Парома Чаттерджи

Визуальная культура Византии между языческим прошлым и христианским настоящим: статуи в Константинополе IV–XIII веков н. э

Моим родителям

Серия «Современная европеистика» = «Contemporary European Studies»

Перевод с английского Марии Быковой

Paroma Chatterjee

Between the Pagan Past and Christian Present in Byzantine Visual Culture

Statues in Constantinople, 4th-13th Centuries CE

Cambridge University Press

2021

© Paroma Chatterjee, text, 2021

© Cambridge University Press, 2021

© M. Быкова, перевод с английского, 2023

© Academic Studies Press, 2024

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2024

Список иллюстраций

1.1. Реликварий в форме саркофага, 400–600 годы н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

1.2. Перенесение мощей Иоанна Златоуста, Минологий Василия II, XI век н. э., Vat. Gr. 1613, фолио 61 г. Источник: Wikimedia.

1.3. Колонна Константина, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia.

1.4. Золотой солид Феодосия I (379–395), Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

1.5. Скребок-стригил с изображением Геракла, IV век н. э., Художественный музей Уолтерса, Балтимор, США. Изображение в открытом доступе. Creative Commons Zero license. Acquired by Henry Walters, 1911.

1.6. Ваза, эмаль и позолоченное стекло, конец X – начало XI века н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Photo: Carlo Berardi.

1.7. Ваза, эмаль и позолоченное стекло, конец X – начало XI века н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Per gentile concessione della Procuratoria di San Marco.

1.8. Гирька для весов с поясным изображением византийской императрицы и крючком, 400–450 годы н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

1.9. Мраморный бюст женщины со свитком, конец IV – начало V века н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

2.1. Император со свитой, мозаика, VI век н. э., Сан-Витале, Равенна, Италия. Источник: Wikimedia.

2.2. Тело Льва V, выставленное на Ипподроме, Мадридский Скилица, Gr. vitr. 26-2, фолио 26v, XII век н. э., Мадрид, Испания. Источник: Wikimedia.

2.3. Обелиск, воздвигнутый Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia.

2.4. Император, держащий / протягивающий венок победителя. Обелиск, воздвигнутый Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license. Автор: Radomil.

2.5. Император, восседающий на троне над коленопреклоненными людьми. Обелиск, воздвигнутый Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 2.5 Generic License. Автор: Markul988.

2.6. Воздвижение обелиска. Цоколь обелиска, воздвигнутого Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник:(ОВЕЫ5К OF THEODOSIUS I, CONSTANTINOPLE, © Steve Kershaw, licensed under (Creative Commons Attribution-NonCommercial-ShareAlike).

2.7. Гонки колесниц на Ипподроме. Цоколь обелиска, воздвигнутого Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license. Автор: Georges Jansoone User: JoJan.

2.8. Золотой солид Валентиниана I (364-75), Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

2.9. Конное изображение императора, диптих из слоновой кости, VI век н. э., Лувр, Париж. Источник: Wikimedia.

2.10. Основание памятника колесничему, деталь, VI век н. э., Стамбульский археологический музей, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 4.0 International. Автор: Gryffindor.

2.11. Основание памятника колесничему, VI век н. э., Стамбульский археологический музей. Фотография: Калифорнийский университет, Сан-Диего.

2.12. Онофрио Панвинио. Вид Ипподрома, гравюра по картине конца XV века. Public Domain.

2.13. Питер Кук ван Альст. Шествие султана Сулеймана по Ипподрому, XVI век н. э. Фотография: Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

2.14. Император, преклоняющий колени перед Христом, мозаика, IX век н. э., притвор храма Святой Софии, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia.

2.15. Устройство для игры, VI век н. э., Музей Боде, Берлин, Германия. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Author: Sailko.

2.16. Устройство для игры, деталь, VI век н. э., Музей Боде, Берлин, Германия. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Author: Sailko.

2.17. Устройство для игры, деталь, VI век н. э., Музей Боде, Берлин, Германия. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Author: Sailko.

2.18. Устройство для игры, деталь, VI век н. э., Музей Боде, Берлин, Германия. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Author: Sailko.

2.19. Фрагмент диптиха консула Анастасия, VI век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания. Фотография: Музей Виктории и Альберта.

2.20. Колесничий и квадрига, шелк, IX век н. э., сокровищница Аахенского собора. Источник: Wikimedia.

2.21. Давид с Прорицанием и Мудростью, Псалтырь, X век н. э., Национальная библиотека, Ms. Gr. 139, фолио 7v. Источник: Wikimedia.

2.22. Давид, играющий на лире, Псалтырь, X век н. э., Национальная библиотека, Ms. Gr. 139, фолио lv. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 4.0 International license. Автор: Gennadii Saus i Segura.

2.23. Поединок Давида и Голиафа, Псалтырь, X век н. э., Национальная библиотека, Ms. Gr. 139, фолио 4v. Источник: Wikimedia.

2.24. Коронация Давида, Псалтырь, X век н. э., Национальная библиотека, Ms. Gr. 139, фолио 6v. Источник: Wikimedia.

3.1. Икона «Распятие», слоновая кость, X век н. э., Музей Метрополитен. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

3.2. Фрагмент карты Константинополя, Пейтингерова скрижаль, XIII век н. э., копия с римского оригинала. Источник: Wikimedia.

3.3. Кристофоро Буондельмонти. Карта Константинополя, 1422 год. Источник: Wikimedia.

3.4. Фрагмент карты Иерусалима, мозаика, храм Святого Георгия, Мадаба, Иордания, VI век н. э. Источник: Wikimedia.

3.5. Эпизод из книги Иисуса Навина, слоновая кость, X век н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

3.6. Тюхэ Гаваонская, свиток Иисуса Навина, X век н. э. Фотография: Public Domain, изображение является общественным достоянием.

3.7. Статуэтка персонификации города, 300–500 годы н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Public Domain, изображение в открытом доступе.

3.8. Ларец, слоновая кость, X век н. э., сокровищница собора Труа, Франция. Фотография: Creative Commons CCO License, автор: Fab5669.

3.9. Орел, нападающий на змею, фрагмент мозаики, VI век н. э., Большой дворец, Стамбул, Турция. Источник: livius.org. ССО 1.0 Universal.

4.1. Ларец из Вероли, дерево с накладками из резной кости и слоновой кости со следами росписи и позолоты, X век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания. Фотография: © Музей Виктории и Альберта.

4.2. Фрагмент ларца из Вероли, дерево с накладками из резной кости и слоновой кости со следами росписи и позолоты, X век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания. Фотография: © Музей Виктории и Альберта.

4.3. Фрагмент ларца из Вероли, дерево с накладками из резной кости и слоновой кости со следами росписи и позолоты, X век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания. Фотография: © Музей Виктории и Альберта.

4.4. Фрагмент ларца из Вероли, дерево с накладками из резной кости и слоновой кости со следами росписи и позолоты, X век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания. Фотография: © Музей Виктории и Альберта.

4.5. Курильница ладана, позолоченное серебро, XII век н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Per gentile concessione della Procuratoria di San Marco.

4.6. Деталь курильницы ладана, позолоченное серебро, XII век н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Photo: Carlo Berardi.

4.7. Деталь курильницы ладана, позолоченное серебро, XII век н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Photo: Carlo Berardi.

4.8. Змеиная колонна, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia.

4.9. Курильница с узором в виде переплетающихся лоз, медный сплав, VI век, Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

4.10. Ларец с воинами и танцорами, кость и слоновая кость, позолоченные медные крепления, XI век, Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

4.11. Фрагмент ларца, кость и слоновая кость, позолоченные медные крепления, XI век, Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

4.12. Фрагмент ларца, кость и слоновая кость, позолоченные медные крепления, XI век, Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

5.1. Фрагмент арки из храма Святого Полиевкта, VI век н. э., Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Автор: Anthemios de Tralles.

5.2. Блюдо, серебро, VI век н. э., Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, Россия. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2024. Фотограф: В. С. Теребенин.

5.3. Перечница, серебро и золото, Хоксненский клад, 300–400 годы н. э., Британский музей, Лондон, Великобритания. Источник: Wikimedia. Creative Commons СС0 1.0 Universal Public Domain Dedication.

5.4. Ларец co спящим Эротом, серебро, 300–400 годы н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

5.5. Черпак, клад из Капер Кораона, VII век, Художественный музей Уолтерса, Балтимор, США. Фотография: Creative Commons License, изображение является общественным достоянием.

5.6. Ложки, серебро, первый Кипрский клад, VII век н. э., Британский музей, Лондон. Фотография: Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license. Author: Jononmac46.

5.7. Фрагмент ложки, серебро, чернь и позолота, середина VI – середина VII века н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

5.8. Ложка, серебро, чернь и позолота, середина VI – середина VII века н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

5.9. Светильник с изображением бегущих собак, медный сплав, литье, V–VI века н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе.

5.10. Патера, серебро, IV век н. э., Эсквилинский клад, Малый дворец, Париж, Франция. Фотография: CCreative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license, автор: Sailko.

5.11. Серебряный черпак (трулла) из Митиленского клада, VII век н. э., Музей Византии и христианства, Афины, Греция (инвентарный номер: ВХМ 899). Фотография: National Gallery of Art, image from the Krategos-Mytilene collection.

5.12. Ларец, серебро с позолотой, IV век н. э., Британский музей, Лондон, Великобритания. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license. Автор Jononmac46.

Благодарности

В процессе работы над книгой я пользовалась поддержкой со стороны самых разных людей и учреждений. Благодарю мое родное учебное заведение – факультет истории искусств Мичиганского университета в Анн-Арборе, постоянно снабжавший меня ресурсами, чтобы эта книга могла появиться на свет. Помимо щедрого финансирования от факультета, мой научный проект получил внушительный грант от Колледжа литературы, науки и искусства под руководством декана Анны Энн Курзан. Не менее важна интеллектуальная поддержка, которую на протяжении многих лет оказывали мои коллеги из Мичигана. В частности я благодарю Кристиану Дж. Грубер (на момент написания этой работы она возглавляет наш факультет). Кроме того, хотелось бы сказать спасибо Бетси Сирс, Марти Пауэрсу, Начикету Чанчани, Алексу Поттсу, Сьюзен Зигфрид, Селесте Селест Брусати, Пэт Саймонс, Меган Холмс, Тому Виллетту, Ахиму Тиммерманну, Джоан Ки, Райану Шпиху, Мишель Ханнуш, Деви Мэйс, Майте Гринфилд-Меркадо, Айлин Дас и Натали Абелл. Начикет Чанчани и Карло Берарди предоставили столь необходимые фотографии, за что я выражаю им глубочайшую признательность. Кэти Пенс-Райос и Мэтью Квирк из Центра визуальных ресурсов при факультете истории искусства оказали неоценимую помощь в сборе материалов. Стефани Триплетт помогла с оформлением предметно-именного указателя.

Благодарю за возможность представить фрагменты этого исследования в Гонконге (Китайский университет Гонконга), Оксфорде (Англия), Орхусе (Дания), Эрфурте (Германия), Эдинбурге (Шотландия), Йеле (США) и в Северо-Западном университете (США). Меня очень вдохновили и отзывы слушателей, и царивший в этих учебных заведениях товарищеский дух. Отдельная благодарность тем, кто нашел время, чтобы поделиться со мной своими знаниями о статуях и не только: Кристоферу Дикенсону, Ричарду Гордону, Люси Григ, Жаклин Э. Юнг, Энтони Калделлису, Гэвину Келли, Ноэлю Ленски, Роберту Линроту, ПуМу-Чжоу, Лауре Насралла, Кристине Нормор, Рубине Раджа, Сюзанне Рау, Йоргу Рюпке и Кристоферу Смиту.

Спасибо Беатрис Рель из издательства «Cambridge University Press», занимавшейся публикацией этой книги в столь необычный год. Кроме того, благодарю Викторию Паррин, Найджела Грейвза, Дханудже Рагунатан и Эбигейл Ротберг за постоянную поддержку при подготовке рукописи к печати.

Наконец, я хочу поблагодарить моих друзей и семью за их неизменную привязанность. Именно они помогали мне отвлечься от мыслей о том, что сейчас – в 2020 году н. э. – словно наступил конец света. Спасибо Хью и Изабель Гиббонс и их детям; Раулю Родригесу; Бенджамину Гарберу; Адриану, Анке и Амелии Парраска; Паоло Ди Бетта; Минийе Чаттерджи; Алле Вронской; Танвиру; Го Де Ю и Тао Хун; Аркадию и Инне Ковельман; Начикету и Джахнаби Чанчани; Эрдему Чипе и Кристи Грубер; Вэй-Пин Лин; Аните Мукерджи; Трейси Бетцель; и неким жителям Южного Города, Калькутта.

Я посвящаю эту книгу моим родителям, Пратипу и Суните Чаттерджи (как обычно), потому что всем хорошим, что со мной случалось, я обязана именно им (как обычно). Кроме того, я хочу поблагодарить моего брата Пинаки – за то, что он мой лучший друг, и моего мужа – за то, что он соперничает в этой роли с моим братом. Я счастлива, что у меня есть мои дети, Преиша и Прабуддха. Никакими словами не выразить, сколько они для меня значат. Но я верю – надеюсь, – что они и так это знают.

Глава первая

Византийская статуя

Проблемы и вопросы

Но так как и после этого они нуждались в деньгах… то обратили свои взоры на медные[1] статуи и обрекли их на расплавку… обменяв таким образом крупные вещи на мелочь и то, что в свое время стоило величайших издержек, променяв на несколько ничтожных кусков меди [Хониат 1860–1862,2:428–429,431].

Никита Хониат. История

[Там] были фигуры и мужчин, и женщин, и коней, и быков, и верблюдов, и медведей, и львов, и множества других животных, отлитых из меди. И все они были так хорошо сделаны и так натурально изваяны, что ни в языческих странах, ни в христианском мире не сыскать столь искусного мастера, который смог бы так представить и так хорошо отлить фигуры, как были отлиты эти. Некогда они обычно двигались силою волшебства, как бы играючи, но теперь уже больше они не играют [Клари 1986].

Робер де Клари. Завоевание Константинополя

В приведенных выше фрагментах описывается разграбление Константинополя крестоносцами в 1204 году. Первый отрывок был написан выдающимся греческим мыслителем, родившимся в столице Византийской империи[2], а второй – бедным рыцарем-католиком из французской Пикардии[3]. Предположительно, они оба своими глазами видели те шокирующие события, которые разворачивались во время захвата города. Несмотря на очевидные различия, касающиеся стиля, языка и точки зрения автора, в этих отрывках прослеживается нечто общее: особое отношение к статуям, которые являлись столь важным элементом византийской столицы и были безжалостно уничтожены захватчиками. Из описания видно, что эти изваяния отличались разнообразием и поразительной натуралистичностью; кроме того, они были выполнены из ценных материалов[4]. Сейчас, спустя века после их исчезновения, мы не можем в полной мере представить, какую роль эти stele, agalma, andrias или eikon — как их на протяжении столетий называли греческие авторы[5] – играли в окружающем пространстве. Но как для византийца, так и для рыцаря-захватчика они представляли столь неотъемлемую часть Константинополя, что и Никита Хониат, и Робер де Клари расценили их уничтожение как гибель самой империи.

Это наблюдение противоречит общепринятой позиции, сложившейся в научной литературе, где большинство авторов, за некоторыми исключениями, настойчиво ассоциирует Византию с иконами (Богоматери, Христа или святых)[6]. Литературоведам и историкам, занимающимся ранним и средним периодами истории Византии, случалось затрагивать тему статуи как метафоры, насыщенной аллюзивным контекстом (в особенности у Михаила Пселла)[7]; однако реальные образцы византийской скульптуры чаще остаются без внимания. В одном из недавних искусствоведческих исследований утверждается, что «в средневизантийский период древняя скульптура утратила свое мемориальное, религиозное и вотивное значение. В результате ее перестали воспринимать как элемент нарративного и зрелищного искусства» [Bissera 2010: 195]. Спорный вопрос, как в этот период понимался термин «нарративное и зрелищное искусство». То же самое относится и к термину «религиозный» (о чем пойдет речь дальше в этой главе). Пока достаточно отметить, что если ситуация действительно складывалась таким образом, то не вполне понятно, почему авторы патриографий, хроник, романов и эпиграмм того времени то и дело в важных точках повествования говорят о статуях и о различных ролях, которые те выполняют. Тем не менее эта цитата отлично иллюстрирует общее отношение научных кругов к данному вопросу. В статуе видят нечто маргинальное, магический объект[8], воплощающий в себе в лучшем случае суеверие, а в худшем – веру в абсолютную ерунду, и лишают ее всех возвышенных ассоциаций, которые остаются на долю образов Христа и святых[9].

Автор настоящей книги решительно отвергает такую позицию и предлагает совершенно другой подход к пониманию византийского искусства. С нашей точки зрения, константинопольские статуи представляли собой столь же неотъемлемую и важную часть визуального дискурса Византии, как и сакральные изображения, – ив качестве реальных объектов, существующих во времени и пространстве, и в качестве концептуальных маркеров предвидения, темпоральности и мимесиса. Мы предполагаем, что иногда статую рассматривали как первичное воплощение определенных ключевых ценностей, превосходившее в этом качестве иконы. Например, Робер де Клари упоминает, что православная икона, которая должна была защитить греков, не спасла их от поражения[10]; Хониат не удостаивает иконы теми красочными комментариями, которые приберегает для описания статуй, их красоты и последующего разрушения (см. Хониат, глава 3). Более того, в определенные времена статуи гораздо больше, чем иконы, ассоциировались с будущим Константинополя, в особенности в апокалиптическом контексте (см. Хониат, глава 2). Далее, мы утверждаем, опираясь на письменные источники, что по меньшей мере до X века статуи превосходили объекты христианского искусства как по размеру, так и, вероятно, по представленности в общественных местах. По словам Сирила Манго [Mango 1963:53, 58], до средневизантийского периода дошло более 100 статуй. И, как подчеркивает Хелена Саради-Менделовиси [Saradi-Mendelo-vici 1990: 47–61], внимание к статуям было повышенным и не утихало вплоть до падения Византии. Это значит, что они сохраняли свою значимость на протяжении веков. Мусульманские источники тоже называют статуи неотъемлемым элементом византийской столицы; в текстах такого характера они предстают как элемент имперского великолепия и/или как зловещее предзнаменование[11]. Статуи существовали на различных уровнях визуальной культуры Византии в явной и в скрытой форме, соединяя языческое прошлое империи с ее христианским настоящим.

Более того, новейшие тенденции в изучении икон и той роли, которую они играли в общественной жизни столицы, также поддерживают высказанную выше точку зрения[12]. Обратите внимание, что я рассматриваю иконы в противовес статуям. Дело в том, что, хотя церквей строилось много и они становились важным элементом пейзажа Константинополя, а их внутреннее убранство включало в себя иконы[13], мы не располагаем однозначным подтверждением того, какое место христианские образы занимали в важнейших общественных пространствах этого пейзажа[14]. Даже при таком православном императоре, как, например, Феодосий I, на Золотых воротах Константинополя находились не только кресты и хризма, но также скульптурные изображения слонов, самого Феодосия, богини Ники, Тюхэ Константинопольской и летящих орлов, однако там не было ни икон Христа, ни изображений христианских святых [Jacobs 2012: 119–120][15]. (Православные образы определенно присутствовали в личных пространствах и объектах, таких как кольца, печати, чаши, элементы одежды и жилые здания.)[16] И хотя другие исследователи уже писали о присутствии статуй и их восприятии византийцами (историки уделяли этому больше внимания, чем искусствоведы, о чем пойдет речь в разделе «Статуя и скульптура: предшествующие исследования»), никто из ученых (1) не провел систематического исследования жанров, позволяющего выявить взаимосвязь, с которой они поддерживали определенные ценности, ассоциирующиеся со скульптурой, а также (2) не связал их с существующими дискурсами православной образной системы и не изучил возможности пересмотра таковой системы – в особенности в том, что касается ее ограничений, а не сильных мест, – по сравнению со статуями. В этой книге я рассматриваю и скульптуру, и тенденции в области христианских образов, чтобы выяснить, каким образом они влияли друг на друга, дополняли друг друга и/или соперничали друг с другом.

В Константинополе находилось значительное количество статуй, привезенных из других уголков империи Константином I и позднее некоторыми его преемниками [Bassett 2005]. Эти действия по сбору статуй для основания новой столицы производились с небывалым размахом и имели как минимум два следствия. Во-первых, изначально эти статуи существовали в диаметрально противоположных контекстах, а теперь оказывались собраны вместе: изваяния богов, общественных деятелей и мифических существ стояли теперь плечом к плечу. Примером такого радикального пересмотра контекста может послужить статуя Зевса Олимпийского из золота и слоновой кости, ставшая частью коллекции во Дворце Лавса. Во-вторых, хотя подобным актом впечатляющего мародерства император как бы укреплял законность новой столицы и ее связь с мощью материального прошлого, само это прошлое оказывалось вырвано из контекста и искажено. Отсюда заметная гибкость в использовании и истолковании статуй: в знаменитом изваянии, которым была увенчана колонна Константина, можно легко увидеть как бога Солнца, так и Христа, поскольку Константин «стремился найти общий язык с различными группами населения, используя знаки, которые можно было истолковать как проявления сочувствия к отличавшимся друг от друга религиозным точкам зрения» [Lenski 2016: 39]. Тот же паттерн (хотя, возможно, и в меньшем масштабе) прослеживается в решении Василия I убрать из общественных пространств античные статуи и сполии, которые в дальнейшем использовались для украшения его собственных построек. Среди них была и статуя, которую, предположительно, захоронили в основании построенной им Новой церкви (Неа Экклесиа) [Magdalino 2016: 135–136].

Новая столица была единственным центром римского мира, который продолжал активно вкладываться в создание многочисленных статуй, когда в других городах этот обычай давно уже сошел на нет [Gehn, Ward-Perkins 2016:136; Bassett 2005]. В своем фундаментальном исследовании, посвященном поздней скульптуре греческого Востока, Р. Р. Р. Смит указывает на роль Константинополя в том, как стали выглядеть статуи и каким идеологиям они отныне служили [R. Smith 1998: 56–93; 1999: 155–189]. Вкратце, Смит сообщает, что поздние античные статуи отличались меньшим размером и создавались в меньших количествах, однако воспринимались как отдельные произведения искусства – в отличие от предшествующей эпохи, их не устанавливали в ниши или эдикулы других памятников [R. Smith 1998: 160]. Они стояли на пьедесталах, позаимствованных у других статуй, с грубо высеченными описаниями, где приводилось крайне мало сведений о личности изображенного человека, его жизни и деяниях. С точки зрения Смита, в этой тенденции отразился новый политический климат, в котором сыграл свою роль «строгий», «религиозный» и «фронтальный» стиль поздних античных статуй (все эти прилагательные часто используются для описания византийского искусства в целом, а не только эпохи Поздней Античности). Образ общественного деятеля в рамках этого климата тоже характеризовался строгостью и религиозностью, с упором на фронтальность, статичность и величественность [Ibid.: 186–189]. В своей монографии о римских статуях Питер Стюарт отмечает, что «ни одно изображение <императора> в общественном месте не могло существовать вне коннотаций, сложившихся вокруг статуи. Словарь этого вида искусства неизбежно стал частью общего императорского словаря» [Р. Stewart 2003: 116]. Эта мысль в полной мере относится и к Византии, где и в ранние, и в поздние эпохи внешность императоров и епископов любили сравнивать со «статуей» [Chatterjee 2014–2015: 212]. Императора особенно часто представляли «застывшим, твердым и недвижимым – властителем, чьи взгляды и суждения были неподвластны вспышкам эмоций» [Maguire 1997:184-85]. Такой подход заставляет нас пересмотреть сложившееся мнение о том, что религиозность поздних античных (и поздних византийских) памятников была единственным выражением христианской духовности и, если уж на то пошло, что исчезновение статуй было выражением почтительности к требованиям православного священства, якобы испытывавшего страх перед трехмерными изображениями. Кроме того, он помогает осознать роль новой столицы в утверждении нового языка, пространства и идеологии скульптуры.

В своем недавнем исследовании Ине Джейкобс и Леа Стирлинг подчеркивают долговечность скульптурной традиции: в Греции и Малой Азии статуи пользовались прежним уважением и устанавливались как в общественных, так и в домашних пространствах вплоть до VI века н. э. [Jacobs 2013: 395–444; Stirling 2005; Stirling 2016; Jacobs 2016: 93-117; Jacobs, Stirling 2017: 196–226; Jacobs 2019: 29–43]. И хотя Джейкобс утверждает, что к началу этого столетия традиция уже принадлежала римскому прошлому [Jacobs 2013: 444], по крайней мере, в Константинополе статуи по-прежнему стояли на своих местах, а если верить свидетельству Робера де Клари (и других), некоторые были даже в неплохом состоянии.

В этой книге я прослеживаю отношение к статуям и связанные с ними ассоциации, заглядывая в том числе и в эпоху Средневековья. Слово «статуя» здесь приобретает широкое значение. Я говорю об этом объекте (то есть о круглой скульптуре и рельефе) как в целом, так и в более конкретном смысле, а также ссылаюсь на те или иные произведения – обычно те, что находились в Константинополе, но иногда и в других местах, в зависимости от контекста или имеющегося источника. Я не разделяю эти объекты на категории: «статуи императоров», «мифологическая», «анималистика» и т. д., поскольку подобное деление, к которому склоняется современный зритель[17], отсутствует в рассматриваемых мной источниках. Так, например, Никита Хониат пишет о статуях Геракла, Елены, орла, сражающегося со змеей, и т. д., легко переходя с темы на тему и не обращая внимания на какие бы то ни было различия, свойственные современной категоризации.

Можно сказать, что поскольку значительная часть этих объектов была привезена в столицу из других мест, то их нельзя в полной мере считать «византийскими». На это я скажу следующее. Рассматривать такие объекты исключительно с точки зрения места, где они были созданы, означало бы слишком сузить рамки интерпретации и, как утверждает Эва Хоффманн, забыть о свойствах средиземноморской визуальной культуры [Hoffmann 2001: 17–50]. Важно, что исследованные мной источники не называют городские статуи чужеродным элементом с материальной или исторической точки зрения, даже если авторы признают, что некоторые из них много лет назад прибыли из Рима, Египта и т. д. Чтобы понять это отношение, приведу пример из современной жизни: согласно социологическим опросам, проведенным после брекзита, примерно половина британцев полагает, что мраморы Элгина принадлежат Британии, прекрасно зная, что изначально они были созданы в Греции[18]. Неудивительно, что жители Константинополя испытывали подобные чувства к статуям, многие из которых находились в их городе на протяжении веков. Авторы патриографий открыто прослеживают историю Константинополя по его скульптурному наполнению; и даже самые ярые борцы с идолами – такие как Иоанн Малала и автор Пасхальной хроники – описывают основание города, упоминая статуи (и, что характерно, не говоря ни слова о христианских иконах, – см. главу 3). То же самое относится и к упомянутому выше Никите Хониату. Более того, как доказал Джон Ма, многие статуи прибыли в Константинополь без своих пьедесталов, а следовательно, и без описаний [Ма 2012: 243–249]. Таким образом, статуи оказались лишены текстовых обозначений и открыты для новых интерпретаций, что, в свою очередь, означало высокую вероятность переименования. Статуи мифологических героев, как мы увидим далее, по большей части сохранили свою прежнюю идентичность, однако портреты общественных деятелей, вероятно, получили новое место в константинопольском нарративе. Даже если с православной точки зрения статуи были воплощением языческого «другого» (как, например, в описании чудес Константинополя у Константина Родосского [Liz James 2012] или в хронике Хониата), в них по-прежнему видели живую связь с физическим обликом столицы и с судьбами Римской империи в целом. Иногда это едва заметное напряжение вырастало до предела и приводило к насилию, когда ту или иную статую – например, Афину с форума Константина – объявляли «врагом людей» и уничтожали. Однако в целом статуи устойчиво ассоциировались с делами и судьбами империи, даже если их предсказания были неутешительными. Эти темы подробно рассматриваются в главе 2.

Здесь также стоит поговорить о «вечном ядре эллинизма» в Византии[19]. Как указывает Энтони Калделлис, термин «эллинизм» выглядит слишком громоздким, с точки зрения историка, поскольку охватывает такие обширные вопросы, как язык, национальность, культура, искусство, литература и идентичность, и не все из них следуют одному и тому же паттерну [Kaldellis 2007а: б][20]. В рамках этого термина исследователи «слепляют воедино язык, литературу, пайдейю, риторику, философию, искусство и ересь». Но даже там, где действительно прослеживается так называемый эллинизм, не следует говорить об эллинизме как избранной идентичности [Ibid.]. Иными словами, опасно принимать в расчет только один корпус материалов (допустим, статуи), каким бы обширным он ни был, и пытаться на его основе отыскать признаки столь сложного и динамического феномена, как эллинизм. Поэтому не стоит ожидать, что эта книга станет исследованием «эллинизма» только потому, что речь в ней идет о статуях. В некоторой степени восприятие ряда статуй в отдельные периоды истории может говорить о знании классического прошлого и определенном к нему уважении – следовательно, в такие моменты эти объекты могут служить свидетельством существования некоего типа эллинизма. Однако подобное отношение прослеживается и в восприятии православной материальной культуры – например, в комментарии Михаила Пселла о трехъязычной надписи на Кресте, где, по его словам, греческая часть отражает то, насколько древние греки преуспели в изучении природы [Ibid.]. Привязывая византийские статуи к концепции эллинизма, мы исходим из современного восприятия, однако при этом обычно мы не применяем ту же оптику к православным образам, даже если некоторые их мотивы восходят к дохристианской традиции.

Даже когда ученые признают важность статуй, они явно сопротивляются тому, чтобы принять все последствия такого подхода. Приведу пример: в своей замечательной статье о банях Льва VI Пол Магдалино (который сделал немало для исследования константинопольских статуй) отмечает, что «здание бани, украшенное статуями, рельефами и свидетельствами мирских устремлений императора и императрицы, среди изображений речных богов, водных сцен в античном духе, а также животных, птиц и растений, не соответствует нашему представлению о том, какое строение должен был воздвигнуть византийский император в начале X века, – уж точно не тот император, который… прославился как традиционно-набожный строитель церквей, автор гимнов и гомилий» [Magdalino 1988:97]. Далее Магдалино утверждает, что «смысл этой бани был менее светским и в большей степени соответствовал традиционным убеждениям христианской монархии» [Ibid.: 98]. Однако в данном случае в сохранившемся до наших дней свидетельстве – экфрасисе Льва Хиросфакта – не упоминается ни одного христианского образа. В то же время текст пестрит описаниями статуй на пьедесталах, рельефов и множества мотивов, которые могли быть или не быть выражены в скульптурной форме. Магдалино трактует их в христианском русле, основываясь, во-первых, на единственной аллюзии в экфрасисе, а во-вторых, на идее «вселенского славящего хора», который «очевидно, напоминал византийской аудитории о некоторых фрагментах из Ветхого Завета» [Ibid.: 104].

Византийские зрители могли интерпретировать текстовые и визуальные мотивы различным образом, в том числе и сквозь призму Ветхого Завета. Однако у нас нет веских доказательств, что в описанных образах они действительно видели именно это. С другой стороны, есть убедительные свидетельства, подтверждающие, что в некоторых местах города христианская символика полностью отсутствовала: достаточно назвать Ипподром и форум Константина. Почему бы не предположить, что в том же ряду находились и императорские бани? Тот факт, что мы пытаемся отыскать скрытые и явные христианские коннотации в контекстах, не несущих в себе ничего христианского, многое говорит о наших допущениях по отношению к Византии, ее искусству и той политике, которую, по нашему мнению, она отстаивала.

В последующих главах я собираюсь показать, что статуи Константинополя (а также некоторых других городов) скрыто и явно влияли на восприятие православной и неправославной материальной культуры и что для наилучшего понимания их следует рассматривать как элементы большего единства, в котором статуи являются полноправной частью, а не чем-то обособленным или отдельным. В настоящем исследовании я также утверждаю, что, оказывая статуям и их функциям надлежащее внимание, мы можем пересмотреть устоявшиеся характеристики православных и неправославных образов в Византии. Христианство и язычество находились куда ближе друг к другу, чем нам кажется. В некоторых местах, где проводились православные обряды (например, на форуме Константина, о чем пойдет речь далее в этой главе, а также в главе 3), статуи занимали заметное положение и тем самым как бы становились участниками или свидетелями отправления ритуалов официальной религии – во всяком случае, в некоторые периоды истории. Благодаря этому феномену наше восприятие нормативных православных обрядов/процессий/икон тоже становится сложнее и тоньше. И действительно, есть моменты, в которых очевидны ограничения священных образов (см. главу 3). Это не следует понимать как выражение непочтения или хулы; скорее, здесь отражается вся многогранность, с которой средневековое православие относилось к столпу своей материальной культуры, даже когда икона одержала решительную победу в противостоянии с другой образной системой в VIII и IX веках. Серьезный подход к статуям позволяет нам рассмотреть эти нюансы и взглянуть на множество артефактов, принадлежащих к другим сферам материальной жизни, через более мощную линзу. В этой книге я предлагаю новую интерпретацию таких мест, как Ипподром, и таких объектов, как колонны, пьедесталы обелисков, фрагменты ткани, урны, иллюстрации в манускриптах и драгоценная столовая утварь, чтобы подчеркнуть новые смыслы, возникающие в сопоставлении с материальными и метафорическими ценностями, вложенными в монументальную скульптуру.

Исходя из сказанного выше, необходимо подчеркнуть, что настоящая книга не является исследованием константинопольской статуи в традиционном смысле этого слова. Я не рассматриваю судьбу конкретных образцов на протяжении их существования. Тому есть две причины. Во-первых, подобное исследование не поместилось бы в рамки одной-единственной книги. Во-вторых, что важнее всего, меня не интересует статуя как таковая. Вместо этого мне хотелось бы исследовать различные физические и концептуальные отношения между статуями и другими типами изображений, существовавшие в Поздней Античности и Средневековье. В этих отношениях отражаются любопытные точки напряжения, где превалирующий дискурс священных образов перекрывается и дополняется дискурсом дохристианских и нехристианских статуй, а также вступает с ними в конфликт.

Если рассматривать статуи сквозь призму «священных» и «светских» образов, то они как будто подпадают под вторую категорию. Сами термины «священное», «светское», «религиозное», «нерелигиозное», «официальное», «неофициальное» и «придворное» применяются к различным категориям византийского искусства, по большей части в зависимости от их христианского наполнения[21]. Однако в последние лет десять исследователи религии показали, что концепция и практика «священного» существуют как в религиозной, так и нерелигиозной сфере, равно как и в светских контекстах[22]. Вместо того чтобы служить субститутом или коэффициентом религии как таковой, священное становится «антропологической константой», когнитивной категорией, которую можно использовать для анализа трансформационных ситуаций, вне зависимости от того, где и когда они происходят. Эти наблюдения в особенности справедливы в отношении настоящего исследования. Проанализированные в нем источники свидетельствуют, что дохристианские и нехристианские статуи представлялись жителям Константинополя священными; не в «религиозном» смысле (хотя в разные периоды империи этот термин мог менять свое значение куда сильнее, чем мы предполагаем или хотим предполагать), но как нечто особое, специальное, наделенное мощной харизмой. Разумеется, некоторые жители столицы, если не все, прекрасно знали, что когда-то эти статуи были объектом религиозного поклонения. И даже если в письменных текстах статуи порицают как свидетельство ошибочного языческого прошлого, авторы таких книг как минимум считают нужным заговорить об этом – и даже возвеличить их мощь. Возможно, дело в том, что вокруг статуй еще сохранялись остатки мощной религиозной ауры. Если не так, то почему их наделяли способностью предсказывать будущее, видели в них воплощение имперских и космических трансформаций, обновления и завершения? И почему именно они, а не христианские иконы якобы присутствовали при определенных исторических событиях и выполняли важнейшие задачи – например, предсказывали имена императоров и конец империи? Еще раз хочу подчеркнуть, что эти ремарки не следует понимать как попытку принизить роль христианских образов в Византии. Однако само собой разумеется, что иногда этим образам случалось подвести ожидания и/или сработать неправильно (см. главу 3). Кроме того, существовали определенные роли, с которыми статуи справлялись гораздо лучше – такие как прорицание (см. главу 2).

Что представляли из себя эти статуи и где они находились? Исходя из сохранившихся свидетельств, можно предположить, что они были мраморными, бронзовыми и иногда деревянными[23]. Помимо прочего, среди них встречались изображения античных богов и богинь, мифологических зверей и исторических персонажей, императоров, императриц, философов и колесничих[24]. Иногда попадались христианские персонажи и мотивы, однако в моем исследовании они не рассматриваются, потому что источники упоминают их крайне редко, – вероятно, их было гораздо меньше, чем статуй нехристианского характера. Хотя некоторые нехристианские статуи позднее получили христианскую трактовку, я сосредоточиваюсь на источниках, где прослеживается противоположная тенденция: подчеркивать их дохристианскую идентичность и контексты, тем самым предлагая гораздо более изощренный подход к прошлому и его артефактам. И действительно, как указывает Эми Папалександру, существуют памятники, для которых «строго христианское переосмысление может казаться наиболее логичным объяснением… однако очевидные доказательства в пользу такого переосмысления встречаются редко» (курсив авт. – П. Ч.) даже в поздневизантийских строениях – таких как афинская церковь, известная под названием «Малой Митрополии» [Papalexandrou 2003: 61][25].

Исходя из сохранившихся свидетельств, Константинополь был наводнен статуями: они стояли на многочисленных форумах, в общественных банях, на главной улице Месе, на арене для состязаний (Ипподроме), на воротах и вокруг ворот, а также, как утверждает по меньшей мере один источник («Краткие исторические заметки», которые мы рассмотрим в главе 2), в соборе Святой Софии. По мере того как церкви подчиняли себе городской ландшафт, то же самое делали и статуи: они по-прежнему оставались неотъемлемой частью улиц и площадей, и две эти тенденции скорее развивались в унисон, нежели как два различных феномена[26].

На самом деле, несмотря на то что церквей в столице было немало, вероятно, в своей повседневной жизни и горожане, и гости Константинополя видели больше статуй, нежели икон и реликвий. Евсевий злорадно писал об унижении, которое пережили величественные статуи древности, когда их вытащили из потайных убежищ и безжалостно выставили на всеобщее обозрение, поскольку император якобы отрекся от предшествующих заблуждений (эта тема исследуется в подразделе «Могущественное сочетание: статуи и реликвии»). Даже если мы рассмотрим свидетельство Евсевия не без скептицизма, вероятно, статуи и в самом деле лишились той религиозной атрибутики, благодаря которой некогда к ним имели доступ только избранные. Но, как напоминает Джон Керрен, это еще не означает, что в глазах зрителей статуи больше не обладали квазирелигиозной силой; отчасти именно этой способностью сохранять свою харизму и «оживать» в любом месте, вне зависимости от формальных жертвоприношений и особых условий, и объяснялась непредсказуемость статуй [Curran 1994: 46–58]. Однако нельзя отрицать, что христианские реликвии и образы старались защищать – например, бережно заворачивали в ткань, помещали в реликварий, частично или полностью прятали за покровом/внутри ковчега, то есть поступали с ними приблизительно так, как раньше было принято поступать со священными статуями. Примером может служить простой мраморный реликварий, хранящийся в Музее Метрополитен (рис. 1.1).

Через отверстие на крышке реликвария верующие могли погружать вовнутрь стержень, обернутый в ткань, и таким образом приобщаться к благодати. Ирония состоит в том, что из-за подобных стратегий освящения христианские артефакты становились сравнительно недоступными для публики. Недаром Ясь Элснер привлекал внимание своих читателей к «возросшему и усложнившемуся внутреннему пространству… которое характерно и для византийского реликвария, и для иконы» [Elsner 2015: 13–40]. При изображении реликвий сами останки никогда не предстают вне той емкости, в которой они хранятся, что подразумевает их принципиальную скрытость (см. рис. 1.2). В силу их невидимости мощи справедливо называют «скрытыми» реликвиями [Elsner 2019: 74-110, особенно 77]. Подобную функцию выполнял и покров – другой драгоценный объект, помогавший контролировать визуальный и тактильный доступ к скрытым за ним объектам, чтобы их можно было в ключевой момент выставить на всеобщее обозрение [Nunn 1986: 73-102][27]. И все же, как мы увидим позднее в настоящей главе, в Константинополе эпохи Поздней Античности со статуями скорее ассоциировались реликвии, а не иконы. В их сочетании видели большую силу. В этом тандеме статуя отвечала за видимый аспект.

Определенно, статуи играли важную роль в тех экскурсиях, которые устраивались для наиболее выдающихся гостей столицы – будь то турецкий эмир, прибывший в Константинополь в XI веке, которого приглашали «посещать бани, совершать верховые прогулки, ездить на охоту, а также осматривать портики вдоль улиц» [Комнина 1965:194], или король Иерусалима Амори, посетивший город столетием позже, чтобы увидеть «церкви и монастыри, коих там было почти бесчисленное множество, < и> триумфальные арки и колонны, украшенные трофеями» [William of Tyre 1976: 382]. Рут Макридес подчеркивает, что, хотя эмир, вероятно, не интересовался религиозными памятниками, характерно, что обоим почетным гостям продемонстрировали образчики монументальной скульптуры – а именно арки и колонны, украшенные трофеями (среди них, несомненно, были и статуи), которых в городе было немало [Macrides 2000: 208].

Проблематика данной книги, уже обрисованная мной выше, пересекается с более широкими вопросами, связанными с византийскими правителями и ролью икон, о которой не так давно начали говорить исследователи. Широко известен – и при этом, как ни странно, недостаточно объяснен – тот факт, что императорам, стоявшим во главе этой тысячелетней империи, было не так-то просто удержаться на троне. Власть над Восточной Римской империей была слишком хрупкой – вот почему Энтони Калделлис даже назвал ее «Византийской Республикой» [Kaldellis 2015а]. Пол Магдалино отстаивал теорию отчетливо мессианского аспекта, который прослеживался начиная с VII века и достиг максимального расцвета в IX и X веках [Magdalino 2017:579–580]. Отношение к общественным статуям в VIII, IX и X веках подтверждает идею того, что персона императора воспринималась как нечто скорее зависимое от других факторов, нежели абсолютное: мы и здесь видим знакомое апокалиптическое – если не строго мессианское – измерение (как станет ясно в главе 2). Более того, исследования икон, предпринятые искусствоведами в последнее десятилетие, а в особенности работа Биссры В. Пенчевой об образах Богоматери, показывают, что иконы стали неотъемлемой частью общественной жизни Константинополя гораздо позднее, чем было принято думать [Pentcheva 2006]. В свете этих открытий роль статуи становится более непосредственной и важной.

И наконец, еще одной важной задачей этой книги было продемонстрировать, как историк искусства работает с материалами, которые обычно считаются прерогативой историков и литературоведов. Большинство текстов, о которых далее пойдет речь, уже изучались с точки зрения религиозной позиции их автора (авторов), скрытой или очевидной критики современного им общества и использования различных риторических техник. Разумеется, некоторые из этих документов подвергались анализу с целью поиска информации, связанной с визуальной культурой. Я, однако, попыталась взглянуть за пределы жанров, чтобы обнаружить тематические совпадения и/или различия: например, в том, как определенные категории образов наводняют пространство либо, наоборот, отсутствуют; в том, как одни образы взаимодействуют (или не взаимодействуют) с другими; а также в том, может ли текст, в котором не упоминается ни единого визуального объекта, все же передавать восприятие визуального искусства в определенной культуре.

Сложности с византийскими статуями

Статуям Константинополя случалось подвергаться превратностям судьбы – по вине природы и человека. Пожары, полыхавшие в столице, могли уничтожить целые собрания; отдельные статуи оказывались полностью или частично разрушены, когда их перемещали с места на место. Однако большинство изваяний так и возвышались во всем своем величии вплоть до прихода крестоносцев, которые принялись разбивать их, расплавлять и увозить прочь. Возможно, пишет Андре Грабар, единственным зданием, где по-прежнему можно было увидеть византийские скульптуры, был собор Святого Марка в Венеции [Grabar 1976]. И все же источники ясно свидетельствуют о том, какую важную роль играли статуи в Константинополе как до, так и после разграбления 1204 года. Так почему в таком случае в искусствоведении до сих пор не появилось исчерпывающих работ о византийских статуях эпохи Средневековья?

Помимо того, что всеобщее внимание приковано к православному искусству (образцы которого во множестве дошли до наших дней и не раз подвергались исследованию), можно отметить два взаимосвязанных фактора, мешающих увидеть в византийской статуе ценный объект анализа. Во-первых, периодизация – та условная граница, которая отделяет визуальную культуру Поздней Античности от Средневековья. Во-вторых, объем материала для исследования: в данном случае он крайне невелик. В конце концов, как можно исследовать объекты, которых больше не существует?

Что касается первого пункта, то серая зона, известная как «Поздняя Античность», может распространяться от IV века н. э. до V, VI, VII, VIII, IX и X веков, в зависимости от точки зрения исследователя [Kaldellis 2015b]. Принято считать, что это был период упадка – если и не во всех сферах жизни, то уж точно в области скульптуры. (Как отмечает Гленвилл Дауни, аналогичная проблема, связанная с определением временного периода, как будто повлияла и на ту эру, которую мы называем византийской [Downey 1958: 125–129].) Эта мысль звучит и в фундаментальной работе Р. Штихеля [Stichel 1982], и в более современном исследовании Р. Р. Р. Смита и Б. Уорд-Перкинса, хотя очевидно, что портретные статуи в различных регионах Римской империи претерпевали обширные и порой неожиданные изменения [R. Smith, Ward-Perkins 2016]. Статуи, игравшие столь значительную роль в эпоху Античности, начинали отходить в прошлое, и первые признаки этого порой можно заметить уже в IV веке н. э. Как уже отмечалось, за первые столетия существования Константинополя в столице удалось собрать огромную коллекцию статуй из всех уголков империи [Bassett 2005]. Однако последняя достоверная эпиграфическая запись о создании императорской статуи эпохи Поздней Античности датируется началом VII века (речь о портрете императора Фоки) [Anderson 2016: 292]. Упадок и фактическое исчезновение статуи как вида искусства связывали с подъемом и распространением христианства, которое враждебно воспринимало трехмерные изображения, ассоциировавшиеся с язычеством[28]. И все же, хотя новых статуй уже не появлялось, а христианство распространялось все шире, языческие скульптуры на протяжении веков продолжали существовать в общественных пространствах.

Примерно пятьсот лет спустя после создания портрета Фоки было решено отлить еще одну величественную статую – изображение императора Михаила VIII Палеолога. Такое решение позволяло не только сопоставить Михаила с Константином, основателем и первым правителем Константинополя, монументальная статуя которого украшала верхушку колонны (см. рис. 1.3) [Talbot 1993: 258–260; Durand 2007: 47–57; Hilsdale 2014: 109–151]. Еще важнее, с моей точки зрения, что бронзовая статуя императора стала отражением поворотного исторического момента: освобождения столицы от крестоносцев и провозглашения новой эры. В этом отношении бронзовая статуя выполняла те же функции, что отводились статуям прошлого, отмечавшим начальные и конечные точки тех или иных периодов византийской истории. Именно статуя, а не какая-либо другая форма искусства воспринималась идеальной вехой, фиксирующей те моменты, когда во времени или пространстве появлялось нечто новое (подробнее об этом мы поговорим в главе 3). К сожалению, статуя Михаила VIII, как и многие другие, не дошла до наших дней, и мы можем изучать ее только по текстовым источникам [Hilsdale 2014,107–108].

Это замечание возвращает нас ко второму пункту – а именно к неразрешимой проблеме отсутствия византийских статуй (за небольшим исключением) в нетекстовом измерении. Как мы, то есть искусствоведы, можем попытаться их восстановить? Разумеется, мы опираемся на текстовые источники и включаем их в анализ визуального корпуса. В частности, исследователями Византии уже создано несколько ценнейших работ, изучающих связь между изображением и словом, и это я не упоминаю ряд замечательных рассуждений на такие темы, как экфрасис и изобразительные теории того времени[29]. Однако в большинстве случаев тексты помогают расширить, углубить и/или дополнить наше представление о дошедшем до нас образе или категории образов. Тексты привязаны к комплексу изображений или объектов, чье материальное существование – в своем изначальном виде или в качестве музейного экспоната – облегчает задачу исследователя; без самого изображения мы не можем привязать текст к императивам конкретной искусствоведческой задачи. Вот почему статьи по истории искусства (какой бы исторический период в них ни затрагивался) почти всегда сопровождаются иллюстрациями.

Однако такие рассуждения лишь уводят нас от конкретного вопроса, что же является объектом истории искусства. Этой теме посвящен по меньшей мере один выпуск одного из важнейших журналов нашей научной отрасли [Freedberg, Grabar, Higgonet, Klein, Tickner, Vidler 1994: 394–410]. Рассуждения выдающихся ученых объединены общей идеей «объекта», причем этот термин остается без эксплицитного объяснения, но в целом как будто соответствует определению из Оксфордского словаря: «…нечто, находящееся перед глазами или доступное зрению и другим чувствам… материальная вещь». Исходя из этого понимания, автор каждого эссе описывает, как история искусства пытается расширить спектр «объекта», перемещаясь от работ, которые издавна считались «искусством», к вещам (или объектам), традиционно лишенным такого звания. При этом ни один из них не отходит от мысли о том, что объект сам по себе занимает центральную роль в истории искусства.

В таком случае возникает вопрос: существует ли объект, идеально подходящий для изучения историками искусства (и возможно, только для этого), и что это может быть такое? Можно ли сказать, что «несуществующий образ» – тот, который целиком и полностью отсутствует с точки зрения т. н. «визуального» искусства – тоже подходит для анализа с применением инструментов нашей науки? И даже если нет, нам не следует отказываться от него, поскольку перед нами встает интереснейшая проблема, связанная с пересмотром устоявшихся методологий и более или менее официального взгляда на историю искусства. Чтобы заново проверить критерии, характеризующие «объект истории искусства», обратим сначала внимание на те, что определяют «научный объект». В широком определении (а, вероятно, подобные вопросы неизбежно приходится обсуждать в максимально широких рамках) объекты обоих типов должны быть исчисляемыми, воспроизводимыми, доступными для манипулирования и осмотра, объяснимыми, предсказуемыми, культурно значимыми и/ или метафизически важными в том или ином смысле [Daston 1998: 37]. Эти характеристики не обязательно накладываются друг на друга, но если некий объект интересует историков искусства, то у него обязательно найдутся некоторые из критериев, если не все. Возможно, ключевой характеристикой является визуальность: изучающий такие объекты ученый рано или поздно вынужден совершить акт рассматривания, причем неважно, насколько этот акт соответствует историческому, социальному или любому другому контексту.

В эпоху доминирования виртуальной реальности подобные вопросы по отношению к реальному объекту могут показаться странными и даже устаревшими; отсюда в современной литературе возникает призыв вернуться к «осязаемым предметам», хотя не каждый согласится, что история искусства в принципе когда-либо покидала эту область. Интересно, что предисловие к недавней книге о материальной культуре (выпущенной, кстати, под заглавием «Осязаемое») начинается с вопроса

Как нам оценить те аспекты прошлого, о которых не сохранилось письменных рассказов? <…> Если признать, что различного рода материальные предметы служат свидетельствами прошлого, как их использовать, чтобы понять прошлое? С такими загадками сталкивается историк, изучающий материальный мир [Ulrich, Gaskell, Schechner, Carter, eds. 2015].

Но перед историком византийского искусства встает прямо противоположный вопрос: как нам познать те аспекты прошлого, от которых не осталось материальных свидетельств или предметов искусства в общепринятом понимании? Что нам делать, если эти аспекты существуют исключительно в текстах и связь такого текста с исходным изображением разорвана?

Как ни удивительно, описанный выше феномен характеризует не только статуи, но и – в определенном смысле – даже самую изученную категорию византийского искусства: икону и все, что ее окружает. К сожалению, мало кто обратил внимание на слова Аннемари Вейль Карр, хотя ее рассуждения дают богатую пищу для размышлений. Она отмечает, что как минимум в одном корпусе исторических документов (в рассказах пилигримов о Константинополе) иконы

…существуют не в качестве образов, а в качестве объектов.

<…> Истории икон разлетались между городскими церквями, как осенние листья: сегодня они собираются вокруг икон в одном месте, завтра в другом. <…> Воспроизводимость и узнаваемость – это характеристики не самих изображений, а их историй, и именно истории придавали уникальность тем доскам, на которые они присаживались отдохнуть. Без историй доски снова превратились бы в голые изображения [Carr 2002: 86].

Карр также пишет, что, хотя некоторые иконы в свое время считались крайне ценными, эта ценность заключалась не в том, что именно было изображено, а во внешних по отношению к их содержанию и физическому оформлению свойствах. Они действовали не как изображения, а как объекты, – в данном случае объектом были капли пота, слез, мирры и крови, источаемые иконами, т. е. то, что якобы воспринималось как временная вспышка, перекликавшаяся с реликвиями, а не постоянные свойства самих икон.

Столь же важно, что Карр отмечает непростую связь вербального нарратива с изображением: если первый обладает текучестью и силой, то второй настолько от него зависит, что именно нарратив определяет восприятие изображения, а не наоборот. Короче говоря, хотя изображения действительно существовали, а некоторые из них даже сохранились до наших дней, их непосредственное влияние было невелико, поскольку и уровень паломничества в Средневековье был сравнительно – и поразительно – низким (так, во всяком случае, говорят источники). Основное внимание приходилось не на них, а на другие предметы, которые не всегда считались строго визуальными.

Статуя и скульптура: предыдущие исследования

Тексты, в которых речь идет о статуях, – а именно патриографии, хроники, агиографии и романы, – интересны именно тем, что они не сопровождаются иллюстрациями, однако авторы все равно уделяют статуям особое внимание. Возможно, именно поэтому византийская статуя, особенно средневековая, сравнительно недостаточно изучена. Проблему усугубляет и тот факт, что эти тексты долго считались недостойными интереса ученых (см. подробнее об этом в главе 2), и в результате некоторые практически полностью забывали о статуях, когда пытались воссоздать ландшафт Константинополя с его прочими сооружениями[30].

Однако прежде чем двинуться дальше, необходимо разграничить понятия «византийская статуя» и «византийская скульптура». Вторая категория гораздо лучше исследована историками искусства. Так, Андре Грабар в своей книге «Sculpture byzantine du moyen age» приводит целый корпус материалов (хотя сам автор утверждал, что вовсе не пытался собрать какой-либо корпус) и предпринимает попытку категоризации [Grabar 1976]. В позднейших исследованиях успешно рассматривались технические аспекты резьбы по камню и функционирования скульпторских мастерских в средневековой Византии [Ivison 2008: 487–513]. Во всех этих случаях, однако, речь шла по большей части об архитектурной скульптуре – о резьбе на дверных рамах, архитравах, капителях, алтарных преградах, саркофагах и т. д. Обычно они отличались орнаментальностью, однако до наших дней практически ничего не сохранилось. Как сказано в одной рецензии на работу Грабара, собранные на сегодняшний момент свидетельства подтверждают, что роль скульптуры в византийском искусстве была гораздо меньше, нежели в романском и готическом, и с этим утверждением мало кто стал бы спорить[31]. О скульптурных рельефах много говорится в «Die byzantinische Reliefikone» Райнхольда Ланге [Lange 1964], который полагал, что после Крестовых походов на Западе оказалось множество византийских рельефных икон, и изучал последствия этого феномена [Ibid.]. Из более современных исследователей можно назвать Бисеру В. Пенчеву: она снова обращается к рельефной иконе и утверждает, что это был особый образчик православного эйкона (иконы), переживший иконоклазм [Pentcheva 2010: 1].

Интересное, хоть и слишком короткое рассуждение о круглых византийских статуях можно отыскать в классической работе Отто Демуса «Byzantine Mosaic Decoration» [Demus 1976]. Хотя речь в ней идет о совершенно другом виде искусства (о мозаике), автор также затрагивает тему статуй – мимоходом, но с интересной точки зрения. Формулируя свою революционную концепцию «пространственной иконы», Демус сравнивает ее со скульптурой: «В развитии византийской живописи прослеживаются многие пространственные свойства круглой скульптуры, которая как бы существует со зрителем в одном пространстве» [Ibid.: 14]. Живопись или мозаика такого типа, по Демусу, не отделена от зрителя «воображаемым стеклом» – напротив, картина открывается в реальное пространство, где зритель живет и движется, тем самым открывая ему или ей возможность участвовать в изображенном действии и взаимодействовать с его персонажами. Кроме того, скульптура соединена с живописью/мозаикой цепочкой исторических следствий: «Это чувство реальности пространства возникло в византийской живописи одновременно с гибелью византийской скульптуры в результате иконоборчества. Монументальная живопись Византии стала законной наследницей ее монументальной скульптуры» [Ibid.]. Изготовление круглых статуй действительно отошло в прошлое (как уже говорилось выше), однако нас в рассуждении Демуса больше всего интересует то, что именно скульптуре он отводит центральную роль в византийском опыте рассматривания. Если живопись и мозаика занимают ту область, которая раньше принадлежала скульптуре, то у этого есть несколько последствий. Во-первых, зритель как бы подготовлен к требованиям определенного искусства – возможно, в силу того, что раньше это искусство доминировало. Именно так могла сложиться ситуация в Константинополе с его множеством статуй. Во-вторых, другие виды искусства воспринимаются как вторичные по отношению к доминирующему и пытаются воспроизвести его эффект собственными средствами. В феномене «пространственной иконы» определенно прослеживаются некоторые аспекты скульптуры, вне зависимости от того, было ли это изначальной задумкой.

Наиболее полным исследованием статуй, которые когда-то стояли в Константинополе вместе с другими монументами, на сегодняшний день является книга Сары Бассетт [Bassett 2005]. Благодаря ей мы начинаем представлять облик этого города в первые века его существования. Бассетт рисует убедительную картину того, как ранние императоры стремились украсить свою новую столицу всеми сокровищами античного наследия, чтобы та превзошла красотой Рим и Трою. В книге приводится информация о внешнем виде и местонахождении статуй, а также об их связи с идеями имперского величия, почтенной древности и коллекционерского азарта. Однако Бассетт не говорит о том, каким образом эта великолепная коллекция статуй могла перекликаться с другими типами изображений и дискурсов.

Один из важнейших аспектов настоящего исследования связан с необходимостью изучить тесное соседство – одновременно конфликтное и бесконфликтное – языческой статуи (которая иногда могла приобретать христианские смыслы) с яркими проявлениями христианства в городском ландшафте. Рассмотрим один пример: на форуме Константина была установлена знаменитая гигантская колонна со статуей, посвященной самому императору. В отличие от статуи, колонна сохранилась до наших дней (рис. 1.3). Историки искусства не раз пытались восстановить внешний вид статуи [Ousterhout 2014: 304–326]. Однако гораздо реже всплывает тот факт, что помимо колонны и императорского портрета на форуме стояло немало других круглых статуй, например статуя Афины, и в определенные моменты наверняка они привлекали к себе больше внимания. Следует признать, что статуя Афины все-таки упоминается в литературе. Но другие объекты, как правило, обходят молчанием, а между тем среди них была монументальная статуя Амфитриты/Фетиды (здесь комментаторы расходятся во мнениях) и семь «сирен» на восточном конце, каждая на своей порфирной колонне. Три из них, вероятнее всего, потом были перемещены по приказу императора (имя которого мы не знаем) в какое-то другое место [Kaldellis 2016: 730]. Возможно, что на южном конце находился нимфеум, или фонтан, у которого праздновали свадьбы и который был уничтожен во время пожара в V веке н. э. [Ibid.].

Это вероятное водное измерение Форума требует некоторых размышлений. На ранних константинопольских монетах и медалях можно увидеть аллегорическое изображение города с рогом изобилия и ветвью (либо щитом и скипетром) в руках, попирающее ногой галеру (см. рис. 1.4). Кроме того, сохранились упоминания о том, что Тюхэ Константинопольскую тоже изображали с кораблем у ног [Ramskold, Lenski 2011: 32].

Если статуя Константина, как утверждается, была отсылкой к богу Солнца Гелиосу, то можно проследить визуальную аналогию между (а) императором и солнечным божеством, поднимающимся над своими владениями, и (б) Форумом и лежащим внизу городом, с трех сторон окруженным водой, который движется к военным успехам под властью женщины (на что намекают монеты, медали и изображение Тюхэ). То, что статуи на колоннах видели не только на фоне неба, но и в связи с землей, подтверждается в эпиграмме на статую императора Феодосия, где говорится, что она вознеслась в небо, подобно второму солнцу, а у ее ног простерся океан и бескрайние земли. Аналогичным образом, хотя Форум Константина и его статуя-колонна стоят на земле, в них есть аллюзия на воду. Арефа, архиепископ Кесарийский, писал, что простые люди называют статуи Афины и Фетиды «Землей» и «Водой»[32]. Считалось, что колонна Константина установлена в том самом месте, откуда император приказал расширять город, – и это подчеркивало статус Форума как важнейшего пространственного маркера столицы, границами которого с трех сторон служит вода. Более того, ученым хорошо известно, что на Форуме проводились христианские литургические церемонии (см. главу 3). Но пока процессии двигались к колонне, на внешний вид и эмоции участников несомненно влияли стоявшие там языческие статуи. Как отмечает Калделлис, «характерно, что Форум не вызывает никаких ассоциаций с христианством. Он говорил на языке императорской власти Рима и языческой мифологии» [Kaldellis 2016: 739]. Такое прочтение стало возможным по большей части благодаря изучению текстов и редких археологических находок, демонстрирующих всю хрупкость границ между статуями и православными практиками[33].

Благодаря маленьким объектам мы также можем представить, как выглядели большие. Хониат описывает гигантскую статую Геракла, установленную на Ипподроме: взрослый мужчина доставал ей только до колена, а плащ – львиная шкура – был выполнен с таким мастерством, что испуганные зрители боялись, как бы лев не зарычал [Хониат 1860–1862, 2: 431–432]. Другое изображение этого героя, уступающее статуе размером, но не мускулами, мы видим на деревянном скребке-стригиле (рис. 1.5), который применяли после физических упражнений, чтобы счистить с тела масло и пот. Здесь лев нависает над Гераклом. Эта его версия тоже выглядит очень правдоподобно: скульптор в подробностях проработал лапы, чтобы зритель осознал, над каким страшным соперником Геракл одержал верх. Тот, кому принадлежал этот скребок, как будто присваивал себе некую часть силы и харизмы Геракла – и ощущал ее на собственной коже. Возможно, нечто подобное испытывали и зрители, смотревшие на статую героя на Ипподроме.

Другим примером служит знаменитая стеклянная чаша из сокровищницы собора Святого Марка в Венеции (рис. 1.6). Ее внешняя поверхность украшена семью медальонами в изысканных рамках, где изображены фигуры, напоминающие о классической Античности. Несмотря на отсутствие надписей, их удалось идентифицировать как языческих божеств. С точки зрения Алисии Уолкер, чаша использовалась для предсказаний, поскольку среди изображенных сцен часто появляются авгуры и оракулы [Walker 2008: 32–53]. Предположение о магических практиках поддерживает и псевдоарабская вязь, нанесенная на внутреннее кольцо, продолжает Уолкер, поскольку представления о предсказаниях Византия черпала именно из исламского мира.

Каким же образом сказанное выше соотносится с положением статуй, существовавших в Константинополе? Предположу, что фигуры, изображенные на чаше, перекликались с визуальными отсылками, во множестве присутствовавшими во внешних пространствах города. Я не хочу сказать, что создатели чаши позаимствовали у статуй конкретные стилистические или иконографические мотивы; для подобной теории нет доказательств, и такое решение не являлось строго необходимым. Однако чаша, мне кажется, все же связана прямо или косвенно с некоторыми элементами монументального искусства [Stephenson 2016:127][34]. Мы знаем, что некоторые статуи находились на колоннах или стелах либо рядом с ними. Как минимум на одной виньетке чаши изображен обнаженный мужчина, опирающийся на колонну (рис. 1.6); на другой мы видим сидящего одетого персонажа, обратившего свой слух к крылатому существу, которое стоит на пьедестале (рис. 1.7). Учитывая, что эти признаки в византийском и западном средневековом искусстве служат условным обозначением статуй (или идолов), разве нельзя предположить, что данные фигуры и есть статуи, хоть и изображенные с помощью стекла и эмали? Более того, отсылки к пророческим практикам отлично соотносятся с одной из ключевых функций, приписываемых константинопольским статуям: способность предсказывать будущее (см. главу 2). Именно в этом и заключалась их главная задача в то время, когда была изготовлена чаша (X век н. э. или чуть позже). В дополнение к уже сказанному Уолкер разделяет более крупные и более мелкие медальоны: вторые она называет «монетами» в силу их формы и размера (кроме того, считалось, что настоящие монеты могут служить талисманами, отвращающими беду). Статуи тоже иногда сравнивали с деньгами, чтобы подчеркнуть контраст (формы, размера и величия), а также намекнуть на потенциальное будущее этих монументальных фигур из бронзы и золота, которые могли быть перелиты в монеты (см. главу 3). Эти наблюдения означают, что объекты, обычно не попадающие в категорию статуй, все же несут в себе определенные ассоциации и могут углубить наши знания, если рассмотреть их со всей серьезностью как важную часть византийского искусства.

Наконец, если чаша из собрания Святого Марка отражает частный аспект рассматривания, то подобный же аспект, но в его публичной форме можно обнаружить в так называемых гирьках для весов эпохи Ранней Византии. Их украшали изображениями императриц, богинь и мужских фигур ([Ibid.], рис. 1.8) и использовали на рынках. Такие гирьки служили гарантией честной торговли, а также маркером метрической системы, использовавшейся в империи. Не суть важно, считались ли они атрибутом «язычества»: главное, что они представляли собой миниатюрные версии некоторых статуй, установленных в Константинополе в публичном или частном пространстве (рис. 1.9). Этот феномен свидетельствует, что с помощью определенных способов византийцы могли трансформировать объекты монументального искусства в более миниатюрную, но ничуть не менее важную форму, которую можно было наблюдать на всех рыночных площадях столицы [McClanan 2002; McClanan 2006: 115–124].

Неудивительно, что до последнего времени изучением византийских статуй в основном занимались археологи, старавшиеся восстановить историю античных шедевров, и историки, стремившиеся понять отношение византийцев к Античности. Второй аспект выглядит особенно интересным, потому что во многом перекликается с задачами историков искусства. В XX веке самый ранний пример систематического подхода к статуям Константинополя мы находим в статье Р. М. Докинса. В этом исследовании, опубликованном в журнале Folklore, он пишет о реакции зрителей на языческие статуи, зафиксированной в текстовых источниках [Dawkins 1924:209–248]. Иллюстраций к статье нет. Отчасти этот проект вырос из личного интереса автора к современному греческому фольклору, что объясняет его желание говорить о повседневном опыте «простонародья» в противовес эрудированным элитам. Докинс говорит о неграмотном, необразованном горожанине, который каждый день проходил мимо этих античных монументов, рассматривал их и взаимодействовал с ними [Mackridge 2000: 185–195].

Примерно сорок лет спустя Сирил Манго в своей «Antique Statuary and the Byzantine Beholder» попытался понять, какое впечатление производили языческие статуи: «Как он смотрел на эти статуи? Может быть, восхищался и вдохновлялся для создания собственных произведений? Или наоборот был потрясен, или попросту ничего не чувствовал? Мы задаем эти вопросы, чтобы понять отношение византийца к Античности» [Mango 1963: 53, 55]. Манго, как и Докинс, утверждает, что даже горожане, не имевшие представления о древних классиках, «могли смотреть на эти статуи – и смотрели» [Ibid.]. И хотя он заходит еще дальше, пытаясь проследить следы классической скульптуры в образчиках византийского искусства, цели обоих ученых выглядят крайне похожими и поразительно современными. Прежде всего их интересует главный вопрос, которым задаются историки искусства, – вопрос о восприятии образов.

Третий ученый, о котором пойдет речь в данном контексте, – это французский историк Жильбер Дагрон. Его книга «Воображаемый Константинополь» («Constantinople Imaginaire») посвящена не статуям как таковым, но крупнейшим литературным источникам, упоминающим статуи, – то есть патриографиям [Dagron 1984]. Дагрон настаивает, что эти тексты – рваные, плохо написанные и зачастую откровенно неточные – тем не менее имеют ценность, поскольку в них проявляется связь между воспоминанием и местом, между прожитой историей и историей, о которой человек узнает из книг (либо каким-то другим образом, поскольку авторы патриографий зачастую выглядят не особенно начитанными). В этом состоит его крупнейший вклад в науку. Признавая важность таких интерпретаций, Дагрон снова выводит на передний план точку зрения простого горожанина, о котором так часто забывают исследователи. Хотя в работе Дагрона не прослеживается такой явной (и иногда незапланированной) связи с историей искусства, которая видна у Докинса и Манго, в предисловии он четко формулирует определенные темы, о которых в последнее время задумываются исследователи: связи между существовавшим/существующим и тем, что можно прочесть, увидеть и сказать. Результат каждого из этих действий – чтения, рассматривания и говорения – может быть противоречив, даже если объект один и тот же[35]. У Дагрона это наблюдение относится к авторам патриографий, однако оно служит важным напоминанием об опасности и ответственности, связанной с рассмотрением любых физических объектов прошлого, когда ученые имеют к ним доступ лишь посредством абсолютно другого материала (в данном случае слов).

Наконец, средневековый Запад относился к статуям и к скульптуре в целом с гораздо большим вниманием[36]. В недавних работах, посвященных романскому и готическому искусству, мы видим столь тонкий анализ, какого практически невозможно добиться в случае с Византией, поскольку у нас отсутствует материал для исследования[37]. Среди множества работ я бы выделила монографию Майкла Кэмилла «Готический идол» («The Gothic Idol»), которая пересекается с византийскими представлениями о статуе [Camille 1990]. Кэмилл рассуждает о взлете изобразительного искусства в эпоху Высокого и Позднего Средневековья, а также о связанном с этим страхе перед возможным идолопоклонничеством. Это перекликается с византийским иконоборчеством и с происходившими в тот период дискуссиями о роли образа/ идола. С точки зрения византиниста, исследование Кэмилла выглядит еще более интересным в резком противопоставлении с контекстом Константинополя. Если на Западе изображения языческих божеств чаще всего считались чем-то прямо противоположным христианской идентичности Запада (им же придуманной), то в столице Византии они чаще всего представали не чужаками, а неотъемлемыми элементами самого города и воплощаемого им мироздания в его пространственно-временном аспекте.

Могущественное сочетание: статуи и реликвии

В этом подразделе речь пойдет о некоторых текстах, которые как будто должны были упоминать христианские иконы, но вместо этого переводили внимание читателя на другие темы. Это не значит, что иконы в них не упоминались (вполне упоминались), однако авторы делали такой же – а порой и больший – упор на других объектах. Более того, я покажу прочную концептуально-материальную связь между категориями статуи и реликвии, существовавшую в эпоху Поздней Античности, – связь, которая зачастую действовала за счет иконы. Это исследование ни в коем случае нельзя назвать всеобъемлющим. Скорее это попытка бросить взгляд на три различных корпуса свидетельств в три момента жизни империи: Поздняя Античность, средне– и поздневизантийский периоды. В качестве текстов я беру «Жизнь Константина» и «Церковную историю» Евсевия, книгу «О церемониях» и рассказы русских паломников. При всех исторических различиях в этих документах прослеживается нечто общее в отношении к материальным объектам. Нельзя сказать, что эти тексты не рассматривались другими учеными, однако их связь со статуями и реликвиями до сих пор не получила достаточного внимания.

Начнем с Евсевия. Будучи биографом (или, точнее сказать, агиографом) первого византийского императора, Евсевий рассказывает о том, как его герой обратился в новую веру. Однако как бы он ни старался изобразить Константина I набожным христианином, не питавшим ни малейшего интереса к язычеству, он все же рассказывает об отношении императора к статуям:

…медные изваяния, которые долгое время чествовало заблуждение древних, были вынесены и расставлены на показ по всем площадям Царьграда; так что зрители встречали, как позорное зрелище, в одном месте – Пифия, в другом – Сминтия, в самом цирке – дельфийский треножник, а во дворце – Гелликонскихмуз. <…> Вообще, весь одноименный василевсу город наполнен был искуснейшими медными изваяниями, которые почитались священными у всех народов. Одержимые недугом заблуждения люди поздно уразумели, что в продолжение целых веков они тщетно приносили многочисленные жертвы и всесожжения своим идолам под именем богов, уразумели тогда уже, когда эти самые изображения василевс обратил в игрушки для забавы и смеха зрителей [Евсевий 1852, III: 54].

Эти искуснейшие изваяния выставляли на всеобщее обозрение, но зачастую и унижали. Евсевий рассказывает, как вытаскивали из святилищ статуи, выполненные из драгоценных материалов, – в том числе золота. Лишенные своих украшений, они «открывали всем безобразие, скрывавшееся под расписанными их образами». Статуи божеств, отлитые из меди, «боги старых сказок, увозились, опутанные волосяными веревками», словно пленники [Там же].

Вероятно, многие современники были потрясены такими актами вандализма, когда храмовые алтари и статуи выставлялись напоказ. Но в то же время удивительно, что такой страстный апологет христианства, как Евсевий, не требует от набожного христианского императора однозначного уничтожения статуй. В приведенном отрывке мы видим целый спектр возможных реакций на появление статуй в Константинополе (в том числе высмеивание и осуждений), однако заметна здесь и аксиома, которую раньше почти не замечали: как бы ни стремился Константин уничтожить дохристианские верования путем запрета ритуалов и жертв (по Евсевию) – дохристианская статуя попросту не могла подвергнуться такому же всеобъемлющему запрету, во всяком случае, исходя из письменных документов. Неоспоримым предстает тот факт, что в этих объектах видели объект гражданской гордости и украшение городской среды. Кроме того, статуя представала символом имперского всемогущества. Однако по-прежнему неясно, почему прохристианская партия не попыталась подчеркнуть визуальную и материальную сторону новой религии, хотя бы для того, чтобы противопоставить собственную культуру этим «чужеродным» артефактам, украшавшим город. Почему, иными словами, мы не находим у Евсевия и некоторых других авторов подробных описаний образов Христа и святых? Вместо этого они обращают все усилия на описания Креста и статуи императора.

Рассмотрим, например, как Евсевий описывает обращение Константина в христианство: императору было видение Креста, а потом ему приснился сон, в котором Христос приказал сделать «знамя, подобное этому виденному на небе» [Евсевий 1852,1: 29]. Таким образом, первым однозначно христианским объектом в истории римлян становится этот Крест, который Константин приказывает выполнить «из золота и драгоценных камней» [Там же: 30]. Его описанию отводится целая глава:

…на длинном, покрытом золотом копье была поперечная рея, образовавшая с копьем знак Креста. Сверху на конце копья неподвижно лежал венок из драгоценных камней и золота, а на нем символ спасительного наименования: две буквы показывали имя Христа, обозначавшееся первыми чертами, из середины которых выходило «р».

Определенно, речь о трехмерном объекте. Далее мы выясняем, что «потом на поперечной рее, прибитой к копью, висела… ткань, а… при самой верхней части описанной ткани висело сделанное из золота грудное изображение боголюбивого василевса и его детей» [Там же: 31]. Константин не отказался от возможности ввести себя и своих близких в область визуального искусства: здесь мы видим, как Крест дополняется узнаваемыми императорскими смыслами. Это самое подробное описание христианского объекта, которое приводится в биографии императора.

Несколькими главами позже Крест появляется снова, когда Евсевий описывает торжественный въезд Константина в Рим после гибели Максенция:

И возвестил всем людям о спасительном знамени посредством великого писания и столпов, а именно, среди царственного города воздвиг против врагов этот священный символ и начертал определенно н неизгладимо, что сие спасительное знамя есть хранитель… всего царства. Когда же на самом людном месте Рима поставили ему статую, он немедленно приказал то высокое копье в виде креста утвердить в руке своего изображения и начертать на латинском языке слово в слово следующую надпись: «Этим спасительным знамением, истинным доказательством мужества, я спас и освободил ваш город от ига тирана и, по освобождении его, возвратил римскому сенату и народу прежние блеск и славу» [Там же: 40].

Итак, по Евсевию, первым христианским артефактом был трехмерный Крест с хоругвью, а его увеличенная копия стала частью статуи императора. Сопроводительная надпись как бы включает Крест в более широкий имперский контекст, который она транслирует: Крест становится оружием империи, он подстраивается под статую, а не наоборот. В «Жизни Константина» упоминаются и другие христианские образы: символ Доброго Пастыря при источниках на рыночной площади, а также Даниил со львами. Крест находился в «превосходнейшей из всех храмин царских чертогов, в вызолоченном углублении потолка», где император «приказал утвердить великолепную картину с изображением символа спасительных страданий, которое составлено было из различных драгоценных камней, богато оправленных в золото» [Евсевий 1852, III: 49]. Но единственным образом Христа остается символ Доброго Пастыря.

В «Церковной истории» Евсевия, напротив, упоминается статуя «кровоточивой» женщине, воздвигнутая в Панеаде:

На высоком камне у дверей ее дома высится бронзовая женская статуя. Коленопреклоненная женщина протягивает руки вперед, как умоляющая; напротив нее – отлитая из того же материала фигура стоящего мужчины, красиво окутанного плащом и протягивающего руку женщине. У ног его, на самом пьедестале, растет какая-то неизвестная трава, доходящая до подола бронзового плаща: это целебное лекарство от всех болезней. Эта статуя, говорили, изображает Иисуса; она уцелела до сих пор. <…> Я ведь рассказывал, что сохранились изображения Павла, Петра и Самого Христа, написанные красками на досках [Евсевий 2013, VII: 18][38].

Рассуждая об этой статуе (и, заметим, не об изображениях Петра и Павла), Евсевий представляет одно из самых подробных описаний христианского образа: степень детальности здесь определенно превосходит все, что было сказано о статуях в «Жизни Константина». Неслучайно эта статуя выполнена именно из бронзы, самого благородного материала. Но удивляет также близость статуи и растения, которое, по словам автора, прикасается к подолу плаща Спасителя. Растение исцеляет все недуги и распространяет свою таинственную силу и на саму статую. Связь статуи и реликвии (или объекта, напоминающего реликвию, в роли которого здесь выступает растение) в Позднюю Античность представлялась крайне могущественной.

Но если Евсевий воздерживается от описания статуй, то на описание храмов, особенно воздвигнутых Константином, он тратит изрядное количество чернил. В этой тенденции уже прослеживается тема, которую мы находим во многих (хотя и не во всех) рассказах о строительстве церквей в позднейшие века. Основное внимание автор уделяет строительным материалам, а не находящимся внутри изображениям. Примером этого может послужить пространное описание того, что именно Константин принес в дар храму Гроба Господня: на протяжении нескольких глав Евсевий описывает полированные камни атриума, качество мраморных плиток и их сочетание с прочими элементами интерьера, крышу, двенадцать колонн (по числу апостолов), увенчанных серебряными чашами, резные двери и общее величие базилики [Евсевий 2013, VII.18; Евсевий 1852, III, 34–40]. Ни о каких изображениях не упоминается; для Евсевия важно подчеркнуть богатство и величие храма.

Здесь есть смысл вспомнить, что до наших дней дошло очень мало подробных описаний икон даже в таких знаменитых храмах, как собор Святой Софии. Это, разумеется, не означает, что в храме вообще не было икон (разумеется, были). Как указывает Рут Уэбб, итинерарии, составленные для таких церквей, были крайне сложными – и это одна из причин, почему сохранившиеся описания имеют такую беспорядочную природу [Webb 1999: 67]. Я имею в виду, что внимание человека, оказавшегося внутри базилики, иногда специально обращалось не к изображениям, а к другим объектам.

Однако существует специфически христианский объект, не являющийся строительным элементом (таким, как колонны, арки, плиты и т. д.), который все-таки упоминается в «Жизни Константина» и некоторых других текстах, – это реликвии. Неудивительно, учитывая, что именно они, а не иконы на протяжении столетий служили залогом безопасности города. Интересно, что в ранний период жители Константинополя считали своим защитным талисманом, наряду с частицами Святого Креста, статую и колонну Константина, а также палладион, который был якобы захоронен под колонной [Wisniecki 2019: 68].

Одна из наиболее важных локаций среди описанных Евсевием – это храм Святых Апостолов, в котором Константин оставил место под собственную гробницу. До наших дней этот храм не дошел. Однако в его описании есть маркеры, указывающие на важнейшую роль, которую приписывали реликвиям [Mango 1990а: 51–62; Mango 1990b: 434]. Евсевий указывает, что император при строительстве храма заранее понимал, «что по смерти мощи его сподобятся названия апостольских <и будут> иметь участие в молитвах, которые в сем храме будут возноситься в честь Апостолов. Итак, соорудив там двенадцать ковчегов, как бы двенадцать священных памятников, в честь и славу лика Апостолов, посреди них поставил он гроб для самого себя, так что с обеих сторон этого гроба стояло по шести апостольских» [Евсевий 1852, III, 60][39].

В этом туманном фрагменте особенно загадочно выглядит упоминание двенадцати ковчегов-статуй. Я бы предположила, однако, что, если взглянуть на текст с точки зрения главенствующей роли статуи, характерного для той эпохи, идея ковчега начинает звучать осмысленно. Если первые христианские образы выполнялись именно в виде статуй, то и первые (официальные) христианские реликварии, заказанные римским императором, тоже могли быть визуализированы и/или задуманы как статуи. Не суть важно, когда именно останки апостолов очутились в гробницах посвященного им храма-мавзолея, – важен сам факт, что Константин принял именно такое решение и осуществил его именно в такой форме (как сообщает Евсевий). Эльснер характеризует культ реликвий, начавшийся при Константине, как высшую точку небывалого стремления к собиранию и демонстрации статуй, которое тоже возникло в его эпоху. Иными словами, реликвии стали разновидностью христианских сполий. И хотя Эльснер выстраивает свою аргументацию вокруг двух конкретных монументов (арки Константина и храма Святых Апостолов; и то и другое представляет собой собрание оригинальных объектов, будь то скульптуры или подлинные кости) [Ibid.: 162], его логика хорошо ложится на те мощные ассоциации, которые сформировались между круглой статуей и реликвией в эпоху Поздней Античности. Считалось, что реликвии близки к статуе в своей трехмерности. Кроме того, реликварии, т. е. пустые гробницы, тоже напоминали статуи.

Начиная с конца IV века на протяжении еще как минимум столетия императоры и императрицы постоянно стремились собирать останки христианских святых. В источниках отмечается, что реликвии чаще всего помещались в непосредственной близости и/или соединении со статуями. В 440-х годах христианский историк Сократ Схоластик отмечает, что, когда императрица Елена послала домой частицу Святого Креста, Константин незамедлительно «скрыл ее в своей статуе. А его статуя, утвержденная на высокой порфировой колонне, находилась в Константинополе среди так называемой Константиновой площади. Это написал я хотя и по слуху, однако о подлинности сего события говорят почти все жители Константинополя» [Сократ Схоластик 1996: 39]. Из гвоздей, которыми Христос был прибит к кресту, Константин «сделал себе шишак и забрало и употреблял это во время войны». Сократ также утверждает, что, когда еретик Арий «находился уже близ так называемой площади Константина, на которой воздвигнута порфировая колонна», ему внезапно стало плохо, – получается, что комплекс из колонны и императорской статуи обладал достаточной силой, чтобы отпугивать врагов православия [Wisniecki 2019:66; Сократ Схоластик 1996: 60]. Что еще интереснее, Филосторгий (сам арианец) приписывает волшебную силу не реликвиям, помещенным внутрь статуи-колонны или под ее основание, а непосредственно самой статуе [Ibid.: 66]. Очевидно, христианские реликвии и статуя императора как вместе, так и по отдельности воспринимались в ранние века – а возможно, и позднее – как нечто особенное[40].

Еще одна характеристика, объединявшая в эпоху Поздней Античности мощи и реликвии со статуями, – это способность к прорицанию. Хотя источники упоминают этот аспект очень редко, Роберт Вишневски пишет, что прорицание не считалось чем-то маргинальным или малозначительным. Когда Григорий Богослов обличал императора-вероотступника Юлиана, он говорил о могуществе священных реликвий: «Они… являются (epiphaneiai), прорекают; сами тела их, когда к ним прикасаются и чтут их, столько же действуют, как святые души их; даже капли крови и все, что носит на себе, следы их страданий, так же действительны, как их тела» [Ibid.: 70; Григорий Богослов 2007: 6].

В «О церемониях» (De Cerimoniis) X века содержится немало свидетельств той важности, которая придавалась реликвиям, и сравнительной нехватки икон в имперском контексте[41]. Этот трактат, составленный императором Константином VII Багрянородным, в мельчайших подробностях описывает большие и малые церемонии, восхваляя императорский двор и его служителей. Не столь важно, имели ли на самом деле место описанные в книге церемонии; нас интересует тот факт, что они были сформулированы для некоей цели, будь то создание процедуры на будущее и/или компилирование практик из прошлого.

В трактате ничего не говорится о статуях, однако автор постоянно выстраивает связь между визуальными выражениями императорской власти и собранием реликвий. В первой же главе («Процессия к великому храму») упоминается посох Моисея, также священные реликвии, хранившиеся в храме Пресвятой Богородицы, три «больших и красивых креста», находившиеся в крестильне этого же храма, и «драгоценнейший Крест святого Константина» из церкви Святого Стефана Первомученика [Constantine Porphyrogennetos 1829: 8–9]. Наиболее заметными объектами являются кресты, выполненные из серебра и золота. И даже хотя в этой главе описывается посещение императором собора Святой Софии, автор не упоминает ни единого священного изображения, которое можно было найти в этом величественном здании. Император воздавал почести Евангелию; целовал патриарха; возносил благодарность Господу в императорских вратах и у алтарной перегородки (которая, вероятнее всего, была украшена иконами, хотя в тексте об этом не говорится); целовал напрестольную пелену и кланялся до земли перед чашами для причастия, дискосами, фрагментом пеленки младенца Христа и «позолоченным золотым распятием» в амбулатории, а далее проходил в часовню для церемонии почитания «драгоценного Креста, содержащего в себе частицы, которые свидетельствуют о страстях Господа нашего и Бога» [Ibid.: 16].

На протяжении всей главы объектами императорского внимания и поклонения остаются различные элементы алтарного убранства и кресты – те, о которых известно, что в них хранятся реликвии, либо обычные. Кроме того, автор упоминает атрибуты императорской власти: скипетры и инсигнии, знамена, скрижали (под которыми, вероятно, подразумеваются таблички с надписями, закрепленные на скипетре, либо книги/обложки книг) [Ibid.: 15 (см. сноску 2)] и короны. Это ожидаемо, учитывая характер текста, но тем не менее обращает на себя внимание тот факт, что описание регалий сопровождается отсутствием описания священных изображений. Таким образом, автор выражает желание и потребность императорской власти ассоциироваться скорее с реликвиями, нежели с иконами. За исключением образа Христа в Хрисотриклинии, т. е. тронном зале, нескольких изображений во Влахернах (большая часть которых, как сообщается, была выполнена из серебра, а в одном случае говорилось о мраморном рельефе), иконы Богородицы в церкви Святого Димитрия, а также намека на чудотворную икону, хранившуюся в авраамитском монастыре (известном под названием Ахиропиитос, из чего один ученый делает вывод, что там хранилась реликвия из категории ахиропиита, т. е. нерукотворная), мы не находим никаких иных упоминаний[42].

Сравнительная скудность упоминаний священных образов в трактате «О церемониях» соответствует той тенденции, которая хорошо исследована историками, – в IX–X веках в различных пространствах Большого дворца основное внимание уделялось именно мощам и реликвиям. В самом центре дворцового комплекса стоял храм Богоматери Фаросской, где, по словам Робера де Клари, хранились ценнейшие реликвии христианства, включая частицы Животворящего Креста, копье Лонгина, гвозди и кровь Христову [Klein 2006: 79]. Кроме того, множество реликвий хранилось в Новой церкви (Неа Экклесиа), построенной по соседству с дворцом в эпоху Василия I (даты строительства: 876-80 гг.), и в оратории Святого Стефана. По определенным праздничным дням в специальных местах дворца размещались кресты [Ibid.: 80]. Императорскую клятву при восшествии на престол приносили, положив руки на частицы Креста, которые император также возил с собой в военные походы. В эпоху императора Маврикия эти частицы брали в битву – их закрепляли на навершии золотого жезла, а в позднейшие эпохи они хранились в реликвариях, иногда обильно украшенных изображениями, – примером может послужить Лимбургская ставротека [Ibid.: 89]. Таким образом, в военном контексте икона и реликвия действовали вместе. Однако если речь идет о Большом дворце, то главный упор делался именно на реликвию.

Наконец, обратимся к последнему корпусу документов, в котором реликвиям придается по меньшей мере то же значение, что иконам, если не выше, – к рассказам паломников. В отличие от воспоминаний путешественников [Ciggaar 1996], главная задача таких текстов – рассказать обо всем маршруте священного пути и о священных объектах, увиденных по дороге. Как продемонстрировал Джордж Маджеска, русские паломники стремились в Константинополь, чтобы увидеть реликвии [Majeska 1984]. Именно их глазами ученые могут взглянуть на великолепную подборку реликвий, хранившихся в различных частях собора Святой Софии, включая реликвии Страстей, стол, за которым Авраам угощал ангелов, железную кровать мучеников, а также огромное количество мощей. Интересно, что расположение многих реликвий было привязано к колоннам: примером служат порфирные колонны в северо-восточной экседре, колонна в северо-западном приделе, где было якобы погребено тело святого Григория Чудотворца, которого перепутали со святым Григорием Богословом, и колонны, об которые паломники терлись больными частями тела в надежде на исцеление [Ibid.: 79]. Русские пилигримы все-таки упоминают некоторые образы в соборе: икону Спасителя, расположенную поблизости от реликвий Страстей [Ibid.: 82], икону Богородицы в кивории неподалеку от северного придела [Ibid.: 80], икону Христа над царскими вратами, икону Богородицы во внутреннем притворе и образ архангела Михаила в притворе. Однако в каждом случае икона упоминается лишь потому, что ее свойства ассоциируются с реликвиями, или потому что она является чудотворной. Как проницательно отмечает Карр, упомянутые иконы «с одной стороны, связаны с историями, а с другой… с выделениями: обычно они источают миро, кровь или воду. <…> Ревностные паломники увозили с собой именно эти выделения… а не копии икон. <…> Характерно, насколько редко в их рассказах упоминается какое-либо место, если оно примечательно только наличием иконы» [Carr 2002: 86–87].

В другом эссе 1990-х гг. Карр говорит о недостаточном количестве источников, в которых упоминались бы иконы, существовавшие при Византийском дворе. Анализируя источники, он подводит итог: «Нет упоминаний знаменитых икон – таких как Одигитрия, Влахернетисса, Агиосоритисса, Христос Антифонитис, Христос Халкитис. Более того, даже упомянутые иконы фигурируют почти исключительно в качестве пространственных маркеров для совершения ритуалов. Они не являются ни целями для процессий, ни смысловыми центрами церемоний. <…> Аналогичным образом ясно, что иконы не играли никакой роли во время императорских свадеб, коронаций и похорон» [Carr 1997: 87]. Это важные наблюдения, которые многое говорят о роли иконы в целом. Далее Карр доказывает, что единственной иконой, закрепившейся в придворном контексте, была Богоматерь Одигитрия и что это произошло в более позднюю эпоху, когда к власти пришла династия Комнинов [Ibid.: 96]. Однако важность Одигитрии «не существовала по умолчанию, а была приобретена, причем приобретена за счет других икон Константинополя» [Ibid.: 89]. Тот факт, что использование и выставление икон при Византийском дворе не было чем-то само собой разумеющимся и что потребовалось немало времени, прежде чем Одигитрия завоевала свой особый статус, представляется крайне интересным. Не следует полагать, что священные образы были единственным (или даже основным) элементом визуальной идентичности Византии в определенные периоды и в определенных пространствах.

Существует особый корпус текстов, в которых действительно встречаются упоминания икон без обязательной привязки к реликвиям (хотя и реликвии тоже упоминаются в больших количествах). Я имею в виду агиографии, или жития святых, – основной литературный жанр Византии на протяжении большей части ее истории. Доказано, что пространные эпизоды, посвященные созданию и рассматриванию икон в агиографических текстах X и XI веках, способствовали открытию дискурса по вопросам визуального представления (присутствие и отсутствие, евхаристия и икона и т. д.) [Chatterjee 2014]. Но если в этом жанре священный образ наделен объемным и сложным контекстом, то в других такой контекст характерным образом отсутствует. В некоторых житиях, созданных после эпохи иконоборчества, основным мотивом является почитание икон. Учитывая, что крайне малое количество реальных икон действительно пользовалось религиозным почитанием, логично будет предположить, что именно агиография стала первичным текстовым пространством, посвященным иконе. Но даже в этих текстах встречаются упоминания статуй. Иногда они выполняют роль идолов, оттеняя собой православную икону. Однако в некоторых случаях их сопровождают такие характеристики, как долговечность, способность к прорицанию и красота, которые приписываются статуям в других литературных жанрах. Пример: мраморная икона святого Андрея, как утверждается, обладала невероятным портретным сходством и была снабжена надписью еще при жизни святого. В эпоху Константина V иконоборцы попытались ее уничтожить, но у них ничего не вышло [Kazhdan, Maguire 1991: 19]. Это совпадает с тем, как «ведут себя» статуи в некоторых патриографиях (см. главу 2), когда их напрасно пытаются уничтожить, но они остаются невредимы.

Более широкие следствия и вопросы

Давайте вкратце подведем итоги по проанализированным источникам (это выборочный подход, но в последующих главах мы добавим красок): во многих первичных источниках (за исключением агиографий) иконы не получают особого внимания, которым в определенной степени пользуются статуи и реликвии. Возможно, это связано с риторическим выделением; и действительно, нельзя исключить, что в Константинополе все-таки существовало какое-то количество священных образов, находившихся у всех на виду, о которых по какой-то причине просто не стали упоминать в письменных текстах. Но даже если так, это означало бы, (а) что такие объекты считались бы менее значительными с точки зрения текстуальной точности, и это уже в какой-то степени ставит под вопрос их значимость в общем визуальном репертуаре столицы, и (б) что статуи обладали таким же статусом, как реликвии, а в некоторые моменты, возможно, даже их превосходили. Вторичная литература рассматривает множество скульптурных объектов, однако авторы, за исключением Бассетт, не предлагают всеобъемлющего анализа круглых статуй и/или не обращают на них исключительного внимания [Bassett 2005]. Все-таки Демус полагает, что свойства скульптуры, как круглой, так и рельефной, оказали длительное и важное влияние на визуальный дискурс [Demus: 1976; Pentcheva 2010:1]. Из более современных исследователей его поддерживает Пенчева. Некоторые, в особенности Карр, обратили внимание, как удивительно редко упоминаются священные образы в тех контекстах, где они, казалось бы, должны встречаться чаще и в больших количествах. Однако следствия этой тенденции в пересечении с ролью статуи и реликвии еще не были в должной степени исследованы.

Последствия описанной выше ситуации самым непосредственным образом связаны с нашим пониманием иконоклазма, или иконоборчества. Хотя ученые мимоходом отметили, что иконоборцы не были противниками любого визуального изображения как такового, я полагаю крайне важным тот факт, что на протяжении этого периода практически все статуи в Константинополе (и, вероятно, не только в нем) остались нетронутыми. Если верить текстовым источникам, они пережили иконоклазм и сохранились на более долгий срок и в лучшем состоянии, нежели некоторые христианские изображения. Именно эта способность, с моей точки зрения, и стала залогом приписываемого им могущества, которым не отличались иконы. Более того, в тот период их существование в столице казалось чем-то само собой разумеющимся. Авторы – защитники икон – изо всех сил старались оправдать священные образы и принизить идолов[43]. Однако не сохранилось никаких свидетельств, что в процессе определения истинных и ложных образов какая-либо сторона использовала в качестве примера хотя бы одну из константинопольских статуй. В «Житии Андрея Юродивого» статуи на Ипподроме соблазняют женщину, чтобы она вступила с ними в соитие, но в дальнейшем их не уничтожают, а просто лишают предполагаемой способности к совершению зла [Ryden ed. 1995: 305].

Такое сравнительно постоянное присутствие статуй выглядит тем более удивительным в контексте недавней переоценки роли иконы в Византии. И хотя авторы работ по православным образам не изучали статуи как таковые, их исследования выглядят интересными. Для начала рассмотрим свидетельства, используемые для оценки роли святых икон до иконоклазма. Следует упомянуть фундаментальный труд Эрнста Китцингера, и на это есть как минимум две причины. Во-первых, Китцингер решительно утверждает, что рост поклонения перед иконами имел место в частном пространстве в первые века их истории [Kitzinger 1954: 98][44]. Во-вторых, в подробнейшем списке перечисленных им икон нет практически ни одной, которая была бы связана с Константинополем. В разделе «Палладионы» Китцингер пишет о выраженном сдвиге, когда из частного пространства икона перешла в публичное, однако в качестве примеров приводит тетрапилоны в Александрии, Антиохии и Кесарии. Предполагается, что знаменитое изображение Христа над Халкийскими воротами, со снятия которого отсчитывается эпоха иконоклазма, было выставлено на всеобщее обозрение в то же время, что иконы в Александрии и других городах [Ibid.: 110–112]. Однако ученые не обнаружили никаких доказательств, что икона Христа в принципе когда-либо находилась на этих воротах – до эпохи императрицы Ирины, которая в пропагандистских целях заявила, что восстанавливает все разрушенное императорами-иконоборцами[45]. Возникает вопрос, присутствовали ли иконы на улицах столицы в таких же количествах и с той же последовательностью, что статуи.

Важная деталь: некоторые ученые полагают, что культ икон – в особенности Богородицы – появился гораздо позднее и всегда занимал подчиненное положение на фоне более устоявшегося культа реликвий [Pentcheva 2006: 52–56]. С точки зрения Грабара, постепенный рост популярности икон пришелся на VI–VII века [Grabar 1943–1946: 343ff]. Следуя этой логике, иконоклазм выглядит как реакция на постоянное увеличение использования и присутствия икон[46]. Пенчева интересно комментирует то, каким образом новый подход сказался на уже установившейся хронологии: получается, образы Марии, которые являлись наиболее важными константинопольскими иконами (в противопоставление ахиропиита-нерукотворным, сочетавшим в себе свойства иконы и реликвии), не принимали участия в общественной жизни Константинополя в период до иконоклазма и заняли полноценное место как элемент процессий только в X веке, когда споры о роли икон были завершены [Pentcheva 2006: 52–56]. Кроме того, Лесли Брубейкер и Джон Хэлдон в своем исследовании, посвященном доиконоборческим источникам, утверждают, что вопреки сложившемуся мнению именно иконофилы, а не иконокласты изменили практику почитания икон и что культ икон был впервые утвержден официально только в 787 году, в эпоху Второго Никейского собора. Далее Брубейкер и Хэлдон упоминают первого императора, за которым закрепилась слава иконоборца, – Льва III: «Самое большее, что можно сказать о действиях Льва, – он ограничил возможность размещения образов в общественных местах, а также, возможно, создание и демонстрацию определенных типов икон» [Brubaker, Haldon 2011: 177].

Сложно сказать, действительно ли Лев снял икону Христа с Халкских ворот, и византисты хорошо об этом знают. Однако учитывая все, что сказано выше, а также устойчивость мифа о таком поступке императора, нельзя ли допустить, что икона была снята – или люди верили, что она была снята, – поскольку она находилась в непривычном для иконы месте? Это отличало бы ее от других икон, которые в то время, вероятно, не были включены в открытые городские пространства. Впрочем, поиск ответа на этот вопрос не входит в задачи настоящего исследования. Достаточно сказать, что если положение (буквальное и фигуральное) иконы в общественных пространствах Константинополя по-прежнему находится под вопросом, то в случае статуй подобных сомнений нет – они присутствовали в больших количествах и в целом неплохо пережили иконоклазм.

И действительно, о важности этих артефактов, которую они снискали даже в глазах чужаков, свидетельствует ситуация, сложившаяся в городе по итогам Четвертого крестового похода. Венецианцы, забравшие себе львиную долю сокровищ и земель Византии, захватили также множество икон, из которых значительное число было выставлено на Пала д’Оро, золотой иконостас собора Святого Марка, известной также как «икона икон»[47]. Кроме того, они сорвали роскошные переплеты с византийских манускриптов, повторили в убранстве собора Святого Марка византийские мозаики и заявили о своих правах на целый ряд бесценных реликвий, хранившихся ранее в византийской столице. При этом для украшения городского пространства они вывозили из Константинополя совсем другие объекты. Желая воссоздать у себя дома форумы и в особенности Ипподром, венецианцы установили на Пьяццетте и Пьяцце Сан-Марко монументальные статуи бронзовых коней, тетрархов, Карманьолу и многочисленные колонны [Barry 2010: 7-62; Nelson 2007: 143-51]. Реликвии и иконы, захваченные или купленные в Константинополе, отправились в часовни при храмах и монастырях, однако на общественном фасаде Светлейшей Республики, т. е. на площадях Пьяцца и Пьяццетта, не появилось ни единой православной иконы. Вместо этого там было представлено скульптурное наследие столь успешно разграбленной империи.

Статуя в истории

Помимо того, чтобы вернуть статуе ее законную роль неотъемлемого элемента византийской визуальной культуры, важно рассмотреть устоявшийся дискурс о скульптурном изображении в целом. История статуи весьма обширна и восходит к классическим, позднеантичным и иудео-христианским традициям, причем некоторые из них непосредственно питали период (IV–XIII века), рассматриваемый в настоящем исследовании. В качестве физического объекта статуи часто обращали на себя визуальное и иное внимание, поскольку в них видели тех богов, которых они изображали. Вместе с тем они служили и «предметом размышления» о таких вопросах, как богоявление, желание и видение, не говоря о прорицании, темпоральности и мимесисе[48]. Каждая глава в настоящей книге посвящена отдельному аспекту этого феномена, происходящего из античного и позднеантичного мира. Здесь я приведу несколько самых ярких примеров, чтобы проявить тематические параллели с дальнейшими материалами моего исследования.

Замечательным примером служит рассказ Геродота о встрече Гекатея Милетского с фиванскими жрецами. В VI веке до н. э. Гекатей, логограф и этнограф, посетил Египет и попытался произвести впечатление на фиванцев, перечислив своих предков на шестнадцать поколений назад вплоть до богов. В ответ его привели в храм и показали 345 деревянных статуй верховных жрецов, созданных ими еще при жизни. Геродот во время своей предположительной поездки в Египет тоже как будто видел эти статуи. Эта история говорит не только о знании прошлого и «младенчестве греческой цивилизации перед лицом великой древности Египта» [Moyer 2002: 70–71] – статуя в ней служит осязаемым символом этой временной пропасти, внушающей страх и благоговение, а также генеалогической эмблемой [Ibid.].

Известно о нескольких случаях, когда в Античности статуи оказывались повергнуты и/или полностью разрушены. Пол Космин полагает, что манипуляции со статуями служат маркером разрыва в формировании истории и исторического времени или, напротив, их последовательного развития. И хотя Космин в основном говорит об империи Селевкидов, его наблюдения совпадают и с основными темами настоящего исследования. Свержение статуи императора означало не только отказ ему подчиняться: «в рамках общей гражданской культуры эллинистического мира разрушение статуи царя было распространенной, публичной и прозрачной идиомой, служившей для периодизации истории сообщества» [Kosmin 2018: 147]. Эта идея легко накладывается на византийскую картину мира, причем не только по отношению к портретам императора (пример – император Лев, приказывающий снять с ворот икону Христа). На Западе статуи (или идолы) тоже обозначали поворотные точки истории, «будучи визуальным объектом для размышления, который формирует историю и ход времени» [Akbari 2014: 619].

Такой же интерес представляет устойчивая связь между скульптурным изображением и способностью к прорицанию, сформировавшаяся в неоплатонической традиции [Athanassiadi 2015: 123]. И хотя Ямвлих, один из самых известных неоплатоников, возможно, осудил подобные практики, этот тип гаданий вошел в стандартный обиход и даже стал считаться чем-то престижным[49], особенно в контексте теорий о конце света, или Апокалипсисе. Множество исследователей, занимавшихся вопросом апокалипсиса, в целом признавали, что в описаниях видений о конце света статуям принадлежало особое место, однако этот вопрос еще не получил внимательного рассмотрения.

Наиболее известное видение такого типа фигурирует во второй главе Книги пророка Даниила, и это, возможно, самое раннее описание апокалипсиса в истории иудаизма[50]. Царь Навуходоносор II, величайший из правителей Вавилона, живший за четыреста лет до составления Книги Даниила, видит страшный сон. Проснувшись, он призывает к себе мудрецов, чтобы они истолковали значение сна, но сначала описали его сюжет. Мудрецы возмущаются такому нечестному требованию, и царь приговаривает их к смерти. Однако накануне казни к Навуходоносору является пророк Даниил и выполняет его желание:

Тебе, царь, было такое видение: вот какой-то большой истукан, огромный был этот истукан, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его. У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его – из серебра, чрево его и бедра его медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные. Ты видел его, доколе камень не оторвался от горы без содействия рук, ударил в истукана, в железные и глиняные ноги его и разбил их. Тогда все вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них; а камень, разбивший истукана, сделался великою горою и наполнил всю землю.

В своей интерпретации Даниил описывает конкретные империи и срок их жизни, сопоставляя их непосредственно с частями статуи. Форма статуи становится визуальной метафорой, позволяющей проиллюстрировать разделение времени и пространства. Более того, материалы, из которых она выполнена, выстраиваются в иерархию – от самого роскошного и драгоценного (золото) сверху до наименее обработанного и устойчивого (глина) снизу. Космин описывает статую целиком как нечто «переходное, непрочное, неустойчивое и идолообразное» [Ibid.]. В религиозном контексте Книги Даниила все эти описания абсолютно верны. Но в то же время истукан предстает вечным, непобедимым и устойчивым по сравнению с любым артефактом – кроме камня, который его обрушивает. Иными словами, именно статуя воплощает в себе величайшие империи и их владык, поскольку статуя имеет наибольшую ценность. Ее намеренно противопоставляют камню – природному, необработанному объекту, к которому не прикасались руки человека, – и так еще яснее становится ценность статуи по человеческим стандартам. И хотя это само собой очевидно, все-таки подчеркнем, что в постепенном разрушении статуи проявляется ход времени по мере того, как человечество шаг за шагом вступает в эру вечного и божественного.

Иудейская традиция не отставала от других ни в отношении к статуям, ни в разработке темы апокалипсиса. Еврейская версия конца света описана в Книге Зоровавеля, созданной в начале VII века в Палестине, и в этом тексте статуям уделяется определенное место. Как гласит легенда, прекрасная мраморная статуя девы станет женой сатаны и родит от него ребенка – последнего и величайшего из врагов Израиля. В основе этой истории лежит инверсия стандартного христианского нарратива, согласно которому дева остается невинной даже после того, как рождает мессию; в Книге Зоровавеля «дева» вступает в соитие с сатаной и приносит в мир своеобразного Антихриста. Что особенно актуально для нашего исследования, здесь мы видим, как христианский троп идолопоклонничества обыгрывается с еврейской точки зрения, когда Сатана вступает в отношения со статуей [Himmelfarb 2017: 56–57].

Как предполагает Алексей Сиверцев, в образе статуи из Книги Зоровавеля также отражается вся сложность отношения византийцев к античным идолам, в особенности «глубокое чувство единства… с классическим прошлым и оторванности от него» [Sivertsev 2011:162–170]. Марта Химмельфарб сначала допускает, что троп статуи появился в ответ на «скульптурный ландшафт» Византии, но в последующем отказывается от этой позиции, поскольку, с ее точки зрения, в VII веке производилось мало трехмерных изображений, а вместо них процветали мозаики и фрески [Himmelfarb 2017: 56]. Тем не менее преобладание произведений искусства этого типа никак не мешает тому потенциалу воображения, который уже был вложен в статуи. Как уже не раз отмечалось выше, статуй в столице было так много и они так сильно отличались друг от друга, что иногда (на самом деле довольно часто) они оказывались во всех смыслах куда заметнее, чем произведения христианского нескульптурного искусства. Упадок и/или полная остановка производства новых статуй никак не сказалась на могуществе тех, которые уже существовали. Углубляясь в византийский социальный контекст, Сиверцев пишет, что Зоровавель опирается на византийскую культуру и становится ее участником, хотя при этом отрицает некоторые ее аспекты и подвергает их инверсии [Sivertsev 2011]. Тема прекрасной заколдованной статуи – предвестницы падения царств – соответствовала топосам тогдашней византийской литературы. Книга Зоровавеля отлично вписывается в контекст происходивших тогда Византийско-персидских войн. Роли, предписанные статуе (предрекать кульминационный момент, отмечать собой конец эпохи, способствовать апокалипсису), выглядят логично в общем контексте довизантийской традиции, а также идей, сложившихся позднее в самой империи.

Организация глав

В каждой из последующих глав я исследую какую-либо категорию византийской литературы и определяю, какую роль в них играли статуи. В категоризации источников я придерживаюсь скорее жанрового, нежели хронологического подхода. Каждый текст, само собой, отличается от других образцов того же жанра и от текстов, написанных в других жанрах, – он был написан в определенных условиях, в определенное время и в определенном контексте (и я привожу эти данные). В каждом жанре проявляется особое измерение статуи вообще (а иногда и конкретной статуи), идет ли речь о способности предсказывать будущее, служить временным маркером или быть моделью мимесиса и красоты. Иногда ценность или роль, которую, например, горячо отстаивает автор патриографии, появляется также в одном из романов, или в хронике, или в эпиграмме. Значит, жанровые категории не являются закрытыми, скорее они взаимодополняют друг друга, а иногда и спорят друг с другом в том, что касается восприятия статуй. Также важно понимать, что жанры по самой своей природе подразумевают определенные горизонты ожиданий и тем, за которые (или против которых) они выступают. Некоторые темы, если и не методы их реализации, последовательно существуют на протяжении длительных временных периодов и являются таким же достойным предметом для изучения, как исторические изменения. В настоящей книге я рассмотрю такие последовательности, к которым исторически тяготеют выбранные мной жанры, а также поговорю о едва заметных и/ или радикальных изменениях в их подходе к статуе.

В главе 2 речь пойдет о патриографии – том невезучем жанре, которому вплоть до последнего времени не воздавали должного, за крайне малыми исключениями. Следует признать, что основные тексты этого жанра (так называемые «Краткие исторические заметки», или «Παραστάσεις σύντομοι χρονικαί», а также «Патрия») ни в коей мере не отличаются понятностью. Ученые по-прежнему не уверены в том, когда, при каких условиях и кем именно они были написаны. Тем не менее сам факт их создания уже означает, что мы должны принимать их всерьез и видеть в них частичку представления византийского общества о себе самом. В этой главе говорится, что патриографии описывают статую как тот вид искусства, который особенно активно сопротивляется контролю и вмешательству со стороны империи, особенно в непростую эпоху иконоборчества. Если христианские иконы подвергали сомнению, снимали с прежних мест, а порой и яростно уничтожали, то авторы «Кратких исторических заметок» и «Патрии» не раз повторяют, что поступить так со статуями было бы опасно. Поскольку в патриографиях особое внимание уделяется Ипподрому, я предлагаю по-новому взглянуть на это место, связанные с ним артефакты и саму природу имперского образа. Далее я показываю, как Ипподром, который историки литературы часто воспринимали как место, предназначенное для демонстрации императорского величия, по факту предстает в патриографиях как некая арена, чья визуальная конфигурация выглядит куда более осмотрительной и в сущности опасной по отношению к императорской персоне, чем нам ранее казалось. Будучи тем местом, где истинная и отраженная слава императора сходились воедино, Ипподром как бы усложнял нормативные правила, применявшиеся к имперскому образу. Глава заканчивается утверждением, что константинопольские статуи, якобы наделенные пророческим даром и способные оживать, обладали той харизмой, которой были лишены христианские иконы, особенно в период иконоклазма.

В главе 3 я рассматриваю подборку хроник вплоть до Четвертого крестового похода, в которых статуи ассоциируются со стабильностью и неизменностью. В этих источниках упоминаются как конкретные изваяния (например, Колосс Родосский или статуя Геракла в Константинополе), так и статуи в целом. Многие летописцы с любовью описывают не только круглые статуи, но и колонны, в которых они тоже видят прекрасные образцы скульптурного искусства. Однако наиболее интересны различия между тем, как в текстах предстают статуи и христианские образы. Выказывая последним все необходимое почтение, некоторые авторы все же показывают, что у могущества икон есть свой предел, особенно в наиболее критичные для империи моменты. Определенно, в постиконоборческую эпоху дискурс священных изображений не подразумевал, что даже самые рьяные их сторонники безоговорочно примут все аспекты иконы. Именно в этом свете я бы хотела рассмотреть феномен так называемого Македонского возрождения и в частности X век, когда было создано огромное количество произведений визуального искусства с отсылками к классике. Рассматривая несколько примеров этого «возрождения», я предлагаю взглянуть на произведения сквозь новую оптику. Я вижу в них не возвращение к Античности (успешное или нет), а осмысленное выражение того все еще непростого положения, в котором находилась икона в эпоху после иконоклазма. Авторы рассматриваемых мной текстов намеренно сдвигают православную икону из визуального поля, даже описывая важнейшие события в жизни города и империи. Это не только способ подчеркнуть величие императора (если он вообще изображен); в таком решении можно увидеть скрытую критику «пассивности» икон Христа и святых в некоторых чрезвычайных ситуациях, описанных в текстовых источниках.

В главе 4 я внимательно рассматриваю корпус романов, созданных в Византии в XII веке. Как часто отмечали исследователи, в этих текстах не содержится ни малейших упоминаний православного христианства, зато статуи встречаются во множестве, поскольку главные герои то и дело взывают к языческим богам у их алтарей, поклоняются им или, наоборот, порицают такие практики. Здесь я показываю, что статуи появляются в тексте не случайно и не из декоративных соображений. Они выполняют важные функции: пришпоривают сюжет, провоцируют критические ситуации или способствуют мирной атмосфере, ведут историю к кульминационной точке. Кроме того, статуи служат мерилом для таких ценностей, как красота и мимесис; мало какие артефакты или живые существа (за исключением, может быть, главных героев) могут поспорить с ними в плане физического совершенства. Поскольку главным орудием для создания выдуманных миров в этих романах служит риторика, я полагаю, что статуи здесь выступают в качестве символа неизменности, вне исторической правды, описанной в главе 3, – как того и требует риторика, применяемая авторами с упорством и мастерством. Чтобы понять, как именно византийцы интерпретировали визуальные образы, я также обращаюсь к византийским загадкам, завоевавшим популярность в XI веке. В процессе выясняется, что аналогичные ценности можно обнаружить и в других объектах византийского искусства: примером служат сундуки из слоновой кости и курильница. Эти артефакты намеренно созданы так, чтобы допускать множество толкований, зачастую откровенно противоречащих друг другу, что перекликается с требованиями риторической гибкости, характерными для вербальной сферы. Намеренно воздерживаясь от однозначных маркеров, эти образы заставляют зрителя распознавать всю сложность разворачивающейся перед ним визуальной риторики и получать от этого наслаждение.

В главе 5 я рассматриваю эпиграммы из «Греческой антологии», в которых прослеживается выраженный и устойчивый интерес к статуям различных видов. А именно, я обращаюсь к текстам из книги 1, книги 2 и книги 16, которая также известна как «Антологии Плануда» (хотя иногда использую и эпиграммы из других книг). Если эпиграммы, относящиеся к христианским памятникам и иконам (например, из книги 1), связаны с идеями покровительства, обращения к будущим поколениям и описания объектов, то в эпиграммах на статуях (книга 2 и не только) говорится о зрении, сходстве статуи с живым существом, реалистичности скульптуры как вида искусства и отношениях между божественным/героическим прототипом и его визуальным отображением. Именно об этом рассуждали участники иконоборческого процесса в VIII и IX веках, причем некоторые из них тоже обращались к жанру эпиграммы, чтобы рассказать о своей позиции. Я не утверждаю, что между эпиграммами о статуях, включенными в «Антологию», и дискуссиями об иконах есть конкретная связь. Однако я полагаю, что общность вопросов заставляет предположить, что иконоборчество подпитывалось модальностью экфрасиса (иногда выражаемой посредством эпиграмм), который ставил под вопрос, хотя бы и в иронической форме, самое основание визуального изображения. Ярче всего это прослеживается в ответах статуям, как видно из книги 2 и других частей «Антологии». Кроме того, в этой главе упоминаются роскошные предметы столового убранства, которые тоже становились объектами эпиграмм, порождая тем самым у зрителя/пользователя как игривые, так и серьезные ассоциации. И если по крайне мере один современник, Евстафий Солунский, мог намекнуть, как похожи эти предметы вкупе с их драгоценным содержимым на статуи Ипподрома (еще одно поле для пиров), то это значит, что в таких предметах тоже видели переносные скульптурные артефакты.

И пока мы размышляем о требованиях, предъявляемых к пирам, эпилог напоминает, что всему хорошему рано или поздно приходит конец. Статуи – будь то огромные монументы на колоннах, или самостоятельные изваяния, или маленькие статуэтки, которые можно было взять в руки, – упоминаются в тексте не только в своем нетронутом состоянии. Авторы подробно описывают и оплакивают разрушенные статуи. Кажется, что описание классических руин, если не статуй, в XI веке стало чем-то вроде топоса, который в следующем столетии принял окончательную форму. Михаил Хониат, митрополит Афинский и брат Никиты Хониата, в своем известном тексте оплакивает упадок современных ему Афин. И хотя Михаил считает христианизацию Парфенона важнейшим событием в истории города, он искренне сожалеет об исчезновении античного прошлого, останки которого видит в немногочисленных руинах, сохранившихся до его времени. Есть предположение, что он мог заказать для себя визуальное изображение классических Афин – изображение, которое по множеству причин представляло бы большой интерес для историков искусства, если оно по-настоящему существовало[51]. Однако помимо Афин, имевших особое значение для византийских авторов, руины других античных городов тоже «пробуждали в них чувство утраченного мира» [Magdalino 1992: 144]. Можно вспомнить, например, Михаила Атталиата с его коротким, но выразительным описанием разрушенного греческого храма в Кизике, Анну Комнину и ее пеан, обращенный к руинам Филиппополя, и письмо Феодора II Ласкариса о руинах Пергама [Ibid.].

В эпилоге вкратце рассказывается об одном конкретном упоминании византийской статуи, случившемся через много лет после того, как исчезли самые выдающиеся образцы этого искусства. Почти двести лет спустя после 1204 года некий дипломат и друг тогдашнего императора написал письмо, восхвалявшее красоты Нового Рима по сравнению с его старшим братом (который он называет «Древним Римом»). И хотя Мануил Хрисолора (автор письма) описал красоту христианского Константинополя по памяти (поскольку на момент создания этого текста он находился на итальянском полуострове) и отказался писать о соборе Святой Софии, так как слова бессильны передать все величие этого храма, он все же упомянул статуи и колонны, некогда украшавшие Новый Рим, и сообщил, что некоторые из них еще уцелели. Большая часть его письма посвящена именно статуям, их мемориальной ценности, а иногда – и отсутствию таковой. Даже когда от изваяний остаются лишь обломки, растащенные по конюшням и яслям, даже если они погребены под землей, память о статуях и о городе, в котором они некогда стояли, сохраняется многие годы после окончания пира. Таково последнее проявление их могущества.

Глава вторая

Прорицание

Один из самых загадочных византийских рассказов связан с убийством, которое совершила статуя[52]. Двое чиновников по имени Феодор и Химерий решили «исследовать» (historesai) некие изображения (eikones). Они отправились в Кинегион, римский амфитеатр, расположенный в константинопольском акрополе. К VII веку он уже успел превратиться в развалины, и его использовали для проведения политических казней [Herrin 2013: 198]. Но, надо полагать, там же находились и изображения, к которым держали путь наши герои. Добравшись до Кинегиона, они обнаружили статую:

…приземистую, коренастую и очень тяжелую. Я рассматривал ее и не переходил к своему исследованию, и Химерий сказал: «Ты верно делаешь, что смотришь, ведь это строитель Кинегиона». Когда я ответил: «Строителем был Максимиан, а архитектором – Аристид», в то же мгновение статуя (stele) упала на землю с высоты, а высота была немалая, нанесла Химерию сильный удар и убила его на месте. Я испугался, потому что там не было никого, кроме слуг, которые держали наших мулов, а они стояли за ступенями. Испугавшись, что мне тоже грозит опасность, я отволок его за правую ногу туда, куда бросают осужденных, и попытался скинуть его туда же, но был так напуган, что бросил свою ношу на краю и убежал прочь, чтобы искать убежище в Великом Храме. Когда я правдиво рассказал о том, что случилось, мне не поверили, пока я не принес клятву, потому что я был единственным свидетелем. И тогда родственники покойного и друзья императора пошли туда со мной, и прежде чем они подошли к тому месту, где лежал покойник, они в изумлении уставились на лежавшую статую. Некий Иоанн, философ, сказал: «Только божественной волей, как пишет Демосфен, могло случиться такое, что придворный был убит статуей (zodion)». И он сказал так императору Филиппику, и тот приказал закопать статую (zodion) на этом самом месте; так и было сделано, потому что уничтожить ее было невозможно. Поверь, что это правда, Филокалос, и молись, чтобы тебе не впасть в искушение, и будь осторожен, когда будешь смотреть на старые статуи (stelai), особенно языческие [Cameron, Herrin 1984: 89–91].

История выглядит краткой, даже обрывочной. Нам так и не сообщают, кем же была эта статуя (может быть, она изображала Максимиана-строителя или Аристида-архитектора?) и почему она убила невезучего Химерия. Мы не узнаем, почему император попытался разрушить статую и в чем состояло преимущество того, что ее закопали. Пророчество философа Иоанна, прозвучавшее слишком поздно, только добавляет загадок: кем же все-таки был Демосфен, в чьих книгах говорилось о статуях-убийцах, и почему жертвой обязательно должен был стать «придворный»?

Но пока читателя интригуют эти (и не только эти) вопросы, историк искусства тоже находит здесь немало интересного. Например, в начале рассказа наши герои намерены «исследовать» некие изображения – желание, которое понятно любому, кто занимается изучением искусства. Далее выясняется, что Феодор с Химерием – это не кабинетные ученые: они отправляются непосредственно к объекту своего интереса. И хотя за описанием дальнейших событий механика рассматривания исчезает, интересно, что Феодор отмечает, как он «не переходил к своему исследованию», потому что рассматривал статую. Нечасто герои византийских текстов так чистосердечно признают нехватку профессионализма и знаний; обычно зритель подробно описывает свой объект, прибегая к многочисленным риторическим украшательствам. Но в данном случае как минимум один из зрителей признает, что был ошеломлен. Он не может понять статую, что усугубляется тем изумлением, которое он испытывает, когда смотрит на нее, – ив этом изумлении его перед смертью поддерживает как будто более просвещенный Химерий. Итак, помимо цепочки странных событий, в рассказе о встрече двух византийцев со статуей мы видим основы искусствоведческого исследования: необходимость понять изображение, а для этого – посмотреть на него in situ, закрытость для интерпретации, свойственная некоторым объектам, и наконец реакция зрителя: удивление и отчаянный страх, когда выясняется, что изображение выходит за пределы своих предполагаемых функций.

Во многих отношениях этот рассказ восходит к позднеантичным герменевтическим текстам – в особенности тем, которые требовались для понимания пророчеств, явленных во сне, где статуи (и другие предметы) предстают в качестве загадки, требующей тщательного обдумывания [Miller 1994:30–35]. Философ-неоплатоник Порфирий Тирский написал об изваяниях целый трактат (логично озаглавленный «О статуях»), в котором в частности настаивал на тщательном рассматривании трехмерных предметов из «необходимости научиться смотреть»; обращаясь к этой теме, Порфирий тем самым оказывается в достойной компании философов, придерживавшихся такого же мнения, от Платона и Аристотеля до Лукиана и Филострата[53]. Наши герои, Феодор и Химерий, очень напоминают персонажей таких нарративов, как «Картина» Кебета («Tabula Cebetis»), «Левкиппа и Клитофонт» и «Перистефанон», которые тоже сталкиваются с изображениями и пытаются понять, что они означают [Cebes 1878; Tatius 2003; Prudentius 2010]. Иными словами, действия наших героев вписываются в традицию попыток расшифровать значение тех или иных образов, в особенности статуй.

Кроме того, этот эпизод несет в себе информацию о социальной стороне истории искусства. Среди персонажей мы видим высокопоставленного чиновника (Химерия), его помощников (слуги, держащие мулов), философа, «друзей и родственников» покойного, императора – и если остальные герои являются вымышленными, то это реальная историческая фигура. Интересно, что каждый герой, за исключением слуг с мулами, вступает со статуей в какие-либо отношения: Химерий и Феодор «исследуют» ее и сталкиваются с печальными последствиями, философ задним числом осознает ее злонамеренность, а император решает ее судьбу. Все это люди, занимающие высокую позицию в византийском обществе. Роль императора Филиппика представляет особый интерес: она подсвечивает то, насколько активно императорская власть занималась вопросами статуй и где проходили границы ее полномочий. Подразумевается, что Филиппик предпочел бы разрушить статую, но ему пришлось удовлетвориться закапыванием, потому что разрушение оказалось невозможным.

Наконец, основная мысль этого эпизода вращается вокруг неожиданной и пугающей способности статуи к действию – к тому, чтобы нанести смертельный удар как минимум одному из зрителей, намеревавшихся вступить с ней в контакт. Ее поведение становится еще поразительнее в свете слов философа о ее судьбе, «предсказавшего» то, что уже случилось. Тем не менее сам факт, что у статуи есть судьба и что она оказала влияние на жизнь другого человека (положила этой жизни конец, если выразиться прямо), наделяет этот объект такой неизъяснимой силой, что рядом с ней меркнет даже власть самого императора.

В этой главе мы обращаемся к «Кратким историческим заметкам», чтобы определить, как их авторы относятся к статуям, которые некогда составляли столь неотъемлемую часть константинопольского пейзажа. Кроме того, мы рассмотрим «Patria Konstantinopoleos» («Патрии»), позднейшее произведение, включающее в себя крупные фрагменты «Кратких заметок» [Patria: 2012][54]. В обоих текстах столица предстает как городское пространство, заполненное памятниками, чья идентичность не вызывает сомнений, а также теми, о которых зрители знают мало или не знают совсем ничего [Chatterjee 2017: 137–149]. Как мы увидим, самая загадочная – и, что интересно, пророческая – природа этих статуй, по большей части неизвестных (но иногда и знакомых), стоит превыше императора. Жильбер Дагрон, как и его последователи, отмечал, что жанр патриографии как бы опровергает различные виды власти, включая императорскую [Dagron 1984][55]. Опираясь на исследования Дагрона, я обращаюсь к многочисленным тонким способам критики императорской власти, которые прослеживаются в материальной культуре, и к тому, как они соотносились с силой, приписываемой определенным видам искусства, а именно скульптуре, по контрасту с другими видами, в особенности в эпоху иконоборчества.

В «Кратких заметках» и в «Патрии» общественные статуи предстают тем видом искусства, который успешно сопротивляется императорскому контролю. Они излагают загадочные пророчества[56], сбивая императоров с толку, а если и снисходят до того, чтобы раскрыть свои тайны, то знамения предстают зловещими. Таким образом, они исполняют те функции, которых в те времена были лишены христианские изображения: способность видеть в будущем судьбу и падение Царицы Городов и самой Римской империи. Этот феномен выглядит впечатляющим, но не особенно удивительным, поскольку в эпоху иконоборчества святым иконам приходилось доказывать свою ценность (даже самые стойкие их защитники были вынуждены идти на немалые усилия, чтобы оправдать их существование) и последнее слово в определении их судьбы зачастую оказывалось за императором или императрицей. Императорская власть легко подделывала, снимала и/или уничтожала иконы – и тем сильнее контраст с теми проблемами, которые у нее возникали со статуями, если верить «Кратким заметкам» и «Патрии». Несмотря на несколько упоминаний об уничтожении отдельных статуй, скульптурное изображение в этих текстах представляет собой серьезный вызов императорскому могуществу и тем самым противопоставляется христианской иконе. А поскольку как минимум «Краткие заметки» были созданы в период, отчасти совпадающий с эпохой иконоклазма, логично предположить, что авторы текста намеренно создают это различие, когда отношения между императором и художественным изображением оказываются куда более непростыми, чем на самом деле.

Все, что сказано выше, перекликается с современными взглядами на византийское политическое устройство. Энтони Калделлис убедительно доказывает, что Византия вовсе не была божественной автократией, какой ее принято изображать. Как следует из его работ, с V по XII век (в настоящей книге рассматривается примерно этот же период) Восточная Римская империя была, по сути дела, республикой, где власть осуществлялась от имени народа и иногда даже самим народом. Положение императора во многом зависело от воли народа и потому было крайне зыбким [Kaldellis 2015]. Пол Магдалино демонстрирует этот постоянный (хотя и не всегда заметный) диссонанс между идеалом теократической и автократической басилейи и ценностями гражданского общества, служившего опорой для выражения этого идеала. И действительно, когда Алексей I Комнин в 1081 году захватил власть, он заметно отличался от своих предшественников, взошедших на трон не благодаря силе, а по приглашению народа и Сената [Magdalino 2017: 594]. Более того, Бенджамин Андерсон утверждает, что в «Кратких заметках» выражено отношение к императорам, которые «некогда имели прямой доступ к знаниям о будущем, однако линия связи оказалась разорвана» [Anderson 2011а: 15][57], что также поддерживает мою точку зрения о том, как в предполагаемом образе всемогущего императора появились трещины. Подобный взгляд на роль императорской власти в Византии, поддержанный свидетельствами патриографий, требует пересмотра самой категории императорских изображений.

Разумеется, специалисты по византийскому искусству не впервые обращаются к теме опровержения императорской власти. Однако большая часть существующих исследований концентрируется вокруг случаев непосредственного уничтожения императорских портретов, как это было, например, в эпоху так называемого «восстания статуй» в Антиохии в IV веке. Подобная же ситуация сложилась с портретами Андроника I Комнина во время беспорядков, предшествовавших Четвертому крестовому походу[58]. Мое исследование не обращено к конкретным случаям такого характера: меня скорее интересуют методы вербальной и изобразительной критики, сложившиеся в жанре патриографии на протяжении длительного времени, а также то, каким образом они возникают в нормативных пространствах и взаимодействуют с изображениями, ассоциирующимися с имперской властью. Иными словами, я обращаюсь к тому, как именно изображения, транслирующие ценности, которыми традиционно наделяется император (мощь, величие и т. д.), иногда подвергаются радикальной переконфигурации в силу окружающего их пространства и связанных с ними историй, сформированных в таких текстах, как «Краткие заметки».

В этой главе мы внимательно рассмотрим некоторые артефакты главного константинопольского Ипподрома (арены для спортивных соревнований), поскольку именно в этом месте отношения императора и его подданных становились видимыми как в идеальной, так и порой в жестоко реалистической форме. Один из самых проработанных эпизодов в «Кратких заметках» и в «Патрии» посвящен статуям-прорицательницам с Ипподрома, лишившим императора присутствия духа. По контрасту с преобладающим нарративом, согласно которому арена являла собой продолжение императорского могущества, я полагаю, что в различные исторические моменты с IV по как минимум X век императорская власть в этом месте превращалась в нечто противоположное тому, как о ней принято думать. Намечая путь для переосмысления Ипподрома, Дагрон пишет: «Императоры не обладали полнотой власти ни над Ипподромом, ни над Святой Софией» [Dagron 1984: 315][59]. Я придерживаюсь этой точки зрения и полагаю, что Ипподром был одним из немногих мест – возможно, единственным в Константинополе, – где были собраны воедино изображения истинной и отраженной славы императора (последняя находила свое воплощение, например в изображениях самых прославленных колесничих). Таким образом, здесь становились очевидны линии напряжения, связанные с осмыслением императорского образа и его отражений как единого целого. В процессе такового арена занимает гораздо более сложную и, очевидно, неоднозначную позицию по отношению к императорской персоне, чем принято думать. Это имеет важные последствия для понимания различий между императором и его изображением, существовавших в ранней Византии. В доиконоборческую эпоху и в таких пространствах, как Ипподром, этот водораздел становился куда заметнее, чем принято полагать.

Попытки Феодора и Химерия (а также других героев «Кратких заметок») узнать прошлое, настоящее и будущее города в его топографии перекликаются с поведением позднейших исследователей, таких как Петрарка, чьи прогулки по Риму и наблюдения об античных памятниках принято считать началом гуманизма в эпоху Возрождения. Я не предполагаю, что «Краткие заметки» являются протогуманистическим эквивалентом письма кардиналу Колонне (хотя следует вспомнить, что феномен, называемый «гуманизмом», распространяется на множество индивидуумов и процессов, из которых не все были связаны с одними и теми же целями и методами). Тем не менее есть смысл отметить, что некоторые импульсы, которые мы видим у Петрарки – прогулки по городу, желание идентифицировать его памятники и в процессе выстроить историю, – характерны и для эпохи Возрождения, и для описываемого в настоящей книге периода[60].

Проблемы «Кратких заметок»

Текст, известный как «Параотаоек; onvTopoi xpovucai» («Краткие исторические заметки»), дошел до нас в единственной рукописи XI века (Par. Gr. 1336) и состоит из поверхностных описаний различных памятников Константинополя. Он труден для понимания, поскольку написан на греческом языке со множеством ошибок. Нам не известна ни дата его создания, ни автор, ни предполагаемая аудитория. В некоторых эпизодах герои «Заметок» сталкиваются с памятниками, по большей части – со статуями; встреча заканчивается либо изумлением/растерянностью со стороны зрителя, либо его смертью, причем не приводится никаких причин, объясняющих подобный жестокий финал[61]. Несмотря на ценность содержащихся здесь данных, эти эпизоды и весь нарратив в целом практически не привлекали внимания историков искусства. Этот текст упоминают лишь некоторые исследователи, хотя он практически полностью посвящен общественным памятникам и статуям Константинополя[62]. Возможно, такое отсутствие интереса со стороны искусствоведов перекликается с воззрениями исследователей византийской истории и литературы, которые до последнего времени видели в этом тексте нечто «недостаточно интеллектуальное» [Mango 1963: 60], пародию против определенных императоров [Kazhdan 1999а: 1, 308–313] и попытку высмеять произведения искусства, в особенности языческие изваяния, характерную для византийского общества [Saradi 2011: 101–103]. Калделлис утверждает, что некоторые из рассказов, составляющих «Заметки», «очевидно, ошибочны, а другие бессмысленны, романтизированы или приправлены сверхъестественным, и во всех видны явные исторические неточности» [Kaldellis 2016: 721–722]. Почему же, несмотря на все недостатки этого текста, его все-таки стоит принимать всерьез?

Начнем с того, что многие, если не все, византийские читатели «Заметок» полагали их надежным историческим источником. Паоло Одорико предполагает, что этот текст служил опорой для написания хроники [Odorico 2014: 780–781]. «Патрия», написанная в X веке и претендующая на звание серьезного рассказа об истории города, во многом опирается на «Заметки» и даже цитирует многие их фрагменты [Cameron, Herrin 1984: 3]. Более того, даже если это была пародия на византийские принципы риторики, искусства или того и другого (либо прямое оскорбление этих принципов), в основе «Заметок» все равно лежит некая истина[63]. Если в их состав были намеренно включены некоторые вымышленные рассказы, то я полагаю, что и они имеют огромную ценность в изучении того, каким виделось настоящее и прошлое Константинополя. Полностью отказываясь от изучения этого текста, мы обедняем свое понимание того, как именно византийцы представляли, описывали и формировали топографию Константинополя для широкой публики того времени.

«Краткие заметки» датируются VIII–X веками: Аверил Кэмерон и Джудит Херрин считают, что они были написаны в первые десятилетия VIII века[64], Бенджамин Андерсон утверждает, что перед нами «компиляция материала, созданного на протяжении VIII века, которая была сформирована в конце того же столетия» [Anderson 2011а: 5], а Паоло Одорико относит этот текст к IX или X веку, причем допускает, что некоторые фрагменты могли быть написаны в VIII или IX веке [Odorico 2014: 755–784]. Как верно отмечают Кэмерон и Херрин, на протяжении долгого времени «Заметки» избегали внимания византинистов, поскольку в этом тексте видели много странностей [Cameron, Herrin 1984: 1]. Сами исследовательницы, однако, приняли текст всерьез и предположили, что он был написан для воссоздания языческого прошлого в те времена, когда память об этом прошлом становилась все слабее и грозила исчезнуть [Ibid.: 1, 17–29]. Лиз Джеймс утверждает, что главной темой «Заметок» было могущество произведений искусства – языческого и не только – в эпоху, когда эта тема горячо волновала жителей Византии [James 1996: 16]. По Бенджамину Андерсону, загадочные отсылки к статуям следует понимать как намеренную попытку аристократического класса утвердить свое превосходство в знании города перед лицом многочисленных иностранцев («выскочек»), которые в VIII веке охотились за бюрократическими должностями [Anderson 2011а: 1, 3]. Во всем тексте Андерсон отыскал только три эпизода, которые бы поддерживали его теорию о «ксенофобкой и консервативной» природе «Заметок» и демонстрировали бы предполагаемое желание автора заявить о своем знании города, однако он тем не менее прав, когда утверждает, что одной из главных тем «Заметок» было прорицание [Ibid.: 1-19]. Достаточно сказать, что автор(ы) полагали вопрос украшения города достойным рассмотрения и обсуждения. Насколько нам известно, он(и) сам(и) не были покровителями скульптуры и архитектуры, однако с гордостью излагали свои познания в городской истории (неважно, насколько ошибочные) сквозь оптику общественных памятников, их историй и икон.

Ритм, которому в целом подчиняются «Заметки», состоит из повторяющихся элементов: монумент воздвигнут, разрушен, воздвигнут снова. Эта траектория возникает уже в первой главе, где говорится о строительстве первой церкви – Святого Мокия, – построенной Константином на месте разрушенного храма Зевса, который якобы обрушился в правление Констанция. При Феодосии там разрешили молиться арианам, однако семь лет спустя церковь обрушилась снова и была заново отстроена в эпоху Юстиниана. Во второй главе подобным же образом излагается история церкви Святого Агафоника, которую в первый раз построил Анастасий, а во второй – Юстиниан. Третья глава описывает, как различные императоры восстанавливали стены у моря. В каждой главе подчеркивается идея ремонта и реконструкции. Разрушение здания, прекращение его использования (или неправильное использование, как в случае с арианами и церковью Святого Мокия) еще не означает конец. Скорее, это предвестник грядущей перестройки, когда отдельный человек, обычно император, получает возможность превзойти то, что было создано до него. Аналогичным образом комплекс отсутствующих изображений, которые были перемещены, замещены другими или утрачены, придает Константинополю определенный динамизм. Опустевшее место в «Заметках» не означает пустое: это, скорее, пауза в ритме визуально-архитектурных изменений, проживаемых городом. Раньше на этом месте, возможно, стояла статуя или церковь; сейчас она исчезла, но в будущем рано или поздно вернется в новом виде. Даже уцелевшие памятники со временем претерпевают серию изменений. Как ни парадоксально, именно этот паттерн сотворения и разрушения, визуального формирования и переформирования – в противопоставлении вечному, незапятнанному и нетронутому корпусу зданий и статуй – и создает богатый исторический континуум города. Авторов «Заметок» интересует восстановление этого константинопольского континуума, проявляющегося посредством изменений, даже если изменение подразумевает разрушение.

Эти замечания перекликаются с фактическим состоянием Константинополя в первой половине VIII века. Роберт Оустерхаут заявляет, что столица претерпела важнейшие урбанистические трансформации в течение VII–IX веков [Ousterhout 1994–1996: 39], и это совпадает с тем временным окном, в которое, предположительно, были написаны «Заметки». Многочисленные военные столкновения и потеря территорий в VII веке негативно отразились на финансовом состоянии империи. Для столицы последствия были нелегкими: население пришлось насильственно сократить, и не сохранилось никаких данных о крупных строительных или реставрационных проектах в период с 610 года по 760 год. Обжитая территория сконцентрировалась вокруг сравнительно небольшой зоны в центре города, сформированной еще Константином. Как отмечает Пол Магдалино, «возможно, именно в этот период, когда население уменьшалось, появились первые захоронения внутри Константиновой стены, а монументальные пространства на краю центра – амфитеатр Акрополя, Стратегион в районе Золотого Рога и несколько форумов, расположенных на Месе, – стали использовать как места для казней и рынки скота» [Magdalino 2002: 531]. Крупные общественные памятники, такие как театры, бани и не в последнюю очередь статуи, пришли в упадок. Даже церкви самым печальным образом обветшали, как следует из рассказов франков, утверждавших, что в некоторых храмах не было нормального освещения или крыши. В 746 году случилась вспышка чумы, еще через двадцать лет пришла страшная засуха, и оба эти события еще больше способствовали упадку Константинополя.

Можно сказать, что авторы «Заметок» пытаются компенсировать реальное положение дел в городе, представляя упадок как нечто временное – как некую фазу, на смену которой скоро явится период реконструкции, поскольку такое уже не раз случалось в истории Константинополя, на что открыто намекается в первых главах. Ситуация и правда была не настолько тяжелой: даже если город и переживал упадок в качестве урбанистической единицы, «он по-прежнему процветал как сеть полуурбанистических ядер» [Ibid.]. Кроме того, во второй половине VIII века началось возрождение культуры, частично вызванное тем, что Константин V постарался восстановить греческое население Константинополя. После засухи император также привлек множество рабочих для ремонта городского акведука, который не использовался на протяжении последних 140 лет, и тем самым дал живой пример реконструкции [Ibid.]. Если «Заметки» писались на протяжении нескольких десятилетий VIII века и даже в начале IX века, как убедительно доказывают некоторые исследователи, то этот текст мог приободрять читателя и служить напоминанием об изменчивости фортуны: за многочисленными периодами упадка неизменно следовало обновление.

Если взглянуть на «Заметки» сквозь призму иконоборчества, длившегося с VIII века вплоть до 843 года, их можно счесть последовательным комментарием к проблеме создания, разрушения и последующего восстановления произведений искусства – цикла, разыгрывавшегося еще в Поздней Античности до основания Константинополя. Иными словами, отслеживая (или пытаясь отслеживать) историю столицы, авторы «Заметок» невольно вынуждены обратиться к дискуссиям, которые неофициально начались еще в IV веке, если не раньше, и достигли своей кульминации в VIII веке в форме иконоклазма[65]. В VIII и IX веках эти дискуссии вращались вокруг вопросов строительства, разрушения и перемещения объектов – если не статуй и зданий, то хотя бы икон. Иконоборческий собор, состоявшийся в 754 году в Иерии, выпустил, помимо прочего, постановление, согласно которому церковную утварь, такую как литургические сосуды, покровы и одеяния, не следовало уничтожать, даже если на ней имелись изображения святых. Цитируя Яся Эльснера, Иерийский собор требовал не «абсолютного уничтожения», а «прекращения создания новых объектов» [Elsner 2012: 380], причем не запрещал возможной реставрации или репродукции, если на то согласятся церковные иерархи и император. Седьмой Вселенский собор, созванный в 787 году в Никее, чтобы положить конец иконоборчеству и ограничениям, связанным с созданием икон: создатели икон отныне пользовались поддержкой, а те, кто мешал изготовлению святых образов, предавались анафеме[66]. В решениях этих соборов, как мы видим, отразились более масштабные процессы, влиявшие на столицу в ритме, описанном авторами «Заметок»: разрушение или обветшание, возможность для появления чего-то нового и, наконец, восстановление. Я не пытаюсь утверждать, что авторы и/или редакторы «Заметок» намеренно меняли текст в соответствии с требованиями соборов. Скорее я предполагаю, что иконоборческие тенденции, отразившиеся в церковных постановлениях, перекликаются с циклом создания, разрушения и обновления материальной культуры, описанным в «Заметках». В тексте подразумевается, что подобные практики (строительство, разрушение и т. д.) являются частью исторического континуума, а не чем-то уникальным, свойственным лишь тому периоду, когда была написана эта книга, даже если теоретические обоснования, связанные с такими практиками, меняются от эпохи к эпохе [Ibid.].

Взаимодействие с императорами

Один из наиболее примечательных императивов «Заметок» – это хрупкое равновесие между императорами (иногда императрицами), с одной стороны, и статуями, с другой. В VIII и IX веках властители то и дело принимали участие в иконоборческих процессах, что не причиняло их образу ни малейшего очевидного или непосредственного вреда (разве что они могли подвергнуться анафеме того или иного собора в зависимости от их взглядов). Однако взаимодействие императора со статуями в тексте «Заметок» окрашено совсем в другие тона. Можно выделить две модели: в одном случае император крайне изумлен, вплоть до возникновения неприятного чувства, а в другом он напрасно пытается понять статую или подчинить ее себе.

Рассмотрим главу 4, где фигурирует изваяние язычницы Фидалии, стоявшее у ворот. «Когда статую увезли, случилось великое диво – место, где она стояла, принялось трястись, и тряслось оно так долго, что поразился даже сам император, и он послал к тому месту процессию, и остановить эту дрожь удалось только святому Савве с его молитвами» [Cameron, Herrin 1984: 59–61]. Как гласит легенда, повторенная в тексте «Патрии», Фидалия была женой Византа, основателя Византии, и могущественной защитницей города. Согласно «Патрии», когда к стенам подошли войска скифов, Фидалия собрала всех змей в городе и сбросила их на неприятеля [Berger 1998: 11–12]. В эпоху Поздней Античности статуи язычников установили внутрь городских стен, чтобы они отпугивали захватчиков [James 1996: 16]. Неудивительно, что изваяние знаменитой Фидалии поставили поблизости от ворот. Когда его увезли прочь, земля «долго тряслась». Статуя, таким образом, воспринималась как нечто, прочно связанное с тем местом, где она обитала, и связь эта была так сильна, что повлекла за собой сейсмические толчки. Император якобы был поражен этим феноменом. Сначала в тексте утверждается, что землю удалось усмирить благодаря процессии, посланной императором, однако в конце это достижение прямо приписывается святому Савве и его молитвам.

В данном эпизоде православный святой находится в позиции силы, а требования императора ничего не значат. Но в «Заметках» приводятся и другие истории, изменяющие наше привычное представление об императорской власти, сложившееся под воздействием визуальных изображений. В этих историях статуи обнажают уязвимость императоров и императриц: предсказывают им падение, выставляют их прелюбодеями или в целом пугают их[67]. Визуальному искусству едва ли удается передать всю напряженность, которая время от времени сквозит в этом тексте. Начиная с времен публикации книги Андре Грабара «Император в византийском искусстве» («Lempereur dans 1’art byzantine») ученые логичным образом связывают образ императора с темами триумфа, славы и роскоши [Grabar 1971][68]. Надменные фронтальные портреты, усаженные драгоценными камнями, передают идею тех ценностей, которые ассоциировались с персоной императора: порядок (taxis), незыблемое спокойствие и непоколебимость (рис. 2.1). В космической иерархии император уступает только Христу. Если мы не видим самого императора, то отблеск его славы ложится на такие мотивы, как охота и гонки колесниц [Grabar 1971: 57–74]. Интересно, что охотников и колесничих как правило (не всегда) изображали в сравнительно более активных позах, тем самым бросая вызов визуальной иерархичности императорской фигуры. Но тем заметнее становятся ценности, ассоциирующиеся исключительно с императором и, в редких случаях, с его семьей, – ценности, которые также определяли образ Христа.

При этом в текстовых источниках обнаруживается более широкий спектр изображений императора, нежели тот, о котором известно историкам искусства. Никита Хониат в своей хронике описывает портрет императора Андроника, который настолько отличается от сложившихся у нас представлений об изображениях византийских императоров (его принимали за изображение крестьянина, или Мрачного Жнеца, или других персонажей), что он вполне может быть исключением из правила[69]. Однако в хронике Феофана Исповедника мы находим еще один пример: летописец описывает, как император Фока обрушил всю свою ярость на собственную статую – совершенно стандартную, – поскольку рядом с ней поместили статуи определенных членов его семьи [Theophanes 1982: 5–6]. (Эта история подробно рассматривается в главе 3.) Нас не интересует характер самих императоров (Андроника считали странным, а Фоку – параноиком), однако их этих эпизодов становится очевидно, что система изображения императора была гораздо более гибкой и не ограничивалась теми идеализированными образами византийских сюзеренов, с которыми мы привыкли иметь дело. В эпизоде с Фокой мы видим целый спектр возможных реакций на изображение императора и набор противоречащих друг другу стандартов. Художники и их покровители определенно полагали, что, изображая рядом с императором его дочь и зятя, они поддерживают существующий порядок вещей, однако сам Фока увидел в этом угрозу своему трону. Как минимум этот эпизод рассказывает, как могла варьироваться реакция в зависимости от расположения портрета, его аудитории и конкретного содержания.

Замечательный пример, который полностью переворачивает представление о визуальных ценностях, ассоциировавшихся с фигурой императора, находится в иллюминированной рукописи, известной как Мадридский Скилица[70]. Среди ее миниатюр постоянно встречаются нарушения общепринятого канона: императоры оказываются слабее своих супруг, безуспешно сражаются против узурпаторов, а один из них даже изображен мертвым, когда его труп выставлен на Ипподроме (рис. 2.2).

Считается, что Мадридский Скилица (Елена Бук убедительно датирует эту рукопись серединой XII века) был создан за пределами империи, поскольку во всем корпусе византийского искусства нет ничего похожего на этот манускрипт [Ibid.: 33]. Однако именно этот маргинальный статус и придает ее изображениям такую уникальную ценность. Рукопись не просто представляет живую идеализированную версию императора: возможно, это единственный пример в византийском искусстве, где император изображен в наклонном положении, поскольку на рисунке он мертв. // хотя в этих изображениях принято видеть суровую критику политического устройства Византии с ее слабыми императорами и сластолюбивыми патриархами, в основе этой критики лежали фундаментальные страхи этих персонажей, связанные с их образом в глазах публики. Мертвый Лев V, без красных сапог-кампагий, бесцеремонно выставленный на Ипподроме, – это изображение напоминало о реальных рисках, угрожавших любому императору: заговор придворных, тайные убийцы или бунт в войсках. Кроме того, Ипподром на этой миниатюре предстает как пространство угрозы, та арена, на которой император может снискать как великую славу, так и великое унижение.

Ипподром: место, где переписывается образ императора

В одной из самых длинных глав «Заметок» рассказывается о том, как император пытался расшифровать значение статуй, расположенных на Ипподроме. Считалось, что они хранили важные пророчества о будущем династии и империи. Сама сложность этой дешифровки, равно как и желание императора во что бы то ни стало установить однозначную (и положительную) интерпретацию, уже говорит о том, что Ипподром воспринимался как возможная угроза императорскому спокойствию. Глава 64 крайне повреждена, и понять ее сложно, однако сама ее длина и описываемые в ней события заслуживают нашего внимания.

Император Феодосий (II, 408–450) поехал на Ипподром, чтобы удовлетворить философов. И кто же из них не участвовал? Числом их было семь: Кранос, Карос, Пелопе, Апелл, Нерва, Сильван и Кирвос. Эти мужи встретили императора на Ипподроме, чтобы увидеть олимпийцев. И император Феодосий, заметив изумление философов, сказал им: «Если вы изумлены, философы, то вас перефилософили». И сразу же один из них, по имени Апелл, ответил и сказал так: «<Не думай, что> я удивляюсь лошадям… всаднику, ибо я ясно вижу, что лошади будут ездить на людях, когда сменятся олимпийцы, и изумление тогда погаснет». А Нерва откликнулся: «<Вижу> дурной знак для царицы <городов> – статую, которая подобна своему смыслу». А Сильван, взглянув на статую, стоявшую к югу, высоко, упиравшуюся на колено, как… сказал: «Мастер хорошо поработал, ибо в тот день время станет бесплодным». Кирвос, посмотрев на <статую> народа, сказал: «О народ, с которым не нужны палачи». Пелопе, взглянув на ворота, откуда начинали свой бег лошади, сказал: «Кто загадал загадку?». А когда Феодосий ответил: «Константин», – он сказал: «Либо философ понял ее неправильно, либо император нарушил истину»… Карос, принуждаемый философами, сказал: «Все эти предметы, по моему мнению, плохи; я имею в виду, что если эти статуи говорят правду, когда их подвергают испытанию, то почему же Константинополь все еще стоит?» И Кранос, которого называли главой афинских философов, улыбнулся и заухал от смеха. Когда император спросил: «Почему ты так делаешь?» – он ответил: «Довольно», – но смеха в этом было больше, чем издевки. Нарцисс, препозит, дал философу пощечину и сказал ему: «Ты, невежа! Отвечай солнцу так, как подобает говорить с солнцем». Когда Кранос повернулся другой щекой, Нарцисс ударил его <по другой щеке>. Философ сказал Нарциссу: «Не тебе заставить меня говорить; я сбит с толку этими надписями». Вот загадка Краноса: он спросил императора, может ли он осмотреть статуи на Ипподроме, и по приказу императора он немедленно выбрал одну из них. Статуя выполнена в форме человека со шлемом на голове, полностью обнаженного, только причинное место прикрыто. Философ спросил: «Кто его поставил?» – и чтец ответил: «Сюда его поставил Валентиниан». А когда философ сказал: «Когда же он добавил осла?», и когда другой сказал: «В то же самое время», – он ответил: «Однажды осел станет подобен человеку; что за судьба для человека следовать за ослом!» Да не сбудутся слова провидца! Эта загадка, которую истолковал Кранос, была найдена в книгах Льва Великого, как говорит Лигурий, астроном и консул того самого императора Льва [Cameron, Herrin 1984: 141–147].

Чтобы раскрыть секреты статуй с Ипподрома, император Феодосий едет туда в сопровождении философов. Это значит, что для понимания этих объектов были необходимы опытные интерпретаторы. В этом отношении философы напоминают толкователей снов: сонники также пользовались в Византии большой популярностью на протяжении нескольких столетий. Поведение философов соответствует мессианско-эсхатологической трактовке фигуры царя, которая утвердилась в VI–VII веках, до написания «Кратких заметок», и достигла своего расцвета именно в тот период, когда был создан этот текст (т. е. в IX–X веках) [Magdalino 2017: 580]. Философы выполняют свое задание in situ, и это заставляет вспомнить историю Химерия и Феодора (см. раздел «Прорицание»). Интересно, что император, философы и чиновники предстают как зрители, и этот статус превосходит их политическую идентичность. Неважно, какое положение они занимали в запутанной иерархии византийского общества: «Заметки» восхваляют рассматривание ради самого рассматривания и выступают за то, чтобы человек открыл в себе внимательного и прозорливого зрителя. Конкретно в этой главе философствование обретает осязаемое материально-визуальное измерение. Мудрецы провозглашают важность рассматривания – первого и важнейшего этапа герменевтического процесса. Таким образом, они утверждают, что расшифровка имперской истории зависит от способности оценивать и интерпретировать визуальные объекты.

Место, в котором они ведут свои исследования, также наделено большой важностью[71]. Построенный в эпоху Северов, при Константине I Ипподром был расширен, достроен и украшен множеством статуй. Как отмечает Сара Бассетт, в дальнейшем его украшали статуями такие императоры, как Констанций, Феодосий I, Аркадий и Феодосий II[72]. Так в скульптурах Ипподрома, собравшихся там с течением времени, воплотилась идея исторических перемен. Это место напоминало не только о римской истории, но и о пропорциях мироздания [Lyle 1984: 827–841][73]. В хронике Иоанна Малалы (о которой пойдет речь в главе 3) говорится, что Ипподром был построен по образцу рая, земли и моря [Малала 2016: 175]. Но даже если Малала отмечает соответствие между Ипподромом и вселенной, он не может не упомянуть некое напряжение, связанное с событиями, которые состоялись исключительно в силу существования Ипподрома. Он рассказывает о распре между так называемыми «стихиями» (колесничими и их факциями), которая вырывалась за пределы Ипподрома в городскую среду. Авторы «Заметок» тоже упоминают «множество убийств и злодеяний», совершенных на этом месте [Cameron, Herrin 1984: 141].

Согласно источникам, к X веку Ипподром превратился в своеобразный музей, где в определенные дни проводились церемонии, а цирковые факции утратили всякое реальное значение [Малала 2016]. Несмотря на такие перемены, императоры по-прежнему подпадали под очарование каменных и бронзовых обитателей Ипподрома, которых они пытались использовать для самых разных целей – от отпугивания врагов до лечения импотенции[74]. Однако этот эпизод из главы 64 добавляет этой арене, и без того многогранной, новую, не изученную в должной степени сторону: теперь Ипподром становится местом прорицания и привлекает к себе философов, готовых размышлять и спорить о значении здешних статуй. И, что еще интереснее, в силу загадочного знания, которым наделены эти статуи, Ипподром как будто бросает вызов императорскому могуществу.

Каким образом природа Ипподрома, подобная двуликому Янусу, влияет на наше понимание расположенных там статуй? До наших дней дошло всего три величественных артефакта: Змеиная колонна (рис. 4.8)[75], так называемый Составной обелиск и обелиск Феодосия I, сохранившийся лучше всего (рис. 2.3). Обычно в нем видят прямолинейную метафору императорского могущества, однако действительно ли обелиск Феодосия отражает именно эти качества? Я полагаю, что перед нами пример гораздо более многогранного подхода к императорской персоне, чем принято думать, ведь его композиция, как ни странно, скорее компрометирует образ императора, нежели возвышает его. Для этого используется набор визуальных критериев, сильно отличающихся от наших предположений относительно образа императора: я имею в виду высоту и заметность. В этом смысле можно сказать, что Ипподром переписывает эти критерии в силу собственных непростых отношений с императором, каким он описывается у Дагрона.

В источниках не говорится, что на Ипподроме находилось большое количество императорских статуй, и это важный момент, которому не уделяется достаточно внимания[76]. Отсутствие упоминаний, конечно, не означает отсутствие реальных статуй, и тем не менее представляется интересным, что множество авторов ни слова не говорят о статуях этого типа, но при этом описывают – или хотя бы упоминают – другие изваяния. В целом в конце IV и начале V века н. э. производство статуй как будто переживало свой пик: в эпоху Феодосия было создано куда больше императорских статуй, нежели при Константине [Bassett 2014: 86]. Как пишет Бассетт, визуальные отображения имперского величия концентрировались на форумах, каждый из которых ассоциировался с конкретным императором и был украшен его изображениями, а также изваяниями его приближенных. На форуме Константина стояла знаменитая колонна, увенчанная статуей императора (о которой мы поговорим в главе 3), а на форуме Феодосия возвышалась его конная статуя, статуи его сыновей и Адриана [Bassett 2005: 192–204, 208–212]. Другим популярным местом был Августеон, где стояло около двадцати статуй, посвященных членам различных правящих династий. Халкские ворота, Регия, Милий и Капитолий, Филаделифион, тоже были украшены статуями императоров [Bassett 2014: 86].

На Ипподроме как будто во множестве имелись статуи животных и мифологических персонажей, а также знаменитые памятники, – но не портреты императоров [Ibid.: 212–232]. Выглядит неслучайным, что одно из немногих литературных упоминаний о статуе императора у барьера – это стихотворение, высмеивающее пресловутого императора (Анастасия), причем речь идет не о бронзовой статуе, а о железной, именно в знак унижения [Stichel 1982:103, по. 123]. Другое упоминание можно найти в паре эпиграмм, посвященных Юстиниану, где можно решить, что он, возможно, был изображен с конем и побеждал народы, однако больше эта статуя нигде не упоминается (см. «Греческую антологию»). В «Заметках» говорится об изображениях императоров древности, таких как Александр Македонский и Диоклетиан, которые «стоят, сгорбившись, в середине так называемой Кафизмы» [Cameron, Herrin 1984: 270; Patria 1998: 105–107]. Как отмечают исследователи, это может быть ошибкой в тексте либо намеренной пародией на императорскую персону. Однако акцент на «сгорбленность» не так-то легко проигнорировать, поскольку единственное сохранившееся изображение императора, которое все-таки находится на Ипподроме, выглядит подчеркнуто съежившимся по сравнению с другими величественными статуями – как в столице, так и на этой же арене.

Пьедестал, на котором покоится великий обелиск Феодосия, никогда не считали особенно интересным, однако его отличает крайне интригующая внутренняя логика. Там изображен император, сидящий в окружении свиты. На юго-восточной грани император стоит и либо вручает, либо принимает триумфальный венок, а внизу толпятся музыканты и танцоры (рис. 2.4). На северо-восточной грани высечена группа коленопреклоненных мужчин с дарами (рис. 2.5). Сама структура панели оставляет им мало места: прямо над их шлемами нависает край императорской ложи (кафизмы). Император, восседающий над ними в компании своих приближенных, выглядит куда более расслабленным. Его силуэт несколько наклонен в сторону, как если бы скульптор хотел подчеркнуть, что в отличие от людей внизу у императора достаточно свободного места.

Существует немало работ, посвященных стилю этого пьедестала, анализу нанесенных на него изображений и степени видимости каждой из его граней по отношению к публике, собравшейся на трибунах, и к тем, кто находился в кафизме[77]. Ученые сходятся в том, что на рельефах изображено нормативное представление об императорской власти. Однако этому мнению противоречат четыре пункта, которым до нынешнего времени едва ли уделялось достойное внимание. Во-первых, в общей конструкции памятника обелиск помещен в буквальном смысле над изображением императора. Этот монумент, возносящийся в небо, был задуман как воплощение личного могущества Феодосия, о чем мы узнаем из греческих и латинских надписей на плинте. Там говорится от имени обелиска, что раньше он «отказывался подчиняться», но в конце концов сдался на милость Феодосия, который поднял этот вес с земли и вернул колонну в вертикальное положение, потратив около тридцати дней (тридцать в латинской надписи и тридцать два в греческой)[78]. На плинте изображено, как именно осуществлялся этот процесс: на одной из граней высечен монумент, лежащий на боку (рис. 2.6), а на другой он уже стоит у спины, т. е. разделяющего барьера, который использовался во время гонок (рис. 2.7). Вокруг барьера несутся квадриги, передние ноги лошадей взлетают в воздух, но два обелиска стоят в торжественной недвижимости – и как минимум под одним из них, если не под обоими, подразумевается наш монумент. Как следует из надписей, обелиску стоило немалого труда выполнить приказ Феодосия. Свое нынешнее положение он занял при помощи множества рабочих, тоже изображенных на плинте. Мчащиеся лошади в чем-то перекликаются с тем невероятным рывком, который потребовался, чтобы обелиск встал вертикально. Высота монумента – это еще одно свидетельство императорской силы, равно как и дары, предлагаемые коленопреклоненными людьми с пьедестала. Но несмотря на все, сказанное выше, мы чувствуем некое напряжение между образом, воплощающим в себе триумф императора (т. е. обелиском), и образом, который по идее должен был центром этого триумфа (т. е. изображением самого императора на пьедестале). Когда монумент стоит вертикально, обелиск производит куда более сильное впечатление – и вблизи, и издалека, – чем портреты на пьедестале. Он физически подчиняет их себе.

Во-вторых, сохранились свидетельства того времени относительно ценности обелисков по сравнению со статуями императора: статуи считались не менее ценными, чем обелиски, а иногда и превосходили их. Когда император Юлиан обратился к жителям Александрии с приказом отправить обелиск в Константинополь, он напомнил им: «Если вы ее <статую императора> установите, то у вас вместо дара из камня будет дар из меди, статуя человека, изображение которого вы, по вашим словам, хотите иметь, вместо четырехугольного камня с египетскими письменами» [Юлиан 1970: 245]. Хотя сам Юлиан хочет получить обелиск, он все же описывает императорскую статую как нечто более ценное и потому отлично подходящее для обмена. Это еще одна причина, почему подчиненное положение императорского портрета по отношению к обелиску выглядит таким странным.

В-третьих, есть нечто странное в кульминационной сцене, где стоящий император-победитель держит триумфальный венок или, в альтернативной трактовке, протягивает его победителю гонок (рис. 2.4) [Alan Cameron 1973: 50–51]. Вероятно, публика того времени могла понимать это изображение и так, и так. Если мы примем первый вариант прочтения, то император, безусловно, находится в центре внимания, хотя в общей конструкции монумента он все еще уступает обелиску (и именно так это видели зрители с трибун). Переходя ко второй версии, мы видим, что ситуация заметно усложняется. Если триумф на гонках символизирует и отражает собой императорский триумф в целом и если образ императора, держащего венок, относится к колесничему, то изображение императора ставится выше, нежели его «отражение». В таком прочтении колесничий, выигравший гонки, должен бы находиться (но не находится) на том же уровне, что и коленопреклоненные дарители с северо-западной грани пьедестала[79]. Возможно, это осмысленное решение, поскольку две точки отраженного триумфа, т. е. обелиск и колесничий, нарушали бы ту торжественную концентрацию, к которой призывает изображение императора? Но даже если на этом конкретном монументе победитель гонок остается безымянным и безликим, множество его товарищей известны по именам, им возносят хвалы, а их статуи установлены в других частях Ипподрома – вполне возможно, что поблизости от самого пьедестала.

Обратим внимание, что рука императора занята венком. Следовательно, он лишает свое изображение (и себя самого) возможности получить корону от Фортуны и Победы – или хотя бы дать им приблизиться. Подобные сцены постоянно встречались в визуальных изображениях императорской власти – и монументальных, и миниатюрных: так, их можно увидеть на монетах и диптихах начиная с IV века н. э. (рис. 2.8).

На диптихе Барберини, одном из самых впечатляющих изображений императорского триумфа, император изображен верхом на коне, которого он силой поворачивает в сторону зрителя. Снизу мы видим коленопреклоненную свиту, напоминающую дарителей с обелиска Феодосия. Справа и слева от императора изображены две фигуры с вытянутыми руками – одна протягивает ему венок, у другой рука выше локтя утрачена (рис. 2.9). На обелиске, напротив, все персонажи находятся строго в земном контексте, где вся власть и все величие принадлежат исключительно императору. Однако отсутствие изображений Фортуны и/ или Победы означает отсутствие божественных гарантов императорской власти и тем самым обедняет воздействие рельефа. Это особенно интересно, поскольку на изображениях легендарного колесничего Порфирия, находившихся на том же Ипподроме, мы видим, как эти небожительницы восхваляют его победы (далее в настоящей главе мы поговорим об этом подробнее).

От статуй Порфирия логично перейти к моему четвертому пункту: обычно ученые воспринимают пьедестал как единичный объект вне связи с тем, что его окружает. Однако если у спины стояли и другие монументы, каковы были физические отношения пьедестала с этими монументами и артефактами, расположенными в других частях Ипподрома? Мы считаем само собой разумеющимся, что изображение императора на пьедестале пользовалось у публики подобающим уважением (вероятно, в IV веке и не только так оно и было). Но как воспринимался этот конкретный императорский портрет, когда спина была украшена множеством статуй? Считается, что в VI веке, т. е. уже после воздвижения обелиска, у спины было установлено не меньше семи статуй Порфирия. Следует подумать над тем, как именно воспринимался обелиск в свете позднейшей пространственно-временной проработки Ипподрома, поскольку пьедестал неминуемо должны были рассматривать в тандеме с другими памятниками.

До наших дней сохранились основания двух памятников этого колесничего. На их гранях вырезаны рельефы, состоящие из многочисленных изображений и надписей. Один из исследователей назвал их примером «риторики слов или камня» [Alan Cameron 1973:60]. Семь из восьми граней изображают Порфирия, победно стоящего в своей квадриге. Алан Кэмерон обнаружил сходство между пьедесталом обелиска и основаниями памятников Порфирию – этот нюанс, как он верно отмечает, еще не исследован в достаточной мере [Ibid.: 15–16][80]. По словам Кэмерона, в верхней части граней этих памятников представлены вариации одного и того же сюжета: главный герой (будь то император или колесничий) расположен в самом центре, над другими персонажами-людьми (рис. 2.10).

Но даже авторы памятников Порфирию заимствуют некоторые формальные черты с пьедестала императорского обелиска, они все равно заметно превосходят его в том, что касается частоты и градаций изображения главного героя. Во-первых, изображений колесничего здесь было гораздо больше, поскольку Порфирий присутствовал в скульптурном ансамбле Ипподрома в виде не только рельефных портретов, но и статуй. Некоторые ученые утверждают, что на одной из граней основания изображена сцена, где зрители приветствуют императора (рис. 2.11) [Alan Cameron 1973: 55]. Возможно, так оно и есть, однако император и его свита в этой сценке все равно уступают размером торжествующему Порфирию, который помещен сразу над ними (а еще выше стояла его статуя, теперь утраченная). Такая композиция немедленно создает конфликт между отраженным триумфом императора и самим императором, поскольку и колесничий (отражение), и правитель изображены на одном и том же объекте.

Более того, основания со всей очевидностью задумывались как единый визуально-вербальный ансамбль. Речь не только об общих элементах изобразительной композиции (фигура Порфирия-победителя): высеченные на них надписи также перекликаются друг с другом и напоминают зрителю о противоборствующих факциях. Восхваление на левой стороне одного из оснований, заказанное «синими», – это обращение «зеленых» к Порфирию, в котором они умоляют его выступить на их стороне. На правой стороне другого основания вырезана другая надпись, заказанная на этот раз «зелеными»: здесь «синие» якобы жалуются, что им не удалось переманить Порфирия у противников, т. е. «зеленых» [Ibid.: 30–31]. Как отмечает Кэмерон, эти надписи носят явный «фанатский» характер [Ibid.: 31]. Но в то же время это свидетельство консенсуса между факциями, поскольку решение воздвигнуть статую победителя без согласия побежденной факции привело бы к беспорядкам [Ibid.: 32].

Таким образом, эти памятники увековечивают личность и память Порфирия в череде перекликающихся визуальных, текстовых и устных упоминаний вдоль всей спины. Изображение императора на пьедестале обелиска бледнеет рядом с изображением колесничего, повторенным столько раз и с такой многослойностью. Смысл всего сказанного выше состоит в том, что жители Константинополя явно имели возможность и считали допустимым заказать и разместить на Ипподроме такие изображения, и императорский гнев им за это не грозил. Дело в том, что это пространство допускало определенное отрицание – или по меньшей мере значительный пересмотр – той первостепенной важности, которая обычно приписывалась образу императора.

Благодаря более поздним описаниям Ипподрома мы можем предположить, как выглядел обелиск в византийскую эпоху. На известной иллюстрации из трактата «De ludis circensibus» Онофрио Панвинио изображены объекты, составлявшие спину. ряд колонн с основаниями и без оснований, три пирамидальных конструкции и два обелиска (рис. 2.12)[81]. В каждом артефакте прослеживается верность ключевому принципу византийского искусства – высоте, – а на одной из колонн еще и установлена статуя. Обелиск Феодосия в этом ряду является самым высоким. Однако изображение императора на фоне других монументов выглядит крошечным. В альбоме Фрэшфилда (начало XVI века) приводится панорамный вид на Ипподром, где можно увидеть Змеиную колонну, так называемый Составной обелиск и обелиск Феодосия, однако и там изображения на пьедестале выглядят заметно менее четкими и разборчивыми, чем иероглифы на самом обелиске. Еще одной возможностью оценить масштаб объектов Ипподрома служит гравюра Питера Кука ван Альста, изображающая процессию султана Сулеймана (рис. 2.13). Художник изображает людей и лошадей, что перекликается с тем, как могла выглядеть арена в эпоху Византийской империи. Пьедестал обелиска находится на уровне глаз марширующих янычар. Позади виднеется Змеиная колонна. В центре и на заднем плане изображено множество отдельно стоящих колонн, и в одном месте собрана группа обнаженных статуй. Изображения на пьедестале скрыты за участниками процессии, в то время как иероглифы на обелиске, равно как и высокие колонны в центре и вдалеке, остаются хорошо заметными.

Можно представить, что во время скачек на Ипподроме ситуация складывалась таким же образом. Когда колесницы мчались вокруг спины, зрители могли видеть колонны и обелиск, однако любые изображения, расположенные на нижнем уровне, оказывались скрыты хотя бы на несколько секунд. Еще характернее, однако, что статуи императоров, венчавшие колонны Константина и Феодосия, были расположены на гораздо большей высоте. Вознесшись над жизнью обычных людей, они уже не рисковали быть заслоненными – это положение одновременно служило определенным гарантом безопасности и придавало ореол возвышенности и заметности[82]. Трудно представить, что Феодосия не интересовала высота монументов, учитывая, какой высокой была воздвигнутая в его честь колонна [Ward-Perkins 2000:68–70].

Разумеется, все вышесказанное ни в коем случае не подразумевает, что пьедестал был создан специально с целью унизить императора. Однако, если взглянуть на него в более широком контексте, этот памятник невольно напоминает о двух не бросающихся в глаза аспектах Ипподрома. Во-первых, некоторые императоры так настойчиво украшали это пространство, что в итоге те условия, в которых происходило рассматривание скульптурных изображений, оказались нарушены и даже перевернуты вверх дном. Во-вторых, арена для спортивных соревнований была наилучшим местом для воплощения идеи об изменчивости фортуны, которая характерна и для императоров, и для колесничих. Приведенная выше цитата Дагрона о том, что византийским императорам никогда не удавалось в полной мере подчинить себе Святую Софию и Ипподром, отлично это описывает, однако есть важное различие: если говорить о визуальных образах, то изображения из Святой Софии полностью соответствовали требованиям, связанным с императорской персоной. Мозаики, на которых многочисленные императоры, безымянные и поименованные, вручают дары Богородице и преклоняют колени перед Христом, лишь усиливают связь между правителем Византии и Православной церковью (рис. 2.14). Император находился в подчинении у сына Божьего – это воспринималось как данность и подтверждалась в изображениях, находившихся в Святой Софии. Ипподром, напротив, обладал потенциалом для низвержения визуальных принципов, согласно которым образу императора полагалось находиться над изображениями простых смертных.

Кажется, что Феодосий и сам следовал важнейшему принципу, описанному выше: он не просто следовал примеру Константина I, своего знаменитого предшественника, но и старался превзойти его [Bassett 2005: 86]. Пьедестал обелиска должен был транслировать идею имперского величия, но в последующем он поблек на фоне высоких памятников колесничему, воздвигнутых в VI веке, а также, вероятно, других монументов, построенных задолго до этого. Исторические документы подтверждают, что мощная харизма арены бросала вызов харизме императорского присутствия. Как пишет Майкл Маккормик, в эпоху Поздней Античности значительность триумфального въезда «затмили более популярные праздники, связанные с крупными спортивными состязаниями» [McCormick 1990: 93; MacCormack 1981: особенно 68], и роль наилучшей сцены, на которой должен был действовать император, отошла Ипподрому. Иными словами, церемонию императорского въезда пришлось адаптировать под новые реалии, где тон задавала спортивная арена. Для императора на Ипподроме было предусмотрено сравнительно безопасное место – кафизма, – а в случае мятежа он мог отступить во дворец по специальному проходу: это еще раз напоминает нам, что в пространстве Ипподрома император чувствовал свою потенциальную уязвимость [McCormick 1990: 94]. И даже если Ипподром служил отражением императорского могущества, доминировали здесь другие персонажи, громко восхваляемые и порой до опасного популярные: колесничие и их болельщики.

Можно заподозрить, что скудность изображений императора на Ипподроме лишь подчеркивала его величие, когда он сам во плоти появлялся в кафизме. Очевидно, что между императором и императорским изображением существовал определенный конфликт, как это видно, например, из ежегодной церемонии в честь основания Константинополя: на Ипподром выносили позолоченную деревянную статую Константина I, и правящий император воздавал ей почести. Эта традиция, вероятно, продолжалась вплоть до Феодосия I, но позднее была восстановлена при Фоке, который заменил статую Константина на свою собственную [Bardill 2012: 151]. Если императоры не испытывали желания склоняться перед статуей своего предшественника, то ничуть не больше им хотелось устанавливать на Ипподроме свои собственные статуи, хотя сами они вполне могли появляться на арене – а также воздвигали свои изваяния в других местах. Отсюда возникает вопрос: возможно ли, что некоторые пространства считались подходящими либо для императора, либо для его изображения, но не для них обоих сразу? Иными словами, отсутствие императорских статуй на Ипподроме наталкивает на мысль, что эквивалентность между императором и его изображением, характерная для византийского искусства (по меньшей мере до иконоклазма), ослабела или даже нарушилась.

Свидетельством инверсии или даже исключения императорской фигуры служит еще один недостаточно исследованный объект, связанный с Ипподромом. Речь об устройстве для игры, которое, вероятно, служило и для делания ставок: сейчас оно хранится в Музее Боде в Берлине (рис. 2.15)[83]. На нижнем ярусе трех его граней изображены мчащиеся кони. На верхнем ярусе с одной стороны мы видим изображение людей, поднимающих флаг в честь начала состязаний (рис. 2.16). На другой стороне они его опускают, и это означает, что гонки окончены (рис. 2.17). (Кэмерон полагает, что перед нами не знаменосцы, а танцоры, однако в контексте данного рассуждения эта деталь неважна) [Alan Cameron 1973: 37]. Музыканты играют на авлосе, а распорядители/рабочие управляют всем процессом. Кульминация скачек изображена в самом низу, где мы видим колесничего-победителя и его коней, поднявшихся на дыбы. На среднем ярусе он демонстрирует зрителю свою награду (рис. 2.17). На этой грани движение к верхнему ярусу означало завершение церемонии (а на другой грани – ее начало). Герой занимает два нижних яруса, а момент победы расположен в самом низу. Такая композиция структурно соответствует самой игре, где нужно было прокатить шарики разного цвета сверху вниз, и побеждал тот, чей шарик спускался первым. Таким образом, рельефы отражают пространство победы, соответствуют движению шариков и демонстрируют фигуру победителя. Изображения императора здесь нет. Кэмерон полагает, что ложа над аркой, изображенная на одной из граней, – это кафизма, поскольку она украшена коронами, а изображенные внутри люди протягивают руки, словно вручают награду (рис. 2.18). Арне Эффенбергер решительно возражает против идеи, что это императорская ложа [Effenberger 2007: 53]. Но даже если бы мы уловили в этой сцене некий намек на императорскую ауру, то на фоне соответствующей архитектуры и корон, призванных подчеркнуть его статус, отсутствие самого императора стало бы еще более говорящим. Кэмерон полагает, что на самом верху устройства могла находиться императорская квадрига, однако крайне сомнительно, чтобы она сопровождалась статуей императора (собственно, Кэмерон этого и не утверждает) [Alan Cameron 1973: 53]. Можно усомниться в том, насколько вообще уместным было бы изобразить византийского императора на устройстве для игры[84]. Однако короны, изображенные над аркой, оставляют такую возможность – в сущности, мы видим намек на императора в отсутствие самого императора. Ипподром предстает царством колесничих, распорядителей, зрителей и артистов, собравшихся, чтобы отпраздновать триумф.

Подтверждение мы находим и в ранневизантийских консульских диптихах. Будучи обладателем высочайшего почетного титула (ипат) и организатором игр, консул занимал важное место в иерархии Ипподрома. Диптихи создавались по заказу консула и были предназначены для его сподвижников и друзей. В центре композиции обычно находился его собственный портрет, как правило – приукрашенный, в котором прослеживаются признаки, характерные для изображений императора, такие как таксис (рис. 2.19). И хотя императорам самим порой случалось быть консулами, а в других ситуациях миниатюрное изображение императора помещалось на консульский жезл, на медальон в верхней части панели или на другие участки диптиха, ученые подчеркивают, что вся композиция в целом помещала консула как носителя должности выше любого конкретного императора [Eastmond 2010:742–765; Olovsdotter 2005]. И действительно, само включение императорского изображения в композицию диптиха, напоминавшее о существовании более высокой власти, чем консульская (даром что визуально фигура императора как бы находится в подчинении у консула), еще раз подчеркивает, что в пространстве самой арены таких изображений не существовало.

Вместе с тем некоторые фрагменты византийских шелковых тканей IX века с изображением колесничих можно трактовать как отсылки к образу императорской власти. В их узорах прослеживаются архитектурные мотивы эпохи иконоборчества, а также темы охоты, животных и растений [Walker 2014: 23]. Основным источником, соединяющим эти объекты с императорами-иконоборцами, служит житие святого Стефана Нового, где говорится, что во времена Иерийского собора (754 год) «изображения деревьев, или птиц, или неразумных зверей, а в особенности – сатанинских лошадиных скачек, театральных представлений или зрелищ Ипподрома… бережно хранили и воздавали им большие почести», в отличие от христианских икон, не пользовавшихся подобным уважением [Ibid.: 24]. Но стоит внимательнее рассмотреть связь между изображением колесничего и идеей императорского триумфа.

В победах на скачках определенно видели отражение императорского триумфа, однако это никоим образом не нарушало романтический ореол, возникавший вокруг самого колесничего. Как отмечает Кэмерон, большинство императоров, за редчайшими исключениями, всегда появлялись на Ипподроме в качестве зрителя, и крайне маловероятно, чтобы византийская публика при виде квадриги представляла императора на месте популярного колесничего[85]. В случае с памятниками колесничим (не только Порфирию), установленными на Ипподроме, в идентификационных надписях и рельефах речь идет именно о самих колесничих, а императоры вообще не упоминаются. Если перед нами изображение человека в короне, управляющего квадригой, это не следует воспринимать самым очевидным образом – как императора, выступающего на скачках. Скорее, это визуальное подтверждение той харизмы, которой наделялась фигура колесничего, раз даже сам император снизошел до того, чтобы предстать в его образе. Или, если взглянуть иначе, колесничий – это единственный персонаж, помимо консула, чье изображение помещают рядом с изображением императора, хоть он не принадлежит к узкому кругу императорской семьи. Никто другой не мог рассчитывать на подобную честь. В этом выражается бунтарская энергия Ипподрома – того места, где императорская власть меняет свою природу и визуально распределяется между замещающими фигурами, вместо того чтобы оставаться атрибутом единственного персонажа, наделенного безусловной несокрушимостью.

Колесничие и сами по себе пользовались невероятной популярностью. Это подтверждается, например, эпиграммами из «Греческой антологии» [Cyril Mango 1986: 49]. В некоторых из них упоминается потрясающая скорость – колесничий так быстр, что проносится через потолок того самого здания, на котором он изображен. В свете этих эпиграмм видится нечто ироничное в том, насколько аккуратно фигуры колесничих вписаны в медальоны на сохранившихся фрагментах шелковых тканей. Однако и в этом визуальном решении чувствуется связь с главными характеристиками Ипподрома.

На одном из фрагментов, который сейчас хранится в Аахене, мы видим квадригу, запряженную четверкой коней. В центре композиции возвышается колесничий, обращенный лицом к зрителю (рис. 2.20). С обеих сторон к нему торопятся фигуры с венками, а на заднем плане еще двое раздают деньги. Летящие одежды и наклонные позы вспомогательных персонажей еще больше подчеркивают прямизну и неподвижность самого колесничего. Даже лошади находятся на горизонтальной оси, что создает впечатление спокойствия, контрастирующего с позами людей. Получается, что из визуального изображения колесничего устранены те самые свойства, за которые его восхваляли в эпиграммах и, вероятнее всего, на скачках. Медальон соответствует размеру квадриги: его ширину почти полностью занимают лошади.

Повторяющиеся медальоны с фигурой колесничего, которые мы видим на этом фрагменте, перекликаются с другими похожими мотивами. Изображение всадника, побеждающего в схватке, пользовалось популярностью в III–VI веках (а вероятно, и позднее) и часто встречалось на шпалерах и амулетах. Таким изображениям приписывалась магическая сила, а их повторение на одной и той же поверхности сродни повторению заклинаний, приносящих удачу или отпугивающих злые силы. Будучи помещенным в замкнутый контур, объект сохраняет свои волшебные свойства только для владельца ткани [Maguire 1990: 216–217]. Фрагмент ткани из Аахена явно отсылает к идее богатства (фигуры, рассыпанные в sparsio) и потенциальной победы (колесничий, размещенный в центре). Нельзя сказать, чтобы здесь имелись отсылки именно к эпохе иконоклазма. Я полагаю, что на этом фрагменте (равно как и на других тканях этого типа) запечатлены представления об Ипподроме, характерные для того времени и описанные в «Кратких заметках». Медальоны, в которые вписаны фигуры колесничих и других участников церемоний, вероятно, помогают «приручить» и подчинить концепции богатства, триумфа и прорицания, которые так тесно ассоциировались с Ипподромом.

Пророчество на Ипподроме получает ярко выраженную темпоральную окраску. Это подчеркивается в 64 главе «Заметок», где статуи Ипподрома сохраняют устойчивую связь с прошлым и с будущим. Они одновременно обитают во множестве темпоральных пластов: в далеком прошлом, откуда они родом, в настоящем (где их прошлый смысл утрачен, отсюда попытки дешифровки, предпринимаемые героями «Заметок») и в будущем, на которое они указывают. Таким образом, статуи, воплощающие в себе прошлое, настоящее и будущее, служат материальными маркерами истории Римской империи. Это признают и философы: двое из них, пытаясь расшифровать предсказания статуй, задаются вопросом, кто же их создал. Пелопе спрашивает императора о том, кто сформулировал загадку (problema), и при этом смотрит на ворота, с которых начинаются скачки. Кранос задает тот же вопрос по отношению к статуе обнаженного в шлеме. Этот философ заходит еще дальше: его интересуют детали. Он спрашивает, когда к статуе добавили «осла», и получает ответ: «в то же самое время», когда Валентиниан приказал составить весь этот ансамбль. Своим вопросом Кранос подчеркивает, что объекту (в данном случае статуе) свойственна изменяемость: с ходом истории его могут дополнять или, напротив, лишать каких-либо атрибутов. Таким образом, он говорит о безжалостном ходе времени, которое укрепляет или ослабляет империю, и это укрепление/ослабление находит свое воплощение в визуальных материалах, накапливающихся в таких местах, как Ипподром.

Эта идея особенно справедлива в свете недавних исследований, в которых говорится о сильном чувстве историзма в византийской литературе. Под «историзмом» здесь понимается «осознание долгосрочных и глубоких исторических изменений» и «избегание анахронизмов в оценке прошлого… чувство, что прошлое было в корне иным» [Kaldellis 2007: 1–2]. Именно об этом говорят философы на Ипподроме – ив особенности Кранос: о чувстве, что статуи, усеивающие столицу, полны историзма. Прослеживая прошлое и будущее этих изваяний, философы эксплицитно признают, что перед ними знаки трансформаций, пережитых Византией, которые проявляются в смене императоров и в циклах «создания – разрушения – восстановления», свойственных каждому правлению. Статуя человека в шлеме в таком случае соответствует тому, как Кранос видит будущее Константинополя. Подразумевается, что если бы осла добавили к композиции в любое другое время, предсказание Краноса тоже оказалось бы другим. Отдельные части статуи избегают внимания Краноса, поскольку он стремится расшифровать ее пророчество в целом.

Пророчество и император

Возможно, связь Ипподрома с прорицанием сформировалась из-за увлечения пророчествами, характерного для Византийского двора. Существовали различные способы заглянуть в будущее: леканомантия, гадание на облаках, толкование снов, а также астрология, которая временами оказывалась под запретом [Magdalino 2006: 119-1 62]. В средневизантийский период особой популярностью пользовались сонники (oneirocritica), где, помимо прочего, упоминаются статуи, предсказывающие судьбу. Авторство некоторых таких книг даже приписывалось церковным иерархам и самому императору [Oberhelman 2016: 59, 105, 156, 167; Mavroudi 2002: 242, прим. 30]. Некоторые гадания пришли в Византию из арабского мира – и действительно, в арабских источниках можно встретить упоминания статуй-предсказательниц в связи с Константинополем [Pancaroglu 2003: 31–41]. Однако, как отмечает Пол Магдалино, расшифровка предсказаний, сделанных статуями за пределами мира снов, остается чисто византийским феноменом[86]. Из этого следуют два вывода.

Во-первых, если этот конкретный вид гадания существовал только в Византии, то Константинополь, центр гадательных практик, в эпоху Средневековья должен был занять уникальное место. Ни в одном другом средневековом городе не было такой обширной коллекции статуй, которые считались вещими. Во-вторых, как пишут исследователи, эти статуи служили символом власти и могущества ранневизантийских императоров, которые украшали свою столицу самыми драгоценными трофеями из захваченных городов. Сара Бассетт убедительно доказывает, что установка статуй помогала конструировать историю Константинополя – города, восходящего к расцвету и падению других, более древних и уважаемых городов, таких как Рим и Троя [Bassett 2005: 76]. «В долгосрочной перспективе воображение римлян было нацелено на легитимизацию эпической седой древности» [Ibid.]. Император Константин I мечтал создать «всеобъемлющий образ romanitas, и скульптурные инсталляции в городе должны были закрепить этот образ… и обеспечить Константинополю достойное место среди давно почитаемых городов римского мира» [Ibid.: 78]. Гордая столица империи, прекрасный город, чье благородное происхождение подчеркивается средствами скульптуры и архитектуры, – такова призма, сквозь которую принято рассматривать основание и раннюю историю Нового Рима на Босфоре[87]. Однако, напоминают нам «Заметки», позднее случались моменты, когда те же самые объекты вызывали у императоров глубокую обеспокоенность.

В те времена, когда были написаны «Заметки», пророчества играли решающую роль. В некоторых наиболее ярких случаях они были связаны с происходившими в то же время дискуссиями об иконах. Так, император-иконоборец Феофил приказал бросить в тюрьму некоего монаха Мефодия (который вскоре стал патриархом), поскольку тот предсказал смерть трем императорам – противникам икон, включая и самого Феофила. Это пророчество передавали друг другу иконофилы, и, вероятно, именно так оно добралось до императора [Treadgold 2004: 229–237]. В другом случае патриарх Фотий отлично понял, что пророчество может быть удобным инструментом для убеждения императора, и использовал это для своей выгоды [Ibid.: 235–236].

Самым выдающимся визуальным свидетельством прямой связи между пророчеством и имперскостью является так называемая Парижская псалтырь (Bibl. Nat. gr. 139), созданная в X веке. Как пишет Сьюзан Гиллингхэм, и в иудейской, и в христианской традиции псалмы воспринимаются как сборник мудростей и пророчеств; и действительно, их эксплицитно называют пророчествами, «в которых содержатся загадочные изречения о том, чему еще предстоит свершиться» [Gillingham 2016: 241]. Парижская псалтырь представляет собой роскошную рукопись необычайно большого размера, снабженную четырнадцатью полностраничными иллюстрациями. Восемь из них – это сцены из жизни ветхозаветного царя Давида, автора псалмов, в котором видели образец идеального правителя и, в данном случае, «независимый идеализированный образ македонского императора» [Magdalino, Nelson 2010: 24].

Одно из ключевых изображений в Парижской псалтыри находится на фолио 7v. Перед нами царь Давид, одетый как византийский император – в пурпурных одеяниях, в короне и в красных сапогах-кампагиях, украшенных драгоценными камнями. По бокам от него стоят две прекрасные женщины, обозначенные как София (Мудрость) и Профетия (Прорицание) (рис. 2.21). Эта визуальная формула повторяется самое меньшее в двух других византийских псалтырях, однако парижский манускрипт, вероятно, является самым ранним [Gillingham 2016: 241][88]. Давид держит в руках открытую книгу с тщательно прописанным текстом. Хуго Бухталь, как известно, обнаружил в этом рисунке одну странность: обычно в такой ситуации художник изображает первые строфы или первый разворот книги. Но книга в руках у Давида раскрыта не на первом псалме, а на 71–72. Там говорится: «Боже! даруй царю Твой суд и сыну царя Твою правду» [Buchthal 1983:190]. Поскольку Прорицание указывает на текст, она «визуально утверждает, что эту строфу следует читать как пророчество» [Magdalino, Nelson 2010: 24] для Романа II, который был сыном Константина VII Багрянородного – правящего императора и владельца Псалтыри.

Это звучит убедительно – Константин VII и в других ситуациях любил цитировать семьдесят первый псалом [Ibid.]. Однако мы упускаем из виду еще два соображения. Во-первых, текст, на который указывает Прорицание, является не пророчеством как таковым, а просьбой. Жест Прорицания можно расценить как гарантию, что эта просьба будет исполнена, но в таком случае Прорицание как будто узурпирует роль Бога, к которому обращена эта просьба и который может ее исполнить либо отклонить. Во-вторых, отношения Прорицания с императором требуют большей ясности – едва ли они ограничиваются предоставлением гарантии. Что ее связывает с Мудростью и почему эти две фигуры кажутся величественнее, чем сам Давид? Иллюстрация из Псалтыри заставляет нас задуматься о месте и роли пророчества, выступавшего посредником между двумя воплощениями власти в империи, т. е. между Богом и императором. Я полагаю, что эти отношения лучше всего рассматривать в контексте предшествующих фолио, на каждом из которых тоже изображена по меньшей мере одна аллегорическая фигура. Поскольку этот рисунок завершает собой сюжет о том, как Давид сделался царем, он имеет особое значение.

На знаменитой открывающей миниатюре мы видим Давида, играющего на лире на фоне буколического пейзажа, а со спины к нему наклоняется величественная фигура Мелодии (рис. 2.22). Вокруг толпятся животные – предположительно, они явились слушать музыку. Справа на переднем плане изображен мужчина в лавровом венке, удобно устроившийся среди скал. Как сообщает надпись, на которую он указывает рукой, это «гора Вифлеемская». Сзади видна еще одна фигура – вероятно, это нимфа. Она выглядывает из-за колонны, увенчанной сосудом с водой. Генри Магуайр полагает, что это изображение служило панегириком императору, способному повелевать стихиями, – подобно Орфею, чья музыка исторгала слезы даже из камня [Maguire 1989: 217–231]. На последующих фолио мы видим фигуры Силы, Власти, Чванливости и Смирения, которые участвуют в жизни Давида, пока он сражается со львом, побеждает Голиафа и движется к престолу (рис. 2.23). Предпоследняя миниатюра из открывающего цикла посвящена коронации Давида: венец на него возлагает некая женщина в лавровом венке и с нимбом вокруг головы (рис. 2.24). Это важный момент в нашем изобразительном нарративе, поскольку здесь возникает та самая идеализированная фигура царя, характерная для македонского само-мифа. Ту же самую роль в других изображениях византийской императорской власти играет Христос. Возможно, обращаясь к событиям, случившимся задолго до Христа, автор иллюстраций намеренно прибегает к прототипу этой схемы, в рамках которой император получает и легитимизирует власть[89]. Эти изображения не просто отсылают нас к многочисленным граням византийского царствования, к образу идеального императора или к македонской династии; в них мы видим истоки императорской роскоши, восходящей к историческому моменту до пришествия Христа.

Неслучайно, что в сцене коронации на Давиде по-прежнему его обычные одежды. Корона еще не покоится у него на голове, а лишь едва касается волос[90]. На нем нет ни красных сапог, ни царского пурпура. Чтобы увидеть эти атрибуты, обещанием которых служит коронация, зрителю необходимо взглянуть на следующую миниатюру – последнюю в этом цикле, – где Давид уже стоит с короной на голове, одетый как император. Только здесь он становится царем. Если Мелодия сопровождала Давида, когда он писал псалмы, а Сила – когда он вышел против Голиафа, то именно в этот момент рядом с ним появляется Прорицание как неотъемлемый атрибут ветхозаветного героя: она приходит именно тогда, когда он становится императором, и ни мгновением раньше. На первом фолио, где Давид играет на лире и подчиняет себе музыкой природу, его императорская власть лишь подразумевается, то на последнем фолио этого цикла эта власть актуализируется и обретает форму. По обеим сторонам от Давида-правителя стоят Прорицание и Мудрость.

На этой миниатюре Прорицание получает двойной смысл. Во-первых, ее фигура отсылает нас к идее, что момент, когда император получает корону, связан с другим моментом, находящимся в будущем. Начало каждой новой эры ознаменовано неотвратимым приближением следующей эпохи; императоры должны всегда заглядывать в будущее. Ветхий Завет уступает место Новому, Давид – Христу, а Константин VII – Роману II. Получается, что на этом изображении Прорицание создает саму структуру, на которой покоится нарратив императорского правления, идет ли речь о македонской династии или любой другой. Во-вторых, Прорицание становится необходимым дополнением императорской власти, и эта тема звучит как в «Кратких заметках», так и в «Патрии». Императору нужны средства для расшифровки пророчеств, поскольку от этого зависит его собственное будущее и будущее его народов. Для такой задачи наилучшим инструментом является мудрость, и об этом не раз говорится в патриографиях. Однако на этом изображении Прорицание изображено в гораздо более активной и доминирующей позе, нежели Мудрость. Ее рука, протянутая к плечу императора, указывает на соответствующую надпись. Фигура Прорицания изображена на самом верху оси, направленной на императора, в то время как Мудрость находится внизу и в отдалении. С точки зрения позы именно Прорицание выглядит самой важной фигурой в этой триаде.

Итак, императору приписывалась способность к прорицанию. Множество примеров этому можно отыскать в патриографиях и хрониках (подробнее см. главу 3), однако самые яркие иллюстрации обнаруживаются в так называемых «Оракулах Льва Мудрого». Этот сборник ямбических стихов и иллюстраций, в котором предсказывалась судьба нескольких императоров и самого Константинополя, пользовался большой известностью в середине XII века и во многом относился к тогдашней правящей династии Комнинов. К концу XIII века комплект иллюстраций более-менее сформировался, и к существовавшему корпусу добавили еще несколько греческих стихотворений. После падения Константинополя «Оракулы» циркулировали во множестве рукописных копий, и некоторые из них были роскошно проиллюстрированы [Stephenson 2003: 99][91]. И хотя автором текста, вероятно, был не император Лев VI, «Оракулы» и другие книги о прорицаниях приписывались именно ему [Antonopoulou 1997: 23]. Едва ли это объясняется недопониманием или случайностью. Для людей того времени казалось весьма логичным, что римский император был наделен даром прорицания – или по меньшей мере старался предвидеть будущее.

«Патрия»

В «Патрии», как и в «Кратких заметках», подчеркивается важность пророческих видений и необходимость их корректной расшифровки[92]. Составленный в конце X века, этот текст состоит из трех основных разделов: рассказ о легендарном основании Византии вплоть до времен Константина Великого, рассказ о статуях и зданиях города и рассказ о строительстве собора Святой Софии в эпоху Юстиниана I. В каждом из них легенды переплетаются с фактами, однако их ценности это не умаляет. И действительно, сам спектр упомянутых в тексте объектов и событий позволяет увидеть Константинополь глазами компиляторов и читателей этой книги – во всей его текучести, яркости и порой противоречивости. Как и в «Заметках», город здесь предстает вечно изменчивым. Кроме того, как мы увидим, чужакам разрешается жить в Константинополе и подвергать его манипуляциям с определенными последствиями. В настоящем разделе мы рассмотрим статуи, перечисленные и описанные во второй книге «Патрии», но иногда, при необходимости, будем обращаться к первой и третьей книгам.

Вторая книга «Патрии» по большей части состоит из материалов «Заметок», приведенных с некоторыми изменениями [Patria 1998: xiv]. Она начинается с описания мест и объектов на букву альфа. Эти пассажи были позаимствованы из работы писателя VI века Иоанна Лида. В первой главе рассказывается о регионе под названием Адиобена, а в главах со второй по четырнадцатую упоминаются статуи (agalmata). Нет указания, что эти статуи находятся именно в Константинополе, но, поскольку пятнадцатая глава посвящена Августеону, а далее мы перемещаемся в другие точки столицы, трудно представить, что в предшествующих главах речь идет не о Константинополе. Очевидно, редактор(ы) «Патрии» счел (или сочли), что эти конкретные фрагменты из Иоанна Лида годятся в создаваемую им (или ими) патриографическую подборку. Рассмотрим их, чтобы понять, какими предстают статуи в письменном дискурсе, связанном с городом.

Главы 2-14 – это просто мечта иконографа. Вот, например, отрывок из главы 2:

О статуе Януса – Статуя Януса представлена в виде тетраморфа, потому что времен года четыре. Другие представляют, что он держит в правой руке ключ, символ начала года, потому что одновременно открывает год и служит его привратником, а еще его изображают держащим три сотни камушков в правой руке и шестьдесят пять в левой, по числу дней года. Поэтому Лонгин старается изобразить его как Айонариоса, отца времени [Ibid.: 49–51].

Хотя мы ничего не узнаем о расположении статуи и том, кто на нее смотрел (помимо «Лонгина»), в этом фрагменте объясняется, почему Януса изображали тетраморфом и как его видели «другие», причем автор подробно объясняет, что стоит за каждой формой. Подобная же структура (описание и объяснение) прослеживается в главах 3-14. Так, описывается статуя Афины, держащей копье и щит, потому что она «непоколебима и отважна, а своей мудростью способна одолеть любые козни». Шлем Афины символизирует вершину мудрости, оливковая ветвь – чистоту, а голова Горгоны на ее груди – «быстроту ума» [Ibid.: 51]. Подобным же образом описаны agalmata Аполлона, Геры, Зевса, Афродиты, Гермеса, Приапа и других [Ibid.: 49–57].

Эти фрагменты не типичны для византийских книг о статуях или других произведениях искусства. Сам интерес к сопоставлению атрибутов с качествами, которые они символизирует, уже делает «Патрию» особенной. Большинство текстов являли собой примеры куда более цветистых упражнений в экфразисе и отличались (зачастую намеренно) неточностью и эллиптичностью[93]. Читателю предстояло самому нащупать дорогу к описываемому образу, а для этого – проплыть по морю прилагательных, которые скорее передавали впечатление, нежели характеризовали какие-либо конкретные черты. Однако во 2-14 главах «Патрии» определенно видна тяга к точному описанию статуй языческих божеств; авторы считают нужным объяснить, почему у Геры в руках ножницы (метафора чистоплотности), а у Аполлона – лира (метафора гармонии и сотворения жизни) [Ibid.: 51].

Возможно, к подобной точности стремились двое наших друзей из «Кратких заметок» – Феодор и Химерий, – когда они отправились на Кинегион? Кто знает. Этот эпизод с небольшими, но важными изменениями приводится и в «Патрии» [Ibid.: xiii]. Вот он:

О Кинегионе – Раньше на Кинегион бросали осужденных; также там стояло несколько статуй. Когда чтец Феодор отправился туда с Химериосом-хартулярием, он увидел статую небольшого роста и очень коренастую. Пока я дивился на нее, Химерное сказал: «Ты верно делаешь, что дивишься, ведь это строитель Кинегиона». Когда я ответил: «Строителем был Максимин, а архитектором – Аристид», в то же мгновение статуя упала на землю с высоты, нанесла Химериосу сильный удар и убила его на месте. В ужасе я искал убежище в Великом Храме, и, когда я правдиво рассказал о том, что случилось, мне не поверили, пока я не принес клятву. И тогда родственники покойного и друзья императора пошли со мной на Кинегион, и прежде чем они подошли к телу, они подивились на упавшую статую. Некий Иоанн, философ, сказал: «Я нашел под этой статуей рельеф с изображением человека, который будет убит». Когда об этом узнал император Филиппик, он приказал, чтобы статую закопали на том самом месте [Ibid.: 65–67].

В «Патрии» этот эпизод изложен куда более сжато и ярко. Герои по-прежнему идут на Кинегион, рассматривают статую и переживают известные приключения, как это описано в «Заметках», но теперь нам не мешает никакой белый шум. И если в «Заметках» пророчество, относящееся к гибели Химерия, принимает текстовую форму (труды Демосфена), то в «Патрии» оно становится изображением: как сообщает философ Иоанн, под статуей находится барельеф с изображением человека, которому было суждено погибнуть. Получается, в «Заметках» «Демосфен» лишь указывает на того, кто отмечен смертью, а в «Патрии» возникает сам его портрет. Этот портрет предстает объектом, чья интерпретация однозначна: он ясно обозначает личность и судьбу человека, даже если сам находится под основанием статуи и его обнаруживают, когда все уже свершилось. Может быть, авторы «Патрии» намекают, что под другими статуями тоже есть такие вспомогательные изображения, несущие пророческую нагрузку? Вероятно, этот нюанс слишком мал, чтобы на его основании можно было делать предположения, однако над ним стоит поразмыслить. Подобные намеки – на статуи, постепенно раскрывающие или скрывающие больше, чем кажется на первый взгляд, – появляются и в других текстах позднейших эпох[94]. И хотя такие упоминания незначительны и порой возникают словно бы между делом, в них раскрывается загадочная сторона Константинополя, явственно связанная со множеством расположенных там статуй. Эта загадочность – неотъемлемая черта образа Константинополя в литературных жанрах Византии.

Как и в «Заметках», роль наиболее могущественного места в городе здесь отводится Ипподрому. В «Патрии» мы снова находим историю императора Феодосия, пытавшегося расшифровать значение статуй. Однако, в отличие от «Заметок», в «Патрии» подчеркивается, что объекты, расположенные на арене, отличаются самым разным происхождением. В начале главы 73 мы видим утверждение, что множество «невероятных предметов» прибыли из Рима и Никомидии, а Константин Великий привез статуи из

Афин, Кизика, Кесарии, Тралл, Сард, Мокисса, Себастеи, Саталы, Халдеи, Антиохии Великой, с Кипра, Крита, Родоса, Хиоса, из Атталии, Смирны, Селевкии, а также из Тианы, Икониона, Никеи Вифинской, с Сицилии и со всех городов востока и запада, и <статуи> были установлены и зачарованы, а знающие прохожие находили в них непогрешимое знание о последних временах [Ibid.: 101].

Ни в одном другом разделе «Патрии» мы не найдем ни подобного перечисления городов, ни подобной внимательности к происхождению объектов. Однако упоминания о далеком происхождении удостаивались не только неживые статуи: несколько самых прославленных танцоров и колесничих, выступавших на арене в VI веке (и, возможно, позже), как будто прибыли в Константинополь «изо всех уголков империи – из Александрии, Кизика, Эмесы, Никеи и Тира». Закон (Cod. Theod. xv. 5.3) запрещал наместникам переманивать колесничих и лошадей из других городов и провинций, чтобы добиться популярности [Alan Cameron 1973:28–29]. Учитывая этот более широкий контекст, Ипподром предстает перед нами как место, в котором отражается не сам Константинополь, но множество различных мест «востока и запада», откуда были родом главные «звезды» и откуда были похищены статуи. В сущности, «Патрия» прямо называет Ипподром местом, где присутствует элемент иностранного. В главе 79 это принимает мрачный оборот:

Прочие статуи на Ипподроме – фигуры мужчин и женщин, различные кони, каменные и бронзовые колонны в точках поворота, бронзовые обелиски в точках поворота, рельефы на обелиске, статуи колесничих на основаниях, изукрашенных рельефами, колонны галерей с капителями и основаниями, те, что на сфендоне, балюстрады и облицовка стен, ступени и подиумы, и любое место, где можно увидеть надпись, в особенности на бронзовых статуях, – все они являют собой изображение прошлого и будущего. Аполлоний Тианский установил их в память об этих событиях, ибо они вечны. И точно так же он зачаровал статуи во всем городе. Те, кто искушен в делах статуй, увидят все и ничего не пропустят. На треножниках дельфийских котлов и на статуях наездников тоже есть надписи, объясняющие, почему их воздвигли и что они значат [Patria 1998: 103].

Аполлоний Тианский, как мы читаем у Филострата (в книге «Жизнь Аполлония Тианского»), был знаменитым изготовителем талисманов (telesmata), защищавших от самых разных угроз: от аиста, который мог бы уронить змею в колодец и тем самым отравить воду, до землетрясений. Его упоминания встречаются и в ранних, и в поздних источниках: у Гесихия Милетского, Иоанна Малалы (см. главу 3), в патриографиях, в «Книге мудрости и толкования… астрологических явлений Аполлония Тианского» (IX–XI вв. н. э.) и у Никиты Хониата[95]. Больше всего нас интересует, что по отношению к городу Аполлоний был подчеркнуто чужим: во-первых, как иностранец, а во-вторых, как представитель древнего мира. Однако его стараниями в Константинополе появилось множество полезных статуй, или талисманов, которые отпугивали насекомых, мух, мышей и змей (в последнем случае речь идет о статуе змеи, побежденной орлом, о которой упоминается в главе 3). Благодаря этому он оказывается связан с историей города, как явственно следует из патриографий и других перечисленных выше источников. Характерно, что его пророческий дар вытекает из страннического образа жизни: перед нами пилигрим, который постепенно становится пророком, отчасти из-за своих путешествий [Elsner 1997: 26–27].

То же самое могло относиться и к константинопольским статуям, прибывшим из далеких краев: возможно, именно поэтому им приписывалась способность к прорицанию. Кроме того, мы видим связь между иностранным происхождением статуй, ясно обозначенным в «Патрии», и информацией о «последних временах»: даже установленные на константинопольскую землю, эти статуи не перестают говорить об опасностях, которые будут угрожать городу. Рассмотрим некоторые пророчества, которые циркулировали в столице и содержали в себе точные топографические детали. В начале VIII века появился первый греческий перевод главного апокалиптического текста Византии – «Откровения Псевдо-Мефодия»[96], причем автор перевода добавил от себя большую вставку, где описал события надвигающегося конца света в декорациях Константинополя [Berger 2008:135–156]. Получается, что жители столицы обитали в тех самых местах, где предстояло разворачиваться апокалипсису [Kraft 2012: 25–36]. Автор вставки в кровавых подробностях описывает, как будет происходить завоевание: от Ксилокеркских ворот к форуму Аркадия и Воловьему форуму. «Горе тебе, град Византа, ибо Исмаил завоюет тебя. Ибо сюда явятся все кони, и первый из них разобьет свой шатер напротив тебя, Визант, и начнет битву, и сокрушит Ксилокеркские ворота и дойдет до Воловьего форума. И Вол громко заревет, и зарычит Ксеролофос, ибо их затопчут исмаилиты»[97].

Возможно, речь идет об осаде Константинополя арабами в 717–718 годах, однако для современника этот текст как бы намечал траекторию будущего завоевания. Ксилокеркские ворота, Воловий форум и Ксеролофос, седьмой холм Константинополя, крепко ассоциировались с концом света – и это влияло на урбанистическое планирование города [Berger 2008:136–137; Brandes 2008:193–195]. Исаак II, правивший в конце XII века и ненадолго вернувшийся к власти в XIII веке, приказал заложить Ксилокеркские ворота, чтобы крестоносцы не могли взять столицу штурмом [Хониат 1860–1862,2:65]. Поэтому можно утверждать без малейшей натяжки, что иностранное происхождение статуй Ипподрома, о котором говорится в «Патрии», служит предвестником последних дней Константинополя. Следует помнить, однако, что несмотря на перечисление всех мест, откуда прибыли статуи, редакторы «Патрии» все же считают их частью города, причем одного из наиболее характерных его пространств. Именно здесь напряжение между городским и чуждым достигает высшей точки; статуи тесно связаны со столицей и все же предрекают ее падение со зловещей точностью. А граница между теми, кто предсказывает падение, и теми, кто к нему толкает, порой оказывается размыта. Ярче всего это проявилось в том эпизоде, когда разъяренная толпа стащила с пьедестала статую Афины, стоявшую на форуме, поскольку люди решили, что она «зовет рукой» завоевателей. Идея, что античная статуя может быть заодно с иностранцами, уходит корнями очень глубоко[98]. Однако в данном случае за действиями толпы стоит глубочайшее невежество – и неумение определять стороны света, как пишет Хониат, который объясняет ошибку горожан и оплакивает гибель богини Мужества и Мудрости [Там же: 300–301]. Иными словами, перед нами две группы зрителей: одни уверены, что статуя сотрудничала с врагом, а другие считают ее неотъемлемой частью города и горюют об утрате ее защиты. Такова двойственная природа статуй Константинополя, которая становится очевидна в моменты кризиса.

Редакторы «Патрии» были убеждены, что рано или поздно столицу ожидает конец, каким бы прославленным ни было ее прошлое и настоящее. В тексте даже упоминаются народы, которым суждено поставить Константинополь на колени. В главе 47 описана конная статуя на каменном четырехгранном постаменте, где высечены «рельефные изображения последних дней города, русских воинов, которые завоюют этот город. <…> Подобным образом и на огромной полой колонне здесь, и на Ксеролофосе описана история последних дней города и его завоевания, изображенная в виде рельефа» [Patria 1998: 83]. Опытный зритель, который, как говорится в «Патрии», «не упускает ничего», может и должен расшифровать смысл этих надвигающихся событий. В тексте подчеркивается вся важность этой способности рассматривать как можно внимательнее: из десяти глав, посвященных Ипподрому, в самых длинных говорится, что те, кто умеет смотреть на статуи, может разгадать их загадки. Беглого взгляда недостаточно, чтобы расшифровать эти апокалиптические образы: ради них следует вооружиться самым частым гребнем, то есть внимательным взглядом и богатыми познаниями. Есть у этого убеждения и обратная сторона: неопытный зритель (а таких как будто большинство) неспособен понять статуи, как бы он ни старался. Объекты, требующие столь искушенной аудитории, служат ярчайшим доказательством относительной бессмысленности и бессильности сильных мира сего – императоров, колесничих, придворных, аристократов, – которые торжествуют на Ипподроме, поскольку их всех неминуемо ждет будущее, в котором их триумф исчезнет или по меньшей мере поблекнет. Интересно, что эти отдаленные (но в то же время пугающе близкие) события охарактеризованы как «неумолимые». И рассказ о них высечен на статуях.

Последние дни

Неумолимость «последних дней», с моей точки зрения, означала, что и статуям, на которых были высечены эти предупреждения, приписывалась неуязвимость. Речь не идет ни в коем случае о буквальной неуязвимости: императоры и другие люди вполне могли перемещать или даже разрушать их. Однако важно, что с точки зрения современника статуи были наделены ценнейшим и порой недосягаемым знанием. Это знание ставило их выше христианских изображений и помогало уцелеть в литературном пейзаже. Неслучайно иконы никогда не упоминают в таком контексте. В целом упоминания об иконах в «Патрии» и «Кратких заметках» очень редки, что странно, поскольку оба текста были составлены в эпоху иконоборчества и после ее завершения.

Однако это становится менее странным, если подумать о том, какую функцию играли изображения в VIII и IX веках в пророчески-эсхатологическом контексте. По словам Пола Магдалино, в VIII веке священные изображения в этой области стали трактовать иначе. Патриарх Герман (715-30) – важная фигура первой фазы иконоклазма – в своей «Historia Ecclesiastica» отмечает, что литургия не несет в себе аспекта свершившегося конца света. Напротив, пишет Герман, ему хотелось бы заявить, что «до конца света еще около 300 лет… и патриарху следует… лишить литургию и, возможно, другие изображения Христа этого духа ожидания, который их окружает, и отмести всякую идею, что ужасающие события, через которые проходит сейчас империя, суть Последние События» (курсив мой. – П.Ч.) [Magdalino 1993: 22–23]. Если усилия патриарха в то время были направлены на то, чтобы лишить иконы их предполагаемой пророческой и/или апокалиптической силы, то вполне логично, что эти функции переходили на другие типы изображения. Этими «другими», как предполагается в «Кратких заметках» и «Патрии», стали языческие статуи, избежавшие преследования иконоборцев именно потому, что не считались священными. По сути дела, они не обладали вообще никаким собственным авторитетом. Однако, и в этом есть ирония, именно статуи бросили вызов императорской власти в то самое время, когда некоторые императоры запрещали и даже разрушали христианские иконы.

Из противостояния с императорской властью статуи выходят невредимыми, а иногда оказываются победительницами. Эта их видимая стойкость, контрастирующая с уязвимостью икон в VIII и IX веках, становится одной из наиболее убедительных причин, почему статуя на протяжении веков сохраняла свое место в визуальном и литературном имажинариуме Византии, хотя большинство изваяний было уничтожено участниками Четвертого крестового похода. Да, столица была усеяна объектами, напоминавшими о христианском спасении, но статуи намечали иную историческую траекторию – ту, что напоминала о долгом веке Константинополя, его императоров и самой Римской империи.

Глава третья

История

Христианские иконы упоминаются в византийских хрониках гораздо реже, чем можно предположить, – и не в тех контекстах, где им следовало бы быть, исходя из их предполагаемой важности. Даже если в тексте речь идет о проблемах теологического характера, о мучениках, о строительстве и украшении церквей, автор зачастую обходит молчанием те иконы, которые, возможно, присутствовали при этих событиях. Возьмем, например, Пасхальную хронику VII века, где описывается освящение собора Св. Софии:

…император Констанций Август пожертвовал собору множество даров, великие сокровища из золота и серебра и много покровов для святого алтаря, усеянных каменьями и расшитых золотом; и к тому еще разные золотые занавеси для дверей церкви и множество других, расшитых золотом, для наружных входов; и щедро одарил все священство [Chronicon Paschale 1990: 35].

Возможно, в категорию «золота и серебра» входили и иконы, однако эксплицитно они не упоминаются. При этом автор расписывает назначение покровов (для алтаря, внешних и внутренних дверей) и материалы, из которых они выполнены (украшенные драгоценными камнями, расшитые золотом, золотые)[99]. Может быть, на них были изображения икон, но напрямую

в хронике об этом не говорится. Или рассмотрим другой эпизод, якобы случившийся «в двенадцатый индиктион, при патриархе Константинопольском Сергии <…> было решено, что когда каждый причастится Христовых Таинств, надлежит петь хорал, пока священники в сакристии готовятся заменить драгоценные флабеллумы, дискосы, чаши и другую священную утварь» [Chronicon Paschale 1990: 167].

В этой хронике редко встречается перечисление священных объектов – обычно автор довольствуется тем, что называет церковь или мученика. Но икон среди них в любом случае незаметно. С другой стороны, упоминания статуй встречаются не раз. В длинном разделе, посвященном основанию Константинополя, мы узнаем, что Константин

…достроил Ипподром, украсив его изделиями из бронзы наипрекраснейшим образом. <…> И также построил он форум, просторный и весьма изысканный; и в центре он утвердил высокую колонну из фиванского камня, достойную восхищения, а на вершине той колонны воздвиг статую самому себе, с лучами света на голове, – бронзовую статую, которую он привез из Фригии. Этот же император Константин в тайне забрал из Рима так называемый палладион и поместил его на форуме, который сам и построил, под колонной своего памятника. <…> Этот же император построил два красивых портика от входа во дворец и до самого форума, украсил их статуями и мрамором. <…> Рядом он также построил базилику с апсидой, а рядом воздвиг высокие колонны и статуи; это он называл Сенатом, а само место назвал Августеон, поскольку напротив своего памятника хотел поставить памятник матери, госпоже Елене Августе, тоже на порфирной колонне. Кроме того, он достроил баню, которая называется Зевксипон, украсив ее колоннами, различными мраморными фигурами и изделиями из бронзы [Ibid.: 16].

В процитированном выше фрагменте подчеркивается наличие статуй, привезенных из других городов или созданных специально для столицы, которые стояли в самых ключевых точках города. Разумеется, под мраморными и бронзовыми фигурами автор мог понимать как христианские, так и не христианские изображения. Более того, отсутствие икон в текстовых документах не означает, что они отсутствовали и в преобладающей визуальной культуре (о чем упоминалось в главе 1). Но с другой стороны, тот факт, что автор упоминает объекты другого типа, уже означает, что он придает им определенную важность. И наконец, полное отсутствие каких бы то ни было христианских изображений выглядит тем более удивительно, что в этом тексте речь идет об основании Константинополя, а автор явно склоняется к православию. Подобный дисбаланс наблюдается и в других византийских хрониках.

В настоящей главе речь пойдет именно об этом феномене. Мы внимательно рассмотрим – в хронологическом порядке – подборку хроник, написанных между IV и XIII веками. Список ни в коем случае не является исчерпывающим (это выходило бы за пределы нашей задачи). Подобранные мной источники интересны с точки зрения того, как именно в них рассматривается статуя и ее функции по сравнению с иконами. Каждая из рассматриваемых здесь хроник отличается собственным характером: у Иоанна Малалы мы видим гордость за его родную Антиохию, а у Феофилакта Симокатты – связь с Египтом. В хрониках конца IX – начала XIII века утверждается, что христианские иконы достойны поклонения, но вместе с тем в определенные моменты иконы оказываются бессильны: об этой тенденции писал Энтони Калделлис. Но несмотря на все различия, связанные с эпохой и условиями написания, во всех хрониках также прослеживается один и тот же комплекс ролей, приписываемых статуям, которые по-прежнему занимают важное место в жизни империи. Эти роли пронизывают временные пределы хроник и иногда пересекаются с темами, уходящими в другие жанры, например в патриографию.

В этой главе утверждаются два пункта. Во-первых, я полагаю, что жанр хроники сформировал прочную и устойчивую связь между статуями и временем. Более того, статуи служат отправной точкой для измерения времени, идет ли речь об основании городов и империй (как у Иоанна Малалы), о разрушительных землетрясениях (Феофан Исповедник) или о распаде Римской империи как таковой (Никита Хониат). Каждое из этих событий сопровождается строительством или разрушением статуй. Во-вторых, если статуи отмечают собой развитие и распад империи (из-за человеческих или природных факторов), то одновременно мы узнаем о слабостях христианских икон. Иконы Христа и особенно Богородицы предстают бесполезными именно в те моменты, когда от них могла ожидаться скорейшая помощь. Примером того, что христианские святыни зачастую оказываются бессильными перед лицом катастрофы, можно отыскать в хрониках Феофана, Михаила Атталиата, Анны Комнины, Никиты Хониата. Интересно, что, если нам и попадается хроника такого типа, как у Иоанна Скилицы, где – в отличие от других – присутствуют конкретные отсылки к православным церквям и иконам, их авторы проявляют аналогичный интерес к гаданиям (т. е. нехристианским практикам), где часто ключевую роль играют статуи. Скилица в первой же главе подчеркивает неэффективность христианских святынь: он упоминает, что правящий император Михаил I Рангаве напрасно искал убежища от узурпатора в храме Богородицы Фарской [Skylitzes 2010: 9]. Это важный момент, и на нем следует остановиться. В 843 году иконам возвратили прежний статус, однако дискурс, согласно которому их предполагаемая сила была невелика, надолго пережил эпоху иконоборчества. Триумф святого образа определенно уже воспринимался как данность, но это не исключало необходимости отслеживать и измерять их мощь, а их статус не был чем-то, не подлежащим сомнению. И хотя некоторые ученые уже обратили внимание на эту аномалию, сам феномен до сих пор не был исследован и описан в достаточной мере. В настоящей главе мы постараемся прочесть произведения искусства того времени в контексте неоднозначного восприятия христианских икон в средневизантийский период. В частности, нас интересует, чем именно объясняется так называемое Македонское возрождение, сопровождавшееся развитием классических образов. Традиционно в нем видят сравнительно однозначное возвращение к античности, однако, возможно, существует связь между этим феноменом и прервавшимся иконоборчеством.

Скульптурный арсенал Константинополя тоже не спешил приходить на помощь в критических ситуациях – во всяком случае, в хрониках ни о чем подобном не говорится. Но тем не менее этот корпус был собран, чтобы представлять собой нерушимую целостность империи. Иконы попросту не имели подобных ассоциаций, поскольку появились гораздо позже, и хронисты прямо или косвенно признают этот факт. Благодаря своему древнему происхождению статуи были окутаны харизматической аурой: они были здесь «первыми» или, во всяком случае, появились «раньше», чем изображения Христа и святых. Здесь будет уместно рассмотреть сцену распятия, созданную в X веке (рис. 3.1). На этой иконе, вырезанной из слоновой кости, фигуры расположены на различных уровнях и сгруппированы вокруг Креста. Сверху находится Христос: его тело формирует строгую вертикаль. Под его ногами солдаты играют в кости, создавая горизонтальный акцент. В самом низу расположен персонаж, подписанный как Аид. Одной рукой он придерживает основание Креста, которое вонзилось ему в живот наподобие копья. Как указывает Маргарет Фрейзер, до нас не дошло ни одной другой сцены распятия, где присутствовал бы Аид [Frazer 1974:153–161]. Эта уникальная композиция визуально показывает, какое место в Византии занимала классическая культура: по сути, она лежит в основании Креста (причем Аид изображен величественным, а не отвратительным, несмотря на раны на животе), даже если сам Крест и торжествует[100].

Из средневековых хроник очевидно, что зрительные образы, и в особенности статуи, играли роль пространственно-временных маркеров. В изложениях всемирной истории, создаваемых в то время, взлет и падение идолов означали начало и конец ключевых исторических эпизодов, даже целых эпох. Тодд С. Берзон указывает, что появление идолов «отмечало возникновение устойчивой истории религиозных отклонений», как пишут ересиологи [Berzon 2016: 136]. Сюзанна Конклин Акбари выявляет три различные модели использования идолов как маркера темпоральных разрывов в средневековых хрониках: «историографическая», где идол означает границу между временными периодами, «инкарнационная» модель, в которой разрушение идолов возвещает наступление новой эры и скорое пришествие Христа, и «ковенантная», где идол означает появление закона Моисея и установление соглашения, т. е. связи, между Богом и человеком [Akbari 2012: 139]. В византийских хрониках мы наблюдаем все три модели, хотя «историографическая» и «инкарнационная» появляются чаще и выглядят выразительнее.

В роли хранителей времени статуи Константинополя приобретают огромное значение, особенно в переходные и/или решительные моменты. Поэтому логичным выглядит эпилог хроники Никиты Хониата: через подробные вербальные описания статуй Хониат как бы возвращает их к жизни и вместе с тем оплакивает их гибель от рук крестоносцев. Жестокость по отношению к статуям выглядит как жестокость по отношению к самой империи, и итогом становится ее временное, но все же пугающее исчезновение. Пока стояли статуи, Константинополь и Романия тоже были невредимы. Разрушение статуй означает гибель империи, разрыв связи времен и конец той цивилизации, которую знал Хониат и другие византийцы.

Хроника Иоанна Малалы

Кем был Иоанн Малала? Уроженец Антиохии («Малала» на сирийском языке означает «оратор»), перебравшийся в Константинополь в 530-е или 540-е годы, он написал хронику всемирной истории – восемнадцать книг, начиная с Сотворения мира и заканчивая царствованием Юстиниана I[101]. Ученые спорят, кем была добавлена книга 18 – самим автором или кем-то другим. Перед нами первая византийская всемирная хроника, и с точки зрения языка она считается «невзыскательной»: автор использует разговорные конструкции, доступные для простонародья, и это кажется «глотком свежего воздуха на фоне пуристских изысков» [Ibid.]. Вероятно, книга Малалы пользовалась популярностью, поскольку она была переведена на церковно-славянский и грузинский языки, а в VI веке считалась одним из ориентиров литературного творчества [Jeffreys 2006: 127–140][102].

Малала сурово порицает статуи и их использование в качестве идолов. В связи с этим он упоминает некоторых персонажей древности: «мудрейшего Софокла» [Малала 2016], Орфея – «очень образованного и известного поэта» [Там же] – и Авраама. Несмотря на отвращение к идолам (во всяком случае, в качестве хрониста он относится к ним именно так), он постоянно их упоминает. В тексте то и дело возникают статуи богов и императоров – вскоре уже начинаешь ждать, когда появится следующая. Однако в этом перечислении битв, царей, бунтов и природных катастроф нет места иконам. Иногда упоминаются реликвии и церкви. Однако статуи упоминаются настолько часто и описываются настолько подробно, что христианские святыни невольно меркнут. Акцент на статуях связан с акцентом на камне и бронзе, которые Малала считает самыми устойчивыми материалами, способными передавать впечатление как в визуальной, так и в текстовой форме.

Первое предложение, с которого начинается хроника, звучит так: «Адам, первый человек, был сделан, или сотворен, Богом из земли» [Там же]. Получается, Бог – это скульптор, и он вылепил Адама высотой в шесть футов, с руками толщиной в 14 пальцев и стопами шириной в 16 пальцев. Из-за этих точных измерений Бог у Малалы предстает умелым ремесленником, знающим пропорции. Далее он упоминает сына Адама Сифа, который был «мудр от Бога» и дал имена звездам и планетам. В книге 1:5 далее говорится, что Сиф приказал выгравировать эти имена на каменной скрижали. Итак, если первый человек был создан Богом из земли, то первые знания о небе были высечены на камне. Малала приводит пример того, насколько долговечна каменная скульптура:

Потомки Сифа… имея предвидение разрушений или изменений, которые затем повлияют на человечество, сделали две таблички, одну из камня и другую из глины. На них они вписали все, что Сиф, их дед, утверждал в связи с небесами, учитывая, что если когда земной мир людей изменится посредством воды, то надпись на каменной табличке останется; если же через огонь, то сохранится глиняная табличка. <…> Каменная табличка осталась на горе Сирис после потопа и лежит там и в настоящее время [Там же].

В этом эпизоде (позаимствованном, как утверждает Малала, из «Археологии» ученого Иосифа) вырисовываются некоторые характерные для хроники в целом тропы, связанные с камнем, резьбой и статуями. На камне высечено знание о небе, переданное от просвещенных предков. Камень переживает многие тысячи лет; он крепче глины и лучше противостоит разрушению. Однако и глина по-своему ценна, ибо если камень передает сокровенные знания прошлых веков, то глина – или субстанция, на нее похожая, т. е. земля, – служит основой самого человечества, поскольку именно из этого материала Бог сотворил Адама. К концу первой книги Малала окончательно формирует свою материальную телеологию: в тексте появляется Гефест, который, по словам автора, был обожествлен за то, что научил человечество создавать инструменты и оружие из железа, «ибо прежде его времени люди воевали дубинками и камнями» [Там же]. Заменив старый материал новым, Гефест принес людям «силу и безопасность». Однако если камень и уступил первое место железу – по крайней мере, на войне, – его все равно продолжают использовать. Камень и железо можно подчинить, чтобы изготавливать из них различные предметы. И тот и другой материал используются для создания трехмерных изображений.

Еще один аспект материальной культуры, который Малала прослеживает сквозь время, – это надписи на камне и не только. Он непосредственно связан с идеей долговечности, воплощенной в статуях, которые в древнем мире устойчиво ассоциировались с письмом и памятью. Эта связь была такой прочной, что надолго пережила саму Античность. Именно поэтому Аммиан Марцеллин критикует римских сенаторов за то, что они воздвигают собственные статуи, тем самым надеясь обрести бессмертие. Когда Квинт Аврелий Симмах упоминает, что статуя, воздвигнутая Феодосию Старшему римским сенатом, «прославит его среди имен древности», он открыто приписывает скульптуре харизму былых времен и при этом утверждает, что в качестве статуи человек присоединяется к элитному – и вечному – клубу Античности[103]. Марселлин и Симмах определенно понимали, что и статуям рано или поздно придется исчезнуть: что их разрушат или используют для создания других статуй, а на их пьедесталах появятся новые надписи. В процессе переработки, стирания, замещения и сопоставления старых и новых надписей на монументах как будто рождалась особая, характерная именно для Поздней Античности «эпиграфическая культура» [Machado 2012: 243–249]. И все же ни одна из этих практик не смогла нарушить ту связь между памятью, надписью и монументом, которая существовала в античном мире.

Вернемся к тому, что об этом думал Малала. После смерти над могилами его героев воздвигают монументы с надписями. Над могилой Пика-Зевса на острове Крит якобы высечены следующие слова: «Здесь лежит Пик-Зевс, которого также называют Дий» [Малала 2016]. Тело Ганимеда покоится в гробнице, где написано: «Трос, царь Азии, посвятил Зевсу, вместе с жертвой, своего сына Ганимеда, который лежит здесь» [Там же]. В соответствии со стандартными эпитафиями греко-римской Античности, в этих надписях содержится информация о месте, личности погребенного и его божественном покровителе, а во втором случае – и о дарах, которые его отец принес богам. Однако характерно, что у Малалы эти эпитафии приводятся в историографическом контексте. Могила Пика-Зевса была описана «Диодором, образованнейшим из летописцев», а могила Ганимеда – «Дидимом, историком и хронистом», и подразумевается, что Малала создал свою хронику на основании их текстов. Получается, что историки активно используют визуальные материалы, в которых отображается течение времени, и эти материалы – а именно надписи – помогают им определять обсуждаемых персонажей. Так, Диодор может утверждать, что «Зевс, сын Крона, лежит на Крите», поскольку на его могиле содержится указатель «здесь» [Там же].

Некоторые из древнейших и важнейших надписей на камне, упомянутых в хронике, касаются пришествия Христа. Когда фараон задал вопрос мемфисскому оракулу, в ответ он получил зловещее предсказание: «Это Бог, сам себе отец, сирота, отцовский сын, трижды благословенный». Тогда фараон приказал выгравировать эти слова на каменной скрижали, где они сохранились «по сегодняшний день» [Там же]. Когда аргонавты спросили у Пифии о будущем, которое ожидает их алтарь, она ответила: «Это будет ее дом и ее имя будет Мария» [Там же]. Аргонавты вписали оракул бронзовыми буквами на мраморе и поставили его над дверью храма. О некоторых статуях в хронике тоже говорится, что они стоят «по нынешний день», и это роднит их с каменными скрижалями из первой книги и с эпиграфами, высеченными на камне.

Долговечность статуй приобретает большое значение в контексте истории о сотворении Адама. Как отмечают Элизабет Джефрис и Брайан Кроук, автор хроники применяет несколько систем хронологического ориентирования, и они не всегда синхронизированы: «Ключевой структурой в хронологической схеме Малалы служит последовательность дат “от Адама”, которые время от времени возникают в тексте хроники; эта последовательность для Малалы служит ключевым элементом концепции прошлого» [Jeffreys 1990:111]. И хотя главной задачей автора было установить даты земной жизни Христа, события этой жизни вычисляются по отношению к сотворению Адама [Ibid.]. Итак, сам акт сотворения – лепки – первого человека оказывается начальной точкой для определения конкретных моментов для всех последующих событий. С моей точки зрения, это крайне важно для понимания того, почему в тексте так явно присутствуют статуи. Они не только появляются в истории раньше, чем христианские иконы; они представляют собой ту категорию изображений, примером которой служит самый первый временной маркер, служащий точкой отсчета для самого зарождения христианства.

Помимо очевидных функций статуи – посвящение, мемориал, выражение почтения, – Малала также связывает статую с идеей первичности. В его тексте изваяния плотно связаны с идеей первоправителя и зарождения империи. Так, мы узнаем, что, когда Персей убил Горгону, он основал город и поставил за воротами собственную статую [Малала 2016]. Инах – первый правитель Аргоса, построивший в этой земле город, – воздвиг бронзовую статую луны. До того как построить Трою и Илион, Трос отправил дары и жертвы в храм Зевса, где стояла статуя, подаренная самим Тросом [Там же]. Соломон, первый строитель храмов среди евреев, разместил внутри бронзовые изображения херувимов и серафимов. К моменту, когда мы добираемся до седьмой книги и основания Рима, идея того, что основание всегда начинается со статуи, становится все очевиднее. Рассмотрим две первые главы внимательнее. Итак, Ромул, строитель Рима, правил совместно со своим братом Ремом. Они обнаружили оружие Геракла и поместили его на Форуме, построили Капитолий и привезли деревянное изображение палладиона из Сильвы в Рим. Между братьями началась война, и Ромул убил Рема. За этим последовали землетрясения и внутренние распри. Ромул обратился к оракулу, и тот предсказал ему, что Рим лишь тогда будет спокоен, когда на троне рядом с ним воссядет его брат. Поэтому Ромул изготовил бюст Рема из золота и разместил его на троне, где он и находился весь остаток его царствования, и все указы выходили от имени обоих братьев [Там же].

Казалось бы, что палладиона, привезенного в Рим в рамках истории об основании города, уже будет достаточно, чтобы защитить и город, и его первых правителей (не говоря уже об оружии Геракла и храме Зевса) [Serres 2015]. Но этого оказалось мало. Однако стоило воздвигнуть статую, как все беды Рима и его основателя исчезли. Есть смысл немного остановиться на палладионе, поскольку Малала подробно описывает его ценность и рассказывает о том, как на него претендовали ахейцы. Статуи – а палладион явно был именно статуей – способны защищать города, но в самый ключевой момент могут лишить их силы.

Важно, что палладион, привезенный в Рим, был якобы сделан из дерева. Как предполагает Верити Платт, священные деревянные изображения такого рода «как будто варьируются по форме от грубо обработанных шестов или досок, на которых крепили тщательно вырезанные головы, руки и ноги, до мастерских натуралистических изображений» [Platt 2011: 93]. Из этого Платт делает вывод, что мощь, приписываемая этим изображениям, коррелировала не столько с их фактическим сходством или натурализмом, сколько с материалом, примерными пропорциями и мистическим происхождением. Типичным примером всего этого служит троянский палладион, соединяющий в визуальном виде примерность формы и мифичность статуса. Более того, это первый пример нарратива о прибытии: палладион привозят в Рим из другого города [Ibid.: 96]. В этом качестве он, безусловно, отличается от статуи, которую вынужден сделать Ромул, чтобы спасти Рим и свое правление.

Статуя, выполненная Ромулом, сделана не из дерева, а из гораздо более сверкающего материала, выражающего его царский статус и связь с богами, – из золота. Золотой бюст, изготовленный прямо на месте, предстает важным объектом, связанным с будущим Рима, поскольку иначе город бы не уцелел. Иерархия объектов, в котором бюсту, безусловно, принадлежит первое место, тоже подразумевает превосходство некоторых материалов и процессов, в ходе которых возникают такие изображения. Прежде всего, они сделаны с нуля, а не куплены и не привезены из другого места. Материалом служит драгоценный металл. Наконец, эти статуи открыто натуралистичны. Неслучайно автор подчеркивает, что Ромул сделал статую «с изображения брата», – появляется предшествующая визуальная точка, которая в итоге приводит нас к появлению статуи на троне. Малала не объясняет, из какого материала была сделана «картина», однако есть важный нюанс: у новой статуи была конкретная задача, и та ее выполнила. В этом длинном эпизоде бюст Рема противопоставлен всем убеждениям, связанным с палладионом как объектом. Определенно, бюст куда эффективнее. Эта история интересует нас не только из-за трюизма (в античном мире статуи заменяют собой свои прототипы); по сути дела, это манифест о том, что строительство статуй – все более сильных и красивых – является необходимой частью любого действия по основанию чего-либо.

Этот троп снова возникает в восьмой книге летописи, когда Малала переходит к истории своей родной Антиохии. Селевк Никатор, правитель Сирии, Вавилонии и Палестины, явно хотел создать много урбанистических центров. Малала отмечает, что в каждом случае основанию города сопутствовало воздвижение статуй [Малала 2016]. То, что он игнорирует Антиохию, неудивительно. Однако не следует объяснять это исключительно его происхождением, ведь статуи у Малалы предстают важнейшим элементом городской атмосферы. Что еще важнее, он описывает связь между статуями и временем, и в данном случае это выражается в перемещении статуй в пространстве. Поэтому когда Малала в мельчайших подробностях описывает монументы, воздвигнутые в Антиохии Тиберием (книга 10), очень характерно, что он помещает «пуп» (omphalos) города на большую фиванскую колонну, где стояла бронзовая статуя Тиберия – естественно, сохранившаяся «до наших дней» [Там же]. Если начальная точка истории отмечена сотворением/изваянием Адама, то центр одного из важнейших городов мира отмечен статуей, служащей свидетельством того, что город продолжает существовать.

Если читатель ожидает, что после появления Константина Великого (книга 13) автор начнет описывать многочисленные христианские святыни, его ждет жестокое разочарование. Хотя в тексте упоминаются религиозные деятели, материальная культура христианства едва ли играла в ритуалах важную роль. Несомненно, Малала не раз упоминает Крест как символ, рассказывает о разрушении языческих алтарей, об открытии церквей, о крещении императора и его приближенных [Там же]. Он также рассказывает, как Константин отправил свою мать, госпожу Елену, в Иерусалим на поиски Креста Господня и как Елене действительно удалось отыскать его и привезти с собой. С этого момента христианство якобы «процветало во всех отношениях» [Там же]. Однако среди перечисления всех деяний Константина Малала едва упоминает конкретные церкви, не говоря уж об иконах.

Зато он упоминает статуи. Возможно, они связаны с христианами, однако Малала об этом не говорит. Мы узнаем, что Константин проделал большой путь из Рима до Византии, восстановил городскую стену, достроил Ипподром и «украсил его бронзовыми статуями и украшениями различного вида» [Там же]. Описывая Форум Константина, Малала упоминает «чудесную колонну, целиком из порфира», расположенную в самом центре:

На этой колонне он поставил свою статую с семью лучами, <идущими> из головы. Эту бронзовую статую привезли сюда оттуда, где она стояла – в Илионе, городе во Фригии. Константин тайно вывез из Рима деревянную статую, так называемый палладион, и поместил его на форуме, который он построил, под колонну, на которой стояла его статуя. Некоторые из византийцев говорят, что он находится все еще там. Он принес бескровную жертву Богу, а также Удаче города, который был восстановлен, построен и назван им самим позднее Анфузой [Там же].

Здесь автор старается реконструировать внешний вид статуи, которая стояла на вершине колонны[104]. Судя по описаниям и трактовкам, и то и другое наверняка выглядело крайне внушительно. Учитывая высоту, на которой они были расположены, только человек с идеальным зрением мог бы рассмотреть все детали, однако и основных черт было достаточно, чтобы жители и гости столицы смогли сформировать вокруг них соответствующий нарратив. Я, однако, полагаю, что приведенный выше отрывок из Малалы ценен не только тем, что из него можно узнать некоторые иконографические данные о статуе: автор также описывает другой конец колонны, т. е. ее основание. Мало кто из ученых обращал внимание на этот нюанс. Итак, два противоположных конца колонны отмечают две важнейшие точки: одна вознесена в небо, другая скрыта глубоко под землей. Объединяя два объекта, которые на первый взгляд кажутся далекими друг от друга, колонна служит воплощением новой римской столицы. Интересно, что эта идея не связана ни с каким персонажем из христианской мифологии.

В византийских текстах, описывающих архитектуру, колонны встречаются повсеместно. Будь то искусно выполненные колонны в церкви Св. Евфимии в Халкидоне, описанные Евагрием, или колонны в соборе Эдессы, символизировавшие колена Израилевы, Голгофу и апостолов, или колонны в храме Святых Сергия и Стефана в Газе, о которых рассказывает Хорикий, или «танцующие» колонны Святой Софии, так заворожившие Прокопия[105], – они как будто играли особую роль в храмовой и светской архитектуре и воспринимались как нечто само по себе удивительное и прекрасное. Даже если колонна существовала вне церкви, ее все равно считали красивой и драгоценной. Константинополь был одним из весьма немногочисленных городов, – возможно, единственным в Европе помимо Рима, – который мог похвастаться огромным количеством таких отдельно стоящих колонн[106]. В стихотворении Константина Родосского (X век) описание города начинается с восхваления его статуй и колонн, причем семь из них автор называет «чудесами» [Constantine of Rhodes 2012]. Даже экспаты наподобие Мануила Хризолоры восхищались многочисленными константинопольскими колоннами, которые служили местным жителям и гостям столицы в том числе для ориентирования (см. эпилог). Колонна служила неотчуждаемым маркером и самого города в целом, и его внутреннего пространства. Это очевидно из двух визуальных документов.

Первый – это Пейтингерова скрижаль, копия позднеантичного артефакта, созданная в XII веке. Это схема римских дорог, где изображены также некоторые города. Подробнее всего изображены Антиохия, Рим и Константинополь. У каждого из них есть своя персонификация, сопровождаемая архитектурным символом – характерной достопримечательностью города. Персонаж, представляющий Константинополь, указывает на ступенчатую колонну, увенчанную обнаженной статуей, которая держит копье и шар (рис. 3.2). Принято считать, что художник изобразил статую и колонну Константина, тем самым прежде всего подчеркнув статус Константинополя как столицы империи [Grig 2012:31–52]. Второй документ – карта Константинополя работы Кристофоро Буондельмонти, которая находится в его труде «Liber Insularum Archipelagi» (рис. З.З)[107]. Здесь город усыпан церквями. Однако помимо них мы обнаруживаем не менее семи монументальных колонн (из которых две возвышаются в северо-восточном углу), и лишь одна из них увенчана крестом – все остальные лишены украшений, и тем сильнее воспринимается их лаконичность.

Даже когда на вершине колонны установлена драгоценная ноша (например, статуя императора), это никак не мешает прохожему рассматривать основание. Так, колонна Константина возвышалась над бесценным сокровищем – палладионом, который император, очевидно, втайне увез из Рима. Не суть важно, правдив ли рассказ Малалы. Нас интересует, что колонна подверглась мифологизации и оказалась единственным сооружением, снабженным двумя комплектами трехмерных изображений – по одному на каждом конце. На вершине колонны стоит статуя императора, заметная издалека, а под основанием погребен палладион. И хотя он был скрыт от взгляда, молва о нем все равно звучала достаточно громко, чтобы до нас дошли отголоски в нескольких сохранившихся текстах. Фигура императора была высечена из камня, а палладион – из дерева. Если колонна подчеркивает разницу в материале, из которого сделаны эти два объекта, и в их расположении (на что намекают авторы источников), то вместе с тем она подчеркивает концептуальное сходство между статуей императора и палладионом и служит соединяющим их мостом. Это сооружение объединяет два объекта, один из которых – палладион – еще и считался могущественной реликвией. Таким образом, колонна утверждает оба типа образов – статую и реликвию – как неотъемлемые маркеры Константинополя, и статуя при этом отвечает за формирование визуальной стороны города.

Изложенные выше наблюдения совпадают с тем, что сам Константин не особенно интересовался реликвиями. Как доказали ученые, коллекционирование реликвий набрало оборот и приняло стабильную форму только после его смерти, а в дальнейшем этот интерес вспыхивал время от времени вплоть до конца IV века [Bassett 2015: 152]. Тем не менее позднее возникла необходимость сформировать связь между колонной и реликвиями, и она была достаточно сильна, чтобы в источниках после Малалы все чаще и чаще утверждалось, что под колонной погребены те или иные христианские святыни – от частиц Креста до сосудов с миррой или корзин хлеба. Даже до Малалы Сократ Схоластик в своей «Церковной истории» V века утверждает, что в колонне скрыта частица Креста [Схоластик 1996]. Если колонна служила ярким символом города на Босфоре, то таковыми следует считать и ассоциировавшиеся с ней статуи и реликвии – как христианские, так и иные. Характерно, что в источниках не упоминается ни одна икона, которая бы находилась на самой колонне, под ней или поблизости от нее.

Тем не менее колонна и окружавшее ее пространство играли роль во многих православных церемониях. В книге «О церемониях» X века упоминается часовня, стоявшая у ее основания, и, как отмечает Роберт Оустерхаут, «в ходе 46 из 68 зафиксированных литургий процессии в дни стояний останавливались у основания колонны» [Ousterhout 2014: 323]. В этом видели постепенную и добровольную христианизацию колонны и статуи. Такая трактовка кажется заслуживающей доверия, однако она исключает языческие ассоциации, закрепившиеся настолько прочно, что могли в какой-то степени сохраниться, даже несмотря на христианские церемонии и часовню. Оустерхаут указывает, что участники процессий не могли не замечать нависающую над ними статую императора, которая во всем своем обнаженном великолепии невольно напоминала о героическом античном прошлом [Ibid.]. Эта статуя значительно отличалась от принятых на тот момент изображений императоров, одетых в лорос и украшенных драгоценностями (рис. 2.14). Итак, на Форуме, как и в других районах Константинополя, можно было заметить отблеск дохристианских традиций, которые наравне с православием определили внешний вид столицы. Однако важно помнить, что в остальном на Форуме не было никаких христианских изображений (см. главу 1).

Одной из длиннейших церемоний, проводившихся у основания колонны, было празднование в честь начала церковного года и непереходящих праздников первого сентября. На эту дату также выпадал день памяти святого Симеона Столпника, который прожил несколько десятилетий на вершине колонны. Однако, помимо этой структурной связи, я вижу здесь связь темпоральную, и благодаря ей колонна и статуя Константина сохраняли свое значение. Если время отсчитывается от изваяния Адама, если колонны и/или статуи занимали физический центр важнейших городов мира и если основание городов и целых цивилизаций сопровождалось воздвижением статуй, маркеров новой эры, то логично предположить, что празднование календарного года в Восточной Римской империи также не могло обойтись без колонны и статуи. Так, на знаменитой Мадабской карте, где изображена Иудея и окружающие ее земли, Иерусалим размещен в центре известного автору мира, и над его северными воротами возвышается единственная колонна (рис. 3.4). Эта колонна, как и сам город, обозначала центр мира, и именно от нее отсчитывалось расстояние до других городов [Bertelli 2003:133][108]. Подобным же образом, в темпоральном ключе, Диляна Ангелова интерпретирует статую Константина как знак рождения новой эпохи: он восходит посреди форума подобно солнцу [Angelova 2015: 130]. Неудивительно, что именно здесь, у основания колонны, проводились ритуалы в честь основания города. Этот памятник служил и временным началом, и пространственным центром.

Рассказы об основании города, конечно, имеют большое значение в контексте жанра хроники. А вот понять, почему некоторые из них настойчиво описывают уничтожение тех или иных памятников в определенные исторические моменты – из-за природных катастроф или человеческого фактора, – может оказаться сложнее. Например, в хронике Феофана Исповедника (дальше в этой главе мы рассмотрим ее подробнее) рассказывается, как в 653–654 годах халиф Муавия разрушил Колосса Родосского [Феофан Исповедник 1884], а в 740–741 годах из-за землетрясения «обрушилась статуя Константина Великого на Атталидских воротах. <…> То же случилось с памятником Аркадию на Ксеролофосской колонне и со статуей Феодосия Великого на Золотых воротах», а также упоминаются другие конструкции [Там же]. Колонна Константина тоже пользовалась большим вниманием: автор Пасхальной хроники пишет, что в 416 году ее столб оказался поврежден, после чего ее барабаны скрепили железными кольцами, а Феофан добавляет, что во время двух землетрясений от статуи отваливались ее атрибуты (в 477–478 году – шар, а в 541–542 – копье).

По меньшей мере один ученый задается вопросом, почему хронисты вообще упоминают эти события [Ousterhout 2014: 308]. Отвечая на этот вопрос, для начала вспомним про философов на Ипподроме, описанных в «Кратких заметках» и «Патрии» (см. главу 2): как они внимательно рассматривали статуи, как обсуждали конкретные даты, когда были изготовлены отдельные элементы скульптурных композиций, и как пытались в связи с этим интерпретировать события, нащупывая связь между городскими статуями и темпоральным циклом, формирующим историю империи.

Говоря более широко, мы можем вспомнить то космическое значение, которое придавали падению и/или уничтожению идолов в апокрифах Нового завета. В Евангелии Псевдо-Матфея, когда Пресвятая Дева с Младенцем Христом заходит в храм, «все идолы упали на землю ничком и остались разрушенными и разбитыми» (23:1). В «Арабском Евангелии детства Спасителя», переведенном с греческого оригинала IV–V веков, описывается история с огромным египетским идолом, которому «покорствовали» другие идолы. Когда в Египет прибыло Святое Семейство, этот колосс предрек пришествие «тайного Бога, <который> воистину Бог» и тотчас разбился на тысячу осколков [Leone 2016: 30–56,227]. Нарративу пришествия сопутствует история о саморазрушении языческих статуй, что означает наступление нового исторического этапа, рассвет новой эры и нового завета. Итак, мысль о том, что частичное или полное разрушение статуи было знаком грядущих событий, глубоко укоренилась в иудейско-греческой традиции (см. главу 1). Поэтому падение шара или копья со статуи основателя города выглядело важным событием, достойным занесения в хронику, поскольку это служило темпоральным маркером и вместе с тем указывало на будущее.

Статуя Константина рухнула приблизительно в 1105–1106 годах. Несколько десятков лет спустя, в эпоху Мануила I Комнина, колонну восстановили. На капители можно прочесть интересную надпись. Там говорится: «Благочестивый император Мануил восстановил произведение искусства, поврежденное временем». Ни слова об императоре, воздвигнувшем этот памятник. Однако виновником вреда становится «время», эта неуловимая и неостановимая сущность. Возвращая колонну обратно на ее законное место, – то есть восстанавливая памятник, – Мануил обращает ход времени вспять, но лишь до определенного предела. В сущности, зрителям наверняка даже не было видно эту надпись, поскольку она находилась практически на самой вершине тридцатишестиметрового столба. В таком случае этот текст был написан не для людей, толпившихся внизу, на земле, но для некоего невидимого адресата – возможно, того самого времени, которое и причинило вред колонне.

В более поздних главах у Малалы, где говорится об истории Константинополя, читатель время от времени встречает упоминания реликвий и церквей, в которых происходили различные события. Так, мы узнаем, что Юстиниан выпустил эдикт, относившийся к православию и распространявшийся на все храмы в городе; что в эпоху епископа Мина в церкви Святых Апостолов поместили мощи святых Андрея, Луки и Тимофея [Малала 2016]; что тот же Мина также привез реликвии в храм Святой Ирины [Там же] и что, когда он умер, его тело поместили в алтаре храма Святой Софии [Там же]; что часть купола Святой Софии обрушилась, когда на нем работали исавры, и погребла под собой киворий и алтарь [Там же]; и наконец, что во время второго освящения Великого Храма патриарх Евтихий держал Святое Евангелие, а прихожане пели псалом [Там же]. Иконы нигде даже не упоминаются.

Статуи, напротив, возникают в хронике Малалы до самого конца. Когда обрушилась статуя Юлиана Отступника, водруженная в центре одноименной гавани, на ее месте поставили Крест, а не изображение Христа или кого-нибудь из святых. Интересно, что статуя Юлиана именно упала сама по себе, а не была разрушена: получается, даже портрету императора-язычника не угрожала непосредственная опасность быть уничтоженным христианами [Там же]. Когда закончилось строительство Халкских ворот, их «украсили различными видами мрамора, а также мозаикой. Перенесены были и часы (орологий), находившиеся вблизи Августеона и базилики» [Там же]. Если на этом важном месте когда-либо и находились иконы, Малала о них не упоминает. Городской префект выстлал плиткой цистерну и колоннады Базилики [Там же], а также воздвиг в Августеоне конную статую Юстиниана: «…раньше это была статуя императора Аркадия, и стояла она на возвышении на форуме Тавра» [Там же]. Мы напрасно рассчитываем встретить упоминания изображений Христа и его последователей.

Пророчества и неудачи святых икон

В «Истории» Феофилакта Симокатты – одном из важнейших источников о жизни Византии VI века – есть один интересный эпизод. В книге 8, где речь идет о смерти императора Маврикия, также упоминается «достопамятное событие, весьма заслуживающее записи на досках истории» [Симокатта 1957]. Некий каллиграф из Александрии якобы возвращался домой с ночного пиршества, и «он оказался в Тихее – так называлось одно очень известное место в Александрии – и увидел, как наиболее известные статуи, сойдя с пьедесталов и обратившись к нему, очень громким голосом назвали его по имени и все вместе отчетливо рассказали ему, какое несчастье случилось в этот день с императором Маврикием» [Там же]. Пораженный каллиграф передал это сообщение властям. Когда оно добралось до наместника Египта, тот запретил каллиграфу рассказывать «кому бы то ни было другому эти таинственные рассказы о столь необычных делах». Девять дней спустя прибыл гонец с известием об убийстве Маврикия, и когда наместнику «стало известно то, о чем еще раньше объявили статуи, или, правильнее сказать, демоны, он торжественно обнародовал это предсказание, поставил перед всеми этого каллиграфа и указал на него как на автора этого рассказа» [Тамже].

Есть несколько причин рассмотреть этот рассказ подробнее. Так, наместник Египта оказывается родственником Феофилакта – следовательно, семья хрониста занимала в Египте высокое социально-административное положение [Там же]. Не менее интересным выглядит акцент на предсказании смерти Маврикия, поскольку подобные пророчества могут служить доказательством того, что покойный был святым. Человек, публично объявивший о предсказании, был родственником Феофилакта: он как бы становится представителем хрониста и создает историю, подтверждающую святость Маврикия [Там же]. В сокращенной форме этот рассказ повторяется в хронике Феофана Исповедника, датирующейся IX веком [Феофан Исповедник 1884].

Здесь прослеживаются характерные для статуй тропы, с которыми мы познакомились еще в «Кратких заметках» и «Патрии». В центре истории находится пророчество о судьбе императора, хотя в данном случае оно звучит ровно в тот же момент, когда в Константинополе разворачиваются кровавые события, практически синхронно. Но еще интереснее, что статуи как будто разыгрывают сцену гибели императора и его семьи. Каллиграф видит, как «наиболее известные статуи сходят с пьедесталов» [Симокатта 1957]. Если Маврикию отрубили голову, а его тело бросили в море, то знаменитые обитатели Тихеи Александрийской тоже теряют свое величие: они спускаются с пьедесталов, описывая горькую судьбу императорского семейства. Можно сказать, что поведение статуй отражает их связь со счастьем и несчастьем императора, и это выглядит странно.

В хронике Феофана Исповедника упоминаются и статуи (в эпизоде с пророчеством, описанном выше, и не только), и иконы, о чем следует поговорить подробнее. Феофан был игуменом и, возможно, в эпоху иконоборчества вступил в конфликт с властями. В своей хронике он подробно описывает многочисленные уцелевшие и утраченные произведения[109]. Одна из наиболее интересных глав его повествования относится к событиям 6099 года от сотворения мира. Все начинается с того, что тиран Фока отдает свою дочь Доменцию замуж за патриция Приска. В честь свадьбы были организованы скачки. Далее начальники обеих факций «между статуями царскими на четырех колоннах выставили увенчанные лаврами статуи Приска и Доменции» [Феофан Исповедник 1884], и это привело Фоку в такую ярость, что он «обнажил» начальников факций на Ипподроме и приказал их казнить.

Но прежде сей казни спрашивал у них чрез прокурора: с чьего позволения они это сделали? Те отвечали, что шашечные игроки обыкновенно так делают. <…> У игроков спросили: для чего они это сделали? Они отвечали: «Поелику Приск и Доменция называются царскими детьми, то мы и сделали это сами собою». <…> Поелику народ требовал помилования им, то царь Фока простил их.

Приск пришел в ужас от гнева Фоки и больше никогда не поддерживал своего тестя.

Необычным выглядит тот факт, что «игроки» действуют как люди своего собственного времени, без отсылок к библейским или классическим мотивам. Кроме того, они достаточно сильны, раз установленные ими статуи вызывают у императора такую яростную реакцию. И хотя их не подвергают публичному наказанию, как несчастных начальников факций, они все же достаточно важны, чтобы оказаться на допросе. В свое оправдание они ссылаются на традицию: классический для византийца маневр. Кроме того, они обращаются к идее наименования: все называют Приска и Доменцию «царскими детьми», а значит, их статуи достойны встать бок о бок с изображением их прославленного отца. С точки зрения «игроков», т. е. художников, это всего лишь императорский семейный портрет. То, что сам император увидел в этом идею разделения власти или, еще хуже, соперничества, добавляет важный оттенок в палитру возможных реакций на подобные портреты. В то же время это подчеркивает различия между зримостью императора и других людей. В том, что касается его изображения, правитель не собирается терпеть ни малейших двусмысленностей, а вот начальники факций, художники и даже «народ» не видят в этом особой проблемы.

Не следует списывать ярость Фоки на обычную реакцию правителя-параноика (хотя и это предположение выглядит вполне обоснованным). Его гнев скорее связан с суровыми правилами, которым должны подчиняться императорские портреты, чтобы сохранять маломальскую эффективность. Главным поводом для взрыва послужило то, что рядом со изображением Фоки поместили изображения его дочери и зятя; именно эта композиция, с точки зрения императора, нарушила идею правильной репрезентации. И, наконец, самое интересное: в оригинале речь идет об «изображениях», но вероятнее всего, это были именно статуи, поскольку их поместили на характерное для статуй место – на «четыре колонны». Получается, что статуи наделены большой силой: начальникам факций грозит смертная казнь, а история меняет свой ход лишь потому, что напротив статуи императора встает статуя его зятя.

Нельзя сказать, что в хронике Феофана вообще не упоминаются христианские изображения. По ходу истории иногда всплывают те или иные объекты, связанные с Православной церковью: венец из храма Пресвятой Богородицы Артакийской [Там же], нерукотворный образ Христа [Там же], частицы Животворящего Креста [Там же] и мощи святых – например, Евстафия и Иоанна Крестителя [Там же]. Иконы, однако, упоминаются всего один раз. В 6218 году от сотворения мира на Никею напало большое войско сарацин: «…после долгой осады и истребления части стен, прилежащих к храму досточтимых Святых отцов, не победили града, по богоугодным молитвам к Богу; там и ныне сохраняются их досточтимые облики, почитаемые всеми единомышленными» [Там же]. В той же главе приводится рассказ о том, как некий воин оскорбил икону Богоматери: сначала бросил в нее камнем, а потом стал топтать ногами. На следующий день его ждала кара – в битве ему размозжило голову. Все эти действия имеют особый смысл в борьбе с императором-иконоборцем Львом III, которого Феофан называет «нечестивым». По его словам, император «обманывался не только в относительном поклонении досточтимым иконам, но и в заступлении Пресвятой Богородицы и всех святых; проклятый ругался над мощами их, как делают учители его аравитяне» [Там же]. В конце главы автор кратко рассказывает о том, как Лев «бесстыдно» обращался с патриархом Германом и всеми почитателями икон.

И хотя нет никаких сомнений, что Феофан осуждал иконоборчество и уничтожение святых образов, в его хронике содержится удивительно мало историй, которые подтверждали бы мощь иконы какой таковой. Единственным примером служит описанный выше эпизод при осаде Никеи. Гораздо чаще он описывает ситуации, когда в критический момент объекты христианской материальной культуры оказываются бессильными. Примером могут послужить события, предшествовавшие убийству юного царевича Тиверия. Воины Филиппика обнаружили мальчика в церкви во Влахернах, «державшегося одною рукою за столбик святой трапезы жертвенника святой Богоматери, а другою рукою державшего честные древа и на шее с мощами» [Там же]. Но реликвии не защитили Тиверия. Мало того, что царевич был жестоко убит: перед этим один из воинов отобрал у него мощи и надел их себе на шею, а «честные древа» скромно «положил на святом жертвеннике». Далее в хронике Феофан гневно обличает Филиппика как безбожника и бесстыдника. Ни святой жертвенник, ни Крест Господень не остановили действия императора.

Феофан критикует многих императоров, включая и иконокластов, однако его позиция по отношению к священным объектам, когда те оказываются в руках у подобных правителей, не вполне совпадает с позицией иконофилов в том, что касается мощи икон и церквей. Например, он постоянно ругает императора Юстиниана II за необдуманные военные и политические решения. Когда император требует от патриарха «сделать молебствие» для разрушения некоей церкви, чтобы на ее месте построить беседку и ложи для факции «синих», патриарх сначала сопротивляется, но в итоге уступает. На месте церкви действительно строят беседку [Там же]. В этом, полагает Феофан, есть вина священства, неспособного противостоять императору с его упрямством и неразумием. Церкви, иконы и даже алтари предстают орудиями в руках власть имущих, и те пользуются ими, как хотят. Подразумевается, что эти объекты заслуживают почитания, однако они почти не способны бороться со своими врагами – за исключением единственного случая при осаде Никеи.

Здесь интересно обратиться к некоторым наблюдениям, связанным с положением иконы в X веке и не только. Как говорилось в главе 1, Аннемари Вейль-Карр обратила внимание на поразительно редкое упоминание икон в документах византийской придворной культуры [Carr 1997: 81-100]. Императора никогда не изображали с какой-то конкретной, опознаваемой иконой – хотя время от времени рядом с ним фигурировали Христос и Богородица. Конкретные названия икон редко встречаются не только в изображениях императора, но и в описаниях придворных ритуалов. В книге «О церемониях» X века (тоже см. главу 1) почти нет отсылок на иконы, а те, что есть, упоминаются мельком: они скорее служат «пространственным ориентиром», нежели целью процессии или фокальной точкой ритуала. Возможно, пишет Ханс Георг Тюммель, дело в том, что в Константинополе еще не сформировался полноценный культ иконы; Карр сомневается в его правоте, однако к этой версии следует отнестись всерьез, учитывая крайне малое количество свидетельств такого культа [Thummel 1992: 125]. Калделлис утверждает, что в постиконоборческую эпоху иконы превратили в оружие из императорского арсенала – чтобы они не оттягивали на себя часть величия, принадлежавшего императору. Это было особенно характерно для икон Богоматери, защитницы Константинополя. Калделлис доказывает, что если в 626 году она будто бы защитила столицу от войска аваров и принесла римлянам победу, то позднее «ее иконы… не служили гарантией победы, во всяком случае, с точки зрения позднейших историков» [Kaldellis 2013: 61]. Возможность действовать закреплялась за человеком, а иконы Богоматери отступили на задний план этого нарратива, столь важного для судьбы Византии.

Так, мы читаем в «Алексиаде» Анны Комнины, что ее отец, император Алексей Комнин, отправился в битву против скифов (печенегов) с мафорием Богоматери (то есть ее плащом, который был почитаемой реликвией). Когда его армия бежала, император остался на поле боя, держа в одной руке мафорий, а в другой – меч, однако безуспешно. В хронике Михаила Атталиата мы читаем, что икону Богоматери из церкви во Влахернах брали с собой на войну как «непобедимое оружие» [Ibid.: 68], однако парадоксальным образом эти сражения были проиграны – речь идет, например, о битве при Манцикерте (1071 год), закончившейся разгромом римской армии. Евстафий Солунский порицает убежденность константинопольцев, что «одной Одигитрии, защитницы города (poliouchos), будет достаточно для нашего благополучия» [Ibid.: 71]. А НикитаХониат отмечает, что «икону Богоматери, которую римские цари обыкновенно брали с собою в сражение», захватили латиняне, что в итоге привело к катастрофическому поражению Византии в Четвертом крестовом походе (1204 год). В каждом случае заявление о военном значении иконы лишь подчеркивает явные неудачи византийской армии. Хронику Феофана можно рассматривать как проявление более широкой тенденции, существовавшей в этом жанре в IX–XII веках, когда авторы весьма реалистично изображали невысокую эффективность икон на поле битвы. Рассказ Михаила Пселла о знаменитом чуде во Влахернской церкви – покров, закрывавший икону Богородицы и Христа, якобы сам собой поднялся и остался в этом положении до следующего дня – тоже подчеркивает нехватку действия со стороны святых икон в критические моменты истории[110].

Примеры, приведенные выше, помогают нам лучше понять роль икон, и при этом их редко рассматривали в контексте визуальной культуры того времени. Мы можем вывести по меньшей мере два следствия. Во-первых, иконы Христа и в особенности Богоматери не всегда считались всемогущими или вездесущими; победа иконофилов как минимум в нескольких случаях лишь поставила икону в еще более подчиненную по отношению к императору позицию. Во-вторых, двойственное отношение к иконе – поклонение и одновременное обесценивание, наблюдавшееся в постиконоборческую эпоху, – может служить причиной некоторых черт так называемого Македонского возрождения[111]. Возможно, объекты, которые обычно причисляют к этой категории, не столько помогали вернуться к Античности, сколько выражали добровольное смещение православной иконы, особенно в контексте императорской власти и военного дела. Это «смещение» ни в коем случае не следует понимать как полный отказ от христианства и христианских символов или неуважительное к ним отношение со стороны императора и/или других людей. Как показывают приведенные выше примеры, византийцы вполне могли одновременно и почитать святые иконы, и – вопреки этому – отдавать себе отчет, что в битве они окажутся бесполезны.

И потому, рассуждая об осмысленном и выборочном отсутствии Христа и Богоматери в некоторых жанрах визуального искусства, я использую термин «смещение», чтобы подчеркнуть роль императора и связанные с ней возможности и ограничения.

Давайте посмотрим, чем подтверждается эта гипотеза. Можно начать с книги «О церемониях», созданной специально для возвеличивания красоты и торжественности императорской власти. В главах, описывающих подготовку к кампаниям, перечислен длинный список атрибутики, которую полагалось брать с собой на войну. Иконы в нем вообще не упоминаются – в отличие от «священных сосудов для императорской часовни» и литургических книг. Удивительно ли в таком случае, что в самом красочном визуальном источнике того времени, изображающем города во время войны, нет ни намека на христианские изображения?

Обратимся к так называемому свитку Иисуса Навина, который датируется X веком. Он состоит из 15 листов пергамента, где изображены сцены из ветхозаветной Книги Иисуса Навина[112]. Как и Давид, Иисус Навин был одним из излюбленных персонажей в кругу приближенных императора Константина VII Багрянородного. Свиток, вместе с похожими изображениями на пластинках из слоновой кости (рис. 3.5), принято рассматривать в контексте войн, которые вела тогда Византия в Сирии и Палестине [Magdalino, Nelson 2010: 23]. Несколько раз рядом с изображениями городов на свитке появляется фигура Тюхэ (рис. 3.6)[113]. Женское воплощение Фортуны и символ защиты города, Тюхэ играла важную роль в церемонии основания Константинополя. О ее важности свидетельствует статуэтка, ныне хранящаяся в Музее Метрополитен и заставляющая предположить, что подобные небольшие изображения богини, возможно, были распространены и часто использовались в домашнем обиходе (рис. 3.7). Ноэль Ленски проследил визуальную генеалогию Тюхэ и доказал, что она сохраняла свой статус не только при рождении столицы, но и в течение многих последующих столетий [Lenski 2014: 330–352]. Источники предполагают, что в столице было много статуй Тюхэ – особенно в таких местах, как Базилика, Филадельфион, Милион и Стратегион. Марцеллин Комит утверждает, что в 510 году статуя Тюхэ Стратегионской частично сгорела и потеряла одну руку, но была немедленно восстановлена статуариями. В VIII веке, пишет Иоанн Зонара, одна из статуй Тюхэ была повреждена: отвалился корабль, крепившийся к ее ноге. В результате реальные груженые зерном суда не могли зайти в порт из-за сильных ветров, которые продолжали дуть, пока статую не починили. Как утверждает Ленски, «культ Тюхэ в Константинополе открывал пространство для реализации различных форм религиозного поклонения той, кто в сущности была языческой богиней, и этот культ надолго закрепился в византийской истории» [Ibid.: 350].

В свитке Иисуса Навина Тюхэ обычно сидит рядом со стеной того города, которому она покровительствует, будь то Иерихон, Гай или Гаваон (рис. 3.6). Раньше это интерпретировали как часть общего «античного» стиля, характеризующего визуальный стиль и содержание свитка. Однако, чтобы понять значение фигуры Тюхэ в этом контексте, следует поместить ее в нарратив постепенного завоевания, которое наблюдает зритель. Получается, Тюхэ предупреждает нас, что ассоциирующиеся с ней города скоро будут захвачены. Ее присутствие служит знаком существования города до прибытия Иисуса Навина, а иногда, как в случае с Гаваоном, она находится непосредственно над битвой, в которой защитникам города предстоит проиграть (рис. 3.6). Выступая в качестве изобразительной оси, Тюхэ разделяет предшествующую и последующую жизнь города и выражает сам момент падения – т. е. играет ту же роль, что статуи в хрониках Симокатты и Феофана по отношению к императорам. Возможно, в ней отражается и апокалиптический аспект патриографий, связанный с мотивом падения римской столицы.

На так называемом ларце из Труа, созданном в тот же период, изображена аналогичная ситуация, где Тюхэ представляет «имперскую программу, не подразумевающую присутствия святых» (рис. 3.8)[114]. Хотя вокруг даты создания ларца по-прежнему ведутся споры, Алисия Уолкер убедительно доказывает, что он был выполнен в X веке[115]. В центре композиции, расположенной на крышке ларца, мы видим город с кирпичными стенами, крестами и куполами – судя по всему, крупный и величественный. По обеим сторонам от него находятся изображения двух правителей, чья тесная иконографическая связь с городом подчеркивается их ростом (они той же высоты, что и городские башни). Их короны достают до верхней кромки панно, как и купола. Оба властителя – Уолкер полагает, что перед нами император и его соправитель, – облачены в доспехи. Их копья, наклоненные в разные стороны, резко смещают фокус внимания от города в центре крышки. В окнах мы видим фигуры горожан, а в центральном проходе стоит женщина в короне с зубцами в виде крепостной стены. В руках она держит венец и, вероятно, его протягивает стоящему справа от нее императору, который смотрит в другую сторону. Несмотря на отсутствие каких-либо подписей, можно предположить, что это Тюхэ.

Уолкер, с ее внимательностью к деталям, предполагает, что перед нами сцена особого военного ритуала под названием императорский adventus, а не конец сражения и не сдача города, как обычно считали ученые [Ibid.: 59]. С точки зрения Уолкер, Тюхэ приветствует приближающихся императоров, хотя при этом исследовательница признает определенную двусмысленность, связанную с тем, как эти двое отворачиваются от центра. В целом я согласна с таким утверждением, однако хотелось бы уточнить иконографическое прочтение этой сцены, исходя из данных о предшествующих изображениях Тюхэ. Возможно, Тюхэ с крышки ларца из Труа действительно воплощает в себе скорее приветствие, нежели подчинение, но в то же время не вполне ясно направление, в котором движутся императоры: они возвращаются в город или выезжают из города. Если бы перед нами было неоспоримое изображение adventus, художники наверняка предприняли бы усилия, чтобы подчеркнуть эту тематику. Уолкер настойчиво доказывает, что начиная с IV века adventus в византийском искусстве изображается все более статичным и спокойным, лишенным движения [Ibid.: 53]. Однако позы коней, выразительные диагонали, уводящие нас от центра, и не в последнюю очередь позы самих императоров выражают движение, которое в изображаемый момент направлено прочь от города.

Итак, неотъемлемым элементом нашей композиции является неоднозначность, с которой вынужден столкнуться каждый, кто смотрит на ларец. Эта неоднозначность характерна и для других ларцов из слоновой кости того времени: отмечается выраженный интерес к подобным обманчивым темам и композициям, выполненным в технике резьбы по кости (см. подробнее главу 4). Иными словами, сам факт того, что фигуры императоров в нарушение традиции смещены от центра, где находится Тюхэ, уже наделяет центр в глазах зрителя определенной важностью. В буквальном смысле художник транслирует следующее сообщение: в отсутствие императоров, когда они физически покидают город, в центре внимания оказывается Тюхэ, и именно она воплощает в себе метрополию. Да, она уступает размерами фигурам императоров. Однако и в этом проявляется композиционная неоднозначность: идея размера скорее противостоит идее важности, а не подчеркивает ее. Тем не менее такое расположение фигур соответствует – возможно, даже намеренно – отношениям между Тюхэ и первым императором Восточной Римской империи, как они описаны в хронике Малалы, в Пасхальной хронике и в «Кратких заметках». В каждом из этих текстов упоминается статуэтка Тюхэ, которая находилась на правой руке у позолоченной статуи Константина: таким образом, богиня – защитница города – принимает уменьшенную форму по отношению к скульптурному портрету императора[116]. Я не хочу сказать, что Тюхэ с крышки ларца из Труа является прямой аллюзией к статуе Константина, – всего лишь отмечаю, что художники избегают изображать Христа или Богоматерь в качестве покровителей Константинополя, а вместо них обращаются к фигуре маленькой, но могущественной богини, очевидно, языческого происхождения, которая становится представителем и союзником изображенных императоров. Это соответствует реальным практикам, сложившимся во время антимусульманских походов X века: Пол Магдалино и Роберт С. Нельсон отмечают, что в таких кампаниях «войско сражалось под знаком Креста, под защитой реликвий Страстей Христовых, укреплено молитвами святых отшельников», и что «кресты носили триумфальный, милитаристический характер – особенно во время македонского периода» [Magdalino, Nelson 2010: 29–30]. Об иконах ничего не говорится.

На передней и задней стенках ларца изображены сцены охоты. Сам момент нападения находится в центре композиции, а по бокам мы видим фигуры вооруженных людей и поднявшихся на дыбы животных. Визуальные переклички в композиции крышки и двух стенок выглядят достаточно заметными, чтобы мы могли говорить о комплементарности этих сюжетов. На передней панели изображены двое охотников на льва (рис. 3.8). И хотя в гриве у него виднеются стрелы, лев изображен в момент прыжка, в торжестве силы. На задней поверхности, однако, бедный зверь уже склоняется перед охотником и его псами, которые наскакивают на него с обеих сторон. Эту формулу – центральная фигура, обрамленная изображениями нападающих, – можно применить и к композиции на крышке ларца. Возможно, Тюхэ символизирует успешную защиту города – или, напротив, она вынуждена склониться перед завоевателями (как в случае со свитком Иисуса Навина). Такой подход выглядит тем более логичным в свете двусмысленного размещения императоров. Если они покидают город, то он остается под защитой Тюхэ, а если возвращаются – то Тюхэ опять же играет роль в защите этого царства. Подобно тому, как императоры символизируют прибытие и/или возвращение, сама Тюхэ как бы колеблется между полюсами поражения и победы. На передней и задней панелях изображены оба возможных исхода.

На боковых поверхностях находятся мотивы, вдохновленные китайским искусством, которые окончательно завершают игровое, неожиданное и намеренно неоднозначное решение ларца. Уолкер предлагает весьма изящную трактовку. Экзотические звери, которых мы видим на боковых стенках ларца, намекают на обширные территории империи, которая простиралась на восток до самых пределов изведанного мира. Это удачно контрастирует с локальным римским акцентом на городе как центре этого мира. Если ларец служит метафорой мира, то императору решительно отводится место на передней и центральной панели, даже если его (или, точнее, их) власть распространяется далеко за эти пределы. Характерно, что область императорской власти представлена фигурой Тюхэ.

В таких объектах, как свиток Навина и ларец из Труа, мы видим интересный аспект эпохи Македонского возрождения, когда временами икону словно намеренно смещали из тех пространств, где им как будто было самое место, – например, лишали ее связи с общественной идентичностью города. Возвращаясь к наблюдениям Карр, процитированным выше, иконы определенно не играли большой роли в жизни императорского двора. Как пишет Карр, единственным образом, который мог ассоциироваться с двором, была Одигитрия, причем свой статус она получила за счет прочих икон [Carr 1997: 89]. Этот феномен не выглядит удивительным: в эпоху иконоборчества и по ее завершении между категориями священных объектов существовала конкуренция.

Так, если реликвиям угрожала опасность, то можно было рассчитывать на божественное вмешательство, которого не было в случае с иконами. В хронике Феофана описывается, как ковчег с мощами святой Евфимии был брошен в море, однако – очевидно, по воле Господа – невредимым попал на остров Лемнос, где занял достойное место благодаря посланному Богом «ночному видению» [Феофан Исповедник 1884]. Феофан называет этот эпизод «великим и достопамятным чудом», подчеркивая, что эти мощи были особенно угодны Господу, в отличие от тех, которые оказались уничтожены нечестивцами. Однако на протяжении всего текста летописей иконы ни разу не удостаиваются подобной чести.

Никита Хониат и конец империи

Подобно многим его предшественникам, Никита Хониат пишет об иконах без особенного преклонения. Возможно, это объясняется тем, что они не защитили Константинополь от ужасов Четвертого крестового похода (1204 год), вскоре после которого и была написана его хроника (однако следует заметить, что тенденция к частичному или полному опущению христианских икон началась задолго до 1204 года, о чем и говорится в настоящей главе). Если иконы у него и появляются, то, как правило, до или после сражения. Так, Иоанн Комнин «с воплем и с умоляющим видом» проливал слезы перед иконой Богоматери [Хониат 1860–1862,1: 20]. Впрочем, Хониат тут же описывает Иоанна как мудрого воина и тактика, подразумевая, что победа досталась императору именно благодаря этим качествам, а не благодаря иконе. После победы в 1133 году Иоанн устроил триумфальное шествие и приказал сделать особую серебряную колесницу, которую везла четверка прекрасных белых коней. Хониат упоминает, что процессию украшали «изображения Христа и святых, которых художническая рука отпечатлела на покрывалах так, что их можно было принять за живых, а не вытканных». На колесницу поместили икону Богоматери [Там же: 24]. Говоря об иконах, Хониат упоминает только, что они были похожи на живых людей; даже колесницу он описывает подробнее.

Тем ярче становится контраст, когда мы переходим к той части хроники, которая озаглавлена «De Signis» («Книга о статуях города Константинополя»): Хониат в деталях рассказывает о статуях, некогда украшавших Константинополь, а теперь жестоко уничтоженных крестоносцами. Перед нами во всей своей красоте предстают Геракл, Елена Троянская, всевозможные птицы и звери. От красноречивых описаний-экфрасисов захватывает дух. В античных учебниках по риторике (таких, как «Progymnasmata») под экфрасисом понимается описание события, места, периода, изображения или человека, благодаря которому слушатель или читатель может въяве представить предмет такого описания[117]. Удачный экфрасис подразумевает, что реципиент не просто получает текст в устной или письменной форме, но становится участником разворачивающегося нарратива. Действуя в жанре экфрасиса, придающего вербальным описаниям графическую силу, оратор зачастую намеренно переступал границу, разделяющую природу и искусство: так, статую или другое произведение искусства могли описать как нечто живое. Это абсолютно естественный жанровый ход. Как мы видим, Хониат тоже описывает статуи Геракла, Елены и других до зловещего живыми. Таким образом, экфрасис конкурирует с реальностью и визуальными искусствами в попытке передать их яркость при помощи вербальных средств. Будучи столпом византийского риторического обучения, он часто встречается в текстах различной природы. И потому неудивительно, что столь искушенный ритор, как Хониат, обращается к этому приему в трактате, во многом посвященном теме реверсии.

У «Книги о статуях» есть две интересные черты: во-первых, Хониат считает возможным описывать статуи Константинополя методом экфрасиса; во-вторых, эти экфрасисы встраиваются в критический рассказ об истории империи. Как указывает Энтони Катлер, Хониат создает свою хронику «для последующих поколений как свидетельство материальных потерь, понесенных культурой» [Cutler 1968: 113]. Если в патриографиях статуи помогают заглянуть в будущее, – хотя расшифровать их предсказания может быть нелегко, – то Хониат восхищается самой их формой, а выражение такого восхищения становится первым этапом исторического исследования[118]. Риторическая виртуозность (которая свидетельствует о восхищении историческим прошлым и становится средством выразить это чувство) как бы предстает в роли желаемого эффекта, возникающего от рассматривания статуй. И, что самое главное, рассматривание как первый этап также становится основой исторической неразрывности. «Латиняне» – и некоторые православные жители Константинополя – в этом отношении оказываются не лучшим примером. «Книга о статуях» – это не только гимн их былому величию, но и плач об их визуальности (переведенной в вербальную форму). В начале Хониат описывает нового византийского патриарха, венецианца Томмазо Морозини [Хониат 1860–1862, 2: 427]. Далее следует история о расхищении сокровищ Героона: крестоносцы вскрыли гробницы византийских императоров, чтобы забрать оттуда украшения и драгоценные камни [Там же: 428]. Упоминается и разграбление храма, но без особых подробностей. Хониат упоминает лишь «завесу», «ценимую в несколько тысяч мин чистого серебра и по всей поверхности испещренную золотом» [Там же]. Характерно, что этому событию уделяется пара предложений, а о судьбе икон и реликвий, которые также могли подвергнуться осквернению, вообще не упоминается. Из этого описания мы видим, каким материальным богатством обладал Константинополь. Кроме того, очевидной становится та роль, которая в последующем нарративе отводится статуям. Итак, начав свой рассказ с упоминания религиозных и светских властей, Хониат быстро переходит к главной теме своей книги и демонстрирует всю мощь своего риторического таланта.

Описывая статуи, автор одновременно и воспевает их величие, и оплакивает их гибель. Отчасти их харизма оказывается связана с выдающимся ростом или размером. Перед читателем возникают конные статуи «необыкновенной силы и поразительной наружности» [Там же: 430], механические устройства, размещенные практически вровень с самыми высокими колоннами, голова Геры, которую «едва могли перевезти на колесах в Большой дворец четыре запряжки волов» [Там же: 429], и статуя Геракла [Там же: 433], такая огромная, что «шнурок, обертывающий большой палец ее руки, достаточен был на пояс обыкновенному человеку». Тема размера была довольно типична и особенно хорошо подходила Константинополю. Гости города часто упоминали величественность константинопольских памятников и небывалую высоту его колонн. Так, аль-Харави в XII веке был настолько восхищен этими колоннами, что пожелал, чтобы Константинополь стал столицей ислама[119]. Как пишет Фабио Барри, жители Западной Европы не переставали изумляться архитектурному облику Константинополя. Тем ироничнее, что флот крестоносцев встал на якорь на западном берегу Босфора не где-нибудь, а возле Диплокиониона, знаменитых колонн-близнецов [Barry 2010: 10–11].

Голоса статуй

Помимо размера и высоты, был и другой фактор, который обусловливал уникальность константинопольских статуй и напоминал об их античном происхождении, – их реалистичность. Одно из наиболее красноречивых описаний, посвященных этому аспекту жизни и движения, относится к статуе орла, побеждающего змея. Сама скульптурная композиция находилась на вершине колонны на Ипподроме. Вот как описывает ее Хониат:

Орел расширил крылья, как будто желая взлететь, между тем под его ногами лежал свившийся в кольца Змей, который не пускал его подняться вверх и, уткнув голову в его крыло, по-видимому, хотел его ужалить. Но усилия ядовитого животного были напрасны. Стиснутый острыми когтями, Змей потерял свою силу и, казалось, скорее готов был заснуть или испустить дух, чем впиться жалом в крыло победоносной птицы. Таким образом, умирая, он уносил с собою и свой смертоносный яд. Со своей стороны Орел, с гордо величавым взором и только что не раздающимся криком победы, решился поднять его и вместе с ним унесться в воздушное пространство, как это легко было заметить по его торжествующему взгляду. Невольно представлялось затем само собою, что омертвевший в его когтях Змей, лишившись силы своих сокрушительных колец и своего губительного жала, как будто хотел своим безнадежным положением внушить всем прочим византийским змеям, чтобы они ужаснулись его примера, собрались в кучу и убежали в норы [Хониат 1860–1862, 2: 435–436].

Этот фрагмент представляет собой вдохновленный рассказ. Автор начинает с описания разгорающейся битвы между птицей и пресмыкающимся, где змей, зажатый в когтях, пытается сопротивляться сопернику, – и заканчивает торжествующим гимном от лица орла. Даже когда змей нападает, его «усилия напрасны»: крылатый враг так могущественен, что змея ожидает вечный сон. Что касается орла, то он находится на грани триумфа – очевидно, ему уже удалось «поднять» змея и он вот-вот улетит с ним в небо. Обратим внимание, как в этом фрагменте разворачивается череда реверсий: сначала змей свивается в кольца и пытается ужалить орла, а несколькими строчками ниже он уже лишен «силы своих сокрушительных колец» и его пример ужасает других рептилий. Резкая смена последовательности событий – это не единственное обыгрываемое здесь противоречие: тот же подход прослеживается и в ярком напряжении, которым отличаются действия персонажей. Орел рвется в полет, но змей удерживает его на земле, – однако в конце концов птице удается подняться в небо с тяжелым грузом в когтях. Змей, даже оказавшись в безнадежном положении, сжимает орла в практически смертельных объятиях (и наносит удар практически в самую дальнюю точку его крыла), но в итоге он вынужден распустить свои кольца, отпуская орла на волю. Вверх, вниз, свиваясь и развиваясь, яростный и погруженный в сон – Хониат намеренно разворачивает перед читателем все эти парадоксы, которые наполняют скульптуру звенящей энергией, превращают ее в нечто движущееся и дышащее.

Подобный поединок – змея против орла – можно было увидеть не только на Ипподроме. Тот же мотив присутствует на мозаиках VI века из Большого дворца и XII века из монастыря Пантократора, где он соседствует с охотничьими сценками, буколическими пейзажами и изображениями сражающихся животных, играющих детей и фантастических существ, таких как грифоны. И хотя статуя с Ипподрома не сохранилась, дворцовая мозаика с изображением орла и змеи служит хорошим дополнением к описанию Хониата, позволяя оценить тот магнетизм, который хронист приписывает скульптурной композиции. Можно хотя бы представить, как именно мог выглядеть поединок, пусть он и был выполнен в другом жанре.

Змея обвивается вокруг птицы, которая стоит, припав к земле (рис. 3.9). Элемент сражения, ярко выделенный в экфрасисе, в мозаике представлен не настолько очевидно. Крылья орла расправлены назад, однако в этой позе нет динамичности. Клюв сомкнут на шее змеи, которая, свиваясь в кольцо, смотрит на орла вверх. Сама композиция как бы тянет противников вниз. У Хониата, напротив, присутствует выраженная вертикальная направленность: хотя орел изначально не может оторваться от земли, в конце концов, его победа выражается именно в том, что он «поднимает» змея. Дворцовая мозаика запросто могла стать предметом ровно такого же экфрастического описания (поскольку данный жанр не требовал от автора придерживаться строжайшей точности). Однако едва ли Хониат полностью выдумал идею вертикальности, ведь статуи находились на вершине колонны. Насколько мне известно, мозаике из Большого дворца никогда не приписывалось магическое свойство отпугивать реальных змей, о котором упоминает Хониат. Если рассмотреть ее в качестве условной замены для скульптурной композиции с Ипподрома, в ней присутствует потенциал статуи как визуального объекта, но не как защитного талисмана. В то же время орел и змея, выложенные на полу Большого дворца, выглядят утверждением имперскости: власть императора распространяется на все зримые объекты Константинополя, и они с готовностью ложатся ему под ноги.

Оппозиции у Хониата подпадают под риторическую категорию антитезы – сопоставления противоположностей, которое служит, чтобы обострить контраст и вызвать у читателя/слушателя широкий спектр эмоций. Как показал Генри Магуайр, антитеза была важным приемом в декорировании византийских церквей: как правило, ее использовали, чтобы подчеркнуть контрастные эпизоды из жизни Христа и проиллюстрировать основные парадоксы христианской веры [Maguire 1981: 53–83]. Однако встречалась она и вне религиозного контекста – как фигура речи и «образ мысли» [Ibid.: 53]. В приведенном выше фрагменте антитеза не только способствует описанию скульптуры, но и становится линзой для идеального ее рассматривания. Возможно, зритель (подразумеваемый Хониатом и воплощенный в нем же) стоит неподвижно, скованный величием скульптуры, однако его глаза пребывают в движении. Таким образом, и в нем прослеживается антитеза: физическому стазису противопоставлен движущийся всепроникающий взгляд, направленный вовне. Кроме того, этот зритель воспринимает не только визуальное, но и риторическое стимулирование. Одно дает толчок другому, и сам процесс смотрения окрашивается рассматриванием, и полученный в итоге эмоциональный опыт выражается в красноречивой прозе Хониата.

В этом отрывке антитеза предстает как часть экфрасиса и тоже способствует вовлеченному, активному рассматриванию. Наиболее выдающиеся мастера этого жанра, жившие в классическую и постклассическую эпоху, выстраивали вокруг описания сложнейший нарратив и тем самым лишали свои объекты статуса неодушевленности, насыщая их самой сущностью жизни, или жизнеподобием[120]. Именно эта «одушевленность» делает статуи Хониата такими привлекательными – но лишь для определенных зрителей: тех, кто достаточно хорошо разбирается в риторике (то есть мастеров экфрасиса) и истории. Хониат привлекает внимание ко второму пункту, когда рассказывает, как именно были созданы описанные им орел и змей. По его словам, автором этой скульптуры был знаменитый маг Поздней Античности Аполлоний Тианский [Хониат 1860–1862, 2: 435] (см. главу 2). Как утверждает хронист, жители Византии обратились к Аполлонию с мольбой избавить их от укусов змей, и он выполнил эту просьбу, воздвигнув колонну со статуей орла. Забавно, что Хониат осуждает процесс создания статуи, который якобы сводился к «разным заклинаниям, придуманным демонами и нечестивыми служителями их» [Там же]. При этом он сразу же – одновременно самым парадоксальным и самым типичным образом – возносит хвалу красоте этого памятника, «любуясь которым нельзя было оторвать глаз и поневоле приходилось остаться прикованным к месту, подобно тому, кто, начав слушать пение сирен, хотел бы уйти от них прочь» [Там же].

Порицая происхождение статуи, связанное с позднеантичными магическими ритуалами, и восхваляя ее окончательную, завораживающе прекрасную форму, Хониат добивается нескольких ключевых задач. С одной стороны, он выражает свои христианские чувства (православие выступало категорически против любых проявлений волшебства и язычества), но с другой – признает неоспоримым то древнее наследие, которое досталось Византии с дохристианских времен. Эта мысль прослеживается во всем тексте. Ужасающее невежество крестоносцев во всем, что касается истории, еще раз доказывает, какие они на самом деле варвары. И потому, когда Хониат описывает статую осла и погонщика, он подчеркивает, что ее «поставил Август Кесарь в Акциуме… по тому случаю, что когда он, отправившись ночью осмотреть войско Антония, встретился с неизвестным человеком, гнавшим осла, и, испытывая судьбу, спросил его, как его зовут и куда он идет, то получил такой ответ: “Меня зовут Никоном, осла моего – Никандром, а иду я к войску Кесаря”» [Там же: 433–434]. На фоне того, как старательно Хониат восстанавливает исторический контекст для описываемых им статуй, еще ярче кажется полнейшее безразличие, выказываемое «латинянами». Так, по Хониату, об одном конном памятнике ходили слухи, что в переднем левом копыте коня была спрятана статуэтка человека [Там же: 430–431]. Памятник оказался разбит на куски и расплавлен, а в процессе крестоносцы действительно обнаружили внутри маленькую статуэтку человека, одетого в плащ из овечьей шерсти. Но если Хониат и другие константинопольцы спорили (со знанием дела) о том, кого изображало это изваяние, то латиняне, «мало заботясь о том, что было на ней изображено» [Там же: 431], бросили в огонь и ее тоже. Они оказались слепы к красоте статуй и глухи к историям, которые те могли рассказать.

Глухота в «Книге о статуях» – это крайне нежелательное состояние, поскольку автор усматривает источник харизмы изваяний не только в их внешнем виде, но и в их «голосах». Каждый скульптурный ансамбль, описанный Хониатом, обладает и слышимой силой. Статуя воздействует на все органы чувств, поскольку ее харизма складывается из размера, высоты, жизнеподобия и способности звучать. Например, птиц, изображенных на постаменте «ветроуказательницы», автор называет «певчими» – они «воспевают весну». Кроме того, он упоминает пастухов со свирелями, блеющих овец, а также эротов, «заливающихся сладостным смехом» [Там же: 429]. Львиная шкура, служившая плащом Гераклу, «хотя и медная, смотрела так страшно, что, по-видимому, каждую минуту готова была зарычать, и не в шутку пугала глупых зевак» [Там же: 432]. Здесь способность рычать присваивается даже не изображению животного – не льву, как можно было бы ожидать, – а всего лишь шкуре, украшавшей могущественного героя. Она по-прежнему сохраняет пугающую силу того зверя, которому когда-то принадлежала (хотя сам плащ и выполнен из бронзы); в этом заключается еще одно удивительное свойство статуи, помимо ее огромного размера[121]. Другой всадник сидит в «самой воинственной позе», а его конь прядает ушами, «будто слыша звук трубы» [Там же: 439]. Эта статуя, как пишет Хониат, была расположена на ладони другого, более крупного изваяния – портрета молодой женщины: интересная комбинация, которая доказывает, что способность издавать звуки не всегда коррелировала с размером. Даже у миниатюрной статуэтки, входивший в состав большого ансамбля, мог быть грозный командирский голос.

Особого внимания по сравнению с примерами, описанными выше, заслуживают голоса орла и змея. В данном случае звук проявляется самое меньшее на двух уровнях. Во-первых, сам вид скульптуры, помещенной на вершину колонны, уже завораживает (идеального) зрителя; в отношении эффекта, производимого на аудиторию, Хониат сравнивает этот ансамбль с голосами сирен [Там же: 435]. В этой метафоре есть нечто зловещее – ведь тот, кто слышал пение сирен, плыл навстречу своей смерти. У Хониата, однако, «смерть» предстает неподвижностью зрителя, смотрящего на статую. Та, в свою очередь, заставляет зрителя оставаться на месте, под властью ее чар. Тема убеждения крайне важна: здесь раскрывается идея взаимонаправленности, без которой немыслим успешный экфрасис. Полностью воспринять все визуальные и звуковые возможности статуи может лишь тот, кто готов ответить на ее зов, как описывает Хониат. Внимательный слушатель и зритель оказывается вознагражден невероятными оптическими и аудиальными эффектами. Полученный в итоге опыт основан на взаимообмене, где статуя получает похвалу своей красоте, а зритель в обмен на внимание наслаждается сложнейшими мультисенсорными впечатлениями. В этом контексте следует вспомнить, что об изысканной, тщательно выстроенной речи говорили, что она способна «оживить статую», а греческое слово «музыкант» могло относиться и к композиции из безупречно ограненных камней. Таким образом, изящные словесные конструкции, вдохновленные красотой статуи, оказываются сродни столь же изящным конструкциям из камня. Вербальную реакцию зрителя тоже можно считать скульптурным артефактом.

Второй уровень, на котором в статуе орла и змея присутствует звуковое измерение, в процессе рассматривания является кодой. Лишь услышав крик орла, «крик победы», мы можем завершить тот нарратив, который начался с описания поединка между двумя равными противниками. Столь же важен образ змея, «испускающего дух». Звук передается через визуальное изображение гибнущего врага, чей яд пропадает втуне [Там же]. Вместе с криком орла мы слышим хлопанье его крыльев и шипение змея – не столь громкое, разумеется, как орлиная песнь, но и оно тоже играет в повествовании свою роль. Рассматривая каждую деталь этого ансамбля, на каждом этапе нарратива зритель слышит соответствующие звуки.

В конце Хониат добавляет важный нюанс: на каждом из крыльев были вырезаны двенадцать линий, означающих время, однако их было видно, только когда солнце не пряталось за облаками. Орел превращается в солнечные часы: так Хониат обращается к теме времени и последовательности. Благодаря статуе становится заметен ход времени. Орел выступает в буквальном смысле хранителем времени: на поверхности его крыльев мы видим солнечные лучи, которые неумолимо смещаются от одной метки к другой.

Конец

Но почему же Хониат так усердно описывает языческие статуи – и при этом обходит молчанием христианские иконы и реликвии? На этот вопрос очень точно отвечает Титос Папама-сторакис, который пишет: «Его <Хониата> Константинополь был античным городом, чья красота выражалась скорее в классических памятниках, нежели в роскоши христианских церквей, как полагали все остальные византийские авторы эпохи Средней и Поздней Византии. В сущности, Хониат упоминает христианские здания исключительно мельком» [Papamastorakis 2009:223]. Если перед нами описание материальных утрат культуры (как полагает Катлер [Cutler 1968: 113]), то почему Хониат не описывает иконы? Почему они словно бы лишены той харизмы, которой в таком изобилии отличаются статуи?

Дело в том, что для автора «Книги о статуях» конец величественной империи – это конец статуй, а не икон. Статуи здесь эксплицитно связаны с императорской властью, которая исчезает, когда они оказываются уничтожены. Постоянно ссылаясь на их связь с Античностью, Хониат видит в статуях важнейшие маркеры древнего наследия Византии – Романии, наследницы древней Римской империи. Сам статус «древнего» артефакта уже служит мостиком к тому отдаленному моменту, когда они были созданы. Как писал в другом, но интересном для нас контексте Кристофер С. Вуд, «ранняя история Европы не была забыта. <…> Историческое воображение напоминало калейдоскоп движущихся, перекрывающих друг друга одушевленных теней, окруженных легендарным языческим и доисторическим прошлым, от которого осталось множество осязаемых следов» [Wood 2008: 34]. Эта мысль отлично характеризует цели Хониата. В его книге статуи воплощают в себе историческую непрерывность, ведь они украшали собой Константинополь с самого его основания. Они не столько символизируют эту непрерывность, сколько служат ее гарантами, а порой и двигателями. Их уничтожение для Хониата становится материальным проявлением разрыва римской истории – которая непрерывно продолжалась с античных времен до 1204 года.

1.1. Реликварий в форме саркофага, 400–600 годы н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

1.2. Перенесение мощей Иоанна Златоуста, Минологий Василия II, XI век н. э., Vat. Gr. 1613, фолио 61 г. Источник: Wikimedia

1.3. Колонна Константина, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia

1.4. Золотой солид Феодосия I (379–395), Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

1.5. Скребок-стригил с изображением Геракла, IV век н. э., Художественный музей Уолтерса, Балтимор, США. Изображение в открытом доступе. Creative Commons Zero license. Acquired by Henry Walters, 1911

1.6. Ваза, эмаль и позолоченное стекло, конец X – начало XI века н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Photo: Carlo Berardi

1.7. Ваза, эмаль и позолоченное стекло, конец X – начало XI века н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Per gentile concessione della Procuratoria di San Marco

1.8. Гирька для весов с поясным изображением византийской императрицы и крючком, 400–450 годы н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

1.9. Мраморный бюст женщины со свитком, конец IV – начало V века н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

2.1. Император со свитой, мозаика, VI век н. э., Сан-Витале, Равенна, Италия. Йсточник: Wikimedia

2.2. Тело Льва V, выставленное на Ипподроме, Мадридский Скилица, Gr. vitr. 26-2, фолио 26v, XII век н. э., Мадрид, Испания. Источник: Wikimedia

2.3. Обелиск, воздвигнутый Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia

2.4. Император, держащий / протягивающий венок победителя. Обелиск, воздвигнутый Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license. Автор: Radomil

2.5. Император, восседающий на троне над коленопреклоненными людьми. Обелиск, воздвигнутый Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 2.5 Generic License. Автор: Markul988

2.6. Воздвижение обелиска. Цоколь обелиска, воздвигнутого Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник:(ОВЕЫ5К OF THEODOSIUS I, CONSTANTINOPLE, © Steve Kershaw, licensed under (Creative Commons Attribution-NonCommercial-ShareAlike)

2.7. Гонки колесниц на Ипподроме. Цоколь обелиска, воздвигнутого Феодосием I, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license. Автор: Georges Jansoone User: JoJan

2.8. Золотой солид Валентиниана I (364-75), Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

2.9. Конное изображение императора, диптих из слоновой кости, VI век н. э., Лувр, Париж. Источник: Wikimedia

2.10. Основание памятника колесничему, деталь, VI век н. э., Стамбульский археологический музей, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 4.0 International. Автор: Gryffindor

2.11. Основание памятника колесничему, VI век н. э., Стамбульский археологический музей. Фотография: Калифорнийский университет, Сан-Диего

2.12. Онофрио Панвинио. Вид Ипподрома, гравюра по картине конца XV века. Public Domain

2.13. Питер Кук ван Альст. Шествие султана Сулеймана по Ипподрому, XVI век н. э. Фотография: Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

2.14. Император, преклоняющий колени перед Христом, мозаика, IX век н. э., притвор храма Святой Софии, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia

2.15. Устройство для игры, VI век н. э., Музей Боде, Берлин, Германия. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Author: Sailko

2.16. Устройство для игры, деталь, VI век н. э., Музей Боде, Берлин, Германия. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Author: Sailko

2.17. Устройство для игры, деталь VI век н. э., Музей Боде, Берлин, Германия. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Author: Sailko

2.18. Устройство для игры, деталь, VI век н. э., Музей Боде, Берлин, Германия. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Author: Sailko

2.19. Фрагмент диптиха консула Анастасия, VI век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания. Фотография: Музей Виктории и Альберта

2.20. Колесничий и квадрига, шелк, IX век н. э., сокровищница Аахенского собора. Источник: Wikimedia

2.21. Давид с Прорицанием и Мудростью, Псалтырь, X век н. э., Национальная библиотека, Ms. Gr. 139, фолио 7v. Источник: Wikimedia

2.22. Давид, играющий на лире, Псалтырь, X век н. э., Национальная библиотека, Ms. Gr. 139, фолио lv. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 4.0 International license. Автор: Gennadii Saus i Segura

2.23. Поединок Давида и Голиафа, Псалтырь, X век н. э., Национальная библиотека, Ms. Gr. 139, фолио 4v. Источник: Wikimedia

2.24. Коронация Давида, Псалтырь, X век н. э., Национальная библиотека, Ms. Gr. 139, фолио 6v. Источник: Wikimedia

3.1. Икона «Распятие», слоновая кость X век н. э., Музей Метрополитен. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

3.2. Фрагмент карты Константинополя, Пейтингерова скрижаль, XIII век н. э., копия с римского оригинала. Источник: Wikimedia

3.3. Кристофоро Буондельмонти. Карта Константинополя, 1422 год. Источник: Wikimedia

3.4. Фрагмент карты Иерусалима, мозаика, храм Святого Георгия, Мадаба, Иордания, VI век н. э. Источник: Wikimedia

3.5. Эпизод из книги Иисуса Навина, слоновая кость, X век н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

3.6. Тюхэ Гаваонская, свиток Иисуса Навина, X век н. э. Фотография: Public Domain, изображение является общественным достоянием

3.7. Статуэтка персонификации города, 300–500 годы н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Public Domain, изображение в открытом доступе

3.8. Ларец, слоновая кость, X век н. э., сокровищница собора Труа, Франция. Фотография: Creative Commons CCO License, автор: Fab5669

3.9. Орел, нападающий на змею, фрагмент мозаики, VI век н. э., Большой дворец, Стамбул, Турция. Источник: livius.org. ССО 1.0 Universal

4.1. Ларец из Вероли, дерево с накладками из резной кости и слоновой кости со следами росписи и позолоты, X век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания. Фотография: © Музей Виктории и Альберта

4.2. Фрагмент ларца из Вероли, дерево с накладками из резной кости и слоновой кости со следами росписи и позолоты, X век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания.

Фотография: © Музей Виктории и Альберта

4.3. Фрагмент ларца из Вероли, дерево с накладками из резной кости и слоновой кости со следами росписи и позолоты, X век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания.

Фотография: © Музей Виктории и Альберта

4.4. Фрагмент ларца из Вероли, дерево с накладками из резной кости и слоновой кости со следами росписи и позолоты, X век н. э., Музей Виктории и Альберта, Лондон, Великобритания. Фотография: © Музей Виктории и Альберта

4.5. Курильница ладана, позолоченное серебро, XII век н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Per gentile concessione della Procuratoria di San Marco

4.6. Деталь курильницы ладана, позолоченное серебро, XII век н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Photo: Carlo Berardi

4.7. Деталь курильницы ладана, позолоченное серебро, XII век н. э., сокровищница собора Святого Марка, Венеция, Италия. Archivio Fotografico della Procuratoria di San Marco © Photo: Carlo Berardi

4.8. Змеиная колонна, Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia

4.9. Курильница с узором в виде переплетающихся лоз, медный сплав, VI век, Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

4.10. Ларец с воинами и танцорами, кость и слоновая кость, позолоченные медные крепления, XI век, Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

4.11. Фрагмент ларца, кость и слоновая кость, позолоченные медные крепления, XI век, Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США.

Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

4.12. Фрагмент ларца, кость и слоновая кость, позолоченные медные крепления, XI век, Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США.

Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

5.1. Фрагмент арки из храма Святого Полиевкта, VI век н. э., Стамбул, Турция. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution 3.0 Unported license. Автор: Anthemios de Tralles

5.2. Блюдо, серебро, VI век н. э., Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, Россия. © Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург, 2024. Фотограф: В. С. Теребенин

5.3. Перечница, серебро и золото, Хоксненский клад, 300–400 годы н. э., Британский музей, Лондон, Великобритания. Источник: Wikimedia.

Creative Commons ССО 1.0 Universal Public Domain Dedication

5.4. Ларец co спящим Эротом, серебро, 300–400 годы н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

5.5. Черпак, клад из Капер Кораона, VII век, Художественный музей Уолтерса, Балтимор, США. Фотография: Creative Commons License, изображение является общественным достоянием

5.6. Ложки, серебро, первый Кипрский клад, VII век н. э., Британский музей, Лондон. Фотография: Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license. Author: Jononmac46

5.7. Фрагмент ложки, серебро, чернь и позолота, середина VI – середина VII века н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

5.8. Ложка, серебро, чернь и позолота, середина VI – середина VII века н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

5.9. Светильник с изображением бегущих собак, медный сплав, литье, V–VI века н. э., Музей Метрополитен, Нью-Йорк, США. Фотография: Open Access, изображение в открытом доступе

5.10. Патера, серебро, IV век н. э., Эсквилинский клад, Малый дворец, Париж, Франция. Фотография: CCreative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license, автор: Sailko

5.11. Серебряный черпак (трулла) из Митиленского клада, VII век н. э., Музей Византии и христианства, Афины, Греция (инвентарный номер: ВХМ 899). Фотография: National Gallery of Art, image from the Krategos-Mytilene collection

5.12. Ларец, серебро с позолотой, IV век н. э., Британский музей, Лондон, Великобритания. Источник: Wikimedia. Creative Commons Attribution-Share Alike 3.0 Unported license. Автор Jononmac46

Глава четвертая

Мимесис

Давно известно, что византийский роман XII века носил ярко выраженный языческий, или эллинистический, характер. Действие этих историй разворачивается в среде комнинской аристократии, в период расцвета риторики и возвращения к новым жанрам, когда женщины становились заметными патронами, а придворные (особенно в эпоху Мануила I Комнина) с удовольствием собирали корпус текстов, посвященных любовным темам[122]. Однако историки искусства редко обращаются к теме языческих статуй, которые играют в этих текстах немаловажную роль. Литературоведам случалось писать об риторическом мастерстве, проявляющемся в описании таких статуй. Однако именно искусствоведческая оптика, способная различать материалы, из которых создана статуя, обстоятельства ее рассматривания и ее функции, может оказаться крайне полезной для изучения как византийской визуальности в целом, так и места статуи в литературном и визуальном искусстве в частности[123].

Рассмотрим, например, книгу первую «Роданфы и Досикла», где действие начинается с того, как пираты, напавшие на остров Родос, похищают главных героев: юношу Досикла и деву Роданфу. Героиня, как водится в таких романах, необычайно прекрасна – вылитая «копия статуи Артемиды»[124]. Ее физическая красота столь совершенна, что разбойник Гобрий «заподозрил, не захватили ли они в плен богиню» [Four Novels: 22]. Это первое упоминание статуи в романе. «Богини» из «Роданфы и Досикла» – это те самые сущности, которых православные христиане скорее назвали бы идолами: огромные статуи, возвышающиеся в храмах, способные как благословить своих почитателей, так и наслать на них кару. Автор снова подчеркивает страх и восхищение Гобрия, когда тот в ужасе предполагает: вдруг «среди пленников с Родоса оказалась какая-то богиня, принявшая облик смертной. <…> Такое дивное зрелище даже варвара лишит безрассудной храбрости, даже в душу разбойника вселит смятение» [Ibid.].

Заявленное сходство между Роданфой и языческой богиней выполняет сразу множество функций. Оно не только подчеркивает ее красоту[125]: благодаря такому сравнению мы понимаем, что смертный человек может напоминать кого-то бессмертного (или что-то бессмертное) нечеловеческой природы. Кроме того, здесь прослеживаются имплицитные, но явные связи, соединяющие красивую – и желанную – девушку с произведением искусства или статуей, что восходит к топам эллинистического романа (предка многих византийских романов), где «женщина превращается в статую, а статую вожделеют, как женщину»[126]. С этим напрямую связана «инаковость» варвара Гобрия. Следуя логике средневекового романа, именно поэтому Гобрий совершает столь очевидную ошибку на уровне рассматривания и понимания. Пират-варвар попросту слишком дик, чтобы понять, что Роданфа – такой же человек, как он сам, только гораздо красивее.

Но эта простая (и избыточно упрощенная) цепочка от «варвара» к «ошибочному восприятию» осложняется тем, что, с точки зрения «нормального» византийца (по крайней мере, той точки зрения, которую автоматически разделяют ученые), все герои нашего романа являются «чужаками»[127]. Среди них нет христиан и православных в том смысле, в каком эти термины понимались в те времена. Упоминания Артемиды и «богини» служат маркерами той пропасти, что отделяла византийцев от их далеких предков. В этой картине мира сами Роданфа и Досикл – тоже «чужаки», ведь они молятся у алтаря Гермеса[128]. Однако православный христианин мог бы посочувствовать Гобрию, принявшему девушку за богиню; в конце концов, именно к этому сводилась онтологическая путаница между христианскими божественными сущностями и их изображением, ставшая одной из причин иконоборческих баталий VIII и IX веков. Кроме того, православному христианину понравился бы и концептуальный мимесис, который прослеживается в ошибке Гобрия. Так, в житиях византийских святых подчеркивается, как именно главные герои стремятся подражать Христу, – и иногда буквальным примером для подражания становятся изображения[129]. Начиная с X века во многих житиях появляются пространные рассказы о ручном изготовлении икон в качестве материального аналога самосовершенствования. Образы и их изготовление становятся идеальной моделью для мимесиса, к которому на протяжении всей жизни должен был стремиться христианский святой. Учитывая природу агиографий, неудивительно, что и в романах часто встречаются аналогичные идеи, пускай и помещенные в дохристианский контекст.

В этой главе мы рассмотрим функции статуи в романах XII века, а именно в работах Феодора Продрома, Евматия Макремволита и Никиты Евгениана[130]. Предполагается, что Макремволит происходил из знатного рода и приходился родственником одной из императриц XI века, в то время как Продром был родом из обеспеченной (но не обязательно знатной) семьи. Евгениан выглядит наиболее загадочным. Однако очевидно, что он (как и Продром) вращался в аристократических кругах XII века по большей части благодаря своему литературному таланту и интереса двора к его культивированию[131].

Если агиографии и хроники, о которых мы уже говорили, претендовали на то, чтобы описывать объективную реальность, то романы считались плодом чистейшей фантазии, никак не связанным с «реальной» Византией. И хотя анализируемые здесь тексты действительно носят фантастический характер, они все равно проливают свет на то общество, в котором жили их авторы и читатели. Возможно, подобные свидетельства нельзя считать строго документальными, но в этой среде интеллектуалы своего времени могли свободно предаваться игре мысли, а мы, в свою очередь, имеем возможность понять, как они и их читатели воспринимали идеи рассматривания, материала и визуальной трактовки. То же самое можно найти в хрониках и патриографиях, однако романы расширяют наш подход и порой придают ему неожиданный поворот. И, что интереснее всего в рамках настоящей книги, в ключевых моментах и ключевых локациях этих нарративов порой возникают статуи.

Я полагаю, что статуи в романах служат точкой отсчета для определения (1) ранга, или иерархической позиции, персонажа и (2) мимесиса, или имитации, которая здесь также предстает в виде функции визуально-онтологической двойственности. Что касается первого пункта, т. е. ранга, мы обнаруживаем, что значительность персонажа напрямую связана с их физической и миметической близостью к статуе – как реальной, так и концептуальной. Например, в «Роданфе и Досикле» статуя Гермеса в его святилище как будто двигает сюжет. В то же время в книге фигурирует и Дионис, занимающий здесь вторичную по отношению к Гермесу позицию: он изображен в виде рельефа на чаше. В «Повести об Исминии и Исмине» изображению Эрота на фресках посвящены целые разделы. Однако в кульминации романа звучит утверждение, что и сам роман тоже подобен статуе. В «Повести о Дросилле и Харикле» черты девы Дросиллы сравниваются с красотой природы, однако сердце героини, упорно сопротивляющееся любви, – по сути дела, главная ее часть, – словно бы отлито из бронзы.

Учитывая, как тщательно выстроена композиция этих романов и как осмысленно авторы подходят к интертекстовым перекличкам[132], приоритет скульптурного изображения не следует считать случайностью. Статуя как двигатель сюжета и даже как предвестник грядущих событий – тоже в какой-то степени один из топосов классического мира. Яркий пример можно отыскать в «Метаморфозах» Апулея, когда главный герой Луций любуется скульптурным ансамблем, в том числе изображением Актеона, который подглядывал за безжалостной Дианой и был за это превращен в собаку. Луций сам смотрит на статую («подглядывает»), и в этом есть нечто зловещее, поскольку ему предстоит превратиться в осла. В «Каллирое» Харитона силы любви «воссоздают образ возлюбленного в визуальной серии снов, видений и мечтаний, и в двух важнейших случаях итогом этого становится создание реальных скульптурных изображений, выставленных на всеобщее обозрение» [Zeitlin 2003: 71]. В византийских романах тоже обыгрываются сюжеты зрения и силы в связи со статуями, а не, допустим, с ткачеством или живописью, хотя эти искусства тоже играют свою роль. Мы увидим, что в средневековом греческом нарративе по-прежнему сохраняется ассоциация статуи с прорицанием и долгой жизнью/историческим единством, о чем шла речь в предшествующих главах. Авторы используют эту связь, чтобы подчеркнуть ключевые идеи: красоту и двойственность, вербальную и визуальную гибкость, – которые не появляются в других жанрах, поскольку в целом не связаны с этими темами.

Что касается второго пункта, т. е. мимесиса, становится очевидным, что в рассматриваемых сюжетах есть различные возможности для имитации. Имитационный потенциал, свойственный некоторым существам, неминуемо ведет к путанице, связанной с их именем и статусом (Роданфу принимают за богиню, любовников – за брата и сестру, и т. д.). Авторы с готовностью описывают такие приключения, хотя в финале и ставят все на свои места. Образцом способности к имитации становится статуя: ни один другой жанр искусства не может с ней в этом соперничать. Миметический импульс ясно чувствуется на нескольких уровнях. На уровне текста мимесис проявляется в сюжетах, которые повторяются в похожих подсюжетах: истории, рассказанные одними персонажами, очень напоминают рассказы других героев. На физическом уровне мимесис обеспечивает такое невероятное сходство между влюбленными, что их легко принимают за брата и сестру. Иногда человек может напоминать бога, растение или иное проявление природного мира. Автор «Повести о Дросилле и Харикле» пространно рассуждает о том, что подобное тянется к подобному: для него это закон природы, которому подчиняется все живое. На уровне изображения мы замечаем мимесис в том, как легко герои узнают богов, когда те являются им во сне, поскольку боги очень похожи на свои скульптурные портреты или изображения на фресках. И потому эти романы предстают чем-то вроде пространного размышления о спектре мимесиса на различных, но взаимосвязанных уровнях – на уровне слова, изображения, человека, Бога и природы. Среди различных видов мимесиса первое место принадлежит статуям, ибо именно они больше всего похожи на богов.

Кроме того, статуи означают постоянство и силу. Если в патриографиях и хрониках постоянство было связано с древним происхождением статуи или историческими моментами, маркером которых она служила, то в романах статуя имеет отношение к риторике, игравшей в империи немаловажную роль. Неслучайно XII век в Византии называли aetas rhetorica, а Мануил Сарантин персонифицировал Риторику как нежного юношу, «чьи волосы заколоты золотой шпилькой и перевязаны роскошной лентой, на которой выткана торжествующая процессия, а впереди ее идут мальчики (meirakia), подобные эротам». Риторика с ее «двойным языком» не просто подводит историю к кульминации; она сначала играет со своим материалом – гнет его, растягивает, трансформирует, всячески обманывая слушателя, – и лишь потом добирается до финала[133]. Неслучайно Никита Хониат заявляет, что императоры не могут спать спокойно, если рядом появляется кто-то «красивый собой, как статуя, прославленный ли столько красноречием, что достоин быть предводителем муз». В соединении статуи с красноречием он видит такую силу, перед которой властители теряют покой[134].

Как мы увидим из этой главы, подобные находки, обнаруженные на материале романов, можно удачно применять и к другим произведениям византийского искусства – примером послужат ларцы из слоновой кости и курильница, произведенные в эпоху Средней Византии, которые тоже в плане формы и функции являют собой пример скорее двойственности и путаницы, нежели конкретного воплощения той или иной идеи. Если икона в постиконоборческую эпоху требовала ясности и однозначной интерпретации (хотя такая интерпретация не всегда была настолько стабильной, как хотелось бы), то нерелигиозные изображения открыто демонстрировали потенциал для множественных прочтений, где каждое могло уводить в собственном направлении к множеству идентичностей/ролей, включая роль святого, а иногда и заводило в тупик. (Следует отметить, что в изображениях, однозначно причисляемых к религиозным, тоже могли видеть множество слоев; примером служит проповедь патриарха Фотия в честь повторного освящения собора Святой Софии после иконоклазма.)[135] Однако чаще всего нерелигиозные изображения читались в контексте случайной и неконкретной ностальгии по классическому наследию Византии. Возможно, в нашем случае справедлив именно этот подход. Однако это не означает (и не должно означать), что у этих объектов нет потенциала к дополнительным значениям, особенно если рассмотреть их сквозь призму тех текстов, что читали для развлечения в аристократических собраниях. При этом важно подчеркнуть, что «конкретный» не подразумевает «однозначный» и что, даже если изображениям приписывались какие-либо уникальные черты, современники вполне могли понимать, что такая трактовка может – и должна – уступить место другой, более убедительной; в этом и состояла суть и цель риторического выступления.

Объекты, о которых пойдет речь в этой главе, рассматриваются в контексте романов, однако, с моей точки зрения, скрытое желание некоторых ученых закрепить за ними определенные значения и/или отображения нравов чрезмерно сужают их смысл. В дальнейшем я собираюсь показать, почему их лучше рассматривать более широко, нежели более узко. Как мы увидим, этот феномен проявляется и в романах. Наконец, я бы хотела обратить внимание читателя на некоторые моменты/мотивы, которые до сегодняшнего момента не попадали в фокус (возможно, потому что они не соответствуют выделительному или морализаторскому прочтению). Эти изображения и сохранившиеся на них надписи призывают к многогранной трактовке, обыгрывающей множество возможных значений, подходящих под слова и образы. То же самое можно сказать о романах и описываемых в них объектах.

«Роданфа и Досикл»

Феодор Продром начинает свою книгу с просьбы не сопоставлять его «труды с прекрасными панно и дивными древними работами великого мастера Праксителя или Апеллеса», рядом с которыми «померкнут» нарисованные им «портреты» Роданфы и Досикла. Но если сравнения не избежать, тогда он просит поставить его героев в один ряд с произведениями более современных авторов, его современников, поскольку здесь он вполне уверен в своих силах [Four Novels 2012: 19]. Тема агона, соревнования ораторов, как древних, так и современных, просачивается в другие жанры и профессии: Продром называет конкретные имена великих художников Античности – один из которых, Пракситель, был вообще скульптором, – только чтобы избежать соперничества с ними. При этом он сравнивает собственное произведение с портретом и подчеркивает, сколько оно потребовало мыслительных и физических усилий. Странствия Роданфы и Досикла – не просто слова: это картины, которые предстоит нарисовать оратору и слушателю.

Все это – стандартные элементы классического экфрасиса, когда ритор старается нарисовать словами настолько яркие изображения, чтобы аудитория могла их увидеть (см. об этом главу З)[136]. Такое решение ожидаемо, учитывая природу романа, во многом опирающегося на стилевые и сюжетные решения эллинистических аналогов, а также аристократическую среду, для которой он, вероятно, был создан. И хотя в прологе упоминаются произведения искусства разных жанров («панно», «работы»), наиболее выразительным объектом, активнее всего движущим сюжет, оказывается статуя. История останавливается, продолжается и подходит к счастливому концу только благодаря статуям.

Если в начале героиню сравнивают со статуей (см. предшествующий раздел), то далее появляется вставная новелла, где речь идет об одном из главных скульптурных материалов – о камне. Второстепенный персонаж по имени Кратандр пространно рассуждает о камне и приходит к выводу, что тот способен к реакции, умеет имитировать действия, совершаемые с ним людьми, и даже отвечает людям тем же, насколько может. Сама история заключается в следующем. Отправившись ночью к своей возлюбленной Кризокрое, Кратандр попадается на глаза привратнику, и тот будит остальных слуг. Один из них швыряет в Кратандра камнем, но вместо этого попадает в Кризокрою. Девушка погибает. Далее следуют долгие сетования от имени ее отца: «Я поражен и изумлен, что камень не восстал сам против себя, <ведомый естественным пониманием сути>, чтобы по справедливости убить того, кто его бросил, а вместо этого по доброй воле поразил Кризокрою» [Four Novels 2012: 28]. Это можно было бы назвать пустыми словами, если бы те же слова не прозвучали перед судьями: и сам скорбящий влюбленный, и отец погибшей девушки считают, что Кратандр должен умереть, причем от руки того же слуги, который снова швырнет камень, – и это будет справедливым наказанием [Ibid.: 29]. Очевидно, что камень здесь наделяется глубинной способностью к мимесису, причем в степени, которой не обладает ни один другой материал.

Когда речь заходит о статуях, темп повествования задают боги Гермес и Дионис. О роли Гермеса в романах эпохи Комнинов уже написано немало работ: Гермес как символ литературного творчества, связь Гермеса с красноречием, его умение лгать (обычно с благородной целью), что само по себе составляет немаловажную часть риторического таланта, и действия, помогающие скрыть границу между естественным и искусственным[137]. В других романах главная роль принадлежит Эроту, но в «Роданфе и Досикле» эта привилегия отведена Гермесу. Однако ученые почти никогда не упоминают, что Гермес в большинстве случаев возникает в контексте скульптуры. Когда Досикл пытается соблазнить Роданфу, чтобы «девушка стала женщиной» (эвфемизм для потери девственности), та возражает: «Отступи и довольствуйся лишь поцелуями. <…> Того требуют боги наших предков. Ибо ночью во сне явился мне сам Гермес, которого искусный каменотес создал как образец для мастеров и поместил на храмовой площади в Абидосе» [Four Novels 2012: 53]. Далее Гермес сообщает Роданфе, что именно в Абидосе им и предстоит пожениться. Это несколько умеряет страсть Досикла, и он соглашается остаться в рамках поцелуев.

Роданфа твердо удерживает Досикла на расстоянии и не дает роману закончиться слишком быстро. Для этого она ссылается не на Гермеса вообще, а на его конкретную статую, установленную в конкретном месте: перед храмом в городе Абидос. Благодаря упоминанию «искусного каменотеса» мы понимаем, что статуя считалась очень красивой. Однако тот факт, что статуя была создана человеком, ни в коей мере не умаляет ее божественное всеведение и способность к прорицанию. В этом смысле Гермес Абидосский напоминает великие статуи Ипподрома, которые, как мы выяснили в главе 2, очень беспокоили византийских императоров. Есть и различие: в романе статуя ясно предсказывает героине ее судьбу, тем самым скорее помогая ей, нежели подпитывая ее неуверенность в будущем. В финале мы видим еще одно упоминание Гермеса, когда жрец провозглашает: «Да будет так по воле Гермеса» [Ibid.: 155]. Гермес сперва разделяет возлюбленных, потом соединяет, тем самым двигая сюжет. История заканчивается у его храма, о котором говорится, что он открыт для всех. Если в начале книги Роданфа предстает в глазах похитителя статуей/богиней, то в эпилоге уже появляется настоящая статуя того, кто управлял всеми событиями, чтобы они завершились у его алтаря, рядом с его изображением, вырезанным «искусным каменотесом».

В том, как Гермес направляет влюбленных и руководит сюжетом, чувствуется уверенность – ив каком-то смысле своенравие. Дионис, напротив, резко вмешивается в сюжет и, как это у него заведено, нарушает течение истории. Это происходит в четвертой книге, на пиру у могущественного сатрапа Артаксана. Напившись, Артаксан хватает чашу, до краев полную неразбавленного вина (ни один грек так бы не поступил), и роняет ее, не успев сделать и глотка. Гобрий называет это «большим несчастьем» – интересный выбор слов, учитывая, что подобные происшествия наверняка были не редкостью на таких попойках. Однако из этой формулировки следует, что варвар-пират способен восхищаться красотой, идет ли речь о прекрасной девушке или о чаше для вина. О последней автор говорит, что «ее и держать было приятно, а вино в ней становилось слаще» [Ibid.: 76]. Всего одно неловкое движение – и чаша оказывается разбита. Нечему больше услаждать вкус и зрение. Поэтому огорчение Гобрия вызвано как ограничением его собственных физических чувств, так и искренней скорбью об исчезновении чего-то прекрасного.

После того как чаша разбита, автор приводит ее подробное описание, и это самая любопытная часть анализируемого эпизода. Кажется, что рассказчик – или, может быть, сам Гобрий – составляет осколки, пытаясь восстановить утраченное. Эта реверсия, какой бы незначительной она ни казалась, занимает важное место в экфрастическом ритме романа и перекликается с античными текстами, такими как «Идиллии» Феокрита, где «благодаря экфрасису и пению мы можем представить впечатляющие произведения искусства» (в нашем случае украшенную чашу) [Payne 2001: 263]. Иногда авторы византийского романа используют экфрасис именно для того, чтобы сначала воссоздать перед читателем некий объект, а потом напомнить, что его больше не существует. Такой подход мы видели у Никиты Хониата, когда он рассуждал о статуях Константинополя (см. главу 3). В этом фрагменте «Роданфы и Досикла» снова упоминается фигура «опытного и умелого резчика по камню», украсившего чашу «тысячами сцен». Среди винных лоз, сборщиков винограда и танцовщиц помещена фигура Диониса, окруженного сатирами, которые весело швыряются друг в друга виноградом, плюются и мочатся. «Если вам вдруг любопытно знать, какую форму, и внешность, и лицо резчик придал богу» [Four Novels 2012: 78], то рассказчик описывает его в подробностях. Дионис предстает молодым и красивым, похожим на девушку, без пушка на подбородке, с румяными щеками и влажными губами; его одежда соответствует творящемуся вокруг веселью. Экфрасис завершается упоминанием процессии вакханок, которые сперва ласково, а потом настойчиво заставляют Диониса присоединиться к их танцу, «чтобы он против своей воли оторвался от кувшина и выступил вперед как их спутник» [Ibid.].

Какой цели служит это пространное описание Диониса? Было бы упрощением сказать, что Продром всего лишь воспользовался еще одной способностью выказать риторическое мастерство. Не стоит недооценивать его талант к конструированию сюжета. Здесь он отсылает читателя к «Деяниям Диониса» – поэме Нонна Панополитанского, написанной в V веке и оказавшей огромное влияние на греко-египетскую литературу Поздней Античности[138]. Это один из наиболее длинных текстов, посвященных Дионису. Вероятно, он повлиял и на становление византийского романа. Написанная в стиле гомеровского эпоса, эта поэма свидетельствует, что Дионис по-прежнему пользовался почтением, несмотря на все усилия раннехристианских писателей. Кроме того, это великолепный пример визуального экфрасиса. Исследователи прослеживают темы из «Деяний Диониса» в визуальной культуре Поздней Античности, особенно в мотивах на серебряной посуде и тканях, хотя в больше случаев попытки сравнения текст-в-текст выглядят натянутыми. При этом – и для нас это особенно интересно – ученые отмечают, что подробные описания статуй у Нонна отсутствуют[139].

Возвращаясь к Книге Продрома (и к другим рассматриваемым нами романам), в «Роданфе и Досикле» тоже нет экфрастических описаний статуй, хотя эти объекты и играют важную роль в сюжете. Неслучайно статуя всезнающего Гермеса, главного распорядителя этой истории, остается без малейшего описания, в то время как автор посвящает столько строк изображению Диониса и его свиты. В этом романе Дионис не делает практически ничего – всего лишь помогает персонажам напиваться допьяна на пирах. От описания чаши автор быстро переходит к тому, как Артаксана бесцеремонно выдворили из пиршественного зала: «дурной человек… которого подняли на ноги, вытащили прочь и бросили на кровать, где он проспал многие часы, словно мертвый» [Four Novels: 79]. Эта «смерть», пауза для чувств, и составляет главную задачу Диониса в романе: экфрасис служит перерывом в нарративе, возможностью оплакать «смерть» чаши и того, чтобы было на ней изображено.

Но таким образом Дионис занимает свое место в более широком контексте. В отличие от Гермеса, он предстает не величественной статуей, возвышающейся в храме, а миниатюрной фигуркой, вырезанной на разбившейся чаше, в «узком и ограниченном в ширину» пространстве [Ibid.: 76]. Получается, что он занимает второе место по отношению к Гермесу в плане внешнего вида, окружения и влияния на сюжет. Создавший чашу камнерез характеризуется как «умелый» и «опытный», однако скульптор, изваявший статую, был «мудр» – это не только ставит Гермеса над Дионисом, но и свидетельствует об умении автора тонко различать степени мастерства.

Но даже если победа остается за Гермесом, подробное описание Диониса и его веселой свиты уже выглядит небезынтересным, поскольку перекликается с материальной культурой Поздней Античности и Средней Византии [Kristensen 2016: 460–478][140]. Особенно очевидна связь с загадочными и часто веселыми персонажами, вырезанными на ларцах из кости и слонового бивня, которые датируются X и XI веками (рис. 4.1)[141]. Если статуя Гермеса Абидосского напоминает о скульптурах с Ипподрома, наделенных даром пророчества, то изображения Диониса на чаше явно сродни приплясывающим эротам с некоторых таких ларцов. И хотя эти ларцы были созданы на сто-двести лет раньше романа, автор вполне мог их видеть. Более того, представления о любви и безделье, сложившиеся в культуре к XII веку, хоть и отличались в деталях, в целом могли совпадать с общим направлением мысли X и XI века.

Есть две причины, почему ученые находят изображения на ларцах обескураживающими. Во-первых, удивляет кажущаяся небрежность, с которой сочетаются сюжеты виньеток – от античных мифов до Ветхого Завета (кажется, перед нами эпизоды именно из этих источников)[142], в сопровождении целой толпы диковинных существ. Во-вторых, здесь отсутствуют конкретные идентификационные маркеры. Поэтому один исследователь полагает, что, будучи лишены «языка, нарративности, синтактического и парадигматического значения… эти фигуры представляют собой остатки безмолвной и безликой Античности, до известной степени нейтрализованной и очищенной» [Pentcheva 2010: 195]. Столь выраженный отказ видеть какой-либо смысл в резьбе на этих ларцах многое говорит о том, чего мы ожидаем от изображений (очевидно, они должны быть ясными, нарративными, нести синтактическое и парадигматическое значение). Вместе с тем важен и тот факт, что очень похожую смесь мифологических сюжетов можно обнаружить в римских настенных росписях и других произведениях позднеантичного искусств. Как убедительно доказывает Рут Лидер-Ньюби, подобные объекты создавались по заказу аристократов, чтобы служить поводом для проявления пайдейи [Leader-Newby 2004]. Сложное изображение как бы приглашало ораторов к выступлению и состязанию. Аналогичный сценарий мог действовать и для так называемых светских (и, если уж на то пошло, священных) изображений средневизантийского периода. В одном из стихотворений Иоанна Геометра описывается такое спонтанное проявление риторической виртуозности, когда группа молодых людей отправилась в путешествие по реке, которое вскоре превратилось в риторическое состязание[143]. Смысл этого эпизода и состоял в том, что практически любая ситуация могла стать поводом для вербальной дуэли. Вероятно, в присутствии самого изображения риторический поток изливался бы еще свободнее. Однако было бы слишком поспешным предположить, что между Поздней Античностью и позднейшими эпохами сохранялась такая устойчивая связь. По сравнению с VI и VII веками в культурном контексте X и XI веков выделяются другие эмфазы, даже если основные идеи, из которых складывалась пайдейя, оставались более-менее неизменными.

Здесь нам поможет чаша из «Роданфы и Досикла». Обратившись к этому роману, мы можем понять, насколько наше современное восприятие подходит к объектам того времени. И хотя в тексте упоминаются некоторые из персонажей, вырезанных на чаше, главный смысл описания содержится в том, что именно они делают. Такой же акцент на действиях наблюдается и в случае с резьбой на ларцах. Продром описывает сбор винограда, где множество участников срезают лозы, давят вино и сливают его в кувшины. Другой сюжет с той же чаши – пирушка Диониса, в высшей точке которой вакханки заставляют бога присоединиться к их танцу. Повсюду глаголы: мы видим, как срывают гроздья, как сатиры швыряются виноградинами, как один сатир зализывает раненую руку, а второй мочится себе на палец ноги, как кто-то прикасается к ягодицам Диониса, как целуются, как проталкиваются к его венку и как переплетаются пальцы танцующих вакханок, в чей хоровод в конце концов попадает Дионис [Four Novels 2012: 78]. Очевидно, что именно в этих мириадах движущихся деталей, в их жизнеподобности и состоит красота чаши – как для персонажей романа, так и для его читателей. Автор не называет других героев, кроме Диониса; их важность связана не с тем, кто они такие, а с тем, что они делают.

Другой характерный пример того, что от подобных фигур ожидали движения, мы обнаруживаем в эпиграмме из «Суды» – византийского энциклопедического словаря, созданного в X веке. Текст звучит так: «Эпиграмма о быке и козле, изображенных на резном серебряном блюде. Козел: Как же так вышло, что ты, бык, не вспахиваешь борозды земли, а валяешься, словно пьяный земледелец? Бык: А ты, козел, что же не бежишь по пастбищу, а стоишь неподвижно, как серебряная статуя? Козел: Это чтобы упрекнуть тебя в лености» [Lauxtermann 2003: 27]. Нас интересует, во-первых, тот факт, что эта эпиграмма попала в «Суду» как образцовый пример жанра, а во-вторых, что в ней идет речь непосредственно о движении и о его (нежеланном) отсутствии, которое обсуждают двое животных. Неподвижность представляется им проблемой. Бык даже говорит о самом материале, из которого отлит козел и, возможно, он сам: он спрашивает, почему тот стоит неподвижно, словно «серебряная статуя». Разумеется, козел и есть статуя, выполненная из серебра. Смысл состоит в том, что (1) в эпиграмме обыгрывается материал, из которого сделано блюдо, и животные сами его обсуждают, и (2) бык – а вместе с ним автор эпиграммы и его аудитория – желает, чтобы даже «статуи» приходили в движение. Вероятно, это было для них привычным.

Ярким примером движения, причем безудержного и разгульного, является ларец из Вероли, датируемый X или XI веком (рис. 4.1). Все украшающие его пластинки, за исключением одной, так и дышат движением и энергией, о которых говорится выше. Бурлящий ритм, в котором движутся персонажи, их скрещивающиеся руки и ноги прямо противопоставлены чинной иерархичности портретов императоров и святых. В византийском искусстве нечасто можно увидеть подобную панораму людей и животных, изображенных в едином визуальном поле: они сидят, стоят, опускаются на колени, смотрят на зрителя или поворачиваются к нему спиной, среди них можно заметить и детей, и взрослых[144]. Вероятно, эти позы поражали зрителя ничуть не меньше, чем сюжеты. Но определить, какие именно истории проиллюстрированы на пластинках, весьма непросто. Среди возможных вариантов сюжета называют похищение Европы (рис. 4.1), принесение Ифигении в жертву (рис. 4.2, правая пластинка) и пленение Пегаса (рис. 4.2, левая пластинка). Однако на самих пластинках нет никаких указаний на то, к каким мифам они относятся. Мы предполагаем, что перед нами Европа, потому что мы видим изображение девушки, сидящей на быке, в крылатом коне узнаем Пегаса и т. д.[145] И хотя некоторые из этих сценок определенно напоминают античные изображения тех самых персонажей, тот контекст, в котором современники рассматривали ларец, располагал к менее предсказуемым трактовкам.

В предстоящем разделе я собираюсь рассмотреть два недостаточно изученных аспекта, характерных для ларца из Вероли и других подобных объектов. Во-первых, я полагаю, что вырезанные на нем изображения требуют не линейного рассматривания, основанного на уже сложившихся представлениях о том, как должен выглядеть тот или иной миф, но иного типа интерпретации, когда зритель переводит взгляд туда-сюда, вперед-назад, отступает и снова возвращается. Отчасти это связано с самой природой ларца (поскольку его приходится поворачивать, чтобы рассмотреть все изображения), отчасти – с повторением некоторых мотивов. Виньетка с крышки – девушка с быком (рис. 4.1) – снова появляется на задней поверхности ларца, хотя герои там уже расположены иначе: бык смотрит в другую сторону, а на спине у него сидит путто (рис. 4.3). На торцевой пластинке мы видим еще одного путто, скачущего верхом на гиппокампе (рис. 4.4). Подобным же образом перекликаются фигуры с обеих сторон левой передней панели: первая переносит на одну ногу и поднимают другую (из которой путто вытаскивает шип), а вторая, расположенная с правого края, стоит, изящно расслабив ногу, хоть и в похожей позе (рис. 4.2). Эти персонажи достаточно похожи друг на друга, чтобы мы могли счесть их парами, а незначительные отличия и физическая дистанция лишь обогащают новыми возможностями для трактовки. Так резчик приглашает зрителя объединить различные и далеко разнесенные друг от друга фрагменты ларца. Следовательно, исчезает какое бы то ни было устойчивое представление о сюжете, персонажах и обстановке.

Во-вторых, очень важно, что фигуры на чаше из «Роданфы и Досикла» и на ларцах предстают своеобразной рамой. Будучи расположены на боковых поверхностях объекта, внутрь которого следовало помещать напитки, благовония, драгоценности, постельное белье или лекарства, эти изображения становятся частью большего процесса: опустошения чаши и/или открывания ларцов. В фондах петербургского Эрмитажа хранятся блюда VI–VIII веков (и, возможно, более поздние), украшенные изнутри, – это значит, что сначала изображения полностью или частично были закрыты едой или другими предметами и лишь потом открывались для взгляда. Само положение этих рисунков предполагало, что они будут разъединены, скрыты, а потом составлены заново (и не обязательно в первоначальном порядке). Более того, эти изображения перекликались с тем объектом, который они обрамляли, что усиливало, ослабляло или полностью подчиняло себе привычные ассоциации[146].

Рассмотрим пластинку на крышке ларца (рис. 4.1). Слева мы видим девушку, сидящую на быке; с обеих сторон ее окружают другие девушки, а также разгневанные юноши, у которых в руках зажаты метательные объекты. Их профили поразительно похожи на лица других молодых людей, изображенных на пластинке XI века, которая сейчас хранится в Музее Метрополитен. У тех персонажей тоже есть оружие: от луков до щитов и мечей. Возможно, перед нами воинственное воплощение Эрота, готового обрушиться во всей жестокости в любое время дня и ночи, не различая сезонов (как говорится в «Повести об Исминии и Исмине», другом романе того времени) [Макремволит 1965: 65]? Почему юноши стоят перед быком – они загораживают ему дорогу или наоборот подбадривают его? Следует ли считать их всех (девушек, юношей и быка) персонажами из одного эпизода? Кажется, следует, учитывая, что они создают отдельный кластер, где в центре визуального фокуса оказывается девушка на быке. Возможно, перед нами Европа: такой точки зрения почти единогласно придерживаются все исследователи. Но она может быть и Пасифаей, которую часто упоминали в риторических трактатах XII века. Или это обычная девушка, сидящая на обычном быке, – все зависит от позиции зрителя. Неважно, как именно понимается этот сюжет; в целом он все равно может означать противоестественное желание и/или противопоставление между природой и страстью, воплощенное в этой конкретной паре и в этом конкретном совокуплении[147]. Именно эта тема находится в центре большинства романов XII века, где Эрот предстает необычайно своевольным божеством, с удовольствием подчиняющим себе те предметы и те существа, которые ранее находились в блаженном неведении о его существовании. Кроме того, здесь прослеживается связь с искусством риторики, крайне важном для византийского романа (об этом уже говорилось). Если Пасифая оказалась жертвой противоестественной страсти, то и риторика может выйти за пределы нормального и естественного. Таким образом, она является могущественным союзником той самой природы, которой стремится – и порой успешно – подражать. Но в то же время это оружие против природы, поскольку цель риторика – зачастую реализуемая – состоит в том, чтобы выйти за ее пределы и исказить ее законы.

Другие персонажи на верхней панели расположены не так плотно (рис. 4.1). Хоть они и соприкасаются руками и ногами, их вполне можно считать героями разных эпизодов. Мускулистый мужчина перебирает струны музыкального инструмента, кентавры играют на свирелях и флейте, ближе к правому краю танцуют одетые юноши, а путти порхают в воздухе и стоят друг у друга на голове, причем в руках у них развеваются ленты – как у всадницы на быке. Музыкальные мотивы пробуждают множество ассоциаций: византийские риторы прекрасно знали имена одаренных музыкантов древности – Орфей, Фамирид, Давид, музы, даже сирены – и часто ссылались на них в своих речах[148]. И снова отсутствие идентификаторов подталкивает зрителя к множеству трактовок, зависящих от того, какую именно музыку играют, насколько хорошо, кто и как поет и как можно охарактеризовать ситуацию в целом – приятной или пугающей.

Музыка и танцы как вид развлечения встречаются и в романах. Вероятно, этим занятиям предавались и на настоящих пирах, где от артистов ожидали немалой исполнительской гибкости и таланта к иллюзиям. Знаменитым примером служит парящий в воздухе императорский трон, рычащие львы и щебечущие птицы, встречавшие послов, когда тех приглашали на аудиенцию к византийскому императору[149]. Даже если зрелище и звуки не были частью пира, можно легко представить, как такой сценарий применялся к другим подобным собраниям. Возможно, ларец из Вероли предназначался для пира или банкета. Возможно, и нет. Однако завораживающая двойственность вырезанных на нем изображений, а также драгоценный материал, из которого он создан, намекают на аналогичную культурную двойственность.

Визуальная двойственность – это, по сути дела, двойственность онтологическая, поскольку она предполагает потенциальное соединение общего и божественного, оригинала и копии. Если для зрителя бык – это Зевс, уносящий Европу, то его восприятие другого быка, вырезанного на задней панели, тоже должно измениться. Второй бык – это Зевс или обычное животное? Как пишет Энтони Катлер, в сценке на задней стороне ларца путто «прикидывается Европой», а «изображение на крышке – это скорее инсценировка мифа, нежели прямая к нему иллюстрация» [Cutler 1984-85: 44]. Получается, что бык – на самом деле человек, который переоделся в быка, чтобы разыграть эту историю на сцене? И хотя подтвердить правоту такого прочтения невозможно, предположение Катлера все равно имеет смысл, поскольку демонстрирует, как эти изображения умножают и заостряют вопросы, связанные со способностью к мимесису. Перемещаясь по сюжету и меняя одного из героев, мы изменяем тон и даже тему изображения. То же самое можно проделать и с передней панелью: если крылатый конь справа – это Пегас, то что за величественное создание встает на дыбы рядом с ним? Обычная лошадь? Если так, то почему она выглядит куда внушительнее, чем крылатый конь, которого ученые считают Пегасом? Можно представить, как Иоанн Геометр, Феодор Продром Михаил Пселл и другие византийские мужи внимательно рассматривают эту резьбу, предлагая множество трактовок – серьезных и шутливых, православных и языческих, прямых и загадочных.

Чаша, описанная в «Роданфе и Досикле», представляет собой примерно тот же феномен, что и ларец из Вероли: рядом с обычным сбором винограда действуют мифические существа. Именно эта комбинация обычного и необычного, общего и частного прослеживается на панелях нашего ларца. Кто перед нами – разные персонажи или одни и те же, возникающие снова и снова в рамках единого сюжета? Смысл как раз в том, что возможны оба ответа. Сам материал, слоновая кость, уже может навести на мысль о гибкости и даже обманчивости изображенных сцен, которые могут относиться к одному конкретному мифу, к нескольким мифам или вообще не иметь к ним ни малейшего отношения. Корень слова elephas («слоновая кость») созвучен глаголу elephairomai («обманывать»). В девятнадцатой песне «Одиссеи» Пенелопа говорит, что правдивые сны спускаются к смертным через врата из рога, а обманчивые – из слоновой кости. Мало того, что изображенные фигуры колеблются в своей идентичности, так еще и сам материал ларца с гомеровских времен ассоциировался с обманом[150]. И это не все: ларец выполнен не только из слоновой кости, но и из обычной, обработанной под слоновую, что еще больше укрепляет потенциал обманчивости. Образованный византиец, хорошо знакомый с эпическими поэмами и игрой слов, легко провел бы здесь связь.

Все это подготавливает почву для Феодора Продрома, который в своем романе сравнивает богов с умелыми мастерами, овладевшими искусством мимесиса. Этот эпизод разворачивается в восьмой книге во время длинной дискуссии о ценности человеческих жертвоприношений, которая началась еще в седьмой книге. Толчок к этому дает Бриакс, командир варваров: он собирается принести Досикла в жертву богам, поскольку тот невероятно красив. Однако друг Досикла Кратандр возражает: если бы боги хотели себе именно таких жертв, то вскоре вся красота на земле бы иссякла, и не осталось бы никого, кроме злых и уродливых [Four Novels 2012: 126]. В восьмой книге отец Кратандра Кратон вызывается стать жертвой вместо Досикла. Развивая логику своего сына, он отмечает, что гончару не по нраву разбитые горшки, а строителю не захочется увидеть воздвигнутый им дом разрушенным. «Неужели вы думаете, что богам придется по нраву моя смерть, если они сами меня построили и вылепили? Захочет ли мастер, чтобы горшки снова и снова разлетались на осколки?» [Ibid.: 128].

В своей речи Кратон расширяет космический и духовный диапазон той банальной пирушки, которая была описана в четвертой книге [Ibid.: 66–81]. Сравнивая человека с горшком, или сосудом, он придает больше значение той великолепной чаше. Теперь ее уничтожение словно бы предвещает гибель юному протагонисту[151]. Есть в рассуждениях Кратона и определенный прагматизм: он утверждает, что мастера (т. е. боги) «зарабатывают себе на жизнь, создавая новые горшки взамен разбитых. Но при виде осколков они не смеются – совсем наоборот; и если продолжать эту аналогию, разве порадует богов смерть человека?» [Ibid.: 129]. Стараясь спасти Досикла (и себя самого), старик сравнивает богов с мастерами, создающими трехмерные предметы, такие как горшки. Акт творения устойчиво ассоциируется с работой гравера, скульптора и/или отливщика, а завершению истории на уровне сюжета способствует близость скульптурного объекта.

В тексте встречаются отсылки и к другим произведениям искусства. Самый известный эпизод такого характера – это встреча Роданфы и Досикла с их пожилыми отцами, когда четверо обнимаются так, что образуется «будто бы новое существо: ибо над четырьмя телами словно бы возвышалась единственная голова» [Ibid.: 151]. Далее Продром подробно описывает ткани с похожими мотивами:

И я часто видел на многих одеяниях (которые ткут из нитей одного рода, но окрашенных во множество цветов) такой рисунок, созданный хитроумным художником, – поистине произведение ткаческого искусства: единственная голова, водруженная на тетрактис тел, или же тетрактис тел, сливающихся в единую голову; животное с четырьмя телами, или напротив – существо с одним ликом, сотворенное из четырех животных [Ibid.].

Как отмечает Генри Магуайр, источником вдохновения для этого фрагмента действительно могли быть итальянские ткани или византийская каменная резьба, где изображались существа с множеством тел и одной головой (иногда несколькими). Но в картине, описанной Продромом, отражается и сила вербальной риторики, способной вывернуть фразу, не нарушая при этом ее значения. Этому служат якобы избыточные обороты: «…единственная голова, водруженная на тетрактис тел, или же тетрактис тел, сливающихся в единую голову; животное с четырьмя телами, или напротив – существо с одним ликом, сотворенное из четырех животных». Формулировка кажется повторяющейся и потому избыточной. Но на самом деле она таковой не является, ведь задача этого фрагмента – воссоздать перед слушателем визуальный образ. Зритель, скользящий взглядом от головы к телам, получает совсем другой опыт, нежели тот, кто начинает с четырех тел и лишь потом смотрит на голову. В данном случае сама форма письменного описания воссоздает визуальный опыт: фигура предстает единым существом, однако для ее описания с головы до ног требуются другие слова и другая последовательность, нежели для движения в обратную сторону. И если слова соперничают со зримыми образами (как следует из нарочито скромной мольбы Продрома, с которой начинается роман), то на фундаментальном уровне эти два вида искусства одновременно глубоко различны и очень близки. Здесь заметна любопытная параллель, проявляющаяся и в резьбе на ларцах, и в узоре курильницы из собора Святого Марка (см. раздел «Рассматривая изображения»). В отличие от настенных росписей и мозаик, изображения на этих объектах не имеют ни начала, ни конца, поскольку их можно взять в руки и вращать в любом направлении, – и, таким образом, изображение можно рассматривать хоть от головы к телу, хоть от тела к голове. Это во многом напоминает узоры на ткани, описанные Продромом.

Другой интересный момент состоит в том, что «одеяния» описываются не как реальные объекты, наподобие статуи Гермеса или резной чаши; это точка отсчета для автора, способ описать читателю, как именно выглядели объятия детей и отцов. Они (т. е. дети и отцы) являются чисто абстрактным единством, позволяющим выявить «хитроумие» художников и ткачей. Но так ли это? Тот факт, что люди могут так легко, без задней мысли, воссоздать «хитроумный» рисунок, уже заставляет усомниться в мастерстве, приписываемом художникам и ткачам. Далее Продром быстро переходит к «мудрому геометру», чья рука «попыталась бы зарисовать… зрелище отцов и детей, бросившихся друг к другу в объятия». Божественный «геометр» как бы распоряжается человеческим телом, и поскольку тело – это артефакт, созданный Богом (или богами), то ему положено всегда на шаг опережать творения человеческих мастеров. Единственная категория объектов, которая может приблизиться к нему, – это статуя. И именно в виде статуй в романе изображаются боги.

«Повесть об Исминии и Исмине»

В «Повести об Исминии и Исмине» основное внимание приходится не на статую, а на комплекс фресок. Исминий видит их на ограде сада, где он познакомился с Исминой, своей будущей возлюбленной и невестой [Макремволит 1965: 50–54; 61–64]. Этот эпизод является одним из наиболее длинных и проработанных описаний рассматривания и визуального восприятия – как в рамках жанра романа, так и за его пределами. Диалогу, в котором Исминий и его друг Кратисфен рассматривают фрески и обсуждают их значение, практически нет равных. Ни в одном другом романе XII века автор не выделяет визуальным изображениям столь значимое место с точки зрения сюжета и объема. Встречаются в романе и статуи, однако они описаны с меньшим воодушевлением. Тем не менее именно круглая скульптура подталкивает сюжет вперед – и потому одерживает верх над фресками.

Если упоминания Зевса, Эрота и Аполлона в этом романе связаны со скрытым противостоянием этих трех божеств, то их появление в виде фрески и/или статуи еще сильнее подчеркивает существующее между ними соперничество. Как мы увидим, фреска крайне важна, потому что именно благодаря ей целомудренный Исминий обнаруживает в себе страсть к Исмине. Однако сколько бы он ее ни рассматривал, единственным результатом оказываются сны, т. е. повторение тех событий и мыслей, которые уже имели место в жизни Исминия. Фреска не выводит сюжет за пределы психической и телесной трансформации героя; можно сказать, что из-за нее он попадает в замкнутый круг, где реальное, воображаемое и сновидческое сливаются друг с другом до такой степени, что Исминий жалеет о необходимости просыпаться и покидать мир своих (определенно эротических) снов. Статуи, напротив, решительно подталкивают сюжет к кульминации. Хотя они не вызывают у автора такого риторического прилива, эти объекты являются могущественными и подсвечивают по контрасту неспособность фресок довести дело до логического конца. Неудивительно, что, когда Исминий вспоминает о своих приключениях, ему хочется изобразить их в виде статуи, а не картины [Тамже: 110].

В этом романе мимесис действует крайне непредсказуемо, если сравнить с другими образцами жанра. Он прослеживается в отношениях между героями, когда, например, Исминий называет своего друга Кратисфена «моим вторым я» или когда Исмина снова и снова отмечает, что ее возлюбленный носит практически такое же имя, как у нее [Там же: 48]. Мимесис проявляется и в тот момент, когда любовники выдают себя за брата и сестру, как это делали Роданфа и Досикл, однако с одним важным отличием: сходство между Исминой и Исминием заключается не столько в похожести физических черт, сколько в очевидно имитативной природе их действий/фантазий, направленных друг на друга. Ярче всего миметическое измерение проявляется в повторяющихся эпизодах со снами, удивительно реалистических и подробных, но при этом абсолютно не удовлетворяющих – поскольку как бы хорошо они ни имитировали реальность, на самом деле они ею не являются. В одном фрагменте из третьей книги (подробнее см. раздел «Рассматривая изображения») границы между реальной ситуацией, в которой находится Исминий, его мыслями и снами прочерчены очень четко, хотя происходящие, мыслимые и увиденные во сне события очень похожи друг на друга [Там же: 55–57]. Этот настойчивый миметический импульс подчеркивает опасность имитации, способной захватить настолько, что главный герой в прямом смысле оказывается в плену. Миметические способности статуй, напротив, высвечивают положительную сторону имитации, ее возможность подталкивать к переменам, указывая на конкретный желаемый конец, который, по словам Исминия, сохранится в истории, если его зафиксируют в виде золотой статуи [Там же: ПО].

Рассматривая изображения

Итак, что же видит Исминий и почему это зрелище оказывается таким испытанием для его способностей к интерпретации? Перед фресками он стоит не один, но в компании Кратисфена. В каком-то смысле они напоминают нам о Феодоре и Химерии из «Кратких заметок», о которых шла речь в главе 1: в обоих случаях речь идет о двух друзьях, рассматривающих произведения искусства в попытке их расшифровать. Фресок в романе много, и автор подробно их описывает. Первая (для Исминия, в основном мы смотрим его глазами) – это изображение четырех прекрасных дев. Только описав их, он замечает подпись в виде ямбического стиха: оказываются, девы символизируют Разумность, Доблесть, Скромность и Справедливость. Вооруженные этим знанием, Исминий и Кратисфен анализируют их атрибуты в соответствии со значением каждой фигуры: Разумность указывает себе на голову, поскольку «здесь, в голове, ее богатство», Доблесть одета в доспехи, Скромность прикрывает себе бедра и грудь, а Справедливость устремляет взгляд в горнюю высь, поскольку «чужда человеческого». Эта часть фрески служит разминкой перед последующими описаниями [Chatterjee 2013а: 209–225]. Далее Исминий видит «чудесного отрока», полностью обнаженного, вооруженного луком и колчаном, с крыльями на ногах, который восседает на троне или в колеснице[152], покрытой золотом. Исминий смущен – во-первых, потому что на отроке нет одежды, а во-вторых, потому что «лицом он так сладостен» и напоминает, помимо прочего, «образ Зевса» [Ibid.: 53].

Нагота отрока смущает Исминия, потому что он впервые начинает испытывать эротические чувства. Что касается второго пункта, то его лицо описывается как высшая точка красоты, и в этом оно превосходит любое другое лицо, известное Исминию. Это «истинно приворотный пояс Афродиты, истинно луг Харит, истинно услада», «кумир богов» [Ibid.]. Помимо прочего, Исминий сравнивает его с «образом» (в английском переводе – статуей) Зевса и тем самым не только подчеркивает небывалую красоту, но и проводит яркую связь со скульптурным жанром. Среди всех сравнений – с магическим объектом (пояс Афродиты), волшебным местом, состоянием духа и произведением искусства – именно последнее отсылает нас к статуям, хотя сам изначальный объект существует в виде настенной росписи.

Выяснив, что отрок – это Эрот, Исминий и Кратисфен отправляются на пир, а далее засыпают. Здесь начинается цикл, где реальные события переплетаются с мыслями и снами, навеянными фреской Эрота, и он повторяется снова и снова, пока у читателя не закружится голова. Исминию снится, что он стал рабом Эрота; проснувшись, он мысленно занимается любовью с Исминой (которая во время пира уже подавала ему тайные знаки). В фантазиях Исминия повторяются некоторые действия, ранее совершенные Исминой. Наконец, Исминий снова засыпает и видит во сне любовные игры с Исминой, описанные на этот раз длиннее и подробнее. Утром он возвращается к фреске и провозглашает свою преданность Эроту. За этой сценой следует еще один пир, и снова Исминий смотрит на Исмину, прикасается к ее пальцам и сжимает ее ногу. Далее он возвращается в сад, чтобы снова посмотреть на фрески. Описание росписей занимает большую часть четвертой книги, а за ним следует свидание Исмины и Исминия. Наконец, он засыпает и видит во сне еще более страстные встречи [Ibid.: 54–60].

Трудно обвинить читателя/слушателя, если он перепутает реальные события в жизни Исминия с его мыслями и снами (или наоборот), учитывая, что все эти эпизоды похожи друг на друга и сменяются почти без пауз. Перед нами разворачивается гипнотизирующая последовательность одинаковых встреч и событий. Таким образом, Макремволит поднимает мимесис на такую невероятную высоту, что это окончательно сбивает нас с толку. Отчасти в этом и есть задача мимесиса. Читатель/слушатель, следящий за приключениями Исмины и Исминия, рискует повторить ошибку варвара Гобрия из «Роданфы и Досикла», приняв сон или мечту за действительность, особенно если читать/слушать в течение нескольких дней, делая перерывы между эпизодами[153]. Это напоминает о похожей динамике «настоящего» и «прикидывающегося», или «играющего», на панелях ларца из Вероли.

Сюжет «Исминия и Исмины» вырывается за пределы миметического цикла событий, только когда действие перемещается прочь от сада с его фресками к храму Зевса. Именно у его алтаря влюбленные видят первое знамение, ясно предвещающее их судьбу. Далее Кратисфен назначает себя служителем Зевса и помогает им бежать [Макремволит 1965: 79–81]. Последующее бегство, с одной стороны, дает Исминию шанс вырваться из лабиринта мыслей и снов, а с другой – укрепляет его близость с Исминой. На море любовников ждет жестокий шторм, устроенный Посейдоном, и, чтобы умиротворить его гнев, Исмину приносят в жертву [Ibid.: 81–83]. После длительных изъявлений скорби Исминию снова снится Эрот, который в ответ на его мольбы ныряет в море и возвращается вместе с Исминой, однако в этот момент Исминий просыпается. Автор подчеркивает, что во сне Эрот выглядит именно так, как на фреске в саду. Таким образом, мольбы Исминия выполняет изображение – но только в рамках сна. Мимесис недостаточно высок; речь идет о фреске, а не о статуе. Каким бы реалистичным ни был сон, он все еще остается сном. Когда Исминий просыпается, Исмины по-прежнему нет [Ibid.: 84–85].

С другой стороны, статуя Аполлона в Дафниполисе исполняет просьбу героя в реальной жизни. Исминий припадает к ногам изваяния, умоляя его вернуть Исмину [Ibid.: 88]; вскоре после празднования в честь Аполлона он видит рабыню, удивительно похожую на его возлюбленную. Оказывается, это она и есть. Более того, именно у алтаря и статуи Аполлона они наконец-то получают разрешение на брак и встречаются со своими родителями [Ibid.: 104]. Последний акт – испытание девственности Исмины – разыграется у ног позолоченной статуи Артемиды, где бьет источник. Исмина удерживается на поверхности, и это подтверждает ее добродетельность [Ibid.: 109]. Итак, пару ожидает счастливый конец.

С одной стороны, статуи Зевса, Аполлона и Артемиды связаны с достижением конкретных и счастливых результатов, но с другой – читателю не предлагается еще раз совершить процесс визуальной интерпретации, который уже занимает значительную часть романа. Здесь нам приходится вернуться к фреске Эрота. Помимо подробных описаний нарисованных там персонажей, ярче всего в этих эпизодах выглядит дружеская, но напряженная пикировка между Исминием и Кратисфеном относительно того, что они видят.

В начале Кратисфен, опираясь на надписи, объясняет невинному Исминию, что обнаженный крылатый лучник – это бог Любви, чей меч грозит всем людям, птицам и зверям и которому служат День и Ночь [Там же: 54]. Исминий принимает это объяснение, однако на следующий день в саду он предлагает Кратисфену собственную трактовку. Обсуждая изображения времен года и сопровождающие их надписи, Исминий говорит, что Эрот отсутствует на этой фреске, «потому, конечно, что он подходит ко всякому <сезону>»[Там же: 65]. На это Кратисфен отвечает: «Лету, зиме, весне определена своя пора, как следует из картины и как говоришь ты, но не Эроту. Раз он перепрыгивает мету – это насилие, раз он путем насилия нередко подчиняет нас, это – исключение, а не правило: ведь кисть живописца – копье Гермеса – она заострена тем, что изображает» [Там же]. Кратисфен открыто уподобляет кисть художника копью Гермеса, которым надеется овладеть. В их соревновании с Исминием скрывается еще одно соперничество: между инструментами художника и оратора, искушенного в классическом обмане экфрасиса. Исминий возражает, что краски фрески притупили бы копье, ибо, если Эрот нарисован как император, подчиняющий себе все живое, и «если всякий отрезок и промежуток времени состоит, словно из вещества, из дня и ночи, а они, согласно картине и твоим поучениям, сами у него в рабстве, ясно, что все… против воли будет порабощено» [Там же]. Далее Исминий провозглашает себя победителем, на что Кратисфен добродушно соглашается.

Интересно, что одно и то же изображение получает две разные и даже противостоящие друг другу трактовки: Кратисфен, хоть и признает силу Эрота, не считает его всемогущим, тогда как Исминий со всем пылом влюбленного утверждает, что на фреске изображен весь мир, подчиняющийся богу Любви. Это типичная ситуация, характерная для выступлений византийских риторов, когда нарисованную словами картину тут же переворачивали вверх ногами, чтобы продемонстрировать все инструменты, которыми владеет оратор. Исминий и Кратисфен не стремятся прийти к консенсусу: Кратисфен уступает, но не без борьбы. Смысл интерпретации фрески состоит не в том, чтобы сформулировать однозначное прочтение, а в том, чтобы убедительно представить столько разных прочтений, сколько людей участвует в рассматривании. В плане интерпретации Исминий и Кратисфен (и философы из «Кратких заметок»), очевидно, принадлежат к одному и тому же сообществу, однако в своих рассуждениях они не приходят к одному и тому же заключению – в сущности, они вообще не приходят ни к какому заключению; читатель/ слушатель имеет право выбирать любую из предложенных трактовок (хоть Исминий самодовольно утверждает, что его версия самая правильная)[154]. Искушенный зритель гордится тем, сколько смыслов он может увидеть в пределах заданных характеристик изображения[155].

Еще один интересный и недооцененный аспект: интерпретация визуального образа подразумевает множество вопросов. Они используются не только в риторических целях – перед нами процесс рассуждения, где оратор формулирует различные сценарии (и, следовательно, смыслы), связанные с обсуждаемым изображением. Так, при первом рассматривании фрески с Эротом и его окружением Исминий спрашивает:

Почему же птицы не взмахнут свободно крыльями, но противу ожидания и вопреки природе рабски повинуются отроку? Почему лев, кровожадный зверь, царь зверей, перед которым трепещет зверь и весь покрытый доспехом воин, послушен отроку, хотя он и обнажен? Где его когти и грозный взгляд? Где косматая грива, где, наконец, его устрашающее и грозное рыканье? <…> Почему рыбы и морские твари трепещут перед ним? <…> Из-за стрел и крыльев? Но разве влажные глубины не сильнее? [Там же: 53–54].

Вопросы Исминия соответствуют нормам экфрастической интерпретации. Он (оправданно) ожидает от изображения некоторой логичности: птицы должны летать, лев – царствовать над зверями, рыбы и морские твари – править своим подводным царством, а стрелы обнаженного отрока не могут быть сильнее стихий. Более того, он предполагает «увидеть» и услышать звуки, такие как «рыканье» льва, – это еще одна норма экфрасиса. Ожиданиям не суждено оправдаться. Однако, задавая такие вопросы, Исминий набрасывает контуры изображения, каким оно должно было быть, хотя сам при этом описывает его таким, какое оно есть.

Наконец, стоит отметить, что Исминий подходит к фрескам, как если бы они были загадками: «Разгадал я твою загадку, мастер, постиг твой рассказ, окунулся в самые твои мысли; и если ты Сфинкс, Эдип – я, если, словно с жертвенника и треножника Пифии, ты вещаешь темные слова, я – твой прислужник и толкователь твоих загадок» [Там же: 53]. Очевидно, некоторые представители византийских литературных кругов полагали, что процесс интерпретации визуальных образов похож на разгадывание вербальной загадки. По словам Симоне Бета, такие одаренные писатели, как Христофор Митиленский, Иоанн Геометр и Иоанн Евхаитский, тоже сочиняли загадки – писали в том жанре, «которому было суждено с веками становиться все популярнее» [Beta 2017: 103]. Макремволит помимо своего романа тоже составил множество загадок (ainigmata) [Ibid.: 88–89].

Некоторые черты византийской загадки проливают свет на связанные с ними методы трактовки визуальных изображений. Во-первых, для решения обычно необходимо провести процедуру сложения и/или вычитания. Например, в одной из загадок Макремволита говорится, что слово-отгадка состоит из двух слогов и трех букв, и что если читатель/слушатель «отрежет у меня начало и удлинит мою середину, / то получит часть священного облачения. / Моя последняя часть – это первая буква алфавита» [Ibid.]. В каждой строке дается часть решения: автор предоставляет слово и/или образ, а аудитории нужно его изменить в соответствии с приведенными инструкциями. Путь к правильному ответу лежит через последовательность слов и образов, порой совершенно не связанных друг с другом. Во-вторых, загадки часто строятся на игре противопоставлений. В примере, который можно найти и в собрании Михаила Пселла, и у загадочного (что весьма логично) Василия Мегаломита, говорится: «Я рожден птицей, но повитухой была женщина; я – ее бесперая небесная посланница» [Ibid.: 90]. Здесь игра состоит в том, что человек принимает потомство у птицы, а среди оперенных существ возникает бесперое.

Другая загадка, приписываемая Иоанну Евгенику, как будто отталкивается от христианского парадокса о непорочном зачатии, но сразу же переворачивает эту идею вверх ногами: «Что-то зреет глубоко внутри… случается такое и у семейных пар, и у девственниц. <…> Виной всему семя, но его не сеют… Как правило, обходится без родовых схваток, однако это все же рождается из определенного места» [Ibid.: 93]. На самом деле под «чем-то», зреющим «глубоко внутри» у девственниц и не только и обязанным своим появлением «семени» (на самом деле семенам бобовых), автор подразумевает кишечные газы [Ibid.: 94]. В отличие от игры букв и слогов, о которой говорилось выше, эта загадка основана на игре слов со множественным значением (например, sperma может означать не только сперму, но и семена, бобы и т. д.), которые уступают место более однозначным (engkata, т. е. внутренности). Однако к решению можно прийти лишь путем сопоставления и обсуждения антитез: девственницы и семейные пары, семена, которые не «сеют», что-то рождается, но без родовых схваток. Возможно, когда Исминий решает, что фрески – это загадки, он использует для рассматривания аналогичную процедуру? Это выглядит убедительно, поскольку все перечисленные выше особенности, включая задавание вопросов, легко можно применить к рельефам на ларцах и блюдах, для интерпретации которых, очевидно, требуются подобные процедуры складывания, вычитания и противопоставления.

Существует один объект, который чаще всего ассоциируют с этим конкретным романом, – курильница из сокровищницы собора Святого Марка в Венеции (рис. 4.5)[156]. Это изысканное изделие из позолоченного серебра, напоминающее здание – в каком-то смысле, произведение микроархитектуры – с куполами и островерхими башенками. По низу тянется рельефный бордюр из отдельных панелей, который перерастает в двустворчатую дверь с арочным завершением. На панелях изображены самые разные персонажи, и это напоминает о сюжетах с костяных ларцов. Так, мы видим сирену, играющую на флейте своему товарищу, вооруженного кентавра со щитом, льва, путто, нырнувшего головой в корзину, и пару, которую интерпретировали как влюбленных и/или символ безответной любви, поскольку мужчина молящим жестом протягивает руку к женщине (рис. 4.6). Однако все они кажутся карликами по сравнению с высокими фигурами мужчины и женщины, которые несут стражу на обеих створках двери. Надписи сообщают, что перед нами ANDRIA (Мужество) и PHRONESIS (Благоразумность). Храбрость облачена в военные одежды и шлем, а Благоразумность, указывающая жестом себе на голову, – в женское платье (рис. 4.5). Над их головами, в отличие от всех остальных фигур, сияют нимбы. Благоразумность – единственная, кто изображен на фоне пейзажа: по обеим сторонам от нее стоят два кипариса, хотя в каком-то смысле все фигуры окружены роскошной растительностью, если понимать под ней изукрашенные орнаментом купола и шпили здания.

В целом ученые относят курильницу к категории «светских» объектов, учитывая отсутствие какой-либо христианской символики. Однако они признают, что Мужеству и Благоразумности случалось действовать и в христианских контекстах: например, в Евангелии XII века, где таблички с заповедями поддерживают статуи – персонификации различных человеческих качеств [N. Sevcenko 2001:97]. Карло Берарди усматривает в этих изображениях имперский аспект, поскольку «мужество» и «разум/ благоразумность» часто использовались в речах, посвященных Мануилу I Комнину или обращенных к нему [Berardi 2019: 50]. Но, как справедливо указывает Томас Э. Дейл, этот объект определенно приобрел сакральное значение, когда был захвачен венецианцами во время Четвертого крестового похода и превращен в реликварий для Крови Христовой, чтобы «заявить о восточном происхождении этой реликвии» [Dale 2010: 180].

В основном исследователи рассматривают этот объект в светском контексте и особенно часто обращаются к расшифровке рельефов в связи с романом Макремволита, а именно с теми фресками, которые Исминий рассматривает в саду. Соответственно, это микроздание в последние годы не раз трактовали как дворец, павильон или садовую беседку. Аналогичным образом в рельефах принято усматривать панегирик таким имперским добродетелям, как красота и мужественность, к которым примешивается афродизиастический компонент, и/или как рассуждение о этике отношений между полами, где прослеживается мысль о приличиях, подобающих поведению влюбленного[157]. С точки зрения Берарди, наша курильница сочетает в себе черты исламской и западной культуры, что логично для объекта, принадлежавшего мультикультурному двору Мануила I Комнина, где наблюдались «осмысленные шаги к синтезу». Вместе с тем образ императора тоже претерпевал изменения по сравнению с XI веком: «Император… постепенно начинал видеть в себе не только вождя и гаранта мира, но и благородного отважного воина» [Berardi 2019: 55].

Все эти прочтения выглядят убедительно и не столько исключают, сколько подтверждают друг друга, – здесь проявляется склонность к множественным и противоречивым прочтениям, характерным для византийской риторики. Форма курильницы действительно может отсылать к павильону, дворцу или беседке (или даже к храму), а заключенные в ней идеи относительно императорской персоны в силу зыбкости образов можно читать по-разному. Но мне хотелось бы выделить здесь два пункта, на которые другие исследователи почти не обращают внимания: отсутствие надписей на всех рельефах, кроме основных дверей, и тонко проработанный растительный орнамент, над которым возвышаются купола и шпили.

Первый пункт связан с тем фактом, что безымянные персонажи – кентавр, сирены, лев, влюбленные и путто – в точности повторяют тех, кто изображен на костяных ларцах (например, на ларце из Вероли мы видим кентавров, путти, влюбленные пары, а также других героев, окруженных множеством путти). На ларцах они тоже остаются безымянными. Такое повторение мотивов на различных объектах может подразумевать (и подразумевает), что за каждым комплексом изображений закреплен свой собственный повторяющийся смысл[158], однако это никоим образом не уменьшает их богатый потенциал для множества других, пусть даже и противоречащих друг другу трактовок. И действительно, «смешение языков», являвшееся, по Берарди, характерным признаком императорского двора в тот период, вполне могло привести к аналогичной множественности интерпретаций по отношению к фигурам с курильницы. И хотя каждая из них занимает сравнительно большое индивидуальное пространство, имен у них нет, в то время как две самые крупные фигуры сопровождаются надписями. Этот нюанс не означает, что Мужество и Благоразумие, будучи поименованными, оказываются лишены интерпретационной множественности, связанной с их ролями и значениями. Образованная византийская элита была более чем способна перевернуть даже самую устойчивую идентичность и/ или изображение, чтобы продемонстрировать свою риторическую и мыслительную гибкость. (Вспомним, например, как Исминий и Кратисфен предлагают два разных подхода к изображению Эрота.) И поэтому курильницу стоит рассматривать не как пример одного конкретного значения, но как поле, на котором разворачивается множество перекрывающих друг друга и/или противоречащих друг другу точек зрения.

Во-вторых, современные исследователи практически игнорируют как архитектурный компонент курильницы за пределами чисто функционального контекста (беседка, павильон, дворец и т. д.), так и важность формы и функции ее отверстий, которую не следует сводить исключительно к пропусканию аромата. Тщательно рассматривая фигуры, ученые не обращают достаточного внимания на вьющиеся над ними бордюры с растительным орнаментом – изящные, хоть и повторяющиеся. Еще со времен Поздней Античности в византийских текстах прослеживается выраженная склонность подробно описывать колонны и арки (о чем говорилось в главе 1 и главе 2), сияние мрамора во всех его формах, а также узоры на мраморных поверхностях – причем порой даже за счет описания общего ансамбля. Логично предположить, что и курильницу могли рассматривать таким же образом. Если изображения персонажей взывают к изощренным трактовкам, то и архитектурные украшения ничуть им в этом не уступают. Возможно, к ним присматривались куда внимательнее, чем принято думать.

В литературе сохранились примеры того, как византийцы осмысляли подобные перфорированные объекты. Возьмем для примера отрывок из «Vita Basilii» IX века, где описывается только что возведенная Новая церковь:

С западной стороны, в самом атриуме, стоят два фонтана: один к югу, другой к северу. <…> Южный сделан из египетского камня. <…> В центре возвышается резная сосновая шишка, поддерживаемая полыми белыми колоннами, расположенными танцующим кругом, а они увенчаны архитравом, простирающимся во все стороны. <…> Фонтан к северу выполнен из так называемого сагарского камня… и в основании его тоже стоит резная сосновая шишка из белого камня, а по верхнему бортику фонтана скульптор поместил петухов, коз и баранов, отлитых из бронзы[159].

Далее в «Vita Basilii» говорится, что из отверстий в шишках били струи воды, и упоминает чаши, откуда било вино. Обратим внимание, как подробно описаны материалы, из которых были выполнены перфорированные шишки, а также архитектурные детали – колонны, архитрав и статуи. Очевидно, автор считал их достойными отдельного упоминания.

В отрывке из хроники продолжателя Феофана обнаруживается хвалебная речь, посвященная тому, как император Константин VII Багрянородный восстановил один из залов Дворца Вуколеон (а именно триклиний Девятнадцати лож). Император восстановил роскошный потолок этого зала, соорудив «восьмиугольные своды, снабдил их окнами, разнообразными резными украшениями в виде виноградных лоз, листьев и всяких деревьев» [Mango 1986: 208].

Перфорированные узоры на курильнице тоже напоминают листья и деревья: отдельный, стоящий прямо лист, заключенный в изящные арки; внутри пикообразных рам – лист в форме слезы и окружающая его крона; а также широкие, изборожденные прожилками пальмовые листья, раскрывающиеся от расположенного по центру золотого листа (рис. 4.7). Эти три основных паттерна повторяются на квадратных панелях, образующих высший уровень здания/курильницы. Они предстают то плоскими, то выгнутыми, и тем самым создают эффект зигзага, а при вращении объекта острые углы сменяются закругленными. Переход от острых кромок к более мягким и округлым линиям можно отследить как визуально, так и на ощупь. Листья распускаются и на верхнем ярусе, где округлые купола чередуются с коническими шпилями. Здесь возникает еще одна игра поверхностей и паттернов, где в дополнение к перфорированным изображениям листьев обнаруживается простейшая форма перфорации: отверстие, обрамленное ромбами.

Хотя верхняя часть курильницы прочно ассоциируется с архитектурой, она напоминает и об элементах пейзажа. Будучи вознесены над остальными фигурами, эти купола тонкой работы помогают осуществить переход от изображений людей и животных к абстрактному единству форм, которое тем не менее отсылает к тому, что обычно окружает здания (такие, как сама курильница), – т. е. к садам и деревьям. Получается, что весь объект в целом относится к нескольким областям, и эти множественные отсылки изящно собраны в одну микроархитектурную единицу. Это сводит воедино фигуры речи, относящиеся к главным героям – и особенно героиням – романов, которых как описывают словами из сферы природы (кипарис, цветок), так и сравнивают с изделиями человеческих рук (например, горшками, как упоминалось выше). Учитывая, как внимательно византийский зритель рассматривал украшенные потолки и какой сложной предстает орнаментальность нашей курильницы, общий эффект от ее рассматривания пропадает, если мы обратимся исключительно к расшифровке фигур, их личностей и связанных с ними наставлений. Можно представить, как Макремволит или любой другой автор такого же склада отправляется рассматривать подобный объект.

В конце своих приключений Исминий обращается к нескольким богам и богиням, умоляя их сохранить его повесть от забвения. Но в то же время он объясняет, почему эти божества могут не ответить на его просьбы: Зевс считает его предателем, Посейдон боится насмешек (ведь влюбленные уцелели во время шторма), Гея могла бы пойти ему навстречу, но Посейдон вскоре обрушит на нее очередное землетрясение и т. д. Наконец, Исминий останавливается на Гермесе:

Поэтому, если Зевс не допустит в горние выси повести о наших деяниях, если Посейдон не запечатлеет ее на морских волнах… как на невянущих деревьях и нерушимых камнях, она будет записана палочкой для письма и чернилами Гермеса языком, дышащим риторическим пламенем, и кто-нибудь из потомков перескажет ее и словесно, как бессмертный памятник, воздвигнет золотую статую [Макремволит 1965: ПО].

Доверяя свою историю Гермесу, Исминий не сомневается ни в ее форме, ни в содержании. Блистательность содержания обеспечит риторическое мастерство Гермеса, а совершенство формы – палочка для письма, чернила и сам материал, на котором бог запишет эту повесть, – «камень». (См. подобные упоминания камней и скрижалей как материала для хроники в главе 3.) Далее уточняется, что камень будет «нерушимым». В оригинале речь идет об адаманте, или алмазе. Само слово «адамант» буквально означает «непобедимый». Алмаз встречается, например, в Книге Иезекиля (Иезекиль 3:9), где пророк в столкновении с жестокосердными людьми уподобляется алмазу, поскольку этот камень способен прорезать даже самый твердый материал. Под этим подразумевается твердость духа Иезекиля и его готовность проповедовать даже там, где не получает никакого отклика. Аналогичным образом повесть, вырезанная Гермесом на адаманте, будет сопротивляться ходу времени и козням завистливых, жестокосердных Зевса и Посейдона.

Исминий заходит еще на шаг дальше: такой бессмертной истории нужна аудитория. И потому он представляет себе «кого-нибудь из потомков», который перескажет эту повесть, тем самым создав «как бессмертный памятник… золотую статую». Так адамантовые скрижали превращаются в другой, еще более роскошный материал. В конечном итоге повесть принимает форму статуи, причем бессмертной. Исминий – или, скорее, Макремволит – использует классический маневр византийских агиографий, сводя воедино слушателей и материалы. В жизнеописаниях христианских святых тоже постоянно встречаются наставления продолжить повесть, в идеале – собственной жизнью, испытав на себе влияние святого и его харизмы. Помимо исключительно практической задачи, связанной с продвижением этого святого, подобная стратегия предполагает важность читательского мимесиса, поскольку эти истории передавались от одного реципиента к другому исключительно с помощью пересказа, переписывания и перепредставления.

«Повесть о Дросилле и Харикле»

Если история Роданфы и Досикла начинается с нападения пиратов, и тот же мотив встречается в повести об Исмине и Исминии, то в завязке «Повести о Дросилле и Харикле» автор описывает набег варваров. Жители Барзы, включая обоих главных героев, празднуют Дионисии, но вдруг к городу подступают враги. Никита Евгениан тщательно описывает место действия: Дросилла и Харикл вместе с их согражданами находятся на лугу, где растут кипарисы, лавры, фруктовые деревья, цветы, бьет холодный источник. Однако самым заметным элементом этого пейзажа оказывается фонтан:

Колонна возвышалась над источником,

Внутри искусно сделанная мастером,

С большой трубой водопроводной схожая;

И била кверху в ней струя высокая

К орлу, который принимал ее в себя

(Орел чудесно изваян из меди был),

И лил из клюва своего он воду вновь.

Стоял там круг и статуй белокаменных

У водомета этого прекрасного,

И статуи работы были Фидия,

А также и Зевксида и Праксителя,

Ваятелей искусных и прославленных [Евгениан 1969: 8–].

Подобным образом описывается фонтан в том саду, где впервые встретились Исмина и Исминий:

Водоем вырыт глубиной около четырех локтей; на пращу похож водоем. Полая колонна в середине соответствует центру образуемого водоемом круга. Колонна каменная, камень многоцветный. Фессалийского камня чаша на верхушке колонны, над ней позлащенный орел, извергающий воду из клюва. Чаша принимала воду. Орел распластал крылья, словно желая омыться. Козочка, согнув передние ноги, пьет воду; пастух, сидя подле, тянет ее сосцы. Она пьет воду, он же цедит белое молоко. И пока козочка утоляет жажду, пастух не прекращает своего дела, а молоко льется сквозь дырявое дно стоящего под выменем подойника. Сидит здесь и заяц: правой передней лапой он роет землю, находит источник и окунает мордочку в воду [Макремволит 1965: 47].

На протяжении многих веков в различных районах Константинополя было расположено множество фонтанов (и византийская столица не была исключением – фонтаны, реальные или нарисованные, встречались и в других средневековых городах)[160]. Раньше мы уже упоминали те, что были воздвигнуты по приказу Василия I и Константина VII Багрянородного; кроме того, на Ипподроме стояла знаменитая Змеиная колонна (рис. 4.8), которая, если верить рассказам путешественников, извергала воду, вино и молоко [Stephenson 2016:155–156; Madden 1992:111–145]. И хотя эти рассказы датируются XV веком и их авторы не могли увидеть колонну своими глазами, в них прослеживается влияние городских легенд, окружавших эту колонну. Определенно, в некоторые моменты истории из ее основания били струи воды. Кроме того, Юнис Дотерман Магуайр пишет, как строители фонтанов придавали воде форму и усиливали ее звук, чтобы обращаться ко всем чувствам зрителя [Dauterman-Maguire 2016: 163–181]. В византийском изобразительном искусстве орел часто возникает рядом с водой, а на рельефных каменных панелях нередко изображается мотив фонтана. Зачастую ему сопутствуют завитки виноградных лоз, сосновые шишки и птицы всевозможных видов – те же самые элементы, которые упоминаются в «Повести о Дросилле и Харикле», а также, куда подробнее, в «Повести об Исминии и Исмине».

Но функция фонтана в романах не сводится к тому, чтобы отсылать к своим реальным аналогам, – они выступают в важнейшей роли маркера других отношений, несущего большую символическую нагрузку. Эстер Лис-Джеффрис утверждает, что перед нами мультивалентные, многослойные объекты, зачастую обеспечивающие связь между литературным текстом, в котором они существуют, материальной культурой и темами пространства, времени и самого нарратива. Помимо противопоставления искусства и природы, они заставляют нас размышлять о течении и стазисе, о поверхности и глубине, о движении и отражении, о твердом и жидком состоянии тела [Lees-Jeffries 2007]. Таким образом, некоторые функции фонтана перекликаются с задачами эротов на ларцах из слоновой кости, которые выступают своеобразным мостом между общим и частным, божественным и повседневным – и эти области в визуальном воплощении становятся близкими и даже перекрывают друг друга. Еще один слой интерпретации связан с тем, что фонтаны ассоциировались с Богоматерью. В акафисте Пресвятой Богородице ее называют предвозвестницей крестильной купели, сравнивают с «баней, омывающей совесть» и «чашей, черплющей радость». Как пишет Хелена Бодин, «здесь подчеркивается ее способность не только содержать в себе, словно в сосуде, но и щедро изливать» [Bodin 2016: 249]. Фонтаны из романов тоже воплощают подобный парадокс внешнего и внутреннего: они содержат и скрывают в себе воду, которая далее свободно изливается наружу. Кроме того, фонтан Богородицы в XIV веке отсылает к идее красноречия и могущественного временного единства [Ibid.]. Подобные темы формируют и ткань романов, хоть в них и отсутствует прямая привязка к образу Матери Божией.

Технологическая виртуозность фонтана, описанного в «Повесть о Дросилле и Харикле», практически затмила любые размышления об украшавших его статуях. Помимо участия в стандартном состязании между писателем и скульптором, статуи играют важную роль, демонстрируя физическое сходство с главными героями, которые оказываются живыми «двойниками» каменных изваяний. Красоту Дросиллы автор сравнивает с различными явлениями природы, которые можно наблюдать в саду: ее губы и щеки красны, как розы (садовые), ее рот подобен бутону (их тоже можно увидеть в саду – и их часто сравнивают с «запертыми девами»), ее волосы благоухают, как мед (как вода в источнике), а высотой она напоминает кипарис (садовое дерево) [Евгениан 1969: 9-10]. Таким образом, героиня оказывается встроена в прямую синекдохическую связь с этим зеленым пространством [Nilsson 2016: 45–56][161]. При помощи слов перед читателем разворачивается сад, который позднее – опять же посредством слов, расположенных в другом порядке, – превращается в девушку. Если розы, вода и кипарисы могут стать девушкой, то сколь же более близкой должна быть степень сходства между этой девушкой и статуей? И речь не о каких-то рядовых статуях: перед нами изваяния, выполненные настоящими мастерами. Если варвар Гобрий искренне видел в Роданфе богиню, то и читателю этого романа предлагается провести подобную параллель между созданиями из плоти и камня, когда в прологе они оказываются в одном пространстве.

В «Повести о Дросилле и Харикле» есть множество отсылок к Эроту. Роман начинается с описания Дионисий (и характерно, что течение праздника, посвященного столь разрушительному божеству, оказывается нарушено набегом варваров). Однако именно Эрот упоминается здесь чаще всего: к нему взывают, его упрекают, а иногда и благодарят. Помимо идеи Эрота-воина в романе развивается множество ассоциаций, связывающих его с темой метаморфозы и мастерства. Таким образом, Евгениан расширяет спектр тем, ассоциирующихся с Эротом, и демонстрирует все возможности изображения этого божества, свойственные византийской литературе.

В определенный момент сюжета приятель Харикла Клеандр пишет письмо своей возлюбленной Каллигоне, где сравнивает Эрота с гадюкой, которая, «извиваясь… вкривь и вкось, грызет <ему> грудь и все нутро» [Евгениан 1969: 23]. Далее Клеандр играет на кифаре и поет песню, умоляя, чтобы его превратили в различные объекты – от зеркала до золотистого хитона, воды, благовония и золотой сандалии, – и тем самым он смог приблизиться к возлюбленной. Эту тягу к метаморфозе в нем пробуждает Эрот, и в ней чувствуется внимание Клеандра к внешности своей возлюбленной: зеркало ей нужно, чтобы смотреться в него, хитон – чтобы носить, вода – чтобы совершать омовение, благовония – чтобы наносить на кожу (или на «ланиты, руки, губы и глаза»), а сандалия – чтобы поставить на нее «белоснежную ступню» (получается, что и на самого Клеандра, ведь он мечтает стать этой сандалией) [Там же: 27]. В другом месте один из персонажей заявляет, что Эрот в облике мошки залетел в его чашу и так проник внутрь его тела [Там же: 33]. Итак, Эрот не только пробуждает у влюбленных желание изменить облик – он и сам способен превратиться во что угодно, лишь бы проникнуть вовнутрь живого существа, чтобы сеять там разрушение.

Этот дискурс полностью применим к изображениям на ларце из Вероли (рис. 4.1). Лиз Джеймс справедливо отмечает, что путти, или эроты, во множестве изображенные на его поверхности, воспринимаются как нечто комическое и фривольное, «будучи вынесены за пределы общественного порядка, они несут угрозу или сеют хаос; они способны перевернуть естественный ход вещей, но их сцены разыгрываются в стороне от основного сюжета» [James 2018: 402]. Вспомним, что Риторику в этот период представляли в виде юноши, чья налобная повязка была украшена изображениями мальчиков, похожих на эротов. Получается, перед нами репрезентация внутри репрезентации; образы, украшающие Риторику, представляют собой его же, но в миниатюризированной форме, и потому выводят на передний план бескрайние возможности для аллюзий (в том числе и на себя же), предоставляемые оратору. С другой стороны, вполне возможно, что они не представляют собой ничего, кроме себя самих, – т. е. перед нами обычные мальчики. Такова двойственная природа обсуждаемой здесь проблемы. В отношении ларца из Вероли Джеймс далее пишет, что эроты воплощают различные аспекты любви: изысканной и романтической, физической и сексуальной, семейной и нацеленной на воспроизводство, – и эпизоды, которые могли бы показаться до опасного трансгрессивными и неприличными, если бы в них принимали участие люди, теряют всякую рискованность, когда действующими лицами становятся эроты и звери [Ibid.: 412]. Определенно, так оно и есть, учитывая некоторые запреты на демонстрацию (если не на создание) эротических изображений, сохранившиеся в византийских источниках[162]. Однако наиболее удачным мне кажется финальный элемент трактовки, предлагаемой Джеймс: что визуальные и литературные произведения (например, ларец и роман) предлагают «веселый и абсолютно свободный от беспокойства подход к восприятию классицизма в византийском мире» [Ibid.: 413]. Эта точка зрения подтверждается тем, как охотно персонажи рассматриваемых нами романов погружаются в эротические фантазии, с наслаждением описывая свои пламенные переживания в мельчайших деталях.

Аналогичным образом, если рассматривать эротов как воплощение и источник метаморфоз в духе тех, о которых мечтает Клеандр (стать зеркалом Каллигоны, ее хитоном, сандалией и т. д.), то визуальная конфигурация фигур на ларце начинает выглядеть более связной. Как предполагалось ранее, тематика потенциальной метаморфозы распространяется и на основные изображения, поскольку некоторые из них могут быть богами, принявшими облик зверей или смертных. Однако наилучшим воплощением метаморфозы, вероятно, служит изображение эрота, ныряющего головой в корзину и выставляющего тем самым на всеобщее обозрение свои пухлые ягодицы. Эта сценка присутствует и на ларце из Вероли, и на курильнице из собора Святого Марка (рис. 4.3, справа с краю, и рис. 4.6). Принято думать, что это Эрот, наказанный его матерью Афродитой [Walker 2011: 59–60], однако подобная трактовка выглядит слишком узкой для сцены, которая – наряду с другими подобными сюжетами – намеренно избегает любых точных трактовок. Но если мы обратимся к другим формам на панелях и обратим внимание на различные позы (как отмечалось ранее), то и эта встраивается в общий репертуар положений тела. Более того, здесь игра частичности/целостности достигает апогея, поскольку верхняя часть эрота полностью скрыта от взгляда. Как он выглядит? Что будет, когда он покажется из корзины, – увидим ли мы прежнее лицо или эта сцена служит прелюдией к превращению? А может быть, он занят ровно тем, что изображено: нырнул в корзину в надежде отыскать там что-то интересное или ради самого процесса, как это и полагается шаловливому ребенку? Эти вопросы созвучны тем, что встают в связи с другими изображениями на ларце. И, что самое главное, они перекликаются с вопросами, которые обсуждают такие персонажи, как Исминий и Кратандр, и с мечтами о физической трансформации, высказываемыми Клеандром и его друзьями. Короче говоря, они вызывают целую череду ассоциаций, но не привязывают изображение ни к одной из них. Но есть и еще один объект, демонстрирующий связь метаморфозы и путти: курильница для благовоний из Музея Метрополитен. На ней изображены обнаженные фигуры, столь тесно сплетенные с виноградными лозами, что трудно различить, где заканчивается лоза и где начинаются тела путти (рис. 4.9). В таком свете изображения с этой курильницы созвучны изображениям с курильницы из собора Святого Марка, где фигуры людей, мифологических существ и животных постепенно уступают место растительному орнаменту, образуя с ним единый архитектурно-орнаментальный ансамбль.

В Музее Метрополитен хранится еще один ларец, близкий по исполнению к ларцу из Вероли (рис. 4.10). Выполненный в XI веке, он украшен панелями из кости и слонового бивня, на которых изображены обнаженные юноши и путти с оружием и музыкальными инструментами. Здесь мы опять видим широкий спектр поз, знакомый по ларцу из Вероли, однако есть и важное различие: если персонажи на ларце из Вероли либо стремятся к близости, либо уже близки друг к другу – их руки и ноги соприкасаются, а иногда и сплетаются, – то изображениям на нью-йоркском ларце свойственна чинная сдержанность. Здесь каждая фигура существует в собственном пространстве, обособленно от других, в пределах собственной рамки. Композиция ларца из Вероли побуждает к нарративной экспозиции: зритель испытывает желание вчитать в нее множество мифов. Ларец из Музея Метрополитен, напротив, отвлекает от конкретных мифов, поскольку между изображенными на нем фигурами отсутствует то взаимодействие, которое мы наблюдаем на ларце из Вероли.

На верхней панели изображены два обнаженных эрота в окружении животных. Третий эрот ныряет в корзину – в точности как его приятели с ларца из Вероли и с курильницы из собора Святого Марка (рис. 4.11). На пирамидальной крышке мы видим других путти: они играют на музыкальных инструментах, танцуют и изящно балансируют в своих рамках (рис. 4.10). Вокруг них изгибаются лозы с листьями и завитками; в их извивах возникает повторяющийся рисунок, где каждая фигура отделена от другой. Конечно, мотив виноградной лозы издавна свойственен классическому и христианскому искусству. Перед нами исключительно гибкий вариант украшения – как в смысле органической формы, сплетающей воедино фигуры (как в случае с курильницей, о которой упоминалось выше), так и в смысле опорного концепта, позволяющего осуществить переход от не– или пред-христианского мышления к собственно христианству. Его визуально-интерпретативная гибкость становится очевидной в истории о Дионисе, сплетающем из лозы сеть иллюзий, чтобы навести ужас на похитивших его пиратов.

Лоза на ларце выглядит безобидной и ручной, однако за этой благопристойностью скрывается потенциал для обмана. И действительно, в поведении некоторых эротов чувствуются намеки: один, например, играет на тамбуринах, чья форма напоминает очертания извивов лозы, а два других держат ленту, достигая такого же эффекта (рис. 4.10). Внимательный зритель, отмечающий отношения фигуры и рамы, а также связь между человеком и пейзажем (подобную той, которая возникает в обсуждаемых здесь романах), против воли видит некоторое визуальное сходство между этими персонажами и окружающей их растительностью. Отсюда возникает вопрос: кто (или что) кого (или что) имитирует? Эроты на боковых панелях заключены в тесные прямоугольные рамки (рис. 4.12) и угрожают оружием – щитами, копьями и мечами – этим физическим пределам. Баланс и визуальное согласие, которое мы видим на крышке, в нижней части ларца уступает место физическому напряжению: эроты в прямом и переносном смысле пытаются вырваться за пределы рамок.

Музыкальные и военные мотивы на этом ларце обладают богатым ассоциативным потенциалом, отражая двойственную силу, свойственную Дионису и Эроту: похабство/блаженство опьянения и игра/ярость любви. Все это веком позже открыто обсуждается в романах эпохи Комнинов. Однако сами ассоциации возникли задолго до XII века, и не только в сфере частной жизни. Из источников мы знаем, что на перекрестке Месы и Большого Рынка (Makros Embolos) в Константинополе возвышался необычайно высокий монумент на четырех ногах с пирамидальной крышей (вероятно, похожий на наш ларец), а на его вершине стояла крылатая женщина, отлитая из бронзы, в окружении множества эротов. Как пишет Никита Хониат, «по два и по три стояли друг против друга нагие эроты и перекидывались яблоками, заливаясь громким сладостным смехом» [Хониат 1860–1862, 2: 429]. Этот великолепный и загадочный памятник назывался Анемодулий (в русском переводе Хониата – «ветроуказательница»): статуя поворачивалась, указывая направление ветра[163]. Хониат описывает множество изображенных там птиц и рыб. Очевидно, памятник символизировал богатство земли и моря, а эроты веселятся, как они это делают и на других объектах. Кроме того, они выражают связь между сменяющими друг друга сезонами и Эротом, поскольку это божество, как и Дионис, воплощает в себе момент перемены. Бог Любви, как и бог Вина, осуществляет изменение на психическом, физическом и климатическом уровне: иногда мягкое, но чаще болезненное. Эроты выглядят обманчиво маленькими и безобидными, поскольку так воспринимается порой и сам бог Любви.

Возможно, Анемодулий воплощал и другую, более открытую сторону его власти. Бенджамин Андерсон утверждает, что этот памятник был украшен скульптурами и переоборудован под флюгер в эпоху Льва III как знак его победы над арабами, когда шторм разметал вражеские корабли [Anderson 2011: 41–54]. Если это действительно так, то Анемодулий означал разрыв с традиционными символами победы, к которым римские императоры обращались со времен Константина (и главнейшим их элементом был крест). Украшения Анемодулия включают в себя фигуры, которые обычно принято считать пасторальными, идиллическими, игривыми или скабрезными. Рыбы, птицы, весна и эроты, швыряющиеся яблоками, – если все эти образы привязаны к идее победы, то у них возникает коннотация триумфа, причем триумфа военного, которая выходит далеко за пределы любовных завоеваний. В действиях эротов нет открытой агрессии, но они тем не менее служат воплощением могущественных сил. Эта тревожная двойственность прекрасно выражена на ларце из Музея Метрополитен. В контрасте танцующих эротов с эротами вооруженными можно увидеть две отдельные категории существ и действий – либо две стороны единой идеи любви.

В этом романе, как и в других, любовь предстает непростым делом. Что отличает «Повесть о Дросилле и Харикле» от аналогичных текстов, так это неожиданный поворот в отношениях героини со скульптурой: автор сравнивает Дросиллу не со статуей, а с деревом или растением, внутри которого скрывается грудь и сердце из камня и/или бронзы. Так о Дросилле отзываются Каллидем и Клиний, к чьему пылу она остается холодна. Оба невезучих поклонника описывают свою страсть удивительно похожим образом. При поверхностном прочтении кажется, что Клиний разговаривает штампами, описывая жестокосердие и неприступность своей возлюбленной. Сердце – а иногда и грудь – девушки предстает в виде искусственного объекта, отлитого умелым ремесленником. Однако, рассуждая на эту тему, несчастливый влюбленный невольно рассуждает о конкретных характеристиках конкретного материала, отличающего его историю от других подобных[164]. На уровне очевидного перед нами пример сравнения естественного с искусственным, живого дерева с бронзой. Но если взглянуть более внимательно, эта мысль переходит в рассуждение о различных уровнях обоюдности, свойственной каждому материалу: природа и все природное восприимчиво и готово к ответному чувству, в то время как металл остается неумолим.

И это возвращает нас к идее камня, прозвучавшей в «Роданфе и Досикле», где персонажи изумлялись, почему брошенный убийцей булыжник не полетел назад, чтобы совершить правосудие. В ядре всех этих романов стоит идея обоюдности – подобного, которое склоняется к подобному, – поскольку, по сути дела, каждый из них является пространным рассуждением о любви. Каждая из рассмотренных нами книг видит любовь как кульминацию долгого процесса миметических усилий в различных сферах. Некоторые усилия оказываются эффективнее других, но каждое из них крайне важно для формирования сюжета.

Финал

Во французской эпической поэме XII века «Паломничество Карла Великого в Иерусалим и Константинополь» описывается, как пресловутый император в сопровождении своих баронов отправляется к Византийскому двору. Там они с изумлением взирают на мириады автоматонов – в том числе и на вращающийся дворец, внутри которого можно увидеть птиц, зверей, змей и «всевозможных существ». Этот дворец вращается вокруг серебряной колонны, установленной в центре. На ее вершине стоят две бронзовые статуи детей, трубящих в рог. Разумеется, автоматоны выполнены с таким мастерством, что они почти кажутся живыми [Truitt 2015: 12–13]. Подобную мысль в отношении статуй Ипподрома высказывал и Робер де Клари (см. главу 1).

Не суть важно, могли ли двигаться эти статуи или любые другие статуи Константинополя. Куда интереснее тот факт, что католический Запад приписывал Византии (и исламскому миру) подобные чудеса технологии, причем воплощенные именно в статуях. Интересно и то, что ни в одном из византийских романов того времени автоматоны не упоминаются[165]. В текстах византийских писателей статуи не извергают вино, не играют музыку и не осуществляют ни одного из тех действий, о которых упоминал, допустим, Лиутпранд Кремонский, когда описывал автоматоны императорского двора. Возможно, эти функции не имели значения с точки зрения того, что византийцы ожидали от статуй и/или как они на них реагировали. В мире Восточной Римской империи статуя не была объектом развлечения, сколь угодно мастерски выполненным или волшебным; скорее, она выполняла ту же торжественную и серьезную роль, которая ей предписывалась в Античности. Физическое воплощение абсолютной красоты и вместилище божественных сил, статуя далеко не всегда с самого начала пользовалась признанием или уважением, но рано или поздно она утверждала себя как подательницу доброй судьбы и хорошего финала.

Глава пятая

Эпиграммы и статуи

Ангелиарху незримому, духу, лишенному плоти,

Форму телесную дать воск-воплотитель дерзнул.

И не без прелести образ; его созерцая, способен

Смертный для мыслей святых лучше настроить свой ум.

Не беспредметно теперь его чувство; приняв в себя образ,

Сердце трепещет пред ним, как пред лицом божества.

Зрение душу волнует до дна. Так умеет искусство

Красками выразить то, что возникает в уме.

Агафий Миринейский (Греческая антология, 1.34)

Первым стоял Деифоб, на алтарь стопы опирая,

В медных доспехах, отвагой кипя, дерзновенный воитель!

Так он в троянскую ночь у дверей пылавшего дома

Некогда встал, Менелаю оружием вход заградивши.

В точности был он подобен идущему; верно художник

Сгорбленный злостью хребет изваять сумел под доспехом – Ярое бешенство боя! Глаза исподлобья взирали,

Будто следили с опаской движенья врагов подступавших;

Щит округленный он шуйцей вперед выставлял, а десницей

Меч высоко воздымал, и рвалась рука изваянья

Плоть врага растерзать, беспощадным железом пронзая, – Если бы только природа движенье дозволила меди![166]

Христодор Коптский (Греческая антология, 2)

В приведенных выше отрывках описаны два военачальника: архангел Михаил, предводитель небесных ратей, и Деифоб, сын царя Приама, сражавшийся в Троянской войне. Они появляются в первой и второй книгах Греческой антологии, благодаря которой мы имеем множество доказательств существования статуй в Константинополе, а также понимаем, как именно к ним относились горожане. (Ульрих Ген и Брайан Уорд-Перкинс включили эту книгу в первую категорию основных источников.)[167] Стихотворение Агафия – это эпиграмма, а стихотворение Христодора принято считать экфрасисом (хоть и включенным в сборник эпиграмм), однако нас интересует не столько жанровая разница, сколько содержание этих текстов[168]. Какими бы краткими они ни были, в них содержатся указания на крайне любопытные с точки зрения истории искусства темы.

Можно сказать, что Агафий в своей эпиграмме равно заинтересован и в изображении, и в том, кто на него смотрит. Рассматривая икону Михаила, зритель направляет свой разум к возвышенному. Изображение столь глубоко впечатывается в его, что он переживает непосредственную близость к бестелесному ангелу. Более того, изображение предстает активным: его цвета передают молитвы, а само оно как бы переносит зрителя в царство духа. Однако в эпиграмме не говорится, как именно выглядит икона, наделенная столь активными характеристиками. Агафия интересует не столько иконографическое описание, сколько сам процесс взаимодействия между иконой и зрителем[169].

Экфрасис Христодора Коптского, напротив, ярко передает динамизм самой статуи: Деифоб стоит, готовый к бою, и в руках у него щит и меч. Описание выглядит таким же активным, как и в случае с иконой: разница состоит в том, что действие предписывается не зрителю, а самой статуи. Не суть важно, действительно ли статуя Деифоба осуществляла все действия, описанные поэтом; главное, что в данном случае писатель/оратор обращает внимание на совершенно другую сторону.

Различия становятся еще ярче за счет материалов. У Агафия воск (вероятно, речь идет об энкаустике) предпринимает «дерзкую» попытку изобразить того, кто чужд любой земной субстанции. У Христодора статуя не может осуществить свои намерения, потому что отлита из меди. Хотя Деифоб изображен в момент борьбы, металл, из которого он сделан, удерживает его на месте. Подобно эпиграммам, посвященным бронзовой телке Мирона (как отмечает Майкл Сквайр, в них обыгрывается идея того, что его статуя одновременно похожа и непохожа на живую корову), герой-троянец предстает одновременно живым и неживым [Squire 2010а: 589–634]. Некоторые из эпиграмм Мирону датируются той же эпохой, что сочинения Христодора.

Таким образом, в обоих текстах исследуются возможные отношения между материей и прототипом, зрителем и изображением, мастером и изображением. Добавим к этому вероятность (ожидаемую), что оба этих текста зачитывали вслух, и мы тем самым откроем новый уровень сложности, связанный со схождениями и расхождениями между визуальным изображением и устной речью. Привлекая внимание к этим двум вопросам, наши два отрывка заключают в себе ключевые отношения, характерные для византийской теории образа, которые горячо обсуждались в течение иконоборческой эпохи. Споры не утихли и после 843 года, когда иконоборчеству официально был положен конец.

В настоящей главе мы рассмотрим диапазон восприятия статуй (и некоторых других объектов), открывающийся благодаря эпиграммам из Греческой антологии. В основном нас интересуют книги первая, вторая и шестнадцатая, хотя время от времени мы будем обращаться и к примерам из других книг. Сквозь оптику этих остроумных и (иногда) емких высказываний мы постараемся воссоздать такие пространства и объекты, как, например, церковь Святого Полиевкта, от которой до наших дней дошли лишь фрагменты, и обеденный стол из аристократического дома эпохи Поздней Античности с набором драгоценной посуды. Предметы, входящие в этот набор, представляют собой сравнительно небольшие мобильные артефакты, которые вполне можно считать скульптурами. Подобно большим статуям с площадей и спортивных арен, они тоже изображают героев, богов и богинь, а иногда и служат отсылкой к полноразмерным изваяниям (см., например, патеру с изображением Венеры, о которой идет речь в разделе «Предметы и изображения»). Некоторые из них – такие как серебряные тарелки – выставляли, чтобы произвести впечатление на императорскую свиту, и иногда им даже давали особые названия [М. Mango 2007: 137]. Другие предметы сами способны говорить при помощи слов и изображений, которые либо рассыпаны по их поверхности, либо скрыты в особых местах, чтобы их можно было рассмотреть, только приблизившись. И поскольку пиры были неотъемлемой частью церемоний, проходивших в пространстве Ипподрома или Большой церкви, парадная посуда естественным образом перекликалась со статуями, иконами и реликвиями. Мы увидим, как эпиграммы на предметы столового обихода подчеркивают особенности таких предметов и их окружения, одновременно с этим приглашая пользователей и/или зрителей принять участие в альтернативных формах взаимодействия – в процессе, соединяющем крайне далекие друг от друга виды пространства и опыта.

В более широком смысле задача этой главы – рассмотреть роль эпиграммы в византийской визуальной культуре эпохи иконоборчества по отношению к скульптуре. Майкл Сквайр отстаивал важность этого жанра в культурных дискуссиях о зрении, текстуальности и познании [Squire 2010Б: 73-103]. Кроме того, исследователи классического наследия давно изучают место эпиграммы рядом с другими литературными категориями, поскольку этот жанр позволяет по-новому взглянуть на культуру рассматривания[170]. Византийские эпиграммы VI века, о которых пойдет речь в этой главе, тесно связаны с классикой – очевидно, что они во многом опираются на эллинистические эпиграммы, посвященные произведениям искусства, – однако их не рассматривали столь же внимательно, как более поздние образчики, посвященные христианской тематике (исследований такого рода существует гораздо больше).

По примеру исследователей классики в рассмотрении византийской эпиграммы мы преследуем две цели. Во-первых, мы демонстрируем, что в этих текстах можно обнаружить информацию о тех условиях, которые в VIII и IX веках привели к иконоборчеству. Если роль святоотеческой литературы, проповедей и пастырских посланий в период до и во время иконоклазма уже хорошо изучена, то эпиграммы до сих пор не получили должного внимания (помимо тех, что были написаны иконоборцами и/ или иконофилами и напрямую связаны с проблемой визуальных изображений). Тем не менее содержание эпиграмм неочевидным образом связано с ключевыми проблемами рассматривания и отношения между словом и изображением; в них отражается точка зрения образованного человека на реальность присутствия и/или отсутствия в визуальном изображении. Так, например, эпиграмма Агафия об архангеле Михаиле сразу заставляет припомнить знаменитое высказывание Василия Великого о том, что почести, воздаваемые изображению, передаются и его прототипу; с другой стороны, этот текст отсылает к определению, данному иконе патриархом Никифором, где икона предстает как знак, отсылающий к (pros ti) прототипу. В таких эпиграммах отражается более широкий культурный дискурс с его фундаментальными темами, которым предстояло обрести особую важность в эпоху иконоборчества[171].

Во-вторых, рассматриваемые здесь эпиграммы создают особую модель рассматривания. В различные моменты их прочтения она как бы пересекает спектр присутствия и отсутствия – от героического/божественного прототипа до скромного изображения. Сам жанр антологии подразумевает и признает многогранную идею отсутствия, поскольку включенные в нее тексты становятся объектами, предназначенными для чтения/произнесения, даже если они описывают предметы, в настоящий момент отсутствующие перед глазами у читателя/слушателя[172]. Таким образом, эпиграмма в антологии демонстрирует устойчивую связь с некоторыми принципами экфрасиса, который, как мы помним, стремится так искусно описать зрительный образ, чтобы слова по меньшей мере сравнялись с визуальным искусством в изобразительной силе, а возможно, и превзошли его. Постоянная игра присутствия и отсутствия, характерная для экфрастических описаний, прослеживается и в описательных эпиграммах. Вызванная ей путаница между образом и его прототипом стала одним из ключевых вопросов эпохи иконоборчества. Стоит ли (ошибочно) принимать изображение за то, что на нем изображено? Может ли художник полноценно воспроизвести прототип в воске, мраморе, бронзе и т. д.? Способна ли картина передать ту же информацию, что и словесное описание? Эти вопросы непосредственно связаны с экфрасисом – и отчасти с эпиграммой, – хотя мы не всегда можем рассчитывать на ответ. Тем не менее иконоборцы пытались его отыскать (более или менее успешно), иногда обращаясь для этого к жанру эпиграммы.

Именно в эпиграммах VI века, посвященных статуям (в том числе и языческим), мы обнаруживаем вопросы, лежащие в основе византийской теории изображения. Здесь они предстают в необычной, порой даже игровой форме. Речь не идет о том, чтобы выстроить прямую связь между эпиграммами и источниками VIII–IX веков, где рассматриваются проблемы иконоборчества. Однако мы признаем тот недостаточно изученный факт, что условия, приведшие к иконоклазму, существовали в широком риторическом контексте за пределами узкого кружка богословов, монахов и особ императорской крови. Более того, эпиграммы служат ценным напоминанием о том, что определение иконы складывалось на протяжении долгого времени и на основе множества ранее существовавших контекстов. Не все они были исключительно богословскими, монашескими – или даже христианскими.

Эпиграмма: несколько комментариев

Попросту говоря, эпиграмма – это прозаический или поэтический текст, который должен быть написан на некоем предмете («эпиграмма» буквально и означает «писать на чем-то») и/или прочитан вслух. Как видно из Греческой антологии, тематика эпиграмм крайне обширна. Изначально антологию составил Константин Кефала в X веке. В первый год XIV столетия ученый монах Максим Плануд добавил в нее некоторые тексты. В рамках настоящего исследования нас не интересует вопрос, почему Кефала и Плануд занялись составлением сборника[173]. Достаточно отметить, что ученые не вполне понимают, каким образом Кефале и его соавторам удалось собрать столь обширный корпус эпиграмм. Возможно, источником послужили более древние антологии – такие, например, как «Цикл» Агафия (VI век) и еще более ранняя «Гирлянда» Мелеагра Гадарского (I век до н. э.), – ставшие образцом для подражания. Но тогда «мы можем спросить, откуда взялись эпиграммы сексуального характера», тоже представленные в этом сборнике [Ibid.]. Возможно, Кефала и его соавторы ничего не хотели исключать. Подобные вопросы возникают и в отношении Плануда: почему он решил добавить столько эпиграмм к антологии Кефалы (в том числе и несколько эпиграмм о статуях)? Как пишет Фотейни Спингу, жители Поздней Византии «собирали эпиграммы и в целом стихотворения как примеры хорошей поэзии» [Spingou 2014: 145][174], и, возможно, именно это желание двигало Планудом.

С другой стороны, исторический контекст VI века может пролить некоторый свет на мотивацию Кефалы и Плануда, хотя эти двое и разделены во времени. Алан Кэмерон отмечает, что образованная элита той эпохи – префекты, законники, грамматики и по меньшей мере один силенциарий – занимались составлением эпиграмм, не высказывая никаких сожалений о классическом содержании своих текстов [Cameron 2016: 279]. Интересно, что Павел Силенциарий, в котором историки искусства почти всегда видят только автора экфрасиса о соборе Святой Софии и его амвоне, также написал множество весьма откровенных эпиграмм, где рассказывал, что именно хотел бы сделать на груди у своей возлюбленной. Опять же для целей нашего исследования неважно, почему такой человек, как Павел, мог писать одновременно на христианские и нехристианские (или, если выразиться более прямо, сексуальные) темы. Неважно также, кем были эпиграмматисты VI века: «настоящими» христианами, язычниками, криптоязычниками или криптохристианами. Однако мне близка точка зрения Алана Кэмерона, утверждавшего, что Агафий и поэты его круга с равной легкостью писали об античных богах и об архангелах и что классическая культура не всегда подразумевает языческую или криптоязыческую идентичность [Ibid.][175].

Для нас, однако, важно, что именно в VI веке набрал силу так называемый культ изображения (об этом говорится в главе I)[176]. Кроме того, если верить источникам того времени, в эту эпоху эпиграмма процветала как в общественных, так и в частных пространствах Константинополя[177]. Описываемые примеры в основном предназначались для чтения вслух. Их перформативный потенциал отсылает к поведению, характерному для авторов и главных героев патриографий. Если человек может остановиться перед мостом, статуей или общественным туалетом, чтобы прочесть про себя и вслух написанную там эпиграмму – или создать свою собственную, – то, разумеется, он может остановиться и перед памятником вроде тех, о которых шла речь в главе 2[178], чтобы попытаться выяснить его историю и смысл.

Кроме того, эпиграммы помогали в написании хроник. В главе 3 упоминаются эпиграммы, включенные в труд Иоанна Малалы, и для нас важно, что Агафий был не только поэтом, но и историком, и в этом качестве взял на себя труд по переписыванию эпиграмм, в которых он видел материалы для своей «Истории»[179]. Итак, эпиграмма была не только средством украшения или выражения эмоций – это был один из инструментов из арсенала историка. Присутствие эпиграммы оживляло и приватные пространства, и общедоступные площади и улицы. Некоторые эпиграммы об Эроте, включенные в Греческую антологию, легко подошли бы к ларцам из кости и слонового бивня, украшенным изображениями путти (см. главу 4), в ничуть не меньшей степени, чем к изображению этого божества на перечнице и ручке сковороды (о чем пойдет речь в разделе «Предметы и изображения»). Из последнего примера мы видим, что эпиграмматист мог черпать вдохновение даже в предметах домашнего обихода. И, что важнее всего, главная роль эпиграммы (как и экфрасиса) связана с калибровкой предлагаемой системы отсчета. Эпиграмма становится «в обязательном порядке подписанной точкой зрения» о том объекте/месте, к которому она относится[180]. Если Агафий и Христодор направляют внимание на конкретные стороны описываемых изображений, избегая других аспектов, то и содержание эпиграммы может радикальным образом переформатировать горизонт рассматривания в соответствии с задачами автора.

Историки искусства и литературоведы погружаются в исследование византийской эпиграммы, чтобы определить тончайшие оттенки ее восприятия, украшения и материальности[181]. Однако фокус внимания почти всегда направлен на эпиграммы христианского характера и эпиграммы-посвящения, написанные в средне– и поздневизантийский периоды, а в особенности – на те, что по-прежнему существуют в совокупности с изображениями, которые им предполагалось сопровождать. Более того, в большинстве таких случаев осознанная игра визуально-литературного мимесиса, столь характерная для эллинистической и позднеантичной эпиграммы, уступает место тропам благочестия и патронажа. В последующих разделах я намереваюсь сравнить эпиграммы, посвященные нехристианским объектам, в особенности статуям, с их христианскими аналогами, чтобы выявить точки сближения и расхождения, а также то, как они повлияли на визуальную культуру Византии до и во время иконоборчества.

Эпиграмма и экфрасис

Первая книга Греческой антологии целиком посвящена христианской тематике. Это утверждается и в лемме: «Пусть первыми будут благочестивые и богоугодные христианские эпиграммы, даже если язычникам это не понравится». Первая же эпиграмма посвящена возвращению икон, ранее убранных еретиками (т. е. иконоборцами). Как отмечают историки, первые три и последние девять букв этой эпиграммы были написаны на апсиде Святой Софии[182]. Получается, некоторые из эпиграмм первой книги были начертаны/выгравированы на предметах материальной культуры. Большая часть «церковных» эпиграмм относится к Константинополю; на втором месте, значительно уступая столице, находится Эфес, Антиохия же в этом сборнике вообще не отражена [Baldwin 1996: 99]. Несколько наиболее длинных эпиграмм посвящены церкви Святого Полиевкта. Наиболее короткие относятся к библейским персонажам и/или их деяниям. Вторая книга посвящена описанию статуй в гимнасии Зевксиппа. Их автор, Христодор Коптский, – это египетский поэт, побывавший в Константинополе в правление императора Анастасия (491–518 годы).

Несмотря на то что первая и вторая книга отличаются временем создания, тематикой и историческим контекстом, их все равно можно сравнить. Как пишет Сквайр, «начиная самое меньшее с эллинистической эпохи в одном и том же свитке оказывались эпиграммы самого разного происхождения» [Squire 2010b: 75]. Эпиграммы из Греческой антологии, утрамбованные в единое тесное пространство, приглашают читателя «мыслить одновременно в сравнении и в совокупности» [Ibid.]. И подобное сравнение приносит весьма интересные плоды. Рассматривая эпиграммы из первой книги, нельзя не отметить особенности тона, обращения и художественного решения, выделяющиеся на фоне экфрасиса Христодора, приведенного во второй книге. Обнаруживается заметная разница: христианские эпиграммы, в особенности те, которые были нанесены на стены храмов, в основном восхваляют патронов, описывают замечательные генеалогии или ярко описывают главных героев – христиан в подобающе благочестивой манере. Описание конкретного объекта и материала, из которого он выполнен, интересует автора гораздо меньше, если вообще интересует. Христодор же, напротив, сосредоточивается на подробном описании и практически не предоставляет информации генеалогического или патронажного характера. Хотя здесь прослеживается сходство с другими образцами позднеантичного экфрасиса (не включенными в Греческую антологию), в ряду других авторов Христодора выделяет его особое внимание к бронзе и ее качествам.

Начнем с эпиграмм, посвященных величественному храму Святого Полиевкта, от которого до наших дней сохранились только руины[183]. Он был воздвигнут в 20-е годы VI века по заказу Аникии Юлианы – одной из богатейших и амбициознейших покровительниц искусств того времени. Внутри этой церкви имелась эпиграмма, включенная в первую книгу антологии. Вероятно, первая половина эпиграммы была высечена в нефе вокруг архитрава, начиная с юго-восточного угла. О том, где находилась вторая половина, известно меньше; можно сказать только, что она, скорее всего, располагалась где-то внутри храма[184].

Мы начинаем на южной стороне нефа, следуя комментариям Мэри Уитби и ее переводу эпиграммы [Ibid.]. Первое же слово первой строки относится к императрице Евдокии: хотя Евдокия первой построила храм в честь святого Полиевкта, ее церковь не была «подобной этой или столь же большой». Не то чтобы Евдокии не хватило ресурсов – но ей было видение, что у потомков эта задача получится лучше. В этот момент в тексте появляется Юлиана. Ее имени предшествует слово enthen, т. е. «наследница»: так автор четко обозначает ее роль достойной продолжательницы благородного рода – той, кто наследует своим предкам не только по крови, но и по духу, продолжая их богоугодное дело строительства. Такие эпидиктические обороты («подобная этой», «столь большая», «наследница») служат свидетельством того, что эпиграмму зачитывали в храме вслух, чтобы зритель/оратор мог сравнить описанное пространство с описанием[185].

Восхваление продолжается на северной стороне нефа: автор рассказывает о деяниях Юлианы, прославленных на весь мир[186]. Интересно, что в надписи упоминаются бесчисленные храмы, которые Юлиана воздвигла «по всей земле». Если надпись на южной стороне привлекает внимание к «этому храму», то северная сторона отсылает к другим местам и архитектурным чудесам, приглашая оратора/читателя выглянуть далеко за пределы того места, где он находится. Эпиграмма одновременно призывает к сжатию и к расширению взгляда – к тому, чтобы рассмотреть непосредственное окружение, и к тому, чтобы выйти за его границы. Однако как сильно бы ни различались эти шкалы, в эпиграмме остается нечто постоянное – вербальное и письменное присутствие Юлианы.

Часть этой надписи все еще сохранилась. Высеченная на огромном куске проконесского мрамора, она обрамляет нишу, в глубине которой виднеется изображение великолепного павлина с раскрытым хвостом (рис. 5.1). Скульптор тщательно прорисовал каждое перо, вплоть до мельчайших бороздок и идеальных кругов-«глазков». Впечатление глубины усиливается тем, что верхние перья изображены более длинными, а нижние – более короткими. Этот эффект сочетается с идеей сжатия и расширения взгляда, которая звучит в самой эпиграмме. Однако арка производила бы такое впечатление даже без павлина.

Современники хорошо умели считывать идею углубления и свертывания, характерную для закругленных пространств. Павел Силенциарий в экфрасисе о Святой Софии (которую могли считать соперницей храма Святого Полиевкта)[187] красноречиво рассуждает о гармонии арок (и, что интересно, тоже упоминает павлина)[188]. Он рассказывает, как восточная арка «разворачивалась величественным сводом… подобно глубокой раковине» – поднималась к вершине, покоясь на тройном своде, «а источником света служили пять отверстий в глубине, одетых в тонкое стекло, и сквозь них, в сияющем блеске, входила розо-перстая Заря»[189]. Павел подробнейшим образом описывает арку, отмечая количество сводов и отверстия, сквозь которые в храм проникают первые лучи рассвета. Мы практически чувствуем, как постепенно меняется освещение храма, когда свет понемногу распространяется от дальней части арки, озаряя внутреннее пространство глубокой раковины[190].

Фрагмент ниши из храма Святого Полиевкта (рис. 5.1) можно рассматривать сквозь такую же оптику. По краю ниши – выступая из тени, отбрасываемой павлиньим хвостом, – вьется изящный растительный орнамент. Листья, ветви и виноградные гроздья заплетают всю переднюю поверхность этого блока. Мы не видим, чтобы листья где-то перекрывали друг друга; на мраморе достаточно места, чтобы каждый элемент этого природного узора раскрывался, разворачивался и существовал сам по себе. Следовательно, каждый лист и каждое перо на передней поверхности ниши и внутри ее полости можно рассматривать как нечто отдельное. Однако надпись связывает павлина и растительный орнамент воедино. Выбитые четким шрифтом, буквы образуют строгий, но эстетически приятный контраст с вьющимися лозами. Перед нами часть строки 31, где автор обращается к Юлиане: «Даже тебе не ведомо, сколько домов Господних ты воздвигла… ибо ты одна… построила бесчисленное множество храмов по всей земле». Вероятнее всего, этот блок располагался на северной стороне нефа.

Ни на южной, ни на северной стороне ничего не говорится о роскошной внутренней отделке того здания, на котором выбита эта эпиграмма. Чтобы узнать, как храм выглядит изнутри, следовало подойти к внешнему входу[191]. Там и обнаруживалось подробное описание самого здания. Автор не ограничивается одним упоминанием, за которым следовало бы восхваление заказчицы, – здесь церковь предстает как нечто прекрасное само по себе. Впрочем, Юлиана не полностью исчезает из текста: сначала утверждается, что она превзошла самого Соломона, воздвигнув этот «богатый» и «величественно прекрасный» храм. Только после этого в кадре появляется само здание. Его интерьер как бы проецируется наружу:

Как стоит он на уходящем вглубь основании, поднимаясь ввысь, до небесных звезд, и как он простирается с запада на восток, сияя солнечным блеском! По обеим сторонам от центрального нефа мощные колонны поддерживают балки золотой крыши. И по обеим сторонам в арках открываются углубления, откуда проникает вечно возвращающийся свет луны. Стены, разнесенные друг от друга на неизмеримую ширину, подобны мраморным лугам, что зацвели по воле природы в самых глубинах гор. <…> Какой певец знания… сможет указать все премудрости искусства на каждой стороне. <…> Над портиком можно рассмотреть великое чудо, портрет мудрого Константина: как он вышел из-под власти ложных богов, которых ниспроверг в священном гневе, и как обрел свет Троицы, омыв свои члены водой. Таков подвиг, что Юлиана… совершила ради душ своих предков, и ради собственной жизни, и ради тех, кому еще предстоит родиться, и ради тех, кто уже рожден [Ibid.].

Это описание интерьера церкви действительно сродни экфрасису. Мы узнаем, что сам корпус как бы поднимается от фундамента, протягиваясь с запада на восток. Так церковь обретает подвижность и мерцает, когда на нее падает естественный свет. Упоминания достойны и колонны, и широкие мраморные панели, сравнимые по красоте с цветущим лугом. Автор выделяет лишь одну икону: изображение Константина, принимающего христианство (вероятно, это сцена его крещения). Однако она описана в крайне абстрактной манере, без малейшего намека на то, как могла выглядеть сама композиция. Основное место в этом экфрасисе принадлежит описанию пространства, замкнутого внутри здания – широкого с колоннами, сверкающего на свету и облицованного мрамором, – нежели конкретных икон, которые можно было обнаружить внутри. Это напоминает описания церковных интерьеров, описанных у Евсевия и других позднеантичных авторов (см. главу 1).

Интересно (но не удивительно), что описание храмового пространства во «внешней» эпиграмме заключено между двумя упоминаниями Юлианы: «Что за хор смог бы воспеть деяния Юлианы, происходящей от Константина… от Феодосия, просиявшего в святой славе, от многих царственных предков, совершила деяние, достойное ее семьи. <…> Ей лишь одной… удалось превзойти мудрость Соломона, ибо воздвигла она богатой украшенный храм… чье величие нельзя описать даже за целую эпоху» [Ibid.]. Читая эту эпиграмму, зритель/читатель оказывается вовлечен в классический (в обоих смыслах) маневр: он вынужден заявить, что его выступление ни в коей мере не может равняться с масштабом сотворенного Юлианой. И хотя далее следует подробное описание храма (см. выше), а в конце эпиграммы заявляется: «Таков подвиг, что Юлиана… совершила ради душ своих предков, и ради собственной жизни, и ради тех, кому еще предстоит родиться, и ради тех, кто уже рожден», [Ibid.] – вполне очевидно, что слово toion («таков») не способно объять или передать все деяния Юлианы.

Используя эти восхваления в качестве обрамляющего компонента, «внешняя» эпиграмма превосходно дополняет «внутреннюю». Как упоминалось выше, физическое пространство нефа – его северная и южная сторона – также было обведено текстом вербального восхваления Юлианы. Итак, эпиграммы в храме Святого Полиевкта были составлены и расположены таким образом, чтобы обращения к заказчице оказались помещены на основные структуры здания. Эти слова, высеченные в камне, выражают постоянное присутствие Юлианы; когда эпиграмму читали вслух, ее имя, равно как и имя ее почитаемой предшественницы Евдокии, звучало снова и снова, заслоняя собой все другие упоминания. Эпиграммы не только выполняют важнейшую задачу сохранить имя и титул заказчицы; они создают физическое пространство, не давая зрителю забыть имя Юлианы.

Христодор Коптский

Хотя в эпиграммах из храма Святого Полиевкта упоминаются колонны, мрамор и изображение Константина, в них не развивается идея материала, мастерства или прямого отношения между зрителем и зримым, поскольку, как отмечается выше, их задача состоит не в этом. Однако именно эти темы занимают центральное место в экфрасисах Христодора Коптского. Во второй книге Греческой антологии им предшествует лемма: «Описание статуй из публичного гимнасия, называемого Зевксиппом». Термы Зевксиппа были построены по приказу Септимия Севера и позднее вошли в состав Константиновской столицы. Как пишет Иоанн Малала, в этом комплексе было множество колонн и статуй. Сюда приходили не только любители понежиться в горячей воде, но и участники публичных выступлений и дебатов [Bassett 1996: 493]. Расположенный на участке между дворцом, Ипподромом и Августеоном, этот комплекс дополнял два других пространства, заполненных скульптурой (Августеон и Ипподром). В эпоху Поздней Античности это были самые старые и ближе всего расположенные к центру императорские бани. И хотя в 532 году после восстания «Ника» термы сгорели дотла, даже в VII веке это место все еще служило для народных собраний.

Экфрасисы Христодора предоставляют нам бесценную возможность понять, о чем говорили зрители и ораторы, рассматривая статуи в публичных пространствах. Каждый из них озаглавлен именем какого-то персонажа из древнегреческой мифологии. Перед нами разворачиваются описания изваяний, а Христодор выполняет роль гида. Во время раскопок археологам удалось обнаружить по меньшей мере два постамента с именами героев, описанных Христодором: «Аихинес» (имя написано с ошибкой, как указывает Бассетт) [Ibid.: 497] и «Гекеба». Было обнаружено и третье основание, на котором вместо надписи выгравировано изображение вазы. Бассетт полагает, что, судя по надписям, на постаментах располагались бронзовые статуи в натуральную величину или даже выше [Ibid.]. Сами постаменты высотой уступают среднему росту мужчины или женщины. Это значит, что какая-то часть статуи находилась на уровне глаз. Очевидно, что на некоторых постаментах не было высечено никаких надписей, однако изображение вазы, причем тщательно проработанное, вызывает большой интерес. Может быть, ваза была частью оригинального замысла? Или ее позже добавил благодарный (либо, напротив, заскучавший) зритель? Само изображение довольно точное, с четкими контурами. Во всяком случае, этот миниатюрный рисунок должен был усиливать впечатление монументальности от трехмерной статуи, которая некогда возвышалась на постаменте.

В первом же экфрасисе о Деифобе, который цитируется в начале настоящей главы, Христодор считает нужным отметить, что его персонаж стоит, «на алтарь стопы опирая». Эта деталь подчеркивает идею бронзовой скованности, пронизывающую все произведение. Алтарь, т. е. постамент, и материал статуи сковывают героя, не давая ему сорваться в движение. Это первый и единственный случай, когда в экфрасисе упоминается постамент. Однако Христодор и в других отрывках намекает на важную роль этого элемента. Например, вот эпиграмма на статую Медеи:

Хоть и каменная, ты кипишь гневом, и взгляд твой опустошен яростью сердца. <…> Даже постаменту тебя не удержать, ибо в гневе прянешь ты вперед, обуянная безумием из-за твоих детей. О! Что за художник, что за скульптор создал эту форму? Кто своим мастерством заставил камень обезуметь? (16.142)

Камень пришел в такое неистовство, что постамент не в силах сдержать его яростный рывок. Пьедестал приковывает статую к земле, однако она может вырваться на свободу и тем самым приблизиться к прототипу – или даже стать его воплощением. Так изображение рвется к жизни. В другой эпиграмме мы читаем, что «бронзовое изваяние готово броситься вперед, чтобы завоевать венец, и пьедестал его не удержит. О, Искусство, ты быстрее ветра!» (16.54А). Металл, удерживаемый на месте пьедесталом, готов исполнить свое предназначение, что полностью противоречит случаям, описанным у Христодора.

В эпиграмме Ксенократа приводится остроумная жалоба гермы:

Имя мне – быстроногий Гермес, но в школе борцов не устанавливай мое изваяние без рук и без ступней; ибо как мне быть быстрым, как мне бороться, если я стою на пьедестале, лишенный и того, и другого? (16.186)

В античном мире гермы несли большую смысловую нагрузку[192]. В самом простом значении они размечали пространственные границы и часто изображались без рук и ступней, на что и жалуется герой эпиграммы. Лишенная конечностей и прикованная к постаменту, герма сетует на то, что у нее никак не получится принять участие в состязаниях атлетов.

В приведенных выше примерах постамент служит не только важным элементом структуры, удерживающим статую, – между ним и материалом, из которого выполнена скульптура, прослеживается тонкая связь. Постамент обретает власть, придает изображению (и материалу) жизнь или, в зависимости от контекста, навечно удерживает его в неподвижности, в одной-единственной позе. Очевидно, что постамент вполне мог влиять и влиял на тон экфрасиса, задавая структуру зрительского восприятия.

Отталкиваясь от этих примеров, я предполагаю, что постамент представал подлинной сценой или площадкой, на которой разыгрывалась судьба персонажа/статуи. Он способствовал визуальному узнаванию героя, а в некоторых случаях на нем было даже высечено имя. Тем самым постамент обеспечивал статуе физическую и вербальную поддержку. В дополнение к этому, постамент усиливал и без того яркие контрасты, характерные для восприятия статуи, – без него она буквально не могла стоять. Постамент заставляет зрителя переводить взгляд вверх-вниз и, следовательно, демонстрирует иерархию вертикальности. В анонимной эпиграмме на статую императора, будто бы стоявшую на Ипподроме, говорится: «Мощь твоя, Юстиниан, вознесена высоко, и пусть вечно лежат на земле… персы и скифы, закованные в цепи» (16.62). Здесь вертикальность становится условием, необходимым для понимания деяний императора по отношению к его врагам, шныряющим внизу.

Возвращаясь к постаментам Зевксиппа, мы видим снизу сравнительную пустоту и неукрашенную каменную поверхность, а сверху возвышается (или возвышалась) фигура; снизу находятся слова (на постаментах с подписями), а сверху изображение. В случае с постаментом, на котором вырезана ваза, снизу мы обнаруживаем рельефное изображение, а сверху – круглую статую. Обозначая эти различия, постаменты служат удачным стимулом для экфрасиса, где противоречие ценится очень высоко (изображение и слово, голос и немота, равенство и несопоставимость и т. д.). Колонны, на которых стояли императорские статуи (например, на соседнем Августеоне), пользовались большим вниманием у ораторов. Вполне возможно, что такого же восхищения удостаивались и постаменты в термах Зевксиппа, хотя Христодор упоминает о них всего один раз. Тем не менее само отсутствие эпиграмм на их поверхности уже оставляет пространство для гибкого вербального нарратива, который мог бы сложиться и вокруг постамента, и вокруг установленной на нем статуи.

В эпиграмме о Деифобе ярко проявляются те тенденции, которые характеризуют и другие эпиграммы Христодора о статуях. Очевидно различие с эпиграммами из храма Святого Полиевкта: автора интересуют аспекты, никак не связанные с заказчиками статуй и родственными связями (за исключением одного случая, где Христодор называет Аполлона своим отцом). Зато едва речь заходит о материалах и мастерстве скульптора (как было, например, в случае с мрамором из храма Святого Полиевкта), текст становится удивительно неопределенным. Рассмотрим, например, экфрасис о Демосфене:

Звонкоголосый меж ними вития блистал Пеанийский,

Мудрый родитель речей громкозвучных, во граде афинян

Некогда пламень возжегший властительного Убежденья.

Не был облик спокойным: чело омрачала забота,

В сердце разумном глубокие думы чредой обращались,

Словно сбирал он в уме грозу на главы эматийцев.

Скоро, скоро от уст понесутся гневные речи

И зазвучит бездыханная медь!.. Но нет, – нерушимо

Строгой печатью немые уста сомкнуло искусство. [Памятники 1968]

Даже если статуи античных героев и ораторов готовы прийти в движение, задуматься и заговорить, их сковывает та самая бронза, из которой они отлиты. Бронза противоречит сама себе. С одной стороны, благодаря ей статуи кажутся настолько живыми, что в глазах зрителя Деифоб готовится напасть, а Демосфен вынашивает некий хитроумный план. Но с другой стороны, она становится их тюрьмой. Виновником их заточения поэт называет Techne, т. е. Искусство. Сам материал искусства, бронза, не дает фигурам ожить. Если экфрасис вовлекает нас в процесс размышления о прототипе статуи, способном к активному действию (Демосфен, который мыслит, витийствует и т. д.), то вмешательство искусства рывком возвращает нас в действительность, к тому грубому факту, что этот Демосфен – всего лишь статуя, а не реальный оратор.

Энтони Калделлис справедливо указывает на те ограничения, которые Христодор приписывает бронзе. «Когда Христодор на всем протяжении своего “Экфрасиса” упорно называет бронзу “немой” и настаивает, что она не способна в полной мере передать интеллектуальные, артистические, музыкальные и пророческие свойства прототипов… то эти качества поэту приходится передавать или даже воображать самостоятельно» [Kaldellis 2007: 363]. Калделлис связывает это с основной мыслью поэта о том, что речь – это более высокий жанр, чем скульптура, а его (поэта) собственный голос играет важнейшую роль в оживлении изваяния и помогает зрителю его воспринять [Ibid.]. Это крайне ценные замечания, в которых отражается долгая и уважаемая греко-римская традиция, ставящая голос и/или слова в противоборствующие позиции. Зачастую (но не всегда) победа оказывается за голосом. Однако следует отметить, что не все экфрасисы того времени – даже не большая их часть – следуют схеме, проявившейся у Христодора. Хотя исследователи уделили достаточно внимания роли и возможностями экфрасиса как риторической техники в византийской литературе, сам термин словно бы превратился во всеобъемлющее понятие, которое применяют практически к любому описательному тексту того времени. Однако каждый экфрасис уникален, поскольку (1) обладает перформативным потенциалом, т. е. предназначен для зачитывания/ произнесения в конкретном месте в конкретное время, и (2) стремится звучать убедительно, поэтому отличается особым образом расставленными акцентами. Историкам искусства особенно полезно осознавать различия между любыми экфрастическими ситуациями, поскольку это позволяет ярче увидеть различные виды отношений между образом, текстом, материалом и зрителем. Эти отношения ни в коей степени не являются стандартными или взаимозаменяемыми в любой экфрастической ситуации.

В свете сказанного выше мы понимаем, что позднеантичные экфрасисы, посвященные христианским темам, отличаются от описаний Христодора в части рассуждений о материале и том, как он влияет на форму конечного изображения. Рассмотрим, например, один из самых знаменитых образцов IV века: описание образов в церкви Святой Евфимии, созданное Астерием Амасийским. Автор тщательно описывает события, приведшие к мученичеству Евфимии: судью, который неприветливо смотрит на девушку, солдат, которые тащат ее на суд, и так далее. Иногда он прерывает сюжет, напоминая читателю, что это не точное описание свершившихся событий, а произведение искусства. Так он поступает дважды, в ключевые моменты сюжета: во-первых, когда он описывает саму Евфимию и восхваляет художника, «столь хорошо смешавшего оттенки цветов… что отвага сочетается со скромностью, хоть эти два чувства по природе своей противоположны» [Mango 1986: 38–39], а во-вторых, когда он описывает пытки, через которые проходит мученица. Один палач сжимает ей голову, другой вырывает ее жемчужные зубы. Наготове уже молотки и сверла, но «слезы наворачиваются мне на глаза, и с горечью я прерываю свою речь, ибо художник так хорошо нарисовал капли крови, словно они и вправду текут с ее уст, и зритель невольно плачет». Оратор знает о том, что перед ним произведение искусства, а не реальная жизнь, однако это не мешает восприятию. Вместо того чтобы разрушать эффект сочувствия, нарисованная кровь вызывает слезы и горечь[193].

Заметна большая разница между произведениями Христодора и Астерия. Астерий полагает, что задача искусства – верно изобразить предмет и вызвать у зрителя определенные чувства. Христодор, напротив, подчеркивает ограничения искусства, как пишет Калделлис. Деифоб не способен поразить врага, а Демосфен остается немым, поскольку их обоих сдерживает бронза. Евфимия в окружении палачей, напротив, выглядит живой, несмотря на то, что она нарисована (и даже благодаря этому). Нарисованная кровь выводит ее историю на новый этап и вызывает у зрителя эмоциональный отклик.

Более короткий, но все равно близкий к Астерию пример обнаруживается у Григория Нисского, когда он описывает мученичество Феодора Тирона в Евхаите: «И живописец украсил искусственными цветами, изобразив на иконе доблестные подвиги мученика, его твердое стояние на суде, мучения… все это искусно начертав нам красками, как бы в какой объяснительной книге» [Ibid.: 36–37]. В отличие от Астерия, Григорий воздерживается от подробных описаний, однако тоже возводит харизму изображения к способности напоминать книгу, т. е. вербальное описание. Он прямо говорит о роли художника и инструментах, которые тот использует (краски), однако это нисколько не принижает сходства картины с реальной жизнью. Напротив, это сходство возникает именно благодаря мастерскому владению материалом.

В обоих этих экфрасисах искусственность – даже если автор говорит о ней вслух – никак не мешает восприятию изображения. Это соответствует раннехристианской эстетике сильного чувства, когда изображения святых и библейских персонажей наделяются властью возносить разум и чувства смотрящего к высотам духа. Патрисия Кокс Миллер называет этот феномен «поэтикой духа». Ранние христиане намеренно выстраивали вербальные нарративы таким образом, чтобы зритель и слушатель погрузился в рассказ, почувствовав на себе всю силу образов и реликвий. Под последними часто понимались мощи, т. е. прах и истлевшие кости, но при помощи экфрасиса они преображались в драгоценные сияющие объекты [Miller 2016: 67–73].

Экфрасисы Христодора о языческих статуях построены прямо противоположным образом: автор оплакивает невозможность изображения исполнить тот нарратив, в рамках которого оно существует. Христодор не убеждает зрителя в жизнеподобности статуй, а, напротив, постоянно напоминает ему, что статуи не являются живыми – что они бессильны, поскольку сделаны из бронзы. Чтобы лучше понять это радикальное различие, сравним два экфрасиса, написанные в одном и том же веке: описание собора Святой Софии (Павел Силенциарий) и описание бронзовой статуи императора Юстиниана (Прокопий). Меня в особенности интересует, как именно Павел и Прокопий рассматривают роль художника и его материалов, поскольку это поможет нам лучше понять отношение Христодора.

Павел Силенциарий произнес свою речь в 563 году, вскоре после церемонии повторного освящения храма, состоявшейся в декабре 562 года. Значительная часть этой речи отводится описанию конструктивных элементов здания: арок, парусов свода и колонн из многоцветного камня [Macrides, Magdalino 1988:47–82]. Хотя Павел не упоминает изображения как таковые, он сравнивает с картинами стыки плиток и прожилки на мраморе (но не объясняет, что там может быть изображено). Художник появляется в речи несколько раз, причем в различных обличьях и с различными атрибутами. Это строитель; умелый рабочий, владеющий техническими познаниями; тот, кто смешивает пыль и составляет вместе кирпичи; резчик по камню, высекающий на мраморных плитах дивные формы; и так далее [Mango 1986:81]. Подразумевается, что в создании такого чудесного здания, как храм Святой Софии, принимали участие многие мастера, владеющие самыми разными видами искусства. Павел ничего не говорит о том, что этим мастерам не удалось достичь своей цели из-за ограничений, налагаемых материалом или искусством. Напротив, все здание служит впечатляющим свидетельством их успеха, который в конечном итоге стал возможным благодаря императору. В своем экфрасисе Павел восхваляет Юстиниана в той же мере, что и храм, и потому нигде не сворачивает с избранного пути [Macrides, Magdalino 1988:54–55][194].

Описание статуи Юстиниана, созданное Прокопием, преследует туже цель – перед нами, как отмечает Ясь Эльснер, косвенный панегирик императору, замаскированный под описание статуй, воздвигнутых в его правление [Elsner 2007с: 33–57]. Прокопий начинает с рассуждений о цвете и качестве бронзы, а затем продолжает:

На этом бронзовом коне восседает фигура императора колоссальных размеров. Его статуя одета в «одеяние Ахиллеса». Так называется то одеяние, которое на нем надето. <…> Голову ему покрывает шлем, дающий представление, что он движется: такой блеск, как будто молния, исходит от него. <…> Его лицо обращено к востоку, и, думаю, он правит конем, направляя его против персов. В левой руке он держит шар: художник хотел этим показать, что ему служат вся земля и море. <…> Правая рука его протянута по направлению к востоку; и, вытянув пальцы, он как бы приказывает находящимся там варварам сидеть спокойно дома и не двигаться за свои пределы [Прокопий 1939].

Кто-то может возразить, что Прокопий (равно как и Павел с экфрасисом о соборе Святой Софии) не может рассуждать об ограничениях, налагаемых искусством, поскольку речь идет о статуе императора. Поэтому в его описании материал и предмет изображения якобы существуют в гармонии, вместе создавая изображение. Признаком успешности служит то, что статуя передает по меньшей мере две ключевые идеи: она отпугивает врагов и заявляет об абсолютной власти императора. Нельзя оставлять эти идеи на откуп читательскому воображению; в равной степени немыслимо заявлять, что материал, выбранный скульптором, не дает статуе исполнить предназначение. Значит, этот портрет Юстиниана совпадает с общей христианской эстетикой экфрастического видения. Изображения мучеников всегда вызывают слезы, а изображение римского императора, по крайней мере, в этом случае должно вызывать у зрителя чувство трепета. В отличие от Деифоба и Демосфена, главный герой не вступает в битву с бронзой.

Если христианские экфрасисы, упомянутые выше, должны изображать предмет в должной степени живым, чтобы укреплять зрителя в вере, то христианские эпиграммы в Греческой антологии в части размышлений о материалах перекликаются с идеями Христодора. В первой книге мы читаем эпиграмму Агафия:

Прости нас, о архангел, за то, что изобразили тебя, ибо лик твой невидим; это всего лишь приношение человеческое. Ибо твоей милостью Феодор облачен поясом магистра… Картина – это есть свидетельство его благодарности, ибо в ответ выразил он красоту твою красками.

Другим примером служила эпиграмма Нила Схоластика «На изображение архангела»:

Какая дерзость – изобразить бестелесное! И все же это изображение подводит нас к духовному восприятию горних сущностей.

В обеих эпиграммах утверждается, что материал берет на себя «дерзость» изобразить архангела. Отмечается зияющий разрыв между святым предметом и искусством смертного: Агафий открыто умоляет о прощении за столь жалкое и человеческое приношение, а Нил выражает эту же идею более скрыто, утверждая, что изображение подводит зрителя «к духовному восприятию». Глагол anagei (букв, «вести вверх») отлично подходит идее вертикальной иерархии: картина существует внизу, а ее прототип – наверху. Нет и намека на борьбу, пронизывающую статуи в термах Зевксиппа. Однако тема неподатливости – или даже недостойности – материала сохраняется, причем здесь она принимает более скромную, христианскую форму.

Тем не менее воск, в котором выполнен портрет архангела Михаила, уже выполняет полезную задачу: при взгляде на него зрителя охватывает трепет. Агафий предлагает зрителю роль собрата-художника, поскольку именно ему предстоит совершить акт отпечатывания/высекания черт архангела в себе самом. Зритель играет важную роль в балансе христианского изображения, поскольку без его восприимчивости оно теряет всякий смысл. Таким же образом следует толковать обращение Астерия Амасийского, когда тот призывает читателя/зрителя самостоятельно продолжить экфрасис о святой Евфимии. Экфрасис не просто напоминает о чем-либо и/или описывает какой-то объект: он дает толчок риторическим способностям самого слушателя/читателя и приглашает его принять участие в описании. Византийские агиографы позаимствовали этот литературный прием, стремясь к тому, чтобы описания, в должной степени насыщенные религиозным чувством, отзывались у аудитории, выходя за пределы текста/проповеди.

Иконоборческие эпиграммы

Вопросы голоса и текста, а также их эффективности по отношению к изображению занимали ключевое место в иконоборческом дискурсе. Когда император Лев V вернулся к политике иконоборчества, над Халкскими вратами был воздвигнут Крест, который сопровождали пять эпиграмм-акростихов. Раньше на месте Креста находилась икона Христа, повешенная там по приказу императрицы Ирины. Чарльз Барбер анализирует эти стихотворения с точки зрения иконоборческой политики и того, как именно авторы определяли свою позицию в противопоставлении иконофилам [Barber 2002: 91–95]. Бисера В. Пенчева и Иван Дрпич указывают, к каким последствиям привело возникновение этого визуально-текстового комплекса в контексте дискуссий о слове и изображении, центральных для иконоборческого движения [Pentcheva 2010: 77–83; Drpic 2016:225–226]. Я полагаю, что эпиграммы, вырезанные на Халкском кресте, тематически перекликались с некоторыми важнейшими аспектами экфрастической эпиграммы и экфрасиса в целом. Меня интересуют прежде всего связи между конкретным типом экфрасиса (или одной конкретной модальностью экфрасиса) и позицией иконоборцев, как она сформулирована в эпиграммах.

Как именно располагались эти тексты по отношению к Кресту? Одна эпиграмма находилась под ним, оставшиеся четыре были размещены по две с каждой стороны. Четыре стихотворения, обрамляющие Крест, образовывали своеобразную «решетку», или carmina cancellated из первых, средних и последних букв складывался тройной акростих. В каждом случае слово в середине третьей строфы пересекалось с другим, образуя крест. Дрпич полагает, что буквы, вероятно, были выполнены из золота и закреплены на бронзовых пластинах [Drpic 2016: 225–226]. Следовательно, материалом для эпиграмм послужили драгоценнейшие металлы, а в самой их форме заключалась форма креста. Однако в этой визуальной схеме есть противоречие. Определенно, единственной подлинной иконой для иконоборца был Крест. Но при этом они настойчиво утверждали, что единственным подходящим материалом для изображения Христа является слово. Если текст сам по себе – уже наилучший материал из возможных, то зачем выстраивать его в виде изображения, пусть и изображения Святого Креста? Как мы увидим далее, это не единственное противоречие, которое обнаруживается в данных эпиграммах. В стихотворении у основания Креста говорится:

Господь не желает, что Христа изображали

в безголосой и бездыханной форме,

в земной материи – и Писание это осуждает.

Лев и его сын, новый Константин,

воздвигает трижды Благословленный крест

к радости верующих на этих вратах[195].

Здесь иконоборцы обращаются к тем же средствам экфрасиса, что и наши эпиграмматисты и экфрасисты. Разница лишь в том, что иконоборческая позиция полностью отрицает те самые возможности, которые необходимы экфрасису для игры в отношения текста и изображения. Иконоборец вступает в эту игру лишь до определенного предела: для него речь/голос/текст всегда превалирует. Однако тем самым он лишает изображение самой возможности вступить в состязание со словом, письменным или устным.

В первой же фразе эпиграммы утверждается, что Христа нельзя изображать без голоса и без дыхания. Одно определяет другое, и оба являются неотъемлемой частью для изображения божества. Подобным образом Христодор сетует на немоту описываемых им статуй – немоту, которую он связывает с их неспособностью стать живыми. В контексте эпиграммы дыхание и голос переплетаются: в процессе рассказывания одно влияет на другое. Обратимся ко второй эпиграмме, написанной Иоанном (возможно, это был Иоанн Грамматик):

Говорящие о Боге изображают Христа золотом —

Голосами пророков, не довольствуясь меньшим.

Ибо красноречие есть надежда тех, кто верит в Бога,

И они разносят в пух и прах ненавистное Господу

Возвращение к ереси сотворения образов.

В согласии с этим венценосцы

Во славе воздвигают Крест, вдохновлены решимостью

праведников [Ibid.: 93].

И снова голос, или текст, провозглашается как нечто более достойное, нежели образ. Иоанн обыгрывает двойное значение глагола chrysographousin («писать золотом»). Как отмечают исследователи, слово graphousin или graphw также относится к рисованию. Благодаря использованию этого слова эпиграмма выходит на поле привычного для экфрасиса конфликта: на основе глагола graphousin возникает каламбур. Более того, «писать/рисовать золотом» для Иоанна равноценно тому, чтобы «говорить о Боге». Дрпич справедливо отмечает, что выражение «писать золотом» (напомню, что сама эпиграмма могла быть собрана из золотых букв), возможно, относится к хризографии, т. е. к искусству росписи золотыми чернилами, которое применялось при создании иллюминированных манускриптов [Drpic 2016: 226]. Для некоторых сияние таких золотых росписей было сродни визуальным изображениям. Кроме того, иконоборцы часто обращались к идее золота, когда выступали против иконофилов, утверждая, что золото те любят больше Христа (chrysophiles вместо christophites), поскольку оклады икон часто были выполнены из этого драгоценного металла [James 2003:223–233]. Отсюда еще одно противоречие: Крест с обрамляющими его эпиграммами тоже можно назвать изображением, ведь у эпиграмм есть визуальная сторона – как есть она и у других подобных текстов, высеченных на памятниках и прочих объектах. И хотя в этой конкретной эпиграмме ясно обозначена иконоборческая повестка (т. е. письмо равно речи, и оба эти жанра лучше, чем изображение), в центре этой повестки находится глагол с множеством значений, который сам же подрывает то самое заявление, которое должен поддерживать. Едва ли иконоборцы этого не понимали. Наличие таких противоречий в стихотворениях, сопровождающих Крест, не следует считать проявлением небрежности, если учесть, каким важным был этот визуально-текстовый комплекс. Скорее я полагаю, что здесь проявляется связь с центральными принципами экфрасиса и с соревнованием между словом и образом (отсюда graphe как «письмо» и как «рисование»), которая присутствует даже в столь важный для отстаивания иконоборческой повестки момент.

Защитник икон Феодор Студит выказывает такое же красноречие, возражая иконоборцам. В ответ на их эпиграммы он говорит:

С одной стороны, Логос поистине дал нам Крест… для божественного поклонения. <…> С другой стороны, отсюда не следует, что это животворящее изображение (typos) Страстей. <…> Ибо как понять из вида (schemati) Креста, что Христа следует представлять схваченным, связанным, избитым, с воспаленными ранами, распятым, пронзенным копьями и так далее? Понять никак нельзя. Поскольку если Крест и символизирует Христа, он его не изображает. Вот почему он зовется знаком в Священном Писании. <…> Икона Христа есть животворное изображение Его Страстей, что вы желаете скрывать, не желая показывать [Barber 2002:95–96].

Чарльз Барбер справедливо отмечает, что у Феодора «изображение» предстает «одним из аспектов иконы. Изображение проявляется в иконе. <…> Она занимает важнейшую позицию, поскольку именно в ней наконец проявляется то, что на уровне потенциала заложено в Кресте» [Ibid.]. Можно сказать, что Феодор лишает знак (в данном случае Крест) самой возможности пробуждать воображение, заставляя зрителя представлять необходимые образы (Христа, схваченного римлянами, связанного и т. д.). Поэтому, утверждает он, Крест лишен жизни. Этим утверждением Феодор отнимает у Креста какую бы то ни было способность вызывать эмоции; чего бы ни удалось добиться с помощью этого символа, изображение Христа всегда окажется эффективнее. Только такие изображения являются «животворящими»: они компенсируют сравнительную безжизненность Креста.

Сходство позиции Феодора с позицией экфрастистов становится еще очевиднее в том, как именно наши авторы взвешивают возможность и степень оживления, на которую способно изображение или знак. Важный нюанс: под «жизнью» здесь понимается не реалистично изображенный объект, а скорее его описание. Очень характерно, что во время церемонии в соборе Святой Софии, ознаменовавшей конец иконоборчества, патриарх Фотий в своей проповеди обратился к этим же темам в своей проповеди: мы видим в его тексте экфрасис Богоматери и Младенца, возвышение изображения над словом, зримого над слышимым и зрения над слухом[196]. Итак, если в процессе иконоборчества обсуждение постоянно затрагивало принципы, уже знакомые по классическому и византийскому экфрасису, то финалом стало возвращение к этим самым принципам. Единственное важное различие – теперь патриарх официально провозгласил, что визуальное во многих аспектах одержало победу над вербальным.

Предметы и изображения

Свойственная эпиграмме антитеза – искусство и природа, «жизнеподобность» и «безжизненность» – достигает высшей точки, когда речь идет об изображениях, одновременно являющихся и предметами, либо о предметах, украшенных изображениями[197]. В этом разделе речь пойдет о корпусе самых разных изображений, созданных с IV по VII век, в которых визуальный аспект переплетается с функциональным. Наиболее интересные примеры обнаруживаются среди столовых приборов. Предполагается, что к этим предметам и прикасались (иногда полностью захватывая в руку), и смотрели на них. Сама традиция – создавать черпаки, блюда, ложки и горшки в виде животных, людей и совершенно неожиданных предметов – начинается еще в классическую эпоху и продолжается вплоть до великих пиров Раннего Нового времени [Neer 2002; Dunbabin 2004; Leader-Newby 2004][198]. Такие столовые приборы не просто придают обстановке еще большую роскошь: в них интересным образом преломляются главенствующие ценности рассматривания. Это достигается не путем сближения – нельзя перепутать горшок в форме человека с настоящим человеком; скорее, такие предметы приглашают взглянуть на них еще раз (и еще раз описать их вербально) именно потому, что сосуд такой формы кажется странным и его стоит рассмотреть внимательнее. Иногда сама антропоморфная форма предмета подчеркивает то скрытое, то явное напоминание о социальном классе, высоком статусе или его отсутствии (как в случае с антропоморфными инструментами, созданными в виде рабов, о которых пишет Рут Бильфельдт [Bielfeldt 2018: 421–443]). В некоторых случаях изображения на столовых приборах перекликаются с изображениями на других поверхностях – например, на полу пиршественной залы. Как видно из работы Оргю Далгыч, посвященной одному из загородных дворцов Константинополя, зрители/участники пира со своего места видели лишь отдельные фрагменты напольной росписи [Dalgiq: 2015: 39–42]. Если мотивы на блюдах и чашах открывались по мере того, как исчезало их содержимое (кроме того, видимость определялась местонахождением блюда по отношению к гостю), то подобной характеристикой отличались и узоры на полу. Иногда зритель/гость замечал в гладкой поверхности собственное отражение – и тем самым принимал хотя бы мимолетное участие в визуально-вербальном диалоге, оживлявшем пир. (То же самое происходило, если чаши использовались для омовения рук или других ритуалов личной гигиены.) Чтобы выявить тонкие характеристики подобных предметов, можно сравнить статью Шона Лезербери, посвященную стихотворению о серебряной чаше, с реальными серебряными чашами, сохранившимися до наших дней [Leatherbury 2017:35–56]. Итак, материалы, существующие в пространстве пира, объединяются в кластеры, а вызванный ими визуальный опыт часто выражается в виде эпиграммы.

Хотя позднеантичные столовые приборы исследовали с точки зрения пайдейи, высокого социального положения, богатства и социально-политических связей, объединявших представителей аристократии[199], ученые до сих пор не обращали достаточного внимания на то, как в этой части материальной культуры проявлялись отношения между словом и изображением, между визуальным и вербальным. Мы увидим, что сама двойственная природа подобных изделий – одновременно и изображение, и предмет – совпадает с двойственностью экфрасиса и потому способствует созданию эпиграмм. И действительно, с античных времен некоторые столовые приборы тесно ассоциировались с риторическими излияниями; вспомним, например, идиллию Феокрита (см. главу 4), где безымянный козопас описывает чашу, которую он обещает подарить пастуху Тирсису, если тот споет «сказание о муках Дафниса». Здесь чаша становится поводом и для описания, и для песни, причем в этом пасторальном диалоге именно ей принадлежит высшая точка [Payne 2001: 263–287; Burton 2003: 251–273]. На примере серебряного блюда, выполненного в VI веке (рис. 5.2), хорошо видны эти многоуровневые схождения и расхождения, которые проявляются даже в изображенной на ней пасторальной сценке – казалось бы, очень простой[200].

На поверхности блюда изображен человек – вероятно, пастух, судя по одежде и окружающему пейзажу. Рядом находится собака и две козы, причем одна из них жует листья на кривом деревце, расположенном в верхней части композиции. Общая атмосфера напоминает о миниатюре с изображением играющего на лире Давида из Парижской псалтыри, созданной пятью столетиями позже (см. главу 2). Основное различие состоит в том, что на миниатюре некоторые персонажи подписаны, а на блюде никаких надписей нет. С другой стороны, заметно явное сходство в изображении животных: и там, и там они обращены в сторону человека, занимающего центр композиции. Собака и сидящая коза повернуты к пастуху (вероятно, их хозяину), а голова жующей козы находится на одной линии с головой человека. Возможно, они просто смотрят на человека, но, может быть, они прислушиваются к его мыслям? Конечно, его рот изображен закрытым, но что если он мурлычет себе под нос мелодию? Положение животных по отношению к человеку предполагает, что они каким-то образом взаимодействуют, однако сама природа взаимодействия остается по меньшей мере двойственной. Предположительное визуально-вербальное созвучие, удерживающее персонажей в своем тесном кругу (что подчеркивается и формой блюда), можно истолковать в нескольких различных регистрах. В вербальном аспекте можно говорить о голосе, пении, поэзии или простом приказе (например, «Ко мне!»); с визуальной точки зрения композиция намекает на заботу, дружбу, внимание и даже власть (человека, но не животных).

Особенный интерес для нас представляют столовые приборы, где стираются границы изображения и предмета. Рассмотрим, например, знаменитый экспонат из Хоксненского клада – перечницу, отлитую в виде патрицианки (рис. 5.3)[201]. Если вспомнить, сколько в античном мире стоил перец и каких усилий (порой и в прямом смысле) стоило его раздобыть, трудно представить более подходящее вместилище для столь драгоценного товара, чем эта серебряная фигурка с золотыми глазами. Вполне логично, что люди, собравшиеся за пиршественным столом, захотели бы обыграть сходство между сосудом и содержимым в вербальных и визуальных каламбурах.

Или вспомним византийскую эпиграмму, где описывается спящий Эрот, изображенный на другой перечнице (такой же мотив можно увидеть на серебряном ларце – рис. 5.4): «Спит ли Любовь, замерла ли неподвижно, пирует ли – всегда готова жечь своим жалом»[202]. Здесь обыгрывается не только визуально-онтологическая двойственность сна и безжизненности: «жгучее» жало любви отсылает читателя к остроте перца. Изображение Эрота на внешней поверхности перечницы создает одновременно метафорическую и физическую связь с тем, что содержится внутри. Эта эпиграмма сводит воедино два вида деятельности (сон/смерть и участие в пиршестве), два разных объекта (перец и Эрот) и два чувства (любовь и боль); все они сливаются воедино в виде предмета, который одновременно является и перечницей, и Эротом. Если римским императорам на своих пирах приходилось выходить за пределы разумного в плане расточительности и роскоши – демонстрировать небывалую щедрость, выставлять огромные количества еды и вести себя соответствующим образом [Malmberg 2007: 75–91], – то и аристократы стремились приблизиться к пределам идентичности (перечница или Эрот?), пространства и чувства наиболее остроумным, элегантным, а порой и скабрезным образом. Именно в этом и состояла функция столовых приборов.

В некоторых случаях двойственность формы, проявлявшаяся в описанных выше примерах, соперничает со столь же впечатляющей множественностью функций. С помощью некоторых предметов можно не только подавать еду, есть и пить, но и измерять объем или вес продуктов. Так формируется то, что Морган Нг называет «родственными технологиями»[203]. Рассмотрим, например, черпак V века, на внутренней поверхности которого изображен «нилометр» – инструмент для измерения уровня великой египетской реки. Черпак (вероятно, он использовался для сервировки, но мог применяться и в термах) выполняет приблизительно ту же роль, что нилометр, – вычерпывает жидкость, только в более интимном (но от того не менее важном) кругу. Во время войн черпаки и другие кухонные принадлежности использовали в военных целях. Как рассказывает Прокопий, в 544 году, когда персидские войска осадили Эдессу, женщины, дети и старики наполняли чаши оливковым маслом, ставили их на огонь и при помощи черпаков выливали раскаленное масло на противника [Прокопий 1993: 162]. Логично, что поверхность таких черпаков часто украшали изображением мифологических персонажей с их наиболее могущественными атрибутами: Нептуна с трезубцем или Адониса с копьем. На ручке подобного черпака, определенно предназначенного для христианской литургии, написано: «Во искупление грехов Стефана»: по сути дела, это мост между тем, кто держит черпак, и той жидкостью, которая находилась в чаше (рис. 5.5). Таким образом, посредством ритуала, совершаемого с помощью этого черпака, совершается переход от Стефана-грешника к Стефану-спасенному. Родственные технологии умножаются: черпак становится и оружием, и соединительным механизмом, и божественным инструментом, и устройством для измерения жидкости.

Есть и другие смежные пространства, в которых столовые приборы стоит рассматривать как материально-визуальные аналоги изображений. В случае императорских пиров такими изображениями становятся статуи Ипподрома и иконы и реликвии храма Святой Софии. Дело в том, что дворцовые пиры часто оказывались промежуточным или кульминационным элементом церемоний и процессий, проходивших не только в императорских палатах, но и на арене и в храме. Как минимум однажды Ипподром стал местом проведения большого пира – там состоялись торжества по случаю свадьбы Алексея Багрянородного и французской принцессы Аньес, дочери Людовика VII Молодого. По этому случаю Евстафий Солунский, архиепископ Фессалоники, составил речь, которая ярко иллюстрирует, как участники пиров могли одновременно говорить о вселенной и ее составляющих, а также об особенностях того места, где происходит торжество[204]. Участники пира расположились вокруг столов, словно на соревнованиях; Евстафий описывает гонку к этим столам, уставленным снедью для голодных простолюдинов [Stone 2005: 36]. Но интереснее всего, что Евстафий с воодушевлением говорит о статуях Ипподрома: он упоминает Геракла, Афину, Фию, колесничих, «и тех, кто отлит из бронзы, и тех, кто высечен из камня умелыми мастерами, трудившимися не покладая рук», и заявляет, что подобным образом стоило бы увековечить и сам пир [Ibid.: 40–41]. Столовые приборы, использовавшиеся на том празднестве, следует рассматривать в тандеме со скульптурными изображениями, столь явно захватившими внимание Евстафия.

Аналогичным образом следует помнить, что столовые приборы (например, ложки) использовались не по отдельности, а целыми наборами. Иногда они соседствовали с другими, более роскошными образчиками. Как отмечает Марлия Манделл-Манго, шкафы в аристократических домах буквально ломились от серебряной посуды, причем некоторые приборы предназначались исключительно для красоты, а другие действительно использовались [М. Mango 2007:127–161]. Некоторую часть посуды брали с собой на пикники или в военные походы [Ibid.]. Такие переносные предметы оказывались к месту на многих пиршествах – как во дворцах, так и за их пределами. Но ни соседство с другими приборами, ни изменчивость окружения ни в коем случае не лишали посуду ее индивидуального характера, о чем свидетельствуют эпиграммы. Чаша, или кубок, или даже ручка сковороды – зритель мог выделить любой предмет или часть предмета, чтобы порассуждать о его форме, функции или связанных с ним ассоциациях.

Иногда предмет и сам вступал в вербальный диалог с едоком/ зрителем. Примером могут послужить ложки – в наше время их стало так много, что мы почти забыли о том, какая сложная у них форма. В сущности, это идеальный «говорящий» предмет, который может обратиться к человеку множеством способов: с внутренней или внешней стороны черпачка, с верхней и нижней поверхности диска, соединяющего черпачок с ручкой, а также с самой ручки в ее верхней или нижней части. Ложку легко держать и легко поворачивать; она удобно ложится в руку и помещается в рот. Если на ее черпачке выгравированы слова или изображения, мы в прямом смысле их поедаем; если они нанесены на другую поверхность, их можно по меньшей мере держать и рассматривать. На поверхности некоторых ложек из Лампсакского клада, например, выгравированы афоризмы Семи Мудрецов (также включенные в девятую книгу Греческой антологии) [Ibid.: 135]. На отдельных ложках иногда можно обнаружить простые и понятные инструкции: так, Манделл-Манго описывает ложку из частной коллекции с надписью «Подуй, а то обожжешься» [Ibid.].

Ложки могут соперничать с черпаками в способности заключать в себя предметы. На внутренней части ложечек из Первого кипрского клада мы видим изображения львов, зайцев, лошадей и других животных (рис. 5.6). Это не просто аллюзия на аристократический обычай охоты, как принято думать; столовый прибор, на поверхность которого нанесена такая гравировка, возводит охоту к кульминации, т. е. к праздничному пиру. Добыча аккуратно помещается в пределы ложки – идет ли речь о мясе (желательно хорошо приготовленном) тех животных, которые на ней изображены, или о любом другом блюде.

Подобным образом функционируют и серебряные ложки VI–VII веков, выставленные в Музее Метрополитен, разве что на них вместо изображений мы видим надписи христианского характера (см. рис. 5.7 и 5.8). На внутренней поверхности одной из них чернением нанесено слово PURITAS, сопровождаемое маленьким крестом. По краю она украшена тонким орнаментом в виде волн. Положение надписи идеально соответствует размерам ложки. Волны, расположенные по краям, постоянно напоминают о съедобном содержимом, которое теоретически можно расплескать. Чистота и Крест, как бы намекает нам мастер, никогда не потеряют своего значения, потому что поколебать их нельзя. Однако это не значит, что они всегда видимы. Слово и знак вполне могли оказаться скрыты под порцией твердой или жидкой пищи (если, конечно, ложку использовали для еды), а потом снова открывались взгляду. Этот комплекс изображения и текста то появлялся, то исчезал, но все время освящал то, что оказывалось в ложке.

Ручка ложки тоже украшена гравировкой: здесь мы видим крест и слово MATTEUS. Вероятнее всего, имеется в виду евангелист Матфей – в таком случае на ложку как бы распространяется его авторитет, хоть на ней и не вычеканены конкретные цитаты. На одной из поверхностей диска, соединяющего черпачок с ручкой, видна монограмма (предположительно, владельца), а на другую нанесено изображение Креста. Если этой ложкой действительно пользовались, слова puritas и Matteus прочел бы только тот, кто взял бы ее в руку. Если ее применяли для евхаристии, то слова могли прочесть священник и причащающийся, а знак Креста и монограмма были видны всем, кто стоял в непосредственной близости. На фотографии хорошо прослеживается эта вербальная иерархия: взгляд сначала падает на имя евангелиста в верхней части ручки, потом опускается на монограмму и наконец падает на слово puritas, помещенное во впадине черпачка (рис. 5.8). Это не означает, что «чистота» оказывается в более низком положении по отношению к именам евангелиста и владельца. Напротив, это слово, усиленное знаком Креста, становится кульминацией духовно-темпорального путешествия.

Ручки столовых приборов (таких как ложки, о которых шла речь выше) представляют собой особенно удобную поверхность для размещения изображений и текстов. Георг Зиммель в своем известном труде рассуждает о том, насколько необычным предметом является ручка, соединяющая утилитарное с неутилитарным, – хотя его больше интересовали ручки емкостей, нежели ложек. Ручка – это не замкнутое на себя произведение искусства: она отходит от корпуса навстречу миру (и пользователю). Таким образом, она обретает независимость от той емкости, к которой прикреплена. Эта независимость становится еще заметнее, если ручка выполнена в форме какого-нибудь существа – например, дракона. В таких случаях, полагает Зиммель, из неотъемлемой части емкости ручка становится чем-то вроде внешнего элемента, подходящего к ней снаружи [Simmel 1919: 116–124]. Ярким примером такого пластического решения является византийская лампа с ручкой в виде бегущих собак (рис. 5.9). Их шеи выгнуты вниз, что уравновешивает направленные вверх завитки растительного орнамента. Можно легко представить эту ручку отдельно от лампы: миниатюрная, но выразительная сценка охоты, где зверь переплетается с растением.

Наблюдения Зиммеля прекрасно соответствуют тем изображениям, которые можно отыскать на ручках позднеантичных столовых приборов – в особенности черпаков. Как правило, они отсылают к идее власти, равновесия и защиты. На рис. 5.10 мы видим патеру, т. е. сосуд с длинной ручкой. На ручке изображен Адонис с копьем и охотничьей собакой, а на чаше – Венера, укладывающая волосы в окружении двух путти, один из которых держит перед ней зеркало. Темы охоты и отдыха перетекают одна в другую; ручка предстает пространством мужского, а чаша – пространством женского. Лезербери отмечает повторяющийся мотив раковины: во-первых, сама кромка патеры украшена рельефом в виде раковин, а во-вторых, пространство вокруг Венеры тоже напоминает внутреннюю часть большой ракушки [Leatherbury 2017: 44]. Изогнутые линии, проходящие по внутренней части чаши, противопоставляются четкой вертикальности ручки – прямое копье и сам Адонис, гордо стоящий над своей добычей. Ручка здесь – это и оружие, и граница, которую необходимо пересечь, чтобы увидеть находящуюся ниже Венеру. Иногда ручку считали даже более важным объектом, нежели чашу, к которой она была прикреплена. Это прослеживается, например, в эпиграмме на статуэтку Эрота, служившую рукояткой для сковороды: «Кто-то перенес дерзновенную Любовь из огня в огонь, прикрепив к ней сковороду – мучение к мучению». Обратим внимание, что именно сковорода прикрепляется к Эроту, а не наоборот. Автор эпиграммы проводит параллель между пламенем, загорающимся по воле Эрота, и пламенем, с которым сталкивается он сам, оказавшись превращен из статуэтки в рукоятку сковороды.

В свете сказанного выше неудивительно, что на ручках появляются статуэтки или нечто на них похожее. На ручке серебряного черпака из Византийского музея в Афинах мы видим полуобнаженную Венеру, держащую цветок и ленту для волос (рис. 5.11). Если монументальные колонны Константинополя устремлялись в небеса, то ручка тоже совершает подобное движение прочь от чаши, только в горизонтальной плоскости. Под постаментом, на котором стоит Венера, изображена голова (океан-космос, как говорится в описании), окруженная другими головами. Их разделяет волнообразный орнамент, продолжающийся по всей кромке чаши. Если ручка, несущая на себе Венеру, стремится в пустое пространство, то чаша погружается в глубины океана, из которого и появляется богиня. В нескольких эпиграммах описывается, как она, появившись из «утробы моря», выжимает мокрые волосы[205]. Вода в черпаке (который, вероятно, использовался для омовений) предстает тем самым местом рождения Венеры: это подтверждается изображением головы Океана в точке, где с чашей соединяется ручка.

Вода ассоциировалась с потоком речи, то есть с риторикой[206]. Возможно, это еще одна причина, почему предметы, связанные с идеей письма (чернильницы), еды, питья и личной гигиены, так часто украшали изображениями с водной тематикой. На серебряной фляжке VII века изображены нереиды верхом на обитателях моря. Змеиный хвост морского зверя обвивается вокруг фляжки, а нереида любуется на цветок, который держит в руке. В этом действии не без оснований усматривают отсылку к Венере: так личности персонажей накладываются одна на другую, а может быть, и вовсе размываются (подобное решение мы видели на ларце из Вероли, о котором шла речь в главе 4)[207]. Раковины, украшающие узкие стороны фляжки, тоже можно считать отсылками к Венере, поскольку она появилась именно в раковине. Автор эпиграммы пишет от лица раковины, выражая ее гордость: «Издревле спала я в глубинах на скале, омываемой морем, в густых водорослях, однако сейчас во мне спит прекрасное дитя – нежная любовь, что служит венценосной Киприде». О раковинах напоминают и те столовые приборы, которые предназначены для поедания устриц и других моллюсков [Swift 2014: 203–237]. На метафорическом уровне раковина может скрывать не только богиню, но и ее дитя, о чем и говорится в эпиграмме. Раковина открывается постепенно или, напротив, демонстративно. Примером первого варианта служит описанная выше патера, где взгляд движется от рукоятки к чаше (рис. 5.10), а примером второго – одна из поверхностей знаменитого ларца Проекты, на которой изображена Венера на гигантской раковине, влекомая тритонами (рис. 5.12) [Leatherbury 2017:44; Elsner 2007b: 200–204; Elsner 2008: 21–38]. Раковина, служащая ей опорой на ларце, изображена открытой. В случае же с патерой роль опоры отводится самой чаше, которая тоже напоминает раковину. А поскольку раковины ассоциировались с глубокими водами, то эпиграмматисты охотно использовали множество скрытых отсылок. В этом отношении раковины подобны некоторым константинопольским статуям, скрывавшим в себе, как мы помним, другие статуи и прочие объекты.

Образ нереиды тоже многогранен. Они часто упоминаются в разных контекстах у Нонна в его «Деяниях Диониса» (V век, см. главу 4): например, когда Дионис сбегает от Ликурга или на его свадьбе с Палленой. Сам спектр таких ситуаций, от драматической до веселой (или мирной, как пишет Троелс Мируп Кристенсен [Kristensen: 2016: 470]), уже открывает возможность для множественных интерпретаций. Иными словами, нереиды могут принимать участие в игре вербальных и визуальных отсылок. Они охраняют морские пещеры, присутствуют при рождении Венеры, оплакивают героев, таких как Ахилл и Патрокл, и потому прекрасно подходят для жанра эпиграммы, стремящегося поместить далекие друг от друга пространства и имена в одно краткое и остроумное высказывание.

Пища для ума

В эпиграммах говорится не только о кубках, чашах и фляжках, но и о тех продуктах, которые содержались внутри. В XI веке Христофор Митиленский, ни в коем случае не эпиграмматист, составил хвалебную речь в честь пирога, испеченного его племянницей [Magdalino 2003:1–6]. Хотя перед нами и не эпиграмма, из этого текста отлично видно, на какие аспекты обращали внимание за столом поэты и ораторы. Очевидно, пирог был украшен изображением созвездия, а также знаков зодиака и планет. Отдельный интерес представляют яйца: как описывает Христофор, их было четыре, они находились по четырем сторонам света и символизировали ветра. Кажется, Христофор пришел к этому выводу самостоятельно (потому что больше в символике этого пирога ветра не фигурируют). Даже если так, это все равно показывает, какие ассоциации могли возникнуть у столь образованного человека при взгляде на любое блюдо. От яиц он переходит к восхвалению женщин, искусных в прядении и ткачестве, но перед этим упоминает великих скульпторов и художников классической древности: Фидия, Зевксиса, Паррасия, Полигнота, Поликлета, Аглаофона и Дедала. И хотя Христофор говорит о них именно для того, чтобы сопоставить их мастерство со столь же тонким женским искусством (приготовлением пищи и ткачеством), это все равно говорящая деталь – оратор обращается к художникам-мужчинам в речи, которая, казалось бы, не имеет к ним ни малейшего отношения. Но в этом, возможно, и состоит весь смысл: знаменитых античных мастеров можно упомянуть во многих – если не в любых – контекстах, особенно если речь идет о создании чего-либо. Перечисляя их имена, Христофор делает то же самое, что и Феодор Продром, который эксплицитно противопоставляет свою книгу классическим статуям (см. главу 4).

Описание пирога подводит итог тем многочисленным темам, которые мы рассмотрели в этой главе: проблема материала, мастерства и рассматривания в эпиграмме и в экфрасисе; способность эпиграммы и экфрасиса занять определенную позицию в дискуссии об оправдании/осуждении изображения; а также их способность создавать связи – сколь угодно крепкие – между сферами, далеко разнесенными друг от друга. В эпиграммах, посвященных статуям, особенно ярко проявляются основные темы, характерные для иконоборческих дискуссий, которые, в свою очередь, отразились в полемических эпиграммах, написанных как защитниками икон, так и их противниками. Но, что самое интересное, во многих эпиграммах из Греческой антологии виден устойчивый и долгосрочный интерес к статуе, характерный для византийского культурного дискурса.

Эпилог

Мануил Хрисолора и чувство прошлого

В 1411 году Мануил Хрисолора написал любопытное письмо своему другу и господину – византийскому императору Иоанну VIII Палеологу. В этом послании он восхваляет чудеса архитектуры и скульптуры Рима и при этом возводит Константинополь – «Новый Рим» – на высоту величайшего города на земле[208].

Письмо Хрисолоры до сих пор не получило достаточно внимания историков византийского искусства. Помимо беглых – а порой и подробных – описаний городского ландшафта Рима и Нового Рима, из этого документа можно узнать и о той тонкой политической игре, в которой участвовал автор. Это был византийский дипломат, недавно обратившийся в католичество; близкий друг императора и в то же время – приближенный антипапы Иоанна XXIII; первый человек, открывший в Италии общественную школу греческого языка, собравший вокруг себя во Флоренции группу преданных учеников; горячий патриот, положивший всю жизнь на укрепление военной и экономической мощи слабеющей Византии[209]. Находясь в Древнем Риме, он сравнивает его с Новым Римом, и письмо отправляется из Италии в Византию – однако итальянские друзья Хрисолоры копируют и распространяют этот текст. Теперь у его письма, восхваляющего красоту двух близких, но все же разных по характеру городов (именно такими видит их автор), возникает двойная аудитория.

Но важность Хрисолоры не ограничивается его статусом вельможи, искусно маневрирующего в потоках политической жизни начала XV века. Считается, что именно его школе греческого языка, открывшейся во Флоренции в 1397 году, итальянский Ренессанс обязан возрождением греческого алфавита. Вокруг него сложился кружок верных почитателей, куда входили такие выдающиеся гуманисты, как Гуарино да Верона, Поджо Браччолини и Леонардо Бруни. Гуарино даже заявлял, что именно Хрисолора смог вернуть латыни утраченное достоинство, что в итоге привело к расцвету искусств и наук как в Италии, так и во всем мире [Sabbadini 1916: 70].

И потому неудивительно, что сейчас Хрисолору знают в основном как ученого-литературоведа, сыгравшего важную роль в возвращении латыни и латиноязычной литературы при помощи изучения греческой риторики и грамматики. Изучение его переписки, его erotemata (сборник упражнений, который он составил для флорентийцев, учивших греческий) и его переводов с греческого языка на латынь позволяет восстановить тот процесс, в ходе которого итальянцы осваивали и принимали греческую культуру. Даже историки искусства склоняются к тому, что в работах Хрисолоры видны основные признаки экфрасиса. Так, Майкл Баксандалл писал, что своим умением описывать произведения визуального искусства Гуарино да Верона обязан именно Хрисолоре: его мастерство «далеко превосходило умения других итальянцев, его современников», поскольку «подобная практика не была свойственна» для латиноязычного гуманизма того времени [Baxandall 1965: 191].

Позднее Кэтрин Смит проанализировала «Сравнение Древнего и Нового Рима», чтобы показать, каким образом в нем проявляется «декомпартментализация» дисциплин, прежде незнакомая итальянцам [Smith 1992: 150–170]. Как пишет Смит, Хрисолора в рамках одного текста поднимает множество сюжетов и тем самым имплицитно выступает за обращение к различным тематикам для решения одной задачи (в данном случае – для восхваления двух городов). Далее Смит анализирует отсылки к классическим произведениям в каждой части письма: с ее точки зрения, Хрисолора прежде всего стремился не только воспеть Древний и Новый Рим, но и воспроизвести палитру классических стилей и источников, к которым следует обращаться, чтобы создать достойное сравнение (synkrisis) [Ibid.: 157]. В обоих исследованиях на передний план выходит композиционная структура письма, в то время как содержание – описание зданий и статуй – отступает назад.

Однако именно эти описания и представляют собой главный интерес для нашей книги. Прежде всего нам важно, как Хрисолора рассказывает о статуях и колоннах Константинополя, – по его словам, именно в них проявляется величие города и именно они служат маркерами исторического перехода от старой веры к новому христианскому учению. Это позволяет подытожить некоторые идеи, уже звучавшие в предыдущих главах. Кроме того, это письмо соотносит концептуальный фундамент византийской теории визуального, сформулированной во время и после эпохи иконоборчества, с конкретными монументами. Упоминая «глиптические искусства» (я перефразирую автора), Хрисолора не просто мельком отсылает к изображениям, украшавшим Константинополь. Описания Геракла, великанов и прочих статуй становятся важнейшей точкой отсчета, позволяющей проследить переход от язычества к христианству. В письме открыто звучит идея: предшествующая модель важна, потому что именно от нее идет развитие в сторону новой, лучшей идентичности. Этот мотив становится особенно очевидным, когда Хрисолора подробно останавливается на том, что Константинополь неизбежно стоит выше Рима, ведь он был основан позже, а у Рима не было этого преимущества в виде наличия предшественника. Отношения прототипа и копии играют важнейшую роль в византийской теории визуального. И это письмо, таким образом, – не только дипломатический и риторический документ, но и яркое свидетельство сохранившихся в Византии представлений о создании и рассматривании образов. По Хрисолоре, языческие статуи – это первая и ключевая ступень истории, которая способствовала возникновению и последующему расцвету христианской культуры в ее материальных проявлениях.

Хрисолора в Риме

В начале своего письма Хрисолора пишет, что составляет этот текст «ради удовольствия» [Хрисолора 2005], под которым, очевидно, понимает описание различных уголков Рима. Он упоминает других писателей, воздававших должное красотам этого города, в том числе ссылается на великого оратора Античности Ливания (не называя его прямо). Это перекликается со структурой современных научных статей: Хрисолора «анализирует предшествующую литературу по предмету, а потом предлагает новую интерпретацию» [Smith 1992:157]. Кроме того, образованный читатель/слушатель сразу понимает намек: даже столь горячий патриот, как Ливаний (страстно любивший свою родную Антиохию), не мог не признать Рим самым прекрасным из всех городов. Здесь можно провести аналогию с позицией самого Хрисолоры, но он в определенной степени подвергает ее деконструкции, поскольку в его тексте особая роль Нового Рима неразрывно связана с Древним Римом, хотя, разумеется, Константинополь превосходит своего предшественника.

Однако я полагаю, что есть и другая причина, почему Хрисолора начинает письмо с отсылки к предыдущим образцам красноречия. Само слово «образец» (prototypos) играет в этом контексте важнейшую роль. Идея образца красной нитью проходит через весь текст и снова появляется в ключевой момент, когда Хрисолора отстаивает первенство Константинополя на основании того простого факта, что тот был основан позднее и по образцу Рима, а Рим, при всей своей красоте, не имел подобного предшественника, который послужил бы стандартом.

Ибо он [Рим], не оглядываясь на какой-то, так сказать, совершенно особый образец, довольствовался тем, чтобы просто превзойти всех. Наш же [Константинополь], рассматривая его [Рим] в качестве образца, а если попристальнее на него посмотреть, то и некоего архетипа, многое усовершенствовал и возвеличил.

Отсутствие модели, образца словно бы становится заметным недостатком: это значит, что Риму не с чем себя сравнить.

Византийские теологи и философы глубоко проработали идею «копии». В области икон «прототипом» служил сам божественный субъект, т. е. Христос, Богоматерь или святые. Копия была изображением (eikon) этих субъектов, выполненным при помощи воска, красок, дерева, металла, камня и т. д. Считалось, что копия, или икона, онтологически отличалась от своего прототипа, т. е. изображение не несло в себе той святости, которая была свойственна изображенному (впрочем, этот вопрос какое-то время был дискуссионным). Тем не менее, несмотря на этот онтологический разрыв между копией и оригиналом, копия все равно считалась неотъемлемой частью православного богослужения. Копирование икон из поколения в поколение оставалось стандартным элементом православия, даже если со временем копия начинала отличаться от оригинала[210]. Дальнейшему укреплению роли копии способствовало определение понятия «идол» (eidolon), который воспринимали как изображение без прототипа, т. е. полную противоположность иконы. Изображения языческих богов, например, считались идолами, поскольку – с точки зрения православия – Зевса, Афродиты, Геракла и прочих персонажей такого типа попросту никогда не существовало. Поэтому у их статуй вообще не было прототипов. В силу своей нестабильности, связанной с отсутствием образца, идол становится концептуально и практически опасен. Получается, что для создания изображений необходима предшествующая точка отсчета, служащая якорем и одновременно способствующая творческому процессу. Вот почему Хрисолора так настаивает на наличии предшествующих образцов.

И выборка явно неслучайна! Ливаний был учителем Иоанна Златоуста (Хрисолора упоминает и его тоже) – именно под руководством этого знаменитого оратора Иоанн смог отточить свой врожденный риторический дар. Однако чем больше Златоуст склонялся к христианству, тем сильнее он отдалялся от убежденного язычника Ливания. В конце концов, между учителем и учеником установилась вражда. Как пишет византийский историк Созомен, на смертном одре Ливаний признался, что назвал бы Златоуста своим преемником, «если б не отняли его христиане» [Созомен 1851].

Обращаясь к двум самым выдающимся ораторам Поздней Античности, ставшим соперниками, Хрисолора изящно намекает не только на противостояние между старой и новой верой, но и на отношения Рима и Константинополя, о которых речь пойдет ниже. Если Иоанн Златоуст использовал науку Ливания для более благородной (христианской) цели, то и Новый Рим, позаимствовав модель Старого, явил миру усовершенствованную христианскую версию. Под умелым пером Хрисолоры отношения прототипа и копии становятся сродни связи учителя и ученика – позднее он даже сравнивает их с отношениями между матерью и дочерью. Эта связь основана на определенном онтологическом сходстве, и Хрисолора отмечает, насколько два города похожи друг на друга. С одной стороны, два Рима восхищаются друг другом, но есть здесь и семена скрытого соперничества. Великолепие матери обуславливает – и даже в определенной степени гарантирует, – что дочь ее превзойдет.

Хрисолора выбирает конкретные объекты, исходя из идеи связи прототипа и копии, которая задает структуру его текста. Прежде всего, он осторожно подчеркивает тот факт, что «почти ничего не сохранилось в нем <в Риме> в целости». Подобное решение – назвать памятники Рима руинами – выглядит весьма ловким, потому что и Новый Рим в эпоху Хрисолоры уже пришел в упадок и мало что в нем напоминало о былом величии. Однако и в этих руинах, особенно в «остатках статуй, колонн, надгробий и построек», Хрисолора различает бесчисленные следы того, что сгинуло в прошлом. Далее он переходит к описанию надгробных памятников, их роли в сохранении исторической памяти, и описывает былые триумфальные шествия и процессии. Для внимательного зрителя скульптурные изображения боевых действий, осад, захвата пленных и трофеев служат настоящим уроком истории. Они позволяют не только определить, что за исторические персонажи там изображены; исходя из надписей и особенностей одежды зритель может различить представителей разных народов (таких как «мидийцы, персы, иберы, кельты или ассирийцы»). Кроме того, он узнает много нового о жизни древнего мира: «… каким снаряжением пользовались в старину, какими были отличительные знаки представителей власти, боевые порядки, сражения, осады, устройства военных лагерей» и так далее.

Здесь ярко проявляется та же самая идея ценности изображений – в особенности общедоступных скульптур, – которую мы уже видели в некоторых хрониках, упомянутых в главах 2 и 3. Хрисолора упоминает Геродота «и других историков», которые «оказали всем большую услугу… занявшись изучением <прошлого>», но далее противопоставляет их труды визуальным свидетельствам такого рода, как те, что сохранились в Риме. Изображения передают историю точнее, чем слова. Что еще лучше, они погружают зрителя в прошлое и события истории разворачиваются у него перед глазами.

Рассуждая таким образом о римских монументах, Хрисолора определяет свою собственную позицию зрителя и неизбежно предлагает ее читателю/слушателю письма. Такой зритель – это не просто праздный зевака; он умеет смотреть очень внимательно, обращает внимание на детали костюма, черты лица и атрибуты, позволяющие определить, кто именно и в какой ситуации изображен на той или иной стеле. Он рассматривает подробности, чтобы воссоздать широкий исторический контекст, к которому они отсылают. Умение смотреть вот так, считает Хрисолора, не только желательно, но необходимо: без него сама история рискует оказаться уничтоженной. Этот вывод следует из противоречия, на которое исследователи пока не обращали достаточного внимания. В одном месте Хрисолора пишет: «И на всем этом надписи крупными буквами, говорящие: “Сенат и Римский народ Юлию Цезарю, Титу или Веспасиану”», однако всего несколькими параграфами ниже он утверждает, что «деяния римского народа, Юлия Цезаря, Августа или кого-то другого канули в Лету и неизвестны большинству людей во всем мире, даже здесь, на их родине; деяния же апостолов цветут пышным цветом во всем мире».

И хотя эта мысль соответствует общему преклонению Хрисолоры перед триумфом христианства, из нее неясно, каким образом зритель – и особенно тот, каким его видит сам Хрисолора, – может полностью забыть об этих рельефах, где «крупными буквами» начертаны имена языческих полководцев и императоров. Хрисолора не просто торжествует победу христианства: настаивая на превосходстве христианской эры, он вынужден в обязательном порядке обрисовать и дохристианское прошлое, из которого смогла возникнуть «истинная» вера. Этот маневр повторяется в письме снова и снова, ad nauseam. Разумеется, граждане Рима и других городов вполне могли забыть Цезаря и Августа; однако Хрисолора убежден, что человек, желающий понять и оценить достижения Древнего Рима, обязан знать его историю. Такой человек должен быть способен воссоздать у себя перед глазами – желательно в визуальной форме – зрелище языческих побед, и лишь тогда он сможет оценить весь смысл возникшего позднее христианства. Иными словами, языческий Рим становится прототипом для выросшего из него христианского Рима (равно как Древний Рим становится прототипом для Нового). «Безбожные и неосвященные» памятники языческого Рима стали «освященными и святыми», а «языческие капища» обратились в «священные храмы». Языческое прошлое с его памятниками ознаменовало первый этап истории римского народа (неважно, идет ли речь о Древнем или о Новом Риме). И потому эти монументы ни в коей степени нельзя считать избыточными или чисто декоративными. Они служат ключевыми маркерами исторического единства – того идеала, который Хрисолора стремится защитить от любой угрозы, во всяком случае, на письме. В этом отношении его позиция близка тому, что писали константинопольские патриографы и летописцы, такие как Иоанн Малала, автор Пасхальной хроники и Никита Хониат.

Хрисолора в Риме (снова)

В описании языческих монументов Нового Рима мы обнаруживаем то же стремление к историческому единству, хоть и в менее выраженном виде. Хрисолора описывает основание города и перечисляет его выгоднейшие географические особенности – например, что особенно интересно для историков искусства, он упоминает «мраморные острова», расположенные сразу же за воротами, «как будто <Природа> знала, какой город должен был там быть построен». Среди самых древних памятников, созданных человеком, Хрисолора называет гробницы императоров, пусть даже некоторые из них превратились в руины. Далее он говорит о «других статуях, многие из которых, если мне не изменяет память, с востока поддерживаются изумительными колоннами. Ну а то, что в городе было множество и других такого же рода статуй, явствует с очевидностью из их еще и ныне видимых цоколей с надписями на них. Они разбросаны по разным местам, но больше всего – на Ипподроме».

Гробницы, статуи и колонны – это не только первый элемент литературной карты, начерченной Хрисолорой. Это те самые объекты, которые позволяли читателю/слушателю ориентироваться в городе и представлять, где именно он сейчас находится. Гробницы находились неподалеку от храма Святых Апостолов. Статуя «императора-законодателя» (вероятно, колонна и статуя Юстиниана) служит маркером, к востоку от которого можно обнаружить еще больше различных колонн и статуй. Особенно много таких артефактов находится на Ипподроме. Хрисолора упоминает исчезнувшие колонны на холме Ксиролофос и Воловьем форуме. На этих колоннах, обращенных к востоку, стояли статуи Феодосиев Великого и Младшего. Благодаря этим величественным памятникам (хотя от них остались только цоколи), автор видит перед собой бывшие городские ворота, «появившиеся по направлению к западу». Через них могли бы пройти даже башни, корабли и крепости, если бы они умели двигаться. Сбоку стояла колонна, которая когда-то служила постаментом для статуи:

И еще – так называемая колонна на другом холме, что возвышался над тем дворцом, где ты сейчас живешь; еще несколько – на Стратегии; одна – справа от храма святых Апостолов, и много других, цоколи которых были украшены скульптурами не хуже этих. <…> Порфировая колонна, что к востоку, на той же площади, поднимает ввысь Величайший Крест и что воздвигнута и установлена во дворе Дворца Константина Великого.

Хрисолора настаивает, что некоторые из этих конструкций являются точными имитациями римских памятников, и это полностью соответствует его общей концепции копий, о которой идет речь выше. Интересно, однако, что, отстаивая сильную миметическую связь между Древним и Новым Римом, он представляет в виде хранилища загадочных изображений именно свой родной город, но не Древний Рим. Нигде в описании Рима он не упоминает какую-нибудь статую, от которой не осталось ничего, кроме легенд, или памятник без идентифицирующих подписей (потому что в Древнем Риме «все это на изображениях предстает как живое, а из надписей на них можно узнать, что представляло каждое из них»). В Новом Риме, напротив, статуя «из белого камня или мрамора установлена на той же самой улице, над устьем протекающего через город ручья, если не ошибаюсь, у излучины». Больше Хрисолора ничего о ней не пишет: мы даже не узнаем, как именно выглядела эта статуя. Далее он упоминает о других памятниках, которые «мне не пришлось лично видеть, но о которых я слышал, что они находятся в укромных местах». Новый Рим не выставляет свои статуи на всеобщее обозрение. Даже местные жители не знают их все.

Единственный христианский памятник, упомянутый в письме, – это храм Святой Софии (кроме того, мельком появляется храм Святых Апостолов, но исключительно в практических целях, как ориентир для поиска одной из императорских гробниц). Хотя Хрисолора посвящает этому храму длинный фрагмент, он практически не приводит конкретных сведений. После обширных рассуждений о том, что описать подобное чудо архитектуры невозможно, он перечисляет его элементы: врата, подъезды, пол, колонны, мозаики, мраморную облицовку стен, витражи, бронзовые решетки, а также множество изделий из свинца, железа, ляпис-лазури и золота. Наконец, он восхваляет купол, высоту и ширину здания, однако крайне абстрактно: «Взирая на это творение, <нельзя не восторгаться тем>, что у <человека> от природы оказывается столько выдумки, высокого ума, достоинства и силы, сколько никто, пожалуй, раньше не предполагал». «Лучше молча восхищаться этим столь величественным и таким замечательным творением, – пишет Хрисолора, – ведь его созерцание может лишить рассудка и сделать немыми тех, кто на него смотрит и о нем думает».

Смит предполагает, что в тех фрагментах письма, где речь идет о христианских версиях Древнего и Нового Рима, проявляется апофатическая позиция, близкая к теологии неоплатоников [Smith 1992: 160]. Однако стоит отметить, что в таком же духе автор описывает и языческие артефакты Нового Рима. Хрисолора открыто признает, что не в состоянии описать рельефы на Золотых Вратах, украшенных «изображениями подвигов Геракла и мучений Прометея – произведений высочайшего и поразительнейшего искусства, а также от других такого же рода творений из мрамора» [Хрисолора 2005]. По контрасту с апофатическим описанием храма Святой Софии предшествующие описания статуй и колонн становятся еще конкретнее и осязаемее: Хрисолора указывает, где именно они находятся и как читателю/слушателю их отыскать.

Разрушенные статуи, рухнувшие империи

Хрисолора принадлежал к кругу византийских интеллектуалов, которые провозглашали себя наследниками и римской, и греческой культуры одновременно (об этом он несколько раз упоминает в письме)[211]. Это было осмысленное решение, направленное на то, чтобы поддержать символический престиж своей страны в ту эпоху, когда Византии уже практически не существовало, а Константинополь был в лучшем случае тенью себя самого. В последних строках письма Хрисолора выражает надежду, что император сможет «привести к процветанию» город, «некогда бывший лучшим под солнцем» [Хрисолора 2005], и в этом проявляются те задачи, которым автор посвятил себя во время пребывания в Италии: добиться для Византии политической поддержки и передать накопленный ей культурный багаж.

Но даже выражая эту надежду, Хрисолора понимает, что его родину вполне может ожидать дальнейший упадок. Последние параграфы исполнены элегического духа: автор перечисляет уничтоженные памятники, статуи, стертые до основания, покрытые пылью, изуродованные и погребенные, и это перекликается со своеобразным предчувствием – автор понимает, что и с самой «царицей городов» может случиться то же самое. Здесь статуи помогают Хрисолоре справиться с последствиями гибели империи. Подразумевается, что античные изваяния переживают те же взлеты и падения (раньше они «стояли на возвышенных и освещенных местах», а теперь скрыты под землей), что и империи: «И те, которые сподобились… полагали, что им очень повезло в жизни. <…> Но людские дела поистине тщетны». Статуи превращаются в руины, а воспоминания о героях прошлого исчезают. Все империи рано или поздно обращаются в развалины – иногда открытые взгляду, иногда скрытые «терновыми кустами», – но упадок в любом случае неизбежен, каким бы прекрасным ни было прошлое. Можно даже сказать, что, рассуждая о неотвратимости упадка, Хрисолора представляет его как нечто нормальное (в определенном смысле это отсылка к патриографиям, о которых шла речь в главе 1). Если упадок постиг Древний Рим, то такая же судьба может ожидать любой город. Во времена Хрисолоры расцвет Нового Рима со всей очевидностью остался далеко позади.

Любопытно, однако, что эта историческая схема отводит статуе столь важное место в темпоральном измерении государства и отдельного человека. «Бесчисленные статуи», пусть и обратившиеся в развалины, остаются неотъемлемой частью ткани той страны, в которой они некогда столь величественно возвышались. Даже будучи погребенными, они продолжают существовать: выглядывают из переплетения терновых веток, стоят в «яслях для осла или вола», даже скрываются под землей, под ногами у Хрисолоры. Именно эта стойкость перед лицом упадка обещает умирающей империи грядущее возвышение (поскольку если статуи служат маркерами истории, то их продолжающееся существование – пусть и в полуразрушенном виде – предсказывает, что для государства не все еще кончено). Этот мотив звучит в конце письма, однако Хрисолора не выказывает такой надежды относительно собственного будущего. Он верит, что «граждане, которые хорошо потрудились на благо родины, причем не только добившись конкретных результатов, но и просто пострадав за что-то, должны иметь вечное воздаяние». Упадок («страдание») имплицитно предстает не как состояние, которого следует избегать, а как возможность возрождения и награды.

В письме Хрисолоры мы заново встречаем все темы, о которых шла речь в этой книге: стойкость константинопольских статуй (они дошли даже до XIV века, хоть и оказались разрушены); их темпоральное преимущество по сравнению с христианскими артефактами и памятниками – просто потому, что древность придает им определенную загадочность; и наконец, их выдающаяся красота, воспеваемая столь же пышными риторическими конструкциями. Характерно, что в описании Нового Рима Хрисолора ни словом не упоминает иконы, даже когда переходит к описанию храма Святой Софии, – притом же эпоха иконоборчества осталась далеко позади, и роль иконы как будто бы надежно закрепилась и в православном пространстве воображаемого, и в материальной культуре. Из этого не следует, что в городе было мало православных образов. Скорее, здесь сказывается приверженность литературной традиции, свойственной многим жанрам и ставящей статуи и колонны выше прочих объектов. Хрисолора размышляет о статуях в личном письме, т. е. в менее публичном и более интимном контексте, который можно противопоставить патриографиям, хроникам и романам, предназначенным для более широкой аудитории.

И вот, призвав «граждан» «хорошо потрудиться» на благо укрепления Византии и попросив прощения за свою многословность, Хрисолора заканчивает письмо. И все же у нас была возможность понять, в чем именно, с его точки зрения, состоит роль статуй в жизни империи – от блестящего начала до печального, хоть и благородного конца.

Библиография

Григорий Богослов 2007 – Григорий Богослов. Творения. М.: Сибирская благозвонница, 2007.

Григорий Нисский 1871 – Григорий Нисский. Творения. М.: Типография В. Готье, 1871.

Евгениан 1969 – Евгениан Н. Повесть о Дросилле и Харикле / пер. Ф. А. Петровского. М.: Наука, 1969.

Евсевий Кесарийский 2013 – Евсевий Кесарийский. Церковная история / пер. И. В. Кривушина. СПб.: Издательство Олега Абышко, 2013.

Евсевий Памфил 1852 – Евсевий Памфил. Сочинения Евсевия Памфила, переведенные с греческого при Санкт-Петербургской духовной академии: в 4 т. Т. 2. СПб.: типография Е. Фишера, 1852.

Иоанн Малала 2016 – Хронография. Книги I–XII: в 2 т. Белгород: НИУ «БелГУ», 2016.

Клари 1986 – де Клари Р. Завоевание Константинополя / пер. М. А. Заборова. М.: Наука, 1986.

Комнина 1965 – Комнина А. Алексиада / пер. Я. Н. Любарского. М.: Наука, 1965.

Макремволит 1965 – Макремволит Е. Повесть об Исминии и Исмине // Византийская любовная проза / пер. С. В. Поляковой. М.: Наука, 1965.

Памятники 1968 – Памятники византийской литературы IV–IX веков: [Сборник переводов]. М.: Наука, 1968.

Прокопий Кесарийский 1993 – Прокопий Кесарийский. История войн / пер. А. А. Чекаловой. М.: Наука, 1993.

Прокопий Кесарийский 1937 – Прокопий Кесарийский. О постройках / пер. С. П. Кондратьева // Вестник древней истории. 1939. № 4 (9).

Симокатта 1957 – Симокатта Ф. История / пер С. П. Кондратьева. М.: Издательство Академии Наук СССР, 1957.

Созомен 1851 – Эрмий Созомен Саламинский. Церковная история. СПб.: Типография Фишера, 1851.

Сократ Схоластик 1996 – Сократ Схоластик. Церковная история. М.: Росспэн, 1996.

Феофан Исповедник 1884 – Феофан Исповедник. Летопись византийца Феофана. М., 1884.

Хониат 1860–1862 – Хониат Н. История, начинающаяся с царствования Иоанна Комнина: в 2 т. / пер., под ред. В. И. Долоцкого, И. В. Чельцова. Т. 1, 2. СПб., 1860–1862.

Хрисолора 2005 – Константинополь в сравнении с Римом: взгляд Мануила Хрисолоры // Византийский временник. 2005. Т. 64 (89).

Юлиан 1970 – Император Юлиан. Письма // Вестник древней истории. 1970. № 3 (113).

Accorinti 2016 – Accorinti D., ed. Brills Companion to Nonnus of Panopolis. Leiden: Brill, 2016.

Addey 2014 – Addey C. Divination and Theurgy in Neoplatonism: Oracles of the Gods. Burlington, VT: Ashgate, 2014.

Agosti 2014 – Agosti G. Nonnus’ Visual World // Nonnus of Panopolis in Context: Poetry and Cultural Milieu in Late Antiquity, ed. Spanoudakis K. Berlin: De Gruyter, 2014. P. 141–174.

Akbari 2014 – Akbari S. C. Embodying the Historical Moment: Tombs and Idols. Histoire ancienne jusqua Cesar, Journal of Medieval and Early Modern Studies. Vol. 44, № 3. 2014. P. 617–643.

Akbari 2012 – Akbari S. C. The Others Images: Christian Iconoclasm and the Charge of Muslim Idolatry in Medieval Europe // Images of Otherness in Medieval and Early Modern Times, eds. Eusenbeiss A., Saurma-Jeltsch L. E. Berlin: Deutscher Kunstverlag, 2012. P. 121–132.

Alexander 1985 – Alexander P. J. The Byzantine Apocalyptic Tradition, ed. Berkeley: University of California Press, 1985.

Anderson 2016 – Anderson B. The Disappearing Imperial Statue: Toward a Social Approach // The Afterlife of Greek and Roman Sculpture, eds. Stirling L., Kristensen T. M. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2016. P. 290–309.

Anderson 2011a – Anderson B. Classified Knowledge: The Epistemology of Statuary in the Parastaseis Syntomoi Chronikai. Byzantine and Modern Greek Studies. Vol. 35, № 1. 2011. P. 1–19.

Anderson 2011b – Anderson B. Leo III and the Anemodoulion. Byzantinische Zeitschrift. Vol. 104, № 1. 2011. P. 41–54.

Angar 2015 – Angar M. Furniture and Imperial Ceremony in the Great Palace: Revisiting the Pentapyrgion // The Emperors House: Palaces from Augustus to the Age of Absolutism, eds. Featherstone M., Spieser J.-M., Tanman G., Wulf-Rheidt U. Berlin: de Gruyter, 2015. P. 181–200.

Angar 2009 – Angar M. Vom “Argyrokastron” zur “Ecclesia Argenti”. Über die architekturimitierende Silberschmiedearbeit im Tesoro di San Marco in Venedig. Mitteilungen zur spatantiken Archaiologie und byzantinischen Kunstgeschichte. Vol. 6. 2009. S. 137–169.

Angar 2008 – Angar M. Stiftermodelle in Byzanz und bei christlich-orthodoxen Nachbarkulturen // Mikorarchitektur im Mittelalter: Ein Gattung übergreifendes Phänomen zwischen Realität und Imagination, eds. Kratzke C., Albrecht U. Leipzig, 2008. S. 433–453.

Angelova 2015 – Angelova D. Sacred Founders: Women, Men, and Gods in the Discourse of Imperial Founding: Rome through Early Byzantium. Berkeley: University of California Press, 2015.

Antonopoulou 1997 – Antonopoulou T. The Homilies of the Emperor Leo VI. Leiden: Brill, 1997.

Anttonen 2000 – Anttonen V. Toward a Cognitive Theory of the Sacred: An Ethnographic Approach. Folklore. Estonia. Vol. 14. 2000. P. 41–48.

Anttonen 1996 – Anttonen V. Rethinking the Sacred: The Notions of “Human Body” and “Territory” in Conceptualizing Religion // The Sacred and Its Scholars: Comparative Methodologies for the Study of Primary Religious Data, eds. Idinopulos T. A., Yonan E. A. Leiden: Brill, 1996. P. 36–64.

Athanassiadi 2015 – Athanassiadi P. Mutations of Hellenism in Late Antiquity. Burlington, VT: Ashgate, 2015.

Auzepy 1990 – Auzepy M.-F. La destruction de l’icône du Christ de la Chalce par Leon III: propagande ou realite? Byzantion. Vol. 60. 1990. P. 445–492.

Babcock, Krey 1976 – Babcock E. A., Krey, A. C. William of Tyre, A History of the Deeds Done beyond the Sea. New York: Columbia University Press, 1976.

Baert 2019 – Baert B. Interruptions and Transitions: Essays on the Senses in Medieval and Early Modern Visual Culture. Leiden: Brill, 2019.

Baldwin 2005 – Baldwin B. “John Malalas” in the Oxford Dictionary of Byzantium, online edition, ed. Alexander P. Kazhdan. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Baldwin 1996 – Baldwin B. Notes on Christian Epigrams in Book One of the Greek Anthology // The Sixth Century: End or Beginning? eds. Allen P, Jeffreys E. Melbourne: Byzantina Australiensia, 1996. P. 92–104.

Barber 2007 – Barber C. Contesting the Logic of Painting. Art and Understanding in Eleventh-Century Byzantium. Leiden: Brill, 2007.

Barber 2002 – Barber C. Figure and Likeness: On the Limits of Representation in Byzantine Iconoclasm. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2002.

Barber 1992 – Barber C. Reading the Garden in Byzantium: Nature and Sexuality. Byzantine and Modern Greek Studies. Vol. 16. 1992. P. 1–19.

Bardill 2012 – Bardill J. Constantine: Divine Emperor of the Christian Golden Age. New York: Cambridge University Press, 2012.

Bardill 2006 – Bardill J. A New Temple for Byzantium: Anicia Juliana, King Solomon and the Gilded Ceiling of the Church of St. Polyeuktos in Constantinople // The Social and Political Archaeology of Late Antiquity, eds. Bowden W, Gutteridge A., Machado C. Leiden: Brill, 2006. P. 339–370.

Barry 2010 – Barry E Disiecta Membra: Ranieri Zeno, the Imitation of Constantinople, the Spolia Style, and Justice at San Marco // San Marco, Byzantium, and the Myths of Venice, eds. Maguire EL, Nelson R. S. Wasging-ton DC: Dumbarton Oaks, 2010. P. 7–62.

Bartsch 1989 – Bartsch S. Decoding the Ancient Novel: The Reader and the Role of Description in Heliodorus and Achilles Tatius. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1989.

Bassett 2015 – Bassett S. E. Collecting and the Creation of History // Museum Archetypes and Collecting in the Ancient World, eds. Wellington Gahtan M., Pegazzano D. Leiden: Brill, 2015. P. 145–155.

Bassett 2014 – Bassett S. E. Late Antique Honorific Sculpture in Constantinople 11 Using Images in Late Antiquity, eds. Birk S., Kristensen T. M., Poulsen B. Oxford: BAR Press, 2014. P. 78–95.

Bassett 2005 – Bassett S. E. The Urban Image of Late Antique Constantinople. New York: Cambridge University Press, 2005.

Bassett 2000 – Bassett S. E. Excellent Offerings: The Lausos Collection in Constantinople. Art Bulletin. Vol. 82, № 1. 2000. P. 6–25.

Bassett 1996 – Bassett S. E. Historiae Custos: Sculpture and Tradition in the Baths of Zeuxippos. American Journal of Archaeology. Vol. 100, № 3.1996. P. 491–506.

Bauer 1996 – Bauer F. A. Stadt, Paltz und Denkmal in der Spatantike. Mainz, 1996.

Baumbach, Petrovic, Petrovic 2010 – Baumbach M., Petrovic A., Petrovic I. eds., Archaic and Classical Greek Epigram Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Baxandall 1965 – Baxandall M. Guarino, Pisanello, and Manuel Chrysoloras. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. Vol. 28.1965. P. 183–204.

Beaton 1996 – Beaton R. The Medieval Greek Romance. London: Routledge, 1996.

Belting 1982 – Belting H. Problemi vecchi e nuovi sull’arte della cosid-detta Rinascenza Macedone a Bisanzio. Corsi di cultura sull’arte Ravennate e Bizantina. Vol. 29. 1982. P. 31–57.

Berger 2008 – Berger A. Das apokalyptische Konstantinopel. Topographisches in apokalyptischen Schriften der Mittelbyzantinischen Zeit // Endzeiten: Eschatologie in den monostheistischen Weltreligionen, eds. Brandes W, Schmieder F. Berlin: Walter de Gruyter, 2008. S. 135–156.

Berger 1998 – Berger A. Untersuchungen zu den Patria Konstantinupo-leos. Bonn: Dr. Rudolf Hab eit, 1988.

Bergmann 1998 – Bergmann M. Die Strahlen der Herrscher: Theomor-phes Herrscherbild und politische Symbolik im Hellenismus und in der Römischen Kaiserzeit. Mainz: Verlag Philipp von Zabern, 1998.

Bertelli 2003 – Bertelli C. Visual Images of the Town in Late Antiquity and the Early Middle Ages // The Idea and Ideal of the Town between Late Antiquity and the Early Middle Ages, eds. Brogiolo G. P, Ward-Perkins B. Leiden: Brill, 2003. P. 127–146.

Berzon 2016 – Berzon T. S. Classifying Christians. Ethnography, Heresiology, and the Limits of Knowledge in Late Antiquity. California: University of California Press, 2016.

Beta 2017 – Beta S. “Do You Think You’re Clever? Solve This Riddle, Then”: The Comic Side of Byzantine Enigmatic Poetry // Greek Laughter and Tears. Antiquity and After, eds. Alexious M., Cairns D. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2017. P. 87–103.

Betancourt 2018 – Betancourt R. Vision in Context: Historical and Contemporary Perspectives on Sight. New York: Cambridge University Press, 2018.

Betancourt 2016 – Betancourt R. Why Sight Is Not Touch: Reconsidering the Tactility of Vision in Byzantium. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 70. 2016. P. 1–24.

Bielfeldt 2018 – Bielfeldt R. Candelabrus and Trimalchio: Embodied Histories of Roman Lampstands and their Slaves. Art History. Vol. 41, № 3. 2018. P. 421–443.

Bing, Bruss 2007 – Bing P, Bruss J. S., eds. Brill’s Companion to Hellenistic Epigram. Leiden: Brill, 2007.

Binski 2019 – Binski P. Gothic Sculpture. New Haven: Yale University Press, 2019.

Bodin 2016 – Bodin H. Rejoice, Spring: The Theotokos as Fountain in the Liturgical Practice of Byzantine Hymnography // Fountains and Water Culture in Byzantium, eds. Shilling B., Stephenson P. New York: Cambridge University Press, 2016. P. 246–264.

Boeck 2015 – Boeck E. N. Imagining the Byzantine Past: The Perception of History in the Illustrated Manuscripts of Skylitzes and Manasses. New York: Cambridge University Press, 2015.

Borsch, Gengler, Meier 2018 – Borsch J., Gengler O., Meier M. Die Weltchronik des Johannes Malalas im Kontext spatantiker Memorialkultur. Malalas-Studien. Vol. 3. Stuttgart: Steiner, 2018.

Brandes 2008 – Brandes W. Kaiserprophetien und Hochverrat. Apokalyptische Schriften und Kaiservaticinien als Medium antikaiserlicher Propaganda II Endzeiten: Eschatologie in den monotheistischen Weltreligionen, eds. Brandes W, Schmieder F. Berlin: Walter de Gruyter, 2008. S. 157–200.

Bravi 2010 – Bravi A. Ornamenta, Monumenta, Exempla. Greek Images of Gods in the Public Spaces of Constantinople II Divine Images and Human Imaginations in Ancient Greece and Rome, ed. Mylonopoulos J. Leiden: Brill, 2010. P. 289–301.

Brubaker, Haldon 2011 – Brubaker L., Haldon J. Byzantium in the Iconoclast Era, c. 680–850. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Bruns 1935 – Bruns G. Der Obelisk und seine Basis auf dem Hippodrom zu Konstantinopel. Istanbul: Universum Druckerei, 1935.

Buchthal 1974 – Buchthal H. The Exaltation of David. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. Vol. 37. 1974. P. 330–333.

Burton 2003 – Burton J. B. A Re-emergence of Theocritean Poetry in the Byzantine Novel. Classical Philology. Vol. 98, № 3. 2003. P. 251–73.

Burton 1998 – Burton J. B. Reviving the Pagan Greek Novel in a Christian World. Greek, Roman and Byzantine Studies. Vol. 39. 1998. P. 179–216.

Alan Cameron 2016 – Cameron A. Wandering Poets and Other Essays on Late Greek Literature and Philosophy. New York: Oxford University Press, 2016.

Alan Cameron 1993 – Cameron A. The Greek Anthology from Meleager to Planudes. Oxford: Clarendon Press, 1993.

Alan Cameron 1973 – Cameron A. Porphyrios the Charioteer. Oxford: Oxford University Press, 1973.

Cameron 1993 – Cameron A. The Construction of Court Ritual: The Byzantine Book of Ceremonies // Rituals of Royalty: Power and Ceremonial in Traditional Societies, eds. David Cannadine and Simon Price. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 106–136.

Cameron 1992 – Cameron A. The Language of Images: The Rise of Icons and Christian Representation. Studies in Church History. Vol. 28.1992. R 1-42.

Cameron, Herrin 1984 – Cameron A., Herrin J., eds. Constantinople in the Early Eighth Century: The Parastaseis Syntomoi Chronikai: Introduction, Translation, and Commentary. Leiden: Brill, 1984.

Cameron 1981 – Cameron A. Images of Authority: Elites and Icons in Late Sixth Century Byzantium // Byzantium and the Classical Tradition, eds. Mullett M., Scott R. Birmingham: University of Birmingham, 1981. P. 205–234.

Cameron 1978 – Cameron A. The Theotokos in Sixth-Century Constantinople: A City Finds Its Symbol. Journal of Theological Studies. Vol. 29, № 1. 1978. P. 79–108.

Camille 1990 – Camille, Michael, The Gothic Idol. Ideology and Image-Making in Medieval Art. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Cammelli 1941 – Cammelli G. I Dotti bizantini e le origini deirUmanesimo, Vol. 1., Manuele Crisolora. Florence, 1941.

Carr 2002 – Carr A. W. Icons and the Object of Pilgrimage in Middle Byzantine Constantinople. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 56. 2002. P. 75–92.

Carr 2001 – Carr A. W. Threads of Authority: The Virgin Marys Veil in the Middle Ages // Robes and Honor: The Medieval World of Investiture, ed. Gordon S. New York: Palgrave MacMillan, 2001. P. 59–93.

Carr 1997 – Carr A. W. Court Culture and Cult Icons in Middle Byzantine Constantinople // Byzantine Court Culture from 829 to 1204, ed. Maguire H. Washington DC: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 1997. P. 81–100.

Cebes 1878 – Cebes of Thebes. Tabula. Oxford: Clarendon Press, 1878, and online version, Kebetos Thebaioupinax. Polyglot. New York: Renaissance Society of America, 1979.

Chatterjee (—) – Chatterjee P. The Byzantine Icon of the Virgin in the Blachernai Church: Michael Psellos on the Problem of Miraculous Timing. Journal of Medieval and Early Modern Studies. Готовится к изданию.

Chatterjee 2018a – Chatterjee P. Charisma and the Ideal Viewer in Nicetas Choniates’ De Signis // Faces of Charisma: Image, Text, Object in Byzantium and the Medieval West, eds. Bedos-Rezak B., Rust M. Leiden: Brill, 2018. P. 243–266.

Chatterjee 2018b – Chatterjee P. Iconoclasm’s Legacy: Interpreting the Trier Ivory. Art Bulletin. Vol. 100, № 3. 2018. P. 28–47.

Chatterjee 2017 – Chatterjee P. Viewing in Eighth-Century Constantinople. Gesta. Vol. 56, № 2. 2017. 137–149.

Chatterjee 2014–2015 – Chatterjee P. The Gifts of the Gorgon: A Close Look at a Byzantine Inkpot. RES: Anthropology and Aesthetics. Vol. 65–66.2014–2015.

Chatterjee 2014 – Chatterjee P. The Living Icon in Byzantium and Italy. The Vita Image, Eleventh to Thirteenth Centuries Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Chatterjee 2013a – Chatterjee P. Viewing and Description in “Hysmine and Hysminias”: The Fresco of the Virtues. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 67. 2013. P. 209–225.

Chatterjee 2013b – Chatterjee P. Vision, Transformation, and the Veroli Casket. Oxford Art Journal. Vol. 36, № 3. 2013. P. 325–344.

Chatterjee 2011 – Chatterjee P. Sculpted eloquence and Nicetas Choni-ates’s De Signis. A Journal of Verbal/Visual Enquiry. Vol. 27, № 4. 2011. P. 396–406.

Chronicon Paschale 1990 – Chronicon Paschale, 284–628. Liverpool, UK: Liverpool University Press, 1990.

Ciggaar 1996 – Ciggaar K. N., Western Travelers to Constantinople: The West and Byzantium 962-1204, Cultural and Political Relations. New York: Brill, 1996.

Codoner 2013 – Codoner J. S. Melkites and Icon Worship during the Iconoclastic Period. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 67. 2013. P. 135–187.

Comnena 1969 – Comnena A. The Alexiad. London: Penguin, 1969.

Connor 1999 – Connor C. L. The Epigram in the Church of Hagios Polyeuktos in Constantinople and its Byzantine Response. Byzantion. Vol. 69. 1999. P. 479–527.

Constantine of Rhodes 2012 – Constantine of Rhodes, On Constantinople and the Church of the Holy Apostles. With a new addition of the Greek text by loannes Vassis. Burlington, VT: Ashgate, 2012.

Corinne 2006 – Corinne J. Women in Byzantine Novels of the Twelfth Century: An Interplay between Norm and Fantasy // Byzantine Women: Varieties of Experience, 800-1200, ed. Garland L. Aidershot, UK: Ashgate, 2006. P. 141–162.

Curran 1994 – Curran J. Moving Statues in late antique Rome: Problems of Perspective. Vol. 17, № 1. 1994. 46–58.

Cutler 1998 – Cutler A. Late Antique and Byzantine Ivory Carving. Aidershot: Ashgate Press, 1998.

Cutler 1997 – Cutler A. “The Veroli Casket” in Helen Evans and Wiliam W. Wixom, eds., The Glory of Byzantium: Art and Culture of the Middle Byzantine Era AD 843-1261. New York: The Metropolitan Museum, 1997. P. 230–231.

Cutler 1994 – Cutler A. The Hand of the Master: Craftsmanship, Ivory, and Society in Byzantium. 9-11th Centuries). Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Cutler 1985 – Cutler A. The Craft of Ivory: Sources, Techniques and Uses in the Mediterranean World, AD 200-1400. Washington DC: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 1985.

Cutler 1984-85 – Cutler A. On Byzantine Boxes. The Journal of the Walters Art Gallery. Vol. 42–43. 1984–1985. P. 32–47.

Cutler 1968 – Cutler A. The De Signis of Nicetas Choniates. A Reappraisal. American Journal of Archaeology. Vol. 72, № 2. 1968. P. 113–118.

Dagron 1984a – Dagron G. Constantinople Imaginaire. Etudes sur le recueil des Patria. Paris: Presses Universitaires de France, 1984.

Dagron 1984b – Dagron G. Naissance dune capitale: Constantinople et ses institutions de 330 a 451. Paris: Presses Universitaires de France, 1984.

Dagron 2011 – Dagron G. L’Hippodrome de Constantinople: Jeux, people et politique. Paris: Gallimard, 2011.

Dale 2019 – Dale T. E. Pygmalion’s Power: Romanesque Sculpture, the Senses, and Religious Experience. Philadelphia: Pennsylvania State University Press, 2019.

Dale 2010 – Dale T. E. Cultural Hybridity in Medieval Venice: Reinventing the East at San Marco after the Fourth Crusade // San Marco, Byzantium, and the Myths of Venice, eds. Maguire H., Nelson R. S. Washington DC: Dumbarton Oaks, 2010. P. 151–191.

Dalgi^ 2015 – Dalgi^ Ö. The Triumph of Dionysos in Constantinople: A Late Fifth-Century Mosaic in Context. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 69. 2015. P. 15–47.

Dalton 1911 – Dalton О. M., Byzantine Art and Archaeology. Oxford: Clarendon Press, 1911.

Daston 1998 – Daston L. What Can Be a Scientific Object? Reflections on Monsters and Meteors. Bulletin of the American Academy of Arts and Sciences. Vol. 52, № 2. 1998. P. 35–50.

Dauterman-Maguire 2016 – Dauterman-Maguire E. Spouts and Finials Defining Fountains by Giving Water Shape and Sound // Fountains and Water Culture in Byzantium Cambridge, eds. Shilling B., Stephenson P. Cambridge University Press, 2016. P. 163–181.

Dauterman-Maguire, Maguire 2007 – Dauterman-Maguire E., Maguire H. Other Icons: Art and Power in Byzantine Secular Culture. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

Dawkins 1924 – Dawkins R. M. Ancient Statues in Medieval Constantinople. Folklore: Transactions of the Folklore Society. Vol. 35, № 3. 30, 1924. P. 209–248.

De Angelis 2014 – De Angelis E Sublime Histories, Exceptional Viewers: Trajan’s Column and its Visibility // Art and Rhetoric in Roman Culture, eds. Elsner J., Meyer M. Cambridge: Cambridge University Press, 2014. P. 89–114.

De Maria 2013 – De Maria B. Jacopo Foscarini, Francesco Barozzi and the Oracles of Leo the Wise // Architecture, Art and Identity in Venice and its Territories: Essays in Honor of Deborah Howard, eds. Avcioglu N., Jones E. Aidershot, UK: Ashgate Press, 2013. P. 219–229.

Demus 1976 – Demus О. Byzantine Mosaic Decoration: Aspects of Monumental Art in Byzantium. New Rochelle, NY: Caratzas Bros., 1976.

Dillon 2010 – Dillon S. The Female Portrait Statue in the Greek World. New York: Cambridge University Press, 2010.

Dillon 2006 – Dillon S., Ancient Greek Portrait Sculpture: Contexts, Subjects, and Styles. New York: Cambridge University Press, 2006.

Downey 1958 – Downey G. Byzantium and the Classical Tradition. Phoenix. Vol. 12, № 3. 1958. P. 125–129.

Drpic 2017 – Drpic I. Image, Epigram, and Nature in Middle Byzantine Personal Devotion // Natural Materials of the Holy Land and the Visual Translation of Place 500-1500, eds. Bartal R., Bodner N., Kühnel В. New York: Routledge, 2017. P. 172–189.

Drpic 2016 – Drpic I. Epigram, Art, and Devotion in Later Byzantium. New York: Cambridge University Press, 2016.

Dufallo 2013 – Dufallo B. The Captor’s Image: Greek Culture in Roman Ecphrasis. New York: Cambridge University Press, 2013.

Dunbabin 2004 – Dunbabin К. M. D., The Roman Banquet: Images of Conviviality. New York: Cambridge University Press, 2004.

Dunphy, Bratu – Dunphy G., Bratu, C. Encyclopedia of the Medieval Chronicle Online. Leiden: Brill.

Durak 2010 – Durak K. Through an Eastern Window: Muslims in Constantinople and Constantinople in Early Islamic Sources // From Byzantion to Istanbul: 8000 Years of a Capital, ed. Durak K. Istanbul: Kitap Yayinevi, 2010. P. 102–111.

Durand 2000 – Durand J. A propos du grand groupe en bronze de larchange saint Michel et de 1’empereur Michel VIII Paleologue a Constantinople //La sculpture en Occident: etudes offertes ä Jean-Rene Gaborit, eds. Gaborit J.-R., Baron E, Le Pogam P.-Y, Bresc-Bautier G. Dijon: Edition Faton, 2007. P. 47–57.

Eastmond 2013 – Eastmond A. “It Began with a Picture”: Imperial Art, Texts, and Subversion between East and West in the Twelfth Century // Power and Subversion in Byzantium: Papers from the Forty-Third Spring Symposium of Byzantine Studies, eds. Saxby M., Angelov D. New York: Routledge, 2013. P. 121–143.

Eastmond, James 2007 – Eastmond A., James L. Eat, drink… and Pay the Price II Eat, Drink, and Be Merry. Luke 12, № 19) – Food and Wine in Byzantium, eds. Brubaker L., Linardou K. Ashgate: Aidershot, 2007. P. 175–190.

Eastmond 2003 – Eastmond A. Between Icon and Idol: The Uncertainty of Imperial Images 11 Icon and Word: The Power of Images in Byzantium, eds. Eastmond A., James L. Burlington, VT: Ashgate, 2003. P. 73–85.

Eastmond 1994 – Eastmond A. An Intentional Error: Misinterpretation under Andronikos I Komnenos. Art Bulletin. Vol. 76, № 3. 1994. P. 502–10.

Eastmond 2010 – Eastmond A. Consular Diptychs, Rhetoric, and the Languages of Art in Sixth-Century Constantinople. Art History. Vol. 33, № 5.

2010. P. 742–765.

Effenberger 1994 – Effenberger A. Das Berliner Kugelspiel. Jahrbuch der Berliner Museen. Vol. 49. 2007. S. 27–56.

Egger 1994 – Egger B. Looking at Charitons Callirhoe // Greek Fiction: The Greek Novel in Context, eds. Morgan J. R., Stoneman R. London: Routledge, 1994. P. 31–48.

Elsner 2019 – Elsner J. Concealment and Revelation: The Pola Casket and the Visuality of Relics // Conditions of Visibility, ed. Neer R. Oxford: Oxford University Press, 2019. P. 74–110.

Elsner 2015 – Elsner J. Relic, Icon and Architecture: The Material Articulation of the Holy in East Christian Art // Saints and Sacred Matter: The Cult of Relics in Byzantium and Beyond, eds. Hahn C., Klein H. Washington DC: Dumbarton Oaks Publications, 2015. P. 13–40.

Elsner 2012 – Elsner J. Iconoclasm as Discourse: From Antiquity to Byzantium. Art Bulletin. Vol. 94, № 3. 2012. P. 368–394.

Elsner 2010 – Elsner J. Art History as Ekphrasis. Art History. Vol. 33.2010. P. 10–27.

Elsner 2008 – Elsner J. Historical Contexts and the Objects We Study: Three Boxes from Late Roman Italy. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. Vol. 71. 2008. P. 21–38.

Elsner 2007a – Elsner J. Viewing and Creativity: Ovid’s Pygmalion as Viewer // Roman Eyes: Visuality and Subjectivity in Art and Text. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007. P. 113–131.

Elsner 2007b – Elsner J. Visualising Women in Late Antique Rome: The Projecta Casket // Roman Eyes: Visuality and Subjectivity in Roman Art. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007. P. 200–224.

Elsner 2007c – Elsner J. The Rhetoric of Buildings in the De Aedificiis of Procopius 11 Art and Text in Byzantine Culture, ed. James L. New York: Cambridge University Press, 2007. P. 33–57.

Elsner 2002 – Elsner J. Introduction: The Genres of Ekphrasis. Ramus. Vol. 31 2002. P. 1–18.

Elsner 2000 – Elsner J. From the Culture of Spolia to the Cult of Relics. Papers of the British School at Rome. Vol. 68. 2000. P. 149–184.

Elsner 1997 – Elsner J. Hagiographie Geography: Travel and Allegory in the Life of Apollonius of Tyana. Journal of Hellenic Studies. Vol. 117. 1997. P. 22–37.

Evans 2012 – Evans H. C. Byzantium and Islam: Age of Transition, 7th-9th Century. New York: Metropolitan Museum of Art, 2012.

Featherstone 2006 – Featherstone J. M. The Great Palace as reflected in the De Cerimoniis // Visualisierungen von Herrschaft, ed. Bauer F. A. 2006. P. 47–61.

Feldherr 1998 – Feldherr A. Spectacle and Society in Livy’s History. Berkeley: University of California Press, 1998.

Frazer 1974 – Frazer M. E. Hades Stabbed by the Cross of Christ. Metropolitan Museum Journal. Vol. 9. 1974. P. 153–161.

Freedberg, Grabar, Higgonet, Klein, Tickner, Vidler 1994 – Freedberg D., Grabar O., Higgonet A., Klein С. E, Tickner L., Vidler A. The Object of Art History. Art Bulletin. Vol. 76, № 3. 1994. P. 394–410.

Fricke 2015 – Fricke B. Fallen Idols, Risen Saints: Sainte Foy of Conques and the Revival of Monumental Sculpture in Medieval Art. Turnhout, Belgium: Brepols, 2015.

Four Novels 2012 – Four Byzantine Novels. Liverpool: Liverpool University Press, 2012.

Fowden 1994 – Fowden G. Constantine, Silvester, and the Church of St. Polyeuctus in Constantinople. Journal of Roman Archaeology. Vol. 7.1994. P. 274–284.

Fowler 1991 – Fowler D. P. Narrate and Describe: The Problem of Ekphrasis. Journal of Roman Studies. Vol. 81. 1991. P. 25–35.

Garland 2017 – Garland L. Public Lavatories, Mosquito Nets and Agathias’s Cat: The Sixth-Century Epigram in its Justinianic Context // Basileia: Essays on Imperium and Culture in Honour of E. M. and M. J. Jeffreys, eds.

Nathan G., Garland L. Brisbane, Australia: Byzantina Australiensia, 2017. P. 141–158.

Gaul 2018 – Gaul N. Performative Reading in the Late Byzantine Thea-tron 11 Reading in the Byzantine Empire and Beyond, eds. Shawcross T, Toth I. New York: Oxford University Press, 2018. P. 215–233.

Gehn, Ward-Perkins 2016 – Gehn U, Ward-Perkins B. Constantinople // The Last Statues of Antiquity, eds. Smith R. R. R., Ward-Perkins B. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 136–144.

Gerola 1931 – Gerola G. Le vedute di Costantinopoli di Cristoforo Buondelmonti. Studi bizantini e neoellenici. Vol. 3 1931. P. 275–276.

Gerstel 2007 – Gerstel S. E. J. The Sacred Vessel and the Measure of a Man II The Material and the Ideal: Essays in Medieval Art and Archaeology in Honour of Jean-Michel Spieser, eds. Cutler A., Papaconstantinou A. Leiden: Brill, 2007. P. 149–156.

Gillingham 2016 – Gillingham S. David and Christ Sing the Psalms: The Psalter as Prophecy and Liturgy // A Book of Psalms from Eleventh-Century Byzantium: The Complex of Texts and Images in Vat. Gr. 752, eds. Crostini B., Peers G. Citta del Vaticano: Biblioteca Apostolica Vaticana, 2016. P. 241–260.

Goldhill 2012 – Goldhill S. Forms of Attention: Time and Narrative in Ecphrasis. Cambridge Classical Journal. Vol. 58. 2012. P. 88–114.

Goldhill 2007 – Goldhill S. What Is Ekphrasis For? Classical Philology. Vol. 102. 2007. P. 1–19.

Goldhill 1996 – Goldhill S. Refracting Classical Vision: Changing Cultures of Viewing // Vision in Context: Historical and Contemporary Perspectives on Sight, eds. Brennan T, Jay M. New York: Routledge, 1996. P. 17–28.

Goldhill 1994 – Goldhill S. The Naive and Knowing Eye: Ecphrasis and the Culture of Viewing in the Hellenistic World // Art and Text in Ancient Greek Culture, eds. Goldhill S., Osborne R. New York: Cambridge University Press, 1994. P. 197–223.

Goldschmidt Weitzmann 1933–1934 – Goldschmidt A., Weitzmann K. Die byzantinischen Elfenbeinskulpturen des X–XIII Jahrhunderts. Berlin: В. Cassirer, 1933–1934.

Golvin, Fauquet 2007 – Golvin J.-C., Fauquet F. L’hippodrome de Constantinople: Essais de restitution architecturale du dernier etat du monument. Antiquite Tardive. Revue Internationale d’Histoire et dArcheologie. IVe-VIIeme siede). 2007. P. 181–214.

Golvin 2008 – Golvin J.-C. La spina de 1’Hippodrome de Constantinople. Bulletin de la Societe nationale des antiquaires de France. 2008. P. 129–151.

Gottwald 1931 – Gottwald J. Das byzantinische Kugelspiel im Kaiser-Friedrich-Museum zu Berlin. Archäologischer Anzeiger. 1931. S. 152–172.

Grabar 1976 – Grabar A. Sculptures byzantines du moyen age II. XIeme siecles. Paris: Picard, 1976.

Grabar 1971 – Grabar A. Lempereur dans 1’art byzantin. London: Variorum Reprints, 1971.

Grabar 1957 – Grabar A. L’iconoclasme byzantin. Paris: College de France, 1957.

Grabar 1943–1946 – Grabar A. Martyrium. Recherches sur le culte des reliques et 1’art chretien antique, vol. II. Paris: College de France, 1943–1946.

Grig 2012 – Grig L. Competing Capitals, Competing Representations: Late Antique Cityscapes in Words and Pictures // Two Romes: Rome and Constantinople in Late Antiquity, eds. Grig L., Kelly G. New York: Oxford University Press, 2012. P. 31–52.

Guilland 1970 – Guilland R. Les Hippodromes de Byzance: 1’hippodrome de Severe et 1’Hippodrome de Constantin le Grand. Byzantinoslavica. Vol. 31. 1970. P. 182–188.

Guilland 1965 – Guilland R. Etudes sur 1’Hippodrome de Byzance III & IV: Role de lempereur et des diverses fonctionnaires avant et pendant les courses. Les courses de 1’Hippodrome. Byzantinoslavica. Vol. 26.1965. P. 1–39.

Gutzwiller 2004 – Gutzwiller K. J. Seeing Thought: Timomachus’ Medea and Ecphrastic Epigram. American Journal of Philology. Vol. 125. 2004. P. 339–386.

Gutzwiller 2002 – Gutzwiller K. J. Art’s Echo: The Tradition of Hellenistic Ecphrastic Epigram // Hellenistic Epigrams, eds. Harder M. A., Retguit R., Wakker G. W. Leuven: Peeters, 2002. P. 85–112.

Gwynn 2018 – Gwynn D. M. The Religious World of John Malalas // Reading in the Byzantine Empire and Beyond, eds. Shawcross T, Toth I. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 237–254.

Harrison 1983 – Harrison R. M. The Church of St. Polyeuktos in Istanbul and the Temple of Solomon // Okeanos: Essays Presented to Ihor Sevcenko on His Sixtieth Birthday by His Colleagues and Students, Harvard Ukrainian Studies 7, eds. Mango C., Pritsak O. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983. P. 276–279.

Hatzaki 2009 – Hatzaki M. Beauty and the Male Body in Byzantium: Perceptions and Representations in Art and Text. London: Palgrave Macmillan, 2009.

Herrin 2013 – Herrin J. Margins and Metropolis: Authority across the Byzantine Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2013.

Hilsdale 2014 – Hilsdale C. J. Byzantine Art and Diplomacy in an Age of Decline Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

Himmelfarb 2002 – Himmelfarb M. Jewish Messiahs in a Christian Empire. A History of the Book of ZerubbabeL Cambridge, MA: Harvard University Press, 2017.

Hoffmann 2001 – Hoffmann E. Pathways of Portability: Islamic and Christian Interchange from the Tenth to the Twelfth Century. Art History. Vol. 24, № 1. 2001. P. 17–50.

Hostetler 2011 – Hostetler B. The Iconography of Text: The Placement of an Inscription on a Middle Byzantine Reliquary. Eastern Christian Art. Vol. 8.

2011. P. 49–55.

Hung 1996 – Hung W. The Double Screen: Medium and Representation in Chinese Painting. Chicago: University of Chicago Press, 1996.

Hunger 1969–1970 – Hunger H. On the Imitation of Antiquity in Byzantine Literature. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 23–24. 1969–1970. P. 15–38.

lafrate 2016 – lafrate A. The Wandering Throne of Solomon: Objects and Tales of Kingship in the Medieval Mediterranean. Leiden: Brill, 2016. P. 60–66.

Iverson 1968 – Iverson E. Obelisks in Exile. Copenhagen: Gad, 1968.

Ivison 2008 – Ivison E. Middle Byzantine Sculptors at Work: Evidence from the Lower City Church at Amorium // La sculpture byzantine, VII–Xlleme siecles, BCH suppl. 49. 2008. P. 487–513.

Jacobs 2019 – Jacobs I. Pagan-Mythological Statuary in Sixth-Century Asia Minor // Asia Minor in the Long Sixth Century: Current Research and Future Directions, eds. Jacobs L, Elton H. Oxford: Oxbow Books, 2019. P. 29–43.

Jacobs, Stirling 2017 – Jacobs L, Stirling L. Re-using the Gods: A 6th-Century Statuary Display at Sagalassos and a Re-evaluation of Pagan Mythological Statuary in Early Byzantine Civic Space. Journal of Roman Archaeology. Vol. 30, № 1. 2017. P. 196–226.

Jacobs 2016 – Jacobs I. Old Habits Die Hard: A Group of Mythological Statuettes from Sagalassos and the Afterlife of Sculpture in Asia Minor // The Afterlife of Greek and Roman Sculpture: Late Antique Responses and Practices, eds. Kristenses T. M., Stirling L. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2016. P. 93–117.

Jacobs 2013 – Jacobs I. The Aesthetic Maintenance of Civic Space. The ‘Classical’ City from the 4th to the 7th c. AD. Leuven: Peeters, 2013.

Jacobs 2012 – Jacobs I. The Creation of the Late Antique City: Constantinople and Asia Minor during the “Theodosian Renaissance”. Byzantion. Vol. 82. 2012. P. 113–164.

Jacobs, Richard 2012 – Jacobs I., Richard, J. “We Surpass the Beautiful Waters of Other Cities by the Abundance of Ours”: Reconciling Function and Decoration in Late Antique Fountains. Journal of Late Antiquity. Vol. 5, № 1. 2012. R 3-71.

Jacobs 2009 – Jacobs I. Gates in Late Antiquity. The Eastern Mediterranean. Babesch. 2009. R 197–213.

James 2018 – James L. Eros, Literature and the Veroli Casket 11 Reading in the Byzantine Empire and Beyond, eds. eds. Shawcross T, Toth I. Cambridge: Cambridge University Press, 2018. P. 397–413.

James 2007 – James L., ed. Art and Text in Byzantine Culture Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

James 2003 – James L. Color and Meaning in Byzantium. Journal of Early Christian Studies. Vol. 11, № 2. 2003. P. 223–233.

James 1996 – James L. “Pray Not to Fall into Temptation and Be on Your Guard”: Pagan Statues in Christian Constantinople. Gesta. Vol. 35, № 1.1996. P. 12–20.

James, Webb 1991 – James L., Webb R. “To Understand Ultimate Things and Enter Secret Places”: Ekphrasis and Art in Byzantium. Art History. Vol. 14, № 1. 1991. P. 1–17.

Jeffreys 1990 – Jeffreys E. Chronological Structures in the Chronicle // Studies in John Malalas, eds. Jeffreys E., Croke B., Scott R. Leiden: Brill, 1990. P. 111–166.

Jeffreys 2006 – Jeffreys E. Writers and Audiences in the Early Sixth Century II Greek Literature in Late Antiquity: Dynamism, Didacticism, and Classicism, ed. Johnson S. F. Aidershot: Ashgate Press, 2006. P. 127–140.

Johns 2010 – Johns C. The Hoxne Late Roman Treasure: Gold Jewellery and Silver Plate. London: The British Museum Press, 2010.

С. P. Johns 2011 – Jones С. P. An Inscription Seen By Agathias. Zeitschrift fur Papyrologie und Epigraphik. Vol. 179. 2011. P. 107–115.

Jung 2020 – Jung J. E. Eloquent Bodies: Movement, Expression, and the Human Figure in Gothic Sculpture. New Haven: Yale University Press, 2020.

Jung 2013 – Jung J. E. The Gothic Screen: Sculpture, Space and Community. New York: Cambridge University Press, 2013.

Kafescioglu 2009 – Kafescioglu Q. Constantinopolis/Istanbul: Cultural Encounter, Imperial Vision, and the Construction of the Ottoman Capital. University Park: Pennsylvania State University Press, 2009.

Kalavrezou 1997 – Kalavrezou I. Incense Burner in the Shape of a Domed Building II The Glory of Byzantium: Art and Culture of the Middle Byzantine Era AD 843-1261, eds. Evans H. C., Wixom W. D. New York: Metropolitan Museum, 1997. P. 251.

Kalavrezou-Maxeiner 1985 – Kalavrezou-Maxeiner I. The Cup of San Marco and the “Classical” in Byzantium // Studien zur mittelalterlichen Kunst 800-1250: Festschrift fur Florentine Mutherich zum 70. Geburtstag, eds. Bierbrauer К., Klein P. K., Sauerlander W. Munich, 1985. P. 167–174.

Kaldellis 2016 – Kaldellis A. The Forum of Constantine in Constantinople: What Do We Know about Its Original Architecture and Adornment? Greek, Roman and Byzantine Studies. Vol. 56. 2016. P. 714–739.

Kaldellis 2015a – Kaldellis A. The Byzantine Republic: People and Power in New Rome. Cambridge: Harvard University Press, 2015.

Kaldellis 2015b – Kaldellis A. Late Antiquity Dissolves. Marginalia Review of Books. Los Angeles Review of Books. September 18, 2015.

Kaldellis 2013 – Kaldellis A. The Military Use of the Icon of the Theotokos and Its Moral Logic in the Historians of the Ninth-Twelfth Centuries. Estudios bizantinos. Vol. 1. 2013. P. 56–75.

Kaldellis 2007a – Kaldellis A. Hellenism in Byzantium: The Transformations of Greek Identity and the Reception of the Classical Tradition. New York: Cambridge University Press, 2007.

Kaldellis 2007b – Kaldellis A. Historicism in Byzantine Thought and Literature. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 61. 2007. P. 1–24.

Kaldellis 2007c – Kaldellis A. Christodoros on the Statues of the Zeuxippos Baths: A New Reading of the Ekphrasis. Greek, Roman and Byzantine Studies. Vol. 47. 2007. P. 361–383.

Kaldellis 1997 – Kaldellis A. Agathias on History and Poetry. Greek, Roman, and Byzantine Studies. Vol. 38. 1997. P. 295–305.

Kanellou, Petrovic, Carey 2019 – Kanellou M., Petrovic L, Carey C., eds. Greek Epigram from the Hellenistic to the Early Byzantine Era. New York: Oxford University Press, 2019.

Kazhdan 1999a – Kazhdan A. P. A History of Byzantine Literature 650–850. Athens: National Hellenic Research Foundation Institute for Byzantine Research, 1999.

Kazhdan 1999b – Kazhdan A. P. The Monastic World Chronicle: Theophanes the Confessor // A History of Byzantine Literature 650–850, ed. Kazhdan A., in collaboration with Sherry L. E, Angelidi C. Athens: National Hellenic Research Foundation Institute for Byzantine Research, 1999.

Kazhdan, Maguire 1991 – Kazhdan A. P, Maguire H. Byzantine Hagio-graphical Texts as Sources on Art. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 45. 1991. P. 1–22.

Kazhdan 1987 – Kazhdan A. P. “Constantin Imaginaire”: Byzantine Legends of the Ninth Century about Constantine the Great. Byzantion. Vol. 57. 1987. P. 196–250.

Kazhdan 2005 – Kazhdan A. P., ed. The Oxford Dictionary of Byzantium. Oxford: Oxford University Press, 2005. Online edition.

Keesling 2017 – Keesling С. M. Greek Statue Terms Revisited: What Does “Andrias” Mean? Greek, Roman and Byzantine Studies 57. 2017. P. 837–861.

Kiilerich 2005 – Kiilerich B. Making Sense of the Spolia in the Little Metropolis in Athens. Arte Medievale. Vol. 4. 2005. P. 95–114.

Kiilerich 1998 – Kiilerich, Bente, The Obelisk Base in Constantinople: Court Art and Imperial Ideology. Rome: G. Bretschneider, 1998.

Kitzinger 1960 – Kitzinger E. A Marble Relief from the Theodosian Period. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 14. 1960. P. 17–42.

Kitzinger 1954 – Kitzinger E. The Cult of Images in the Age before Iconoclasm. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 8. 1954. P. 83–150.

Klein 2010 – Klein H. A. Refashioning Byzantium in Venice, c. 1200–1400 // San Marco, Byzantium, and the Myths of Venice, eds. Nelson R. S. Maguire H. Washington DC: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 2010. P. 193–225.

Klein 2006 – Klein H. A. Sacred Relics and Imperial Ceremonies at the Great Palace of Constantinople // Visualisierung von Herrschaft, BYZAS 5, ed. Bauer F. A. 2006. P. 79–99.

Kosmin 2018 – Kosmin P. J. Time and its Adversaries in the Seleucid Empire. Cambridge: Harvard University Press, 2018.

Kraft 2012 – Kraft A. Constantinople in Byzantine Apocalyptic Thought. Annual of Medieval Studies at Central European University. Vol. 18. 2012. P. 25–36.

Kristensen 2016 – Kristensen T. M. Nonnus and the Art of Late Antiquity II Brill’s Companion to Nonnus of Panopolis, ed. Accorinti D. Leiden, Brill, 2016. P. 460–478.

Lakey 2018 – Lakey C. Sculptural Seeing: Relief, Optics, and the Rise of Perspective in Medieval Italy. New Haven: Yale University Press, 2018.

Lange 1964 – Lange R. Die byzantinische Reliefikone. Recklinghausen: A. Bongers, 1964.

Lauxtermann 2013 – Lauxtermann M. D. Constantine’s City: Constantine the Rhodian and the Beauty of Constantinople // Wonderful Things: Byzantium through Its Art: Papers from the Forty-Second Spring Symposium of Byzantine Studies, eds. Eastmond A., James L. Aidershot: Ashgate, 2013. P. 295–308.

Lauxtermann 2003 – Lauxtermann M. D. Byzantine Poetry from Pisides to Geometres. Vienna: Austrian Academy of Sciences Press, 2003.

Leader-Newby 2004 – Leader-Newby R. E. Silver and Society in Late Antiquity: Functions and Meanings of Silver Plate in the Fourth to Seventh Centuries. Burlington, VT: Ashgate, 2004.

Leal 2018 – Leal B. A Reconsideration of the Madaba Map. Gesta. Vol. 57. № 2. 2018. P. 123–143.

Leatherbury 2017 – Leatherbury S. Writing (and Reading) Silver with Sidonius: The Material Contexts of Late Antique Texts. Word and Image. Vol. 33, № 1. 2017. P. 35–56.

Lees-Jeffries 2007 – Lees-Jeffries H. England’s Helicon: Fountains in Early Modern Literature and Culture. Oxford: Oxford University Press, 2007.

Lenski 2016 – Lenski N. Constantine and the Cities: Imperial Authority and Civic Politics. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2016.

Lenski 2014 – Lenski N. Constantine and the Tyche of Constantinople // Contested Monarchy: Integrating the Roman Empire in the Fourth Century AD, ed. Wienand J. Oxford: Oxford University Press, 2014. P. 330–352.

Leone 2016 – Leone M. Smashing Idols: A Paradoxical Semiotics. Signs and Society. Vol. 4, № 1. Spring 2016. P. 30–56.

Lidov 2010 – Lidov A. Spatial Icons. A Hierotopic Approach to Byzantine Art History II Towards Rewriting?: New Approaches to Byzantine Archaeology and Art, ed. Grotowski P. Warsaw: Cardinal Stefan Wyszynsky University, 2010. P. 85–97.

Littlewood, Maguire, Wolschke-Bulmahn 2002 – Littlewood A., Maguire H., Wolschke-Bulmahn J., eds. Byzantine Garden Culture. Washington DC: Dumbarton Oaks, 2002.

Littlewood 1979 – Littlewood A. Romantic Paradises: The Role of the Garden in Byzantine Romances. Byzantine and Modern Greek Studies. Vol. 5. 1979. P. 95–114.

Lowden 2014 – Lowden J. Illustrated Octateuch Manuscripts: A Byzantine Phenomenon // The Old Testament in Byzantium, eds. Magdalino P. Nelson R. S. Washington DC: Dumbarton Oaks, 2014. P. 107–52.

Lowe 2016 – Lowe D. Twisting in the Wind: Monumental Weathervanes in Classical Antiquity. The Cambridge Classical Journal. Vol. 62.2016. P. 147–169.

Lyle 1984 – Lyle E. B. The Circus as Cosmos. Latomus. Vol. 43, № 4.1984. P. 827–841.

Maayan Fanar 2006 – Maayan Fanar E. Visiting Hades: A Transformation of the Ancient God in the Ninth-Century Byzantine Psalters. Byzantinische Zeitschrift. Vol. 99, № 1. 2006. P. 93–108.

MacCormack 1981 – MacCormack S. Art and Ceremony in Late Antiquity. Berkeley: University of California Press, 1981.

Machado 2017 – Machado C. Dedicated to Eternity: The Reuse of Statue Bases in Late Antique Italy // The Epigraphic Cultures of Late Antiquity, eds. Bolle К., Machado К., Witschel C. Stuttgart: Franz Steiner Verlag, 2017. P. 323–361.

Machado 2012 – Machado J. Travelling Statues, Travelling Bases? Ancient Statues in Constantinople. Zeitschrift fur Papyrologie und Epigraphik. Vol. 180. 2012. S. 243–249.

Mackridge 2000 – Mackridge P. R. M. Dawkins and Byzantium // Through the Looking Glass: Byzantium through British Eyes, eds. Cormack R., Jeffreys E. Aidershot, UK: Ashgate, 2000. P. 185–195.

Macrides 2011 – Macrides R. P. Ceremonies and the City: The Court in Fourteenth-Century Constantinople // Royal Courts in Dynastic States and Empires: A Global Perspective, eds. Duindam J., Artan T, Kunt M. Leiden: Brill, 201 l.P. 217-35.

Macrides 2000 – Macrides R. Constantinople: The Crusaders’ Gaze // Travel in the Byzantine World: Papers from the Thirty-Fourth Spring Symposium of Byzantine Studies, ed. Macrides R. Birmingham, UK: Aidershot, 2000. P. 193–212.

Macrides, Magdalino 1988 – Macrides R., Magdalino P. The Architecture of Ekphrasis: Construction and Context of Paul the Silentiary’s Poem on Hagia Sophia. Byzantine and Modern Greek Studies. Vol. 12, № 1. 1988. P. 47–82.

Madden 1992 – Madden T. F. The Serpent Column of Delphi in Constantinople: Placement, Purposes and Mutilations. Byzantine and Modern Greek Studies. 1992. P. 111–145.

Magdalino 2017 – Magdalino P. Basileia: The Idea of Monarchy in Byzantium, 600-1200 11 The Cambridge Intellectual History of Byzantium, eds. Kaldellis A., Siniossoglou N. New York: Cambridge University Press, 2017. P. 575–598.

Magdalino 2016 – Magdalino P. The Culture of Water in the “Macedonian Renaissance” 11 Fountains and Water Culture in Byzantium, eds. Shilling B., Stephenson P. New York: Cambridge University Press, 2016. P. 130–144.

Magdalino 2013 – Magdalino P. Generic Subversion? The Political Ideology of Urban Myth and Apocalyptic prophecy // Power and Subversion in Byzantium. Papers from the FortyThird Spring Symposium of Byzantine Studies, eds. Saxby M., Angelov D. Birmingham, March 2010. Farnham: Ashgate, 2013. P. 207–220.

Magdalino 2012 – Magdalino P. Cultural Change: The Context of Byzantine Poetry from Geometres to Prodromos // Poetry and Its Contexts in Eleventh-Century Byzantium, eds. Bernard E, Demoen K. Burlington, VT: Ashgate, 2012. P. 19–36.

Magdalino 2006 – Magdalino P. Occult Science and Imperial Power in Byzantine History and Historiography. 9th-12th Centuries. P.”in Paul Magdalino and Maria Mavroudi eds., The Occult Sciences in Byzantium. Geneva: La Pomme d’Or, 2006. P. 119–161.

Magdalino 2003 – Magdalino P. Cosmological Confectionary and Equal Opportunity in the Eleventh Century. An Ekphrasis by Christopher of Mytilene. Poem 42. P // Byzantine Authors: Literary Activities and Preoccupations. Texts and translations dedicated to the memory of Nicolas Oikonomides, ed. Nesbitt John W. Leiden: Brill, 2003. P. 1–6.

Magdalino 2002 – Magdalino P. Medieval Constantinople: Built Environment and Urban Development // The Economic History of Byzantium from the Seventh through the Fifteenth Century, ed. Laiou A. E. Washington DC: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 2002. P. 529–537.

Magdalino 1993 – Magdalino P. The History of the future and its uses: Prophecy, Policy and Propaganda // The Making of Byzantine History. Studies dedicated to Donald M. Nicol on his seventieth birthday, eds. Beaton R., Roueche C. Aidershot, UK: Variorum, 1993. P. 3–34.

Magdalino 1992 – Magdalino P. The Fourth Kingdom and the Rhetoric of Hellenism // The Perception of the Past in Twelfth-Century Europe, ed. Magdalino P. London: Rio Grande, 1992. P. 117–156.

Magdalino 1988 – Magdalino P. The Bath of Leo the Wise and the “Macedonian Renaissance” Revisited: Topography, Iconography, Ceremonial, Ideology. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 42. 1988. P. 97–118.

Magdalino, Nelson 2010 – Magdalino P, Nelson R. S., eds., The Old Testament in Byzantium. Washington DC: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 2010.

Magoulias 1984 – Magoulias H. J. Nicetas Choniates, О City of Byzantium: Annals of Niketas Choniates. Detroit: Wayne State University Press, 1984.

Maguire 2018 – Maguire H. Why Did Hades Become Beautiful in Byzantine Art? 11 Round Trip to Hades in the Eastern Mediterranean Tradition: Visits to the Underworld from Antiquity to Byzantium, eds. Ekroth G., Nilsson I. Leiden: Brill, 2018. P. 304–321.

Maguire 1999 – Maguire H. The Profane Aesthetic in Byzantine Art and Literature. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 53. 1999. P. 189–205.

Maguire 1997 – Maguire H. Images of the Court // The Glory of Byzantium: Art and Culture of the Middle Byzantine Era 843-1261, eds. Evans H. C., Wixom W. D. New York: The Metropolitan Museum of Art, 1997. P. 183–191.

Maguire 1996 – Maguire H. Image and Imagination: The Byzantine Epigram as Evidence for Viewer Response Toronto: Canadian Institute of Balkan Studies, 1996.

Maguire 1994 – Maguire H. Epigrams, Art, and the Macedonian Renaissance. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 48. 1994. P. 105–115.

Maguire 1990 – Maguire H. Garments Pleasing to God: The Significance of Domestic Textile Designs in the Early Byzantine Period. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 44. 1990. P. 215–224.

Maguire 1989 – Maguire H. Style and Ideology in Byzantine Imperial Art. Gesta. Vol. 28, № 2. 1989. P. 217–231.

Maguire 1981 – Maguire H. Art and Eloquence in Byzantium. New Jersey: Princeton University Press, 1981.

Majeska 1984 – Majeska G. P. Russian Travelers to Constantinople in the Fourteenth and Fifteenth Centuries. Washington DC: Dumbarton Oaks Research Library and Collection, 1984.

Majeska 1973 – Majeska G. P. St. Sophia in the Fourteenth and Fifteenth Centuries: The Russian Travelers on the Relics. Dumbarton Oaks Papers. Vol. Tl. 1973. P. 69–87.

Malmberg 2007 – Malmberg S. Dazzling Dining: Banquets as an Expression of Imperial Legitimacy // Eat, Drink, and Be Merry. Luke 12, № 19. P. Food and Wine in Byzantium, eds. Brubaker L., Linardou K. Ashgate, 2007. P. 75–91.

Mango 2002 – Mango C. The Revival of Learning // The Oxford History of Byzantium, ed. Mango C. New York: Oxford University Press, 2002. P. 214–229.

Mango 1993 – Mango C. Constantines Column // Studies on Constantinople. Aidershot, 1993. P. Study II.

Mango 1990a – Mango C. Constantines Mausoleum and the Translation of Relics. Byzantinische Zeitschrift. Vol. 83. 1990. P. 51–62

Mango 1990a – Mango C. Constantines Mausoleum: An Addendum. Byzantinische Zeitschrift. Vol. 83. 1990. P. 434.

Mango 1986 – Mango C. The Art of the Byzantine Empire 312–145. Toronto: Medieval Academy of America, 1986. Reprint.

Mango 1981 – Mango C. Constantines porphyry column and the chapel of St. Constantine. Deltion tes Christianikes Archaiologikes Hetaireias. Vol. 10. 1981. P. 103–110.

Mango 1966 – Mango C. Treasures of Turkey. Geneva: Skira books, 1966.

Mango 1963 – Mango C. Antique Statuary and the Byzantine Beholder. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 17. 1963. P. 53, 55–75.

Mango, Scott 1997 – Mango C., Scott R. Introduction // The Chronicle of Theophanes Confessor, Byzantine and Near Eastern History. AD 284–813. Oxford: Clarendon Press, 1997.

Mango, Sevcenko 1961 – Mango C., Sevcenko I. Remains of the Church of St. Polyeuktos at Constantinople. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 15. 1961. P. 243–247.

M. Mango 2007 – Mango M. M. From “Glittering Sideboard” to Table: Silver in the Well-Appointed Triclinium // Eat, Drink, and Be Merry. Luke 12, № 19. P. Food and Wine in Byzantium, eds. Brubaker L., Linardou K. Burlington, VT: Ashgate, 2007. P. 127–161.

Manners 1997 – Manners I. Constructing the Image of a City: The Representation of Constantinople in Christopher Buondelmonti’s Liber Insularum Archipelagi. Annals of the Association of American Geographers. Vol. 87, № 1. 1997. P. 72–102.

Marsengill 2014 – Marsengill K. The Christian Reception of Sculpture in Late Antiquity and the Historical Reception of Late Antique Sculpture. The Journal of Biblical Reception. Vol. 1. 2014. P. 67–101.

Marti-Aguilar 2017 – Marti-Aguilar M. A. Talismans against Tsunamis: Apollonius of Tyana and the Stelai of the Herakleion in Gades. VA 5.5. P. Greek, Roman and Byzantine Studies. Vol. 57. 2017. P. 968–993.

Mavroudi 2002 – Mavroudi M. A Byzantine Book on Dream Interpretation: The Oneirocriticon of Achmet and Its Arabic Sources. Brill: Leiden, 2002.

McClanan 2006 – McClanan A. Measuring Athena: The Use of Pagan Symbolism on Late Roman Commercial Weights I The Art of Citizens, Soldiers and Freedmen in the Roman World, eds. Metraux G., DAmbra E. Oxford: Archaeopress, 2006. P. 115–124.

McClanan 2002 – McClanan A. Representation of Early Byzantine Empresses: Image and Empire. New York: Palgrave Macmillan, 2002.

McCormick 1990 – McCormick M. Eternal Victory: Triumphal Rulership in Late Antiquity, Byzantium and the Early Medieval West. New York: Cambridge University Press, 1990.

McNeal 1969 – McNeal E. H. Robert de Clari, The Conquest of Constantinople. New York: Columbia University Press, 1969.

Meier, Radtki, Schulz 2016 – Meier M., Radtki C., Schulz E, eds., Die Weltchronik des Johannes Malalas. Autor-Werk-Überlieferung. MalalasStudien 1. Stuttgart: Steiner, 2016.

Miguelez-Cavero 2008 – Miguelez-Cavero L. Poems in Context: Greek Poetry in the Egyptian Thebaid 200–60 °CE. Berlin: De Gruyter, 2008.

Miles 2015 – Miles G. Stones, Wood and Woven Papyrus: Porphyry’s “On Statues”. Journal of Hellenic Studies. Vol. 135. 2015. P. 78–94.

Miller 2016 – Miller P. C. The Corporeal Imagination. Signifying the Holy in Late Ancient Christianity. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2016.

Miller 1994 – Miller P. C. Dreams in Late Antiquity. Studies in the Imagination of a Culture. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1994.

Moffatt, Tall 1829 – Moffatt A., Tall M. Constantine Porphyrogennetos, The Book of Ceremonies, with the Greek edition of the Corpus Scriptorum Historiae Byzantinae. Bonn, 1829.

Moyer 2002 – Moyer I. S. Herodotus and an Egyptian Mirage: The Genealogies of the Theban Priests. Journal of Hellenic Studies. Vol. 122. 2002. P. 70–90.

Moore 2014 – Moore M. Exchanges in Exoticism: CrossCultural Marriage and the Making of the Mediterranean in Old French Romance. Toronto: University of Toronto Press, 2014.

Morales 2004 – Morales H. Vision and Narrative in Achilles Tatius’ Leucippe and Clitophon. New York: Cambridge University Press, 2004.

Mullett 2013 – Mullett M. Experiencing the Byzantine Text and Tent // Experiencing Byzantium: Papers from the Forty-Fourth Spring Symposium of Byzantine Studies, eds. Nesbitt C., Jackson M. Farnham: Ashgate, 2013. P. 269–291.

Muth, Neer, Rouveret, Webb 2012 – Muth S., Neer R., Rouveret A., Webb R. Texte et 1’image dans 1’Antiquite: lire, voir et percevoir. Perspective. Vol. 2. 2012. P. 219–236.

Neer 2010 – Neer R. T. The Emergence of the Classical Style in Greek Sculpture. Chicago: University of Chicago Press, 2010.

Neer 2002 – Neer R. T. Style and Politics in Athenian Vase-Painting: The Craft of Democracy, c. 530–470 BCE. New York: Cambridge University Press, 2002.

Nees 2014 – Nees L. What’s in the Box? Remarks on Some Early Medieval and Early Islamic Precious Containers. Notes in the History of Art. Vol. 33, № 3/4. 2014. P. 67–77.

Nelson 2007 – Nelson R. S. High Justice: Venice, San Marco, and the Spoils of 1204 II Byzantine Art in the Aftermath of the Fourth Crusade, dir. Voco-topoulos P. L. Athens: Academy of Athens, 2007. P. 143–151.

Nelson 2000 – Nelson R. S. To Say and to See. Ekphrasis and Vision in Byzantium // Visuality before and beyond the Renaissance: Seeing as Others Saw, ed. Nelson R. S. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 143–168.

Niewöhner 2020 – Niewöhner Philipp. The Significance of the Cross before, during, and after Iconoclasm. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 74. 2020. P. 185–242.

Nilsson 2016a – Nilsson I. Words, Water and Power: Literary Fountains and Metaphors of Patronage in Eleventh– and Twelfth Century Byzantium // Fountains and Water Culture in Byzantium, eds. Shilling B., Stephenson P. New York: Cambridge University Press, 2016. P. 265–280.

Nilsson 2016b – Nilsson I. Romantic Love in Rhetorical Guise: The Byzantine Revival of the Twelfth Century // Fictional Storytelling in the Medieval Eastern Mediterranean and Beyond, eds. Cupane C., Krönung В. Leiden: Brill, 2016. P. 39–66.

Normore 2015 – Normore C. A Feast for the Eyes: Art, Performance, and the Late Medieval Banquet. Chicago: University of Chicago Press, 2015.

Nunn 1986 – Nunn V. The Encheirion as Adjunct to the Icon in the Middle Byzantine Period. Byzantine and Modern Greek Studies. Vol. 10, № 1.1986. P. 73–102.

Oberhelman 2016 – Oberhelman S. M. Dreambooks in Byzantium. Six Oneiroctritica in Translation, with Commentary and Introduction. New York: Routledge, 2016.

Odorico 2014 – Odorico P. Du recueil a l’invention du texte: le cas des Parastaseis Syntomoi Chronikai. Byzantinische Zeitschrift. Vol. 107, № 2.2014. P. 755–784.

Olovsdotter 2005 – Olovsdotter C. The Consular Image: An Iconological Study of the Consular Diptychs. BAR International: Oxford, 2005.

Osborne 1985 – Osborne R. The Erection and Mutilation of the Hermai. Proceedings of the Cambridge Philological Society, New Series. Vol. 31, № 211. 1985. P. 47–73.

Ousterhout 2014 – Ousterhout R. The Life and Afterlife of Constantines Column. Journal of Roman Archaeology. Vol. IT. 2014. P. 304–326.

Ousterhout 1994–1996 – Ousterhout R. Building Medieval Constantinople. Proceedings of the PMR Conference, Villanova University. Vol. 19–20. 1994–1996. P. 35–67.

Pancaroglu 2003 – Pancaroglu Oya. Signs in the Horizons: Concepts of Image and Boundary in a Medieval Persian Cosmography. Res: Anthropology and Aesthetics. Vol. 43. 2003. P. 31–41.

Papaionannou 2013 – Papaionannou S. Michael Psellos: Rhetoric and Authorship in Byzantium. New York: Cambridge University Press, 2013.

Papaionannou 2006 – Papaionannou S. Animate Statues: Aesthetics and Movement // Reading Michael Psellos, eds. Barber C., Jenkins D. Leiden: Brill,

2006. P. 95–116.

Papalexandrou 2007 – Papalexandrou A. Echoes of Orality in the Monumental Inscriptions of Byzantium // Art and Text in Byzantine Culture, ed. James L. New York: Cambridge University Press, 2007. P. 161–187.

Papalexandrou 2003 – Papalexandrou A. Memory Tattered and Torn: Spolia in the Heartland of Byzantine Hellenism 11 Archaeologies of Memory, Alcock S., Van Dyke R. Oxford: Blackwell, 2003. P. 56–80.

Papalexandrou 2001 – Papalexandrou A. Text in Context: Eloquent Monuments and the Byzantine Beholder. Word and Image. Vol. 17. 2001. P. 259–283.

Papamastorakis 2009 – Papamastorakis T. Interpreting the De Signis of Niketas Choniates // Niketas Choniates: A Historian and a Writer, Simpson A. J., Efthymiades S. Geneva: La Pomme d’Or, 2009. P. 209–224.

Parani 2008 – Parani M. G. Review of “Asinou across Time: Studies in the Architecture and Murals of the Panagia Phorbiotissa, Cyprus. Dumbarton Oaks Studies. Vol. 43 by Annemarie Weyl Carr”, Studies in Iconography. Vol. 29. 2008. P. 248–252.

Parker 2014 – Parker G. Mobile Monumentality: The Case of Obelisks // Approaching Monumentality in Archaeology, ed. Osborne James E Albany: SUNY Press, 2014. P. 273–290.

Patria 2012 – Accounts of Medieval Constantinople: The Patria. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Payne 2001 – Payne M. Ecphrasis and Song in Theocritus’ Idyll I. Greek, Roman and Byzantine Studies. Vol. 42. 2001. P. 263–287

Pentcheva 2010 – Pentcheva В. V. The Sensual Icon: Space, Ritual and the Senses in Byzantium. University Park: Pennsylvania State University Press, 2010.

Pentcheva 2006 – Pentcheva В. V. Icons and Power. The Mother of God in Byzantium. University Park: Pennsylvania State University Press, 2006.

Petrovic, Petrovic, Thomas 2018 – Petrovic A., Petrovic I. Thomas, E. eds. The Materiality of Text: Placement, Perception and Presence of Inscribed Texts in Classical Antiquity. Leiden: Brill, 2018.

Platt 2011 – Platt V. J. Facing the Gods: Epiphany and Representation in Graeco-Roman Art, Literature and Religion. New York: Cambridge University Press, 2011.

Platt, Squires 2017 – Platt V., Squires M., eds. The Frame in Classical Art: A Cultural History. Cambridge: Cambridge University Press, 2017.

Preger 1901 – Preger T. Scriptores originum Constantinopolitanarum. Leipzig: Teubner, 1901. Vol. 1.

Preger 1902 – Preger T. Scriptores originum Constantinopolitanarum. Leipzig: G. Teubner, 1902. Vol. 2.

Procopius 1914 – Procopius. History of the Wars, Vol. 1: Books 1–2. Persian Wars. Cambridge MA: Harvard University Press, 1914. P. 227–236.

Prudentius 2010 – Prudentius. Liber Peristefanon, Library of Latin Texts, ser. A, online ed. Turnhout: Brepols, 2010. P. 9.

Quinn 2007 – Quinn J. C. Herms, Kouroi and the Political Anatomy of Athens. Greece and Rome. Vol. 54, № 1. 2007. P. 82–105.

Ramskold, Lenski 2011 – Ramskold L., Lenski N. Constantinople’s Dedication Medallions and the Maintenance of Civic Traditions. Numismatische Zeitschrift. Vol. 119. 2011. P. 31–58.

Rhoby 2011 – Rhoby A. Epigrams, Epigraphy and Sigillography // Epeironde: Proceedings of the 10th International Symposium of Byzantine Sigillography. loannina, 1–3 October 2009, eds. Stavrakos C., Papadopoulou B. Wiesbaden: Harrassowitz, 2011. P. 65–79.

Rhoby 2010a – Rhoby A. On the Interaction of Word and Image in Byzantium: The Case of the Epigrams on the Florence Reliquary // Towards Rewriting? New Approaches to Byzantine Archaeology and Art, eds. Grotowski P. L., Skrzyniarz S. Warsaw: The Polish Society of Oriental Art, 2010. P. 101–115.

Rhoby 2010b – Rhoby A. The Structure of Inscriptonal Dedicatory Epigrams in Byzantium //La poesia tardoantica e medieval: IV Convegno inter-nazionale di studi, Perugia, 15–17 novembre 2007: Atti in onore di Antonino Isola per il suo 70 genetliaco, eds. Burini De Lorenzi C., De Gaetano M. Alessandria: Edizioni dell’Orso, 2010. P. 309–332.

Roilos 2006 – Roilos P. Amphoteroglossia: A Poetics of the Twelfth Century Medieval Greek Novel. Washington DC: Center for Hellenic Studies, 2006.

Roilos 2001 – Roilos P. Amphoteroglossia: The Role of Rhetoric in the Medieval Greek Learned Novel // Greek Literature in the Byzantine Period, ed. Nagy G. New York: Routledge, 2001. P. 439–456.

Rowe 2011 – Rowe N. The Jew, the Cathedral, and the Medieval City. New York: Cambridge University Press, 2011.

Ryden 1995 – Ryden L., ed. The Life of St. Andrew the Fool. Uppsala: Studia Byzantina Upsaliensa, 1995.

Sabbadini 1916 – Sabbadini R., ed. Guarino Veronese, Epistolario di Guarino Veronese, 1.25. Venice, 1916.

Safran 1993 – Safran L. Points of View: The Theodosian Obelisk Base in Context. Greek, Roman and Byzantine Studies. Vol. 34, № 4.1993. P. 409–435.

Saradi 2011 – Saradi H. The Antiquities in Constructing Byzantine Identity: Literary Tradition Versus Aesthetic Appreciation. Hortus Artium Medi-evalium. Vol. 17. 2011. P. 95–113.

Saradi-Mendelovici 1900 – Saradi-Mendelovici H. Christian Attitudes toward Pagan Monuments in Late Antiquity and Their Legacy in Later Byzantine Centuries. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 44. 1990. P. 47–61.

Schaff, Wace 1952b – Schaff P. Wace, H., eds. Eusebius, Life of Constantine and Ecclesiastical History II A Select Library of the Nicene and Post-Nicene Fathers of the Christian Church. Grand Rapids, MI: W. R. Eerdmans, 1952. Vol. 1., series 2.

Schapiro 1949 – Schapiro M. The Place of the Joshua Roll in Byzantine History. Gazette des Beaux-Arts. Vol. 35, № 6. 1949. P. 161–176.

Schibille 2014 – Schibille N. Hagia Sophia and the Byzantine Aesthetic Experience. Farnham, Surrey: Ashgate, 2014.

Sens 2006 – Sens A. Epigram at the Margins of Pastoral // Brill’s Companion to Greek and Latin Pastoral, eds. Fantuzzi M., Papanghelis T. Leiden: Brill, 2006. P. 147–165.

Serres 2015 – Serres M. Rome: The First Book of Foundations. London: Bloomsbury Academic Press, 2015.

Setton 1956 – Setton K. The Byzantine Background to the Italian Renaissance. Proceedings of the American Philosophical Society. Vol. 100. 1956. P. 1–76.

Sevcenko 1992 – Sevcenko I. The Search for the Past in Byzantium around the Year 800. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 46. 1992. P. 279–293.

N. Sevcenko 2001 – Sevcenko N. P. The 24 Virtues in Two Comnenian Gospel Books. Preactes de XXeme Congres Internationale des etudes byzan-tines, College de France-Sorbonne, 19–25 aout 2001, vol. 2, Table Ronde. Paris: College de France, 2001.

Shorrock 2011 – Shorrock R. The Myth of Paganism: Nonnos, Dionysos and the World of Late Antiquity. London: Bristol Classical Press, 2011.

Shorrock 2001 – Shorrock R. The Challenge of Epic: Allusive Engagement in the Dionysiaca of Nonnus. Leiden: Brill, 2001.

Simeonova 2007 – Simeonova L. V. Magic and the WardingOff of Barbarians in Constantinople, 9th-12th Centuries // Material Culture and Well-Being in Byzantium. 400-1453. Proceedings of the International Conference.

8-10 Sept., 2001, ed. Grunbart M. Vienna: Akademie der Wissenschaften,

2007. P. 207–210.

Simmel 1919 – Simmel G. Der Henkel. Philosophische Kultur. Gesammelte Essays. 1911. 2nd edition. Leipzig: Alfred Kroner, 1919. P. 116–124.

Simpson, Efthymiades 2009 – Simpson A. Efthymiades S., eds. Niketas Choniates: A Historian and a Writer. Geneva: La Pomme d’Or, 2009.

Sivertsev 2011 – Sivertsev A. Judaism and Imperial Ideology in Late Antiquity. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

Skylitzes 2010 – Skylitzes J. A Synopsis of Byzantine History, 811-1057. New York: Cambridge University Press, 2010.

Smith 1992 – Smith C., Architecture in the Culture of Early Humanism. Ethics, Aesthetics, and Eloquence 1400–1470. New York: Oxford University Press, 1992.

R. Smith 1999 – Smith R.R.R. Late Antique Portraits in a Public Context: Honorific Statuary at Aphrodisias in Caria, AD 300–600. Journal of Roman Studies. Vol. 89. 1999. P. 155–189.

R. Smith 1998 – Smith R.R.R. Cultural Choice and Political Identity in Honorific Portrait Statues in the Greek East in the Second Century AD. Journal of Roman Studies. Vol. 88. 1998. P. 56–93.

S. Smith 2019 – Smith S. D. Greek Epigram and Byzantine Culture: Gender, Desire, and Denial in the Age of Justinian. New York: Cambridge University Press, 2019.

Speck 2003 – Speck P. A Byzantine Depiction of Ancient Athens. Eine byzantinische Darstellung der antiken Stadt Athen // Understanding Byzantium: Studies in Byzantine Historical Sources/Paul Speck, ed. Takacs S. Aidershot, UK: Ashgate, 2003. P. 29–32.

Speck 1991 – Speck P. Juliana Anicia, Konstantin der Grosse, und die Polyeuktoskirche in Konstantinopel. Poikila Byzantina. Vol. 11, Varia 3. Bonn: Habelt, 1991. P. 133–147.

Spingou 2019 – Spingou F. Byzantine Collections and Anthologies of Poetry II A Companion to Byzantine Poetry, eds. Horandner W, Rhoby A., Zagklas N. Leiden: Brill, 2019. P. 381–403.

Spingou 2014 – Spingou F. The Anonymous Poets of the Anthologia Marciana: Questions of Collection and Authorship // The Author in Middle Byzantine Literature: Modes, Functions, and Identities, ed. Pizzone A. Berlin: De Gruyter, 2014. P. 139–153.

Spingou 2012 – Spingou F. Words and Artworks in the Twelfth Century and beyond. The Thirteenth-Century Manuscript Marcianus Gr. 524 and the Twelfth-Century Dedicatory Epigrams on Works of Art. D. Phil Thesis, 2012.

Squire 2013 – Squire M. J. Ekphrasis at the Forge and the Forging of Ekphrasis: The Shield of Achilles in Graeco-Roman Word and Image. Word and Image. Vol. 29. 2013. P. 157–191.

Squire 2010a – Squire M. J. Making Myrons Cow Moo: Ecphrastic Epigram and the Poetics of Simulation. American Journal of Philology. Vol. 131, № 4. Winter 2010. P. 589–634.

Squire 2010b – Squire M. J. Reading a View: Poem and Picture in the Greek Anthology. Ramus. Vol. 39, № 2. 2010. P. 73–103.

Steiner 2001 – Steiner D. T. Images in Mind: Statues in Archaic and Classical Greek Literature and Thought. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2001.

Stephenson 2016 – Stephenson P. The Serpent Column: A Cultural Biography. Oxford: Oxford University Press, 2016.

Stephenson 2003 – Stephenson P. The Legend of Basil the Bulgar Slayer. New York: Cambridge University Press, 2003.

Stewart 1990 – Stewart A. F. Greek Sculpture: An Exploration. New Haven: Yale University Press, 1990.

P. Stewart 2003 – Stewart P. Statues in Roman Society: Representation and Response. New York: Oxford University Press, 2003.

Stichel 1982 – Stichel R. Die römische Kaiserstatue am Ausgang der Antike. Untersuchungen zum plastischen Kaiserporträt seit Valentin-ain I. 364–375 n. Chr.). Rome: Bretschneider, 1982.

Stirling 2016 – Stirling L. Collections, Canons, and Context: The Afterlife of Greek Masterpieces in Late Antiquity // The Afterlife of Roman Sculpture: Late Antique Reception and Response, eds. Kristensen T. M., Stirling L. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2016. P. 96–113.

Stirling 2005 – Stirling L. The Learned Collector: Mythological Statuettes and Classical Taste in Late Antique Gaul. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2005.

Stone 2005 – Stone A. F. Eustathios and the Wedding Banquet for Alexios Porphyrogennetis // Feast, Fast or Famine: Food and Drink in Byzantium, eds. Mayer W, Trzcionka S. Melbourne: Byzantine Australiensia, 2005. P. 33–42.

Summit 2000 – Summit J. Topography as Historiography: Petrarch, Chaucer, and the Making of Medieval Rome. Journal of Medieval and Early Modern Studies. Vol. 30, № 2. 2000. P. 211–246.

Swift 2014 – Swift E. Design, Function and Use-Wear in Spoons: Reconstructing Everyday Roman Social Practice. Journal of Roman Archaeology. 27. 2014. P. 203–237.

Talbot 1999 – Talbot A.-M. Epigrams in Context: Metrical Inscriptions on Art and Architecture of the Palaiologan Era. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 53. 1999. P. 75–90.

Talbot 1994 – Talbot A.-M. Epigrams of Manuel Philes on the Theotokos tes Peges. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 48. 1994. P. 135–165.

Talbot 1993 – Talbot A.-M. The Restoration of Constantinople under Michael VIII. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 47. 1993. P. 243–261.

Tatius 2001 – Tatius A., Leukippe and Clitophon. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Thomson 1966 – Thomson I. Manuel Chrysoloras and the Early Italian Renaissance. Greek, Roman and Byzantine Studies. Vol. 7. 1966. P. 63–82.

Thümmel 1992 – Thümmel H. G. Kreuze, Reliquien und Bilder im Zeremonienbuch des Konstantinos Poprhyrogennetos. Byzantinische Forschungen. Vol. 18. 1992. P. 119–126.

Timmermann 2017 – Timmermann A. Memory and Redemption: Public Monuments and the Making of Late Medieval Landscape. Turnhout: Brepols, 2017.

Trahoulia 2016 – Trahoulia N. S. The Venice Alexander Romance. Pictorial Narrative and the Art of Telling Stories 11 History as Literature in Byzantium. Papers from the Fortieth Spring Symposium of Byzantine Studies, ed. Macrides R. University of Birmingham, April 2007. New York: Routledge, 2016, reprint. P. 145–165.

Trahoulia 2008 – Trahoulia N. S. The Scent of an Emperor: Desire and the San Marco Incense Burner”, Arte Medievale. 2008. P. 33–40.

Treadgold 2004 – Treadgold W. The Prophecies of the Patriarch Methodius”, Revue des Etudes Byzantines 62. 2004. P. 229–237.

Truitt 2015 – Truitt E. Medieval Robots: Mechanism, Magic, Nature and Art. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2015.

Tselos 1950 – Tselos D. The Joshua Roll: Original or Copy. Art Bulletin. Vol. 32. 1950. P. 275–290.

Theophanes 1982 – Theophanes. The Chronicle of Theophanes, Anni Mundi 6095–6305. AD 602–813. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1982.

Ulrich, Gaskell, Schechner, Carter 2015 – Ulrich L. T, Gaskell L, Schechner S., Carter S. A., eds. Tangible Things: Making History through Objects. Oxford: Oxford University Press, 2015.

Van Dieten 1975 – Van Dieten J. L. Nicetae Choniatae Historia. Berlin: De Gruyter, 1975.

Ward-Perkins 2000 – Ward-Perkins В. Constantinople, Imperial Capital of the Fifth and Sixth Centuries // Sedes Regiae. ann. 400–800, eds. Ripoll G., Gurt J. M. Barcelona: Real Academia Buenas Letras Barcelona 2000. P. 63–81.

Walker 2014 – Walker A. The Emperor and the World: Exotic Elements and the Imaging of Middle Byzantine Imperial Power, Ninth to Thirteenth Centuries, CE. New York: Cambridge University Press, 2014.

Walker 2011 – Walker A. Off the Page and Beyond Antiquity: Ancient Romance in Medieval Byzantine Silver // Fictional Traces: Receptions of the Ancient Novel I., eds. Futre Pinheiro M. P, Harrison S. J. Groningen: Barkhuis Publishing, 2011. P. 55–68.

Walker 2008 – Walker A. Meaningful Mingling: Classicizing Imagery and Islamicizing Script in a Byzantine Bowl. Art Bulletin. Vol. 90, № 1. March,

2008. P. 32–53.

Walker 2012 – Wander S. H. The Joshua Roll. Wiesbaden: Reichert Verlag, 2012.

Webb 2009 – Webb R. Ekphrasis: Imagination and Persuasion in Ancient Rhetorical Theory and Practice. Burlington, VT: Ashgate, 2009.

Webb 2007 – Webb R. Accomplishing the Picture: Ekphrasis, Mimesis, and Martyrdom in Asterios of Amaseia // Art and Text in Byzantine Culture, ed. James L. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 13–32.

Webb 1999a – Webb R. Ekphrasis Ancient and Modern: The Invention of a Genre. Word and Image. Vol. 15, № 1. 1999. P. 7–18.

Webb 1999b – Webb R. The Aesthetics of Sacred Space: Narrative, Metaphor and Motion in Ekphraseis of Church Buildings. Dumbarton Oaks Papers. Vol. 53. 1999. P. 59–74.

Weiss 1977 – Weiss R. Gli inizi dello studio del Greco a Firenze // Medieval and Humanist Greek: Collected Essays. Padua, 1977. P. 227–254.

Weitzmann 1978 – Weitzmann K. The Classical Mode in the Period of the Macedonian Emperors: Continuity or Revival? // Byzantine Kai Metabyz-antina I: The Past in Medieval and Modern Greek Culture, ed. Vryonis Jr S. Malibu: Undena Publications, 1978. P. 71–85.

Weitzmann 1979 – Weitzmann K. Age of Spirituality: Late Antique and Early Christian Art, Third to Seventh Century. New York: Metropolitan Museum of Art, 1979.

Weitzmann 1984 – Weitzmann K. Greek Mythology in Byzantine Art. Princeton: Princeton University Press, reprint, 1984.

Weitzmann 1980 – Weitzmann K. Byzantine Book Illumination and Ivories. London: Variorum Reprints, 1980.

Weitzmann 1948 – Weitzmann К. Studies in Classical and Byzantine Manuscript Illumination. Lenski Weitzmann, Kurt, The Joshua Roll: A Work of the Macedonian Renaissance. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1948.

Whitby – Whitby M. The St. Polyeuktos Epigram. AP 1.10. P. A Literary Perspective // Greek Literature in Late Antiquity: Dynamism, Didacticism, Classicism, ed. Johnson S. F. (URL: https://bit.ly/38kqSVp).

Whitby, Whitby 1986 – Whitby M., Whitby M. The History of Theophylact Simocatta. New York: Clarendon Press, 1986.

Wilken 1983 – Wilken R. John Chrysostom and the Jews: Rhetoric and Reality in the Late 4th Century. Oakland: University of California Press, 1983.

Williamson 2010 – Williamson P. Medieval Ivory Carvings: Early Christian to Romanesque. London: Victoria and Albert Museum, 2010.

Wisniecki 2019 – Wisniecki R. The Beginnings of the Cult of Relics. Oxford: Oxford University Press, 2019.

Wood 2008 – Wood C. S. Forgery, Replica, Fiction: Temporalities of German Renaissance Art. Chicago: University of Chicago Press, 2008.

Woodfin 2016 – Woodfin W. T. Within a Budding Grove: Dancers, Gardens, and the Enamel Cup from the Chungul Kurgan. Art Bulletin. Vol. 98, № 2. 2016. P. 151–180.

Zeitlin 2003 – Zeitlin F. I. Living Portraits and Sculpted Bodies in Chariton’s Theater of Romance // The Ancient Novel and Beyond, eds. Panayotakis S, Zimmerman M., Keulen W. Leiden: Brill, 2003. 71–83.

Примечания

1

В англоязычной версии – «бронзовые». – Примеч ред.

2

Дополнительную информацию о Хониате см. у [Simpson, Efthymiadis 2009].

3

См. статью Питер Ноубла «Robert de Qari» в «Энциклопедии средневековой хроники», URL: http://dx.doi.org/10.1163/2213-2139_emc_SIM_02195.

4

Как указывает в своем исследовании Меган Мур [Moor 2014: 63], средневековый Запад воспринимал Византию как центр диковинных статуй. Также см. [Truitt 2015: 26–32].

5

См. [Keesling 2017: 837–861].

6

См. [Е. D. Maguire, Н. Maguire 2007; Walker 2014]. Кроме того, см. [Parani 2008: 249–253], где автор справедливо пишет, что «в дискурсе византийского искусства, где преобладают обсуждения религиозной иконографии и иконологии, эта книга становится ценным дополнением небольшого, но растущего корпуса научной литературы, проливающего свет на те стороны византийского искусства, которые находились за пределами Церкви и государства».

7

См. [Papaioannou 2006: 95-116] и [Papaioannou 2013: 179–191].

8

О связи статуй с магией см. [Simeonova 2007: 207–210].

9

См. замечания Роберта Оустерхаута в [Ousterhout 1994–1996: 42].

10

Это один из немногих случаев, когда крестоносец вообще упоминает иконы. Так, Гунтер Пэрисский перечисляет реликвии, но ничего не говорит об иконах, а Виллардуэн упоминает всего одну икону. См. [Macrides 2000: 208–209].

11

См. [Durak 2010: 109] и [Pancaroglu 2003: 31–41].

12

См. работу Бисеры В. Пенчевой об иконах и процессиях в [Pentcheva 2006].

13

См. главы в [Mango 1986] до с. 119, где автор упоминает православные изображения по большей части в контексте интерьеров церквей или предметов личного обихода, таких как кольца, печати, чаши и т. д.

14

См. подробное исследование о строительстве церквей, пожертвованиях и дарах в [Lenski2016: 179–196].

15

Даже если ворота представляли собой христианскую святыню и цель паломничества, как в Ресафе, христианская иконография там практически отсутствовала. См. также [Jacobs 2009: 197–213]. См. также [Niewohner 2020: 185–242].

16

[Mango 1986: 32, 34, 36–40, 50–51]. См. также комментарии в [Codoner 2013: 135–137].

17

Бассетт в своем исследовании предлагает ошибочное деление статуй из Дворца Лавса на религиозные и анималистические. См. [Bassett 2000: 13]. В проанализированном ей источнике паны и кентавры упоминаются наравне с жирафами, стервятниками, тигрицами и прочими животными. В эпоху Средней Византии некоторые авторы относили «составных» персонажей, таких как кентавры, не к животному миру, а к иррациональным языческим выдумкам. См. [Maguire 1999: 190–191].

18

См. URL: https://news.artnet.com/art-world/mostbritons-dont-even-want-the-elgin-marblesl93795 (дата обращения: 02.01.2023), где в заголовке утверждается, что «большинству британцев они не нужны», а в тексте выясняется, что такого мнения придерживается всего половина населения (следовательно, вторая половина думает иначе).

19

Цитата из анонимной рецензии на настоящую книгу.

20

Как указывает Калделлис, «до XIII века эллинская идентичность в Византии во многом вытекала из отношения к классической традиции, не все аспекты которой отличались гармоничностью. <…> Они могли оцениваться и встраиваться в социальную и литературную жизнь по-разному и даже не без конфликта».

21

См. дискуссию в [Woodfin 2016: 155].

22

См. важные исследования Вейкко Анттонена [Anttonen 1996: 36–64] и [Anttonen 2000: 41–48].

23

Так, например, Константин I заказал позолоченную статую, изображавшую его самого, держащего в руке Тюхэ, т. е. персонификацию города. Фигура Тюхэ была выполнена из дерева или слоновой кости. Об этом сообщается в «Кратких исторических заметках» (см. подробнее в главе 2).

24

См. подробный каталог в [Bassett 2005].

25

Бенте Килерих относит эту церковь к гораздо более поздней эпохе: см. [Ki-ilerich 2005: 95-114].

26

См. исследования Ине Джейкобс, в особенности [Jacobs 2012: 143–144].

27

См. также комментарии в [Carr 2001: 59–93].

28

См. комментарии в [Anderson 2016:292]. См. также [Marsengill 2014:67-101].

29

Из последних исследований экфрасиса в Византии можно назвать [James ed.

2007; Barber 2007; Chatterjee 2013: 209–225].

30

Например, в своем эссе о ландшафте средневекового Константинополя Роберт Оустерхаут называет упоминания о статуях «ерундой», утверждая, что их «изначальные задачи и темы – например, победа империи, гражданская добродетель и украшение городской среды – давно уже были забыты и замещены фольклористическим смыслом». См. [Ousterhout 1994–1996: 42].

31

См. рецензию Кристофера Уолтера в журнале Revue des Etudes Byzantines [Walter 1977:315–316].

32

См. комментарии в [Bravi 2010: 289].

33

О фонтанах, находившихся на Форуме Константина и на Бычьем форуме, известно по большей части из литературных источников. См. [Jacobs, Richard 2012: 11–12].

34

По словам Стивенсона, и Генри Магуайр, и Энтони Катлер полагают, что определенные изображения на сундуках из слоновой кости были выполнены по мотивам статуй с Ипподрома.

35

Историки искусства приходят к аналогичному выводу. См. [Nelson 2000: 143–168; Muth, Neer, Rouveret, Webb 2012]. В главе 4 я привожу обширный список литературы по экфрасису в классическую и византийскую эру.

36

Примеры недавних исследований на эту тематику [Lakey 2018; Dale, 2019; Jung 2013; Rowe 2011; Binski 2019].

37

Здесь я ссылаюсь на исследования Жаклин Э. Юнг «Красноречивые тела: движение, экспрессия и фигура человека в готической скульптуре» («Eloquent Bodies: Movement, Expression, and the Human Figure in Gothic Sculpture», 2000) и Пола Бински «Готическая скульптура» («Gothic Sculpture», 2019).

38

Анализ этого образа см. в [Baert 2019: 118–126].

39

См. анализ этого фрагмента у Эльснера в [Elsner 2000: 157].

40

Беате Фрике исследует связь между статуей и реликварием в своей книге «Павшие идолы, поднявшиеся святые: Сент-Фуа в Конке и возрождение монументальной скульптуры в средневековом искусстве» («Fallen Idols, Risen Saints: Sainte Foy of Conques and the Revival of Monumental Sculpture in Medieval Art», 2015).

41

См. статью о «De Cerimoniis», написанную Майклом Маккормиком для «Оксфордского словаря Византии» под ред. Александра П. Каздана («Oxford Dictionary of Byzantium», 2005, онлайн-версия). См. также [Cameron 1992: 106–136] и комментарии в [Macrides 2011: 219].

42

См. комментарии в [Carr 1997: 87].

43

См. работу Чарльза Барбера [Barber 2002].

44

По словам автора, как только иконы стали частью домашнего обихода, «исчезла возможность контролировать, как с ними обращались и не было ли злоупотреблений».

45

См. фундаментальное исследование Мари-Франс Озепи [Auzepy 1990: 445–492], а также [Brubaker, Haldon 2011: 151] и комментарий Яся Эльснера [Elsner 2012: 368–394].

46

См. комментарии в [Kitzinger 1954: 115–116]. Другие важные работы о формировании и росте культа икон [Cameron 1978:79-108; Cameron 1979:205–234; Cameron 1992: 1-42].

47

Это описание приводится по мемуарам Сильвестра Сиропулоса, диакона собора Святой Софии. Подробное рассуждение см. в [Klein 2010: 194–196].

48

Среди таких исследований можно назвать [Stewart 1990; Dillon 2006; Dillon 2010; Steiner 2001; Neer 2010; Platt 2011]. Раннее в этой главе приводятся также исследования о римских и эллинистических статуях.

49

См. дискуссии об отношении Ямблиха к статуям в [Addey 2014: 252–256].

50

См. также комментарии в [Kosmin 2018: 140–146].

51

См. эссе Пола Спека [Speck 2003: 29–32].

52

См. [Cameron, Herrin 1984: 89–91]. Кэмерон и Херрин ориентируются на издание «Заметок», опубликованное в [Preger 1901:19–73]. Отрывки из «Заметок» приводятся в английском переводе Кэмерон и Херрин, если не указано иное.

53

См. дискуссию в [Miles 2015: 78–94], особенно с. 89–90.

54

Здесь цитаты приводятся по изданию Бергера, основанному на издании Теодора Прегера (Preger 1902), где тексты «Патрии» были опубликованы впервые.

55

См. также [Magdalino 2013: 207–220].

56

Пол Магдалино отмечает, что «Заметки» являются наиболее ранним известным ему текстом, в котором по отношению к заколдованным статуям используется слово stoicheion. См. [Magdalino 2006: 134].

57

См. ниже о позиции Андерсона.

58

См. [Eastmond2003:73–85;Eastmond2013:121–143; Anderson2016:290–309].

59

См. также подробную работу Дагрона [Dagron 2011].

60

См. комментарии Дженнифер Саммит в [Summit 2000: 211–246].

61

См. главу 14 в [Cameron, Herrin 1984: 77], где полководца Ардавура приговаривают к смерти за то, что он разрушил статую, и главу 26 (с. 89), где у статуи евнуха на груди обнаруживается надпись: «Тревожащий памятники да будет повешен». О различных случаях theama, или изумления, см. главы 6, 17, 20, 21, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43 (с. 65, 81, 83, 97-121).

62

Среди тех, кто обсуждал этот текст, можно назвать [James 1996: 12–20; Anderson 2011а: 1-19; Chatterjee 2017].

63

Калделлис, несмотря на свое осторожное отношение к «Заметкам», все же использует их материалы при реконструкции Форума Константина. См. [Kaldellis 2016: 722–724].

64

Кэмерон и Херрин утверждают, что «большая часть текста, вероятно, была написана до первых иконоборческих мер, предпринятых Львом III в 726 году» [Cameron, Herrin 1984: 17].

65

По этому вопросу существует большое количество литературы. См. удобный перечень работ, посвященных борьбе с изображениями в Византии, у [Brubaker, Haldon 2011]. Обратите внимание, что я использую термины «иконоборчество» и «борьба с изображениями» как синонимы, поскольку, с моей точки зрения, современники не делали разницы между первым и вторым. Даже если свидетельств реальной иконоборческой деятельности меньше, чем считалось ранее, концептуальное измерение «иконоборчества», на мой взгляд, было важным элементом этого феномена.

66

Обсуждение роли художника в эпоху иконоборчества см. у [Barber 2002: 107–114].

67

См. главу 40 (с. 107–111) в [Cameron, Herrin 1984], где предсказывается и высмеивается падение императора; главу 41 (с. 111–115), где статуи выставляют императоров прелюбодеями; главу 43 (с. 117–121), где император преследует воров, укравших статую, и огорчается, когда она тонет; и главу 64 (с. 141–147), где император обеспокоен и желает расшифровать смысл статуй на Ипподроме.

68

Другие исследования, посвященные изображениям императора [Maguire 1989: 217–231; Walker 2014].

69

См. позицию Энтони Истмонда в [Eastmond 1994: 502–510].

70

См. недавнюю работу Елены Н. Бук [Boeck 2015].

71

См. работы Родольфа Гийана [Guilland 1965: 1-39; 1970: 182–188].

72

См. [Bassett 2005: 58–67, 85–89], а также каталог [Bassett 2005: 212–232].

73

За этот источник я благодарю анонимного рецензента моей рукописи.

74

Обзор таких примеров см. в [Mango 1963: 62].

75

См. тщательное исследование этого памятника у Пола Стивенсона [Stephenson 2016]

76

См. удобный каталог у Бассетт в [Bassett 2005: 139–249].

77

Основные работы, посвященные этому обелиску [Bruns 1935; Iversen 1968;

Kiilerich 1998; Safran, 1993: 409–435]. См. также [Kitzinger 1960:17–42]. Более современные статьи [Parker 2014: 278].

78

Подробное исследование надписей и их политического значения см. в [Omissi 2016: 170–199].

79

[Там же: 44]. Здесь Кэмерон отмечает, что император не спускался на настил Ипподрома для вручения призов, поскольку это не соответствовало достоинству его положения.

80

Грабар в [Grabar 1957: 157] тоже отмечает это сходство.

81

См. реконструкцию спины в [Golvin 2008:129–151]. См. также [Golvin, Fauquet 2007: 181–214].

82

Несмотря на то что этот автор в основном рассматривает другой памятник, см. комментарии, относящиеся к триумфальным колоннам, в [de Angelis 2014:89-114].

83

См. подробные комментарии в [Alan Cameron 1973: 58–64; Gottwald 1931: 152–172; Dalton 1911: 143; Effenberger 2007: 27–56].

84

Эффенбергер в [Effenberger 2007: 53] утверждает, что было немыслимым разместить императора или кафизму в подобном месте.

85

См. анализ визуальных свидетельств в [Alan Cameron 1973: 23–27].

86

Магдалино в [Magdalino 2006: 134] отмечает, что вера в способность статуй к прорицанию и/или к совершению определенных действий является важным моментом в развитии византийского оккультного знания.

87

См. также [Angelova 2015: 129].

88

Две другие итерации были созданы в XI веке (так называемая Синайская псалтырь, Крит) и в XIII веке (Ватикан).

89

Магдалино и Нельсон утверждают, что в византийском контексте Ветхий Завет «оказался богаче на ощутимые исторические прецеденты», нежели Новый. См. [Magdalino, Nelson 2010:3]. (В главе 3 мы рассмотрим этот нюанс в связи с хрониками.).

90

См. краткое обсуждение того, что означало на рисунке расстояние между головой императора и короной, в [Chatterjee 2018b: 28–47].

91

Обсуждение поствизантийских оракулов см. в [de Maria 2013: 219–229].

92

В перечень основных исследований «Патрии» входят [Dagron 1984а; Berger 1988; Sevcenko 1992: 279–293; Kazhdan 1987: 196–250].

93

Литература, посвященная экфрасису, обширна. Приведем несколько ярких примеров [James, Webb 1991: 1-17; Webb 2009; Webb 2007: 13–31; Chatterjee 2013a: 209–225].

94

Эта тема подробнее рассматривается в главе 3.

95

О том, как воспринимали Аполлония Тианского в Византии, см. [Marti-Aguilar 2017: 968–939].

96

Об апокалиптической традиции в Византии см. [Alexander 1985].

97

См. «Откровение Псевдо-Мефодия», с. 13, 9-10: (13) 9, пер. в [Kraft 2012: 27].

98

См. обсуждение в [Feldherr 1998: 42–44].

99

Дискуссию о тканях в священных пространствах православия см. [Lidov 2010: 85–97].

100

Обратите внимание, что в Византии Аид и Сатана были двумя разными персонажами. См. [Fanar 2006: 93-108; Eastmond, James 2007: 179; Maguire 2018:304–321].

101

См. [Baldwin 2005].

102

См. также [Gwynn 2018: 237-54; Meier, Radtki, Schulz 2016; Borsch, Gengler, Meier 2018].

103

См. обсуждение в [Machado 2017: 325].

104

См. работы, посвященные колонне Константина [Mango 1965: 305–313; Mango 1981: 103–110; Mango 1993; Dagron 1984: 37–42; Bauer 1996: 173–177; Bassett 2004: 192–204; Bardill 2012: 28–63; Ousterhout 2014: 304–326; Angelova 2015: 130].

105

См. подборку фрагментов в [Mango 1986: 59, 60–61, 68–72].

106

См. обсуждение в [Barry 2010: 10–13].

107

Общие сведения о карте Буондельмонти см. в [Gerola 1931:275–276; Manners 1997: 72-102; Kafescioglu 2009: 145–177].

108

См. современный взгляд на Мадабскую карту в [Leal 2018: 123–143].

109

См. [Mango, Scott 1997: 1997: xliii-c; Kazhdan 1999b].

110

См. мою статью «The Byzantine Icon of the Virgin in the Blachernai Church: Michael Psellos on the Problem of Miraculous Timing» («Византийская икона Пресвятой Девы во Влахернской церкви: Михаил Пселл о проблеме чудесного времени»), которая готовится к изданию.

111

См. некоторые примеры исследований, посвященных Македонскому возрождению [Weitzmann 1978: 71–85; Weitzmann 1971; Belting 1982: 31–57; Kala-vrezou-Maxeiner 1985:167–174;Magdalino 1988:97-118; Maguire 1994:105–115].

112

О свитке Иисуса Навина см. [Weitzmann 1948; Schapiro 1949: 161–176; Tselos 1950: 275–290; Wander 2012; Lowden 2014: 107–152].

113

См. комментарии в целом о Тюхэ и конкретно о свитке Иисуса Навина в [Bertelli 2003: 130].

114

См. подробный разбор этого вопроса и библиографию в [Walker 2014: 49]. См. также [Angar 2015: 189–190].

115

См. [Walker 2014: 52–56].

116

См. [Bardill 2012: 151].

117

Литература, посвященная экфрасису, крайне обширна. Назову несколько новейших работ по византийскому экфрасису [Webb 2009; Webb 2007:13–32; Webb 1999: 7-18; Chatterjee 2013a: 209–225]. Кроме того, существуют исследования экфрасиса в античном мире. Вот самые основополагающие исследования [Bartsch 1989; Dufallo 2013; Elsner 2002: 1-18; Dufallo 2010: 10–27; Fowler 1991: 25–35; Goldhill 2007: 1-19; Goldhill 2012: 88-114; Squire 2013: 157–191].

118

См. подробный разбор в [Chatterjee 2018а: 243–266]. В этом эссе вопрос «Книги о статуях» исследуется более полно, нежели автор может себе позволить в рамках настоящей главы.

119

См. комментарии Марка Д. Лаукстерманна в [Lauxtermann 2013: 126].

120

См. три модели Акбари.

121

Дополнительные комментарии о плаще Геракла см. в [Chatterjee 2011: 398].

122

См. комментарии и цитаты в [Burton 1998: 179–182].

123

Например, в одном из наиболее интересных исследований, посвященных византийскому роману, обсуждается важность описываемых артефактов, однако автор не уделяет особенного внимания иерархии материалов и конкретным условиям рассматривания. См. [Beaton 1996: 67–68].

124

Цитаты из «Роданфы и Досикла» приводятся по книге «Four Byzantine Novels» («Четыре византийских романа») [Four Novels 2012]. Перевод на русский язык выполнен переводчиком настоящей книги.

125

О красоте как физической и духовной ценности в Византии см. [Hatzaki 2009].

126

См. рассуждение в [Morales 2004: 33]. См. также комментарии о том, как Каллирою сравнивают с богинями Артемидой и Афродитой (и как она оказывается объектом фантазии мужчин) в [Egger 1994: 36–38].

127

См. рассуждение в [Kaldellis 2007: 1-24].

128

Утверждалось, что за языческими аспектами романов скрываются христианские аллюзии. Вполне возможно, что аудитория могла заметить подобные отсылки, однако утверждать, что в этом и состояла единственная задача жанра, по моему мнению, было бы ошибочно. Такая трактовка значительно недооценивает глубину познаний авторов и то очевидное удовольствие, с которым они воссоздают атмосферу языческой культуры. См. рассуждение об этом в [Kaldellis 2007: 7–9].

129

См. комментарии в [Chatterjee 2014: 30–66].

130

Я не рассматриваю здесь четвертый роман («Аристандр и Каллитея» Константина Манасса), поскольку этот текст слишком обрывочен и не позволяет внимательно проследить за развитием темы.

131

См. комментарии в [Four Novels 2012: 3–6, 159–160, 341–342].

132

См. комментарии о полифоническом и транстекстуальном аспекте этих романов в [Nilsson 2016: 41].

133

См. комментарии о риторике в [Roilos 2001: 439–456; Roilos 2006: 27, 155].

134

[Хониат 1860–1862, 1: 182].

135

См. классическую работу Роберта С. Нельсона о проповеди [Nelson 2000]. Ролан Бетанкур предлагает другое прочтение тактильного аспекта зрения в [Betancourt 2016:1-24] и рассматривает этот вопрос подробнее в [Betancourt 2018].

136

См. классическую статью Лиз Джеймс и Рут Уэбб [James, Webb 1991: 1-17].

Подробнее об экфрасисе в Византии см. главы 1, 3.

137

См. комментарии в [Roilos 2006: 51–53].

138

См. [Miguelez-Cavero 2008; Shorrock 2011; Shorrock 2001]. Современный обзор различных аспектов поэмы Нонна см. в [Accorinti 2016].

139

См. [Agosti 2014: 162–164; Kristensen 2016: 464].

140

См. также современное искусствоведческое исследование, посвященное византийским изображениям Диониса, в [Dalgit; 2015: 15–47].

141

См. работы, посвященные византийскому искусству резьбы по слоновой кости, – как общие, так и более конкретного характера [Goldschmidt, Weitzmann 1933–1934; Weitzmann 1980; Weitzmann 1984:169–177; Cutler 1985; Cutler 1994; Cutler 1998; Cutler 1984–1985: 32–47; Cutler 1997: 230–231; Williamson 2010: 76–83; Chatterjee 2013b: 325–344; Nees 2014: 67–77; James 2018: 397–413].

142

О Ветхом Завете упоминается в [Goldschmidt, Weitzmann 1933–1934, 1: 21, 30], описание панели 9.

143

См. [Magdalino 2012: 25–26].

144

См. [Dauterman-Maguire, Maguire 2007: 147], где отмечается, что одной из основных тем резьбы на ларце является движение.

145

См. наблюдения в [James 2018: 400–401].

146

См. [Nees 2014]. О рамках см. в [Platt, Squires 2017].

147

Никифор Василаки в своих «Прогимнасматах» трижды упоминает Пасифаю в контексте сражения между любовью (эрос) и природой (фусис). См. комментарии о риторике во второй главе [Roilos 2006].

148

См. [Hunger 1969–1970: 15–38].

149

См. [lafrate 2016: 60–66].

150

См. комментарии в [Elsner 2007: 126]; см. также [Chatterjee 2013b: 343–344].

151

О буквальных и метафорических коннотациях горшка как человеческого существа см. [Gerstel 2007: 149–156; Beta 2017: 90–91].

152

См. примечание переводчика в [Four Novels 2012: 188] (сноска 39).

153

См. комментарии в [Trahoulia2016:145–165; Gaul 2018:215–233; Nilsson 2016:

41], где речь идет о «чтении по фрагментам».

154

Об интерпретационных сообществах см. исследование Нины Роу [Rowe 2011:6].

155

См. отчет о реакции зрителей на как минимум одно представление, где говорится, что «у каждого нашлось чему похлопать» – т. е. аудитория увидела множество различных значений [Mullett 2013: 272].

156

Среди недавних исследований, посвященных этому объекту, можно назвать [Berardi 2019:45–59; Angar 2008:433–453; Angar 2009:137–169; Trahoulia 2008: 33–40; Walker 2011: 55–68; Kalavrezou 1997: 251].

157

См. краткое резюме в [Walker 2011:58].

158

См. рассуждение Берарди о валидности (и невалидности) унифицированного прочтения мотивов и того, что из него следует, в контексте теологических и/или моралистических интерпретаций этого объекта [Berardi 2019: 53].

159

См. отрывок в [Mango 1986:194–195] и комментарии Стивенсона в [Stephenson 2016: 151–152].

160

См. рассуждение в [Timmermann 2017: 22–43].

161

О символике сада в романах см. также [Walker 2011: 58; Barber 1992: 1-19;

Joanno 2006: 141–162]. О византийских садах в целом см. исследование Энтони Литтлвуда [Littlewood 1979: 95-114] и эссе в сборнике [Littlewood, Maguire, Wolschke-Bulmahn 2002].

162

См. комментарии в [Walker 2011].

163

См. иконографический анализ божеств, связанных с указателями ветра, в [Lowe 2016: 147–169].

164

См. в особенности книгу 6, где Дросиллу сравнивают с деревом, а ее сердце называют «медным», «выкованным в Гефестовом горниле… на угольях» [Евгениан 1969: 72, 86].

165

О византийских и средиземноморских автоматонах см. [lafrate 2016: 84–93].

166

Обе эпиграммы цит. по [Памятники 1968].

167

См. [Gehn, Ward-Perkins 2016: 136].

168

См. комментарии в [Lauxtermann 2003: 87, 152–153], где автор утверждает, что стихотворения Христодора Коптского не были эпиграммами.

169

См. подробный разбор в [Betancourt 2018: 237, 273–274].

170

См. в особенности работы Саймона Голдхилла [Goldhill 1996:17–28; Goldhill 1994: 197–223]; см. также [Gutzwiller 2002: 85-112; Gutzwiller 2004: 339–386; Sens 2006: 147–165; Bing, Bruss 2007; Kanel-lou, Petrovic, Carey 2019; Petrovic, Petrovic, Thomas 2018; Smith 2019; Baumbach, Petrovic, Petrovic 2010].

171

См. комментарии к эпиграмме Агафия в [Cameron 2016: 280–281].

172

Об этой динамике см. [Squire 2010а], в особенности с. 614–616.

173

См. комментарии Сирила Манго в [Mango 2002: 225]

174

См. также [Spingou 2019: 395–399].

175

Как говорит об этом Кэмерон, «каждый утверждал, что он добрый христианин, просто пишет вариации эллинистических эпиграмм». См. также с. 280–281, где Кэмерон описывает и другие точки зрения по этому вопросу.

176

См. фундаментальное исследование Эрнста Китцингера [Kitzinger 1954: 83-150].

177

См. [Garland 2017: 141–158].

178

См. комментарии Барри Болдуина к «Кратким заметкам» – например, [Baldwin 1996: 94].

179

См. комментарии Кристофера П. Джонса в [Jones 2011: 107–115] и Энтони Калделлисав [Kaldellis 1997: 295–305].

180

См. комментарии об экфрасисе в [Fowler 1991: 25–35].

181

[Maguire 1996: 3-25; Maguire 1994: 105–115; Talbot 1999: 75–90; Talbot 1994: 135–165; Rhoby 2010:101–115; Rhoby 2010: 309–332; Rhoby 2011:65–79; Spingou 2012; Drpic 2016; Hostetler 2011: 49–55; Hostetler 2017: 172–189].

182

См. [Cameron 1993: 150] и [Baldwin 1996: 96].

183

См. работы о храме Святого Полиевкта [Schibille 2014: 91–96; Bardill 2006: 339–370; Connor 1999:479–527; Fowden 1994:274–284; Harrison 1983:276–279; Mango, Sevcenko 1961: 243–247; Speck 1991: 133–147].

184

См. перевод этой эпиграммы на английский язык, выполненный Мэри Уитби, и ее комментарии по адресу. URL: https://chs.harvard.edu/CHS/article/ display/3263. mary-whitby-the-st-polyeuktos-epigram-ap-l-10-a-literary-perspective#noteref_n.l (дата обращения 22.03.2024)..

185

См. рассуждения о надписях и устной речи в [Papalexandrou 2007: 161–187].

186

См. комментарии Уитби к эпиграмме из храма Святого Полиевкта. Тема Юлианы, своим вкладом в искусство обеспечивающей себе бессмертную славу, занимает важное место в ее работах. См. комментарии в [Angelova 2015:228–232].

187

См. [Angelova 2015: 228–232].

188

См. комментарии в [Macrides, Magdalino 1988: 47–82].

189

См. отрывок в [Mango 1986: 82].

190

См. [Ibid.: 59–60] рассуждение о том, как менялось освещение храма от рассвета к закату.

191

См. комментарии Уитби к эпиграмме из храма Святого Полиевкта.

192

См. [Osborne 1985:47–73] и более современную работу [Quinn 2007:82-105].

193

См. подробное исследование Рут Уэбб в [Webb 2007: 13–32].

194

Авторы указывают, что экфрасис, посвященный храму, подобающим образом обрамлен панегириками императору и патриарху, и совокупно эти тексты образуют своеобразный триптих.

195

Английский перевод приведен по [Barber 2002: 92].

196

См. [Nelson 2000: 143–168; Betancourt 2018].

197

См. комментарий об этом непростом сочетании в [Hung 1996: 9].

198

О подобных вопросах в эпоху Позднего Средневековья см. [Normore 2015].

199

См. [Leader-Newby 2004].

200

См. описание в [Weitzmann 1979: 252].

201

О Хоксненском кладе см. [Johns 2010].

202

См. [Garland 2017: 154].

203

Благодарю Моргана Нг за то, что он рассказал мне о термине и концепции «родственных технологий».

204

См. [Stone 2005: 34]. Перед тем как перейти к конкретному описанию места на Ипподроме, автор подчеркивает, что император шлет хлеб всем народам.

205

См. книгу 16 Греческой антологии, где помимо прочего приведена эпиграмма Юлиана Префекта. В византийской культуре Афродита устойчиво ассоциировалась с водой.

206

См. [Maguire 1994:105–115], особенно с. 114; [Magdalino 2016:130], где автор отмечает, что вода играла важную роль в византийской литературе и пайдейе; [Nilsson 2016: 265–280].

207

См. комментарии в [Evans 2012: 21–22].

208

Английский перевод письма приводится по [Smith 1992: 199–215], а русский – по [Хрисолора 2005].

209

См. исследования о Хрисолоре [Weiss 1977; Cammelli 1941; Thomson 1966: 63–82; Setton 1956: 1-76].

210

См. подробное исследование, посвященное византийским представлениям о прототипах и копиях, а также дискуссиям об их онтологической валидности [Barber 2002].

211

См. больше об этом феномене в [Kaldellis 2007а].

Content

Парома Чаттерджи
Визуальная культура Византии между языческим прошлым и христианским настоящим: статуи в Константинополе IV–XIII веков н. э

Список иллюстраций

Благодарности

Глава первая Византийская статуя Проблемы и вопросы

Сложности с византийскими статуями

Статуя и скульптура: предыдущие исследования

Могущественное сочетание: статуи и реликвии

Более широкие следствия и вопросы

Статуя в истории

Организация глав

Глава вторая Прорицание

Проблемы «Кратких заметок»

Взаимодействие с императорами

Ипподром: место, где переписывается образ императора

Пророчество и император

«Патрия»

Последние дни

Глава третья История

Хроника Иоанна Малалы

Пророчества и неудачи святых икон

Никита Хониат и конец империи

Голоса статуй

Конец

Глава четвертая Мимесис

«Роданфа и Досикл»

«Повесть об Исминии и Исмине»

Рассматривая изображения

«Повесть о Дросилле и Харикле»

Финал

Глава пятая Эпиграммы и статуи

Эпиграмма: несколько комментариев

Эпиграмма и экфрасис

Христодор Коптский

Иконоборческие эпиграммы

Предметы и изображения

Пища для ума

Эпилог Мануил Хрисолора и чувство прошлого

Хрисолора в Риме

Хрисолора в Риме (снова)

Разрушенные статуи, рухнувшие империи

Библиография

Примечания