Жан Саван

Казаки. Происхождение. Воинские традиции. Государева служба

Jean Savant

Les cosaques

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Введение

«Границы Российской империи находятся в казачьем седле», – сказал в 1912 году один китайский мандарин генералу Краснову.

По сути, эта фраза резюмирует всю историю казачества. На протяжении веков границы Российской империи охранялись и оборонялись казаками. И благодаря им же раздвигались все дальше и дальше.

Справедливо говорят, что один из самых знаменитых казаков, покоритель Сибири Ермак Тимофеевич, открыл этим «бродягам» дорогу, приведшую их на берег Тихого океана.

Возникнув из ниоткуда, казаки с самого своего появления на исторической сцене сделались знаменитыми, хотя известность их не всегда заслуживала восхищения, ибо с момента своего возникновения их организация вызывала осуждение по меньшей мере такое же сильное, как и восторги, вызываемые их подвигами.

Став непримиримыми активными врагами всего, что препятствовало установлению и расширению христианства, они превратились в ценных союзников, которые требовались русским великим князьям, а позднее царям для проведения их политики. Этим объясняется тот факт, почему их терпели, несмотря на буйную вольность и непокорность, и использовали, в случае необходимости, в качестве «горького лекарства, противоядия, необходимого, а в некоторых случаях неизбежного».

Сколько невероятной славы завоевали казаки за пять веков!

Сколько мятежей и пролитой крови они учинили!

В такие моменты их не просто «терпели», несмотря на дорого обходившиеся кровавые бунты – а России последствия этих бунтов стоили очень дорого, – но мы даже видим, что царь и первый российский император Петр Великий по-своему оценил легендарного предводителя взбунтовавшихся казаков Стеньку Разина.

Приехав осмотреть Область казачьего войска Донского, победитель при Полтаве сделал остановку возле Азова, в месте, где бывал Стенька Разин… Приехав туда, царь приказал привести к нему бывшего сподвижника Стеньки, казака Морковкина, и долго расспрашивал его об атамане. И все слышали, как Петр Великий завершил разговор такими словами:

– Жаль, что в ту пору не смогли использовать Стеньку Разина на пользу Отечеству, и жаль, что он не жил в мое время!..

Становление Русского государства охватывает период с 862 по 1054 год. За этим периодом последовал новый, получивший название удельной раздробленности (1054–1462). После этого образовалось Московское государство: 1462–1613. Затем, после 1725 года, оно преобразовалось в крупную европейскую державу, достигшую апогея перед Русско-турецкой войной 1877–1878 годов.

По мере складывания Российской державы, расширения ее границ, присоединения обширных, ненаселенных или слабо населенных территорий казаки становились все более незаменимыми помощниками. Мы видим их на охране новых рубежей. Они населяют новозавоеванные земли, колонизуют их.

В дальнейшем важность «казачьего мира» возрастает, и одновременно увеличивается его престиж.

Это объясняется не только героическими или жестокими деяниями казаков, но и восхищением, испытываемым к этим «вольным» людям низшими классами населения, обреченными с 1590 года на рабство.

Долгое время казаков знали как «азиатскую конницу», издающую во время атак «дикие вопли», питающуюся исключительно сырым мясом и имеющую странную привычку освещать по ночам свои стоянки сальными свечами… Больше за границами России о казаках практически никаких сведений не имели.

«Западная Европа, – рассказывает В. Синеоков[1], – начала знакомиться с казаками со времени войн Петра Великого против Швеции, Семилетней войны, суворовских походов и, особенно, [войны] 1812 и Французского похода (1814). Западное общественное мнение не могло примириться с тем, что казаки смогли уничтожить конницу Наполеона – в то время самую многочисленную и самую блестящую – только потому, что сами они превосходили ее как кавалеристы… А чтобы как-то объяснить этот феномен, приписало казакам почти нечеловеческие зверства и жажду убийства, не понимая среды и условий жизни казачества, не зная казачьего быта.

И в своем невежестве, когда все новое меряется старой мерой, сравнили казаков с наемными войсками, некогда очень распространенными на Западе, то есть с оплачиваемыми убийцами, которые за деньги готовы были воевать с кем угодно, для кого убийство являлось профессией…»

Жить казачьей жизнью, служить с казаками, командовать казаками! Все или почти все видные русские военачальники мечтали об этих трех вещах. Справедливо будет отметить, что многие герои остались в русской истории благодаря казакам. И получается действительно внушительный список от Ермака до Врангеля.

Хотя полная история казачества так и не была составлена, их воспевали поэты, композиторы и художники черпали у них вдохновение. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить имена Пушкина, Лермонтова, Гоголя и Толстого.

За границей картины и рисунки о них создавали, в частности, французские художники. Каждый хотя бы один раз видел посвященные казакам произведения Детайя, Шарле, Верне, Жерико, Доре, Домье…

Но настоящая известность казаков датируется временами Наполеона I и его Русской кампании, поскольку именно действиями казаков объясняется катастрофа отступления, сотрясшая наполеоновский трон и все гигантское здание Первой империи.

В более общем плане казаки стали непременным атрибутом России. Повальное увлечение казаками в мире выражается еще в одной детали. При Наполеоне I, в 1806 году, генерал Лежен посетил в Мюнхене мастерскую братьев Зенефельдер, только что изобретших литографию. Заинтересовавшись, Лежен сделал на месте набросок привлекшего его внимание сюжета. Через час было отпечатано уже сто экземпляров его рисунка. Первый оттиск генерал Лежен презентовал императору Наполеону. На рисунке был изображен казак…

А. Семенщиков особо пристально изучил влияние казаков на блистательного Пушкина и его отношения с ними. Ибо муза Пушкина

Любила бранные станицы,

Тревоги смелых казаков,

Курганы, тихие гробницы,

И шум, и ржанье табунов.

Величайший русский поэт был, по мнению Семенщикова, страстно увлечен казаками, воспевал их жизнь, их подвиги. Преждевременная смерть Пушкина лишила казачество его лучшего летописца. К сожалению, все написанное им о казаках разбросано по разным произведениям.

Это он сочинил песни и баллады о Стеньке Разине и Емельке Пугачеве. Это он написал «Капитанскую дочку», в которой изложил похождения Пугачева. Тема эта настолько его интересовала, что в дальнейшем он создал «Историю Пугачевского бунта», работу, основанную как на документах, так и на сохраненных устных преданиях и легендах.

Пушкин жил среди казаков, наблюдал их нравы, их обычаи. Ближе других он познакомился с донскими и кубанскими казаками во время своей ссылки на юг России. Он бывал в станицах, скакал по степям и искренне восхищался этими воинами. В 1820 году он написал брату: «Видел я берега Кубани и сторожевые станицы – любовался нашими казаками. Вечно верхом; вечно готовы драться; в вечной предосторожности! <…> Когда-нибудь прочту тебе мои замечания на черноморских и донских казаков».

Он жил среди донских казаков, находился с ними на боевых постах, проводил бок о бок с ними ночи, закутавшись в бурку – казачью накидку, под которой спали многие русские герои. И Пушкин мог написать:

Был и я среди донцов

(Гнал и я османов шайку);

В память битвы и шатров

Я домой привез нагайку.

Он принял участие в стычке 14 июня 1829 года. Генерал Ушаков рассказывает, что Пушкин «в поэтическом порыве бросился вперед, вскочил на коня и в одно мгновенье оказался на аванпостах… Майор, посланный генералом Раевским, с большим трудом смог до него добраться и силой принудил покинуть первые ряды казачьей цепи в тот самый момент, когда Пушкин, схватив пику убитого казака, бросился навстречу всадникам…».

Наконец, Пушкин за несколько месяцев до смерти перевел на французский язык одиннадцать казачьих народных песен.

Не только поэты воспевали казацкие подвиги, сами казаки тоже делали это. И в данном искусстве они тоже прославились. По всему свету проехались хоры донских казаков. Казаки пели. Пели о своих реках, которые с самого начала давали им средства к существованию и защищали их. Пели о степях, своем богатстве – и одновременно порой своей нищете. Пели о превратностях битв, ужасе, внушаемом их бунтами. Кроме того, они воспевали подвиги своих предков, славные дела отцов, а порой и великих русских богатырей…

Позднее образовались казачьи войска, не имевшие богатого и почитаемого прошлого своих старших братьев, например Донского, Кубанского или Терского. Но поскольку все они происходили из одного и того же источника, все, от Днепра до Уссури, были членами одной большой семьи, казаки всей России пели – аккомпанируя себе на балалайках, аккордеонах и бандурах – одни и те же песни, в которых все они находили одинаковую прелесть.

Этих казачьих объединений, войск, к концу существования Российской империи насчитывалось одиннадцать. Атаман Краснов характеризовал их так: «Одиннадцать казачьих войск – одиннадцать жемчужин в блистательной короне Российской империи. Три городовых казачьих полка – три бурмицких зерна Белого царя. Донское, Кубанское, Терское, Уральское, Сибирское, Астраханское, Оренбургское, Забайкальское, Семиреченское, Амурское и Уссурийское казачьи войска – у каждого своя история, – у кого уходящая в даль веков, к истокам земли Русской, у кого еще недолгая, молодая жизнь искусственно продвинутых „на линию“ полков, – все покрыты неувядаемой славой походов и боев, сражений и побед. У каждого был свой неприятель, свой театр военных действий, свои в песнях воспетые герои. Три городских полка – красноярские, иркутские и енисейские казаки – три горододержца, хранителя порядка в Сибири, на далеком Сибирском тракте».

Из казачества вышли герои самых разных типов. Множество бунтарей: у Стеньки Разина имелись и предшественники, и последователи. Из казачьих рядов порой выходили честолюбцы, претендовавшие на трон. Политические интриганы и предатели представлены Мазепой. Революционеры – Пугачевым… Славные завоеватели – Ермаком, подарившим своей родине целую империю. Спасители – Платовым, внесшим огромный вклад в разгром наполеоновской Великой армии.

И это еще не всё. Один казак сделал блестящую карьеру вне казачьих войск. Это Разумовский. Простой казак, сын простого казака, Разумовский родился в Черниговской губернии, в Малороссии, в 1709 году. До своей смерти в 1771 году в Санкт-Петербурге он успел побывать певчим в придворной капелле, где был замечен императрицей Елизаветой, дочерью Петра Великого, которая сделала его камергером, графом империи, фельдмаршалом и первым человеком в государстве, правда неофициально… Его фавор дошел до того, что этот неграмотный казак сочетался тайным браком с императрицей, от которой имел дочь, княжну Тараканову.

Его брат тоже извлек пользу из обрушившихся на него милостей. В двадцать два года он стал президентом Санкт-Петербургской академии наук. Жил этот казак в Аличковом дворце, ставшем впоследствии императорской резиденцией…

Говорят, будто у казацкого фельдмаршала Разумовского[2] был сын Лев, отличавшийся щегольством. Однажды отец стал упрекать его за модные наряды и роскошный образ жизни. В подтверждение своих слов он показал одежду, которую носил в том возрасте, в каком сейчас был его сын. На что последний возразил:

– Вы и не могли одеваться иначе… Вспомните об огромной разнице между нами. Вы сын простого казака, а я сын генерал-фельдмаршала…

Среди самых различных мнений, высказывавшихся в отношении казаков, приведем слова генерала Чернавина:

«Представления иностранцев о казаках, – говорил он, – обычно банальны и крайне неточны: это, дескать, дикие народности или племена, отличающиеся кровожадностью и жестокостью. Причины таких взглядов отчасти исторические (воспоминания о войнах, в которых казаки принимали участие в рядах русских войск), а также в том, что российская пресса в период борьбы левых течений с властью в России выставляла казаков одной из вернейших опор этой самой власти. А потому рисовала этих „царских прихвостней и палачей“ самыми мрачными красками.

Это повлияло на взгляды зарубежной прессы, и казацкая нагайка стала в Западной Европе своего рода символом.

Теперь же мы знаем, что эта нагайка ничуть не хуже резиновых дубинок, которыми полиция европейских стран разгоняет толпы недовольных…

На самом деле с точки зрения уровня культуры казачество было не только не ниже, но даже выше большинства населения России. Да, оно действительно проживало на окраинах России, на обширных территориях, часто в соседстве с азиатскими народами. Это поддерживало в казачьих войсках традиционные воинские качества. Но в то же время казаки жили весьма зажиточно. Они владели большими домами, земельными участками, стадами скота и конскими табунами. Среди донцов (донских казаков) было много конезаводчиков.

В своих имениях казаки применяли современные методы хозяйствования и гораздо чаще, чем крестьяне, использовали машины. Среди них были очень распространены кооперативы.

Народное образование в большинстве казачьих войск (Донском, Кубанском и других) достигло очень высокого уровня. Во многих крупных станицах на Дону и на Кубани существовали общественные общеобразовательные школы, а также профессиональные училища, сельскохозяйственные школы и даже гимназии. В целом в этом отношении казачество перед войной 1914 года занимало одно из первых мест в России. В это же время оно сохраняло патриархальный уклад своей жизни. В казачьих семьях – особенно среди уральских казаков, многие из которых были староверами – авторитет старших, тем более стариков, оставался огромным. Большинство казаков жили в достатке, даже в богатстве. Лично я хорошо знал жизнь кубанских станиц во время войны. Казацкие дома резко отличались от крестьянских изб чистотой и богатством. В них всего было вдоволь. В обстановке казачьих домов встречалось много старинных вещей, передаваемых из поколения в поколение: иконы, оружие, женские украшения и прочее».

Полвека назад Ниссель[3] в таких выражениях резюмировал свое мнение о военных достоинствах казака: «Казак, – писал он, – от природы находчив. Привыкнув жить под открытым небом, он прекрасно подготовлен к походным условиям. Жизнь в степи приучила его к спокойствию, хладнокровию, благоразумию, способности ориентироваться, верно оценивать местность и расстояния. Казаки всегда считались особенно подходящими для охранной и рекогносцировочной службы. Эта способность проистекает в первую очередь из их поразительной любви к одиночным действиям. Эта любовь, так превосходно адаптированная лавой[4], стала преимущественно казачьим качеством, сохранившимся до наших дней. Именно это ценное качество во всех войнах давало из казачьей среды множество добровольцев всякий раз, когда надо было идти в разведку. На ежегодных маневрах казаки в этом деле показывают свое превосходство над регулярной кавалерией.

Сам по себе казак молчалив; среди товарищей, напротив, весел, оживлен и обаятелен. Как и его конь, он превосходно переносит усталость и лишения. В последней войне с Турцией (1877–1878), где вся охранная служба лежала на казаках, им досталось дело посложнее, чем регулярным войскам. И тем не менее даже в самые трудные моменты на казачьих биваках всегда были слышны песни, смех и шутки. Эта природная выносливость тщательно поддерживается, и казаки способны на своих лошадях совершать за день марши по 80—100 километров».

Мнения генералов Морана и Брака, полковника Гитара, де Тревенека более или менее известны. Генерал Моран[5] говорил:

«Какое великолепное зрелище представляла эта европейская конница, сверкающая золотом и сталью в лучах июньского солнца, двигавшаяся строем вдоль берегов Немана, полная пыла и храбрости!

Какие горькие воспоминания оставили истощившие ее силы тщетные действия против казаков, дотоле так презираемых, но сделавших для спасения России больше, чем все армии этой империи! Мы ежедневно наблюдали их на горизонте, растянувшихся в бесконечную линию, в то время как их ловкие разведчики, дразня нас, подъезжали прямо к нашим рядам: мы перестраивались, шли к той линии, которая, прежде чем мы успевали ее достигнуть, исчезала; и на горизонте виднелись одни лишь березы и сосны. Но час спустя, когда наши лошади ели, атака возобновлялась и черная линия разворачивалась вновь; мы повторяли те же самые действия, имевшие тот же результат.

Вот так самая прекрасная и самая доблестная кавалерия истощила свои силы и приходила в расстройство, не справившись с людьми, считавшимися недостойными ее доблести и тем не менее спасшими империю, коей они являются настоящей опорой и единственными освободителями.

Следует добавить, что в довершение нашей досады кавалерия наша была многочисленнее казаков и поддерживалась самой расторопной, самой доблестной, самой грозной артиллерией, какой только располагали армии; следует еще сказать, что наши начальники, предмет восхищения храбрецов, приказывали поддерживать каждый кавалерийский маневр действиями самой неустрашимой пехоты. И несмотря на все это, казаки вернулись на донские берега, обремененные трофеями и увенчанные славой, тогда как русская земля была усеяна трупами и вооружением наших воинов, столь доблестных, столь бесстрашных, столь ревностных к славе нашего Отечества!..»

«Я уже говорил вам о казаках, – рассказывал генерал де Брак, – и представлял их как образец совершенства; я вновь настаиваю на своих словах. Некоторые офицеры, не воевавшие вовсе либо воевавшие где-то, но не на аванпостах, взяли себе за правило отзываться об этих воинах с презрением; не верьте им. Необъективность к противнику всегда есть политика ошибочная и дурная, а лучший способ найти силы для борьбы с ним – не оскорбления, а тщательное наблюдение за ним.

Спросите мнение о казаках, оставшееся у таких доблестных начальников, как маршалы Сульт, Жерар, Клозель, Мэзон, генералы Моран, Лалеман, Пажоль, Кольбер, Корбино, Ламарк, Преваль, Домениль и другие, у всех настоящих офицеров, наконец. Они вам расскажут, что легкая кавалерия, такая как казачья, окружает армию сетью непреодолимых постов и пикетов, которые донимают неприятеля, почти всегда наносят ему урон и почти никогда не несут его сами, полностью и безоговорочно достигая цели, которая должна ставиться перед всякой легкой кавалерией…»

«Зимой 1855/56 года в Крыму, – рассказывает полковник Гишар, – наши войска, расположившиеся в Евпатории, постоянно видели перед своими передовыми линиями одиночного казака, следившего за каждым их движением, а подальше жалкую палатку, укрывавшую пост, к которому он принадлежал.

Когда отряд выступал из лагеря, стоило голове нашей колонны выйти за линию аванпостов, как маленький пост вскакивал на лошадей и удалялся, оставаясь притом на дальности пистолетного выстрела турецкой кавалерии, осуществлявшей разведку. Мы двигались вперед, и сила этого поста увеличивалась по мере того, как он отступал; через один-два километра он насчитывал уже сотню (эскадрон); а еще дальше – три или четыре. В восьми или десяти километрах мы находили одиннадцать казачьих эскадронов и артиллерию. Мы останавливались, выкатывали орудия на позицию, и русские отступали за пределы дальности стрельбы наших пушек. Мы возобновляли движение, а вечером разбивали лагерь напротив многочисленных артиллерийских батарей и сорока эскадронов кавалерии. На следующий день мы продолжили движение и к концу дня наткнулись на позицию, ощетинившуюся батареями и защищаемую русской обсервационной армией, которая, своевременно предупрежденная, успела покинуть места дислокации и развернуться в боевую линию; недостаток воды, впрочем, принудил нас к отступлению.

Русские проводили нас артиллерийскими залпами, и, по мере того как мы отходили, казалось, что их вся армия, от которой мы удалялись, таяла; так что, вернувшись вновь в свое расположение в Евпатории, мы вновь видели лишь маленький пост, вновь установивший свою жалкую палатку, и неизменного казака, продолжавшего наблюдать за нами на границе дальности ружейного выстрела наших часовых, словно он никогда не покидал этого места…»

«Терпеливый, воздержанный, неутомимый, храбрый до безумия… – говорил о казаке Тревенек. – В балканских снегах и под палящим солнцем туркестанских степей он равно стойко переносит голод, жажду, жару и холод. Среди всевозможных опасностей и лишений его всегда видели улыбающимся доброй детской улыбкой, стоически непоколебимого в своей вере в Бога и в преданности царю…»

Наконец, Александр Стурдза, бывший внимательным наблюдателем казачества, заявил:

«После рассмотрения различных классов русского общества мы подходим к казачеству, племени вольному и воинственному, предприимчивому в дни мира, великолепному на войне, являющему собой соединение народа с армией, переходный тип от земледельца к воину.

Порождение долгих столкновений и ожесточенных войн между русскими, поляками, турками и татарами, длившихся несколько веков, казаки в основном русские по языку, но отличает их смелость. Запорожцы, донцы и уральцы – все они прирожденные воины. Закон империи сделал их главным занятием военное ремесло. Они подсудны исключительно военному трибуналу и обязаны государству несением службы, как во время войны, так и в мирное время. Призванные защищать границы, участники всех предприятий русской армии, казаки, под командованием и управлением начальства, назначенного императором, сохраняют свою личную свободу. Когда Екатерина II ввела в Малороссии крепостное право, она поостереглась распространить эту мертвящую систему на малороссийских казаков.

Это ландвер[6], рожденный почвой и народными традициями, тщательно сохраняемыми в войсках; мощный ресурс, который лишь улучшили, нисколько не лишив его гибкости. Образец всякого военного поселения. Казацкий народ повсеместно пополняется за счет принятия в него новых добровольцев. Его существование вызывает удивление и восхищение.

Неизвестно, как объяснить эту магию казацкого имени, делающую тех, кто его носит, в равной мере способными и к сельской жизни, и к грому сражений. Действительно, путешественник, посетивший берега Дона, найдет там на каждом шагу богатые виноградники, возделанные поля, деревни или станицы, настоящие гнезда доблестных воинов, виноградарей и землепашцев. Пусть оттуда он отправится осмотреть Кавказскую оборонительную линию и увидит железную сеть, выкованную казаками, ежегодно вступающими в схватки с суровыми горцами, то оттесняемыми в свои горы, то затопляющими окрестные равнины.

Казаки охраняют северного колосса на берегах Байкала и на границе с Пруссией, возле дунайского устья и под стенами Свеаборга. С пикой в руке казак бдит, он на часах, он спокойно ждет, когда наступит для него время возвращения к домашнему очагу. Воин по призванию, а не по принуждению, казак всюду на боевом посту, трудится дома, готовый покинуть его по первому призыву, жизнерадостный в трудные моменты, верный по природе».

Много говорилось о доверчивости казаков. Она была неподдельной, с оттенком причудливой наивности, заслуживавшей уважения. Полковник Квитка, рассказывая об одном эпизоде Русско-японской войны (1904–1905), отмечает в своем «Дневнике»:

«Мои казаки вспоминали про разные события из совместной боевой жизни в Нерчинском полку и, между прочим, рассказали, как у казаков, бывших со мною в деле, сложилось убеждение, что у меня счастливая рука – этим они объясняли, что, будучи на крайних передовых позициях, мы ни разу не подверглись нечаянным нападениям, как то было с Любавиным на Фейншуйлине, с Суботиным – в Уйян-пине и с оренбургскими сотнями. Было также замечено, что казаки, бывшие со мною, не терпели значительного урона даже тогда, когда мы попадали под расстрел японцев чуть ли не в упор.

В турецкую кампанию донцы тоже верили, что мне и моим казакам сходило благополучно то, что для других имело бы роковой исход».

Также он указывает на эту черту относительно доверия казаков к некоторым из их старших командиров: «Я слышал, как казаки говорили: „Когда генерал Ренненкампф ведет отряд, так знаешь, что хоть убьют, то за дело“. Вот какое доверие он сумел внушить своим казакам, и это громадный козырь в руках начальника». В то же время он отмечает преданность казаков: «Мои казаки были рады меня вновь видеть, и я был доволен, что нашел их в добром здравии. Я люблю их и благодарен им за преданность, которую они мне многократно демонстрировали и доказали…»

Относительно боевых качеств забайкальских казаков полковник Квитка говорит следующее: «Молодецки действовали наши казаки. Все попытки японцев обойти наш левый фланг в близком и более отдаленном расстоянии были отражены казаками».

К некоторым своим командирам, даже временным, казаки испытывали пылкое восхищение и безграничную преданность. У нас еще будет случай вернуться к этой теме. Поручик Карамышев написал о том, кто вел забайкальских казаков к победе в 1900 году: «Так отряд лишился своего пылкого генерала, под храбрым командованием которого непобедимые войска получили боевое крещение, приобрели первый опыт и, преодолев все трудности похода, совершили подвиг, поставивший их в один ряд со старейшими полками армии… Грустно было расставаться с командиром, сберегавшим солдатскую жизнь и кровь, на совести которого не было ни единой напрасной жертвы. Генерал Ренненкампф не бравировал своей храбростью, но, презрев опасность, жертвовал в первую очередь собой, и следует признать, что в нашей военной истории мало таких людей, как Ренненкампф…»

Война менялась, развивалась, но казаки оставались превосходными воинами. Очевидно, они сожалели о войнах прошлого, к которым их пылкий темперамент подходил лучше, но все же были хорошими бойцами в современных войнах. «При сравнении настоящей войны с турецкой, – рассказывает полковник Квитка, описывая разочарования казаков из-за развития военной техники, – бросается в глаза, как бездымный порох изменил психологию бойцов: белые дымки выдавали противника, и на каждый выстрел можно было отвечать тем же – что давало уверенность в нанесении потерь неприятелю и надежду его отбросить. Теперь же видишь неприятеля только издали при передвижениях, а вблизи только при столкновении, во время атаки или обороны защищаемой позиции. <…> Вся поэзия былых войн пропала, нет более того подъема духа, того радостного настроения, которое вас охватывало при удачном бое. Результаты боев не известны до той поры, когда неприятель отойдет и вам удастся продвинуться вперед или же самому приходится отступать, молодечество сохраняется… Казаки, – снова рассказывает Квитка, – знают, что цель экспедиции – застать неприятеля врасплох в Сипингае, если только он не извещен уже о нашем приближении и сам не выступил навстречу нам, чтобы дать бой в месте, где конница не сможет использовать всю свою силу, – в этом лесу, например, через который мы медленно двигаемся узкой колонной, не имея возможности развернуться, тогда как пехота могла бы окружить нас и безнаказанно уничтожить. Несмотря на то что с минуты на минуту мы могли встретиться с неприятелем, казаки нарвали длинные ветки сирени и попривязывали к седлам…»

Эти люди, обладающие силой и ловкостью, гибкостью тела и зоркостью глаз, столь необходимой, чтобы рубить шашкой во время безумных скачек, иногда покидали войско навсегда. Превратности сражений могли сделать их победителями, но также они могли остаться лежать на полях сражений в далеких краях.

Казачья песня передает печаль этих расставаний:

Поехал казак на чужбину далёко

На верном коне на своем вороном.

Он край свой и Родину навеки спокинул,

Ему не вернуться в отеческий дом.

В 1914 году они выставили в русскую армию 162 конных полка, 171 отдельную конную сотню и 24 пеших батальона с соответствующей артиллерией. Казачий поэт, изгнанный с родной земли Октябрьской революцией 1917 года, Туроверов[7], писал о своей печали в том августе 1914 года, когда он и его сверстники – слишком юные, чтобы идти сражаться, – оставались дома, и у них уже никогда не появилось шанса «повоевать по-казачьи»:

Казаков казачки проводили,

Казаки простились с Тихим Доном.

Разве мы – их дети – позабыли,

Как гудел набат тревожным звоном?

Казаки скакали, тесно стремя

Прижимая к стремени соседа.

Разве не казалась в это время

Неизбежной близкая победа?

О, незабываемое лето!

Разве не тюрьмой была станица

Для меня и бедных малолеток,

Опоздавших вовремя родиться?

Глава 1

Происхождение и обычаи первых казаков

Русское слово «казак» заимствовано из татарского, в котором оно обозначало разбойника, конного искателя приключений, бродягу и, в расширительном толковании, свободного человека… Впрочем, на Руси казачество долгое время именовали вольницей – сообществом вольных людей.

Первый век существования казачества окутан мраком. Мнения на сей счет разнятся. В наши дни невозможно однозначно высказаться относительно происхождения казаков. И по всей вероятности, не получится это сделать и в будущем, поскольку данную проблему не смогли решить крупнейшие русские историки, в том числе именитый Сергей Соловьев.

Общепринято считать, что отчасти казаки ведут свое происхождение от пришедших из Туркестана печенегов, которые перевалили через Волгу, наводнили Хазарию и заняли территории между Доном и Днепром.

Относительно донских казаков предполагают, что они происходят от новгородцев, хорошо знавших Волгу и, после разгрома Новгорода царем Иваном Грозным, спустившихся вниз по этой реке и перешедших на Дон.

Вместе с тем считается, что казаки произошли от смешения славян с татарами, занимавшими южнорусские степи возле устий крупных рек.

Главное: их ряды постоянно пополнялись крупными группами оказавшихся вне закона разбойников, лиц, жаждавших приключений, широких просторов, грабежей и мечтавших о воле и богатстве.

Покоренные, как и вся Русь, татарами, они поднялись, стряхнули с себя иго и, когда варварский потоп схлынул, образовали между Русью и оттесненными завоевателями своего рода пояс конфедеративных республик.

С того времени они были неразрывно связаны с общерусской историей и оказали незабываемые услуги как славянству, так и всей Европе, преграждая, ценой своих жизней, своей кровью, путь татарским и турецким вторжениям… Они – энергичный передовой отряд славянской расы и цивилизации.

Да здравствует донцов воинственное племя,

Да здравствует и млад и стар!

Привет вам всей Руси за славу в наше время!

Привет за славу вашу встарь!

<…>

Вперед, донцы! да разовьются

Родные ваши знамена,

И с честью ваши имена

Из рода в роды пронесутся![8]

Для казаков самый первый из них – хотя он никогда казаком не был, но почитаемый ими «как истинный старый казак, священный предок и пример для всех казаков всех времен», – это князь Святослав, в 973 году нашедший вместе со своими соратниками смерть в бою на днепровских порогах.

В конце XV века казаки уже составляли значительную по численности общность, занимающую на пустынных в те времена берегах Днепра, Дона и Волги стратегические пункты, а также места, способные их прокормить. Они вели совершенно вольную жизнь, охотились и рыбачили. Но в первую очередь постоянно воевали с неверными. Потому что они христиане и всегда защищали и будут защищать русское христианство. Они с фанатизмом будут сражаться с мусульманскими фанатиками, а запорожцы будут ходить в бой со знаменем, на котором изображена Богоматерь.

После турецкого вторжения в Крым в 1475 году казаки станут «славянским авангардом», хранителями рубежей державы, про которых справедливо пишут, что к концу XV века они превращаются в знаменитое «украинное рыцарство», то есть рыцарей границы.

Впрочем, московские правители быстро поняли пользу этих казачьих поселений на своих границах и стали помогать росту их населения, то отправляя туда новых колонистов, то закрывая глаза на бегство из Московского княжества многочисленных недовольных своим положением или властью. Но вот завоеванную казаками вольность уже с той поры и потом, во все последующие века русское правительство будет энергично пытаться урезать, а казаки с таким же упорством станут отстаивать. Это приведет к бунтам, мятежам и кровавым репрессиям.

Не следует считать казаков XV–XVI веков ни гуманными завоевателями, ни ревностными христианами, строго соблюдающими евангельские заповеди. Они были дикими, не могли устоять перед искушением идущей им в руки добычей. Грабили, жгли, убивали – их жестокости невозможно перечислить. Их изобретательный ум придумывал жуткие пытки, самые легкие из которых сводились к медленному переламыванию костей жертвы, набиванию рта истязуемого сухой травой с последующим ее поджиганием или отрезанием грудей у женщин…

Ни одно казачье войско не могло до бесконечности пользоваться завоеванной независимостью. Чтобы спасти хотя бы собственную свободу, некоторые из них, когда настало время, отдавались под «покровительство». Донские казаки избрали своим покровителем Россию; украинские – Польшу; лишь запорожцы остались свободными и независимыми.

Но этот русский и польский сюзеренитет казаки принимали лишь при условии сохранения за ними права самоуправления по их собственному усмотрению. Во время войны они предоставляли «покровителю» конный воинский контингент; в мирное время выплачивали дань (состоявшую обычно из мехов). В дальнейшем вольности, предоставленные державами-покровительницами, не всегда строго соблюдались. Это вызывало бунты, оказавшие большое влияние на политику и историю России.

«Самим управлять собой» означало для казаков сохранение права жить авторитарной республикой. Они собирались, чтобы избрать атамана (или гетмана), верховного вождя, не являвшегося монархом. Вышедший из толпы, простой казак, атаман, по истечении срока правления, возвращался в эту самую толпу, ничего не сохранив из своего «выборного величия».

Выборными были и другие их командиры и начальники – старшины, то есть старейшие.

Атаман носил булаву, символ своей власти. Боевой эмблемой был бунчук (конский хвост). В бою казаки носили шлемы и кольчуги. Их вооружение соответствовало своему времени. В периоды мира они покрывали голову меховой шапкой – папахой, на протяжении веков остающейся общеказачим головным убором.

Во время выборов и перевыборов атамана и старшины кандидаты стояли посреди казаков чуть не униженно, с папахой в руке, и, если их переизбирали, казаки им говорили: «Вы добрые господа. Правьте нами дальше». Тогда они покрывали голову.

Общее собрание казаков для проведения выборов именовалось войсковым кругом. Подобные собрания устраивались также и перед выступлением в поход.

Суд они вершили быстро и никогда не пренебрегали этой процедурой. «Там, где есть три казака, – объявил гетман Хмельницкий, – провинившегося могут судить двое остальных».

С XV по XIX век образовалось несколько казачьих объединений – войск. Все они восходят к Донскому, Украинскому и Запорожскому. Это: Донское, Волжское, Терское, Моздокское, Яицкое или Уральское, Сибирское, Гребенское и Хоперское; Украинское, Запорожское, Черноморское, Слободское, Чугуевское и Бугское; Астраханское, Кавказское, Новороссийское, Кубанское, Оренбургское, Дунайское, Азовское, Амурское, Уссурийское, Семиреченское и Забайкальское.

Старейшее из этих казачьих войск, Донское, имеет долгую и интересную историю. Она закончилась лишь с крушением в России монархии, а до этой даты была яркой и блестящей. Мы рассмотрим ее, как и истории других казачьих войск: Кубанского, Терского, Сибирского, Забайкальского, Амурского и Уссурийского в течение XVIII, XIX и XX веков.

Но история запорожских казаков тоже одна из старейших, хотя и не такая древняя, как донских, также должна быть рассмотрена, прежде чем мы обратимся к эпизодам покорения Сибири и важным событиям в российской истории вплоть до Екатерины Великой, в которых принимали участие казаки.

Разумеется, не забудем и об украинских казаках. Добавим, что от донских казаков, которые будут постоянно появляться на наших страницах в дальнейшем, произошли казаки сибирские, являющиеся потомками дерзкой дружины атамана Ермака Тимофеевича, яицкие казаки, ставшие уральскими, и, наконец, волжские, позднее астраханские, казаки.

Глава 2

Запорожские казаки

Запорожское казачество сформировалось в Южной России после татаро-монгольского вторжения, опустошившего эту часть страны. Они уже составляли мощную военную и гражданскую организацию, когда во второй половине XV века Кипчакское ханство, или Золотая Орда, распалось на пять независимых татарских ханств: Ногайское, расположившееся между Доном и Днестром, на берегах Черного и Азовского морей; Крымское, главными городами которого были Ор или Перекоп и Бахчисарай (Дворец садов); Астраханское, между Волгой, Доном и Кавказом; Кипчакское, сохранившее имя прежнего татаро-монгольского ханства, к северу от Астраханского, между Уралом и Волгой; и наконец, Казанское, протянувшееся от Самары до Вятки.

Запорожские казаки получили название по месту, избранному ими для жизни: за днепровскими порогами. Точно так же позднее забайкальскими назовут казаков, которые поселятся за Байкалом.

Запорожцы были людьми вольными, желавшими получить свободу или сохранить ее. Чтобы жить свободно, они нашли для себя убежище за днепровскими порогами, на почти неприступных островах, которые во все времена служили пристанищем для пиратов.

Запорожских казаков называли также гайдамаками, то есть разбойниками, за их грабительские набеги на соседние области. Казаки были не более чем бандой вояк, предоставленных сами себе и способных на любые преступления.

В основе их объединения лежала вера. Их девиз был следующим: «Кто хочет за веру христианскую быть посаженным на кол, кто хочет быть четвертован, колесован, кто готов претерпеть всякие муки за Святой Крест, кто не боится смерти – приставай к нам!»

Они были жестокими в резне неверных, алчными до добычи, но их фанатизм был сильнее их жестокости и алчности. Фанатизм придавал их нескончаемой борьбе против турок религиозный характер. Было время, когда в России их не боялись сравнивать и ставить в один ряд с рыцарями Мальтийского ордена.

Для того чтобы вступить в Запорожское казачье войско, требовалось дать клятву сражаться за христианскую веру, прилежно посещать церковь, соблюдать все установленные посты.

В 1500 году численность запорожских казаков оценивалась приблизительно в две тысячи человек.

О запорожских казаках ходило множество легенд. Например, рассказывали, будто они не могут зачинать детей – вера предписывала им строгое воздержание, – но для пополнения своих рядов похищают их, а также зазывают к себе разных разбойников и беглых рабов.

Легенды основывались на образе жизни запорожских казаков. Их территория занимала Херсонскую и Екатеринославскую губернии. На севере соседями их были малороссийские казаки, от буджакских татар их отделял Буг, а от крымских – Днепр и Конские Воды.

Свою территорию они делили на паланки, или районы, которых насчитывалось сначала пять, а позже восемь: Орель, Протовчан, Самара, Кальмиус на левом берегу Днепра; Кожак, Ингул, Боходукова и Прокнойск на правом.

Их политической, военной, административной и религиозной столицей была Сечь. Гетман Вишневецкий построил Сечь на днепровском острове под названием Хортица. Затем она была перенесена в Базавлуг, на остров Томаковта или Митиног, возле Никополя, на берегах Чертомлыка и, наконец, в более позднее время устроена в устье Каменки.

Сечь была крепостью и лагерем. Женщины в нее не допускались. Нарушение этого правила грозило виновной или виновным смертью. Но запорожский казак был женат. Отслужив в Сечи, он возвращался домой и жил в семье.

В Сечи имелись церковь, школа и дворец правительства. Все это были скромные постройки из дерева и глины.

Сечь управляла тридцатью восемью куренями, разбросанными по территории Запорожского войска. Куренем называлась община, точнее, объединение казаков для совместной работы и дележа добычи. В добычу входили плоды грабежа, трофеи и выкуп. Но в мирное время курени жили за счет охоты, рыбной ловли и земледелия.

Во главе куреня стоял куренной атаман, которого уважали и слушались; он подчинялся атаману всех запорожцев. Иногда курени, точнее, их депутаты или делегаты объединялись, и это собрание куреней называлось у запорожцев кош.

Ежегодно земли, подвластные Сечи, делились на участки, которые разыгрывались по жребию. Такая система была очень любима запорожскими казаками, говорившими: «Мы вместе отвоевали эту землю, вместе ее защитили: она принадлежит всем!..»

Систему управления Запорожской Сечью любят называть демократией, хотя точнее было бы определить ее как авторитарную республику. Во главе стоял кошевой атаман, главными помощниками которого были судья, генеральный писарь (секретарь-канцлер), генеральный обозный (начальник артиллерии) и есаул (адъютант).

Выборы – а все начальники, от кошевого до есаула, избирались всеобщим голосованием – проводились ежегодно, в октябре.

На время войны или похода запорожские казаки выбирали наказного атамана, или командующего действующей армией. На его знамени была изображена Богоматерь, покровительница запорожцев, и их эмблемы: казак на красном фоне, бунчук, или лошадиный хвост, и булава, то есть командный жезл кошевого атамана.

Первого известного гетмана запорожских казаков звали Ландскоронский. Он был избран старостами, то есть старейшинами, которых позднее будут называть старшиной. Последним запорожским атаманом был Калнышевский. Осужденный императрицей Екатериной Великой, он после тридцатилетнего заключения умер в Соловецком монастыре, куда был заточен вместе со своим секретарем-канцлером (писарем) Глолеей.

Полагают, что запорожские казаки могли выставить до сорока тысяч бойцов – цифра фантастическая для той эпохи.

Они располагали мощными военным и торговым флотами, состоявшими из легких быстрых судов, построенных из сосны и имевших вооружение. Назывались они чайками – возможно, это заимствование из турецкого или татарского языков, где лодку вообще называют каик или чаик. Так что запорожцы были не только отчаянными рубаками, но и грозными мореплавателями. Их набеги на черноморские берега стали знаменитыми.

В самом начале эти воины сражались в основном пешими. На конях воевали атаманы, старшины и иные командиры отрядов. Военная одежда была заимствована у турок. У них же они переняли многочисленные привычки, в том числе бритье головы (оставляя при этом клок волос), что станет традицией во многих казачьих войсках. Что же касается запорожских сил, они делились на полки и сотни, то есть эскадроны. Сотня останется основным подразделением казачьей конницы.

Мы увидим, как запорожские казаки взаимодействовали со своими соседями, донскими казаками, в частности при завоевании Азова в 1637 году. Для этого они предоставили им контингент в тысячу человек, который, после взятия города, принимал участие и в его знаменитой обороне. В 1648 году они изберут гетманом Богдана Хмельницкого, вождя знаменитого восстания, в котором примут самое активное участие. При Петре Великом, в ходе кампании, которая приведет к Полтавскому сражению, запорожские казаки присоединятся к мятежу гетмана Мазепы, о котором далее будет рассказано подробно. А до того они поучаствуют во всех походах против турок и татар: при отражении набега 40 000 татар в 1693 году, в Азовских походах Петра Великого в 1695 и 1696 годах и так далее.

Но кара за измену гетмана Мазепы была ужасной. Запорожцев, воевавших на стороне шведов против России, казнили тысячами; одних вешали и сажали на кол, других четвертовали либо прибивали к плотам и пускали вниз по течению Днепра.

Царь развил карательную операцию до логического завершения: послал генерала Шереметева разрушить Сечь (1710). Запорожские казаки, избежавшие репрессий, вынуждены были оставить свои земли и спасаться в соседнем татарско-нагайском ханстве. Двенадцать тысяч из не успевших бежать были приговорены к каторжным работам, таким как строительство Ладожского канала. Часть из этих осужденных была переведена на Волгу, где многие умерли от нужды.

После смерти Мазепы на турецкой территории его преемником был избран генеральный писарь Орлик. Он собрал остатки запорожских казаков и других беженцев в татарском ханстве и продолжил борьбу против русских.

На Пруте Петр Великий попал в трудную ситуацию, и, после заключения Прутского мирного договора (1711), запорожцы, воевавшие на стороне Турции, получили в свое владение Черноморское побережье от Крыма до Днепра, после чего в течение двадцати лет вели буйную жизнь, враждуя со всеми своими соседями.

В 1734 году они сместили атамана Орлика, перешедшего в ислам. Это заставило их искать покровительства России, у которой пришлось просить прощения. Оно было им даровано императрицей Анной Иоанновной, нуждавшейся в их службе во время войны с Турцией (1735–1739). В этой войне они выставили восемь тысяч человек в русскую армию, и те до заключения Белградского мира (1739) участвовали в боевых схватках на Перекопе, в Крыму, в Азове, Очакове и Яссах.

История запорожского казачества как независимого объединения завершилась после подписания Кючук-Кайнарджийского мира между Россией и Турцией (1774).

С 1750 года казаки уже не имели возможности продолжать жить на уменьшившейся в размерах территории так же, как привыкли за два века. Тогда императрица Елизавета Петровна решила не допустить принятия ими предложений от турок и татар, желавших сделать запорожцев своими союзниками, и на территориях, ставших Херсонской и Екатеринославской губерниями, были основаны многочисленные военные поселения под управлением полковника. Скоро их население достигло 50 000 душ, давших русской армии несколько кавалерийских полков (драгунских и гусарских).

Запорожцы с тревогой и недовольством наблюдали за тем, как организуются эти поселения, окружающие их. Они вступили в борьбу со своими новыми соседями, снова принялись грабить и давать убежище всем перебегавшим к ним преступникам. Это нетерпимое поведение еще более усугубилось во время войны 1768–1774 годов между Россией и Турцией, когда запорожцы позволили противнику беспрепятственно пройти через свою территорию.

В результате этого в 1775 году императрица Екатерина II, только что усмирившая казачий бунт под предводительством Пугачева, решила ликвидировать Запорожское войско. Потемкин и генерал Текели разрушили Сечь – не встретив сопротивления со стороны казаков – и всю их структуру. Те, кто покорился царскому правительству, сохранили свои имущество и земли. Остальным было велено отправляться на жительство в области, откуда они были родом. Одна группа бежала в Турцию, другая в Крым. Наконец, некоторое количество перебралось на Кубань. В 1792 году они стали частью Черноморского казачьего войска.

В первую очередь к запорожцам относится эта песня, долго любимая донскими казаками:

Грустны и молчаливы

Казаки стоят у Дона…

– Казаки яицкие, донские, запорожские,

Отчего вы, казаки, грустите?

– Закрылись для нас пути-дороги

По морю лазурному,

Не имать нам больше добычи

Ни на синем море,

Ни на Тихом Доне…

Глава 3

Украинское казачество

Украинское казачество появилось примерно в то же время, что и запорожское, однако установить точную дату его возникновения невозможно.

Украинские казаки поначалу признавали сюзеренитет не московских великих князей и, позднее, царей, а польских королей и великих князей Литовских. У них были общие враги: татары. С целью преградить этим последним путь уже использовалось Запорожское войско. Стоявшее позади этого авангарда Украинское казачье войско могло оказать большие услуги великим князьям Литовским, посему те завязали с ним отношения, которые быстро скрепили союзом, ставшим своего рода «тройственным пактом» с момента объединения Польши и Литвы. Когда они слились в единое государство, польско-литовско-казацкий союз укрепился. В результате украинские казаки признали над собой сюзеренитет королей Польши.

Они вели жизнь попеременно мирную и воинственную, своевольную и мятежную. Сохранились свидетельства об их участии в войнах, которые вели польские короли. Так, в 1410 году при Грюнвальде они, под предводительством литовского князя Витовта, преградили путь тевтонским рыцарям. Они всегда готовы были пойти в бой, о чем напоминает эта песня украинских казаков:

Распускайся, старый дуб,

Завтра мороз будет,

Ой, собирайся, молодой казак,

Завтра поход будет.

Не боюсь я холода:

Я быстро распускаюсь;

Не боюсь я воевать,

Я всегда готов.

Верные союзу с поляками, они воевали в том числе и с русскими. В царствование Сигизмунда I (1507–1548) насчитывалось 20 000 казаков, разделенных на десять полков по две тысячи бойцов каждый.

Жалованье им платил польский король. Они владели землями в Подолии и на Волыни, для обработки которых зазывали крестьян. В один прекрасный день эти крестьяне возьмутся за оружие и станут биться бок о бок с ними…

За короткий срок казачество стало очень влиятельным. Поляки начали его опасаться, главным образом его дисциплинированности. Казаков начали окружать польскими дворянами, которых назначали командирами во все полки. Когда казачий атаман Подкова без позволения вторгся в Валахию, польский король приказал отрубить ему голову.

Поляки казнили немало атаманов украинского казачества. Это, разумеется, не способствовало гармоничности их отношений с казаками. Из последних многие выбрали добровольное изгнание ради спасения от польских зверств. Возможно, к данному периоду относится эта казачья песня:

Поил казак коня,

Люба черпала воду.

Казак пел,

Люба плакала…

Не плачь, Люба, любовь моя,

Пока я буду с тобой!

А когда покину Украину,

Будешь плакать по мне!

Попытки украинского казачества восстановить свою независимость жестоко карались польскими королями. Добровольные изгнанники основывали начиная с 1640 года свои поселения, слободы, в районе Харькова и Белгорода, отдавшись под покровительство русского царя. Они же основали в 1653 году Харьков.

Там они организовались в новые полки, названия которых останутся в русской армии с того времени и до падения империи: Ахтырский, Изюмский, Харьковский, Сумской…

Те же, кто остался на подконтрольной Польше территории, терпели ее деспотизм, но их атаман начиная с 1638 года перенес свою резиденцию к запорожцам.

Король Сигизмунд III попытался обратить украинских казаков в католичество, но наткнулся на резкое сопротивление, перешедшее в бунт.

С того момента началось открытое вооруженное противостояние – приостановленное на время польско-турецкой войны – между украинскими казаками и поляками, которые то пытались помешать казакам избрать атамана, то игнорировали его полномочия и прерогативы.

Данная ситуация спровоцировала в 1648 году всеобщий бунт украинских казаков под предводительством их гетмана, Богдана Хмельницкого. Они одержали несколько побед в Польше и Литве, но, преданные, вынуждены пойти на мирные переговоры. Поляки даровали им свободу отправления их культа, право выбирать себе гетмана, но ограничили их число 40 000 казаков.

Война возобновилась, поскольку последнее условие сделало договор неисполнимым (действительно: в последнем походе на врага выступили 100 000 человек).

Эти войны – описанные далее, поскольку затрагивают историю не только войска – завершились присоединением украинских казаков к России и их клятвой на верность царю Алексею Михайловичу.

Однако полный покой так и не вернулся на их землю. Мы видим, как они убивают друг друга в русско-польских войнах, а затем период междоусобиц, названный Руиной.

В похвалу им следует отметить, что большинство из них не пошло за Мазепой, когда тот попытался убедить их предать Россию ради Швеции. После Полтавского сражения и войны с Турцией, завершившейся Прутским миром (1711), Украина вернулась в Россию.

После этого Петр Великий реорганизовал управление казачьей областью. Новый гетман Скоропадский был поставлен под контроль Малороссийской коллегии, состоявшей из шести русских офицеров под председательством Вельяминова.

Их войско было разделено. Петр раздробил его на три части: одна потеряла все казачьи права и привилегии; другая стала Слободским казачьим войском, третья – Малороссийским казачьим войском.

Со временем гетманы полностью лишились независимости – уже ненужной им при сильной центральной власти. Гетман Полуботок, преемник Скоропадского, был даже посажен в тюрьму. Император не позволил избрать на его место нового. В 1721 году казачество вновь присягнуло на верность победителю под Полтавой.

В царствование Петра II Алексеевича (1727–1730), сменившего на троне вдову Петра Великого Екатерину I, украинские, или малороссийские, казаки вернули некоторые свои привилегии. Так, монарх упразднил контролировавшую их Малороссийскую коллегию и позволил, как и прежде, избирать себе гетмана и старшин, или полковников. Гетманом был избран Данила Апостол.

Во время войны с Турцией 1735–1739 годов украинские, или малороссийские, казаки выставили 20 000 человек. После войны их снова реорганизовали. Пять полков должны были выставлять слободские казаки, десять – малороссийские и двадцать полков (из них четыре конных и шестнадцать пехотных) – «расказаченные» территории. В дальнейшем ставший чисто номинальным титул гетмана украинских казаков был дарован императрицей Елизаветой Петровной Кириллу Разумовскому. Украинское казачество катилось к закату. Последние свои подвиги оно совершило во время Семилетней войны. Под началом главнокомандующего Апраксина сражалось около 12 000 украинских казаков. После войны их полки переформировали в полки регулярной кавалерии.

Однако про бывших украинских казаков вспомнили, когда грянула война 1812 года с Наполеоном. Из их потомков сформировали полки, служившие с момента вторжения Великой армии в Россию до капитуляции Парижа и отречения Наполеона в 1814 году… После чего они вернулись к своим очагам. В 1831 году для подавления Польского восстания из них были образованы два казачьих полка, которые затем перевели во Владикавказ.

Украинские казаки ушли в тень, чтобы возвращаться разве что в песнях, которые последние из них пели во время Кавказской войны:

Мать, я истекаю кровью,

Услышь мою молитву,

Я не хочу лежать

В церкви под камнем.

Дайте мне под большим дубом

Больше места,

Хочу покоиться в поле,

Где каждый год проходит

Украинский полк…

Глава 4

Казаки и покорение Сибири

Завоеванием Казанского ханства (1552) Иван Грозный открыл для русской державы широкие перспективы на Востоке. Через два года новая победа еще больше увеличила престиж русского монарха и отодвинула границы его державы до Каспия.

Когда согласившийся было платить дань русскому царю астраханский хан Ямгурчей, соблазнившись посулами турецкого султана и крымского и ногайского ханов, бросил послов Ивана Грозного в темницу, царь решил покарать правителя Астрахани. Отборное войско под командованием воевод князя Пронского-Шемякина и Вишнякова подступило к Астрахани, которая, покинутая ханом Ямгурчеем, была взята без боя 2 июля 1554 года.

Дервиш-хан, предшественник Ямгурчея на астраханском троне, наследовал ему. Но и этот новый монарх не показал себя верным русскому царю. Его интриги, переговоры с противниками Ивана Грозного побудили того отправить на Астрахань новое войско, уже под командованием воеводы Черемисинова. Дервиш-хан попытался сопротивляться, но был разбит и бежал. Астрахань, окончательно завоеванная и усмиренная, присягнула царю Ивану Грозному. Эта область быстро разбогатела за счет притока многочисленных купцов. Кроме того, после завоевания Россией Астраханского ханства правители соседних народов перешли под ее покровительство.

В 1555 году сибирский князь Едигер отправил в Москву посольство с целью принести Ивану Грозному поздравления с его завоеваниями и с предложением перейти в подчинение царю. Тот принял и поздравления, и предложение. К сибирскому князю был послан один из его воевод, чтобы принять присягу на верность и собрать дань.

Могущество России прирастало на востоке новыми союзами. В 1569 году был заключен союз между царем Иваном Грозным и персидским шахом Тахмаспом против Турции. В том же году ханы Шемахи, Бухары, Самарканда и Хивы подписали с Россией торговые договоры, а хан Кучум, завоевавший Сибирь, признал над собой сюзеренитет царя.

Хотя хан Кучум и покорился Ивану Грозному, дань он платил плохо. Тогда царь вспомнил о русских поселенцах, обосновавшихся между Двиной и Камой, в первую очередь о двух из них, Якове и Григории Строгановых, потомках татарского князя, золотоордынского мурзы, получившего после крещения имя Спиридон. Он вызвал их в Москву и даровал на вечные времена не населенные тогда земли между Пермией (Пермской областью) и рекой Сильвой, а также берега Чусовой, повелев при этом «ставить там крепости и воинских людей держать».

В 1570 году братья Строгановы поставили в устье Чусовой городок Канков. В 1571 году основали крепость Кергедан. К 1577 году на берегах Сильвы, Чусовой и Камы уже поднялись многочисленные укрепленные поселения. За это время они навербовали войска, принимая в них различных авантюристов и просто бродяг. В 1572 году с помощью этих войск они сумели подавить бунт черемисов, остяков и башкир. Но сибирский хан Кучум, возмущенный ростом могущества Строгановых, решил от них избавиться. Женив своего сына Али на дочери ногайского хана, он подготовился к тому, чтобы освободиться от царской опеки.

В июле 1573 года его племянник Маметкул с войском выступил по его приказу разведать состояние крепостей, построенных братьями Строгановыми. Он захватил полон, но только в остяцких деревнях, и, хотя и сумел взять в плен царского посла, не посмел приблизиться к русским крепостям из страха перед их пушками. Разумеется, после этого набега Яков и Григорий Строгановы обратились с жалобой к Ивану Грозному, который письменно разрешил им воевать с восточными татарами и освободить Югорию, данницу России, порабощенную ханом Кучумом.

Братья не исполнили царскую волю. Они умерли, оставив состояние младшему брату, Семену, и своим сыновьям, Максиму Яковлевичу и Никите Григорьевичу. Семен, Максим и Никита продолжили дело Якова и Григория. Они призвали волжских казаков под предводительством атамана Ермака Тимофеевича, Ивана Кольцо (приговоренного царем к смерти), Якова Михайлова, Никиты Пана и Матвея Мещеряка. 6 апреля 1579 года был подписан договор между Строгановыми и пятью этими казацкими предводителями, оставшимися не у дел после роспуска волжского казачества в 1577 году.

С этого момента Ермак Тимофеевич стал комендантом строгановских крепостей и принял командование над гарнизонами в 540 донских казаков и 300 добровольцами, экипированными Строгановыми. Начинается борьба. Самую крупную свою победу Ермак одержал 22 июля 1581 года, уничтожив войско мурзы Бегули (700 вогулов и остяков), напавших на одно из поселений Строгановых. Успех окрылил последних, которые сформировали небольшой экспедиционный корпус из татар, литовцев и немцев, всего 840 человек, под началом Ермака.

Сделав Ивана Кольцо своим первым помощником, атаман 1 сентября 1581 года выступил в поход на Урал. Тем временем татарский князь Пелыма появился на берегах Камы, уничтожил несколько деревень и крепостей, истребляя всех тех, кого не угнал в полон, и намеревался продолжать свой набег, но известие о выступлении Ермака заставило его вернуться в Сибирь.

Когда царь Иван Грозный узнал о набеге татарского князя, он отправил Строгановым гневное письмо, грозя жестокой опалой и приказывая немедленно вернуть казаков. Поздно! Ермак уже достиг перевалов Уральского хребта, построил крепость и назвал ее Кокуй. Она будет прикрывать его коммуникационную линию на случай отступления. Затем спустился по реке Журавлик и перешел на реку Тура, протекающую через владения князя Епанчи. Зная о приближении опасности, князь Епанча набрал в войско татар и вогулов, они заняли позиции на берегу Туры, но при первых же выстрелах пушек Ермака воинство князя Епанчи разбежалось… В свою очередь, хан Кучум организовал оборону, сосредоточил свои силы, назначил командующим своей конницей Маметкула, а сам с основными силами своей армии стал в укрепленном лагере у подножия горы Турваш.

Фортуна продолжала улыбаться Ермаку. На берегах Тобола, у Бабасана, он разгромил 10 000 сибирских всадников, взял в плен вождя племени Карачу, его лагерь и богатые трофеи, а также провиант для своего войска. Следующее сражение произошло на Иртыше. И вновь победа сопутствовала казакам. Последовали новые успехи, в частности завоевание города Атык-Мурзы. Хан Кучум отступил в горы и поручил свои крепости племяннику Маметкулу. Буквально на следующий день появился Ермак. Его казаки бросились на войско Маметкула и, когда сибиряки предприняли вылазку, своей артиллерией отбросили их назад. Противник заколебался, остяков и татар охватила паника при виде Маметкула, которого вынесли с поля боя тяжело раненным… Разгром вынудил хана Кучума бежать в Ишимские пустыни, бросив свою столицу Сибирь и свои сокровища.

27 октября 1581 года Ермак и его казаки триумфаторами вошли в Сибирь. Но триумф оказался не таким радостным, как надеялись победители, ибо если они захватили и сумели поделить кучи драгоценных камней, мехов и золототканой парчи, то вот съестных припасов в городе не обнаружили… К счастью, через три дня после занятия ими Сибири князь Бохар во главе своих остяков пришел заявить о своем подчинении Ермаку: он принес подарки… и провиант! После остяков стали приходить татары со своими семьями, чтобы заплатить дань победителю.

Ермак сумел внушить этим народам абсолютное доверие, свое войско заставил жить с ними мирно и организовал управление завоеванными территориями. Ноябрь прошел мирно. Но 5 декабря спокойствие было нарушено Маметкулом, который, едва выздоровев после ранения, внезапно напал на два десятка русских, рыбачивших на озере Алабак, и перебил их. Ермак немедленно бросился в погоню за Маметкуловыми татарами и, нагнав их, нанес им большие потери. Зима прервала боевые действия. За этот период два вогульских князя неожиданно подчинились русским и предложили платить им дань.

Весной 1582 года война возобновилась. В апреле, когда Маметкул стоял лагерем возле Вагая, Ермак ночью внезапно атаковал его и взял в плен. Продолжая поход, он спустился по Иртышу и достиг устий Армид-Зюки, где находилась крепость остававшихся непокоренными татар, оказавших ему сопротивление. Взяв цитадель штурмом, он повесил татарских вождей и покорил окрестную территорию. Возобновив движение, он встретил остяков и кудских вогулов. Их вождь с двумя тысячами воинов закрылся в крепости. Ермак предложил им переговоры. Они отказались. Атаман обстрелял крепость из пушек и повел казаков на штурм. И одержал победу.

Продолжился спуск по Иртышу, сопровождаемый боями, в том числе против князя Самара, могущественного вождя племени остяков, похвалявшегося пленить Ермака… Казаки разбили Самара. Они атаковали на рассвете, когда остяки еще спали, убили князя и рассеяли его войско. Вся область покорилась и попросила принять ее в царское подданство.

Дойдя до Оби и овладев Назымом, столицей остяков, атаман Ермак Тимофеевич остановился. Он назначил остякского князя Алачея «верховным вождем» остяков и двинулся обратно в Сибирь, «среди изъявлений верности новых российских подданных». Из Сибири он послал к Строгановым гонца (первого со времени выступления в поход) с отчетом о своих подвигах. Также он написал царю, что ждет прибытия его наместников, дабы передать им без всяких условий Сибирское царство, и прибавляет, что готов «умереть в бою или на плахе, как то будет угодно Богу и государю». Письмо было вручено казацкому командиру Ивану Кольцо, который отправился в Москву со Строгановыми.

Иван Грозный встретил Ивана Кольцо милостиво, осыпал почестями и подарками, затем назначил к отправке в Сибирь князя Семена Волконского с 500 человек подкрепления. Кроме того, он позволил Ивану Кольцо набирать добровольцев. Наконец, он дал десять священников для евангелизации покорившегося населения.

Ермак вдохновлял многих русских поэтов. Все они воспевали славу этого казака, этого богатыря, показавшего соотечественникам путь к Тихому океану и подарившего России огромную империю. Невзирая на все свои заслуги, этот казак был разбойником, объявленным вне закона, человеком, которого царь приказал бы повесить, если бы сумел поймать. Теперь он был прощен, но поэты, писавшие в последующие века, с грустью вспоминают о тех условиях, в которых он и его соратники находились от завоевания Сибири:

Казаки, братцы, живут, люди вольные:

Все донские, гребенские со яицкими.

У казаков был, братцы, атаманушка,

Ермаком звали Тимофеевичем.

Не злата труба, братцы, вострубила им,

Не она звонка взговорила речь —

Взговорил речь Ермак Тимофеевич:

– Ой вы, братцы, казаки, вы послушайте,

Да мне думушку попридумайте:

Как проходит у нас лето теплое,

Наступает, братцы, зима холодная.

Куда, братцы, мы зимовать пойдем?

Нам на Волге жить – все ворами слыть!

На Яик идти – переход велик!

На Казань идти – Грозен Царь стоит,

Грозен Царь стоит, все не милостивый.

Он послал на нас рать великую,

Рать великую – в сорок тысячей;

Так пойдем же, братцы, да возьмем Сибирь!

После отправки своего заместителя в Россию Ермак не сидел без дела. Спустившись по Туде до страны вогулов и разгромив двух татарских князей, он обложил данью жителей Кошуки и Табар, а к своему возвращению в Сибирь (1583) нашел там Ивана Кольцо и князя Семена Волконского. Князь привез письмо от царя, в котором казакам прощались их вины и обещались большие милости.

С этого времени для Ермака началась полоса неудач. Среди воинских людей, пришедших из России, завелась цинга. Она распространилась и среди казаков. Князь Волконский умер от нее. А в довершение всех бед, зима 1583/84 года принесла голод. Ермак печалился:

Ко славе страстию дыша,

В стране суровой и угрюмой,

На диком бреге Иртыша

Сидел Ермак, объятый думой.

Он дождался весны 1584 года и отправил в Москву пленного принца Маметкула, чтобы испросить у царя новые подкрепления. В дело вмешалась измена. Князь Карача притворился, будто оставил хана Кучума и подчинился русским. Ермак доверял ему. Заявив, что ему угрожают ногаи, он попросил подкреплений. Атаман отправил к нему Ивана Кольцо и сорок отборных бойцов. Карача их радостно принял, а ночью, когда они уснули, приказал всех перерезать. Это событие получило значительную огласку. Покорившиеся народы тут же снова взялись за оружие, присоединились к Караче и осадили Сибирь, но расположились вне досягаемости орудийных выстрелов, рассчитывая голодом принудить крепость к сдаче. Ермак, не такой терпеливый, послал на них атамана Матвея Мещеряка и его казаков. В ночь с 12 на 13 июня 1584 года они прокрались в лагерь Карачи и перерезали множество татар, в том числе двух сыновей Карачи, однако сам он сбежал. Когда рассвело и татары увидели, что нападающих совсем мало, было уже поздно. Войска Карачи ушли за Ишим; Сибирь была спасена.

Ермак Тимофеевич не ограничился этим успехом. Он начал преследование князя Карачи. Поднявшись по Иртышу на восток, он разбил татарского князя Бегича, покорил всю территорию до Ишима, овладел городами Тебенд и Ташаткан и остановился на берегах реки Шише (где начинается степь). Оттуда он повернул обратно в Сибирь. Жить ему оставалось совсем немного.

Нам смерть не может быть страшна;

Свое мы дело совершили:

Сибирь царю покорена,

И мы – не праздно в мире жили!

В Сибири он узнал, что хан Кучум появился в Батайской степи и намерен перехватить идущий из Бухары караван. Ермак взял с собой всего пятьдесят человек. Сев на струги, его отряд дошел по Иртышу до места впадения в него Вагая и стал искать войско сибирского хана. Когда наступила ночь, он приказал поставить палатки «на кургане, окруженном рукавом Иртыша». За рекой никто не наблюдал. Татары перешли ее вброд, напали на спящих казаков и всех их перебили.

Страшась вступить с героем в бой,

Кучум к шатрам, как тать презренный,

Прокрался тайною тропой,

Татар толпами окруженный.

Мечи сверкнули в их руках —

И окровавилась долина,

И пала грозная в боях,

Не обнажив мечей, дружина…

Лишь одному казаку удалось вырваться и вернуться в Сибирь. Ермак же, отбиваясь от татар, отступил к реке и попытался спастись вплавь, но тяжелый доспех утянул его на дно, и он утонул 5 августа 1584 года.

Ермак воспрянул ото сна

И, гибель зря, стремится в волны,

Душа отвагою полна,

Но далеко от брега челны!

Иртыш волнуется сильней —

Ермак все силы напрягает

И мощною рукой своей

Валы седые рассекает…

Плывет… уж близко челнока —

Но сила року уступила,

И, закипев страшней, река

Героя с шумом поглотила.

Лишивши сил богатыря

Бороться с ярою волною,

Тяжелый панцирь – дар царя

Стал гибели его виною.

Через некоторое время труп славного казака, выброшенный рекой, был найден. Татары узнали его по золотому орлу, которого он носил на груди. Хан Кучум и князья собрались и шумно отпраздновали гибель русского богатыря. Его доспех был отдан служителям культа. Останки разделили между собой татарские мурзы. Наконец, из суеверия они, похоронив его, скрыли место погребения… В дальнейшем русские поставят Ермаку два памятника: один в Тобольске (бывшей Сибири), другой в Новочеркасске.

В Сибири гибель Ермака Тимофеевича и его товарищей повергла всех в горе. Из храбрых покорителей Сибири осталось всего 150 казаков и стрельцов. 15 августа они под командованием атамана Мещеряка покинули страну и вернулись в Россию. Хан Кучум их не преследовал. Он ограничился тем, что вновь вступил во владение своей столицей.

Однако уже в том же, 1584 году, когда царем был уже Федор Иванович, фактический правитель страны Борис Годунов, еще не зная о смерти Ермака, отправил к нему значительные подкрепления. Эти подкрепления встретили отступающего атамана Мещеряка на берегах Туры. Им не удалось вновь овладеть Сибирью, которую хан Сейдяк отнял у Кучума и укрепил. Казаки спустились по Иртышу и в месте, где эта река впадает в Обь, поставили деревянную крепость, острог, остяки атаковали ее, но артиллерия рассеяла их. Разделившись на две группы, казаки позднее основали город Тюмень на берегах Туры (1586) и Тобольск (1587) на месте старой Сибири.

Они продолжили войну против хана Сейдяка, свергнувшего Кучума, и сумели захватить его в плен. К сожалению, в бою погиб атаман Мещеряк. Он был последним из четырех соратников Ермака. Но Сибирь была полностью завоевана царским оружием. Тобольск стал ее столицей. Уже в те времена эта страна ежегодно приносила московскому государю 200 000 соболиных шкурок, 10 000 шкурок чернобурых лис, 500 000 беличьих, не считая горностаевых, бобровых и прочих.

Кучум еще долгое время продолжал сопротивление в Барабинских степях. Его банды грабили и опустошали присоединенные к России территории. Тогда против него послали воеводу Козлова-Массальского, тот разбил Кучума (1 августа 1591 года) и захватил двух его жен и сына, Абдул-Хаира… Старого Кучума оставили предаваться мечтам о былом величии, и казаки начали колонизацию Сибири.

Она была быстрой. Перспектива облагать данью племена, находить золотые и серебряные жилы заставила казаков трудиться без передышки. Они основывали города, строили остроги, организовывали военные посты. История зафиксировала этапы их закладки: Туринск (1608), Томск (1609), Кузнецк (1616), Енисейск (1617–1618), Красноярск (1626), Якутск (1632), Баргузинск (1648), Верхнеудинск (1649), Киренск (1655), Нерчинск (1656), Селенгинск (1666).

В 1627 году они достигли Ангары. Особенно отличились такие последователи Ермака, как Сукин, Мясной, Чулков… В 1636 году казак Елисей Буза спустился по Лене до океана. В 1649 году казацкий командир Ерофей Хабаров с 50 спутниками завоевал огромные территории по Амуру и поставил острог в Албазине. В 1670 году из Нерчинска в Пекин было отправлено посольство, что не помешало в 1685 году разразиться войне между маньчжурами и казаками. Албазин был осажден и выдержал осаду, ставшую легендарной! Тем не менее в 1689 году политика правительницы Софьи потерпела неудачу: Нерчинский договор вынудил ее вернуть китайцам бассейн Амура и разрушить неприступную крепость Албазин.

В 1643 году было открыто озеро Байкал. Завоевание Камчатки произошло в 1699 году. В 1652 году был основан Иркутск, а в 1667-м Катайск и Исетск. Были построены остроги Верхотурье, Березов, Сургут, Обдорск, Нарым, Кетск, Тара…

К концу XVII века территория России простерлась до Тихого океана, и это было заслугой казаков…

Глава 5

Казаки от времен Лжедмитрия Первого до Пугачевского бунта

Нередко казаки – доблестные опоры державы, энергичные и предприимчивые завоеватели, пылкие защитники Отечества и православной веры – демонстрировали свой буйный нрав и в такие периоды действовали как заклятые враги имперского правительства.

Объясняется это противоречие их невежеством и доверчивостью. Они простодушно верили различным самозванцам и их лживым речам. Подчиняясь дисциплине, рядовые, не раздумывая, шли за своими поднявшими мятеж командирами. Но нередко случалось, что они свергали и своих начальников. Наконец, казаки не совсем порвали с традициями предков, и крупные политические неурядицы давали им возможность странствовать, грабить, брать выкуп, жечь города и деревни, пополнять ряды своих банд за счет местного населения. Лишь немногие районы были избавлены от нашествий распоясавшихся казаков. По свидетельствам, оставленным современниками, казаки неоднократно причиняли своей же стране вред много больший, чем войны с иными иностранными державами…

Со времени появления первого Лжедмитрия и до казацкого бунта под предводительством Пугачева – между которыми уместились Освободительное движение, завоевание Азова, бунт Богдана Хмельницкого, войны с Польшей, волнения в Малороссии, бунт Стеньки Разина, завоевание Украины, Крымские походы и измена Мазепы – казаки наложили глубокий отпечаток на два века русской истории.

Казаки и Лжедмитрий

В 1603 году, за два года до смерти царя Бориса Годунова, по России распространилась невероятная весть, вызвавшая всеобщее возбуждение: царевич Дмитрий, сын Ивана Грозного, не погиб, как утверждалось, в Угличе; римский папа и польский король признали его законным наследником русского трона, и он собирает войско, чтобы свергнуть узурпатора…

В действительности речь шла о Самозванце, Григории Отрепьеве, сыне бедного галицкого дворянина, служившем в доме у Романовых и князя Бориса Черкасского, постригшемся в монахи, познавшем все прелести бродячей жизни и научившемся у запорожцев умению владеть оружием.

После действительно имевших место переговоров с польским королем и папским нунцием Григорий Отрепьев отправился к сандомирскому воеводе Мнишеку, который устроил его помолвку со своей дочерью Мариной. К войску, набранному в Польше, присоединились московские перебежчики, после чего он попытался привлечь на свою сторону донских казаков. Те, озлобленные казнями, которыми царь Борис Годунов карал их за разбои, привлеченные возможностью поделить вместе с Отрепьевым кремлевские сокровища и обманутые воззваниями, наводнившими Южную Россию, очень скоро придут к нему на помощь. Также к своему бывшему боевому товарищу присоединились запорожские казаки.

Когда Борис Годунов, желая убедить казаков в том, что их обманули, послал к ним стольника Хрущева, казаки заковали его в цепи и отправили к Отрепьеву. Ради спасения своей жизни царский эмиссар признал Самозванца. В следующий раз донские казаки напали на ехавшего со свитой воеводу и велели ему передать Годунову, что намерены привести названного царевича Дмитрия в Москву. Наконец, многочисленные казаки состояли в армии Лжедмитрия, вторгшейся в октябре 1604 года в Северскую землю. Города без боя открывали ворота, за исключением Новгорода-Северского, обороняемого Басмановым. Украина была занята без борьбы. Князь Федор Мстиславский, один из воевод Бориса Годунова, безуспешно пытался оказать сопротивление: его войско разбегалось. Его сменил более удачливый Василий Шуйский, который одержал под Добрынинами победу над казаками Лжедмитрия, который бежал в Путивль. Но Борис Годунов внезапно умер на пиру в честь Басманова (13 апреля 1605 года), а царствование его сына Федора продлилось всего несколько недель.

В середине мая Отрепьев возобновил борьбу. Казацкие и другие его отряды выступили из Путивля. На его счастье, в царском войске вспыхнул мятеж, Басманов и Голицыны перешли на его сторону. Армия присягнула ему. 3 июня депутация принесла ему ключи от Москвы. 10-го Федор Годунов был убит. Григорий Отрепьев провозглашен царем Дмитрием Ивановичем.

Новый царь, приобретший у казаков необычные силу и ловкость, правил около года. Он был свергнут и убит в результате мятежа, задуманного и возглавленного Василием Шуйским, ставшим новым царем и правившим с 1606 по 1610 год. Его правление вызвало всеобщее недовольство. Взбаламученные Лжедмитрием казаки продолжали разорять страну, а устав от грабежей, занимались политикой, в первую очередь находили новых претендентов на трон.

Первым из таковых стал молодой терский казак Илейка, которого его земляки и волжские казаки объявили царевичем Петром, сыном царя Федора, которого Борис Годунов якобы подменил девочкой (Феодосией). Лжецаревич позволял им главным образом заниматься грабежом купцов. Чуть позже на Украине казаки признали своим вожаком Ивана Болотникова, беглого холопа князя Телятевского. Терские и волжские казаки присоединились к их движению и решили, воспользовавшись ситуацией, возвести на трон своего Илейку-Петра. Но после серии побед, в которых участвовали и запорожские казаки, восставшие были разбиты. Болотникова утопили. Казака Илейку повесили.

Появился новый Лжедмитрий, Андрей Нагой, чьим «импресарио» стал Алексей Рукин. Он заявил, будто первый Дмитрий, вопреки тому, что говорят, не погиб. Всегда доверчивый народ простерся ниц перед новым Дмитрием и присягнул ему на верность, а тут еще прошел слух, будто успехами этого авантюриста заинтересовалась Польша. Донские казаки сплотились вокруг нового Самозванца. Другие казаки привели к нему еще одного «царевича», Осиновика, называвшего себя сыном царя Федора… Начались бои между царской армией и войском Лжедмитрия, которого бывшая царица Марина Мнишек, вдова первого Лжедмитрия, признала своим мужем.

Эта история интересна и заслуживает отдельного рассказа. Когда воевода Мнишек и царица Марина встретились с авантюристом, они не смогли скрыть своих эмоций. Люди заметили ледяную холодность так называемых супругов при встрече, и это вызвало подозрения и толки… Но десять дней спустя, также на публике, состоялась вторая встреча, при которой Лжедмитрий и царица Марина блистательно разыграли сцену страстной любви и нежности. Тем временем Самозванец приказал объявить, что «государыня согласилась признать своего супруга лишь после получения самых надежных доказательств столь неожиданного счастья»…

Самозванец позаботился об устранении своих конкурентов, потому что к тому времени появилось множество самозванцев: донской казак Осиновик, астраханские казаки Август и Федор или Хотинский-Сальков. Двое астраханцев особой роли не играли, а вот Хотинский-Сальков заставил много говорить о себе. Вскоре Лжедмитрию пришлось бежать, бросив своих казаков и царицу Марину… которая стала любовницей казачьего предводителя Заруцкого. Наконец, в свою очередь взбунтовался рязанский воевода Прокопий Ляпунов. Пополнив свои силы добровольцами-казаками и соединившись с казацкими армиями Трубецкого и Заруцкого, он предпринял осаду Москвы, но между вожаками начались раздоры; солдаты дезертировали, а Прокопий был убит казаками. Однако с самозванцами еще не было покончено. Появился третий, в тот момент, когда на шведский престол взошел Густав-Адольф[9]. Он объявил, что является одновременно первым и вторым Дмитрием. Доверчивость казаков была настолько сильной, что они признали и этого новоявленного царя, настоящим именем которого было Сидорка (Сидор) и к которому они привели многочисленных сторонников. Хотя казаки, радуясь новому поводу для продолжения смуты, первыми признали Сидорку, казачий командир Плещеев, сговорившись с воеводой Пскова, где обосновался Сидорка-Дмитрий, приказал арестовать самозванца и вздернуть на дереве, невзирая на протесты казаков, слепо доверчивых и решительно преданных этому «царевичу»…

Казаки и освободительное движение

После периода кровавых смут и войн с самозванцами, сотрясавших страну от времен Бориса Годунова до избрания Михаила Романова, наступил период Освобождения. Говорили, что в деле спасения России на казаков-то уж точно не стоит рассчитывать. Тем не менее они приняли участие в борьбе за изгнание из Москвы поляков.

Освободители, Кузьма Минин по прозвищу Сухорук, и Дмитрий Пожарский, были: первый торговцем, второй князем и воином. Кузьма сумел воодушевить жителей Нижнего Новгорода, обратившись к ним в октябре 1611 года с пламенной речью: «Продадим дворы свои, заложим жен и детей наших, но спасем Русскую землю!» Все были охвачены энтузиазмом, все поклялись выступить в поход. Соседние города последовали примеру Нижнего Новгорода. Командование земским ополчением было вручено воеводе Дмитрию Пожарскому. После трехдневного поста армия выступила; казаков в нее не принимали категорически. Впереди войска с крестами и иконами шли попы и монахи…

Сначала Пожарский разбил отряд казаков, наступавший на Ярославль, а затем двинулся к Москве, очищая ее окрестности от находившихся там казаков. На подступах к Москве он остановил корпус гетмана Ходкевича, ведший поляков, припасы и подкрепление. Казаки Трубецкого и Заруцкого на сей раз тоже приняли участие в бою и внесли свой вклад в победу. Но поляки не были разгромлены. Три дня спустя они предприняли новую попытку прорыва. Пожарский за это время вновь разругался с казацкими предводителями, так что пришлось уговаривать их прийти ему на помощь. Казаки ударили на врага и вырвали у него победу. Окончательно помирившись с ними, Пожарский осадил Москву, которая сдалась соединенным силам земского войска и казаков.

Казаки и завоевание Азова

21 февраля 1613 года царем всея Руси был избран Михаил Романов, Заруцкий со своими казаками бежал в Астрахань, увозя с собой бывшую царицу Марину, в то время как запорожцы разбрелись до берегов Двины. Царь отправил войско в Астрахань, жители которой изгнали Заруцкого и бросили в тюрьму, где она вскоре умерла, призрачную царицу, несчастную Марину[10]. Запорожцев же прогнали жители районов, которые они грабили.

В царствование Михаила Федоровича казаки совершили славный подвиг – завоевали Азов. В 1637 году 5500 казаков, из которых 4500 донских и 1000 запорожских, захватили крепость. Однако удержать ее они не могли, а царь отказал им в военной помощи, которую они просили, потому что не хотел раздражать турок и потому что казаки действовали без его позволения.

Крымский хан Сафа-Гирей вступил в войну против казаков. Территория Донского войска была захвачена. Казаки принялись за строительство. Для того чтобы остановить захватчика, были основаны города Козлов, Нижний Ломов и самый знаменитый из них – Тамбов.

А борьба за Азов продолжалась. Она продлилась до 1642 года… В 1641 году город с моря и с суши обложили турки и татары, располагавшие мощной артиллерией. Началась осада. Она продлилась с 7 июля по 26 сентября 1641 года. Казаки под предводительством атамана Осипа Петрова доблестно защищались, и противник, несмотря на предпринимавшиеся им огромные усилия, был, в конце концов, отброшен. Казаки вновь предложили передать Азов царю Михаилу Федоровичу, но тот, опасаясь втягивания в войну с Турцией, снова отказался. А в следующем году, прислушавшись к просьбам султана, приказал казакам оставить город. Когда в него вошли турки, Азов представлял собой сплошное пепелище…

Бунт Богдана Хмельницкого

В царствование Алексея Михайловича, прозванного Тишайшим (1645–1676), казак Богдан Хмельницкий поднял на восстание народ Малороссии. Разбитый войсками польского короля Владислава, он бежал к запорожцам, которые избрали его атаманом, оттуда перебрался в Крым, вернулся в Малороссию во главе мусульманской армии, пополнившейся за счет беглых крепостных, и разбил польских генералов сначала при Желтых Водах, а затем при Корсуни. Эти победы наэлектризовали украинских казаков и всех малороссов, так что восстание стало всеобщим. Поляки всюду терпели поражения. Восставшие вторглись на территорию собственно Польши.

Ян-Казимир, избранный польским королем в 1648 году после смерти Владислава, предложил Хмельницкому, осаждавшему Замостье в Галиции, мир, при условии выдачи взбунтовавшихся крестьян, присоединившихся к казакам и ставших тоже казаками. Богдан не мог предать своих соратников; он призвал на помощь из Крыма хана, и победа уже улыбалась ему под Зборово, когда союзник внезапно предал его.

Вынужденный пойти на переговоры, Богдан Хмельницкий был назначен гетманом казаков Украины. Число этих казаков не должно было превышать 40 000. Договор был невыполним, поскольку в борьбе участвовало 100 000 казаков, и крестьяне, ставшие казаками, отказывались подчиняться своим польским господам и возвращаться в крепостное состояние. Так что в 1649 году Богдану пришлось возобновить боевые действия. Вторично преданный крымскими татарами, подкупленными поляками, он был разбит под Берестечком. Условия нового мирного договора стали еще более суровыми: всего 20 000 казаков. Большинство ушло в район между Доном и Волгой. Богдан же, не в силах смириться с подобным положением, обратился за помощью к русскому царю Алексею Михайловичу.

Царь собрал Земский собор, изложил просьбу Богдана и казаков, и собор проголосовал за начало войны. Царь отправил боярина Бутурлина принимать от казаков присягу на верность. Но, не дожидаясь результатов голосования, Хмельницкий совершил ошибку: снова атаковал поляков и, в третий раз преданный татарами, был побежден при Иванце, на Днестре. Вскоре после этого Богдан и его казаки принесли перед Бутурлиным присягу на верность. К царю было отправлено казачье посольство для обсуждения условий перехода под его подданство.

Казаки и войны с Польшей

В мае 1654 года царь Алексей объявил войну Польше. Богдан Хмельницкий со своими казаками вторгся в Южную Польшу. Но в следующем году, ввязавшись в новую войну со Швецией, царь предложил полякам мир.

Через два года, в 1657 году, Богдан Хмельницкий умер. Генеральный писарь Выговский стал вместо него гетманом. Но полтавский полковник Пушкарь отказался признать его. К нему присоединились запорожцы. Тогда гетман Выговский организовал убийство Пушкаря, вступил в союз с поляками и крымскими татарами и вторгся на российскую территорию. Татары, трижды предававшие Хмельницкого, предали и гетмана Выговского, которого прогнали казаки, твердо решившие служить православному царю и избравшие в 1659 году своим гетманом сына Богдана, Юрия Хмельницкого.

Война между Польшей и Россией возобновилась. Русские и казаки Юрия Хмельницкого потерпели поражение. Гетман отрекся от власти и ушел в монастырь. Его сменил в качестве гетмана Тетеря… чтобы предать Россию и присягнуть польскому королю. Однако казаки с левого берега Днепра остались верны царю и избрали гетманом Брюховецкого. Поляки безуспешно пытались его победить. Ситуация окончательно запуталась, когда после смерти гетмана Тетери его преемник Дорошенко объявил себя вассалом Турции. В этих условиях Польша вынуждена была просить о мире.

Казаки и смута в Малороссии

Андрусовское перемирие положило конец боевым действиям между Россией и Польшей. После заключения этого соглашения киевский митрополит Мефодий, принадлежавший к униатской церкви (бывшие православные, признавшие верховенство папы и поэтому непопулярные), вдруг отказался признать московского патриарха Иоасафа II и спровоцировал беспорядки.

Он привлек на свою сторону гетманов Брюховецкого и Дорошенко и в 1668 году собрал в Гадаче раду, на которой было решено объединить казаков с обоих берегов Днепра под верховной властью турецкого султана. Но убийство гетмана Брюховецкого, организованное гетманом Дорошенко, стало причиной ухода левобережных казаков, которые все покорились царю и выбрали нового гетмана, Многогрешного, устроившего свою резиденцию в Батурине.

В это время правобережье Днепра стало ареной ожесточенной борьбы между поляками и турками. Поначалу побежали вторые под командованием Мехмета IV, но затем, в 1671 году, Ян Собеский разбил турок, а русский царь пришел на помощь поляков, отправив войско донских казаков в набег на Крым…

Стенька Разин

В то время, когда происходили эти события в Малороссии, по приказу воеводы Юрия Долгорукова был повешен один донской казак. Его брат, Стенька Разин, тоже донской казак, поднял знамя бунта (1667).

Говорят, Стенька Разин от природы был честолюбив, смел и жесток, как Тамерлан. Собрав вокруг себя банду, ставшую знаменитой благодаря истории и легендам, он собирался захватить Азов, но донской войсковой круг не одобрил этого плана. Тогда он оставил Дон и перебрался в уральские и волжские степи, на берега Каспия.

До этого времени разбойники все же боялись грабить имущество, принадлежащее государству или короне. Стенька начал свои подвиги с нападения на караван, отправленный царем в Астрахань, и повешения дворян из охраны. Его банда увеличилась за счет новых казаков, привлеченных его успехами. Спустившись по Волге, они вышли в Каспийское море и двинулись вдоль берега, совершая весьма прибыльные грабительские высадки на сушу, принимая в свои ряды новеньких, убивая подозрительных и даже прикончив царского посланца, принесшего им предложение о помиловании. Астраханский воевода послал против них солдат: Стенька приказал их казнить. Он овладел Яицким городком на Урал-реке и приказал перерезать, сжечь и побросать в общую яму защитников и жителей. Там он остановился перезимовать.

Весной, пополнив свое войско еще одной казацкой бандой, которой командовал Сергей Кривой, он решил напасть на Персию, казавшуюся ему легкой добычей. Казаки отплыли туда, а по пути снова грабили, убивали, жгли на воде и на суше. Население охватил ужас. Началось сопротивление. Стенькиным казакам пришлось отказаться от идеи пограбить Персию. Воинские силы готовились их перебить. Офицер, посланный к Стеньке новым астраханским воеводой, князем Прозоровским, предложил ему сдаться, и Стенька на Евангелии поклялся, что отныне и он сам, и его казаки будут использовать свою силу исключительно для верной службы царю. Офицер неосторожно пообещал добиться для них прощения, но царь, когда ему рассказали об этом обязательстве, решил его исполнить и отослал Стеньку с его казаками на родину.

Расчет оказался ошибочным! Казаки увидели в Стеньке и его спутниках настоящих героев, уехавших бедняками и вернувшихся нагруженными золотом, драгоценными камнями и иными богатствами. А поскольку все они получили прощение, многие возмечтали последовать их примеру. Стенька быстро завоевал в казацкой среде авторитет и популярность, далеко превосходившие авторитет и популярность атамана. Подул ветер приключений. Стенька, сопровождаемый все увеличивающимся числом казаков, отправился вверх по Дону, грабя, убивая и поджигая, овладел Царицыном, разгромил правительственную армию, взял Камышин, двинулся на Астрахань и заставил город сдаться.

Сбросив воеводу Прозоровского с крепостной стены, перебив всех офицеров и жителей, оставшихся верными царю, Стенька Разин, напившись водки, разъезжал по астраханским улицам и рубил саблей не понравившихся ему встречных, приказывал отсекать обе руки пленным или вешать приговоренных за ноги… Потом, оставив в Астрахани 20 000 человек, вновь поплыл к Царицыну и взял Саратов, в чем ему помогла часть населения. Чтобы расположить к себе людей и замаскировать свою жажду обогащения, он выпускал манифесты с призывами к свободе, бунту против чиновников и дворян. Наконец, он объявил, что с ним находится второй сын царя, которого некоторое время назад объявили умершим, но тот в действительности жив, и он, Разин, оберегает царевича, которого опоили враги и который прибежал в Стенькино войско искать у него убежища и защиты, а потом совместно идти на Москву…

Но колесо Фортуны тем временем повернулось, и Стенька впервые потерпел поражение. Случилось это под Симбирском, обороняемым Иваном Милославским. Несмотря на неудачу, его пропаганда действовала по провинциям, вплоть до Москвы. Обещания воли и дележа барского добра пользовались популярностью. Взбунтовались татары, а с ними мордва, черемисы и чуваши. Но продолжалось это не долго. Воеводы Долгоруков, Барятинский и Щербатов разгромили Стеньку в сентябре 1670 года. Разбитые в донских степях, истребленные в окрестностях Тамбова, казаки ничего уже не могли сделать. Сам Стенька, бежавший в Царицын на Волге, был схвачен то ли одним из своих приближенных, то ли донским атаманом Яковлевым, своим соперником по влиянию и, следовательно, врагом, привезен в Москву и четвертован.

Так закончился бунт казака Стеньки Разина, увековеченный в легендах, романах и песнях, приписавших ему убийство персидской княжны, которую он якобы любил, но утопил в реке, чтобы прекратить ропот и насмешки казаков, а после цинично распевал:

Что вы, черти, приуныли?

Эй ты, Филька, черт, пляши!

Грянем, братцы, удалую

На помин ее души…

Долго еще в память о нем донские казаки пели:

Вы вставайте, добры молодцы,

Пробужайтесь, казаки Донски!

Не здорово на Дону у нас,

Помутился славной Тихой Дон,

Со вершины до Черна моря,

До Черна моря Азовскова.

Помешался весь казачий круг;

Атамана больше нет у нас,

Нет Степана Тимофеевича,

По прозванию Стеньки Разина;

Поймали добра молодца,

Завязали руки белые,

Повезли во каменну Москву,

И на славной Красной площади

Отрубили буйну голову.

Казаки, завоевание Украины и Крымские походы

Федор Алексеевич, царствовавший с 1676 по 1682 год, завоевал Украину и присоединил ее к Московскому царству. В 1677 году гетман левобережных казаков, оставшийся верным царю, и князь Ромодановский воевали против гетмана Дорошенко, разбили его и взяли в плен. В следующем году они отразили два нашествия турок и татар, вторгшихся на Украину. Три года спустя (1681) правительство Высокой Порты заключило с Федором Алексеевичем перемирие на двадцать лет. По условиям договора султан отказывался от сюзеренитета над казаками, оставлял Украину и область Запорожского войска. В том, что касается казаков, турки ничего не потеряли, сюзеренитет над ними всегда был чисто теоретическим и никогда не приносил реальных выгод.

Московский договор 1686 года с Польшей подтвердил условия Андрусовского перемирия, отныне обе страны и Австрия стали союзницами против турок. В 1687 году 50 000 украинских казаков под командованием гетмана Самойловича и 100 000 русских войск под командованием Голицына выступили в поход на Крым. Русские одержали несколько побед, но татары подожгли степь, и наступающие, лишенные фуража и провианта, были вынуждены вернуться.

Огорченные казаки обвинили своего гетмана, которого они и без того ненавидели, в том, что он их предал и что это он виновник поджога степи. Голицын сделал вид, что поверил казацким обвинениям, арестовал Самойловича и отослал в Москву якобы для суда, а на самом деле чтобы спасти от гнева казаков. Но те продолжали волноваться, и, чтобы предотвратить бунт, Голицын был вынужден назвать преемника Самойловича. Им стал генеральный писарь казачьей армии Мазепа…

В 1689 году был предпринят новый поход на Крым. После кровопролитного сражения казаки дошли до Перекопа и вынудили противника отступить. В месте слияния Днепра и Самары была поставлена крепость. Татарский хан запросил переговоров, стал тянуть время, призвал себе на помощь турок… В общем, русские, у которых вновь закончился провиант, вторично отступили, так и не завоевав Крым.

Измена Мазепы

Мазепа, назначенный гетманом украинских казаков после первого крымского похода, прожил жизнь, полную приключений. Красивый мужчина, умный, галантный, любитель прекрасного пола, этот паж польского короля имел большой успех у женщин до тех пор, пока любовная интрижка с одной очень знатной дамой не навлекла на него месть обманутого мужа, который приказал привязать его к дикой лошади и отпустил ее на волю. Лошадь помчалась прочь, и поскольку она была с Украины, то и привезла Мазепу на Украину. Казаки из жалости освободили несчастного поляка, и Мазепа остался у них. Он выделился своей ловкостью, храбростью и везением, казалось неотступно сопутствовавшим всем его делам. Этим и объясняется факт, что казаки выбрали именно его на смену Самойловичу в качестве «правителя Украины».

Во время войны Петра Великого со шведским королем Карлом XII среди донских казаков вспыхнул бунт, настолько сильный, что царь уже собирался пойти на мировую со шведами. Главой восставших стал атаман Булавин, отказавшийся подчиниться царскому приказу о запрете принимать на Дону беглых крепостных и несостоятельных должников. Восставшие казаки разбили отряд регулярной царской армии, убили его командира, князя Юрия Долгорукова, и овладели Черкасском. Существовала вероятность, что они возьмут и Азов, но князь Василий Долгоруков, брат Юрия, настиг их и рассеял. Атаман Булавин застрелился из пистолета. Его сподвижник Некрасов со своим отрядом ушел на турецкую территорию.

Война между русскими и шведами продолжалась. После мятежа донских казаков Петра Великого стали беспокоить интриги Мазепы. Он опасался всеобщего восстания в южных областях. Ранее он питал полное доверие к Мазепе, ставшему на его сторону в борьбе за престол, но сейчас это доверие исчезло. Гетман мечтал выйти из-под сюзеренитета царя и стать «независимым государем Украины». Прислушавшись к советам поляков – сторонников Станислава Лещинского, он открыто перешел на сторону Карла XII. Эта измена сорвала планы царя. Кроме того, Мазепа открывал шведскому королю дорогу, которая могла привести того в Москву. Он обещал снабдить его провиантом и фуражом, привести значительные подкрепления, в первую очередь 6000 запорожских казаков. Но Петр Великий, с некоторых пор подозревавший Мазепу и извещенный о планах гетмана, при первых же сообщениях о его измене отправил против него князя Меншикова с двадцатитысячным корпусом. Мазепа был сразу же объявлен вне закона. Меншиков занял Украину и сжег гетманскую резиденцию город Батурин.

Сообщники Мазепы были подвергнуты пытке, сам он низложен, и над его изображением произведен обряд смертной казни. Украинский народ поддержал Петра, а украинские казаки отказались присоединиться к изменнику Мазепе. Гетманом был поставлен Скоропадский, но в помощники к нему определили русского чиновника, а после его смерти назначать преемника не стали. Впоследствии должность гетмана будет восстановлена, о чем мы уже говорили, рассказывая историю украинского казачества.

Мазепа же, брошенный казаками, не пожелавшими или не решившимися разделить его измену, лишенный всякой власти и какого бы то ни было влияния, отправился искать убежища в лагере Карла XII. Позднее, после победы русских под Полтавой (27 июня 1709 года), Мазепа вместе со шведским королем и 200–300 спутниками бежит на турецкую территорию, на которой и умрет.

Бунт под предводительством Пугачева

В то время, когда Россия вела войну против Турции, завершившуюся Кючук-Кайнарджийским миром, императрица Екатерина Великая столкнулась с огромными внутренними трудностями, созданными одним казаком (1773).

Емельян, или Емелька, Пугачев был уральским казаком[11]. После долгой службы в русской армии он дезертировал и бежал в Польшу. Греческий монах, встреченный им, нашел в нем некоторое сходство с покойным императором Петром III, супругом императрицы Екатерины II. Он тут же подумал, что было бы выгодно выдать себя за царя, «избежать темницы и палачей». В Казани он попытался увлечь за собой народ, был арестован, но подкупил стражу и бежал. Приняв имя Петра III, он сумел собрать группу сторонников, когда услышал о бунте яицких казаков. Как было не воспользоваться таким благоприятным случаем? Яицких казаков лишили части принадлежавших им пастбищ, сократили жалованье, да еще побили в Санкт-Петербурге палками их депутацию, посланную просить о восстановлении справедливости. И так уже настроенные против правления императрицы, они открыто взбунтовались, когда генерал Траубенберг принялся брить бороды новобранцам. Они убили Траубенберга и его офицеров, однако после наступило затишье.

И вот тут появился Пугачев. Но еще раньше прибыли его друзья. Они подготовили почву, убеждая яицких казаков встать под знамена законного государя Петра III. 14 000 человек последовали за ним через степь, чтобы осадить Уральск, оказавший сопротивление, после чего они двинулись на Илецкую линию, захватывая прикрывавшие ее крепости, разгромили два правительственных отряда, посланных против Пугачева оренбургским губернатором, и подошли к этому городу. Пугачев располагал уже крупными силами, но возле Оренбурга они еще более пополнились за счет татар, башкир и киргизов.

Положение было серьезным. Трон Екатерины II зашатался, потому что пугачевская агитация проникала в провинции. В какой-то момент возникло опасение, что казак Пугачев свергнет императрицу. Он издавал указы, освобождал крестьян, приказал чеканить рубли со своим профилем и надписью: «Петр III, Император Всероссийский – Redivivus et ultor[12]». Он действовал с умеренностью и мягкостью, поскольку им руководили монахи. Но мало-помалу он перестал слушать их советы, ударился в разгул, стал жестоким. Его мерзкие оргии вызвали отвращение к нему многих его друзей. Он выставлял себя на посмешище, казня дворян с их семьями и тут же раздавая дворянские титулы своим приближенным. Из-за этого царица в письмах к Вольтеру называла его «Monsieur le Marquis de Pougatchew[13]».

Странности и пороки погубили его. Он поступил необдуманно, осаждая Уральск и Оренбург, вместо того чтобы идти на Москву, где его благосклонно приняли бы как простой народ, так и дворянство, с трудом переносившее власть и политику Екатерины. А императрица, более ловкая, чем казак, назначила награду за его голову, пообещала амнистию всем его сообщникам и двинула против него 35-тысячную армию под командованием генерала Александра Бибикова. «Не Пугачев важен, – писал Бибиков Екатерине, – да важно всеобщее негодование. А Пугачев – чучело, которым воры – яицкие казаки играют». Бибиков соединился с Голицыным, но Пугачев ускользнул от них.

После смерти Бибикова Екатерина продолжила охоту на казака. Ее войска разбили его под Оренбургом и вынудили бежать в горы. Через несколько дней лже-Петр III собрал новое войско, дошел до Казани, взял и сжег город, но кремль устоял. Преследуемый генералом Михельсоном, он был разгромлен на Казанке, бежал с 300 всадниками и через короткое время появился во главе новой армии, с которой овладел Саранском и Самарой, а потом осадил Царицын. Последняя битва. Разгром. Казак Пугачев и его орды побеждены генералами Паниным и Михельсоном.

Пугачев с горсткой сподвижников бежал, переплыл Волгу и добрался до Уральских степей. Отныне он был обречен. Трое помощников решили его выдать. Один из них, Творогов, затеял ссору с лже-Петром III, а когда тот выхватил нож, чтобы покарать собеседника, на него навалились остальные двое и, несмотря на его сопротивление, скрутили и выдали генералу Самарову. Отвезенный в железной клетке в Москву, он был казнен там (1775).

Мятеж этого казака дорого стоил России: десятки тысяч погибших, прекращение торговли и эксплуатации сибирских золотых приисков, опустошение сельской местности, разрушение многих городов, а также двухсот пятидесяти поселков и деревень.

Глава 6

Старинные казачьи войска

Волжские казаки

Когда в 1523 году великий князь Василий III Иванович присоединил к Московскому государству Рязанское княжество, казаки, обосновавшиеся там приблизительно с 1440 года и противостоявшие татарским набегам, оказались под угрозой потери своих привилегий, их вообще планировалось переселить с их земель в Суздаль. Эти казаки были плотниками, мастерами корабельного строительства, они срубили себе целый небольшой речной флот, на котором спустились по Волге и обосновались на ее берегах.

В царствование Ивана Грозного, после завоевания Казанского (1552), а затем Астраханского (1556) ханств, к ним присоединилось множество народу, бежавшего от власти первого русского царя. Также число их увеличивалось за счет татар, отрекшихся от мусульманской веры.

Первый этап их существования был коротким. Конец ему положил Иван Грозный, отправивший против них в 1577 году карательную экспедицию, что было вызвано поведением части волжских казаков, бессовестно занимавшихся грабежами, в то время как другая их часть основывала один за другим города, прикрывавшие реку и защищавшие судоходство по ней: Самару, Саратов, Царицын.

Второй этап их существования отмечен выживанием, хоть и в ослабленном виде, части верных, или «добрых», казаков, которых не коснулся монарший гнев. Покорившись царскому правительству, они защищали города и постепенно смешивались с другими казаками, приходившими с Дона или из Малороссии.

Когда в 1738 году императрица Анна Иоанновна усилила их 1057 семьями донских казаков, из них стало возможно составить полноценное войско. В Волжское казачье войско вошли и калмыки, разумеется крещеные. Просуществовало оно до 1770 года. Только тогда подразделения волжских казаков были отправлены на Кавказ в связи с Русско-турецкой войной. Но после Пугачевского бунта императрица Екатерина II упразднила Волжское войско, казаки были рассеяны, а их земли розданы…

Бугские и екатеринославские казаки

После Кючук-Кайнарджийского мира (1774), завершившего Русско-турецкую войну, христианские союзники (арнауты, болгары, молдаване и сербы) последовали за армией, возвращавшейся в Россию. Им выделили земли на левом берегу Буга, от Николаева до Ольвиополя, и распределили по полкам. В результате этой меры было сформировано два полка Бугского казачьего войска.

Созданное в 1786 году Бугское казачье войско было в следующем году слито с Чугуевским казачьим войском, вместе с которым образовало Екатеринославское войско. Но оно не просуществовало и двадцати лет. В 1796 году его упразднили, а казаков рассеяли, как и волжских.

Черноморские казаки

После 1775 года запорожцы, пережившие царский гнев, сформировали Черноморское казачье войско. Они доблестно служили в армии Екатерины Великой во время войны с Турцией (1788), закончившейся Ясским миром (1791). Они поселились между Очаковом, Бендерами, Килией и Измаилом. Атаманом у них был Харитон Чепега.

Они участвовали в боях на Буге и Кубани. Численность их достигала 17 000 человек. Они образовывали пять полков: три конных и два пеших. Позднее (в первой половине XIX века) было организовано переселение в область Черноморского войска 100 000 малороссов. Начиная с битв при Прейсиш-Эйлау и Фридланде мы встречаем их во всех битвах против Наполеона, хотя и в небольшом количестве. Одну сотню этих потомков запорожцев мы видим даже в Париже в 1814 году. В 1828 году они воевали с турками. Теперь они выставляли в русскую армию десять конных полков и десять батальонов пехоты, но атаман уже не избирался ими, а назначался императором. Мы встречаем их еще во время Крымской войны (1853–1854). После они перестали быть черноморскими казаками. В 1860 году их слили с кубанскими казаками.

Дунайские казаки

Набранные после завершения в 1812 году войны Александра I с турками из иностранцев (христиан-добровольцев на службе в русской армии), они были поселены в Бессарабии и названы Дунайским войском. В 1829 году их пополнили запорожцами. Вплоть до 1868 года никакими выдающимися боевыми подвигами они не отметились. С 1856 года они именовались новороссийскими казаками.

Азовские казаки

После Русско-турецкой войны 1828–1829 годов из казаков, пришедших с Дона, было сформировано Азовское войско. Оно было малочисленным, и его упразднили в 1865 году. До этого времени азовские казаки использовались для охраны побережья. В 1865 году их перевезли на Кавказ для колонизации завоеванных областей.

Кавказские казаки

Казаки появились на Кавказе во второй половине XV века. Сначала их называли гребенскими, и это название стало знаменитым. Можно вспомнить, что еще во времена Дмитрия Донского у них было на Дону два города: Гребни и Сиротин.

В 1633 году они вместе с терскими и донскими казаками пошли в поход против кубанских татар. В 1646 году совместно с донскими казаками сражались под Черкасском, а в 1651 году, также вместе, совершали новые подвиги. В 1711 году гребенские казаки были переведены на левый берег Терека и основали пять укрепленных городков за границами территории войска. В 1717 году 500 гребенских казаков были включены в отряд князя Бековича-Черкасского, отправленный в Хиву. Семь лет спустя, в 1724 году, войско было укреплено 500 казачьими семьями с Дона.

Кавказские казаки, давшие рождение знаменитым терским и кубанским казакам, вплоть до царствования Петра Великого подчинялись донскому атаману. С 1708 года они избирали собственного атамана и участвовали во всех сражениях на востоке. Однако только с 1832 года их стали официально именовать кавказскими казаками, в результате объединения генералом Ермоловым в единое войско различных казачьих частей на Кавказе, становившихся все более многочисленными и остававшихся независимыми (полки гребенские, кубанские, кавказские, хоперские, волжские, моздокские, кизлярские и т. д.). Объединенные под командованием одного атамана, кавказские казаки в 1838 году усилились за счет присоединения Владикавказского полка и многочисленных подразделений, пришедших с Дона. Но в 1860 году Кавказское войско было разделено. Мера эта стала необходимой вследствие завоевания территорий за Кавказским хребтом и необходимости колонизации края. Одни кавказские казаки оказались в Кубанском войске, другие в Терском, оба они имели давнюю и славную историю.

Глава 7

Современные казачьи войска

Крупные современные казачьи войска сформировались в XVIII–XIX веках. Конечно, некоторые, такие как Донское, возникли гораздо раньше. Другие сложились только во второй половине XIX века – как, например, Терское войско, – но все засияли новым блеском, когда Россия достигла вершины могущества и территориального расширения.

Коротко историю казачества можно разделить на три этапа, каким бы произвольным это ни показалось: зарождение, период развития от Ивана Грозного до Екатерины Великой и, наконец, от войн с наполеоновской империей до установления большевистского режима. Последний период самый насыщенный, самый богатый. Казаки являются ценными помощниками правительства. Они уже забыли свои наклонности раннего периода (у донских казаков кража карается смертью). Они являются элитой русской конницы и воюют за «веру, царя и Отечество». Так что произошла большая трансформация. Корни ее следует искать в Наполеоновских войнах. Казаки больше не образуют обособленные «народности». В военном и гражданском плане они включены в империю, но при этом сохраняют значительные привилегии и пользуются определенной административной автономией, которая превращает эту часть российских подданных в особые группы, тщательно оберегающие свои весьма живописные обычаи, костюмы и традиции.

Современных казачьих войск было одиннадцать: Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Семиреченское, Сибирское, Забайкальское, Амурское, Уссурийское. Генерал Краснов, бывший донским атаманом, рассказывал, что эти одиннадцать казачьих войск называли одиннадцатью жемчужинами, сверкающими в короне российского императора. Надо признать, что эти жемчужины сильно отличались одна от другой. Сибирским, забайкальским, амурским и уссурийским казакам не хватало древних традиций, имевшихся у донцов, а также у кавказских и уральских казаков. Их даже называли «казаками по случаю». Своим участием в войнах они доказали несостоятельность этой шутки, поскольку проявили себя в них ничуть не хуже – а порой даже лучше – своих братьев по оружию.

Звание главного атамана казачьих войск, которое с конца XVIII века носили разные государи и даже князь Потемкин, было, в конце концов, в 1827 году присвоено цесаревичу, то есть наследнику престола, что в значительной степени усилило преданность казаков трону. С этого момента цесаревич носил атаманские инсигнии: пернач, насеку и бунчук. В регулярной армии члены императорской фамилии, в первую очередь государи, являлись почетными шефами различных полков. Шефские полки вызывали состязательность, служили примером для подражания… У казаков эти чувства были тем живее, что их шефом являлся сам наследник престола.

Однако во главе каждого из казачьих войск стоял его непосредственный начальник: наказной атаман, буквально – атаман, назначенный главным атаманом. Чаще всего он был не казаком, а армейским генералом. Обычно его называли просто атаман. Объем его власти и полномочий варьировался. У донских казаков атаман был командующим Донским военным округом. Резиденция его располагалась в Новочеркасске, и он подчинялся напрямую военному министру. Кубанские казаки занимали не округ, а область, и возглавлял их атаман-губернатор Кубанской области; его резиденция находилась в Екатеринодаре. Терские казаки населяли Терскую область. Их атаман и его штаб пребывали во Владикавказе. Атаманы кубанцев и терцев подчинялись другому атаману, командующему казачьими войсками на Кавказе. Атаман-начальник астраханских казаков являлся одновременно астраханским военным губернатором. Уральские казаки подчинялись губернатору Уральской области, он же командующий войсками в Уральске и атаман Уральского казачьего войска. Оренбургские казаки находились в подчинении оренбургского губернатора, бывшего одновременно оренбургским атаманом. Атаманы астраханцев, уральцев и оренбуржцев подчинялись командующему войсками Казанского военного округа. В Азии атаманом сибирских казаков был командующий войсками Омского военного округа, в который входили Степная, Омская и Тобольская губернии. Атаман семиреченских казаков одновременно являлся военным губернатором Семиречья (город Верный) и подчинялся генерал-губернатору Туркестана. Забайкальские казаки подчинялись военному губернатору, командующему войсками области, атаману Забайкальского войска. Атаман амурских казаков, будучи военным губернатором, командовал всеми войсками области. Уссурийские казаки подчинялись губернатору области (Владивосток), он же уссурийский атаман. Наконец, атаманы забайкальцев, амурцев и уссурийцев подчинялись генерал-губернатору и командующему войсками Амурского военного округа, командующему казачьими войсками Амурского генерал-губернаторства в Благовещенске.

Не имея возможности перечислить всех, мы назовем здесь лишь имена атаманов, возглавлявших одиннадцать казачьих войск на начало 1914 года. Это генералы Лечицкий (Амурское), Соколовский (Астраханское), Покотило (Донское), Бабич (Кубанское), Сухомлинов (Оренбургское), Манакин (Уссурийское), Дубасов (Уральское), Фольбаум (Семиреченское), Попов (Сибирское), Флейшер (Терское), Кияшко (Забайкальское).

Количество частей и подразделений, выставляемых казачьими войсками, постоянно росло. До 1914 года, в мирное время, они делились так: 2 донских полка и 2 сотни в императорской гвардии, 1 сводный гвардейский казачий полк, 3 полка в гвардейской кавалерии, 17 донских полков, 6,5 оренбургского, 3 уральских, 1 астраханский, 11,5 кубанского, 4 терских, 1 семиреченский, 3 сибирских, 4 забайкальских, 1 амурский полк, 1,5 уссурийского. Что в целом дает 323 сотни, 43 из этих полков были шестисотенного состава, десять – четырехсотенного, один – трехсотенного и двухсотенные полуполки. Но речь здесь о «первоочередных» полках. Казаки выставляли также полки второй и третьей очереди. В мирное время в строю находилось около 70 000 казаков. В период войны войска должны были выставить около 200 000 казаков. На самом деле количество казаков, которые могли быть призваны в армию, оценивалось в более чем 450 000 человек. В количественном отношении больше всего людей выставляло Донское войско, за ним следуют Кубанское, Оренбургское, Терское, Забайкальское, Уральское и т. д. На последнем месте стояло Уссурийское войско. Таким было значение казачества в кавалерии русской императорской армии.

В состав дивизий регулярной кавалерии входили четыре полка: драгунский, уланский, гусарский и донской казачий. То есть во 2-й и 3-й кавалерийских дивизиях, входивших до 1914 года в состав войск Виленского военного округа, которым командовал генерал Ренненкампф, входили 2-й и 3-й донские казачьи полки (командиры полковник Леонов и полковник Кочетов).

Когда-то начальниками казаков были только атаман и старшины, но прогресс привнес в их войска систему воинских званий (чинов), из которых некоторые совпадали с чинами регулярной армии. Полный генерал, генерал-лейтенант, генерал-майор, полковник, войсковой старшина (подполковник), есаул (ротмистр), подъесаул (штабс-ротмистр), сотник (поручик), хорунжий (корнет, подпоручик), подхорунжий (прапорщик), вахмистр (фельдфебель), старший урядник (старший унтер-офицер), младший урядник (младший унтер-офицер), приказный (ефрейтор).

Существовало казачье дворянство, как существовало дворянство военное и гражданское. На военной службе человек получал личное дворянство после получения чина подпоручика. Если он дослуживался до чина полковника, его дворянство становилось наследственным, он передавал его своему потомству. Казачество пользовалось такими же правами, как их товарищи из регулярной армии. Кроме того, семьи прежних атаманов и старшин, такие как Богаевские, Ивановы, Иловайские, составляли своего рода казацкую аристократию. Как и все российское дворянство, казачье дворянство избирало своих предводителей, а также чиновников и судей, разумеется из своего круга.

У казаков существовали свои обычаи, различавшиеся в разных войсках. Но все же в быту у казаков было больше общих черт. Своей красотой славилась казачка: высокая, хорошо сложенная, с широкими бедрами и большой грудью, дышащая силой. Она была крепка, потому что ей часто приходилось заменять за плугом отсутствующего мужа; она же выполняла работу каменщика, плотника, штукатура. Выбеленный известью дом казака, в сравнении с русской крестьянской избой, представлял собой образец чистоты. Внутри все дышало достатком. На полках стояли лакированные деревянные тарелки и ложки, чьи кричащие цвета особенно выделялись на фоне оловянных блюд. Разумеется, неизменно стоял величественный самовар. В углу непременно висела икона, а перед ней постоянно горела лампада.

По воскресеньям казацкая семья отправлялась в деревянную беленую церковь с пятью византийскими главами, зелеными или синими. В ней собиралось все население станицы. Мужчины одевались в самую новую свою форму, женщины в праздничные платья, волосы прикрывались косынкой, завязываемой под подбородком, а на спину падали одна или две тяжелых косы: две у замужней женщины, одна у девушки. С родителями приходили дети. Казацкие семьи были многодетными. Очень мало было таких, где ребятишек было меньше десятка. Об одном уральском казаке, отличившемся в Русско-турецкую войну, рассказывают, что старик (ему тогда было шестьдесят лет) пошел на ту войну добровольцем вместе со своими восемнадцатью сыновьями, четырьмя зятьями и тремя внуками.

Когда нам говорят, что казаки ходили в церковь, мы думаем, будто они были православными. Изначально – да. Но на протяжении веков в православной церкви происходили расколы, а расширение казачьих войск и территории Российской империи приводило в ряды казачества лиц, принадлежащих к другим исповеданиям. Помимо православных среди казаков различных войск имелось приблизительно 115 000 христиан других толков. Да и сами православные делились на три группы. Первая, к которой относились собственно православные, насчитывала около 4 700 000 душ. Вторая группа – православные диссиденты, единоверцы, таковых было примерно 60 000. Третья группа, раскольники, или старообрядцы, насчитывала 250 000 душ. Когда в 1653–1654 годах, в царствование Алексея Тишайшего, патриарх Никон собрал общенациональный собор и предпринял реформу богослужебных книг по древним славянским и греческим образцам, народ и низшее духовенство выступили против таких нововведений. Враждебность породила раскол (1654). Сами раскольники разделились на множество сект, среди которых были хлысты, скопцы и т. д. Наибольшее число раскольников было в Донском войске. Дальше, в убывающем порядке, шли: Уральское, Терское, Кубанское, Оренбургское и Астраханское.

Но, помимо христиан, на казацких землях жило много мусульман, некоторое число язычников и даже некоторое количество иудеев. Разумеется, иудеи не были воинами и даже не входили в казачье сословие, а просто прижились среди казачьего населения, благодаря ведению коммерции. Казаки-мусульмане состояли в Терском, Кубанском, Уральском и Оренбургском войсках. На территории Терского войска было более 450 000 мусульман, Уральского и Оренбургского – около 50 000. Всего в казачьих войсках насчитывалось около 600 000 мусульман. Язычники жили в основном на территории двух войск: Донского и Забайкальского. Всего около 60 000 душ. Иудеев насчитывалось от 20 до 25 000 душ. Три четверти из них проживали на территории Донского войска. Занимались они главным образом продажей спиртного и ростовщичеством. За редким исключением, все кабаки – шинки – принадлежали им. Ни одного иудея не было в Сибирском казачьем войске и в Восточной Сибири.

Объединения казацких торговцев были созданы в начале XIX века, чтобы приохотить казаков к занятиям коммерцией, но в небольшом количестве, поскольку число казаков-купцов было ограничено императорским правительством. Впоследствии корпорации эти в различных казачьих войсках упразднили. Сохранились они лишь в Донском войске, где число их членов было ограничено 2000. Но оно никогда не достигало этой цифры. В конце XIX века количество таких торговцев не превышало 150 человек. Преимуществом положения казаков-торговцев было их освобождение от воинской службы. Позднее в Донском войске на них были распространены все нормы, определяющие положение запасных (резервистов). Тем не менее на действительную службу их не брали. У казаков-торговцев тоже имелись свои традиции. Так, они избирали своего председателя и одиннадцать его заместителей. Заместители председателя носили шашку с офицерским темляком и имели по отношению к казакам-торговцам права, привилегии и прерогативы казачьего офицера; председатель приравнивался к полковнику.

В принципе для казака не существовало предельного возраста для несения службы. Пока здоров, он должен был откликаться на призыв императора. Но военная служба казаков претерпела много изменений. Главное было внесено принятым в 1875 году «Уставом о воинской повинности Донского войска», распространенным и на другие казачьи войска. По этому закону казак должен был отслужить двадцать лет. Служба начиналась по достижении восемнадцати лет. Три года казаки служили в «приготовительном разряде», двенадцать лет в «строевом разряде», затем пять лет в «запасном разряде». Двенадцать лет строевого разряда казаки, разумеется, не служили без перерыва. Разделенные на три очереди, они формировали: первая очередь – полки, несущие службу в мирное время; вторая и третья составляли второ- и третьеочередные полки мирного времени. Таким образом, казак служил по четыре года в полку каждой очереди. Конечно, во время войны сроки службы сдвигались вплоть до указа императора, который распускал казаков по домам или переводил в разряд запасных. В дальнейшем в закон о воинской службе казаков были внесены изменения. Служба для них начиналась по достижении двадцатилетнего возраста и включала год первоначальной подготовки в родной станице, четыре года строевой службы в первом разряде, четыре во втором и четыре в третьем. Казаков второго разряда ежегодно призывали на трехнедельные сборы. После чего они пять лет оставались в разряде запасных, который призывался только в военное время.

Старики мало обращали внимания на предельный возраст и во время войны часто шли добровольцами. Так же мало они заботились о том, сколько уже послужили Отечеству, не думали об ожидавшей их покойной сытой старости… Генерал Орлов рассказывает о казаке Стародубове, пятидесяти четырех лет, участвовавшем в 1900 году в русско-китайской войне[14]:

«Стародубов был повыше среднего роста, плотный, без сутуловатости. Густая, почти совсем седая, коротко остриженная борода обрамляла загорелое, еще весьма свежее, открытое лицо. Несмотря на свои 54 года, он легко нес на плече винтовку и бодро шагал во главе батальона.

– Ведь вы добровольно пошли на войну? – спросил генерал.

– Однако, своей охотой, ваше превосходительство! Я давно еще обет дал. Ну, а тут, как я еще мастерство знаю, я ведь коновал, так меня и взяли, пошто не взять.

– Что же у вас, Стародубов, в станице хороший дом?

– Шибко хороший дом, ваше превосходительство! Благодаря Господу Богу, справно живем.

– Ну, и скота достаточно?

– Мало-мало есть, ваше превосходительство, хватить. Мы, почитай, что первые богатеи.

– Большое у вас семейство?

– Семейство подходящее, ваше превосходительство: два сына пошли на войну (один-то в шестом батальоне), да и дома еще довольно народу осталось.

– Ну, покажите же, Стародубов, молодежи, как надо нести по-настоящему царскую службу.

– Постараюсь, ваше превосходительство, пока сил хватит.

И по его мощной фигуре видно было, что сил-то у него хватит».

Существовали условия, избавлявшие некоторых казаков от воинской службы или дававшие отсрочку: семейные обстоятельства, материальное положение, учеба и т. д. Но все равно служить должны были все. Во второй и третий разряд записывали казаков, чей уход в армию оставлял семью без кормильца, а хозяйство без присмотра. Учащиеся высших учебных заведений (всех академий: изящных искусств, духовной, морской, промышленной, технической, медицинской, ветеринарной и т. д.) получали отсрочку до двадцати восьми лет, чтобы иметь возможность закончить учебу. Наконец, казаки учились в Пажеском корпусе, в юнкерских училищах, в известных военных училищах: Николаевском кавалерийском, Николаевском инженерном, Михайловском артиллерийском и др. Учеба там не избавляла их от двенадцатилетней строевой службы.

В первые века своего существования казачество не знало военных училищ. Военной школой являлась сама война. Свой опыт офицеры получали на полях сражений. Когда в дальнейшем войны стали более редкими, от офицеров и унтер-офицеров потребовалось нечто большее, чем практическое знание полевой службы, физическое здоровье и храбрость – общие для казаков качества. Тогда были созданы училища, а также в общевойсковые военно-учебные заведения приняли определенный процент казаков из всех войск. Кроме того, в казачьи войска стали назначать офицеров из регулярной армии. Все это способствовало подъему уровня подготовки и образования казачьих офицерских кадров.

Школы для подготовки казачьих офицеров стали возникать с 1867 года, даты основания Оренбургского юнкерского училища, куда приняли 120 оренбургских, уральских, сибирских и семиреченских казаков. После реформы в 1878 году училище ежегодно принимало 235 казаков. Второе училище было создано в Новочеркасске, столице Донского войска, в 1869 году. Оно могло ежегодно принимать по 120 казаков из Донского и Астраханского войск. Для кавказских, кубанских и терских казаков в 1870 году открыли училище в Ставрополе. Туда ежегодно принимали 90 кубанских и терских казаков и 30 учеников из регулярной армии. В 1878 году Ставропольское училище было реформировано и могло принимать по 120 казаков. В 1871 году в Виленском и Варшавском юнкерских училищах открылись «отделения для казачьих юнкеров». Лишь в 1880 году в Новочеркасске был открыт кадетский корпус на 400 кадет и одновременно во всех других кадетских корпусах империи забронировано 300 мест для казаков.

В казачьих войсках чинопроизводство шло медленнее, чем в регулярной армии, даже если казачьи офицеры оканчивали высшие военно-учебные заведения (Николаевскую академию Генерального штаба, Михайловскую артиллерийскую академию и др.). Впрочем, окончивших курс академии часто включали в «Корпус офицеров Генерального штаба», как в России называли таких выпускников. Но ежегодное количество всех казачьих офицеров, окончивших обучение в академиях, не превышало 10–20 человек.

На протяжении столетий военная служба казаков менялась, но не менялся боевой дух. Доблесть, воинские качества казака сохранялись. Он оставался преданным своему знамени, своему войску и, разумеется, Отечеству. Он свято хранил военные реликвии, благоговейно почитал командиров, под чьим началом служил. Наконец, он всегда готов был к бою, даже перейдя в разряд ветеранов. Тот же генерал Орлов показывает нам старых уральских казаков, воевавших под его началом в Маньчжурии в 1900 году.

«Несколько уральских казаков из охранной стражи, весьма пожилых, выехали к начальнику отряда. Несмотря на почтенный возраст, казаки уральской сотни служили отлично. А на самом деле, старики были почтенные.

– Когда крест получил? – спрашивает начальник отряда одного кавалера.

– В 1875 году, при завоевании Коканда, ваше превосходительство! – отвечает казак своим характерным шепелявым говором, по которому легко распознать уральца.

– А, с генералом Скобелевым!

– Никак нет, полковником были, – с достоинством возражает служака.

У другого крест за кампанию 1866 года в Туркестане. Этим молодцам пришлось в Маньчжурии делать суточные переходы более сотни верст и попадаться в порядочные переделки с китайцами».

Для казаков, как и для всех военнослужащих, существовали поощрения. Помимо досрочного повышения в чине, он получал награды за особые подвиги. Его грудь украшали медали за участие в войнах и походах, например медаль за войну 1877–1878 годов, медаль за поход 1900–1901 годов. Но главной наградой для казака был Георгиевский крест. Как известно, это была самая вожделенная награда для офицера. Белый крестик – как называли орден Святого Георгия – был предметом мечтаний, амбиций и желаний каждого воина. Орден имел четыре степени (класса). Очень немногим удавалось заслужить третью, и для этого надо было быть генералом. Вторая и первая были практически недоступны… Солдатский Георгий тоже имел четыре степени. Его крест был серебряным. Он был невероятно престижным. Приведем слова генерала Ренненкампфа, которого однажды спросили, какую награду из рук царя он счел бы наивысшей. На этот вопрос генерал, ни секунды не раздумывая, ответил: «Солдатский Георгиевский крест»…

Погибшему на поле боя казаку его командиры и боевые товарищи воздавали воинские почести. Вот как генерал Орлов описывает случай из кампании 1900–1901 годов: «В Верхнеудинском полку скончался казак, раненный 1 августа в сражении при Якши. Надо было его похоронить. Печально раздавались звуки жиденькой музыки нескольких трубачей, сопровождавших носилки, на которых покоился храбрый воин, теперь уже совершенно окончивший свою службу царю и Отечеству. Недалеко от дороги как-то одиноко расположилась свежевырытая могила. Около стоял полк в пешем строю и отдельно взвод, вооруженный китайскими ружьями (это почетнее, да и русские патроны не расходуются), предназначенный для отдания последней почести покойному. Панихиду пели офицеры под руководством сотника Воронина. За душу хватало это пение, раздавшееся посреди суровой, негостеприимной страны, удаленной на огромное расстояние от бедной, но милой станицы. Его возвращения там еще ждут, но скоро перестанут ждать. Придет бумага в казенном конверте и разрушит все надежды семьи на скорую помощь дорогого работника.

Когда запели этот чудный мотив: „Молитву пролию ко Господу“, то видно было, что многим офицерам не по себе. Только суровые загорелые лица казаков выражали как бы совершенное равнодушие и спокойную покорность судьбе. Однако и они чаще стали креститься, вперебой наклонялись головы в шеренгах. При пении „Со святыми упокой“ все, как один, стали на колени. Истово крестились станичники, когда давали последнее целование, прощаясь с товарищем. При опускании тела в могилу раздались три залпа. Гул выстрелов прокатился по соседним горам. Начальник отряда бросил в могилу три большие лопаты земли и передал инструмент командиру полка. Вставили небольшой деревянный крест. Заработали лопаты казаков, и через четверть часа насыпь была сделана. Полк прошел повзводно церемониальным маршем».

Всякий казак приходил на службу со своим конем, который оставался в его собственности. В каждом казачьем войске существовала своя лошадиная порода. К 1914 году в России насчитывалось 1 250 000 голов казачьих лошадей. Наибольшим количеством их располагали Донское, Кубанское и Забайкальское войска. Если считать по количеству лошадей на одного казака, то на первом месте было Забайкальское: 120 лошадей на 100 человек, против 21 на то же количество жителей в Уральском войске, самом бедном в этом отношении.

В каждом войске существовало три вида собственности: коллективная общевойсковая, станичная и частная. Иногда встречались исключения. Так, в Амурском и Уссурийском войсках «войсковой собственности» не было. Все земли были поделены. Там, где таковая все же имелась, распоряжалось ею верховное правление войском.

Земельный участок каждого казака назывался пай; станичный – юрт. Площадь участков измерялась в десятинах[15]. Самый маленький пай полагался несовершеннолетним казакам и тем, кто не был пригоден ни к какой службе. Он равнялся десяти десятинам, или, приблизительно, одиннадцати гектарам. Казакам, «отслужившим строевую службу, но используемым на внутренней», выделялось пятнадцать десятин. Пай казака, находящегося на строевой службе, равнялся двадцати пяти десятинам. Надел офицеров от есаула и старше – пятьдесят десятин. Наконец, генеральский пай – сто десятин.

Войска делились на административные единицы: военные округа и гражданские отделы. Округом управлял и командовал окружной атаман, подчинявшийся войсковому атаману. Сам округ делился на станицы – деревни, общины. Во главе станицы стоял станичный атаман, обычно унтер-офицер. Его избрание должно было получить одобрение войскового атамана. Наконец, окружному атаману подчинялась местная администрация, он руководил экономикой, судопроизводством, народным образованием, больницами, финансами и прочим. Суд вершили мировые суды, над которыми стояли станичные суды, а над теми – верховные суды. На Кубани и Тереке существовали «особые суды» для мусульман; они состояли из кади и двух заседателей. В сфере здравоохранения казаки – которые в военное время выставляли в свои мобилизованные полки санитарный и медицинский персонал – нисколько не отставали. На территориях войск существовали сотни аптек, десяток военных госпиталей, около полутора сотен гражданских больниц, работали больше пятисот врачей и полторы тысячи санитаров. Во всех казачьих войсках существовало народное образование. В каждом имелись начальные школы и гимназии, то есть средние школы, в некоторых семинарии; также существовали гимназии для девочек. Начальное образование в 2500 школах получали 100 000 детей. Было и начальное высшее образование, при котором готовили церковных певчих, членов низшего духовенства – дьяконов и псаломщиков, учителей, квалифицированных рабочих и мастеров, военных фельдшеров и т. д. Тем не менее в войсках имелись и неграмотные. Среди женщин неграмотных было в три раза больше, чем среди мужчин. Но в первые годы XX века неграмотные среди казаков стали редкостью. Добавим, что расходы на народное образование на девять десятых брали на себя войска и станицы, а на одну десятую – государство.

Это подводит нас к разговору о «войсковом капитале» и «станичном капитале». Первым управлял «администратор, подконтрольный командующему военным округом и старшему администратору казачьих войск», вследствие чего расходы санкционировались военным министром. Пополнялся войсковой капитал, с одной стороны, выданными государством субсидиями, а с другой – процентами с самого капитала (средства вкладывались в государственную ренту); доходами от продажи полезных ископаемых (угля, железа, нефти, соли), сдачи в аренду рыбных промыслов и продажи рыбы, сдачи в аренду земель войска (часть земель каждого казачьего войска сдавалась в аренду, что давало 25 % общевойсковых доходов); военным налогом (очень незначительная статья доходами, за исключением Донского и особенно Забайкальского войск, где она приносила этому войску 20 % его доходов), доходами от лесных угодий и, наконец, «различными доходами разного происхождения», что давало ежегодно около 15 % поступлений.

Станичный капитал складывался из платы за аренду общинных земель, принадлежащих станице, платы за выпас скота на станичных землях, сбора с продавцов за право торговли на базарах, подати с неказачьего населения, штрафов, налагаемых станичными судами, процентов с вложенных капиталов, акцизов на спиртные напитки и т. д. Расходовался капитал на содержание служащих станичного правления, духовенства, школ, пожарных команд и оборудования; на строительство и содержание мостов и иных общественных строений; приобретение лекарств для станичной аптеки и оплату врачей и акушерок; на субсидии неимущим казакам, чтобы помочь тем экипироваться и подняться; в станицах, где расходы превышали доходы, казаки сами обкладывали себя дополнительной податью, чтобы собрать необходимую сумму.

Таким, в общих чертах, был облик одиннадцати казачьих войск, существовавших в конце XIX – начале XX века. Но это лишь самые общие черты… А каждое казачье войско имело свои особенности, свою собственную жизнь, свои обычаи и свою историю.

Глава 8

Донские казаки

На территории, занимаемой донскими казаками, в разное время жили скифы, греки, сарматы, гунны, угры, булгары, авары и хазары с VII по X век; печенеги в X и XI веках, русы с 965 по 1094 год, которые с князем Святославом Храбрым, называемым русскими «нашим Баярдом»[16], дошли оттуда до Дуная и ворот Константинополя; с 1036 по 1094 год там жили половцы и, наконец, с 1224 по 1506 год – татары. Площадь территории Донского войска равнялась приблизительно 15 миллионам десятин. Главные города: Новочеркасск, столица (62 000 жителей), Ростов-на-Дону (124 000) и Таганрог (83 000). Орошаемая Доном и его притоками – Хопер, Маныч, Донец – местность ровная, почва плодородная, пригодная как для земледелия, так и для скотоводства. Лесов мало. С юга омывается Азовским морем, граничит с Кубанской областью и Ставропольской губернией, на севере – с Воронежской губернией, на западе – с Харьковской и Екатеринославской губерниями, на востоке – с Саратовской и Астраханской. Эти границы были зафиксированы в 1795 году, но еще в 1792 году было официально признано, что «Дон навечно принадлежит казацкому войску». Что же касается внутренних границ между станицами войска, существовала древняя любопытная традиция. Дабы молодежь всегда помнила эти границы, старики собирали будущих казаков на этих демаркационных линиях и там, поочередно, пороли, так что каждый до старости помнил, что место, где он получил удары нагайкой, служит границей его малой родины.

Точно так же пороли пастухов и сторожей табунов, чтобы приучить пасти скот на своей, а не на соседской территории.

Население Донского войска, в большинстве своем великороссы по происхождению, хотя были и ассимилировавшиеся малороссы и татары, в начале XX века достигало 3 875 000 человек. Особую группу всегда составляли калмыки. Первые из них появились в 1675 году. В 1710 году, предвидя войну с Турцией, Петр Великий счел полезным заручиться поддержкой калмыков. По заключенному с ними договору, калмыцкий хан Аюка обязался выставить, помимо пяти тысяч всадников, уже посланных против башкир, новый десятитысячный калмыцкий контингент. Поселение на этих землях в XVII веке первых калмыцких племен было отмечено как войнами с казаками, так и союзами с ними против кубанских и крымских татар. С этого времени группы калмыков становились казаками. В 1771 году произошла массовая миграция этих племен в Джунгарию, последовавшая за резней тысячи русских, устроенной калмыками, завладевшими имуществом своих жертв. Число эмигрантов оценивают в 33 000 юрт, или приблизительно 170 000 человек, из которых до Китая дошли всего 70 000. В России осталось примерно 20 000 юрт калмыков, принадлежащих к четырем родам. В 1791 году калмыки, эмигрировавшие в Джунгарию, хотели вернуться в Россию, где подготовились к их приему, но они так и остались на месте. Однако в 1793 году в Донское войско прибыл калмыцкий Дербентский улус, для которого в 1794 году создали специальное управление, подчиненное донскому атаману. Управление это состояло из генерала, штаб-офицера и главы калмыцкого улуса. Но такая жизнь не понравилась калмыкам Дербентского улуса, которые в 1800 году отделились от казаков. Около двух тысяч калмыков остались на месте, в 1803 году к ним присоединилась группа калмыков-христиан. Они несли казачью службу и вели полукочевую-полуоседлую жизнь, занимая территорию, называемую «калмыцкий кочевой улус», на левом берегу Сала, исповедуя буддизм и образуя три улуса и тринадцать сотен.

Чисто казачье население увеличилось за счет новгородцев, которые хорошо знали Волгу и, после разрушения своего города царем Иваном Грозным, спустились по реке и перешли на Дон. Также полагают, что, когда свою независимость потеряли Псков (1510) и Рязань (1520), часть их населения эмигрировала в район Дона. В XVII веке появление новых поселений ускорилось благодаря притоку населения из центральных и юго-западных районов. Так, в 1672 году на Дону было сорок восемь казачьих деревень. В 1692 году их было сто двадцать пять, и не только на Дону, но и на Донце, Хопре, Медведице и Бузулуке. А в начале XVIII века, в 1708 году, перепись насчитала 25 000 казаков мужского пола. Но в еще большей степени донское казачество увеличилось за счет включения в свои ряды беглых русских, обосновавшихся на заброшенных стоянках хана Бату, внука Чингисхана, в месте, где Волга сближается с Доном. Там они захватили город Ахас, который переименовали в Черкасск. Затем военная столица донских казаков находилась на острове Раздоры, в месте слияния Дона и Донца. В 1380 году донские казаки в рядах войска Дмитрия Донского сражались с татарами на Куликовом поле. Старая казачья песня напоминает, что Донской их хвалил и осыпал почестями за доблесть…

В 1551 году османский султан написал татарско-ногайскому хану, чтобы тот не позволил казакам захватить Азов. В это же время он жаловался царю Ивану Грозному на набеги донских казаков на Крым. Действительно, в правление первого русского царя, с 1549 года, донской атаман Сарьясман ставил на Дону крепости, обложил данью Азов, совершал походы на ногаев, Астрахань и Тавриду. От него страдали даже турки. В 1570 году донские казаки официально признали сюзеренитет царя, но оставались вольными, продолжали сами управлять собой по своему усмотрению и выбирать своих атаманов. Они принимали и сами посылали послов. Точнее было бы сказать, что в это время они были скорее союзниками, чем вассалами царя. Когда они приезжали в Москву, их принимали с такими же почестями, как послов иностранных держав. Своим послам цари советовали соблюдать в общении с казаками дипломатическую вежливость. Например, в 1623 году князь Белосельский получил инструкцию: «Государскую милость вычитывать им с радостью, чтобы их не ожесточить. Выговаривая, покрывать гладостью. А многих речей с казаками не заводить, чтобы их не раздражать». Несмотря на это, в 1630 году они убили царского посла Карамышева, за что получили «опальную грамоту» и были отлучены от церкви. В 1671 году все донские казаки присягнули на верность царю и с тех пор присягали всем его преемникам. Еще в 1618 году царь Михаил Федорович в награду за их службу и дабы побудить к еще большему рвению повелел отправить им 15 700 центнеров муки, 500 бочек вина, 230 пудов пороха, 150 пудов свинца, 17 142 рубля жалованья и, для строительства и содержания их судов, еще 1169 рублей 60 копеек. По этому случаю казачье посольство прибыло в Москву и получило царские дары. В 1779 году императрица Екатерина Великая прибавила ежегодные выплаты в 3000 рублей и 6300 центнеров муки. Александр I в 1809 году вместо отправки муки увеличил им жалованье, сумма которого на все войско достигла 111 311 рублей 60 копеек.

В 1577 году они помогли Ивану Грозному против волжских казаков, а в 1579 году в Ливонской войне. Они участвовали в предприятии Лжедмитрия (2000 донских казаков в 1603 году и 4000 в 1605 году), потому что не любили Бориса Годунова, приказавшего казнить многих из них. В 1616 году они внезапным набегом взяли Синоп на турецком побережье и уничтожили множество турецких торговых судов. В 1624 году разграбили окрестности Константинополя. В 1637 году овладели Азовом, который оставили по царскому повелению в 1642 году. После этого из их рядов вышел знаменитый Стенька Разин…

Между 1647 и 1650 годами они сражались против калмыков, которых позднее приняли в свое войско. В 1687–1688 годах принимали участие в Крымских походах. К моменту прихода к власти Петра Великого на службе России было 14 266 донских казаков. В царствование этого государя они участвовали в осаде и штурмах Азова. Но если они покрыли себя воинской славой во всех войнах того царствования, то они же и подняли бунт (1707–1708), и кара за него, как мы видели, была ужасной. Этот бунт ознаменовал конец их независимости.

Во время подавления бунта атамана Булавина Петр Великий советовал генералу Долгорукову: «…ходить по тем городкам и деревням <…>, которыя пристают к воровству, и оныя жечь без остатку, а людей рубить, а завотчиков на колесы и колья <…> ибо сия сарынь, кроме жесточи, не может унята быть». Более 7000 казаков были казнены. Если прежде они сражались в русской армии только против своих соседей, турок и крымских татар, то со времен царствования Петра Великого начинается серия далеких походов против шведов, поляков, немцев. Они участвуют в Семилетней войне, Суворов поведет их в Италию, а Платов вступит с ними во Францию.

В XVIII веке военная история донских казаков богата славными подвигами, и можно сказать, что во всех войнах и походах русской армии казаки служили ее авангардом и открывали ей путь к победе. В царствование императрицы Анны Иоанновны (1730–1740) донские казаки выставили пятнадцать тысяч копий. При Елизавете Петровне (1741–1761) в войнах империи участвовали уже 16 000 донцов. В блистательное царствование Екатерины Великой их было уже 20 000. Наконец, при императоре Павле I (1796–1801) для задуманного им Индийского похода они выставили 22 000 бойцов и 44 000 лошадей. Его преемник Александр Павлович остановил осуществление этого проекта; тем не менее атаман Орлов уже выступил в направлении Хивы и достиг киргизской степи.

Но помимо участия их крупных контингентов в действиях регулярной армии, донские казаки продолжали вести малую войну на границе своих территорий по меньшей мере до 1783 года, когда к России были присоединены Крым и район Кубани. При Павле I Петровиче, больше ценившем внешний вид воина, чем его боевые качества, донские казаки, всегда одетые и вооруженные разнообразно, не придающие большого значения «строю» и «парадному шагу», не пользовались большим уважением со стороны государя, считавшего их «плохими солдатами». 1812 год опроверг это мнение. Когда в 1827 году цесаревич был назначен атаманом всех казачьих войск, донцы увидели в этом знак уважения, которое император хотел оказать им и их заслугам.

Век XIX был «веком реформ» для всей России, не обошли они и жизнь донского казачества. В 1801 году в строю насчитывалось 40 023 донских казака, из них 15 576 калмыков. Кроме того, из них комплектовались три сотни лейб-гвардии Казачьего полка, 14 313 донцов и 77 калмыков были записаны в другие полки, 983 казака в Атаманский полк, о котором мы еще расскажем, 2044 казака на внутренней службе и на службе по поддержанию порядка 20 541 донской казак и 1446 калмыков.

В 1802 году количество донских полков было установлено в 80, в каждом по 580 человек. На этот момент Донское казачье войско насчитывало 80 полковников, 80 есаулов, 400 сотников, 400 хорунжих и 80 квартирмейстеров, как тогда называли начальников штабов частей. В 1812 году под началом атамана Платова находилось от 80 000 до 100 000 человек.

После Наполеоновских войн продолжительность военной службы была определена в три года в дальних регионах и в два в Грузии и на Кавказе. Но в 1820 году генерал Ермолов, наместник на Кавказе, подал рапорт, в котором жаловался на то, что «едва полки начинают обвыкаться к хитрым и ловким народностям, их отзывают и заменяют другими полками». Император удовлетворил просьбу Ермолова и установил четырехлетний срок службы в полках Грузинского корпуса, равно как и в расквартированных на границах с Турцией, Австрией, Пруссией и Швецией.

После войны 1812 года, турецких и кавказских кампаний донские казаки пережили эпоху бедности. Пока они привозили из походов добычу, лошадей, скот, золото и драгоценные камни, пока крепостные возделывали казачьи земли, положение казаков было превосходным. Со временем условия войны изменились. Во время войн казачьи земли не обрабатывались. Казаки погибали на полях сражений. Лошадей возвращалось меньше, чем ушло, брать трофеи запретили, за грабеж наказывали. Казакам стало трудно выполнять свои обязанности перед царем и Отечеством, хотя они по-прежнему любили великолепное снаряжение для себя и роскошные уборы для своих легких и быстрых коней.

В 1837 году, рассказывает Краснов, Николай I, возвращаясь с Кавказской линии, сделал остановку в Новочеркасске и 21 октября устроил смотр полкам Донского войска. Их состояние было плачевным. Казаки плохо держали строй, офицеры и урядники едва знали посты, которые должны были занимать на параде, лошади были дурны. Наконец, казаки, небрежно и неопрятно одетые, плохо держались в седле. Так что император Николай Павлович сказал атаману Власову: «Я ожидал видеть двадцать два полка казаков, а вижу каких-то мужиков. Никто не имеет понятия о фронте! А лошади – это не казачьи лошади, – это мужичьи!»

Этот день стал черным для донских казаков. Атаман Власов знал причины, по которым он навлек на себя монаршею отповедь. Но как, например, казак мог самостоятельно содержать себя, оплачивать все расходы, в которые его вводила воинская служба? Офицер получал тогда 71 рубль в год. На эту сумму едва можно было справить форму. Чтобы жить, требовалось трудиться на земле, полностью забросив службу…

16 апреля 1841 года, в качестве донского атамана, генерал от кавалерии Власов присутствовал на свадьбе императора[17]. После церемонии он публично обратился к Николаю I:

– У донцов вашего величества любовь к монарху и августейшей фамилии его составляет другую религию их. Семейную радость вашу они примут как радость собственную свою. Позволь, государь, в этот радостный для всей России день попросить у тебя особую милость твоим верным донцам!

Сказав это, Власов опустился на колени и подал государю бумагу.

Николай Павлович, явно недовольный, взял Власова за руку и сказал:

– Ты выбрал неудачный момент для просьбы! Да еще в такой форме! Опозорил меня перед иностранными послами…

Позже, в кабинете военного министра, генерала Чернышева, атаман объяснил свое поведение:

– Да пошли они к дьяволу, ваши иностранные послы! Надоели они мне! Перед кем я встал на колени? Перед моим государем! А ради кого встал? Для кого прошу милости? Для себя? Нет, для верных царских слуг, которым нечего есть!

Материальное положение донских казаков улучшилось. За всю историю войско посещали шестеро царей. Петр Великий трижды бывал у донских казаков: в 1695, 1696 и 1709 годах. Александр I приезжал в Новочеркасск в 1817 году. По этому случаю на въезде и выезде из города возвели две каменные триумфальные арки. Николай I побывал в Новочеркасске в 1837 году. Александр II приезжал туда с будущим Александром III в 1872 году. Александр III был у донских казаков 5, 6 и 7 мая 1887 года. Наконец, Николай II, любивший казаков, часто бывал среди них.

В первый свой приезд в 1695 году Петр Великий зашел в Новочеркасске в кабак и увидел совершенно голого казака в папахе на голове, с ружьем за спиной, саблей на поясе и с трубкой во рту, который, сидя на бочке, вовсю горланил песню. Заинтригованный, царь спросил его:

– Почему ты голый?

– Все пропил, – ответил казак.

– И коня?

– И коня, и штаны, всё!

– Но твоя сабля отделана серебром, а ружье золотом… Почему ты не пропил их?

– С ружьем и саблей я себе добуду и коня, и одёжу, а без них мне и жить незачем!

Этот ответ так понравился Петру, что он повелел отныне изобразить на печати Донского казачьего войска голого, но вооруженного казака, сидящего на бочке с вином. Это была первая «царская казачья печать». Ранее эмблемой войска был пронзенный стрелой олень: олень – символ быстроты, но казацкая стрела все равно быстрее.

Во время Крымской войны (1854–1856) донские казаки исправили неблагоприятное впечатление о себе, составившееся у императора Николая I в 1837 году. На призыв государя они выставили 82 000 человек, сформировали 87 полков и 14 артиллерийских батарей.

В песне, сочиненной в дни обороны Севастополя, есть такие слова:

Всколыхнулся, взволновался

Православный Тихий Дон,

И послушно отозвался

На призыв монарха он.

Генерал Власов был последним донским атаманом – уроженцем Донского края. Он умер в 1848 году от холеры. Его преемником был не «казак», а «русский», как выражались, желая подчеркнуть разницу: генерал Хомутов. Под началом атамана Хомутова донские казаки приняли участие в кампании 1854–1856 годов. Пять их полков оказались даже на побережье Балтики.

Между 1870 и 1874 годами был поднят вопрос об упразднении Донского войска в качестве казачьей организации и переводе казаков в разряд обычного сельского населения. Но ликвидация Донского войска означала ликвидацию крупнейшего казачьего войска. Выдвигалось соображение, что войско перестало отвечать своему первоначальному предназначению служить «буфером» Русского государства и что Кубанское войско заменило Донское, потерявшее свой пограничный характер… Военный министр воспротивился этому проекту, заметив, что донской казак платит в два раза больше податей, чем крестьянин, чтобы покрыть расходы на свое снаряжение для службы в первоочередном полку; что, с другой стороны, упразднение войска потребует от государства двадцать с лишним миллионов рублей; наконец, что казаки, смешавшись с регулярными войсками, дадут гораздо меньше солдат, а императорская армия потеряет превосходную кавалерию. Так что вопрос об упразднении войска больше не возникал, а новый Устав Донского войска, принятый в 1875 году, предписывал им выставлять «лейб-гвардии Казачий полк, гвардейскую Донскую его императорского высочества цесаревича конноартиллерийскую роту, двадцать кавалерийских полков шестисотенного состава и семь конноартиллерийских батарей».

Русско-турецкая война 1877–1878 годов не дала донским казакам шанса покрыть себя новой славой, как, впрочем, и полкам регулярной кавалерии. Говорили, что к этому не располагал рельеф местности на театре военных действий. Кто-то заметил, что это не так, что «история конницы – это история ее генералов»… В истории этой кампании упоминают лишь подвиги гвардейских казаков под Ловчей, 26-го Донского казачьего полка Данилы Краснова под Карагачем, 30-го полка Митрофана Грекова под Караджиаром и, наконец, казаков Дукмасова и Галдина. Но вряд ли это сколько-нибудь заметно расцветит блеклые страницы истории донского казачества в данной войне.

В 1901 году донские полки были разбросаны по всей территории империи: два полка в императорской гвардии в Санкт-Петербурге, один в Москве, один в Екатеринославе, один в Августово, по одному в Гродненской, Калишской, Плоцкой и Подольской губерниях, два в Люблинской губернии, по одному в городах Одесса, Мехов, Владимир-Волынский, Радзивиллов, Замостье, Ломашев и Каменец-Подольский. Они не приняли участия в Китайском походе 1900–1901 годов, ставшем ответом на Боксерское восстание в Китае. В 1904–1905 годах против японцев сражалось очень мало донских казаков, и их участие в Русско-японской войне было очень тусклым. Война 1914–1918 годов дала им возможность продолжить и преумножить славные традиции предков.

Уходя в поход, донской казак брал с собой завернутую в мешочек горсть родной земли. Мешочек этот он носил на груди и никогда с ним не расставался. Если его убивали, то хоронили порой на чужбине, но все равно бросали в могилу горсть той земли, на которой он родился… Эта любовь к родной земле в прошлом никак не сочеталась с нелюбовью эту землю обрабатывать. Когда в начале существования войска на казачьей земле появились земледельцы, казачьи предводители объявили: «Если кто станет землю пахать и сеять зерно, того будут бить до смерти». Даже первые цари не поощряли казаков возделывать землю, а некоторые прямо запрещали это, дабы не повредить их воинскому духу. Так было вплоть до царствования Петра Великого. Тем не менее землепашество в Донском казачьем войске сделало первые шаги еще в XVII веке, но лишь благодаря стараниям иммигрантов из Малороссии. Только в XVIII веке к ним присоединились казаки, понуждаемые необходимостью и новыми условиями своего существования.

Первая половина XIX века ознаменовалась аграрными реформами и привилегиями, дарованными войску. Указы 1811 и 1817 годов подтвердили все преимущества, жалованные донским казакам: владение занимаемыми ими землями; исключительное право рыболовства в устьях Дона и лимане Азовского моря; свободу винокурения и виноторговли внутри войска; наконец, право получать для казаков от государства жалованье, порох и свинец, необходимые для производства ими боеприпасов, а также продовольствие. Относительно рыбной ловли следует сказать, что это Петр Великий, озаботившийся увеличением благосостояния казаков, даровал и право беспошлинно рыбачить в Маныче, Дону и Мертвом Донце, в обмен на более активную службу казаков государству.

Перед войной 1914–1918 годов три миллиона десятин засеянной земли давали 163 миллиона пудов зерна, не считая льна и других злаков. Цифра 884 000 голов лошадей дает представление о размахе коневодства в донских степях в это же время. Что же касается домашнего скота, у казаков тогда было 2 250 000 коров и быков, 2 000 000 баранов и 540 000 свиней. Помимо продуктов сельского хозяйства доходы Дону обеспечивал уголь, о котором упоминается в этом стихотворении, славящем богатства казачьего края:

Богат ты, старый Дон, и углем, и вином,

И рыбой всякою, и солью, и скотом.

Богат ты, старый царь Азовского поморья,

Тебе не надобно стороннего подспорья

Богат, а сам в пыли лежишь!

Шахта Грушевская была открыта еще при Петре Великом. Когда царю показали образец угля, тот заявил: «Минерал сей полезен будет если не нам, то потомкам нашим». Эксплуатация шахты началась в 1856 году, но до 1863 года осуществлялась лишь несколькими казаками, а добытый уголь использовался только в соседних станицах. В 1871 году добыча приобрела промышленный масштаб, увеличилась до 4–5 пудов и к 1895 году достигла десяти миллионов пудов (163 тысячи тонн), а с 1900 по 1917 год, как известно, в Донецком бассейне был достигнут еще больший прогресс.

В начале своего существования донские казаки вели «рыцарскую», как они ее называли, жизнь, полудикую, почти кочевую, не зная ни сельского хозяйства, ни семейного очага, питаясь дичью и рыбой, а единственными радостями для них были войны, набеги, грабежи, а после дня, проведенного в боях или в походе, вечерний отдых у бивуачного костра.

Основную часть их добычи составлял скот. Так что первым видом их неказачьей, невоенной деятельности стала торговля скотом, дававшая им средства для безбедной жизни. Время, когда они не совершали набеги на соседей и не воевали с ними, казаки посвящали охоте и рыбной ловле. Земледелие они презирали, как рабское занятие. Донской казак питался плодами земли, во множестве произраставшими сами по себе: грушами, яблоками, крыжовником. Недостаток хлеба они компенсировали рыбой, мясом, яйцами, молоком – все это имелось у них в изобилии.

Они принимали в войско всех иностранцев при условии, что те были крещены по православному обряду или готовы креститься. Поэтому среди них можно встретить греков, поляков, немцев, но ни одного мусульманина. И ни один из их атаманов и старшин, с самого начала войска, не носил имени, которое не входило бы в греческие святцы.

Донские казаки ревностно соблюдали все посты. Если бы иностранец приехал в войско в один из этих установленных церковью периодов, он мог быть уверен, что не найдет ничего, кроме постных блюд. Излишне добавлять, что в дни важных в истории империи дат, дни именин членов императорской фамилии и ежегодных войсковых праздников церкви наполнялись казаками. У Донского войска было четыре праздника: 1 января, 6 мая, 30 августа и 1 октября. Впрочем, любое значительное событие проходило в Новочеркасске с участием увенчанных славой заслуженных казаков, съезжавшихся со всех уголков области. Любовь казаков к царю и императорской власти проявлялась даже в повседневной жизни. Так, поднося к губам первую стопку водки – даже до тех времен, когда донское казачество попало в фактическую зависимость от русского правительства, – казак вставал и строгим тоном провозглашал: «Здравствуй, царь в Кременной Москве, а мы, казаки, на тихом Дону!»

Первые казачьи поселения на правом берегу Дона состояли из шалашей и землянок, окруженных валом с изгородью из терновых кустов. Этих «крепостей» было достаточно для отражения атак небольших кавалерийских отрядов. В ту пору казаки придавали мало значения красоте и комфорту своих жилищ, дабы, как они говорили, «не играл на них вражеский глаз». Когда противник подходил в большом числе, они без жалости бросали их. «Пускай, – повторяли они, – бусурманы жгут наши городки, сколько угодно, мы выстроим новые, и скорее они устанут жечь, чем мы возобновим их».

С весны до конца осени они разбивали лагерь поблизости от Черкасска и образовывали главное войско. Эти летние сборы на большой территории сохранятся в русской кавалерии под названием «летние лагеря». От главного войска отделялись небольшие отряды для ведения разведки. В лагере царили строжайший военный порядок и суровая дисциплина. Двойная цепь постов и пикетов охраняла главное войско и была всегда готова атаковать или контратаковать. Узнав о вторжении врага в их земли, казаки этих постов во главе со своими атаманами нападали на тылы противника, устраивали ему засады на речных переправах или, умело замаскировавшись у дороги, по которой неприятель уходит, внезапными нападениями отбивали у него добычу и пленных. Одновременно от главного войска отделялись отряды численностью от 50 до 200 человек, устремлявшиеся на вражескую территорию. То прячась, то идя напрямик, ориентируясь по звездам и солнцу, они, пользуясь непогодой и ночной темнотой, неожиданно атаковали противника. Воспользовавшись созданной паникой, они в безумной скачке проносились сквозь лагерь мусульман, разрушая, поджигая, грабя все, что попадалось им на глаза и под руку, и прежде, чем изумленный враг успевал опомниться и контратаковать, донские казаки завершали свою месть и возвращались триумфаторами в войско, приводя большие стада и… восхитительных красавиц.

Они знали все военные хитрости, не имели себе равных в ловкости и быстроте, и никто не мог спланировать набег так, как они. Донские казаки «шли по траве вровень травы». Высокая степная трава, кусты, овраги, живые изгороди помогали им оставаться невидимыми. Воины и лошади умели извлекать максимум из этих естественных укрытий. У азиатов они научились форсировать реки. Для этого клали седла и снаряжение на крепко связанные плоты, которые затем цепляли веревкой к конскому хвосту или к своей шее. Затем казак переплывал реку рядом со своим конем. В походах впереди войска шли проводники, внимательно осматривавшие траву, обнаруживавшие следы и прикидывавшие численность лошадей врага, притоптавших ее, а также направление, в котором прошел враг, и не только в этот день, но и вчера, и даже позавчера.

Когда объявлялась общая тревога, казаки пяти-шести станиц соединялись в один отряд и изготавливались к бою. Где бы ни появлялся враг, он сразу встречал сопротивление. Разведчики уже разнесли во все стороны весть о его появлении. По этому сигналу станичные есаулы, размахивая знаменем, скакали по улицам, призывая казаков к бою. Женщины и старики немедленно угоняли скот и лошадей на острова или прятали в камышах. Лодки приковывались к берегу цепями или затапливались. Все прочее добро казаки зарывали в землю, в заранее выкопанные ямы.

Для донского казака, отважного и дерзкого, врагом был всякий, кто мог желать чем-нибудь с него поживиться, пускай даже только одеждой. Самыми непримиримыми и жестокими их врагами были азовцы. Разделенные пятидесятиверстной ничейной полосой, они постоянно сталкивались друг с другом. За один год могли по несколько раз заключать мир и возобновлять войну. Но главная причина, побуждавшая донских казаков искать войны, заключалась в том, что война была для них единственным средством получить богатство и влияние.

Когда цари стали настаивать на улучшении отношений донцов с азовцами, это все равно не принесло спокойствия. Донским казакам не нравилось, когда про них говорили, что они «задирают азовцев». Подчиняясь царю, они согласились пойти на большие жертвы, но заметили монарху, что, соблюдая долгий мир, останутся «наги, и босы, и голодны». Мир часто нарушался в самый день его подписания. Для казаков состояние войны было предпочтительнее мирному, потому что в мирное время, как и в военное, приходилось соблюдать меры предосторожности и безопасности, а вот добычи и прочих выгод не было. С азовцами они договаривались вынужденно, из страха ослушанием навлечь царский гнев. Но просить о мире было для них «бесчестьем». Они так и говорили: «Мы даруем мир; просить о нем недостойно нас».

Заключение любого мирного договора сопровождалось набором определенных ритуалов. Ратифицировался он атаманами, которые по этому случаю давали клятву его соблюдать. Стороны обменивались заложниками и устраивали пиршество в честь послов, которым подавали вино и мед. В ответ азовцы давали соль, рыболовные сети и, обычно, тысячу золотых монет.

В мирное время донские казаки и азовцы казались друзьями, вели друг с другом выгодную торговлю, ходили в гости, но казакам достаточно было малейшего повода, часто банальная ссора кого-то из донцов с кем-то из азовцев становилась предлогом для новой войны. Действительно, война становилась неизбежной, если, например, азовец отрезал донцу бороду и усы…

Но если с азовцами все-таки заключались перемирия, с другими своими соседями казаки находились в состоянии войны непрерывно. По этому поводу интересно отметить, с какой ловкостью донские казаки использовали в своих интересах азовцев. Угощая их вкусным обедом или давая немного денег, они получили важные сведения военного и политического характера, позволявшие раскрывать планы татар и турок. А вот азовцы редко извлекали полезную информацию из своих разговоров с донскими казаками, старательно скрывавшими свое истинное положение и топографию территории войска. А когда турецкие и татарские послы, едущие из Турции или Крыма, пересекали их земли, направляясь в Москву и наоборот, донские казаки старались, чтобы они не увидали ничего важного.

Прежде они предпочитали «морские походы», потому что те оказывались более прибыльными. Свои по-настоящему дерзкие рейды они совершали на грубо сделанных судах средней длиной 18 метров, шириной 3–4 метра и высотой 4 метра без палубы, проконопаченных смолой, с носом и кормой одинаковыми по форме, защищенными мотками канатов. Каждое судно имело руль, чтобы свести к минимуму потери времени при маневрах. Связки тростника прикрывали казаков от вражеских пуль и ядер. Для постройки такого корабля требовалось шестьдесят плотников и две недели. Экипаж насчитывал от сорока до шестидесяти казаков, которые были такими же умелыми и дерзкими моряками, как и наездниками. От десяти до пятнадцати с каждого борта, они гребли веслами, и их суда плавали быстрее турецких галер.

Их рацион составляли несколько бочек с пресной водой, сухари, сушеные рыба и мясо, проросший овес. Водку они не брали, поскольку в рискованных предприятиях нормой для казаков была трезвость. В поход казаки надевали самую старую одежду. Свои ружья с богатой отделкой они меняли на обычные, да еще окунали их в рассол, чтобы оружие покрылось ржавчиной, ибо, как они говорили, «глаз привлекает чистая сталь». Все эти меры принимались для того, чтобы не вызывать у врага мыслей о возможной добыче. Перед отплытием служили торжественную обедню в честь святого Николая, покровителя моряков. Выйдя из часовни (церкви у донских казаков распространились только в XVII веке), пили из рога смесь вина с медом…

Не имея ни карт, ни компасов, они ходили в море, ориентируясь по солнцу и звездам, так же, как поступали, когда воевали в степях. Пересекая Черное море, часто подверженное штормам, они грабили прибрежные деревни, захватывали штурмом небольшие военные порты и брали на абордаж вражеские боевые корабли. Захватив купеческое судно, они забирали деньги, товары небольших размеров, оружие, небольшие артиллерийские орудия – короче, все, что могло поместиться на их маленькие суденышки, после чего пробивали в днище дыру и затопляли его, потому что не умели управлять подобными кораблями или же не знали, как обойти на них мели у порта Азов.

Взятых в плен они отпускали за выкуп. Паша стоил до 30 000 золотых монет. Простых солдат меняли на русских пленных. Жены знатных мурз могли быть возвращены за крупные суммы. Женщины низшего сословия следовали за казаками в их станицы, где жили в почете. Одних казаки крестили и женились на них. Другие становились прислугой у жен богатых казаков.

Вернувшись из похода, казаки облачались в лучшие свои одежды. Потом, гордые захваченной добычей, развернув знамена, распевая хором, они подходили к берегу и стреляли из ружей. Их братья отвечали им из крепости пушечными выстрелами. Казацкие лодки останавливались возле часовни. Казаки выходили и отправлялись на благодарственный молебен, а затем шли приветствовать родных и друзей. Убежденные, что обязаны своими успехами божественной силе, они соблюдали эти обычаи при каждом уходе в поход и возвращении из него вплоть до падения в России монархии.

Раньше часто отмечалось безбрачие среди донских казаков. В их городках порой имелось всего один-два женатых казака. Любовных чар они боялись меньше, чем насмешек своих товарищей… Со временем донское казачество, любившее женщин, но не желавшее попасть под каблук к одной из них, приобрело привычку жениться. В жены себе они выбирали самых красивых пленниц. Семейная жизнь быстро понравилась донским казакам. Говорили, что дети женатого казака ухожены и их балуют все казаки станицы. Вместе с тем поначалу лишь немногие женились в соответствии с церковными установлениями. Большинство ограничивалось объявлением о своем намерении и оглашением имени избранницы на круге казаков станицы. Потом жених и невеста – которым должно было быть, соответственно, не меньше восемнадцати и четырнадцати лет, – вместе шли на станичное собрание, которое, в зависимости от времени года, проходило на площади или в доме станичного правления. Читалась молитва. Затем жених, назвав невесту по имени, говорил:

– Будь моей женой!

Невеста кланялась жениху до земли и, тоже называя его по имени, отвечала:

– А ты будь моим мужем!

Затем они целовались и принимали поздравления от каждого присутствующего. Заключенный таким образом брак считался законным. Этот обычай существовал у всех казаков, и даже позже, когда вступающие в брак должны были соблюдать правила, навязанные церковью, предварительно они совершали его.

Если заключить брак для донского казака было просто, то и расторгнуть его было не сложнее. В давние времена, отправляясь в поход или просто под предлогом того, что жена ему разонравилась, казак бросал свой дом и продавал жену. Для этого он приводил ее на собрание, схожее с тем, на котором объявлялось о помолвке, и объявлял, что «больше ее не любит». Желающий мог приобрести ее с аукциона. Часто жену меняли на припасы, необходимые казаку в походе, но такие, чтобы их могла без труда везти лошадь. Покупатель накрывал разведенную женщину полой своего кафтана и объявлял о браке с ней, как это делал первый муж. Действие «накрывания» женщины имело глубокий смысл: оно как бы смывало позор с отвергнутой жены.

Муж имел над женой полную власть. Это обстоятельство долгое время мешало женщине получить хоть какое-то влияние в семейной жизни и хоть как-то способствовать смягчению нравов. Первоначально жизнь женщины ограничивалась кругом семьи, подруг и соседок. Она не принимала участия в мужских разговорах и вела праздную жизнь, запустив дом. Переходя из рук в руки, женщины пользовались столь малым уважением, что должны были уступать дорогу любому казаку и кланяться старикам.

Тем не менее, повторимся, донские казаки были набожны. Они не считали подобные действия проявлением неуважения к установленному церковью институту брака. Отправляясь в грабительский набег, они усердно молились святому Николаю и многим другим святым, прося их содействия и обещая, в случае удачи, выделить им долю из добычи. Для пожертвований они избрали два монастыря: Никольский под Воронежем и Рождественский в Шацке. Для этих монастырей они ничего не жалели. Взятые у врага пушки шли на переплавку в колокола. В окладах икон сверкали драгоценные камни, жемчуга, золото и серебро. Казаки, непригодные к дальнейшей службе, становились монахами этих монастырей. Там же находили приют и уход тяжелораненые и изувеченные.

В Черкасске, первой столице донского казачества, постоянно кишел народ. Там встречались донские казаки, купцы из украинских городов, царский посол с многочисленной свитой, посланцы из Астрахани и других мест, приехавшие за новостями, запорожцы, только что вернувшиеся вместе с донцами из набега, казаки, прибывшие из Волжского, Терского и Уральского войск. Казаки одевались самым причудливым образом, кто по турецкой моде, кто по русской, кто по татарской, кто по черкесской. Один в парче, другой в бархате, третий в шелку. У иного поверх кафтана великолепное жемчужное ожерелье. Зачастую вместо плащей использовались роскошные ковры. И у всех на богато отделанных поясах великолепное оружие. Сознавая, что своей экстравагантностью они эпатируют чужаков, казаки, разодетые в шелка и бархат, преспокойно усаживались посреди улицы в пыль и грязь…

Старики жили без забот, проводя время за разговорами. Угостить гостя едой и выпивкой, в какое бы время он ни пришел, было долгом хозяина. В серебряных чарках подавали вино и мед. И никогда другие напитки. Когда донской казак хотел похвалить оказанный ему прием, он, даже в XX веке, говорил:

– Заходил я к N… и выпил вина…

Донское игристое вино напоминало по вкусу французское шампанское. Производили его из определенных сортов белого винограда, собираемого в огромных количествах. Только большие знатоки и, разумеется, иностранцы могли отличить донское игристое от шампанского.

Дни в казачьих станицах Донского войска проходили весьма весело. Обычно казаки собирались на деревенской площади, садились в кружок и плели рыбацкие сети или слушали рассказы бывалых вояк, потом пели старые донские песни о героях… Жили они по-братски. Если кто-то добывал дичь или рыбу, то все ненужное ему раздавал соседям, но никогда не хранил. Они много играли, но не в азартные игры, которые презирали, а в развивающие ловкость. Особой любовью у них пользовалась игра в бабки, разновидность кеглей. Благодаря ей они приобрели такую меткость, что, случалось, сбивали мелким камешком птицу на лету или убивали бегущего зайца.

Впервые в комфортабельных домах донские казаки зажили в ту пору, когда владели Азовом (1637–1642). Тогда они познакомились с роскошью и удобствами. И после захотели устроить то же самое у себя. Богатство, доставленное им Стенькой Разиным, позволило возвести в Черкасске красивые дома, вдохновляясь в качестве образцов турецкими и татарскими моделями. В их поселениях появились, как в Турции, деревянные строения. Потом они пожили в Москве, в других городах империи и привезли оттуда многочисленные идеи по изменениям в устройстве своих домов.

Черкасск, построенный на острове и защищенный бастионами и круглыми башнями, вооруженный восьмьюдесятью орудиями, взятыми на турецких кораблях, оборонял гарнизон в семь-восемь тысяч казаков: конных, пеших и моряков. Город имел удобную торговую пристань. Дома из-за ежегодных разливов реки строились на сваях. Они стояли вплотную один к другому, не имели дворов и делились на две части. Первая, с печью, использовалась зимой. Летом переходили в другую, с белеными стенами, которые берегли так же тщательно, как столовую посуду.

Донской казак был храбрым, статным, крепким. Он не знал болезней и умирал или в бою, или от старости. Он не был ни скуп, ни бережлив, напротив, широк душой, добродушен, хитер и лукав. Обычно он легко переносил голод, жажду и прочие лишения и превратности войны. Изначально он сражался луком и стрелами. Затем обзавелся ружьем и саблей, потом пикой. В дальнейшем его вооружение претерпевало изменения в зависимости от эволюции, происходившей в военном деле. Он научился воевать по правилам, держать строй, совершать маневры и т. д., не потеряв при этом своих собственных традиций. Он самостоятельно приобретал экипировку и являлся в полк уже в полном снаряжении. Он с самой ранней юности обучался военному делу, жил в лагерях. Так что полковая жизнь была ему близка. Наконец, со своим конем он обращался, как с членом семьи.

Расставшись со своим затворническим положением, казачка быстро эмансипировалась, но вопрос женской чести у донских казаков остался незыблемым. Та, которая по неразумности допускала ошибку или вела разгульную жизнь, в один прекрасный день находила двери своего дома вымазанными дегтем. В глазах станицы ее честь была погублена… Прогресс при Петре Великом был значительным. Хотя в своих грандиозных реформах победитель при Полтаве позволил казакам сохранить бороды и традиционный костюм, он повелел возвести в их землях церкви и часовни, заключать браки по церковным обрядам, строго запретил казакам иметь любовниц и сожительниц, а также разводиться по собственному усмотрению. Вместе с тем он приказал начать пахать землю, сеять хлеб и завести плодовые сады.

Начиная с этой эпохи замужние женщины могли появляться в мужском обществе, особенно женщины уже немолодые, но все равно без права участвовать в разговоре. У девушек было меньше свободы. В первой четверти XVIII века они могли находиться в мужской компании лишь на собственной свадьбе. Время они проводили дома, вышивая или готовя, в обществе подруг. Очень много времени они проводили за вышиванием. Совсем немногих учили читать и писать из опасения, что они начнут переписываться с молодыми казаками. По праздникам, государственным или казачьим, девушки выходили в сопровождении бабушек или нянек, чтобы отправиться в церковь на службу. Там они могли видеть казаков, но только робко посматривая, не смея заговорить. Вечерами они сидели на крылечке своего дома или прохаживались перед ним. Но, едва заметив мужчину, прятались. Под надзором старух девушки собирались, плясали, водили хороводы, а молодые казаки могли издалека любоваться их красотой и грацией.

После 1739 года нравы сильно изменились. Женщины могли заговаривать с мужчинами, а девушки больше не прятались. Но все равно еще долго после этого они должны были уступать дорогу казакам на узких досках, служивших тротуарами, почтительно кланяться старым казакам и садиться, только когда мужчина отойдет на значительное расстояние…

Гостеприимство, благочестие, почитание родителей и старших, слепое повиновение начальникам и, главное, благоговейное поклонение перед царем – таковы были основные добродетели донского казака. Молодые люди боялись допустить малейшую бестактность в присутствии старика, имевшего права наказать их, не опасаясь гнева или обиды родителей. Воспитание носило чисто военный характер. Новорожденный получал в подарок от родственников и отцовских друзей стрелу, пулю, лук, ружье и т. п. Когда через сорок дней мать возвращалась с младенцем домой из церкви после молебна, отец брал своего маленького казака на руки, вешал ему на пояс саблю, остригал на казацкий манер волосы, после чего возвращал ребенка матери, поздравляя с тем, что она родила казака. Когда у ребенка начинали резаться зубы, отец и мать везли его в церковь и заказывали службу за то, чтобы их сын стал храбрым казаком. Первыми словами младенца были: чу – ехать на лошади и пу – стрелять. В три года он самостоятельно садился на коня под присмотром отца, а уже в пять галопом носился по улицам, играя со своими сверстниками.

В те времена экипажей и карет донские казаки не знали. Они ездили только на полноценных конях или меринах; кобылы предназначались для женщин; им же отдавали старых кляч, негодных для службы, которых запрягали в двухколесные повозки, накрытые войлоком.

Первый экипаж у донских казаков появился в доме атамана Данилы Ефремова. Он был без рессорной подвески. Этот экипаж так поразил казаков своей новизной, что, когда жена атамана выходила из него, люди на улицах бросались к ней с криками: «Гляди! Гляди!..» Очень скоро атаман обзавелся покрашенными в яркие цвета открытой бричкой и крытой каретой для зимы, обитой изнутри войлоком. У второй посередине имелась работающая на угле печка. Запрягались в экипажи, как и в старину, только негодные для службы лошади. Правил конями кучер-калмык, а на запятках вместо лакея стояла крепкая босоногая девка. Ни один казак ни за что на свете не согласился бы занять не только лакейское, но и кучерское место в экипаже, перевозящем женщину. Для казака это было бы ничем не смываемым позором.

Познакомившись, благодаря войнам и походам, с заграницей, донские казаки захотели пользоваться благами западной цивилизации и культуры. Отсюда значительные изменения в войске, позволившие стольким казакам прославиться в качестве художников, архитекторов, ученых… В 1765 году в станицах появились народные школы. В 1790 году в Черкасске открылась высшая народная школа, а в 1805 году первый на Дону лицей. Также в 1805 году был основан Новочеркасск. К концу империи на Дону существовало два политехнических института (в Новочеркасске и станице Гундоровской), университет (в Ростове-на-Дону), ветеринарный, сельскохозяйственный, коммерческий, археологический институты, медицинский факультет для женщин, народный университет, педагогический институт, шестнадцать смешанных лицеев, восемь женских, семь профессиональных школ, две школы коммерческие, четыре технические, одна дорожная, шесть семинарий и много других учебных заведений. Так развивалось донское казачество, тот самый Дон, о котором поэт В.Д. Сухоруков сказал:

О, как я вольно разливался

И часто грозно я шумел

Бессмертной славой русских дел

И, как они, не истощался!

Не я ль ярмо татарских сил

В своих волнах похоронил

И Русь святую возвеличил?

И безнадежно ограничил

Черкесской вольности разгул?

И вашу родину, и вас

Спасал не я ли столько раз?

Великие предводители донского казачества

Одежда донских казаков состояла из кафтана (чекменя), штанов, бурки, папахи или фуражки и башлыка. Бурка была серой, штаны и чекмень – темно-синими. Последний перепоясывался красным кушаком. Фуражка, повседневный головной убор, также была синей. Чекмень, очень длинный, застегивался на пуговицы. Широкие штаны заправлялись в сапоги. Башлык – капюшон для защиты от непогоды. Меховая папаха являлась частью парадной, походной и зимней формы. Лампасы на штанах и околыш фуражки были красными.

Донской казак был вооружен пикой, шашкой, пистолетом (позднее револьвером) и карабином. Он никогда не носил шпор, за исключением генералов, но пользовался нагайкой, подвешенной на запястье.

В такой или почти такой форме одежды и с таким снаряжением донские казаки отличились при четырех великих русских полководцах: Александре Васильевиче Суворове, Матвее Ивановиче Платове, Павле Яковлевиче Ренненкампфе и Якове Петровиче Бакланове.

Самый знаменитый русский военачальник Александр Васильевич Суворов родился в Москве 13/24 ноября 1730 года и умер в Санкт-Петербурге 6/17 мая 1800 года. Он происходил от шведа по имени Сувор, эмигрировавшего в Россию в 1622 году. Был сыном генерал-аншефа (мы бы сказали – генерала армии) и сенатора империи. В тринадцать лет он в качестве рядового солдата вступил в Семеновский полк. В 1754 году перевелся оттуда в чине поручика в армейский полк. Три года спустя он был уже подполковником.

В начале Семилетней войны он был назначен комендантом крепости Мемель, но в 1759 году переведен в действующую армию и участвовал в сражении при Кунерсдорфе. В 1763 году был послан в Санкт-Петербург, и императрица Екатерина II произвела его в полковники. В 1768 году он командовал дивизией, направленной в Польшу, взял штурмом Краков и заслужил эполеты генерал-майора. Затем, в 1773 году, он под командованием Румянцева воевал против турок и одержал решающую победу при Касладжи над Реис-эффенди. В этот момент он стал генерал-лейтенантом и, после заключения Кючук-Кайнарджийского мира, усмирял Пугачевский бунт.

В 1783 году он покорил кубанских и буджакских татар, получил чин генерал-аншефа (генерала армии), покрыл себя славой при Очакове (1788), одержал победу при Фокшанах (1789) над сераскиром Мехмет-пашой и наголову разгромил большую турецкую армию на берегах Рымника (1789). Затем он берет Измаил и в 1791 году стал губернатором Екатеринослава, Крыма и областей, завоеванных в устье Днепра.

Не провел он в Херсоне, своей резиденции, и пары лет, как восстала Польша. Суворов отправился на фронт, взял штурмом Прагу – варшавское предместье на правом берегу Вислы – и вступил в Варшаву. За это императрица произвела его в фельдмаршалы и прислала золотой маршальский жезл. Но при Павле I он попал в опалу (1798) из-за возражений против новшеств, вводимых этим императором, в частности навязывания армии париков с буклями и косой: «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак!» Однако вскоре он вернулся в милость и выступил в поход против Франции в Италию, где одержал победы при Требии (17 июня) и Нови (15 августа). Однако генералы Лекурб, Молитор и Гюден вынудили его отступить. Несмотря на это, в Санкт-Петербурге его ждала триумфальная встреча. Увы, неугомонный старик вновь навлек на себя гнев императора Павла и вскоре умер, оставив своему потомству титулы графа Рымникского, графа Священной Римской империи и светлейшего князя Италийского…

Суворов, говоривший, что вся тактика сводится к трем словам: «Иди и бей!», командовал донскими казаками в большинстве своих походов. Иначе и быть не могло: как самые доблестные казаки могли не поучаствовать в войнах самого знаменитого русского полководца? Во время Семилетней войны, командуя казачьей сотней, он был впервые ранен. С тех пор он не расставался со своим казацким конем и не желал садиться на других. Когда после взятия Измаила к нему подвели турецкого коня под богато украшенным седлом, он воскликнул:

– Донской конь привез меня сюда, на нем же я и уеду…

Желая польстить командующему, один генерал заметил:

– Теперь донскому коню тяжело будет везти вновь добытые вашим сиятельством лавры.

На что Суворов ответил:

– Донской конь всегда выносил меня и мое счастье…

Не расставался он и со своим верным ординарцем Евсеем Селезневым, донским казаком из станицы Березовской, ухаживавшим за ним в походах, до и после сражений, как за капризным ребенком, чьи причуды остались в истории так же, как и само имя Суворова.

Многие полки, как регулярные, так и казачьи, помимо номера носили еще и имя. Так было с 3-м Донским казачьим полком имени Ермака Тимофеевича, его «вечного шефа», как говорили казаки. «Вечным шефом» 1-го Донского казачьего полка станет Суворов.

В 1771 году, когда началась кампания против восставших поляков, Суворова поставили во главе небольшого сводного отряда из пехоты, конницы и артиллерии, дополненного сотней донских казаков. Иногда у него были причины на них злиться… После сражения при Кинбурне, где он был командующим, ему пришлось скакать к поддавшимся панике казакам. Он прискакал, спешился и стал их отчитывать:

– Бегите, бегите, бросайте вашего генерала туркам!..

Перед штурмом Измаила он познакомился с Платовым. В лагере Суворова, как и в штабе Потемкина, отдавшего приказ «взять Измаил», царила нерешительность. Штурмовать крепость или не штурмовать? Решительности Суворову придал Платов. На военном совете его попросили первым высказать свое мнение, поскольку он был самым младшим по чину. Он встал и твердо произнес:

– Я за штурм!

Суворов бросился к будущему герою войны 1812 года, самому знаменитому из всех донских атаманов, сжал его в объятиях, расцеловал и восторженно воскликнул:

– Хорошо сказал! Помилуй бог, хорошо сказал! Сегодня – молиться, завтра – учиться, послезавтра – победа или смерть!

В результате взятия Измаила – первые два штурма оказались неудачными, успешным стал только третий – Суворов и его войска, Платов, донские казаки и их старшины взяли в плен 10 000 турок и убили 30 000. Вечером дня победы, в которую свой весомый вклад внесли донские казаки, Суворов написал отчет о своем успехе: «Измаил взят, слава Богу! Победа наша…»

Опять же под командованием Суворова донские казаки пленили знаменитого генерала Костюшко, после того как он был выбит из седла ударом пикой. Его бы добили, если бы его не узнал другой раненый и не сказал, кто это. Наконец, при Кинбурне, в момент, когда члены его свиты падали под градом пуль турецкой пехоты, сам Суворов был ранен. Двое казаков вынесли его из-под убийственного огня. Первый был его ординарец, второй – урядник Кутейников.

Самым выдающимся из командиров донских казаков был атаман Матвей Иванович Платов, граф империи. Он родился около 1765 года в казачьей семье греческого происхождения (Платов от Платон) и умер в феврале 1818-го. Совсем юным, как и все донские казаки, он научился ездить верхом и обращаться с оружием. В тринадцать лет он имел звание урядника и уже участвовал в войне. Перед отъездом отец сказал ему:

– Смотри, Матвей, служи государю и Тихому Дону примерно! Помни меня: из простых казаков дошел я до чина войскового старшины (подполковника), храбростью да примерной службой. Уповай на Господа Бога, и он не оставит тебя. Слушай начальников. Будь внимателен к равным тебе, снисходителен к низшим и строг более всего к самому себе. Но помни всегда: никогда, Матвей, и думать не моги забыть наш Тихий Дон, вскормивший и взлелеявший тебя. Аминь!

Матвей Иванович Платов так хорошо хранил отцовские заветы, что стал атаманом Донского войска. Сначала он отличился на Кубани против хана Девлет-Гирея, на берегах Калалы. «Всё было опрокинуто, побито, всюду, где ни появлялся Платов, гремело победоносное ура! Он собою заменял многочисленность, его неустрашимость претворяла всех в героев, и все его распоряжения увенчались успехом». В царствование Павла I он был заподозрен в участии в заговоре и сослан в Кострому, а позже заточен в Петропавловскую крепость в Санкт-Петербурге. Вскоре царь освободил его и назначил заместителем донского атамана, а в царствование Александра I, после смерти атамана Орлова, Платов был назначен его преемником (1801).

Это он перенес столицу Донского войска в Новочеркасск, потому что старая страдала из-за ежегодных разливов реки. Он превосходно знал жизнь и обычаи войска, поскольку прошел по всем ступеням иерархии.

В качестве начальника он многого требовал от подчиненных, но был справедлив и любил отличать и награждать тех, кто этого заслуживал. Он уже имел чин генерал-лейтенанта, когда в составе русской армии принял участие в сражениях при Прейсиш-Эйлау и Фридланде против Наполеона I. После заключения Тильзитского мира он со своими казаками был отправлен в Молдавию, где в боях с турками проявил такую отвагу, что получил чин генерала от кавалерии.

В 1812 году он 30 июня потерпел поражение в районе Гродно. Вместе со всей русской армией он совершил отступление за Москву. Но когда Наполеон покинул священный для русских город, чтобы, в свою очередь, отступить, вот тут Платов и его казаки проявили себя в полную силу, внеся большой вклад в дезорганизацию Великой армии. На призыв своего атамана донские казаки прислали в армию 35 000 всадников. В их полках оказались вместе три поколения воинов, чьи подвиги вошли в легенду. Их трофеи составили 15 знамен, 364 пушки, 1166 обозных ящиков, 1000 офицеров и 40 000 солдат был взяты в плен, а для украшения Казанского собора в Санкт-Петербурге они собрали более 60 пудов серебра (это чуть меньше тонны), «отбитого у французов». Известно, что они несколько раз едва не захватили самого Наполеона, которого однажды спасли лишь присутствие духа генерала Раппа и отвага конных егерей и гренадеров императорской гвардии. Марбо[18], как всегда неточный, обвиняет атамана в том, что тот упустил маршала Нея при переправе через Днепр. «Произведя переправу через реку, войска маршала Нея полагали, что находятся в безопасности, когда на рассвете заметили большой казачий бивуак. Командовал им атаман Платов, и, поскольку по своей привычке (?) он провел ночь в пьянстве, в тот момент он спал. Однако дисциплина в русской армии так сильна, что никто не осмелился ни разбудить своего командира, ни взяться за оружие без его приказа. Так что остатки корпуса Нея целое лье шли мимо атаманского лагеря, не будучи атакованы. Казаков Платова увидели лишь на следующий день». Разумеется, не стоит даже тратить время на разбор этого неправдоподобного рассказа.

Сын атамана Платова был убит на этой войне ударом пики. Три платовские сотни и одна сотня черноморских казаков составили лейб-гвардии Казачий полк, который при Лейпциге бросился на французскую кавалерию и спас жизнь императору Александру I. Донские казаки сыграли решающую роль в этой Битве народов. Они стяжали печальную известность во время Французской кампании 1814 года. Правда, их «преступления» сильно преувеличены. Рассказы, вроде этого, которому полностью доверял историк Анри Уссэ, не выглядят ни полными, ни достоверными. Речь идет о посылке казаков в Монмирай. «Там, на улицах, было много народу, – рассказывает один житель, – но все разбежались. Командир приказал дать сигнал и объявил, что ходить можно свободно. Потом казаки уехали, а через час вернулись в количестве четырех или пяти сотен и врезались в толпу, избивая людей пиками и саблями, топча лошадьми упавших; многие были серьезно ранены. Тогда они спешились и арестовали десятка три горожан. Одного, раздетого догола, привязали к стулу, а ноги поставили в таз с талым снегом, и все это напротив его дома, за разграблением и разгромом которого ему пришлось наблюдать. Затем казаки схватили пятнадцать почтенных горожан, раздели их донага и каждому всыпали по пятьдесят ударов кнутом. Они раздевали и мужчин, и женщин. Сам я был ограблен командиром, которому приглянулись мои одежда и сапоги. Большинство девушек и женщин было изнасиловано, даже на улице…» «Свидетель», похоже, не имеет ни малейшего представления о том, какой эффект на человеческий организм производили «пятьдесят ударов кнутом». Эти «свидетельства» из того же ряда, что и рассказ о тринадцатилетнем подростке, в одиночку взявшем в плен двух русских гренадеров, крепких здоровяков в полном вооружении, в то время как сам он был вооружен лишь кухонным ножом!

Конечно, в то время донские казаки еще не были солдатами в том смысле, какой вкладывали в это слово в XIX веке, но на войне они проявляли не больше жестокости, чем воины других европейских армий, и уж точно меньше, чем их соседи-турки. Как бы то ни было, после серии поджогов и грабежей казаки Платова дошли до Парижа.

Сам атаман нашел там горячий прием. Затем он отправился в Лондон вместе с фельдмаршалом Блюхером, где получил наградную шпагу. Вновь он появился в Париже в 1815 году, после Ватерлоо. Ему оставалось жить три года, и он провел их в Новочеркасске, осыпанный почестями и награжденный всеми европейскими государями. На момент смерти ему было пятьдесят три года. Император Николай I обессмертил образ атамана, повелев поставить на Александровской площади в Новочеркасске великолепный памятник. Платов представлен в генеральской форме, с буркой на плечах и с обнаженной саблей в руке. В его честь было отчеканено множество медалей, а в конце XIX века его имя присвоили одному из первых пассажирских пароходов, курсировавших между Ростовом-на-Дону и Керчью.

Если вспоминать о развитии и прогрессе донских казаков, которому способствовал Платов, то нельзя обойти молчанием его влияние на Атаманский полк, который в период его атаманства пережил славные времена. Атаманский полк был сформирован в 1725 году, во времена атамана Иловайского. Его задачей было постоянно находиться при атамане Донского войска. Эта элитная часть должна была служить примером остальным. Своего рода почетная гвардия, атаманцы, то есть казаки Атаманского полка, изначально выполняли исключительно задачи внутренней службы. Но с 1802 года атаману Платову было позволено брать их с собой всюду, куда его могла забросить война. Во время боевых действий Платов удвоил численность личного состава полка, в который теперь входила тысяча казаков, а с 1827 года он стал шефским полком цесаревича. Генерал Краснов дал характеристику атаманцам, которая кажется не совсем точной в том, что касается возраста и внешнего вида атамана Платова, но безупречна в остальном: «Матвей Иванович Платов, сухощавый, уже не молодой человек, ехал согнувшись, на небольшой лошади, размахивая нагайкой. За ним стройно по три шел его геройский полк. Все казаки Атаманского полка носили тогда бороды, и у всех бороды были почти до пояса. Одеты казаки были в голубые куртки и шаровары, на голове имели бараньи шапки, подпоясаны были широкими патронташами из красного сафьяна, за которыми было по два пистолета. У каждого казака за плечами висела длинная винтовка, а через плечо, на ремне – нагайка с свинцовою пулею на конце, сабля на боку и дротик в руке наперевес. Люди были подобранные, высокого роста, плотные, красивые, почти все черноволосые, весело и страшно было смотреть на них».

Атаман Платов тоже был высокого роста. Волосы у него были почти черными, глаза серо-голубые, навыкате, очень живые и пронзительные. Лицо было приятным, приветливым, фигура прямой и стройной, походка легкой, а вид величественным. Его высказывания донские казаки сохранили как аксиомы: «Для донского казака конь – друг, сабля – забава. Влюбленный казак уже не казак…» Или вот эта: «Мы рождены не для прогулок по паркам и не для сидения на мягких диванных подушках. Нашей священной миссией всегда были сражения за родную землю в бескрайних степях, в лесах и болотах, под палящим солнцем и проливным дождем. Нашим приютом чаще всего были горящие костры и наспех построенные шалаши… Таков наш удел, таковым ему оставаться вовеки…» Когда Платов вернулся на родину после битвы при Ватерлоо, он остановился на кургане у Новочеркасска. Посмотрел на город, на сверкающие церковные купола, трижды поклонился до земли, стал на колени, помолился, а встав, сказал казакам, вышедшим его встречать: «Слава в Вышних Богу и на земле – мир! Послужил я царю и постранствовал по чужбине довольно; теперь возвратился на Родину и молю Бога, да успокоит Он кости мои на земле моих предков». Взял горсть донской земли, на которую вернулся, обремененный славой, и с жаром поцеловал ее.

Павел Яковлевич фон Ренненкампф, как и Суворов, не был уроженцем Дона, но, как и он, преумножил в начале XIX века славу казаков. История, пожалуй, не знает другого примера, когда офицер, поднявшийся по всем ступеням иерархической лестницы, в сорок девять лет вновь стал рядовым солдатом и вновь поднялся вверх по лестнице, чтобы вторично стать генералом… Родившийся в замке Гельмет в Ливонии 7 марта 1790 года (он умрет в Санкт-Петербурге 25 декабря 1857 года), Ренненкампф сначала был гражданским служащим, землемером в Министерстве государственных имуществ (1810), и в 1811 году произведен в чин коллежского регистратора. В 1812 году он подал в отставку, чтобы вступить в армию. Назначенный колонновожатым квартирмейстерской части свиты его императорского величества (выполнявшей в то время функции Генерального штаба армии), он в том же году принял участие в Бородинском сражении и получил чин прапорщика. В 1813 году за отличие при Бауцене произведен в подпоручики. Он прошел кампанию 1814 года, принял от короля Людовика XVIII орден Почетного легиона и в 1815 году был переведен в недавно созданный Гвардейский главный штаб.

В 1816 году, участвуя в направленном в Персию посольстве генерала Ермолова, он составил географическое исследование о проделанном пути и провел (1818) первую барографическую съемку Кавказских гор между Моздоком и Тифлисом, затем снимал планы Закавказья. В это время он получал один за другим следующие чины и в 1824 году стал полковником и начальником штаба 1-го резервного кавалерийского корпуса, затем 4-го пехотного корпуса, а в 1827 году вновь отправился на Кавказ. Во время Русско-персидской войны П.Я. Ренненкампф был одним из главных помощников главнокомандующего Паскевича. Он осаждал Аббас-Абаду. В конце войны его назначили верховным комиссаром, ответственным за делимитацию границы, он последовательно стал генерал-майором и генералом свиты его величества. Во время Русско-турецкой войны командовал отдельными отрядами, получил золотую саблю за храбрость, первым вступил в Карс и способствовал взятию Ахалциха. После этого сопровождал в Санкт-Петербург посольство персидского принца Хозрев-мирзы.

Затем он участвовал в подавлении польского восстания 1830 года, командовал 1-й пехотной дивизией (1839), потом 19-й, получил чин генерал-лейтенанта. На Кавказе он завоевал и усмирил Осетию, Дагестан и нанес тяжелые поражения Шамилю, герою борьбы горцев Кавказа за независимость, поддерживаемому англичанами. В 1844 году, став жертвой интриг военного министра генерала Чернышева, он был отозван, разжалован в рядовые и отправлен в отставку. Однако в 1849 году, когда начался Венгерский поход, император Николай I позволил ему вернуться на службу и дал чин прапорщика. Ему тогда было около шестидесяти. За три года он вновь понемногу выслужил свои чины вплоть до генерал-майора, стал начальником Топографической службы армии, составил карты Московской и Черниговской губерний, а в 1854 году принял участие в Крымской войне. За переход через Дунай вторично произведен в генерал-лейтенанты, отличился на Мала-ховом кургане в Севастополе и в других боях, за что был награжден орденом Белого орла с мечами (1855).

Донские казаки оказались под командованием П.Я. Ренненкампфа в 1828 году, во время штурма Карса. Когда Ренненкампф первым ворвался в крепость, сразу же последовавшие за ним с громким криком «ура!» казаки овладели турецким знаменем. Годом ранее, во время Русско-турецкой войны, донские казаки под его командованием взяли крепость Аббас-Абада. Они были рядом с ним во всех боях и переходах, предшествовавших этому взятию, он вел их к победам как над персидской кавалерией, так и над крепостями персов. Но одной из самых славных страниц истории донского казачества остается завоевание в 1830 году Осетии, в чем особо отличился 12-й Донской казачий полк Леонова.

Выступив из Цхинвала 19 июня, они на следующий день достигли Джавы, а назавтра Чесельтского ущелья. Пройдя через сложные перевалы горы Ларра, они пересекли Тамаду, Биквусми и Дадоност, всюду встречая сложные препятствия. В Осетии бушевало всеобщее восстание, и приходилось сражаться с осетинами в их крутых горах, с которых обороняющиеся сбрасывали тяжелые камни. Тем не менее к 25 июня некоторые племена уже покорились, однако оставалось усмирить самое могущественное, Кобысс-Швилли, и многие другие, в частности Коч-Швилли. Казаки встретили упорное сопротивление у крепости Кола, стоящей на отвесной скале. У них не было артиллерии, чтобы ее разрушить. Попытка штурма оказалась неудачной, пришлось отступить. Дождавшись ночи, они окружили ее со всех сторон огромными вязанками сухого хвороста. Тем не менее осетины не сдавались. Лишь маленькая их группа человек в десять попыталась прорваться из окружения. Большинство этих воинов погибло, лишь один попал в плен. Гарнизон же отказался сдаться и сгорел заживо. Эта мера произвела эффект и сделала возможным начало переговоров с другими племенами, завершившихся тем, что они покорились. 1 июля Ренненкампф со своими казаками вернулся в Джаву. Чесельское ущелье было усмирено. Затем пришлось идти на Большую Лиахву, логово маргандолетцев. И здесь им улыбалась победа; после были усмирены племена Кошин, Рокк и Джамир. 12 июля вся Осетия была завоевана и покорена. Казаки, как говорится в официальном рапорте, мужественно преодолели все препятствия и сражались в местах, забираться в которые не решались даже самые отважные путешественники. Завоевание произошло всего в три недели!

Тринадцать лет спустя, под началом того же генерала Ренненкампфа, донские казаки участвовали в боевых действиях, обеспечивших России обладание Дагестаном. В первую очередь там отличился 38-й Донской полк, покоривший Шамхали, сражаясь против Шамиля, гергенцев и другие племена. В январе 1844 года Ренненкампф с несколькими сотнями казаков выступил против Мехмет-Кади, у которого было 8000 человек. Тем не менее он вступил с ним в бой, сумел ловким маневром обойти противника и разбил его при Берикее. Сотня донских казаков в одиночку противостояла двум сильным племенам, располагавшим 3000 воинов. От Дербента все главные пункты Дагестана, такие как Каякент, Мурега, Башлы и др., были покорены. Самое грозное из дагестанских племен, башлы, в конце января запросило генерала Ренненкампфа о пощаде. К середине февраля территория была усмирена.

Еще одним героем донского казачества является атаман Бакланов. Его имя не связано с крупными битвами, но оно стало символом последних лет Кавказской войны (1850–1859). Кавказцы называли Якова Петровича Бакланова Шайтаном, Дьяволом, а Шамиль, побаивавшийся его, говорил: «Где может пролететь птица и проползти змея, там и Бакланов пройдет…» Огромного роста всадник на гигантском коне, со сверкающей саблей в руке, в развевающейся бурке, в сбитой на затылок папахе, с растрепанными на ветру волосами и бакенбардами – таким Бакланов представал в битве, и его подчиненные находили его «неописуемо красивым». Его лицо было испещрено оспинами, но дышало силой и смелостью.

– Вот и наш Бакланов! – говорили донцы. – Неудивительно, что горцы бегут от такого дьявола (прости Господи!), как сам дьявол бежит от ладана…

Яков Петрович Бакланов родился 15 марта 1809 года и умер 18 октября 1873 года. Его отец, простой казак, дослужился до чина полковника. Сам же он, почти неграмотный, в 1825 году в чине урядника вступил в полк Попова и окончил уездное училище в Феодосии. В 1828 году его произвели в хорунжии. Началась война с Турцией… Он отправлен курьером к великому князю Михаилу Павловичу в Браилов, прибыл туда в день штурма и, по собственной просьбе, назначен в отряд добровольцев, идущий впереди штурмующих колонн. В дальнейшем участвовал во множестве сражений, отличился при форсировании Камчика, который переплыл первым, и получил за храбрость орден Святой Анны 4-й степени. В 1831 году он с полком Попова находился на Пруте, а в 1834-м перевелся в донской казачий полк Жирова, расквартированный на Кубани вместе с кубанскими линейными, хоперскими и ставропольскими казаками.

Первая серьезная военная операция, положившая начало известности Бакланова на Кавказе, состоялась в 1836 году. Целью ее было разрушение аулов за Кубанью, между реками Псефирь, Лаба и Белая. Бакланов отличился при штурме одного аула, где был тяжело ранен в голову. Тем не менее он остался в строю и 4 июля того же года участвовал в преследовании по пятам четырехкратно превосходивших его горцев между Чамлыком и Лабой. Он отразил двенадцать атак, израсходовал все патроны, но, выбрав удачный момент, сам атаковал с пикой противника, опрокинул, гнал еще пятнадцать верст и почти полностью уничтожил.

Награжденный орденом Святого Владимира, он был переведен в 41-й Донской полк и произведен в есаулы. Весной 1839 года его перевели в Донской учебный полк, а в 1841-м в 6-й полк Родионова на русско-прусской границе. Позднее, осенью 1844 года, его произвели в старшины и весной 1845 года вновь отправили на Кавказ, в 20-й Донской полк, стоящий на левом фланге Кавказской линии. В этот момент началось быстрое продвижение Бакланова по службе. В этой обстановке нашли себе блестящее применение его выдающиеся качества партизана. Он стал грозой горцев, которые, в дополнение к прозвищу Шайтан, называли его Боклю и Даджжаль, то есть Сатана – под этими именами он войдет в легенды и песни чеченцев… В 1853 году Бакланов, ставший командиром 20-го Донского казачьего полка, захватил у горцев 12 000 голов крупного рогатого скота и 40 000 баранов. Ни один набег противника не оставался без ответа, так что горцам пришлось прекратить свои рейды. 20-й полк вернулся на Дон, но наместник на Кавказе, князь Воронцов, желая сохранить у себя знаменитого партизана, предпринял необходимые шаги и добился для него командования 17-м Донским казачьим полком. После блистательного участия в целой серии операций Бакланов был тяжело ранен пулей в бедро. Оказалась задета кость. Эта рана возродила у его противников надежду на то, что они навсегда избавились от своего победителя. Но железное здоровье спасло казака.

В феврале 1852 года, по приказу командующего левым флангом Кавказской армии, он с тремя батальонами и четырьмя орудиями закончил просеку от Куринского укрепления до реки Мичик. 17 февраля он с двумя своими сотнями оказался на Качкалыковском хребте. Его полк был отведен на отдых. Разведчики доложили, что Шамиль с 25 000 воинов стоит по ту сторону Мичика, желая отрезать казакам путь к отступлению. Ночью Бакланов собрал свои пять пехотных рот, шесть сотен и два орудия; ловким маневром обманул бдительность Шамиля, прошел со своим отрядом через его позиции по дикой и труднопроходимой местности и соединился с генералом Барятинским. В арьергарде этого генерала он совершил новые подвиги, и император сделал его кавалером ордена Святого Георгия.

В феврале 1853 года генерал Барятинский должен был совершить поход на противоположный берет Мичика, где находился Шамиль с 40 000 бойцов. Успех предприятия был сомнителен, оно могло стоить больших жертв. Поэтому было решено предпринять обходной маневр, поручив его Бакланову с отрядом из трех батальонов донских казаков 17-го полка, драгунского полуполка и восьми орудий. Используя глубокий туман, лесистый и сильно пересеченный характер местности, Бакланов внезапно появился на правом фланге противника, принудил его к отступлению и тем самым позволил генералу Барятинскому осуществить переправу через Мичик с минимальными потерями. В том же году ставший генералом Бакланов был назначен командующим кавалерией левого фланга Кавказской линии и в мае 1855 года, по приказу генерал-адъютанта Муравьева, принял командование иррегулярной кавалерией отряда генерал-лейтенанта Бриммера, который пересек турецкую границу и сосредоточился севернее Карса, в Агджа-Кала. Казаки Бакланова, всегда начеку, кружили возле крепости. Ни одно стадо, выведенное на пастбище, ни одна группа, отправленная на фуражировку, не могли ускользнуть от их внимания. Сам Бакланов не знал ни сна, ни отдыха, проводя дни с войсками в поле, а по ночам, в одиночку или с двумя-тремя казаками, пробирался под самые укрепления, чтобы лично проверить сведения разведчиков и изучить местность… Турки, знавшие «грозного генерала», прозвали его Баклан-паша и Батман Клыч.

Подчиненный накануне штурма Карса генералу Базину, чья колонна должна была овладеть Чакмахскими высотами, Бакланов действовал энергично и очень способствовал успеху данной операции, заняв последовательно три редута и захватив находившуюся там артиллерию. Его остановило лишь отсутствие подкреплений… Во время общего отступления он последним покинул редуты. По его приказу казаки погрузили на лошадей те турецкие орудия, которые могли увезти, и уничтожили все остальные. Кроме того, они прихватили с собой два знамени и двенадцать значков. Из 7000 человек он потерял всего 476, но сам был контужен ядром в голову. Несмотря на это, он продолжал командовать своим отрядом. Через некоторое время, поднявшись на пригорок, он заметил батальон под командованием подполковника Кауфманна, который прокладывал себе путь сквозь вражеские ряды, двигаясь на соединение с ним. Но также он увидел и то, что этот батальон вот-вот попадет в засаду, устроенную башибузуками. Вместе со своей батареей Бакланов бросился галопом на помощь Кауфманну и открыл такой ураганный огонь, что турки разбежались. Вскоре после этого он получил орден Святой Анны 1-й степени.

После капитуляции Карса он уехал на отдых в Новочеркасск, но 8 февраля 1857 года был назначен походным атаманом Донского войска на Кавказе и так успешно справлялся со своими обязанностями, что в феврале 1860 года был пожалован в награду пожизненной ежегодной рентой в 1500 рублей, а два месяца спустя произведен в чин генерал-лейтенанта. В 1863 году Польское восстание застало его во главе донских казачьих полков, расквартированных в Виленском военном округе. Он активно помогал Муравьеву[19] усмирять население. Рассказы сильно преувеличивают его жестокость, в то время как на самом деле он близко к сердцу принимал страдания семей сосланных и помогал им всем, чем мог. После 1867 года он проживал в Санкт-Петербурге, где и умер в бедности. Донские казаки похоронили его за свой счет и поставили ему памятник.

Говоря о Бакланове, часто вспоминают его знамя. В один прекрасный день на Кавказ пришла с Дона бог знает кем отправленная посылка, адресованная атаману Бакланову. В ней лежало черное знамя с нарисованным посередине человеческим черепом и двумя скрещенными костями. Вокруг были вышиты следующие слова: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Аминь». Когда этот флаг впервые взвился над казаками, вид его произвел на них удручающее впечатление. Но оно рассеялось, как только казаки убедились, что новая эмблема их атамана сеет ужас среди чеченцев. Бакланов больше не расставался со своим знаменем, а император Николай II передал его носившему имя Бакланова 17-му Донскому казачьему полку, папахи казаков которого украшали череп и кости…

Казаки говорили о Бакланове: «С таким начальником и отец не нужен. Понадобилось тебе что? Иди прямо к нему. Он поможет и деньгами, и советом. Ничего для тебя не пожалеет, последнюю рубаху с себя снимет и отдаст. Но по службе будь начеку: не так бойся горцев, как этого черта… Один шаг назад, и тебе конец…» Долгое время донские казаки повторяли такие слова Бакланова: «Покажи врагам, что думка твоя не о жизни, а о славе и чести Донского казачества». А также вспоминали сказанное им: «Станичники и односумы! Я выехал из родного края 19 июня и привез вам от него поклон. Дон завещает вам бороться одному против десятерых и охулки на руки не класть! Братья, соберемся с силами, окрепнем духом и превозмогем все трудности и лишения, и покажем, что достойны называть себя потомками Тихого Дона. Настанет время – я буду посреди вас в беседе боевой, введу вас в бой с заветным кличем Ермака: „С нами Бог!“»

Глава 9

Кубанские казаки

Кубанские казаки занимали в северной части Кавказских гор район между Ставропольской губернией и Тереком, Кавказским хребтом и Черноморской губернией, Азовским морем и Донским казачьим войском. Столицей Кубанского войска был город Екатеринодар, названный в честь императрицы Екатерины Великой, подарившей казакам эти земли в 1792 году. Кубанское войско делилось на семь округов: Екатеринодарский, Майкопский, Ейский, Темрюкский, Кавказский, Лабинский и Баталпашинский. Частично кубанские казаки происходят от бывших запорожцев, бежавших на эти земли, и от черноморских казаков. Но старшинство войска возводят к 1696 году, потому что кубанские казаки претендовали также на происхождение от хоперских казаков, бывших донских, принимавших участие во взятии Азова в 1696 году. Само название Кубанское казачье войско появилось лишь в 1860 году. Ранее, с 1829 по 1859 год, кубанские и терские казаки составляли единое Кавказское войско. Что же касается их языка, кубанские казаки разговаривали на одном из малороссийских диалектов, поскольку изначально казачье население имело малороссийские корни, хотя со временем в него влились и выходцы из различных областей России.

Самыми первыми казаками, появившимися на Кубани, стали беглецы-некрасовцы, получившие свое название по имени атамана Некрасова, сподвижника бунтовщика Булавина (1707), нашедшие убежище у кавказских народов: черкесов и других. Царское правительство неоднократно пыталось вернуть этих беглецов в Россию, но некрасовцы, невзирая на официальные обещания прощения, боялись репрессий и оставались на Кубани, удерживая в плену посланцев монарха и даже избивая собственных атаманов, становившихся на сторону правительства. Так они продержались довольно долго, но, в конце концов, часть их вернулась в Россию, и их потомки вошли в Азовское казачье войско, а другая часть бежала в Турцию.

Когда в 1783 году граница между Россией и Турцией была установлена по реке Кубань, станицы и крепости, защищавшие южный рубеж империи, оказались слишком далеко от этой новой линии, оборонять которую были назначены хоперские казаки, численность которых с 1767 года заметно выросла за счет крещеных персов и калмыков. Затем, когда князь Потемкин создал Черноморское казачье войско из бывших запорожцев, отличившихся при Измаиле и Очакове, этих казаков постепенно переселили на Кубань. Прежде чем эмигрировать в этот район, черноморцы (казаки Черноморского войска) послали депутацию к Екатерине II, и в ходе аудиенции, данной им, императрица услышала от ее главы следующее обещание: «Мы воздвигнем грады, населим села, сохраним безопасность пределов. Наша преданность и усердие к Тебе, любовь к Отечеству пребудут вечны, чему свидетель Всемогущий Бог!» Они и их потомки держали клятву вплоть до падения монархии.

Часть этих казаков прибыла на Кубань по суше, часть по морю. Всего их было 12 000 мужчин. За два года приехало еще 20 000, за которыми последовали их семьи. Казаки расселились по правому берегу Кубани, от Тамани до Лабы, на протяжении 260 верст. Они основали там сорок деревень, установили шестьдесят почтовых станций и около семи пикетов. Но на этом движение не остановилось. В 1794 году казаки расширили свою деятельность на среднее течение Кубани, поселив там тысячу семей донцов в шести новых станицах вокруг крепостей Усть-Лабинская, Кавказская, Григорьевская, Прочнохоперская и построив крепости Темнолесская и Воровсколесская. Кавказский полк был сформирован из бойцов этих станиц, к которым присоединили отставных солдат. В 1802 году ряды казаков также пополнили беглые крестьяне и раскольники Екатеринославской губернии. С этого момента Кубанское войско включало в себя полки Хоперский (519 казаков), Кубанский (501 казак) и черноморских казаков (9000, расселенных по нижнему и среднему течению Кубани). С другой стороны, русские дошли до истоков Кубани и, имея всего 3000 бойцов, разгромили 50 000 турок Батал-паши.

Кроме того, черноморские казаки располагали флотилией легких гребных судов, вооруженных артиллерией. В 1799 году Морское министерство[20] запросило кредит в 620 102 рубля 40^3/4 копеек для строительства пятидесяти лодок, одной яхты и пяти шлюпов. В 1800 году то же министерство планировало строительство, все там же, на Хопре, фрегата и тридцати йолов, десяти плавучих батарей, двух больших ботов и двух бригантин.

Устав кубанских казаков – «Порядок общей пользы» – был составлен в 1794 году. В том же году два их полка приняли участие в боях в Польше. В 1796 году два других были отправлены в Персию. В 1801 году войско насчитывало уже сорок станиц, управляемых атаманами: в общей сложности 32 637 душ, из которых 9131 женщины и дети. Из 3429 казаков на действительной службе 1217 всадников охраняли границы, 506 были записаны во флотилию, 811 обеспечивали поддержание порядка внутри войска, а 995 были пехотинцами. Под «пехотинцами» следует понимать пластунов, которые умели даже прятаться под водой, где порой сидели часами, дыша через длинную соломинку-камышину, высовывающуюся над поверхностью.

В 1860 году император Александр II своим рескриптом создал Кубанское казачье войско, границы которого должны были сдвигаться на юг по мере завоевания Кавказа. То есть казаки должны были оставлять свои земли, чтобы занимать те, на которых жили мусульмане, и эта мысль была для них тягостной. Царь принял во внимание данный настрой в документе 1860 года. «Переселение вперед наших линий, конечно, не может не быть тягостным, – говорилось в нем, – но это переселение есть жертва, приносимая верноподданными для блага Отечества. Казачье сословие предназначено в государственном быту для того, чтобы оберегать границы империи <…>. В продолжение почти целого столетия казачьи войска – бывшее Черноморское и Кавказское линейное – с помощью донских и малороссийских казаков дружно действовали для покорения враждебных племен, в особенности в последнее время они оказали большие услуги, постепенно оттесняя неприятеля далее в горы и заселяя оставленные им земли. Дабы увековечить доблестные подвиги их на реках Кубани и Тереке, а также сообразуясь с новым заселением Кавказского края, Я признал за благо образовать из черноморских и линейных казаков два войска: Кубанское и Терское – по названию рек, прославленных их подвигами. Ныне с Божьей помощью дело полного завоевания Кавказа близко уже к окончанию. <…> Честь выполнения этого славного дела принадлежит преимущественно казакам Кубанского войска. Составные части этого нового по имени, но знаменитого по историческим воспоминаниям войска – Черноморские и Кавказские линейные казаки, слитые ныне и навсегда воедино, должны соревноваться друг с другом в общем деле покорения края одинаковыми усилиями и пожертвованиями и возвысить тем старую свою славу новым полезным служением престолу и государству. Этого последнего усилия и великого государственного подвига Я ожидаю от них».

С этого времени Кубанское казачье войско организовалось и во время войны выставляло двадцать три конных казачьих полка, тринадцать пластунских батальонов, пять конно-артиллерийских батарей и в любое время должно было выставлять два эскадрона в императорский конвой.

После образования войска население его стало быстро расти. С 1861 по 1871 год основано 150 новых станиц, в которых проживало 155 400 человек. В 1872 году еще 84 100, потом еще 200 000 до 1880 года, а с 1880 по 1885 год – 537 000. После этой даты массовый приток иммигрантов прекратился.

Когда войско обрело окончательную форму, площадь принадлежащих ему земель равнялась 8 783 000 десятин, из которых чуть больше шести миллионов находились в частном владении казаков. До публикации регламента 1869 года об организации казачьих станиц кубанские казаки обрабатывали столько земли, сколько могли, без ограничений и правил. В 1869 году в регионе провели межевание, и каждый находящийся на службе казак получил пай в 30 десятин. В 1870 году произвели новый передел по системе: в качестве личного имущества генералу 1500 десятин, полковнику 400, войсковому старшине 300, есаулам, подъесаулам и сотникам 200, хорунжим 100. Но без капиталов, которые можно было бы вложить в сельское хозяйство, кубанские земли не представляли большой ценности, и казаки по большей части продали свои наделы неказачьему населению. Однако указом от 1889 года император Александр III признал за войском собственность на земли, занятые за Кубанью в 1862 году. Начиная с этого времени ни в каком другом войске казачье население не владело большим поголовьем скота, чем кубанское, имевшее пять с половиной миллионов голов. Кроме того, за войском были закреплено Ильское нефтяное месторождение, для эксплуатации которого было создано акционерное общество. Другое такое общество эксплуатировало шахту свинцового серебра, месторождения железа, угля, селитры, а также мраморные, гранитные, фосфорные и алебастровые карьеры… Наконец, кубанские казаки осушили соленосные болота у берега Азовского моря. Сумма общевойскового капитала оценивалась в сумму, соответствующую более чем двадцати миллионам золотых франков; капитала станиц в шесть с лишним миллионов. Кубань быстро развивалась и стала одной из главных житниц России. Ее плодородная почва, щедрая на самые разные плоды, ее мягкий, частично морской климат облегчали хозяйственное использование. Человеку не было нужды тяжело и много работать, чтобы хорошо жить.

Кубанская оборонительная линия требовала скорейшего усиления новыми казацкими силами, поскольку от нее требовалось остановить набеги и вторжения противника столь же жестокого, сколь и неутомимо воинственного, который к тому же жил не где-то далеко, а всего лишь на противоположном берегу Кубани. Кроме того, противник этот получал помощь от иностранных держав, позволявшую ему продолжать войну, длившуюся уже полвека. В Закубанье и на всем Северном Кавказе постоянно выявляли присутствие английских, а иногда и французских агентов, которые, раздавая золото, подстрекали горцев к новым нападениям на русских. Надо сказать, что этим агентам было совсем не трудно добиваться своих целей, потому что горцы по менталитету и вере считали своим долгом грабить и убивать гяуров, не забывая при этом, что нападать на них лучше, когда те оказываются в меньшинстве. Опять-таки в соответствии со своей верой они продавали русских пленных на рынке рабов в Анапе. Наконец, их смелость увеличивал странный запрет Санкт-Петербурга казакам переходить Кубань, даже ради справедливой цели отбить у черкесов скот и пленных. Решение поистине необъяснимое и непонятное, поскольку горцы признавали только силу, и лишь страх перед этой силой мог принудить их покориться. Характерная особенность: горец никогда не вступал в открытую схватку с казаком один на один.

После назначения атаманом Бурсака ситуация изменилась. В 1800 году, после дерзкого рейда черкесов на Екатеринодар, когда они едва не разрушили город, ему удалось убедить власти в Санкт-Петербурге отменить злополучный запрет переходить Кубань. И горцы сразу же почувствовали на себе казацкую силу. Они больше не осмеливались на массированные атаки, и лишь небольшие группы иногда заходили на правый берег. Но теперь настал черед казаков не давать покоя своим противникам. Борьба между ними и черкесами продолжалась шестьдесят лет, столько же, сколько завоевание Кавказа.

Они непрерывно находились на посту, прикрывая оборонительную линию, проходившую далеко от их станиц. Каждая крепость в верхнем и нижнем течении Кубани оборонялись гарнизоном от 25 до 30 и от 50 до 60 казаков, по ситуации. Каждое укрепление состояло из избы, окруженной рвами и колючей живой изгородью. Между укреплениями были траншеи и, через определенные интервалы, наблюдательные вышки. «С первым светом дня сторожевой казак поднимался на вышку, и все вышки по всем постам, сколько их ни было, „зорили“ по Кубани до сумерек. Когда же голодный волк и хищный горец выползают из своих нор на ночной промысел, в то время значительная часть спешенных казаков выходила из поста и украдкой, вместе с тенями ночи, „залегала“ берега в опасных местах по два и по три человека, образуя живые тенета для ночного хищника. Это – „залога“, охрана спокойствия и безопасности страны. Казаки, остающиеся на посту, держали коней в седле и находились в готовности по первому выстрелу, далеко и звучно разносившемуся в ночной тишине, скакать на зов тревоги, к обеспокоенному месту, не разбирая уже, где куст, где рытвина»[23]. Наконец, не только по берегам Кубани двигались патрули, но и по реке ходили лодки с дозорными – придумка атамана Бурсака. Таковой была ночная жизнь линии.

Эта постоянная жизнь на краю смерти требовала нечеловеческого напряжения всех сил, которое выковало совершенно особенный тип характера кубанского казака. Живя бок о бок с народами, угрожающими им или которым угрожали они, казаки переняли множество их привычек. Хотя, по словам Синеокова, они оставались в глубине души истинно русскими людьми, верящими в Бога и чтящими царя, бесспорно, что кубанские казаки образовали особый народ. Во время кавказских войн одежда их мало отличалась от одежды противников. «Нет ничего живописнее, – писал тот же Синеоков, – кубанского казака в праздничный день.

На плечах червоный кунтуш, особая куртка красного цвета; шаровары шириною с Черное море, кушак из настоящей парчи, украшенный драгоценными камнями; красные сапоги с поднятыми мысками; высокая смушковая папаха с красным верхом; за поясом пара пистолетов и кинжал, украшенный серебром; ружье легкое и дальнобойное; сабля, трофей, взятый у турецкого янычара или черкеса; конь всегда быстрый, резвый, из кубанских табунов. Жизнь этого воина не стоит и копейки. Не то чтобы он был сорвиголова или бунтарь по натуре: по всем рассказам очевидцев, кубанские казаки были добродушны и мечтательны. Они смотрели на себя как на „рыцарей“, пришедших в этот мир, чтобы воевать. Первое, что слышит ухо казацкого младенца, – это звуки выстрелов и шум битвы. Часто, когда его юные глаза начинали открываться, он видел небо, красное от зарева пожаров, потом трупы, кровь… Смерть следовала за казаком повсюду, но он испытывал к ней лишь равнодушие. <…> Самые чудесные, самые невероятные подвиги никогда не вызывали удивления: это были обыденные вещи. На Кубани не было особых храбрецов, потому что храбрецами там были все». Храбрецами, которых смерть настигала вдали от дома, как в этой старой казачьей песне.

За Кубанскою горой

Там казак коня спасал <…>

Стал казак умирать,

Стал коню приказывать,

Ой, ты конь, ты мой конь,

Конь, товарищ дорогой

Ты скачи скорей домой,

К отцу, матери родной

К жене дорогой…

Скажи им, конь мой,

Что казак умирает

За Кубанскою горой…

Кубанский казак не имел на вооружении пики, только кинжал и шашку, которые обычно были маленькими произведениями искусства, с тонкой резьбой и богатой отделкой. После завоевания Кавказа его униформа, должным образом регламентированная, состояла из черкески, бешмета, шаровар, бурки, папахи и башлыка. Черкеска – длинный кафтан с глубоким вырезом на груди, в который виден бешмет. На груди кубанский казак носил патронташ, пришитый к черкеске. Бешмет соответствовал гимнастерке русских солдат и имел, как и черкеска, кавказское происхождение. Шаровары, очень широкие, шились из темно-серого сукна. Бурка, широкая накидка, обычно делалась из черной бараньей шкуры, иногда из войлока. Ее никогда не складывали, но скатывали, на манер одеяла. Папаха, пошитая из черной бараньей шкуры, имела малиновый верх, как и погоны, бешмет и башлык – своего рода капюшон с длинными концами, которые завязывались на спине.

Численность бойцов, выставляемых Кубанским войском, часто менялась. В 1888 году были сформированы два пластунских батальона (в военное время численность их увеличивалась втрое). В 1889 году – Черноморский полк. В 1892 году – еще два пластунских батальона первой очереди (5-й и 6-й). В 1896 году – два пластунских батальона 2-й очереди (11-й и 12-й). В 1898 году – 2-й и 3-й Черноморские полки. В 1902 году – 17-й и 18-й пластунские батальоны третьей очереди. Итак, в мирное время существовало шесть пластунских батальонов и восемнадцать в военное. В мирное время Кубанское войско выставляло две сотни в Собственный Его императорского величества конвой, одиннадцать шестисотенных конных полков, шесть пластунских батальонов и пять конноартиллерийских батарей. С 1914 по 1917 год оно пошлет на фронт 120 000 бойцов. Перечислим прославившие Кубанское войско воинские части: пластунский батальон великого князя Михаила Николаевича, пластунский батальон великой княжны Ольги Николаевны, Запорожский имени императрицы Екатерины Великой полк, Уманский бригадира Головатого полк, Полтавский атамана Сидора Белого полк, Таманский генерала Бескровного полк и Кавказский светлейшего князя Потемкина-Таврического полк.

Глава 10

Терские казаки

Территория Терского казачьего войска омывалась Тереком и его притоком Сунжей, столицей его являлся город Моздок. На западе она ограничивалась территорией Кубанского войска, на юге цепью Кавказских гор, на юго-востоке Дагестанской областью, на востоке Каспийским морем, на севере Ставропольской губернией.

Население войска насчитывало около 800 000 душ. Но только приблизительно 170 000 из этого числа были казаками. Казаков мужского пола в начале XX века насчитывалось всего 85 000. Войско делилось на три округа: Сунжинский (центр Владикавказ), Кизлярский и Пятигорский. Коллективную собственность войска составляли 154 000 десятин земли, а каждый казак мог владеть по 21 десятине и больше. Общее число домашней скотины, принадлежавшей казакам, доходило приблизительно до 3 200 000 голов. Почва была плодородной, недра богатыми, хотя в описываемую эпоху нефть – значительные месторождения которой находятся на Тереке – приносила сумму, соответствующую не более чем 2,5 миллиона золотых франков в год. Жилы свинцового серебра тоже использовались не в полной мере. Терские казаки возводили возникновение своего войска к 1577 году, когда воевода Новосильцев устроил сторожевой острог на Тереке, в месте впадения Сунжи. Казаки Новосильцева приняли название терских, чтобы скрыть свое настоящее имя – гребенские казаки. Несколько десятилетий гребенскими называлась группа казаков, обосновавшихся на гребнях гор, на правом берегу Терека, в долине Сунжи. Терские казаки долгое время носили различные названия по местам, в которых жили. Они делились на казаков гребенских, терских, кизлярских, аграханских и т. д.

В 1563 году царь Иван Грозный послал своего воеводу Григория Плещеева с 500 стрельцами защитить кабардинских князей, своих родственников. С этого момента терские казаки признали над собой сюзеренитет царя. Мы вновь видим русское войско на Тереке в 1568 году, под командованием воеводы Бибикова. Оно пришло построить укрепленный городок, который был разрушен в 1571 году по настоянию султана Селима III. Этим объясняется тот факт, что в 1577 году Новосильцеву пришлось основывать крепость заново.

Терские и гребенские казаки подчинялись донскому атаману до 1708 года, когда после бунта Булавина обрели независимость и избрали собственного войскового атамана. Чеченцы не давали им покоя, и адмирал Апраксин принял в 1711 году решение отвести казаков на левый берег Терека, соединив гребенских казаков с терскими. Пять лет спустя, в 1716 году, эти казаки сформировали отряд в пятьсот человек, который принял участие в Туркестанской экспедиции под командованием Бековича-Черкасского. Когда после мирной передышки 1722–1723 годов царь Петр Великий начал новую войну, чтобы поддержать притязания персидского претендента на трон, терские и другие казаки приняли в ней участие. В результате Россия присоединила Дагестан, Ширван, Гилян, Масандеран и Астерабад на западном побережье Каспия. На левом рукаве Сулака была заложена крепость Святого Креста и создано новое казачье войско под названием Аграханского, в которое влилась тысяча семей терских казаков, в то время как пятьсот семей донцов усилили гребенских казаков.

В царствование Петра Великого это объединение насчитывало 1800 казаков. Аграханское войско было упразднено в 1736 году, а все казаки сведены в три группы: Кизлярскую, Гребенскую и Терскую. К моменту основания в 1763 году Моздока и в 1774 году Терской линии они уже твердо стояли на ногах.

В тот год ярко проявила себя станица Наурская. Шла первая война с Турцией. Наурская подверглась нападению 8000 турок, татар и кабардинцев. Линейные казаки по делам службы находились в другом месте, в станице оставались лишь старики и женщины. Враг знал это и рассчитывал захватить станицу внезапно. Ничего не вышло!.. На защиту станицы вместе со стариками встали казачки. Они лили на головы штурмующих кипяток. Даже горячий борщ, приготовленный к обеду, был использован в обороне. Эти женщины спокойно ждали атак янычар и кололи вилами тех смельчаков, что появлялись на земляном валу станицы… День обороны Наурской, 11 июня, навсегда остался памятным на Тереке. «Это бабий праздник», – говорили казаки. В конце XVIII века еще были живы некоторые из этих героинь, награжденных медалями за отважную защиту своей станицы. В Кабарде тоже долго помнили, что «кабардинцы пошли на войну, но не смогли справиться с казачками».

Терским казакам приходилось постоянно отражать набеги кабардинцев и чеченцев, обвинявших их в захвате самых лучших земель на Кавказе. Знаменитая Терская оборонительная линия протянулась на двести с лишним километров.

В реке бежит гремучий вал;

В горах безмолвие ночное;

Казак усталый задремал,

Склонясь на копие стальное.

Не спи, казак: во тьме ночной

Чеченец ходит за рекой.

Для обороны линии в 1774 году был поначалу сформирован всего один полк из казаков пяти станиц. В него входили командир полка, пять станичных атаманов, пять есаулов, пять сотников, пять хорунжих, квартирмейстер, писарь и 514 казаков. В условиях постоянных набегов кабардинцев одного полка для обороны такой протяженной линии было недостаточно. Тогда в помощь ему призывались все казаки, с той лишь разницей, что полк получал жалованье, а этим «ополченцам» не платили ни копейки.

Поскольку казачьи полки часто отправляли в походы на Кавказе и иногда за границу, оборона линии ложилась на отставников и всех мужчин, которых удавалось там собрать. В станицах оставались лишь дряхлые старики, женщины и дети. Эти женщины, как мы видели, в случае необходимости тоже могли успешно сражаться с кабардинцами. Женщины эти были крепкими, все или почти все получившие боевое крещение на линии, участвуя вместе с мужьями или отцами в отражении вражеских набегов.

Известен еще один подвиг терских казачек, несколько отличающийся от первого. Однажды группа горцев пошла на штурм первых укреплений линии. Плотным огнем их отбросили с большими потерями. Но, узнав, что в одной из соседних станиц не осталось никого, кроме стариков, детей и женщин, штурмующие решили атаковать ее в уверенности, что сумеют компенсировать свои первые неудачи уничтожением этой станицы. Каково же было их изумление, когда, подойдя к своей цели, они заметили на валу плотные ряды казаков, занявших оборону, и жерло станичной пушки. Горцы решили, что их ввели в заблуждение, и повернули назад… Станица была обязана своим спасением находчивости женщин, которые, в отсутствие мужей и сыновей, устроили этот маскарад, облачившись в казачьи одежды и папахи и заняв укрепление, обманув орду.

Женщины терских казаков представляли два типа: русско-татарский и русско-чеченский. В основном они были красивы, отважны и энергичны. Как и все казачки, они считали, что загар портит женскую красоту. Поэтому, работая на полях, прикрывали лицо платком, а на ночь натирали его маслом или козьим жиром.

Эта женщина работала круглый год. Она была полна жизни и сил. Держалась с достоинством и равно свободно разговаривала как с генералом, так и с простым казаком. На Тереке говорили: «Горе казаку, который не имеет такой жены! Тогда и в доме, и в поле – везде у него плохо…»

Терская казачка позаимствовала костюм кабардинки: узкая сорочка с широкими рукавами, поверх которой надевался длинный бешмет, тесно застегнутый и четко обрисовывающий линии тела. Широкий украшенный пояс завязывался очень низко, красноречиво и живописно подчеркивая гибкость и грациозность фигуры. На голове – очень тонкий платок, закрывающий нижнюю часть лица и шею. Великий поэт Лермонтов, служивший на Кавказе, в многочисленных своих стихах восславил красоту этой женщины, передавшей весьма тяжеловесному русскому мужчине восточные легкость и живость, а от него ее потомство получило высокий рост, развитую мускулатуру и мужественный характер, характерные для русской женщины.

У кабардинцев же терские казаки позаимствовали и тип своего жилища. Кабардинская уна похожа на русскую избу своей двухскатной крышей. Строения в деревнях кабардинцев были непрочными, их обитатели часто меняли место жительства. Узкие улочки были образованы заборами, ограждающими дворы. Но казак не мог жить без улицы, без деревенской площади, обычного места его собраний, игр, плясок. Поэтому терские казаки строили свои дома более прочными и укрепляли свои станицы. Однако внутреннее убранство кабардинского дома они оставили без изменений. В одном углу висели оружие и доспехи; в другом аккуратно стояли кровати, на полках в буфетах – тщательно вымытая посуда, расставленная, как на парад… Все же в доме имелись большая русская печь, длинные скамьи, высокий стол и красный, то есть почетный, угол, а в нем за пестрой шторкой киот, большая рамка, в которую вставлялись доставшиеся от предков иконы… Чуть дальше подушки и четки для молитвы, символизирующие, по словам терских казаков, «лестницу, по которой ум поднимается на небо». Когда в доме терского казака принимали чеченцев, кабардинцев или других «неверных», красный угол с его иконами прятали от их глаз за шторкой.

Терские казаки отказались от четырехколесной русской телеги в пользу двухколесной кавказской арбы. Любую повозку тянули волы. На них же выполняли и все сельские работы. Лошадь оставалась животным исключительно для верховой езды.

Кабардинцы были успешными земледельцами и, благодаря своему трудолюбию, получали хорошие урожаи. Терские казаки, которые тоже были земледельцами, позаимствовали многие их методы. Они возделывали поля, сады, виноградники, разводили шелковичных червей. Казачка выполняла все работы по дому, иногда с помощью работника, ногайца или чеченца.

Раньше терские казаки даже не учились читать, чтобы не утомлять глаза и не портить зрение, необходимое им для стрельбы. Они умели только сражаться и ездить верхом. Другими их занятиями были: захват добычи, охота, рыбалка, починка забора, плетение нагаек, вязание сетей, чистка оружия и игры с гостями.

Женщина ухаживала за скотиной, собирала кукурузу и пшено, работала в саду, ткала полотно, шила одежду и обувь, запрягала волов в арбу, седлала коня и подводила его казаку. При случае она тоже могла скакать верхом не хуже казака. По возвращении своего господина она принимала у него коня, предварительно рабски поклонившись казаку… Она ослабляла ремни, выгуливала животное, снимала седло… Но горе господину и супругу, если седельные сумки оказывались пустыми…

Все спорные дела решал круг. От него исходили регламенты, инструкции, разрешения, запрещения и приговоры. Приговор мог исполнить каждый: палачей не было. Эшафот и суд находились, так сказать, рядышком. Исполнение приговора сопровождалось знаменитым восклицанием: «Кровь его падет на нас!..» Судебные процессы не затягивались, потому что казаки говорили: «Хватайте его и бейте быстро! Не то он выкрутится и спасется отговорками…»

Раньше, когда терские казаки выступали в поход, поход начинался только после общего построения и распределения казаков по десяткам и сотням. Только после этого назначались командиры: сотники, есаулы, прапорщики и прочие. Когда выступало несколько сотен, терские казаки избирали себе на этот случай атамана, каковым почти всегда оказывался тот, у кого на лице было больше всего шрамов – напоминаний о сражениях с татарами…

Они не чинили препятствий тем, кто объявлял о своем желании уйти от них. Не отказывали и неказакам, изъявлявшим желание вступить в их войско. Так, на нижнем Тереке существовали деревни, целиком населенные неверными татарами. На верхнем Тереке, где проявляли большую заботу о чистоте рядов, от мусульман требовали креститься. Часто двое влюбленных, чеченцы, которые не могли пожениться из-за того, что молодой человек был беден и не в состоянии уплатить родителям любимой положенный калым, убегали на территорию терских казаков. Там Фатима становилась Марьей, а Хасан – Иваном. Порой это приводило к всплескам недовольства, но старшины, используя всю свою мудрость, успокаивали казаков и предотвращали «Троянскую войну».

На Тереке было довольно много раскольников. Их количество оценивалось приблизительно в 35 000. Но еще больше было мусульман: примерно 450 000. На флажках командиров подразделений крест всегда изображался выше полумесяца.

Терские казаки, часто с сожалением вспоминавшие после 1860 года свое красивое название «кавказские казаки», данное им в 1832 году, во время Кавказских войн усвоили костюм на основе кабардинского. Они копировали не только одежду и снаряжение кабардинцев, но и приняли систему военной подготовки кабардинцев, их игры, их боевую борьбу, посадку всадника в седле и, главное, составившие их славу знаменитые конные состязания. В свою очередь, сами они служили образцом для подражания другим казакам, обосновавшимся на Кавказе, и стали создателями единственного в своем роде типа «казака Кавказской линии».

Терский казак носил русский зипун – открытый на груди халат, перетянутый на поясе веревкой, и рубашку, бешмет, заправленную в широкие шаровары и обшитую галуном. Патронташ, нашивавшийся позднее на грудь, на обе стороны, в то время носили на поясе; он был деревянным, украшенным золотом или серебром. Головной убор, черная, из бараньей шкуры папаха, был двух видов: высокая и низкая круглая, с обшитым галуном суконным верхом. Русскую обувь сменили чевяки из мягкой кожи, плотно облегающие ноги. Также вместо широких русских штанов терские казаки носили узкие, с кожаными нашивками, а также наколенники, не затруднявшие движений, но защищавшие коленный сустав от возможных повреждений. Кроме того, кожаные нашивки и наколенники помогали беречь штаны.

Башлык защищал терского казака от дождя и снега. Он прикрывал голову, шею и плечи. В случае необходимости башлык позволял сохранять инкогнито… Бурка, заменить которую не мог ни один плащ, ни одна накидка, служила одновременно одеждой, постелью, одеялом и палаткой. Носимая то на спине, но на боку, она оберегала терского казака от непогоды и во все времена была защитой от сырости и дождя для вооружения казака: лука, колчана, стрел, огнестрельного оружия, его седельных сумок и рук, державших конские поводья. Бурка терских казаков делалась из плотного войлока, покрытого комьями шерсти. Она была очень полезна: сначала как некоторая защита от ударов копья, сабли и от стрел; затем, во время быстрых отступлений и наступлений, когда у казака были сотые доли секунды на размышления и он на коне прыгал с высоты в глубокую реку, бурка скрывала от глаз коня препятствие, преграду… Кроме того, для защиты от холода у казака был полушубок из бараньей кожи, длиной чуть ниже колен, аналогичный по покрою зипуну. Он надевался поверх или под последний, не стесняя движений казака и не утяжеляя его.

Конские седло и сбруя у терских казаков достигли высшей степени совершенства, удобства и легкости. Ни одной лишней детали или украшения, никакой ненужной подвески, кольца, застежки сверх необходимых… Черкесское седло, принятое ими, славилось своей практичностью. Ширина ровно такая, какая требуется, ни сантиметра больше… Уздечка представляла собой тонкую кожаную ленту; удила, изящные, полированные, едва ощутимые между зубами лошади. Стремена были короткими по двум причинам: первая – чтобы не слишком затруднять дыхание животного, не мешать максимально увеличивать скорость при скачке; вторая – чтобы избавить терского казака от перелома ноги при падении с лошади. Наконец, казак так заботился о том, чтобы копыта его коня сохраняли исключительную твердость, что даже в гололед они не знали «унижения» железом подков…

Оружие терского казака, как холодное, так и огнестрельное, было максимально легким и коротким. Пика в это вооружение не входила. Чтобы проложить себе путь или дотянуться до противника, терский казак, за неимением пики, атаковал врага конем, специально выдрессированным таранить своей мощной грудью… Долгое время главным оружием являлся кинжал, всегда засунутый за пояс, даже в те минуты, когда казак прогуливался, играл или мирно разговаривал с кунаком, гостем, другом, у очага. Кинжал имел прямой, богато украшенный резьбой клинок. Этим великолепным оружием терский казак гордился, постоянно демонстрировал его и всюду отводил ему первое место.

Доспехи и кольчуги носили только самые богатые из терских казаков. Их вооружение и снаряжение было задумано так, чтобы не производить ни малейшего скрипа или лязга, способных выдать казака, в одиночку или в составе группы готовящегося внезапно напасть на врага… Терский казак также использовал небольшой нож с костяной рукояткой, легкий топорик, хранившийся в кожаном футляре у седла, а под седельной подушкой складывающееся ведро из навощенной кожи; к седлу он привешивал еще шило, отвертку, кусок кремня. В одной из сумок казак хранил круглый козий сыр и три горсти пшеницы, которые его жена немного сдобрила маслом. Зерно служило ему для утоления жажды… В другой сумке хранились полотенце, кусок мыла для коня (скребки и щетки были неизвестны), узкое кожаное лассо и недоуздок, чтобы привязывать коня на ночь.

Каждый предмет экипировки терских казаков говорил о его хорошем вкусе, элегантной простоте, практичности, здравом смысле и бережливости. Этим они отличались от своих соседей, турок и татар; в этом они не разделяли с ними любовь к ярким тонам, орнаментам, всему блестящему. Все у них подчеркивало их скромность, ловкость, величественную осанку и изящество.

Пережив довольно тяжело прошедшую акклиматизацию, множество трудов, чтобы сохранить Терек за Россией, опустошительные набеги врагов, разрушения, убийства, даже чуму, жестоко косившую их с 1806 по 1814 год, терские казаки вписали немало славных страниц в историю покорения Кавказа. В их песне так об этом поется:

Ведь Кавказ добыть не шутка!

Храбрый там гнездился враг!

Приходилось часто жутко —

Крови стоил каждый шаг.

Но забыты кровь и пламя,

Царь нас милостью почтил —

И вот верным терцам знамя

Из руки своей вручил…

Терские казаки, так же как уральские, сражались и под командованием генерала Скобелева, который говорил им, что война, как и дуэль, неизбежна; что воинственный дух и воинская слава самые высокие проявления жизни, как государства, так и человека… К Скобелеву в полной мере относятся слова: «Лучше стадо баранов под предводительством льва, чем стадо львов под предводительством барана». Казаки в память о Скобелеве и своих подвигах под его началом в Русско-турецкую войну 1877–1878 годов пели:

Не туман, не облачко,

Там орел вился —

Белый как лебедушка,

Ясный как сокол

Генерал наш Скобелев

Рыцарь всей душой.

Он войска российские

В Турцию повел…

………………………………..

Заговоренного трудно

Взять его нам,

А мы врукопашную

Дали бой врагам.

Когда по окончании Кавказской войны в 1863 году великий князь Михаил Николаевич был назначен императорским наместником на Кавказе, генерал граф Соллогуб в таких выражениях рассказывал ему о терских казаках: «Вы теперь близко увидите, как живет и умирает кавказский воин, с каким самоотвержением совершает он свой подвиг и сколько неизвестных истории героев молча легли для защиты знамени и долга…»

Генерал Слепцов и терские казаки

Из всех своих командиров терские казаки, пожалуй, больше всего любили генерала Слепцова. Николай Павлович Слепцов родился 6 декабря 1815 года в Саратовской губернии, где его родители владели имением, и был убит пулей в грудь, командуя терскими казаками в бою с горцами на берегу реки Гехи 10 декабря 1851 года, в возрасте тридцати шести лет. Произведенный в 1837 году в прапорщики, он был зачислен в лейб-гвардии Литовский полк и в 1840 году отправлен на Кавказ. 20 июня 1841 года, за отличие в экспедиции против горцев, получил свою первую награду: орден Святого Станислава 3-й степени. В конце 1842 года вызвался отправиться добровольцем с отрядом, направляемым на помощь подполковнику Пассеку, уже месяц выдерживавшему осаду в крепости Зыран. Ему дали под командование батальон Апшеронского полка. Пассек решился сделать вылазку из крепости, но, как только войско вступило в Игранское ущелье, на него с обеих сторон обрушился с высоких гор град камней и пуль. Необходимо было сбить противника с этих высот, чтобы позволить Пассеку пройти ущелье. Слепцов во главе своих людей вскарабкался на гору высотой примерно в триста саженей, добрался туда целым и невредимым, несмотря на плотный огонь по нему и его отряду, и выбил горцев с позиции. За этот подвиг он произведен в майоры и приписан к кавалерии Терского войска.

В 1844 году он принял участие в экспедиции генерал-адъютанта Нейдгарта, и 19 января 1845 года его назначили командиром 1-го Сунженского линейного казачьего полка. Сразу же после формирования полков и строительства укрепленных станиц линии Слепцов начал тревожить неприятеля, не давая ему ни покоя, ни сна, отражал непрерывные набеги чеченцев, затем, постепенно зачищая Малую Чечню, покорял кланы и племена Галашковское, Карабулакское и Армтинское, лишая противника плодородной земли и лучших воинов. «Каждый удар Слепцова, – пишет один из его биографов, – попадал прямо в цель и колебал власть Шамиля и веру в его могущество». В 1845 году в Малой Чечне Слепцов, действуя с Назранским отрядом под командованием генерал-майора Нестерова, отличился при штурме Шаудень-Шари, за что 5 июня был произведен в подполковники. В следующем году, после продолжительного бездействия, Шамиль в ночь с 15 на 16 апреля с крупными силами перешел реку Сунжа и двинулся на Большую Кабарду в надежде поднять на своем пути всех горцев Кабарды и Кубани. Но Слепцов, оборонявший линию, назначением которой было останавливать набеги горцев, отразил внезапную атаку и сорвал планы Шамиля, который с трудом спас свою жизнь в этой авантюре.

4 мая 1847 года Слепцов одержал еще одну блестящую победу над чеченцами у реки Асу и за этот подвиг получил полковничьи эполеты и золотую саблю с надписью «За храбрость». Это вызвало у него еще более сильное желание отличиться: 14 октября он с успехом атакует деревни карабулаков, враждебного народа, тревожившего своими набегами и грабежами защитников Сунженской линии. В 1850 году у него было еще несколько удачных схваток с горцами: самая примечательная произошла 23 августа, когда он прорвал вражескую укрепленную линию протяженностью 5 километров. Линия эта была возведена в Чечне Шамилем, чтобы предотвратить внезапное нападение русских на его базу, которой в то время было Ведено. Строительство потребовало больших трудов и много времени, и он клялся, что позволит отрезать себе бороду, если хоть один казак преодолеет эту линию. Когда многочисленные попытки казаков сделать это окончились неудачей, Шамиль уверился в своей правоте. Так продолжалось до того дня, когда Слепцов, после просьбы к главнокомандующему князю Воронцову, не получил разрешения атаковать линию Шамиля, хотя та находилась вне зоны действия подчиненных ему терских казаков. Своими быстротой и ловкостью он обманул бдительность трех тысяч горцев, защищавших первый ряд траншей, полностью разгромил их, не дав времени собрать силы и потеряв в этой головокружительной авантюре всего трех своих казаков. Продолжая служить со своими казаками на Сунже, он был произведен в чин генерал-майора. Возможно, именно об этой победе терские казаки сочинили песню, в которой были два такие четверостишия:

Пыль клубится по дороге,

Слышны выстрелы порой:

Из набега удалого

Едут сунженцы домой.

Много плена и добычи

Ими взято у врагов,

Их вождем был храбрый воин,

Генерал-майор Слепцов.

Свою последнюю победу Слепцов одержал 10 декабря 1851 года на берегу Гехи. Атаковав врага с двумя сотнями терских казаков, он натолкнулся на мощные баррикады, укрывшись за которыми противник открыл интенсивный огонь. Он подтянул пехоту, бросил ее на горцев, которые уже начали отступать… но тут был поражен пулей и скончался от смертельной раны полчаса спустя. В память об этом командире, всегда ведшем их к победе, в память о его блистательных операциях терские казаки переименовали станицу Сунженскую в Слепцовскую.

Глава 11

Астраханские казаки

Казаки начали селиться на территории Астраханского края с 1556 года, даты падения татарского Астраханского ханства. Жизнь их была бурной, и вот в 1706 году, после подавления бунта, царь Петр Великий жестоко наказал их. Это ощутимо замедлило их развитие, и первый полк астраханского казачества был сформирован лишь в 1750 году. В 1776 году Потемкин организовал Астраханское казачье войско, просуществовавшее всего десять лет (до 1786 года). Его восстановили лишь пятнадцать лет спустя, в 1801 году, а в 1806 году реорганизовали по образцу Донского войска.

В начале XX века в стоящей на Каспийском море Астрахани насчитывалось приблизительно 150 000 жителей. Площадь Астраханской губернии была примерно равна площади Франции, а население было чуть меньше 1 100 000 человек. Владения Астраханского казачьего войска, лишь половина почвы которых была плодородна, равнялись чуть более чем 770 000 десятин. Казачье население достигало 30 000 человек, из них мужчин всего 13 000.

Астраханские казаки и их атаман подчинялись командующему Казанским военным округом. Войско делилось на два отдела, Енотаевкий и Камышинский, во главе каждого стояла гражданская администрация. Астраханцы владели 67 600 головами скота, капитал их войска в то время превышал сумму, сопоставимую с 2 000 000 золотых франков. Капитал станиц в общей сложности соответствовал приблизительно 400 000 франков.

Астраханские казаки носили такую же форму, как и донские, с той лишь разницей, что отличительным цветом у астраханцев был желтый. Лошади их были близки татарско-ногайскому типу: большая сухая голова, длинная, тонкая шея, холка крутая, ноги короткие и крепкие, грудь широкая. Довольно небольшие по размерам, они отличились, в частности, в Туркестанских походах неприхотливостью, терпением и покорностью. Астраханские казаки владели приблизительно семью тысячами животных этой породы.

В мирное время астраханские казаки формировали всего один полк, размещавшийся на их территории. Во время войны они выставляли три полка, то есть двенадцать сотен. Столь ограниченная численность позволяет понять, почему у астраханских казаков не было случая удивить соотечественников своими подвигами. Их прошлое скрыто в тени намного более известных волжских казаков. В XVII веке их было еще совсем мало. В XVIII веке их организовывают, распускают, реорганизовывают, не давая возможности отличиться, а в XIX веке они не участвуют ни в одной из войн, которые вела Российская империя. Наконец, в XX веке мы не видим их ни в Китайском походе (1900–1901), ни на полях Русско-японской войны (1904–1905).

Глава 12

Уральские казаки

Прежде река Урал называлась Яиком. Естественно, и казаки звались яицкими. Они происходили с Дона и с Волги. Иван Кольцо, верный сподвижник атамана Ермака, отличился на Яике в 1579–1580 годах, захватив татарский город Сарайчик, за что был приговорен к смерти царем Иваном Грозным.

С 1577 года яицкие казаки получили пополнение за счет многочисленных беглецов, а в 1584 году к ним присоединился Василий Гугня, мятежный атаман с Дона. Тем не менее в 1591 году яицкие казаки впервые участвовали в войне в рядах царского войска. Пятьсот из них приняли участие в походе на Тарковского шамхала. С этого события и ведется официальный отсчет истории Уральского казачьего войска, которое в 1891 году, в царствование Александра III, отметило трехсотлетие.

В 1602 году яицкие казаки предприняли поход против Хивинского ханства. Поход оказался неудачным: лишь двое казаков вернулись на берега Яика, а их товарищи по оружию были предательски убиты.

Двадцать лет спустя они основали Уральск, а в 1629 году участвовали в войне с Крымом. Под стенами Смоленска, против поляков, в 1634 году, их насчитывалось 380. Другие 300 приняли участие в Чигиринских походах 1681–1682 годов, а в следующем году их отряд в количестве 500 человек участвовал в подавлении бунта уфимских башкир. Для их поощрения царь Михаил Федорович еще в 1619 году пожаловал им владение Яиком на всем его течении.

Войны следовали одна за другой. В 1684–1685 годах 350 яицких казаков сражались в Крыму. Десять лет спустя 500 их участвовали в Азовских походах, а в 1708 году в походе на башкир участвовали 1225. В 1711 году они ходили походом на Кубань, а в 1713 году на Харьков.

Прошло четыре года. В 1717 году полторы тысячи яицких казаков отправились с князем Бековичем-Черкасским в его экспедицию в Хиву. И вновь были уничтожены. В 1723 году была проведена перепись. Петр Великий реорганизовал их части и создал полки яицких казаков. Впервые атамана назначил сам император. На тот момент численность их бойцов составляла 3196 пик. 850 яицких казаков сражались под Полтавой, тысяча была включена в русский корпус, направленный против турок, а в Кавказском походе 1729–1731 годов участвовали 1400 яицких казаков.

В конце XVIII века, с 1770 по 1775 год, Уральское казачье войско сотрясали бунты и мятеж Пугачева. Зимой 1770/71 года яицким казакам было приказано воспрепятствовать уходу к китайской границе калмыков, более века проживших к северо-западу от Каспия. Казаки отказались исполнить этот приказ. Количество калмыков, которых они пропустили вместе с их стадами, оценивается в более чем 120 000 человек. Их неповиновение переросло в бунт, возглавленный казаком Кирпичниковым (январь 1771 года). Для его усмирения оренбургскому губернатору пришлось отправлять генерала Траубенберга с войсками. Но тот был убит в бою, как и атаман Дурново. Бунт продолжался, сопровождаемый грабежами. Мятежники попытались оправдаться, отправив посольство в Санкт-Петербург. Вместо ответа на них бросили генерала Фреймана с регулярными войсками и оренбургскими казаками. Фрейман подавил бунт, разгромив силы Кирпичникова возле Яицкого городка (4 июня 1771 года). Потом вспыхнул Пугачевский бунт, события которого мы уже описывали (1773–1774). Вследствие этого императрица Екатерина Великая решила лишить яицких казаков последних остававшихся у них вольностей: собрания круга, выборов командиров и т. д. – и даже переименовала Яик в Урал, поскольку «оная река проистекает из Уральских гор». С тех пор казаки воспевали Яик под именем Урал:

Урал, река моя родная,

Прекрасной родины моей!

Течешь ты быстро, дорогая,

Среди полей, среди степей.

Но эти перемены не прекратили их воинских подвигов. В 1790 году их отряд под командой старшины Донского входил в конвой князя Потемкина. В том же году они штурмовали Измаил в рядах суворовских войск. В 1792 году полк из 500 казаков под началом старшины Михайлова сражается на Кавказской линии. То же самое в 1795 и 1796 годах. На протяжении всего XVIII века полки уральцев без перерыва находились на Кубани и вообще на Кавказе. В 1796 году 1000 казаков во главе с войсковым атаманом отправились в поход в киргизские степи для наказания этих разбойников. В следующем году, под командованием майора Назарова, они разгромили грозные банды на Волге. 1 июля 1798 года, с атаманом Бородиным и майором Мизиновым, 800 казаков выступили из Уральска, чтобы принять участие в Итальянском и Швейцарском походах генерала Римского-Корсакова, вместе с которым они в 1799 и 1800 годах сражались против французов при Цюрихе и в других местах.

В 1798 году Павел I даровал Уральскому войску две милости. Во-первых, сотня уральцев отныне входила в гвардию под названием Императорская гвардейская сотня. (В 1830 году ее переименуют в Уральскую гвардейскую сотню, с правами и привилегиями Молодой гвардии; в 1846 году слово «сотня» заменят на эскадрон; в 1847 году эскадрон станет группой, чтобы в 1868 году вновь превратиться в эскадрон, а в 1883 году получит права и привилегии императорской Старой гвардии.) Во-вторых, звания полковника, войскового старшины, есаула, сотника и хорунжего приравнивались к соответствующим чинам регулярной армии, а войско получало пять знамен, которые оно благоговейно сохранило.

В 1798 году группа из 60 казаков гвардейской сотни под командованием поручика Гавриила Токарева находилась на флоте и принимала вместе с англичанами участие в боях против французов. В декабре 1803 года был издан новый регламент для войска. Он предусматривал формирование десяти полков, казаки должны были иметь одинаковое обмундирование и вооружение. До этой даты они являлись на службу в разноцветной долгополой одежде и вооруженные самым разнообразным оружием: кто пикой, кто ятаганом, кто саблей, кто пистолетом, кто ружьем или дробовиком. Регламент этот вызвал недовольство, и генералу Медеру, которому поручено было претворять его в жизнь, уральские казаки открыто заявили, что не желают «нового положения». Тогда оренбургский губернатор князь Волконский выступил на Уральск во главе регулярных частей; казаки покорились, главные зачинщики были сосланы, а регламент введен. Но два года спустя войско снова добилось права использования своей старинной системы наемки, заключающейся в том, что казаки, которые идут в поход, нанимаются по доброй воле своими товарищами, которые им за это платят.

В 1805 году, во время войны с Францией, отряд уральских казаков под командованием Гавриила Токарева входил в «десантный корпус» графа Толстого, действовавший в районе Ганновера и принимавший участие в многочисленных схватках с французами возле Гамбурга. Это подразделение, получив усиление, в 1809 году принимало участие в знаменитом переходе русской армии через Ботнический залив по льду в ходе войны со Швецией и в овладении Аландскими островами. Потом, с 1807 по 1811 год, 1-й и 2-й Уральские казачьи полки, всего 10 сотен, в составе молдавской армии воевали против турок. Кроме того, в 1810 году 3-й и 4-й Уральские казачьи полки под непосредственным командованием Ермолова штурмовали Силистрию, а по окончании кампании против турок были включены в армию Чичагова и участвовали в 1812 году в преследовании отступающих французов. Затем они сражались при Лейпциге и во всех прочих сражениях на территории Германии. Для борьбы с Наполеоном из уральских казаков были сформированы еще два полка: 5-й и 6-й казачьи; они вернулись на Урал только в 1816 году. 7-й Уральский казачий полк, посланный в 1814 году в Бессарабию прикрывать линию по Пруту, возвратился раньше их.

С 1817 по 1820 год 8-й Уральский казачий полк под командованием войскового старшины Назарова квартировал со 2-й армией в Бессарабии, на Днестре и вдоль берега Черного моря. В том же 1817 году отряд в тысячу уральских казаков был направлен на Сибирский тракт ставить наблюдательные посты от Казани до Тобольска. С 1820 по 1824 год 10-й Уральский казачий полк находился на австрийской границе, охраняя военные посты. С 1818 по 1862 год войско поставляло подразделения для поддержания внутреннего порядка в Москве, где последовательно стояли в гарнизоне 2-й (1823–1826), 5-й (1828–1831) и 7-й (1831–1833) Уральские казачьи полки. С 1835 по 1862 год контингент ограничивался 450 казаками, менявшимися каждые пять лет. Наконец, с 1822 по 1870 год сотня уральских казаков находилась на службе по охране порядка в Казани.

В то же время уральские казаки не прекращали и охраны собственных границ от вторжений киргизов. Часто для наказания этих противников они формировали «чрезвычайные казачьи партии», направлявшиеся вглубь киргизских степей. Также уральских казаков использовали для эскортирования посольств и научных экспедиций. Так, в 1820 году сотня уральцев сопровождала такого рода миссию до Бухары. В 1823 году отряд из 800 казаков с полковником Щелковским отправился в киргизские степи. Весной 1824 года мы видим экстренную отправку 1000 казаков для наказания киргизов. Летом того же года 150 уральцев сопровождали купеческий караван в Бухару. В 1825 году полк из 500 уральских казаков под командованием старшин Мизинова и Назарова сопровождал полковника Берга в его экспедиции к Аральскому морю. И в том же году императору пришлось наказать уральских казаков за то, что они взбунтовались против отправки одной их сотни в Москву. Наказание затронуло 1500 из них!

С 1827 по 1836 год Уральское войско постоянно держало казачий полк, сменяемый раз в три года, на Каспийской линии, против киргизских орд. В 1828–1829 годах 4-й Уральский казачий полк принимал участие в войне с Турцией и в подавлении польского восстания 1830–1831 годов. Вместе с тем в марте 1828 года три сотни были посланы в зауральские степи, чтобы поступить в распоряжение султана Чунгал-Урмана. Параллельно другой отряд был брошен против киргизов. Кроме того, одна сотня уральцев в 1832 году сопровождала научную экспедицию Карелина на восточный берег Каспия. Когда в 1834 году Карелин предпринял вторую экспедицию, его вновь сопровождали уральские казаки.

В наказание за то, что в 1837 году передали прошение цесаревичу во время его пребывания в Уральске, осенью того же года четыре их полка были посланы на службу в другие регионы: первый на Кавказ, второй в Бессарабию, третий в Финляндию и четвертый на нижнюю уральскую линию. Хотя уральцы и были несколько буйными, они умели заслуживать прощение. Полк, посланный на Кавказ, был так высоко оценен высшим командованием, что, сосланный навечно, уже в 1842 году возвращен обратно на Урал.

В 1837 году 600 уральских казаков атаковали банды султана Иссетая Таймана и повторили атаку на следующий год. В 1839–1840 годах в Хивинский экспедиционный корпус генерал-адъютанта Перовского входили уральские полки полковника Бизянова и старшины Назарова. Но поход оказался неудачным, поскольку был предпринят в неблагоприятное время (ноябрь). Русские, двигавшиеся в сильные морозы по заснеженной степи, добрались до берегов Эмбы, преодолев невероятные трудности, а на обратном пути потеряли половину личного состава. Несмотря на это, все они с энтузиазмом следовали за Перовским:

Мы, уральские казаки

Идем с радостью в поход.

Генерал с нами Перовский —

Никаких нам нет забот:

Он казачью службу знает,

Не оставит нас ни в чем…

Перовский и большинство участников заявили, что уральцы с легкостью переносили тяготы этого похода и в буквальном смысле спасли остатки корпуса в жестокой борьбе с природной стихией. Лишь они одни просили о продолжении наступления, однако их просьба, высказанная полковником Бизяновым, не была удовлетворена.

10 июля 1842 года 6-й Уральский казачий полк выступил из Уральска в экспедицию к западным берегам Аральского моря и границам Хивы. Эту воинскую часть называют «белым полком», потому что уральцы первыми надели белые кителя и фуражки. В 1841 году 7-й Уральский казачий полк находился в Грузии, где действовал против горцев, тогда как четыре сотни сопровождали в Хиву и Бухару миссию полковника Бларамберга. В 1843 году 700 казаков прошли киргизские степи, чтобы захватить в плен знаменитого султана Кениссар Кассима. Преследование продолжалось в 1844 году, а в 1849-м 6-й и 7-й уральские казачьи полки были отправлены в поход в Венгрию; быстротечность кампании не позволила им поспеть к месту назначения вовремя; они были остановлены в Киеве и Вильне. Три сотни в 1853 году выступили против кокандцев и овладели крепостью Ак-Мечеть, а в 1855 году другие три сотни сражались против киргизского предводителя Иззета Кутебара. В 1857 году еще три сотни сопровождали оренбургского генерал-губернатора генерала Катенина в его поездке по степям, как и в 1858 году, во время его второй поездки по зауральским степям. В 1859 году уральские казаки сопровождали экспедицию полковника Дандевиля к восточному берегу Каспия.

Два полка уральских казаков под командованием полковника Хорошкина и войскового старшины Чуреева участвовали в войне с Турцией, Францией и Англией (1853–1856). Выступив с Урала в декабре 1853 года, они прибыли на Дунай к началу боевых действий, затем отошли в Крым, где и пробыли до конца войны. Год 1864-й отмечен в истории уральского казачества самым «национальным» и самым знаменитым его подвигом: сражением на Икане (6 декабря по старому стилю). В 1865 году была проведена делимитация русско-киргизской границы, а вскоре после этого две сотни приняли участие во взятии Ташкента. В 1866 году три сотни уральцев участвовали во взятии Ирджара, Ходжента, Ура-Тюбе и Джизака. В дальнейшем в районе Ташкента было расквартировано десять сотен. В 1869 году уральские казаки подавили один из бунтов, но в 1870 году, выступив с подполковником Пукиным с целью ввести в действие новый императорский устав для Киргизии, потерпели поражение от своих противников после трехдневного сражения (25 марта). Что не лишило мужества их товарищей, которые в 1873 году участвовали в последнем походе на Хиву…

Когда в 1874 году в Санкт-Петербурге было издано новое «Положение» о казачьей службе, многие уральские казаки его не приняли. Поэтому в 1875–1876 годах 3500 из них были сосланы в Сибирь, в Оренбургскую губернию и в Туркестан. Но в 1881 году император их помиловал, и они возвратились в свое войско.

В пятисоттысячную армию, мобилизованную для войны с Турцией в 1877–1878 годах, вошла всего одна сотня уральцев. Но уральские казаки ничего от этого не потеряли, потому что в 1880 и 1881 годах Скобелев привлек их к завоеванию Ахал-Теке и Геок-Тепе, а 6 мая 1884 года царь пожаловал им в награду Георгиевское знамя, предмет гордости войска. Во время Русско-китайской войны они оставались на берегах Урала, но в ходе Русско-японской два их полка (полковников Соколова и Соловьева) были включены в Уральско-Забайкальскую дивизию генерала Павлова.

Уральские казаки пели:

Много крови, беспокойства

Стоил быстрый наш Урал;

Но казак такого свойства:

Мило то, что с бою взял.

С 1874 года уральские казаки формировали в целом 45 сотен, организационно входившие в войска Казанского военного округа. Они носили форму, идентичную форме донских казаков, но отличительным цветом Уральского войска был малиновый, а папаха была пышнее, чем у других казаков. Территория их занимала приблизительно шесть с половиной миллионов десятин. Входя в Уральскую губернию, она граничила на севере с Самарской губернией, на северо-востоке с Оренбургской, на востоке с Киргизией, на юге ограничивалась Каспием, на западе степями и опять граничила с Самарской губернией. В войске было три округа: Уральский, Калмыковский и Гурьевский. Казачье население на конец XIX века насчитывало около 150 000 душ, из которых менее 60 000 казаков, обязанных воинской службой, и около 20 000 от всякой воинской повинности освобожденных. В их владения находились более чем 100 000 лошадей, из них свыше 14 000 верховых, 184 000 голов рогатого скота, 6000 верблюдов, 23 000 коз и около 550 000 баранов. Они в среднем собирали в год полтора миллиона пудов пшеницы и около полумиллиона пудов овса. Капитал их войска соответствовал 3 642 000 золотых франков, а капитал станиц – 1 480 525, но их главное богатство заключалось в рыбной ловле, которая в конце XIX века приносила каждому казаку сумму, в среднем равную 260 золотым франкам в год.

Уральский казак не всегда был таким богатым. Железнов[24] жаловался в своих «Записках»: «Вы хотите, чтобы казак был смирен как овечка и силен как лев. Эти два качества несовместимы. Стало быть, хотение останется хотением. Я, если меня разбирать с общей точки зрения – гуманист, но коснись дело интересов казаков, я – эгоист. Я днем и ночью, и наяву и во сне желаю, чтобы казак имел не только необходимое, но и лишнее. Солдат все получает от правительства. Казак только на внешней службе, то есть на службе вне родины, получает от казны паек провианта и несколько денег на приварок, на табак и тому подобное. Во всякое ж другое время казак сам себе должен добывать насущный хлеб. Но одевается казак, как на внешней службе, так везде и всюду, всю жизнь, на свой счет: лошадь, седло, оружие, амуниция – словом, все, от подковного гвоздя до последней нитки, у казака свое, – казне до всего этого дела нет; начальство требует только, чтобы у казака все было чисто, хорошо, опрятно и по форме. <…> Казак не может быть без жены, следовательно, и без семейства: в противном случае потомства, следовательно, и казачества, не будет. Женившись, казак должен обзаводиться домом и хозяйством, чтобы было где и на что жить с женой. У казака родились дети – казаку самому нужно иметь попечение о детях, нужно обуть, одеть, прокормить их, нужно уму-разуму научить: другим никому до этого дела нет. Казака посылают на внешнюю службу на четыре года, например в Москву, казак оставляет на родине старика-отца и старуху-мать, молодую жену и малых детушек. Как без него они будут жить? Что будут есть? За все про все отвечает казак, все это лежит на его „могучих плечах“, все это чует „грудь да подоплека его“: другим никому до этого дела нет. Сделалась засуха, сделался неурожай, открылся голод: у казака сердце коробом ведет, у казака душа не на месте, а ему говорят: „Не тужи“, тридцатипятилетний срок верой-правдой служи, а о семействе сам промышляй: это твое, говорят, дело“».

XIX и начало XX века значительно изменили этот печальный порядок вещей.

Скобелев, герой уральских казаков

Уральские казаки могли гордиться большим количеством выдающихся атаманов и генералов. Но служили ли когда-либо под началом вождя более блистательного, чем Михаил Дмитриевич Скобелев?

Его дед, Иван Николаевич[25] Скобелев (1778–1849), сын бедного, почти неграмотного человека, четырнадцати лет от роду вступил рядовым солдатом в Оренбургский полк и после одиннадцати лет, проведенных на полях сражений, получил чин прапорщика. Он отличился на Кавказе, в Турции, совершил эпические подвиги и был покрыт шрамами от ран. В 1812 году он стал одним из адъютантов Кутузова и, в конце концов, выслужил себе генеральские эполеты и престижную должность коменданта Петропавловской крепости в Санкт-Петербурге. Одну руку он потерял в сражении и теперь все свое время посвящал написанию книг на военную тематику. У внука был достойный пример для подражания.

Михаил Дмитриевич родился 17 сентября 1843 года и умер в Москве 25 июня 1882 года. Он свободно говорил на русском, французском, немецком и английском языках. Учился в Париже, в пансионе Жирарде, затем, в возрасте восемнадцати лет, поступил в Санкт-Петербургский университет, который быстро покинул. В 1863 году он записался юнкером в Кавалергардский полк, получил чин корнета, по этому случаю отправился к отцу в Польшу, где разразилось восстание, попросил перевода из гвардии в армейский пехотный полк, с которым принял активное участие в подавлении мятежа, перевелся из пехоты в Гродненский гусарский полк, потом поступил в Военную академию, откуда выпустился три с половиной года спустя и в качестве места службы выбрал Туркестанскую область (1868).

С этого момента начинается взлет его карьеры. В недавно покоренных Хивинском, Бухарском и Кокандском ханствах вспыхнули беспорядки, и немногочисленные в Туркестане русские войска подверглись нападениям. Для их усиления были переброшены воинские части с Кавказа, прибывшие в Красноводск на Каспийском море. Именно в Красноводском отряде отличился штабс-ротмистр Скобелев. Действия отряда против Хивы завершились неудачей, люди едва не умерли от голода и жары. До Хивы оставалось пройти 70 верст, тогда было решено отправить небольшую группу на разведку местности. На это опасное задание вызвался Скобелев и, взяв с собой всего двух казаков, переодевшись местным жителем, выполнил его…

В ходе усмирения восставшего Коканда он отличился при Махраме. Узнав, что там находятся крупные силы кокандцев, он решил внезапно атаковать их. С сотней казаков скрытно подошел к вражескому лагерю и с криком «ура!» напал с такой быстротой, что сонные узбеки, охваченные паникой, бросились бежать, давя друг друга. На следующий день казаки Скобелева подобрали на месте 2000 тюрбанов. В следующем, 1876 году он принял активное участие в завоевании Андижана, совершил знаменитый переход, лично возглавил штурм, разгромил и окончательно рассеял кокандцев… Во время войны с Турцией (1877–1878) он прибыл в Румынию в качестве начальника штаба сводной казачьей дивизии. Ее полки осуществляли охранную службу, и Скобелев, страдая от бездействия, предавался составлению множества планов, которые никому не были интересны. Он выдвинул идею переправы через Дунай вплавь его казаками, имея в виду последующие их рейды по тылам противника. И эту идею тоже отвергли, поскольку ширина Дуная в том месте составляла 3 версты. Тем не менее Скобелев обратился к добровольцам, но потерпел неудачу: офицеры и казаки перебрались на плотах, один лишь Скобелев переплыл на турецкий берег, держась за хвост своего коня.

В августе он готовил штурм Ловчи во главе отряда из пяти батальонов пехоты и одной казачьей бригады. 22-го, в 2 часа, он пошел в атаку с Казанским полком, с развернутыми знаменами, под барабанный бой. Началась свалка. Скобелев был в гуще сражения, отдавал приказы, подбадривал своих людей. В 5 часов редут пал, казаки стали преследовать неприятеля… Позже он внес значительный вклад во взятие Плевны, которое решило исход кампании. В 1879 году генерал Ломакин, посланный против туркменов, обосновавшихся между Амударьей, Афганистаном и Персией, потерпел поражение при Геок-Тепе. Его отряд отступил. Ломакина заменили Скобелевым, который с горсткой казаков штурмом взял Янги-Кале и Геок-Тепе (12 января 1881 года), а 30 января овладел Ашхабадом, обеспечив тем самым власть России над Туркестаном.

В следующем году ставший богатым, популярным и породнившийся с высшей знатью[26] Скобелев умер во время ночной оргии. Ему не исполнилось и тридцати девяти…

Казаки называли его «белый паша» или «белый генерал» за цвет его мундира и считали сверхъестественным существом. Под его командованием отличились бойцы нескольких казачьих войск, но уральцы больше всех остальных способствовали упрочению славы Скобелева.

Генерал Скобелев подъезжал,

Слово ласково сказал:

«Вы здорово, мои братцы,

Вы здорово, казаки;

Не робейте вы, уральцы,

Вся Азия знает нас:

Знают турки и бухарцы,

И хивинцы-дураки…

Пусть узнают и текинцы,

Как остры шашки у вас!»

Названия Хива, Ахал-Теке, Янги-Кале вышиты на полотнище Георгиевского знамени уральских казаков. Однако наиболее они дорожат память о победе при Икане.

Говоря о мощном многовековом движении русского народа на Восток, в глубины Центральной Азии, невозможно не обратить внимания на его ускорение с 1840-го, а особенно с 1864 года. Казаки, поселившиеся в 1840 году в устье Сырдарьи, очень скоро взяли Ак-Мечеть и впервые столкнулись с ордами кокандцев. После взятия города Туркестан (1864) завоевания продолжились, и казаки триумфально вошли в столицы Коканда и Хивы. Могущественное Бухарское ханство было побеждено, после чего границы империи отодвинулись на тысячи километров от Аральского моря и Сырдарьи, к неприступным горам, стоящим на границе Китая и Афганистана. В истории России мало встречается примеров столь быстрых и столь обширных завоеваний. Присоединение Туркестана полно примеров героизма, отваги, упорства и предприимчивости казаков, которым приходилось не только побеждать в долгой серии походов, набегов и рейдов противника, храброго и обычно значительно превосходящего их числом, но также бороться с голодом и жаждой, строить своими руками крепости, возводить дома и прокладывать дороги.

С самого своего появления на берегах Урала казаки взяли на себя защиту границы русской земли от Азии. Более трех веков назад они с атаманом Нечаем дошли до Аральского моря, воюя с Хивой, потом с царскими войсками, выполняя державную волю Петра Великого, вернулись в Хиву, где погибли их отважные предшественники во главе с Нечаем… На протяжении всей долгой истории завоевания Туркестана уральцы сражались вместе с другими русскими войсками. Вместе они переживали наступления и поражения, несли одинаковые тяготы и невзгоды. И с ними делят славу завоевания и покорения Центральной Азии. Лишь героический подвиг под Иканом остается достоянием одних только уральцев.

12 июля 1864 года казаки вынудили кокандцев сдать им город Туркестан, считавшийся для мусульман Центральной Азии «священным» из-за своих реликвий. Оккупация этого святилища «неверными» тяжело удручала души мусульман: это был первый город, захваченный казаками в данной части Азии…

В начале декабря 1864 года комендант Туркестана полковник Жемчужников получил сообщение, что к городу направляются значительные силы противника. Хан Алимкул предпринял дерзкую попытку подойти к Туркестану быстрым маршем из Ташкента и 5 декабря оказаться перед городом, в котором у него имелись сторонники. Его войско насчитывало 12 000 человек… Для проверки точности этой информации и, в случае ее подтверждения, для выяснения позиции кокандцев полковник Жемчужников приказал есаулу Серову с сотней уральских казаков срочно выдвинуться в деревню Икан, в двадцати верстах от города. В эту сотню взяли только урядников и казаков, чьи лошади были известны быстротой. Таким образом, набралось лишь 99 человек, которым придали одно горное орудие с расчетом из четырех артиллеристов; казаки имели по 120 патронов каждый и 42 снаряда к орудию… Есаул Серов выступил 4 декабря, в ночь, и утром достиг деревни Икан, вокруг которой стояли лагерем 12 000 кокандцев во главе с ханом Алимкулом. Тот приказал окружить сотню Серова, который сразу же отступил на заранее намеченные позиции. Казаки спешились и из мешков с провиантом и фуражом, из своих верблюдов и лошадей быстро соорудили нечто вроде бруствера, за которым залегли и приготовились к обороне. Их огонь был таким метким, что кокандцы, собиравшиеся пойти на штурм, укрылись за своими арбами и стали медленно приближаться к ним.

4, 5 и 6 декабря уральцы сражались с беспримерным героизмом, но, когда единственное их орудие вышло из строя, есаул Серов, пересчитав убитых и раненых, принял решение отступить. Пройдя много верст через вражеские позиции, они сумели соединиться с отрядом, посланным из Туркестана им на помощь. Когда же кокандцы попытались отрезать уральцам путь к отступлению, те посадили пеших на коней к всадникам и ускакали. Пораженные храбростью и стойкостью казаков, их противники пришли в ярость от собственного бессилия и, словно звери, набросившись на убитых, стали отрезать им головы в качестве трофея. Оружие им досталось только испорченное. Когда казак падал, товарищи подбирали его ружье и из последних сил ломали, чтобы оно не попало в руки кокандцев…

В степи широкой под Иканом

Нас окружил коканец злой,

Три дня, три ночи с басурманом

У нас кипел кровавый бой.

Мы залегли… свистели пули,

И ядра рвали все в куски.

Но мы и глазом не сморгнули,

Стояли мы… мы – казаки!

И смерть носилась… мы редели;

Геройски все стоял казак.

Про плен мы слышать не хотели,

А этого желал нам враг.

Держались мы три дня, две ночи,

Две ночи, долгие, как год,

В крови и не смыкая очи,

Затем мы ринулись вперед.

Вокруг валились наши братья

…………………………………………

И обезглавленное тело

Рубил враг в мелкие куски,

Но мы не дрогнули, и смело

Все ждали смерть, как казаки.

У каждого вернувшегося было по пять-шесть серьезных ран. Царь всех их наградил. Есаул Серов был произведен в войсковые старшины и стал кавалером ордена Святого Георгия. Все казаки получили Георгиевский крест и по 3 рубля золотом. Одну из площадей Уральска назвали Иканской. Генерал Крыжановский устроил торжественный ужин в честь героев в столице военного округа, начальником которого был. В 1865 году трое храбрецов-казаков, отправленные в Санкт-Петербург к императору Александру II, были удостоены аудиенции у будущего Александра III, который долго с ними разговаривал, а потом приказал зачислить в гвардию. В 1884 году на месте сражения был воздвигнут монумент. Наконец, 6 мая 1884 года, в знак особого монаршего благоволения за отлично-усердную, боевыми подвигами 4, 5 и 6 декабря 1864 года при Икане службу уральской сотни туркестанского гарнизона и для увековечения этого блистательного подвига в памяти уральского казачества, царь даровал четвертой сотне 2-го Уральского казачьего полка отличительный знак для ношения на папахах; на нем было выгравировано: «За подвиг при Икане 4, 5 и 6 декабря 1864».

Глава 13

Оренбургские казаки

Столицей Оренбургского казачьего войска был город Оренбург, насчитывавший перед войной 1914–1918 годов менее 100 000 жителей. На территории Оренбургской губернии проживало более 2 000 000 человек, но казачье население составляло всего 400 000. Оно владело 8 000 000 десятин земли; если исключить необрабатываемые земли, то получится, что оренбургские казаки реально использовали лишь 1 200 000 десятин. Несмотря на 700 000 голов домашнего скота, они владели всего 50–60 головами на 100 жителей. Зато войско было богато месторождениями железа, меди и угля. Но казаки не эксплуатировали их напрямую, а сдавали в аренду акционерным обществам и частным лицам. Странный факт: народное образование у них было развито лучше, чем во всех других войсках. Что же касается капиталов, то войсковой в начале XX века соответствовал примерно 4 000 000 золотых франков, а станичный 1 000 000, не считая специального фонда помощи нуждающимся казакам, призванным на службу, и их семьям, а также для расходов по мобилизации.

История формирования Оренбургского войска не похожа на историю Донского войска, если брать его за образец. Это было войско «искусственное», в которое, при его образовании в XVIII веке, изначально вошло очень мало настоящих казаков, зато много «показаченных» солдат и крестьян.

Историю войска можно начать с 1736 года, даты создания первого Оренбургского казачьего корпуса. Произошло это после ряда операций, предпринятых в 1734–1736 годах башкирами против небольших групп казаков, первоначально обосновавшихся вдоль Камы, а затем переведенных на Самару (чтобы охранять территорию между Волгой и Яиком, которой периодически угрожали калмыки) и в район Уи и верхнего течения Яика. Через восемь лет после создания первой боевой части оренбургских казаков были приняты меры для увеличения ее численности. Однако свое имя казаки получили только в 1748 году. Прошло еще семь лет, прежде чем было образовано Оренбургское казачье войско и назначен его первый атаман.

Численность оренбургских казаков стали увеличивать, ссылая в этот регион жителей соседних областей. Мера оказалась полезной, ее повторили в 1796, 1820, 1840 и 1842 годах. Калмыков и башкир тоже делали оренбургскими казаками.

Когда случился Пугачевский бунт, эти казаки сохранили верность короне и обороняли свою территорию от повстанцев. Затем они участвовали в различных войнах: с Османской империей в Молдавии и Валахии (1809–1811), с Наполеоном в России, Германии и Франции (1812–1814), еще в одной войне с Турцией (1828–1829), подавлении польских восстаний (1831 и 1863), Туркестанских походах начиная с 1864 года, в Русско-турецкой войне (1877–1878).

Со временем количество частей и подразделений, выставляемых Оренбургским войском, уменьшилось. Число полков сократилось с 24 во времена Наполеоновских войн до 10 на момент Крымской кампании. Затем произошел их заметный рост, и общая мобилизация 1887 года позволила собрать 18 полков в строю и в резерве, общей численностью в 19 000 казаков. В последние годы существования империи оренбургские казачьи полки в мирное время распределялись так: шесть полков, с номерами с 1 по 6, стояли в гарнизонах – первый в Харькове, где входил в состав 10-й кавалерийской дивизии, второй в Варшаве, в составе 13-й дивизии, третий в Черном Острове с 12-й дивизией. Три последних располагались, соответственно, в Петро-Александровске, Ташкенте и Маргилане, находясь в подчинении командующего войсками Туркестанского военного округа. Также казачьи команды стояли в Оренбурге, Верхне-Уральске и Троицке. Но, как мы видим, большинство казаков служило за границами своего войска.

Униформа оренбургских казаков состояла из темнозеленых кафтана и штанов с голубыми лампасами; голубой – отличительный цвет Оренбургского казачьего войска, такими же были канты и погоны, последние с буквой «О». Вооружение аналогично тому, что было у донских казаков. Административно они подчинялись командующему войсками Казанского военного округа.

После завоевания Туркестана, где они отличились под командованием Скобелева, и до войны 1914–1918 годов оренбуржцам повезло проявить себя в Маньчжурии, в ходе Русско-японской войны (1904–1905). Оренбургская казачья дивизия входила в состав 2-й Маньчжурской армии (генерал Каульбарс) и участвовала в действиях кавалерийского отряда на русском правом фланге, командовали отрядом последовательно генерал Мищенко и генерал Ренненкампф. Начальником Оренбургской казачьей дивизии был генерал Владимир Греков, его подчиненными генерал Толмачев, полковники Баскаков, Гурьев, Плотников, Бычков и Кузнецов. Кроме того, в Ляохэйский отряд под командованием генерала Косоговского, наряду с другими частями, входил 1-й Оренбургский казачий полк.

Об одном из подвигов оренбуржцев во время Туркестанских походов – осаде Тики – напоминает песня, широко популярная накануне крушения империи:

Вспомним, братцы, оренбуржцы,

Как стояли под Тикой:

Мы разбили басурмана

Ружьем, шашкой и копьем.

А текинцы запирались

В большой крепости своей;

Наш командующий войсками,

Храбрый Скобелев второй,

Скоро выступил он с нами,

Сын отечества, герой…

Глава 14

Сибирские казаки

Происхождение сибирских казаков восходит к временам славных походов атамана Ермака Тимофеевича. Небольшая группа его соратников и их последователей дали начало новому войску, но в жилах сибирских казаков текла не чистая казачья кровь, поскольку войско приняло в себя слишком много разнородных элементов, в первую очередь ссыльных и проштрафившихся солдат, отправленных в Сибирь в качестве наказания. Своим выживанием войско обязано князю Гагарину, сибирскому губернатору в царствование Петра Великого, который сплавил воедино отдельные группки казаков. Там и тут были устроены военные посты, заложены города, возведены оборонительные линии, со временем аналогичные меры еще более усилили значение войска, в которое влились «показаченные» переселенцы-крестьяне.

Как бы то ни было, именно им Россия обязана защитой от вторжений башкир и киргизов, а также своими успехами в Сибири, которую они постоянно обороняли. Когда европейские войны сковывали всю императорскую армию, сибирские казаки обеспечивали безопасность тыла страны вдоль всей Сибирской линии, протянувшейся от Кургана до монгольской границы через Макушину, Петропавловск, Марьяновку, Омск, Железинскую, Павлодар, Ямышевскую, Семипалатинск, Усть-Каменгогорск и озеро Зайсан, вдоль Иртыша, реки, видевшей подвиги Ермака Тимофеевича.

В конце XIX века казачье население Сибирского войска насчитывало около 150 000 душ. Площадь его территории равнялась 5 000 000 десятин. В общей собственности войска находилось 1 000 000 десятин. Казаки владели более чем 300 000 голов домашнего скота, выращивали главным образом табак, но со временем научились извлекать прибыль из сельского хозяйства и скотоводства. К концу царствования Александра III капитал их войска соответствовал приблизительно 3 000 000 золотых франков, без учета станичного капитала.

Сибирские казаки носили униформу, состоявшую из длинного темно-зеленого кафтана и шаровар того же цвета, заправляемых в сапоги. Кафтан перепоясывался кушаком, красным, как и лампасы на шароварах. Поверх кафтана они носили шинель, аналогичную солдатской, а на голове огромную серую папаху. Праздником войска было 6 декабря, День святого Николая.

Лошади их происходили от скрещивания киргизской и русской пород.

«Лошади сибирских казаков, – писал полковник Квитка, – маленькие, мохнатые, крепко сложенные. Говорят, что сибиряки в 40-градусный мороз обливают водой вспотевшую лошадь и ставят на стойку, подтянув голову кверху; от этого будто бы они крепнут. Свежо предание, но верится с трудом». Сибирские казаки держали до тысячи таких животных. Предназначенные для верховой езды позволяли снарядить от войска 3 полка, или 18 сотен, в мирное время, 9 полков, или 54 сотни, в военное. Излишне добавлять, что знаменитый и почитаемый Ермак Тимофеевич носил звание «вечного почетного шефа» 1-го Сибирского казачьего полка.

Уже говорилось о неутомимой энергии сибирских казаков, которые через пустынную, поросшую непроходимым порой лесом страну дошли, несмотря на неслыханные трудности, до берега Тихого океана. В 1668 году казак Дежнев открыл Берингов пролив. Но, будучи смелыми первопроходцами, сибирские казаки оставили незначительный след на страницах военной истории России. В Русско-японскую войну два полка их входили во 2-ю Сибирскую резервную дивизию, которой командовал генерал Баумгартен, под началом которого служили, командуя полками, генерал Туманов, полковники Данилов, Кауфман, Путинцев, Стейнбок, Калин и Васильев.

Популярная среди сибирских казаков песня рассказывает, как прежде атаманы увлекали бойцов в бой:

Как сибирский буран,

Прискакал атаман,

А за ним есаулы лихие.

Он на сивом коне,

Карабин на спине,

При боках пистолеты двойные;

Кивер с белым пером,

Грудь горит серебром,

Закаленная сабля булатна.

Он коня осадил,

Черный ус закрутил

И сказал всем: «Здорово, ребята!

Завтра солнце – в восход,

Собирайтесь в поход

На степных дикарей жечь аулы.

Как на эту орду

Я вас сам поведу,

А за мною пойдут есаулы!»

Вдруг: «Ура, атаман!» —

Разнеслось по рядам,

И казачая кровь забурлила;

Громко сабли гремят,

Кивера вверх летят,

И вся площадь, как море, завыла.

Глава 15

Семиреченсиие казаки

Столицей маленького Семиреченского казачьего войска был не город Семиреченск, а город Верный. Семиреченская губерния насчитывала более миллиона жителей, тогда как в Верном проживало от 35 000 до 40 000 человек. Во владении казаков, занимавших лишь часть Семиреченской губернии, находилось 556 000 десятин земли, разделенных между приблизительно 30 000 человек.

Первоначально основу семиреченского казачества составили несколько соратников Ермака Тимофеевича, к которым позднее присоединились самые разные элементы. Официально Семиреченское казачье войско было образовано лишь в 1867 году из двух сибирских полков. Атаман семиреченских казаков, одновременно губернатор и командующий войсками региона, возглавлял войско столь малочисленное, что в мирное время его состав ограничивался единственным полком четырехсотенного состава. История не зафиксировала ни одного яркого подвига семиреченских казаков, в основном занимавшихся охраной границы с Китайской империей. Некоторые из них сражались в рядах войск, участвовавших в походах на Коканд, Туркестан, Бухару и Хиву, воевавших в 1879–1881 годах с туркменами под началом генерала Ломакина и, в основном, Скобелева. Но в трех последних войнах, предшествовавших мировой войне 1914 года, о них слышно не было.

Униформа семиреченских казаков состояла из темно-зеленых кафтана и шароваров, красного пояса и красных лампасов на шароварах. Одним словом, не отличалась от униформы сибирских казаков. Характерная черта: подобно своим собратьям по оружию с Кавказа, семиреченские казаки не носили пик.

От своих предшественников они унаследовали любовь к ирригации и уделяли особое внимание возделыванию земли. В этом отношении они занимали среди казаков первое место. Но нехватка земель и возможность обходиться при их обработке небольшим поголовьем животных привели к измельчанию их скота. Семиреченские казаки возделывали сады, охотились на коз, рысей, медведей, лис… В их владении находилось около 30 000 лошадей, но только 5000 верховых, а капиталы войска и станиц вместе не превышали в конце прошлого века сумму, сопоставимую с 600 000 золотых франков.

Глава 16

Забайкальские казаки

История забайкальского казачества коротка. Их войско, одно из самых молодых, не отличилось на полях сражений минувших времен; оно даже не занимало там значительного места. Но кто бы мог это предвидеть? Пути Господни неисповедимы, и случилось так, что у забайкальских казаков в самом начале XX века появился шанс подняться и ни в чем не завидовать донским, уральским, кубанским и терским казакам.

Сосед Маньчжурии, орошаемый Амуром, Аргуном и Шилкой, которые при своем слиянии образуют Амур, Забайкалье, обладающее территорией, превышающей на четверть по площади Францию, имело всего от 800 000 до 900 000 жителей. Границы Забайкальского казачьего войска охватывают саму Забайкальскую область, ограничиваемую на западе озером Байкал, на юге Амуром, а на востоке Амурской областью. В 1904 году полковник Квитка так описывал его столицу Читу, город с шестидесятитысячным населением: «Здесь большинство домов построено на толстых квадратных балках, вкладывающихся друг в друга, с резными украшениями на фронтонах, вокруг окон и у крылец; орнамент в русском стиле. Оригинальные памятники этой архитектуры трудно найти из-за материала, использованного при строительстве: почти всегда дерево, резной камень редок в России». Другие города Забайкалья, имеющие определенное значение: Нерчинск, Цурухайтуй, Стретенск, Эриванская, Петровский, Троицкосавск, Мысовая, Верхнеудинск, живописно расположенный на скале, откуда открывался красивый вид на долину реки Шилки. Также Квитка обратил внимание на домики Верхнеудинска, которые напоминают «подмосковные дачные местечки», и «маленькую, но изящную церковь».

Казачье население – более 200 000 душ – было распределено по трех округам: Троицкославскому, Акшинскому и Нерчинскому. В общей собственности войска находилось свыше 3 000 000 десятин земли, и каждый казацкий дом, каким бы скромным он ни был, располагал даже в самых небогатых деревнях минимум десятком лошадей, 10–15 головами рогатого скота и полусотней баранов. Параллельно капиталы войска и станиц оценивались в сумму, сопоставимую более чем с 2 000 000 золотых франков, но забайкальский казак был так богат в сравнении с казаками многих других войск, что столь скромная цифра не может браться в расчет для оценки общего благосостояния Забайкальского войска.

Составляя менее 25 000 бойцов, они носили форму, принесшую им ставшее знаменитым прозвище: желтая опасность, из-за желтого цвета лампасов на шароварах и нашивок на обмундировании. В остальном их униформа, темно-зеленая по цвету, мало чем отличалась от той, что носили другие казаки. На погоне вышивалась буква «3» – от Забайкалье. В мирное время из забайкальцев комплектовались полки Верхнеудинский, Нерчинский, Аргунский и Читинский, а также пешие полки, такие как Стретенский. В военное время базовые полки утраивались и формировались новые из мобилизованных казаков.

Забайкальское войско было организовано в 1851 году графом Муравьевым, генерал-губернатором Восточной Сибири. Для этой цели он использовал 20 000 казаков, из которых некоторые уже были на месте. Других привезли из Сибири. К ним прибавили десятки тысяч крестьян, которых «показачили». То есть существование и поразительные успехи войска уложились в каких-то шестьдесят лет! Оно не только колонизовало Забайкалье и сумело использовать все его богатства, но еще и способствовало формированию соседних Амурского и Уссурийского казачьих войск. Помимо службы в гвардии и на охране границ с Монголией и Маньчжурией, забайкальские казаки использовались и в таможенной службе.

Еще не успевший покомандовать этими казаками и впервые увидевший их в Забайкалье, по дороге в Маньчжурию, на театр боевых действий, полковник Квитка отметил, что в их жилах течет бурятская кровь: «Казаки – русские, почти все светло-русые, вид у них угрюмый, на вопросы отвечали неохотно, но они тем не менее производили впечатление, что на них положиться можно, что они за себя и за родину сумеют постоять. Нравились мне буряты со своими плоскими добродушными лицами; они напоминали мне башкир, которыми я когда-то командовал. Если буряты сородичи башкир и обладают теми же военными качествами, то лучшего материала для боевой конницы нечего желать». В 1900–1901 и 1904–1905 годах забайкальские казаки доказали, что «лучшей боевой конницы нечего желать», и во время войны 1914–1918 годов проявили себя на высшем уровне в кавалерии, артиллерии и даже в пехоте…

Своим именем забайкальцы обязаны огромному озеру, к которому первыми вышли.

А за славным было, батюшкой, за Байкалом-морем,

А и вверх было по матке, Сенге-реке,

Переправились казаки за Селенгу за реку,

Опущалися на улусы на мунгальские.

По грехам над улусами учинилося:

Разорили все улусы мунгальские.

Они жен, детей мунгалов в полон взяли,

И весь шкарб и живот у них отобрали…

Некоторые из забайкальских казаков принадлежали к монголоидному типу, к тому же носили желтые лампасы и погоны, из-за чего их очень часто принимали за японцев. Очень хитрые и лукавые, они умели приспосабливаться ко всему. Так, во время Русско-японской войны они научились строить печи для приготовления хлеба. «Забайкальский казак самолюбив, – говорил генерал Орлов, – и любит вежливое с ним обращение. Станичному атаману обязательно говорить „вы“… Забайкальцы невзрачны на вид, далеко не похожи на воинов и наверное подверглись бы осуждению какого-нибудь героя Красного села или Темпельгофского плаца под Берлином. Но этот забайкалец хорошо владеет своей винтовкой, шутя проходит 40 верст в один переход и спокойно, уверенно атакует врага. Забайкалец упорен, вынослив на марше, хорошо сидит в седле, довольствуется малым. Его дисциплина, надо сказать, весьма своеобразна. Например, он свободно курит в присутствии своего начальника, и нужны долгие объяснения, чтобы он понял, что не прав. Но когда начальник приказывает ему что бы то ни было, особенно в бою, под огнем, он в точности исполняет полученный приказ. Как воины забайкальские казаки превосходны. Они прекрасно знают местечки и население на китайской границе и живут в общении с монголами. Случается, одна часть семьи живет в Забайкалье, а другая в Монголии, и они поддерживают между собой постоянные отношения. Забайкальские казаки гоняют свои стада пастись в Монголию: по весне они отдают своих бычков монголам на откорм, а осенью забирают обратно, платя по 25 копеек за голову. И никогда не возникает никаких недоразумений. Сделки, часто на десятки тысяч рублей, совершаются на клочке бумаги или вообще под честное слово».

Предметом гордости казаков была украшавшая станицу белая церковь с золотым крестом на голубом куполе. Со стоявшей возле нее колокольни доносился звон, созывающий по праздничным дням верующих на службу. В деревнях и небольших поселках имелись лишь скромные часовни, окруженные палисадом, но при каждой была колокольня и в каждой почитаемые иконы святых, особенно архангела Михаила со сверкающим мечом, святого Георгия, который, сидя на белом коне, поражает копьем дракона, и святого Николая, «полного доброты и любви».

Работавший в дни святых Николая, Георгия, Петра и Павла совершал тяжкий грех. Если ожидался плохой урожай или грозила засуха, прибегали к молитве, служили торжественный молебен, опрыскивали поля святой водой… Забайкальцы скрупулезно соблюдали посты, особенно Великий, предшествующий Пасхе, а перед тем как идти на исповедь, каждый казак шел к родным и друзьям с просьбой простить ему то зло, что он мог вольно или невольно им причинить. Наконец, наступал день Пасхи, и начиналось большое веселье.

Набожность не мешала забайкальским казакам быть суеверными. Мощная, непоколебимая вера, более сильная, чем у солдата или крестьянина, дополнялась восходящими еще к языческим временам практиками. Они боялись «сглаза» и дурных снов, толковали некоторые приметы. Они верили, что вода, в которую окунули кусочек угля, нейтрализует зло, и доверяли словам и действиям старух, которые при помощи странных ритуалов возвращали силу людям и животным. Сорока для них была вестником беды. Ее появление возле дома они трактовали как предвестник эпидемии, грозящей скоту. Если же сорока влетала через открытое окно в дом беременной казачки, казак говорил, что ребенок, которого носит эта женщина, не родится живым; чтобы отвести беду, следовало убить сороку, причем непременно оловянным предметом.

Самый храбрый забайкальский казак ни за что не согласился бы переночевать в бане: это было «нечистое место», в котором обитал «нечистый дух», враг каждой христианской души. Точно так же этот герой отказался бы спать в лесу или возле ведущей в него тропинки, потому что, как уверяли старики, по ней проходят черти со свитой, когда отправляются на собственную свадьбу. Он ни за что не стал бы купаться ночью в реке из страха, что спрятавшийся в ней водяной его утопит. Он был уверен, что нельзя переступать через конскую уздечку, иначе животное заболеет, и нельзя плевать в огонь, не то на губах вылезут болячки. Казак ходил к предсказателям и гадалкам и мог проскакать сто верст верхом к какому-нибудь известному бурятскому шаману.

В начале XX века образованная молодежь начала насмехаться над этими суевериями, но они слишком глубоко укоренились, чтобы исчезнуть моментально, к тому же они не вредили боевым качествам казаков, не уменьшали их воинской доблести и прилежности к службе.

Попы крестили казацких детей, выбирая имя по своему усмотрению, согласно греко-православному календарю. Отсюда распространение имен, не имевших ничего общего с русскими святыми – покровителями войска или с царями… Порой казак объяснял, показывая на сына: «Мы его зовем Саней, но настоящее его имя Хрисанф (по-гречески: золотой цветок). Мы хотели назвать его Александром… Мы очень любим это имя. Сколько царей его носило!.. И наш герой Суворов! Его тоже звали Александром… А благоверный князь Александр Невский!.. Но попробуй поспорь с попом… И вот он Хрисанф…»

Избирались только атаманы станиц и городков. И только всеми уважаемый казак с безупречной репутацией мог быть избран и удостоен чести получить эмблему атаманской власти, насеку, а также станичную или поселковую печать. Попов, лучший историк забайкальского казачества, описывая собрание казаков, выводит на сцену станичного атамана: «С места поднялся атаман. Статный казак высокого роста, широкий умный лоб, из-под темных бровей светлые глаза окидывали присутствующих взглядом. Тотчас воцарилась тишина… Погасили сигареты, придавили пальцем табак в трубках, и все казаки встали. Остались сидеть только убеленные сединами. Сотни глаз уставились на атамана…»

У забайкальского казака были зоркий глаз и тонкий слух – необходимые для охотника качества. Охотясь, он на много недель уходил в тайгу и брал незначительную часть ее богатой фауны для себя и своей семьи. Из леса он также брал древесину, служившую ему материалом для постройки изб и других зданий, саней, телег, повозок. Он сам обрабатывал кожу, шедшую на изготовление обуви и конской сбруи, женщины плели шерсть. Земля давала казаку все необходимое для жизни, он практически ничего не покупал.

Зимой, после окончания полевых работ, из-за сурового климата он был вынужден сидеть дома. Тогда он проводил многие часы за столом с приятелями, пришедшими составить ему компанию: они вместе пели старые казачьи песни, плясали, разумеется, казачьи пляски. Он был очень гостеприимен, и в этом богатом краю его гостеприимство обычно было широким и щедрым. Его стол всегда был обильным, и за разговорами забайкальский казак неспешно ел с гостями соленое и вяленое мясо, копченую или сушеную рыбу, грибы, молочные продукты…

Чаевание – любимое занятие всех русских, но для забайкальских казаков оно стало почти ритуальным действием. Они посвящали ему много времени, даже на войне, по воспоминаниям полковника Квитки, рассказывающего об этом с явным неудовольствием: «В 3 часа утра я разбудил казаков. Потягиваясь да позевывая, они стали выводить лошадей на водопой, потом подвесили торбы с зерном, и началось продолжительное чаевание, точно совершалось какое-то священнодействие… <…> я проснулся и разбудил казаков; опять они копались и чаевали бесконечно. <…> Против этой неповоротливости и неспособности забайкальцев к расторопной работе ничего не поделаешь; их чаевание, когда время дорого, может извести самого хладнокровного человека».

Казак любил тайгу, охоту, но также он любил и землю. Он с детства приучался к работе на ней. Для того чтобы засеять поле, надо было вырубить лес, выкорчевать корни, распахать… Как и во всех своих делах, он никогда не начинал работу без того, чтобы вместе с семьей долго и страстно помолиться Богу о даровании хорошего урожая.

Пока казаки напряженно трудились, старики оставались дома, но не бездельничали. Они мастерили носилки, лыжи, сани, грабли, вилы. Обдирали кору с деревьев, из которой изготавливали различные вещи для дома. Варили деготь и смолу. Вместе с женщинами забивали овец. Женщины вялили мясо, сушили сухари, а дети пытались делать метлы и щетки.

Ранее забайкальцы были не слишком расположены к учению: их предки прекрасно жили в невежестве. Но не всегда приятно зависеть от станичного книжника, а главное, самолюбие казака страдало от того, что он не мог сам расписаться и бывал вынужден звать грамотея, чтобы тот сделал это за него… Поэтому в станицах стали постепенно появляться школы, иногда до ближайшей приходилось добираться несколько верст, но казаки быстро оценили преимущества образования: все возвращавшиеся к себе в станицы после действительной службы умели читать и писать. Потом школы построили чуть ли не в каждом городке, каждой станице. После трех лет учебы в станице те, кто мог, а главное, хотел продолжать учебу, посещали учебные заведения более высокой ступени.

Но некоторые старики сохраняли убежденность в том, что тот, кто много учится, перестает верить в Бога и почитать родителей. Так что порой, провожая внука в сельскую школу, дед желал своими глазами увидеть учителя и убедиться, что он не носит длинные волосы (отличительная примета революционеров и нигилистов), а в классе висят икона и портрет государя. Наконец, чтобы уйти с чистым сердцем, он, почти неграмотный, позволял себе, ссылаясь на свой возраст, задавать вопросы этому «ученому», чтобы прозондировать его, испытать его веру в Бога и преданность царю. Если ответы были удовлетворительными, старый казак уходил довольным, потому что для забайкальского казака существовал единственный закон: Бог на небе, царь на земле.

Чаще всего именно старики давали казачатам первые уроки мужества и внушали чувство собственного достоинства и гордость. Именно от деда юный казак узнавал славные страницы истории своего войска. Ветеран заставлял сильнее биться юное сердце и мечтать молодую голову, направляя его воспитание. В адрес подрастающего казака, который заколебался или оробел, звучали осуждающие слова: «Ну вот!.. А еще называется казаком!..»

Самым страшным лишением для забайкальских казаков была невозможность во время войны помыться в бане. Где найти любимое строение на привале? Но при первой же оказии, долгом отдыхе или продолжительной стоянке забайкальские казаки никогда не упускали случая построить из подручных средств примитивную баньку.

В мирное время они каждую субботу отправлялись всей семьей в станичную баню, где сидели часами, потому что в парной беседа затягивалась, атмосфера способствовала воспоминаниям о войнах, особенно после 1905 года… Казак любил парную баню очень горячую, даже обжигающую. А после не было для него большего удовольствия, чем броситься в снег или окатить себя одним или двумя ведрами ледяной воды. По его мнению, это было наилучшим средством прогнать усталость и придать мышцам крепость стали. В высоких печах, где трещали дрова, раскаляли добела большие камни, которые затем клали в ведра с водой, чтобы нагреть ее для стирки. А когда помещение разогревалось, дрова прогорали и печку закрывали, казаки заходили и начинался «кайф», или, по-итальянски, dolce farniente[27].

Стенки печи поливали водой, вызывая тем самым появление пара, и, вооружившись вениками из березовых веток, старые и молодые ложились на полки, устроенные в несколько ярусов, до самого потолка. В белесом мареве тумана они хлестали себя вениками, смоченными в горячей воде. Предварительно облитые тела краснели до степени вареного рака, шло обильное потовыделение.

Для новичка даже несколько секунд в этой атмосфере были невыносимыми, но казаки только поддавали пару. Однако наступал момент, когда и они больше не могли выдерживать. Тогда они выскакивали наружу и прыгали в речку (обычно бани строились на берегах водоемов) или, зимой, бросались в снег. Потом возвращались в баню, но проводили несколько минут в предбаннике, который находился перед парилкой.

Они мылись и отдыхали часами. С детства полюбив парилку и привыкнув к ней, как и многие жители Востока, они не признавали иного способа полностью избавиться от пыли и пота, покрывавших их каждый день, и уверяли, что баня – лекарство от всех хворей, особенно от простудных.

Жена казака занималась всеми делами по дому и в поле работала рядом с мужчиной. Долгими зимними вечерами девушки собирались у одной из соседок, компанию им составляли мотки шерсти и вязальные спицы, потому что зима ждать не будет и каждому нужны теплые носки и другие вещи…

В просторную теплую комнату, в которой на видном месте стояла швейная машинка, заглядывали молодые казаки. Они принаряжались, упрямо носили белые или черные папахи, перепоясывались красивыми ремнями. С их появлением работа девушек замедлялась. Смех, песни, истории, различные игры следовали одна за другой. Некоторые казаки приносили гармонь, и музыка звала к пляске, веселой и быстрой, в которой блистали и девушки и парни. Проигравшие в игре расплачивались поцелуями. Когда наступала пора расходиться, казак провожал до дому ту, которая заставляла сильнее биться его сердце, и, несмотря на мороз и поздний час, еще долго можно было слышать перешептывание молодых пар…

В день Пасхи парни ставили длинные качели, длиной в три аршина и шириной как минимум в один. На них усаживались многочисленные пары, и два сильных казака начинали их раскачивать. Это был случай, под угрозой раскачать сильнее, дальше, вырвать секреты девичьего сердца. Сколько признаний и союзов, рассказывает Попов, родилось в этом пасхальном развлечении.

Придя на место, где были установлены качели, парни и девушки поздравляли друг друга с Пасхой: троекратно целовались в щеки с традиционными возгласами «Христос воскрес!» – «Востину воскрес!». Казаки делали вид, что случайно промахиваются, и целовали не в щеки, а в губы, да и количество поцелуев не всегда равнялось трем…

Зимой, освободившись от сельскохозяйственных работ, несколько казаков объединялись в артель и отправлялись за заработком на государственных золотых приисках. Рабочую силу всегда набирали из ссыльных и каторжан, но за казаками сохранялась монополия на поставки дерева, необходимого шахтам. Они подписывали на месте договор, да к тому же сбывали свою продукцию: муку, овес, сено, овощи, молоко, яйца, масло, мясо и др. Таким путем они богатели, а жизнь их станицы преображалась. На первом месте шел прогресс в сельском хозяйстве, где более совершенные орудия труда сменяли примитивный инвентарь. Улучшались породы лошадей и скота. Наконец, красивые дома, просторные, высокие, с железной крышей, сменяли избы, и в каждом дворе, помимо конюшен и коровников, строилась баня, где хозяин мог предаться своему любимому занятию.

В день тезоименитства цесаревича, атамана всех казачьих войск, и в главных городах, и маленьких поселках Забайкалья устраивались парады, шествия, гулянья. Над зданием станичного правления реяли государственный флаг и флаг войска. Казаки во главе с атаманом отстаивали торжественную службу в церкви. В этот день доставались из сундуков и надевались боевые награды… Празднества включали джигитовку молодых казаков. Падения сопровождались громкими смехом и криками. Затем казаки, настоящие, те, что на действительной службе, исполняли, на сей раз без падений, трюки, не удавшиеся юношам. После парада атаман произносил речь, напоминая имена героев-казаков былых времен, и обычно завершал выступление призывом: «За веру, царя и Отечество». В завершение церемонии все казаки исполняли хором песню, в которой славили свое войско – единую семью и ратную школу казаков, клялись в любви царю и Родине и передавали привет своему верховному атаману, цесаревичу Алексею.

Столь же торжественно забайкальские казаки праздновали День святого Михаила – покровителя войска. Казачки начинали к нему готовиться за несколько недель: белили известью стены домов, натирали полы, мыли окна. Из больших сундуков извлекали сокровища: шелковые платки, кашемировые шали, блузы и юбки, а для мужчин парадные рубахи и шаровары… Во всех станицах и городах подметали и чистили дворы и улицы. Каждый казак знал гостей, которых должен принять. Накануне утром приходили родственники, друзья, бывшие однополчане. И снова казаки демонстрировали широту своего гостеприимства, про которое говорили, что можно месяцами ходить из одной станицы в другую, не имея ни гроша в кармане, но в каждом казачьем доме находить радушный прием, кров и уважение. А уж в праздничный день тем более!

А праздник проходил весело. В каждом доме с утра до вечера звучали смех, песни, пляски, столы ломились под тяжестью еды и напитков. Казаки и их гости десятками переходили из дома в дом. Для поддержания порядка атаман выделял вооруженных шашками казаков, которые патрулировали станицу. На рассвете, когда принимался кричать петух, все ложились спать. После трех дней празднований и гуляний гости возвращались к себе.

Ни один праздник не обходился без скачек. Казаки собирались «ради победы и славы своих коней». Владелец держал пари, что его лошадь опередит лошадь его друга. Ставки бывали и по 100 рублей, и даже выше. Деньги передавались третьему казаку. Специалисты, знатоки правил отмеряли дистанцию по прямой линии – от полутора до двух верст, в зависимости от силы и скорости скакунов. В скачке участвовали казаки, имевшие репутацию хороших наездников и тайно подготовленные стариками. Часто владелец выкладывал крупную сумму за подготовку коня, но редко какой казак хвастался своим умением в этом деле – эти секреты ревностно сохранялись. Наконец участников выводили на линию старта, лошади без седел, только с легкой попоной, обычно подкладываемой под седло, хвосты связаны и подняты. Всадники, одетые только в рубашку, штаны и шерстяные носки, сжимали бока лошади ногами, словно тисками. Ни один из соревнующихся не имел нагайки, чтобы не поддаться искушению хлестнуть коня конкурента. Чтобы дать старт, один из казаков трижды поднимал папаху.

Привычные к скачкам лошади напружинивались, по их телам пробегала нервная дрожь, ноги напрягались… Парная скачка начиналась красивым стартом. Ледяной ветер свистел в ушах наездников, пригнувшихся к холкам своих коней. И у того и у другого гулко стучало сердце, а сзади доносились подбадривающие крики зрителей. Сила этих криков удваивалась, когда победитель пересекал финишную черту. Все бежали к участникам, закутывали их в теплые шубы и проносили на руках, а разгоряченных лошадей долго прогуливали, укрыв попонами.

Так проходила в мирные дни жизнь забайкальского казака, о котором в 1904 году, во время Русско-японской войны Врангель рассказывал (и его рассказ подтверждается уже приведенными свидетельствами), что «по развитию, сметке, большой находчивости и инициативе казак далеко превосходит регулярного солдата. Особенно поразительна у него способность ориентироваться. Раз пройдя по какой-либо местности, казак пройдет там же без колебания, в какой угодно туман, в какую угодно темную ночь. <…> Забайкальский казак в высшей степени вынослив, никогда не падает духом, хороший товарищ и легко привязывается к своему офицеру. Он не имеет выправки и внешней дисциплины регулярного солдата, да и требовать от него ее трудно, приняв во внимание прохождение им службы, но, отдав приказание, вы можете положиться на казака: он точно и обстоятельно его исполнит».

Генерал Ренненкампф и забайкальские казаки

Этот военачальник, получивший от Николая II в качестве награды право пожизненно носить мундир забайкальских казаков и назначенный почетным старшиной одной из станиц, тренировал и обучал забайкальцев на поле боя, где они покрыли себя лаврами, способными лишить от зависти сна казаков всех прочих войск. Эти лавры они собрали с маньчжурских полей дважды. В первый раз в 1900–1901 годах, совершив в несколько недель завоевание огромной территории, впрочем вскоре возвращенной.

Павел Карлович фон Ренненкампф родился в старинной дворянской семье, давшей многих военных и государственных деятелей, в замке Панкулл в Эстонии 17 апреля 1854 года. Произведенный в корнеты 5-го Литовского уланского полка, затем в поручики и штабс-ротмистры, он поступил в Военную академию, которую окончил первым в списке и получил погоны ротмистра 1 апреля 1882 года. Подполковник в 32 года, полковник в 36 лет, он был известен как превосходный военный писатель и считался надеждой армии. Его известность вышла за пределы Европейской России и дошла до Дальнего Востока, до генерала Гродекова, боевого товарища Скобелева. В конце 1899 года Ренненкампф был назначен начальником штаба Забайкальского военного округа и, вследствие этого, познакомился с казаками.

Вместе с ними в следующем году, когда между Россией и Китаем начались боевые действия из-за Боксерского восстания, он спустился по Амуру и двинулся на Айгунь. Он дал множество сражений противнику, десятикратно превосходящему его численно, разбил лучших китайских генералов, преодолевал упорно обороняемые горные хребты, овладел множеством городов, в том числе Цицикаром, столицей Северной Маньчжурии, губернатор которой покончил с собой. Тогда он взялся за другую провинцию, покорил все ее города вместе со столицей, Гирином, где взял в плен губернатора. Китайские фанатики, громившие или успешно сдерживавшие других русских генералов, были бессильны остановить наступление того, кого сами прозвали генералом Тигром, «ибо его внезапные и неудержимые атаки похожи на прыжки тигра».

Так же победно он дошел до Телина, покорившегося ему, а губернатор Мукдена бежал, чтобы не разделить судьбу своих собратьев. За несколько недель генерал Ренненкампф и забайкальские казаки привели Маньчжурию под власть России, захватили 122 пушки, множество знамен, склады с оружием и уничтожили все оружейные заводы: одним словом, уничтожили военную мощь противника. Главнокомандующий Гродеков снял со своей груди орден Святого Георгия и вручил его генералу Ренненкампфу. Надо сказать, что изначально эта священная реликвия принадлежала «белому паше» Скобелеву.

В 1904 году разразилась война между Россией и Японией. В начале ее генерал Ренненкампф принял командование 2-й Забайкальской казачьей дивизией. «Всегда впереди – там, где решается участь дела, он первый подавал пример казакам, деля с ними все тяжести похода, питаясь кукурузными лепешками и лежа в грязи на бурке под дождем. Не раз в ужасные, тяжелые минуты, когда готова была угаснуть последняя искра энергии в измученных бессонницей и лишениями людях, одно появление его вливало им силы, и усталые, отчаявшиеся, готовые пасть духом люди превращались в львов, готовых до последней капли крови бороться за честь и славу дорогой родины». За свои подвиги 13 июля 1904 года он был произведен в чин генерал-лейтенанта. Раненный в тот же день, он, не долечившись, вернулся в строй и 16 сентября принял участие в сражении при Шахо, где его армейский корпус (вверенное ему соединение увеличили, но забайкальские казаки остались под его началом) отличился более других. «Он превосходил большинство генералов энергией и упорством, – писал германский военный атташе. «Ренненкампф на целую голову превосходит наших генералов, он не теряет мужества», – заверял полковник Дружинин. А японский маршал Ояма в те самые дни сказал о сражении с корпусом Ренненкампфа: «Эта битва напоминает атаку Старой гвардии при Ватерлоо».

Зимой, когда армия Куропаткина отступала к Мукдену, он сдерживал японскую армию на левом фланге, подобно русскому богатырю, как скажет о нем Краснов. В начале 1905 года, после ранения Мищенко, его назначат командовать кавалерийским корпусом на правом фланге. Он пробудет в должности две недели, и за этот срок русская кавалерия впервые покажет свою полезность. Но 25 февраля главнокомандующий отзывает его на левый фланг. В его отсутствие, при плохом командире, его войска дрогнули и, по словам австрийского военного атташе, он «примчался вовремя, чтобы избежать величайшего несчастья». «Полагаюсь на известное мне ваше умение, – телеграфировал ему генерал Линевич. – Убежден, что в настоящем случае вы проявите ваше обычное упорство». Именно благодаря стойкости и самопожертвованию его войск русская армия избежала полного уничтожения.

Тем временем вспыхнула революция 1905 года, расползавшаяся по Сибири. Многие начальники стушевались и уступили власть революционерам. Армии угрожал голод. 26 декабря Николай II телеграфировал главнокомандующему: «…безотлагательно возложить на генерал-лейтенанта Ренненкампфа восстановление среди всех служащих на Забайкальской и Сибирской железных дорогах полного с их стороны подчинения требованиям законных властей. Для достижения этого применить все меры, которые генерал Ренненкампф найдет необходимым для исполнения поставленной ему обязанности… Повелеваю вам выделить в распоряжение генерала Ренненкампфа необходимую ему надежную вооруженную силу в размере по его усмотрению… Передайте Ренненкампфу, что я и Россия ожидаем от его энергичной деятельности быстрого и окончательного выхода из тяжелого и ненормального положения…» Генерал Ренненкампф воспользовался авторитетом своего имени. «Обращаюсь ко всем, кто любит Россию, – говорил он. – Непоколебимо преданный, как и вся армия, императору и России, я ни перед чем не остановлюсь, чтобы помочь Отчизне сбросить иго анархии…» Чита, главный очаг революции, сдалась ему, как и прочие города. Всего нескольких недель хватило генералу Ренненкампфу, чтобы восстановить порядок и спокойствие. После чего он вновь принял командование 3-м Сибирским корпусом, а в 1907 году был назначен командиром 3-го армейского корпуса в Вильне.

Его имя стало известно там, как и в других местах. «Он производил сильное впечатление, – рассказывает очевидец. – Его импозантный вид, дышащий энергией и силой, оригинальная и живописная форма забайкальских казаков, резко выделявшая его из числа других генералов, простота обращения с офицерами и солдатами… сразу создали ему популярность… Это впечатление еще более усилилось, когда войска лучше узнали своего нового командира, увидели его невероятную выносливость, неутомимость и полное отсутствие высокомерия, сибаритства и забот о комфорте и удобствах, столь естественных в его возрасте и положении».

6 декабря 1910 года он достиг высшей ступени военной иерархии[28], а 5 октября 1912 года император даровал ему звание своего генерал-адъютанта. Наконец, 20 января 1913 года он стал командующим войсками Виленского военного округа. «Генералу Ренненкампфу было в ту пору лет шестьдесят, – писал генерал Чернавин. – Уже в генеральском чине и в некотором возрасте он проделал две кампании и был серьезно ранен. Казалось, это не оставило на нем следов. Генерал-адъютант Ренненкампф очень мало отличался от генерал-майора кампании 1900 года или генерал-лейтенанта Русско-японской войны. В нем была все та же мощная энергия, все тот же неиссякаемый источник сил и та же исключительная физическая выносливость…» Когда окружающие умоляли его отдохнуть, пощадить себя, он неизменно отвечал: «На том свете отдохну!»

Когда произошла революция 1917 года, генерал Ренненкампф, впавший в немилость вследствие интриг военного министра (прославившегося своей преступной халатностью), находился в Крыму. После 1914 года русские армии знали одни лишь поражения, за исключением нескольких легких побед над турками на Кавказе и победы при Гумбиннене в Восточной Пруссии, бывшей заслугой генерала Ренненкампфа, опала на которого обрушилась после битвы под Лодзью. Едва узнав о происходящих событиях, Ренненкампф выехал в Петроград. Слишком поздно… Через несколько дней его заключили в Петропавловскую крепость. Вырванный из лап большевиков одной великодушной молодой женщиной, он в начале 1918 года находился в Таганроге. В ночь со 2 на 3 марта (по старому стилю) он был вновь арестован и доставлен в штаб красных, где предстал перед комиссарами Антоновым-Овсеенко, Кануниковым и Родионовым. На первом же допросе они предложили генералу стать главнокомандующим красными войсками. Он категорически отказался. Большевики сообщили, какой у него выбор:

– Или вы примете предложенное нами командование, или будете расстреляны.

Хорошо знакомым твердым, резким голосом он ответил:

– Мой долг – отказать вам, ваше дело – меня расстрелять.

В следующие дни комиссары несколько раз повторяли свои попытки переубедить генерала Ренненкампфа, но тот неизменно отвечал:

– Можете меня убить, я не предам.

У большевиков хватило терпения на двадцать девять дней. В конце концов, разозлившись из-за гордых отказов генерала, комиссар Антонов-Овсеенко приказал солдатам его расстрелять. Все отказались. Из Ростова вызвали двух палачей-черкесов и в ночь с 31 марта на 1 апреля (по старому стилю), сразу после полуночи, генерала Ренненкампфа отвели на казнь, о чем солдатам не сообщили, распустили слух, что его отправили в Москву для суда.

Его заставили раздеться перед толпой черни и рыть себе могилу. Когда он закончил, палачи своими острыми кинжалами выкололи ему глаза. Генерал Ренненкампф стоял, все такой же величественный, сохраняя гордую осанку, поразившую Врангеля на поле боя. Он не произнес ни слова, не издал ни стона, не сделал ни единого жеста, даже когда кинжалы резали его могучее тело. Из многочисленных ран струилась кровь, а клинки вновь вонзались в плоть. Чернь, сперва горланившая, умолкла. Пытка затягивалась… Было два часа ночи, когда палачи убрали кинжалы в ножны и достали револьверы. С короткого расстояния было выпущено четыре пули, но ни одна не задела генерала Ренненкампфа. Слепой, измученный, но по-прежнему прямой, он крикнул в ночи: «Сукины дети! Собрались расстрелять генерала, а пользоваться оружием не научились!»

Было сделано еще несколько выстрелов, одна из пуль попала в сердце. Все было кончено. Генерал Ренненкампф повалился на землю, прошептав чье-то имя. Великолепная смерть, о которой генерал Врангель напишет: «Героический конец генерала Ренненкампфа стал венцом его вечного мужества»; а генерал Милоданович: «Я восхищаюсь рыцарственным благородством, проявленным им в столь трагических обстоятельствах, но можно ли было ожидать от генерала Ренненкампфа чего-то иного?», а генерал Махров: «Его имя останется в истории России символом доблести, чести, порядочности и долга…»

Забайкальские казаки в Маньчжурии

В начале первой Маньчжурской кампании отряд забайкальских казаков Ренненкампфа состоял из пяти сотен, которыми командовали подъесаул Харонов, есаул Токмаков, корнет Белинский, сотник Вандаловский и корнет Вертопрахов. Отряд насчитывал 491 казака с двумя орудиями и 46 артиллеристами. Этот маленький отряд позднее усилили еще одной сотней, а затем пехотным Стретенским полком. Разумеется, забайкальские казаки находились и в отрядах других генералов (Орлова, Айгустова, Чичагова, Сахарова, Грибского; план главнокомандующего, генерала Гродекова, заключался в том, чтобы сосредоточить вокруг Харбина армию в 30 000 человек и 100 орудий), но там их роль не могла сравниться с той, что они сыграли в удивительной группе, покорившей Маньчжурию.

После поражения генерала Грибского при Айгуни «горстка казаков Ренненкампфа» выправила ситуацию, превратив катастрофу в победу. И тогда начался великолепный поход пяти сотен… 7 августа 1900 года они разбили китайскую кавалерию и в тот же день встретили пехотный корпус противника с артиллерией. Несмотря на рельеф местности, крайне неблагоприятный для действий в конном строю, казаки атаковали китайскую артиллерию и завладели ею, в то время как остальные войска неприятеля отступили через густой лес, не позволивший казакам их преследовать… В тот же день произошел третий бой при Эйюре, на позиции, прикрытой Эль-Лун-Хо, рекой Двойного Дракона. Одна сотня заняла Эйюр и соседнюю высоту. Китайцев было две тысячи, с десятком орудий и двумя пулеметами. После занятия Эйюра начался бой, завершившийся новой победой казаков, которые, усиленные забайкальцами из Стретенского полка и казачьей полубатареей под командованием войскового старшины Мехмандарова, вновь отличились в бою за овладение перевалами горной гряды Малый Хинган, где королем является тигр. Перед боем генерал собрал офицеров и унтер-офицеров и изложил им свой план, после чего, по рассказу Карамышева, выразив уверенность, что храбро исполнит свой долг, завершил совещание, вскочил на коня и скомандовал: «Вперед!» Блестели винтовки, отряд пришел в движение и медленно двинулся к Хингану.

Дойдя до назначенного места, казаки остановились и разбили бивуак, но разжигать огонь не стали и соблюдали приказ говорить только шепотом. Была половина десятого. Все легли спать… В полночь генерал приказал сотнику Арсеньеву разбудить казаков и выступить в поход колонной, чтобы обойти противника; в половине первого эта колонна покинула бивуак. В два тридцать генерал приказал разбудить людей из подразделений, назначенных для атаки с фронта. В три часа они выступили. Рассвело, но видимость затруднял густой туман, который почти не рассеивался.

Вскоре после этого 6000 маньчжурских пехотинцев, оборонявших Хинган, открыли плотный артиллерийский огонь и завязали бой. Помощь им оказывали взрывавшиеся мины, закопанные в землю там, где наступали казаки. Одной из них, видимо, был ранен Ренненкампф… Но он встал, отряхнулся и громко крикнул «Ура!», повергнув в смятение приготовившихся перейти в атаку китайцев. Атака была отложена, и маньчжурская артиллерия возобновила обстрел, причиняя своим точным огнем большие потери наступающим. Но тем временем ушедшая в обход колонна казаков выполнила свою задачу. Подойдя к цели, она тоже громко закричала «ура!», подхваченное всеми казаками. В свою очередь, генерал крикнул: «Ура!.. Победа!..» И, вскочив на коня, понесся со своими казаками на штурм окопов. Атакованный с трех сторон, неприятель подался назад, оказывая стойкое сопротивление, отстреливаясь и отбиваясь прикладами. В этот момент туман полностью рассеялся, и казаки смогли оценить масштаб своей победы. Были убиты два китайских генерала, а также английский военный советник, консультировавший их. Маньчжуры потеряли 3500 бойцов убитыми и ранеными, брошенными на поле боя. Основная часть армии, более 3500 бойцов, отступила. Были взяты большие трофеи, и казаки впоследствии заявляли, что их командир достиг поставленной цели «храбростью, характерной для всех его действий, при этом избегая ненужных потерь»: утверждение справедливое, поскольку в бою за Хинган они потеряли всего двенадцать своих!

Немного передохнув после сражения, казаки уже в восемь часов утра возобновили наступление. В пути они дали два небольших боя, при Лин-Ань-Чине и чуть дальше. В полдень едва стали для отдыха на бивуак, появились китайские войска. Сотня казаков изготовилась, атаковала, и противник бежал… В четыре часа наступление продолжилось. В восемь часов казаки были в Мона-Хэ. Ночью китайцы подошли к бивуаку, но часовые не дремали. Китайцы вновь понесли потери, казаки не потеряли ни одного человека… Теперь надо было взять Мертен, важнейший стратегический пункт перед Цицикаром.

Через сорок восемь часов после победы на Хингане забайкальские казаки подошли на расстояние четырех километров от Мергена. Было семь часов. Ренненкампф в сопровождении офицеров поднялся по склону горы и увидел впереди город. Не желая атаковать в лоб крепость и укрепленные позиции, желая сберечь жизни казаков, он решил обойти Мертен слева и, вернувшись на Цицикарскую дорогу, внезапно атаковать город с южной стороны. Чтобы замаскировать этот маневр, он оставил сотню казаков на гребне горы и приказал привлечь к себе внимание противника, медленно приближаясь к городу, но избегая прямого столкновения с китайцами. Одновременно остальные казаки вместе со своим генералом совершили обходной маневр. В 10 верстах к югу от Мергена они вышли на Цицикарскую дорогу и двинулись к городу. Завязался бой. Китайская артиллерия превзошла себя, но казаки, оставленные перед городом, в свою очередь, атаковали, и противник, оказавшийся между двух огней, растерялся и стал отходить в юго-восточном направлении. Три казачьи сотни бросились в погоню и захватили еще три пушки. В ходе боя уже были взяты восемь артиллерийских орудий, тысяча винтовок и масса холодного оружия… В несколько часов забайкальские казаки стали хозяевами Мергена.

В Мерген пришла телеграмма от императора, который писал, что «с совершенно особенным вниманием» следит за действиями забайкальских казаков. Восторг казаков граничил с безумием… Но до Цицикара, столицы Северной Маньчжурии, оставалось пройти еще 223 версты и форсировать Нэмэр, самое серьезное препятствие на их пути. Казаки сделали это, и скоро в их руках оказался город Бердо. В качестве трофеев были взяты: десять орудий, оружейный склад и два склада пороха. 25 августа они пришли в Лакка-Чжан, 26-го – в Нинан-Чжан, 27-го – в Сео-Мати-Гане, а 28-го, после многих боев, ловких маневров и дерзких ударов, 460 забайкальских казаков стали хозяевами Цицикара, укрепленного города, обороняемого 43 артиллерийскими орудиями и 6700 солдатами, которым еще должны были подойти подкрепления. Казаки не понесли никаких потерь, а вот губернатор Цицикара покончил с собой. Вся Северная Маньчжурия в это время попала во власть забайкальских казаков.

6 сентября они оставили Цицикар, поскакали в направлении Бодунэ, расположенного в 300 километрах дальше, и достигли его 11-го, на рассвете. Китайские войска (от 8000 до 10 000), узнав о прибытии генерала Тигра, бежали… Казаки потратили неделю, дожидаясь подхода основных сил отряда, далеко отставших по дороге. Когда же они соединились, 450 казаков продолжили движение на Куаньчэнцзы. Два дня спустя, преодолев 180 километров, они овладели этим городом, который в 1930-х годах стал известен под названием Синьцзин в качестве столицы государства Мань-чжоу-Го.

Утром следующего дня, 22 сентября, генерал оставил 250 казаков в Куаньчэнцзы, а остальных 200 повел на Гирин, столицу Восточной Маньчжурии, город со 150 000 населения, расположенный в 140 километрах далее. Этих казаков задержали в пути два боя и труднопроходимый перевал через горную гряду, отделяющую Куаньчэнцзы от Гирина. Первый бой произошел в три часа пополудни 22 сентября, после девятичасовой скачки. Патрули заметили окопавшийся китайский отряд. Казаки атаковали его… В свалке рукопашного боя один китаец бросился к генералу с пикой наперевес. Ренненкампф его не видел. Но казак Антипьев, не спускавший глаз с командира, заметил нападающего. Он оттолкнул генерала, встал перед ним и получил в плечо удар пикой, предназначавшийся генералу Тигру… После того как противник был разоружен, марш продолжился. Прошел вечер, прошла ночь. Казаки все скакали, то рысью, то галопом. На рассвете 23-го в 10 километрах от Гирина они застали врасплох и уничтожили колонну китайской пехоты. Наконец, в шесть часов утра забайкальские казаки прибыли под стены Гирина, преодолев за двадцать четыре часа горную гряду, проделав 140 километров и одержав две победы.

От явившегося на переговоры китайского парламентера потребовали немедленной сдачи Гирина, покорности губернатора и властей. Для подкрепления этих требований генерал добавил, что, если его условия не будут незамедлительно приняты, 10 000 пехотинцев, якобы следующих за ним, не оставят в столице камня на камне… Ворота распахнулись перед грозным генералом Тигром, казаки на рысях вступили в город. Губернатор был арестован в своем дворце, власти и войска сдались, были взяты 70 орудий, в воду сброшены 5000 винтовок, 1 миллион патронов, разрушены оружейный и пороховой заводы… «Взятие Гирина, защищаемого мощными укреплениями, было поистине героическим подвигом, – рассказывает генерал Ушаков. – Тем более что взяли его всего 200 казаков!» «Из приказов генерала Гродекова нам было ясно, что овладение Гирином будет делом нелегким. Уверяли, будто туда должны были подтянуть осадную артиллерию, а операцией руководил бы сам генерал Гродеков…»

В Гирине 200 забайкальских казаков пробыли три дня. 26 сентября они выступили из города, полные решимости не останавливаться до тех пор, пока не соединятся с русскими войсками, идущими с юга на Мукден. От Гирина до Телина оставалось пройти еще 330 километров. За десять дней казаки преодолели все препятствия, покорили несколько городов и деревень, разбили последние силы противника и взяли Телин. Туда, так же как в Цицикар и Гирин, они пришли первыми, разрушив своей быстротой все планы верховного командования. Ни одно казачье войско ни в какой период истории никогда не одерживало победы столь полной и столь молниеносной, да еще такими малыми силами…

Они завоевали славу и создали себе высокую репутацию. Когда зимой возвращались к себе, прошли больше 1000 километров при морозе минус 55 градусов, привезя с собой 122 артиллерийских орудия, захваченные у китайцев. С 1900 по 1904 год их не демобилизовывали, и в 1904 году они были уже готовы принять участие в Русско-японской войне. Забайкальское казачье войско мобилизовало крупные силы. Ни одно другое не было представлено на театре боевых действий так масштабно, как оно. К тому же репутация их была так высока, что многие офицеры считали за честь служить в их рядах. «Я познакомился с офицерами полка, – писал полковник Квитка. – Почти все они служили в гвардии. В нашем полку большинство были уланами его величества; во 2-м Аргунском полку – конногвардейцами. Все эти молодые люди привыкли к некоторой роскоши, комфорту, к легкой жизни, которую из патриотизма, честолюбия или жажды приключений, возможно, променяли на жизнь, полную лишений и опасностей». Звали их: барон Врангель, князь Меликов, барон Энгельгардт, барон Корф, барон Делингсгаузен… а еще Филиппов, Аничков, Вишняков, Апукин, эти последние, гвардейские уланы, вступили в ряды забайкальских казаков по совету своего товарища Арсеньева, который уже отличился в 1900 году при Цицикаре и Гирине. Полковник Квитка отмечает в этом ряду исторических имен даже имя сербского принца Арсена Карагеоргиевича…

С 7 мая по 13 июля 1904 года казаки выкладывались полностью. Их лошади порой по неделе оставались без сена, без фуража. Сами казаки сносили форму и одевались в лохмотья, приобретенные на месте у китайцев. Эта униформа была такой оригинальной и живописной, что иностранные военные атташе называли их «кавалерией в рубище». И эта кавалерия непрерывно была в бою, атакуя в конном строю, сражаясь в пешем, то как казаки, то как пехотинцы, а то как горные стрелки… Всегда на высоте своей задачи, они нигде не потерпели поражения, нигде не дали себя не только разбить, но даже окружить. Каждый день, каждая ночь были свидетелями неожиданных схваток, трудных ситуаций, поскольку японцы были не менее пылкими воинами, чем забайкальцы, и не без оснований злились на эту дивизию, которая одновременно повсюду: прорывалась на севере, внезапно атаковала на западе, нападала на Фэн-Хуан-Чжэн, тревожила Куандянь… Японский генерал Фуджи отзывался о ней с восхищением.

Забайкальские казаки не знали отдыха, и барон Врангель рисует такую сцену: «Мы подходим к Шау-Го в полную темноту, бросив по дороге 11 лошадей, выбившихся из сил. Четвертая сотня есаула Власова уходит занимать сторожевое охранение, а мы, закусив изжаренным на костре шашлыком и напившись чаю, располагаемся на ночлег. Душно. Я откидываю все полы палатки. Кругом мелькают огни костров, серебристый дым тянется кверху. Слышно, как кони жуют солому да изредка взвизгнет рассердившийся мул и раздастся сердитый окрик дежурного казака… Дремота понемногу охватывает меня, и я засыпаю.

Кто-то дергает меня за ногу, сквозь сон слышу голос князя Магалова:

– Вставай, вставай! Японцы стреляют по биваку!..

Вскакиваю, спросонья еще плохо соображая. Слышна близкая ружейная трескотня. На биваке суматоха, мелькают силуэты казаков, спешно тушат костры, беспокойно топчутся в темноте лошади. Я быстро натягиваю сапоги и, на ходу прилаживая амуницию, бегу к сотне. Пули часто, как-то особенно резко, свищут в воздухе. Вот одна щелкнула в каменный забор фанзы, другая, с ясным, сухим звуком, хватила в ствол дерева, пугнув круто шарахнувшихся привязанных тут же коней.

На большом плоском камне у ручья стоит генерал со штабом. Его плотная, энергичная фигура ясно выделяется в темноте. Он здоровается с людьми громким, спокойным, даже веселым голосом:

– Здорово, пятая сотня!!!

– Здравия желаем, ваше превосходительство!

– Веселей, братцы! Пусть японец хорошенько слышит!

– Рады стараться, ваше превосходительство!

Спотыкаясь и падая в темноте, мы бежим в цепь. На биваке седлают коней, собирают вьюки.

Наша сотня занимает вспаханный под гаоляновое поле холмистый гребень. Ночь облачна, и темнота не дает возможности разглядеть неприятеля. Но вот в кустах мелькнул огонь, грянул залп, и над нами, жужжа, как рой пчел, понеслись пули.

– Прицел постоянный. Прямо по противнику. Сотня, пли!

Трах…

– Еще раз!

Трах… трах, – гремят наши залпы.

Неприятель, видимо, не решается атаковать нас, а стрельба его за темнотой мало действительна. Левее нас слышны частые залпы четвертой сотни.

Лошади поседланы, вьюки собраны, и генерал приказывает отходить под прикрытием второй Нерчинской сотни князя Меликова. Мы отступаем по дороге на Аянямынь, и темная, извилистая полоса нашей колонны вытягивается по дороге. Сзади гремят еще неприятельские залпы, и излетные пули изредка жалобно поют в воздухе. Мы отходим в полном порядке, не оставив на биваке ни одной палатки, ни одного котелка. Генерал отдает приказание, и трубачи Нерчинского полка играют гимн. Сотни голосов подхватывают, и торжественные, чудные звуки „Боже, царя храни“ несутся в воздухе, плывут и тают в темноте, достигая во мраке ночи затаившегося врага…»

Забайкальские казаки отличались повсюду и при любых обстоятельствах. Во время рейда на Баньяпузу, обороняемую японским генералом Умезавой, рейда, «замысленного и осуществленного с храбростью и умением, достойными похвалы», они проскакали 20 километров параллельно эшелонированной линии противника по правому берегу Тайцзыхэ от Белинпузы до Пенсиху и ворвались в самое сердце его позиций в Баньяпузе. Вечером они вернулись. По пути сделали остановку в Чжау-Хуан-Хэ, чтобы заночевать там. Казаки были ошарашены. «Это все генеральское упрямство. Он ведь знает, что нам надо пройти 5 километров по ущелью Ванфулин, занятому неприятелем». Всю ночь продолжалась стрельба, несколько казаков спросили генерала, следует ли им лечь спать или продолжать бодрствовать, а тот им ответил: «До завтрашнего утра мы отсюда никуда не двинемся». В связи с этим казаки вспомнили случай, как однажды один из них разбудил генерала, чтобы доложить о подходе крупных сил противника. «Скажите им, чтобы не беспокоили меня, потому что я хочу спать», – ответил Ренненкампф и, повернувшись к своему ошеломленному собеседнику спиной, тотчас же снова заснул. «Противник, – передает очевидец, – не сдвинулся с места до утра!»

Забайкальские казаки геройски дрались вплоть до завершения злосчастной Русско-японской войны. Они уже перестали считать георгиевских кавалеров в своих рядах, так много их было; над их славными полками реяли георгиевские знамена и, высшая честь, их форму постоянно носил один из флигель-адъютантов его императорского величества.

Глава 17

Амурские и уссурийские казаки

В 1831 году, когда дипломатические отношения России с европейскими державами были особенно напряженными, Николай I приказал построить 10 новых 100-пушечных кораблей. Британскому адмиралтейству это пришлось не по душе, и посол Англии запросил у царя аудиенцию, на которой позволил себе спросить, почему тот увеличивает свои морские силы на Балтике. «Чтобы впоследствии никто не осмеливался задавать мне подобные вопросы», – отрезал император Николай. Этот ответ – а можно привести несколько подобных случаев – характеризует не только преемника Александра I; он свидетельствует о его твердой и неизменной независимости от лондонского правительства. Так, не заботясь о будущем британском гневе, он решил усилить русское проникновение в Тихоокеанский регион, обеспечив России свободное плавание по Амуру вплоть до устья, где российский государственный флаг был водружен Невельским в 1849 году. Переговоры с пекинским правительством затягивались, и тогда царь отправил на место экспедиционный корпус, частично составленный из забайкальских казаков. Войска выступили 8 мая 1854 года. В результате этой экспедиции на месте был создан первый полк, а после основания многочисленных военных постов, колонизации области, высылки туда приблизительно 10 000 забайкальцев, а позднее такого же числа осужденных солдат, казаков и других элементов было образовано (1860) Амурское казачье войско во главе с атаманом-командующим войсками Амурского военного округа (он также носил звание генерал-губернатора).

Население Амурской области в начале XX века составляло 230 000 жителей, а площадь около 450 000 квадратных километров, то есть четыре пятых площади Франции. Численность населения Благовещенска, столицы края и Амурского казачьего войска, оценивалась в 60 000 человек. Капитал войска соответствовал приблизительно 200 000 золотых франков, совокупный капитал станиц достигал такой же суммы. Амурские казаки держали от 50 000 до 60 000 голов домашнего скота, но, в отличие от забайкальских, каждый из которых выращивал по нескольку десятков животных, у них в войске выращивали по пять-шесть животных. Зато они получали большие прибыли от охоты на тигра, кабана, рысь, соболя, хорька, куницу, выдру, белку, лису, косулю, оленя, волка, барсука и медведя.

Еще в большей степени, чем забайкальские казаки, амурские жили в тайге и тайгой, почти непроходимой с июня по сентябрь из-за бесчисленной мошкары, покрывавшей кисти рук и лицо тех, кто не запасся большой маской. Эти страдания закаляли и амурских казаков, и их лошадей. Для защиты последних практиковалось дымокурение: разводились огромные крытые костры, производившие сильное задымление… Чтобы ходить по тайге и не заблудиться, амурский казак пользовался топором, которым ставил различные метки на деревьях, и эти «белые» метки – кора дерева снималась – указывали ему дорогу и направление. Он никогда не терялся в тайге еще и потому, что был очень наблюдателен и различал метки на деревьях, сделанные русским, тунгусом или ороченом (тунгусы и орочены вели кочевой образ жизни; тунгусы передвигались на лошадях, орочены на оленях). Он даже умел видеть следы животных и места, куда в них угодила пуля: ему достаточно было осмотреть ветки и места, в которых животное останавливалось. Хотя в районе Хингана, в бассейне реки Амур и вдоль Уссури водилось много тигров, излюбленным объектом охоты амурского казака был олень, называемый на его жаргоне изюбрем. По осени, когда самцы ищут самок, казак в дополнение к оружию брал с собой рог и шел в тайгу. Обычно самец, услышав призывный крик другого самца, бежит к сопернику и затевает с ним драку. Пользуясь этим, казак при помощи рога имитировал крик изюбря. Животное тотчас устремлялось к нему. Когда оно подходило на доступную дистанцию, охотник ломал ногой ветку. Треск заставлял растерянного изюбря замереть на месте, и тогда казак стрелял ему в голову.

Амурский казак был не только страстным охотником, любил он и рыбалку. На ней он использовал бат, узкую длинную лодку, вырубленную из ствола дерева и очень неустойчивую. Тем не менее он очень ловко ею управлял и, поднимаясь вверх по течению Амура, пользовался длинными жердями, которые втыкал в дно возле берега. Эта быстрая лодка являлась единственным плавучим средством амурских казаков. Одна их песня напоминает, как их предки поселились на берегах Амура, как построили в месте слияния Амура и Комара крепость Албазин, в которой группа из двадцати пяти казаков была осаждена войсками маньчжурского хана Богдоя:

На славной на Амуре на реке,

На устье Комары реки

Казаки Царя Белого

Острог себе поставили,

………………………………….

Поутру рано-ранешенько,

Ровно двадцать пять человек,

Выходили молодцы,

На Амур славну реку,

Неводочками шелковыми

Рыбу свежую ловить.

Как несчастьице случилося

С удалыми казаками там:

Издалече, издалече,

Из чиста поля,

Из раздолья широкого,

Из хребта Шингалинского,

Из-за белого

Из-за ручья глубокого,

Выкатилося знамечко —

Большое Богдойское.

И вскоре двадцать пять молодцов попали в плен.

Амурский казак презирал китайцев и маньчжуров, очевидно, из-за их нечистоплотности. Он упрекал их в том, что они не моются, никогда не меняют белье, трусливы и исповедуют иную религию.

Язык казака был до такой степени своеобразен и насыщен особыми словечками, что русскому, приехавшему из Европейской России, было крайне трудно, а то и вовсе невозможно понять его, особенно если разговор шел об охоте или казачьей жизни. Рассказывают даже, будто сам амурский генерал-губернатор, объезжая казачьи станицы с инспекцией, брал с собой переводчика.

Чай, который пили казаки, был самого грубого качества. Его заваривали в котелках, бросая в кипящую воду измельченный чайный лист и добавляя туда много молока, муки, а также по вкусу кусочек масла и щепотку соли. Они обожали этот напиток, без которого не могли жить, и называли его на своем жаргоне затовранчик или сливанчик.

Униформа амурских казаков состояла из темно-зеленых кафтана и шаровар. Отличительным цветом был желтый, как у забайкальских казаков, но погоны и другие детали униформы лишь имели желтую окантовку. Кроме того, на погонах была буква А (Амур). Вооружение их было идентично тому, что имели забайкальские казаки.

После Крымской войны, когда войско было только создано, амурские казаки выставляли всего восемь конных сотен и четыре пеших батальона. В дальнейшем численность их увеличилась. Начиная с Русско-турецкой войны 1877–1878 годов их насчитывалось двенадцать пеших сотен. Впоследствии их численность возросла еще больше.

Какой бы краткой ни была история амурских казаков, в ней есть славные страницы, поскольку амурцы тоже участвовали в Маньчжурском походе 1900 года. Вместе с забайкальцами, переходившими через Хинган, бравшими Мерген и завоевывавшими Цицикар, сражалась и сотня амурских казаков. Во время Русско-японской войны о них вновь заговорили, но роль их не была яркой. Они ушли в историю в конце эпохи казачьих войск, промелькнув, словно метеор. Да и то: метеор – слишком громко сказано!

Что же касается Уссурийского казачьего войска, признаемся, что не было более незначительного. Оно владело 465 000 десятин земли на краю Сибири, вдоль реки Уссури, но просуществовало совсем не долго. Это войско было сформировано из донских, оренбургских, амурских и забайкальских казаков только в 1889 году.

Такие же страстные охотники, как амурские казаки, уссурийские казаки носили форму, абсолютно идентичную форме забайкальцев, с одной лишь разницей: на погонах у них была буква «У» (уссурийцы), тогда как у забайкальцев «3».

В начале XX века уссурийские казаки во время войны формировали бригаду 12-сотенного состава. В этом составе они, ничем себя не прославив, принимали участие в Русско-японской войне, в которой с 28 марта по 15 сентября 1904 года атаманом уссурийских казаков и командиром их бригады был генерал Самсонов, десять лет спустя покончивший с собой после поражения при Танненберге.

Первоначальной целью существования уссурийского казачества была колонизация удаленных земель, выходящих к Тихому океану и граничащих с Маньчжурией. Вот только было уже слишком поздно; так поздно, что Россия не успела вовремя извлечь выгоду. Национальные интересы и политика требовали наличия в дальних пограничных областях империи казачьих войск, по меньшей мере равных силой Донскому войску, и максимального развития территории. В 1904–1905 годах территории Амурского и Уссурийского казачьих войск ни в какой мере не оказали поддержки русским армиям, чьи тыловые базы располагались не на землях этих войск, а за тысячи километров от них, в Европейской России.

Заключение

История казачества после 1914 года выходит за рамки настоящего труда. Разумеется, его деятельность в период 1914–1918 годов явила много ярких эпизодов, но в это время оно практически полностью слилось с регулярной императорской армией, и действия его не отличались от действий товарищей по оружию. Казаки оставались казаками, но лишь в душе. В составе армии или фронта они отличались от регулярных пехоты и конницы только своей униформой – причем лишь парадной, поскольку повседневная полевая была идентична униформе регулярных войск. Мы считаем, что Русско-японская война стала «лебединой песней» казака как особого типа воина, не имеющего в мире аналогов.

Выпадает за рамки нашей работы и деятельность казачества на исходе Первой мировой войны, его участие в Февральской революции 1917 года, приведшей к падению в России монархии, его поведение при Временном правительстве и в Октябрьскую революцию 1917 года, а также его борьба с большевизмом, и не только из-за недостатка материалов по данным темам, а потому, что эта борьба является частью общей внутренней борьбы, а не исключительно казачьим феноменом. Мы обойдем молчанием и выживание казачества на чужбине, которую многие выбрали после оставления врангелевской армией Крыма. И эта глава истории не является чисто казачьей; она входит в анналы истории эмиграции.

Мы не говорим, что казачество творило историю. Это было бы слишком неточно. Но оно наложило глубокий отпечаток на различные периоды русской истории. И просуществовало достаточно долго, чтобы помочь своей родине выйти из тьмы и, двигаясь век за веком, достичь высшей стадии развития. И не значит ли это, что казачество выполнило свое предназначение и, завоевав громкую славу, исчерпало смысл своего существования?

Примечания

1

Владимир Дмитриевич Синеоков (1901—?) – историк, публицист, автор ряда книг на русском и французском языках о казачестве. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Имеется в виду не фаворит Елизаветы Алексей Разумовский, а его брат Кирилл – президент Академии наук и гетман Малороссии, также получивший фельдмаршальский чин, но уже при Екатерине II в обмен на отказ от гетманской булавы. У него действительно был сын Лев, известный своим мотовством.

3

Анри-Альбер Ниссель (1866–1955) – французский генерал, в 1917–1918 гг. возглавлял французскую военную миссию в России.

4

Лава – боевой порядок и способ тактических действий.

5

Шарль-Антуан Моран (1771–1835) – французский дивизионный генерал, в 1812 г. командир 1-й пехотной дивизии 1-го армейского корпуса Великой армии, солдаты которой 12 (24) июня первыми переправились через Неман у Ковно. Ранен при Бородине.

6

Ландвер – в Пруссии эпохи Наполеоновских войн народное ополчение.

7

Николай Николаевич Туроверов (1899–1972) – русский поэт, донской казак, участник Первой мировой и Гражданской войн, белоэмигрант.

8

Иван Никитин. «Донцам».

9

В 1611 г.

10

Изгнанные из Астрахани в результате восстания жителей, Заруцкий, Марина и ее маленький сын Иван, с которыми осталась горстка казаков, 26 июня 1614 г. были взяты в плен царскими стрельцами. Заруцкий был посажен на кол, трехлетний Иван повешен в Москве у Серпуховских ворот, а Марина заточена в Коломенском кремле, где умерла от тоски по сыну (по другим версиям, утоплена или удавлена).

11

Пугачев был донским казаком: он родился в Области войска Донского, в станице Зимовейской (ныне Волгоградская область РФ); в той же станице родился и Степан Разин.

12

«Воскресший и мстящий» (лат.).

13

Господин маркиз де Пугачев (фр.).

14

Имеется в виду поход с целью подавления национально-освободительного Ихэтуаньского (Боксерского) восстания (1898–1901). Воинские контингенты против восставших, помимо царской России, послал целый ряд империалистических держав – Австро-Венгрия, Великобритания, Германия, Италия, США, Франция и Япония.

15

1,09 га.

16

Пьер дю Террай, сеньор де Байард (1476–1524) – французский военачальник, прозванный «рыцарем без страха и упрека».

17

Имеется в виду бракосочетание цесаревича Александра Николаевича (будущего императора Александра II) с гессен-дармштадт-ской принцессой Марией (в православии Мария Александровна).

18

Марселлен де Марбо (1782–1854) – французский генерал и военный писатель, автор мемуаров о Наполеоновских войнах.

19

Имеется в виду Михаил Николаевич Муравьев (впоследствии Муравьев-Виленский), наместник Северо-Западного края, родной брат Николая Николаевича Муравьева, руководившего взятием Карса и получившего за это добавление Карский к фамилии.

20

Морское министерство (первоначально: Министерство морских сил), как и другие министерства, появилось в России в 1802 г., в ходе реформы органов управления, предпринятой Александром I. До этого момента делами флота ведала Адмиралтейств-коллегия.

23

Потто В.А. Кавказская война. Т. I.

24

Иоасаф Игнатьевич Железнов (1824–1863) – исследователь быта и истории уральских казаков.

25

Так в оригинале. В других источниках – Никитич (см., наир.: Волков С.В. Генералитет Российской империи. М.: Центрполиграф, 2009. Т. II. С. 497).

26

Одна из его сестер, Надежда, вышла замуж за князя К.Э. Белосельского-Белозерского, вторая сестра, Ольга, стала женой В.П. Шереметева (из нетитулованной ветви знаменитого рода), третья, Зинаида, была второй женой герцога Е.М. Лейхтенбергского (внука по матери императора Николая I); брак являлся морганатическим из-за незнатного происхождения невесты. Сам Скобелев был женат на княжне М.Н. Гагариной; брак был неудачным и фактически распался.

27

Приятное ничегонеделание.

28

Имеется в виду производство Ренненкампфа в чин генерала от кавалерии. Выше был только чин генерал-фельдмаршала, не присваивавшийся с 1898 г.

Content

Жан Саван
Казаки. Происхождение. Воинские традиции. Государева служба

Введение

Глава 1 Происхождение и обычаи первых казаков

Глава 2 Запорожские казаки

Глава 3 Украинское казачество

Глава 4 Казаки и покорение Сибири

Глава 5 Казаки от времен Лжедмитрия Первого до Пугачевского бунта

Казаки и Лжедмитрий

Казаки и освободительное движение

Казаки и завоевание Азова

Бунт Богдана Хмельницкого

Казаки и войны с Польшей

Казаки и смута в Малороссии

Стенька Разин

Казаки, завоевание Украины и Крымские походы

Измена Мазепы

Бунт под предводительством Пугачева

Глава 6 Старинные казачьи войска

Волжские казаки

Бугские и екатеринославские казаки

Черноморские казаки

Дунайские казаки

Азовские казаки

Кавказские казаки

Глава 7 Современные казачьи войска

Глава 8 Донские казаки

Великие предводители донского казачества

Глава 9 Кубанские казаки

Глава 10 Терские казаки

Генерал Слепцов и терские казаки

Глава 11 Астраханские казаки

Глава 12 Уральские казаки

Скобелев, герой уральских казаков

Глава 13 Оренбургские казаки

Глава 14 Сибирские казаки

Глава 15 Семиреченсиие казаки

Глава 16 Забайкальские казаки

Генерал Ренненкампф и забайкальские казаки

Забайкальские казаки в Маньчжурии

Глава 17 Амурские и уссурийские казаки

Заключение

Примечания