Мария Токарева

Голод Рехи

© Мария Токарева, 2024

© Яна Слепцова, иллюстрация на обложке, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Часть I

Посвящение

Охота

Рехи родился через три сотни лет после Великого Падения. Он не помнил ни единого лучика света, ему казалось, что ночь, сменяемая на короткое время красноватыми сумерками, длилась вечно. Плотный покров бугристых облаков сливался на горизонте с шершавыми камнями пустоши. Рехи не понимал разговоров стариков о мифических рассветах и закатах. К тому же эльфийская молодежь не слишком любила слушать старинные легенды: большую часть жизни занимала охота. Рехи не задумывался, нравится ли ему бесконечно рыскать по пустоши, отплевывая черный песок пополам с пеплом. Просто гибкое жилистое тело, испещренное шрамами, вечно хотело есть. Голод родился вместе с ним и с того дня сопровождал неизменным спутником.

Все просто: охота – еда; еда – нет голода. Рехи не охотился в одиночку. Вместе с ним всегда шли еще пять-шесть эльфов: молодых парней и девушек. Взрослели все очень рано, и мало кому удавалось дожить до седин. Да и зачем? Сморщенные старцы, уцелевшие со времен мифического Солнца, красиво врали, будто раньше эльфы жили по триста лет. Сказали бы еще эти выжившие из ума развалины, что эльфы когда-то не пили человеческую кровь.

Еще рассказывали, будто до Падения росли цветы, колосились поля, а по земле не бродили жуткие монстры. Значения половины слов из рассказов Рехи совершенно не понимал. Что такое вообще «поля» и «цветы»? Он представлял родную пустошь, горький песок, грубые камни… Как выглядели иные предметы и пейзажи, мало кого интересовало.

Да и до легенд ли, когда группа эльфов снова пробиралась знакомой тропой к деревне людоедов, а на горизонте кружилась медленно приближающаяся буря? Хотелось успеть и поесть, и найти укрытие. Оставалось все меньше времени на стремительную атаку.

«Кажется, будет хорошая добыча», – размышлял Рехи, рассматривая из-за скалы ничтожное поселение-лагерь. Глаза, привыкшие к кромешному мраку, раздражал отдаленный огонь костров. Источники света всегда ужасно мешали, как и источники тепла. В их деревне из шести домов никому не требовалось укрываться одеялами или разводить огонь. Ледяная кожа не просила прикосновений тепла, пищу тоже не готовили. А острые клыки служили только для того, чтобы прокусывать шеи. Говорили, что во времена Солнца у эльфов не было клыков. И они не пили кровь. А чем тогда питались? Мифическими цветами? Рехи посмеивался над этой мыслью. Он никогда не оценивал, была ли та жизнь прекраснее или легче.

Когда-то его выпихнули в этот мир, и он не сказал бы точные день и год, соплеменники не запомнили. Рассказывали, мать Рехи умерла сразу после его рождения, а об отце никто не слышал. Его вырастила деревня, все понемногу. Охотиться он учился по большей части сам.

Старики говорили, что возраст Рехи – «четыре руки»: четыре раза по пятерне. «Четыре руки» времени он терпел тычки более сильных, более взрослых, но таких же голодных ребят и охотился. Слабых эльфят не кормили, крови людей не хватало и сильным воинам. Рехи доказывал раз за разом свое право питаться – право на жизнь. И вот теперь уже его собственный отряд спускался в долину. Бесшумно наступая на грибные грядки, тенью скользил к деревне людей.

– Думаешь, вооружены? – спросила коротко Лойэ, девушка из отряда, такая же жилистая, покрытая узором шрамов. С ней на днях удалось провести пару веселых часов, хотя в детстве Рехи ловил от нее оплеухи. А теперь в порыве страсти Лойэ чуть не прокусила ему левое плечо. Впрочем, больше их ничего не связывало.

– Как обычно, – небрежно фыркнул Рехи. Здесь его считали за предводителя, он направлял отряд. Уже, наверное, пять раз они выходили вчетвером. Загибая пальцы, Рехи мог посчитать до десяти. Этого всегда хватало. Ведь если врагов больше десяти, то самая верная тактика – бегство. Но ныне в людской деревне оказалось всего три воина в шкурах, четыре женщины и пятеро человеческих детенышей.

– У меня идея… А если затащить одного из них… к нам? Вон того, мелкого. Ну, как мешок с едой! – воодушевленно повышая голос, заявил парень из отряда. Рехи помнил, как они вместе росли, просили у деревенских еду, потом пошли на охоту. Одновременно вонзили клыки в шею человеческой старухи. Ее кровь была мерзкой на вкус. Кровь детенышей им нравилась больше, но те быстрее умирали.

– Тихо! Чтобы у него была кровь, его чем-то кормить надо, а из трупа пить – сам сдохнешь, – оборвал Рехи, гордясь своими познаниями и остроумием. Еще недавно его самого беспощадно шпыняли, но потом он собрал собственную подросшую ватагу.

«Если пить кровь не до смерти, то потом можно вернуться и напасть на тех же, – как-то раз предложил он. Кто-то поднял его на смех, кто-то махнул рукой, словно на слабоумного, но несколько эльфов прислушались. Они уже третий раз нападали на одно и то же стойбище. Убивали более слабых, очевидно, не слишком нужных людской стае. Обычно одного-двух, у остальных выпивали кровь, но не до конца. Источник корма оставался на старом месте, к которому вели проверенные тропы через перевал скалистых холмов.

Кажется, эти создания в шкурах мохнатых ящеров тоже нашли для себя удобные охотничьи угодья: недалеко находилось гнездо черных ящеров. Мясо и кровь, кровь и мясо.

Люди питались мясом. Эльфы – кровью. Больше их организмы ничего не принимали, а кровь ящеров оказалась слишком холодной для поддержания жизни в ледяных телах эльфов. Рехи помнил, как один сумасшедший попытался охотиться только на ящеров. Он кричал, что всем пора одуматься, потому что люди и эльфы – братья, а в Падении виноват какой-то Темный Властелин. Или он называл его иначе…

И какая разница, кто и в чем виноват, когда просто хочется есть, чтобы жить. Или жить, чтобы есть? Не так уж и важно, когда добыча на охоте и есть смысл жизни. А кому дело до далекого братства? Вряд ли люди отдали бы свою кровь добровольно, вспомнив какие-то древние времена. Эльфы зато не поедали друг друга даже в случае сильного голода, а люди – как придется. Голод правил миром.

А тот чудак убежденно говорил, что перестать пить кровь – единственный путь к возрождению. Возрождению чего? Чудак не говорил, зато настойчиво ловил мелких ящеров и пил их черную кровь. Он едва не обзавелся последователями. Да никто не пошел за ходячим трупом. Умирал он долго и мучительно, понемногу коченея день ото дня. Тело так и бросили у края холмов, где он застыл в нелепой позе: его задеревеневшие руки и ноги уже не гнулись.

На случай крайнего голода подошла бы любая кровь, но без горячей человеческой – хотя бы время от времени – никто долго не мог протянуть. Только трехсотлетние старики жили до сих пор непонятно чем, застыв неподвижно среди зловонного тряпья. Рехи никогда не видел, чтобы их кто-то кормил. Они никому не приносили пользы. Но из деревни их не гнали: то ли уважали, то ли боялись, то ли сохраняли, чтобы послушать захватывающие байки из далекого прошлого.

А им, молодым, нужно было ходить через горные кручи, терпеть удары ветра, грозящего оторвать от узких карнизов, резать о скалы ноги. Зато люди не находили деревню эльфов. Хотя однажды попытались и заплутали в каменном лабиринте, напоролись на гнездо ящеров и сгинули. С тех пор они забились в свою деревню, ощерились забором из камней и мусора, выращивали на песке грибы-колючки и надеялись, что «чудовища из-за перевала» не настигнут их.

Но Рехи упрямо возвращался, пролезал в узкие щели заграждений, рискуя напороться на острые шипы, ржавые осколки мечей и кинжалов. Говорили, после Великого Падения исчезли армии, но осталось много оружия: воткнутые в землю клинки, погнутые доспехи и рассыпающиеся кости устилали ковром целые равнины. Впрочем, старый металл с тычка крошился, а слепленный кое-как забор не служил преградой, особенно если поработать плечами и руками, расширяя себе лаз.

– Как пойдем на этот раз? Скрытно или нагло? – кинул своим Рехи, ухмыльнувшись.

– Давай скрытно, в деревне сейчас воины, – предложила Лойэ, отбрасывая белесые волосы со лба. Иногда Рехи казалось, что девчонка – его отражение: такая же ловкая и ненасытная.

– Поумнели с предыдущего раза. Умная еда, чтоб их, – фыркнул Здоровяк. Эльфы называли его так со скрытой насмешкой. Крови он пил не меньше и не больше, чем остальные, но бледная кожа почему-то висела на нем нездоровыми жировыми складками, а молодое лицо покрывали рытвины. Впрочем, внешность не играла большой роли, ведь своим глазам эльфы доверяли только наполовину. Вертикальные зрачки в обрамлении багряной радужки улавливали все в красноватых тонах, зато безотказно определяли расстояние до предметов. Так Рехи вычислил человеческую девушку, которая стояла спиной к забору, что-то переминая в глиняной крынке.

Рехи протиснулся через секретный лаз между скалой и забором и резко прыгнул. Как ни странно, люди до сих пор не заметили явную прореху. Гибкое тело эльфа раз за разом легко проникало через лаз в деревню. В прошлые набеги он несколько раз открывал главные ворота своему отряду. Тогда они устраивали погром, бессмысленное пиршество удальства.

Теперь они просто намеревались получить свою долю пищи, потому что торопились. Клыки впились в шею девушки, она выронила крынку, из которой посыпались куски сырого мяса.

«Опять человечину едят… Видно, у ящеров период спячки, в пещерах затаились, – отметил Рехи, чувствуя запах, хотя все затмевал вкус горячей крови, брызнувшей в горло. – Интересно, это они своего убили? Из соседнего поселения утащили? Или какую-нибудь дохлятину больную едят?»

Поговаривали, что от паршивой крови эльфы умирали, мучаясь болезнями своих жертв. На памяти Рехи так загнулся один из сильнейших воинов их небольшой общины. Каждую охоту возникал этот подсознательный страх. Но стоило крови потечь вдоль клыков, как все мысли затопляло болезненным блаженством.

Другие члены отряда проникли вслед за вожаком. Прячась за хибарами и недовольно щурясь на пламя зловонных костров, они присматривали себе жертв. В этот раз вступать в противостояние с воинами деревни не хотелось, хотя каждый зажал в руке заточенный клык черного ящера в полруки длиной. Отряд присмотрел себе зазевавшихся девушек и глупых детенышей. Некоторым повезло меньше: кровь немощных стариков несла наибольшую опасность. Впрочем, за все вылазки никто из группы еще серьезно не пострадал ни от ран, ни от заразы. Вожак старался оберегать своих, но делиться добычей Рехи тоже не привык.

Он заломил руки трепыхающейся девушке. Когда голод немного отступил, Рехи вытащил добычу через лаз в заборе, не разжимая зубов. И уже тогда вогнал клыки поглубже в артерию. Кровь стекала по подбородку и шее, стирая нанесенные сажей ритуальные рисунки. Рехи этого уже не замечал, тело его приятно вздрагивало, набиралось новых сил, а жертва увядала. Раскрытый в беззвучном крике рот последний раз судорожно схватил воздух, темные глаза остекленели и подернулись мутной пленкой.

Тело девушки мешком упало в песок, подняв зыбкое облачко пепельной пыли. Рехи жадно добирал остатки крови с пальцев, по-звериному облизывал длинным языком подбородок. Он довольно урчал и прерывисто дышал от удовольствия.

«Наверное, не стоило убивать ее», – слегка упрекнул он себя. Но чем старше он становился, чем больше еды требовалось, тем сложнее оказывалось придерживаться принципов придуманного способа охоты. Впрочем, о принципах в его мире уже давно никто не говорил. Все измерялось голодом и сытостью.

После пиршества на некоторое время всегда накатывало приятное безразличие, окружающий мир почти исчезал. Ни провонявшей тухлятиной деревни, ни ощерившегося пиками забора – ничего не существовало, хотелось свернуться в клубок и заснуть. Но приходилось одергивать себя, напоминать, что рваная туника из шкуры зеленого ящера не спасет от метких стрел человеческих охотников. И чутье вновь не подвело Рехи: судя по звуку, к деревне приближался отряд людей. Несся ядреный кислый запах человеческого пота, отчего накатывало омерзение. От эльфов так не воняло.

– Уходим, уходим! Вернулись воины! – крикнул Рехи. Двое уже покинули пределы стойбища, а Лойэ и Здоровяк все еще не отрывались от жертв. Их выгодно скрывала густая тень от большого шатра старейшины. Но люди уже начали замечать потери среди селян, по деревне прошел встревоженный гул. А отряд воинов с добычей приблизился к воротам, донесся сложный условный стук, по которому люди определяли своих.

Рехи самоотверженно кинулся обратно через лаз, отталкивая товарищей от слабо сопротивляющихся жертв. Они-то уже не могли навредить, а вот воины с настоящими мечами выкосили бы отряд молодых эльфов. Рехи поспешно схватил за плечо Лойэ, встряхнул ее, сминая серую робу из шкуры ящера.

– Ар-р! Ты свою доел! – безумно сверкнув алыми глазами, огрызнулась девушка. Голод превращал ее в монстра. Она не привыкла терпеть, потому что ее отец раньше всегда добывал лучшую кровь для дочери. Кто-то ее любил, даже заботился о ней. Но когда она вступила в пору юности, отца убили, а гордячке пришлось выживать одной, и Рехи казалось, что без него она бы пропала. Или же он просто льстил себе.

– Уходим! Там воины! – решительно сгреб ее Рехи, выпихивая через лаз, сдирая о камни локти.

Только за воротами Лойэ поняла, какая им грозила опасность. Тяжело дыша, она с досадой слизнула кровь с губ – следы неоконченной трапезы. Отряду пришлось спешно кинуться в сторону громадины каменистых холмов, к заветному перевалу. К тому же буря на горизонте вставала черной тучей. Рехи подталкивал Лойэ в спину, но она локтем ткнула спутника в грудь:

– Я сама могу идти!

– Эльфы! Проклятые эльфы! Чтоб вас всех переели ящеры! – донесся вой из деревни, и кто-то зашелся тяжким воплем потери. Эльфы понимали реакцию людей, но никто не чувствовал сострадания. Каждый хотел выжить. Все хотели есть. Все просто. Слишком просто.

– А где Здоровяк?! – внезапно спохватился Рехи, когда отряд отбежал от стойбища на достаточное расстояние, и грибные плантации остались далеко позади. Впереди расстилалась тропа перевала, зияла черным провалом, словно чей-то гигантский рот.

– Его… убили, – сдавленно проговорила Лойэ, застыв на мгновение. Обычно в пылу охоты она не замечала, что делают товарищи. Забота отца в свое время испортила ее характер, она не научилась переживать за других. Впрочем, каждый сражался сам за себя. Но теперь она рассказала, как вдвоем они напали на выбранных жертв. Здоровяку не повезло напороться на бывшего воина, который оказался не столько старым, сколько покалеченным на охоте, его боевой дух не иссяк. Сначала и правда удалось атаковать со спины, повалить наземь, впиться клыками. Но проклятый человек не впал в оцепенение, а атаковал в ответ.

– Солнце тебе на голову! Удача сегодня отвернулась от нас! – прошел на разные лады мрачный вздох по отряду. Здоровяк всегда помогал, служил ударной силой в вылазках.

Замешательство замедляло темп бега, хотя привычные к долгим переходам ноги не слишком устали. В худшие времена деревня кочевала, преследуя таких же перемещающихся людей, а весь нехитрый скарб таскали на себе. Люди давали отпор. Однажды они совершили обходной маневр, едва не застав эльфов врасплох. Тогда противники перебили половину общины.

Рехи, в то время еще щуплый подросток, схватил у одного из убитых клык ящера и вступил в борьбу вместе со всеми. В тот раз он впервые убил, победил самого настоящего воина! Атаковал со спины, вонзил клык прямо в хребет. С тех пор не расставался с оружием даже в деревне, даже когда развлекался с Лойэ или другими девушками.

У Здоровяка тоже висел на кожаном поясе заточенный клык. Видимо, именно им тот злосчастный воин ткнул эльфа в живот, использовав оружие против хозяина. Хорошо, что приятель сразу умер: тащить раненых, убегая от преследования, – самоубийство, да и шансов вылечиться почти не было. На заточенных мечах-клыках неизбежно сохранялись остатки яда из пастей ящеров. Вспоминались уцелевшие после стычек воины: они превращались в комок гнили. С чернеющими руками и ногами, они орали в бреду, точно демоны пустоши. Нет, судьба еще смилостивилась над Здоровяком, поэтому Рехи не испытывал сожалений.

В своей жизни он никого не любил, никем по-настоящему не дорожил, ни к кому не привязывался, чтобы не мучиться от боли предательства или уныния после потери друга. Он просто охотился со своим отрядом, потому что охотников-одиночек быстрее убивали.

– Ну! Чего встали! – понукал он приунывших ребят. Все встрепенулись и двинулись через скалы, вновь привычно балансируя на осыпающихся карнизах, оглядываясь на возможную погоню.

Из деревни никого не послали, воины измучились после охоты, а жертвы обнаружились, когда отряд отошел дальше расстояния выстрела. Снаряжать погоню не имело смысла. Рехи надеялся, что нерадивые олухи не завалят удобный лаз в горах. Впрочем, через несколько вылазок стоило сменить деревню, но недавняя разведка не подсказала, есть ли на их пустоши другие поселения людей.

С тех пор как община эльфов обосновалась на укрытой холмами равнине, защищенной от сильных ветров, пришлось совершать долгие вылазки в поисках пищи. Зато деревню не сметало ураганами: они проносились мимо. Хотелось верить, что так будет всегда, о будущем никто не задумывался.

Рехи помнил, как в детстве страшная буря раскидала их по пустоши. Взметенный пепельный песок засыпал глаза, ветер опрокидывал навзничь, хороня заживо. Жалкий скарб терялся безвозвратно. Да что вещи! Матери теряли младенцев. А вой бури заглушали вопли отчаяния.

Тогда кочевники-эльфы едва собрались вместе, некоторых так и недосчитались. Рехи тоже мог совсем пропасть, но сумел откопаться, вытащить себя из цепких лап песка и пепла. Его-то, сироту, никто не искал. С тех времен он боялся замкнутых пространств, они напоминали о страшном могильном плене.

Глухой тоской на сердце отзывался вид колыхавшейся тучи, несущей с собой бурю, делящей пустошь на два разных мира. Один – понятный, жестокий, но привычный. Другой – кромешный хаос, лик гибели. Хотелось верить, что ураган не доберется до деревни, разобьется о холмы, потревожив только камни на перевалах. Но спутанные белые волосы шевелились на голове, и лопатки сводило от приближения черной стены.

– Трехногих ящеров тебе в глотку! – с чувством выругался Рехи. – Буря движется быстрее, чем мы рассчитывали. Или это вы, придурки, прокопались! Вперед! По мертвым пусть плачет ветер, иначе живых за собой утянут. Скорее, бежим к деревне!

Буря

Лойэ сладостно застонала в предвкушении, когда мозолистая рука Рехи коснулась внутренней стороны ее оголенного бедра и двинулась чуть выше. После охоты чувства обострялись, желания обретали определенность, а минуты страсти дарили обоим участникам яркие ощущения, которые хотелось испытать еще раз и еще… Да, пожалуй, именно с ней, ненасытной и агрессивной, Рехи обретал такую же животную радостную безмятежность, как после крови, выпитой досуха из человеческой тушки. Теперь, когда оба были сыты, а приближение бури щекотало струны нервов легкой тревогой, наслаждение достигало предела, напоминая балансирование на острие меча.

– Трехногие ящеры!.. – выругался Рехи, когда Лойэ все-таки сделала это – прокусила ему правое плечо, изогнувшись всем телом и подавшись вперед. Она вздрагивала и довольно рычала, не замечая, что ее острые клыки все еще впиваются в кожу и плоть любовника. Он тоже ощутил это не сразу, глухая боль пришла чуть позже.

«Страсть чем-то похожа на поедание друг друга… Страсть – тоже голод», – невольно задумался Рехи, вспоминая, с какой жадностью его язык сплетался с языком Лойэ, как упоенно он кусал ее припухшие тонкие губы, а потом и обнаженную маленькую грудь. Но тут же всплывали картины с человеческим мясом, вывалившимся из крынки в деревне. Голод… Поедание друг друга… Впрочем, эти воспоминания не приносили омерзения. Уродство и красота – что это? Лойэ ощущалась прекрасной на уровне чего-то неосознанного, забытого.

– Подумаешь, – отмахнулась она, умиротворенно откидываясь на шкуру мохнатого ящера, постеленную в углу хибарки. Из дальнего – противоположного – угла доносился храп одного из стариков: никто особо не отгораживался и не скрывался друг от друга. Если древняя развалина что-то и увидел, это оставалось его впечатлением. Так думали и Рехи, и Лойэ, и все в поселении.

– Будто ты всегда об этом мечтала, – поморщился Рехи, вспоминая, как Лойэ еще девчонкой нещадно била его, пользуясь тем, что у нее-то есть отец, а задохлика-сироту некому защитить. Но теперь… Теперь она тоже не собиралась становиться его собственностью. Грудь ее часто вздымалась, она слизывала кровь Рехи с подбородка, отчего глаза ее нервно бегали, изучая низкий потолок шатра, состоявшего из разномастных шкур ящеров. Но ее голод утолила бы только горячая человеческая кровь.

«Если бы мы не пили кровь людей, то могли бы торговать с ни-ми», – иногда вспоминались слова того чудака, который упрямо питался ящерами. В чем-то он был прав: эльфам лучше удавалось выслеживать рептилий. Обоняние и инстинкты прирожденных охотников подсказывали местоположение логова, помогали определять количество зверей в нем. Поэтому ящеров легко ловили – ради шкур. Тех, что поменьше, отправляли на одежду, тех, что крупнее, – на шатры. Из клыков делали оружие, а мясо использовали по-разному, но не для еды. Сцеживали в глиняные крынки кровь на черный день. Впрочем, в мире, лишенном света, не осталось различий между днем и ночью. В нем уцелели только те, кто сумел подстроиться под вечный мрак. Холоднокровные эльфы. Толстокожие ящеры – последние животные. И люди, которые были не лучше ящеров, если выжили. А эльфы – не лучше людей.

Лойэ лежала неподвижно, но в ней читалась скрытая нерастраченная агрессия, и Рехи показалось, что перед ним не девушка, а одна из диких рептилий. Кажется, она не до конца утолила голод, поэтому неопределенное стремление чем-то насытиться выражалось в ином желании.

«Что ж, здорово вышло!» – ухмыльнулся Рехи, уже придумывая злодейский план, как недокармливать девушку. Вскоре идея показалась слишком жестокой. Оба прекрасно знали, каково долгое время ничего не есть, чувствовать, как силы уходят из усыхающего тела. Кожа истончалась, навыки притуплялись, в ногах не оставалось легкости. Тогда мысли занимал только голод, терялись стремления и связность речи. Сон не приносил облегчения, потому что в нем алым туманом маячила пища, много-много еды! А пробуждение оглашал болезненный вопль отчаяния.

В тяжелые времена в общине так и сходили с ума: уносились в пустошь, неведомо куда, терялись среди пещер, отдавая свои кости на милость ящерам. Впрочем, некоторые возвращались, принося радостные вести или даже притаскивая пленников. Некоторые делились добычей, в общине тогда уже не существовало своих и чужих, терялись все остатки родственных связей. Кто успевал наесться – тот и выживал.

Помнится, Лойэ в один из таких ужасающих периодов оттолкнула Рехи от свежей тушки, да с такой силой, что он поразился. С тех пор он и приметил ее для отряда.

А потом, когда уже вместе им случилось удачно поохотиться, как-то само собой они оказались вдвоем, обнаженными, на подстилке из шкур. Голод – это голод, а сытость – это и страсть, и веселье, и что угодно. Но когда сытости нет, остается только болезненная мысль о крови, а вязкая жидкость, что бежит по телам ящеров, – отвратительная замена. Порой радовались и ей. Но не теперь… Теперь все мысли занимала буря.

– Как думаешь, стоит возвращаться в эту деревню еще раз? – говорила Лойэ, накидывая через голову робу и натягивая штаны.

– Пока не стоит, – ответил Рехи. – Но через какое-то время можно. Ты знаешь еще деревни?

– Не знаю. Чтоб их… Мне кажется, люди соберут новый отряд, чтобы выследить нас. Не хочу превращаться из охотника в добычу.

– А клык тебе на что?

Лойэ молча поскребла в шапке спутанных волос, слегка взбивая их, и села возле недошитой туники. Ее научила одна старуха, с тех пор у Лойэ получалась удобная одежда из размятых шкур.

Древних немощных эльфов не бросали, потому что они приносили пользу, храня память о прошлом. Откуда бы еще дети черного мира узнали, как снимать костяными и каменными ножами шкуры, сушить их и делать из них одежду? Откуда бы они почерпнули навыки изготовления обуви? А носиться босиком по щербатым камням – незавидный удел ящеров. Так что каждый житель деревни старался изготовить себе пару обуви из связанных шкур и кожаных тесемок. У Рехи, правда, получалось неказисто: самые первые сапоги ему помог сделать покойный Здоровяк.

Зато Лойэ нравилось орудовать костяной иглой, кажется, не меньше, чем клинком. Она ловко продевала тонкие полосы кожи, сшивая части заготовки. Рехи же сел рядом, задумчиво щурясь и потирая укушенное плечо. Главное, чтобы не загноилось! А то безобидная забава превратилась бы в большую проблему. Для Лойэ, правда, после таких «игр» могла возникнуть другая проблема… Но она об этом не задумывалась. Рехи же не представлял, что станет добывать пищу для кого-то, кроме себя.

Однако на будущее никто не строил планы. Все радовались настоящему, насколько вообще помнили значение этого слова. А следующий день скрывала завеса урагана, который навис над равниной. Ветер уже гулял по шатру, колыхал шкуры, словно тонкие лоскуты, неприятно лизал кожу. Рехи поежился и поспешил накинуть одежду, но больше никуда не двинулся, лениво наблюдая за работой Лойэ. Кому и зачем она шила? Вроде хотела обменять на что-то. А Рехи ничего не делал, только охотился. Из одежды его устраивала и снятая с убитого воина туника, которую он никогда не менял, старые штаны и недавно снятые с какого-то мертвеца сапоги.

– Не скучно же тебе, – протянул Рехи. Ему порядком надоело смотреть, как Лойэ сшивает неровные края шкуры. Но из шатра выбираться не хотелось: снаружи все неистовее завывал ветер, разнося шершавый серый песок, перемешанный с сажей и копотью. Они не ведали, почему в их мире все покрывал пепел, который приносили напитанные им тучи. Казалось, словно триста лет назад кто-то зажег гигантский костер. Рехи даже не совсем представлял, сколько это – триста лет.

– Я так успокаиваюсь, – отрезала Лойэ, нервно дергая прочную иглу. Кое-что из полезных мелочей оставалось от мира до Падения.

Порой на пути во время кочевания встречались развалины древних городов, мертвые, зловещие до дрожи. Некоторые утверждали, что видели между обломков сотни призраков. Старики со вздохами вспоминали какие-то крепости и замки. Что это такое, Рехи толком не понимал. Утрамбованные груды камней напоминали ему обычные скалы, только под ногами слишком часто скрипели кости сгинувших обитателей.

Под гул урагана мрачные картины сами лезли в голову, а в сердце невольно теснились дурные предчувствия. Лишь бы не повторился давний кошмар! Лишь бы… Нет-нет, скалы защищают от ветров, скалы ограждают от смерчей – только это и оставалось повторять. Но нарастал безотчетный страх замкнутого пространства. Рехи боролся с ним как мог, поэтому руки сами потянулись к талии Лойэ, потом к шее и волосам, немного погладили, задумчиво перебирая прядки. Страсть отвлекала от страха. Но на этот раз Рехи напоролся только на оплеуху, точно в детстве.

– Не мешай! – рявкнула на него Лойэ так, что старик в углу проснулся. А ее, похоже, страх отвлекал от возможной страсти. Она лишь неистово дырявила неподатливую шкуру, закрепляя грубые петельные стежки.

«Ну что с ней не так? Только что стонала и извивалась… Теперь – не мешай», – недовольно отшатнулся Рехи. От нечего делать он лег плашмя на мех, вытянув руки вдоль тела. Но заостренные уши чутко улавливали движение ветра за пределами деревни. Все ее обитатели тоже нервно замерли.

Доносился запах грозы, но молнии тонули за темной завесой, клубящейся над холмами. Рехи закрыл глаза, ему представилось странное парение над пустошью. Он будто наблюдал все отстраненно, с высоты черных туч. Он отчетливо рассмотрел, как тяжелый полог бури переползает через скалы, перекидывая через них жадные лапы. От этого образа Рехи встрепенулся, но убедился, что деревня все еще на месте.

А если буря и правда перевалилась через холмы? Но горизонт у края равнины все равно скрывался в дымке. Лишь бы через преграду не пришли гибельные завихрения, долгое время не приходили же. Но все этого безотчетно боялись, старались не думать, чтобы не привлечь беду. Лойэ же задумчиво покачивалась вперед-назад.

– Тебе было жаль Здоровяка? – решил отвлечь ее разговором Рехи. Тема все равно выходила невеселая.

– Нет, с чего бы? – пожала плечами Лойэ, не оборачиваясь. – Разве ты стал бы жалеть, если бы убили меня?

– Ну… ты-то не Здоровяк.

– А в чем разница? Кроме внешности, – небрежно бросила она. – Не думай, что нас что-то связывает.

– И не думаю. Ты просто прокусила мне плечо! – усмехнулся Рехи, потирая место возле ключицы. Два отверстия от клыков уже не сочились кровью, у эльфов она, густая и вязкая, вообще быстро сворачивалась. Чтобы совсем не застыла, наверное и требовалась подпитка в виде крови людей.

– Совсем молодежь друг друга не ценит… А в старые времена… клялись в любви до гроба, – внезапно вклинился в разговор старик из угла, и это было привычное брюзжание.

– Ты еще скажи, что когда-то эльфы не пили кровь! – осадил его насмешливый Рехи. – Давай, старик, это твоя любимая сказка.

– Так рассказывают… Когда-то эльфы служили идеалом для людей, – пошевелилась сморщенная развалина в окружении дырявых шкур.

Бесконечное число морщин перепахали бесформенное лицо в обрамлении редких седых волос. Тощее, как скелет, тело двигалось слабо, неохотно. И как они все-таки еще жили? Словно кто-то в наказание обрек их на такое существование.

– Почему же они… мы… стали пить кровь людей? – заинтересованно подала голос Лойэ, повернув голову.

– Ты видишь другой корм в этой пустыне? – отмахнулся Рехи. Сама ведь любила охоту! Чего ей не хватало? Будто кому-то было дело до правды. Хоть правда, хоть ложь – уже ничего не изменилось бы. Сказки только заставляли верить в мистическое спасение с помощью великого чуда или унижали рассказами, будто когда-то эльфы считались идеалом. Да и для кого! Для людей! Зачем идеалы еде? Ах да, люди тогда тоже друг друга не лопали.

– Но что было до Великого Падения? – настаивала Лойэ, отложив в сторону работу.

– Мир, – непонятно отвечал старик. Рехи задумывался, что такое вообще «мир». Он знал деревню, долгую дорогу, скитания без конкретной цели, короткие и длинные стоянки, вылазки за едой, тропы между темных скал.

– Сейчас не-мир? – спросил он.

– Сейчас его остатки, – мрачно проговорил старик, уставившись перед собой.

– Почему вы называете это Падением?

– О! О-о-о-о! – старик затянул долгую монотонную мелодию, голос его то хрипло стенал, вторя порывам снаружи, то срывался на горловой свист.

– Ну хватит уже! – топнул ногой Рехи.

– Да, Великое Падение… Великое… – Сморщенные широкие ладони закрыли лицо рассказчика. – Оно случилось не сразу. Сначала была Великая Война. Когда Темный Властелин вышел против эльфов, он пытался поработить весь мир. Он восседал на гигантском троне из костей и черепов. И прислуживали ему… ему… – старик недовольно хлопнул себя по безжизненно вытянутым ногам. – Забыл… я все забыл!

Сказка не удалась, впрочем, ее все слышали много раз. Рехи бы сам сумел закончить: «И прислуживали ему самые мерзкие твари, начавшие эту войну. Среди них были и эльфы, и люди».

Пожалуй, стариков и правда оставили на веки вечные в наказание за Великую Войну. Сами же об этом рассказывали. А верить или нет… Рехи никого не осуждал, потому что не представлял, как выглядел прошлый мир. Те же старики рассказывали, что и в нем сиротам жилось несладко. Их так же шпыняли и мучили, хоть в пустоши, хоть в городах. Поэтому Рехи не жаждал каким-нибудь колдовством отмотать время и предотвратить Падение. Если случилось, значит, заслужили.

Хотя… что случилось? Великая Война, Великое Падение, Великий Темный Властелин… Все у них звалось «великим», а на деле оказывалось премерзким. Темный Властелин – нелепое прозвище. Похоже, его истинное имя из страха забылось. Чего он хотел? Не верилось, что кто-то один способен раскрошить целый мир. Порой хотелось плюнуть ему прямо в лицо, чтобы перечеркнуть весь воспеваемый суеверный страх, пришедший из сказок. Рехи бы не устрашился, так он убеждал себя.

– И где же он теперь? – живо интересовалась Лойэ. Она в детстве редко слушала эти россказни. Это Рехи рос со стариками, изгоями общины. В какой-то мере он был благодарен им: они служили его защитой в детстве, весьма зыбкой, но все же позволили не умереть с голоду.

– Э-э-э… Властелин-то? – старик пренебрежительно махнул рукой. – Подох, как и все мы. Тьфу, туда ему и дорога. Думал править, а со своей магией просто разворотил все… – но глаза старика остекленели, он подался вперед, шепча в беспричинной панике: – Без возврата. Возврата нет!

«Возврата куда?» – подумал Рехи, пожимая плечами. Его все это почти не занимало, вязло на зубах унылым пересказом одного и того же. Улеглась бы только поскорее буря! Ведь ждала новая охота, крови хватало всего на неделю. Опять захотелось плюнуть Темному Властелину в лицо за этот вечный голод…

– Говорят, если пойти в сторону красных сумерек, то можно выйти к разрушенной цитадели Темного Властелина, – продолжал старик взволнованно, словно прочитал его мысли.

– И зачем мне это? – картинно закатил глаза Рехи. Лучше бы они сохранили знания предков, как спасаться от ураганов.

– Чтобы узнать правду о том, что случилось со всеми нами. Оттуда никто не возвращался, но идет слух, будто там заключены все ответы.

– К ящерам все ответы, старый дурак, если оттуда никто не возвращался, – вышел из себя Рехи.

Внезапно, точно вторя вспышке гнева, порыв ветра ударил в стенку шатра, оторвал от земли одно из креплений, пошатнув подпорку. Жилище покосилось. Его восстанавливали после частых падений без особого труда. Лишь бы укрепленные опоры не переломало. И теперь как раз они угрожающе заскрипели. Рехи выбрался наружу, в глаза и нос тут же набился песок с пеплом. Кашляя и шипя, он попытался позвать кого-то из селян, спросить, что происходит, но голос потонул в лютом гомоне.

Ураган! Ураган окутывал деревню. Неужели он все-таки перешел через скалы?

«Надо уходить… Надо уходить!» – понял Рехи, возвращаясь в шатер, чтобы предупредить остальных. Хотя он не представлял, куда бежать. Тело металось без конкретной цели.

Поселение слишком привыкло, что скалы ограждают их от всех напастей, они роковым образом потеряли бдительность. Планов спасения не существовало.

– Говорят, эта буря будет сильнее, чем предыдущие, – неожиданно равнодушно объявил старик, впадая в оцепенение. Отчего-то он улыбался. Ему-то хорошо! Он свое отмучился! А Рехи хотел жить.

– Кто говорит? – вздрогнула Лойэ, уже приторочив к поясу клык. Она тоже готовилась бежать.

– Духи! Духи повсюду! Двенадцатый Проклятый говорит с нами! – заголосил трехсотлетний старец, вскинув руки в экстатическом воодушевлении.

– Замолчи, старый дурак! Не поминай… – исступленно крикнул на него Рехи, но в тот миг страшный порыв налетел на шатер, раздался оглушительный скрип.

– Это из-за тебя! Из-за тебя мы гибнем! Ты вспомнил Проклятого! – истошно закричал Рехи.

Опоры скрипели, ветер вырывал шкуры – шатер рушился. Ураган добрался до деревни, взметнув вихрь пепла и осколков. Песчаная буря погрузила целый мир в кромешный хаос. Был мир – остался хаос… На Рехи разом навалился весь пережитый ужас детства. Песок снова сковывал его по рукам и ногам плотными арканами.

Он потерял из виду Лойэ. Рехи пытался удержать ее руку, но ветер оказался сильнее, их пальцы разомкнулись. Все исчезли, крики селян доносились слабым писком, собственный вой был всего лишь задушенным хрипом, горло забил песок. И только отчетливо гудел возглас старика, который впервые за долгие годы встал во весь рост:

– Гибнем?! Мы погибли триста лет назад!

Он безумно смеялся до тех пор, пока буря не поглотила его тщедушное тело. Но Рехи уже ничего не видел. Удар стихии опрокинул его, словно перебив ноги. Он запутался в остатках шкур и едва не напоролся на собственное оружие. Зрение и слух не подсказывали, куда ползти. Крупный озноб скручивал живот, прошивал тело… Животный ужас не позволял направлять собственные движения: Рехи то ли бежал, то ли уже лежал с переломанными руками и ногами – не понять. Вскоре он просто замотался в широкую шкуру, позволив песку накрыть его гибельной волной.

Голова лопалась от удушья. Воздух иссякал, ураган выкачал его из сплющенных легких. Воздуха бы! Хоть каплю воздуха! Без него еще страшнее, чем без еды. Им завладела лишь сдавленная дикая мысль: «Это смерть? Смерть?»

Рехи не хотел умирать, об остальных он уже не думал. Удар по голове чем-то тяжелым едва не вышиб дух, лишив сознания. Настала кромешная темнота…

Другой голод

Спекшиеся кровоточащие губы бередил песок, глаза под опухшими веками невыносимо саднило. Рехи не задавался вопросом, жив ли он. Если еще больно – жив. Он не удивлялся чудесному спасению. Единственной эмоцией при пробуждении оказался гнев, скрутивший тугой узел за грудиной. Там зажегся костер, черное пламя которого наделяет способностью плеваться ядом. Беззвучным шепотом были произнесены все вспомнившиеся ругательства, даже людские. Стало чуть легче.

Рехи с трудом выпутался из шкур. Кулаки уперлись в песок, заставляя тело слегка дернуться вперед. Ноги сковал небольшой бархан. Бурю как будто наделили разумом, заставили преследовать одного эльфийского выродка. Да-да, выродок, никому не нужный, а теперь оставшийся один в целом мире, лицом к лицу с волей стихии. Но Рехи не сдавался и полз вперед, вытягивая связки под коленями и вывихивая лодыжки, фыркал и отплевывался. Ничего, не впервой. Не впервой извиваться рассеченным червяком. Не впервой рвало желчью от давящего легкие кашля. От этого даже легче, меньше песка в горле, хотя нет, там словно поселилась колючка, выбивающая злые слезы из иссушенных глаз. Нет, слезы нельзя: телу нужна влага. С рвотой и так ушли остатки пищи.

Да уж, удачно поохотились! Лучше бы остались там, в горах среди пещер. Лучше бы… Однако никому нет дела до непроизошедшего. Отряд вместе с деревней раскидало по пустоши. Рехи даже не задумывался, где он. Выбраться бы! Выпрямиться в полный рост, пересилить волю неутихающего ветра.

Главное – не поддаваться панике, не вспоминать ужас детства, потому что тогда Рехи был хлипким сопляком, а теперь дорос до воина, вожака стаи. Да, стаи, в которой числилась и Лойэ. Хотя вряд ли она уцелела. Никто не выживал в умирающем мире. Старики не просто так голосили, что настают последние дни. Может, им было лучше знать?

Рехи не привык сдаваться, но борьба с песком выжала его, скрутила в обессиленный жгут. Он вновь болезненно проваливался в подобие небытия. Руки дрожали, пульсирующий живот соприкасался с песком. Разум покидал тело и вновь парил над пустошью неуловимым ветром. Рехи в оцепенении отчетливо видел развороченные останки того, что недавно называлось деревней.

Из песка торчали шатры, вернее, их фрагменты: кости сломанных опор, разорванные шкуры, черепки утвари. И в этой беспорядочной мешанине медленно умирали эльфы, кто-то пытался двигаться, кто-то тихо стонал от боли. Знакомые лица не различались, помощи тоже ждать не приходилось. Песок окропила их холодная кровь, смешавшись с пеплом. Из открытых переломов рук, ног, шей желтоватыми осколками виднелись развороченные кости, с которых свисали куски мяса.

И это ели люди? Что ж, они не дождались бы пиршества на останках эльфов! Песок хоронил все – тела, образы, воспоминания, мысли. Так даже лучше. Лучше, что нигде не встретилось изуродованного трупа Лойэ. Она так и осталась на грани сознания прекрасной, горячей и дикой. Так лучше, даже если самому предстояло скоро отправиться следом за ней.

Рехи никогда не задумывался о том, что его ждет после смерти. Он слишком хотел жить. Но не в тот момент. Сил совсем не осталось… Боль – единственный признак того, что он все еще жив. Но ведь и умирают через мучения. Кажется, ему не удалось обмануть судьбу, да никто и не обещал ему избранности. Одна из множества жертв… Сколько их было? Четыре руки? Пять рук? Десять раз по десять рук? Или еще больше? И он – всего лишь один палец на этих десятках рук, наверное, безымянный или мизинец. А для себя ведь каждый избранный…

И теперь он тонул в песке, его засыпал пепел, отчего хотелось как следует проморгаться, да не получалось. Глаза ничего не видели, только в обычном красноватом оттиске расплывался туман. Буря еще не улеглась, накрывала новыми порывами и хоронила заживо. Но тело дергалось и дергалось вперед, разгребая угрожающий гибелью саван.

Колотило крупным ознобом, почти судорогами, скрючивающими пальцы и ладони. Ничего, так даже удобнее рыть путь вперед – как лопатой. Лишь бы не провалиться в галлюцинации, лишь бы не упустить драгоценное время, отведенное до страшного момента, когда песок возведет очередной курган. Нашелся же усердный строитель! Рехи даже ухмыльнулся, но поперхнулся воздухом и снова уткнулся лбом в пепел.

«Давай! Ну, давай же! Скормить тебя ящерам! Копай, слабак!» – рычал на себя пленник пустыни. В безвыходных ситуациях всегда помогало, и к ящерам он слал поддержку ближних с их ободряющими речами. Швырнуть себя вперед он сумел бы и сам. Но в тот миг его охватило отчаяние: измученное тело не слушалось злых призывов рассудка.

И все тем же парением вне сознания Рехи рассмотрел, как от дальних холмов жадным облаком пыли резво бегут вездесущие ящеры. Только их не хватало! Как будто сам на себя накликал. Кто же хотел на самом деле, чтобы его сожрали эти твари? Это тоже какая-то форма каннибализма: пожирание холоднокровными ящерами таких же холоднокровных эльфов. Они почуяли слабость разрушенного поселения двуногих существ, вышли из спячки, потревоженные зовом урагана, и выбрались из своих пещер.

Ящеры… кругом одни ящеры. Вот их зловонные клыки, каплющие ядовитой слюной зубы, вот – раздвоенные языки. Приземистые тела, торчащие по бокам кривые лапы, свалявшаяся от долгой спячки шерсть. И маленькие кружки злобных красных глазок с вертикальными зрачками.

Клыки впивались в плоть, смешивали пласты кожи и мышц с обломками костей. Заглатывали целыми кусками, не пережевывая. Жители поселения пропадали в бездонных желудках, обреченные перевариваться в течение долгой спячки, бесконечно крутиться в едкой кислоте.

Рехи помнил, как однажды на охоте вспорол мелкому ящеру брюхо и едва насмерть не обжегся брызнувшей оттуда жижей. От нее потом дымился песок, с трудом поглощая мерзкий запах.

Ящеры… да, всюду ящеры. Их жадный клекот возвещал о начале пиршества. Впрочем, каннибалы орали не лучше, да и сам Рехи после удачно пойманной добычи буйно радовался. Что скрывать? Что ценить? Что откладывать? Тихонько ожидать вот таких катастроф?

Миру пришел конец, и не этому огромному непонятному «нечто», которое старики называли «мир». Нет-нет, разрушился привычный мир Рехи. Он мог трижды ненавидеть деревню, проклинать каждого ее жителя, но под неподъемной крышкой из песка пришло осознание: это и оказался его мир – понятный, познанный, кочующий среди пустоты всего остального, однажды по чьей-то ужасной глупости выбравший эту мнимо безопасную равнину.

Так и гибнут миры: от неверного выбора, от близости логова ящеров. Рептилии торопливо перебирали лапищами, и Рехи не знал, как он это чувствует. Он отчетливо видел, как змеятся вдоль камней гибкие тела, одни покрытые мехом, другие – чешуей. Кажется, они решили отомстить за охоту на них, упивались своим превосходством, набивая пасти свежей плотью, находя ее по запаху, мастерски выкапывая из-под пепла. Чуткие ноздри Рехи тоже улавливали свежий дух смерти и крови, смешавшийся с запахом его собственной желчи и вонью вывалившихся внутренностей тех, кому не повезло наткнуться на острые ребра шатров или собственное оружие.

Стоило подумать об оружии, как что-то едва не вонзилось прямо в живот. Рехи инстинктивно втянул его, отчего показалось, что кишки прилипли к позвоночнику. Ну что ж, лучше так, чем выпотрошить самого себя заветным клыком. А уж показалось, что меч пропал навечно.

Рехи встрепенулся и вновь принялся жадно разгребать песок, потому что слух улавливал клекот приближающихся рептилий. Или это ветер перешептывается с сонмом новых призраков?

Вроде и немного их, всего-то деревня. А много – это сколько? Целые города? Там разрушения казались больше, но это были совсем чужие для Рехи миры, чужие печали.

Его волновало, как вытащить из-под себя клинок, да еще отравленный. Хорошее изобретение для искусных воинов – любая рана оказывалась смертельной. Только пить кровь жертвы потом запрещалось. Оружие использовали только в прямых стычках с людьми, враждебными племенами или ящерами.

Рептилии же неумолимо приближались. Уже не приходилось пользоваться каким-то неведомым третьим глазом, чтобы отчетливо уловить метание стремительных теней вокруг. Свежатина… Всех притягивала свежая еда, теплая кровь. Рехи торопливо обдумывал, как поступить: замереть и прикинуться мертвым или попытаться дать отпор.

Слабость сковывала руки и ноги, а точное количество ящеров никто бы не подсказал. Чудилось, что их целые орды. Вот уже не в видениях, а в настоящем кривые лапы с острыми черными когтями разрывали и переворачивали остатки скарба в поисках плоти. Не в бестелесном парении, а в непосредственной близости от головы щелкали пасти. От исходящей из них вони к горлу снова подкатывала желчь, но скоро даже она иссякла.

Рехи старался не шевелиться, но он не сдавался, не отдавал себя на милость судьбы. Рука осторожно нащупывала рукоять оружия, пальцы, уже не сведенные дрожью, привычно сжались на кривом отростке, бывшем изначально корнем острого зуба. Да, вот она, знакомая кожаная оплетка. Сражаться пришлось бы левой рукой, но Рехи никогда не делил навыки. Лево-право… Он даже не особо понимал значение этих слов. Он умел управляться с клыком обеими руками. Когда вокруг рыщут голодные твари – это главное.

«Жди… еще жди!» – командовал Рехи сам себе. В голове всегда отчетливо звучал собственный голос. Сам себе хозяин и командир, он научился слушаться этих коротких приказов, которые выражались порой не словами, а отточенными рефлексами. И теперь он ждал.

Песок, который снова засыпал почти с головой, зашевелился: сверху доносилось деловитое копошение. Ящер нашел себе подходящую добычу, еще не догадываясь, что его поджидают.

«Не сейчас. Пусть откопает тебя», – твердил Рехи, однако сердце замирало в груди, а с висков сочился холодный пот, отчего к ним липло еще больше шершавых песчинок и невесомых хлопьев пепла. Момент для атаки выдался бы всего один – заветный и неуловимый. Поторопиться – обречь себя на ловушку из песка. На зов убитого ящера могли кинуться его сородичи, туша бы вдавила Рехи в землю. А промедлить – та же верная смерть, но еще более мучительная и постыдная. В мире эльфов худшим кошмаром считалось превратиться в чей-то обед.

Воины верили, будто от такой гибели не попадут в какие-то далекие дали, прекрасные и веселые, где павшие в бою вечно празднуют и буянят. Так Рехи понимал старинные рассказы, осколки веры прошлого мира. А сам цеплялся за тело, не желая с ним расставаться. Уж что там после смерти – не особо важно.

А вокруг царствовали голод и пожирание других тел. Рехи с отвращением чувствовал себя аппетитным, пусть и костлявым, куском мяса. Какой-то ящер позарился на него, еще живого, еще трепыхавшегося и, наверное, вкусного.

Когтистые лапы царапнули вдоль спины по тунике (повезло, что одежду шили из кожи рептилий), больно дернули за свалявшийся клубок волос. Тогда сердце сжалось на миг, а в висках оглушающе застучало.

«Еще не сейчас, еще не сейчас», – едва не воя, приказывал Рехи, но все еще сжимал меч под грудью, однако уже постепенно отводил руку. Секунды – эти капли воды – стекали быстро и… все-таки медленно. Ящер почему-то остановился, словно намереваясь посмаковать будущую добычу. Или его отвлек собрат по стае?

Рехи сглатывал горькую слюну, отсчитывая вздохи до броска. Оружие постепенно высвобождалось, оставалось только взмахнуть им под нужным углом, чтобы всадить ящеру под пасть, прямо в череп. А дальше – бежать, пока остальные не заметили. Обычно они атаковали стаей, как и эльфы, поэтому силы оказывались равны. Но не теперь… не теперь. Рехи знал наверняка одно: ничто уже не останется прежним. Судьба непонятно зачем требовала измениться. Но до чего же это оказалось тяжело!

И разве герои прошлых эпох, до Падения, не боялись? Разве не так же отсчитывали вздохи до решительного броска? Разве как-то иначе желудки скручивало предельной тревогой, разве не так же тошнило от песка и ран? Это потом всё обтесали и украсили в легендах, добавили чудесные подробности великих подвигов и мудрые мысли в просветленных умах. А так… Страшно. Очень страшно. Но выбора-то не оставалось! Кто не сдавался, превращался в героя. Если не в героя, то просто в выжившего скитальца.

Рехи, как и всегда, сражался лишь за одного себя. Он не думал ни о Лойэ, ни о соплеменниках, когда лапы ящера снова принялись за раскопки. И вот когда в проеме над головой показалась отвратительная пасть, Рехи резко дернулся влево, а потом атаковал снизу вверх. Рука окрепла и безотказно повиновалась, избавившись от дрожи.

С глухим чавканьем клинок пробил складки под пастью ящера и врезался рептилии прямо в череп. Ящер отпрянул, вытягивая за собой Рехи, который не намеревался отпускать рукоять.

«Вот так намного быстрее!» – проскочила шальная мысль, однако никто не говорил о скорой победе. Тварь не желала так просто издыхать. Видимо, удар пришелся не в крошечные зачатки мозга, а в артерии шеи, поэтому вдоль левой руки Рехи сочилась вязкая темная кровь, а сам ящер бесновался и бился, мотая головой из стороны в сторону. Но Рехи не сдавался. Он уперся в песок обеими ногами и выдернул клинок из пасти ящера, но лишь затем, чтобы снова обрушить его на противника.

Однако ящер быстро обернулся вокруг себя, сбивая нападавшего хвостом. Ноги и живот пронзила острая боль, от которой Рехи завыл, закусывая губы. Проклятый хвост! Впрочем, еще удавалось пошевелиться, значит, кости остались целы, значит, еще оставалось время на одну решительную атаку.

Рехи ловко перекинул клык в правую руку. Превозмогая острую боль в икрах и коленях, он вскочил, отрываясь от земли в прыжке, и перемахнул через жадно щелкнувшую пасть ящера, чтобы оседлать его загривок и всадить клинок по самую рукоять прямо в темечко. Тогда ящер заревел и обмяк. Пару раз дернулся отвратительный шипастый хвост, лапы загребли пепел, и туша замерла.

Рехи обессиленно сполз на землю, мечтая забыться крепким сном, но пришлось вставать, тяжело опираясь о бок твари. «Идти, надо идти… Надо!» – неуверенно твердил командир в голове. Мысли сбивались, дыхание было прерывистым.

Теперь он хромал на обе ноги, пусть и временно, но скорость бега непозволительно снизилась. А уходить куда подальше следовало прямо сейчас: как и в его видениях под слоем песка, в деревне шел кровавый пир. Хорошо хоть ящеров, а не каннибалов. Стать обедом двуногой падали – самая позорная смерть для эльфа. Хотя ящеры ничем не лучше, но мертвым уже все равно, кто и как терзает их тела. Это уцелевшие способны испытывать стыд.

Рехи не понимал, рад ли спасению. Вместе с жизнью длилась боль. Каждый шаг выбивал из глаз жгучие слезы. Что, герои древности разве не плакали? Не стонали от ран? Все-то в легендах врали красиво и правильно. Только они с их хвалеными правилами разрушили мир, срубили его под корень. Как ураган, который разметал все, что помнил Рехи на протяжении «четырех рук» лет.

Оставалось только плутать между скал, принюхиваться и прислушиваться, обнимая избитое тело руками. Удар пришелся на ноги и правый бок, что-то там нестерпимо билось и ныло, когда Рехи глотал скупой воздух, наполненный липкими частичками пепла.

Он закашлялся и опустился на одно колено, но неподалеку послышалось копошение ящеров. Они вгрызались в тело селянина, обгладывали кости, перемалывали хрящи. А в мертвом лице узнавались черты соотрядника. Еще недавно они вместе штурмовали деревню людей, а теперь никого не осталось. Ни юных, ни древних.

Рядом с парнем обнаружился и один из стариков общины, растерзанный и выпотрошенный. Они-то хотели умереть – измучились от наказания не-жизнью. Вряд ли до Падения они догадывались, что через три сотни лет – да сколько это вообще? – их телами полакомятся отвратительные хищники. Никто не уцелел. Никто. И Рехи даже не пытался кого-то откопать, потому что повсюду слышалось жадное чавканье, прерываемое лишь суматошной грызней ящеров друг с другом.

– Лойэ… – тихо позвал Рехи без особой надежды. Но голос прозвучал писком, украденным ветром. Да и кого звать-то? Конечно, подруге не удалось уцелеть. Может, ей повезло больше, чем ему. Рехи так устал, что его все чаще посещала мысль: не зря ли так упорно откапывался из-под песка? И все же он не выпускал из руки меч и брел к холмам, подальше от деревни и логова ящеров. Он не догадывался, сколько прошло времени, разве только плотно сбитое черное небо над головой успело осветиться красноватым туманом и снова угаснуть для вечной ночи. Боль не кончалась, она отделилась от сознания и предвещала неизбежность разложения всего и вся.

«Идти… надо куда-то идти. У меня больше нет мира. Но осталась дорога», – подумал Рехи и в следующий миг набрел на узкую пещеру в одной из скал. Он ушел уже достаточно далеко, чтобы его не преследовали ни ящеры, ни призраки тех, кто не пережил бурю.

«Теперь я понимаю, что значит разрушенный мир, что значит голод… другой голод», – думал Рехи, скрючиваясь на голых камнях. Он не мучился от холода – хотя бы с этим повезло от природы, – поэтому прятался, словно дикий зверь, без костра.

Терзал голод, но какой-то другой. Есть не хотелось: уж очень ныли ноги, гудели, словно склоны перед камнепадом. Но нет, терзал другой голод. Голод потерь… Наверное, это так называлось. Словно вырезали кусок из души, вырвали кожаным лоскутом и не пришили к нужной заготовке. Голод одиночества? Да, пожалуй, именно он, тягучий, унылый, оставляющий дыру где-то не то возле желудка, не то прямо в сердце. Ведь все в жизни измеряется голодом, да только он разный. И этот оказался новым, крайне неприятным.

Рехи остался один. И осознание этого навалилось, как сбивающие с ног песчаные волны. Мысли затопила предельная усталость, но даже в полубреду преследовала горькая пустота. Он не видел смысла в таком существовании. И от бессмысленности к нему тянула жадные лапы смерть, предлагала сдаться, напоминая, что без своего племени в пустыне не выжить, можно и не бороться. Но нет! Он же выбрался из песка и победил ящера, к тому же он и так всегда сражался в одиночку.

Может, надо было просто выдумать новую цель? Или не выдумать, а прочитать в шепоте ветра, будто кто-то всегда звал его. А теперь, слившись с голодом одиночества, этот голос обрел неприятную осязаемую силу. Что-то велело двигаться дальше…

После нескольких часов беспокойного сна Рехи решительно вышел на узкий каменистый карниз и всмотрелся в горизонт. Там, у самой кромки, неизменно поблескивало далекое алое зарево. Каждый раз на охоте он рассматривал этот маячок с возвышенностей, по нему зачастую и находил путь среди однообразных камней и песка.

Вспомнились рассказы о Темном Властелине и его Разрушенной Цитадели. После всех потрясений бред старика больше не казался бредом. Рехи был уверен, что тварь из крепости все еще не сгинула, иначе Цитадель не светилась бы, иначе не тянула бы туда неведомая сила. Или хотелось не просто скитаться, а идти к определенной цели?

«Дать в морду Двенадцатому Проклятому за то, что сделал со всеми нами!» – вспомнились собственные наглые намерения. Не такие уж плохие, когда не осталось других. Только дорога, только путь, но теперь обнаружилась точка назначения, бессмысленная и почти недостижимая. Но Рехи отличался упрямством.

Он поправил клинок на поясе и подумал: «Красные сумерки, значит? Пойду в сторону красных сумерек. К Разрушенной Цитадели».

Встреча

Колени набрякли темными мешками кровоподтеков: удар хвостом оставил свой след надолго. Но Рехи шел вперед, переступая по запыленной земле. Предполагалось, что где-то здесь затерялась тропа между скал, но по ней так давно никто не ступал, что она не отличалась от бездорожья.

«Цитадель… Цитадель… На кой ящер мне Цитадель?» – периодически возникала в голове здравая мысль. В висках стучало, взгляд туманился, во рту поселилась сухость, а на зубах привычно скрипел песок, ступни горели – все как обычно. Не первый раз случался такой долгий переход без пищи и отдыха. Рехи знал, что способен брести вперед до следующей смены красных сумерек. Потом немного отдохнуть, подремать и снова идти. А за ним ступала шаг в шаг, стежок в стежок на рваном полотнище дороги черным силуэтом бесславная гибель. Впрочем, что такое эта слава? Память в умах народа? А если нет ничего – ни народа, ни памяти?.. Только погруженный в вечную ночь мир.

«Есть хочется», – временами думал Рехи, но тут же давил эти слова в сознании, чтобы не усугублять мучения тела. Всегда помогало, с детства, когда он еще не умел охотиться, а еда ему доставалась только каким-то чудом. Как он вообще выжил? И для чего?

«Цитадель», – твердил себе Рехи, временами поднимая глаза на горизонт, где багровым пятном исправно маячило нечто вроде крепости. Если глазам видно, значит, не настолько далеко. Но после смены красных сумерек расстояние не слишком-то сократилось. А существовала ли Разрушенная Цитадель?

Возможно, на горизонте маячил мираж. И все равно надо было идти, хоть куда-то, хоть к какой-то цели, а не возвращаться к разоренной деревне. С ней ничего не связывало, и там никто не ждал. Посещали мысли наведаться знакомым путем в поселение каннибалов, чтобы восполнить силы. Но сражаться с целой деревней в одиночку – нереально… Если бы попался отряд охотников, возможно, удалось бы выследить неопытного мальчишку.

Рехи помнил, что впервые его молодые изогнутые клыки впились в шею неудачливого охотника, ровесника. Они оба тогда жутко напугались: тот мальчишка увлеченно выслеживал мелкого ящера, забыл об осторожности и отбежал от своих. Да так и пропал в пещере за скалами, где из тени атаковал юный хищник. Рехи тогда не колебался ни мгновения, разве только боялся напороться на копье, но голод пересилил страх. Он впервые испытал вкус настоящей свежей крови, хлынувшей потоком из неумело разорванных шейных артерий, горячей, смешанной с частицами выдранной кожи. Паренек не успел даже вскрикнуть, хотя все равно пришлось заломить ему руку с копьем и зажать рот. Ловкое тело эльфа само среагировало. Рехи четко помнил свою первую победу. Как же прекрасно он тогда поел…

Видения минувшего прервались. Что-то неприятно царапало правую щеку и лоб. Рехи приоткрыл отяжелевшие веки: он обнимался с иссушенным деревом. Этого еще не хватало!

Старики рассказывали, что раньше на этих палках распускались и шелестели листья, зрели плоды. Фантазия рисовала что-то невообразимое, а взгляду всегда представали только застывшие скелеты растений. Теперь один из них послужил подпоркой для ослабевшего тела.

Рехи не определился, то ли он заснул, то ли потерял сознание, то ли просто слишком крепко задумался, позволив себе улететь в прошлое. В те времена ему казалось, что жизнь довольно паршивая штука. Теперь же помимо голода пронзала неведомая пустота. Тьма.

Как ни странно, но его бывшая деревня источала тусклый свет, каждый член общины вплетался в единую сеть. Старики, на которых Рехи непрестанно орал, строптивая стая молодых эльфов, Лойэ, с которой словно бы ничего не связывало, даже неизменно понукавшие и презирающие молодняк матерые воины – все они придавали существованию общины какой-то смысл.

А потом смерть всех пожрала, и наступила пропитавшая все насквозь темнота. И что осталось? Что? Рехи всегда считал себя способным выжить в одиночку, но чем дальше он брел, тем меньше удавалось убедить себя в оправданности цели.

«Ну, дашь ты ему в морду? И что дальше?» – точил сознанье гадкий червь сомнений. Рехи продолжал обнимать дерево, хотя уже воротило от нелепости собственной позы с полусогнутыми, безумно саднящими коленями. Но отлепиться от иссохшей облезлой коры и двигаться дальше не удавалось. Усталость сочилась по венам вместе с застывающей кровью. Организм просил подпитки, иначе обещал заживо заморозить хозяина изнутри. Все вспоминался тот чудик с кровью ящеров. Сейчас бы и она подошла для временного восполнения сил.

В деревне Рехи знал, где искать пищу. А теперь… Теперь осталось только одно дерево, единственный столп мироздания, вбитая кость между землей и крышей туч.

Чудилось, что пространство сужается, пустошь скукоживается, обступает и сдавливает со всех сторон. Кажется, случился тяжкий приступ, может, начинавшегося безумия, может, вернувшихся видений?

«Голодный обморок, чтоб его к ящерам трехногим!» – смутно догадался Рехи. Не так уж и важно, когда дыхание сбивалось, а тяжесть меча – единственной вещи, взятой в дорогу, – представлялась непомерной.

«Главное, не упасть, главное, не упасть!» – твердил внутренний голос. Рехи понимал, что если рухнет на черный песок, то уже не поднимется никогда и присоединится к погибшим. Может, не так уж и страшно. Рехи привык делать все наперекор судьбе и всем, кто мечтал растоптать его. Но веки снова тяжелели, вдохи превращались в пропитанный пылью хрип. Заснуть бы в объятиях этого дерева, если больше ничего не существовало, если здесь заканчивался путь… Но ведь он так и не начался!

Рехи глухо зарычал и уперся лбом в кору, стесывая кожу мелкими сучками, чтобы растормошить себя, вывести из оцепенения. Он же не изменился, те же руки, ноги. Разве только чернота внутри сжималась, выкачивая воздух из легких. Чернота навалившейся смерти, перекресток пространства, отмеченный древом.

Сломленный странник скреб пальцами кору, царапался наверх, лишь бы разогнуть колени. Но не выдерживал ожесточенной борьбы с бессилием. Глупо и паршиво проигрывать в самом начале пути, но у множества отчаянных скитальцев путь закончился, так и не начавшись.

Кто-то бредил славными подвигами и погибал, так и не взмахнув мечом. Кто-то мечтал о чудных далях, умирая в шатре деревни. А старики, подпитывая мечты безумцев, рассказывали про далекий Последний Бастион, где остались знания предков, где сохранились растения и животные. А потом кто-то недобрым словом с сожалением вспоминал одно исчезнувшее поселение эльфов. Однажды они уверовали в этот миф и ринулись вперед, увлеченные иллюзией великого спасения. Община Рехи осталась на месте, кто-то вздыхал, что зря, но вестей о соседях долгое время не было. Потом при одном из переходов кочевники наткнулись на груду разбросанных обглоданных костей да часть нехитрой утвари. Как раз в том направлении ушли беспокойные соседи.

Рехи не желал становиться одним из таких же ненормальных путников. Впрочем, жизнь оседлого хищника-одиночки тоже длилась недолго. А новую общину найти не удавалось, да его бы и не приняли. Тупик! Повсюду! Рехи резко дернулся вверх, встал. Но качнулся и все-таки упал с глухим стоном и воем.

Вот и все… Сбывались все кошмары. Он уже не боялся смерти, просто жгла лютая досада: и стоило с таким трудом выкапываться из-под песка, биться с ящером, брести куда-то, чтобы по непонятной причине вот так рухнуть, рассыпаясь золой. От несправедливости мира Рехи кусал песок, словно намеревался проглотить целиком весь мир, прогрызть его насквозь. Но потом прошло и это. Все замерло.

Он умирал. Все еще не смирился духом, но его тело отдавало себя на волю небытия. Проклятая оболочка… Приходится охотиться, есть, отдыхать – все ради нее. А ради себя хотелось только убить Двенадцатого Проклятого, который допустил это безобразие вокруг. Но кто бы позволил? Весь мир был против очередного скитальца. Будто этот хваленый и проклинаемый Темный Властелин в лице бесприютных ветров здесь всем заправлял.

Внезапно сомкнутые веки пронзил невероятно яркий свет. Рехи вскинулся, заслоняя лицо рукой. Оказывается, тело все еще двигалось! И даже удалось приподняться, принюхаться. Повеяло непривычной свежестью, это не был запах добычи или опасности. Но нутро резал невыносимо яркий желтовато-белый свет, казалось, будто глаза выворачивают из глазниц. Смаргивая слезы и ориентируясь больше на слух, Рехи попытался приподняться чуть выше.

Сияние намного превосходило скупые отблески людских костров, от которых метались только серые тени. Оно искрилось и нарастало, проникая под сомкнутые веки. И то ли сквозь них, то ли внутри головы Рехи различал в центре этого свечения силуэт человека с огромными отростками за спиной. Наверное, они назывались крыльями. Некогда их носили вымершие птицы, скелетики которых попадались пару раз в песке. Но теперь все дышало каким-то нездешним спокойным великолепием, отчего Рехи все больше охватывали трепет и одновременно озлобленность испуганного звереныша, загнанного в угол превосходящей силой.

Лицо человека скрывалось в плескании света. Золотистые перья были покрыты узором темных пятен. Сияние спадало, позволяя разлепить веки.

– Иди к Разрушенной Цитадели, – внезапно донесся мягкий голос.

– Солнце тебе на голову! – вскочил Рехи, забывая о боли в ногах. – Призраки приперлись!

Встречаться с пришельцами из иного мира ему совсем не хотелось. Раньше он никогда не видел прозрачные силуэты, но рассказы некоторых «очевидцев» с детства ужасно пугали его. Обычно он смеялся, отмахивался, но порой в завываниях ветра чудились вздохи и чей-то шепот, и легенды невольно вплавлялись в сознание.

Может, так они и приходят – посреди пустоши к умирающим? Может, он уже умер, и так его уводили за грань? Мысли вспыхивали, как снопы искр, и запутывались, перетекая друг в друга сбитыми формами и образами.

Свечение окончательно исчезло, являя материальные черты, но что-то мешало их рассмотреть. Образ рябил волнами, разве только поблескивали задумчивостью прозрачные карие глаза незнакомца. Кто еще такой пришел? Уж не сам ли Двенадцатый Проклятый?

Рехи схватился за клык, сдавил рукоять, готовясь атаковать. Но что-то подсказывало, что силы возможного противника находятся за гранью понимания простого эльфа пустоши.

– Я не призрак. Я твой проводник, – спокойно проговорило существо, кажется, слегка усмехнувшись. – У Цитадели ты найдешь ответы на свой голод.

Странные слова… Разве голодают от вопросов? Рехи ничего не понимал, просто стоял, тяжело дыша, с мечом наперевес.

– Прости нас, дитя разрушенного мира, – продолжил пришелец с неожиданным печальным сочувствием, почти ласково. Рехи даже не вспомнил бы, в чьем голосе улавливал подобные ноты. Впрочем, от жалости он только зверел. В селении тоже кто-то периодически жалел избитого «сироточку», а потом другие снова пинали и кусали, а нежданные спасители словно бы делали только хуже своим снисхождением.

«За что прощать-то? Я зла не держу. Зачем мне еще какое-то зло, если я держу меч?» – мысленно ухмыльнулся Рехи, вспоминая, как научился давать сдачи. Впервые по молодым клыкам получил эльфеныш старосты общины. И с тех пор Рехи не нуждался в жалости, кто-то его ненавидел, кто-то презирал, но только не жалели. А задиристый эльфеныш с тех пор получил прозвище Одноклык. Теперь он тоже погиб, как и остальные, превратился в воспоминание. Впрочем, и от жизни Рехи остались лишь образы прошлого и дорога. Бесконечная дорога.

– Прости за твою жестокость. Иди! – ударило по ушам громогласное восклицание, хотя тон словно бы и не повышался.

Через миг существо исчезло, унеслось куда-то за горизонт мерцающей точкой, зато Рехи ощутил непонятную легкость во всем теле, хотя раны еще болели, но уже не тянули к земле. Кажется, его странствие не заканчивалось в самом начале, словно кто-то задался целью испытать его. Но становиться чьим-то слугой не хотелось, в этом мире давно уже не осталось господ и подчиненных.

«Ящеры трехногие, призраки помогают… Вроде бы. Или что это было? Ладно, я могу идти – уже легче, уже лучше», – заключил Рехи, приторочив меч обратно к поясу. Силы чудесным образом вернулись, но не настолько, чтобы перестать чувствовать голод. Что ж… ему велели идти. Но дух свободолюбия не позволял слушаться прямых приказов, поэтому ближайшей целью виделись поиски еды.

Рехи направился в сторону знакомых скал. Они вырисовывались изломом неровных линий, словно чей-то гигантский перебитый хребет, а тучи клубились у ребер-вершин алыми клоками развороченных мышц. Там всегда охотились люди, там же располагались гнезда постылых ящеров. И уж с кем столкнешься – с отрядом людей или сворой ящеров – распоряжалась только судьба, в которую Рехи не верил.

Он шел наудачу, ведь все равно предстояло найти проход к горной тропе, чтобы преодолеть перевал и пересечь каменистую долину. Только бы встретились в пути до Цитадели еще хоть какие-нибудь поселения «пищи»! Опыт подсказывал, что мир не сошелся клином на паре деревень, где-то еще жили и люди, и эльфы. Вряд ли все общины ринулись к несуществующему Последнему Бастиону и сгинули в пути. Да, хорошо бы, если не ринулись. Все это россказни про крепости со знаниями древних – глупые сказки, будоражащие воображение. Зато Цитадель реально торчала вдали на горе, и от нее исходил мутноватый красный свет, зловещий и манящий одновременно.

«Интересно, как вообще выглядели эти старые крепости? „Кре-пость“, „ци-та-дель“ – странные слова. Я помню только обломки», – думал Рехи, пока ноги медленно несли вперед, поднимая облачка пыли.

По-прежнему со всех сторон давила тишина, да так, что дух воина просил встречи, пусть даже с врагами, а то вздохи ветра навязчиво напоминали о брошенных в разоренной деревне телах. Но умный хищник внутри подсказывал, что хватит еще на его долю опасностей и кривых дорожек. Порой лучше наслаждаться мертвенной тишиной. Да не удавалось: на сердце камень лежал не меньший, чем встречавшиеся вокруг валуны, покрытые трещинами.

И все-таки никогда тишине не удавалось воцариться безраздельно: вечно что-то перешептывалось, постукивало, поскрипывало – где-то падали камни, где-то ветер перетирал черный песок, просеивал песчинки, смешивая их с пеплом. Гармония хаоса не нуждалась в живых существах, желая застыть завершенной картиной. Но Рехи всегда делал все наперекор – он все еще двигался, шел вперед и вперед.

Когда немного утихла боль в коленях, ему удалось набрать скорость. Он привычно прыгал между скалами, пересекая без боязни расселины и взбираясь на уступы. Хотя временами раны напоминали о себе огненной волной резкой боли, которая пробегала вдоль позвоночника. Приходилось закусывать губы, рвано вдыхая шершавый воздух, да двигаться дальше. Прочь от воспоминаний…

И вскоре тишина разорвалась однообразными звуками: нестройный топот ног стучал по камням. Рехи шевельнул заостренным ухом, оценивая расстояние и количество охотников. Не приходилось даже сомневаться, что именно с людскими воинами придется столкнуться. Знать бы наверняка, сколько их! То ли еда, то ли гибель. Но лучше погибнуть в бою, чем замерзнуть от голода. Решив так, скиталец храбро двинулся вперед.

Прыжки по камням выходили непривычно тяжеловесными, но все-таки собственные шаги не отзывались гулким эхом, как у людей. Как только эти неповоротливые существа ловили проворных ящеров? Разве только загоняли их в пещеру и наваливались скопом. Хотя часто охота не приносила ничего, а если еще урожай сухих колючек-грибов совсем пропадал, то в пищу шли либо пленники вражеского клана, либо наиболее слабые соплеменники. Эльфам, может, еще повезло. Хотя, конечно, не тем, кто остался в песке среди руин деревни. Но один-то уцелел! И все еще хотел жить.

Рехи, цепляясь за выступы и едва не срываясь в пропасть, обходными путями поднялся на несколько каменных террас выше привычной тропы, чтобы из тени нависающей скалы рассмотреть и пересчитать людей. Если бы их оказалось больше, чем пальцев на двух руках, то охота отменялась.

«Чтоб ваши потроха сожрали ящеры! – выругался Рехи. – Четыре руки… Четыре руки!»

Много, слишком много, наверное, отряд собирался не просто на охоту. Что если они прознали про разрушенную деревню заклятых врагов и направлялись туда, чтобы поживиться уцелевшим добром? Рехи с омерзением представил, как грязные руки будут обирать изуродованное тело Лойэ. Да… И она осталась где-то там, когда перепуганный беглец кинулся в неизвестность, даже не попытавшись кому-то помочь. А если кто-то еще уцелел? Или мог уцелеть с его помощью? Тогда бы они вдвоем, возможно, справились с отрядом в «четыре руки», отвлекли бы парочку наиболее глупых. Впрочем, что теперь мешало?

Рехи быстро отмел намеки на самобичевание: не настолько он дорожил деревней, чтобы беспомощно сетовать на судьбу. Инстинкты требовали немедленно найти источник теплой крови, поэтому хищник принялся старательно изучать состав отряда, который медленно тянулся по тропе. Эльф лучше людей знал эти скалистые холмы и четко помнил, когда воинам придется идти строго по одному. Пока они передвигались беспорядочной ватагой и могли с легкостью убить одинокого эльфа.

Рехи проворно перескочил через тропу, оставаясь незаметной тенью. Затем пробежал немного вперед, приметив наиболее узкий перешеек, когда людям приходилось проталкиваться между валунов, избегая давящих объятий скал. Помнится, Здоровяк там частенько застревал, всегда доносилось его гулкое пыхтение. Среди людей грузные тоже находились. Интересно, сколько они сожрали своих сородичей, раз так растолстели? Впрочем, в разрушенном мире пышное тело не было признаком здоровья, даже наоборот: некоторые порой страшно разбухали, при этом мучаясь от голода многие смены красных сумерек. Кто-то отекал до смерти, кто-то высыхал в щепу, кто-то прощался с рассудком. Рехи же удавалось не сходить с ума, он всегда успевал найти себе пищу. Теперь упускать шанс он тоже не собирался.

Как он и ожидал, люди недовольно зафыркали, посылая проклятья скалам, но все-таки растянулись тонким ручейком. Замыкающими шли несколько тощих парней и девушек. Их-то и выслеживал притаившийся охотник. Все мысли Рехи отключились, он обратился в зрение и слух, словно в него вселился дух ящера. Он слышал, как бьются на шеях пульсирующие жилки, и от этого неуловимого колебания сладостно вздрагивал в предвкушении добычи.

Боль не чувствовалась, когда согнутые ноги напружинились, а руки приготовились схватить жертву. Рехи практически бесшумно спустился чуть ниже, приникая к краю скал. Он балансировал на крошащейся породе, надеясь, что люди не услышат падающих из-под ног камешков. Впрочем, их отвлекла иная забота: один из громил отряда все-таки застрял посередине ущелья и натужно охал, стремясь протиснуться, стесывая кожу до мяса. Ему пытался помочь весь остальной отряд.

– Зачем только тебя взяли! – восклицали на разные голоса люди. Они не слишком-то переживали за ближнего, скорее тревожились, как им самим теперь выбираться.

Рехи рассматривал веселящую его сумятицу. Приблизившись вплотную к краю, он оценивал, кто идет последним в отряде. Им оказался не слишком мощный на вид парень. Рехи прикинул, что с легкостью затащит его наверх. Одновременно с мыслью последовало и действие: руки вцепились в плечи жертвы и немедленно зажали парню рот, чтобы тот не поднял тревогу. Стремительно уносящиеся мгновения – ничтожно мало, а на охоте они решали все. И Рехи успел.

Он кинулся вверх по карнизу, впиваясь жертве в шею, тем самым обездвиживая ее на время. Может, зубы эльфов тоже содержали парализующий яд, если многие жертвы теряли способности пошевелиться? Возможно. Но это никогда не интересовало его, уж точно не в момент охоты.

Рехи пировал на каменной террасе, куда ни за что не добрались бы люди. После первого глотка от восторга закружилась голова, после второго – тело благодарно отозвалось восполнием сил. И все-таки чего-то не хватало, чего-то неуловимого. С несвоевременным сожалением вспоминались совместные охоты. Зачем? От умерших остались только имена. Все, что было раньше, ветром унесло. Голод скорби, голод мести. Остался только кровавый пир посреди пустыни. Клыки врезались в плоть, размыкали артерии, вырывали сухожилия, словно кровопийца разучился находить вожделенную жилу.

Человек хрипел, но уже не вырывался, лишь с губ его слетал неразборчивый свист. Кого просил о помощи? Ведь уже попался, а хищник никогда не отпускает добычу. Но человеческий воин попытался из последних сил лягнуть эльфа, тогда Рехи выхватил оружие и полоснул под коленями жертвы, твердой рукой без колебаний перерезая поджилки. Никакой пощады, никаких чудес спасения, никаких идеалов и целей – в этой круговерти текло время коротких жизней.

Теперь хотелось чего-то большего, не просто насытиться: мучило непонятное желание схватить и растерзать, но не человека, а снесший деревню ураган, перерубить и искромсать тугие воронки смерчей, растоптать ветер. Попался же только неудачливый людской охотник, который трепыхался, словно лохмотья в бурю, дергаясь из стороны в сторону на подгибающихся ногах. Но клыки держали края рваной раны, язык слизывал багряные капли, и Рехи с торопливым наслаждением впитывал их, размазывал по лицу.

По мере утоления голода становилось легче, однако воронка на месте сердца по-прежнему зияла пустотой. Рехи никогда никого не любил – терпел, жил рядом, но не привязывался. А теперь почему-то мстил. Кому?

Вскоре он отбросил труп охотника, выпитый, напоминавший полый кожаный бурдюк. «Пей до дна, до дна пей, сердцу будет веселей», – вспоминалась местная песенка их удалой стаи, пока Рехи с победоносной медлительностью стирал кровь, смахивая остатки волокон и выплевывая застрявшие между зубов кусочки кожи. Ему не нравился запах прогорклого пота немытого тела, но вкус свежей молодой крови заглушал все прочие запахи и ощущения. Лишь бы не слышать в голове вой голосов истребленных соплеменников. Слишком отчетливо вырисовывался образ каждого, хотя Рехи и не ценил их раньше, лишь искал выгоду в совместных набегах.

«Пей… веселей… кому веселей?» – думал он, переступая через тело.

Теперь привычно клонило в сон, в сытую апатию впадающего в оцепенение ящера. Впрочем, с террасы открывался слишком хороший вид на одинокий алый огонек Разрушенной Цитадели. Рехи скинул с себя леность: он знал, что обязан идти, не по приказу, а от своей неискоренимой злости на все это мироздание.

Когда он осторожно спускался на другую сторону долины, надеясь обойти поселение по широкой дуге, среди скал мелькнула невыносимо знакомая тень, сверкнув на мгновение белесой копной спутанных волос.

– Лойэ?! – шепотом позвал Рехи, однако ветер украл его голос.

Поединок

Над пустошью разносился монотонный гул. Он появился из темноты, как и все, что рождалось в этом мире. Ветер перебирал размеренные удары, которые ошибочно принимались сначала за скрежет вихря меж скалистых холмов. Потом заостренные эльфийские уши нервно вздрогнули, различая незнакомые или же забытые интонации.

«Как бы не ящеры… Хотя нет, они так не умеют. Воющих ящеров я не встречал. Или это не вой? Ни на что не похоже. Бом-бом… Бом… Что это? Приближается», – подумал Рехи. Впрочем, не особо интересовало то, что его не касалось. Главное, чтобы не несло опасности, а все остальное, незнакомое и непонятное, пусть себе существует, желательно где-нибудь подальше. В странствиях кочевников он всякого навидался, но большинство картин не имели названия, поэтому так и оставались отголосками неведомого прошлого. Слишком много слов и определений растворил голодный пепел. Он же прирастал плотной маской к обветренному лицу. Покрытое запекшейся кровью – собственной, убитого ящера и недавней жертвы, – оно застыло равнодушной личиной. Отражать на нем еще какие-то эмоции Рехи считал лишней тратой сил. Слишком долгий путь, надо все беречь – и силы, и мысли, и эмоции.

Он не считал, сколько прошел. В любом случае Разрушенная Цитадель все не приближалась, просто мерцала красным свечением. И Рехи шел вперед, стиснув зубы, напрягая органы чувств, чтобы не наткнуться на случайные отряды людей, но больше его ничего не интересовало. Остался только путь ради пути.

Равнина Черного Песка сменилась второй, точной такой же. Раньше эльфы не углублялись в исследования пустоши за холмами. Теперь оказалось, что там тоже привычный унылый пейзаж. А еще какие-то дурачки говорили, будто за горами лежит цветущая земля. Зачем вообще кровопийцам те самые мифические цветы? Рехи никогда не мечтал о лучшем мире, не пытался строить его. Уж если дан тот, в котором родился, то о чужом прошлом нет смысла сожалеть.

– Спа-спасите… Спасите! – разрезал тишину отчетливый стон. Рехи напряг слух и потянулся к рукояти меча. Мольбы о помощи не трогали его, а вот ловушек он опасался.

Знавал он мелкие отряды бандитов, которые промышляли с помощью фальшивых россказней о своем горе. И ведь попадались же им наивные добряки, которые велись на стоны измазанных не своей кровью людей. Рехи помнил, как на его глазах отряд каннибалов уволок в зловонные пещеры двух отчаянных странников, пришедших на жалостливый зов. Жертвы до этого болтали о Последнем Бастионе, говорили, что надо жить «по-людски», «по заветам предков». Вот и стали чьим-то ужином по заветам нового времени. И кого спасла внезапная доброта?

«Но этот точно не притворяется. Не повезло наткнуться на ящера. А ведь со мной могло случиться такое же, – вскоре уверенно провозгласил Рехи, когда подобрался к едва уловимому источнику шума.

По песку полз человек… Или то, что от него осталось. Левая рука валялась в отдалении, за обрубком тянулся яркий кровавый след. А рядом ошметками месива из мышц и костей волочились обглоданные ноги, на которые наматывались беспорядочным розовато-бурым клубком выдранные кишки. Рептилия явно вгрызлась в живот и выудила лакомые куски, пожирая заживо.

Порванные трубки потрохов истекали кровью, наполнялись шершавым песком, неестественно разбухали отечностью, которая уже придавала им лиловый оттенок. Распоротое тело трепыхалось, подгребало песок уцелевшей правой рукой и вот так ползло куда-то вперед в поисках помощи. Синюшные губы беспрестанно шевелились, а перехваченное обручем боли горло издавало то шепот, то вой.

«Доесть его, что ли» – подумал Рехи, рассматривая бессмысленные корчи. Чужие страдания не отзывались болью собственных ран.

Он поглядывал по сторонам в поисках ушедшего вперед отряда или засады. Но до ушей лишь навязчиво доносилось отдаленное «бом-бом-бом», как будто отсчитывалось время, отведенное не то умирающему, не то остаткам мира.

«Чтоб этих ящеров к ящерам трехногим! – запутав сам себя, мысленно выругался Рехи, топая ногами. – Доесть! Ага! И самому помереть. Кровушка-то отравлена».

Он остался без обеда, а уже третью смену красных сумерек никто не попадался. Поэтому тело снова пробирал озноб, неприятно покалывало кончики пальцев.

– Спасите… Спасите… Спасите, – исступленно повторял умирающий, вторя ритмичному гулу. Из-за яда глаза его заволокло зеленоватой пленкой, он слепо поворачивал голову и бился в последних судорогах.

Рехи молча наблюдал за мучениями живого существа, не двигаясь с места, как будто пропитываясь чужой агонией. Ему не нравилось слушать стоны, но и не находилось нужного импульса, чтобы прикончить гибнущего неудачника. Пальцы так и застыли на рукояти, инстинкты дурманил запах крови. Так бы и впился в остатки пожеванного рептилиями тела. Только здравый смысл удерживал от гибельной неосторожности.

– Спасение спасенным! – выкрикнул человек особенно громко и неистово. И с этим воплем изошла из тела последняя капля жизни, вылетела и повисла обрывками слов, растворилась среди вздохов пустоши.

«А ведь ящеры бродят где-то рядом», – встрепенулся Рехи, выходя из непривычного ступора. На всякий случай он обнажил меч, но на стремительный бросок не хватило бы прыткости из-за отбитых коленей. Везде чудились враги. Ящеры выпрыгивали тенями в кошмарных снах, ящеры чудились в мельтешении частичек пепла. Но вместо них под гул ветра проявился печальный голос:

– Ты не имел права помочь.

Рехи узнал его, неведомо как, но узнал. Это был тот самый Проводник, который ослепил у засохшего дерева. Не слишком-то хотелось встречаться с личной галлюцинацией, от неестественного сияния до сих пор подергивалось правое веко.

– Вот заразы вы! Любимая песня, да, любимейшая, – внезапно разрезал тишину возглас, незнакомый, отчаянный и дикий, словно рык рептилии.

– Ты Страж Вселенной, – печально продолжал «сияющий», но неожиданно строго оборвал: – Ты знаешь, что дозволено, а что нет.

«Ну конечно, еще б мне кто определял границы дозволенного», – язвительно подумал Рехи, хотя обращались вовсе не к нему. Он медленно двигался на монотонный металлический гул, потому что переговоры существ вторили странному звуку. Казалось, вся эта сумятица слов и звуков находилась в одной стороне. Но никто не показывался.

– Тогда зачем я вообще?.. – охнул собеседник. – Зачем, Митрий? Зачем?

Вопрос истошно звенел в воздухе, перемешиваясь с густой тишиной. Ответа не последовало. И правда? Какой еще ответ, когда на пути Рехи, который шел дальше, попадались все новые и новые трупы: где-то оторванные руки, где-то куски раздробленных черепов, а песок под ногами от крови поменял цвет.

На одной оторванной руке все еще дергались пальцы. Рехи бесцельно, но пристально смотрел на них. Разглядывал – и ничего не чувствовал. Только мучил жгучий голод, но каждое новое тело отдавало горьковатым запахом яда.

«Все испоганили, – досадовал эльф-кровопийца. – Сколько еды пропадает». Очевидно, целый отряд охотников потерпел неудачу: ящеры атаковали более хитро, или попалась стая особо крупных зверюг. Кто кого в этой вечной борьбе, так и существовали.

«Молите о спасении, и вас спасут», – вспоминались слова еще одного свихнувшегося фанатика из соседской общины. Это он заморочил всем головы россказнями о Последнем Бастионе. Да, многое Рехи слышал и на память не жаловался, коллекционируя занятные истории и предрассудки спонтанно возникающих культов. Но ничему и ни во что не верил.

«Стоп! А где же ящеры?» – спохватился Рехи, оглядываясь по сторонам. Но везде только гулял ветер, засыпавший надежным покровом пепла свежие трупы. Ноги месили песок, скользя на попадавшихся кусках мяса. Один раз Рехи случайно наступил на чью-то грудную клетку, почти раздавил скользкое сердце, брызнувшее напоследок кровью. Стопа после неверного шага провалилась в изорванный клыками рептилий хаос того, что раньше называлось внутренностями. Теперь крошилось и лопалось, как гниль в трухлявом пне. Щиколотку царапнули обломки ребер несчастного, голову которого откусили по самые плечи.

«Иду по трупам к заветной цели», – думалось Рехи, и он все больше убеждался, что ящеров спугнуло нечто ужасающее. А он находился теперь в центре этого «нечто», сгущавшегося, словно темная воронка!

Вечный мрак уплотнялся, ветер все отчетливее доносил размеренное колыхание тяжелых звуков. И сквозь них яростным возгласом пробивался знакомый скрежет оружия. Да не простого: костяные клинки бились друг о друга с глухим стуком, зато редкие металлические – с боевым звоном. Настоящий меч в общине носил самый мощный воин, клинок передавался из поколения в поколение уже три сотни лет. Рехи укорял себя за трусость, ведь он даже не попытался покопаться в песке, чтобы забрать реликвию. Хотя там были ящеры. Да и зачем ему меч? Он бы не спас. Его втянули во что-то кошмарное, ведь даже огромные рептилии обратились в бегство.

Их следы испещряли песок, и вскоре Рехи различил вдалеке бегущих прочь тварей. Они побросали лакомые куски, стремясь укрыться в темных расселинах. Огромные рептилии, растоптавшие и разорвавшие целый отряд беспощадных воинов, неслись в панике, не разбирая дороги. А избитый эльф оставался в окружении свежих трупов, пропитываясь смертью, как шкуры шатров – дымом.

«Их напугали те двое. Мне бы тоже бежать. А я зачем-то тащусь вперед, прямо на звуки. Что я вообще делаю?» – вздрогнул Рехи, инстинктивно выхватывая свой костяной неуклюжий клинок. Да куда уж ему! Вокруг все звенело от двух настоящих мечей, хотя по-прежнему никто не появлялся.

Внезапно пространство сотряс бешеный скрежет, и прямо из-за плотного свода облаков на землю обрушились две фигуры. Одна сияла золотыми крыльями, а вторая, окутанная мраком, казалось, парила просто так. Они сцепились с ожесточением лютых врагов. И вскоре взгляд не сумел уловить ничего, кроме мерцания клинков. Рехи застыл посреди пустоши, запрокинув голову. А над ним носились два вихря – золотой и черный.

– Смотри же! Смотри! – рокотал голос «темного», а «золотистый» – вроде его назвали Митрием – терял сияющие перья, выдранные из крыльев. Одно упало к ногам Рехи, снова ослепило, но быстро испачкалось в пыли и погасло.

– Крылья семаргла чернеют от отчаяния… А как определить наше безумие?! – сотрясал пространство яростный голос, пока меч без крестовины выписывал невероятные кульбиты. Вдоль прямого длинного клинка полыхали алые знаки-письмена.

«Вот бы мне такой», – жадно подумал Рехи. Лишь бы этот шедевр не направили против него. Терзали сомнения, он не мог желать победы ни одной из сторон. Митрий с золотыми крыльями и Страж в темном коконе сцеплялись дикими зверями, обрушивались на землю в отдалении, поднимая клубы пыли. И тут же взмывали ввысь, прошивая насквозь незыблемый черный полог неба.

Неужели за ним еще что-то существовало? В это никто не верил, даже не задумывался, лишь молились, чтобы тяжелая крыша не рухнула на головы. А тут ее дырявили и терзали ярчайшими вспышками. Рехи нервно вздрагивал после каждой, но продолжал неподвижно наблюдать, лишь по привычке сжимая клинок. Впрочем, на него не обращали внимания, или так казалось. Какое им обоим дело до песчинки в этом море пепла? Или он в чем-то ошибался на свой счет?

«Посмотри же, как

Сражаются упрямо

Ворон и гепард.

Гепард все плачет;

От глаз черны полосы:

«О, мир под пеплом!»

Ворон стенает

За судьбу-боль каждого.

Но зло все вершит».

Рехи осознал, что голос звучит в его голове и что это не его мысли. Пробрала жуть, сжала обручем боли виски и затылок. Сходить с ума не хотелось, даже если цель странствия была достойна только безумцев. Хотя надо же всем куда-то стремиться, позже придумалось бы что-то более умное и осмысленное. Потом, когда-нибудь потом.

А уж если чужие голоса в сознание лезли, так впору самому со скалы прыгать, чтобы не мучиться. Какие-то отзвуки неведомых миров вечно слышали обреченные, говорили, что так их приглашает на «ту сторону» Двенадцатый Проклятый. Но нет, Рехи понял, что снова говорят двое из-за облаков.

– В вас здесь поверили, как в богов! – хрипел сорванным голосом «темный», который называл себя Стражем, обрушиваясь на противника. – Снова провернули свою штуку?.. Вы рангом пониже, еще как пониже. Всего лишь люди крылатые, бестелесные. Но целые цивилизации поклонялись вам в древности.

Страж с ревом бури откинул Митрия, бросил прямо на землю, да так, что мощные крылья вспахали пепел глубокими бороздами. Но Проводник не сдался и ни единым вздохом не показал свою боль, если вообще ее испытывал.

Рехи так и стоял поодаль, одной ногой на чьем-то раздавленном сердце. Здравый смысл жизнелюбивого зверя велел прятаться, хотя бы за ближайший валун. Но пространство вокруг стянул тугой узел, невероятная пляска поединка мешала оценивать реальность.

– Всего лишь маскировка. Всего лишь способ противостояния, – спокойно отвечал Митрий, плавно поднимаясь и превращаясь в один нестерпимо слепящий сгусток света. Впрочем, черных перьев в роскошных крыльях за время поединка прибавилось.

– И сколько жертв приносили вам? Гор, Зевс… Как звали вас здесь? – опустился на землю Страж. Он не позволял себя рассмотреть, искажая свой образ.

– Это уже не так важно. Мы сражались за этот мир, – ответил Проводник, Митрий, тяжело поднимая золотые светоносные крылья.

– Но проиграли? Нет! Вы не проиграли! Рушить миры – тоже способ противостояния? Посмотри! Посмотри вокруг!

С этими словами «темный» снова обнажил меч, обрушил его сверху, а Проводник выставил блок из своего клинка. Из металла ли? Или опять из этого проклятого света?

Говорили, что свет солнца однажды убьет всех эльфов-кровопийц, впрочем, в это верили люди-людоеды. Но теперь Рехи узрел, что за мощь кроется в этом невозможном сиянии. Может, эльфы и не умерли бы, но ослепли бы наверняка. Как вообще триста лет назад жили все время при такой яркости красок? Рехи щурился, смаргивал слезы, но упрямо смотрел.

– Это все… из-за подобных тебе. И из-за меня, – отвечал «представитель солнца».

Поединок вновь унесся за облака, и оба участника долгое время не появлялись. Рехи даже испытал разочарование. Хотелось узнать, чем все закончилось, хотя обычно он с легкостью забывал незавершенные истории, случайно подсмотренные фрагменты чужих судеб. Но теперь вершилось такое, что не каждый житель пустоши увидит на своем веку. Из-за туч доносилась песня клинков, пуще прежнего мелькали золотые и алые вспышки.

А потом внезапно с сумасшедшим скрежетом зарокотал гром, вдоль туч побежали красные молнии, разрезая их, создавая неровную паутину. На мгновение через разрывы хлынули яркие лучи. Они вонзались в темный лик пустоши, словно жала насекомых. И под их натиском привычные цвета плавились: черное оказывалось то серым, то синим, то лиловым, то еще каким-то. Рехи не знал названия многих оттенков, да и не это занимало его теперь.

«Это и есть солнце? Нет-нет-нет!!! Не надо!» – содрогнулся он. Все чувства смешались, как у раненого зверя. И тогда он кинулся за ближайший валун, накрывая голову руками. Лишь бы не ослепнуть! Лишь бы не… Ему почудилось, что мифическое солнце падает на землю. Короткие мгновения показались вечностью.

Когда Рехи посмел приоткрыть левый глаз, рассчитывая остаться в случае чего косым, но не слепым, то вокруг уже царила родная темнота. Тогда он, создание вечной ночи, благодарно выдохнул и даже улыбнулся.

«А я уж думал, последние дни настали», – прогонял страх Рехи, хотя до того ему казалось, что он пережил еще один ураган. Однако ничего разрушительного не произошло.

– Ну, все, успокоился?

– А ты? – послышались два знакомых голоса. Только сейчас они не рокотали над пустошью. Крылья Митрия слабо мерцали, да и напоминал он больше человека в длинном светлом балахоне, такого чистого и аккуратного, который не снился даже. Неужели и правда кто-то носил такую неудобную одежду, стеснявшую движения?

Впрочем, длинные полы не мешали знакомым приемом заламывать руку противника за спину и давить поверженному врагу коленом на позвоночник, чтобы не трепыхался. Хотя Страж больше не пытался бежать, меч его валялся рядом, кокон тьмы тоже куда-то подевался. Взгляду предстал обычный, в понимании Рехи, житель пустоши: рваная туника из бурой шкуры ящера, потрепанные сапоги, заштопанные бурые штаны. Разве только кожаные наручи с золотистым узором выделялись, но доспехи порой находили в старинных сокровищницах. Самому как-то раз удалось заполучить отличные защитные пластинки на колени, но и они не спасли от недавнего удара ящера, хотя без них, наверное, от ног мало что осталось бы. Да, собственные раны все еще болели, а вот на Страже не было видно ни одной.

«Похож на эльфа», – приметил соплеменника наметанный взгляд, правда, клыков не обнаружилось, да и сальные каштановые волосы, разметавшиеся по широким плечам, никогда не встречались в народе Рехи. Эльфов отличали два оттенка – красный и белый. Алые глаза и волосы цвета золы.

«Ну не такие уж вы и страшные. Впрочем, к ящерам трехногим, кто ж вы такие?» – терялся в догадках Рехи, все еще не смея высунуться из своего ненадежного укрытия, но, скорее, чтобы не мешать развитию событий. Пожалуй, впервые его разбирало любопытство, даже не страх. Он и половины не понимал из разговора, как и самой сути поединка.

Вскоре Митрий спокойно отпустил Стража, который одним движением вскочил и вернул меч в ножны на спине. Только недавно так ожесточенно бились, что небо чуть не уронили, а теперь разошлись, словно это была дружеская тренировка. Рехи даже возмутился.

– О! Смотри, кого мы встретили, – обратился Страж, и Рехи понял, что оба смотрят на него.

– Я теперь его проводник, – кивнул по-свойски Митрий, будто они вместе охотились или кровь пили! Рехи почти обиделся: «Как был непонятный чужак, так и остался».

– Еще чего! Я не просил меня провожать! – крикнул он первое, что сорвалось с языка. Ему не нравилось, что кто-то смеет говорить за него. Кем бы тот ни был, хоть трехногим ящером, хоть самим солнцем.

– Проводник куда? – внезапно поддержал Страж. – В очередную пропасть? Проект Стражей Вселенной провалился, а потом вы придумали проект Стражей Миров? И что? Удивлены после всего этого результатом? Нет?

– Не слишком ли ядовитыми словами ты разбрасываешься, ученик? – язвительно заметил Митрий.

– «Словами»… «Ученик»… Ну, так научи же меня хоть чему-то! Научи всех нас! Учитель! – осклабился Страж, хотя рука его уже тянулась к мечу.

«Наш парень», – подумал Рехи, который тоже привык все решать скорее клинком, нежели словами. Впрочем, доверять хотя бы одному из этих пришельцев не хотелось. Но они не убили и даже не попытались съесть – уже что-то новое.

– Ты ропщешь две с половиной тысячи лет. Но это был твой выбор, – непреклонно отвечал Митрий. Вот умел же завернуть пафосную речь ни о чем.

– Да? Только никто не предупредил о последствиях, потому что вы сами их не знали. Думали, накачаем силой каких-то слишком добрых идиотов – и сразу мир во всем мире. Во всех мирах! Не вышло.

– Ты переполнен ядом обиды.

– Ядом… Подходящее место, чтобы плеваться ядом. Ты, Митрий, посмотри-ка вокруг. Здесь же все ядовитое. Недавно извергался Вой Пепла, того и гляди Великий Разлом расколет последний материк на мелкие островки. Если рванет Глас Пламени, то точно все распадется на кусочки. Еще один мертвый мир в нашу коллекцию «спасенных»?

Рехи насторожился. Он слышал о гигантских огненных горах по обе стороны известного мира. Говорили, будто именно они подпирали небо и покрывали его копотью. Нередко с запада доносилось рокотание Воя Пепла. После его заунывной песни земля обычно гудела, покрывалась трещинами, падали шатры и нередко набегали потревоженные в спячке, сбитые с толку ящеры. Но тогда-то они легче всего попадались в ловушки. Помнится, Рехи даже радовался, когда старики говорили: «О, Вой Пепла извергается». А вот остальные названия встречались только в страшных легендах. «Чтоб вам сгинуть в Великом Разломе!» – ходило известное ругательство, которым Рехи мысленно уже несколько раз послал пришельцев.

– Кажется, мы увлеклись. Он нас видит.

– Это я хотел, чтобы он нас видел. Ну, здравствуй, Рехи! Здравствуй! – снова обратился к нему Страж. Голос его напоминал клекот хищной птицы. Ворон и гепард – кто это такие, житель пустоши вообще не представлял. Но какое-то неведомое знание четко подкинуло незнакомые образы. Не на уровне сознания, а где-то глубже. И это-то страшило больше всего.

– Солнце вам на голову! Трехногих ящеров в глотку! Опять призраки! – простонал Рехи, хватаясь за виски. Как же ему все это надоело! Он еще не разобрался толком, что именно, но уже надоело, особенно когда его позвали по имени. Он никому еще не представлялся, а что самое паршивое, о нем знали все, а он о пришельцах – ничего.

– Мы не призраки, – улыбнулся крылатый Митрий, словно пытаясь загладить вину, но внешняя доброжелательность только настораживала.

– Прощай, Рехи, – кивнул Страж.

– А ты-то кто? – не стушевался Рехи. Ему претило слишком ласковое обращение непонятного Митрия и не нравилась таинственность Стража.

– Сумеречный Эльф, – кратко бросил напоследок новый знакомый. И оба растворились в воздухе. Бывает. Что еще сказать после всего увиденного?

«Ага, все-таки эльф. И где водятся такие эльфы? Надеюсь, не у заброшенной цитадели, тьфу, Разрушенной Цитадели. Чтоб им всем сгинуть в Разломе! Или оно само скоро сгинет. Ну, сгинет и сгинет. А я все равно дойду. Интересно, сумеречные – это племя такое?» – рассуждал Рехи. Он вновь куда-то шел, с трудом преодолевая боль в коленях. Ноги сами несли вперед, размазывая по песку чужую кровь и прилипшие к подошвам лоскуты плоти. Произошедшее не укладывалось в голове, что-то смещалось, рушилось, ломалось. Снова.

«Но куда я иду? Куда?» – вернулся вскоре к реальности Рехи, окончательно стряхивая морок дурных видений. Он уже сомневался, не померещились ли ему те двое – странные и окончательно его запутавшие. Неизменным оставался размеренно-ритмичный гомон «бом-бом-бом», и он приближался в реальности. А еще голод напоминал: «Ты жив, приятель». И это радовало. Мертвые не голодают.

Вскоре из-за холма выскользнула относительно знакомая картина – разрушенный город. «Го-род» – странное слово, которое представало нагромождением неровных камней и истлевшими обугленными скелетами. От них уже не доносился не только дурманящий аромат пищи, но и запах тления: они просто лежали, придавленные грудами кирпичей, раздробленные обломками.

Рехи шел на звук по остаткам немой улицы, невольно дорисовывая, кто и как умер в этом пристанище призраков. Кого-то прихлопнуло обломком, у него из головы вытекал мозг – вот и дыра в пожелтевшем черепе. Кого-то раскромсало пополам – он, наверное, корчился, подбирая потроха. Кости оставались среди камней, а тех, кому посчастливилось умереть на земле, уже давным-давно похоронил песок, хотя носок сапога случайно что-то раскапывал. Занятное зрелище. Рехи даже отвлекся от прочих невеселых мыслей.

Суеверия уже не пугали, чуть раньше он повстречал кого-то похуже, а теперь просто молча рассматривал умерших горожан. А загадочный звук все нарастал, особенно когда в спину подул промозглый, но душный ветер. Источником шума оказалось странное сооружение, единственное уцелевшее. Оно устремлялось в небо в четыре человеческих роста или даже выше, но не напоминало гору, разве только срезанным шпилем, ведь горы не бывают такими квадратными. Кажется, это называлось башней. Звук шел с самой вершины, и Рехи после всех потрясений совсем не боялся, поэтому задумчиво зашел под полуобвалившийся свод, натыкаясь на выщербленные ступени, и поднялся на самый верх. Там, на узкой площадке, и висел, покачиваясь, источник шума.

«Похож на язык… Эй, что, тоже голоден?» – Рехи с усмешкой обратился к уныло колыхавшейся вытянутой полусфере. Поначалу испугавший звук на самом деле не нес никакой угрозы. А руины башни показались подходящим пристанищем для последнего из общины без роду и племени.

«Исходит голод

Колокола звуками

Тусклыми. Тихо», –

протяжно прокатилось вдоль сознания.

– Да кто ж ты такой? И что делаешь в моей голове? – Рехи недовольно постучал по темечку рукоятью меча, потом потер ушиб и вздохнул. Избежать вторжений в свой разум никак не удавалось, значит, это не стоило лишних усилий.

«Тут-то меня ящеры не достанут», – сообразил расчетливый житель пустоши. С башни открывался отличный обзор, а крупные рептилии наверняка застряли бы на винтовой лестнице. Разве только мешал постоянный гул. Тогда смекалистый Рехи взял меч, посмотрел, как крепится язык колокола, и с силой ударил по ржавой петле.

– Все, онемел ты, приятель. Нечего странников привлекать.

Установилась тишина, только пустошь где-то надрывно охала далекими горными обвалами.

Довольный, Рехи устроился, растянувшись на боку подальше от края люка. Но сон почему-то не шел, глаза бессмысленно рассматривали новое пристанище. На стенах вдоль парапета проступали сгоревшие картинки, вроде как они назывались фресками. На них в разных сюжетах просматривались странные фигурки, напоминавшие Митрия. «Крылатые люди… – заметил Рехи, уже засыпая. – Нелепость какая-то. Поклонялись, как богам… Наверное, я поклоняюсь своему голоду. Мы все».

Проснулся он, когда красные сумерки колыхались сизыми отблесками, озаряя пустошь. До Падения это время считалось днем, все вставали и шли по делам. Теперь же время суток давно не имело значения, Рехи мог бы спать и до кромешной темноты. Но его потревожил шелест среди развалин. Уши и чутье никогда не позволяли застать врасплох, так что он вскочил, обнажив меч, и спустился, притаившись за башней. Стоило в ясных багряных отсветах различить пришедшего в обитель призраков, как оружие невольно опустилось. А зря…

Расплата.

– Лойэ?! Я думал, ты мертва, – охнул Рехи, не ожидая от себя такого радостного изумления. Наверное, сказались впечатления последнего времени.

– Мертва… Как же! Не-е-т! Жива! – горько ухмыльнулась Лойэ, но тут же взорвалась с рыком хищника: – Ты бросил меня умирать! Я звала тебя из-под песка! Звала!

Она выхватила костяной клинок и подсечкой сбила Рехи с ног. Отравленный наконечник стремительно понесся к бьющейся жилке на шее. Пришлось срочно отступать, откатываться за камни, тревожа покой древних скелетов.

– Выходи! Я тебя живьем сожру! – дико заревела Лойэ, но Рехи только отступал. А она гоняла по всем развалинам с неукротимостью голодного ящера. Рехи всегда знал, что с этой полоумной лучше не связываться. Стоило ей почуять запах крови, как тонкая невысокая девушка превращалась в смертоносного хищника. Она и в минуты плотских утех постоянно кусалась, а теперь, похоже, и в самом деле вознамерилась съесть. Хотя она имела право на гнев.

Рехи не оправдывался, не протестовал против обвинений. В конце концов, если бы он по-настоящему дорожил своей случайной избранницей, то услышал бы ее крики о помощи в развалинах деревни. Говорили, влюбленным и страх перед ящерами да бурями не мешал. Вроде в таких ситуациях и проверялась искренность чувств. Хотя какие чувства? Лойэ же сама всегда говорила, что их не связывает ничего, кроме охоты. А прочие забавы на сытый желудок – просто забавы, не более того. Но с чего бы тогда Рехи так обрадовался встрече с этой ненормальной? Зря обрадовался. Светлые чувства не для мира пепла и тьмы. «Вот я дурак, еще и меч опустил…» – запоздало сокрушался он. Повезло еще сохранить при себе оружие. Лойэ повалила его на песок и едва не проткнула горло клинком, но Рехи вовремя выставил блок, закрывая руками лицо и шею, за что получил рваную рану повыше запястья. Потом удалось отбить новый взмах смертоносного жала своим мечом-клыком. Сперва Рехи не хотел калечить единственную выжившую из своей общины. Он-то надеялся вместе продолжить скитания. Двое – это уже не один, не сухое дерево, проткнувшее черноту неба. Но, видно, не судьба. Злобная она тварь, эта судьба, о которой все твердили. Рехи скорее верил в хаотическую смену бессмысленных событий.

«Голод остался единственным чувством. Так. Друг друга едят», – вздохнул кто-то в голове, на что Рехи только закатил глаза: «Со-о-олце тебе на голову! Ну, тебя только не хватало!» Его не слишком заботило, кто вещает: в пустоши все рано или поздно сходили с ума. Больше беспокоило странное затишье: Лойэ умело скрывалась.

Они раскатились в разные стороны после первой стычки, Рехи метнулся за башню, а там куда-то в завалы. В обители призраков хватало мест для пряток. Еще не покидала надежда придумать какой-нибудь план, но тот все не складывался, не хватало красноречия. Оправдываться? Лгать? Правда-то была проста: бросил на милость ящерам, пару раз вздохнул и ушел куда подальше. А Лойэ выжила, выбралась самостоятельно и выслеживала свою «добычу».

Рехи даже не чуял ее, а эльфы обычно различали друг друга издалека по неуловимому для человека запаху. Каждый носил отпечаток своего, уникального. Аромат тела Лойэ всегда нравился Рехи больше остальных, порой пьянил не меньше свежей крови, если поглубже вдохнуть, зарыться носом в ее макушку, перебирая волосы. Впрочем, таких сладких моментов не предвиделось.

«Вот прирежет она меня, и что дальше? Что она-то будет делать? – с долей злорадства подумал Рехи. – Ну и пусть одна тут бродит! Мне-то уже все равно будет».

Под ногой некстати скрипнула старая кость, распавшаяся прахом. Тут же донесся знакомый аромат, слишком невовремя напомнивший о приятных мгновениях. Но теперь в нем отчетливо проступал особый привкус гнева и жажды убийства, именно по нему эльфы определяли, что ящеры или люди готовятся к атаке.

– Выходи! Трус! Ты всегда был трусом! Ты даже полюбить не мог из-за трусости! – орала неугомонная Лойэ, осыпая проклятьями на разные лады, да так изобретательно и мерзко, что у нее бы могли поучиться иные матерые воины.

Рехи всегда знал, что разгневанная подружка хуже врага. Он-то все еще надеялся, что запах ярости вскоре сменится слезами или хотя бы отчаяньем. Или как там бывает у женщин? Обычно они начинают реветь, Рехи сам несколько раз видел семейные ссоры с поединками, а потом все стихало. С Лойэ так не получалось, поэтому она заставляла перебегать от одной свалки камней к другой.

«Надо перерезать ей глотку! Чтобы не выступала! И пошла она к ящерам! Солнце вам на голову, будто я не знал, что спутник из нее никудышный», – молча ворчал Рехи, готовя клык, но не атаковал первым, все еще ожидая каких-то перемен. Лойэ же только больше распалялась.

Пока Рехи прятался, она перелетала черной тенью с одного возвышения на другое. Ее не волновало, насколько прочны конструкции. Пару раз она устроила настоящие обвалы, но сама осталась невредима, точно отрастила пару крыльев, как у проводника Митрия. Рехи завидовал ее легкости. Как он успел рассмотреть в пылу разгоравшейся борьбы, Лойэ тоже досталось: поджившие ссадины на лице и руках не лгали, но, очевидно, проклятые рептилии не травмировали ей ноги.

«Может, кто-то еще выбрался? Кроме нее…» – мелькнула обнадеживающая мысль. Вдвоем или втроем удалось бы усмирить Лойэ и, может, построить новую деревню хотя бы прямо на обломках этого города. Сделали бы центром башню с онемевшим колоколом. Занятное же сооружение, с него и пустошь просматривалась, а мертвецы потеснились бы. Если бы Лойэ встретила его иначе, то, возможно, не пришлось бы больше тащиться к мифическим развалинам с мутной целью. Но Лойэ была в гневе.

– Мы остались одни! Только двое! Никто больше не выжил. Никто! – яростно выплевывала она. – И ты даже не попытался никого спасти!

С ней действительно никого не оказалось, все фантазии отсекло заявление, что больше никто не выбрался. Вокруг только восставал сонм мертвецов. И это чуть не стоило Рехи жизни: нога снова раздавила чью-то кость, осколки черепа, и тут же на звук сверху прыгнула беспощадная тень, метя клинком прямо в сердце.

Рехи, уклоняясь от наточенного лезвия, отшатнулся к остаткам стены, зацепился за край и перемахнул на другую сторону. Но приземлиться не удалось: Лойэ схватила сзади за щиколотки. Рехи повалился вниз, пропахав камень и без того разбитым носом. Пыль засыпала глаза, а на спину сиганула полоумная девица.

Рехи дернулся и наотмашь ударил мечом. В тот миг он забыл, что сначала не хотел причинять вред невольному противнику. Хотя Лойэ-то сражалась на полном серьезе и ничем не уступала в навыках.

– Да, мы остались вдвоем! Ты вообще одна хочешь оказаться тут?! – зашипел Рехи, сбрасывая с себя Лойэ, которая едва не свернула ему шею коленями. Вот уж не хотелось испытывать на себе ее коронный прием. Она норовила прыгнуть на плечи превосходящему в росте противнику и сломать ему позвоночник резким стремительным движением. От особо удачных убийств она всегда вздрагивала, как в экстазе. Убийство и страсть – все тот же голод. Только убийство – голод разрушений.

– Лучше одной, чем с тобой! – крикнула Лойэ, снова кидаясь с клинком. Выпад оказался не очень мощным, да и клыками ящеров всегда с трудом фехтовали. Ими обычно протыкали из засады, но теперь пришлось выставить заслон из своего оружия.

Рехи стремился отвести от себя опасность и выбить меч из руки Лойэ. Он все еще не хотел ее убивать. Вспомнился один хитрый прием, который использовал тот самый воин племени, носивший почетный металлический клинок. Рехи попытался повторить.

Он стремительно вывернул клык, заставляя Лойэ выгибать запястье под неудобным углом. То ли мастерства не хватало, то ли противник попался не менее опытный, но замысел не удался: воительница ловко вывела клинок из ловушки, отскочила в сторону, пробежала пару шагов по отвесной стене и оказалась за спиной. Рехи резко закинул свое оружие назад, не успевая даже развернуться. К счастью, интуиция не подвела, ему удалось, неестественно вывернув руку, отразить новый удар.

– Чтоб тебя песок засыпал! – беспрестанно рокотала Лойэ, брызжа слюной.

– Ну и к ящерам тебя! – выругался Рехи, устав от оскорблений.

Если уж она совсем сошла с ума, то, может, и правда стоило ее бросить, откинуть подальше от себя. Только не хотелось. Да и разум ее не покидал. Просто их обоих слишком несвоевременно накрыло бурей, слишком больно приложила судьба.

Когда Рехи развернулся, перекатившись вбок после очередной атаки, то успел заметить, как изменилось лицо Лойэ: от левого уха до носа тянулась свежая борозда рваной раны, обещавшей оставить глубокий шрам. Рехи сам носил такие – на скулах, на лбу, да и по всему телу. И все же показалось, что эта отметина перепахала самую сущность Лойэ. Но сожаление проснулось лишь на миг, они оба слишком гордились талантом воина, чтобы принимать сочувствие.

Клыки вновь скрестились, глухо стукнувшись друг о друга. Отравленные наконечники искали цель. Диагональные удары ничего не решали, потому что неумело заточенные лезвия никого не ранили, только скрежетали друг о друга, будто сжатые зубы. Вся сила этого оружия сосредотачивалась в засечных ударах самым краем лезвия – там скапливался весь остаточный яд уничтоженных рептилий.

«Неужели ты хочешь увидеть, как я умираю в корчах?» – почти в отчаянии подумал Рехи. Он не давал спуску, не отступал ни на шаг, но что-то мешало атаковать в полную силу. Наверное, он не хотел снова оставаться один в совершенно чужом мире.

Мир – это не место. Мир – это окружение. И гасить собственной рукой последний осколок своего мирка не хотелось, да еще в голове ворохом ненужных мыслей пролетало все, что они пережили вместе. Охота и страсть, даже детские годы, когда избалованная девчонка била сироту. Вот как теперь, только он научился давать сдачи.

– Ящеры вырвут твои потроха! – шипела Лойэ. В алых глазах металось пламя безрассудства, очевидно, она отчетливо представляла растерзанного Рехи. Или это он представлял, помня недавние сцены: от сапог все еще не отлипли ошметки чьего-то сердца. Возможно, по ним Лойэ и выследила его среди развалин. Настоящий охотник не должен ничем пахнуть, уж точно не чужой мертвечиной.

– Пусть тебя каннибалы поимеют и съедят! – выплюнул Рехи в ответ.

– Тебя тоже! – огрызалась Лойэ, осыпая его градом ударов. Похоже, Рехи нанес ей особое оскорбление, за что тут же получил крепким кулаком в челюсть и успел отвести еще несколько выпадов мечом.

Лойэ фехтовала и одновременно била ногами, стремясь подсечкой повалить противника навзничь. Рехи подпрыгивал и перекатывался, ругая себя за поспешные слова, которые придали воительнице дополнительную прыть. Клинок несся то с одной стороны, то с другой. То к животу, то к шее в разной последовательности. Рехи же метил врагу в руки или ноги. Удары снизу сменялись ударами сверху, свободной рукой Лойэ целилась в глаза. Растопыренные пальцы жадным пауком мелькали возле лица, отчего Рехи с отвращением мотал головой.

– Я выцарапаю! Выцарапаю их! – открыто признавалась она. Значит, еще и слепым хотела оставить прямо посреди пустоши. Рехи только недавно избежал такой напасти. Наверное, она не застала солнце, то самое, падающее в пустыню. Может, наблюдение за сражением Митрия и Сумеречного Эльфа остудило бы ее пыл.

– Ты сама об этом пожалеешь! – яростно отвечал Рехи, атакуя уже без шуток, в полную силу. Горизонтальные удары удавались ему лучше всего: простые, без прикрас, да еще колющие. Он привык все решать быстро, одной атакой вонзая противнику под ребра клинок. На охоте так и вовсе выслеживал жертв без оружия, чтобы не отравить «еду».

Рехи вовремя вспомнил прием, совсем недавно придавивший некого Сумеречного Эльфа к земле; быстро перекатился в сторону, нырнув под клинок Лойэ, и схватил ее за свободную руку, надеясь вывернуть запястье или даже вывихнуть. Но она не сдавалась и молниеносно лягнула прямо в колено, словно знала, куда бить. Расколотый ящером наколенник не спас. Рехи глухо завыл, старые раны отозвались множеством иголок, острая боль прошлась разрядами по новым синякам. Пришлось отпустить запястье противника и отпрянуть в сторону. Лойэ перевернулась на спину, а потом одним прыжком вскочила, нанося колющий удар.

– Сдохни уже! Сдохни! Ты бросил меня умирать! Знаешь, каково под песком?! – орала она, пока Рехи уворачивался от череды неутомимых атак, словно от волны песчаной бури. Несколько раз он останавливал разящий клинок Лойэ, переводил дыхание, успевая бросать в ответ короткие фразы:

– Знаю, стерва бешеная! – Снова несколько ударов, скрип клыков и собственных сцепленных зубов. – Я там же был! – Главное, не сбить дыхание, только бы не сбить дыхание, но уж очень хотелось сказать: – Я еле откопался!

«Разрушен мир, и

Злоба в сердцах убивает

Мироздание».

Опять в голове Рехи возник безмятежный глас, словно его не касались никакие события, словно он наблюдал за ними издалека, из глубины веков. Что такое века? Поединок оставил лишь одно настоящее, жгучее, запечатленное в ссадинах и сбившемся дыхании.

«Опять этот! Убью! Всех убью! Выдеру из головы! И из сердца!» – кипя яростью, обругал самого себя Рехи, одновременно блокируя удар Лойэ.

Все-таки удалось извернуться, поднырнуть ей под локоть и захватить руки, прижимая к спине, сводя в замок. Рехи умел неплохо обездвиживать противника тем или иным способом: это всегда помогало на охоте, ведь слаще напиваться кровью еще живых врагов. Впрочем, насчет Лойэ планы строить вообще не получалось. Только Рехи попытался опрокинуть ее, как непостижимым образом сам оказался на земле, и вновь клинок несся к его шее.

– Ящерово отродье! Ты реально убить меня хочешь? Меня, к трехногим?! – с горечью воскликнул Рехи, успевая откатиться, суетливо глотая каменную пыль. А меч Лойэ врезался рядом в перемолотый сапогами песок.

– Да! Тебя! – снова зарычала она, и Рехи окончательно решил, что подружка повредилась рассудком из-за бури. А чем путешествовать с безумной, лучше уж совсем одному. Безумные – это как ожившие мертвецы: оболочка та же, знакомая, а внутри непонятное месиво. И мысли у таких не лучше трупных червей.

– Ты же… мы же… – пробормотал устало Рехи. В пылу битвы его охватило неуместное безразличие. Но в следующий момент в мышцы влилась новая сила, привычная решительность: значит, необходимо убить, чтобы не мучилась и его не мучила.

Рехи уверенно двинулся вперед, прицеливаясь для удара не по ногам, а прямо в шею. Слишком привык он к этому месту, где обычно пульсировало его избавление от голода. Ныне его пронизал совсем иной «голод», буравивший нутро непривычной пустотой, словно кто-то решил прокопать сквозь него туннель. Что-то давило в груди, будто он проглотил тяжелый камень. «Убить Лойэ… Убить…» – эта мысль билась в висках, вызывая яростный протест. Кажется, Рехи согласился бы путешествовать и с безумной. Вот только она…

– «Мы же» что? Я же что? Любила тебя! Ну? – фыркнула она и ровным тоном сдержанно отрезала: – Ты трус. Ты просто трус. А я не люблю трусов.

Лойэ всегда выбивала почву из-под ног своей холодной рассудительностью. Срабатывало ее непостижимое умение превращаться из дикого зверя в сдержанную «ледяную принцессу» общины. Впрочем, это не помешало ей встретить удар и уже в новом стиле, с непривычным спокойствием, отвести клинок в сторону изящным круговым движением, от которого кисть Рехи невольно выгнулась под нелепым углом, не позволявшим выставить защиту.

«Обманный прием?! Проклятье!» – пришло осознание, а через мгновение что-то обожгло бок, вроде левый, если Рехи опять не спутал названия сторон. Да, левый, после ранения в правый обычно гибли на месте, истекая кровью. Хотя она-то в избытке брызнула через дыру в тунике.

– Стерва! Ящерово отродье! Чтоб тебя каннибалы сожрали! – простонал Рехи, отшатнувшись назад. Он проявил слабость, наверное, впервые поддался чувствам, впервые кого-то пожалел.

«Поделом тебе, поделом! Ты не имел права ее там бросать!» – закопошились собственные мысли, хотя они бы больше подошли тому безмятежному чудику, Митрию. Но вот возникали сами собой слова о расплате, о понятиях, о которых толковали старики. До Падения не бросали друзей и защищали возлюбленных. И как? Рехи-то видел, как матерые воины оставляли свои семьи на растерзание ящерам, говоря: «Ну и ничего, если я не выживу, все сдохнут. А так бабу новую найду, детей еще наделаю». Впрочем, от такого паскудства Рехи самого воротило.

– Ну, я виноват! Там песок был… Песок… – проскулил он.

Лойэ замедлилась, застыла в боевой стойке. Рехи же зажал ладонью рану и одновременно выставил в оборонительном движении клинок. Больше всего возмущало, что новая ненужная боль казалась ему заслуженной, даже очищающей, словно сняли с груди увесистый камень.

– Песок здесь везде был, есть и будет, – отозвалась негромко Лойэ, тяжело дыша. Поединок измотал и ее. Она хрипела с угрожающим рыком, точно загнанный ящер, и сплевывала вязкую слюну пополам с песком. Рехи терпеливо выжидал, надеясь, что проверка на прочность закончилась. Продержаться бы, не дать слабину, а то перед глазами то ли плясал новый вихрь пепла, то ли поднялись предвестники потери сознания. А там уж не каждому суждено очнуться. Вроде и не страшно, но слишком нелепо принимать смерть от своей взбешенной подружки. Или он именно это заслужил?

«Ты предал ее… Ты ушел и не вернулся, даже когда ящеры покинули деревню. Ты. Предал!» – отпечаталось в мыслях и на сердце верное название своего поступка. Обычно он не оценивал свои решения и дела, но все-таки раньше он не предавал. Вот как это все называлось, вот что терзало еще одной формой голода, который подтачивал изнутри. Как-то слишком мелко и неприятно, недостойно вожака. Даже глупого вожака исчезнувшей стаи.

– Да, я трус! Я испугался и убежал!

От осознания становилось легче, словно яснее увидел самого себя. Впрочем, от раны это не спасало и не сулило какие-то невероятные чудеса на голову. На нее, горемычную, обычно только беды сыпались одна за другой, без цели и просвета.

– Я проклятый трус! И я изменился… Я меняюсь, прямо сейчас меняюсь, – продолжил Рехи, но губы шевелились медленно и неохотно. Но Лойэ не слушала, стремительно скрываясь среди развалин, и это отрезвило, заставив насторожиться. Если бы не рана, Рехи бы раньше уловил приближение новой опасности. Все-таки их «игра» среди руин привлекла постылых свидетелей.

– Мы поймали еду! – последнее, что услышал Рехи, и кто-то приложил его сзади по голове.

Отличное завершение поединка! Просто отличное! Хитрая Лойэ вовремя скрылась и даже не попыталась предупредить. Это ли не считалось предательством с ее стороны? Пожалуй, зря Рехи так болезненно принял свое. Разрушенный мир не ведал благородства.

«Еда?! Людоеды… Эльфоеды!..» – пронеслось первобытным ужасом на фоне меркнущей картинки черных небес. Оставался ли теперь шанс очнуться? До чего же все нелепо складывалось, неказисто и искорежено! Как и весь их мир.

Эльфоеды

Рехи сперва решил, что быстро очнулся, хотя после удара по голове это не так-то просто. Потом понял, что спит или пребывает в глубоком забытьи, так как картина перед глазами предстала совершенно незнакомая. Житель пустоши уж точно никогда не прогуливался по галереям помпезных дворцов, не видел мраморных колонн с затейливой резьбой, не вдыхал аромат пышных роз и разноцветных лилий. Он и слов-то таких никогда не знал, но во сне всякое случается, поэтому Рехи не удивлялся.

Он парил призраком, легко рассекая воздушную гладь. Красоту неизвестного огромного строения он принимал как должное. Множество искусных статуй, картин, гобеленов и барельефов с изображением каких-то гербов ничуть не изумляли, словно когда-то все это существовало неотъемлемой частью мира. Мира до Великого Падения – вот что четко понял Рехи даже в беспамятстве.

А может, он уже умер и по недосмотру каких-нибудь сил угодил в прошлое? Или в лучшие миры, о которых мечтательно твердили старики.

Но в идеальных сферах вряд ли могли идти переговоры о войне… Два человека медленно шли вдоль галереи, и их не радовали дивные ароматы сада, не услаждало слух щебетание разноцветных птиц. На обоих лежала печать тревоги и даже растерянности, однако оба, вероятно, не привыкли поддаваться воле судьбы. Они еще не догадывались, что постигнет их мир, они еще не видели Падения. Рехи мысленно усмехнулся – то ли с горечью, то ли со злорадством.

– Белая Крепость не выстоит, мой король, – подобострастно сутулясь, тихо говорил сухонький человечек в желтом балахоне. Одежду его украшала вышивка: красный орнамент змеился вдоль пояса, ворота и рукавов. Свет отражался от дорогой ткани, играл переливами так же, как и на смоляно-черной острой бородке. Человечек все извивался, семеня за собеседником. Но вертлявость и желание угодить шли вразрез с решительными тонкими губами и стальным взглядом, которого недовольно избегал второй, плотный и невысокий.

– Нам не хватает людей или стены недостаточно крепки? – спросил тот, кого назвали «мой король». Вроде бы так величали в старые времена правителей больших кусков земли. Наверное, они все носили на головах нелепые рожки, насаженные на круглую основу, а еще за ними волочились длинные красные плащи. В пустоши любой ящер запросто бы схватил за такие тряпки и уволок в нору. Впрочем, Рехи ничего не раздражало. Он просто слушал и смотрел, пока позволяло время, с какой-то тайной печалью, будто он уже много лет назад попробовал такую жизнь: вкушал сочные плоды и наслаждался шелестом листвы. А король с советником – о, еще одно старое-новое слово – представали скорее фоном. Они обсуждали начало какой-то войны. И это заинтересовало Рехи.

– Нам не хватает людей, милорд, – еще больше сутулился советник, словно в иных обстоятельствах он достал бы из-под земли целые легионы. Любят же люди навешивать на себя клеймо вины.

– Тогда… – король запнулся на мгновение, но продолжал решительно, точно убеждая самого себя. – Мы должны перекинуть из-за моря гарнизон наемников. Мы выставим их в битве.

– Казна опустеет, – выдохнул советник.

– Если у нас не будет армии, казна достанется завоевателям!

– Да, милорд, Вы совершенно правы.

Наемники, деньги… Рехи понимал, что кто-то сражается за еду, кто-то за свои семьи, кто-то за свою крепость – все ради выживания, не более того. А для чего предназначались деньги? Деньги – так люди прошлого называли круглые блестящие штучки. В грезящем сознании всплывал отзвук перезвона монет. Впрочем, во сне всякое могло возникнуть.

«Зачем деньги? Зачем этот сон? И зачем я слушаю разговоры людей? Люди – это же мешки с кровью, вонючая еда», – задумался Рехи, но эти двое не напоминали кровожадных людоедов. Они отличались и от знакомых эльфов – наверное, до Падения все было иным. И что же привело к нему? В Рехи разгорался интерес, не сожаление и не злость, а интерес зеваки, который наблюдает случайную драку.

– Мой брат всегда готов загрести своими лапами самые лакомые куски, – вздыхал король, опускаясь на каменную скамью возле изящного круглого фонтана. – Ненасытный. Война неизбежна. Только пока мы говорим, время работает против нас. Вели явиться писарю, а потом немедленно отправляй гонцов. Нам нужна эта армия, и мы обязаны выиграть эту войну.

– И пусть Двенадцатый будет милостив к нам, – воздел ладони к небу советник, благоговейно глядя наверх.

Кого он там надеялся рассмотреть? Во двор заглядывало солнце, над головами раскинулся лазоревый купол, осыпанный перьями облаков. Вот этой картине Рехи поразился и попытался потереть глаза. Но потом успокоился: он же находился во сне. Хотя, если приходили видения, значит, с какой-то целью. Если ему показывалось синее небо, значит, не просто так. Неужели вечная ночь началась уже после Падения? И неужели раньше молились Двенадцатому Проклятому, тому самому Темному Властелину из сказок? Похоже, все так и обстояло, потому что король милостиво кивнул:

– Да, пусть будет… Если он еще слышит нас в своей Цитадели. Последний раз его видел воочию мой дед.

– Милорд, будьте более почтительны к нашему воплощенному божеству! – не по чину возмутился советник. – Он не обязан показываться Вам, но он все слышит, я уверен. И его заступничество нам понадобится.

– Да хоть чье-то! Лишь бы война не затянулась.

«Двенадцатый Проклятый? Милостив? Бред какой-то! Они поклоняются ему, как… как божеству!» – обескураженно охнул Рехи. Все чувства смешались, закипая и путаясь. И еще этот извечный надоедливый голос заунывно напевал:

«Во сне пришло начало той войны,

После которой все иссякли сны.

Вспахал народы черных крыльев взмах.

Остался темной вестью только прах.

И смерти ворон вдруг нанес удар,

И мир сгорел, пожрал его пожар.

На судьбах шрам, и вечна та беда…

Иначе было? Ты скажи, когда!

Неужто не терзали грубо плоть?

И тлен убийства как, скажи, смолоть?

Склевали память птицы той войны,

Кровавый мир уже не видит сны».

Опять этот «голос» крутил старые воспоминания, обучал ненужным чужим словам. Кому, спрашивается, интересны стихи? Песни? Барельефы? Фонтаны? Фламинго? Особенно когда вокруг только вонь, кровь и голод пополам со злобой и вечной борьбой. Рехи с отвращением отшвыривал от себя чужие образы.

Лица короля и советника плавились, рассыпались хлопьями пепла, их сметал огненный смерч. И не только их: рушились города, сравнивались с землей крепости. На искаженном полотне сна появилось целое поле брани, но без победителей и побежденных, ибо все корчилось в агонии, огонь пожирал тела. И застывало пепелище смерти. Все поглощал ненасытный пламень, превращавший сады в пустоши, а людей – в обугленные кости или зыбкий прах. Ужас умирания взревел оглушительным воплем, последним стоном.

Одновременно прекратилось легкое парение в облике призрака. Сначала появились жгучая боль в левом боку и ломота в запястьях, потом зазвенело в ушах, и еще зачесалась рана на затылке. От неожиданности с губ сорвался слабый стон, хотя и оставаться в дивном старом мире совсем не хотелось. В обреченном мире хорошо лишь тем, кто еще надеется избежать конца. Рехи-то помнил четко: все погибает, все неизбежно распадается пеплом и тленом. Только кому-то роют могилу поглубже, кто-то сгорает, а кого-то съедают ящеры или людоеды.

Вот к ним-то Рехи и попал, как он понял, обнаружив себя привязанным к грязному столбу. По неестественно выгнутой спине ползали мурашки боли и холода от прикосновения местами скользкого, местами заскорузлого материала – то ли дерева, то ли металла. Зрение не прояснялось, но вокруг сновали силуэты, чуткий слух доносил отрывистые реплики:

– Пусть мясо посидит до возвращения охотников.

– Но мы его поймали! И мы голодны! – вопил кто-то в ответ. Их отгоняла бесформенно толстая женщина, потрясавшая седыми космами, наверное, одна из жен лучшего воина племени – вождя.

– Эй, старая карга! Не стой на пути! Это наше право! Освежевать добычу, – возражал решительный голос.

– Нет, традиции нарушать нельзя. Эльфа может освежевать только опытный охотник, – говорила женщина, пока Рехи силился рассмотреть окружающих. Он не рассчитывал встретить союзников, но, если бы деревня оказалась знакомой, то вспомнил бы пути отступления. Столб, как назло, торчал из зловонной лужи за навесом из шкур, закрывавшим обзор.

– Верно, – кивали другие людоеды. – Они не менее ядовиты, чем ящеры.

– Так что пошли прочь! Добыли – молодцы. А еда потом.

– Ничего, хоть ухо отрежем… – хохотнул кто-то из группы тощих уродливых недоростков.

– Пошли прочь! Традиции надо чтить! – взвилась старая карга, размахивая руками.

«Попался отряду мальчишек… – осознал Рехи. – Как глупо! Трехногие, солнце им на голову, как же глупо!»

– Ядовитые? – продолжался спор.

– Разве ты не видел клыков? Как у ящеров! Они звери, звери! – пугала ненормальная старуха.

– А вон у этого нет клыков. И ушей нет. И космы не белые, – тыкали на кого-то мальчишки.

– Но он назвался Сумеречным Эльфом. Значит, он эльф.

– Какая вам разница? Они оба – отличное мясо. Я устал жрать ящеров с грибами-колючками, – пробубнил кто-то из воинов, но его отогнали возгласом:

– Пошли отсюда! Разлом вас поглоти!

Наверное, жена сильного воина рассчитывала получить лучшие куски при дележке мяса, вот и придумывала невероятные традиции и преувеличивала ядовитость эльфов. Хотелось бы поразить всех одним взглядом или укусом, но сказки остаются выдумками, ложью.

– Сумеречный Эльф… Никакой ты не эльф! Но ты – мясо, – донесся напоследок писклявый голосок одного из стаи мальчишек, а потом сочный звук неумелого удара-пощечины.

«Сумеречный Эльф?! Но как?» – поразился Рехи. Он почти сразу понял, что с другой стороны столба тоже кто-то прикручен, но рассчитывал увидеть Лойэ. Еще надеялся позлорадствовать, мол, своенравная предательница не предупредила об опасности, а сама так увлекалась бессмысленным поединком, что тоже попалась. Теперь же оставалось гадать, кого из этих двоих меньше хотелось встретить на своем пути.

– Кажется, мой друг, они оставили нас в покое. На какое-то время, – вскоре донесся безмятежный голос.

– Дают мясу «подышать» перед тем, как съесть, – собрав последние силы в кулак, съязвил Рехи и буркнул: – И я тебе не друг.

– Не друг, не враг… а так, – пропел Сумеречный Эльф и вздохнул: – Ни друзья тебе не нужны, ни проводники. Да, через горы ты и сам прошел. И пока ничего не понял.

В тот момент боль в левом боку вновь напомнила о себе, прошлась разрядом через все тело, царапнула по сердцу, перехватила дыхание. Тогда будто что-то оборвалось, Рехи в полной мере понял, что попал в западню.

– Отстаньте все от меня, – бессильно прорычал он, хотя получился жалкий скулеж: – Понимать уже нечего. Особенно здесь.

– Ты думаешь, что это конец? – встрепенулся Сумеречный Эльф. Сам он после избиения людоедами будто бы не верил в это. И как он вообще попался? А еще звался каким-то там Стражем! Может, его поединок с Митрием привиделся? Бред и реальность уже давно смешались.

– К ящерам такой конец! – мотнул головой Рехи. – Если будешь болтать, тебе свернут челюсть.

– Мне не страшно, – решительно отвечало странное существо, этот Сумеречный Эльф. – Или страшно… Страшно, что происходит с вашим миром.

«Проклятье, еще сидеть с ним спина к спине у вонючего столба… – сетовал Рехи. – Если сначала начнут жрать его, надеюсь, они подавятся этой тварью, Стражем. Говорил же Митрий, что он полон яда. Да, пусть его едят и травятся, а я сбегу. Кстати, и где там Проводник хваленый? Все у них на словах…»

На миг мысли стихли, в ушах поднялся свист, перед глазами заплясали темные точки. Левый бок нещадно жгло, песок налип на края раны, царапая невидимыми сыпучими когтями. Эльфы редко умирали от потери крови: слишком вязкая и холодная, она быстро сворачивалась, образуя струп. Но общей слабости и мучений это не умаляло.

Да и людоеды не намеревались ждать, их не интересовало, кого жарить на костре. Лишь бы не заживо! Хотя зачем об этом раздумывать? Рехи не привык сдаваться, поэтому упрямо стряхивал с себя губительную дрему, прикидывая, куда утащили его оружие. А ведь Сумеречного Эльфа не спас и его хваленый настоящий меч. Не специально же дух-призрак попался племени. Хотя дух ли? Бестелесный мираж не попытались бы съесть.

Рехи пришел к выводу, что невероятная битва средь черных небес ему благополучно почудилась от усталости и голода. Последняя часть разборки с заломленными руками выглядела более реалистично. Наверное, два скитальца что-то не поделили, теперь Митрий кинул своего напарника, вот тот и попался.

Да, так все укладывалось в рамки понимания, а всякие вспышки, крылья и полеты – может, игра искусных гипнотизеров. Старики рассказывали, что раньше в их мире существовал целый тайный орден людей и эльфов, способных морочить головы иллюзиями. Наверное, не повезло наткнуться на последних представителей.

Так Рехи окончательно объяснил себе все невероятное, что случилось с ним за недолгое время, поэтому сосредоточился на реальности, ее образах и звуках, этом грубом клубке ругательств, рева голодных детей и канючащих подростков. Все бормотали, поглядывая на пленников: «Когда мы уже разделаем эльфов? Когда вернутся охотники, чтобы выпотрошить ядовитых эльфов?»

Кто-то в предвкушении обсасывал старые кости, на вид – берцовые, человеческие или эльфийские. Другие выжидающе прогуливались возле столба, точно стая ящеров. Только дикие твари не брали пленников, не отвечали за свои поступки, а племя еще беспрестанно переговаривалось, создавая иллюзию разумности.

Кто-то плюнул Рехи в лицо, но попал на темечко, потом бесстрашно подошел и схватил за шею, рассматривая со всех сторон, насильно поворачивая голову. В ноздри ударил отвратительный запах пота и гнилых зубов. Они сложились в угрожающий оскал-улыбку. Чья-то косматая голова закрыла обзор, людоед похотливо хохотнул:

– А ничего такого поймали… Может, пустить его по кругу сначала?

К горлу Рехи невольно подкатила тошнота, внутри все смерзлось и напряглось от ужаса. Его все еще держали за шею, откидывая голову назад. «Ну почему я?! Вон тот чем не нравится?» – пронеслось в мыслях. Уже надоело, что все беды мира сыпались только на него одного. Про людоедов ходили всякие слухи, но в происходящее не хотелось верить. Рехи сжался, как перед прыжком, выворачивая шею. Казалось, что скоро лопнут жилы и хрустнут позвонки. Что-то и правда болезненно скрипнуло возле затылка, но зато удалось освободиться и стремительным движением загнанного хищника вцепиться в руку врага, который уже тянулся к тесемкам своих сальных штанов.

– Он укусил! – взвился тот. – Укусил меня! Спас-спа…с-и-те…

Яд в клыках немедленно подействовал, голос людоеда поглотили судороги, он повалился в грязь, не в силах совладать с собственным телом. Изо рта у него пошла пена.

«Ну что? Не хочешь больше пустить по кругу? А-а-а! Не можешь!» – со злорадным торжеством подумал Рехи, рассматривая корчи. Впрочем, отрава действовала недолго.

– Говорила же! Он ядовитый! – выскочила откуда-то уже знакомая старая карга, но теперь Рехи был ей едва ли не рад. Она давала время составить план побега. Впрочем, вместе с ней прискакало несколько дюжих молодцев, которые без пощады вмазали по лицу и под дых. Удары сыпались со всех сторон: кулаки пробовали на прочность скулы и нос, подошвы грубых сапог ударяли в живот и в грудь. Вскоре Рехи обмяк, на какое-то время все померкло, но его хотя бы оставили в покое.

* * *

– Столько миров… столько-столько миров, – пробудил из небытия едва уловимый вздох.

– Эй, ты… У нас нет на это времени, – попытался намекнуть на побег Рехи, хотя расквашенные губы слушались теперь совсем плохо.

– Время – мой главный враг, – не воспринимал намеков Сумеречный Эльф. – Только я успеваю в одном мире что-то исправить, случается что-то в другом. Сколько же их было? В одном недавно настал мир ценой уничтожения двух мощнейших армий. Я их всех убил. Убил и даже не помню толком об этом, это случилось в «фазе тьмы». Странно. Все странно. Какие еще миры? Мой родной мир Бенаам почти погиб… Мир, разрушенный вампирами, потерял своего хранителя… Мир с ядовитым океаном – моих рук дело. Каменный Эйлис – ох, тоже… Все разрушенные миры. А… еще ведьма Майорана и одна принцесса чуть не разрушили свой. Кое-где я исправлял, подхватывал, не из долга Стража, а потому что я человек. Я хочу помочь людям. Но не имею права. Якобы в будущее нельзя вторгаться, менять канву событий. И там, где я пытался, наставал еще больший хаос. Да, я и есть вестник хаоса, сумерек. Но ваш мир… я не хочу ему помогать. В нем сгнили сами люди. Слишком долго, триста лет после Падения, двести лет каннибализма.

Рехи почти не слушал, все равно не понимал этот бред сумасшедшего. Немало сумасбродов шаталось по Долине Черного песка. Ах да, Рехи сам превратился в одного из них. Наверное, теперь предстояло договариваться с такими же ненормальными.

– Когда тебя сожрут, я могу забрать твой меч? – прервал Рехи.

– Нет, парень, он не для тебя, – резко осадил Сумеречный Эльф, значит, все-таки удалось привлечь его внимание. – Я и меч уже две с половиной тысячи лет неразделимы. Не помню себя до шестнадцати лет, но, кажется, его я украл у своего отца.

– Ты хотел убить отца? – заинтересовался Рехи. Конечно, не было времени на обсуждение семейных конфликтов, но вроде бы так удалось наладить контакт с сообщником по побегу.

– Наверное. Да, наверное, хотел именно этим мечом, – кивал со своей стороны столба Сумеречный.

– Это нормально. Я бы своего тоже убил, хотя я его не знаю… Ладно. Все равно твоя железка у них, – отвечал Рехи, невольно оборачиваясь к собеседнику и скашивая глаза. Только тогда он заметил, что Сумеречный Эльф не сидел без дела.

«Вот болтун ушлый! Звук голоса заглушает трение веревок. Ящеры трехногие! Да он уже освободился! Та-а-ак, ядовитый, делаем вид, что мы друзья», – спохватился Рехи, наблюдая, как бледные руки с изрезанными запястьями уже скинули арканы из сложных узлов. Теперь освободившийся пленник только выжидал удобный момент. Впрочем, караулы людоедов по-прежнему бродили вокруг «еды».

– Эй, а мне не поможешь? – прошептал изворотливый Рехи, умерив свою дерзость.

– Ну, если попросишь. Может, я вредный? – тут же поддел Сумеречный Эльф. А хитрым же и наглым он оказался! Даже чем-то напоминал самого Рехи, поэтому неимоверно раздражал. Но в таких ситуациях союзников не выбирают.

– Ты знаешь, где наше оружие? – прошептал едва уловимо Рехи. Сумеречный отозвался:

– Вон в том шатре. – Он кивнул на круглое строение из добротных шкур крупных ящеров. – Мой меч преподнесли вождю. Сперва обойдемся оружием караульных.

Пришлось замолчать на некоторое время: сторожа едва не заметили переговоры пленников.

– А для начала какой план? – вскоре поинтересовался Рехи.

– Прикинься дохлым.

– Почему не ты?

– С такой избитой рожей и связанными руками ты сыграешь эту роль убедительнее, – усмехнулся Сумеречный. – По моей команде. Когда караульные будут в слепой зоне для остального племени.

«Да уж, повезло, что этот столб не в центре деревни», – отметил Рехи, украдкой следя за караульщиками. Когда его перестали избивать, а разделывать еще не пришло время, за пленниками остались смотреть всего двое. Другие ушли на сторожевые посты по периметру поселения.

Наверное, остальных воинов племени ждали с охоты на ящеров. Отряды молодых парнишек обычно отправляли недалеко на поиски чего-то полезного среди развалин старых городов, а в этот раз они притащили настоящую добычу. Ничего-ничего, Рехи надеялся отыграться на них позднее, уж он бы напился их крови. Но все по порядку.

«Соберись! Соберись!» – уговаривал он себя. Не к месту напоминала о себе рана на боку. Поганая Лойэ! Кто еще больший предатель? Хотя, может, она тоже попалась, может, ее уже съели. Или с ней развлекались людоеды. От подобных вариантов сделалось ужасно тоскливо. Хотя не заслужила она, чтобы о ней кто-то тревожился. Но не получалось выкинуть ее совсем из сердца и головы, вытравить из мыслей. Рехи встряхнулся в ожидании сигнала.

– Сейчас, – выдохнул Эльф.

Рехи тут же обвис, опустив голову на грудь. Притвориться мертвым и правда не составило труда, но приходилось твердить себе: «Только оставайся в сознании!» Бескорыстно вытаскивать его никто не стал бы.

– Эй! Вы! Эй, вы! Мертвечину есть собираетесь? Он сдох тут, кажется, – подозвал охранников Сумеречный Эльф.

– Посмотри, что там, – кивнул караульщик.

– Эй ты, урод! Да, ты, – провоцировал Эльф, заставляя подойти не к Рехи, а сперва к себе.

– Заткнись, падаль! – рыкнули на пленника, приближаясь к нему. Караульный, судя по звукам, уже занес кулак для смачного удара, но неожиданно сам получил в морду. Рехи распахнул глаза, но едва заметил, как стремительно метнулся Сумеречный в сторону второго караульного. Последний не успел и рта разинуть, чтобы позвать на помощь.

«Я так не умею…» – со смесью ужаса и восхищения подумал Рехи, уже начиная нервничать: освободит ли его ненадежный союзник, потому что Сумеречному Эльфу явно не требовалась помощь. Он свернул шеи обоим воинам и уже успел оттащить тела в тень шатра, оставшись незамеченным для остальных.

«Уйдет… ой, уйдет! Кинет эльфоедам на потребу», – запаниковал Рехи. Никогда раньше он мысленно никого не умолял, а теперь заклинал помочь. Надежда и отчаяние смешались непонятным водоворотом. За короткие мгновения пронеслось несколько жизней. И вот Сумеречный подошел с острым костяным ножом, перерезал гнилые веревки. Возможно, стоило самому их перетереть еще раньше, но прикрутили уж очень туго.

– Бежать или сражаться? – почти приветливо ухмыльнулся Сумеречный, заглядывая в лицо Рехи и даже помогая подняться. Удалось не с первого раза: ноги не гнулись.

– Я всегда предпочитаю бегство, – честно отозвался Рехи. Сражаться на территории врага – верная смерть. Прошли времена баталий наподобие тех, что причудились во сне: осады крепостей, армии наемников. Значения новых слов улавливались скорее на уровне интуиции, да и никак не помогали справиться с этой треклятой реальностью.

– Способ остаться в живых ударит тебе под дых… – пропел какую-то ересь Сумеречный Эльф, сжимая костяной клык. Людоеды неплохо его наточили, лучше, чем Рехи свое утерянное оружие. На возвращение его не было времени, жители пустоши не отличались сентиментальностью по отношению к вещам. Все дается на время – предметы, еда, друзья, сама жизнь.

– Сам разберешься, – дернулся Рехи, но благодарно принял один из клинков, изъятых у караульщиков, а потом склонился над свежим трупом.

Свернутая шея – не помеха. Пока их не хватились, Рехи впился клыками в грязную кожу поверженного врага. Пришлось с некоторым усилием вытягивать желанную алую влагу. Еще теплая кровь наполнила исстрадавшееся тело приятной легкостью. Голод… Четыре смены красных сумерек приходилось идти с ним рука об руку, а теперь он отступал, отползал в свою темную пещеру, чтобы слишком скоро вновь вступить в свои права.

«Ты что творишь?!» – подумал Рехи, но выкрикнуть это не успел, когда Сумеречный Эльф бесстрашно скользнул в шатер вождя. Затем оттуда донеслись сдавленные возгласы. Для Рехи тоже нашлось дело: проклятая карга встрепенулась на шум.

– Пленники! – воскликнула она. – Сбежа-а-а-а…

Но договорить ей не удалось – клинок быстро резанул по шее. «Ого, а мой клык так не умел», – отметил Рехи острое лезвие, когда в лицо брызнула кровь. Длинный язык взволнованно слизал с губ дополнительную подпитку. Привычно и приятно.

Хотя много ли чести воевать со старухами. То ли дело с теми, кто поймал! Может, с мальчишками тоже нечестно, но желание поквитаться пересилило. К шатру сбежались все сторожа, и пока Сумеречный отвлек на себя внимание, Рехи подкараулил виденных в отряде подростков. Именно они бесчестно ударили по голове.

Одного Рехи пырнул в спину, второму вспорол живот, в очередной раз подивившись остроте нового клыка-меча. Месиво потрохов вывалилось в пыль, незадачливый мальчишка еще пытался их удержать и пару мгновений обескураженно стоял на месте. Потом повалился разорванным мешком. Рехи не хотел убивать их так. Он бы обрадовался свежей молодой крови, но времени уже не оставалось. Бежать! Бежать прочь!

Но появился Сумеречный Эльф. Теперь пламя тусклых костров отражалось в его чудесном отполированном клинке с алыми рунами. Неужели он собрался сражаться один против всего племени? Все сбежались к шатру вождя, схватились за оружие. Опять не оставалось выбора, потому что неровный частокол проступал сквозь мрак предательски далеко.

Рехи и Сумеречный встали спина к спине в плотном окружении. Со всех сторон маячили озверевшие грязные рожи. Кто-то с костяными мечами, кто-то с каменными топорами и молотами. У парочки блеснули старинные клинки из гробниц прошлых людей. Это с такими штурмовали некую Белую Крепость? В любом случае все поглотил пепел, а потом изрыгнул вот таких тварей: кровожадных, примитивных.

Первым атаковал недавно укушенный людоед. Быстро же он отошел от обездвиживающего яда. С бешеным возгласом он занес топор, метя Рехи в голову. Удалось уклониться, перекатившись боком по песку, но отомстить за себя клинком не представилось возможности: стремительное оружие Сумеречного взметнулось яростным отблеском, рубанув по шее врага. Первая жертва грядущей битвы затихла в песке, и это послужило сигналом всем остальным.

«Ну… ему с таким мечом сподручнее. Пора бежать от этого безумца», – сообразил Рехи, когда разгорелось сражение. На Эльфа накинулись целой кучей, а он без устали вращал мечом, еще успевая приговаривать:

– Вот твари! Конец света не повод убивать в себе человека.

Казалось, он выбирал, кого пронзать верным клинком, словно имел список целей. Уж не специально ли позволил взять себя в плен?

Лезвие со свистом рассекало воздух, врезалось в тела с сочным чавканьем, с хрустом вгрызалось в кости, отрубая руки, ноги, головы… Рехи только успевал немного помогать, тыкая кого-то своим костяным оружием. И ему не нравилось волочиться где-то на вторых ролях, будто мешая. Впрочем, он никогда не геройствовал. Добраться бы до частокола… Наметанный взгляд охотника-налетчика уже приметил подходящее место, чтобы перепрыгнуть. А потом – убраться куда подальше. Как обычно.

«А если где-то здесь Лойэ? – вспыхнули зачатки вины и совести, но их тут же засыпал песок ненависти: – Да она предала тебя еще раз! И ты ее снова предаешь, даже если она не узнает об этом». Непривычно схлестнулись противоречивые чувства – вины, неприязни, желания найти ненормальную девушку или, наоборот, избавиться от нее.

Но от них спас Сумеречный, который внезапно разрубил одного из воинов на две половины, развалившиеся в разные стороны. Мощнейший удар обрушился сверху, кровь брызнула в лицо Рехи. А Сумеречный мастерски уклонился от атаки дикарей и броском вырвался вперед, достигнув новой цели. На другом людоеде красовался почти сохранившийся доспех, вскоре тоже разрубленный вместе с обладателем. Людоеды застыли в замешательстве, воины отступили на несколько шагов в священном трепете, где-то завыли женщины.

«Да это же был вождь!» – изумленно осознал Рехи, не прекращая взмахивать мечом, используя ступор противника. Сумеречный тоже продолжал сражаться рядом, он хрипло дышал, на кроваво-алых губах играла ухмылка. Показалось, что вокруг него вновь формируется кокон плотной тьмы, отлетавшей черными искрами.

«Опасный. Очень опасный», – отметил про себя Рехи и вдруг испугался Сумеречного едва ли не больше, чем врагов. Животный, первобытный ужас пробрал от кончиков пальцев до корней волос.

«Все, теперь точно надо убираться!» – сказал себе Рехи, отсекая любые сомнения. Агрессия людоедов только нарастала, теперь они мстили за вождя, но бестолково, каждый на свой лад. Рехи уже не смотрел. Он кинулся к частоколу, проскользнул под чьим-то шатром, разбил несколько глиняных кувшинов, запутался в плетеной корзине, опрокинул варево из костей и устроил пожар, раскидав угли из очага… Так даже лучше! Больше хаоса!

Забор, частокол – еще чуть-чуть. Ноги несли быстрее, чем обычно, или так казалось. Лишь бы вырваться из кипящего котла, в который превращалась деревня. Из-за спины доносились взрывы, дикий скрежет и душераздирающие крики. Неужели это все творил Сумеречный Эльф? Или люди устроили свару между собой? Да уже неважно! Лишь бы добежать, докатиться. Прыжками, на четвереньках и как придется. Но внезапно кто-то повалил наземь, придавив ноги.

– Попался! – прорычал людоед. Рехи извернулся змеей, отчаянно лягаясь, заревел взбешенным зверем и впился клыками в шею врага, ударив того несколько раз мечом в живот, пронзая доспех из кожи ящера. Другой рукой он отводил от себя оружие противника, сжимая запястье. В тот миг мысли отключились, осталось только телесное, животное, озлобленное.

Когда короткое противостояние закончилось, Рехи выплюнул кусок выдранной с мясом гортани противника. Сердце бешено колотилось, и только возле самого забора пришло осознание: «Да это же был воин, настоящий воин». Но гордости за себя или радости победы не было, страх гнал прочь – в родную тьму, в пустошь, подальше от костров людоедов.

За спиной что-то оглушительно рвануло, взвилось вихрем. Но снова наблюдать нечто невероятное и жуткое не хотелось. «Нет, Сумеречный точно не из ордена гипнотизеров. Кто он? Да хоть сам Двенадцатый Проклятый! Он помог мне бежать. И хватит с меня», – отсек лишние рассуждения Рехи, перемахивая через забор. Он мягко приземлился на песок, но тут же споткнулся обо что-то и покатился под гору вдоль дюны.

«Тринадцатый… Я – Тринадцатый», – донесся в голове с прощальной печалью далекий голос, но Рехи уже никого не слушал, он бежал прочь, утопая в клубах пыли. Он опять направлялся в сторону красных сумерек, точно там находился неведомый полюс притяжения, не позволявший сбиться с пути.

«Так, цель прежняя. Двенадцатый Проклятый, – думал он. – Может, я хочу не просто набить морду? Может, мне надо спросить, как мы такими стали… За что мы такими стали?»

Голод прошлого

Митрий сидел на камне посреди темноты и пепла, и сложенные за спиной крылья едва мерцали. Он рисовал на песке странные символы. Погруженный в свое бессмысленное занятие, Проводник, казалось, не замечал никого вокруг. Иссушенная тонкая ветка передвигала песчинки, словно мгновения, отмеренные миру. Линии складывались в узор: набор точек образовывал безупречно ровные круги.

Рехи едва различал их, сутуло застыв поодаль, точно загнанный зверь. Дыхание сбилось, под ребрами клокотал невыносимый огонь, пробирая попеременно ознобом и жаром.

– Ну хоть кто-то… Хоть кто-то… – беззвучно шевелились спекшиеся губы. Рехи и сам не понимал, что обязан сделать этот «кто-то», но, наверное, помочь. За время бега прочь от деревни людоедов тело потеряло слишком много крови, слишком отчетливо напоминали о себе все раны. Сбежать-то оказалось просто: достаточно кинуться вперед в восторженном прыжке. Зато выжить – почти нереально. Пустошь всех убивала – медленно, мучительно, соблазняя несбыточными надеждами и случайной удачей. Только угасала вера в последний шанс, как снова возникало что-то, кто-то приходил… Вот и теперь на большом камне сидел сгорбленный крылатый человек в неизменно чистом балахоне.

Митрий плавно вывел круг, потом поставил по его контуру несколько крупных точек. Получилось даже сосчитать их: две руки плюс еще два пальца, и еще один – вне круга. «Три-три… тринадцать!» – вспомнил мудреное слово Рехи и тут же вздрогнул, словно вновь донесся голос Сумеречного, как совсем недавно. Определенно, все они были связаны. Но как и зачем? Рехи не понимал и не очень-то стремился разгадать тайну.

Впрочем, даже нараставшая боль не мешала рассматривать незатейливые рисунки. Круги дополнялись отростками, которые тянулись от них стрелами в разных направлениях. Вскоре орнамент превратился в неразборчивую паутину. Митрий вздохнул.

«Сам, что ли, запутался? Поделом! Нечего других путать», – зло подумал Рехи, но сказать вслух не посмел. Он одинаково боялся как прогневить Проводника, так и спугнуть. В силе его уже не приходилось сомневаться, и Рехи обычно вовремя хватался за выгоду.

Но крылатый странник старательно делал вид, будто перед ним пустое место. Вскоре он принялся рассуждать с самим собой, внимательно поглядел куда-то наверх – словно там нашлось бы что-то, кроме черного полога – и, опустив голову, обратился неизвестно к кому:

– Он просто несправедлив или не знает, как сразить зло? Он допускает его как необходимость или не может победить? Кружа веками по мирам, я пытался понять. А еще раньше – поговорить напрямую…

– И что? – подал голос Рехи. Надоело ему изображать сухое дерево или молчаливый камень. Митрий словно бы дружелюбно поднял глаза. Они оказались не красными, как у эльфов, а какими-то прозрачными, в тон коры деревьев. Рехи забыл название этого странного цвета.

– Только крылья чернели, – с обреченной горечью отозвался Проводник, болезненно сцепив кисти в замок. – Из-за моего вопроса мы совершили все это. Все-все это.

«Что… «все»? Это вы разрушили мой мир?» – предположил Рехи. Раньше он не задавал подобных вопросов, но вот какие-то существа свалились с неба и теперь должны были ответить. Что-то пугало в Митрии, и даже больше, чем в Сумеречном. То ли его внешняя доброта, то ли ожидание подвоха, то ли смутное понимание, что он призрак.

Рехи не определился, а на болтовню не оставалось времени: ноги подкашивались, и даже сытный обед не спасал, наоборот – просился обратно из-за общей слабости. На зубах скрипели песчинки, отзываясь в голове противным шорохом, словно осталась сплошная пустота вместо мозга. Хотя лоб накалился, в висках стучало, и весь окружающий мир представал неизмеримо далеким и отстраненным. «Как же хочется спать… спать-спать», – твердил предательский голос, который Рехи старательно гнал от себя.

– У тебя это… тряпья какого-нибудь нет? Мне бы рану перевязать.

Рехи попытался выдавить из себя подобие улыбки, вроде так выражали свое почтение старые люди. Эльфы-то не слишком любили скалиться друг на друга: если показал острые зубы, значит, готов напасть.

– В свое время, – отстраненно отозвался Митрий. Рехи испугался, что сделал что-то неправильно. Он досадовал: откуда ж ему знать, как приветствуют друг друга эти крылатые!

– Да я подохну до «своего-то» времени, – хотел воскликнуть Рехи, но вышло пугающе спокойно, точно признание неизбежности. Он поморщился, будто готовился заплакать, завыть навзрыд, хотя и не умел, но вместо этого вырвался лающий смех. Да, хотелось смеяться громко, надсадно, чтобы услышали все – людоеды, ящеры и еще какие-нибудь твари, забредшие в это забытое всеми высшими силами место. Хотя нет, вот один из вроде как «высших» сидел на камне, изображал из себя мудреца прежних лет. И над ним тоже хотелось смеяться – за его чистоту, за его загадочные слова.

Он втягивал в какую-то непонятную игру, не иначе. Рехи много раз отражал такие атаки: его вечно приглашали в сумасбродные авантюры. То чудак-самоубийца пытался привлечь в свою секту «не пьющих человеческую кровь», то безумные соседи, унесшиеся к Последнему Бастиону… или как он там назывался. Обозначения и имена таяли в шелесте песка и смертельной сонливости. Может, его звали в секту божества прошлого мира, нынешнего Темного Властелина? Ведь Двенадцатого Проклятого тоже когда-то называли иначе, сам слышал во сне. Или все померещилось из-за безумца в голове?

Но теперь даже загадочная вторая личность молчала. Онемевшие пальцы неплотно прижимали к припухавшему краю раны порванную тунику. Крови вытекло уже предостаточно, чтобы добить одинокого странника. Правда, она почти остановилась.

«Ящеры трехногие! Я умру от удара этой полоумной девицы?! Всегда знал, что она меня погубит!» – с ненавистью к Лойэ подумал Рехи. Сожаления, любви или хотя бы отзвука печали по отношению к ней, пожалуй, уже не осталось, только не после всех злоключений в поселении людоедов. Впрочем, воспоминания тоже постепенно отступали, осыпались и плавились, даже недавние представали так размыто, словно это стряслось вовсе не с ним.

Оставались только песок с пеплом: с них начиналась жизнь любого рожденного после Падения, ими же и заканчивалась. Что-то застывает в неизменности: голод и песок – без них никак. Может, и хотелось бы, но никак нельзя, не дозволено.

– В свое время, в свое время… – передразнил Рехи, поперхнувшись. Проклятые частички пепла все-таки набились в горло. Казалось, в воздухе его становилось больше по мере движения в направлении красных сумерек. Определенно, там не ждало ничего хорошего. Но в иной стороне вообще ничего не ждало: поселений эльфов на всей известной пустоши больше не было. Не миловаться же с людоедами.

– Скоро. Пока послушай меня, – твердо сказал Митрий.

– Не буду, мне просто больно, – надломился голос Рехи и превратился то ли в вой, то ли в смех: – Надоел! Все надоели!

– Кричишь, как Сумеречный, – вздохнул с видом разочарованного наставника Митрий. Но Рехи не привык слушать учителей и древних наставников. Ведь это они допустили уничтожение мира, значит, и советы их ничего не стоили.

– И он надоел! – продолжал биться в агонии смеха взбесившийся эльф. – Ящерово отродье, солнцем в голову ударенный.

– Да… Какие знакомые слова, – с сарказмом ответил Митрий. – Он тоже когда-то сыпал проклятьями. Тринадцатый из Двенадцати. Ты ведь идешь к Цитадели?

– Иду! Бреду… Я в бреду все бреду… – вздрагивал от короткого хохота Рехи. Раньше с ним такого не случалось, а теперь он опасался помереть, окончательно удушенный безостановочным смехом. Но, наверное, так лучше, чем издыхать в луже собственной рвоты, беспомощно подбирая раскромсанные потроха. Лучше со смехом перед лицом крылатых проводников: его посылали к какой-то Цитадели, а он бы всем назло умер. Хотя нет, он же сам намеревался отомстить Двенадцатому Проклятому. Эта мысль отрезвила, смех оборвался.

– Да, ты так и правда не дослушаешь.

Митрий встал со своего места, подошел и заставил убрать руку от раны. Рехи неохотно повиновался, поняв, что Проводник – из плоти и крови. По крайней мере, ладони и пальцы его оказались шершавыми, а их прикосновение к коже привело к вспышке боли, прошедшей от ног до головы. Из-за нее Рехи упустил момент, когда Митрий оторвал от балахона приличный кусок и замотал рану. Обычно повязки приносили чуть ли не больше мучений, чем повреждения: прилипали вместе с песком, присыхали так, что отдирали их с мясом, да еще грубая материя всегда ужасно терла. Но ткань белого балахона успокоила глубокий порез, охладила навязчивое жжение.

Митрий вернулся к своему камню, Рехи плотнее прижал спасительную тряпку к левому боку. Ясность мыслей понемногу возвращалась: «Ну что ж, не каждый вот так поможет».

– А теперь послушай, – настойчиво продолжал разговор Митрий. – В пути важно знать о цели. Слушай песок. Слушай! Только песок. Нет ничего, кроме песка.

Голос Митрия усыплял, уносил куда-то вдаль, хотя Рехи мог поклясться, что стоял на прежнем месте, значит, каким-то образом удавалось не лишиться сознания. Но все звуки действительно исчезали, песок на зубах поскрипывал в монотонном ритме, да еще Проводник завел какую-то песню на два голоса с глухим присвистом, вводящую в состояние транса. Рехи застыл с открытыми глазами, а вокруг очертания предметов менялись, превращались во что-то другое, ранее сокрытое, едва уловимое, словно потаенный мир всегда дремал за завесой.

– Ты видишь их. Ты скоро увидишь их.

«Что увижу?» – хотел небрежно возразить Рехи, но длинный язык присох к небу. Невысказанный вопрос утратил необходимость, когда привычный ландшафт преобразился. Вроде это была та же пустошь и в то же время совсем другая: ее во всех направлениях пронизывали странные линии, напоминающие путаницу веревок или каракули на песке. Одни безвольно застыли, другие метались и вспыхивали, словно молнии. Только все они несли клеймо неприятной черноты, выглядели неопрятными и грязными, какие-то и вовсе напоминали по цвету и составу остывшую рвоту. Из вот этого состоял истинный портрет мира? Как будто гигантский ящер однажды сожрал его, а потом побрезговал и выплюнул.

Но все же этот неприглядный узор манил. Любопытство опять сыграло с Рехи злую шутку: рука сама невольно потянулась к одной из грязно-прозрачных веревок. Пальцы дотронулись до упругой поверхности – и тут же на них отпечаталась липкая слизь, приставая к коже. Рехи судорожно отпрянул, словно обжегся, линии же стремительно померкли, растворились. Но вместе со слизью будто бы влились под кожу невыносимый страх, первобытный ужас. До воя, до крика.

– Это… Это… Это они повсюду! Это мы этим дышим! – заикаясь, воскликнул Рехи. Челюсть сводило, тело корежила волна подступавшей паники.

Он бессмысленно озирался, хватал ртом воздух и тут же с отвращением отплевывался, словно надеясь выкашлять то, что увидел мгновение назад. Слизь и шипы – это мерзкое сочетание на черных «веревках», которые свешивались, наверное, с неба. Уж если такое скрывалось под облаками, то над ними, вероятно, находилось что-то еще более страшное.

– Для легких они безвредны, – спешно уверил Митрий, слегка усмехнувшись, и тут же погрустнел: – Но для всего мира…

Грязные «веревки» вновь мелькнули перед глазами, всего на мгновение, но на Рехи в очередной раз обрушилось ощущение гадливости, словно побывал в слюнявой пасти, а то и в желудке ящера. Еще один страх в копилку омерзения: лишь бы больше никогда не узреть эту картину, этот потаенный облик мироздания.

– Линии мира не всегда красивы. Особенно когда кто-то добирается до них, калечит и разрывает, – вздохнул Митрий. Очевидно, он не мог ничего исправить. Так зачем вообще показывал? Хватало и других потрясений!

«Как корни зла, мир

Целый оплели. А ведь

Раньше сияли», –

донесся уже привычным отзвуком голос, поселившийся в сознании.

«Корни зла… да, приятель, ты, к ящерам трехногим, ужасно прав, похоже, очень похоже», – говорил с самим собой Рехи, постепенно справляясь с приступом трясучки.

– Ну и зачем все это было? – храбрился он, отмахиваясь от навязчивого присутствия посторонних и потусторонних сущностей вокруг. Что, если живые существа тоже состояли из этих сплетений? Гадко, ужасно гадко – это чувство отвлекало от преследовавшего голода. Теперь каждую трапезу вспоминались бы эти линии.

– «Зачем?» – казалось, Проводника заинтересовал простенький вопрос. – Ты должен быть готов к встрече.

Ответ ничего не объяснял, Рехи все еще колотил озноб, отзывавшийся новой болью в ране на боку. Действие чудесной тряпицы прекратилось. Не существовало чудес.

– Я тебе ничего не должен. И никому!

Собственный голос срывался в неприветливый рык. Да и для чего вежливость? Проводник явно не собирался как следует помогать, а всякие полумеры и рассуждения никого не спасали.

– Что ж… Тогда просто послушай…

Митрий прошелся вокруг камня, заложив руки за спину, стряхивая с крыльев земной прах, но от того золото оперения не засияло ярче. Да и к лучшему. Рехи и так опасливо щурился, вспоминая, какой яркий свет исходил от Проводника при первой встрече.

– Опять! Я только что такого наслушался! – воскликнул Рехи, мрачно добавляя: – Есть теперь не смогу.

– Сможешь, – отмахнулся Митрий. – Твой голод верней сознания. Но только ли телесный? Ты ведь слышишь, как кто-то пробуждается в тебе, кто-то ждет своего часа. Голос в голове. Голод прошлого.

Рехи насторожился. Он слышал, конечно, он слышал, с рокового урагана расшифровал посторонний шум на периферии сознания. Что-то неопознанное сопровождало его всю жизнь: скрывалось в тенях глубоких пещер или поблескивало на острых когтях кровожадных ящеров; что-то неотступно следовало за ним, точно осколки чужой памяти. Другой бы сошел с ума, но Рехи просто не привык задумываться о чем-то сложнее еды и множества опасностей, подстерегавших в пустыне. Голос не мешал охотиться – и хватит с него внимания.

– Пусть ждет – не дождется.

– Посмотри на круг, – продолжил Митрий, отчего Рехи только больше закипел. Хотелось уже двинуться дальше, гордо пройти мимо, но рисунки на песке мерцали синим свечением, образуя неразборчивые узоры. Что-то подсказывало, что в них скрыт ответ.

Рехи не любил головоломки. Помнится, Здоровяк отлично придумывал затейливые загадки, построенные на иносказаниях. Вот так сидел в шатре в кругу их маленькой стаи да морочил всем головы. Лойэ обычно хлопала глазами, но временами отгадывала. Рехи в боях отличался смекалкой, умел направить свой небольшой отряд, но скрытых смыслов и символов никогда не понимал. Поэтому Здоровяк, басисто смеясь, вечно ставил самопровозглашенного вожака в глупую ситуацию на этих сборищах любителей отгадывать простые вещи, запрятанные под сложным саркофагом. Как линии мира… Не думать бы о них, лишь бы не думать о них! Лучше воспоминания.

Да, все же веселые были времена когда-то, в редкие мгновения затишья. Наверное, повезло Здоровяку погибнуть в деревне врагов, а не стать добычей ящеров во время урагана. Рехи горько усмехнулся: да уж, дожили, уже радовался, что кто-то погиб легче других. А его самого теперь уносил ветер. Все дальше и дальше от разрушенной деревни. В никуда.

– Их было Двенадцать. Потом пришел еще один, – объяснял Митрий, указывая на свои чертежи. – Это сделал я… мы. Мы дали им силу, чтобы они несли во все миры добро, чтобы предупреждали появление зла.

– Что для тебя добро-то? – поморщился Рехи. – Вон для людоедов добро – это нажраться эльфятины. Ну а для нас… напиться крови людоедов. Покувыркаться с кем получится и на боковую – вот и добро. Вот и счастье.

Простая истина, казалось бы, больше и правда ничего не интересовало и не существовало. Или уже не совсем так? Но хотелось ввернуть что-то в пику напыщенной благостности Митрия. Впрочем, его тоже не миновала скорбь: в правом крыле померкло еще одно перо, оставшись черным пятном.

– Мы хотели предупреждать любое зло, но… да, мы ошиблись. Мы хотели отнять свободу выбора, – сокрушенно продолжил Митрий, низко опуская голову. – А лучше ли вам с такой свободой?

– Лучше. Оправдываться не перед кем и незачем: сам натворил – сам отвечай. У пустыни цена ошибки – жизнь.

Рехи пошатывался, но упрямо стоял. Шел непонятный словесный поединок: совсем не то искусство, в котором удалось преуспеть, но казалось важным выстоять и в нем, показать свой взгляд на мир. Он пока не придумал куда направиться дальше. А так хотя бы не давила гнетущая тишина неизвестности.

– Мы хотели установить великое царство добра на земле, во всех мирах. Рай без насилия и боли.

– И без стремлений. Ничего, сами разберемся, – отмахнулся Рехи, опираясь о валун, на котором чуть раньше сидел Проводник. – И опять никаких ответов. Да как же… снизойдут они до нас…

Разговор заходил в тупик, получалось сдавленное бормотание себе под нос. Глаза слипались, и все больше подрагивали колени.

– Да не даст он ответов, – внезапно раздался знакомый голос. – Митрий никогда их не дает, только обещания.

– Тебя еще не хватало… – охнул Рехи и обернулся: шагах в десяти за спиной стоял Сумеречный Эльф. Конечно, убежишь разве от такого! Эти зловещие призраки неотрывно следовали за ним, давая указания. Надоело чувствовать себя камнем, что несется по злой воле рока с самой вершины на дно пропасти без права решать свою судьбу.

«На убой меня готовят? В жертву принести хотят?» – гадал Рехи, вспоминая рассказы о старинных культах, которые нашли отклик в черных сердцах людоедов. Порой пойманных не просто так съедали, а обвешивали всякими побрякушками, окуривали пахучим дымом, приговаривая какую-то бессмыслицу. Поедали «избранного» точно так же, как и всех, жадно впиваясь зубами в жесткое мясо, но утверждали, будто все это во славу каких-то духов-богов. Эльфы-то не верили ни во что, так честнее. Старики рассказывали, что потеряли веру с началом Падения.

«Неужели ко мне явились эти самые древние духи-боги?» – устрашился Рехи, когда Сумеречный нехотя стряхнул свежую кровь со стального клинка. Все-таки завидное оружие он носил, красивое, прочное, с горящими письменами, чем-то напоминавшими рисунки на песке.

– Скажи ему короче: после неудачи с кругом Двенадцати вы наштамповали единицы поменьше, – недобро ухмыльнулся Сумеречный, обращаясь к притихшему Митрию. – Для более мелких поручений, с более слабой силой. Но опять все пошло наперекосяк. Нет? М-м-м? Не так было?

– Что ты тут забыл? – недовольно вздрогнул Митрий, уходя от ответа. – Ты мог освободиться, мог раньше и проще… Зачем вообще попал в эту проклятую деревню людоедов? Зачем позволил себя избить? Для тебя все игра?

– Смотрел сквозь людей и на людей. Да-а-а… Не всякий мир достоин спасения.

– Всякий.

– Уйдите от меня, оставьте в покое, – прошептал Рехи, решительно разворачиваясь. «Пусть хоть в спину бьют!» – подумал он. Лишь бы не оставаться рядом с этими безумцами.

Он сосредоточился на поскрипывании песка под ногами. Как и требовал Проводник: только песок, больше ничего, совсем ничего. А там нашлась бы надежная холодная пещера, отлежался бы. И потом пошел бы дальше. Из раны больше не сочилась кровь. Только бы не напороться на очередных дикарей или ящеров – и уже нормально.

– Рехи! Постой… – слабо возразил Митрий.

– Что ты его останавливаешь? Он идет туда же, куда и мы. Только что мы там будем делать? Все мы. У тебя ведь тоже нет плана, – язвительно хмыкнул Сумеречный.

– Но я нашел Рехи.

– И он тебе не рад.

«Имя мое откуда-то знают. Ну, нашел ты меня! Лучше бы не находил», – отметил Рехи. Мысли ударялись в виски, перекатывались от затылка ко лбу, сжимали обручем. Однако ноги еще куда-то несли, и он шел.

Сначала Рехи опасался, что Проводник и Сумеречный будут его преследовать, но они остались позади и вскоре скрылись за грядой валунов. Он двигался наугад, тянул воздух, опасаясь наткнуться на хищников или людей – обоих всегда сопровождал удушливый смрад. Но обоняние щекотал только тяжелый пепел.

«Камни истлели

В пожарище горестном.

Мир обезлюдел.

Камни плакали,

В прах земной обратились

От злобы людской», –

распевал отстраненный голос, та самая «единица поменьше». Нашелся бы толк от нее, сила какая-нибудь, как в сказках для маленьких. Там вечно рассказывали про великих героев, которые спасали мир или даже миры. Но что-то никто не спешил приходить и вытаскивать их всех из этого вечного бессмысленного кружения в плену голода и страха, который поселился где-то под сердцем воспоминанием о склизких «линиях мира». Рехи даже посмотрел на пальцы: никакой слизи, ни следа.

«Ладно, не знаю, что это. От мыслей проще сдохнуть, а мне надо идти», – твердил он себе с завидным упрямством. Снова единственным спутником сделалась давящая тишина. Где-то издалека доносился гул камнепада, напоминавший утробный рев гигантской твари. Что если вдали ждало неизвестное огромное зверье? Голодное, как и все.

Но долго огорчаться грядущими бедами не удалось: в дымный воздух примешался едва уловимый запах живого существа. Рехи тут же схватился за клинок, новый клык, полученный в бою. Тряпка уже прилипла к ране, прижимать не приходилось, только сил на очередной поединок совсем не осталось. У всех есть свой предел.

– Опять ты… – безысходно выдохнул Рехи. Он ожидал от себя любой реакции: злости, негодования, хоть радости, но усталость украла все чувства. Перед ним предстала Лойэ. Она выскользнула из-за валунов, очевидно, до того скрывалаясь, выслеживая возможную добычу.

– Ага. И опять ты! – недобро хохотнула Лойэ. Она выглядела тоже потрепанной и измученной: туника из шкуры ящера пестрела дырами, сквозь одну временами просвечивала правая грудь; синяки и ссадины испещрили руки и лицо, волосы спеклись от крови, она же забрызгала впавшие щеки, но кровь была явно чужая. У Лойэ обнаружился ее же старый клинок. Неужели ей удалось спастись от отряда эльфоедов? Скрылась? Сбежала? Сражалась? Хотя разве стоило переживать о ее злоключениях? Она же бросила, предала. Но все это ощущалось каким-то далеким и малозначительным. Перед глазами болезненно стояли сплетения линий, словно не осталось чего-то более важного.

– Что с тобой сделали людоеды? – спросил Рехи. Сражаться с Лойэ и ненавидеть ее больше не хотелось, а злиться он устал.

– Ты в плен к ним попал, что ли? – Лойэ горделиво подбоченилась.

– Да.

– Слабак, я от них отбилась, – небрежно бросила Лойэ. – Эй! Ну, ты чего? Рехи! Рехи! Рехи!

Лойэ затараторила с суетливым беспокойством. Врагов так не зовут! Но Рехи уже не слышал, зачем к нему обращаются: силы дошли до предела, до роковой черты, словно эта встреча выдавила последние капли выносливости. Он устал сражаться с собственными противоречиями. Все-таки он любил Лойэ, по крайней мере, не представлял, что однажды придется убить ее. Нет уж! Ни за что. Рехи уже определился и стоял на своем, хотя на самом деле почти падал.

Глупое и бессмысленно хрупкое тело вновь теряло сознание, оставляя себя на милость то ли подруге, то ли врагу. Над головой несколько мгновений маячило черное-пречерное небо, пронизанное красными жилками. Дальше все провалилось в пустоту.

«Расцвети, древо,

В тебе еще сок жизни:

Путь не закончен», –

на прощанье пропел очередной безумец, словно сидел где-то на краю пропасти, болтая беззаботно ногами, рассматривая смерть сквозь неизбежность жизни. Конец? Финал всех страданий? Без решительного удара? Без великих битв? Не всем уходить красиво. Но как же не хотелось умирать!

– Больно же! – вскинулся Рехи. Что-то пронзило припухший левый бок, не клинок, а что-то маленькое и острое. По ощущениям напоминало волос в горле или шип под ногтем: терпимо, но выматывающе неприятно.

– Не дергайся! Так лечились в прежние времена, – донесся знакомый голос, и сильные женские руки настойчиво прижали плечи обратно к земле. Рехи часто заморгал, озираясь вокруг. Он лежал в пещере, со сталактитов во тьме капала вода, стекая невидимым ручейком. Все-таки Лойэ не добила, даже притащила в убежище. Как странно и великодушно с ее стороны. В ней открывались все новые и новые черты. Раньше она воспринималась просто девчонкой из отряда, развлечением, временами – обузой. Потом стала последней выжившей из их деревни, последним знакомым эльфом в этом огромном мире. Теперь еще и пыталась лечить. В руках она держала тонкую иголку с ниткой и упрямо тыкала этим приспособлением в рану Рехи.

– Как лечились? Откуда ты знаешь? – возмутился он, не слишком-то доверяя такому врачеванию. Сама же пырнула, а теперь исправляла. Да, Лойэ в деревне ловко управлялась с починкой одежды, но Рехи-то не был туникой или штанами!

– От одной старухи научилась. Она отца штопала… – Лойэ болезненно запнулась: – Но он все равно умер. Иголку я из деревни прихватила, всегда с собой носила.

– Она не говорила, что от гнили в зашитых ранах умирали? – Рехи припомнил метавшихся в бреду раненых, отца Лойэ в том числе. Стало жутко. Порой воины возвращались с победными улыбками на лицах, бодрые, лишь немного обескровленные. Но через пару смен красных сумерек впадали в бредовые видения и мучительно умирали с почерневшими губами и пеной у рта.

– В незашитых тоже. Ничего, я вроде бы промыла, – пожала плечами Лойэ, кивая на водицу, стекавшую со сталактитов. – Все равно мы безнадежные странники.

– Но умирать так я не планирую!

– Молчи и не мешай! Мне самой страшно, я ж первый раз.

Рехи морщился, но терпел. По счастью, стежков пришлось делать немного, хотя края воспаленной кожи и плоти стягивались неохотно, причиняя страдания. Какое-то время пришлось молчать, сжимать зубы, чтобы не заорать в голос.

– Безнадежные странники, – протянул Рехи, бессильно выдыхая, когда все закончилось. – Мы можем остановиться.

Почему-то вновь полезли глупые видения о том, как они с Лойэ прямо в этой пещере создают новое поселение. Место казалось подходящим: темным, закрытым от ветра. В узкий лаз входа не протиснулись бы незваные гости. Рехи вдруг невыносимо захотелось построить собственный дом, соорудить вокруг частокол, раскинуть шатры из шкур – вот и деревня готова. А от ураганов защитила бы пещера.

– Где? И как? – оборвала пространные раздумья Лойэ, вновь возвращая его на тропу бессмысленных скитаний.

– Поищем деревню эльфов, – предложил Рехи, морщась, пока Лойэ завершала свою работу. Справилась она неплохо и быстро, словно и правда воспринимала испещренную шрамами кожу эльфа как латаную-перелатаную одежду.

– Нас не примут, – упрямо отмахнулась она. – Да и здесь деревень эльфов почти не осталось.

– В Долине Черного Песка еще могут быть, – предположил Рехи.

– Где? Ты их видел? – недовольно воскликнула Лойэ, отскочив в сторону, и скрылась в густой темноте. – Нет, Рехи, мы пойдем только вперед. Ты и сам это знаешь.

Рехи некоторое время молча лежал, ощущая спиной только вывернутую мягкой стороной наружу тунику, расстеленную на камнях. На зубах неизменно поскрипывал песок, а в пещере монотонно капала вода.

– Куда ты направлялась? – вскоре спросил Рехи. – Неужели только меня выслеживала?

– Да сдался ты мне! Я иду к Последнему Бастиону, – чуть помедлив, ответила Лойэ, вновь приближаясь и садясь рядом. – Я хотела уйти из деревни еще с тех пор, как погиб отец. Сейчас выбора не осталось. В Бастионе есть место для всех. Так говорят. Помнишь наших соседей…

– Которые все перемерли в пути? Помню я про Бастион. Еще одна выдумка. Значит, нам не по пути. Я иду к Разрушенной Цитадели.

– Будто она реальна. Да, значит, не по пути.

– А может быть, остаться здесь? – вновь несмело предложил Рехи. Он уже не слишком верил, что дойдет до Цитадели, да и Сумеречный с Митрием направлялись туда же. Встречать их больше не хотелось. А последние слова Сумеречного об отсутствии плана и вовсе звучали крайне зловеще. Если те двое не представляли, что делать, то куда уж Рехи? Двенадцатый Проклятый был очень опасным монстром. Возможно, стоило просто остаться, остановиться, сделаться незаметной песчинкой на фоне великих свершений.

– Остаться? Где? – снова встрепенулась Лойэ, словно дикий зверь. От нее исходила необузданная мощь, которую не сломила даже пустошь. Она вбила себе в голову не менее безумную цель скитаний, чем Рехи. Но он теперь мечтал отдохнуть.

– Ну, прямо здесь.

Он обвел взглядом пещеру. Лойэ вздохнула и потянулась к нему, запустив длинные пальцы в его спутанные патлы. Рехи прикрыл глаза, стало спокойно и даже уютно. На мгновение он почти поверил, что Лойэ согласится с его замыслом. Но она с прощальной грустью ответила:

– Нет. Уже никак. Мы теперь дети урагана. Он нас снес вместе с деревней. Это ураган! – она прижала руки к груди, к сердцу. – Он теперь внутри. Мы теперь – ветер. Чувствуешь это вечное стремление куда-то?

– Чувствую, – признался Рехи, и собственные глупые идеи о новой деревне оставили его.

– Вот и я тоже. Мы идем только вперед.

– Но почему не в одном направлении-то?

«Мне надо к Цитадели. Ты ищешь Бастион. Как же нам удержать друг друга?» – совсем растерялся Рехи. Лойэ же, вероятно, неуклонно следовала своему неведомому плану, потому не мучилась.

– Так уж случилось.

– Я так устал… – пробормотал вскоре Рехи. Лойэ вновь ласково погладила его по голове, и с прикосновениями ее ладоней уходила щемящая тоска, забывались искореженные линии мира, наставал глухой, но сладостный покой. Время не имело значения, пока она оставалась рядом. На миг или на вечность – не так уж важно.

– Спи.

– Чтобы ты меня убила? – постепенно проваливаясь в дрему, ехидно заметил Рехи. Нет, он уже знал, что Лойэ простила его, а вернее, решила, что они в расчете. Обидеться бы, высказать что-то. Но зачем? Слишком мало оставалось времени для взаимного непонимания. Лучше чувствовать прикосновения ладоней и легкие поцелуи на рассеченных скулах. Умела же Лойэ быть невероятно нежной, невыразимо трепетной.

– Уже не убью. Ты предал меня, я предала тебя. Мы оба выжили – равновесие восстановлено.

– Стихийная ты… точно ураган.

– Ураган…

Голоса таяли, тонули в перезвоне капель. Тишина застыла для двух скитальцев в крошечном мире пещеры. Сначала Лойэ держала голову Рехи на своих коленях, потом свернулась рядом калачиком. В полудреме казалось, что нет места безопаснее и надежнее этой пещеры. Но за ее пределами расползался хаос…

Не в своем уме

Вновь мерещились непонятные картины: случайные штрихи сливались в величественные строения, мерцающие точки – в живых существ…

Замок показался знакомым, непроизвольно вспомнились названия растений в саду, не пугало обилие гобеленов и барельефов в прилегавших к нему галереях; статуи в фонтанах и нишах уже не выглядели непривычно и дико. Правда, на этот раз сад показался запущенным и унылым: на дорожках шелестели пожелтевшие листья, вода в фонтанах отдавала гнильцой, по ее мутной поверхности плавали мелкие веточки, утонувшие мухи и сморщенные лепестки. Не осталось богатства и радости жизни, которые шокировали в прошлый раз. Или Рехи просто привыкал к непонятным снам, где он вроде и не был собой. Слишком много знал, слишком легко понимал то, что никогда не видел, ведь он даже не подозревал, как выглядел мир до Падения. Возможно, оно уже приближалось: печать уныния подсказывала, что садом некому заниматься.

Правители мобилизовали в регулярную армию последних садовника и поваренка, оставив служить во дворце лишь самых немощных. «Что-что? Откуда я таких слов-то нахватался? – дивился самому себе Рехи, впрочем, интересные видения заставляли махнуть на все рукой: – А!.. Я – не я. Лучше знать, чем не знать. Лишь бы не мешало».

Так он парил, не ощущая собственного тела, по опустевшему дворцу, где скулили длинноногие мохнатые животные, которых называли собаками. Наверное, они были вкусными, вкуснее ящеров. Да… Даже сквозь сон Рехи почуял теплую кровь в бьющихся жилах. Вот если бы после Падения остались они, не пришлось бы людьми питаться… Хотя… Почему не осталось никого, кроме ящеров? А вдруг это собак превратили в мохнатых рептилий? По стати и размеру некоторые вполне подходили. После взгляда на «линии мира» Рехи – или другая сущность в его сознании – строил всевозможные теории. Вряд ли смутные сны показывали историю другого мира. Только где существовали дворец и город? Почему речь шла об армии? Все воспринималось как бездоказательно верное, и пугали слишком сложные слова, значение которых воспринималось на уровне подсознания как готовая картинка.

Вот так Рехи легко и определил, когда «подлетел» к просторной пустынной зале, что попал на военный совет. Вокруг длинного стола с обширными подробными картами стояло несколько человек в начищенных доспехах, плащах и мантиях. Некоторые явно принадлежали к военному сословию, другие были жрецами, третьи – вельможами, о чем говорили пышные бархатные камзолы всех цветов…

Цвета… Яркий свет и цвета! Рехи различал цвета! Неправильно и странно: он видел сон, где существовало такое многообразие красок, что наяву он бы вмиг сошел с ума. Да измененное зрение жителя ночи в обычной жизни и не восприняло бы такое ненужное разнообразие оттенков. Вот и новое открытие, вот и новая странность. Впрочем, рассматривать слишком подробно обитателей залы не хотелось, больше заинтересовало, над чем корпит совет элиты во главе с уже знакомым правителем.

– Королевства эльфов согласились присоединиться к нам в борьбе с Вашим братом, мой король, – донесся обрывок отчета одного из советников. Он раскатал длинный список по столу, надломив зеленую сургучную печать с гербом в виде скрещенных сабель на фоне дубового листа. Там же содержался текст, с которым немедленно ознакомился король, хмурясь по мере прочтения.

Рехи глядел через плечо правителя, который не гнушался сходить с трона и склоняться вместе со всеми над картой. И, что самое удивительное, Рехи различал буквы. В реальности он бы тупо глядел на сплетения бессмысленных черточек, напоминавших следы маленькой ящерки. Но здесь он четко уловил написанные витиеватым стилем распоряжения другого короля, его согласие на военный союз и посильную поддержку ресурсами. Эльфийского короля! У Рехи перехватило дыхание, если так случается у призраков из будущего, попавших в прошлое: «Эльфы?! Эльфы? Эльфы… Но как? Мы что, сражались плечом к плечу с людоедами триста лет назад? Или они еще не были людоедами?»

Он задумался: в мире прошлого при всем этом изобилии вряд ли практиковалось поедание друг друга. Да и старики не просто так утверждали, будто когда-то эльфы не пили кровь.

– Хорошо, – вздохнул король, взмахнув рукой, отчего длинный рукав взметнулся наподобие крыла. – Но западные эльфы слабее восточных, а те не откликнулись.

– У нас есть крепость, – твердо говорил один из военачальников, для верности хлопнув себя металлической позолоченной перчаткой по золоченому же панцирю. Такой бы найти в кургане! Рехи все больше разбирало любопытство, как жили эти люди, раз даже обломки их мира приносили неплохие доспехи и мечи. Кое-где еще встречались искореженные куски чудных штук, которые здесь назывались кораблями.

Несколько человек как раз склонились над картой, на которой расплылось синее пятно, море с очертаниями материков, и деловито передвигали по ней миниатюрные кораблики. Их поглощала эта занятная игра. Впрочем, «другой» Рехи вовремя подсказывал своему глуповатому собрату из пустоши, что это вовсе не игра, а разработка стратегии. Планировали отправить флотилию на защиту приграничных крепостей королевства, потому что с той стороны наступала угроза смешанной армии эльфов и людей.

– Да, крепость, – вздыхал тем временем меланхоличный король. – Осада вымотает всех. Будет ли милостив к нам Двенадцатый…

«Да куда уж ему!» – усмехнулся Рехи, откровенно издеваясь над тупым поклонением фальшивому идолу.

– Выбора нет, – мрачно заверил военачальник. – В открытом бою мы не выстоим, пока не прибудет подкрепление от северных наемников и западных эльфов. Но когда оба войска придут, они нападут на врагов с тыла.

– Еще нельзя забывать о пиратах с юга. Они уже три раза атаковали наши крепости. И мы не располагаем информацией, чьи интересы они представляют, – подал голос сухощавый мужчина в изумрудном плаще. Каштановые волосы были коротко острижены, на плечах красовались нашивки с изображением якорей, камзол отливал цветом морской волны. А из-под волос отчетливо торчали аккуратные заостренные уши.

«Да он эльф! Эльф в рядах людей! Ничего не понимаю», – поразился Рехи, помотав призрачной головой. Ломались все его представления о мире: еда воспринималась как личности, куча неизвестных терминов легко и просто становились понятными. Да еще этот эльф с якорями казался смутно знакомым. Выглядел он крайне мрачным: выступающие скулы сильно заострились, под глазами пролегли тени, а на лбу вздулась жила. Его больше всех беспокоил невеселый Совет.

– Я помолюсь Семарглам и Двенадцатому в Храме Надежды. Надеюсь, они будут к нам милостивы, – четко сказал сам Рехи, даже губы невольно шевельнулись на грани яви и сна.

«Нет, точно: здесь я – не я», – одернул он себя, потому что, будучи в своем уме, он бы ни за что не выпалил такую бессмысленную ерунду. Да даже в чужом уме это звучало ужасно глупо. Говорил кто-то другой, кто-то, кем он был до этого. Или не был никогда. Тот, кто подал голос на Совете, светил лиловой мантией жреца, прятал ладони в широких рукавах и, очевидно, искреннее веровал, что имеет некую связь со всеми этими бесполезными летающими созданиями, которые до смерти напугали на пустоши «настоящего» Рехи. Значит, здесь их называли Семарглами.

– Молитва нам сейчас очень пригодится, – скорбно кивнул король, как будто враги уже обложили со всех сторон его крепость. Да он еще не познал ни лишений, ни голода: на столике с витыми ножками стояла ажурная ваза с сочными нетронутыми фруктами. Невидаль какая… Рано еще молиться, когда хватает еды, как считал Рехи, и со злобной завистью рассуждал: «Этот слабак проиграет, по лицу вижу. Он не выживет с таким настроем, слишком надеется на высшие силы, слишком мало верит в себя. Жалкий паникер».

– Да помогут нам Митрий и Двенадцатый! – кивнул в ответ другой жрец в бордовом балахоне. Лицо его скрывал капюшон, плащ скрепляла у горла застежка в виде головы гепарда.

– Пусть будет милостив тот, кто вечно плачет за мир, – вторил ему другой жрец. Они превратили военный совет в обмен любезностями. Но шикнуть на них никто не посмел.

«Что? Митрий? Да ты в одной шайке с Двенадцатым Проклятым! Крылатая ты тварь, тебе еще молились, а ты допустил все это», – возмутился Рехи. Хотя он уже сомневался, виноват ли во всем этом один семаргл.

Картинка сменилась, Рехи надеялся проснуться, вынырнуть из бесконечной череды кружения по чужим сознаниям и воплощениям. От сна он лишь больше уставал. На мгновение его пробудила острая боль в ране, но не вернула к реальности, лишь отозвалась тошнотой и слабостью, огрела со всего размаху волной озноба, а потом снова сшибла в забытье, снова в этот вязкий, тягучий кошмар благообразия прошлого мира.

На этот раз Рехи оказался на обширной каменной террасе, увитой побегами винограда. С нее открывался чудесный вид на огромный город: разноцветными точками маячили всевозможные каменные строения с черепичными и соломенными крышами, где-то вились артерии и вены улиц, по ним текла суетливая толпа, доносилось ржание лошадей, разнообразные окрики. На многочисленных башнях развевались лиловые флаги с гербом в виде руки, сжимавшей фигурно вырисованное пламя. «Свет Двенадцатого да пребудет с нами!» – гласил девиз, начертанный вокруг рисунка. Хотя расстояние вряд ли позволило бы четко рассмотреть, скорее «другой» Рехи знал эту фразу наизусть.

«Это что, я иду набить морду божеству?! Ну что они все ему так поклоняются? Двенадцатый… Тринадцатый… Сумеречный Эльф Тринадцатый. И что? Видел я и Сумеречного, и как Митрий придавил его к земле, и в деревне людоедов у столба. Вполне себе человек. Ну, почти», – заключил Рехи. Его упрямство не позволило бы усомниться в верности собственного безумного плана, кем бы ни был Двенадцатый Проклятый. Делалось обидно за всех этих далеких непонятных людей, за их наивную веру, ведь с ними просто играли, не лучше, чем с корабликами на той карте.

«Какой мир разрушили, какой мир… Сколько тут еды!» – ахал и охал Рехи, пока не заметил сидевшую на скамье девушку. Она рассматривала город у подножья дворца. От нее веяло неземной печалью. Легкий синий шелк закрытого платья струился по полу длинным шлейфом, черные локоны рассыпались из высокой прически вдоль покатых плеч. Ее тихое смирение кардинально отличалось от необузданной красоты Лойэ. Она очаровывала, словно от нее веяло прохладой вечернего моря, тогда как от Лойэ всегда летели незримые искры.

«Ох, как бы она сейчас ревновала!» – усмехнулся Рехи, невольно сравнивая девушек. Определенно, в прошлом женщины выглядели какими-то совсем беспомощными, как куклы, которых мастерили из обрывков кож маленькие девочки в деревне. Разве удастся отбиться от ящера в таком неуклюжем балахоне, да еще расшитом жемчугом? Новой знакомой вряд ли приходилось хоть когда-то держать в руках оружие. Может, и зря.

«Если город падет, что будет с Миррой, что будет с ней?» – запричитал не своим голосом Рехи, как будто застрял в чьем-то сознании. Он не верил в переселения душ, не верил в повторную жизнь. Но кто-то взывал столь ясно и пронзительно, что хотелось хоть как-то поддержать его в этой бесконечной тревоге. Несчастным оказался все тот же жрец в лиловом балахоне. Он наблюдал за девушкой из-за угла, прячась за колонной. Пару минут смотрел, потом отворачивался и горестно заламывал руки, скулы его сводило, из глаз едва не текли слезы.

«А, влюбленный! И явно не по статусу. Да она же принцесса! Ну, дочка вождя или вроде того, – самостоятельно догадался Рехи, насмехаясь над сдержанностью молодого жреца. – Ну, ты еще расплачься, мужик. Успокойся, все падете. И ты, и твоя Мирра». Он бы уж точно не подглядывал за девушкой из-за угла. Как минимум, подошел бы, поговорил, а там как-нибудь уединился бы в укромном уголке. Хотя здесь, наверное, так было не принято. Все-то у этих прошлых людей оказывалось затянуто в рамки условностей и бессмысленных клятв.

«Митрий… Митрий! Ответь! Ты наделил нас силой, мы, твои Стражи Миров, взываем к тебе! Что делать теперь? Враги наступают с юга и с северо-запада. Как поможет моя сила? Я готов отдать свою жизнь!» – все причитал парень, беспрестанно теребя в руках застежку в виде головы гепарда.

«И ты туда же… Ну вот опять. Заткнись уже! Ну, заткнись! Мне же кажется, что это я бормочу! А если меня там Лойэ услышит? Засмеет же» – попытался шикнуть на жреца Рехи, естественно, безуспешно.

От сцены на террасе всех отвлек безумный возглас, донесшийся из зала Совета. Мирра испуганной птичкой отпрянула к перилам парапета, сжав их так, что побелели костяшки. Красивая она была все-таки, такая хрупкая, что хотелось защитить. Но прошлое – самый надежный тайник, из него уже ничего не вытащить, в нем уже ничего не изменить. Поэтому мимолетное сожаление Рехи потопил в заинтересованности воплями.

Он несся вместе со жрецом в зал. Теперь там царил хаос: военные карты кто-то изодрал в клочья, игрушечные кораблики разметал по полу, добротный длинный стол исцарапало лезвие кинжала. А посреди всего этого метался знакомый эльф с якорями. Он то носился вокруг стола, то вскакивал на него, то со всего размаху, расшибая лоб, падал на пол и бился в конвульсиях. Изо рта его шла пена, становясь кровавой из-за обкусанных губ. При этом Рехи не заметил клыков во рту эльфа – все не так, все странно. Но больше заинтересовало то, что в бессильном отчаянии, до сорванного голоса восклицал несчастный:

– Город падет… Падет город. Двенадцатый отвернулся от нас. Двенадцатый – он Проклятый! Мы все молились Проклятому!

«Да это ж мой старик! Ну, тот, который меня вырастил!» – вдруг узнал ополоумевшего военачальника Рехи – уловил слишком знакомые интонации голоса. И фрагменты образа окончательно сложились. Испещренное морщинами оплывшее лицо дряхлого эльфа из «прошлых времен» едва ли походило на заостренные черты этого безумца. Но манеры, движения – все неуловимо совпадало, особенно эти экзальтированность и пророческие вопли.

– Ты совсем с ума сошел! – кинулся к нему жрец, разметав широкий балахон, точно огромную фиолетовую тучу. Впрочем, поймать верткого воина не сумел: он скакал по столу и прятался за спинкой трона, страшно вращая глазами. Пальцы его кривились, словно когти, и скребли дорогую обивку, оставляя борозды.

– Не сошел! Ко мне во сне явился Тринадцатый! – осмысленно воскликнул эльф, вновь вскочив на стол. На его вопли сбежался весь двор, стражники уже ощерились пиками, за их надежной защитой стоял растерянный король.

– Тринадцатый?! – почти в панике всплеснул руками король. – Ужас-без-имени?! Ты сошел с ума!

– Ко мне явился Тринадцатый! – воздевая руки к небу, голосил ненормальный. – Он предсказал всем нам скорый конец и наказание жизнью тем, кто уцелеет!

В тот момент его все-таки стащили со стола и уложили лицом вниз, скрутив руки за спиной. Он продолжал истошно скулить и бормотать, как он проживет еще три сотни лет и узрит разложение душ людей и эльфов. Не соврал ведь, старый дурак.

– Не убивать! – вовремя успел приказать король, заметив занесенный меч.

– Мой король, он предатель и смутьян! – возник вертлявый советник.

– Стража! Уведите его! Адмирал сошел с ума, – приказал после некоторой паузы король. Он был шокирован, словно потерял близкого родственника, вернее, важного соратника. Бывалый воин, когда-то стоявший во главе целых флотилий и ведший их на штурм неприступных крепостей, бился головой о стены и катался по полу, вырываясь из рук обескураженных стражников. Скоро он затих и, обессилев от приступа, заключил убитым тоном:

– Брат пошел на брата. Мы обречены.

Он обвис на крепких руках стражников и больше не сопротивлялся. Король распорядился запереть его в самой высокой башне.

– Сколько лет он служил мне, – сокрушался правитель, устало садясь на трон. – Обращайтесь с ним как можно бережнее! Мы не выбираем, когда лишиться разума. Это просто недуг, как любая другая болезнь.

Лицо его при этом выражало неподдельное участие. Другой уже при первых словах срубил бы адмиралу голову с плеч, чтобы в трудные времена никто не сеял дополнительную панику. А этот просил еще заботиться о бывшем соратнике. Обращались с ним и правда хорошо, раз он пережил Падение и оказался «наказан долгой жизнью». Король ведь явно не дотянул до конца войны. «Хороший ты дядька, добрый, – вздохнул Рехи. – Но слабый».

– Недуг ли? Что если проклятье? – сомневался молодой жрец. – Все потому, что он эльф… Говорят, нескольким эльфам одновременно явился Тринадцатый. Проклятый.

«Эй, братец! Ты не эльф, что ли? А с какого ящера я через твою голову все вижу?! Страж ты Мира, тьфу!» – выругался мысленно Рехи. Похоже, он стал свидетелем начала губительного разделения народов.

– Да-да, – подтвердил второй жрец в бордовом балахоне. – А как его зовут, знаете? Сумеречный Эльф. Ясное дело, что с эльфами что-то не то творится.

– А что если они и правда предчувствуют конец? Говорят, они наделены даром предвидения, – сокрушенно прикрыл лицо рукой усталый король.

Казалось, в нем все стремилось к смерти. В душе он уже давно проиграл, его вера в себя истлела. Он уже представлял, как лично зарежет любимую дочь, чтобы она не досталась грязным захватчикам.

– Ваше Величество! Мы выстоим! – убеждали его на разные голоса придворные, жрецы, военачальники. Но Рехи уже улетал от них, устремляясь в давящую ледяную темноту.

«Что это? Смерть?» – в который раз испугался он, опасаясь, что яд отравленного клинка все-таки доконал его избитое тело. Но он оказался в полной темноте не в одиночестве. Перед ним теперь отчетливо проступали черты назойливого Сумеречного Эльфа. Лицо его выглядело напряженным, как будто он тоже вспоминал вместе с Рехи и переживал эту невеселую историю, предшествовавшую Падению.

– Ну, привет, Ужас-без-имени, – поддразнил Рехи. Даже перед ликом гибели он не смирился бы, не стал умолять.

– Не люблю это прозвище. «Знающий», как меня называли прошлые эльфы, мне больше по душе.

– Ты вроде провожатого смерти?

– Нет. Я человек.

– Человек, как же, – хмыкнул Рехи. – Зачем я вспоминаю прошлое?

– Кто не помнит прошлого, теряет будущее, – высказал прописную истину Сумеречный. Рехи без своего «внутреннего жильца» ничего такого никогда не слышал, но фраза ему все равно не понравилась. Что же, если он не помнил своих родителей, то сам не имел права заводить детей? Впрочем, и не хотел особо, уж точно не на этом вечном пути к Цитадели.

– Оно уже потеряно, – напомнил очевидную вещь Рехи. – Разве изменю я что-то? Да я бы им всем морды набил, если бы не парил там призраком.

– Не так будущее меняют, – грустно усмехнулся Эльф.

– А как?

– Хороший вопрос. С учетом того, во что здесь превратились линии мира.

Рехи поморщился от невольного воспоминания, вновь к пересохшему горлу подступила тошнота. Да еще чернота на острое мгновение озарилась бесчисленными переплетениями фиолетово-сиреневых склизких линий, они вились порванными веревками, переплетаясь лапами гигантского паука. Они причиняли боль.

– Я тоже не знаю, что с этим делать, я тоже, – охнул Сумеречный Эльф, попытавшись дотронуться до одной из линий, но его немедленно что-то обожгло, он отдернул руку, прижимая ее к груди: – Проклятье! Тварь ты, Двенадцатый! С первого дня знакомства терпеть тебя не мог!

Рехи же в свою очередь потянулся к самой светлой линии, как ему показалось. Она напоминала прозрачный пузырь и слегка пульсировала. Пальцы не обожгло, даже наоборот – приятное тепло распространилось по телу. Но тут же сотни других разом зашипели и накинулись на единственную светлую. Она вздрогнула и погасла, а новая атака «неправильных» линий едва не вышибла дух.

– Держись! – крикнул напоследок Сумеречный, пока Рехи давился новым приступом отчаянной тошноты. Ненавистная слизь набивалась в рот, хлестала по рукам и ногам, стягивала грудь, мешая дышать. Потом он очнулся на какое-то время, выплевывая вполне реальные слизь и желчь.

– Все тут заблюешь скоро! Устала тебя переворачивать, чтоб не захлебнулся! – доносилась сквозь тяжелое забытье ругань Лойэ. – Ящеры!.. Еще и руками размахивает!

Наверное, она имела в виду тот миг, когда Рехи пытался ухватить светлую линию. Почему-то ему казалось, что именно она вернула к жизни. И погасла. Пугало, что даже якобы всесильный Тринадцатый Проклятый испытал вполне реальную боль, попытавшись распутать лабиринт темных корней.

– Пора бы мне уже валить отсюда. Но ты же – это ты, – бормотала что-то Лойэ, срывалась на рык и снова гладила по голове. Ненормальная дикарка. А что бы в такой ситуации делала та самая Мирра из прошлого? Впала бы в панику? Позвала придворных лекарей? Ох, сколько странных новых слов вертелось в голове.

– Не надо было… отравленным клинком… – пробормотал с трудом Рехи, но снова потерял сознание.

Три смены красных сумерек в бреду прошли с унылым однообразием и воспринимались скорее как помеха в пути, нежели заслуженное наказание за предательство. С клинком у шеи хорошо говорить, что изменился, что не хотел бросать, но никакой вины на самом деле он не ощущал. Лучше бы Лойэ не дралась с ним, следуя своим представлениям о чести и справедливости. К кому и когда она была справедливой? Стае пользы почти не приносила из-за своей несдержанности, терпели ее из-за личной привязанности Рехи и навыков боя, которым обучил ее покойный отец. Но стоило ли применять их против единственного уцелевшего представителя своего вида? Рехи не мог ответить, что справедливо, а что нет.

Левый бок нестерпимо горел, но боль казалась далекой, как раскаты грома из-за гор. Так же в роковой день внимали вою урагана, считали, будто он далеко, а шкуры шатра достаточно надежны.

«Не спасло. Нас уже ничего не спасет», – думал Рехи, наблюдая сквозь полуопущенные веки за Лойэ.

Она маячила где-то рядом, обмывала горящее лицо пещерной водицей. Потом говорила, что хочет есть, и куда-то отлучалась, бросая его одного в темноте. Рехи не мог пошевелиться.

На четвертую смену красных сумерек он пришел в себя. Лойэ рядом не оказалось, и в сердце закрался безотчетный страх, что она больше не вернется. Она всегда следовала лишь велению собственных полубезумных фантазий. Кто знает, может, внутренний голос требовал без промедления отправиться на поиски проклятущего Бастиона.

Рехи прислушивался к переговорам капелек, стекавших с невидимых камней в тонущую во тьме речушку, вдыхал кисловатый запах подгнивавших водорослей. Рядом еще витал аромат Лойэ, исходивший от брошенной на полу шкуры. Значит, она не ушла насовсем, не оставила…

Впрочем, стоило разуму немного проясниться, Рехи недовольно куснул опухшие растрескавшиеся губы: больше всего на свете он не желал оказаться хоть на короткое время беспомощным. Но вот ранение спутало все планы, и теперь, уже в сознании, ему оставалось только ждать. Сердце отмеряло удары ожидания. Рехи сбился со счета, попросту закончились «пальцы». Долго же Лойэ охотилась! А если ее поймали? Он не сумел бы помочь ей. Людоеды, возможно, бродили где-то рядом, если от их деревни хоть что-то осталось. Лучше бы Сумеречный Эльф смел ее под корень, они не имели ничего общего с теми разумными людьми из прошлого. Лишь бы новые люди из настоящего не добрались до Лойэ.

Одиночество сдавливало медленно заживавшие ребра, голова все еще нещадно кружилась, но Рехи подполз к выходу, чтобы хоть в щелочку между камней увидеть каменистую долину. Красные сумерки теперь резали глаза, отзывались болью в висках, но вскоре удалось различить точку на горизонте.

– Лойэ… Надеюсь, это ты! – выдохнул Рехи. Никогда еще он не ждал ее, никогда не волновался. И не совсем понимал, виноваты в этом бедственное положение или все-таки его чувства к ненормальной подружке? Впрочем, разделять и обдумывать собственные ощущения не хотелось, не имело смысла. Вот в этот конкретный миг он ждал ее, в другой – ненавидел. Так уж все меняется со временем. Важно настоящее.

– Куда ползешь? – приветствовала его Лойэ. Выглядела она довольной: губы мерцали ярко-алым, их раскрасила свежая чужая кровь, отпечатавшаяся и на одежде, и на коже.

– Тебя ждал, – буркнул Рехи, хотя зуб на зуб не попадал от озноба.

– Вон какая я теперь важная! Живой остался. Надо же. Ты должен был умереть от яда в ране, – насмехалась Лойэ, почти пританцовывая. Хорошо ей сделалось, крови-то свежей напилась, от нее всегда такой становилась. Хотелось бы знать, кого и где поймала.

– Значит, не так много его в твоем клинке осталось, – ухмыльнулся Рехи.

– Держи, – она протянула кожаный бурдючок, в котором оказалось немного крови после ее пиршества. – У меня правило: если кого-то не убиваю с первого раза, значит, не судьба. Значит, мы не враги.

Рехи жадно припал к свежей крови. Опустошенный, высушенный, он острее обычного ощущал голод и был готов едва ли не кричать от радости, когда получил желанную подпитку. Лойэ он в тот момент просто безоговорочно обожал, забывая, что именно она послужила причиной новых злоключений.

«Умереть от яда или заражения… Ну, не умер же. Либо шьешь ты хорошо, Лойэ, либо тряпица Митрия была с противоядием. Невероятно, конечно, но должен же быть от этих крылатых хоть какой-то толк», – добавил про себя Рехи, стараясь не вспоминать искаженные линии мира и прочие странности, связанные с семарглами и Стражами.

Он вновь заснул, но через какое-то время вскинулся, разбуженный сдавленным воем. Он подполз к щели меж камней, вслушиваясь в смутно знакомый голос, и лицезрел, как по пустоши шатается одинокий странник с мечом за спиной. В сером силуэте с накинутым на голову рваным капюшоном безоговорочно узнавался Сумеречный Эльф. Но не страшный дух, не темный вихрь и даже не пленник в деревне врагов. Он бродил среди валунов, судорожно хватая воздух, протягивал руки и отдергивал дымящиеся обугленные ладони, заливаясь жалким сдавленным воем. Какая-то невероятная сила причиняла ужасную боль неуязвимому существу.

«Это линии мира так?» – почти с сочувствием подумал Рехи, осознавая, что даже пришедшие извне силы не способны спасти его мир.

Голод пути

Жар постепенно спадал, мысли прояснялись, и бредовые сны наконец покинули Рехи. Ему порядком надоело внимать голосу прошлых времен, тем более ничего нового пока не было, усталый рассудок постоянно крутил надоевшие картинки. Зато живучее тело восстанавливалось, преодолевая последствия отравления, и постепенно возвращались силы. Только делать ничего не получалось, поэтому давили бесконечная скука и неприятное ощущение зависимости от Лойэ, как будто она всю жизнь только и добивалась такой «любви». Раньше они сами по себе охотились, а теперь приходилось ждать ее возвращения с охоты, надеяться на подарок в виде очередного бурдючка со свежей кровью.

Впрочем, пару раз Лойэ не везло, она приносила только мелких ящеров. «А если и правда они раньше были собаками? Собаки… слово-то какое», – размышлял Рехи. Ему только и оставались мысли и раздумья. Он насчитал семь смен красных сумерек до того момента, когда яд, как показалось, окончательно покинул избитое тело. Тогда Рехи самостоятельно выбрался из пещеры и осмотрелся.

Царствовала глухая ночь, привычная и манящая простором пустоши. Слегка затхлый воздух пещеры сменился ветрами пустыни, напитанными вечным запахом гари. Рехи постоял какое-то время у края убежища, осторожно цепляясь за валуны. Ноги еще слегка подрагивали в коленях, но, если бы обошлось без сражений, он бы сумел в скором времени продолжить путь. Даже тяжесть заполученного в деревне чужого костяного клинка не давила на спину, Рехи специально проверил. Он размял плечи, попробовал перескочить с валуна на валун – получилось неплохо. Все мышцы, уставшие от лежания ничком на жестких камнях, благодарно отзывались легким покалыванием.

– Уже ожил? – вскоре приветствовала у входа в убежище Лойэ. Она вернулась с очередной охоты и наблюдала за неловкими упражнениями Рехи. Он слегка смутился и спрыгнул на землю. Нет, все-таки в ногах не было еще достаточной легкости, чтобы совершить это простейшее движение бесшумно.

– Ожил-ожил, – буркнул Рехи. Говорили они с Лойэ мало, как обычно; она все больше поругивала за что-то, потом то ли прощала, то ли себя обвиняла за чрезмерную мстительность. По крайней мере, Рехи отчетливо помнил, как часто она держала его голову у себя на коленях и что-то жалобно напевала, когда его мучила тяжелая трясучка. Вроде один из заговоров старых людей на здоровье. Наверное, ее в деревне тоже старики научили.

Старики… Безумный адмирал… Кто бы мог подумать, кого с детства не слушался Рехи, с кем постоянно препирался, кого потом почти презирал. Наверное, впервые в сердце кольнула тоска по конкретному эльфу, а не по всей деревне. И не из-за давнего секрета, а просто… почему-то. Рехи и сам не догадывался о причинах, его занимало скорее появление Лойэ. «Как она теперь решит? Враг я ей или кто?» – думал Рехи. Даже после всего произошедшего он не доверял неуравновешенной девушке, прикидывая, как удобнее выхватить меч.

– Ну чего встал, как истукан? – фыркнула Лойэ, проходя мимо.

– А что надо-то?

– А не знаю.

Вот так они и перекидывались словами, не догадываясь о значении отдельных фраз. Сначала, в детстве, они повторяли за взрослыми из деревни, перенимали их манеры, их привычки. Потом придумывали что-то свое, теперь потеряли образец, а новый не придумался. Поэтому они не знали, о чем говорить, что обсуждать.

– Ты где охотилась? – спрашивал Рехи.

– Да там… Остатки деревни людоедов разбрелись по пустоши. Ошалелые они сейчас, ловить-то легко, – объяснила Лойэ. – Помнишь, «бабах» какой был? Такой «бабах»! Аж над всей пустошью…

– Еще бы! Я был там, – напомнил Рехи с усмешкой. Значит, все-таки коварные враги превратились в таких же скитальцев. Сумеречный Эльф постарался. Тринадцатый Проклятый.

– Ой, да было бы чем хвастаться. В плену был, – отмахнулась Лойэ, потом они снова замолчали. Спрашивать о дальнейших планах никому не хотелось, отчего на долгое время между ними повисла неприятная неловкость. Они ничего не делали, просто сидели рядом возле входа в пещеру и таращились на край горизонта, прочерченный зубцами далеких-далеких гор. Вот из-за них и маячил алый свет Разрушенной Цитадели. Последний Бастион ждал тоже где-то там. Никто не рассказывал, как преодолеть горы, есть ли там хоть какая-то надежная тропа.

Оба странника постепенно осознавали, что тяготы пути, с которыми они уже столкнулись, покажутся им легким испытанием по сравнению с тем, что ждет впереди. Они ведь никогда раньше не покидали Долину Черного Песка, кочевали себе вдоль хребта холмов, оставшихся теперь далеко позади. Раньше все казалось таким понятным и простым… Сердце сжималось от тоски. Рехи потянулся к ладони Лойэ и нервно сдавил ее руку.

– Ну, ты чего? – мотнула она лохматой головой, но осеклась, как будто и без слов прекрасно все понимала. Они чего-то ждали. Не огненных знаков в небе и не ведущего вперед образа – они ждали, когда внутренние голоса велят двигаться дальше.

«Неужели все-таки в разные стороны, Лойэ?» – исступленно размышлял Рехи, но вслух ничего не говорил. У них не существовало причин расставаться, как и необходимости двигаться дальше вместе. Но обязывало ли хоть что-то вообще жить? Нет. В этом мире смерть настигала проще простого. Поэтому каждый упрямо следовал своему плану, пусть чаще всего тоже гибельному. Но выбрать свою смерть – тоже победа в сражении с судьбой. Лишь не хотелось терять Лойэ, хотя Рехи убеждал себя, что никогда ею и не дорожил вовсе.

Ночью они лежали спина к спине, но на этот раз не спали, каждый размышлял о своем. Рехи догадывался, что это, наверное, их последняя ночь вместе. Никто не оставил своих безумных целей, никто не собирался задерживаться в этой унылой пещере. Да и разве это жизнь? Смотреть вечно только на отблески красных сумерек, бояться засады врагов, постоянно трусливо прятаться и заметать следы. Нет! Не для них. В них обоих клокотал ураган.

Когда прошло действие яда и тяжелые видения спали, Рехи лишь отчетливее осознал свое стремление к Цитадели. Но Лойэ… Что их теперь связывало?

Он не стал задумываться, просто потянулся к напряженно съежившейся девушке, внезапно охваченный приятным жаром, совсем не похожим на тот, что выпивал из него силы последнее время. Рехи осторожно поцеловал гибкую шею Лойэ, провел по коже языком, слизывая вездесущие песчинки. За такое своеволие без разрешения он несколько раз получал в нос, но теперь не сомневался и не опасался. Она в ответ вытянулась и повернулась к нему, резко и жадно впиваясь в губы долгим поцелуем. Длинные языки двух хищников привычно сплелись, точно гибкие хвосты ящеров, дыхание сделалось сладостно рваным.

Вскоре Лойэ скинула с себя тунику, а потом стянула одежду и с Рехи. Сам он не успел, поразившись настойчивости и торопливости его страстной дикарки. Он навис над ней, изголодавшись по такой близости. Руки с удовольствием вспоминали, какие мягкие на ощупь упругие девичьи груди, как сладко вздымаются они, отвечая на ласки, как твердеют округлые бусинки небольших сосков.

Губами Рехи припадал сначала к ключицам этого разгоряченного жилистого тела, оставляли влажный след, постепенно спускаясь к животу. Лойэ каждый раз почему-то шутливо взвизгивала, когда Рехи целовал ее над пупком, но на этот раз только долго и протяжно выдохнула, почти всхлипнула, точно по утраченному навек.

Во всем, что ныне происходило между ними, не осталось былой ребячливости, торопливости или одного лишь животного желания. Только теперь в полной мере пришло понимание слов старого адмирала, когда он твердил о чувстве по имени «любовь». Впрочем, страсть затопила сознание, когда Лойэ внезапно перехватила запястья Рехи, почти боевым приемом высвободилась и с видом победительницы резко оседлала его бедра.

– Ха! Работает… Значит, ты уже точно здоров, – лукаво усмехнулась довольная Лойэ, но умолкла, упоенно прикрывая глаза, жадно впиваясь вздрагивающими пальцами в плечи Рехи, позволяя долго и жадно целовать свою шею, откидывая голову назад.

Вскоре пещера наполнилась протяжными вздохами, в которых в равной мере сочетались песнь наслаждения и боль расставания. Молодые тела просили повторить это изначальное буйство природных инстинктов – еще и еще. Нельзя расставаться, особенно на пике наслаждения, но искаженный рассудок твердил, что надо куда-то идти, стремиться, искать… Зачем? Все – зачем?

Мысли причиняли боль хуже отравы, когда Рехи бережно сжимал обнаженную Лойэ в своих объятьях. Теперь он по-настоящему корил себя за то, что посмел бросить ее в разрушенной деревне, и не представлял, как оставит ее теперь. Прошло не так много времени, но ему казалось, что он постарел на много лет: такое важное ему вдруг открылось. Впрочем, разве имели значение древние знания?

Лишь бы не расставаться теперь. Но их обоих тянул в неизвестность какой-то новый неразгаданный голод. Как еще назвать это смутное чувство, которое неприятно царапало объятое сонной истомой тело? Еще один вид голода, голод грядущего, голод пути. Он приказывал слишком скоро разлучиться, забыть друг друга, потерять последнюю связь с реальностью.

А Рехи не хотелось, он исстрадался от неопределенности и непостижимости, когда рассматривал картины прошлого. Ему так и не открылось, для чего все это свалилось на него. Рядом с Лойэ, понятной и простой, он вновь возвращался к самому себе, обычному парню с пустоши, вожаку маленькой стаи. К тому же снова хотелось есть, а голод всегда упрощал самые сложные вещи.

– Мы подчинены своему телу. Его голоду, – вздохнул Рехи.

– Ты бы хотел остаться без тела? – промурлыкала двусмысленно Лойэ, плотнее прижимаясь к нему. Впервые настолько доверчиво и искренне.

– Я устал от него…

– И что бы ты без него делал? – заинтересовалась Лойэ.

– Не знаю.

– Без тела никаких радостей, – рассмеялась она, а потом, приподнявшись на локтях, замерла изваянием мировой печали: – Последних не останется. А были другие?..

– Откуда мне знать? – дернул плечами Рехи. Но Лойэ резко села, скрестив ноги. Уставившись на него, она исступленно воскликнула:

– Ты знаешь! Ты слишком много знаешь. Смотрела всегда на тебя… и видела будто кого-то еще, кого-то другого, чужого.

Рехи вздрогнул, садясь напротив, съеживаясь, рассматривая Лойэ исподлобья, как будто только что встретил. Неужели она всегда подозревала, что в нем обитает кто-то еще? Этот голос из прошлого, этот жрец в лиловом балахоне, которому, наверное, не выпало шанса вот так соединиться со своей Миррой. Сделалось даже противно, что некий полудурок из прошлого запросто мог подсматривать за всем, что творил Рехи, хотя последний стыдливостью не страдал. Больше мучили ненужные и странные знания.

– Это и меня пугает, – признался Рехи. – Это и заставляет идти к Цитадели.

Они вновь растянулись на скомканных вывернутых туниках. Лойэ отвернулась, Рехи зарылся лицом в ее волосы. Аромат ее тела успокаивал его и отвлекал от извечного диалога с самим собой и всеми этими Стражами Вселенной, Миров… и прочего хаоса. Лойэ всегда раскрывалась перед ним в первозданной бесхитростности, не заставляла постигать что-то невозможное, в отличие от разных Проводников и Проклятых.

– Лойэ, почему нам не по пути? – вздохнул Рехи, хотя обещал себе, что не сорвется в такое малодушие. Он никогда и никого не уговаривал, не просил снисхождения и не пытался привязать к себе. А теперь вот хотелось просто остаться рядом, быть вдвоем, и пусть бы весь остальной мир совсем обрушился, обуглился, сгорел. В конце концов, если у самого Сумеречного Эльфа ничего не получалось сделать в его шатании по пустоши, то вряд ли существовал другой исход для пустынного эльфа Рехи. Он соглашался даже умереть, но рядом с Лойэ, вдыхая аромат ее растрепанных волос. И их, навечно сплетенных в объятиях, засыпал бы горький пепел.

– Потому что так ведет дорога, – оборвала она взметнувшийся поток чувств, да так решительно, что вместо них тут же пришел сковывающий глухой холод. Такой обычно витал в древних курганах.

– Не хочешь убить Двенадцатого Проклятого? – все еще уговаривал Рехи.

– Его нет. Он уже умер, – уверенно отозвалась Лойэ. То ли так ей нашептала досужая молва, то ли она и правда знала намного больше, чем казалось раньше, то ли уверенно убеждала себя в собственных заблуждениях.

– Откуда тебе знать? Тогда Бастиона тоже нет! – обиделся Рехи, переворачиваясь на спину и демонстративно закидывая руки за голову.

– Может, и нет. Но я пойду, – отвернулась от него Лойэ, вновь сжимаясь наподобие свернувшегося ящера. Рехи осознал свой промах и миролюбиво поцеловал ее между лопаток, прямо в острые выпирающие позвонки, обтянутые тонкой кожей. Исхудали же они оба: раньше кости так не торчали. А дальше предстояло познать еще больше лишений. Повезло им обоим жить лишь настоящим, не мучиться думами о будущем, иначе вездесущий ужас не позволил бы и пошевелиться.

– Хотя бы до гор, может, вместе?.. – несмело предложил Рехи, аккуратно притягивая Лойэ поближе к себе, призывая развернуться, расцепить нервно перекинутые крест-накрест руки, царапающие предплечья.

– Ты не дойдешь до своей Цитадели, – недобро отозвалась Лойэ, затем развернулась и мимолетно поцеловала, объясняя: – Ты слишком хочешь остаться.

Она ничего не просила, ни от чего не предостерегала, в ней не жил дополнительный разум, не показывал картины грядущего и прошлого. Но уверенный тихий голос с непостижимой настойчивостью сокрушал упрямство Рехи. Хотя его мимолетную нерешительность тут же замещала немая злоба, обида.

– А что тебя гонит вперед? – спросил он.

Хотел сказать с угрозой и пренебрежением, но вышло заинтересованно. Они оба не догадывались об истинных причинах странствий друг друга. Лойэ молчала, долго и отрешенно, что было совсем на нее не похоже. Она приподнялась и села, сиротливо обхватив колени руками и положив на них подбородок, словно хотела сделаться меньше, намного меньше – наподобие зародыша.

– Память, – коротко отрезала она, помедлила и добавила: – Меня преследуют призраки. Вчера приходил отец. А до этого – все селяне. И отец снова и снова. Я не знаю, чего он хочет от меня. Поэтому бегу.

В голосе ее звучали то невыплаканные слезы, то бессильная озлобленность.

– Призраков не существует, – уверенно заключил Рехи.

– Существуют, – уверенно мотнула головой Лойэ, а потом рассудительно дотронулась указательным пальцем до лба Рехи. – Разве ты не видишь их у себя… в голове?

Пришлось сглотнуть комок обиды и прикусить язык: Лойэ вышла победительницей в этом странном споре. Призраки в виде смутных силуэтов, может, и не существовали, не обступали молчаливыми тенями из страшных сказочек, зато внутренние – буравили сердце и разум, метались в душе, отворяя самые потаенные ее уголки.

– Постоянно, – признался Рехи.

– Я тоже, – уверенно кивнула Лойэ. – Поэтому мы обречены идти.

Они просто бежали, стремились унестись подальше от себя, избавиться от навязчивых видений. Ведь и правда: все селяне приходили поочередно не наяву, а во снах. При жизни Рехи редко задумывался об их лицах, не стремился запомнить привычки или повадки. Неприветливые сородичи просто существовали где-то рядом, кто-то помогал, но чаще они мешали. И все же теперь являлись в видениях пугающе отчетливо. Чем дальше уносился день урагана, тем ярче делались сны об утраченной жизни. Но неужели Лойэ вскоре предстояло слиться с этим хороводом бестелесных образов, превратиться только в воспоминание?

– Хотя бы до гор давай, ну… вместе, – смущенно предложил, в общем-то, нормальную полумеру Рехи. Им обоим предстояло перебраться через непреступные пики, которые рвали небо когтями вершин, отчего казалось, будто клубятся не облака, а парящая в воздухе кровь. Там бы любому понадобилась помощь. Воющий ветер даже среди низеньких холмов отрывал путников от узких карнизов, а камнепады норовили опрокинуть в бездну. При переходах не раз спасала рука товарища. Рехи и сам однажды поймал Здоровяка, сильно растянул мышцы плеча, но все же не бросил. Тогда все это ничего не значило, теперь, когда каждый стал лишь призраком памяти, малозаметные детали врезались в сознание острыми иглами.

– Вместе. А? – повторил Рехи почти с мольбой.

– Хорошо. Ты спи-спи, – торопливо согласилась Лойэ, убаюкивая подозрения.

Она легла рядом, нежно прижалась и обвила руками шею, как будто действительно согласилась остаться и продолжить странствия вместе. Рехи не верил своевольной избраннице, но, засыпая, думал, что теперь понимает то далекое чувство, которое исчезло три сотни лет назад. Это что-то странное по имени «любовь». Рядом с Лойэ он был уверен, что не ошибается.

А наутро она ушла.

Рехи проснулся не от звука шагов или холода, а от потерянного аромата. В пещере все так же подгнивали водоросли, витал дух сырости и давно выпитой крови, попахивали костяной клинок и кожаная туника. Но запаха Лойэ во всем этом привычном многообразии уже не обнаружилось, ни единого следа ее присутствия.

Раньше сознания в Рехи пробудилось одиночество брошенного ребенка. На грани сна и яви ему почудилось, что в день своего рождения он испытал точно такое же чувство, уже в полной мере осознавая, насколько велик и неприветлив принявший его мир. И теперь единственная родная душа тоже покинула его, как мать когда-то, как и отец еще раньше. Только ее забрала не цепкая лапа смерти, а огненная лихорадка собственного безумного выбора.

Рехи резко подскочил, заметался по пещере, как раненый ящер. В тех местах, где лежала одежда Лойэ накануне, где ступали ее ноги, он обнаружил последние отголоски запаха. Ниточка аромата вела наружу, там же у края на песке еще сохранились следы. Рехи почти обрадовался: он хотел ринуться за ней, немедленно догнать.

Он пошел вперед, забывая об осторожности, о своем маяке – красном отблеске цитадели. Но следы вскоре потонули в песке. И ориентиров больше не осталось.

Рехи вновь остановился посреди пустыни, уже не чувствуя запаха, не различая занесенных пеплом отметин от ее шагов. Связующая нить оборвалась. А на сердце осталась безграничная тревога. Лойэ еще была жива, еще куда-то шла.

«Что мне делать? Искать вместе с ней Бастион или отправиться к Цитадели? – размышлял Рехи, рассматривая горы на севере. – Вперед! Все равно нам обоим к той огромной гряде. А там еще надо найти тропу».

Пещера осталась позади, потонула в черной дымке. Какое-то время он еще надеялся встретиться с Лойэ, случайно столкнуться с ней, даже представлял, как она снова приставит к его горлу клинок, воскликнет: «Не иди за мной». Но болезненно-яркий образ таял, вместо звонкого хрипловатого голоса лишь ветер перешептывался с песком, наметая высокие барханы. И ноги снова несли к Разрушенной Цитадели, которая маячила над горизонтом отчетливой алой точкой.

В деревне никто и не предполагал, что она так далеко. Большинство о ней просто не задумывались. И вот теперь Рехи шел к ней, а слова адмирала из прошлого придавали ему уверенности, ведь старику уже в начале Падения являлись откровения. Рехи понимал, как тяжело, наверное, было старику все эти годы.

Об этом он и думал, когда вновь увидел старых знакомых. Печальный Митрий и мрачный Сумеречный Эльф встретили его посреди пустоши, появились без шума или вспышек, поэтому Рехи не испугался, не обнажил меч, даже не вздрогнул. Он остановился перед ними, гордо откинув голову, словно равный.

– Теперь ты готов к настоящему странствию, – без приветствий начал Митрий.

– Что значит «настоящему»? – скривился Рехи, будто все его прошлые мытарства они приравнивали к детской игре.

– Ты прошел и через смерть, и через любовь, – пояснил, еще больше запутывая, семаргл.

«Не прошел через

Опасную дружбу и

Ложную славу», –

подал голос «напарник» из головы, но смысл его слов потерялся за общим гулом негодования. Оно клокотало в венах, бурлило в крови.

– То есть вы намеренно изводили меня? – сжимая кулаки, глухо отчеканил Рехи. – Намеренно в лепешку раскатывали?

– Примерно так, – приподнял брови Сумеречный Эльф, словно речь шла о безделице.

– Это вроде обряда посвящения, – с торжественным спокойствием проговорил Митрий. Рехи припомнил, что лет сто назад люди в деревнях как-то специально отмечали вступление детей во взрослую жизнь, подвергали их разным испытаниям и иногда даже мучениям. Впрочем, в его деревне уже ничего такого не придумывали, хватало и тяжелой жизни, чтобы с ранних лет повзрослеть. Посвящением считалось первое убийство, первое самостоятельное утоление голода, когда острые зубы разрывали шею добычи.

– Посвящение… Ага, типа того, – усмехнулся с издевкой Сумеречный. – И называется оно «Сначала сделай из избранного яичницу».

– Да что б вам подавиться ящерами! – воскликнул Рехи, топнув ногой. – А Лойэ тоже вы подсылали? Она по вашей указке действовала?

На миг показалось, что земля уходит из-под ног, превращается в зыбучий песок. Незнакомые чувства, окутывавшие с недавнего времени образ Лойэ, взревели, возопили, причиняя боль. Не хотелось верить, что все обман.

– Нет-нет. Ни в коем случае. На такое вероломство мы не способны, – оправдывался Митрий. – Мы лишь провели тебя по грани между жизнью и смертью. Да, намеренно. Иначе ты бы не раскрыл свой дар.

«Да, на такое не способны. А на другое способны! Сам признался, крылатый», – мысленно добавил Рехи и сказал:

– И в чем он? Смотреть истории из прошлого? Мне не надо.

– Истории – следствие. Цель – видеть линии мира. Эта способность даруется всегда лишь нескольким избранным, – плавно и певуче поведал Митрий.

– Точнее… проклятым, – непроизвольно вырвалось у Рехи.

– Парень сечет самую суть, – едко уточнил скрипучий голос Сумеречного. – Нет никакой разницы между избранностью и проклятьем.

– Сумеречный, ты вновь смешиваешь все понятия, – резко шикнул на него Митрий, и образ благостного защитника миров резко растаял. Семаргл словно скрывал что-то темное, прикрывал собственный промах, страшную правду.

– В сумерках все кошки серы, – выдал нечто непонятное Сумеречный. – Я все уравниваю до невзрачного серого цвета: добро – зло, избранность – проклятье. Но не проклятьем ли обернулось ваше желание наштамповать избранных?

– Ты не обязан помогать нам, – обратился к Рехи Митрий, отвернувшись от спутника. – Просто в нашей борьбе важен каждый, кто способен видеть линии мира.

– Вот эти, от которых тошнит? – задохнулся Рехи, содрогаясь от малейшего воспоминания. – Тот, кто придумал их, явно сошел с ума.

– Да, вот эти. Раньше они были иными, – виновато проговорил Митрий. И оба собеседника собрались уходить, отвернулись и, наверное, растаяли бы в воздухе через несколько шагов. Но Рехи, немного промедлив, окликнул их:

– Постойте! В своих снах я слышал про какой-то Храм Надежды. И там поклонялись тебе, Митрий. Так вы… боги?

Слово далось с трудом. Рехи никогда и ни в кого не верил, только в себя и в волю случая. А что хорошего эти крылатые-пернатые сделали, когда пришли в его мир? Ничего. Значит, не заслуживали почитания.

– Нет. Мы люди, – виновато потупился Митрий, словно не зная, как объяснить. – Семарглы – все-таки люди. Одни из первых избавленные от оков тела, но все же творения, а не Творец.

– Твари вы, а не творения, – фыркнул Рехи, впервые в полной мере чувствуя различие этих похожих слов.

– Мы виновны в том, что допустили возникновение этого культа, – Митрий не рисковал смотреть в глаза, наверное, не выдержал бы. Тяжело, когда в лицо бросают правду. Рехи овладел гнев. Он чувствовал, что именно из-за семарглов разрушился его мир.

– Культ, надо сказать, очень продуманный. Люди и эльфы склонны вообще выдумывать, – без тени страха пояснил Сумеречный. – Ну, Двенадцатому до какого-то времени это явно льстило. Зато я в культе считался необходимым злом. Этакое пугало и кара. Тоже интересно. Помнится, говорил один мой знакомый из другого мира: «Я бы стал их необходимым злом». Зато я не стал, не хотел.

– Кто-то едет, – прервал короткий рассказ Сумеречного Митрий.

На горизонте, поднимая клубы пыли, и правда показалась некая фигура. Вихрь скрывал ее, рисуя фантастичные очертания.

– Да это же… Это же… – Рехи остолбенел, приглядевшись: – Это человек или эльф верхом на ящере! Эй, ну куда вы вечно?!

Собеседники растворились в воздухе, словно закончилась игра измученного разума. Показалось, что Митрий превратился в гепарда, а Сумеречный в ворона. Рехи с недавних пор как будто вспомнил название некоторых животных прошлого мира. Но ценности эти знания не имели, когда ненадежные проводники снова бросали на произвол судьбы. Может, они и правда ему просто чудились? А вот лихой всадник оказался вполне реальным.

Часть II

Всадник

Ярость

В небе извивались красные всполохи, оглушал раскат грома, протяжного и гулкого, как рык. Или это действительно ревел огромный ящер, несущийся на Рехи. И в этом ужасе пустоши отчетливо проступали очертания всадника, а за спиной у него маячил настоящий огромный меч. Найти такой в каком-нибудь древнем кургане эльфы только мечтали. Не посчастливилось бы тому, кто посмел бы вызвать на поединок умелого воина с таким клинком.

Рехи сжал кулаки, выхватил свое нелепое оружие, а ведь еще недавно он радовался, что заполучил хорошую штуковину в деревне людоедов. Да что теперь… Выбора-то не оставалось. Все чувства напряглись, бежать оказалось некуда: пустошь расстилалась гладкой лепешкой, ноздреватой, лишенной укрытий.

«Хоть в песок зарывайся!» – подумал Рехи, вспоминая, что так умели некоторые мелкие ящерицы. Но неопознанный враг приближался с завидной скоростью.

Рехи резко отскочил в сторону, когда рептилия встала на дыбы, непостижимым образом повинуясь приказам всадника. Впрочем, после знакомства с Митрием и Сумеречным Эльфом одинокий странник уже ничему не удивлялся. Его сознание затоплял липкий страх, почти что паника. Не столько непривычное зрелище, сколько вид ящера сдавливал разум каменными тисками. Рехи слишком привык, что рептилии – это главный враг и эльфов, и людей. А теперь тварью уверенно управлял какой-то эльф. Да, именно эльф – из-под слетевшего сизого капюшона мелькнули длинные заостренные уши.

Но Рехи все это не интересовало, потому что ящер оказался огромным, с серой пластинчатой чешуей по всему гибкому извивающемуся телу и длинными клыками. Останавливать скотину всадник явно не собирался. Ящер предупредительно зашипел, Рехи зашипел в ответ, отводя меч назад.

«В шею! Главное, попасть в шею, как тогда! Тогда же получилось!» – на ходу разрабатывалась нехитрая тактика. Челюсти ящера щелкнули над ухом, тут же воздух рассек взмах мощной лапы, но Рехи уклонился от жадной пасти и перескочил через четыре острейших когтя.

– Кто ты и что здесь делаешь? – донесся голос всадника, хотя сначала почудилось, будто это ящер вещает, а существо у него на спине не более чем украшение, чучело, пустая оболочка. Потому что не бывает же так, чтобы разумные создания управляли этими рептилиями, воплощением всех кошмаров.

Но нет, говорил именно эльф, заставивший свою тварь притихнуть, хотя на чешуйчатой невыразительной морде читалось желание сожрать нежданную добычу. Нет, нормальный эльф ни за что не стал бы управлять такой дикой махиной. Определенно, с всадником что-то было не так, как и со всеми незнакомцами пустоши. Поэтому Рехи вжал голову в плечи и крайне недружелюбно огрызнулся:

– Тебе-то какое дело? Скачи на своем ящере. Куда… куда скакал.

– Вот как? Дерзишь, значит? – раздалось сверху, и всадник рассмеялся. – Я думал, людоеды из человеческого племени давно разучились говорить.

– Я эльф, тупица трехногий! – возмутился Рехи. Пусть он и видел недавно картины мирного сосуществования эльфов и людей, но сравнений с одичавшими и опустившимися людоедами не терпел. Впрочем, оскорбление не понравилось всаднику, и его ящер по указке хозяина резко развернулся, метя противнику по ногам.

«Не обманешь! Знаем-знаем!» – торжествующе отметил Рехи и резко подпрыгнул на полтора своих роста, ловко избегая удара. Отбитые колени не потерпели бы повторной травмы.

Кровь бурлила в жилах, бросало то в жар, то в холод от новых острых ощущений. Страшно бесило, что его пытались загнать, как добычу, прижать к земле и выпотрошить.

«Не одолеешь! Не получишь!» – молча рычал Рехи. Для него ящер и всадник сливались в один образ мыслящей, и от этого не менее отвратительной, рептилии. «Что ты за тварь такая? Эльф? Не эльф?» – мелькали в голове вопросы, пока приходилось уклоняться от новой атаки. Рептилия только казалась неповоротливой, а на самом деле была удивительно прыткой. Четыре массивные, посаженные с боков туловища лапы поднимали клубы удушливой пыли, залеплявшей глаза, набивавшейся в ноздри. Рехи яростно чихал и кашлял, но уверенно подбирался с мечом к шее ящера. Правда, теперь больше хотелось запрыгнуть на него да поквитаться с надменным всадником.

Ящер вновь развернулся, взмахивая хвостом, но верный меч твердо устремился к цели: костяной клинок задел плечо зверюги, отчего та еще больше разозлилась. Пустошь огласил утробный рев, у Рехи заложило уши.

– Взять! – скомандовал проклятый всадник. Рехи зло стиснул зубы, следя за движениями твари. Пришлось отбежать на какое-то расстояние, пока ящер щелкал челюстями в попытках добраться до обидчика.

«Сейчас бы обратно в пещеру… – судорожно думал Рехи. – Хотя нет. Там ждет только западня».

На мгновение он представил, как забьется в безопасный грот, но тут же увидел ящера, караулящего на выходе. Соревноваться с голодом, сулящим верную смерть, вовсе не хотелось. Может, всадник и ушел бы, оставив упрямого эльфа, но проверять предположения в ловушке не хотелось.

«Лойэ… Надеюсь, она не столкнулась с ним!» – вспомнил подругу Рехи, отчего сердце тоскливо сжалось. Впрочем, вокруг зловонной пасти ящера не расплывались кровавые пятна, значит, добыча ему пока не попадалась. Хотелось верить в невероятную удачливость Лойэ.

Зато на Рехи вечно сыпалось что-то непонятное. Но он не сдавался и резво скакал по песку. А ящер не отставал, и Рехи сам не понимал, куда пытается завести рептилию. Может, к маячившим впереди валунам? Разумеется! Именно к ним! Инстинкт выживания сработал раньше головы. Как обычно, как и надо.

Рехи уверенно сжал кулаки и прибавил ходу, хотя едва поджившие колени все еще побаливали, но он вложил всю прыть в отчаянный рывок к нагромождению серых камней. Когда они приблизились, Рехи ловко взобрался на самый высокий и уверенно прыгнул прямо на хребет твари, не дожидаясь, когда ящер полезет следом.

Показалось, что за короткие мгновения вся жизнь пролетела перед глазами. Впрочем, бред все это, ничего не пролетело. Только все чувства замерли, застыли, оставив одни ощущения тела. Малейшие раздумья покинули разгоряченную голову, чтобы не мешать инстинктам. В момент прыжка даже страх отступил, все заполнила невыносимая легкость короткого полета. Рехи совершил сальто в воздухе, будто со стороны наблюдая за щелкнувшими под самыми пятками клыками чудовища, а потом за пронесшимся возле лица стальным мечом всадника, отсекшим несколько белесых прядей с головы.

Зато Рехи достиг своей цели. Мгновение – вот и все: он со всей силой врезался во всадника, выбивая его из седла. Тварь же растерялась, пытаясь достать противника, но короткая шея не позволяла голове со смертоносными челюстями развернуться. Ящер закрутился волчком, словно стремился поймать свой хвост, а всадник вместе с Рехи полетел в пыль, выкрикивая знакомые ругательства:

– Солнце тебе на голову!

Рехи не медлил, его меч уже несся к шее врага. Он хотел убить и в этом деле никогда не сомневался. Всадник сильно ударился спиной о землю, да еще Рехи придавил его сверху. Их окутал поднявшийся пепел, но даже сквозь него слишком отчетливо проступили светящиеся в темноте ярко-синие глаза врага. А когда пыль немного рассеялась, то взору предстали и две пары острейших тонких клыков, выступавших поверх крупных губ.

«Что ты за тварь такая?» – подивился Рехи, отражая атаку меча. Раньше он никогда не встречал таких созданий. Противник оказался шире в плечах и выше, наверное, на полголовы. Он освободился от захвата и немедленно попытался выбить оружие у Рехи.

– Ко мне! – скомандовал всадник своей скотине. – Взять!

Но Рехи не собирался упускать временное преимущество, поэтому стремительно кинулся к узкому лазу между камней, дернув за собой и немало опешившего противника. Не каждый решился бы нырнуть под лезвием меча и толкнуть врага в спину. Прием оказался действенным: верный, но тупой зверь метнулся за хозяином. И тут же застрял, издавая обиженные и жалобные крики.

– Ты что сделал, людоед тебя сожри! – зарычал всадник, впервые обращаясь уже к Рехи. Но разговаривать с противником и, возможно, будущей едой, кровожадный эльф не привык.

Он только сосредоточенно сопел, стараясь не сбивать дыхание, да снова взмахивал клинком. Стальной меч оставил глубокую засечку на умело выточенном костяном оружии. После нескольких подобных диагональных ударов Рехи рисковал остаться еще и безоружным. Надо было уходить, бежать или заканчивать эти бессмысленные танцы на песке. В конце концов, они даже не знали, что делили. Впрочем, каждый из них просто не желал становиться обедом другого.

«Да откуда ты взялся? На ящере да с настоящим мечом!» – терялся в догадках Рехи, не пропуская противника к его драгоценной рептилии, стенавшей между скал.

Меч вновь рассек воздух совсем рядом с лицом, кажется, даже оцарапал щеку, но быстрые ноги прытко скакали по песку, позволяя уклоняться и изворачиваться. Рехи попытался атаковать своим несовершенным оружием, но на груди у врага был самый настоящий доспех – пластинчатый панцирь, придававший дополнительное сходство с его зверюгой.

О таких доспехах в Долине Черного Песка ходили только противоречивые легенды, в старинных гробницах обычно ничего уже не находили, кто-то успевал забрать все до появления в них воинов родного племени. Вот, наверное, такие же самодовольные злодеи, как этот.

Враг ухмылялся, скаля клыки, Рехи же только фыркал и рычал в ответ, ставя подножки, пытаясь подсечь. Но противник не уступал в прыгучести. Он уверенно шел вперед, точно играя с добычей. Очевидно, он слишком привык побеждать, загонять в ловушку.

Рехи заметил, что и правда загнан: короткий каньон заканчивался тупиком и отвесной стеной, к которой и теснил его противник. Пришлось резко рвануть вперед, блокируя удар меча своим клинком. Стальное лезвие, вскинутое со всей силой, застряло в кости. Тогда удалось размахнуться левой рукой и со всей силы вмазать по лоснящейся от чувства собственного превосходства роже, прямо по горбинке филигранно выточенного носа. В лицо брызнула вражеская кровь, пара капель, но они обдали каким-то незнакомым запахом, вгоняя в ступор от осознания: «А кровь-то… не эльфийская!»

Да, не эльфийская, но и не человеческая. Теплая, даже горячая, она на мгновение опьянила. И из-за этого Рехи едва не лишился жизни: всадник ударил ногой в живот и занес меч, намереваясь отрубить голову. Потемнело в глазах, но Рехи ловко перекатился по песку вправо, выставив блок над головой и одновременно лягнув врага по коленям.

Только костяное оружие все-таки не выдержало и раскололось наискосок. Едва удалось отвести лезвие меча, ударив по руке противника ногой с разворота. Такому приему никто не учил, тело само придумало его. Живучее, непримиримое, казалось, иногда существующее отдельно от хозяина. Или же это пришелец из головы позволял предугадывать атаки врагов? Впрочем, далеко не все.

Противник все-таки оттеснил Рехи к стене, у него остался только жалкий обломок клинка, который уже вряд ли пригодился бы в странствиях. Но о будущем думать не приходилось. Как показалось, в считаные секунды сменялись сотни атак и блоков. Но когда спина наткнулась на шершавый камень, то вдоль позвоночника прошла волна холода – тупик.

Очередной страшный тупик, сверкавший двумя синими огнями глаз разъяренного противника. Не уступать же этой сытой образине! Рехи напряг все мыслимые и немыслимые силы, поднял руки, словно бы открываясь для удара, а потом подпрыгнул и схватился наудачу за выступ скалы, тут же подтягиваясь наверх.

Залезть на камни не удалось, зато получилось оттолкнуться от стены и приземлиться за спиной у врага. Обломок клинка метил прямо в основание черепа, но противник тут же среагировал, отводя угрозу взмахом меча, быстро перекинутого назад. Но до конца отразить атаку он не смог: костяной осколок впился в прореху старого панциря, куда-то под лопатку. Наверное, воина прошлых лет пронзили толстым копьем насквозь, потому что в доспехе не хватало двух-трех пластин спереди и сзади. Рехи скорее почувствовал, нежели рассмотрел случайное преимущество.

– Солнце тебе на голову! Трехногого в глотку! – взвыл всадник. А Рехи приземлился у него за спиной на четвереньки, переводя дыхание. Но его тут же свалил удар наотмашь.

«Оружие! Мое оружие!» – с ужасом осознал Рехи, уже готовясь встретить последний смертельный удар стального клинка. Однако враг тоже измученно опустился на одно колено, тяжело опираясь на меч. С его стороны доносилось хриплое дыхание, но казалось, он смеялся.

– Переговоры! – кратко кинул он.

– Чего? – не понял Рехи. Такое слово он смутно помнил из странных снов. Там вроде бы король как раз вел переговоры с противниками и союзниками по поводу осады Белой Крепости. Или что-то в этом роде.

– Мир предлагаю! – объяснил более доступно противник, вставая на ноги.

– Какой, к ящерам, мир, если ты на меня напал! – возмутился Рехи и тоже незамедлительно подскочил.

– Ты сильный воин! Я вижу. Но бездомный. Такие, как ты, нужны нашей деревне, – объяснил всадник.

– Воин? А зачем ты меня атаковал, тварь, если воины нужны?

– Съесть хотел. Теперь вижу, что ты пользу принесешь не как еда.

Жители пустоши не привыкли раскланиваться друг перед другом, поэтому заявление ничуть не смутило. Рехи настороженно держался поодаль. Но всадник, поморщившись, потянулся к спине, вытаскивая из раны осколок клинка. И с ним подошел к противнику, примирительно протягивая оружие рукоятью вперед, вернее, тем, что от нее осталось.

– Кажется, твое.

Рехи едва не впал в ступор снова, когда его окутал запах этой новой свежей крови. Он с огромным трудом удерживал себя от желания хотя бы облизать обломок. Останавливали только яркие воспоминания о действии яда ящеров.

– Мое, – Рехи только дернул бесполезный предмет. Хотелось быстрее распрощаться с новым знакомым, но голод заставлял следовать за ним, а еще интерес, что за существо встретилось на этот раз: с клыками эльфа, глазами неизвестной твари и теплой, почти человеческой, кровью.

– Тебя как звать?

– Рехи. Тебя?

Собственное имя ничего не значило, как и имя врага. Или уже не врага? За врагом бы не пошел к краю ущелья, как раз туда, где завывал ящер. К тому же настоящий враг использовал бы шанс убить. А этот бесстрашный тип повернулся спиной, отчего все сильнее доносился дурманящий запах крови из неглубокой раны.

– Ларт-Всадник. Или просто Ларт. Еще Ларт-Полукровка, но так мне не нравится. Лучше Ларт-Предводитель.

– Любишь поболтать, а? – недовольно хмыкнул Рехи, украдкой рассматривая нового знакомого. Они казались ровесниками, но Ларт выглядел более крупным, под доспехами переливались мышцы, и держался всадник прямо, шествуя с гордо поднятой головой. Он явно не привык скрываться и промышлять мелкими набегами падальщика.

– Назад! Давай! Ну! Пошел! Так, так! Пошел! Еще пошел! – командовал своей неповоротливой твари Ларт, активно размахивая руками. Ящер послушно попятился, легко освобождаясь. Поражала согласованность действий наездника и его твари.

– Залезай, – Ларт почти дружелюбно хлопнул по чешуйчатой спине ящера.

– Сдурел? Ни за что! Я этих тварей с детства не терплю! – воскликнул Рехи.

У него в голове не укладывалось, как можно ездить на вечном враге всех разумных существ пустоши.

– Пешком не догонишь нас, – рассмеялся Ларт, щуря глаза с приподнятыми уголками. Они придавали ему еще большее сходство не то с рептилией, не то с хищной птицей из снов о прошлом. Помнится, там вокруг флагштоков летали пернатые создания, называемые ястребами и орлами.

– Подумаешь! Я от тебя сбежал почти, – не уступал Рехи, уверенно сжимая жалкий осколок меча.

– Залезай. Иначе я прикажу ему тебя сожрать, – мрачно засияли пугающие синие глаза Ларта. Рептилия вторила хозяину предупредительным рычанием. В тот миг Рехи осознал, что ему просто не оставили выбора, и перемирие означает для него что-то вроде пленения. Силы оказывались неравными, поэтому он принял правила игры. В конце концов, лучше прикидываться союзником, чем валяться выпотрошенной добычей.

– Ну ладно… – пробормотал Рехи. – И как тут залезть?..

Ящер по велению всадника покорно лег на брюхо, позволяя вскарабкаться на себя. Рехи занял место за спиной всадника, неуверенно вцепившись в выступающие костяные пластины и сдавливая коленями чешуйчатые бока твари. Сидеть оказалось не слишком удобно, да еще рептилия резко рванулась с места. Ларт сидел прямо, как влитой, только временами дергал кожаные поводья. Рехи же мотало из стороны в сторону. Пустыня понеслась расколотыми картинками, не позволяя запомнить, куда везут. Но, кажется, по направлению к черным горам.

«Ну ладно, нам даже по пути», – кое-как утешал себя Рехи.

– Эй, Ларт! Вот сижу я у тебя за спиной, а не боишься ты, что я тебе второй раз попробую осколок в голову воткнуть? – намеренно провоцировал он, проверяя, какой спутник попался на этот раз.

– Попробуй, но ты тоже не выживешь. Ящер без всадника тут же дичает, – бесстрашно рассмеялся Ларт, даже не оборачиваясь. Рехи же поймал себя на мысли, что его трясло от запаха крови, которая постепенно запекалась вокруг раны на спине недавнего врага.

«Не буду же я доспех облизывать», – приходилось останавливать себя на протяжении всего пути. Одновременно надо было стараться не слететь с жесткого хребта рептилии. Дорогу запомнить так и не удалось. К тому же широкая спина Ларта полностью загораживала обзор, отчего Рехи не сразу сообразил, почему они вдруг остановились.

– Приехали, – кратко объяснил Ларт, приказывая ящеру снова лечь. Когда Рехи оказался на твердой почве, он почувствовал себя намного увереннее. Ноги слегка гудели, особенно икры, на которых сеткой отпечатался узор чешуи. Зато добрались очень быстро. Раньше Рехи не приходилось на чем-то или на ком-то ездить, обычно весь скарб таскали на своем горбу. А теперь они пересекли немалый отрезок пустоши до новой смены красных сумерек, даже показалось, что черные горы на севере приблизились.

«Чудеса! Неужели люди прошлого мира всегда так быстро скакали?» – подумал Рехи, а потом присмотрелся, куда его привез загадочный всадник.

Между скал расположилась деревня, окруженная забором из черных валунов, сухих веток и кусков какого-то металла, наверное, пришедших в негодность панцирей и мечей. Пожалуй, такую «крепость» не сдул бы никакой ураганный ветер: кроме забора, ее защищали стены ущелья. В центре возвышалось укрепление с массивными воротами, створки которых явно притащили откуда-то из развалин замков. Наверное, довезли на ящерах.

«Как же мы были слабы», – задумался Рехи, вспоминая свою родную деревню в несколько дырявых шатров. Удивительно, как они вообще выживали в течение стольких лет. Но что уж, все смело ветром прошлого. А теперь его ждал еще один вынужденный шаг в будущее. Только какое? Рехи настороженно застыл на месте, не рискуя вытаскивать понапрасну бесполезный осколок меча.

– Ну, вот мы и на месте. Эй! Открывай! – трижды постучал в ворота Ларт.

– Кто идет? – тут же закопошились караульные по ту сторону.

– Кто-кто! Не узнал своего предводителя? – снова рассмеялся всадник. Он с самого начала невольного знакомства раздражал этой своей привычкой почем зря скалить клыки.

«Так он тут главный?!» – поразился Рехи, хотя ненадолго. Стоило ожидать чего-то подобного: по всем манерам и навыкам боя Ларт изначально показался уверенным вожаком. Теперь он непринужденно подшучивал над селянами, кивал воинам, на ходу лапал симпатичных девушек.

– Иди за мной, – махнул он Рехи, который шел нерешительно, все еще подумывая дать стрекача. Но за его спиной раздувались чуткие ноздри огромного ящера, который, вероятно, всегда оставался снаружи. К тому же вокруг поселения бродили еще две или три более мелкие рептилии, охранявшие границы поселения. Выбора-то опять не было, да и принимали здесь лучше, чем в деревне людоедов. Всяко приятнее войти своими ногами, а не обнаружить себя избитым и привязанным к столбу. Так Рехи и брел по деревне, с трудом представляя, что его ждет впереди.

Пиршество

– Куда я попал? – без энтузиазма спросил Рехи, неуверенно следуя за Лартом, который поминутно перекидывался с кем-то парой слов и приветственно махал рукой то одному, то другому соплеменнику. Как отметил Рехи, у большинства из них были такие же эльфийские клыки, белые волосы и бледная кожа, но у всех светились в темноте пугающие ярко-синие глаза.

– Мы тут все полукровки. Никто не принимает: ни люди, ни эльфы. Поэтому мы основали свое поселение, – наконец-то раскрыл тайну неведомых существ Ларт. При этом его брови недовольно сдвинулись к переносице.

– И как к чистокровному отнесетесь? – не без вызова бросил Рехи, вспоминая, что он все-таки тоже считался вожаком, пусть и своей маленькой стаи.

– Нормально, если не будешь чудить, – бесцеремонно хлопнул по плечу огромной ручищей Ларт. – Ты эльф. А это лучше, чем человек.

– И что вы делаете с людьми?

– Едим! – пожал плечами предводитель полукровок.

– Мы тоже. Кровь пьем.

– Я знаю. Вы пьете. Ну, ничего, притерпишься.

Рехи показалось, что Ларт под «едим» имел в виду что-то другое, впрочем, не хотелось поддаваться неприятным размышлениям. Просто требовалась пища, да еще не помешал бы временный отдых. Задерживаться в поселении отчаянный странник не собирался: ведь когда-нибудь за ним перестанут следить. Пока же Ларт то жестами, то окликами заставлял следовать за собой в центральный шатер.

– Да я недолго пробуду, – неуверенно возражал Рехи.

– Ты согласился быть воином деревни, – осадил его Ларт. – Нам нужны воины.

– Что за рабство, к трехногим? – прошипел Рехи, он не привык громко возмущаться. Но тут Ларт повернулся к нему лицом и пристально посмотрел прямо в глаза, как будто гипнотизируя.

– Не рабство, а долг перед такими же, как ты, скитальцами, – проговорил уверенно предводитель. – Неужели ты хочешь всю жизнь бродить по пустыне в одиночестве?

Речь, конечно, не подействовала, потому что Рехи не знал этих полулюдей-полуэльфов, да и помогать им тоже не хотел.

– Я не…

«Я иду к Разрушенной Цитадели», – собирался добавить Рехи, но промолчал и решил, что немного задержится, отдохнет, добудет себе оружие и броню, а потом либо сбежит, либо как-нибудь договорится. Ларт довел его до немаленького приземистого шатра, обтянутого цельными шкурами крупных ящеров. Ни одной дыры! Ни одной прорехи!

«Да кого ты из себя корчишь? Короля?» – фыркнул Рехи, когда Ларт торжественно зашел в шатер и вокруг него тут же засуетились несколько девушек и парней, пропуская вперед, оттирая дорожную пыль с лица и белых волос. А под конец так и вовсе водрузили ему на голову тонкую золотую корону с блестящими каменьями, не иначе как найденную в одном из старинных городов.

В деревне Рехи все лишние вещи выкидывали, кочевникам тоже иногда попадались украшения, но в этом качестве они не были нужны, а торговать никто не умел, поэтому никакой ценности эти предметы не представляли. Ларт же явно красовался перед своими подданными. Он снял доспех, приказал кому-то промыть рану на спине, а потом переоделся в тунику из бледно-лиловой тонкой кожи неизвестной рептилии.

«А раны-то у него как быстро заживают! Мне бы так!» – поразился Рехи, заметив краем глаза, что на гладкой коже предводителя уже едва-едва алел след от костяного меча. Запах крови больше не дурманил голову.

После приготовлений Ларт прошествовал к трону, сложенному из веток и ярких красных подушек. Определенно эти наездники увезли на ящерах из старых городов немало занятных вещей. Рехи постепенно разрабатывал план: в этой деревне он мог бы разжиться новой одеждой, броней и, возможно, даже настоящим мечом. Хотя пока что ему ничего не предлагали, никто не заговорил с ним, только один из стражников неуверенно бросил:

– Он эльф? Чистокровный?

– Что он здесь делает? – подхватил другой.

– Да, эльф. Но он был один на пустоши. Он нездешний, теперь будет сражаться вместе с нами, – резко прервал разговоры Ларт, а потом встал с трона и вскинул руки, обращаясь к собиравшейся в шатре толпе. Кажется, вся деревня пришла приветствовать вождя.

– Друзья! Я был в разведке. На пустоши пока тихо, но люди что-то замышляют. Будем настороже, как обычно. Но сегодня мы можем устроить небольшой праздник! С нами теперь новый воин! Поэтому едим не сцинков, а человечину!

Сцинками называли самых мелких ящеров, они и составляли основной рацион деревенских. Но вместо них через мгновение показался связанный по рукам и ногам человек, его закинули в шатер, словно мешок. Наверное, он бы бессильно кричал и слал проклятья, но кляп из гнилых веревок закрыл ему рот, поэтому пленнику оставалось только мычать, из глаз его текли слезы ужаса. Рехи, неуверенно примостившись возле трона, поморщился от этого зрелища, зато все собравшиеся радостно вскинулись. Синие глаза горели невероятным животным голодом, отчего померещилось, что шатер заполнен не разумным существами, а проклятыми ящерами.

– Пируем! – скомандовал Ларт и первым впился всеми четырьмя клыками в шею жертвы, невероятно проворно отгрызая голову. Он решил не мучить пленника, забрав свою долю и довольно усевшись обратно на трон.

Человеческая голова истекала кровью, которую жадно слизывал с пальцев предводитель, а подле трона полуэльфы отталкивали друг друга от свежего мяса, стремясь урвать себе хотя бы небольшой кусок. С влажным чавканьем под острыми зубами лопались волокна мышц, рвались сухожилия, хрустели хрящи, кровь щедро забрызгивала жадные лица.

Вскоре от тела остались только кости, но и их отбирали друг у друга, а Ларт тем временем с наслаждением обгладывал череп. На его зубах лопались выгрызенные глаза, хрустели ушные хрящи, застревали на клыках трубки порванных артерий.

Рехи во время безумного пиршества выжидающе стоял рядом, мучаясь от накатывающего голода. Он хотел крови, а эти существа с наслаждением поглощали только плоть. Разве не могли поделиться? Впрочем, пока приходилось благодарить, что его самого не постигла участь незадачливого пленника.

– Держи, эльф, это твоя доля! – кивнул вскоре Ларт.

Рехи без удовольствия схватил оторванную руку, припасенную для гостя предводителем, и вцепился в жесткое мясо, выпивая из нее остатки крови, которой оказалась ничтожно мало.

– Больше крови скоро сам получишь в бою, – шепнул ему украдкой Ларт. – Я, конечно, устроил праздник, но с едой у нас так же, как везде.

– Ну… а водоросли… грибы? Люди там что-то выращивают, – так же шепотом ответил Рехи. Правитель полукровок не очень-то хотел, чтобы его народ предавался мрачным мыслям о голоде.

– Мы едим только сырое мясо, такова наша природа, – как будто извинялся Ларт, пряча глаза. Хотя до этого он с интересом благосклонно рассматривал пленника-гостя.

«Проклятые полукровки! Взяли самое паршивое и от эльфов, и от людей», – поморщился Рехи, но потом вспомнил, что эльфы тоже питались только кровью, и мимолетное чувство стыда пополам с омерзением отпустили его.

После пиршества – хотя наиболее слабые так и остались голодными – полуэльфы покинули шатер и разошлись по своим делам.

– Все! Отбой! – скомандовал предводитель, а потом неторопливо опустился на пол возле трона, задумчиво протянув: – Завтра будет тяжелый день.

– Что здесь вообще происходит? – попытался спросить Рехи, пока его не прогнали. – Я из Долины Черного Песка, той, что за холмами.

Ларту название ничего не говорило, он лениво потянулся, скинул с трона подушки и шкуры, обустраивая себе лежбище, и отмахнулся:

– Завтра и узнаешь. Людоедов гоняем, если кратко.

«А сами-то вы кто. Не людоеды, что ли» – подумал Рехи, подыскивая себе место для ночлега. Невероятное количество новых впечатлений порядком его вымотало.

– Эй, Ларт… – окликнул он. – Мне как, тут оставаться?

– Да, оставайся, – махнул предводитель, снимая корону, которая шла ему не больше, чем старинное платье ящеру. – Так будет надежнее. А попытаешься сбежать или убить меня, сам живым не выберешься.

Ларт напоследок предупреждающе сверкнул глазами, но вскоре беззаботно перевернулся на спину и негромко захрапел. Но чуткие заостренные уши, так же, как и у любого эльфа, шевелились и подрагивали, улавливая каждое движение поблизости.

Рехи недовольно вздохнул и осмотрел опустевший шатер, где все еще сильно пахло потом полуэльфов. Эта неприятная особенность досталась им от человеческой половины. А от места, где растерзали пленника, все еще исходил дурманящий запах крови, хотелось жевать пропитанный ею утоптанный песок, потому что голод не отступил. Но пришлось забиться в дальний угол шатра. Рехи нашел там какое-то тряпье и свернулся на нем.

«Только бы не думать о голоде. Если я не буду о нем думать, он уйдет. Проклятье, если бы не запах», – мучился какое-то время Рехи. Да еще он чуял, как бьется жила на шее Ларта, хотелось впиться в нее зубами, испробовать досыта крови полуэльфов. Но здравый смысл всегда останавливал, принуждал выжидать. Теперь приходилось вслушиваться в шаги караульных снаружи шатра и заставлять себя заснуть.

Вопреки обыкновению, Рехи долго ворочался, его мучило осознание несвободы и нелепости его пребывания среди неправильных созданий, порождений уродливых запретных связей людей и эльфов. Впрочем, вскоре ему все-таки удалось погрузиться в мир снов. Ночные видения тоже не сулили покоя. Снова зазвучал отдаленный певучий голос:

«Сердце подобно

Камню: сбился в пустоши

С пути средь мрака».

И Рехи снова чудился мир из прошлого. Далекий-далекий, непознанный и, что скрывать, красивый, разнообразный и яркий, по сравнению с тем, где обитали все они теперь. Но слишком хрупкий.

Его символом была Мирра. В своем неудобном серебристом одеянии, струящемся до самой земли складками юбок и длинных рукавов, она казалась совершенно беззащитной.

На этот раз Рехи видел ее у фонтана, она задумчиво перебирала тонкими пальцами по поверхности воды, замутненной цветочной пыльцой. Ее руки явно не знали тяжелой работы, а тело не переносило болезненных потрясений. Лишь на душе девушки вечно таилась невыразимая печаль. Отчего же?

Мирра думала о матери, о том, как ее убили десять лет назад. И не кто-нибудь, а брат короля.

«Вот это новости! Стоп? А я ее мысли слышу, что ли? Я же обычно слышал только мысли жреца», – удивился Рехи.

Сон продолжался, Мирра печалилась, перебирая в памяти истории давних дней. Говорили, что в юности королева была обещана старшему брату, но полюбила младшего. Король-отец пошел на уступки, сыграли свадьбу.

Еще один слишком мягкий правитель. Он считал, будто угодил обоим братьям, когда перед смертью разделил обширные владения на два королевства. Он отдал старшему сыну большую часть земель – так король извинился перед ним за то, что прекрасная черноволосая дева из северных стран досталась не ему. Но ни власть, ни богатство не смирили обиду, ревность и зависть.

Белая Крепость, оставшаяся за младшим братом, была атакована через несколько лет после смерти старого короля. На тот момент у молодых супругов уже подрастала маленькая Мирра, и им казалось, что счастье невозможно отнять одним взмахом меча.

Ох, как же мало знали эти наивные люди о вероломных законах мироздания!

Старший брат вторгся в крепость и на глазах маленькой девочки убил ее мать, хотел уничтожить и ребенка, но вмешался ее отец. Мирра слишком хорошо помнила, как по каменным плитам текла кровь из вспоротой шеи, как дымилась на стали тяжелого меча. Девочка видела закатывавшиеся глаза матери: в последней агонии она с мольбой и ужасом смотрела на дочь. А подлый дядя несся к беззащитной принцессе с улыбкой хладнокровного убийцы.

– Порождение моего брата! Мелкий выродок! – скрежетал его голос, пока Мирра в панике пятилась к колонне, словно мраморный столб мог защитить ее.

«Ну, досталось же тебе впечатлений! Бывает. Я-то думал, ты просто девчонка изнеженная. Стоп, я что, могу в голову каждого забраться?» – снова поразился Рехи. До этого ему казалось, что он видит мысли только Жреца Надежды, Стража Мира. Хотя это не имело значения. Теперь он явно «вселился» в Мирру, впитывал ее ужас, ее панику.

– Не смей трогать мою дочь! – воскликнул уже знакомый король.

«Ой, приятель, а ты не такой слабак, как я думал», – отметил Рехи, когда два брата вступили в беспощадный поединок. На настоящих мечах, между прочим. А уж как от них летели искры, как звенел металл, ударяясь о металл!

Рехи даже во сне позавидовал, потому что какой-то частью сознания он цеплялся за реальность, понимая, что в деревне оборотистых полуэльфов могли остаться такие превосходные клинки.

Между тем, короли сражались, отец заслонял собой дочь, оттесняя вероломного брата. В глазах его бились ужас после потери возлюбленной и неверие в случившееся. Он взмахнул мечом наискосок. И тогда враг взвыл, схватившись за лицо, которое перечертила глубокая борозда – от левой брови до правой половины рассеченных губ.

– Ты будешь вечно носить эту метку своих злодеяний! – непримиримо воскликнул король.

– Ваше величество! Мы оттеснили захватчиков! Гавань Белой Крепости свободна!

В зал ворвались стражники, принеся радостные вести, но тут же застыли, узрев мертвую королеву. Кровь из ее ран растекалась по узорному полу, наполняя ложбинки искусной мозаики.

– Держите его! – крикнул король, но побежденный брат уже кинулся к окну и прыгнул прямо с башни в бушующие волны. Очевидно, в тот день он не утонул, потому что Мирра печалилась теперь явно из-за нового похода злобного родственничка. Неутомимый же ей достался дядюшка.

«Это я что? Вспоминаю воспоминания воспоминаний? Бр-р-р, я запутался», – сдался под конец Рехи. Хотя картина вырисовывалась вполне ясная и незамысловатая.

Помнится, старики рассказывали, что раньше родственники королей постоянно что-то делили. Одни раздавали кусочки королевств сыновьям по старшинству, другие пытались снова их собрать, восставая против собственных братьев и сестер. Хотя для Рехи все это звучало нелепицей: в его-то мире семья-клан оставались единственным способом различения «своих» и «чужих».

Впрочем, о политике до Падения поразмышлять не дали. Он перенесся в сознание уже известного ему жреца, который смотрел на принцессу со стороны, медленно подходя к ней по опрятной аллейке цветущего сада, посыпанной белым песком.

– Ты здесь, Мирра… отчего ты печальна? – заботливо начал юноша.

– Разве возможно иначе, когда мы на пороге войны?

В голосе принцессы звучали слезы. Кажется, образы прошлого постоянно мучили ее, а теперь обострились в преддверии новой угрозы, обнажая старые раны души.

– Братоубийственные войны ведутся по всему миру. С этим ничего не поделаешь, – вздохнул жрец.

– Я боюсь за отца, за тебя, за всех нас.

«Правильно боишься, ничего хорошего вас не ждет», – желчно прокомментировал «зритель».

Но, наверное, впервые Рехи, глядя на этих людей, хотел бы изменить прошлое. Или он просто все глубже проникал в сознание Стража Мира? Тот оказался обычным парнем, ровесником Рехи и ничем особенным не выделялся. Разве только смешил нелепый фиолетовый балахон, в котором было бы жутко неудобно воевать. Да и просто ходить! Жрец и его возлюбленная Мирра в своих многослойных тряпках выглядели совершенно беспомощными созданиями.

Они долго смотрели друг на друга, тихонько вздыхая и смущенно опуская глаза. Потом жрец все-таки посмел сесть на самый край скамейки рядом с принцессой. Рехи откровенно веселила такая непривычная робость.

«Правильно, парень! Действуй! У вас мало времени! А что? Не все же тебе быть зрителем в моей голове! Про нас с Лойэ всякого насмотрелся. Завидно, небось, было. Ах да, ты же в прошлом», – фыркнул Рехи.

Мирра повернулась к жрецу и, слегка приподнявшись, внезапно поцеловала его в висок. Он же в порыве невероятной благодарности, затопившей окрыляющим теплом, коснулся губами ее запястья, но тут же спохватился:

– Нет… нам нельзя. Ты же принцесса.

– Если ты сможешь призвать Силу Стража и мы выиграем эту войну, отец разрешит нам пожениться. И жрецы тоже, – шептала Мирра, возвращаясь на свое место. Она ссутулилась и опустила голову, словно сама не верила в удачный исход войны. Кажется, в Белой Крепости уже никто в это не верил.

«Что такое по-же-ниться? – недоумевал Рехи. – Это вроде бы они вместе будут жить, как все нормальные существа, но при этом должны быть еще какие-то документы. А! Вот! Слово нашлось! До-ку-мен-ты. Додумаются же! Как же весело становится в этих снах».

– Мы выиграем. Я сделаю все, что в моих силах. Нет! Все, что выше моих сил!

Жрец восклицал с горячностью неопытного юнца, который на самом деле еще никогда не видел ни сражений, ни смертей. Он вскочил, размахивая руками и шепча какие-то молитвы своим Вестникам Надежды.

– Выше сил… – Мирра покачала головой. – Только не убей себя этим! Только вернись ко мне! Пожалуйста!

– Мирра. Я – Страж, и это величайший груз, – юноша опустился на одно колено, заглядывая возлюбленной в глаза. – Если мне придется выбирать между жизнью мира и любовью к тебе…

– Ты выберешь мир. Я знаю. Так нужно.

По округлым розовым щекам принцессы жемчужными капельками покатились слезинки, плечи ее задрожали, но жрец заключил ее ладони в свои, решительно говоря:

– Нет. Я выберу тебя! Твою жизнь! А не свою. Мы, Стражи Мира, с момента принятия силы готовы принести себя в жертву. Но не ради абстрактного мира, а ради тех, кого мы хотим оставить в нем, кого жаждем защитить. Если Стражу некого защищать, то зачем ему сила? Когда ко мне явился Верховный Семаргл Деметрий, он спросил, дорожу ли я кем-то.

«Деметрий? Какой такой Деметрий? – но тут Рехи внезапно догадался: – А-а-а! Так это ж, наверно, полное имя Митрия! Чудеса… Деметрий… Смешно».

– И что ты ответил ему?

– Дорожу. Я дорожу тобой, Мирра. Моя милая, дорогая принцесса, моя госпожа! Свет моих дней, путеводная звезда в бескрайнем океане жизни! Мирра!

«Ах вот они как говорили! Складно! Вон что имел в виду старый адмирал. Интересно, а тем самым они занимались тоже как-то иначе?» – Рехи невольно рассчитывал на жаркую сцену прямо в саду.

По его разумению, парню и девушке никто не мешал. Слуги куда-то разбрелись, стражники несли караул где-то вне пределов видимости, густые кусты и мягкая трава более чем способствовали продолжению объяснений уже на языке тела.

Но Мирра и ее робкий жрец так и сидели на скамейке, потом юноша потянулся к белой узкой кисти принцессы и едва-едва коснулся бархатной кожи губами. Казалось, воздух колыхался от того, как громко бились два влюбленных сердца, настолько взволновал обоих этот невинный жест. Но потом оба потупились и с тоской вздохнули.

«Ну что за дурачье?.. Опять какие-то запреты придумали!» – если бы Рехи имел возможность, он бы с чувством стукнул обо что-нибудь кулаком. Нет, он решительно не понимал людей из прошлого. Этот глупый Страж Мира, очевидно, отправлялся на войну, на верную смерть. И вот уже признался, и девушка отвечала взаимностью. Но вместо чего-то нормального в такой ситуации, в представлении пустынного эльфа, двое простофиль, как послушные дети, сидели на каменной скамье, да еще на некотором расстоянии друг от друга.

«Эх, так и помрешь ты, Страж, не вкусив в этой жизни никакой радости. Слышь, Митрий… Или как там тебя, Деметрий! Во! Хы-х! – гоготнул Рехи. – Слышь, Деметрий, это ты такую жизнь придумал для Стражей? Уныло, скажу я тебе! Ужасно уныло бродить в нелепом балахоне, бормотать призывы о помощи и потом еще и девушек не получать. Ну, вот что ему на самом деле защищать? Ни семьи, ни друзей. Только призрачная возможность когда-нибудь потом получить принцессу. Но потом – не сейчас. А умирать ему сейчас, уже скоро».

Видение растаяло, но пульсация чувств давно погибших людей невольно прошила насквозь собственное искаженное восприятие. Почему-то в тот момент в душе поселилась небывалая тоска по Лойэ. Хотелось когда-нибудь так же обняться с ней, взять ее руки в свои, поцеловать в висок. Так же красиво сказать ей что-нибудь, пообещать. Впрочем, она бы наверняка не послушала, да еще он теперь оказался в плену и не знал, когда сумеет выбраться.

Вот если бы Лойэ вернулась, очутилась рядом, то он бы и не пытался бежать куда-то из деревни полукровок, остался бы со своей дикой эльфийской девой. Впервые Рехи осознал, что по-настоящему тоскует по ней, хочет быть рядом точно так же, как жрец со своей принцессой. И это сходство то смешило, то пугало, то давало непонятное успокоение, словно оправдание перед всеми этими далекими жителями мира до Падения.

«Мы с тобой два пепельных сердца, разделенные цепью следов на песке. Надеюсь, мы встретимся, Лойэ. У Последнего Бастиона или возле Разрушенной Цитадели. В любом случае, мне надо преодолеть горы. Ничего, побуду пока в этой деревне, а потом, может, на ящере доеду до них, если Ларта удастся уговорить. Кто же ты такой, Ларт? И что здесь происходит?» – размышлял в полудреме Рехи. Ему казалось, что он разучился по-настоящему спать, существуя на стыке двух миров, разломленный ими пополам. Но внезапно уютную тишину прорезали возгласы:

– Тревога! Подъем!

Голод победы

Рехи подскочил – Ларт пинал его под ребра. В деревне полукровок нарастал шум, отдельные неразборчивые команды сливались в общий гомон.

– Что?.. Где? – из-за путешествия в прошлое Рехи после пробуждения совсем потерялся. – Что случилось?

– Людоеды обогнули ущелье и напали с другой стороны! Меньше слов, больше дела! Вперед, пошел-пошел!

Рехи не нужно было дополнительных приказов, он немедленно подскочил, выбегая следом за Лартом из шатра. Враги атаковали деревню – больше объяснений не требовалось. Людоеды не разбирались, кто там – пленник или гость. Для них все легко объяснялось словом «еда». Так рассуждал любой обитатель пустоши.

– Держи!

Ларт кинул Рехи коротенький ножик, не длиннее половины предплечья, зато самый настоящий – из стали. Рехи не ведал, что ждет его дальше, но стычка с любым врагом привычно гнала вперед. Все просто, все понятно – борьба. На его родную деревню тоже порой нападали то люди из-за гор, то недружественные племена эльфов. Но кочевники предпочитали уходить дальше – убегать. Полукровки же упрямо отстаивали свое поселение. Вероятно, уже не первый раз. Они выстраивались колоннами, выставляли самодельные щиты и мечи разных мастей. За околицей громогласно ревели сторожевые ящеры.

– Пожар! Огненные стрелы! – заголосили метавшиеся тенями жители. Вскоре ослепило яркое зарево занимавшегося пламени, охватившего несколько шатров. Тут же кто-то кинулся с ведрами и побежал, наверное, к горному источнику. Рехи же несся за Лартом, хотя его не просили, ему не отдавали приказов. Он прикрывал спину предводителя, хотя еще накануне намеревался убить его.

«Проклятый дым!» – шипел Рехи, озираясь по сторонам. Эльфы ненавидели огонь, он слепил, а копоть залепляла ноздри, притупляя обоняние хищников.

Горящие стрелы со свистом впивались в шатры, шкуры вспыхивали, наполняя деревню запахом горелой шерсти. Оставшиеся жители – женщины и дети – носились с ведрами, быстро выплескивая воду. Воины же ринулись к стенам, к своим ящерам, чтобы отразить атаку.

Рехи только догадывался о планах полукровок, он нервно сжимал в руке короткий нож и следовал за Лартом. Предводитель на ходу отдавал приказы, направлял бойцов:

– Занять позиции на стенах! Копья к бою! Выследите проклятых лучников, убейте их, пока здесь все не сгорело!

Рехи только напряженно сопел, ничего не спрашивая. Воздух клубился плотными кольцами, едкий дым окружал со всех сторон, застилая черное небо. И сквозь завесу пролетали слепящие оранжевые вспышки новых стрел. Они сыпались отовсюду и в искаженном восприятии представлялись почти живыми существами, которые жадно вгрызались клыками пламени, без разбора пожиравшем нежданную добычу. Вот одна ввинтилась в землю в паре шагов, Рехи отскочил и случайно привлек внимание Ларта:

– Эльф, ты все еще здесь? Ладно, будь рядом.

Его талантам воина не успели найти применения. Людоеды перехитрили разведку предводителя полукровок и напали раньше предполагаемого срока. Пока что противник оставался за воротами, где-то по ту сторону возможной свободы. Но кидаться в лапы гибели Рехи не спешил, поэтому следовал за Лартом, а огненные стрелы все сыпались и сыпались, заставляя поминутно ежиться и озираться. Одну прямо в полете перерубил пополам меч предводителя. От другой Рехи в который раз увернулся, нервно шипя от вида огня.

– Лазутчики! Трехногих вам в глотку! – прорычал Ларт, когда из-за шатра на него накинулась темная тень с костяным клинком. Он немедленно отразил атаку. Одновременно в деревне завязалось несколько поединков, шпионы не пускали всадников к ящерам.

Рехи чуял кровь, но понимал, что напиться ею не успеет: кто-нибудь ударит в спину. И это осознание будило ярость. Он кинулся вперед со своим убогим ножиком и повис на спине лазутчика. Ларт прием оценил и тут же вспорол врагу брюхо, рубанув стальным мечом с такой силой, что доспех из плотной шкуры ящера лопнул, как тонкая кожица. Лазутчик даже без стона упал на колени, выронив оружие.

Рехи хотел бы приникнуть к шее свежего мертвеца, который еще пытался запихнуть обратно выпадающие потроха. Внутренности дымились и запутывались длинными веревками, а кровь маняще хлестала из раны. Голодный эльф едва не потерял ощущение реальности.

Но в тот миг мир вдруг замедлился и застыл: воздух прорезала очередная огненная стрела. Намотанные на нее просмоленные тряпки чадили, и она вращалась, распространяя едкий запах паленого. А массивный острый наконечник несся прямо в спину Ларта, который уже вступил в бой с новым лазутчиком. Предупредить? Все равно предводитель не успел бы увернуться. «Если убьют Ларта, меня съедят», – отчетливо осознал Рехи. Но он по-прежнему видел мир в замедленном движении. Запахи и звуки иссякли, унеслись куда-то вдаль.

И вот во всей красе вновь предстали переплетения черных линий мира, которые более всего напоминали вьющиеся кишки, вывалившиеся из живота врага. К тому же они обжигали каленым железом и причиняли страдания.

Рехи не понимал, как и зачем оказался на новом уровне восприятия, ему не нравилась атака на деревню, но пребывание среди черных веревок ему вообще было невыносимо. Зато через них отчетливо проступала горящая стрела, которая будто застыла в воздухе, и к ней вел тонкий отросток, вроде колыхавшегося стебля.

Рехи по наитию догадался: если дотронуться до него, то стрела пролетит мимо Ларта. И рука сама стремительно потянулась к нужной нити, схватилась за нее и резко дернула в сторону, точно взмахнув хлыстом.

Одновременно с этим мир вернулся на круги своя. Снова обрушился вой голосов, плеск воды и треск огня, вскрики и боевой клич. Но хуже всего пришлось Рехи, когда ожили привычные ощущения тела. Он чуть не согнулся пополам, прижимая к груди левую руку – правой стиснул нож. Боль пробрала от кисти до плеча, сковывая грудную клетку, вышибая воздух из легких. Кожа на предплечье покрылась волдырями, а на ладони и вовсе почернела. Рехи глухо, ожесточенно застонал.

Зато рядом с Лартом дымилась затухавшая стрела, предводитель не успел даже осознать, в какой опасности находился мгновение назад. Он срубил лазутчику голову и готовился победно двинуться дальше к своему грозному зверю, но хрип Рехи отвлек его. В синих глазах на мгновение мелькнуло изумление существа, которое лишь спустя некоторое время осознало, что чудом избежало страшной гибели.

Ларт подскочил к Рехи, торопливо спрашивая:

– Как ты это сделал?

Хотелось верить, что предводитель не заметил, почему избежал неминуемой гибели, злой воли рока.

– Поймал, не видишь? – уверенно соврал Рехи, показав ожог. Рука дрожала, на ней уже появились крупные волдыри, но жалеть себя не было времени. Пришлось снова прижать ладонь к груди и бежать следом, выставляя вперед правую руку. К тому же Рехи успел подхватить костяной клинок убитого противника и приторочить его на пояс как запасное оружие.

– Вперед, эльф, вперед! – скомандовал Ларт и обратился к своим воинам: – Мы должны оттеснить их авангард!

Рехи снова не понимал половины мудреных слов, явно Ларт сохранил их из знаний прошлых людей, но здравое рассуждение подсказало: надо отогнать людоедов подальше от деревни. Поэтому отряд бесстрашно ринулся вперед, ускользая из-под нового залпа полыхающих стрел.

– Тушите! Тушите шатры! – доносились отовсюду возгласы. Отвратительно воняло горелым мехом. Некоторые жилища занимались яркими факелами, другие медленно тлели. Рехи на ходу выдернул и затоптал стрелу, попавшую в один из шатров.

Ларт в это время расправлялся с очередным лазутчиком. Проникшие в деревню враги обливали растопленным ящеровым жиром постройки и поджигали их. А густой дым не позволял вычислить человеческих выродков по запаху. На памяти Рехи не случалось таких масштабных столкновений с изощренным планом атаки. Но растерянность не сковывала движений, приходилось бежать вперед за Лартом.

Предводитель на ходу срубил очередной поганой вражине голову да подхватил нежданную добычу за косматую черную бороду. Вывалившийся распухавший язык мертвеца монотонно болтался, вторя движениям своего убийцы.

«Это зачем?» – только и успел подумать Рехи, но Ларт уже взлетел по камням и вбитым в них кольям на стену и до хрипоты яростно кликнул в темноту:

– Это случится с каждым, кто пойдет против нас!

С этими словами он метнул в кого-то окровавленным снарядом, а на него посыпался целый град стрел и копий. Но предводитель ловко спрыгнул, избежав ответной атаки.

– Теперь мы знаем, где они, – объяснил свой рискованный поступок Ларт пораженным воинам, глянув и на Рехи. – Все бежишь за мной? Правильно! За мной! Все за мной! Да, и ты, эльф.

Рехи облизывал спекшиеся губы, все еще напряженно сжимая коротенький нож. Левая рука у него онемела, а пальцы словно приросли липкой корочкой к обожженной ладони. Но это не помешало последовать за предводителем.

– Вперед! – скомандовал Ларт и первым выскочил наружу. Кажется, у него напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения. Вместе с отрядом они выбрались через незаметный лаз между камнями, который был тут же завален изнутри тяжелым валуном. Они оказались в противоположной от врагов стороне. Рехи еще сто раз потянул воздух, принюхался, прислушался. Предводителю же хватило беглого взгляда на местность – он слишком хорошо знал свои владения. Затем он негромко и мелодично засвистел, его примеру последовали остальные воины, которых насчиталось «две руки». Рехи сначала недоумевал, а потом услышал едва уловимые шаги хищников – так подбирались ящеры. В иное время любой эльф при малейшем колебании воздуха и приближении запаха этих существ кинулся бы прочь, лишь бы не стать их добычей. Но теперь пришлось бороться с внутренней паникой, выработанной поколениями, и убеждать себя, что рептилии в сложившейся ситуации – важнейшая боевая единица.

– Вперед! Ветер, вперед! – скомандовал Ларт, когда к нему подскочила уже знакомая зверюга. Ветер, так звали ящера, оказался крупнее своих сородичей по стае, которых оседлали прочие воины. Рехи же снова запрыгнул на спину боевой скотины позади предводителя.

– Только не мешайся во время битвы.

– Зачем ты меня вообще взял… – пробормотал Рехи.

– Чтобы ты не сбежал, – хохотнул Ларт и пустил ящера во весь опор. Не удалось понять, было ли это шуткой или вождь составил какой-то хитрый план в отношении эльфа. Но в пылу битвы Рехи уже ни о чем не задумывался.

– Развернись! Прикрывай спину! – выкрикнул внезапно Ларт, когда на них обрушился ураган огненных стрел. Метили Ветру в глаза, но всадник яростно и трепетно оборонял своего скакуна, пока рептилия неслась прямо в толпу врагов. Рехи же, не припоминая за собой подобной ловкости, на полном ходу сумел развернуться на спине ящера. Несколько огненных стрел он перерубил на лету, пару-тройку отвел в сторону. Но применять трюк с линиями мира больше и не хотелось, да и не получалось.

Возможно, не хватало времени, чтобы сосредоточиться. Людоеды метались по пустоши, точно черные тени, они размахивали факелами, от которых исходил удушающий запах жженого жира.

– Ветер, в сторону! – командовал Ларт. – Отступаем! Обойдем их!

Несколько ящеров уже завыли от ожогов. Внезапно факел или копье ткнулось в непробиваемо толстую кожу Ветра. Он тут же взревел от боли, встал на дыбы, а потом неуклюже дернулся вперед на передних лапах, размахивая хвостом. Ларт еще удержался, схватившись за поводья, а вот Рехи полетел спиной назад, прямо к черным теням.

– Рехи!..

Он не успел ни о чем подумать, только перекувырнулся в воздухе и, сгруппировавшись перед падением, прокатился по песку. На него тут же наставили несколько копий – и вот он уже оказался в плотном кольце врагов.

Людоеды не стали бы разбираться, эльф перед ними или ненавистный полукровка, – все едино. Рехи зашипел и бросился с ножом на первого попавшегося противника. От копья он уклонился только чудом, откуда-то справа ослепил факел, слегка опаливший волосы. Рехи резко ударил врага плечом в челюсть и всадил нож в горло, потом наотмашь полоснул кого-то по руке, в следующий миг у него выбили оружие.

Он увернулся от нескольких копий, вцепился в чью-то шею зубами и, сжимая челюсть не хуже ящера, прикрылся живым щитом, разворачивая врага навстречу новой атаке. Но его окружали, подбираясь со спины. Смертельное кольцо смыкалось.

Тени, черные тени… Кровь, пыль и едкий запах человеческого пота. А еще слепила треклятая копоть от факелов. Люди так и не научились как следует видеть в темноте. И, едва вспомнив это, Рехи ударом с разворота выбил зажженную палку из руки врага, перехватил ее и ткнул наугад куда-то за спину. Судя по короткому воплю и вони подпаленных волос – прямо в лицо очередному врагу.

В следующую секунду он щелкнул зубами, вырывая кусок горла противника, и выхватил недавно добытый костяной клинок. Привычное оружие заплясало у него в руках. Удар, еще удар! Блок! Снова блок! А со всех сторон все гуще кольцо из копий… Рехи уже не думал о боли, он хотел, чтобы линии мира помогли ему, даже ценой новых ожогов, тем более что в него и так метили факелом.

Острая боль пронзила спину: пламя лизнуло кожаную тунику. Рехи с воем обезумевшего зверя обернулся и молниеносным движением раскроил врагу череп, а факел воткнул другому противнику прямо в его поганый рот. Отточенные движения тренированного тела подсказывали невероятные приемы, управляться с подручными вещами как с оружием умел каждый житель пустоши. Получивший в рожу факелом теперь сам занялся ярким костром. В предсмертном ужасе он метался из стороны в сторону, невольно отгоняя от Рехи врагов.

Над пустошью разносился хриплый рык, гомон, оклики полукровок. Рехи искали, а где-то ящеры вгрызались в ряды людоедов, тушили проклятые факелы, опрокидывали чаны с жиром для огненных стрел. Земля горела, на горизонте над полем битвы взметнулась ослепляющая стена пламени.

Отряду врагов оказалось нечего противопоставить, когда на них вылетели всадники, – они не умели приручать рептилий. Но для Рехи не нашлось ящера, он ничего не мог толком понять в начавшейся свалке и стал почти бесполезным, когда сломался костяной клинок. Сначала Рехи отбивался осколком, потом завладел чьим-то копьем. Оно было слишком неудобным и непривычным. Но вскоре древко оказалось засажено кому-то в глаз, а острие – в живот. Рехи на короткие мгновения вообще лишился оружия, в ход пошли только зубы и руки.

Он разрывал глотки противников, не различая лиц. Вели уже только инстинкты. На маленьком пятачке его великой баталии земля скользила от крови, сухой песок увлажнился, сделавшись подобием ила. Из-под пальцев выпадали чьи-то вырванные внутренности – выцарапанные глаза, откушенные носы, ошметки гортаней, трубки артерий.

Подстегивал голод – кровь, невероятно много крови. Он не мог наесться досыта в последнее время, но если бы посмел поддаться искушению, то его бы тотчас насадили на десятки копий. И приходилось только убивать, ощущая безумный голод победы.

Рехи ни на миг не задумался, насколько неравны силы, он не боялся погибнуть. Он вообще ничего не обдумывал, только обрадовался, когда завладел коротким мечом, настоящим, стальным! И бой продолжился с новой силой.

Чья-то голова описала в воздухе кульбит, улетая в общую смертельную гущу. Рехи впервые оценил, насколько легче сражаться против костяных клинков настоящим оружием, и даже не осознал, что убил, наверное, сильнейшего воина деревни врагов. Теперь же с мечом пришлось взвиться вверх в прыжке над копьями и диагональным ударом срубить еще одну голову. При этом Рехи балансировал на плече медленно оседавшего мертвеца. Потом он сам едва не упал, перекатившись по земле в сторону. Копья воткнулись в песок и в свежий труп.

– Он бешеный! Бешеный! – доносились, как из другого мира, разрозненные возгласы.

Далекая вселенная речи и слов. Рехи же переселился в мир ярости и гнева. Он сливался с черным ураганом, с песчаной бурей, когда рубил, колол и кусал, не различая ни направлений, ни сторон света. Его уже с ног до головы покрывали кровь врагов и черная копоть. Обоняние потеряло остроту запахов, легкие жгло – они не успевали угнаться за телом, которое перескакивало через копья, подпрыгивало, нанося удары сверху.

Рехи пользовался своей природной ловкостью, но он еще никогда так не сражался. И все же силы постепенно покидали, уже нечетко представали очертания людоедов: глаза разъедал дым от факелов. Уже несколько раз кто-то наносил удары по рукам и ногам. Боль отзывалась притупленной глухой обидой, перераставшей в новые вспышки гнева.

Картина реальности опасно замедлялась, но линии мира не являлись – нет, Рехи просто погибал в этом бурлящем котле. Близился миг, когда не удалось бы с нужной скоростью увернуться от стремительного удара копья. Нет! Нет-нет! Он сопротивлялся! Он злился, уже не на врагов, а на себя, на это тело, которое израсходовало все резервы. Почему так? Как так получилось? Его бросили на растерзание? Ларт его предал? Изначально так и планировал?

Вдруг всколыхнулась обида, приправленная горечью отчаяния, разраставшегося в душе. Ящер Ларта где-то носился, но Рехи даже не видел его. Да и предводитель ничего ему не был должен. Использовал как мясо на убой, бесконтрольную ударную силу. И для чего все? Весь путь через горы к Цитадели только ради того, чтобы стать крошечной частью игры предводителя каких-то полукровок?

Нет! И ярость снова бросила вперед, заставила прорубаться через толпы врагов, не различая лиц и спин, и выбираться из-под наваливавшихся трупов. Только не так, только не здесь! Еще оставалась Цитадель… Да, еще где-то брела Лойэ. Хотелось найти ее, встретить, защитить от этого хаоса, о котором они оба никогда не подозревали. Нет! Это был не последний бой! И все же липкая муть застлала взор. Против каменной пяты рока живой кусок мяса выстоять не способен – так шептала пустошь. А он всегда и со всеми спорил.

Внезапно сквозь гвалт звуков прорвался отчетливый хриплый голос:

– Рехи! Рехи!

– Ларт! Я тут! – непроизвольно воскликнул Рехи, дивясь нахлынувшей радости. Еще совсем недавно он всей душой ненавидел скользкий характер предводителя, а теперь Ларт показался великим спасителем. И правда, его ящер прогрызался по направлению к Рехи, разбрасывая врагов хвостом. Всадник помогал ему мечом, порой скидывая самых дерзких и изворотливых противников, посмевших запрыгнуть на спину рептилии.

– Держись! Чтоб вас! Трехногие вам в глотки! Солнце на голову! – восклицал Ларт, с дикой скоростью орудуя длинным клинком. Рехи же с новой силой обрушился на противников и даже успел продвинуться вперед. От него уже отшатывались, точно встретили призрака, духа мщения. Эти люди ему лично ничего не сделали. Так сошлись линии судеб в страшной котловине среди огненных стрел и ревущих ящеров.

– Рехи! Назад, назад, дурила! Руку давай! – окликнул его Ларт, а потом дернул наверх, вновь закидывая себе за спину. Рехи не понял команды, крупная дрожь прошивала его тело, но рука оставалась твердой. Он уже не чувствовал, как легко балансирует на спине ящера, воля сражения всецело подчинила его.

– Отступаем! Отступаем! – послышались крики врагов, их полчища поредели. Черные тени поползли обратно в темень пустоши. Но Рехи продолжал размахивать мечом направо и налево. Он уже не жаждал крови, не желал никому зла: наблюдал только за целями, к которым направлял клинок.

Ящер проносился между рядами врагов. Ларт не менее яростно орудовал своим мечом: вот снес кому-то голову, вот обрубил половину лица, вот развалил врага на две части, которые рухнули в разные стороны. Рехи совсем недавно тоже случилось разрубить кого-то надвое, только поперек: хрустнул позвоночник, хлюпнули внутренности. Частицы потрохов зацепились за лезвие, развеваясь на нем флажками. Сталь полностью утратила изначальный цвет, стала даже не багряной, а совершенно черной. Рехи все рубил и рубил, давясь голодом и невозможностью напиться свежей крови. Голод победы, так вот он каков… настоящий голод победы, а не осторожная охота. Борьба в открытую. Борьба за гранью сил. Его голод… Голод Рехи…

Рука не переставала дергаться, а добытый в схватке меч все резал цели, уже незримые. Рехи смутно понимал, что уже рубит лишь воздух. Людоеды ушли, потерпели поражение. Их атаку отразили: из ворот вслед за ударным отрядом всадников вышли обычные воины, сцепились в сражении – копья против копий, мечи против мечей. Но Рехи оказался слишком далеко от них, поэтому бился один, полагался только на себя. И застыл в том страшном моменте, когда время забыло свой ход. И повторялось, повторялось, повторялось! Рехи с глухим задушенным рыком взмахивал мечом. Пальцы приросли к рукояти.

– Остановись! Остановись! Рехи! – как сквозь туман, доносились непонятные звуки. Что они означали? Кому адресовались? Набор тревожащих слух шумов.

Ларту пришлось поймать его руку и крепко вывернуть. Рехи едва узнавал его. Мышцы твердили: рубить-рубить-рубить – и повторяли хорошо выученное движение. Ларт заставил спуститься с ящера на землю, но гудящие ноги едва ощущали твердый грунт, они помнили, как перескакивали по горе трупов.

– Они тебя запомнят как страшную легенду, – пытался приободрить Ларт, аккуратно отбирая у Рехи меч и кладя его на землю. Они уже вернулись в деревню и находились где-то возле шатра вождя. Но Рехи все еще тяжело и прерывисто дышал, словно бежал вперед, навстречу врагам.

– Рехи? Ты хоть знаешь, скольких сегодня порубил в одиночку? Наверное, ты и считать до стольких не умеешь, – болтал Ларт, слегка встряхивая его за плечи. Рехи неподвижно стоял, пальцы его все еще вздрагивали, искали рукоять меча. В ответ он промычал что-то невнятное. Что такое легенда? Кому? Зачем? Ее можно съесть? Ноздри все еще дурманил запах крови.

– Прости, что я потерял тебя в этом месиве. Нам-то – всадникам – было легче.

Ларт извинялся! Его самоуверенное выражение лица подернулось оттенком виноватости. Непривычно. И это будило удивление – какое-то старое непонятное ощущение, не слишком нужное на поле боя. Он видел нечто похожее – изумление – лишь в закатывающихся глазах умирающих. Рехи снова нечленораздельно что-то пробормотал, тупо уставившись прямо перед собой.

В следующую минуту кто-то охнул и тут же затих, когда клыки Рехи впились ему в шею – в нос ударил запах свежей крови. Кровь наполнила сладкой влагой пересохшее горло, а скрученный в тугой узел желудок постепенно переставал мучить тупой жгучей болью пониже сердца. Голод отступал, и заодно возвращалась ясность мыслей. Природа эльфа брала свое. Рехи едва не обезумел от жажды крови. Ужас неравного сражения открыл в нем неожиданные таланты, которыми не переставал восхищаться Ларт:

– Ты хоть понимаешь, что немногие смогли бы так? Точно я не прогадал, что не скормил тебя Ветру в первую встречу.

Рехи постепенно приходил в норму. Мир обретал привычные очертания и краски: оказывается, он сидел подле шатра предводителя, а рядом с ним валялся уже обескровленный труп связанного врага.

– Мы еще захватили в плен, – уточнил Ларт, деловито вгрызаясь в свежее мясо того же мертвеца. – Но это – на завтрашнее пиршество в честь победы. Впрочем, окончательная победа настанет, когда мы будем пожирать их останки в центре их селения.

Предводитель облизнул губы в предвкушении, Рехи невольно повторил этот жест – воображаемое зрелище показалось крайне аппетитным. Голод победы был утолен, но не до конца, а лишь телесная его часть. Остался какой-то иной – желание завершить борьбу, сокрушить врага. У себя в Долине Черного Песка он, наоборот, считал, что соседство с деревней людей выгодно, потому что еда находилась в пределах досягаемости. А если бы людоеды надумали атаковать кочевников, те бы успели собрать палатки и уйти на безопасное расстояние. Здесь же война шла долгое время: племена делили удобные места. Или борьба велась за что-то другое?

Но на расспросы не осталось сил. Даже после желанной подпитки тело пробивала мелкая дрожь. Рехи с трудом заставлял себя поверить, что находится не в гуще вражеских копий и мечей. Показалось, что за короткое время он прожил сто жизней.

– Эй! Эй-эй, эльф! А ну не уходи! Нам и без тебя сейчас проблем хватает, – Ларт приблизился, с силой сдавил скулы Рехи, прислонившись к нему лбом. Рехи заморгал, когда на него уставились горящие синие глаза. Но захотелось сфокусироваться именно на них, да, лучше на них, а не на картинке, которая прокручивалась и прокручивалась в мозгу, не желая становиться прошлым. Лучше уж наглая физиономия предводителя.

– Так-то лучше, – Ларт виновато улыбнулся и негромко проговорил, прямо на ухо, чтобы о его промахе не услышали другие воины: – Обещаю, больше Ветер никогда не сбросит тебя.

– Уничтожим их, – уверенно произнес Рехи, хотя слова едва ворочались на языке. Ларт одобрительно кивнул и хлопнул по левому плечу, взор затуманила новая боль. Рехи сжал руку в кулак, он слишком измучился из-за битвы и почти позабыл об ожоге.

– Покажи, – тут же приказал Ларт, с интересом взглянув на ладонь Рехи. Она потемнела, ожог намокал сочащейся из него жижицей.

– Нет… – неуверенно пробормотал Рехи. – Проклятье!

Ларт схватил руку Рехи и решительно разжал онемевшие пальцы, отдирая свежую корку раны. Тогда они оба во всей красе увидели диковинный ожог: лиловый, покрытый черным плетением узоров, которые словно складывались в единый орнамент. Ларт ничего не сказал, оставил в покое, лишь приказал нанести какое-то снадобье и перевязать. От мази жжение уменьшилось, но беспокоил недобрый многозначительный взгляд, брошенный напоследок предводителем. Впрочем, все слишком устали, Рехи не желал двигаться с места, так и примостился на шкурах.

«Мягко, очень мягко», – довольно подумал он, засыпая, словно проваливаясь на дно колодца. Он не почувствовал, как ему помогли перейти на другое место, как кто-то перевязал ему раны. Не видел, как все остальные переносили тяжелораненых и разгребали дымящиеся завалы после пожара. Предводитель усердно помогал подданным. Не просто так его любили полукровки, не просто так шли за ним…

Рехи пробудился посреди ночи. Наверное, случайно задел одну из свежих глубоких ссадин или злополучный ожог. Сознание уже немного отдохнуло, по крайней мере вернулось к оценке насущных вещей. Рехи с удовольствием обнаружил, что меч его лежит рядом с ним – знак величайшего доверия. И осознал, что спал не в углу шатра, как в прошлый раз, а совсем рядом с троном, где были набросаны мягкие шкуры мохнатых рептилий. «Рядом с троном… Сначала спас ему жизнь, а теперь уже сплю у него в ногах, как мелкий ручной ящер, – поморщился Рехи. – Зачем? Неужели так боюсь, что меня съедят?»

Ноги Ларта и правда обнаружились неподалеку. Он вытянулся поперек той же шкуры, рядом со своим драгоценным троном.

– Устал я, Рехи… Устал, – пробормотал в полусне Ларт.

– Ну, так спи. Ты что, чувствуешь, что я просыпаюсь?

– Ты рычал во сне, мешает, знаешь, – усмехнулся Ларт, переворачиваясь на спину, продолжая с надтреснутой болью в голосе: – Ты вот ничего после битвы не видел. Ничего. Упал здесь – и почти умер. А я видел. Власть – это не корона, власть – это видеть отрубленные конечности своих людей, понимать, что лучшие воины больше не поедут с тобой в разведку. Власть – это подсчитывать, сколько сожжено шатров и припасов, прикидывать, как прожить до следующей охоты. Власть – это улыбаться на пепелище, чтобы все считали, будто все хорошо, все под контролем.

– Зато я видел, как мою деревню смел ураган, а выживших доедали ящеры, – возразил недовольно Рехи, хотя откровенность Ларта поразила его: он считал, что у хитрого предводителя нет сердца. Оказалось, что своими полукровками он явно дорожил, ощущал родство с ними.

– Эй, Ларт… – Рехи почему-то захотелось сказать что-то приободряющее, как в старые времена своему отряду. Тогда приходилось тоже разгонять печаль после неудачных вылазок.

Но предводитель, тяжело уронив голову набок, уже крепко спал. Рехи посмотрел на меч. Искушение внезапно оплело его душу ядовитыми змеями: оставалось только взять покрепче добытый в пылу боя клинок и перерезать им горло предводителя полукровок. Караулы и стражники наверняка сильно устали после нападения, значит, существовал шанс на побег. Но за пределами деревни могли поджидать отступившие людоеды. Имела ли смысл такая свобода?

Рехи напряженно рассматривал застывшее лицо Ларта. Даже во сне он казался опасным. Рука, потянувшаяся к мечу, остановилась. Рехи вернулся на свое место, думая: «Вот так предать его? Убить? Да, он кинул меня в гущу сражения, возможно, намеренно. Но он же и вытащил. Нет, это черная неблагодарность. Не сегодня, Ларт. Я выпью твою кровь и сбегу… Но не сегодня».

Озеро

Рехи проснулся от того, что задел раненую руку. Боль прошла зудом, словно под кожу забрались жуки с ворсистыми лапами. Ларта в шатре уже не было, и хорошо, потому что не хотелось ни разговаривать, ни вообще двигаться – переутомленные мышцы еще не отдохнули. Мех шкуры ящера приятно щекотал лицо, никто не будил, не тревожил. Но неосознанный страх перед стражниками заставил встать.

Из разума нехотя уходил сонм нестройных видений, среди которых не было образов прошлого мира. И это, пожалуй, даже радовало. С ними удалось выучить множество новых слов и узнать интересные вещи, но ничего полезного Рехи в них не находил. Одно беспокойство.

А вот теперь лучше бы явились они, отчужденные и далекие, потому что непрошеными гостями нахлынули образы битвы, и от них холодная кровь стыла еще больше. Во время сражения он ничего чувствовал, страх за свою жизнь уступил место исступлению. Теперь же все отчетливее всплывали перед мысленным взором собственные действия, а еще порубленные всеми возможными способами враги.

«Как я сражался? Что это было? Как я так смог… – Рехи сдавил виски, все отчетливее вспоминая свою ярость в неравном бою, и его посетило удивительное предположение: – А если я черпал силу из этих линий! Не просто же так узор на ожоге. Ожог… Проклятье, о нем знает Ларт. Что этот полукровка еще знает? Посмотрел так, будто что-то скрывает. Да и вообще… Кто он? И как создал это поселение? Оно еще молодое – совсем нет стариков. Ларт здесь первый король, явно же. А слова-то какие знает: авангард. Бр-р, гадость… Ну ничего, я еще раскушу его. И надкушу».

Не успел Рехи мысленно помянуть предводителя, как шкуры на входе отодвинулись, и переливы красных сумерек снаружи заслонила широкоплечая фигура.

– Проснулся, значит. Поздно ты. Я вот с утра уже…

Ларт выглядел отдохнувшим и самодовольным, на нем снова красовалась лиловая туника, разве только корону он оставил на троне. При этом руки у предводителя были перепачканы в золе и крови: он помогал раненым и продолжал вместе со всеми разбирать завалы. Рехи поразился, что его никто не просил о такой помощи, и от этого делалось неуютно. Уж если его хотели оставить в деревне, даже в качестве слуги или воина, то непременно отправили бы работать со всеми. Но Ларт не торопился представлять гостя соплеменникам. Значит, точно что-то замыслил.

– Чего там еще в деревне? – неуверенно начал Рехи, он не привык поддерживать разговор, а вот Ларт любил поболтать. Еще бы! Не просто же так его речи слушали все остальные полукровки, неспроста ему нравилось торчать на троне в свободное время.

– Раненых и убитых не так много. Мне вчера показалось, что больше. Пятнадцать убитых с нашей стороны, – констатировал Ларт, с мрачным торжеством добавив: – С их – больше.

Рехи не удавалось сопоставить цифры, пришлось неловко загибать пальцы, чтобы нормально сосчитать.

– А это немало! – понял вскоре он. – У нас в деревне было всего «пять рук» эльфов.

– У нас много. Ладно, не мучайся со счетом. Пусть для тебя будет просто много, – предводитель рассмеялся. Морщась от ожогов, Рехи сжал кулаки и обиженно засопел.

Если уж для Ларта «три руки» своих убитых людей казалось малым числом, значит, деревня и правда у него была большая. А врагов, наверное, было еще больше.

Накануне они показались жуткой неразделимой массой. Но сейчас все четче и четче вырисовывались контуры каждого убитого противника – то разрубленного, то разгрызенного. Казалось, они пришли тенями и стояли за спиной, скаля окровавленные зубы и глядя замутненными смертью глазами. От наваждения Рехи недовольно плюнул через левое плечо – помогло, образы сгинули. Всегда помогало, когда «прилетала» порой всякая «еда» и таращилась. Не просто так Лойэ твердила о призраках, впрочем, неизвестные людоеды не заслуживали внимания.

– Мы успешно отбили нападение. Если помнишь, ты сражался вместе с нами, – усмехнулся Ларт, в очередной раз намекая на то, что Рехи должен остаться в деревне.

– Ну, еще бы забыть!

Отвечать пришлось с той же беззаботностью, хотя на сердце лежал камень. Рехи все больше и больше сомневался: «Ларт, тварь ты пустынная, солнце тебе на голову! Вот бы ты сейчас честно ответил, специально ты меня сбросил или случайно. Ты что-то знал про линии мира, знал же! Или про ожог! Что если ты от меня чего-то хотел? Испытать надеялся? Устроил себе веселье! Наверное, решил: „Вот сброшу эльфа: выкарабкается или нет, пусть линии мира еще раз дернет“. Ага, как же! Думаешь, я ради вас, полукровок, буду руки вот так каждый раз жечь? Надо было не ловить стрелу, чтоб ты сгорел».

– Вечером будет пир. Отмойся, ты весь в копоти. Пойдем, в скале есть озеро.

Ларт отошел к выходу и повелительно махнул Рехи, который смущенно потупился:

– Да я это… песочком. Как привык.

Эльфы не любили воду, даже стоянки выбирали подальше от редких родников и озер, потому что к ним тянулись люди. Эльфы вокруг источников только выслеживали добычу.

– Я сказал, пойдем.

Голос Ларта зазвенел сталью, негромкий, но пронзающий. Рехи недовольно поплелся следом, ища по пути предлог увильнуть.

– Мне меч тут оставить?

– Кто же его теперь украдет? У меня не крадут! Ты добыл его в битве. Сам. Только почисти его камнем, а то совсем заржавеет. Не умеешь? Ладно, научу, – покровительственно отвечал Ларт, словно бы показывая себя с лучшей стороны и вновь заставляя доверять. Но Рехи ни за что не поверил бы в чью-то готовность помогать просто так, даже в мелочах. Он же никому не помогал без выгоды для себя.

– Ну, чего остановился? Или что ты там? Не ранен же вроде.

Ларт слегка тронул за плечо, попутно рассматривая, и заставил выйти из шатра. Рехи подумал, что после столь ожесточенной битвы и правда вышел с минимальным количеством повреждений. Иной раз ободранным приходил с охоты – то после неудачного прыжка со скалы, то добыча попадалась слишком строптивая. В юности так и вовсе каждое утоление голода сопровождалось болью от множества ссадин и ран. Теперь либо научился за время странствий, либо помогло что-то еще. Не хотелось думать, будто все это было как-то связано с линиями мира, но иного объяснения не находилось. Никто не спешил отвечать на вопросы и раскрывать свои тайны, все только тащили куда-то вперед, направляя во имя своих целей.

Ларт вел через всю деревню к пещере в скале, зиявшей издали раскрытой пастью. Рехи рассматривал поселение: сгоревшие шатры уже убрали, на их месте возводили новые каркасы из сухих веток, железных штырей и камней. Нашлись и шкуры, из которых споро мастерили новые покровы. О пожарищах и битве напоминали только запах копоти, пятна крови, впитавшейся в песок, да стоны нескольких раненых, собранных в одном шатре. Ларт на ходу заглянул в него:

– Ну как они?

– Жить будут, – ответила ему какая-то девушка. – На нас ведь все быстрее заживает. Были бы людьми…

– Но мы не люди! – строго оборвал ее Ларт, с гордостью прижав кулак к сердцу, словно прославляя самого себя. Девушка скромно кивнула, повторяя жест. Тогда Рехи заметил, как мелькнули рыжие волосы, а ему-то показалось, что у всех полукровок они белые. Но на самом деле деревня пестрела самыми разными оттенками волос и формами клыков. Но у всех неизменно светились во мраке синие глаза.

«Странный народец, ой, странный», – думал Рехи, украдкой посматривая на раненых. В шатре их набралось, наверное, «две руки». Они лежали и негромко постанывали, кто-то спал.

– Я пойду на пир сегодня! Я хочу вечный пир, – исступленно воскликнул один из них, когда приблизился предводитель. Потом Рехи заметил, что у него не хватало… обеих ног. Наверное, о нем с сожалением говорил Ларт в полусне.

– Пойдешь, конечно. Пир придет к тебе, – с неподдельным участием отвечал вождь, а потом опустил руку на лоб другу. Через мгновение, вложив в его ладонь лежавший рядом меч, выхватил короткий нож и полоснул раненого по горлу, скорбно говоря:

– Ты теперь на вечном пиру.

Рехи поперхнулся воздухом и отшатнулся. Девушка в палатке даже не отвернулась, только разделила с предводителем и другими ранеными торжественную печаль. Шестнадцатый погибший в битве, наверное, так говорил себе Ларт.

Для Рехи же произошедшее показалось невозможным. Они, убогие кочевники, упрямо таскали за собой и раненых, и умирающих, и беспомощных стариков. Может, потому что их деревня была слишком мала. Но все-таки Рехи не представлял, что мог бы добить кого-то из своих, даже из жалости. Да, порой кого-то приходилось бросать на охоте, как того же Здоровяка, чтобы выжил весь отряд. Но вот так церемонно прощаться, чтобы лично оборвать жизнь друга…

– Ч-что это… За что?!

– Он просил вечный пир. Это почетно для воина, – отчеканил Ларт, вскидывая голову. Выглядел он напряженным, но спокойным и вскоре вновь махнул Рехи: – Ну, идем.

Почему-то подумалось, что в пещере Ларт снова вытащит нож и полоснет им по горлу, не для вечного пира, а просто так, чтобы расковырять и понять тайну неизвестной «зверушки» с пустоши. Рехи казалось, что он добровольно плетется на казнь.

Пещера в черной шершавой скале обдала сыростью, которая непривычно щекотала ноздри после иссушенного воздуха пустошей. Глаза быстро выхватили из непроглядного мрака немаленькое озеро-колодец, притаившееся в глубине скалы. В него сочился из стены небольшой родник. Рехи с опаской приблизился к воде и чуть не отскочил, когда на него уставилось из темноты чье-то лицо, покрытое запекшейся кровью и сажей.

– Это твое отражение, дурень. Вы все в Долине Черного Песка такие? – Ларт смеялся, как будто не он совсем недавно добил своего воина, друга.

– Все? Да там не осталось никого, – отрезал Рехи, пробуя воду рукой – вязкая, но более жидкая, чем кровь. Вода оказалась холодной, но вполне нормальной для эльфа. Странная штука эта вода. Нет, конечно, Рехи видел родники и озерца, но это показалось слишком большим, слишком темным. Или сказывалось недоверие к Ларту, непонимание его тайных планов. А Рехи спиной чуял, что у предводителя опять какой-то недобрый замысел, уж очень внимательно буравили мерцавшие в темноте синие глаза.

– Ну… Может, уйдешь?

– Чтобы ты сбежал? – улыбнулся, обнажая все четыре клыка, Ларт.

– Куда я отсюда сбегу? – возмутился Рехи, с тайной надеждой осматриваясь. Выхода за пределы пещеры не обнаружилось.

– Вдруг утонешь, – двусмысленно протянул предводитель приближаясь. – И вообще. Я здесь главный. Что хочу, то и делаю. Хочу – ухожу. Хочу – смотрю.

– На что… – пробормотал Рехи. Разглядывать его худосочную фигуру без одежды? Зачем? Сплошные жилы и шрамы.

– Снимай все и заходи в воду. К вечеру будет пир, а от тебя несет копотью, кровью и потом людоедов. Ты вон своего отражения испугался. И немудрено!

Рехи еще больше нахмурился и нехотя стянул пропахшую дымом тунику, сапоги и штаны, стараясь не задевать ссадины, затем аккуратно сложил все рядом и поплескал студеной водицей на лицо, обмыл плечи и слегка спину. Это оказалось даже приятным по сравнению с шершавыми прикосновениями песка. Под пристальным взглядом Ларта было ужасно неуютно. Синие глаза горели в темноте пещеры, длинные клыки выступали над изогнутыми в небрежной ухмылке губами.

– А ты немало прошел. Вижу зубы ящера, следы от клинков. И ожоги, – голос отражался эхом от стен пещеры, отчего не сразу удалось определить, где находится Ларт. Сильная рука подло толкнула его в спину.

– Тварь!

Рехи полетел лицом прямо в воду, неуклюже плюхнувшись через каменную кромку. Но самое ужасное он осознал лишь спустя несколько мгновений – у озера не оказалось дна. Все-таки Ларт заманил его в ловушку, отвлек сладкими речами и угрозами.

Сковала непривычная паника, Рехи истошно заорал, неумело хлопая руками по воде:

– Тут дна нет!!! Ла-а-арт! Ла-а-арт! Я плавать не умею! Я не…пх-кх…

Песком его засыпало уже два раза, он хотя бы представлял, что делать, когда толща земли накрывает с головой. Но перед водной стихией житель пустоши оказался совершенно беспомощен. Тело лишилось надежной опоры, под ногами разверзлась пропасть. Темнота… Темнота… В такой же темноте и неопределенности он зависал, когда сталкивался с линиями мира или слишком глубоко нырял в сны, но вот погружаться по самую макушку в колодец не хотелось, поэтому Рехи, рвано дыша, отчаянно бился. Но от этого он лишь быстрее тонул. Ларт же скалился с берега, яростно спрашивая:

– Что у тебя за ожоги? Обычные? С лиловой каймой и ровными узорами?! Ни за что не поверю! Признавайся! Какой магией ты владеешь?

Эта тварь хотела узнать правду. Не оставалось сомнений, что и в гущу сражения Ветер скинул второго наездника неслучайно. Ларт умел заставить подчиняться, умел так выкрутить руки, что не сразу заметишь.

– Никакой! Эй! Я тону!

Ларт не позволял подгрести к берегу и пару раз отпихивал ногой. А омут тянул на самое дно. У Рехи даже на злость сил не осталось. Вода оказалась ужасно противной: она набивалась в ноздри хуже песка, заливалась в легкие, мешала дышать. Оставалось только истошно фыркать и размахивать руками, но уцепиться за что-нибудь не получалось. Рехи захлестнула обида: так глупо попался, подчинился Ларту и теперь был обречен нелепо погибнуть после того, как пережил столько невероятных приключений. Другие и половины не выдержали бы! А он все преодолел, но справиться с горным озером не мог.

– Ты не поймал стрелу, я видел! Ты отвел ее в воздухе! Но при этом чем-то обжег ладонь! Чем? – упорствовал Ларт, в который раз отпихивая от каменного края.

– Линиями мира… Тьфу-пф…

– Чем?

– Линия… Ларт! Кх…

Рехи испытал злорадное удовлетворение: он уйдет на дно, и Ларт не получит его силу, не узнает ничего и будет до конца жизни гадать, как работают линии мира.

Инстинктивно удалось задержать на какое-то время дыхание, немного отсрочить неизбежное. Грудь жгло огнем, точно как под толщей песка. Природный колодец оказался невероятно глубоким, стены давили чернотой, а перед глазами плясали разноцветные круги. И все же под сердцем переливалась обида… Обидно преодолеть такую битву, чтобы утонуть из-за жестокой уловки.

Сознание уже медленно покидало Рехи, когда сквозь воду прошла волна движения и кто-то с силой дернул вверх.

Воздух! Пещерный сырой воздух хлынул в легкие. Рехи фыркал и отплевывал воду, а Ларт упрямо спрашивал, будто диалог и не прерывался:

– Так что за линии?

Рехи вцепился в Ларта, который не спешил выходить из воды. Проклятая враждебная стихия! В ней эльфы становились испуганными и беспомощными. Теперь Ларт разыгрывал из себя благодетеля, хотя сам же чуть не утопил и оставлял за собой право в любой момент снова толкнуть и отправить на дно.

– Линии мира. Я не знаю, что это! – простонал Рехи, и правда не в силах внятно растолковать. – Оно просто есть! Гадкое такое. Иногда я их вижу, в бою первый раз смог что-то сделать с ними. И это оказалось больно.

Он вытянул руку, если Ларту уж так хотелось полюбоваться на свежий ожог, уже покрывшийся коркой, на которой еще отчетливее выступал лиловый узор.

– Линии, значит. Повторить сможешь?

– Нет. Оно стихийно. Я не управляю ими.

– Это плохо. Значит, в бою бесполезно, – разочарованно вздохнул Ларт, и Рехи испугался, что его снова сбросят в воду. Но предводитель не двигался, лишь его ноздри трепетали. Он прикрыл глаза на мгновение и как будто задремал, непостижимым образом держась на воде. Рехи, напротив, желал поскорее выбраться на нагромождение каменных пластов.

– Ну, все? Хватит тебе? – вкрадчиво прошипел он.

– Еще не все, – протянул предводитель, его глаза безумно загорелись. И с этими словами Ларт впился в шею Рехи. Четыре клыка стремительно пробили кожу, затем вгрызлись глубже в плоть, отыскивая медленно пульсирующую жилку. Рехи снова дернулся, попытался вырваться, но в озере у него не было никаких преимуществ.

Ларт крепко держал его, точно добычу. Вода не позволяла слишком густой темной крови эльфа свернуться, и полуэльф совершил первый глоток, который окончательно парализовал Рехи. Наверное, в клыках полукровок тоже находился яд. По телу прошла волна холода, потом жара, затем снова холода. Боль смешивалась с непривычным и пугающим оцепенением. «Так вот это как… – обрывками доносились, будто сквозь завесу, собственные мысли. – Вот как, когда тебя кусают… и пьют из тебя жизненную силу».

Сопротивляться не оставалось сил, Рехи казалось, что он парит в невесомости, в черной пустоте. Мир вокруг переворачивался и терял четкие очертания, неопределенность на грани жизни и смерти уже не давила страхом. Значит, вот что ощущали все его жертвы – панику беспомощности и невозможность освободиться от захвата клыков, буравящих огнем шею. Из-за них в голове гудел невидимый колокол, наподобие того вестника пустыни из разрушенного города.

– Ларт… Хватит… Ларт! – прохрипел из последних сил Рехи. Тогда полукровка резко отстранился, небрежно вырывая клыки из свежей раны. Он запыхался и слегка дрожал от волнения и наслаждения.

– Всегда хотел испробовать крови эльфов, живых эльфов и именно крови – без мяса, – выдохнул он, облизывая губы и рассматривая безвольно качавшегося на воде Рехи.

– Отпусти…

– Так вот она какая… холодная, вязкая, – упоенно прошептал Ларт, хотя в голосе его звучало некоторое смущение.

– Испробовал? Отпусти! – яростно прорычал Рехи. Он хотел было локтем врезать Ларту по носу, но омут под ногами вместо твердой почвы поумерил пыл негодования.

– Если выпью еще, это убьет тебя, эльф… Но как же тяжело сдержаться.

Ларт медленно облизнул края раны, вероятно, оставляя вокруг нее лиловый синяк. Шершавый длинный язык обвел каждое из четырех отверстий, и показалось, что они сразу начали затягиваться. Но, видимо, одновременно с этим в кровь попадал неведомый яд… Потому что Рехи не помнил, как его вытянули на берег, как он некоторое время лежал без сил, уставившись в потолок, усыпанный каменными наростами.

– И что это было?! – немного придя в себя, огрызнулся Рехи. Его дважды затащили в ловушку! Проклятый полуэльф не только выведал тайну линий мира, так еще и крепко закусил свежатинкой, которой стал его «гость».

Однако и сам Ларт выглядел неуверенным, даже пристыженным. Он отжимал лиловую тунику и длинные волосы, отвернувшись от Рехи.

– Я… не сдержался, – проговорил Ларт. – Этот запах эльфийской крови… Одна из причин, почему я не отдал тебя сразу на корм своему ящеру.

«Вот оно что, полуэльф. А запах твоей крови – причина, по которой я отправился с тобой в западню, – отметил про себя Рехи, вспоминая, каким странным дурманом веяло от полукровок. – Нет, если он будет использовать меня как бурдюк с лакомством, я сбегу. Пусть потом сдохну, но сбегу. Или сначала доберусь до него».

Рехи острее обычного ощущал запах Ларта. Это странное сочетание эльфийского и человеческого, неведомое и манящее новым голодом. Хотелось так же впиться в его шею, так же испробовать до головокружения терпкий алый нектар, слизывая малейшие капли. Но ему это не было позволено. С ним играли, его мучили, Ларт пытался всеми способами сломить его волю – это Рехи понял сразу. Но у странника пустоши все еще осталась нерушимая цель, пусть на какое-то время он и принял правила чужой игры.

– Пойдем, – сказал Ларт. – Нас ждет пир.

Путь обратно Рехи не запомнил. Он достаточно быстро восстановился и не чувствовал недостатка крови. Ему не хотелось думать о произошедшем и об убитом в шатре воине, но не удавалось: Ларт шел впереди, он был вождем поселения, всем для полукровок с их жестокими порядками. И какой же ненавистью заходилось сердце, когда Рехи осознавал, что теперь тоже в его власти.

«Ну что ж, не утопили и не съели. Уже хорошо», – утешал себя пленник, но впадал в уныние от того, что не ведал грядущего. В это смутное время на помощь к нему не приходили ни Тринадцатый Проклятый, ни Митрий, ни образы прошлого. Никто не подсказывал, как поступить. Деревня была огорожена забором, вокруг которого бродили ящеры, а на пустоши наверняка поджидали недобитые отряды людей.

«И что же будет на этом пиру?» – весь день размышлял Рехи, притрагиваясь к слегка припухшему следу укуса на шее. Не сделают ли его главным блюдом, раз уж его кровь так понравилась предводителю? Нелепая смерть, особенно после того, как пережил битву и приключение в скале.

Рехи после столкновения с врагами понял, что для воина лучшая смерть – на поле боя. Может, поэтому безногий попросил убить себя с мечом в руке, пусть не в сражении, но вскоре после него.

«Вечный пир – приглашение к смерти», – в полной мере осознал Рехи, пока помогал окончательно разобрать учиненный в деревне беспорядок. Работа ему все-таки нашлась, и какое-то время даже зоркий глаз Ларта не следил за ним. Зато остальные полукровки пристально смотрели на него со всех сторон – кто заинтересованно, кто с опаской, а кто откровенно плотоядно.

«Не хочу на этот пир! Не хочу!» – ужасался Рехи, потому что после вынужденного купания-утопления в полной мере понял, что любая милость Ларта – это ловушка, западня для его мрачных целей. Пусть он и хотел привести свое поселение к процветанию, но Рехи вовсе не намеревался жертвовать собой во имя других. Уж точно не во имя каких-то неприветливых полукровок.

Черные линии

Вечер на пустоши наступал, когда красные сумерки полностью сливались с алой точкой на горизонте, которой обозначалась мифическая Разрушенная Цитадель. Тогда все окутывал первозданный мрак, который эльфы любили даже больше, чем время, когда люди видели более или менее отчетливо и ясно. Темнота всегда скрывала лазутчиков-эльфов.

Рехи скучал по временам, когда водил свой отряд, никому не подчиняясь, на очередную охоту. Тогда все казалось невероятно простым и честным. Они ловили жертв, пили кровь, возвращались в деревню, слушали рассказы стариков, раздумывали над смешными загадками Здоровяка, потом обычно разбивались на парочки. Кому как везло. Рехи уединялся с Лойэ… И все выглядело крайне понятным.

В поселении полукровок все расплывалось, как лицо призрака: точно Ларт умел обращаться в ящера и сам рыскал по пустоши в облике Ветра. Впрочем, если в ящера перекидываться и не умел, у предводителя все равно существовало несколько личин. С врагами он был зол и беспощаден, с Рехи вел странную игру, зато со своими оставался неизменно добр и обходителен. Он даже распорядился перенести к себе в шатер всех раненых, которые могли двигаться. Они-то просили не «вечный пир», а нормальный, с едой. И Ларт не отказал.

«Только бы не я был едой. Только бы не я!» – твердил, как заклинание, Рехи, дотрагиваясь до следа от укуса. Ощущения потрясли его, перевернули всю привычную картину, как будто всегда нападали на него, а не он был хищником. Теперь он неизбежно ощущал себя жертвой, а там и до жалости к людям недалеко. Но если жалеть «еду», то остается только умереть от голода, поэтому Рехи сосредоточился на мечте когда-нибудь напиться крови Ларта. Эта мысль приободряла и распаляла здоровую ярость выживания. Но все равно приходилось сидеть смирным зверем по правую руку от трона, который топорщился выщербленным деревом с узорами.

В шатре тем временем собирался народ, шумный, неистовый и, пожалуй, веселый. Полукровки оказались разными, теперь-то удалось их слегка рассмотреть: где-то мелькнули рыжие и черные космы, где-то взметнулась не по-эльфийски длинная борода. Но сквозь мельтешение разномастной публики Рехи вдруг снова увидел множество линий мира. Словно провалился на другой – неправильный – уровень. Он заметил, что все вокруг состоят тоже из склизких черных веревок. В ком-то мелькали удивительные белые, но редко. Рехи задумчиво оглядел себя – такой же. Пробитый насквозь темными стеблями, увитый ими целиком. Как и все. Как и все…

«Из какой же мерзости мы состоим, – с отвращением подумал он. – Мы опутаны этим с ног до головы. Наверное, поэтому эльфы теперь так жаждут крови, а полуэльфы – сырого мяса. Отравлена сама наша природа».

Странная мысль вернула к реальности. Он моргнул, и этого оказалось достаточно, чтобы возникла прежняя картинка – заполненный веселым народом шатер. Вскоре под бурные овации и улюлюканье в него зашел Ларт в короне. Он приветствовал подданных, поворачиваясь то направо, то налево, а затем вальяжно развалился на троне. И после череды речей жестом заставил всех замолчать и начал торжественно:

– Друзья мои, вчера мы вновь одержали победу над дерзкими выскочками с пустоши. Однако я хотел бы спросить: где же среди вас, подданные мои, настоящие герои? Кто? Может, ты? А может быть, ты?

Он указывал пальцем то на одного, то на другого мощного воина, отчего те, довольные, выдвигались вперед, но тут же недоуменно, с тайной завистью отступали, когда предводитель выделял кого-то другого.

– Да, вы отлично сражались, но где вы были, когда в меня летела горящая стрела? – Ларт вдруг повернулся к ссутулившемуся у трона гостю, который хотел быть как можно незаметнее. – Рехи, подними руку!

Рехи неуверенно поднял раненую руку, но Ларт с силой дернул за запястье, заставляя растопырить пальцы и показать всем ожог, который отозвался новой вспышкой острой боли.

– Почему? – громогласно возвестил предводитель. – Я спрашиваю, почему сегодня мою спину прикрывал едва знакомый нам эльф? И он не побоялся подставиться под огненную стрелу! Чистое везение и, конечно, его мастерство, что он поймал ее рукой, а не грудью!

В шатре повисла напряженная тишина, от нее по спине Рехи прошел мороз. Ему показалось, что после такого заявления полукровки растерзают пленника и, чего доброго, свергнут своего слишком своевольного правителя. Обычно так и делали, если вождь чем-то не угождал племени.

– Да выслужиться хотел, чтоб его не съели. Тьфу, к трехногим! – подал кто-то голос из притихшей толпы. Очевидно, один из стражников.

– Советую и вам так же «выслуживаться», иначе я всегда могу решить, кого следует съесть, – колко заметил Ларт ухмыляясь.

«Ну, хватит уже! Так они меня в темном углу подкараулят и сожрут!» – запаниковал Рехи, выслушивая напыщенные речи, и скоро разгадал новый каверзный замысел Ларта: так он лишь дополнительно пленял, привязывал к себе.

Теперь Рехи в пределах деревни оказывался обречен следовать тенью за предводителем, ночевать в углу его шатра, как ручной сцинк, и молча сидеть подле его трона. Не хватало только цепи с ошейником. В сердце заклокотала обжигающая ярость от такой скрытной, но ужасающей несправедливости, против которой даже возразить было нечего. Не потребуешь же прекратить восхвалять за ничтожный по своей сути «подвиг».

Показалось, что так Ларт и собрал вокруг себя полукровок: всех делал чем-то себе обязанными. Может, сначала запугивал или приманивал обещанием относительной безопасности, а потом привязывал либо темной тайной, либо чувством вины, либо вот такими похвалами.

– Но это не умаляет ваших заслуг, друзья мои! Мы дали отличный отпор врагам! Поэтому сегодня по-настоящему пируем! – радушно развел руками Ларт, указывая на двадцать связанных крепких пленников, приведенных в шатер. Для людоедов такая добыча и правда выглядела невероятным пиром. Рехи надеялся, что уж теперь-то ему удастся досыта напиться крови. Постепенно на душе становилось легче.

Полукровки взволнованно зашептались, разглядывая поживу. Битва принесла больше добычи, чем любая охота. Связанные люди истошно мычали и извивались, но веревки опутывали их с ног до головы, делая похожими на личинок. Вскоре с них сняли часть пут, повалив наземь ударами по голове, и оставили только веревки на руках и ногах.

Полукровки терпеливо выжидали, хотя некоторые из них тряслись и обливались слюной. Рехи не желал ни в чем походить на них, но тоже испытывал голод и хотел вкусить свежей крови.

Ларт же намеренно тянул, заставляя стражников разложить пленников в центре шатра рядком. Люди извивались и брыкались, кто-то уже обмяк, кто-то пытался подняться в последней бессмысленной попытке спасти свою жизнь. Но Рехи вопреки ожиданиям не обнаружил в себе никакого сочувствия. Он не среди них, не среди жертв, не он лакомство на пиру – и уже замечательно.

Голодное напряжение полукровок достигло предела, они колыхались единой массой, как накануне враги. И вот Ларт поднялся с трона, выдержал паузу и ликующе воскликнул:

– Пируем! Пируем, братья мои, все вместе! Никого не отталкиваем! Всем хватит!

И тогда толпа кинулась на желанную добычу. Без небольших драк не обошлось: кто-то слишком проворный и наглый отталкивал более слабых. И уже даже кляпы не заглушали неистовый предсмертный вой разрываемых заживо пленников. Куски мяса отрывали без разбору: кто-то вгрызался в лица, кто-то обгладывал руки и ноги, другие не брезговали и потрохами, выдирая их из еще живых людей и принимаясь смачно жевать. В ту минуту в полукровках не оставалось и толики сходства с разумными существами.

Может быть, от этого Рехи опять увидел линии – черные-черные, как беспросветный мрак за стенами шатра. Оцепенев, он не двигался с места, в задумчивости привалившись к трону.

К реальности его вернул голос Ларта, который кинул под ноги извивающегося связанного человека. Рехи вздрогнул, и вместе с этим его тело вспомнило о голоде.

– Это наш, – довольно констатировал Ларт. – На правах предводителя делюсь.

– Что значит «наш»? – удивился Рехи. Ему совсем не нравилось такое особенное обращение с собой. То Ларт мучил его, то одаривал чем-то необычным, оттого негласно оставляя за собой право снова мучить.

– Тебе кровь, мне мясо, – беззаботно сказал Ларт. – Нормально получается. Так и будешь тут жить. Тебе же только кровь нужна? А мне и мяса хватит. Я так решил.

«Конечно, я-то ничего здесь не имею права решать. Мяса тебе хватит… А кровь ты мою будешь теперь пить?» – подумал зло Рехи, но от угощения не отказался. Хотя ему не нравилось, что жертва в путах. Инстинкт пустынного хищника велел преследовать добычу, впиваться в нее клыками в поединке, хитро выслеживая из засады. А здесь убогий пленник только мычал через кляп, а после укуса и вовсе оцепенел. В горло полилась привычная человеческая кровь. Ларт одновременно вцепился в его руку, начиная отрывать куски плоти.

– Ну что? Мы теперь вроде того… как братья. Разделили еду, – сказал Ларт, вскоре разгрызая берцовую кость и с видом гурмана выедая ее внутренность. – Хочешь попробовать? Тут тоже кровь есть. На вкус такая же. Или другая. Вы в этом лучше смыслите.

– Не… – пробормотал Рехи. Он съежился возле трона, ему вовсе не нравилось, что даже во время насыщения кровью он чувствовал, как скользкие холодные линии колышутся рядом. Из них состояло все, а вокруг Ларта они извивались жутковатой воронкой – к нему тянулись линии от всех соплеменников. Да еще внезапно проявился печальный голос в голове, который непривычно слабо, как через завесу, еле достучался:

«Сбился с пути ты.

Опасайся злой дружбы:

Тьма придет в сердце».

Рехи помотал головой, он слишком устал за последнее время и не знал, как сбежать. А предостережения не подсказывали четких планов. Хорошо говорить о спасении, не обладая телом: можно и через каменную стену перелететь, и от челюстей ящера сбежать. А при попытке настоящего побега Ларт с удовольствием добавил бы Рехи к прочим блюдам очередного безумного пиршества. Как же Рехи возненавидел само это слово!

Предводитель никаких линий не видел, поэтому развалился на троне, задумчиво перекатывая в ладони вырванные глаза пленника, оставленные на закуску. Ларта тянуло поговорить, он как будто опьянел от сытости, поэтому начал пространно:

– А знаешь, что я сделал со своим отцом? С этим животным, которое как-то раз поймало и взяло силой мою мать?

– Ну… догадываюсь, – пожал плечами Рехи, не подумав испугаться. – Убил.

– Убил! Убил! – Ларт злорадно рассмеялся, перегнувшись через подлокотник. – Не-е-ет, не просто убил! Я его сожрал.

– Вот прямо так? – Рехи указал на остатки пиршества. Лоскуты кожи, внутренностей и снятые скальпы с волосами разметались по шатру, а полукровки сосредоточенно доедали свои куски. Они уже сыто смеялись и общались друг с другом, умело играя роли разумных существ.

– Не так, не-ет! – заманчиво протянул Ларт. – Сначала я его поймал, караулил сутками возле людской деревни, но потом все-таки поймал его, привязал к сухому дереву и долго с наслаждением мучил, отрезая от живого руки, потом ноги, потом выковыривая глаза. Они лопались у меня между зубами, сначала один, потом другой. А он кричал и умолял пощадить. Но я поедал его заживо. С тех пор мне понравилось поедать их заживо!

– Как ящер, – вкрадчиво кинул Рехи, вспоминая, как рептилии добивали его деревню.

– Я еще много что придумал тогда. – Ларт разочарованно развел руками: – Только он долго не выдержал. Потом я его освежевал. Ну и съел, разумеется. Не пропадать же мясу! Жесткому, правда. Еще он горчил. Наверное, мясо всех трусов горчит.

– Есть еще удивительные истории? – задумчиво потирая кончик носа, проговорил Рехи. Почему-то рассказ Ларта ничуть не шокировал его, лишь добавил логичный эпизод в предположения о судьбе предводителя. Значит, по матери он происходил из эльфов, оттуда же и шла жгучая ненависть к людям.

– О да, есть, эльф, – ухмыльнулся зловеще Ларт. – Я ведь еще и эльфятину ел. Здесь раньше торчало убогое селение эльфов. Они держали троих полукровок как рабов. Эльфы! Как же! Вы всегда ставите себя выше других!

– Да никак я себя не ставил… – возразил тихо Рехи, но его не слушали.

– Мы пришли и смели его подчистую. Пировали вашим холодным мясом, наверное, неделю. А потом возвели стену. Так и живем здесь. Да, холодное мясо мертвецов – это не то. Кровь живого – это нечто, эльф. Нечто…

Рехи поежился, хотя он никогда не слышал о поселении. «А меня ты решил не съесть, а выпить? Распробовал для себя новый вкус, да?» – зло подумал он.

В этот момент в шатер внесли дополнительное «лакомство»: с почестями и под общие завывания на щите прибыло тело убитого утром воина. Рехи остолбенел, когда понял, что Ларт отдает на съедение своего друга, вернее, его оболочку. В груди что-то болезненно сжалось и оборвалось. Рехи закрыл глаза, пока Ларт говорил с ложным пафосом:

– Друзья, теперь наш брат на вечном пиру. Так продолжим же мы наш краткий пир!

«Да, у них мало еды, у них просто мало еды», – убеждал себя Рехи, но все еще сидел с закрытыми глазами, только обоняние не удавалось обмануть, когда вновь обдало запахом крови, уже не свежей и горячей, но все же… Нет, она не будила голод, наоборот – все больше и больше хотелось сбежать. А впрочем, из-за чего? Раньше бы он и не удивился. В пустоши все ели, что попадалось. Но, наверное, страх за себя мешал трезво оценивать.

Ларт же не на шутку разошелся, все объясняя Рехи:

– Полукровкам все равно, какое мясо. Мясо! Мясо! Одной кровью мы не можем питаться.

– Тогда чем вы лучше людей? – поморщился Рехи, уставившись на Ларта.

– А эльфы чем лучше? А люди чем лучше нас? Вас… Или вы их, – Ларт рассмеялся.

– Но мы не едим своих.

– Эльфы нам тоже не свои.

– Но ты же и мясо полукровок ешь! – воскликнул Рехи и вскочил с места, указывая на медленно исчезавшее под челюстями полуэльфов тело их воина.

– Еды нынче мало. Смертельно раненные принесут деревне больше пользы, если мы их съедим и не умрем от голода. Он сам так попросил, это уже вроде традиции, – невозмутимо отвечал Ларт.

– Нет, все же в твоем людоедстве есть что-то еще, – сощурился Рехи, надеясь выудить как можно больше информации. – Что?

– Приручение ящеров, – гордо объяснял довольный собой Ларт. – Не знаю почему, но эти твари слушаются только тех, кто подобен им: жрет любое мясо. Если похитить яйцо ящера и делить потом с вылупившимся детенышем еду на протяжении многих лет, то это создание оказывается невероятно верным, считает тебя братом. Так я и научился есть с ними всякое мясо. Разницы нет. Попробуй.

И в лицо Рехи настойчиво ткнулась все та же разгрызенная берцовая кость; пришлось отвернуться и в который раз настоять:

– Я же не ем никакое мясо, только кровь… Но есть сородичей… Это же…

– Цена выживания, – оборвал Ларт, а затем с наслаждением отвлекся на что-то более интересное: – О! Вот и главная церемония любого победного пира!

В шатер с неторопливой торжественностью внесли большой сияющий серебром чан, наполненный мутноватой водой. Или не водой. По крайней мере, не кровью. По бокам старинной чаши вились узоры с изображением неизвестных плодов и листьев, которые Рехи едва-едва припоминал по своим снам.

Ларт встал с трона и подошел к чану, зачерпнул оттуда несколько раз ладонью и вместо долгих речей возвестил странный призыв:

– В полет!

– В полет! В полет! – радостным гомоном взорвался шатер. Потом чан пустили по кругу, уже в строгом порядке давая испить сначала наиболее важным фигурам: воинам-всадникам, стражникам и стражницам. После пробы содержимого у всех на лицах расплывалась еще более довольная ухмылка, чем во время кровавой трапезы.

– Что это? – подивился Рехи, не отходя от трона. Шатер казался ему пристанищем враждебных сил, но чем дальше тянулось это безумие, тем меньше оставалось воли сопротивляться. Отказываться от еды он не привык.

– Кое-что, что мы вспомнили из знаний старых людей, – многозначительно ткнул его локтем Ларт. – Хорошая вещь: туманит разум, но проясняет мысли.

Затем чаша вернулась к трону и ее поднесли Рехи, он с опаской принюхался:

– Ларт, я это не буду.

Уже совсем на дне плескалось нечто – не вода… От жидкости исходил резкий незнакомый запах.

– Будешь, – усмехнулся зловеще Ларт. – Это часть ритуала во время пира. Ты не имеешь права отказаться, если чашу тебе подносит сам король.

– Но эльфы не могут пить ничего, кроме крови, – вжал голову в плечи Рехи, измучившись и устав от противоречий и неизвестности чуть ли не больше, чем в пылу битвы.

– Ну что ж…

С этими словами Ларт выхватил крошечный ножик и прочертил вдоль широкой ладони, а затем сжал кулак, щедро добавив к мутноватой белесой жидкости свою темно-алую кровь. Проклятый предводитель!

От долгожданного дурманного запаха у Рехи все поплыло перед глазами, он превратился в одно обоняние, картина мира исчезла, сужаясь до контуров окровавленной руки Ларта. Хотелось жадно приникнуть к раненой ладони, вгрызться в нее, напиться. Но Ларт лишь еще больше раздразнил: уловив невольные намерения эльфа, он провел ладонью по лицу Рехи, оставляя на его коже аромат своей крови.

– Пей.

Дыхание перехватило, когда ладонь отстранилась, Ларт резко встал и ушел из поля видимости, принимаясь за новую добычу. Тогда аромат его крови смешался с привычным запахом человеческой, стекавшей по чьей-то оторванной голове.

Но зато из кубка веяло незамутненной кровью предводителя. Рехи без раздумий выпил залпом до самого дна, ощущая долгожданный вкус. Правда, тут же до хрипа закашлялся: неведомая мутная водица обожгла горло не хуже, чем линия мира – ладонь.

– Прошлые люди явно были безумны, раз… кх-кх… раз пили такое! – прошипел Рехи, сгибаясь пополам.

– Слабак, – хохотнули в его сторону несколько воинов.

– Я эльф! – рыкнул на них Рехи, подскакивая с места. Ему казалось, что своим восклицанием он все объяснил, но его не понимали. Да и вообще все стало другим: пол и потолок поменялись местами, в ногах появилась то ли каменная тяжесть, то ли небывалая легкость. Хотелось не то рухнуть ничком, не то танцевать.

Внезапно к нему подошла девушка с глиняным кувшином, из которого она вылила в серебряный чан ту же огненную воду.

– Будешь еще? – спросила она Рехи.

– О, нет-нет! – запротестовал он, неуверенно вставая с места. Что же все-таки с ним сотворили? Отравили? Но страха за себя почему-то не осталось. Наоборот – на душе сделалось до отвращения весело.

– Странно, все пьют, а ты отказываешься.

Он поймал насмешливые взгляды других полукровок, как будто для них было развлечением – напоить несчастного пленника.

– Ну ладно, еще немного, – поморщившись, согласился Рехи. На этот раз питье обожгло уже чуть меньше, зато в ногах появилась легкость. Несмотря на то, что накануне пришлось ожесточенно сражаться и денек выдался нелегким, Рехи вскоре выскочил в центр шатра, подпрыгивая и восклицая:

– Вот как я могу! Видите?! Я все могу!

При этом он выписывал невероятные кульбиты, подлетая под потолок и крутя сальто. Он прыгал выше своего роста и ходил на руках, забавно дрыгая ногами. Какая-то неведомая сила заставляла его двигаться, бездумно выплескивая накопившуюся резвость.

– Танцуй! Танцуй, эльф! – громогласно засмеялся с трона Ларт. – Еще танцуй!

И Рехи танцевал под нестройное пение и музыку стучащих друг о друга костей. Он веселил полукровок, но уже не осознавал этого. Голова и щеки горели, в руках и ногах сосредоточилась жажда движения.

В своем путешествии по пустошам он обычно бережливо сохранял силы, а здесь это показалось бессмысленным. Не хотелось ни думать о чем-либо, ни кого-то вспоминать. Рехи крутился волчком, делая стойку на руках.

– Я тоже так могу! – присоединился к нему кто-то и перекувырнулся в воздухе, хвастаясь своей удалью.

– И я! Смотрите, как я могу!

– Весело, эльф! Ты веселый! – уже раздавались одобрительные возгласы.

Лучше уж смешить врагов, чем становиться едой на их пиршестве. Ларт какое-то время наблюдал с трона, но потом не выдержал и присоединился ко всем. Его трюки Рехи видел еще в первую встречу в ущелье. Теперь же в шатре предводителю явно не хватало места, чтобы развернуться и во всей красе показать сальто назад и прочие умения. Но о них и так все знали.

Вот уже большая часть присутствующих вскочила со своих мест, и в шатре сделалось совсем тесно. Соревнования в ловкости превратились в подобие общих племенных танцев, больше напоминавших топтание на месте. Волей случая Рехи оказался притиснут к девушке, которая налила ему второй раз жгучий напиток.

– Как тебя звать? – поинтересовался Рехи.

– Телла, – беззаботно бросила она. Голос ее с трудом прорывался через общий гомон. Петь полукровки не умели, но каждый старался на свой манер, поэтому стоял невыносимый шум, сливающийся в единое веселое завывание.

– Все танцуешь, эльф? Танцуй-танцуй! Ночь только началась! Мы еще потанцуем! – Мелькнуло на мгновение ухмыляющееся лицо предводителя. Новая знакомая приветливо улыбнулась ему, но от Рехи не отошла, зато спросила:

– Что вы делали с Лартом в пещере?

– А ты откуда знаешь?

– Да видела, как вы туда пошли. Так что?

– Он пытался меня утопить, – безразлично ответил Рехи, лениво зевнув. Ему вовсе не хотелось вспоминать про укус. И вообще разговаривать не хотелось, слова вязли на языке.

– И все?

– А что еще надо?

– Ну… Ларт может что угодно, – отвечала неопределенно Телла. Чтобы продолжить разговор, они переместились ближе к краю шатра. Рехи пригляделся к новой знакомой: вперед выдавалась пышная высокая грудь, едва прикрытая бурой туникой, светло-песочные волосы доходили до покатых плеч, чуть вздернутый нос не портил миловидного лица с округлыми щеками. Зато на шее и руках алели многочисленные старые отметины. В них угадывались и укусы, и порезы, и еще множество мелких повреждений. Жизнь потрепала Теллу. Как их всех.

– Эти шрамы на тебе тоже от «чего угодно» от Ларта? – неодобрительно хмыкнул Рехи. Новая знакомая изменилась в лице, поежилась, но нарочито беззаботно дернула плечами:

– О, нет-нет. Это от людоедов. Когда я жила в их деревне, то была рабыней. Как же, полукровка, уродец… Они передавали меня друг другу, когда очередной хозяин проигрывал пари. Знаешь, что такое пари?

– Нет. Но чую – это мерзко, – поморщился Рехи.

– Мерзко, – почти всхлипнула Телла, но воодушевленно и мечтательно продолжила: – А Ларт бывает ласковым, очень ласковым. С кем угодно, кто ему понравится. Он для нас все! Нам больше некуда пойти. Ларт кормит нас, он научил нас приручать ящеров.

– Ты тоже ешь с ящерами мясо? – Рехи вспоминал недавний рассказ предводителя и не мог отделаться от отвращения.

– У меня еще нет своего ящера. Но будет, обязательно будет, – наивно твердила Телла. – И у тебя будет, если Ларт разрешит. Попроси его – и он разрешит, если ты останешься с нами.

Все здесь сходилось на Ларте, на их предводителе. Телла не была воином и вообще не производила впечатления бойца. Да еще ее как будто специально подослали, чтобы она уговорила остаться в деревне. «Но я пойду дальше, все равно пойду», – хотел возразить Рехи, но не успел, потому что Телла вопросительно подняла на него глаза:

– А ты будешь со мной?

Она подалась вперед и нежно коснулась ладонью щеки Рехи, он слегка опешил:

– Прямо сейчас?

– И когда захочешь, – приветливо улыбалась ему Телла.

Безумные танцы в шатре заканчивались: кое-кто ушел, оставшиеся полукровки постепенно разбивались на парочки, а кто-то уже предавался любовным играм на разбросанных шкурах. Поблизости Ларт самодовольно и жадно целовал незнакомую темноволосую девушку, одновременно раздирая на ней тунику. Она глупо смеялась, отвечая на его настойчивые ласки. Рехи огляделся и насмешливо ответил Телле:

– Не боишься эльфа?

– Вы лучше людей. Я полуэльф, мать была чистокровной, но рабыней в деревне людей.

– И ее не съели? – неуместный вопрос едва не испортил продолжение ночи.

– Нет. Но делали вещи похуже, – глухо отозвалась Телла. – Как и со мной, когда я подросла.

Лицо ее вытянулось, подернулось мрачной тенью, губы плаксиво искривились, едва не потерялось манящее очарование соблазнительницы. По щеке ее скатилась одинокая слеза. Не хотелось, чтобы разговор перерос в рыдания, поэтому Рехи понимающе погладил новую знакомую вдоль спины, слегка встряхнув.

– Эй-эй! Ладно, это в прошлом. Не думай об этом, – доверительно проговорил он, заглядывая в глаза Теллы. А они оказались красивые и необычные: темные, с синеватым отливом, теперь чуть замутненные стоявшими в них слезами. Рехи даже залюбовался.

– Так помоги мне забыть! – воскликнула Телла, обвивая тонкими руками его шею. Рехи в ответ обнял ее и с наслаждением впился в приоткрытые губы, будто пробуя их на вкус, затем спустился к шее, оттянув ворот туники и оголяя плечо. Она только улыбалась в ответ, уже украдкой распуская тесемки его штанов.

«Похоже, ночь будет жаркой», – не без удовольствия отметил Рехи и не ошибся. Шатер постепенно наполнялся сладострастными стонами и довольным рычанием. Вскоре одежда полетела в сторону, а кожу приятно защекотали ворсинки шкур мохнатых ящеров, разбросанных на полу шатра. Телла оказалась податливой и мягкой, в отличие от Лойэ. Она позволяла делать с собой все что угодно. Рехи чуть не заскучал: все приходилось брать в свои руки.

Он входил в нее легко, размашисто и двигался, пожалуй, слишком быстро. А девушка лишь выгибалась навстречу и повторяла движения, которые указывал ей партнер. Может, она так привыкла с Лартом? Наверное, с ним… Предводитель всегда брал что пожелает, и не принимал отказов. Его не интересовало чужое мнение, но под его началом деревня укрепляла свои позиции. Поэтому им восхищались, ему все позволялось.

Рехи же не привык так, с Лойэ приходилось каждый раз вести опасную игру, завлекать ее и приручать, словно хищника. Да еще потом терпеть укусы – проявление страсти. Телла же только тянулась мягкими губами, приникала к шее, но у нее не оказалось длинных клыков. Она ласково обнимала, проводила руками по спине, прижимаясь всем своим естеством, словно даже во время первобытного торжества страсти искала защиты. И вместо пьянящего безумства пробуждалась жалость к ней.

Тело продолжало по привычке совершать движения вперед-назад, но перед глазами маячил образ Лойэ и мучил сердце незнакомой тоской. Но скоро разум окончательно померк под действием ядовитого питья полукровок, а ночь только начиналась… Все вокруг слилось в один похотливый организм: переплелись руки и ноги, ладони гладили кожу, язык натыкался в поцелуе на оскаленные клыки, пальцы упоенно перебирали длинные волосы – песочные, черные, белые. Рядом оставалась покорная Телла, а образ Лойэ унесся призраком пустоши. Но как же не хотелось его терять!

– Лойэ… – срывалось с губ, когда искаженное сознание совершало подмену, перед глазами все плыло, лица путались. Одновременно с невероятной скорбью об утраченном захлестывало непреодолимое веселье. Рехи с легкостью поддавался ему, не замечая времени, не ведая границ дозволенного.

* * *

Утром Рехи проснулся с ужасной головной болью среди смятых влажных шкур мохнатых ящеров. Он лежал на Телле, вернее, поперек нее, но лицо его уткнулось в шею… Ларта. Проклятый предводитель!

С другой стороны к королю томно прижималась незнакомая темноволосая девушка. Чуть поодаль растянулось еще несколько парочек. Похоже, пиршество удалось, безумие захлестнуло всех.

«Больше я эту гадость ни за что не выпью! Что было? Что тут было-то?» – Рехи силился вспомнить прошедшую ночь. Но в голове только звенел ветер.

Всплывали в памяти чьи-то жаркие прикосновения, долгие, настойчивые поцелуи, сладостные стоны и несколько разгоряченных тел, плавно извивающихся, как лепестки огня. Кажется, он целовал и темноволосую подружку предводителя, и Теллу. То ли по очереди, то ли одновременно…

А что было еще? Больше он ничего не вспомнил. Да не так уж и важно. Наверное, сначала они развлекались с Теллой, затем с темноволосой красоткой, потом одну из девушек подхватил Ларт. Или все было как-то иначе?.. Уже во сне Рехи инстинктивно подполз к Ларту на запах его крови, который болезненно являлся в видениях. Почему-то от предводителя шел странный аромат. Телла больше пахла как человек, и вторая девушка тоже – ничего особенного.

«Хотя как же ничего особенного? Раньше я людей только как еду воспринимал! Хотя… не так уж много между нами различий. К тому же они полуэльфы», – оправдал себя Рехи, все еще не двигаясь с места.

На самом деле, его ничего не смущало: лучше проснуться в чьих-то объятьях, чем в цепях. Еще накануне он ждал какой-нибудь очередной мерзкой подлости после пира, но ничего опасного не случилось. Не считая того, что его опоили, отравили… Закружили… И не считая пробуждения в клубке обнаженных тел: подружка предводителя обнимала Рехи, одновременно держа в длинных пальцах ладонь мирно посапывавшей Теллы. Ларт так вообще по-хозяйски распластался между ними, загребая их к себе, словно ему принадлежали все.

Теперь он не казался опасным. Не топил, не скидывал в гущу сражения, не отдавал на корм ящерам или соплеменникам – уже хорошо, очень хорошо. Рехи на всякий случай проверил след на шее – нет, даже кровь больше не пил. Поэтому на какое-то время внутри воцарилось умиротворение, двигаться не хотелось, мучить память в поисках ответов – тоже.

Ларт разрешал слушать пульсацию жилы на шее, даже позволял облизывать кожу вокруг нее, но не кусать. Рехи остался один на один с искушением напиться крови полуэльфа и тут же умереть от мечей верных стражников, которые уже протрезвели и стерегли вход в шатер. Но аромат слишком щекотал ноздри. Ощущая неправильность происходящего, Рехи приник к горячей, совсем человеческой коже, слушая ритмичные быстрые щелчки пульса. Волшебно!

«Я раб этой крови… Все эльфы – рабы крови, – думал он. – Но если полукровки так манят нас, как самая желанная добыча, не значит ли это, что мы хотели бы поедать друг друга? Почему я никогда не пробовал на вкус кровь эльфов? Что-то запрещало. Да и от нее нет толку, она же не теплее крови ящеров».

Телла слегка пошевелилась, Рехи бесцельно погладил ее вдоль талии, спускаясь к бедрам, затем провел по волосам, и она снова заснула, умиротворенно вздохнув:

– Рехи… ты такой милый…

Его же продолжали мучить раздумья, внезапно они пронзили озарением: «Я все понял! Вкус крови эльфов заглушается тем, что она холодная и вязкая. Зато у полукровок человеческая часть разгоняет ее, будит этот аромат. И в Ларте эльфийская кровь сильнее, чем в Телле и другой, как ее звать-то… Проклятье, значит, мы вкусные! Очень вкусные! Да о чем я вообще думаю? Проклятье к трехногим! Ларт, какая же ты гадина, солнце тебе на голову! О чем я… А хотя о чем должен?»

Ларт спал, негромко похрапывая. Мерно вздымалась грудь, и уши не шевелились. Тогда Рехи с кривой ухмылкой легонько прокусил кожу вокруг пульсирующей жилы, но предводитель тут же схватил эльфа за ухо, отводя жадные зубы в сторону. Даже не просыпаясь, Ларт прошипел что-то угрожающее, но отпустил и в полудреме потянулся к девушкам, обнимая обеих разом.

«Ах ты, хитрая тварь! Хитрая и сильная! Ну ничего, когда-нибудь я до тебя доберусь», – ухмыльнулся Рехи, примирительно лизнув края раны. Язык обжег вкус выступившей капли крови, от которой обещание стало едва ли не заветной мечтой, смешанной с изощренным планом мести.

Рехи провалился в сон еще на какое-то время, а очухался уже совершенно один. Для начала неуверенно пошевелился: все тело охватывала приятная ломота. Не приходилось вскидываться в страхе за собственную жизнь – бесценная редкость. И ничего не болело, не считая ожога, не гнило, не мучило, только остро ощущались свежие засосы: один обнаружился над пупком, другой – чуть ниже. Кое-где проступали синяки со следами укусов от чьих-то четырех клыков, но ничто не приносило страданий.

Он не стал лакомством на пиру, даже сам полакомился. И повеселился на всю оставшуюся жизнь, даже если унылый Страж в голове твердил, что кто-то там сбился с пути. Как можно сбиться с дороги, если ее нет? Да и линии мира… Черные, значит, черные. Не съели, удалось утолить свой голод, весь свой голод – вот и все, все предельно просто.

Рехи ни о чем не жалел, только вот голова налилась непривычной тяжестью. Потолок шатра плыл неровными узорами и распадался на мозаику разноцветных точек, в ушах звенело.

– Этот слабак все никак не проснется, – хохотнул кто-то из проходивших мимо стражников. – Мы его часом не уморили?

«А нечего спаивать было! Думали, я убегу? Сбежишь от вас!» – обиделся Рехи, но вслух ничего не сказал – взял за правило не болтать лишнего в стане врагов. Впрочем, врагов ли… Нет, друзьями он их не называл. Помогал ему только Ларт, но как слуге, развлечению. Шуту!

Да, в старину так называли кривляющихся уродцев. Наверное, для полукровок эльф выглядел именно смешным уродцем, которого интересно приручить, превратить в забаву. Вспомнилось, как он крутил сальто в центре шатра. Нелепо, конечно. Его выставили на посмешище, и от осознания этого вновь в сердце взметнулась ненависть. Сладкое облачко дурмана постепенно рассеивалось, и из него выплывали прежние чувства: омерзение от обычаев поедания умерших, несогласие с пленом.

«Ничего, я еще напьюсь твоей крови!» – со злостью подумал Рехи, и ярость позволила вскочить на ноги. Пол уже не плясал, потолок не падал, разве только горизонт немного кренился.

– О, ты проснулся!

В шатер вошла Телла. При свете красных сумерек она выглядела все такой же привлекательной, как и накануне. Рехи порадовался, что в общем хаосе чутье его не подвело. Даже на трезвую голову девушка показалась симпатичной. Он привлек ее к себе, поцеловав в макушку, но тут же схватился за виски, встряхиваясь, как дикий зверь.

– Голова болит? – тут же понимающе кивнула Телла. – Выпей, полегчает.

– Мы не пьем воду.

– А это не вода, – ответила она и потупилась. – Это моя кровь. Немного.

Рехи растерянно принял небольшой глиняный стакан, попробовал – человеческая, просто человеческая кровь, привычная, хотя от этого не менее желанная. Вот Ларт своей не поделился бы, словно нарочно изводил. Существовала ли какая-то конечная цель его изощренной игры? «Ты все еще что-то скрываешь. И я узнаю, что именно. Да, Ларт, я узнаю все твои тайны!» – пообещал Рехи, выходя следом за Теллой из шатра.

Вера предводителя

Рехи не понимал, почему неяркий свет красных сумерек непривычно режет глаза. Наверное, все еще действие выпитого накануне зелья не прошло.

– Что за мерзость вы хлещете на этих оргиях?

– Настойку пещерных грибов и водорослей, – объяснила Телла, пока они куда-то шли по деревне, но скоро она обратилась к Рехи: – Я пойду, ладно? У меня есть дела. А ты у Ларта спроси, нужен ты ему или нет. Он вон там.

Телла указала на загадочное строение с трубой, из которой валил серый дым. Полукровки, как и эльфы, не нуждались в тепле, поэтому не жгли костров, а от странной хибары тянуло неприятным жаром. Да еще доносились звуки, будто били по металлу. Рехи нащупал что-то в своей памяти, было что-то похожее в снах, но не вспомнил верного названия.

В этот момент Рехи окружило несколько стражников, которые до этого вполне мирно прохаживались на посту у забора.

– Кто тут у нас? Новый герой Ларта? Как же, «герой»! Герой – голова с дырой, – на разные голоса загоготали они. Рехи ощерился, как ящер, готовящийся к прыжку.

– Думаешь, Ларт за боевые заслуги тебя так выделил? Жди больше, беловолосая тварь! Все за кровь твою. Интересно, будет ли печалиться Ларт, если мы выпьем ее?

Кто-то схватил Рехи за плечо, кто-то попытался толкнуть на землю. Удалось увернуться, изогнувшись скользкой водорослью. Рехи все гадал: а Телла знала, что на него нападут? Вот так легко исчезла, нашла себе какие-то дела. Она выглядела честной и наивной. Если ее подослал Ларт во время пира, то только ради одной цели. Казалось, что она не способна на злобные планы.

– Хватай его! То-то будет потеха! – рычали со всех сторон полукровки. – Как же! Ожег ручку – сразу герой!

Рехи поймал чье-то запястье, заломил и с наслаждением вмазал стражу по носу. Полукровка истошно захрипел и завыл, обругивая его последними словами.

– А сколько я врагов ваших порубил, вы не видели?! Не видели, твари?! Твари вонючие! Чтоб вас к трехногим, солнцем на голову небо придавило! – воскликнул Рехи, не переставая отбиваться.

Оружия он с собой по глупости не взял, да и никто не позволил бы использовать его против воинов деревни. Но вот сбылись худшие предостережения: двуличный Ларт сумел одной прославляющей речью настроить против Рехи всех парней деревни. И никто не пытался вмешаться. Все как обычно. К поддержке Рехи с детства не привык, только к пинкам.

Поэтому теперь приходилось работать кулаками, выдираться из захватов, терпеть удары под дых. Под конец короткой потасовки его повалили на землю и принялись с наслаждением усердно пинать носками сапог, но Рехи и не подумал закрываться: он сделал вид, будто убого сжимается в комок, а потом наоборот раскрылся, дернув руками и ногами в разные стороны. И так повалил двоих обидчиков навзничь, а затем оседлал одного и принялся мутузить его, превращая отвратительную рожу в кровяное месиво.

От этого зрелища даже снова взыграл голод, но тут кто-то саданул по спине древком копья, Рехи закашлялся, переваливаясь в пыли. Больше ему подняться не позволили бы, добили бы, а потом и съели. Но раздавшийся в ушах звон прорезал долгожданный голос. И от него непостижимым образом стало легче на душе.

– Отставить! Прочь, недоумки! – послышалось громогласное восклицание. – Почему не на посту? Отдать вас на корм ящерам? Если не хотите стать ужином, не смейте трогать эльфа.

Ларт… Истинная причина потасовки. Двуличный ящер. Но он каждый раз появлялся в самый нужный момент, когда не оставалось надежды. Не считая того, что последнее время все проблемы сыпались на Рехи исключительно по вине предводителя.

Он вышел из дымящей хибары с мечом наголо, в другой руке сжимал тяжелый молот. Доспехов на нем не было, как и туники, выглядел он разгоряченным от жара, что царил внутри загадочного строения. Ларт представлял собой крайне угрожающее, воинственное зрелище, словно воплощенный дух огненных гор.

– Больно он нам нужен, – прогундосил тип со сломанным носом. Он как раз пытался унять текущую из расплющенных ноздрей кровь.

– Забирай, твоя ж забава, предводитель, – нехорошо улыбнувшись, фыркнул один из стражников. Синие глаза гадко блеснули, Рехи сощурился, запоминая черты нового личного врага Ларта. Стоило быть настороже с ними всеми, но этот стражник особенно не понравился Рехи. Теперь они все ушли, подчинившись разгневанному предводителю. А он едва не шипел на ослушников. Но очень быстро переменился в лице, остыл и вновь заулыбался, скаля клыки. Кажется, он намеренно это делал, чтобы все видели, какой он страшный монстр, какие у него длинные зубы. Ведь для чего еще их показывают дикие звери? Да еще его не покидала ухмылка превосходства.

– Вставай, – приказал Ларт, кивнув Рехи. Тот поднялся, потирая ушибленные места, но недовольно молчал. Ощущение гадливости не покидало его, поэтому Рехи только хмуро насупился.

– Злишься, что я тебя представил героем на пиру? – рассмеялся предводитель. – Да брось, это ведь так и есть.

Рехи только шумно потянул воздух, сжимая зубы. Он встал, выпятил грудь и расставил ноги, словно показывая, что больше не сдвинется ни шаг, хоть бы все стражники на него кинулись с кулаками.

– Это была опасная игра, не спорю, – продолжал Ларт.

«Ты просто хочешь, чтобы я бродил за тобой. И только за тобой», – со злостью думал Рехи, понимая, что только в обществе Ларта ему ничего не грозит.

Остальные жители не меньше жаждали его крови, да еще теперь ими двигала зависть. При этом главную опасность все-таки представлял Ларт, который мог однажды не сдержаться и вновь попробовать крови эльфа. Впрочем, тут уж кто кого… Рехи тоже ждал удобного случая, чтобы сполна напиться теплой крови полуэльфа. Значит, они оказывались в равных условиях, а рядовые стражники не заслуживали внимания. Обида сама собой улеглась.

Ларт махнул в сторону дымящей хибары:

– Пир был вчера. Сегодня – работа. Пойдем, кое-что покажу. Держу пари, ты не видел такого.

Рехи облизнул пересохшие разбитые губы, недовольный жаром и запахом дыма, но повиновался и вошел следом за Лартом, который отодвинул шкуру.

– Это называется наковальня, а это – молот, – объяснял Ларт, показывая странные предметы. Молот Рехи еще узнал, но наковален никогда не видел. Он даже не мог точно описать форму предмета: что-то черное и неровное. Но хуже всего, что недалеко от нее пылал яркий огонь.

Духота заставила отступить к выходу, Рехи прижался спиной к шкуре, хватая ртом прохладный воздух снаружи. На пустошах было тепло, времена года почти не отличались один от другого, а эльфы их и подавно не чувствовали. Зато здесь, в этом раскаленном помещении, жара давила на легкие и перехватывала дыхание, заставляя нервно мотать головой.

Ларт при этом спокойно и споро работал: ударял молотом по раскаленному докрасна мечу, да не хаотично, а со знанием тайной очередности действий. Он переворачивал меч, чтобы рассмотреть лезвие с разных сторон. А когда закончил работу, сунул клинок в ведро с холодной водой. Сталь зашипела, поднимая клубы пара. Рехи захотелось засунуть голову в это ледяное ведро, в котором была, видимо, вода из того самого озера, где он недавно чуть не утонул.

– Надо починить добытые в сражении мечи, – продолжал объяснять Ларт. – Мы готовим план нападения на деревню людей. Уничтожим их!

Значит, обещалась новая битва, новое истребление врагов. Рехи поймал себя на мысли, что вовсе не желает сражаться за деревню проклятых полукровок, которые заживо съедали людей. Телла, может, ему и нравилась. А вот вновь попасть в гущу черных вооруженных теней он не желал ни под каким видом. Геройство – для безумных, особенно геройство во имя победы над чужими недругами.

– Но если вы их уничтожите подчистую, то чем будете питаться? – задумался Рехи.

– О, Рехи, а ты смышленый, – одобрительно рассмеялся Ларт, небрежно бросив: – Очень смышленый. Для эльфа. Но я все давно продумал.

– Да, ты любишь думать, я заметил, – негромко фыркнул Рехи. Ларт насмешливо махнул ему рукой, оценив колкий выпад. Рехи вспомнил, что никогда еще так много не болтал, как после встречи с Лартом. Тот продолжал:

– Мы уничтожим их, сначала съедим, конечно. А потом заживем наконец спокойно.

В голосе его звучала странная усталость, будто ему не нравилось носиться по пустоши верхом на ящере и так вершить судьбы тех, кто ему попадался.

– Ну, так есть что ты будешь?

– Ящеров, – объяснял Ларт. – Будем разводить их, как скотину в старину. На боевых продолжим ездить. А тех, что помельче и поглупее, пустим на мясо.

– А их чем кормить?

Рехи заинтересовался, не представляя, что полукровки откажутся от своих в высшей мере диких оргий с поеданием пленников. Ларт строил другие планы.

– Мелкими сцинками, а их – можно грибами, водорослями и колючками. Да, я все продумал.

Он говорил искренне и с явным воодушевлением, как будто уже рисуя перед мысленным взором картину своего идеального будущего.

– Ты собрался отказаться от людоедства? – недоверчиво спросил Рехи. Он и сам хотел бы не зависеть от человеческой крови, но ему диктовала условия жестокая природа.

– Пожалуй, – торопливо зашептал Ларт, замирая над наковальней. – Когда-нибудь. Когда это станет необходимо. Штука в том, что это вряд ли возможно. Враги всегда найдутся. Так что мы еще поживимся человечиной и эльфятиной.

– Надеюсь, не моей.

«И не Лойэ! Только бы она не попалась им! Пусть идет в свой Бастион. Я придумаю план побега и догоню ее однажды. Однажды, когда-нибудь», – добавил про себя Рехи.

– Нет, не твоей, – почти по-дружески тепло отозвался Ларт.

Он выглядел спокойным и довольным, орудуя тяжелым молотом над наковальней. Рехи только слышал об этом искусстве, сохранившемся от прошлых времен. Все бы ничего, даже интересно, но от печи, которая все больше разгоралась, шел нестерпимый жар.

– Я пойду? – спросил почти умоляюще Рехи. Холодная кожа раскалилась, голова кружилась. Он прошел испытание водой, прошел испытание сталью, но теперь Ларт испытывал его жаром. Наверное, так же были раскалены жерла многочисленных вулканов, разбросанных по пустоши. Время от времени они напоминали о себе далеким рокотом извержений.

– Куда пойдешь?

– Куда-нибудь.

– У тебя ведь нет дел. А с настроем моих ребят тебе лучше либо быть рядом со мной, либо сидеть в моем шатре, – объяснил Ларт, показывая, что привязал к себе пленника.

– Вот именно: я сойду с ума от безделья! – тут же придумал ответ Рехи. – Найди мне какое-нибудь занятие.

– Повременим с этим. Останься. Будешь моим талисманом, который приносит удачу в кузнечном деле.

– Вот уж мне надо! А что такое талисман?

– Что-то оставшееся от недоверы, недорелигии. Безделушка, словом, – ответил вкрадчиво Ларт. Рехи сжал кулаки, поняв, что его снова унизили. Опять ему захотелось крепко ударить предводителя по лицу. Но нахлынувшую злость перебило удивление от очередного открытия:

– Эй, Ларт, я тут погулял по деревне… И не заметил, знаешь… Ну, святилищ каких-нибудь. Во что вы верите?

Обычно и у людоедов, и у людей прошлого из снов обнаруживались в том или ином виде изображения каких-то высших сил. Кто-то еще сохранял воспоминания о Двенадцатом, кто-то придумывал нечто новое.

– А ты во что-то верил? – поинтересовался Ларт.

– Не знаю. В призраков, в духов предков всяких, – пожал плечами Рехи. – А старики говорили, что раньше верили в Двенадцатого Проклятого.

– Да, мы тоже верили в него когда-то, – кивнул Ларт и с отвращением скривился: – Но потом поняли, что все ложь! Все обман! Каждый из нас, полукровок, молил о милости, но получал только удары судьбы. Ты видел их, эльф. Я собирал их со всей пустоши, здесь каждый расскажет тебе историю своей боли.

– Как Телла?

– Да, как Телла! Большинство были рабами, чьими-то игрушками. И девушки, и парни. Кого-то медленно ели заживо, отрубали руки и ноги или выпивали кровь, – упрямо кивнул Ларт, будто вел невидимую борьбу. – Поэтому мы поняли, что наши молитвы не доходят до цели. Если бы кто-то следил за нами, то не допустил бы такого. Так что… Вечный пир. Мы верим в вечный пир после смерти. Вот и все! Так легче. В предков мы не можем верить, у нас их нет. Мы – ошибки. Мы все, почти каждый – плод насилия, предмет для издевательств. Урод, выродок. Но вот мы здесь! И мы доказали свое право на существование. Вот моя вера. Я верю в свою деревню.

– Но ты не думал, что Двенадцатый может все еще быть там, в Разрушенной Цитадели?

Рехи пытался вывести разговор на тему, которая уже давно мучила его. Он все еще надеялся вымолить право идти дальше, потому что не представлял, как преодолеть барьер из бродящих за забором ящеров. Их он боялся с детства, наверное, больше всех людоедов и песчаных бурь. А с тех пор, как они сожрали всю его деревню, страх еще глубже въелся под кожу.

– Даже если так – это неважно, – пожал плечами Ларт.

– Но я шел проверить, – Рехи приблизился, заглядывая в глаза предводителя. – Ларт… Отпусти меня!

Но собеседник опять усмехнулся и принялся бить молотом по мечу:

– Нет, эльф. Моя вера – эта деревня, я ее создал, я установил здесь свои порядки. И нам нужна твоя загадочная сила. Ты останешься.

– Значит, я пленник?

– Нет, – мягко отозвался Ларт. – Разве похоже? Ты присоединился к нам, вот и все. Ты мне нравишься, эльф. Ты смышленый. Тебе незачем пропадать у Разрушенной Цитадели. Что там можно найти, кроме смерти? Ну… что еще заставит тебя остаться с нами? Вот тебе нравится Телла?

– Вроде да.

– Твоя навсегда будет, если я прикажу, – вкрадчиво бросил Ларт.

– Я бы лучше узнал, что она скажет, – недовольно встрепенулся Рехи, вновь отходя подальше от жара, будто теряясь в сумерках шатра.

– Она будет не против, – отмахнулся Ларт. – Многого натерпелась. Если станет твоей навсегда, то вернее ее не найдешь. Останешься в деревне, родит тебе сына, воина. Уже человека лишь на треть! Полуполуэльфа. Я б посмотрел на такого.

Он по-настоящему радел за свое поселение. Каждое слово, касающееся будущего деревни, рисовало на лице предводителя мечтательное выражение.

– Не хочу разочаровывать ее. И тебя. Но я все-таки скоро уйду. Если я не пленник.

Но Ларт развеял робкую надежду:

– Из деревни уходят только в страну мертвых.

– Я почти туда и иду, – с мрачным торжеством отозвался Рехи, гордо вскинув голову, а потом устало вздохнул: – К тому же у меня есть… девушка. Которая сбежала.

Он не желал ни о чем рассказывать поначалу, но теперь отчего-то верил, что сумеет договориться с Лартом, растолковать, что его непонятная сила требует объяснения ее природы. Да и возлюбленная где-то затерялась на пути в никуда.

– Плохо же ты ее держал! – небрежно возразил Ларт. Конечно, от него-то никому не удавалось уйти. Чуть нарушали приказ – становились едой ящера.

– Ее не удержишь! – воодушевленно воскликнул Рехи. – Она как ураган. Пошла искать Последний Бастион.

Тут Ларт резко переменился в лице, гримаса улыбки покинула его, уступив место болезненной сосредоточенности. Синие глаза забегали по углам, будто из темноты наползали враждебные тени.

– Она точно у тебя не сумасшедшая? – бросил предводитель.

– Наверное, сумасшедшая, раз ищет миф, – посетовал Рехи.

– Нет-нет! Последний Бастион – это не миф! – воскликнул Ларт, приближаясь к Рехи, и лихорадочной скороговоркой продолжил: – Он находится прямо за этими горами. На нас оттуда однажды напали. Кровопролитная битва была.

– Что? И кто там? – подивился Рехи. Он-то всю жизнь считал, будто россказни о Бастионе – миф воспаленного сознания стариков. Выходит, неудачливые соседи могли дойти, если бы не наткнулись на стаю ящеров. Хотелось бы узнать подробнее о загадочном месте, но Ларт снова ухмыльнулся и отошел с небрежными словами:

– Много вопросов задаешь!

– Ты знаешь, как добраться до Бастиона? – настаивал Рехи. По телу пробежала дрожь, а сердце зашлось от новой надежды. Лживое гадкое чувство. Но что еще оставалось, когда Лойэ растворилась среди пустоши? Казалось, что чем дальше она уходила, тем отчетливее называло себя чувство к ней. Любовь, говорило свое имя это чувство, настоящая любовь – сначала шепотом, едва уловимо, но чем больше нарастала тревога, тем громче делался внутренний голос. Рехи уже не был уверен, что шел к Цитадели, а не в Бастион. Ларт же при разговоре о загадочной твердыне вновь насторожился, не повернув головы.

– Через перевал, но его никто не пройдет, – сдавленно отозвался он. – Даже я с воинами на ящерах не рискнул бы.

«Все, Ларт, ты будешь моим проводником! Не знаю как, не знаю когда. Но будешь. Уж если я что-то решил, я добьюсь», – пообещал себе Рехи. При этом он не отказался от первоначальных намерений. Перед ним стояла четкая цель. Мотив не так важен, он нередко меняется во время пути. Важнее – цель.

– Так что в Бастионе? Ты ведь знаешь! – наседал Рехи, чувствуя странную власть, волю говорить. Ларт прятал лицо, от него волнами исходило напряжение. Руки сжимались в кулаки, но вскоре предводитель обернулся и мрачно ответил:

– Ну ладно, что скрывать. Культ Стража Мира. Страшное дело. Все ждут возвращения какой-то силы. Говорят, Страж Мира возрождается раз в несколько поколений, когда предыдущий умирает. Говорят: «Какой мир, такой будет и Страж». Но все равно ждут его. Фанатики и безумцы. Говорят, он управляет линиями мира и так спасает от Двенадцатого Проклятого. По мне, так это все бред и выдумки. Хотя… Те линии… впрочем, неважно.

Казалось, он знал о Бастионе вовсе не из досужих слухов, слишком уж упрямо нажимал на слово «говорят», а выдавал при этом такие вещи, которые из молвы не почерпнешь.

«Страж Мира… – связывал разрозненные факты Рехи. – Страж Мира… Да, мне нужно в Последний Бастион! Там мне скажут, что в Разрушенной Цитадели! И там, возможно, окажется Лойэ. А тебе, Ларт, слишком уютно быть мелким царьком изгоев».

Весть о мрачном культе не давала покоя, не хотелось, чтобы Лойэ попала в опасную историю.

– Эй, эльф, ты изменился в лице, – не упустил случая поддеть Ларт. – Не умеешь скрывать эмоции. Как культ Стража Мира связан с тобой?

Теперь он пытливо и выжидающе буравил Рехи взглядом, блики от огня делали прозрачные синие глаза пугающе оранжевыми.

– Не знаю. И хочу узнать, – спокойно ответил Рехи, уверенно выпрямился, вскидывая голову и как будто невзначай напоминая: – Но тебе же важнее, чтобы я был воином деревни.

– Хм, «воином»… ладно, иди.

Ларт приказал почистить доспехи, которые были собраны возле шатра-кузницы. Рехи знал, как лучше всего приводить в порядок добытые в бою и в курганах трофеи. Теперь он добровольно держался поближе к кузнице: так его не сводил с ума нестерпимый для эльфа жар и при этом он мог в любой миг окликнуть Ларта в случае нападения стражей деревни.

Быть зависимым совсем не нравилось, но здравый смысл подсказывал, что так лучше и проще. К чему ложная гордость, если все равно пока не существовало плана побега? Ему не претила монотонная работа, помогавшая забыть о бедственном положении. Караульные деревни бродили поблизости, недовольно поглядывали. Но того, который бросил колкость в сторону предводителя, Рехи больше не видел. И это настораживало…

Тем временем руки ощупывали многочисленные кольчуги и панцири. Естественно, старинные, поношенные, кое-где помятые или дырявые. И все же поражало мастерство управления металлом. Да еще будоражило воображение количество настоящих стальных мечей, до которых удалось дотронуться в тот день. Рехи столько не видел за всю жизнь, а полукровки вот так запросто ими пользовались.

«Отчего так? Неужели мы в деревне были такими дикими? Но почему? Почему мы все забыли?» – терялся Рехи, вспоминая свое поселение, которое утратило всякую связь с людьми из прошлых времен, не считая памяти стариков.

Но что важнее: какая-то там память или вполне реальные мечи? Рехи думал, что оружие явно полезнее, хотя без памяти полукровки дожили до поедания людей заживо.

Работа помогала не думать. Тревожили только слова одного стражника. «Твоя ж забава, предводитель», – крутилось в голове его небрежное замечание. А чувствовать опасность Рехи умел с детства и никому не доверял, даже тем, с кем вырос в одном шатре. Неужели Ларт по-настоящему доверял своим? Вера в эту отринутую высшими силами деревню, кажется, туманила его мысли, он видел только внешних врагов. Но не притаились ли они среди знакомых лиц?

«Отпустил бы ты меня. Я ведь принесу тебе только беды», – вздохнул Рехи, невольно признавая свою пагубную способность.

Видения адмирала

– Хорошая работа, – в конце дня одобрительно кивнул Ларт и даже попытался потрепать Рехи по голове, словно ящера, но тот вывернулся. Только молча фыркнул, поморщившись. Он вычистил все доспехи и мечи, сумел выправить сильными руками и ногами некоторые вмятины на цельных пластинах панцирей.

– День выдался тяжелый, зато у нас есть несколько новых мечей, перекованных из старых, – подводил итоги Ларт, с удовольствием дыша прохладным ночным воздухом. – Ладно, пошли, пора возвращаться в шатер. Где там твоя Телла? Видел ее в течение дня? Если нравится тебе, будет в шатре с нами жить. Раньше моя была. Теперь твоя станет. Ну или как ей захочется.

– Поищу ее. У нее были дела какие-то, – пробормотал Рехи. Телла и нравилась, и не нравилась. Он ее не понимал, да и почти не запомнил, не считая плавных изгибов мягкого тела. Вот – мягкость. А он привык к жилистой Лойэ. Все было не так в этой деревне! Вроде и терпимо, но не так…

«И все же они сохранили даже кузнечное дело! А вон и еще что-то непонятное. Что она сейчас делает? Для чего?» – думал Рехи, когда они с Лартом нашли Теллу, занимавшуюся изготовлением глиняных заготовок для посуды.

Затем Ларт лично проследил за сменой караулов, обошел каждый закоулок деревни, сопровождаемый своей небольшой процессией молчаливых спутников. С Теллой говорить не хотелось, она же с безразличным лицом следовала за мужчинами, как будто так и не забыла свою рабскую природу. Снова в Рехи пробуждалась к ней лишь жалость. А вот другие жители деревни вызывали только опасения. Хотелось вернуться в относительно безопасное место, спрятаться возле трона предводителя.

Когда последний отсвет красных сумерек зацепился за край дальних гор и сгинул за ними, Ларт с остальными вернулся в шатер.

– Что ж, – довольно потянулся он, разминая уставшую спину. – Караулы все на месте. Можно перекусить и поспать.

– Ты полностью доверяешь своим людям? – поинтересовался Рехи. Ларт в это время достал большой кусок свежего мяса, протягивая ему глиняную плошку с нацеженной из него кровью.

– Конечно доверяю! Караульных я лично отбирал, – самоуверенно отозвался Ларт, довольный собой и жизнью. Он уже устраивался на шкуре у трона.

Рехи не желал делиться своими подозрениями, и все же после утренней стычки его терзало беспокойство. Он будто видел опасность, знал, как все будет происходить: слышал чьи-то шаги, крадущиеся в ночи, наблюдал оскаленные клыки, блеск ножа предателя во мраке. Ветер, колыхавший шкуры, казался вторым заговорщиком, заставляя тревожно ежиться. Но Рехи не знал, будущее это, прошлое или домыслы беспокойного рассудка.

Кое-как Рехи заснул, свернувшись у трона рядом с Теллой. Тревога вернула ему видения, которые не посещали его с момента прибытия в кровавую деревню. Он снова оказался на границе реальности и прошлого, ступая в чужом обличии по камням винтовой лестницы.

По обе стороны горели чадящие факелы, и дальний уголок замка не выглядел пышным и уютным, в отличие от садов. Жрец в лиловом балахоне направлялся наверх и вскоре достиг площадки с закрытой окованной дверью. Возле нее дежурил сурового вида стражник с алебардой.

«Странно… недавно мне приснилось, будто я – пустынный эльф в разрушенном мире. Ох, дурной знак. До чего же дурной знак, Двенадцатый меня да направь!» – размышлял жрец, в нерешительности остановившись возле запертой двери.

«А мне-то как странно, что я тебе снюсь, приятель!» – поразился Рехи. Получается, они со жрецом видели сны-предсказания и рассматривали в них друг друга. Очень странно, еще более странно, чем новое мудреное слово «алебарда», которой жрец про себя обозвал топор с пикой на обитой железом деревяшке.

«И зачем я тебе снюсь? Может, если бы я тебе не снился, ты мне тоже перестал бы, а?» – подумал недовольно Рехи. Его не раздражали знания о старом мире. В конце концов, только благодаря им удавалось общаться с Лартом почти на равных. А вот нерешительный набожный юноша страшно бесил своими ужимками. Всех-то он приветствовал чинным поклоном головы и руки-то держал всегда смиренно сцепленными под длинными полами дурацкого одеяния.

– Все безумствует? – спросил он у стражника, который с грустью ответил:

– Мечется и заламывает руки. Боюсь, так скоро сойдут с ума его сторожа, то есть мы.

В этот момент дверь в комнату на вершине башни со скрипом отворилась, из-за нее показался старик с высушенным печальным лицом. Его черное одеяние сливалось с таким же черным кожаным мешочком, из которого пахло снадобьями. Лекарь.

– Как адмирал? – встревоженно спросил жрец. Лекарь потер крючковатый нос и задумчиво ответил:

– Знаете, я видел множество случаев помешательства, но адмирал рассуждает чересчур здраво для умалишенного. Он осмысленно и четко отвечает на некоторые вопросы, он помнит свое имя, знает, где и за что заперт.

– Пустите к нему, – решительно потребовал жрец, нервно моргая. Рехи в тот момент находился как будто в его голове, видел и чувствовал через него. И вскоре жрец вошел в скорбную комнату.

В башне открылась безрадостная картина: голые каменные стены, из приоткрытого окна тянуло свежим морским бризом, на нем не было решеток, так как все считали, что сбежать из высокой твердыни невозможно. Не спускаться же по плющу и выступам скалы – это было бы самоубийством. Никто не подумал, что адмирал, возможно, захотел бы свести счеты с жизнью после посетивших его видений.

Он сидел на простой деревянной кровати, опустив руки на колени, неестественно прямой и напряженный. Взгляд болезненно уставился в серую стену, но он явно что-то видел на ней, возможно, образы из своего воспаленного сознания.

– Здравствуй! – попытался заговорить жрец, неуверенно подходя к безумному адмиралу.

– Только якорь в шторм спасет, он надеждой нас ведет… – бездумно повторял адмирал отдельные слова простой портовой песенки. Он не реагировал на появление собеседника. Тогда жрец склонился к нему, отвлекая от созерцания стены. Но адмирал все еще его не видел. Жрец нахмурился и перешел сразу к делу:

– Ты говоришь, весь мир обречен?

Тогда адмирал оживился, измученно взглянул на пришедшего и, казалось, только теперь его заметил.

– Обречен, – ответил он с ледяным спокойствием и снова заладил про якорь и надежду.

– Почему ты так говоришь? – твердо продолжил жрец, хотя сердце его болезненно сжалось. Он привык, что адмирал направляет людей, поднимает целые флотилии на борьбу с врагами. А теперь, когда наемные пираты брали на абордаж лучшие корабли королевства, он сидел в башне, безучастный и отчаявшийся.

– Потому что ко мне явился Тринадцатый, – отозвался он. Жрец стиснул зубы и кулаки, с трудом справляясь с нахлынувшей волной гнева. Он хотел ударить адмирала, как будто этим мог немедленно привести его в себя.

– Ты понимаешь, что стал еретиком? – как можно спокойнее и четче сказал жрец. – Тринадцатый – это зло! Проклятье! Безымянный ужас, имя которого стерто ему в наказание.

– Нет, глупый маленький Страж Мира, все не так, – вздохнул с внезапной отеческой теплотой адмирал и дотронулся до плеча собеседника. Жрец отшатнулся, бормоча, как в бреду:

– Мне все равно, что тебе мог рассказать Тринадцатый. Возможно, он свел тебя с ума. Двенадцатый нам поможет. И да прояснит он твой разум.

– Двенадцатый… – вздохнул адмирал, губы его тронула кривая ухмылка. А потом он и вовсе зашелся нездоровым глухим хохотом, напоминавшим уханье совы. Он выглядел как человек, который освободился от всего: от норм, ценностей, от всех своих представлений и убеждений. Благодаря какому-то новому страшному знанию он был свободен от всего… но не знал – для чего. И как будто именно это сводило его с ума.

– Ты смеешься над нашей верой?! – возмущенно воскликнул жрец, убеждая себя, что виной всему тяжелая болезнь. Уж точно не вещие видения.

– Двенадцатый и разрушит все, – прекратив смеяться, ледяным тоном отчеканил сумасшедший адмирал, но взгляд его остекленел, он вновь наблюдал на стене неведомую ужасающую картину, всматривался в нее и нервно шептал: – Эльфы будут прокляты, а люди сами себя проклянут. Послушай! – Он вскочил и вцепился в плечи жреца, страшно таращась ему в лицо. – Послушай меня! Эльфы будут прокляты за то, что Тринадцатый происходил из эльфов другого мира. Да, проклятый мир – Бенаам, не наш мир. Там все и началось. Там и закончится однажды. Только из-за этого, только из-за личной неприязни Двенадцатого к «лишнему». А ты знал? Ты знал, Страж Мира, что Круг Тринадцати – это бывшие люди, наделенные нечеловеческой силой Стражей Вселенной? В них влили силу, как вино, и они опьянели, их разум не выдержал. Каждый сошел с ума по-своему и в разное время, но все впали в безумие.

– Это ты точно сошел с ума! – вырвавшись из цепких пальцев, отмахнулся жрец и отошел к двери. Адмирал же устало вернулся на прежнее место и вытянулся, словно статуя.

– Нет, Тринадцатый мне все рассказал, – говорил он со спокойствием осужденного, а через миг сорвался чуть не в плач: – Я увидел… да-да, как наяву. Они пришли из разных миров к Вестникам Надежды, к верховным семарглам. Это Деметрий захотел однажды создать их, это он думал, что так излечит все миры от всевозможного зла, предотвратит само его появление. Всего лишь эксперимент, не боги… Но уже и не люди. Сверхлюди. Сила свела их с ума. Все тринадцать сошли с ума! Проклятые!

– Ты бредишь! Бредишь! – восклицал горестно жрец, закрывая лицо руками, запрещая себе поверить хотя бы слову. – Двенадцатый да прояснит твой разум, Вестники Надежды, дайте мне терпения и понимания.

– Не проси их ни о чем, они тоже… только люди, – сдавленно оборвал адмирал. – Чуть выше людей, бестелесные, живущие среди линий мира. Но не боги, они не имеют права решать за нас. Бедный мальчик, бедный раб своей силы Стража Мира. – Он вновь встал и ласково положил руку на плечо жреца, тот стряхнул ее, будто ладонь прокаженного, но адмирал продолжал с сожалением: – Ты ведь всего лишь новый этап их экспериментов. Вторая часть. Тринадцатый рассказал мне и об этом. Когда тринадцать были сведены с ума недопустимой для человеческого разума мощью и знаниями, семарглы пребывали в смятении, но все еще не теряли надежды создать тех, кто будет защищать миры от зла. И тогда появились вы, Стражи Мира. Семарглы считали, будто вы способны защищать людей… Каждый – свой мир. И сила хранилась теперь не в одном человеке, а передавалась с накопленной памятью. Жизнь за жизнью.

«А, так вот почему я тебе снюсь… – усмехнулся Рехи и тут же чуть не проснулся от удивления: – Эй! Это что же значит, что я – Страж Мира? Вот будто других бед не хватало! Ладно, главное, чтобы не обрядили в такой же дурацкий балахон. Этого я точно не выдержу».

– Это я знаю, – кивал жрец, пытаясь на свой манер вразумить безумного: – Я помню всех прошлых носителей силы. Но ты все искажаешь! Мы не эксперимент! Сила Стражей Мира – это избранность, высшее благословение Двенадцатого.

– Не Двенадцатого, он вообще к этому не имеет отношения, – осмысленно продолжал адмирал, уже деловито расхаживая по своей каморке. – Ох… Как все исказили книги и догмы. Мальчик, бедный мальчик, ты ведь ничего не знаешь. Твоя сила никого не может спасти, как не спасала сила твоих предшественников. Вы считались лишь избранными Двенадцатым, орудием его воли. Но вы даже не знаете, как использовать свою силу.

– И как же, по мнению Тринадцатого? – скрестив недовольно руки, поинтересовался жрец, не собираясь верить «неправильным» словам.

– Нет, не Тринадцатого, – охотно отвечал адмирал. – Деметрий говорит, что вы все научены работать с линиями мира. Но как и зачем… этого мне не открылось.

Больше он ничего не сказал, словно выгорел, как факел. Он вернулся на место своего созерцания страшного будущего.

«Единственный, кто видел, что нас всех ждет. Значит, мы начали пить кровь только из-за обиды Двенадцатого на Тринадцатого? Ну, что за глупые разборки между ними? Как между нами с Лартом. Разве это достойно Стражей Вселенной? Или кто там они… А хотя, если они просто люди или эльфы, то ничего нового», – рассуждал Рехи, пробуждаясь на короткое время и взглядом обводя шатер.

Ларт спал рядом с троном. Он здорово устал за день, даже длинные уши не шевелились. Радовало, что шатер выглядел вполне мирно, не мерещились пугающие шаги. Правда, Рехи казалось, что от новых мыслей он уже не заснет. Он закинул руки за голову, прикидывая, что же там за проклятый мир Бенаам, почему из него происходит Сумеречный Эльф. Значит, существовало еще множество миров! А Рехи и свой-то не знал. Хотелось бы понять, как теперь из этих знаний сшить единую картину? Он пытался представить одну деревню, а рядом с ней вторую, а потом еще – вроде как это и есть три совершенно разных мира. А разве не так? Вот он уже оказался в третьем поселении, и в каждом установились свои порядки. У людей – одни, у эльфов – другие, у полукровок – третьи.

«Значит, не зря Сумеречный Эльф взял себе это имя», – подумал Рехи. Хоть что-то отражало прямую сущность вещей. Он понял, что в нем медленно вскипает ненависть к этому созданию. Только из-за него Двенадцатый просто так обрушил свой извращенный гнев на эльфов, превратив их в кровопийц, которые в сравнение не шли с образом из прошлого мира. Ведь даже в плену безумия несчастный адмирал сохранял прямую осанку и благородство манер. Думая об этом, Рехи незаметно для себя снова заснул, ощущая тревогу, но уже не свою. Он снова перемещался в прошлое.

Замок пришел в движение, по нему носились стражники с алебардами, даже сам король заглядывал то в одни, то в другие покои. И все на разные голоса спрашивали:

– Куда делся адмирал?!

– Он сбежал из башни, – отвечали им.

– Но как?

– Никто не помогал ему.

Жрец, подбирая лиловую мантию, несся наверх по ступеням. Он расспрашивал охранников, а те утверждали, что дверь была плотно заперта. Тогда-то в памяти всплыло распахнутое узкое оконце.

– Наверное, он утонул, – предположил стражник, когда они выглянули в окно. Внизу пенными грядами колыхалась бирюза моря.

– Не думаю, – засомневался жрец, понимая, что у адмирала еще во время их разговора зрел какой-то сложный план, и, естественно, сумасшедший.

Вскоре на кровати обнаружился обрывок простыни, на котором алыми буквами значилось: «Эльфы будут прокляты и возжелают крови людей. Но люди проклянут себя сами. Вот что мне показал Тринадцатый. Я ухожу предупредить собратьев. Что делать дальше – не знаю. Но даже в обреченном мире я не остановлюсь. Я соберу эльфов, сколько смогу. Мы уйдем в пустоши, подальше от всех метрополий и их междоусобиц. Может быть, там, в стороне от всех, проклятье не затронет нас».

– Найти его! Он опасен, с такими речами он соберет вокруг себя секту смутьянов, – нервно вскинулся жрец, замечая, что записка начертана кровью. Адмирал был способен на все. Рехи уже знал, что старик не утонул. Он почти ликовал, сопоставляя факты: «Так вот как появилась моя деревня! Подумать только! Эльфы три сотни лет кочевали по пустошам, чтобы уйти подальше от всех… мет-ро-по-лий, что бы это ни значило. Вот только проклятье все равно настигло их. Нас. Но за что?! Бывает ли проклятье без вины?»

Грусть сдавила грудную клетку, захотелось тихонько завыть. Впервые Рехи сожалел о своей природе, впервые понял, что их прокляли. Раньше он считал, что все такими рождались, не слушал своего сумасшедшего старика-адмирала. Все-таки умом он тронулся, без сомнений. Из-за него кочевое поселение утратило практически все знания прошлых людей, из-за него они боялись идти к Бастиону. Мир же все равно изменился. Мир погиб…

Он впервые отчетливо осознал это: его мир умирал. И если Ларт твердил, что верит в свою деревню, то на сердце Рехи вновь навалилась почти забытая тоска, черная пустота. Если мир неизбежно умирал, то для чего что-то строить? Для чего куда-то идти? Впрочем, в Разрушенной Цитадели оставались ответы, последние ответы. Рехи знал, что обратного пути для него уже не будет. Возможно, поэтому ему не хотелось слишком скоро покидать деревню полукровок.

«Что это?» – вскинулся он уже наяву, окончательно просыпаясь. Значит, не просто так посетили видения: кто-то крался, прокладывая себе путь в обход караулов. Ларт не слышал, он глубоко спал, а над ним уже враг нависал черной тенью. Глаза Рехи расширились. Он не помнил, как резко дернулся вперед, одним прыжком пересекая расстояние, разделявшее их с нападавшим. Рехи не успел подхватить меч и кинулся с голыми руками на острый загнутый нож. Но ни на миг не испугался, ведь клыки всегда оставались при нем. С рычанием хищника он прыгнул, сбивая с ног противника, перехватил его руку с ножом, зажал его ногами и придавил к земле. Тут же вскочил Ларт, но Рехи уже справился сам.

Лазутчик не ожидал подобной прыти, хоть и пытался отбить атаку. Но Рехи оказался быстрее, с удовольствием поддавшись своим охотничьим инстинктам. Это он умел лучше всего! Вгрызаться в шеи, разрывать глотки. Здесь все оказывалось предельно простым и понятным, и действовал он легко и без угрызений совести, как научился с детства. Голод – вот его простой и главный мотив.

Он вгрызся в шею противника и скоро обездвижил его, парализовал своим ядом. Кровь толчками вытекала из глубоко прокушенной артерии на шее, Рехи едва успевал пить ее. Впервые с начала своего плена в деревне он нормально поел. Не мертвой стынущей крови с кусков мяса и не подношений в виде связанного пленника. Он поймал добычу и радовался, словно дикий ящер.

Очнулся он, когда досуха выпил тело, настолько, что оно сделалось серым, а кожа лазутчика сморщилась, точно у давно погребенного покойника из курганов. Только тогда Рехи отдышался и пригляделся, увидел, что перед ним лежал недавний обидчик, который затаил злобу на предводителя. Это все объясняло: не просто так в видениях являлся предательский клинок, не просто так Рехи хотел предостеречь Ларта.

Сам же предводитель, как и испуганная Телла, таращились на перепачканного свежей кровью Рехи. В шатер уже вбежали стражники, хотели напасть на Рехи, но предводитель жестом остановил их. Тогда они тоже пригляделись и все поняли.

– Молодец, эльф… – пробормотал Ларт, с огромным трудом заставляя себя смеяться. – И врага поймал, и поел. И… – Голос его нервно сорвался. – Ты ведь спас меня, Рехи.

Ларт не привык быть у кого-то в долгу, а это нападение и стремительный бросок Рехи отнимали у него право издеваться над пленником. К тому же он выглядел растерянным, потому что не ожидал предательства в рядах своих людей.

Рехи осмыслил все это уже потом, а в момент нападения сработал инстинкт. Получалось, что он спас своего главного врага в деревне – ее предводителя. Но Ларт стоял и смотрел с неподдельной благодарностью.

– Ты играешь с огнем, – проговорил медленно Рехи, когда ушли стражники и все постепенно улеглось. – Из-за меня в том числе. Твои люди не простят тебе этого.

Ларт сел на шкуру рядом в глубокой задумчивости, он ссутулился, а потом с самоиронией сказал:

– Знаешь, для чего в старину короли держали при себе шутов?

– Так я шут? – недовольно вскинул брови Рехи, отбрасывая выпитое тело врага.

– Это почетная должность: они были умнейшими людьми, – объяснил Ларт. – Они служили лучшим зеркалом для короля. Видишь? Ты спас меня сейчас. Через тебя я узнал истинное лицо некоторых своих людей. Мы все здесь тот еще сброд. Но нам не нужны те, кто не верит в эту деревню, кто от малейшей зависти готов резать глотки. Этот не прошел проверку, – Ларт нервно сглотнул и снова рассмеялся: – Без тебя я, возможно, получил бы кинжал в спину при иных обстоятельствах.

– Значит, я – твое отражение? – мотнул головой Рехи.

– Можешь считать и так, – Ларт ободряюще похлопал его по плечу, отчего Рехи невольно улыбнулся.

«И все же ты приносишь меня в жертву. Я отражение, я шут… Я управляю линиями. Я могу быть кем угодно здесь. Но я все равно в плену. А сейчас, Ларт, как приятно видеть, что твоя самоуверенность пошатнулась, – с долей злорадства думал Рехи. – Ты смертен так же, как мы все. Значит, я смогу однажды добраться до тебя».

Неизбежная жертва

Утром Рехи бродил по деревне и рассматривал, как живут полукровки. Да еще оценивал, как восприняли ночное происшествие стражники, потерявшие своего товарища. Конечно, не хотелось стараться для Ларта, но ведь если бы предводителя сместили и съели, то его «шута» тоже всенепременно попробовали бы на зуб.

– Слышал новость? – доносились отдаленные переговоры со стен, которые улавливал с такого расстояния только эльфийский слух. Рехи настороженно пошевелил ухом.

– Да, ночью-то что было?

– А что было, что было? Спятил один из наших, на Ларта злое замыслил.

– Да ты что? Точно спятил, мы же без Ларта пропадем. Кто еще знает секрет укрощения огня и металла?

– В том-то и дело, что все знает у нас один Ларт, – вмешался кто-то третий, наверное, дозорный, стоящий на приземистой башне из камней.

– Пропадем мы без него.

– А если шальная стрела или еще какая напасть? Что тогда? – доносился голос нового смутьяна, и это совсем не нравилось Рехи, он нервно дергал ушами и хмурился.

– Думать надо.

– Думать, а не бунт замышлять. Ну, чего вот тот хотел? Убил бы. И что дальше? – отвечал разумно один из верных воинов.

– Меня другое волнует: этот эльф, – снова донесся предательский тихий голос дозорного с башни. – Не передал ли ему Ларт свои секреты? В кузницу вон допустил. С чего бы? А нам когда покажет?

– Да ты сам никогда ничему не хотел учиться! – фыркнул на него другой стражник.

Рехи напрягся, невольно сжимая кулаки. Ему не нравилось, что всем казалось, будто он заодно с предводителем, хотя сам бы предпочел убраться подальше из этой мрачной деревни.

– Да с чего бы? Он у Ларта так, ручной зверек, тупая тварюшка с далеких пустошей. Вроде мелкого ящера, – снисходительно бросил дозорный, чем еще больше обидел Рехи. Захотелось пойти на звук и высказать им все, что накипело. Но в ту же минуту Рехи вспомнил, что никогда не умел сражаться словами. Полукровки вряд ли восприняли бы всерьез любые речи, раз уж Ларт придумал ему такую роль – шута, отражения. Шпиона… неужели он шпионил ради предводителя?

Тогда все вновь сходилось на желании поскорее выпить его кровь и убраться из деревни. Но никакой возможности не было. Поэтому Рехи решил, что старается исключительно для себя.

«Мы еще посмотрим, кто здесь победит», – потрясая кулаками, гневно думал он. К тому же его мучили смутные предчувствия, временами живот скручивало непонятным холодом, словно в присутствии страшной опасности. Еще Рехи просыпался посреди ночи, с тревогой ощущая посторонний запах, который наполнял деревню. Запах не живых существ, не крови и не грязи. Нет, что-то иное, неотвратимое подбиралось ко всем жителям, пока Ларт и его люди плели интриги и воевали против людей.

«Валить отсюда надо, просто валить», – пришел к окончательному решению Рехи, уходя прочь от заграждений. А за воротами рычали ящеры, словно намекая на невозможность побега.

Внезапно все замерло. Пыль повисла в воздухе, песок под ногами застыл, огонь в кузнице перестал колыхаться, дым прирос к трубе неподвижной глыбой, а жители превратились в изваяния. Казалось, окоченели даже звуки, повисли в воздухе. И на ближайшем камне в неизменно скорбной позе обнаружился печальный Митрий.

Золотые крылья колыхались за его спиной сложенным плащом, он сидел в одиночестве, без Сумеречного Эльфа. Рехи мог бы поклясться, что еще мгновение назад валун был пуст.

«Ну и где вы были все это время? И зачем сейчас я понадобился? Небось, не вытащить меня пришел», – фыркнул мысленно Рехи. Он не умел надеяться и не привык просить, поэтому ничего не ждал от задумчивого Митрия. Тот больше ничего не рисовал на песке и, к счастью, не пытался доказывать непонятные истины. К тому же Рехи знал все и сам: он – Страж Мира.

Только что это меняло? Наваливало сверх всех проблем дополнительную ответственность перед мертвым миром. Вроде бы так. Только Рехи не очень-то жаждал помогать и погибать, как того желал смешной жрец в лиловом балахоне.

Во имя кого? Во имя людоедов, которые поймали его, чтобы сожрать? Во имя полукровок, которые устраивали оргии с пожиранием людей заживо? Или во имя эльфов, пораженных проклятьем кровососов? Вот Лойэ, может, и хотел бы спасти, да только она затерялась в пустыне. От всего этого на душе усиливалось ощущение гадливости. Появление семаргла испортило окончательно и без того дурное настроение.

– Ты сбился с пути, дитя разрушенного мира. Сильно сбился, – после долгой, унылой паузы выдохнул Митрий. Рехи только упер руки в бока и выдвинул челюсть, кивая:

– А если я не хочу никуда идти?

– Помнишь, советник из головы предупреждал тебя об опасных друзьях?

– Ну, было что-то. Про Ларта. Понимаю.

Слова звучали отрывисто, собственный голос в вязком воздухе свистел, как хлыст. Рехи прекрасно осознавал, что его собеседник, таращивший грустные золотистые глаза, способен испепелить одной своей волей, не сходя с места. Но страха или почитания не возникало.

– Да, про него, – миролюбиво кивнул Митрий. Его мягкий, успокаивающий голос как будто убаюкивал. Рехи невольно выдохнул, погружаясь в непривычную апатию обреченного. Отчего-то он понимал, что без нужды высший семаргл к нему не приблизился бы и на расстояние суточного перехода. Но его, мелкого кровососа, выбрала старинная сила Стража.

– Слушайте, зачем я вам все-таки? – спросил намного спокойнее Рехи, но тут же нахмурился и бросил: – Идите сами к Цитадели! Может, я здесь хочу остаться?

В ту минуту он желал потребовать у Митрия лишь одного: немедленно вернуть Лойэ за стены деревни. И с ней бы Рехи уже никуда не двинулся, не спрашивая мнения Ларта и его приспешников, доказал бы делом, что имеет право на собственный шатер или хотя бы часть шатра.

Но разве высшие силы с сияющими крыльями собирались помогать? Вновь вскипала злоба, ведь не оставалось ни малейших сомнений, что Сумеречный Эльф и Митрий способны перенести человека из любой точки пустоши. Но они не доставляли к Цитадели и при этом запрещали оставаться в относительно безопасном месте. Рехи претила мысль, что он просто раб, орудие чьей-то силы, воли высших созданий и даже игры алчного предводителя полукровок. В конце концов, изначально он просто хотел как следует набить морду Двенадцатому Проклятому.

– Если я вам так нужен, ну так и полетели сразу к Цитадели! – предложил Рехи, недовольно кривясь. Митрий виновато поднял глаза, сутулясь. Он отвечал не слишком уверенно:

– В нормальном мире мы бы так и поступили. Но ваш долгое время был скрыт от наших взоров. Пробились мы лишь случайно и не можем переноситься на далекие расстояния. Здесь мы такие же странники, как и ты. Мы не уверены, хватит ли нашей силы для победы над Двенадцатым. Я привел с собой последнего уцелевшего ученика, Тринадцатого, Сумеречного Эльфа. Поэтому нам нужен ты. Линии твоего мира так запутались… Вот уже три сотни лет они черные и грязные. Если ты замечал – хотя вряд ли – все они ведут к Цитадели.

– Замечал. Ты недооцениваешь меня, – мрачно отрезал Рехи. – К Двенадцатому Проклятому.

Он с каждым днем все отчетливее даже не видел, а чувствовал, как черный тугой клубок сплетается в едином направлении. Черные линии прожигали сны, липко касались кожи. От них горчила пища и временами приходили страшные видения.

– Да. Теперь этот мир – картина его помешательства, – кивнул Митрий. – Если так все оставить и дальше, отравленные линии могут заразить и другие миры. Пусть мы и провалили свой проект Стражей, но позволить вот так рушить миры… Нет уж!

Услышанное, с одной стороны, подняло Рехи в собственных глазах, он даже ощутил себя значимой фигурой, которую готовят для великой миссии. Но, с другой стороны, все ложилось на его плечи новой ответственностью, к которой Рехи совершенно не был готов.

– Но я-то просто пустынный эльф! – бессильно воскликнул он, разводя руки, словно демонстрируя, что в них ничего нет, никакого скрытого оружия или силы. Хотя лиловый ожог на ладони свидетельствовал об ином.

– Ты до сих пор в этом уверен? Даже после всех видений? – вскинул светлые брови Митрий. Он встал с валуна и приблизился к собеседнику, обходя его и выжидающе рассматривая.

– Нет, – покорно сказал Рехи, однако снова ощерился, как ящер: – Только почему я гнию в этой дыре? А? Какая в этом цель?

– Ты должен освободиться от самого себя. Пока ты не Страж Мира, а лишь тень его силы. Часть тебя желает остаться в деревне. Я слышал твои мысли насчет…

– Не смей называть ее имя!

Бессильный гнев вырвался хриплым восклицанием. Рехи и сам не понимал, с чего его так ранит теперь любое упоминание имени Лойэ. Возможно, он томился только по ее образу, призраку, созданному воспаленным рассудком. Возможно, лишь потеряв ее, признался себе в способности на настоящие чувства.

– Я должен стать свободным от всего? – заставляя себя успокоиться, выдохнул мрачно Рехи, сжимая и разжимая кулаки. Голос Митрия звучал приговором, мягким, спокойным… Но хладнокровные убийцы тоже не разговаривают на повышенных тонах.

– Абсолютно от всего, – размеренно отчеканил он. – От любви, от привязанностей, от желания завести дом.

Рехи замер на мгновение, а потом вскинул голову и вдруг рассмеялся. Ему казалось в тот момент, что он намного умнее своего горе-проводника. Этот крылатый не мог взять в толк простейшей сути человеческой души. Если он и любил кого-то в далекие времена, но с тех пор явно позабыл это чувство. Поэтому у него и выходили не Стражи, а какие-то уроды. Неспроста его не терпел Сумеречный.

– Тупые вы, хоть и древние, – отсмеявшись, обрубил Рехи, с каждым словом все ниже опуская голову: – Для чего тогда великая сила? Ради кого? Ради себя? Да кто я? Тело с клыками, которому лишь бы крови нажраться. Вот и все. Кто я в одиночестве, без всех? Свободному от всего остается только одно – смерть.

Митрий безмолвствовал, и его молчание, застывшее в неподвижном воздухе, подсказало, что Рехи ответил на свой давний вопрос о конечной цели путешествия. Его готовили не как важного воина, а как неизбежную жертву.

От этого по телу сначала прошла судорога, но потом Рехи разорвало от ярости. Нет! Такого он с собой сотворить не позволит! Это даже хуже, чем быть привязанным к вонючему столбу в деревне людоедов. Тело само резко напружинилось и кинулось вперед. Кулак рассек зависшие в пустоте песчинки. Благостное лицо Митрия уже давно просило крепкого кулака, вот только в воинской выучке семаргл преуспел. Сначала он уклонился, а когда Рехи замахнулся еще раз, перехватил руку и сжал ее с такой силой, что пальцы нападавшего заскрипели.

– Мы всегда оставляем выбор, – спокойно отозвался Митрий. Скорбно блеснули его светло-карие глаза. Рехи на какое-то время застыл на месте, встряхивая вывихнутой кистью и негромко шипя. Но стоило противнику повернуться спиной, как он повиновался врожденному инстинкту зверя и кинулся вперед.

– Что, эльф, изменяет ловкость? Спотыкаешься на ровном месте? – хохотнул кто-то из проходящих стражников, покряхтывая и салютуя копьем. Щербатое лицо не запомнилось, Рехи только фыркнул, отплевывая пыль, но вся его ненависть устремилась к загадочно исчезнувшему Проводнику. Движение вернулось в деревню, полукровки продолжали заниматься своими делами, ни о чем не догадываясь.

«Ах, выбор! Сейчас будет тебе выбор!» – подумал Рехи, поднимаясь на ноги. Он побродил по деревне, не пытаясь узнать, нужна ли где-то его помощь. Стражники больше не встречались, вернее, он старательно избегал их. Зато застал недалеко от пещеры с водой Теллу за прежним занятием: она, расставив ноги над горсткой глины, лепила посудины с неровными краями. Рехи какое-то время смотрел на нее, пытаясь представить девушку обнаженной, да еще поза вполне позволяла. Воображение помогло, и Рехи подошел к ней с решительным заявлением:

– Телла! Я хочу тебя!

– Но я работаю… – рассеяно отозвалась Телла, перебирая измазанными пальцами.

– Успеешь! – оборвал ее Рехи. – Хочу прямо здесь.

Телла неуверенно поднялась и подошла, рассматривая его с опаской, как ящера. Рехи без лишних раздумий развернул ее к себе спиной, заставив упереться руками в стену шатра и расставить пошире ноги, прогнувшись в пояснице.

«Ну что, Митрий? Я сбился с пути? Да? Вот так сбился? Предался разврату? Вот лучше было стать Стражем в лиловом балахоне с его Миррой? А как он защитил свой мир? Как, я спрашиваю?» – злобно обращался протестующий Страж Мира к своему создателю. Ему нравилось демонстрировать «несвободу от всего».

Уже через минуту Рехи брал Теллу, торопливо и, наверное, чересчур жестко. Подспудно он ждал сопротивления, потому что Лойэ за такие игры тут же причиняла ответную боль укусами или царапинами, оставляя порой длинные багряные борозды на спине. Телла же лишь покорно стояла со склоненной набок головой.

Рехи почти не получал удовольствия и не пытался доставить его. Тело распалялось и вздрагивало, а в душе царствовал холод. Он лишь доказывал Митрию, что еще живой и у него есть выбор. Для этого ему хотелось сделаться еще более мерзким и распущенным, чем раньше. Росла уверенность, что семаргл где-то поблизости, наблюдает за рваными движениями дергающихся тел, и от этого в душе поднималось приятное злорадство. Рехи чувствовал себя частью гниющего, отвратительного мира, но зато вполне живой частью, которая еще способна на плотские наслаждения, которая еще испытывает голод. Но от каждого нового рывка внутри Теллы ему все больше казалось, что он просто имеет медленно остывающий труп. И сам он мертвец, как и все вокруг.

После спонтанной близости с Теллой пришла еще большая опустошенность, тем более безответная девушка лишь безразлично одернула тунику вниз и вернулась к работе. Не хотелось даже сравнивать ее с Лойэ.

А потом Телла подняла синие глаза, и они блеснули нехорошим огнем. Она процедила едва слышно сквозь зубы:

– Правду говорят! Ты просто зверь с дальних пустошей. Тупой зверь. А Ларт не такой уж умный, раз не видит этого.

И Рехи с опаской осознал, что подсунутая на оргии красотка действует заодно с группкой заговорщиков. И не просто так его избили после милой прогулки с ней. Иначе почему она говорила словами стражей? Почему так недобро блестели ее глаза? Ее использовали, как вещь. Да, это были люди, но ведь Ларт поступал с ней не лучше. Не хотела ли она отомстить? Рехи забыл о своей мести Митрию, лихорадочное злорадство сменилось беспокойством.

Как ни странно, единственным, кому можно было доверять, теперь оказывался именно Ларт. Предать самого себя предводитель уж точно не мог. Хотя Рехи не желал вечно околачиваться возле него на правах героя-шута. Он встрепенулся: Митрий ушел, а проблемы с возможным бунтом остались. Рехи отправился на поиски предводителя и едва не налетел на него совершенно случайно посреди деревни.

– Ой-ой! Что за спешка, эльф? – выставив вперед руки, спросил Ларт с усмешкой. – Ты что-то замышляешь? То-то я тебя нигде не видел с самого утра. Уж думал, не съели ли тебя мои молодцы.

– Не особо смешно, – шикнул Рехи, а потом огляделся по сторонам и шепнул: – Ларт, у тебя под носом зреет заговор.

– Я знаю. У меня тоже хороший слух. Да, разное болтают. Но спасибо, что ты теперь еще и мой шпион, – отозвался Ларт, тоже оглядываясь на всякий случай.

– Я не твой шпион! – воскликнул Рехи. – Но заговор есть… Я не знаю, что они планируют, но в нем участвует Телла! Ты с ней тоже спишь, неужели не видишь?

Показалось, что Ларт смутился. По крайней мере, по лицу его прошла едва уловимая тень неуверенности в собственном превосходстве.

– Телла? Да с чего ты решил? – небрежно бросил он.

– Я…

И тут Рехи осекся, понимая, что у него нет никаких доказательств и уверенно придумать их он не сумеет. Он лишь растерянно облизнул пересохшие от волнения губы. Он ни капли не сомневался в своей правоте, но случайный взгляд Теллы и ее неосторожная фраза не убедили бы предводителя. Рехи стоял напротив него с крайне глупым видом, проклиная свое неумение доказывать что-то иначе как кулаками.

– Что, недостаточно сладка для тебя оказалась? Поэтому ты ее обвиняешь? Так давай подыщем тебе другую, по вкусу, – отозвался Ларт, насмешливо хлопнув его по плечу.

– Ларт, нельзя так играть своими полукровками. Они чувствуют это, – прошипел Рехи, низко опуская голову, и добавил: – Чувствуют, что ты их всех на самом деле презираешь!

Раз уж его считали шутом, значит, у него было право говорить. И вот он сказал. То, что давно вертелось в голове, но все никак не облекалось в форму разумных слов. А теперь картинка сложилась: Ларт презирал свой народ, даже если говорил, что верит в деревню. Сам он происходил явно не из забитых рабов, слишком уж много потаенных знаний прошлого мира хранил его изощренный разум.

– А что я должен? – ответил колко Ларт, перестав улыбаться. – Без меня они сгинут. И сами понимают это.

Он оправдывал любые свои действия и злодеяния лишь тем, что старается для деревни, считал себя великим благодетелем, который принял непосильный груз заботы. Но для Рехи образ радеющего за народ короля стерся. Ларт просто не желал признаться себе, что он такое же чудовище, одержимое голодом. Они все просто хотели утолить свой голод.

– Да, об этом они тоже говорили. Еще говорили обо мне! И о том, что ты якобы посвящаешь меня в свои секреты, например, в кузнице, – поделился новыми опасениями Рехи.

– Ну, так не ходи больше в кузницу, не будут говорить, – раздраженно пожал плечами Ларт. – Пошли, а то на нас все глазеют.

Ларт пошел по деревне, временами останавливаясь, напустив на себя вид, что интересуется делами подданных. Кто-то чинил доспехи, кто-то раскладывал мечи. Полукровки организованно готовились к новой битве. При мысли об этом сердце Рехи тоскливо сжималось, он не привык к таким бойням, где от запаха крови тошнило, а не хотелось есть. А теперь еще каждый миг приходилось ожидать ножа в спину. Невольно для Рехи жизнь предводителя сделалась невероятно ценной – как гарантия собственного выживания в пределах стен проклятой деревни.

– Это все из-за меня! Заговор – из-за меня! – прошептал Рехи после того, как Ларт обстоятельно объяснил одному из своих людей важность длинного доспеха по размеру, расписав ужасы ранения в живот.

– Ничего подобного! Ты лишь помог выявить слабые звенья нашей крепкой цепи, – кинул ему Ларт через плечо. – Я давно чувствовал, что мои мечта и вера в деревню могут пошатнуться от таких неверных воинов. Нужен был кто-то… чужой, как ты.

– Ну, так выгони меня из деревни! – прошипел Рехи, вновь сжимая кулаки. – Демонстративно! Гони Ветром до самых гор! Я даже бежать вот так готов! Они решат, что ты все правильно сделал.

Они покинули шатер оружейников, и уже на улице Ларт снова довольно рассмеялся:

– Рад твоему рвению ради меня. Но это ничего не изменит. Они были недовольны еще до твоего появления. Жизнь полукровок тяжела, это участь изгоев и объектов для издевательств. Кто-то из нас просто не выдерживает. Либо ломается, либо озлобляется на всех, даже на своих собратьев, видит везде угрозу и подвох. Мне жаль их.

В искренние чувства Ларта совсем не верилось, потому что в голосе его звенела сталь пренебрежения. Рехи даже сделалось обидно за все этих созданий вокруг, за то, что часть из них искреннее восхищалась предводителем, не усмотрев его истинную природу.

– Да откуда такое великодушие? Ларт, ты же не слабоумный! Ты вообще что-то намерен делать?

– Рехи. Я прекрасно знаю про заговор и большую часть недовольных. Ни о чем не волнуйся. Скоро будет организован поход против наших врагов. И все эти заговорщики, жаждущие смены власти, пойдут на людей первыми, пешими, без ящеров. Даже если кто-то выживет, их план уже развалится. Но я полагаю, что они сделают свое дело – пробьют оцепление из копий и щитов. А дальше вступят в бой мои всадники, и вернее их не найти.

Ларт лениво зевнул после объяснений, потянулся, словно пересказывал увлекательный сон, а не план действий. Он слишком верил в свой авторитет.

– А если они не захотят? – сомневался Рехи, уже придумывая сотни способов, как сбежать с места сражения. Он смутно представлял, на что похожа лобовая атака на армию противника.

– На поле битвы у них не останется выбора: впереди враги, за спиной – мои ящеры. Разбрасываться воинами я не могу, но раз уж жертв не избежать, лучше выставить тех, кто сам вырыл себе могилу.

Рехи остался в растерянности, пораженный холодным расчетом Ларта, который уже оценил необходимые жертвы. Стратегия выходила жестокой, но к заговорщикам Рехи жалости не питал, как, впрочем, и к остальным полукровкам. Ларт снова оставил его в дураках.

– Если скоро битва, где в ней буду я? – спросил глупый житель пустошей, слегка помедлив. Куда уж ему до великих планов крупного военачальника! Его разъедала досада, как соль на свежей ране, хотелось расчесать ее, поэтому Рехи озлобленно скреб грудь под туникой.

– На ящере со мной.

– И… зачем?

– Прикрывать спину. И управлять линиями мира.

Снова его настигла недобрая участь Стража Мира, снова от него требовали превратиться в того, кем он не являлся. Рехи только закатил глаза, недовольно присвистнув:

– Ну, опять… Ларт! Я же сто раз говорил! Я не знаю, как это работает.

– Ты научился считать до ста? Надо же! Не сто, а всего один, когда я тебя топил, – услужливо напомнил Ларт, ткнув пальцем в лоб, словно уличая в плохой памяти. Да, до ста, пожалуй, не научился, просто повторял выражение, услышанное от старого адмирала. Снова его выставляли шутом.

– Да к ящерам, сколько раз я говорил! – вывернулся Рехи. Ему не нравились прикосновения этих пальцев, чудилось, что они проникают прямо в мозг.

– Я уверен: если снова кинуть тебя в гущу сражения, найдется верный способ. Ты смышленый, отражение мое.

Ларт с силой хлопнул по плечу, будто по-дружески, но Рехи только яростно жевал изнутри губы, ноздри его раздувались. За такие слова хотелось как следует раскрасить синяками вечно ухмыляющуюся рожу Ларта. Но пришлось лишь смиренно спросить:

– И когда же сражение?

– А вот это мы спросим у нашего «друга». Людоеды готовят новый поход с осадой, но мы обойдем их по хребту и зайдем с тыла. Думаю, встреча случится у мертвого леса.

Рехи напрягся, вслушиваясь в новую информацию. А ее для неприспособленного мозга в последнее время оказывалось слишком много. Заговор наслаивался на грядущую битву, о которой предстояло еще у кого-то узнать.

– Что еще за «друг» и что еще за лес?

– Целый лес мертвых деревьев, а ты не видел таких? Люди там поселились, потому что удобно жечь костры. Вот они точно слабоумные, раз не думают, что будет, когда древесина совсем закончится. Но этого не случится: мы там будем раньше. Пойдем, я покажу тебе «друга» и даже позволю пообщаться с ним.

Рехи со смутными подозрениями отправился следом за Лартом, сначала посчитав, что его ведут в кузницу. Но предводитель резко повернул в сторону своего шатра. Перед входом Ларт поинтересовался с крайне довольной ухмылкой:

– Скажи мне, отражение, случалось ли тебе раньше допрашивать кого-то?

– Н-нет, – встрепенулся Рехи. Само слово показалось ему знакомым, отдаленно напоминало «расспрашивать». Расспрашивал он обычно стариков, даже если не признавался в этом и всячески отрицал глупые россказни. Но «до-прашивать» звучало – особенно из уст Ларта – зловеще.

– А о пытках имеешь представление? – с ноткой разочарования приподнял белые брови предводитель, отдергивая шкуру.

– Имею, но сам не пробовал, – твердо ответил Рехи. – Я просто охотился для утоления голода.

Он смутно догадывался, что его ждет. Ларт снова играл с ним, ему нравилось испытывать своего эльфа. Рехи все больше чудилось, что его тянут за руки и за ноги в разные стороны – предводитель полукровок и древний семаргл. Но конечная цель обоих – использовать как орудие в своих планах.

– И что же? Никогда не хотелось подольше помучить жертву? – испытующе узнавал Ларт.

– Как тебе своего отца? – поддел его Рехи, обрывая: – Нет, ни разу.

«После знакомства с тобой, Ларт, я понял, что в моей деревне у меня еще была хорошая жизнь», – отметил про себя Рехи. Чем дальше уходил образ родного поселения, тем более прекрасным он казался. Те простые дни честной – или не совсем – охоты теперь наполнялись для Рехи необъяснимым очарованием. Несмотря на сытую жизнь среди полукровок, он уже долгое время не мог отмыться от просочившегося под кожу запаха тлена и разложения. Казалось, потихоньку протухал он сам.

– Значит, сейчас попробуешь.

– Может, ты сам? А?

– Ты уже стал моим телохранителем и шпионом. Станешь теперь моим палачом, Рехи. А если откажешься – Ветер всегда голоден. Или же я сам удовлетворю свой голод.

Синие глаза пугающе загорелись, отчетливее обычного выдвинулись четыре клыка. Ларт в очередной раз напомнил, какое на самом деле положение занимает Рехи. В их разрушенном мире существовало множество способов умереть. Но почти по своей воле превратиться в корм ящера, без сомнения, считался одним из самых нелепых.

Ларт завел его в свой обширный шатер, где у одной из толстых опор в самом центре сидел привязанный человек. На голом теле обнаружились многочисленные синяки и царапины. Ларт успел поработать над ним. Лицо человека кто-то как следует «помесил», оставив на память рассеченные брови, расквашенный нос и несколько выбитых зубов.

– Итак, это и есть наш «друг». Слышишь, «друг»? В последний раз по-хорошему спрашиваю: когда выступает твоя армия? – воодушевленно спросил Ларт.

– Пошел ты к ящерам, солнце тебе на голову! – выплюнул вместе с кровью пленник. Рехи невольно вспоминал себя в деревне людоедов, ведь его так же приковали в ожидании съедения.

– Это не ответ. Рехи! Сделай больно этому человеку.

– А как?

Ларт цокнул языком и отвел Рехи на противоположный край шатра.

– Не смей портить допрос! Ты воин. Ты стольких убил. Придумай! Я верю в твою фантазию.

– Обычно я ел их, – признался растерянный Рехи. Когда ему казалось, что жизнь не принесет новых мерзких сюрпризов, случалось очередное приключение. И в деревне полукровок их все больше вот такого паскудного свойства.

– Если мы выбьем из него сведения – съедим свежатину вместе. Как обычно: вся кровь тебе. Я довольствуюсь подсушенным мясом. Ты делай, я буду говорить.

Рехи кивнул, тут же вспоминая, что в случае малейшего неповиновения Ларт поживится сладкой кровью эльфа. Так они вновь вернулись к пленнику.

– Ну, так что? Мы с напарником посовещались: если ты скажешь, когда армия выступает, мы тебя отпустим.

«Но это же ложь!» – подумал Рехи и тут же прикусил язык. Он явно ничего не понимал в допросах. Он мог бесконечно ненавидеть людоедов, но при этом такое наглое вероломство отзывалось тоскливым чувством в сердце.

– Пошли вы оба!

– Рехи, все-таки сделай ему больно!

Рехи лишь размахнулся и наконец-то выплеснул свою злобу на Митрия, вот только его кулак достиг вовсе не того лица. Но раз уж не оставалось выбора, то представился хоть случай выпустить пар. Только и здесь Ларт ограничивал свободу, недовольно скривившись:

– Нет, сделай ему по-настоящему больно!

Он с нажимом говорил «по-настоящему», и Рехи услышал в этом другое значение: «изощренно больно». Тогда в нем пробудилось нечто крайне темное, невероятно гадкое. Он вспоминал рассказы Ларта о том, как тот съедал заживо собственного отца. Это будило отвращение, смешанное, как ни страшно признать, с восхищением.

Рехи набрал побольше воздуха в легкие, включая фантазию, ту часть, в которой он никогда не признался бы себе. Он не привык слишком долго играть с добычей, никогда не получал наслаждения от загнанных в ловушку жертв, не заставлял умолять о пощаде. Он просто ел, просто охотился, все было просто… до этого допроса.

Теперь же Рехи наклонился над пленником и прокусил ему руку, слегка глотнув крови, но тут же отстранился. Ларт с интересом наблюдал за всеми действиями. Рехи же убрал зубы и подключил пальцы, засовывая их в крошечные дырочки и раздирая края раны. Потом удалось ногтем подцепить кожу и потянуть ее, срывая тонкой полосой.

– Нет! Нет! – истошно завыл лазутчик. – Не надо! Прошу! Не надо! А-а-а!

Рехи только сосредоточенно сопел, отчужденно рассматривая, как его собственная рука сдирает заживо кожу с человека. Сочувствия или ужаса от происходящего не осталось. Лишь новый уровень отвращения к самому себе. Рехи перешел еще одну черту, и теперь казалось, что он способен абсолютно на любое деяние. И, кажется, Ларту это нравилось, он кратко приказал:

– Рехи, достаточно. Ну, так что, «друг» наш, когда выступает ваша армия?

– П-пошел ты! – все еще неуклонно отзывался человек, отчего Ларт разочарованно вздохнул:

– Рехи! Давай еще! Мне нравится, как ты это делаешь. Другие бы не додумались.

Рехи повиновался, прокусывая вторую руку человека и снова запуская пальцы под проколы, сначала теребя края раны, ввинчиваясь в плоть, отчего по телу пленника шли мучительные судороги. А когда Рехи потянул за кожу на обеих руках, то лазутчик закричал так, что заложило уши:

– Пожалуйста, нет! Нет!

– Когда выступает армия? – твердил свое Ларт.

– Пошел ты! – захлебываясь криком, не сдавался пленник.

– Рехи, спустись ниже. Руки ему не особо нужны. Посмотрим, как заговорит сейчас.

И Рехи без лишних слов понял намек. Кусать пленника за живот показалось противным, поэтому невольный палач попросил у Ларта небольшой ножик и вновь безмолвно провел под пупком обнаженного пленника. А потом уже почти привычным жестом отогнул край к себе, медленно потянув вниз в сторону разведенных ног пленника. От этого лазутчик лишь истошнее заорал на все лады, сотрясая шатер:

– Не надо! Хватит! Хва-а-а-а-тит! Я все скажу! Все! Только не надо!

Теперь он испытал настоящий страх, а Рехи все продолжал тянуть, отделяя новые полосы и слои, словно изучая изнутри человеческое тело, пока Ларт не остановил жестом.

– Так говори! Когда выступает армия? – обратился предводитель, сверкая глазами.

– Через две смены красных сумерек! Через две смены! – задыхаясь, пролепетал лазутчик, глотая унизительные слезы.

– Рехи, потяни еще, вдруг он нам лжет!

Рехи послушно потянул, кажется, даже не дыша. Как палач, как орудие Ларта, не лучше меча. Кожа рвалась неровными краями, отслаивалась кровяными ошметками.

– А-а-а! Нет! Не лгу! Никогда! Не лгу! Две смены! Две!

– Похоже, и правда не лжет, – одобрительно присвистнул Ларт, подбочениваясь. – Ну, а теперь, мой палач, мы отлично пообедаем.

– Вы… обещали отпустить… – выдохнул лазутчик, губы его жалко дрожали. И Рехи увидел лик кромешного отчаяния, о который разбивались самые слабые, самые безумные надежды. Казалось, как и его собственная надежда на побег из деревни. И все-таки жажда свежей крови пересилила. Едва Ларт позволил, Рехи привычным быстрым движением припал к шее пленника, обрывая его дальнейшие страдания. После всего совершенного это было почти актом милосердия.

Ларт же набросился на свежее мясо. На какое-то время в шатре воцарилось только жадное чавканье. Ларт сидел на полу и, не помня себя, грыз кости, лишь выплевывая волосы. Рехи уже насытился и стоял рядом. Постепенно к нему приходило ужасное осознание содеянного. Что-то лопнуло в нем, что-то навсегда перевернулось. Был снят один из последних запретов. И все более отчетливо слышались слова Митрия про путь и опасного друга.

– Ларт… Не надо. Больше. Этого, – пробормотал опешивший Рехи, но ему казалось, что шевелятся чужие губы. Он схватился за лицо, ощупывая кожу и яростно растирая ее. Он искал метки какой-нибудь заразы или морду ящера, хоть какие-то знаки того, насколько он изменился. Но нет, даже пустынные рептилии не сумели бы придумать такую жестокость. На нее оказался способен лишь разумный эльф.

– Посмотрим, – глухо ухнул голос сытого предводителя.

Рехи не помнил, как прошел остаток дня, он стерся из памяти, выпал за малозначительностью. Руки что-то делали в шатре оружейников, он тренировался со своим новым мечом, но перед глазами стояли недавние картины и содранная кожа. И какой-то чужой силуэт, который делал все это.

В конце концов, Рехи увидел себя. Прикованным к столбу, с содранной кожей. И даже начал испытывать настоящую боль, попеременно хватаясь то за предплечья, то за живот, удивляясь, что там все на месте. На нем оставались только старые рубцы. А вот на душе зияла новая рана. Даже если он сам ее нанес, нож в руку вложил Ларт. Проклятый полукровка! Проклятый… И снова Рехи видел себя. В череде образов все смешивалось, как в бреду. Да и трясло его, словно в лихорадке. Он стольких убил, стольких съел, но слово «допрос» теперь отзывалось в нем вполне реальным ужасом.

– Выспись, нам завтра выступать на перехват, – на короткое время вырвал его из небытия голос Ларта, который уже устраивался на ночь возле трона. Рехи же съежился на шкуре, не желая ни видеть его, ни прикасаться к Телле. Он лежал, свернувшись в клубок, поджав под себя руки и ноги, все ощупывая кожу на них.

«Не моя, да нет, не моя же» – с трудом убеждал он себя. Болезненное оцепенение заметил и Ларт. Он приподнялся, обеспокоенно встал и нагнулся над Рехи:

– Не можешь заснуть? Ничего, эльф, я тебя еще отблагодарю. Мое отражение, мой шут, мой палач! Ты справляешься отлично с любой ролью.

С этими словами Ларт приблизился к Рехи, схватил его за голову и вдруг прижал лицом к своей податливо запрокинутой шее. К той самой жилке, которую Рехи облизывал после оргии, к тому самому заветному и запретному источнику. Запах ударил в ноздри…

– Пей, только немного, – прошептал Ларт. – Это будет твоей наградой за труды. Я так решил.

Рехи вновь окутывал аромат крови, он сходил с ума, превращаясь снова только в пустынного зверя. Но хотелось продлить это мимолетное удовольствие в царящем вокруг ужасе. Рехи медленно дотронулся до шеи Ларта губами, но тут же подключил клыки.

Они мягко пронзили кожу, и эльф-вампир припал к заветной жилке. На языке ощущался невероятный вкус, и в те мгновения Ларт принадлежал только ему. Предводитель сам податливо откинул голову, но при этом держал Рехи за длинные волосы, чтобы в случае чего резко дернуть назад, откинуть от себя. Рехи же сжимал его плечи, чтобы удобнее припадать к жиле. Видения отступали, образы прошедшего дня сливались единой пьяной радостью от такой награды. Памяти не осталось, как и собственных мыслей.

– Хорошего понемногу, – отозвался слишком скоро Ларт. Рехи успел сделать не больше пяти глотков. Казалось, остановиться невозможно, но Рехи пересилил свой голод, свою одержимость. Он вновь приник губами к коже, слизывая последние капли.

– Еще…

– Нет. Вот твоя награда за служение мне, – отозвался Ларт, гладя его по волосам, словно ручного зверя. Правы же оказались стражники…

«Нет, проклятье! Нет! И так каждый раз теперь?» – клеймил себя Рехи. Раньше его вел только голод, но теперь он вступил в противоречие с разумом. И это оказалось странно и страшно. Инстинкты больше не служили верными помощниками. Но зато прошел чудовищный озноб, Рехи растянулся на шкуре в ногах предводителя, как его верный пес. Кажется, так называли этих существ во снах прошлого. Ненавистного предводителя, проклятого мучителя.

Так или иначе, постепенно пришел сон, но вместе с ним и доселе незнакомое чувство вины: «Я сбился с пути… совсем сбился… Митрий! Чтоб тебе солнце на голову, Митрий! Вытащи меня отсюда! Вытащи! Или я сам должен выбраться? У вас мир умирает, вы говорите, еще невесть сколько миров могут заразиться, а вы со мной играете в игры. Ну, вот он я! Скоро стану свободен от всего, чем я когда-то был. Но эта свобода для причинения страданий. Мне кажется, твои слова о свободе от всего – это очередное испытание на прочность. Здесь что-то более сложное. А впрочем, к солнцу тебя, крылатого! К ящерам! Как же я устал… Завтра выступать, скоро новая битва. Ее бы пережить».

Голод битвы

Армия Ларта двинулась вдоль гребня гор. Впереди на прытких ящерах бежали разведчики. Пехота шла медленно. Силы ящеров старались сберечь перед грядущей битвой, так что большая часть всадников двигалась неторопливо. Рехи не нравилось медленно тащиться на Ветре, да еще периодически он слышал злые смешки и разговоры рядовых бойцов. Они не понимали, почему эльф едет верхом вместе с предводителем, а им приходится брести пешком. Рехи и сам этого не понимал. Частенько он опасался соскользнуть с ящера, хватался то за зубцы на спине, то за Ларта, который недовольно оборачивался:

– Ну, чего тебе?

– Да ничего! Падаю по твоей милости, – только шипел Рехи, постоянно проверяя, не потерял ли он свой драгоценный настоящий меч. Другого такого оружия ему бы уже не досталось. Временами он осматривал бесплодную местность, прикидывая, как лучше сбежать, но вскоре вспоминал слова Митрия про жертву Стража Мира и свободу от всего – и не слишком-то хотелось продолжать свой путь к Цитадели или Бастиону. Да и как сбежать посреди целого войска? Вскоре Рехи оставил свои попытки.

– Замечен враг, – вскоре объявили вернувшиеся разведчики. Тогда Ларт приказал своему воинству остановиться и разделиться на два фланга. Во главе каждого стояло несколько воинов-всадников.

Враги шли по равнине, полукровки же пользовались природной ловкостью и умением видеть в темноте. Их не слышали и не замечали, они сливались с серыми скалами. Пехота старательно переходила на бесшумный шаг, ящеры тоже умели тихо красться. Рехи все это напоминало привычную охоту. Они с отрядом иногда так же делились, скрывались и атаковали с разных сторон. Да… А ведь та деревня, жителей которой они выпивали, все еще стояла, наверное… Им повезло больше. И что с того? Рехи больше не думал об этом. Невольно он искал линии мира, концентрировался по совету Ларта, потому что от его полезности в битве зависела дальнейшая жизнь в деревне полукровок. Но проклятые «грязные веревки» не показывались, доводя до исступления.

– Мы атакуем их с тыла, второй отряд ударит в лоб. Они захлебнутся в узкой расселине, не добравшись до деревни, – объявил Ларт. – Надеюсь, ты призовешь свои линии? А?

Рехи молчал и недовольно сопел, подергивая пальцами правой руки, левой-то он хватался за чешую Ветра. По приказу Ларта никакие линии не возникали, вообще мир выглядел на редкость привычным, как будто Митрий все-таки обиделся и забрал ненавистные способности Стража Мира. А вот и хорошо! А вот и нечего переживать! Рехи бы обрадовался, если бы на него не навешивали никакого мистического долга. Но теперь еще Ларт вбил себе в голову, что раздобыл ценного воина.

Повторить безумный кровавый танец, как во время прошлой битвы, Рехи вряд ли сумел бы. Да и надеялся, что предводитель не скинет его в самую гущу озверевших противников, как в прошлый раз. Ларт же обещал! Хотя пришлось уже уяснить, что нельзя верить ни единому слову предводителя. Но выбора не оставалось, как обычно.

Вскоре ящеры разделились на два фланга и повели в разные стороны армию пеших полукровок. За Ветром трусили незадачливые заговорщики. Кажется, они уже догадывались, что их кинут вперед на корм ненасытным копьям и стрелам.

Путь продолжался недолго, серость камней ущелья сменилась темной пылью на равнине. Впереди стелилась река факелов. Рехи не нравился огонь, но люди без него не умели, не научились видеть в этой вечной ночи. Зато полукровки отлично затаились по обе стороны от армии врага. Люди толкали какие-то деревянные орудия, тянули их запряженные, наподобие тягловых ящеров, рабы. В ущелье метательные приспособления не сумели бы развернуться быстро.

– Это они тащат, чтобы подпалить нашу деревню. Как в тот раз, – ухмыльнулся Ларт. Рехи одобрительно засопел на саркастичное злорадство. Ему тоже не нравился дым, а уж пожар в тот раз и подавно навел на него ужас. Теперь же они оказались хозяевами положения. Он помнил кровь шпиона на своих руках, помнил пытки. И даже ощущал приятную сопричастность общему делу: благодаря выбитой информации они опередили врагов. В душе царствовал непривычный покой и в то же время – предельная концентрация на настоящем. Рехи принюхивался к ветру, Ларт послюнявил палец и определил направление.

– С такими порывами лучники нам тоже не угроза, точность будет низкая, – объяснял своим воинам предводитель. – Наш фланг атакует в лоб. Начинаем по условному сигналу: три рева ящера.

Каждый в этом воинстве четко знал, что делать. Командиром другого фланга поехал один из верных соратников Ларта, огромный детина с черной косматой бородой. В нем больше проявилась именно человеческая кровь, сошел бы за человека, но он родился в эльфийской деревне. Жизнь среди эльфов озлобила его не меньше, чем Теллу – пребывание среди людей. И он ненавидел тех и других. Словом, у каждого из всадников, у самого последнего замухрышки с кривым ржавым мечом, бредущего где-то в середине колонны яростных воинов, существовала своя причина ненавидеть и людей, и эльфов.

Рехи понимал их враждебность, вот только не догадывался, зачем он находится среди всей этой братии, ведь он не вписывался в их ряды. Но почему-то сидел на ящере за предводителем, по долгу возложенной миссии оглядываясь и на всякий случай прикрывая спину Ларта.

«Эти молодчики из заговорщиков в любой момент могут выкинуть какую-нибудь штуку», – подумал Рехи, пристально следя за отрядом смертников. Они недовольно поправляли шлемы и щиты. В деревне каждый подобрал для себя доспехи и оружие. Даже Рехи выдали древнюю кольчугу, но она была тяжелой и сковывала движения. И он отказался: «Да нет, в ней меня вернее убьют. Ну и да ладно. Придумаю что-нибудь. Как обычно». Хватало стальных поножей и кожаных наплечников. Ларт же восседал в своих неизменных пластинчатых доспехах, которые слегка поскрипывали при каждом движении.

– Идут-идут, – принесся на небольшом алом ящере разведчик, высланный вперед. Тогда весь фланг и авангард пришли в движение, по войску прокатился шепот, передающий приказ, но никто не посмел повысить голос. Войско укрывала плотным маревом темнота, до наступления красных сумерек оставалось еще немало времени.

– Ждем! – приказал Ларт. И с каждым мигом напряжение нарастало. Рехи уже не размышлял, он просто ждал приказа, как цепной ящер. Руки похолодели, новый меч просил свежей крови. Пальцы нервно оглаживали рукоять, удобнее сдавливая кожаную оплетку. Рехи сжимал зубы, дыхание перехватывало от каждого «ждем», сказанного предводителем. Снизу приближалась огненная река факелов, от которой разносился удушливый запах. Хотелось загасить их все, закидать песком огонь и свет, потому что эта ночь принадлежала ее созданиям, существам, достойным этого жесточайшего мира. Полукровкам и их ящерам.

И вот ущелье прорезал рев: один, второй, третий. Рехи плохо считал, обычно нелепо загибая пальцы, но уж этот сигнал ни с чем бы не перепутал. Значит, войско противника целиком вошло в ущелье, которое заглотило его по самый хвост. Фланг Ларта притаился на выходе, второй фланг закрывал вход.

После короткого сигнала на какое-то время повисла мертвая тишина, все воины напряглись, Рехи смутно слышал собственное хриплое дыхание. Меч жег руку, пальцы другой впились в чешую Ветра. А внизу все разрасталась река факелов, превращаясь в бурный поток. И вот сквозь оцепенение донесся не словом, а единым порывом всех чувств зычный клич Ларта:

– В атаку!

И войско кинулось вниз, ловко спускаясь по разведанной каменистой тропе. Рехи сжал коленями шершавые бока ящера и закричал вместе со всеми: «В атаку!» Тогда река факелов всколыхнулась, затрепетала, заметалась, превращаясь из стройного потока в бурлящий водоворот.

Битва! Начиналась битва, самая настоящая, ожесточенная. Впереди Ветра не по своей воле бежали смертники-заговорщики. Рехи чуял, как от них исходит липкий запах страха, паники, обреченности. Но остальных охватил бешеный животный восторг. Рехи поддался ему, он забыл, что это не его война, он не помнил, ради кого и зачем надо сражаться. Войска схлестнулись, как два песчаных шторма, как два черных смерча. Вернее, один черный, скрытый крыльями ночи, а другой оранжевый – огненный.

Рехи воскликнул что-то неразборчивое и взмахнул мечом, снося кому-то голову, когда Ветер врезался в ряды врагов. Копейщиков, которые выставили длинные прямоугольные щиты, смел отряд на рептилиях, чья толстая шкура легко выдерживала удары ржавых стальных наконечников.

Лишь краем глаза Рехи заметил, что горе-заговорщики практически все остались висеть на копьях врагов, приняв первый удар на себя. Ларт с блеском провернул свой план. В пылу сражения об этих первых убитых никто даже не вспомнил, это потом считают потери и плетут заговоры. Здесь царствовала битва, не страх и не голод, потому что даже от вида крови Рехи не хотелось впиться в чью-нибудь глотку. Он несся вперед на Ветре вместе с Лартом, и в два меча они раздавали удары налево и направо.

– Справа! Ларт, справа! – выкрикивал временами Рехи, отлично справляясь со своей задачей телохранителя-оруженосца. – Слева!

Он лишь надеялся, что не перепутает название сторон, его разум оставался ясным и спокойным. Но его, как и всех, захватил дотоле неведомый яростный голод битвы.

Повсюду доносились возгласы, рык ящеров; от людского войска разило потом и копотью, над головой свистели горящие стрелы. Всадники же прорубались и прогрызались вперед, навстречу второму отряду. Люди размахивали мечами, карабкались на свои сложные сооружения, чтобы атаковать с возвышений.

Один громадный воин с толстенными мускулистыми ногами, облаченный в шкуры мохнатых ящеров, стоял непоколебимой преградой, вращая огромным шипастым кистенем на массивной цепи. Оружие напоминало тяжеленный кулак великана из легенд. Оно уже снесло несколько голов, которые раскалывались от удара, точно яичная скорлупа, но вместо водянистого содержимого выплескивались кровь, осколки костей и мозг. Так распрощались с жизнью два всадника, их рептилии бестолково метались на поле битвы, оглашая ущелье неистовым ревом и раскидывая врагов. Но ими больше никто не управлял, и они только мешали, внося сумятицу.

Громила не унимался, его не брали ни метко кинутые копья, ни мечи. Еще один всадник попытался добраться до него челюстями своего ящера.

– Нет! – приказал Ларт, но оказалось слишком поздно. Кистень обрушился на плоский, покрытый наростами лоб ящера и проломил его. От такого удара не спасла толстая чешуя. Рептилия истошно закричала, и в ее предсмертном вопле чудился немой укор. Всадник покатился кубарем по пыли, но остался жив. Потом он стремительно оседлал одного из осиротевших ящеров, продолжая бой. Но к опасному воину с кистенем больше не совался. Теперь его старались обходить стороной, пехота так и вовсе не лезла, а вокруг него уже собрался небольшой отряд людей. Они защищали свою бесценную штуковину для метания огненных снарядов и камней, потому что еще несколько таких уже занялись веселым пламенем. Полукровки постарались использовать людские факелы против них же.

Верзила представлял смертельную угрозу. Ветер оказался неподалеку от него, но приближаться опасался. Он вместе с наездниками отбивался от толпы врагов. С глухим хрустом он дробил чьи-то кости так же, как делали это мечи Ларта и Рехи. Они рубились почти в одном ритме, прикрывая друг друга, превратившись в единое трехголовое существо, способное следить за врагом во всех направлениях – рептилия, полукровка и эльф.

Рехи ни о чем не думал, глаза выхватывали оголтелые зверские рожи из общей черно-красной массы. Когда очередная лезла к ним, стремясь с наскока насадить на копье или поддеть мечом, рука наносила удар, а потом еще один и еще. Не удавалось заметить, сколько обрубил копий, сколько чьих-то закопченных косматых голов отлетело в пыль.

Дважды Рехи с силой обрушивал прямой удар, разделяя противников пополам, еще пару раз обрубал то руки, то части лица – уши, носы, губы. Как везло. Рука с мечом колола и резала. Внутри же все холодело и одновременно клокотало жаром, смешиваясь единым страшным ураганом, новой формой голода – голодом битвы.

Жадная пасть сражения пожирала и пожирала жизни. Хотелось добавить к добыче того выродка с кистенем. Особенно когда он одним ударом прихлопнул несколько полукровок, взобравшихся на помост страшной военной машины.

– Проклятье, к трехногим, – негромко выругался Ларт, пришпоривая ящера. – Рехи, этот наш! Подрубай ноги, а я возьму на себя кистень!

– Понял, – сквозь гул сражения прокричал Рехи, одновременно подхватывая чужое копье в левую руку и нанося наугад диагональный удар по какому-то противнику. Теперь он держался на Ветре только благодаря сжатым коленям и икрам ног, он забыл те времена, когда боялся ездить на ящере. О нет! Это прекрасное создание стремительно несло его, точно Рехи и правда оседлал ветер, быстрый неумолимый ураган, как тот, что смел его деревню. Теперь же он обратился в гневную руку стихии.

– Хватай! – перекинул Рехи добытое копье. Предводитель понял с полуслова. И вот они бесстрашно ринулись сквозь толщу врагов к возвышению. По пути на них ощерились еще несколькими копьями, но рядом помогали другие воины – всадники и пешие. Они отвоевывали место, чтобы уничтожить очередной механизм.

– Пора! – коротко приказал Ларт, когда ящер подобрался достаточно близко к высящейся над ними темной фигуре. Воин осыпал противников чередой бранных слов, его борода топорщилась, шкуры были порваны и прожжены. Вероятно, до того он защищал другие установки. Он сражался почти нагой – страшный дух войны, призрак из легенд. Да вот только состоял из плоти и крови, от него шел запах опасности, нет, не так: от него разило опасностью.

Ветер несся на него, не подозревая, как рискует своей жизнью, ведь защищенная роговыми наростами голова его собрата не выдержала удара. Воин размахнулся, и кистень устремился к зверю, но Ларт натянул поводья, и Ветер, взвившись, точно в танце, кинулся боком, почти вплотную приникая к возвышению. Всаднику удалось увести рептилию от удара. Ларт выставил перед собой копье. А Рехи сконцентрировал все внимание на ногах противника. Тело само подсказывало, как поступить. К голове летел огромный металлический шар, усыпанный шипами. Рехи, захлебнувшись воздухом, стремительно пригнулся, а через миг понесся вперед, размахивая мечом.

Удар пришелся прямо по коленям врага, пробил кожаные поножи, распорол икру на одной ноге, а вторую и вовсе почти снес целиком: кость показалась сквозь рассеченные ошметки мяса. Рехи воевал с ногами, а предводитель использовал преимущество. Он тоже уклонился от удара кистеня, и вот добытое Рехи копье впилось прямо под подбородок врагу, наконечник разворошил длинную неровную бороду, которая тут же сделалась красной от фонтана брызнувшей крови.

По древку копья все-таки пришелся последний удар воина, отчего оружие раскололось надвое, но Ларта это уже не занимало. Он разделался с опасной преградой и радовался этому, но сражение не стихало. Ларт подхватил подвернувшийся факел и кинул его в центр приспособления, прямо на запасы огненных шаров, которые до того лежали смирными черными свертками.

– Не пропадать же такому добру, – сказал Ларт и подхватил с деревянного помоста кистень.

Теперь они устремились дальше, оставляя и страшного воина, и хитроумное приспособление позади. Как же быстро здесь сменялись картины. Время не текло – оно бурлило, кидая в лицо новые и новые образы, не успевавшие обратиться в четкие впечатления. Рехи даже не понял, как в его руке оказался кистень. Он охотно принял оружие, оттянувшее своей тяжестью левую руку. Копье было легким, но слишком длинным. А этот предмет прекрасно подходил, чтобы вращать им, отпугивая противников от бока верного ящера.

Никогда бы раньше Рехи не подумал, что однажды будет благодарен хозяину выносливой крупной твари: Ветер вновь нес через толпу врагов, врезаясь в нее и переворачивая нападавших. Войско полукровок с обоих флангов упрямо двигалось вперед. Путь прокладывали, естественно, всадники, но остальные тоже не зевали, за спиной кипело сражение, сталкивалась пехота, звенели мечи. Над полем брани разносились гневные боевые кличи: каждый на свой манер выражал нестерпимый голод битвы, каждый по-своему утолял его, сливаясь с другими в едином темпе, к единой цели.

– Получайте, получайте, – твердил Рехи, обрушивая на врагов удары меча, а за кистенем почти не следил, лишь чувствовал, что иногда под ним скрипят чьи-то доспехи и кровь врагов забрызгивает бока ящера и ноги наездников. Он бил в обе стороны, не держась руками, хотя колени уже онемели. Но это была приятная боль. Она лишь подстегивала, пока Ветер в собственной пляске смерти то по-змеиному извивался, то вставал на дыбы, прокладывая клыками и когтями путь вперед.

Рехи старался не поранить его кистенем, только за этим и присматривал. Он заставлял себя беспрестанно крутить шар на цепи: боялся, что, если остановится, наверняка шипы врежутся в чешую ящера. Рассудок иногда уплывал, не удавалось уследить за собственным телом, но оно чувствовало себя вполне сносно, слишком привыкло выживать любой ценой посреди кромешного хаоса.

– Трехногие! Эк ты двумя руками! – с восхищением воскликнул Ларт. А Рехи и не понимал, что такого особенного делает. Он всегда мог сражаться любыми подвернувшимися предметами, кистень не сильно отличался от тяжелого камня, но держать его оказалось удобнее. Обе руки работали одинаково? Он считал, что у всех так. Но в пылу битвы даже не удивился небольшому открытию. Теперь кистень вращался, свистел и пел на цепи, снося чьи-то головы. И Ветер летел вперед, наводя своим низким рыком ужас на поредевшее человеческое войско.

Много, их было много, но постепенно огненный поток накрывала ночь, которую прорезали только пожарища от горящих метательных машин. Плыл едкий дым, в котором смешивались запахи крови, пота и подпаленных трупов. Ящеры перескакивали через горы тел, образовавшиеся в узком ущелье.

– Встретились! – констатировал Ларт охрипшим голосом, когда с другой стороны ущелья замаячил предводитель второго фланга. Это означало одно: больше не существовало единого войска людей, его разделили, расщепили на несколько крупных отрядов. Они пытались соединиться, судорожно трепыхаясь, как дергающиеся отрубленные части тел, которые то и дело попадались на глаза.

Серая пыль песка и пепла окрасилась в багряный. А Рехи все наслаждался чувством полета. Страх гибели не посещал его. Взвивался боевой азарт, ноющие мышцы требовали продолжения сражения. Но оно и не закончилось. Несколько крупных отрядов взобрались на горные тропы, оказавшись по краям ущелья.

– Перестроиться! – тут же скомандовал Ларт, поняв, что люди сменили тактику. Теперь полукровки оказались в невыгодном положении на дне, а со скал на них обрушился град стрел. Да еще ветер стих, не мешая полету смертоносных жал.

Воины Ларта подхватили щиты поверженных противников. Что полукровки, что люди находили наследие прошлых времен и делили его как повезет. Единой боевой фигуры из круглых, вытянутых и треугольных щитов составить не удавалось, но они хотя бы прикрывали от града стрел. Несколько воинов тут же кинулись к предводителю, выставляя над ним щиты. Ветру пришлось пригнуться, Рехи тоже прильнул к чешуе и к спине Ларта. Вращение кистеня удалось остановить, не задев никого из своих. «Своих»? Еще накануне он бы никого так не назвал, но ведь в любой битве нужно деление на стороны, без этого никак. Злость, неприятие образа жизни, планы побега – это для мирного времени. А сейчас они все плясали на острие меча.

Ящеры со второго фланга уже карабкались через узкие тропки обратно на стены. Они не уследили за вырвавшимися из общей свалки лучниками и теперь спешили исправить ошибку. Войско людей, пользуясь затишьем и временным преимуществом, стремилось вновь собраться, соединить рассеянные отряды. С разных сторон доносились гулкие неприятные звуки боевых рогов – так люди оповещали о своем местоположении. Хотя войско полукровок все еще упрямо продвигалось вперед, из-за щитов его скорость резко упала.

– Солнце им на голову, – выругался Ларт, заставляя Ветра подняться и броситься вперед.

– Мой господин! Куда вы? – растерянно воскликнул один из полукровок, который держал щит над предводителем, забывая о своей безопасности. Совсем еще мальчишка. И едва он успел спросить, как в грудь его вонзилась толстая длинная стрела с горящим наконечником.

«Куда? Да за таких, как ты. Уже не за тебя… Уже не за тебя. Ты умер… Умер», – вскинулась случайная мысль в голове Рехи. До того в ней не рождались слова – только команды, которые давали направление телу, предписывали четкие действия.

– Нельзя больше ждать, так они зажмут нас и провернут тот же трюк, что и мы с ними, – прокричал Ларт своему войску, и тогда все ринулись вперед. Крайние загораживали щитами, отражая атаку лучников со скал. До них уже успели добраться всадники и сбрасывали одного за другим, выуживая из-за камней. Нюх рептилий безошибочно указывал местоположение врагов. Но стрелы все равно летели нескончаемым потоком. Ливнем… Хотя на пустошах дожди сделались крайне редкими гостями, но Рехи помнил, как неприятные острые капли впивались в кожу, срываясь с набрякшего влагой черного неба. Теперь же в гущу войска впивались не водяные иглы, а стальные наконечники. Они пробивали шлемы, прорезали броню.

– Рехи! Прячься за мной. Идиот, хоть бы шлем надел, – рыкнул Ларт, когда Ветер вновь устремился вперед.

– Всадники! Ставка на скорость! Прорываемся! Нельзя дать им соединиться! – прокричал своим воинам предводитель, и ящеры понеслись во весь опор. Ларт нещадно впивался стальными шпорами сапог в бока Ветра. Пусть он и любил своего ящера, но теперь цена оказалась слишком высока. Они удачно спланировали нападение, перевес находился на их стороне, и нельзя было допустить, чтобы баланс сил резко изменился из-за промедления.

Лучники не успевали прицелиться. Стрелы свистели над головой, вонзаясь в землю, Ветер недовольно ревел и избегал их. И он, и всадники четко слышали, когда воздух прорезал свист, возвещавший об опасности. Несколько стрел все же чиркнули вдоль чешуи рептилии, одна застряла в наплечнике Ларта, не достигнув тела.

– Ненормальный! Ты снесешь нам головы! – посетовал Ларт, когда заметил, что Рехи не спрятался за его спиной, а даже наоборот – бесстрашно приподнялся. И в руках его вращался кистень, отражавший летящие стрелы: несколько сломались, еще несколько отлетели в стороны.

– Не снесу! – весело отозвался Рехи. Мир для него изменился, он видел все в иных красках, с иными очертаниями. Уже не существовало битвы, а осталась какая-то безумная игра с кучей непонятных правил, которые одинокий воин пустыни с наслаждением нарушал. Он вроде бы и подчинялся приказам, и одновременно сам принимал решения.

Фигуры противников представлялись смутными тенями, все происходило как во сне. И боль в мышцах, и летящие стрелы, и вращающийся кистень – все это приобретало новые черты. Предметы существовали отдельно друг от друга, а чувства перемешались. Рехи не понимал, почему смеется. Наверное, так случается со всеми, кого сожрала голодная битва. Он пропитался ее духом, хотя прекрасно осознавал, что бросок на прорыв несет невероятную опасность.

Ларт принял нелегкое решение, забыв о собственной сохранности. В те мгновения он мыслил не как вероломный правитель, легко бросивший на пики целый пеший отряд заговорщиков. О нет, он боялся, что из-за промедления погибнет еще больше его полукровок. И вот всадники с боевым ревом вновь вклинились в ощерившийся копьями отряд людей. Древки ломались с громким хрустом и треском, щиты стучали нестройным гулом.

– Отрезай! Отрезай их! – истошно вопил Ларт, словно заклиная своих верных всадников, которые слились в единое существо, многоглавое и многолапое – ящера, который перемалывал наступавшие и наступавшие отряды врагов.

Рехи же задыхался, в ушах звенело, он терялся, что ему делать – крутить кистенем над головой и вокруг себя или рубить мечом. Теперь лучники прицельно метили в прорвавших оборону всадников.

Сходу разрезать отряд врагов не получилось. На какое-то время полукровки оказались взяты в кольцо, пока пехота торопилась им на подмогу, прикрываясь щитами. Уже не спасала сила рептилий, приходилось рубиться на грани своих возможностей. Или за гранью.

– Рехи! Линии! Линии давай! – потребовал Ларт. И тогда Рехи растерялся, он ни разу на протяжении жаркого сражения не вспоминал о своей силе. И теперь как ни старался, не мог ее вызвать.

– Не получается! – виновато отозвался он, хотя сам желал бы обрести ярость безумца и наслать на врагов огненный шторм. Или что там еще должен уметь Страж Мира? Вон неудавшийся Страж Вселенной с легкостью вытворял страшные вещи. Вот бы он появился! Сумеречный Эльф им бы точно не помешал, тогда бы не пришлось судорожно искать в себе хоть какие-то следы древней магии. Впрочем, Рехи давно уяснил, что его нерадивые провожатые не вмешиваются в дела простых смертных. Их интересовали только бессмертные, которых давно бы следовало убить. У обычных смертных шла своя борьба, свои распри. И все же усталость превратилась в обиду, а та вылилась новым гневом на врагов.

«Не могу!» – восклицал мысленно Рехи, ругая себя. И кистень снова проламывал чью-то голову, оставляя на шипах куски шлема и черепа.

«Не могу!» – рычал на себя Рехи – и меч срубал чью-то голову, а потом изворачивался и наискось отделял вражескую руку с оружием от туловища. До ушей доносился чей-то крик, но тонул в общем неразборчивом вое.

«Не могу!» – яростно думал Рехи, превращаясь в безумного воина – без всяких линий мира. От одного лишь напоминания о них его затоплял гнев! Но все же гнев – паршивый советчик, туманящий взгляд. До этого Рехи исполнял приказ – прикрывал спину Ларту, а теперь же выплескивал свою ненависть, пользуясь тем, что вокруг сгущались орды врагов.

Внезапно кто-то схватил за ногу, стремясь оторвать от Ветра, стянуть вниз. Рехи от неожиданности вскинулся и резко размахнулся кистенем. Он отвлекся от защиты, с наслаждением опустил на вражью голову металлический шар. Шипы врезались в лицо, превращая его в кровавое месиво. А потом еще раз и еще. Враг надсадно закричал в предсмертных муках, а Рехи врезал по нему еще раз. Он забыл о защите Ларта. Забыл, отдавшись власти ненависти и обиды.

В этот же момент воздух прорезал знакомый свист, едва уловимый, различимый лишь для эльфийского уха. Стрела… В них летела стрела. Все застыло, фигуры двигались слишком медленно. А стрела неслась слишком быстро.

Где же эти линии, когда они так нужны? Не для мести, не ради общей победы. Линии, чтобы отвести опасность от Ларта, как в прошлый раз! Рехи не находил их.

Сердце сжалось и оборвалось, когда крупный наконечник ударился в шлем Ларта. Предводитель пошатнулся, его выбило из седла. А Рехи, у которого обе руки занимало оружие, не успел подхватить предводителя. С губ сорвался душащий крик, вернее, стон: «Нет! Нет! Нет!»

И больше ничего не существовало, Ларта поглотило страшное людское море врагов, оно накинулось на него клубком доспехов и мечей.

– Ветер! Ветер! Назад! – приказывал Рехи, срывая голос, но тварь кинулась дальше, вгрызаясь в стену врагов и не чуя от дурманного запаха крови, что лишилась хозяина. – Тупая скотина!

– Ларт упал! Ищите предводителя! – на грани паники взвился голос одного из всадников. Они, похоже, боялись потерять своего лидера. Не то что тупые стражники на стенах деревни. И стремления Рехи слились с этим истошным возгласом, в висках пульсировала кровь, одна-единственная мысль разрывала мозг: «Искать… искать Ларта… Искать предводителя».

Ведь нельзя же допустить, чтобы Ларт погиб, такой самодовольный тип не имеет права погибать от мечей каких-то жалких людоедов! Просто не может. Нет, Рехи планировал сам его когда-нибудь убить, выпить или что там еще… Но только не сейчас! Без Ларта они бы не смогли победить.

Рехи испугался, что Ветер отнесет его слишком далеко от того места, где пропал Ларт, поэтому поспешил спрыгнуть с рептилии. Ноги онемели и слушались плохо. Хотя нет: кто-то ранил его в ногу. Но осмыслить это в полной мере не удавалось. Только добраться! Хоть ползком, но добраться до Ларта.

Впрочем, вскоре так и случилось: путь преградила баррикада из мертвых тел и обуглившегося остова одного из метательных приспособлений. Рехи перебирался через обломки, рискуя вспороть себе брюхо острыми осколками бревен или торчащими погнутыми пиками. На другой стороне завала показались противники, но не успели они обернуться, как Рехи с бешеным возгласом угостил их размашистым ударом кистеня, будто в него вселился дух того воина-великана, хозяина страшного оружия, будто он становился воплощением битвы. Хотя нет, нет-нет, он просто искал предводителя.

– Ларт! Ла-а-арт! – звал Рехи, заходясь кашлем.

Только бы не сбить дыхание. На ящере сил тратилось меньше, надо было следить за своими движениями и стараться не упасть. Теперь же он оказался в гуще врагов. Но не мог иначе! Он забыл о том, как ненавидит Ларта, как гадко играл с его разумом предводитель. Рехи ничего не помнил, когда прорывался через толпу озверевших людей, размахивая кистенем. Теперь он превратился в страшный смерч, вращающий гибельные черные кольца.

Оружие на цепи старательно описывало круги, вторя клинку, отгоняя от Рехи противников, сгибая клинки и проламывая доспехи. Когда оно застревало в чьем-нибудь панцире, Рехи отбивался мечом, уже не понимая, что оторвался от своих. Его никто не прикрывал. Впрочем, он привык выживать в одиночку. В последний момент он успевал уклоняться, как будто на затылке у него была дополнительная пара глаз, изворачиваться, подныривать под руками, перепрыгивать через врагов.

Одного Рехи схватил за горло и с силой кинул на противников, которые пытались атаковать его в лоб. Враги повалились на землю, и по ним тут же ударил кистень, с хрустом и хлюпаньем размозжив головы, забрызгав все вокруг липкой жижей мозгов. Где-то в этой гуще в одиночку сражался его предводитель, хотя, наверное, верные воины искали его, прорывались сквозь толпу врагов.

– Ларт! Ларт! – еще раз позвал Рехи, едва ли уже надеясь на ответ. Он представлял предводителя окровавленным, бессильным. Но тут же гнал это видение. Нет, Ларт не такой, он – всадник, непобедимый воин, самодовольный правитель. «Такие вот так глупо не погибают, не погибают», – твердил неразумный внутренний голос, хотя опыт раз за разом доказывал обратное. Но слишком хотелось верить.

– Рехи! – внезапно донесся голос предводителя, он звал по имени, а не просто «эльф». Ларт мелькнул посреди сдавившего его стального кольца врагов. Предводитель отплевывал кровь и наносил удар за ударом, орудуя уже не только мечом, но и зубами, прямо как Рехи в прошлый раз.

Шлем где-то затерялся, вероятно, его сбила стрела и он улетел при падении, зато спас хозяину жизнь. И отдавать ее даром Ларт не намеревался. Меч его рассекал воздух рубящими и колющими ударами, молниеносными выпадами, заслонял блоками. Но слишком много врагов испытывало на прочность мастерство воина.

Рехи устремился на выручку. Кто-то схватил за ноги, но Рехи только отмахнулся, переступил через раненого врага, топча следующего и лягаясь. Потом пришлось пробить оборону еще одного воина, который атаковал стремительно, точно соткался из кровавого пепла под ногами. Неудачно! Как же неудачно, когда там Ларт выбивался из последних сил, а всадники все не находили его. Только Рехи обнаружил его не то чутьем, не то волей удачи.

Люди же набрасывались скопом, они явно вознамерились уничтожить предводителя полукровок. Вероятно, все знали, как он выглядит, может, им даже в кошмарах являлся беловолосый всадник на огромном ящере. Один из людей не позволял прорваться к Ларту, но Рехи кинулся на него с мечом и кистенем, соединяя их усилия. Шипастый шар пробил брешь в кольчуге, а клинок вспорол плоть. Задымились выпадающие внутренности, обнажились ребра. Рехи кинулся вперед – и вот наконец удалось пробиться к Ларту, встать с ним спина к спине.

– Ларт! – радостно выдохнул Рехи, но вырвался страшный грудной вой, напомнивший клекот ящера. Пересохшее горло выдавало пугающие звуки. Слова тонули в буйных кличах и лязге оружия. Казалось, что для победы достаточно просто найти Ларта, но на деле все вышло сложнее: противники взяли их в оцепление. Но стрелы больше не свистели, и основной бой шел где-то в стороне. Там же топтал людей дурачок-Ветер, словно забывший о том, кто его приручил. А Ларт и Рехи оказались среди врагов.

– Это же главарь их!

– Главарь-главарь, – ухмылялись люди вокруг. В преддверии красных сумерек их закопченные пыльные лица выглядели еще страшнее, чем под покровом ночи, когда не различались цвета. Рехи желал уничтожить каждого, порвать зубами глотки, размозжить головы, вспороть мечом животы. Всех бы да сразу! Но линии мира не желали слушаться. Рядом хрипло дышал Ларт.

На них кинулось несколько врагов одновременно. Отряды людей уже не держали строй, они просто атаковали, кто как умел. Каждый стремился истребить как можно больше противников. Теперь не существовало шествия с факелами, река обратилась в пенящийся гейзер. Его горячими брызгами оказывались жалящие уколы мечей.

«Теперь я буду вместо твоего ящера!» – твердил Рехи, размахивая кистенем, отгоняя особо настойчивых противников. Но вот кто-то поддел острием копья цепь и с силой вырвал оружие из рук. Рехи закричал так, словно ему отрубили руку, с которой успел срастись грозный шипастый шар, дающий превосходство. Но теперь оставалось только два меча. Рехи слышал над ухом свистящее дыхание Ларта, кажется, тот сильно ударился спиной, ему не хватало воздуха. Плохо, очень плохо.

– Ветер! Мы здесь! Мы здесь! – бесполезно звал Рехи изо всех сил, но голос охрип до шепота, ящер не мог его услышать. Оставалось сражаться.

Он вновь атаковал, но враги обрушились бешеным шквалом. В конце концов, их повалили, опрокинули. Перекатываясь по земле, оба воина отбивались мечами, отпихивались ногами, впивались клыками в чьи-то руки и лица. Рехи не заметил, как вырвал чей-то глаз и кусок щеки, а потом и пронзил врага насквозь. Ларт отвел от него меч еще одного. Вскоре удалось вернуть долг предводителю.

Но перевес по-прежнему был на стороне противников. Пусть вражьи ряды рассеивались, словно их прогоняли скудные алые лучи нового дня, но остатки, вероятно, самые матерые воины, намеревались раз и навсегда обезглавить деревню полукровок.

– Проклятье, так и своих можно затоптать, – просипел Ларт, когда мимо пронесся ящер, сминая врагов. Бой переместился ближе к двум одиноким воинам, вокруг еще плотнее скручивалась воронка кромешного хаоса. Ящеры внесли сумятицу в ряды противника, начались свалка и давка. Люди падали, вставали, наносили удары, но потом вновь их опрокидывали проносящиеся мимо рептилии.

– Если мы сейчас погибнем… я рад, что рядом именно ты, – полубезумно улыбнулся Ларт, нанося очередной удар. Через мгновение его вновь повалили – на него упало чье-то тело.

– Не погибнем! – прорычал отчаянно Рехи, освобождая своего вождя. Нет, о смерти нельзя думать! Просто нельзя, если хочешь выжить.

Он не для того прорубался сквозь орды противников, не для того отводил стрелы. Да и в прошлый раз ожог получил не для того. Нет, Ларта имел право убить только он – Рехи. А пока он обещал сохранить его даже ценой собственной жизни, как бы абсурдно это ни звучало. Но посреди битвы объятый огнем разум выдавал слишком много невероятных решений. Так, может, и линии он вновь сумел бы подчинить себе?

Их все плотнее окружали, опрокинутый Рехи, сжимая меч, на локтях кое-как подполз к Ларту и закрыл собой.

– Эльф, у тебя нет даже доспеха! – воскликнул предводитель.

– Но есть линии мира, – выдохнул Рехи, отчего-то вновь улыбаясь. Он вцепился в плечи предводителя и прикрыл руками его голову. Ничего, даже если соврал насчет линий мира, удар-то пришелся бы в спину одинокого пустынного эльфа. Хотя нет, он тоже хотел выжить, чтобы отомстить за себя Ларту!

Впрочем, в тот момент Рехи не думал о мотивах, он просто делал. Не понимая, каким образом, но делал. Мир вокруг изменился, обращаясь в мерзкую картину из скользких линий. Над местом сражения они свились в столь плотный комок, что не существовало воздуха, как будто Двенадцатый Проклятый устремил свой взор на них, питаясь общими безумием и яростью. Ему нравилась картина разрушения, он создал ее. А Рехи собирался внести свои коррективы.

Линии не подчинялись ему, обжигая и жаля, они взвились откуда-то сзади, точно вырвались из позвоночника, сплетая непроницаемый полог над Рехи и Лартом, через который не удавалось пробиться недругам. Они, не понимая, что происходит, продолжали разить, кидаться с копьями, бить булавами. Но вокруг носились всадники на ящерах. И вскоре густо пропитанный кровью клочок земли превратился не в место поединка, а в гору свежих трупов, которые придавили бы двух выживших, если бы не усилия Рехи.

«Надо как-то подать сигнал», – подумал он, не представляя, как откапываться из-под вороха гнутых доспехов и сломанного оружия. Но он все еще держал полог из линий, ощущая, как они разрывают его хребет болью, но не сжигают – пока не сжигают.

«Какая же глупая будет смерть, если нас здесь раздавит!» – продолжал с яростью думать Рехи. Нет! Он не хотел так!

И вот среди черного сплетения линий он ухватился за ярко-алую – его гнев, его непокорность судьбе. Рукой – или усилием сознания? – Рехи потянул за нее, дернул изо всех сил – и случился настоящий взрыв, разворошивший тела врагов, прорезавший поле битвы темно-лиловым свечением.

– Что ты… Вот это способности! Я знал, эльф! Я знал! – поразился Ларт, хватая ртом воздух. Рехи чувствовал себя на грани потери сознания, перед глазами плыли круги и темные пятна. Он уже не понимал, видит ли до сих пор линии или это какие-то бредовые образы затуманенного усталостью разума.

– Только не умирай, – встревоженно вскинулся Ларт, хотя сам поморщился от боли, когда резко приподнялся.

– Нормально… я нормально, – заплетающимся языком пробормотал Рехи. Нестерпимое жжение в спине прошло, даже ожога не осталось, но наступил предел сил.

– Вон они! Это Ларт и его эльф! – донеслись возгласы всадников и пехоты. Поле боя постепенно затихало, битва утолила свой голод.

– Заметили-таки… – выдохнул Рехи. Он слабо помнил, когда и откуда примчался Ветер. Ящер радостно облизал лицо Ларта, оставляя на грязной коже мокрые разводы.

– У-у-у, тушка, лучше бы нас во время битвы нашел, – только буркнул Рехи, но все-таки взобрался на рептилию. И вновь два всадника оказались наверху, над полем брани, взирая с высоты на множество разбросанных тел и дымящиеся обломки.

– Почему ты не мог раньше применить этот трюк? – угрожающе прохрипел Ларт, который все еще с трудом дышал и морщился, когда приходилось сводить лопатки. Но восстанавливался он быстро, быстрее Рехи, который лишь недовольно фыркнул в ответ:

– Не получается по приказу.

– Отступаем! – донеслись разрозненные возгласы со стороны уцелевших отрядов неприятеля. Надтреснуто и фальшиво загудели рога, но быстро смолкли. Люди бежали, испуганно бросая свои уцелевшие орудия и раненых, обреченных стать едой полукровок. Рехи не знал, удалось ли им убить в тот день предводителя врагов. Он отчего-то радовался, что сберег своего. Но как же он его при этом ненавидел!..

– Не дайте им уйти! Добивайте их! – приказал Ларт. Началось ожесточенное, беспощадное преследование стихийно отступавших отрядов врага.

В этой битве полукровки безоговорочно победили. А Рехи выиграл свою тайную борьбу. Или же нет? Что-то еще мучило, что-то ждало их всех по возвращении в деревню. Рехи старался гнать неприятные предчувствия, но слишком часто они подтверждались…

Власть голода

Кровоточащие раны торопливо зашили и перевязали. Аккуратность не требовалась, ведь на полукровках быстро зарастали любые повреждения. Убитых врагов частично съели, частично бросили в ущелье. Небольшой отряд остался на месте побоища собирать ценные для деревни предметы.

Всадники и наиболее бодрые пехотинцы двинулись дальше. Люди отступали стремительно, побросав свои громоздкие метательные машины. Побежденное войско утекало из ущелья, точно жидкость из крынки с узким горлышком. На перешейке их настигли лучники Ларта, устроив небольшой камнепад. А потом воздух почернел от роя стрел. Дорога покрылась свежими трупами.

Остатки армии бежали, бросая раненых на съедение противнику. Полукровки не ведали пощады, они набрасывались на попавшиеся куски еще живого мяса с жадностью рептилий, которые тоже получили свое пиршество. Рехи же только один раз напился чьей-то крови и больше ничего не хотел. Он ощущал себя предельно опустошенным. От запаха крови и смерти тошнило.

Врагов преследовали еще около суток, в течение которых Рехи успел несколько раз задремать от усталости и едва не свалиться с Ветра. В конце концов Ларт привязал второго наездника к себе кожаным ремнем. Предводитель ничего не говорил, но от него волнами исходила молчаливая благодарность.

Почувствовав, что уже не упадет под ноги войску, Рехи просто провалился в сон. Он ни о чем не думал и ничего не видел. Носом он привычно уткнулся в шею всадника. Но сквозь дорожную пыль и грязь по-прежнему отчетливо ощущал запах полукровок, запах Ларта, чуял даже во сне бьющуюся заветную жилку.

– Подъем, эльф! – разбудил вскоре голос предводителя. Он продолжал командовать своими воинами: – Нельзя позволить им закрыть ворота!

На горизонте посреди каменистой долины маячил уродливый частокол с камнями. Рехи даже подумал, что они прибыли в знакомую деревню людоедов, на которую он еще со своими ребятами совершал набеги. Только возле той деревни не торчали черными скелетами заросли мертвого леса. До той поры Рехи видел только несколько деревьев, здесь же их оказалось много, искореженных, поломанных. Они темнели армией восставших мертвецов-великанов, окруживших поселение. К ней стекались ручейками остатки вражеской армии. Люди вбегали в ворота. Оставшиеся сторожа – кажется, одни лишь старые женщины – пытались закрыть створки.

– В атаку! – взревел Ларт и пришпорил Ветра, отчего ящер помчался во весь опор. Он воодушевленно зарычал, двигаясь скачками, от которых мотало из стороны в сторону.

– Отвяжи себя и хватай меч, – бросил предводитель. Рехи молча повиновался, торопливо распутывая хитроумные узлы.

Передовой отряд всадников врезался в деревню, словно острый клинок в незащищенную плоть. Отступающая армия еще пыталась перестроиться, обнажить пики, но ящеры опередили их. Ворота снесли в мгновение ока, сторожей убили лучники. Они же принялись осыпать защитников градом стрел. Кто-то, как оказалось, захватил метательное орудие и теперь уже в деревню врагов посыпались зажженные шары. Дырявые шатры быстро загорелись, донеслись первые крики. Противник еще пытался тушить огонь, не догадываясь, что дни их поселения сочтены. Так же, как поселения Рехи.

Он невольно думал об этом, рассматривая через пленку отстраненности происходившее вокруг безумие. Возможно, он все еще не проснулся, возможно, слишком устал. Ларту больше не требовалась защита, потому что рядом следовало множество всадников. Остатки армии людей загнали в центр деревни и принялись старательно перемалывать, превращая неприятеля в кровавое месиво из оторванных голов, рук и ног. Мечи работали вместе с зубами ящеров. Скоро сопротивление противника совсем угасло, и началась просто бойня.

Рехи сидел на прежнем месте, не желая двигаться: все еще болела раненая нога, да и принимать участие в грабеже ему не хотелось. Ларт же схватил у кого-то лук с горящими стрелами и старательно поджигал каждый встретившийся шатер. Меткие снаряды летели яркими вспышками, отчего непривычные к свету эльфийские глаза слезились. Потом все превратилось в единую картину пожара, на фоне которого метались люди и полукровки. Кто-то грабил, хватая уцелевшее добро противника, кто-то добивал раненых. Несколько раз Ветер давил мощными лапами чьи-то головы. Черепа трещали и лопались, разбрызгивая мозги и кровь. Ноздри залепил запах паленого мяса. Рехи сидел на возвышении в седле и оттого лишь яснее видел, что творится вокруг.

Повсюду вздрагивали и трепетали тени противников, закопченных, покрытых кровью. Одни были в доспехах, другие уже нет. Пару раз навстречу ящеру выскакивали и вовсе полуголые обожженные люди, они сдирали с себя тлеющие тряпки. Кожа у них местами покрылась волдырями, местами и вовсе обуглилась. Они истошно вопили в предсмертной муке, и полукровки «дарили» им быстрое избавление ударом клинка. Но когда сопротивление врага угасло, они с наслаждением издевались над поверженными.

– Ларт… Ларт, – хрипло позвал Рехи. – Битва закончилась, не пора ли вернуться?

– Еще рано, пусть мои ребята порезвятся, – ухмыльнулся предводитель.

Когда не осталось вражеских воинов, мстительное веселье перекинулось на бессильных. Полукровки загоняли немощных стариков в горящие шатры, отрубали им руки и ноги, заживо потрошили. Высоченные воины с улюлюканьем выволакивали на улицу молодых матерей и тут же в грязи торопливо брали их, как животные, при этом заставляя смотреть, как младенцев кромсают клинки.

Рехи отводил взгляд, он не хотел во всем этом участвовать. Он привык утолять свой голод и тихонько уходить, чтобы потом вернуться еще раз и еще. Глумиться над слабыми ему претило. Хотя он понимал, что это, наверное, оборотная сторона любых войн. Возможно, Двенадцатый тоже созерцал что-то такое. Созерцал и созерцал век за веком, а потом сошел с ума!

– Эй, хотите полуполукровок наплодить? – прикрикнул на своих молодцев Ларт, когда Ветер наткнулся посреди площади на очередную «оргию». Несколько женщин истошно визжали, но их крепко держали за волосы, выкручивая руки и срывая дырявые лохмотья. Одной в пылу яростной страсти оторвали левую грудь, другой выкололи глаз.

– Брать пленных на мясо? – спросил кто-то у предводителя.

– Разумеется! Нам еще победу праздновать! – воодушевленно возвестил Ларт. В насилии он, к счастью, не принимал участия, казалось, ему было неприятно даже смотреть. Но останавливать своих воинов он не торопился. Ларт ненавидел людей, это читалось во всех его движениях, в том упоении, с которым он сжигал деревню. Люди когда-то поступили с ним слишком жестоко… Но раздираемых заживо жертв не интересовали мотивы. Ими правила боль.

Рехи понимал, что не имеет права вмешиваться. Но в тот момент Ларт ему был отвратителен. Если в пылу битвы сердце заходилось от безумного обожания, то теперь его облепила слизь омерзения. Там, среди огня и врагов, Ларт летел на крыльях ярости, бесстрашно воодушевляя свое войско. Рехи летел вместе с ним, наслаждаясь каждым мигом рядом с этой невероятной силой и смелостью. А здесь… Здесь Ларт превратился в падальщика, который деловито грабил разрушенную, сожженную деревню. Он носился меж догоравших шатров, не заботясь о том, кого давит лапами его ящер. Он смотрел, как раненых мужчин поедают заживо проголодавшиеся полукровки, как берут силой измученных женщин.

– Всех не есть! Нам нужны пленники! – только равнодушно командовал Ларт, приказывая захватить как можно больше живого мяса. Их ожидала страшная расправа на пиру. Рехи уже проходил это, ему не хотелось снова праздновать в шатре. Пришлось бы опять сидеть у трона, а потом, чтобы забыться, предаваться плотским утехам в общем сладострастном гуле рядом с содранными скальпами и недогрызенными костями. Рехи никогда не испытывал жалости или сочувствия к людям, но раньше они всегда оказывались во много раз сильнее него. Теперь же он увидел участь побежденных. И вновь вернулась ненависть к Ларту: он вел в атаку, он устроил это бесчинство.

Рехи посмотрел на меч у бедра, он даже не пустил оружие в ход, все уже сделали раззадоренные полукровки. Он лишь сидел, слушая звон в ушах. Теперь захотелось ударить Ларта клинком в незащищенное броней основание черепа. Даже если потом и самому суждено умереть от зубов оставшейся без предводителя стаи хищников.

– Теперь придется жить по-новому. Они еще не понимают, – вдруг выдохнул Ларт, отъезжая на Ветре подальше от дыма. Он уже отдал все нужные распоряжения, и полукровки просто наслаждались грабежом. Деревню приказали уничтожить до основания, и с этим ожесточенное воинство легко справлялось. Ларт спешился, разминая спину, Рехи последовал за ним.

– Вроде как ты и говорил? Грибами питаться и ящерами? – встрепенулся Рехи. Что-то в тоне Ларта выдавало, что ему тоже не слишком нравится происходящее. Хотя свою долю добычи он получил: ему церемонно вынесли из шатра вождя целый мешок золота из древних курганов. И передали молча, без зависти, утверждая, что это для короля от убитого вождя – словом, принадлежит по праву.

– Вроде того, – пробормотал понуро Ларт. – Сейчас будет тяжелее всего. Сначала мы устроим пир, а потом…

Он больше не плевался издевательскими смешками и не раззадоривал своих бравых парней.

– Можно было отпустить людей. Был бы источник еды постоянный. Ловили бы лазутчиков и все такое, – недовольно бросил Рехи. Его все еще навязчиво преследовал давний план. Уж и отряда эльфов не осталось, и деревня та затерялась где-то далеко за северными горами. А мысль по-прежнему казалась разумной. Впрочем, здесь ей никто все равно не внял бы.

– Можно. Но тогда они бы вернулись, – сурово бросил Ларт, отворачиваясь. – И не знаю, сумели бы мы отразить еще одну атаку.

Мимо них промчался, размахивая руками, горящий человек. А за ним с улюлюканьем неслись полукровки, которые специально тыкали в него факелами с двух сторон. Рехи отвернулся, но тут же взглядом наткнулся на иную картину: тощую старуху разрывали на куски зубами, но уже вовсе не от голода – они выплевывали мясо, до того нажравшись до отвала. Они… Полукровки. Или неведомые создания без имен и названия, густая липкая масса, напоминавшая пеструю рвоту, смешанную с песком и кровью.

– Ларт… Тебе не противно? – сдавленно отозвался Рехи.

– От чего? – кинул ему предводитель.

– От всего… вот этого!

Рехи со злости ударил по боку Ветра, ящер недовольно заворчал и взбрыкнул. Ларт усмирил его. Рехи же снова замахнулся, метя уже Ларту в лицо. Он хотел стереть с него неизменную самодовольную ухмылку, но удивился, когда не обнаружил ее. Кулак разжался и повис в воздухе, Ларт же перехватил запястье и притянул к себе, уставившись глаза в глаза.

– Противно. Но иначе нельзя. У них нет других радостей, они празднуют свою победу здесь и сейчас, – прошипел он в самое ухо. Нет, выплюнул! Именно выплюнул, с отвращением и отчаянием.

– Так останови это! – взмолился Рехи. Он вновь поверил, что Ларт его услышит. Предводитель понимал намного больше, чем его оголтелый сброд.

– Нельзя, Рехи. Ты всегда питался кровью… Что тебя беспокоит теперь? Что не так? – напустил на себя беззаботность Ларт. Он помахал своим воинам, гордо вскинув голову, похвалил их, но Рехи понимал, что все это лишь паршивая игра.

– Не так? Все! – ответил он, когда очередной отряд пронесся мимо, таща за собой пленников и пленниц в колодках. Мужчины обещали стать угощением на пиру в честь победы, а что делать с женщинами, Ларт еще думал. Многие предлагали оставить себе рабынь, чтобы родились новые полукровки. Другие считали, что это только разбавит чистую кровь пустынных хищников. Несколько воинов даже затеяли потасовку из-за этой темы, Ларт парой слов разнял их, а потом вернулся к Рехи и негромко ответил:

– Привыкай. Это просто лицо войны, точнее… нет. Лицо – это битва. А это мерзкая изнанка, как потроха. Когда они внутри – ничего не видно, не так и страшно. А стоит вспороть брюхо, выпустить кишки, так сразу смердит. И всегда было так: победитель влетал в сияющих доспехах в захваченный город – вроде красиво, об этом складывали песни в старые времена. А потом… грабил, жег, добивал, насиловал. – Ларт поежился и нервно сглотнул, голос его осип. – И об этом уже никто не поет. Совести не хватает. Поверь мне, Рехи… Если бы люди вторглись в мою деревню, картина ничем бы не отличалась. Только нас съели бы не сырыми, нет, изжарили бы на кострах. Вот и все отличие. Тебе хочется оказаться на вертеле над огнем?

– Нет, – потупив взгляд, ответил Рехи. Он рассматривал свои перепачканные кровью и копотью руки. Они умели только разрушать. Он умел только убивать. Как и все они, выродки разрушенного мира.

– И мне нет.

– Откуда ты знаешь про песни и старые времена? – встрепенулся Рехи: ему являлись сны о прошлом, но остальные-то не встречали Стражей Вселенной с семарглами.

– Я много что знаю, – приподняв уголки губ, ответил Ларт.

– Ты из Последнего Бастиона?

– Много вопросов задаешь, эльф, – оборвал предводитель, хлопнув по плечу. – И не кривись ты. Нас некому судить. Я не имею права на отвращение. Они за меня кровь проливали, они добились цели, теперь они ждут только одобрения.

– А если настанет голод?

Ларт ничего не ответил, только сощурился. Голод… Он знал, что их ждет голод, но пока ничего не говорил своим воинам. Рехи подумалось, что предводитель сам не представляет, как дальше жить. И это отравляет его победу. Но привычка казаться великолепным и умнейшим не велит задумываться о последствиях заранее. Рехи же слишком хорошо знал, что такое голод, боялся его с рождения, боролся с ним всеми возможными способами и теперь чуял его приближение. Перед битвой полукровки не разведали расположение ни других деревень, ни гнезд ящеров. Они кормились долгое время набегами на деревню. Так Ларт правил уже пять лет. Но все изменилось с веселой победой над людоедами.

– Собираемся! Забирайте все, что осталось. Поджигайте, что не можете унести, чтобы больше здесь никто не поселился! – приказал Ларт под конец разграбления. Добра у людей оказалось не так уж много, большая часть уместилась в тюках на широких боках ящеров.

Обратную дорогу Рехи не помнил: он снова привязал себя ремнем к Ларту, привалился к его спине и заснул. И неважно, питал ли он ненависть к предводителю, осуждал или нет его поступки. Он просто устал, и ему опостылели унылые мысли об одном и том же. Прикрывать спину тоже не приходилось: вокруг клином следовал верный отряд всадников, сытых, набравших себе больше всего добычи. Рехи не понимал ценности странных золотых побрякушек. Особенно здесь, в их разрушенном мире. Такое богатство не съесть. Но Ларту оно нравилось.

В деревне, когда войско отдохнуло и большинство поочередно отмылось водой из горного ключа, Ларт объявил победный пир. И там он с удовольствием нацепил на себя все награбленное золото: корону, перстни, тяжелые цепи, чеканные пояса и прочее бессмысленное отягощение. Рехи только поморщился, потому что в свете факелов Ларт слишком ярко сиял от этих украшений.

– Вернулись, значит, – улыбнулась ему Телла. Но Рехи видел в ее глазах жгучую ненависть, хотя на языке переливалась сладость. Она поддерживала заговорщиков, которых Ларт мастерски уничтожил на поле битвы. И закрадывались подозрения, что она все еще вынашивает план восстания. Но ведь правитель вычислил всех недругов!

Рехи подозрительно озирался вокруг, видя в каждом возможного врага, но вскоре плюнул: «Надоело! Разбирайся с этим сам, Ларт!»

Теперь он сознательно потребовал настойку из грибов, которую предводитель милостиво сдобрил несколькими каплями своей крови. Разум затуманился, и Рехи снова окунулся в безумство оргии. Он знал, что Телла ненавидит его, но это не помешало овладеть ее телом, а потом подхватить из общего марева черноволосую подружку предводителя. Сквозь морок Рехи видел колыхание множества тел в танцах и любовных утехах. Но даже тогда он не смог отделаться от омерзения, затопившего его до предела. Он созерцал черные линии мира, опоясавшие все вокруг. И его, его тоже. Рехи видел не оргию, а поле боя, и отблески факелов казались ему огнями сожженной деревни. Забыть об этом не помогали ни ярость борьбы, ни сладость податливых случайных губ.

«Я есмь смерть несущий. Я есмь Разрушитель Миров», – отдаленно донесся незнакомый голос. Рехи не представлял, кому он принадлежит. Ему самому? А может, Двенадцатому или Тринадцатому. Или им обоим, но в разное время.

«Прокляни их! Прокляни их всех и преврати в зверей, которым они уподобились!» – прорезал мысли отчетливый возглас. И Рехи понял, что снова увидел сон о прошлом, пугающий и мрачный. Обычно ему являлись сады, красоты дворца. Но теперь он скитался вместе со жрецом по сумрачным узким улицам тесного города. Замок остался где-то на холме, а вокруг текли помои, которые из дверей и окон выплескивали прямо на голову и под ноги незадачливому служителю Двенадцатого. Он уворачивался и уклонялся.

– Будь ты проклят! Где твоя помощь? – крикнула ему какая-то женщина вслед, и безымянный жрец пониже надвинул на лицо капюшон. Он прислушивался к разговорам горожан. Наверное, специально выбрал самый длинный путь до замка, чтобы донести до короля роптание народа. Рехи понял, что город медленно агонизирует в осадном кольце. Неведомо, сколько прошло времени, но былых великолепия и красоты не осталось. Простой люд выглядел пугающе: изможденный, тощий, шатающийся. Жители бродили по улицам озлобленными тенями, беднота жалась у дверей разоренных таверн, а в зловонных чанах варились крысы и кожаные ремни.

«Ну, Страж Мира ты или не Страж? Помоги, что ли, им», – подумал язвительно Рехи. В таких снах он забывал о собственных бедах, всецело сливаясь с образами далекой эпохи. Они больше не пугали, а после всего увиденного при уничтожении вражеской деревни воспринимались как отдых. Но картины на этот раз представали слишком удручающие.

– Страж Мира! Страж Мира! Попроси за нас у Двенадцатого! – умоляла какая-то женщина, прижимая к груди истощенного, почти синего младенца. Кажется, дитя уже умерло, а мать обезумела от горя. Возможно, она просила воскресить. Но в этом сне Рехи почему-то точно знал, что возвращение к жизни – это один из величайших запретов, одно из ограничений силы. Тайна смерти неподвластна ни Стражам Мира, ни Стражам Вселенной. На что они тогда нужны? Впрочем, их общую бесполезность Рехи уяснил уже давно.

Вот и теперь благостный жрец прошел мимо, состроив скорбную гримасу. Он ни во что не вмешивался, как завещал ему устав культа Двенадцатого.

«Ты ведь тоже умел управлять линиями мира. Да или нет?» – злился Рехи, рассматривая сгоревшие дома вокруг. Небогатый портовый квартал, очевидно, недавно подвергся обстрелу с моря. Где-то у пристани качались обломки кораблей, зиявших распоротыми бортами. Вместе с тяжелыми цепями они создавали преграду для флота пиратов. Под стенами временами что-то шевелилось. Вражеское войско копошилось там, за толстой каменной кладкой. Оно вспенивалось морскими волнами и уходило, как живой отлив. Обрывочные мысли из головы жреца донесли общую картину: город держал осаду уже несколько месяцев. Король оказался слишком нерешителен и слаб, чтобы выступить навстречу проклятому братцу. Союзников не нашлось, казна опустела. Да еще безумие и побег старого адмирала подкосили дух жиденькой армии. Правитель с принцессой и свитой еще неплохо жили на холме в высоком замке, а простой народ, как водится, страдал. Вот и весь сказ.

Толковых приказов никто не отдавал. Все ждали помощи от эльфов, но их короли слишком долго собирали армию. Так старательно тянули время, что уже любой дурак догадался бы: они придут подбирать ценности в разоренном городе и заключать договоры с победителем. Жрец в лиловом балахоне понимал это, но не мог принять такой исход. Он который день сновал по улицам и пытался придумать хоть какой-нибудь план, искал потайные калитки в стенах, чтобы выскользнуть наружу и добраться до вражеского короля. Это казалось ему разумным, он надеялся обезглавить его армию. Но не удавалось.

«Ну так и призови линии мира! Чего ты ждешь-то? Или не для того они… Но для чего вообще тогда?» – недовольно фыркал Рехи, наблюдая нерасторопность своего предшественника. У этих прошлых людей хватало ума только наряды красивые носить да с девушками любезничать.

– Кто здесь? – обернулся жрец. Рехи устрашился, неужели услышал? Но все оказалось проще: вокруг жреца образовалась компания неприятных типов. Они подступили со спины, но не напали, а попытались отвернуть незваного гостя от темной подворотни возле сгоревшего двухэтажного дома.

– Уходи, жрец. Мы знаем, кто ты.

– Уходи, а то хуже будет, – угрожали они ему.

Но жрец еще больше насторожился. Его окружили четверо неотесанных мужланов, они выжидающе смотрели на него, вытаскивая короткие самодельные ножи. От них исходил смрад немытых тел, однако ноздри терзал чужеродный запах, не присущий человеку. Кровь – об этом легко догадался Рехи, проникаясь ощущениями жреца. Последний все еще не понимал. Он был слишком чист душой, слишком предан своему бессмысленному культу. И он верил в людей больше, чем они того заслуживали.

– Что вы… что вы делаете, выродки! – вскричал обескураженный жрец, когда пробился в подворотню, отведя от себя атаку ножа. Пять или шесть фигур обступили нечто темное, лежавшее на земле в груде закопченных обломков.

– Едим! – угрюмо отозвались ему бандиты. – И тебя съедим.

Жрец не желал верить своим глазам.

– Это человек?!

– Человек, – безразлично отвечали ему. – Ну, что ты сделаешь?

Они склонились над телом какого-то бедняка в рубище и с наслаждением отрезали от него куски плоти, заглатывая сырое мясо. На гнилых зубах алели красные пятна. Зрелище привычное для Рехи. Но не для жреца, который застыл на месте.

К реальности его вернул блеск направленных на него ножей. В отчаянном порыве голода они поверили, что одолеют Стража Мира. Они ненавидели его, ярость сочилась из мутных глаз. В полумраке подворотни часть банды жадно обгладывала свежий труп. Четверо обступили жреца со всех сторон и напали единым движением, единым порывом неприязни и жажды убийства. Наверняка обезумевшие твари и его пожрали бы. Но все-таки Страж Мира – не какой-то случайный бедолага.

Мгновение – и засияли яркие линии, прорезавшие воздух безмолвными молниями. Рехи поразился, какие они светлые и гибкие, совсем не похожие на ту мерзость, с которой ему приходилось иметь дело. Впрочем, врагов они уничтожали так же легко и яростно, да еще явно не жгли руки жрецу.

Тела прорезали плети яркого света, разрывая их изнутри, причиняя нестерпимые муки. Линии хлестали смертоносными розгами, жрец же оставался неподвижен. Он не испытывал ненависти. Он верил в то, что свершил правосудие. И вскоре к его ногам повалилось четыре трупа. Остальные бандиты понеслись по улице, но их тоже настигла кара. Теперь вместо одного обглоданного мертвеца на заплеванных выщербленных мостовых распростерлись сразу семь тел, изуродованных, сожженных дотла. Страж Мира стоял над ними, бледный и измученный.

Он окинул тяжелым взглядом проулок, изучая убитых: на кривых зубах еще висели ошметки сырого мяса. Вместо лиц застыли морды хищников, оскаленные, изможденные, заросшие бородами, как шерстью. И тогда жрец впервые научился по-настоящему ненавидеть. Призванный защищать весь мир, он потерял веру в людей посреди зловонного проулка. Он стоял и смотрел на совершенное, не представляя, как жить дальше, как дальше сражаться за это племя, способное на такие бесчинства. Разве заслужили они спасения? Жрец понял, что готов потерять и веру в свой культ. Тогда он опустился на колени, не обращая внимания на грязь.

– Двенадцатый! – прошептал Страж Мира, прижимая руки к груди, голос его постепенно обретал силу: – Прокляни их! Прокляни каждого, кто питается себе подобным! Пусть каждый, кто посмеет вкусить сырую кровь, обратится в зверя, раз не умеет жить по-людски! Прокляни их всех! Прокляни каждого, нарушившего твои запреты!

В безумной страшной молитве Рехи услышал не отчаяние глупого мальчишки с непомерной силой, а увидел картины грядущего: полукровок, которые требовали свежего мяса, эльфов, пьющих кровь людей, которые в свою очередь поедали любого, кто попадался на пути. Почему-то все разучились возделывать землю, выращивать скот. Двенадцатый всех покарал, всех превратил в зверей… и за что? Только за голод.

«Ну… спасибо тебе, Страж Мира. Так-то проявилась твоя доброта? Так-то ты радел за счастье народа, который тебе вверили защищать?» – обрушился на жреца Рехи, но голос его не пронесся сквозь века и никого не образумил. Впрочем, юноша просто защищался. И все же что-то темное и жуткое повисло в тот миг в злополучном проулке. То ли свет тусклого солнца померк, то ли взметнулся посреди штиля ледяной ветер. Что-то подсказывало: Двенадцатый прекрасно услышал обращение. И от этого жреца сковал страх.

«Я есмь смерть несущий, – повторил отчетливый голос. – Я есмь начало и конец. Я кара племен людского и эльфийского за все их грехи! Вы меня таким создали. Я стал мечом правосудия. Я останавливал зло. Смерть – это тоже способ. Проклятье – это тоже расплата».

Голос скрипел и пронзал, разнося по рукам и ногам мучительный холод. Сон изменился, растаял, выкинув наблюдателя в кромешный мрак без верха и низа, как в омуте.

«Я слышу Двенадцатого Проклятого! Не в прошлом, это сейчас! Сейчас!» – ужаснулся Рехи. Тело не принадлежало ему, у него не получалось проснуться. Он непроизвольно призывал Митрия и Сумеречного себе на выручку, его затягивал зыбучий песок темного гласа. Он искал, за что уцепиться в кошмаре на стыке яви и видений. Кошмар реальности и реальность кошмара – все смешалось. В реальности он бы дернулся, попытался атаковать. Но здесь он оказался заперт в собственной голове, захваченной чужой памятью.

– Рехи…

Его кто-то звал. Рехи забыл имена, лишь искал края затягивавшей воронки. Он так не боялся даже в пылу битвы, даже связанный. Здесь же его парализовало, тело не ощущалось вовсе. Чужие голоса вокруг, сотни лиц и судеб, множество линий. Черных, грязных, заметенных пеплом. Ни за одну не удавалось ухватиться.

Чья-то рука решительно сдавила плечо. Рехи вздрогнул: он воочию видел Двенадцатого, какую-то тень без лица, лишь мелькали красными провалами налитые кровью глаза на выбеленном потрескавшемся лице-маске. Облик смерти и разрушений явился к нему. Не существовало способа вернуться или даже зажмуриться, чтобы не видеть горящие холодным гневом алые глаза Проклятого Разрушителя Миров. Но чьи-то пальцы рванули вверх из этой бессмысленно тянущейся ловушки.

– Рехи… Рехи…

Рехи резко вдохнул и вынырнул, неестественно выгнув шею. Он дернул руками и ногами, лягнув чье-то тело, впиваясь в мускулистое плечо.

– Ну ты, эльф… Тише-тише. Похмелье?

– А-ага…

Он снова проснулся рядом с Лартом, Теллой и еще одной девицей. Обнаженные, они лежали общей кучей сплетенных рук и ног, но клыки эльфа все равно приникали к шее предводителя. Как обычно… Да и кому до этого дело? Лучше уж чувствовать под губами теплую кожу, а не тонуть в бесконечной темноте.

Рехи бросило в жар, потом в холод. Голова раскалывалась. Возможно, он перебрал настойки из грибов, так бы объяснил предводитель. Но доморощенный Страж Мира уже смекал кое-что. Он увидел, когда началось разложение, он встретился лицом к лицу с воплощением безумия разрушенного мира.

– Сейчас у всех похмелье, – продолжал Ларт мрачно. Блеснули два горящих синих самоцвета, холодных и настороженных, – его глаза напротив, рядом.

– Я видел жуткий сон, – пробормотал Рехи, зарываясь лицом в шкуру. Взгляд Ларта сквозил неразгаданной мукой, точно и он очутился в своем личном кошмаре. Все он понимал, как догадался Рехи. Еще тогда, в разоренной деревне прочувствовал: после обжорства всегда наступает самый лютый голод.

– Это был последний пир. Но им об этом не стоит знать, – сипло вздохнул Ларт.

– Может, не нужен был пир? – отозвался Рехи, отлипая от заветной шеи, где билась жилка. Ларт снисходительно потрепал по макушке и ответил:

– Нет, нужен, – он вновь помрачнел, обращаясь больше к себе: – Иначе они бы поняли уже сейчас, что настают тяжелые времена. Им придется научиться работать. Не грабить, но выращивать что-то, разводить ящеров, охотиться на пустошах. Я думал, что королем быть тяжело. Но раньше это было просто. Пять лет… Разве это срок? Пять лет мы грабили – сначала деревню эльфов, потом деревню людей. Но что теперь?

Ларт перевернулся на спину и устало прикрыл глаза. Он не надеялся на понимание, Рехи же предложил:

– Разве ты не можешь послать разведчиков на ящерах? Наверняка где-то еще есть деревни.

– Есть. Где-то. Но мы не знаем где. И новые деревни – это новые битвы. Если разорять так каждую, то нас самих перебьют рано или поздно. Люди так же мстительны, как и мы. Нужно научиться разводить ящеров. Да… Настают голодные времена. Но им пока не надо об этом знать. Рано.

Ларт погладил по голове сопевшую во сне Теллу. Он все еще не видел в ней никакой опасности. Рехи же проверил на всякий случай, спит ли девушка. Показалось, что она подслушивала. Но либо она и правда спала, либо слишком искусно притворялась.

– Ладно, пора вставать, – вздохнул Ларт и потянулся. Так наступил первый день новой эпохи, злой новой эпохи для затерянной в песках жестокой деревни.

В целом день прошел спокойно. Еще не схлынула радость, еще никто не задумывался о будущем. Но вот настал новый день, а за ним еще один… На Рехи накатывало уныние, вернулась подозрительность. Возможно, он заразился от Ларта, который хоть и строил множество планов, но не верил в их осуществление. Да еще Рехи боялся теперь спать, он не желал снова оказаться в ловушке, в пустоте лицом к лицу с Двенадцатым Проклятым.

В деревне же после победного пира на какое-то время воцарилась радостная сытость. Рехи впал в сонное оцепенение, потому что каждый день тянулся для него бесконечной пыткой. Разведчики несколько дней оставались в деревне, не давая шанса сбежать. Ларт повсюду таскал за собой, как мелкого ручного ящера. Рехи с тоской глядел на красный огонек Разрушенной Цитадели. Лучше бы он принял свою участь, а то теперь повис в пустоте.

Если Митрий и вел на верную смерть, она стала бы более осмысленной, чем такая жизнь чужака и слуги. Порой казалось, что тело медленно гниет. Или это душа разлагалась. Рехи не слишком-то разбирался в таких вопросах, но верно чуял мерзость вокруг. Еще он с сожалением понимал, что вряд ли найдет Лойэ. А если и найдет, то она не примет такого труса, как он. Разве чем-то иным объяснялось его пребывание в деревне полукровок? Хотя Рехи все еще не смирился с такой участью. К тому же что-то витало в воздухе, что-то нехорошее, пахнущее пеплом и серой.

Прошло несколько смен красных сумерек, потом несколько недель, в течение которых постепенно испарялась радость от оглушительной победы. Полукровки не знали, чем себя занять. На приказы Ларта готовить плантации для грибов и делать загоны для ящеров реагировали недовольством. Они не понимали, зачем им все это. Они привыкли к звону стали и легкой добыче. Но вот последнего пленника доели, и на еду пустили и несчастных рабынь, с которыми вдоволь поразвлеклись. А потом принялись переругиваться, не понимая, кого разводить и как сажать колючки-грибы.

Красные сумерки сменялись плотным мраком. И так изо дня в день. Прошло еще некоторое время, еда иссякала, и в деревне попался первый преступник, который в пылу ссоры убил и сожрал своего же товарища. Ларт показательно казнил его, объясняя, что нельзя поедать своих, только если уже мертвых, которые отправились на «вечный пир». Ларт все говорил и говорил, а Рехи не верил. Народ тоже больше не верил королю.

Полукровки мыслили просто, почти так же, как эльфы. Да как и все… Никакие слова не убеждали голодную толпу. Они пробовали есть грибы, но не дожидались их созревания. Несколько глупых воинов отравились насмерть, другие начали роптать. Выяснилось, что предводитель не разбирается в том, какие грибы опасны, а какие годятся в пищу. Так же дело обстояло и с ядовитыми мелкими ящерами. Вскоре Ларта призвали сначала самому пробовать такую еду, а потом уже давать народу. Гомон недовольных сгущался по вечерам в шатре короля.

Рехи при всех этих сценах стоял рядом, мысленно костеря каждого полукровку, который орал громче остальных о несправедливости. Какой? Ларт самолично уже давно жевал мелких ящеров, старательно не преступая собственные новые законы. Рехи же доставалась кровь рептилий и чуть-чуть крови Теллы и короля, чтобы эльф не «замерз» окончательно. Хотя его все чаще мутило и шатало от голода. Он уже потерял счет дням. Битва осталась в сознании расплывчатым пятном. Это случилось давно… Очень давно.

«Я совершил ошибку. Надо было отправляться к Цитадели», – думал Рехи, мысленно призывая Митрия. Но тот не приходил, ведь он сам отринул посланников рока. Он отказался от жизни скитальца, когда ему явился проводник, но с каждым днем над деревней нависала неизбежность катастрофы.

Положение Ларта было непростым. Все больше его бывших приспешников желали видеть его мертвым. Воздух пропитался новыми заговорами, хотя особо недовольных быстро научились поедать. Когда Ларт принял такое решение, полукровки с небывалым рвением начали доносить и наговаривать друг на друга, чтобы получить сочный кусок мяса из тела мнимого предателя. Ларт старался разбираться, но в нем кипела ненависть, нарастало презрение к собственным подданным. Часто он срывался на Рехи, однако никогда не отвешивал ему незаслуженных оплеух.

– Плохо дело, никаких деревень вокруг нет, – вскоре доложили королю отправленные в разведку всадники. Обветренные лица пожелтели от голода.

– Скоро придется съесть наших ящеров, – угрюмо отозвался другой.

– Нет! – вскочил с трона Ларт, болезненно подавшись вперед, но одернул себя и твердо заявил: – Нет! Ни в коем случае. Эти ящеры – редкость. Других не будет. Без них мы вернее погибнем. Они приручены с рождения! Они почти разумны. Нужно найти гнездо диких ящеров, так мы сможем охотиться и добывать мясо.

– Есть гнезда мелких ящеров, но у многих ядовиты как слюна, так и мясо, – объяснил верный товарищ Ларта, тот самый, который вел в бой второй фланг. Он совсем зарос бородой, но она не скрывала исхудавшее лицо.

– Народ требует теплой человеческой крови, – отозвался другой разведчик.

Рехи сидел подле трона, слушая звон в ушах. Даже если бы нашлись гнезда ящеров, он бы долго не протянул. Рехи уже ощущал, как застывает его вязкая эльфийская кровь. Вот что испытывал чудик, который призывал не нападать на людей. Но он хотя бы добровольно убивал себя.

Рехи все чаще просил Ларта поделиться влагой из заветной жилы на шее. Но предводитель отказывался более настойчиво, чем обычно. Ему тоже не хватало сил, чтобы еще делиться с кем-то. Он исхудал и осунулся, могучие мускулистые плечи сузились, а Рехи и вовсе превратился в кожаный мешок с костями и запавшей грудью. Наверное, прошло много недель после битвы. Мысли текли вяло, Рехи все чаще не мог определить время суток, а еще путал события своего прошлого и прошлого из снов. То ему казалось, что до пленения в деревне он был жрецом в лиловом балахоне, то Лойэ ему представлялась принцессой. То смешивались картинки из бессмысленных снов и кошмаров, которые не несли уже ни предсказаний, ни знаний.

– Голод – это самое страшное. От голода замерзают, – бессмысленно бормотал Рехи, прижимаясь к теплым телам – то Теллы, то Ларта. Его не интересовало, кто рядом, он лишь мечтал согреться. Но холод съедал его изнутри. Да еще теперь постоянно виделись изматывающие картины черных линий мира.

Рехи не находил в этом ужасе никакого замысла или высшего испытания. Он уже всей душой ненавидел недальновидного, слишком самонадеянного Ларта, отчего лелеял надежду в скором времени вдоволь напиться желанной крови, даже если это оказалось бы последним личным пиршеством. Потом его наверняка съели бы оголодавшие полукровки.

– Тепло… Мне нужно тепло, – вздыхал Рехи, говоря по большей части с самим собой. Ларт тоже истратил свой запас красивых речей, все больше сидел на троне, подперев кулаком лоб, и напряженно соображал, как жить дальше. Да ничего так не надумывал, не помогали ему каменья и золотые цепи. Только под конец дня сползал под трон на шкуры, а Рехи тихо сжимался у него в ногах. Снов больше не было, вообще никаких.

– Я не думал, что они будут так тупы, – тихо вздыхал Ларт. – Они не умеют даже охотиться. Только грабить.

– Есть… Я хочу есть, – бессмысленно бормотал Рехи, пытаясь впиться в шею предводителя, но тот отталкивал от себя. Изголодавшееся дикое создание теряло остатки разума. Они оба дошли до предела, до горького исступления. Не король и не странник, просто двое глупых мальчишек, которые на самом деле никем не умели управлять.

Однажды утром Рехи попытался выбраться из деревни, но он так ослаб, что едва доплелся до забора, а там прислонился к камням. За границей деревни недовольно ворчали рептилии, ящеры стали еще более злобными, чем раньше: им тоже не перепадало свежей еды. Но эти твари как-то умели прокормить себя сами. На них не действовали яды.

«Правильно, ящеры умнее вас, а вы что? Сначала паразитировали на захваченной деревне эльфов, потом на деревне людей. А что теперь? Ничего не умеете, даже кочевать», – со злостью думал Рехи, упираясь лбом в валуны заграждений. На стенах сидели сторожа, но они уже никого не высматривали.

Тем временем в деревне нарастал неразборчивый гул обезумевшей толпы.

– Что там происходит?! – прорезал воздух отчаянный возглас. Несколько верных предводителю всадников побежали к шатру Ларта, но еще мгновение назад казавшиеся сонными сторожа вскинулись и напали на бывших товарищей со спины. Кинжалы вонзали меж лопаток, резали горло – кому как оказалось сподручнее. У Рехи все двоилось перед глазами. Но он четко отметил с холодной обреченностью: «Вот и началось». А подобрать слова для описания происходящего не сумел.

– Тащите эльфа в шатер к его покровителю! – хохотнул кто-то над ухом. Рехи уже присматривался к трупам, надеясь полакать из разорванных шей хоть немного свежей горячей крови. Так бы ему хватило сил на побег. Любой ценой! Но его подхватили под мышки, крепко приложив головой о забор. Он слабо дернул руками и ногами, но обвис, как кожаный мешок.

В шатре же творилось что-то невообразимое. У входа лежали бездыханные тела верных стражей Ларта, которые обычно не пускали посторонних. А возле трона сам король в растерянности взирал на народ. Нескольких его всадников поставили на колени, заставляя клониться к земле. В их же ряд бросили и Рехи. Часть бывшего ударного отряда примкнула к бунтовщикам. Как тогда в битве: разделились на два фланга, на два лагеря.

– Что вы делаете? Чего добиваетесь? – слабо пытался увещевать Ларт. Рехи отметил, насколько же жалок предводитель. Вся самоуверенность пропала, остался такой же, как и он сам, потерянный пустынный житель. Только с золотой короной на сальных белых патлах. Но она уже не служила символом власти. Блеск золота гаснет под патиной, победы забываются быстро, а голод остается неизменным правителем. И если с ним удается договориться, то держится и король. Ларт проиграл в битве с господином Голодом.

– Хотим свежего мяса! Мяса! – орала на разные голоса озверевшая толпа.

– У вас есть мясо! Ящеры – тоже мясо, – отвечал им Ларт, пока его верных людей связывали и пожирали. Прямо там, в шатре. Рехи стоял на коленях, прибитый к земле, и не видел толком ничего. Мир для него слился в единый рев негодования.

– Жесткие! Хотим человечины!

– Нет человечины! – восклицал Ларт, а сам пятился к трону и пытался нащупать меч. Он бы предпочел умереть в бою, а не стать чьей-нибудь закуской. Он сам научил подданных пожирать заживо пленников и даже полукровок, сам взрастил в них эту жестокость. И теперь боялся, страшно боялся. Рехи даже злорадствовал.

– Ты нарочно это сделал! Нарочно, чтобы мы голодали и слушались только тебя! – прорычал ему в лицо косматый разведчик. Вернее, уже командир. В битве он вел за собой второй фланг, но теперь явно рвался на роль главаря. Будто от смены власти разрослись бы сады с неведомыми мясными плодами.

– Что нарочно?

– Приказал нам разрушить деревню, приказал…

– Я нарочно? Да что ты знаешь?

– Не слушай его. Он теперь здесь никто, – вдруг донесся слишком знакомый мелодичный голос. Обычно тихий, теперь он переливался нотками торжества. Через толпу воинов легкой походкой выскользнула… Телла.

– Я предупреждал! – выдохнул Рехи. Он все понял, еще когда девушка «случайно» подвела его на расправу к стражникам. За время голода ей и горстке выживших заговорщиков удалось настроить большую часть деревни против короля. Близость к правителю отводила от нее подозрения, она всегда маячила где-то неподалеку. Но оказалась хитрее Ларта. Хотя вряд ли умнее. Разве она предлагала разумное спасение от голода? Рехи сморщился: слетели все личины, он находился в деревне жестоких дураков, кровожадных дикарей. Двенадцатый через века покарал их, отняв умение размышлять и обратив в подобие зверей.

– Безумная баба! Ты не сможешь управлять ими! – исступленно воскликнул Ларт. Он попытался замахнуться на Теллу клинком, но в тот миг кто-то ударил его сзади рукоятью меча. Его оружие полетело вниз под ноги гогочущей толпе. Ларт бессильно опустился на колени, когда его ударили по ногам. Телла же скривилась и приблизилась к нему, а потом длинным пальчиком самодовольно поддела корону и медленно возложила себе на голову. Она злорадно протянула:

– «Баба», «безумная», «не смогу». Знаешь, Ларт, я слышала эти слова с рождения. Но раз за мной пошли, то не значит ли это, что твое время истекло? И твоего шута!

Она злобно уставилась на Рехи, и тогда его кинули вперед, подгоняя к Ларту. Запястья низложенного правителя уже стягивали тугими веревками. Их потащили к столбу, удерживавшему шатер, и связали там спина к спине. Кинули на то же место, где когда-то сидел вражеский лазутчик. Лучше бы Рехи ничего не узнал от него, лучше бы не пытал. Впрочем, предлог для бунта рано или поздно нашелся бы.

– Но я же… я же все для вас делал! – дрожащим голосом прошептал Ларт, уставившись прямо перед собой. Он уже ни к кому не взывал. Величественный всадник погиб, даже если в этом сраженном существе еще теплилась жизнь.

«Не показывай им свою слабость!» – мысленно просил его Рехи, заметив, как переменился опальный король. Не осталось ни самоуверенности, ни смелости. Незамеченный заговор, потеря власти – это все ему только предстояло осмыслить. Да и стоит ли о чем-то думать в короткое время перед казнью? Рехи лишь раззадоривал себя яростью, чтобы не взвыть от жгучей несправедливости мироздания. Зря он отверг помощь Митрия, зря не согласился продолжать путь. Видимо, исход везде один – смерть. Но Рехи по-прежнему не принимал ее неизбежность.

– Мы съедим их на пиру в честь моей коронации! – возвестила всем Телла и устроилась на троне, закидывая ногу на ногу. Ответом ей послужил оглушительный рев полукровок.

Голод предательства

Подогнутые ноги затекли, в лопатки сильно врезался толстый шест, к которому Рехи был привязан. За спиной слышалось рваное дыхание Ларта. Он глотал воздух, как утопающий. Рехи это раздражало. Еще недавно он видел бесстрашного предводителя, который во время битвы сметал все на своем пути. Еще недавно Ларт нависал беспощадной тенью разорения над вражеской деревней. И вот он сник, когда познал предательство. Он был раздавлен, растоптан.

Рехи чувствовал сильную дрожь, которая колотила опального короля, потому что их запястья связали одной веревкой. Две ритуальные жертвы на съедение. Последний пир. Точно последний. Вряд ли Телла настолько отупела, что не понимала этого. Нет, она просто мстила. Хотела в гибельном порыве получить сполна наслаждения за свою искореженную жизнь. А для Рехи мотивы отступали на второй план, его сжигала ярость с привкусом обиды на такую кривую-косую судьбу. Он исступленно бился затылком о столб, временами хрипло бормоча:

– Я тебя предупреждал, предупреждал!

– Этого не может быть… Они одумаются, – отзывался Ларт, но тихо, неуверенно, уронив голову на грудь. Оба понимали, что никто уже не одумается, полукровки нашли очередное «великое зло». Раньше таким злом представали люди, эльфы, дикие ящеры – все естественные враги. А когда их победили, пришлось искать новых. И вот нашли. Если нужны враги, то они всегда отыскиваются быстро. Легко же поставить на первого встречного клеймо и вновь утолять борьбой неиссякаемый голод ненависти. Найти виноватых просто, когда есть вина, лежащая на всем мире.

Ларт в свое время умело управлял этой жаждой разрушения, пропитавшей толпу отбросов и изгоев. Но любая сила рано или поздно обращается против создателя. Это познали на себе Тринадцать Проклятых, об этом предупреждал Сумеречный Эльф, от этого стенал Митрий. Вот только где их всех теперь носило? Где? Да хоть бы Двенадцатый прилетел темным разрушающим вихрем – это оказалось бы хоть каким-то исходом. Сломало бы бесконечную неопределенность ожидания. Время до утра тянулось непростительно медленно, скручивая нутро страхом и беспомощностью.

– Они одумаются, одумаются! – как заклинание повторял ополоумевший Ларт. Содранная кожа, оболочка с кровавыми ошметками – вот и все, что осталось от «сиятельного короля». Жалкая полутень, призрак.

– Съедят нас, ты сам их научил, – жестоко бросил Рехи, растаптывая очередную пустую надежду Ларта. – Ты сам разрешил им поедать своих мертвецов. Ты теперь павший король, радуйся. О да, радуйся! Ты хотел славы и богатства? Хотел красоваться перед всеми, а, Ларт? Получай! Мы будем красиво хрустеть на зубах, когда нас пожрут заживо. Это тоже была твоя идея!

Рехи не знал, откуда в нем взялось такое красноречие. Он уже давно хотел высказать Ларту все, что скрывал и утаивал, опасаясь за свою шкуру. Он выплевывал и выплевывал слова, а с растрескавшихся губ срывались капли яда. Предводитель сначала слабо отнекивался, а потом просто замолчал и съежился. Он нащупал пальцы Рехи и попытался сжать их, то ли чтобы приободрить, то ли чтобы выкрутить и причинить боль за жестокие слова – голод затуманил способность понимать.

– Эй… Эй, туша! Ларт, ящеры тебя раздери! – позвал его Рехи, уже не скрывая своего отношения за мнимой любезностью. Вновь вернулась стойкая убежденность, что все беды исходили от Ларта, с первого дня пребывания в деревне.

– Чего… чего… – бормотал предводитель бессмысленно.

– Я тут умирать не намерен. Или ты хочешь, чтобы Телла сожрала сегодня вечером твои потроха? Еще, пожалуй, откусит сначала нам мужскую гордость. В отместку за ночи с ней, – фыркнул Рехи. Он отчаянно будил себя, отодвигал сонное оцепенение. Он всегда жил, выживал – назло, назло всем.

– Что ты предлагаешь? – прошептал Ларт, откидываясь назад. Теперь они соприкасались затылками, на которых запеклись окровавленные пряди волос. За время короткого плена их успели избить ногами и пару раз приложить головой о столб. Каждый желающий получил свое право наделить их ссадиной или синяком. Отбитое мясо готовили к поеданию.

Рехи не мирился с такой несправедливостью. Даже если голод лишил последних сил, сознание проясняла смертельная опасность. Не впервой его кто-то мечтал съесть. На пустошах все так было устроено. Да и везде, наверное. Хотя, где это «везде»? Раньше существовала только деревня. Она стала их крепостью, а ныне – западней. На ней сошелся весь мир, все древние силы прокляли ее. По крайней мере, так хотелось Рехи. Он мечтал больше не видеть омерзительных склизких линий мира, которые постоянно клубились над «крепостью» полукровок плотной воронкой и вызывали дополнительное отвращение. Лучше бы и впрямь Двенадцатый обрушил на свихнувшихся свой гнев…

– Давай веревку перетирай! – шепнул Рехи. Он почти забыл, каково это – командовать и направлять. Но даже в страшные мгновения исчезающей надежды на спасение это оказалось приятным.

Ларт попытался, потянув запястье Рехи назад. Несколько раз он неуверенно пошевелил тугими веревками вдоль столба, ерзая всем корпусом и больше мешая самому себе. Как будто раньше не освобождался от пут! Или успел позабыть? Наверное, уже отвык.

– Не могу… – выдохнул опальный король. Он просто не находил сил сопротивляться, и мощь ушла из крепких рук. Как будто без короны на бестолковой голове уже и жить не стоило! Как будто лучше всего стать чьим-то лакомством.

– Слабак! – шикнул Рехи. – Сейчас, обожди.

Битва, команды – в этом Ларт не ведал равных, а вот навыки выживания любой ценой подрастерял. Зато в Рехи они проснулись с новой силой. Он улучил момент, когда в шатре не осталось сторожей, извернулся, почти вывихнув плечи, и вцепился в веревку острыми зубами, принимаясь грызть ее и терзать. Ларт хотел последовать его примеру, но широкоплечему телу не хватило гибкости. Может, он и отощал, но скелетоподобный эльф оказался проворнее.

– Все, – вскоре выдохнул Рехи, выплевывая обтрепанные волокна. – Пробуем еще раз.

– А что потом? – бесцветным тоном спросил Ларт. Рехи дернулся вперед, желая с силой боднуть отчаявшегося предводителя для прояснения мозгов, но только ударился лбом о деревяшку.

– Потом еще и еще. Не сдаемся, потом еще и еще… Пока не сбежим. Пока не дойдем, – в запале отвечал Рехи, сбивая дыхание. Он действовал как во сне, не чувствуя полностью реальность происходящего. Боль тоже притупилась. Даже когда он изранил десны, даже когда запястья покрылись кровавыми подтеками и лоскуты содранной кожи висели на плечах. Все равно эти мучения не шли в сравнение с агонией, которую испытывали пожираемые заживо.

Уж слишком отчетливо Рехи помнил, как захваченных пленников растаскивали всей стаей по кускам. На земляном полу потом оставались содранные скальпы, иногда огрызки пальцев с ногтями. Зато глаза поедали в первую очередь, обычно они лопались на зубах опального короля. После таких воспоминаний Рехи еще усерднее заработал руками, перетирая веревки.

– Да, вот так.

Ларт все-таки оживился, но его участие все равно было недостаточным. Он то скулил, то тихо рычал, но у него что-то сломалось внутри – глубже разума, глубже воли. Рушился его мир, дело всей его жизни растоптали и смешали с грязью. Прежнего Ларта не осталось, а нового Рехи еще не знал и постепенно проникался к нему отвращением: он не хотел наблюдать медленное гниение того великолепного страшного существа, которым король когда-то был.

«Если продолжит ныть, убью его», – решил про себя Рехи, когда веревки наконец-то поддались и лопнули. Сильные руки дернулись в разные стороны. В пальцах появилось желанное покалывание. А до того конечности онемели и заледенели, ощущались чем-то лишним и почти чужеродным. К счастью, сторожа все еще не возвратились.

– Выбраться бы теперь, – недовольно пробормотал Рехи, потирая запястья. Он планировал дождаться смены стражников, выпить одного или двух, а потом бежать. Иначе не хватило бы сил: все еще сильно шатало, мысли едва удерживались в голове, каждое слово приходилось тщательно осмысливать, а на ноги и вовсе не получилось встать. Но жажда жизни пересиливала изможденное отупение.

На крайний случай оставался он. Да, именно он – Ларт. Его кровь мигом оживила бы, вернула бы ногам былую прыть. Так почему Рехи медлил? Неужели и впрямь мечтал вытащить их обоих? Неужели и впрямь привязался к этому уничтоженному царьку? Ларт того не заслуживал. Рехи метался между противоположными желаниями – спасти и сожрать. Оба варианта выглядели по-своему прекрасными. Особенно в истощенном голодом сознании.

– Солнце на голову!.. Стражники, – встрепенулся Ларт. Он успел сделать вид, будто они с Рехи все еще крепко привязаны. В шатер вошли трое с копьями наперевес.

– Что расшумелись, мясо? – фыркнул один из них и ткнул Рехи под ребра древком, вышибая воздух из костлявой груди.

– Не твое дело, – отозвался в тон ему Ларт и неуловимым движением схватил Рехи за запястье. Сигнал оказался предельно понятен.

Ларт первым дернулся вперед, повалив одного из стражников. Двое других замахнулись копьями, но Рехи успел среагировать: он вцепился в древко, отвел от себя острие. Дальше все происходило, как в бреду. Где-то мелькнула чужая шея. Одним прыжком тело бросилось к источнику пищи, Рехи забыл о втором уцелевшем враге. Но им уже занялся Ларт, перехватывая копье.

Рехи же ничего больше не замечал и ни о чем не думал – он ел! Вернее, пил. Жадно выхлебывал кровь из шеи стражника, парализуя его эльфийским ядом. Рехи казалось, большего наслаждения он не испытывал, хотя прошлое вообще расплывалось неясным пятном, как и осознание себя, каких-то там великих целей и миссий.

Клыки резали плоть, вспарывали кожу, добираясь до лакомства. Кровь заливала лицо, брызгала в глаза, стекала по подбородку. Приходилось одергивать себя, останавливать, да еще на плечо вовремя легла ладонь Ларта. Он все-таки немного очухался и тоже успел закусить бывшим союзником. Уже догадывался: путь предстоял неблизкий. Или этот недоумок еще надеялся вернуть власть? Рехи уже ни за что не остался бы. Он и так сто раз предал Лойэ за то время, которое просидел подле трона. С каждым днем она ускользала от него все дальше и, вероятно, не очень-то хотела, чтобы ее нашли. Или нет? Лойэ – еще один призрак прошлого. А в настоящем осталась только деревня уродцев.

– Есть секретный ход. Но они заперли всех наших ящеров, – сказал Ларт, нахмурившись.

– Показывай ход, – кратко бросил Рехи. И ему понравилось перекатывать во рту эту фразу, четкую, ясную, без единого намека на подобострастие. Ларт теперь не имел никакого права командовать «своим эльфом». Они оба стали пустынными странниками.

– Я без Ветра не уйду! – запротестовал Ларт. Да, хорошо бы они помчались через всю пустошь на Ветре, да наперегонки со свистящим в ушах ветром. Но Рехи вспомнил, что видел незадолго до пленения: ящеров ловили, стреноживали и связывали.

– Уйдешь. Ящеров заперли, чтобы всадники не подняли мятеж.

– Вот как… – выдохнул Ларт. Лицо его тут же потемнело, складка между бровей стала еще глубже. Раньше он всегда важно хмурился, не переставая в то же время улыбаться. Теперь же весь вид его показывал, что опальный король попал в серьезную передрягу. Они с Рехи одинаково не представляли как выбраться. Но все-таки двинулись прочь из шатра, осторожно выглядывая через проделанную прореху.

– Придется без Ветра, – заключил Рехи.

– Но пойми… он – единственный, кто мне еще верен. Кто дорог, – голос Ларта неприятно дрогнул.

– Ничего, я тоже Лойэ потерял. Отчасти благодаря тебе. А она не ящер, – отчеканил Рехи. Он не привык искать виноватых, но теперь пребывание в деревне представало мучительным кошмаром. Куда более долгим, чем те семь дней болезни после отравленного клинка бедовой возлюбленной. Лойэ не напоминала полупрозрачную Мирру из видений, но она никогда не стремилась пленить или привязать к себе.

– Мы хотя бы посмотрим! – почти взмолился Ларт. И почему-то захотелось уступить, хотя тайный лаз на случай срочного отступления находился в противоположной стороне. Именно благодаря ему Ларт в свое время отвоевал поселение у эльфов, когда пробрался со своими лучшими воинами.

Еще недавно все они сражались бок о бок против общего врага, а теперь их тоже пленили и изувечили свои же. Тех, кто остался верен королю, уже отправили на съедение, прямо на глазах у Ларта. Уцелевших посадили в клетки и потихоньку отрывали от них разные части тел. Первыми у всех отрубили ноги, пустив на корм голодающему поселению.

– Ларт, Ларт… вытащи нас!

Сквозь прутья протискивались грязные руки, мерцали расширенные глаза. Рехи не обращал внимания на поверженных всадников. Ларт же морщился и вздрагивал, закусывая губы. Зря они пошли этим путем, скользя меж шатров по узким тропкам.

– Вечный пир ждет вас, – только бессильно выдыхал опальный предводитель, пока пробирался мимо ряда грубо сколоченных клеток.

Обычно в них держали добычу – пленников из людских и эльфийских деревень. В них царил стойкий запах крови и смерти. Бывшие всадники подползали к решеткам, корчась от боли в изуродованных культях. Они молили о спасении, но у беглецов не хватило бы сил сбить замки и спасти хоть кого-то.

Наверное, Ларт и хотел бы найти союзников понадежнее, чем истощенный эльф, да сам же ввел закон об умерщвлении калек. Безногие и полубезумные пленники были бы для них обузой в долгом пути. Да и оставался ли у них с Лартом этот общий путь? Рехи надеялся сбежать из деревни, чтобы снова отправиться к Разрушенной Цитадели, вернее, сначала поискать Лойэ. Или как уж там сложится… А вот чего добивался Ларт, пока они шли рядом, бесшумно, след в след? По крайней мере, он еще не сдался и двигался вперед.

Вскоре они выбрались к пещере, в которой были заперты непокорные рептилии. Слишком умные для тупорылых созданий пустоши, они почуяли, что с хозяевами случилось неладное, поэтому никому больше не подчинились. Рехи смутно вспоминал, что пиками и факелами их кое-как загнали в заточение, некоторым перебили лапы. После утоления голода голова его соображала немного лучше, разрозненные события выстраивались в последовательные цепочки, фрагменты единой картины. И выводы напрашивались крайне неутешительные. Шанс отправиться куда-то верхом выглядел ничтожным.

– Ларт… Ларт… – пробормотал Рехи. – Уходим отсюда! Нам нечего здесь ловить!

На каменистой площадке перед пещерой бился и кидался в разные стороны связанный веревками ящер. И в переливах его толстой шкуры, в мощных лапах, в лобовых наростах безошибочно угадывались черты знакомого скакуна предводителя, верного, незаменимого в битве. Рехи в какой-то мере привязался к этой твари, но все же не воспринимал ящера как равного. А вот Ларт…

– В-ветер… – сорвалось с губ предводителя. Он застыл на месте. И повезло, что стражники занимались беснующимися ящерами. Кулаки Ларта сжались и задрожали. Он едва не кинулся вперед на верную смерть, Рехи рывком схватил за запястья и выкрутил за спину его руки.

– Мясо! Будет много мяса! – радостно приговаривали сторожа.

– Ветер! Там мой Ветер! Его нельзя бросать! – скулил и метался Ларт, пытаясь освободиться. Рехи же стремился увести его, направить к заветному лазу. Открытую площадку стерегли зоркие лучники, которых Телла выставила возле пещеры. Попытка освободить воинов или ящеров означала неминуемую смерть.

Рехи понимал все четко, без эмоций. В те напряженные мгновения нельзя было думать ни о чем, кроме побега из деревни. Гадкая и опасная ситуация – вот и все. Но для Ларта происходящее несло куда больше боли.

Ветер оглашал площадку утробным рыком, который переходил в обиженный вой. Он словно звал хозяина, просил объяснить, почему творится несправедливость. Ветер привык получать лучшие куски, нестись вперед во главе войска, но уж точно не сидеть в цепях. А теперь его вывели из пещеры явно со злым умыслом… Рехи все понимал, но не говорил об этом Ларту.

А тот не верил, вздрагивал и выискивал способ помочь своему боевому товарищу. В тот миг они слились в единый образ муки. Но Рехи не испытывал сочувствия, он только злился, понимая, что так их заметят. Ларт все не хотел уходить, загребал ногами песок. Одновременно Ветер поднимал лапами пыль, бил хвостом, стремясь извернуться. Но на него взгромоздилось сразу трое полукровок и не ради того, чтобы объездить непокорное создание. Несколько воинов прижали опасный хвост, двое подрубили передние лапы, отчего ящер упал на грудь.

– Ветер! – сдавленно выдохнул Ларт едва не плача, когда его верный друг понял бесполезность сопротивления и бессильно заскулил. Он втягивал воздух ноздрями и, кажется, чуял, что хозяин рядом.

– Пусти меня! Пусти, изверг! – шипел Ларт, но Рехи оставался непоколебим. Он только посоветовал:

– Не смотри.

Хотя поздно: Ларт как раз повернулся и встретился взглядом с Ветром, когда клинок одного из стражей перерезал ящеру горло. Брызнула темная едкая кровь, окропляя горький песок. Последние стоны существа, напоминавшие жалобный плач, стихли; глаза хищника расширились и померкли.

И Ветра не стало.

– Ветер… – только охнул Ларт. Его трясло. Крупная дрожь выламывала руки и подкашивала ноги, мешая передвигаться.

– К лазу! Скорее! – только прорычал Рехи, кое-как поднимая опального короля. Пустынные жители не привыкли слишком долго убиваться над погибшими. В конце концов, он тоже многих терял. И когда его прошибала дрожь, когда с него слезала кожа от горечи, никого не оказывалось рядом, поэтому он не научился поддерживать или сочувствовать.

Да, как-то раз Лойэ всхлипывала у него на груди после смерти отца, так они и сблизились. Но с девушками все выглядело проще. Ларт же с первой встречи казался сильным, и проявить сочувствие означало сделать его окончательно жалким. Поэтому Рехи упрямо двинулся к лазу, пока Ларт слепо плелся следом. Пальцы эльфа плотно сжимались на его безвольно повисшей руке.

– Ветер… – только бормотал он временами. – Последнего лишили! За что?!

Перед глазами Рехи все еще стояла жестокая сцена казни. И по спине от этого тоже пробегали мурашки. Смерть – это смерть, со всеми рано или поздно случается. А вот церемонную спланированную казнь довелось лицезреть впервые. И это не нравилось, и это сбивало, как и принуждение к пыткам в шатре. Что-то из прошлых времен, что-то очень-очень злое и неправильное. Не охота ради пропитания, а именно месть. «Ты расплачиваешься за то, что делал! Ты сам превращал их в чудовищ!» – хотелось бросить Ларту, осыпать его свежие раны песком. Но Рехи плотно сжал зубы, настолько, что длинные клыки выступили над нижней губой.

– Мы должны… добраться до арсенала! – оживился Ларт. Оцепенение прошло, его сменила злость. Рехи обрадовался такой перемене. Скорбь убивает, предлагает последовать по проторенной тропинке за тем, кого оплакивают. Зато гнев привязывает к миру живых. И лучше уж яростно биться, чем молча принимать свою судьбу.

– Веди, – кивнул Рехи. Он не до конца изучил деревню, но примерно помнил расположение шатров. Оружие хранилось где-то возле кузницы. Вернуть свои прежние мечи они не надеялись, но на первое время хватило бы и самого плохонького.

– Почти дошли, – прошептал Ларт.

«Мерзкий запах… Может, так пахнет предательство?» – между делом заметил Рехи, пока они бродили между шатров, скрываясь от стражников. Телле не хватило ума перенаправить движение караулов. Ларт же сам придумал их, расставил и научил ходить подобием строя. Он явно скрывал, как получил свою ученость, но знания на пустоши никто не ценил. Впрочем, в осажденном умирающем городе из снов ученого жреца тоже проклинали. Все знания склоняются пред голодом.

– Еще клетки, – выдохнул Ларт. – Раньше их не было.

– Раньше не было, сейчас построили, – донесся голос из-за прутьев.

– Ребята! Вы целы! – радостно шепнул Ларт, узнавая в пленниках своих всадников. У них еще даже сохранились все части тела. Ряды клеток неосмотрительно стояли возле палатки-арсенала. Да и откуда бы Телле знать хоть что-то обо всем этом? Лойэ бы и то лучше управилась. Рехи представлял Лойэ в качестве предводительницы отряда. Да, пожалуй, она бы справилась. В Телле же клокотало бешенство, выплескивалось в поразительной жестокости, личной мести Ларту и Рехи, но ума ей все это не прибавляло, что было на руку сбежавшим.

– Надо их вытащить, – отозвался Ларт, собравшийся и воспрянувший духом. Лихорадочно блестящие глаза уже не были двумя пропастями отчаяния.

– Осторожно, стражники! – предупредил Рехи, увидев караул. В следующее же мгновение со звериным проворством он кинулся на спину одному из врагов. В этот раз Рехи действовал не клыками, а тренированными руками, резко сворачивая шею противнику. Ларт не отставал, взяв на себя второго стражника.

Бесшумными тенями они скользнули в арсенал, где их ждали еще двое. Рехи уклонился от взмаха меча, поднырнул под клинок. Выпад прорезал пустоту. Проворный эльф выскользнул за спину противнику, пнул его по щиколотке, полукровка повалился вперед и неловко напоролся грудью на собственное оружие. Алеющий дымящийся клинок вышел из спины. Ларт одобрительно вскинул брови и мотнул головой. Теперь весь арсенал оказался в их распоряжении. Тяжелым молотом из кузницы они быстро сбили замки на двух клетках, и воины выбрались наружу.

«Это мы целым отрядом пойдем к Цитадели! Ха! Ну, держись, Двенадцатый!» – подумал Рехи с задором. Он бы не отказался от мощной поддержки в лице десяти крепких молодцев и трех суровых девушек, которые не предали своего короля. Вот только у Ларта планы оказались совсем иными. Едва отряд вооружился, подхватив мечи, кинжалы и сети, их предводитель приказал:

– Мы должны отвоевать деревню! Покажем им, кто здесь законный правитель!

– Да! – согласились они хором.

– Но ведь их больше, – пробормотал неуверенно Рехи. Он-то считал, что отряд отправится вместе с ним в пустыню. А хотя с чего бы так? Они создали это место и не видели иного своего предназначения. Но у Рехи в горле поселился гадкий привкус разочарования. Да еще ноздри тревожил тлетворный привкус.

«Да что же это за мерзкий запах-то? Как будто… Как будто сера!» – мотнул он недовольно головой, втягивая густой кислый воздух. Наверное, что-то случилось именно с воздухом, а вовсе не обида скреблась под сердцем. Может, план Ларта и сработал бы. И в случае удачи Рехи, наверное, повысили бы в статусе. Впрочем, все это не означало продолжения пути, а оставаться не хотелось. Совсем не хотелось. И с каждым шагом все больше сердце рвалось прочь, в пустыню, но предводитель вел обратно к своему шатру. На верную гибель.

Отряд безнадежных храбрецов сперва атаковал стражников на стенах, повалил лучников. Они заходили с разных сторон. Рехи не отставал, выслеживая противников, постепенно приближаясь к шатру, где предположительно затаилась Телла перед своим победным пиршеством.

– Тревога! – раздалось с разных концов лагеря. Топот ног, блеск факелов и стрел… Все всколыхнулось, пришло в движение.

– Проклятье! Нас обнаружили! – воскликнул кто-то из отряда. И все звуки смешались в единую круговерть.

– Надо бежать! – тут же предложил Рехи. Шла не его война, не его противостояние. Он слишком давно вынашивал этот план, он желал оказаться далеко по ту сторону треклятого забора из камней и мусора.

Отряд тем временем кинулся в чей-то шатер и наткнулся на истощенную парочку, которая вываривала в котелке полоски старой кожи. Вероятно, им не хватило свежего мяса.

– Тихо, не выдавайте нас! – взмолился Ларт, убеждая себя, будто рядовые подданные все еще верны ему. Конечно-конечно, вся эта несправедливость – лишь подлый заговор Теллы и группки ее приспешников. Так считал король. Но Рехи не ожидал никакой поддержки, уж точно не от истощенной женщины и не от покрытого язвами ослабленного мужчины. Вероятно, оба уже давно не могли сражаться, потому голодали практически всегда. Ларт же раньше не замечал никого, кроме своего отряда лучших воинов.

– Вон они! Вот! – тут же вскричали двое. Рехи только криво ухмыльнулся – его догадки быстро подтвердились. Вся эта братия действовала так, как предполагал исчервленный жестокостью разум. Но от того рука лишь легче опустилась на шеи проклятых предателей. И в тот миг обдало приятным вкусом убийства, смеси торжества и отвращения.

– Дадим бой! Даже если это наш последний бой! Но мы умрем с оружием в руках! – увещевал тринадцать своих подданных Ларт, когда сбегавшиеся караулы вытеснили небольшой отряд на площадь. Там уже разделывали тушу Ветра. Кажется, Ларт намеревался пасть рядом со своим ящером. Но в планы Рехи это не входило.

Клинки, костяные и стальные, скрестившись, звенели и стучали. Ножи и сети шли в ход, чтобы подрубить ноги, сбить с толку. Каждый из отряда всадников стоил двоих из пехоты. Но той было, наверное, на «пять рук» больше, чем бывших всадников.

– Вам не победить! – донесся откуда-то издалека истошный визг Теллы. Сама она в драку не лезла – не умела, не хотела. Действовала иным оружием, и Рехи ее откровенно презирал.

Он сражался вместе со всеми, но ощущал, как душно смыкается кольцо, как земля под ногами гудит. От битвы ли? Что-то происходило помимо этой кровожадной возни. Что-то более древнее, чем все темные порывы полукровок и людей. Более страшное. Но в пылу нового сражения никто это не чувствовал. Рехи переступал с места на место, следуя тенью за Лартом, прикрывая его спину. Когда это он так привык, когда настолько прирос к своему предводителю, своему Ларту? И почему «своему»? Рехи не понимал, он просто наносил удар за ударом.

Только теснили их куда стремительнее и увереннее, чем в гуще битвы с людьми. Шансов не оставалось. Вот пал один из отряда, вот по левую руку высоко насадили на пики второго. Рехи выхватывал из сцеплявшегося кольца одну смерть за другой. И в какой-то момент не выдержал… Вывести! Спасти или сожрать – это не так уж важно. Надо просто вывести Ларта из этого хаоса.

Не помня себя, он кинулся с мечом, прорубая дорогу вперед. Какое-то время Ларт помогал ему, считая, что они идут к победе, но они всего лишь выбрались к скальной стене, прижались к одному из шатров. А потом Рехи схватил запястье предводителя и дернул за собой.

– Постой, там же мои люди! – воскликнул Ларт, совершенно сбитый с толку. Но противопоставить уже ничего не мог: кто-то выбил у него меч. Бойня продолжалась за его спиной. «Надо было раньше выводить их!» – зло подумал Рехи, но сказать это вслух не было сил. Только хриплое дыхание срывалось рваными клоками с рассеченных губ.

– Эй! Куда ты ведешь меня! Я должен остаться! Эй! – истошно восклицал Ларт, а на площади возле массивного тела Ветра уверенно истребляли остатки некогда славного отряда. – Надо вернуться! Я их командир!

Но Рехи ничего не слышал, он сцепил мертвой хваткой пальцы на запястье Ларта и тащил его за собой. Мотив? Желание спасти? Преданность? Или только безумно пьянящий аромат крови предводителя? Рехи не задумывался, он просто пропихнул Ларта через лаз в заборе, а затем радостно вдохнул воздух свободы. Ноги ступили на песок и сами понесли вперед.

– Надо вернуться! – твердил Ларт, пока Рехи продолжал вести его за собой. – Мы же дали слово!

Рехи только молча сопел и тащил слабеющего бывшего предводителя за собой, не замечая пыли, которая поднималась вокруг. Ларт старательно упирался пятками, падал на колени, вырывал руку, даже лягался. Но Рехи оставался твердым. Он покинул проклятую деревню и больше ни за что не собирался возвращаться. К тому же за ее пределами исчез противный запах серы, да и земля меньше гудела. Но все это воспринималось отрешенно. Осталось крайне мало важных вещей: красный маячок Разрушенной Цитадели моргал на горизонте, а Ларт с его ароматом крови брел рядом. Снова окутывала пустыня с ее вечным голодом, который оказался менее скверным, чем всеразрушающий голод предательства.

– Это все из-за тебя! – наконец прорычал Ларт, вырываясь. Он ударил Рехи в нос. Тяжелый кулак свернул набок ноздри и отрезвил. Рехи подскочил, выплюнув собственную кровь. Что-то отвратительно хрустнуло, когда он привычным движением возвращал на место переносицу. Прошивающая насквозь боль вернула гнев. Нет, Ларт не изменял себе, оставался несносным предводителем. Только помыкать собой житель пустыни уже не позволял.

– Я предупреждал! Я просил отпустить меня! – прорычал Рехи, а потом истошно воскликнул: – Да, из-за меня! Все из-за меня и черных линий.

Не просто же так гибли все, кто окружал его. Неспроста на их головы сыпались бесконечные беды. Возможно, это Двенадцатый насмехался над своим очередным глупым Стражем. Или семарглы с их «веселенькими» опытами. Хотели осчастливить всех? Так нет же, прокляли. И проклятый мир смотрел глазами пустыни.

– Я должен вернуться к ним! Я их предводитель! Я должен помочь! – твердил Ларт, оглядываясь на деревню. К тому времени забор остался далеко за спиной, он растекся кляксой, которая четко просматривалась только с холма. Лощина протекала между двух бурых скал, там-то и находилось укрепленное поселение. Но что творилось внутри, уже не удавалось рассмотреть. Лучники со стен не достали бы их – это точно. Рехи предполагал, что в погоню за ними не кинулись. Ему этого хватало, ему, но не Ларту. Тот уверенными шагами направился обратно, прямо в пасть неизбежности.

– Их меньше! Вы были хороши только на ящерах! – протестовал Рехи, хватая Ларта за плечо и разворачивая к себе. – Они уже мертвы!

– Но я их предводитель, – непререкаемым тоном отозвался Ларт. – Мы вместе создали отряд. Мы вместе приручали наших ящеров. Без нас не было бы деревни.

– Но ты умрешь, – ответил ему обреченно Рехи. В тот момент он понял, что потерял «своего» Ларта.

Уверенный командир, способный вдохновить целое войско, кормился иллюзиями недалекого прошлого. А если и сознавал что-то, все равно желал кинуться в западню, лишь бы не изменить самому себе, лишь бы остаться верным до конца.

Верным… Рехи так не умел, он всегда сбегал. Невольно он вспомнил, как опрометью уносился из своей разрушенной деревни, позабыв о Лойэ. И еще теперь смел называть чувства к ней любовью. А если бы она оказалась одной из тех трех девушек в отряде? Он бы так же сбежал? Впрочем, Ларта-то он вытащил, а других полукровок не особо ценил. Но предводитель намеревался отдать себя на съедение.

– Пусти! Пусти меня, эльф! Им не выиграть без меня.

– Им и с тобой не выиграть, – хладнокровно признал Рехи. Пожалуй, за короткое время из отряда действительно уже никого не осталось. Но Ларт этого не понимал.

– Если они почувствуют мою силу, то остановят это безумие.

Похоже, это с ним случилось безумие от безысходности. Никогда Рехи не предполагал, что стойкий сильный воин в конечном счете окажется просто паникером. Ларт ткнул его в грудь, откидывая от себя. Синие глаза горели ярче обычного.

– Они уже проиграли. Ты потерял деревню, – спокойно продолжал твердить сущую правду Рехи. Но кто же слушает правду? Опальный король во время лютого голода только иллюзиями себя и кормил. Ларт с силой ударил по челюсти слева, отчего Рехи подпрыгнул и сел на песок. Ясность взгляда исчезла за пеленой.

– Все из-за тебя! Из-за тебя! – причитал предводитель, вновь впечатывая увесистый кулак в челюсть эльфа.

«Из-за меня?! Да я один пытался вытащить тебя!» – с горечью отозвалось в голове Рехи вместе с прошившей тело болью. Ведь он единственный здраво рассчитал силы отряда, ведь он единственный подумал не о смерти во славу, а о спасении всех верных всадников. Но они выполнили самоубийственный приказ Ларта.

– Ну! Уничтожь меня! Давай! Что тебе стоит! Ты ведь убил своих людей! Это ты их убил! – выкрикнул Рехи, еще слабо надеясь, что Ларт одумается, забудет свой нелепый титул и пойдет следом. Но он нанес новый удар, а потом совсем повалил наземь и принялся отчаянно пинать ногами.

До изменников не добрался, так срывал злость на однажды пойманном рабе. Так его до сих пор воспринимал предводитель? Как забаву и ненужную вещь? Теперь Рехи ощущал себя преданным. Горечь защипала пересохшее горло и глаза. Несправедливо! Нечестно. Неправильно. Он хотел вывести Ларта, сохранить его, а получал лишь тычки под ноющие ребра. Значит, Ларт не заслужил спасения. Никто не заслужил. Единственный верный приятель по жизни – это голод.

Злость вскипела в жилах, кулаки, которые до того прикрывали голову, решительно сжались. Рехи призвал весь свой гнев, чтобы вскочить на ноги.

«Ничего, сейчас подпитаемся!» – ухмыльнулся он про себя. А дальше его вел аромат вожделенной крови, давнее неосуществленное желание. Он выпрямился во весь рост и кинулся вперед, уклонившись от очередной атаки Ларта.

– Что ты… – только и воскликнул предводитель, когда острые клыки впились в его шею. Теперь Рехи не собирался останавливаться по приказу, никто бы не оттащил его за волосы, как случалось обычно. Он перехватил руки Ларта с окровавленными костяшками и выкрутил их. В это время кровь из шеи хлынула в рот и потекла по подбородку. Да, с ней не сравнилась бы пресная кровь людей, и большинство полукровок не принесли бы подобного наслаждения. Чем-то манила именно его кровь. Только его.

– Нет… Рехи… Нет, – вскрикивал Ларт, но эльф его уже не слушал. Голод Рехи пересилил разум и желание спасти непутевого короля. Голод никогда не предавал. Если уж Ларт желал погибнуть в деревне и стать чьим-то кормом, то Рехи давно считал, что только он имеет право испробовать сполна манящего эликсира. Из-за него терпел подколки Ларта, из-за него просыпался после оргий возле шеи предводителя, из-за него так долго томился в плену, из-за него добровольно пошел на битву с людьми. И вот теперь получил свой главный приз. Получил и не унимался, жадно слизывая с кожи алые капли, припадая к отворенной жиле, вокруг которой уже взбухали грубо растерзанные края.

– Рехи… Пожалуйста, – только выдохнул Ларт, медленно оседая на песок. Ноги его подкосились, руки бессильно повисли. Дрожащий голос не подходил ему, не украшал, делал еще более жалким. Выпить бы до дна, стереть эту картину разрушенного могущества, предать тело песку…

Но перед решающим, самым полным глотком Рехи дрогнул. Он вспомнил, как сражался вместе с предводителем, как вслушивался в его рассуждения, как рисковал собой, да и Ларт спасал его. Так не случается от одного лишь голода. Значит, существовало что-то еще, что-то более сложное. И как это называли прошлые люди? Рехи не вспомнил слова, тем более разум его затуманила кровь, от которой тело пронизала новая сила.

– Что ты… зачем? За что? – бормотал Ларт, распластавшись на песке. Белая кожа приобрела землистый оттенок. А Рехи стоял над ним, окончательно запутавшись в себе.

В нем сплетались обида с возникшим чувством вины, гнев – с раскаянием. Он хотел бы добить, но одновременно уже представлял, как потащит Ларта на своем горбу через пустыню. В конце концов, в таком состоянии предводитель не стал бы упираться. Но ноющая челюсть, рассаженные губы и лоб напоминали о проявленной им жестокости. Жалкий царек – вот и все, что осталось от короля, который вел в битву, вызывая трепетное восхищение в пылу сражения.

Теперь же, глядя на раскинувшееся подле ног создание, Рехи не испытал ничего, кроме презрения. Он небрежно бросил:

– Ты говорил, что нет никаких запретов. Я могу пить только кровь. Ну что ж… Ты был вкусным!

Вот и все. Что-то перегорело и отравилось внутри, в душе. Прежняя путаница прошла. Ларт был вкусным. Ларт – просто еда. И от этого делалось легко. Хотя, возможно, такая свобода и вела лишь к смерти, как и говорил Митрий. Но он все еще мог выбирать. Ларт лишился всего, у Рехи же оставалась первая и последняя цель – красный огонек на горизонте. И в этом странствии единственным спутником был голод.

– Стой, тварь! Стой! Я тебя… Знаешь, что я с тобой сделаю! Я тебя найду! Ты не уйдешь далеко! – завывал за спиной обессиленный Ларт. Но Рехи оставлял его, уходил и не оборачивался, привычно прокладывая цепочку следов по песку. Наконец-то он вернулся к прежнему себе! Вот уже и деревня скрылась из виду, и Ларта, наверное, доели ящеры. Разве это должно волновать?

Рехи шел вперед, со злостью тараща глаза на красный огонек. Больше эльф ни на что не годился. Вышвырнули из утробы однажды, и теперь он брел молча вперед, стремясь к этому призрачному свету, вслушиваясь в сны прошлого. Его создали как орудие, как наследника бесполезной силы. Хорошо же поиграли семарглы с судьбами миров, как Ларт играл в своей деревне. Но все они расплачивались за свое высокомерие.

Ларт… Ларт… Отчего же вместо ощущения свободы сердце сковывала гнетущая пустота? Голод прошел, а ощущение себя преданным не проходило. Его предали, и он теперь предал – в тот самый миг, когда впился зубами в шею. Не стоило. Лучше бы бросил в гуще сражения… Лучше бы… Лучше бы вообще не бросал!

Рехи сжал кулаки, не позволяя себе обернуться. Все как в начале пути. Он снова сбежал, хотя имел возможность остаться, поступить иначе. Но теперь Ларт ни за что не простил бы нападения. Оставалось только уходить все дальше, убеждать себя, что Ларт – это случайная встреча. Рехи брел долго, по крайней мере, так ему показалось.

Высокие горы все еще были далеко. Они пронзили пиками свод и намотали на себя облака, как дымящиеся вываленные потроха на острие меча. К ним и пролегал нелегкий путь, а за спиной оставалась сброшенная кожа. Ящеры линяют, скидывают чешую, вот и Рехи сбрасывал и сбрасывал с себя кожу, меняя цвета и маски. Он считал, что с Лартом только играет роль, чтобы выжить. Но то ли маска приросла к лицу, то ли вовсе не роль он играл.

«Ларт… Нет, я не могу вернуться, – судорожно подумал Рехи к вечеру суматошного страшного дня. – Нет! Я должен вернуться!»

И так эта мысль крутилась в голове, принимая разные формы, пронзала грудь, а сладостный вкус на языке оседал горечью. Тем временем под ногами все больше дрожал песок. И отнюдь не от ветра. Откуда-то вновь доносился отдаленный запах серы. Рехи вскинулся и вспомнил о своих смутных предчувствиях.

Восстание заставило забыть о них на время, но беспощадная неживая природа не ждет живых существ. По равнине разнесся утробный рев, который не перекрыл бы рык самого крупного ящера. Стонала сама земля, шевелилась под ногами и дрожала, металась, словно больной в бреду. Рехи с ужасом застыл на месте, посчитав, что сейчас твердь разверзнется под ним и утащит во тьму недр. Так и надо трусам и предателям! Так и надо!

Но вместо того издалека донесся приглушенный хлопок, который вскоре превратился в нескончаемо страшный рев. Заложило уши, воздух резко потеплел, а потом и вовсе раскалился. И на горизонте заалело столпом страшное марево из дыма и огня. Но оно не было пожарищем.

О нет! Это из-под земли вырвался древний огонь! Как гнев самого Двенадцатого Проклятого, ведь Рехи столь усердно призывал его на головы полукровкам. И огонь пришел. Он набухал сизой шапкой, разбрасывая снопы искр и камни. Он распускался, как цветы в саду короля из прошлого. Но это был страшный цветок умирающего мира, нарыв, вестник конца.

Сперва Рехи с благоговейным ужасом рассматривал лик хаоса, но вскоре осознал, что огонь из недр выплеснулся в той же стороне, где находилась злополучная деревня. А недалеко от нее лежал на песке ее предводитель…

– Ларт! – истошно завопил Рехи и кинулся в разверзшуюся бездну, глотая раскаленный воздух, сбивая ноги, поминутно падая и поднимаясь. Это все отодвигалось на дальний край сознания, становилось неважным, ведь там оставался Ларт.

Часть III

Исход

Путь обреченных

Пепел залеплял глаза, набивался в ноздри. Вокруг гудела земля, пенилось и бугрилось кроваво-оранжевое облако на горизонте, грохотали далекие горные обвалы. Мертвые камни в одночасье ожили, засуетились, закружились, и в этом хаосе не находилось места существам из плоти и крови. Но Рехи упрямо двигался вперед, слепо натыкался на валуны и катился кубарем, подворачивая ноги. Сбежать бы, кинуться подальше от этой катастрофы, так нет же…

«Он это заслужил! Заслужил все это!» – убеждал себя Рехи, но продолжал обшаривать пустошь и безрезультатно прислушиваться. Только найти кого-то в такой круговерти уже все равно не удалось бы.

От деревни полукровок осталась рваная рана на теле пустыни – там все превратилось в море огня и лавы. Скалы разъехались в стороны, словно рассеченная плоть. И меж ними хлестал бесконечный ослепляющий огонь. Рехи рукой заслонял глаза, привыкшие к кромешной ночи, но все равно под веками бились разноцветные блики.

«Я один… снова совсем один. И снова предал», – понял Рехи, поводя плечами, будто стряхивая что-то липкое. Ларт взял его в плен, мучил, ломал, заставлял совершать ужасные вещи. Но в итоге они оказались заодно, они сбежали. А в решающий момент не хватило ума и воли потащить его дальше за собой. Да хоть связанным, в конце концов! Лишь бы живым. А теперь, наверное, уже и кости сгорели.

– Это я разрушил деревню. Я позвал Двенадцатого, – пробормотал Рехи, с трудом шевеля рассеченными губами. Он вдыхал отравленный воздух, давился едким пеплом, закрывая лицо воротом туники. В груди все горело, силы иссякли. Не так уж много осталось причин цепляться за жизнь. Только Цитадель. А в ней… Митрий обещал неизбежный конец. Хотя еще хотелось бы набить самодовольные морды и Двенадцатого, и Митрия. Да-да, обтрепать золотые перышки семаргла, чтобы не бросал на дне отчаяния.

– Ну? Что сейчас я должен понять? – выкрикнул в небо Рехи, прямо в рассеченные алыми отблесками тучи. Но никто не ответил. Возможно, не все злоключения служили испытанием именно для него. Возможно, кара касалась полукровок. А на их долю пришлось достаточно бесчинств. За поедание своих собратьев три сотни лет назад всем посулил проклятье самонадеянный лиловый жрец. Догадывался ли он, во что превратится его мир? Понимал ли, что у многих не будет выбора?

«Случилось бы извержение, если бы они не свергли Ларта?» – подумалось невольно Рехи. Полукровки предали своего короля, переступили последний закон. Хотя запах серы витал уже давно, пропитывая пещеру с глубоким озером. Теперь на ее месте зиял провал, напоминавший чей-то разорванный рот. Рехи отвернулся, чтобы не вспоминать о тяжком времени своего пленения. Он не сожалел о полукровках. Но все еще рыскал по пустоши в поисках одного из них.

Взметенный песок с горьким пеплом путал направления, менял местами землю и небо. Только красный сигнал на далеком горизонте сиял по-прежнему ярко. Возможно, так разрушитель мира приглашал своего последнего жреца. Это будило гнев, бушующую ярость – нет, не ради какой-то великой миссии одинокий эльф плелся на верную погибель. Или в этом заключалась цель очередного опыта семарглов: Страж Мира обязан терять всех, кто ему дорог?

Что уж твердить о потерях, раз он сам ушел. Бросил. И снова сожалел об этом. Оттого бродил кругами, все дальше уходя от дымящегося разлома. Но картина вокруг не менялась, не утешала и не давала подсказок. Впервые Рехи не думал о голоде, впервые не заботился о том, где бы достать свежей крови. Его мучил совсем другой голод, теснящийся где-то под сердцем, отравляющий, словно опять задели ядовитым клинком. Неужели все повторялось? Никто не давал ответов, никто не приходил, на все четыре стороны расстилалась пустыня, которую накрыло полотнище ночи.

Когда Рехи потерял всякую надежду отыскать хоть кого-то, до притупленного грохотом слуха донеслись истошные стенания:

– Это была высшая кара! Это Двенадцатый сделал с нами!

Их переполняли отчаяние и боль, помноженные на непередаваемые страдания. Рехи прислушался, вытягивая шею. Что-то болезненно перемкнуло в груди, что-то пронзило под ребрами, как острие копья. Он смутно узнавал голоса, хотя под вой песчаной бури едва ли стоило доверять звукам. Возможно, это завывали призраки, воспарившие тенями из разлома. Возможно, собственный рассудок обманывал из-за чувства вины. Слишком хотелось бы услышать голос, всего один. От этого Рехи еще больше напрягся, направляя стопы на зов.

– Двенадцатого нет! Он умер! Никого нет!

Вот снова этот голос, эти переполненные горечью слова. Смысл почти не различался, только слышен был отзвук великой скорби. И слишком знакомое их звучание разъедало неверием самому себе. Рехи непроизвольно перешел на бег, несколько раз упал, прокатился клубком по каменистому склону, ушиб правый бок – все это оставалось за гранью восприятия. Собственное тело показалось лишним и малозначительным, в какой-то момент почудилось, словно мир вокруг состоит только из линий, раскаленных и страшных. Но где-то меж них снова едва мерцала одна неповрежденная. Рехи видел ее не глазами и двигался к ней не ногами – внутренней сущностью своей. Тело же уверенно и неуклонно отмеряло шаги по песку.

– Двенадцатый! За что ты проклял нас? За что ты проклял себя? – вновь донесся глас. И пустыня содрогнулась от него. А Рехи наконец-то пробрался сквозь тучу пыли.

По пустоши, припадая к шершавому песку, брела крошечная группка искореженных созданий. Тех, кто раньше гордо называл себя полукровками и величал себя отдельным племенем. Теперь от них осталось только пятеро, может, шестеро. Рехи сбивался со счета, потому что выжившие после разлома выглядели единым страшным клубком ран и ожогов. Средь них выделялся один, еще напоминавший живое создание. У него только на руках пузырились свежие волдыри, тунику прожгло в нескольких местах. Да еще на шее под паклей белых волос бугрился нарывом свежий укус. Он вел своих людей…

Ларт. Он выжил.

Рехи застыл на месте, готовый завыть от раздиравших грудь радости и ненависти. Вновь все чувства смешались, но в прошлый раз он так ликовал только после «воскрешения» Лойэ. И от воспоминания вновь на него навалилось ощущение предательства.

– Двенадцатый, защити нас! – молили выжившие полукровки. Только в самый темный час они обратились к старым богам. Один Рехи ведал, что бог его мира никакой не бог, а невесть что. Да и существовал ли где-то… иной? Если все это происходило со всеми ними, если они настолько упивались жестокостью. А теперь не менее жестоко расплачивались. Или воздаяние – лишь сказка стариков? Возможно, события не имели связи. Но каким совпадением объяснить, что вновь перед Рехи стоял Ларт? Его Ларт.

– Никто не следит за нами, никто не направляет! – исступленно кричал опальный король. – Этот мир проклят его создателем! Проклят его болью! Его безумием!

Рехи соглашался, застыв поодаль. В какой-то момент захотелось вновь сбежать, кинуться прочь. Не вдыхать смрад обожженных тел, не приходить на помощь тем, кто мучил и собирался съесть, а главное – не смотреть в бледно-синие, пугающе расширенные и неподвижные глаза Ларта. Взгляд его ощупывал пустошь, но некоторое время не замечал Рехи. Потом Ларт сморгнул, его брови сошлись к переносице, губы искривил жестокий оскал.

– Ну что, пришел позлорадствовать? – глухо отозвался он. – Пришел поглумиться над падшим королем? Вот он, мой народ.

Показалось, что эти с виду спокойные слова пронзили землю, и она вновь загудела, заходила зыбучим песком. Рехи переступил с ноги на ногу и пошатнулся.

– Вот и все, кто выжил… Вот и все, кого я вытащил, – уже обращаясь к себе, пробормотал Ларт.

Тогда-то Рехи увидел, кто безвольной тряпицей повис на плече опального короля исчезнувшего племени. При иных обстоятельствах, наверное, не удалось бы узнать обгоревшую женщину. Кожа ее покраснела, покрылась волдырями, местами обуглилась, на левой ноге в окружении черного пласта спекшегося мяса проглядывала кость. От остатков белых волос и бровей несло паленым. Хотя хуже пахли, конечно, многочисленные раны. И все же чутье не могло подвести. Это была она.

– Телла… Надо помочь ей, – неуверенно протянул Рехи. Почему же Ларт вытащил именно ее? Ее, зачинщицу проклятого бунта. Ее, затаившую бесконечную злобу на всех, кто держал ее в рабстве. Хотя, если бы не она, если бы не побег из деревни, то Ларт не отличался бы от полуживых угольков, в которые превратились последние пять полукровок.

– Ей уже ничем не помочь… – выдохнул Ларт и с необъяснимой нежностью погладил умирающую по голове. Она оставалась в глубоком беспамятстве. Рехи заметил, что правый бок ее распорот, вероятно, мечом. Не Ларт ли нанес эту рану? Да вряд ли. Если бы намеревался уничтожить мятежницу, доказывая свою власть, то убил бы на месте.

Теперь Ларт опустился на одно колено и положил Теллу на песок. Он всматривался в ее неподвижное лицо, которое исказила гримаса невыразимой муки. С потрескавшихся губ сорвался едва уловимый хрип боли. Горло Теллы страшно распухло и набрякло множеством волдырей. Ларт устало покачал головой и вновь провел по щеке мятежницы. Зачем? Почему? Ведь она стала причиной их злоключений. Но в пожарище извержения, которое поглотило деревню, не было ее вины.

Вновь всех уравняли божественные силы, неподвластные суетливым мало живущим созданиям. Уже не существовало королей, изменников, всадников… Символом великого исхода застыли последние подданные Ларта рядом с опальным королем, который безмолвно смотрел на мучения Теллы. А потом одним резким движением дернул ее шею в сторону. Обугленные ноги несчастной вздрогнули пару раз, и вскоре тело обмякло. Так ее покинула жизнь, в муках и корчах.

Ларт же выпрямился и воззрился на Рехи, словно обвиняя его в чем-то. В чем же? В побеге? Почему-то казалось, что вовсе не в этом. В том, что незадачливый Страж Мира вызвал разлом? Как будто все знали страшную тайну, но ее безобразие никак не облекалось в слова.

– Зачем… Зачем ты это сделал? – бесцветно спросил Рехи. Непроизвольно он испытал сочувствие. Эта женщина, разломанная, больше напоминавшая раздутый воспаленный кусок мяса, нежели человека, слишком мало походила на Теллу, которая свергла Ларта. Она страдала, но все-таки еще мгновение назад в ней трепетала жизнь. А теперь… ничего не осталось.

– А что надо было? Чтобы она дальше мучилась? – угрюмо отозвался Ларт, но яростно воскликнул, размахивая руками: – Посмотри! Посмотри на нее! Она только мучилась всю жизнь!

– Ты убил Теллу, – отозвался Рехи. На него напал ступор. Реальность уплывала, все выглядело сном.

Возможно, весь его мир – это лишь страшный сон жреца в лиловом. Да-да, лиловый жрец проснется где-нибудь в тенистых садах у фонтана, найдет Мирру, признается ей в своих чувствах. А потом убедит Двенадцатого не рушить мир. Да, Рехи – лишь сон жреца в лиловом. Не иначе. И от этой мысли сделалось даже смешно. Один Рехи снился сам себе, другой стоял в замешательстве перед Лартом, который беспощадно отвечал:

– Да, убил.

Убил, предал смерти, хотя до того зачем-то вытащил из деревни, выхватил из самого сердца пламени. Ему посчастливилось оказаться на взгорье над лощиной, куда потекла лава. Туда его успел вывести Рехи. Остальные не спохватились вовремя, занятые распрями и бойней. Картина сложилась четко. Вновь вернулась реальность, беспощадная, грязная, закопченная. Жрец в лиловом досмотрел свой кошмар еще три сотни лет назад, а Рехи в настоящем предстояло обдумывать нелегкие решения – что-то делать, куда-то идти.

– Мы могли помочь ей, зашить раны. Видишь? Это Лойэ мне зашила рану. Я же выжил, – зачем-то говорил он, бессмысленно поднимая тунику и указывая на старый шрам. Ларт почти не слушал.

– Идиот, что ты понимаешь в этом… Такие раны зашивай – не зашивай. Уже пошло гниение. А ожоги… Она не выжила бы.

– Телла. Телла… – выдохнул Рехи, и от собственного вздоха вдруг стало горько. Или просто желчь подступила к горлу, в которое попал едкий пепел.

– Что Телла?.. Она предала нас, – бросил Ларт, отворачиваясь. Кое-как он засыпал тело песком.

Позади него безмолвно застыли еще четверо полукровок. Они больше не стенали, не взывали ни к чьей милости. Наверное, только теперь они до конца осознали, что никто не придет за ними, никто не посулит спасение. А раскаиваться и просить – глупость, тут либо своими зубами в жизнь вгрызаться, либо умирать.

– Она претерпела слишком много боли. Ты хоть знаешь, что с ней делали? Как ее перекидывали друг другу? – опустив голову, мрачно отозвался Рехи.

Вспомнились ее страшные рассказы. Об этом она не лгала, ее мука была реальной. Она искала избавления в Ларте, искала помощи, но от неумения сражаться вновь стала только игрушкой на оргиях короля.

– Делали… и люди делали, и мы делали, – отстраненно отозвался Ларт, но глаза его полубезумно сверкнули. – Я пережил тоже немало. И не тебе судить, что и кто делал со мной.

– Но ты убил ее, даже не попытавшись помочь.

Слова сами собой вылетали и жалили, жалили, жалили. Хотелось осуждать, чтобы не быть осужденным. Наверное, из-за этого, наверное, из-за собственного побега Рехи обвинял теперь другого.

– Поздно… Все поздно. Я бы учуял этот взрыв. Я бы…

Ларт отошел от могилы, хотел что-то приказать своему «народу», но обнаружил, что скончался еще один полукровка: молча застыл на песке, повесив голову на грудь. Все решили, что он просто уснул от изнеможения. Ларт ткнул его, чтобы разбудить, а мертвец упал навзничь, нелепо раскинув руки и ноги.

– Ты бы погиб вместе со всеми! – истошно воскликнул Рехи, уже не скрывая своих чувств. Он спас, он вывел Ларта за пределы опасности, но потом не сумел противостоять его горю. А от полуспасителя разве есть толк? Нет, Ларт выжил сам, да еще попытался кого-то вытащить. Но все напрасно. Все. За что?..

– Да… Это правда, – признал Ларт, все еще держась поодаль. – Очухался и подскочил я, когда рвануло. Потом… На месте деревни – огненный разлом. И все. Ничего не осталось. Ничего.

Боль и отчаяние застыли туманной пеленой в поблекших глазах. Ларт оцепенел – воплощение одиночества, покинутый, растерзанный, в окружении последних полукровок, не всадников, а предателей. Да и что теперь означало слово «всадник», когда все диковинные обученные ящеры погибли? И Рехи… Он тоже предал, он тоже сбежал. Наверное, он никогда и ни о чем по-настоящему не сожалел, потому что никем не дорожил. Теперь же захотелось приблизиться к Ларту, поддержать его, возможно, извиниться. Но стоило неуверенно протянуть руку к его плечу, чтобы отвлечь от мрачных мыслей, как проклятый свергнутый король дернулся, а потом впился всеми четырьмя клыками в запястье Рехи.

Эльф тут же освободился и поджал раненную руку. Мириться Ларт явно не желал. Рассчитывать на быстрое прощение не приходилось. Но потом взыграл и собственный лютый гнев: в конце концов, Рехи никогда не просил пленять его, он даже не хотел знакомиться с пропащим поселением. Да, определенно, Ларт сам был виноват в своем гневе, в своей обиде. И все же Рехи зачем-то искал его среди пустыни.

– Надо идти, – сказал он угрюмо.

Как ни странно, но Ларт послушался, махнув оставшимся полукровкам. Они пошли следом, неуверенно, точно малые дети. Ноги их заплетались, они постоянно падали. Рехи же держался на расстоянии, в стороне, но поминутно оглядывался на Ларта. Опальный король впал в оцепенение и смотрел только прямо перед собой.

«Ладно, ничего. Идет – это уже хорошо», – обнадеживал себя Рехи. Он еще не знал, куда и как им идти, но рассчитывал вывести Ларта из облака удушающего пепла и дыма. Поэтому по привычке брел на красный огонек, который все дальше вел их от ужасающего места.

Где-то там, уже далеко за спиной, нашла последнее пристанище Телла, а вместе с ней растворились в лаве полукровки, ящеры и сам людоедский дух деревни. К лучшему ли? К худшему? Об этом Рехи не думал, он просто шел, с каждым шагом все отчетливее понимая, что двое выживших ведут за собой мертвецов.

Уцелевшие полукровки молчали, и с каждым мигом все дальше уходили по дороге смерти в мир призраков. Они растворялись на глазах, покрытые струпьями, волдырями, слабо стенавшие от боли. Ларт даже не пытался приободрить их. Похоже, он тоже смирился, что никого не спас, никого не вывел. Предводитель отряда обреченных брел в никуда и тешил себя иллюзией, будто ведет их вперед, в новое будущее. Он не останавливался для отдыха, не искал места для привала, не озирался по сторонам, выслеживая пищу. Ему казалось, что это он командует, Ларт даже не осознавал, что вел их Рехи, который размышлял с заботливым злорадством: «Ничего-ничего, ты только иди. Так, глядишь, и дойдем». Но порой его и самого мучил вопрос: а куда? И какой им, свободным от всего, отмерен путь?

«Сейчас бы Митрия и Сумеречного сюда, как в тот первый раз возле дерева, чтобы и силы дали чуток, и цель объяснили. Хотя разве непонятно они объяснили? Иди на смерть, глупый Страж, иди… А Ларту тоже идти со мной на смерть? Он-то тут причем? Хотя, верно, по их замыслу ему следовало и вовсе сгинуть в деревне. Так, что ли» – думал Рехи, временами посматривая на непроницаемо черное небо. В нем не золотились светлые крылья семаргла и не сыпались черные перья. Никаких знамений и предсказаний. Только пепел.

Путь по бесплодным землям длился в тяжелом молчании. Давно ныли и тряслись от усталости ноги, давно перед глазами плыла муть, но остановиться означало умереть, поэтому бессмысленный поход в неизвестность продолжался. Рехи ловил себя на мысли, что успел отвыкнуть от этой дурманящей гибельной свободы. После рокового урагана он доверял только воле пустыни и судьбе, которая вела куда-то вперед, иногда подбрасывая пищу.

Еда… Чтобы куда-то двигаться дальше, всем требовалась еда. Для эльфа – кровь. И тогда в голове Рехи созрел величайший по своей простоте и… гнусности план. «Не выпивать до смерти, чтобы потом вернуться и насытиться теми же, – вспомнилась давняя идея. Тогда еще ребята из отряда предлагали таскать жертву с собой, да Рехи осадил их, мол, жертву-то кормить тоже надо. А здесь еда шла рядом, чуть в отдалении. Еда… Ларт… Не только еда, не просто еда. Рехи одергивал себя, но одновременно сознавал, что другого выбора у него нет.

– Ешь! – сказал Рехи, когда по счастливой случайности поймал мелкую рептилию с ладонь величиной. Ларт воззрился бессмысленным взглядом, пока Рехи стряхивал с дергавшегося создания песок.

– Ну? Ты забыл, как пользоваться зубами? Ешь, солнце тебе на голову! Все равно их яд тебе не особо страшен.

Рехи протянул ящерицу, ткнул практически в рот Ларту. Тот некоторое время неподвижно рассматривал ее, а потом резко дернулся вперед и в один укус проглотил.

– А нам… а нам, – донеслись слабые голоса последних выживших.

– Больше не поймал, – осадил их Рехи. Он соврал: еще одну ящерицу он припас за пазухой на следующий раз. Но не считал нужным кормить разлагающиеся трупы. Несчастные источали ужасный смрад, их ожоги не заживали, вспухали, из-под неровных корок обильно сочился коричневый гной. Все вместе они воплощали образ агонизирующего прошлого. Возможно, Рехи знал в деревне кого-то из них. Возможно, сражался с ними в ущелье. Но кого это теперь интересовало? Больше не существовало ни тех мест, ни кособоких идеалов, придуманных Лартом, ни этих полукровок. Зато Ларт уцелел. Вместе с его кровью.

Он тащился вперед, еще не осознавая, что ведет их всех бывший пленник деревни – Рехи. Это наполняло шествие каким-то мрачным торжеством. Или же Ларт шел просто ради движения. Больше ничто не отделяло здесь живых от царства мертвых.

Что бы их ни ждало впереди, оставаться возле разлома было опасно, поэтому вся процессия медленно ползла к черным зубцам гор, к Бастиону и Цитадели, на деле – в тотальную пустоту. Пустота, пустыня – вот, кто главный ящер, пожирающий миры. Короли с их свитой бессильны пред ним.

Так прошло какое-то время, возможно, одна смена красных сумерек. Или две. Разум погрузился в безразличие, отчего и боль притупилась. Ящер за пазухой успел сдохнуть, раздавленный при очередном падении Рехи. Приходилось вставать – каждый раз, снова и снова. Ларт тоже вставал и уже более послушно жевал пойманных рептилий. Вроде бы опальный король не обезумел. Рехи даже надеялся, что еще поговорит с прежним Лартом. Впрочем, для чего? Он же вел с собой бурдюк с кровью, не более того. Хотя после всего, что они пережили, они все еще оставались вместе. Или просто рядом? Есть ли в этих словах какая-то разница?

Так или иначе, они-то еще шли, а вот последние выжившие один за другим падали, чтобы больше не подняться. Их смерти знаменовало лишь уменьшение царящего вокруг процессии смрада: сначала нос не учуял одного, затем пропали второй и третий. И вот не осталось никого. Рехи даже не помнил, когда каждый из них падал в последний раз, в объятья вечного покоя.

«Отдохнуть бы» – впервые подумал он, наконец-то понимая, что ноги покрылись язвами, а в спину как будто воткнули раскаленный клинок. Но Ларт продолжал идти вперед, медленно, согнутый, почти ползущий на четвереньках. Он лишь временами бормотал:

– Больше никого…

Тогда Рехи сдвинул брови и хлопнул последнего выжившего полукровку по плечу:

– Ну что, Ларт, ты теперь остался один. Так же, как и я когда-то.

Голос звучал дико и глухо, как будто совсем чужой. Ларт отвечал в тон, сипло, с пугающе спокойной насмешкой:

– Что предлагаешь? Решить поединком, кто останется?

Он сел на песок, обхватив ладонями виски, сдавливая их и раскачиваясь из стороны в сторону. Им обоим хотелось просто заснуть. Забиться в какую-нибудь пещеру, подальше от свистящего в ушах ветра и саднящего в горле песка – и просто отдохнуть, забыться. Вместо этого Рехи поднял за локоть Ларта и встряхнул его, упрямо говоря:

– Нет. У тебя нет цели, а у меня есть. Мы идем в сторону Красных Сумерек. Там Разрушенная Цитадель.

Ларт внезапно встрепенулся, стряхнул оцепенение. В холодных глазах замерцало беспокойство, граничащее с паникой.

– Зачем мне туда? – прохрипел он.

– Мы идем – и все, – непримиримо ответил Рехи, слегка толкая в спину. – Ты будешь либо моим пленником, либо проводником. Выбирай.

– Раскомандовался!

С этими словами Ларт извернулся и выхватил из-за спины Рехи меч, который остался у них один на двоих.

– Ах, вот как! Ящеры тебя дери! – выругался Рехи, уклоняясь от выпада. Он-то надеялся легко воспользоваться бедственным положением Ларта. Гадко? Гадко, но когда-то – очень-очень давно – всадник на ящере так же заставил следовать за собой потерянного странника. Теперь все поменялось, но Ларт не мирился с ролью «бурдюка», поэтому из последних сил размахивал мечом, стремясь добраться до Рехи.

«Кто тебе ящеров будет ловить? И куда ты пойдешь?» – хотел бы спросить Рехи, но ему приходилось перекатываться и изворачиваться, чтобы не попасть под лезвие собственного оружия. Ларту еще хватало сил, вернее, он собрал последние, вкладывая в каждый взмах клинка всю свою ярость.

Но на стороне эльфа оказывался голод. Не ловкость, не сила воли, не великие цели – голод. Тело Рехи просило новой порции крови, а полукровкам требовалось мясо каждый день. Поэтому случился поединок двух «голодов».

«Ничего-ничего, давай еще такой же выпад. Да-да, еще более безрассудный!» – мысленно ухмылялся Рехи, легко отскакивая от прорезавшего воздух лезвия. Клинок рубанул по песку, прочертив борозду на мрачном лике пустоши. Снова и снова Ларт кидался на Рехи, как дикий зверь. Он позабыл все мудреные красивые приемы, которым сам же и обучал пленника для забавы или же перед битвой. Рехи так и не понял, кем его считал Ларт: пленником или телохранителем. Шутом? Рехи не знал, кем ему считать Ларта… На время поединка оставалось простое определение – враги.

Рехи перекатился за спину Ларта, юрко нырнув у него под рукой. Но опальный король обернулся и едва не достал эльфа. Лезвие неглубоко рассекло правое плечо. Рехи вовремя повернулся и выставил ладони, хлопнув ими над головой. Так он заключил меч в стальную хватку, а потом пригнулся и ударил обеими ногами Ларта в живот. От неожиданности тот ослабил хватку, Рехи же дернул оружие на себя, поранив пальцы. Меч отлетел куда-то в сторону, когда Ларт в мгновение ока очухался и нанес удар лбом в подбородок.

Клыки эльфа щелкнули и поранили нижнюю губу. Рехи сплюнул кровью в глаза Ларту, но лишь обрызгал запыленное лицо. В следующий же миг получилось вывернуться и с разворота ударить противника ногой под ребра. Ларт прикрывал челюсть и не ожидал такого приема. Он пошатнулся и пролетел несколько шагов в сторону.

Рехи кинулся к мечу и подхватил его с песка, захлебываясь воздухом. В груди уже немилосердно жгло. При иных обстоятельствах они бы еще долго сражались, но теперь оба были слишком измотаны. Оставался лишь один способ – завладеть мечом и им же навязать свою волю. И все свое упорство Рехи вложил в прыжок. Он высоко вскинул правое колено и ударил прямо под сердце врагу. Свист со стоном вылетел из груди противника. Тут же меч прочертил по воздуху, и кончик лезвия уперся в шею Ларта, филигранно рассекая кожу и не задевая артерий.

– Сдавайся.

– Нет, – кашляя, просипел Ларт, но тут же бессильно упал на песок. Он лежал, как раздавленная ящерка – распластанный руками и ногами, со свернутой набок головой.

Рехи с опаской приблизился к поверженному противнику, недоверчиво трогая его мечом. Если бы дернулся – хватило бы одного невольного движения.

– Значит, пойдешь пленником.

– Н-нет… – выдохнул едва слышно Ларт, но глаза его окончательно затуманились. Он все-таки потерял сознание. Рехи на всякий случай проверил, не притворяется ли хитрый полукровка. Но его и самого шатало и мутило, так что вряд ли Ларту удалось бы убедительно солгать.

– Хорошо, – только выдохнул Рехи, а потом стащил с Ларта пояс. Покрытая копотью туника обвисла на исхудавшем теле. Почему-то сердце от этого неприятно сжалось. Вроде бы о здравии врагов не сожалеют, о сохранности бурдюков с кровью тоже мало пекутся. Но ведь Ларт… Все давно запуталось. Рехи не стремился распутать, насущные беды волновали больше. К тому же кожаный пояс превратился в надежную веревку, которая связала запястья Ларта за спиной. Хорошо было бы еще чем-то его стреножить, например, собственным поясом, но в таком случае пленник бы наверняка пропал при нападении ящеров или иных врагов.

– Что ты… Солнце тебе на голову! Эльф! Отпусти меня! – завопил Ларт, когда пришел в себя. Он немедленно попытался перегрызть веревку, но Рехи молча пригрозил ему мечом. Если уж Ларт пошел против него, значит, подписался на роль бурдюка с кровью.

– Так и поведешь меня?

– Да. Пока ты не захочешь идти сам вместе со мной, – отозвался Рехи, тыкая Ларта кончиком клинка между лопаток и заставляя шагать прямо перед собой. Все просто, все слишком просто. Они неуклонно двигались к красному огоньку, туда, куда Ларт почему-то совсем не желал идти. Но выбора у него не осталось.

– Упрямая скотина, – прохрипел он. – Ты упрямее самых упрямых ящеров. Не поддаешься дрессуре.

– Если бы послушал меня и ушел раньше, то сохранил бы и всадников, и своего ящера, – отвечал Рехи с досадой. Огненная боль в ногах заставила вспомнить, как славно кататься верхом. Раньше это казалось чем-то невообразимым, но потом удалось распробовать. А бунт в деревне уничтожил всякое свидетельство о приручении грозных рептилий, как и возможность быстро добраться куда угодно. Правда, вряд ли Ларт направил бы ящера к Бастиону, он чего-то боялся. Чего-то или кого-то, кто обитал в нем.

– А у тебя что, видения? Будущее знаешь? – фыркнул опальный король, гордо вскидывая голову.

– Да. Я видел ураган, который разрушил мою деревню. Видел и вулкан, который разрушил твою. Во сне, – пробормотал неуверенно Рехи. Вообще-то ему являлся только запах серы, призрачный, неуловимый для полукровок. А он любые запахи различал едва ли не лучше ящеров. Да что-то все оказывалось бесполезно. Видеть неотвратимость конца, пожалуй, тяжелее, чем печалиться от своих мелких бед в счастливом неведении.

– Но ты сбежал. И никого не предупредил. Даже не попытался, – отрывисто заключил Ларт. Он ни в чем не ошибался.

– Поздно… – тень вины была в шепоте Рехи. – Я увидел слишком поздно. И хотел вернуться, предупредить. Наткнулся только на тебя.

Но тут он вспомнил, что с ним не товарищ по оружию, а пленник, и пообещал себе больше не разговаривать с «бурдюком». Слова – признак разумности, еще словами слишком легко отвлечь. При своих способностях Ларт сумел бы извернуться и вновь завладеть мечом. На какое-то время предстояло забыть о сне, потому что опальный король явно искал случая сбежать. Он беспокойно озирался. Похоже, поединок отрезвил его, заставил сбросить гибельное оцепенение и безразличие. Хоть что-то… Рехи и радовался, что вновь говорит с Лартом, вновь слышит его слегка надменный голос, но с послушным болванчиком легче было бы управляться.

– Ешь, – твердо приказал Рехи на следующую смену красных сумерек, когда снова случилось поймать мелкую ящерицу. Раньше он не присматривался к этим тварюшкам, потому что в них почти не содержалось крови – только на один глоток. Зато для Ларта они вполне годились вместе с костями и чешуей. А Ларт – для Рехи. Эльф приказал:

– Наклони голову.

– Нет!

Ларт быстро догадался, что задумал Рехи, и еще пытался какое-то время протестовать.

– Я сказал. Наклони. Голову!

Меч уткнулся между лопаток, заставив Ларта вздрогнуть и поежиться. Рехи правой рукой сжимал клинок, а левой откидывал волосы с шеи Ларта, чтобы добраться до кожи. Все это уже было, но при иных обстоятельствах. Теперь условия диктовала пустыня.

Укусил Рехи быстро, крови отпил немного, но Ларт отчего-то застонал и заскулил, будто под пыткой. Как ни странно, но некогда желанная кровь словно потеряла вкус. Может, секрет крылся в том, что Ларт больше не питался человечиной. Может, на язык налипло слишком много противного песка. Но удовольствия от еды Рехи больше не получал. Пленник оставался жестокой необходимостью. Если ящерицы попадались время от времени, то поселения разумных существ – нет.

Они брели по незнакомым глухим местам. Красные сумерки сменились ночью, но путь продолжался. Затем миновала еще одна смена красных сумерек, на исходе которой Рехи понял, что упадет, если не поспит хотя бы сидя. Он направился к валуну, который кое-как защищал от ветра. Как ни странно, Ларт повиновался и поплелся рядом. Он брел вперед, уже не приходилось постоянно угрожать ему мечом. Связанные руки, припухшая свежая рана на шее, помертвевший взгляд – так выглядел призрак короля. И все-таки он еще оставался живым, пусть и служил немым укором и одновременно олицетворением совершающейся мести.

– Наклони голову, – вновь потребовал на привале Рехи. И Ларт повиновался, уже без возмущения, безразлично. Он словно смирился с пленом. Возможно, догадался, что один слишком скоро пропадет.

– Хорошо, – кивнул Рехи, насытившись, и вручил пленнику пойманную ящерицу, которую тот проглотил с постыдной жадностью.

– А знаешь, это даже смешно… – пробормотал Ларт, устало скорчившись на песке подле Рехи. – Очень смешно. Теперь я твой пленник. Твоя еда. Еда! А я, когда поймал тебя, хотел, чтобы ты стал моим забавным ручным зверьком вроде мелкого ящера. Эльф! Ручной эльф, который спит у моих ног, принимает еду из моих рук. Моя забава. Ведь это торжество полукровок: сделать игрушкой того, кто считал себя «чистым видом».

Рехи ткнул Ларта носком сапога в плечо, заставляя слегка откатиться. А раньше, наоборот, тянулся к нему. Теперь он прислонился к валуну и прикрыл глаза. Оставалось надеяться, что острый слух поможет, если Ларт надумает сбежать. Но пленник слишком измотался, хотя и продолжал говорить:

– В свое время я хлебнул от обоих «чистых» видов. Я никогда не считал себя ни человеком, ни эльфом. Мы – новый вид, целиком приспособленный для этого нового мира. Так я считал. А теперь мы истреблены, – твердил он отстраненно, таращась в пустоту черного неба.

– Ты не пленник. Ты проводник, – отчего-то отозвался Рехи. Вновь хотелось приободрить спутника, найти с ним согласие. Да, Рехи пил его кровь, но ведь он же и охотился на ящеров – почти что взаимная помощь, а вовсе не плен. Но Ларт не понимал этого. Еще не привык.

– Да… Зверек оказался ужасно своевольным, – настаивал он.

– Мне нужно к Последнему Бастиону, а потом в Разрушенную Цитадель.

Он придумал себе цель, Митрий ее подтвердил, но, по правде говоря, все еще теплилась надежда где-то за горами отыскать Лойэ.

– Зачем тебе к Бастиону? Не надо! Не надо! – простонал Ларт, точно его кто-то ожесточенно пинал. Рехи насторожился и спросил, упрямо мотнув головой:

– Почему ты так боишься? Что тебя связывает с Бастионом? Ты жил там?

– Связывает. Да. Жил. Моя мать жила там. Эльф, – Ларт неуверенно приподнял голову, а потом вновь погрузился в отрешенность повествователя. – Эльфы там как-то договариваются с людьми, так можно. Меня даже учил один человек, «хранитель прошлого». Оттуда и слова всякие, и знания по стратегии. Читать я толком, правда, так и не научился. Но это и не так важно. Зато я умею сражаться. Только мне не разрешали тренироваться с другими детьми, меня вообще, считай, не должно было быть. Отца изгнали за то, что он сделал… тварь. А я, выходит, стал такой же тварью. Не знаю почему, но полукровок там не любили люто и, наверное, не любят до сих пор. Как узнали, что мы только сырое мясо едим, меня выгнали. Мать казнили, сказали, что укрывала «дурное семя», «дитя проклятья Двенадцатого». Чем мы хуже эльфов? Чем? Я скитался по пустоши. Еще мальчишка, без оружия, без навыков выживания. – Ларт запнулся, но все же признался: – Несколько лет был в рабстве у людоедов. Там… Ужасно. Потом встретил таких же, как я. Мы подняли бунт и сбежали. Вот и все… А как уже себя вернуть было после всего… После…

Рехи завороженно слушал. Рассказ приоткрывал все новые тайны, собирал мозаику прошлого и одновременно будил «неправильную» жалость к «бурдюку с кровью». Да что врать себе! За бурдюк сошел бы любой, а продирался сквозь извержение вулкана Рехи именно ради одного конкретного – ради Ларта. Но теперь вел его, получается, на убой. Только разве оставался иной выбор у них обоих? Иная цель? Иногда направление важнее конечной цели.

– А до приручения ящеров ты как додумался? – с интересом спросил Рехи, теперь стремясь отвлечь Ларта от воспоминаний о плене у людоедов. Выспрашивать, что пришлось там пережить, не хотелось. Хватило того, что успел сам насмотреться в скитаниях. Выходит, Ларт и эльфа подобрал, чтобы отомстить за собственную боль. Да и деревни уничтожал из-за этого же. Когда-то он стремился к изменениям, желал иного, но в проклятом мире все получали одни лишь страдания и смерть.

– Я слушал учителя, он говорил, что в книгах пишут: раньше люди приручали всяких тварей и ездили на них. Даже хищных, если взять их к себе с рождения. Я подумал, что ящеры – такие же твари. Украл из кладки несколько яиц. Ветра, считай, своим теплом «высидел». Он вылупился, первым увидел меня. Так и считал своим родителем, – Ларт осекся, голос его болезненно надломился. – И ведь умные твари оказались! Умные! Ох… Ни Ветра уже нет, ни всадников… Никого… Никого, Рехи… Рехи…

Голод цели

Тревожный сон тянулся и мерцал вспышками, острыми и неприятными. Видения прошлого не приходили, зато окутывала цепкая паутина усталости. Рехи полудремал, не утрачивая связи с реальностью до тех пор, пока в непроглядную темноту его беспокойного отдыха не вклинился противный знакомый голос. На этот раз явился Сумеречный Эльф собственной персоной, словно не хватало иных дурных вестей и нежданных пришельцев.

– Идешь к Разрушенной Цитадели? Или к Бастиону? – спросил он спокойно, но с долей обычного лукавства. В этом он чем-то напоминал Ларта-короля, даже уголки губ так же приподнимались, а вот застывшие глаза придавали сходство с Лартом-изгнанником.

– Куда-то иду, – сдержанно, со скрытой обидой ответил Рехи. Говорить все горазды, а в самый опасный момент никто не появляется, только испытывают для своих зловещих планов.

– Определись уж – куда, – вздохнул Сумеречный. – Это важно.

– Что важно? Вы мне сказали еще в деревне: освободись от всего, чтобы умереть, – язвительно передразнил Рехи.

– Митрий так сказал. Меня там не было. Да, он и нам так говорил когда-то. И мы освободились, – Сумеречный порывисто вздохнул и скороговоркой добавил: – Отдали все, забыли отца и мать, забыли собственные имена до посвящения в тайны этой силы. Стали всем и ничем… А ты-то хочешь такой судьбы?

– Нет, ясное дело.

В Рехи закипала ярость. Стоило ему выбраться из деревни полукровок, стоило забыть о мольбах, как кто-то из провожатых непременно появлялся. Не вовремя. Все не вовремя, как и их нелепые просьбы с обещанием великой миссии. Разум погружался все глубже в сон, непростительно отдалялась реальность, в которой пленник готовил побег. Но вырваться из забытья у Рехи не хватало сил, да и слишком много оставалось вопросов.

– Не хочу я вашей свободы, – отозвался он после некоторой паузы. Но Сумеречный лишь кивнул, темные глаза азартно блеснули.

– Свобода не залог спасения, – сказал он. – Иногда ее недостаточно, иногда намного лучше бояться потерять тех, кто дорог. Если есть чем дорожить, то можно и мир спасти. А так… во имя чего-то великого и неизведанного, во имя всех – на деле во имя никого. Все только на словах. В итоге все рушится. А почему? Потому что в свободе нет смысла без привязанностей, без любви. Свобода – это пустой колодец. Можно накидать в него песка да камней, а можно заполнить чистой водой.

Смутный образ пришельца в дырявой бурой хламиде с капюшоном почти растворился в дымном воздухе. Хорошую же себе шкуру отхватил Сумеречный, толстую и гибкую. Рехи сначала даже позавидовал, но потом засомневался, насколько очередной призрак пустыни вообще обладает телом.

– Вот же явился… Что ж без Митрия своего? – фыркнул Рехи. – И чего в видениях? Ларта боишься? Не бойся, он связан. Наверное.

– Да кого уж мне бояться, – вздохнул Сумеречный, садясь напротив на… на камень? На песок? Вокруг царила непроглядная мгла, высился лес мертвых линий, искажавших очертания предметов.

– Что ты такое? Страж Вселенной… Это ты наслал разлом и огонь на деревню полукровок? – спросил Рехи. Отсутствие Митрия развязывало дерзкий язык. По крайней мере, Сумеречный ни к чему не призывал. В чем-то они даже соглашались и понимали друг друга.

– Нет, не я.

– Двенадцатый? – догадался Рехи.

– Он. Он, – сокрушенно кивнул Сумеречный. – Это он играет так в своей агонии: то там, то тут разлом или извержение устроит. Вот если два великих вулкана рванут, так все вы распадетесь совсем, пополам расколетесь да в отравленном море потонете вместе с последним материком.

Рехи не видел общей картины, не представлял, в каких масштабах мыслит Сумеречный. Мир – это что-то очень-очень большое. Материк, наверное, поменьше, но тоже большое место, где они все копошились. Но ясный вывод следовал один: если Двенадцатый продолжит развлекаться, то им всем настанет конец. Пожалуй, существовала вполне конкретная цель похода к Цитадели. Рехи все лучше чувствовал ее. Но ведь он сам управлял линиями мира, во время битвы они прекрасно сработали. Возможно, удалось бы «сшить» расколотые вулканами половинки.

– А я умею насылать огонь или останавливать его? – поинтересовался Рехи, представляя, как вызывает ураган или огненный шторм.

– Нет, – тут же осадил Сумеречный, но улыбнулся: – И в этом твоя сила.

– В чем же тут сила?

Сумеречный Эльф печально вздохнул и прикрыл глаза. Он откинулся куда-то назад, повиснув в вязкой темноте, и после томительного молчания ответил:

– В том, что ты еще остаешься человеком. Если переселишься на уровень линий, не станешь прежним. Сила-то будет много выше, но какой ценой? Пока ты еще остаешься человеком.

– Эльфом, – поправил Рехи. Тот невозмутимо продолжал:

– Ах да, эльфом. Но я говорю о человеке как о существе, наделенном разумом и свободой воли. А семарглы пытались отнять ее. Двенадцать Стражей Вселенной – двенадцать существ с божественной силой, способных спасать и разрушать миры одним мановением руки. Разве только из мертвых не умеют воскрешать. Прекрасная управляемая Вселенная, где каждый неверный шаг в каждом мире предугадывается и устраняется. Для этого нам дали всезнание. Только вот куда полезли, спрашивается, семарглы? Митрий… Возомнили себя лучше всех, умнее, добрее, справедливее и могущественнее? На деле все та же гордыня – первый грех. За что мы и поплатились, мозги-то расплавились почти у всех, как у Двенадцатого.

– И у тебя?

– А не видно?

Эльф вскинул темные брови, пожав плечами. Сумасшедшего Сумеречный не напоминал, но неуловимый дух безумия сопровождал его с первой встречи на пустоши. Тем он и отличался от спокойного и печального Митрия. Семаргла велели называть учителем, но Рехи воспринимал его как палача и Стражей Вселенной, и Стражей Миров.

– Видно, – согласился Рехи. – Но кто тогда я?

– Страж Мира? Они снова попытались создать Стражей, но уже попроще, помельче: вроде как сила и знания возрождаются каждый раз в новом теле, да и мощь поменьше. Стражи Мира не наделены знаниями, они просто умеют управлять линиями. Но этого более чем достаточно. Тебе этого хватит…

Сумеречный Эльф замолчал, застыл, его опустошенный взгляд проходил сквозь Рехи и терялся в необъятной дали. От этого делалось жутко, бесприютно и холодно. Рехи поежился. Все-таки он шел к чему-то страшному, сам приближая неизбежность.

– Но хватит для чего? – спросил он, потянувшись к Эльфу. Протянутая рука ожидаемо прошла сквозь призрачные очертания. К счастью, Сумеречный вновь оживился и не принялся кормить слишком правильными истинами о великом благе для всех и гибели во имя этих непонятных «всех». Он лишь ответил:

– У тебя будет выбор – для чего. И от этого выбора зависит исход. Пока просто иди, дитя разрушенного мира.

Очертания пришельца таяли, липкие прикосновения темноты и оцепенения сменялись привычным воем ветра и шорохом песка. Напоследок Рехи спросил:

– Эй, Сумеречный, а где Митрий-то?

– Пробивается к Двенадцатому, – отозвался собеседник. – Наш учитель упрям, он еще надеется на что-то. Еще верит, что жертв его опытов можно спасти увещеваниями. Хотя я сам уже не знаю, во что он верит. Митрий тоже пережил слишком много боли.

Сумеречный протяжно вздохнул. Его скорбь была искренней и какой-то… теплой, что ли, близкой и понятной. Вот так он существовал – исковерканный, неправильный, точно так же не ведающий, куда ему направляться. Сумеречный, как и Рехи, не унывал.

– Эй, Рехи! – окликнул он с долей ехидства, почти растворившись в темноте.

– Что?

– У тебя там кое-кто сбежал, – ухмыльнулся Сумеречный и совсем исчез. Только его издевательская улыбочка и осталась. А Рехи смачно выругался:

– К трехногим тебя, Ларт! Спокойно тебе не лежалось, ящеры тебя дери, солнце тебе на голову, когти в глотку!

Восклицание разорвало оцепенение пустоши и вязкого сна. Все-таки из-за болтовни о великих делах Рехи потерял бдительность. А насущные мелочи порой важнее больших планов.

– Ящер безмозглый! Где ты?!

Негодующее восклицание разорвало ленивую тишь пустыни. Ларт пропал со своего места. Выходит, притворялся предельно измученным и сдавшимся. Возле валуна песок сохранил отпечаток свернувшегося клубком тела, дальше тянулась цепочка неровных следов. Ноги у беглеца заплетались, не осталось той превосходной бесшумной походки опытного воина. Да и ремень, связывавший руки, ему не удалось перекусить – пут нигде не было видно.

Рехи же кинулся в погоню, надеясь, что следы приведут его к пленнику. Песок уже обманул однажды, когда его покинула Лойэ. А как ее все-таки не хватало! Она бы что-нибудь подсказала, придумала, отвернула от стремления к Цитадели. Хотя с ее своеволием случились бы иные беды. Ларт-то сбежал закономерно, Рехи и сам понимал, что ни о каком сотрудничестве и речи не шло.

«Да что б тебя! В обратную сторону поперся! – шипел он, на бегу прикрывая лицо от песка. – К разлому, что ли? Ну и куда? Полукровок своих искать? Да нет уже никого! Двенадцатый так забавляется, слышал? А, нет, не слышал. Ага, он задумал всех нас извести по одному. То там, то сям разлом делает».

Гнев подпитывал силы. Рехи взрывался от ярости. Он ненавидел Ларта за побег, Митрия – за опыты, Сумеречного – за загадки и, разумеется, Двенадцатого – за Великое Падение. Сны не давали четких ответов. Рассуждения и догадки стирались, когда приходилось следить за дыханием и торопиться в неизвестность бодрой рысью. Ларт спутал все направления.

Рехи пробежал по незнакомым дюнам, скатился с них куда-то вниз, заприметил новую красную скалу, плывшую ярким пятном на фоне блеклых оттенков песка. Определенно, здесь они не проходили. Ларт запутывал следы, отрываясь от преследования. Он даже специально перескакивал с камня на камень, чтобы не оставить отпечатков ступней. И ведь очень шустро убегал. Но Рехи чуял его по запаху. Ларт сам себя загнал в ловушку: его эльф, его шут, провел слишком много ночей на шкуре подле трона, чтобы навсегда запомнить запах бывшего короля. К тому же вскоре показались предательски четкие следы, когда каменистая лощина снова сменилась дюнами. Песок никогда не вступал в сговор с беглецами. Пустыня оставалась честной в своем вечном голоде.

И вот уже отдаленный запах крови отчетливо ударил в ноздри. Рехи учуял пленника раньше, чем увидел спотыкающийся силуэт.

«Попался!» – только подумалось ему. Инстинкт охотника повелел замедлить шаг, слегка притаиться, но Ларт не оборачивался. Он бежал, задыхаясь, размахивая перед собой крепко связанными руками. Значит, еще и руки сумел перекинуть из-за спины вперед – треклятый ловкач. Но куда он, в конце концов, бежал?

«Вот же идиот! – подумал Рехи. – Ну и куда ты в таком виде? В пасть первому ящеру? Они здесь не ручные, если ты забыл».

Снова взыграло злорадство, чувство превосходства мешало трезво рассуждать. Как-то разом навалились все воспоминания о плене у полукровок. Жизнь в деревне, несомненно, чему-то научила, возможно, командной работе и навыкам боя. Но еще больше он нахлебался грязи интриг и предательства. Это Ларт научил его коварству. Рехи себя не оправдывал, потому что никогда по-настоящему и не чувствовал вины.

Без колебаний он в несколько прыжков настиг Ларта и одним стремительным рывком сбил его с ног, повалив на песок. Затем оседлал и придавил коленями спину, одновременно схватив за отросшие грязные патлы. Ларт вскрикнул и зашипел не лучше ящера, но Рехи лишь плотнее сдавил его ногами.

– Куда пошел? А? К разлому? В лаве топиться? – приговаривал он. – Мясом паленым стать захотел! Вот падаль! Падаль ящерова!

– Куда угодно! Только не в Бастион! – выл Ларт. Он крутил головой, бил ногами, стремясь лягнуть, но не дотягивался.

– Молчать! Будешь кровяной тушей, раз такой умный.

Рехи с силой ткнул Ларта мордой в песок и не отпускал, пока тот не закашлял, задыхаясь и сипя что-то неразборчивое. Не сказать, что чужие мучения доставляли удовольствие, но лишиться подпитки в виде крови – верный способ не дойти до цели.

– Отпусти! Дай умереть! – взмолился Ларт, застывая на песке.

– Ну уж нет!

Что-то щелкнуло в груди, болезненно защемило, на миг перехватило дыхание. Последний ответ вышел не злорадным, а каким-то испуганным, протестующим. «Кровяная туша» не заставила бы сомневаться в верности своих жестоких методов, которым тоже научил сам Ларт. Только ими же теперь Рехи надеялся отвратить его от неминуемой гибели, пусть даже и связанного. Но пленник этого не понимал. Пока не понимал. А как объяснить и вразумить, чтобы не метался и не сбегал, Рехи не придумал.

– Успокоился?

– Да, – выдохнул Ларт. Рехи отпустил его руки и волосы, но коленями все еще давил на спину. Пленник тяжело переводил дыхание и отплевывал мелкий сор.

– Я отведу тебя к горам, если я проводник, – наконец предложил он. – Дальше-то отпустишь?

Рехи немного успокоился, даже обрадовался, что нащупал нить разговора.

– Посмотрим, – уклончиво отозвался он. Но Ларта такой ответ не устроил, он снова вскинулся:

– К трехногим тебя, Рехи, только не в Последний Бастион. Я туда не вернусь. Меня там убьют! Они уже пытались однажды разрушить деревню. Говорят, мол, мы – уроды, мол, мы – порождения черных линий мира. И тут я узнал, что ты видишь линии. Что мне думать?

Пленник попытался скинуть с себя груз и устремиться дальше в неизвестность. Но Рехи отвесил ему пару тумаков, спокойно и твердо ответив:

– Вижу. И они черные и скользкие. Мерзость, короче.

При воспоминании о черных линиях всем существом овладело ощущение гадливости, будто заставили наесться разлагающейся мертвечины с червями. Во время голода полукровки и такой пищей не брезговали, еще и тухлую кровь из нее приходилось пить. Примерно такое же здоровое отвращение возникало при каждом соприкосновении с линиями мира. Не верилось, что везде они одинаковые. Наверное, это была еще одна «шуточка» Двенадцатого.

– И мы их порождения? – спрашивал Ларт, выкручивая голову и с отчаянием глядя в глаза Рехи, и тот смутился:

– Ну… До Падения вас таких не было. Как и нас таких.

– Откуда тебе знать?

– Видел.

– Как?

– Во сне.

– Мало ли что тебе снится, – небрежно вздохнул Ларт.

– Если и были полукровки, то они не были похожи на вас.

– И что с того? Чем мы хуже?

– Ничем, только людоеды от рождения. А впрочем, мы тоже. Все равно мы все обречены, – вздохнул Рехи. И на него навалилась бессмысленность всей этой удалой беготни по пустошам. Сумеречный давал выбор, но Митрий намекнул четко, что ждет Стража разрушенного мира. Может, где-то случалось иначе, в других неведомых мирах Стражи кого-то спасали, кому-то помогали и сами оставались в живых.

– Так зачем мы куда-то движемся вообще? – заразился унынием Ларт. Рехи больше толком не держал его, но пленник устал от погони.

– К Разрушенной Цитадели, – ответил Рехи. – Если тебе так тошно, до Бастиона я сам потом дойду, чтобы найти Лойэ.

Такой вариант как будто устраивал обоих, ведь Цитадели Ларту не стоило бояться, злая судьба не ждала его там. Наверное. Хотя по плечу ли хоть кому-то пережить встречу с Двенадцатым, если и его создатель, и равный ему по силе с трудом прорывались через лес темных линий? Вряд ли. И от этого руки и ноги пронзал мертвенный холод, проникая в сознание.

– Когда потом? И что будет со мной? – не унимался Ларт. – Что ты придумал, изверг? Я сразу понял, что в тебе живет жестокий палач, а способность к пыткам лишь подтвердила…

– Когда дам в морду Двенадцатому Проклятому, – хрипло ответил Рехи.

Но сомнения терзали все сильней с каждым днем пути: то он с полным пониманием собственной обреченности собирался двигаться навстречу долгу, то снова возникали призрачные видения счастливой жизни с Лойэ. Потерянной Лойэ, утраченной, убежавшей. Только источник всех бед оставался неизменным. Хотелось хотя бы взглянуть ему в глаза, даже если от одного воспоминания о сне, в котором явился разрушитель мира, кидало в дрожь. Двенадцатый, страж разрушенного мира – его палач.

Губы Рехи нервно дернулись в ухмылке, в груди теснился глумливый смех. Только такие безумцы, как он, бросают дерзкий вызов настолько могущественным созданиям. Но цель по-прежнему вела через пустыню. Возможно, по дороге терялись и разум, и инстинкт самосохранения. Но у Рехи хотя бы оставался голод пути, голод цели, Ларт же не сумел ничего противопоставить. Его мир разрушился до основания.

– Ты сумасшедший, – безнадежно выдохнул Ларт, вновь попытавшись извернуться. Крепкий тумак между лопаток быстро усмирил его.

– Да, наверное, сумасшедший, – признал Рехи. – Но какая разница? Должен же кто-то попробовать. За эльфов, за людей, за вас. За всех нас.

Ларт выдохнул и уперся лбом в песок. Ему явно хотелось сжаться в комок, подобрав ноги к животу. Но придавивший сверху Рехи не позволял.

– Вставай.

– Опять будешь пить меня? – вздрогнул Ларт, когда цепкие пальцы отпустили его. Рехи даже помог подняться, потянув мягко за локти, однако сурово ответил:

– Я же сказал «вставай», а не «наклони голову».

Рехи даже соскучился по собственному командному голосу. Все-таки он некоторое время считал себя вожаком стаи эльфов. Да, не отряда, а именно стаи, голодной и беспощадной. Тогда почему губительное сострадание подтачивало уверенность в собственной правоте? Он уже сполна отыгрался за плен, но при этом не испытал никакой радости или хотя бы мрачного удовлетворения. Затравленный взгляд Ларта вызывал только неуверенность, смущение.

Когда они вновь поплестись в сторону красного огня, Рехи даже несколько раз ловил себя на мысли, что хочет перерезать путы на запястьях опального короля, растереть его онемевшие руки, уродливо исполосованные кожаным ремнем, и продолжать путь не с пленником, а с равным. Но Ларт не разделял таких порывов, возведя вокруг себя каменную стену отчужденности и ожесточения.

– Если бы я тебя сейчас убил, то мне хватило бы мяса на много дней пути, – бросил он угрюмые слова, но покорно топал впереди, подгоняемый мечом. И зарождавшиеся сомнения в душе Рехи сменились омерзением, от которого хотелось ударить пленника. Но он лишь задумчиво осадил:

– И что дальше? Куда бы ты пошел?

– Я… – Ларт замялся и подавился воздухом. Он застыл на месте, не замечая, что кончик меча упирается ему в спину. Во всем его облике ощущалось предельное напряжение, борьба с собой. Какая-то его часть все еще не смирилась с утратой и власти, и подданных. Она, именно она, отравляла его, гноилась в необработанной ране души.

– Ну так? Куда?

– Мне некуда идти… Совсем некуда, – наконец признал Ларт, низко опуская голову. Рехи только криво ухмыльнулся, не испытывая никакой радости. Он слишком хорошо понимал опального короля, слишком отчетливо помнил, как рушатся миры. Не этот, большой и неведомый, который Сумеречный назвал материком. А другие – миры их маленьких жизней. И они, странники пустоши, оставались последними выжившими из своих миров, а за ними по пятам шла прожорливая смерть.

Рехи вспомнил, что все места, куда он попадал волей рока, настигала погибель. Ларта же преследовал недобрый жребий попадать в плен. И постепенно опальный король понимал, что он вновь связан и подчинен чужой воле. С каждым шагом все больше и больше…

– За что мне это?.. – только стенал он время от времени.

Но вскоре пустыню сковала тишь. Песок взрыхлялся подошвами разодранных сапог, натирал между пальцев ног, набивался в штаны и под туники, скрипел на зубах – все вернулось в привычное русло. Больше не существовало пещеры с глубоким колодцем, больше никто не заставлял омываться после битвы и не кусал за шею.

Рехи ощущал себя прежним, а вот Ларт менялся, переставая походить на самого себя. Свалявшиеся волосы обвисли замызганной паклей, бледная кожа обветрилась, кое-где на месте ожогов взбухли язвы, одежда изодралась в клочья. От его связанных запястий исходил неприятный запах гноя, который сочился пополам с кровью. Рехи со смутным сожалением понимал, что это совершил именно он. Он связал его, он гнал вперед. Он причинял новые страдания Ларту, когда кусал пленника за шею раз в три смены красных сумерек, всегда в одно и то же место. Вскоре оно потеряло всякую чувствительность, превратившись в незаживающий синяк. А ведь полукровки исцелялись быстрее людей и эльфов…

Ларт потерял темп, когда в пустоши перестали попадаться даже мелкие ящеры. Да и сам воздух опять начал сильно отдавать запахом серы, но приглушенным, далеким.

– Мы не туда зашли. Не туда! – причитал то и дело опальный король. Заунывный голос сливался с ветром и гулом отдаленных обвалов.

– Так веди туда! Ты сказал, что доведешь до гор! – губы шевелились неохотно, вместо слов получался неразборчивый рык. С момента побега пленника Рехи еще ни разу не смыкал глаз и постепенно переставал различать видения и реальность.

Вскоре ему уже начали являться призраки своей деревни, несколько раз возникал старый адмирал, отец Лойэ, Здоровяк и другие знакомые с детства лица. Они не будили сожалений или горечи, ими Рехи не умел толком дорожить, но все-таки теперь даже их не хватало. Следом приходили уже полукровки, всадники с отрубленными ногами, последние тринадцать храбрецов, едва узнаваемая обгорелая Телла.

И среди сонма теней маячил Ларт, его принадлежность к миру живых выдавал только запах. Призраки не несли никакого аромата, но их терзал собственный потусторонний голод, раз они вцепились в разум Рехи. Или все они о чем-то говорили ему, на что-то намекали, предостерегали. Он радовался, что в их череде не видел ни разу Лойэ, значит, упрямая девица все-таки добралась до своей цели. Возможно, нашла кого-то более достойного, чем пустынный эльф, однажды предавший ее. Главное, что осталась жива. Рехи уже и тому радовался.

– Паршиво здесь. Я не помню этих мест, – отвлекал от созерцания теней голос Ларта. Он все чаще кашлял, давясь воздухом. Рехи же просто плыл в туманном мареве, надеясь, что пленник не догадывается об этом. Сражаться они оба уже не могли.

– Надо поворачивать назад! – восклицал Ларт, все чаще с каждой сменой красных сумерек.

– И куда? – отвечал ему Рехи, упрямо толкая вперед.

– Куда… Куда, – бормотал потерянно Ларт, продолжая идти, а потом однажды хрипло спросил, нарушив длительное молчание: – Чего ты от него надеешься добиться? Восстановления мира?

– Не знаю. Там посмотрим, – отрывисто отозвался Рехи. – Старики в деревне говорили, что он умер уже. А я не верю. Что-то там есть, и что-то меня туда ведет. Или кто-то.

– Ты сумасшедший… – в очередной раз повторил Ларт. Рехи не находил причин, чтобы отрицать. Себе он, со всеми этими видениями прошлого и призраками настоящего, уже давно не принадлежал. Среди них начали появляться и вовсе незнакомые лица: какая-то девушка с пытливым взглядом, потом несколько стражников с копьями, а следом и вовсе малые дети – человеческая девочка и эльфийский мальчик. Рехи сморгнул несколько раз и потряс головой, потому что вот эти лица он точно еще ни разу не видел. Его страшила мысль, что теперь к нему является туманное неразгаданное будущее. Он решительно не понимал знамений.

– Если никуда не идти, проще лечь на песок и умереть.

Ларт вздохнул и обернулся. Его обреченный пустой взгляд на мгновение потеплел:

– Создавать что-то лучше, чем вечно куда-то идти.

Рехи же беспощадно отрезал:

– Но у тебя-то все разрушилось. Разве не Двенадцатый Проклятый в этом виноват? Разве не он сделал мир таким?

Ларт от напоминания вздрогнул и отвернулся, недобро отозвавшись:

– Откуда тебе знать? Мы его не видели.

– Некому больше. Если это не Тринадцатый, конечно. Хотя он нездешний.

Сумеречный Эльф – Тринадцатый, последний из участников эксперимента Митрия и семарглов. Нет, он явно прибыл в их края как гость, вернее, как карающий меч. Хотя, может, они с учителем тоже были только смутными видениями, как и красный свет на горизонте. Рехи не спрашивал, видит ли этот ориентир Ларт, потому что боялся отрицательного ответа. Опальный король слишком мало знал о Разрушенной Цитадели, хотя и вырос в Последнем Бастионе. Не означало ли это, что Цитадели не существовало вовсе? Старый адмирал как раз Бастион считал вымыслом, а могло быть наоборот.

– Двенадцатый, Тринадцатый… Ты так говоришь, будто встречал их, – фыркнул Ларт.

– Встречал, – спокойно подтвердил Рехи, однако замялся: – Они непонятные, творят что-то, сами не знают зачем. А нам потом жить в том, что они натворили.

Ларт встрепенулся и закивал, тяжко выплевывая слова:

– Это ты верно говоришь. Твари. Все твари. Твари в Последнем Бастионе. Тварь, наверное, и в Разрушенной Цитадели. Но все равно не жажду я с тобой таскаться до скончания веков, как призрак пустыни. Без тела, без пристанища. Лучше найду новых полукровок, начну все с начала, чем убивать себя ради безумной цели.

Но, кажется, Ларт себе не верил. Он уже не знал, как начать с самого начала. На многие переходы вокруг не встречалось жилья разумных созданий, да и вообще никто не селился возле неприступных черных гор. Пустыня постепенно сменялась каменистыми пластами застывшей лавы. Кое-где возникали удушливые гейзеры, несколько раз под ногами пузырились лужицы зеленоватой кислоты. Места пошли совсем гиблые.

– Да, может, цель безумна. Но иногда важнее путь к ней, – ободряюще улыбнулся Рехи. Вновь захотелось перерезать путы и подставить плечо, чтобы Ларт увереннее шел. Ведь он так и не отдохнул нормально после страшного бедствия в его деревне. Рехи гнал и гнал его вперед.

– В твоей компании этот путь просто ужасен, – скрипнул зубами Ларт и замолчал на долгое время. Слова обоим давались с трудом, говорили они редко и, пожалуй, только для того, чтобы язык не присох к нёбу.

– Здесь ночевать нельзя. Надо идти дальше, – заключил Рехи. Вокруг до самых черных скал, простиралось облако желтоватого тумана. Вместо песка везде переливались разноцветными боками камни с наростами серы и солей. Между ними струились ручейки горячей воды, от которой валил удушающий пар.

– К трехногим! Здесь и идти нельзя! – запротестовал Ларт.

– Но так короче всего до гор! Ты знаешь другой путь? – твердо сказал Рехи, хотя от испарений и без того спутанные мысли вовсе превращались в месиво образов и голосов. Из последних сил он концентрировался на пленнике, кое-как прикрывая лицо воротом туники.

– Не знаю, но здесь мы не пройдем! Надо обойти, – настаивал Ларт, и Рехи подумал, что неплохо бы и ему прикрыть рот и нос обрывком одежды. Связанные руки не позволяли опальному королю сделать это самостоятельно. Рехи обошел его, разорвал ворот лиловой туники и соорудил маску, стараясь не встречаться взглядом с Лартом. Но пронзительно синие глаза все равно прожигали хуже, чем гейзеры раскаленной кислоты вокруг.

– Мы здесь не пройдем! – глухо повторил Ларт, когда они продвинулись вперед, лавируя по островкам камней и увязая в горячей сере. Вскоре у них просто начали плавиться сапоги, а ступни обожгло такой болью, что Рехи пришлось согласиться. Кое-как они выбрались назад, едва не заплутав в смрадном облаке. Боль выдернула из сонного оцепенения, острая, слишком реальная. На коже ног уже взбухали волдыри, рядом приглушенно выл Ларт, проклиная своего мучителя. Рехи и сам тихо скулил, чувствуя, как на свежие раны налипает песок. Никогда раньше он не сталкивался с такими горячими камнями, инстинкты подвели его.

– Назад надо… Назад…

– Куда, к трехногим, назад? – прошипел Рехи. – Где была твоя деревня, там теперь разлом, где была моя деревня – ровная пустошь. Может, деревня людоедов. Ну что, к ним сдадимся в рабство? Чтобы нам ноги сожрали…

– Проклятье, ноги… Как жжет!

– Ты это предлагаешь? Нам нельзя поворачивать назад!

Слова срывались хриплым лаем, отрывисто и жестко, да еще Рехи встряхнул Ларта за плечи, но сам же пожалел о лишних движениях. Какое-то время им обоим требовалось просто посидеть на камнях подальше от опасного места. Они вытянули ноги, морщась. Кожа остывала и постепенно восстанавливалась. В такие моменты оставалось только радоваться, что они оба не принадлежали к людскому племени.

– Надо обойти, – здраво заключил Ларт.

– Ну так пошли! Вперед! – скомандовал Рехи, взмахнув мечом. При этом собственные руки воспринимались отдельным орудием, далеким и чужим, как и все тело. Мир вокруг с каждым днем вынужденной бессонницы распадался на линии, скользкие и гадкие, как сернистые наросты на камнях. И среди них уже почти не маячили светлые, зато они больше не свивались коконом вокруг Ларта. Возможно, в его хождении по пустыне тоже содержалась какая-то цель. Впрочем, большую часть времени он только стенал и бесил Рехи.

Когда они двинулись куда-то направо в обход опасного места, Ларт ни с того ни с сего принялся упрекать:

– Идешь куда-то, думаешь, что умнее всех… И что ты можешь построить? Какой мир дать? Я-то хоть учился, в отличие от тебя. У меня были стратегия и тактика каждой битвы.

– И что? До чего ты доучился? До того, что построил деревню на вулкане?

Рехи давил на самое больное, ведь он не считал Ларта другом, поэтому угрызения совести его не терзали. Так он убеждал себя. Вернее, лгал себе.

– Не было там вулкана, – опешил Ларт, взгляд его снова обессмыслился, он как в бреду начал повторять: – Не было! Горы были, а вулкан вдруг вспух, как нарыв. Горю я… Горю… Горю вместе с ними!

Внезапно Ларт уставился на Рехи и выдал новое умозаключение:

– Вулканы… Точно! Это они разрушили наш мир. И они вот так возникают из ничего! Там, где не было высоких гор, течет огонь.

– Сумеречный Эльф что-то говорил о Великом Разломе и о том, что мир разваливается, рвется, как старая шкура, – вспомнил Рехи собственный сон. И от общего толкования страшных событий, делалось жутко. Возможно, смерть стелилась за ними в самом прямом смысле слова, возможно, там, за малыми горами позади уже вовсе никого не осталось. Сколько еще трещин и вулканов возникло на пустом месте? Двенадцатый довершал свою работу, медленно и как будто с наслаждением, празднуя уничтожение собственной души и остатков сострадания в ней.

«А я тоже уничтожил в себе сострадание?» – подумал Рехи, глядя на давящегося от пыли и боли Ларта. Связанные руки усугубляли его мучения. Совесть почти не тревожила Рехи, а вот усталость брала свое. Каждый шаг отзывался такой тяжестью, что хотелось выть, но на это тоже требовались силы. Стенания застревали в горле сиплым дыханием. И странники двигались дальше.

Из пепла и старой кожи

Они все брели и брели, а в голове вставали чужие образы, слышались крики. Возможно, это рушился город жреца в лиловом. Возможно, флот пиратов атаковал его стены, брал штурмом с моря, пехота пробивала тараном главные ворота, чтобы пропустить конницу. Крыши проламывались градом каменных глыб, выпущенных из смутно знакомых орудий. Одно из таких Рехи лично поджег в бою. Но все минуло и растворилось, теперь у Рехи не оставалось сил даже подгонять мечом плененного вождя полукровок. Ларт же хрипло дышал и временами повторял:

– Кому ты такой мир оставишь… кому…

Рехи не понимал его, похоже, они оба бредили. Да еще воздух вокруг сгущался ядовитым туманом, пыхали кипятком и кислотой небольшие гейзеры, и между ними не было верной тропки. Рехи не предполагал такой преграды возле чернеющей гряды острых гор. Не просто так они царапали небо, не просто так высились молчаливыми великанами, точно стражи иного мира. Горы запрещали странникам пройти долину вечной смерти, наполненную едкими парами. Они сторожили Разрушенную Цитадель.

Но все же двое затерянных путников шли и шли, не останавливаясь, пусть и охая от боли в обожженных, изъязвленных ступнях. Рехи не знал, сколько времени протянет Ларт, сколько времени протянет он сам. И хотя его снова мучил невозможный голод, он не смел впиваться в жилу на шее пленника. Иногда голод одиночества намного страшнее телесного. Мысль о потере еще и Ларта с каждой сменой красных сумерек делалась все более угрожающей. Когда тот бессильно спотыкался, Рехи упрямо подставлял плечо, но не освобождал. Ларт же лишь обреченно вздыхал, а в глазах его сквозила пустота. Временами он бормотал что-то неразборчивое.

– Подарить бы кому-нибудь мир… Целый мир без боли… – твердил он, но несвязные слова сменялись вполне четким указанием направления: – Малый Разлом близко…

– Что за ним? – спрашивал Рехи недоверчиво.

– Перевал.

Значит, Ларт исполнял свою часть обещания, но при каждом напоминании о цели он кривился и охал:

– Нам все равно не пережить Малый Разлом, а если и минуем его, нас настигнут жители Бастиона.

Красные сумерки, скрытые плотным туманом, сменялись непроницаемо-черной ночью. Даже привыкшие к ней глаза прирожденного хищника с огромным трудом различали хотя бы подобие дороги. Только чутье помогало не свалиться в кипящие озерца и расселины.

– Куда ты меня завел, трехногий ящер? – посетовал Рехи, когда вокруг появились не просто трещины в каменной породе, а настоящие разломы. Сквозь некоторые пробивался огонь, царил невыносимый жар, а от испарений постоянно болела грудь, словно в ней застрял кинжал.

– К Малому Разлому. Верный знак, он рядом. Верный… – только кратко отвечал Ларт, но давился собственным голосом, его тоже не спасали ни тряпица на лице, ни быстрое исцеление полукровок. Вскоре на повязке стали показываться следы крови после очередного приступа кашля. Рехи пока держался, не выплевывал свои внутренности. Иногда ему казалось, что Ларт намеренно ведет их в западню, готовясь предать самой ужасной из всех смертей.

– Огонь… везде огонь! Я горю… Горю вместе с деревней, – бессмысленно твердил он, то впадая в полное безразличие, то панически озираясь по сторонам. В такие моменты Рехи с трудом удерживал его от опасного рывка. Вскоре все проходило, но вплавленный в самое сердце ужас продолжал терзать опального короля все то время, что они брели по выжженной земле.

– Вот и он… Разлом… – выдохнул Ларт, когда они приблизились к особенно густому облаку смрадного горячего дыма и пара.

Малый Разлом оказался самой настоящей бездной, тянущейся вдоль хребта. Он разверзся свежей раной, на дне которой вместо крови клокотал огонь. Наподобие вездесущих трупных червей пузырились и копошились потоки лавы, плавящие камни.

– И что, мы должны идти вдоль него? – с недоверием спросил Рехи, рассматривая огненный хаос. Они держались подальше от края, от обжигающего кожу и ноздри жара. Но пропасть сама приближалась к путникам, подкрадывалась смрадом загадочных недр.

– Иначе никак… Разлом должен оставаться по правую руку, – ответил Ларт. Он уже не предлагал отступиться от цели, он понимал, что путь назад отмечен сотней смертельных ловушек.

– Там будет перевал? Ты уверен?

«Как же этот путь в одиночку могла пройти Лойэ? Жива ли она? Или обошла как-то иначе эти места?» – терялся в догадках Рехи, отчего сердце его все больше сжималось. Неизвестность давила хуже опасности. В шипящей раскаленной тишине он бы обрадовался и ящерам. С ними-то проще: маши себе мечом, руби головы, вспарывай чешую. Это привычнее.

– Будет… Огонь… Да, прав ты, разваливается наш мир, – выдохнул с усилием Ларт. Он упал на одно колено и остановился, пригибаясь к земле. Рехи попытался поднять его, но Ларт упрямо дернулся и кое-как встал сам. Он повернул голову к Рехи, и в расширенных синих глазах сквозила бездна, такая же, как в глубине разлома.

– Вот идешь ты, идешь… А кому такой мир ты оставишь? – снова спросил Ларт.

– Какой еще мир? Какой? – устало недоумевал Рехи, призывая идти дальше, но Ларт вытянул связанные руки и вцепился в ткань туники, дергая на себя, заставляя слушать, как в былые времена:

– Мы все оставляем кому-то свой мир, даже если не осознаем этого.

Рехи вздрогнул, едва ли понимая слова, собеседник пытался что-то донести, что-то подсказать – на ином уровне. Оба не знали точно, как называются все эти сложные вещи. Мир… При воспоминании о мире почему-то сразу возникали Лойэ, родная деревня, да даже селение полукровок: хоть какие-то знакомые лица. И все они были отмечены печатью потери. От этого Рехи завопил, резко отшатываясь:

– Нет у меня мира! Ушел весь! Ушел за горы… Да к ящерам все это!

«Ушел за горы вместе с Лойэ осколок моего мира. Я бы подарил ей весь мир. Ей и Ларту. Нам троим хватило бы и крошечного мира. Нам, последним», – вздохнул мысленно Рехи и вновь захотел развязать пленника, отпустить его. Но Ларт загнал самого себя в более надежную клетку, почти убил себя прежнего. Он словно падал с огромной высоты, постепенно сдирая слои полинявшей кожи.

– Так зачем вообще идти? – зло бросил он. – Спросить, кто убил наш мир? Он убил! Он! Двенадцатый. Только в Бастионе это считают ересью, там все еще молятся ему, говорят, что мир пал от наших грехов. А мой учитель говорил, что ему явился Тринадцатый и рассказал всю правду. Только за одно это имя его повесили. За это… и за меня.

Ларт замолчал и вытянулся, точно копье, повязку с лица сдернул ветер, взгляд его остекленел, и с посиневших губ сорвалось отрывисто:

– Я только всех теряю.

В следующий же миг он упал ничком, и Рехи не успел подхватить его. Поднялось облачко едкой пыли. Она облепила кожу, сделав и без того бледное лицо со впалыми серыми щеками, похожим на покойницкое.

– Ларт! – вскрикнул Рехи, решив, что остался совсем один. Он не разобрал, чего испугался: голода одиночества или потери… пленника? Друга?

Ларта. Его Ларта. Иного определения не требовалось. А вот помощь им обоим не помешала бы. Но от кого же ее ждать? Проводники снова не являлись, возможно, опять испытывали. Да это и не имело значения. Оставалось только стремление вперед. Рехи торопливо оторвал новый кусок от туники и смастерил повязку, чтобы едкий туман не наполнял легкие.

– Вставай, мы должны идти… Ну, пойдем! Вставай, ящер трехногий! – умолял Рехи, пытаясь приподнять Ларта, срываясь то в ругань, то в жалобные просьбы. Но изможденное тело лежало безвольным кулем, а в собственных руках не осталось сил поднять его и тащить. От бессилия глаза впервые за долгое время наполнились слезами, которые защипали веки и повисли на ресницах, пока Рехи истошно восклицал:

– Вставай! Вставай, ящер трехногий!

Но это не действовало, Ларт лежал пластом, не в силах пошевелить рукой или ногой. Он слабо приоткрыл глаза и исступленно уставился на Рехи, а потом прошептал:

– Добей. Помнишь, как я делал? Добей, отправь на Вечный Пир к моим воинам.

– Нет! Ты встанешь! Встанешь! – упрямо выкрикивал Рехи, желая ударить Ларта, но с силой впечатал кулак в камень. Костяшки рассеклись до мяса, засаднила содранная кожа. И так же саднило под сердцем.

«Значит, вдоль разлома», – вздохнул Рехи, поднимая глаза на белесые вихри пара, скрывавшие черный лик молчаливых гор. Но даже сквозь эту круговерть по-прежнему сиял путеводный огонь. Возможно, гибельный. Зато он сулил хотя бы осмысленный конец. Выбрать свою смерть – тоже свобода. Только Рехи не соглашался отдавать ей еще и Ларта, он и так слишком многих потерял. Они оба умели только терять.

– Нет! – прошипел Рехи, взваливая себе на плечи бессознательное тело.

– Нет, – уверенно и спокойно проговорил он, когда сделал первый шаг.

– Нет… – повторял он онемевшими губами, пройдя уже десять шагов. А потом еще десять. И еще. Колени дрожали, ноги подгибались, нещадно мутило. Но все же оставались силы брести дальше, шаг за шагом обходя гибельный разлом. Казалось, это длилось бесконечно.

Ларт не приходил в себя, и страшно не хватало звука его голоса, хотя бы бессмысленных отрывистых фраз. Но все еще доносилось его сиплое дыхание, в нем все еще теплилась жизнь.

«Прости, Лойэ, если не дойду до тебя! Но я больше никого не брошу. Больше никого, как бы ни было тяжело. Не бросать – тяжело. Но бросать тяжелее. Я понял! Я все понял!» – мысленно говорил с призраком Лойэ Рехи, а ноги делали новый шаг.

Он не останавливался, иначе тоже упал бы, иначе его поглотило бы ядовитое дыхание Малого Разлома. Но он сам выбрал этот путь и даже не вспоминал о Сумеречном и Митрии. Это испытание он проходил сам, один, даже без помощи линий мира. Теперь и он сбрасывал старую кожу, как ящер, как древний змей.

Не оставалось больше глупого звереныша Рехи из деревни старого адмирала и озлобленного пленника из поселения полукровок. Среди пепла и лавы выплавлялся кто-то новый. Так в кузнице закаляют сталь, так затачивают клинок. На грани гибели Рехи впервые ощущал себя предельно живым и настоящим.

«Почти дошли… почти!» – твердил он, и вскоре действительно туман потерял непроницаемую густоту. Малый Разлом еще служил ориентиром, но и он сужался, лишь по каменистой земле стелились вдаль запутанные узоры трещин.

– Ларт… мы вышли. Ларт… – задушенным шепотом воскликнул измученный Рехи, когда его легкие расправились от притока прохладного пыльного воздуха. Гейзеры и лава остались позади. И вскоре глаза приметили между скал узкий лаз перевала. Они вышли! Выбрались. Проводник-пленник не соврал. Но чего-то не хватало, чего-то очень важного, в чем сосредоточилась цель пути вдоль страшного разлома. Звука дыхания над ухом, не хватало… Ларта.

Сердце на мгновение застыло каменным осколком. Нет! Невозможно! Нет! Рехи опустил Ларта на землю и впился взглядом в искаженное мукой серое лицо.

«Нет, так не бывает. Оно не серое, это просто налипла пыль, это просто… Смерть. Нет! Нельзя! Я не могу потерять и его!» – билась в висках на разные лады единственная мысль. Любой ценой, любым способом отогнать костлявую. Только не после пути через огонь. Только не после пережитого ими вдвоем.

Рехи смутно вспоминал, чему его учили в деревне, о чем говорил старый адмирал про утонувших матросов. Или он сам тонул когда-то. Рехи вспомнил, как сам недавно едва не потонул в омуте. Ларт же, кажется, утонул в тумане. Возможно, в нем еще теплилась жизнь. Рехи отчего-то четко знал, что делать. Он наклонился над Лартом, сорвал повязки с их лиц, набрал в собственные истерзанные легкие побольше воздуха, а потом с силой вдохнул его в раскрытый рот умирающего, растирая его тело и кое-как давя на грудь. И где в такие минуты знания из прошлого? Хоть бы подсказали что-то по-настоящему важное! Разве же интересует кого-то история Великого Падения, когда… когда… Рехи не думал, он делал, он бился. Но не мечом. И даже не линиями мира.

– Ну, давай же, трехногий! Солнце тебе… – голос срывался, и от волнения длинные клыки прокусили губу. Рехи сглотнул собственную кровь, вдохнул и попытался снова, вспоминая, что так старый адмирал когда-то вернул к жизни одного из своих матросов, еще в юности, когда ходил по морям в низком чине. Из его рассказов мало что воспринималось, да и вероятность утонуть казалась незначительной. А он все твердил, что так можно отвоевать жизнь соплеменника у ненасытной смерти и в пустыне. Он и правда много чего знал. Хоть бы не зря!

В груди все сильнее пекло. Все тело пронзала дрожь обиды: похоже, им обоим суждено было сгинуть, едва выбравшись из самых опасных мест.

Рехи выбился из сил, но до последнего верил в способности полукровок, в их умение исцеляться. И вот когда уже всякая надежда растаяла, Ларт судорожно вздохнул и выплюнул кровь пополам с желчью. Некоторое время он безумно озирался и кашлял до рвоты, перевернувшись на живот. А когда немного пришел в себя, то спросил:

– Рехи… мы… мы умерли?

– Нет! Мы живы… – выдохнул Рехи, готовый от радости и обнять, и ударить. Но лучше все-таки обнять. Жив!

«Я умею возвращать мертвых! Я умею оживлять!» – ликовал он, хотя вряд ли здесь содержалась какая-то магия. К тому же Сумеречный Эльф говорил, что никому это не под силу. Ларт выкарабкался сам, Рехи же лишь протянул ему руку помощи. Возможно, помогли неведомые знания из прошлого, научили, как правильно колотить умершего по груди, чтобы снова запустить остановившееся сердце.

Теперь Ларт попытался приподняться и со слабой надеждой попросил:

– Я вывел тебя. Отпусти меня, как договаривались. Вон там перевал, видишь его?

В стенах неприступных скал и правда просматривалась едва уловимая тропка. Меж камней мелодично свистел ветер, но иногда терялся в них и плутал, срываясь в печальное завывание. Оно слегка напоминало женский плач, как будто убивалась жена по мужу или мать по сыну. Зато оттуда веяло приятной прохладой.

– Нет, не отпущу. Куда? Обратно в этот ужас? – нахмурился Рехи.

– За что, эльф проклятый…

– Я вернул тебя к жизни! Я…

Рехи осекся, проглотив неожиданную обиду, которая оказалось ударом под дых. Он даже закашлялся по-настоящему. Ликование прошло, желание кого-то спасать – тоже. Ларт даже не понял, что его вернули с того света. Всеми правдами и неправдами, но вернули. И не благодарил, навязчиво думая лишь о свободе.

Но он вновь потерял сознание, а Рехи опасно приблизился к тому, чтобы провалиться вместе с ним в забытье. В одном из ближайших монолитов он приметил подобие пещеры. Каменная ниша оказалась неглубокой, в нее свободно забирался ветер, но все же она давала иллюзию укрытия.

– Ничего, ничего… Отдохнем и пойдем дальше, – успокаивал себя Рехи, кое-как подтаскивая за плечи измученного Ларта к скале. Он стащил с себя рваную тунику и положил на нее… пленника. Пока у опального короля оставались связанными руки, он не мог зваться иначе. Ларт ослабел, но полубезумные идеи все еще тревожили его раздробленное сознание, да и немудрено после всего, чем они надышались. Вдруг кинулся бы прямо в пасть Разлома! Нет. Рехи решил, что безопаснее для него оставаться узником.

Рехи осторожно развязал кожаный ремень, стягивавший запястья пленника, и обмотал один конец вокруг своей руки. Потом прижался спиной к спине Ларта, чтобы согревать слабым эльфийским теплом, а меч обнял, чтобы немедленно выхватить оружие в случае опасности. Но все эти меры предосторожности служили скорее убогим ритуалом, данью своей былой злобе. Она тоже сползла старой шкурой там, среди огня.

Сердце же разрывалось от тревоги за Ларта. Впрочем, его хриплое дыхание вскоре слегка выровнялось. И на какое-то время Рехи удалось заснуть, не терзаясь от беспокойства, не созерцая призраков вокруг себя. Кажется, он никогда не спал настолько крепко. Но теперь он четко знал, что Ларт никуда не сбежит, потому что от прошлого их отделил огненный разлом. Или еще не совсем? Что-то еще осталось нерешенным.

* * *

Пробудился он от негромких стенаний, которые напоминали слабый вой ветра в ущелье. Рехи окончательно прорвал оковы сна и понял, что это совсем рядом с ним кто-то тихо завывает раненым ящером. Кто-то… Да кому же здесь еще быть!

– Л-ларт… Ларт? – недоуменно вскинулся Рехи, надевая смятую тунику. Их не атаковали враги, не мучили больше ядовитые испарения, даже кашель прошел. Остался только глухой щемящий голод, но он воспринимался чем-то почти посторонним. Куда больше испугал вид забившегося в угол пещеры Ларта. Он сжался в комок, натянув короткий поводок.

Рехи никогда еще не видел настолько затравленного взгляда, пустого и беспомощного. Очень быстро пришло понимание – Ларт сорвался, не выдержал. Вот он прошел по грани смерти, а все равно его не отпустили, все равно держали в плену, как тогда, у людоедов. Наверное, из-за этого он вздрагивал и всхлипывал. И это наводило ужас едва ли не больший, чем гейзеры и вулканы. Ведь пленил его Рехи: он спас, он же пленил, спас вновь и вновь не отпустил. Точно по кругу безумия.

– Ла-а-арт… Ларт… Ларт, зачем? Почему? Что ты?..

Ответа не было. Лишь короткие горькие стоны оглашали пещеру. Ларт выл, как Ветер перед казнью. Он слишком долго падал с высокой-высокой горы непомерного самомнения и властолюбия, но вот достиг самого дна, больно ударившись, рассыпавшись на несчетное множество осколков. И чудесное возвращение к жизни не собрало их. Даже наоборот – как будто сделало только хуже.

– Я такой же… Такой же, как ты… Просто ветер на пыльной дороге, просто ветер, – пробормотал Ларт. Он дрожал все сильнее и сильнее. Рехи почувствовал это, еще когда они спали спина к спине, лежа на голой земле. Он пытался согреть, вернуть к жизни. И словно еще больше ранил, потому что теперь Ларт сотрясался от беззвучных рыданий:

– Я ничто! Просто пыль…

До этого момента ему, наверное, казалось, что он по-прежнему опасный, хитрый правитель, а состояние пленника – это так, временно. Недоразумение, неприятность. Достаточно переждать, перетерпеть, а потом все вернется, он придумает что-нибудь невероятное: соберет новую деревню, новых ящеров. Но с каждым днем пути все больше подкрадывалось осознание нереальности этих идей. Теперь же на него свалилось окончательное понимание, что «король» – это приятное слово из далекого прошлого, а сам он просто затерянный странник пустыни. До сих пор он, временно свергнутый правитель, шел временным пленником, но вот понял – он бездомный путник. Так Рехи пытался объяснить себе состояние Ларта.

– Ларт? Что… Что с тобой?

«Это я сломал его», – подумал Рехи, почувствовав себя последним подлецом. Ему претила идея подавления чьей-то воли, даже если Ларт долго издевался над ним в деревне, пытаясь превратить в ручного зверька. Но Рехи-то не превратился, а вот Ларт потерял себя. Он плакал и дрожал, раздирая предплечья обломанными ногтями и тихо безнадежно скуля.

– Все разрушено… Все умирает, – бормотал он, безжизненно опрокидываясь на спину и снова кашляя.

Рехи склонился над ним и увидел, что из уголков глаз Ларта, этого бесстрашного воина, вероломного правителя, катятся крупные слезы, оставляющие влажные дорожки на щеках и висках.

«А я ведь сильнее. Трехногие, я сильнее, потому что ничего не имел и не имею. Ничем не дорожил, ничего не создал. Как и говорил Митрий. Я ни о чем не сожалею, кроме побега Лойэ, но она сама покинула меня», – с ужасом подумал Рехи.

Его не перешибли ни плен, ни долгий путь со множеством смертельных опасностей. Потери делали Рехи лишь упрямее, укрепляли желание дойти до Разрушенной Цитадели. Ларт же сломался. Он негромко стонал, кривя дрожащие губы, и судорожно вздыхал.

– Ларт! – протянул Рехи с укоризной. Видеть бывшего предводителя таким раздавленным казалось дикостью. Он не мог быть жалким! Он – опасный, равный противник! Рехи хотел вернуть своего Ларта, а не оставаться рядом с его тенью.

– Ларт, это из-за пут? Да? Ну вот, видишь, нет их больше! Нет! – сказал Рехи и расцепил его запястья, закидывая куда подальше постыдный поводок. Но, видимо, слишком поздно. Ларт безумно вытаращил глаза, вцепившись в плечо Рехи:

– Все умирает, Рехи! Все! У меня был мой мир, моя деревня. Но потом этот мир начал сужаться, да, он вытолкнул меня. Только это все еще был мой мир! Я бы строил планы, как вернуть власть, я бы… Но вот моего мира не стало! Мой мир разрушился! И я ничего не мог сделать!

Ларт снова заплакал, он бился затылком о камни, то воя пустынным призраком, то выгибаясь дугой, и все твердил:

– Они идут за мной! Они преследуют меня! Я вижу их! Вижу огонь, который поглощает мой мир! Я горю! Я тоже горю!

– Да не горишь ты! – рыкнул Рехи, слегка залепив Ларту по скуле, чтобы отрезвить. Подействовало, бывший предводитель перестал метаться. Рехи воспользовался этим и мрачно продолжил:

– Мой мир тоже разрушился, когда ураган смел деревню. И второй раз, когда сбежала Лойэ.

– Миры рушатся, и остается только погибель. Ты чувствуешь, что мы идем, чтобы умереть? Преодолели огненную пустыню, чтобы… чтобы умереть, – выдохнул Ларт, страшно расширяя глаза, в светящейся синеве которых плескалось отражение Рехи. – Больше ничего нас не ждет. И мир наш разрушится так же, как моя деревня, которую я столько лет создавал, столько лет терпел… Для чего? Для чего, скажи мне?! Здесь все обречено разрушиться! Только пыль! Пыль и пепел!

– Да ты бредишь, – снова со злостью воскликнул Рехи, встряхивая Ларта, заставляя его сесть и перестать разбивать затылок о камни. На спутанных белых волосах между хлопьев пепла уже алели красные дорожки. Ларт снова вцепился в плечи собеседника, его пальцы дрожали и кривились. Рехи перехватил его руки и растер запястья, на которых багровели кровавые отметины от веревки. Павший король вырывался и бился, словно с него заживо сдирали кожу.

– Нет, Рехи! Я вижу это! Двенадцатый насмехается над нами! Он ненавидит нас! Он рушит все, что нам дорого, потому что сам всего лишился! Я видел Двенадцатого, когда умер! Он ненавидит… как же он нас ненавидит! За что?! Мы же умеем только терять!

Ларт опять плакал и царапал ногтями землю, а потом согнулся пополам и уткнулся Рехи в грудь, отчего тот совершенно опешил. Тело опального короля пробирала сильная дрожь. Что-то открылось ему в эту ночь, что-то ужасающее и одновременно предельно сближающее с обреченным Стражем Мира. Возможно, он почувствовал какую-то страшную силу и теперь неосознанно искал защиту. Или же просто жаждал хоть каких-то понимания и участия. Рехи сомневался, что способен дать даже малую толику, даже подобие теплоты. Но все же не отстранился.

– Я устал, Рехи, как же я уста-а-ал. Строить, чтобы все смело подчистую. Все обречено, все умирает, – болезненно протянул Ларт, пряча лицо в складках закопченной туники Рехи, точно желая отгородиться от реальности, исчезнуть. Эльфу тяжело было видеть таким горделивого воина, смелого всадника. Но… то был образ прошлого. Теперь Ларта раздирала нестерпимая боль, полное понимание утраты. Он потерял целый мир и лишился своей силы.

Рехи сидел неподвижно, недоумевая, когда это Ларт стал настолько доверять ему. Но ведь больше никого не осталось. Ему требовалась поддержка, иначе он превратился бы в бурдюк с кровью, оболочку, тень. Поддержка, а не пленение! Так что же мешало? У них не осталось тайн, они оба видели уродливый лик Двенадцатого. Так о каком пленнике и бурдюке вообще шла речь? Пустыня и так привязала их друг к другу, спаяла и сплавила, как два лезвия одного меча.

Поэтому Рехи просто крепко обнял своего бывшего предводителя. Это немного успокоило Ларта, он лишь с еще большим и непривычным доверием зарылся лицом в тунику Рехи. Он искал защиты у своего врага. Или не совсем врага? Или совсем не врага? Рехи и сам не знал.

– Теперь ты понимаешь меня, Ларт? Понимаешь? – все еще жестко говорил Рехи, взывая к разуму обезумевшего спутника. – Я тоже чувствовал это.

Но Ларт по-прежнему вздрагивал и стонал. Рехи неловко погладил его по спине и по голове, уже чуть мягче говоря:

– Ящер трехногий, ну, угомонись уже.

Постепенно Ларт успокоился, руки и ноги его перестали судорожно дергаться. На какое-то время он так и застыл, крепко сдавив левое запястье Рехи. Он заснул, лишь изредка повторяя:

– Я не горю. Нет огня, нет…

– Не горишь, – отзывался эхом Рехи, гладя его по голове, и с грустью рассматривал того, кто величался раньше королем. – Я рядом. Я еще живой. Мы не горим.

Видимо, только причиняя боль другим, только верховодя ими, Ларт чувствовал себя уверенно. Стоило роли измениться, как выплеснулась вся давняя боль, воспоминания о рабстве у людоедов, годы унижений и лишений, издевательств, страданий горького изгоя, вынесенных из Бастиона. Веревка на запястьях и понукания вогнали его в отчаяние столь глубокое и непроглядное, что чудилось, будто сама бездна взглянула кровавыми очами. Да еще ядовитые пары едва не отняли остатки разума. Так не должно было случиться. Не с ним.

Рехи теперь отомстил за себя в полной мере, но не испытал от этого никакой радости. Напротив – его пронзила чужая нестерпимая боль, эти бессмысленные метания, эта непривычная беспомощность. Когда еще не ведавший пощады неукротимый воин прятал лицо, как малое дитя? Рехи окончательно растерялся.

«Трехногие, я сломал его! У меня, получается, жизнь чище была. И я сильнее», – подумал Рехи и впервые ощутил чувство вины. Он снова хлопал Ларта по спине, перебирал его волосы, вытаскивая из них кровавые ошметки, с отвращением к себе отмечая: «Да он чуть голову не разбил. Для уловки – это слишком. К тому же я хорошо чувствую этого трехногого ящера. Он не лжет. Все время лгал, а теперь не лжет».

Хотелось извиниться перед ним, вернуть прежнего Ларта, стереть воспоминания об унижении. Рехи никогда не стремился подчинять. И, возможно, именно теперь он искал самого верного друга, а не покорного раба. Ведь разделенные падут, а объединившиеся достигнут цели – так всегда твердил старый адмирал.

И если уж один его совет совсем недавно спас жизнь спутника, Рехи невольно поверил и в другие красивые сказки из прошлого. Старик по-настоящему заботился о глупом злобном эльфенке, как умел, но зато искренне. Возможно, такая же поддержка теперь требовалась Ларту. Он тихо спал, и теперь с него незримо слезала фальшивая старая кожа, рассыпалась чешуйками дурных воспоминаний.

Странным образом взгляд перекинулся на линии мира. Они по-прежнему оплетали мерзким кольцом все пространство вокруг, по-прежнему лезли в лицо липкими щупальцами. Но вокруг Ларта – постепенно рассеивались. И сквозь них даже проступило несколько чистых, светящихся серебром. Рехи с замиранием сердца рассматривал их, боясь дотронуться. Но теперь он убедился наверняка: бывший беспощадный предводитель изменился. Очень изменился.

– Я рядом, Ларт. Пока я жив, я буду частью твоего мира. Я не уйду, если ты сам не прогонишь, – бормотал полушепотом Рехи, надеясь, что воину хватит сил успокоиться, не сойти окончательно с ума и продолжить путь.

– Мир… Друг, – только выдохнул сквозь сон Ларт и плотнее сжал руку. Рехи сидел неподвижно и ждал, просто ждал, когда бывший предводитель отдохнет. Вернется. Хотелось верить, что вернется.

* * *

Через некоторое время Ларт действительно бодро встрепенулся и как будто что-то для себя решил, стискивая плечо Рехи и доверительно заглядывая ему в глаза. Он почти забытым уверенным движением уперся лбом в лоб, упрямо и непреклонно.

– Рехи, – хрипло, но твердо сказал он. – Я иду с тобой.

– Ты и так идешь со мной уже сколько смен красных сумерек! – настороженно пожал плечами Рехи.

– Нет. Теперь я иду с тобой. Понимаешь? По своей воле.

– Зачем?

– Набить морду Двенадцатому Проклятому.

– Вот это мне нравится, приятель, – улыбнулся Рехи, и в ответ ему беззлобно оскалилось четыре клыка. Это был Ларт, его прежний Ларт, а не жалкий паникер, не сломленная оболочка и не бурдюк с кровью. Нет, не прежний, восставший из пепла, а совершенно новый. Рехи не привык доверять, но на этот раз знал точно: свергнутый король переболел своим коварством, выветрилось оно из него за время скитаний.

«Как же я рад, что ты снова стал собой!» – добавил про себя Рехи. Его Ларт вернулся. Вернее, уже другой: он сумел отделить самую суть от ненужного вороха расколотых масок. Одновременно Рехи испытал отвращение к самому себе. Слишком долго он издевался над пленником, слишком жестокие команды ему отдавал, поэтому счел нужным смущенно отозваться:

– Слушай. Я упрямый. Я не подумал о тебе… Если тебе тяжело, мы не пойдем к Последнему Бастиону. Я не хочу, чтобы тебя там убили. Правда! Я не хочу предавать тебя.

Но в ответ донесся твердый голос:

– Нет. Мы пойдем. Раз тебе нужно в Последний Бастион, мы пойдем. Будем искать твою Лойэ. А потом в Цитадель. Теперь, даже если ты решишь остаться где-то в Бастионе или еще где-то, я пойду до Цитадели один. Больше некуда. Ведь я видел Двенадцатого. Видел… – Голос его срывался то в едва уловимый шепот, то в восклицания. – Двенадцатый! О, Двенадцатый. Этот великий лжец, назвавшийся богом. Он нас создал такими. Нас, полукровок. Меня таким создал, перевернув все законы прошлого мира. И нас же, своих тварей, решил покарать за нашу природу? На нас обрушил извержение Двенадцатый? Все так! Так вот, слушай, слушай меня!

– Я слушаю…

Ларт схватил Рехи за плечи, упоенно говоря:

– Я иду к Цитадели! И я дойду, дойду вместе с тобой, мой эльф, мой проводник, мой мир. Мой Рехи! Рехи, наши миры разрушены. Но мы-то остались! Нас уже двое, двое против Двенадцатого – этого достаточно. Правда, Рехи? Ты и я. Я и ты. Рехи, правда?

– Да.

– Рехи…

Сказания прошлого

Город горел. Тлели здания, обрушивались черепичные крыши. На улицах уродливыми пятнами растекались лужи крови. А Рехи куда-то бежал. Нет, не Рехи – лиловый жрец без имени и звания. Глупый-глупый лиловый жрец.

Смысла в его силе не осталось, он не умел по-настоящему управлять линиями мира. Если и умел, то не в тот день. Но ничего удивительного. Эта треклятая сила, которая воспринималась жрецом как священный дар, оказалась пустышкой, затейливым опытом Митрия и его шайки. Рехи злился на них даже во сне, пережевывая на зубах горький пепел. То ли от вулканов, то ли от пожарищ – без разницы. Пепел везде остается пеплом. Сожженные трупы похожи друг на друга, в любом времени. В любом мире.

Здесь со стороны моря атаковали пираты. Они высаживались с кораблей и затопляли улицы буйной лавиной. На лице жреца уже алели первые рубцы: недавно он вступил в сражение с неприятелем и раскидал целый отряд. Тогда прозрачные чистые линии налились багрянцем, взметнулись десятью плетьми – от каждого пальца – выпили досуха жизни врагов.

Линии же изменились. Они потеряли и свое сияние, и былую гибкость целебных нитей, которыми сшивают края раны. Может быть, весь мир тоже сшит, как одна огромная незаживающая рана. Достаточно порваться нити – и хлынет кровь, желчь, выпадут неприглядные внутренности. Возможно, их мир так и вывернулся наизнанку по чьему-то недосмотру. Но вот по чьему? Одного ли Двенадцатого? Однозначно, Рехи видел события войны, повлекшей Великое Падение. Раз от раза образы сна приводили сознание к лиловому жрецу.

Парень оказался не таким уж беспомощным. Духу ему хватало не только для расправы с уличными людоедами, но и для атаки настоящих врагов с мечами и палицами. И все же он был обречен на провал. Рехи знал об этом с первого сна, а следил скорее из интереса, да и выбора у него не оставалось. Странно все складывалось: жрец так старался, а мир почему-то рухнул. Возможно, началась какая-то особенная война, самая страшная и кровопролитная?

«Войны случались всегда на протяжении истории разумных существ. И всегда в них принимали участие Стражи Мира», – послышался собственный голос. Или Сумеречный Эльф включился в призрачную кутерьму происходящего?

«Нет, здесь кроется что-то более сложное», – ответил Рехи. Жрец бежал по улицам, чудесным образом не путаясь в длинной рясе. Она развевалась нелепым боевым флагом, под ней даже обнаружились штаны. Вот забавно, не девкой в платье оказался. Забавно, но совсем не смешно…

То ли Рехи проникался судьбами давно почивших глупцов, то ли за время скитаний так измучился, что не хватало чувств на реальность. Все они ушли в сны. Это жрец сражался, Рехи же прекрасно сознавал, что спит.

Временами он слегка разлеплял ресницы, тянул прогорклый воздух пустоши, вынюхивая возможных врагов. Затем вслушивался в мерное дыхание Ларта, поплотнее притягивая того к себе, чтобы лучше согреть. Оба страдали от мерзкого сочетания холода и духоты гейзеров Разлома. Но ничего, Рехи дремал, радуясь, что это видение переносится легко, не чета предыдущим. Жрец сам по себе сражался, не затягивая в воронку кошмара.

– Мирра! За Мирру! – кричал упрямо он, посылая во врагов заклинания. Здесь-то и проявилась его истинная сила: шел в атаку он вовсе не за мир, а за Мирру. И с крыш сбивал врагов не ради далеких идеалов, не ради своего божества. Все просто: пираты рвались к дворцу, окруженному второй каменной стеной. Промедление сгубило бы королевскую семью, захватчики уже доставали абордажные и осадные крючья, чтобы взобраться на стену.

«Такой штуки нам не хватает с Лартом, чтобы по скалам сейчас карабкаться», – здраво заметил Рехи. В этот раз он наблюдал за жрецом со стороны, а не из его головы, даже как будто парил над расплескавшимся хаосом, затопившим улицы города.

Жрец сбивал пиратов магией, как гигантским кнутом. В каждом движении его рук, в каждом подрагивании неестественно вывернутых пальцев читалось предельное напряжение. Острые плети работали вернее меча, рассекая врагов на ровные половины. Отделенные от тел руки и ноги представали четким срезом с мышцами и костями. Кровь же куда-то девалась, будто ее выпивали сами линии. Они все больше темнели, превращаясь из сияющих струн в склизкие темно-алые водоросли. Вот вам и первый кровопийца! Вовсе не клыками он действовал.

«Но другие Стражи Мира тоже пользовались линиями. Что с этим не так?» – убеждал себя Рехи. Или это подсказывал Сумеречный? Как-то шумно стало в этих снах. Кроме привычных людей прошлого, прибывали еще неведомые создания.

Рехи вновь злобно скрипнул пеплом на зубах и сдавил мозолистую ладонь Ларта, на мгновение возвращая себя к реальности. Так лучше. Друг оставался рядом, совсем настоящий, здесь, на пустоши в безымянном году разрушенного мира. Но Рехи пообещал себе досмотреть до конца – до исхода сражения. Ему и так слишком долго не посылали видений. Один Митрий обещал смерть в Разрушенной Цитадели. Рехи давно уже ни во что толком не верил, но сдаваться на милость судьбы не желал. Эти сны казались ключом к разгадке. И, возможно, только так он бы и сумел противостоять неизбежности. Нет такого слова, если быстро бежать.

– За Мирру! – все орал лиловый жрец, стоило смежить веки. Вот же не жалел он свою луженую глотку. На улицах, заваленных трупами, уже не хватало воздуха от смрада и дыма. Нестерпимый запах ударял в ноздри даже сквозь века. Или это просто рядом извергался очередной сернистый гейзер? Сон и явь давно смешались. Если не отдыхать несколько дней, то и вовсе теряется ощущение времени и реальности.

Возможно, это Рехи бежал по охваченному пламенем городу. Возможно, это Рехи добрался до порта и обрушил всю силу напитанных ненавистью и кровью линий на корабли неприятеля. Совершалось что-то дикое и непонятное. Громадины с косыми и прямыми парусами затрещали. Море вспенилось, а в небе закружилась темная воронка, которая опустилась длинным рукавом в воду. Рехи никогда не видел ни волн, ни кораблей, на которых в старину рассекали эти волны. Но зрелище погрома и уничтожения отзывалось привычным равнодушным пониманием. Скрипели мачты, капитаны кидались в море, чтобы спастись от гигантского смерча. А лиловый жрец стоял на берегу, самозабвенно размахивая руками и отгоняя неприятелей подальше от порта.

Ломались весла, горели палубы, ветер уносил отчаянные крики пиратов. Откуда бы те ни пришли, дома их лишились хозяев. Море кружилось не хуже пустынных барханов в ураган и так же сливалось с небом. Терялось различие между верхом и низом, своими и чужими.

И в центре всего стоял безумно улыбающийся лиловый жрец. Балахон его летел по ветру, капюшон упал с растрепанных волос. Они поседели. Цвет иссяк, и черты юности исчезали с искаженного гримасой боли и упоения лица. Он улыбался, смеялся и наслаждался силой стихии. Это он вызвал бурю, это он почти в одиночку отбил первое нападение. Он не замечал, во что превращается. Такого ждала перепуганная Мирра? Вряд ли.

«Что ты творишь, идиот!» – захотелось крикнуть Рехи, который даже в своем наблюдении с высоты вздрогнул и машинально зацепился за подвернувшийся шпиль обугленного здания. Пожар начался из-за сильного ветра, значит, по милости лилового. Впрочем, его это уже не волновало.

– Пощади! Пощади! – твердили то ли уцелевшие враги, то ли оцепеневшая от ужаса армия короля. Смутные тени метались вокруг жреца, а он ничего не слышал. Линии в его руках были уже не водорослями, а синюшно-черными сплетениями выпавших потрохов. Вся выпитая энергия противника ушла в создание бури. Природа охала и стенала, не предполагая, что ее вовлекут в эти страшные человеческие игры.

– Сын мой, ты был слишком жесток! – внезапно послышался бесконечно печальный, но суровый голос. Он звучал отовсюду – из перевернутой морской глубины, из обломков кораблей, из камней разрушенных ветром домов, из каждого закоулка, окропленного кровью содрогавшихся в предсмертных корчах людей.

Лиловый жрец в мгновение ока замер, и судорога скрутила тощую длинную шею. Рехи затих вместе с ним, прижавшись к шпилю башни. Во сне это укрытие не спасло бы, а спрятаться очень хотелось.

– Отец… – с понурой головой смиренно пробормотал лиловый жрец. Он медленно сцепил на груди руки, словно возвращаясь к своему прежнему образу. Ветер постепенно утих, улеглись темные соленые морские валы.

– Ни слова! – вновь раздался голос. И жрец медленно отпустил линии мира. Они растворились легкой паутинкой. Море затихло, будто не случилось лютого шторма. Зато на улицах вновь закипел бой. Пираты лишились возможности сбежать и, едва осознав это, набросились на армию короля с удвоенной силой.

Жрец тоже не остался в стороне: он прыжками помчался к городской стене, защищавшей дворец. Его не останавливали ни летящие со всех сторон стрелы, ни уличные бои. Некоторые он обходил, через другие прорубался коротким мечом, отнятым у сраженного воина. Еще нескольких опасных стычек он избежал, просто перескакивая по крышам. Рехи отметил, что линии помогли их служителю подняться по отвесной стене.

«Интересно, а я так могу?» – задумался пустынный житель, прикидывая, куда бы ему так же забраться. В первом поединке с Лартом что-то подобное получилось, хотя оба списали такие чудеса на реакцию тренированного тела. Или жрецу помогала предельная сосредоточенность? Он не принимал возражений, не видел помех, ведь во дворце с высокой башни за сражением с ужасом наблюдала его сахарная принцесса. Рехи-то прекрасно понимал это. Когда есть цель, когда невозможно опоздать даже на долю секунды, кажется, что нет ни преград, ни опасностей.

Жрец успел как раз вовремя: первые крючья зацепились за край стены, но он вновь применил линии. Они натянулись и налились кровью, но еще никого не убили.

– Прекрати! – вскричал внезапно голос. Пираты с воплем зажали уши, из которых потекла вязкая кровь. Голос причинял им невероятную боль, но и сам его обладатель страдал. Не праведным гневом звучал этот призыв отца-божества к сыну-жрецу, а утробным воем раненого ящера.

«Да это же снова Двенадцатый!» – отчетливо осознал Рехи и еще больше устрашился видений. Наяву ему надо было следить за их маленьким лагерем, а из таких снов он снова рисковал не выбраться. Оставалась одна надежда на чутье Ларта, потому что при столкновении с Двенадцатым Рехи целиком утрачивал ощущение своего тела.

– Прости, отец, я защищаю этот город.

Лиловый жрец вновь застыл, вновь нерешительно сжимая концы длинных плетей-лезвий. Абордажные крючья посыпались спелым стальным урожаем к подножью стены вместе с головами тех, кто их закидывал. Веревки нескольких осадных лестниц распались, как от кислоты. Это случилось по одному лишь велению жреца, по одной его страсти и желанию спасти. Не такому уж преступному.

– Ты должен защищать мир, а не город, – с подлинной скорбью объяснил Двенадцатый. По мнению Рехи, лучше бы не болтал, а сам помог. Хотя в те моменты он не казался опасным безумцем, до которого сложно добраться даже его «создателю» и другому Стражу Вселенной.

– Я защищал Мирру, – сквозь зубы пробормотал лиловый жрец. Он нарушил все законы ради своей любви. Рехи посетила ужасающая догадка: осознанно или под действием порыва жрец выпивал силу не врагов, а своего учителя. Исковерканные линии приносили больше разрушений, но, казалось, приближали к победе. В атаку жрец тоже шел не из ненависти или жажды уничтожения, но за ним стелился кровавый след.

Он и не замечал, как много людей на улицах беспричинно упали замертво, как много зданий объял огонь. Все натворили злокозненные пираты, это их вина. Жрец не видел, а Рехи со своего шпиля четко наблюдал картину корчащегося в мучениях города. Далеко не каждую жертву настигла чья-то стрела, далеко не каждого пронзил острый меч. На короткое время город словно бы охватил внезапный гибельный мор.

– Ты должен защищать мир. Не развязывать войны, а прекращать их! Ты сделал только хуже, посеял больше ненависти и раздора, – проревел завыванием ветра голос.

– Я защитил Мирру, – упрямо отозвался жрец, вскидывая поседевшую голову: – А иначе в твоем мире нет смысла.

– Непокорный глупец, – пророкотал вместе с небесным громом далекий голос.

– Пусть так! – согласился лиловый жрец, растеряв всю былую покорность. Через миг его пронзила дикая боль: один из уцелевших пиратов обошел его со спины и вонзил кинжал меж лопаток.

– Видишь, что бывает, когда сеешь ненависть?

– О! Проклятое племя! – взревел жрец, неестественно выворачивая руки и с силой выдергивая клинок. Хлынула кровь. Он еще взмахнул линиями, но, видимо, глаза его застилала тьма. Кто-то кричал: «Несите его в замок! Лекаря, лекаря!» Но Рехи чувствовал только густую, как деготь, непроглядную мглу.

Она залепляла глаза, затекала в уши, заполняла легкие, как темная вода источника под горой. Не оставалось ничего, кроме бездонного колодца.

«Ларт, я тону!» – закричал было Рехи, но язык не принадлежал ему. Что-то отвратительное и страшное обволакивало его со всех сторон. Вода лучше, вода смывает грязь. Здесь же растворилась бесконечная темнота. В ней лишь проскальзывали змеями искаженные линии. Сон соединился с реальностью в том месте, где обитал теперь Двенадцатый. Рехи догадывался, почему в Цитадели никого не находили, и красный маяк видел лишь он: развенчанный Страж остался в мире линий, в этом черном лесу, о который жег руки даже Сумеречный Эльф.

– Проклятье! Рехи! Ты меня слышишь? – донесся откуда-то издалека голос. Возможно, это Ларт звал, хотя нет, хриплые надсадные интонации принадлежали кому-то другому.

Рехи пошевелился, взмахивая руками и ногами, балансируя на грани сознания, чтобы не утратить себя. Линии же буравили разум, проникали в него, выполаскивая мысли. Оставались лишь алое свечение и боль жреца в лиловом, смешанная с его гневом. Донесся лязг стали, прокатился новый раскат, точно врезались колоссальным лезвием в скалу.

– Тринадцатый! Уходи! Ты… ты разрушитель! – взвился Двенадцатый Проклятый. Вот и встретил он своего извечного врага. Сам придумал, сам убоялся, сам возненавидел. Разве иначе случались войны? Разве по иной причине братья резали друг друга? Как и эти двое уцелевших по нелепой случайности мироздания.

– Это ты проклял самого себя. Посмотри, что ты сделал с миром! – негодовал Сумеречный Эльф. Рехи уже различал его очертания, из-за леса темных линий проступал силуэт. Он сражался, расправляя черные вороновы крылья. Рядом с ним маячила смутная тень в грязно-фиолетовом одеянии. Почему фиолетовом? Так одевался Двенадцатый? Наверное, жрецы рядились в честь своего божества, чтобы легче самих себя обманывать.

– Нет! Это не я! Это люди! Это все они! – задребезжал нечеловеческий голос. Сумеречный Эльф обрушился на противника с мечом наголо. В клинке плескалась неведомая сила. Наверное, он тоже состоял из линий, оттого менялся по велению хозяина, обращаясь то в копье, то в два коротких кинжала, когда этого требовал очередной прием. Эльф задел Двенадцатого раза два, чиркнул вдоль плеч. Вместо крови выплеснулись черные хлопья копоти.

– Не люди, а ты. Ты взял под опеку всего один мир. Один! Семарглы верили, что ты станешь Стражем Вселенной. Сотен миров.

– Семарглы ошибались! Во всем ошибались! – ревел Двенадцатый, пока Сумеречный остервенело резал искаженные линии мира. Из них, как из разорванных артерий, хлестала вязкая гнилая кровь. Верно все делал – руками такое трогать не стоило. Пожалуй, и в морду Двенадцатому лучше было бы не кулаком вмазать, а, например, камнем… Рехи не оставлял эту безумную идею. Она служила кратким выражением всего, что давало ему силы идти дальше. Сумеречный доказывал стремительным поединком, что даже неудавшихся Стражей Вселенной возможно ранить. Он с силой навалился на Двенадцатого, метя тому в сердце длинным копьем с серповидным наконечником. Но загнутое лезвие только прорезало воздух.

– Да тебя здесь нет! Только твоя проекция. Трус, – фыркнул Эльф, взмахивая мечом и разгоняя тлетворную иллюзию. Она подернулась пеленой и распалась кучей разрубленных червей.

– На что ты надеялся? – нервно пробормотал незримый Двенадцатый.

– Убить тебя, как ты знаешь.

– Мы оба знаем, какой предмет способен убить Стража Вселенной.

– Ты трус. Почему не вышел на сражение со мной? Мы равны по силе.

– И по безумию. Ты Разрушитель Миров!

Голос взвился пронзительным звуком, от которого едва не лопнула голова. Виски раскалились, череп зажали между молотом и наковальней. В него все вбивали и вбивали что-то острым прутом, какую-то крепкую думу.

– Ложь! – в ярости воскликнул Эльф.

На том разговор закончился, один Сумеречный остался стоять посреди темного мертвого леса изрубленных линий. Они колыхались и исторгали зловонный гной и лимфу. Постепенно запах рассеялся, и цепкие щупальца линий перестали давить на грудь. Рехи взмахнул руками, освобождаясь.

– Если и дальше меня будут посещать такие видения, то лучше, пожалуй, не спать, – пробормотал он, пошатываясь. Он, казалось, парил. Уж точно не спал: слишком отчетливо боль пронизывала каждую клетку тела. В душе замирало смятение, смешанное с чувствами незадачливого жреца. Служитель Двенадцатого ненавидел врагов настолько яростно и немо, что Рехи вновь содрогнулся. Он тоже часто испытывал гнев, который помогал ему выживать, но здесь крылось что-то более мудреное. Эти сложные люди прошлого мира и чувствовали все кручено и запутанно.

– Нет, ты должен спать, иначе не дойдешь, – почти ласково отозвался Сумеречный, оборачиваясь. – Не бойся, я всегда рядом.

– Вот еще! Я не девка, чтобы меня защищать.

– Признательности я и не ждал.

– Ладно, к ящерам. Ты рядом. Митрий где?

Вот уж чье лицо просило крепкого кулака, а дурная башка – камня. Да потяжелее! Пропадал и появлялся, когда вздумается, и все учил и учил чему-то. Великой любви. Вон в его честь даже фрески на колокольне когда-то малевали. Но картинки никого не защитили. Картинки не умеют. Поступки важнее.

– Он считает, что тебя надо испытать. Ох, учитель-создатель… – Сумеречный запнулся, шумно втянул воздух и протяжно выдохнул, помрачнев: – Но твое испытание еще не начиналось.

– Куда ж еще-то, – недоумевал Рехи, мотая головой.

Так он и пробудился, постепенно выныривая из скорбного окружения едва колыхавшихся вспоротых линий. Они будто сделались немного чище и напоминали уже истертые канаты, а не выпущенные потроха. И на том спасибо.

– Проклятые Стражи Вселенной…

Рехи проснулся рядом с Лартом на холодных камнях. Тело пробирал озноб, и у скитальцев не получалось согреть друг друга. В их волосах колыхался пепел. Поддавшись странному порыву, Рехи вытянул руку и осторожно отряхнул с макушки друга темно-серые хлопья копоти. Ларт пошевелился и вздохнул, подползая к шее Рехи. Острые клыки царапнули по коже. За время их странствия по пустыне удалось уже отвыкнуть от некогда постоянных укусов. И теперь не возникло никакого внутреннего сопротивления. Даже наоборот.

– Пей, – рассеяно согласился Рехи, вновь смахивая сажу с головы Ларта. Но тот проснулся и отпрянул, недовольно хмурясь:

– Нельзя.

Голос его звучал хрипло и надтреснуто, но в глазах отражалась былая сталь. Раньше один их взгляд направлял движение целой армии, и Рехи шел в атаку почти без раздумий. Канувшая в небытие жизнь в деревне полукровок иногда отзывалась в сердце теплотой. Если бы Лойэ не сбежала так рано, то вполне вероятно, что они бы остались там, в шатре предводителя, втроем. И для такой жизни не нужен никакой Двенадцатый, никакие семарглы с их играми, с их миром искаженных линий.

«Но тогда бы нас всех накрыло извержением вулкана, – горестно заключил Рехи. – Хорошо, что Лойэ сбежала раньше. Да и от голода ничего не спасло бы. Ларт-то удумал: людоедов пересадить на грибы. Эх, трехногий ящер, кто тебя и чему учил в твоем Бастионе…»

– Почему нельзя? – удивился Рехи, притягивая к себе спутника. – Пей, говорю! Тебе силы нужны.

Ларт подчинился, скорее с неохотой, чем с жадностью. Каждый его глоток отзывался холодом. Кожа покрывалась пупырышками и сминалась, когда четыре длинных клыка пытались вытащить из подрагивающей жилы долгожданную влагу. Рехи сжимал пальцы на плечах Ларта и морщился от боли, но молча терпел, потому что все еще надеялся на продолжение пути. Вдвоем.

– Так не пойдет, Рехи, ты замерзаешь! – встрепенулся Ларт, с благодарностью облизывая растрескавшиеся губы.

«Замерзаю? А и ничего! Если ко мне являются твари вроде Сумеречного и Двенадцатого, значит, я им еще нужен. Вот и проверим, насколько им нужен замерзший в собственной застывшей крови Страж их неправильного мира», – подумалось Рехи, отчего на сердце сделалось губительно легко. Одернул Ларт, который деловито направился к выходу из ненадежного укрытия:

– Надо поохотиться. Поймать пару ящериц. Потом… – он слегка запнулся, но уверенно кивнул сам себе: – Ты выпьешь моей крови и снова согреешься.

– Ларт, – только благодарно выдохнул Рехи. Опять этот трехногий ящер лез со своими проектами, но теперь он придумал что-то дельное. Потом до Рехи дошло, что это его собственный план, который он все это время считал дерзким проявлением мести. Это что же получалось? Теперь Ларт сам предлагал питаться им? Странное сочетание голода и дружбы. Рехи крепко задумался, бывает ли голод дружбы. И как это вообще. Но желание жить велело двигаться вперед, высматривая среди камней маленьких ящериц или хотя бы червяков.

На покрытой черной пылью земле ничего не росло, и никакие твари не делали нор в отравленной кислой почве. Но все же Ларт поймал парочку сомнительных жуков, чему несказанно обрадовался и тут же отправил их в рот.

Рехи краем глаза следил за ним, отмечая, что спутник окреп после недавнего возвращения из мертвых. «А когда я дойду до Цитадели, меня не вернут, не запустят мое сердце. Солнце им на голову, всем этим семарглам!» – подумал он. Представилось, как сгорают и обугливаются белые перья. Те, кто носит сверкающий плащ, не всегда несут справедливость. Да и нет ее, есть лишь удобный порядок вещей. Да, и Ларт теперь шел рядом, прекрасно осознавая гибельность их похода.

На мгновение Рехи остановился среди валунов, понимая, что они преодолевают невозможные препятствия только для того, чтобы Митрий исправил свою давнюю ошибку. Нет уж, Ларт точно не заслужил смерти ради чуждых ему сил. Тут же к Рехи пришла мысль о поисках Лойэ, и все встало на свои места. Приятнее было считать, что не ради мести, а ради любви Рехи брел между гор по перевалу, забираясь все выше и выше.

Ради любви: так легче дышать, так правильнее ступают ноги. Что до желания дать в морду Двенадцатому… Так оно никуда не делось. Хорошо бы еще Митрию. А Сумеречному – как повезет. Это создание вызывало, пожалуй, даже симпатию. По крайней мере, бесило не больше Ларта. Да и помогало почти столько же.

– Мы дойдем, – упрямо твердил Ларт.

– Мы дойдем, – отвечал ему Рехи.

Горы встретили их многочисленными перевалами и пронзительными ветрами. Карабкаться наверх оказалось нелегкой задачей, хотя Ларт выбирал самые пологие тропинки, вспоминал их и отличал по давним приметам.

– Сюда, Рехи, сюда, – звал он, если тому случалось отстать. Больше он не называл спутника «эльфом», окликая только по имени. А еще улыбался обезоруживающе тепло. Ларт не заслужил всех выпавших ему страданий и унижений, вероломным его сделал их мир. Рехи хотелось выть и рвать неправильные черные линии, как это делал Сумеречный во сне. В конце концов, лекари тоже ножами вскрывали фурункулы и нарывы, чтобы больной не загнулся. Может, и с их миром так же. Только вскрыть надлежало черепушку Двенадцатого с протухшими в ней мозгами. Да еще эти разговоры про единственное оружие, способное убить Стража Вселенной…

«Что, если я – меч? Просто превратился в эльфа по велению линий. Вон у Сумеречного меч тоже менялся как вздумается», – предположил Рехи и оступился, но тогда же крепкая пятерня Ларта сомкнулась на запястье, возвращая к реальности.

– Не зевай!

Что стоило теперь сбросить эльфа-спутника, подставить подножку и отправиться на все четыре стороны? Да запросто! Но Рехи знал, что друг уже никогда его не предаст, поэтому почти без боязни пробирался через горы следом за ним.

Их окутывали туманы и вихри, несущие каменную пыль. Вскоре совсем близко к пикам гор подступила дымка облаков. Не такие уж плотные они оказались, хотя с земли представали самым настоящим тяжелым пологом. Много удивительного насмотрелся Рехи: переливов разноцветных горных пластов, причудливых колючек, пробивавшихся между камней, незнакомых мелких ящеров. И с вышины неизменно открывался вид на пустошь у подножья. Бесконечную унылую пустошь.

– И тут-то мы живем.

– Какой мир дали, в таком и живем, – отозвался Ларт. Освобождение от оков вернуло ему подобие былой веселости. – От нас зависит, каким он станет.

– Я бы не был так уверен.

– Думаешь, все твой Двенадцатый? Так мы ему по морде дадим. И все! Наш мир, – подбадривал спутника Ларт, а Рехи уже давно сомневался в собственных словах. И все же неумолимо брел вперед.

Множество шершавых камней служили им и тропой, и постелью на коротких ночевках. Осмысленные сны, правда, не приходили. Рехи устало приваливался к Ларту, а затем попадал только в смутный мир линий – изрубленный лес. С каждым днем там оставалось все меньше гнили. Значит, Сумеречный Эльф сделал все правильно, значит, знал, что и как рубить. Рехи не знал ничего, и собственное невежество впервые угнетало.

– Знание – сила, – донесся голос, когда Рехи в очередной раз прогуливался по миру линий, колыхавшемуся смутной пляской теней.

– Но сила – не свобода. Мне бы свободы от всего этого, – отозвался ему в тон Рехи. Он постепенно привыкал, что кто-то читает его мысли, улавливает тревоги и действительно отгоняет Двенадцатого.

– Свобода – это миф, чтобы ты отказался от самого себя. От жизни, от любви, от привязанностей и собственных целей. Все ради помощи всем и каждому. Но если ты отказался от самого себя, кому ты поможешь? Если ты себе не помог.

– Я не откажусь от Ларта. И найду Лойэ. От нее я тоже не отказался, – кивнул ему Рехи. Сумеречный одобрительно улыбнулся:

– Иногда несвобода прочнее, лучше, она более… настоящая, как теплый мех под пальцами, как плач твоего первенца, как дом, который надо защищать. Все это несвобода. Но если отказаться, если уничтожить в себе само стремление к этому: к покою, к счастью, сможешь ты других сделать счастливыми? Холодный идол, ложное божество. По-прежнему лишь человек, жалкий человек, мелкий, – голос его мерк и таял, превращаясь в шепот. – Какой я еще? Я терял сотню раз и своих первенцев, и жен, и очаг. А спутником мне становился только ветер, носящийся между мирами. Каждый раз, каждый проклятый раз, когда я пытался кого-то спасти, великие знания говорили мне, что нельзя. Вот так вокруг меня никого и не осталось. Только я, последний ученик Митрия. И он… тоже все потерял.

Рехи с отвращением поморщился:

– Разве он что-то терял?

Эта непогрешимая фигура в сияющем одеянии всегда раздражала своей благостностью при полном бездействии. Он призывал ничего не иметь, чтобы ничего не утрачивать. Нет потерь – нет горестей, только мертвенный покой для великих добрых дел.

– Больше, чем ты можешь представить, – отрезал сурово Сумеречный.

– Рассказывать об этом, конечно, нельзя, – закатил глаза Рехи и отмахнулся.

– Почему? Можно. Только… нам обоим тяжело ворошить, – отозвался собеседник и уселся на камень. Вроде бы лес рассеялся. Рехи понял, что уже вовсе не спит. Он стоял на краю плато рядом с нежданным гостем, возле них похрапывал уставший за день Ларт. Значит, все происходило наяву.

– Расскажи, вдруг проникнусь, – нарочито снисходительно кивнул Рехи. – Хотя – нет.

– Ладно. Смотри сам. Вернее, слушай, – воодушевленно начал Эльф. – Очень далеко отсюда когда-то существовал прекрасный цветущий мир Бенаам.

– Кажется, твой родной мир?..

Вспомнилась сметенная ураганом деревня, посиделки в кругу сверстников, рассказы Здоровяка, мудрый старый адмирал. Сердце непривычно защемило. Эльф продолжал:

– Его населяли семарглы, люди, эльфы и множество других созданий. Они жили в гармонии и не ведали темных страстей. Семарглы, Великие Хранители, оберегали всех, кто населял Бенаам. Но потом однажды пришло зло… – рассказчик нервно примолк, понизив голос. – Само Зло во плоти, заразившее всех враждой. Вместе со Злом пришли его темные полководцы – Гнев, Страх и Отчаяние. Они незаметно проникали в разум и сердца людей, из-за них начинались страшные войны. Говорят, до этого Зла существовал еще Хаос, но Зло его свергло и заточило в черной дыре.

– Красивые сказки врешь, прямо как мой старик адмирал, – вымученно улыбнулся Рехи, хотя сердце еще больше сжалось. Невольно он отошел и заслонил собой Ларта, ведь сильный воин не сумел бы защититься от тех монстров, о которых поведал Сумеречный. Рехи, впрочем, тоже. Смутные образы встали пред мысленным взором, как будто их донесли редкие серебристые линии.

– Это не сказки. Это легенды. И это быль, ведь Зло и поныне там, в Бенааме. И во всех мирах рыщут его полководцы, – почти напевно ответил Сумеречный Эльф, разводя руками.

– По нашему миру они здорово потоптались, – мотнул головой Рехи. С каменного плато расстилался прекрасный вид на оставленную позади долину Разлома. Ее окутывали плотные облака пара и дыма, который временами прорезали столпы подземного кипятка или лавы. В другой стороне расстилалась унылая пустошь с красновато-серым песком. Совсем в отдалении маячил алый дымящийся рубец – все, что осталось от деревни полукровок. Кажется, он делался больше с каждым днем. Земля раскалывалась за спинами странников, не позволяя повернуть назад. Одна природа не способна на такие кошмары. Возможно, и правда приходило какое-то Зло.

– Нет… – отрицал Сумеречный. – Двенадцатый не пускал их в ваш мир. Ни одного из них. На протяжении множества веков.

– Он так здорово справился сам?

– Ты не дослушал.

– Ну, давай, ври дальше, – раздраженно поморщился Рехи. – Складно так, напоминает детство. Мы тогда в кружок садились… я и Лойэ рядышком, а за нами Здоровяк. Им тоже нравились сказки.

– Вот я и рассказываю. Семарглы восстали против Зла.

– Но проиграли?

– Нет. Они остановили его, заточили в Бенааме.

– И очередному миру настал конец, – здраво заключил Рехи, разминая плечи. – Бедный мир.

– Мой… мир, – одними губами шепнул Сумеречный с невыразимой тоской. – Но он еще жив, существует. Там даже остались крошечные королевства несогласных. А вот семарглам пришлось покинуть Бенаам навсегда. Знаешь, какой ценой они остановили Зло?

– Разве они способы хоть чем-то поплатиться? – осклабился Рехи. Ему думалось, что Митрий приносит жертвы лишь чужими руками.

– Да. Семарглы поплатились своим материальным существованием. У них не осталось тела и формы, они утратили свой мир, потому скитаются меж звезд, – объяснил Эльф. – Митрий выступил их предводителем, самый древний, самый добрый. Когда-то он был именно таким. Но в той войне он потерял всех… друзей, семью. Когда-то у него были жена и дочь, но они не дожили до превращения семарглов в облака света, затерянные в холоде Вселенной.

Что-то еще плотнее охватило сердце. Странное сочувствие к неверному другу, почти врагу. Или страх самому утратить пресловутую «материальную форму».

– Так они все призраки? Как и ты? – гораздо менее нагло, чем того желал, спросил Рехи.

– И да, и нет. Мы не призраки. Но мы уже и не люди, даже если кажемся ими. Семарглы странствуют. Они избрали своим долгом уничтожение слуг Зла во всех мирах. Да не везде успевают.

– Так появились вы, Тринадцать Стражей Вселенной. Вы – оружие семарглов, – заключил Рехи.

Все-таки он – меч или что-то вроде меча. И Сумеречный Эльф тоже, клинок покрупнее. Одно из приспособлений для войны, как те громадные штуковины, которые они с Лартом сжигали в битве с деревней людей.

– А ты догадлив. Да, именно. Мы их оружие.

– Вы их рабы?

– Нет, мы добровольно согласились на это. Я был рожден в мире Бенаам, я видел воочию все, что творится с пришествием Зла.

– И что же? Небось, тоже поедают друг друга да кровушку пьют, как мы здесь? Под присмотром Двенадцатого…

– Да, Рехи. Да.

По лицу Рехи расплылась довольная улыбка: его мир не хуже, чем другие. А если где-то сидит великое Зло, значит, и остальные скоро станут такими же. Про благополучные и зеленеющие Эльф не рассказывал. Отчего-то пробудилось злорадство:

– Нормально. Все как везде.

– Нет! Это ненормально! – Сумеречный вскочил на ноги. – Это ужасно. И там не только «кровушку пьют». Хотя чем-то наши миры похожи.

– Поэтому ты и отправился сюда?

– Я решил помочь Митрию. Спустя две с половиной тысячи лет я ответил на его просьбу. Да, наверное, потому что твой мир оказался слишком похож на мой.

– И как? Есть успехи? – сомневался Рехи.

– Пока не очень. Здесь все зависит и от тебя.

– Опять… Ладно, мы и так идем к Цитадели. Но, выходит, я тоже только оружие?

– Нет, ты хранитель, ты Страж своего мира. А вот мы, Стражи Вселенной… Семарглы так измучились от вечной войны, что понадеялись на нас, хотели создать тех, кто был бы сильнее их. Они посмели заглянуть за грань миров, лишь бы наделить их «оружие» силой, способной раз и навсегда остановить Зло, прекратить войны. Но сила отравила нас. Она не предназначалась людям. Великое знание судеб всех миров неизбежно раскалывает сознание. Мы обезумели. И счастье, что большая часть из нас погибла почти сразу в первые сто лет.

Значит, их накачали невероятной силой, а о сохранности голов не позаботились. Звучало очень глупо. Поступок существ на грани отчаяния. В таком состоянии вечно творят какие-то глупости. Жрец в лиловом тоже не от холодного расчета порешил половину города, не разделяя своих и чужих.

– Эй, Сумеречный, а что, Зло прямо такое злющее? – криво ухмыляясь, но с тайной грустью отозвался Рехи. – Эй, Эльф, а что такое вообще… «зло»? Я тоже… «зло»? Если где-то пить кровь неправильно…

– Я не знаю, – честно ответил всеведущий Страж Вселенной. – Наверное, абсолютного зла и правда не существует. То зло, которое пришло в мой мир, в Бенаам, не абсолютно, но очень сильно. Ему нравится ломать и уничтожать целые миры. Некоторые оно смело, стерло из истории, некоторые настолько отравило, что разумные существа в них более ничем не напоминают людей. И ему это нравится, он жаждет еще большего могущества.

– А Двенадцатому не нравится?

– Нет. Он уже давно страдает. Разве не чувствуешь его боль в каждой темной линии, в каждом вздохе пустоши? Этот мир – картина помешательства Двенадцатого, но не алчности.

Рехи вспомнил, с какой мукой вскричал Двенадцатый, когда впервые налились кровью линии мира. Точно его резали на куски, рассекали каждой неверно подчиненной линией.

– Но результат-то один и тот же… Он ли вообще разрушил наш мир?

– Ты сам узнаешь. Ты все узнаешь, – уже растворяясь туманом, отозвался Сумеречный Эльф.

– Если доживу, – пробормотал Рехи, и лучше бы он этого не говорил. Через мгновение Ларт вскочил на ноги, сбрасывая остатки колдовского сна. Он почуял неладное раньше спутника.

– Вы посмотрите, кто пожаловал! Ларт-падальщик!

Пять теней перегородили горную тропу, по которой странники продолжали восхождение весь день. На участке рядом нужно было хвататься за карниз отвесной стены, но здесь на неровных камнях с легкостью помещалось трое воинов. Еще двое стояли чуть поодаль. При должной сноровке оборонять узкий проход между камнями можно было долго. Незваные гости ловко выстроились клином, чтобы защищать и страховать друг друга. Паршиво.

– Кто это? – шепнул Рехи, сдавливая рукоять меча. Ноздри Ларта раздувались, он расправил плечи и расставил ноги, отводя правую назад для стремительного броска.

– Горные полукровки. Изгои Бастиона. И моей деревни, – ответил он.

– Понятно, – кивнул Рехи и издевательски бросил противникам: – О! Еда сама пришла!

– Еда? Что-то я не вижу твоей зверюги, Ларт. Это вы наша еда!

– Чтоб вам подавиться своими потрохами! – огрызнулся бывший король и кинулся вперед. Теперь он напоминал себя прежнего, стремительного и опасного. Рехи бесстрашно ринулся вслед за ним. Не ради мира, не ради семарглов или Двенадцатого. Они забрались на вершину гор и теперь вступили в бой ради друг друга.

– Вали их! – завизжали изгои. Двое лучников показалось из-за камней, мужчина и женщина. Рехи сдавленно охнул.

Новое чувство

– Сдохни, хромой ящер!

Звонкий голос бешеной девки сорвал пыль с каменного карниза. Слова замерли вместе с коротким пением тетивы. Обмен любезностями не затянулся. Стрелы полетели из-за валунов – одна, вторая, третья. Повезло, что только с одной стороны. С другой скалилась пустотой бездна. Рехи и Ларт, не сговариваясь, отскочили в разные стороны. Костяные острия сломались, не достигнув целей.

– Съедим их!

– Еда! Кровь и плоть!

Отовсюду доносились голоса. Топот шагов смешивался с грязной бранью и жадным рыком хищников. Полукровки чуяли свежее мясо. Рехи тоже слышал запах крови. Каждая сторона жаждала поживиться другой, наесться досыта.

– Сдавайтесь! Выходите!

– Вы нам на один зуб!

– А-а-а, зарежу-освежую!

Грубые, пронзительные, визгливые – голоса отзывались жутковатым эхом, мешали на слух определить точное местоположение противников.

– Рехи, нужно снять лучников! – шепнул Ларт. Он прижимался спиной к скале чуть поодаль. Рехи до боли сжал рукоять меча и пригнул голову. Их разделила узкая тропа, которая слишком легко простреливалась. Ловушка без стен давила все сильнее. На какое-то время повисло зловещее затишье, неопределенность. Сдаваться они не собирались.

– Понял. Только как до них добраться? – прорычал сквозь зубы Рехи. Очередная стрела просвистела над головой, когда попытался высунуться. Он отшатнулся за массивный валун и пока не представлял, как вырваться из укрытия и куда кинуться в атаку. Узкое ущелье закрывало обзор многочисленными выступами. Где-то наверху мелькали силуэты врагов. Рехи следил за ними, щуря глаза наподобие ящера. «Двое, не больше. Я справлюсь!» – убеждал он себя.

– Ларт, лови! – сдавленно воскликнул Рехи, кидая другу меч. Меч предводителя, возможно, выкованный им собственноручно в деревне. Тогда, давно. В прошлой жизни, в прошлой коже. Тогда эта жалкая кучка оголодавших падальщиков не представляла угрозы. О них вообще никто не задумывался, их считали мертвыми. А они явились в самый неподходящий момент, наверное, увидев с вышины дымящийся разлом на месте деревни. Изгои накинулись, как жадные призраки. Права была Лойэ, когда говорила, что призраки существуют: тени прошлого приходят собрать свою жатву, но им вовсе не нужно для этого восставать из мертвых.

– Задержи их, а я убью лучников! – все так же шепотом и знаками сказал Рехи.

– Понял, – кивнул Ларт.

«Не умри там», – хотел сказать Рехи, но решил не произносить вслух ничего, что касалось бы смерти. Слова имеют свойство сбываться, как заклинания. Хотя раньше он не верил, но теперь со всеми новыми знаниями в голове становилось как-то не по себе, и случайная фраза в опасной ситуации обретала сокровенный смысл. Поэтому Рехи молча кинулся наперерез, вцепившись в отвесную скалу, поменявшись с Лартом укрытиями. Где-то позади вновь пролетели две стрелы. Рехи даже не вздрогнул.

В кожу острыми кинжалами впились камни. Часть их резала не хуже лезвий, часть крошилась, как песок. Но Рехи верил, что способен подняться там, где обычный воин отступит. Ведь помогли же линии мира лиловому жрецу, помогли и ему во время первой встречи-поединка с Лартом. Этим бы невидимым веревкам сейчас подсобить в лазании по отвесным стенам. Лучники засели на карнизе, который находился немного выше тропы.

Стреляли они не очень-то метко, только это и спасало. Враги не засекли, как противники поменялись местами. Рехи пользовался тем, что попал в слепую зону. Но каждый неверный шаг, каждый упавший камень грозил выдать его. К счастью, неприятели внизу тоже ничего не заметили. Но если бы они подняли головы…

– Что, ничтожества, хотели в Бастион вернуться? – прорычал Ларт, вырываясь из своего убежища. Он сильно рисковал, когда кинулся вперед с мечом наголо. Но даже изможденный, измученный Ларт по мастерству фехтования стоил двоих дезертиров.

Да, на них напали пакостные трусливые дезертиры. Этим мудреным словом любил иногда поругиваться старый адмирал. Рехи не до конца понимал, кто это. Потом ему объяснили, что это предавшие командира ничтожества. Все встало на свои места. Сам Рехи в свое время никого не держал в маленьком отряде, туда все приходили добровольно. А уходили только в пасть смерти.

«Что ж, эти хотя бы остались живы. Может, поступили умнее, ведь их не смел ураган и не сожрала лава. Но ничего. Сейчас будут не-живы!» – мстительно думал Рехи, пробираясь тайком наверх.

Ларт отвлекал врагов на себя. Он сходу отрубил у одного половину левой руки. Теперь полукровка катался на спине, дрыгая ногами и держась за культю, из которой толчками хлестала кровь. Но окружали другие. Чтобы отделаться от навязчивого внимания лучников, Ларт вновь кинулся к валуну.

– Ну? Кто еще сунется? Давайте, ящерово отродье, нападайте! Что? Боитесь по одному? – нарочито громко рычал Ларт, привлекая к себе как можно больше внимания. Но в его укрытие и правда опасались соваться.

– Эй, а второго мы убили уже? – встрепенулся кто-то, и Рехи прильнул к скале, пряча лицо и надеясь, что темно-бурая одежда и покрытые пеплом волосы помогут ему слиться с камнями.

– Может, упал в пропасть?

– Трехногие, что значит упал? Одного нам будем мало! Мы жрать хотим! – паскудно шутил кто-то из врагов.

– Сожрите своего с отрубленной рукой! – хохотнул Ларт и вновь кинулся наперерез. Наверное, он успел изучить расположение нехитрых укрытий. Многие из валунов, до которых не достали бы стрелы, находились у самой кромки пропасти, откуда поднимался прохладный туман. Дно и вовсе терялось из вида. Но Ларт ловко уклонялся от стрел, бесстрашно совершая короткие выпады, и скрывался, отступая в последний момент. Он отскакивал к пропасти, словно балансируя на острие копья. Рехи изредка оборачивался на Ларта, когда останавливался, чтобы немного перевести дух. Лучше бы не смотрел: от этих танцев со смертью внутри все холодело.

– Вон он! – враги снова заметили Ларта. Несколько выпадов, блок – и вот уже второй противник напоролся на меч. Ларт с силой выдернул клинок из выпотрошенного живота врага и пинком отправил еще трепыхающееся тело в пропасть. Недруги оцепенели и отступили, все их внимание сосредоточилось на новом укрытии Ларта. Они окружали со всех сторон. Круглый валун лежал у самого края пропасти, укрытый плащом едкого тумана, прятавшего бойца от злобных взглядов.

– Мы загнали его в ловушку.

– Попробуйте сунуться ко мне! Что, все еще боитесь меня? Боитесь, как на тренировках в деревне? – едко и нарочито громко крикнул Ларт. Он оказался зажат между простреливаемой частью тропы и пропастью. Да еще противники искали удобный случай, чтобы напасть с двух сторон. Но не решались, выбирая лучший момент для стремительной атаки. Времени оставалось все меньше.

Оно работало против Ларта, и ради него Рехи торопился. Ради себя одного и «великой цели» не сумел бы. Не пересилил бы себя, когда мышцы налились огнем, когда из-под ног ушла опора и он повис на одной руке.

– Лучники! Вы там заснули, солнце вам на голову! – крикнули в сторону верхнего карниза враги. И оттуда посыпался новый град стрел.

«Трехногие! Ларт! Не подставляйся под атаку!» – сокрушался Рехи, когда хватался за случайные камни. Ему удалось зацепиться, он распластался пауком по гладкой вертикальной скале.

Линии все не желали помогать. А раньше ведь срабатывало. Особенно, когда требовалось защитить кого-то. Рехи уже принял простую истину, что надо сражаться не за себя одного. Но каждый раз его испытывали на прочность, каждый раз грозили лишить последних друзей. И какой тогда смысл в этих испытаниях, когда его из зверя делали разумным созданием лишь затем, чтобы окунуть в безысходность одиночества? Рехи злился на себя, злился, что оставил Ларта внизу. Он сдирал кожу на руках и ногах – лишь бы уцепиться за беспощадно острые камни, лишь бы успеть.

Лучники же не скупились на меткие стрелы, сделанные из тонких костей ящеров. Острые, ядовитые, смертоносные, они все летели и летели, монотонно гудели две тетивы. Рехи оглядывался через плечо и видел, как Ларт опять отсиживается в укрытии. Ему чудом удалось сменить позицию, перекатившись по опасной тропе. Одна из стрел торчала у него из предплечья, но быстрое исцеление ран позволяло все еще сражаться.

«Нет, его я точно не могу потерять. Только не Ларта», – подумал Рехи, и это подстегнуло его. Он уже не чувствовал рук, онемевшие ладони превратились в два пульсирующих болью куска мяса.

Но ничего, все ничего, до вершины оставалось немного. Это лиловый жрец сам ничего не умел. Это ему вечно требовалась поддержка. Рехи двигали простые порывы, за которые он себя никогда не корил: ни за жестокость, ни за самопожертвование. Да какое самопожертвование! Речь, в конце концов, шла о выживании обоих.

Сцепив зубы, Рехи полз наверх, ощупывая уступы, искал новые. Пару раз он почти сорвался. И вот опять рука чуть не соскользнула. В голове пронеслось множество ярких образов, цветных и преувеличенно реальных, как бредовые сны. Рехи уцепился за иссохшую ветку, вгрызшуюся в скалы, наверное, еще триста лет назад. Тогда деревце было покрыто зеленью, а сегодня, уже после смерти, помогло спасти жизнь одного пустынного эльфа. Рехи подтянулся всем телом и перекинул правое колено на узкий карниз, замер и перекатился боком к скале. А потом пополз на руках, бесшумно подбираясь к лучникам. У него не осталось оружия, зато клыки никто не отнял.

– Трехногие, стрелы заканчиваются, – сетовала долговязая девица, которая громче всех орала с высоты.

– Может, не зря Ларта выбрали командиром? – отвечал ей хлипкий парень с рябым лицом. Девица не прекращала стрелять и лишь хмыкнула:

– Видела я его. Видела, еще когда мы все из рабства сбегали. Знатно потом пировали, вернувшись в ту деревню. Ох, что мы там с бывшими хозяевами творили! Ха-ха! Хоть что-то приятное вспоминается. А Ларт что… Такой же тощий был и слабый, как все мы. И били его чаще, и в колодках держали дольше. Только нрав мерзкий не сломали. И что? Ну, он из Бастиона? Кому его знания помогли? Деревня его теперь взорвалась. Небось, к нам приполз милости просить. Сожрать его – вот и все.

– Ну уж нет, сожрать – это вас! – прохрипел Рехи. Скорость для рывка придала вспышка гнева. Живо представилось, как мучили Ларта, как сковывали по рукам и ногам. Он это вынес, выжил и осуществил месть. А потом опять страдал от пленения. Рехи почувствовал себя виноватым. Больше никогда. Ни за что. Никто. Не имел права. Причинить боль Ларту. Так он поклялся и рванул вперед.

– Что за?! Невозможно! – ахнула лучница, но в следующий же миг захлебнулась своей кровью. Рехи не успел насладиться, хотя долгожданный вкус затуманил разум, подпитав силы, поэтому второй бросок получился еще стремительнее.

– Ой! – только и успел невпопад брякнуть рябой парень, но его голос вырвали вместе с гортанью. Рехи привычно высосал из развороченной шеи кровь. Вкусно. Как же невероятно вкусно! И без чувства вины, которое он последнее время испытывал, когда питался кровью Ларта. Ему не хотелось ослаблять друга, а эти предатели иного и не заслужили. Рехи рассчитывал попировать ими чуть позже.

Он с наслаждением скинул вниз тела, наблюдая, как плоть окрашивает багрянцем камни. Выпитая кровь горячила, обостряла инстинкты, и ее малое количество не давало впасть в ленивую сытость. Голод подстегивал желание победить и наесться впервые за много дней. А может, лет. Кто ж поймет по сменам красных сумерек, сколько времени прошло. Они не вели летоисчисление, а древние уже не ответили бы. Древние вообще говорили много, но при этом рассказывали мало полезного.

Вот теперь Рехи нуждался в насущном совете: как спуститься. Он прикинул, что прыжок с карниза сулит, как минимум, перелом ног, а вернее всего – раздробленный хребет. Обратный путь по отвесной стене тоже не предвещал ничего хорошего. Ладони и так нестерпимо болели, а насыщение чужой кровью лишь напомнило, как собственная сочится из-под стесанной кожи.

Некоторое время Рехи стоял в нерешительности. Внизу тоже все замерло. Враги поразились внезапной гибели лучников, но не смирились с тем, что больше не обладают значительным преимуществом. И все же в одиночку Ларту пришлось бы туго. От осознания этого Рехи пойманным зверем метался вдоль карниза, высматривая тропу. Наверняка лучники попали как-то в обход. Неизвестно, какие секретные ходы таили горы. Но у Рехи на изучение чудес природы не осталось времени.

Он то нервно сжимал кулаки, то вытягивал пальцы, бессознательно нащупывая что-то в воздухе. Да где же они? Где? Тревога сворачивала внутренности пружиной, давила и скручивала.

«Ну, наконец-то! Проснулись, родимые! Тьфу на вас! Вечно появляетесь, когда хотите, как Митрий и Эльф», – мысленно выругался Рехи, когда уловил привычное колебание линий. Они волновались, как воздух над костром, прозрачные, едва заметные. В этот раз глупая магия запоздала, но помогла спуститься прямо на головы врагам: Рехи схватился за одну из линий, как за веревку, и с легкостью съехал по ней, отталкиваясь ногами от скалы, – вполне сносный способ передвижения, если не задумываться, как выглядели призрачные веревки со стороны, на другом уровне восприятия. Впрочем, даже нечто омерзительное на вид может быть полезным, например по размотанным кишкам тоже можно спускаться, когда надо помочь другу.

«Как там этот лиловый делал?» – припоминал Рехи и скрутил одну из линий тугим жгутом, поплотнее наматывая на руку. Он нагло и бесстрашно стоял прямо посреди тропы над телами лучников и намеревался обрушить ярость на оставшихся врагов. Ларт устал, пришло время Рехи показать себя.

Двое недругов остолбенели на пару мгновений. А Рехи размахнулся, щелкнув скрученной линией наподобие кнута. Прямо как жрец в его сне. Не зря же ему посылались эти видения. Получилось красиво, правда, попал он только по камням и по изломанным трупам, разрезав их пополам.

– Трехногие! Рехи, ты что творишь! – выругался Ларт, когда новый взмах линии раздробил массивный валун, за которым он прятался. Во все стороны брызнула каменная крошка. А линия рвалась и искрилась в кулаке. Показалось, что она сменила цвет на алый. И еще что-то неимоверно жадно тянуло силы, прильнув к свежим ранам на ладонях. Линия! Точно, линия присосалась ненасытным паразитом. Мир… Этот мир был вампиром! Он выпивал своих обитателей.

Страх холодом пронизал от пальцев ног до корней волос. До этого ужас не приходил, хотя невозможно привыкнуть к вечным стычкам и противостояниям. Каждый раз игра со смертью случается по-разному, по-новому. Но здесь атаковало нечто незримое и неизведанное, настолько опасное, что даже Стражи Вселенной не справлялись с ним в одиночку. Мир-паразит, жадный до крови его обитателей. «Может, поэтому Двенадцатый и не умирает? Тайно выпивает наши жизни», – подумалось Рехи. Он вновь размахнулся линиями и снова хлестнул по валунам.

– Что я творю… Что творю… Да если бы я знал! – отозвался Рехи.

Он чувствовал, как пульсирует и жжет пойманная линия. При этом среди черных туч началось громкое рокотание.

«Ой-ой-ой, нет! Не надо! Вот это точно не надо! Как бы не наслать на самих себя ураган!» – испугался Рехи и поспешно отпустил линию, понимая, что ничего толкового он с ней не сделает. Она еще не желала отвязываться, словно прилипла.

«А ну пошла прочь! Отцепись!» – мысленно крикнул Рехи и кое-как освободился. Лучше не думать, что вокруг все сочилось сплетениями грязных веревок, голодных и медленно уничтожающих остатки мира.

Куда как привычнее кидаться на врагов диким зверем, да еще у одного из лучников Рехи отобрал костяной клинок. С этого начинал, вот и вернулся к истокам. Пользуясь временным замешательством врагов, Рехи поспешил на подмогу Ларту. Они встали спина к спине посреди узкой тропы. Силы сравнялись, и не оставалось в целом мире никого яростнее безумной парочки скитальцев. И они отчего-то смеялись. Смеялись, чтобы не рычать и не выть. Лучше уж смех, есть в нем что-то от старого мира. Что-то живое.

– Я уж испугался, что ты свалился, – обезоруживающе радостно улыбался Ларт, скалясь четырьмя клыками.

– От меня так не отвяжешься, ты же знаешь, – в тон ему отвечал Рехи.

Они вновь ринулись в бой, но на этот раз враги поняли, что проиграют, и отступили, кинувшись по тропе наверх. Звуки шагов резали предельно напряженный слух. Рехи ожидал засады или западни.

– За ними! – скомандовал Ларт и понесся вперед, ни на что не обращая внимания. Он не боялся, что где-то дальше тоже могли засесть лучники.

– А если они ведут нас в свое логово? – встрепенулся Рехи, угрожающе размахивая легким костяным клинком.

– Перебьем всех! – бесстрашно отвечал Ларт, ведомый жаждой мести предателям. – Они жалкие трусы.

– А если их много…

– Чего вы добивались? – орал им вслед Ларт. – Хотели вернуться в Бастион? И как? Приняли вас там? Скажете, просто так скрываетесь в ущельях?

– Трехногий ящер, ты же вызовешь обвал, – шикнул на него Рехи, но Ларт уже вошел в раж и летел вперед, карабкаясь по уступам. Рехи изумлялся, как много в спутнике сил, но не отставал, хотя после лазания по скалам все тело ныло. Злость – мощь посильнее голода, особенно злость на своих бывших соплеменников.

– Ничего, ничего, – бормотал Ларт, когда тропа превратилась в узкий карниз. Рехи сокрушался, что все дальше остаются тела убитых – источник пищи. Но сбежавшие враги означали грядущую засаду. Приходилось делать нелегкий выбор. Выбор… казалось, это слово скрипит под ногами, гудит далеким эхом, сдавливает грудь разреженным воздухом. Рехи уже намеревался остановить Ларта, когда подъем закончился. Вокруг бугрились валуны и острые скалы, выпростанные из породы, как мечи из ножен. Они нависали и сгущались, образуя небольшие пещеры.

– Проклятье, они завели нас в свое логово! Я же говорил! – нервно сжав зубы, прошипел Рехи. Он выставил вперед костяной клинок. Места для сражения с большим количеством противников не было.

– Да, логово. Но мы перебили всех! Остались только эти двое. Я знал их, каждого знал в лицо, – с неимоверной злобой хрипло отозвался Ларт, а потом угрожающе гаркнул: – Эй, вы! Деваться вам некуда! Я сам показал вам эту пещеру, когда мы бежали из Бастиона. Вы знаете, что здесь одна тропа. Выходите и встретьте свою смерть! Я вырву и сожру ваши лживые языки и разгрызу головы, которые задумали измену!

Рехи хорошо помнил, как Ларт упоенно поедал чужую плоть, особенно глаза. Но теперь его устрашающие слова несли иной смысл, в котором не оставалось места голоду. Рехи даже удивлялся, что такое возможно. Нет, Ларт исступленно сражался с тенями, со множеством привидений, которые настигли его в этих горах.

– Не лезь в их пещеру! Там могут быть лучники, – предостерег Рехи, глядя вперед. Они осмотрительно скрывались за камнем, ожидая, что из черной зловонной норы в них полетят стрелы.

Беглые полукровки давно там обжились, пещера успела пропитаться гнилостным запахом разложения. Резкий кислый дух выдавал ядовитую кровь ящеров. Значит, больше в этих горах никто не попадался. «А ведь они преодолели то, что тебе не нравилось в полукровках, – подумалось невольно Рехи. – Они научились есть не человечину. Ларт… что, если они ушли, когда ты стал поощрять поедание себе подобных?»

На какой-то момент рука дрогнула. Он не знал о мотивах предателей. Впрочем, договориться с ними уже не удалось бы. Да и напали они, чтобы поживиться сочным мясом эльфа и полуэльфа. Оставался единственный выход – убить. Простой, понятный и вовсе не подлый. Милосердие – для живых миров. Для мертвых – только погибель.

– Там нет лучников, – уверял Ларт.

– А если есть…

Они двинулись к пещере, осторожными перебежками, ожидая любой подлости. Но ничего не происходило, из логова не доносилось ни звука.

– Тщ! – вскинулся Ларт, уловив какие-то шаги. Они приближались, и вскоре двое оставшихся предателей показались у края пещеры. Они тащили кого-то, избитого и окровавленного, не отнимая от шеи короткий костяной нож. Пленник слабо шевелил ногами и спотыкался.

– Сдавайтесь, иначе мы убьем заложника! – провозгласил один из предателей. Рехи поразился их глупости. Ларт изменился в лице, потому что озлобленность уступила место неописуемому презрению. Он небрежно бросил:

– И убивайте, мы его не знаем.

– Не знаете? – с вызовом отозвались враги, прижимая нож к шее пленника настолько плотно, что пошла кровь. Он слабо пошевелился и приоткрыл глаза, скрытые бурыми патлами окровавленных волос.

– Солнце вам на голову… – опешил Рехи. – Это Сумеречный Эльф.

– Ты его знаешь? – недовольно вздрогнул Ларт.

– Как сказать… – замялся Рехи.

– Он таскался за тобой все это время, урод. Мы следили за вами! – на разные лады прорычали трусливые враги. – Ходил по горам другими тропами. Не иначе для вас рыскал.

– Убивайте его, он все равно не умрет, – махнул им Рехи, чем вновь вызвал смятение в стане врага:

– Что за ересь ты мелешь?

– Какую слышал.

Рехи одними глазами скомандовал Ларту атаковать, пока противник застыл в недоумении. Но Ларт не успел вовремя: лезвие костяного клинка глубоко врезалось в шею Сумеречного Эльфа. Тот охнул и упал ничком, хватаясь за распоротое горло.

«К чему это представление?» – фыркнул про себя Рехи. Он уже насмотрелся на странные привычки этих непонятных тварей. Митрий никогда не снисходил до простых смертных, а Сумеречному нравилось проникаться их болью, как он сам говорил. Да что толку? Без помощи, без объяснения истинных причин, он просто играл в человеческую боль и вместо сражения в этот раз выбрал плен. Жалкое зрелище. Но зато никакого шантажа не вышло, а то на мгновение Рехи испугался, что они выведут измученную Лойэ. Но этого не случилось, Сумеречный помог своей ложной беспомощностью.

Ларт обернулся на месте, меч его описал широкий круг и одним взмахом срубил обе головы. Они полетели в разные стороны, на перекошенных лицах запечатлелось непонимание. Ларт опустил меч и гордо вскинул голову. Рехи застыл в благоговейном восхищении: благодаря этой битве друг снова ощутил себя искусным воином. Но радости это ему не принесло.

– Все. Это последние, – тяжело выдохнул Ларт, пиная откатившиеся головы. – Последние мои полукровки. Убитые моей рукой. Я разрушил все, что создал.

Он застыл на месте, стряхнув с клинка кровь. Рехи несмело подошел и попытался положить руку ему на плечо, но Ларт дернулся и сбросил израненную ладонь. А хотелось бы обнять его и заслонить от тяжелых мыслей, заставить все забыть. Но Ларт вновь сделался непредсказуемым предводителем. Впрочем, наваждение скоро исчезло, он моргнул и привычным спокойным тоном сказал:

– Да… Совсем забыл – забери свой меч.

Он протянул клинок, но Рехи не принял оружие:

– Нет, оставь себе.

Ларт кивнул и вновь опустил голову, нахмурившись. Рехи понимал, что другу требуется какое-то время, чтобы пережить все произошедшее, чтобы призраки прошлого окончательно отпустили его. За Рехи же гнались фантомы трехсотлетней давности и, видимо, за Сумеречным тоже. Он лежал ничком, отплевывая кровь и слабо охая:

– Раньше на вершинах сверкал снег… Сейчас только камни. А в тучах – огонь, чтобы никто не пробился через завесу, чтобы все считали этот мир погибшим. Что же он сделал, Двенадцатый! За что? За что, безумный?

«Мне тоже интересно, за что», – подумал Рехи, вспоминая все фатальные совпадения, следовавшие за ним. Сначала эта буря, уничтожившая его деревню, потом разлом на месте селения Ларта. Может, правильно Лойэ ушла в неизвестность? Лучше идти одной, чем рядом с проклятым. Рехи задумался, с каких это пор считает себя таким. Этот «гордый титул» носили Стражи Вселенной. Один из них все еще играл роль беспомощного умирающего странника.

– Ну? Встаешь? – хмыкнул Рехи, потыкав Сумеречного Эльфа носком сапога.

– Погоди. Тяжко, – выдохнул Эльф и перевернулся набок, а потом, неестественно выгибая жилистые руки, поднялся.

– С чего тебе тяжко, ты же бессмертный! – недовольно ответил Рехи, вздрагивая от потревоженных ран. – Сам говорил, что вас с Двенадцатым так просто не убить. Было бы просто, я б сразу к нему пошел и в морду дал. Тебе уже по башке надавали, я смотрю.

– Эй, кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Рехи, что это за мозгляк? – послышался недоверчивый голос Ларта. – И почему те ушибленные на голову твари считали, будто мы его знаем?

– Как бы тебе сказать, Ларт… Это наш проводник, Сумеречный Эльф, – неловко представил Рехи.

– Виртуальный, – уточнил тот.

– Чего? – не поняли оба собеседника.

– Да так, в снах появляюсь. Веду к Двенадцатому Проклятому, – отозвался Эльф.

– А сейчас что тебя так зашибло? – спросил Рехи. Сумеречный поежился и устало прислонился к скале. Рана у него на шее затягивалась, но медленно.

– Тьма, – выдохнул он едва слышно. – После борьбы с ней я временно обессилел. А эти бравые ребята выследили меня на тропе.

– Какая такая тьма? – спросил Рехи, пока Ларт недоверчиво рассматривал Сумеречного со всех сторон. Повезло же этому вредному созданию рядиться подобно местным в драную шкуру ящера, которую он называл «доспехом из драконьей кожи». Вполне бы сошел за полукровку, если бы хотел. Это-то и не нравилось Ларту.

– Моя тьма, – уточнил Сумеречный, обращаясь только к Рехи. – Я две тысячи лет держусь, чтобы не превратиться в создание похуже Двенадцатого. И это с каждым годом все тяжелее. Рехи, помнишь, когда я отогнал его в твоем сне-яви?

– Ну да, ты его еще мечом ткнул.

– На это ушло много сил. Сражение с равным. С тем, кто не менее безумный, чем я. Еще с его линиями мира работать… тяжко. У нас нет лимита силы, но выносливость разума ограничена. Когда он дает сбой, случается то, что я называю «тьмой».

Сумеречный вздохнул и отвернулся, виновато втягивая голову в плечи. Он опустился на колени, а потом сжался в комок, сиротливо обнимая себя руками. Все его движения напоминали изломанные танцы теней от костра: нервные, бесцельные, неуловимые.

– И что ты делаешь в такие моменты? – поинтересовался Рехи. Он давно уже подозревал, сил «вечного добра», в которые верил жрец в лиловом, не осталось. В мире пепла чистыми не остаться даже золотым крыльям.

– Нечто ужасное. Превращаюсь не в Стража, а в Разрушителя. Ты однажды видел, как Митрий пытался усмирить меня.

– Это от тьмы ты подорвал ту деревню людоедов? – вспомнил их встречу Рехи. Казалось, минуло сотни лет, но до сих пор вспоминался омерзительный столб, к которому приковали пленников. Никто же не предполагал тогда, что один из них окажется Стражем Вселенной.

– Да. Я убил их всех. Поделом, наверное. Ты бы видел, какие там были черные линии, – оправдывался Сумеречный. – Я попытался дернуть за них, распутать. Но вместо этого разрушил целую деревню. Тогда-то я понял, насколько силен здесь Двенадцатый.

– Ну а как ты хотел? Его же мир. Что хочет, то и делает с нами, – добавил Рехи.

– А мою деревню тоже ты разрушил? – встрепенулся Ларт, готовый снести еще и третью голову.

– Сейчас случилось то же самое. Тьма, – казалось, не услышал вопрос Сумеречный. – И по мере приближения к Цитадели эти приступы будут усиливаться.

– Поэтому вам понадобился я? – озлобленно бросил Рехи. – Мне кажется, я тоже схожу с ума.

– Было бы с чего сходить, – фыркнул Ларт. – И что еще я о тебе не знаю?

– Да, но ты нужен не только для этого, – продолжал обращаться к одному только Рехи Сумеречный. – Просто знай: дальше будет сложнее. Но если не пройти этот путь до конца, то ваш мир просто развалится. За Разрушенной Цитаделью зияет Великий Разлом. Еще немного – и ваш материк расколется и потонет в кислотном океане. Разломы везде, они пожрали целые города. Это случилось и с деревней Ларта.

– Так ты наслал на меня тот вулкан? – подскочил к Сумеречному выведенный из себя Ларт. Он приставил к горлу Эльфа клинок и пригрозил: – Мне все равно, кто ты. Если это ты, я снова вспорю тебе глотку.

– Не я. Это был не вулкан, а разлом, – невозмутимо продолжал Эльф. – Не я. Двенадцатый. Я – Тринадцатый.

Ларт отшатнулся, его душил смех.

– Проклятье, я был все-таки прав. Двенадцатый сошел с ума. А я говорю с его врагом, Тринадцатым, воплощением зла из легенд, – он вытянулся и осипшим воем выкрикнул в небо: – Наш бог сошел с ума и решил уничтожить этот омытый кровью мир. Да! Да! – Ларт перешел на заговорщический шепот. – Поэтому Двенадцатый теперь поощряет все эти мерзости – пожирание себе подобных, рабство, войны и танцы на костях. Мудрецы прошлого приговорили бы нас к сожжению за все, что мы считаем нормальным. Видел я в Бастионе эти книги. Хранят их. Зачем? Зачем? Они там все еще верят в доброго покровителя. Глупцы. Я был прав! Я прав… Рехи, я прав!

– Ничего, Ларт, ничего, – попытался успокоить его Рехи. Он ощущал себя последним здравомыслящим существом в компании двух безумцев, ищущих высшие смыслы и тайные знаки в каждой подлости судьбы.

– Бог нас возненавидел во время Последней Войны, – зачем-то уточнил Ларт, а Сумеречный в тон ему ответил:

– Если бы бог… Ваш бог – не бог. Вы оба! Не считайте кого-то богом лишь за то, что он показывает свою силу. В нем нет ни высшей кары, ни высшей справедливости. Есть только ошибка семарглов. И что-то еще…

– Что-то? – насторожился Рехи, как зверь, учуявший добычу. С первого видения он догадывался, что посылают ему эти сны не ради передачи знаний прошлого. Митрий снова использовал его как орудие для достижения своих целей. Только через память Рехи он добирался до событий трехсотлетней давности, только через видения, которые делались все опаснее, получалось докопаться до чего-то сокрытого пылью веков.

– Ты должен узнать это в своих снах о прошлом, – подтвердил догадки Сумеречный. – Пусть я и почти всеведущий, но кое-что сокрыто и от меня. Двенадцатый что-то прячет, какой-то свой страшный поступок, позор. Митрий считает, что это разрушение вашего мира. Но, думаю, здесь кроется нечто более сложное. Разрушение мира Двенадцатый считает высшей справедливостью и высшей карой.

– Пусть засунет свою «справедливость» в задницу! – прорычал Ларт, сжимая кулаки. Он подался вперед, обнажая меч и грозно выставляя его перед собой, точно готовясь сразить незримого соперника. – Рехи, ты тоже видишь? Видишь это красное зарево на горизонте?

Взгляд Ларта пронзал даль. Он смотрел сквозь горы и ядовитые туманы. Он узрел яркий свет красных сумерек.

– Вижу. С первого дня пути. И всю жизнь.

– А я вот только увидел. Красный, как кровь… Как все пороки, замешенные на ней. Все это время, всю свою жизнь я считал, что у нашего мира есть бог, есть тот, кто смотрит за нами.

– Есть, наверное, но это не Двенадцатый, – уточнил виновато Сумеречный. – У всех миров Единый.

– Единый? Расскажи! Эй, куда он делся? – встрепенулся Ларт, озираясь по сторонам.

Страж Вселенной просто рассеялся среди камней, смешался с пеплом, который унес вместе с каменной пылью ветер.

– Исчез, улетел куда-то. Это его обычное состояние, – пожал плечами Рехи. – Ну что, разобьем здесь лагерь? Пещера неплохая.

– Вполне, – согласился Ларт.

– Надо поесть, трехногий ты ящер. Эта беготня порядком меня вымотала.

Они кивнули друг другу. Рехи приторочил к поясу костяной клинок, Ларт повесил ножны. Они сидели на камнях и какое-то время не желали шевелиться: навалилась непомерная усталость, а голод оглушил тяжелым обухом.

– Надо встать… – скомандовал Ларт, и они накинулись на еду. На тела себе подобных. Слегка остывшая кровь щедро хлынула в горло, и Рехи застонал от радости. Он так не ел со времен битвы в ущелье и последней оргии в честь победы над людоедами. Но тогда вкус крови отзывался омерзением: на празднике они пожирали пленников. Теперь же досталась настоящая добыча – поверженный враг.

По законам их мира это считалось более чем нормальным, но Рехи даже никогда не задумывался о норме. А Ларт зачем-то думал, только не менее рьяно разгрызал кости. Он торопливо отделял куски мяса, часть заворачивал в обрывки кожаных одежд – берег на будущее. Ел он все пригодные в пищу органы. С наслаждением вкушал вырванные сердца, как и обещал, выедал мозги, глотал целиком куски лиц и заостренные длинные уши.

– Все… – устало выдохнул Ларт, облокачиваясь о валун. Им бы еще стоило вернуться, чтобы захватить несколько тел, правда, мясо быстро портилось, а кровь еще быстрее сворачивалась. Они радовались тому, что удалось урвать. Радовались просто тому, что остались живы.

Пелена сытости не велела двигаться. Рехи слегка тошнило, будто он отвык наедаться досыта. Или так действовало недавнее присутствие Сумеречного Эльфа. Вечно он все портил!

– Ладно, теперь пошли за остальными, – скомандовал Ларт. И они вернулись в ущелье. Оказалось, не так уж далеко бежали, просто подъем тропы оказался слишком извилистый, потому отнял немало сил. Ларт поспешно срезал с убитых лучшие куски, вновь завернул в обрывки одежд, соорудив подобие мешка.

«Когда их кровь остынет, а мясо подсохнет, Ларт позволит… питаться собой. Это неправильно. Я же обещал не причинять ему боли. Только как мне отказаться?» – подумал Рехи. Их странный негласный договор продолжал действовать. Впрочем, эти укусы вошли уже в привычку, приятную и волнующую.

– Остальное – ящерам. Не утащим больше. Где-то недалеко есть их гнезда. Когда это мясо закончится, поохотимся.

– Да, – кивнул Рехи, поражаясь, как быстро меняется образ Ларта. То он искал высшие смыслы, то деловито свежевал мертвых знакомых.

– Так, Рехи, а теперь рассказывай все по порядку, – спросил Ларт – У нас достаточно мяса, чтобы устроить привал. Поэтому ешь и говори.

К тому моменту они уже разместились в отобранном логове. Пахло там отвратительно. Пол устилали мелкие кости и лоскуты кожи, на сталактитах пористыми шапками наросла сера. Зато подземный источник приносил приятное тепло.

– Ладно, Ларт. Что-то расскажу. Только я сам многого не понимаю.

Ларт задумчиво очищал клинок, любовно полируя его круглым камнем, рассматривал со всех сторон. Рехи так и не научился ценить настоящее оружие, поэтому счел обмен справедливым.

– Хочешь сказать, что мы реально идем к Разрушенной Цитадели? – удивился Ларт.

– А ты все это время думал, что нет?

– Я думал, ты Лойэ свою искать будешь в Бастионе. Хотя, знаешь, вряд ли она могла пройти через этот перевал, даже если добралась до гор, – ответил он, но Рехи глухо зарычал и замахнулся кулаком, Ларт примирительно выставил перед собой руки: – Все, молчу.

– Молчи, – прохрипел злобно Рехи. – Иногда просто нужно верить. Не во что-то вроде культа Двенадцатого, а в кого-то. Я же в тебя поверил.

Ларт застыл на мгновение. Крупные губы дрогнули, а потом их уголки приподнялись в смущенной улыбке, а не в привычном оскале торжества или в горькой насмешке. Ох, Рехи прекрасно знал все недобрые улыбки повелителя полукровок, хитрые, беспощадные. Эта отличалась настолько, что от нее сердце запело.

– Даже не знаю, как передать… Это так звучит. В меня поверили… – растерянно отозвался полушепотом Ларт. Он смотрел прямо, ярко-синие глаза распахнулись, исчез небрежный хитрый прищур. В тот момент Ларт казался открытым и почти наивным. Рехи невольно улыбнулся и встряхнул головой. Он раньше не знал, как называть это сложное чувство. Теперь это слово появилось. До-ве-рие – вот на чем стоял прошлый мир. И этого он лишился на самом деле. Вовсе не веры, а доверия друг к другу.

– В Лойэ я тоже верю. Нет, Ларт, мы все-таки идем в Бастион, – словно познав разом все истины, твердо сказал Рехи.

– А куда потом?

– Сам не знаю. Может, получится остаться в Бастионе. А может, и за ним что-то есть.

– Но твой хваленый проводник говорил про Великий Разлом. Значит… мы обречены, – помрачнел Ларт. Быстро же он все схватывал, а Рехи не хотелось признавать то, о чем твердили ему постылые провожатые.

– Сумеречный Эльф и Митрий говорят, что нужно дойти до Цитадели. Но они постоянно исчезают. Я не знаю, чем они занимаются, с кем воюют.

– Может, пытаются распутать те самые линии, о которых ты твердишь?

– Может быть. А может быть, смотрят за нами и смеются. Я им не верю, в них не верю. Почему мы должны исправлять ошибки каких-то полубогов? Да кто мы вообще такие для этого?

Радость сменилась негодованием и даже обидой. Рехи вскочил с места и со всего маху ударил кулаком в скалу. От сбитых костяшек по всему телу прошла волна острой боли. Рехи отшатнулся и заохал, мотая головой и выкрикивая проклятья. За разговорами он совсем позабыл об израненных руках. Или же хотел так заглушить свой бессильный гнев на все эти «высшие» силы. Да, мир умирал. Мир погибал от неправильных линий, от разломов, от извержений и огня в небе. А Рехи хотел найти Лойэ. Но даже если бы она простила, если бы они прекрасно зажили где-то втроем, то мир все равно продолжал бы свой бег к смерти.

– Трехногие… Солнце им на головы. Ящеры лучше них! – простонал Рехи. – Так бы жил себе мир, грязный и неправильный! Может, вышел бы куда-то сам. Но нет же, они хотели счастья всем и разом. Теперь еще помогать им? Благодарить за разрушение? Эй, Митрий! Эй, Сумеречный! Эй, Двенадцатый! Идите вы к ящерам!

– Тихо, тихо, Рехи! Тихо, – встрепенулся Ларт, озираясь по сторонам. Он схватил упиравшегося Рехи за плечи и усадил на ближайший гладкий камень.

– Твари они! Твари хуже ящеров!

– Справимся без них, вытащим наш мир.

– Нет. Невозможно… Кто мы, Ларт? Ларт! Я не хочу к Цитадели, – Рехи закрыл лицо руками и шумно выдохнул, успокоился и мрачно продолжил: – Я хочу просто жить. Нормально. Митрий не понимает и считает, что я должен освободиться от всего. Он хочет, чтобы я умер во имя мира.

– Так это ты скрывал, – Ларт выпрямился и нервно сцепил узловатые пальцы.

– Они сказали мне это, когда я еще начинал жить в твоей деревне. Да. Они считают, я должен умереть. Вроде как жертва. Другими-то жертвовать всегда легко.

Воцарилось длительное молчание. Ларт сдвигал белые брови все ближе к переносице и морщил высокий лоб. Он застыл подле Рехи на коленях, точно поклоняясь ему. Рехи поежился: вот уж не хотел он никогда становиться объектом культа.

– Я бы умер ради своей деревни, – едва слышно проговорил Ларт и горько вздохнул: – Но… меня только предавали. Вот их «благодарность». Вот, скрипит на зубах их жесткими тушками.

– Умер бы во имя деревни? – поразился Рехи. – Но это же бред! Бред…

– Нет, Рехи. Не бред. Ради чего-то большого, важного – не жалко. Мне – не жалко, – с непонятной радостью ответил Ларт и вновь грустно улыбнулся: – Но мне кажется, твои проводники имели в виду что-то другое. В любом случае, я не дам тебе умереть. Ты вновь заставил меня поверить, что в нас еще осталось что-то хорошее. Ешь пока мясо, ешь чужое предательство. Завтра двинемся дальше.

«Я не дам тебе умереть», – эти слова застыли как пророчество. Вернее всех пророчеств холодных бессмертных существ. Рехи обрел новое неведомое чувство – надежду.

Осколки мира

Последний переход через горные хребты выдался тяжелым. Враги больше не встречались, но сутки за сутками силы подтачивала сама природа.

Мифического снега на вершинах не оказалось, как и обещал Сумеречный. Только это, по словам Ларта, позволило выбраться на каменистую узкую тропу. Ту самую, по которой он бежал когда-то из Бастиона, уводя за собой несколько уцелевших полукровок, таких же обреченных изгоев. Они мчались к свободе, переполненные яростью и мечтами. А на другой стороне скал их всех изловили. О последующих годах плена Ларт старался не рассказывать, хотя Рехи и так примерно догадывался. Прошлое оставалось прошлым, только для скал время почти не двигалось.

Горная тропа не исчезла, хотя местами превращалась то в узкий карниз, то в отвесную стену над пропастью. Но странники упрямо шли. Шли, соревнуясь с порывами ветра, который выдирал легкие, не давая схватить и глотка воздуха. Иногда он отрывал от скал, иногда прибивал к ним, впечатывая с такой силой, будто хотел размозжить черепа нежданных пришельцев, раздробить грудные клетки, вырвать позвоночники. Вихри с наслаждением хрустели каменной крошкой, наверное, хотели попировать плотью и костями незваных гостей.

– Надо идти… Надо, – говорил себе Рехи, давясь словами. И они шли. Ловили друг друга на уступах, хватали за шиворот, если кому-то случалось оступиться, подсаживали, когда не доставало роста для прыжка к очередной выдолбленной природой ступени. Иногда приходилось сутками прижиматься к отвесной стене. Пальцы и ступни немели от боли, когда опорой оставались только едва заметные выбоины и трещины в породе.

– Куда мы… куда, – в полубреду вскрикивал Рехи. От усталости он забывал, в каком направлении двигался, куда стремился и зачем вообще полез через горы. Не осталось ничего, кроме ветра и пепельного тумана.

– Дойдем мы до Бастиона, дойдем до Цитадели. Цель не так важна, как путь. И мы вместе… – всегда отвечал Ларт. И Рехи шел за ним. Никто не обещал легкой дороги. Это верно, верно он твердил: порой важнее не цель, а спутник. Настоящий страх накатывал, если случалось потерять Ларта из виду. То он скрывался за уступом, то уходил вперед на разведку.

Сперва Рехи – какая-то почти забытая животная его часть – убеждал себя, будто он вовсе не за друга переживает, а за то, что не выберется без проводника. Но вскоре он решил, что нет смысла скрывать от самого себя: он научился по-настоящему кем-то дорожить. И если бы это озарение случилось с ним в день урагана, Рехи не потерял бы Лойэ, ни за что не бросил бы ее. Но лучше не сожалеть, ведь сделанное не воротишь. К тому же Рехи убеждался, что все происходит ровно в назначенное время. Возможно, с какой-то целью… Встреча с Сумеречным Эльфом не позволяла сомневаться. В отличие от напыщенных речей Митрия, рассказ Тринадцатого заставил поверить в себя. В свою силу и предназначение. Но от усталости никаких снов о прошлом не являлось.

Тайну – позор? – Двенадцатого покрывал туман неизвестности. И этот недостающий фрагмент истории мучил незнакомым доселе любопытством. Оно тоже напоминало голод. Голод знаний? Звучало неплохо, да не имело смысла среди отрогов и валунов. Зато мысли о Лойэ все чаще колыхались подтачивавшими сомнениями: «Она бы не дошла сама! Она не нашла бы эту тропу!»

Рехи опасался, что стремится к цели, которой нет. Возможно, и Лойэ уже погибла, и Двенадцатый не обладал властью остановить гибель своего мира.

Зато Ларт все еще шел рядом. И уж его-то Рехи не отпустил бы. Даже если ничего не осталось, даже если мир расколется на куски – пусть так, пусть. Они будут стоять вдвоем на краю Великого Разлома, созерцая исчезновение обломков в бездне. Будут вместе на самом пике бытия, на самом острие кинжала жизни.

Такие картины отныне виделись ему в состоянии, близком к потере сознания. Но потом наступали минуты отдыха, находилась еда, когда попадались ящеры. На привалах тело немного расслаблялось и ветер не вырывал дыхание. Легкие расправлялись, и к голове приливала кровь. Возвращалось осмысление реальности и себя как ее части. И Ларта, привычного и родного, рядом.

Согретые друг другом, странники засыпали, и Рехи видел Лойэ во сне. Так отчетливо, почти осязаемо. Раньше ему являлись чужие воспоминания, яркие и цветные, а свои сны метались либо кошмарами, либо унылыми пустынными призраками. Но почему-то именно здесь, среди неподвижного хаоса гор, всколыхнулось в нем что-то новое, что-то нестерпимо живое.

«А если я ищу вовсе не там? А если она просто нашла другое поселение эльфов? А если… Если она меня по-прежнему ненавидит и совсем не ждет?» – временами спрашивал себя Рехи, все лучше сознавая, что идет вовсе не за исполнением злого пророчества в Разрушенной Цитадели. Мир… Еще неизвестно, возможно ли его спасти. Хотя такой же призрачной оставалась надежда на встречу в Бастионе.

Так тянулись бесконечные дни. Странные, долгие и одновременно мимолетные, наполненные непомерно тяжелым подъемом.

– Скоро ли Бастион? Скоро ли равнина? – спрашивал Рехи, выковыривая из ран на ногах острые камешки и вытряхивая из прохудившихся сапог пыль. Не помогало. Все равно обноски туник и обуви мало годились для таких переходов. В прошлом у людей и эльфов была удобная и теплая одежда, прочные доспехи и плащи, в которые можно было укутаться с головы до ног. Все осталось в прошлом. При стычке путники сняли лохмотья и обувь с убитых врагов, но они тоже быстро износились.

– Скоро-скоро! Верь мне! – каждый раз отвечал Ларт, если его голос не тонул в вое ветра. Но чаще не оставалось ничего, кроме мощных порывов. Однажды они стихли. Рехи не сразу понял это, но вдруг заметил что-то забытое – тишину. Пугающую мертвую тишину под иссеченным пеплом небом. Перевалы закончились, тропа неуклонно вела вниз, дышалось легче, и слова не звучали задушенным писком.

– Чуешь? Едой пахнет, человечиной.

Ларт принюхивался, хищно шевеля вытянутыми ноздрями. Рехи ничего не замечал. Вокруг высились все те же серо-бурые скалы. В приближении оказалось, что они вовсе не наматывают облака на пики вершин. Зато небо нависало душным раскаленным покрывалом. Правду поведал Сумеречный Эльф: там теснился огонь. Сыпался оттуда же и пепел, все чаще, почти каждый день, отчего на вершинах вместо снега лежали его белесо-серые шапки. В пепле ноги вязли, как в трясине. Ни одно живое существо не поселилось бы среди этой неприветливой пустоши. Здесь не росли мхи или грибы, не гнездились ящеры.

– Чую что-то…

– Что-то! Едой станет.

– Думаешь, он один?

– Шпион один. А вот сколько остальных и где они – не ведаю.

Поживиться человечиной не получалось, незримая тень умело скрывалась. Странники доедали содранное с врагов мясо. Рехи уже давно перешел на кровь Ларта, но тот не сопротивлялся. Теперь он был надежным проводником, уверенно вел вперед и вновь чувствовал себя королем.

– Пора бы отомстить им. Я отомщу, – бормотал он иногда. Но в последние дни ему чудилось, будто за ними кто-то следит. Они спустились с самых вершин, ураганы стихли, отчего обостренный слух улавливал малейшие шорохи среди камней. Там и правда кто-то перемещался, возможно, выслеживал добычу. Но слишком долго выжидал для простой охоты. Это и тревожило Ларта. К тому же иногда доносился отчетливый аромат чужой крови.

– Кто-то здесь есть, – прошипел Ларт, принюхиваясь. Явно кому-то не терпелось напороться на острый клинок, потому что в этот раз он подобрался совсем близко. Но искусно не выдал свое присутствие.

Оставалось только встать спина к спине, обнажив мечи. Они готовились к атаке, но все стихло. И так уже не первый раз! Кто-то играл на нервах. Тишина сбивала с толку сильнее беспощадных завываний ветра. Рехи сводил с ума звук собственного дыхания. Он резко втянул воздух, а потом только и успел воскликнуть:

– Ларт, берегись!

Он оттолкнул друга в сторону, Ларт инстинктивно взмахнул мечом. Возле его головы пролетели острые бритвы когтей.

– Ящеры! Опять?! – проревел Рехи.

– Да уж, эти не ручные, – с открытой злобой, скрывающей тайную боль, прошипел сквозь зубы Ларт, скаля клыки. – Тварей явно кто-то спугнул, устроил обвал или… Проклятье, зараза! Ну! По одному! Тупые зверюги, не то, что мой Ветер!

И воспоминания о давнем боевом товарище придали Ларту новых сил, чтобы рубить направо и налево. Рехи прикрывал спину, потому что полноценно атаковать костяным клинком он не мог. У них отлично получалось изображать двухголового воина, разящего на все стороны света одновременно.

Вот только ящеров оказалось больше, чем пальцев на двух руках. Хотя крупных не больше одной руки. Некоторые недоростки путались под ногами, норовя ухватить за лодыжку или голень. Другие грозили впиться в живот, выгрызть кишки или перебить ноги хвостом. Самые крупные, пожалуй, сумели бы оттяпать голову с половиной туловища. И у всех была в клыках парализующая отрава. Любой укус нес смертельную опасность.

– Да сколько ж их! – прорычал Ларт, перескакивая по камням. Они поднялись повыше, чтобы крупные чудовища не добрались до них. Более мелкие по неопытности полезли следом. Рехи умело разбрасывал их и затаптывал. Лишь бы не зацепило ядовитыми зубами. Ящеры появились неожиданно, точно кто-то отворил им дверь, намеренно вытравил их из логова вместе с неопытными детенышами.

– Солнце вам на голову! – хрипел Ларт, забрызгивая лицо черной вязкой кровью. Рептилии рычали и извивались. Они истошно верещали, когда клинок могучего воина кромсал их. Самые крупные оглушительно ревели, словно горный обвал. Порождения камней, во всем им подобные. Их гибкие мощные тела сливались с серой породой, мерцая зеленоватой чешуей. Из такой же когда-то сшили тунику Рехи, и он гордился своей незаметностью в ней. Но тварей вернее глаз направлял запах плоти и крови. Так же, как эльфов и полукровок.

– Вот где они были все это время? Все… – Ларт задохнулся словами, замахиваясь мечом. Клинок резко отсек голову крупной твари, пока Рехи отвлекал ее внимание на себя. Какое-то время еще дергались кривые лапы и ожесточенно щелкали челюсти, точно намереваясь добраться до тела и прирасти обратно.

– Что плохо в этих уродах – потери среди своих ничуть их не деморализуют, – заметил Ларт, давя сапогом мелкого, но строптивого врага.

«Опять он со своими мудреными словами. И совсем не к месту!» – подумал Рехи, совершая стремительный выпад. Так он привык сражаться с детства. Костяной клинок предполагал большей частью не рубящие, а колющие удары. Из-за этого приходилось действовать наверняка. В этот раз удалось вонзить острие прямо в глаз полезшего на валун ящера. Ларт же довершил дело заточенной сталью. Не помешало бы два настоящих меча, но Рехи вновь вернулся к истокам, будто зачерпнул из памяти горький сок тех времен, когда в их стае потери никого не «деморализовали», как и ящеров. Когда все стало иначе? Когда-то… Но лучше так? Лучше. Рехи теперь знал, как больно терять товарищей. И страх этой боли научил сражаться с удвоенной яростью, окрылил, чтобы перелетать через камни. Этот же страх велел нынче бесстрашно кидаться вперед.

Рехи спрыгнул с высоты прямо на холку самому крупному ящеру и оседлал его, точно Ветра. Но необученная дикая скотина воспротивилась, забилась из стороны в сторону, грозя опрокинуть и расшибить о ближайшую скалу. Обездвижил бы, а потом принялся бы пожирать еще живого… Тогда уж возник страх и за себя.

– Ларт, сейчас! – крикнул Рехи, когда вонзил клинок в глаз твари. Ларт напал с другой стороны. Меч вгрызся в кожаные складки возле подбородка ящера, а острием вышел из темечка. Рехи едва успел соскочить, когда туша повалилась набок.

– Уже уходят? – подивился он.

– Кажется, это был их вожак, – заметил Ларт.

Твари и правда отползли на другую сторону плато возле отрога. Мелкие попрятались под валуны. Крупные выжидающе застыли, беспрестанно скаля клыки и проверяя воздух раздвоенным языком. Рехи передразнил их.

– Уходят. Точно уходят! – подтвердил он, когда стая рассеялась среди камней и невидимых тропок. Кто-то пополз вниз, кто-то наверх. Только когтистые лапы едва уловимо шелестели.

– Наш преследователь явно разорил гнездо, – недобро щурясь, заключил Ларт. Он в очередной раз принюхался, но вокруг слишком явственно висел смрад от ядовитых туш.

– Они не вернутся мстить? – недоверчиво озирался Рехи.

– Они же не люди, – выплюнул Ларт. – Но у нас есть враг. И этот враг разумен.

Ящеры уползли повыше в горы, где, наверное, находилось их обиталище. Странники же направлялись в долину. Там все ярче алел маяк Разрушенной Цитадели, и с каждым шагом он вплавлялся под веки красным сиянием, буравя рассудок. Теперь огонек даже усталости не дозволял взять верх, не отпускал пульсирующим волнением.

Временами нутро скручивалось, сердце падало куда-то в живот, ухало вниз и смерзалось, когда Рехи случалось вспомнить: он же идет на смерть, и ведет его Ларт. Спутник не помнил об этом, он погружался с головой в сиюминутные проблемы, деловито свежевал ящеров, сдирал с них шкуру и раздумывал, как соорудить новые сапоги или плащ.

– Нам бы поселение какое. Эльфов хотя бы. Может, шкуры поменяли бы там на инструмент или меч. Или попросили бы иглу, чтобы самим из них сшить… Ладно, их высушить сначала надо.

Но слова для Рехи тонули в безразличном гуле отдаленных барабанов. Так созывали на бой в далеком городе, так стучало в висках у лилового жреца, когда он оборонял крепость. В голове нарастали голоса, клубились и маялись, желая найти слова, чтобы выразить тысячи чужих переживаний, выстраданных за три сотни лет. Вновь донесся призрачный, едва различимый голос:

«Порой важнее цели путь.

Себя бы только не спугнуть.

Иль может, цели вовсе нет,

А может, в цели скрыт ответ.

Но сбиты ноги до костей

В краю чужих иных идей.

Без счастья жил в стране зеркал

И долгой ночью там пропал.

Другой бежал, но он забыл,

Что цель иссякла, так без сил

Он падал на сухой песок,

Утратив смыслы между строк.

А третий – кто терял покой –

В пути искал оброк земной

Для душ, бредущих без следа.

А может, в небо? Да, туда…

И путь стремился сквозь песок,

Так каждый вынес свой урок».

Рехи недовольно сморгнул после нескольких мгновений полнейшего ступора. На пустоши они стоили бы жизни, если бы не спутник. Ларт снова выбился в главные, снова вел и направлял. Рехи же ощущал себя только инструментом в игре высших сил. Он искал Лойэ, а все остальное ему навязывали чужие голоса. Вот явился очередной. Один из многих. То ли из прошлого, то ли… Пожалуй, из настоящего: отдаленный, как эхо обвала, но принадлежащий этому жестокому времени. Странно, ведь Двенадцатый проклятый обращался иначе, а его служители почили во мраке веков.

«Лиловый жрец не мертв», – догадался Рехи, но слишком смутно, чтобы связать с остальными загадками, которые так щедро подкидывала судьба обычному пустынному эльфу.

– Рехи, ты меня слушаешь? – Ларт помахал ладонью перед лицом. Рехи облизнул пересохшие губы и честно ответил:

– Нет.

– Понятно, – скривился Ларт. – Ты слушал… Кого-то из них?

– Лилового жреца. Стража Мира.

Друг понимающе кивал, он уже знал обо всем, он уже все понимал. И предназначение Рехи не пугало его, как будто теперь именно в этом он нашел высший смысл. Не хотелось думать, что он согласился с целями семарглов.

– И что жрец говорил?

– Ничего полезного. Что-то о пути и… это… каким-то опять мудреным словом называется… Сти… Сте… Стя…

– Стихи? Стихи он тебе читал, что ли? – присвистнул Ларт, как будто ревнуя. – А баллады под лютню не исполнял?

– Ларт! Я серьезно. Да, стихи. Так уже случалось. Мне кажется, это осколки его памяти пробуждаются во мне. Или он так пытается говорить.

– Говорил что-нибудь дельное на этот раз?

– Нет. Ни разу. Не о том, как линии использовать.

– Вот стервец, – кивнул Ларт и ободряюще хлопнул по плечу: – Зато я полезный! Я твой проводник настоящий, а не этот лиловый-как-его-там. Пойдем, мы близко к Бастиону.

Ларт неизменно оставался практичным. Его не покидала мысль, будто с силой Рехи возможно изменить мир к лучшему, перевернуть существующий жестокий порядок. И не обязательно вот так сразу приносить себя в жертву. В качестве доводов он припоминал все случаи использования линий в деревне и, конечно, во время памятной битвы в ущелье.

Но он напрасно надеялся, что лиловый жрец через столетия пошлет какие-то тайные знаки. Рехи изначально знал, что вся эта свора фантомов слишком безумна, чтобы помогать друг другу. По его простому разумению, им всем не доставало обычного взаимопонимания и умения договариваться.

Вот с Лартом же получилось! А в первую встречу они хотели друг друга убить. А потом… Потом все как-то перемешалось, но теперь прояснилось, и взаимопомощь умаляла тяготы странствия.

Так что мешало Двенадцатому просто поболтать по душам с Тринадцатым, выяснить, что они там не поделили? Не за кусок мяса дрались столько лет. Вот при дележке мяса все понятно, там говорить не о чем. А что у них случилось – непонятно. И теперь от их дружбы или от их склок рушились миры. Полезных добрых существ Проклятыми не назовут. Рехи подозревал, что прозвище выдумал Митрий, хотя к нему-то оно относилось в первую очередь. «Теперь еще стихи эти, тьфу, к ящерам», – подумалось Рехи.

– Ларт, ты точно готов вернуться? – спросил он.

– Готов, – без колебаний отозвался собеседник, пока они спускались по отрогам и пологим холмам. – В Бастионе прошли лучшие мои годы. Чего не скажешь о том, что со мной творилось за этими горами. К тому же осталось несколько человек, с которыми я бы поквитался. Возможно, ты мне поможешь.

– Хочешь отомстить за смерть матери и учителя?

– Ты ж догадливый эльф! Да, так что, может, я вовсе не тебя веду, а свою месть ищу.

– А и пожалуйста. Месть всяко понятнее жертвы.

Вновь что-то скрутилось тугим узлом, потом натянулось струной, заставляя выпрямиться наподобие клинка. Одновременно к горлу подкатил липкий ком ужаса и обреченности. Взгляд завяз под запорошенными пеплом ресницами, пустошь подернулась пеленой. Рехи пошатнулся, но Ларт вовремя одернул:

– Ну, как сказать. Ты не думай о жертве, лучше просто иди.

И Рехи просто шел, уговаривая себя, что их путь закончится в Бастионе. Внешне он еще сопротивлялся, но где-то в глубине души уже всецело принял окончательную цель своей жизни, хотя наваливалась тяжелым гнетом ее бессмысленность.

– Что это там? – отвлекся Рехи на внешний мир. Его заинтересовали огоньки далеких костров.

– А, это, – с мечтательной улыбкой ответил Ларт. – Это деревни и лагеря кочевников, раскиданные вокруг Бастиона. Здесь все еще торгуют, меняют товары на товары, как в старые времена. Хотя нет, раньше товары меняли на какие-то ненужные бумажки… вроде как деньги, или как-то иначе их называли, расписки, что ли. Зачем – не знаю.

– Да уж, вещь на вещь – понятно. Мы тоже между собой временами менялись, кому что нужнее, – кивнул Рехи.

– Многие мечтают попасть в Бастион. Копаются в старых гробницах и на руинах городов. Ищут книги и золото. Все, что может пригодиться.

– А золото на что? Вот сколько у тебя в шатре жил, столько и думал. Его же не съесть.

– До-о-олго же ты держал в себе этот «важный» вопрос, – гулко рассмеялся Ларт, но внятно не ответил, жестом вновь предлагая идти дальше. Рехи послушался. К тому же отступила боль в ступнях, стоило покинуть каменистую местность. В рваные сапоги больше не впивались острые края камней, только нещадно набивался песок. Какое-то время Рехи шел вовсе босиком, пропуская меж пальцев жирный пепел и пыль. Но вскоре понял, что так тревожит незаживающие мокнущие язвы – постоянные спутники с самого начала скитаний.

– До костей стер, – пробормотал Рехи.

– Ну, не нести же тебя, – поддразнил Ларт.

– Не дождешься, – хмыкнул Рехи. Нет уж, носят только раненых, если, конечно, не бросают на съедение ящерам.

– И скоро здесь первая деревня?

– Пару дней пути. Может, быстрее. Сейчас мы идем под гору, а так легче.

Они спускались по отлогим склонам. С высоты открывался неплохой вид на пустынную долину. Она раскатилась плоской лепешкой с чуть приподнятыми краями наподобие перевернутого щита. Со всех сторон ее окружали серые громадины далеких гор, некоторые из них дымились и поднимали ввысь столпы пепла. «Его здесь больше», – отметил про себя Рехи, перекатывая на языке безвкусные хлопья и временами покашливая. На дне «чаши» расположилось нагромождение камней или кирпичей.

– А это… это что за скала там маячит? – удивленно спросил Рехи.

– Так это и есть Бастион, – спохватился Ларт. Рехи, разочарованный, застыл. Он рисовал себе множество картин мифического Бастиона, вспоминал сказки адмирала, сравнивал с дворцами из снов, с виденными руинами городов. На деле громоздкое строение сливалось с нерукотворными громадами гор.

– То есть как? – поперхнулся Рехи. Обычно он не ждал красот или чудес, наверное, его заразило больное стремление Лойэ. Вместе с ее образом Бастион тоже представал в снах чем-то неземным, спасающим от рока Разрушенной Цитадели.

– Последний Бастион, – пожал плечами Ларт. – Его видно из любой точки долины. Это не скала, это люди так раньше строили.

Рехи онемел на короткое время: и из-за этой-то груды камней в их деревне сшибались лбами! Из-за этих развалин соседний клан унесся на верную смерть через бури и пески. Разве какая-то рухлядь стоила всех утраченных жизней? Рассказы порождали видения. Видения толкали в странствия – все для того, чтобы найти лишь неприветливые стены? В них уходили стремления и души. Город надежды, город мечты. Лойэ, глупая Лойэ! Лучше бы они остались навечно в той пещере, видели вдвоем нормальные сны, не ведали бы о Великом Разломе и прочей кутерьме Стражей Вселенных и Миров.

– И это все? Серые камни? – скривился Рехи.

– А что ты себе представлял? – недовольно мотнул головой Ларт.

– То, что видел в снах.

– Прошлый мир? Так его уже нигде нет, – выдохнул негромко Ларт. – Только на картинках в мудреных пергаментах. Там было красиво. В Бастионе такие же его осколки, как и везде.

– Это развалины древней крепости?

– Крепость уцелела. Внутри еще даже дворец стоит. Вон – шпиль маячит.

Ларт указывал куда-то вдаль, на плывущий в тумане объект. Сперва тот предстал тонкой вершиной горы, потом и правда удалось различить очертания высокой башни. Помнится, за такие цеплялся Рехи-призрак, когда бедовый Страж Мира из прошлого громил пиратские корабли и вызывал бури. В голове пронеслась странная догадка: «Это тот же город. Тот город, который оборонял лиловый жрец! Последний город. Только море куда-то ушло. Продали море?»

– А почему все остальное такое? – недоверчиво допытывался Рехи.

– Это стены. Пять углов, на каждом сторожевая башня.

– Значит, мы дошли.

– Дошли. Так что дальше? Твои красные сумерки находятся севернее.

Зря напомнил, опять сердце екнуло и сжалось. Теперь каждое неверное слово служило болезненной зацепкой. Это ветер, наверняка это ветер выдрал железную решимость. Или просто сказывалась усталость. Рехи надеялся в ближайшее время как следует выспаться не на ледяных камнях, а привычно присыпавшись песком.

– Да, вроде. Там же Великий Разлом, как сказал Сумеречный Эльф.

– Пойдем туда?

Ларт не так уж хотел совершать свою месть в Бастионе. У Рехи же появилось немало новых причин понять, тот ли это город. Не просто так голос лилового жреца читал ему стихи, не просто так Разрушенная Цитадель притаилась где-то недалеко, среди северных гор. Но все же главной причиной оставались не они.

– Нет. Еще не время. Я должен проверить, добралась ли Лойэ. Если надо слиться с людьми, я накину капюшон и перекрашу волосы. Как-нибудь…

– Эльфов там принимают. Только полукровок боятся за людоедство. У них договор: эльфы обороняют Бастион, а люди им отдают достаточное количество крови.

– Звучит мерзко.

– Но со мной-то тебе не мерзко.

Вновь блеснули ярко-синие глаза Ларта, совсем рядом. В нос ударил пряный запах бьющейся жилки. На мгновение Рехи позабыл обо всем. Кажется, он бы уже никогда не привык пить еще чью-то кровь. Да не только в ней дело: Ларт не кровь отдавал, а всего себя. Он посвятил себя этому безнадежному пути и глупому пустынному эльфу, ничего не требуя взамен.

– С тобой… с тобой все иначе, – прошептал, как сокровенную тайну, Рехи. – Ладно, как попасть в Бастион незамеченным?

– Думаю, как я сбежал в свое время: через канализацию.

– Это что?

– Стоки и отходы туда сбрасывают.

– Понятно. Опять придется вымараться с ног до головы, – поморщился Рехи. – Ничего, уже привычно.

– Отмоешься. Вон и река есть.

Они действительно добрались до реки. Рехи не так часто видел эти странные явления в своей не столь долгой жизни. Песок, горы, огонь, трупы, скелеты деревьев – это уже не удивляло. Вода же осталась страшным и одновременно волнующим воспоминанием черного омута в пещере. Того самого, где его пытался утопить Ларт. Тогда Рехи был потерянный, обнаженный и беззащитный, едва держащийся в этой густой и зыбкой темноте, влекущей на самое дно. А потом острые клыки впились в шею, заставив понять, как чувствуют себя жертвы. В тот миг что-то новое раскрылось в нем, какое-то осознание или сомнение – все изменилось. Раз и навсегда в его жизни появился кто-то еще, кто-то, кроме себя самого и Лойэ.

Теперь же Ларт вел его к воде, которая сторожила границу между горами и чашей равнины. За рекой обозначалась дорога прямо к Бастиону. В древние времена по ней ездили телеги и носились всадники. Кое-где еще сохранились каменные обозначения расстояний, но меры и числа никто уже не понимал. Ориентироваться на них тоже не приходилось: Бастион не терялся из виду. Возможно, оставался последний рывок до конечной цели. Но пока от нее отделяла река – это странное, ненужное явление, рассекающее пустошь пополам, как удар хлыста – кожу на спине невольника.

– Глубокая, – заключил Ларт, подходя к воде и с наслаждением зачерпывая ее горстями. Он умылся, стер пыль, и без этой дорожной маски ярче проступили запавшие глаза и щеки. Рехи невольно отшатнулся и ничего не ответил, только промычал что-то. Он боялся, что друг вновь решит спихнуть его вниз, прямо в быстро несущийся поток. Вода плескалась и извивалась, как гнездо змей.

– Ну? Вперед? – недоумевал Ларт. Рехи топтался на месте, дробя пятками редкие белесые мхи и лишайники, перепутавшиеся с выброшенными к краю берега водорослями.

– Я туда не полезу!

Ларт мотнул головой и картинно закатил глаза:

– Полезешь! Не дури, ты горы перешел, врагов бил-кромсал, что тебе вода сделает?

– Съест! – брякнул Рехи. Так он чувствовал. Ненасытный невидимый монстр таился где-то в недрах зелено-бурого потока, в котором клубилась взвесь. Когда мимо проплыл обглоданный череп ящера, Рехи окончательно сник. Но Ларт упрямо повел его за собой, то поддразнивая, то подбадривая. Когда Рехи остановился на мелководье, он нахмурился и сказал:

– Ты хочешь дойти до Бастиона? Хочешь увидеть Лойэ?

– Хочу, – честно ответил Рехи. Он представил лицо возлюбленной, ее горящие неукротимой яростью глаза, ее шрам на левой щеке, ее тонкие мягкие губы. Давно он уже не видел ее настолько отчетливо. Лица случайных спутников обычно забывал, а Лойэ не стерли бы из сердца никакие пустынные вихри и темные волны. Цепляясь за эту мысль, Рехи вошел по пояс в холодную реку вслед за Лартом, который разведывал путь.

– Придется плыть, ничего не попишешь.

– Плыть?..

Рехи уговаривал себя, брызгал на лицо. Ларт кивал ему и улыбался, как детенышу:

– Да-да, так. Плавать умеет любое живое существо, так мне наставник говорил.

Рехи не очень-то верил, и когда вода захлестнула по макушку, а ноги перестали доставать до дна, невольно вцепился в плечи Ларта. Если бы не сдержался, для верности впился бы зубами ему в шею, но тогда они рисковали оба пойти ко дну. Вскоре с помощью спутника удалось поплыть, ритмично дергая ногами.

– У-у-у, и кто из нас еще трехногий ящер, – потешался Ларт, без труда пересекая реку. И они рассмеялись. Но что-то мучило Рехи, что-то таилось в этом пограничном потоке. Или не в нем, а за ним.

– Вот и все. Все. А ты боялся, – продолжал улыбаться Ларт, когда они вышли на противоположный берег. Волны не поглотили их, не вынырнуло неведомое чудище, не вцепилась в ногу плавучая змея. Однако Рехи все еще терзали смутные предчувствия, словно кто-то скреб шершавым камнем по клинку.

«Наверное, я просто не знаю, что ждет дальше. Я боюсь не встретить Лойэ в Бастионе, боюсь понять, что дальше – пустота, – думал Рехи, когда они обсыхали на берегу. – Ларт рядом со мной тоже идет навстречу этой пустоте. Рок? Судьба? Что там еще? Я боюсь. Называйте трусом, называйте зверем, я боюсь за жизнь Ларта, ведь я столько раз ее спасал. Свою, кажется, и то реже».

– Надо двигаться, да? – бодро вскочил Ларт, расправляя плечи.

После вынужденного купания он заметно посвежел. Рехи же казалось, точно с него содрали дополнительный панцирь из множества налипших слоев пыли, пепла и песка. Из-за этого тревога прорывалась в неурочный час и захлестывала штормовыми валами. Или не из-за этого, а просто стерлась душа до костей, мерцала и терзалась ветром, как флаг на далекой полуразрушенной башне.

– Да, двигаться, – отрешенно отозвался Рехи. Они вновь пошли куда-то вперед, направляемые обломками каменных столбов у дороги. Красные сумерки успели смениться темнотой, когда из мглы выплыли постройки. Впереди показалась кособокая арка из высушенных веток, увенчанная многочисленными костями, лоскутами и рогатым черепом неведомой скотины. Явно так обозначался вход куда-то, но за аркой простиралась лишь дорога.

– Тут должен быть лагерь пограничной стражи, – Ларт застыл в недоумении. – Надо бы его обойти по широкой дуге.

– Ларт, но там же никого нет. Не чуешь? – подивился Рехи, замечая поваленные шатры и затоптанные костры. Значит, здесь были люди, потому что остальные обитатели их мира не признавали огня и очагов, как и приготовления пищи. Осторожно обходя жутковатую арку, странники все же вошли в лагерь, ожидая наткнуться на засаду. Но никто не появился, не выскочил из-под шкур.

– Лагерь воинов Бастиона, – подтвердил догадку Ларт, деловито рассматривая скособоченные походные шатры: шкуры смялись, но у большей части уцелели основания.

– А где же все? Ящеры съели? – недоумевал Рехи. Следов пиршества хищников не обнаруживалось. Да и сломанного оружия или трупов не было видно.

– Не думаю. Надо убираться отсюда.

Они торопливо покинули лагерь и сошли с дороги, все еще опасаясь внезапной атаки врагов. Но тьма вновь сменилась багрянцем утра, а противники так и не показались.

– Тебе не кажется, что они просто ведут нас к Бастиону? – засомневался Рехи.

– Кажется, – раздраженно отмахнулся Ларт. – Но скрываются они очень искусно. И что остается нам? Разве только в песок зарыться. И то не поможет. Прости меня, Рехи, что втянул тебя в это.

Лицо Ларта выражало предельное беспокойство, его сгорбило неясное чувство вины. Он знал что-то, вернее, чувствовал, не желая признаваться ни себе, ни другу. И все же ловушка захлопывалась, затягивалась незримая петля. Временами попадались разрозненные следы, но едва заметные, не поддающиеся прочтению.

– О чем ты? Это же я тебя втянул.

– Ну да, а в Бастион-то я тебя веду. Ничего, обойдем с другой стороны. На дорогу больше ни ногой.

Рехи кивнул, и остаток дня прошел в молчании. Они тревожно дремали, сетуя на отсутствие хотя бы иллюзорного укрытия: равнину точно омыло гигантской волной, слизавшей с нее и остовы деревьев, и пышные барханы, и ущелья со скалами. Ничего на сотни шагов вокруг – только песок.

Наверняка с башен Бастиона запросто видели, кто подбирается к стенам. Но вместо обороны подпускали поближе. Пустошь застыла в неприятном молчании. Молчание, покой – это смерть. А путники нарушали его шелестом своих шагов. И, казалось, не только они.

«Не доверяй опасной дружбе… и чего-то там еще… О чем Эльф твердил? Подсказка про Бастион? Только я не помню уже, почти год прошел. Опасная дружба и ложная слава! Вот! И сказал это лиловый жрец. Но о чем сказал?» – размышлял Рехи. Странно: он привык размышлять, а не только обдумывать планы атаки или побега.

– Возле тех холмов должны быть пещеры. Но так мы уходим слишком на запад, – недовольно бормотал Ларт.

А на рассвете, отмеченном все той же тишиной, он встрепенулся и принюхался:

– Опять… Опять, как тогда, в горах. Запах.

– Они близко! – вскочил на ноги Рехи и схватился за костяной меч.

– Они здесь!

Внезапно воздух всколыхнулся и зазвенел. Всего на мгновение. Всего на один короткий миг. Засада. Засада все-таки таилась, но в отдалении, не в самом лагере и не возле дороги. Кто-то шел за странниками от самых гор, кто-то напустил на них ящеров, кто-то позволил ступить на дорогу. Не Митрий ли? Он ведь тоже любил испытывать. Хотя вряд ли, этим тварям не удавалось скрыть до конца свой мерзкий человеческий запах. Люди не атаковали открыто, они не показывались, точно пустынные призраки. Теперь оружием им служили подлые тугие луки.

Оперенная стрела летела издалека, но быстро и метко. Рехи видел ее, чувствовал колебание линий вокруг, но не успевал уцепиться за них. Нити выскальзывали и путались, скользкие, еще более мерзкие, чем обычно. Не хватило бы никакой ловкости, чтобы уклониться. Все происходило слишком быстро, в доли секунды. Полет стрелы, едва уловимый оглушительный гул натянутых черных нитей…

«Вот и все? Вот так и закончится мой путь?» – промелькнула мысль. Хотя нет, даже не мысль, а ощущение холодной и легкой опустошенности: больше никаких Стражей Вселенной, никаких Двенадцатых, Тринадцатых и прочих с их семарглами и великим долгом. Ничего. Наконечник стрелы в сердце – вот и весь ответ. И никакой встречи с Лойэ. За что? Почему все так?

– Рехи!

Голос медленнее стрелы, задушенный, наполненный страданием голос. Рехи не понимал, откуда он идет, кто его зовет. Он ожидал острую боль в груди и скорую гибель, темноту, ничто. Но прошли миг и другой, а ничего подобного не происходило.

– Ларт!

Страшное осознание обрушилось резко, оглушающе, как удар плашмя тяжелым двуручным мечом. Даже хуже, во много раз хуже. Сбылись все страшные предчувствия, настолько страшные, что все это время их в слова-то не хотелось облекать, чтоб не привлечь к себе. А они, подлые, все-таки сбылись.

Рехи растерянно стоял посреди лагеря, а перед ним с искаженным лицом застыл Ларт. Его Ларт.

Из живота у него торчала большая стрела, вошедшая в тело до половины древка.

Падая, он прошептал:

– Ведь я обещал, что не дам тебе умереть.

Побелевшие губы тронула его неизменная обезоруживающая улыбка, искаженная страданием. А потом вновь посыпались стрелы, стрелы, стрелы… Или мир раскалывался надвое, как пророчили семарглы. Мир, отраженный в глазах Ларта.

«Ты должен дойти…»

Он умирал. Ларт умирал. Больше ничего не существовало, больше ничто не имело значения. Рана у него на животе бугрилась и распространяла под кожей сетку черных полос. Постепенно они захватывали все большее пространство, да еще вокруг обломанного древка стрелы сочилась кровь пополам с гноем. Вытащить наконечник Ларт не позволял, начиная судорожно взмахивать руками и ногами при малейшей попытке. У Рехи предательски дрожали руки. Да какая разница? Все равно ничего не удалось бы исправить.

– Лучше бы… лучше бы сразу, – бормотал временами Ларт. Рехи не решался домыслить, что именно сразу.

Лучше бы сразу обоих одной стрелой – вот что.

Но не вышло так – ни одной, ни сотнями других. Теперь, по прошествии недолгого времени, в памяти все смешивалось и вспухало, как края раны. Все произошло так быстро, так стремительно, что не удалось отчитаться самому себе.

Их окружили, но так и не показались. Настоящего боя не случилось, ярость вскипела на короткие мгновения лишь затем, чтобы схлынуть сшибающим с ног отчаянием.

Рехи помнил собственный задушенный крик, который он почти не слышал:

– Ларт!

Не звук – клубок всех чувств и стремлений. От него, беззвучного и оглушительного, все внутри взвилось. От этого звука, от этого имени. Других слов не осталось ни в одном известном языке. Но слова не стрелы, ведь они не убивают. А со всех сторон доносились сдавленные неприятные шепотки, едва уловимые, призрачные и пугающие:

– Он не Страж Мира?

– Не Страж?

Кто-то торжествующе провозгласил:

– Мы убили Ларта-людоеда!

И вновь Рехи услышал только это имя и возопил на всю пустошь:

– Нет! Нет!

Первая крылатая смерть поразила Ларта, вонзила жало, а когда за ней хлынул еще десяток, то Рехи уже не помнил себя. Пространство само собой распалось на сотни линий, грязных, омерзительных, тянущихся к Разрушенной Цитадели, как паутина к гнезду. Вновь над ними раскрылся купол, вновь заслонил от неминуемой гибели. Да что ж так поздно в этот раз? Непоправимо поздно.

– Да, Страж! Страж! – ликовали злые языки, ликовали и безумствовали хуже стаи диких ящеров. Они все еще скрывались между камней, таились где-то в песке, возникали из-под земли. Они заманили в ловушку, изрыв пустошь вокруг Бастиона тайными ходами. Тени выпрыгивали из-под барханов и выпускали новые стрелы. А Рехи хватался за линии мира, обжигался, чувствовал, как они выпивают силы, вонзают клыки в ладони, но он держал этот щит. Держал одной рукой, а второй схватил Ларта, который еще с трудом шел сам.

– Бежим! Бежим! – восклицал он, как будто не чувствуя боли, и Рехи кивал ему:

– Бежим… Беж… Жи… Живи! Живи…

Он не понимал тогда, что контроль над треклятыми линиями вернулся к нему опять не к месту, слишком поздно, фатально поздно. Когда Ларт падал, его подхватывали линии, поддерживали, словно наружный скелет. Рехи не понимал, как направлял их. Одним лишь слитным усилием всех порывов духа.

Вокруг метался хаос, а сердце смерзалось в груди, ноги несли через пустошь, прочь от Бастиона, обратно к пограничной реке. Будто за ней все вернулось бы, сделалось бы прежним. Но сдавленный хрип Ларта, его застывшее мучительной гримасой лицо напоминало, что уже ничего не исправить, уже ничего не восстановить.

– Я думал, быстрее закончится… Быстрее, – твердил он. Каждый вздох сопровождался либо хрипом, либо кровавой рвотой. Теперь нутро его выкручивалось, принося невыразимые мучения. Рехи от одного взгляда на друга, казалось, впитывал половину его боли. Он сидел рядом и укрывал своей туникой Ларта, но ничто уже не могло согреть метавшееся в агонии тело. Ларт уходил, таял, ускользал, как песок сквозь пальцы, распадался… гнил заживо. И ужас такого конца пробирал Рехи от кончиков пальцев до корней волос. Не удавалось думать ни о себе, ни о Лойэ, ни о Бастионе, ни о каком-то долге перед миром. Какой долг? Какой мир? Пусть разламывается на две половины, если в нем никого не останется.

«Только не это! Не это! Я не могу его потерять! Не могу потерять!» – пульсировала в висках единственная мысль. Все это уже было, было там, на пустоши с гейзерами, но тогда все обошлось, тогда стойко поддерживала неугасимая надежда. Теперь… теперь она иссякала, истлевала. Надежду поразили предательской стрелой, а вместе с ней и смысл существования.

«Что же я… Что же я… проклятый. Я проклятый! Я обречен всех терять!» – молча охал Рехи, держась за голову.

– Ларт, выпей мою кровь, давай, ящер, ты же исцеляешься, – всхлипывал временами Рехи. Ему хотелось плакать от бессилия, но глаза оставались широко открытыми и сухими, как пустыня.

– Не могу пить… не надо, – хрипло вздыхал Ларт. И Рехи оставалось только в сокрушенном бессилии торчать у входа в пещеру, ожидая атаку врагов.

Но среди каменных наростов царила давящая мертвенная пустота, как в гробницах древних королей. Все верно, все правильно. Ведь Ларт – король. Нет! Только не об этом, только не о погребениях и смертях!

Рехи издал глухой стон, точно это он умирал. И почему-то именно теперь накатывал весь ужас, все осознание хрупкости тела. Кто и зачем их такими придумал? Зачем такими недолговечными? И почему великие цели вечно обрываются так нелепо и случайно? Рехи не понимал и не знал, о чем думать.

Когда пришел ураган, он не винил себя, даже если наслал его Двенадцатый. Здесь же не великая катастрофа обрушилась, не упало небо, не опалило огнем. Просто стрела. Легкая, почти невесомая. И все!

Они-то думали о великом, они-то поверили, что способны изменить мир. А теперь как никогда прежде ощущали столь остро собственное бессилие отринутого творения перед непреклонной волей бесцельного рока. А впрочем, это все были красивые слова, которые и в голове-то взялись, наверное, из-за смешения реальности со снами прошлого. Все застилала боль, чужая боль, нет, не чужая, а больше, чем своя, – боль Ларта.

– Давай попробуем вытащить, а? – уговаривал временами Рехи, неумело ощупывая края раны. Вокруг стрелы взбухал вулкан из черневших тканей. Сколько уже прошло времени, Рехи не знал, но с каждым часом выглядело все это хуже и хуже.

– Не трогай, не мучай. Просто останься рядом, – едва слышно выдыхал Ларт, а после хрипел: – И потом… Потом иди дальше!

Его душил кашель, лицо покрылось землистой бледностью, а вокруг глаз в прожилках лопнувших сосудов алели пугающие темные круги. Это лицо… В нем почти не узнавался прежний Ларт, сквозь привычные черты проступала уродующая маска смерти. Снять бы ее, отогнать наваждение. Да если бы все оказалось так просто. В этой беде не помогали даже линии мира, вернее, они больше вообще не появлялись. Предатели! А ведь помогли выбраться, не дали погибнуть им сразу.

Сначала Рехи бежал вдоль реки, таща на себе почти бесчувственного друга, потом в попытке запутать следы кинулся в воду. И поплыл, волоча на себе Ларта. Тогда он не задумался и не обрадовался новому умению. На что оно? На что все? На что сам этот путь?

Лучше бы они остались там, в горах, в отвоеванной пещере мятежных полукровок. Хотя там ждала голодная смерть, а с другой стороны гор разверзся новый разлом. Рехи смутно подозревал, что в той стороне вскоре исчезнут все уцелевшие поселения. Не просто же так последнее время с неба крупными хлопьями падал пепел.

И теперь он тоже все падал и падал, казалось, намереваясь замести двух затерянных странников, укрывшихся в пещере. Из-за него Ларт все чаще кашлял, задыхаясь. Иногда он приподнимался, но лишь затем, чтобы судорожно вцепиться в тунику Рехи или до боли сжать его руку. Он все еще хватался за жизнь, словно видя в Рехи спасительный якорь. Якорь… В пустыне? На что? Якорь в пустыне никого не спасет, а море ушло навеки. Опять чужие мысли, чужие сравнения. Все чужое. А Ларт его, только его. И обреченный… Почему? Почему всегда так?

Рехи хотелось содрать с себя кожу, кинуть ее в огонь и сжечь, чтобы возродиться кем-то новым, в другом времени, в другом мире. Лишь бы с Лартом и Лойэ рядом. Все остальные мало интересовали, не хотел он спасать вот такой мир. Спасать тех, кто убил Ларта. Таким глупым самопожертвованием не отличался даже лиловый жрец из «доброго» прошлого.

«Лойэ тоже не уцелела, нет, Лойэ тоже мертва!» – возникала навязчивая мысль, которая окончательно сводила с ума. Воспоминания о рое стрел, об этих безумных воинах Бастиона не позволяли надеяться на лучшее. «Секта, там была секта. Ларт предупреждал! Зачем? Зачем мы шли туда?» – ненавидел себя Рехи. Он мерил шагами пещеру, вспоминая, как недавно вступил в бой с несколькими врагами. У них оказались стальные клинки, а он перехватил меч Ларта и разил им с удвоенной силой, сплетая металл с шипящими клубками линий.

– Да! Это Страж! Это наш Страж! – кричали противники, когда острие пробивало ржавые нагрудники. Люди падали, и плавилась сталь их доспехов. Как будто не понимая, что умирают, они улыбались и ликовали:

– Это он! Пришел наш спаситель!

Но «спаситель» снимал головы с тех, до кого удавалось дотянуться. Потом они наконец-то отстали, отступили и оставили в покое на какое-то время. Запыхавшийся, выбившийся из сил, Рехи чудом нашел пещеру и сумел дотащить до нее Ларта. На какое-то время воцарились темнота и тишина, вернее, он просто лишился сознания.

Пробуждение же оглушило страшным пониманием, что произошедшее – это не дурной сон. Ларт лежал рядом в беспамятстве и только временами вздрагивал, задевая рану. Вскоре он очнулся, но его состояние ухудшалось с каждой минутой. И вот так прошла уже вторая смена красных сумерек.

Рехи выглядывал из пещеры, ожидая возвращения врагов. Но большую часть времени он сидел возле Ларта, пытаясь хоть чем-то помочь ему. Он натаскал из реки в горстях воду, промыл рану и напоил Ларта, но это не помогало. В конце концов Рехи просто сел рядом, закрыв лицо руками, и прошептал дрожащим голосом:

– Ларт, что мне делать?

Он не чувствовал себя настолько слабым даже в детстве, даже в тот день, когда его с головой засыпало песком. Тогда Рехи стремился, барахтался и боролся, сражаясь с силами природы. Так же он вытаскивал себя после урагана, так же брел в неизвестность. Он двигался и что-то еще совершал. А здесь оставалось ждать приближения ледяной неизбежности. Она читалась в затуманенных глазах Ларта: постепенно он прекращал борьбу, страдания перешибли его волю. К тому же он еще возле гор счел, что выполнил до конца свой долг проводника. Но неужели из-за этого следовало умирать? Или они оставались лишь фигурами в игре Двенадцатого? Его послушными куклами? Рехи не желал услышать ответ на свой нехитрый вопрос. Но все же Ларт почти в привычной манере небрежно скривил спекшиеся губы:

– Что делать? Добей… добей меня.

Короткий смешок разнесся новым приступом кашля, смешанного с желчью.

– Но ты же… Зачем ты это?! – проскулил Рехи, вновь закрывая лицо руками. Лучше бы он заплакал, как это умели прошлые люди. Ему же оставалось только глухо выть. Вой и рык – два клича пустоши, выражение всех ее чувств.

Ларт долго молчал, борясь с бунтующей оболочкой, с этим некогда ловким телом, которое прошло столько битв и испытаний. Теперь его отравлял медленный яд. Может, стрелу чем-то пропитали, может, она прорвала важные органы. Тело ведь и само себя отравляет, без ядов, достаточно лишь нарушить правильный порядок вещей. Тело мира тоже кто-то ранил. Но понимание этой новой истины ничем не помогло. И не нашлось же на убитых в горах предателях панциря или кольчуги. Ничего не нашлось, а все совпало вот так в один момент. Знали о засаде, но не ожидали стрел.

– Добей. Мой путь окончен. Я тебя довел. Дальше ты прорубишь дорогу сам, – после затянувшейся хриплой паузы выдохнул Ларт. – Пока мы шли, я понял: ты должен дойти до своей Цитадели. Считай это озарением. Ты – и только ты. Один. Разрушенная Цитадель ждет не меня, не я вижу линии мира.

Он вновь вцепился в предплечье Рехи, даже немного приподнялся, шумно выдыхая. В широко раскрытых глазах виднелось отчаяние пополам с лихорадочной радостью. Довел. Он довел. А если бы не довел, так не подставился бы под стрелу? Избежал бы злого рока? Не хотел он никакой мести, не желал находить Бастион – с момента разрушения деревни вел упрямым проводником, даже если и противился сначала.

Но Рехи претила участь Стража. Неужели предстояло и ему смириться? Глупо, жестоко, бессмысленно. Если так и устроен мир, если способен только отнимать, пусть лучше разваливается. Падающий с неба пепел доказывал неминуемость конца. Он залетал в пещеру и душил Ларта. Рехи пытался кое-как завесить, загородить вход, но серые хлопья вились бураном.

Возможно, небо осыпало их прахом из-за потревоженных линий: в беге обратно к скалам Рехи не задумывался, какие «веревки» дергает, какие из них рвутся, его тогда вообще мало занимали судьбы вселенной. Наверное, так же позабыл о своем долге лиловый жрец, когда топил корабли. Выходит, они мало отличались. Да толку-то? Рехи подозревал, что жрец тоже никого не спас, иначе не постигло бы всех проклятье коллективного помешательства. В Бастионе оно достигло пика, раз последователи культа, напоровшись на меч, умирали со счастливыми улыбками фанатиков. Рехи поморщился, и вновь все его внимание сконцентрировалось на мучениях Ларта.

– Ну, что мне еще сделать? Что еще?.. Я не позволю тебе умереть, – бормотал вполголоса Рехи. Он порезал вену на левой руке и попытался влить кровь в приоткрытый рот друга. Губы того оказались сухими и истонченными, над ними сильнее обычного выступали клыки, уже неспособные яростно кусать и рвать плоть. Минуло все, все умчалось в прошлое. И нет надежнее тайника, нет вероломнее врага.

Еще накануне Ларт жадно принял бы дар, но теперь лишь поперхнулся, долго и мучительно изрыгал желчь, скрючиваясь и тут же с задушенным криком выпрямляясь. Рехи держал его за плечи и тихо стонал, как будто это его прошила стрела, как будто это он умирал. Какая-то его часть точно. Навсегда, неминуемо.

Ларт скреб по камням, стесывал ногти и таращился куда-то в темноту, явственно видя уже не своды пещеры, а, возможно, своих сгоревших полукровок, своего Ветра. Верный ящер звал всадника, Рехи казалось, что он тоже наблюдает эти картины. Но он не хотел отпускать, поэтому положил голову Ларта себе на колени, исступленно гладя его лицо и перебирая волосы, как тогда, в пещере. Друг успокоился на какое-то время, замер.

– Рехи, – произнес он вскоре тихо, но пугающе твердо. – Не смей, не смей продлевать мои страдания. Сделай то же, что я сделал для Теллы: просто добей.

Голос его отзывался звоном стали, отчетливо, ясно. Даже теперь он оставался суровым командиром, который не терпит прекословящих подчиненных. Но Рехи никогда не подчинялся приказам:

– Ни за что!

– Рехи…

– Нет, нет-нет-нет, ни за что, – твердил упрямо Рехи и растирал ледяные руки Ларта, пытаясь согреть его, и плотнее укрывал своей туникой.

– От тебя только холоднее, эльф, от тебя так холодно… Холодно… – мученически простонал Ларт и закусил губы.

– Выпей мою кровь! Ну, давай же, ты же исцеляешься быстрее людей и эльфов.

– Поздно, слишком поздно. Я не такой мастер в исцелениях.

– Я не дам тебе умереть, – повторил свое обещание Рехи. Казалось, Ларт принял решение пожертвовать собой еще там, в горах, когда признался, что для чего-то большего не жалко отдать жизнь. Да для чего же? Для того чтобы глупый честолюбивый семаргл Митрий исправил свои ошибки, совершенные в далеком мире Бенаам. Вот и все. Рехи с трудом преодолевал гадливость, слякотью поселившуюся в душе.

Он не отходил от Ларта еще сутки, но все так же не знал, что делать, чем помочь. Еще никогда не настигала его такая беспомощность. Рехи вспоминал, как ловко Лойэ зашила его рану. Когда-то давно. Тогда еще теплилась надежда, тогда еще кидала вперед ярость. Теперь настала тишина, вибрирующая молчаливым эхом среди сводов пещеры. Рехи застыл монолитным изваянием, держа голову Ларта у себя на коленях и баюкая его. Он все еще не смирился, что провожает друга в последний путь, но уже слышал все отчетливее далекий зов убитого Ветра.

Тот подбирался все ближе. Хотя, наверное, это ящеры в горах оплакивали разоренное гнездо, если они вообще умели скорбеть. Да весь мир оплакивал себя, просто никто не слышал его тихий протяжный стон. Все путали его с кличем войны. Но здесь, в этой сумрачной обители смерти, Рехи уловил что-то другое: не ярость и помешательство, а именно предельную скорбь. Только чью? Свою или Двенадцатого? Свою и Двенадцатого. А что уж там говорил Митрий о преданном долге Стражей и прочем – не так уж важно. Это могущественное существо страдало, как и Ларт теперь.

«Если ты тоже страдаешь, почему не пускаешь к себе? Почему не поможешь нам?» – без привычной злобы подумал Рехи. Он ненавидел Двенадцатого, но когда-то раньше, ведь теперь весь мир остановился. Ничто не имело значения, особенно когда Ларт на рассвете алых сумерек очнулся и прохрипел, вцепившись в запястье:

– Рехи… Кто еще мне такое говорил… Рехи… Знай! Просто знай! У меня все разрушилось не от этого мира, не от Двенадцатого. Все разрушилось, потому что я не любил своих полукровок, я презирал их. А тебя полюбил… Как друга, как брата, как соратника… Как безумца, с которым мы шли к одной общей цели! Ты должен дойти. За это я умираю! И ни о чем не сожалею.

– Л-ларт…

Рехи согнулся от приступа кашля, он выплевывал пепел вместе со своей болью, а чудилось, что выхаркиваются ошметки легких и души. Как же невыносимо! Как страшно, страшно. Страшно! Все тело пробирал озноб, одновременно накатывали волны жара, как в долине гейзеров.

Ларт погрузился в тяжелое забытье, он уходил, почти растворялся. Но Рехи все еще казалось, будто он что-то упускает, какую-то важную деталь: «Если я Страж Мира, то для чего все эти линии? Для чего вообще все? Что еще ими можно изменить? Только для убийств? Да? А Сумеречный умеет иначе, я же знаю, что умеет. Эй, Сумеречный! Где ты теперь? Почему не помогаешь, Страж? Почему не исцеляешь? Только истории горазд рассказывать, Страж? С-с-страж. Я тоже Страж».

Странная мысль пронзила и заставила встрепенуться. Кашель отступил, как и ледяной мрак, из которого тянулись руки сотен мертвецов. Рехи вновь балансировал на грани неверия и невозможной надежды. Хотя почему же невозможной? Камень невелик, но он тверд, как и высокая гора – так, помнится, рассказывал старый адмирал, а заканчивал свою побасенку моралью, что даже невыдающийся житель деревни способен на значительные дела. Вот он, самый последний и самый незначительный житель своей деревни. Камень и гора. Гора – это Стражи Вселенной. Но вдруг камень – это Стражи Мира? Не крылась ли в их способностях уменьшенная копия той мощи, что таили в себе старшие братья по проклятью?

Рехи огляделся и закрыл глаза, выравнивая дыхание. Он старался нащупать линии мира, вспоминал сон жреца в лиловом одеянии, искал ускользающие тайные знаки в том, что вершилось вокруг. И не находил. Линии опять не поддавались, вернее, мелькнули пару раз, чтобы обезоружить своей мерзостью. Такие гадкие, такие скользкие и темные. Они не годились ни для чего, кроме разрушения. Прогорклая тухлая кровь, лежалая мертвечина – вот что они напоминали по ощущениям и по запаху. С их помощью явно не удалось бы никого исцелить. «Лойэ заштопала мою рану. А линии похожи на нити, правда ведь? Правда? – твердил себе Рехи, не оставляя попыток найти выход. – Только у нее нитка была своя, она унесла ее из деревни, а не искала вокруг. Своя… Своя нитка».

Рехи вытянул руки и направил едва ли поддающуюся контролю силу на самого себя, он искал что-то в себе. Нечто светлое, более сложное, чем пресловутый голод. Все сложнее голода, намного сложнее. Или проще. Голод жизни сменился другим голодом – необходимостью сохранить жизнь друга. Но слова не имели значения, когда на пальцах затрещали незримые искорки, когда вокруг рук показались сплетения чистых линий. Вот они! Рехи верил, что именно так работала настоящая сила Стражей.

Он потянулся линиями к ране, и ее края начали опадать. Постепенно уходил страшный набухший гноем и сукровицей мешок, превращаясь в багряный ободок, как в первые минуты после ранения.

«Работает! Работает!» – выдохнул Рехи, но одновременно до крови прикусил губу изнутри: линии начали причинять ему ощутимую боль, они забирали энергию из его тела. Кожа на руках покраснела, кое-где на ней появились первые волдыри. Линии жгли, как раскаленные кнуты. Но так надо, иначе нельзя, и Рехи забыл о себе, отчего линии начали светиться ярче и ярче. Если и не дождались пустынные скитальцы чудес от мира, если и не заслужили прощения, то приходилось самим добиваться, самим творить чудеса.

– Ларт. Все-таки придется вытащить стрелу, – решительно сказал Рехи, когда заметил, что исцеление остановилось.

– Не трогай! Умоляю, не трогай! – встрепенулся Ларт. Уже не звал его ящер из страны вечной ночи, уже не тянули обугленные руки полукровки из деревни.

– Ничего, ничего, потерпи…

Рехи бормотал, бессмысленно, болезненно, мешая уговоры с угрозами и утешения с обвинениями самого себя и мира. Он упрямо вцепился в край раны уже руками, а не линиями, и медленно потянул за обломок древка и наконечник стрелы неумелыми пальцами. Пару раз приходилось прижимать руки Ларта, он сопротивлялся и умолял добить, кричал, бился, но Рехи заставил его закусить ножны меча.

– Нет, больше никто не умрет! Больше никого не отпущу! – исступленно говорил он, когда нащупал в недрах пульсирующей плоти обломанный наконечник стрелы. Наверное, Сумеречный Эльф сумел бы лучше, иначе, без причинения новых мучений. Но он не пришел на помощь, никто не пришел, и Рехи справился сам.

Хлынула кровь, когда посторонний предмет наконец покинул безвольно распластанное тело. Ларт на мгновение весь сжался, а потом замер. Живой, все еще живой. Хорошо. Все внимание Рехи сосредоточилось на краях раны. Он не знал, в какой последовательности надо исцелять. Но теперь незнание не мешало, ничто не мешало. Рехи упрямо свивал линии, призывая всю мыслимую и немыслимую силу воли.

– Твои ладони… – пораженно выдохнул Ларт, слишком слабый, чтобы противиться. И к лучшему. Ладони… Рехи скривился: ладони – это лишь малая часть. Острая боль прорезала его руки до самых локтей, линии выпивали жизненную силу из Стража, чтобы передать ее другому созданию. Но Рехи ни о чем не жалел в тот миг, не боялся остаться совсем без рук. Он наконец-то преодолел беспомощность.

И даже когда с губ сорвался собственный мучительный крик, Рехи не заметил этого: ничего, пусть тело протестует, пусть стонет. Он видел только медленно сходящиеся края раны Ларта, его Ларта. «Я тоже тебя полюбил! Как брата, как друга, как безумца…» – отвечал безмолвно Рехи, и ответ пульсировал в каждом новом волдыре от ожога на его предплечьях. Линии не ведали пощады, но среди черных веревок не нашлось источника, из которого бы они сумели черпать силу. И Рехи радовался, что подошел он, неправильный, озлобленный пустынный эльф. Подошел для чистых линий нового мира.

Рана почти затянулась, с каждым мигом тускнели и исчезали черные прожилки, красные рубцы рваных краев превращались в розоватые отметки на бледной коже. Рехи радовался, радовался и почти не понимал, что же так ему мешает, что заставляет сдавленно хрипеть и давиться воздухом. И только когда дыхание Ларта выровнялось и от раны остался едва заметный шрам, Рехи по-настоящему ощутил боль.

Он сдавленно охнул и упал набок, но тут же взвился и завертелся на месте – руки, руки сгорели, он не чувствовал их. Лишь огонь, который пронзал волнами холода и стальных иголок, отчего сердце сжималось, а тело билось в корчах. Больно… Боль. Это слово созвучно голоду, все жаждут смирить голод и боль, стремятся избавиться от них. Но за время пути Рехи научился терпеть голод, неделями не смея напиться крови друга, и теперь добровольно принял нестерпимую боль.

– Руки. Рехи, что ты сделал со своими руками? – слабо прошептал Ларт. Все же он потерял много крови, и непомерно много сил утянули мучения нескольких последних суток. Ларт попытался дотянуться до друга, но едва приподнялся. Рехи уже ничего не слышал. Теперь мука передалась ему, он забрал ее вместе с раной Ларта. Руки до локтей покрыли волдыри и куски обугленной плоти. Линии мира жаждали чем-то напитаться, получить свою жатву. Никакое могущество не дается даром. И он заплатил свою цену.

Рехи привалился к стене и медленно сполз по ней, держа на весу обваренные магией кисти. Такими уж не набить морду Двенадцатому, как он когда-то мечтал. Ничего, с ним еще остались клыки. Все ничего: Ларт выжил, значит, все правильно. Значит, так надо. Но куда деваться от боли? Рехи мутило, он слышал слабый шепот Ларта:

– Рехи, иди к реке, вода поможет тебе… я бы… я бы помог, но…

«Докатились. Теперь мы оба на грани», – подумал Рехи, хотя ни о чем не жалел. До реки он бы уже не дошел, да и едва ли раны зажили бы от омовения в мутной пепельной жиже, коей наверняка стала вода после урагана из золы.

– Ничего, Ларт, ничего, – бормотал он. – Я просто посижу. Полежу. Мы оба просто посидим здесь еще пару дней, а потом… потом отправимся дальше.

Мысли путались, Рехи навязчивой галлюцинацией мерещился жрец, его буйство в порту, его страшное искаженное злобой лицо. А еще из внешнего мира вне пещеры доносились разрозненные голоса.

– Он здесь! О! Страж Мира! Мы узрели твою силу!

– Страж Мира, мы ждали три сотни лет твоего возрождения! Исцели нас, прими в свое сердце и дай возродиться!

«Они нашли нас, они пришли нас добить, – Рехи догадался, что их выследили фанатики культа Двенадцатого. – Да что же это! Опять игры всех этих шутов, называющих себя высшими силами. Специально, что ли, кидают в такие испытания, чтобы потом бездарно добить? Глупый конец, шуты, слишком глупый конец вы придумали для нас. Я только что сделал невозможное, и это чтобы умереть?»

Он не знал, к кому обращается, но был уверен, что Сумеречный Эльф и Митрий не придут на помощь. И не оставалось четкости рассудка, чтобы хорошенько осмыслить все это.

Его окружили странные люди в темно-фиолетовых балахонах. Смутно они напоминали тех, что являлись в снах о прошлом. Они неслышно зашли в пещеру, принеся с собой противный запах благовоний, немытых тел и неведомых порошков.

«Жрецы?» – отрешенно мелькнуло в меркнущем сознании Рехи. Его трясло и било жаром начинавшейся лютой лихорадки. На обожженных полукровок он достаточно насмотрелся, когда они брели подле Ларта, падая один за другим. Теперь он присоединялся к их числу, и Ветер звал второго своего наездника, а Телла скалила клыки, как в день свержения своего короля. Лойэ… Рехи уцепился за этот образ. Она не появилась среди мертвецов. «Она жива. Наверняка жива. Мы все будем живы», – едва осознавая себя, пообещал Рехи. А дальше он не видел, что творилось с ним. Голоса жрецов мешали, они визжали и кричали на разные лады:

– Страж Мира пришел ради нас! Страж Мира с нами! Разнесите весть!

Кто-то осторожно подхватил Рехи и уложил на вытянутый щит. Потом вновь все тело прошила боль, когда руки полили пахучим снадобьем. Рехи закричал, не уловив момент, когда четверо дюжих парней подняли на перекладины щит и потащили прочь из пещеры.

«Ларт… Там же остался Ларт!» – понял с содроганием Рехи, но сил ему хватило лишь на то, чтобы вытянуть шею и неестественно вывернуть голову. Но в перевернутой перспективе он увидел только фиолетово-черную пустошь, раскинувшуюся вокруг странной процессии. Пещера уже скрылась из виду. Или он просто смотрел не в ту сторону. Он не понимал, все представало преувеличенным и искаженным.

– Нет! Ларт! Ларт! Не троньте его! Не… – хрипел Рехи, изворачиваясь и едва не падая со щита. Но кто-то аккуратно подхватывал его и привязывал кожаными ремнями. С ним обращались, точно с ценной вещью, с артефактом, откопанным в гробнице. Не более того.

– Он просит пощадить Ларта-людоеда, – донесся грубый голос, наверное, воина.

– Так пощадите, – сказал уверенно жрец. Блеснула слабая надежда, но Рехи все равно изворачивался змеей, причиняя себе дополнительные мучения.

– Но мы охотились за ним все эти годы, он скрывался по ту сторону гор, – недовольно настаивал воин.

– Страж Мира приказывает пощадить его. Вы только что видели явленное чудо.

– Ладно. Эй, там, бросьте эту падаль, если Страж Мира так просит.

– Ларт… Пустите… Пустите меня к нему… – прошептал Рехи. Но все сковала тьма. На грани пустоты он вновь вспомнил предостережение жреца в лиловом: «Не прошел через опасную дружбу и ложную славу». Через опасную дружбу он прошел, а ложной славы не желал. Неужто настигала и она? Нет, наверное, его несли на казнь. Хотя приговоренным не бинтуют раны, если только не хотят выставить перед толпой показательным примером. Но хуже клинка резали голоса, превращавшиеся в нестройный дикий рев:

– Страж Мира возродился! Ликуй, Последний Бастион!

Часть IV

В сиянии

Ненасытная боль

– Сила владыки нашего воплотилась в новом существе! Возрадуйся, Последний Бастион! Мы дождались! – услышал Рехи сквозь пламя, в которое обратился весь его мир. Он разлепил непомерно тяжелые веки и увидел сводчатую кладку арки ворот, добротную, но потемневшую от копоти пожарищ. Сами ворота чернели распахнутыми створками.

– Ла-а-арт, – прохрипел Рехи, но зов его потонул в реве толпы. Она наступала со всех сторон, пыталась дотянуться до высоко поднятого щита. Толпа, огонь – оба едины ненасытностью.

«Ларт… Ларт, ты должен выжить. Должен там выжить без меня! У тебя уже нет раны!» – твердил Рехи, и вновь его сводило с ума бессилие. Он так мечтал попасть в Бастион, так давно шел, а теперь всем существом стремился обратно, в затхлую пещеру на краю равнины. Там оставался Ларт, он еще не мог сражаться, и неизвестно, сколько времени ему требовалось на восстановление. А ведь вокруг сновали ящеры, да и сектанты-воины едва ли слушались жрецов. Неужели Рехи все-таки потерял Ларта? Как потерял и Лойэ.

Вот и предстал Бастион – а ее там не оказалось, не встретила она у ворот, не кинулась к щиту. Или еще не настало время? Рехи слабо осознавал реальность, но хотел лишь одного: остаться в тишине, навечно в тишине рядом с Лойэ и Лартом. И без боли, ох, как же он мечтал избавиться от этой невозможной, всепоглощающей боли. Он бы вскинулся, занес меч, порубил бы стражников и полетел, куда ему хочется, а не лежал бы раздавленным ящером.

Кожаные ремни давили на грудь, и небо обрушивалось черным огнем. К счастью, рев толпы смолк. То ли Рехи потерял сознание, то ли его внесли в какое-то помещение. Мысли путались: «Ларт погиб ради меня… Даже если я исцелил его, он был слишком слаб, чтобы охотиться. Как же так! Из-за каких-то обожженных рук! Проклятье! Так нельзя! Так неправильно!»

Одна его часть верила, что Ларт выживет, наверняка выберется, но другая навечно провалилась в темную пучину отчаяния. Если все складывалось именно так, если все вокруг него только гибли, то и Ларт не мог уцелеть.

Огонь, вокруг только огонь. Огонь и пепел, разметавшие, выгрызшие мир. От боли Рехи временами вскидывался. Это происходило, когда до него дотрагивались, вернее, что-то делали с руками. Руки! Да лучше бы их отрезали.

Рехи метался и хрипел, стремясь вырваться, высвободиться из лап неисцелимой, долгой боли. Горечь противным привкусом поселилась под языком, тело пронизали слабость и одновременно желание двигаться, нестись прочь. Но из самого себя не выбраться, не отринуть обугленную оболочку. За что же все это? За что?

Рехи хрипел и звал:

– Ларт… Лойэ…

Он умолял их избавить от боли, умолял забрать у этих странных неразличимых теней, которые беспрестанно бормотали и наседали с разных сторон. Они о чем-то тихо деловито переговаривались.

– Это из-за линий мира?

– Да.

– Но если этот Страж управляет линиями такой ценой, истинный ли он? В преданиях все иначе.

– Он управлял линиями и не такой ценой. Наши братья отдали жизни, чтобы мы получили доказательство истинности пришествия Стража.

И снова боль, снова кто-то вцепился в руки, облил их чем-то и намазал. Рехи закричал и вновь провалился в вязкое небытие. Он хотел выбраться из этой паутины, но плутал среди заскорузлой серой пряжи. Ему не являлись сны о прошлом, он видел собственные – тягучие и тяжелые. Рехи все шел и шел куда-то, искал кого-то. Искал и искал и никак не мог найти в лесу из серых запутанных линий. Земля вязла под ногами, он не знал, как выбраться.

– Ларт, Лойэ, – истошно звал он, но в уши заползали темные развороченные линии больного раненого мира.

Вскоре он выбрался на поляну, хотя никогда не знал, как выглядят настоящие леса и поляны. Но здесь, на опушке леса из серой пряжи, все мерцало ровным белым сиянием чистых линий. Росла трава, и меж камней струился искрящийся ручей, источавший прохладу ключевой воды. Видение зачаровывало спокойствием и отрешенностью. Возможно, на эту поляну чистых линий уходили почившие, возможно, вновь виделся прошлый мир. Хотя нет, там все выглядело преувеличенно-реальным, настоящим. А здесь все колыхалось призрачными силуэтами.

Рехи шел, стараясь не потеряться, ориентировался на свет опушки посреди кромешной чащи кошмара. Когда он добрался до нее, показалось, что боль отступила, отпустила из своих цепких когтей. Рехи прищурился, его глаза не привыкли к столь яркому свету. Но резь вскоре прошла, отчетливее проступили контуры поляны. На ней существовали не только линии, не только осколок прошлого – или нового – мира. Кто-то еще, именно кто-то, а не что-то.

Рехи выступил вперед, не побоявшись яркого белого свечения. Среди лучей отчетливо вырисовывались контуры небольшого существа. Он еще внимательнее присмотрелся и узнал в хрупкой фигурке с белыми волосами себя в детстве. Странно, он ведь не помнил себя, не видел никогда со стороны.

– Кто ты? – недоуменно спросил Рехи.

Ребенок поднял голову и улыбнулся. В глазах светилась радость и плескалась безмолвная печаль. Он таял горным туманом и уносился пеплом, исчезала ясная чистая картина.

«Это не я. Не я. А кто? Кто ты?» – удивился Рехи, но вновь все затопила жестокая боль, вцепилась и потащила прочь в дебри серой сажи и сломанных линий.

– Пришествие Стража… – доносилось эхо, и опять кто-то вернул его в реальность, сдирая прилипшие повязки. Вновь мазали чем-то руки.

«Не хочу я никакого пришествия. И приходить не хочу, и уходить. Не надо!» – стенал молча Рехи. Губы спеклись, нутро сжималось от рези, пробиравшей от рук, ноги судорожно дергались. Он весь превратился в единый клубок обгоревшей плоти и бессмысленности существования. Рехи не хотел так жить, не хотел застрять в таком состоянии.

– Пить… Пить… – только хрипел он, потому что даже через бредовые видения пробивался голод. Просил он не воды. И служители культа прекрасно понимали, какого питья требует эльф.

Лучше бы не просил, лучше бы не приходил в сознание: Рехи увидел сквозь пелену смутную тень силуэта, подведенного к его ложу. Кто-то извивался и скулил, метался в путах. Уж не Ларта ли привели? Нет, какую-то женщину.

Лойэ? Рехи в забытьи слепо надеялся, что он очнется, а возле изголовья будет ждать именно она, как тогда, в пещере. Но эта несчастная не имела никакого сходства с неукротимой возлюбленной. Женщина умоляла пощадить, лепетала что-то о великой милости линий и прочей ерунде. Рехи слышал отчетливо только гранитно-тяжелые слова жрецов:

– Стражу нужна кровь. Отдай всю свою кровь во имя нашего спасения, отдай ее Стражу, чтобы он вновь обрел силу и повел нас к новому миру.

Жертва упала на колени, склоняя голову, видимо, не хватало ей великой веры. И правильно: не в кого верить, не за что приносить себя в жертву. Но Рехи слишком мало знал о милосердии. На грани помешательства и полного бессилия он себя не контролировал. Слишком давно ему не доводилось напиться досыта жаркой крови, слишком давно он себя сдерживал ради Ларта, который стал для него всем за время перехода через горы. А теперь… он где-то умирал в пустыне. И чтобы найти его, требовались силы.

Рехи не разглядел лица женщины, он просто вонзил клыки в ее шею. Кожа треснула, жила с тихим чавканьем отворилась. В горло хлынула горячая кровь, человеческая, слишком горячая. Он уже и отвык, но не отстранился, лишь вгрызся глубже.

Жертва вздрогнула несколько раз, а потом затихла, безвольно обвиснув на руках сторожей. Рехи же не мог оторваться, он насыщался жадно и быстро, хотя без удовольствия. Давился слишком большими глотками и не вполне понимал, что творит. Его поддерживали, чтобы он не упал, его направляли, вливая сок чужой жизни. Вскоре он насытился и бессильно повалился на спину.

– Пей, Страж. Одна жертва стоит судьбы целого мира, – радостно увещевали жрецы, разлетавшиеся по сумрачной зале, как тени с темными крыльями.

Помнится, таким впервые предстал на пустоши Сумеречный Эльф. Зато на стенах изображались создания с золотыми крылами. Семарглы, сородичи Митрия. Или кто-то еще… А кто еще носил крылья? Все они… Эти великие хранители, которые никого не уберегли ни в своем Бенааме, ни в безымянном затерянном мире Двенадцатого Проклятого. Все выдумки. Они себя убедили, будто они высшее благо. Все-все выдумки! И Рехи-Страж – выдумка. Рехи-эльф просто утолял голод…

Из-за отвратительно приторных голосов пропал аппетит, кровь едва не выплеснулась обратно. Хотя нет, не от голосов: просто Рехи задел повязки и слишком резко приподнялся. Голова закружилась, мир вокруг навалился смутно знакомыми очертаниями странного помещения с покрытыми сажей стенами. На них слишком ярко горели золотые крылья сородичей Митрия.

Рехи шумно вдохнул воздух и вытянулся, безуспешно стремясь привести мысли в порядок. Окружение мчалось на него преувеличенной нереальностью. Постепенно зрение прояснялось, зрение, но не разум. Колыхались видения и образы, что-то из прошлого сопрягалось с настоящим, сталкивалось и крошилось невнятными картинами. «Да это тот зал, где король совещался с адмиралом и жрецом о начале войны», – наконец-то вспомнил Рехи, морща лоб.

Он лежал на шкуре мохнатого ящера, вытянув руки вдоль туловища. На мгновение Рехи показалось, что от кистей остались обрубленные культи, но вскоре пальцы напомнили о себе при попытке пошевелить ими. Боль оглушала и выбивала обратно в спутанную пряжу. Пряжа… Он же не знал и этого слова! Эльфы в его деревне не умели прясть, забыли древние секреты предков. Все раскалывалось и смешивалось поднятой со дна взвесью.

«Нас будут помнить!» – шептал или кричал кто-то. Может быть, Ларт? Или лиловый жрец, или Двенадцатый? Или еще сотни голосов прошлого мира, разрушенного кочевья эльфов, сожженной деревни полукровок. Память – единственное преимущество живых перед мертвыми.

Но помнил их всех один Рехи, не слишком уверенный в возможности выжить. Может, ему дали передышку перед казнью? Хотя вряд ли: секта добивалась своих неразгаданных целей. Возможно, его готовили для принесения в жертву Двенадцатому.

«Нас будут помнить!» – кричал незримый хор. Два сознания или три, чужие голоса, чужие образы. А сам он все еще оставался где-то там, на пустоши, в пещере. Рядом с Лартом навечно замер настоящий он. Почему навечно? Ведь Ларт не умер. Не умер – так твердил себе Рехи, но страшный паук сомнений отравлял хитрым ядом. От этой неизвестности минуты превращались в часы, мгновения – в века. Неизвестности… и боли. То острой, то тупой, то хлещущей сознание огненными плетьми, то далекой и как будто чужой. Голодная боль, ненасытная, она поглотила целиком.

Иногда собственное тело уходило куда-то на второй план, превращалось в такое же тело, как у женщины, отданной на закланье. Чужое – и нечего жалеть. Так Рехи считал раньше, теперь что-то изменилось, он даже ощущал вину, хотя обычно без колебаний утолял голод. Голод – тоже боль, только не вся боль – голод. Теперь жгла не только она. Тревога, неизбежность, неопределенность – что-то внетелесное, сложное для злобного зверя с пустоши.

Раньше ему ничего не стоило содрать кожу с пленника, теперь ему навязчиво являлась тень выпитой женщины. Она хлестала его калеными прутьями по рукам, она поливала холодной водой. За что? Он просто утолял голод. Или Стражу надлежит умереть от истощения, лишь бы не опуститься до низости своей проклятой природы? Какая-то его часть смеялась над новым собой. Но слишком много страданий обрушивалось каждый миг. Рехи искал выход, цеплялся за воздух, задевал липкую пряжу. Он то падал, то взлетал, его швыряло в разные стороны. Когда он временами открывал глаза, зал переворачивался и падал на него обугленным потолком. Рехи ужасался и вновь проваливался в небытие.

С течением времени он постепенно понимал, что кто-то его кормит и обтирает. Кто-то отдавал немного своей крови, смачивая губы лежащего без чувств Стража. Его инстинкты зверя все же отмечали, что вкус каждый раз новый, значит, жрецы менялись. Вскоре слабые оттенки запаха разных служителей начали повторяться, так Рехи насчитал «две руки» жрецов. И когда к нему вернулась способность считать, он осознал, что боль наконец-то отпустила его.

Иногда избавление от боли – великое благо, большего и не надо. Если к рукам не прикасались, то они уже не пылали огнем. Хотя, когда меняли повязки, отдирая свежие струпья, Рехи все равно терял сознание. Так легче, он не сопротивлялся. Хотя и благодарности никакой не испытывал: «Это все из-за них! Это их стрелы ранили Ларта… Из-за них мы оба мучаемся».

Если бы сохранилось чуть больше сил, если бы вернулись здоровые руки, то Рехи разрушил бы проклятый зал: линиями подрубил бы колонны и купольный свод, зиявший прорехами – и всех бы накрыли тяжелые плиты. Если бы только руки… А хотя зачем тогда шел? Чтобы умереть из вредности, назло жрецам? Рехи нервно облизнул губы и трезво рассудил, что так погибать глупо. Лучше затаиться, разузнать что-нибудь дельное. Может, оставался шанс найти Лойэ. И он остался просто ждать исцеления.

Боль уходила, но прошло еще несколько дней или недель, в течение которых Рехи ощущал себя почти неживым. Он существовал в своем теле, но не видел снов о прошлом и больше не возвращался на поляну, озаренную светом. Он просто лежал полуживой, а совершенно чужие и чуждые создания следили за ним, кормили и помогали в отправлении естественных потребностей. А Рехи не осознавал себя большую часть времени.

В чашу вместе с кровью подмешивали какой-то дурман, от которого постоянно хотелось спать. Что-то сродни тем пещерным грибам, из которых делал настойку Ларт. Ох, как же глупо Рехи плясал тогда на оргии в шатре… А потом и вовсе творилось нечто непотребное. В бреду образы того времени вспыхивали ярче, вспоминалось даже то, что на трезвую голову он накрепко позабыл. Впрочем, он ни о чем не жалел.

Однажды он увидел жреца в лиловом, но тот тоже лежал ничком в огромном тронном зале, почти неживой. В этом же зале! Только три сотни лет назад. Рехи распластался лицом вверх, жрец упирался лбом в подушку, страдая от глубокой раны поперек спины. Это тогда, при осаде внутренней стены, его кто-то подло пырнул ножом пониже лопатки. Наверное, пропороли легкое, потому что жрец тяжело хрипел в забытьи.

– Страж на грани жизни и смерти, – донесся измученный голос короля, очевидно, уже говорившего сам с собой. – От эльфов не будет поддержки, это уже понятно. Адмирал сбежал и увел за собой наших эльфов куда-то за горы. Проклятье этим эльфам, подлые твари.

Король сидел на троне и смотрел, как лекари суетятся вокруг жреца. Потом раненого унесли подальше, в башню, а сознание Рехи осталось парить в зале. Но даже во сне тягучее страдания плоти искажали восприятие. Он вяз в пропитанном дымом воздухе, как в паутине.

– Мирра, моя Мирра… Что будет с ней, – тихо вздыхал несчастный король. Мирра, наверное, рыдала где-то в своей спальне. Город терзался в кольце осады, но обломки кораблей в порту не позволяли пиратам подобраться, а армия неприятеля только обстреливала из требушетов и катапульт окрестности у внешней стены. Это Рехи узнал из мыслей короля. Все пронеслось быстрой сменой картинок.

«Не похоже все это на войну, которая способна уничтожить целый мир, – смутно подмечал Рехи. – Просто война, очередная усобица. Ну, лиловый помрет скоро, наверное. Только почему я слышу его голос?»

Тяжелый сон таял и рассыпался пепельными хлопьями на губах. Рехи приоткрыл глаза, сделал над собой усилие и приподнялся, странно вытягивая перед собой руки, точно плыл куда-то сквозь воздушные потоки.

Все тот же зал, только почерневший от копоти, убогий и уродливый. А вместо стола заседаний громоздился каменный алтарь, накрытый шкурой мохнатого ящера. На нем-то и разместили Рехи, а подле ложа навалили какого-то блестящего хлама, золотого и серебряного. Столько бесполезных вещей Рехи не видел даже в попадавшихся на пути гробницах и старинных святилищах Двенадцатого.

Нашлись там и битые фарфоровые вазы, и облезлые перья вымерших птиц, и даже смутно узнавалась статуя, отломанная от фонтана в дворцовом саду. Ее Рехи видел в первом своем «путешествии» в прошлое. Неуместно глупые дары! Даже в шатре у Ларта не нашлось бы столько барахла.

Ларт… Ларт… О нем Рехи не мог забыть, но и думать каждый миг сил не было. Хотелось просто надеяться, что все хорошо: друг где-то там, на пустоши, отлежался и бодро вскочил. Иначе для чего все?.. Для чего?.. Еще хотелось верить Сумеречному Эльфу, который намекал, будто весь этот нелегкий путь – испытание, чтобы подготовиться к битве с Двенадцатым и узнать правду о падении мира. Та война двух братьев-королей явно не могла заставить Двенадцатого обрушить великую кару на свой родной мир.

Размышления Рехи прервал восторженный голос:

– Ты очнулся, Страж!

В зал вошло существо из плоти и крови во вьющемся по ветру буро-лиловом балахоне с капюшоном. Кровь его, кстати, пахла не особенно вкусно, доносилась вонь больного желудка и нездорового пота. Рехи сморщился и перестал принюхиваться.

– Очнулся, – бесцветным голосом отозвался он. – И кто же вы такие?

– Верховный Служитель Вкитор к вашим услугам.

Человек поклонился, и по скованным подагрическим движениям стало понятно, что это старик. Об этом же сказало и его лицо, когда назад упал глубокий капюшон. Рехи неплохо разбирался в стариках, проведя подле них все раннее детство и часть юности. И этот нравился ему куда меньше печального старого адмирала. Последнее время Рехи корил себя за недостаточное уважение к нему, потому что советы покойного опекуна не раз поддерживали в трудную минуту. А этот Вкитор совсем не вызывал симпатии. Не верилось, что он способен сказать что-то дельное.

– И кому ты служишь?

– Культ Двенадцатого – последняя истинная вера и надежда нашего многоскорбного мира, – подобострастно ответил Вкитор, вновь склоняя голову и разводя руки.

– Последняя, значит, – небрежно протянул Рехи и сел. – Какой же вере еще быть в Последнем Бастионе. Вот и я, наверное, у вас последний Страж?

Отчего-то хотелось смеяться над этим глупым стариком, который знал куда меньше о прошлом, чем Рехи теперь. Жил на руинах прежней столицы, листал древние книги, но по всем его манерам и словам было понятно: ничего он не знает. Скорее всего, Двенадцатый сам же и написал эти книги, а ему вверяли свои души сотни людей и эльфов, потому что верили в него, как в божество. А он оказался всего лишь двенадцатой неудачей в опытах семаргла Митрия. Рехи криво ухмыльнулся. Сделалось еще противнее, чем раньше.

– Первый! Первый истинный Страж за три сотни лет! Твоя сила исцеления – это знак, – горячо опроверг Вкитор. Рехи с трудом справлялся с растущим отвращением, но не гнев, а насмешка прозвучала в его словах:

– Ради этого вы пытались меня убить? Меня и моего друга…

Вкитор подобрал обширные рукава и выпрямился, отходя в тень прокопченной колонны.

– Суровый мир требует суровых решений, – уверенно ответил он. – Мы испытывали твою истинную силу. За три сотни лет появлялись люди, что управляли линиями. Но никто из них не умел исцелять.

«Наверное, и руки так никто не жег. И не для кого им было уметь исцелять», – зло подумал Рехи и сказал:

– Так вы специально целились в Ларта?

– Не совсем. В тебя тоже, – виновато осклабил гнилые желтые зубы служитель. – Но слухи дошли, что ты один умеешь использовать линии и для защиты, и для лечения. Три сотни лет мы ждали этой милости.

Три сотни лет – много или мало? Рехи знал это число только как странное сочетание слов. Старый адмирал говорил, что триста лет – это количество пальцев на руках и ногах у всей их деревни. Или даже больше. Рехи так и представлял числа и года как шевелящиеся чумазые пальцы. Много-много грязных пальцев, месящих песок. И теперь не покидало ощущение, что кто-то их запускает ему прямо под волосы, буравит череп, открывает его и ввинчивает в мозг, делая там дыры и ходы. Наверное, так и смешивались прошлое и настоящее, перемалывали разум грязными пальцами прожитых лет.

Так случалось и со лже-Стражами? Наверное, секта убивала их каждый раз, когда те разочаровывали ее. Со Стражами Вселенной поступали так же? Хотелось бы знать, сколько неудачных результатов своих опытов уничтожил Митрий. Но семаргл со своим горе-спутником уже давно молчал, оставив Рехи на дне отчаяния. Приходилось самому сражаться с непонятностью происходящего. От Вкитора не стоило ждать вразумительных объяснений и помощи.

– Вы следили за нами от самых гор? – поинтересовался Рехи, хотя ответ напрашивался сам и уже давно. С тех пор, когда они с Лартом впервые учуяли мелькнувший запах лазутчиков.

– Раньше, намного раньше. После той битвы в ущелье, где схлестнулись наши заблудшие братья и богомерзкие полукровки. Тогда-то ты явил впервые свою силу, тогда мы узрели ее. У нас были разведчики по ту сторону хребта. Сначала мы выслеживали Ларта-людоеда. Гонялись за пустой породой, а нашли алмаз… – велеречиво пробормотал старикан, всплескивая руками. Он приближался мелкими шажками, боком, явно побаиваясь.

– Где он? – спросил Рехи, поражаясь, насколько жестким и решительным сделался его голос. Не гневным или ожесточенным, а холодным и властным. Помнится, так Ларт отдавал приказы. Наверное, Рехи и этому научился у друга, пока сидел шутом подле трона короля полукровок.

– Оставлен в пещере, как ты и приказал.

Слова Вкитора принесли облечение. Лопнул какой-то пузырь, который давил в груди. Или просто прорвался очередной волдырь на руке, выплеснув желтоватую жижу. Одновременно с этим зал вновь начал расплываться, Рехи схватил ртом воздух и воскликнул:

– Приведите его! Верните его мне!

Вкитор подхватил его и вновь уложил на спину, отчего зал навалился тяжелой плитой. Рехи вздрогнул, зажмурившись. Голос служителя давил не меньше начинавшегося бреда.

– Не можем. Полукровки есть великое зло нашего скорбного времени. Ни по людским, ни по эльфийским законам им нет жизни: едят лишь сырое мясо и пьют кровь. Великий Страж обещал послать проклятье на головы всем, кто испробует сырой крови и плоти человечьей. И вот они, выродившееся проклятье, плоды запретной связи.

Рехи вновь обрел над собой контроль, выдохнул и, не открывая глаз, отчеканил:

– Это какой Великий у вас? Который был три сотни лет назад?

Вновь захотелось посмеяться над Верховным: старик-то не видел того, что знал Рехи. Не видел, как лиловый жрец, ведомый буйным порывом, призвал страшное проклятье на головы людоедов, доведенных голодом до безумия. Тогда город уничтожал себя изнутри, поставки прекратились, дипломатия не принесла никаких плодов. И где-то в трущобах случилось пожирание плоти себе подобных.

Первый ли раз? В первую ли войну? Конечно нет. Но это увидел юный и наивный Страж Мира, лиловый дурак. И вот придумал всех проклясть, а вышло нелепо. Изменил природу и суть целого вида. Или не он, а Двенадцатый. Ответ все еще терялся где-то в прошлом. Так или иначе, Рехи вовсе не желал рождаться кровопийцей. И когда молоко перестало насыщать его, перешел на кровь, как и все эльфы. Если бы кто-то сумел разорвать этот круг… Рехи задумался, что этот «кто-то», очевидно, он сам. Сделалось странно и тяжко от неверия самому себе: слишком мало пустынный бродяга значил для таких дел. Однако здесь ему явно поклонялись. Всегда и везде порицали, гнали, а тут вдруг возвеличили.

– Да. Великий Страж, три сотни лет назад призвавший проклятье, – воодушевился Вкитор. – Он…

– Слушай, старик, заткнись к ящерам. Знаю я, что там он. Все о нем знаю. И про любовь его, и про короля. И мне этот тип еще стихи читает. Короче, порядком надоел. Но все это ерунда, – с откровенным наглым пренебрежением ответил Рехи, садясь.

– Стихи… Что… – Вкитор явно растерялся, но Рехи оборвал его:

– Верните мне Ларта! Я у вас часть культа? Вроде как главный?

Но ответ разочаровал и вновь вызывал головокружение:

– О нет, главный средь нас Верховный Жрец Саат. Ты же лишь орудие в руках нашего Создателя – Двенадцатого.

Рехи задохнулся от возмущения. Если бы не мерзкий запах гнилой желчи, идущий от Вкитора, то вцепился бы в его обвисшую складчатую шею.

– Двенадцатый просто безумец, – процедил сквозь зубы Рехи. – Вот и весь сказ. Тьфу, твои словеса, как зараза, липнут. Еще место это…

– Ты узнаешь его? – поразился Вкитор.

Рехи отвел взгляд и вновь сел, уже спустив ноги с алтаря. Он задел золотую посудину, она с позвякиванием покатилась куда-то по массивным каменным плитам и уперлась в стену с намалеванными семарглами. Ошибки быть не могло: тот же тронный зал, тот же дворец. Только образы крылатых созданий нанесли явно позднее, в течение этих трехсот лет. Секта же чем-то занималась, воспроизводила и поддерживала саму себя.

– Узнаю. Не спорю. Видел в снах.

Вкитор впал в благоговейный экстаз. Он кинулся перед Рехи на колени, позабыв о боли в костях:

– Ты избран Двенадцатым! Ты – его орудие. Не нам решать, кто им станет. Мы приняли тебя, на пути истинной веры ты станешь частью великой цели.

– Встань, старик, развалишься, – мрачно ответил Рехи, все больше кривясь. – Если я Страж, то не могу делать все, что захочу?

И вновь Верховный Служитель из фанатика превратился в сухого и исполнительного тюремщика:

– Нет. Ты еще не готов понять свою силу.

– Ко всему я готов. Верните Ларта!

Рехи кричал и рычал, но служитель его не слушал. Впалые губы Вкитора искривила снисходительная улыбка, которой одаривают неразумных детей. Он еле заметно махнул помощникам своим бездонным рукавом:

– Пусть Страж еще отдохнет.

Затем Вкитор вышел, а несколько его слуг засуетились подле дверей. Рехи услышал, как щелкнул замок.

– Верните Ларта!!! Твари! Вы не можете запереть меня здесь.

Тяжелые кованые двери затворились, и Рехи остался в одиночестве. Ожесточенный крик вымотал его, поэтому какое-то время он пролежал в полной тишине, рассматривая в прорехах купола плывущие над дворцом тучи.

Рехи раньше и не замечал, как быстро они двигаются, просто несутся черным крылом несчастий. Или они недавно пришли в такое движение? Огромные и черные тучи исходили пеплом и копотью. Казалось, так же исходила и душа Рехи ядом небрежения к сектантам и болью разлуки с Лартом. Слабая надежда воспользоваться властью обернулась осознанием, что он снова в плену.

Рехи поднялся и, шатаясь, сделал несколько неуверенных шагов, но, как только он дотронулся до колонны ладонью, то вновь задохнулся от тошноты. Острая боль прошила все тело. Он упал на колени и неловко завалился набок.

После использования линий Рехи сделался более восприимчивым. Казалось, что у него на всем теле не осталось и клочка кожи, содрали ее, оставили тлеть на воздухе оголенную плоть. И тело принимало послания всего мира, слышало, терзалось ими. Они впивались в каждую мышцу, пробивали кости, напитывали разум. Рехи вновь видел линии, вновь они окружали его темным лесом, который тянулся, пройдя сквозь купол, к Разрушенной Цитадели – это уж точно. Она горела где-то на северо-западе красным заревом, что не покидало ни в бреду, ни наяву, виднелось даже сквозь толстые стены. А черные линии уплотнялись и уплотнялись. За ними не оставалось воздуха, терялись очертания предметов. А сквозь притащенное золото проступал тлен.

«Глупцы, они не знают. Они же ничего не знают. Конечно, ложные у вас были Стражи, если им нужна была такая мерзость, – думал Рехи, лежа на холодных камнях и глядя на небо сквозь дыры в куполе. – А раньше оно иначе работало: эти веревки были прозрачные и чистые. Глупцы… Отпустите меня, я должен дойти до Цитадели, так завещал Ларт. Нет. Сначала я должен найти его, найти Лойэ… И… Надо думать. Думать надо, ящер недобитый, думать, как здесь возвыситься, чтобы выбраться».

Голод славы

Напевный голос пришел на границе сна и яви:

«Смерть поет им песню вьюг,

Все немолчных-то подруг,

А буран в степях глухих

Целит лишь поземкой в них.

Ох, хоронит, ох, зовет!

Но простой они народ.

Всех терять и не найти

Цель да гибель в их пути…

Так вдвоем бегут-спешат

Дикий воин и солдат,

Двое в скорби средь глупцов

В мире злых слепых отцов.

Скалит враг во тьме клыки:

Монстры мрака так близки.

Пепел ляжет, а не снег.

И иссякнет к смерти бег,

Без падений и борьбы –

К ней ведут одни гробы.

Вечной скорби лишь юдоль.

Пустошь, ты их не неволь!

Пусть сбивают ноги в кровь.

Вьюга, спой им песню вновь!»

Лиловый жрец, или то, что от него осталось, – его голос, опять придумывал стихи. Теперь приплел какую-то вьюгу, наверное, пепельную. Но среди иносказаний Рехи четко узнал два образа: себя и Ларта.

Ларта, от расставания с которым больно щемило сердце. Он все не приходил, не появлялся, не спасал, не передавал весточку. Рехи боялся признаться себе: а может, не было никакой дружбы. Ничего не было. Просто путь безумцев, путь обреченных. Но тут же одергивал себя: если Ларт выжил, то имел полное право не лезть в Бастион, где его ждала неминуемая гибель. Иногда ради спасения жизни друзей надо их отпускать, а не тянуть за собой.

Но если бы хоть кто-то четко сказал, куда и как мог направиться Ларт, ведь там, возле гор, скитались недобитые ящеры из разоренного гнезда, а еще караульные, которые не слышали приказов жрецов. Или еще какие-нибудь неведомые твари. Словом, сотни опасностей ждали подкошенного раной воина, оставленного к тому же без меча. А тут еще лиловый твердил что-то о смерти, и становилось совсем невыносимо.

«Ты еще стихи мне будешь читать. Ты, лиловый… Лучше бы сказал прямо, что вы с Двенадцатым натворили с нашим миром и как это все исправить, – гневно вопрошал Рехи. – И не смей упоминать Ларта! Он не твой, а мой. Мой Ларт! И где он теперь? Где, к ящерам вас всех! И где я… Кто я? Проклятье, мысли путаются. Опоили меня чем-то, опоили».

– Как чувствуете себя, Страж? – осведомился ранним утром Вкитор, согнувшись в раболепном поклоне, как и всегда. Будто нравилось подагрическому старцу мучить себя лишними движениями. Рехи уже привык и находил даже забавным эти нелепые упражнения.

– Неплохо, – кратко бросил он, свешивая ноги с каменной постели, накрытой мягкими шкурами ящеров. Рехи уже сам одевался и начинал понемногу шевелить пальцами, кожа на которых словно окаменела и не позволяла держать что-то тяжелее плошки с кровью. Больше жертв не приносили, но кормили сносно. Каждый из служителей отдавал немного своей жизненной силы.

– Это очень хорошая новость, – обрадовался Вкитор. – Я сообщу Верховному Жрецу Саату.

Что именно сообщил Вкитор, Рехи не узнал, но выяснилось, что перед встречей с Верховным Жрецом ему предстоит омовение. Опять ненавистная вода! Впрочем, после безумного побега с раненым Лартом, когда он чудом пересек полноводную реку, Рехи перестал бояться неглубоких бассейнов и колодцев. К тому же служители и служительницы оказались аккуратными и не беспокоили раны. Рехи по-прежнему не испытывал к суетящимся вокруг него созданиям ничего, кроме презрения и, как ни странно, чувства превосходства. Откуда оно только взялось?

Рассказывал старый адмирал, что в древние времена эльфы верховодили людьми, брали их в рабство, нагружая самыми неприятными занятиями. Позднее случились восстания и бунты, люди требовали «равных прав» – вот такое опять мудреное слово. И рабы успешно добились своего, настолько успешно, что с течением веков люди и эльфы основали свои королевства. Сперва ненавидели друг друга, воевали, а потом все начало постепенно меняться.

К временам, в которые случилось Падение, уже и не осталось различий, но войны не закончились, для них нашлись другие причины. И куда уж канули королевства тех эльфов, которые не пришли на помощь королю, Мирре и лиловому, оставалось только догадываться. Может быть, провалились в разлом или утонули в море. Но адмирал всегда говорил, что не держит зла на людей, даже больше – скорбит, что его племени теперь приходится выживать на горячей крови тех, кого раньше называли братьями.

«Значит, рождались и у них полукровки. Но не ели сырого мяса. Ах да… ведь и эльфы не пили кровь», – заключил Рехи. Уже к концу купания он понял: небрежение проистекает не из его принадлежности к расе эльфов, потому что среди служителей культа нашлись и эльфы. Одну из его народа даже привели для увеселений, но Рехи отказался. Слишком эта девчонка напоминала Теллу – такая же забитая, но с тайной злобой на дне темных змеиных зрачков. Или не забитая, а скрытная?

– Если ты не с ними, я кое-что тебе покажу, – шепнула она тихо. – Возможно, именно о тебе она спрашивала…

– Кто… – начал Рехи, но девушка затерялась за спинами жрецов. Безумная надежда внезапно пронзила сердце, пронеслась от головы до кончиков пальцев, где кожа зудела и отзывалась покалыванием от любого сильного чувства.

«Она спрашивала… Она… Она!» – застряла в голове единственная фраза. Рехи думал об этом происшествии и не запомнил, как его облачали в неудобный темно-фиолетовый балахон. На рукавах вилась удивительно искусная золотая вышивка, на спину лег особым образом повязанный шарф.

– Ну что это за платье… – пробормотал Рехи, вертясь в непривычной одежде.

– Одеяние смирения и открытости миру, – поправил Вкитор.

– Да уж, в таком точно смирным станешь, – фыркнул Рехи. – За подол двумя пальцами не надо держаться? А то я в снах видел, как девицы на балах придерживали юбки.

Роба на самом деле доходила только до щиколоток и не мешала быстро передвигаться. К тому же просторные рукава почти не задевали кожу и не стягивали запястья, в отличие от дубленых туник из шкур ящера. «Да это же ткань! И новая ткань. Они умеют делать ткани», – понял Рехи, оценивая наряд и больше не возмущаясь, пока его вели по коридорам знакомо-незнакомого дворца.

– Мы пришли! – протянул Вкитор возле кованых дверей, которые по взмаху костлявой руки быстро отворились. И взору предстал властитель Последнего Бастиона.

Рехи ожидал, что Верховный Жрец Саат окажется чудовищем во плоти, но нет, он предстал… никаким. Таким же безликим существом в балахоне, как и все приспешники Двенадцатого. Да и Верховным он стал только по их выбору, ничем выдающимся не отличался. Вкитор ему в деды годился, и лица их были похожими. Разве что у Саата не было морщин. Наверное, они друг другу приходились родственниками.

– Так это и есть теперь наш… Страж Мира, – недоверчиво начал Верховный, глядя на приведенного Рехи с высоты своего трона. Крупные темные глаза недоверчиво сощурились, длинные пальцы сжали каменные подлокотники.

Сидел он в кресле стародавнего короля из снов в одном из узнаваемых залов старинного дворца. По бокам виднелись галереи, где когда-то объяснялись в любви лиловый жрец и Мирра, где когда-то ловили обезумевшего адмирала, а потом во время осады тушили пожары.

Теперь копоть перечертила каждую стену. Сажа и пепел вились повсюду, местные выходили на улицу только в наморднике из тряпиц, глаза покрывали сурьмой, но те все равно гноились. В Бастионе царствовал пепел, а не Верховный Жрец Саат, нелепый со своими чернеными веками.

– Страж как Страж. Какой есть. И не ваш. А Мира, – ответил ему Рехи угрюмо. Сам сказал – сам поверил, даже удивился, насколько точно описал себя. Да, он Страж Мира, лучше уж мира, чем этой гнилой крепости.

– Вкитор поведал мне о сотворенном тобой чуде.

– Чудить я умею. Это точно.

Рехи не терялся. Подбоченившись, он вскинул голову и выпрямил спину, но смотрел по привычке исподлобья, хищно. Зрение воина приметило с десяток стражников, торчавших вокруг трона. Саат окружил себя лучшими воинами, значит, все-таки боялся.

– Да ты дерзок, эльф.

– Эльфом называл меня Ларт. А для вас я Страж. Вы сами так решили. Вот и называй меня Стражем, Верховный Жрец Саат.

Рехи намеренно процедил сквозь зубы полное звание правителя, хотя порывался выдать что-нибудь крайне неприличное и обидное. Но нацеленные в спину луки не добавляли желания разбрасываться непочтительными словесами. К тому же его не грозили убить на месте и не пытались съесть. Так зачем грубить? «Возможно, они готовят меня для чего-то другого», – заключил Рехи.

– К нам приходили уже Стражи Мира в разные времена, – с видом усталого мудреца протянул Саат, перелистывая старинную книгу в толстом кожаном переплете. Страницы едва держались, готовые рассыпаться. Интерес, очевидно, представляли рисунки. На них, как успел заметить Рехи в перевернутой перспективе, помещались все те же крылатые люди, то есть семарглы, Двенадцатый и его Стражи, которые приходили в мир на протяжении веков и воплощались в разных созданиях – людях, эльфах, полукровках. Об этом уже поведал Вкитор во время лечения Рехи. Кое-что дельное все-таки удалось выцарапать.

Сила Стражей иногда служила на пользу. Например, стародавний Страж Мира повлиял на примирение людей и эльфов – отчасти своей силой, отчасти тем, что происходил из полукровок. Словом, за ним признали власть над линиями, а также равенство всех рас перед высшими силами. Возможно, второй «эксперимент» Митрия не совсем провалился. «Но с лиловым что-то пошло не так», – напомнил себе Рехи.

Последнее время, видимо, из-за присутствия во дворце, он проваливался в прошлое прямо наяву, отчетливо видя лилового жреца, который постепенно восстанавливался после ранения. Вокруг него вилась Мирра, а город по-прежнему изнывал в кольце осады. Но близилась развязка этой затянувшейся трагедии, Рехи чувствовал, что узнает все ответы, когда нырнет поглубже в сон прошлого. Только не удавалось, как будто Двенадцатый после стычки с Сумеречным Эльфом выставил блок против посягательства на его тайну.

– Да не похож ты на Стража. Из всех Стражей самый… непохожий, – придирчиво проговорил Саат, сравнивая Рехи с картинками из книги.

– Уж какой есть.

Скорее всего, художники и летописцы польстили священным фигурам прошлых лет, наделив их всеми лучшими качествами.

– И что вы сделали со Стражами? Съели?

– Нет, на вас возложена великая миссия поддержания равновесия нашего мира, – спокойно ответил Саат, поднимаясь с места. Из-за балахона двигался он так же призрачно-плавно, как Вкитор. Но все эти новые существа воспринимались Рехи через туман безразличия, как будто он смотрел через мутную пленку разбитого яйца.

Рехи насилу запомнил эти два имени, остальные служители просто сливались для него в единое пятно. К нему уже пару раз приводили женщин, но он даже не помнил их искусные ласки. На что-то отзывалось тело, что-то он ел. Шла какая-то жизнь. Его или уже не его? Рехи остался в прошлом. Без Ларта никто не держал его в мире живых, все громче доносились разрозненные стихи лилового жреца, все ярче разгоралось красное пламя на башне Двенадцатого.

– Что же у вас такое равновесие паршивое, что мир раскалывается? Я был по ту сторону гор, я пришел оттуда. Но теперь там выжженная земля, – зачем-то поведал кусочек своей истории Рехи.

Ничего примечательного он не скрывал, разве только о Лойэ не собирался ни рассказывать, ни спрашивать. Если она и добралась до Бастиона, то где-то искусно скрывалась. Когда полубесчувственного Рехи несли через толпу, он видел, как много народа скопилось в стенах разрушенной столицы, как много несчастных бежало туда со всей пустоши, в центр этой «чаши». Это была не стоянка кочевых эльфов и даже не деревня полукровок, где можно обежать каждый шатер, если надо кого-то отыскать. Здесь терялись и находились по неведомым правилам. Рехи обнаружил в себе необъяснимый страх – не перед воинством, как в ущелье, а перед толпой.

Такое же смятение охватило Рехи, когда Верховный Жрец Саат без тени робости или небрежения сошел со своего высокого трона и, мягко положив руку на плечо Рехи, увлек к балкону, притаившемуся в дальнем конце зала. Похоже, с таких трибун король и показывался подданным до Падения.

– Поприветствуй свой народ, о Страж! – сказал служитель культа.

Рехи уловил смутный гул, несущийся из проема, зиявшего алыми небесами. С них сыпался пепел, летел и набивался в нос, в горло. Рехи закашлялся.

– Придется без маски, они должны узреть твое лицо, – объяснил Верховный Жрец Саат.

– Что им даст мое лицо?

– Уверенность, что ты настоящий. Что мы тебя не придумали. Люди слишком долго ждали твоего пришествия.

Голос Саата звучал неприятным грудным гулом, но спокойно и покровительственно. Он не смотрел в лицо – только на руки.

– Настоящий… А если я сам в этом не уверен? – протянул недовольно Рехи, пока его все тем же мягким жестом повели к балкону. Он не испытывал ненависти – он не знал, как себя вести и куда бежать. Что-то изменилось, усложнилось до крайности, каждое движение и каждое слово сочились неискренностью. Шла непостижимая игра, истоки которой увязли в паутине снов о прошлом, в той их части, которую не желали показывать ни лиловый, ни Двенадцатый.

– Зато мы уверены. Ты настоящий Страж Мира. Самородок, которого мы ждали многие годы. Ты прошел наше испытание.

«Если я такой уникальный, а вы наделены властью, верните мне Ларта и найдите здесь Лойэ», – хотел сказать Рехи, но промолчал, отчего-то убежденный, что просьбу наверняка проигнорируют. В следующий миг все его мысли поглотил гулкий рев. Он налетел неожиданно и обрушился с тем же неистовством, что и буря, которая смела родную деревню.

Толпа растеклась у подножья замка многоцветной сизо-бурой массой славословящих ртов и поднятых рук. Колыхалась рванина одежд, образуя вместе с телами единое море, безумное в слепом неистовстве. Рехи хотел отшатнуться, скрыться в полумраке зала, но за спиной стояли Вкитор и Саат, властно и небрежно помахивая руками в приветственном жесте. Рехи вцепился до боли в выщербленный парапет балкона. Он взирал с высоты, не веря, что где-то существует такое скопление разномастного народа.

– Страж! Страж! Страж! – слышны были возгласы в гудящем вое.

Ураган, ветер, гул обвала, рев ящеров – эти звуки привычны, слух различал их. Толпа же болезненно напоминала кровавую неразбериху битвы в самом узком месте ущелья. Рехи как наяву увидел: вот на него наваливаются мертвые тела и скалятся мечами живые враги, вот он закрывает собой Ларта. Все напоминало о нем, но теперь, в эти мгновения неопределенности, мысли испарились.

Рехи застыл в недоумении, не зная, что делать и о чем говорить. Верховный Жрец Саат не дал на этот счет никаких указаний, а толпа сгущалась и придвигалась все ближе к балкону. Кто-то вставал на плечи других или лез на развалины старинных зданий, памятников и колонн. Доносились уже и крики боли: кого-то задавили, растоптали, не замечая в упоительном экстазе опьянения чудом. Только каким чудом? Рехи не считал свою силу чем-то божественным. Да и старался вовсе не ради этих незнакомых существ.

В прежние времена он бы сказал о них просто: «Ого, сколько еды радо меня видеть». Но теперь эта мысль пронеслась скорее глупой насмешкой над самим собой, над собственными бессилием и величием. Как же мало между ними различий. Величие – страшный зверь, голодный. Поднимает на пик славы, чтобы сбросить вниз, размозжить о скалы и слизать шершавым языком с них кровь и ошметки расплющенной плоти, повергая в бессилие.

Рехи даже покосился через плечо, ожидая увидеть крылатого монстра, выступающего из полумрака зала. Но нет, чудовище растекалось у подножья, огромное, жадное и слепое в своей многоликости. Крики толпы пронзали острыми копьями голову и сердце, вплавлялись невыразимым ужасом под кожу. От волнения зудели руки, как будто под тонкую кожу запустили муравьев. Рехи плотнее сжал перила парапета и хрипло застонал, встряхивая головой.

– Тебе еще нездоровится, Страж? – обеспокоенно спросил Вкитор. Рехи иногда замечал подобие заботы с его стороны, а вот для Верховного Жреца Саата приобретение с пустошей оставалось только красивым символом, который надо показать людям. И неважно, больно ли этому символу, хочется ли ему выть от непонимания и смятения.

– Скажи что-нибудь… Что-нибудь вежливое! – шепнул Вкитор.

Рехи стоял, не шевелясь, лишь сильнее стискивая камень, причиняя себе дополнительные мучения. Но они очищали голову, сметали робость.

– Я… я никогда не говорил речей… Я… – Рехи замялся, потом фыркнул себе под нос: – Ай, да пошли вы с вашей вежливостью к ящерам!

– Уведите его, он сейчас такого наговорит! – обеспокоенно шикнул Саат, сжимая кулаки, точно готовясь ударить за любое неверное слово. А нечего выпускать пустынного жителя на публику! Рехи уже достаточно отмаялся ручным зверьком, шутом, отражением короля полукровок. Теперь он в полной мере обрел свою волю, волю разумного существа, а не инстинкт животного.

– Нет уж, Верховный Жрец. Вывел меня, значит, я скажу! – упрямо отозвался Рехи и решительно выдвинулся вперед, почти перегибаясь через перила. Вкитор на всякий случай попытался схватить его за золотой шарф, но Рехи ловко вывернулся – он же не ребенок какой и не дурачок. Нет, падать в объятья этого безглазого многоликого зверя он не собирался. Голод восторга растерзал бы его на кусочки, каждый бы захотел оторвать от Стража Мира частицу великого чуда, великой благодати, снизошедшей на них. Глупо, зато все себе.

– Народ! Мне велено что-то вам сказать. И я скажу! Слушайте!

Рехи поразился, как толпа внезапно замолкла. Еще через миг он вновь увидел линии: яркие, неправильные, кровавые и черные, сцепленные друг с другом. Они вились над площадью, переплетались с людьми, колыхались в воздухе. Среди них виделись и чистые, но мало, слишком мало. Этот город почти не отличался от деревни полукровок. Рехи понимал, что шел к миражу. В этой темной иллюзии не существовало ни единого шанса найти Лойэ. Он не видел ее даже с помощью своей силы. Лишь красный свет далекой Цитадели растекался по небу, тучи пепла не скрывали его.

Его частицы кружили над развалинами старинного города, над дворцом и разрушенным портом, где лиловый жрец когда-то топил корабли, заглядывал в башню, где давным-давно запирали старого адмирала. Пепел стал всем, он набивался в ноздри неистовой толпы, стирал величие жрецов, заставляя их кашлять… И Рехи больше не боялся этого голодного монстра нежданной славы. Он говорил – спокойно, уверенно и громко, потому что линии неведомым образом усиливали голос:

– Я был в этой столице. Но не в своем теле. Я был здесь три сотни лет назад в облике жреца, прежнего Стража Мира. Случилась война, после которой произошло Падение. Но это вы и сами знаете. Это знают все. Но почему Падение? Что мы сделали не так? Нас покарал Двенадцатый, или мы сами себя покарали? Мы – люди, эльфы, полукровки… Мы разрушили свой мир. Значит, нам его и восстанавливать. Если повезет, если я смогу узнать причины, возможно, у меня получится все изменить. Вы со мной?

И вновь ураганом обрушился страшный крик:

– Да-да-да-д-а-а-а! Да, Страж! Да!

Рехи чувствовал, как к нему потянулись линии: толпа внимала ему, внимала банальной истине, изреченной Стражем Мира. Эта власть случайного слова пугала и привлекала. Рехи впервые почувствовал себя настолько значимым и даже… великим.

Сила заключалась не только в клыках и отточенных движениях клинка. Величие устремилось к нему в тот момент, когда он раскрыл рот перед этой толпой, впитал ее ожидание, ответил на него. Слава простерла к нему жадные когти, он чувствовал их незримое прикосновение, они пронзали спину под лопатками, но одновременно окрыляли.

«А может, эксперимент Митрия не провалился? А может, я стану править ими всеми? Как правил Ларт полукровками. И, когда у меня будет власть, я заставлю вернуть и Ларта, и Лойэ. Вместе мы заживем во дворце! Вместе мы… мы… набьем морду Двенадцатому. Или починим этот мир, очистим все линии!» – думал Рехи, нет, Страж Мира, этот случайный пустынный эльф во славе.

Он не стоял, он плыл над толпой, которая жаждала его слов. Постепенно от наслаждения этим чувством прошли и боль в пальцах, и неуверенность в своей силе. Рехи даже вытянул руку и схватился за одну из линий, правда, грязную, как истлевшая веревка. Но толпа ждала демонстрации силы. Всеобщее внимание дурманило не хуже грибной настойки.

Больше никаких красивых слов на ум не приходило, зато сила, его уникальная сила, по которой изголодались люди внизу, билась в каждом пальце, в каждой жилке. Рехи резко дернул за линию. Что-то раскатом грома пронеслось по небу, тучи пронзила яркая вспышка, и молния ударила в вершину полуразрушенного здания. Рехи представил огонь – и камень загорелся. На куполе заплясали ярко-зеленые языки пламени, а потом они превратились в синие и фиолетовые. По мановению одного лишь воображения огонь менял цвет и форму, то взвиваясь ярким столпом вверх, то раскидывая снопы искр, то распускаясь причудливыми цветами. А потом, когда пламя поползло вниз, намереваясь поглотить это человечье море, Рехи отпустил линию. Без слов он прекратил это странное представление. И огонь иссяк.

«Я так могу… Вот это да! Я и так могу! Я все могу!» – как ребенок, радовался Рехи. После настоящего чуда, совершенного им ради Ларта, такие фокусы для самого себя ощущались только показательным представлением. Но толпа склонилась в великом трепете:

– Страж! Страж! Великий Страж! О, Великий Страж!

Он – Великий Страж. Он – их кумир, ведь Верховный Жрец Саат ничего подобного не умел, он лишь управлял этим городом. Рехи стоял и улыбался, не опасаясь показать клыки.

«Когда я захвачу здесь власть, то уравняю в правах людей, эльфов и полукровок», – уже строил он планы. Все еще болело сердце за пропавших Ларта и Лойэ. Но он уже не боялся: он хотел остаться в Бастионе и править, подобно королям до Падения. Голодный зверь величия впился клыками, разрывая душу. Но Рехи ощущал блаженство.

«Ох… Тебя ведь предупреждали. Опасайся!» – донесся далекий отчаянный голос не то Сумеречного, не то лилового жреца, но Рехи не расслышал слов, упоенный своей новой ролью невероятного существа. Толпа больше не пугала, это он поверг ее в трепет. Даже Верховный Жрец Саат изумленно уставился на Рехи.

– Это была великолепная речь, Страж. Народ уже полюбил тебя, – одобрительно сказал правитель. Кажется, растаял его ледяной скепсис в отношении найденного на пустошах создания. Рехи даже немного обрадовался похвале, хотя дал себе слово не принимать даров и похвал от служителей культа. Радость пьянила его, он слышал возгласы толпы:

– Веди нас, Страж! Веди нас! Веди нас!

Он представил, как поведет их всех к новому миру чистых линий. Он не любил этих людей внизу, но представил, как сладко властвовать над ними, точно эльфу из древних книг. Таяли в этом гуле заветы Ларта… Таяло все.

Рехи брел, как в чаду, окрыленный и окруженный благоговением. Теперь-то его мощь увидели все, не только отряд, посланный на пустоши.

– О, Великий Страж! Почему ты раньше не показал такую свою силу? Тебе не потребовалось бы испытание! – спросил Вкитор, когда Рехи под общие молитвы и славословия отвели в его обширные покои, бывший тронный зал.

– Вы бы не попытались убить Ларта? – огрызнулся он, постепенно отходя от сумасшествия всеобщего обожания. Вернулись боль разлуки и обида на несправедливость судьбы.

– Ларт – людоед и разбойник, – стоял на своем Вкитор. – Милость Стража не должна распространяться на проклятых созданий. Эльфы – чистая раса первотворения Двенадцатого, как и люди.

Рехи зло ударил кулаком по колонне, при этом на противоположной стороне зала самопроизвольно загорелась мозаика. Языки зеленого пламени пожирали золотое сияние вокруг голов семарглов, превращали белые перья крыльев в смоляно-черные. Как у Митрия. За время странствий черных перьев у Митрия прибавилось. Наверное, увидел создатель всех Стражей, что сделал своим экспериментом, какую мощь выпустил без контроля и назначения.

Рехи не желал быть чьей-то ошибкой. После представления народу он отчетливо осознал, что хочет вести его за собой, раз уж он чем-то отличался, вести не как свой небольшой отряд равных, а как возвышающийся над ними недостижимый правитель.

– Довольно про Ларта и первые расы, – зло оборвал он, отчего Вкитор совсем стушевался. – Это все сказочки. А силу я и сам открыл случайно. Но теперь она со мной. Пожалуй, с пламенем проще всего повторить. Хочешь, подпалю твой балахон?

– Нет, помилуйте, Страж.

– То-то же! Не говори про Ларта то, чего не можешь знать.

Вкитор согнул скрипящие колени, почти лег в глубоком поклоне на грязные каменные плиты пола, а потом предпочел благоразумно удалиться. Рехи остался в одиночестве, но снаружи его по-прежнему стерегли, не давая сбежать. Линии позволяли показывать фокусы, но каменные стены не рухнули бы по их повелению, не расплавились бы и тяжелые двери.

«Ничего. Не сбегу, так захвачу их изнутри. И правда, куда мне бежать? У вас будет культ имени меня! А у меня… будет культ имени Ларта и Лойэ. Имени их поисков. Или их памяти… Ай… проклятье, я не хочу думать, что они мертвы», – рассуждал Рехи, перебирая и поглаживая грязные линии, вызывая огонь на останках полуразрушенной гигантской люстры, в которой раньше полыхали сотни свечей. Теперь она озарялась вспышками по краю стальных ободков-держателей. Рехи наслаждался этой новой забавой, она отвлекала от мрачных мыслей.

Удивляло, почему ему покорились черные линии, раз они обжигали руки даже Сумеречному Эльфу. Зато светлые не желали притягиваться. Да здесь оказалось не для кого стараться. Рехи хватало и темных, они отзывались приятным покалыванием на кончиках заживших пальцев. Они ему подчинялись, но все ярче наползал образ красного сияния. Он заполнял все сознание, отчего Рехи временами встряхивал головой и отпускал неправильные линии. «Да что это со мной?» – не понимал он в тревоге.

Как будто толпа что-то сотворила с ним – незаметно, стремительно и фатально. Рехи чудилось, будто он несется с бешеной скоростью по скользкому склону. Из-под ног осыпаются камни, а он размахивает руками и дико смеется, хотя прекрасно видит пропасть впереди. Бездна ждала его, они смотрели друг на друга. Бездна или Двенадцатый.

Рехи отпустил линии и сдавил виски. «Надо поспать», – разумно решил он, располагаясь на мягких шкурах. Вскоре ему принесли кувшин свежей крови, и он жадно пил, не испытывая привычного наслаждения охотника, зато наедаясь до отвала. Впервые в жизни его не преследовал голод, впервые с рождения он не соревновался с этим непреклонным противником. Рехи объяла великая сытость, и за время выздоровления он успел привыкнуть к ней. Теперь бы он, пожалуй, не отказался и от золотой короны, как носил Ларт. Венец на голове произвел бы еще большее впечатление на многоликого зверя толпы.

Так рассуждал Рехи, вытягиваясь на спине и глядя в потолок. Больше стены не падали на него. Он перекатывал на языке пряный вкус крови и непознанной, но упоительной победы. Внезапно со стороны дверей донеслись приглушенные голоса охраны:

– К Стражу? Он уже спит.

– Кто там? Я еще не сплю, – отозвался Рехи и ничуть не удивился, когда к нему зашла девушка. Ему последнее время ни в чем не отказывали, а уж после такого представления и подавно он заслужил дополнительную награду и приятное развлечение.

– Уходи, ты мне не нравишься. Я еще в купальне тебе сказал, – нахмурился Рехи, узнавая девицу, которую ему пытались подсунуть утром. – Хотя…

Утром ему все казалось искаженным, в свете алых сумерек все выглядело неживым и неприятным, обескураживал ужас неопределенности. Теперь же Рехи напитался покоем самодовольства.

Он присмотрелся к вошедшей: невысокая, худая, но крепкая. Она подвязывала темно-русые волосы лентой с ярким орнаментом, стягивая концы на затылке, а из-под своевольно вьющихся по ветру прядок выглядывали заостренные эльфийские уши и ярко мерцали в темноте алые глаза.

– Подойди. Ты кто? Ты ведь не эльф. Полукровка?

– Четвертьэльф. Таким можно оставаться в Бастионе. И нет, я не пью кровь, – пояснила девушка. Ее задорный тон подсказал, что она не из робких. Это понравилось Рехи, он криво ухмыльнулся и вскинул руку, поймав подошедшую девушку за край балахона, и подтянул к себе поближе.

– А я пью, – отозвался он, намереваясь привлечь к себе, развязать балахон, опрокинуть своевольную красавицу и заняться делом. Но его руку резко перехватили и выкрутили.

– Эй ты… ты чего? – растерянно прошипел Рехи. Вновь на него накатило ощущение непонимания потаенной игры, которая вершилась в капкане Бастиона.

– Ничего, – процедила девушка. – Слушай меня. Я не за этим к тебе пришла.

– Да? А утром казалось, что за этим!

– Маскировка. Не более того. К тому же кое-кто не обрадуется, если мы с тобой… сам понимаешь. Да ты и не в моем вкусе, слишком щуплый. Но сила у тебя есть, это точно.

Голос ее оказался низким и решительным. Она хищно щурилась, выкручивая левую руку Рехи.

– Да кто ты? Отпусти уже! А то…

– А то стражу позовешь? – усмехнулась она. – Быстро ты измельчал, Страж.

– Нет! Рассказывай уже, зачем ты здесь. Тебя подослали меня убить?

– Нет, меня прислали кое-что сообщить.

Девушка наконец-то отпустила руку. Рехи благодарно вывернулся, растирая почти вывихнутое плечо.

– И что? От кого?

– Неплохое представление, Страж, – небрежно отозвалась неожиданная собеседница. Она обходила алтарь-ложе полукругом, рассматривая Рехи со всех сторон, точно сравнивая с кем-то.

– Могла бы проявить больше почтения ко мне, женщина, – недовольно бросил он, вспоминая о своей новой роли. Ведь толпа-то его слушала! Почему же не слушала эта своевольная девушка? Он не понимал, но чувствовал, что скоро получит ответ.

– Не могла бы. Я знаю, кто ты, Рехи. Знаю, почему на самом деле пришел сюда.

– Откуда знаешь?

– Наслышана о тебе.

– От кого?!

– Узнаешь. Если пойдешь за мной.

– Я сейчас не могу.

– Сейчас и не надо. На улицах безумствует толпа, не могут переварить восторг от твоего появления. Но не заиграйся с ними.

С внешней стороны замка и правда еще доносились разрозненные вопли. Кто-то орал от боли, снова кого-то затоптали. А может, стражники разгоняли не в меру восторженных сторонников культа.

– Ближе к делу, женщина, – оборвал Рехи, потому что ее наглые слова разрушали его незримый пьедестал.

– Слушай, мальчишка, будь добр обращаться ко мне по имени, – хищно раздувая тонкие ноздри, заявила девушка, но уже более миролюбиво добавила: – Меня зовут Санара. Остальное узнаешь, если сумеешь через две недели добраться до главного акведука дворца. Там есть туннель, который ведет в старинную канализацию под городом.

– Акве… Акви… Акведук… – пробормотал неуверенно Рехи. Такое слово ему в снах прошлого еще ни разу не являлось.

– Помнишь такой в своих видениях? – недовольно спросила Санара.

– Постараюсь вспомнить, – рассеянно отозвался Рехи, перебирая чужие воспоминания. – Да! Видел, так сбежал старый адмирал.

– Хорошо. Приходи туда через две недели вечером в час заката, я буду тебя ждать. Дальше проведу. Постарайся избавиться от внимания Вкитора. Твое исчезновение не должно вызвать подозрений. Иначе придется убить его, а это вызовет еще больший переполох.

– Санара, но кто рассказал тебе обо мне? – забеспокоился Рехи.

– Узнаешь. Впрочем, ты уже догадываешься. Больше не расскажу для нашей безопасности.

– Вашей? Но кто это «вы»? Догадываюсь?

В душе блеснула надежда, безотчетная, последняя. Хотя, возможно, его заманивали в ловушку какие-нибудь противники культа, желающие уничтожить остатки старой религии. Но все-таки надежда Рехи начиналась на «Л» – Ларт или Лойэ. И проводником этой надежды была загадочная Санара, которая выждала некоторое время и накинула на голову капюшон.

– Потом. Все потом, – ответила она. – Усыпи их бдительность, добейся права свободно передвигаться по дворцу. А пока придумай предлог, чтобы никто не заподозрил. Скажешь, что лег спать, а сам выберись, минуя стражников. Найди способ избавиться от них.

– И тогда я смогу отсюда сбежать?

– Не сразу. Сначала хотя бы на несколько часов. Все, мне пора. До встречи через две недели.

– До встречи, – в замешательстве ответил Рехи, когда Санара скрылась, скользнув верткой змейкой меж створок дверей.

Цена чудес

Свет из домов пробивался сквозь темноту, как в былые времена, виденные в снах. Но окна зияли провалами рам без стекол. В полуразрушенных строениях теснились тени – эльфы и люди. Вроде бы все вместе, но все-таки врозь.

Рехи рассматривал город с высоты дворца. Он стоял на балконе и ждал часа, когда его вновь покажут ликующему морю. Он ненавидел толпу, ненавидел шум и уже стыдился того упоения, с которым наслаждался всеобщим вниманием. Стыд… Что-то незнакомое, не похожее на голод – скорее на покалывание мелких камешков в дырявом сапоге. Что-то сродни песку, скрипящему на зубах. Ноющее чувство сменялось тоской безразличия, прогорклой, как пепел, который густо засыпал улицы и крыши в Бастионе. Вместе с ним душу заполняла тоска.

Еще трепыхалась робкая надежда, как рыжие отблески далеких огоньков: Рехи ждал встречи у акведука, хотя не был уверен, не заведет ли Санара его в какую-нибудь ловушку. Возможно, в Бастионе зрел заговор, переворот, как в деревне Ларта.

«Ну, пока надо быть хитрым, – убеждал себя Рехи. – Делать вид, что согласен с новой ролью, как учил Ларт. Хотя он же учил, как сдирать кожу с вопящего пленника. И он же учил, как убивать не ради еды, а ради наслаждения. И все злое в нем шло из Бастиона. От таких, как Вкитор. От таких, как Саат. Неужели я стану таким, как они? Ничего, потерпеть две недели. Две недели, а там будет ждать Санара у акведука. Наверное, будет. И что потом?»

Две недели тянулись бесконечно. Серо-красные сумерки почти не отличались от непроглядно черной ночи: в воздухе плотным облаком висела пелена едкого дыма. Во рту постоянно ощущался привкус пепла и серы. Глаза сильно щипало, и все стремились закрыть ставни, а на улицу выходили с замотанными лицами, но не всегда помогало: повсюду слышался надсадный тяжелый кашель. С каждым днем его гул резал уши все громче, как будто сильнее звучал тяжелый набат. Как будто разносился по пустоши глас того колокола из башни с крылатыми рисунками семарглов.

«Мы умираем. Этот Бастион… Этот мир…» – вздохнул Рехи, скрываясь в глубине зала. Верховный жрец Саат распорядился, чтобы везде законопатили щели, окна же закрывали плотными ставнями, и единственным выходом наружу оставался обширный балкон, чудом почти не пострадавший в прошлые эпохи. С него Стража Мира еще пару раз показывали народу, но пришли облака дыма, и собрания на площади прекратились.

«А если за две недели обожание сменится ненавистью? Они решат, что это я наслал на них тучи пепла», – опасался Рехи. Он бы согласился добровольно отправиться в изгнание и больше не занимать место объекта культа. Но Саат, вероятнее всего, отпустил бы его только в качестве хладного трупа с перерезанным горлом. И приходилось терпеть, находясь в состоянии зыбкой неопределенности.

И Рехи терпел. Две недели растягивались в месяцы. Никто не приходил, не считая безликих жрецов и податливых девиц. Две из них еще утром отмывали его в купальне, а до этого он их всю ночь брал по очереди и одновременно, даже не помня имен подосланных красоток. «Что это за культ такой, в котором женщины нужны только для утех? Наши в деревне охотились на равных», – пренебрежительно думал о них Рехи. И снова вспоминал о Лойэ. Он чувствовал ее где-то рядом, и все-таки она была бесконечно далека. Управление линиями не давало великих знаний Стражу Мира в отличие от Стража Вселенной.

– Вот вспомнишь ящера, услышишь рев над ухом! – фыркнул Рехи, когда от мрака в дальнем углу отделилась полупрозрачная тень. Вскоре в ней безошибочно проступили хмурые черты Сумеречного Эльфа. Он был облачен в мрачно-черную тунику, на одежде виднелись обугленные прорехи, от волос явственно пахло паленым, а на бледном осунувшемся лице виднелись следы ожогов.

– Линии? – спросил Рехи и не удивился, когда Сумеречный угрюмо кивнул.

– Поэтому вы с Митрием не помогли, когда Ларта ранили? Или вообще не хотели ему помогать? Такое же испытание, как мне устроили жрецы? И чем вы лучше?

Рехи говорил осуждающим тоном. Потом взгляд упал на обугленные до черноты руки Сумеречного Эльфа, и голос иссяк. Собственные ожоги начали чесаться, и Рехи сцепил руки в замок, подражая жрецам.

– Линии… – протянул он отстраненно, отступая к колонне и прижимаясь спиной к холодному камню.

– Линии. Я был у Цитадели. Совсем рядом, – скрипуче отозвался Сумеречный Эльф. – Бесполезно. Я и забыл, как тяжело противостоять равному по силе.

– Еще бы, – ответил Рехи, вновь испытывая привычную неприязнь. Если Стражу Вселенной до сих пор не встречались хотя бы равные, то Рехи постоянно натыкался на превосходящих по силе противников. И обычно ему не помогала магия линий мира, а двое великих созданий не слышали криков о помощи. Хотели помочь всему миру, а не помогали никому. Как обычно, закон такой, наверное.

– Еще бы… – согласился Сумеречный. – Не врут легенды, которые гласят, что любого из круга Двенадцати Проклятых способно убить лишь оружие, в которое заточена часть души тех, кто его любил при жизни. Иначе никак.

– Что за легенда? И где найти это оружие? – встрепенулся Рехи.

– Оно должно появиться само, когда один из Стражей совершит нечто, за что обязан поплатиться, – туманно объяснил Сумеречный. Рехи заинтересовался, для него это оказалось новостью. Раньше Эльф никогда не упоминал об оружии.

– Так зачем же мы тогда ломимся в Цитадель? – он одернул себя: – Вы ломитесь. Если все равно не сможете его убить.

– Чтобы показать Двенадцатому, во что он превратил свой мир. Тогда, возможно, он признает свою вину и сам призовет Меч, Разящий Неправого, – Сумеречный нахмурился. – Но кроме Двенадцатого есть там что-то еще… Или кто-то, в этой Цитадели. Я чувствую. Десять из нас уже погибли, когда сами вызвали из небытия оружие, разящее Стража Вселенной. Остался только Двенадцатый. Ну и я…

Эльф вздрогнул, нервно повел плечами и неловко натянул на голову широкий капюшон. Рехи подошел к нему и задумчиво оглядел со всех сторон.

– И что, если ты узнаешь тайну, то откуда-нибудь сам собой прилетит меч, чтобы отсечь дурную башку Двенадцатого? – недоверчиво проговорил он.

– Да. Так и есть. Но пока что мы не можем пробиться к Цитадели. Там черные линии сплелись в такие заросли, что не найти прорехи в этой стене.

– А я вам все-таки зачем? Думаете, у меня получится? У меня нет такой силы.

– Можешь оставаться здесь. Воля твоя, – невесело усмехнулся Сумеречный, но тяжело вздохнул: – Когда мы попытались отнять свободу воли, мы сделались проклятыми. Нельзя навязать добро.

– Потому что нет добра и зла, есть только голод и жажда жизни.

– Ты еще веришь в это? – снисходительно сощурился собеседник, устраиваясь прямо на лежанке Рехи, чему тот не обрадовался.

– Эй! Спи в другом месте! – возмущенно прорычал он и стянул с каменной глыбы шкуру мохнатого ящера. Эльф остался лежать на холодной гладкой поверхности, неподвижный, как надгробная статуя из усыпальницы королей. Рехи показалось, что он уловил тлетворный могильный холод, который знал по спускам в разоренные курганы и гробницы старинных городов. Или это сквозь прорехи в кровле ветер вновь кинул пригоршню пепла? Рехи рассеянно посмотрел наверх. Взгляд уткнулся в перемычки и балки свода.

Где-то за пределами этого купола его ждала судьба, где-то на пустошах, возможно, скитался Ларт. Или же ящеры уже растащили его пожелтевшие кости, содрали с них мясо, как король полукровок раздирал плоть убитых на пирах. Страшное сравнение, но оно уже не отзывалось оглушающей болью. Лишь немой тоской.

Где-то в Бастионе, возможно, скрывалась Лойэ, но Рехи все еще не выпускали за пределы тронного зала, а отводили только в купальню или к верховному жрецу, чтобы тот произнес какую-нибудь бессмысленную тираду. Скучно. Нестерпимо однообразно и бестолково. Он до сих пор не знал, что за ценности исповедует секта, почему так ждет Стражей Мира и какую участь им готовит. Рехи задыхался в Бастионе, его душили сами стены. Он достиг цели долгого путешествия, чтобы понять, насколько она ему не нужна.

– Эльф, эй, Эльф, а если я Страж Мира, почему не могу, как ты, обернуться тварью крылатой и лететь куда вздумается? – грустно протянул он.

– Потому что ты Страж Мира, а я Страж Вселенной, – вкрадчиво ответил Сумеречный, не открывая глаз. Кажется, он и правда спал, избитый и измученный черными линиями мира. Рехи надоело стоять и глупо сжимать в руках шкуру ящера, поэтому он небрежно накинул ее на Сумеречного и сказал:

– Гадко это звучит.

– Как есть. Но обращения в зверей – это мелочь. Твоя сила – линии.

– Да я уж заметил. Ненормальная сила. А толку-то от нее? Опять только для разрушения, – поморщился Рехи, протирая лицо мутной водой из таза возле лежанки. По ее маслянистой поверхности плыли частички гари, поэтому она едва ли могла справиться с противным жжением в воспаленных уголках глаз.

– Нет, не только для разрушения, – напомнил Сумеречный Эльф.

– Красиво говоришь. Так красиво, аж противно. Лучше бы ты исцелил Ларта тогда. А если я спрошу, где Ларт и где Лойэ, ты ведь не ответишь? У тебя вроде как кодекс. Кодекс… вот, видишь, какие я слова выучил уже.

– Не кодекс, а великий запрет. Мы не ведали об этом, когда получали силу. Но это стало нашим главным ограничением и свело с ума. Поэтому не могу ничего ответить про твоих Ларта и Лойэ. Нельзя отбирать у людей будущее. Сказать о нем означает уничтожить.

– Не будущее, а настоящее… – Рехи разгневался, но осекся, возликовав: – Хотя, если ты говоришь «будущее», значит, я с ними встречусь! Непременно встречусь! Ответь о настоящем: осталась ли за Хребтом жизнь? Об этом можешь говорить?

Сумеречный Эльф приподнялся, сбрасывая шкуру ящера, но ухватился за край и зябко накинул ее на плечи. Он долго сидел в неприятном молчании, а потом проговорил, болезненно чеканя слова:

– После извержений – нет. Образовался новый разлом. Севернее и южнее «чаши», в которой Бастион, уже ничего не осталось. Разломы подбираются все ближе. Двенадцатый намерен окончательно уничтожить свой мир.

Новость не удивила Рехи, не стала горным обвалом. Он принял ее спокойно, как будто уже давно догадывался об этом. И поэтому укрепился в своем твердом намерении сбежать из Бастиона. Возможно, оставалось еще какое-то время, чтобы поддерживать несбыточную мечту обитателей пустоши, но на горизонте маячил неизбежный конец. Бежать, стремиться, бороться до последнего, даже когда вместо горячей плоти приходится вгрызаться зубами в неподатливый камень.

– Добить, чтобы не мучились. А потом съесть. Знакомо. Даже слишком, – пробормотал Рехи, вспоминая Ларта. – Это он, Двенадцатый, все придумал. Он нас проклял. Будто в осажденных городах раньше не ели человечину. Хотя проклятье выкрикнул трусливый лиловый жрец…

Сумеречный Эльф напрягся, подался вперед. Внезапно он вскочил с места, скидывая с плеч шкуру ящера. Капюшон спал с лица, и Рехи отчетливо увидел лихорадочно зажегшиеся впалые глаза. Эльф совершил какое-то открытие, пока неведомое.

– Лиловый жрец! Проклятье, я должен сказать Митрию! – воскликнул он.

– О чем? – недоумевал Рехи. Факты в его нехитром уме редко связывались воедино. Он умел охотиться и сражаться, а не разгадывать тайны прошлого. Но приходилось.

– Пока не уверен, – немного остудил пыл Сумеречный. – Митрий должен знать. Опять он не увидел очевидного. Или мне не сказал, а может, боится признать?

– А где этот напыщенный учитель твой? – поинтересовался Рехи.

– Пробивает защиту у Цитадели. Пока безрезультатно.

– И поэтому я должен сидеть здесь? В этом болоте? Должен притворяться тем, кем не являюсь?

– Не должен, но сидишь. Выбор за тобой. Но учти, мы не знаем, получится ли у нас хоть что-то. Поэтому выбор только за тобой. Понял? Истинная сила линий не придет, если им приказывать злой волей. Сила в выборе.

Рехи медленно осмысливал очередное непонятное высказывание. Фигуры речи, как говорили прошлые люди, иносказания и сравнения. Они знали много красивых штук для выражения мыслей. А Рехи до прошлого года и выражать-то особо было нечего. Он хотел ответить Сумеречному, попросить новых разъяснений, но из-за дверей донеслись приглушенные голоса.

– Исчезай скорей, за мной пришли! Исчезай, если не хочешь им показываться. Почему-то мне кажется, что не хочешь. Ну? Растворяйся давай, как умеешь, раз не можешь вытащить меня отсюда. Если выбор за мной, то сам справлюсь.

Сумеречный Эльф коротко усмехнулся и неторопливо растаял в воздухе, зачем-то прихватив с собой бесценную мягкую шкуру мохнатого ящера.

– Тьфу, ворье! – Рехи ударил рукой по колонне, но тут же зашипел, потому что тонкая кожа на костяшках все еще плохо подходила для драк. Тем временем в зал вошли четверо стражников, а за ними и старый жрец.

– Пришли просители, о великий Страж! – сладко пропел надтреснутым голосом Вкитор, сгибаясь в поклоне. Каждый раз Рехи думал, что подагрические ноги подведут его и жрец неуклюже бухнется на колени или, чего доброго, вовсе развалится. Но Вкитор с мученическим кряхтеньем возвращался в исходное положение.

– Какие еще посетители?

– Пришло время вновь предстать перед народом. На улицах теперь невозможно долго находиться, мы решили собирать просителей в нижнем зале, – сообщил Вкитор, сопровождая Рехи.

Они спускались по темной винтовой лестнице, ведущей от тронного зала наверху к обширным помещениям внизу. Парадный портал давно разрушился, выгорел и потемнел от сажи, поэтому они передвигались по дворцу через уцелевшие комнаты и ходы для слуг. Некогда прекрасное строение напоминало обугленный скелет, выпотрошенный труп с пережеванными ящером внутренностями.

– Осторожнее, Страж, – каждый раз предостерегал Вкитор, когда случалось оступиться на выщербленной ступени. Иногда они шли и вовсе по узкому карнизу, оставшемуся на месте широкого коридора, зиявшему колодцем провала в несколько этажей. На дне чернел каменный мусор, скалил сломанные клыки осколков. Рехи глядел в эту темноту до головокружения и одергивал себя в последний момент, едва не падая. Ему нравилось так щекотать нервы Вкитору. Старикан вздрагивал и ужасался.

– Смогу ли я осмотреть весь дворец? – с нарочитой небрежностью интересовался Рехи. Он все еще не представлял, как проберется к старому акведуку, когда за ним по пятам ходила целая процессия жрецов. В одиночестве его оставляли только в его покоях-клетке, а оттуда единственный выход вел на балкон. Рехи не чувствовал в себе сил повторить фокус с линиями, которые однажды в горах послужили ему веревками. Да и Санара говорила про акведук, а не про узкие улочки Бастиона.

– Возможно, Страж, – уклончиво ответил Вкитор, и Рехи прочел в его тоне явный запрет. «Надо чем-то заслужить их безграничное доверие. Чем-то мощным», – подумал Рехи, но на ум ничего не шло и подходящего случая не подворачивалось.

Вскоре они вошли в сырой душный зал, освещенный чадящими факелами. В ноздри неприятно ударил запах горелого жира, точно на пепелище огромного пожарища. К вони от факелов примешивался ядреный запах пота множества немытых человеческих тел. Эльфам хотя бы в этом повезло, они почти не умели потеть, вечно холодные, но именно поэтому жаждущие теплой крови.

Рехи с неприязнью окинул беглым взглядом собравшихся: стражники и горожане толпились у подножья высоченного кресла, которое стояло на постаменте, сложенном из цельных глыб. Неровные очертания выдавали в них обломки разрушенных стен. Да и многое во Дворце строилось из обломков прежней эпохи – до Падения. Секта мусорщиков и падальщиков, которые делали вид, что так сохраняют наследие прошлого. Рехи сдержал гримасу презрения. Сбежать бы отсюда поскорее! Окажись рядом Ларт, он бы подсказал, как правильнее обмануть эту шайку.

– Добро пожаловать, Страж! – с притворным великодушием сказал верховный жрец Саат. Рехи кивнул ему и уставился на толпу. Полумрак и отблески факелов мешали ему рассмотреть сборище, застывшее пред ним в священном трепете. Это на площади они ликовали, их крики сливались в единый рев исполинского ящера, а здесь галдели до тех пор, пока в зал не вошел Страж. После голоса стихли, а из звуков осталось лишь перешептывание потрескивающих факелов.

Рехи смотрел, впитывая молчаливое испуганное обожание, неприязненное недоверие, бесконечную надежду – множество чувств, что витали в этом зале. Кто-то пришел умолять о милости, кто-то желал удостовериться в правдивости слухов.

«А вот рассказать бы им, что за Хребтом жизни уже нет и Двенадцатый намерен уничтожить всех нас», – зло подумал Рехи, пока процессия во главе с ним шествовала от дверей. Его вели, словно на казнь, следя за каждым шагом, за каждым вздохом. Тяжело же превращаться в живой символ!

Затем Рехи усадили на каменный трон. Спина неестественно выпрямилась, когда пришлось прислониться к спинке. Сразу же заныл копчик, точно из него прорезался хвост. Он поморщился: вот если бы и правда уметь превращаться в разных тварей, хоть в ящеров, давно бы уже сбежал. Но нет, он сидел, а за спиной маячил Саат, как огромная тень, которую не рассеивал скудный свет факелов. Вкитор суетился у подножья, отдавая собравшимся короткие указания.

– Сейчас к вам будут подводить просителей и сомневающихся. Я подскажу, как поступать. Положитесь на меня, – шепнул на ухо Саат, возомнивший себя кем-то вроде советника подле короля. Он считал, будто вся власть по-прежнему принадлежит ему, а Страж Мира – удобное орудие для возвышения собственной персоны. Но он не знал, что в обреченном мире не нужны власть и величие.

– Обойдусь без твоих советов, – грубо шикнул Рехи. Саат с кислой миной выпрямился, отходя на несколько шагов. Больше он не давил, и даже воздух вокруг посвежел.

Рехи усмехнулся про себя: «Просителям дарим чудеса, сомневающимся – демонстрацию силы. Что может быть проще? Но я по-прежнему не знаю, как всем этим управлять. Тогда перед толпой получилось. Я же творил такие разные штуки. Так что мешает сейчас? Попробуем. Если не пробовать, то останется только сдохнуть».

К нему начали подводить людей. Многие робко умоляли просто показать им магию линий, другие же склонялись в почтенных поклонах, ничего не требуя.

– Покажи нам свою силу! – несколько небрежно просили сомневающиеся, утверждавшие, что Стражем Мира не мог сделаться эльф-кровопийца.

– Покажу, сейчас увидите. Сейчас все вам покажу.

Рехи без труда заставлял пламя факелов поменять цвет или же тянул за линии, чтобы вызвать внезапный ветер. Наиболее наглых он сбивал с ног. Ему даже стало весело. Черные линии сделались послушны ему, как ручные змеи.

Так самые недоверчивые склонялись пред ним, двое или трое кинулись в ноги, умоляя простить за неверие. Один ненормальный даже поцеловал вечно чумазые ступни пустынного эльфа. Рехи чуть не вывернуло от такого раболепия. А ведь на самом деле он не творил ничего выдающегося. Эта сила не спасала мир, не могла вразумить Двенадцатого. Да вообще она стояла не выше игры с «исчезновением» камушков в кулаке, которой часто дурили совсем маленьких детей. Но секта выплывала на всеобщем неведении и страхе.

– Склонитесь перед Стражем! Узрите его силу! – Саат вместе с Вкитором затянули какие-то гимны с предсказаниями о пришествии истинного Стража.

– О, великий Страж! – хором выдыхала толпа.

– Если он великий, почему на нас обрушился пепельный ураган? – посмел возмутиться кто-то из остатков «неверующих». Рехи подивился, что никто не высказался об этом сразу. Остальные слишком боялись опоенных грибной настойкой жрецов? Или сами опасались впасть в неверие? Им всем хотелось хоть во что-то верить. Даже перед лицом истребления.

– Пепел обрушился, потому что вы, все вы, ничтожные рабы воли великого Двенадцатого, недостаточно верите в Стража! – тут же воскликнул Саат, указывая на Рехи. – Страж пришел спасти нас от гнева нашего бога. Но если он почувствует, что мы в него недостаточно верим, то он не заступится за нас.

– Он ложный Страж! Ложный! – зарычали безымянные из толпы.

– Выведите их! – небрежно махнул воинам Саат, и нескольких упиравшихся смутьянов повели куда-то с заломленными за спину руками. Вряд ли их намеревались отпустить с миром у городских ворот. «Съедят, наверное, – подумал между делом Рехи. – Чего мясу-то пропадать. Эх, сколько народу, какой бы пир можно было устроить с Лартом, если бы съесть всех жрецов. Ему мясо, мне кровь – как обычно».

Фантазии отвлекли на пару минут, поэтому Рехи вздрогнул, когда к трону подвели нового просителя. Им оказалась согбенная старуха, которая тяжко прошамкала:

– Великий Страж! Исцели!

В ее голосе читалась боль, немая бесконечная боль, уже даже не просьба. Так просили милости у небес обожженные полукровки, шедшие через пустыню от разрушенной деревни.

«Тебя уже только смерть исцелит», – мысленно фыркнул Рехи, но вновь ощутил копошение острых камушков – наверное, стыда. Он вспомнил своих долгожителей из деревни, вспыхнул образ старого Адмирала. Ведь сколько верных мыслей он успел поведать, пока дерзкий мальчишка-воспитанник тайно и явно желал смерти «выжившей из ума развалине».

– Вряд ли я сумею исцелить тебя, – неуверенно отозвался Рехи.

– Страж, а какой же толк от тебя народу, если не сумеешь? – тут же прошипел ему на ухо верховный жрец Саат. Впервые за долгое время он уступил свой трон и явно не желал, чтобы кто-то сомневался в величии культа, особенно теперь, когда толпа внимала с великим восторгом. Рехи поежился. Вновь все показалось зыбким и неустойчивым. Вновь он вспомнил, насколько зависим от воли жрецов. Он выставил вперед все еще перебинтованные руки, показывая их всем просителям:

– Да у меня вот руки обожжены. Не знаете, что ли? Это белые линии, от исцеления такое бывает. Вот заживут – исцелю всех. Обещаю.

Он не намеревался сдерживать своих клятв, а высказать их оказалось невероятно легко. Еще раз пережить практически сожжение заживо он бы не сумел. Во всяком случае, не ради этих незнакомцев.

– Нет, так не годится, – уже почти прорычал Саат, нависая из-за каменной спинки. Он шипел возле затылка, и Рехи все больше хотелось врезать крепким кулаком по самодовольной роже правителя Бастиона. Так он привык решать все проблемы и неурядицы. Красиво поставить на место метким словом все равно никогда не удавалось. Но вот незадача: пальцы все еще отвратительно плохо гнулись, а едва наросшая тонкая белесо-розовая кожа не выдержала бы удара – лопнула бы, как спелый фрукт. Фрукт… Опять сравнения из чужих эпох. И все здесь чужое. И жизнь чужая, и почести не для него. И этот полубезумный взгляд отчаявшейся старухи, устремленный на Стража с великой надеждой.

– Что у тебя болит? – спросил Рехи, хотя догадывался, что вряд ли сумеет чем-то помочь. Но если уж роль обязывала притворяться великодушным избавителем, наподобие лилового жреца, приходилось следовать созданному веками образцу. Хотя, может, Стражи Мира иногда были и не очень добрыми, но Рехи не знал об этом. Да и безобидный вопрос ничего не решал, лишь вовлекал в неведомую для него игру вежливости. Возможно, удалось бы отчасти уловить колебание линий. Хватило бы и такой демонстрации могущества.

– Не у меня, – выдохнула старуха. – У внучки. Ей всего пять, она еще совсем не видела жизни.

«Что ее видеть-то? Ослепнуть от такой жизни хочется, а не видеть ее. Ну, что там за внучка-то?» – подумал Рехи с небрежной ленцой. Но копошение надоедливых песчинок стыда продолжалось, не давало покоя.

– Пожалуйста, Страж! – старуха приблизилась к трону, ведя кого-то за руку. – Инде, покажись, невежливо прятаться, когда перед тобой наш бог.

Из-за ее спины выскользнула тощая, незаметная тень. Рехи вздрогнул, но не от неожиданности и не от того, что его назвали богом, – на маленьком лице ребенка страшными наростами чернели уродливые разводы корост и язв. Они покрывали шею коричневыми струпьями и липли темным пеплом к маленьким рукам.

Проказа – так называли эту неизлечимую болезнь в прошлом. Рехи вспомнил, хотя никогда не знал. Слово, только слово, потому что лиловый жрец не лечил никого от таких напастей, не видел их, не знал. Наверное, поэтому и не слышал боль простых людей, наверное, поэтому и додумался проклинать их во время осады. Да и откуда он вообще взялся? Жил во дворце, не ведал иных порядков, пока не столкнулся с ужасами войны. Какой-нибудь сынок придворного сенешаля или советника. Слова опять какие-то… Вьюга слов. Чужих образов. Непонятных, пугающих.

Рехи застыл, со скрипом соображая, как себя вести и что делать. В прежней жизни, до бури и вечного пути, он бы подумал, что девчонка не стоит затрат сил. Он бы ее не съел, чтобы не подцепить заразу, и еще счел бы это великодушным. Но все это осталось в прошлом. А в этой новой странной жизни, на острой грани бытия, казалось преступным ничего не сделать.

– Кто пропустил их?! Кто посмел принести эту болезнь в мой дворец? Стража! – в ужасе отпрянул Саат, позабыв о своей невозмутимости. Он спрятал руки в бездонные длинные рукава балахона и заслонил утонченное смазливое лицо.

– Она завернула девчонке лицо платком, – оправдывались нерадивые стражники. – А на улице пепел, все так сейчас ходят.

– Выведите их прочь! И выгоните из Бастиона. Нам не нужны здесь прокаженные.

– Но… мы шли издалека. Как только до нас долетела весть о Страже Мира, – оправдывалась старуха, заслоняя девчонку.

– Вон! – прогремел Саат, выступая вперед и повелительно взмахивая рукой. Видно, привык всеми командовать, понукать, заставляя подчиняться. Да позабыл, кому уступил свой неудобный трон.

– Нет. Пусть останутся. Я исцелю ее, – твердо и четко проговорил Рехи.

Негромко, но все затихли, а Саат застыл с воздетой рукой.

– Но… Но ты же сам говорил, что руки… Не трать свои силы на этих бродяг, Страж. Если ты умрешь от усердия, неизвестно, когда нам явится другой, – забормотал он, когда обрел дар речи. Его подопечный проявил собственную волю, плененный Страж принял самостоятельное решение. Непривычно? О да, непривычно! Рехи мрачно торжествовал.

– А для чего вам другой? Чтобы сидел красивым идолом? Или чтобы только тебя и жрецов лечил? – ответил он громче, чем полагалось бы. Саат задрожал от гнева:

– Тихо, Страж, за такие речи я могу и разгневаться.

– Гневайся. Кстати, черными линиями управлять намного легче, а рубят они хорошо. Ну, попробуй, разгневайся, – усмехнулся Рехи. Кажется, он понимал, откуда в Сумеречном Эльфе бралась его насмешливость. На душе сделалось невыносимо легко, но и одновременно привычно гадко.

Саат прошипел что-то нечленораздельное, и Рехи только злобно ухмыльнулся: с Лартом такие фокусы не прошли бы, а этот самодовольный глава секты слишком часто трусил. Хотя не без оснований, ведь черные линии и правда подчинялись Рехи, потакая темным мстительным порывам души. Они бы запросто иссекли хлыстами и Саата, и Вкитора, и всех его жрецов.

Шпионы Бастиона наверняка видели разрушительную силу линий в горах на перевале. Не знали только, в чем истинное различие между ними – черными и грязными, как скользкие кишки мертвеца, и сияющими, чистыми, но жгущими до мяса. Рехи и сам не знал, зато чувствовал, молча, без слов, как зверь отточенным инстинктом. Или, может, как создание с душой и разумом. Это не имело значения. Не размышления о высоком заставили его кивнуть старухе:

– Подойди, добрая женщина.

«Что я несу-то? Понахватался дурацких словес, как блох или вшей», – отметил Рехи, но встал и мягким движением руки повелел старухе с внучкой приблизиться. Они повиновались, без трепета или унизительного восхищения, но с бесконечной надеждой.

– Так, а теперь ты иди сюда, Инде, – мягко позвал девочку Рехи.

Она испуганно топталась на месте возле бабушки, но та подтолкнула внучку. Лохмотья шарфа окончательно спали с ее лица, пахнуло тленом, как от покойника. Но Рехи сдержался, чтобы не поморщиться, он улыбался, старательно пряча клыки. Когда же они мелькнули, человеческая девочка не переменилась в лице, точно вовсе не боялась эльфов, будто видела от них не только зло.

Рехи глядел на нее и отчего-то сам ощущал трепет, то ли от ее отваги, то ли от того, что задумал. Он вытянул покрытые разводами шрамов руки и дотронулся до коросты на ее лице. Заразно? Возможно. Но в тот миг он не боялся. В голове сделалось пусто, а на сердце вольно. Он летел куда-то в невесомости, сквозь миры, сквозь злобу и интриги, обесценивая их и сбрасывая с себя, словно старую чешую. Черные линии расступались пред ним, как непролазный иссохший лес, вскоре они рассыпались и распались на грязные волокна. Чад факелов, стены зала, грубые лица собравшихся – все потонуло, все ушло. Рехи видел и не видел одновременно.

Он вновь нащупал линии – светлые, обжигающие. Они обволакивали девочку, которая еще не успела сотворить зла в этом предельно жестоком мире. Но их оплетали мерзкими цепями грязные линии – воплощение болезни. Рехи дотронулся до них и осторожно потянул, чтобы не уничтожить светлые. Он не ведал в тот миг, что творилось в зале, как вели себя собравшиеся, потому что все для него обратилось в соцветия тайного знания.

Светлые линии вновь обжигали кожу, вновь пальцы кололо жаром, но теперь получалось даже лучше, чем при исцелении Ларта, словно пришло осмысление собственных возможностей. Рехи старался не из желания что-то доказать себе или Саату и не из унижающей жалости великого существа, не из соревнования с собой. А ради чего? Как получилось вновь добраться до этого уровня особого зрения? Возможно, он почувствовал свое сходство с девочкой: искаженный проклятьем эльф – с изуродованным болезнью ребенком. Он хотел бы так снять проклятье крови с эльфов, как коросту проказы с Инде, да не удавалось. А вот с ней кое-что получалось. Он разматывал клубок запутанных линий, черные упрямо липли к светлым, скользили и упирались, копошась, как трупные черви. Но они не жгли, в отличие от сияющих и чистых.

«Не принимают меня, потому что я рожден в мире черных линий. А Сумеречного обжигают черные, – понял Рехи, счищая, точно сажу, коросту с лица несчастной Инде. – Но ничего, пусть жгут. Так нужно, я же видел, видел цену настоящих чудес».

Тонкая кожа вновь побагровела, покрываясь волдырями, и лопнула. Но Рехи закончил и быстро спрятал руки в складках непомерно широких рукавов. То ли чтобы не показывать Саату и остальным жрецам проявление слабости, то ли чтобы не пугать изумленного ребенка.

– Вот и все, – выдохнул Рехи, заставляя мнимо царственный голос не дрожать. Вновь пред ним предстали заполненный изумленной публикой зал и притихшие жрецы. И совсем рядом Инде. Девочка рассматривала свою новую кожу, исступленно крутя руками перед гладким белым лицом.

«Никто не должен знать, какой ценой делаются чудеса», – подумал Рехи и удивился, что не нашел сравнения с голодом. Он не насыщался, а истощал свои силы, но при этом его не терзал бессмысленный голод дикого зверя. Все слишком странно. И странная девочка, и странное место. И странный он.

– Значит, тебя зовут Инде. Откуда вы с бабушкой пришли, Инде? – спросил Рехи доброжелательно. Он встал с трона и наклонился, чтобы не глядеть на оробевшую девочку сверху вниз. Инде все равно опустила голову и закрылась шарфом. Она не привыкла быть иной, не привыкла смотреть открыто на собеседников. Ее не убили-то наверняка стараниями хитрой бабки, всеми силами скрывавшей болезнь ребенка.

– Из-за… Из-за хребта. Там стало страшно. Огонь, много огня, – путано проговорила Инде, хватаясь за грязную полу бабушкиного плаща. Старуха стояла с глупой улыбкой, из глаз ее текли слезы, и слов благодарности не находилось в ликующей душе. Но и без них все слишком хорошо читалось на сморщенном лице, особенно когда она без опаски гладила внучку по голове и целовала ее ладошки. Рехи вздрогнул от какого-то нового незнакомого чувства, щемящего и неуловимого.

«Из деревеньки людоедов наверняка. Той самой, которую мы разрушили или которую разрушил Сумеречный в прошлом году. Тогда… Когда-то тогда. В моей прошлой жизни», – отметил Рехи, но не вышло с привычным презрением. После работы со светлыми линиями что-то менялось в нем, наступала некая отрешенность, из-за которой не удавалось едко поддевать ни словом, ни мыслью. Не получалось для самого себя очернять окружающих.

– Мы шли и шли с караваном… – полушепотом повествовала Инде, исступленно глядя на свои руки. – Я, бабушка, Лойэ, Тико, Альпи… А за нами был огонь.

У Рехи оборвалось сердце. Он раньше не понимал, как это возможно, но теперь горло его сдавила немота, а колени задрожали. Он не ожидал услышать от кого-либо это заветное имя. Вмиг померк мир сияющих линий, свежие ожоги пронзила боль, вдоль хребта прошла сшибающая с ног волна бессилия. Весь мир сошелся на маленькой девочке, заключенный в неловкие фразы ее рассказа.

– Инде… Инде… и где же… Где теперь остальные? – прохрипел Рехи, впиваясь горящими пальцами в собственные ледяные предплечья под балахоном, царапая их острыми ногтями. Больно, как же больно услышать страшную правду. Ведь сюда Инде пришла только с дряхлой старухой. Куда же делись остальные? Бросили их? Повернули от ворот Бастиона? Рехи почудилось, что прошла вечность между его вопросом и ответом Инде:

– Не знаю. Альпи погиб в горах.

– Достаточно, деточка, разве интересно Стражу слушать об этом? – проворчал из-за плеча не в меру суетливый Саат. Он уже кивал стражникам, чтобы они выпроводили слишком задержавшихся безвестных просителей.

– Пусть говорит! – едва не крикнул Рехи, готовый разодрать Саату горло, лишь бы мерзкий жрец не мешал.

– Но Страж…

– А Лойэ и Тико где? – вопрошал с мольбой Рехи, не обращая внимания на возражения.

– Ушли от нас в Бастионе, – пожала плечами Инде, отводя взгляд и стремясь вновь прижаться к бабушке. Естественно, ее пугало всеобщее внимание.

– Поговорили – и хватит, – все-таки настоял на своем Саат, а потом пробурчал себе под нос: – Лойэ… Лойэ… Попадись она мне!

И Рехи вновь окатило холодом и жаром: «Она дошла! Дошла! Она здесь! И… о ней слышал Саат. Лойэ, да ты нигде не можешь жить спокойно! Что же ты натворила в Бастионе?»

Голод разума

Перед Рехи расступался народ. Он шествовал сквозь толпу, разрезая ее, как острый клинок – вражье тело. Собравшиеся растекались дымящейся кровью перед процессией жрецов и воинов, которые отгоняли особо назойливых факелами и мечами.

Рехи смаковал свою небольшую победу. И неизведанная доселе радость от помощи незнакомой девочке перетекала в предвкушение встречи с Лойэ. Но чем больше ликовала толпа, тем больше светлая радость затоплялась лестью. Собравшиеся просители предстали низкородным сбродом, жадным до дармовых чудес.

Бабка Инде была такой же, но в момент распутывания черных линий Рехи не думал о ней. Сама девочка ничего не просила, лишь смиренно ждала, не смея даже надеяться, что с лица когда-то спадет гниющая маска. Таким по-прежнему хотелось помогать. Но отнюдь не тем, кто теперь кидался ему в ноги, лобызая края балахона.

– Страж! Страж! Помоги мне! Исцели и меня! И меня!

– Расступитесь! Расступитесь! – командовал Саат. Ему пришлось поработать локтями наряду со стражниками, которые вовремя вскинули щиты, оттесняя возбужденную толпу.

Голод толпы ужаснее голода ящеров. Она напирала и заполняла собой все пространство зала, плещась пестрой массой, как чья-то рвота после пирушки. Еще недавно половина собравшихся с презрением сомневалась в пользе пришельца, этого глупого пустынного эльфа. Теперь они же готовы были слизывать грязь с его огрубевших пяток.

Рехи испытывал лишь омерзение, продираясь обратно к себе в тронный зал. Впервые ему захотелось, чтобы его заперли, закрыв ото всех. А еще больше он мечтал выбраться, вырваться в родную пустыню.

И случилось же так, что именно на его долю выпало все это ненормальное копошение! Ведь триста лет эльфы кочевали вдоль гор, кормились кровью, разбивали шатры из плохо выделанных шкур, охотились на ящеров. Бастион оставался вымыслом, легендой. Но вот он оказался реальностью, красивая сказка распалась.

Все это воющее месиво лиц ничем не напоминало жителей благословенного пристанища всех страждущих. Они выглядели еще более дикими, чем эльфоеды из людских деревень. Там хотя бы всех вел простой инстинкт – голод. А здесь у каждого в голове возились какие-то темные твари, которые дергали паучьими лапами своих покорных марионеток. Нормальный человек или эльф не станет так кидаться к своему кумиру. В своей жажде великой милости они были готовы сожрать Стража. Не от голода, а от восторга.

– Исцели нас! Исцели! – кричали со всех сторон. И Рехи задыхался, пока его вели, казалось, целую вечность.

– Все, закончилось… – только выдохнул он, оказавшись снова взаперти. Он закрыл лицо руками, отбрасывая растрепанные волосы назад. Свободен. Свободен в заточении. Тишина. Наконец-то.

– Да, такова цена всенародной любви, – пожал плечами Саат, отдирая от запыленных одежд болтавшийся на одной нитке рукав. «А он неплохо сложен для жреца. Мышцы как у воина. Специально тренируется? И зачем? Отбиваться от всенародной любви?» – отметил Рехи, скользнув взглядом по жилистой руке Саата. Раньше казалось, что под слоями одежды жрец изнежен и слаб.

– Что будет с Инде? Ее там не задавили? – забеспокоился внезапно Рехи.

– Нет, она теперь важный образец, – криво ухмыльнулся Саат.

– Образец… Образец… – поморщился Рехи, точно вспоминая значение слова. Оно как-то относилось к экспериментам, Сумеречному, Митрию и Двенадцатому. Да, к Двенадцатому. Как будто Двенадцатый… Впрочем, нет, что-то не то. Мысль всколыхнулась слепой пещерной рыбой и нырнула в глубину подсознания.

– Отдыхай пока, Страж. Ты еще понадобишься через несколько дней. Ты теперь тоже ценный образец, – продолжил Саат.

Его рука тяжело и неприятно опустилась Рехи на плечо. Страж поежился и вывернулся змеей. Вернее, Саат показался ему скользкой, неприятной рептилией. Не ящером, а именно тварью без лап, незаметно вьющейся живой отравой среди камней.

Они с Вкитором что-то скрывали. Но оба улыбались – фальшиво ласково, покровительственно. Нет, такое обращение Рехи терпел только в плену у Ларта. И то потому, что получал взамен нечто большее, чем снисхождение. Ведь Ларт… Ларт… Вновь отозвалась боль пополам с сожалением о минувших днях в деревне.

Именно там он научился мыслить, пользоваться головой не только для охоты, и теперь здесь, в Бастионе, он замечал всю неправильность того, что творилось, но не мог четко осознать, что же не так. Все! И словно бы ничего. Не самые жестокие традиции установились для их беспощадного мира. Не самые мерзкие люди правили. И приветствия сумасшедшего народа не шли в сравнение с оргиями полукровок, где выковыривали глаза и отгрызали конечности бьющимся в агонии пленникам. И все же… что-то здесь было не так. Иначе… «Иначе Лойэ встретила бы меня. Нашла, прорвалась бы ко дворцу. Но ее не было в этой толпе, ведь я бы ее почувствовал, – понял Рехи. – Бастион стал ее мечтой с детства. Мечтой ее отца. Ее мечта разбилась, я уверен. Но обо что?»

Желание встретиться с Лойэ и узнать ответы впилось в сердце цепкой колючкой тревоги. Рехи немного отдышался, сидя на каменном жертвеннике, а потом спросил:

– Что же, Саат, могу я теперь посмотреть свои владения?

Он успел окликнуть верховного жреца у двери. Тот обернулся и небрежно повел рукой:

– Зачем вам это, Страж? Чего вам не хватает?

– Я должен знать, кем правлю, – соврал Рехи. Ответы получались неуклюжими. Но он привык говорить первое, что придет в голову. Иногда получалось попасть в точку, иногда звучало глупо.

Саат рассмеялся, запрокинув голову:

– Нет, вы немного не поняли. Вы не правите. Правлю я. Вы – духовное начало нашего культа.

– И что это значит?

Саат приблизился и впился Рехи в плечи крючковатыми пальцами, заставляя глядеть прямо на себя. Он прошипел едва слышно, с ледяным спокойствием:

– А значит, что теперь я назначаю тех, кого вы будете исцелять. За каждое исцеление они будут нести мне… то есть нашему культу подати.

Рехи вновь с трудом освободился и возмущенно воскликнул:

– Что?! Почему так?

Отвращение стегало хлыстами черных линий. Они сгущались и сновали по углам, превращаясь в незримые тени, высасывающие душу. И среди них самой гадкой и страшной предстал Саат, который безразлично пожал плечами:

– Потому что чудеса всегда имеют свою цену. Запомните это, Страж.

– Но руки-то жечь мне! – запротестовал Рехи, поднимая зудящие ладони.

– Придется потерпеть, – беспощадно ответил Саат, переходя с подчеркнуто уважительного тона на уничижительный: – Иначе стали бы мы искать тебя на пустоши?

– Вы не понимаете! Наш мир умирает, вы не знаете о разломах, о вулканах? Я видел то, что вам и не снилось.

– Я тоже видел достаточно, – оборвал Саат, гордо выпрямляясь. – А Вкитор еще больше. В этом Бастионе мы в безопасности до тех пор, пока с нами Страж.

– Да с чего вы взяли?

– С нами милость Двенадцатого, пока с нами Страж, – уверенно, даже упоенно твердил Саат. – Так написано в древних книгах.

– И вы верите в это? Верите, но заставляете совершать чудеса за плату?

– Надо как-то выживать. Что поделать. Это не плата, а добровольное подношение. Не более того.

– Что, если Двенадцатому все равно, с кем Страж? Что, если Двенадцатый ненавидит Стража? – Рехи подскочил к Саату и попытался заглянуть ему в лицо. Но как ни старался, образ жреца расплывался, будто отражение в мутной реке. Странно, что раньше Рехи не обращал на это внимания: жрец не обладал лицом, оно менялось, как рябь на воде. Или это в глазах плясала черная рябь усталости.

– Этого не может быть, – мягко прервал Саат. – Вы многое о себе еще не знаете, я уверен. И мы вас научим.

Рехи понял, что собеседник – непуганый дурак, увязший в своих догмах, а еще больше – в бесконечной жадности. Будто он не видел пепла, укрывавшего плотным ковром улицы Бастиона. А если и видел, то не связывал внезапное ухудшение и без того мерзкой погоды с влиянием ненавидящего род людской Двенадцатого. Или наоборот – знал что-то, о чем Рехи еще даже не подозревал. В первое верилось охотнее.

– Но как вы меня научите, если даже не отпускаете из покоев? Я хочу побродить хотя бы по дворцу. Если уж мне отводится такая роль, если уж мне придется жечь руки для твоего обогащения, Саат, то я хочу чуть больше свободы. И да, черные линии мне подчиняются все лучше. Можно даже не учить.

– Ладно, я понял намек.

Рехи обрадовался, но Саат только сделал вид, что понял: он позволил Стражу осмотреть часть дворца в присутствии целого отряда стражников и Вкитора во главе процессии. Потом Рехи даже вывезли из дворца и пронесли в крытом паланкине по центральной улице, усыпанной обломками. Вновь его окружил рев толпы, снаружи кто-то подбегал к паланкину и упоенно кричал:

– Страж! Исцели нас! Страж, прими нас!

– С дороги, чернь! С дороги! – басили стражники, из-за плотных дверей со шторками доносились звуки борьбы. Кого-то отпихивали древками копий, хлестали плетками, пинали ногами, отгоняя от Стража. Его вновь превратили в предмет, в неразумную игрушку. Рехи давился отвращением к Саату и к себе. Любая просьба извращалась и искажалась до неузнаваемости.

– Исцеления только по указу жреца Саата. Нечем платить – нет исцеления, – кричали глашатаи.

В такой бы момент посреди толпы и временной неразберихи сбежать куда подальше! Но мешали обожженные руки и отсутствие оружия. Да еще обещание, данное незнакомке Санаре. Слишком мало и одновременно слишком много.

Безумное шествие сменялось часами покоя в заточении. Затем превращалось в очередное поклонение исцелителю в прокопченном тронном зале. Рехи вел себя тихо, покорно, стараясь не вызывать подозрений. Он рассчитывал, что охрана сократится, но и с этим не заладилось. К концу подходила вторая неделя, назначенная встреча с Санарой приближалась. А Рехи не представлял, где вход в старый акведук.

Вкитор и Саат по-прежнему внимательно приглядывали за своим великим артефактом из плоти и крови, водили его по замку, показывали выгоревшие сады. Рехи узнал место, где лиловый жрец объяснялся в любви Мирре, увидел воочию башню старого адмирала, пристанище безумца, посмотрел вблизи на развалины внутренней стены вокруг дворца – там получил стрелу в спину лиловый жрец. Призраки вились вокруг него, сплавляя, как два лезвия одного меча, прошлое и настоящее. А на острие жалом смерти поблескивало будущее.

– Пойдемте, Страж, пойдемте, – постоянно притворно ворковал над ним Вкитор. – Вам пора возвращаться в ваши покои. Вы ведь уже насмотрелись на свой народ?

– Не видел вовсе.

– Ну как же так, как же.

– По-вашему, его реально увидеть через задернутые шторки, когда тебя проносят по одной улице? – фыркнул Рехи, когда Вкитор мягко подхватил его под локоть, повелевая развернуться и покинуть старый сад, поросший не шелковой зеленью, а «цветами» горького пепла.

– Этого достаточно. Смилуйтесь над вашими почитателями. Они не вынесут такой благодати. Им хватит увидеть воочию объект, на который снизошла ваша сила. Пойдемте, Страж, пойдемте!

Рехи зря надеялся на новую степень доверия со стороны жрецов, которые после исцеления провели «объект», то есть Инде, по всем улицам. Они показывали перепуганную девчонку как диковинку. Рядом с неподвижно застывшей внучкой под дружный вой служителей культа орала славословия тронувшаяся от восторга бабка. Противно. Всю эту шумную процессию Рехи лицезрел с балкона, пока некогда великий город покрывался серой коростой пепла.

«Пожалели бы малую: таскать ее с открытым-то лицом. От проказы вылечилась, так легкие начнет выкашливать, как половина людей в Бастионе. Хорошо, что к эльфам не так липнет всякая зараза», – поморщился он, проглатывая комочки сажи.

Пепел кружился в воздухе плотными хлопьями, а земля все чаще гудела от далеких извержений. Горизонт будто заливало кровью, когда верхушка очередной горы, маячившей силуэтом вдалеке, оглушительно взрывалась. Тогда горожане спешно захлопывали двери и завешивали окна, закрывая лица мокрыми тряпицами. Несколько ветхих зданий обязательно разрушалось после каждого подземного толчка. Но Бастион как единое целое стоял непоколебимо, и в его жадные пределы стекались новые и новые беженцы.

Пришедшие из-за гор подтвердили страшную весть, принесенную черным вестником, Сумеречным Эльфом: там остался только огонь. Деревня Ларта оказалась одной из многих, но самой невезучей. Именно от нее пошел огненный разлом, слившийся уродливым шрамом с предгорьем гейзеров. И сколько еще разломов обещало возникнуть?

Будущее рисовалось нечеткими размытыми мазками. Все застыло в усталом ожидании конца. Лишь наделенные разумом существа с безумным упорством продолжали копошиться. Они ползали по улицам города, как черви в туше дохлого ящера.

– Это лишь вопрос времени, когда вы все умрете, – услышал Рехи голос во сне. Сперва ему показалось, что это лиловый жрец, но тот обычно приходил со странными стихами. Сумеречный Эльф навещал недавно, да и голос его звучал иначе.

– Митрий? Появись, ох, появись, «учитель». Ты второй, кому мне не терпится набить морду, – прошипел сквозь зубы Рехи, стягивая с себя обескровленную девицу, с которой он провел полночи, а потом вонзил ей зубы в шею. Она слабо зашевелилась, подавая признаки жизни, и сползла на пол, где вновь провалилась в измученное забытье.

Рехи стер кровь с подбородка, слизав последние капли. Возможно, Митрий ожидал, что его Страж превратится в новое чистое существо, если совершит исцеление Ларта, своего друга. Да не вышло, ведь отравленную природу не отбросить одним желанием стать лучше. К тому же Саат старательно подсовывал этих девиц и менял через пару дней, чтобы в памяти Стража не осталось даже имен. Дни праздного существования сливались в единый поток бреда, в котором реальность и кошмары перетекали друг в друга мутной круговертью. Поэтому Рехи не сразу догадался, кто его зовет.

До своего неудачного эксперимента снизошел сам его создатель, отделившись от выгоревшей фрески на стене тронного зала. Хорошо старые люди рисовали, очень похоже. Да толку-то… Митрия все эти рисунки не убедили помочь – ни до Падения, ни после.

– За что же, Рехи? – поинтересовался семаргл, рассеивая красно-черную ночь приглушенным серебристым свечением. Рехи щурился, его глаза не привыкли к ярким цветам и оттенкам.

– За все, что ты сделал. Ты разрушил мой мир. Теперь ты просишь его починить. Ты ведь снова пришел требовать от меня красиво погибнуть во имя тебя? – фыркнул Рехи, перейдя на самодовольное шипение: – А я тебе отвечу! Отвечу, крылатый экспериментатор! Не для того я через горы продирался вместе с Лартом! И не для того он себя мучил по доброй воле!

– Судьба Ларта была в его руках, когда он мучил себя ради тебя. Он выполнил свою роль проводника и стал иным, – равнодушно ответил Митрий.

Рехи осознал, что для предводителя семарглов за столько веков чужие жизни обесценились. Он сражался за целое человечество, за сохранение разумных тварей в разных мирах, сокрушал великое зло, выгнавшее его из родного мира, но при этом гордый предводитель крылатых слишком давно потерял тех, за кого действительно следовало бороться. И противостояние ради всех превращалось в войну во имя никого.

– Выполнил роль… ты говоришь о моих друзьях как о вещах! – воскликнул Рехи, топая ногой, и замер со сжатыми кулаками. – Выполнил, износился – выбросить. Так же и про Стражей, небось, думал. Нахватал в разных мирах наивных идиотов и пробовал на них, что выйдет. Авось великое зло кто-нибудь сразит. Ты не смотри на меня так, мне Сумеречный все рассказывает.

Митрий снисходительно улыбнулся:

– Потому что я просил его рассказать.

– А самому что, стыдно?

– У меня не было времени.

– Ах да, ты же пробивался к крепости Двенадцатого! Тебе же некогда! Знаешь, Митрий, союзники обычно делятся друг с другом информацией. Но что я для вас… ничтожество, пустынный эльф, тупое орудие.

Митрий молчал, глядя на Рехи, как на неразумное дитя. Но все же в переливчатых глазах промелькнуло подобие стыда и упрямства одновременно. Пристальный взгляд, прошивающий до души, выдерживали наверняка на все. Но Рехи старательно таращился, грозно раздувая ноздри, как ящер перед прыжком. Хотелось кинуться, ударить Митрия головой под дых, а потом выкрутить руку за крылья и еще надавать хорошенько по ребрам. От этой фантазии пересохшие губы тронула кривая ухмылка: пришелец наверняка читал мысли.

«Вот пусть полюбуется! Пусть посмотрит, что бы я мог с Двенадцатым сделать, будь у меня десятая доля настоящей силы», – подумал Рехи. Но лицо Митрия не выдало беспокойства, оно выражало извечную печаль. Он отвел глаза, а потом – как будто случайно – взмахнул руками. Отороченные светом просторные рукава балахона спали до локтей. И тогда Рехи увидел… обычную бледную кожу, перечерченную свежими шрамами от ожогов. Как у Сумеречного, как у него самого. Хотя бы в этом «учитель» не врал, хотя бы в этом проявлял настоящую самоотдачу.

«Но ради кого ты стараешься? Помог ты Инде? Помог бы Лойэ, Ларту, Санаре или еще кому-то, кто просил бы о помощи? – негодовал Рехи, продолжая буравить взглядом Митрия. – Помог? Или все это время чертил бы на песке каракули, размышляя о круге Тринадцати и Стражах Миров? Сумеречный помог бы, я уверен, но ты ему запретил, придумал такое ограничение. Или не ты… а кто-то над тобой. И если над тобой еще кто-то, то ему что, совсем все равно, сколько зла творится в мире?»

– Ты не орудие. Но мы еще не знаем, какой ты союзник, – сказал Митрий, замечая, что театральный жест не произвел должного впечатления. – Ты верно понял: черные линии жгут нас с Сумеречным, тебя жгут белые. Как ни странно, Двенадцатый опутан белыми в сочетании с темными. И с ними мы еще справимся. Но Разломы – порождение черных.

– Черными тоже нелегко управлять. Лучше бы научил чему-нибудь полезному, «учитель».

– Если бы я знал, чему учить, – вновь вздохнул Митрий, и Рехи впервые осознал невероятную растерянность могущественного существа. Впервые ему пришла в голову догадка, что двое полубогов – или как там их! – не наделены достаточной мощью, чтобы решить все проблемы его мира по щелчку пальцев. До этого сжигала изнутри детская обида, ему все мерещилось, что эти двое запросто могли бы прекратить все разрушения.

– Двенадцатый, плотно окопался в своей Цитадели, – с надеждой на хлипкое примирение предположил Рехи, опуская голову и рассматривая слегка пошевелившуюся голую девицу на полу. Почему-то не оставляла мысль, что ей, обескровленной, очень холодно на каменных плитах и следовало бы перенести ее обратно на мягкую шкуру. Хотя бы в благодарность за фальшивое удовольствие, которое она ему доставила. Так Рехи и поступил, пока Митрий собирался с мыслями: очевидно, прикидывал, что следует знать «орудию», а чего не следует.

– Да, окопался, – его голос пронесся по залу, эхом отразился от стен, застрял в тени витых колонн.

– И он может убить вас? Ну, так, хотя бы в теории? – все более смело интересовался Рехи, отходя от каменного ложа.

– Не может, – ответил Митрий и вздохнул: – И мы его не можем. В этом и есть ловушка бессмертия.

«Все-то вы о бессмертии любите говорить, что это ловушка. Да мне бы хоть сто таких ловушек!» – подумал Рехи, но представил старого адмирала, наказанного за измену Двенадцатому долгой жизнью. И наверняка за измену этой безумной секте сумасшедший бог их мира наказал часть эльфов, ушедших в пустыню. Покарал невозможностью умереть, чтобы они видели воочию, как вырождаются в монстров их несчастные потомки.

«Наверное, он мне далекий прапрадед был, раз взял на воспитание», – подумалось Рехи, когда он вновь представил свою деревню. Они ведь и с Лойэ находились в каком-то далеком родстве. И со Здоровяком. Да со всеми. Так и кочевали как одна не слишком дружная семья, где каждый сам по себе. Они забыли призывы основателей, отшельников, которые спасались от проклятья подальше от Бастиона. Заветы провозглашали смирение и покаяние за грехи мира. Но через три сотни лет пустыню бороздила лишь стая охотников – венец проклятья Двенадцатого. Ураган оставил последних, самых упрямых, умеющих крепче остальных вгрызаться в жизнь. И отдавать ее ради «всех и никого» Рехи не собирался.

– Не знаешь, ради кого? – Митрий вновь уловил настроение и мысли эльфа, и в тоне его послышалась угроза: – Теперь ты знаешь, что в этом мире еще жива Лойэ. Но если мы не завершим нашу миссию, это будет недолго.

Рехи вздрогнул и выпрямился, точно проглотив двуручный меч. Вдоль позвоночника прошел холод обиды, а во рту вместе с новыми хлопьями пепла осел омерзительный вкус разочарования. Слова же застряли, потому что горло перехватывало от бессильного гнева. Нет, все-таки они с семарглом принадлежали слишком разным мирам.

Тварь крылатая! Митрий все думал об общем великом благе, и для его достижения подходили любые средства. Почему бы и нет! Накачать существ с человеческим рассудком нечеловеческой силой – неплохой план, конечно, очень неплохой. Главное – найти великое Зло и назначить себя великим Добром. Неважно, сколько миров разрушится в ходе борьбы с одним великим Злом в каком-то неизвестном мире Бенаам или в безымянном мире Двенадцатого Проклятого. Количество жертв – это мелочи в борьбе «великих». Вот так и вылез портрет прекрасного Добра с фресок.

Рехи кинулся вперед и замахнулся на неподвижно зависшего над полом Митрия. Но от бездействия со стороны противника он лишь ударил обожженным кулаком по стене. Боль не прошла от руки к голове, только приглушила немое отвращение. Рехи внезапно ощутил себя выше этого великого экспериментатора. Да настолько выше, что захотелось громко рассмеяться.

– Так вот, значит, как. Вот, значит, куда ты теперь ведешь, – выплюнул Рехи, кривясь от вымученной улыбки, оскалившей клыки: – То втирал мне, что надо отрешиться от всего и не любить никого, то теперь шантажируешь любовью. Знаешь что! Если Лойэ жива, я найду ее и уберусь из этого Бастиона.

– А дальше? – мотнул головой Митрий.

– Дальше… посмотрим.

– Смотри, – кивнул Митрий.

Рехи еще несколько раз ударил по колонне, а потом схватился за окровавленную кисть. Незаживающие руки порядком надоели, хотелось вернуть старые мозоли на широких ладонях и огрубевшую кожу, чтобы сподручнее было сжимать меч. Но теперь все вокруг требовали от него иной силы, иных навыков. Рехи ощущал себя в центре всеобщего внимания, даже Митрий говорил с ним – как с равным, шантажировал – как равного. Ведь ручных монстров так не уговаривают, значит, «орудия» всерьез опасались.

«А если у меня есть еще и выбор, на чью сторону встать? Что, если я захочу уничтожить мир вместе с Двенадцатым? Не просто же так он является мне в снах вместе с лиловым?» – впервые задумался Рехи. Он вспоминал, как Двенадцатый подбирался к нему через воспоминания жреца. Выбор. У него еще оставался выбор. Возможность выбора и чувство голода отличают живых от мертвых.

– И как же вы намерены победить Двенадцатого? – поинтересовался Рехи, задумчиво прищурившись. Он подошел к низкому столику, где привычно лежали свежие повязки и снадобье для обработки ран, и обмотал тряпицей кровоточащую руку.

– С помощью Меча, Разящего Неправого, – скучающе отозвался Митрий. Он утратил неприятную хитрецу, которая вспыхнула желтыми искрами в его глазах при словах о Лойэ.

– И что это за дрянь такая? – незаинтересованно спросил Рехи.

– Оружие, способное поразить бессмертного Стража Вселенной, когда тот превратится в Разрушителя, – торжественно изрек Митрий. – Однажды такой Меч настигнет и Сумеречного.

Рехи поежился. Несмотря на множество недостатков, Сумеречный Эльф ему нравился. Темного вестника получалось называть другом. А вот условно светлого – никогда.

– Но что-то он медлит! – иронично заметил Рехи. – С Двенадцатым ваш Меч задержался уже на триста лет. Он откуда-то летит, да? Из родного мира Стража? Далеко мир-то, нет? Ой, забыл! Как же! Да это же наш мир ему родной! Так сгинул ваш Меч, утоп в лаве, наверно.

Рехи вновь обнажил клыки, притоптывая в залихватском веселье, как на оргиях Ларта. Издевкам он научился там же, от него же, от своего несносного короля. Ларт научил его большему, чем все назидательные речи творца разрушителей миров.

– Нет, Меч не мог «утопнуть». Он соткан из боли тех, кто любил Стража, из их обещаний и надежд, – спокойно ответил Митрий. – Это не меч, а стрела из светлых линий. Но мы не можем его найти из-за завесы черных. Двенадцатый позаботился о том, чтобы оказаться в коконе своего безумия на долгое время.

Рехи сел на каменный столик и съежился, дергая и кусая неровные края повязки. По телу проходили волны холода, неуверенности. Сомнения терзали душу, точно кидая ее, подхваченную ураганом, на острые камни.

– И чтобы распутать этот кокон… нужен я, – заключил Рехи, окончательно складывая мозаику; он поднял глаза на Митрия и серьезно продолжил: – Моя жертва. Жертва. Получается, вы умереть не можете, а я обязан.

Митрий безмолвствовал, тем лишь подтверждая безрадостное предположение. Бунт против неизбежности продолжался уже около года. Сначала Рехи не верил, отгонял от себя сны, потом боролся с гневом, теперь же постепенно приходил к мысли, что иного пути нет. Прекрасно оказаться значимым и пользоваться всеобщим уважением, но зачастую цена слишком высока. Хотя многие гибли даром и просто так. Как его деревня, как деревня Ларта.

Сгинуть даром намного проще, чем совершить что-то важное и потом погибнуть. И все-таки не хотелось ради незримых «всех». Этих «всех», может, и оставался один Бастион. Еще равнина вокруг него, где когда-то плескалось море. Когда-то здесь лиловый жрец топил корабли. Обломки мачт и обугленные щепки пробитых бортов до сих пор скалились острой баррикадой средь развалин древнего порта. Когда-то здесь прорвался его гнев. Он сражался не за всех, а только за свою Мирру. Так чувствовал произошедшее Рехи. И понимал, что он сражался бы так же за Лойэ.

– Эй, Митрий, а вы не думали, что там не в одном Двенадцатом дело? – встрепенулся Рехи.

– О чем ты? – искренне не понимал Митрий.

– Сумеречный с тобой не делится? Я насчет лилового жреца.

– Пока неясно, – вспомнил Митрий. – Стражи Мира несли память поколений, в этом и заключалась их настоящая сила: они были призваны отвращать людей от повторения роковых ошибок прошлого.

Опять прозвучали пафосные словеса, за ширмой которых проглядывал очередной бесполезный эксперимент. Рехи мог бы вывалить на Вкитора или Саата некую память прошлых веков. Но вряд ли в Бастионе сменились бы порядки.

– Ладно, сам догадаюсь… Но, если я нужен, какого ящера я торчу в этой дыре? – потребовал ответов Рехи, потому что даже воспоминания об обществе напыщенных служителей культа вызывали рвотные позывы.

– Смотришь на жителей Бастиона. Ты должен понять, заслуживают ли они спасения.

– А ты великим судьей себя назначил?

– А ты готов пожертвовать собой? – тут же осадил Митрий. Рехи отмахнулся и сам нагло перешел на угрозы:

– Не особо. Если я найду Лойэ, плевать мне на твой шантаж, плевать на мир, плевать на Двенадцатого. Найдете Стражей Мира в других мирах, наловите таких же идиотов или новый эксперимент проведете. Мне наплевать! Если я найду Лойэ, я свалю из Бастиона. И больше меня никакой мир не интересует.

Митрий прищурил глаза и сложил крылья. Его ровное свечение прошили красноватые искры, но лишь на миг. В левом крыле почернело три крупных пера. «Ага, значит, я тебя задел. Интересно, что будет, когда почернеют все?» – подумал Рехи.

– Когда почернеют все, я стану Павшим, – степенно ответил Митрий. – И нет, это не Разрушитель. Павший семаргл – как живой мертвец, который не видит смысла своего существования. Не более того. Чернеют они от разочарования в людях. В тех, кого я защищаю.

– Так не давай им повода разочаровывать тебя. Объясняй понятнее, – не принял близко к сердцу Рехи. – Защищай людей, а не свою веру в них.

– Я тебя услышал, – отозвался Митрий, не уточняя, что именно он услышал.

А потом долго молчал, откинув голову и скрестив покрытые рубцами руки. В те мгновения он выглядел, как на фресках с изображением семарглов. Очевидно, к прошлым людям они приходили часто, раз они так верно передали прекрасные черты. Только фрески сгорели, а семарглы больше не помогали. В новом мире черных линий крылатые странники далекого мира не смогли бы выжить. Видимо, им недоставало сил. Но даже если так, не хотелось быть орудием. Тем более Митрий по-прежнему не доверял ему. А Рехи так не хватало хотя бы капли беззаветного доверия. Такого, которое установилось у них с Лартом в последний переход через горы, когда они без слов понимали друг друга.

– Услышал? Здорово. А то я уже заподозрил, что у тебя ушей нет под лохмами, – выдавил из себя смешок Рехи, когда семаргл раскрыл крылья и вылетел через стену, естественно, никем не замеченный.

«Может, они вообще все мне чудятся? Стражники их не видят, девицы всякие проснуться не могут в их присутствии. Ну, а я почему вижу? Сошел с ума после урагана? Так я и решил тогда, возле сухого дерева», – размышлял Рехи, но одновременно непринужденно перебирал даже обожженными руками тонкие веревки черных линий. Их ответвления напоминали бледные пещерные мхи и лишайники, наполненные незримой жизнью насекомых. В их переплетениях и перестукиваниях Рехи слышал смутно знакомые голоса, но слов не разбирал, как будто звуки шли из-за толстой стены.

Двенадцатый Проклятый и лиловый жрец общались с ним. А он не отвечал. Он еще не сделал свой выбор, впервые задумываясь, что бывший Страж Мира через сны звал его, приглашая принять свою сторону.

«Какую такую «свою»? Он же умер там. Или нет? Такое чувство, что я скоро увижу последний сон из прошлого. И тогда узнаю всю правду. Но им пока невыгодно, чтобы я узнал правду. Нет, Митрий. Здесь другая борьба идет. За меня… За меня, замызганного пустынного эльфа! Борьба между Двенадцатым и Тринадцатым», – осознал Рехи, и его объяла невероятная гордость за себя. Если бы он по-настоящему понял природу этой трагикомедии, то мог бы еще пощекотать нервы «великому экспериментатору». А пока предстояло навалиться всеми силами на жрецов культа. Возможно, применив черные линии. Возможно. Но как?

Рехи думал. Он не спал всю ночь, нервно вглядывался в алый небосвод на рассвете, рассматривая переливы далекой грозы: где-то вновь поднялось черное облако извержения, вновь хребет гор вспенился, и в черную завесу облаков добавилось еще одно – гигантское, страшное.

Где-то земля раскололась, разошлась трещинами. К утру до Бастиона вновь дошли отголоски землетрясения. Рехи успел задремать и видел во сне, как сквозь пустыню, словно ветер, пригибающий высокую траву, ползет волна, колышущая черные линии. Они подбирались все ближе к Бастиону, тянули незримые щупальца. Люди просыпались в утлых лачугах, предчувствуя новые разрушения. Никто не знал, сколько ветхих построек прошлых времен сложится в этот раз. И все боялись.

Рехи же в полудреме вслушивался в рев нового разлома и инстинктивно тянулся к черным линиям, которые тот порождал. Хотелось подцепить их, схватить и повернуть вспять, прочь от Бастиона. А еще лучше сшить ткань земли, как Лойэ неумело стягивала края его раны тогда, в пещере. Тогда все было иначе. Он еще ничего не знал, и мир за хребтом еще казался обитаемым и интересным.

Возможно, Двенадцатый намеренно уничтожал те места, где проходил Рехи, но не успевал прихлопнуть назойливую букашку, нового Стража Мира. Или не хотел. Или желал, как и Митрий, лишить всего, чтобы склонить на свою сторону и доломать то, что уцелело. Или мир, оставшись без присмотра, сам себя разваливал. Рехи не знал, лишь видел лес черных линий, взорвавшихся вместе с вершиной горы. Они трепетали и тянулись к небу скользкими щупальцами.

Рехи покачивался в необъяснимом трансе. Он сидел, слепо водя руками по воздуху, и тянулся навстречу темным линиям из разлома, мысленным взором схватывая и отгоняя их. Они отползали, как змеи под камень, но тут же вновь вскидывались и неслись к Бастиону, словно кто-то другой призывал их. Наверное, Двенадцатый. Хотел доконать назойливого странника, который окопался прямо у него под носом, почти рядом с Цитаделью. Или нет… Если и хотел, существовало много других способов.

Линии вились нестройным лесом, перестукивались сухими ветками мертвых деревьев, пересыпались отравленным песком. Рехи слышал стон гудящей земли. Пустыня вспенивалась штормовым морем, ухала и стонала, как больной в бреду. Ее прощальный вой вплавлялся под сердце, выжигая тайные символы прямо на костях. Пальцы дрожали и цеплялись за черные струны. Рехи терял ощущение верха и низа, как в водовороте. Он то ли парил, то ли падал, барахтаясь в темноте. Но одновременно сила давала бессознательный контроль над этим маревом.

Где-то взорвалась новая гора, и новое сотрясение неслось к Бастиону. Еще немного – и задрожит дворец, прорезанный трещинами, посыплется каменная крошка. Рехи видел воочию недалекое будущее или свое представление о нем. А может, это был просто тревожный сон.

– О, Страж… – внезапно послышался надтреснутый старческий голос.

– Берегись! – воскликнул Рехи и непроизвольно выставил вперед обожженную руку, точно хватаясь за уступ над пропастью.

Разум не сразу пробудился, голос опередил его, и глаза лишь немного погодя оценили картину реальности: Вкитор в сопровождении стражников застыл посреди зала, за спиной в ужасе кричала девица. А над головами процессии зависла огромная каменная глыба.

Обрушилась половина купола, и в разверзшейся пропасти мерцало багряное небо. Дворец дергался и подпрыгивал от подземных толчков, жители Бастиона кричали на улице, выбегая в панике из домов. А Вкитор так и стоял неподвижной согнутой статуей, замершей с выставленными в защитном жесте ладонями. В его глазах выкристаллизовался подлинный ужас.

Еще бы миг, еще один неуловимый миг – и не осталось бы от него ничего, кроме месива из раздробленных костей и раздавленных внутренностей. Но плененный Страж среагировал быстрее, чем успел осмыслить: глыбу сетью опутывали незримые черные линии. Рехи подчинил их и направил не на разрушение, а на созидание. Он удерживал над головами собравшихся обломки купола и постепенно толкал их обратно, наверх, на прежнее место. И делал все это почти неосознанно.

«Митрий говорил, что Разломы – это черные линии. Линии… Веревки, нитки», – метались в голове мысли. Он вспоминал, как Лойэ зашивала его рану, крупными кривыми стежками стягивала рассеченную плоть. И он представил, что черные линии – это нитки, а руки его – острая игла. Лишь немного воображения. Лишь немного сосредоточенности…

Жрецы отвлекали. Вскоре в зале появился еще один неприятный тип. На общие разрозненные возгласы страха и благоговения пришел растрепанный со сна верховный жрец Саат.

– В чем дело? – недовольно бросил он, появившись в дверях, но тут же остолбенел: – Ох, отец!

– Саат, не мешай ему! – нервно махнул ему Вкитор. Саат с вытаращенными глазами застыл, прильнув к распахнутой створке двери. Рехи же продолжил свою работу. Он держал на весу раздробленный монолит. Земля еще гудела, но дворец больше не разваливался.

Оставалось лишь восстановить этот зал, превратить его в обугленное подобие великолепия, виденного во снах. Без крыши не пришли бы древние видения, не дали бы ответов – так казалось Рехи, когда он узелок за узелком связывал черные линии, оплетавшие глыбу, с обрывками темных веревок, болтавшихся в прорехе купола. Все же просто! Страж их видел, видел и мог воздействовать. Так же он заживил рану Ларта, так же исцелил Инде, но теперь даже руки не приходилось калечить. Неживое не требовало светлых линий. Сошли и черные, совершенно подвластные.

Кровоточащая рана рассветного неба вскоре закрылась темными сводами купола, на котором теперь и трещин не осталось. Рехи опустил руки и прикрыл глаза. Но вскоре оживился: его видели все – и Вкитор, и Саат. Здесь, прямо в эту минуту, он отвел смерть от высокопоставленной особы культа. Если уж нормальной удачи не хватало, так злой рок помог. В этот раз помог.

– За спасение моего отца, Страж, можешь просить что хочешь, – вскоре проговорил Саат, когда процессия пришла в себя и жрецы обрели дар речи. Вкитора, правда, пришлось укладывать на шкуру: у старика от потрясения чуть не случился удар. Рехи уступил свою лежанку и приблизился вплотную к Саату. «Отца все-таки. Неплохо вы тут устроились, потомственные жулики», – подумал он.

– Ты знаешь мою просьбу. Ты видел – при свидетелях – очередное чудо, – негромко проговорил Рехи, сощурив глаза. Он надеялся, что выглядит грозно и властно, как Ларт на троне. Но был почти уверен, что на лице у него написано не меньшее изумление, нежели у всех жрецов.

– Какую просьбу? – нашел в себе наглость увиливать хитрый Саат. Рехи оскалил клыки:

– Просьбу! Ты знаешь какую. Так что же, жрец Саат, имею ли я право хотя бы выходить из своих покоев? Без свободы, знаешь, чудеса могут пылью покрыться.

Саат молчал, надувшись, как бурдюк с кровью. Рехи буравил его взглядом. Чего стесняться? Он не боялся смотреть глаза в глаза предводителю семарглов. А уж эти дикие жрецы казались не столь опасными. Впрочем, у Саата опять уплывало лицо. Все еще не удавалось хоть сколько-нибудь ясно его рассмотреть или описать.

– Ладно! Будь по-твоему! – наконец буркнул верховный жрец.

«Хитро не получилось, извини, Санара, глуп я на хитрости. Но мне иногда везет! – подумал радостно Рехи и тут же спохватился: – Надо будет как-то избавиться от слежки».

Он не рассчитывал, что его отпустят просто так разгуливать по дворцу. Жрецы преуспели в воспитании хитрых шпионов, поэтому Рехи сперва весь день просто сидел в саду. На следующее утро он переместился на балкон, откуда лиловый жрец с Миррой глядели на море. Вот бы им так же с Лойэ… В другом времени, в другом мире. В мире, где есть море. Но Митрий дал четко понять: либо море, либо Рехи – не увидеть Стражу красот исцеленного мира, даже если у них что-то получится. И тогда конечная цель всей этой великой жертвы попросту терялась. Его лишали даже моря. Оставались только фантазии о прошлом в развороченном саду.

– Как отдыхаете, Страж? – постоянно интересовались как будто невзначай проходящие мимо караульные. Саат позаботился о том, чтобы за ценным «гостем» присматривали. Но по подсчетам Рехи еще оставалось время, еще не минули две недели. Так он хотел верить, неуверенно загибая пальцы. Две недели – это три руки? Или чуть меньше? Старик-адмирал говорил, что чуть меньше, но Рехи плохо учился, и теперь мучился от сомнений. В любом случае, ему удалось дождаться нужного караула только через трое суток после объявления условной свободы.

Когда он сидел все в том же саду, то заметил, что по коридору третий раз проходит одна и та же жилистая девушка в доспехах. Значит, ее приставили к нему, чтобы следить.

– Эй, подойди, – окликнул он. Она недовольно хмыкнула:

– Вообще-то я здесь караул несу.

– А я Страж. И Саат велел слушаться моих приказов. Я же прошу просто подойти.

Стражница поморщилась, но опустила массивную секиру. Рехи пригласил ее сесть на почерневшую каменную скамью. На ту самую, где лиловый жрец обещал Мирре пышную свадьбу после завершения войны. Но его клятвы ушли в пепел. Теперь на этом месте сидели совершенно чужие друг другу существа нового мира – эльф и человек. Охотник и еда – так бы сказали на пустошах. Здесь – пленник и тюремщица.

– Тебя как взяли в стражу-то? – спросил непринужденно Рехи.

– Я была убедительна. А что? – ответила колко девушка, снимая конусовидный шлем, под которым оказалась сальная щетка коротких черных волос.

– Остальных девушек, я смотрю, больше в наложницы жрецов определяют, – заметил Рехи, которому порядком надоели слишком покорные «общие» женщины из купален. Жрецы вовсе не чтили заветы из древних книг о чистой духовной жизни. Придумали свои, выбрали наиболее удобные и следовали с фанатичной уверенностью.

– Да. Так и есть, – ответила стражница. – Меня-то привели сюда лет десять назад еще девчонкой. Но когда я одному откусила ухо, поняли, что из меня наложница не очень.

– А ты с огоньком! – ухмыльнулся Рехи.

– Ты, как я погляжу, тоже.

Ее глаза многозначительно сверкнули. Рехи понял, что выбрал верный подход. Он только поглядывал на небо, надеясь, что успеет усыпить ее бдительность до вечера. К счастью, у караульной не было предубеждения в отношении эльфов.

– Ты веришь, что я Страж? – спросил он.

– Видела, что ты делал, иначе бы не поверила. Тощий ты, глупый. Непонятно что, а не Страж, о которых в легендах рассказывают.

– Может, и тощий, зато способный. И не только по части управления линиями. Еще кое-чем тоже отлично управляю.

– На что ты намекаешь?

– Да так, ни на что. Ты с огоньком, я с огоньком…

Девушка все более лукаво улыбалась. Рехи забалтывал ее еще несколько часов, рассказывая о своих странствиях. Только о Лойэ умолчал, точно считал преступным трепать это имя. Общение с грубоватой и сильной, но скучной караульщицей не доставляло особого удовольствия.

Рехи изображал заинтересованность, делал вид, будто ему нравится ее щербатая улыбка и грубоватые шуточки. Ближе к вечеру Рехи попросил достать пьянящей настойки из грибов, и стражница скоро вернулась с кувшином. Слишком скоро. Рехи не успел незаметно улизнуть. К счастью, другие охранники не появлялись. Наверное, считали, что одного верного воина достаточно.

– Так ты все это время была моим телохранителем? – удивился Рехи, когда узнал, что новая знакомая стояла возле его дверей почти бессменным стражником с секирой наперевес.

– Да, именно так. И возле дверей, и в тронном зале. Страж для Стража. Да я была еще в том отряде, который нашел тебя на пустошах.

«Так это ты предлагала убить Ларта… то-то мне голос показался знакомым», – с ненавистью подумал Рехи, но подавил обжигающее чувство, перевел его в другую энергию, которая постепенно формировала узел тепла внизу живота. То, что нужно. Если бы это только помогло сбежать.

– Устала, наверное, сторожить меня? – как будто сочувственно проговорил Рехи, похлопав телохранительницу по плечу.

– Уста-ала… Но так надо… Ты же лучше жрецов. Ты же не такой, как они, – растягивая слова, говорила уже порядком захмелевшая девица. Рехи понял, что это его шанс. Вскоре он опрокинул ее на скамейку, а затем они скатились на землю и сделали в разрушенном саду то, на что не решились лиловый жрец и скромная принцесса Мирра. Этих любовников ничто не останавливало, доспехи девушки полетели в разные стороны, а балахон Стража скидывался в два счета. Дальше вела не страсть, а скорее ненависть, дикая ненависть за то, что эта женщина его сторожила, за то, что настигла с отрядом в пустыне. Ярость… Ярость! Ненависть! Но от рваных движений его тела с губ стражницы срывались стоны наслаждения.

«Да, и здесь хитро не получилось, – извинялся перед собой Рехи, рассматривая воительницу, которая постепенно задремывала в его объятьях. – Но хотя бы это было приятно. Похоже, ей тоже понравилось. Никогда не думал, что с человеческими девчонками это так же происходит. Но Лойэ лучше. Лойэ… Я уверен, что Санара знает что-то о Лойэ. Или пытается затащить меня в какую-то другую секту».

Рехи делал вид, что дремлет, но сам дожидался, когда его верный телохранитель, разнеженный ласками и грибной отравой, окончательно провалится в сон. Для верности он еще постоял над ней какое-то время, высвободившись из объятий. Девушка только потянулась и свернулась на клубке скинутых одежд. Рехи осторожно вытянул из него свой балахон, с легкостью накинул и ринулся прочь из закопченного сада.

«Акведук… Акведук», – бормотал он, как заклинание, снуя по коридорам дворца. Он оглядывался и прислушивался, боясь наткнуться на патрули. Они, к счастью, не попадались. Но все-таки удача отвернулась от него, когда в узком коридоре послышалось равномерное топанье отряда из четырех человек с факелами. Они обходили замок, и Рехи понял, что не представляет куда бежать. Вперед или назад – без разницы, его бы все равно заметили. Он тихо выругался, едва не воя от обиды, потому что все его изощренные планы рушились. Рехи уже вскинул руки, готовый рвать на себе волосы, когда на его плече сомкнулись мертвой хваткой цепкие пальцы. Кто-то рванул в сторону за прожженный толстый гобелен, висящий еще со времен до Падения.

Сквозь обширную трещину в стене Рехи провалился в темноту. Он не понял, где оказался. Кто-то зажал ему ладонью рот. Он испугался, что Стража решила похитить некая противоборствующая сторона, и тогда снова все его замыслы шли прахом. Но чужая ладонь исчезла, когда прошел отряд, подозрительно покосившийся на колыхавшийся гобелен. Их ритмичные шаги стихли за поворотом.

– Все, – выдохнул знакомый голос над ухом. Рехи повернулся и отчетливо увидел в темноте Санару. Тут же навалилась невыносимая легкость, почти невесомость. Все, он дошел, он успел. А дальше – неизвестность. Его ждали ответы или новые вопросы? Друзья или враги? Но он все-таки пришел, как и обещал. И невероятно обрадовался.

– Долго ты, Рехи, – с укором сказала Санара.

– Но я же успел в срок! Две недели! – оправдывался Рехи, неуверенно загибая пальцы. Санара усмехнулась:

– Ты считать не умеешь. Или дни перепутал. Я уже три раза приходила на это место.

– Да, похоже, считать не очень умею, – устыдился Рехи.

– Неважно, ты здесь. Пошли.

Перед ними предстал узкий лаз старого акведука. Оттуда разило сыростью и застарелой тиной. Санара велела лезть внутрь, и Рехи предполагал, что придется спешно менять балахон по возвращении, чтобы Саат ни о чем не догадался. Хотя… Будет ли еще это возвращение? Санара ничего не говорила, просто вела, поправляя временами налобную повязку и ощупывая стены. На этот раз она была облачена не в бесформенное одеяние жреческой наложницы, а в привычную тунику из рыжей кожи ящера. На поясе у нее красовался костяной меч, как у обычного жителя пустоши. Сердце Рехи замирало от радости. Он быстро шел за безмолвной Санарой, перебираясь через скользкие камни.

Вскоре забрезжил не то чтобы свет, но менее густой мрак. Оттуда тянуло свежестью и пещерным холодом. Доносилось журчание воды. Там находился выход.

– Вот мы и дошли, – провозгласила Санара, выводя его в пещеру. Она отошла, позволяя Рехи самому продвинуться вперед. И вот он застыл, как жрецы под падающим куполом. Его вмиг раздавило и опрокинуло великое ликование:

– Лойэ!

– Рехи!

Город Рехи

– Рехи… Неужели это правда ты?

– Лойэ… – Рехи подавился собственным голосом, подался вперед. Мир для него растворился, не существовало более ни подземелья, ни собравшихся в нем людей и эльфов. Санара, стоящая чуть позади, тоже растворилась. Потом, все потом. Смутные тени колебались на милом лице. Лице, которое он уже не надеялся увидеть. Она. Лойэ. Во плоти перед ним. Не во сне, не в бреду, не за гранью миров. Она добралась до Бастиона, как и мечтала!

– Лойэ… Ты…

Он ничего не стал спрашивать. Ему просто хотелось плакать от радости. Он считал Лойэ погибшей, а теперь обрел ее. И не одну. На руках она держала ребенка.

Рехи не сразу заметил, завороженный встречей. Но потом опустил глаза чуть ниже на трепетно сжимаемое создание в одеяле. В тот же миг точно молния прошила все тело, пронеслась оцепенением по рукам и ногам, взорвавшись яркой вспышкой изумления где-то в районе сердца.

Ребенок. Как? Откуда? Чей?

Будто отвечая разом на все вопросы, Лойэ слегка повернула тихо воркующий сверток, позволяя заглянуть малышу в лицо. Она ничего не говорила, но Рехи все понял без слов. К чему слова, к чему объяснения? На Рехи чистым взглядом смотрела его копия, как будто он сам из прошлого, из тех времен, когда он еще не проливал кровь. Хотя нет, его в детстве никто не прижимал с такой любовью к груди, как Лойэ малыша. Их малыша.

Рехи сразу признал в нем своего сына. Он был крошечный и без клыков, но с красными глазами и белым пушком на голове. Малыш что-то пролепетал и махнул рукой, тут же засунув кулачок в рот. Значит, родился не накануне и не пару дней назад… Сколько же времени прошло? Уже больше года! Больше года Рехи скитался где-то, торчал в деревне полукровок, брел через горы, томился у жрецов в Бастионе. А она, его Лойэ, тоже шла, но своим путем. Совсем одна, без защиты со стороны отца своего ребенка.

«Лойэ! Прости меня!» – хотел сказать Рехи, но слова по-прежнему запекались на губах. Он вытянул руку, но дотронулся до сына только одним указательным пальцем, едва проведя по изодранному ветхому одеяльцу.

Неужели не сон? Не морок черных линий, не видение белых? Нет, никакой магии и мистики. Ничего более земного и вечного, ничего более волшебного и удивительного Рехи не видел. Чудеса и предназначение Стражей – все пустое, какие-то хитрые эксперименты, заговоры, игры в спасение. А спасать стоило то, что совсем близко, тех, кто рядом. Теперь Рехи всецело осознавал это.

Но сожаления не вернули бы его утраченный год, Лойэ тоже понимала это, потому ни в чем не обвиняла. И это шокировало куда больше ее привычной ярости. Эта нежная улыбка, которой она встретила своего пропавшего пустынного эльфа, эти светящиеся радостью алые глаза в обрамлении белых ресниц. Как же она была прекрасна! Сердце разрывалось от восторга и упоения.

– Это ведь – наш? – едва слышно прошептал Рехи. Голова кружилась. Он боялся, что любое неосторожное слово или движение разрушит чудесную картину, небывалую, невозможную в этом все отнимающем мире. Но Лойэ с ребенком не исчезла, не растворилась, она лишь молча кивнула.

Рехи подошел к ним вплотную и склонился над сыном. Малыш бойко вытянул ручку и схватил опешившего отца за свисающие белые пряди, ощутимо дернув.

– Он узнает тебя! – радостно воскликнула Лойэ.

– Да он же меня не знает, – заметил Рехи виновато. Не знает… Никогда не видел своего отца. Отца – само это слово звучало поразительно и пока чуждо, как будто все происходило вовсе не с ним, одиноким странником, который привык только терять. А теперь обрел.

– Но чужим он не улыбается! – сказала Лойэ и провела тыльной стороной ладони по щеке Рехи.

Лойэ. Его Лойэ. Обретенная. Рехи хотел в это поверить, но от радости едва держался на ногах. Радость оказалась зверем более голодным, чем горе. Она поедала, переполняя сердце невыносимым томлением. Рехи хотел бы вознести хвалу неведомым высшим силам, но он ни в кого не верил, ведь Стражи Вселенной рассказали ему, что Двенадцатый – не настоящий бог. Рехи поблагодарил бы настоящего, если Он где-то существовал. Впервые за всю жизнь Рехи испытывал такое ликование.

– Лойэ, это все взаправду? Вы мне не снитесь? Да, Лойэ? Да? – шептал он сбивчиво, проводя кончиками пальцев по ее лицу, обнимая за плечи и заглядывая в глаза.

– Нет, – Лойэ улыбалась. И в тот момент ее клыки не выглядели зловещими или опасными. Это была кроткая улыбка любящей матери, познавшей тайну самой жизни. Рехи застыл, тоже впервые осознавший нечто, не поддающееся описанию словами. Возможно, сам смысл творения, возобновления и вечности. Как легко. Как просто. Без Двенадцатых, Тринадцатых и тайн множества миров. Да разве так уж отличались эти миры, если в них так же светились лица сотен матерей, и сотни отцов удивленно внимали этим улыбкам великой безмятежности и одновременно – безмерной тревоги?

Ничем не отличались. И ради этого стоило их спасать. Не ради культов и правителей, не ради подвигов, которые бы увековечили в балладах, – мелочь, пепел, глупость. Рехи узнал подлинную радость и полноту бытия на грани утраты себя в череде интриг жрецов. Теперь они отступили, рассеялись. Остались только они: Рехи и Лойэ. Два обернутых болью тела в пустоте безлунной вселенной. Две летящих по ветру песни, напитавшиеся мукой. Расставания и разлуки осыпались золою дней, но ветра приносили тревоги новых бурь.

Холод подземелья стегнул по лопаткам, напоминая о том, что творится вокруг.

– А я… я видел его во сне! Когда меня притащили в Бастион и я метался в бреду, я видел… нашего сына.

Голос сбивался, горло перехватывало. Перед страшной битвой в ущелье Рехи почти не робел, а перед Лойэ нынче содрогался. Но если раньше он боялся ее как равного противника, то теперь ощущал свое бессилие рядом с ней. Он управлял линиями мира, ворочал камни и сминал врагов черными веревками. Но эта сила не имела значения. Не теперь и не здесь.

– Хочешь взять его на руки? Он не испугается, я знаю, – предложила Лойэ. – Он ведь твое продолжение.

– Я не умею… – замялся Рехи. Его ладони привыкли сжимать рукоять меча, кулаки крушили челюсти, пальцы ловко сворачивали шеи. Но эти же руки когда-то гладили лицо и плечи Лойэ, пылко и нежно обнимали ее в пещере в тот последний раз перед ее побегом. Он напомнил себе, что способен не только разрушать, и потянулся к младенцу, взяв его бережно, едва касаясь.

Ребенок был легким, почти невесомым, казалось, легче костяного клинка. Это пугало. «Да он худой какой! И Лойэ исхудала! – заметил Рехи и задумался: – Что же это… Бастион обещал изобилие, еду, безопасность. Что происходит? Почему они прячутся в этих казематах? Что творит Саат?!»

Возможно, Рехи вздрогнул, сильно сжал пальцы или просто ребенок переборол первый шок знакомства с чужим. Так или иначе, маленькое личико капризно скривилось, пухлые губы задрожали, а по щекам в три ручья потекли слезы. Рехи совсем растерялся:

– Я… Я… Я же говорил, что не умею.

– Ничего, ничего, – сказала Лойэ и забрала сына. Сначала она ласково похлопала малыша по спинке, а потом дотронулась и до плеча неловко застывшего Рехи. Кажется, они с сыном здорово напугали друг друга.

– Ничего, он привыкнет, ты научишься. Главное, нам остаться теперь всем вместе. Втроем. Как ты и хотел.

– Как я и хотел.

– Я все вспоминаю твои слова в пещере.

Рехи закусил губы и закрыл лицо руками. Никогда еще так не выжигал нутро всепоглощающий стыд. Он превратился не в надоедливые камушки в ботинках, а в тяжелый булыжник, придавивший грудь.

– Лойэ… Лойэ, прости! Пожалуйста, прости! – проговорил Рехи, покачнувшись.

– За что? Это ведь я от тебя сбежала, – отмахнулась она и усадила Рехи на каменный выступ стены, рядом с которым примостилась корзина из шкур и жил. Обычная колыбель маленького эльфа, в таких начинали жизнь все обитатели пустоши. Но даже эта вещь подернулась в перевернутом восприятии чем-то таинственным. Все выглядело великим и загадочным, особенно в царствующей тишине. Возможно, в подземелье еще кто-то находился, переговаривались смутные тени незнакомцев. Но Рехи внимал лишь потрескиванию факела и тихому грудному голосу Лойэ, склонившейся над плачущим младенцем.

– Лойэ… ты поешь?

Она кивнула, укладывая ребенка в корзину. Он успокоился и вновь уставился на Рехи крупными алыми глазами, а потом улыбнулся и забавно перекатился со спины на живот.

– Смотри, какие мы уже большие! – радостно воскликнула Лойэ. – Он уже умеет переворачиваться сам и пытается ползать! Санара говорит, что это прекрасно для его возраста.

– А откуда она знает? – брякнул, не подумав, Рехи. Санара, которая все это время стояла совсем рядом, внезапно порывисто отвернулась. Ее голос вернул к реальности из сказочного сна:

– У меня… был опыт… общения с маленькими детьми.

Рехи насторожился, сжав кулаки. Он ничего не знал о ней, но не хотел обидеть светлую вестницу, которая привела его к Лойэ и сыну. Только, вероятно, уже обидел, задев старые раны, ведь они находились все в том же жестоком мире бесконечных потерь.

– У нее были младшие братья и сестры, – прошептала сдавленно Лойэ и трепетно провела по белому пушку на голове младенца. Рехи перехватил ее руку, дотронувшись и до сына. Тот не заплакал. Встретившиеся руки родителей будто заключили безмолвный договор: они никому не отдадут малыша. Ни людям, ни ящерам, ни Стражам.

– Да не шепчи, Лойэ. Не шепчи. Я могу об этом говорить. Уже не больно, – покачала головой Санара, садясь рядом с колыбелью по другую сторону от Рехи. – Почти не больно. Я была старшей дочерью в семье полукровок. Мы жили сами по себе на пустошах в предгорьях по ту сторону хребта. Потом… пришел Ураган. Тот самый! – В мозгу Рехи тут же пронеслись неиссякаемо яркие картины буро-сизого облака в разрезах красных молний. – И никого не осталось. Никого, кроме меня. Так я и пошла в деревню Ларта через горы. Казалось, что там найду тех, кто мне будет рад. В итоге попала в плен к людям.

– Ой, осторожно-осторожно! – спохватилась Лойэ, когда малыш взмахнул рукой и на округлой нежной щеке оставил царапину. – Ну вот! У него сейчас так быстро ногти растут. Удивительно даже…

– И это тоже нормально для его возраста, – снисходительно рассмеялась Санара, отвлекаясь от печальных воспоминаний. – Радость моя, у вас прекрасный малыш.

– Санара помогает мне во всем, – гордо заявила Лойэ, склоняясь над сыном и бережно откусывая отросший острый ноготок. Рехи бы так не сумел, но признавал, что пустынные эльфы способны не только калечить своими острыми зубами.

– Да ты и сама все умеешь.

– Учусь.

– Он совсем не кричит, – заметила Санара. – Вон, испугался Рехи, но не пискнул даже.

– Не испугался! К тому же я тебе уже объясняла: эльфийские дети никогда не кричат, чтобы не привлекать хищников… – усмехнулась Лойэ, но притихла: – Так уж нас изменило проклятье. Не кричат, только плачут. Я не хочу, чтобы он плакал. Я думала, в Бастионе никто не будет плакать. Я думала…

Она не договорила, но Рехи догадался: она думала, что проклятье кровопийц тоже спадет. Хотя бы с их сына. Пока он пил материнское молоко, и они не представляли, каким он вырастет. Главное, чтобы вырос.

Рехи впервые так четко видел цель и смысл своего существования: главное, чтобы вырос его сын. А для этого… Неужели для этого требовалось спасти целый мир? Он ведь обещал Митрию свалить от Стражей куда подальше при встрече с Лойэ. Душу заполоняли новые и новые противоречия.

– Как его зовут? – спохватился Рехи.

– Натт, – сказала Лойэ. – Но если тебе не нравится, мы выберем ему другое имя. Мы ведь теперь вместе можем решать. Правда же?

– Правда. Мне нравится, – кивнул Рехи. Он не привык перечить ей, хотя раньше ужиться у них не получалось. Странно. Как же странно свивались узоры судьбы, хотя, может, очень просто и закономерно.

Рехи смотрел на Лойэ, поражаясь, как ей подходит роль заботливой матери. Она поднесла подавшего голос Натта к груди. Они оба сияли потаенной радостью, одно целое – мать и сын, сын и мать. И теперь рядом он, Рехи, отец малыша. Он надеялся когда-нибудь понять смысл этого слова, которое окутало его, как драгоценная мантия. Не для власти и правления, а для защиты. Теперь он по-настоящему осознавал себя Стражем Мира – этого крошечного мира, который подарила ему Лойэ. Она уложила их сына в корзину, и вскоре Натт заснул.

– Поздно ты пришел. Он уже устал, спать пора.

– Раньше не получилось. Знала бы ты, как за мной следят.

– Понимаю. Еще бы не понимать.

Они застыли в неловком молчании. Санара покачивала корзину. Лойэ придвинулась вплотную к Рехи, положила голову ему на плечо и прикрыла глаза. Рехи тихо вдыхал запах ее волос, вспоминая те дни и ночи, которые они провели вместе. Еще тогда, когда носились по пустыне безмозглой стаей. Что-то изменило их, возможно, ураган, возможно, долгий путь. Но они стали людьми, чувствовали, как люди, те, что жили до Падения, те, что умели любить. Те, кого еще защищал Двенадцатый.

«А таких, как мы, уже не нравится защищать? – мелькнула злоба в теплых мыслях Рехи; он посмотрел на мирно посапывающего Натта и задумался: – Чем этот ребенок отличается от тех, которые рождались до Падения? Чем он хуже? Почему не имеет права жить счастливо, как люди до Падения? Почему не может увидеть свет?»

Впрочем, и в прошлые времена не все и не всегда рождались счастливыми. Красивые сказки о прошлом даже старый адмирал не расцвечивал яркими красками небылиц. В них всегда зло оставалось злом.

– Лойэ, так вы шли через горы, и ты… ты носила ребенка? – проговорил неуверенно Рехи. Он и так догадывался, но хотел бы услышать ответы на многие вопросы.

– Тише. Говори тише. Да. Думаю, это случилось после нашей последней ночи в той пещере, – задумчиво протянула она.

– Зачем ты ушла… зачем… – твердил, как заклинание, Рехи.

– От призраков и за мечтой.

– Мы бы дошли вместе. Я бы защитил тебя.

– Ты был тогда не готов. Сейчас – изменился. Я вижу, чувствую.

– Я бы… я бы остался с тобой там навечно.

– Тогда наш сын не родился бы. И мы бы все погибли. Ты же знаешь, что за хребтом все уничтожил разлом?

Лойэ отстранилась и пристально поглядела на него. Теперь в ней вновь проступили привычные черты сурового воина.

– Знаю.

– Я чувствовала, что надо уходить. После урагана начала чувствовать, что нельзя там оставаться, – кивнула она.

– Как же вы дошли?

– Тяжело, – призналась Лойэ, обнимая Рехи, пряча лицо у него на плече. – Сначала-то неплохо, я сражалась, как обычно. Через горы так и шли. А потом стало тяжело. Очень тяжело. И еще этот пепел повсюду на перевалах… Дышать тяжело. Хотя мы успели дойти до Бастиона. Но ты же знаешь, для эльфийских женщин рождение детей – это почти приговор.

– Да. Из-за того, что мы питаемся кровью, – признал Рехи. Он с трудом представлял, какую боль пережила возлюбленная. Боль родившей женщины он бы никогда не понял до конца. Но, очевидно, она была сравнима с той, которую причиняли ему светлые линии при исцелении ран. Боль отдающего свою жизнь во имя жизни другого.

– Если бы не Санара, я бы умерла, – призналась Лойэ и посмотрела на подругу, которая суровым изваянием застыла возле холодной стены. Она не включалась в разговор, лишь с болезненной нежностью следила за младенцем, точно за собственным ребенком.

– Кто бы тебе позволил! Умирать она собралась. Но это правда, недели три в горячке металась.

Санара подвинулась поближе и ласково обняла Лойэ со спины, чмокнув в темечко, но потом встала и отошла, чтобы не мешать разговору. «Похоже, Санара стала для нее тем же, чем Ларт для меня. Вернейший друг… Друг, где же ты? Без тебя счастье обретения кажется неполным». От радости Рехи забыл, где находится. Он уже не видел сырое подземелье и тех, кто в нем находился. Только Лойэ и их сына. Но имя Ларта напомнило о том, что они все в ловушке Бастиона, а вокруг суетятся враги. И в этом логове мирно спал беловолосый малыш, который еще ни о чем не подозревал. Волна озноба пронизала тело Рехи: он понял, насколько они здесь уязвимы.

– Видно, наказала меня судьба за то, что я тебя отравленным клинком пырнула, – вздохнула Лойэ, виновато улыбаясь. – Но сейчас уже все хорошо. Мне хватит сил, чтобы дальше сражаться.

– Судьба не могла тебя наказать, ведь я тебя ни в чем не винил. Помнишь же наш договор?

– Да. О предательстве, – мягко напомнила Лойэ, но без желания поддеть. – Наверное, поэтому и выжила. Ничего, сейчас при мне настоящий меч, и владею я им даже лучше, чем костяным клинком.

Воспоминания прошлого года представали в памяти как череда разрозненных картинок: и последний разговор с Лойэ, странный, болезненный, и прощальная ночь, и утро уже без нее… Если и оставались между ними какие-то обиды, то оба уже позабыли о них. С души любая грязь оттирается песком, как со старого котла. Много, очень много песка унес вечный ветер пустошей, стесал с двух странников лишнюю копоть недопонимания. Они предстали друг перед другом почти в первозданной чистоте – Лойэ и Рехи. Они хотели остаться рядом, вместе, потому долго сидели в обнимку, поочередно качая корзину.

– Лойэ, так ты расскажешь ему хоть что-нибудь? – шепнула вскоре вернувшаяся Санара. – До утра времени не так уж много.

– Санара… – охнула Лойэ.

– Я понимаю, вы только встретились. Но у нас… Очень мало времени. К сожалению. Иначе я бы не посмела вам мешать, – сцепив руки, виновато продолжила Санара.

– Да, расскажу. Отдохни, – Лойэ доверительно коснулась ее руки. – Я сама все расскажу.

– Давай я посижу с ребенком. А вы отойдете, чтобы не разбудить его, и поговорите. Расскажи ему все о нас.

– Давай.

Рехи кивал, не совсем понимая, куда уводит его Лойэ, зачем ему отходить от Натта. Отец. Это слово. Он пытался осмыслить, затвердить в памяти, убедить себя, что это происходит именно с ним, сейчас, не в прошлом и не в будущем. Хотелось понять это новое чувство ответственности за того, кто намного слабее, того, кто нуждается в защите. И как же тревожно делалось! Так тревожно, что в груди щемило, а в животе холодело.

Если бы еще не знать, что на самом деле творилось с их миром, если бы не знать, какую участь ему готовил Двенадцатый и как равнодушен оказался Митрий. Рехи предпочел бы все забыть, превратиться в обычного эльфа с пустоши, который прорубается через опасности во имя своей жены и детей. Поздно! Знания давили и пульсировали, делая счастье звенящим от хрупкости, но оттого лишь более сладостным. Живы, пока все оставались живы. И мир пока держался. Но в таком ли умирающем мире хотели бы они вырастить Натта? Рехи холодел от осознания. Слишком много вещей связывалось в единую паутину. Он схватился за голову к изумлению встревоженной Лойэ.

– Ты чего? Чего? – спрашивала она. Он же встряхивался, как загнанный ездовой ящер. Муть паники перед глазами сменилась сумраком сырого подземелья. Рехи наконец присмотрелся и заметил, как много вокруг людей и эльфов. Они сидели по углам, как тени, почти беззвучные. Большинство глазело на него. Обострившийся слух цеплял осколки фраз:

– Страж, тот самый Страж.

Здесь его тоже почитали, здесь его тоже ждали, как великого спасителя. А он… он не знал, что предложить Лойэ и ребенку, как утешить и оградить от опасностей.

– Ну… Расскажи… – неловко начал Рехи, прислоняясь спиной к ледяной колонне сводчатого акведука. – Хотя так не хочется слушать.

– Чувствуешь, что ничего веселого? – понимающе кивнула Лойэ.

– Да.

– Спрашивай тогда сам. Там выплывет все, что тебе надо знать, – предложила она, то и дело бросая взгляды на отданную Санаре корзину. В эти моменты черты лица Лойэ сразу же смягчались, а потом вновь становились привычно жесткими, как у настоящего бойца. Но в обоих случаях в ней билась безраздельная тревога, которую в одночасье впитал и Рехи.

– Как вы встретились с Санарой? – издалека начал он.

– Ну… я сбежала из пещеры, как ты знаешь, но вскоре попала в плен в деревню людей. Похоже, ее потом разрушила армия Ларта.

– Ох, в ту самую… – Рехи стиснул зубы, в голове промелькнули картины битвы в ущелье, тот момент, когда его завалило трупами, когда лучники накрыли их со скал. Жутко. Второй раз он бы такое не пережил. Несмотря на азарт охоты, он не любил сражения, в чем убедился при переходе через хребет и при столкновении со жрецами. Теперь не хотелось, чтобы собственная смерть нелепо разлучила с возлюбленной и сыном. Он молча поклялся избегать ненужных битв. Охотились ради себя и близких, а сражались вечно ради кого-то чужого. Из-за раздора королей, ради чьей-то власти и земель. Рехи больше не хотел никому подчиняться.

– Да деревень-то там мало было. Наверное, ту самую, – кивнула Лойэ. Рехи давился словами, сминал неловко край балахона. Он боялся узнать, что с ней случилось нечто ужасное, как, например, с покойной Теллой в рабстве.

– Что с вами было в плену? – все-таки спросил он и успокоенно откинул голову, когда заметил небрежное безразличие на лице Лойэ.

– Да ничего особенного, – отмахнулась она. – Сидели с Санарой привязанные к одному столбу. Так мы с ней и познакомились. Сначала я перегрызла ее веревки, потом она перерезала мои, когда сторожа отвлеклись. И еще нам помогла бабка Инде. Им как раз нужны были провожатые до Бастиона. Из деревни их выгнали из-за проказы. Они верили, что в Бастионе какие-то линии белые исцелят болезнь. И ведь это оказалось правдой! И это… сделал ты. Поверить не могу, что такой олух, как ты, способен на это.

– Да я и сам, знаешь, не очень верю, – Рехи слабо усмехнулся.

– Вот и правильно. Но не гордись, Саат всех ловит на их гордыне, – сказала Лойэ, странно дотронувшись ладонью до его груди там, где билось сердце.

– Гордыне… – эхом отозвался Рехи. Лойэ замолчала, хмуря лоб. Ей не давались долгие повествования. На помощь пришла бесшумно подобравшаяся Санара, которая бойко дополнила:

– Словом, мы сбежали. Я-то, наоборот, шла из-за гор, чтобы присоединиться к деревне Ларта! Я же полукровка! И когда собрался небольшой отряд, хотела повести их сначала туда.

– Людей бы там сожрали! – воскликнул Рехи. – Да и эльфов…

– Жаль, мы не знали, что ты в плену у Ларта, – потупилась Лойэ.

– Вы бы все равно мне не помогли, – покачал головой Рехи и тут же невольно добавил: – Но Ларт… изменился.

– Еще бы, после всего, что случилось, – фыркнула Санара, которая, казалось, узнала уже обо всем. – Да, тогда бы наш безумный отряд просто сожрали.

– Поэтому я и предложила идти в Бастион. Захватили еще несколько ребят, – дополнила Лойэ.

– Некий Альпи… – припомнил смутно Рехи. Санара вновь недоверчиво вздрогнула. Опять невольно задели ее свежую рану.

– Да, Альпи тоже, мой старый приятель. Тоже полукровка… Ладно, что толку вспоминать? Они все мертвы. Некоторых перестреляли из луков на перевалах. Некоторые…

Санара вздрогнула и замерла, в поисках поддержки стиснув ладонь Лойэ. Та успокаивающе потерлась носом о плечо подруги и поцеловала в щеку. Уголки губ Санары обнадеживающе приподнялись, растерянность на лице сменилась сосредоточенностью лидера.

– Некоторые стали жрецами, – закончила крайне зловеще Лойэ. Рехи поежился, но спросил о другом:

– Мы тоже с ними столкнулись на перевале. Когда шли с Лартом. Где он? – вопрос сорвался непроизвольно. Рехи в эту ночь ждал исполнения всех чудес. Ведь Санара откуда-то знала детали путешествия через скалы. Или только складывала картинку по долетевшим до Бастиона слухам? Рехи верил, что Санара сейчас поведает ему новую историю о том, как Ларт нашел их в Бастионе и присоединился к группе подземных жителей.

– А где он должен быть? Он жив? Бывший король полукровок? – безразлично бросила Санара.

– Я не знаю, – виновато опустил голову Рехи. – Я… я надеялся, что он присоединился к вам.

– Нет.

– Ладно, я понял… Продолжайте.

Незримые крылья за спиной с хрустом отломились, плечи Рехи поникли: отмеренные ему чудеса закончились. Если Ларт и остался жив, то не пошел в Бастион. И правильно сделал, правильно… Рехи желал, чтобы и Лойэ с ребенком поскорее покинули гиблое место. Все равно многочисленные извержения медленно превращали его в груду камней. Но если укрываться не в Бастионе, то где? Вокруг него осталась так называемая «чаша» – ровный участок пустыни с редкими сухими деревьями. За хребтом все поглотил огонь, а в стороне Красных Сумерек затаился Двенадцатый – вот и весь мир, жалкий осколок, картина помешательства их мертвого бога.

Рехи удивился: он совсем позабыл об алом свете, который ежеминутно звал его последнее время. Здесь, рядом с Лойэ, навязчивое видение пропало, будто сумасшедший Страж Вселенной не имел власти над старинным акведуком. И над Рехи здесь никто не имел власти, кроме Лойэ. Хотя… Саат мог бы прислать вооруженный отряд. Рехи бросил взгляд на корзину, и вновь его прошил едкий страх.

– Так ты сказала, что часть вашего отряда стала «жрецами», – он пристально поглядел на Лойэ.

– Да, именно. И это ужасно, – нахмурилась она.

– Но почему? Разве не для этого они стремились в Бастион?

– Для этого, для этого. Только не догадывались, в чем здесь ловушка.

Она стиснула кулак и беззвучно ударила по кирпичной кладке стены. Почерневшие лишайники вздрогнули, с потолка посыпалась каменная пыль. Лойэ нешуточно злилась, раз вложила в мимолетную вспышку гнева такую силу. Рехи терялся:

– И в чем же? Против чего вы боретесь? Что не так с Бастионом?

– Все не так, – процедила сквозь зубы Лойэ и нервно вцепилась в плечи Рехи. – Все! Саат хотел забрать нашего сына! Он забирает всех детей у тех, кто пришел с пустошей. Говорит, что родители – дикари, а он научит их «цивилизации» прошлого мира. Но он делает из них жрецов! Я видела этих жрецов! С ними все не так!

– Лойэ, Лойэ! Тихо! – укоризненно окликнула ее Санара, подбегая к корзине. – Ну вот, мамочка, разбудила Натта.

– Извини, малыш, извини, – Лойэ кинулась к младенцу, едва не плача. Она смотрела на него, и губы ее болезненно кривились. Она тоже не знала, как поступать дальше, в какое будущее вести этот крошечный комочек новой жизни.

– Лойэ, радость моя, все будет хорошо, – утешала ее Санара, гладя по спине, а у Рехи не находилось верных слов. Он лишь исступленно и хрипло спрашивал:

– И что же? Ну, что?

– Они рабы без собственной воли. Ты теперь предмет их культа? Ты-то еще в своем уме?

Лойэ страшно сверкнула глазами, в них пламенел неукротимый огонь. Еще более неистовый, чем в тот день, когда она гоняла возлюбленного по безымянным развалинам после урагана.

– В своем, а в чьем же! – поспешил ответить он. След давно зажившей раны предупреждающе заныл. «Ох, не говорить же, что иногда я в уме Двенадцатого, а еще иногда – лилового. В своем ли я уме? Возможно, давно уже не в своем», – подумал Рехи.

– Надо бежать, пока в своем, – одобрительно кивнула Лойэ.

– Но как же бежать, зачем? Здесь нет ящеров и людоедов… Куда бежать с младенцем? Я бы мог убедить Саата, что не надо никого отбирать. Мы бы жили вместе! Я теперь могу на него влиять.

Рехи растерянно перебирал версии. Ему не нравилось в сыром подземелье, и Натту тоже не шел на пользу затхлый воздух. Рехи вспомнил, что еще недавно удерживал многотонный фрагмент купола над головой Вкитора. С тех пор он получил достаточно свободы и, возможно, власти. Он бы согласился на сделку с Саатом, согласился бы не выходить за пределы дворца и превратиться в магический талисман для жителей Бастиона. Лишь бы Лойэ с ребенком ни в чем не нуждались, лишь бы их не разлучали. Но она резко оборвала поток мыслей:

– Он лжет тебе.

– Так что же? В Бастионе никак нельзя оставаться? – поразился Рехи. Лойэ все детство ныла, что будет жить в шелках и золоте, когда доберется до Бастиона. При жизни отца – сильнейшего воина – ее баловали, как могли. Она же представляла, что станет супругой вельможи из сказок старого адмирала. Потом, когда ее отец погиб и девчонке пришлось самой добывать кровь, Лойэ уже думала о Бастионе в ином ключе. Она верила, что там найдется достойное применение ее талантам. Теперь же ее прекрасная мечта протухла и отравляла Лойэ, как прогнившее мясо.

– Никак! Это место – яма! – прорычала она и перешла на шепот: – Здесь страшные вещи творятся. Они приносят людей в жертву Двенадцатому.

Рехи нервно сглотнул. Он успел побродить по замку, но нигде не нашел жертвенников, глубоких колодцев с кольями на дне или иного места для ритуальных казней. Но он верил словам Лойэ больше, чем сладким убеждениям Саата и Вкитора.

– Значит, ты прячешься. В чем дело? Почему наш сын начал жизнь в этих сырых катакомбах? – облизывая пересохшие губы, спросил Рехи.

Тревога продолжала опутывать его цепкими веревками, как будто черные линии больше не слушались, а насмехались, хотели раздавить, уничтожить. Ведь вокруг Натта сияли белые. Чистые.

– Я в группе сопротивления, – кивнула Лойэ.

– Я уже догадался. Но Лойэ, я здесь божество! Зачем мне сопротивляться? – слабо возразил он, вновь воскрешая в голове свой план. Продаться культу за сытую жизнь семьи – не так уж паршиво, по сравнению с тем, что обещал Митрий, по сравнению с тем, что сулила неизвестность умирающей пустыни.

– Они предадут тебя! – непреклонно заявила Лойэ. – Предадут и принесут в жертву Двенадцатому. Так уже было при мне один раз. После этого я и скрываюсь.

– Нет, я тебе не верю.

Лойэ замолчала. Она долго хмурилась, губы и брови ее дрожали. Она тоже сомневалась, перебирала варианты. Все они слишком мало знали для четкого плана свержения культа, но одновременно слишком много для спокойного подчинения.

– Ладно, может, и не принесут в жертву. Это были подставные Стражи. У них не получалось управлять линиями. Много их приходило, все хотели милости Саата. А ты вроде как настоящий, – примирительно кивнула она.

– Да, я настоящий, Саат сам признал это!

– Подставные, настоящие – без разницы. Здесь творятся вещи и похуже жертвоприношений… – Лойэ сцепила дрожащие руки, лихорадочно глядя на Натта. – Я не знаю, как объяснить. Но у жрецов будто нет своей воли. Они уже не люди, не эльфы, они тени, призраки, от которых я бежала с пустоши.

Рехи осторожно обнял ее, усаживая на каменную скамью так же, как она недавно усадила его. Лойэ бил озноб, она закрывала лицо руками, нервно глядя сквозь пальцы и растрепанные волосы.

– Лойэ, но куда вы теперь собираетесь бежать? Кто входит в сопротивление? Вы тоже секта?

– Нет, мы против секты, – отрезала она.

– Против, но почему?

– Ты еще ничего не видел. Не видел того, что делает Саат, – просипела Лойэ, кусая себя за палец, чтобы подавить сдавленный крик. Она узрела что-то немыслимо жуткое, даже воспоминания об урагане и ящерах не повергали ее в такой шок.

– Подожди, ты была наложницей Саата? – предположил Рехи. Лойэ повернулась к нему и прожгла взглядом. В тут же секунду он получил звонкую оплеуху.

– Что-о-о?!

– А ты не меняешься, – прошипел он. Рехи схватился за щеку почти радостно.

– Воином была. Воином! – горделиво выпрямилась Лойэ. – Прослужила месяц, когда я немного окрепла после рождения сына. Зря взяла ради него оружие во имя Саата… ох, зря. Санара поняла раньше меня, что здесь творится.

– И что же?

– Людоедство и рабство под прикрытием книг и догм. Саат красиво врет, что мясо ему поставляют лучшие охотники с пустоши. Но его дары – это мясо странников, которые оказались не нужны в Бастионе. Их держат в подвале. Тебя туда не пускали? А жаль. Кровь для эльфов добывают там же. Весь Бастион в рабстве у секты. Жители голодают и отдают последнее Саату и Вкитору. А им скармливают наиболее слабых странников. Саат разделяет беженцев на полезных – воинов – и… полезных в качестве еды. Не знаю только, что хуже. Если он не ест тело, то выжигает мозг. Рехи… Рехи, он пытался забраться мне в голову! Пытался съесть мой мозг! Я чувствовала!

Рехи новость не оглушила и не ввела в ступор. Он ведь сам убивал и пил кровь врагов, а Ларт поедал мясо. Но Лойэ, похоже, больше всего пугало намерение Саата разлучить ее с сыном и еще то, что верховный жрец делал со своими приспешниками. Рехи попытался вспомнить кого-то из секты, кроме Саата и Вкитора. Остальные – какие-то безликие призраки, как морок фигур в облаках. Что-то стерлось из них, как будто вытащили нечто, делающее разумное существо разумным. Поэтому он и не замечал податливых девиц из купален, поэтому и телохранительница показалась ему немного другой. Живой. Возможно, над ней еще не успели провести некий ритуал. Но какой? В чем он заключался? Рехи не знал, но рассудил, что с помощью линий сумеет «убедить» Саата играть по правилам Стража и прекратить любые бесчинства.

Он крепко задумался, внезапно к нему в руку ткнулось какое-то создание с круглым розовым носом. Свинья. Так называли этих странных зверей люди до Падения. Рехи захлопал глазами и еще раз посмотрел на Натта, чтобы наверняка убедиться, не провалился ли он в сон о прошлом.

– Лойэ, а это что за существа? – неуверенно спросил он.

– Это то, из-за чего мы еще не сбежали. Это существа до Падения, – ответила ему Санара. – Их раньше ели, но на весь Бастион их не хватает.

Рехи встал и прошелся по подземелью. Помимо молчаливых членов сопротивления, восхищенно взирающих на Стража, в акведуке оказался небольшой загон, обнесенный забором из камней и ветоши.

– Свиньи, куры… – пробормотал Рехи. Он вновь посмотрел на Лойэ и Натта, вновь свел воедино картину прошлого и настоящего. Он давно боялся потеряться во времени между снами, реальностью и миром линий, но теперь все происходило наяву.

Взгляду предстали обычные животные, осязаемые, простые. Тощие свиньи ели помои, облезлые куры выискивали насекомых на грязном полу. Но Рехи обрадовался, когда увидел их и еще кое-что: вокруг них линии мерцали ровным белым сиянием, как и вокруг его сына. Измененное зрение уловило еще несколько сияющих полос, свитых замысловатым узором с темными, – из таких состояли Лойэ и Санара. И еще несколько членов сопротивления.

– Свинь-и… Свинь-и… – протянула неуверенно Санара, пробуя слово, как тетиву лука. – Ты знаешь их имена?

– Это не имена, а название. Знаю из снов.

– Они… Они с теплой кровью. Их можно есть людям и пить эльфам, – с придыханием сказала Лойэ. – Понимаешь? Понимаешь, что это значит? Мы могли бы жить в мире без вражды! Я не хочу, чтобы Натт пил кровь людей. У нас в сопротивлении все есть – и люди, и эльфы, и полукровки. Они все – такие же, как мы. Я раньше не понимала, а теперь увидела. Меня вот выхаживала бабушка Инде, человек. Они ведь такие же… Как и говорили наши старики. А мы им не верили!

Лойэ утерла глаза, размазывая слезы, давя всхлипы сожаления и раскаяния. Они с Санарой были кем-то вроде предводителей безмолвного сопротивления, а вожакам нельзя плакать.

– И почему надо сбегать? – покачал головой Рехи. Все-таки не все прогнило в Бастионе, если в нем остались животные из прошлого мира. Если в нем еще мерцали светлые линии. Постепенно он начинал понимать, что ящеры – это те же свиньи, куры, овцы и прочие звери, искаженные черными линиями. Так вот откуда они взялись! И потом заселили их в мир вечной ночи. Черные линии изломали всех и вся.

– Бежать надо, потому что Саату невыгодно сотрудничество. Ему нравится разделять эльфов и людей, – сказала Санара. – А полукровок он вообще не считает достойными жизни. Их мозги сложнее «съесть».

– Так надо разоблачить его! – воодушевленно предложил Рехи. В его голове страшным роем носились новые и новые планы. Еще никогда он не был столь изобретателен.

Если Саат не пойдет на сделку, то Стражу никто не помешает избавиться и от него, и от Вкитора. А потом править самому. Вновь голодная тварь по имени «слава» вцепилась в разум мелкими острыми зубами. Рехи представил себя в сиянии народного обожания. В городе по имени Рехи! Целый город для него, для Рехи, а не вечный голод пустоши. Он один, неповторимый Страж Мира, плывущий над ликующей толпой. Их избавитель, прекративший рабство и людоедство в секте, обновивший ее по заветам предков. А рядом на балконе стоит Лойэ в шелках и золоте, держащая на руках подросшего сына, румяного и пухлого. В их чудесном новом Городе Стража Мира.

– Свергнем его! – предложил Рехи, огласив восклицанием всю пещеру.

Разнесся вздох раболепного ужаса и обожания. Сопротивлению понравилась идея. Или они тоже слепо внимали словам того, кто управляет линиями.

– Тихо! – поморщилась Лойэ. – Мы пытались, но он сильнее.

– Разве я не смогу убедить его? – гордо вскинул голову Рехи.

– Зависит от тебя. Я не знаю, какая в тебе открылась сила.

– Я бы мог убить его.

Уверенность в нем крепла с каждым словом. Простое действие – выпустить свой гнев. Простой план – заманить Саата и Вкитора в тронный зал и дернуть за те нити, которыми он сшил обрушенный свод. Он был уверен, что сумеет отыскать нужные. И вот – продажные жрецы и их телохранители будут погребены под огромной плитой. Рехи залюбовался воображаемой картиной, даже торжествующе вскинул над головой правую руку, точно уже ловко распутывал «петли» черных линий.

– Не поможет, – оборвала его мечтания Лойэ. – Придут новые. Культ Двенадцатого слишком силен. Он здесь три сотни лет, с момента Падения. Они… Люди, которые уже не люди: они сами пьют кровь! Или не кровь. Я не знаю, что они делают. Может, это как-то связано с твоими линиями. Но они явно сильнее эльфов.

Рехи задумался:

– Что ты предлагаешь?

– Мы сбежим. И если ты сбежишь с нами, то со своей силой станешь настоящим продолжателем дела Двенадцатого.

Рехи брезгливо фыркнул:

– Все не так. Двенадцатый безумен. И я не намерен продолжать его дело.

Лицо Лойэ вытянулось, но она кивнула:

– Поняла. Но нам нужен кто-то, кто прикроет отход отряда. Нужно выгнать животных из этих подземелий. И нам как-то выйти. Мы уходим на рассвете, я буду ждать тебя у северной стены. Если хочешь – беги с нами. Или помоги бежать нам. Если не поможешь, то считай, что мы незнакомы.

Голос Лойэ делался жестче с каждым словом. Теперь не оставалось в ее образе той смиренной матери, которая показывала маленького сына явившемуся из странствия отцу. Она вновь превратилась в сурового предводителя, заковавшего сердце в непробиваемую броню.

– Но куда вы пойдете? – беспокоился Рехи. Он страшился потерять Лойэ. Лучше бы она оставалась испуганной и податливой, готовой его слушать.

– На северо-запад.

– Что там?

– Говорят, деревня. Хорошая деревня, где тоже есть куры и свиньи, как ты их назвал.

– Лойэ, я ради тебя все сделаю. Я не хочу, чтобы ты погибла там. Может, там тоже эльфоеды какие-нибудь. Мне нужны доказательства!

– Ищи их сколько хочешь. Можешь остаться или бежать с нами.

– Ладно. Я иду с вами.

Лойэ кивнула и порывисто поцеловала его, крепко, влажно. Сперва болезненно столкнулись их клыки, а насладиться мимолетной близостью уже не было времени. Санара махнула рукой от акведука, призывая Стража возвращаться, чтобы жрецы ничего не заподозрили. Вынужденное расставание вонзало стальные колья в сердце. Его точно разрубали пополам, оставляя средоточие жизни в пещере акведука и выводя в замок опустошенную оболочку.

«Хорошо, я буду прикрывать побег отряда. Но в процессе прикрытия убью Саата. Ну, пусть выйдут из Бастиона. Лойэ слишком упряма. Пусть выйдет. Когда я сяду на трон, они тут же вернутся. И мы заживем! Ух, как мы заживем! Без Саата, без Вкитора, без Митрия и Двенадцатого, – твердо решил Рехи. – Лойэ и я станем правителями, а наш сын унаследует трон. Все, как в мире до Падения. Это будет мой город. Город Рехи».

На крючке

«Все не будет так, как ты захочешь.

Мир не стал таким, как ты просил.

Смерть близка и всем сомкнула очи.

Ты один в пустыне, слег без сил.

Ты один сквозь морок темных лестниц

Лишь бредешь, спиной ловя ножи,

И забыл ты ласки всех прелестниц.

Где же жизнь? Скажи ты мне, скажи…

Ты один, как меч, облитый кровью,

Все стремишься к праху, как к мечте.

Только гибель здесь зовут любовью,

Ведь пароли жизни все не те».

Опять слова, опять этот мерзкий мелодичный голос на грани реальности и темных грез прошлого мелькнул насмешливым лиловым плащом, напоминавшим одеяния жрецов.

«Опять? Тварь! – вскинулся Рехи. – Столько времени не появлялся! И вот на тебе! Неужели я уснул?»

Рехи лежал на каменном постаменте в центре тронного зала, как и полагалось Стражу, объекту культа. Неужели чудесная встреча с Лойэ всего лишь привиделась ему? Руки еще помнили, как гладили лицо возлюбленной и как неловко качали сына. Прикосновения отпечатались на кончиках чутких пальцев. Натт – его продолжение, его оправдание, сияющий чистыми линиями. Ради него Рехи не имел права засыпать. Но он провалился в черный колодец забвения, едва прибыл обратно в зал. Предал бессилием.

«Рассвет! Уже рассвет! Они ждут меня! Или они… ушли без меня!» – резко вскинулся Рехи, глядя, как красные отблески расчерчивают стены сквозь трещины. Утро прокралось хитрым ящером, но еще более изощренным оказалось то существо, которое погрузило его в тягучее забытье. Рехи почудилось, что он слышит смех на границе сознания – едкий, злорадный. Двенадцатый потешался над своей гадкой шуточкой. Он все-таки дотянулся до нового Стража Мира, поддел на крючок и незаметно дернул к себе. Рехи ощутил, как натягивается кожа на спине, вздрогнул, изогнувшись всем телом, и окончательно пробудился. Крюков не обнаружилось, гири на ноги не повесили – и то хорошо.

«Я должен бежать! Бежать! Проклятье! Бежать к стене… северо-западной… юго-восточной?.. Проклятье! Какой стене?» – судорожно вспоминал Рехи, натягивая балахон. Очевидно, жрецы или служанки намеренно раздели его, как будто знали о готовящемся побеге. Если знали… Нет, нет! Рехи боялся представлять картину беспощадной резни. Он бы не выдержал, если бы Лойэ и Натт оказались в подземелье вместе с обреченными на съедение. Или еще что похуже.

Он метался зверем в клетке. Стена… Какая-то стена. Повсюду одинаковые стены! А он слишком плохо ориентировался в бесконечных коридорах. И в голове бились образы уничтоженного сопротивления.

«Чтобы этого не случилось, я должен убить Саата!» – вспомнил свое намерение Рехи и затормозил возле дверей. Идея укрепилась в его сознании, проросла, как живучая пустынная колючка. Он остолбенел на мгновение, но лишь для того, чтобы еще неистовее кинуться вперед.

Двери распахнулись, словно под порывом ветра, когда Рехи ловко потянул за линии. Они подчинялись без усилия, послушные, как тупые орудия.

– Страж! Куда вы? – кинулась к нему девица-телохранитель.

– Страж! – останавливали его.

– Разве Страж не имеет права осмотреть свои владения? – отрезал Рехи непривычно холодно.

– Под моим наблюдением, – норовисто вскинула голову телохранительница и перехватила поудобнее длинное копье. Рехи фыркнул в ответ, быстрым шагом пройдя мимо нее, и подумал: «Наблюдай, сколько хочешь. Наблюдай внимательно за тем, что я буду творить. Страшись, когда я убью Саата! Дивись на меня! Дивись, ибо я истинный Страж Мира, которому не нужны культы!»

Рехи двигался столь уверенно, будто знал, где могут находиться Саат и Вкитор. Он верил в себя сильнее, чем прежде. Судьба готовила жрецам роковую встречу с истинным Стражем Мира.

Он боялся услышать звуки борьбы, но караулы в обычном режиме патрулировали коридоры. Они уже не обращали внимания на своевольные перемещения Стража. Или все что-то знали? О чем-то молчали? Рехи косился на карикатурные рожи, будто стертые волнами песка, поднятого ураганом.

«Что-то не то, все не так», – кричало подсознание. Рехи провожали многозначительными взглядами. «Они смеются?! Отчего они смеются?» – ужасался он, невольно шарахаясь от стражников. Они как будто намеренно следовали за ним, смыкая ряды. Враги подступали медленно, как песок, осыпающийся с краев воронки.

От уверенности не осталось и следа, когда Рехи заметил одинаковое выражение на лицах всех встретившихся на пути последователей культа. И как он раньше не догадывался! Как раньше не понимал, что именно так ужасало его – эта одинаковая маска, похожие подергивания глаз и губ, точно все друг другу приходились близкими родственниками. Разве только его телохранительница выделялась среди них, среди этой массы одинаковых рабов. Возможно, Саат пока еще не добрался до нее. Но что случилось с остальными? Какими словами он убедил их сделаться столь безвольными в слепом служении?

Кулаки Рехи невольно разжались, пальцы предательски задрожали. Он метался по коридорам, а рассвет жадно вползал на открытые полуразрушенные балюстрады, обвивался вокруг башен длинным змеем, сочился грязными потеками в сумрачные углы. Время предавало, заковывая в бесконечность незнакомых коридоров.

«Ничего, ничего, я успею! Я найду!» – твердил Рехи, скитаясь по замку. Он искал то ли вход в акведук, то ли покои Саата, потому хаотично бороздил пространство дворца, стегая хлыстами линий колонны, каменные плиты и мертвые сады. Вздымался горький пепел. Собственные руки в алом зареве казались окровавленными. Но в прошедшую ночь он никого не убил, не вонзил клыки ни в чью шею. Он познал великую радость и наутро не позволил бы ее отнять ни жрецам, ни самому Двенадцатому. Он намеревался воцариться единолично в Городе Рехи. Да, с этой мыслью он заснул, слушая далекие отголоски раскатистого смеха Двенадцатого.

Над чем тот смеялся? Что так развеселило безумного бога, который уничтожил собственный мир? Рехи закрывал и тер глаза: алый свет со стороны Цитадели выжигал их, полыхая ярким пожарищем, в котором исчезали остатки мира. Отвага стиралась нарастающей тревожностью.

«Все неправильно, все! Все не так! Помогите! Эльф, Митрий! Где вы? Почему я слышу только этот смех?» – ужаснулся Рехи, прислонившись к стене и зажмурившись. Но это не помогло: безумный красный свет заставлял нестись вперед, куда-то сквозь замок, сквозь строй одинаковых ухмылок.

Росла и крепла мысль, что сияние померкнет, когда Рехи займет трон, когда Бастион станет его городом. Последним градом разумных созданий мира. И он сам уподобится их божеству. Новому, не безумному, пусть и пьющему кровь. Да, именно так, именно так! И Лойэ с Наттом будут спасены! Рехи вспомнил свой план. Его просили прикрывать отход возле какой-то стены… Но он все равно забыл – какой именно, в его голове орали сотни голосов, сливаясь в единый звенящий хохот Двенадцатого Проклятого.

– Страж! Погодите! Не так быстро, Страж! – кричала вслед телохранительница, размахивая на бегу копьем. – Не ходите туда, там опасно!

Рехи приблизился к краю обвалившегося коридора. На той стороне маячили закрытые двери, красивые и отполированные. За триста лет они бы покрылись пылью, не сияла бы искусная ковка с изображением крылатых ящеров и нежных дев, прикованных к ним цепями. Художник-кузнец изобразил забытый сюжет из мифологии старого мира. Но в новом за этой дверью явно скрывалась не завораживающая легенда, а оскал неприглядной реальности. Еще более грязной и беспощадной, чем в самой гадкой площадной песенке.

«Опасно, говоришь? А если я сделаю… так!» – Рехи вцепился в черные линии, как в надежный канат. Теперь он управлял ими, почти бессознательно подчиняя своим нуждам, даже склизкая мерзость на них уже не обжигала, хоть и дымилась при касании. Но он контролировал эту изнанку мироздания, как Ларт – прирученного ящера.

Рехи ловко перенесся через расселину и влетел прямо в створки ворот, пребольно ударившись носом. На губы потекла струйка крови, он торопливо слизал тягучую влагу и обернулся.

– Страж! Как же так… зачем? – стенала с другой стороны пропасти телохранительница, предчувствуя наказание за нарушение приказа. Она пыталась переправиться по узкому карнизу, но два раза чуть не сорвалась и оставила попытки, растерянно застыв на краю. Серый камень сыпался под ногами. Рехи поражался, как еще стоит на ветхих ступенях. Но первое впечатление не обмануло: двери и правда кто-то регулярно открывал, под ними не скопилась пыль. Площадка тоже содержалась в порядке.

«Что там за ними? Что-то наверняка есть!» – Рехи приложил чуткое заостренное ухо к створке и принюхался. С той стороны едва уловимо доносился запах человеческой плоти, но ее до тошноты отчетливо перекрывал омерзительный дух гниения и разложения. Рехи надавил на витые ручки и смело шагнул вперед.

По ту сторону порога встретила столь кромешная темнота, что ее не вспарывало даже острое зрение вампира. Мрак здесь забыл о существовании света, потому что впитал бесконечно много безвинных страданий. Тлен оседал на губах, вползая в легкие.

Рехи остановился. Смех Двенадцатого сделался громче, перевоплощаясь в истошный вой из глубины страшной комнаты, но красное сияние Цитадели не озаряло происходящее. Вступающий в права рассвет не закрадывался ни единым лучиком в эту мрачную обитель. «Валить отсюда надо! Валить!» – кричало чувство самосохранения, но он шел вперед, не то ведомый гибельным любопытством, не то подталкиваемый чьей-то злой волей.

Под ногой что-то влажно чавкнуло. Рехи опустил глаза и заметил сквозь кромешный мрак раздавленную человеческую печень. В прошлый раз – еще в пустыне, год назад – он наступил на сердце, во время битвы в ущелье давил бессчетное количество выпавших потрохов, топтал отрубленные руки и ноги. Тогда не замечал, а теперь его пронзила настоящая паника: Лойэ не врала и не заблуждалась. За закрытыми дверями в недоступной части замка действительно творилось нечто…

Рехи рассчитывал обнаружить охраняемые покои Саата и там разделаться с изнеженным жрецом, но наткнулся на склад мертвых тел, источавших сбивающий с ног смрад. Казалось, глухой зал специально напитывали гниением, выдерживали его, как доброе вино в былые времена. Рехи щурился и кашлял, давясь воздухом. Он пробирался медленно, потому что черные линии больше не желали служить ему. Хотелось рассеять мрак или хотя бы вооружиться. Но скользкие змеи перестали отвечать на его приказы. Может, и до этого лишь играли в подчинение. Точно у них был другой – настоящий – хозяин.

Рехи неуверенно брел вперед, не задумываясь, сколько и чьих органов он еще передавит. Обожженные ладони просили рукоятку меча, с клинком уверенности всегда прибавлялось. Ноги переступали по скользким от крови и нечистот каменным плитам. Рехи принюхивался и прислушивался, но в этой безразмерной жуткой комнате перемешалось слишком много запахов, над которыми царствовал дух гниения.

Над каменным алтарем, озаренным багряным лучом, протекавшим сквозь неуловимую щель в стене, склонилось нечто. Оно отдаленно напоминало голого человека, но кожу его покрывали страшные пятна прокаженного и чешуя, словно у ящера. Из набухших волдырей на лопатках сочился бурый гной. Пальцы рук и ног заканчивались длинными когтями, а вместо волос свисали зеленоватые подергивающиеся щупальца. К общей картине ни на что не похожего омерзения добавлялись слюнявые пасти с клыками, примостившиеся, как жабры, по бокам над ребрами. Из них тоже стекал гной, густой, черно-лиловый.

Рехи с трудом подавил рвотный позыв, скрутивший его. Существо жадно чавкало, впиваясь в лежалую мертвечину. Ларт и полукровки пожирали свежатину, это же создание питалось самим тленом, накачиваясь трупным ядом. Его не убивала эта отрава, а напротив – исцеляла. По мере нараставшего гадкого чавканья со спины исчезали язвы, кожа разглаживалась.

Чудовище продолжало поедать расчлененный труп, в котором смутно узнавалась девица из купален. Это ее Рехи недавно выпил, а потом заботливо укрыл шкурой при появлении Митрия. При всем равнодушии к фанатикам культа, такой судьбы ни для кого не хотелось. Понимала ли она, что ее ждет? Как попала на этот страшный алтарь ложного божества? Рехи закусил пальцы, чтобы не вскрикнуть: на мгновение ему представилась Лойэ. Такая же неживая, выпотрошенная, распростертая безвольной куклой. Нет, нет, не она! Только не она!

«Кто это? Что за монстра они здесь держат?! Неужели сейчас он наестся и его выпустят против сопротивления? Ничего, Лойэ, я уже здесь! Я уничтожу его! Уничтожу!»

– Ох-х-х-х, – царапнуло слух едва уловимое колебание воздуха. Рехи скосил глаза, ища источник мученического стона. И, найдя, резко отшатнулся. Лучше бы не находил! На стенах, прилепленные мерзкой слизью, были развешаны люди. Целые ряды «украшали» темный зал, как барельефы в замках людей прошлого. Только каменных и гипсовых скульптур никто не боялся, не понимали, как чудовищно выглядит застрявший в стене человек.

«Да что же они не кричат? Почему не зовут на помощь? А где стража? Неужели все служители культа полностью одобряют это?!» – остолбенел Рехи, нервно озираясь по сторонам. Глаза привыкли к давящей тьме. После кружения одинаковых морд теперь предстали разные, совершенно разные лица, искаженные одинаковой смертной мукой.

Рехи опасался увидеть в их числе Лойэ, Санару или – только не это! – маленького Натта. К вящему ужасу, среди жертв он увидел несколько детей, правда, не младенцев. Сердце бешено стучало, особенно когда Рехи безуспешно попытался схватить линии и превратить их в верный хлыст. В ущелье все получилось, он легко разрубал камни. Теперь ему требовался всего один рывок, чтобы снять голову с прожорливой твари, которая совсем рядом увлеченно глодала кости.

– Ох-х-х-х… – вновь донесся чей-то протяжный бессильный вздох. Кто-то пошевелился в путах. И Рехи узнал в клейкой слизи известное содержимое черных линий. Оно же сочилось сквозь пасти-жабры. Им же набирался монстр, как сладким нектаром.

– Молчать! Х-р-р! Не созрел еще… да, этот не созрел для моей великой трапезы! – прорычало существо.

Рехи был готов к стремительному прыжку. Он нащупывал линии, но под пальцами уныло рассыпалась пустота прогорклого воздуха. Существо не обращало на него внимания и продолжало выгрызать дыру в груди и вздутом животе лежалого мертвеца, который некогда был красивой девушкой. Рехи отчаяннее затряс руками, пытаясь сосредоточиться.

Определенно, эта тварь напитывалась силами перед атакой. Еще стало ясно, из-за чего в зале оказалось столь темно: вокруг монстра закрутилась тугая воронка из непроницаемо-черных линий. Это он источал тьму. С каждым съеденным куском ядовитого мяса он избавлялся от очередной язвы, спина его распрямлялась, мышцы вспухали и бугрились, как у сильного воина. Он менялся, его вид делался все более угрожающим. Рехи чувствовал, что не пробьется сквозь клубок.

И разумная часть его души подсказывала, что лучше всего бежать прочь. Но ведь он пообещал себе превратить Бастион в Город Рехи и воцариться самому над людьми и эльфами. Король королей. Дело оставалось за малым: уничтожить омерзительного трупоеда. За малым, да что-то не выходило!

Пока Рехи раздумывал, борясь с растерянностью, тварь повернулась и обратила к нему окровавленную морду, застывшую в диком оскале. Челюсти у него открывались в три стороны: верхние расходились двумя крупными жвалами, нижняя отпадала чуть не до груди. И все их ноздреватое зловонное пространство усеивали крупные и мелкие клыки, похожие на острые крючья. Тварь не имела ничего общего ни с эльфами, ни с полукровками, ни с людьми. Даже самые уродливые ящеры по сравнению с ней выглядели красиво и ладно. У этого же создания не оставалось ничего симметричного: один его глаз стремился на лоб, другой сползал к подбородку, оба безумно вращались, горя жаждой крови. Когтистые руки протянулись навстречу Рехи.

– Кто здесь? Значит, сам пришел! Ха! – прорычала тварь. И Рехи узнал насмешливый голос.

– Саат?! – воскликнул он, совершенно обескураженный. Монстр гулко зарычал, рассмеявшись. И с той же минуты омерзительные черты подернулись волной изменений, челюсти собрались в хитро изогнутые губы, глаза заняли положенные места.

– Поздравляю, Страж. Ты меня нашел, – сладко пропел привычным тоном Верховный жрец Саат, театрально похлопывая в ладоши, с которых сочилась кровь.

«Так вот оно что… Вот оно… Вот оно что», – думал Рехи. Немало странностей он навидался, но эта была самой отвратительной из темных тайн его мира.

– Да ты и не прятался, – храбрясь изо всех сил, ответил он. Линии! Где же эти проклятые линии? Почему не подчинялись здесь? Отвага и решимость рассыпались золой с каждой новой безуспешной попыткой обуздать их.

– Не прятался? О, ошибаешься! – проговорил Саат. – Ты видел лишь часть меня, лишь удобно созданный образ. Но знаешь ли ты, кто я на самом деле?

– А мне плевать! Плевать мне, почему ты прятался за этими дверьми!

– Ты видел. Признайся, ты все видел.

– Да уж, твою настоящую рожу сложно было сейчас не заметить! Что, испортил я тебе аппетит?

Саат лишь ехидно рассмеялся, но все так же сладко, точно на очередной красивой церемонии. Красивой… Нет, это слово не подходило Бастиону. Прав оказался Ларт, который вырос в стенах этого средоточия всех пороков, воплощения самых мерзких граней почерневших душ. Удивительно, что в свое правление король полукровок не до конца превратился в подобие Саата.

«А какой Бастион я хотел увидеть? – с горечью и разочарованием думал Рехи. – Какой город мог уцелеть возле Разрушенной Цитадели Двенадцатого Проклятого?»

– Ты пожираешь себе подобных? – бросил с вызовом Рехи. Ответ лежал на алеющем во мраке жертвенном камне. Но Саат счел важным разъяснить:

– Себе подобных? Нет. Эльфы пьют людей, потому что вы считаете себя выше их. Всегда считали, исторически. Полукровки пожирают плоть, потому что считают себя выше и людей, и эльфов. А я – выше всех! Я ваш бог! Бог пожирает того, кого захочет!

– Нет… Нет! – простонал Рехи, отступая на несколько шагов. Спокойный голос Саата вибрировал, отражаясь от стен сотнями вздохов, гул которых поднялся вслед за его словами.

– Да. Это ради их блага, – ответил убежденно Саат. – Видишь ли. Черным линиям нужна подпитка.

– Но ведь ты… Ты!!!

Рехи больше не думал, он кинулся вперед на врага, вооруженный лишь клыками и природной ловкостью. Клубок безумных чувств воплотился в дикую ярость. Так же он атаковал ящера после урагана. Так же подрубал ноги громиле на камнеметном орудии, когда несся на Ветре в пылу битвы. Так же останавливал стрелы и сокрушал врагов. Он привык сражаться с теми, кто во много раз превосходил его по силе. Сражаться и побеждать.

Саат не заслуживал пощады. Рехи слепо верил, что в последний момент ему на выручку вновь придет навык управления линиями. Всегда получалось, в самый последний миг. Но Саат стоял, сытый и умиротворенный, безмятежное торжествующее чудовище, которое прекрасно знает каждый шаг ничтожного противника.

Рехи столкнулся с незримой преградой. Она подкинула его вверх, а потом с силой отшвырнула и ударила спиной о стену. Сквозь позвоночник прошел заряд острой боли, выбив из горла сдавленный стон. Помятые легкие превратили его в жалкий писк, насмешку над яростным боевым кличем, который сопровождал короткий бросок.

– Надо бы приклеить тебя, а потом съесть, как я делал это со всеми твоими предшественниками.

«Ничего, ничего… Давай, Саат, оставайся тут, со мной. Лойэ просила прикрывать отход. Она знала, что я соглашусь. Она знала, что я не выберусь из Бастиона. Лойэ, как же ты хитра! Ничего. Ради Натта будь еще хитрее! Перехитри всех стражников, пока главный монстр доламывает меня!» – заклинал Рехи, медленно приходя в себя. Он ожидал долгих изощренных пыток, предполагал, что Саат пришпилит его к стене и примется истязать черными линиями. Но магические веревки внезапно отпустили, и Рехи упал на четвереньки.

– Правильно, раб, кидайся мне в ноги! – глумливо одобрил Саат и ощутимо пнул под дых. Рехи же почуял свободу и забыл о боли. Он взвился стремительно, как вспышка молнии, метя в глаза, нацеливая острые зубы в шею. Еще чуть-чуть! Последний рывок, как обычно! Всегда срабатывало – на грани поражения, за гранью усталости.

Враг был совсем рядом, в паре шагов, но точно растворялся и ускользал едким дымом. Рехи кинулся на него еще раз, решив, что линии – черные или белые – уж наверняка помогут ему в этот раз, потому что он дошел до самого предельного предела. Дальше просто некуда! Ужас и ярость смешивались в нем безумным исступлением. Он хватался за воздух и думал, что хлещет Саата черными линиями, как кожаным ремнем с тяжелой пряжкой, сбивает с него образ благостности, обнажая жвала чудища.

Картинки мелькали и растворялись в ярчайшей темноте. Гнев доводил до слепоты, Рехи не желал признавать, что столкнулся с более сильным противником. Его пожрал голод славы, он уже привык, что в Бастионе все ему поклоняются, все изумляются его силе. Он потерял осторожность, а потому при очередном неловком выпаде Саат подкинул его, заставив врезаться в кованые двери и улететь за порог. Прикованные к драконам девы безучастно кривили застывшие плаксивые лица. Фальшивая печаль героинь старых сказок превратилась в насмешку, когда Рехи неловко завис над пропастью, цепляясь одной рукой за выщербленный карниз ступени. Под ним зиял разлом в несколько обрушенных этажей, который заканчивался острыми пиками нагроможденных плит и вывороченных балок.

– Страж! – взвизгнула телохранительница по ту сторону пропасти. Ведала ли она о том, что творилось в секте, которой служила? Лойэ вот не знала поначалу, тоже продав свой навык владения клинком. Ей повезло вовремя прозреть. И Рехи поначалу не догадывался, а теперь висел над разверзшейся пустотой, цепляясь не за узкий карниз, а за слабую надежду: Лойэ уже увела за стены отряд прозревших, прочь из Бастиона.

– Уходи, – негромко приказал телохранительнице вышедший из темной залы Саат. Он уже успел облачиться в привычные одежды или же накинул на себя очередную иллюзию. Сумеречный ведь тоже умел, они легко играли с линиями мира. Рехи же работа с ними всегда давалась небывалым трудом. Трудом… Зависнув на краю гибели, он впервые задумался о неестественности той силы, которую обрел в Бастионе. Раньше ему не удавалось сдвигать камни и рушить башни только ради яркого зрелища.

– Я же! Я же управлял черными линиями! – прошептал растерянно Рехи.

Саат наклонился к нему и одним движением поднял, даже не коснувшись. Теперь поверженный пустынный эльф безвольно висел над провалом.

– Уверен? Уверен, что управлял ты? – насмехался над ним Саат, покручивая меж пальцев с десяток непроницаемо черных линий разной толщины.

– Да! Я подхватил каменную плиту… и вообще… – неуверенно пробормотал Рехи. Любое неосторожное слово сулило ему немедленную гибель. Или нет… Если Саат сам умел колдовать, зачем выслеживал в горах какого-то бродягу? Рехи терялся в предположениях.

– Это демонстрация, тупая ты тварь! – недовольно рыкнул Саат, щелкнув появившимися на мгновение жвалами. – Я позволял тебе управлять. Ты – моя игрушка на ниточках.

– Но я же Страж! – запротестовал Рехи, дернувшись всем телом. Черные линии стягивали его по рукам и ногам, как обычные путы. Они же легко перенесли по воздуху и кинули к ногам Саата, заставляя согнуться в поклоне. Рехи боролся изо всех сил, чтобы не поддаваться. Но тело не принадлежало ему, он и впрямь превратился в марионетку.

– Ты не Страж! Ты безмозглый пустынный эльф!

«Права была Лойэ. Во всем права. Я олух, который не подумал, с чего сила так возросла. Почему я управляю черными линиями. А Эльф и Митрий тоже хороши, выстроили удобную теорию. Эльф! Где вас ящеры носят?! Почему я опять один?!» – мысленно звал Рехи. Он давно не испытывал такого ужаса всепоглощающей беспомощности, пожалуй, с того дня, как в детстве его засыпал песок. Но сквозь сыпучий хаос удалось прокопаться вертким сцинком, а черные линии держали слишком крепко – ни вздохнуть, ни закричать. Они опоясывали и стягивали грудь, отчего перед глазами поплыла багряная мгла.

Саат взмахнул рукой, и Рехи унесся на другую сторону провалившегося коридора. Сам жрец непринужденно полетел в коконе склизких веревок. Рехи видел их отчетливо, но дотянуться не мог, теперь они жгли его, как прежде. Даже хуже. А изнутри давило омерзение к самому себе, к этой глупой жажде минутной славы. Он ведь прошел и песок, и огонь, и воду. Отчего же испытание обожанием толпы сломало его, перебило хребет и сшибло в пропасть? Ответ терялся в разбитой при очередном ударе голове.

Рехи очнулся у дальней стены коридора в окружении стражников с одинаковыми ухмылками. Теперь он понял: воины все как один напоминали Саата.

– Ничтожество. Глупое ничтожество, – говорили они его голосом, повторяя единым хором: – Поверил, что избранный. Что мы дали тебе свободу. Думал, только ты один умеешь управлять линиями?

Рехи молчал, он уже не чувствовал ничего, он снова завис по воле Саата над полом и тихо сплевывал кровь, которая сочилась с разбитых губ и текла из носа. Он проиграл, снова проиграл. На этот раз от глупой самонадеянности. И с чего вдруг пошел искать Саата? С чего захотел власти? Никогда ведь не желал править. Или желал? Когда собрал отряд молодых эльфов, когда неволил Ларта. Мелочно, ничтожно, племенной царек-рабовладелец, на большее-то ума не хватало.

– Ничтожество! Ничтожество! – приговаривал Саат, таща за собой Рехи и периодически ударяя наотмашь по лицу. Несмотря на собственный приказ, верховный жрец пригнал безвольную тушку Рехи не в тронный зал, а прямо на городскую стену и заставил встать, выкручивая руки за спину.

Рехи глухо застонал и промычал что-то неразборчивое сквозь распухшие губы. После кромешного мрака среди мертвецов образ пустоши вырисовался нечеткими контурами. Облитая тусклым красным свечением, она озарялась огненными всполохами очередного далекого извержения. Скоро от него обещала прийти волна, но Рехи уже не успел бы подхватить обломки башен и домов. Саат не позволил бы, он достаточно наигрался в демонстрацию силы. А сколько подданных сгниет под завалами – неважно. Безразлично для того, кто питается чужой смертью.

«Что ты за тварь? Что за тварь такая?» – бессильно думал Рехи, извиваясь разрубленным червяком.

– Ну что, смотри! Смотри! Это все мой мир! Мой! – торжествующе шипел на ухо Саат.

«Лойэ!» – вздрогнул Рехи, когда привыкшие к тусклому свету зрачки различили тонкую черную линию, выделявшуюся на горизонте облачком пыли. Там шел отряд, вырисовывались тени животных и фигурки людей, волнующиеся и нечеткие, как в воздухе над костром. В этом движущемся искажении линий, напоминавшем мираж, Рехи уловил ярко-белую копну. Лойэ, наверняка его Лойэ! Он слишком хотел в это верить, чтобы вновь обмануться.

– Ты-то бог. Но, похоже, я один умею исцелять, – нагло осклабился Рехи, наконец догадавшись, почему остался жив. Но слова теряли смысл, он был обречен. Только ни о чем не жалел. Ничего не требовал от судьбы и неведомых высших сил: он выполнил свое обещание, прикрыл отряд. Ради этого не жалко умереть. Рехи волей-неволей отвлекал монстра. Пока Саат рычал и клацал жвалами, Лойэ и Санара наверняка вывели всех, кого смогли. А его не дождались, за ним не пришли, потому что не знали, где искать. Рехи нарисовал себе утешительную картину, объяснил все, даже если половину выдумал. Но он живо верил, почти чувствовал на расстоянии, как бьются сердца возлюбленной и сына. К ним тянулись сияющие светлые линии – этого достаточно.

– Да, верно, – сквозь зубы недовольно прошипел Саат. – Поэтому ты все еще жив. В древних писаниях четко сказано, что Страж обязан обладать даром исцеления. Но у меня его нет. Поэтому для Двенадцатого и для толпы я просто Верховный жрец. Они тупы, они не понимают! Никому не нужно исцеление, если обладаешь силой разрушения! – вновь клацнули жвала, растянулись в вежливую улыбку. – Отныне запомни: только я диктую, кого ты исцеляешь.

– Почему ты раньше не показывал свою силу? – спросил Рехи.

– Хотел проверить тебя. Видишь? – Саат вновь кивнул на пустошь. – Заговорщики убрались из моего Бастиона. Они не внимали мне, не хотели соединиться со мной. Пусть уходят. На верную смерть. Прекрасно. Я выпустил их, чтобы каждый встречный считал их безумцами, отвергшими великую милость! Их проклятая плоть неверующих не годилась для подпитки их божества!

Рехи обмяк, плечи его опустились, угасали последние искры сопротивления. Он верил, что отвлек верховного жреца, что все-таки совершил подвиг. Видимо, стремление к героизму такой же порок, как жажда славы, и так же бессмысленно, как глупое представление перед обезумевшей толпой. Если бы по-настоящему желал остаться с Лойэ, пошел бы к акведуку.

Рехи встрепенулся и помотал головой. Нет, не пошел бы: тогда их общий враг не выпустил бы из Бастиона отряд, перебив всех на выходе. Нет, путь к Лойэ отрезал этот монстр. Бастион опять отнял у Рехи возлюбленную, и вместо воссоединения они скитались по пустошам друг за другом, будто играя в догонялки. В этот раз вмешался даже не Двенадцатый. А кто-то… Кто-то еще. Кто-то другой. Рехи терялся в смутных догадках:

– Саат. Да ты ведь… тоже Страж Мира? Предыдущий!

– Не я, а мой отец. Вкитор. Предыдущий Страж, но он передал всю силу мне. Страж темных линий, Страж нового мира. Истинный Страж! А ты, жалкое подобие без знаний, оставайся там, где сидел. Если будешь хорошо себя вести, останешься в роскоши и довольстве.

– Проклятье! – прохрипел Рехи, добавив еще несколько срамных выражений в адрес жрецов и их прогнившего мира. Среди разрухи и всеобщей боли монстр возомнил себя королем королей.

– Увести его!

Черные линии отпустили, а в белые вцепиться не хватало сил. Рехи обступили ряды одинаковых стражников. Неожиданно один из них вздрогнул и растерянно спросил:

– Что происходит? Что мы здесь делаем? Эй! Ответит мне кто-нибудь!

На него воззрилось двенадцать синхронно повернувшихся людей. Одинаковые, как вылепленные из одной формы гипсовые барельефы. Людей, которых еще не приклеили к стенам, которых еще не пожрал Саат, чтобы убрать следы собственного разложения.

– Подойти ко мне, дитя, – добренько подозвал он.

– Не делай этого, – прохрипел избитый Рехи, с трудом разлепляя заплывающие синяками глаза.

– Страж? Почему вы здесь? Что с вами? – пролепетал испуганный мальчишка, роняя копье.

– Подойди! – прорычал Саат и обратился в монстра. Мальчишка-стражник закричал, но его виски уже опоясали раскрытые жвала. Кадык Саата задвигался, словно он жадно пил терпкое вино. Рехи сперва решил, что монстр откусит неугодному голову, но кровь не текла по острым клыкам.

«Точно. Ест мозг. Как и говорила Лойэ. Он ест их мозг!» – догадался Рехи, когда верховный жрец отпустил стражника:

– Так-то лучше, милое дитя.

Он сделал вид, будто благословляет его легким касанием ладони, хотя все присутствующие видели страшный обряд поедания и лишь ухмылялись вместе с лидером, когда несчастный мальчишка пополнил мрачные ряды одинаковых масок. Рехи всматривался в колыхание склизких веревок, замечая, как над головами каждого из этих одеревеневших существ черные линии сплели косматое гнездо. Именно они теперь заменяли адептам разум. От них тянулись тонкие ниточки к Саату, множество коротких и длинных поводков. Рехи увидел их с высоты крепостной стены, и его вновь объяла паника: весь Бастион оплетали эти путы, которые жадно наматывал на пальцы верховный жрец.

– Люди – жалкие твари, которые хотят быть рабами. А главный их враг – разум. Из-за него начинаются войны, из-за него рушатся империи. Свобода воли – их проклятье, – провозгласил Саат, пока Рехи тащили вниз.

«Проклятье… Так попасться… Меня уже никто не вытащит. Значит, теперь незнакомцы. Я ведь не пришел в условленный час. Лойэ, прости. Прости меня! Надеюсь, ты не думаешь, что я вновь бросил тебя»! – твердил он, заклиная, чтобы сияющие светлые линии не порвались, не схлестнулись с темными. Но глаза затопляло неиссякаемое зарево Разрушенной Цитадели, и в ушах свистел не то ветер, не то издевательский смех Двенадцатого Проклятого.

Часть V

Выбор

Голод незнания

Верховный жрец Саат поглощал мозги людей. В головах у доверчивых глупцов оставались только черные линии. Поэтому толпы безумствовали от обожания, поэтому стражники не ждали приказов. Он стал их коллективным разумом, как король насекомых.

Рехи обдумывал это долгими часами в одиночестве заточения. После случившегося он не спал двое суток, сидел на каменном алтаре в тронном зале, раскачиваясь из стороны в сторону. Увиденное не желало укладываться в голове. Хотя у Ларта он сам не без радости участвовал в пиршествах людоедов, но здесь… Здесь все пропитала слишком забористая ложь, в которую верил и сам правитель этого безумия.

«Ему нужны не просто люди, не просто мертвяки. Трупов на пустошах достаточно – ешь, сколько влезет. Нет, сначала ему надо выпить мозг, заменить его черными линиями, потом «замариновать» на стене в подвале. И только после этого пожрать. Гурман, к ящерам трехногим», – думал Рехи. Как ни странно, мысли выскакивали отчетливыми щелчками вместе с пробегавшими волнами дрожи.

Он не считал себя ни трусом, ни храбрецом, но признавал, что никогда в жизни не испытывал подобного ужаса. Стоило ему прикрыть глаза, являлся образ монстра с шевелящимися щупальцами и ртами-жвалами по бокам. К горлу подкатывала тошнота.

Саат бродил где-то рядом с тронным залом, чистый и красивый, но Рехи уже видел его истинный образ. Запах тлена и яда разложения пропитал каждый угол замка, от него свербело в носу и царапало в горле.

Но хуже всего стегали бессилие и понимание чудовищного самообмана. Глупец! Глупец, который польстился на славу. Рехи казалось, что он бежал по ровному утоптанному песку, наслаждаясь быстрым движением. Но кто-то подло закопал на тропе острый камень, ранящий ступню. Доверчивый бегун споткнулся и с криками полетел под откос, в пропасть. Так он себя чувствовал – бесконечно падал, не замечая дна.

Внизу постоянно пели жрецы, их одинаковые голоса пожирали тишину, как их властитель трупы – с дробным хрустом, стройно, но без рвенья. И в этих молитвах не было жизни, не теплилось искры души в обращениях к нарисованным на стенах семарглам. Сожженные крылья позабыли далекий полет. И если в ком-то бился огонь свободной воли, то лишь до страшного обряда поедания.

– Пойдемте, Страж, – кивал Рехи Вкитор, провожая «символ культа» на очередную бессмысленную церемонию. Он говорил, и в его тоне не было насмешливости сына. Рехи принюхивался к кислому стариковскому поту, но не замечал в нем отпечатка мертвечины. Отчего же? Старик наверняка таил секрет. Какой-то очень старый и омерзительный, раз однажды породил монстра.

«Это все из-за черных линий? А если Страж на самом деле обречен создавать только чудищ?» – пугался Рехи, вспоминая Натта. Несколько раз подумалось, что это вовсе и не его малыш, если он соткан из чистых линий. Но Рехи прогнал такие домыслы, чтобы не искушать себя, свою веру в честность Лойэ.

Но почему она оставила здесь? Возможно, отряд бросил его, посчитав мертвым. Жестокие времена требовали тяжелых решений. Рехи и сам поступил бы так ради выживания группы. Хотя Лойэ или Ларта он бы ни за что не бросил. Но они, возможно, оба считали его мертвым.

«А какой я? Каким меня сделает Саат? Если я не выберусь… Выберусь… Надо не сидеть, надо двигаться! Как-то, куда-то… акведук! Я пойду к старому акведуку!» – уговаривал себя Рехи, но его прибивал к полу липкий страх.

Стены будто отрастили уши. Саат знал каждый шаг своего пленника. Он видел все в Бастионе глазами безмозглых кукол в мясной оболочке. Рехи закрывал лицо руками, чтобы не видеть, не смотреть, не чувствовать. Лихорадило, пробегали волны озноба без ощущения боли. Отек постепенно сходил с разбитого лица, дыхание больше не срывалось хрипами, спина не ныла. Но он рассыпался, как разбитая статуя, раздавленный осознанием собственной ничтожности. Слишком живой, чтобы умереть, но слишком мертвый, чтобы полноценно жить. Он впал в состояние безразличия загнанного животного, когда сама погоня утомила настолько, что острые зубы преследователя не выглядят столь жутким исходом, как в начале гонки.

Рехи признал: он проиграл Двенадцатому и его прислужникам. Черные линии искаженного мира никогда по-настоящему не слушались. Белые он больше не видел. И просто тихонечко истлевал в череде монотонно тянущихся дней неопределенности. Где-то на пустошах скитались те, кем он дорожил. Но он не знал, жив ли еще хоть кто-то из них. И долгими ночами – даже в объятьях телохранительницы – Рехи ощущал себя покинутым и ненужным. Слабо теплилась надежда, что Натт не повторит судьбу непутевого отца. Но даже если малыш выжил, даже если их с Лойэ сын имел шанс вырасти сильным воином, мир вокруг все равно исчезал, рассыпался. Умирал по милости безумного бога, которого не сумел остановить глупый выскочка – ложный Страж.

– Пойдемте, пойдемте, Страж, – сладко пел Вкитор. И Рехи шел, передвигал ноги под балахоном, тупо уставившись перед собой. Саат больше не требовал от него чудес. Ручной «символ» показал достаточно фокусов с исцелением, чтобы к Бастиону хлынули новые толпы наивных беженцев.

– Скоро на пустошах останутся только еретики, которые не заслуживают милости Саата, – кивал Вкитор после каждого открытия тяжелых кованых ворот. Рехи не желал спрашивать, знает ли старик, чем кормится верховный жрец и каков его истинный облик. Информация важна только тем, кто может что-то изменить. Вкитор наверняка все знал, если не хуже – управлял своим монстром. Поэтому Рехи молчал. Молчал и потому, что никто из безвольных оболочек не заслуживал, чтобы обращаться к ним. Они давно умерли, разум их безвозвратно угас.

Призраки – вот о чем предупреждала Лойэ, вот как воплотился ее кошмар. Рехи постепенно учился отличать кукол Саата от настоящих, «мыслящих созданий». В тронном зале с каждым разом таких появлялось все меньше. Ведь Саат ел мозги прямо во время церемоний. Рехи наблюдал за ним, по-прежнему сидя на троне. Но место королей превратилось для него в пыточное кресло. Особенно когда он впервые увидел, как перед всей толпой появился омерзительный монстр, протянувший жвала к голове очередного просителя с ласковыми словами:

– Присоединяйся к нам, брат.

Жвала сомкнулись, и армию культа пополнила очередная оболочка. Рехи с ужасом взирал на благоговейно замершую толпу, которая наслаждалась сладкой иллюзией, лживо сотканной из воспоминаний прошлых эпох.

Тогда лиловый жрец и правда благословлял на битву военачальников и утешал скорбящих. Рехи видел это урывками в снах. Еще когда город не взяли в кольцо осады, лиловый жрец с печальной тревогой говорил слова молитв. Саат в точности повторял, а его настоящие действия видел только Рехи. Черные линии ему не подчинялись, зато не наводили морок. Но от бессилия делалось еще хуже. Рехи отводил взгляд и сдавливал подлокотники, ожесточенно думая: «Напасть бы. Сожрать его. Но я уже пытался. Пытался и проиграл».

Саат действовал прилюдно и безнаказанно. Только на одной церемонии через несколько дней или недель почти произошла катастрофа: кто-то из собравшихся прорвался взором сквозь иллюзии черных линий. Толпа просителей радостно замирала, наивно полагая, что вступление в члены культа – это лучшая доля для выбранного Саатом счастливчика. Кто-то открыто завидовал, кто-то просил принять их сыновей и дочерей. Рехи старался не вслушиваться, он видел, как несчастные глупцы ведут на убой собственных детей. Видел и ужасался, что Лойэ могла бы так же отдать их Натта. Если бы не Санара. Если бы не… полукровки. Рехи встрепенулся, когда негромкий шепот завороженной толпы прорезал обескураженный вопль:

– Эй, люди, эльфы! Вы не видите, что творится? Не видите, что он делает? Люди! Эльфы! Посмотрите! Вы… Вы не видите?!

Саат изменился в лице, убрав жвала от головы очередной жертвы, но толпа не заметила его страшный облик. Случайный крик не вытащил их из обволакивающей лжи.

– Нечестивец! – прошипел Саат, выходя вперед и указывая на несчастного: – Полукровка! Людоед! Убить его!

Толпа разом обернулась, и против нее остался один-единственный прижатый к стене парнишка. Между ним и Рехи пролегло целое море людского негодования, разлитое кровожадным монстром, который все не унимался:

– Разве вы не видите? Смотрите на меня! С нами Страж! Он исцеляет, он спасает!

– Я… Я не…

– Молчать! – и Рехи опутали черные линии, усаживая на трон и запечатывая рот. Но никто, разумеется, не заметил пленения Стража.

Черные линии вздыбились над толпой, как огромная шапка извержения над кратером огненной горы. Гнев обрушился жалящей лавой на случайного парня-полукровку, посмевшего увидеть правду. Эльфы и люди, повалив на землю, топтали и раздирали его, впивались зубами, царапали ногтями, кололи кинжалами. И каждый верил, что творит благое дело.

– Видишь, – глумливо ухмыльнулся Саат, обращаясь к Рехи. – Им не нужна свобода воли. Им нужен приказ. Ты видишь, отродье? Они все в моей власти. Неважно, проведен над ними ритуал или нет.

Рехи попытался промычать что-то в ответ, но черные линии глубже впились в края губ, как удила в пасть ящера. Ужас объял его, но не от боли, не от крови на щеках. А от обиды на всех, от ничтожности этого мира доверчивых, доведенных до отчаяния скитальцев.

«Ларт оказался хитрее, он сбежал, когда еще было возможно», – подумал Рехи, с болью вспоминая все рассказы друга о его годах в Бастионе и последующем рабстве у эльфоедов. Он пережил многое, но так и не узнал самую темную тайну вечного града. Зато правильно опасался этого рассадника безумия, правильно не желал вести туда. Лучше бы уж упрямый друг дотащил пинками и угрозами до Забытой Цитадели. Там бы Сумеречный и Митрий поговорили с Двенадцатым, точнее, набили бы ему морду. Но изменился бы сразу их мир? Спаслись бы тогда Лойэ с отрядом? Рухнул бы Бастион, погребя под вековыми плитами Саата и весь его культ? Почему-то в такой исход не верилось. Не делается все так просто. И все же Рехи, слабо брыкаясь в путах на троне, вспомнил, кого еще стоило звать.

Как только Вкитор и Саат оставили в покое, он обратился к одной из сгоревших картин на облупленной штукатурке:

– Митрий! Митрий! Ты знал, что здесь еще один «Страж»?

Нарисованный семаргл молчал, хотя очень напоминал Митрия. Стены взирали на Рехи сожженными фресками.

– Он не Страж. Я не создавал его!

Растерянный голос шел из-за спины. Семаргл появился незаметно, без сияющего ореола и прекрасных речей о мире и справедливости. Больше он ни к чему не призывал, только хмурился, накидывая на лицо капюшон сизого одеяния. На лице его лежала глубокая тень. В сложенных крыльях прибавилось черных перьев. Борьба без сражений изматывала их всех, если даже вестники надежды постепенно впадали в отчаяние.

– И кто? Что это за тварь? – неуверенно спросил Рехи. Он почти не ожидал понятных объяснений. Но Митрий удивил краткостью:

– Его создал Двенадцатый. Сам, это его «эксперимент». Секта – это его поле для эксперимента.

– Ты знал об этом? – спросил Рехи, силясь понять значение мрачных слов. Слово «поле» предстало как заваленное трупами ущелье – поле брани. А эксперимент прочно связался в простецком сознании пустынного эльфа с Кругом Тринадцати Проклятых и семарглами – со всем, что разрушило его мир. Кровавое поле для темных дел разрушителей миров – вполне подходящее определение Бастиона.

– Не знал, – виновато проскрипел Митрий. – Двенадцатый тщательно скрыл.

– Не знал… Не знал? Впервые ты что-то не знаешь, – удивился Рехи и отвернулся. – Ты бесполезен.

Великое добро чего-то не ведало. Великое добро впадало в отчаяние. Все изначально шло не по плану.

– Дай мне подумать, – вздрогнул Митрий, зашелестев крылами. Рехи обернулся, сжимая кулаки и скаля зубы. Задыхаясь, он воскликнул:

– Ты бесполезен! Только эпрс… экгс… эксперименты умеешь делать! А как после них дальше жить, не думаешь.

Громкое обвинение споткнулось о чуждое слово и прозвучало по-детски, смешно. Но Митрий стоял, понуро склонив голову. Из-под капюшона мерцали янтарем потемневшие от скорби глаза. Теперь он не требовал самопожертвования от неразумного Стража Мира. Верховный семаргл неловко оправдывался перед пустынным эльфом:

– Рехи! Я уже сотни раз обвинил себя за то, что сделал. Потом меня обвинили еще по сотне раз мои несчастные творения. Еще две тысячи лет назад. Теперь обвиняешь ты.

Повисла тишина, скрипящая на крыльях, как заостренный кончик пера на свежем пергаменте. Светотень записывала обвинения, судьей же оказался кровопийца-эльф. Но он стоял и молча слушал, прожигая собеседника горьким взглядом. Митрий надвинул на пепельные брови капюшон и продолжил, давясь неловким вздохом:

– Да, я не имел права на такой эксперимент. Но когда в мой мир пришло великое Зло, я настолько устал ждать милости Бога, что сам решил стать богом. И создать еще несколько божеств, серафимов. Стражей. Ради появления хоть какой-то надежды на спасение.

– Чем все закончилось, мы уже знаем, – с беспощадным спокойствием отчеканил Рехи. – Погибает не только твой мир, но и мой. И сколько там еще?

Он указал на трещину в куполе, сквозь которую виднелся черный небосвод. А за ним неслись в пустоте безвестных звезд другие пределы. Страдали и умирали другие неведомые существа.

– Сколько-то по нашей вине, сколько-то по своей, – отозвался Митрий, тоже устремив взгляд наверх, в пустоту, тоже узрев что-то за завесой тяжелых туч.

– Неважно, – оборвал пространный бред Рехи и ожесточенным шепотом потребовал: – Сделай что-нибудь! Сделай сейчас, а не сожалей о прошлом. Погибшим ты никому не сдался. Закон пустоши! Отчаявшийся умирает первым.

– А ты-то сам? Не в отчаянии? – неуместно съязвил Митрий, впервые оскалив зубы в небрежной гримасе побежденного.

– Где мне еще быть… как мне еще быть… – пробормотал Рехи едва слышно, но бросил сухо в ответ: – Здесь недостаточно моей силы.

Митрий огляделся. Наверное, тоже прислушивался к кривотолкам черных линий. К их шепоту, отраженному в головах каждого из ложно посвященных.

– Я вижу, – поморщился он. – Жди.

– И все? И это все?!

– Жди. Пока ничем не могу помочь.

Так всегда отвечал верховный семаргл, поклявшийся защищать все миры от зла. Просто жди – и все, даже без призывов к надежде. Надежда – ложь, ловушка для умов. От глупости таких противоречий накатывал беззвучный дикий смех. Рехи содрогался и корчился, как во сне, когда смотрел кошмары прошлого. Там тени рухнувших времен цеплялись за чужую память в надежде не истлеть в забвенье. А здесь «великое Добро» угрюмо морщилось, неся не светлую надежду, а мелкое разочарование.

– Ну-ну, иди же, «добрый бог». Иди и смотри, что за Стражей ты создал. Чудовищ! Которые создают новых чудовищ. И кто ты сам после этого, не думал?

Рехи бросал угрозы пустоте, семаргл уже растворился, незаметно, как дым от костра. И его слова повисли в зале-тюрьме неловким обещанием без сроков исполненья.

Рехи сел на алтарь, который больше не покрывала шкура. Тощие ляжки под стертым балахоном холодил шершавый камень. Саат с некоторых пор не играл с пленником в великую милость. Одежда – рубище, постель – жесткий стесанный гранит. А если уж от холода загнется, так легко объявить, что умер Страж во имя божества и ради мира. Так легко соврать тем, кто уже не мыслит сам, а только внимает голосу, обладатель которого жадно сжимает нити.

«Вечно кто-то создает богов, которые вовсе не боги, – думал Рехи, плотнее вцепляясь в край алтаря. – То обзывает ими людей, то идолов. Моим богом был голод, очень простой господин. Но теперь все усложнилось. И я не знаю, во что верить, чего ждать, как ждать! И как действовать… Да, действовать, надо действовать!»

Ночь прошла в беспокойных метаньях по залу, в каждом шорохе мнилась угроза. Зыбкий сон не принес ни покоя, ни мгновений отдыха. А наутро дверь отворилась и через порог шагнула девушка-телохранитель. Та самая, «с огоньком». Та, которая бежала за ним по замку, когда он раскрыл страшный секрет Саата.

В последние дни она кое-как скрашивала ужасное одиночество почетного пленника. Но теперь, стоило ей войти, Рехи насторожился и присмотрелся: она изменилась. Ее движения отзывались чеканным однообразием, а в глазах потух неукротимый пламень. И хуже всего – исчезло лицо. Стерлось, пропало в зыбучих песках одинаковых рож сотен караульных, дозорных и челяди.

– Ох… нет же… нет! – выдохнул сдавленно Рехи. – За что тебя? За что…

Он обращался к себе – не к ней. Ведь он уже прекрасно знал, что общается отныне с очередным творением Саата. Ее не осталось, ее испили до дна.

– Страж, с кем вы только что говорили? – неестественным звенящим голосом спросила телохранительница. Вернее, ее оболочка.

– С самим собой. Нельзя уже? – буркнул Рехи, прикрывая лицо рукой. Перед ним застыл ходячий мертвец, очередная жертва промедления растерянного Митрия, стоящего у истоков всей этой гибельной неразберихи. За что? За что все? Верховный семаргл не отвечал.

Ведь был же мир как мир, где враждовали короли, сбрасывали с тронов братьев и сестер, чертили кровью подданных новые границы на старых картах. А потом на несколько тревожных лет застывал хрупкий покой – среди нарядов и услад вельмож, среди болезней и тяжелых повинностей крестьян. Но то был мир, а теперь осталась только смерть. И все ради общего блага. Ради спасения целого мира Рехи уже лишился Ларта, не знал о судьбе Лойэ и Натта, а теперь у него отняли и возможную союзницу. Саат действовал быстрее, чем думали Митрий с Сумеречным.

– Саат! За что ты ее? За что? – с укоризной обратился к верховному жрецу Рехи.

– Пришло ее время испить моей милости, – ответил устами телохранительцы Саат. – Чем раньше, тем лучше.

– Лучше? Лучше ей будет, когда ты ее к стене приклеишь, а потом сожрешь ее раздутый труп? – вскричал Рехи, но остался недвижим. Он все равно сражался бы с пустотой, с безвольным телом женщины, предупредительно выставившей меч. Саат же с упоением продолжал:

– Когда я всех поглощу, исполнится великий замысел Двенадцатого! Когда не останется ни одного безбожника, когда все сольются со мной! Это будет совершенный мир!

Он искренне верил в созданный им культ, в единение с божеством посредством поедания уверовавших в него. И оттого чудовище не находило в себе ни толики вины, ни капли сострадания. Верховный жрец творил великий замысел бытия, ведь так ему казалось, когда он вонзал клыки в очередное обиталище червей и разложения.

– Это будет пустой мир! – ответил Рехи, ударяя кулаком по каменной плите, сдирая истончившуюся кожу о сколотый завиток барельефа. Потекла кровь, засочилась по пыльной плите, затерялась во мху между камней на полу.

– Таков великий замысел начала и конца, – ответил Саат. – Иди в тронный зал. Тебя народ заждался. Она тебя проводит.

– Идемте, Страж, – ответила женщина уже своим голосом, поднимая его за локоть. От нее ничего не осталось, Рехи не хотел притрагиваться к ней. Любая близость с прошедшим ритуал сравнилась бы со страстью к трупу. Такое тоже случалось на пустошах, но Рехи питал отвращение к подобным утехам. Его всегда тянуло к живому теплу, хоть сладкой крови, хоть желающего наслаждения тела. Но в Бастионе все прогоркло и сгнило, еще три сотни лет назад великий город пал после ранения Стража.

– Если ты такой всемогущий, зачем нужен я? – прошептал Рехи, когда вновь увидел собравшийся в тронном зале народ: просители или оболочки, столпившиеся во имя культа, словно бы и дел других не было за пределами дворца – только приносить дары Саату, сдирая с себя последнее вместе с кожей.

– По легендам, Страж должен исцелять, – объяснил Саат, мерно шествуя к центру каменной трибуны. – Но что исцелять, когда сам мир просит его добить? Ты всего лишь приманка для тех, кто еще стремится к Бастиону, для тех, кто цепляется за ложное спасение. Я подарю им истинное. Истинное спасение во мне! Ты думаешь, я немилосерден? Это и есть проявление моей великой любви.

Он верил в самого себя, отдавшись навеки великому безумию страшного плана. Мир действительно корчился и смердел, как зараженный холерой больной, как восставший мертвец. Еще триста лет назад его прихлопнули крышкой черных туч, чтобы сварить уцелевших глупцов заживо в жерлах вулканов. Так старый адмирал повествовал о временах, когда разом взорвались все огненные горы и кратеры извергли великий огонь по милости Двенадцатого. Почему-то Рехи только теперь вспомнил старые сказки. Только теперь задумался о причинах. Митрий, очевидно, тоже. Раньше он списывал все на безумие собственного творения. Теперь же что-то не сходилось, возникали лишние фигуры на доске его выверенной игры. Фигура, пожирающая мозги…

В течение очередного «ритуала» Саат успел опутать черными линиями еще пять голов. Больше в зале никто не крикнул, что во главе культа монстр. Если кто и замечал морок, то молчал. Молчать о правде легче, чем умирать за нее.

– Ступай, Страж, – кивнул Саат, когда прием просителей был завершен.

– А кого и когда я буду исцелять? – встрепенулся Рехи, когда Вкитор и стражники готовы были вывести его из зала.

– Никого, – рассмеялся приторно Саат. – Ты разве не понял? Показал пару фокусов – и хватит. Маленькая Инде привлечет достаточно подвижников. Достаточно пищи!

Вместо сладкой маски точеного лица проступил жабий рот в окружении синюшных складок слезавшей с черепа кожи.

– Саат, сынок, лицо! – первым спохватился Вкитор. И тут же иллюзия восстановилась. Рехи рассматривал старика, пересчитывал черные линии, окутывавшие его. Странно. Вновь Бастион подкинул мрачную загадку. Вкитор мыслил самостоятельно и прекрасно видел, на что похож его сын. Каждый раз, когда маскировка давала сбой, старик с выражением неразгаданной вины отводил глаза. «Расспросить бы его, как они до такого дожили!» – отметил Рехи и задумался над последними словами Саата.

Бедняжку Инде и правда таскали как ручного зверька, показывая на каждой улице, даже снаряжали отряд в ближайшие поселения. Говорили, мол, истинный Страж явился, пора всем собраться вокруг него. Может, и явился. Может, и умел когда-то что-то… Но больше никакие линии не подчинялись, потому что Рехи не верил в свою силу. Ему теперь все казалось игрой Саата, даже его исцеления. Если не Саата, так Митрия. К тому же он не видел смысла исцелять приведенных на убой доверчивых трусов, верящих, что мифический Страж разом решит все их проблемы. Он бездействовал, сидя прикованным к трону.

Потом его выпроваживали обратно в зал и давали немного свежей крови. Он пил жадно, но очередного прислужника быстро уводили. Его намеренно держали впроголодь, чтобы не оставалось сил на побег. Но Рехи привык бороться и в состоянии большего истощения.

Ночью он все-таки подошел к двери и тихонько выскользнул в коридор. Стражница спала, ведь телам – даже без мозгов – требовался отдых. Рехи твердил себе: «Действовать! Надо действовать! Я не хочу быть приманкой! Действовать!»

Он сжимал кулаки, ощупью двигаясь по замку, осторожно переступая по каменным плитам, чтобы не нарушить неестественно спокойную тишину. Собственное дыхание представлялось слишком громким.

Тишина давила, расплескавшись по залам и коридорам, как жаркая лава. Духота мешалась с холодом, поднимавшимся из трещин между плитами. Пустынному эльфу повезло видеть ясно во мраке, иначе он бы уже несколько раз провалился в проломы разрушенного дворца. Он нашел знакомую нишу в стене, завешенную истлевшим гобеленом. Изображения на нем не различались в темноте…

Рехи вытянул руку и отодвинул завесу. Он помнил, как Санара дернула его в неизвестность отсыревших стен и как вывела из мрака на свет посреди темноты сырой пещеры – там сияли белые линии. Там ждали Лойэ и Натт. Родные. Милые его. Убежавшие, оторванные из-за его жажды славы.

«Меня вроде не видели, не видели!» – убеждал себя Рехи, но не верил себе. И правильно не верил: он шел к акведуку, но наткнулся на глухую стену. Подушечки пальцев онемели, когда наткнулись на острую преграду из камней, оплетенных сетью черных линий. Знакомое и злое колдовство. Он видел его сотни раз и управлял им сам, вернее, ему позволяли управлять.

– Проклятье!

Глаза защипало от слез обиды и бессилия. В горле застрял крик. Рехи ударил по плитам, перекрывшим последний путь к спасенью.

– Ну за что?! – скулил он, царапая и пиная завал на месте старого акведука. Он приникал лицом к камням и словно слышал голоса, идущие с другой стороны. И ужасался, что там, в пещере, замуровали людей сопротивления, но тут же одергивал себя, воскрешая в памяти картину, увиденную со стены. Лойэ и Санара вывели всех, наверняка вывели и спаслись. Хотя неусыпно охраняемую Инде им пришлось оставить, и его, Рехи, тоже принесли в жертву во имя спасения малознакомого ему отряда. Значит, так и предполагалось, значит, так нужно. Наверняка в сердце Лойэ тоже ныне тлела скорбь. Главное, чтоб это сердце билось.

– Зря стоишь. Там нет никого, – донесся из-за спины слащавый мерзкий голос.

– Я думал, ты сейчас поедаешь трупы. Или тешишься с очередным жрецом, – фыркнул Рехи. Любовницы Саата спустя несколько дней увеселений обычно попадали на стену в его страшной комнате.

– Решил посмотреть на свою великую глупость? Правда думал, что кто-то тебя отпустит? – торжествующе рассмеялся в ответ монстр.

– Не думал. Делал. Я вообще редко думаю, – соврал Рехи, пряча искаженное невыразимой горечью лицо. В последнее время он думал даже слишком часто. О многом, обо всем, по-новому, как раньше не умел.

– Глупый-глупый отряд глупцов, – рассмеялся Саат, но уголки его губ не приподнялись. Звенящий высокий звук шел как будто из колодца, подобно эху, из-за маски красивого лица.

– Почему ты все-таки отпустил их? – сдавленно поинтересовался Рехи, раз уж представился такой невеселый случай. Зря он надеялся на возможность сбежать, его вновь вели, делая вид, будто «символ» еще свободен. С ним зловеще играли, как с лучшей добычей.

– Они собрали всех, кто сомневался во мне, всех, кто не желал принять меня. Но… отпустил? – Саат вновь рассмеялся. – Нет-нет, я не отпускал. Я послал за ними отряд.

Рехи похолодел. В нем окончательно смерзлась и без того ледяная кровь, холод свернулся кольцом вокруг сердца. Замерло все, голос вырывался предсмертным хрипом, но Рехи все же спросил:

– И где же твои воины? Ну, те, которые вышли за отрядом…

Еще хватало силы залихватски дернуть плечами в небрежном жесте неповиновения. Еще разбитая улыбка бесстрашно искажала губы. Саат же свою потерял. Лицо его вытянулось, злобно щелкнули жвала. Но он немедленно заковал себя в броню невозмутимости, смахивая несуществующую пыль с плеча и пресно отвечая:

– На обратном пути столкнулись с ящерами. Досадная мелочь. Такая трата истинной пищи.

– И что с отрядом мятежников? – спросил упрямо Рехи, подаваясь вперед.

– Не надейся. Уничтожен, – отрезал Саат и, развернувшись, ушел. Он щелкнул пальцами, и явились солдаты с алебардами.

Под конвоем Рехи повели обратно и зашвырнули в зал. Он ударился спиной о каменный алтарь. Да так и остался сидеть.

«Не надейся!» – звенели оглушающие слова. Нет, он по-прежнему надеялся. Он знал, как сражается Лойэ, он верил, что Санара – не хуже. Возможно, это они, а не ящеры перебили отряд преследователей. Возможно, кто-то им помог. Оставалось даже не надеяться – слепо верить. И не словам Саата. Сотни раз враги шли на такие уловки, чтобы пробить броню хладнокровия сильнейших воинов. Неопровергнутая ложь частью сознания воспринимается как правда. Из-за этого Рехи трясся от ужаса. Он подтянул колени к груди, застыв на какое-то время, но вскоре вскинулся, выгнувшись, как вывернутое с корнями сухое дерево. Он звал последнего друга: «Эльф! Эльф, ящер ты трехногий! Это правда? Правда, что отряд уничтожен?»

Он верил, что ненадежный союзник ответит честно, потому что Эльф обычно не лгал. По крайней мере, не в таком деле.

«А сам ты как чувствуешь?» – тут же донесся эхом голос в голове.

Рехи замер, таращась на собственные растопыренные пальцы. Куда ж они тянулись? Как будто по-старому искали что-то. Зачем? Бессмысленно! Ведь великая сила оказалась фантомом, как боль в отрубленной конечности. Но Рехи по-прежнему обманывался или на самом деле улавливал отдаленное пение. В нем сливались голоса и тени. Люди строили хижины, разбивали шатры, Лойэ укачивала Натта. Так он придумывал в утешительной полудреме. Но если не придумывал, а устремлялся на далекие расстояния сквозь пустошь?

«Я чувствую белые линии!» – ответил неуверенно Рехи.

«Вот именно. А он их не чувствует. Не верь ему и по возможности ни о чем не говори. Мы тебя вытащим, – заверил Сумеречный. – Но для начала кое-что придется прояснить».

Он исчез, мимолетно рассыпались перья крыльев древнего ворона. Поплыли по воздуху в красном сумраке. Тьма с кровью сливались под гул барабанов минувших баталий. Призраки возрастом в три сотни лет вновь сгущались над Рехи, вновь вползали в сознание. Он спал на жестком камне и видел не сны, не смену бесцветных картинок. Ему явилась Цитадель. Буравили небо руины, разбросанные по высокой горе. Меж обломков пышных статуй выл ветер, обугленные деревья тянули черные пальцы к непроницаемым облакам. Чьи-то невесомые шаги поднимали ядовитую пыль.

«Разрушенная Цитадель. Так вот где мой враг, впервые вижу», – дивился Рехи.

Голод смерти отпечатком давней боли читался в каждой угрюмой линии. Вывороченные чугунные ограды поднимали вверх острые пики. Насаженные на них черепа раскачивались и светили зажженными алыми глазницами. И где-то танцевали хороводом конвульсий безголовые истлевшие тела, скелеты с обрывками плоти.

«Это еще не Цитадель. Предместья обители скорби. Гнездо из черных линий немного дальше. В предместьях мы блуждаем долго. Здесь и начался наш путь», – ответил Сумеречный Эльф, и Рехи понял, чьими глазами он видел сон про реальность.

«Здесь? Я думал, там, в пустыне. Когда Митрий возил тебя мордой по песку», – думал он.

«Нет. То случилось после первого боя с Двенадцатым. Тогда я нахлебался этой тьмы из черных линий. Ты видел, кем я стал тогда. Едва не стал, вернее», – замялся Сумеречный. Он последний не опустил руки, не признал бессилие и не отрекся. Голод предательств снедал Рехи даже сквозь сон. За время скитаний он научился доверять и теперь ждал поддержки. Наверное, зря.

– Пойдем, – кивал устало Митрий, взмахом крыла упокоив истерзанные трупы и погасив свеченье черепов. Черные перья посыпались следом за семарглом. Серое одеяние не отличалось от серого доспеха Эльфа. Как будто два усталых ворона созерцали, как губят великие знания бесчисленные миры и как боги сходят с ума. Реальность – отражение в глазу ворона, терзающего падаль. Мгновенья отмеряли осыпавшиеся перья или пепел.

Сумеречный и Митрий в торжественном молчании приблизились к каменному порталу с резными барельефами. Их пронизали корнями отравленного древа черные линии. Они сплелись с узором, искажая мотивы и сюжеты. Создавать свое не умели, только искривляли, как отражение в мутной реке.

За порталом копошилась тьма. Гнездо – как жерло вулкана, как клубок, как улей. И в самом его центре трепыхалось нечто алое, тот самый терзающий свет. Ядро красных сумерек, мрачная зарница.

«Я не думал, что Двенадцатый окуклился, как насекомое», – поразился Рехи.

«Окуклился. Не подходи. Тебе еще не время, – предостерег Эльф. – То, что здесь пока нет твоего тела, не значит, что Двенадцатый не доберется до твоей души. Во всех мирах нет места опаснее, чем это. Здесь дремлет равный нам по силе».

Рехи не чувствовал особенного давления или страха, он просто ждал. Происходящее напоминало сон сильнее, чем то, что творилось сотни лет назад. Да еще трупы снова встали в хоровод, измученно скуля. Возможно, это их танец заставлял трястись землю. Возможно, это они велели горам изрыгать огонь. В желтых костях Рехи внезапно различил знакомые черты. Безголовые остовы погибших эпох…

Он видел короля, и его ближайшую свиту, и Мирру средь них, и злого брата короля – где-то фрагменты мантии, где-то лоскут платья, где-то обломок меча. Возможно, лишь иллюзия, но все собрались в чудовищный хоровод после конца. Лишь лилового жреца меж ними не было.

«Для чего они здесь? Откуда?» – вопрошал немо Рехи, с содроганием замечая, как бойко и легко скелеты взмахивают ногами, выписывая кульбиты забытых движений.

«Не видите? Бал здесь. Зачем вы мешаете им танцевать?» – прорезал слух чей-то голос. От него воздух шел волнами, в нем разливался запах белесых горьких мхов и копоти пожарищ.

– Оставь их в покое! – велел Митрий, нервно расправляя крылья. И страшный бал вновь обрел иллюзию покоя. Распластанные на камнях останки замерли. А Рехи все глядел на них, страшась, что где-то так же могли лежать не дождавшиеся помощи Лойэ с Наттом. Нет, все иллюзия. Все ложь! Все сон! Сон обреченного мира, сожранного бессилием вечных лже-богов.

– Двенадцатый, не объяснишь, кто правит нынче в Бастионе? – спокойно обратился Митрий к кокону. Оттуда всколыхнулась черная линия, стремительно отделилась и дернулась острым мечом. Сумеречный тут же выхватил свой клинок и отразил атаку. От кокона взметнулся зловонный лепесток, приоткрывая того, кто сидел внутри. Лицо заволокла маска непроницаемой мглы. Она крутилась и сгущалась возле единственного обитателя Разрушенной Цитадели.

– Мое творение, – прохрипел Двенадцатый. Голос звучал обыкновенно, даже не так страшно вблизи, как тот, что раньше настигал в виденьях. Рехи хотелось исполнить давнюю мечту: приблизиться и вмазать по морде тому самому Двенадцатому Проклятому. Но теперь его собственные руки оказались призрачными. Он еще не добрался до Цитадели, еще не пришло время.

– Твои творения тебя оказались страшней, – продекламировал Сумеречный Эльф, срубая очередную линию.

– Так бывает всегда. Правда, Митрий? – рассмеялся Двенадцатый, и опять нестрашно, без пафоса. Он не двигался, сжатый и съеженный. Удивительно жалкий. Настолько, что кулак невольно разжимался, хоть Рехи чуял подвох. Был там кто-то еще, в этом темном вместилище зла. Кто-то из мглы и тумана.

– Каков твой грех? – упрямо спросил Митрий. Он стоял напротив кокона и буравил взглядом тьму внутри.

– Вновь этот вопрос. Не дождешься ответа!

– Каков твой грех?

– Лжеучительство, – после долгого молчания ответил Двенадцатый, но тут же ехидно продолжил: – А ваш?

– Тот же, – выдохнул тихо Рехи, но Митрий шикнул:

– Молчи, Сумеречный.

Призрачное путешествие Рехи оставалось скрытым даже для верховного семаргла. Вот и хорошо! Сумеречный Эльф всегда внушал доверие, и его выходка теперь будила новую симпатию. Вышел бы еще из нее толк. Рехи не видел надобности вызнавать у врага, за какие грехи пришли его судить. Легче же просто убить, положив всему конец. Лжеучительство – мелко, просто. Разрушение мира – разве не это главный грех? Да и для чего ответы? От признания вины разве Двенадцатый бы превратился сразу в прах? Рехи верил в силу оружия. Но закаленную сталь меча Сумеречный использовал, только чтобы отражать хаотичные атаки черных линий.

– Нет-нет, пусть говорит. Пусть оба говорят, – призывал Двенадцатый. – Поговорим и мы с тобой. Что, Эльф, умолк? Не ты ли был самым мятежным из нас? Тринадцатый, не ты ли – хаос, пришедший в неурочный час? Молчишь? А… Молчи, раз слушаешься во всем нашего «творца». Он лишил тебя твоей неукротимой воли? Свободной воли. И говорит о лжеучительстве. Лже… учительство! Не вы ли сами – семарглы – веками являлись в образе богов в разных мирах?

Сумеречный молчал, сжимая меч. Он следил за новыми линиями да временами обрывал возобновившуюся дикую пляску скелетов. Глаза его светились не менее безумно, чем пламень в пустых глазницах черепов на чугунной решетке. Митрий же стоял со склоненной головой и плотно сжатыми губами. В нем все сильнее вскипал гнев, от которого накалялся сам воздух. Рехи увидел воочию, как чернеют сияющие перья, как серебро и золото покрываются золой.

– Мы боролись с прислужниками Темного Асуры, – ответил жестко Митрий. – Появление в образе существ из легенд делало наше присутствие менее заметным для потомков. Так мы меньше вмешивались в судьбы миров. Оставались лишь преданиями и сказками.

– Меньше, больше… Меры и весы сам себе придумал. Если бы сказками! Люди в вас верили, как в богов. Поклонялись, создавали культы. Приносили жертвы! – голос Двенадцатого срывался на вопль. – Сжигали младенцев в вашу честь. Так чем я хуже? Тот же грех, лжеучительство. На одном круге встретимся, слуги великого Добра.

– Это не ты… Я не помню тебя таким, – растерянно сказал Митрий.

– Я или не я… Какая уже разница? – взвился Двенадцатый, и в тот же миг кокон разросся целым лесом черных линий.

– Сумеречный! Руби их! Руби, пока они не добрались до Бастиона! – донесся истошный вопль Митрия, который тоже соткал из тусклого свечения клинок. Его новое оружие не шло в сравнение с тем, которым он однажды – давным-давно – рубился с Сумеречным Эльфом под самыми небесами, разрывая светом тучи. Оружие Вестника Надежды ослабло под натиском отчаяния.

«Они… Они не знают тайну Двенадцатого! Но и я не знаю! Проклятье, мне бы увидеть сны о прошлом. В них ответ. А я их не вижу, потому что этот ответ и есть ключ к уничтожению Двенадцатого! Он скрывает», – понял Рехи. Но он оставался безголосым призраком и не мог предостеречь.

Он унесся прочь от Разрушенной Цитадели, вернулся в брошенное на каменной плите тело, пока Митрий и Сумеречный сражались. Зря он их обвинял в бездействии, зря думал, будто они намеренно отказываются помогать в безвыходных ситуациях. Им тоже приходилось нелегко, их борьба уходила далеко за грани его понимания.

Ярость предельного ожесточения накалила воздух. Возможно, после каждого такого поединка случалось извержение очередной огненной горы. Возможно, так отсчитывались последние дни мира. От нового знания стало еще тяжелее на сердце: значит, нет нигде великого Добра, способного с легкостью переломить ход этой древней войны. Войны без причин… За что Двенадцатый возненавидел свой мир? Почему создал монстра? Рехи не знал. Но голос, шедший из мрака кокона, выражал скорее растерянность, нежели злобу. Растерянность, если не больше – испуг.

«А вдруг это жрецы захватили давным-давно власть, и Двенадцатый у них в плену сидит? В коконе», – подумал Рехи и окончательно проснулся. Он вдохнул тусклый рассветный воздух и скрючился на каменной плите в ожидании известий. У Разрушенной Цитадели все еще шел бой, он чувствовал это. И так прошел целый день. Хотя бы Саат не трогал, не требовал новых церемоний. Возможно, он тоже чуял, что творится. Возможно, верховный жрец управлял коконом или кокон черных линий управлял жрецом.

«Если для победы над Двенадцатым нужен Страж Мира, почему Саат не убил меня сразу? Или… Он собирается пожрать меня, когда настанет время? Пожрать и поглотить мою силу», – думал тревожно Рехи, царапая предплечья под безразмерным балахоном. Голод ожидания грыз изнутри, впиваясь прозрачными загнутыми клыками, как у некоторых рыб.

Ожидание сменилось новым потрясением, когда с самой вышины надтреснутого купола камнем рухнул в центр зала Сумеречный Эльф. Лицо его было в крови, а руки иссечены до костей, как плетьми.

– Вы проиграли? – спросил бесцветно Рехи, хотя от ответа зависело все. Но он слишком устал бояться, больше не ожидая добрых вестей.

– Пока нет. Не удивляйся. Это наша работа, – спокойно отозвался Сумеречный, кое-как вставая. – Последний год, пока ты шел через горы и познавал суть своей силы, мы каждый день приходили к Разрушенной Цитадели. Каждый день разговор заканчивался сражением.

– Митрий там жив? Или доставалось только тебе?

– Ему даже больше. Впадет в отчаяние от того, что сделал, – станет Павшим. А станет Павшим, так нас всех уже никто не спасет. Оружие, Разящее Неправого, завязано на создателя всех этих монстров, то есть нас. Все клинки белых линий.

Сумеречный, пошатываясь, нашарил в углу корытце с водой и попытался умыться, размазывая кровь, как боевую раскраску.

– Как вообще работает это оружие? – поинтересовался Рехи. Он ощущал усталость, точно какая-то его часть тоже сражалась всю ночь и весь день.

– Он должен признать свой грех.

– Не признает? – приподнял брови Рехи. Еще недавно он вообще не знал такого слова. «Грех» – звучало на вкус сухо и противно, как шершавый камень.

– В том-то и дело! – разводил руками Эльф. – Признает! И уже не один раз.

– Сломалось ваше оружие. Я ж говорил, – фыркнул Рехи.

– Нет. Не оружие сломалось. Страж Вселенной сломался.

Повисло молчание, оба с трудом осмысливали, как такое возможно, и не поняли до конца, чтобы объяснить себе и собеседнику. Рехи спросил:

– Что будет дальше? Ну, Страж, ты же всезнающий!

– Знающий… Знающий. Но не когда это касается меня. Моей судьбы. А сейчас в твоем мире все сплелось с этой давней историей, а я ничего не знаю.

Сумеречный Эльф устало сел на каменную плиту. Его знобило, как обычного раненого воина. В ту минуту хотелось добровольно отдать ему шкуру мохнатого ящера, да у пленника уже не осталось ничего. Живому символу, приготовленному на десерт, не полагалось почестей и подношений. Рехи почудилось, что это он заперт в коконе из черных линий без возможности выбраться.

– Значит, ты снова обрел свободу воли? – заметил он, вспоминая все разговоры с Сумеречным.

– Значит. На время, – кивнул он.

– Ну, так поможешь?

– Если бы я мог! Когда я обретаю свободу, как сейчас, это обычно связано с такой опасностью, которую даже Стражу Вселенной не под силу преодолеть. Черные линии будят мою тьму.

Он сжал кулаки и указал ими повыше грудины, как будто именно там боролись живой искрой в помертвелой от времени душе свет и тьма.

– И что будет, если она пробудится?

– Я стану как Двенадцатый, Разрушителем Миров. Знающий, Сумеречный Эльф, Тринадцатый Проклятый, Разрушитель Миров.

– Паршиво, – выдохнул Рехи. – И что же делать?

– Пока не знаю.

Всех пожрал голод незнания. Страшный обезоруживающий голод, выпивающий последние силы. После его пиршества не осталось ничего. Истерзанный Сумеречный вскоре молча ушел, Митрий тоже больше не появлялся. Рехи все бросили. Совершенно все.

Покровы тайны

Несколько месяцев Рехи просто гнил. Разлагался, подобно приклеенным к стенам полутрупам. Он не знал, как победить Саата. И никто не знал.

Митрий строил неудачные планы, как снова прорваться к Цитадели, Сумеречный ушел спасать от верного падения какой-то мир Зорэм. Говорил, там еще не все линии почернели. Обещал вернуться с новыми знаниями. Да все не возвращался. Сопротивление кануло в неизвестность вместе с Лойэ и Наттом. Все поглотила тягучая неопределенность.

– Митрий, а, Митрий? – временами спрашивал Рехи. – Если ты верховный семаргл, то что же не приведешь свою армию? Много вас там, наверное. Чего без дела сидят?

– Не сидят, а в других мирах сражаются. Они не выживут в твоем мире, – отвечал Митрий, украдкой появляясь из стены или сходя с потолка. – Семарглы слабее Стражей Вселенной. Среди черных линий я едва не становлюсь Павшим. Черные линии – средоточие отчаяния, а мы Вестники Надежды.

Рехи кивал, хотя злился от слепой обиды брошенного. Митрий уходил. Возвращался он редко, говорил торопливо и быстро исчезал, как ночной вор. Он утверждал, что Саат ни в коем случае не должен узнать о союзниках Рехи. И так оправдывал свое бездействие.

– Значит, вы не можете его победить? – без надежды спрашивал Рехи. Постепенно он убедился, что никто не намерен его вытаскивать. Обещание какому-то пустынному эльфу легко нарушить. На роль избранного он не годился изначально, а тут еще оказалось, что вокруг не так уж мало других Стражей.

– Победить – можем. Но не сейчас. Вокруг него слишком много черных линий. Если я вызову Саата на поединок, то стану Павшим. Если Сумеречный вызовет и попадет в кокон черных линий… Боюсь, он станет Разрушителем.

– Паршиво. Паршивее некуда, – кивал Рехи. Это колкое словечко в последнее время слишком часто становилось ответом на слова Митрия. Беспомощность могучих воинов лишала сил, которые и без того подтачивал постоянный голод пленника.

– А полукровки? Они не могут его победить? Они ведь видят сквозь иллюзии Саата! – спрашивал Рехи уже не в первый раз, будто надеялся на другой ответ. Иногда во сне – собственном сне, не в колдовских видениях – он видел Ларта в боевой броне. Великий король скакал на Ветре через пустошь, чтобы сразиться с Саатом, чтобы срубить закаленным мечом поганую голову чудовища. Прекрасная картина, чарующая. Жаль – всего лишь сон.

– Да, полукровки видят сквозь завесу. Но это не дает им силу сражаться с черными линиями. Пойми меня правильно, Рехи, я знаю, что Ларт стал тебе другом и даже больше…

– Да что ты вообще знаешь, – осклабился Рехи.

– Ладно. Не будем об этом, – поморщился Митрий. – Я о силе полукровок. В прошлые времена союз эльфа и человека был обычно бездетным. В редких случаях появлялись дети, чаще они были похожи на людей. Тогда и не существовало особенных различий между людьми и эльфами. Но после Падения все изменилось, как ты знаешь.

– Еще б мне не знать!

– Эльфы начали пить кровь. Изменились сильнее людей, но отчего-то за эти три сотни лет возникло немало полукровок. Но других. Они стали отдельным видом. Хищным и плотоядным. Полукровки после Падения – это порождение черных линий, как и Саат. Поэтому они неподвластны его иллюзиям. Они находятся на одном уровне восприятия – искаженном, неправильном.

Митрий говорил спокойно, назидательно и с почти нескрываемым отвращением. Он тоже считал полукровок чудовищами, гадким вырождением природы. У Рехи же перед глазами стояли Ларт и Санара. Они не могли быть ошибками, сбоем великого замысла.

Ларт сотни раз спасал Рехи, а без Санары маленький Натт и возлюбленная Лойэ просто не выжили бы. «Разве какие-то линии определяют поступки? Будто раньше создания белых линий не совершали зла. Будто мятежный брат того трусливого короля не был чудовищем. Это ведь из-за него все началось. Это ему зачем-то понадобились чужая жена и королевство в придачу», – размышлял Рехи, с тяжелым сердцем коротая дни и ночи.

К нему уже не допускали служанок из купален, но он и сам отверг бы их. Толпе тоже почти перестали показывать бессильного Стража. К тому же ему не давали досыта наесться, принося лишь раз в четыре дня чашу свежей крови.

Голод славы откатился до изначального обычного голода, с которым он родился и вырос в пустыне. Просто хотелось впиться зубами в чью-нибудь шею. Но если раньше он мог хотя бы попытать удачу, отправившись на охоту, то теперь, в заточении, ему оставалось только ожидание. Ожидание всего – чаши крови, возвращения Митрия или Сумеречного, ожидание побега. А кроме того – мысли. Он успел повторно вспомнить и перебрать все сны прошлого, затем разложил по косточкам события собственной жизни. И пришел к выводу, что во многих ситуациях вел себя то как последний идиот, то как трус, то как монстр не хуже Саата. Хотя бы в тот день, когда по велению Ларта на допросе сдирал тонкими полосками кожу с лазутчика. Всякое случалось, без сомнений. Немало жестоких решений принималось под действием жестоких обстоятельств. А их создала беспощадная пустошь, то есть Двенадцатый. Но Рехи себя не оправдывал.

– Что же вы две тысячи лет делали? Зачем дожидались такого, если знали, что «эксперимент» провалился? – допытывался у Митрия Рехи при очередном его визите.

– Искали Двенадцатого.

– Не могли подумать, что он вернулся в свой родной мир?

– Он тщательно спрятал свой мир. Твой мир. Заставил забыть о нем, поверить, что планета уничтожена. А Сумеречный с его всезнанием тоже не видел, потому что Стражи Вселенной не ведают собственной судьбы. Где «белые пятна», там чья-то судьба пересекается с их собственной. Как видишь, здесь мы оба вынуждены сильно вмешиваться, потому что изначально ничего и не знали.

– А в те миры, про которые все знали? Вы там не вмешивались?

– Не приходили, не приходим и не намерены приходить.

– Даже если они гибнут? Даже если люди молят о помощи тех, кто сильнее?

– Так нужно. Иначе нарушится закон свободы воли. Если нет «белых пятен», мы не можем вмешиваться, иначе светлые линии мира почернеют и случится Падение.

– Значит, не помогаете? По своей воле, из любви или симпатии?.. Или хотя бы как одно разумное существо другому?

– Нет. Нельзя. Да, это больно признать. Порой приходится жертвовать сотнями, чтобы спасти миллионы.

Рехи не нашел, что ответить, захлебнувшись возмущением. Он поражался хладнокровию Митрия, из-за которого этот беспощадный Вестник Добра временами напоминал рептилию. Конечно, он видел слишком много разрушений и боли, чтобы сохранить хоть каплю милосердия. Рехи и сам едва ли обучился этому великому искусству. Он сопереживал тем, кем дорожил, а не множеству далеких миров.

И все же последнее время Рехи представлял, как сотни таких же, как он, парней – эльфов, людей или еще кого, – гибнут где-то на других планетах. Молят о помощи богов, просят защитить их дом, их семьи, жен и детей. Но никто не приходит. И не потому, что никого нет, а потому что у верховного семаргла не получился один эксперимент и он запретил даже удачным его «частям» хоть кого-то спасать.

Не от этого ли пробуждалась тьма Сумеречного Эльфа? Не от такого ли бессилия? Рехи представил, как смотрел бы в глаза Лойэ, если бы мог спасти Натта от опасности, но не сделал этого. Он содрогался от одной мысли. А Митрий находил в этом свободу воли: не помогать значит не вмешиваться в круговорот добра и зла. Неужели в этом и заключалась истинная свобода воли? Свобода в том, чтобы умирать, взывая к милости богов?

Рехи больше не хотел говорить с семарглом. После таких бесед одиночество казалось более привлекательным. Собственные мысли сгущались линиями фресок, сочились влажными разводами на стенах, плясали ночными тенями. Много мыслей скопилось в этом заточении отшельника, казалось, больше, чем за всю жизнь. Мысли и видения окружали его. А Бастион гудел от новых извержений. Вдалеке плавилась земля, осыпались в пенящееся бурое море вечные скалы. В какой-то момент Рехи заметил, что способен видеть неизведанное на далеком расстоянии. Тело его приковали к одному месту, заточили в круглом тронном зале. Но мысленный взор летал где хотел, точно врожденное свободолюбие взбунтовалось и открыло новую силу. К сожалению, бесполезную в борьбе с чудовищем.

Зато Рехи видел в полусне далекие горы, на вершинах которых лежал мягкий снег, видел зеленые деревья и ясные рассветы. Но потом картины растворялись, менялись, перебрасывая его в страшную реальность. Вместо снега клубился удушающий пепел, вместо листвы на помертвелых ветках болтались внутренности выпотрошенных скитальцев. И вместо рассветов пламенело алое зарево Разрушенной Цитадели.

– Ты никогда отсюда не выберешься. Никогда не выйдешь! Ты – приманка, – шептали прогорклые от копоти стены.

– Я Страж, а не приманка, – отвечал им Рехи, лежа на холодном камне алтаря. От голода он временами видел галлюцинации. Говорил ли он все это время с Митрием или с самого начала видения накатывали на него как бред измученного разума? За долгие недели плена он уже не понимал, чему верить. Возможно, и мир его не существовал, и линий никаких не было. А Саат просто упивался властью…

«Слишком просто! – одергивал себя Рехи. – Просто… Просто. Сложно. Слишком сложно. Где я? Кто…»

Когда ему приносили чашу с кровью, голод отступал, переставал туманить изъеденный червями сомнений разум.

«Нет… все реальность. Линии – реальность. Так почему я не могу управлять ими?! – думал он, тяжело опираясь рукой о колонну, чтобы устоять на ногах, и сам отвечал на вопрос: – Потому что больше не верю в себя. Я объят сомнениями. Но если и раньше все было приманкой? Моя встреча с Лартом, битва в ущелье, управление линиями. Все приманка Саата. Для чего? Он что, и правда решил пожрать весь мир? Двенадцатый – это он? Может, в Цитадели сидит очередная его иллюзия? Он мне кого-то напоминает. Но кого? И чем?»

Саат все реже появлялся, но его маска маячила в снах и «путешествиях» над пустошью. Рехи летел далеко, сквозь облака, а потом падал. Его тянули к земле отвратительные щупальца чудовища. И он, ослепленный, устремлялся в пропасть.

– Лойэ! Лойэ! – хрипел Рехи, вытягивая руки. Он просыпался с бессильным стоном. И лишь затем возвращался к реальности, чтобы просидеть еще один пустой день в небытии. Сердце разрывалось от боли. Ему казалось, что теперь-то он точно навсегда потерял Лойэ. Чувство это усилилось, когда Митрий и Эльф совсем перестали приходить.

«Где я? Кто я? Зачем я? Зачем?» – спрашивал он горький удушливый воздух, неподвижно висящий под куполом.

– Жрать принесли, приманка, – посмеиваясь, возвестила телохранительница голосом Саата. Она уже давно не напоминала живого человека. Скоро ей предстояло закончить свои дни в клейкой слизи на стене.

– Саат… Саат, ты хоть понимаешь, что мир дохнет, как старый ящер? – пробормотал Рехи, нехотя принимая из ледяных рук мертвой стражницы кровавое питье. Голод брал свое. Чаша проясняла мысли на несколько жалких часов, в лучшем случае – на сутки.

– Я все понимаю, – пропел с неразгаданным предвкушением Саат.

– Ладно. Выпьем крови за твое нездоровье, полоумный урод.

Жрец ухмылялся чужими губами. Он торжествовал в терпеливом ожидании триумфа. Рехи содрогался, но не подавал виду, жадно дохлебывая кровь.

– Ты понимаешь, что не принесен в жертву только потому, что умеешь исцелять и твои фокусы нравятся народу? – прошипел Саат.

– Понимаю.

«Но я доберусь до тебя. Однажды доберусь! Вот только как?» – Рехи впадал в унылое оцепенение. Каждый визит жреца будил невероятный гнев. Иногда враг подходил настолько близко, что тренированное тело напружинивалось и требовало прыжка. Вгрызться бы в шею! Да никак. Рехи уже знал, что наткнется на обжигающую препону из черных линий. Он видел их, Саат шествовал как будто в синюшно-буром клубке из кишок всех, кого он пожрал.

– Беженцев в Бастионе вскоре станет достаточно, – неизменно ухмылялся он.

«Достаточно для чего?» – задумался Рехи. Тяжелое ожидание осуществления мрачного плана придавливало к плитам пола. После визитов верховного жреца Рехи часами сидел в оцепенении, давясь от накатывавших волн дрожи. Когда даже Митрий разводил руками, он свои и вовсе опустил. Как поверженный ящер, сложил лапы, лег трусливо вверх брюхом в надежде уцелеть. И просто ждал. Не ради себя, а ради веры в спасшихся Лойэ и Натта. Они вовремя убежали, вовремя сохранили собственный разум. Но пропащий отец не стал защитником маленького сына. Он торчал в Бастионе, бессильно пробуя взломать запечатанные черными линиями двери.

– Митрий! Ну, что же ты медлишь?

– Я думаю, Рехи, – неизменно отзывался Вестник Великого Добра. И так завершались короткие разговоры. Семаргл увиливал, не желая показать слабость. Сумеречный же отмалчивался так, словно знал путь к спасению, к разрушению культа, но опасался цены, которую пришлось бы заплатить. Рехи уже ничего не боялся, от долгих обещаний он дошел до яростного исступления.

Так прошел целый год. Год бесполезного ожидания. Год неизменного голода. Год, предвещавший конец мира.

Рехи отмечал дни зарубками на стене. Только так он ориентировался в сменах красных сумерек. Ничего не менялось, и эта неизменность медленно убивала едва теплящийся рассудок. Он не верил в себя, не верил в силу линий. Он забыл о себе, о том, кем являлся. «Я уже умер? Нет? Я еще существую? Если перестану, то ничего не изменится. Ничего. Я насекомое, застывшее в смоле. Когда-то я был упрямым… Таким упрямым! Я просто шел вперед, не думая, как выгляжу, что делаю и есть ли у меня хоть какой-то шанс на победу. Я просто делал. Почему сейчас сомневаюсь?» – спрашивал он себя, пробуя нащупать черные или белые линии. Он видел их, видел отчетливо. Но уже боялся по-настоящему дотрагиваться, боялся что-то менять из-за открывшихся знаний. Неосторожное движение заставляло вспомнить о предостережениях Митрия и Эльфа: вторжение в сферу линий погубило мир.

«Но ведь я исцелил Ларта! Я и никто другой, не Саат, не Митрий. Только я и линии. Ларт! Ты должен быть живым! Ларт, почему тебя здесь нет? – спрашивал Рехи, устало царапая стены. – Только ты способен вернуть мне веру в себя».

Нанеся зарубку нового дня, он съеживался в дальнем углу. Сводил с ума хоровод теней, запечатленный в полустершихся фресках.

– Идемте, Страж! Вас ждут, – говорил Вкитор. И тогда начиналось новое мучение. Его выводили к толпе в путах черных линий, голодного и слабого. Ноги и руки тряслись, как у старика. В минуты покоя он еще пытался поддерживать форму, повторял движения из фехтования прошлых времен, которым научил Ларт. Но голод и скука подрывали силу воли.

«Это новое испытание такое. Голодом… Но я его с детства прохожу. Рехи – это голод. Голод – это Рехи. Вся моя жизнь – голод Рехи», – думал он, лежа изваянием на каменной плите с крепко сцепленными в замок пальцами. После фальшивого чествования Стража, заканчивавшегося поеданием мозгов неофитов, одиночество убаюкивало почти приятным покоем. Если бы не постоянный запах тлена и мертвечины. Рехи принюхивался к своему телу, ощупывал складки дряблой кожи, выпирающие кости. Он боялся уловить признаки разложения и найти трупные пятна. Возможно, он уже давно умер, просто забыл об этом.

– Год… Год и два месяца, – провозгласил Рехи, портя остатки фрески очередной насечкой и перечеркивая ряд. Много же их накопилось! Он аккуратно отмечал время заточения, потому что ждал окончания пытки. Его пообещали спасти, поэтому он не боролся, как умел раньше. Возможно, из-за этого размяк и обессилел. Твари! В том и кроется зло Великого Добра – оно вечно ждет чего-то, боится сделать хуже, сомневается. В итоге ради всеобщего блага приходит в самый последний момент, когда спасать уже некого.

Сумеречный исчез, он боялся превратиться в безумного монстра – это Рехи еще понимал. Митрию же оправдания не находилось. Его образ в многократном повторении запечатлели лживые фрески. Нарисованные семарглы в древние времена благословляли каждое заседание королевских министров. Каменный алтарь был длинным столом, на котором раскладывали военные карты и подписывали указы.

Теперь все изменило значение, все покрыли царапины. Прекрасные картины забытых мастеров были окончательно изуродованы небрежными насечками заключенного. Много! Как же их много! Рехи не знал столько цифр, чтобы назвать все дни. Ориентировался по перекладинам, которыми зачеркивал семь вертикальных линий – одну неделю. Потом соединял четыре горизонтальных засечки в одну длинную – месяц. Длинных засечек накопилось двенадцать и еще две. Год и два месяца. Много. Слишком много для пустынного эльфа. Столько кочевые эльфы никогда не сидели на одном месте.

– Нет, так больше нельзя! – ожесточенно воскликнул Рехи, вскакивая. Исчерченная стена глядела на него немым упреком бездействию. Если Митрий ждал – его дело. С чего семаргл записал себя в союзники? С чего Рехи поверил в эту иллюзию?

Он решительно подошел к запертым дверям. «Если одно добро, которое называет себя Великим Добром, оказывается бессильно. Если другое добро, которое называет себя Великим Добром, оказывается злом, – думал Рехи, впиваясь в неподатливые створки. – То нам самим приходится брать в руки линии мира, нам самим приходится бороться. Не во имя Великого Добра, а во имя тех, кто нам дорог. И к ящерам все их величие. Я выберусь, Митрий, с тобой или без тебя! Выберусь!»

Замок черных линий треснул под натиском упрямых мозолистых рук. Но выбежать прочь из зала не удалось, потому что в тот же миг голову пронзил жуткий вой. Кто-то из недр прошлого зашелся протестующим криком. Рехи упал навзничь, обхватив голову руками.

* * *

Боль разливалась в крови, вокруг металось алым заревом пожарище старого мира. Обугленные деревья перемежались с развалинами домов. В порту скелетами торчали обломки кораблей. Но море еще не ушло, море еще не убили. Оно плескалось возле крепости земных скорбей, где сочленялись неправильно сросшейся конечностью прошлое и настоящее. Так Рехи понял, что оказался в чужом видении, в момент дерзкого побега чья-то рука дернула его в страшный сон.

И вновь звучал знакомый мерный голос: «Не боги, о люди, нас в пропасть несут! Себя убиваем мы сами. Себя пожираем, кого-то любя, себя проклинаем небрежно. Своими поступками рушим мы мир. А боги лишь смотрят угрюмо на чад непослушных, лихих и слепых для истины вечной. Им скучно! Им скучно спасать нас, им скучно терпеть. Они все давно позабыли, как чада просили о милости. Впредь никто нам не скажет и слова».

Рехи уже привык к отрывистым стихам, к осколкам туманных рифмованных предостережений. Но ныне голос путался, стихи тонули в зыбучем песке прозы. Стихи… Как странно рассуждать о том, чего никогда не читал и почти не слышал, не считая песен старого адмирала. Но Рехи мыслил сквозь чужое сознание, горящее агонией неразгаданной боли. Целый год голос прятался, не отвечал, когда потомок сгоревшей эпохи просил ответа. Не приходил, когда пленник немо проклинал его, чтобы привлечь внимание.

«Да где ж ты целый год был? Ну? Сейчас настало время? Сейчас я узнаю, в чем грех Двенадцатого? Закончится ли все… сейчас?» – зло спрашивал пустоту Рехи. Видения пришли в неурочной час, когда от побега отделяла тонкая грань первого решительного шага. А там бы придумал что-нибудь. Наверняка придумал, потому что злость и отчаяние выковались в единый сплав непоколебимой уверенности. Но раскаленный клинок возрожденной воли не успели закалить. Теперь его раскалывал озлобленный голос: «По голой пустыне пойдем мы в цепях, кормясь бесконечною злобой. Я видел все это, и липкий страх пронзил мне и душу, и тело. Неужто такое я создан беречь? Неужто для Стража иного не создано мира? Кому же здесь верить? Кого звать под сень защиты? Я вышел на волю от догм и имен. Мне больше никто не указ. Не боги несли в пропасть весь мир, на том и закончим. А впрочем…»

«Что «впрочем»? Ответь, в чем твой грех. И на том закончим. Или ты не Двенадцатый? Или сейчас со мной говорит лиловый?» – впервые спросил Рехи, полагая, что его прекрасно слышат в Разрушенной Цитадели. Но с той стороны не отзывались, а продолжали завывать: «Страж Мира – страж прошлых эпох. Страж призраков горьких, которые память его сосут, как жадный червяк, боясь раствориться в эфире. И вместо знаний приходит безумие: ничто не менялось отныне и впредь, во веки веков. Та же гадкая злость, все та же в них алчность, все тот же огонь, что в пропасть несет – не доносит. А я донесу. И в этом беге меня уж никто не остановит».

После этого занавес наставшей темноты отодвинулся, Рехи вновь увидел Бастион, точнее, старый город в кольце оцепления.

– Страж едва ли выживет после такой раны… – сокрушался уже знакомый король. Рехи успел позабыть этих малозначимых участников старой драмы. Король воевал со своим братом. Осажденный город атаковали пираты, а голодающие горожане не гнушались людоедства, за что получили проклятье от лилового жреца, ныне раненого, находящегося при смерти. Двенадцатый хотел избавиться от служителя, который не следовал четкой указке «божества».

Ради показательного жертвоприношения погибало целое королевство. Ради того, чтобы в книгах будущего красиво записали, как не должен вести себя Страж Мира. И что это за бог, которому в назидание потомкам не жалко губить целые народы? Каким потомкам? Рехи не ценил людей, не почитал и эльфов, но не привык жертвовать хоть кем-то ради бессмысленно-прекрасной цели всеобщего блага. Общего – ничейного, значит, и не блага вовсе. Так он рассуждал, когда глядел с пробуждающейся потаенной болью на улицы, заваленные трупами.

Кровь, повсюду кровь и мародеры. Сражения уже отгремели, войска противника вошли черной волной в изможденный город. Кто-то сдавался им на милость, кто-то отступал к последним уцелевшим стенам, которые теперь день и ночь закидывали камнями из требушетов.

Камни, остатки сгоревших домов, врезались в башни королевского дворца. Он содрогался, как больной в агонии. Рехи парил над всеобщим хаосом, вновь бесплотный призрак, вновь не способный что-то изменить, хоть кому-то помочь. Но теперь он слышал боль, впитывал ее. Много-много чужой боли, прораставшей терновым кустом сквозь его душу.

Вот где-то зарубили топором парнишку; вот где-то на лежалом грязном сене трое солдат насиловали несчастную горожанку; вот отощавший малыш, заходясь бессильным плачем, тряс тело убитой матери. Такая участь постигла тех, кто не успел укрыться за последним рубежом. Город пал, исчезло королевство. Никто не пришел на помощь. Где в этой боли назидание?

Рехи рассекал руками воздух, плывя в отрыве от сознания лилового жреца. Он сам видел измученный город и вспоминал, как они с Лартом разоряли поселение людоедов.

Ларт тогда еще сказал, что война – это грязь, а не слава. Разоренный город – изнанка, вываленные наружу потроха. Битву Рехи не увидел, наверное, случилось нечто схожее со сражением в ущелье. Наверное, нашлись в этой войне свои герои с обеих сторон. И кто-то подрубал ноги громилам на требушетах. И кто-то несся вперед на храпящих боевых конях, а не на ящерах. Так ли много различий? Слишком мало. Поразительно мало. Наверное, рыцари вражеского войска искреннее верили, что вершат правое дело. Полукровки Ларта тоже верили, как и людоеды. Обе стороны просто хотели жить и питаться. Так ли отличалось бессмысленное противостояние двух братьев?

«Неужели из-за него разрушился наш мир? Да сколько этих усобиц было!» – поражался Рехи, глядя вокруг с высоты сломанного шпиля сгоревшего собора. На лестнице у подножья лежали припорошенные золой трупы. Кто-то еще катался по земле, сдирая вместе с приварившейся одеждой обугленную кожу. Даже во сне пробивался из прошлого тяжелый дух паленого мяса.

– Деметрий! Деметрий, спаси! – кричал несчастный, и в нем смутно узнавались черты однажды виденного жреца в зеленом. Служитель надежды заходился отчаянным воплем.

«Митрий, а ты не помог даже своему верному служителю. Двенадцатый разрешил создать во имя тебя отдельный культ. Но ты об этом позабыл. Как и вообще о моем мире», – подумал Рехи и устремился к дворцу.

Он напоминал себе, что никому из прошлого уже не помочь. Они все умерли, сгинули три сотни лет назад. А вслед за ними мир. За невинно загубленных отомстило Падение, которое навеки стерло блеск с лат рыцарей армии победителя. Не стало никого. Но как? Ради этого знания Рехи и удерживал себя в вынужденном сне. В этом скорбном кружении таился ключ к истинному греху Двенадцатого.

«Если все так просто. Если для вызова Оружия, Разящего Неправого, нужно всего лишь верно назвать грех, то я должен разузнать, в чем дело. Или не я… Или это лиловый жрец хочет, чтобы я узнал. Ведь он же давал мне подсказки в пути! Ну, давай, лиловый, очухивайся тут в замке, расскажи мне, как победить твое безумное божество!» – уговаривал Рехи, проходя сквозь стены.

Взору предстал знакомый зал, только фрески на стенах еще не облупились, еще не испортили их зарубки пленника. По центру монолитом стоял длинный стол, но вокруг него уже не толпились министры, не двигал фигурки кораблей сбежавший адмирал. Лишь ветер трепал загнутые края карт, точно сломанные крылья замерзающих птиц. К чему карты, когда не осталось королевства? Разделенные земли рано или поздно кто-то объединяет каленой дланью. Брат идет на брата, чтобы летописцы победителя записали в хрониках, как расцвело объединенное королевство.

Только Страж Мира оказался в стане слабого короля. Выходит, брат его был хитрее и умнее, если даже такой козырь не помог городу. История ненависти осталась под пылью веков, но Рехи глотал ее терпкую горечь. Уже не ради ответа, а для понимания правил самого мирозданья. За год заточения он научился мыслить, благодаря тишине и разговорам с Митрием. Слишком многое понял, чтобы равнодушно наблюдать за исчезновением тех, кто так долго снился. Хотя он изначально догадывался, к чему ведет эта война. Но теперь не хватало слов для едких замечаний.

Он стоял посреди зала, где слабо трепыхалось пламя единственного масляного светильника подле трона. Под балдахином застыла мрачная фигура, сливающаяся с темнотой. Покинутый тусклый отблеск власти в сумерках королевства. В нем сквозило одиночество – как вечная драма, как чья-то боль на раскрытой ладони пустой бесконечной вселенной.

– Вот и явился мне вестник конца. Ты ли сам, Тринадцатый? – донесся слабый голос. Рехи оглянулся, но за спиной никого не оказалось. В зал, содрогавшийся от череды выстрелов, никто не заходил.

– Да, ты, – вновь окликнули Рехи, и он устрашился своего присутствия, но ответил:

– Нет. Не Тринадцатый. Но вестник конца.

С ним говорил король, который напоминал изможденную тень в побитых молью мехах. Мантия не спасала от холода, шедшего изнутри. Тень обреченности нависла над его головой, которую еще венчала корона. Уже на следующее утро эта высоколобая голова могла откатиться из-под топора. Неизбежность и неизменность прошлого не позволяли Рехи ободрять нежданного собеседника.

– Значит, сбылось пророчество Стража Мира. Значит, не просто так посещали его видения в бреду, – вздохнул король, устало закрывая ладонями лицо. Он не страшился пришествия темных гонцов: реальность пугала больше призраков.

– Король, послушай, спасай Мирру! Бегите через старый акведук, там есть выход из Бастиона! – воскликнул Рехи, когда осознал, что ему отвечают, что он говорит не с пустотой. Но именно в тот миг раскрылись двери и в зал вошел понурый воин с перебинтованной головой. Король встрепенулся, и смутный образ пришельца из будущего исчез для него. Рехи увидел, как собственные руки вновь затянула дымка прозрачности.

– Будь прокляты предатели-эльфы, будь прокляты наемники-пираты. Конечно, их перекупил ваш брат. Они хотя бы поплатились, когда затонули корабли, – измученно прорычал воин, наверное, один из полководцев разбитой армии. Следом за ним влетел жрец в бордовом, один из членов совета. Ныне его яркое одеяние было покрыто пятнами крови и копоти. Он едва стоял на ногах, говоря спекшимися губами:

– Ваше Величество, Храм Надежды сожгли дотла.

Король вздрогнул и сдавленно охнул:

– Внутри кто-то был?

– Да. Немало несчастных горожан. Они укрылись за толстыми стенами, надеясь на милость Деметрия, – отозвался виновато жрец. Но ведь не он заваливал двери и поджигал сено под окнами, не он равнодушно слушал крики задыхавшихся людей.

Рехи отчетливо вспомнил недавно виденный собор. И вновь внутри поднялась волна злости при мысли о равнодушии Митрия.

– Лучше бы помолились Двенадцатому. А впрочем, он оставил нас, так же как Деметрий… – зло бросил раненый полководец. Король бессильно раскинул руки и отрешенно сказал:

– За что? Неужели деяния моего брата – это божья воля? С нами был Страж Мира, мы не могли проиграть. Двенадцатый, за что ты меня наказываешь? За что терзаешь?

Он поднимал глаза к мучительно знакомому куполу, по которому уже змеилась сеть трещин.

«Ну что, Двенадцатый, что ты сейчас еще покажешь? Через столько-то времени?» – зло спрашивал Рехи, пропитываясь болью проигравших. В минуты путешествий по прошлому он забывал о своем теле в настоящем. Лучше бы так он и провел целый год, но видение настигло только теперь. Двенадцатый действовал заодно с Саатом. А раз так, чего они оба ждали? Достаточной степени отчаяния нового Стража Мира? Было похоже на то.

В зал вбежали новые фигуры, и вместе с ними влились расплавленным железом отблески зарева пожаров:

– Они прорываются! Бой идет на подъемном мосту!

Король вскочил с места, заламывая руки. Командовал не он, а все тот же раненый полководец:

– Закройте ворота!

– Это все Страж! Это он потопил все наши корабли! Как мы уйдем без кораблей? Куда? – причитал жрец в багряном.

– О, Двенадцатый! Спасти нас может только чудо! – стонал король. – Где Мирра, где дочь моя? Я должен быть рядом с ней! Я должен увести ее!

– Правильно! Уводи-уводи! Как ушла Лойэ! – поддакивал Рехи, думая: «Неужели я спасу их? Неужели послушают?» Но в поднявшейся суете его никто не замечал.

– Где и обычно: у изголовья, – ответили королю.

Заветное слово. Где же еще быть Мирре в самый темный час. Только с тем, кто не смог их спасти, с тем, кого она любила. Сколько же прошло времени между ранением Стража и последним броском неприятеля? Явно меньше года.

Рехи напрягся всем телом, следуя за королем. Где-то в покоях лежал умирающий Лиловый жрец. Он знал о грехе Двенадцатого. Наверняка же! Иначе нельзя! Рехи ждал роковой встречи.

Но Мирра выпорхнула испуганной птицей на пути к башне умирающего жреца. Принцесса исхудала не меньше короля, белоснежное платье потускнело и покрылось сажей, а на осунувшемся лице остались только лихорадочно блестящие глаза.

– Отец! – вскрикнула она, в отчаянии кидаясь к королю. – Башня горит, мы должны вытащить его!

– Поздно, дитя мое, поздно! Надо уходить!

– Куда, отец, я не брошу его! – срывающимся голосом возопила Мирра.

– Надо уходить, он все равно нежилец! – проревел король и начал твердить утешительную ложь: – Мы укроемся у наших союзников на островах, а потом соберем новую армию…

– Давай, беги! Уводи ее! – заклинал Рехи, когда король решительно схватил дочь за руку. – К акведуку! Если у вас есть на островах союзники, то бегите к ним! Ну, вперед! Бросайте лилового, он все равно сбрендил! Мирра, брось его, как бросила меня Лойэ. Бросай, говорю! Возможно, вы измените будущее, если спасетесь!

Рехи не знал, слышат ли его. Голос терялся в общем гуле и криках, наводнивших гибнущий замок. На нижних этажах уже шел бой. Неприятель прорвался в крепость. Сталь собирала богатую жатву. Последние защитники крепости падали один за другим, и вскоре сражение превратилось в бойню. Лучших рыцарей, что срубали по две головы одним взмахом меча, окружали стаей падальщиков хитрые лучники. Жала множества стрел пробивали броню, подло находя в ней щели. Королевская гвардия таяла, как лед в кратере огненной горы.

– Главное – идти не в сторону врага и дыма. Заваленные трупами коридоры станут для вас ориентиром, – напутствовал Рехи, как умел.

– Отец… – кричала, упираясь, Мирра. – Мы не можем, мы не…

Но она бежала рядом с королем под щитом. Правителя еще защищали последние уцелевшие воины. Полководца с перебинтованной головой уже сразила чья-то стрела, метко пущенная с галереи. Враг захватил замок, как болезнь, незримо окутавшая тело. Стены и коридоры, что некогда служили защитой, превратились в опасный лабиринт, где враг скрывался за каждым углом.

– Ваше Величество! Тайный ход перекрыли…

– Еще бы, мой брат вырос в этом замке, – охнул король. – К старому акведуку! Так сказал вестник…

«Вестник конца, ты забыл», – добавил Рехи, сам не ведая, почему так представился. Он всей душой желал, чтобы незадачливый король и Мирра спаслись. Они ведь не делали никому зла. За что же стали разменной монетой в игре Двенадцатого?

– Не туда! Налево! – командовал Рехи, и его как будто слышали. Он парил среди леса линий, неосязаемый и легкий, как перо. Но впервые за год бессмысленного гниения он ощущал в себе великую силу.

– Поздно! Поздно все! – истошно закричал король, когда щит над его головой упал. Верного стражника насадили на пики и высоко подняли, и не осталось больше защитников среди живых.

– Да это же король! – грубо хохотнул неотесанный мужлан.

– Да-да, с принцесской! – ответил ему другой, помахивая алебардой.

– Что нам с ними делать?

– Да что хотим! Велено убить обоих!

Грубая солдатня из пехоты перекрыла коридор. Они наползли черной тучей закоптелых кольчуг и погнутых шлемов. Вместе с ними ворвался лес длинных копий.

«Не получилось… Проклятье, ничего не получилось!» – ужаснулся Рехи, но он не испытывал и половины того отчаяния, которое захлестнуло короля с дочерью.

– За меня дадут хороший выкуп… – бормотал несчастный правитель.

– Нет. Твой брат сказал, что ты никому не нужен. И заплатил куда более щедро, – ухмыльнулся предводитель наемников.

– Предатели!

– Мы никого не предаем, потому что никому не служим, – зашелся грубым смехом враг.

– Мирра! Беги! – закричал король, когда его поднимали на пики. Копья пробили мантию и камзол, вгрызлись в грудь. По древкам потекла вязкая кровь. Увидев это, Мирра издала нечеловеческий хрип:

– От-е-е-е-ц! Отец! Папа! Папочка!

Король повис безвольной куклой, жизнь изошла из него со стоном:

– Беги!

Внимая последнему шепоту, Мирра кинулась прочь, не разбирая дороги. Она спотыкалась и налетала на стены, путалась в подоле неудобного платья, но все же бежала. Бежала, потому что так заклинал умирающий отец. Так велела немая жажда жизни.

– Догнать ее! Ату-ату ее! – оглушительно засвистел предводитель наемников, и несколько солдат кинулись за принцессой.

Король же обвис на пиках. Его царствование закончилось, земли его поглотил неприятель. Треснула эпоха, как старая стена под натиском требушетов. Рехи пронзила чужая предсмертная мука. Он застонал, едва не выпадая из сна в пустоту.

– Мирра! А как же Мирра?! Я должен защитить Мирру! – закричал он, но вскоре осознал, что это не его мысли, не его вопль. Усилие воли не позволило раскидать кровожадных наемников.

Он, как и раньше, перенесся в сознание лилового жреца. Ощущения чужого тела сводили с ума.

Запах гари оседал на губах, врывался в развороченные легкие, вызывая бесконечный кашель. Не было сил пошевелить рукой или ногой. Возле кровати лежал ничком старый лекарь со стрелой в спине. Он лишь на минуту вышел из башни за новыми повязками, не зная, что враг уже в крепости.

В раненом Страже еще трепыхалась жизнь, он еще мыслил. Но о нем уже все забыли, как о дохлой собаке. Башня горела.

Еще недавно здесь держали безумного адмирала, еще недавно его предостережения казались вымыслом больного сознания. Но теперь сбывались пророчества, как будто это Двенадцатый, а не Тринадцатый лгал долгие века. Лиловый жрец не знал, кому верить. Все его существо застила боль, но еще хуже мучила предельная тревога: «Мирра, Мирра, где ты? Я должен защитить тебя! Мирра!»

Он хрипел и силился подняться. Еще недавно он вкусил такую мощь, которая ныне смела бы под корень вражескую армию. Но предательская стрела вонзилась в спину. Двенадцатый позволил, заставил в назидание испить до дна ядовитую чашу немощи.

«Линии, дайте мне силу! Линии!» – молился жрец, впиваясь обломанными ногтями в пропотевшие грязные простыни.

– Прими свою судьбу, дитя. Ты умираешь. Твоя память возродится в следующем Страже через поколения. Возможно, он расскажет новому королю, как не следует завоевывать власть… Возможно… – тихо бормотал Двенадцатый, как шамкающий старец. Его голос отражался от стен башни, как эхо в старом склепе. Он подступал шагами смерти к изголовью. Но жрец не сдавался, он выгибался дугой, лишь бы не затихнуть одеревенелым трупом. Он тянулся к уровню белых линий всем телом и не обжигался о них, а обматывал себя, накидывал петлями, завязывал узлами.

– Нет! Линии! Подчиняйтесь мне! – кричал он. – Я должен быть рядом с Миррой! Я должен спасти ее!

– Дитя! Не смей! – восклицал обескураженно Двенадцатый.

Но лиловый жрец вновь прильнул к живительному источнику силы. Он творил с линиями что хотел. На пределе тревоги, на грани отчаяния они поднялись, послушные воле Стража, несмотря на угрозы и призывы Двенадцатого. Предвечные запреты мироздания обесценились, когда Страж захотел спасти свою любовь. К чему запреты, к чему вера, к чему сам мир, в котором нет любви, в котором запрещены привязанности? Жрец забыл о своих клятвах и обетах. Он обмотал себя линиями, как коконом, заставил их стянуть края раны и поднять себя на ноги.

– Давай! Спаси ее! Ты можешь, я знаю! – подбадривал Рехи. – И тогда мы вместе набьем морду Двенадцатому!

Лиловый жрец вышел из башни, не замечая бушующего на лестнице пламени. Он перенесся на другой уровень мира. Они парили вместе с Рехи, почти бестелесные, невероятно сильные. Жрец сметал врагов одним мановением руки, но великая сила не приносила ему радости: он искал Мирру, заглядывая в каждый уголок замка, и не находил.

– Я видел ее возле акведука! Слышишь? Возле акведука! – кричал Рехи, но голос его не прорезал века. Страж шел неверной дорогой. Он заглянул в горящие покои принцессы, затем в опочивальню короля, торопливо спустился вниз.

В тронном зале кипел бой, старые карты растоптали в пыль, трон опрокинули и разрубили. Какой-то наемник набивал золотом мешок, напялив задом наперед золотую корону. Жрец с отвращением прикончил его одним движением пальца, размозжил в кровяную кашу, как мерзкое насекомое. Когда на пришельца обратили внимание, он призвал еще несколько линий – и зал опустел. За секунду, неуловимо, стремительно, страшно. От врагов оставались лишь красные брызги на стенах, клоки одежды, обожженные кости и сморщенные от жара доспехи.

«Вот это сила! Мне б такую против Саата!» – восхищенно ужаснулся Рехи.

Лиловый жрец даже не сознавал, что творит. Перед глазами у него стоял образ Мирры, его Мирры. Нехорошее предчувствие поселилось на сердце у Рехи, когда принцессу не удалось найти ни в тронном зале, ни в других помещениях.

Повсюду жрец оставлял за собой след из кровавых брызг и сломанных мечей да копий. Он уничтожал неосознанно, не замечая, как белые линии покрываются кровавым налетом. Не слышал он и тихого стона Двенадцатого, столь далекого и робкого, что слов не различал даже Рехи.

«Остановись! Стой! Стой, так нельзя! Ищи Мирру, а не убивай всех подряд! Ты не видишь? Линии чернеют!» – устрашился он, замечая, как меркнет чудесное сияние. Но жрец не слушал. Он шел вперед, твердя:

– Мирра! Мирра! Где ты?! Мирра!

Линии давали неиссякаемую мощь, но не подсказывали ответов, поэтому жрец скитался в бреду по замку, разделываясь со всеми, кто вставал на пути. Рехи не был уверен, что под разящие плети линий не попали остатки сдавшейся армии мертвого короля.

– Мирра… Мирра… – хрипел жрец, но голос его превращался в утробный рык.

– Тут его убили! Туда она побежала! – указывал направление Рехи, но не слышал своего голоса. Он оставался призраком разрушенных времен.

– Мирра! – для лилового жреца единственным звуком мироздания остался звон ее имени.

После мучительных скитаний по горящему замку он все-таки вышел к акведуку. Туда, где был убит король, труп которого лежал у стены, безмолвный и обмякший. Наемники уже стащили перстни, мантию и сапоги, оставив изможденного человека в засаленном исподнем.

«Долго же мы скитались, раз наемники все успели! – подумал Рехи. – И что еще они успели? Догадываюсь, что еще… Лиловый, торопись!»

– Король… Мой король! – обескураженно воскликнул лиловый жрец, остановившись на мгновение. – Все кончено…

«Нет! Не все! Еще есть Мирра! Ты ее ищешь или нет?!» – озлобленно вскричал незримый Рехи. От его возмущения поднялся ветер. Внезапно одна из тяжелых дубовых дверей отворилась… И все слова закончились, когда лиловый жрец вошел в сумрачную комнату, некогда бывшую чьими-то богатыми покоями. Ныне в них все объял хаос уничтожения и грабежа.

– Мирра, – выдохнул лиловый жрец. Рехи лишь отвел взгляд. Он считал, что после разгрома деревни людоедов уже не увидит ничего более омерзительного. Ошибался.

Принцесса лежала навзничь посреди тлеющего ковра. Лиловый жрец увидел ее растерзанное тело, которым еще продолжали гнусно пользоваться двое наемников. Разодранные белые одежды принцессы покрылись алой кровью, стекавшей из распоротой шеи. На лице застыла гримаса ужаса.

– Это еще кто?.. – прохрюкал один из врагов.

– Что за… – отозвался второй.

Но больше они ничего не успели сказать, потому что кровавые линии объяли их и скрутили, превращая в облако пара.

– Легко отделались! Я бы их в клетку посадил и скармливал Саату по частям! – с омерзением пробормотал Рехи, но его опять никто не услышал.

Для лилового жреца в тот миг все перестало существовать. Его мир разрушился до основания. Рехи объяло чужое отчаяние.

Жрец глядел на пустую комнату: вместе с телами врагов растворилась и оболочка Мирры. Остались лишь обугленная тиара и два сморщенных от жара золотых кольца. Лиловый упал на колени, бережно поднял их и горько застонал. Слезы не хлынули из остекленевших глаз, ведь плачут те, кто еще на что-то надеется. Плачут живые, а он умер вместе с Миррой. Лиловый жрец навеки растворился, остался Страж почерневших линий.

Рехи парил рядом, не находя слов, чтобы утешить. В тот миг он ненавидел и Двенадцатого, и Митрия, и Сумеречного Эльфа. Где они были в такие мгновения? Почему допускали подобные страдания? Почему разрешали мучить безвинных? Мирра не заслужила смерти, тем более такой. Никто не заслужил.

Где-то шел бой, но это не имело значения. Жрец стоял на коленях, бессильно целуя тиару. Он опоздал на несколько минут – и на целую вечность. Лучше бы умер, лучше бы задохнулся в башне, никогда не зная великой мощи. Для чего она теперь, когда некого защищать?

– Вставай, Страж. Защищай мир! – тут же не к месту напутствовал Двенадцатый. Он прорвался сквозь пение и крики белых линий, которые лопались и постепенно темнели. Рехи понял, откуда началось Падение, но все еще не узнал, что хотел.

– Защищать? Кого? Зачем? – взвился жрец, яростно сдавливая линии. Послышался стон боли, вскрикнул сам Двенадцатый, бессильно прохрипев сквозь кашель:

– Не смей! Не делай так!

Но жрец его не слушал, крича в пустоту:

– За что, Отец, за что?

– Я найду того, кто достоин этой силы. Ты не Страж Мира, раз не умеешь заботиться обо всех! – страшно прогремел Двенадцатый. По линиям прошла волна, которая опрокинула Рехи, но не взбешенного жреца. Он устоял и отразил ее, послав обратно. Двенадцатый вновь вскрикнул, а по стене замка прошла трещина, и вскоре на месте камней образовалась обугленная дыра.

– Обо всех? Я хотел защитить город! – взвивался гневом обманутый жрец, трепетно прижимая к груди тиару.

– Ты выбрал сторону, не думая о том, кто прав и кто виноват. Ты не пытался достичь мира! – убеждал его Двенадцатый.

– Я не хотел этой войны!

– Но ты выбрал в ней сторону и даже не пытался помирить враждующие лагеря.

Лиловый жрец безумно рассмеялся:

– Я выбрал сторону, да! Потому что я родился и вырос на этой стороне.

– Именно поэтому Страж Мира отказывается от семьи и всех, кем дорожит. Нельзя выбирать сторону, а они заставляют! Но ты должен служить всему миру!

«Да я бы сам тебя прихлопнул за такие слова!» – подумал Рехи, кое-как вставая и цепляясь за дверной косяк, чтобы не улететь невесомым облаком. Волнение линий создавало ветер, как в самый сильный шторм. Вокруг предметы и обломки стены поднимались в воздух, лопались еще уцелевшие стекла. И за ними на остриях высоких башен закручивались снопами искр появившиеся из ниоткуда молнии.

– Как служить всему миру?! Как, ответь мне? Забывая о тех, кто дорог? – рычал лиловый жрец. – Не выбирая сторону? Никого не любя? Они бы все равно не помирились! Не прав был брат моего короля. Я выбрал сторону тех, на ком не было вины алчности и предательства. Это неверно? Я не знал, как прекратить войну. Почему ты не подсказал мне верный путь? Зачем теперь так страшно наказал? Я Страж Мира! А кто ты, Двенадцатый?! Отец нашего мира, кто ты на самом деле? Если я не Страж, то и ты не бог!

– Ты смеешь перечить мне? – захлебнулся возмущением Двенадцатый.

Линии взвились гигантской воронкой, но лиловый жрец отразил новый натиск и твердо ответил:

– Нет. Лучше я пойду на тебя войной. Готовься!

Голос взорвался оглушительным громом. Рехи вылетел из комнаты и из замка. Его подхватило незримое воздушное течение, кружа в водовороте образов. Он видел, как возле гавани вспенилась волна до самого неба и захлестнула взятую неприятелем крепость. Армию, вкушавшую победу, безжалостно сметало и уносило цунами. А следом ушло само море. Исчезло, чтобы больше никогда не возвратиться. В разразившемся бедствии гибли люди и лошади, опрокидывались требушеты, смывались походные шатры, уносились в океан целые дома. Смешалось все, как в первозданном хаосе.

Вскоре засверкали молнии, проснулся гигантский вулкан, и землю потрясло первое извержение. За ним, как по велению полководца, начали открываться старыми нарывами все новые и новые огненные горы. Синее небо покрылось серым пеплом, разнесшимся от гигантского пузырящегося облака. Он застилал свет солнца, унося с собой последний отголосок старого мира. И все больше чернели перепутанные линии.

«Не смей показывать ему это! Не смей!»

Голос показался знакомым и одновременно чуждым. Кричал то ли Двенадцатый, то ли… лиловый жрец.

«Если лиловый все это время давал мне подсказки, почему я не должен узнать, в чем причина Падения мира? Не сходится! Ну же, покажи, в чем истинная причина Падения! Покажи, кто бы ты ни был!» – потребовал Рехи, но в то же мгновение жуткий сон прервался.

Голод бессилия

Вылетев из сна, Рехи упал посреди коридора. Он ободрал нос и ладони о шершавый камень. За спиной хлопали створки раскрытых дверей тронного зала, возле которых лежали оглушенные стражники.

«Как это так? Такое длинное видение и за такое короткое время? То ли время замерло, то ли я путешествовал в прошлое. А как? С помощью линий? Хотя сейчас не это важно, я свободен и еще могу сражаться», – подумал Рехи, осторожно поднимаясь на локтях, пробуя свое тело, как заржавленный старый механизм. Затем он без сожалений выпил досуха марионеток Саата, подарив им вечный покой. Смерть от клыков эльфа выглядела более милосердной, чем долгое истязание в клейкой слизи на стене.

По жилам и конечностям разлилось несравненное тепло. Голод отступил, перестал мучить жадным пауком. Только линии больше не тянулись под пальцы. Они вновь сторонились Стража. Нет, не Стража – вампира.

«Как голод связан с моей силой? Как измождение связано с линиями? Неужели я не должен был сейчас пить кровь?» – растерялся Рехи, когда ему не удалось пробить стену, подобно лиловому жрецу. Он неуверенно застыл на пару минут, но ничего не происходило. Линии вокруг колыхались черным лесом и не желали подчиняться. Сквозь их перешептывание проступало потрескивание редких факелов да доносились отдаленные шаги караульных.

«Ладно, если я сейчас не Страж, поиграем в пустынного эльфа на охоте», – заключил Рехи, скрываясь от преследователей. Он хорошо изучил замок за время своих видений о прошлом и попыток побега в настоящем.

Покойный король что-то говорил про тайный ход, о котором знал его вероломный брат. Три сотни лет назад лаз не помог спастись, перекрытый врагами. Но, возможно, именно теперь он выпустил бы пленника на родимую пустошь. Рехи примерно представлял, о какой части замка шла речь. Туда и направился в последней надежде на спасение.

Утолив голод, он передвигался стремительно и бесшумно. Даже неудобный балахон не мешал. К тому же он стащил с убитых стражников штаны, мягкие сапоги из кожи ящера и два коротких кинжала. Хотя вряд ли клинки помогли бы против мощи верховного жреца. Приходилось уповать на скрытность.

Рехи зажимал себе рот, чтобы тише дышать. Ему казалось, что закопченные стены слышат бешеный стук его сердца. За год бездействия он отвык от сражений, за что страшно злился на себя. Не такого Рехи он знал всю жизнь, не так себя описывал другим. Никогда у него не тряслись поджилки, никогда живот не сводило спазмами во время сражений. Но теперь дух захватывало от предвкушения. Возможность сбежать с каждым шагом выглядела все более реальной. И страх ее потерять проходил резями вдоль желудка. Или, может, не желала перевариваться свежая кровь: он забыл ощущение сытости, свыкся с головокружением и слабостью изможденного отшельника. Но нынче предпочел судьбу воина, когда пробирался теми же коридорами, которые видел в чужом сне.

Временами картинки разных времен накладывались друг на друга. На почерневших стенах возникали свежие брызги крови, на грязном выщербленном полу чудились силуэты растерзанных тел. Рехи тряс головой и шел дальше. Трупы почивших три сотни лет назад служили ему ориентиром.

«Вот здесь подняли на пики короля», – точно отметил он, когда дошел до развилки нескольких коридоров. Сверху маячила обвалившаяся галерея, откуда во время штурма метко стреляли подлые лучники, а из другого ответвления выкатился отряд наемников. А дальше пришел конец королевству вместе с его правителем и наследницей. Грустный ориентир.

Рехи остановился, соображая, куда направиться. Эта часть замка выглядела наиболее пострадавшей во время войны. Именно здесь буйствовал лиловый жрец. Отголоски его отчаяния до сих пор пронзали обнаженную трепещущую душу. Как странно, все это не имело отношения к пустынному эльфу, но отчего-то он разделял чужое бесконечное горе. Молчаливые камни рассказывали ему историю минувших времен. В груде булыжников и свернутых балок он узнал уничтоженные покои, в которых смерть настигла несчастную Мирру. Более светлая кладка в стене свидетельствовала о заделанной дыре, оставленной взрывом кровавых линий в тот день.

Рехи надеялся, что не присоединится к сонму этих скорбных призраков, танцующих скелетов в страшном саду Двенадцатого Проклятого. Если уж сон о прошлом посетил его в самый ответственный момент побега, значит, в этом содержалась какая-то цель. Он так и не узнал ответов на свои вопросы о лиловом и Двенадцатом, так и не смог бы подсказать Митрию, почему его универсальное оружие не работает. Зато для себя нашел нечто полезное.

«Тайный ход… Они говорили про тайный ход, когда стояли вот здесь. Если налево старый акведук, про который уже все знают, значит, тайный ход короля – направо», – рассудил Рехи и кинулся в указанном направлении. Он задыхался и спотыкался, надеясь пробежать короткое расстояние единым рывком. Он уже позабыл об осторожности, потому что до этого успешно избегал надоедливых караулов. И если уж Саат не сцапал раньше, значит, не пророс омерзительным черным древом сквозь стены замка. Значит, не везде еще пустил свои корни.

«Еще немного!» – молча кричал Рехи, летя по безмолвному коридору. Один раз он слишком шумно влетел в выступ стены, больно ударившись носом. В следующий раз чрезмерно громко чиркнул сапогом по камням. Каждый неловкий звук воспринимался преступлением против собственной свободы. Рехи вынул ножи, чтобы в случае чего стремительно прирезать караульных. Но они не появились, зато из-за угла донесся тихий шепот:

– Рехи? Ты – Рехи?

«Неужели я попался?» – испугался беглец, резко тормозя и прижимаясь спиной к стене. Он судорожно осмотрелся: вокруг не нашлось ни двери, ни ниши, ни гобелена, чтобы спрятаться. Надежда оставалась на ножи и зубы, как в старые времена.

Кто-то подошел, неуверенно, короткими перебежками. Чужие шаги почти бесшумно приближались по камням, как будто незнакомец тоже крался. Рехи не стал дожидаться броска со стороны противника и решительно кинулся вперед сам. Кинжалы прорезали пустоту и впились в стену. Мимо лица пролетели белые пряди эльфийских волос. Незнакомец схватился за пораненное длинное ухо, щелкнув четырьмя клыками.

«Ларт?! Ларт?!» – вздрогнул всем телом Рехи, когда осознал, что столкнулся с полукровкой. Но стоило присмотреться, и сшибающее с ног томительное ликование угасло, сменившись недоумением.

– Тихо-тихо! Прирежешь! – шепотом рассмеялся кто-то из темноты.

Рехи всмотрелся в полумрак и увидел группу из пяти человек в кожаных туниках, с гнутыми стальными мечами у поясов. Все они столпились возле проема в стене. Дверь открывалась либо изнутри, либо специальным механизмом. Закрытая, она ничем не отличалась от добротной каменной кладки. Прихвостни Саата не задумались, почему один из коридоров полуразрушенного дворца ведет в глухой тупик. Да у них и мозгов-то не осталось.

«Тот самый тайный ход! Я дошел! Я спасен!» – подумал Рехи, поняв, что на него не собираются нападать.

– Как ты сбежал, приятель? – улыбнулся ему полукровка, все еще держась за кровоточащее ухо.

– Кто здесь? Кто вы? Кому я там приятель? – недоверчиво пробормотал Рехи, отступая на полшага. За время пребывания в Бастионе он слишком привык к хитрым манипуляциям Саата. Возможно, жрец намеренно подослал кого-то, чтобы посмеяться над очередной попыткой Стража сбежать.

– Мы из сопротивления, посланы Лойэ, – четко и уверенно ответил полукровка.

– Не верю. Год прошел! – вздрогнул Рехи, но надежда крепла в его душе. Безотчетное доверие к группе спасения возникло раньше, чем он посмел бы признаться. Он знал, что Лойэ не погибла, он верил, что за ним вернутся. Она его не предавала. Несколько раз пыталась убить – это точно. Но никогда не предавала.

– Да, год. Надеюсь, простишь нас. Раньше не могли, – виновато отозвался предводитель отряда, жестом приглашая обратно в тайный ход. Рехи без колебаний кинулся следом: все равно в Бастионе его ничего не держало. Если Саат разыгрывал перед ним очередное представление – пусть так. Лучше спастись, доверившись незнакомцам, чем сгинуть от глупых сомнений.

– А где Лойэ? Она с вами? – спросил Рехи, когда дверь за ними затворилась, слившись со стеной. Он всматривался в незнакомые лица беловолосых парней и девушек.

– Нет. Они с Санарой – наши предводители, они не могли так рисковать, – отрезал лидер отряда. – Мы собираем на развалинах старого города жителей пустоши.

– И сколько вас?

– Дойдем – узнаешь. Уже немало.

Они растянулись цепочкой вдоль узкого коридора, на стенах которого густо висели клоки липкой паутины. Но здесь, среди кромешной темноты и неведомых поворотов, Рехи вновь ощущал себя по-настоящему живым. Он уже предвкушал, как вдохнет полной грудью насыщенный пеплом душный воздух пустыни, избавленный от городской тухлятины и неизменного привкуса тлена, который пропитал все в горестном дворце.

– Второй Бастион решили создать? Со своей сектой? – иронично заметил Рехи. От Лойэ он и такого ожидал. Ей всегда хотелось править, так уж ее воспитал властный отец. А когда мечта о Бастионе разбилась, так их с Санарой ничего больше не сдерживало: можно и свою религию придумать.

– Нет, без секты, – серьезно отрезал предводитель отряда. – Просто деревня для людей, эльфов и полукровок. Живем все вместе.

– Лойэ потребовала, чтобы кто-то вернулся за тобой, хотя все ей говорили, что ты уже мертв, – подала голос одна из двух девушек, поудобнее перехватывая короткий лук.

– Болтаете много, – с показной небрежностью сказал Рехи, хотя внутренне кричал от радости и впитывал кожей все новости. – Где ваша деревня?

Он хотел знать направление на случай, если бы отряду пришлось разделиться. Как пустошь умеет расшвыривать в разные стороны, Рехи изведал на своей шкуре не один раз.

– На северо-западе. Недалеко от Разрушенной Цитадели.

– Более неподходящего места не нашлось… – пробормотал Рехи, закатывая глаза. Лойэ не создавала секту, и место они с Санарой выбирали едва ли по древним книгам, ведь никто из них не умел читать. Да и красное зарево они не видели, но Рехи поразился, что кто-то согласился поселиться вблизи существа, разрушившего их мир. Или Двенадцатый не делал этого? Почему три сотни лет торчал в коконе? Почему никого не трогал? Возможно, было не так уж опасно селиться возле Цитадели. И все же сердце сжалось от тревоги за Натта.

– Так Лойэ и Санара правят вами? – спрашивал Рехи, а ему наперебой отвечали:

– Да-да. Мы пришли к ним. Они показали животных и сказали, что мы можем не пить человеческую кровь. Лойэ и Санара мудры. Они знают что делают.

Выходило, что он мечтал построить Город Рехи, а возлюбленная воплотила замысел в реальность, создала свой Город Лойэ-Санары. Без него. Предводительницы Сопротивления послали за ним отряд незнакомых эльфов и полукровок. У правителей долг не только перед собой и своими близкими. К тому же Лойэ никому не оставила бы их ребенка.

– Как Натт? Как мой сын? – спохватился Рехи.

– Растет. Спросишь у Лойэ, когда встретишься с ней… – радостно ответил предводитель. – А потом…

Но докончить мысль крепкому парню оказалось не суждено: из груди у него торчала длинная стрела. Слово оборвалось алой пеной на губах. Как же так? Мгновение назад стоял, говорил, вел вперед. А потом короткий миг, неуловимый свист тетивы – и конец.

– Бегите! – прохрипел он и затих, дернувшись пару раз.

– Где они?! Где?! – наперебой затараторил отряд. Они выхватили оружие, встав спина к спине. Но теснота мешала замахнуться клинком, а повороты коридора не позволяли посмотреть, где засел враг. Рехи тянул носом воздух, силясь уловить привкус тлена. О! Он бы ни с чем не спутал этот пробирающий ознобом запах. И он проступал все отчетливее, но пока отдаленно, как будто шел из-за стен. Или из стен.

– Сзади! – крикнул Рехи и отточенным резким движением перерубил древко стрелы в полете, так и не поняв, сделал ли это кинжалом или волей белых линий. Впрочем, через минуту это не имело значения: стрелы посыпались со всех сторон. Наконечники застучали по поднятым щитам, как летящие с вершин камни во время оползня.

– Где они? Где лучники?!

– Проклятье, везде дым! Я ничего не вижу!

Серые клубы завесы и правда все плотнее скрывали ответвления коридора, мешая дышать и двигаться вперед.

«Хорошо, что здесь нет Лойэ», – подумал Рехи, глядя, как один за другим умирают храбрецы, которые отправились выручать его и даже нашли старинный тайный ход. Но вот еще двое упали, как срубленные сухие деревья, точно древний сон перенесся через три сотни лет, чтобы застигнуть врасплох наяву. Рехи метался из стороны в сторону, то прикрывая кого-то, то стремясь уклониться от полета стрелы. Но в него как будто и не целились.

– Бежим! – командовал Рехи, увлекая вперед уцелевших союзников.

Сначала их бежало, кажется, трое. Но вот один охнул и, воздев кверху руки, упал ничком. Рехи оглянулся, но не сбавил темп. Он несся вперед, как раненый ящер. Вперед, на свободу! Но вскоре коридор еще плотнее заволокло едким черным дымом.

– Я ничего не вижу! – закричала единственная уцелевшая девушка из отряда. Рехи тоже ослеп и потерял обоняние.

– Эти гады развели костер возле выхода. Проклятье… Они засекли вас сразу. А потом просто играли, – бессильно выдохнул Рехи. Он хотел бы сказать что-то ободряющее, уговорить двинуться вперед, через огонь. Но знал, что их ждет смерть с обоих концов тайного хода, который оказался настоящим лабиринтом. Лучники возникали из незаметных ответвлений, заранее приготовившись к атаке. Они действовали единым организмом, направляемым волей Саата.

– Рехи! – охнула несчастная девушка. – Что же мы скажем Лойэ… Мы не вытащили тебя…

Через миг ноги ее подкосились, она завалилась набок, выронив лук. Отряду пришел конец. Слишком быстро, слишком несправедливо. Они боролись с заведомо превосходящей силой.

«Вы не меня не вытащили. Вы себя убили. Митрий! Сумеречный! Их смерти на вашей совести!» – взревел безмолвно Рехи, падая на колени. Он осторожно опустил на каменные плиты умирающую девушку. Стрелы с малого расстояния глубоко вошли в плоть. Кожаная туника насквозь пропиталась кровью, и вместе с ней вытекла короткая жизнь незнакомой девушки, по приказу Лойэ пришедшей его спасать. В те жуткие мгновения образ возлюбленной распался на сотни искаженных отражений. Она представала то светлым гением, потому что не забыла о нем даже спустя год неизвестности, то темной силой, упивающейся властью, ведь она послала небольшой отряд на верную гибель. Она же видела, как опасен Бастион, она же сама едва сумела вывести группу сопротивления.

Обострившиеся яркие черты померкли и начали отдаляться. Лойэ вновь делалась далекой и недостижимой. Но Рехи упрямо полз к выходу, уже ничего не видя. Он углублялся в дымовую завесу, хватая горячий душный воздух у самого пола.

«Еще немного… Думали, запалите один выход из норы, так я к другому вернусь? Нет! Только вперед! Вперед, если вы еще не хотите меня пристрелить!» – думал ожесточенно Рехи, предполагая, что за ним по-прежнему следят. Следовало догадаться, что нынешние обитатели дворца уже давно разведали тайный ход. В очередной раз сгубила слепая надежда.

Лойэ и Санаре еще повезло, что никто не трогал их пещеру за акведуком. Отряду же – нет. Рехи удача оставила еще год назад. Теперь он потерял веру в спасение, но не останавливался, готовый сгинуть в дыму. Зато непобежденным, зато свободным. Он двигался на четвереньках, рывками, как раненый зверь. Дым сгущался, лишая всех органов чувств, вызывая удушающий кашель. Воздуха отчаянно не хватало, дым напоминал песок: также остервенело скреб в горле, набивался в ноздри и разъедал глаза. Но не меньше прожигало изнутри нарастающее отчаяние. Рехи рассчитывал, что вскоре уткнется лбом в тлеющую баррикаду из камней и подожженных балок, но наткнулся на чьи-то неприятно пахнущие ноги в открытых сандалиях.

– Правильно, целуй ноги своему господину, – донесся сверху глумливый голос. – Поползал, червячок? Вот и хватит.

– Тварь! – прорычал Рехи, вскочив с места. Никакого костра и дыма не оказалось, все создала иллюзия черных линий. Саат все-таки пророс гибельными корнями во все щели и закоулки крепости. Он стоял, спокойный и уверенный, посреди наглухо заваленного тайного хода.

– Я знал, что за тобой кто-то придет. Долго же они тянули. Что ж… Могли бы подпитать меня. Но кое-кто намеренно собрал отряд из одних полукровок.

– Ты убил их! Ты убил! – ревел Рехи, размахивая кинжалами перед носом Саата. Если бы только дотянуться. Если бы только сорвать маску самодовольства, обнажить образину чудовища, чтобы показать ее молчаливо внимающей толпе. Хотя толку-то? Если у них своих мозгов не осталось. Но в те минуты Рехи не думал о жителях Бастиона, его сжигал гнев за бессмысленную гибель маленького удалого отряда.

– Пытался сбежать? Значит, настало твое время быть приклеенным к стене! – прошипел Саат, выкручивая руки. Рехи болезненно застонал: плечевые суставы затрещали под действием черных линий. Вновь они опутали и сдавили слабое тело, лишая оружия и способности двигаться.

«Зачем я видел сны о прошлом? Зачем сбежал сейчас? Все – зачем?.. Все только для игры Саата? Этого монстра? А если миром всегда правили монстры? Чем особо отличался брат того короля? Ну, без жвал был разве только», – подумал Рехи, погружаясь в кошмар наяву.

От очередных потрясений он постепенно начинал бредить. Саат медленно нес его куда-то сквозь тайный ход, толкая по воздуху перед собой. А Рехи не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Где-то, звякнув, ударились об пол выпавшие из безвольных рук кинжалы. С каждым шагом оставались позади застывшие в неестественных позах тела несчастных ребят из отряда. Неизменно маячила ухмыляющаяся красивая маска на морде чудовища. От кого он скрывался? Не от себя ли самого? Почему старательно прятал свое уродство? За год Саат съел мозги у всего ордена, почти никого не осталось из по-настоящему живых, чтобы опасаться раскрыть свою истинную природу.

– Ты окончательно превратился в монстра, – прошипел Рехи, как будто некогда считал кем-то иным эту вероломную тварь. С самого первого дня в Бастионе привкус фальши и разложения сопровождал везде. Застарелые брызги крови не стирались с испорченных фресок. Здесь началось Падение, здесь обосновался проклятый культ. И здесь губили последнего Стража Мира.

– Нет! Я выполняю свою великую миссию! Я поедаю этот мир, чтобы свести воедино начало и конец. Я его начало! И я стану его концом! – торжествующе провозгласил Саат, выходя из тайного хода. Следом за ним черными тенями вылетел отряд лучников. Стена затворилась, навеки запечатывая внутри пять тел. Тайный ход превратился в склеп.

– Да кто тебе сказал такую ересь? Пожрать мир… – прохрипел Рехи.

– Никто! Я знал всегда! Я видел в линиях! – всплеснул холеными руками Саат. Он смеялся, щелкая жвалами. Вместе с одним ртом заходились хохотом пасти-жабры на боках.

– В черных, чтоб их! В черных линиях, которые только лгут! – отметил шепотом Рехи. Он отвечал, чтобы сохранить остатки самообладания, чтобы не закричать и не заплакать от досады прямо перед злейшим врагом.

– Да как ты смеешь! – возмутился Саат, но тут же расплылся в хитрой ухмылке: – Ничего, скоро ты тоже станешь частью меня.

Рехи закусил изнутри губы, чтобы не закричать, когда его пригнали сквозь переплетения линий в страшную комнату с множеством трупов на стенах. Он и позабыл, как сильно пробирает тело дух мертвецов пополам со слизью. Саат доводил трупы до самой гадкой стадии разложения и только тогда поедал. Рехи оцепенел, когда понял, что его намерены сделать пищей для монстра. Черные линии вцепились в руки и ноги, а потом превратились в липкую субстанцию, которая намертво приклеила к кирпичной кладке.

– Счастливо оставаться, еда, – напутствовал на прощанье Саат, и через миг тяжелые двери, изображавшие дев и драконов, с металлическим скрипом затворились. Красивая картинка скрыла ужасную изнанку, будто так и устроен мир.

Рехи остался в кромешной темноте, в которой ничего и никого не видел. К тому же от дыма и вони глаза так саднило, что пришлось сомкнуть воспаленные веки. Зато к нему вернулись обоняние и слух. И лучше бы они навеки отключились, оставив его бесчувственным чурбаном на время, отделявшее от казни. Хотя тогда бы свели с ума мысли, слишком громкие, кричащие и воющие на разные лады. Но теперь к ним приплетался лишающий сознания смрад, оседающий пыльными частицами на окровавленных губах.

«И дался же мне этот побег! Сидел бы тихо в тронном зале, считал дальше дни. Сумеречный и Митрий ведь обещали… Или… или им уже наплевать? Нового найдут, они-то бессмертные. Подождут еще триста лет. Они уже плюнули на мой мир, они о других пекутся. Хотят отрезать мой мир от них, как погрызенную ящером почерневшую конечность», – судорожно думал Рехи, вертя головой, но лишь больше залепляя себя в клейкий кокон, напоминавший зловонную паутину. Рехи подозревал, что материал, которым пользовался Саат, состоит из перемолотых трупов, соединенных с черными линиями. Здесь они скопились особенно густыми соцветиями.

– Ох-х-х, – разносились тяжелые вздохи в темноте. Они пронзали насквозь, как и собственное рваное дыхание. Рехи задержал дыхание, чтобы не слышать этот сбивчивый звук, но тогда в груди поселился невыносимый пожар, он вырвался кашлем, который разрывал обожженную дымом гортань.

– Кто здесь? Кто-то в своем уме? Это ты… Страж? Настал и твой черед? – донесся с противоположной стены надтреснутый старческий голос. Рехи, даже находясь на пороге помешательства, сразу узнал его. Сколько раз этот каркающий звук будил его ранним утром, чтобы заставить предстать перед народом.

– Вкитор?! Что ты здесь делаешь? – оживился Рехи. Осмысленный разговор хоть как-то отвлекал от жалящего роя сожалений и страхов. В преддверии конца собственное тело взбунтовалось: Рехи чувствовал каждый волос на голове, каждую неровность стены, упиравшуюся в спину, каждый зазубренный ноготь на пальцах ног и рук.

– Пришло время подпитать силы моего сына, – отозвался Вкитор, не испытывая подобного ужаса, лишь сожаление. – Ничего. Все хорошо. Пусть поест. Он ведь всегда так голоден. Да, пусть поест. Я прожил уже три сотни лет.

Рехи слышал голос как с другого конца мира, из другого времени. Он окончательно запутался, что происходит наяву, что во снах. Лишь трупный дух выбрасывал из обессиливающего забытья.

– Триста лет?! – вскинулся Рехи, намеренно раззадоривая свое любопытство: – Как старый адмирал и все, наказанные долгой жизнью… Кто ты?

Вкитор долго молчал, настолько долго, что Рехи засомневался в реальности собеседника. Лишь слабое надтреснутое дыхание резало неподвижную тишину в темнице обреченных.

– Никто, – наконец просипел Вкитор с невеселым коротким смешком. – Плод ненависти последнего Стража Мира и одной несчастной женщины из вражеского лагеря. Одной… принцессы. Враждебной для Стража Мира.

– Страж мстил за Мирру?

– За свою принцессу, да. Страшно мстил. Он пришел к дочери короля. Брата его убиенного короля.

– Злого брата?

– Злой-добрый… кто разберет? Были одно королевство и два брата. Отцы часто делили владения между сыновьями.

«И часто сыновья начинали воевать друг против друга. И где меж ними добро или зло?» – задумался Рехи, чтобы отвлечься от гула колотящегося сердца.

Они вели разговор спокойными голосами, чтобы стенаниями и воплями не сорваться за грань безумия. Но все нутро скручивалось от ужаса бессилия. Впервые Рехи не видел и шанса на спасение. Тенями вокруг него метались образы недавно убитых членов отряда. Они вставали ровной шеренгой и с осуждением глядели на того, во имя кого безвременно погибли. Голод вины впивался в руки и ноги, с жадным чавканьем черных линий выкачивая последние силы.

Рехи мотал головой, закрывал и открывал глаза, бился затылком о стену – бесполезно. В самый темный час к нему явились тени всех убитых. Пришли даже съеденные недавно стражники. Чудилось, что сдавленные вздохи – это единый глас осуждения всех, кто пал от руки жестокого пустынного эльфа, и всех, мимо кого он равнодушно прошел в своем долгом пути. Вот и явились, столпились, требовали ответа. А он требовал ответа от Вкитора.

– Того самого, который начал войну? – деловито уточнил Рехи, попытавшись вопросительно поднять руку. Но склизкий клей немедленно напомнил пленнику о его судьбе.

– Да. Того самого. Но его дочь не была ни в чем виновата, как и Мирра. Просто две принцессы, двоюродные сестры, которые и не знали друг друга, – тяжело отозвался старик. Рехи не нравились нотки плаксивости в его голосе. Старый адмирал умел достойно нести муку долгой жизни. Вкитор же как будто решил выплакаться перед смертью, высказав свою детскую обиду злейшему врагу. А хотя какому врагу? Они оказались в равных условиях.

– Да. Ты прав, две принцессы, – кивал ему Рехи, отчего-то надеясь, что именно Вкитор подберет ключ к великой тайне истинного греха Двенадцатого. А дальше дело за малым – достучаться до Митрия, если они с Сумеречным вообще уцелели. Их молчание не сулило ничего хорошего.

Рехи уже видел картины возле Разрушенной Цитадели и вполне верил, что обитатель твердыни способен прикончить и Стража Вселенной, и их общего учителя-создателя. От воспоминаний о путешествии с Сумеречным в сад танцующих скелетов перед глазами замелькали лохмотья, которые остались от белого платья Мирры. Странно, ведь ее тело растворилось среди линий. Но кто-то будто намеренно воссоздал сожженные кости, вдохнув в них неверную жизнь пляски, напоминавшей судороги. Кто-то будто веселился и праздновал свое долгое умирание.

– Две принцессы. Обе погибшие страшной смертью, – медленно уточнил Вкитор.

– И как ты тут воцарился? Почему тут, а не там, ну… в замке брата короля, – нервно стуча зубами, спросил Рехи, вновь желая податься вперед. Но ему опять помешали черные линии.

– Когда я вырос, Страж Мира, отец, нашел меня. Вроде бы признал силу. Увидел, что я умею управлять линиями. Только черными, что уж скрывать…

Вкитор с присвистом выдохнул и как будто рассмеялся. Рехи же снова дернулся, забывая о путах. От шевеления мыслей ему всегда не сиделось на месте. Ныне его посетило простое и логичное предположение:

– Черными. Плод ненависти. Ты управляешь линиями ненависти!

– Умный пустынный эльф. Двенадцатый бы не догадался быстрее тебя, – зловеще прошипел Вкитор. – Наверное, потому что он за свои две тысячи лет никого не любил. А я люблю своего сына…

– Но вы оба монстры, – отрезал Рехи. Любое упоминание Саата сносило шаткий барьер невозмутимости. Еще немного и Рехи перешел бы на оглушительный бессмысленный вой. И с этим звуком изошли бы остатки здравого рассудка.

Нет, он не имел права на сумасшествие. Не здесь, не сейчас, ради Натта и Лойэ. И ради долга Стража. Рехи безотчетно поверил, что знание об истинных причинах Падения – это и есть его ключ к спасению.

– Да. Когда он поглотит меня, на одного монстра станет меньше. Саат сильнее меня. Он рожден в новом мире, – уже без вопросов продолжил рассказ Вкитор. При словах о сыне скрипучий голос пронизывали нотки теплоты.

«Я не хочу такого мира для Натта! Не хочу, чтобы он тоже стал чудовищем, как мы все! Недостаточно просто родить ребенка – важно, какой мир ты ему покажешь!» – подумал Рехи.

– Возможно, он даже сильнее Двенадцатого, – гордо заявил Вкитор.

– И он с рождения такой? С рождения питается мертвечиной? – спросил Рехи. Он слушал рассказ скорбного отца и представлял собственного сына. Любил бы он Натта, если бы тот стал чудовищем? Потакал бы его страшным поступкам? Нет, лучше даже не спрашивать себя, не сравнивать.

– С рождения? Нет! – голос Вкитора вздрогнул и сорвался на тихий бессильный плач: – Нет. Это все из-за меня. Я сделал его Стражем, я сделал его монстром. Он был таким хорошим мальчиком! Таким ласковым и прилежным. А какие стихи он сочинял всего в семь лет! На пепелище нашего мира… Стихи…

– Хорошим, говоришь? Не верю, – беспощадно отрезал Рехи.

– Поверь! Это все… все из-за любви! Из-за нее мы творим и самые прекрасные, и самые ужасные вещи. – Вкитор успокоился и повел рассказ о другом. – Три сотни лет под моим началом Бастион служил обителью для скитальцев пустоши. Я поклялся над могилой моей несчастной матери, что не стану таким, как мой отец. Что буду защищать всех, не деля людей на лагеря и королевства… Но мир уже начал рушиться.

– Почему тебе оставили целый Бастион? И кто?

– Мой отец оставил. К тому времени оказалось больше некому.

– Лиловый жрец…

Рехи не представлял этого слабовольного изнеженного жреца в роли беспощадного мстителя, но тут же вспомнил последний сон. Он чувствовал, как лопались от жара ненависти тонкие струны души жреца. И если до начала штурма, до смерти Мирры, в нем еще оставалось сострадание юного романтика, то после – ничего, кроме пепла, из которого проросли черные соцветия гнева. Больше ничего. От ударов только мечи закаляются, люди же чаще ломаются. А если и делают вид, что все в порядке, что они стали сильнее, то скорее прикрывают уродливой рубцовой тканью раны души.

– Лиловый? – запнулся Вкитор. – Да. Он и правда всегда носил фиолетовое одеяние. Он и оставил Бастион. Как будто в шутку, как издевку. Мол, правь, все равно мир скоро рухнет. А потом ушел.

Рехи удивился: когда лиловый жрец научился издеваться? Неужели его настолько изменила потеря любимой? Потеря всего. Хотя и Ларта именно это изменило. Вновь сердце сжалось, заколотилось, разнося боль по перетянутым веревками ребрам. Тело, слишком много тела, которое не желало бесславно погибать. Рехи помотал головой, чтобы не терять нить разговора:

– Куда ушел?

– Убивать Двенадцатого, – спокойно отозвался Вкитор.

«Понятно. Набить морду Двенадцатому. Это что, желание каждого нового Стража? Там лиловый и сдох. А Двенадцатый разрешил Вкитору править во имя черных линий и своего безумия», – свел воедино разрозненные факты Рехи, но что-то не сходилось. Он не понимал, в чем подвох.

– Я всего лишь хотел защитить Саата, – забормотал уже сам с собой Вкитор. – Всегда его защищал… Но мой мальчик однажды погиб. Под ним провалился каменный пол от очередного землетрясения.

Рехи позабыл о боли, о страхе, о завязанном узлом желудке. Изумление от услышанного посеяло сомнения, не сошли ли они оба с ума за короткое время висения на стене. Или длинное… в темноте время никуда не шло, а вращалось по кругу.

– Что значит погиб? А со жвалами тогда кто? – воскликнул Рехи, подняв вслед за своим голосом целую волну охов. Незримые пленники-оболочки забеспокоились, даже не понимая сути разговора. Вкитор же издал нечленораздельный набор звуков, означающий замешательство, как у вора, пойманного при краже. Похоже, он невольно выдал свою страшную тайну.

– Ну, что замолчал? Что нам перед смертью-то обоим скрывать? – насел на него Рехи. – Расскажи все.

Вкитор немного помолчал, но вскоре ответил, срываясь на беспомощный плач загнанного в ловушку брошенного старика:

– Он. Это он. Воскресший. Я слишком любил его. Как же я его любил! И люблю до сих пор! Я не мог смириться с его смертью. Ведь ему было всего девять, а я двести пятьдесят лет не ведал настоящей любви, не понимал, что значит о ком-то заботиться. И вот на склоне моего долго срока познал великую радость. Но лишь для того, чтобы злой рок отнял у меня единственного, кем я дорожил. Нет, я не мог смириться с этим!

Пещеру чудовища огласил отчаянный возглас человеческой скорби, отчего вновь на разные голоса потянулась песнь принесенных на убой.

– А монстр с пастью и щупальцами лучше? – прорычал с омерзением Рехи.

– Когда он ест мертвых, то может возвращать свой человеческий облик, – оправдывался Вкитор. – От такой трапезы его сила возрастает.

– И как ты его воскресил? Что пошло не так?

– С помощью линий. Я «выткал» заново его жизнь, нарушив все законы мироздания. Но с того дня Саат стал вот таким… Не сразу, но в шестнадцать он впервые предстал в облике чудовища и обвинил меня в этом. Признаю, ко мне вернулся какой-то другой человек. Дитя черных линий в облике моего сына, – голос Вкитора дрогнул, но тут же подернулся неподдельной нежностью. – Но нет, он все еще мой сын.

– Так чего же ты тогда здесь висишь, раз он твой сын? – пренебрежительно ответил Рехи. Теперь разговор не отвлекал его от ужаса ожидания, а лишь глубже низвергал в глубины отчаяния. Не верилось, что из любви возможно сотворить нечто подобное. Но и Вкитор, и лиловый жрец доказали, что порой любовь более разрушительна, чем ненависть.

– Как он страдал! Как мучился, понимая, во что превратился, – стенал Вкитор, снова говоря лишь с самим собой. – Чтобы утешить его, я передал ему власть. А он… выпил из меня силу. И с тех пор в нем крепнет идея, что он и есть бог нашего мира. Что ж, мне легче в это поверить, чем в неправильность воскрешенья собственного сына.

– Ты создал монстра! Значит, нельзя воскрешать мертвых! Нельзя! – не выдержав, закричал Рехи.

– А что бы ты сделал на моем месте? – отчеканил с осуждением Вкитор.

Рехи остолбенел, живо представив Натта, и холод объял его. Сердце разрывало грудную клетку. Что он бы сделал? Что угодно! Все! Законы мироздания не так важны, когда речь идет о жизни самых близких и самых родных. Неужели любовь действительно большее зло, чем ненависть? Но без нее не остается ничего, кроме ненависти и разрушений. Рехи терялся в противоречиях, сожалея, что теперь подобные вопросы посещают его простецкую голову пустынного эльфа, которая раньше не думала ни о чем, кроме еды и удовольствия.

Рехи обвис в коконе липких пут. Вкитор больше не отзывался, возможно, потерял сознание или совсем умер. Судя по хриплому голосу, он уже давно страдал от жажды. Если уж Саат не пожалел собственного отца, значит, у дикого эльфа-пленника не оставалось ни шанса. Верховный жрец ничего не знал о милосердии. Откуда бы? Дитя черных линий…

Черные, белые – не они определяют поступки людей, это поступки людей определяют их цвет. Здесь все пронизали непроницаемо-темные лианы. И среди них не теплилось ни лучика света, ни капли надежды.

Ночь среди трупов и умирающих тянулась бесконечно долго. Рехи боялся, что уже ослеп, не дождавшись рассвета. Он ведь не знал, из чего состоял тот дым в тайном ходе. Может быть, из какой-то отравы. Но нет, просто вокруг все чернело от гнили и спекшейся крови. Он задыхался в этой неподвижной круговерти, утопая, как в зыбучих песках. Холод смешивался с приступами жара. Несколько раз его вывернуло желчью прямо на грудь, потому что наклониться не позволяли путы. Рехи ненавидел это бунтующее тело. Образы и мысли постепенно меркли, он не ощущал такого отчаяния даже после урагана, даже в день свержения Ларта. Его поймали в двух шагах от свободы и заперли в тесном коконе черных линий и собственных размышлений.

Разговор с Вкитором окончательно раздавил, доказал, что создания нового мира поголовно обречены превратиться в омерзительных тварей. Рехи проваливался в забытье и там видел Натта, подросшего, уже резво бегающего. Он куда-то торопился, несся по узкой каменистой тропке так быстро, что нерадивый, покинувший его отец не успевал догнать. Рехи окликал сына, а тот поворачивался, и вместо лица у малыша возникали страшные жвала и глаза насекомого.

Рехи с криком пробуждался, и ему вторила новая волна вздохов. Вскоре он присоединился к их монотонному стенанию:

– Ох-х-х-х… Ох-ох! Ох-ох-ох!

Но у него еще остался голос, остались собственные мысли. Запекшимися ледяными губами он просил:

– Заберите меня отсюда! Заберите, я сделаю, что скажете. Если это испытание, так и скажите. Я готов пройти до конца. Клянусь – я готов пройти до конца. Я клянусь! Митрий, это же очередное испытание?

– Нет, Рехи. Это испытание для нас, – послышался знакомый хрипловатый голос. Сумеречный Эльф явился сквозь темноту сгустком серых теней. Он морщился и обжигался о черные веревки. На бледной коже оставались дымящиеся следы, линии же зловеще шипели и плавились.

– Эльф! – шепотом позвал Рехи. – Эльф! Что делать?!

– Борись! Ты все еще можешь управлять линиями! – напутствовал Сумеречный. – Проклятье, наша теория насчет черных была ошибочной.

– Да какие теории? Что мне-то делать?!

– Я вызову Саата на поединок.

– Ты знаешь, что может случиться, – недоверчиво пробормотал Рехи. Он не хотел терять последнего союзника, может, даже друга.

– Знаю. Для этого нужны вы с Митрием. Вдвоем сможете как-нибудь удержать меня, – неуверенно ответил Сумеречный.

– Ты можешь стать Разрушителем миров.

– Тогда мой грех будет яснее ясного. И я признаю его в тот же час. И тогда… придет мой Меч, Разящий Неправого, – спокойно ответил Сумеречный Эльф, но древний ужас плохо скрывался под чередой красивых слов: – Или же нет. Я уже столько раз пытался. А Меч не приходил. Или я не превращался в Разрушителя…

– Оторви меня от стены! – взмолился Рехи. Ощущения собственного тела, единственные в этой тишине и неподвижности, доводили до паники.

– Ты сам можешь! Просто вспомни, как ты открыл двери! Вспомни, Рехи, кто ты! – потребовал Сумеречный Эльф.

Рехи собрал остатки воли и рассудка. Он и правда навалился на двери силой линий, когда поверил в себя. Но стоило ему пролить новую кровь, стоило убить кого-то, как сила Стража покидала его, точно с пренебрежением отворачивалась от недостойного обладателя.

«Точно, линии… Линии!» – думал Рехи, вспоминая ощущение перед спонтанным освобождением. Ныне он думал про Натта и Лойэ, стремился к ним всей душой. Нет, Натт ни за что не стал бы чудовищем, никогда! Рехи намеренно воскрешал образы жутких кошмаров, и узкую тропу, и невозможность догнать сына. Он почти потерял Лойэ и сына за год бездействия. Но настало время положить этому конец, конец бессилию!

«Слизи нет, веревок нет. Это все черные линии! Это линии! И я управляю ими! – твердил себе Рехи. – Я Страж Мира! Линии, слушайтесь меня, а не Саата! Линии, черные линии, вы станете вновь белыми, если люди перестанут творить зло!»

– Да, так! – подбадривал его Сумеречный Эльф, хотя его слова только мешали. Рехи высвободил сначала одну руку, а потом другую. Черная паутина распадалась и отступала. Ему казалось, будто он заново вытесывает себя из твердой породы. «Свободен, почти свободен!» – уговаривал себя Рехи, хватаясь за края неподатливых скользких линий, заставляя их вытаскивать себя из ловушки.

– Проклятье, кто-то идет! – вздрогнул Сумеречный и немедленно растворился. Рехи же потерял контроль над линиями, а заодно и равновесие. Он взмахнул руками, как крыльями, и тут же упал на скользкий загаженный пол, даже не понимая, что наконец-то освободился. В лицо уперлась чья-то обглоданная берцовая кость, в волосах застряли ошметки потрохов. Рехи счистил их с себя вместе с кусками развороченных пут.

– Опять пытался сбежать? Хм, кто же тебе помогает, поганец? – криво ухмыльнулся Саат, входя в распахнувшиеся двери.

– Скоро узнаешь! – с мрачным торжеством провозгласил Рехи, путаясь в черных линиях.

– Молчать, – шикнул Саат, небрежно пиная носком сапога. Рехи скрючился, и его в очередной раз вырвало, горло обожгло так, что стало не до угроз.

– Стоило бы тебя съесть прямо сейчас, – щелкнул жвалами Саат. – Но народ желает видеть Стража. Это будет твое последнее «выступление», еда. К нам прибыла большая группа беженцев, надо удержать их. Чем больше я поглощу, тем больше спасу!

– Спасешь? Ты просто больной! Скажи о спасении своему несчастному отцу! – огрызнулся Рехи, но Саат его не слушал. Он порывисто вышвырнул Стража из темницы, немедленно захлопывая вычурные двери запретной обители.

Вскоре Рехи уже вели под конвоем в тронный зал. Он радовался, что наконец-то вновь двигается, дышит пепельно-свежим воздухом, а не парами трупного яда и разложения. Хотя, возможно, вели на верную смерть, но он уже слабо осознавал это. После страшной ночи не осталось почти никаких ощущений, только немое безотчетное желание выбраться, чтобы не слышать череду монотонных вздохов.

Постепенно мысли и эмоции возвращались. Первой, как водится, прорезалась тревога за свою шкуру. Рехи как будто откатился назад на два года, в те времена, когда его вели только голод и инстинкты зверя. Он принюхивался и прислушивался к копошению жрецов, отчаянно ища брешь в стене или зазевавшегося караульного. Возвращение Сумеречного вселяло надежду, Рехи ждал, что вот-вот союзник появится и вызовет Саата на поединок. А дальше? Что-нибудь придумают вместе. Главное, что вывели обратно на свет. Рехи почти смеялся. Но потом лихорадочное веселье иссякло и сменилось новым ступором, когда его втолкнули в заполненный людским морем тронный зал.

– Страж Мира! Мы поймали еретика! – торжественно провозгласили жрецы, выводя Рехи на каменный постамент. Саат стоял на своем привычном месте советника, а возле трона четверо стражников держали в цепях пленника, того самого еретика. Он все не желал покорно склонять голову. Что-то знакомое сквозило в этих очертаниях крупной мускулистой фигуры. Что-то невероятно родное и почти забытое – из прошлой жизни.

Рехи после кромешной темноты с трудом привыкал к полумраку мерцания факелов, поэтому не сразу различил, кто стоит перед Саатом. А когда узнал, лицо исказила гримаса радости и ужаса:

– Ларт! Что ты здесь делаешь? Ларт…

Голод прозрения

Рехи похолодел, сердце подскочило до самого горла да там и застряло шершавым бьющимся комом. Подобного смешения радости и ужаса он не испытывал даже при встрече с Лойэ. Ее не опутывали цепи. А теперь взгляд мерцающих синих глаз пронзал Рехи, болезненно-нежный и отчаянно-задорный, как будто не ржавые кандалы обвили запястья Ларта, а драгоценные браслеты короля полукровок.

Рехи закусил изнутри губы, чтобы не завыть. Он видел людское море подле трона, и в этом потоке каждый желал смерти Ларту. Его Ларту! Вновь чудом обретенному. Но разве чудеса совершаются, чтобы доказать свою бесполезность? Толпа накатывала волнами, намереваясь растерзать полукровку, потому что Саат объявил этих созданий проклятым племенем.

«Ларт, ты тоже видишь истинный облик жреца?» – мысленно вопрошал Рехи, замечая, с каким отвращением друг отворачивается от Саата. Наверняка чуткий нюх улавливал запах тлена, окутывавший восставшего мертвеца, это создание Вкитора, сына черных линий.

«Эльф, ну где же ты? Ты обещал уничтожить его! Самое время!» – нервно дергался Рехи, сбрасывая, как тяжелый плащ, волны дрожи, резавшие вдоль позвоночника изможденное тело. В зале оказался Ларт, а это означало, что все пришло в движение. Год оцепенения прошел, теперь каждая минута сулила новые потрясения.

– Страж Мира! Мы поймали еретика! – провозгласили жрецы, подводя Рехи к Ларту. Они встретились взглядами, губы невольно задрожали в едва заметных улыбках. В этот день им обоим уготовили смерть. В который раз! Уже и не страшно, главное, что снова вместе.

– Ларт! Что ты здесь делаешь? – спросил Рехи, хотя язык еле ворочался.

– Тебя пришел спасать. Сначала прошел в Бастион вместе с толпой беженцев. Потом пролез во дворец через канализацию и дошел до тронного зала, да тебя там не оказалось. Именно в этот день! Что ж ты меня не дождался… – выдохнул горько Ларт, но его речь прервали сторожа жестким тычком под ребра.

Рехи выпрямился, оглядываясь на Саата. Тот самодовольно ухмылялся, ему нравилось доводить пленников до последней стадии отчаяния. Возможно, он вожделел выпить мозг безумного Стража Мира.

«Говори, что тебя не надо спасать. Иначе народ решит, что ты мой пленник! – раздался в голове отчетливый приказ Саата. – Говори, иначе этот полукровка будет разорван на сотни клочков».

– Но меня не надо спасать, – послушно отозвался Рехи с напускным безразличием, хотя внутри все клокотало от ярости и паники. Он не представлял, что делать. Пришлось выжидать, и каждое слово резало, как лезвие кинжала.

– Надо! Ты должен дойти до Цитадели! – оскалился Ларт, но злоба его направлялась на Саата. Если бы только одним негодованием удалось его победить! Но нет же, не так мир устроен. Недостаточно возмутиться несправедливостью, чтобы искоренить ее. Недостаточно ни чувства, ни слова.

«Продолжай все отрицать! Ты нужен здесь, в Бастионе. Говори, что я велю. И, возможно, вы оба будете целы. Запру вас вдвоем в тронном зале и сделаем вид, что не было побега», – шантажировал Саат, проникая отравой в мысли. Рехи не верил, но и идти против его воли не мог. Сумеречный Эльф все не приходил, белые линии не появлялись. Вокруг скопилась стража и неистово ревел безголовый народ. Да, у толпы нет головы, только жадная пасть. Сегодня она жаждала новой крови. Раздавалось шипение, вспыхивали отдельные возгласы:

– Смерть ему! Смерть полукровке! Смерть!

Их быстро усмиряли, но Саат расплывался в самодовольной ухмылке. Ларт превратился в удобное орудие подчинения. Раньше об этом жрецы не помышляли, но когда нашелся случай, когда Стража достаточно запугали, они решили, что тот пойдет на сделку.

– Ты, верно, сошел с ума, заразился моей больной мечтой, – пробормотал Рехи, мысленно умоляя Ларта не верить ни единому слову. Но тот не слушал, извиваясь в цепях:

– Нет, Рехи! Оглянись, посмотри, что они с тобой сделали. Зачем ты здесь? Ты их игрушка!

«Да, Ларт, ты прав. Как всегда, прав. Слишком часто прав», – отвечал ему безмолвно Рехи. Ледяной бьющийся ком в горле сменился нестерпимым жаром в груди. Хотелось кричать, извиваться перерубленной змеей, но жестокая игра велела стоять неподвижным истуканом. Разве что Сумеречный Эльф обещал помощь, Рехи надеялся на призрачный шанс. Но вокруг безумствовали толпа, а возле трона стоял беспощадный монстр, который выпил крови больше, чем все эльфы и полукровки вместе взятые.

– Казнить еретика! Казнить! – кричал он. Громче всех вопили марионетки Саата, да и оставшиеся в своем уме не уступали им в беспощадности. В тот страшный миг меж ними не существовало различий.

«Что поделать, народ требует зрелища. Я ничего не обещал, – ухмыльнулся Саат. – Его смерть послужит тебе уроком. Если бы ты не попытался сбежать накануне, возможно, я бы нашел другое решение».

Вероломство верховного жреца не вызывало ни удивления, ни гнева. Год в Бастионе научил не верить словам и брать в расчет собственный горький опыт. Именно так выросло и укоренилось сознание собственной беспомощности. Возможно, ложное, возможно, его специально превращали в слабую куклу, потому что он слишком много умел. Ведь освободился же из кокона в жуткой комнате с трупами. Ведь выбрался сам! Так что мешало освободить Ларта?

Рехи украдкой рассматривал свои руки, но не находил в них силы. А стражники не зевали и принудили пленника подняться. Ларт охнул, когда ему в бок уперся наконечник пики. Во время поимки его сильно избили, возможно, сломали несколько ребер, раз не помогало даже ускоренное исцеление полукровок.

– Уводите, – командовал Саат.

Вокруг все замерло и оцепенело на несколько долгих мгновений, когда Рехи пронзил оглушающий ужас: он не мог допустить, чтобы Ларта увели. Целый год и два месяца его грызли сомнения. Он слишком долго боялся за жизнь друга, чтобы позволить убить его теперь. Да еще так хладнокровно и расчетливо.

– Стойте! – воскликнул Рехи, по-прежнему ничего не придумав. Саат с издевательским оскалом обернулся:

– Что, Страж? У вас есть аргументы в защиту беззаконного короля полукровок Ларта? Он давно заслужил смерть за все, что совершил.

«Не больше тебя, Саат. Уж точно не больше тебя!» – подумал Рехи с ожесточением, но надеялся, что его мысли не читают. Иначе малейшие планы еще до осмысления были бы обречены на провал. Требовалось немедленно убедительно соврать, но опять ничего не приходило на ум. Как обычно, дурья башка пустынного эльфа не могла придумать хитрый план. Вечно его направляли одни инстинкты и чувства.

Рехи не хотел, чтобы Ларта увели – вот и все. Хотел никогда с ним не расставаться. Но такой ответ подписал бы обоим смертный приговор под оглушительный хохот верховного жреца. Рехи собрался с силами и вырвал свое сердце прямолинейным жестким ответом:

– Стойте. Я хочу посмотреть на казнь.

Народ затих, толпу как будто сразила прошедшая волна холода. Глаза Ларта округлились, а потом его лицо исказил звериный оскал:

– Рехи. Ты! Ты! Эльф! Что с тобой сделали?..

Возглас пленника заглушил удар тяжелой рукавицы стражника. По клыкам потекла вязкая кровь пополам со слюной, щека немедленно распухла, уродуя лицо друга. Рехи казалось, что бьют его, каждый новый удар, каждое резкое слово впивалось в него, словно щепы, загоняемые под ногти.

«Ларт, посмотри на меня! Посмотри! Неужели ты не понимаешь, что происходит на самом деле?! Ты сам учил меня быть хитрым!» – умолял он.

Казалось, что такое, даже во спасение, невозможно забыть и простить. Он предавал на словах, чтобы на деле больше не расставаться. Толпа растворялась, Саат отступал темным видением, а Ларта повлекли на площадь, чтобы отрубить голову или четвертовать. Приговор не имел значения, Рехи твердо решил: либо он спасет Ларта, либо умрет вместе с ним. Иного выбора не существовало. И решение крепло с каждой секундой.

* * *

Время отсчитывало удары вместе с сердцем, мерные, ровные, как гул часов вечности, с боем которых сменялись эпохи. Рехи несли сквозь толпу в открытом паланкине, как в те времена, когда он еще верил в свою славу. К нему тянулись руки, просителей отгоняли пиками и понуканиями. Но Рехи никого не замечал, он глядел на Ларта, которого волокли за кандалы, подгоняя остриями копий. Они заставляли его склонить гордую голову – не удавалось.

– Мятежный раб! Раб, а не король полукровок! – кричал Саат, распаляя толпу. Возгласы сливались в страшный гомон:

– Страж! Страж! О, наш Страж! Смерть королю полукровок! Смерть! О, наш Страж! Смерть! Смерть!

Для Рехи вскоре стерлись различия, он слышал, как ему желают смерти и прославляют Ларта. Приходилось трясти головой и умолять остатки здравомыслия не покидать его в столь темный час. Но после бессонной ночи в кругу мертвецов мутило, на глаза набегала пелена. С каждым шагом через запыленную пеплом площадь уверенность в своих силах таяла. Но ведь раньше он старался ради Ларта, творил ради друга то, что превосходило все мыслимые возможности пустынных эльфов. В те времена, когда они шли через горы.

Возможно, именно в ту пору Рехи познал настоящее счастье, подлинную теплоту. Все, что случилось потом, после попадания в проклятую долину Бастиона, напоминало один бесконечный кошмар. И даже беспредельная радость обретения Лойэ и сына превратилась в дикую тоску после их побега. Повелитель черных линий все искажал, все доброе обращал в дурное. Все красивое – в безобразное.

– Смерть! Смерть! Смерть! – отражалось в остекленевших глазах адептов. Саат шагал через толпу, как меч, разрубающий тело на две половины. Следом за ним несли паланкин Рехи, он вертелся на мягких подушках, точно на углях, хватался за край занавесок, не смея упустить из виду скованного Ларта.

Пленнику тяжело давался каждый шаг, прибивали к земле ненависть и ярость обманутого. Рехи вытягивал руку, чтобы дотронуться до плеча друга, чтобы развеять иллюзии брошенных во спасение жестоких слов. Напрасно – слишком далеко. Их разделяла почти вечность.

«Ничего, – думал Рехи. – Вот мы и вышли из дворца». На площади оставалось больше места для использования силы, больше шансов на побег. Если бы только знать, как преодолеть эту немую ревущую толпу. Тени ее плясали в свете факелов на разрушенных стенах.

После всех извержений от Бастиона остались руины, а дворец стоял набухшим коконом, опутанным черными линиями едва ли не плотнее Разрушенной Цитадели. Что же на самом деле находилось в проклятой твердыне? Рехи не ведал, и когда на казнь вели Ларта, его не интересовали судьбы мира. Он понимал лилового жреца, но одновременно проклинал.

«Белые линии не хотят убивать. Иначе они становятся черными. В этом крылась ошибка лилового», – осознал Рехи, не представляя, как прорваться через скопление обращенных. Воздух незримо горел и взвивался сотнями грязных веревок. Они тянулись хороводом к Саату, который заставлял то одного, то другого прислужника из толпы выкрикивать громкие призывы. Затем их подхватывали остальные, которые еще мыслили самостоятельно, но выглядели так, словно их тоже обратили. Рехи давился отвращением.

«Ничего, скоро вы возненавидите и меня! Я не вернусь во дворец, я не вернусь в это скопище ходячих трупов! Любой ценой! Ларт не вернется. И Ларт… Ларт не умрет! Даже если я вместо него останусь на помосте возле палача!» – кричал немо Рехи, и толпа растворялась для него, превращалась в колышущееся море. Стоило ли спасать этот грязный поток, подобный стокам в канавах? Всех этих безликих созданий? Рехи предпочел не задумываться. Одно понял: он хотел бы показать Натту совсем другой мир. Без этих кровожадных скопищ народа, без плах и виселиц, без хитрых интриг. Да разве существовал когда-то такой мир?

Крики толпы проходили через тело ознобом, и Рехи замирал в паланкине, пока его несли к месту казни. Не его казни, чужой. Но разве чужой? Разве их разделяло хоть что-то, чтоб не считаться единым измученным созданием, выставленным на потеху пред разверстой пастью?

Рехи сжимал кулаки и гордо вскидывал голову. Главное, чтобы колени не дрожали, главное, чтобы вой не кривил запекшиеся губы. И пусть Саат обо всем догадался, пусть вел беспощадную игру, но он не запрещал смотреть. А значит, не запрещал действовать. Белые линии ему не подчинялись. Но ныне их не чувствовал и Рехи. Он искал их легкие паутинки, а находил лишь пронзающий взгляд Ларта.

«Ну пойми же ты, Ларт! Пойми! Я не предал тебя! Никогда не предавал! Трехногий ты ящер, не глупи!» – кричал Рехи, сгорая от стыда и негодования. И вот Ларт улыбнулся самым краем губ – он разгадал опасную уловку. Или с самого начала подыгрывал? Рехи обрадовался – напрасно, мимолетно: Ларта уже подвели к эшафоту.

– Нарушая традиции нашего славного священного культа имени бога нашего Двенадцатого, мы предадим публичной смерти это мерзкое отродье, плод противоестественного соития человека и полукровки. Пусть это послужит для вас, о подданные, назидательным примером! – зачитал приговор Саат.

«Он запрещает полукровкам и людям заводить детей! Точно, ведь так его разоблачат. Умно, конечно, умно, – заметил Рехи, но тут же размышления смела новая волна бессильной паники. – Проклятье, что же делать? Что мне делать?!»

Он ерзал в ловушке, точно ящер, загнанный в тупик узкого ущелья. Безликий палач – один из обращенных – занес острый топор, когда Ларта кинули головой на растрескавшийся камень плахи. Осталась с прошлых времен, когда короли на потеху такой же толпе губили неверных. Порою за дело: за бесчинства или преступления. Порой ради собственной гордыни. Ларт оказался в числе вторых. И Рехи не мог потерять его. Тысячи вселенных слились воедино в лихой улыбке в четыре клыка. Ларт сразу все понял, он лишь подыгрывал до последнего своему пустынному глупцу, который все не мог найти линии. Да где же они? Где Сумеречный? Где все?

Вокруг только кокон черных сплетался вокруг Саата мятым пергаментом с кровавыми знаками. Рехи вновь остался один на один с огромной стихией, и воля верховного жреца, воплощенная в воле толпы, оказалась страшнее урагана. Все слилось, как в начале времен. Мир живых и мир линий, улыбка Ларта, казалось, не замечающего последнего приказа палачу.

Почему встреча случилась только теперь? Надежда на грани потери открывала врата вечности, застрявшей в секунде. Рехи гнался сквозь миры, чтобы сделать хоть шаг к плахе, сбить колпак с палача и стряхнуть с себя путы черных линий, которые тянулись щупальцами от Саата. Напрасно. Тело не двигалось, никто не приходил на помощь. Почему же всегда должно быть так трудно? Так невыносимо тяжело?

Возможно, глупый пустынный эльф на самом деле ничего не умел. Вновь в душу заползло трусливое сознание бесполезности, вновь навесило гири на запястья и лодыжки. Червь сомнений ввинтился в рассудок, мутя его тревожным осмыслением вещей: Саат позволил выбраться из кокона в комнате мертвых, чтобы в тронном зале показать Ларта.

Линии больше не появлялись. Прояснившийся взор таял в отрешенной сонливости за гранью ужаса. Рехи всех терял, всегда. Возможно, его судьба – это сплошные потери, как у лилового собрата триста лет назад. Но здесь был Ларт!

«Пусть над хаосом лиц плывет моя вера в тебя», – пронзило сознание тонким отзвуком далекое эхо. Оно отразилось прикосновением свежего ветра и запечатлелось отблеском в прозрачно-синих глазах. Ларт все еще улыбался, а палач уже был готов, острый полумесяц топора закрывал полнеба, занесенный отточенным лезвием, как рок, как рука самой вечности.

– Нет!

Голос отделился ото рта, душа выпрыгнула из тела перекрученной болью всех линий. «Нет» – усилие воли, не слово. «Нет» – преграда и щит от пустоты раскроенного на осколки мира. «Нет» – в двух парах глаз, отраженных друг в друге. Не здесь, не сейчас. Смерть, палач, чудовища – все пустое и несуществующее. Убежденность в бессилии – глупость, когда отрывается от земли единым рывком окрыленное тело. Белые линии бросились ярким снопом незримых искр.

Палач улетел с помоста. Ларт вскочил с плахи, сбрасывая кандалы, как хлипкие водоросли. Саат зашипел, застрекотал жвалами. А толпа возопила на разные голоса.

– Ложный Страж!

– Чудо!

– Чудо? Король полукровок не понес наказание!

– Ложный Страж!

– Чудо!

Где-то нашептывали шпионы Саата, где-то люди верили тому, что творилось пред ними. У толпы нет имен и нет лиц. Только разверстый рот, только шамкающая проклятая пасть. Но здесь в общем гомоне отдельные голоса находили свой звук и пронзали завесу лжи. Голод зрелища сменялся голодом прозренья.

Рехи увереннее схватился за белые линии, но Саат развернулся, обрушиваясь черной тучей, будто одной из тех, что носились тяжелым саваном по небу.

– Берегись! – закричал Ларт и привычным движением ловко кинул отнятый у палача топор.

Саат уклонился, зашипел и направил путы черных линий. Ларт немедленно напал на подоспевшего стражника. Выбил у того меч из рук и неистово разрубил несколько незримых веревок, опираясь на чутье воина.

– Рехи, лови! – крикнул он, подбирая второй меч у врага, невзначай зашибленного Саатом.

– Жрец, за что? – прохрипел стражник.

И вновь Ларт и Рехи встали спина к спине, как в битве в ущелье, когда судьба выковала из них единый обоюдоострый клинок.

– Ларт, против него бесполезно оружие! – прохрипел Рехи. Вокруг расстилалось бушующее море. Толпа неистовствовала и стенала: то ли жаждала новой потехи, то ли испугалась пошатнувшейся власти культа.

– Саат – чудовище! Слушайте, люди-эльфы, слушайте меня, стража! Саат – чудовище! – прокричал Рехи, ощущая лопатками тепло, исходящее от разгоряченного тела друга. Ярче обычного проступал полузабытый аромат всего, что сопровождало Ларта. Даже на грани заведомого поражения в неравной борьбе он дарил потрясающее чувство защищенности, веру в себя, которая позволяла свободно обращаться к народу. Не от стремления к славе, а ради преступно утаенной правды.

– Убить еретиков! – восклицал Саат.

– Хотел умереть за меня? Ты же знал, что я не позволю! – шепнул Рехи, и Ларт одобрительно усмехнулся. Они позабыли, что силы неравны. Они вновь сжимали оружие в тренированных руках. Два меча – как два бесконечных столпа света, нацеленных против чудовища.

Саат уже не скрывался, или белые линии сорвали с него маску лжи. Он надвигался, щелкая жвалами. Одеяние спало, предстали слюнявые пасти на ребрах. По толпе прокатился стон ужаса:

– Верховный жрец!

– Чудовище!

– Молчать! Ничтожества! – закричал Саат, сраженный своей оплошностью. Он взвился на месте, забывая о пленниках, стремясь прикрыть свое уродство. Но след белых линий навеки расколол его благообразную маску.

– Они разоблачили тебя! – довольно выплюнул Рехи. Тут же его откинули на несколько шагов хлысты черных линий, но он поймал их и обмотал вокруг клинка.

– Убить! Пожрать! – шипел Саат.

– Ты не сильнее меня! – хрипел Рехи. Ларт стоял рядом с ним, и хоть не видел линий, но прекрасно помогал: он рубил наугад черные щупальца, и – обычно неуязвимые – они падали, истекая коричневым гноем и трупным ядом.

– Верховный жрец – чудовище! – прокатилась вторая волна осознания.

– Стража! Схватить еретиков! – приказал Саат. Тогда покорные марионетки с алебардами заполнили площадь. Толпа взвилась в агонии, полилась кровь, зазвенели мечи, как в день страшного штурма триста лет назад. Точно так же эту обширную площадь устилали развороченные тела. Точно так же разносились предсмертные крики. Но теперь сражались во имя своей свободы, во имя сохранения рассудка. Или даже безумия – лишь бы не попасть в рабство культа.

– Жрец – чудовище! Бейте его, бейте! – разнеслись первые призывы командиров нового сопротивления.

– Будь ты проклят, Страж! – взвыл Саат и обрушился столь яростно, что у Рехи расплавился меч. Руки пронзила боль, но пальцы вцепились в другое оружие, невидимое, но верное. На лезвии возникла молния, через мгновение слух прорезал треск грома. Яркая вспышка устремилась в небеса, разметав полог туч. Такое случилось лишь раз, давным-давно, в начале пути, когда Митрий и Сумеречный сражались в пустыне. Но теперь Рехи сам направлял белые линии, обжегшие врагу одно из жвал. Клекот чудовища перекрыл все звуки, заполонившие пришедший в движение Бастион.

Прибывшие беженцы спешно покидали проклятые стены. Весть разносилась быстро, и обращенной страже не удавалось заглушить разом все голоса недовольных. Все голоса прозревших.

– Рехи, надо бежать… Проклятье, только куда? – пробормотал Ларт. Теперь и он узрел гигантский купол черноты, нависший над ними. Они все еще стояли на помосте, на возвышении. Иначе бы их раздавили, истлевшие от времени подпорки и так уже дрожали под натиском бегущих людей.

– Я уничтожу вас! Уничтожу всех! – проревел Саат, не размыкая жвал. Голос передавался вибрацией воздуха. На остриях башен плясали яркие молнии, вокруг появлялись сине-желтые горящие разряды. Поднимался ветер, и скручивалась новым ураганом воронка туч. Рехи уже видел это во сне, но не представлял, чем способен ответить как Страж в настоящем.

Они сражались, взмахи меча резали красный сумрак, и с плахи открывался вид яснее, чем с трона. Многоголосая толпа ревела у подножья, уже без обожания, уже от гнева. Выплеснулся ее хаос, ее дикий страх. Вещи обретали истинные очертания, как перекошенная морда чудовища. Саат клацал пастью, насылая на Ларта и Рехи все новых приспешников, пока сам свивал колесо воронки, чтоб разорвать и раздавить своих врагов.

«Надо бежать!» – думал Рехи, зеркально повторяя за Лартом его действия. Они пинали ногами лезущих на помост стражников, взмахивали мечами. Лезвия вгрызались в доспехи, перерубали древки копий, кромсали плоть.

Привычно! Как же этого не хватало в заточении. Даже если изголодавшееся тело не слушалось, даже если ноги утратили былую прыть, рука помнила движения атаки и обороны. Рехи не отходил от Ларта, они защищали спины друг друга. В этом слаженном бою погибал голод бесприютного одиночества.

Ударом наискосок Ларт браво развалил надвое одного из стражников. Рехи отразил чью-то атаку выпадом. Он увидел лицо взобравшегося на помост палача. Из-под спавшего капюшона горели яростью глаза, кривился оскалом перекошенный рот. Больше всего враг напоминал огромного горного ящера.

Рехи проскользнул у него под рукой и гулко свистнул Ларту, толкая противника прямо на меч. Палач взмахнул топором, точно намеревался докончить дело. Но короля полукровок больше не сдерживали путы.

– Срублю! Эту голову… – прорычал палач, тут же напарываясь на стремительно выставленный клинок. Повиснув на пронзающем жале острия, противник все еще сжимал в руках свое гнусное орудие. Но Рехи быстро выбил его с криком:

– Ларт! Пригнись!

Тяжелый топор пролетел над головой друга и врезался в чье-то лицо, превращая голову в кровавое месиво. Выступили кости над распоротыми мышцами лица, брызнула кровь.

Но тут же появились новые противники. Они обрушивались с мечами наголо, точно тяжелые каменные градины возле жерла извергающегося вулкана. Такие же распаленные, смертоносные и черные, оплетенные линиями Саата. Рехи забывал перевести сбивающееся дыханье и несколько раз едва не падал. К счастью, Ларт все еще не растратил свои навыки. Целый год он не просто так скитался по пустошам. Рехи сетовал на одеревенелые движения своего тела. Плен истерзал его, едва не превратив в беспомощного раба. А он умел немало, главное – не забывать об этом. Главное – верить в себя. Главное – помнить о линиях. Но именно они не приходили, не помогали Стражу. Рехи не успевал сосредоточиться, превращаясь в обычного воина, стремящегося выжить любой ценой. Так было всегда, поэтому тоже привычно и правильно.

– Рехи, берегись!

На них накидывали арканы, стремясь стащить с помоста, пока Саат увлеченно свивал воронку, чтобы раз и навсегда сокрушить Стража. Петля устремилась к ним вместе с жадной сетью и принялась затягиваться. Мечи путались в ней, как в липкой паутине.

Рехи впился зубами в веревку, как в черную линию, разрывая ее, ощущая горький вкус во рту, обдирая губы и небо. Он снова освободил Ларта, а тот помог сбросить последние путы.

– Да что ж они лезут! – рычал друг, отрубая чью-то руку, уцепившуюся за край помоста. Шаткая лестница обвалилась, когда ее хлестнула плеть черных линий. Рехи и Ларт остались вдвоем против всего мира, против воплощенного ужаса смерти: Саат надвигался, завершая работу. Рехи видел, как все плотнее скручиваются облака. Нарастающий ветер приносил едкий пепел. Земля гудела. Или это толпа раскачивала твердь буйным топотом? Помост содрогался, готовый рухнуть каждый миг. Вой земли пронзал насквозь, как вздохи обреченных, развешанных по стенам. Образы смешивались колыханием прошлого и будущего. А настоящее вилось на острие клинка.

– Уничтожу! – утробно шипел Саат. Рехи и Ларт попятились. Черная линия взрезала доски помоста, и они затопорщились, как чешуя на брюхе выпотрошенного ящера. Вновь враги взбирались на помост неиссякаемой темной рекой. Мрак смеялся болью и резал стеклом, вокруг все заполняли черные линии. Отрывистые засечные и прямые удары не давали результатов, а на серию мощных атак не хватало времени и пространства. Развороченное место казни плясало под ногами, Саат же неколебимо стоял на свернутом постаменте из линий.

– Надо убить его любой ценой, – прошипел Ларт, поднимаясь после очередной сокрушительной волны подлой магии. Спина его хрустнула, Рехи же пару мгновений не мог встать, ребра и лопатки горели огнем, а дыхание вырывалось хрипом. Пришлось рвануть себя вверх, будто взлететь, будто сразу в небо. Да нельзя в небо! Хоть с телом вместе, хоть одним духом. Нельзя, пока рядом упрямо сражался его родной король полукровок, его Ларт. Иногда просто нельзя отступать и умирать, даже если нет сил, даже если это битва неравных по силе.

– Только не ценой твоей жизни! – крикнул Рехи, но Ларт уже ринулся вперед с подобранным топором, тем самым, которым его обещали казнить. Теперь он намеревался отсечь голову безумного жреца-мертвеца.

Саат только рассмеялся. Сильнейший удар с разворотом разбился о незримый черный кокон, еще более плотный, чем тот, в котором сидел Двенадцатый в Разрушенной Цитадели. Рехи охнул, когда Ларт отлетел в сторону и упал навзничь, хватаясь за обожженную правую руку. Он не видел черных линий, но их жалящий жар ранил его. Рехи взвыл, как будто с него сдирали кожу:

– Ларт! Зачем?! Надо бежать!

Но в следующий миг воронка превратилась в острие копья и устремилась с самых небес к двум отчаянным бойцам. Рехи понял, что это конец. Никакой силой он не сумел бы противостоять такой гибельной мощи. Никакие линии и светлые прозренья не спасли бы. Он инстинктивно накрыл собой Ларта, хотя понимал, что вскоре они оба превратятся в прах. Пыль, песок. Не так уж плохо. В их мире оставались мхи и лишайники. И песок – как рассказ и летопись пустоши. Отчего-то губы кривила улыбка, за спиной крыльями раскрывался белый щит, как в самой гуще битвы. Но и он бы не спас…

«Мы песок… Быть вместе навечно нераздельным песком. Навечно! Я не боюсь!» – воскликнул Рехи в мыслях, когда мрак воронки окутал их с Лартом черными щупальцами.

Рехи крепко зажмурился, но вскоре понял, что все так же болят ребра, все так же печет в груди. Боль – неопровержимое свидетельство жизни. Ларт же встал и держал меч, отбиваясь от лезущих врагов.

– Невероятно! – прорычал Саат, топая ногами, сотрясая рушащийся помост.

– Уходите! – раздался звучный голос. Знакомый, хриплый. Он возвращал к жизни, когда по воздуху плыли черные перья ворона.

– Сумеречный! – охнул Рехи и тут же возмутился: – А раньше не мог?!

Ответом ему послужил истошный вопль Саата. Жрец взвился над помостом, хватаясь за края рассеянной, изрешеченной воронки. Но она растворялась и уничтожала своего вероломного создателя. Сумеречному хватило одного ловкого выпада, меч без гарды наполовину вонзился в тело жреца. Саат вытянулся струной, вскинул руки и неловко упал набок. Из пастей на боках хлынула кровь вперемешку с черными линиями.

– Ничтожество, – небрежно хмыкнул Сумеречный Эльф. – Бойся Тринадцатого!

– Как? – только выдавил из себя Саат, принимая человеческий облик перед окончательным упокоением. Перед смертью из него изошел страшный мертвец, он вернулся на сорок лет назад, в те времена, когда еще был живым. Но лишь затем, чтобы сгинуть и раствориться. На месте его тела ничего не осталось, распались черным песком жвала, истерлись очертания.

Рехи видел все как во сне. Ему хотелось крикнуть: «Вот он я, в первом ряду, зритель событий, гасящих эпоху!» Сумеречный же стоял в сиянии серебристо-серых линий, последний из круга Тринадцати, Страж Вселенной. Еще не свет, уже не мрак, приходящий на помощь в последний момент.

– Сколько царей, сколько диктаторов пыталось отнять у людей свободу воли и возможность думать самостоятельно. Что ж… Мы в этом, похоже, оказались одними из первых, – провозгласил с печалью Сумеречный Эльф, застыв с обнаженным мечом. Рехи же предчувствовал беду. Марионетки все еще атаковали их с Лартом, хоть и не столь неистово, как раньше.

– Эльф, берегись! – закричал Рехи, когда понял, что истлевшее тело Саата расцвело гигантским тухлым цветком из черных линий. Он раскрылся, как растопыренная водоросль, и жадно устремился к Сумеречному.

Пространство вокруг пронзили страшные голоса:

– Тебя-то мы и ждали! Мы ждали тебя! Страж Вселенной, Тринадцатый Проклятый! Ты наш истинный носитель! Ты истинный Разрушитель Вселенной!

Они отражались в звуках ураганного ветра. Рехи сдувало с помоста, он уже не находил глазами Ларта. Ноги скользили на крови, запинались о разбросанные фрагменты тел. Чьи-то головы, руки, ноги и потроха. Их затягивали линии, они попадали в сердце хищного цветка.

– Тьма… Тьма… – прохрипел Сумеречный, взмахивая мечом. Вот теперь и начиналась для него настоящая битва. Саат – лишь оболочка, давно истлевший мальчишка, возможно, при жизни и правда хороший. Вкитор понял ошибку слишком поздно. Он вернул не своего сына, он впустил в мир живых облик вечной смерти.

Теперь эта тьма впивалась в Сумеречного. Она облепила его меч и жадно ударяла в доспех из драконьей шкуры. Он тонул в ней, вскрикивая и рыча. Диагональные удары сменялись серией сложных выпадов, названия которых Рехи даже не знал. Сумеречный фехтовал как люди из прошлого – умело, искусно. Но против всеобъемлющего мрака не помогала сталь.

Рехи уже не замечал мир живых, мир оболочек и металла. Все образы представали узором линий. Черных здесь оказывалось слишком много, даже после поражения Саата. Сумеречный Эльф взмахивал руками, рубил мечом то засечными, то прямыми ударами. Но тщетно – враг проник в его сердце. Линии вливались ему в грудь, и мучительные стоны Тринадцатого Проклятого превращались в рык нового чудовища. Неужели убивающий монстра обречен сам в него превратиться?

«Он же станет Разрушителем миров! Поэтому и не приходил, поэтому боялся помочь… Нет!» – охнул Рехи, и тут под пальцами затрепетала знакомая вибрация воздуха, смешанная с теплом. Сначала белые искры, потом горячие всполохи, жгущие ободранные в суматохе ладони. Старые мозоли и шрамы лопнули: Рехи опять отдавал часть души. Сумеречный спас, не предал, рискуя своим рассудком, но иногда даже Стражу Вселенной нужна помощь. Если уж Митрий не появлялся, если уж общий учитель бросил, приходилось поддерживать друг друга и всех, кто вступил на одной стороне в эту битву.

Белые линии вновь вырвались ярким снопом света и перебили жадные щупальца черных, впивающихся в призрачную грудную клетку Сумеречного. Он выгнулся от боли и тут же свободно выдохнул:

– Спасибо, Рехи!

Но слова благодарности потонули, когда в реальном мире раздался оглушающий взрыв. Над горизонтом взбухло застарелым нарывом колоссальное серое облако в окружении молний и клубов дыма.

– Вой Пепла! О, ужас! Извергается Вой Пепла! – закричали уцелевшие на площади.

Сражение со стражниками Бастиона прекратилось. Они как будто застыли в замешательстве, но вскоре Рехи заметил, что все приспешники культа стоят, словно статуи. Их общий разум распался. В их головах не осталось черных линий, а собственный мозг давно пожрал Саат. Теперь они замерли окоченевшими трупами, на которые натыкались хлынувшие к воротам жители Бастиона, чудом сохранившие себя от жадности верховного жреца.

– Спасайтесь! Вой Пепла! Вой Пепла!

Земля гудела, облако над горизонтом росло. Крики, плач… Толпа обратилась в сотни отдельных и одинаковых историй, перечеркнутых болью и желанием выжить. Бастион погибал под огнем и пеплом. Оставшиеся в своем уме горожане неистово бежали, спешно хватая плачущих детей и унося скудные пожитки. Землетрясение сметало шаткие здания, складывался внутрь себя дворец, погребая под обломками жрецов и страшную комнату. Исчезали вместе с ним воспоминания далеких времен, вся та боль, которая довела лилового жреца до безумия. В тот день земля так же гудела, так же извергались вулканы. Возможно, это Рехи что-то сдвинул, возможно – Саат. Или Сумеречному для победы понадобилась мощь огненного сердца земли. Или Митрий так карал Бастион за все его пороки.

– Ларт! Надо уходить! Ларт! – закричал опомнившийся Рехи, хватая подоспевшего друга за руку. Но в тот же миг помост с диким хрустом раскололся надвое. Рехи полетел спиной вниз. Край развалившейся плахи остался над головой. Союзники скрылись из виду, унесенные круговертью всеобщего бегства.

– Ларт!

Еще кончики пальцев помнили прикосновенье к запястью, но твердая рука не успела перехватить, удержать. Их вновь разделял злой рок. Рехи подхватила волна толпы, понесла к воротам.

– Ларт! – закричал он, кидаясь обратно к развалинам помоста. Но друга там не оказалось. Как же так? Где же?

Рехи пошел против бегущей толпы, раздвигая ее локтями, но его затаптывали, забывая, что еще недавно называли Стражем. Он споткнулся и упал. Мир превратился в кромешный хаос переступающих ног. Он закрыл голову руками, кто-то наступил на пальцы, кто-то пнул по ноющим ребрам. В пыли лежали задушенные в давке. Рядом лопнул чей-то раскроенный мечом лоб. В лицо брызнула кровь. Рехи слизал ее, но сил она не прибавила.

Линии больше не работали, на Бастион неслись раскаленные камни из жерла вулкана. Сумеречный куда-то исчез, точно вовсе не появлялся. Такая-то благодарность за спасение? Или новое испытание? Что за испытание – быть задавленным гибнущей толпой?

– Ларт! – заскулил Рехи, надеясь, что в самый последний момент кто-то решительно выдернет его из этого хаоса. В таких случаях белых линий всегда не хватало, не выткали они надежный белый купол, не спасли. Рехи пополз, забывая, в каком мире очутился. Его новый мир – ступни и лохмотья в едкой пыли. Кто-то рванул за шиворот и с отчаянным хрипом вытянул из потока людей, Рехи обернулся:

– Ларт!

Надежда впилась и тут же рассыпалась осколками сломанного меча. Не Ларт. На него глядела окровавленная седая женщина, зажимающая рваную рану на правом боку. Губы в сетке морщин покрыла землистая бледность. Она с немыслимой для раненого человека силой оттащила Рехи к краю здания, которое могло в любой момент рухнуть. Но зато возле него не метались люди. Под расколотым козырьком лачуги пришлось пережидать великий исход последних народов гибнущего мира. Бастион постепенно пустел, превращаясь в град мертвых, как три сотни лет назад.

– Спаси… спаси мою внучку! – прошептала старуха, указывая на сжавшийся комочек возле стены. В нем угадывались черты тощей девочки, из-под сальных волос блестели заплаканные глаза.

– Инде! – воскликнул Рехи, поражаясь. Он-то считал, что исцеленная от проказы девочка давно стала жертвой Саата. Но, видно, белые линии не позволили.

– Забери ее отсюда! – взмолилась женщина, вздрагивая всем телом. – Ох…

– Я заберу вас обеих! – запротестовал Рехи, но обещание уже не достигло ушей старухи. Она застыла, прислонившись к стене, а потом тяжело упала в пыль. Тонкий плач Инде перекрыл рев толпы, проникая в самое сердце.

«А ведь с ней шла Лойэ! Только благодаря этой старухе Лойэ с Наттом выжили!» – осознал внезапно Рехи, как будто для него разом сложились кусочки пестрой мозаики. Безмолвно обращаясь к умершей, он пообещал спасти Инде, вывести из этого хаоса. К счастью, толпа постепенно редела, многие уже выбрались и рассеялись по пустоши, разбрелись кто куда, понесли весть о падении крепости. Вой Пепла тоже затихал, хотя огненные камни еще сыпались с клокочущего алого неба, побивая без цели бегущих скитальцев.

Рехи завязал Инде глаза тряпицей, сорванной с подола ее балахона, чтобы девочка не видела усеянных трупами улиц. Много же Саат пожрал людей, много же живых мертвецов бродило по Бастиону. Теперь все они лежали опустошенными серыми оболочками.

– Ну, пойдем, пойдем, – пробормотал Рехи, взваливая Инде себе на спину. Маленькая девочка показалась тяжелой ношей. Но ноги еще несли вперед, и предстоял долгий путь. Для начала – хотя бы до реки, чтобы смыть кровь и липкую слизь черных линий. А сперва – до ворот, мимо дождя из огненных камней. Рехи следил за небом, но над ним и Инде сам собой раскрывался щит белых линий, как будто те одобрили выбор Стража и помогали ему. Почему же так выборочно? Как будто такого же поощрения не заслужили верные друзья Стража.

«Ларт, где же ты?! Где?» – немо спрашивал Рехи и боялся увидеть растоптанного друга в числе убитых.

Они брели по пустеющим улицам, сторонясь зданий, по которым пошла сеть трещин. После поражения Саата разрушенная триста лет назад крепость начала стремительно рассыпаться. Огненные камни из Воя Пепла долетали через хребет низких холмов и гулко врезались в дома, отчего Инде пронзительно визжала и плакала. Она сбила повязку с глаз, но от этого лишь больше пугалась. Рехи ускорил шаг, чтобы покинуть жуткое место. Он забывал об усталости, слыша лишь испуганно колотящееся сердце Инде.

Стопы скользили на каменной крошке, крепко замешанной на крови и вываленных внутренностях. Дорогу на свободу устилало множество тел: заколотые стражами «мятежники», затоптанные в давке случайные жертвы и выпитые оболочки служителей культа. Все сливалось в единую картину хаоса, да не первозданного, а хаоса без возможности творения.

Рехи вдохнул свободно, когда ступил за ворота. Он радовался, что Инде больше не увидит всего этого зла. Но сердце рвалось от разлуки с Лартом, пусть ему удалось вытащить хоть кого-то, хоть как-то. Значит, не все было зря. Ничего не зря.

– Рехи! Там! – закричала Инде, указывая за горизонт. Чирей серого облака заклубился дымом и начал спадать, извержение великого вулкана заканчивалось, точно кто-то гасил его неукротимый гнев. Со стороны Разрушенной Цитадели доносилась яростная брань:

– Ты устроил все это! – кричал Сумеречный.

Рехи устремился в сторону красного маяка. Там меч Митрия врезался в черный кокон. Значит, семаргл все это время вел свою войну, значит, все же не стоял в стороне.

– Не я… Не я это! – истошно вопил Двенадцатый Проклятый. В его тоне не слышно было ярости злого божества, скорее, растерянное отчаяние.

– А кто же? – удивлялся Митрий.

– Он! Страж!

– Мы убили Стража! – воскликнул Сумеречный. – Убили Саата!

– Нет, – простонал Двенадцатый. – Вы убили его темное творение, а не Стража.

«И снова я ничего не понимаю», – охнул Рехи и решительно направился к реке.

Вой Пепла замолчал. Если бы случилось настоящее извержение огромной горы на северо-востоке, то ни быстрые ноги, ни белые линии уже не помогли бы.

Но теперь настала привычная великая тишь пустыни. За спиной чернели развалины Бастиона. Впереди маячили красные сумерки. Где-то там нашла убежище Лойэ и обещала дождаться. А он обещал дойти.

«Ларт, ты должен быть здесь! Рядом! Куда можно пропасть из Бастиона? Ну же, найди нас!» – умолял Рехи, когда они с Инде отдыхали возле реки. Хотелось дождаться друга, забывшись долгим сном, дать отдохнуть ногам и поджить ребрам. Но с гор донесся вой потревоженных ящеров, Рехи помнил с прошлого перехода, что там осталось большое гнездо, поэтому пришлось немедленно отправиться в новый путь.

– Надо идти… Да, малышка, я тоже устал и тоже хочу есть, – вздохнул Рехи, когда его спутница жалобно всхлипнула. – Ужасно хочу есть. Но не тебя. Да и вообще ты на один зуб. Ну, что с тобой делать? Я же обещал. Пойдем искать Лойэ?

– Пойдем! – с готовностью ответила Инде. И они пошли. И снова пустошь открыла врата опасной свободы.

Путь домой

Время вечной пустыни текло в тишине. Когда-то давно Рехи был кем-то – до слова, до сознания, до появления смысла. Его вело безразличие сильных к горестям слабых. Теперь он нес спящую Инде. Инде… Маленький бурдючок с кровью. В начале пути Рехи съел бы ее без раздумий. Теперь не посмел бы притронуться даже на грани голодной смерти. Уж если помирать, так вдвоем. Лойэ тоже могла бы выпить кровь людей, с которыми она шла через горы. Им с Санарой наверняка приходилось нелегко. Но они преодолели голод и тем доказали, что между разумными нет различий, кроме придуманных лиловым жрецом и культом Саата.

Рехи поклялся любой ценой доставить Инде в безопасное место. Хотя что их связывало, кроме случайного чуда и упоминания о Лойэ? Почти ничего. Возможно, Рехи даже погубил ее родных в разрушенной деревне людоедов. Возможно, сама Инде вместе с бабкой когда-то ела мясо полукровок. Но все осталось в прошлом. Вражда и разногласия отступили пред обликом истинных чудовищ. Одно из них по-прежнему сидело в Разрушенной Цитадели.

– Ничего, мы дойдем, – твердил Рехи. Его бил озноб, ноги подкашивались. Прошло две недели пути, двигались они медленно.

Сначала они все же вернулись к Бастиону. Рехи искал Ларта, сновал по развалинам, перебирая тела убитых. Но потом земля опять загудела, вынуждая уйти. Вой Пламени угрожающе ворочался во сне, обещая скорую расправу над уцелевшими, которые разбежались по пустоши кто куда. Возможно, кто-то двинулся по бездорожью в сторону поселения Лойэ. Но они не попадались на пути. Чаша Бастиона распростерлась обширным бесконечным кругом, засыпанным пеплом, который лишь с высоты хребта казался маленьким блюдцем.

Рехи забрал из Бастиона достаточно тряпья, чтобы замотать себе и Инде лица, подобрал несколько кинжалов и нацедил крови из остывающих трупов. Но хватило на короткое время. Потом их путь сопровождал невыносимый тягучий голод, пронзающий внутренним холодом. Рехи нес Инде, когда девочка уставала. Она согревала спину, от нее исходил теплый человечий запах, но ни разу не проскочило даже мысли о том, чтобы вкусить ее крови.

Для нее Рехи охотился на мелких ящеров. Сам питался их же кровью, холодной, не подпитывающей силы. Слюна во рту сделалась вязкой, в ногах и руках поселился холод. Рехи замерзал, как чудак из деревни, отказавшийся однажды пить кровь людей. Наверное, наслушался рассказов адмирала и осознал весь ужас, всю неправильность такого способа утоления голода. Как Рехи теперь. Зато несчастный чудак еще не догадывался, что обрек себя на медленное замерзание. Рехи же все знал, сознательно выбрал. Он надеялся добраться до поселения Лойэ и утолить голод кровью животных. Успеть бы только, ведь там его ждали! Наверняка ждали. А если нет – значит, и не суждено дойти.

В долгие дни переходов и коротких стоянок Рехи больше занимала Инде, нежели собственные иссякающие силы. Хотя с каждым тускло-красным рассветом все тяжелее открывались глаза, все неохотнее ободранные ноги поднимали его для нового перехода.

– Ночью никто не появлялся, – честно отчитывалась отважная Инде. – Все было спокойно!

– Инде, ты несла караул? – удивлялся Рехи. Он-то предполагал, что сил маленькой девочки не хватит. Но Инде бдительно прислушивалась и присматривалась к пляске ночных теней, когда наставали ее часы бодрствования.

– Да.

– Ну, вот и умница. Теперь тебе надо поспать.

Рехи взваливал спутницу на плечи. Инде проваливалась в тяжелое забытье на несколько часов. Ночью они менялись, будили друг друга, чтобы не попасться ящерам или врагам. Остатки последователей культа могли скрываться где-то в горах. Но, к счастью, никто не появлялся. Возможно, они окончательно прозрели и искали другой путь, не связанный с сумасшедшим поклонением фальшивым идолам и местью за их падение.

– Рехи, я есть хочу, – вздыхала Инде, когда они не находили даже крошечных ящериц. Тяжелее всего ей приходилось, когда не было воды. Рехи научился собирать с камней выпадавшую росу, хотя ее хватало на слишком короткое время. Но и эти капли превращались в драгоценный подарок. Инде искренне радовалась, даже хлопала в ладоши, приговаривая:

– А так же делала Лойэ!

– Много же умеет Лойэ.

– Нет, она сначала не умела. Ее Санара научила!

– Много же умеет Санара, – подыгрывал Рехи.

Потом Инде обычно рассказывала, как они шли через горы, как скрывались от преследования одичавших полукровок, которые откололись от племени Ларта, как сидели два дня кряду на высоком камне, ожидая, когда уйдут караулившие внизу ящеры. Много повидала Инде, много ей пришлось вытерпеть, не по возрасту много. Рехи тоже вспоминал, как в раннем детстве выкапывался из-под песка, как стремился урвать хотя бы каплю крови после охоты старших ребят – много картин всплывало в памяти. Воскресшие образы не радовали.

Рехи клялся себе, что Натт никогда не познает таких лишений. Его любили, о нем заботились. Не бросали, как Рехи, не изгоняли, как Инде. Для Лойэ сын превратился в центр нового мира. Для Рехи тоже, хотя он не был уверен, что повзрослевший на год Натт сумел выучить слово «папа». Они друг друга совсем не успели узнать. И как будто в искупление своего отсутствия возле Натта, Рехи заботился об Инде.

– Рехи, а мы дойдем? – спрашивала она. – Сколько еще?

– Я… Я не знаю, – отвечал он растерянно. Каждый раз этот вопрос резал душу. Он не имел права признавать свое бессилие, но и врать во благо не умел.

На исходе третьей недели голод превратил его кожу в иссушенный пергамент, губы и щеки ввалились. Инде тоже отощала. Она уже ни о чем не спрашивала, все больше приникала невесомой былинкой к спине Рехи. Сон ее сменялся забытьем, и Рехи боялся, что не донесет девочку. Да и сам не дойдет. Мысли застывали, как вязкая смола.

Как же по этим бесплодным землям прошли Лойэ со скотом? Видно, знали другой путь. Они двигались иначе, вдоль гор, но Рехи шел прямо на свет алых сумерек. Иного ориентира не видел. Иногда важны только цель и самый короткий путь к ней. Но силы иссякали слишком быстро. На исходе третьей недели пустыню огласил не крик мятежника, а хрип отчаяния:

– Эльф, Эльф! Если мы союзники, если ты помог нам в Бастионе, где тебя носит теперь? Опять… в другом мире? Или где?

– Нет. Я здесь. Рядом.

Рехи обернулся: Сумеречный Эльф спокойно сидел со сложенными руками на камне. Только с обожженных пальцев стекала кровь. Наверное, снова безуспешно сражался с черными линиями. Кровь… Капля за каплей. Ее вид сводил с ума.

– Так помоги нам! – воскликнул в негодовании Рехи. Он слишком устал от пропадающих друзей.

– Не могу. Если перенесу вас к развалинам города, заметит Двенадцатый. Скажу только одно: вы идете в верном направлении.

– Да уж. Красные сумерки сложно не заметить, знаешь ли. Накорми нас хотя бы.

Рехи буравил взглядом Сумеречного без особой надежды на сострадание или участие. Он бы не выдержал долгих рассуждений о смысле бытия. Смысл бытия – выжить. И если кто-то болтает о смысле всего сущего, не желая протянуть руку помощи другу, то лучше ему поскорее заткнуться.

– Я бы предложил тебе испить моей крови. Но какой толк от крови того, кто уже давно умер? – заметил Сумеречный.

– Ты вроде жив, – удивился Рехи. Сумеречный задумчиво сузил глаза, поглядев на свои рассеченные, будто хлыстами, руки.

– Жив, – ответил он. – Но тело – лишь иллюзия, опознавательный знак. Тело наглого юнца сгорело под действием линий, когда я принимал силу. Я и не понял сразу, что в качестве существа из плоти и крови меня уже нет. Митрий тоже сгорел… во время войны с Темным Асурой на нашей планете, в Бенааме. А потом сжег тринадцать «избранных» тем же оружием, дарующим великую силу, добавил к нему еще запретное всезнание. Так и появились мы, Стражи Вселенной. Сумасшедшие, мертвые…

– Но ты ведь жив, – не понимал Рехи.

– Жив. И не жив. Попробуй!

Сумеречный Эльф вытянул руку, с готовностью подставляя вену. Рехи на негнущихся ногах подошел и с яростью истощенного зверя впился в запястье. Он чувствовал, как зубы раздирают кожу и проходят сквозь мышцы, он ощущал, как напряглась проткнутая вена. Но вкуса крови не было… Даже когда она заполнила рот, даже когда потекла по подбородку. Она не имела запаха, не ощущалась под пальцами. Эта кровь не несла и частицы столь необходимого на грани гибели тепла.

– Да что за… – выдохнул разочарованно Рехи, отпрянув. – Ты как Саат? Ходячий труп?

– Нет. Я сгорел между линий. Я есть, но меня нет! Видишь? – Эльф показал вскрытое запястье: кровь больше не текла, испарившись легкой дымкой. – А жив ли ты… живы ли эльфы?

– Я жив. Пока что. И Инде жива. Она-то уж точно просто жива! – Рехи попробовал разбудить девочку, оставленную на песке, но она только измученно застонала. – Почему ты ей не наколдуешь еды? Она же ребенок! И голодает со мной. Попадаются только мелкие ящерицы и жуки. Проклятые земли какие-то. Ну, почему? Ты не понимаешь, что она умирает? Да что тебе понимать, у тебя ведь никогда не было детей…

Сумеречный Эльф изменился в лице, глаза его округлились и застыли на миг, губы свела судорога, искривила их застарелой мукой. Он опустил голову, недовольно морща лоб, и глухо ответил:

– Были. Были, да все до одного умерли. За две тысячи лет их появилось на свет немало. Только никто не оказался бессмертным. Умирали все, не дожив до тридцати. Либо от болезней, либо от несчастных случаев. Каждый! Вскоре я понял, что это часть моего проклятья, и перестал обманывать добрых женщин иллюзией нормальной семьи. Со всей этой силой… Со всеми знаниями Вселенной… Я не мог никого спасти.

– Так что же… дети Стражей обречены умирать? Как… Как у Вкитора? Как у Митрия?

– Не знаю, Рехи. Надеюсь, что нет. Не у всех. Я слишком многого не знаю.

Нечто тревожное и холодное свернулось змеей на потяжелевшем сердце, забилось мыслью о названном возрасте. Рехи пообещал: «Натт, ты доживешь до глубокой старости. Честное слово! До тридцати… До тридцати, возможно, я не доживу. А ты точно переживешь меня».

– Ладно. Я помогу, – разнесся над пустошью голос исчезнувшего Эльфа. – Иди к острому камню, который пронзает небо. На северо-запад в сторону красных сумерек! Острый камень, плывущий между небом и землей!

– Что будет возле острого камня? Великий пир?! Что за камень?

– Иди, – напутствовал Сумеречный. Что мешало ему теперь? Что заставляло выстраивать лабиринты загадок? Рехи не знал и знать не желал. Его снедала обида. Зря он однажды научился доверять, зря поверил, что бессмертные – и потому неживые – способны по-настоящему сопереживать.

– Ничего, Инде, мы еще живые. Мы дойдем! – решительно прохрипел он. Девочка за спиной пошевелилась и приоткрыла глаза. Боковым зрением Рехи заметил ее оцепеневшее лицо.

Она постепенно теряла надежду на спасение, как и ее проводник, догадывалась, что он не ведает, куда держит путь. Чтобы загладить неискупимую вину бессилия, Рехи ловко поймал двух толстых ящериц. Понюхал их и попробовал – неядовитые. И то хорошо. Вскоре Инде жадно съела их, сырых, едва освежеванных.

Рехи же короткая охота вымотала так, словно он гонял по горам целое племя людоедов. Он сидел, растирая коченеющие руки и ноги. В голове билась мысль об остром камне и застряла картина испарявшейся дымом крови Сумеречного Эльфа. Рехи не хотел превращаться в такое существо. Ни за что, никакая сила не стоила такого сомнительного существования.

– Острый камень… Камень, плывущий в небе… – твердил как молитву Рехи, упрямо бредя сквозь пустыню.

– Мы дойдем, – с недетским ожесточением вторила Инде, и в голосе ее слышались твердые интонации Лойэ. Рехи тут же вспоминал, ради кого не падает, ради кого идет вперед. Но силы истощались с каждым шагом. Бастион и год в заточении остались тусклым воспоминанием далекого прошлого, снова отломилась эпоха, сменилась эра. И Рехи изменился, как сметенный ветром пласт песка.

Невзгоды пути усугублялись порывами ураганных вихрей, как будто некто выстраивал хитрые препоны, не позволяя приближаться к Цитадели. Некто по имени Двенадцатый Проклятый.

Однажды ветер поднялся настолько сильный, что странников накрыло с головой песком, как в день рокового урагана. Пустыня услужливо сама рыла и закапывала могилы.

– Инде, где ты? – испугался Рехи, когда не ощутил за спиной привычной тяжести. Глаза залепил песок, смешанный с пеленой слез. Рваная тряпка на голове только мешала, Рехи сорвал ее, тут же задохнулся от кашля, падая на четвереньки, но продолжал истошно звать:

– Инде!

– Рехи! – донесся откуда-то тонкий голосок. – Рехи, я здесь!

– Где?! Инде, не молчи!

– Здесь!

Ветер уносил слова, путал направления, в его порывах слышались неверные стенания. Ураган насмехался, заставляя кружить на месте. Минуты промедления отламывали по куску драгоценное время жизни Инде. Рехи принюхался, запах крови всегда выводил его к людям. На этот раз все было иначе. Голод вообще не играл никакой роли. Рехи прислушался к своим инстинктам, но обоняние притуплял пепел, а слух путал ветер.

Он кинулся наудачу вперед и вскоре нашел не Инде, а едва заметный холмик. Так же когда-то и его погребал ураган, два раза хоронила его пустыня. Рехи подбежал к возможной могилке и начал спешно разгребать ее руками, стесывая обломанные ногти. В нос и рот набивался песок: он скрипел на зубах, сыпался с ресниц – Рехи не замечал. Сердце его бешено выпрыгивало из груди и успокоилось лишь в тот миг, когда он ощутил под пальцами тепло кожи. Он потащил Инде за шкирку, чтобы освободить из песчаной ловушки. Он хватался за лоскуты ее истлевающего рубища, а они с треском отрывались, не позволяя удержать.

– Инде! Давай же! – Рехи с силой дернул девочку за подмышки, и они покатились по песку. Инде громко вдохнула и закашлялась, приходя в себя.

– Инде, сюда, сюда, здесь можно укрыться. Не пещера, но хоть что-то, – просипел Рехи, выплевывая песок. Теперь он крепко сжимал запястье спутницы, чтобы не потерять ее вновь в кромешном водовороте непогоды. Из-за горизонта доносился страшный рокот, даже сквозь сизый хаос прорывались алые всполохи. Вой Пламени снова извергался. Прервался его обманчивый сон, сгинул в его страшном пении разрушенный Бастион. Так даже лучше, исчез город великой боли, тьма поглотила его.

– Камень, камень в небе… – бормотал отрешенно Рехи, когда они с Инде спрятались под ненадежной сенью черной скалы.

Гигантский камень и правда упирался в туманное небо мрачным обелиском, его испещряли затейливые узоры, которые изображали какой-то ритуал. Рехи понял, что буря стихает, когда сумел разглядеть их. Но силы окончательно покинули его. Как-то разом выплеснулись после разгребания песка. И все – остался только черный камень с незнакомыми письменами, манящим рассказом о прошлом еще живого мира. Они тянули, вставали хороводом призраков, пели чудные баллады, восхваляли героев и богов. Тогда все выглядело красивым и понятным. Тогда… Сейчас это была песня смертного хлада. Ноги совсем окоченели и больше не слушались.

– Рехи, пойдем! Рехи… – отчаянно дергала за руку Инде. Она плакала, размазывая грязь по запыленному лицу. Корка пыли напоминала следы проказы. Рехи вытянул руку и оттер ее, чтобы развеять иллюзию. На большее ему не хватало сил.

– Инде. Ты дойдешь сама? Осталось немного, – прошептал едва слышно он.

Лучше бы он никогда не садился возле черного камня, пронзившего небо, словно этот камень забирал его, словно Сумеречный указал место перехода в мир линий, место, где Стражу велено расстаться с телом. Рехи хотел дойти к Лойэ и Натту. Дойдет… Безмолвным призраком, незримой тенью, пришествия которых так опасалась Лойэ. Нет-нет, он придет иным призраком, не безвольной тенью, а образом радости. Окутает их свежим ветром, омоет чистым дождем, покажет светлое небо сыну. Он вернется домой… Рехи проваливался в небытие.

– Рехи! Рехи, очнись!

Кто-то упрямо тряс его за плечи, да так, что выбивал из состояния сонливости намного сильнее усталой Инде. Кто-то растирал руки, согревал теплым дыханием ладони.

– Ларт? Как ты меня нашел? Ты ждал нас здесь? – прохрипел Рехи, приоткрыв глаза. Возможно, черный камень перенес его в мир всех умерших. И там они встретились, два бесприютных призрака.

– Не закрывай глаза! Да, ждал! – сказал уверенно Ларт, слишком громко и требовательно для мертвеца. – Сумеречный сказал: «Иди к острому камню с узорами». Я и пошел! Понял, что нам обоим дали ориентир. Я ведь хорошо знаю эту пустошь.

– А я-то не понял. Ничего не понял. Зачем понимать, когда ты рядом! Ларт, ты жив… – Рехи почти не верил в реальность встречи, слова радости соединялись с горечью, осевшей на языке. Слишком мало сил. Он обрел Ларта на самой грани, чтобы расстаться с ним, чтобы попрощаться. Рехи будто сливался с героями картинок на черном камне. Они изображали людей и эльфов, которые несли богатые дары Двенадцатому. Или не ему, кому-то другому. Зато все вместе.

– Рехи! – Ларт вырывал друга из безучастного созерцания. – Опять эти проклятые вулканы, а? Снова смели… Они все сметают.

Он твердил что-то невнятное, лишь бы вернуть к себе, лишь бы не отдать узорам на черном обелиске.

– Не они, а ложный Страж, – отвечал безучастно Рехи, сам не понимая смысла. – Ларт… я так хочу отдохнуть…

– Не спи! Ну?! Кто это с тобой?

– Девочка, не видишь?

– Рехи, проснись! – несмело трясла за другое плечо Инде.

– Вижу. Но это так… странно для тебя. Куда ты идешь? – Ларт намеренно задавал ненужные вопросы, и звук его голоса возвращал к реальности.

– К Лойэ. Я дойду к Лойэ… Долечу к ней так быстро, так быстро-быстро, – бормотал Рехи. И он представлял невесомое чувство полета, как в снах о прошлом. В них он знал все и видел все, легкий и прозрачный, недостижимый для зла. В них не преследовала боль, не пронзал холод. И голод тоже отступал. Возможно, именно там, в мире линий, он по-настоящему оживал. Если возможно ожить через верную смерть.

– Рехи, не засыпай! – приказывал, почти кричал Ларт. – Когда я увидел взрыв в Бастионе, то решил, что ты погиб. И знаешь… Так пусто стало на душе. Я пошел к Разрушенной Цитадели. Там ведь проще всего смерть найти.

– Но сейчас мы не можем туда отправиться, – растягивая слова, отзывался нехотя Рехи. Слова превращались в тягучую муку.

– Почему?

– Ей надо найти новый дом. Я обещал ее бабке.

– Вот! Правильно! Нельзя сейчас просто так «лететь» к Лойэ. Им ты тоже нужен живым!

Рехи благодарно улыбнулся, снова проваливаясь в небытие. Он подался вперед и уткнулся в плечо Ларта. Тепло… Как же тепло. Но уже поздно, слишком поздно для отказавшегося от крови пустынного эльфа. Вся кровь после плена в Бастионе отдавала привкусом тлена, ведь Саат приносил ядовитый, пронизанный черными линиями нектар из прошедших «посвящение». Он выедал сердце, умалял силу. Рехи понял, что порой голод спасителен. Но не теперь, после стольких дней пути. Он потянулся к Ларту и лишь плотнее закрыл глаза.

– Мне надо просто чуть-чуть отдохнуть… Да, чуть-чуть.

Но друг не позволил, он встряхнул так, что Рехи прикусил себе язык. Боль отрезвила, впившись острыми иглами в истощенное замерзшее тело.

– Рехи, Рехи, пей! Быстро пей мою кровь! – приказал Ларт. Он наконец догадался, в чем причина бессилия товарища.

– Нет, Ларт, нет… Не стану. Я… да, я замерзаю. Как тот чудак в нашей деревне, – Рехи плохо ворочал распухшим языком и говорил, почти не понимая смысла, забывая о том, где находится. – Помнишь, я как-то тебе рассказывал о нем. Он ел ящеров… и я тоже сейчас. Так лучше! Я как будто прозрел! То-то и он улыбался.

– Пей, умоляю! – прошептал Ларт, притягивая к себе и заставляя уткнуться носом в обнаженную шею. Рехи свел с ума терпкий запах крови, но голод перекрывала невероятная боль от внезапно нахлынувшего чувства вины:

– Ларт, Ларт… Я снова бросил тебя! Как тогда, в пещере! И возле Бастиона! Я… Я не нашел тебя! Как Лойэ под песком. Так и тебя под трупами. Ларт, почему я всегда убегаю? Не надо! Не надо, я не заслужил…

На глаза наворачивались слезы раскаяния. Рехи вздрагивал и не надеялся на прощение. Все менялось под сенью черного камня, все искажалось под изображением несущих дары. Дары или жертвы? Жертва – тоже дар.

– Ящер хромой тебя побери! Прекрати! Пей, говорю! – прорычал Ларт.

– Я только всех бросаю! Простишь ли ты меня?

– Я тебя и не винил. Мы победили! Дурень, ты к Лойэ с сыном должен дойти.

– Лойэ… Натт…

Картина сменилась: теперь Рехи видел женщину с ребенком на руках, которой несли дары. И он приходил к ним, чтобы встать рядом.

– Верно! Поэтому пей мою кровь, это приказ, глупый эльф!

Рехи прижался к пульсирующей жиле, клыки сами выдвинулись изо рта и царапнули по бледной коже. Тепло манило и окутывало. Ведь так они и дошли до Бастиона, хотя Рехи ненавидел себя за пленение Ларта, за всю боль, которую они причинили друг другу. Но Ларт его не винил. Возможно, он считал все произошедшее искуплением за кровавые оргии.

Они выпростались из своего страшного прошлого, как из старой кожи. Укус же означал возвращение, и Рехи не желал этого. Но и ослушаться Ларта не было сил. Он впился в подставленную шею и сделал несколько глубоких жадных глотков. По губам засочилась темная кровь. Рехи бережно собирал ее кончиком языка, чтобы горький пепельный песок не получил ни капли жизненной силы друга.

– Вот так, – выдохнул Ларт. Рехи обнял его, заботливо зализывая следы от собственных клыков.

– Прости, – шептал он. Ларт только хлопал по спине и встряхивал за плечи, называя «дурнем» и «глупым эльфом». На короткое время пустыня отступила, цели пропали. Рехи не желал никуда идти, но постепенно мысли прояснялись, жаркая кровь отгоняла смертельный холод.

– Вот теперь отдыхай «чуть-чуть», – успокоенно выдохнул Ларт. – Спи. Я посторожу вас обоих. И ты, Инде, тоже спи. Угораздило же вас пойти по этой дороге. Да там не спрятаться нигде, и еды почти никакой нет. Самый мертвый участок пустыни. Ну ничего, выбрались. Ты же всегда выбирался, пустынный эльф. Рехи… Мой Рехи.

– Мой Ларт…

Рехи засыпал под это ворчание. Ларт трепал по голове и хлопал по спине, а Рехи наслаждался успокаивающим теплом. Не столько от крови, сколько от встречи. Теперь-то их точно никто не разлучил бы. Рехи верил, что они наверняка дойдут, потому что Ларт в любой ситуации знал, как поступить.

– Где же ты был? В сопротивлении? – спросил Рехи, когда проснулся.

Ларт уже успел поймать одну небольшую ящерицу и деловито жарил ее на крошечном костерке, ловя восторженный взгляд Инде.

– Нет. Я видел, как уходил отряд, – нахмурился Ларт. – Но не присоединился к ним, потому что заметил тебя на стене. Я понял, что ты в беде.

Рехи вновь пронзило чувство вины, он съежился, подтягивая колени к груди и задумчиво таращась на чуждый для эльфов огонь. В отсветах тусклого пламени рисунки на камне вновь ожили, на них плясали тени забытых смыслов. В пустыне же царил безраздельный и обманчивый покой.

– Где же ты скрывался? – спросил несмело Рехи, понимая, что Ларт целый год рисковал, таясь вблизи Бастиона, места, где мечтали его казнить.

– В горах, на пустоши. Как обычно, – пожал плечами Ларт. – Целый год околачивался возле Бастиона. Все высматривал, как бы пробраться во дворец. Но охраняли тебя слишком чутко.

– Еще бы. Я был приманкой для прибывающих в Бастион.

– Приманкой, это точно. Я натыкался на людей и эльфов, которые брели в Бастион. Со всей пустоши!

– Я думал, мне Саат врал, – изумился Рехи.

– Нет-нет, все так и было! Ты притягивал их! Я пытался отговорить, убеждал, что в Бастионе засело истинное зло. Но кто послушает полукровку? – Ларт презрительно фыркнул, плюнув в огонь, отчего полетели искры. – Пару раз эти «паломники» чуть не убили за такие речи. Ну, я и перестал уговаривать. Все равно ни один глупец не поверил бы. Жаль их, конечно. Но что поделать.

– И как ты попался?

– Я не попадался, – не без гордости ухмыльнулся Ларт, приосанившись. – Я договорился с Сумеречным.

– Что?! – от неожиданности Рехи невольно вскочил на ноги, обнаружив, что полностью восстановил силы.

– Встретил его на пустоши, когда мне надоели эти бесполезные попытки вызволить тебя. Точнее, я позвал его… ну, не в самых вежливых выражениях, сам понимаешь. Припомнил, что мы его пытались спасти при переходе через горы. А он и появился! – рассмеялся Ларт, но мрачно продолжил: – Сумеречный сказал, что план увенчается успехом, когда ты сам вернешь силу.

– И когда же? Что за условие он поставил?

– Он сказал, что ты вернешь свою силу, когда я не побоюсь пожертвовать собой, – Ларт поднял на Рехи преданные прозрачные глаза, в которых плескалась невыразимая тихая радость. – Я твоему приятелю не верил и не верю. Но все так и оказалось. Ведь я верю в тебя.

– Ларт!

Рехи боднул его головой в грудь и обнял. Его пронзала дрожь, но одновременно накрывали волны жара, точнее, чудесного тепла благодарности и доверия.

– Уже все закончилось, – выдохнул Рехи. В эти светлые мгновения он забыл и о Двенадцатом, и долге Стража.

– Да, но какой ценой?

– Закончилось – это главное.

– Мы могли бы остаться в Бастионе, – предложил воодушевленно Ларт. – Восстановить его из развалин. Нашли бы сопротивление, и ты бы стал их настоящим Стражем! Это был бы Город Рехи!

– Нет. На этой идее я и попался Саату, когда надо было просто бежать, уходить! И потерял целый год жизни. Нет, не будет Города Рехи. Есть только голод, голод Рехи… Я не создан, чтобы править. В этом городе скопилось слишком много боли еще до Падения. К тому же его снесло извержение Воя Пламени.

– Выходит, у нас один путь?

– Выходит.

– Так пойдем!

И они пошли. Больше не существовало пустыни, отступали ее жадные объятья. Ларт умело выбирал безопасные тропы, Рехи же охотился для него и Инде с прежней ловкостью. Он вернулся в те времена, когда два странника шли через горы, ведомые одной лишь надеждой. Но теперь оба несли ответственность за Инде и ничуть этим не тяготились.

– Мы идем домой! – радостно напевала она, хотя еще недавно лила горькие слезы от потери единственного близкого человека в Бастионе. Голод истерзал ее и подточил так же, как и Рехи. Но Ларт вытащил обоих, вернул к жизни, как однажды Рехи вернул к жизни его. Что еще оставалось в пустыне среди сотни опасностей? Только упрямо выцарапывать друг друга из жадных лап смерти.

– Когда звезда красных сумерек сравняется с пиком вон той горы, покажутся руины старого города. Не знаю, кто там и когда правил, – говорил Ларт на седьмой день совместного пути. – Но, думаю, поселение именно там.

– Почему думаешь? – сомневался Рехи.

– Там есть вода. Возле воды, возможно, что-то растет. Еще долина хорошо закрыта скалами от ураганов. Старые правители тоже не были глупы, строили крепость там, куда сложнее добраться, – объяснил Ларт.

Он всегда проливал свет на непонятные вещи, и Рехи внимал ему куда охотнее, чем говорящим загадками бессмертным. После обретения друга он больше почти не думал о них, не желал вспоминать. Все стремления и мысли превратились в стрелу, летящую в сторону нового дома. Рехи верил, что наконец-то исполнит свою мечту. Если рядом оставались те, кем он дорожил, значит, мир был уже спасен. Его маленький мир.

Неизбежное сражение с Двенадцатым забывалось, терялось в зыбком будущем. Лучше бы и вовсе осталось на долю Митрия и Сумеречного. Их младший собрат по несчастью слишком устал, чтобы решать судьбы Вселенной.

Рехи день ото дня все слаще предвкушал встречу, и душа его пела. Он представлял, как наконец-то поцелует Лойэ и возьмет на руки Натта. Как научит малыша словам «папа», «отец» – заветным словам, которые он не узнал в детстве, не понял, не прочувствовал. Слишком много важных слов прошло мимо него. Слишком много унижений и тычков он вытерпел. И, возможно, оттого поддался предательскому желанию прославиться, оттого потерял целый год. Так или иначе, Бастион остался в прошлом.

Долгий путь помогал сбросить оковы плена, вытравить из себя бессилие пленника. Рехи снова превращался в неукротимого странника пустоши.

– Ларт! Ларт! Это они? Это развалины города? – закричала Инде однажды на рассвете. Она по-прежнему несла караул наравне с остальными, пусть теперь время бодрствования сократилось. Но Инде оказалась такой же упрямой и стойкой, как Рехи. Чем больше удавалось ее узнать, тем больше она восхищала здоровым упрямством и уверенностью. Ни разу не засомневалась в реальности их цели. Для Рехи в Инде воплотилась сама надежда. Он подскочил, разбуженный звонким голосом, и пригляделся: над вычерченным на горизонте незнакомым горным хребтом плыла лиловая рассветная дымка. Сквозь нее постепенно проступали контуры рукотворных сооружений, а над ними вился сизый дым далеких костров.

– Ларт… Ларт, неужели мы дошли? – дрожащим от нетерпения голосом спросил Рехи.

– Надо быть осторожными. Мы могли перепутать поселение, – призадумался Ларт, всматриваясь вдаль. Но голос его тоже едва заметно дрожал.

– Нет. Я верю в твое чутье. Я верю в тебя, – улыбнулся Рехи. Они пошли дальше, торопливо пересекая пологие холмы. Иногда они катились кубарем, чтобы поскорее преодолеть расстояние, и смеялись. Смеялись, как дети, вторя Инде, которая впервые за время пути по-настоящему радовалась.

– Мы идем домой! – повторяла она, и Рехи поддерживал:

– Домой!

Обретение

Охватившее их ликование быстро уступило место чувству самосохранения. На подступах к поселению Ларт велел замедлиться и остановиться, чтобы разведать обстановку.

– Ждите здесь, – приказал он. – Я уже привык скрываться.

– Ларт, да зачем? Если мы появимся открыто, нас никто не тронет, – недоумевал Рехи.

– Я не попадусь, – ухмыльнулся Ларт и юрко шмыгнул между камней.

Развалины города упирались в скалы, среди которых проступали едва заметные тайные тропки. Если бы его засекли, то наверняка подстрелили бы как лазутчика.

– Ларт! Не надо! – запротестовал Рехи, когда понял опасность. – Лучше выйти к Лойэ…

– Если там Лойэ, а не очередной Саат, – отозвался уже невидимый Ларт и приказал. – Сторожи Инде!

Рехи послушно остался ждать. Ветер плескал по пустыне волны серого песка. Частички пепла оседали на губы, отсчитывали время и превращали его в тревожное ожидание.

– Садись, Инде, – неуверенно предложил Рехи. Оба стояли неподвижно, выжидающе вытянувшись, со сжатыми кулаками. Оба боялись потерять Ларта, потому что за время пути маленькая спутница тоже привязалась к нему. Для Рехи он давно стал неотъемлемой частью его маленького мира. И вот опять он рисковал собой.

– Что же нам-то делать? – бормотал Рехи, озирая пустошь.

Они отошли к крупному гладкому валуну, защищавшему от ветра. Он белел среди песка отполированной лысиной, служа отличным ориентиром для дозорных. Рехи запоздало понял это, с опаской глянув на серые ворота города. Сквозь железные заплаты из старых щитов проступали щепки разбитых досок – следы от тарана. Кто-то брал штурмом этот безымянный город, кто-то с боем входил в него. Ныне эти ворота высились неприступной преградой, от созерцания которой радость смешивалась с нараставшей тревогой.

Ларт все не появлялся, и, возможно, развалины города оказались новой ловушкой. Возможно, Лойэ вовсе не дошла. Или же ее отряд основал деревню в другой стороне, а здесь засел очередной тиран. Или город вообще был хитрой иллюзией Двенадцатого. Рехи одолевали сомнения.

Песок все отсчитывал время порывами ветра, Ларт не появлялся. Захотелось кинуться прочь, убежать. Только куда? Лучше прямо к воротам, чтобы закончилась пытка неизвестностью. Она и так длилась целый год. Рехи нервно закусил кулак, вонзив клыки в костяшки. Он неподвижно сидел у валуна и качался из стороны в сторону, перебирая версии развития событий. Если все мираж, если все бред, зачем его так жестоко обманывали бессмертные?

Время тянулось вечностью, хотя не прошло и часа. Внезапно ворота ожили, заскрипели створки, послышался гулкий топот тяжелых лап.

«Бежать? Или ждать?» – терялся Рехи, когда в клубах пыли к ним понеслись неведомые всадники на ящерах, поднимая клубы пыли. Помнится, так же он столкнулся с Лартом. Ездовые рептилии напомнили о несчастном Ветре. Они закусывали удила, издавая утробный рык. Серые и мускулистые, крупнее Ветра. На плоских головах красовались гребни, челюсти выдавались далеко вперед. Твари выглядели устрашающе и неслись невероятно резво. Рехи понял, что в любом случае скрыться не сумеет.

– Кто такие? – спросил подозрительно немолодой эльф, восседавший на самом крупном ящере. Он носил заржавленные дырявые доспехи, которые в прошлом служили неплохой защитой покойному владельцу. Теперь приходилось довольствоваться дарами исчезнувшего мира и не жаловаться.

– Эльф принес человека? По доброй ли воле? – засомневался другой караульный, человек. Уже само их сотрудничество наводило на мысль, что скитальцы не ошиблись поселением. Неуверенность постепенно вытеснялась робкой надеждой.

– Пароль! – приказал сурово эльф и вскинул длинную пику. Рехи застыл на месте, тараща глаза. Ни о каком пароле он не знал. Инде тоже стушевалась и испуганно пряталась за его спину. К счастью, замешательство продлилось недолго.

– Отойдите, это Рехи! – окликнула караульных третья всадница. Ярко-зеленый тонконогий ящер принес наездницу почти неслышно. Он скользил по барханам с грацией неуловимой змеи, перебирая гибкими чешуйчатыми лапами.

– Госпожа, – тут же склонили головы караульные, отдавая честь копьями.

Она носила добротную кольчугу, на поясе красовался отполированный меч в потрепанных, но дорогих ножнах. «Их королева, наверное. Точно королева. Так же сиял когда-то Ларт», – подумал Рехи и поразился, когда незнакомка сняла шлем, скрывавший половину лица. Всадницей оказалась Санара.

– Да ты ж… – только и вырвалось у него. Рехи запомнил Санару мосластой девчонкой в балахоне, которая подвязывала пегие волосы вышитой налобной лентой. Теперь же перед ним предстало воплощение воинственной королевы, перед которой послушно замирали дозорные.

– Пойдем. Твой друг уже в деревне. Мы ждали вас, – покровительственно кивнула она, спускаясь с ящера и беря его под уздцы. Когда она ласково улыбнулась, Рехи окончательно забыл о терзавших сомнениях.

– Санара! – воскликнула радостно Инде, выглядывая из-за спины и бегом устремляясь вперед.

– Инде! Это ты? Это правда ты? Девочка наша! Как же ты выбралась из Бастиона? Мы уж и не чаяли! – всплеснула руками Санара, крепко обнимая прильнувшую к ней Инде.

– Меня вынес Рехи. А потом нас нашел Ларт. Мы вместе шли через пустыню, – затараторила Инде, крепко прижимаясь к шершавой кольчуге. На глаза Санары навернулись слезы, и воительница смахивала их тяжелой рукавицей.

– Надеюсь, Инде не была запасным бурдюком с кровью, как ты когда-то предлагал? – строго глянула она на Рехи. Он догадался, что Лойэ делилась с подругой всеми давними проделками пустынных эльфов. Тогда, во время совместных охот стаи, они не знали пощады. Напоминание острым камешком резануло по сердцу. Рехи выпрямился и с достоинством ответил:

– Предлагал не я. И нет, не была. Можете осмотреть ее.

– Верю, – кивнула Санара, но все же проверила шею Инде, а потом посадила девочку в седло и стремительно запрыгнула следом.

– Ну, ты с нами или пойдешь пешком? – спросила она, приглашая замешкавшегося Рехи. Он без страха залез на изумрудного ящера, который недовольно заурчал, но Санара быстро усмирила животное.

Вновь нахлынули воспоминания об утраченном, когда Ветер так же рысью нес их через барханы и развевающиеся белые волосы Ларта щекотали нос. И так же возле входа в поселение рептилий оставили сторожить ворота. Санара неплохо изучила устройство жизни в деревне Ларта, наверное, какое-то время следила за ним. Возможно, ее научили чудом выжившие полукровки. Или же их враги, уцелевшие после расправы над деревней эльфоедов. В любом случае все они изменились. Последние выжившие со всех уголков стекались к новому центру, осколку цивилизации.

Далекий и необъятный мир погибал, но Рехи замирал в сладком предвкушении. Впервые внутреннее чутье не кричало о возможной опасности. Природная подозрительность сменялась детской доверчивостью от ожидания встречи. Рехи больше не готовился к засаде или западне.

Перед ним предстал истинный град мира. На развалинах старинного поселения камень за камнем возводили новый быт эльфы, люди и полукровки, каждый день работающие вместе. Когда отворились тяжелые кованые ворота, на Рехи устремились полные надежды взгляды. Множество светящихся теплотой глаз. Весь мир для него представлялся теперь чудесным и непривычно добрым – он пришел домой.

– Пойдем. Тебя все ждут! – провозгласила Санара. По спине прошел неприятный холодок: так же чествовала его толпа в Бастионе, чтобы потом раздавить.

– Рехи? Тот самый Рехи?

– Рехи? Страж Мира?

Со всех сторон доносились голоса, но голод нежданной славы больше не скалил клыки. Он ушел навечно, просочился кровью между камнями Бастиона. Закончилась пытка славой, не подталкивала больше в пропасть. Оттого взволнованные голоса вокруг лишь заставляли неуютно поеживаться. Рехи вздрагивал, когда кто-то выходил навстречу, чтобы поприветствовать или поклониться. От него здесь тоже ждали чудес, а пустынный эльф просто искал свой дом.

– Мой сын был в отряде, ушедшем спасать его. Где они теперь? – крикнула с осуждением посеревшая от горя женщина, выглянувшая из лачуги. Ответ примерз к губам: «Они все мертвы. Из-за меня». Но Рехи увлекали дальше, не давая сосредоточиться на чувстве вины. А вскоре его смели новые чувства: в толпе блеснула знакомой белизной голова рослого воина.

– Рехи, вот вы где! – крикнул он, и Рехи, как пьяный, зашатался от радости.

– Ларт! – отозвался он, – Я боялся, что найду тебя в темнице.

Развязался последний узел тревоги, последние сомнения развеялись. Ноги и руки охватила ватная слабость, ныли уставшие мышцы. Рехи уговаривал себя сохранить хоть каплю самообладания, потому что предстояла главная встреча.

– Я едва не застрелила его как шпиона. Но он сразу назвал твое имя, когда вошел к нам. Мы ведь посулили награду и прощение каждому, кто приведет тебя, – сообщила Санара, лицо ее на миг потемнело: – Лойэ боялась, что ты погиб в Бастионе.

– Не погиб, как видишь. Значит, это и есть новый Бастион? – спрашивал Рехи, пока его вели по главной улице, заполняющейся народом. Весть быстро разносилась по закоулкам, легко пересекая каменные завалы.

– Нет. Мы – не Бастион! И даже не сравнивай нас! – возмутилась Санара. – Мы зовем это место Надеждой.

Рехи устыдился. И правда, здесь все наполняла жизнь, здесь не преследовал запах тлена. Здесь не поедали людей и эльфов, сгноенных в липкой слизи черных линий.

– Надежда – ничего название. И ты, кстати, ничего, – криво усмехнулся Ларт, многозначительно щурясь. – И как тебе управлять всей этой толпой? Не очень сложно?

– Легко. И приятнее, чем отвечать на твои выпады, – с деланным возмущением повысила голос Санара и шепнула: – Но ты тоже ничего.

– Похоже, у нас немало общего. Расскажешь, как и у кого научилась приручать ящеров? – с интересом продолжал Ларт.

– Расскажу! Значит, ты и есть тот самый всадник Ветра? – с плохо скрываемым восхищением интересовалась Санара. Рехи заметил, как на ее острых скулах заиграл румянец. Она восторгалась королем полукровок и желала походить на него. В лучших его проявлениях, конечно. Все верно, в Надежде оставались только лучшие черты, худшие каждый переступивший околицу деревни оставлял за воротами. В это поверил Рехи, сделав первый шаг следом за Санарой.

Внутри его встретили ряды неприметных закопченных лачуг, выстроенных на руинах неизвестного старого города. В центре высилась уцелевшая колокольня, подобная той, на зов которой однажды пошел Рехи. Наверняка там, на самой вершине, тлели фрески забытых семарглов. И правильно их забыли, если они никому не помогли. Жители несчастного мира помогали друг другу сами.

– Ты правда видел в снах прошлое, Страж? – отвлек от мыслей тонкий голосок. За край изорванной туники дергала рыжеволосая девочка, ровесница Инде.

– Не называй меня Стражем. Просто Рехи, – неловко замялся он.

– Рехи! Ты знаешь о прошлом мире? Правда? – тараторила неожиданная собеседница.

– Правда, – сдержанно кивал он. Воспоминания о снах прошлого будили не самые приятные чувства, застревавшие комом в желудке.

– Правда-правда? Как здорово! Тогда ты расскажешь нам все-все! – радостно засмеялась девочка, бойко хватая его за руку и таща за собой в сторону двора и загона, вокруг которого стоял невысокий забор, сложенный из каменного мусора.

– Не отвлекай Стража… То есть Рехи, – смутилась выскочившая на улицу из лачуги женщина, наверное, мать непоседы.

– Ничего страшного, – неуверенно отозвался он. Девочка же подвела его к загону, в котором копошились животные. От них исходил волнующий запах теплой крови. Такой же, как от людей. Вот что позволяло всем вновь существовать вместе. Хрупкий баланс последней деревни. Последней Надежды.

– Значит, вот этих зовут свиньями, а вот этих курами? Да? – беззаботно тараторила девочка, не замечая, что задерживает процессию.

– Да, все верно, – кивал Рехи.

– Мы кормим их ящерами. У них теплая кровь!

– И поэтому мы можем не есть друг друга. Мы живем все вместе! – радостно подхватил подоспевший к ней мальчик, расцветавший клыкастой улыбкой маленького эльфа. Девочка совсем не боялась его, они беззаботно смеялись, глядя друг на друга.

– Вместе, потому что больше никого и не осталось… За хребтом лава, Бастион пал. А за красными сумерками – Великий Разлом, – вздохнула подошедшая мать девочки. – Вот все и идут сюда. Сейчас ты с нами, Страж. Значит, у нас появилась надежда. Извини, что моя дочь отвлекла тебя.

– Да я не Страж. Не восхваляйте меня. Я просто эльф, – запротестовал Рехи.

– Как скажешь, Страж, – кивнула покорно женщина. Его слава разносилась по пустоши даже после поражения Саата и падения культа. А он и не догадывался.

– Видишь? Видишь, Рехи! Здесь и эльфы, и люди! И мы не пьем человеческую кровь! – радовалась Санара, гордо идя вперед, прямо к башне, на вершине которой не было заунывного колокола, только мерцали растрескавшиеся фрески с изображением семарглов.

– Здесь мы и живем с Лойэ и Наттом.

– Да уж, подходящее место для королев, – заметил Ларт, пока Рехи осматривался. – Мне и не снился такой дворец.

– Это дозорная башня, а не дворец, – осадила его Санара и рассмеялась.

Нижний ярус колокольни оказался просторным и уютным, вдоль стен были расставлены сундуки и корзины. Шкуры мохнатых ящеров в углу образовывали аккуратное подобие спальни. Излишеств, как в шатре Ларта, Рехи не обнаружил, не считая большого количества разнообразного оружия.

– Говорят, ты знаешь, как его починить? – спросила Санара. Ларт уверенно кивнул ей и довольно сощурился.

Рехи же опять охватила растерянность. Он выжидающе вертел головой: предметы теряли четкость очертаний, в полумраке не различались силуэты, не мелькали тени.

– А где же… Лойэ? – спросил он шепотом и заметил, что Ларт с Санарой и Инде куда-то ушли, оставив его в одиночестве. Замешательство напоминало странный сон. Время застывало на вдохе, пылинки замирали в воздухе. Секунды раскрывались цветами бесконечности. Прошлое рассыпалось отслоившейся фреской, когда из-за спины донесся мягкий низкий голос:

– Рехи…

Шершавые ладони ребячливо закрыли его глаза. Так они иногда играли. Когда-то очень-очень давно. Так давно, что уже забылись эти милые забавы. Рехи медленно погладил ладонь, поднес пальцы к губам и поцеловал поочередно каждый. Он не видел Лойэ, но ее незабытый аромат всецело окутал его, отчетливо ощущаясь в темноте сомкнутых век. Эти ладони! Эти пальцы! Рехи задрожал всем телом, он порывисто развернулся и обнял Лойэ, но не разглядел ее, потому что ясность взгляда похитили слезы радости.

– Рехи, – прошептала Лойэ и потянулась к нему, непривычно кроткая и нежная. Ее губы оказались солеными и холодными. И в коротких поцелуях затерялась вечность.

– Я дома, родная. Я дома! – твердил он, а потом за корзиной послышалось копошение, по полу затопали маленькие ножки.

– Папа! Папа! – нетвердым, но звонким голосом воскликнул крепкий мальчик.

– Натт! – обомлел Рехи. – Как ты вырос!

– Папа! – казалось, наслаждался новым выученным словом Натт, но тут же застенчиво прильнул к ногам Лойэ, отворачиваясь. Лойэ решила представить возвращение потерянного отца как забавную игру, чтобы не пугать ребенка.

– Что же ты, Натт? Да-да, это твой папа. Мы все ждали его! – уговаривала она сына и подняла его, чтобы передать на руки Рехи. На этот раз заметно потяжелевший малыш не расплакался, только улыбнулся, отвернулся и засунул в рот большой палец.

– Ты узнаешь меня? – неуверенно спросил Рехи, ставя сына на ноги и наклоняясь к нему. – Ты помнишь меня?

Натт все так же задумчиво сосал большой палец. Встреча с незнакомцем поразила его, а мамина веселая игра больше не выручала. Вряд ли мальчик сохранил в нетвердой памяти младенца образ странного дяди в балахоне злых жрецов. Конечно, не сохранил.

– Может, и помнит. Я рассказывала ему о тебе каждый день! Он ждал тебя, как и я. Наверняка ждал! – повторяла воодушевленно Лойэ, садясь рядом.

– Да, и ты научила его слову, которое он еще не понимает, – вздохнул Рехи, продолжая смотреть на Натта. Он сам не верил чуду встречи и был растерян не меньше малыша.

– Ну как ты, Натт? Расскажешь что-нибудь? – неуверенно спрашивал Рехи, осторожно дотрагиваясь до плеча сына. Тот засмущался еще больше, но уже не искал защиты у матери. Значит, не боялся.

– Вы скоро узнаете друг друга! – обнадежила Лойэ. – Видишь, Натт, твой папа вернулся. Мы будем жить теперь все вместе.

– И тетя Сана? Тетя с нами? – спросил Натт с тайной тревогой. Похоже, он опасался, что пришедший незнакомец вытеснит второго самого близкого человека, которого он знал с рождения. Не отца, а Санару. Ревность кольнула Рехи, но тут же стихла: не они выбирали такую судьбу, так уж распорядилась воля пустоши. Хотя сами тоже натворили дел, но прошлое осталось за воротами Надежды. Рехи больше никого не судил.

– Да, конечно, Санара никуда не уйдет. А еще к нам вернулась старшая сестричка – Инде. Вам будет весело, – пообещала Лойэ. На лице ее играла та же полуулыбка, как в день встречи в подземельях Бастиона. Натт заулыбался, Лойэ отпустила его, и малыш резво побежал на улицу. В дверях его шутливо сгребла в охапку Санара:

– Куда это ты собрался, непоседа? Ух, поймаю я тебя! Ух, закружу!

Она подняла его над землей. Натт звонко смеялся, раскрывая руки, как крылья. Радость сына наполняла душу Рехи покоем, заставляя наконец поверить: он дошел до цели. Он вернулся домой.

– Я рассказывала ему обо всех вас. Целый год придумывала сказки и пела колыбельные с твоим именем, – поведала Лойэ, вновь обвивая шею Рехи и пряча лицо у него на плече. – Видишь, из наших разрушенных миров мы создали новый. У каждого здесь что-то случилось, но вот мы все вместе. И это уже новый мир.

– Зачем вы прятались, когда мы подошли? – спросил вскоре Рехи, перебирая волосы Лойэ.

– Я не могла рисковать. Надо было присмотреть за Наттом, когда Санара пошла в разведку. Мы ведь не знали, кто придет, – оправдывалась Лойэ, смущенно опуская глаза. Рехи ее ни в чем не упрекал.

– Ты просто боишься ящеров у околицы, поэтому и не пошла с нами, – отозвалась из-за дверей Санара.

– Нет, мы просто хотели удивить нашего папу. Правда, Натт? – отшучивалась Лойэ.

– Боялась, точно боялась. Надо будет вам посмотреть на них. Они прекрасно приручены, – заверила Санара.

Лойэ немного поежилась. Рехи прекрасно понимал ее страх, он и сам долго привыкал к Ветру, не представляя, что ящеры способны кому-то подчиняться. Ларт и другие всадники убедили его в обратном. Рептилии были верными спутниками наездников, поэтому при встрече с караульными Рехи уже не содрогался. Лойэ так и не привыкла.

– Вечером будет праздник! – пообещала Санара.

– Ой, не стоит! Лойэ, они все называют меня Стражем. Я не хочу, чтобы меня снова чествовали, – смутился Рехи.

Лойэ подняла на него удивленно расширившиеся глаза:

– Но ведь тебе это нравилось. Ты – Страж.

Рехи содрогнулся от устремленных на него непонимающих взглядов. И Санара, и Лойэ, и Натт смотрели, будто ожидая чего-то. На лице каждого читалось: «Ведь ты Страж, ведь ты теперь защитишь нас от любой опасности». Неужели они и правда верили в это? Рехи неловко рассмеялся:

– Да, нравилось, но как-то… устал я.

– Ладно. Обойдемся без выступлений перед народом, – нахмурилась Лойэ.

– Я просто шел к тебе, – признался Рехи, и Лойэ улыбнулась ему.

– До вечера. Оставлю вас, – кивнула Санара.

– Я все понимаю, ты очень устал. Отдохни, конечно, отдохни, – сказала тихо Лойэ, бережено обнимая Рехи. Она предложила ему прилечь на шкуры, но Рехи отказался.

Они застыли, обнимая друг друга. Первая радость схлынула, больше Лойэ не пыталась развеселить Натта, который задумчиво перебирал меховые мячи в углу и напряженно сопел, глядя на Рехи.

«Он узнает меня, обязательно узнает!» – пообещал Рехи, прижимая к себе Лойэ, которая показалась невероятно хрупкой, исчезающей. Слишком часто она ускользала от него, как песок сквозь пальцы. Теперь они прижались друг к другу с немым обещанием никогда не расставаться.

– Лойэ, я не устал. Ведь я дома, – глухо повторил свою вечную молитву Рехи. Лойэ блаженно улыбалась ему, и по каждой клетке его тела разносилось тепло ее прикосновений.

– Мы устроим тихий пир, только для нас, – предложила она, и Рехи охотно согласился.

Вечером в честь его возвращения забили свинью. Ее визг, донесшийся со двора, заставил Натта расплакаться, но Рехи успокоил его, покачав на коленях. Все-таки сказки Лойэ помогли малышу быстро преодолеть страх перед незнакомцем. Уже за столом, которым служил высокий сундук, сын без остановки говорил что-то Рехи, спрашивал о путешествиях из «сказок мамы» и на ломаном детском языке рассказывал о своей нехитрой жизни, глотая слова и переставляя слоги.

– Переведете? – постоянно неловко переспрашивал Рехи у Лойэ и Санары.

Ему подсказывали, вызывая смех Инде и Ларта. Так прошел вечер, и Рехи не помнил более уютного вечера в своей жизни.

Потом Санара расстелила новые шкуры для прибывших, детей уложили спать. Взрослые же вчетвером еще полночи сидели вокруг сундука-стола, негромко повествуя о том, как прошел нелегкий год. И плакали, и тихо смеялись, и вновь радовались встрече.

Лойэ поведала, как отряд шел по пустыне, не представляя, где найти пристанище. Сначала им приходилось тяжело: нападали служители культа и ящеры. Сильные воины гибли от истощения, Натт болел, Лойэ боялась, что навечно потеряла Рехи. Но вскоре они дошли до земель, где почва не превратилась в мертвый пепельный песок. Там же протекала река, росли грибы и съедобные колючки. По воле неизвестных сил таким местом оказались руины безымянного города, находящиеся недалеко от Разрушенной Цитадели. Выбора у выживших просто не было.

Да и удача вновь повернулась к ним лицом: скитальцы, которые раньше стремились к Бастиону, кинулись в поисках нового ориентира к деревне. Новых жителей притягивала не легенда о мистическом Страже, а настоящая еда и обещание защиты. Так из отряда сопротивления и выросла деревня, в которую принимали всех. Лойэ и Санару почитали как старейшин, доверив им управление. Они придумали свод жестких законов, которые никто не смел нарушать.

– Значит, ты лично вершишь правосудие? – поражался Рехи.

– А то ты не знаешь, как я умею! – приосанилась Лойэ.

– Еще как знаю, – Рехи указал на бок, на котором под туникой красовался давний шрам от клинка возлюбленной. – Всех застращаешь.

Все негромко рассмеялись, Санара продолжила рассказ:

– Потом мы начали приручать ящеров.

– Но сначала запретили кровопролитие и воровство, как учил нас старик, – кивнула воодушевленная Лойэ. В их законах и правда оказалось немало от заветов пустынного адмирала, которого молодые эльфы раньше словно бы и не слушали.

«Старик, как странно ты помогаешь нам после смерти. Жаль, что ты не увидел Натта», – посетовал Рехи, ощущая светлую печаль. Все страдания и горести переросли именно в это чувство. Они закончились. Рехи верил в это. Пустыня и так слишком много отняла у него. Возможно, настало время возвращать. Именно теперь, именно здесь.

«Теперь все хорошо! Да, что нам сделается теперь? У нас есть прочные ворота, крепкие стены, сильные ящеры. И мы тоже немало умеем», – успокаивал себя Рехи, когда накатывала внезапная тревога. Он и не подозревал, что великая радость ранит не меньше горя. Из-за нее ноги заплетались и во рту пересыхало. Свиная кровь утоляла голод, но не дрожь, пронзавшую кончики пальцев.

Успокоение пришло лишь в объятиях Лойэ перед рассветом. Ночью Рехи забылся тяжелым сном, но через несколько часов пробудился. Его непривычным теплом согревало теплое мускулистое тело Лойэ. Она перебирала его волосы и безмолвно рассматривала лицо, точно вспоминая, заново узнавая.

В тишине сонного жилища Лойэ предстала как никогда желанной и манящей. Им больше ничто не мешало наслаждаться друг другом. Эта мысль туманила голову и разливалась теплом внизу живота, Рехи потянулся к возлюбленной, она наклонилась над ним. Все молча, чтобы не разбудить Натта и Инде. Но это сладостное молчание превращало близость с Лойэ в еще большее наслаждение, чем в те времена, когда они исступленно кусали друг друга и рычали, как два ящера.

Рехи заново узнавал тело Лойэ, ощупывая и гладя ее под накрывавшей их шкурой. Она немного изменилась: на животе появились мягкие складочки, но их скрадывали привычные крепкие мышцы непримиримой воительницы. Лойэ оставалась прежней, они не изменились настолько, чтобы не узнать друг друга. Прежней осталась и ее упрямая ненасытность, которой так не хватало с Теллой и другими безымянными женщинами. Все они канули в далекое прошлое.

Лойэ мягко царапала грудь, оседлав бедра Рехи, жадно терзала его губы долгими поцелуями. И они вновь сливались воедино, как в забытой пещере. Лойэ превращалась в неистовую бурю, безмолвную, но страстную, огненную, обжигающую. Рехи запрокидывал голову и выгибался, теряясь и радуясь. Лойэ же улыбалась и сладко щурилась, часто и томно вздыхая.

Вскоре ураган по имени Лойэ превратился в кроткий ветерок, свернувшийся на шкуре возле избранника. Лойэ мирно рассматривала его лицо и перебирала нежно волосы. Рехи же распластался в полном изнеможении. Дрожь прошла, дурные сны отступили. Теперь он окончательно поверил, что вернулся, не затерялся в безумных иллюзиях, не потонул в дурманных снах.

– У нас будет еще много-много детей, Рехи… – сонно зевнув, пообещала или попросила Лойэ, обводя пальцем контур его губ.

– Ты не боишься? Ведь… ведь ты чуть не умерла, – виновато заметил Рехи, целуя пальцы Лойэ.

– Знаю. Но так было всегда, во все времена. Новая жизнь – это всегда риск, – спокойно ответила она. – Новая жизнь… это и жертва, и благо. С Наттом я стала намного сильнее. Если бы не он, наверное, я бы из Бастиона не убежала, не поняла бы вовремя, где кроется опасность. Странно, правда, когда становишься сильнее ради того, кто слабее?

– Странно. Но я тоже заметил это, когда нес Инде. А теперь, когда вы все рядом со мной – и слабые, и сильные, – мне страшно. Но я тоже чувствую себя сильнее, чем когда бы то ни было.

Рехи виновато прикрыл глаза: он отчасти солгал. Белые линии больше не появлялись под пальцами, сколько бы он ни старался. Он тешил себя надеждой, что просто растратил всю мощь, когда спасал Ларта в Бастионе. Но если магия Стража покинула его навсегда? Впрочем, так даже лучше. Хватило бы острых клыков и верных рук, способных держать меч.

«Рехи, а ты не забыл о том, куда ты шел на самом деле? Ради чего шел?» – раздался в голове противный голос Митрия. Он нежданно явился уже утром, когда Рехи с интересом изучал деревню, проходя между лачуг, из которых высовывались жители. Его все приветствовали, все верили, что в нем еще осталась сила Стража. Получалось, он всех обманывал. Так зарождалось безотчетное сожаление.

«Я шел к Лойэ и Натту! Я возвращался домой!» – мысленно воскликнул Рехи, желая навечно забыть о бессмертных. Они устроили катастрофу, им и разгребать.

«Рехи, не ври. Ты знаешь, для чего ты шел. Неужели уже не видишь красных сумерек у Разрушенной Цитадели?» – корил его Митрий. Рехи поднял глаза: как же не видеть! Красное зарево ярко маячило над головой, уже совсем близко, на огромной черной горе.

«Вижу. Ну и пусть. Митрий, я все знаю! Я знаю, что ты скажешь о долге. Но я нужнее здесь! Разве ты не понимаешь? Я должен защитить их!» – протестовал Рехи, оглядываясь на идущих рядом Лойэ и Натта.

Сын уже без опаски позволял взять себя за руку. Лойэ постоянно украдкой улыбалась им. Рехи не мог снова покинуть родных, ведь он всегда тайно мечтал обрести семью. Но приходили Вестники Надежды и повергали в отчаяние: «Ты хочешь, чтобы твой сын вырос именно в таком мире?»

«Мир как мир. Важно, кто будет Натта окружать. Здесь мы нашли обитель покоя и понимания. Разве нужно что-то еще? Если вы придумаете, как победить Двенадцатого, я присоединюсь. Где я, по-твоему, должен быть? Скитаться по пустыне? Нет, я должен защищать свою семью, пока у меня есть сила линий. Да и без нее», – стоял на своем Рехи.

«Но без тебя мы не узнаем, как победить Двенадцатого. Ты – ключ к разгадке этой тайны, – почти виновато сказал Митрий. – Твой последний сон только все запутал. Сперва мы решили, что в Цитадели скрывается не Двенадцатый, а лиловый жрец, поэтому оружие не действует».

«Почему бы и нет? Убил своего бога и окопался», – предположил Рехи.

Он давно подозревал, что Двенадцатый – вовсе не тот Темный Властелин из сказок адмирала, которому Рехи пообещал набить морду.

«В том-то и дело… Энергия вокруг него – как от Стража Вселенной, а не Стража Мира. Не хватает единственного фрагмента. Возможно, если бы ты открыл свое сознание, мы бы что-то поняли», – заискивающе предлагал Митрий.

«Если я открою сознание, Двенадцатый сможет выследить мою семью!» – запротестовал Рехи.

«Вы и так расположились слишком близко к нему, как у жерла вулкана», – услужливо напомнил Митрий.

«Верно, Рехи, никуда не уходи. Здесь самое подходящее место, чтобы выцарапать истину из недр прошлого», – донесся успокаивающий и одновременно зловещий голос Сумеречного Эльфа, а за ним послышались отдаленный взмах меча и заставившее содрогнуться шипение черных линий. Бессмертные все еще сражались. Они не оставляли обреченный мир, возле Разрушенной Цитадели день и ночь кипела бесконечная битва.

«Значит, здесь самое опасное место для Лойэ и Натта, – подумал с тоской и растерянностью Рехи. – Но бежать нам просто некуда. Везде либо разломы, либо вулканы».

Голод правды

Скребущее ощущение незавершенности пути прервало ликование души Рехи. Разговор с Митрием не выветривался из головы.

Рехи мог с утра до ночи осваивать азы обращения с плугом и ухаживать за скотом, мог нести караулы и объезжать прирученных ящеров. Но время от времени под сердцем кололо чувство вины и тревоги, будто он все еще находился не на своем месте. Он упрямо гнал сомнения, но их неприятное шевеление проникало под кожу молчаливым напоминанием: он забыл главную цель своего пути. Главную ли? Ведь он изначально не стремился превращаться в орудие семарглов. Всего лишь хотел набить морду Темному Властелину из сказок безумного адмирала, как бы абсурдно это ни звучало. Да и вообще в начале пути все посулы и клятвы диктовало отчаяние.

– Рехи, что с тобой? – спрашивали Лойэ и Ларт, когда временами Рехи застывал на месте, поддавшись тяжким сомнениям. Радость от встречи и обретения семьи отравляло сознание невыполненного долга.

Он видел в снах танцы скелетов возле черного кокона и слышал звон мечей. Но он слишком устал от битв, интриг и скитаний, чтобы присоединиться к сражению. Где-то Сумеречный обжигал руки, и крылья Митрия день ото дня становились все чернее.

Однажды Рехи узрел, как Сумеречный испуганно склоняется над учителем, с трудом заживляя кошмарную рваную рану поперек призрачной груди. В другой раз Митрий вытаскивал на себе Сумеречного, унося подальше от Разрушенной Цитадели. Тогда, помнится, над деревней пронеслась лютая гроза. Рехи сидел в башне, утешая ревущего Натта и успокаивая дрожащую Лойэ, хотя сам не верил в счастливый исход. Он ждал с минуты на минуту нового огненного разлома или нежданного извержения вулкана. Но опасность временно миновала, башня устояла, а ожесточенный поединок бессмертных продолжился.

– Да так, мысли. Просто мысли, – отвечал Рехи и после этого обычно шел к ящерам. Работа и неискоренимый первобытный страх эльфов пред рептилиями помогали справляться с дурными предчувствиями. Заставляли забывать, что каждую ночь вновь предстоит вылетать из тела, чтобы наблюдать, как сыплются темные перья с некогда золотых крыльев Митрия. Надежда покидала верховного ее служителя, Сумеречный же напитывался еще большим упрямством.

– Сколько ты еще готов сражаться? – шипел Двенадцатый из кокона, когда Тринадцатый снова и снова кидался на черные линии, ища в них брешь. Он обжигался, но сшивал края расползавшегося мироздания. Рехи подозревал, что только благодаря этой неумолимой борьбе еще стоит их поселение, Надежда.

– Столько, сколько птица будет долбить клювом алмазную гору, – отвечал Сумеречный и продолжал борьбу. Митрий сражался рядом. И вот настал тот горький час, когда Рехи увидел во сне бескрылого семаргла, который молча сидел на камне, созерцая танец безголовых скелетов.

– Ну что, подорвал здоровье? А я-то думал, у вас все видимость только, – посетовал без издевки Рехи, витая то ли призраком, то ли собственным отражением в зеркале горячечных видений.

Митрий даже не пошевелился, медленно ощупывая лопатки, из которых торчали обугленные костяные остовы. Пальцы его дрожали, иссяк ореол сияния. Вестник надежды впал в отчаяние от бесполезности борьбы, от собственного незнания. Он упал с той же башни самодовольства, что и Ларт когда-то, и расшибся, придавленный разрушенными плитами веры в свою непобедимость.

Остался только Сумеречный, который считал себя не идеалом, а ошибкой. Остался и Рехи, который не желал больше встревать в вечную борьбу бессмертных «ошибок». Ему хватало забот в мире смертных.

С первыми лучами красных сумерек он отправлялся к ящерам, скоблил чешую, учил молодняк выполнять команды. Ларт во всем помогал. Вместе они передавали знания о приручении рептилий новым всадникам. Постепенно деревня обзаводилась собственной армией рыцарей на ящерах.

– Видишь, они совсем не опасны, – твердила Санара, уговаривая Лойэ сесть верхом. – Натт станет прекрасным наездником. Когда подрастет, мы научим его заботиться о маленьком ящере. Приручит его, они станут друзьями.

– Но давай все-таки пойдем от этих больших. Твою Изумруд я не боюсь, она хорошая. А вот эти серые – бр-р-р, – отшатывалась Лойэ, заслоняя собой Натта. Малыш бесстрашно рассматривал рептилий, чему радовались Ларт и Санара.

Ящеры покорно ожидали приказов, копаясь в каменистой земле или стоя возле ворот. Они выглядели почти дружелюбно. По крайней мере, Ларт и Санара совсем не опасались внушительных челюстей, ловко сочетая дрессуру с поощрениями.

– Мечом их подгонять нельзя, – объяснял Ларт. – Вот эти серые, конечно, великоваты. Изумруд умница. Тот же вид, что мой…

Ларт каждый раз печалился, вспоминая своего верного скакуна. Санара тоже вздыхала:

– Жаль твоего Ветра, у них с Изумруд получилось бы красивое потомство.

«Эти двое нашли общие темы», – радовался за друзей Рехи, замечая, как Ларт посматривает на Санару. Им повезло встретиться в спокойное время в безопасном месте. Рехи ожидал, что однажды утром обнаружит парочку под одной шкурой. Тем более жили они и так все вместе в старой колокольне.

На дворец их скромное обиталище не походило, зато с башни открывался обширный вид на пустошь. Только картины все меньше радовали Рехи: закатный горизонт алел от новых и новых извержений. Огненные камни вылетали из жерл Воя Пепла и Гласа Огня, зажавших пустошь в клещи с запада и востока. Но землетрясения не доходили до Надежды, будто ее окутывал незримый купол.

«Может, это моя сила Стража? Может, Сумеречный Эльф помогает?» – тешил себя надеждой Рехи. И вновь сердце сжимала горькая тоска, как будто он остался в заточении. Не завершился путь. Пусть Рехи старательно пытался забыть об этом, сны упрямо напоминали. То к нему являлись пляшущие скелеты, то сражающиеся Сумеречный и Митрий. Он не сомневался – все происходит наяву где-то возле Цитадели. У бессмертных уже не было времени приходить с новыми увещеваниями и уговорами. Двенадцатый намеревался уничтожить всех, выпрастывая из черного кокона все новые черные линии.

– Я пожру этот мир, а потом отправлюсь дальше. И пожру всю Вселенную! – рычало чудовище, заставляя пробуждаться в холодном поту.

– Нет, не надо. Не хочу этого знать…

Обычно Рехи нервно обнимал Лойэ или вскидывался, чтобы проверить Натта, прислушиваясь к их дыханию. Спросонок нападал страх, что Двенадцатый утащил малыша, прокравшись злокозненной тенью. Но ребенок тихо посапывал, и Надежда дышала покоем. И хотя порой покой предвещает агонию, Рехи не верил в это, вставая чуть свет, чтобы больше не видеть снов о настоящем.

– Он превращается в то же зло, что у нас в Бенааме! Темный Асура… – сетовал Митрий, рассматривая остатки своих обугленных крыльев. Они с Сумеречным устали от боев, но упрямо несли караул на подступах к Разрушенной Цитадели.

– Не смей поддаваться отчаянию! – умолял Сумеречный. – Учитель, если ты станешь здесь Павшим, кто поведет семарглов в других мирах? Я не умею командовать армиями.

– Но как мне верить в этот мир? – вздыхал Митрий, слабо сжимая рукоять прозрачного меча, сияние которого день ото дня тускнело, исходя горьким дымом.

– Верь в тех, кто его населяет. Ты же видишь: они научились жить вместе. Верь в них, верь в Рехи. Он услышит нас, – увещевал Сумеречный Эльф. Он пел колыбельную для измученного древнего, и Митрий, старик с лицом юноши, засыпал, пока Страж Вселенной нес караул в ожидании новой атаки.

«Это все-таки они выстроили купол вокруг Надежды. Это они не позволяют Двенадцатому сломить нас», – понял Рехи. Ради него и его близких вестник сумерек продолжал сражаться, хотя рисковал каждый миг обратиться в нового Разрушителя Миров.

«Верь в Рехи. Он услышит нас», – неизменно звенело в ушах. Рехи не выдерживал, работа уже не помогала отвлечься. В конце концов однажды на рассвете он закрыл уши кулаками, сдавливая виски до хруста, сгибаясь пополам и качаясь из стороны в сторону. Но даже полная глухота не избавила бы от терзавшего сердце голоса.

– Что с тобой? – забеспокоилась подбежавшая Лойэ. – Что-то болит? Голова?

– Душа, – признался ей и самому себе Рехи. В него верили, в него слишком сильно верили, а он ничего не желал делать. Нет большего осуждения, чем безграничное доверие. На угрозы можно оскалить клыки, а против доверия не найти оружия. Кроме предательства. Рехи чувствовал, что каждый миг предает не только себя, но и Лойэ с Наттом, и весь мир.

«Митрий просто хотел, чтобы я открыл свой разум. Я просто ключ. Покажу им ответ к этой загадке – и все закончится. Правда же» – подбадривал себя Рехи.

В тот вечер он устроился на шкуре рядом с Лойэ, уютно обняв любимую. И ничто не предвещало, что именно теперь ему суждено было вновь провалиться в прошлое. В свой последний сон-видение. Напротив – в душе разливался мягкий покой. Возможно, голод доверия достиг наивысшей точки, уничтожив труса внутри него. Возможно, Рехи вспомнил, что всегда и везде шел до конца. Он закрыл глаза и с готовностью окунулся в омут, исходя из себя, дробясь песчинками забытых времен. Значит, так нужно. Без цели с ним еще никогда ничего не творилось.

Все чувства обострились, точно его положили на раскаленную сковороду. Рехи не обрел легкость призрака, не устремился безмолвным свидетелем. Нет, он путался в черных веревках, задыхаясь в их ледяной духоте. Сначала окутала невыносимая темнота, мрак шептался и словно желал исторгнуть из себя, выбросить. Но Рехи плыл вперед, раздвигая неверными руками тугие сплетения, которые все не являли истинную картину.

– Покажись! – не своим голосом громогласно потребовал он. Через него проходили голоса Сумеречного и Митрия. Может быть, после этого сна несчастного Стража оставили бы в покое, если его считали всего лишь ключом. Они искали первопричину Падения. Достаточно узнать ответ, а потом – свобода, отдых.

Поддерживая себя слабой надеждой, Рехи двигался вперед, хотя больше всего желал проснуться, вернуться в мир живых и никогда больше не видеть мир перепутанных изломанных линий. Он смутно ощущал теплые прикосновения Лойэ, ее размеренное дыхание согревало левую щеку. Но все было по ту сторону недостижимого пробуждения, и Рехи оставалось лишь глубже нырять в бездонный колодец чужой памяти.

Вскоре тьма рассеялась, и он услышал монотонный голос, который напевно повествовал легенду:

– Шел третий год войны жреца с богом. Бывший служитель Двенадцатого не знал пощады. Он хватал линии и перекручивал по своей прихоти, превращая в смертельное оружие. Двенадцатый свивал белые линии, отвечая тем же. На тонком полотне линий мира образовывались все новые и новые прорехи. Люди же вторили безумию бессмертных, начиная войны. Уцелевшие короли сами не ведали, ради чего ведут армии на смерть. Великое затмение постигло мир, но закрыло не дневное светило, а разум людской.

Некто записывал на пергамент историю их мира. Голос летописца казался смутно знакомым, будто Рехи слышал его много раз.

– Четыре года назад меня вновь посетили неправедные видения от Тринадцатого. Поведал он мне о линиях, посулил еще большие горести миру. Предреченное Проклятым сбывается. Шел седьмой год сражения жреца с его богом. В хаосе беспричинных войн их поединок успели позабыть, – продолжал скорбный рассказчик. – К началу седьмой зимы войны закончились. Власти больше не существовало. Обескровленный народ думал, как жить дальше, пытаясь собрать скудный урожай с разоренных полей. Прорехи линий загнивали, словно старые раны. В середине лета седьмого на пашни выпал снег, а затем пришла саранча, которая пожрала луга и леса. Ее принес ураган, разрушивший немало хижин и дворцов.

Рехи с грустью вслушивался, представляя безрадостные картины. На руинах старого мира они все и жили. Войны и ураганы рушили дворцы, стирали фрески, как лица безвестно сгинувших в водовороте смерти.

– Спутанные линии не знали различий между богатыми и бедными. Осенью и зимой те и другие одинаково страдали от голода, одинаково косила их начавшаяся эпидемия.

Рехи уже не внимал голосу, а видел отдельными картинами города, искромсанные мором. Огромные бубоны, налитые коричневым гноем, одинаково покрывали крестьян и господ, которые еще недавно помышляли о новом переделе мира. Больше никто не затевал походов. Власть обесценивалась с каждым неурожаем.

– В восьмую зиму войны с богом единственным королем стал великий голод. Когда случился падеж скота, многие люди отведали мяса своих собратьев.

Рехи смотрел историю Падения, внимая рассказу безмолвного летописца – ни слова об эльфах, которые бы вкусили кровь. Значит, не тогда их настигло проклятье. Значит, не в ту пору пронзили их линии ненависти. Почему именно его несчастное племя эльфов? Рехи что-то упускал, а печальный свидетель разрушений не все знал. Но неизменно записывал, надеясь передать потомкам скорбные знания о войнах и разрушениях, чтобы не допустить нового затмения в умах. Да если бы слова прошлого берегли настоящее… Затмение разума – верное слово нашел загадочный рассказчик.

– Мор и холод сменились великой сушью. Видения мне больше не являлись. Шел двадцать первый год войны жреца с богом. В то лето жрец нашел своего незаконного сына Вкитора и вручил ему правление разрушенной крепостью – Бастионом. В насмешку. Как единственному потомку ненавистного ему короля, сгубившего принцессу Мирру. Молва доносит слова коронации: «Правь теперь тем, что так хотел получить твой король. Правь пустотой», – повествовал летописец, хотя рассказ его напоминал скорее отрывочные записки сумасшедшего. Рехи все больше терялся в догадках, кто же ему рассказывает. Он будто бы знал ответ, но не решался поверить.

– Великая сушь постигла все королевства. Не осталось больше господ и крестьян, потому что сама земля больше не плодоносила. Солнце не заходило даже ночью, пока не выжгло все вокруг. Говорили, что это сделал не жрец, а сам Двенадцатый, потому что страдания людей были слишком велики.

«Это как же? Двенадцатый убить всех хотел, чтобы не мучились? – поражался Рехи и внезапно узнал голос летописца: – Да это же мой старый адмирал!»

Картина вновь прояснилась, хотя черные линии поминутно стремились скрыть ее, точно отгоняли, запрещая докопаться до истины. Теперь уже Рехи не желал уступать. Он напрягал зрение и слух, больше не чувствуя дыхания Лойэ. В мире живых оставалось его тело, но не дух. Он приближался к разгадке великих тайн и знал, что только это подарит ему истинный покой. Лишь бы не смертельный покой…

Черные линии отступили, и он увидел перед собой желтый песок, еще не смешанный с пеплом, но раскаленный и мертвый. Среди дюн раскинулись палатки кочевников, сделанные из знакомых натянутых шкур. С тех пор три сотни лет их быт не менялся. Рехи невольно искал знакомые лица, но узнал лишь старого адмирала и еще двоих сутулых старцев – первых последователей эльфа-отшельника. Здесь их пока уважали, пока считали опорой и светочами. Но дух дикости уже окутывал стойбище. Начало и конец бесконечного пути встречались в тяжком сне.

– Не осталось в нашем мире ни птиц, ни зверей. И те, кто были ими, обращены ныне в чудовищ страшных, ящеров пустынных. Вещи забывают свое назначение среди запутанных линий, – вырезал на потрескавшейся дощечке старик-эльф. Двадцать лет скитаний исковеркали его, покрыли морщинами и шрамами, сделав похожим на иссушенное дерево. Он сидел в палатке, устало глядя бесцветными глазами на застывшее в зените солнце.

– Великое горе постигло меня. Двадцать лет назад мы ушли нищими, чтобы воспрянуть духом и противостоять земным горестям. Но что сейчас? Наши возлюбленные дети и внуки уподобились зверям. Нет, сделались хуже зверей – поедают тех, кто попадается на пути. И не всегда ящеров, – вырезал на дощечке адмирал, проговаривая вслух. Его окликали молодые и ретивые воины:

– Эй, старик, хватит бормотать. Нам надо выдвигаться на охоту!

В них Рехи с сожалением узнавал себя. В этих порывистых звериных движениях, в голодном блеске запавших глаз. Вот они, дети вечного голода, пустынные эльфы, прилаживавшие наконечники к копьям. Но они еще не пили кровь, еще не блестели в ухмылявшихся ртах острые клыки.

– Кто-то идет, – встрепенулся дозорный. Адмирал сощурил гноящиеся глаза. По мере приближения серой тени лицо старика вытягивалось, превращаясь в застывшую маску ужаса. Некто в сером балахоне мерил широкими шагами раскаленный песок. Его будто не терзало отравленное солнце: шел он прямо и уверенно, но силуэт колебался, как мираж.

– Съедим его? – предложил один из эльфов.

– Точно. Мясо – это мясо. Любое мясо годится, лишь бы утоляло голод, – согласился второй, натягивая тетиву лука.

– Стойте! Стойте! – кинулся вперед старый адмирал, беспокойно размахивая руками.

Рехи проникался его трепетом, он уже догадывался, кто незваным гостем пришел из-за барханов. Странник остановился, опуская пониже капюшон. Скрывал ли он лицо от солнца или не желал являть миру свой истинный облик? Вокруг него – и это увидел только Рехи – колыхался мутный шлейф, напоминавший корону из сломанных обугленных ветвей. Так выглядели мертвые линии ненависти. Именно они искажали очертания, в них меркло сияние светила. От них исходил запах мертвечины, душивший на невыносимой жаре.

– Кто такой? – небрежно спросили караульные у края лагеря и немедленно потянулись к мечам.

– Тот, кто рушит ваш мир, – глухо раздалось из-под капюшона.

Рехи хотел бы предостеречь собратьев, но черные линии оплели его так же плотно, как в темнице Саата. Призрак застрял в воздухе, цепляясь за режущий глаза песок. Сон напоминал бесконечный кошмар, Рехи задыхался. Все желало вытеснить его обратно в мир живых, но он упрямо оставался, потому что именно теперь достиг точки, где сходились прошлое и настоящее. Именно теперь лиловый жрец повстречал старого адмирала, затерянного в пустыне с беглыми эльфами-отшельниками, потомки которых превратились в разбойников. Всех исковеркал голод отчаяния. Предавший долг Страж Мира стал его зловонным средоточием.

– Отойдите, – протестовал перепуганный старик, выступая вперед. Глаза его безумно горели, рубище реяло по ветру, как порванное знамя. Он выступил вперед, готовый погибнуть первым.

– А, безумный адмирал! Какая встреча, – рассмеялся лиловый жрец, и Рехи заметил под капюшоном колыхание жвал. Из длинного рукава показалась угрожающе щелкнувшая клешня. Злые игры жреца с черными линиями не прошли для него даром.

– Это все… твоих рук дело? – содрогнулся от отвращения старый адмирал, обводя рукой пустыню вокруг.

– Нет, – прошипел Разрушитель, но молниеносно кинулся вперед. – Это все Двенадцатый и Митрий. Твое видение от Тринадцатого было верным. Только скажи, что оно изменило? Если бы ты не сбежал, возможно, к нам пришла бы подмога от эльфийских королей. Но что сделал ты? – жвала щелкнули возле лица адмирала. – Струсил! Прикинулся умалишенным! Думал, так избежишь проклятья? Как и все, кого ты увел на пустоши?

– Мы не прокляты. Не больше, чем весь остальной мир, – с печальной гордостью провозгласил адмирал, отступая на несколько шагов. Жрец-разрушитель надвигался и нависал, его окружали недоумевающие эльфы с оружием наголо. Они не понимали, насколько опасно это существо, скрытое бесцветным грязным балахоном.

– Стойте! Стойте! – умолял адмирал, заламывая руки. – Мы должны бежать…

– От самих себя не убежите! – прорычал монстр. Капюшон спал с него, обнажая лысый череп, покрытый хитиновой чешуей. Часть эльфов по настоянию предводителя кинулась прочь через пески, забывая о союзниках и роняя оружие. Другие же с боевым кличем прыгнули вперед, стремясь насадить чудовище на копья:

– Съедим его!

– Скормим ящерам!

Упрямство отличало племя Рехи. В начале пути он бы и сам без раздумий набросился с костяным клинком на опаснейшее существо, способное противостоять лже-богу.

«Значит, и жрец, и Двенадцатый – зло и тьма. Нет ни в ком добра, старый мой адмирал. И скрижали твои стерла пустыня. Я их уже не читал, потому что не знаю грамоты. Не боги нас в пропасть несут, себя убиваем мы сами», – вспоминал Рехи, созерцая предрешенный исход короткой битвы. Отважные дикари ринулись с мечами и копьями, засвистели тетивы луков, но корона гнилых линий отражала атаки, разрастаясь гибельными корнями болезненно знакомого кокона.

– Проклятое племя, не пришедшее на помощь! Из-за вас погибла Мирра! Проклятые жадные кровопийцы! Точно! Кровопийцы! Вот вы кто! Я всех вас уничтожу! – вскричал разъяренный Страж Мира и привычным движением вцепился в линии, разрывая и перепутывая их.

Воздух завибрировал, тонкие незримые веревки напряглись и затрепетали рвущимися жилами. Сияющая кровь мироздания хлынула из свежих ран. В образовавшуюся пустоту вплелась тьма. Рехи видел, как черные веревки послушно скручивались хлыстами, внимая воле падшего жреца.

Нападавшие с воплями разлетались пеплом, их тела сжигали покрасневшие от пролитой крови линии, впитывая нектар разрушений и осмысливая страшное желание обезумевшего лилового жреца. Он поклялся уничтожить всех эльфов, вытравить их, как опасных паразитов.

Рехи наблюдал, как на разных концах мира уцелевшие собратья падают один за другим, точно подкошенные новым моровым поветрием. Они корчились и бились от жара, выжигавшего изнутри. Кровавые линии выпивали из них жизнь, забирали тепло.

Мир с затменьем в умах – главный вампир. Его линии проникали в сердца, оплетали разум ложными мыслями. Черные линии велели воевать двадцать лет без причин, теперь они по воле падшего жреца губили всех эльфов. Разрушитель наслаждался местью, отнимая жизнь у ненавистного ему народа, не замечая, в какого монстра превратился сам. Великий холод поселился в жилах эльфов. Слишком знакомый холод, который недавно пронизывал ледяными иглами сердце Рехи возле черного камня.

«Да мы ведь у того же обелиска! – поразился Рехи, замечая сквозь пелену скалу с рисунками. – Как будто центр пустоши. И души так уходят в камни. И в камни обращаются миры».

Рехи умирал вместе с эльфами прошлого. Звуковые волны накатывали черным ураганом, накрывая сознание. Оно меркло во сне, точно умирало ядро в двойной скорлупе. Рехи сжался на песке, единый в общем горе с раздавленными собратьями. Беспомощный и иссушенный, как маленький сцинк. Слюна во рту загустела, в ней поселился горький привкус яда. Десны болели от режущихся клыков. Привычно, но не для прошлых эльфов. Они стенали и еще тянулись к оружию, но слабость вплавлялась в руки.

– Нет! – внезапно закричал старый адмирал, поднимая себя последним усилием воли. Он страдал не меньше остальных, не легче других вливался ему в уши раскаленный свинец тишины, скорбь опустошенных светлых линий. Но он встал, поднялся и застыл, сжимая лишь горький ветер в ободранных разбитых кулаках.

Монстр с клекотом подскочил к нему и поднял в воздух за шею, смыкая на ней длинную клешню. Адмирал вздрогнул и изогнулся. Он задыхался, глаза его закатывались, язык вывалился изо рта, как у дохлого ящера. Последний порыв исторг из него сохранившиеся остатки сил.

– Нет? Нет?! Из-за твоего побега нам не пришли на помощь короли эльфов! Они бы послушали тебя! Но ты сбежал! Из-за тебя погибла Мирра! Сгиньте же все! – шипел лиловый, жадно цепляясь за ткань мирозданья. Он рвал ее и перекручивал, меняя местами лицо и изнанку. Так в этом мире играли со смыслом, растягивая его на дыбе черных линий. Так лгали друг другу веками, чтоб оправдать позор неправедных сражений жадных королей. Мятежный жрец лишь доломал, он пересек черту и перевернул чашу мира вверх дном.

Рехи чувствовал боль белых линий и немо выл, выгибаясь дугой, будто из него доставали позвоночник, выворачивали по одному ребра, раскладывая на спине легкие и вырывая сердце. Линии пронзали и выкручивали руки и ноги, но и сами кричали от боли, от того, что творил с ним падший жрец. Теперь Рехи мечтал пробудиться, но спутанный клубок прошлого уже не отпускал.

– Нет! Нет, безумное дитя! Нет! Проклятый Разрушитель Мира! – раздался оглушительный глас, прорезавший неожиданно сгустившиеся облака. На мир опускалась темнота, но нечто рассеивало ее белесым жемчужным сиянием. Кто-то похожий на Сумеречного. Только не он. Жаль, что не он.

– Двенадцатый нас не оставил! Ты не посмеешь! Ты не победишь! – просипел адмирал, которого опешивший жрец кинул на песок. – Ты не убьешь нас! Мы всегда выживали вопреки всем!

– Посмею. Смету одним порывом. Я силен, сильнее Двенадцатого, – рявкнул Разрушитель и вцепился в линии яростнее, чем раньше. Рехи захрипел и забился пуще прежнего от раскатов немилостивой боли. Он совсем забыл, что откатился на три сотни лет назад. Ведь на своем веку он уже не застал недоброго солнца, зависшего в центре неба. Тьма закручивалась пыточным винтом в этой отрешенной точке пространства над черным обелиском. Чем упорнее Разрушитель Мира стягивал хлысты линий, чем больше они темнели и покрывались слизью, тем гуще смыкался полог туч.

Пустошь сотрясалась от извержений, которые происходили повсюду. В бреду жестокой муки Рехи видел, как земля покрывается трещинами, как уходят под землю целые города, как раскрывается пасть Великого Разлома.

Внезапно все прекратилось, точно кто-то оборвал страшный танец чудовища. Над головой разверзлась воронка урагана, внутри которой сияли молнии. От их всполохов делалось светлее, чем от навеки сокрытого солнца. В алом зареве далеких извержений, уничтожавших остатки стенающего мира, корчились эльфы. Они хватались за краснеющие глаза и рты, давясь выступающими клыками. Волосы их поседели, смуглая кожа превратилась в выбеленный пергамент. Теперь все они напоминали восставших мертвецов. Теперь все походили на тот образ, к которому привык Рехи.

– Успел. Спасены, – выдохнул спустившийся с небес неверный и почти опоздавший лже-бог. Рехи казалось, что он узнает его, хотя никогда не видел. Образ стелился и распадался туманом, но голос отчетливо вспоминался колыханием нестройных стихов. Почему стихов? Почему такой знакомый?

«Да это Двенадцатый давал мне подсказки все это время, а не лиловый жрец!» – осознал Рехи, вспоминая все предостережения и намеки.

Двенадцатый хотел, чтоб новый Страж дошел до Разрушенной Цитадели. Хотел, но не мог позвать прямо. Почему? Ответ звенел натянутой струной оглушающего ужаса: потому что Двенадцатому не хватало сил, чтобы переломить ход войны. Ни три сотни лет назад, ни теперь.

Страдания Рехи временно прекратились, больше не вынимали хребет, не выкручивали нутро. Но он давился болью души, болью своего народа. Наказание было несоразмерно вине, но лилового жреца, а теперь уже монстра, не интересовала справедливость. Слишком долгая жажда мести научила его наслаждаться чужими страданиями.

– Что? Они еще живы? Я хотел уничтожить эльфов! – застыл в недоумении Разрушитель.

– Они живы. Но лишь наполовину. Лишь наполовину. Простите меня, дети мои, я не успел, не успел! – раздался печальный голос. Он почти успокаивал. Рехи вновь внимал знакомым интонациям.

– А… Это ты, Двенадцатый? Неужели явился сам? – отозвался порывисто монстр. Из воронки в свете молний выступил призрачный силуэт усталого человека в поношенном дорожном плаще. Он чем-то напоминал Сумеречного Эльфа, и Рехи понял, что именно так выглядел их ложный бог, именно такое обличие принял. В руках он сжимал незримый меч, сотканный из серого тумана.

– Этот мир… о, этот несчастный мир! – стенал Двенадцатый, оглядываясь вокруг. – Это ты сделал! Ты остановил планету, заморозив одну ее половину и выжигая вторую. Ты проклял эльфов. Зачем?

– От твоего бездействия тогда. В тот день! – ухмылялся Разрушитель. – Хотел доказать тебе все эти двадцать лет, что ты не бог. Хотел всем показать истинную цену твоей справедливости. Справедливости невмешательства.

– Такова цена силы Стражей Вселенной! Мы не имеем права менять ход истории! Но ты… ты уже все разрушил, – качал головой Двенадцатый. Он выглядел потрепанным странником, который давно забыл цель своего пути.

– А ты остановил меня? – засмеялся, щелкая жвалами, Разрушитель. К Двенадцатому без предупреждения устремились сотни черных линий, но он выдержал удар, выставив щит из светлых.

– Видишь, мы равны по силе. Тогда какой ты бог? Захватил власть и распоряжался нашими судьбами! Так почему не помог? – хрипел прямо в лицо Двенадцатому Разрушитель.

– Что ты сделал с эльфами? – простонал старый адмирал, с трудом поднимаясь. Он подбегал к своим соратникам, склонялся над ними и с содроганием рассматривал новый образ эльфов, живых лишь наполовину.

«Так нас и потянуло на кровь, ледяных мертвецов, желавших согреться. Живых тянет к живым, а мертвых – тоже к живым, к теплу. Так и оказалось, что рождение детей почти равно смерти для эльфийских женщин. Мы неживые… Неужели мы все неживые?» – ужасался не меньше адмирала Рехи, следуя за ним освободившейся тенью.

– Что я сделал? То, что вы заслужили! А ты станешь отныне адмиралом пустыни и будешь вечно смотреть на сущность твоего гнилого народа! Я наказываю тебя и твоих соратников долгой жизнью. До тех пор, пока не придет кто-то, кто снимет с эльфов это проклятье. До тех пор, пока не найдется достойный этой ноши. Я так решил! – провозгласил неукротимый Разрушитель. Голод его мести не насыщали новые жертвы, лишь больше распаляли бездонный зев пустоты.

– Ты… ты… Значит, ты понимаешь, что творишь зло? – прохрипел Двенадцатый, выстраивая вокруг себя новый щит из белых линий, потому что прежний потрескался и распался. Их оставалось все меньше. Разорвать ткань легко, залатать – нечем. Отравленные раны мира не заживали, обессиливая Двенадцатого. Черные линии окутывали его, желая впиться прямо в сердце и превратить в еще одного Разрушителя. Не зря Сумеречный боялся сражаться с Саатом, видно, помнил судьбу остальных одиннадцати стражей. Не так ли они все и сгинули? Поддались черным линиям, проиграли в борьбе с отчаянием.

– Понимаю, я все понимаю. Но ничего уже не изменить! – болезненно заскулил лиловый жрец, под жвалами на миг мелькнуло бледное человеческое лицо, но скрылось в рыке: – Этот мир прогнил насквозь из-за тебя!

«Старик… Проклятье… Мир прогнил… Старик погиб, а проклятье не снято», – думал Рехи, сводя воедино разрозненные картинки прошлого, и вскоре заметил, как они выстраиваются рисунками на черном камне. Кто-то исстари вел безмолвную летопись мира, кто-то рассказывал страшную историю Великого Падения.

Теперь Рехи понял, кто сделал его таким, кто проклял эльфов. Теперь ответ нашелся. Стало ли легче? Ничуть. Лишь большая горечь впивалась желчью в горло, клокотала бессильной враждой и мрачным сожаленьем. Из-за чего Падение? Почему столько боли? Все из-за нелепой случайности, из-за чьего-то отчаяния и нежелания помогать друг другу. Адмирал сбежал, убоявшись предсказаний, неведомые короли эльфов просто не пришли.

Вина же упала на одичавших потомков, обреченных навеки застрять между мирами. Лойэ боялась привидений, не подозревая, что они, эльфы, и есть тени пустыни. Из-за ненависти к адмиралу Разрушитель покарал целый народ. Разве иначе вершится великое зло? Только от отчаяния, из мести и из желания доказать кому-то свою правоту. «Да ведь один из убивших Мирру наемников был эльфом!» – только теперь вспомнил Рехи, достраивая последние фрагменты гибельного полотна.

В суматохе и кошмаре предыдущего сна он ничего не разглядел, ведь раньше эльфы почти ничем не отличались от людей. Теперь же мельчайшие детали восстанавливались ярко и верно. Рехи сквозь сон вернулся в прошлое видение, будто провалившись сквозь второе дно сундука: два наемника над окровавленным телом Мирры. Один в кольчуге, другой в панцире. Тот, что в кольчуге, снял шлем, и из-под грязных клочьев засаленных волос показались чуть заостренные эльфийские уши – вот и все различия.

Но бесчестные подлецы не принадлежат ни одному народу. Рехи без знаний понял это, а лиловому жрецу, ослепленному горем, не хватило милосердия. В безграничной мести ему оказалось недостаточно даже простого разрушения мира. Все триста лет шла игра, начатая им, его безумием.

– Я пожру этот мир, а за ним и другие миры. Я всех уничтожу! – неистово кричал Разрушитель.

– Ты не посмеешь! Я остановлю тебя здесь! – отвечал ему Двенадцатый.

Они сцепились клубком черно-белых вихрей и устремились в небеса. Ураган обрушился на иссушенную землю. Молнии ударяли в песок, от них бежали прочь перепуганные эльфы. Рехи же подхватил ветер и понес по всему миру, швыряя о скалы, окуная на дно морей. Он следовал за Стражем Вселенной и Разрушителем, которые сражались без остановки. Прошел ли один день или несколько лет? Минули столетья, рассыпались века, рухнула связь времен. Не различались защитники и разрушители. Рехи больше ничего не понимал, все затапливали сплетения линий. С треском разрывалась материя бытия, и с изнанки выплескивался бесконечный огонь.

– Уничтожу! – кричал Разрушитель, и по воле черных линий взбухали гноящиеся раны вулканов. Так выросли гигантские огненные горы – Вой Пепла и Глас Огня. Их яростный клич, разбросанный потоками лавы, сметал развалины городов, сжигал людей и камни. На месте гор распростерлись серые пустоши, на равнинах взбугрились острые пики новых хребтов. Земля гудела, крики тонули в воющем ветре, как острова в клокочущем океане. Раскалывались материки. Слова иссякали, песни сливались в единый плач. Кружение смерти превращало смыслы в золу.

– Посмотри! Посмотри на твой мир! Вот все, что остается, когда имеющие силу и знания не вмешиваются! – торжествовал Разрушитель. И ради доказательства своей правоты он не пощадил бы еще сотни таких же миров.

– Я остановлю тебя, – выдохнул спокойно Двенадцатый. – Моя сила тоже несет лишь разрушения. Раз так…

Он застыл на мгновение посреди воронки урагана. Голос наполнился ровной пульсацией. Страж готовился к последнему броску.

Разрушитель не подозревал о планах Двенадцатого, когда атаковал плотный щит из уцелевших белых линий. За его спиной развевались когтистые щупальца, жалящие Двенадцатого. Разрушитель желал разорвать противника на части, напиться кровью бога и уйти в другие миры, чтобы пожрать и их. Уже не ради доказательства. Некому доказывать, когда самого себя выгрыз до дна. Остался только хитиновый покров чудовища.

«Что ты задумал?» – поражался Рехи, парящий безвольной песчинкой. В этом кошмаре тело истерлось, превратилось в горсть серого пепла. Он забыл, что где-то в реальности через три сотни лет существует Рехи из плоти и крови. Он уже не верил, что после такого Великого Падения где-то уцелела жизнь.

Пробуждение отсекали взмахи линий. Хлысты встречались и скрежетали друг о друга, как острые клинки. От каждой атаки рушилась очередная скала, уходила под землю, плавился остров и тонул в море. Земля кипела и бурлила, как в начале начал. Но не к созданию жизни она готовилась, а к уничтожению.

– Хватит! – воскликнул Двенадцатый и раскрылся для удара. Прямо в сердце. Он поднял белый щит над головой, а лиловый жрец не успел увернуться и замедлиться. Он впился с разгона черными линиями прямо в сердце Двенадцатого. По лицу Стража Вселенной прошла мучительная судорога, но он вцепился в край мерзких веревок, ядовитых цепей и не отпускал, а только плотнее обвивал вокруг себя, постепенно притягивая Разрушителя.

– Отпусти! – закричал монстр, но сам прирос к любимому оружию. Двенадцатый же шаг за шагом приближался к своему неверному жрецу.

– Мы слишком долго сражались. Мы забыли… о тех, кого должны защищать, – выдохнул Двенадцатый. Он все еще держал над головой обширный белый щит – последние белые линии разбитого мира.

– Пусти! Отпусти меня! – забился в ужасе монстр, но магия больше ему не подчинялась. Колючие лианы оплетали его и Двенадцатого. Тело Разрушителя сгорало и вплавлялось в черные линии, его противник тоже корчился от боли, но все еще стойко держал щит. Когда черные линии обвили заклятых врагов с ног до головы, сжимая в тисках, Двенадцатый с силой переломил белый щит.

Последние чистые линии зажглись яркой вспышкой и закружились вихрем. Они заточили в себе черный кокон, чтобы остановить распространение зла. Двенадцатый – или то, что от него осталось – камнем летел с небес на обломки безымянной крепости в горах… Разрушенной Цитадели.

Больше Рехи ничего не увидел, его вышвырнул в непроглядную мглу порыв ветра, поднявшийся от падения сраженного лже-божества. Лже-? Может, и ложный бог, да жертвовал собой по-настоящему. Рехи еще слышал его голос, еще помнил наставления и стихи. Значит, не все в этом мире обманывали, значит, не каждый оказался мерзавцем.

Рехи отрешенно парил в пустоте, уже выбитый из сна, но еще недоступный для реальности. Он узнал правду. Изменилось ли в нем что-то теперь? Ушла ли боль души? Он еще не понял. До слуха постепенно доносились взволнованные голоса.

«Он не мог победить, поэтому остановил врага ценой своей жизни. Как истинный Страж!» – восхищенно воскликнул Митрий.

«Нет, не умер! Химера! Мы имеем дело с химерой! Я так и думал!» – отвечал ему Сумеречный.

«Проект Стражей Мира оказался еще страшнее, чем проект Стражей Вселенной…» – сокрушался Митрий.

«Только не вздумай уничтожать Стражей во всех мирах! Не все из них безумны! – потребовал настойчиво Рехи, слегка пошевелившись. – Что теперь делать? Вы знаете?»

«Нет. Еще нет. Но мы знаем правду».

Рехи увидел Митрия, крылья которого осыпались. Семаргл больше не умел летать, но упрямо сражался плечом к плечу с Сумеречным. Пусть бескрылый, пусть покрытый сажей. Надежда часто перемазана грязью и кровью. Так встает в атаку раненый солдат, несущий знамя. В полный рост, уже без содроганья.

«Мы думали, что Двенадцатый уничтожил мир, чтобы уцелевшие не мучились. Но он… Он пытался спасти всех до последнего. И сейчас пытается!» – поражался Сумеречный, упрямо отвоевывая пространство у черных линий, которые с неимоверной яростью полезли из кокона. Не завершил Двенадцатый свое тяжелое дело. Белый щит остановил распространение гибели, но не уничтожил ее первопричину. И теперь саркофаг рушился.

«Я могу помочь вам?» – спрашивал Рехи, но Сумеречный и Митрий не слышали, упрямо сражались.

Охватило тяжкое безмолвие, вновь он поплыл в пустоте, как в темной воде. Холод и тишина окутывали покоем, давая отдых. На миг почудилось, что он лежит на воде в пещере Ларта, а увиденное – просто кошмар. Один из многих кошмаров. Но молчание продлилось недолго, его разорвал хриплый вопль, отраженный от невидимых сводов грота сознания:

– Будь ты проклят! Я отомщу!

Страшный клич проникал в реальность. Он шел со стороны Разрушенной Цитадели. Рехи рывком поднялся, машинально хватаясь за меч. Воздух выплеснулся из легких кашлем. Онемевшие руки и ноги не слушались. Он метался и бился, как выброшенная на берег рыба.

– Тихо, тихо, приятель. Вот так! – уложил его на место Ларт, мягко надавив на грудь.

– Рехи! Рехи! Ты очнулся! – радостно воскликнула Лойэ.

Лица сменялись хороводом, в глазах двоилось и троилось. Рехи лежал на шкуре ящера, и все тело нещадно ломило.

– Что? – спросил он, удивляясь радостному беспокойству, написанному на лицах друзей.

– Ты не мог проснуться трое суток! – пояснила негромко Лойэ. – Мы не отходили от тебя, сторожили поочередно.

– Иногда тебя такая лихорадка била! Как будто тебя пытают! – посетовала Санара. – И никакие снадобья не помогали.

– Папа! Папа проснулся! – воскликнул радостно Натт, врываясь бойкой искоркой радости, и с размаху прыгнул на грудь. Натт – его надежда. Ради него не страшно столкнуться с прошлым, лишь бы увидеть там путь к спасению мира. Спасти мир для Натта – простой долг, не для Стража, а для смертного. И все же пока невыполнимый. Рехи погладил сына по голове и, подавившись воздухом, окончательно пробудился.

– Эй, полегче, здоровяк, раздавишь! – рассмеялся Ларт, снимая малыша с опешившего отца. Рехи кое-как сел, растирая плечи.

– Рехи, с тобой все будет хорошо. Давай, осторожно. Давай вставай, – помогла ему подняться на ноги Лойэ.

– Ох… – выдохнул Рехи, кряхтя и шипя от боли в коленях и шее.

– Это опять твои сны прошлого? – предположил Ларт.

– Да. Это был последний.

– Видишь, Санара, я же говорил, что это не лихорадка, – кивнул Ларт. – И не надо было поить его всякой гадостью.

– Не гадостью! А снадобьями! – возмутилась Санара. Как же все вокруг привычно выглядело, родное и теплое. Рехи никогда еще так не радовался, раскрывая глаза навстречу новому дню.

– Сны прошлого хуже лихорадки, – серьезно заметила Лойэ.

– И что ты видел? – спросил с интересом Ларт. Ответы застревали на языке, Рехи не обладал талантом старого адмирала, не знал, как поведать историю Великого Падения.

– Долго рассказывать, – ограничился он коротким ответом.

– Ничего. Расскажешь потом. Тебе нужно поесть и проветриться.

– Да, я бы вышел на воздух, – согласился Рехи. Он решительно встал, отвергая настойчивую помощь друзей, надел тунику, подпоясался и не забыл взять с собой короткий меч в знак полного выздоровления. Да он и не болел. Если не считать знания болезнью.

– Хорошо у нас, спокойно, – выдохнул Рехи, прислоняясь к косяку. После многослойных кошмаров ночной воздух приятно холодил лицо.

– Пойдем? Просто пройдемся, – предложила Лойэ. И они двинулись по главной улице впятером.

Натт бежал впереди, забавно раскинув руки, точно намеревался взлететь. Рехи глядел на сына, и измученную душу исцелял мирный покой. Пусть где-то Сумеречный с Митрием сражались, но одному измученному Стражу Мира требовалась передышка. Через его проснувшуюся память они узнали всю правду, теперь он имел право некоторое время отдыхать. Например, бродить по главной улице, чтобы размять затекшие ноги и спину. Так бы всегда идти вместе с семьей и друзьями. Да, так бы всегда… Рехи погружался в сладкую дрему наяву.

Он шутил с Лойэ и играл с Наттом, делая вид, словно они бегают наперегонки. Малыш искренне радовался игрушечным легким победам и заливисто смеялся. Хоть бы этот смех продлился подольше! Рехи больше не желал видеть слезы детей. Не только своего сына, но и всех юных жителей Надежды.

«Хотел бы я жить в мире, где дети не плачут и не мучаются от боли. Эльф, Митрий, есть ли в вашей огромной Вселенной такой? Спасете ли вы и мой мир от страданий?» – спрашивал Рехи, но никто не отвечал.

– Ну, все, пора возвращаться, – махнула вскоре Лойэ, умиротворенно улыбаясь, но потом лицо ее подернулось тенью тревоги и непонимания:

– Что за шум?

– Не знаю… – встрепенулся Рехи, улавливая непонятный треск и топот.

А дальше мирный пейзаж Надежды сменился хаосом. Нечто неслось по улице, поднимая клубы пыли и ломая ветхие домишки. Люди в панике разбегались перед неведомой опасностью. Испуганные крики и стоны боли наводнили спокойные улицы, точно опять случилось Великое Падение. Точно длился сон, растягивая мучение.

«Пришел Разрушитель миров», – отрешенно пронеслась мысль в голове Рехи.

– Что? Где… – растерянно озиралась Лойэ, подхватывая Натта на руки. Рехи потянулся к мечу, кинувшись вперед. Но опасность выскочила из-за противоположного угла. Прямо за спиной Лойэ…

– Осторожно! – прокричала откуда-то издалека Санара.

– Ящер! – вторил ей Ларт, кидаясь вперед, но скорости полукровки не хватило на отчаянный бросок.

– Лойэ, берегись! – услышал Рехи свой исковерканный голос.

– Натт! Сынок! Натт! – возопила Лойэ. И Великое Падение поглотило последний мир Надежды.

Воля пустоши

Все как в потемках, как в бреду… Все, что представлялось раньше благословенным, казалось ныне проклятым. Туман свивался летописью линий. Не белых и не черных – пустых, изъятых, отлученных от вечного бытия. Такие здесь остались, такими смог он управлять в тот миг, когда больше всего нуждался в чуде. Но от пустых чудес не дождаться спасения избитому окаянному миру.

– Натт… Натт!

Осиротевший мир качал воздух в застывших руках цепенеющей матери. Скорбью всех матерей, всех великих лишений наполнялись расширенные остекленевшие глаза. Лойэ не понимала, ее пальцы нервно перебирали пустоту. Еще мгновение назад они сжимали сына. Теперь – ничто. Великое ничто поглотило их маленький мир.

– Что ты сделал?! Что ты натворил?!

Не твердь земная раскололась, не вечность обратилась вспять – кричала мать, лишившаяся сына. Лойэ.

– Я спас тебя! – воскликнул Рехи. На пальцах взбухали волдыри. Он снова совершил чудо управления линиями. И только запоздало понял: сил хватило лишь на одну. На его возлюбленную Лойэ. Но неужели сына он любил меньше? Неужели на дитя эльфов-вампиров, не вкушавшее крови, не хватило великих чудес?

«Спас Лойэ и убил Натта», – взвился голос Двенадцатого или лилового предателя. В тот миг не было меж ними различий. Сумрак мыслей резал зыбкую ткань Вселенной, и сквозь прорванное полотно светлых линий прорывался огонь, черный бесконечный огонь. Мир рушился и меркнул. Мир умирал.

Рехи смутно помнил, как вышел из дверей башни, помнил, как перед ними весело бежал Натт. Потом все затопили крики и топот. Потом – он не успел. Это главное, и в этом его вина. И нет вины страшней. Он не успел на сотни жизней, он опоздал на тысячи лет. Переломив хребет гордыне, отринув славу, познав правду давних дней, он не успел спасти самое родное, самое дорогое. Он убил свое будущее. Он убил отражение себя.

– Ты… Ты ничего не понимаешь! Ты должен был спасти его! Не меня, а его!

– Лойэ… Лойэ… Я не мог! – выдохнул Рехи, глотая свою вечную трусость. Опять оправдывался, опять искал лазейки, ускользая от ее гнева. Он снова сделал все не так.

– Мог! Я видела! Ты все мог!

Охрипший голос Лойэ клокотал в горле, точно там ворочались жесткие камни. Страшнее всего застыли ее руки, будто она все еще крепко прижимала к себе Натта, будто страшный рок не отобрал у нее сына. Будто так она могла вернуть его. Если бы во имя всех матерей так возвращали детей безмолвные боги.

– Лойэ…

– Убирайся! Убирайся к своей Цитадели! – камни в горле выплеснулись не криком – клекотом. Каждое слово обрушившимся сталактитом пронзало насквозь.

«Первый в роду будет проклят долгой жизнью. Последний сгинет в пасти ящера. Ты не дослушал мое проклятье во сне», – смеялся Разрушитель сквозь голос Двенадцатого, и в хороводе созвездий стоял Рехи, нанизанный на острия лучей-взглядов.

Вокруг сновала толпа, кто-то выползал из-под снесенных ящером лачуг, кто-то хватался за отгрызенные руки и ноги. Рептилия по-прежнему безумствовала. Но Рехи утянул Лойэ вместе с собой на соседнюю улицу. Хватило сноровки, хватило умения и сил. Почему же только на нее одну?! Этот вопрос навек разорвал понимание хода вещей. Рехи кусал себя за руки, стремясь оторвать нетвердые пальцы, тянущие за неверные линии, когда решается судьба не мира – тех, кто важнее мира.

– Лойэ… Лойэ! – бормотал Рехи. Новые оправдания не складывались в слова, фразы не ложились на язык. Лживый, гадкий, способный только обещать и слепо клясться перед самим собой, что однажды изменится, станет лучше и чище. А на деле оставался гнилым. Не герой, не боец, не святой, не чудотворец. Просто глупый пустынный эльф, который слепо схватил свою женщину, позабыв о ребенке. Как животное, как такой же омерзительный ящер. Не перед кем оправдываться. Перед собой во всем уже признался.

– Виноват… как же я виноват!

Где-то далеко за спиной воины закидывали копьями ревущего ящера, где-то Ларт ловко вскочил на крышу лачуги и оттуда с мечом обрушился на рептилию, отсекая крупную голову вместе с пастью, в которой…

Рехи закрыл лицо руками, стремясь выцарапать глаза, чтобы не видеть, не представлять того, что теперь осталось от их сына. Где-то Ларт отсек голову ящера. Вместе с пастью, в которой пропал Натт – вот Рехи и сказал себе. Вот и представил.

Он вновь схватился за глаза, позабыв, что весь ужас скопился гноем мыслей в голове. Воочию не видел, но почувствовал, представил. Пронзила боль. Сильнее, чем своя: за себя так не сгорает сердце. Сын. Обретенный, утраченный, вновь обретенный. Чтобы вновь потерять… Ничтожество-Страж, допустивший все это, разрывал ногтями лицо, чтоб не видеть, не слышать, не чувствовать – и напрасно. Тусклому праху никогда не подняться до солнца. Он отдал светило тучам.

– Страж… Месть! Я помню этот голос! Это месть! Это все лиловый… это все Разрушитель Миров, – бредил Рехи, застыв напротив Лойэ. Оба окаменели. Соляные столбы на дне ушедшего моря, ошибки Вселенной, лишенные навек мира и спокойствия.

Где-то разливалась кровь ящера, Ларт успел, но все опоздали на долю секунды. Ее всегда недостаточно, чтобы предотвратить катастрофу. Лиловому жрецу тоже не хватило нескольких секунд. Теперь-то Рехи понимал, когда и почему хочется разрушить целый мир.

Но рядом с ним еще стояла Лойэ, и он по-прежнему любил ее. А она теперь – ненавидела его. Жгучей смолой облеплял ее взгляд. Глаза обратились в красный камень, пересеченный жемчужными прожилками рвущихся наружу слез. Но плакать не получалось у обоих, как будто до сознания не долетела страшная весть о гибели. Не так! Здесь все не так! Вдруг все перевернулось. А память застряла в тихом вечере, когда они вышли на улицу поселения. Прошло всего несколько минут? Или жизней?

Рехи вращался на месте, заламывая бесполезные руки, обожженные белыми линиями, которыми он притянул к себе Лойэ. Ноги же примерзли к праху земному и пеплу, устлавшему руины Надежды.

– Рехи, Рехи, пойдем! Рехи, пойдем отсюда! – кричал ему в ухо Ларт, но Рехи слышал лишь плеск воды на глубине. Темный омут в пещере, которой больше не существовало, как не существовало и ничего.

Рехи шатался на месте, не в силах уйти или упасть. Вскоре его скрутило пополам и вырвало желчью на сведенные судорогой ступни. Ларт подхватил под грудью, не давая упасть и вмерзнуть навечно в черную пыль. Лучше бы так, прямо в блевотине, прямо на этом месте истлеть, чтобы никогда не видеть Лойэ, не слышать ее криков, когда до нее дотронулась Санара.

– Лойэ, пойдем, пойдем! – уговаривала она, а Лойэ кричала, точно в нее вонзались иглы, точно сдирали кожу. С них обоих содрали навечно толстую шкуру животных пустыни. Натт сделал их сердца мягкими и трепетными, Натт научил их радоваться мелочам: его маленьким достижениям, его первым шагам и нелепым падениям, его звонкому смеху. И вот – он исчез. Он навечно ушел. Их первенец, их сын.

Пронзительный крик разрывал пустошь, поднимая вой ящеров за воротами. Лучше бы всех их теперь перебили. Каждого обезглавили. Рехи ненавидел ящеров, наездников, полукровок. Но взгляд застыл на лице Ларта, которое загородило полмира. Вот тоже полукровка… Нет, нельзя ненавидеть так слепо, как Разрушитель Миров. Ненависти заслужил только он сам.

– Рехи, пойдем, ты ни в чем не виноват! – проговорил Ларт, и Рехи с размаху ударил его по скуле. Не верил.

– Виноват! – вскричал он. Ларт поймал его кулаки, вывернул и держал перемерзшие дрожащие руки.

– Что это ты задумал? Ослепить себя хочешь, а? Кем будешь тогда, слепым мудрецом?

– Слепым глупцом! Который видел то, что не должен! Будь проклят Митрий! Это все из-за него! Это все месть Разрушителя!

Рехи взвился и выгнулся, как натянутый над пропастью мост, пожелавший заглянуть в бездну. А оттуда дохнула тлетворным потоком тьма. Вместо прозрения, нового знания, открылось вечное падение – вне времени, на грани обратного бытия, разбитого, расколотого, перевернутого, как башня, растущая вниз. Все исковеркалось разом, все превратилось в песок и пыль под ногами идущего в никуда.

– Видеть его не хочу! Не смейте нести его в мою башню! – разбивал мир на еще более ничтожные осколки голос Лойэ, рвущийся сквозь тьму.

– Лойэ! Это все ящер! Ящер убил Натта, а не Рехи! – умолял Ларт. Вечно он покрывал его, вечно он закрывал глаза на очевидную вину тех, в кого верил. И так однажды лишился власти. Вроде бы такой хитрый, а на деле – наивный дикарь. Верить даже в себя нельзя, особенно если в груди бьется сердце предательской силы, напитанной веками боли и отвращения самого неведомого божества. Разрушителя.

По его воле больше не вставало солнце, больше не вращалась планета. Рехи знал обо всем этом теперь, знал множество новых слов и законов, залитых в него, как пыточной водой через воронку, вместе с воспоминаниями Разрушителя Миров. Страж нового мира – новый Разрушитель, ведь он убил свою семью. Не силой, а бессилием. Опять. И снова. Как будто злой рок промедления вился черной птицей над запретной силой. Ворон глядел и кружился. Весь мир – отражение в глазу этого ворона. Весь мир – обиталище смерти. Сквозь тьму пролетали столетия, длился нескончаемый сон без просвета. Слишком много событий, слишком много откровений. Всего слишком.

– Натт…

Сухие преступные губы не могли произнести имя. Рехи приоткрыл тяжелые веки. На этот раз забытье не длилось три дня, но он лежал на той же шкуре. Теплилась слабая надежда, что все – кошмар, продолжение бреда о Падении. «Будь проклят Митрий за такие сны», – тихонько выругался Рехи, приподнимаясь на локтях. Все так же ныли руки и ноги, онемевшие и холодные. Как будто просто сон… Осколок дурного сна. Рехи почти обрадовался.

Но следы от мелких волдырей на белесых ладонях и пальцах вернули в ужас настоящего. Осознание придавило к земле, пришило к ней иглой с алой нитью из крови. Сын… Натт! Как же так? Рехи видел краем глаза разбросанные меховые мячи и фигурки из кости. Наиболее искусные вырезал Ларт – придуманных зверей и даже человечков. Тех, что попроще, делал сам Рехи, неуклюже, некрасиво, с перекошенными рожицами. Но Натт их любил больше.

– Натт… – тихо позвал Рехи, частью сознания все еще надеясь, что малыш выпрыгнет из-за угла. Голос изошел слабым колебанием воздуха. Где же Натт? Та же башня, те же корзины по углам, тот же сундук вместо стола. Хотелось бы крикнуть со смехом: «Натт, выходи!» И, как в первый день возвращения, весело закружить малыша над головой, чтобы он раскинул руки, как крылья, и полетел… Полетел. Он и впрямь теперь полетел.

По вискам Рехи текли безмолвные слезы, он цепенел, едва собирая фрагменты воспоминаний. Он четко затвердил прошедшее за три сотни лет, но забыл себя в настоящем. Может, спал Страж Мира из прошлого и видел кошмар грядущего. Сон был длиннее его жизни. Накануне случился пожар, рухнул мир. Но в каком из этих снов? В обоих.

Зыбким утром, дрожащим в окне, встретила его башня. Ставни слабо скрипели на хлипких петлях, лучи привычно едва проступали сквозь марево пепельных туч. В таком мире родился Натт, в таком жил и радовался. И не хотел уходить. Образы застывали соскобленным пергаментом, опадали страницы древних книг. Фразы распадались на слова. В каждом слове кричало имя убитого сына.

– Санара, откуда вы взяли этих ящеров? – доносился подавленный голос Ларта. Две тени сидели за столом-сундуком. Предметы и очертания представлялись искаженными, линии заострялись, углы выступали пиками, зубами рептилий.

– Как ты научил, об этом легенды ходили: взяли яйца из гнезд, – отвечала Санара, всхлипывая. – Я… я не…

Она закрывала руками лицо, растирала опухший нос, мотала головой. Со словами срывался тяжкий стон.

– Сколько? Сколько месяцев назад? – встревоженно спросил Ларт.

– Год-полгода… – сдавленно отозвалась Санара. Ларт вскочил с места:

– И за полгода они вымахали до размера ездовых? Таких нельзя было брать! Это гигантские ящеры, которых не приручить. Твоя Изумруд выглядит мелкой, она еще годится. Только ее вид.

Ларт прислонился к дверной притолоке, вытянул вдоль нее руки и уперся лбом в рассохшееся старое дерево, пряча лицо. Так он и застыл, сея горькое молчание, которое глухо нарушила Санара:

– Уже поздно, надо от них избавиться. И от Изумруд.

Рехи из-под полуопущенных век увидел, как Ларт встрепенулся. Глаза жгло, и смотрел он с трудом, то и дело стремясь провалиться в сон. Очередная глупость, очередная попытка сбежать. Будто после нескольких часов забытья хоть что-то изменилось бы. Может быть, кто-то вроде Митрия или Сумеречного умел возвращать время. Но у бессмертных не допросишься и глотка воды для умирающих в пустыне. У них все великие цели, ради которых не жаль целых миров. Боль миллионов ради спасения миллиардов. Большие непонятные цифры безликих неведомых созданий, ради которых якобы сражались вечные служители добра. А каждый из них – пустое иссохшее дерево, наподобие того, возле которого впервые явился Митрий. Каждый потерял и семью, и детей. И не спросил себя, где неверно свернул на пути в войне со злом. Не в тот ли миг, когда стал мерить ценность людей миллионами жертв ради миллиардов спасенных?

Рехи чувствовал, что знает ответ лучше, чем бессмертные предатели. Они не пришли. Только Ларт и Санара оказались рядом – настоящие друзья. Смертные, неправильные, временами жестокие, временами беззаветно добрые. И не созданиям с белыми крыльями их было судить.

– Нет, не надо убивать всех ящеров! Они не виноваты. Я научу! Я расскажу! – запротестовал Ларт. Наверное, вновь вспомнил о своем Ветре. Его защита ящеров поразила Рехи после произошедшего.

– Поздно, Ларт! Натта уже не вернуть! Это я была виновата! Это я восхищалась тобой, всадником. О тебе ходили легенды. Хотела стать такой же… Вот и нашли кого приручать… А теперь… из-за меня…

Санара, как убитое насекомое, насаженное на острие ножа, сложилась пополам, вцепившись в лодыжки, и беззвучно заплакала. Спина ее сотрясалась, с губ срывались судорожные вздохи. Ларт отошел от двери и приблизился к Санаре, окутал ее объятиями сверху, как согревающим плащом, и со знакомым напевным покоем начал уговаривать:

– Не из-за тебя!

– Не из-за тебя, – как призрак подтвердил Рехи, не зная, слышат ли его. – Из-за падшего Стража Мира.

Но сам себе не верил. Он – Страж Мира, выходит, он и есть тот самый… падший Страж. И его близкие были обречены страдать рядом с ним.

Когда сумрак искаженных видений рассеялся, Рехи заметил Лойэ. Она сидела изваянием возле окна: подтянула под себя ноги, накрылась шкурой и неподвижно глядела в щель между ставнями. Куда-то вверх, как будто в небо. Губы ее сковывало молчание, они прочертились резким бледным изгибом.

– Родная, поспи хотя бы. Или поешь. Родная моя, – подошла к ней Санара, глотая слезы. Где-то на улице, вторя ей, тихонько плакала Инде. А Лойэ сидела, не позволяя себя обнять. Ее безмолвие пугало, но отрешенные слова произвели еще больший ужас:

– Сначала мой отец. Теперь и сын. Меня преследуют призраки.

Больше она не говорила ничего, а по вискам лежащего Рехи опять потекли слезы. «Я не мог спасти… Я не мог! Не мог… Или не хотел. Солнце мне на голову! Когда встал выбор между моим сыном и Лойэ, я выбрал ее, я хотел, чтобы она была только моя. Что же я за существо? Я монстр… Монстр!» – думал Рехи, и мысли каменной крошкой перетирали тонкие струны – остатки души и стремлений.

Рехи медленно просыпался, неверные ноги почти не держали. Ларт помогал, подводил к столу, уговаривал поесть. Осторожные голоса таяли и исчезали. Ларт и Санара пытались поддержать, хотя сами едва справлялись.

Рехи потянулся к сундуку и взял кособокого костяного ящера – любимую игрушку Натта, будто символ его смерти, который отец сам вырезал для сына под чутким руководством Ларта. Как же нелепо все и страшно! Рехи застыл на лавке, вертя в руках вырезанную из кости фигурку. К ней еще накануне прикасался Натт, он еще накануне придумывал незамысловатые игры. Что осталось теперь? Куда он ушел и зачем? Стал ли новым призраком пустыни, что кружатся возле черного обелиска, или растворился среди белых линий? Рехи мутным внутренним взором глядел на весь их погибший клан. Дряхлый адмирал теперь держал на руках малыша-Натта. Вместо радости в глазах старика мерцала бесконечная печаль.

«Ты обещал, что Натт точно доживет до тридцати», – осуждающе качал головой адмирал.

«Обещал. Не сдержал обещанье», – отзывался Рехи, все ниже опуская голову, чтобы не прошивали его насквозь эти скорбные, все понимающие взгляды ушедших.

«Рехи, а ты пойдешь с нами?» – немо спрашивал адмирал.

«Пойду», – соглашался Рехи. К Натту он пошел бы и за край жизни. Нечего терять. Он все разрушил. Даже если Ларт говорил, что это виноват ящер. Нет, это он согласился на игру бессмертных, а их цена всегда – «во имя миллиардов». Во имя неизвестных «всех» обречь на смерть своего первенца. Рехи подавился отвращением к себе.

– Не сиди так, пожалуйста. Ну… скажи хоть что-нибудь, – умоляли то его, то Лойэ верные друзья. Но время тянулось и не двигалось. Поселение объял великий плач. В то нападение ящера многих ранило или убило. Ларт и Санара ушли, и к вечеру деревню огласил предсмертный вопль нескольких серых ящеров, слишком крупных, слишком диких. Они доверяли тем, кто их приручил, и в этом зверином крике разливалась знакомая боль преданных.

«Они не виноваты. Это все Разрушитель Миров», – хотел бы сказать Рехи, но сидел в неподвижности, как и Лойэ. Они не смотрели друг на друга, они молчали – до спекшихся губ. Слова осыпались пеплом сгоревших страниц забытых книг.

Лечит ли время раны после того, как все отнимает? Или все отнимает, чтобы вылечить тусклой памятью, угасающей вечной печалью. Такие раны не залатать забвением и забытьем, не высказать ни слова – ни о себе, ни от себя. Ни в обвинение. Ни в оправдание – тем более. Дни и ночи тянутся годами. Бремя пустоты страшнее валуна, катящегося с горы за странником на склоне. Рехи понимал, что уже никогда ему не стать прежним.

У него оставались только боль и верность. Верность боли, отраженной в красно-черном небе. Всех убили и отняли, а его потеряли. Вечно он оказывался живым по ошибке, как в насмешку. Или это наказание тем, кто пытался сравняться с богами? Или это участь богов и всех им подобных – терять самое ценное в назидание другим? Вечная потеря до утраты самого себя во имя высшей цели. Можно и так, только потом сделать шаг – и в пропасть. Но при этом кто-то постоянно заставлял жить дальше.

Вечером Санара и Ларт вернулись со свежей кровью свиней и мясом ящеров. Лойэ и Рехи одновременно поднесли к губам дымящиеся кубки, хотя оба не ощущали голода. Вкус крови не пьянил и не дарил наслаждения. Остался только голод внутренней пустоты. Голод утраты и отчаяния. А его не залить теплым питьем. Ничем не утешить.

Ларт и Санара почти тоже не ели, только Инде где-то в углу молча жевала кусок жареной свинины с грибами, рассеянно перекатывая меховые мячи Натта. А когда доела, сгребла все его игрушки и обняла, как еще недавно обнимала названого братика.

Рехи отвел глаза, чтобы не видеть. Невыносимость такого существования давила все больше с каждой минутой. Вот они сидели вчетвером за столом-сундуком. Но зачем? С какой целью собрались? Они остались в опустевшем мире, отделенные друг от друга трагедией. Четверо расколотых, изуродованных потерями, как сухие деревья с обрубленными ветками. И они-то пытались спасти мир? Бесполезно. И не для кого.

– Спать. Все спят. Все – спят, – сухим приказом отчеканила Лойэ и, прямая как меч, встала из-за стола. Сухость и жесткость ее голоса поразили. Но Рехи предчувствовал скорый срыв.

В ту ночь никто не спал. Рехи ворочался и метался в тесноте видений. Он то подскакивал в ожидании атаки ящера, то снова хватался за линии. Вот же они! Вот они! Он четко помнил, как вцепился в белый контур, который оплетал Натта и Лойэ, и потянул на себя, когда заметил опасность. Почему не получилось? Почему?

– Ну, поговори с ней, пожалуйста! Она простит тебя, я уверена! – твердила Санара через три дня. Три дня бесполезной рутинной работы. Рехи без страха опять вошел к ящерам, опять чистил их чешую. Потом вместе с Лартом они раздували меха кузницы. Но вся работа протекала как в тяжелом забытьи древнего механизма.

– Поговори, Рехи. Она уже три дня на втором ярусе сидит, ни с кем не говорит, – сокрушался Ларт, с некоторых пор во всем поддерживавший Санару. Им, земным и понятным, оказалось легче. А сколько неземной боли когда-то излилось из души Ларта, сколько черных страданий вытерпела она!

Теперь призраки мучили не его, не его сыновей поедали ящеры, не он попал в немилость к Разрушителю Миров. Рехи с новой волной отвращения к себе отметил гадливую зависть к «нормальным» и «обычным». Еще бы хоть целый век раздувать меха и чистить ящеров. Еще бы хоть целый век жить в Надежде. Но последний город пожирало отчаяние.

– Ладно, ладно, – отозвался Рехи. Ему и самому хотелось поговорить с Лойэ, но он боялся. Проклятый ничтожный трус! Он боялся ее законного осуждения. Только она неведомым образом знала правду, остальные уговаривали не корить себя. Каждый встречный наперебой соболезновал потере, объяснял все несчастным случаем.

Случай?! Либо месть Разрушителя, либо ошибка Стража. Но никак не случай! Знание это каждый миг разрывало Рехи изнутри. Он больше не находил поддержки в обществе Ларта, он больше не верил ни себе, ни бессмертным подлецам, затеявшим все это. Бессловесным скрежетом зубов Рехи слал проклятья в небо. Он не видел больше линий. Хоть бы все почернели! Раз никому не нужны, раз даже белые предают и не спасают в нужный момент.

– Как ты? – поминутно интересовался Ларт в эти страшные три дня.

– Нормально, – врал Рехи и брел куда вели, пошатываясь и загребая ногами пыль, как пьяный.

– Ты готов поговорить с ней?

Они не называли Лойэ по имени. С момента гибели Натта Лойэ превратилась в загадочное «она». Она – затворница, скорбящая мать.

Рехи не мог долго сидеть в неподвижности, как Лойэ, потому сам увязался за Лартом. «Никому из нас не дозволено даже оплакать близких на нормальных похоронах», – сокрушался он каждый миг, не замечая, что делает, не обращая внимания на самого себя. Долг Стража остался далеким отзвуком неверной игры. Все это выглядело нереальным и смешным. А вот смерть Натта с каждым днем все крепче вплавлялась в сознание.

Лойэ утром выбросила все вещи сына, сложив в один мешок. Санара говорила, что так легче. Уж она-то знала, ведь когда-то потеряла всю семью. Рехи тайно оставил вырезанного ящера и временами вертел поделку в руках, точно вновь и вновь напоминал себе о произошедшем. Хотел еще сильнее сокрушить себя.

– Готов. Готов говорить.

Башня без колокола светилась на фоне чернеющего небосвода не теплым родным домом, а обителью теней отнятого счастья. Осыпавшиеся лица на фресках семарглов напоминали гримасы плакальщиков. Они вечно оплакивали свой утраченный Бенаам и другие миры. Но обида на Митрия за его очередное бездействие затмевала ростки понимания.

Возможно, Сумеречный и Митрий сражались у Цитадели в тот момент, возможно, их оплели капканы линий. Все возможно. Но Рехи уверил себя в том, что они просто не пришли, подвергнув его очередному бесцельному испытанию.

Ярче обычного разгорался день ото дня свет алых сумерек, обещая погрести Надежду под пеплом новых разломов. Пустошь горела. Возможно, им всем было суждено скоро отправиться вслед за Наттом. И уже совсем не страшно. Значит, сын ушел первым вестником. Значит, их мир не заслуживал спасения.

– Поговори с ней. Рехи, послушай меня внимательно, – серьезно и сухо начала Санара, встречая на первом ярусе башни. – Скажу страшную вещь, но это жизнь: дети у многих умирают в младенчестве. Многие на пустошах теряют их так же… Да, это ужасно! Но если двое любят друг друга, они остаются вместе, и у них появляются новые дети. И род их продолжается.

– Да, – бесцветно ответил Рехи. Он не видел продолжения. Ведь от сухого древа не растут новые ветки.

– Прости, возможно, я сказала это слишком рано. Я все понимаю, – Санара потупилась. – Для эльфийских женщин все еще сложнее…

– Да, – повторял Рехи, не слыша Санару. Он знал, что Лойэ больше его не простит. Она не умела прощать, слишком сильная для него, слишком упорная. Но он все же поднимался на второй ярус со слабой надеждой.

Хорошо было бы оказаться простым смертным, обнять Лойэ, утешить ее в глубоком горе. К тому же в ней, возможно, уже зрела новая жизнь, как она ему обещала вскоре после встречи. Но вряд ли. Рехи чувствовал, что все завершается и нет верных ответов. Воля пустоши сильнее чудес. Пустошь намертво вросла в сердце Лойэ.

Она сидела на втором ярусе башни, по-прежнему спрятав ноги под шкуру и уставившись в щель между ставнями. Забралась наверх, будто оттуда немного ближе к небу.

Вокруг громоздились запасы вяленого мяса и сушеных грибов для походов и на случай неудачной охоты. Удушливый запах щекотал ноздри, и в нем не различался привычный успокаивающий аромат Лойэ.

Рехи осторожно приблизился. Любимая внезапно повернула голову, резко и порывисто, как от приближения врага. Он заметил, как Лойэ держит руки – все так же, качая воздух, будто ребенка. Рехи ужаснулся: «Она сошла с ума?» Но Лойэ осмысленно взирала на него, а на осунувшемся лице отчетливо читалось презрение.

– В этом весь ты, Рехи, – начала первой она, пока он медленно кусал губы.

– В чем? – прохрипел Рехи.

Она ровным тоном пояснила:

– Ты всегда предаешь. Поэтому от тебя и хочется сбежать.

Лойэ говорила медленно, жестко. Чтобы голос не дрожал и не срывался в рыдания, она подавила любые чувства, поэтому просто кидала слова беспощадными острыми кинжалами. Глаза ее оставались сухими и блестящими, как отполированные камни.

– Ларта я не предавал, – отозвался Рехи.

– В том-то и дело, – Лойэ поморщилась, отворачиваясь вновь к окну. – В том-то и дело. Ларта ты не предавал. А меня за что предал? Снова. Опять.

– Я не хотел… – растерянно проскулил Рехи. Задуманного Санарой разговора не выходило. Лойэ не просила поддержки, она хотела осуждать. Рехи надеялся, что снесет эту боль, чтобы потом вновь воссоединиться с возлюбленной. Не вернулась бы прежняя радость, но ведь любящие едины и в горе. Так рассказывали. Однако слишком много накопилось обвинений. Лойэ говорила все более взволнованно и перечисляла торопливо:

– Ты и в ураган наверняка не хотел меня бросать. Я знала, конечно, знала, что не хотел. Но бросил. Так все самое паршивое и делается – не хотел, а сделал.

– Но эта сила…

– Что «эта сила»? – прошипела Лойэ, ввинчиваясь в самую душу разъяренным взглядом. – Ларт рассказал Санаре, как ты исцелил его. Эта сила способна почти на все. Так почему ты не можешь воскресить Натта? Если уж не смог спасти его! Почему не можешь воскресить нашего сына?!

«Воскресить» – это страшное слово пронзило разум крамольной идеей. Опасной и страшной. Вновь возник образ Сумеречного Эльфа, который предлагал свою призрачную кровь, повествуя о том, как потерял всех своих детей. Тварь! Он уже тогда все знал. Знал и ничего не делал. Так для чего? Неужели и Эльф тоже предал? Или вел куда-то? Но ведь воскрешение запрещалось Стражам. Да Рехи и не обладал такой мощью.

– Лойэ… Лойэ… Я не могу! Саат стал чудовищем, после того как его воскресил Вкитор, – поежился Рехи, представляя, что вернется не Натт, а кто-то похожий на него, но обреченный превратиться в тварь с щупальцами и жвалами. Наваждение сбивало с ног, Рехи пошатнулся и обвил руками каменный столб, держащий свод колокольни. Хотелось обрушить его и похоронить всех под обломками, чтобы не продолжался этот разговор.

– Но ты-то не Вкитор! Ты лучше! – подавшись вперед, почти взмолилась Лойэ. Она застыла в порыве обнять его, убедить в величии силы Стража, способной возвращать к жизни, ткать из линий мира. Запретное знание, запретный поступок. В Рехи сталкивались сила бессмертных и заветное желание любого смертного.

– Я слабее, я не могу повторить то, что сделал тогда с Лартом. Ларт еще был жив. Я не умею воскрешать, – глотая слова, отозвался Рехи, давясь и стеная. Лойэ оскалила клыки и ударила кулаком по воздуху:

– Хватит! Не хочу слушать! Ты можешь все ради тех, кто тебе дорог, – она отвернулась к окну, голос ее из рыка превратился в печальное пение: – А Натт… ты слишком мало его знал. Наверное, для тебя он так и остался чужим.

Он заплакал навзрыд. Слезы стирали образ Лойэ, оставляя Рехи горьким слепцом в мире смутных очертаний. Он всю жизнь внимал лишь теням на стене, лишь отражениям вещих смыслов. Всю жизнь тянулась эта завеса слез. А теперь сам смысл исчез, его украла смерть, значения слов и поступков смешались. Оставалось только безвольно рыдать над осколками, доставшимися «в награду» после длинного бессмысленного пути.

– Лойэ! Да, я знал Натта слишком мало, но и за то время он стал для меня самым дорогим созданием на свете! – кричал Рехи, простирая руки, но не смея коснуться. Он утирал кулаками слезы, чтобы вновь отчетливо увидеть любимую. Она имела право на свою жестокость, на все эти слова, но и у него не осталось сил терпеть. Он надеялся, что в последний миг она тоже разрыдается и обнимет его. Тогда остались хотя бы обломки зыбкого счастья, а не отравленная зола одиночества.

Но Лойэ смотрела на него прямо и неподвижно. Она не проронила ни слезинки. Рехи ощутил на языке вкус пепла.

– Сила твоя показала другое, – отозвалась она и замолчала, с усилием продолжив после тяжелой паузы: – Сила, линии – пыль, пустота. Наш сын погиб из-за тебя. Вот и все. Думаешь, я прощу тебя? Думаешь, мне нужны твои оправдания?

– Нет.

– Тогда иди, если не можешь ничего исправить. Если твоя сила нужна каким-то Стражам, к ним и отправляйся.

Рехи понял, что это настоящий конец. Распалось все. С ним говорила уже не Лойэ-любимая, а Лойэ-правительница, которая жестоким приказом гнала его из деревни на верную смерть. Лучше бы пырнула клинком, как раньше, нанесла новую рану, а потом простила бы. Но она осталась непривычно спокойной и страшной. Голос ее превратился в глас пустоши.

Рехи медленно спустился со второго яруса. Он снова сел на лавку у стола-сундука, поставив перед собой фигурку ящера. «Пусть останется здесь. Как последнее напоминание обо мне. Захочешь совсем уничтожить меня – выбросишь. Больше от меня ничего не останется», – подумал Рехи и вскоре встал.

– Ну как? Что… – подбежала Санара, но осеклась. Прочитала все по застывшему его лицу и кинулась сама наверх.

– Родная, ну что же ты так! Он же хотел извиниться, – запричитала она. Рехи приблизился к шаткой лесенке, заглянул в щель люка и увидел, как Лойэ заходится рыданиями рядом с Санарой. Подруга нежно гладила ее по голове и тоже плакала. А Рехи не знал, с кем разделить горе. Голод вины выгрызал его насквозь, оставляя дыру на месте сердца.

– Рехи, что она сказала? – спросил Ларт, вбегая в дом.

– Она хочет, чтобы я убрался к Стражам, – ответил Рехи. Ларт обескураженно застыл в дверях:

– Так и сказала?

– Да.

– Тебя Двенадцатый морочит! Ну, или этот… Разрушитель Мира. Я уже запутался, кто есть кто, прости, – замялся Ларт, не зная, куда деть руки.

– Нет, – горько усмехнулся Рехи. – Это сказала Лойэ. И она права.

Ларт вздрогнул и приблизился, встряхивая Рехи за плечи:

– Нет, никуда ты не пойдешь, дурень. Умереть вздумал? Опять?!

Рехи не смотрел на Ларта, но и не плакал больше. Слезы закончились. Он потерял все, плачут те, у кого еще хоть что-то осталось.

– Пожалуйста, не уходи, – умолял Ларт, пока Рехи искал лучший меч и собирался в дорогу. Он не брал ни бурдюков с кровью, ни плаща, чтобы укрываться во время переходов. Так собирается странник, который знает, что не вернется. Ларт сжимал кулаки и требовал остановиться:

– Рехи, завтра в голове прояснится! И у тебя, и у нее! Пойми же ты, вы просто переживаете страшную потерю! Рехи! Немедленно остановись! Укушу, пустынный эльф, если не остановишься! Ударю!

Ларт несколько раз замахивался кулаками, но ни разу не выполнил угрозу. Рехи же нашел крепкие ножны и надежный пояс. Натянул самые грубые сапоги, чтобы выдержали долгий пеший путь по острым камням, накинул толстую тунику, примерил наручи и поножи. Затем попросил у Ларта кольчугу. Он собирался на битву, но подозревал, что не мечом суждено будет сражаться. Если вообще суждено.

– Вроде бы все.

– И хватит с тебя. Пособирался и оставайся, – увещевал Ларт. Но Рехи только качал головой. Он все решил. И оттого прорвался гнойный нарыв с изнанки души. Путь его не завершился, долг оставался невыполненным – это и мешало, это и тревожило предчувствием страшной потери.

– Подождем до утра, – согласился Рехи, замечая, как за окном крепчает ветер. Неплотно затворенные ставни бились, как плавники засыпающих рыб, наполняя башню стонами и грохотом.

– Да, до утра, – почти радостно согласился Ларт.

Они сидели всю ночь на разных этажах: Рехи с Лартом – на первом, Лойэ с Санарой – на втором. Снова разделенные, разрубленные. Да не мечом. Убивало сознание, что это случилось по их вине, по их недосмотру. Каждый обвинял себя.

– Рехи, а ты не думал, что я без тебя умру от тоски? А? Мы же столько раз друг друга вытаскивали! – спрашивал Ларт. Они застыли с Рехи друг напротив друга на шкурах по разные стороны сундука-стола. Не рядом, как раньше.

– Ты сам говорил, что я должен дойти до Цитадели. В Бастион мы зря пошли. Я должен был сразу пойти в Цитадель. Лойэ с Санарой справились бы. И Натт остался бы жив.

– Или нет. Возможно, без тебя и не справились бы.

– Что говорить. Все уже – в прошлом. Ты прав, Ларт, надо бы поспать. Возможно, и прояснится, – соврал Рехи. Измученный тревогой Ларт мгновенно заснул на шкуре мохнатого ящера. Рехи же сделал вид, что тоже ложится, но потом бесшумно встал и выскользнул из дома, не разбудив сопящую в уголке Инде. Раньше рядом с ней висела кожаная люлька Натта. Теперь о ней напоминал лишь след на ветхой серой балке.

Уже снаружи Рехи услышал всхлипывания Лойэ, которые доносились из-за ставней второго яруса. «По мне ты ведь не будешь плакать, если я не исправлю содеянного? Вернее, не-содеянного», – подумал Рехи и направился к воротам Надежды.

Выпустили его без лишних разговоров, посчитав, что Страж идет на разведку или на охоту. Спросили только, почему без ящера. Рехи и сам не знал, почему обязан дойти именно пешком. Возможно, чтобы сбить в кровь эти слишком медленные ноги, которые не дали спасти Натта. Возможно, он больше не доверял ящерам. Или, наоборот, не хотел убивать одно из прекрасных ручных созданий. Стражу на последнем пути скакун не нужен. Рехи уходил в неизвестность.

Он вновь вдохнул тяжелый ветер по ту сторону ограды поселения. Его звал ураган, его приветствовали вихри песка. Дюны и барханы расплескались валами безбрежного моря. С каждым шагом все дальше оставалось прошлое, но все ярче проступали черты Натта. Рехи постоянно видел его в своем сознании.

Сына неизменно держал на руках старик-адмирал. Странно, словно с какой-то неведомой целью. Рехи не понимал, но шел на встречу с призраками пустоши. Они звали его все громче и яснее. Именно теперь он приближался к истинной цели своего пути. Ведь есть счастье, а есть долг. И тяжко, когда они не совпадают.

– Рехи! Рехи! – донесся сквозь вой урагана пронзительный голос. – Куда ты?

Рехи обернулся: по песчаным дюнам несся Ларт, спотыкался, падал, отплевывал пыль, но вновь кидался вперед. Самый верный друг, связанный и общей виной, и общим спасением. Как вторая половина души, которую с мукой отрывал от себя Рехи. Друг заслужил обычное счастье смертных, его достаточно истрепали призраки пустоши.

Ларт подбежал и упрямо дернул за руку, требуя вернуться, но Рехи не двинулся с места:

– Лойэ изгнала меня. И я ухожу. Она сказала – к Стражам. Я иду к ним.

– Я очень сожалею, Рехи, это… ужасно. Лойэ просто сходит с ума от скорби. Санара говорит, что ты можешь остаться. Никто тебя не изгонял из деревни. Поверь мне. Ты же и правда не мог ничего сделать.

– Мог. Я мог… Но не сделал, – задумчиво улыбнулся краем губ Рехи.

– Твое сознание сейчас тоже замутнено горем, – Ларт попытался увлечь за собой. – Пойдем, пойдем обратно в деревню. Все еще образуется.

– Нет. Только сейчас я, кажется, по-настоящему прозрел. Я не могу вернуться. Прости, Ларт, – ответил размеренно Рехи. Он по-прежнему отчетливо слышал зов грозы, внимал призракам туманной мглы и красных сумерек. Все звало его, все велело идти к Разрушенной Цитадели. Впервые Рехи-Страж и Рехи-эльф соглашались друг с другом.

– И куда ты отправишься?

– Ты знаешь.

– Цитадель… Рехи! Только не умирай там. Пожалуйста, ради Лойэ, ради меня. Не умирай! – взмолился Ларт, смахивая крупные жемчужины слез с белых ресниц.

– Я иду не за смертью. Я иду, чтобы все исправить. Иначе еще один мир разрушится, наш мир, – ответил Рехи. Впервые все выглядело понятным и правильным: он обязан дойти. Пусть его сжигала дикая боль, пусть он понимал, что не вернется.

«Важна цель, а не мотив. Мотив менялся в течение моего путешествия. Цель оставалась неизменной. Сейчас я иду не за ответами. А за искуплением», – осознал Рехи и продолжил:

– Прощай, Ларт. Позаботься о деревне, у тебя это хорошо получалось. Позаботься о Лойэ, Санаре и малышке Инде. Ты много страдал, стань счастливым и за меня.

– Нет, Рехи, я не могу. Не говори так! Без тебя… какое счастье без тебя? Рехи! Вернись! Вернись ради всех, кто тебя любит!

– Вернусь. Но не сейчас, а когда все исправлю. Исправлю мир. Так надо, Ларт. Так было написано изначально. Высечено резцом по черному камню.

– Вернись. Только вернись, Рехи. Пообещай!

– Я вернусь. Обещаю.

Они обнялись, Ларт крепко стиснул Рехи, не желая отпускать. Но решение уже крепко въелось под кожу, высекая руны предначертания на костях. Ларт еще держал за руку, сжимал дрожащие пальцы, прощаясь. Рехи уже уходил, отступал шаг за шагом, а потом быстро развернулся и пошел прочь.

Спиной он ощущал пронзительный взгляд Ларта, застывшего изваянием великой скорби на окраине деревни. Но Рехи уходил один, и чем дальше двигался по бесплодной пустыне, тем лучше осознавал, что так ничего и не понял в своей жизни, и тем больше ему казалось, что он обязан исправить все совершившееся.

Голод души

Такую боль не выбирают, ее не объять одной душе. Все пропитала смерть, весь мир вокруг кричал. В каждой песчинке отражалось ее величие. Каждый иссушенный корень замирал от ожидания. Горизонт траурным полотном укрывал черный пепел, стирая древние картины. Пустошь разносила тихий глас гудящей земли, и в нем шептались эпитафии погребенных под вечными песками.

Собирались времена на лунной дорожке, растекалась музыка порванных струн. Иссякали звуки, Рехи слышал только плеск несуществующей воды, как в колодце, и созерцал кровавый свет Разрушенной Цитадели.

Если и существовал когда-то другой мир, то он истерся, сложился в короткое слово – Натт. Все прочие образы меркли. Рехи больше не знал, как называется гложущая его усталость. Вроде бы голод. Или иначе? Или все теперь называлось иначе. Слова не нужны в последнем пути. Вокруг каменистые холмы сливались с небосводом, превращаясь в горный хребет.

Рехи шел, не помня, сколько минуло смен красных сумерек. Рассвет для него навечно исчез в пасти серого ящера.

– Dies Irae, dies illa, – изрек на незнакомом языке Сумеречный Эльф и добавил, соткавшись из золы: – Конец света у каждого свой.

Голос рассеял плеск воды и мрачное оцепенение молчаливого странника. Рехи кинулся к появившемуся собеседнику с кулаками. Меч он не догадался достать. Его внезапно захлестнул всепоглощающий гнев, накатил горячей волной, как поток лавы.

– Ты! Ты!

Сумеречный стоял напротив и ничего не требовал. Безвольными плетьми опустились его руки. Вместо доспехов по ветру плыло сизое рубище, как у старого адмирала в роковой день Падения.

– Почему я не спас? – ровным тоном спросил он. Рехи замер, так и не нанеся удар. Отрешенный голос сквозил великой скорбью, без осуждения или поддельного сочувствия. Наставления и фальшивые слова утешения – последнее, что нужно страннику на пути в вечность. Рехи шел сгинуть в круговерти войны бессмертных, не желая слушать красивых речей о великом добре. Добро, которое допускает гибель детей… Во имя высшей цели или по недосмотру – это не имело значения. Какое это добро? Зло.

– Да. Почему не спас? – выпрямившись, так же спокойно спросил он.

– Этот вопрос мне задают уже очень давно и очень многие, – вздохнул Сумеречный. И тогда на Рехи вновь накатила волна ярости. Он выхватил меч и скрипнул зубами, прошипев:

– И что ты отвечаешь? «Не имел права»? «Так задумано»?

– Не мог.

Пальцы сжались на рукояти меча от нового жара, Рехи кинулся на Сумеречного Эльфа, нанося диагональный удар сверху. Но промахнулся. Молчаливый противник уклонялся, без эмоций, с застывшим землистым лицом. Сумеречный не кричал угроз и не требовал прекратить, поэтому Рехи зря растрачивал остатки скудных сил. Он отскочил и перекатился по песку, надеясь подсечь ноги противника. Хоть бы этот мрачный идол нелепо опрокинулся в песок! Но нет, опять устоял. Он двигался обманчиво медленно, плавно, как во сне, пока Рехи пыхтел и фыркал, слабо сознавая, что и зачем творит. Лава всколыхнулась в сгоревшем сердце, сдавила грудь обидой и отчаянием. Понимание несправедливости мира требовало хоть какого-то выхода. Вот и нашелся объект для ненависти.

– И почему? Почему не спас? Почему не помог?! – хрипел Рехи, сбивая дыхание. Он нанес еще несколько отножных диагональных ударов, крутанулся на месте и остановился, так ни разу и не попав по цели.

– Если бы спас, черные линии раскроили бы землю на еще один разлом, – оправдывался Сумеречный.

– К ящерам! – закричал Рехи, запрокидывая голову и раскидывая в стороны руки. Он готовился принять ответный удар Сумеречного, прямо в сердце, но вспомнил, что у противника нет меча. Как нет и тела, как нет и жизни. Значит, поединок с ним ничего не менял, ни к чему не приводил. Мертвым за мертвых не отомстить, не вернуть к жизни погибших.

– Ты не понимаешь! Весь остаток материка! Тогда бы погибли все… – продолжал Сумеречный. – Хотя этих «всех» и так очень мало.

Рехи вновь погрузился в оцепенение. Он тяжело дышал, опираясь на длинный меч. Воздух вырывался хрипами, изо рта сыпался песок, а к губам и лицу плотной маской горя лип черный пепел.

– И какой тогда толк от твоей силы? – дрогнувшим голосом спросил Рехи, сдерживая слезы. От них саднило глаза, долгий путь иссушил изнутри, превратил кожу в сморщенный пергамент. Будто жизнь каждого странника на земле – книга. Его фолиант, начертанный безымянным летописцем, неумолимо подходил к концу.

– Никакого, Рехи. Абсолютно, – ответил Сумеречный, садясь на песок напротив.

– Это… это Митрий тебя так ограничил? – давясь и вздрагивая, спросил Рехи.

– Получается, он.

Рехи замотал головой: чтобы ничего не слышать, чтобы идти призраком пустоши без мыслей и слов, без чувств. Так было бы немного легче, так не сбивала волна поминутной смены гнева и апатии. Две стихии боролись, скручивая нутро тугим узлом. В животе от их копошенья поселился тянущий холод, все как будто застыло и вытянулось. Все его тело – натянутая тетива. А стрела – душа. Скоро-скоро ее обещали выпустить. Да в цель бы, а не в пустоту. Была бы цель, стрела бы полетела.

Рехи упрямо напоминал себе, для чего идет: он не просто убегал от гнева Лойэ и самого себя, нет, он шел к Разрушенной Цитадели, чтобы все исправить. Но отчего делалось так больно? И оставалось так мало веры в свои силы! Явление бессмертного в лохмотьях лишь подтачивало их.

– Мы все отравлены этой жизнью, в которой цена чудес – чья-то смерть, – вздохнул Сумеречный, пряча лицо в скрещенных руках и превращаясь в неприметный черный валун. Рехи же вновь закружился на месте от бессильного гнева, крича пустоте:

– Митрий! Ты все это начал! Что? Ты хотел, чтобы я стал таким же, как ты? Чтобы я тоже потерял все? А знаешь что? Плохо ты сражался за свою семью, если потерял ее в том далеком мире, в своем Бенааме. Плохо! Не в полную силу!

Он рассек воздух взмахом меча, но потерял равновесие, повалился ничком и скатился с бархана, едва не напоровшись на собственный клинок. Несколько минут казалось, что уже не поднимется – слишком долго шел. Рехи приподнялся на дрожащих руках, когда услышал сдавленный голос:

– В полную. Поверь уж. Только я командовал войсками на передовой. А враг зашел с тыла, атаковал мирных жителей в эвакуации… Быть в двух местах одновременно я так и не научился. Это просто невозможно.

Митрий вышел из ствола обугленного дерева. Много таких скелетов осталось на пустоши. «Великий вестник добра» ныне напоминал очередного призрака, бродящего в сгоревшем лесу. От крыльев остались костяные остовы, от них исходил удушающий запах жженого пера.

– Так почему не воскресил их потом? – спросил Рехи, отплевывая песок.

В первую встречу Митрий явился в прекрасном сиянии. Тогда он обманул, спас в последний момент. Теперь же Рехи поднимался сам, а собеседник стоял у дерева, чтобы не упасть, неловко обнимая ствол. Сажа оставляла черные пятна на некогда белом одеянии.

– Это один из законов мироздания, – едва слышно отозвался он, пряча глаза. – Первый: нельзя обращать время вспять. Второй: нельзя воскрешать мертвых. То, что сделал Вкитор… скорее всего, он вдохнул жизнь в только что умершего. Да и то вышел монстр.

– Оправдания! Все оправдания своего бездействия! – прорычал Рехи и вновь потянулся к мечу. Он представил, как обрубит Митрию крылья, вернее, их остатки, чтобы семаргл никогда не взлетел. Снедала досада: если даже бессмертные проиграли, то пустынному эльфу возле Цитадели и подавно ничего не светило. Но последние слова Сумеречного Эльфа не шли из головы. И вновь все существо трепетало от безотчетного ожидания.

– Рехи… Я понимаю, очень больно! Больно! – охнул Митрий, почти искренне, почти с участием, но тут его голос пронзило покровительственное осуждение: – Однако ты бредишь.

– Нет, ты уже не помнишь, что такое боль. Не знаешь, каково это – терять, оставаться без кожи. Ты уже успел забыть, – прошипел Рехи. Меч он держал как посох, перенося вес тела на него, будто клонила вперед голова, отягощенная тяжкой думой.

– Я никогда не забываю! Ради этого я и создал Стражей! – воскликнул Митрий. – Я был в отчаянии из-за того, что не смог спасти свою семью, друзей, весь мой мир! Все, что любил! Когда-то… Когда еще был человеком…

Он отвернулся и закрыл лицо руками, провел пальцами по скулам и щекам, оставляя шрамы. Из глаз его текли ярко-рубиновые кровавые слезы. От их следов дымилась и чернела кожа.

– Да, точно. Ты еще больше бредил, чем я сейчас. Точно. Бредил, раз создал Стражей. А надо было просто…

– Что «просто»? – Митрий подскочил к Рехи, навис над ним тенью мертвого дерева. – Я сражался в полную силу. Но до войны, до катастрофы в мире Бенаам моя сила была не выше твоей сейчас. Пока у нас были физические оболочки, пока мы не стали звездным светом.

Катастрофа… Да, пожалуй. Рехи катастрофы преследовали с рождения. Вся его судьба – одна сплошная катастрофа. Но больше поразило жалкое отчаяние Митрия. Рехи выпрямился и ответил:

– Значит, не выше моей? Моей хватит. Точно хватит! За тех, кого любят, сражаются и выше своих сил. И сейчас тоже… Что? Что тебе мешает помочь?

– Черные линии…

– Не верю! Обжечься боялся? Ты все спланировал! – ужаснулся Рехи. – Это все ты! Ты! Да… Как же я не понял сразу… ты боялся, что я так и останусь в деревне и буду спасать свой маленький мир, а не этот мир целиком.

– Так нужно, Рехи. И я правда не хотел.

– Хочешь сказать, что это были происки Разрушителя? Ну, скажи-скажи, только падшего Стража Мира создал тоже ты.

Рехи размахнулся и ударил Митрия по лицу. В кулаках еще оставалась сила, а взмаха меча крылатый подлец не заслуживал. Ему хватило мужества не растаять бесплотной дымкой. Он схватился за распухший глаз и смиренно изрек:

– Стало легче?

Рехи изможденно сел на ближайший камень, опуская руки:

– Нет. И никогда не станет.

Митрий примостился рядом на поваленное дерево, еще больше перемазываясь в саже. Он сложил руки и закрыл лицо остатками перьев, напоминавших теперь темный кокон.

– Мне тоже не стало.

– Не пытайся казаться похожим на меня! Не пытайся! Лживая тварь! – прошипел Рехи, но сил на гнев больше не осталось. – Союзники помогают друг другу, а ты… ты только подставляешь. Но не надейся! Я теперь точно дойду до Цитадели!

Рехи вскочил, вложил меч в ножны и упрямо пополз вверх по пепельному бархану. Ноги проваливались по колено, несколько раз он скатывался вниз, но начинал заново. В низине сожженного леса неподвижно сидел Митрий, Сумеречный изображал валун на прежнем месте. Поражало их бездействие. Возможно, они тоже скорбели о Натте, но Рехи в это не верил. Он двигался вперед. Лук не ведает усталости, когда стрела готова лететь.

– Где Двенадцатый? Вы придумали, как его победить? – спросил Рехи, зная, что собеседники его слышат. Он остался совсем один в компании сумасшедших. О них не требовалось заботиться, они даже говорили, не размыкая губ.

– Нет. И потому мы здесь, – ветром пустыни доносились слова.

– И что вы делаете здесь?! Просто сидите?!

– Думаем! – отозвался Сумеречный.

– Выходит, зря я увидел свой последний сон? – обескураженно взвыл Рехи.

– Ничего не зря. Мы посидим немного и придумаем, что делать.

– Ну, и сидите! А я сам пойду! Один! – крикнул Рехи, разрывая густую тишь.

– Двенадцатый затаился. Черный кокон стал еще плотнее, – уговаривал Сумеречный. Но Рехи больше не слушал, он двигался вперед, на красный свет Разрушенной Цитадели.

Бессмертные не останавливали его, ведь жизнь пустынного эльфа ничего не стоила для тех, кто привык считать миллиардами. А для пустынного эльфа собственная шкура резко обесценилась. Всегда вгрызался в жизнь, цеплялся всеми конечностями, отбивался клыками и клинками, а цель сводилась к одному – к красным сумеркам. Как он решил однажды после урагана, так и складывалось все. Только между прежним Рехи и новым пролегла клокочущая пропасть из потерь и обретений – пропасть взросления. В глубине души он ощущал себя бесконечно старым и измотанным. Его истязали безответные вопросы, томил великий голод ответов. Он хотел бы знать, кто и зачем создал настолько несправедливым этот мир, но рассказать это не сумели бы даже мудрейшие. Или отвечает каждый по-своему. Стаи мыслей порождали одно стремление. Вперед, к руинам крепости.

– Рехи, не ходи туда! Не ходи! – возникал периодически прикосновением ветра Сумеречный. Рехи начинал подъем по выщербленной каменистой лестнице.

«Так вот какая Разрушенная Цитадель наяву», – подумалось ему. Вокруг высились зубцы острых скал, под ногами поминутно взрывались горячие гейзеры. Один уже задел левую икру, но от ожога кожу уберег толстый сапог. Камни будто плыли в земле, устремляясь к черному обелиску с рисунками из истории мира. В каждом камне томился осколок чьей-то души. Ступени были усеяны истлевающими костями. Рехи осторожно обходил их, чтобы не оскользнуться. Вокруг лестницы зияли провалы пропастей, вились хваткие колючки.

Разрушенная Цитадель в снах представлялась страшной и неприступной, но Рехи ничто не останавливало. Он просто шел, медленно поднимаясь все выше. Отдаленно доносились мольбы Сумеречного и Митрия, они просили остановиться, не ходить – отказаться от безумной затеи. Но, кроме нее, у Рехи ничего не осталось. Как в первый день пути. Поэтому он шел. И так добрался до искусной кованой ограды, обнесшей сад.

«Чей это был замок? Кто жил в этих горах?» – подумал Рехи, рассматривая изящные изгибы расколотых фонтанов и увитых черными лианами статуй. Возможно, все вокруг создали искаженные образы из общей памяти Двенадцатого и жреца. Смутно узнавались гобелены, которые огромными полотнищами почему-то висели с внешней стороны замка. На них прекрасных дев спасали от драконов доблестные рыцари. Рехи поежился, вспоминая, что таилось за дверью с изображением этого героического сюжета.

Нет, он не герой. Он пустынный эльф и обезумевший от горя отец. Не более того. Но разве для безумной отваги нужно больше?

Так он переступил порог сада. Пыль на выщербленных плитах скрипела под подошвами. Рехи бесшумно вынул короткий кинжал, принюхался и огляделся – тишина. Бесконечная гнетущая тишина. Сам воздух давил этой тишиной. Никто не нападал, не выскакивали монстры со жвалами, не кидались черными линиями. Ничего. Все дошли до предела. Двенадцатый измотал не только противников в последнем бою, но и самого себя.

– Хорошо, пойдем дальше, – уговаривал себя Рехи, когда сознание тронул слепой животный ужас. Звук голоса тонул в безмолвии. Движения выглядели излишними в застывшем царстве. Только вились на ветру истершиеся гобелены. В воздухе плавали случайные предметы обстановки: статуи, картины, обломки мебели. Они закручивались в воронки вокруг Цитадели. Вернее, ее развалин. Четкой формы она не имела. Торчали серые башни, стояли стены, скалящиеся бойницами. Но в разных местах то возникали, то исчезали галереи и пристройки. Контуры незаметно менялись. Рехи запоздало понял: «Дурной знак – такая тишина. Западня?»

В тот же миг воздух прорезал страшный скрежет. Резко пришла в движение воронка, змеями обратились колючие лианы.

– Рехи! Берегись! Черные линии! – истошно закричал в отдалении Сумеречный Эльф. Рехи успел обернуться, но не нащупал белых линий, не свил надежного щита. Меч бы тоже не спас. Но он не отшатнулся и не попытался убежать. Он сам пришел в эту ловушку, не зная как все исправить. А если уж и бессмертные не могли помочь, оставалось только действовать как чувствовал. Он не боялся. Если его пытались убить, значит, боялись его, Рехи. Он стоял на месте и просто ждал, когда гнев падшего Стража обрушится на него.

– Ты думаешь, все отчаяние растет из черных линий ненависти, – сказал медленно Рехи.

Линии впились в него, но боли не последовало. Они растворялись и исчезали, как грязная вода.

– В моем отчаянии нет ненависти, – голос его окреп, как ветер в бурю, он продолжал: – Это не отчаяние, это – скорбь. И если цена чудес – чья-то смерть, значит, и в чудесах немало скорби.

Линии ввинчивались и оплетали, но Рехи не замечал их, он просто двигался дальше, недоступный для боли и ярости, вне всего. Один в целой Вселенной. Лишь имя сына блестело на острие стрелы. Натянутый лук разгибался, отпускал ее в полет. Рехи не знал, остается ли тело или он уже вышел вон из старой затертой оболочки. Сильнее смерти боль души. Он просто шел к последнему ответу.

В глубине сада его встретил печальный хоровод безголовых скелетов. Они бились в конвульсиях.

– Здравствуй, Мирра, – кивнул Рехи. Один из скелетов откликнулся и остановил свой странный танец. Иссяк скрежет, и вновь повисла тяжелая тишина. Рехи смотрел на изуродованные останки, не зная, кому пришло в голову еще и обезглавить поруганное тело. Наверное, лиловому, этому безумцу, ведь черепа, как оказалось, лежали рядком на каменной скамье. В глазницах горели свечи. Скелеты – артисты на сцене помешательства монстра, и черепа их – зрители собственной смерти. Страшно. Холод пробежал по спине, доказав, что тело еще не рассталось с духом. Рехи поежился, неуверенно и печально продолжая:

– Мирра, а ты ведь никого не обвинила после такой ужасной гибели. Что же твой любимый? Не дал тебе покоя после смерти? Тварь он, Мирра, не стоил тебя. Закопать бы его под обелиском давным-давно. Так нет же, нарек себя богом. Такие вообще любят себя нарекать правителями мира. Прости меня, Мирра, я не лучше. Но вы же слышали меня! Я пытался спасти вас, – Рехи покачал головой и вздохнул: – Пытался… да не спас…

Безголовый скелет в изорванном белом одеянии вышел вперед, воздевая ладони к небу, точно умоляя избавить от вечных страданий. Рехи протянул руку, дотрагиваясь до костяных пальцев, по щеке его скатилась слеза. Он прошептал:

– Мы похожи с тобой сейчас.

На мгновение скелет оделся плотью, вернулась голова, усыпанная завитками нежных кудрей, мелькнуло исполненное горем лицо убиенной принцессы. Она кивнула и отошла, уводя за собой в неизвестность всю процессию скелетов – отца, друзей, подданных. Их окутывало мягкое сияние белых линий, в них они растворялись легким туманом. Рехи узрел сонм теней, невольно освобожденных им из заточения Цитадели. Стоило моргнуть – все растворилось. Остался онемевший черный сад с застывшим гербарием и взбухшими венами черных лиан.

– Вот и все. Я отпустил их, – выдохнул Рехи. Где-то в отдалении тяжелый камень покатился с обрыва, уносясь в пропасть. Так же слетело бремя нового бездействия. Слишком много снов видел Рехи об этих страдальцах, чтобы равнодушно оставить их для изощренной забавы монстра.

– Пойдем дальше, – уговаривал себя Рехи, ощущая с каждым шагом все большую тяжесть в отекших ногах, на которых лопались корки язв. Тело просило повернуть, забыть все и сбежать, вернуться в деревню к друзьям. Но в памяти застряло острой колючкой лицо Лойэ в последнюю их встречу. Она бы не простила новой трусости. Но она верила в него. И этой жестокой верой он еще держался, она же берегла от нападений черных линий. Возможно, иногда в жестокости таится истинная любовь.

– Что ты делаешь! Этот кокон убьет тебя! – восклицал за спиной Сумеречный Эльф, когда Рехи поднимался по разбитым ступеням прямо к главным воротам. Они зияли черной пастью, петли болтались выбитыми клыками.

– А я не вижу черных линий. Я сейчас вообще никаких линий не вижу, – ответил Рехи, переступая порог.

«Иногда, чтобы выполнить свой долг, достаточно просто идти. Через пропасти и огонь, но идти», – думал он, не замечая никакого кокона. Будто и не существовало его, будто навели морок лживые бессмертные. Или просто выброшенность за пределы скорби лишала ясного зрения, но открывало иное – вещее зрение пронзенного сердца. А для него нет преград. Боль все итожила, всех объединяла. И позволяла идти дальше.

Рехи вошел прямо под своды и насторожился: внутри кто-то шевелился. Так он заметил скрюченное существо, хватавшееся за разбитую скамью. Создание, все покрытое струпьями и волдырями, выло и стонало. Рехи стоял поодаль и отстраненно наблюдал. Не поднималась рука хладнокровно добить столь ничтожное мучающееся существо, отдаленно напоминающее человека, а больше всего – комок грязных тряпок. Рехи ощутил непривычную жалость.

– Я доберусь до Тринадцатого проклятого. И убью его, – доносилось шипение сквозь горькие стенания. – Все из-за него. Наверняка все из-за него! Из-за него нарушился баланс. Нас должно было быть двенадцать! – стенало существо, то резко вскидываясь, то сжимаясь. – Мы бы не сошли с ума, мы бы все это прекратили, настал бы утраченный рай. Во всех мирах. Ведь этого ты хотел, Деметрий? Ведь этого мы все хотели.

Рехи стоял поодаль и смотрел на корчи, замечая в них сходство с танцем скелетов. Все здесь было картиной безумия единственного могущественного существа.

«Ящер, ящер-то – тоже твое безумие? Тоже твой план? Твоя месть?» – хотел спросить Рехи, но вопрос застревал во рту вязкой горечью. Желание докопаться до первопричины исчезло. То ли месть, то ли испытание бессмертных – никакой разницы. Натт оставался мертвым. А Рехи дошел до конечной точки своего пути. Вновь ничего не изменилось. Он просто увидел воочию падшего лже-бога их мира и ничего не почувствовал – ни трепета, ни гнева. Лишь жалость при взгляде на изможденное бессилие. Да еще вспомнились посылаемые им стихи, наверное, в минуты просветления.

– Рехи… Ты разрушил черный кокон, – пораженно сказал Сумеречный, неловко возникая за спиной. Он с опаской заглядывал в главный зал Разрушенной Цитадели, где летали обломки мебели, драгоценности, кости и прочий хлам.

– Я ничего не делал, – пожал плечами Рехи. Его обуревала сонливость, тягучая, безнадежная. Вот он вошел, преодолел ловушку и не умер, не растворился во имя высшей цели, как твердили все два года пути призрачные спутники.

– Возможно, кокон был иллюзией. А мы просто боялись, – донесся удивленный голос Митрия. Вместе с его приближением зашелестели крылья, новые, почти чистые. Поверил ли он в чудеса проклятого мира? Поверил ли в глупого пустынного эльфа, когда тот не содрогнулся перед атакой черных линий? Возможно. Рехи даже обрадовался, что хоть кто-то обрел надежду – недостижимое для него чувство.

– Кто здесь? – встрепенулся Двенадцатый, выглядывая из-под рваного капюшона.

– Так ты и есть тот самый Темный Властелин? – немного помедлив, спросил Рехи.

– Как-как? Как ты меня называешь? Ты… Новый Страж Мира!

Двенадцатый кинулся к Рехи, его крючковатые пальцы жадно вцепились в плечи. Падший Страж Вселенной выглядел стариком, наказанным долгой жизнью, как старый адмирал или Вкитор.

– Забери мою силу! Стань таким же, как я! – взмолился он, заглядывая в глаза.

– На что мне она? – фыркнул Рехи, вспоминая виденное во сне. Там он носился песчинкой, созерцая, как гибнут материки. И какой прок это такой силы?

– Убей Тринадцатого проклятого, Сумеречного Эльфа! – шепотом заговорщика предложил Двенадцатый, не замечая, что его злейший враг стоит чуть поодаль. Бесцветные глаза в красных прожилках беспрестанно дрожали, то ли видя сквозь стены и предметы, то ли не видя ничего.

– Э-э-эльфа… – протянул Рехи, поморщившись. – Я и сам эльф. Нет, ты такой же старый дурак, как и остальные. Мне твоя сила не нужна, ты от нее совсем одурел.

Рехи отцепил от себя крючковатые пальцы повисшего на нем Двенадцатого. Существо отпрыгнуло на четвереньках в дальний угол и вновь свернулось возле обломков скамьи грудой тряпок. Рехи отошел и без страха повернулся спиной. Если и таилось что-то ужасающее в этих стенах, то оно иссякло. Лишь краем сознания ощущался тлетворный привкус черных линий, их давящие голоса. Они пронизали все вокруг, из них состоял весь их мир.

«Ящеры треногие! Как же просто! Как просто! Поэтому я и вошел! Потому что я часть своего мира. А эти два напыщенных типа – нет», – понял Рехи, но облегчения это не принесло. Ничего не изменилось, затянувшаяся пауза отзывалась голодом. И что самое ужасное – никто не собирался возвращать Натта.

– Ты сделал верный выбор, Рехи, – похвалил Митрий, кладя руку на плечо. Крылья его одобрительно засветились, но Рехи дернулся и порывисто освободился.

– Ну, так кто ты такой на самом деле? Может, уже расскажешь, Митрий?.. – спросил он.

– Я рассказывал тебе на протяжении всего странствия, но ты не слушал. Создатель, если можно так выразиться, «тринадцати проклятых», неудавшихся Стражей Вселенной.

– Что такое Вселенная, в конце концов? Только и слышу: «Вселенная», «Вселенная», – выдохнул медленно Рехи. Отчего-то он до последнего надеялся, что Митрий воскресит Натта в награду за доступ к Разрушенной Цитадели. Кокон черных линий размотался, когда все они разом атаковали пришельца в саду. Какую цену теперь требовал Митрий? Рехи просил повторить историю, страшась, что упустил нечто важное.

– Долго рассказывать. Но ваш мир был ее частью. Предполагалось, что Стражи защитят все миры. Сначала прибыло двенадцать достойных. Потом присоединился тринадцатый. Такой же своевольный мальчишка, как и ты. Сумеречный Эльф, – спокойно говорил Митрий. – Они приняли великие знания, великую силу, чтобы ограждать всех разумных существ от зла еще до его зарождения в душах. Для этого я создавал Стражей Вселенной. Но мы забыли, что нельзя отнимать свободу воли у людей. Из-за этого сила обернулась проклятьем для будущих стражей, выжгла их разум непосильными знаниями, иссушила души невозможностью вмешиваться.

– А зачем вмешиваться-то? Если есть сила… можно больше охотиться, больше есть! Быть сильнее других! – выкрикнул Рехи и уточнил, что на самом деле имел в виду: – И защищать свою семью лучше других… Да что теперь сила.

Он сел на уцелевшую скамью, крепко сжав кулаки. Никакого великого сражения не получилось, потому что великое Зло не нападало. Вокруг только скрипела тишина. Митрий еще раз поведал, кто он и что случилось с миром Бенаам. А потом, так уж получилось, и с родным безымянным миром. Все по цепочке и по кругу: одна фатальная ошибка цепляла другую. Катастрофа Бенаама повторилась в мире Двенадцатого. Ни о каких чудесных воскрешениях в истории речи не шло. Значит, Рехи просто убедил себя, ошибся, ожегся о красивую сказку, которой легко заморочить простака из стана кочевников.

– Ты отказался от силы, – донесся голос Двенадцатого, который заинтересованно повернул косматую голову, сдвигая на затылок длинный капюшон.

– Да ты не силу предлагал, а какой-то бесполезный хлам. Говорит: «Давай я передам тебе знания обо всех живущих». И что мне от них? Знаниями не наешься, – нарочито весело обращался к Митрию и Сумеречному Рехи, но голос надломился: – Знаниями… не вернешь тех, кто погиб. Что все-таки не так со Стражами? Почему мы все такие, проклятые и исковерканные? Сидим тут все вчетвером теперь.

– Представь, если бы была такая сила, что ты мог бы достать сколько угодно пищи, но на тебя наложили строгий запрет, заставили испытывать мучения. Ты оставался бы голодным, имея возможность наесться досыта, – протянул с обычной манерой всезнайки Митрий.

– Я бы сошел с ума! – прорычал Рехи, сдерживаясь, чтобы снова не вмазать по самодовольному лицу создателя всего этого хаоса, который не чувствовал в полной мере своей вины. А может, все искажали скорбь пополам с невероятным разочарованием. Так ли выполняется великий долг? В разрушенном зале, пропахшем падалью? Долг перед Лойэ выполнить не удалось. Рехи смотрел на свои руки – вроде бы такие сильные, но такие бесполезные. Он вспомнил, что Сумеречный тоже временами рассматривал свои ладони.

– Вот и они сошли. Только мерили все не чувством голода, а возможностью помогать людям, ограждать их от совершения зла, – ответил Митрий. – Проклятьем стал великий духовный голод, невозможность никому помочь. Полагаю, ты опять запутался.

– Да нет, продолжай, – нахмурился Рехи, он все понимал, слишком хорошо понимал. – Мне интересно, почему наш мир стал таким. Хотя я все видел в снах, но то была лишь часть рассказа о вашей далекой огромной «Вселенной».

– Все тринадцать сошли с ума. Лишь Сумеречный Эльф по сей день пытается сохранить остатки былого здравомыслия. А Двенадцатый прибыл в ваш мир. Народная память исказила историю его несчастливой жизни.

– Исказили! Унизили! Меня! Да я… – прохрипело жалкое существо, заламывая руки.

Сумеречный Эльф подошел к нему, с участием говоря:

– Успокойся, не плачь, ты же воин.

Двенадцатый, судорожно перебирая ногами, отполз в дальний угол. Глаза его округлились, в мутной пленке панически дрожали расширенные зрачки.

– Не тронь меня! Не тронь, Разрушитель Вселенной! Не тронь… – завыл он, потом перевел дух и сказал: – Я для них теперь Темный Властелин! Я был достойнейшим из достойных, светлейшим из светлых.

– Тебя сгубила гордыня. Великая сила всегда отыщет внутреннюю тьму, закрадется в нее, как вода в ложбину, и начнет постепенно гнить, как в болоте, – заключил Сумеречный Эльф.

– Ну, так что этот старый дурак сделал с нашим миром? Я видел войну с лиловым жрецом. Но где ты раньше-то сидел? – спросил Рехи.

– Я правил! Я был вашим королем, две тысячи лет наблюдал за вами! В мою честь строили храмы, пели гимны, – с ностальгической грустью воодушевленно начал Двенадцатый. – Я примирял враждующих и наставлял Стражей Мира. Разрушитель Мира… начал сеять рознь. Те войны, которые описал старый адмирал, разгорались из-за Разрушителя. Люди сами не понимали, почему хотят уничтожить друг друга.

– Люди всегда придумают причину, – сказал Сумеречный Эльф. – С тобой или без тебя.

– Двенадцатый, пора бы заканчивать все это, – напомнил Митрий, видимо, улавливая шевеление черных линий. Они набирались сил для новой атаки. Рехи понял, что у них не так много времени на разговоры. Возможно, падший Страж намеренно забалтывал противников, чтобы навечно запечатать врагов в недрах черного кокона и там сожрать, как паук. Рехи поднялся и схватился за меч, готовый в любой момент кинуться прочь.

– Пора… Пора, пока не вырвался… он! – подтверждал догадки обезумевший Двенадцатый.

– Разрушитель! Покажись! – решительно приказал Рехи. Он устал ждать. Двенадцатый запрокинул голову и болезненно застонал. Он разорвал верх рубища, обнажил дряблую кожу, обтянувшую ребра живого скелета.

– Что это там? – вздрогнул Рехи.

– Ох… – стонал Двенадцатый, хватаясь за горло и сердце. Тело его сотрясала дрожь, как в лихорадке. Вскоре на груди у него начали бугриться невнятные контуры, напоминавшие новые волдыри, только подкожные. Рехи отпрянул, давясь омерзением, но продолжал смотреть. Они все застыли в тягостном ожидании.

– Так вот, как был «побежден» падший Страж, – скрипнул зубами Митрий.

– Химера, как я и думал, – протянул Сумеречный.

Контуры волдыря увеличивались, превращаясь в кожистый барельеф, на котором четко прорисовывались отдельные элементы. Из груди Двенадцатого вылезала отвратительная морда чудовища со жвалами, но вскоре очертания разгладились до смутно узнаваемого образа юноши. На выступившем лице распахнулись наполненные ужасом глаза.

– К нам явился новый Страж? Разоблачитель! Что теперь? – прошипел знакомый лиловый жрец, еще более неприятный, чем в снах. Рехи пристально глядел на него. Во что он превратился после падения? Паразит, который лишился тела, но все еще управлял черными линиями и триста лет сводил с ума своего носителя. Вот уж по чьему лицу сразу захотелось ударить, лучше мечом, а не кулаком.

– Да ничего. Будем дальше кидаться друг в друга линиями? – спросил с издевкой Рехи. Он догадывался, что именно лиловый жрец наслал бешенство на серого ящера.

– Двое против троих – нечестно, – гаденько пропел падший Страж.

– Разрушитель, пора все закончить, – твердо сказал Рехи. – Ты ведь тоже смертельно устал от такого существования. Ну вот, смотри на меня, ты все у меня отнял, все уничтожил. Что теперь? Я должен уподобиться тебе? Не хочу… Создать бы хоть что-то, а не разрушить.

Лицо лилового жреца вздрогнуло, глаза округлились:

– Мирра… Все из-за нее.

– Мы все здесь кого-то потеряли.

– Я тоже, – сказал Двенадцатый, возвращаясь из транса. – Две с половиной тысячи лет назад я был просто крестьянином, пока не услышал зов. В тот год всю деревню выкосил мор. Я пошел, оставив плуг… сам не ведая куда. Звали семарглы, и я откликнулся.

– Кто же знал, к чему это приведет, – посетовал Митрий.

– Я устал, – одним голосом отозвались Двенадцатый и его паразит.

Митрий выпрямился и сосредоточился, придавая себе царственный вид. Рехи тихонько скривился, он-то помнил «служителя добра» средь мертвых деревьев в саже и копоти. Он видел столько сгоревших жизней, что не верил в возрождение.

– Ты знаешь, в чем твой грех? – провозгласил Митрий.

– Лжеучительство, – послушно отозвался Двенадцатый. Он ждал этого часа, избавления от пытки, что длилась три сотни лет.

– А твой? – обратился к падшему Стражу Митрий, но паразит не подчинялся, отчаянно восклицая:

– Любовь. Судите за нее! Всех за нее судят. Но вины на мне нет. И судить надо вас.

– И ведь он прав. Мы шли совершить суд над теми, кто имел право судить нас, – заметил Сумеречный Эльф, стоя в стороне и таращась на разбитую каменную лепнину.

– Мы шли, чтобы спасти этот мир. Остановить полное его разложение, – осадил Митрий.

– Но признай… это мы его разрушили, – отворачиваясь к распахнутым дверям, опроверг Сумеречный. Он печально глядел на заросший колючками сад, на огненные горы и черное небо.

– Признаю. Проект Стражей Мира также провалился.

– Эй, я так не договаривался! Я не ошибка и не «проваленный проект», – возмутился Рехи.

– Избавься от своей тьмы! – уговаривал Митрий паразита.

– Это не тьма! Это великая скорбь! – скрипуче выдохнул Двенадцатый, пока паразит напряженно сопел, не желая сознаваться. – Ты говорил, что крылья семаргла, вестника надежды, чернеют, когда он впадает в отчаяние. Да… И я, вестник равновесия, впал в отчаяние, когда люди начали Великую Войну. Они так страдали! Они так мучились! Мой родной мир мучился. Когда мне запретили вмешиваться, я сказал себе: «Ладно, но хотя бы один мир я спасу, стану его хранителем». Я согласился на малую цену! Я наблюдал за ними! Но сила запрещала мне остановить истребление… Ох! Они так страдали! – Двенадцатый захлебывался словами. – Они так мучились, уничтожая друг друга, теряя цель завоеваний. Их отравила ненависть! Тогда я разрушил мир, противостоя Разрушителю. Ведь если страдания мира настолько невыносимы, что нет никакой надежды на исцеление, разрушить мир – это великое сострадание. Взорвать его, рассеять по ветру… Я остановил войну! Да, я остановил!

– Ты так ничего и не понял. Разрушить мир – это не способ борьбы со злом, – сокрушенно отозвался Митрий.

– Нет-нет! Я обрушил гнев на всех!

– Но ты не различал праведных и грешных.

– Разве не так было? Разве не случалось такое же в других мирах, где это называлось карой высших сил? Я лишь повторял! Я повторял! – умолял понять Двенадцатый, но ни в ком не находил сочувствия.

Рехи просто ждал, когда закончатся мучения этого истерзанного существа. И его собственные. Все еще ворочалась лживая надежда, которая хуже отчаяния. Еще вызывали тревогу оживившие черные линии, на которые взирал безумными глазами лиловый жрец. Он видел их, улавливал шевеление, придумывая новый вероломный план. Отсутствие тела не мешало вершить зло.

Рехи разозлился и по-простому ткнул паразита в глаз. Лиловый предатель огласил зал истошным визгом, наполовину прячась внутрь.

– Но те миры никогда не разрушались до основания, – продолжал разговор Митрий, будто не слышал пронзительного крика.

– Нет… нет-нет, наверное, в тех мирах не было столько боли. Я не выдержал! – задыхался Двенадцатый. – Я взял великую силу, чтобы избавлять всех от страданий. Но потом… Оказалось, что род людской только на них и построен! Я не выдержал! Я покарал грешных и избавил от страданий праведных! Ведь смерть – это величайшее избавление! А я принял муку жизни! Я заперся в Цитадели навечно, сдерживая Разрушителя, пока последние живые существа не уйдут отдыхать от жизни.

– Э, не… Я так не согласен! На что мне сдался такой отдых! – осклабился Рехи, про себя добавляя: «Там еще остались Лойэ и Ларт с Санарой. Им тоже не понравится такая милость высшей силы».

– Ты вновь попытался отнять свободу выбора! Не для того тебе давалась сила. Посмотри, посмотри на Рехи! Он родился в разрушенном тобой мире. Он живой, все еще живой. Ты не верил в людей, поэтому не научил их состраданию друг к другу. Не объяснил своему последнему жрецу.

– Может быть… Может быть, я понял это через три сотни лет. Митрий! Я устал! Избавь меня от этой ноши! Я согласен понести кару за тьму и всю причиненную боль! Я согласен! – возопил Двенадцатый.

– Ты знаешь свой главный грех? – наседал на него Митрий, как на допросе.

– Знаю.

– Назови его еще раз.

– Лжеучительство. Да! Я лживый бог! Я стал их богом не по праву, но они поверили в меня искренне.

– И смотри, к чему это привело! Ты хотел управлять ими как неразумной материей. Но это недопустимо.

– Да, я управлял. Митрий… Митрий, я так устал! Пожалуйста, сделай что-нибудь! Вокруг сплошные черные нити! Они все тянутся ко мне, они тянутся от меня. Мы друг друга отравляем! – кричал Двенадцатый и бился в агонии. Он упал навзничь, загребая руками и ногами. Из груди его вновь вылез паразит, но уже в образе чудовища.

– Так перестань прятаться! Получи свое избавление. Ты знаешь, что нет другого пути! – все повышал и повышал голос Митрий. Их поединок разума завершался. Рехи не понимал таких тонкостей, но черные линии он теперь тоже видел повсюду. Они заперли вход в Цитадель плотной завесой, лишая возможности выбраться. Оставалось одно – победить.

– Мне так страшно, учитель. Так страшно!.. Но я слишком устал. Да, ты прав. Ты прав. Мы все – ошибки! О, Вечный Творец, зачем мы только доверились однажды семарглам…

Рехи задумался: если Двенадцатый вовсе не божество, а обращается к кому-то над ним, значит, этот кто-то существовал за пределами их мира. Кто-то настоящий. И, возможно, Он имел право творить настоящие чудеса.

– У меня остался последний вопрос, брат мой, – задумчиво подошел Сумеречный, казалось, не замечая нависшей над ними опасности.

– Я тебе не брат, Тринадцатый! Никогда им не был! – прорычал Двенадцатый.

– Да… Именно об этом вопрос: почему в своем культе ты назначил меня на роль мирового эсхатологического зла?

– Ты – предвестник конца света, – вновь с великим ужасом прошептал Двенадцатый.

– Разрушитель этого мира засел в тебе паразитом, – напомнил Рехи.

– Ты – Разрушитель Вселенной.

– Откуда тебе знать? Или так нравится плеваться ядом? – напряженно замер Сумеречный.

– Ядом… Если бы, о если бы! Мне было видение… Такое отчетливое, что я содрогнулся: красное небо, выжженная пустыня погибшего мира, черная воронка, засасывающая планеты. Ни света, ни звезд – пустота. И ты! Ты в центре хаоса, его предводитель, на гигантском троне из миллионов костей и черепов. И колесницу с твоим троном тянули самые мерзкие твари, запряженные в цепи, как рабы, и распевающие тебе темные гимны: «Царь чудовищ, вечный царь!» Ты и есть эсхатологическое зло. Ты! Ты разрушишь Вселенную! Вестник Апокалипсиса – царь чудовищ.

Сумеречный содрогнулся и отшатнулся от Двенадцатого, закрывая лицо ладонями.

– И здесь такое же видение… Уже в третьем мире самое страшное его создание узрело меня как Разрушителя Вселенной, – как будто самому себе проговорил он. – Возможно, это мне место в коконе черных линий.

– Хватит. Видение – не реальность, – торопливо оборвал Митрий. – У всех остается свобода выбора. Даже у таких, как вы. И у тебя.

– Да… да… и у меня… у меня… Я! Двенадцатый Проклятый! Готов принять избавление.

– А ты, падший Страж Мира? Ты готов?

– Да! – наконец выкрикнул лиловый жрец, вновь возвращаясь к своему человеческому облику.

– Признай свой грех!

– Гордыня! Не любовь… Я не любил по-настоящему, только хотел возвыситься, произвести впечатление и стать королем. Мирра! Прости!

Воздух закружился воронкой, полетели обломки скамей, драгоценности и клочки гобеленов. Стены дрожали и рассыпались, свод снесло ураганной волной. Рехи кинулся на пол, закрывая голову руками. На расстоянии вытянутой руки от него в плиты пола впился кусок кровли, сверху чуть не пришибло тяжелой балкой. К счастью, вовремя подоспел Сумеречный Эльф.

Они с Митрием стояли и молча наблюдали за исчезновением Великого Зла безымянного мира. Великого ли? Или просто несчастного?

Рехи тоже поднялся и встал рядом с бессмертными. Тело Двенадцатого вздрагивало в ожидании конца. Из воздуха соткалось огромное копье и пронзило падшего Стража Вселенной и падшего Стража Мира.

– Спасибо… Дальше мука или отдых – не мне решать. Наконец-то решать не мне… Как… легко… – медленно проговорил Двенадцатый и рассыпался облаком пыли вместе с полупрозрачным копьем. В тот же миг ветер стих, с грохотом посыпались витавшие вокруг Цитадели обломки. Завершилось. Закончилась эра, минула эпоха черных линий.

– Вот и все. Они оба признали свой главный грех. Только так можно было победить их. А мы и не догадывались, – выдохнул успокоено Митрий.

– Когда додумался? – усмехнулся Сумеречный.

– Когда нас снова чуть не задушили черные линии.

«Иногда важно просто поговорить, а не рушить сразу мир. Просто поговорить и понять друг друга. Только кто так умеет?» – думал Рехи, все еще глядя на то место, где истлел ужас их мира:

– Что это было? То самое верное средство?

– Да. Меч, Разящий Неправого. Он самый. Единственное оружие, способное убить Стражей Вселенной. Иногда вовсе не меч, но мы это так назвали. Когда-нибудь такой меч доберется и до Сумеречного Эльфа. Когда его поглотит тьма. А дальше – неведомо даже мне, – негромко объяснил Митрий. – Мечи выковывали однажды те, кто любил двенадцать избранных. Друзья и близкие. Они сознательно отдали свои жизни, вплели их в великую силу оружия, узнав о проклятьях. Родные, любимые отдали свою жизненную силу кузнецам, чтобы этот меч нашел неудавшегося Стража в любом уголке Вселенной, если тот окончательно сойдет с ума. Одиннадцать пронзили сердца несчастных намного раньше, а Двенадцатый прятался в вашем мире.

Рехи прошелся по залу, перелезая через обломки, точно искал еще кого-то или что-то, какой-нибудь хитрый артефакт, потайной люк, древнее сокровище – хоть что-то, способное обратить время вспять и все исправить, как он обещал Лойэ, – но натыкался лишь на обломки и мусор. Он перебирал груды золотых монет, но не понимал их ценности. Золотом не вернуть тех, кто дорог.

– И что? Все? Я столько шел, чтобы этот идиот вот так окочурился? – возмутился Рехи, раздраженно кидая в стену серебряный кувшин.

– Он преодолел свой страх, осознал свое безумие и ушел. Теперь не нам его судить, – со смиренной радостью произнес Митрий.

Рехи набрал в грудь побольше воздуха, чтобы громко закричать, выругаться, обрушиться на Митрия с обвинениями. Но внезапно его скрутила такая бесприютная душевная пустота, что он только горько выдохнул и почти упал на ближайшую скамью, зарываясь лицом в сложенные руки. По телу пробегали волны дрожи. Отрешенность спадала, стальная непоколебимая скорбь превращалась в бесконечное горе. Ничего не завершилось, проклятье эльфов не было снято. По-прежнему хотелось напиться крови. Рехи чувствовал себя обманутым и уничтоженным.

– Ну… я тогда это… пойду. А то есть хочется. Буду дальше… скитаться по пустыне, – пробормотал он. – Что мне еще делать? Я не могу вернуться. Я столько шел сюда, чтобы ничего не получить!

– Ты слышал законы мироздания. Нельзя возвращать время и воскрешать мертвых, – непоколебимо стоял на своем Митрий.

– А как же Натт?!

– Рехи, не занимай место уничтоженного Разрушителя в этой Цитадели.

– Разрушителя! А что! Хорошая идея! Сумеречный будет новым падшим Стражем Вселенной, а я новым падшим Стражем Мира! – навзрыд рассмеялся Рехи. – Ну, Сумеречный, а ты что думаешь?

Сумеречный сидел на камне и тихонько напевал, поигрывая мечом с инкрустированной рукояткой:

– Двенадцать мечей нашли свою цель… Тринадцатый бродит – живая мишень. Весело тебе, Митрий, смотреть, как нас убивают любимые и родные? Как пронзает нас их смерть? Знаю, не очень весело! Знаю, откуда эти черные пятна на золотых крыльях. Но что же, что же, учитель, ты натворил!

– Сумеречный… Тринадцатый Проклятый. Ты еще жив. И ты не Разрушитель Вселенной, – смутился Митрий.

– Ложная надежда – хуже отчаяния. Выбор, говоришь… Выбор… Но ты не слышишь скрежетание когтей тьмы за моей спиной. Я такой же обреченный… Значит, вот где прятался Двенадцатый, скрывал свою силу столько лет.

– Ты бы попытался убить его раньше, если бы знал?

– Нет. Я бы услышал, что этот мир страдает. Я бы помог ему! Но не в разрушении.

– Я всегда знал: ты еще сдерживаешь тьму, потому что сохранил веру в людей.

– Как ты когда-то поверил в меня, так я поверил в них.

Сумеречный Эльф кивнул и поднялся со своего места, Рехи неотрывно следил за ним. В душу вновь вонзился кинжал надежды, вновь сердце закровоточило не ядом, а ожиданием.

– А ты, Митрий, для чего довел мальчишку до Цитадели? – пытливо спросил Сумеречный.

– Цель – встреча с Двенадцатым. Так завершился круг. Без Рехи кокон черных линий не поддался бы, ты сам видел. Ведь в Рехи воплотилась сила хранителя этого мира.

– Я устал это слушать! Да ну вас к ящерам! Пошел я от вас! – прошипел Рехи, направляясь к выходу. – Вы такие же, как Саат. То поете гимны, то отдаете на съедение. Не меня, так тех, кто мне дорог.

Сад встретил его мертвыми колючками, которые гнили и распадались, превращаясь в прах под ногами. От поднимавшейся пыли щекотало в носу, как и от сдерживаемых гневных слез. Рехи больше не знал, у кого просить милости, с кем заключать сделки, в кого верить. Чуда не произошло. Возможно, чудес вообще не бывает.

– Постой, постой, мы не такие сектанты, как в Бастионе, – окликнул Митрий.

– Не нужна мне ваша сила! И нет ее во мне! Я хочу есть, я прошел этот путь… и что? И что? Я лишился всего! Меня все так же преследует голод! Голод пустоты!

– Чего же ты ждал? – спросил Митрий.

Рехи укорял себя за вечную доверчивость. Всегда же говорил себе: нельзя заводить друзей. Пусть с Лартом и получилось, но с бессмертными ничего не работало. Их опасная дружба выжгла до самого дна. Впрочем, Митрий изначально ничего не обещал.

– Я… Я… Сначала я просто хотел убить Двенадцатого Проклятого, – признал Рехи, останавливаясь на пороге.

– Теперь он мертв, – кивнул Митрий.

– Да. Но это было в прошлом. Сейчас я хотел воскресить Натта. Думал, вы поможете, если я выполню долг!

– Но нельзя.

– Невозможно или нельзя?

– Невозможно.

Рехи и верил, и не верил. Он стоял на пороге нового мира, а вокруг колыхались черные линии. Небо чернело тяжелой твердью, на горизонте взбухали расцвеченные молниями облака извержений. Мир по-прежнему погибал.

– Тогда пойду… к ящерам все. К ящерам. Есть хочется. Пусто – вот тут, – Рехи приложил ладонь к груди. – Какой-то другой голод.

– Да, Рехи, так и должно быть, – вмешался Сумеречный Эльф. – Митрий, не мучай его. Это сила Хранителя Мира…

– Проект «Стражи Мира» провалился. Признаю, – сурово кивнул Митрий. – Провалились оба проекта: «Стражи Вселенной» – катастрофа. «Стражи миров» не дали никакого результата, только множество несчастных людей, на которых выпал жребий.

– Вот и хорошо. Рехи – это просто Рехи. Он дошел до Цитадели, сам, – мягко подтвердил Сумеречный Эльф.

«Не боги, о люди, нас в пропасть несут, – вспомнились слова Двенадцатого. – А если не боги, а если мы сами себя убиваем, значит, и вернуть к жизни в свой мир тоже можем сами».

– Значит, я просто ошибка? Просто на меня выпал жребий? Да пошли к ящерам треногим все ваши проекты! У меня есть сила, я вижу линии! И я чувствую голод – вот тут, вот прямо здесь, где бьется сердце. Я не уйду отсюда без ответа, – упрямо остановился Рехи.

– Ты изменился. Сильно изменился. Но ты же видел, какие здесь линии мира. А мы не имеем права вмешиваться, – встревожился Митрий, приближаясь и рассматривая со всех сторон. Рехи попятился, опасаясь, что Митрий неведомыми штучками семарглов лишит силы Стража Мира, выкачает, как недопитый бурдюк с кровью.

– Не имеем ли? – воодушевился Сумеречный Эльф.

– Рехи, ты понимаешь, что это опасно?

– Понимаю. Я могу исцелять, я видел. Так вот. Могу ли я воскресить человека? Одного! Маленького человека!

– Никто не знает. Это знание недоступно даже мне, – с напряженно застывшим лицом уклончиво отвечал Митрий. – В любом случае – цена будет крайне высока. Ты уже никогда не останешься прежним.

– Пусть так. Но, возможно, я смогу вернуться. А сейчас… сейчас я бесполезная душонка. Ничего не сделал доброго. Если есть в этом мире справедливость, я смогу. Ну, так какая цена? – оскалившись, спрашивал Рехи, безнадежно кидаясь то к Митрию, то к Сумеречному. Для него не существовало высокой цены, когда речь шла о бесценном.

– Цена за воскрешение твоего сына – уничтожение гигантских вулканов и закрытие Великого Разлома, который грозит погубить ваш материк. Закрой его – и восстановится баланс, – мрачно провозгласил Митрий, пряча руки в складках одеянья.

– Давно пора, да, давно пора захлопнуть проклятую пасть земли, – воодушевленно закивал Рехи. – Тогда я тем более пойду!

Вновь камень упал с души: ответ все-таки существовал. Страшный и невыполнимый, но ответ. С тайной радостью ветер подхватывал звук неверных шагов согласного на муку.

Отмеренным временем падали минуты. Много песка да мало часов. Застыли виденья из снов, оставалась нагая реальность, ясная и бесприютная. Рехи знал, что с ней делать, он видел насквозь роковое течение событий, а в них – сплетения линий, как слов. Речь застыла улыбкой, исказившей сухие губы. Он стоял у края бездны, глядя вверх, а не вниз. Он стал мостом между прошлым и будущим, мостом без второй стороны, устремленным к горизонту грядущего.

– Мы поможем тебе, клянусь, – дал слово Сумеречный Эльф. – Просто эти линии…

– Я все понимаю! – торопливо отозвался Рехи, направляясь к краю скалы. Оттуда открывался вид на всю пустошь. Высоко же они забрались. Выше всего мира. Он видел даже то, что осталось за другими горами «чаши», – свою родную пустыню, где ныне плескалось море, не огонь. Если лава не поглотила весь их мир, то оставался шанс все исправить. Вода не огонь: в ней таится жизнь. Двенадцатый обманывал, показывая, что море ушло навечно. Вот же оно, море – видно с высоты – плескалось у краев пустыни. Очистить бы его только, разбудить бы землю, усмирить извержения.

Рехи медленно притягивал к себе белые линии. Пальцы тут же налились жаром. Не больно! Почти не больно! Даже если лицо кривилось, даже если из горла рвался крик. Тетива отпускала стрелу. Не так уж страшно умирать, когда есть цель – жизнь без горечи.

«Натт, жаль, что мы так и не узнаем друг друга», – вздохнул Рехи и схватился плотнее за белые линии, призывая их забрать его оболочку, напитаться силой, сотворить из него и ради него.

«Всего лишь одно чудо! Цена которого смерть», – со светлой радостью подумал Рехи, продвигаясь сквозь лес линий. Он уже видел во сне эти места, он уже помнил путь к поляне. Тогда он тоже чуть не умер после исцеления Ларта. Значит, белые линии давали подсказки, значит, они вели его изначально к этому дню. Страшно… Неумолимо тягостно прощаться с собой и миром, но Рехи представлял Лойэ с Наттом на руках и улыбался сквозь боль. Белые линии жгли его, кожа набухала волдырями и слезала целыми пластами. Плавилась кольчуга, капали железными слезами ее кольца, падало оружие – не с кем больше сражаться.

– Рехи! Ты сгоришь! Линии сожгут твое тело! – кричал где-то в отдалении Сумеречный Эльф.

– Знаю. Значит, сгорю, – угрюмо и отрывисто ответил Рехи, оборачиваясь и вновь забывая обо всем, кроме мира линий. Никакие слова или действия уже не изменили бы его решения.

Сначала он вновь блуждал по лесу белых линий, а вокруг плескалась темнота. Он странствовал среди забытых имен и вышел на поляну, но на этот раз в центре стоял не младенец, а застывший старый адмирал. Он держал Натта на руках, да так крепко, что Рехи испугался.

– Старик, отдай мне его, а?

– Не уберег ты его раньше. Убережешь ли потом? – сурово поинтересовался адмирал, плотнее прижимая праправнука к себе.

– Уберегу, старик! Уберегу! Я целый мир для него построю! Слово даю и тебе, и белым линиям!

Глубокие морщины на высоком лбу разгладились. Адмирал посмотрел на молчаливо застывшего Натта, ласково погладил его по голове и передал замершему Рехи.

– Хорошо. Значит, уговор, – пробормотал в усы старик. – Ты пойдешь с нами.

– А как же обещание построить мир?

– В этом и смысл, так и построишь, – сурово отозвался адмирал. – Ты должен остаться в мире линий.

– Хорошо. Я пойду. А он пусть идет к живым.

Рехи крепко прижал к себе сына. Обоих соткали из небытия белые линии, оба шли сквозь незримый мир. Натт прильнул к отцу, Рехи возвращался через сияющий лес, который все редел и расступался, пока не открыл вид на пустыню.

– Папа, останься! – тонко протянул Натт.

– Не могу, малыш. Не могу, потому что не уберег тебя, – ответил Рехи, целуя сына. – Но я вернусь. Обязательно вернусь!

Он шел по улицам Надежды, деревня едва просыпалась, в загонах ревели ящеры, жители выходили по делам. Никто не замечал двух странников белых линий, никто не видел, как летят сквозь звездный свет незримые отблески первых солнечных лучей…

Вскоре они добрались до башни без колокола, где на втором ярусе сидела она – скорбящая мать, возлюбленная Лойэ. Рехи поднялся без усилия, без прыжка – воспарил.

– Вот и все, малыш, пришла пора прощаться, – тихо сказал Рехи, но собственный мирный голос пронзил больнее каленого меча. Он положил Натта на шкуру рядом с матерью и на прощание погладил по голове. В тот миг их миры разделились, белые линии приняли жертву.

– Папа, вернись! – заплакал Натт, и Лойэ пробудилась.

– Натт! – воскликнула она, распахнув глаза, и прижала к себе сына, покрывая его жаркими поцелуями. – Рехи? Рехи, ты здесь?

Она встрепенулась и выбежала на улицу, не отпуская Натта. Она простила! Она искала, но Рехи уже уносил ветер, обратно к Разрушенной Цитадели. Он дал клятву белым линиям и не желал, чтобы Натт вырос в гибнущем мире. Нельзя любить ближних без любви к миру, нельзя любить мир без любви к ближним. Безмерная радость смешивалась с грустью расставания.

Деревня растворялась в утреннем тумане, но неизменно отчетливыми оставались голоса и лица Лойэ и Натта. Они навечно поселились в сердце, даже если не осталось оболочки, этой скорлупы. Для неумирающей памяти нет преград и запретов.

«Как бы я хотел сейчас вернуться к вам!» – подумал Рехи, но вновь решительно схватился за линии, уничтожая остатки своего тела. Оно превратилось в полупрозрачный фантом, призрак пустоши.

Он – настоящая воля пустыни, ее хранитель и ее верный Страж. Пустыня тоже однажды может расцвести. Убрать бы то, что отравляло ее, превращая в обитель бесконечных мучений, вырезать и вылечить то, что натворили в своей долгой войне два обезумевших Стража. Их вело равнодушие, они мерили жизни миллионами и миллиардами. А Рехи видел каждого в отдельности: вот Лойэ с Наттом, вот Ларт и Санара, вот Инде. А вот двое детей, которые случайно встретились ему в день возвращения – человеческая девочка и эльфийский мальчик. Они, как оправдание их изъязвленного мира, весело играли вместе, и не существовало больше меж ними вражды.

«Эльфы оживут! Обязательно! Мы вернем все! Все линии станут белыми!» – обещал миру Рехи и вновь привлекал к себе сияющие хлысты, которые пронзали его и впивались в кожу. Кожу ли? Остался ли он еще? Стрела летела, лук растворился. Он устремлялся в сотни уголков мира.

– Вот и Великий Разлом, – провозгласил Сумеречный Эльф.

– Как ты и говорил, за Цитаделью, – кивнул Рехи. Под ними распростерлась пропасть. Такой огромной он еще не встречал, в ее недрах текла лава, потоки огня долетали до самой поверхности. Но Рехи больше не опасался, белые линии жгли куда сильнее, когда он стягивал края пропасти вместе с Сумеречным. А потом она покрылась песком, разгладилась исчезнувшим шрамом.

– Вот и все, – сосредоточенно кивнул Рехи.

– Остались вулканы.

– Хорошо! Мы все исправим! Все починим! Ради Натта, ради мира! – твердил упрямо Рехи.

Он полетел вместе с Сумеречным и Митрием по всему миру так же, как когда-то носились в поединке Двенадцатый и падший жрец. Но после них оставались лишь разрушения, а новые вестники умаляли боль земли, врачевали ее гниющие раны. Пустошь благодарила их, затихая и успокаиваясь. Все виделось как во сне, но ощущалось более чем реальным. Рехи терзался от боли, когда сгорало тело, но вскоре и мучения прекратились, больше белые линии не жгли пальцы, не выворачивали душу. Теперь он свободно договаривался с ними, не повелевал, но просил исправить, починить и вылечить.

– Где я? Почему я вижу только линии? Где весь мир? – спросил Рехи, зависнув в белом мареве, пронизанном сотнями тонких контуров. Радость в нем смешивалась с новым горем, хотелось оплакать себя, но и слез не осталось, как и самого тела. Не существовало больше пустынного эльфа.

– Теперь это твой мир, – провозгласил Митрий. – Это наш мир. Так мы все видим.

Рехи вспомнил Натта и Лойэ, их простую радость, неяркую земную жизнь. Ради такой он отказался бы от вечного сияния.

– Смогу ли я вернуться? – спросил он.

– Возможно, когда-нибудь. Ты теперь – Страж Мира. Наверное, первый, кто научился использовать свою силу по-настоящему, – торжественно кивнул Митрий. – А может быть, Хранитель Мира, сам нашедший в своем сердце великую силу, вне нашего эксперимента семарглов.

– Страж… Хранитель… Сила помогла – это главное, – согласился Рехи. – Звучит красиво, но я хочу вернуться.

– Путь еще не закончен.

Вновь они летели, сшивая разорванную ткань мироздания, находя те раны, которые оставил Двенадцатый. Рехи отчетливо помнил, откуда лился огонь, он указывал путь.

– Можно ли вернуть к жизни эльфов? – спрашивал он.

– Предлагаю вернуть природу эльфов и людей к исходной точке в начале Падения. Позволить эльфам насыщаться кровью ящеров, а людей отучить от человечины. Через три поколения можно обрушить истинный гнев на тех, кто отступает от правил, и сохранить тех, кто принял их. Только так этот мир вновь возродится, – решительно выступил Митрий, и Рехи едва не упал с высоты небосвода от такой наглости.

– Опять делить мир на избранных и проклятых? – рассмеялся Сумеречный Эльф. – Нет-нет, я не подчиняюсь таким правилам. Я хотел бы еще вспомнить о раскаявшихся и прощенных.

– Что же ты предлагаешь?

– После гибели Двенадцатого настала неопределенность в линиях, для этого мира они вновь подвижны. Думаю, мы можем вмешаться. Что-нибудь придумаем. Рехи…

– Да?

– Пойдешь со мной?

Рехи храбрился, рассматривая линии вокруг, новый непознанный мир. Он не ведал, как выбраться из этого созерцания и был уверен, что его больше не увидят обычные люди.

– Пойду, только… еда-то будет? – усмехнулся он.

– Будет. Но уже не кровь, – ответил Сумеречный. Такой же собрат по линиям. Вроде бы живой. Они все – живые.

– Ну ладно, там разберемся. Пошли.

Рехи по-прежнему испытывал голод. Он не понял, как достиг управления линиями. Великой скорбью или великим прощением. Только голод оставался неизменным чувством. Но уже другой – великий голод души. Одна ее часть просила исполнить до конца свой долг перед измученным миром, а другая умоляла поскорее вернуться домой, чтобы защищать самых близких.

Сердце разрывалось и стенало: «Я хочу вернуться к Лойэ и Натту, в деревню, и к Ларту, и к Санаре, и к Инде». Казалось, они встали перед ним в ряд и тоже безмолвно молили:

– Вернись, Рехи. Вернись!

Он слышал голоса их душ и обещал себе, мирозданию, заклинал песок и камни под ногами, шептал серебристым линиям мира: он вернется, обязательно вернется.

Эпилог

Прошло пять лет. Пять долгих лет, в течение которых изменилось все: эльфы перестали пить кровь, их глаза постепенно привыкали к свету. Они по-настоящему ожили, стали прежними, как триста лет назад. В деревню стекалось все больше разных жителей, среди которых не было деления на людей, эльфов или полукровок. Никто не пытался друг друга пожрать, как будто мучивший всех страшный голод наконец-то прошел. Они научились жить рядом друг с другом, словно что-то исправилось, хотя никто не понимал – что именно. Знал лишь один странник, любовавшийся пейзажем с холма.

Пустошь цвела после свежего дождя. Больше не извергались бесчисленные вулканы, материк не разваливался надвое. Непостижимым образом начали появляться разнообразные животные, которых неплохо удавалось приручить. Все как будто вспомнили, кем были их предки, а земля вновь неуверенно училась плодоносить, когда ее вспахивали примитивным плугом.

Облака пепла постепенно рассеивались, все чаще сквозь красные сумерки пробивалось солнце. Такое незнакомое и чужое в прошлом, теперь оно казалось всем невероятно прекрасным.

Мир выглядел словно больной, которого все считали обреченным, а он пошел на поправку – пусть пока бледный и невзрачный, все еще слабый, но постепенно оживающий.

Этот мир рассматривал одинокий путник, который шел неторопливо по зеленеющим пустошам. Он возвращался. Возвращался домой.

«Это все для тебя, я ведь наблюдал за тобой все это время, хоть ты меня и не видел. Но ты меня чувствовал. Этот новый мир – для тебя, Натт! Больше нет кровавого проклятья эльфов, ты не будешь испытывать голод. У тебя уже нет клыков. Натт, ты изменил нас, изменил меня. Ведь мало просто завести ребенка – важно еще, в каком мире ему предстоит жить. Спасибо, Деметрий, что отпустил меня. Наконец-то я свободен! Больше никаких экспериментов семарглов, никаких Стражей. Я возвращаюсь домой».

Рехи улыбался, он знал, что за холмом скоро покажется оставленная им пять лет назад деревня. Он рассматривал все через линии мира, уже не черные. О нет! Они наконец-то очистились и сияли, сплетясь ровными узорами, больше не вызывая нестерпимой боли при касании. Руки привычно перебирали их, точно струны, и от этого делалось теплее.

Но больше радовалось сердце от представшего зрелища в долине: дома, от которых он уходил пять лет назад к Разрушенной Цитадели, стояли на прежних местах, а вокруг них уже выстроили новые. Деревня процветала и разрасталась.

Но ждали ли его там? Рехи был уверен, что ждали. Все, кому он обещал вернуться. С холма он уже различал знакомые силуэты. На окраине Надежды играл мальчик с белыми волосами – его сын, его спасение, его искупление. Его Натт. Вот он поднял голову и тут же громко воскликнул, уносясь с вестью в деревню:

– Мама, мама! Папа вернулся! Папа вернулся!

– Что ты такое говоришь? Как вернулся? – донесся издалека непривычно сорвавшийся голос Лойэ. Она ждала! Она тоже ждала! Она все простила. Рехи слышал и видел каждого через линии мира вне зависимости от разделявшего их расстояния.

– Рехи… – негромко и болезненно сорвалось с губ Ларта, который выбежал из дома. – Ты ведь обещал мне вернуться. Неужели сдержал слово?

Пять лет Ларт как будто жил за двоих: честно трудился на благо деревни и заботился о сыне Рехи, как о своем, даже когда у них с Санарой появилась дочь.

– Рехи… Он ведь погиб пять лет назад… – удивилась выглянувшая из-за двери Санара, качая на руках младенца. Она не успела достаточно узнать Рехи, чтобы долго горевать о нем, но всегда внимательно слушала рассказы и сожаления. Теперь же Ларт ликовал, с нежностью глядя на сына Рехи, который упрямо ответил Санаре:

– Нет! Он вернулся! Вернулся! Я чувствую его!

– Какой же ты не по годам умный. Но где, где? – спросила взволнованная Лойэ, подбегая к ребенку и оглядываясь по сторонам.

– Вон! Вон он!

Натт указывал пальцем на вершину холма и широко улыбался. Рехи улыбался в ответ. Он бегом спустился в долину и тут же подхватил на руки сына, преодолев расстояние до ворот в несколько прыжков. Теперь он по-настоящему торопился, едва веря в реальность происходящего.

– Здравствуй! Здравствуй, мой родной, мой дорогой! – воскликнул Рехи, пока ребенок дрыгал длинными ногами, крепко обвивая руками шею отца. Рехи впервые смог прижать к себе сына по-настоящему. Не следить за ним через линии мира, а чувствовать, как маленькие, но уже крепкие ручки теребят волосы, слышать переливающийся смех чистой души. Никто не переживал большей радости, чем Рехи в тот миг.

– Папа! Ты вернулся! Я знал! – восторженно твердил малыш.

– Рехи… – только выдохнула подбежавшая Лойэ.

Они встретились взглядами, и она расплакалась. Порой такое наблюдали среди жен пропавших без вести воинов, которые непостижимым образом возвращались домой спустя годы. Они не могли поверить, какое-то время им даже казалось, что к ним вернулся восставший мертвец. Лойэ ни в чем не сомневалась. Все чувства, скрываемые пять лет, разом вырвались наружу.

– Она ведь ни слезинки не проронила, когда ты пропал. Все держалась, только молчала, так долго молчала, – заметила подоспевшая Санара и тут же окликнула подругу: – Ну, полно тебе! Не видишь? Вернулся! Живой!

Издалека наблюдал Ларт, но не смел подойти, чтобы не нарушать столь желанное воссоединение семьи. Он смотрел и улыбался со скрытой печалью и гордостью за них, нашедших друг друга странников – Рехи, Лойэ и их сына.

– А я ведь ждала… Да! Ждала! – всхлипывала Лойэ. – И все хотела сказать: прости, что такого тебе наговорила тогда. Ты же ни в чем не был виноват!

– Все хорошо, все в прошлом. Лойэ, теперь я дома. Наконец-то мы оба дома.

Рехи потянулся к Лойэ и коснулся ее. Она обняла одновременно его и сына. Так они и стояли, крепко обнявшись, улыбаясь. Вокруг них разливались певучими струнами мириады серебряных линий, разнося по миру ликование. Как во сне, в самом сладком сне. Возможно, странник белых линий просто заснул и видел несбыточное? Нет, он обнимал сына и любимую. Разве это недостаточное доказательство?

Рехи больше не мучил голод – ни обычный, ни голод души. Его заменили другие чувства, разливавшиеся теплом и светом в сердце. Он обрел то, к чему стремился всю жизнь: он вернулся домой.

Content

Мария Токарева
Голод Рехи

Часть I Посвящение

Охота

Буря

Другой голод

Встреча

Поединок

Эльфоеды

Голод прошлого

Не в своем уме

Голод пути

Часть II Всадник

Ярость

Пиршество

Голод победы

Озеро

Черные линии

Вера предводителя

Видения адмирала

Неизбежная жертва

Голод битвы

Власть голода

Голод предательства

Часть III Исход

Путь обреченных

Голод цели

Из пепла и старой кожи

Сказания прошлого

Новое чувство

Осколки мира

«Ты должен дойти…»

Часть IV В сиянии

Ненасытная боль

Голод славы

Цена чудес

Голод разума

Город Рехи

На крючке

Часть V Выбор

Голод незнания

Покровы тайны

Голод бессилия

Голод прозрения

Путь домой

Обретение

Голод правды

Воля пустоши

Голод души

Эпилог