Таррин Фишер

Воровка

Copyright: © 2013,2018 by Tarryn Fisher + All Rights Reserved

© Белоусова Л., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Художественное оформление Я. Клыга

* * *

Страстные маленькие психи, эта книга посвящается вам.

Глава 1

Настоящее

Оливия. Я терял ее трижды. В первый раз – из-за нетерпеливости. Во второй – из-за лжи, зашедшей так далеко, что мы не смогли ее преодолеть. В третий – в этот раз – я потерял ее по вине Ноа.

Ноа. Хороший парень. Я тщательно его проверил. И все же он не был бы достоин ее, будь он хоть наследным принцем Англии. Оливия – произведение искусства. Ее нужно уметь понимать. Нужно знать, как разглядеть красоту за резкими чертами ее характера. Иногда я думаю о том, что она принадлежит ему так, как не может принадлежать мне, и представляю, как впечатываю кулак в его лицо до тех пор, пока от него ничего не останется.

Она моя. Всегда была и всегда будет моей. Последние десять лет нас раскидывает в разные стороны, но мы сталкиваемся на каждом повороте. Иногда по чистой случайности, иногда – потому что ищем друг друга.

Ее любовь способна запятнать твою душу и даже заставить тебя отказаться от нее, лишь бы снять заклятье, которое она на тебя наложила. Я пытался избавиться от Оливии снова и снова. Бесполезно. Ее в моих венах больше, чем крови.

Я вижу ее сейчас, по телевизору. Семьдесят два дюйма экрана целиком заполнены Оливией: черные волосы, нечитаемый взгляд, рубиново-красные ногти стучат, тук-тук-тук, по поверхности стола. Шестой канал освещает сюжет: идет суд над Добсоном Скоттом Орчардом, печально известным насильником, похитившим восемь девушек за двенадцать лет… и Оливия – его защитник. Мне от этого дурно. Я знаю ее лучше, чем кто бы то ни было, но ее решение взять это дело выше даже моего понимания. Возможно, презрение к самой себе толкает ее отстаивать права никчемных уголовников. Однажды она выступила адвокатом моей жены и выиграла дело, за которое ту могли упечь за решетку на двадцать лет. Теперь она совершенно спокойно сидит рядом с новым клиентом, время от времени наклоняясь к нему, чтобы прошептать что-то, пока все ждут, когда же судьи вернутся в зал и огласят приговор. Я допиваю второй стакан скотча. Не понимаю, переживаю ли за нее или из-за нее. Обращаю внимание на ее руки – они всегда выдают, что она чувствует. Она уже не стучит ими, вместо этого стискивая кулаки, прижимая тонкие запястья к краю стола, словно их сковали наручниками. Отчетливо открывается вид на ее обручальное кольцо. Я наливаю еще один стакан скотча, опрокидываю его в себя и отбрасываю бутылку прочь. Экран переключается на комнату для прессы, где репортер рассказывает о присяжных, которые совещаются уже шесть часов, и о том, как это может повлиять на вердикт. Затем он вздрагивает, будто его ударило током. Присяжные вошли в зал суда, где в течение нескольких минут судья прочтет приговор. Мы отправляемся туда.

Я подаюсь вперед, опираясь о колени локтями. Дергаю ногой – нервная привычка – и мечтаю о еще одном глотке скотча. Присутствующие в зале поднимаются со своих мест. Добсон нависает над Оливией; рядом с ним она похожа на хрупкую фарфоровую куклу. На ней синяя шелковая блузка моего любимого оттенка. Ее волосы собраны на затылке, но заколка не удерживает непокорные локоны, волнами обрамляющие лицо. Она так красива… Я опускаю голову, лишь бы не погружаться в воспоминания. Но их не удержать. Каждое из них заполняют ее волосы, длинные и непослушные. На моей подушке, в моих руках, на глади бассейна, где я впервые поцеловал ее. Именно они привлекают к ней внимание: к миниатюрной девушке, окутанной копной вьющихся темных прядей. Она состригла их после того, как мы расстались. При встрече в музыкальном магазине я почти ее не узнал, и удивление придало искренности моей лжи. Мне так хотелось узнать эту Оливию, Оливию, которая срезала собственные волосы так же, как резала настроение в комнате, используя ложь как оружие. Ложь… Если сказать, что ты хочешь, чтобы женщина лгала тебе, это прозвучит безумно. Но Оливия любит своей ложью. Она лжет о том, что чувствует, о том, как ей больно, о том, как она желает тебя, хотя утверждает, будто это не так. Она лжет, чтобы защитить вас обоих.

Я смотрю за тем, как она беспокойно заправляет темный локон за ухо. Для неискушенного наблюдателя это совершенно обыкновенный жест, но от меня не укрывается дрожь в ее запястье. Она волнуется.

Я улыбаюсь. Но улыбка соскальзывает, как только судья объявляет – признан невиновным по причине невменяемости. Господи, она сделала это! Я зарываюсь пальцами в собственные волосы. Не знаю, чего хочется больше – встряхнуть ее или поздравить. Оливия обмякает, не поднимаясь со стула, и охвативший ее шок заметен в напряженном изломе ее бровей. Все обнимаются, хлопают ее по спине. Пока она принимает поздравления, ее прическа оказывается в еще большем беспорядке. Добсона отправят в клинику для душевнобольных, а не в федеральную тюрьму. Я жду, предложит ли она объятия и ему, но она соблюдает дистанцию, ограничиваясь сухой улыбкой. Камера перескакивает на прокурора; тот в ярости. Все в ярости. Она наживает себе врагов – такова ее профессия. Я бы уберег ее, но она не моя. Остается надеяться, что Ноа справится с этой нелегкой задачей.

Я беру ключи и выхожу на пробежку. Воздух густой из-за влажности, пульсирует, отвлекая от мрачных мыслей. Одежда промокает насквозь уже на пороге квартиры, поэтому я сворачиваю налево, к пляжу. Сейчас самый час пик. Я лавирую между бамперами автомобилей, игнорируя впечатленные взгляды. «Мерседесы», BMW, «Ауди» – жители моего района не испытывают недостатка в деньгах. Бегать приятно. От моей квартиры до пляжа всего лишь миля, и, чтобы добраться до него, нужно пересечь два водных канала. Огибая людей, прогуливающихся с колясками, я кидаю быстрый взгляд на яхты и думаю о собственной лодке. Давно я на ней не работал. Возможно, провести день на лодке – именно то, что нужно. Спускаясь к воде, резко поворачиваю налево и бегу вдоль берега. Так я справляюсь с гневом.

Бегу, пока не понимаю, что больше не могу. Сажусь на песок, переводя дыхание, тяжело вырывающееся из легких. Нужно взять себя в руки. Если позволить вихрю эмоций захватить себя, из него будет не выбраться. Выуживаю из кармана телефон, нажимаю кнопку «Дом». На звонок отвечает мама, запыхавшаяся, словно тоже бежит, только на эллиптическом тренажере. Мы обмениваемся дежурными любезностями. Вне зависимости от ситуации, неважно, насколько отчаянно звучит мой голос, мама обязательно, с безукоризненной вежливостью, осведомится, как мои дела, а затем в подробностях расскажет о своих розах. Я дожидаюсь, когда она закончит, а затем говорю, более задушенно, чем хотелось бы:

– Я согласен на работу в Лондоне.

Тишина, предшествующая ответу, отдает изумлением, почти шоком. Радость в ее голосе даже чрезмерна:

– Правильное решение, Калеб! Слава богу, все возвращается на круги своя. В прошлый раз ты отказался из-за той девчонки, такая ужасная ошибка…

Я перебиваю ее, обещая, что позвоню завтра, сразу же после того, как свяжусь с британским офисом. Любуюсь океаном на прощание, прежде чем вернуться домой. Завтра я лечу в Лондон.

С той лишь разницей, что нет – не лечу.

С утра из постели меня поднимает жуткий стук. Сначала кажется, будто он доносится с другого этажа: в семьсот шестидесятой ремонтируют кухню. Я прячу голову под подушку, но та ничуть не заглушает шум, так что ее приходится с ругательствами откинуть прочь. Стук словно приближается. Комната раскачивается: слишком много скотча – опять. Колотят во входную дверь. Опускаю ноги на пол, натягиваю серые пижамные штаны, валяющиеся возле кровати. Прохожу через гостиную, отпихивая в стороны туфли и кучи одежды, копившиеся неделями. Распахиваю дверь, и все замирает. Вздох… удар сердца… мысль.

Никто из нас не произносит ни слова; мы лишь молчаливо оцениваем друг друга. В следующий момент она вторгается в гостиную, измеряя ее шагами, будто для нее совершенно естественно и нормально появиться в моем доме. Я по-прежнему стою в коридоре, застигнутый врасплох, когда она обращает на меня свои глаза – пылающий взор. Требуется время, чтобы произнести что-то, осознать, что все это происходит на самом деле. В квартире сверху настырно сверлит дрель. Прямо за окном парит птица, но я твержу себе, что чувства наверняка меня обманывают, по крайней мере, в том, что касается ее. Не может быть, чтобы спустя столько лет она оказалась тут.

– Зачем ты здесь, Герцогиня?

Я всматриваюсь в нее, поглощаю ее образ. Она слегка безумна: из растрепавшейся косы выбиваются пряди, веки подведены сурьмой, и это будто обостряет эмоции в ее взгляде. Раньше она никогда так не красилась. Она обозленно всплескивает руками. Готовлюсь к потоку брани, обычно следующему за ее вспышками гнева.

– Что? Ты больше не делаешь уборку?

Неожиданно. Я захлопываю дверь ногой, провожу ладонью по затылку. На мне трехдневная щетина и одни лишь пижамные штаны, а мой дом слишком похож на комнату университетского общежития.

К дивану я подбираюсь так, будто это вовсе не моя гостиная, и сажусь, едва перебарывая неловкость. Наблюдаю, как она мечется туда-сюда.

И останавливается.

– Я дала ему свободу. Выпустила его обратно на улицу. Он же гребаный психопат!

На последнем слове она ударяет кулаком по собственной ладони. Ногой задевает пустую бутылку скотча, и та гулко катится по деревянному паркету. Мы зацикливаемся на ней, как завороженные, пока она не исчезает под столом.

– Да что с тобой не так? – спрашивает Оливия, озираясь.

Я откидываюсь назад, задней частью шеи опираясь на переплетенные пальцы. Стараюсь воспринять бедлам, до которого довел свои апартаменты, ее глазами.

– Нужно было думать об этом до того, как взяла дело.

Оливия хочет мне врезать. Она смотрит на мои волосы, затем на мою бороду и в конце концов на мою грудь, прежде чем вернуться к моему лицу. И трезвеет – внезапно, в тот же миг. Я вижу, как в ней зарождается осознание, куда и к кому она пришла и что это была очень плохая идея. С места мы срываемся одновременно: она – к двери, я – туда же, отрезая пути отступления.

Она сохраняет дистанцию, поджимает губы. Во взгляде, таком ярком от сурьмы, – сомнения.

Я говорю:

– Твой ход.

Ее горло сжимается, когда она сглатывает собственные мысли, сглатывает десять лет нас. Говорит:

– Ладно… ладно! – и обходит диван, занимая глубокое кресло. Мы возвращаемся к игре в кошки-мышки, и мне это нравится. К такому я привык.

Присаживаюсь на диванчик, не сводя с нее глаз. Она крутит обручальное кольцо, но останавливается, поняв, что от меня это не укрылось. Сложно удержаться от смеха, когда она приподнимает изножье кресла и откидывается на спинку так, словно это ее законное место.

– У тебя есть кола?

Достаю бутылку из холодильника. Сам я колу не пью, но в холодильнике держу всегда. Может быть, для нее, для Оливии. Не знаю. Она открывает ее, пьет крупными глотками, прижимая горлышко бутылки к губам. Жжение ей по вкусу.

Допивая, она вытирает рот тыльной стороной ладони и смотрит на меня так, будто я змей. Но единственная змея здесь она.

– Может, нам попробовать стать друзьями?

Я развожу руками, словно понятия не имею, что она имеет в виду. Все я понимаю, конечно. Мы не способны быть вдали друг от друга, так какая еще альтернатива нам доступна? Она икает из-за газировки и огрызается:

– Знаешь, я не встречала никого, кто мог бы сказать так много, даже не открывая при этом рта.

Я усмехаюсь. Если не прерывать ее, она выдаст гораздо больше, чем собиралась.

– Я ненавижу себя. С тем же успехом я могла бы вернуть на улицу гребаную Кейси Энтони.

– А где Ноа?

– В Германии.

Я вскидываю брови:

– То есть его не было в стране, когда выносили приговор?

– Заткнись. Мы не знали, сколько времени у присяжных займет обсуждение.

Я расслабляюсь на диване, закидывая руку на спинку:

– Вам бы праздновать.

По ее лицу, стоически-нейтральному, ручьем текут слезы: даже в таком состоянии она пытается не терять самообладания.

Я не шевелюсь. Мне бы хотелось утешить ее, но, если дотронусь до нее, остановиться будет крайне сложно.

– Помнишь тот случай в колледже, когда ты разрыдалась из-за того, что боялась провалить тест, а профессор испугался, что у тебя припадок?

Она смеется коротко, но искренне. Я успокаиваюсь, говорю как можно мягче:

– Ты выполнила свою работу, Герцогиня. И выполнила ее хорошо.

Она кивает и поднимается. Наше время подходит к концу.

– Калеб… я…

Я отрицательно качаю головой. Не хочу, чтобы она произносила вслух, как ей жаль, что она пришла, и что этого больше не повторится.

Провожаю ее до выхода.

– Наверное, я должна извиниться за то, что произошло с Леа, – она смотрит на меня сквозь ресницы, слипшиеся из-за потекшей туши. На любой другой женщине это выглядело бы неряшливо, однако на Оливии – чистый секс.

– Я бы тебе все равно не поверил.

Улыбка светится в ее глазах, плавно перетекая на ее губы.

– Приходи к нам на ужин. Ноа хотел бы с тобой познакомиться. – Должно быть, мои сомнения слишком очевидны, потому что она снова смеется. – Он отличный парень. Правда. Приводи подружку.

Я провожу ладонью по лицу и отрицательно мотаю головой:

– Ужин в компании твоего мужа не входит в мой список того, что надо успеть сделать перед смертью.

– Перспектива защищать твою жену в суде в мой список тоже не входила.

– Ауч, – болезненно морщусь я.

– Тогда до следующего вторника? В семь часов.

Она подмигивает и чуть ли не выскакивает прочь из моей квартиры. Я не даю своего согласия, но она знает, что я приду.

Черт возьми. Какую же власть она имеет надо мной.

Глава 2

Настоящее

Я звоню своей спутнице на вечер. Она как всегда опаздывает. Последние три месяца мы встречались дважды в неделю – мне самому было удивительно, насколько приятной оказалась ее компания, особенно после истории с Леа. Какое-то время мне не хотелось иметь с женщинами ничего общего, но, судя по всему, я несколько от них зависим.

Мы договорились встретиться у Оливии, а не ехать вместе. Адрес я высылаю сообщением, параллельно оформляя бороду в аккуратную эспаньолку. Под стать Джеймсу Дину, надеваю синие джинсы и белую рубашку. Полоска кожи, где раньше полагалось быть обручальному кольцу, до сих пор чересчур светлая на фоне загара. В первый месяц после развода я постоянно тянулся к нему и спохватывался, пугаясь, будто потерял его. Болезненная правда заставляла давиться, словно сквозь вату, забивающую горло: я действительно кое-что потерял, только не кольцо, а целый брак, и исключительно по своей вине. «Навеки» превратилось в пять лет, а «пока смерть не разлучит вас» – в непримиримые разногласия. Я все еще скучаю по нашей жизни или, быть может, по самой идее супружества. Мама не раз говорила, что я создан быть чьим-то мужем. Пока я жду лифт к ее квартире, я оглаживаю пустое место на пальце, предназначенное для кольца, которого давно уже нет.

Она так и не переехала из этих апартаментов. Я приходил сюда лишь однажды, во время суда над Леа. Квартира в три раза больше моей, с окнами от пола до потолка и панорамным видом на океан. Бесстыдное хвастовство: океан Оливии даже не нравится. Она едва ли хоть раз окунала в воду ноги. Квартира располагается на самом последнем этаже. Раздается звон, оповещающий, что лифт прибыл, двери открываются, и я судорожно сжимаю бутылку вина. Соседей по лестничной площадке у нее нет.

Осматриваю коридор, пристально, будто проводя инвентаризацию: пара теннисных туфель – его, какое-то растение – его, табличка с надписью «Вон отсюда!» на двери – ее. Все это вызывает смутные опасения. Нужно вести себя как хороший мальчик – никаких заигрываний, никаких прикосновений, никаких раздеваний взглядом. Надо просто сосредоточиться на моей спутнице. Вряд ли это будет так уж сложно. Улыбаюсь, представляя, как отреагирует Оливия. Дверь открывается прежде, чем я успеваю потянуться к звонку. Появившийся мужчина заполняет собой все пространство. Мы столбенеем друг перед другом на добрые десять секунд, так что оба испытываем замешательство. Она забыла сообщить ему, что я приглашен? Но затем он зачесывает ладонью чуть влажные волосы, и его выражение приобретает улыбчивую доброжелательность:

– Калеб.

Я тоже его оцениваю. Немного ниже меня, но плотнее – хорошо сложен. Коротко стриженные темные волосы, припорошенные сединой на висках. Ему не дашь больше тридцати пяти, хотя частный сыщик упоминал, что ему тридцать девять. Он еврей, и, хотя по внешнему виду об этом не догадаешься, подвеска со звездой Давида намекает на его происхождение весьма прозрачно. В целом он вполне привлекателен.

Он предлагает руку для рукопожатия:

– Ноа.

Я принимаю ее с усмешкой. Ирония того, что этими руками мы оба касались его жены, вдохновляет на дерзость.

– Она попросила убрать обувь, – он поднимает те самые теннисные туфли, на которые я обратил внимание. – Только не говори ей, что я не успел и ты их увидел. В плане порядка она сущая нацистка.

Шутливая колкость, что ее собственный муж с еврейским наследием называет ее нацисткой, на редкость удачна – и я следую за ним внутрь. Фойе отличается от того, каким оно было в прошлый мой визит сюда. Холодные сочетания белого и черного сменились теплыми цветами; деревянные полосы, коврики и милые безделушки привносят домашний уют. Оливия вылетает из кухни, суетливо стягивая с пояса фартук, и я честно стараюсь не поперхнуться жалящей завистью.

Она обнимает меня, откидывая фартук куда-то в сторону. На мгновение уверенность, с какой она идет ко мне навстречу, ощущается правильной. Но затем, вместо того чтобы растаять в моих руках, она напрягается, как струна, и вопреки всему это ужасно меня расстраивает. Когда она рядом, я вечно расплываюсь в улыбке, а теперь вынужден сдерживать ее. Ноа наблюдает за нами, и я вручаю ей вино.

– Привет, Ге… Оливия. Я не знал, что вы планируете к ужину, поэтому взял красное.

– Мальбек, – усмехается она, обращаясь к Ноа. – Твое любимое.

Она смотрит на него с неподдельной симпатией. Интересно, смотрел ли я так же на Леа, и если да, то как Оливия выносила это все те месяцы, пока продолжалось судебное дело?

– На ужин будет ягненок, – говорит она, – так что красное идеально подойдет.

Звенит дверной звонок, и это ободряет. Оливия оборачивается на меня, пытаясь угадать, что я задумал. Позволяю себе медленно улыбнуться: я собираюсь наконец-то получить ответы, только и всего. Она либо чувствует то же самое, что и я, либо нет. Ноа удаляется поприветствовать гостью, и мы остаемся наедине. Она замирает, почти цепенеет в ожидании того, что я вот-вот натворю. Голос спутницы раздается позади меня. Взгляд Оливии скользит к ней – Ноа загораживает обзор, поэтому она чуть отступает в сторону, и я получаю то, что хотел. Оливия – потрясенная, Оливия – обезоруженная, Оливия – в бешенстве. Ее лицо лишается красок, и она тянется к ключицам, к простому бриллиантовому кулону на цепочке. Ноа встает рядом со мной, и я улыбаюсь Джессике. Джессике Александер. Говорю:

– Джесс, ты наверняка помнишь Оливию.

Она кивает и искренне, чуть ли не сияя, улыбается чернокудрой злодейке, которая когда-то выбила ее из моей жизни, словно шар для боулинга. Говорит:

– Привет, незнакомка! – и заключает Оливию в неожиданные объятия. – Давно не виделись.

Джессика Александер нашла меня в фейсбуке[1]. Она написала, что вернулась в Майами, и предложила что-нибудь выпить вместе. Я был пьян, когда открыл то сообщение, и послал в ответ свой номер. На следующий день мы встретились в баре Луи. Она ничуть не изменилась: те же длинные волосы, длинные ноги и короткая юбка. Вспомнился мой вкус во времена колледжа, который ничуть не разочаровал, как, впрочем, и ее характер – на удивление еще более милый и славный, чем я помнил. После двух гадюк, которых я любил, я очень нуждался в милом и славном. О ребенке никто из нас не обмолвился, но Эстеллу я утаивать не стал. Насколько я понял, она понятия не имела, что Оливия сыграла роль в нашем расставании. После этого мы часто виделись, но друг с другом еще не спали.

Из-за плеча Джесс я наблюдаю за реакцией Оливии. Она всегда обладала исключительным самоконтролем. И теперь она поступает просто чудовищно: смеется и обнимает Джесс, будто старую добрую подругу. Ошеломленный, я едва не отступаю назад. Ноа проявляет разве что каплю любопытства. Должно быть, мы кажемся ему персонажами какой-то пьесы. Оливия зовет нас в гостиную:

– Проходите, проходите, – и бросает на меня быстрый торжествующий взгляд. Она не стала лучше как человек – только как актриса.

Туше. Веселье еще не окончено.

Джесс убегает в кухню, помочь Оливии, и мы с Ноа остаемся наедине, с блюдцем сыра бри и крекерами. Около десяти минут мы ведем светскую беседу на привычные мужские темы – Марлинс, Хит, Долфинс… квотербеки, стартеры, питчеры – то, что меня не волнует уже целую вечность.

– Тебе неспокойно?

Вопрос застает меня врасплох. Он знает. Дерьмо. Что ж, по крайней мере, честность снимает груз с плеч.

– А тебе было бы спокойно на моем месте? – Я принимаю предложенный им виски. Односолодовый, черная этикетка – весьма достойный.

Он садится напротив, ухмыляясь:

– Разумеется.

Я не доставляю ему неприятностей, так что как много он действительно знает? Если только… если только он настолько уверен в их отношениях, что считает, будто ему не о чем волноваться. Я оцениваю ситуацию с другой точки зрения. Судя по всему, он не ревнивец. Говорю:

– Если у тебя нет с этим проблем, то и у меня тоже.

Он расслабляется в своем кресле, закинув щиколотку одной ноги на колено другой:

– Ты ведь меня проверял?

– Фоново, по трем странам, – пробую виски, позволяя вкусу распуститься на языке.

Ноа кивает так, будто ожидал чего-то подобного:

– Есть что-то, что тебе не понравилось?

Пожимаю плечами:

– Ты женился на моей первой любви. Не то чтобы ты мне нравился изначально.

Он кивает, медленно, с понимающей полуулыбкой:

– Она важна для тебя, Калеб. Меня это устраивает. Пока ты держишь свои руки подальше от моей жены, у нас с тобой все в порядке.

Девушки входят в комнату, и мы встаем. Оливия ощущает напряжение, отпечаток произошедшего разговора. Ее взгляд, как всегда холодный, блуждает между нами.

Выбери меня.

И останавливается на Ноа. Их связь пробуждает во мне глухую ревность. Я стискиваю зубы так, что Оливия это замечает. Прекращаю, едва она останавливается взглядом на моей челюсти – слишком поздно. Она увидела, что я чувствую.

Изогнула свою идеальную бровь.

Боже, ненавижу, когда она так делает.

Я отшлепал бы ее в наказание, если бы мог.

Ягненок пережарен, а спаржа переварена, почти как каша. То, что Оливия готовит своими собственными, пусть маленькими и злобными, руками, воистину впечатляет. Настолько, что я подчищаю за собой тарелку и прошу добавки. Она на третьем бокале вина, причем настолько непринужденно, что невольно задумываешься, привычка ли это, или совместный ужин заставляет ее нервничать. Мы обсуждаем ее клиентов, и она искрометно шутит, так что все мы смеемся. Ноа от нее явно без ума. Жадно, с легкой улыбкой ловит все, что она делает. Этим он напоминает меня самого. Она интересуется у Джессики, чем та занимается. Мне становится не по себе. Я стараюсь быть осторожным: общаться не только с ней, не смотреть на нее слишком пристально, не отворачиваться, когда она взаимодействует с Ноа, только потому, что меня это задевает. Сложно удержаться от того, чтобы не анализировать их динамику. Она по-настоящему к нему привязана, рядом с ним ее характер смягчается. Она не ворчала ни разу с того момента, как я переступил порог, – дольше, чем ее рот был чист от ругательств когда-либо в истории ее существования на белом свете.

Ее рот.

Ноа – один из тех редких людей, что способны сгладить углы в потенциально разрушительной ситуации. Ничего не могу с собой поделать: он мне нравится, несмотря на то, что увел мою девушку. И у него даже кишка не тонка, чтобы угрожать мне.

Когда мы прощаемся в фойе, Оливия упорно не пересекается со мной взглядом. Она изнурена, словно вечер сильно сказался на ней эмоционально. Она стоит рядом с Ноа и тянется к его ладони. Хотелось бы знать, что она чувствует. Хотелось бы быть тем, кто позаботится о ней.

На ночь Джесс остается у меня. Мама оставляет четыре сообщения по поводу моего переезда в Лондон.

Будит меня аромат бекона. Звенят кастрюли, журчит вода из-под крана. Я обнаженным выхожу на кухню. Джессика готовит завтрак – я облокачиваюсь о столешницу и наблюдаю за ней. Мы были женаты пять лет, и за то время она едва ли хоть раз разбила яйцо. На ней одна из моих футболок, волосы собраны в небрежный пучок – весьма сексуально. Любуюсь ее словно бесконечными ногами. Я из тех мужчин, что особое значение придают женским ногам. Та сцена в «Красотке», где Вивьен делится с Ричардом точными мерками своих ног, – одна из самых лучших в кинематографе. Женщине многое можно простить, если у нее превосходные ноги.

А у Джессики они непревзойденные.

Я сажусь за стол, и она подвигает ко мне чашку кофе, смущенно улыбаясь, будто мы делаем это впервые. Она мне нравится, правда. Когда-то я ее любил, и полюбить ее снова наверняка будет просто. Она красива – пожалуй, она даже красивее Леа и Оливии. Может ли кто-то вообще быть красивее Оливии?

– Не хотела тебя будить, – говорит она, – поэтому решила занять себя чем-то, чтобы тебя покормить.

– Покормить меня, – повторяю я. Это мне тоже нравится.

Она застенчиво улыбается:

– Мне нравится делать что-то для тебя. Я скучала, Калеб.

Я смотрю на нее. Как сложилась бы наша жизнь, если бы она не скрыла беременность и не решилась на аборт? Нашему ребенку исполнилось бы десять.

Притягиваю ее к себе, чтобы поцеловать. Она никогда не сопротивляется, никогда не ведет себя так, будто не хочет меня. Я несу ее на диван, и ни она, ни я не спасаем сгоревший тост.

Немногим позже я наслаждаюсь эспрессо в кафе на своей улице. Джесс уехала на работу. Мой телефон вибрирует, оповещая о входящем сообщении.

О: Так что?

Я улыбаюсь самому себе и допиваю кофе, прежде чем ответить.

Что «так что»?

Долгая пауза. Она взвешивает, как бы выудить из меня информацию, при этом не выдав, будто ситуация ей не безразлична.

О: Хватит играть со мной!

Кажется, я помню, когда ты просила меня о том же самом в последний раз. Если не ошибаюсь, мы были в апельсиновой роще.

О: Пошел ты. Как тебе Ноа?

Он прелесть

Как тебе Джесс?

О: Все та же пустоголовая потаскуха.

Я хохочу в голос. Посетители кафе оборачиваются, удивляясь, над чем я смеюсь.

Собираю вещи – пора уходить. Оливия не заставит себя долго ждать. У нее есть тенденция переходить прямиком к делу. Уже возле машины телефон вибрирует снова.

О: Не влюбляйся в нее.

Я пялюсь на это сообщение долго, очень долго. Минуту – или три. Что ей нужно от меня? Ответ я не пишу. Ощущение, будто она только что ударила меня под дых.

И на этом все. Она исчезает на весь следующий год.

Глава 3

Прошлое

Когда я впервые увидел ее – о боже, – то почувствовал себя так, будто в моей жизни никогда не было других женщин. Мое внимание привлекла ее походка – подобная воде, плавная и непреклонная. Мир вокруг будто рассеялся, и я мог видеть лишь ее, единственное настоящее существо среди вихря цвета. Я улыбнулся, когда она встала под отвратительным, кривым деревом и одарила его совершенно подозрительным взглядом. Раньше я никогда не замечал этого дерева, хотя оно определенно относилось к тем вещам, заметив которые удивляешься, как ты мог упускать их раньше. Кто-то из друзей пихнул меня в плечо, чтобы я перестал витать в облаках. Мы обсуждали баскетбол. Тренер отстранил лучших игроков за то, что те курили травку, и последние три игры проводились без основного состава, который теперь сидел на скамейке запасных. Но стоило мне увидеть ее, как разговор исчерпал себя. Друзья проследили за моим взглядом, обменявшись многозначительными усмешками. В делах любовных я имел определенную репутацию. Когда я пошел к дереву, из них тут же посыпались подначивания. Она стояла спиной ко мне. В ее волосах хотелось запутаться пальцами, настолько они были дикими и темными, струящимися до пояса. Следовало сразу же спросить ее: «Ты выйдешь за меня?» – но я выбрал что-то менее кардинальное:

– Чем это дерево так тебя разозлило?

Она обернулась так резко, что я отпрянул. Из-за нее что-то во мне перевернулось, и, колеблющийся и растерянный, я не знал, что делать с незнакомыми чувствами. То, что произошло дальше, ранило мое самолюбие.

– Просто вопрос, солнышко, не нападай на меня, – ради всего святого, какая же она неприветливая.

– Могу я чем-то помочь? – огрызнулась она.

– Мне стало интересно, почему это дерево заставляет тебя хмуриться.

Потрясающе глупо, но что еще можно сказать? Либо у нее крайне паршивый день, либо крайне паршивый характер – в любом случае я настроился постоять в тени и поговорить с ней.

В ее чертах вдруг проступила усталость:

– Ты пытаешься флиртовать со мной?

Проклятье. Это очень быстро становилось самым странным знакомством с девушкой на моей памяти. Поэтому я представился по имени.

– Прости, что?

– Мое имя. – Я протянул ей руку для рукопожатия. До нее просто хотелось дотронуться. Она оказалась ледяной, будто сквозь ее кожу просачивался ее характер. Она поспешно отдернула руку.

– Да, я пытался флиртовать с тобой, пока ты не растоптала мои надежды.

Ни в один из дней, прожитых мною под солнцем и луной, я не пожимал руку девушке, которую хотел. Получилось неловко. Для нее тоже. Она свела брови, озираясь, будто отчаянно нуждалась в ком-то, кто спас бы ее и увел с этой несчастной парковки.

– Слушай, я бы рада остаться и покормить твое эго бессмысленной болтовней, но мне пора.

Бессмысленной болтовней. Она только что использовала столь вульгарное выражение, чтобы задеть меня. Боже. Что за женщина. Если бы я мог пробиться сквозь всю эту враждебность, какой она оказалась бы на вкус? Но она уже направлялась прочь. Нужно было срочно сказать что-то, что оставило бы неизгладимое впечатление. Так что я решил задеть ее в ответ:

– Если бы ты была животным, то явно ламой.

Я смеюсь ей в спину. Это правда. Ламы мне весьма симпатичны: отстраненные, с испепеляющим взглядом. Плюются, когда раздражены. Однажды в контактном зоопарке одна из них плюнула в моего брата, тут же завоевав титул моего любимого животного. Не то чтобы незнакомка об этом знала – я просто сравнил ее с животным, выводя ее из себя.

– Увидимся, – сказал я, уже разворачиваясь обратно к друзьям. И да, я собирался обязательно удостовериться в том, что мы увидимся. Мне нужно было добиться этой холодной, ядовитой девушки. Добиться аудиенции в ледяном замке и растопить его, если понадобится. Я привык к тому, что женщины желали меня, а она не желала ничего больше, чем не иметь ко мне отношения, – даже не назвала своего имени. Наблюдая за тем, как она исчезает вдали, я уже понимал: первое – я хочу ее. Второе – ради взаимности придется потрудиться.

Никто понятия не имел, кто она. Это сбивало с толку. Она так отличалась от остальных, что я полагал, каждый парень в кампусе поймет, кого я имею в виду: непокорные темные локоны, глаза, пылающие внутренним огнем, талия настолько тонкая, что вокруг нее можно сомкнуть ладони. Пришлось даже воспользоваться связями в приемном отделении, где работала девушка, с которой мы встречались в старшей школе и которая по-прежнему неровно ко мне дышала.

– Калеб, так нельзя, это против правил, – наклонилась над стойкой она, исполняя дешевый трюк с глубоким вырезом.

– Только в этот раз, Рэй.

Большего было и не нужно.

– Ладно, какой корпус?

Она поднималась к зданию Коннора.

– В Конноре проживают пять сотен девушек, нужно что-то более конкретное.

– Второй курс, – наугад предположил я.

Она принялась что-то печатать на клавиатуре.

– Отлично, мы сузили выборку до двухсот.

Я задумался. Синие джинсы, белая рубашка, черный лак на ногтях. Достаточно, чтобы прикинуть, на каком курсе она может учиться.

– Попробуй юридический или философский.

Она явно обладала тем особым воинственным характером, что обычно воспитывали в себе юристы. Но она так внимательно рассматривала то дерево, затерявшись в собственных мыслях…

Рэй стрельнула взглядом по сторонам и торопливо повернула ко мне экран монитора. Я так же оперативно пролистал колонну фотографий – примерно по тридцать на страницу. Рэй проматывала их, пока я искал нужную.

– Давай поторапливайся, Казанова. У меня могут быть серьезные проблемы, ты в курсе?

Спустя несколько минут я сказал, стараясь казаться беззаботным:

– Ее тут нет. Что ж, видимо, на этот раз удача мне не улыбнулась. Но все равно спасибо.

Рэй хотела сказать что-то, но я махнул ей рукой и выбежал во двор. Конечно, нужная фотография была там, третья сверху. Просто мне не хотелось, чтобы незнакомка попала в поле зрения Рэй – та имела дурную привычку распространять дурные слухи о девушках, которые мне нравились.

Оливия Каспен. Яивило. Произнесенное наоборот, ее имя могло означать силу, волю и чистоту. Идеальное имя для маленького сноба. По дороге в общежитие я не мог перестать улыбаться.

Я искал ее всюду. Она не ходила ни в спортзал, ни в кафетерий при кампусе, ни на баскетбольные игры. Я даже вернулся к тому месту, где мы встретились, и ошивался возле ее корпуса. Бесполезно. Либо она была первоклассной отшельницей, либо та встреча мне померещилась. Оливия Каспен. Белоснежка и Злая Королева в едином облике. Я просто должен был найти ее.

На следующей неделе было не до улыбок. Я заметил ее среди трибун на одном из финальных матчей этого сезона. Мы вышли в плей-офф и вели счет с отрывом в десять очков. И с того момента, как увидел ее, я потерял концентрацию. То и дело оглядывался туда, где сидела она, сжимая в ладонях пластиковый стаканчик. На меня она не смотрела. Не знаю, какой порыв овладел мной и заставил надеяться, будто ее можно было бы впечатлить игрой, но именно это я и попытался сделать. Команда гостей рванула вперед, и установилась ничья. Я стоял на линии штрафного броска, и по сей день я не в состоянии объяснить, какой приступ безумия подтолкнул меня провернуть трюк, стоивший нам победы. Я подбежал к тренеру. В обычных обстоятельствах подобный проступок обеспечил бы мне исключение из команды, но, к счастью, я был лидером, а тренер – другом семьи.

– Не могу сосредоточиться, – сказал я. – Мне нужно сделать кое-что.

– Мать твою, Калеб, ты издеваешься?

– Тренер, – надавил я, – дайте мне две минуты.

Он прищурился, глядя из-под линз очков:

– Это из-за той девчонки, да?

Кровь застыла у меня в жилах. Тренер всегда отличался проницательностью, но…

– Которая пропала без вести.

Я растерялся. Лора? Мы встречались, но не то чтобы серьезно. Должно быть, мои родители что-то ему рассказали – наши матери близко общались. Когда мы объявили о наших отношениях, мама была в восторге, но, как оказалось, за блестящей оберткой Лориной внешности не скрывалось ни грамма индивидуальности. Искра между нами погасла почти сразу. Но прежде чем я мог бы возразить, он сказал:

– Иди, но чтобы одной ногой здесь, другой там.

И созвал команду, объявив тайм-аут.

Я поднимался к ней, перешагивая через две ступени зараз, и чем ближе я становился, тем сильнее она бледнела. Когда я опустился на корточки возле нее, она уже готовилась сорваться с места.

– Оливия, – сказал я. – Оливия Каспен.

Она потеряла внутреннее равновесие, но тут же его восстановила. Прежде чем наклониться ко мне, вгляделась в мое лицо:

– Браво, ты узнал мое имя. – А затем, понижая голос: – Какого черта ты делаешь?

– О тебе в кампусе почти никто ничего не знает, – сказал я, не в силах отвести взгляд от ее губ. Никогда не видел таких чувственных губ. Как я только мог потерять их в толпе?

– Ты собираешься переходить к делу или задерживаешь игру просто для того, чтобы похвастаться своими детективными навыками?

Господи. Как над этим можно не засмеяться? Я бы сказал ей прямо здесь, прямо сейчас, что собираюсь жениться на ней, но она наверняка влепила бы мне пощечину. Поэтому я использовал свое природное очарование. На любой другой девчонке оно бы сработало. Но, проклятье, она сбивала меня с толку.

– Если я попаду, ты пойдешь со мной на свидание?

Она чуть ли не закатила глаза, скривив в отвращении миловидное личико. А затем вывернула наизнанку мое предложение и обозвала павлином.

– Ты над этим всю неделю думала, да? – усмехнулся я. С почти стопроцентной уверенностью, что она не хотела казаться слишком доступной и потому изображала недотрогу.

– Ага, конечно, – пожала плечом она.

– Значит, можно сказать, что ты всю неделю думала обо мне?

Мальчишкой я до дыр засматривал передачи «Луни Тьюнс», и там, когда персонажи злились, из их носа вечно валил пар. Обычно из-за этого они отрывались от земли. Выражение лица Оливии точно повторяло персонажей «Луни Тьюнс».

– Нет… и… нет, я не пойду с тобой на свидание.

Она отвернулась. Мне мучительно захотелось взять ее за подбородок и заставить снова посмотреть на меня.

– Почему нет?

Хотя сиюминутным порывом было спросить: «Какого дьявола – нет?»

– Потому что я – лама, а ты – птица, и мы несовместимы.

– Ладно, – выдохнул я. – Тогда что мне нужно сделать, чтобы ты согласилась?

Я ощущал себя не в своей тарелке – умолять девчонку о свидании не в моих правилах. До чего же с ней все неправильно.

– Брось мимо.

Она обратила на меня свои холодные голубые глаза, и я понял, что встретил одну из тех девушек, о которых пишут книги. Единственную в своем роде.

– Брось мимо кольца, – отчеканила она, – и я схожу с тобой на свидание.

Добавить было больше нечего. Она оглушила меня. Я побежал обратно на поле; голова раскалывалась от противоречивых мыслей и запросто взорвалась бы прежде, чем я совершил бы бросок. А я намеревался промахнуться. Сумасшествие. Она сумасшедшая. К черту. Это. Все.

Однако на линии броска, с мячом в ладони, у меня оставалась секунда, чтобы все взвесить. Я злился. Нужно было следовать своей природе, сделать то, что естественно для меня, – заработать победу для команды, но передо мной вставало ее лицо. То, как пренебрежительно она сказала: «Брось мимо». В ее глазах было что-то такое, от чего я никак не мог избавиться. Она потребовала от меня невозможного. Выставила высокие стандарты и ожидала, что я не оправдаю их.

Я поднял мяч, сжимая его так плотно, что он практически слился с моим телом, становясь продолжением руки. Сколько часов в неделю я уделял тренировкам? Двадцать… тридцать? Попасть в корзину – сущий пустяк, у меня бы получилось даже в непроницаемой черной повязке. Но что-то – то самое, в ее глазах, – вынудило меня стиснуть мяч крепче, чем следовало. Она уже мнила себя победительницей, в ее чертах – смирение с тем, что мужчины всегда разочаровывают. Что ж, она ошибалась, если думала, будто может предугадать меня. Если я хотел ее…

А я хотел ее.

Я промахнулся.

И я был по уши в дерьме.

Глава 4

Прошлое

Я промахнулся. Зрители таращились на меня, будто я только что расстрелял людей в спортивном зале, а не бросил мяч. Мама постоянно поддевала меня за то, что я ничто не воспринимал серьезно. То, что у меня нет устремлений по жизни, стало семейной шуткой. Почти все, чем я занимался, давалось мне без усилий, но ничто из этого я не любил по-настоящему. Ни баскетбол, ни финансы, ни гребля, ни даже деньги, что текли в нашу семью так легко. Поэтому во мне разверзалась пустота. Мои друзья – те, с которыми мы выросли вместе, – тратили время и деньги, покупая билеты на бейсбол, футбол или баскетбол, билеты на места в ложе или на полу. И я ходил с ними на гребаные игры и даже получал от них какое-то удовольствие, но, в конце концов, ничто не заполняло пустоту внутри меня. Я начал читать книги по философии и даже посетил несколько занятий на втором курсе. Философия мне понравилась: она давала опору, веру во что-то. Однако затем в моей жизни появилась Оливия Каспен, и я потянулся к ней. К ее философии, к маске ее эмоций. Ее я воспринимал серьезно. Всю ее, все сто пятьдесят сантиметров ее роста. Ее острый язык, ее пренебрежение, то, что она никогда не улыбалась, – все это пленяло меня. Мне хотелось отдать ей что-то взамен. И я бросил мяч мимо.

– Это правда?

Я оторвался от тарелки с панкейками. Дезире, одна из чирлидеров, плавно опустилась на противоположное сиденье. На ней был вчерашний макияж и бейсбольная футболка моего приятеля Киля. Почему девчонки постоянно носят футболки своих парней? Еризед.

– Что – правда?

– Ты промахнулся из-за девушки?

– С чего ты взяла?

Я отодвинул тарелку и сделал глоток чая.

– Все только об этом и говорят, – усмехнулась она, отщипывая кусочек моего панкейка. Тот тут же оказался между ее зубов.

Я посмотрел на нее, прищурившись. Притворяться очаровательным становилось все сложнее, учитывая, как потели мои ладони.

– И кого же они считают виновницей?

Если бы кто-то выяснил, что я провалил решающий бросок из-за Оливии, ее поставили бы в крайне неудобное положение.

Дезире слизнула сироп с пальцев:

– О, кое-какие слухи ходят. Но где ложь, где истина? Ты в курсе, как бывает.

Я пожал плечами, стараясь казаться равнодушным, но в лопатках скапливалось напряжение.

– Давай же, Дез, просвети меня.

Она сжала губы и наклонилась вперед:

– Кто-то с юридического. Никто не знает, кто она, но некоторые видели, как вы разговаривали перед тем, как ты промахнулся.

– Может, мне просто не повезло, – сказал я, отставляя кружку и поднимаясь, чтобы уйти.

Дезире улыбнулась:

– Может быть. Но раньше тебе всегда везло. По-моему, это даже романтично.

– Романтично? – повторил я.

Я склонился так низко, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, что пришлось опереться руками о стол.

– Разве я похож на того, кто выкинул бы что-то подобное, Дез?

Она действительно долго вглядывалась в меня, прежде чем покачать головой:

– Если честно, нет.

– Вот тебе и правда.

И я направился прочь, отирая мокрые ладони о штанины брюк. Сколько людей видело, как мы разговаривали с Оливией? Так глупо… беспечно, но я не мог предугадать брошенный ею вызов.

Если бы все пошло по моему плану, она согласилась бы на свидание, если бы я попал в корзину. Тогда в выигрыше остались бы все, а я особенно.

И все же, я не мог перестать улыбаться, пока спускался по лестнице перед обеденным залом. Ну и пусть. Девушки редко меня удивляли. Ради свидания с ней я бросил бы мимо еще пятьсот раз.

Я никогда не ощущал ничего похожего на то, что меня заставляла ощущать Оливия.

Она обжигала. Пылала, словно костер, когда входила в комнату, и волнами распространяла жар вокруг себя. Она была обозленной, страстной и бесстрашной. И горела так ярко и больно, что люди не приближались к ней. Отличный трюк, только вот я обожал играть с огнем.

Бах, бах, бах, ее пули пронзают меня.

– Думаю, мы просто несовместимы.

Она боялась меня. Я понял это в тот же момент, когда наши взгляды пересеклись под уродливым деревом. Она могла не знать, какой у нее типаж, зато знал я.

И почти рассмеялся. Она произнесла те слова в своей лаконичной манере, как нечто само собой разумеющееся, цепляясь взглядом за что угодно, кроме моего лица. Неделей раньше мы сходили на свидание. Я втянул ее в него чуть ли не обманом, послав ей письмо с тем самым баскетбольным мячом, заслужившим мне его, и запиской с указанием места встречи, в библиотеке. Библиотека прошла отлично. На Оливии была рубашка с длинными рукавами и черной тесьмой, настолько облегающая, что подчеркивала каждый изгиб ее тела, не говоря уже о коже цвета слоновой кости, проглядывающей сквозь кружево. Мне хотелось поцеловать ее прямо там, среди стеллажей. Я бы подтолкнул ее к секции Диккенса, если бы это ее не спугнуло. На встречу она согласилась неохотно. Я отвел ее к «Джексону», в свое любимое кафе-мороженое. В начале вечера она держалась официально, но затем открылась и даже рассказала кое-что о своем прошлом. Мне показалось, все складывалось лучшим образом. Пока…

Думаю, мы просто несовместимы.

– Мне так не кажется, – сказал я.

Напряжение между нами можно было резать ножом. Либо она застряла в стадии отрицания, либо лгала самой себе, и я руку бы дал на отсечение, что суть именно во втором.

Она моргнула – несколько раз, быстро, будто колибри своими крыльями:

– Ну, извини. Видимо, мы на разных волнах.

«На волнах» она протянула, будто не уверенная, подходящее ли использует слово. На самом деле мы были на одной волне – я хотел ее, а она хотела меня. Но я не собирался быть тем, кто укажет ей на это. Оливия еще не подозревала, чего желает.

– Нет, я не об этом. Я знаю, что нравлюсь тебе так же, как ты нравишься мне. Но это твой выбор, а я джентльмен. Хочешь, чтобы я отвалил? Ладно. Прощай, Оливия.

И я ушел – прежде, чем схватил бы ее, прежде, чем встряхнул бы, взывая к ее здравому смыслу.

Не уходи! Борись с ней – борись с ней за нее!

Вот о чем я думал. Но меньше всего меня прельщало гнаться за кем-то, кому я безразличен. Или за кем-то, кто считает, будто я ей безразличен.

Вернувшись в общежитие, я распаковал теплое пиво. Отвергали меня впервые… крайне неприятно. Крайне ненормально, вообще-то. По крайней мере, так мне казалось. Я выполнил все, о чем она просила. Товарищи по команде не общались со мной, тренер отстранил меня, и мое сердце ныло. Ныло. Как я мог чувствовать что-то настолько всепоглощающее к кому-то, с кем едва успел познакомиться?

Я глотнул пиво, достал учебник по статистике и тридцать минут зависал на одной странице, не видя ничего, ни единой строчки. Хотя нет, это ложь, конечно. Я видел Оливию Каспен.

Я видел ее везде. Притворялся, что это не так. Притворялся, будто она была просто одной из девчонок, а не той самой девчонкой, которую я хотел. Друзья опасались, что у меня поехала крыша. Они сошлись в едином мнении – я хотел ее потому, что она не могла быть моей. Они хлопали меня по плечу и указывали на случайных девушек из кампуса, которые точно переспали бы со мной. Секс-терапия, как они это называли. Я попробовал, дважды или трижды – безрезультатно. Я оказался на скамейке запасных не только в игре – меня отвергли, и я сходил с ума по девушке, которую поцеловал лишь один раз. Когда кто-то предположил, что она могла быть лесбиянкой, я ухватился за эту идею. Однако всего лишь через пару месяцев после того, как она сказала, что мы несовместимы, она начала встречаться с целым парадом отбитых тупиц. Я их всех ненавидел. И поэтому решил забыть о ней. Она была не той, кем казалась.

А затем мы встретились с Джессикой. Первое, что она сказала мне:

– Черт возьми, даже не знаю, чего хочу больше – облизать тебя всего или выйти за тебя замуж.

Я сказал:

– Как насчет и того, и другого? – и так все и случилось. Мы с Джессикой сошлись. Джессика Александер была сексуальна, добра и легкомысленна – совершенно мой типаж. А еще она была умна, хотя это едва угадывалась за тем, как она щебетала о всяких пустяках вроде шмоток и кинофильмов. Мне нравилось быть с ней. Нравилось заниматься сексом с ней. Она словно смягчала меня, и я не чувствовал себя столь на взводе. Постепенно Оливия отошла на второй план, и спустя некоторое время я даже смог шутить о ней. Оглядываясь назад, казалось смешным, как я мог настолько помешаться на девушке, которую едва знал. Но потом, когда начало вериться, что все складывается так, как мне бы того хотелось, я обнаружил, что Джессика забеременела и сделала аборт втайне от меня. И сообщила мне об этом не она. Вот что меня убивало: она приняла решение за меня. Это был мой ребенок… мой. Я хотел его. Я бы забрал ребенка к себе, если бы Джессика отказалась от него. Я ударил кулаком по дереву, сломал запястье, и моя любовная жизнь впала в анабиоз.

После развода моя мама изъявила желание вернуться в Америку – она родилась в штате Мичиган. Ее отец, мой дедушка, познакомился с моей бабушкой в Кембридже, где учился по обмену. Поженившись, они осели в Америке, где и родилась мама. Однако бабушка тосковала по родине, и ради нее дедушка продал землю и дом, и они переехали обратно в Англию. Мои родители вращались в одних социальных кругах, и в своем роде просто случились друг с другом. Выбирая нам имена, мама жестко отклонила варианты вроде Сэмов, Альфредов и Чарльзов в пользу того, что звучало бы по-американски. Поймав отца за изменой в третий раз, она собрала вещи и улетела в Америку. На мне это отразилось куда сильнее, чем на брате. Какое-то время я винил в разрыве родителей мать – до тех пор, пока не приехал на очередную свадьбу отца. Когда я увидел, как он дает клятвы в четвертый раз, до меня дошло. Я даже толком не понял, как звали его новую жену. Элизабет? Виктория? Точно что-то с флером британской короны. Но тогда же я окончательно решил, что не принимаю развод как концепт. Нельзя приносить клятвы и нарушать их. Если бы я женился, то на всю жизнь. И никогда не относился бы к браку как к краткосрочной аренде. Никогда.

Я хотел жениться на Джессике. То есть не то чтобы я успел купить кольцо, но я представлял ее в своем мире. Она нравилась моей матери и любила меня. Все было очень просто. Но, узнав, что она сделала аборт и не сочла нужным рассказать мне о беременности, я потерял контроль. Разве мое слово не должно было что-то значить, когда речь шла о моем ребенке?

А затем Оливия вернулась. Вернулась, танцуя, будто сирена. Я точно знал, что у нее на уме, когда она явилась в мое общежитие и поманила меня пальцем с танцпола. Если бы она не вернулась ко мне, я нашел бы ее сам. Забудь все, что знаешь, сказал я себе. Ты принадлежишь только ей. Не берусь гадать, откуда я знал об этом. Возможно, наши души соприкоснулись под тем деревом. Возможно, я просто решил любить ее. А возможно, любовь вообще не могла быть чьим-то решением. Но когда я смотрел на эту девушку, то и себя видел иначе, и вовсе не в выгодном свете. Ничто не удержало бы меня от нее, а подобное толкает человека на вещи, на которые он и не предполагал, что способен. То, что я чувствовал к ней, ужасало меня. Это было пожирающей одержимостью.

По правде, тогда я коснулся лишь поверхности одержимости. Настоящая одержимость ждала впереди.

Глава 5

Настоящее

– Передай масло, пожалуйста.

Проклятье.

Прежде чем передать ей масло, я оцениваю значительность ее просьбы. Передавая женщине масло за столом, ты оказываешься в весьма серьезной ситуации. Я перехватываю ее руку, когда она тянется за ним, и целую внутреннюю сторону ее запястья. Она пахнет чистыми простынями. Она улыбается мне – она всегда улыбается. На щеках у нее ямочки; чем шире улыбка, тем очаровательнее ямочки. Мы с Джессикой не живем друг с другом официально, но по очереди проводим время в наших квартирах. По большей части – у меня, но только потому, что я люблю спать в собственной постели. Я смотрю, как она намазывает масло на свой тост, пока играет во что-то на своем айпаде. Между нами происходит что-то замечательное. Внутри меня по-прежнему выжженная пустыня, но ее присутствие делает ее более выносимой.

– Передай соль, пожалуйста. – Мне хочется кое-что проверить. Понять, что я чувствую. Она передает соль, не отрываясь от экрана, и я хмурюсь. Общеизвестно, что нельзя передавать соль, не передавая перец. Они всегда идут в паре. Если кто-то просит об одном, обязательно нужно предложить второе. Теперь придется с ней расстаться.

Шутка, просто шутка.

Мы собираемся на работу и целуемся в лифте, пока он не останавливается на первом этаже.

– Калеб, – зовет она, когда я уже готовлюсь уйти.

– Да?

– Я люблю тебя.

Ого. Ладно…

– Джесс, – говорю я, – я…

– Ты не должен отвечать, – улыбается она. – Просто хочу, чтобы ты знал.

– Хорошо, – медленно киваю я. – Тогда до вечера… да?

Она кивает.

Восемь месяцев и одна неделя – именно столько прошло с тех пор, как она впервые провела со мной ночь. Акиссежд – не то чтобы плавно скатывается с языка, как бывает с другими. Ее признание ощущается странным, хотя я не могу понять почему. Возможно, нам пора съехаться. Я сажусь в машину и на полную мощность включаю кондиционер. Ей нравится моя борода. Леа не стерпела бы, если бы я отпустил бороду. Она говорила, что мужская щетина раздражает ее кожу. Когда она использовала это слово, раздражает, мне хотелось развестись с ней. Или, возможно, мне просто всегда хотелось развестись с ней. При мысли о Леа к горлу подкатывает тошнота. Не из-за нее… у нее уже нет власти надо мной. Из-за той маленькой девочки.

Но я стараюсь не думать о ней. Когда я добираюсь до офиса, моя мать оказывается там – навещает Стива.

– Его не бывает дома в последнее время, а ты так редко приезжаешь, – говорит она, заключая меня в объятия. – Приходится мотаться сюда, чтобы повидаться с моими мальчиками.

Моего брата она не упоминает. За то, что он переспал с моей бывшей женой, она зла на него не меньше, чем я. Леа решила добить меня этой новостью в тот же вечер, когда сообщила, что не я отец ее ребенка. И я бы солгал, сказав, будто не гадаю, может ли Эстелла быть его. Нет ничего больнее этого.

– Как поживает Джессика? – спрашивает мама.

Я тонко улыбаюсь, перебирая бумаги на столе. Она расположилась в кресле, давая условный знак, что пришла поболтать. Если не подкинуть ей пищу для беседы, она не уйдет.

– Утром она сказала, что любит меня.

– И ты ответил ей взаимностью?

– Нет.

Несколько секунд она молчит, а затем говорит:

– Мне нравилась Леа. Когда ты потерял память, она тебя не оставила. Как мать, я не могла не оценить такой поступок. – Она вздыхает. – Но я знаю, что ты все еще любишь ту девушку.

Моя очередь вздыхать.

– Понятия не имею, о чем ты. Но даже если бы понимал, не стал бы с тобой это обсуждать. Так что давай о чем-нибудь другом. Как там твои розы?

– Даже не начинай. Джессика замечательная, Калеб, правда. Но ей нужно, чтобы ты принял на себя обязательства. Это ты понимаешь?

– Да.

– Ты хочешь жениться снова? Хочешь… завести детей?

Я вздрагиваю.

– Не совсем.

– Нельзя позволять одной-единственной женщине украсть все, что ты из себя представляешь.

Я ценю свою мать, на самом деле. Но она не подозревает, о чем говорит. Мое сердце по-прежнему разбито, и я пытаюсь разобраться, как жить без того, о чем мечтаю. И ради этого нужно отпустить старые грезы и создать новые. По крайней мере, мне так кажется.

– Я больше этого не хочу, – твердо говорю я.

– Я видела Эстеллу.

Я цепенею.

– Что?

– В торговом центре. Я столкнулась с Леа, а Эстелла была с ней.

Я замолкаю. Не нахожу слов. Как она? Она говорила о чем-нибудь? Как она выглядит?

Провожу рукой по шее, взглядом задерживаясь на подлокотнике кресла.

– Она была моей внучкой. Я люблю ее, – к концу фразы ее голос дребезжит, и я впервые задумываюсь, что должна была чувствовать моя мать. Она тоже потеряла Эстеллу.

– Она твоя, Калеб. Я чувствую.

– Мама, перестань…

– Нет. Сдай тест на отцовство. Что-то здесь не так.

Я прекращаю то, что делаю, и тоже опускаюсь в кресло:

– Зачем ей лгать? Она теряет алименты на ребенка и на няню, не может выдвигать никаких претензий.

– Ох, Калеб. Леа – из тех женщин, для которых месть важнее практических соображений.

У меня мурашки. Во имя всего святого.

Я качаю головой:

– Ты хочешь, чтобы это было правдой, и я тоже, но все совершенно не так. Хотя есть вероятность, что она все-таки твоя внучка. Поговори со своим сыном.

Она сжимает губы, выставляя себя старше, чем она есть:

– Просто подумай. Если Леа откажется, можно потребовать право на тест в суде. – Она наклоняется вперед. – Калеб, у нее точно такой же нос, как у тебя.

– Проклятье. Все, заканчиваем. – Я никогда не сквернословлю в ее присутствии. Я встаю и провожаю ее до двери. Перед тем как мягко подтолкнуть ее в коридор, целую ее в щеку. – Ты отличная мать, но я уже взрослый. Иди, спутывай карты Сета.

Она улыбается, гладит меня по лицу и теперь выглядит еще более взволнованной, чем раньше.

– До встречи, сын.

Глава 6

Прошлое

Она была в моих тисках. Не слишком крепких, но она была моей. Наши отношения завязались легко. Ежедневная рутина давалась просто, почти воздушно. Мы играли, целовались, часами обсуждали все значительное и бессмысленное. Я никогда не мог предугадать ее следующую реплику, и мне это нравилось. Она так отличалась от девушек, к которым я привык. Даже Джессика – единственная, в кого я почти влюбился, – никогда не пробуждала во мне тех же чувств, что Оливия.

В один особенный день мы говорили о детях – о том, сколько детей хотим. Или, возможно, я говорил. Оливия предпочитала не заглядывать далеко в будущее.

– Пять… я хочу пятерых.

Она вскинула бровь и сморщила нос.

– Это уже чересчур. Вдруг твоя жена не захочет так много?

Мы приехали на пляж и теперь лежали на расстеленном одеяле, притворяясь, будто любуемся звездами, хотя куда чаще смотрели друг на друга.

– Думаю, мы с тобой сможем прийти к компромиссу.

Она заморгала – быстро, будто избавляясь от колючей ресницы, и сказала, отворачиваясь:

– Я не хочу детей.

– Конечно, хочешь.

Она ненавидела, когда я так делал – показывал, что она ошибается в том, в чем убеждает саму себя.

Я приподнялся на локтях и повернулся к воде, чтобы не столкнуться с ее укоризненным взглядом.

– Ты не испортишь им жизнь, – твердо сказал я. – Ты не поступишь с ними так, как поступил с тобой твой отец, и не превратишься в свою мать, потому что я никогда тебя не оставлю.

– Тогда я умру от рака.

– Не умрешь. Будешь регулярно проверяться.

– Как, черт возьми, ты умудряешься быть в курсе, о чем я думаю?

Я посмотрел на нее. Она сидела, подтянув колени к груди и опустив на них голову. Ее волосы были закручены в огромный, почти комичный узел на затылке. Мне захотелось распустить его, позволить ее волосам рассыпаться по ее спине, но она выглядела так мило, что я оставил все как есть.

– Я вижу тебя, даже когда ты думаешь, будто я не смотрю. Возможно, я одержим тобой сильнее, чем было бы приемлемо.

Она попыталась подавить улыбку, но та все равно прокралась в уголки ее губ. Я осторожно опрокинул ее на спину. Она хихикнула. Она почти никогда не хихикала… Количество раз, когда она позволяла себе подобное, можно было сосчитать на пальцах одной руки.

– Ты никогда не поддаешься. За это ты мне и нравишься, Оливия – без второго имени – Каспен. Ты заставляешь меня бороться за то, чтобы ты хихикнула, за твою улыбку…

Она мотнула головой:

– Я никогда не хихикаю.

– Действительно? – Мои пальцы скользнули вдоль ее ребер, щекоча ее. Она засмеялась так громко, что заразила смехом и меня тоже.

Когда мы протрезвели, она опустила голову мне на грудь. Ее следующие слова поразили меня. Я лежал, не двигаясь, потому что боялся, что, стоит мне шелохнуться, она вновь закроет свое сердце.

– Моя мама хотела шестерых детей. Но получилась только я, и это полный отстой, потому что я была той еще чудачкой.

– Нет, не была, – сказал я.

Она извернулась так, чтобы взглянуть на меня:

– Я красила губы черной подводкой для глаз и по-турецки садилась на обеденный стол… чтобы медитировать.

– Могло бы быть хуже, – сказал я. – Обычная жажда внимания.

– Ладно. Когда мне было двенадцать, я писала письма своей биологической матери, чтобы она меня удочерила.

Я покачал головой:

– У тебя было ужасное детство. Ты просто хотела для себя другую реальность.

Она хмыкнула:

– Я думала, что в душевом сливе живет русалка, так что назвала ее Сарой и разговаривала с ней.

– Богатое воображение, – возразил я. Она становилась все более упорной, извиваясь в моих объятиях.

– Я делала бумагу из ворса для сушки.

– Весьма по-задротски.

– Я стремилась к единению с природой и поэтому начала варить траву и пить ее со щепоткой грязи вместо сахара.

Я взял короткую драматическую паузу.

– Ладно, это странно.

– Спасибо! – сказала она. А затем снова стала серьезной. – Мама любила меня вопреки всему.

Я чуть сжал ее, делая объятия более крепкими. Я боялся, что ветер, вода… жизнь заберут ее у меня. И не хотел, чтобы она исчезла за горизонтом.

– Ближе к концу, когда она уже лежала в больнице, ее терзала ужасная боль, но она волновалась только обо мне. – Она замолчала ненадолго. Рассмеялась. – У нее совсем не было волос, и ее голова выглядела как огромное блестящее яйцо. И она постоянно мерзла, так что я связала ей шапку. Она получилась кошмарной, вся в дырах, но, конечно, она все равно ее носила.

Я слышал в ее голосе слезы. Мое сердце болело вместе с ней, как если бы она держала его меж своих ладоней.

– Она постоянно спрашивала: «Ты устала? Ты голодна? Тебе грустно?»

Ее голос сорвался. Я погладил ее по спине, пытаясь утешить, хотя знал, что ничем не смог бы ей помочь.

– Я бы с радостью поменялась с ней местами.

Ее всхлип будто бы вспорол меня, и что-то болезненное выплеснулось изнутри. Я приподнялся сам, приподнял ее и держал ее у себя на коленях, пока она плакала, давая волю эмоциям.

Ее боль была зазубренной – невозможно тронуть ее, не порезавшись самому. Я желал обернуться вокруг нее, накрыть ее собой, принять на себя все удары судьбы, предначертанные ей.

В этот самый момент мое сердце привязало себя к ее сердцу. Как будто кто-то сшил наши души швейной иглой. Как женщина могла быть одновременно столь острой и столь уязвимой? Все, что случилось бы с ней, случилось бы и со мной. Какую боль она бы ни ощутила, я бы ощутил ее тоже. Я хотел этого… и это удивительнее всего. Эгоистичный, самовлюбленный Калеб Дрейк любил девушку столь всепоглощающе, что изменялся сам, лишь бы удовлетворить ее потребности.

Я влюбился.

Сильно.

На всю эту жизнь и, возможно, на следующую.

Я хотел ее – полностью, каждую грань ее упрямого, воинственного, язвительного сердца.

Спустя несколько месяцев после того вечера я впервые признался ей в любви. Я любил ее уже очень давно, но знал, что она не готова была это услышать. В тот же миг, когда слова сорвались с моих губ, она посмотрела на меня так, будто отдала бы все, лишь бы собственными руками запихнуть их обратно. Вспыхнула, задышала раздраженно. Она не могла произнести вслух то же самое. Я был разочарован, но не удивлен. Она любила меня, но я хотел услышать это от нее. Чем сильнее она отталкивала меня, тем упорнее я сражался, чтобы смести воздвигнутые ею стены. И порой давил слишком сильно… как тогда, в походе. Я старался доказать ей, что она не так независима, как о себе думает. Хотел показать ей, что это естественно – быть уязвимой и хотеть меня. Для такого человека, как Оливия, секс – отражение эмоций. Она притворялась, будто секс неважен и что она могла иметь здоровые отношения без него. Но тело было ее разменной монетой. Чем дольше она удерживала себя от секса, тем дольше она контролировала ситуацию.

Заходя в ее палатку, я четко намеревался лишить ее контроля.

– Ты хозяйка собственного тела, так?

Она с вызовом приподняла подбородок:

– Да.

– Тогда у тебя не должно быть проблем с тем, чтобы им управлять.

В ее взгляде плескалась неуверенность, когда я начал приближаться к ней. Раз уж ей хотелось играть в игры, я собирался играть жестко. Она больше не была на своем собственном поле. Последний год я перебарывал каждое свое желание, каждую свою потребность. А нуждался я лишь в трех словах. В трех словах, которые она никак не могла произнести и теперь должна была поплатиться за это.

Она попыталась ускользнуть прочь, но я схватил ее за запястье и привлек к себе.

Я владел собой на протяжении года, и теперь самоконтроль опасно балансировал на краю обрыва. Я позволил ему раскачиваться над бездной несколько мгновений, прежде чем собственноручно столкнул его и поцеловал ее. Так, как поцеловал бы опытную, искушенную девушку. Так же, как тогда, в бассейне, когда не подозревал, насколько она сломана. Она откликнулась трепетнее, чем можно было предположить. Как будто ждала, что я поцелую ее именно так. Несколько раз она попыталась оттолкнуть меня, но вполсилы и даже тогда не переставала целовать меня в ответ. Она вела битву сама с собой, и я решил помочь ей. Разорвал ее тонкую футболку, от шеи до самого низа – та разошлась, как бумага. Ее рот чуть приоткрылся, когда я стянул с нее оставшиеся никчемные куски ткани и швырнул их прочь, а затем снова притянул ее к себе, целуя, пока не нашел застежку на бюстгальтере и не стащил и его тоже. Теперь она прижималась ко мне, кожа к коже. Я сдернул с нее брюки, и она застонала, так и не отстраняясь от моего рта, словно я сделал и лучшее, и худшее из того, что только мог сделать.

Она дышала тяжело, ртом к моему рту, и, господи, как же я был возбужден. Я немного снизил темп. Хотелось не торопясь, медленно целовать ее там, где она не позволяла прежде: грудь, внутренняя сторона бедер, россыпь родинок на спине.

Над ключицей, там, где ее шея плавно переходила в линию плеч, было особенно чувствительное место. Она вздохнула от удовольствия, и, насладившись звуком, я приник к ней ртом. Стоило мне коснуться ее идеальных сосков, как она прильнула ко мне, словно похоть лишила ее сил и она не могла устоять на ногах. Я мягко уложил ее на пол и спустился к ней, своим телом против ее тела. Втянул ее сосок в рот, позволяя руке скользнуть на внутреннюю сторону ее бедра – на ней было черное кружевное белье, подчеркивающее белизну кожи, – и остановился там, где ее бедра соединялись друг с другом. Я хотел, чтобы она хотела этого. Пальцем провел вдоль кружева, так что она вздрогнула, изогнувшись подо мной. Интересно, касался ли ее кто-то прежде – здесь, вот так. Контролировать себя было практически невозможно. Я вдохнул запах, исходящий от ее волос, – аромат свежевыстиранных простыней.

– Ты все еще управляешь собой?

Она кивнула. Но я ощущал, как она дрожит, и едва не закричал: «Ты лжешь!»

– Останови меня, – сказал я. – Если ты управляешь собой, останови меня.

Я избавился от спортивных штанов, запутавшихся на ее щиколотках, и она подняла на меня абсолютно стеклянный взгляд – как если бы меньше всего на свете хотела останавливаться.

И тогда я наконец пришел в себя. Моя игра становилась токсичной. Я тяжело вдохнул воздух, наполняя легкие до краев. Я мог бы взять ее сейчас, и она бы позволила. Но так было бы нечестно – я манипулировал ею. Она затаила бы на меня злость и обиду и имела бы на это полное право – замкнулась бы в себе, и я потерял бы ее. Ее признание – единственное, в чем я действительно нуждался.

– Кому ты принадлежишь?

Она облизнула пересохшие губы, сомкнула ладони на моих предплечьях. Чуть надавила, притягивая меня к себе. Она просила меня о чем-то, но молча. Я сдержался – так, как она сама меня научила. Она качнула головой, не понимая, в чем дело.

Я перехватил ее взгляд, заставил не просто посмотреть на меня, но увидеть.

Положил ладонь на ее грудь. Ее сердце билось… для меня.

Я хочу ее. Я хочу ее. Я хочу ее. Пожалуйста, Оливия. Пожалуйста, разреши мне овладеть тобой…

– Кому ты принадлежишь?

Ее взгляд плавился, будто магма. Она поняла – и обмякла, будто бы обессиленная. Сказала мягко:

– Тебе.

Ее уязвимость, ее тело, ее волосы – все в ней пробуждало во мне непреодолимое желание. Никогда в своей жизни я не хотел никакую женщину так, как хотел ее.

Я запрокинул голову, закрыл глаза и отпрянул от нее.

Не смотри. Если посмотришь, все закончится тем, что ты окажешься внутри ее.

– Спасибо.

И я ушел, так быстро, как только мог, чтобы принять ледяной душ.

Следующую неделю она отказывалась даже смотреть на меня.

Глава 7

Настоящее

Звонит телефон, и я с неохотой разлепляю глаза. Сквозь шторы не проникает ни малейшего света, а это означает, что сейчас слишком, мать его, рано либо слишком, мать его, поздно, чтобы кому-то звонить. Но я нажимаю на кнопку «ответить» и прижимаю телефон к уху.

– Утра.

– Калеб?

Я сажусь в кровати, оглядываясь на Джессику – не разбудил ли ее. Она спит на животе, и ее лицо словно бы прячется за копной волос.

– Да? – Я протираю глаза и чуть приподнимаю колени.

– Это я.

У меня занимает несколько секунд понять, кто «это я».

– Оливия?

Смотрю на часы – те показывают 4:49. Опускаю ноги с кровати, придерживая телефон между ухом и плечом. Прежде, чем она успевает хоть что-то сказать, я уже натягиваю брюки и ищу туфли.

– Калеб, прости… Я не знала, к кому еще обратиться.

– Не извиняйся, просто говори, что случилось.

– Добсон случился. – Ее голос тороплив и невнятен. – Он посылал мне письма целый год, а прошлой ночью сбежал из Селбета. В полиции считают, он направляется сюда.

Я отстраняюсь от телефона, лишь чтобы влезть в рубашку.

– Где Ноа?

Тишина на той стороне провода растягивается так долго, что я беспокоюсь, не повесила ли она трубку.

– Оливия?

– Его здесь нет.

– Ладно, – говорю я. – Ладно. Буду через тридцать минут.

Расталкиваю Джессику, чтобы сообщить, куда отлучаюсь.

– Хочешь я поеду с тобой? – предлагает она, едва открыв глаза.

– Нет, все в порядке.

Целую ее в висок, и она с облегчением обмякает в постели. Выходя из лифта и направляясь к гаражу, я чувствую аромат соли. Океан всегда источает умопомрачительный аромат в ранние утренние часы, когда машинные выбросы и общее человеческое загрязнение еще не пробудились для следующего дня.

Тридцать минут уходит на то, чтобы добраться до Санни-Айлс-Бич, где ее жилой комплекс возвышается над остальными, одной стороной к городу, второй к океану. Это единственное жилое здание с отражающим стеклом снаружи. Когда я захожу в вестибюль, ночной менеджер оглядывает меня так, будто я сумасшедший по имени Добсон, только что сбежавший из дурдома.

– Миссис Каспен строго распорядилась никого не пускать, – чеканит он.

– Позвоните ей, – указываю на телефон я.

Позади меня раздается ее голос:

– Все хорошо, Ник.

Я оборачиваюсь, и она шагает мне навстречу. На ней белые штаны для йоги и худи из того же комплекта, капюшон низко надвинут на лицо, и из-под него выглядывают спутанные пряди, подчеркивающие встревоженное выражение. Я поступаю так, как кажется правильным: преодолеваю расстояние между нами и притягиваю ее к себе. Она прячет лицо у меня на груди, так что едва может дышать, и переплетает руки на моей шее вместо спины. Мы всегда обнимались именно так, невзирая на разницу в росте. Она называла это Ударом Сверху. В колледже она постоянно просила: «Удар Сверху, Калеб», – и окружающие пялились на нас так, будто я серьезно готовился врезать ей.

– Тебе страшно? – шепчу я ей в волосы.

Она кивает:

– То я и получаю.

Она звучит неразборчиво, поэтому я приподнимаю ее подбородок. Ее губы лишь в дюйме от моих. Я помню, какие они мягкие, и борюсь с порывом испробовать их на вкус. Что возвращает нас к самому насущному вопросу.

– Где твой муж, Оливия?

Она выглядит настолько опечаленной, что я мгновенно жалею, что вообще спросил.

– Не задавай этот вопрос сегодня, ладно?

– Ладно, – соглашаюсь я, не отводя от нее глаз. – Не хочешь позавтрокать?

Она улыбается, подлавливая меня на неправильном произношении. Раньше мы всегда произносили это слово именно так.

Мы.

Раньше.

Она нервно косится на выход из здания.

– Герцогиня, – говорю я, ободряюще сжимая ее предплечье. – Я с тобой.

Улыбаюсь ей совсем тонко.

– Это хорошо, – кивает она, – потому что, если он до меня доберется, у меня будут чертовы проблемы.

Я смеюсь над ее сухим чувством юмора и подгоняю ее к двери.

Где мы сталкиваемся с Кэмми.

– Какого хрена! – вскидывает руки вверх она. – Не знала, что у нас планируется такое долбанутое романтическое воссоединение!

Оливия прячет глаза за ладонью:

– Не осуждай меня.

Кэмми шлепает меня по заднице и обнимает Оливию:

– Я же говорила, что сразу приеду, не нужно было ему звонить.

– Я позвонила ему еще до тебя, – говорит Оливия. – С ним мне спокойнее, чем с тобой.

– Из-за его огромного члена, да? Он мог бы просто пошлепать им Добсону по лицу, и…

– Давайте на моей машине, – говорю я, открывая дверь. Кэмми карабкается мимо меня и распластывается на заднем сиденье. – Привет, Кэмми.

Она лучезарно улыбается, и я качаю головой. Лучшая подруга Оливии – ее полная противоположность. В голове не укладывается, как они могут дружить. Наблюдать за ними – все равно что смотреть на шторм при кристально чистом небе. В один момент они ссорятся, во второй – цепляются друг за друга, спасаясь от отчаяния.

– Вы только гляньте на нас, – говорит Кэмми. – Как славно, что все мы здесь сегодня собрались, как будто десяти гребаных лет лжи и дерьма никогда не было.

Я оглядываюсь на нее через зеркало заднего вида:

– Кто-то больно злой, да?

– Не-не… у меня все отлично. У тебя все отлично? У меня все отлично, – она скрещивает руки на груди и смотрит в окно.

Перевожу взгляд на Оливию – та тоже наблюдает за пролетающими мимо пейзажами, слишком увлекаясь, чтобы обращать внимание на нашу перепалку.

– Мы можем сегодня не собачиться, Кэм? – без особого энтузиазма говорит она. – Он здесь, потому что я сама его попросила.

Я хмурюсь, но научен опытом не уточнять, что между ними происходит, иначе это выльется в соревнование по воплям. Сворачиваю на парковку «Вафельного Дома». Оливия смотрит на мою руку, пока я переключаю передачи.

– Так что, ты и о Ноа ему рассказала, О?

– Заткнись, Кэмми! – огрызается она.

Я смотрю на нее краем глаза, не в состоянии побороть вспыхнувшее любопытство.

– Что именно рассказала?

Оливия резко разворачивается на переднем сиденье и грозит Кэмми указательным пальцем:

– Я тебя уничтожу.

– И зачем тебе это делать, если ты прекрасно уничтожаешь себя самостоятельно?

Я открываю дверь:

– Ммм, вафельки.

Они обмениваются еще несколькими язвительными репликами, пока я не обрываю их на полуслове:

– Никто не произнесет ни звука, пока каждая из вас не съест по пять кусочков чего-нибудь.

В двадцать лет они начинали ругаться, едва в их крови слегка падал сахар. Десять лет спустя ничего не изменилось. Накорми их, иначе они сожрут тебя. Как гремлины.

Они обе сидят с кислыми лицами, необычайно покорные, пока официантка не расставляет перед нами порции с завтраком. Я разрезаю свой омлет, наблюдая, как они медленно сбрасывают с себя оцепенение. Спустя несколько минут они уже смеются и воруют еду друг у друга из тарелок.

– Что говорит полиция, Оливия?

Она откладывает вилку и вытирает рот:

– После того, как я выиграла дело, он убедил себя, что так получилось из-за того, что я влюблена в него, и мы должны быть вместе. Так что он выбрался из лечебницы и, думаю, намеревается заявить свои права на невесту.

– Намечается тенденция, – говорит Кэмми со ртом, полным вафель. – Твои бывшие клиенты часто становятся одержимы тобой и разрушают сами себя.

Она слизывает сироп с пальцев и демонстративно смотрит на меня. Я пихаю ее в колено под столом.

– Ауч!

Оливия опирается подбородком на сомкнутые руки:

– Тебе не кажется, что Добсону подошло бы влюбиться в Леа?

Я пытаюсь не смеяться, честно, пытаюсь. Но эти ее мелкие колкости, какая же она все-таки…

Кэмми подозрительно щурится:

– Хватит на нее так смотреть.

Я молчу, потому что понимаю, что она имеет в виду. Подмигиваю Оливии. Моя бывшая жена обвиняла меня в том же самом. Когда я смотрю на нее, то не могу остановиться. Так сложилось с того дня, когда мы встретились под тем деревом. С тех пор любая красота напоминала мне о ней. Неважно, что это – это лишь отражение Оливии. Маленькая ведьма меня приворожила.

Я ловлю взгляд Оливии на себе и удерживаю его – мы замираем на добрые шесть секунд, сомкнутые друг с другом взглядом столь интимным, что в животе вспыхивает боль, когда мы вынуждены его прервать. Ее горло сокращается в попытке сглотнуть эмоции. Я знаю, о чем она думает.

Почему?

Изо дня в день я извожу себя мыслями о том же самом.

Как только я оплачиваю заказ, мы садимся обратно в машину. Ни Оливия, ни Кэмми не хотят возвращаться в Санни-Айлс.

– Калеб, он тебя раздавит, – говорит Кэмми. – Я видела его вживую. Без обид, но не думаю, что ты с ним справишься. Он. Просто. Тебя. Раздавит.

Оливия сгибается так, что лбом касается коленей. Она не любит шутить на такие серьезные темы, но кому угодно было бы тяжело сдержаться, когда рядом мы с Кэмми, относящиеся ко всему крайне легкомысленно. Спина Оливии дрожит от тихого смеха. Я наклоняюсь к ней и щелкаю ее по спине застежкой ее же бюстгальтера.

– И ты, Герцогиня? Думаешь, я не справлюсь с Добби?

– Добби потрошил мелких животных еще до того, как научился ходить. Однажды я видела, как он откусил у мыши голову и съел ее.

Я морщусь:

– Правда?

– Нет. Но он предпочитает мясо очень слабой прожарки.

Смешная шутка.

– А то, что говорят о его матери, – правда? Будто она домогалась детей в той церкви?

Оливия ковыряет ткань своих спортивных штанов.

– Насколько можно судить, да. Он не раз упоминал о вещах, что его мать вытворяла с ним. В этом есть смысл… его потребность в… том, чтобы принуждать женщин любить его, после того, чему его подвергла такая женщина.

– Проклятье, – вздыхает Кэмми на заднем сиденье. – А я-то думала, крыша едет только от проблем с отцом.

– Он когда-нибудь проявлял к тебе агрессию? – Я смотрю на Оливию краем глаза.

– Нет, нет, он всегда был очень тихим. Почти джентльменом. Девушки говорили, он спрашивал у них разрешения, прежде чем насиловать их. До чего же это ненормально, да? Позволь мне изнасиловать тебя… Сначала я спрошу разрешения, и, если ты откажешься, я убью тебя, но все равно, позволь мне спросить.

Уголки ее рта скорбно опускаются, и она качает головой.

– Люди такие больные. Все мы. Мы просто причиняем друг другу боль.

– Некоторые из нас хуже, чем остальные, разве нет? Например, наш старый друг Добсон мог бы стать защитником прав детей из неблагополучных семей, а не серийным насильником.

– Да, – говорит она. – Его разум был сломлен. Не каждая жертва насилия смогла бы пережить то, что пережил он, и сохранить рассудок.

Я люблю ее. Господи, как же сильно я ее люблю.

– Мы можем не возвращаться ко мне? Находиться там как-то жутко…

– Как насчет остановиться у Кэмми? – предлагаю я.

Кэмми качает головой:

– Я живу у своего парня, пока в моем доме заканчивают ремонт. Оливия его на дух не переносит.

Смотрю на часы. Джессика пробудет в моей квартире еще несколько часов, пока не уедет на работу. Она ночует со мной лишь несколько раз в неделю, но даже так, мне не слишком нравится мысль о том, что Оливия окажется там же, где я сплю с другими женщинами.

– Можем снять номер в отеле, – предлагаю я. – Переждать, пока полиция его не поймает.

– Нет. Кто знает, как много времени это займет? Просто отвези меня домой, все будет нормально.

На ее лице отражается ужас. Тяжело устоять перед соблазном спросить, где же все-таки Ноа.

– У меня есть идея, – говорю я. Если они будут давить, требуя объяснений, я не поддамся. Идея нелепа, но меня воодушевляет. Делаю резкий поворот и встраиваюсь в небольшую утреннюю пробку, направляясь обратно к ее жилому комплексу. – Хочешь взять с собой какую-нибудь одежду?

Она кивает.

Мы делаем короткую остановку возле ее дома. Я поднимаюсь в ее апартаменты один, на случай, если Добсон следит за ними, и достаю спортивную сумку из ее гардероба. Отодвигаю несколько ящиков, пока не нахожу белье – и кладу его в сумку. Затем выбираю несколько случайных вещей для нее и Кэмми. Прежде чем уйти, останавливаюсь возле другого шкафа. Его.

Открываю дверь, не подозревая, чего ожидать. Его вещи на месте, педантично развешанные на вешалках. Хлопаю дверью чуть сильнее, чем намеревался. Задерживаюсь в гостиной возле столика, где он держал свой виски. Бутылка пуста. Я откупориваю ее и переворачиваю вверх дном.

Сухая.

Как давно его нет? Почему? И почему она не сообщила мне?

Забираясь обратно в машину, я ничего не говорю. Кэмми глубоко дышит на заднем сиденье.

Я передаю Оливии сумку, и она одними губами произносит спасибо.

Что угодно, Герцогиня, что угодно.

Глава 8

Прошлое

Мыло расплывалось по передним стеклам моего автомобиля, и тот вибрировал под жесткими струями воды из распылителей на автомойке. Оливия оторвалась от моих губ и оглянулась через плечо. Я осыпал поцелуями ее изящную шею, пальцами путаясь в ее локонах и притягивая ее обратно к себе. Ситуация выходила из-под контроля – для Оливии. Как по мне, не происходило ничего нового. Девушка сидит у меня на коленях, на ней короткая юбка… мы на автомойке… дальше только лучше. Но не с Оливией. С Оливией дальше не может быть лучше. Невзирая на то, что она моя девушка… и я любил ее, и желал ее обнаженной, льнущей ко мне, при этом я совершенно не собирался забирать у нее то, что она не хотела отдавать.

Подхватив ее за талию, я вернул Оливию на пассажирское сиденье. Затем судорожно сжал руль и вспомнил свою тетушку Ину. Тетушке Ине недавно стукнуло шестьдесят семь, и ее покрывали бородавки… мерзкие, противные… выпирающие бородавки. Я вспомнил ее подбородки, накладывающиеся друг на друга, и ее язвы, и волоски, растущие из бородавок на ее руках. Это очень даже помогло. Я снова держал себя под контролем.

Оливия фыркнула:

– Почему ты постоянно так делаешь? Мне было весело.

Не открывая глаз, я откинул голову назад:

– Герцогиня, ты хочешь заняться сексом?

Она ответила практически мгновенно:

– Нет.

– Тогда в чем смысл?

Она задумалась.

– Не знаю. Остальные забавляются друг с другом. Почему мы не можем просто… ну, знаешь…

– Нет, не знаю, – сказал я, поворачиваясь к ней. – Почему бы тебе не обрисовать мне точно, что именно ты имеешь в виду?

Она зарделась и прошептала, не поднимая взгляд:

– Мы не можем просто найти компромисс?

– Мне двадцать три. Я занимаюсь сексом с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Думаю, я нахожу компромисс. Если твой запрос – чтобы я щупал тебя, как пятнадцатилетний мальчишка, нет, этого не будет.

– Знаю, – слабо произнесла она. – Прости, мне жаль, но… я не могу.

Ее голос оборвал мой приступ эгоцентризма. Она не виновата. Я ждал уже год и мог подождать еще один – я хотел подождать. Она того стоила.

Я хотел ее.

– С «забавами» такое дело – это прелюдия к реальному сексу. Сначала руки, потом губы, а затем, прежде чем успеешь спохватиться, и то, и другое одновременно, постоянно.

Ее щеки раскраснелись.

– Как только начинаешь, уже не останавливаешься. Это медленный путь к сексу. Так что, если ты не готова им заняться, не начинай делать что-то другое. Вот и все.

Я открыл бутылку воды, что стояла в подстаканнике, и сделал глоток. Вокруг грохотала автомойка, полоски намыленной резины хлюпали по металлу. Я их чувствовал.

Она перебралась обратно мне на колени. Боже, надеюсь, она не ощущает мой стояк. Она мягко коснулась моего лица, прижимаясь своим носом к моему; она была холодной. Такова мягкая сторона Оливии, сторона, пробуждающая во мне инстинкт стоять возле нее, как доминантный альфа-самец, и рычать на каждого, кто рискнет подойти к ней.

– Мне жаль, Калеб. Что я такая ненормальная.

Мои руки вернулись на ее талию.

– Ты не ненормальная. Просто сексуально подавленная.

Она хихикнула, нежно, по-девичьи. Когда девушки хихикали так, я не мог не улыбаться.

Взгляд скользнул на ее подтянутые ноги. Я мог бы просто расстегнуть свои брюки; она уже готова…

– Возвращайся на свое место, – голос вышел хриплым.

Она отступила поспешно, с виноватым видом.

Несколько минут мы провели в тишине, пока сушилки выполняли свою работу. Я следил за каплями воды, сияющими на лобовом стекле, пока те не исчезли совершенно. Во что я ввязался? Я влюбился в кого-то, кого нельзя исправить. Тренер называл меня исправителем проблем со второго курса, когда я приметил в команде нескольких первокурсников, испытывающих трудности с игрой. Я тренировал их дополнительно, пока они не улучшили навыки защиты. Тренер всегда привлекал мои сторонние проекты в команду, на начальный уровень. В первый год обучения ко мне обратились десять ребят с просьбой принять их на персональные тренировки. Не знаю почему, но мне это хорошо давалось. А теперь моя потребность исправлять ошибки перекинулась на девушку, привлекающую меня. Я подумал о своей бывшей, Джессике. Она была идеальной, пока…

Я сжал зубы. Возможно, поэтому у нас ничего и не получилось. Она была слишком безукоризненной. А Оливия – прекрасно сломленной. Тонкие трещины в ее характере – скорее искусство, нежели недостатки. Мне нравилось несовершенное искусство. Скульптура Лоренцо руки Микеланджело, с искривленным пьедесталом, поднимающимся, чтобы поддержать ее основание; безбровая Мона Лиза. Недостатки серьезно недооценивали. Если взглянуть на них под верным углом, они завораживают.

Я знал, что лгал себе, утверждая, будто могу исправить ее. Но было уже слишком поздно – я не понимал, как отпустить ее.

Она первой нарушила тишину:

– Хотелось бы мне знать, о чем ты думаешь.

– Всегда можно просто спросить.

Я переключил передачу и поехал вперед. Она смотрела на мою руку на коробке передач – как делала всегда.

Вымыть машину – выполнено. Перебороть гремящую жажду оказаться внутри ее – не выполнено.

– Такое ощущение, будто ты все время пытаешься проскользнуть в мой разум. Ты как Питер Пэн – постоянно залезаешь в чужие окна и сеешь хаос.

Она смешно сморщила нос:

– Ты что, действительно только что назвал меня Питером Пэном?

Я влился в поток машин:

– Я называл тебя и чем похуже.

– Ламой, – сказала она. – Мне понравилось.

Сарказм был настолько очевиден, что я рассмеялся, и заклятие похоти было снято. Я вернулся к самому себе – к желанию просто быть рядом с ней.

– Питер Пэн хочет проникнуть в твой разум и узнать, о чем ты думаешь, – попытала она удачу снова. Так честно, что я не сумел воспротивиться.

Мы затормозили на красном светофоре. Я взял ее за руку. Хорошо, раз ей так хочется заглянуть в мои мысли, я это устрою. Возможно, ей будет полезно понять, каково быть на месте взрослого мужчины. Возможно, тогда она будет играть с этим взрослым мужчиной осторожнее. Я прикоснулся губами к ее пальцам. Представил ее на своих коленях, и мой голос упал на тон ниже, так, чтобы она знала: я не шучу.

– Если ты снова заберешься ко мне на колени в своей короткой юбке и поцелуешь меня, я сорву с тебя нижнее белье и возьму тебя прямо на месте.

Краска схлынула с ее лица. Замечательно. Нужно, чтобы она испугалась и никогда больше этого не делала. Я не был Суперменом. Я был обычным мужчиной – мужчиной, который очень хотел заняться любовью со своей девушкой.

Мою руку она не отпустила; даже сжала еще крепче. Я посмотрел на нее краем глаза. Она прикусила нижнюю губу, слепо глядя в лобовое стекло глазами, подернутыми дымкой.

Я едва не расхохотался. Господи, кажется, это ее заводило. Моя маленькая Герцогиня – столь полная сюрпризов.

В тот день «Питер Пэн» и стало нашим кодовым словом, означающим о чем ты думаешь?

– Питер Пэн.

– Отстань.

– Ты сама изобрела эту игру.

Мы лежали на полу и, как предполагалось, должны были заниматься учебой. Ее губы слегка припухли от поцелуев, на которые мы постоянно прерывались.

– Я вся в крошках от читоса и пытаюсь учиться. Ты меня раздражаешь, потому что таращишься на меня последние сорок минут и отвлекаешь меня, – она, не жуя, положила читос в рот, чтобы тот растаял на языке. Я схватил ее руку и обхватил губами один из ее пальцев, слизывая вкус. Мой новый Оливия-изм.

Ее глаза остекленели на мгновение, и я отпустил ее.

– С каких пор ты читаешь газеты?

Та чуть смялась под ней, и она приподнялась, чтобы я мог достать ее из-под ее ребер.

– Увидела, когда рассчитывалась в продуктовом.

Она выглядела пристыженной. Я развернул газету и взглянул на первую полосу. Сказал:

– Лора, – хотя не собирался произносить ее имени вслух. Но ее фотография застигла меня врасплох. Каждый раз при мысли о том, что с ней произошло, в желудке ворочалась тошнота.

– Новые улики в деле Лоры Хилберсон, – прочитал я. В статье говорилось, будто одна из ее кредитных карточек обнаружена на заправке в Миссисипи. Так как на заправке не было камер наблюдений, установить, кто именно пользовался ею, не удалось. Подросток, работавший на кассе, был под кайфом и ничего не помнил.

– Ты встречался с ней, – сказала Оливия. Я кивнул. Она отодвинула учебник в сторону и подперла подбородок кулаком. – Какой она была? Думаешь, она могла просто исчезнуть? Или кто-то похитил ее?

Я почесал живот:

– Мы были вместе всего неделю или около того. Не то чтобы я ее знал.

Это ложь. Почему я лгу?

Оливия знала, что я лгал.

– Расскажи мне, – сказала она.

– Нечего рассказывать, Герцогиня.

– Калеб, ты один из самых проницательных людей, каких мне только доводилось встречать. И ты утверждаешь, что у тебя нет своего мнения по этому поводу?

Мой мозг замкнулся, и я понятия не имел, в какую сторону направить свой язык. Это была щекотливая тема. Я уже почти придумал очередную ложь – или, может быть, правду, – когда в комнату ввалилась моя спасительница Кэмми.

– О боже! Вы занимались сексом, ребята?

Я обхватил шею руками, наблюдая, как между ними завязывается очередная дружеская потасовка.

Куда пропала Лора? Чистое безумие.

Лора Хилберсон была патологическим лжецом, и я понял это за три свидания. Она была симпатичной, довольно застенчивой, но все знали, кто она. Возможно, потому, что у ее родителей была яхта, куда она приглашала гостей каждые выходные. Наш колледж был частным. Оливия – одна из немногих, кто учился на полной стипендии, остальные в ней просто не нуждались.

Я пригласил Лору на свидание после того, как нас включили в одну группу на уроке испанского. На первой же встрече она рассказала о своей лучшей подруге, погибшей в автомобильной аварии тремя годами ранее. Она плакала, когда рассказывала об этом, ведь сблизилась с ней больше, чем с собственными братьями и сестрами. Когда я спросил, сколько у нее братьев и сестер, она замялась лишь на мгновение, прежде чем сказать – восемь. Восемь братьев и сестер. Ого! – подумал я. Ее родителям должно быть очень сложно. Как они успевали обнимать всех за один день?

Второе свидание мы провели на яхте ее родителей. Несмотря на завидное финансовое положение, они производили впечатление простых людей. На обед ее мать приготовила сэндвичи: ломтик индейки, белый хлеб и помидоры. Они говорили о своей церкви и о миссионерских поездках, в которых Лора участвовала в старшей школе. Когда я спросил, брала ли она с собой своих братьев и сестер, они взглянули на меня, недоумевая, о чем я. Почти в тот же миг Лора заметила стаю дельфинов, и мы отвлеклись, любуясь, как они резвятся в воде. Затем мы отправились к их дому, чтобы я мог забрать свою машину. Они жили в скромном двухэтажном доме, и единственным показателем их состояния оставалась яхта, на которую они, как они смешливо говорили, разорились.

Пока ее мама отлучилась в гараж, чтобы достать нам по бутылке колы из холодильника, Лора показала мне их жилье изнутри. Я сосчитал спальни: одна, две, три, четыре. В каждой – по «королевской» двуспальной кровати, кроме комнаты Лоры с обычной широкой постелью. Она сказала, что предпочитает стандартное полутораспальное место. Когда я удивился, где же они все помещаются, она сказала, что большинство ее братьев и сестер старше и уже выпорхнули из родительского гнезда.

Моя внутренняя защита забила тревогу по-настоящему, когда я прощался с ее родителями в прихожей. Правую стену от входа увешали семейные фотографии: бабушки и дедушки, рождественские ужины, вечеринки в честь дней рождения – я скользнул взглядом по каждой, пока мы обсуждали учебу и грядущие экзамены. Когда мы наконец раскланялись и я подошел к своей машине, я точно знал две вещи: Лора была единственным ребенком и патологическим лжецом.

Третьего свидания не должно было случиться. После того, как я во всем разобрался, я испытывал исключительно отвращение. Но на групповом свидании я попал в пару к Лоре. Мы отправились в небольшую поездку, на матч «Янки» против «Рэйз». Все прекрасно понимали, что «Рэйз» опозорятся, но нам хотелось выбраться из города и развеяться, пока итоговые экзамены нас морально не уничтожили. Лора поехала со мной и еще одной парой. С переднего сиденья она вещала о недавней поездке в Тампу, когда ее сестра потерялась на пляже, так что родителям пришлось звонить в полицию.

– Мне казалось, ты самая младшая, – сказал я.

– Это давняя история. Ей было пять или около того, – выкрутилась она.

– А сколько, получается, было тебе?

– Три, – тут же ответила она.

– И ты помнишь такие детали?

Она замялась:

– Нет. Но родители постоянно вспоминают тот случай.

– Твоя сестра сейчас в колледже?

– Нет. Она военная.

– В какой отрасли?

– Она «морской котик».

Мои брови поползли вверх. Я покосился на зеркало заднего видения, проверить, слышали ли Джон с Эми, что она только что сказала.

Они оба спали, прислонившись друг к другу.

Вот черт.

Было темно, и, к счастью, она не могла видеть выражения моего лица. В военно-морском флоте США не служили женщины. Я американец лишь наполовину, но это широко известный факт, о котором в курсе даже я. По крайней мере, я так считал.

– Что ж, это впечатляюще, – сказал я, потому что ничего лучше не придумал. – Ты наверняка ею гордишься.

Или лжешь.

Оставшееся время в дороге я выяснял, чем занимается каждый из ее братьев и сестер, и каждый раз она давала четкий ответ.

В тот момент я делал это просто веселья ради. На следующий день, во время игры, я пристроился между двумя своими друзьями, чтобы не сидеть рядом с ней. Ложь вытягивала из меня силы. Но следующей ночью я вернулся за новой порцией.

Я расспрашивал ее о миссионерских поездках, пытаясь понять, по какому принципу действует ее логика. Христианам не полагалось лгать – по крайней мере, в таких масштабах. Это больше походило на маниакальный бред. Возможно, у нее проблемы с головой. Но в социуме она вела себя совершенно адекватно. Господи. Это поражало и заставляло меня жалеть, что я не поступил, как хотел, и не пошел на факультет психологии вместо бизнеса. В конце недели я спросил о ней у одной из девушек в нашей компании.

– Она прикольная, – сказала та. – Только немного тихая.

– Ага. Наверное, из-за того, что она младшая среди такого количества братьев и сестер.

Тони поморщилась:

– Кажется, у нее их только двое… брат и сестра. Они оба учатся за границей.

О, нет, к дьяволу.

Больше я с Лорой не разговаривал. Я так и не докопался до истины, лгала ли она, осознавая, что лжет, или ее разум был по-своему искажен. Или она так веселилась. Кто знает? Я не стал задерживаться в ее окружении, чтобы выяснить. Когда нам сообщили, что она пропала без вести, я сразу же предположил, что она сама подстроила свое исчезновение. И тут же раскаялся, что допустил подобную мысль.

Скорее всего, ее действительно похитили, а я интерпретировал ситуацию так, чтобы она соответствовала моему представлению о ней.

Ее нашли в Международном аэропорту Майами. Когда в газетах начали появляться репортажи о том, что ее похитил некий мужчина по имени Дэвон, я пытался не подвергать их версию сомнению. Правда, пытался. Оливию это дело завораживало, и она читала все, до чего могла добраться. Не знаю, потому ли, что она изучала право, или потому, что чувствовала какую-то личную связь с Лорой. Я держал язык за зубами и надеялся, что она в порядке.

А затем настала одна из ночей после рождения Эстеллы. Я готовил ужин, и по телевизору шелестели новости. Я услышал ее имя. Мягко, но мой слух был настроен на ее имя. Я вышел из кухни в зал, где Леа собиралась переключить канал.

– Оставь, – сказал я. На экране Оливия сопровождала мужчину, судя по всему, Добсона Орчарда. Она отмахнулась от журналистов и села с ним в машину.

Оливия, нет.

Я хотел сказать ей держаться подальше от этого дела, от этого человека. Хотел дотронуться до ее шелковых черных волос и окутать ее защитой. К тому времени, как новости сменились рекламой, у меня пересохло во рту.

И только тогда я осознал, что в репортаже мелькнула фотография Лоры, упомянутой как одна из первых жертв. Добсон – Дэвон…

Забудь, приказал я себе. Она была в состоянии наркотического опьянения. Может, она неправильно уловила имя. Или репортеры. Может, она влилась в тему с Добсоном, потому что ей хотелось внимания. В колледже она жаждала сопричастности с чем-то, быть частью чего-то – семьи с восемью детьми. Может быть, просто может быть, она нашла эту семью в калейдоскопе жертв Добсона, похищенных и подвергшихся насилию. Проклятье – я вечно находил самых странных женщин, с какими только можно провести время.

Глава 9

Настоящее

Кэмми просыпается, протирая глаза:

– Где мы?

– Неаполь.

Я съезжаю вниз по улице, на которой, пожалуй, слишком много деревьев, и она озирается беспокойно:

– Какого хрена, Дрейк?

Оливия, молчавшая всю дорогу, безразлично выглядывает в окно. Я волнуюсь за нее – она ни разу не уточнила, каков наш пункт назначения. Либо она настолько доверяет мне, либо ей просто неинтересно. Оба варианта меня устраивают.

Дорога изгибается, и я сворачиваю на улицу, значительно меньше предыдущей. Дома здесь стоят дальше друг от друга – всего их десять, и они расположены вокруг озера, окруженного пятью акрами земли. Ближайшие соседи разводят лошадей – те безмятежно пасутся за белым частоколом. Когда мы проезжаем мимо, Оливия наклоняется, чтобы лучше их рассмотреть.

Улыбаюсь самому себе. Все-таки она отключилась не полностью.

Торможу машину напротив украшенных белых ворот и тянусь к бардачку, чтобы найти автоматические ключи. Рукой чуть задеваю ее колено, и она вздрагивает.

– Приятно знать, что я по-прежнему оказываю на тебя такое воздействие, – не совсем шучу я, указывая автоматическим прибором в сторону ворот. Они распахиваются, как раз когда она демонстративно толкает меня в грудь.

Я хватаю ее за запястье прежде, чем она отстранится, и удерживаю ее ладонь там, где бьется мое сердце. Она не сопротивляется.

Кэмми фыркает сзади, и я отпускаю ее.

Подъездная дорожка выложена кремово-коричневым кирпичом. Мы проезжаем около двух сотен ярдов, пока перед нами не вырастает дом. Я ставлю машину на стоянку, моя рука на коробке передач.

Я слежу за тем, как она следит за моей рукой. Когда она поднимает глаза, я улыбаюсь.

– Где мы?

– Неаполь, – повторяю я, открывая дверь со своей стороны. Наклоняю переднее кресло, чтобы Кэмми могла выбраться, и обхожу автомобиль, чтобы открыть дверь для Оливии.

Она вылезает наружу, вытягивает руки над головой, разминаясь, и смотрит на дом.

Я жду ее реакции.

– Очень красиво, – выносит вердикт она. Я усмехаюсь; бешено колотящееся сердце успокаивается.

– Чей он?

– Мой.

Она вскидывает брови и идет за мной, к лестнице. Дом трехэтажный, облицованный кирпичом, со смотровой платформой на крыше, оформленной как башня, откуда открывается захватывающий вид на озеро. Оливия восторженно вздыхает, едва мы приближаемся к крыльцу.

К массивной деревянной двери прикреплено кольцо в форме короны.

Я замираю перед дверью и говорю:

– И твой.

Ее ресницы трепещут, когда она изумленно моргает; губы изгибаются в недовольстве.

Я поворачиваю ключ в замке, и мы входим в наш дом.

Здесь нестерпимо жарко, и я иду прямиком к термостату. Кэмми изворотливо ругается, и я радуюсь, что они не видят выражения моего лица.

Дом полностью обставлен. Я нанял кое-кого, чтобы раз в месяц в комнатах протирали пыль и чистили ни разу не использованный бассейн. Перехожу из помещения в помещение, раздвигая шторы. Кэмми и Оливия не отходят ни на шаг.

Когда мы добираемся до кухни, Оливия обхватывает себя руками и озирается внимательнее.

– Нравится? – спрашиваю я, не сводя с нее глаз.

– Ты сам все спроектировал, верно? И дизайн тоже.

Мне лестно, что она так хорошо меня знает. Моя бывшая жена предпочитала все современное: нержавеющая сталь, кафель, стерильно-белые цвета. В моем же доме преобладает тепло. Кухня уютная, в сельском стиле, из камня, меди и дерева. Дизайнера я попросил использовать больше красного, потому что красный цвет напоминал об Оливии. У Леа рыжие волосы, оттенком ближе к красному, но у Оливии красная душа. И, насколько я понимаю, красный связан с любовью всей моей жизни.

Кэмми бродит по гостиной, пока наконец не запрыгивает на диван и не включает телевизор. Мы с Оливией стоим друг возле друга, наблюдая за ней. Не так я представлял этот момент – момент, когда она увидит все это.

– Не хочешь экскурсию по твоему дому?

Она кивает, и я маню ее из кухни к витой лестнице.

– Леа…

– Нет, – обрываю ее я. – Не хочу говорить о Леа.

– Ладно.

– Где Ноа?

Она отворачивается:

– Хватит спрашивать о нем, пожалуйста.

– Почему?

– Потому что это причиняет мне боль.

Я задумываюсь на секунду, но киваю:

– В итоге тебе придется рассказать.

– В итоге, – тяжело вздыхает она. – Это слово описывает нас, да? В итоге ты сознаешься, что подстроил свою амнезию. В итоге я перестану притворяться, будто незнакома с тобой. В итоге мы снова будем вместе, а потом разойдемся, а потом снова будем вместе.

Я смотрю на то, как она разглядывает картины на стенах, завороженный ее словами. Она говорит то, что глубоко меня трогает. Позволяет своей душе соскользнуть с ее губ, и, как всегда, это надрывно и безумно грустно.

– Калеб, что это за дом?

Я стою за ней, пока она мнется на пороге главной спальни, и осторожно перебираю пальцами кончики ее волос.

– Я построил его для тебя. В ночь, когда я сделал предложение, я собирался привезти тебя сюда. Тогда тут ничего еще не было, но я хотел показать, что мы могли бы построить что-то вместе.

Она втягивает воздух через нос, встряхивает головой. Так она подавляет слезы.

– Ты собирался спросить, не выйду ли я за тебя?

Я подумал, не рассказать ли ей о вечере, когда она застала меня в офисе, но решил не перегружать ее эмоционально.

– Почему ты продолжал строить? Обставлять его мебелью?

– Просто проект, Герцогиня, – мягко говорю я. – Мне нужно было что-то исправить.

Она смеется:

– Ты не смог исправить ни меня, ни ту рыжую девку и решил удариться в ремонт?

– В этом гораздо больше пользы.

Она фыркает. Я бы предпочел, чтобы она хихикнула.

Она включает свет и заходит в спальню осторожно, будто в любой момент пол может провалиться под ней.

– Ты хотя бы ночевал здесь?

Она проводит рукой по плюшевому белому одеялу и садится на краю постели, подпрыгивая несколько раз. Я улыбаюсь.

– Нет.

Она ложится на спину, а затем вдруг дважды перекатывается на другой конец кровати, вскакивая на ноги на матраце. Так сделал бы маленький ребенок. И, как всегда, когда в голове мелькает мысль о ребенке, желудок тоскливо сжимается.

Эстелла.

Сердце падает, поднимаясь лишь немного, когда Оливия дарит мне свою улыбку.

– Тут все такое девчачье, – говорит она.

Уголок моего рта приподнимается:

– Ну, я планировал разделить эту спальню с женщиной.

Она кивает:

– Синий, как павлиний хвост. Весьма соответствующе.

На туалетном столике в вазе стоят декоративные павлиньи перья. Она слегка улыбается, вспоминая что-то из далекого, далекого прошлого.

Я показываю ей остальные спальни, а затем мы по узким ступеням поднимаемся на чердак, переоборудованный в библиотеку. При виде книг она восторженно восклицает, так что еще выше, на смотровую площадку, ее приходится тащить едва ли не волоком. Две книги она забирает с собой, но, оказавшись на солнце, кладет их на один из шезлонгов, озираясь распахнутыми от восхищения глазами.

– Боже! – ахает она, вскидывая руки и кружась. – Как же красиво. Я бы проводила тут все время, если…

Мы отворачиваемся друг от друга одновременно. Я подхожу к перилам, любуясь деревьями, – она остается со стороны озера.

Если…

– Если бы ты не солгал, – заканчивает она.

И разве я не ожидал этого? Она королева метких ударов. И я смеюсь так безудержно, что Кэмми приоткрывает заднюю дверь и высовывается наружу. Заметив нас, она качает головой и возвращается назад. Ощущение, будто меня отчитали.

Я подглядываю за Оливией. Она берет книгу и садится в шезлонг:

– Я буду здесь на случай, если понадоблюсь, Дрейк.

Я подхожу к ней и целую ее в макушку:

– Договорились, Герцогиня. Я соображу что-нибудь на обед. Не позволяй никому украсть тебя.

Двумя днями позже они ловят Добсона в жилом комплексе Оливии. Он пришел за ней. Я бы убил Ноа. Что, если бы она мне не позвонила? Добсон ускользал от полиции почти десять лет. Мог ли он уйти от них и в этот раз и добраться до Оливии? Не хочу даже думать об этом. Когда нам поступает звонок, мы понимаем, что настало время возвращаться, но задерживаемся на еще один день. Даже Кэмми не горит желанием уезжать. На четвертый день я осторожно поднимаю тему отъезда, пока мы ужинаем лососем на гриле со спаржей. Кэмми, извинившись, уходит в дом, оставляя нас с Оливией наедине за столом для пикника. Оливия возит листья салата по тарелке, избегая моего взгляда.

– Ты не готова? – спрашиваю я.

– Дело не совсем в этом, – говорит она. – Просто тут так…

Я заканчиваю предложение за нее:

– Хорошо. – Она кивает. – Ты можешь остаться у меня на пару дней.

Она бросает на меня темный взгляд:

– А спать я буду между тобой и Джессикой?

Я усмехаюсь:

– Откуда ты знаешь, что мы с Джессикой все еще вместе?

Она вздыхает:

– Я за тобой присматриваю.

– Ты за мной следишь, сталкер, – говорю я. Когда она не отвечает, дотрагиваюсь до ее руки, кончиком пальца скользя по чуть выступающей вене. – Все в порядке. Я тоже тебя сталкерю.

– У тебя с Джессикой все так, как было раньше? Как в колледже?

– Ты хочешь знать, влюблен ли я в нее?

– Звучит так, будто я об этом спрашиваю?

Я прикрываю лицо руками и драматично вздыхаю:

– Если хочешь задавать очень личные и крайне неудобные вопросы, пожалуйста, вперед. Я расскажу все, что желаешь знать. Но, ради всего святого, задавай вопрос прямо.

– Ладно. Ты влюблен в Джессику?

– Нет.

Она кажется действительно удивленной.

– А был? Я имею в виду, в колледже?

– Нет.

– Ты женился бы на ней, если бы она оставила ребенка?

– Да.

Она прикусывает нижнюю губу, и в ее глазах блестят слезы.

– Ты не вынудила Джессику сделать аборт, Оливия.

Слезы скатываются по ее щекам.

– Нет, вынудила. Я отвезла ее в клинику. Я могла отговорить ее, но я этого не сделала. В глубине души я знала, что ты женишься на ней, если узнаешь, что она беременна. Я могла сказать ей об этом, и, возможно, она не пошла бы на тот шаг.

– Джессика не хочет детей, – говорю я. – Никогда не хотела. И мы с ней не можем прийти к компромиссу по этому поводу.

Она вытирает лицо рукавом и шмыгает носом. Это жалко и очень мило.

– Но вы вместе. Какой в этом смысл, если ваши отношения ни к чему не ведут?

Я смеюсь и ловлю слезу с ее подбородка на кончик своего ногтя:

– Это так на тебя похоже. Ты не берешься ни за что, если у этого нет цели. Поэтому ты даже не дала мне шанс. Ты не представляла себя замужем за мной и поэтому отказалась даже говорить об этом.

Она пожимает плечами, выдавливая улыбку:

– Ты меня не знаешь, дурачок.

– О, нет, неправда. Я выставил себя полным идиотом, прежде чем ты согласилась пойти со мной на свидание.

– Ближе к делу, Дрейк.

– Джессика рассталась кое с кем, прежде чем переехать сюда. Я развелся. У нас обоих проблемы с головой, и нам нравится находиться в одном пространстве, рядом друг с другом.

– И вы трахаетесь.

– И мы трахаемся. Ревнуешь?

Она закатывает глаза, но я-то знаю.

Темнеет. Солнце прожигает небо, окрашивая его желтыми и оранжевыми всполохами, истаивая за пиками деревьев.

– Знаешь, – говорю я, наклоняясь через столик и беря ее за руку. – Я мог бы переспать с тысячей женщин, но ни одна из тех ночей не ощущалась бы так, как та, что мы провели в апельсиновой роще.

Она выдергивает руку и поворачивается ко мне спиной, чтобы любоваться закатом. Я улыбаюсь, хотя она этого не видит, и начинаю собирать тарелки.

– Отрицание тебе не к лицу, Герцогиня.

Глава 10

Прошлое

– Покажите вон то.

Он извлек из безупречной хрустальной шкатулки кое-что даже более впечатляющее, чем предыдущий экземпляр. Спустя некоторое время все обручальные кольца перестают отличаться друг от друга. Помню, когда я был совсем ребенком, я повторял свое имя раз за разом, пока оно не начинало звучать как набор звуков, а не реальное имя. Он подвинул очередное изделие к краю витрины – оно было чуть больше последнего и лежало на квадрате черной вельветовой ткани. Я надел его на мизинец, чтобы рассмотреть получше.

– Три карата, бесцветный, идеально чистый бриллиант с рейтингом VVS2, – сказал Томас.

– Красиво, действительно очень красиво, но, думаю, мне нужно что-то более… уникальное. Неповторимое, – и я подтолкнул кольцо обратно в его сторону.

– Расскажите о ней, – сказал он. – Возможно, я почувствую, какое именно кольцо подойдет в данном случае.

Я усмехнулся:

– Она яростно независима. Ни от кого не принимает помощи, даже от меня. Ей нравятся милые вещи, но она этого стыдится, потому что боится показаться пустышкой. Но она не пустышка. Боже, она проницательна… и знает саму себя. И она добра. Только об этом она не догадывается. Она видит себя холодной и отстраненной, но у нее доброе сердце.

Когда я посмотрел на него, он вскинул брови. Засмеялись мы одновременно. Я облокотился о витрину, пряча лицо в ладонях.

– Что ж, вы определенно влюблены, – сказал он.

– Так и есть.

Он отошел на несколько шагов, а затем вернулся с другим кольцом.

– Оно из более дорогостоящей коллекции. Все еще с солитером, но, как вы можете видеть, лента – единственная в своем роде.

Я взял кольцо. Центральный камень был овальным, бриллиант, развернутый с востока на запад. Отклонение от нормы – благодаря этому ей бы понравилось. На ленте кольца из белого золота были выгравированы ветви и миниатюрные листья. Кольцо походило на те, что носили век тому назад. Современное и винтажное одновременно. Как сама Оливия.

– Это оно, – сказал я. – Идеально, особенно учитывая, что мы встретились под деревом.

Покинув магазин, я вышел обратно на теплую, влажную улицу. Жизнь во Флориде ощущалась как плавание в миске горохового супа. Однако сегодня меня это не раздражало. Я улыбался. У меня в кармане лежало кольцо, кольцо Оливии. Расскажи я кому-нибудь, что собирался сделать предложение девушке, с которой так ни разу и не переспал, все мои знакомые посчитали бы, что я сошел с ума. Поэтому я никого не посвящал в свои планы. Мои друзья и семья не поддержали бы меня, и я не считал нужным вовлекать их. Мне не нужно было спать с ней, чтобы знать, что я чувствую. Она могла бы отказывать мне в доступе к своему телу каждый день, до самой нашей смерти, и это не помешало бы мне выбрать ее. Вот насколько глубоко я увяз в ней.

План был приведен в действие. Через шесть недель я бы спросил… нет… сказал бы Оливии выйти за меня. Скорее всего, она отказала бы, но я бы просто продолжил спрашивать – или говорить. Так все и получается, когда ты одержим женщиной. В один момент ты просто перестаешь бежать от любви и нарушаешь свои собственные правила… выставляешь себя дураком. Но меня все устраивало.

Я позвонил ей, стараясь, чтобы голос не выдавал эмоции.

– Привет, – выдохнула она.

– Привет, малышка.

Мы всегда молчали несколько секунд, едва обменявшись приветствиями. Я предпочитал думать об этом как о насыщении. Однажды она призналась, что каждый раз, когда видит мое имя, высвечивающееся на экране телефона, у нее в животе порхают бабочки. И что-то мягко заныло у меня в груди. Хорошая боль – словно мое сердце сокращалось в оргазме.

– Я кое-что планирую через пару недель. Возможно, мы могли бы уехать куда-нибудь вместе на пару дней? Например, в Дейтону.

Она звучала воодушевленно:

– Никогда там не была.

– Такой же пляж. Еще один уголок старой доброй Флориды. Я бы показал тебе Европу. Но пока – Дейтона.

– Калеб, да, я только за. И за Европу, и за Дейтону.

– Ладно, – сказал я, улыбаясь.

– Ладно, – повторила она.

И через несколько мгновений окликнула:

– Эй. Не бронируй раздельные номера.

Кажется, я споткнулся о бордюр.

– Что?

Она рассмеялась.

– Пока, Калеб.

– Пока, Герцогиня.

Я улыбался от уха до уха.

После того как мы повесили трубки, я остановился в кафе на открытом воздухе, чтобы выпить чашечку эспрессо. Утер пот со лба и позвонил в отель – оформить бронь. Одна комната: огромная двуспальная кровать, джакузи, вид на океан. Затем позвонил флористу и заказал тридцать гардений. Они запросили адрес доставки, и мне пришлось прервать звонок, чтобы проверить, где находится отель, и перезвонить им снова. Между звонками я смеялся. Вслух. Люди оборачивались, смущенные, но я ничего не мог поделать. Все это было чистым безумием, но оно делало меня счастливым. Я набрал номер Кэмми, но затем, передумав, сбросил звонок. Кэмми была единственным человеком, близким ей почти как семья, но она абсолютно не умела хранить секреты. Мне хотелось бы, чтобы в жизни Оливии был отец, которого я мог бы попросить… нет. Я точно подрался бы с ее отцом, вероятно даже неоднократно. В конце концов я позвонил старому другу, который помог бы мне с заключительной частью плана. С лучшей частью. Я не хотел просто отдать ей кольцо; мне нужно было показать, насколько я серьезен.

Я встал из-за стола, оставил деньги и отправился к дому моей матери. С надеждой, что в доме Дрейков найдется достаточно успокоительных, потому что они ей однозначно понадобятся.

– Калеб, это ужасная ошибка.

Цвет лица матери мог сравниться с пеплом, и она теребила цепочку медальона – верный признак, что она вот-вот утратила бы самообладание.

Я рассмеялся над ней. Я всегда старался относиться к ней уважительно, но не стал бы терпеть, продолжи она утверждать, будто Оливия – какая-то ошибка. Я забрал у нее футляр с кольцом и захлопнул его.

– Я здесь не потому, что нуждаюсь в твоем мнении, а потому, что ты моя мать, и я хочу, чтобы ты знала о происходящем в моей жизни. Однако я могу изменить свою позицию, если ты не перестанешь настаивать, будто Оливия меня недостойна.

– Она…

– …достойна, – твердо заканчиваю за нее я. – В колледже я был придурком, который гонялся за каждой юбкой, просто потому что мог. Я был со множеством женщин, и она – единственная, кто заставляет меня стремиться к тому, чтобы стать лучшим человеком… лучшим – ради нее. Мне даже не нужно быть хорошим человеком; просто достаточно хорошим, чтобы она выбрала меня.

Мама смотрела совершенно безучастно.

– Забудь, – сдался я, поднимаясь. Она ухватилась за мое предплечье.

– Ты сообщил отцу?

Я поморщился:

– Нет, зачем?

– А брату?

Я покачал головой.

– Они согласятся со мной. Ты еще слишком молод.

– Но если бы я купил это кольцо для Сидни, никто бы меня моей молодостью не попрекал, не так ли?

Она прикусила нижнюю губу, и я вырвал руку из ее хватки.

– Отцу настолько сложно брать на себя обязательства, что он умудряется находить по женщине в месяц последние десять лет. Сет замкнутый невротик, который скорее проведет жизнь в одиночестве, чем смирится с тем, что кто-то оставил тарелку в раковине. Кому, как не им, раздавать советы по отношениям. И, просто к твоему сведению, это твоя работа – поддерживать меня. Все говорили тебе не разводиться с отцом и не выходить замуж за Стива. Где бы ты была сейчас, если бы прислушалась?

К концу моей речи она дышала так тяжело, что почти задыхалась. Я покосился на дверь. Нужно было выбираться отсюда, быстро. Хотелось быть рядом с Оливией. Увидеть ее, поцеловать.

– Калеб.

Я повернулся к ней. Для нас с братом она была хорошей матерью. Достаточно хорошей, чтобы уйти от отца, едва она заметила, насколько дурно он на нас влияет. Остальным она не казалась особенно добросердечной женщиной, но я ее понимал. Она резала словами, как ножом, и не стеснялась высказывать критику – распространенные черты среди людей с деньгами. Я и не ожидал, что она примет Оливию, но надеялся на менее банальную реакцию. Возможно, даже на то, что она преодолеет себя и вынужденно, но будет счастлива за меня, ради меня. Ее явная грубость начинала утомлять.

Она снова дотронулась до моей руки, легко сжимая ее:

– Я знаю, ты думаешь, что я поверхностна. Вероятно, так и есть. Женщин моего поколения учили не особенно задумываться о чувствах и просто делать то, что необходимо, не анализируя эмоции. Но я проницательнее, чем могу казаться. Она погубит тебя. Она нездорова.

Я мягко отстранил ее:

– Тогда просто не мешай ей губить меня.

Глава 11

Настоящее

Сначала я отвожу домой Кэмми. Выбираясь из машины, она целует меня в щеку и смотрит мне в глаза чуть дольше, чем положено. Я знаю, что ей жаль. После всех этих лет между мной и Оливией как может быть иначе? Я киваю ей, и она улыбается, поджимая губы. Когда я возвращаюсь в салон, Оливия наблюдает за мной.

– Иногда мне кажется, будто вы с Кэмми разговариваете не разговаривая, – отмечает она.

– Наверное, так и есть.

Остаток пути мы проводим в молчании. Чем-то это напоминает возвращение из похода, когда нужно было многое сказать, но ни одному из нас не хватило храбрости. Теперь мы старше, с нами столько всего произошло. Нам не должно быть так тяжело.

Я заношу ее сумки наверх. Она придерживает для меня входную дверь, когда мы выходим на ее этаж, так что я первым оказываюсь в фойе.

Отсутствие Ноа ощутимо – она будто живет одна. Воздух теплый, тут и там по квартире рассыпается аромат ее парфюма. Она включает кондиционер, и мы перемещаемся в кухню.

– Чаю? – предлагает она.

– С удовольствием.

На несколько минут я могу вообразить, будто это наш дом и она заваривает чай так же, как делает каждое утро. Наблюдаю, как она ставит чайник и достает чайные пакетики. Потирает заднюю часть шеи, ставит стопу одной ноги под колено другой, пока ждет, когда закипит вода; затем ставит передо мной стеклянную баночку с сахарными кубиками и миниатюрный кувшин с молоком. Я отворачиваюсь, притворяясь, будто вовсе не смотрел на нее. От этого появляется ощущение, будто я пронзил свое собственное сердце. Мы всегда говорили, что вместо обычного сахара у нас будут сахарные кубики. Она достает две чайные чашки из буфетного шкафчика, приподнимаясь на мысках, чтобы дотянуться до них. Я прослеживаю выражение ее лица, когда она кидает в мой чай четыре кубика, затем помешивает его и добавляет молоко. Я тянусь за чашкой прежде, чем она успевает отстраниться, и кончики наших пальцев соприкасаются. Ее взгляд устремляется на меня и тут же – прочь. Свой чай она пьет лишь с одним кубиком сахара. Минуты растягиваются между нами, и столешница начинает казаться все более интересной. Наконец я отставляю чашку в сторону – та звякает о поверхность блюдца. Между нами зарождается шторм. Возможно, именно поэтому мы так наслаждаемся затишьем. Я встаю, чтобы поставить обе чашки в раковину; споласкиваю их и убираю в сушильный шкаф.

– Я все еще хочу тебя, – сознаюсь я. Удивляюсь, что произнес это вслух. Понятия не имею, чувствует ли она то же самое, потому что стою к ней спиной.

– Иди к черту.

Сюрприз, сюрприз.

От меня ей за ругательствами не спрятаться. Я вижу, как она на меня смотрит. Когда мы случайно касаемся друг друга, меня одолевает сожаление.

– Я построил тот дом для тебя, – поворачиваюсь к ней я. – И не избавился от него даже после того, как женился. Нанял ландшафтного дизайнера и специалиста по бассейнам, обеспечил уборку раз в месяц. Зачем, по-твоему?

– Потому что ты дурак, который может отпустить прошлое только пока он женат, а в остальное время отчаянно цепляется за ностальгию.

– Ты права. Я дурак. Но, как ты видишь, дурак, который не может отпустить прошлое.

– Возьми и отпусти.

Я покачиваю головой:

– Нет-нет. В этот раз ты нашла меня, помнишь?

Она заливается краской.

– Почему ты позвонила мне?

– Кому еще я могла позвонить?

– Своему мужу, как вариант.

Она отворачивается.

– Ладно. Я боялась. Ты был первым, о ком я подумала.

– Потому что…

– Проклятье, Калеб! – она ударяет кулаком по столу так, что подскакивает ваза с фруктами.

– Потому что… – надавливаю я. Она думает, будто пугает меня своими вспышками гнева? Ну, разве что чуть-чуть.

– Тебе всегда нужно чрезмерно все проговаривать.

– Нельзя ничего проговаривать «чрезмерно». Проблемы возникают только из-за недостатка коммуникации.

– Тебе надо было заделаться психологом.

– Знаю. Не переводи тему.

Она прикусывает ноготь на большом пальце:

– Ты моя тихая гавань. Я иду к тебе, когда мне плохо.

Мой язык скручивается, заворачивается узлом, леденеет. Что я должен на это ответить? Я не ожидал ничего подобного. Возможно, больше ярости, больше отрицания, но не этого.

И тогда я схожу с ума. По-настоящему. Из-за напряжения, сковывающего меня из-за желания обладать ею, и желания, чтобы она признала, что тоже желает меня.

Я измеряю ее кухню шагами, смыкая руки на задней стороне шеи. Хочется разбить что-то. Бросить стул в огромное прозрачное окно, из которого, кажется, и состоит ее квартира. Но я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.

– Бросай его, Оливия. Бросай его, или между нами все кончено.

– ЧТО кончено между нами? – Она перегибается через столешницу, упираясь в нее пальцами, расставленными из-за ярости. Ее слова жалят. – Между нами не было ни начала, ни середины, ни одной гребаной минуты, чтобы любить друг друга. Думаешь, мне этого хочется? Он не сделал ничего дурного!

– Бред! Он женился на тебе, хотя знал, что ты влюблена в меня.

Она в смятении отступает назад. Пересекает кухню, из одного конца в другой, одной рукой придерживаясь за собственное бедро, второй проводя по волосам. Когда она наконец останавливается и смотрит на меня, лицо ее искажено противоречивыми чувствами.

– Я люблю его.

Я настигаю ее в два шага, хватаю за предплечье и склоняюсь к ней, глядя ей в глаза. Она должна принять правду. Мой голос звучит как что-то нечеловеческое, звериное – рычание:

– Сильнее, чем меня?

Свет гаснет в ее глазах, она пытается отвернуться. Я встряхиваю ее:

– Сильнее, чем меня?

– В моей жизни нет ничего, что я любила бы больше, чем тебя.

Мои пальцы невольно сжимаются на ее руке:

– Тогда почему мы продолжаем играть в эти бессмысленные игры?

Она вырывается, пылая гневом:

– Ты бросил меня в Риме! – и отталкивает меня так, что я теряю равновесие. – Ради той рыжей твари! Ты понятия не имеешь, как это было больно. Я пришла к тебе открыть свои чувства, а ты бросил меня.

Оливия редко демонстрирует свои чувства, особенно боль. Это так странно, что я не вполне понимаю, как себя вести.

– Она была нестабильна. Ее сестра застрелилась, и она наглоталась таблеток, выпила целую упаковку снотворного, ради всего святого! Я пытался спасти ее. Ты не нуждалась во мне, никогда не нуждалась. Откровенно говоря, ты всегда очень старалась доказать, что не нуждаешься во мне.

Она замирает возле раковины; берет стакан, наливает в него воду, делает несколько глотков и швыряет его, целясь мне в голову. Я уворачиваюсь, и стакан вдребезги разбивается о стену. Опешив, я смотрю на точку на стене, возле которой теперь сверкают десятки осколков, а затем – на Оливию.

– Ты не решишь наши проблемы, устроив мне сотрясение мозга.

– Ты был гребаным трусом. Если бы в тот день ты просто подошел ко мне в том музыкальном магазине, безо всякой лжи, все сложилось бы иначе.

Лишь мгновение назад ее плечи были напряжены, словно в боевой стойке, но теперь они резко расслабляются, обмякают. С ее губ срывается единственный короткий всхлип, и она тянется заткнуть себе рот ладонью, но уже слишком поздно.

– Ты женился… завел ребенка… – Ее слезы текут ручьем, смешиваясь с тушью, черными полосами марая ее щеки. – Ты должен был жениться на мне. Твой ребенок должен был быть и моим ребенком тоже.

Она почти падает на диван, оказывающийся прямо позади нее, и обнимает себя собственными руками. Ее хрупкое тело сотрясается от рыданий, а буйные локоны путаются и спадают на ее лицо, скрывая его.

Я подхожу к ней. Бережно подхватываю ее на руки и сажаю на столешницу, так, чтобы мы были на одном уровне, лицом к лицу. Она пытается спрятаться за своими волосами. Они длинные, до талии, почти точь-в-точь как когда мы встретились впервые. Стягиваю резинку с ее запястья и разделяю их на три пряди.

– Странно, конечно, что я знаю, как плести косы.

Теперь она смеется в промежутках между всхлипами. Я подвязываю косу резинкой и перекидываю через ее плечо. Теперь я могу ее видеть.

Она звучит чуть охрипшей:

– Терпеть не могу то, как ты шутишь каждый раз, когда я пытаюсь себя пожалеть.

– А я терпеть не могу то, что постоянно довожу тебя до слез.

Подушечкой большого пальца я поглаживаю ее запястье, вырисовывая невидимые круги. Мне бы хотелось касаться ее крепче, сильнее, но это неправильно. Не сейчас.

– Твоей вины ни в чем нет, Герцогиня. Виноват я. Я думал, что, начни мы с чистого листа… – Я запинаюсь, потому что теперь знаю точно, что такой вещи, как чистый лист, не бывает. Мы лишь принимаем грязные исписанные листы и делаем все, чтобы построить что-то на их основе. Я целую ее запястье. – Позволь мне вынести тебя отсюда на руках, как невесту. Позволь сделать так, чтобы ты никогда больше не касалась земли. Я был создан для того, чтобы нести тебя, Оливия. Ты чертовски тяжелая со своей виной и презрением к себе, но я смогу. Потому что люблю тебя.

Она прижимает мизинец к губам, будто в попытке удержать все внутри себя. Новый Оливия-изм – мне нравится. Я отнимаю ее мизинец от ее рта и, вместо того, чтобы отпустить, переплетаю наши пальцы. Господи, сколько времени прошло с тех пор, как я брал ее за руку в последний раз? Чувствую себя восторженным мальчишкой. Приходится перебарывать улыбку, что так и просится наружу.

– Скажи мне, – говорю я. – Питер Пэн…

– Ноа, – выдыхает она.

– Где он, Герцогиня?

– Сейчас – в Мюнихе. На прошлой неделе – в Стокгольме, а до этого – в Амстердаме. – Она отворачивается. – Мы… мы взяли паузу.

Я недоуменно качаю головой:

– Паузу от чего? От брака или друг от друга?

– Мы друг другу нравимся. От брака, наверное.

– Проклятье, это же полная бессмыслица, – говорю я. – Будь мы женаты, я бы ни за что не выпустил тебя из своей постели, а уж из виду и подавно.

Она морщится:

– И что это значит?

– В мире полно таких мужчин, как я, и я не позволил бы им к тебе приблизиться. Что за игру он ведет?

Она молчит. Долго. А затем выпаливает:

– Он не хочет детей.

Перед глазами встает образ Эстеллы.

– Почему?

Она пожимает плечами, притворяясь, будто ее это не задевает:

– У его сестры кистозный фиброз, и он носитель. Он видел, сколько страданий ей это причиняет, и не хочет приводить в мир детей, когда есть риск, что им придется пройти через то же самое.

Ее это волнует, я вижу. Она сжимает губы, скользит взглядом по столешнице, будто выискивая потерянную хлебную крошку.

Я сглатываю. Для меня это тоже болезненная тема.

– Ты знала об этом, когда выходила за него?

Она кивает:

– Я тоже не хотела детей.

Я встаю. Не хочу слушать, как она говорит о желаниях, которые в ней пробудил Ноа, хотя я не смог. Должно быть, я помрачнел, потому что она закатывает глаза:

– Сядь. Я вижу, как ты потакаешь своему внутреннему ребенку.

Я подхожу к огромному, от пола до потолка, окну, обрамляющему ее квартиру по периметру, и смотрю на улицу. И задаю вопрос, который не хочу задавать, но на который должен знать ответ. Потому что завидую.

– Что изменило твое мнение?

– Я изменилась, Калеб.

Она поднимается и встает рядом со мной. Краем глаза я смотрю на нее: она скрестила руки на груди; на ней серая хлопковая водолазка с длинными рукавами и черные штаны, сидящие на бедрах так низко, что обнажают несколько сантиметров кожи. Волосы – в свободной косе, лежащей вдоль спины. Она наблюдает за движением машин на шоссе, пролегающем напротив дома. Она выглядит соблазнительно, как женщина, с которой нельзя не считаться. Я усмехаюсь и качаю головой.

– Я всегда чувствовала, что недостойна иметь детей. Логично, ага? У меня ведь такой мощный отцовский комплекс.

– Ох, блин, ты его до сих пор прорабатываешь?

Она усмехается:

– То тут, то там. Но теперь я могу заниматься сексом.

Я дергаю уголком рта, хитро прищуриваясь:

– Уверен, ты исцелилась благодаря мне.

Она моргает так часто, что ресницами могла бы задуть свечу. Прикусывает губу, чтобы не улыбаться.

Я смеюсь так сильно, что откидываю голову назад. Мы оба получаем такое удовольствие, заставляя друг друга чувствовать себя дискомфортно. Боже, я люблю эту женщину.

– Хотя ты прав. Но что бы ты себе ни думал, ты помог не своими постельными замашками, а тем, что сделал ради того, чтобы вернуть меня.

Я вскидываю брови:

– Амнезия?

Я удивлен. Она медленно кивает. Теперь она смотрит в окно, но я все равно наклоняюсь к ней.

– Ты не такой… не тот, кто лжет и идет на безумства. Я – да, но не ты. Тогда у меня в голове не укладывалось, что ты мог так поступить.

– Ты сумасшедшая.

Она бросает на меня раздраженный взгляд:

– Ты нарушил собственный моральный кодекс. Я подумала, что если кто-то вроде тебя готов бороться за меня, то я наверняка чего-то стою.

Я смотрю на нее, стараясь передать все, что чувствую, без единого слова, потому что боюсь выдать слишком многое или сказать недостаточно.

– Ты достойна того, чтобы за тебя бороться. Я еще не сдался.

Она вскидывается, явно обеспокоенная:

– А следовало бы. Я замужем.

– Да, ты вышла замуж. Но только потому, что посчитала, будто между нами все кончено, а между нами ничего не кончено. Никогда не кончится. Если думаешь, что никчемная полоска металла на твоем пальце защитит тебя от чувств ко мне, то ты ошибаешься. Я носил такую же целых пять лет и каждый день мечтал, чтобы рядом со мной была ты.

Опускаю взгляд на ее губы – губы, которые так хочу поцеловать. А затем поворачиваюсь и беру свои ключи, чтобы уйти, пока мы не начали ссориться – или целоваться. Она не отходит от окна. Прежде чем покинуть комнату, я окликаю ее по имени:

– Оливия.

Она смотрит на меня из-за плеча. Коса качается, словно маятник.

– Ваш брак не продлится долго. Скажи Ноа правду, будь честной с ним. Когда все разрешится, вернись ко мне, и я дам тебе нашего ребенка.

Я не остаюсь, чтобы увидеть ее реакцию.

Я чувствую себя виноватым за то, что предлагаю своей бывшей девушке ребенка, когда моя нынешняя девушка ждет в моем доме – ждет, когда я попрошу ее выйти за меня. Стоит мне переступить свой собственный порог, как жизнь возвращается обратно в фокус. Из стереоколонок льется музыка – я приглушаю ее. Джессика крутится возле плиты, переворачивая что-то на сковородке. Удивительно, как она не теряет желания готовить что-то даже после работы; ее наверняка должно тошнить от рутины. Я сажусь за барную стойку и наблюдаю за ней, пока она не оборачивается.

Должно быть, она улавливает что-то в выражении моего лица, потому что перед тем, как подойти ко мне, она откладывает деревянную ложку и вытирает руки кухонным полотенцем. Не могу определить, что она готовит, но для этого нужен соус, и теперь он подтекает с ложки на столешницу, там, куда она ее положила. Не знаю почему, но у меня никак не получается оторвать взгляд от ложки и лужицы соуса.

Пока она пересекает комнату, я сжимаю зубы. Мне не хочется причинять ей боль, но если я поступлю с ней так же, как с Леа когда-то, то получится, что я останусь, только чтобы сберечь ее сердце. И с моей стороны это даже не будет искренне, ведь единственное, чего я хочу в этой жизни по-настоящему, – сберечь сердце Оливии.

Когда она тянется ко мне, я оплетаю ее ладони собственными пальцами и сжимаю их. Она видит грядущее расставание в моих глазах; качает головой прежде, чем я успел бы произнести хоть что-то.

– Я все еще влюблен в Оливию, – говорю я. – И это никогда не будет честно по отношению к тем, кто рядом со мной. Я не хочу отдавать тебе лишь осколки себя.

Слезы скапливаются в ее глазах – и проливаются.

– Думаю, я сразу все поняла, – кивает она. – Не реальную причину, но то, что ты совсем другой. Правда, я думала, что это из-за произошедшего с Леа и Эстеллой.

Я дергаюсь:

– Мне так жаль, Джессика.

– Она та еще сволочь, Калеб. Ты ведь в курсе, да?

– Джесс…

– Нет, послушай меня. Она плохой человек. Она защищает плохих людей в суде. А затем, как гром среди ясного неба, она звонит тебе посреди ночи и требует, чтобы ты приехал и спас ее. Она коварна.

Я устало потираю переносицу:

– Она не такая. Она замужем, Джессика, и нам с ней не суждено быть вместе. Я просто не хочу быть с кем-то другим, вот и всё.

Я опять смотрю на ложку, и сразу же – на Джессику.

– У меня появится желание завести детей.

Она отступает на шаг назад:

– Ты ведь говорил, что не хочешь.

Я киваю:

– Да, но тогда мне было больно. Из-за того, что случилось с… Эстеллой.

Это первый раз за очень, очень долгое время, когда я произнес ее имя вслух. Это мучительно.

– Я всегда хотел иметь семью. Но я не могу состоять в браке и притворяться, что не хочу детей.

Она трясет головой; сначала медленно, но затем все быстрее, отчаяннее.

– Я пойду, – говорит она и чуть ли не бежит в комнату за своими вещами. Я не останавливаю ее – в этом не было бы смысла. Я в очередной раз ранил чьи-то чувства из-за собственных чувств к Оливии. Когда это закончится? Закончится ли когда-нибудь? Я не выдержу, если поступлю так с кем-то еще. Для меня ситуация конкретна: либо Оливия, либо никто.

Глава 12

Прошлое

Четыре часа дня, пять часов, шесть часов, семь – а я по-прежнему так и не вышел из здания, часами ожидая нужные документы. Документы! Как будто вся жизнь зависела от моей подписи на клочке бумаги. Я покосился на циферблат – у Оливии я должен был быть уже час назад. Проверил телефон – она не звонила. Возможно, все еще была занята сборами.

– Калеб, – мой коллега Нил заглянул в кабинет, – ты остаешься на вечеринку?

Я ухмыльнулся:

– Нет, я нужен в другом месте.

Он вскинул брови:

– Нужен больше, чем на вечере, который босс устраивает для потенциальных клиентов?

– Наш босс по совместительству мой отчим, – сказал я, яростно печатая на клавиатуре. – Абсолютно уверен, что выйду сухим из воды.

Рядом с Нилом возникла моя секретарша:

– Калеб, к тебе пришла Сидни Оррико. Говорит, ей нужны твои подписи.

Я вскочил с кресла:

– Да, пригласи ее сюда.

Нил вскинул брови, но через секунду исчез, и вместо него появилась Сидни:

– Приветик.

Я вышел из-за стола, чтобы поприветствовать ее. Сидни Оррико: каштановые кудри, голубые глаза, длинные ноги. Мы были соседями, ходили в одну и ту же школу, а наши матери таскали нас на одни и те же званые вечера, где мы были вынуждены общаться друг с другом. Мы постоянно пересекались друг с другом и, по закону природы, в конце концов стали друзьями. А затем – кое-чем большим. Все началось с поцелуя на четвертое июля. Затем, разделив его, мы начали прятаться в комнате отдыха в моем доме и при первой же возможности раскладывались на бильярдном столе. Спустя несколько недель мы дошли до второй базы. К концу нашего первого совместного лета я лишил ее девственности. Но когда осенью начались школьные занятия, все стало неловким… весьма, весьма неловким.

Сидни хотела парня, партнера. Я хотел подругу с привилегиями. Пятнадцатилетний, я пытался объяснить ей, что это значит, но она ударилась в слезы, и я поцеловал ее, лишь чтобы ее успокоить. Мы переспали, после чего мне снова пришлось растолковывать концепт нежелания встречаться. Она дала мне пощечину и поклялась, что больше никогда со мной не заговорит.

Неправда. Правда в том, что она не переставала со мной разговаривать. Пятнадцатилетние девчонки весьма напористы – особенно когда убеждены, что влюблены. Когда она застала меня на свидании с другой девушкой в популярном кафе, она чуть не сошла с ума и опрокинула целую вазу тающего шоколадного мороженого мне на штаны.

Сидни Оррико.

К счастью для меня, после инцидента с мороженым она отступила. Какое-то время она встречалась с моим братом, но бросила его ради какого-то квотербека. Порой мы замечали друг друга – на вечеринках в честь дня рождения общих знакомых, на выпускных вечерах, в торговом центре. К тому моменту, как у нас завязались отношения с Оливией, мы с Сидни не виделись почти год. Она решила не поступать в колледж – предпочла школу недвижимости. Мама упоминала, что она работала в отцовской строительной компании. Тогда-то все и пошло наперекосяк.

Я строил дом для Оливии. Наш дом. Решение, которое я принял, едва осознав, что намерен жениться на ней. И нанял архитектора, чтобы тот сделал чертежи, за недели до того, как купил кольцо и вышел на связь с отцом Сидни, Грегом Оррико.

– Проект займет примерно год, Калеб. Нужно учитывать дополнительные проверки, которые придется пройти, чтобы одобрить смотровую площадку на крыше.

Я постучал по столу кончиком ручки. Приемлемо – с условием, что фундамент будет заложен к тому моменту, как я сделаю Оливии предложение. Я хотел, чтобы мне было что показать ей. Основание нашего будущего.

Мы договорились встретиться и подписать необходимые бумаги. Прежде чем я повесил трубку, Грег сообщил, что менеджером по моему проекту назначена Сидни.

– Дерьмо, – процедил я, не отпуская телефон. Если Сидни была такой же, какой я ее помнил…

Сидни обняла меня и извлекла из портфеля целую стопку документов:

– Нервничаешь?

– Ничуть. Я предлагаю любви моей жизни свои руку и сердце каждый божий день.

Она усмехнулась и слегка шлепнула меня папками по лбу:

– Тогда к делу.

Мы разложили весь комплект по моему рабочему столу, и Сидни терпеливо разъяснила мне каждую форму. Я подписал примерно половину из них, когда в мой офис вторгся облаченный в смокинг Стив.

– Сидни! – Он обнял ее. – Ты где-то растеряла свои веснушки, и что случилось с металлическими штуками, которые ты носила на зубах?

Сидни и Стив виделись регулярно, но вели свою игру. Я продолжил читать документы, ожидая, когда они закончат.

– Это твой способ назвать меня красивой?

Стив рассмеялся:

– Не останешься на вечеринку?

И тут я заметил, что на Сидни было платье, – что намекало, что к вечеринке она готовилась. Должно быть, моя мать предупредила ее заранее.

– Останусь, – сказала она. – Я надеялась, Калеб выпьет со мной бокальчик-другой, прежде чем умчится прочь на своем белом коне.

– Не могу, – сказал я, не отрываясь от текста договора. – Оливия меня ждет.

– Калеб, – сказал Стив, – тебе нужно задержаться хотя бы на один бокал – некоторые из гостей все-таки твои клиенты.

– Стив!

Я демонстративно громко захлопнул ноутбук и пронзил его взглядом:

– Я делаю своей девушке предложение сегодня вечером. Ты серьезно?

– Я прошу только о паре минут. Просто позвони Оливии и сообщи, что чуть-чуть опоздаешь.

– Нет, – встал и подхватил свои ключи я.

Сидни, проверявшая мои подписи, вдруг вскинула голову:

– Ты меня возненавидишь.

Я вздохнул:

– Что ты забыла?

Она покраснела:

– Я могу вернуться в офис и забрать все по-быстрому. Буду здесь через пятнадцать минут.

– Что ты забыла, Сидни? Это не может подождать до вторника?

Она кашлянула:

– Ключи от территории. Без них ты не сможешь войти.

Я поджал губы и взглянул на нее, моргая от огорчения. Тихо, соблюдай спокойствие.

– Ладно, иди. Живее!

Она кивнула и чуть ли не выпрыгнула из кабинета. Я повернулся к Стиву:

– Тридцать минут, пока Сидни не вернулась. Не больше.

Он похлопал меня по плечу. Я позвонил своей секретарше, также облаченной в платье.

– Можешь позвонить Оливии и сообщить, что меня задержали на работе, но я буду на месте, как только освобожусь?

Она кивнула, и я направился к скромному гардеробу в кабинете, где хранил пиджаки. Скользнул в рукава, чертыхаясь себе под нос. Для столь важной и памятной ночи все начиналось хуже некуда. Тридцать минут – и все. А затем я уйду отсюда.

К моменту, когда Сидни вернулась, прошло полтора часа. Я уже даже не пытался развлекаться светскими беседами и закрылся в офисе, чтобы дождаться ее. Дважды позвонил Оливии, но она не подняла трубку – наверняка была в бешенстве.

Сидни бодро переступила порог, придерживая длинную юбку, с виной, написанной на лице:

– Пробки, Калеб, прости.

Я кивнул и протянул руку за ключами. Она выглядела столь странно-несчастной, когда вложила их мне в ладонь, что я взял ее за запястье прежде, чем она отстранилась бы:

– Сидни? Что случилось?

Ее губы дрожали. Она отпрянула, прислонившись к краю рабочего стола:

– Можно взглянуть на кольцо?

Я едва устоял перед порывом посмотреть на часы на своем запястье. В конце концов кивнул, достал футляр из ящика и показал ей кольцо. Ее глаза распахнулись.

– Оно прекрасно, – сказала она. И заплакала.

Я закрыл футляр, убрал его в карман.

– Сидни? Что такое, в чем дело?

Я приобнял ее за плечи, и она посмотрела на меня сквозь слипшуюся тушь, уже растекшуюся по щекам:

– Я влюблена в тебя.

Ее слова потрясли меня. Я сжал переносицу. Этого не могло происходить по-настоящему. Мне нужно было найти Оливию. Я не был готов разбираться со всем этим. И не хотел.

– Сидни, я…

Она встряхнула головой:

– Все в порядке. Я давно смирилась, что ты не будешь моим. Просто слегка расчувствовалась из-за того, что ты собираешься делать предложение и всякое такое…

Я стиснул зубы, судорожно размышляя, что делать дальше. Все, что я видел, – Оливия. Но Сидни была моей подругой, а я не имел привычки говорить плачущим женщинам отстать от меня к чертовой матери. Ладно – можно попытаться закруглить все оперативно. Я протянул ей салфетку, и она принялась вытирать лицо.

– Сидни, посмотри на меня.

Она подчинилась.

– Я был одинок. Всю жизнь. Я был популярным парнем, меня окружало множество людей, но я был просто неописуемо одинок среди них и не знал, излечимо ли это. Пока не встретил Оливию. Впервые я увидел ее, когда она стояла под тем деревом. – Я рассмеялся и провел пальцами по подбородку. Я не побрился. Нужно было побриться. – И только я увидел ее, как понял, что она была тем самым элементом, которого мне так не хватало. Звучит как бред, но это правда. В мыслях промелькнул образ, она – на моей кухне, за одним столом со мной, с волосами, собранными в жуткий пучок, и в этом образе мы пили кофе и смеялись. Уже тогда я знал, что женюсь на ней.

Сидни смотрела на меня с таким восхищением, что было трудно догадаться, к лучшему это или к худшему. Я поймал себя на том, что хотел бы, чтобы Оливия смотрела на меня так же. За ее любовь приходилось сражаться, и мы всегда сцеплялись друг с другом в поединке. Я мог бы быть с женщиной, которая обожала бы меня. Я мог бы даже взрастить в себе прежние чувства к Сидни. Она была красивой и доброй. Но я мотнул головой. Заканчивай, Калеб. И я сказал ей то, во что верил.

– Когда ты найдешь его, его имя будет бежать по твоим венам вместе с кровью. Оливия бежит по моим. Бежит сквозь мое сердце, мой мозг, мои пальцы и мой член. – Сидни рассмеялась сквозь слезы. Я ухмыльнулся. – Ты найдешь его, Сидни. Но я – не он. Я принадлежу другой.

Я обнял ее. Она сидела на моем столе, и я мягко похлопал ее по ноге:

– Возвращайся на вечеринку. Мне пора.

А затем я поднял взгляд – и увидел Оливию, стоящую в дверном проеме. В голову ударила кровь. Она слышала все, что я наговорил Сидни? Видела футляр с кольцом? На краткое мгновение меня охватила паника – я не знал, что делать.

Она позвала меня по имени. Я тупо смотрел на то, как Сидни соскочила со стола и быстро вышла из кабинета, – бросив на Оливию взгляд через плечо, когда закрывала дверь.

Эмоции застыли на ее лице. Мучительно медленно на меня снизошло осознание, как на самом деле выглядело то, свидетелем чего она стала. Я ломал голову над тем, что нужно и можно сказать. Если бы я объяснил, кто такая Сидни, пришлось бы раскрыть карты про кольцо и дом. Я почти начал говорить что угодно, лишь бы стереть это выражение с ее лица, когда она впервые сказала, что любила меня.

– Я любила тебя.

У меня защемило сердце. Это должен был быть один из самых счастливых моментов в моей жизни, но она не признавалась мне в чувствах, потому что хотела. Она признавалась мне в чувствах, чтобы причинить боль. Потому что думала, что я намеренно причинил боль ей.

Словно наяву я услышал слова матери о том, что она слишком сломана. В то мгновение все изменилось. Я бы хотел, чтобы все осталось по-прежнему, но это было бы невозможно. Я не мог помочь ей. Не мог любить ее достаточно, чтобы избавить ее от закостенелой боли, которую она использовала как броню и которая бросала тень на все, что она делала. Фантазии о совместной жизни перешли от дома, осененного солнцем, и внутреннего двора, по которому бегают дети, к Оливии, в слезах забившейся в угол, упрекающей меня за то, что я обрек ее на что-то, к чему она не была готова.

Затем она обвинила меня в том, что я поступал как ее отец.

Обида была неописуемой. Особенно учитывая, что последние полтора года я пытался доказать, что совсем на него не похож. Когда она выбежала из моего офиса, уверенная, что я изменил ей, я не стал ее останавливать.

Я оцепенел, ощущая, как футляр упирается в бедро, а комната вокруг дрожит и кружится.

Опершись о стол, я зажмурился и задышал сквозь рот. Пять минут. Моя жизнь перевернулась за пять минут.

Она видела исключительно дурное. Возможно, что ни делается, все к лучшему. Возможно, я видел исключительно свою любовь и не задумывался о ее последствиях.

Стив зашел в кабинет и замер как вкопанный.

– Мимо меня ведь только что прошла Оливия?

Я поднял на него взгляд; в глазах горело. Должно быть, он заметил что-то в них.

– Что случилось? – Он запер дверь и шагнул ко мне. Я поднял руку, останавливая его, и уронил голову себе на грудь.

– Она увидела нас с Сидни. И предположила…

– Калеб, – сказал Стив, – беги за ней.

Я встрепенулся. Это последнее, что я ожидал от него услышать, – особенно потому, что не знал, насколько именно мама могла перетянуть его на свою сторону.

– Она хочет уйти, – сказал я. – С тех самых пор, как мы решили быть вместе. Она всегда находит причины, чтобы разойтись. Какая у нас получится жизнь, если она постоянно так поступает?

Стив покачал головой:

– Некоторые люди требуют больше усилий, чем остальные. Ты влюбился в весьма сложную женщину. И ты можешь взвешивать, насколько тяжело тебе может быть и обязательно будет с ней, но реально обдумать ты должен лишь одно – сможешь ли ты жить без нее.

В следующую секунду я был уже в коридоре. Нет. Нет, я не смог бы жить без нее.

Я бросился к лестнице. На выходе из кабинета она повернула налево вместо того, чтобы ждать лифт. Я перепрыгивал через две ступени; когда я едва ли не вломился сквозь входные двери, на улице уже стемнело. Боже, как я позволил этому дню настолько ускользнуть от меня? Если бы я ушел, именно когда должен был…

Ее машины не было на парковке. Пришлось подняться обратно, чтобы забрать свои ключи. Она наверняка не позволила бы мне объясниться. Если бы я поехал к ее квартире, когда она в таком состоянии, она даже не пустила бы меня на порог. Но если бы я позволил мысли о том, что я изменяю ей, укорениться в ее голове, она бы поверила в нее, и нам настал бы конец. Так что я мог сделать? Как мог исправить ситуацию? Я шагами измерял свой кабинет. Она не такая, как другие женщины. Ее нельзя просто заговорить, чтобы она отпустила свои тревоги…

Проклятье! Нужно было понять, как достучаться до нее.

Кэмми.

– Она со мной, – сказала Кэмми, когда я дозвонился до нее.

– Позволь мне поговорить с ней, Кэмми. Пожалуйста.

– Она не хочет с тобой говорить. Дай ей немного остыть.

Я повесил трубку, искренне полагая, что так и поступлю. Однако спустя несколько часов уже ехал к Кэмми и, едва поняв, что на парковке нет машины Оливии, осознал, что она солгала мне. И направился к отелю.

Глава 13

Настоящее

Без Оливии вся моя жизнь наполняется тенями. Меня постоянно одолевает стремление к ее свету, но я не слышал от нее ничего с той самой ночи, когда она рассказала о Ноа. Прошел месяц, а я до сих пор не знаю, каково ее решение. Зато точно знаю, что решил я сам.

Я отправляю ей сообщение.

Уже развелась?

Ответ приходит практически мгновенно.

Иди на хрен.

Я не сдаюсь:

Ты на работе?

Да.

Буду через десять минут.

Нет!

Отключаю телефон и жду. Я уже стоял на парковке, когда отправил первое сообщение. Задерживаюсь в машине на минуту, проводя пальцем по собственным губам. Я предугадываю ее следующий шаг – и усмехаюсь, когда вижу, как она выходит из бизнес-центра. Пытается улизнуть до моего появления. Вылезаю из машины и направляюсь прямиком к ней. Она не замечает меня до последнего; вытаскивает ключи, стуча каблуками по асфальту, пытаясь совершить побег.

– Куда-то торопишься?

Она вздрагивает и резко оборачивается.

– Почему ты всегда приходишь так чертовски рано?

– Почему ты всегда норовишь сбежать?

Она прожигает меня взглядом; стреляет глазами то влево, то вправо, будто стараясь найти выход, лазейку прочь от меня.

Я протягиваю ей руку:

– Давай же, Герцогиня.

Прежде чем вложить свою ладонь в мою, она торопливо оглядывается через плечо. Я притягиваю ее к себе, и она маленькими, быстрыми, почти птичьими шагами подстраивается под мою походку. Я не отпускаю ее руку, а она не пытается отстраниться. Когда я смотрю на нее, она прикусывает губы. Она в совершенном ужасе – как и должно быть.

Я открываю для нее переднюю дверь, затем возвращаюсь к своему, водительскому. На Оливии красное платье в белый горошек, с глубоким вырезом. Оказавшись в машине, она не смотрит на меня – только вниз, на свои ноги. Красные туфли на шпильках, из которых слегка выглядывают ногти, покрытые красным лаком. Мило. Ее стиль – сочетание Жаклин Кеннеди и чего-то цыганского; она – мое возлюбленное противоречие. Ее волосы скручены в пучок, который придерживает обычная ручка. Я протягиваю руку и извлекаю ручку; густые пряди рассыпаются вокруг нее черной рекой.

Она не интересуется, куда мы направляемся. Я еду к пляжу, паркую машину в квартале неподалеку. Она ждет, пока я обойду автомобиль, чтобы открыть для нее дверь, принимает мою руку, чтобы я помог ей выбраться. Мы идем, соприкасаясь друг с другом, пока не ступаем на песок. Она останавливается, чтобы снять туфли, придерживаясь за мое плечо. Туфли болтаются на кончиках ее пальцев, когда она тянется ко мне свободной рукой. Я беру ее, переплетая наши пальцы. Считается, что во Флориде сейчас зима, поэтому пляж наполовину пуст – солнечные ванны принимают лишь немногие, большинство – блондины откуда-то с севера. Эта часть пляжа принадлежит отелю: всюду расположены крытые брезентом беседки с шезлонгами. Мы находим одну из них, никем не занятую; я сажусь, разминая ноги. Оливия примеряется к соседнему лежаку, но я перетягиваю ее на свой. Она устраивается, спиной откидываясь мне на грудь. Одной рукой я обнимаю ее, вторую закидываю себе за голову. Сердце бьется как сумасшедшее. Давно я не держал ее в своих объятиях. Быть с ней, возле нее ощущается так естественно. Я произношу ее имя, просто чтобы почувствовать, как оно звучит. Она тут же заезжает локтем мне по ребрам:

– Не делай так.

– Не делать что? – шепчу ей в ухо я.

– Ну, хотя бы не используй на мне этот свой голос.

Я сдерживаю смех. По ее коже, там, где она не скрыта тканью платья, бегут мурашки. Судя по всему, мои старые трюки по-прежнему действенны.

– То есть у тебя фетиш на руки и тебя заводит мой голос?

– Я не говорила, что у меня фетиш на руки!

– Правда? Тогда получается, тебя просто возбуждает мой голос?

Она извивается, чтобы отстраниться от меня, но я смеюсь и удерживаю ее на месте.

Когда она наконец успокаивается, я смахиваю волосы ей за левое плечо, целую обнаженную кожу ее шеи, и она дрожит. Перехожу поцелуями чуть выше, и она откидывает голову, давая доступ к себе.

– Мы не можем… ты… – Ее голос ослабевает.

– Я люблю тебя, – шепчу я ей на ухо. Она пытается вырваться, но мои руки все еще оплетают ее талию.

– Калеб, не надо.

Она внезапно выходит из оцепенения. Ищет опору своими длинными ногами, чтобы оттолкнуться от меня.

– Почему нет?

– Потому что это неправильно.

– Неправильно для меня любить тебя? Или для тебя неправильно любить меня?

Она плачет. Я слышу, как она шмыгает носом.

– И то, и другое.

Ее голос, переполненный эмоциями, срывается со звуком, похожим на раскалывающийся хрусталь. Вместе с ним дает трещину моя выдержка, моя игра, мое сердце.

Когда я говорю, я звучу охрипшим. Слепо смотрю на воду.

– Я не могу держаться от тебя подальше. Я пытался целых десять лет.

Она всхлипывает. Больше не пытается вырваться, но цепляется за дистанцию между нами. Когда она отклоняется вперед, подальше от меня, я ощущаю себя так, будто потерял что-то важное. Я провел без нее столько лет, что теперь отказываюсь отпускать ее. Она в моей власти, и я собираюсь воспользоваться преимуществом. Мягко перебираю ее волосы, наматывая на кулак, и осторожно тяну на себя, пока она не откидывается мне на грудь. Она позволяет и, кажется, не имеет ничего против того, чтобы быть скованной.

Скованной. Связанной. Я бы с удовольствием наказал любовь своей жизни, выпоров так, как она того заслужила.

Целую ее в висок – единственное, куда я могу дотянуться, – и переплетаю наши пальцы, обхватывая ее руками. Она уютно пристраивается к моему боку, пробуждая во мне знакомую приятную боль.

– Питер Пэн, – говорю я.

Пять секунд она взвешивает свои слова, после чего говорит:

– Когда я с тобой, все мои эмоции, какие я только способна чувствовать, достигают пика и сметают меня, так что я тону в них. И мне хочется бежать к тебе – но и бежать от тебя.

– Не нужно… не нужно бежать от меня. Мы справимся.

– Мы не знаем, как любить друг друга правильно.

– Чушь, – говорю я, губами задевая ее мочку. – В тебе полно любви, которую ты просто не можешь поднять на поверхность. Некоторые вещи ты не можешь произнести вслух. На данный момент у меня нет возражений. Я знаю, что оно там, в тебе. Мы страдали друг из-за друга, но мы уже не дети, Оливия. Я хочу тебя.

Отпустив ее лишь на миг, я переворачиваю ее лицом к себе, так, чтобы она оказалась между моих разведенных ног.

Беру ее лицо в ладони, проводя пальцами по ее волосам, укладывая их ровной волной. Она не сможет отвернуться от меня сейчас.

– Я хочу тебя. – Я говорил это прежде, но она так и не поняла. Она все еще убеждена, что я брошу ее. Так же, как сделал когда-то.

Ее губы дрожат.

– Я хочу детей, твоих, от тебя, и твою злость, и твои холодные голубые глаза… – давлюсь собственной искренностью, и теперь отвернуться нужно уже мне самому. С трудом заставляю себя посмотреть ей в глаза и отчетливо понимаю, что если не смогу переубедить ее сейчас, то не смогу уже никогда. – Я хочу отмечать с тобой годовщины в ресторане, упаковывать для тебя рождественские подарки. Хочу ссориться с тобой из-за всяких глупостей, а затем не выпускать тебя из постели, заслуживая твое прощение. Хочу чаще кидаться друг в друга тортами и выбираться в походы с палатками. Я хочу будущего с тобой, Оливия. Умоляю, вернись ко мне.

Все ее тело пробирает дрожь. По ее щеке скатывается слеза, и я ловлю ее кончиком пальца.

Притягиваю ее к себе, придерживая за шею, так что мы приникаем друг к другу лбами, почти в поцелуе. Поглаживаю ее по спине.

Она хватает ртом воздух, пытаясь поймать нужные слова, – и по ее виду я не могу понять, хочу ли их услышать. Мы так близко друг к другу, что, если качнуться на миллиметр вперед, получится поцелуй. Но я жду ее.

Наше дыхание смешивается. Она сжимает мою футболку до побелевших костяшек пальцев. Я понимаю, насколько ей нужно цепляться за что-то. Я и сам едва балансирую на грани, пытаясь устоять от того, чтобы обрушиться на нее.

У нас обоих грудь вздымается, подобно морским волнам. Я слегка касаюсь ее носа своим, и это лишает ее самоконтроля. Руками она обвивает мою шею и целует меня.

Я не целовал свою любовь месяцами, и теперь это словно впервые. Она приподнимается на коленях, практически ложась на меня, и мне приходится наклонять голову, чтобы дотянуться до нее. Мои ладони блуждают под ее платьем, между ее бедер. Кончиками пальцев я чувствую ткань ее белья, но не нарушаю границы.

Мы целуемся медленно, лишь губами, отрываясь друг от друга время от времени, чтобы встретиться взглядами. Ее локоны завесой ограждают нас от окружающего мира, и мы целуемся, скрываясь за ней, забывая обо всем, кроме друг друга.

– Я люблю тебя, – говорит она прямо мне в губы. Я улыбаюсь так широко, что приходится остановиться. Когда в дело вступает язык, ситуация резко накаляется. Оливия чередует поцелуи с укусами, и это очень, очень на меня влияет.

Мое сердце колотится где-то в горле, мозг оказывается в штанах, а руки – под ее платьем. Она отрывается от меня и поднимается, вставая с лежака.

– Хватит – пока бракоразводный процесс не завершен, – говорит она. – Но когда все закончится, возьми меня обратно.

Я тоже встаю, притягивая ее к себе:

– Я услышал только «возьми меня».

Она сплетает руки сзади моей шеи, зубами прихватывает мою нижнюю губу. Я изучаю выражение ее лица.

– Почему ты не краснеешь? Неважно, что я говорю, – ты никогда не краснеешь.

Она усмехается:

– Я просто чрезвычайно крута.

– И правда, – мягко говорю я. И целую кончик ее носа.

Мы возвращаемся к машине – и, как только закрываем двери, раздается звон: телефон Оливии.

Она достает его из сумочки и тут же мрачнеет.

– Что такое? – спрашиваю я.

Она отворачивается, замирая, все еще сжимая телефон.

– Это Ноа. Он хочет поговорить.

Глава 14

Ноа

Я наблюдаю за тем, как мое обручальное кольцо вертится на поверхности липкой барной стойки. Оно становится сплошным золотым пятном, прежде чем замедлиться и упасть с коротким звоном. Я беру его и закручиваю снова. Бармен в дешевой забегаловке, куда я забрел совершенно случайно, меряет меня каким-то мертвым взглядом и ставит передо мной очередную пинту пива. Я об этом не просил, но профессиональный бармен умеет читать своих клиентов. Я кладу кольцо в карман и делаю большой глоток.

Она не знает, что я вернулся в город, а я не знаю, готов ли сказать ей об этом. Я остановился в отеле возле аэропорта четыре дня тому назад и с тех пор занят лишь тем, что хожу по местным барам. Он снова присутствует в ее – нашей – жизни. Я в курсе, что она видится с ним, и даже не сержусь. Ведь я ее оставил. Чего еще можно было ожидать? Все начиналось постепенно: я чаще и чаще соглашался на работу за границей, отправляясь в продолжительные командировки. Это было выгодно с финансовой точки зрения. Но затем я пропустил ее день рождения, нашу первую годовщину, День благодарения. Я и не подозревал, что мое отсутствие так скажется на наших отношениях. Разлука сближает сердца, разве не так говорят? Оливия не жаловалась. Она не жаловалась никогда и ни о чем – она была самым сильным, самым уверенным в себе человеком из тех, что я встречал. Невзирая на мое отсутствие, последней каплей для нее стало то, что я не был с ней, когда оглашали приговор на суде Добсона.

А Калеб был. И он оказался первым, к кому она обратилась, когда ей стало страшно. Я хотел быть на его месте, но, если честно, я не уверен, что вообще эмоционально способен на что-то подобное. В первую очередь я человек карьеры. Так было всегда. Мама воспитывала нас с сестрой в одиночку, и когда-то я фантазировал, каково это – иметь обоих родителей, а не одного. Не потому, что отчаянно нуждался в отце… Просто мне хотелось, чтобы кто-нибудь позаботился о маме, как она заботилась о нас.

Большую часть времени мне нравилось быть одному. Но когда мне исполнилось тридцать восемь, меня одолело неожиданное желание завести семью. Не типичную, с детьми – на самом деле, я просто очень хотел иметь жену. Кого-нибудь, с кем можно пить кофе по утрам и вместе ложиться в постель по вечерам. Образ, сложившийся в моем воображении, был живописен и очарователен – дом, рождественские гирлянды, совместные ужины. Прекрасная мечта – за тем исключением, что крайне немногие женщины были готовы исключить детей из своей версии идеальной жизни.

Я не романтик, но не могу не оценить хорошую историю. Когда Оливия рассказала мне свою на том рейсе в Рим, она пленила меня. Я и предположить не мог, что реальные люди действительно могли попадать в ситуации, где романтическое влечение восходило над всяким рациональным суждением. Она говорила столь честно, столь строго к самой себе. Я не из тех людей, кто верит в любовь с первого взгляда. Мы существуем в культуре «быстрой» любви, где люди входят во что-то, что должно считаться священным, и выходят из этого так легко, что можно усомниться, значит ли любовь для нас то же самое, что сто лет назад. Но когда Оливия сказала: «Я влюбилась, стоя под деревом», – я утратил собственное здравомыслие и предложил ей выйти за меня прямо на месте. Она была моей полной противоположностью, но я хотел бы быть таким же, как она. Хотел бы влюбиться, стоя под деревом, молниеносно и всепоглощающе. Хотел бы, чтобы кто-то забыл меня, но сумел вспомнить вновь в своем сердце, как ее Калеб.

Я сразу же подумал, что мы идеальная пара. Не в смысле единения душ – просто как кусочки пазла, которые складываются вместе, чтобы стала ясной полная картина. Для нее я оказался компасом. Она для меня – тем, кто мог бы научить меня жить. Я любил ее. Боже, я любил ее. Но она желала того, что я не мог ей дать. Ребенка. Когда споры превратились в ожесточенное противоборство, я ушел. Когда она отказалась уступать, я подал на развод. Ужасная ошибка. Брак – это способность идти на компромисс.

Я оплачиваю счет и выхожу на теплый воздух. Мы можем найти решение, которое устроит нас обоих. Усыновить или удочерить ребенка, взять опекунство. Черт возьми, можем открыть детский приют в стране третьего мира, плевать. Я просто не могу допустить, чтобы ребенок появился на свет от меня. Риски слишком высоки.

Мне нужно увидеть ее. Хватит прятаться. Достаю телефон из кармана и пишу ей.

Мы можем поговорить?

Ответ приходит лишь спустя три часа.

О: О чем?

О нас.

О: Тебе не достаточно всех прошлых разговоров?

У меня есть что предложить.

Проходит еще двадцать минут, прежде чем она отправляет простое:

Ладно.

Слава богу. Я не позволю ему забрать ее у меня. В Риме он оставил ее. Разбил ей сердце… в очередной раз. В тот вечер, когда мы с Оливией попрощались после ужина в ресторане, я вернулся в отель и принялся размышлять о своей жизни. О том, насколько она пуста. Думаю, к тому моменту, когда она в слезах позвонила мне в номер, я уже принял решение все изменить. Я заказал такси к ее отелю и был с ней все время, пока она скорбела по нему. Она сказала, что это последний раз, что она прогибалась и ломалась так часто, что рано или поздно ущерб станет непоправимым. Она не хотела, чтобы я дотрагивался до нее. Но я хотел. Я хотел обнять ее, чтобы она имела опору в своей тоске. Но она сидела на краю кровати, с прямой спиной и закрытыми глазами, и тихие, молчаливые слезы скатывались по ее щекам. Я никогда не встречал никого, кто нес бы свою боль с таким достоинством и самообладанием. Это было душераздирающе – то, как она упрямо отказывалась издавать хоть звук. В конце концов я включил телевизор, и мы смотрели «Грязные танцы», прислонившись к изголовью ее постели. Внизу экрана бежали итальянские субтитры. Не уверен насчет Оливии, но благодаря сестре я смотрел этот фильм столько раз, что помнил диалоги наизусть. Взошло солнце, а я так и не покинул ее номер. Отменил все встречи, заставил Оливию привести себя в порядок и повел ее на прогулку по Риму. Сначала она колебалась, уверяя, что предпочла бы остаться в отеле, но я распахнул шторы и подтолкнул ее к окну:

– Только взгляни, где ты сейчас.

Пелена, подергивающая ее глаза, словно бы растворилась. И она сдалась:

– Ладно.

Сперва мы посетили Колизей, затем попробовали пиццу в уютной траттории неподалеку от Ватикана. В самом Ватикане она плакала, стоя под творениями руки да Винчи. И, повернувшись ко мне, твердо сказала:

– Я плачу не из-за него. Я плачу, потому что я здесь, потому что всегда мечтала об этом, – а затем обняла меня и поблагодарила за то, что я взял ее с собой.

В тот день мы разошлись в разные стороны, но я позвонил ей, как только вернулся в Майами. Несколько раз мы ужинали вместе, весьма непринужденно, ни к чему не обязывающе. Наши отношения не переходили на следующую ступень, пока я не поцеловал ее. Я не планировал ничего подобного – но не устоял перед порывом, когда мы прощались на пороге ресторана. После этого прошло несколько месяцев, прежде чем она позволила заняться с ней любовью. Она была робкой, нерешительной. Ей требовалось много времени, чтобы научиться доверять мне. Однако в конце концов она доверилась. И я не могу относиться к этому так же легкомысленно, как он.

Глава 15

Прошлое

За полгода до того, как я увидел Оливию в музыкальном магазине на пересечении Баттс и Глейд, я купил для Леа кольцо. Целую неделю футляр хранился рядом с кольцом Оливии, в ящике для носков, пока я не отложил его в другое место. Хранить их рядом друг с другом казалось кощунством. Для Оливии я нашел элегантное, почти антикварное кольцо. Когда между нами все разрушилось, я понятия не имел, что с ним делать. Продать? Заложить в ломбард? Хранить на гребаные веки вечные? В итоге я так и не сумел отпустить прошлое, и оно осталось там же, где и всегда. Для Леа же я выбрал кольцо огранки принцессы – крупное, яркое и заметное, впечатлившее бы ее друзей. Сделать предложение я планировал, пока мы были бы в отпуске в Колорадо: дважды в год мы уезжали туда на горнолыжный курорт. Гребаный лыжный цирк с участием ее знакомых, называвших своих детей вздорными именами вроде Пейсли, Пейтон и Пресли, начинал не на шутку утомлять. Имена их детей я считал вздорными, потому что в них не было души. Если называть детей по шаблону, в конце концов они смешаются друг с другом и потеряют всякую индивидуальность. Моя мать назвала меня в честь библейского шпиона, полного сил и дерзости. Стоит ли говорить, что, как корабль назовешь, так он и поплывет.

Я предложил отправиться в поездку вдвоем. Сначала она отказывалась, ссылаясь на то, что не хочет отдыхать без «своей компании», но, думаю, уловила аромат обручального кольца, витающий в воздухе, и согласилась. За месяц до отпуска я запаниковал. И не той внутренней, тщательно сокрытой паникой. Нет, той паникой, при которой пробегал по шесть миль с Эминемом и Дре в наушниках и гуглил Оливию, до дыр заслушивая Coldplay. Я нашел ее – она работала секретарем в юридической фирме. Но вернуться к ней я не успел: попав в автомобильную катастрофу, я солгал столь масштабно, что изменил всю свою жизнь.

В день, когда мы встретились, я уже два месяца жил ложью про амнезию и держался лишь на смутной вероятности, что однажды наши пути пересекутся. Я бы никогда не заявился к ней на работу – Оливия относилась к ней слишком серьезно, чтобы нормально это воспринять. Но я взвешивал возможность устроить ей засаду на парковке. И так бы и сделал, если бы в тот самый день она не зашла в «Мьюзик Машрум». Я собирался рассказать ей правду – о том, как солгал семье и друзьям, и все потому, что не мог забыть ее, оставить в прошлом, как должен был. Но в тот момент, когда я поинтересовался тем чертовым CD-диском в ее руках, она выглядела такой растерянной, такой ошарашенной, что я провалился еще глубже в собственную ложь. Я не мог признаться ей. Ее глаза расширились, ее ноздри слегка трепетали, пока она думала, что же ей ответить. По крайней мере, она не проклинала меня. И это было многообещающе.

– Э-э-э… – вот и все, что она решила мне сказать. Я услышал ее голос впервые за очень долгое время и не смог сдержать улыбку. Та прокралась в мои глаза и уголки рта, будто и не исчезала на бесконечные три года. В руке она держала упакованный в целлофан диск какого-то бойз-банда и выглядела совершенно озадаченной.

– Прости, я не расслышал. Что ты сказала?

Манипулировать ее удивлением было жестоко, но я отдал бы все, лишь бы она продолжала говорить.

– Они, э-э, вполне ничего, – пробормотала она. – Не совсем в твоем вкусе.

В этот момент я ощутил, как она ищет пути к отступлению. Она уже возвращала CD на полку, скашивая глаза в сторону входной двери. Я должен был сделать что-то, что-то сказать. Мне так жаль, я был полным идиотом. Я бы женился на тебе сегодня, прямо сейчас, если бы ты только согласилась…

– Не в моем? – Я повторил ее слова, пока судорожно искал свои собственные. Она казалась такой несчастной, что ее красота вызывала улыбку больше, чем все остальное.

– А какие у меня, по-твоему, вкусы?

Свою ошибку я осознал тут же. Так мы флиртовали друг с другом. Если я действительно хотел добиться ее прощения, следовало перестать валять дурака и…

– Ну, тебе нравится классический рок… но я могу ошибаться.

Она была права, так права. И дышала ртом, разомкнув губы.

– Классический рок? – повторил я. Она знала меня. Леа наверняка предположила бы, что в моем стиле скорее альтернатива. Не то чтобы она вообще разбиралась в музыке – она слушала топ-100 популярных радиостанций, словно те изобиловали библейскими истинами, а не клише. Но я отмахнулся от горьких мыслей о Леа и вернулся к Оливии. Она выглядела испуганной. Выражение ее лица выбило меня из колеи. За ней тянулся не гнев, а сожаление – как и за мной.

У нас еще был шанс. Далеко от застарелых угрызений совести.

– Прости, – сказал я. И ложь полилась с языка. Та же самая, что я рассказывал уже два месяца. Она давалась легко, отрава для отношений.

Ты защищаешь ее, говорил я себе.

Защищал самого себя.

Я был тем же эгоцентричным ублюдком, что чересчур давил на нее прежде. И я почти вышел из магазина. Почти ломанулся прочь от всего, что натворил, когда она окликнула меня. Вот и все. Она скажет, что знает меня, а я выложу как на духу, что у меня нет никакой потери памяти. Что весь этот чертов спектакль затевался ради нее. Но вместо этого она скрылась среди стендов, так что я мог только смотреть на то, как покачиваются ее темные локоны, пока она пробиралась сквозь ряды посетителей.

Сердце бешено колотилось. Вернулась она с CD в руке: Pink Floyd. Мой любимый альбом. Она повелась на мою ложь и принесла мне мой любимый диск.

– Тебе это понравится, – сказала она, бросая мне диск. Я ждал, пока она заявит, что знает, кто я такой. Но она промолчала. И все, чему я подверг ее – каждая ложь, каждое предательство, – нахлынуло на меня, сметая с ног.

Вот она, передо мной, пытающаяся исцелить меня музыкой, а я продолжаю лгать ей. И я пошел прочь. Прочь.

Я честно собирался никогда больше с ней не встречаться. Все кончено. У меня был шанс, и я упустил его. Я вернулся в свою квартиру, поставил подаренный ею CD в проигрыватель и выкрутил громкость на полную мощность. В надежде, что это помогло бы вспомнить, кем я был на самом деле. Кем я хотел бы стать вновь. А затем я снова увидел ее – чистое совпадение. Воля судьбы. Я ничего не мог с собой поделать. Как будто каждая секунда, каждая минута, каждый час, проведенные вдали от нее за последние три года, обрушились на меня, когда я увидел ее, неловко уронившую целый набор рожков для мороженого. Я наклонился, чтобы помочь ей подобрать их. У нее была короткая стрижка, едва ли до плеч, асимметричная – спереди длиннее, чем сзади. Ее кончики выглядели острыми, будто о них можно порезаться.

Она не была той Оливией, которую я помнил – с длинными, дикими локонами и неукротимостью в глазах. Эта Оливия была будто бы мягче и лучше контролировала себя. Думала о том, что сказать, нежели позволяла мыслям вырваться наружу. Но ее глаза не горели так, как прежде. Я мог лишь гадать, не был ли я тому виной. И это угнетало меня. Господи… это угнетало меня так сильно. Я хотел вернуть блеск ее глазам.

Поэтому отправился прямиком к Леа. Сказал ей, что все не может так продолжаться. Она восприняла мои слова так, будто я не мог состоять в отношениях с той, кого не помнил.

– Калеб, конечно, ты ощущаешь себя потерянным, но все наладится, как только к тебе вернется память, – сказала она.

Когда моя память вернулась, ничего не наладилось. Поэтому я солгал.

Я покачал головой:

– Мне нужно время, Леа. Прости. Я знаю, что все ужасно запутанно. Я не хочу ранить тебя, но я должен разобраться кое с чем.

Она смерила меня таким взглядом, будто я был поддельным портмоне. Далеко не в первый раз. Отвращение и удивление, как кто-то мог удовлетвориться подобным. Однажды она сделала язвительное замечание в продуктовом магазине, когда мы стояли в очереди позади женщины, перебиравшей скидочные купоны. Через ее плечо было переброшено портмоне от Louis Vuitton.

– Люди, которые могут позволить себе Луи, не вырезают купоны, – отчетливо произнесла Леа. – Так и определяются подделки.

– Возможно, люди, которые вырезают купоны, могут накопить хорошую сумму и купить брендовую сумку, – ощерился я. – Перестань быть такой поверхностной и осуждать других.

Она дулась и обижалась два дня, утверждая, будто я напал на нее вместо того, чтобы поддержать. Мы поссорились из-за того, что вещи она ценила больше, чем людей. То, что она придает вещам настолько фундаментальное значение, внушало мне отвращение. После того, как она буквально вылетела из квартиры, целых два дня я наслаждался покоем, серьезно раздумывая, не расстаться ли с ней.

Пока она не вернулась на мой порог, преисполненная извинениями, с пирогом, испеченным собственными руками. Она принесла одну из своих сумочек от «Шанель», и я завороженно наблюдал, как она извлекла ножницы и разрезала ее пополам. Это казалось таким искренним жестом раскаяния, что я смягчился. Но она не изменилась. И, полагаю, я тоже. Я все еще любил другую женщину и все еще подделывал свои чувства к Леа. И слишком колебался, чтобы по-настоящему что-то предпринять.

Но теперь я устал.

– Мне нужно идти, – сказал я, вставая из-за стола. – У меня назначена встреча на кофе кое с кем.

– С девушкой? – тут же спросила она.

– Да.

Мы пересеклись взглядами. Я ожидал боли, возможно, слез, но она была лишь зла. Прежде чем уйти, я поцеловал ее в лоб.

Возможно, я делал все как-то неправильно, эгоистично, трусливо – но делал все равно.

Глава 16

Настоящее

Я высаживаю Оливию возле ее офиса. По дороге обратно она едва ли роняет несколько слов. После того, что между нами произошло, я тоже не был уверен, что мог бы сказать. Но кое-что знаю точно – Ноа хочет вернуть ее. Это забавно. Добро пожаловать в клуб, ублюдок.

Он покинул ее на три месяца, и теперь на него накатывает синдром отмены.

Когда мы останавливаемся на парковке, накрапывает мелкий дождь. Она открывает дверь и выходит наружу, не оборачиваясь. Я смотрю за тем, как она идет к собственной машине – ее плечи уже не такие напряженные, как обычно. Внезапно для самого себя я выскакиваю из салона и догоняю ее. Она уже тянется к ручке двери, когда я хватаю ее за предплечье и поворачиваю к себе, пока она наконец не поднимает на меня взгляд. И тогда я прижимаю ее к боку ее же машины, накрывая собственным телом. Ошеломленная, она упирается ладонями мне в грудь, словно не понимая, что я творю. Я же притягиваю ее к себе и целую – глубоко, точь-в-точь как целовал бы ее, если бы мы занимались любовью. Наше дыхание громче окружающего рева шоссе, громче, чем грозовые раскаты в небе над нами.

Когда я отстраняюсь от нее, она едва не задыхается. Мои ладони мягко лежат по обеим сторонам ее шеи. Я говорю нежно, глядя на ее губы:

– Помнишь апельсиновую рощу, Оливия?

Она медленно кивает. Ее зрачки расширены.

– Хорошо, – подушечкой большого пальца я очерчиваю ее нижнюю губу. – Хорошо. Я тоже помню. Иногда я впадаю в оцепенение и тогда вспоминаю тот день, чтобы снова что-то почувствовать.

Я отрываюсь от нее и возвращаюсь в свою машину. Выезжая с парковки, смотрю в зеркало заднего вида, чтобы взглянуть на нее на прощание. Она стоит, как я ее и оставил, с ладонью на груди, там, где бьется сердце.

У меня достойный соперник. Несомненно, он никогда не лгал ей и не женился на другой женщине, чтобы вывести ее из себя. Но она моя, и в этот раз я не отпущу ее без боя.

Я выжидаю несколько дней, прежде чем написать ей.

Что он хотел?

Я закрываю дверь в свой кабинет, расстегиваю верхнюю пуговицу рубашки и закидываю ноги на рабочий стол.

О: Он хочет во всем разобраться.

Я знал, что так и будет, но боль все равно растекается внутри. К черту это все.

Что ты ему ответила?

О: Что мне нужно подумать. То же самое, что говорю тебе.

Нет.

О: Нет?

Нет.

Я провожу рукой по лицу и печатаю:

У тебя было десять лет, чтобы подумать.

О: Это не так легко, как ты считаешь. Он мой муж.

Он подал на развод! Он не хочет от тебя детей.

О: Он сказал, что готов пойти на усыновление.

Я сжимаю переносицу и стискиваю зубы.

То, что я делал, было глубоко неправильно. Мне следовало бы оставить их в покое – позволить им наладить отношения. Но это выше моих сил.

О: Пожалуйста, Калеб, дай мне время. Я уже не та, что прежде. Я должна все сделать правильно.

Тогда оставайся с ним. Это было бы правильно. Но я – единственный правильный выбор лично для тебя.

Она молчит.

Я долго сижу за столом, обдумывая ситуацию. На работу не хватает концентрации. Когда часом позже в кабинет заходит отчим, он вскидывает брови:

– Твое лицо принимает это выражение только из-за двух вещей в этом мире.

Он опускается в кресло напротив, складывая руки на коленях.

– Каких же?

Я люблю своего отчима. Он самый проницательный человек из тех, что я знаю.

– Леа… и Оливия.

Я морщусь при упоминании первого имени – и хмурюсь при втором.

– Ага, – торжествующе улыбается он. – Судя по всему, маленькая мегера с локонами цвета воронова крыла вернулась.

Я провожу ногтем большого пальца вдоль нижней губы, вперед-назад, вперед-назад.

– Знаешь, Калеб… я осведомлен о том, что твоя мать думает о ней. Но абсолютно не согласен.

Я смотрю на него с очевидным изумлением. Он крайне редко расходится во мнениях с моей матерью, но когда это происходит, как правило, он оказывается прав. А еще он никогда не делится своими соображениями, если его не спрашивают напрямую. То, что сейчас он делает именно это, заставляет меня приподняться в собственном кресле.

– Я понял, что ты в ее власти, еще когда ты пригласил ее в первый раз. Когда-то у меня тоже была такая любовь.

Я вглядываюсь в его лицо. В присутствии моей матери он никогда не рассказывает о своей жизни. Они в браке уже пятнадцать лет. До нее он был женат однажды, но…

– Твоя мать, – ухмыляется он. – Она ужасна – на самом деле. Никого беспощаднее я не встречал. Но она и добра тоже. Две ее грани существуют в балансе. Думаю, встретившись с Оливией, она узнала родственную душу и нацелилась защитить тебя.

Мне тут же вспоминается наш первый совместный ужин. Я пригласил Оливию к себе домой, чтобы наконец познакомить с семьей, и, разумеется, мама превратила его в самый настоящий кошмар. В конце концов я увел Оливию посреди ужина – оскорбившись на мать так, что всерьез хотел не общаться с ней никогда больше.

– Большинству мужчин нравится опасность. Нет ничего слаще опасной женщины, – говорит он. – Заслужив право называть их своими, мы ощущаем себя более мужественными.

Он прав… возможно. Я утратил интерес к нормальным, «здоровым» женщинам вскоре после знакомства с Оливией. Это проклятье. Испробовав ее, я редко находил других женщин действительно интересными. Я без ума от ее внутренней тьмы, ее вечного сарказма, от того, как она заставляет меня сражаться за каждую улыбку, каждый поцелуй. Я знаю, какая она сильная и как упорно борется за то, что считает важным. И я обожаю то, насколько слабой ее делаю. Возможно, я ее единственная слабость. Я заслужил это место и намерен оставить его за собой. Оливия из тех женщин, о которых сочиняют песни. На моем айподе около пятидесяти композиций, напоминающих о ней.

– Она свободна?

Я вздыхаю, потирая лоб:

– Они взяли паузу. Но он показался на горизонте несколько дней назад.

– Ага, – он оглаживает бороду, и в его глазах пляшут черти.

Он единственный в семье, кто знает о том, что я сделал. Я ушел в запой после того, как Оливия бросила меня, и возле одного из баров крепко врезал копу. И позвонил Стиву, чтобы он внес за меня залог. Моей матери он ничего не рассказал, даже когда я признался, что у меня не было никакой амнезии. Он меня ни разу не укорил. Только подтвердил, что ради любви люди решаются на безумные поступки.

– Как мне быть, Стив?

– В этом я тебе не советчик, сынок. Она пробуждает в тебе и худшее, и лучшее.

Это правда, но от этого ее ничуть не легче слышать.

– Ты сказал ей о том, что чувствуешь?

Я киваю.

– Тогда остается только ждать.

– Что, если она выберет не меня?

Он усмехается, наклоняясь вперед:

– Что ж, тогда Леа…

В груди зарождается смех и вырывается наружу.

– Ужасная шутка, Стив… ужасная.

И вот так просто она возвращается к Ноа. Я знаю, потому что она не звонит и не пишет. Двигается дальше, обрекая меня висеть на волоске.

Глава 17

Прошлое

Гнев полыхал во мне. Я хотел убить его, медленно и мучительно, голыми руками.

Джим… он почти… не хотелось даже думать о том, что он почти сотворил. Что, если бы меня не оказалось рядом? Кому она могла бы позвонить тогда? Но я вынужденно напомнил себе, что она выживала без меня три года. Три года она утирала собственные слезы и отваживала ублюдков меткими, жалящими словами. Без меня она не разбилась. Без меня она стала даже сильнее. Не знаю, что это заставляло меня чувствовать – облегчение или досаду. Для того чтобы признать свою вину в нашем разрыве, я был слишком горд. Я заставил ее верить, что это ее вина, – тем, что не сказал больше, хотя мог, и тем, что не стал сражаться за нее. Но она ни в чем не была виновата. Ее единственный проступок – то, что она сломана сама по себе и не понимает, как выражать свои чувства. Оливия была худшим врагом самой себе. Она решала что-то о себе и саботировала свое счастье. Она нуждалась в любви, которая осталась бы на ее стороне, несмотря ни на что. Ей нужно было увидеть, что ничто не сможет лишить ее достоинства в моих глазах. Проклятье, я ненавидел себя. Но я был ребенком. Меня одарили чем-то совершенно бесценным, а я не подозревал, как правильно об этом позаботиться. Я по-прежнему не был уверен как. Но кое-что знал точно – если бы кто-то тронул ее, я бы его убил. И я собирался убить его. Заслужить прощение за все то время, что меня не было рядом, чтобы уберечь ее.

К своей машине я подошел спокойно, потому что она наблюдала. Но как только выехал из зоны ее обзора, вдавил педаль газа в пол. Она спала у меня на груди, цепляясь за меня, как ребенок. Я не спал всю ночь, разрываясь между желанием утешить ее и пылающей необходимостью выбить из него все дерьмо к чертовой матери. Едва над горизонтом забрезжило солнце, я перенес ее в постель и вернулся в гостиную, чтобы обзвонить несколько отелей. Когда она проснулась, я сообщил, что он выехал из отеля еще вечером и покинул город. На самом деле все было не так. Нахлеставшийся мудак вернулся в свой номер и теперь наверняка отсыпался после похмелья.

Я нашел его в мотеле 6. Он водил тот же «мустанг» 1969 года, что и в колледже. Я помнил его в те годы. Худощавый пацан. Из тех эмоционально андрогинных парней, что носят узкие джинсы, подводят глаза карандашом и любят обсуждать музыкальные группы. Никогда не понимал, чем он покорил Оливию. Она могла бы получить любого, если бы захотела. «Мустанг» стоял точно напротив семьдесят восьмого номера – проходя мимо него, я мог увидеть собственное отражение. Я заколотил в дверь, только позже задумавшись, что это мог быть вовсе не его номер. Раздался приглушенный голос, а затем звук, словно что-то опрокинулось. Джим распахнул дверь, явно взбешенный. От него смердело алкоголем – било в лицо, хотя я стоял в двух футах от него. Едва он понял, кто перед ним, его лицо приняло удивленное выражение, затем перетекло в любопытство… прежде чем прочно остановиться на испуге.

– Какого…

Я толкнул его внутрь, плотно прикрыв за собой дверь. В комнате воняло.

Расстегнув часы на запястье, я бросил их на кровать. И ударил его.

Его откинуло назад, так что он врезался в тумбочку, сбивая лампу. Я прижал его до того, как он мог бы подняться. Вздернул за ворот рубашки так, что он жалобно засучил ногами, тщетно пытаясь нащупать опору.

Я опустил его – но только чтобы нанести еще один удар.

– Калеб, – хныкнул он, закрывая рукой нос, из которого сквозь пальцы хлестала кровь, а вторую протягивая ко мне, ладонью вверх. – Я был пьян, мужик… Мне жаль.

– Тебе жаль? Мне насрать, жаль тебе или не жаль.

Он затряс головой.

– Дерьмо, – сказал он. – Дерьмо.

Он согнулся пополам, упершись в колени, и захохотал.

Я стиснул зубы так сильно, что они едва не превратились в пыль.

– Ты солгал ей про потерю памяти.

Он смеялся так надрывно, что едва мог говорить. Я толкнул его. Он отшатнулся, но продолжил смеяться.

– Ты такой же долбанутый, как и я, мужик. Вы оба, притворяющиеся, будто друг друга не знаете, это же сраный…

Я сгреб его за перед рубашки и швырнул прочь. Он приземлился на кровать, хохоча так, что держался за живот. Обезумев от ярости, я снова кинулся на него.

Прежде чем он посмел бы сказать хоть что-то еще, я впечатал его в стену.

– Ты ничего о нас не знаешь.

– Разве? – зашипел он. – А кто был рядом с ней, когда ты изменил ей и слинял?

– Я не слинял, – процедил я и тут же сжал челюсти.

Я не должен был ничего объяснять этому говнюку.

– Заговоришь с ней еще хоть раз – я убью тебя. Взглянешь на нее – я убью тебя. Хотя бы вздохнешь в ее сторону…

– Ты убьешь меня, – закончил он.

Он пихнул меня, но парень весил всего ничего, и я не шелохнулся.

– С того самого дня, как вы встретились, ты убивал ее, – выплюнул он. И это меня задело. Вспомнился тот момент, когда мы пересеклись в музыкальном магазине, и мне показалось, что свет погас в ее глазах. – Зачем ты вернулся? Лучше бы ты просто оставил ее в покое.

Кровь размазалась по его лицу, сальные патлы торчали во все стороны. Я смерил его равнодушным взглядом:

– Думаешь, если бы я не смог получить ее, она досталась бы тебе?

Мои слова задели его за живое. Глаза закатились в сторону, ноздри раздулись. Так он тоже влюбился в нее? Я рассмеялся, чем привел его в ярость. Он забился в моей хватке.

– Она моя, – отчеканил я в его липкое, красное лицо.

– Иди к черту.

И я ударил его опять.

Глава 18

Настоящее

От нее нет вестей. Сколько проходит времени? Когда тебе больно, оно всегда растягивается. Я настолько поглощен мыслями о ней, что когда коллеги зовут меня пропустить по стаканчику, я соглашаюсь, лишь бы отвлечься. Одна из них, девушка из бухгалтерского учета, упорно со мной флиртует. Заметив, что я ухожу вместе с ними, Стив вскидывает брови.

– Прими добрый совет, – говорит он, когда я захожу к нему в кабинет, чтобы попрощаться. – Если ты влюблен в женщину, не стоит связывать себя с другими женщинами.

– Принято, – сказал я. – Хотя я бы учитывал, что, скорее всего, она спит с другим мужчиной прямо сейчас, пока мы тут беседуем.

– Ты все еще думаешь, что она вернется к тебе?

– Да.

– Почему?

– Потому что она всегда возвращается.

Он кивает, словно его это объяснение вполне устраивает.

В конце концов мы оказываемся в высококлассном мартини-баре в Форт-Лодердейле. Я оставляю свой пиджак в салоне машины и расстегиваю верхние пуговицы рубашки. Одна из моих спутниц улыбается, пока мы идем к барной стойке. Кажется, ее зовут Эйжа – но пишется как Ажа.

– Твоя задница обалденно выглядит в костюме, – говорит она. Райан, мой приятель, хлопает меня по спине. Мы с ним знакомы с колледжа: Стив дал ему работу после выпуска в качестве одолжения мне. Как оказалось, Райан действительно хорош в том, что делает. На Ажу он смотрит с язвительным сочувствием.

– Этот экземпляр, – усмехается он, – не станет с тобой спать.

Ажа ухмыляется:

– Тогда произойдет что-то, чего со мной раньше никогда не случалось.

Я смеюсь и впервые смотрю на нее по-настоящему. Она немного напоминает Кэмми.

– Разбитое сердце? – любопытствует она, игнорируя Райана, пытающегося вклиниться между нами.

– Что-то вроде того.

– Это моя специальность. – Она подмигивает и тем самым напоминает уже Леа. Меня передергивает. О ком вспоминать не хочется, так это о Леа.

– Я свыкся со своим разбитым сердцем. Думаю, оставлю его как есть.

Я придерживаю для девушек входную дверь, и они по одной проскальзывают внутрь. Ажа ждет меня по ту сторону, и я мысленно вздыхаю. Я бы предпочел не проводить ночь, отбиваясь от женщины, в которой даже не заинтересован. С другой стороны, она – легкая добыча. И мне это не по душе. В руках женщин невероятная власть, и им следовало бы использовать ее словно кнут, а не подносить ее, будто жертву на алтарь.

Я не ходил по барам в чьей-то компании со времен, когда мне было двадцать или около того. Я оплачиваю первый раунд, надеясь, что выпивка искупит мою вину за то, что я планирую ускользнуть от коллег и пить в одиночестве.

Ажа выпивает свой мартини в два глотка и выбирает меня своей единственной целью на вечер. К ней присоединятся Лорен из бухгалтерского учета. Последние десять минут я пытаюсь построить с ними сознательный разговор, но едва тема переходит на что-то сложнее офисных слухов и фильмов, их глаза стекленеют. Ажа предлагает поехать к ней.

Кнут, мысленно втолковываю ей я. Используй свою власть как кнут.

– Чувак, – говорит Райан, когда они отвлекаются на третий раунд шотов. – Ты можешь получить их обеих прямо сейчас, стоит только захотеть. Расслабься, чувак. Каждый раз, когда рядом Оливия, ты чуть ли не обет безбрачия принимаешь.

Я люблю Райана, но в данный конкретный момент хочу впечатать кулак ему в подбородок. Встаю, выискивая значок уборной.

– Я ничего такого не имел в виду, – извиняется он, уловив выражение моего лица. Я киваю и, проходя мимо, хлопаю его по плечу: без обид.

Мои друзья всегда недолюбливали Оливию. Они не понимали, как парень, который переспал едва ли не с каждой девчонкой в кампусе, пришел к тому, чтобы два года ждать, когда девушка будет готова отдать ему свою девственность.

Райан упорно пытался заставить меня изменить ей, накалив ситуацию до такой степени, что я вовсе перестал общаться с ним.

Остальные мои друзья были не менее честны.

– Она просто пощекочет тебе яйца и не даст. Таких, как она, полно, и они даже выглядят точно так же.

И это была правда… по большей части. Она не вела себя так намеренно, но это не отменяло того факта, что в девяноста процентах случаев, когда мы были вместе, я не получал разрядки. Да, возможно, многие девушки выглядели как Оливия, но никто из них не двигался как Оливия. Она была подобна воде. Проходила сквозь что угодно, насколько бы тяжелым и сложным оно ни было. А если что-то не поддавалось ее контролю, она просто огибала его и продолжала двигаться, куда нужно ей.

В уборной я умываюсь и смотрю на собственное отражение в зеркале. Сегодня она в моих глазах.

То, что я здесь, ощущается смехотворным. Я веду себя как подросток. Вытираю лицо и направляюсь к выходу. Я бы попрощался с коллегами, вызвал такси и прекратил прикидываться двадцатилетним придурком. И я уже пробираюсь между людьми, набившимися в тесное пространство бара, когда что-то мелькает сбоку. Изумрудное платье, обтягивающее соблазнительные изгибы. Ее локоны высоко собраны и ниспадают, будто черные змеи, так что она выглядит как само воплощение порока. Происходят две вещи: первое – я чувствую теплую тяжесть в брюках, второе – во мне вспыхивает гнев. Где Ноа, черт бы его побрал? Я оглядываюсь в поисках его темных волос, но их нигде нет. Возможно, он отлучился в уборную. Я морщусь при мысли, что мог бы столкнуться с ним у писсуара. Подожду здесь, пока он не вернется, а затем сяду в такси и исчезну прежде, чем они заметят меня. В итоге я мнусь на месте целых пять минут.

Оливия. Следовало бы догадаться, что она выкинет нечто подобное. Когда в ее жизни разражается буря, она прячется на танцполе. Крайне тревожная тенденция. Она знает, как двигаться, что заставляет всех мужчин в непосредственной близости двигаться к ней. Я наблюдаю за тем, как она поднимает руки и плавно покачивается из стороны в сторону. Светлые пряди Кэмми ловят свет софитов совсем рядом с ней, и я стискиваю зубы. Оглядываюсь на коллег, скучившихся у бара, а затем смотрю на Оливию. И, мгновенно расставив приоритеты, направляюсь к ней. Меня трясет от злости. Нужно добраться до нее прежде, чем…

Она забирается на стойку. Я замираю. Теперь у нее своя сцена, и все, абсолютно все, смотрят на нее. Включая меня – я тоже смотрю на нее. Стою как вкопанный. Если то, что происходит у меня в штанах, верно и для других мужчин в зале… Я должен добраться до нее прежде, чем убью кого-нибудь. Где чертов Ноа? Если бы он хоть раз увидел, как она танцует, то ни за что не позволил бы ей пойти в клуб без сопровождения. Возможно, они ни с чем не разбираются. Это радостная мысль. Она танцует так соблазнительно, что какой-то парень карабкается к ней на стойку. Кэмми пихает его в спину, кричит что-то Оливии, и та наклоняется, пытаясь расслышать ее. Ее платье слегка мнется, ткань складывается, обнажая декольте.

Я отшвыриваю кого-то и пропихиваюсь через ряды ее новоиспеченных воздыхателей. Наконец достигнув стойки, хватаю парня за воротник и откидываю в сторону, пока он не успел подтянуться и присоединиться к ней. Кэмми оборачивается, чтобы понять, что происходит, и ее глаза распахиваются, едва она понимает, кто перед ней. Приподнимается, чтобы взглянуть на Оливию, – та в блаженном неведении. Я вижу лишь ее ноги – длинные, покрытые ровным загаром. Я беру ее за талию и спускаю вниз. Ее рот приоткрывается от возмущения. Я же делаю все, чтобы она полностью ощутила мое тело, пока ставлю ее на пол.

Она выругивается, ударяя меня в грудь. Я вжимаю ее в себя, чтобы она в полной мере осознала, что я имею в виду.

– Чувствуешь? – шепчу ей в ухо. Она окатывает меня свирепым взглядом. – Вот что ты сделала с каждым мужчиной в этом баре.

Здесь довольно темно, но я вижу, какое впечатление на нее производят мои слова. Она терпеть не может быть объектом сексуальных фантазий – маленькая ханжа. Я оглядываюсь на Кэмми – она одними губами произносит: «Уведи ее отсюда».

Я киваю и подталкиваю Оливию вперед. Она выпила слишком много – иначе уже начала бы сопротивляться. Бар забит, и продвигаться через потоки чужих тел довольно сложно. Я прижимаю ее спиной к себе, приобнимая ее, и мы идем так, пока не протискиваемся к выходу. Я прикусываю губы, стараясь обуздать похоть: она слишком близко, тесно, я ощущаю каждую ее часть, вжимающуюся в меня. Когда мы выходим на свежий воздух, она совсем тихая, даже когда я беру ее за руку.

– Где твоя машина?

– Возле офиса. Кэмми меня подбросила.

Я чертыхаюсь. Ее офис в добрых восьми кварталах отсюда.

Тяну ее за собой; ее каблуки цокают по тротуару – она пытается не отставать.

– Куда мы идем?

– К твоей машине.

– Нет! – Она выдергивает свою руку из моей. – Я не буду торчать с тобой целый час.

Делаю шаг к ней, обхватываю ее лицо и грубо целую ее. Ни на мгновение не выпускаю ее подбородок из своих пальцев.

– Еще как будешь. Я не позволю тебе вернуться туда, чтобы над тобой кто-нибудь надругался.

Ее ноздри раздуваются, пока она награждает меня оскорбленным взглядом.

– Что? – говорю я. – Не можешь придумать ничего язвительного? Закрой рот, и пошли.

Мы проходим лишь два блока, прежде чем она начинается жаловаться на свои туфли. Я втаскиваю ее в высококлассный магазин на углу и снимаю резиновые шлепанцы, висящие на крючке возле холодильника с мороженым. Бросая их на кассу, беру первую попавшуюся бутылку чего-то алкогольного – по невероятному стечению обстоятельств это оказывается текила – и вручаю ее кассиру, что неприкрыто таращится на Оливию.

Отдаю ему свою карту и наблюдаю за тем, как он наблюдает за Оливией. Он возвращает карту и благодарит за покупку, так и не отрывая глаз от ее тела.

Господи, я точно убью кого-нибудь сегодня.

Когда мы снова оказываемся снаружи, я опускаюсь перед ней на колени и расстегиваю ее туфли. Она опирается о мое плечо, пока я аккуратно снимаю их и помогаю ей надеть шлепанцы.

Я поднимаюсь, и она вдруг становится настолько ниже меня, что я ухмыляюсь.

Она протягивает руку, требуя текилу, и я отдаю ей бутылку. Она откручивает крышку и подносит горлышко к губам, не отводя от меня взгляда. Делает глоток, облизывается и отдает бутылку обратно. Я делаю глоток еще больше, и мы начинаем нашу долгую прогулку.

Иногда я замедляю шаг, так, чтобы она шла чуть впереди.

– Я когда-нибудь упоминал, что у тебя самая классная задница из всех, что я видел?

Она игнорирует меня.

– Конечно, видел ее я лишь однажды…

Она останавливается, выхватывает бутылку и делает особенно большой глоток.

– Ты можешь просто взять и не флиртовать со мной каждые пять секунд?

– Отлично, тогда давай поговорим про вас с Ноа.

Она рычит.

– Ты же должна была разбираться с ним… думать или…

– Именно этим я и занимаюсь!

Я чешу затылок и смотрю на нее краем глаза.

– Где он?

Она хлюпает носом.

– Мы поссорились.

– Из-за чего?

Мы переходим через дорогу и направляемся на запад.

– Из-за тебя.

Мою кожу покалывает. Не знаю, чувствую ли я вину, любопытство или счастье из-за того, что настолько важен, чтобы затеять ссору между влюбленными.

– Ты рассказала ему, что виделась со мной?

Она кивает.

– Вряд ли ему это понравилось.

– Он знает о нас все. Я никогда не пыталась от него ничего скрывать. Я думала, что между нами с тобой все кончено, и хотела быть с ним честной.

Я беру ее за руку, чтобы она остановилась.

– Оливия, он прекрасно знал, что ты чувствуешь ко мне, и все равно женился на тебе.

Замаскировать недоверие в голосе у меня не получается. Какой мужчина решился бы на подобное? Провожу ладонью по взмокшей от жары шее.

– Не смей говорить со мной таким праведным тоном. Ты сделал то же самое.

– Это другое. Я остался с Леа, потому что она была беременна. Я считал, что это морально оправданный выбор.

Оливия приоткрывает рот.

– Леа была… – Она качает головой. – Нет, это не мое дело. И ты прав… это другое. Ноа – чудесный человек, в отличие от бессердечной суки, на которой женился ты.

Мы недалеко от здания ее офиса. Она роется в сумочке, пока не находит ключи. Вместо того чтобы направиться к машине, она открывает дверь «Спиннера & Каспен» и вбивает код в систему безопасности.

– Мы были в круизе, когда он сделал мне предложение. Мы прогуливались по палубе, и он просто повернулся ко мне и сказал: «Без тебя моя жизнь будет пустой. Выходи за меня».

Я смотрю ей в глаза, пытаясь понять, зачем она рассказывает об этом.

– Он сказал, что понимает, что мои чувства к тебе настоящие, но он готов любить меня, преодолевая их.

Я нервно сглатываю. Черт возьми. Как человек он лучше меня.

– Я забыла тебя на целый год. У Ноа отлично получалось меня отвлекать.

Я прерываю ее, потому что не хочу об этом слышать:

– Оливия…

– Заткнись. – Дверь за нами захлопывается, и мы оказываемся в зале ожидания, погруженном в темноту. В ней видны лишь очертания ее лица. – Я влюблена в него, Калеб. На самом деле.

Я едва не скрежещу зубами.

– Но когда я выиграла то дело и ударилась в панику, поговорить мне хотелось не с ним. – Слова даются ей нелегко, будто ей стыдно признаваться в этом. Я вспоминаю, как она появилась на пороге моей квартиры. – Я хотела, чтобы рядом был ты… и когда Добсон сбежал из клиники – я хотела тебя. Когда у меня случился выкидыш…

Она закрывает рот ладонью, надрывно всхлипывая.

– Герцогиня…

– Умолкни и дай мне закончить. – Кончиками пальцев она вытирает мокрые дорожки под глазами. – Когда у меня случился выкидыш, я хотела, чтобы ты обнял меня, – снова говорит она. – И это ранит его, Калеб. И я не знаю, чего мне хочется больше, закричать ему: «Я же говорила!» – или утопиться в океане в наказание за то, что разрушаю все, к чему прикасаюсь.

Она резко поворачивается к своему кабинету. Я слепо следую за ней. Она открывает дверь и включает настольную лампу, а не галогеновые лампы, свисающие с потолка. Подходит к картотечному шкафу, открывает один из ящиков и вытаскивает оттуда стопку документов, которые передает мне.

– Почему ты не сказал мне?

И глаза, и горло жжет:

– Я собирался… той ночью.

Она чуть вскидывает подбородок:

– Она была…

– Старой подругой. Она руководила стройкой дома.

– И когда я застала вас…

– Мы перепроверяли чертежи. Я рассказал ей, что планировал делать предложение. Она попросила посмотреть на кольцо.

Втянув щеки, она отворачивается к стене слева от себя.

– Ты планировал сделать мне предложение?

Слезы уже скатываются по ее щекам, каплями падая с подбородка, а я еще даже не дошел до худшей части.

– Да.

Она опускает взгляд в пол и кивает.

– Так что я увидела, когда… прервала вас?

– Мы просто разговаривали. Она призналась, что испытывала чувства ко мне. Я пытался заверить ее, что они не могут быть взаимны.

Она упирается кулаками в бока и делает круг по кабинету.

– Почему ты не объяснил все сразу?

– Ты начала бросаться обвинениями довольно быстро, Герцогиня. Я едва успел открыть рот, прежде чем ты назвала меня таким же, как твой отец, сказала, что я был твоей первой любовью, и вылетела прочь. Я пошел за тобой. Прождал несколько часов, потом поехал к Кэмми. Когда тебя там не оказалось, я решил, что ты, должно быть, остановилась в отеле. К тому моменту, когда я добрался туда…

– Так, значит, это я во всем виновата?

Я хватаюсь за нее.

– Нет, – говорю я. – Это моя вина. Я не сражался достаточно сильно. Я должен был преградить тебе дорогу, заставить тебя слушать.

– Ты даже не поцеловал ее?

– Нет, но влечение я чувствовал. Я думал об этом.

– Господи. Дай мне минуту… – Она начинает метаться между рабочим столом и окном. Я сползаю вниз по стене, пока не опускаюсь на пол, приподняв одно колено.

Наконец она выдавливает:

– Ноа спросил, по-прежнему ли я влюблена в тебя.

Я прочищаю горло.

– И что ты ему ответила?

Она садится, скидывает несуразные шлепанцы и снова надевает шпильки. Наклоняется, чтобы застегнуть ремешки на каждой туфле; ее волосы перекидываются через плечо и мажут по полу. Она оттягивает момент, притворяясь, будто занята, пока напряженно думает.

– Что мы дисфункциональны и токсичны друг для друга!

– Что мы были дисфункциональны и токсичны друг для друга, – поправляю ее я.

Она пронзает меня раздраженным взглядом и проводит ладонями по бедрам. Ощущение, будто так она пытается стереть меня.

– Мы влюблены, детка. – Делаю глоток из горла бутылки текилы и опираюсь рукой на приподнятое колено. Алкоголь в горле начинает жечь.

– Нет. Вот уж нет, – она отрицательно мотает головой. – Мы пьяны, а у пьяных людей возникают безумные идеи, которые никогда не пришли бы им в голову, будь они трезвы.

– Абсолютная правда, – соглашаюсь я. – Иногда, когда я пьян, я думаю, что любовь к тебе – это нормально.

Она швыряет в меня упаковку стикеров для заметок. Я отклоняюсь влево, и они врезаются в стену. Делаю еще один глоток текилы.

Она доводит себя до исступления. Это чертовски сексуально. Жду, когда она начнет материться, и уже через минуту получаю свое вознаграждение.

– Нет никаких гребаных доказательств, что наши долбаные отношения вообще могут работать! Нас разорвало, как…

Я встаю, и она тут же умолкает.

– Нет доказательств… тебе нужны доказательства, Герцогиня?

Она отрицательно трясет головой. Я выпил больше, чем следовало, и эмоции накатывают на меня огромной волной с ароматом текилы.

– Потому что я могу показать, что тебе действительно нужно.

Я приближаюсь к ней, и она пятится.

– Не смей, – выставляет перед собой поднятый палец она, отваживая меня, словно какого-то зверя. Я легким шлепком смахиваю его прочь и обвиваю ее талию руками, прижимая к себе. Наклоняюсь вниз, ртом почти касаясь мочки ее уха.

– Позволь мне сделать с тобой все, чего мне бы хотелось, лишь на одну ночь, и получишь все доказательства.

Ее глаза стекленеют, и я смеюсь, приникая к ней, губами сминая ее губы. Языком скольжу по ее верхней губе. Она пихает меня в грудь:

– Нет! – и пытается оттолкнуть меня прочь.

– Почему нет? – целую уголок ее рта, и она всхлипывает. Шепчу ей на ухо: – Питер Пэн.

– Я боюсь.

– Боишься чего? – целую другой уголок ее рта.

Она уже не так напряжена, как минуту назад. Теперь я целую ее глубоко, по-настоящему, закрыв глаза, чтобы ярче чувствовать ее губы. Боже, я одержим этой женщиной.

– Того, насколько уязвимой ты меня делаешь.

Она приоткрывает рот, позволяя целовать ее – но в ответ не целует.

– Я делаю тебя уязвимой, потому что ты любишь меня. Такова цена любви, малышка.

Мы замедляем темп, обмениваясь поцелуями медленно, останавливаясь, лишь чтобы отдышаться, но даже тогда не отстраняясь друг от друга.

– Чувства должны быть настоящими, чтобы заниматься любовью. В апельсиновой роще мы занимались именно этим.

Я подталкиваю ее назад, пока она не упирается в рабочий стол.

Оглаживаю ее ладонями, опускаясь к подолу ее платья, и тяну его вверх.

– Как часто ты вспоминаешь об апельсиновой роще, Оливия?

Она задыхается.

– Каждый день.

Подхватываю ее под бедра и сажаю на стол. Стоя между ее ног, через голову стягиваю с нее платье; целую одно плечо, затем второе.

– Я тоже.

Расстегивая ее бюстгальтер, наклоняюсь к ней и беру в рот ее сосок. Она прогибается в спине, сжимая бедра на моем поясе.

– Все, что ты делаешь, ужасно сексуально. Я говорил тебе об этом?

Приникаю ко второй ее груди… повторяю каждое движение языком, точь-в-точь как в первый раз, и она извивается.

Пальцами Оливия зарывается в мои волосы, и от меня требуется невероятное усилие воли, чтобы не взять ее прямо здесь, прямо сейчас.

– В постели ты по-прежнему тихая, – говорю я, возвращаясь к ее рту. Ее глаза сомкнуты, но губы слегка приоткрыты. – Но мы оба знаем, Герцогиня, что у меня есть секрет, как разработать твои голосовые связки.

Ее зрачки расширяются. Пальцем я скольжу вдоль ее шеи. Она пытается придумать остроумную колкость, но ее тело в моих руках, в моей власти, и слова разбегаются прежде, чем она могла бы их ухватить.

Мягко целую ее там, где лихорадочно трепещет пульс. Одной рукой она оплетает мою шею, второй цепляется за мое предплечье. Глаза у нее дымчато-голубые. Она слушает, как я соблазняю ее, с почти нетерпеливым выражением лица. Оглаживаю ее тело, прежде чем поддеть тонкие края ее нижнего белья. Тяну вниз, и она приподнимает бедра, чтобы я мог снять его. Теперь она балансирует на краю рабочего стола в своем кабинете, совершенно обнаженная – за исключением острых, под три дюйма, шпилек.

– Туфли мы оставим, – грубо раздвигаю ее ноги в стороны, почти нежно провожу по внутренней стороне бедра. За движением моей руки она следит словно завороженная. Я веду свою игру и мастерски исполняю роль, не позволяя улыбке вырваться наружу, но сложно не ухмыляться, с первых рядов наблюдая ее очевидный фетиш на руки. Он был у нее еще в колледже. Я касаюсь ее, и у меня перехватывает дыхание.

Она готова. Прикусывает губы, закатывает глаза. Я чувствую себя подростком, впервые забившим гол. Сколько минут, часов, дней я мечтал, что однажды коснусь ее так? Я хочу упиваться ощущением того, насколько она близко ко мне. Играю с ней, поддразнивая, растягивая, скользя. В прошлый раз нам не удалось испробовать ничего из этого, и теперь я наверстываю упущенное. То, какая она на ощупь, звуки, которые она издает, совершенно меня пленяют, и я с легкостью растянул бы удовольствие на целый час. Мы могли бы заниматься этим каждый день. Я хотел бы заниматься этим каждый день. Мы соприкасаемся лбами, наши губы прижаты друг к другу, но не двигаются. Она обнимает меня за шею, приникая ко мне, и я чувствую, насколько ей это нужно, благодаря тому, как напрягается ее тело – словно струна. Мне нравится, что я – причина, первоисточник ее сбившегося дыхания, почти судорожного сокращения мышц. Мне нравится, как ее тело откликается на мои прикосновения. Один из моих пальцев все еще внутри ее, когда я говорю:

– В этот раз я не стану заниматься с тобой любовью. – Мой голос охрип. Она стаскивает с меня брюки, облизывая пересохшие губы. Я прикусываю ее язык и шепчу ей на ухо: – Я просто тебя трахну.

Она замирает – или скорее цепенеет. Я снимаю брюки; они падают на пол, и я просто выхожу из них. Она смотрит диким, почти пустым взглядом.

А затем ложится назад, раскладывая себя на столе, и ее темные волосы рекой стекают вниз, до самого ковра. Ее ноги согнуты в коленях, каблуки упираются в края стола – она выглядит как обретшая плоть эротическая фантазия. И стоит мне только подумать, что теперь она моя, что я соблазнил ее настолько, что она готова подчиниться, она говорит:

– Жестко и быстро, Дрейк, – и постарайся продержаться дольше, чем в прошлый раз.

После – мы лежим на полу в ее кабинете. Я – на спине, одну руку подсунув под голову, второй оплетая ее талию. Она лежит у меня на груди в живописной посткоитальной позе. Примерно на полпути жесткого секса мы перешли к занятию любовью; иначе у нас не получается. В конце концов, все между нами становится чересчур эмоциональным и сентиментальным – даже если мы сознательно пытаемся этого не допустить. Я прокручиваю в мыслях каждый искрящийся, теплый момент.

– Кажется, я сексуально от тебя зависим.

– Это просто из-за эффекта новизны, – говорит она. – Потому что раньше мы никогда не делали ничего подобного.

– Почему ты каждый раз пытаешься обесценить мои чувства к тебе?

– Я в них не верю, – произносит она минуту спустя. – Ты говоришь, что любишь меня, но в перерывах ты любил и других женщин.

– Ты оттолкнула меня, Герцогиня. Я обычный человек и пытался найти кого-то, кто заменил бы мне тебя.

– Что насчет Леа? Ты женился на ней.

Я вздыхаю:

– Вина. Я впутал ее в историю, она влюбилась в меня, а я солгал ей про потерю памяти. Тогда казалось, единственный способ искупить мои проступки – это жениться.

Оливия болезненно неподвижна в моих руках. Мне бы хотелось взглянуть ей в лицо, но она вправе совладать с эмоциями наедине с собой.

Мое сердце. Если бы мое сердце имело человеческий облик, оно упало бы на колени – согнувшись, пульсируя от боли. Я вытаскиваю руку из-под собственной шеи и протираю глаза:

– Оливия…

Мой голос срывается. Я хочу, чтобы она потребовала рассказать историю целиком, заставила меня вновь пережить те секунды, что навсегда изменили наши жизни, но она приподнимается и целует меня. Скользнув на меня сверху, протягивает руку между нами, и я забываю обо всем – обо всем – обо всем, кроме нас.

Глава 19

Прошлое

Когда я прибыл на место, дверь была приоткрыта. Я уже собирался постучать в нее, когда она распахнулась, и из квартиры вышел мужчина с мусорным пакетом. Я отступил, слишком пораженный, чтобы что-то сказать. Мысли разбегались в стороны. Он не ее типаж. Мне следовало бы убить его. Почему он выносит мусор из ее квартиры? Он часто оставался здесь на ночь? Я смотрел на него в ожидании, пока он поднимет взгляд, – каждый мужчина заслуживал возможности объясниться, прежде чем из него начали бы выбивать дерьмо.

Он слегка удивился, увидев меня перед собой, – и посмотрел мне за спину, чтобы проверить, пришел ли я один или с кем-то еще.

– Могу я чем-то помочь?

Дверь в квартиру Оливии он не закрыл, и я смог заглянуть внутрь.

Пусто.

Воздух словно покинул мои легкие. Я закрыл глаза, откидывая голову назад. Нет, нет, нет.

Я отошел на несколько шагов, путаясь пальцами в собственных волосах, и вернулся к той точке, где специалист по обслуживанию с любопытством наблюдал за мной. Из-за мгновенной вспышки ревности я не обратил внимания на униформу и бейдж с именем. Почему я ушел? Почему просто не остался с ней? Я знал, что она сама приняла решение. Она всегда бежала, когда чего-то боялась. Я думал… о чем я думал? Что смогу удержать ее подле себя, потому что мы занялись любовью? Что ее личные демоны не найдут ее в той апельсиновой роще, где я продал душу, чтобы быть с ней?

Я прочитал имя на бейдже мужчины из персонала.

– Мигель, – даже для меня самого мой голос звучал хрипло, отчаянно. Мигель вскинул брови, не мешая мне справляться со словами, которые я никак не мог выдавить. – Когда она… как давно?

– Квартира не заперта последние двадцать четыре часа, – сказал он, подразумевая апартаменты за своей спиной. – У нас есть список ожидающих. Нужно подготовить ее к заселению новых жильцов.

Двадцать четыре часа? Куда она направилась? Она уехала сразу же? Что могло спугнуть ее?

Ладонью я провел по волосам. Два дня назад я уехал ненадолго, чтобы разобраться со своими делами. Перед отъездом я танцевал с ней на парковке – она пыталась сказать мне правду, но я прервал ее. Стоило ей узнать об амнезии, она зацепилась бы за любой предлог уйти от меня. Мой план состоял в том, чтобы запереть ее в квартире, снова заняться с ней любовью и убедить, что у нас все получится. Но сперва я должен был подчистить за собой хвосты.

Оставив Оливию, я отправился прямиком в таунхаус, к Леа. Она открыла дверь, и я тут же понял, что она плакала. Разбить ее сердце заняло лишь тридцать минут. Необходимость сделать это терзала меня. Она не сделала ничего, чтобы заслужить все, через что я заставлял ее пройти. Я сказал ей, что встретил кое-кого. Она не спросила, кого именно – я подозревал, что ей все известно, учитывая, что парой недель ранее она проследила за мной до квартиры Оливии. Прежде чем уйти, я поцеловал ее в лоб. О потере памяти я ей не признался: не хотел причинять еще больше боли, чем уже причинил.

Затем я поехал к себе. Стоя под душем, думал о нашей с Оливией совместной неделе. Думал об апельсиновой роще, о том, какова Оливия на вкус, и что ее кожа на ощупь как прохладный атлас. Мысли вернулись к тому моменту, первому мгновению, когда я только оказался внутри ее, и ее глаза распахнулись, а губы приоткрылись, распухшие и блестящие – и мне пришлось выкрутить ледяную воду на максимум, пока та не остудила мои нервы.

Она отдала мне все – все, что не выпускала наружу раньше. Она была другой. И в то же время той же самой. Упрямой, непокорной… полной лжи.

Когда-то я пытался сломать ее, перекроить, но теперь хотел ее такой, как прежде. Хотел каждый ее безукоризненный недостаток, хотел ее колкие остроты и холод, растопить который мог только я, потому что только я знал, как согреть ее. Хотел ссоры, разногласия и бурный примирительный секс. Хотел, чтобы каждое утро она просыпалась в моей постели. Хотел есть то мерзкое нечто, что она готовит, и хотел перепутья ее разума.

Быть с ней означало перечеркнуть все, во что я когда-либо верил. Правду я выбросил в окно. Я так боялся, что она забудет меня, что солгал, просачиваясь обратно в ее жизнь. И теперь мне предстояло объяснить очень и очень многое.

Я посмотрел на Мигеля. Он казался единственной ниточкой, что могла бы соединить меня с ней.

– Она ничего не оставила? Записку… хоть что-нибудь?

Он нервно сжал зубы.

– Я всего лишь обслуживающий персонал. Не то чтобы мне сообщают почтовым адресом. – Он заозирался, убеждаясь, что мы наедине. – Но если она оставила хоть что-то, оно наверняка в этом мусорном мешке, который я оставлю здесь, пока провожу обход помещений.

Он поставил пакет на пол и многозначительно взглянул на меня, прежде чем вернуться в квартиру и закрыть за собой дверь.

Я приподнял его – он был совсем невесомым. Оставила ли она что-нибудь для меня, какую-то подсказку о том, куда исчезла? Неужели Джим вернулся и спугнул ее? Рассказал ли он ей? Встав на колени, я перевернул мешок, вытряхивая содержимое на бетонное покрытие. Мои ладони взмокли, пока я перебирал мусор, сырая от пота футболка прилипла к спине. Разорванные бумаги, битое стекло, скомканные цветочные лепестки… что именно я искал? Письмо? Оливия не стала бы писать письмо. Не в ее стиле. Не в ее стиле – бросать меня одного, в огне, в котором я горел. Я отшвырнул мешок в сторону. Одна половина моего сердца разбивалась, вторая пылала всепоглощающим гневом. Едва пакет ударился о землю, раздался тонкий звон, будто что-то запрыгало по полу. Я тут же принялся разглядывать бетон, отчаянно надеясь, что есть хотя бы крошечная зацепка, что привела бы меня к ней.

Оно лежало у меня под ногами.

Монетка. Один пенс.

Она оставила ее для меня или просто оставила? Я приподнял ее. Некогда гладкая поверхность подернулась зеленью, оттенком стареющей меди. Таково ее прощание? Я злился, но сильнее злости была растерянность. Какую ошибку я допустил? Апельсиновая роща, поцелуй на парковке перед тем, как уехать. Я не сомневался в том, что чувствую к ней… в том, что она чувствует ко мне. Оливия никогда не отдалась бы мне, не будь она уверена в нашем будущем. Тогда почему? ПОЧЕМУ?

Я дошел до самого края парковки, сжимая монетку в ладони так, что она врезалась в кожу. Избавься от нее, приказал я самому себе. Мышцы напряглись, готовясь сделать бросок.

Но не смог. Рука безвольно повисла. Я положил монетку в карман и поехал домой.

Глава 20

Настоящее

Едва над горизонтом показывается восходящее солнце, она подвозит меня до моей машины. Ни одному из нас не хотелось уезжать, но мы оба беспокоились, что Берни может заявиться в офис, невзирая на то, что сегодня суббота.

– Скоро на тебя накатит депрессия, – говорю я, когда мы сворачиваем на парковку. – Ты возненавидишь себя, хорошенько проплачешься, а затем спустишься в продуктовый и купишь мороженое. Так вот не надо.

Она смотрит на меня огромными глазами, в которых уже растекается стыд.

– Я не знаю, чего хочу, – говорит она, – но по отношению к Ноа это было неправильно и нечестно.

– Он бросил тебя.

– Да.

– Потому что ты хочешь ребенка, а он нет.

– Да, – повторяет она.

– А перед тем, как он ушел, как часто он был рядом?

Она молчит. Долго.

– Складывается впечатление, будто он хотел быть женатым на своих условиях. Чтобы ты была дома, когда ему так удобно, но взамен он никогда не был рядом с тобой.

– Прекрати.

Я удерживаю ее за запястье.

– Почему он не вернулся, когда Добсон сбежал из психлечебницы?

– Он сказал, что Добсона поймают и что нужно довериться полиции.

– Именно. Он должен был защитить тебя. Это его работа. Он должен был быть в самолете в ту же секунду, когда обо всем узнал.

– Это нечестно, – качает головой она. – Он знает, что я сильная. И знает, что я могу о себе позаботиться.

У меня в горле клокочет отвращение. До чего же это печально.

– Послушай меня… – Я беру ее лицо в свои ладони, чтобы она не отворачивалась, пока я говорю. Ей нужно это услышать. – Я знаю, что ты этого не понимаешь, потому что твой отец был бесполезным куском дерьма и так и не показал тебе, чего ты заслуживаешь. Но ты достойна того, чтобы каждый мужчина в твоей жизни бросил все, лишь бы защитить тебя. Ты не должна быть сильной сама по себе, потому что никто не примет твою сторону. Твой отец подвел тебя. Ноа подвел тебя. А я больше не позволю себе так поступить.

Я мягко касаюсь губами ее лба. По ее щеке бежит слеза. Одна-единственная.

– Мы ходим по кругу, Оливия, снова, и снова, и снова. Дело в нас с тобой, а не в тебе и Ноа. Возьми пару недель. Проведи время со мной. Не принимай никаких решений, пока не будешь готова принять единственно верное решение.

– Единственно верное решение – поступить справедливо…

Я перебиваю ее.

– Для тебя. Да, поступай справедливо по отношению к себе. Дай мне немного времени, чтобы показать тебе.

Она открывает рот, чтобы ужалить меня.

– Шшш, – говорю я. – Собери сумку с вещами на одну ночь. Я бы хотел свозить тебя кое-куда.

– Я не могу просто уехать с тобой! У меня есть работа!

– Ты в отпуске. Берни мне сказала.

Оливия ошарашена.

– Берни? Когда ты разговаривал с Берни?

– Мы столкнулись в продуктовом. Она за тебя волнуется.

Она качает головой так, будто сама мысль, что о ней кто-то волнуется, абсолютно нелепа.

– Я в порядке, – твердо говорит она.

Я увлекаю ее в объятия, целуя в макушку.

– Нет, ты не в порядке. Я твоя родственная душа, и только я знаю, как исцелить тебя.

Она отпихивает меня, но, едва я отстраняюсь, утыкается лбом мне в грудь, словно желая зарыться в меня. Я вновь обнимаю ее, стараясь не смеяться.

– Ну давай же, Герцогиня. Будет весело, как в походе с палатками.

– Да, будет точь-в-точь как тогда. – Ее голос звучит приглушенно. – Только ты не будешь лгать о своей амнезии, я не буду притворяться, будто тебя не знаю, а твоя рыжая склочная подружка не будет разносить мою квартиру, пока меня там нет.

Я сжимаю ее крепче в своих руках. Мне до сих пор тошно от того, что Леа действительно опустилась до подобного. Она совершала мерзкие вещи, лишь бы разлучить нас с Оливией, – почти такие же мерзкие, как те, что я совершал, чтобы удержать Оливию подле себя. Поморщившись, я обхватываю ее за плечи и отстраняю от себя, чтобы взглянуть ей в лицо.

– Так что скажешь? Согласна?

– Как надолго мы уедем?

Я взвешиваю варианты.

– Четыре дня.

Она мотает головой.

– Два.

– Три, – возражаю я. – Один из этих дней нам понадобится на дорогу.

Она хмурится.

– Но планируешь ты не поход с палатками? Потому что каждый раз, когда мы в него отправляемся, всплывает какой-то эмоциональный катализатор, и я не думаю, что выдержу…

Я мягко накрываю ее рот ладонью.

– Никакого похода с палатками. Возьми что-нибудь красивое из одежды. Я заеду за тобой завтра в восемь утра.

– Ладно, – она ведет себя будто бы небрежно, но я вижу, что она приятно взволнована.

Я целую ее в лоб.

– Пока, Герцогиня. До скорой встречи.

Оставляю я ее, не оглядываясь. Понятия не имею, куда собрался везти ее, и, если честно, поход с палатками действительно был одной из черновых идей. Но едва она напомнила, что все наши подобные поездки заканчивались драматично, эту мысль я отринул. Оливия нуждалась в чем-то, что напомнило бы ей, как нам хорошо вместе, а не какие игры мы друг с другом вели. Садясь в машину, я достаю телефон. Есть одно волшебное место – и лишь в нескольких часах отсюда.

В ее дверь я стучу без пятнадцати восемь.

– Заранее, как всегда, – жалуется она, открывая ее. Сумка уже у нее в руках. Я забираю ее, рассматривая Оливию. На ней выцветшие джинсы и приталенная футболка «Марлинс». Мокрые после душа волосы обрамляют лицо.

Заметив, как я сосредоточился на ее футболке, она пожимает плечами.

– Я была на матче, – говорит она. Я усмехаюсь, уловив ноту вызова.

– Что? – раздражается она, шлепая меня по руке. – Мне нравится спорт.

– Во-первых, из нас двоих британец я, и ходить в мерче для болельщиков полагается мне. Во-вторых, ты ненавидишь спорт и спортсменов. Если память меня не подводит, однажды ты заявила, что профессиональные спортсмены только зря занимают место на планете.

Уголки ее губ чуть опускаются.

– Ноа любит бейсбол. Я пыталась его поддержать.

– А.

Ревность комом встает в горле, поэтому я закидываю за плечо ее сумку и направляюсь к лифтам, пока Оливия запирает дверь на замок.

Вниз мы спускаемся в полном молчании, стоя так близко друг к другу, что соприкасаемся руками – она почти льнет ко мне, от плеча до запястья.

Когда двери лифта раздвигаются, в коридор мы выходим не сразу.

– И сколько нам ехать? – интересуется она, забираясь в салон.

– Мы поедем не на машине, – отвечаю я.

Она вопросительно вскидывает бровь.

– Увидишь. Просто расслабься. Скоро будем на месте.

Подозрительно покосившись на меня, она включает радио. Вручаю ей свой айпод, и она пролистывает список песен, пока не замечает Coldplay.

– Ты сумасшедшая, нестабильная, и характер у тебя противный, но на твой музыкальный вкус грех жаловаться.

– Прошу прощения, – отставляет айпод в сторону она, поворачиваясь ко мне. – Разве ты не должен очаровывать меня в нашем маленьком приключении или я что-то не так поняла?

Я игриво сжимаю ее колено.

– Именно это я и делаю, Герцогиня. Комплимент с щепоткой оскорбления, как тебе нравится.

Она невесомо бьет меня по руке, но улыбается.

Поездка занимает двадцать минут. Когда я останавливаю машину около причала, Оливия явно смущена и взбудоражена. Я выхожу из машины и вытаскиваю из багажника наши сумки.

– Что это…

– Пристань. Тут я держу свою яхту.

– Яхту?

– Именно так, прелесть.

Она следует за мной к моей части пристани. Я забираюсь на борт первым, пристраивая наши вещи в небольшом камбузе, а затем возвращаюсь за ней.

– Питер Пэн, – говорит она, не отрывая взгляда от лодки. – Ты назвал свою яхту «Питер Пэн».

– Ну, когда я только приобрел ее, назвал «Большие надежды», но в финале Пип не остается с Эстеллой, поэтому сменил на «Питер Пэн». Не хотел на себя накаркать.

Из-за того, как она смотрит на меня, ее глаза вдруг кажутся особенно большими.

– Я никогда не была на лодке. На кораблях, да, но они… будто бы намного безопаснее.

Я протягиваю руку, помогая ей подняться. Где-то с минуту она шатается, привыкая к колеблющемуся дну, и это выглядит так, будто она стоит на доске для серфинга. Затем она бодро перебегает в рубку управления и устраивается на сиденье, придерживаясь за края обивки. Она такая крутая, что порой забываешь, как мало она на самом деле испытывала в жизни. Улыбаясь, я готовлю лодку к отплытию.

Когда мы устремляемся вперед, подпрыгивая на волнах, разрезая их носом судна, она подвигается ко мне ближе и, стоит мне приподнять руку, подныривает под нее, прижимаясь ко мне. В этот миг я даже не могу улыбнуться. Во мне столько эмоций, и они бушуют так, что я направляю яхту в направлении, противоположном тому, что задумывал, почти тридцать минут, прежде чем осознаю свою навигационную ошибку. Когда мы наконец оказываемся так далеко от цивилизации, что до самого горизонта все заполняет вода, я глушу двигатель, чтобы Оливия могла насладиться пейзажем.

– Я ощущаю себя такой смертной, – говорит она. – Я заковала себя в такую мощную броню за все эти годы: юридическое образование, деньги, железное сердце. Но здесь все это бессмысленно, и я чувствую себя обнаженной.

– Твое сердце не такое уж и железное, – говорю я, любуясь бликами и изгибами волн. – Ты просто предпочитаешь притворяться, будто оно железное.

Краем глаза она смотрит на меня.

– Ты единственный, кто так считает. Остальные мне верят.

– Я единственный, кто тебя знает.

– Тогда почему ты всегда так легко меня отпускаешь? Почему не знаешь, что я хочу, чтобы ты сражался за меня?

Я вздыхаю. Вот она. Правда.

– У меня заняло очень много времени понять, что ты пытаешься сказать мне именно об этом. И, кажется, стоило мне вернуться за тобой или тебе за мной, мы просто оказывались неготовыми к воссоединению. Но вот он я, десять лет спустя. Сражаюсь за тебя. Мне хотелось бы думать, что я усвоил урок. И еще мне хотелось бы верить, что в конце концов мы достигли той точки, когда действительно готовы друг для друга.

Она не отвечает, но нетрудно догадаться, о чем она думает. Что, возможно, наш час наконец-то пробил. Но только возможно.

Я запускаю двигатель.

Около девяти мы добираемся до залива Тампа. Я пристраиваю яхту на пристани и вызываю такси, чтобы доехать до автомобильного проката. Предложить они могут лишь мини-фургон, и Оливия язвительно смеется, стоит нам залезть в салон.

– Что? – шутливо возмущаюсь я. – Мне даже нравится.

– Нет, – твердо говорит она. – Лучше молчи, иначе я утрачу ту крупицу уважения, что к тебе испытывала.

Я ухмыляюсь и везу нас к отелю. Мы оставляем сумки в номере, и Оливия разглядывает комнату, пока я проверяю, в силе ли наша обеденная бронь.

– Давай найдем, чем здесь можно поживиться, – говорю я. Она расстегивает свою косметичку, но я мягко забираю ее.

– Сегодня «обнаженный» день, и пусть он таким и остается. И в плане чувств, и в плане макияжа.

Ее губы подрагивают: она хочет улыбнуться, но сдерживается. Впрочем, улыбка мерцает в ее глазах, мне достаточно и этого.

Мы прогуливаемся до камерного ресторанчика, где подают лишь свежевыловленную рыбу. Он стоит прямо на воде. У Оливии чуть обгорел нос, и по ее щекам и переносице рассыпаются веснушки. Она заказывает «Маргариту» и клянется, что это лучшее, что она когда-либо пробовала.

После двух бокалов внутреннее напряжение отпускает ее, и она начинает говорить больше и непринужденнее. Мы прогуливаемся мимо магазинов, и она рассказывает о своей жизни в Техасе.

– Южные красотки, – уверяет она, – самые смертоносные создания на всей Божьей земле. Если ты им не нравишься, они не удостоят тебя и взглядом, стоит тебе заговорить с ними. А затем сделают комплимент, подразумевающий злейшее оскорбление.

Я смеюсь.

– И как же ты с ними справилась?

– Не блестяще. Пропускала комплименты и оставляла только оскорбления.

– Даже думать об этом тревожно, – признаю я. Когда Оливия расчехляет оскорбления, словно оружие, ты чувствуешь себя пораженным вербальными пулями. Крайне неприятный опыт.

Она морщится.

– Кэмми сказала, я антитехасец. Она хотела, чтобы я убралась подальше с юга, потому что я якобы нарушала целостность впечатлений.

– О, Кэмми.

Ее улыбка такая широкая и искренняя. Я знаю, как она ценит свою лучшую подругу – и гадаю, как бы она отреагировала, узнав, на что та шла, удерживая меня подальше. Не то чтобы теперь это что-то значило. Я никогда ей не расскажу.

Мы смотрим на забавные футболки с символикой Тампа-Бэй, когда она вдруг выпаливает:

– У меня все еще есть та футболка с котами из штата Джорджия.

– И у меня тоже. Давай возьмем одну из этих, с Тампа. Можем собрать целый гардероб с глупыми футболками.

Она выбирает две футболки с пальмами, самого непростительного бирюзового оттенка, что я только видел. Над рисунком наклеена надпись: Сердца в Тампа-Бэй.

Я вздыхаю:

– Взгляни на те, симпатичные, приталенные, – и указываю на футболку, в которой даже можно показаться на публике и не опозориться. Она хмурится.

– И что в этом интересного?

Она скрывается в уборной, чтобы надеть новую покупку, и заставляет меня сделать то же самое. Пять минут спустя мы идем по набережной, держась за руки, в уродливых парных футболках.

Я в абсолютном восторге.

Глава 21

Прошлое

После выпуска Кэмми уехала обратно в Техас. Найти ее оказалось довольно просто – нужно было лишь пройти по яркому следу в ее социальных сетях. Я зарегистрировался в фейсбуке. Первые пять моих сообщений она проигнорировала и отправила короткий ответ лишь на шестое.

Какого хрена, Калеб.

Она хочет, чтобы ты оставил ее в покое.

ОТВАЛИ!

К тебе вернулась память?

К черту. Не хочу знать.

Словом, Кэмми не стала бы мне помогать. Я вполне серьезно взвешивал возможность самому полететь в Техас, но понятия не имел, где Кэмми живет. Она перевела свой аккаунт в режим приватности и кинула меня в черный список. Я чувствовал себя каким-то сталкером. Обратился в колледж, но даже с моими связями в администрации эта нить ни к чему не привела – Оливия не оставила им почтового адреса. Имелись альтернативные варианты: нанять частного детектива или… оставить ее в покое. В конце концов, этого она и хотела. Она бы не уехала, если бы не собиралась все закончить по-настоящему.

Это разрывало меня на части. Сильнее, чем в первый раз, когда она бросила меня. В первый раз я упивался собственной злостью – использовал ее как повод почувствовать себя самоуверенным, оскорбленным, и продержался на этом первый год вдали от нее. На второй год я будто оцепенел. На третий начал переоценивать все, что произошло.

Но в этот раз все ощущалось иначе. Более реальным, словно, что бы мы ни предприняли, нам все равно было бы не суждено быть вместе. Возможно, переспав со мной, она поняла, что больше не любит меня. Возможно, я думал о себе слишком высоко, считая, что она вообще любила меня хоть когда-то. И полюбил ее сильнее, как бы безумно это ни звучало. Я должен был найти ее. Один раз. Лишь еще один раз.

Одним фейковым аккаунтом в фейсбуке спустя, я присоединился к расширенной сети онлайн-друзей Кэмми. Склад ее фотографий оказался на расстоянии одного клика, и тем не менее, прежде чем просмотреть их, я на добрые пятнадцать минут завис перед экраном компьютера. Я боялся собственными глазами увидеть новую жизнь Оливии – и то, как легко ей двигаться дальше без меня. Но все равно принялся искать ее сквозь сливающееся пестрое полотно кадров с вечеринок. Оливия обладала особым талантом ускользать от камер. Несколько раз мне померещилось, будто я заметил ее волосы в углу снимка или на смазанном фоне, но, по правде, я был настолько опьянен ею, что, скорее всего, видел то, чего на самом деле не было. Оливия могла бы быть на Шри-Ланке с Корпусом мира, и я никогда бы об этом не узнал. На Шри-Ланке вообще был Корпус мира?

Проклятье!

Кэмми жила в Грейпвайне. Следовало бы отправиться туда, поговорить с ней, и, возможно, она все-таки поделилась бы тем, где остановилась Оливия. Стой я прямо перед ней, она бы меня не заткнула. Ладонью я провел по лицу. Кого я обманывал? Это же Кэмми. На ней светлый цвет волос смотрится как на викинге. Я выдержал примерно месяц, и каждый день меня метало между мыслью, что Оливия хотела, чтобы я отпустил ее, и инстинктом найти ее и доказать, что она хотела вовсе не этого.

В конце концов я выпросил у Стива отпуск. Он не горел желанием предоставлять его, ведь я пропустил четыре месяца, пока прикидывался потерявшим память. Но стоило мне признаться, что это ради Оливии, как он уступил.

И я сел за руль. Одна тысяча двести девяносто миль под Coldplay, Keane и Nine Inch Nails. По пути я останавливался перекусить в дайнерах, где официанток звали Джуди и Нэнси, а пышные юбки и рукава так и не вышли из моды. Мне нравилось. Флориде не помешало бы преображение. Она утомляла: вычурность, претенциозность, плавящая жара, отсутствие Оливии. Возможно, дом ощущался как дом, только если в нем была Оливия. Ей наверняка тоже понравились бы Нэнси и Джуди. Если она была вместе с Кэмми в Грейпвайне и у меня получилось бы убедить ее вернуться, я бы повез ее обратно тем же путем. Мы бы ели жареную курицу и макароны с сыром за столиком, на котором отпечаталось столько кофейных пятен, что это стало дизайнерским решением. Мы бы объелись чуть ли не до комы, а потом нашли дешевый мотель и спорили бы, где заняться сексом, потому что она не доверилась бы чистоте местных простыней. Я бы целовал ее до тех пор, пока она не забыла о простынях, и мы были бы счастливы. Наконец-то – счастливы.

Я пересек границу штата Техас и решил занять номер в мотеле прежде, чем направиться к Кэмми. Нужно было побриться… принять душ. Так, чтобы выглядеть более или менее презентабельно. А затем подумал, к черту. Пусть Кэмми видит меня таким, какой я есть, грязным и жалким. Поэтому я поехал напрямую к ее таунхаусу и завернул на подъездную дорожку, едва за горизонтом замерцало солнце. Таунхаус был кремового цвета, с кирпичной оградой. На подоконниках стояли цветочные горшки, утопающие в лаванде. Слишком очаровательно для Кэмми. Я подумал о том, чтобы подождать пару часов, позавтракать прежде, чем набраться храбрости постучать в дверь. Кэмми была классической совой. Но в конце концов я предположил, что лучше застать ее врасплох – так она рассказала бы больше.

Я припарковался в конце квартала, пешком подошел к ее крыльцу и уже собирался нажать на кнопку звонка, когда из-за угла вырулил автомобиль, точно на ту улицу, где стоял я. Я остановился, чтобы взглянуть на него, и тут же заподозрил, что он направляется к дому Кэмми. Имелось два варианта… Я мог вернуться на подъездную дорогу, рискнув пройти мимо него, когда он свернул бы, – или схорониться за стеной таунхауса и подождать. Я выбрал второй вариант. Кэмми располагалась в крайних апартаментах, весьма удачно для меня: я пристроился спиной к стене, лицом к соседской ограде. Соседи держали йорка: тот обнюхивал что-то под забором.

Йорки – шумные и говорливые собаки. Стоило ему заметить меня, он продолжил бы лаять до тех пор, пока кто-нибудь не пришел бы проверить, в чем дело.

Как я и предполагал, машина заехала во двор. Послышался хлопок автомобильной двери и шелест чужих шагов. Наверняка это Кэмми, подумал я. Возвращается от какого-то парня, с которым провела ночь. Но это оказалась не Кэмми. Я услышал два голоса: один принадлежал Оливии, второй – какому-то мужчине. Я едва не сорвался из-за угла и не ринулся навстречу к ней, когда входная дверь открылась, и Кэмми взвизгнула:

– Вы точно-точно переспали!

Оливия вымученно рассмеялась. Ублюдок – кем бы он ни был – смеялся с Кэмми в унисон.

– Не твое собачье дело, – оскалилась Оливия. – С дороги. Мне нужно готовиться к занятиям.

К занятиям! Я сполз на землю. Она училась на юридическом. Встретила парня. Так быстро. Она даже не вспоминала обо мне, а я проехал сотни миль, чтобы завоевать ее обратно.

До чего же глупо.

Должно быть, Кэмми ушла в глубь дома, потому что Оливия развернулась в проходе и поблагодарила своего спутника.

– Увидимся позже, – сказала она. – Спасибо за вечер. Мне это было нужно.

Я отчетливо услышал звук поцелуя, прежде чем он вернулся в машину и уехал прочь. На пять минут я остался там же, где стоял, – часть меня кипела, другая часть разбивалась на тысячу осколков от боли, а третья чувствовала себя преданной. Но все же я собрался и постучал в дверь.

На Кэмми, открывшей ее, не было ничего, кроме растянутой футболки с Джоном Уэйном. Она держала кружку с кофе, которую едва не выронила, увидев, кто перед ней. Я забрал кружку из ее ослабевших пальцев и сделал глоток.

– Господи. Боже.

Она шагнула на улицу, прикрывая за собой дверь.

– Я хочу ее увидеть, – сказал я. – Сейчас же.

– Ты с ума сошел – заявляться сюда просто так?

– Приведи ее, – сказал я, вручая ей кофе обратно, и она уставилась на меня, будто я требовал раздобыть целый церковный орга́н.

– Нет, – сказала она, опомнившись. – Я не позволю тебе снова с ней так поступить.

– Как «так»?

– Устраивать ей твои чертовы ментальные игры, – сорвалась она. – Она в порядке. Она счастлива. Ей нужно, чтобы ее оставили в покое.

– Ей нужен я, Кэмми. Мы созданы друг для друга.

В какое-то мгновение показалось, что она даст мне пощечину, но она лишь обозленно, явно сдерживаясь, приложилась к кофе.

– Не-а, – она отняла от кружки указательный палец и ткнула им в меня. – Ты лживый изменщик и полный кусок дерьма. Она достойна большего.

Лучше бы она дала мне пощечину. Она была права по большей части. Но ради Оливии я мог стать лучше. Я мог быть тем, кого она достойна, потому что любил ее.

– Никто не полюбит ее так, как люблю ее я, – сказал я. – А теперь отойди, Кэмми, пока я сам тебя не подвинул. Потому что я войду туда, чего бы мне…

Она задумалась на мгновение, прежде чем шагнуть в сторону.

– Ладно, – сказала она.

Я открыл дверь и тут же оказался в прихожей.

Слева от меня находилась кухня и что-то напоминавшее гостиную, справа – лестничный пролет. Я направился к лестнице и уже поднялся на три ступени, когда Кэмми окликнула:

– Знаешь, она была беременна.

Я замер.

– Что?

– После вашего волшебного рандеву в лунном свете.

Я обернулся к ней. Сердце едва не вырывалось из груди. Я мысленно вернулся в ту ночь. Я не использовал презерватив. Не прервал акт. Во всем теле разлилось странное, жуткое покалывание. Она была беременна. Была… была… была…

– Была?

Кэмми сжала губы и многозначительно вскинула брови. На что она намекала? Боль медленно разливалась под ребрами и выплескивалась наружу. Почему она так поступила? Как она могла?

– Лучше бы тебе отпустить ее, – сказала она. – Между вами не просто вода утекла, между вами дерьмо и мертвецы, в которых уже копошатся могильные черви. Так что убирайся к черту из моего дома, пока я не вызвала полицию.

Ей не нужно было повторять дважды. С меня хватило. Навсегда.

Глава 22

Настоящее

Мы возвращаемся в отель и приводим себя в порядок к ужину. Она принимает душ первой, а когда наступает моя очередь, берется за макияж и прическу. Мы до сих пор не целовались. Наш физический контакт ограничился тем, что мы держались за руки, прогуливаясь среди торговых рядов. Я жду ее на балконе, пока она выбирает платье. Когда она выходит, сообщая, что готова, мои глаза стекленеют.

– Ты пялишься, – говорит она.

– Ага…

– Мне из-за тебя неловко.

– У меня из-за тебя встал.

Она возмущенно выдыхает.

– «Обнаженные» чувства, Герцогиня! Ты в облегающем черном платье, а я в курсе, как потрясающе быть внутри тебя.

Она выглядит еще более удивленной, чем секунду назад. Поворачивается, чтобы уйти, но я ловлю ее и притягиваю к себе.

– Ты надела это платье просто потому, что оно тебе нравится. Ты выбираешь одежду не для того, чтобы мужчины обращали на тебя внимание, – ты ненавидишь мужчин. Но твое тело настолько привлекательно, что это происходит, так или иначе. Ты идешь, и твои бедра плавно покачиваются из стороны в сторону, но ты не симулируешь такую походку, чтобы привлечь чужие взгляды, просто ты двигаешься так сама по себе – и все смотрят. Все. И когда ты слушаешь, о чем говорят люди, ты бессознательно прикусываешь губы, чуть скользя по нижней губе зубами. А когда заказываешь вино, постоянно играешь пальцами с ножкой бокала. Ты воплощение секса и даже не подозреваешь об этом. Что делает тебя еще сексуальнее. Поэтому, если у меня в голове крутятся грязные мысли, прости. Я просто под твоими чарами, как и все остальные.

Она кивает; у нее тяжелое, сбившееся дыхание. Я отпускаю ее и веду прочь из комнаты к нашему мини-фургону.

Оливия так и не утратила своего детского трепета и умения искренне восхищаться. Если она видит что-то, что не испытывала прежде, ее это завораживает, и она замирает: распахнутые глаза, приоткрытый рот.

Мы заходим в огромное фойе ресторана, держа друг друга за мизинцы, как юные влюбленные, и она тут же умолкает, озираясь. Слева от нас – стойка администратора, а впереди на два этажа вверх уходит красная стена, украшенная позолоченными зеркалами. Они обрамляют и оформляют просторный проход в ресторан, двери которого расходятся в разные направления, и Оливия вертится, стремясь ничего не упустить. Комнаты освещены красными лампами. Красным сиянием залито абсолютно все. От этого места веет бессмертной классикой и сексом.

– Дрейк, – сообщаю я высокой стройной блондинке за стойкой администратора. Она улыбается, кивает и ищет мою фамилию в списке.

Оливия отпускает мой мизинец, вместо этого оплетая руками мое предплечье. Интересно, боится ли она, – быть может, она в ужасе.

Я наклоняюсь к ней:

– Все хорошо, любовь моя?

Она кивает.

– Выглядит как красная комната боли.

Я едва не открываю рот от удивления. Моя маленькая ханжа расширила свои литературные горизонты. Почти задыхаюсь от сдерживаемого смеха, и несколько посетителей оглядываются на нас. Прищурившись на нее, я тихо спрашиваю:

– Ты читала «Пятьдесят оттенков»?

Она вспыхивает. Изумительно! Эта женщина способна краснеть.

– Все читали, – говорит она, защищаясь. А затем поднимает на меня большие глаза. – Ты?

– Было любопытно, с чего такой шум.

Она делает хлоп, хлоп, хлоп ресницами – так, как умеет только она.

– Вдохновился на новые техники? – спрашивает, опуская взгляд.

Я сжимаю ее руку:

– Хочешь проверить?

Она отворачивается, крайне смущенная.

– Калеб Дрейк, – подтверждает администратор, прерывая наше перешептывание. – Прошу за мной.

Я приподнимаю брови, глядя на нее, убеждаясь, что все хорошо, и мы следуем за администратором в заднюю часть помещения. Она ведет нас сквозь переплетения коридоров, погруженных в приятную полутьму, и приглашает в отдельную комнату, такую же декадентски-красную – красные стулья, красные стены, красные ковры. Лишь белые скатерти нарушают избыточность цвета, и это кажется благословением. Оливия занимает свое место, затем – я.

Официант подходит к нашему столику уже через несколько мгновений. Я не свожу глаз с ее лица, пока он растолковывает каждый пункт винной карты, размером сопоставимой со словарем. Она теряет нить через секунду, и я вмешиваюсь:

– Будьте добры бутылку «Бертани Амароне делла Вальполичелла Классико» две тысячи первого года.

Оливия всматривается в меню – ищет ценник. Официант уважительно кивает:

– Превосходный и редкий выбор. «Бертани» родом из Италии и выдерживается не менее двух лет. Виноград зреет в почве, состоящей из вулканического известняка, а затем высушивается до состояния изюма, в результате чего вино получается сухим и по содержанию алкоголя превосходит большую часть прочих сортов.

Когда он отдаляется от нашего столика, я улыбаюсь ей.

– Мы уже спали вместе. Тебе не нужно заказывать самое дорогое вино в ассортименте, чтобы меня впечатлить.

Я ухмыляюсь.

– Герцогиня, самое дорогое вино в этом ассортименте – с шестью нулями. Я заказал то, что мне нравится.

Она прикусывает верхнюю губу и будто бы оседает, откидываясь на спинку стула.

– Что случилось?

– Я всегда об этом мечтала – приходить в престижные рестораны, которые выращивают собственный скот и подают редкое вино. Но в итоге это выбивает меня из колеи – напоминает, что я лишь нищая бедная шваль, которая просто докопалась до хорошей работы.

Я тянусь к ее ладони.

– За исключением твоей привычки ругаться как сапожник, ты самая элегантная женщина из тех, что мне встречались.

Она улыбается слабо, мимолетно, словно ничуть мне не верит. Но ничего страшного. Остаток вечности я планирую провести, убеждая ее в том, насколько она бесценна.

Заказываю для нее стейк «Нью-Йорк стрип» – на косточке. Она пробует только мягкую мясную часть, потому что считает, что его правильно есть именно так.

– Он не такой нежный, зато вкус более насыщенный. Это стейковая версия тебя, – говорю я.

– Зачем ты постоянно сравниваешь меня то с животными, то с обувью, а теперь еще и с едой?

– Потому что я воспринимаю мир как отражение Оливии. Я сравниваю животных, обувь и еду с тобой, а не наоборот.

– Ого, – пригубляет вино она. – Плохи твои дела.

Я начинаю напевать, вольно интерпретируя U Got It Bad Ашера, и она шипит на меня, стеснительно озираясь.

– Пение – это явно не твое, лучше тебе не пытаться, – она улыбается. – Но если бы ты мог перевести слова песни на французский…

– Quand vous dites que vous les aimez, et vous savez vraiment tout ce qui sert à la matière n’ont pas d’importance pas plus…

Она вздыхает.

– На французском все звучит лучше, даже твой сип задушенной кошки.

Я смеюсь, оглаживая ее пальцы.

В штате Флорида подают воистину непревзойденные блюда. Оливия нерешительно признает, что «Нью-Йорк стрип» вкуснее филе. Когда мы заканчиваем, для нас проводят экскурсию по кухне и винному погребу – традиция в Bern’s.

Наш гид останавливается перед запертой клетью, за которой находится целая библиотека винных бутылок. Глаза Оливии расширяются, когда он демонстрирует бутылку портвейна, одна унция которого стоит двести пятьдесят долларов.

– Его вкус – праздник на вашем языке, – шутливо говорит он.

Вскидываю брови. Я стою позади нее, поэтому мне легко обвить ее руками сзади и шепнуть ей на ухо:

– Хочешь попробовать, Герцогиня? Праздник на твоем языке…

Она отрицательно качает головой, но я киваю нашему гиду:

– Отправьте его в комнату для десертов.

Она недоуменно уточняет:

– Куда?

– Наше пребывание в Bern’s еще не подошло к концу. В ресторане есть отдельное помещение, только для десертов.

По лестнице мы поднимаемся в еще одно тускло освещенное помещение. Десертная комната похожа на лабиринт, и сложно представить, как выбраться отсюда самостоятельно, не заблудившись. Нас проводят мимо не меньше десяти индивидуальных кабинок в форме стеклянных сфер, за каждой из которых расположены сервировочные столы. Для каждого гостя обеспечивается собственное тихое и замкнутое пространство, чтобы насладиться сладким. Наш столик на двоих расположен в глубине ресторана: странная и романтичная атмосфера. Оливия уже выпила два бокала вина и теперь расслабленно улыбается. Едва нас оставляют наедине, она поворачивается ко мне и говорит то, что заставляет меня поперхнуться водой.

– Как думаешь, мы могли бы заняться сексом прямо здесь?

Я медленно ставлю стакан на стол.

– Ты пьяна, да?

– Я давно не пила вино, – признает она. – Чувствую себя беззаботной.

– Настолько беззаботной, что готова заняться сексом в публичном месте?

– Я просто хочу тебя.

Я зрелый мужчина, но мое сердце пропускает удар.

– Нет, – твердо говорю я. – Это мой любимый ресторан, и я не допущу, чтобы нас вышвырнули отсюда навсегда из-за того, что ты не можешь потерпеть один час.

– Я не могу ждать целый час, – выдыхает она. – Пожалуйста.

Я стискиваю зубы.

– Ты делаешь так, когда злишься, – она указывает на мою челюсть. – Ты злишься?

– Да.

– Почему?

– Потому что очень хочу мороженое с орехом макадамия.

Она наклоняется вперед, грудью упираясь в край стола.

– Больше, чем хочешь меня?

Я встаю и беру ее за руку, заставляя ее подняться вслед за мной.

– До машины же дотерпишь?

Она кивает. Едва мы заворачиваем за угол, наш официант возвращается с портером, унция которого оценивается в двести пятьдесят долларов. Я принимаю его и передаю ей. Она опрокидывает его в себя залпом, словно дешевый шот. Официант вздрагивает, и я смеюсь, вручая ему свою кредитную карту.

– Поторопитесь, – прошу я. Он мчится прочь, и я впечатываю ее в стену, приникая к ее губам. – И что, на вкус как праздник на твоем языке?

– Приемлемо, – отвечает она. – Я бы предпочла на своем языке кое-что другое…

– Боже.

Углубляю поцелуй так, чтобы ощутить флер престижного вина, что она выпила только что. Когда я оборачиваюсь, официант уже вернулся с моей картой. Я торопливо расписываюсь в чеке и тащу ее вон из ресторана.

Спустя пятнадцать напряженных и незабываемых минут, проведенных на заднем сиденье мини-фургона, припаркованного напротив аптеки, мы едем к кафе-мороженому и, устроившись снаружи, наслаждаемся нашими рожками.

– Не идет ни в какое сравнение с Jaxson’s, – говорит она, слизывая подтекающее мороженое со своего запястья.

Я ухмыляюсь, наблюдая за машинами, пролетающими по шоссе.

– Как думаешь, нам это когда-нибудь наскучит?

Мы обмениваемся рожками, и я рассматриваю ее сквозь туман, застилающий глаза. Она заказала местную версию «Вишневой Гарсии», я – что-то с арахисовым маслом. Не могу оторвать от нее взгляда, пока она пробует мое мороженое. По ней сразу видно, что она только что занималась сексом, – раскрасневшаяся кожа, взъерошенные волосы. Я устал, но ради нее с легкостью пойду на второй раунд.

– Сильно сомневаюсь, Герцогиня.

– Почему?

– Зависимость, – просто поясняю я. – Она может длиться целую жизнь, если ее не лечить.

– И в чем состоит лечение?

– Меня это не волнует.

– Меня тоже, – говорит она, выбрасывая остатки моего рожка в мусорный бак и отряхивая ладони о свое платье. – Пойдем. У нас в номере должна быть горячая ванна.

Дважды меня просить не нужно.

Глава 23

Прошлое

Спустя четыре месяца после того, как Леа вынесли оправдательный приговор, я подал на развод. В тот же миг, в тот самый миг, когда я принял окончательное решение, с моих метафорических плеч свалился неподъемный груз. Не то чтобы я верил в развод, но и оставаться в ситуации, которая тебя убивает, нельзя тоже. Порой ты совершаешь в жизни столько ошибок, что приходится склониться перед ними. Они побеждают. Смирись… и двигайся дальше. Леа думала, что была счастлива со мной, но как я мог сделать кого-то счастливым, будучи мертвым внутри? Она даже не знала настоящего меня. Состоять в браке с тем, кого ты не любишь, ощущается как хождение во сне. Ты пытаешься заполнить собственную пустоту приятными впечатлениями – покупкой домов, отпусками, кулинарными курсами, чем угодно, лишь бы сблизиться с человеком, с которым должен был сблизиться прежде, чем сказать: «Я согласен». Сражение за то, чего никогда не существовало, изматывает. Была ли моя вина в том, что я вообще на ней женился, – я наделал кучу ошибок и без этого. Настал час двигаться дальше. И я подал документы.

Оливия.

Было моей первой мыслью.

Тернер.

Второй.

Ублюдок.

Третьей. Затем я сложил их в связное предложение: Этот ублюдок собирается жениться на Оливии!

Сколько времени у меня оставалось? Она все еще любила меня? Могла простить меня? Если бы я отвоевал ее у того кретина, могли бы мы в самом деле построить что-то на пепелище, которое сами и создали? Мечты об этом подталкивали меня к краю – выводили из себя. Что она сказала бы, если бы знала о том, что я солгал про амнезию? Мы обманывали друг друга так часто, грешили один против другого – против каждого, кто переходил нам дорогу. Однажды я попытался сознаться ей. Когда шел судебный процесс. Пришел в здание суда рано, чтобы застать ее одну. На ней был мой любимый оттенок синего – цвет аэропорта. У нее был день рождения.

– С днем рождения.

Она подняла взгляд. Мое сердце изнывало каждый раз, когда она смотрела на меня.

– Удивительно, что ты помнишь.

– Почему?

– О, ты стал особенно забывчив в последние годы.

Я криво улыбнулся, принимая ее мрачную шутку.

– Тебя я никогда не забывал…

В голову ударил адреналин. Вот он – мой шанс очистить свою совесть. Но затем в помещение зашел прокурор, и правду пришлось поставить на паузу.

Я съехал из дома, который делил с Леа, обратно в свою квартиру. И занимался лишь тем, что бродил по коридорам, пил скотч и ждал.

Ждал чего? Что она сама вернется ко мне? Что я вернусь к ней? Я ждал, потому что был трусом. Такова истина.

Я подошел к ящику с носками – знаменитому стражу обручальных колец и прочих памятных вещиц – и пробежал пальцами вдоль дна. И, едва нащупав то, что искал, ощутил, как под ребрами что-то толкнулось и заболело. Монетка была чуть зеленой; я зациклился на ней на добрую минуту, вспоминая, сколько раз обменивал ее на поцелуи. Лишь безделица, забавная уловка, которая когда-то сработала, а теперь превратилась во что-то гораздо большее.

Надев спортивные штаны, я отправился на пробежку. Бег помогал думать. Я прокручивал все произошедшее в голове, пока сворачивал к пляжу, огибая маленькую девочку с ее мамой, что неторопливо шли по тротуару, держась за руки. Я улыбнулся. У малышки были длинные черные волосы и восхитительные голубые глаза – она выглядела точь-в-точь как Оливия. Такой была бы наша дочь? Я остановился, согнувшись и упершись ладонями в колени. Это не обязательно должен был быть сценарий из разряда «если бы». У нас все еще могла быть настоящая, живая, наша дочь. Я вытащил из кармана монетку для поцелуев – и побежал к своей машине.

Когда, как не сейчас? Если бы Тернер встал у меня на пути, я бы просто сбросил его с балкона. Когда я заводил двигатель, я был мокрым от пота и крайне серьезно настроенным.

До квартиры Оливии оставалась лишь миля, когда раздался телефонный звонок. С незнакомого номера. Я принял его.

– Калеб Дрейк?

– Да? – я отвечал кратко. Свернул к океану и вжал в пол педаль газа.

– Произошел инцидент… с вашей женой.

– С моей женой?

Господи Иисусе, что она натворила на этот раз? Невольно вспомнился конфликт, в который она ввязалась с соседями из-за их собаки – могла ли она выкинуть какую-то глупость?

– Меня зовут доктор Летч, я звоню из медицинского центра Западного Бока. Мистер Дрейк, ваша жена поступила к нам несколько часов назад.

Я ударил по тормозам, вывернул руль до упора, так что шины издали мучительный свист по асфальту, и рванул в противоположном направлении. Какой-то внедорожник шарахнулся от меня, вильнул и оглушительно загудел в гудок.

– Что с ней?

Доктор прокашлялся.

– Она выпила целую упаковку снотворного. Ваша домработница обнаружила ее и вызвала 911. Сейчас она стабильна, но мы были бы благодарны, если бы вы могли приехать.

Я остановился на светофоре и провел рукой по волосам. Это была моя вина. Я знал, что развод давался ей тяжело, но самоубийство? На нее совсем не похоже.

– Конечно… уже еду.

Я повесил трубку. Повесил трубку и кулаком ударил по рулю. Некоторым мечтам не суждено осуществиться.

Когда я прибыл в больницу, Леа уже очнулась и просила увидеть меня. Я вошел в ее палату, и мое сердце едва не остановилось. Она сидела, опершись на подушки, подложенные под спину, настолько бледная, что казалась прозрачной; волосы – крысиное гнездо. Ее веки были прикрыты, и я воспользовался секундой, чтобы изменить выражение своего лица.

Стоило мне сделать несколько шагов, как она открыла глаза. И едва поняла, кто перед ней, разразилась рыданиями. Я присел на край ее постели, и она ухватилась за меня, всхлипывая с такой страстью, что ее слезы пропитали мою футболку насквозь. Я держал ее долго, и мне хотелось бы сказать, что меня посещали глубокие, значимые мысли, но, по правде, я словно оцепенел. Что-то беспокоило меня, но я никак не мог уловить, что именно. Сказал самому себе: здесь холодно.

– Леа, – произнес я наконец, отстраняя ее от своей груди и снова устраивая на подушки. – Зачем?

Ее лицо было влажным и красным. Под глазами, точно полумесяцы, залегли темные круги. Она отвернулась.

– Ты бросил меня.

Три слова. Я едва не захлебнулся раскаянием.

Она была права.

– Леа, – сказал я. – Я не тот, кто тебе нужен. Я…

Она оборвала меня, развеивая все, что я хотел сказать, в промозглом больничном воздухе.

– Калеб, пожалуйста, вернись домой. Я беременна.

Я закрыл глаза.

Нет!

Нет!

Нет…

– Ты проглотила упаковку снотворного и попыталась убить не только себя, но и моего ребенка?

Она упорно не смотрела на меня.

– Я думала, ты бросил меня, и не хотела жить. Пожалуйста, Калеб… это ужасная глупость, теперь я это понимаю. Прости меня.

Я сам не мог понять, что чувствовал. Что-то между желанием встать и уйти от нее навсегда и желанием остаться и защитить ребенка.

– Я никогда не прощу тебя, – сказал я. – Защищать жизнь, которую ты можешь дать, – твоя ответственность. Мы могли бы все обсудить. Я всегда буду рядом, чтобы помочь.

Ее щеки порозовели.

– Ты имеешь в виду… помочь мне, пока мы разведены?

Она опустила голову, глядя на меня. В ее зрачках словно полыхнуло пламя.

Я ничего не сказал. Мы играли в гляделки, и никто не намеревался проигрывать. Именно это я и имел в виду.

– Если ты не останешься со мной, я не сохраню этого ребенка. Я не стану матерью-одиночкой.

– Ты, должно быть, шутишь.

Я и предположить не мог, что она осмелится угрожать мне этим вопросом. Слишком низко даже для нее. Я открыл рот, готовый угрожать в ответ – говорить то, о чем, скорее всего, пожалею, – но в коридоре раздался звук шагов. Бодрых, так и кричащих, что приближается доктор.

– Мне хотелось бы остаться наедине с моим лечащим врачом, чтобы обсудить варианты, – тихо сказала она.

– Леа…

Она вскинулась.

– Вон.

Я перевел взгляд с нее на того, кто, судя по всему, был доктором Летчем. Она снова побледнела, и гнев будто бы покинул ее. Прежде чем доктор мог бы ответить, Леа объявила, что я уже ухожу.

Стоя в дверном проходе, не оборачиваясь к ней, я сказал:

– Ладно, Леа. Мы сделаем это вместе.

Мне не нужно было видеть выражение ее лица, чтобы знать, что на нем отразился триумф.

Глава 24

Настоящее

Я должен принять решение. Откладываю его. Так всегда говорила мама – ты откладываешь решение. В детстве я поступал так постоянно, измеряя комнату шагами. Наверное, у меня так и не получилось перерасти эту привычку.

Оливия тоже принимает решение, неважно, подозревает она об этом или нет. Ноа вернется за ней, потому что она из тех женщин, к которым ты возвращаешься снова, и снова, и снова, и снова. Поэтому я буду сражаться. Вот так. Таков мой единственный план действий. И если я не получу ее, если, в конце концов, она не выберет меня, я буду тем самым парнем – тем, кто проводит жизнь в одиночестве, страдая по призраку любви. Потому что, черт возьми, я больше не хочу заменять ее дешевыми копиями: Леа, Джессики, хрен-знает-кто-еще. Нахрен. Либо Оливия – либо никто. Я беру кошелек и ключи и спускаюсь по лестнице вместо того, чтобы вызвать лифт. Иду прямиком в ее офис. Ее секретарша придерживает для меня дверь. Ступая в кабинет, я улыбаюсь и беззвучно благодарю ее. А затем говорю:

– Привет.

Оливия занята, разбирая целую гору бумаг, но, заметив меня, улыбается – искренней улыбкой, подсвечивающей глаза. И так же быстро улыбка утекает из ее взгляда, и она поджимает губы в ровную узкую линию. Что-то случилось. Я обхожу рабочий стол и прижимаю ее к себе.

– Что не так?

Целую уголок ее рта. Она не двигается ни на дюйм. Едва я отпускаю ее, она едва ли не падает во вращающееся офисное кресло и смотрит в пол.

Ладно.

Я подтаскиваю к себе стул и сажусь напротив нее. Когда она поворачивается так, чтобы перед ней был не я, а стена, до меня доходит, что происходит что-то очень, очень серьезное.

Господи, можно без очередного дерьма. Я вывез уже все дерьмо, какое только мог вывезти, и больше не выдержу.

– Почему ты так холодна со мной?

– Не думаю, что у меня получится.

– Получится что?

– Это, – рукой она показывает сначала на себя, потом на меня. – Это неправильно.

Пальцами я потираю подбородок и стискиваю зубы.

– Мы в своем роде специалисты по неправильности, разве нет?

– Калеб, прекрати. Я должна пытаться спасти свой брак, а не строить новые отношения с кем-то еще.

– Строить новые отношения с кем-то еще? – Я сбит с толку. – Мы ничего не строим. Мы были в отношениях до того, как реально вступили в отношения.

Если честно, если меня спрашивали, я говорил, что мы вместе три года, хотя технически – лишь полтора, потому что эмоционально я был с ней с того момента, когда мы встретились.

– Почему ты так говоришь? – спрашиваю я.

Она открывает бутылку воды, которую держит у себя на столе, и делает глоток. Мне хочется спросить, с каких пор она начала пить воду, но я чертовски уверен, что моя недодевушка пытается разорвать наши отношения, и не комментирую.

– Потому что будет лучше для всех, если мы не будем вместе.

Я не сдерживаю обозленную усмешку.

– Лучше для кого?

Оливия зажмуривается, глубоко вздыхает. И говорит:

– Для Эстеллы.

Ощущение такое, словно кто-то сжал мои внутренние органы холодными пальцами. Оливия пьет уже не аккуратными глотками, а залпом, нервно, и лишь ее свободная рука безвольно лежит на колене.

– О чем ты, черт возьми?

Я не слышал этого имени уже очень давно. Много думал о нем, но то, как голос Оливии обтекает звуки, облекая их в это имя, напрочь выбивает из колеи.

Она тяжело дышит. И по-прежнему не смотрит на меня.

– Оливия…

– Эстелла твой ребенок, – выпаливает она. Я обескураженно смаргиваю, не в силах понять, откуда это взялось и почему она на этом настаивает.

Даже если бы доктор равнодушным тоном сообщил, что жить мне осталось лишь сутки, я не испытывал бы такой боли. Я молчу. Зацикливаюсь на трепещущих от эмоций крыльях носа.

Она поворачивается в своем кресле, врезаясь своими коленями в мои, и заглядывает мне прямо в лицо.

– Калеб. – Ее голос мягок, и все же от него трясет. – Леа пришла поговорить со мной. Она сказала, что Эстелла твоя. И она готова разрешить тест на отцовство, чтобы ты получил неоспоримые доказательства. Но только если мы с тобой не будем вместе.

Интересно, что выдержит больше боли – мой разум или мое сердце. Я мотаю головой. Леа? Была здесь?

– Она лжет.

Оливия качает головой.

– Нет. Ты можешь получить тест на отцовство, постановленный и выданный судом. Она не сможет препятствовать вашему общению с Эстеллой, если ты ее биологический отец. Но, Калеб, тебе следует хорошо подумать. Она будет использовать ее против тебя. Всегда. Это скажется на твоей малышке, а я на слишком личном опыте знаю, каково быть оружием одного родителя против другого.

Я встаю. Подхожу к окну. Думаю. Но не о том, какими способами Леа могла бы использовать Эстеллу против меня, – а о том, что Эстелла моя. Как столь важная вещь может быть правдой, а я и не подозревал об этом?

– Она была беременна еще до Эстеллы. Тогда мы брали паузу в отношениях, но в то же время один раз занялись сексом. Так или иначе, она потеряла ребенка после того, как наглоталась снотворного и ей промыли желудок. Поэтому мы и поехали в Рим. Она клялась, что хотела помириться, а меня одолевало чувство вины из-за ее сестры и выкидыша.

Выкладывая все это, я смотрю на Оливию. Она сжимает губы так крепко, что они становятся белыми, настолько от них отливает кровь.

– Калеб, когда она попала в больницу, она не была беременна. Она солгала тебе. И об этом она тоже сказала мне сама.

Я всегда гадал, что же должна была чувствовать Оливия, когда я сознался ей, что моя потеря памяти была поддельной. Жестокая правда невыразима. Она кружит тебя, словно в танце, пока ты не утрачиваешь само ощущение пространства, а затем выбивает воздух из легких точным ударом в живот. Тебе не хочется верить в нее, но правда никогда не причинила бы столько боли, если бы на каком-то уровне ты не знал, что так и есть на самом деле. Я выделяю на отрицание еще пару минут.

– У нее была кровь. Я точно видел кровь.

Отрицание – приятный спутник. Лучший друг Оливии. Мне до ломки хочется присоединиться к их общей вечеринке.

Оливия в смятении – едва ли не в опустошении. Из-за меня, ради меня.

– Ох, Калеб. Похоже, у нее просто были месячные, и она выдала их за выкидыш.

Проклятье. Черт бы всех побрал. Оливия смотрит на меня так, словно я наивный, легковерный идиот, – и так оно и есть.

Я помню, как Леа практически выгнала меня из палаты прежде, чем я мог бы перемолвиться с доктором парой слов. Помню, как я стоял в дверном проеме и обещал, что останусь с ней, но только если она сохранит моего ребенка. Она явно пыталась увести меня прочь, пока доктор не проговорился бы о том, в каком состоянии она на самом деле.

Оливии ничего не нужно говорить. Она видит, как до меня доходит.

Я уменьшаюсь. Сокращаюсь. Становлюсь маленьким и убогим. Пока мы с Леа то сходились, то расходились, Оливия влюблялась в кого-то другого. Тогда, в Риме, я мог бы просто вернуться к Оливии и избавить нас от всех этих запутанных, мучительных лет.

– Как так получилось с Эстеллой?

– После Рима мы продержались еще несколько месяцев. Леа злилась на меня, обвиняла в том, что я мало нахожусь рядом, и в этом она была права. Поэтому я снова съехал с нашей квартиры. Я был на конференции в Денвере, а она – в поездке с друзьями, когда мы вновь пересеклись. В ресторане. Я вел себя приветливо, но соблюдал дистанцию. Поздно вечером она пришла ко мне в отель. Я был довольно пьян и переспал с ней. Несколько недель спустя она позвонила и сообщила, что беременна. Я даже не задался вопросами. Просто вернулся к ней. Мне было одиноко, я был глуп и хотел ребенка.

О том, что знал, что Леа встречалась кое с кем в то время, я Оливии не говорю. Как и о том, что, когда Леа пришла ко мне, я повелся на ее уловки, потому что пытался заполнить пустоту, которую Оливия оставила внутри меня.

– И она сказала, что Эстелла не твоя? Той ночью ты сказал ей, что требуешь развод?

– Да. Она сказала, что спала с кем-то другим перед лыжным отпуском. А еще сказала, что поехала только потому, что знала, что я буду там, и хотела заставить меня поверить, будто она забеременела именно той ночью.

– Это все ложь, – говорит Оливия. – Эстелла твоя.

В уголках ее глаз блестят слезы. Она не смахивает их, и они льются по ее щекам.

– Она так и продолжит терзать вас с Эстеллой, пока я остаюсь в твоей жизни. У меня есть муж, – мягко говорит она. – Я должна уладить наши с ним отношения. Мы с тобой просто играем в семью, Калеб, но все это не настоящее. Ты несешь ответственность за свою дочь…

Все это – Оливия, Леа, Эстелла – пробуждает во мне ярость. Я резко оборачиваюсь и в два шага преодолеваю расстояние между мной и Оливией, наклоняюсь, опираясь на подлокотники ее кресла, и смотрю ей прямо в лицо. Все, чего я хочу сейчас, – найти свою дочь, но сначала главное. Буду решать проблемы по мере поступления. Мы дышим одним воздухом, когда я говорю:

– Повторяю в последний раз, так что слушай внимательно. – До меня доносится аромат ее кожи. – У тебя и у меня есть будущее. Никто не сможет разлучить нас больше никогда. Ни Ноа, ни Кэмми, ни тем более Леа, будь она проклята. Ты моя. Я понятно изъясняюсь?

Она кивает.

Я целую ее. Глубоко. И покидаю кабинет.

Глава 25

Прошлое

– Что с тобой?

Ладонью она скользнула по моей груди. Я поймал ее прежде, чем она достигла бы моих брюк.

– Смена часовых поясов. Устал после дороги, – сказал я, поднимаясь.

Оливия.

Она сочувственно надула губы.

Я валялся на кровати в номере отеля около десяти минут, пока она болтала с матерью по телефону. Теперь, когда они все обсудили, она явно демонстрировала свои намерения. Я отошел к окну, чтобы она не могла дотянуться до меня так просто.

– Пойду приму душ, – сказал я. Прежде чем она спросила бы, не нужна ли мне компания, я захлопнул дверь в ванную и запер ее на замок. Мне не помешало бы пробежаться, чтобы проветриться и привести мысли в порядок, но как объяснить полуночную пробежку в чужой стране склонной к самоубийству, чрезмерно эмоциональной жене? Боже, начав бежать, я бы не остановился и никогда не вернулся. Я ступил под упругие струи воды и стоял под жалящим кипятком, позволяя ему наполнить себя – глаза, нос, рот. Мне хотелось бы утопиться. Как я мог продолжать жить после того, что произошло? Леа постучала в дверь. Сказала что-то, но я не расслышал, что именно. Я не мог смотреть на нее. Не мог смотреть на себя. Как я докатился до подобного? Отринул единственное, что имело смысл. Я едва не заполучил ее – и сдался вот так просто. «Заполучил» – сказано весьма в широком смысле, ведь Оливия никому не принадлежит. Она витает в воздухе, словно испарения, вызывая противоречия, а затем исчезая. Но я всегда хотел сыграть в ее игру.

Ты должен был так поступить, говорю я самому себе. Ситуация из серии что посеешь, то и пожнешь. И я брал ответственность за свои действия. Терапия, бесконечные брачные консультации. Вина. Потребность исправить ошибки. Сомнения в правильности принятых решений. Притворная амнезия была единственным моментом, когда я отступил от собственных идеалов и сделал то, что хотел, без единой тревоги о последствиях. Я был трусом. Меня воспитали так, чтобы я делал то, что социально приемлемо.

Я стоял под горячей водой, пока она не остыла, затем высушился полотенцем и вышел из ванной. Моя жена – слава богу – уснула, даже не забравшись под одеяло. Какое облегчение: сегодня мне не нужно было играть роль. Ее рыжие волосы пламенным ореолом раскинулись по подушке. Я накинул на нее покрывало, взял бутылку вина и устроился на балконе, чтобы напиться. Когда я опустился в одно из кресел и закинул ноги на перила, еще накрапывал дождь. С Оливией мне никогда не приходилось «играть роль». Мы элементарно подходили друг другу – наши настроения, наши мысли… даже наши руки.

Однажды на старшем курсе она раздобыла куст гардении, который хотела посадить перед нашими апартаментами. Она суетилась над ним, будто над собакой, – гуглила, как правильно ухаживать за ним, делала заметки в блокнотах на спиралях. Даже дала ему имя. Кажется, Патриция. Каждый день она приседала на корточки перед входной дверью и пристально разглядывала Патрицию, проверяя, не расцвела ли она. Я наблюдал за ее выражением каждый раз, когда она возвращалась обратно, – на ее лице всегда было упрямство, полное надежды. Пока еще нет, говорила она, словно вся ее надежда на счастливую жизнь заключалась в так и не распустившемся бутоне. Это я и любил в ней: угрюмое стремление выжить, даже если все вокруг настроено против нее. Невзирая на усилия Оливии, Патриция начала медленно увядать: листья желтели и заворачивались на кончиках. Оливия могла долго смотреть на растение, и от того, как она хмурилась, между ее бровей пролегала складка; она будто бы обиженно надувала губы, так привлекательно, что так и молили их поцеловать. Зима во Флориде в тот год выдалась особенно холодная. К одному утру, когда я подъехал к ее апартаментам, Патриция была очевидно и печально мертва. Я запрыгнул в машину и помчался в магазин товаров для дома «Хоум Депо», где продавались такие же кусты. До того, как моя любовь успела бы открыть глаза, я заменил ее мертвое растение новым и здоровым, пересадив его в траву перед зданием, где она жила. Старое выбросил в мусорку и сполоснул руки в бассейне, прежде чем постучать в ее входную дверь. Она проверила гардению, едва открыв для меня дверь тем утром, и, стоило ей увидеть здоровые зеленые листья, ее глаза загорелись. Не знаю, подозревала ли она о том, что я сделал; она никогда об этом не упоминала. Я заботился о преемнице Патриции втайне от нее: подсовывал подкормку в горшок прежде, чем постучать в дверь. Мама всегда клала использованные чайные пакетики в почву вокруг своих розовых кустов. Пару раз я сделал то же самое. Как раз перед тем, как мы расстались, проклятое растение распустило цветок. Я никогда не видел ее настолько восторженной. Она выглядела так же, как когда я промахнулся ради нее.

Если бы она вернулась и встала под окнами моего отеля, я вполне серьезно спрыгнул бы с балкона, чтобы воссоединиться с ней как можно скорее. Еще не слишком поздно, сказал я самому себе. Можно выяснить, где она остановилась. Пойти к ней.

Я любил Оливию. Любил ее всеми фибрами души, но был женат на Леа. Я взял на себя обязательства перед Леа – и неважно, насколько это было глупо. Я увяз. К лучшему или к худшему. В какой-то момент я подумал, что больше так не могу, это выше моих сил, но все было в прошлом. До того, как она забеременела моим ребенком и выпила целую упаковку снотворного.

Так?

Так.

Я встряхнул бутылку вина. Она опустела наполовину.

Когда женщина вынашивает твоего ребенка в своем теле, все в мире приобретает иной оттенок. Невозможное становится чуть менее нестерпимым. Уродливое обзаводится приятным сиянием, словно нимбом. Женщина, которую невозможно простить, кажется чуть менее запятнанной и оскверненной. В своем роде как когда ты напиваешься. Я прикончил бутылку и положил ее на пол, боком, так что она откатилась в сторону и с тихим звоном ударилась о перила. Я был будто в коме, но не совсем. В мини-коме. И мне нужно было очнуться.

Я закрыл глаза – и увидел ее лицо. Открыл глаза – и увидел ее лицо. Встал, попытался сосредоточиться на дожде, на огнях города, на гребаной Испанской лестнице – и увидел ее лицо. Я должен был перестать видеть ее лицо, если хотел быть хорошим мужем для Леа. Тем, кого она заслуживала.

Так?

Так.

Мы вылетели из Рима четыре дня спустя. Нам едва хватило времени, чтобы восстановиться после смены часовых поясов, а мы уже были готовы уезжать. Не то чтобы я мог сконцентрироваться на отпуске, когда моя бывшая бродила по городу. Я искал Оливию в аэропорту, в ресторанах, в такси, разбрызгивавших воду на мои лодыжки, проезжая мимо. Она была везде и нигде. Какова вероятность, что мы окажемся на одном рейсе? Если бы она была там, я бы…

Она не была на нашем рейсе. Но я думал о ней все девять часов перелета через Атлантику. Прокручивал любимые воспоминания – дерево, кафе-мороженое, апельсиновая роща, битва на торте. Затем – дурные, по большей части о том, что она заставляла меня чувствовать, о постоянной тревоге за то, что в конце концов она уйдет от меня, и о том, как неприкрыто, почти кричаще она отказывалась признать, что любит меня. Так трагично и так по-детски. Я покосился на свою жену. Она листала журналы и пила дешевое вино из тех, что подают в самолетах. Пригубила его и поморщилась.

– Зачем заказывать то, что тебе не нравится?

– Наверное, потому что даже это лучше, чем ничего, – сказала она, глядя в окно. Красноречиво отражает ситуацию, подумал я. Открыл книгу, которую взял с собой, и уставился на чернила. На девять блаженных часов Леа оставила меня в покое. Никогда прежде я не был настолько благодарен за существование дешевого вина. Когда мы приземлились в Майами, она побежала в туалет поправить макияж, а я занял очередь в «Старбаксе». К моменту, когда мы дошли до ленты выдачи багажа, мое настроение скатилось настолько, что стало самым поганым за всю мою жизнь.

– Да что с тобой такое? – сказала Леа. – Ты такой рассеянный всю поездку, это ужасно раздражает.

Я бросил на нее мрачный взгляд из-за стекол солнечных очков и выхватил ее поклажу с ленты, поставив на пол так жестко, что та завихляла на гребаных вращающихся колесиках. Кто вообще собирает в дорогу два огромных чемодана, хотя поездка занимает лишь пять дней?

– Мы договаривались, что ты будешь работать над ситуацией вместе со мной. Но ты не рядом со мной даже морально.

Она была права.

– Поехали домой, – сказал я, целуя ее в макушку. – Я хочу проспать двенадцать часов подряд и как минимум три раза поесть в постели.

Она приподнялась на цыпочках, целуя меня. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы поцеловать ее в ответ – иначе она заподозрила бы неладное. Когда она застонала в мой рот, я понял, что лгал ей настолько же хорошо, насколько лгал самому себе.

Глава 26

Настоящее

Шины моей машины скрипят по гравию, когда я стремительно вылетаю с парковки. Как она могла? Провожу ладонью по волосам. Почему никто из них не сказал об этом раньше? Они такие жестокие, ядовитые женщины; можно было бы подумать, что они обязательно воспользовались бы подобной информацией в своих целях. Все, о чем я могу думать, ускоряясь до 95 миль в час по пути к Леа, – о маленькой девочке, что по-прежнему носит мою фамилию. О той самой, которая, как мне сказали, вовсе не моя дочь. Было ли это ложью? Если Леа солгала о том, кто отец Эстеллы, я бы убил ее собственными руками.

Эстелла, с ее прекрасными рыжими кудрями и голубыми глазами – но нос у нее был мой. Я был так в этом уверен, пока Леа не сказала, что ее отец – кто-то другой. Тогда ее нос изменился. Я думал, что мне только казалось, ведь я так сильно хотел, чтобы она была моей.

Когда я заворачиваю на подъездную дорожку, у меня пересыхает во рту. Тысячу лет назад это была моя подъездная дорожка. Моя жена жила в этом доме. Я разрушил ту реальность ради любви к призраку – к замужнему призраку.

Боже. Когда я думаю об Оливии, внутри меня разливается что-то похожее на гармонию. Покой. Она может не быть моей, но я принадлежу ей. Сражаться с этим уже бесполезно. Я просто продолжаю падать и ползти к ней, как щенок, прижимаясь животом к земле. Если мне не суждено получить Оливию Каспен, я сам обреку себя на одиночество. Она моя болезнь. И десять лет спустя я наконец осознаю, что ее не излечить другими женщинами.

Открываю дверцу машины и выхожу из салона. Внедорожник Леа припаркован на своем привычном месте. Я прохожу мимо него, к ступеням, к входной двери. Она открыта, и, переступая порог, я прикрываю ее. Оглядываюсь вокруг: гостиная завалена игрушками – Кукла с Капустной Грядки лежит на голове, возле горки из раздетых Барби. Перешагивая через трехколесный велосипед, направляюсь к кухне. И слышу свое имя.

– Калеб?

Леа стоит в дверном проеме, ведущем в кухню, с полотенцем в руках. Я изумленно смаргиваю стоящий перед глазами образ: крайне редко Леа появлялась с чем-то в руках, кроме бокала мартини. Она вытирает ладони полотенцем и бросает его на столешницу, а затем сокращает расстояние между нами.

– С тобой все нормально? Что ты здесь делаешь?

Моя грудь вздымается, не вмещая все, что я хотел бы выпустить наружу. Я стискиваю зубы так сильно, что удивительно, как они не крошатся в пыль. От Леа это не укрывается, и она вскидывает брови.

– О, – говорит она и жестом зовет в кухню. Я следую за ней и наблюдаю за тем, как она достает бутылку текилы из барного ящика, наливает две стопки, выпивает одну из них и тут же наполняет снова.

– Наши ссоры получаются лучше, когда в нас есть текила, – говорит она, вручая мне второй шот.

Я не хочу прикладываться к алкоголю. Если добавить его к дикому пламени, что уже курсирует внутри меня, это неминуемо приведет к взрыву. Я смотрю на прозрачную жидкость и подношу ее к губам. Если Леа хочет огня, я ей его устрою.

– Где Эстелла?

– Спит.

Опускаю стопку на столешницу.

Хорошо.

Подхожу к своей жене. Она вскидывается, тяжело дышит.

– Расскажи, что ты натворила.

– Я творила много, и разное, – пожимает плечами она, будто бы хладнокровно. – Что конкретно ты имеешь в виду?

– Оливия.

Ее имя переливается между нами, словно звон колокольчика, тихий, но разрывающий пространство, вскрывающий старые раны и расплескивающий кровь по стенам комнаты. Леа в бешенстве.

– Не смей произносить это имя в моем доме.

– Это мой дом, – ровно возражаю я. Леа бледнеет, проводит языком по зубам, прикрывая глаза.

– Ты знакома с Тернером?

– Да.

– И ты попросила его об одолжении – пригласить Оливию на свидание… чтобы удержать ее подальше от меня?

– Да.

Я киваю. Сердце разрывается. Облокачиваюсь о столешницу, чтобы укротить свою ярость, пока она не взорвалась и не вышла из-под контроля. Заталкиваю ее вниз, сглатываю отвращение и смотрю Леа в глаза. У нас с Оливией не было и шанса. Все это время мы уничтожали сами себя, и кое-кто еще помогал нам в этом.

– Леа, – говорю я, опуская веки. – В больнице… после того, как ты приняла те таблетки… – Мой голос срывается. Провожу ладонью по лицу. Я так устал. – Ты была беременна?

Она вскидывает подбородок, и ответ сразу же становится ясен.

О господи. Она солгала. Если она солгала о том ребенке, о чем еще она могла солгать? Я помню кровь. Кровавые разводы на белых простынях. Она сказала, что теряла ребенка, и я поверил ей. Но, скорее всего, это были лишь месячные. Сколько времени прошло с того момента до зачатия Эстеллы?

Я измеряю комнату нервными шагами, переплетая пальцы на задней стороне шеи. Снова произношу ее имя; на этот раз – в мольбе.

– Она моя, Леа? Проклятье, – безвольно роняю собственные руки. – Она моя?

Жадно наблюдаю за выражением ее лица, пока она взвешивает ответ. Явно колеблется, раскрыть ли правду или оставить все как есть. В конце концов пожимает плечами:

– Ага.

Мир погружается в тишину. Мое сердце разбивается. Восстает. И разбивается вновь.

Скорбь рассекает меня надвое, словно меч. Два года, я не видел ее два года. Свою дочь. Свою дочь.

Справа от моей руки по-прежнему стоит пустая стопка из-под текилы. Я позволяю гневу всколыхнуться, сбивая ее на пол. Та разлетается на множество мелких осколков, и Леа вздрагивает. Меня одолевает порыв встряхнуть ее, бросить на пол так же, как эту стопку, и наблюдать, как она раскалывается вдребезги из-за всего, что совершила. И я направляюсь к лестнице.

– Калеб, – она кидается ко мне, хватая меня за руку. Я выворачиваюсь, преодолевая по две ступеньки зараз.

Она зовет меня по имени, но я едва ли слышу ее. Добравшись до последней ступеньки, поворачиваю налево, в коридор. Она семенит позади меня, умоляя остановиться.

– Калеб, она спит. Ты ее испугаешь. Не надо…

Я распахиваю дверь в спальню своей дочери. Та погружена в мягкий розовый свет; ее кровать с белым балдахином стоит в углу. Аккуратно прохожу в комнату, по ковру, в котором тонут мои шаги. Ее волосы раскиданы по подушке, ослепительно-рыжие и кудрявые. Еще один шаг, и я вижу ее лицо – она чуть надувает губы во сне, словно капризничая. У нее пухлые щеки и мой нос. Опускаюсь на колени возле ее постели, чтобы не упустить ни единой ее черты, и плачу во второй раз за всю мою жизнь. Тихо, сотрясаясь в задавленных всхлипах.

Леа умолкает. Не знаю, где она, позади ли меня или нет – не то чтобы меня это волновало. Эстелла открывает глаза – постепенно, и ее ресницы трепещут, словно крылья бабочки. Для ребенка, только что разбуженного посреди ночи странным незнакомцем, она на удивление бодра и спокойна. Лежит, не двигаясь, наблюдая за мной голубыми глазами, взглядом ребенка, словно бы старшего, чем она есть.

– Почему ты плачешь?

Ее голос, чуть сиплый, как и у ее матери, поражает меня. Слезы захлестывают с новой силой.

– Папочка, почему ты плачешь?

Такое ощущение, словно кто-то окатывает меня ледяной водой. Я отстраняюсь, неожиданно трезвея. Вглядываюсь в ее растрепанные кудри, овал ее лица; она заставляет меня таять – из-за нее, ради нее.

– Откуда ты знаешь, что я твой папочка? – мягко спрашиваю ее я.

Она хмурится, поджимая свои крошечные губы, и указательным пальцем тычет в тумбочку возле кровати. Я поворачиваюсь и вижу фотографию: на ней я держу ее, еще совсем младенца.

Леа рассказывала ей обо мне? Ничего не понимаю. Не знаю, злиться ли или испытывать благодарность. Если она хотела убедить меня, что эта малютка не моя, отчего не упростить себе жизнь и не заставить ее думать так же?

– Стелла, – осторожно говорю я, – можно тебя обнять?

Мне хотелось бы притянуть ее к себе и плакать в ее волшебные рыжие локоны, но я не хочу пугать мою дочь.

Она улыбается. Когда она отвечает, ее голова склоняется в сторону, к чуть приподнятым плечам.

– Конечно, – она наклоняется вперед, раскинув руки.

Я прижимаю ее к своей груди, обнимая крепко и ласково, и целую в макушку. Я едва могу дышать. Будь на то моя воля, я бы взял ее на руки, посадил в машину и увез прочь от женщины, что мешала нам быть вместе. Но я не могу быть таким же, как Леа. Я должен поступить во благо Стеллы. Я хотел бы держать ее в своих руках всю ночь, пока она спала бы, свернувшись в калачик, и мне требуется вся сила воли, чтобы отстраниться от нее.

– Стелла, – говорю я, – теперь тебе нужно снова заснуть, но угадай что?

Она строит умилительное детское личико:

– Что?

– Я вернусь завтра, и мы отлично проведем время вдвоем.

Она восторженно хлопает в ладоши, и я борюсь с искушением унести ее прочь сегодня же ночью, до наступления утра. Но обуздываю свой энтузиазм.

– Мы поедем за мороженым, и покупать игрушки, и кормить уток, и играть в песке на пляже.

Ладошкой она случайно шлепает себя по губам от изумления:

– И все за один день?

Я киваю.

Помогаю ей забраться обратно под одеяло и целую в обе щеки, а затем в лоб. И в подбородок, для убедительности. Она хихикает, поэтому я отодвигаю покрывало и целую ее пятки. Она хохочет от щекотки, и мне приходится протереть глаза, чтобы остановить слезы.

– Спокойной ночи, прелестная малышка.

Я бесшумно прикрываю ее дверь и не делаю и пяти шагов, прежде чем вижу Леа, прислонившуюся спиной к стене. Она не смотрит на меня.

– Я приеду рано утром и заберу ее погулять, – говорю я, направляясь к лестнице. Нужно уйти из этого дома прежде, чем я придушу ее.

– У нее есть занятия в школе, – спорит Леа, поднимаясь. Я отступаю назад, оказываясь в дюйме от ее лица. Дышу так тяжело, что моя грудь вздымается. На ее щеках ходят желваки. В этот миг я ненавижу ее настолько всепоглощающе, что не могу понять, что когда-то находил в ней. Мои слова грубы и преисполнены тоски.

– У нее есть отец.

И тогда до меня доносится вой полицейских сирен.

Глава 27

Прошлое

– Эй, красавчик, чем занимаешься?

Я приподнял солнцезащитные очки и улыбнулся.

– Кэмми.

Она усмехнулась и привстала на цыпочках, чтобы обнять меня. Глазами я стрельнул ей за спину, вглядываясь в толпу, ломящуюся в торговый центр.

– Она?..

Она покачала головой:

– Не здесь.

Нервозность тут же отпустила. Я не знал, выдержал ли бы встречу с ней. Принцип «с глаз долой, из сердца хотя бы наполовину вон» отлично для меня работал, по крайней мере на данный момент.

– Так что ты тут забыл? Ты не должен быть дома, кудахтать над беременной ведьмой-женой?

Мы пошли нога в ногу, и я ухмыльнулся:

– Я приехал сюда за крендельками, вообще-то. Ей резко приспичило выпечки.

– Боже, до чего унизительно – в один день ты самый желанный мужик в кампусе, а на следующий – уже мальчик на побегушках для какой-то стервы.

Я рассмеялся. Кэмми всегда знала, как поднять настроение. Я придержал для нее дверь, и холодный кондиционерный воздух ударил в лицо.

– А ты что здесь делаешь?

– Ты же меня знаешь, – пропела она, останавливаясь возле стоек с юбками. – Обожаю тратить деньги.

Я кивнул и засунул руки в карманы, чувствуя нарастающую неловкость.

– Вообще-то, – сказала она, оборачиваясь ко мне, – я ищу платье на свадьбу. Поможешь?

Я пожал плечами.

– С каких пор тебе требуется помощь с шопингом?

– Ох, точно, – поджала губы она, покачав головой. – Тебе же нужно возвращаться к беременной женушке. Не буду тебя задерживать.

Она демонстративно взмахнула рукой, словно леди, отпускающая своего вассала, и сняла со стеллажа облегающее белое платье.

Я почесал в затылке.

– В белом ты выглядишь как почтенная матрона.

Она прищурилась и повесила платье обратно, не сводя с меня глаз.

– А тебя кто спрашивал?

Она приподняла голубое шелковое платье, безмолвно спрашивая, что я думаю, и я кивнул. Она пихнула его мне, так что не оставалось ничего, кроме как взять его.

– Итак, ты в курсе, кто это? Мальчик… девочка… дитя Чаки?

– Мы не будем узнавать заранее.

Она бросила мне еще одно платье. Я повесил его обратно на полку, стоило ей отвернуться.

– Я владею агентством по работе с нянями, как тебе наверняка известно. Так что, когда тебе вручат милый маленький сверток, я легко смогу пристроить его к хорошей маме.

Она показала платье от «Гуччи», и я кивнул.

– Она будет в порядке. Ты знаешь, в таких вещах я весьма консервативен.

Кэмми хмыкнула.

– Ты, может быть, и да, но вот насчет твоей лапушки-жены я сильно сомневаюсь. Вряд ли она собирается кормить грудью.

Я сжал зубы. Она заметила сразу же.

– Больная тема? Не беспокойся, большой Ка, я с таким сталкивалась. Пообещай ей, что купишь ей новый набор сисек, как только все закончится, и она одумается.

Я склонил голову набок. Не такая уж плохая идея.

Я проследовал за ней в примерочную.

– Итак, – сказал я, облокачиваясь на стену перед кабинкой. – Как…

– У нее все замечательно.

Я кивнул, глядя в пол.

– Она…

Кэмми выскочила, крутясь по кругу в голубом платье.

– Даже не утруждайся примеркой остальных, – сказал я.

Она послала зеркалу воздушный поцелуй и кивнула:

– Ты совершенно прав.

Дверь примерочной захлопнулась. Минуту спустя она вышла с одеждой на сгибе руки.

– Что ж, получилось довольно легко.

Я проводил ее до кассы, наблюдая, как она вытаскивает из кошелька кредитную карту.

– Теперь только подарок и туфли, и я готова к торжеству.

– Еще раз, для чего тебе нужно платье?

Она подняла на меня глаза, и на губах ее заиграла язвительная ухмылка.

– А я не упоминала? – невинно прощебетала она. – У Оливии скоро свадьба.

Мое тело пронзила дрожь потрясения. Цвета вокруг вдруг перетекли друг в друга, полосонув по зрачкам. Меня затошнило; грудная клетка сжималась все сильнее с каждой секундой. Губы Кэмми шевелились, она говорила о чем-то, но на меня накатила глухота, и пришлось встряхнуть головой, чтобы услышать ее.

– Что?

Она усмехнулась, откинув за плечо белокурую прядь, а затем сочувственно похлопала меня по руке.

– Больно, да, ублюдок?

– Когда? – выдохнул я.

– Не-не. Этого я тебе не скажу.

Я нервно облизнулся.

– Кэмми… только скажи, что это не Тернер.

Ее лицо просветлело:

– Не-а.

Пружина внутри меня слегка расслабилась. Лишь слегка. Я ненавидел Тернера. Никогда не встречался с ним, но слухов ходило достаточно.

– Ноа Штейн, – сказала Кэмми, ухмыляясь. И сделала большие глаза. – Смешная история. Они познакомились в той спонтанной поездке в Рим. Помнишь? Той самой, когда она обнажила перед тобой душу, а ты ее послал.

– Все было совсем не так.

Она дернула губами и покачала головой, будто я разочаровал ее.

– Ты проворонил свой шанс, большой парень. Судьба ненавидит вас, ребята.

– Тогда Леа только потеряла ребенка, а ее сестра пыталась покончить жизнь самоубийством. Я не мог оставить ее в такой момент. Я просто пытался в кои-то веки поступить правильно.

Она вздрогнула, глядя на меня.

– Леа была…

Ее голос начал затихать, глаза остекленели. Я склонил голову к плечу.

– Леа потеряла ребенка? – повторила она. В ее взгляде мелькнуло что-то, что заставило меня приблизиться к ней.

– О чем ты умалчиваешь?

Она поджала губы.

– Когда вы с Леа полетели в Рим, вы пытались завести ребенка снова?

Кэмми славилась своим умением задавать неудобные вопросы, но даже для нее это было слишком личное.

– Нет. Мы просто взяли паузу. Хотели отвлечься… ото всего. Пытались разобраться с…

– Со своим браком, – закончила предложение она.

– Зачем ты задаешь эти вопросы?

Она внезапно подняла взгляд от участка пола, на котором словно бы зациклилась.

– Просто интересно. Мне пора.

Она потянулась ко мне, чтобы поцеловать в щеку, но что-то во всей ситуации меня смущало. Кэмми – нахальный вулкан, готовый взорваться в любую секунду, и если она ведет себя неловко, что-то совершенно точно не так.

– Кэмми…

– Не надо, – оборвала меня она. – Она счастлива. Она выходит замуж. Отпусти ее.

Она уже развернулась, чтобы уйти, но я перехватил ее за запястье.

– Однажды ты говорила мне то же самое, помнишь?

Она побледнела и отдернула руку.

– Просто скажи когда? – взмолился я. – Пожалуйста, Кэмми…

Она сглотнула.

– В субботу.

Я закрыл глаза, обессиленно роняя голову на грудь.

– Пока, Кэм.

– Пока, Калеб.

Кренделей для Леа я так и не купил. Сел обратно в машину, поехал к пляжу и опустился в песок, глядя на волны. Леа звонила пять раз, но я перенаправлял ее на голосовую почту. До субботы оставалось два дня. Она наверняка была сама не своя: она всегда сходила с ума, стоило крупному изменению в жизни замаячить на горизонте. Я потер грудную клетку: та ощущалась тяжелой.

Я долго наблюдал за влюбленными парочками, прогуливающимися вдоль берега, держась за руки. Для купания было довольно поздно, но дети плескались на мелководье, брызгая друг на друга водой. Спустя несколько недель у меня будет собственный ребенок. Мысль ужасала и воодушевляла одновременно – похоже на то, как чувствуешь себя перед самым стартом американских горок. С единственной разницей: эти американские горки продлятся восемнадцать лет, а я не испытывал ни малейшей уверенности в том, что мой партнер по вагону на самом деле хотел быть матерью. Концепты вещей зачастую нравились Леа больше самих вещей.

Однажды, когда мы только поженились, она принесла домой щенка колли, убаюкивая его в объятиях.

– Я увидела его на витрине зоомагазина и не смогла устоять, – сказала она. – Мы можем все вместе выходить на прогулки вечерами, а еще сделаем для него специальный ошейник, с именной гравировкой.

Невзирая на мои изначальные сомнения в том, что собака останется дома надолго, я улыбнулся и помог ей выбрать для щенка имя – Тедди. На следующий день, вернувшись с работы, я обнаружил, что квартира завалена собачьими принадлежностями: пищащими гамбургерами, мягкими игрушками и мелкими светящимися теннисными мячиками. Разве собаки различают цвета? – задумался я, поднимая с пола один из них и изучая его. Тедди получил пушистую кровать, ошейник со стразами и выдвижной поводок. Даже на питьевой миске и миске для еды было его имя. Я с ужасом позволил увиденному уложиться в голове, наблюдая за тем, как Леа измеряет полчашки корма и пересыпает его в собачью миску. Целых два дня она закупалась вещами для нашего нового щенка, но я не помню, прикасалась ли она к нему хоть раз. На четвертый день Тедди исчез. Леа отдала его соседу, заодно со светящимися теннисными мячиками.

– Он устраивает беспорядок, – сказала она. – Не могу же я дрессировать его на дому.

Я даже не стал объяснять ей, что ни одного щенка не приучишь к домашним условиям за три дня. И так Тедди и пропал, еще до того, как мы успели бы сходить с ним на прогулку. Господи боже, только бы ребенок не оказался для Леа таким же щенком.

Я встал, стряхнув песок с джинсов. Нужно было возвращаться домой – к жене. К жизни, которую я выбрал или которую выбрали за меня. Я уже не понимал, где начинались и где заканчивались мои собственные решения.

Суббота. Я сказал Леа, что отлучусь по делам. Выехал рано, заскочив в винный магазин за бутылкой скотча, которая точно понадобилась бы мне позже. Забросив ее в багажник, двадцать минут я провел в дороге к дому матери. Мои родители жили в Форт-Лодердейле, где купили дом у профессионального гольфиста еще в девяностые, – мама по-прежнему хвалилась этим друзьям. Когда Роберт Норрокс владел этим домом…

Она открыла дверь прежде, чем я успел постучать.

– Что случилось? Что-то с ребенком?

Скорчив гримасу, я покачал головой. Она изобразила на лице облегчение. Я всегда гадал, кто научил ее превращать каждую эмоцию в театральное представление: ее родители, мои бабушка с дедушкой, были весьма суровыми, сдержанными людьми – в своем роде стоиками. Едва я шагнул в прихожую, она принялась теребить медальон, который всегда носила на шее. Нервная привычка, всегда меня забавлявшая, сегодня показалась раздражающей.

Я перешел в гостиную и опустился в кресло, ожидая, когда она последует за мной.

– Что такое, Калеб? Ты меня пугаешь.

– Нам нужно обсудить кое-что, – предпринял еще одну попытку я. – Я должен поговорить кое о чем с моей матерью. Ты можешь помочь мне в этом, без своих…

– Стервозных замашек? – подобрала подходящий оборот речи она.

Я кивнул.

– Мне стоит бояться?

Резко поднявшись, я подошел к окну и посмотрел на ее драгоценные розы. Она выращивала, кажется, каждый сорт розового и алого: сад буйствовал оттенками и шипами. Я розы недолюбливал – они напоминали о женщинах в моей жизни: красивых и пленительных, но пускающих тебе кровь, едва к ним прикоснешься.

– Сегодня Оливия выходит замуж. Мне нужно, чтобы ты отговорила меня от идеи пойти туда и остановить ее.

Единственным показателем, что она меня услышала, было незначительное увеличение белого цвета вокруг ее радужки – так широко она распахнула глаза.

– Приму это за твое благословение.

Я уверенно направился к входной двери. Мама ринулась вперед и загородила ее: для таких высоких каблуков двигалась она весьма проворно.

– Калеб, милый… ничего хорошего из этого не выйдет. Между тобой и Оливией…

– Даже не произноси это…

– Все кончено, – отчеканила она. – Такова моя версия без стервозных замашек.

Я скривился.

– Для меня ничего не кончено.

– Очевидно, кончено для нее. Она выходит замуж.

Она чуть потянулась вверх, беря мое лицо в свои ладони.

– Мне жаль, что тебе так больно.

Я промолчал. Она вздохнула и потянула меня за собой, на диван, чтобы я сел рядом.

– Сейчас я отброшу свою неприязнь к этой девчонке и скажу тебе кое-что, что ты, возможно, найдешь полезным для себя.

Я прислушался. Если моя мать отбрасывала свою неприязнь, скорее всего, мне вот-вот дали бы совет, граничащий со вселенским откровением.

– Три вещи, – сказала она, похлопывая меня по тыльной стороне ладони. – Любить ее нормально. Не переставай любить ее. Если хочешь отрубить свои чувства к ней, может получиться так, что ты отрубишь вообще все чувства, а это опасно. Во-вторых, не жди ее. Тебе нужно жить свою жизнь – скоро у тебя родится ребенок. – Она улыбнулась печально, приближаясь к грандиозному финалу. – И наконец… дождись ее.

Она рассмеялась, увидев растерянное выражение моего лица.

– Жизнь не создана для того, чтобы обеспечивать тебя удобствами, – она всегда раскалывает тебя на части. Любовь жестока, но прекрасна и вдохновляет нас на жизнь. Если ты нуждаешься в ней, тогда дождись ее. Но конкретно сейчас она выходит замуж. Это ее счастливый день, и ты не можешь позволить себе испортить его.

Любовь жестока.

Я любил свою мать – особенно когда она не вела себя как стерва.

Я сбежал по ступенькам к своей машине. Она смотрела мне вслед, стоя в дверном проеме, теребя медальон. Возможно, она была права. Я желал Оливии счастья и чтобы она получила то, чего ее лишили в детстве. Но я не мог ничего ей дать, потому что отдавал кому-то другому.

Я бесцельно кружил по автомобильным дорогам, прежде чем завернуть к случайному торговому центру. Флорида изобиловала подобными плаза-центрами: одноэтажными и длинными, растягивающимися в пестрый лабиринт. Каждый из них мог похвастаться цепочкой фаст-фудовых забегаловок и центральной частью, похожей на корабельную мачту. Вывески «Макдоналдс» и «Бургер Кинг» всегда обрамляли маникюрные салоны, с одной или с другой стороны. Я встроился в парковочную полосу перед ногтевой студией Nail Happy – не считая сотрудников, внутри было пусто. Когда из салона вышел я, а не какая-нибудь женщина, они явно расстроились. Я достал телефон, прислонившись к дверце. Снаружи царила прохлада – недостаточно холодно, чтобы надевать куртку, но довольно свежо для Флориды. Мои пальцы застыли над клавиатурой.

Я люблю тебя.

Удалить.

Если ты уйдешь от него, я уйду от нее.

Удалить.

Мы можем поговорить?

Удалить.

Питер Пэн.

Удалить.

Я убрал телефон обратно в карман. Ударил кулаком по дереву. Поехал домой, даже не обработав стесанные костяшки. Любовь чертовски жестока.

Глава 28

Настоящее

Сутки спустя после того, как я ворвался к Леа, она добилась судебного запрета. Если я приближусь к собственной дочери, меня арестуют. Копы уже застегнули на мне наручники, когда на «месте преступления» появился мой брат. Он тихо переговорил с Леа, а затем подошел ко мне и снял наручники.

– Она не станет выдвигать обвинения, братишка, но подаст заявление и уже завтра получит судебный запрет.

– Твоя идея, да?

Он усмехнулся. Больше мы не обменялись ни словом – я просто сел в машину и поехал прочь. Леа подала заявление, где указала, что я выбил входную дверь, угрожал ей расправой и разбудил Эстеллу посреди ночи в состоянии алкогольного опьянения. А еще она продолжила утверждать, будто отец Эстеллы – не я. Можно лишь гадать, солгала ли она Оливии, чтобы помучить меня. Понятия не имею, что творится в голове у этой женщины, – или что творилось столько лет в голове у меня. В любом случае Леа разбудила зверя. Оливия направляет меня к юристу, занимающемуся запутанными семейными тяжбами вроде той, что происходит у меня. Она обещает, что та лучшая в своем деле. Ее зовут Мойра Линда. Арйом – отлично звучит. Выслушав около десяти минут мой рассказ, Мойра приподнимает руку, останавливая меня. У нее татуировка: четырехлистный клевер на тонкой полоске кожи между большим и указательным пальцем.

– Вы, должно быть, шутите, – говорит она. – Эта женщина узнает, что вы требуете развод, говорит вам, что ребенок, которого вы воспитывали полгода, – не ваш, и вы верите ей? Вот так просто?

– Не было причин не верить. Она не хотела разводиться. На тот момент ей было бы выгодно убедить меня в том, что Эстелла моя.

– О, Калеб, – она подносит руку ко лбу. – Неужели вы не поняли, что произошло? Вы взяли и сбросили на нее пару неожиданностей, то, что не входило в ее планы, и в какой-то момент она решила, что ей нужны не вы – ей нужна расплата. И именно это она вам и устраивает.

Я впиваюсь взглядом в автомобильную пробку, ползущую по шоссе под окнами офиса. Она права. Но почему я не замечал этого раньше? Если бы кто-то другой рассказал мне такую историю, я бы рассмеялся ему или ей в лицо, поражаясь, как можно быть настолько глупым и слепым. Почему людям так сложно разглядеть свои собственные ошибки?

– Она крепко взяла вас за яйца, Калеб. Нет никаких доказательств того, как на самом деле разворачивались события той ночью. Однако есть доказательства того, что предыдущие три года жизни этого ребенка вы не виделись с ней, не платили алименты и не боролись за опеку. Леа с легкостью может утверждать, что вы бросили ее. И теперь, когда она точно убедилась, что так все и обстоит, она вернулась и дала вам знать, что Эстелла ваша, – так что власть полностью в ее руках.

Господи.

– И что же мне делать?

– Требовать назначенный судом тест на установление отцовства, что займет некоторое время. Затем мы ходатайствуем о праве на посещение. Изначально встречи будут проходить под надзором, но если вы будете соблюдать правила и не пропускать запланированные визиты, мы сможем надавить и добиться совместной опеки.

– Я хочу полную опеку.

– Ну что ж, а я хочу быть моделью, рекламирующей купальники, но это не отменяет того, что я пухленькая и вчера на ужин съела чизбургер.

– Ладно, – говорю я. – Делайте то, что необходимо. Я в вашем распоряжении. Ради чего бы то ни было. У меня будет возможность увидеть Эстеллу?

Глупый вопрос, но я должен был его задать. Леа пойдет на все, лишь бы удержать меня подальше от моей собственной дочери. У меня нет доказательств, но я снова думаю о ней как о своей. Думал ли я когда-нибудь иначе?

Мойра смеется надо мной.

– Абсолютно никакой, нет. Сидите смирно, не рыпайтесь и позволяйте мне выполнять свою работу. Мы вернем вас в ее жизнь, и довольно скоро, но нам придется побороться.

Я киваю.

Покинув ее офис, я направляюсь прямиком к Оливии. Она в одних шортах и майке с очевидным раздражением моет полы. Опершись спиной о стену, я пересказываю ей детали нашего разговора с Мойрой. Она ни на мгновение не прекращает возить палкой по полу, убираясь с редкостной самоотдачей, и я знаю, что, когда подобное происходит, это означает, что она старается отвлечься от насущных проблем. В глубокую тарелку на столе насыпаны доритос, и время от времени она подходит к ней и кладет по чипсине в рот. Что-то назревает, но я знаю, что она ничего не расскажет, стоит мне задать вопрос.

– Делай, как она говорит, – единственный совет, который я получаю от Оливии. Несколько минут мы проводим в звенящей тишине, нарушаемой лишь треском чипсов.

– Она не выглядела так, будто ей жаль, – наконец произносит она. – Если так задуматься, все было очень странно. Она просто заявилась ко мне в офис, чтобы вывалить всю эту информацию. Она знала, что я передам ее тебе. Жутко.

– Она что-то замышляет, – соглашаюсь я.

– Может, ей нужны деньги, и она подставляет тебя ради выплат на ребенка.

Я качаю головой.

– Ее отец построил целую империю. Та компания – лишь третьестепенное ответвление от всего, куда он успел запустить руку. В деньгах Леа точно недостатка не испытывает.

– Тогда Мойра права – она жаждет мести. Что ты собираешься делать?

Я пожимаю плечами.

– Сражаться за Эстеллу. Даже если она не моя, я все равно хочу бороться за нее.

Она резко останавливается; швабра перестает елозить по сверкающей плитке. Прядь ее волос выпала из небрежного узла на ее затылке – она тянет за нее, наматывая на кончик пальца, а затем убирает за ухо.

– Не заставляй меня любить тебя еще сильнее, – говорит она. – Мои часики тикают, а ты говоришь о ребенке.

Я стискиваю зубы, лишь бы не улыбаться в полный рот.

– Давай сделаем одного, – говорю я, приближаясь к ней.

Ее глаза широко отрываются от изумления, и она прячется за шваброй.

– Не надо, – предупреждает она. Тянется к тарелке с доритос, не сводя с меня глаз, и обнаруживает, что в ней ничего не осталось.

– Как думаешь, у нас будет мальчик или девочка?

– Калеб…

Я успеваю сделать еще два шага, прежде чем она окунает тряпку в ведро с грязной водой и мощно впечатывает ее прямо мне в живот.

Я таращусь на собственную одежду, мокрую насквозь; с нее подтекают мутные капли. Она знает, что произойдет дальше, потому что молниеносно бросает швабру и кидается к гостиной. По пути она цепляется за мебель, скользя и семеня по сырому полу. Я устремляюсь за ней, но она настолько помешана на чистоте, что по блестящему от воды и чистящего средства мрамору можно кататься, будто на коньках. Потрясающе. Я теряю равновесие и приземляюсь на спину, так и не добравшись до зала.

И остаюсь на месте, пока она не выходит из кухни с двумя бутылками колы. Одну из них она протягивает мне:

– Знак примирения.

Я беру бутылку, а затем и ее руку, притягивая ее на пол рядом со мной.

Она скользит и елозит, пока мы не прижимаемся друг к другу спинами, облокачиваясь друг на друга. Затем мы говорим – ни о чем и обо всем. И ничто на свете не доставило бы мне больше радости.

Глава 29

Прошлое

Моя дочь родилась третьего марта, в три тридцать три дня. Уже в первые секунды жизни на ее маленькой головке топорщились рыжие волоски, как у игрушечных троллей из девяностых. Я пригладил их кончиками пальцев, улыбаясь, как полный дурак. Она была восхитительна. Леа убеждала меня, что у нас будет мальчик. Проводила ладонью по моей щеке, смотрела на меня, словно на божество, и мурлыкала:

– У твоего отца было двое сыновей, у твоего дедушки – трое. Мужчины в твоей семье производят на свет мужчин.

Я втайне надеялся на девочку. Она открыто хотела мальчика. В наших предпочтениях касательно пола ребенка чувствовалось что-то фрейдистское, но я не подчеркивал это, даже когда моя жена декорировала детскую комнату в зеленых и желтых цветах, «просто чтобы не рисковать». Хотя она рисковала, когда я заметил, что в завалах детских вещей появились прорезыватель для зубов в форме грузовика и пижамка с бейсбольными мотивами. Так как в колледже я играл в баскетбол, бейсбольная выборка могла быть исключительно реверансом ее отцу, не пропустившему ни одного матча «Янки» по телевизору. Она жульничала. Поэтому я сжульничал тоже: купил целую кучу девичьих вещей и спрятал их в своем шкафу.

В день, когда у нее начались схватки, мы планировали прогуляться по пляжу. Она должна была родить только через несколько недель, а я читал, что большинство первых беременностей проходят с задержкой. Леа забиралась на заднее сиденье автомобиля, когда вдруг издала странный гортанный звук. У нее были загорелые руки; я видел, как она сжала ими свой живот, загребая длинными ногтями белую ткань платья.

– Я думала, это просто ложные схватки, но интервалы между ними сокращаются. Возможно, лучше поехать в больницу, а пляж отложить на потом, – прикрыла глаза она, стараясь дышать ровно.

Она наклонилась к центральной консоли, завела машину и перевела все три кондиционера себе на лицо. Должно быть, я замер на минуту, не в состоянии осознать, что это действительно происходило здесь и сейчас. А затем побежал в спальню, чтобы схватить собранную заранее больничную сумку.

Когда доктор громко объявил: «Девочка», – прежде чем вложить новорожденного в руки матери, я был в шоке. Но не настолько в шоке, чтобы удержать улыбку, расплывшуюся по лицу. Я назвал ее Эстеллой в честь «Больших надежд» Диккенса. Тем же вечером я вернулся домой, принял душ и достал коробку с верхней полки своего шкафа. Месяцем раньше она появилась в почте, без записки и домашнего адреса – это сбило меня с толку, но лишь пока я не открыл ее.

Я разрезал упаковочную пленку ножницами и извлек лавандовое детское одеяльце. Невозможно мягкое, хлопковое на ощупь.

– Оливия? – прошептал я. Но зачем ей посылать подарок для ребенка?

Я убрал его с глаз долой прежде, чем начал бы задумываться о том, о чем не следует.

А теперь принялся рассматривать его, усмехаясь собственным догадкам. Знала ли она, что Леа отчаянно хотела мальчика, и выбрала подарок для девочки, чтобы позлить ее? Или она помнила, как я мечтал о дочери? Истолковать мотивы Оливии непросто. Даже если спросишь ее, она солжет.

Одеяльце я забрал в больницу. Увидев его в моих руках, Леа закатила глаза. Будь она в курсе, откуда оно, она бы сделала гораздо больше, чем простое закатывание глаз. Я завернул свою дочь в одеяльце, выбранное Оливией, и испытал незамутненную эйфорию. Я отец. Отец этой крошечной девочки. Леа не казалась настолько же восторженной. Я списал это на разочарование из-за того, что она так долго ждала мальчика. Или она устала. Или ревновала. Я бы солгал, если бы сказал, что мне не приходила в голову мысль о том, что моя жена может начать ревновать к ребенку.

Я чуть крепче прижал Эстеллу к себе. Я уже беспокоился о том, как мог бы защитить ее от грязи, которой полнился мир. Но даже не подозревал, что мне придется заботиться о том, как сберечь ее от собственной матери. Но что есть, то есть, печально подумал я. Родители Леа были эмоциональными черными дырами большую часть ее детства, но она могла стать лучше. Я мог бы помочь ей. Любовь исцеляла людей.

Ее настроение чуть приподнялось, пока мы возвращались из больницы. Она смеялась и заигрывала со мной. Но когда мы добрались до дома и я передал ей младенца, чтобы она покормила его, ее спина напряглась так, будто ее ударили между лопаток. В тот момент мое сердце словно кануло в пропасть – пришлось поспешно отвернуться, чтобы скрыть выражение своего лица. Не на это я надеялся. Оливия бы так не поступила. Невзирая на показательную суровость, она была добра и заботлива. В Леа я старался видеть то лучшее, что скрывалось где-то в глубине, за тем, что с ней сотворили ее родители, культивировавшие в ней дурные качества. Возможно, я верил, что она способна на большее, чем являлась на самом деле? Но, как кто-то когда-то сказал, если посеять веру, как горчичное зерно, она прорастет, и ты сдвинешь горы… или смягчишь жесткое… или полюбишь кого-то так, что исцелишь его. Боже, что я наделал?

Глава 30

Настоящее

Чуть позже вечером я отправляюсь на пробежку. Стоит мне зайти в вестибюль своего здания, мои шаги замедляются. Сначала я не узнаю его: он не так безукоризненно собран, как при нашем знакомстве. Любопытно, что заставляет мужчин отказываться от бритья, когда им разбивают сердце. Проклятье. Как мы докатились до такого? Я провожу рукой по задней стороне шеи, прежде чем делаю к нему шаг, от которого все равно не смог бы уклониться.

– Ноа.

Он выглядит удивленным, когда оборачивается. Смотрит на лифт, затем на меня.

Черт, мужик реально потрепан. Несколько раз в своей жизни я выглядел так же и почти ему сочувствую.

– Мы можем поговорить? – спрашивает он.

Я киваю, озираясь.

– На углу есть бар. Если не хочешь подняться ко мне.

Он качает головой.

– Бар сойдет.

– Дай мне десять минут. Встретимся там.

Он кивает и выходит на улицу, не произнося ни слова. Я захожу в свою квартиру и звоню Оливии.

– Ноа в городе, – сообщаю я сразу же, как только она поднимает трубку. – Ты знала?

Пауза растягивается. Но в конце концов она отвечает.

– Ага.

– Он приезжал к тебе?

Напряжение просачивается в плечи, растекается по рукам. Ожидая ее ответа, я едва ли не до треска сжимаю телефон.

– Ага, – говорит она.

– И все? Это все, что ты хочешь сказать?

По ту сторону провода раздается шорох, будто она передвигает что-то, и я спохватываюсь, не в суде ли она сегодня.

– Он пришел к тебе? – шепчет она. До меня доносится цокот ее каблуков – она идет куда-то.

Проклятье. Она в суде, а я вываливаю на нее все это.

– Все в порядке. Позвоню позже, ладно?

– Калеб… – начинает она.

Я перебиваю ее:

– Сосредоточься на том, чем занята сейчас. Поговорим вечером.

Ее голос немного хриплый, когда она соглашается:

– Ладно.

Вешаю трубку первым и направляюсь обратно, вниз. Бреду по людному тротуару, едва замечая то, что прямо передо мной. Мой разум зацикливается на ее голосе – или ее голос заполоняет мой разум. Так или иначе, я слышу его. И знаю, что здесь что-то неладно. Не уверен, что справлюсь со всем сразу. Мой приоритет – Эстелла, но вряд ли я смогу выдержать это испытание без Оливии. Она нужна мне.

Ноа сидит за маленьким столиком в задней части бара. Это дорогое место, и, как и за все в этом районе, за обслуживание приходится платить. Кроме него, посетителей лишь двое: один молодой, второй – старше. Я прохожу мимо обоих, привыкая к тусклому освещению. Когда я отодвигаю стул, чтобы сесть напротив Ноа, бармен тут же направляется в нашу сторону. Я жестом показываю, что его услуги не требуются. В стакане перед Ноа что-то вроде скотча, но я волнуюсь лишь о том, как сохранить трезвый рассудок.

Жду, когда он заговорит. Мне сказать нечего.

– Я сказал тебе держаться от нее подальше, – произносит он.

Я облизываю губы, рассматривая бедного сукина сына. Он испуган. Страх написан у него на лице. Как и у меня.

– Это было до того, как ты бросил свою жену разбираться со сталкером в одиночестве.

Он хрустит шеей, прежде чем поднять взгляд.

– Теперь я здесь.

Мне хочется рассмеяться. Теперь он здесь. Будто это нормально – участвовать в браке на полставки и появляться, только когда ему удобно.

– А она – нет. Вот чего ты не знаешь об Оливии. Она не нуждается, чтобы о ней заботились. Она сильная. Но если ты не пробиваешь ее защиту и не заботишься о ней, несмотря ни на что, она оставляет тебя позади и двигается вперед. Так вот, она двинулась вперед. Ты все продолбал.

Ноа вспыхивает.

– Не рассказывай мне о моей жене.

– Почему нет? Потому что я лучше ее знаю? Потому что, пока ты был в одной из своих чертовых командировок и ей требовалась поддержка, она позвонила мне?

Мы оба вскидываемся одновременно. Бармен тут же реагирует на переполох, впечатывая кулак в барную стойку. Бутылки, окружающие его, подскакивают от силы его удара.

– Эй, вы двое! Либо садитесь, либо выметайтесь, – чеканит он. Он крупный и мощный, так что мы оба опускаемся обратно на стулья.

Несколько мгновений мы остываем – или думаем – или что еще делают мужчины, когда их скручивает инстинктом выбить друг из друга дерьмо. Я собираюсь уходить, когда Ноа вдруг подает голос:

– Когда-то я был влюблен так же, как ты влюблен в Оливию.

– Погоди секунду, – обрываю его я. – Если ты был влюблен в кого-то так же, как я в Оливию, ты не был бы с Оливией. Ты был бы с той девушкой.

Ноа горько улыбается. Его глаза остаются бесцветными.

– Она умерла.

Я чувствую себя мудаком.

– Почему ты рассказываешь мне об этом?

– Подумай о том, что делаешь, Калеб. Она уже не твоя. Мы дали друг другу обещание, и, как ты верно заметил, я все продолбал. Нам нужна возможность разобраться в том, что у нас осталось, без твоих триумфальных возвращений каждые пять минут, подсаживающих ее на ностальгию, как на наркотик.

На ностальгию? Если бы он только знал. Нашу с Оливией связь невозможно свести к чему-то столь жалкому, как ностальгия. В тот день, когда мы встретились под деревом, я словно вдохнул в себя частицу ее существа. Мы упрямо возвращались друг к другу. Физическая дистанция между нами увеличивалась, пока мы тщетно пытались жить отдельно друг от друга, но та частица укоренялась во мне и разрасталась. И как бы пространство и обстоятельства ни разводили нас, Оливия заполняла меня, сплеталась со мной, сливаясь в единое целое.

Его замечание про ностальгию выводит меня из себя, и я решаю перегнуть палку:

– Так, значит, вы заведете ребенка…

Судя по потрясению, мелькнувшему в его глазах, я задел его за живое.

Прокручиваю телефон между пальцев, наблюдая за его реакцией, и жду, каков будет его ответ.

– Не твое дело.

– Она – мое дело, устраивает тебя это или нет. И я хочу завести с ней ребенка.

Понятия не имею, почему он не набрасывается на меня в ту же секунду. Я бы на себя набросился. Однако Ноа – мужчина классического аристократического склада. Он потирает подбородок, колкий от седеющей щетины, и залпом осушает стакан скотча. Его лицо не выдает ни единой эмоции; не угадаешь, о чем он думает.

– У моей сестры был кистозный фиброз, – сознается он. – Я ходил в группы поддержки вместе с ней, и в одной из них познакомился с Мелиссой, девушкой с тем же диагнозом. Я влюбился в нее и был вынужден наблюдать, как она умирает. Она не дожила до своего двадцать четвертого дня рождения. А спустя два года умерла моя сестра. Я видел, как две женщины, которых я любил больше всего на свете, умирают. И я не хочу приводить в этот мир еще одного человека, когда существует риск, что ему передастся тот же ген. По отношению к нему это было бы предательством.

Я заказываю бутылку скотча.

Пытаюсь избавиться от головной боли. С каждым днем ситуация усложняется, а сочувствовать этому парню – последнее, чего мне бы хотелось.

– Чего хочет Оливия? – Не знаю, почему задаю этот вопрос ему, а не ей, но могу думать только о том, как звучал ее голос по телефону. Что она скажет мне?

– Спасти то, что у нас осталось, – говорит он. – Мы встретились вчера, чтобы все обсудить. Между нами скопилось много конфликтов и надежд.

За годы, проведенные с Оливией, я чувствовал множество оттенков боли. Худшей была та, что я ощутил, когда зашел в номер отеля и увидел обертку от презерватива – боль ревности, обжигающая и острая. Я подвел ее. Я хотел защитить ее, а она стремилась к саморазрушению, и я не мог бы остановить ее, что бы ни делал, как бы самоотверженно ее ни любил. С этой болью могла сравниться лишь та, что она причинила, когда я пришел к ней в квартиру и обнаружил, что она снова ушла от меня.

То, что я испытываю сейчас, хуже, чем все наше прошлое, вместе взятое. Она уходит от меня, и имеет полное право. Я не смогу предпринять ничего, чтобы морально оправдать то, что она уйдет от собственного мужа – ко мне. Ноа прав, но это не значит, что я способен принять это так легко.

За последние несколько месяцев мы узнали друг друга в качестве зрелых, взрослых людей, занимались любовью как взрослые, видели друг друга как взрослых. И Оливия может отрицать это, пока не посинеет, но наши взрослые отношения работают. Как она может опять бросить меня? Мы любили друг друга. Мы любим друг друга.

– Я должен поговорить с ней.

Я встаю, и он даже не пытается остановить меня. Они спланировали все вместе? Ноа должен был прийти ко мне, чтобы передать ее окончательное решение? А мне нужно было бы смириться? Кажется, она забыла, на что я готов ради нее. Я бросаю двадцатку на барную стойку и выхожу из бара.

Глава 31

Прошлое

За неделю до того, как на свет появился мой ребенок, мне позвонили из офиса Оливии. Не Оливия – ее секретарша. Слава богу, это была новая секретарша. Прежняя, с тех времен, когда она только начинала карьеру в фирме Берни, была психопаткой. Новую девушку звали Нэнси, и сдержанным, профессиональным тоном она сообщила, что звонит от имени мисс Каспен. Три недели назад, как она сказала, Оливии поступил звонок от женщины по имени Анфиса Лисова, утверждавшей, будто она увидела американский новостной репортаж от CNN с переводом на русский язык. Она сказала, что является матерью женщины на совместной фотографии с Оливией, Джоанны Смит. Я едва не выронил трубку.

Она хотела выйти на контакт с женщиной, которая, как она подозревала, была ее дочерью. Я упал в кресло, внимательно вслушиваясь в слова Нэнси. Никто не знал, что Леа удочерили. Мы держали это втайне от прессы и были крайне осторожны – настолько осторожны, чтобы не произошла утечка слухов. Это поставило бы под угрозу ее свидетельские показания – по крайней мере, так считали партнеры. Я думал, что это поставило бы под угрозу ее ментальное здоровье. И ничего не изменилось. Кортни проживала в доме престарелых в состоянии овоща. Ее мать страдала от алкогольной зависимости. Леа едва балансировала на грани безумия – и готовилась дать жизнь моему ребенку. Какие бы истории ни плела эта женщина, нельзя было и близко подпускать ее к моей жене.

– По ее словам, она отказалась от ребенка, когда работала проституткой в Киеве, в возрасте шестнадцати лет.

Черт, черт, черт.

– Она летит в Америку, чтобы встретиться с Джоанной, – безжалостно сказала Нэнси. – Мисс Каспен пыталась отговорить ее, но она настояла. Мне поручили вас предупредить.

Черт. Почему она не рассказала раньше?

– Ладно. Передайте мне всю информацию на нее, какой вы располагаете.

Нэнси сообщила время прилета и данные отельной брони, пожелала удачи и повесила трубку.

Сначала Анфиса должна была прибыть в Нью-Йорк, а затем пересесть на рейс до Майами сутками позже. Вне сомнений, она действительно была той, кем представлялась. Кто еще мог знать, что биологическая мать Леа была шестнадцатилетней проституткой из Киева? Ее родители точно никому не рассказали бы. Когда я попытался отправить Анфисе электронное письмо по адресу, переданному Нэнси, оно вернулось с пометкой об ошибке. Номер телефона не обслуживался. Я вбил в Гугл ее имя, и поиск выдал изображение необычайно красивой женщины с короткими, стриженными почти так же, как мои, рыжими волосами. В России она написала и опубликовала три книги. Я вбил названия в переводчик: Моя багряная жизнь, Окровавленное дитя и В поисках матушки-России. Других книг она не издавала уже четыре года. Я организовал поездку в Нью-Йорк, не сходя с места. Я вылечу в другой город, чтобы встретиться с этой женщиной и отправить ее туда, откуда она явилась; и успею вернуться до того, как родится мой ребенок. Я не подозревал, что она хотела получить от воссоединения, но первая мысль – о том, что Леа воспитывалась в богатой семье, а она нуждалась в новой истории. Воссоединение с дочерью дало бы ей либо достаточно денег, чтобы взять перерыв от писательства, либо новую историю, которую она как раз искала. Леа ни за что не захотела бы встречаться с этой женщиной, мать она ей или нет. Ей нужно было сосредоточиться на том, чтобы быть матерью самой, а не справляться с нервным срывом из-за своей собственной. Я позаботился бы об этом. Заплатил бы Анфисе, если бы потребовалось. Но Эстелла родилась раньше срока.

Я сказал Леа, что мне нужно отлучиться в поездку по работе. Она расстроилась, но я попросил ее мать побыть с ней несколько дней до моего возвращения. Мне не хотелось оставлять Эсстелу, но разве у меня был выбор? Не помешай я этой женщине сесть на рейс до Майами, она оказалась бы на нашем пороге уже через несколько суток.

Я собрал компактную сумку, поцеловал жену и дочь на прощание и полетел в Нью-Йорк, на встречу с Анфисой Лисовой, биологической матерью Леа. В полете я едва мог усидеть на месте. Давно, в медовый месяц, я спросил у Леа – буквально через несколько дней после того, как она призналась, что ее удочерили, – хотела бы она когда-нибудь встретиться со своей настоящей матерью. Прежде чем я успел произнести вопрос, она уже отрицательно качала головой.

– Ни в коем случае. Неинтересно.

– Почему? Тебе не любопытно?

– Она была проституткой, а мой отец – омерзительной свиньей. Что мне должно быть любопытно? Похожа ли я на нее? Я не хочу быть похожей на проститутку.

Что ж…

Больше мы никогда это не обсуждали. И вот я здесь, устраняю потенциальный ущерб. В самолете я слишком много выпил. Едва высадившись в Нью-Йорке, зарегистрировался в отеле и поймал такси к месту, где она остановилась, – к Хилтону неподалеку от аэропорта. Нэнси не знала точно, в каком она номере, поэтому я попросил сотрудника на ресепшене позвонить ей и сообщить, что ее зять приехал увидеться с ней. Затем я устроился в кресле в зоне отдыха, около камина, и принялся ждать. Она спустилась через десять минут. Я узнал ее благодаря фотографии, найденной в Интернете, хотя сама она была старше, с морщинами вокруг глаз и рта. Она покрасила волосы, но, пусть они и не были рыжими, оставались такими же короткими и чуть торчащими. Я вгляделся в нее, выискивая общие черты с Леа. Возможно, у меня разыгралось воображение, но, когда она заговорила, в ее мимике я четко увидел свою жену. Я встал, чтобы поприветствовать ее, и она посмотрела на меня совершенно спокойно. Мой незваный визит ничуть ее не смутил.

– Вы муж Джоанны, так?

– Да, – сказал я, ожидая, пока она опустится в кресло напротив. – Калеб.

– Калеб, – повторила она. – Я видела вас по телевизору, во время суда.

Тогда…

– Как вы узнали, что я здесь?

Она говорила с сильным акцентом, но грамматически правильно. Сидела безукоризненно, вышколенно прямо, спиной не соприкасаясь со спинкой кресла. Куда больше она походила на российского военного, чем на бывшую русскую проститутку.

– Почему вы здесь? – спросил я.

Она улыбнулась.

– Нам придется ответить друг другу на вопросы, если мы хотим, чтобы этот разговор к чему-то привел, да?

– Я получил звонок из офиса ее адвоката, – сказал я, устраиваясь удобнее.

– Ах да. Мисс Оливия Каспен.

Боже. Ее имя звучало великолепно даже с русским акцентом.

Я ничего не подтвердил, но и ничего не опроверг.

– Не хотите переместиться в бар? Заказать что-нибудь выпить, – предложила она.

Я кивнул, поджав губы, и последовал за ней в бар при отеле, где она выбрала столик ближе к выходу. На мой вопрос она ответила только после того, как официант принес водку для нее и скотч для меня.

– Я приехала, чтобы встретиться с дочерью.

– Она не хочет с вами встречаться, – сказал я.

Она прищурилась, превратившись в Леа.

– Почему нет?

– Вы отказались от нее много лет назад. Теперь у нее есть своя семья.

Анфиса фыркнула.

– Те люди? Они сразу мне не понравились, когда я отдавала ее. Мужчина даже не любил детей, по нему было сразу видно.

– То, что вы отдали своего ребенка людям, которые вам даже не понравились, говорит не в вашу пользу.

– Мне было шестнадцать, и я спала с мужчинами, чтобы выжить. Не то чтобы у меня был выбор.

– У вас был выбор отдать ее людям, которые бы вам понравились.

Она отвернулась.

– Они предложили больше всего денег.

Я поставил стакан на стол жестче, чем собирался, и твердо повторил:

– Она не желает вас видеть.

На этот раз мое утверждение ее покоробило. Она чуть сгорбилась, стреляя глазами вокруг, будто у нее закончились силы на поддержание спектакля. Я задумался, была ли ее поза с прямой спиной такой же актерской игрой.

– Мне нужны деньги. Чтобы хватило, пока я не закончу свою следующую книгу. И я хочу написать ее здесь.

Как и предполагалось. Я достал чековую книжку.

– Вы не полетите во Флориду. Никогда, – сказал я. – И никогда не попытаетесь выйти с ней на связь.

Она опрокинула в себя остатки водки, как истинная русская.

– Моя цена – сто тысяч долларов.

– Сколько времени у вас займет написать книгу?

Я небрежно выписал ее имя на чеке, но, не спеша передавать его, взглянул на нее. Она смотрела на него с алчностью, почти с голодом.

– Год, – сказала она, так и не поднимая глаза на меня. Я задержал ручку над строкой суммы.

– В таком случае я разделю сумму на двенадцать выплат. Каждый месяц я буду класть деньги на счет. Если вы выйдете на нее или покинете Нью-Йорк – не получите свой депозит.

Она смерила меня взглядом, полным чего-то, чему я не смог дать названия. Возможно, с презрением. Ненавистью к ситуации, в которой она оказалась зависимой от меня. С раздражением, что ее шантаж сработал, но не так, как она планировала.

– Что, если я откажусь?

В ее неповиновении тоже прослеживались черты Леа.

– Она не даст вам денег – только захлопнет перед вами дверь. Тогда вы не получите вообще ничего.

– Что ж, зять, тогда подписывай мой чек, и покончим с этим.

И мы покончили с этим.

Я купил билеты на другой рейс и вернулся домой раньше. С тех пор об Анфисе я слышал мало, но выплачивал ей деньги даже после развода с Леа. Я не хотел, чтобы ее присутствие навредило Эстелле, даже если она была чужим ребенком. Когда год истек, она вернулась в Россию. Однажды я решил проверить, написала ли она ту книгу, и обнаружил, что публикация получилась невероятно успешной. В конце концов до Леа могли донестись вести о ней, но меня бы это уже не касалось.

Глава 32

Настоящее

Я направляюсь прямиком к ее квартире. Если она еще не дома, я подожду снаружи.

Но она дома. Открывая дверь, она выглядит так, будто ожидала, что я приду. У нее красные глаза и губы. Если Оливия плачет, ее губы становятся припухшими и наливаются ярким, почти алым цветом. Это самая очаровательно-хрупкая, женственная ее черта.

Она отступает в сторону, пропуская меня, и я захожу в гостиную. Она мягко прикрывает дверь и следует за мной.

Обхватывает себя руками и устремляет взгляд на океан, сверкающий за окном.

– Когда ты бросила меня и уехала в Техас, после того, как мы… – Я делаю паузу, позволяя ей понять, что именно я имею в виду. – Я отправился за тобой. Конечно, не сразу – у меня заняло несколько месяцев, чтобы разобраться с уязвленной гордостью и найти тебя. Кэмми не хотела говорить мне, где ты, поэтому я просто заявился к ней на порог.

Я рассказываю ей о том, как ждал возле дома, когда заметил приближавшуюся машину, и как услышал их обмен колкостями с Кэмми. О том, как стучал в дверь, когда она поднялась на второй этаж, чтобы принять душ. Я говорю ей все это и не понимаю, слышит ли она меня, потому что выражение ее лица абсолютно пустое – она даже не моргает. И будто не дышит: ее грудь не поднимается и не опускается.

– Я уже собирался подняться по лестнице, Герцогиня, когда Кэмми меня остановила. Она сказала, что ты забеременела в ту ночь, что мы провели вместе. И рассказала про аборт.

Статуя наконец оживает. Она поднимает на меня яростный взгляд, пылающий синим пламенем – самым обжигающим из всех.

– Аборт? – слово звучит тяжелым, неповоротливым в ее устах. – Она сказала, что я сделала аборт?

Теперь… теперь она дышит тяжело, так, что ее рубашка натягивается на вздымающейся груди.

– Это подразумевалось. Почему ты мне не рассказала?

Она приоткрывает рот, пробегая языком по нижней губе. Не знаю, зачем я поступаю так с ней сейчас. Возможно, мне кажется, что, если напомнить ей обо всем, через что мы прошли вместе, это подтолкнет ее выбрать меня.

– Я не делала аборт, Калеб, – говорит она. – У меня случился выкидыш. Гребаный выкидыш!

Перед моими глазами мутнеет. Я пытаюсь воспринять смысл ее слов.

– Почему Кэмми не сказала?

– Не знаю! Чтобы удержать тебя подальше от меня? И правильно! Мы пробуждаем друг в друге самое худшее!

– Почему ты не сказала мне?

– Потому что это больно, Калеб! Я пыталась сделать вид, что этого не случилось!

Понятия не имею, как быть с самим собой. Словно сам мир настроен на то, чтобы разделить нас. Даже чертова Кэмми, что наблюдала за нашими отношениями с первых рядов все эти годы. Как она могла? Оливия изо всех сил старается не плакать. Пытается придать форму словам.

– Посмотри на меня, Герцогиня.

Она не может.

– Что ты собираешься сказать?

– Ты знаешь… – Ее голос тонкий и мягкий, словно шелест.

– Не делай этого, – говорю я. – Это наш последний шанс. Мы созданы друг для друга.

– Я выбираю его, Калеб.

Гнев вспыхивает – такой всепоглощающий, горящий гнев, что я едва могу смотреть на нее. Дышу через нос, пока ее решение разносится в моих мыслях, жжет глаза, оседает где-то в груди, вызывая столь острую боль в сердце, что реальность меркнет.

Сквозь катастрофу, переживаемую в настоящем времени, я смотрю на нее. Она бледна, в ее глазах – незамутненная паника.

Я киваю… медленно. И все еще киваю десять секунд спустя. Представляю, каков будет остаток моей жизни без нее. Раздумываю, не задушить ли ее. Гадаю, сделал ли я все, что мог… или сражался недостаточно.

Сказать остается лишь одно. Кое-что, о чем я говорил раньше и в чем так чудовищно ошибался.

– Оливия, как-то раз я сказал тебе, что однажды полюблю снова, другую женщину, и ты всегда будешь страдать. Помнишь?

Она кивает. Мучительное воспоминание для нас обоих.

– Я солгал. И знал, что лгу, даже когда произносил это вслух. После тебя я никогда никого не любил и никогда не полюблю.

И я ухожу.

Прочь.

Больше никаких сражений – ни ради нее, ни с ней, ни с самим собой.

Мне очень, очень грустно.

Сколько раз сердце может разбиться, прежде чем его больше нельзя будет собрать воедино? Сколько раз я могу предаваться мечте о том, что просто прекращу жить? Сколько раз один человек может разрушить само мое существование? Меня метает между эпизодами оцепенения и невыносимой боли за… лишь один час? Один час ощущается как день, день ощущается как неделя. Я хочу жить, а в следующий момент грежу о смерти. Мне хочется плакать, а затем – кричать.

Я хочу, я хочу, я хочу…

Оливию.

Но на самом деле нет, не ее. Я хочу, чтобы она страдала. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я хочу перестать думать совершенно и запереться в тихой комнате, где не слышал бы собственных мыслей. На год, не меньше.

Я бегу. Бегу так долго и далеко, что если бы вдруг грянул зомби-апокалипсис, меня никто не нашел бы. Когда я бегу, не чувствую ничего, кроме пламени в легких. Жжение мне нравится; оно напоминает, что я все еще могу чувствовать, даже если день начинается с оцепенения. Когда день начинается с боли, я спасаюсь в бутылке.

Исцеления нет.

ПРОХОДИТ ОДИН МЕСЯЦ.

ПРОХОДИТ ВТОРОЙ МЕСЯЦ.

ТРЕТИЙ МЕСЯЦ…

ЧЕТВЕРТЫЙ…

Приходят результаты теста на отцовство: Эстелла – не моя дочь. Мойра вызывает меня к себе в офис, чтобы сообщить новости лично. Я смотрю на нее, но слепо, не видя ничего перед собой, около пяти минут, пока она объясняет – нет ни единой возможности, ни единой вероятности, что я ее биологический отец. Я встаю и ухожу, не произнеся ни слова. Сажусь в машину и выруливаю на шоссе, не имея понятия, куда направляюсь. В конце концов я оказываюсь в доме в Неаполе – в нашем доме в Неаполе. Я не был там с того инцидента с Добсоном. Выключаю свет, делаю несколько звонков. Сначала в Лондон, затем своей матери и только потом – риелтору. Засыпаю на диване. Проснувшись следующим утром, оставляю запасные ключи в почтовом ящике и возвращаюсь в свою квартиру. Паркуюсь. Покупаю билет. Лечу. Сидя в салоне самолета, смеюсь над собой: я превратился в Оливию. Я убегаю прочь, и меня больше ничто не волнует. Кончиком пальца провожу по ободку пластикового стаканчика. Нет. Я начну с чистого листа. Мне это нужно. И, если это в моей власти, никогда туда не вернусь. Продам наш дом, спустя все эти годы. Дом, где мы должны были воспитать детей и состариться вместе. Покупатель найдется быстро: на него до сих пор поступали предложения, а риелторы оставляли свои визитки «на всякий случай». Разводясь с Леа, я передал все имущество ей, с условием, что она откажется от дома в Неаполе. Она не слишком сопротивлялась, и теперь понятно почему. Она готовила для меня кое-что куда более жестокое. Она хотела вернуть мне мою дочь, а затем отобрать ее у меня. Я опускаю веки. Мне просто хочется заснуть навсегда.

Глава 33

Оливия. Прошлое

На вечеринках в честь дней рождения мне всегда было неуютно. Кто их вообще придумал? Воздушные шарики, подарки, о которых ты не просил… торты с пушистой химической глазурью. Я предпочитала мороженое. «Вишневую Гарсию». Кэмми купила огромную коробку «Вишневой Гарсии» и вручила мне, едва я задула свечи.

– Знаю о твоих вкусах, – подмигнула она.

Боже, спасибо за лучших подруг, которые тебя понимают.

Пристроившись на барном стуле в кухне Кэмми, я наслаждалась своим мороженым, пока остальные поедали мой торт. Люди крутились буквально везде, но я чувствовала себя одинокой. И каждый раз, когда я чувствовала себя одинокой, я винила его. Поставив мороженое на стойку, я вышла на улицу. Диджей включил Keane – лирическую музыку! Какого черта на моем дне рождения играет лирическая музыка? Рухнув на лежак, я вслушалась в нее, наблюдая за тем, как лопаются воздушные шарики. Воздушные шарики – самая неприятная часть любой вечеринки. Они непредсказуемы; в один момент – счастливые комочки эмоций, во второй – взрываются тебе прямо в лицо. С непредсказуемостью у нас сложились отношения из серии любовь/ненависть. Тот, чье имя нельзя называть, был непредсказуем. Непредсказуем, как большой босс из страшной корпорации.

Начиная распаковывать подарки, как того требовал долг, с мужем, стоящим по мою левую руку, и с лучшей подругой, сверкающей сиськами в сторону симпатичного диджея, – я не ожидала обнаружить коробку в синей обертке.

К тому моменту я уже открыла двадцать подарков, по большей части подарочных карт – слава богу! Я обожала подарочные карты. Не надо нести чушь про то, что подарочные карты – не индивидуальные и не искренние подарки. Нет ничего более индивидуального и искреннего, чем купить то, что ты действительно хочешь. Я только отложила последнюю распакованную карточку на ближайший стул, когда Кэмми отвлеклась от флирта с диджеем, чтобы передать мне последний подарок. Не карточку – простую, не слишком вычурно обернутую коробку электрически-голубого цвета. По правде, я даже не сопоставила факты. Если долго и упорно тренироваться, можно выдрессировать свой мозг напрочь игнорировать некоторые вещи. Именно этот оттенок синего был одной из таких вещей. Я разорвала пластиковую бумагу кончиком ногтя и сняла упаковку, смяла ее и откинула в кучу подарочных оберток у себя под ногами. Гости, утомленные «распаковочным» шоу, разбредались и болтали друг с другом, поэтому, когда я приподняла крышку и забыла, как дышать, никто и не заметил.

– О черт. Чертчертчертчертчерт.

Никто меня не услышал. Сбоку грянула вспышка: Кэмми сделала еще одну фотографию и отошла от диджея, чтобы проверить, что заставило меня сморщиться, словно я съела целый лимон.

– О черт, – сказала она, заглядывая в коробку. – Это же?..

Я захлопнула ее и впихнула подруге в руки.

– Он не должен этого увидеть, – покосилась в сторону Ноа я. В одной руке он держал пиво, спиной ко мне, разговаривая с кем-то – наверное, с Берни. Кэмми кивнула. Я вскочила и бросилась в дом. Пришлось обходить людей, все еще подъедающих торт на кухне Кэмми, собравшись вокруг него, словно вокруг острова. Свернув направо, я взмыла по лестнице, в уборную в комнате Кэмми, а не ту, что на первом этаже, которой пользовались гости. Сбросила туфли, закрыла дверь и согнулась над раковиной, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Кэмми зашла несколько минут спустя, прикрывая за собой дверь.

– Я сказала Ноа, что тебе стало дурно. Он ждет в машине. Ты сможешь взять себя в руки или мне отправить его домой и сказать, что ты переночуешь у меня?

– Я хочу домой, – сказала я. – Мне просто нужна минутка.

Кэмми сползла по стене, пока не опустилась на пол. Я переместилась на край ее ванны, нервно проводя большим пальцем ноги по напольной плитке.

– Это неуместно, – сказала она. – Что у вас двоих за фишка отправлять друг другу анонимные посылки?

– Это другое, – возразила я. – Я отправила ему гребаное детское одеяло, не… вот такое. – Я впилась взглядом в коробку, стоящую возле Кэмми. – Чего он пытается добиться?

– Эммм, ну, сообщение очень даже четкое.

Я оттянула воротник платья. Почему здесь так чертовски жарко?

Кэмми подтолкнула коробку ногой, так что она скользнула через всю комнату, остановившись возле моей ноги.

– Посмотри еще раз.

– Зачем?

– Потому что ты не видела, что под документами о разводе есть кое-что еще.

От слова «развод» я поморщилась. Склонившись, подняла коробку и вытащила стопку бумаг. Развод всегда дается тяжело, и такой же тяжелой была эта стопка. Он еще не был заключен официально, но он, очевидно, подал документы. Ради чего он давал мне знать об этом? Словно это что-то изменило бы. Я сложила бумаги и взглянула на то, что было прикрыто ими.

– Черт возьми.

Кэмми поджала губы и вскинула брови, многозначительно кивая.

CD-диск Pink Floyd из того самого музыкального магазина в чехле, расколотом посередине, монетка для поцелуев, плоская и зеленая от старости, и спущенный баскетбольный мяч. Кончиком пальца я провела по его шероховатой поверхности, а затем, уронив все на пол, резко поднялась, открыла дверь и вышла в спальню – Кэмми благоразумно подвинулась с дороги. Мне нужно было вернуться домой и проспать целую вечность.

– А что насчет твоего психопатского подарка на день рождения? – крикнула Кэмми мне вслед.

– Мне он не нужен, – сказала я. Но остановилась, едва дойдя до двери: что-то ворочалось у меня внутри. Развернувшись, я зашла обратно в ванную и села перед ней.

– Если он думает, что это нормально, то он ошибается, – оскалилась я. Она кивнула, распахнув глаза. – Он не имеет права так со мной поступать.

Она покачала головой в знак согласия.

– К дьяволу его, – сказала я. Она показала большой палец.

Не прерывая зрительного контакта, я протянула руку и на ощупь нашла старую позеленевшую монетку.

– Ты этого не видела, – сказала я, пряча ее в свой бюстгальтер. – Потому что мне на него совершенно все равно.

– Видела что? – прилежно ответила она.

– Хорошая девочка, – я наклонилась к ней и поцеловала ее в лоб. – Спасибо за мою вечеринку.

А затем вышла к своей машине, к своему мужу, к своей привычной жизни.

Час спустя я лежала в постели, лицом к океану, невзирая на то, что было уже слишком темно, чтобы любоваться им. Но с берега доносился шелест волн, набегающих на прибой. Сегодня океан был неспокойным, что весьма соответствовало моему настроению. Ноа смотрел телевизор в гостиной; сквозь стены проникал репортаж CNN. CNN уже давно превратился для меня в колыбельную: Ноа никогда не ложился спать одновременно со мной, и каждую ночь я засыпала под гудение вечернего выпуска новостей. Но сегодня я была благодарна за уединение. Если бы Ноа присмотрелся ко мне внимательнее – как он часто делал, – он вмиг раскусил бы притворную болезнь и пустую улыбку. Спросил бы, в чем дело, и я не смогла бы солгать ему. Больше я не лгала. Но я предавала его своими непокорными чувствами. В руке я сжимала монетку – она жгла ладонь, но я не могла ее отпустить. Сначала ко мне пришла Леа, бросая мне в лицо документы, о которых я тогда не имела ни малейшего понятия. А теперь он. Почему они не могли просто оставить меня в покое? Десяти лет вполне достаточно, чтобы оплакать потерянные отношения. Я заплатила за свои глупые недальновидные решения десятилетием своей жизни. Встретив Ноа, я наконец поняла, что готова похоронить и отпустить свою сломанную любовь. Но невозможно похоронить и отпустить что-то, когда оно постоянно возвращается, чтобы терзать тебя, словно призрак.

Выбравшись из постели, я подошла к раздвижным стеклянным дверям, ведущим на балкон. Ступив наружу, встала у самых перил.

Я справлюсь. Я должна. Так? Изгнать демонов. Настоять на своем. Это моя жизнь, черт побери! А монетка моей жизнью не была, и от нее следовало избавиться. Я подняла перед собой руку, сжатую в кулак, и ощутила, как ее обволакивает ветер. Все, что от меня требовалось, – разжать кулак. И только. Так легко и так сложно. Я была не из тех, кто боялся принять вызов. Поэтому я закрыла глаза и разжала кулак.

В сердце что-то екнуло. Я услышала собственный голос, но ветер унес его прочь. Вот так. Ее не стало.

Я сделала шаг назад, подальше от перил, внезапно почувствовав пронизывающий холод. В спальню вернулась, так и не отворачиваясь от океана, спиной вперед, шаг за шагом… а затем ринулась вперед, едва не свешиваясь с перил, чтобы увидеть всю массу темного ночного пространства, отделяющего меня от земли.

О боже. Неужели я действительно смогла?

Да. И теперь в груди разливалась боль из-за какой-то паршивой монетки. Ты дура, сказала я себе. До сегодняшнего вечера ты даже не подозревала, что он вообще сберег эту монетку. Но, конечно, это неправда – не совсем. Я заглянула внутрь его троянского коня, когда вломилась в его дом. Он хранил ее все эти годы. Но теперь он завел ребенка, а у детей есть свойство заставлять людей отбрасывать прошлое и начинать с чистого листа. Я вернулась в спальню и плотно заперла дверь, забралась в кровать, в свою жизнь и плакала, плакала, плакала, как дитя.

Наутро я решила выпить утренний кофе на балконе. Я оттягивала неизбежное и убеждала себя, что свежий воздух пойдет мне на пользу. Но по-настоящему мне хотелось лишь немного постоять на том самом месте, где я убила свою монетку. Господи, когда я перестану быть настолько мелодраматичной? Я уже почти дошла до балкона с чашкой кофе в одной руке, когда наступила босой ногой на что-то холодное. Отступила, взглянула вниз и увидела свою монетку.

Неужели!

Ветер. Должно быть, он отбросил ее обратно в мою сторону, когда я отпустила ее. Но я не подняла ее, пока не допила кофе. Просто стояла, зациклившись на ней взглядом. А когда наконец присела, чтобы взять ее, уже знала: от прошлого невозможно избавиться. Его нельзя игнорировать, или похоронить его, или сбросить с балкона. Нужно просто научиться жить с ним. Оно должно мирно сосуществовать с настоящим. И если бы я научилась балансировать их, я была бы в порядке. Поэтому я достала копию «Больших надежд», заложила титульную страницу своей монеткой и поставила книгу обратно на полку. Туда, где ей предназначено быть.

Глава 34

Настоящее

Я целую ее, рукой скользя ей под юбку. Она тяжело дышит мне в рот, изнывая в предвкушении, пока мои пальцы проникнут под ее белье. Намеренно задерживаю касание там, где тонкий материал обтягивает ее кожу; мне нравится чувство погони. Я не занимаюсь сексом с доступными женщинами. Она зовет меня по имени, и я мягко тяну за ткань. Я пересплю с ней. Она красивая, смешная, умная.

– Прости, – говорю я, – я не могу.

Отстраняюсь от нее, обхватывая руками голову. Боже.

– Что такое? – Она подсаживается ближе, приобнимая меня за плечи. Она милая, что делает ситуацию еще хуже.

– Я влюблен кое в кого, – признаюсь я. – Она не может быть моей, но я все равно чувствую, будто изменяю ей.

Она хихикает. Я вскидываюсь, глядя на нее.

– Извини, – прикрывает улыбку ладонью она. – Это и жалко, и романтично одновременно, да?

Я улыбаюсь.

– Она в Америке, эта девушка?

– Мы можем не говорить о ней?

Она гладит меня по спине и опускает задранное платье.

– Все в порядке. Ты не мой типаж, если честно. Просто я всегда хотела перепихнуться с американцем, как в кино.

Она встает и изучает содержимое моего холодильника.

– Отличная квартирка. Но тебе стоит обзавестись мебелью.

Она достает две бутылки пива и передает одну из них мне. Я виновато оглядываю комнату. Я живу здесь уже два месяца, но квартира обставлена лишь старым диваном, который не пожелал забирать предыдущий владелец, и кроватью, купленной в день заселения. Нужно было заняться декором.

– Мы можем быть друзьями, – предлагает она, снова садясь рядом со мной. – А теперь скажи, как ее зовут, чтобы я сталкерила на фейсбуке девчонку, которая обломала мне секс.

Я провожу ладонью по лицу.

– Ее нет в фейсбуке. Я не хочу произносить ее имя.

– Калеб… – капризно тянет она.

– Сара.

– Ну ладно, – соглашается она, поднимаясь. – Тогда до встречи в спортзале. Позвони, если захочешь выпить. Без секса.

Я киваю и провожаю ее до прихожей. Она приятная девушка – и становится еще приятнее благодаря тому, что восприняла ситуацию с юмором.

Стоит ей уйти, как я достаю компьютер. Заказываю кухонный стол и мебельный комплект для гостиной и решаю проверить почту. Почти каждое письмо так или иначе связано с работой. Мама пишет каждый день, но я не ответил ни на одно сообщение. Когда вижу имя отца, я замираю: должно быть, мама передала ему, что я вернулся в Лондон. Щелкаю на письмо.

Калеб!

Слышал, ты снова в городе. Предлагаю поужинать вместе. Позвони.

И это все, на что он разродился в приглашении сыну, с которым не виделся пять лет? Да уж. Но почему бы и нет. Достаю телефон и вбиваю номер, указанный в письме. Не то чтобы я против семейного воссоединения. Возможно, он даже удивит меня и окажется чуть меньшим уродом, чем в прошлый раз, когда все два часа совместного ужина провел, печатая что-то на своем смартфоне.

Отвечает он практически мгновенно, указывая, что встретится со мной в местном пабе завтра вечером. В постель я падаю, даже не раздевшись.

За пять лет, прошедшие с нашей последней встречи, отец не особенно изменился. Разве что немного поседел… наверное. И та седина, которую он предпочел оставить, наверняка была тщательно спланирована, как и загар – совершенно точно из солярия, потому что под солнцем Господа нашего Бога он становился красным как рак.

– Ты выглядишь точь-в-точь как я! – восклицает он, прежде чем заключить меня в медвежьи объятия.

Я хлопаю его по спине и сажусь, ухмыляясь. Боже, ненавижу этого ублюдка, но как же рад его видеть.

Он ведет себя так, будто мы не расставались ни на день за минувшие пять лет. Это театральная игра. Мой отец специалист по продажам – он мог бы заставить террориста чувствовать себя как дома, пока для него готовят электрический стул. Я не мешаю ему устраивать свое представление и много и нещадно пью.

Пока наконец он не переходит к теме того, почему я здесь.

– В твоем стиле, между прочим, – говорю я. – Женщина, которую я хотел, не захотела меня, а ребенок, о котором я мечтал, оказался не моим.

Он морщится.

– Это не в моем стиле, сынок. Я получаю женщин, которых хочу.

Я смеюсь.

– Сильно же она на тебя повлияла, раз из-за нее ты сбежал из своей любимой Америки.

На это я отмалчиваюсь.

Он вдруг резко трезвеет.

– Я хотел увидеть свою внучку. Когда считал, что она моя внучка, разумеется.

Я выискиваю в выражении его лица знаки неискренности, но не нахожу ни одного. Он не пускает мне пыль в глаза и не говорит все это из вежливости. Он стареет, начинает чувствовать смертность на вкус. Ему действительно хотелось познакомиться с Эстеллой.

– Слышал, твоя бывшая жена еще большая стерва, чем моя первая бывшая жена, – он язвительно усмехается. – Как у тебя так получилось?

– Полагаю, я такой же идиот, как ты.

Он фыркает.

– Заезжай ко мне домой на ужин. Встретишься с моей новой женой.

– Обязательно, – говорю я.

– У нее есть младшая сестра…

– Фу, господи. Ты ненормальный, – мотаю головой я, и он раскатисто хохочет.

Раздается мелодия моего телефона – американский номер. Я смотрю на отца, и он жестом отпускает меня поднять трубку.

– Сейчас вернусь, – обещаю я, вставая из-за стола. И тут же узнаю голос на другом конце линии.

– Мойра, – приветствую ее я.

– Привет, дорогой. У меня есть новости.

– Ладно… – Голова идет кругом. Я смотрю на свои часы. В Штатах сейчас около двух.

– Вам лучше присесть.

– Выкладывайте, Мойра.

– Когда ваша бывшая жена привела Эстеллу в клинику для забора крови, она использовала в бланке имя Леа Смит вместо Джоанны. Но в базе данных оказалась еще одна Леа Смит…

Я перебиваю ее:

– Что вы имеете в виду?

– Нам пришли чужие результаты, Калеб. Эстелла ваша дочь. Вероятность отцовства – девяносто девять и девять десятых процента.

– Господи Иисусе.

Как выяснилось, когда клиника обнаружила возникшую путаницу, Леа уже запросила повторный тест: она не хотела, чтобы я считал, будто Эстелла – не мой ребенок. Это разрушило бы ее долгосрочный план борьбы за опеку над дочерью, так, чтобы все выглядело, словно я бросил ее. А я бросил ее. Не сражался за правду достаточно сильно. Моя боль настолько ослепила меня, что я так и не взглянул на ситуацию с другого угла. И я ненавижу себя за это. Я пропустил столько важных, неповторимых моментов жизни моей дочери, и из-за чего? Потому что я идиот.

Так как я проживаю в другой стране, Мойра сообщает, что мне не обязательно присутствовать на каждом судебном заседании. Но я решаю летать в Америку, невзирая на послабления – трижды за три месяца. Я подписал годовой контракт с компанией в Лондоне и лишь поэтому еще не переехал обратно. Судья обращает внимание на то, что я посещаю все три заседания, и гарантирует мне три недели в году, которые Эстелла будет проводить со мной, и, так как я живу в Англии, разрешает Эстелле вылетать туда, при условии сопровождения одного из членов семьи. Это маленькая победа. Леа в бешенстве. Три недели. Двадцать один день из трехсот шестидесяти пяти. Но я стараюсь не зацикливаться на этом. У меня есть возможность проводить время со своей дочерью целых три недели подряд. И год уже почти закончился. На следующий год Мойра потребует совместную опеку; мне нужно лишь отработать свой контракт, и я смогу вернуться. Мы договорились, что в Лондон с Эстеллой отправится моя мать. Когда я спрашиваю, могу ли увидеть Эстеллу перед вылетом в Англию, Леа говорит, что у нее кишечный грипп и лучше ее не волновать. Я вынужден ждать. Едва оказавшись дома, начинаю готовиться: покупаю двойную кровать и собираю ее в гостевой спальне. В первый раз она останется только на неделю, но мне бы хотелось, чтобы она чувствовала себя дома. Поэтому я покупаю все, что может понравиться девочке, – одеяло с пони и цветами, кукольный дом, пушистое розовое кресло без подлокотников, на котором можно лечь в полный рост. За два дня до того, как мама должна прилететь вместе с ней, я забиваю холодильник детской едой. От волнения я едва способен заснуть.

Глава 35

Настоящее

Я провожу сорок минут в магазине игрушек, лихорадочно соображая, что подарить Эстелле. В фильмах родители, воссоединяющиеся с детьми, всегда держат мягкую игрушку пастельного цвета – как правило, кролика. Так как клише – худшее, что может случиться с человеком, я брожу между стендов, пока не натыкаюсь на плюшевую ламу. Несколько минут сжимаю ее, улыбаясь как сумасшедший, и оплачиваю покупку на кассе.

Желудок сжимается, когда я сажусь на метро – от Пикадилли до Хитроу, по ошибке выходя не к тому терминалу. Приходится делать петлю, и, пока я нахожу нужный гейт, мама уже отправляет сообщение, что их самолет приземлился. Что, если она меня не помнит? Или я ей не понравлюсь и она будет плакать и требовать Леа до самого возвращения в Америку? Господи. Я сам не свой. Сначала я замечаю свою мать: ее локоны собраны в безупречный пучок, не растрепавшийся даже за девятичасовой перелет. За ее тонкую, строгую ладонь цепляется крошечная пухлая ручка. В глаза бросаются рыжие кудри, словно бы восторженно подпрыгивающие вокруг лица, похожего на Леа как две капли воды. Я улыбаюсь так широко, что болит рот. Кажется, я не улыбался с тех самых пор, как переехал в Лондон. Эстелла одета в розовую юбку-пачку и футболку с капкейком. По ее лицу размазана помада, и мое сердце делает немыслимый кульбит: бьется быстрее и разрывается от боли одновременно. Моя мать останавливается и указывает на меня; Эстелла тут же ищет меня глазами. И, когда находит, тут же отпускает руку своей бабушки и… бежит. Я встаю на колени, чтобы поймать ее. Она врезается в меня с силой, поразительной для столь маленького существа; она сильная. Я сжимаю ее еще по-младенчески мягкое крошечное тельце, ощущая, как щиплет глаза и как слезы поднимаются откуда-то из горла. Мне бы хотелось просто подержать ее вот так, совсем недолго, пару минут, но она отстраняется, шлепает меня по щекам обеими ладошками и начинает трещать как заводная. Я подмигиваю матери в качестве приветствия и снова смотрю на Эстеллу, пересказывающую свою версию полета в мельчайших деталях, сжимая под мышкой плюшевую ламу. В ее голосе звучат властные и чуть хриплые ноты, как у ее матери.

– И потом я съела свой кусок масла, и Кукла сказала, что из-за этого мне станет плохо…

Куклой она называла мою мать. И мама считала, что это лучшее, что с ней когда-либо происходило. Думаю, она просто счастлива и испытывает невероятное облегчение, что ей удалось избежать стандартных «ба» и «бабушка», из-за которых впала бы в кризис якобы престарелого возраста.

– Ты гений, – говорю я, едва она берет краткую паузу, чтобы продышаться. – Какой еще ребенок говорит так четко и выразительно в три года?

Мама улыбается с ироничной печалью.

– Тот, кто не умолкает ни на мгновение. У нее непостижимое количество практики.

Эстелла повторяет слово «непостижимое» до самых лент выдачи багажа. И хихикает, когда я начинаю повторять его вместе с ней, словно заклинание, и к тому времени, как я снимаю чемоданы с ленты, моя мать выглядит так, словно ее голова вот-вот лопнет.

– Ты делал так же, когда был маленьким, – говорит она. – Твердил одно и то же, одно и то же, до тех пор, пока мне не захотелось бы кричать.

Я целую свою дочь в лоб:

– И кому нужен тест на отцовство? – что оказывается абсолютно ужасной шуткой, потому что мое миниатюрное создание скандирует «тест на отцовство» всю дорогу через аэропорт… пока мы не ловим такси и я не отвлекаю ее на розовый автобус, проезжающий мимо.

Пока мы едем домой, Эстелла требует красочных описаний того, какой будет ее спальня, одеяла какого цвета я купил для нее, есть ли у меня какие-нибудь игрушки и спрашивает, можно ли ей суши на ужин.

– Суши? – изумляюсь я. – Как насчет спагетти или куриных палочек?

Она строит гримасу, которой ее могла научить только Леа:

– Я не ем детскую еду.

Мама вскидывает брови:

– Тест на материнство тоже не понадобится.

Я едва проглатываю рвущийся наружу смех.

Мы заезжаем ко мне в квартиру, чтобы оставить вещи, а затем отправляемся в суши-ресторан, где моя трехлетняя дочь поглощает целый острый ролл с тунцом и склевывает несколько кусочков из моей тарелки. Я ошеломленно наблюдаю за тем, как она смешивает соевый соус с васаби и берет палочки для еды. Официант принес ей пару фиксированных палочек для еды, одна из которых обернута бумагой и скреплена резинкой, чтобы они держались вместе и ребенок не уронил их, однако Эстелла вежливо отказалась и поразила нас всех ловкостью своих пухлых детских пальчиков. Она пьет горячий чай из фарфоровой чашки, и едва ли не каждый посетитель ресторана останавливается, восхищаясь ее рыжими волосами и благовоспитанным поведением. Леа проделала действительно большую работу, обучив ее манерам, достойным настоящей леди. Она с подкупающей искренностью благодарит каждого, кто делает ей комплимент; одна пожилая дама даже прослезилась. По пути домой Эстелла засыпает у меня на плече. Я хотел показать ей метро, но мама наотрез воспротивилась садиться в грязный и пыльный подземный поезд, поэтому мы заказали такси.

– Я хочу прокатиться на поезде, папочка, – она утыкается носом мне в шею, шелестя совсем сонным голосом.

– Завтра, – обещаю ей я. – Мы отправим Куклу гулять с друзьями, а сами натворим беспорядок и сядем на самый грязный поезд.

– Хорошо, – вздыхает она. – Только маме не нравится, если я… – И она засыпает мгновенно, даже не закончив предложение. Мое сердце бьется и болит, бьется и болит.

Следующую неделю я провожу наедине со своей дочерью. Мама посещает друзей и родственников, давая нам достаточно времени вместе, чтобы мы могли привыкнуть друг к другу. Я отвожу ее в зоопарк, в ботанический сад, в музей, и по ее просьбе мы едим суши на ужин каждый вечер. Однажды я уговариваю ее на спагетти, и у нее случается истерика, когда она случайно опрокидывает макароны на платье. Она воет, ее лицо становится столь же красным, как ее волосы, и я сажаю ее в наполненную ванну и кормлю остатками ужина, сидя на краю. Сам не понимаю, забавно мне или же я в ужасе. Когда я вытаскиваю ее из воды, она трет глаза, зевает и засыпает, едва я надеваю на нее пижаму. Я убежден, что она наполовину ангел. На ту половину, что не Леа, конечно же.

В один из вечеров мы заезжаем к моему отцу. Он живет в Кембридже, во впечатляющем фермерском доме с конюшнями. Держа Эстеллу на руках, он переходит от стойла и к стойлу, представляя ее каждой лошади. Она повторяет их имена: Сахарок, Нерфелия, Адонис, Кочегар. Я наблюдаю за тем, как он очаровывает мою дочь и чувствую невероятное облегчение, что они разделены целым континентом. Это его стиль. Он нисходит до твоего уровня – кем бы ты ни был – и осеняет тебя своим вниманием. Если ты любишь путешествия, он спросит, в каких странах ты бывал, выслушает, чутко прищуриваясь и смеясь над каждой, даже неудачной, шуткой. Если тебе интересны автомобильные модели, он поинтересуется твоим мнением об их сборке и придумает план, как бы ты мог научить его собирать двигатель. Он заставит тебя чувствовать себя так, будто ты единственный человек, достойный беседы, а затем забудет тебя на год и ни разу с тобой не заговорит. Разочарование будет сокрушительным. Он никогда не построит с тобой ту автомобильную модель, отменит все планы на совместный ужин, день рождения или отпуск. Вместо тебя он выберет работу или кого-нибудь другого. Будет разбивать твое завороженное, преисполненное надежды сердце снова и снова. Но я позволю своей дочери насладиться этим днем и защищу ее ото всего, что постигнет ее завтра. Сломанные люди даруют сломанную любовь, а мы все в какой-то степени сломаны. Нужно лишь простить, зашить раны и двинуться дальше.

Из конюшни мы перемещаемся в кухню, где он устраивает целое представление, делая для нас десерт с мороженым, а затем выдавливает взбитые сливки из упаковки Эстелле прямо в рот. Она объявляет, что ей не терпится рассказать мамочке о новом угощении, и я подозреваю, что в следующие несколько недель моя бывшая жена забомбардирует меня возмущенными электронными письмами. Эстелла обожает моего отца, так же, как и я когда-то. Это душераздирающе – наблюдать за тем, каким отцом он мог бы быть, если бы приложил усилия. Последние два дня ее визита меня тошнит от тоски. Я не хочу отпускать ее. Мне хотелось бы видеть ее каждый день. Через год она поступит в группу дошкольного образования, затем в первый класс. Как тогда организовать недельный визит в Великобританию? «Все наладится само собой», – заверяю себя я. Даже если придется подкупить Леа, чтобы она переехала в Лондон.

Когда мы расстаемся в аэропорту, Эстелла плачет. Прижимает к груди ламу, и ее слезы капают той на мех; она просит позволить ей остаться в «Ондоне». Я стискиваю зубы и яростно сожалею о каждом принятом решении. Боже. Куда я отправляю ее? Леа – злобная, хитроумная стерва. Она оставила ее в детском саду, чтобы напиться, когда ей едва исполнилась неделя, ради всего святого. Она не позволяла ей общаться со мной, ее отцом, лишь чтобы причинить мне боль. Ее любовь имеет свои условия, как и ее доброта, а меньше всего мне хотелось бы, чтобы ее гнев повлиял на мою дочь.

– Мам, – шепчу я и смотрю в глаза своей матери. Она понимает. Берет меня за руку и слегка сжимает.

– Дважды в неделю я забираю ее из школы, и она остается у меня на выходные. С ней все будет в порядке, пока она не сможет вернуться к тебе.

Я киваю. Эстелла всхлипывает мне в шею, и боль, которую я чувствую, слишком сложна, чтобы выразить ее словами.

– Я соберу вещи и вернусь домой, – говорю я своей матери через плечо своей дочери. – Я так не могу. Это слишком тяжело.

Она смеется.

– Тебе идет быть отцом. Но тебе нужно завершить свой контракт, а до тех пор я пригляжу за ней и буду привозить к тебе на каникулы.

Мама берет ее на руки и проносит через пункт досмотра. Мне хочется перепрыгнуть через ограждения и украсть ее обратно.

В метро, по пути в свою опустевшую немую квартиру, на меня обрушивается бездна отчаяния; большую часть поездки я провожу, обхватив голову руками. И той же ночью напиваюсь до невменяемости, пишу Оливии электронное письмо, которое никуда не отправляю, а затем отрубаюсь и вижу сон о том, как Леа увозит Эстеллу в Азию и сообщает, что они никогда не вернутся.

Глава 36

Настоящее

Так как суд определил и постановил мои опекунские дни с Эстеллой, у меня появляется возможность забирать ее к себе каждое Рождество – включая и нынешнее. Это будет первое Рождество, которое я проведу со своей дочерью. Леа позвонила мне, истекая ядом, когда наш назначенный судом посредник сообщил ей последние новости.

– Рождество важно для меня, – сказала она. – Это неправильно. Ребенок не должен проводить Рождество вдали от своей матери.

– Ребенок не должен проводить Рождество вдали от своего отца, – парировал я. – Но ты сделала все, чтобы именно это происходило два года подряд.

– Ты сам виноват, что переехал в другую страну. Я не обязана платить за твои сомнительные решения.

В каком-то плане она была права. Крыть было нечем, поэтому я сказал, что мне пора, и повесил трубку.

Рождество для Леа не важно: она не чтит ни семью, ни традиции. Единственное, что ее заботит, – возможность нарядить нашу дочь в рождественское платье и выставить напоказ на многочисленных рождественских вечеринках. Все богатые матери так поступают: это лучший сезон, чтобы хвалиться детьми и пить алкогольный гоголь-моголь с низким содержанием жира.

В тот же день, что я узнаю, что она приедет ко мне на Рождество, я отправляюсь за подарками. Компанию мне составляет Сара. Несколько раз мы встретились на пинту-другую, и в конце концов я рассказал ей все об Оливии, Леа и Эстелле, так что, когда я приглашаю ее со мной, она цепляется за возможность.

– Значит, никаких Барби, – говорит она, снимая с полки белокурую пластиковую куклу. Я качаю головой.

– Ее мать покупает ей куклы. У нее их слишком много.

– Что насчет художественных принадлежностей? Взрастить в ней внутреннего живописца.

Я киваю:

– Идеально, ее мать ненавидит, когда она пачкается.

Мы направляемся к художественным рядам. Сара складывает в тележку пластилин, краски, мольберт и цветные карандаши.

– Так, слышно ли что-нибудь про Оливию?

– Давай не будем?

Она смеется и хватает упаковку мелков.

– Это какая-то мыльная опера, приятель. Мне просто хочется знать, что дальше по сюжету.

Я останавливаюсь, чтобы добавить в комплект набор для окрашивания футболок.

– Возьмем еще вот это, ей понравится.

Сара одобрительно кивает.

– Я не выходил на контакт ни с кем из наших общих знакомых. Она сказала оставить ее в покое, и именно этим я и занимаюсь. Ставлю на то, что она залетела и проживает свое гребаное «и жили они долго и счастливо».

Сара качает головой.

– Незакрытые гештальты – те еще твари.

– Наш гештальт закрыт, – чеканю я грубее, чем собирался. – Я живу в Лондоне. У меня есть дочь. Я счастлив. Счастлив просто до безумия.

Смеемся мы оба одновременно.

Я звоню матери за день до того, как они со Стивом должны вылететь вместе с Эстеллой. Она ведет себя немного странно. Когда я задаю вопрос, все ли в порядке, она спотыкается о слова и отмахивается чем-то вроде того, что нервничает перед праздниками. Я чувствую себя виноватым: мама со Стивом меняют свои привычные планы ради того, чтобы привезти Эстеллу ко мне. Я мог бы полететь домой сам, но я еще не готов. Она везде – под каждым искривленным деревом, в каждой машине, выезжающей на встречную полосу. Однажды, обещаю я себе, боль пройдет и я смогу смотреть на гребаные апельсины и не думать о ней.

Или нет. Возможно, мое предназначение – жить бок о бок с призраками.

Я покупаю елку и перелопачиваю магазины по всему городу в поисках розовых рождественских украшений. В конце концов я нахожу миниатюрные пуанты и розовых свинок с завивающимися серебряными хвостиками, которых можно вешать на ветки. Когда вдобавок я беру еще две охапки розовой и серебряной подарочной бумаги, продавец улыбается:

– У кого-то явно дочь.

Я киваю. Мне нравится, как это звучит.

Она указывает на коробку с розовыми фламинго и подмигивает. Я кладу на кассу и их – не помешает.

В гостиной я устраиваю все так, чтобы мы могли украсить ее вместе, когда она приедет. Мама и Стив остаются в «Ритц Карлтон» в нескольких кварталах от моей квартиры. Я размышляю, что стоит доверить Эстелле выбор блюд на рождественский ужин – хотя, если она настоит на суши или каре ягненка, я попал по уши. На следующий день я приезжаю в аэропорт, чтобы забрать их, на целый час раньше.

Жду, устроившись с краю одной из замерших багажных лент. Мне тревожно. Принимаюсь бродить по залу, заказываю эспрессо и выпиваю его, глядя на пустую посадочную площадку. Не знаю, отчего меня одолевают подобные чувства, но в желудке сворачивается нечто холодное и неудобное.

Люди начинают проходить через гейт, так что я встаю и жду в самом начале толпы, стараясь глазами найти волосы своей матери. Если у женщины блонд, ее тяжело не заметить. Как-то раз брат сказал, что помнит, как у матери были рыжие волосы, когда он был совсем маленьким, но она напрочь это отрицает. Я достаю телефон, чтобы проверить, не пропустил ли звонок или сообщение – ничего. Она всегда пишет, стоит им приземлиться. Желудок сжимается. У меня странные чувства. Что, если Леа сотворила что-то возмутительное? Теперь я ничто не стал бы сбрасывать со счетов. Я уже готовлюсь набирать номер матери, когда телефон начинает звонить. На экране высвечивается незнакомый номер.

– Алло?

– Калеб Дрейк? – Голос женский, тихий, с придыханием, будто она старается, чтобы ее не подслушали.

По спине пробегают мурашки. Я слишком хорошо помню последний раз, когда получал такой же звонок.

– Меня зовут Кларибель Васкес, я консультант в медицинском центре Южного Бока.

Ее голос затихает, и я жду, пока она продолжит, с дико колотящимся сердцем.

– Произошел несчастный случай, – говорит она. – Ваши родители… и ваша дочь. Они…

– Они живы?

Она замолкает. Тишина растягивается будто бы на часы, на десятки часов. Почему у нее занимает столько времени просто ответить мне?!

– Случилась автомобильная авария.

– Эстелла? – требовательно спрашиваю я.

– Она в критическом состоянии. Ваши родители…

Ей не нужно ничего говорить – я понимаю без слов. Хочется сесть, но под рукой ничего нет, и я сползаю по стене, едва ли не падая на пол, ладонью закрывая лицо. Мне еле хватает сил удерживать телефон, настолько крупно и беспощадно меня трясет.

– Ее мать с ней?

– Нет. Мы не смогли выйти на контакт с вашей бывшей женой.

– Эстелла, – шепчу я. Это все, что я способен выдавить из себя. Спрашивать слишком страшно.

– Несколько часов назад над ней была проведена операция, чтобы остановить обширное внутреннее кровотечение. Сейчас она под наблюдением врачей. Вам следует приехать как можно скорее.

Я бросаю трубку, не прощаясь, и иду прямиком к стойке продажи билетов. Ближайший вылет через три часа: этого времени как раз достаточно, чтобы добраться до дома, взять паспорт и вернуться в аэропорт. Я ни о чем не думаю. Просто кидаю в сумку вещи первой необходимости, ловлю такси в аэропорт и поднимаюсь на борт самолета. Я не сплю, не ем, не думаю. Ты в шоке, говорю я самому себе. Твои родители погибли. И снова напоминаю самому себе не думать. Мне нужно домой, к Эстелле. О родителях буду скорбеть позже, а сейчас нельзя волноваться ни о чем, кроме Эстеллы.

В аэропорту я сразу сажусь на такси и звоню Кларибель, едва за мной захлопывается дверца. Она сообщает, что состояние Эстеллы не изменилось, и говорит, что встретит меня в приемной больницы. Когда я врываюсь в двери, Кларибель уже ожидает: она миниатюрная, словно ребенок, и мне приходится наклоняться, чтобы видеть ее лицо.

– Состояние все еще критическое, – тут же вводит в курс дела она. – Мы так и не смогли выйти на связь с Леа. Можем ли мы позвонить кому-то еще?

– Возможно, матери Леа. Вы пробовали?

Кларибель качает головой, и я передаю ей свой телефон.

– «Теща».

Она ищет ее в списке контактов, провожая меня к лифту.

– Вам стоит позвонить Сэму Фостеру. Если кто-то и знает, где она, то точно он.

Она кивает, заходя в кабину вместе со мной. Лифт поднимается к отделению интенсивной терапии; я наблюдаю за тем, как загораются кнопки этажей. Мы останавливаемся на пятом, и Кларибель выходит из лифта и проводит картой доступа по электронному замку возле двери. Здесь пахнет анисептиком, и, хотя стены выкрашены в приятный теплый цвет, это едва облегчает тяжелое впечатление: дальше по коридору кто-то плачет. Мы быстрым шагом направляемся к палате 549. Дверь закрыта. Она останавливается возле нее и кладет маленькую ладонь на мое предплечье.

– Вам будет тяжело увидеть ее в таком состоянии. Ее лицо сильно отекло.

Она открывает дверь, и я глубоко вдыхаю, делая шаг внутрь. Свет приглушен, и комната наполнена симфонией медицинских приборов. Я медленно приближаюсь к ее постели. Под горой одеял она кажется совсем крошечной, и, стоя над ней, я не могу сдержать слез. Из-под повязок на ее голове торчит единственная рыжая прядь, и лишь по ней я мог бы узнать ее: ее лицо отекло настолько, что, даже будь она в сознании, она не смогла бы открыть глаза. Ее повсюду оплетают провода: в носу, в горле, в покрытых синяками руках. Как она выжила? Как ее сердце все еще бьется?

Кларибель стоит возле окна, вежливо глядя в сторону, пока я рыдаю над своей чудом выжившей дочерью. Мне слишком страшно дотронуться до нее, сломать ее окончательно, поэтому я легко скольжу своим мизинцем по ее мизинцу – единственной ее части, на которой нет гематом.

Через несколько минут ко мне подходит поговорить группа врачей. Группа. У Эстеллы их несколько из-за всех полученных ею травм. К тому моменту, как самолет 747 спустил шасси на американскую землю со мной внутри, моя трехлетняя дочь пережила операцию на внутренних органах. Я слушаю, как они говорят о ее шансах на восстановление, предстоящих месяцах реабилитации. Когда они разворачиваются и уходят, я смотрю в их обтянутые белыми халатами спины и ненавижу их. Кларибель, выскользнувшая в коридор чуть раньше, возвращается с телефоном в руках.

– Я поговорила с Сэмом, – мягко говорит она. – Леа в Таиланде. Поэтому никто не мог дозвониться до нее.

Я подозрительно прищуриваюсь. При упоминании Леа это становится почти привычкой.

– Почему?

Кларибель кашляет, прочищая горло. Короткий, напряженный звук.

– Все в порядке, – заверяю ее я. – У меня нет к ней эмоциональной привязанности.

– Она поехала туда со своим партнером. Так как на Рождество Эстелла должна была остаться у вас.

– Боже, и она никого не поставила в известность? Сэм смог до нее достучаться?

Она наматывает на палец цепочку на шее:

– Он пытается.

Я вжимаю ребра ладоней в свои собственные веки. Я не ел и не спал уже тридцать часов. Я смотрю на Эстеллу.

– Ее мать должна быть здесь. Дайте знать, если получите новую информацию.

– Я распоряжусь принести в палату раскладушку. Вам нужно поесть. Берегите силы ради Эстеллы, – говорит она.

Я киваю.

И, конечно же, не ем. Но засыпаю в кресле около ее кровати. Когда я просыпаюсь, в палате уже кто-то есть – медсестра, проверяющая жизненные показатели. Я провожу рукой по лицу; перед глазами расплывается.

– Как она? – хрипло спрашиваю я.

– Жизненные показатели стабильны, – она улыбается, замечая, как я потираю заднюю часть своей шеи. – Ваша жена отошла за раскладушкой.

– Простите. Кто?

Разве Леа могла вернуться так быстро с другого конца мира?

– Мама Эстеллы. Она только что была здесь.

Я киваю и направляюсь к двери. Мне нужно знать, где она, черт возьми, была, когда наша дочь едва не потеряла жизнь. Нельзя покинуть страну вот так просто, не сообщив никому из семьи, когда ты несешь ответственность за ребенка. Если бы с ней сумели выйти на связь, она прибыла бы сюда раньше, чем я. Почему она не позаботилась хотя бы о том, чтобы оставить номер моим родителям… я замираю. Останавливаюсь как вкопанный. Может быть, она оставила им свой номер, но их не было здесь, чтобы подтвердить это или опровергнуть. Может быть, именно поэтому голос моей мамы звучал так странно, когда мы созванивались в тот раз. Возможно, она знала, с кем Леа собиралась вылететь из страны, и это ее расстроило. Моя мама. Подумаешь об этом позже, приказываю я себе в тысячный раз. И заставляю себя идти вперед снова. За угол, по главному коридору, к сестринскому посту. Бип… бип… запах антисептика… Слышатся приглушенные шаги и переговоры шепотом, сигнал пейджера кого-то из докторов. Я вспоминаю о плаче, который слышал раньше, и гадаю, что случилось с пациентом. Были ли это слезы страха, скорби или сожаления? Сейчас я мог бы плакать по всем трем причинам. Я ищу копну рыжих волос, но не нахожу ее. Потирая заднюю сторону шеи, я мнусь посреди коридора, не имея понятия, куда мне нужно теперь. Чувствую себя отстраненным, словно плывущим над собственным телом вместо того, чтобы быть внутри него. Воздушный шарик на ленточке, думаю я. Так вот как ощущается истощение – все глухое и размытое? Внезапно я уже не настолько уверен, зачем вышел сюда. Разворачиваюсь, чтобы вернуться в палату Эстеллы, – и тогда же вижу ее. Разделенные лишь парой ярдов, мы замираем, наблюдая друг за другом, изумленные – но в то же время совсем нет – тем, что снова оказались в одном коридоре. Словно наяву я слышу, как воздушный шар лопается, и меня затягивает обратно в свое тело. Мысли обретают остроту, звуки, ароматы, цвета – все приобретает фокус. Я снова живу в высоком разрешении.

– Оливия.

Она подходит ко мне медленно, но, вопреки ожиданиям, не останавливается на расстоянии, а бросается прямо ко мне в объятия, прижимаясь ко мне. Я держу ее, лицом зарываясь в ее волосы. Как одна женщина может иметь надо мной столько власти, что один взгляд на нее возрождает меня? Я вдыхаю ее, чувствую ее на кончиках пальцев. Я знаю, знаю, знаю, что я – спичка, а она – бензин, и друг без друга мы лишь две бездушные вещи, лишенные экстаза химической реакции, сливающихся воедино элементов.

– Это ты была в палате?

Она кивает.

– Медсестра сказала, что мать Эстеллы была там. Я искал рыжие волосы…

Она снова кивает.

– Она предположила, а я не стала исправлять. Сэм позвонил Кэмми, а Кэмми мне. Я приехала, как только смогла. – Она касается моего лица, кладет обе ладони мне на щеки. – Пойдем обратно и посидим с ней.

Я дышу через нос, судорожно пытаясь сглотнуть переполняющие эмоции: облегчение из-за того, что она здесь, страх за мою дочь, гнев на самого себя. Позволяю ей отвести меня к Эстелле, и мы сидим, каждый на своем краю ее постели, в тишине.

Глава 37

Настоящее

Оливия остается со мной на три дня. Заставляет меня есть, приносит мне одежду и сидит с Эстеллой, пока я принимаю душ в тесной ванной, совмещенной с палатой. За все эти дни я не спрашиваю, почему она пришла или где ее муж. Оставляю вопросы на потом, позволяя нам существовать вместе в худшие дни моей жизни. Кроме Леа, с радаров пропадает еще один человек – мой брат Сет. В последний раз, когда мы разговаривали, Стив упоминал, что он собирался в путешествие на рыбалку с глубоким погружением. Любопытно, смогла ли Кларибель выйти с ним на связь и знает ли он о том, что наши мать и отчим погибли? Неоднозначность ситуации озаряет меня внезапно. То, что Леа и Сет пропали одновременно, и то, как странно мама вела себя перед тем, как должна была прилететь в Лондон с моей дочерью. Знала ли она о том, что Леа и Сет сошлись? Я стараюсь об этом не думать. Знают они или не знают, касается только их.

На второй день Оливия деликатно напоминает, что мне следует заняться организацией похорон для моих родителей. Во второй половине дня я беседую по телефону с директором похоронного агентства, когда Оливия заходит в палату с двумя стаканчиками кофе. Она отказывается пить кофе, который предлагают в больнице, и отправляется в паломничество к «Старбаксу» на противоположном конце улицы дважды в день. Я забираю у нее свой стаканчик, и она садится напротив меня. Альберт – Требьла, директор похоронного агентства, задает вопросы, но я не способен сосредоточиться ни на едином слове. Цветы, религиозные предпочтения, электронные уведомления. Всего слишком много. Когда она замечает, насколько тяжело мне даются решения, она отставляет кофе и перехватывает у меня телефон. В ее голосе звучат ноты, которые она обычно приберегает для зала суда.

– Где вы находитесь? Да, я буду через сорок минут.

Она отсутствует три часа, а когда возвращается, говорит, что обо всем позаботится. Она приезжает как раз вовремя, чтобы застать пробуждение Эстеллы. Я смотрел на ее веки так долго, что требуются все усилия воли, чтобы не разрыдаться, когда в радужках моей дочери наконец загорается свет. Она хнычет и зовет маму. Я целую ее в нос и обещаю, что мама будет совсем скоро – она уже едет. Из Таиланда не так-то просто улететь в Америку спонтанно. По телефону мы только и делали, что ругались. В последний раз я говорил с ней, когда она делала пересадку в Нью-Йорке. Разумеется, она винит меня. Я тоже себя виню.

Едва врачи и медсестры покидают комнату, Эстелла засыпает, цепляясь за мою ладонь. Слава богу, она не спрашивала о дедушке и бабушке. Еще долго после того, как ее пальцы обмякают, я сжимаю ее маленькую ручку, и мое сердце бьется чуть легче.

Оливия стоит у окна, глядя на поздний дождь. Она отлучалась домой, принять душ, и я ожидал, что она не появится до следующего утра, но она здесь, два часа спустя, в джинсах и белой тунике, с еще влажными волосами, от которых исходит аромат цветов. Я смотрю на ее силуэт, и впервые меня сметает с ног коктейль горечи и сожалений.

– Это моя вина. Я не должен был уезжать. Не должен был вынуждать моих родителей везти ко мне мою же дочь через полмира…

Это первый раз, когда я произношу это вслух.

Кажется, она удивилась. Она ничего не говорит сразу. Только садится в кресло, на свое уже привычное место.

– В тот день, когда мы встретились в музыкальном магазине, тоже шел дождь, помнишь?

Я киваю. Я помню все о том дне – дождь, капли воды, блестящие на ее волосах, то, как она пахла гарденией, когда украдкой приблизилась ко мне.

– Добсон Скотт Орчард стоял у входа в магазин. Он предложил проводить меня до машины со своим зонтом. Не знаю, следил ли он именно за мной, или просто нацелился на меня инстинктивно, но у меня был выбор: унести оттуда ноги под его зонтом или зайти внутрь и столкнуться с тобой. Судя по всему, выбрала я правильно.

– Боже, Оливия. Почему ты не сказала?

– Я никому не говорила, – пожимает плечом она. – Но тот момент… тот самый, судьбоносный момент… оказал на меня глубокое влияние. Вся моя жизнь сложилась бы иначе, если бы я не подошла к тебе тогда. В следующий раз ты увидел бы меня по телевизору, в выпуске новостей. – Она кивает, глядя в пол, чуть скривив рот. Когда она продолжает, ее голос ниже, чем прежде. – Совокупность всех вещей, которые мы не должны были делать в этой жизни, способна убить нас своим грузом, Калеб Дрейк. Ни ты, ни я, ни кто-либо еще на этом свете не способен предсказать, какую цепочку событий спровоцируют наши решения. Если ты винишь себя, то вини и меня.

– Почему?

– Если бы я поступила, как подсказывало мне сердце, и приняла твое предложение, ты не улетел бы в Лондон. Лука и Стив были бы живы, а твою дочь не погрузили бы в искусственную кому.

На несколько минут между нами устанавливается безмолвие. Я думаю о ее словах. Ее картина мира жуткая, пугающая.

– Так почему ты взяла его дело?

Она вздыхает. Я слышу, как воздух покидает ее легкие.

– Приготовься, потому что прозвучит так, словно я больная.

Шуточным жестом я хватаюсь за подлокотники кресла, и она усмехается.

– Я чувствовала, что между нами есть связь. Мы оба, Добсон и я, столкнулись со своей одержимостью в тот день. – Она распахивает глаза, когда переходит к следующей части: – Мы оба кого-то искали. Нам обоим было настолько чертовски одиноко, что мы рискнули попытаться что-то сделать с этим. Я тебе отвратительна?

Я улыбаюсь, мизинцем скользя по мизинцу Эстеллы.

– Нет, Герцогиня. Я люблю тебя за твое нестандартное мышление и талант сопереживать отбросам этого грешного света.

Я жалею о своих словах, едва они вырываются у меня изо рта. Я смотрю на нее, надеясь поймать ее реакцию, но ее нет. Возможно, она просто привыкла к моим признаниям в любви. Или не услышала меня. Или…

– Я тоже тебя люблю.

Я ловлю ее взгляд и удерживаю его; сердце ударяется о ребра.

– Ну же, какая красота. Вся эта ваша гребаная любовь, которой не суждено случиться.

Мы резко оборачиваемся к двери – Леа врывается в палату. Она никого не удостаивает взглядом, проходя мимо наших кресел прямиком к Эстелле. По крайней мере, у нее верно расставлены приоритеты; в этом ей не отказать. Она коротко вздыхает, почти всхлипывает, когда видит Эстеллу.

– Дерьмо, – говорит она. Обе ее ладони прижаты ко лбу, пальцы веером расставлены над ними. Не будь ситуация столь трагической, я бы рассмеялся. Она опускается на корточки, снова цедит: «Дерьмо», – и встает слишком резко, запинаясь о собственные каблуки и удерживая равновесие, опершись о кровать.

Она разворачивается ко мне:

– Она приходила в сознание? Звала меня?

– Да и да, – говорю я. В другом конце комнаты Оливия встает, явно собираясь оставить нас наедине.

Я одними губами шепчу «подожди» и поворачиваюсь к Леа – по ее лицу уже текут слезы. Кладу руку ей на плечо.

– Она уже вышла из леса. С ней все будет хорошо.

Леа смотрит на мою руку, все еще лежащую у нее на плече, а затем мне в лицо.

– Ты имеешь в виду чащу, – говорит она.

– Что?

– Чащу, – повторяет она. – Ты сказал «из леса». Только вот ты больше не в своей сраной Англии, а в Америке, а здесь, в Америке, мы говорим «вышла из чащи»! – Ее голос взвинчивается вверх, и я уже знаю, что будет дальше. – И если бы ты остался в Америке, ничего из этого бы не произошло. Но тебе надо было сбежать подальше из-за нее!

Она указывает пальцем на Оливию. Если бы палец ранил, как стрела, сердце Оливии уже пронзило бы насквозь.

– Леа, – тихо говорит Оливия, – если ты еще хоть раз ткнешь в меня своим наманикюренным пальцем, я оторву его к чертовой матери. А теперь повернись на сто восемьдесят градусов и улыбнись, твоя дочь просыпается.

И я, и Леа тут же сосредотачиваем все внимание на Эстелле. Она хлопает ресницами, открывая глаза.

Я бросаю Оливии взгляд, полный благодарности, прежде чем она выскальзывает из палаты.

Похороны проходят три дня спустя. На время нашего отсутствия с Эстеллой остается Сэм. У меня закрадывается подозрение, что между ним и Леа что-то происходит, но затем я вспоминаю, что Кларибель упоминала, будто Леа была в Таиланде со своим партнером. И с горечью задумываюсь, был ли этот партнер моим вшивым братом, – впрочем, сразу же избавляясь от этой мысли. Я лицемер. Я спал с Оливией, пока она была официально замужем. Каждому свое. Я поднимаю бутылку с водой к потолку машины и нажимаю на педаль газа. Несколько дней назад я попросил Оливию сопроводить меня на церемонию.

– Твоя мать меня ненавидела, – сказала она по телефону. – Мое присутствие было бы оскорбительным по отношению к ней.

– Она тебя не ненавидела, честно. К тому же твой отец возненавидел бы меня, но я все равно пошел бы на его похороны.

Ее вздох отдался шипением статики через телефонную линию:

– Ладно.

До сих пор я подавлял каждую мысль о своих родителях, чтобы дать Эстелле все, в чем она только могла нуждаться, но, оказавшись в похоронном доме и увидев их гробы, я теряю контроль. Прошу прощения у пожилого соседа, желающего выразить соболезнования, и едва ли не бегу к парковке. На задней стороне участка печально колышется согбенная ива; я становлюсь под ее ветвями и пытаюсь дышать. Здесь она меня и находит.

Ничего не говорит. Только встает рядом, берет меня за руку и сжимает ее.

– Не может быть, чтобы это действительно произошло, – говорю я. – Скажи мне, что это просто сон…

– Это действительно произошло, – говорит она. – Твои родители погибли. Но они любили тебя, они любили твою дочь. И оставили множество прекрасных воспоминаний.

Я смотрю на нее сверху вниз. Она пережила потерю обоих родителей, и, вне сомнений, лишь один из них оставил после себя достойные воспоминания. Держал ли ее кто-нибудь за руку после того, как Оливер и Виа умерли? Если нет – я сжимаю ее ладонь здесь и сейчас.

– Пойдем внутрь, –  говорит она. – Служба вот-вот начнется.

Едва мы заходим в часовню, все взгляды оказываются прикованы к нам. Леа сидит рядом с моим братом, и когда замечает меня вместе с Оливией, ее тут же захлестывают зависть и ярость. Она опускает глаза, справляясь со злостью наедине с собой. Но только на время.

Разве она не знает, что Оливия не принадлежит мне? Разве то, что старый друг утешает меня, что-то значит? После церемонии она поедет домой, к своему мужу. Я занимаю свое место в переднем ряду.

Моя мать особенно любит – любила – английские розы. Они изящно расставлены вокруг ее гроба и увеличенной фотографии, помещенной на крупную подставку-мольберт. Оба гроба закрыты, но Оливия упомянула, что по ее просьбе маму одели в черное платье от «Шанель», которое она выбрала из ее шкафа. Стив всегда шутил, что хотел бы быть похороненным в своей старой бейсбольной форме. Оливия зарделась, когда сказала, что взяла в похоронный дом и костюм, и ту самую форму и оставила костюм в машине. Я тянусь к ней и сжимаю ее руку. Она так чертовски предупредительна, что это нелепо. Мне бы не хватило духа даже зайти в гардеробную своей матери, не говоря уже о том, чтобы выбрать наряд, который ей бы понравился. Когда служба подходит к концу, я становлюсь с одной стороны входной двери, мой брат – с другой. Мы не обмениваемся и словом, однако слишком много говорим с людьми, выражающими соболезнования. Меня тошнит. От всего этого. От того, что они умерли и что Эстелла никогда не узнает их. От того, что виноват во всем лишь я.

Когда толпа разбредается, мы отправляемся на кладбище. Солнце светит так ярко, что все прячутся за солнечными очками. Похороны будто в стиле «Матрицы», шутливо думаю я. Мама терпеть не могла «Матрицу». Как только гробы моих родителей опускают на шесть футов вниз и засыпают землей, Леа начинает ссору.

Глава 38

Настоящее

Должно быть, ее довело то, что она увидела меня вместе с Оливией идущими так близко друг к другу, что наши плечи соприкасались. Или, возможно, кто-то, в ком копится столько яда, просто не может сдерживать его и в какой-то момент взрывается, обжигая всех вокруг. Как бы то ни было, оно грянуло.

– Калеб?

Я останавливаюсь, поворачиваюсь. Леа стоит около машины моего брата, буквально в нескольких шагах от нас. Я провожал Оливию к ее машине, прежде чем вернуться в больницу. Меня не оставляло ощущение, что я не увижу ее еще долго, и хотел поблагодарить ее за доброту. Оливия проходит чуть дальше, прежде чем остановиться и проверить, из-за чего я отстаю. Ветер будто омывает ее, прижимая ткань платья к ее телу и разметая пряди ее волос. Мы все находимся на равном расстоянии друг от друга: мы с Леа в центре, Оливия и Сет по бокам.

Я чувствую приближение бури. Во имя Господа, у каждого конфликта есть свой привкус. Я колеблюсь, прежде чем ответить.

– Что такое, Леа?

Ее рыжие локоны собраны в высокую прическу. Мне всегда казалось, что она выглядит более невинной, даже непорочной, когда собирает волосы вверх. Я кидаю взгляд на своего брата – он наблюдает за ней с тем же любопытством, что и я. Он держит большой палец на ключах от машины, на кнопке разблокировки дверей, протягивая руку чуть вперед. Если бы мы были в стоп-кадре, он выглядел бы точь-в-точь как антигерой из фильма Квентина Тарантино. Она открывает рот, и я не сомневаюсь, что следующая фраза будет редкостно меткой и хлесткой.

– Я не хочу, чтобы ты приезжал в больницу. Ты хреновый, безответственный отец, и даже не думай, что Эстелла будет и дальше мотаться к тебе в гости. – И она чеканит, нанося финальный удар: – Я подам на тебя в суд и буду требовать полную опеку.

Мой ответ уже готов сорваться с языка, когда я чувствую легкое дуновение ветерка справа – Оливия стремительно шагает вперед, подходя вплотную к Леа. Она двигается, словно разъяренная река, проплывая над черным асфальтом, укрывающим парковку. В ледяном изумлении я наблюдаю за тем, как разъяренная река поднимает руку и дает Леа пощечину – настолько мощную, что Леа отшатывается в сторону. Когда она восстанавливает равновесие, на ее лице остается красный отпечаток ладони.

– Че-е-е-е-е-ерт, – я бросаюсь к ним в то же время, что и Сет. Лишь на мгновение мы с братом объединяемся – в общем усилии не позволить Леа среагировать. Леа захлебывается воплем, извиваясь в хватке Сета, – и тогда я замечаю, что Оливия абсолютно спокойна. Мои руки лежат на ее плечах, и я наклоняюсь к ней, шепча ей в ухо:

– Какого дьявола ты творишь, Герцогиня?

– Отпусти, – говорит она. – Я ничего ей не сделаю.

Она лишь сверлит Леа взглядом, но не предпринимает попыток сорваться ей навстречу, и мне виден лишь ее затылок.

Я отпускаю ее, и в тот же миг она тянется вперед и обрушивает на Леа еще один удар – ладонью, со всей силы. Та громко выплевывает оскорбления. К счастью, на парковке нет никого, кроме нас.

– Я тебя засужу, гребаная тварь! – орет Леа.

Сет отпускает ее, и она кидается на Оливию. Прежде чем она добралась бы до нее, я отталкиваю Оливию себе за спину и преграждаю своей бывшей жене путь.

– Нет, – говорю я. – Ты ее не тронешь.

Сет начинает хохотать. Леа резко поворачивается к нему:

– Ты же видел? Видел, как она ударила меня?

– Не имеет значения, – говорю я. – Наше слово против вашего. А я ничего не видел.

Леа достает телефон и делает селфи, запечатлевая красный след на своей щеке. Я качаю головой: и я был женат на этой женщине? Я отвлекаюсь достаточно, чтобы Оливия проскользнула мимо меня и выхватила телефон Леа прямо у нее из рук. Она швыряет его об асфальт и наступает на него каблуком, раскалывая экран. Раз… второй… третий – и я оттаскиваю ее прочь.

– Ты сегодня нарываешься на проблемы, Оливия, – мой голос похож на змеиное шипение.

Леа стоит с открытым ртом.

– Я тебя уничтожу, – цедит она.

Оливия пожимает плечами. Не верится, что она так безмятежна в этой ситуации.

– Ты уже уничтожила. Ничего хуже ты со мной уже не сделаешь. Но, Богом клянусь, если ты хоть пальцем тронешь Калеба, я устрою тебе весьма продолжительные каникулы в тюрьме за множество опрометчивых поступков, что ты совершила. И тогда ты никогда не увидишь свою дочь.

Леа закрывает рот – я же открываю свой. Не знаю, кто в большем шоке от столь ожесточенной попытки защитить мое славное имя.

– Я ненавижу тебя, – выплевывает Леа. – Ты все тот же кусок белого дерьма, каким была всегда.

– Я тебя даже не ненавижу, – говорит Оливия. – Ты слишком жалкая для такого глубокого чувства. Но даже не думай, что я не подниму на поверхность все твои грешки.

– О чем ты? – глаза Леа бегают. Я гадаю, что у Оливии может быть на нее – наверняка что-то весомое, раз она подумала, что две мощные пощечины сойдут ей с рук.

– Кристофер, – тихо, но отчетливо произносит Оливия. Леа бледнеет. – Судорожно соображаешь, откуда я знаю, да?

Леа ничего не говорит – только продолжает смотреть на нее.

– Да, ты не сядешь за фармацевтическое мошенничество, но ох, лучше уж так…

Сет вопросительно смотрит на меня, и я пожимаю плечами. Единственный Кристофер, известный мне, – тридцатилетний трансгендер, который работает, вернее, работал на Стива.

– Чего ты хочешь? – требует у Оливии Леа.

Оливия убирает темный локон, упавший ей на лицо, и указывает на меня. Точнее, тычет пальцем прямо в меня.

– Ты не вмешиваешься в его право на опеку. Если вмешаешься, я вмешаюсь в твою. Ясно?

Леа не кивает, но и не противится.

– Ты преступница, – говорит Оливия. – И ты немного набрала вес. Выглядишь пухленькой.

И на этой ноте она разворачивается на каблуках и гордо дефилирует к своей машине. Я разрываюсь между желанием кинуться за ней или остаться и созерцать оскорбленное выражение лица Леа. Леа действительно выглядит немного пухленькой.

Сет кивает мне и тянет мою бывшую жену к своей машине, подхватив ее под руку. Я смотрю им вслед. Смотрю вслед Оливии. И целых тридцать минут после того, как они разъезжаются, стою на безлюдной парковке.

Кто такой чертов Кристофер?

– Кто такой чертов Кристофер, Герцогиня?

По ту сторону телефонной линии слышится музыка, но стихает секунду спустя – должно быть, она выключает радио.

– Ты на самом деле хочешь знать?

– Ты только что заставила Леа так покраснеть, что ее лицо слилось с ее волосами. Разумеется, я хочу знать.

– Ладно, – говорит она. – Подожди, я возле автомобильной кассы в «Старбаксе».

Я жду, пока она делает заказ. Когда она снова говорит в трубку, ее голос звучит профессионально, словно она инструктирует клиента.

– Леа спала с сыном своей домработницы.

– Понятно, – говорю я.

– Ему было семнадцать.

Я отпускаю руль, чтобы зарыться пальцами в волосы.

– Как ты откопала эту информацию?

Мы направляемся в разные стороны шоссе 95, но я чувствую, как она усмехается. Вижу словно наяву.

– Ее домработница обратилась ко мне. Ну, не ко мне – к Берни. Берни забронировала несколько билбордов в Майами в прошлом году, побуждая жертв сексуального насилия обратиться к нам в контору. Знаешь, такие безвкусные рекламные объявления с чрезвычайно серьезными юристами и судебным молотком в правом верхнем углу, символизирующим грядущее воздаяние и справедливость.

Да, такое мне знакомо.

– Короче, мать Кристофера – Шоши – заметила один из них и записалась на визит в офис. Когда она заполнила клиентскую анкету, я обратила внимание, что она указала твой адрес как свой. Так что я переманила ее к себе, прежде чем до нее добралась бы Берни. Она хотела поговорить с кем-нибудь о своем сыне подросткового возраста. Иногда она брала его с собой на работу и платила ему, чтобы он выполнял более физически тяжелые обязанности. Судя по всему, Леа так впечатлила его рабочая этика, что она попросила Шоши направлять его к ней по выходным и платила ему за работу по дому. Несколько месяцев спустя Шоши обнаружила в его сумке презервативы и женское нижнее белье, которое тут же опознала, так как тысячу раз складывала его в шкаф после стирки.

Из моего горла вырывается стон. Оливия слышит его и смеется в трубку.

– Что? После того фокуса с «Кто мой маленький папочка?», что она тебе устроила, ты еще думал, будто она нормальная?

– Ладно, так почему эта дама по имени Шоши пришла из-за сексуального насилия к тебе, а не позвонила в полицию? Они посадили бы ее за растление несовершеннолетнего.

– Вот тут-то все и усложняется, мой друг. Шоши сообщила, что ее сын все отрицал. Он отказался втягивать Леа в неприятности из-за секса с несовершеннолетним, так как на момент обращения его матери ему уже исполнилось восемнадцать. Но его мать уговорила его обвинить Леа в сексуальных домогательствах.

– Что ты сделала, Оливия?

Она вскинула брови. Я знал, что вскинула.

– Ничего. Прежде чем я могла бы предпринять меры, Шоши передумала. Леа наверняка заплатила им кругленькую сумму. Но я все еще могу взять у него показания, и ей это известно.

– Ах, – говорю я, – слава богу, что ты изворотлива и коварна.

– Слава богу, – повторяет она.

– Ты дала ей пощечину, Герцогиня.

– Ммммм, – тянет она, – и ощущалось это просто восхитительно.

Мы оба смеемся. А затем долго и неловко молчим. Затем она произносит:

– Мы с Ноа развелись.

Мир застывает на мгновение… на две секунды… три…

– Помнишь ту кофейню, где мы сидели, когда столкнулись в продуктовом?

– Ага, – отвечает она.

– Встретимся там через десять минут.

Она уже на месте, когда я захожу в кофейню, – сидит на том же месте, что и годы тому назад. Перед ней стоят два бумажных стаканчика.

– Я взяла тебе чай, – говорит она, когда я присаживаюсь рядом с ней. Ирония кажется забавной, и я усмехаюсь. В этот раз ей предстоит рассказывать мне о своем расставании, а не наоборот.

– Так что случилось?

Она заправляет за ухо прядь волос, выбившуюся из прически, и печаль в ее глазах бездонна.

– Я забеременела.

Я честно пытаюсь притвориться, будто меня это ничуть не задевает, но неловкость расползается по моему лицу. И я просто жду, когда она будет готова продолжить.

– И я потеряла ребенка.

Я, как никто другой, понимаю, какую боль она испытывает. Наши руки лежат на столе, так близко друг к другу, что своим мизинцем я глажу ее мизинец.

– Он согласился завести ребенка, но, когда я потеряла его, он испытал такое видимое облегчение… И тогда… – Она берет паузу, чтобы сморгнуть слезы и сделать глоток кофе. – Тогда он сказал, что, возможно, это к лучшему.

Я вздрагиваю.

– После этого я выдержала еще несколько месяцев, но в итоге попросила его уйти.

– Почему?

– Он хотел, чтобы жизнь стала прежней, такой, какой он ее знал. Он был счастлив, много смеялся. В его представлении мы попытались, и этому не суждено было случиться. А я не могла делать вид, что ничего не произошло. У меня случился второй выкидыш.

Она смотрит на меня, и я киваю.

– Кто бы мог подумать, что холодная, бессердечная Оливия Каспен будет мечтать о детях, – горько улыбается она.

– Я мог, – говорю я. – Это всегда было делом времени и исцеления.

Кофе и чай мы допиваем в тишине. Когда мы направляемся к выходу, я останавливаюсь в паре шагов от мусорной корзины со стаканчиком кофе в руке.

– Оливия?

– Да?

– Если я попаду, сходишь со мной на свидание?

Я держу стаканчик, словно баскетбольный мяч, и перевожу взгляд с нее на мусорную корзину.

– Ага, – улыбается она. – Да, схожу.

И я попадаю в цель.

Глава 39

Настоящее

Мы начинаем новую жизнь. Таков наш выбор. Мы едва ли приводим в порядок свою жизнь. Я расторг свой контракт в Лондоне, вернулся домой и продал свою квартиру. Она тоже продала свою, и мы переехали в апартаменты неподалеку от наших с ней офисов. Новая квартира не то чтобы хороша – в ней слишком много линолеума, а соседи постоянно ругаются. Но нас это не волнует. Мы просто хотели предать прошлое забвению и быть вместе. Все остальное сложится. Просто нужно немного времени. Плана у нас нет; мы даже не обзавелись приличной мебелью, но оба готовы уступать друг другу. Хотя мы постоянно ссоримся из-за мелочей. Ее раздражает, что я не выбрасываю за собой мусор – бутылки из-под воды, упаковки из-под печенья, фантики от конфет. Она находит их повсюду и устраивает целое шоу, сминая их и демонстративно выбрасывая в корзину. Я ненавижу то, как она заливает водой пол в ванной. Она никогда не вытирается после душа, и, черт побери, наблюдать за тем, как блестит ее тело, пока она проходит от ванной до спальни, – потрясающе, но, женщина, воспользуйся полотенцем, ради всего святого. У нас вошло в традицию, что она заправляет кровать, а я мою посуду. Она пьет молоко прямо из картонной коробки, и это меня вымораживает, но затем она напоминает, что ей приходится засыпать под мой храп, и я соглашаюсь, что мы квиты. Но проклятье, какая же она забавная. Как я мог не знать, что можно так много смеяться? Или сидеть вместе, не произнося ни слова, и слушать музыку? Как я сумел прожить так долго без нее? Я наблюдаю за тем, как она сидит на одном из двух стульев, что есть в нашем доме – один привезен из моей квартиры, второй из ее, – и стучит пальцами по клавиатуре. Я каждый вечер возвращаюсь домой, к ней, и это по-прежнему ощущается словно сон. И я обожаю этот сон!

Я склоняюсь к ее шее и целую ее в то место, которое, как знаю, заставляет ее дрожать. Она вздыхает:

– Прекрати, я пытаюсь работать.

– Мне все равно, Герцогиня.

Я целую ее снова, рукой скользя по ее платью спереди. У нее перехватывает дыхание. Я не вижу ее лица, но точно знаю, что она закрыла глаза. Я встаю перед ней и протягиваю руку. Она смотрит на меня, пожалуй, слишком долго. Но затем, не отрывая от меня глаз, отставляет компьютер в сторону и встает. Мы все еще изучаем друг друга в сексуальном плане. Она немного застенчивая, и я боюсь повести себя чересчур агрессивно и оттолкнуть ее. Но сейчас мы здесь. Я зажег свою спичку, она выплеснула свой бензин, и теперь мы пылаем вместе. Постоянно.

Я подвожу Оливию к постели, останавливаясь у края, чтобы притянуть ее к себе. Целую ее – долго. Целую, пока она не льнет ко мне так сильно, что мне приходится принять на себя ее вес целиком.

– Ты чувствуешь себя слабой из-за меня? – шепчу я ей в губы.

– Да.

– Как?

– Ты лишаешь меня контроля.

Я расстегиваю ее платье сзади, мягко избавляя ее от лямок на плечах. Каждый сексуальный контакт с Оливией – искусство баланса: наполовину соблазнение, наполовину психоанализ. Мне приходится бороться с ее демонами, чтобы она развела ноги. Я обожаю это и ненавижу одновременно.

– Почему тебе постоянно нужен контроль?

– Чтобы мне не причиняли боль.

Я не придаю особого значения тому, что она говорит, сосредотачиваясь на избавлении ее от одежды. Когда настает очередь бюстгальтера, я лишь опускаю его вниз, не снимая полностью, и беру ее грудь в ладонь. Вторую руку оборачиваю вокруг ее талии, так, чтобы она не смогла убежать. Хотя она вряд ли попытается. Думаю, теперь она моя.

– Тебе нравится быть слабой?

Если я взгляну ей за плечо, то увижу ее спину, отраженную в зеркале над туалетным столиком. На ней белое кружевное белье.

Я любуюсь ее ногами, пока жду ответа. Сердце бьется оглушительно громко; все во мне болит, но это пьянящая боль. Я уже знаю, что она ответит. Я знаю, что ей нравится быть слабой. Возможность сдаться заводит ее, хотя она платит свою цену каждый раз, когда это делает. Я стремлюсь уничтожить ее эмоциональный страх и подвести ее к точке, где она будет просто получать удовольствие.

– Да.

– Я не оставлю тебя, – обещаю я. – И никогда не полюблю никого другого.

Я отпускаю ее грудь и скольжу между ее ног – касаюсь ее, оттягивая тонкую ткань. Я давно понял, что процесс идет гладко, если не снимать с нее нижнее белье ровно до того момента, как я готов взять ее. Эту женщину нужно лишать слоев ее защиты очень, очень медленно.

Спиной она падает на кровать, и я накрываю ее собой. Она расстегивает бюстгальтер и отбрасывает его в сторону.

– Хочешь попробовать кое-что новое?

Она кивает.

Я перемещаю ее так, чтобы она оседлала меня, а затем разворачиваю в другую сторону, спиной ко мне – так, чтобы она видела себя в зеркале. Мне любопытно, будет ли она смотреть.

Она наклоняется чуть вперед, упираясь руками в постель между моих коленей, и начинает двигать бедрами, круговыми движениями. Именно в такие моменты я задумываюсь, кто кого делает слабым: эта женщина создана для секса. Она такая замкнутая, но, когда отпускает себя, вместе мы получаем самый чувственный опыт в своей жизни.

Без какой-либо подсказки она разворачивается, кладет руки мне на грудь и раскачивается назад и вперед, словно волна, вбирая меня в себя. Закидывает голову назад, и ее длинные волосы скользят по моим коленям. Никогда прежде я не видел ничего столь эротичного и завораживающего. Когда она склоняется вперед, темные локоны падают ей на лицо, и я наматываю их на кулак, притягивая ее к себе для поцелуя. Заигрывая с ее языком, отстраняю ее от себя. Она возражает, и я слегка прикусываю ее плечо – это ее усмиряет. И вот я позади нее, беру ее, пока она стоит на коленях, но не сгибаю ее, впечатывая в простынь, а пробегаю пальцами по ее рукам и сжимаю запястья, безмолвно прося ее взяться за раму кровати, так что она почти стоит наполовину прямо.

Часть ее волос я перекидываю за ее плечо, целуя ее шею, и сжимаю ее бедра. Говорю ей на ухо:

– Держись крепче.

– Ты не можешь отрицать, что мы знаем, как делать это правильно.

Она улыбается, ее глаза теплые, подернутые дымкой. Существует лишь одна ситуация, когда глаза Оливии не настороженны и не холодны – когда она распростерта подо мной… или восстанавливается после того, как была подо мной. Я приучил ее говорить «Я люблю тебя» во время оргазма. Если она не говорит «Я люблю тебя» – не получает оргазм. Урок, усвоенный на горьком опыте. Расплата за все те годы, когда она не могла признаться мне. После этого возвращение в привычный огненный режим занимает у нее около часа. Но по крайне мере час после секса я наслаждаюсь ее нежностью и покорностью. Предпочитаю называть это «временным укрощением строптивой». Я живу ради этих часов, когда она смотрит на меня так, будто я центр ее жизни, я – главный. Иногда мне даже удается выудить из нее эти слова вслух.

Ты главный, Калеб. Ты главный.

– А можно… не знать? – Она вскидывает брови. – Разве можно делать это неправильно?

– Все, что не с тобой, ощущается неправильным, Герцогиня.

Она явно польщена моими словами. Прижимается ближе, перекидывая ногу через мой торс. Я легко провожу кончиками пальцев по ее спине и оставляю ладонь чуть ниже.

Она ерзает, и несложно догадаться, чего она хочет.

– Еще раз? – Я кладу ее пальцы себе в рот, и она дрожит.

– Еще раз, – говорит она. – И еще, и еще, и еще…

Эпилог

Мы с Оливией так и не заключаем брак официально – слишком многим мы пожертвовали в борьбе за то, чтобы остаться вместе. После всего, что мы совершили во имя любви, женитьба кажется чем-то неправильным. Но мы приносим свои собственные клятвы в Париже. В отеле, сидя бок о бок на полу перед распахнутым окном. Нам открывается вид на Эйфелеву башню, и мы кутаемся в одеяло, на котором только что занимались любовью, – слушаем звуки города, когда она внезапно поворачивается ко мне.

– Мормоны верят, что когда мы заключаем брак в этом мире, то остаемся мужем и женой и в следующем. Я подумала, может, нам стоит принять мормонство.

– Что ж, для нас это вполне осуществимо, Герцогиня. Но что, если мы окажемся в браке с нашими первыми супругами в следующей жизни?

Она морщится:

– У меня точно все будет не так паршиво, как у тебя.

Я смеюсь так сильно, что мы заваливаемся на ковер, а затем устраиваемся под одеялом так, чтобы наши лица были на расстоянии поцелуя друг от друга. Я тянусь к ней, чтобы дотронуться до крошечной овальной подвески, которую она носит на шее. Это наша монетка. Она переделала ее в украшение, которое никогда не снимает.

– Где бы мы ни оказались в следующей жизни, мы будем вместе, – говорю я.

– Тогда давай не пойдем в ад. Там точно будет Леа.

Я киваю, соглашаясь, а затем смотрю ей в глаза и говорю:

– Я сделаю все что угодно, лишь бы защитить тебя. Я буду лгать, жульничать и красть, только бы ты была в порядке. Я разделю с тобой твои страдания, понесу тебя на руках, если ты не сможешь идти сама. Я никогда не покину тебя, даже если ты сама об этом попросишь. Ты мне веришь?

Она касается моего лица кончиками пальцев и кивает.

– Твоя воля достаточно сильна, чтобы защитить и свое сердце, и мое, и даже чтобы защитить твое сердце от моего. Я отдам тебе все, что у меня есть, потому что мое сердце принадлежало тебе всегда, с момента первой встречи.

Я целую ее и прижимаю к полу собственным телом.

Вот и все. Так просто – наши сердца соединены нерушимыми узами.

Мы ссоримся. Занимаемся любовью. Готовим огромные ужины и так объедаемся, что не можем двигаться целыми днями. После того, как она защищает в суде убийцу и выигрывает дело, она продает свою долю в бизнесе, и мы переезжаем в наш дом в Неаполе. Она шутит, что если продолжит защищать преступников, то окажется в аду, а ей бы не хотелось коротать вечность с Леа. Она открывает свое собственное агентство, а я работаю из дома. Мы устраиваем небольшой сад с овощными грядками. Оливия не одарена садоводческими талантами, и у нее вянут все растения, но я возвращаю их к жизни втайне от нее, убеждая ее, что она отлично справляется. Она чрезвычайно гордится своими (моими) помидорами.

Мы пытаемся завести ребенка, но у Оливии дважды случается выкидыш. В тридцать пять ей ставят диагноз – рак яичников, и она проходит через гистерэктомию. Целый год она утопает в слезах. Я стараюсь быть сильным, по большей части потому, что она нуждается во мне. Но, так или иначе, я боюсь потерять ее: если не из-за Ноа или Тернера или даже из-за нее самой, то из-за рака. И рак не был тем врагом, с которым я хотел бы сразиться. Я просто молил Бога сохранить ей жизнь и сделать так, чтобы ее рак исчез. Именно об этом я просил – сделать так, чтобы он исчез, словно пятилетний мальчишка, в чьем шкафу прятался бугимен. Должно быть, Господь внял моим молитвам, потому что рак не вернулся, и бугимен испарился. Но стоит мне вспомнить о том периоде нашей общей жизни, мои руки трясутся.

Я хотел бы быть отцом ее ребенка. Иногда, когда она задерживается в офисе, я сижу в комнате, которую мы хотели выделить под детскую, и размышляю о прошлом. Бессмысленная пытка, но, полагаю, таковы последствия для неидеальных, глупых людей. Оливии не нравится, когда я думаю лишком много – она говорит, мои мысли слишком глубокие и вгоняют ее в меланхолию. Возможно, она права. И я бы возненавидел себя, если бы заставил ее увидеть все так, как вижу я, – то, что если бы я поступил правильно и бился бы сильнее, если бы она сопротивлялась меньше, мы могли бы сойтись раньше. Мы могли бы завести ребенка прежде, чем стало бы слишком поздно – до того, как ее тело сделало нашу мечту невозможной. Но мы не смогли, и это немного сломало нас обоих.

Я пришел к выводу, что не существует правил, как жить эту жизнь. Нужно делать то, что необходимо для выживания. Если это означает бегство от любви всей твоей жизни, чтобы сохранить собственный рассудок, пусть будет так. Если это означает, что ты должен разбить чье-то сердце, чтобы не разбилось твое, – пусть будет так. Жизнь сложна и запутанна – слишком, чтобы в ней можно было придерживаться чего-то абсолютного. Мы все сломаны. Возьми какого угодно человека, встряхни его, и услышишь дребезжание осколков, из которых он состоит. Осколков, оставленных нашими отцами, матерями, друзьями, незнакомцами или возлюбленными. Оливия гремела уже не так сильно, как раньше. Любовь – инструмент, данный нам Богом, говорит мне она. Она скрепляет то, что было не закреплено, и выметает осколки того, что тебе больше не нужно. Я верю ей. Наша любовь исцеляет нас. Надеюсь, через год-другой я услышу в ней только совсем тихий, праздничный звон, похожий на рождественские колокольчики.

Леа снова выходит замуж и рожает еще одного ребенка – к счастью, мальчика. Когда Эстелле исполняется девять, она переезжает к нам. Невзирая на статус мачехи, Оливия становится ее любимой матерью. У них схожее чувство юмора, и они часто вместе подшучивают надо мной. Иногда, когда я прихожу домой вечером, они сидят бок о бок на диване, закинув ноги на журнальный столик, и сталкерят каких-то мальчишек в фейсбуке. Оливия жалеет, что, когда мы были молодыми, фейсбук еще не изобрели. Она говорит об этом каждый день. Не уверен, кто поражен вспыхнувшей между ними химией сильнее – я или Леа.

Леа по-прежнему ненавидит Оливию. Оливия благодарна Леа за Эстеллу. К счастью, Эстелла ничуть не похожа на свою мать, за исключением рыжих волос. У нас есть общая шутка: что в нашей семье у всех разный цвет волос. Черный, рыжий и светлый. Мы странно выглядим, прогуливаясь в людных местах.

Мы растим прекрасную, чистую душой девочку. Она мечтает стать писателем и когда-нибудь рассказать нашу историю. У нас все будет хорошо. Так всегда получается, когда двум людям суждено быть вместе. Вы просто разбираетесь с препятствиями на пути, пока все не налаживается.

Мы занимаемся любовью каждый день – несмотря ни на что. Она единственная женщина из всех, что я встречал, которая с возрастом становится лишь прекраснее. Она единственная женщина, которую я вижу.

Благодарности

Вот наше путешествие и подошло к концу. Спустя восемь лет любви к моим персонажам, невзирая на всю их ложь, я наконец-то двигаюсь дальше. К матерям, отцам, друзьям и врагам – я краду фрагменты ваших слов и жизней, чтобы вплести их в свои истории.

Все это стало возможным благодаря моим читателям: страстным, преданным, немного безумным. Совсем как я! Спасибо вам. Я написала это для вас. И я никогда не забуду автограф-сессии, подарки, скрапбуки, электронные сообщения и нарушения моих личных границ. Спасибо блогерам за то, что заставили писателя поверить в свои силы. И спасибо писателям за то, что придаете сил другим писателям своими опьяняющими словами. Я навеки благодарна.

Таррин.

Notes

1

Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией на территории РФ.

Content

Таррин Фишер
Воровка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Эпилог

Благодарности

Notes