«Дневник Распутина»

Рукопись подготовлена к печати, предисловие и примечания составлены кандидатом исторических наук Д. А. Коцюбинским и доктором исторических наук И. В. Лукояновым

Мой отец сказывал когда-то: «Кажна жизня, кабы ее изо дня в день собрать, да умеючи разсказать, то лучше книги не надо!»

Г. Е. Распутин

Рукопись подготовлена к печати, предисловие и примечания составлены кандидатом исторических наук Д. А. Коцюбинским и доктором исторических наук И. В. Лукояновым

Послесловие подготовлено доктором исторических наук, профессором С. Л. Фирсовым

«Дневник Распутина» ⁄ подг. к печати Д.А. Коцюбинским; И. В. Лукояновым. – СПб.: Алетейя, 2022

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Д.А. Коцюбинский, И.В. Лукоянов, подготовка к печати, предисловие, примечания, 2022

© С. Л. Фирсов, послесловие, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Предисловие

Кем был Григорий Распутин? «Святым чертом», накликавшим на Россию страшную революционную бурю? «Божьим человеком», посланным царской семье как живой талисман, призванный – наперекор всему и всем – уберечь ее от неминуемого? Или же чем-то «потусторонним», умом непостижимым, вроде слепого рока или природной стихии, несущей людям в едином вихревом потоке и жизнь, и гибель?

Текст, который публикуется ниже, необычный. Это рукописная тетрадь, состоящая из 192 листов, на ее обложке кем-то четким почерком написано: «’’Дневник Распутина” и 2 письма ”Мушки”». Здесь же – несколько пояснений. Одно из них сообщает о том, что это якобы – копия оригинала, надиктованного Распутиным его секретарше Акилине Никитичне Лаптинской – «Мушке». Другое уточняет, что текст «Дневника» «переписывался Крамер Л. П. с черновиков Гедымин[1] ”с сохранением старой орфографии”». Еще одна пометка представляет собой резолюцию о передаче данной рукописи 14/Ш (год не указан) в Центрархив «товарищу Максакову»[2]. Содержание тетради – якобы записанные со слов самого Распутина фрагментарные свидетельства о его жизни – начиная с детства и до конца 1916 года, а также комментарии «старца» к актуальным событиям и его рассуждения на общие темы.

Историки крайне не любят иметь дело с такими копиями. Сразу возникают вопросы: насколько добросовестно они сняты, нет ли пропусков, описок (особенно в названиях, фамилиях, датах), вставок «от себя» и т. и. Наконец, самое неприятное: за такими «копиями» зачастую скрываются фальшивки.

Конечно, было бы крайне заманчиво получить такой документ о жизни Распутина, да еще из первых (точнее, «почти первых») рук. Однако сразу вынуждены признать: очень многое заставляет отнестись к «Дневнику» Распутина весьма настороженно. Достаточно просто сопоставить два текста – «Дневника Распутина» и «Дневника Вырубовой». Последний, как известно, был впервые опубликован в ленинградском журнале «Минувшие дни» в 1927–1928 гг. и тут же разоблачен специалистами как подделка. Историки сразу обратили внимание, насколько журнальный текст по фактуре и, главное, стилю отличался от настоящих воспоминаний А. А. Вырубовой, напечатанных ею в 1923 г. в Париже, а также на то, насколько содержание «Дневника Вырубовой» было тесно связано с советскими историческими публикациями и исследованиями, вышедшими к тому моменту. По сравнению с ними «Дневник Вырубовой» нес не так уж и много новой информации. Важную роль в разоблачении сыграли и протесты самой Вырубовой, категорически отвергавшей факт существования «Дневника», а также фантастические обстоятельства его появления в редакции «Минувших дней», изложенные в вводной статье. Примечательно, однако, что некоторым хорошо осведомленным современникам «Дневник Вырубовой» показался в тот момент подлинным. Известный госдарственный деятель эпохи последнего царствования С. Е. Крыжановский, например, писал Вырубовой, что ее «Дневник», опубликованный в Ленинграде, представляется ему правдоподобным[3].

Фальшивость «Дневника Вырубовой» ставит под сомнение подлинность и «Дневника Распутина», поскольку оба текста в ряде существенных моментов весьма перекликаются друг с другом. Оба они имеют сходным образом оформленные титульные листы и схожую структуру: «Дневник Вырубовой» также состоит из отдельных и законченных сюжетов, зачастую с явно неточной датировкой и далеко не всегда связанных между собой – как бы картинок, сменяющих одна другую. Дублируются прозвища некоторых персонажей. Упоминаются одни и те же факты, отсутствующие в других источниках. И там, и там несколько раз встречаются описания «вещих» снов. Имеют место явные лексические «переклички». Отчасти схожа идейная матрица «дневников»: в обоих текстах Распутин предстает своего рода добровольным печальником за народ, Николай II – безвольным и слабым монархом, Александра Федоровна – волевой, умной, но чрезмерно мистически экзальтированной и в целом неудачливой царицей, а подавляющее большинство царского окружения – толпой морально ничтожных типов, алчущих личной выгоды любой ценой. Разоблачитель «Дневника Вырубовой» А. А. Сергеев отметил ряд характерных неточностей в его лексике. Так, например, в нем используется понятие «снять» в значении «отставить от должности», которое стало широкоупотребительным уже в советскую эпоху (прежде всего, в партийной среде) – до этого говорили: «уволить»[4]. Понятие «снять» в значении «отставить от должности» дважды встречается и в «Дневнике Распутина».

Однако между текстами есть и некоторые существенные расхождения. Фактологической основой «Дневника Вырубовой» в значительной мере (хотя далеко не во всем) явились сведения, содержащиеся в семитомном «Падении царского режима» и в трехтомной переписке Николая II и Александры Федоровны[5], а также ряде других публикаций послереволюционных лет.

В «Дневнике» же Распутина значительно больший удельный вес принадлежит историям, не имеющим подтверждений в документальных публикациях. Перечислим лишь некоторые. Это рассказы о некоем Игнатии (Эрике) (кратко упоминаемом также в «Дневнике Вырубовой»), о фальшивом письме Ольги, о тайных пометах на царских письмах, о «псевдоотравлении» Николая в 1912 году, о попытке отравления Николая и Алексея, о демарше Гвардейского экипажа против Распутина в 1912 году, о фальшивом письме Б. В. Штюрмеру из Дании в 1916 году и т. д. При этом в ряде случаев упоминаются вполне конкретные имена и фамилии, а также события, с ними связанные, которые, в принципе, могут быть проверены по другим источникам. Если все это – выдумки фальсификаторов, то чересчур смелые и заведомо рискованные.

Отчасти «Дневник Распутина» даже предстает как более «естественный» документ, чем «Дневник Вырубовой». В «Дневнике Распутина» отсутствуют некоторые из наименее правдоподобных сюжетных линий «Дневника Вырубовой» – касающиеся, например, сексуально-садистских наклонностей Николая II, его любовных отношений с Вырубовой, истории убийства императором в припадке гнева некоего «Петруши» и др. Следует также учесть, что, в отличие от «Дневника Вырубовой», разительно контрастирующего по стилю с подлинными записками А. А. Вырубовой (стиль автора «Дневника Вырубовой» во многих местах скорее напоминает брутально-образную речь Г. Е. Распутина, нежели фрейлины Ее Величества), «Дневник Распутина» вполне соответствует речевой стилистике «старца», известной по другим источникам, а также практически ни в чем не противоречит его психологическому облику, который можно воссоздать на базе всей совокупности исторических свидетельств.

Однако даже если исходить из того, что данный документ – «апокриф», это ни в коей мере не означает, что содержащаяся в нем информация не имеет под собой достоверной исторической канвы. Как уже отмечалось, создавая «Дневник Вырубовой», его авторы старались использовать принцип фактологической достоверности. Логично предположить, что в таком же ключе изготовлялся ими и «Дневник Распутина» (если, конечно, он и вправду – подделка). А это значит – многим содержащимся в нем уникальным сюжетам, в том числе кажущимся на первый взгляд сомнительными, – были документальные подтверждения, впоследствии утраченные (либо пока не найденные).

Последнее вполне можно допустить, если вспомнить, что один из возможных сочинителей «Дневника Распутина» П. Е. Щеголев (его, наряду с писателем А. Н. Толстым, называют одним из создателей фальшивого «Дневника Вырубовой», хотя прямых свидетельств этого нет) входил в состав Чрезвычайной следственной комиссии (ЧСК) Временного правительства и имел возможность ознакомиться со всеми ее материалами, в том числе теми, которые оказались позднее утрачены. Некоторые из них были, к счастью, найдены – например, следственное дело ЧСК о Распутине, приобретенное М. Л. Ростроповичем. Копия этого дела была предоставлена Э. С. Радзинскому, построившему на нем свою книгу о Распутине[6]. Но многое было утеряно безвозвратно – исчезла, к примеру, «тетрадь № 1» Вырубовой, которую ей предъявили на допросе[7]. Известны случаи, когда некоторые архивисты намеренно уничтожали документы, в том числе компрометировавшие царскую семью.

Помимо работы в ЧСК, Щеголев также являлся одним из руководителей Центрархива и возглавлял комиссию по разбору архивов Департамента полиции, то есть имел практически неограниченный доступ к материалам этого ведомства, личным бумагам, где также содержалась самая разнообразная информация о Распутине.

В пользу того, что содержание «Дневника Распутина», в основном, представляет собой не аляповатую мозаику из небылиц, «взятых с потолка» в пропагандистских либо коммерческих целях, но информацию, спаянную в весьма правдоподобное историко-психологическое целое, – свидетельствует целый ряд моментов.

Так, раскрывая секрет успеха лечения наследника, Распутин говорит: «.. такие, у которых так кровь бьет… очень они люди нервные, тревожные… и штобы кровь унять, надо их успокоить. А это я умел…» Однако в те годы, когда на свет появился «Дневник Распутина», медицина лишь подходила к пониманию того факта, что течение гемофилии напрямую связано с психическим состоянием больного. В то же время сам Распутин, регулярно общавшийся с цесаревичем Алексеем, разумеется, не мог не установить интуитивным путем эту закономерность. Таким образом, либо перед нами – фрагменты подлинных надиктовок «старца», либо текст, написанный людьми, осведомленными об этих распутинских наблюдениях в пересказе хорошо знавших его лиц.

Весьма близким к истинному – и идущим вразрез с бульварными домыслами, широко захватившими общественное воображение тех лет, – выглядит предлагаемая «Дневником Распутина» версия отношений «старца» с Александрой Федоровной. Так, в «Дневнике» Григорий пересказывает текст письма Александры Федоровны к нему, ставшего, благодаря Илиодору, общеизвестным: «Возлюбленный мой и незабвенный учитель, спаситель и наставник. Как томительно мне без тебя. Я только тогда душой покойна, отдыхаю, когда ты, учитель, сидишь около меня, а я целую твои руку и голову свою склоняю на твои блаженные плечи. О, как легко, легко мне тогда бывает. Тогда я желаю мне одного: заснуть, заснуть навеки на твоих плечах, в твоих объятиях. О, какое счастье даже чувствовать одно твое присутствие около меня. Где ты есть? Куда ты улетел? А мне так тяжело, такая тоска на сердце… Только ты, наставник мой возлюбленный, не говори Ани [Вырубовой] о моих страданиях без тебя. Аня добрая, она – хорошая, она мне [меня] любит, но ты не открывай ей моего горя. Скоро ли ты будешь опять около меня? Скорей приезжай. Я жду тебя, и мучаюсь по тебе. Прошу твоего святого благословения и целую твои блаженные руки. Вовеки любящая тебя М..(ама)» (Илиодор [С. Труфанов]. Святой чорт. (Записки о Распутине). Изд. 2-е. М.: Тип. Т-ва Рябушинских. 1917. С. 31–32). Это послание в те годы считалось очень многими едва ли не главным доказательством интимной близости «старца» и императрицы. Предстающий со страниц «Дневника» Григорий категорически отметает эти подозрения: «Ну хотя бы, безмозглые, додумались до такой простой вещи, что ежели мне нужна баба для… то возьму снизу, там свежее и слаще, и страху нет… вверху ничего не беру, а только даю… А когда подхожу к дверям детей Мамы, то, поистинно говорю, в мыслях и помышлениях: “Сохрани и Спаси их! ибо слепенькие и жаждущие!” Им несу только слово душевное, ибо они озябли… от одиночества и обмана…» Стоит отметить, что данный отрывок близко перекликается с рассуждениями Распутина, которые приводит в своих воспоминаниях хорошо его знавшая писательница В. А. Жуковская: «Вон которые ерники брешут, што я с царицей живу, а того, лешии, не знают, што ласки-то много по-боле этого есть (он сделал жест); ”Да ты сама хошь поразмысли про царицу?.. На черта ей мой..!”»[8] Остается лишь добавить, что мемуары Жуковской впервые были опубликованы лишь в 1992 году. (Справедливости ради стоит отметить, что Распутин, предстающий со страниц «Дневника Вырубовой», также подается как сугубо духовный наставник императрицы, не имевший с ней плотских отношений.)

Стоит упомянуть содержащееся в «Дневнике» описание Распутиным его «половой практики», противоречащее бульварным стереотипам тех лет. В начале прошлого века Распутина было принято (эта традиция, впрочем, жива по сей день) описывать как «сексуального сверхчеловека» – «с сумасшедшими глазами и могучей мужской силой»[9], поведение которого знаменовали «ничем не ограниченные половые излишества», «садизм»[10], «грубая чувственность, животное, звериное сладострастие»[11]; «Распутин представлял собой человека, который делал себе карьеру в жизни исключительно своей половой аномалией, тем, что врачи называют приапизмом»[12] и т. д. А вот как – нарочито «смазанно» – описывает себя сам Распутин на страницах «Дневника»: «И никогда я об этом не думаю. Пришло – закружило… прошло – стошнило… – Придет, закружит и отпустит, и нет в этом для меня ни греха, ни радости…» Данное описание оказывается весьма близким к исторической реальности. Дело в том, что «детальный анализ сохранившихся свидетельств не оставляет сомнений: реальный Григорий Распутин был человеком с резко сниженной сексуальной потенцией, вся модель поведения которого была построена так, чтобы максимально закамуфлировать этот изъян, тем более нетерпимый для истероида, жаждущего тотальной и немедленной любви к себе со стороны всех и вся»[13].

Сказанное выше, разумеется, ни в коей мере не доказывает факт подлинности «Дневника Распутина», однако все же говорит в пользу достоверности содержащейся в нем информации.

О том, что «Дневник Распутина» вряд ли следует считать «грубой подделкой», не имеющей никакой достоверной источниковой основы, косвенным образом свидетельствует и обозначенное на титульном листе и подтверждаемое в тексте имя технического автора «Дневника Распутина» – «Мушки» (А. Н. Лаптинской). Если предположить, что задача гипотетических фальсификаторов заключалась в том, чтобы создать документ, вызывающий как можно меньше подозрений, то указание на Лаптинскую как на его непосредственного создателя выглядит отнюдь не самым удачным.

Как известно, «проповеди» и различные назидания «старца» записывали несколько его высокообразованных сторонниц (например, А. А. Вырубова, X. М. Берладская, О. В. Лохтина[14], Е. Патушинская, даже сама Александра Федоровна). Одним из наиболее известных литературных помощников Распутина была М. Е. Головина («Муня»), познакомившаяся с Распутиным в 1910 году и подготовившая к печати изречения «старца», изданные еще при его жизни. Можно было, наконец, пойти по пути создания фальшивой копии собственноручных записей «старца», тем более что он в реальности пытался вести что-то вроде «дневника», одна из тетрадей которого хранится ныне в Российском государственном историческом архиве (РГИА)[15].

Тем не менее в качестве технического автора «Дневника Распутина» на титульном листе рукописи обозначена именно А. Н. Лаптинская – далеко не самая грамотная среди распутинских «секретарей» и «литературных редакторов», крестьянка по происхождению, бывшая монастырская послушница, якобы излеченная Распутиным[16]. (О надиктовке Распутиным своих «записок» «Мушке» упоминает и «Дневник Вырубовой».)

Сведения о ее жизни по сей день крайне скудны. Согласно данным все того же «Падения царского режима», Акилина (Акулина) Никитична Лаптинская (1886 г. р.) – крестьянка Святошецкой волости Городецкого уезда Могилевской губернии – познакомилась с Распутиным в 1907 году[17]. В показаниях ЧСК, которые цитирует Радзинский, Лаптинская сообщает, что ее знакомство со «старцем» произошло в 1905 году в Петербурге в период, когда она в качестве сестры милосердия помогала О. В. Лохтиной во время ее болезни[18]. Радзинский подозревает, правда, что встреча Распутина и Лаптинской могла состояться еще до русско-японской войны – в Верхотурском монастыре (в котором Распутин бывал неоднократно), где Лаптинская, согласно показаниям М. Е. Головиной, жила и откуда была вынуждена удалиться из-за какой-то темной истории.

Как бы то ни было, но в Петербурге «старец» якобы исцелил Лаптинскую от падучей (скорее всего, речь идет об истерических припадках, внешне напоминающих эпилепсию), когда она была послушницей женского монастыря на Охте. Вскоре после счастливого избавления от недуга Лаптинская ушла из монастыря, чтобы посвятить жизнь заботам о больных. Однако истинным смыслом жизни Лаптинской с этого момента стало служение исцелившему ее «старцу» и обретение его полного доверия. Дочь Распутина Матрена в своих воспоминаниях приводит рассказ Вырубовой о Лаптинской: «Акулина сидела у ног отца, не слушая его протестов. Часами могла стоять перед ним на коленях, буквально переползая за ним из комнаты в комнату, не желая сесть на стул даже для того, чтобы поесть. Акулина целовала руки отца, но не со смирением, как можно было ждать от ученицы, а со сладострастием Магдалины. Акулина выхватывала у отца стакан с водой – допить. И не просто допить, а непременно с той самой стороны, с какой пил отец. Таскала потихоньку из бельевой корзины ношеные вещи отца и т. и.»[19]Такой, сидящей у ног «идола», Лаптинская запечатлена на известном фото Распутина со своими почитателями.

В итоге бывшая сестра милосердия заняла в окружении «старца» совершенно особое положение, став, по словам В. Искуль фон Гильденбандт, «церемониймейстером», впускающим к Распутину гостей: «Живущая у него и ведающая его хозяйством, полуинтеллигентная, невоспитанная, довольно грубая и переполненная важностью своих обязанностей, она оберегала интересы своего кумира и ревниво блюла за теми, которых впускала за порог только после того, что узнавала фамилии и цель посещения. Не помеченных на списке тех, кому были назначены аудиенции, она бесцеремонно выпроваживала, других пускала ко всем в столовую, а третьих, пошушукавшись с ним, быстро и ловко прятала в отдельных комнатах, где они и ждали своей очереди»[20]. Мажордомско-секретарские обязанности Лаптинской органично вплетались в сексуальный контекст. Из-за отсутствия штор в квартире Распутина (на Гороховой, 64) его «эротические упражнения» с Лаптинской иногда делались достоянием улицы[21].

О том, что духовно-телесная близость Лаптинской к «старцу» в последние годы его жизни действительно носила исключительный характер, косвенно свидетельствует тот факт, что именно Акилине было доверено подготовить тело Распутина к погребению и стать единственной из окружения «старца», кому дозволили, вместе с императрицей, ее дочерьми и Вырубовой, участвовать в его похоронах[22].

Если к этому добавить, что, по наблюдениям жандармских чинов, Лаптинская была очень умной женщиной и к тому же умеющей хранить тайны, то очевидно, что она, знавшая «многое из прошлой и настоящей» жизни «старца» и имевшая сильное влияние на Г. Е. Распутина[23], была исключительно хорошо информирована о его жизни.

Есть еще один важный вопрос, на который необходимо ответить, коль скоро мы ставим вопрос о достоверности сведений, содержащихся в «Дневнике Распутина». Мог ли в принципе появиться документ, содержащий автобиографические надиктовки «старца», в последний период его жизни? Зачем, собственно, Распутину было рассказывать кому бы то ни было сокровенное о себе и своих близких, в том числе о членах императорской семьи? Не надежнее ли было сохранить все это в тайниках своей памяти, не перенося на бумагу эту потенциально взрывоопасную информацию – в частности, касавшуюся таких острых тем, как глубокие интриги внутри царской фамилии или отношение Александры Федоровны к перспективе сепаратного мира с Германией?

Отвечая на этот вопрос, прежде всего необходимо учесть особенности как характера Григория Распутина, так и того психологического состояния, в котором он находился в период 1914–1916 гг.

Если говорить языком медицинской психологии, то характер Г Е. Распутина следует определить как истероидный, притом заостренный до гротеска, до уровня психопатии.

Для такого человека похвала, аплодисменты, слава – суть воздух, без которого невозможно обойтись ни секунды, а хвастовство, бесконечный разговор о себе и «вокруг себя» – единственный приемлемый способ общения. Короче и точнее всех характер Распутина определил английский посол в России Джордж Бьюкенен: «Его основным принципом жизни было себялюбие»[24]. «И я, и он, кажный хочет первым быть, а “первый” только один бывает»[25], – по-своему подтверждает ту же мысль сам Григорий, рассказывая о своих отношениях с еще одним патологическим себялюбцем – монахом Илиодором.

Вот лишь несколько зарисовок поведения Распутина в компаниях, где он чувствовал себя свободно.

«Прежде у меня была хатенка, – возбужденно рассказывал Григорий приехавшему к нему в гости Илиодору, бывшему в ту пору его ближайшим другом, – а теперь какой дом-то, домина настоящий… Вот этот ковер стоит 600 рублей, его мне прислала жена вел. кн. Н.[26] за то, что я благословил их на брак… А видишь на мне крест золотой? Вот, смотри, написано ”Н”. Это мне царь дал, чтобы отличить… Вот этот портрет сами цари заказывали для меня; вот эти иконы, пасхальные яйца, писанки, фонарики – царица мне в разное время давала… Эту сорочку шила мне государыня. И еще у меня есть сорочки, шитые ею»[27].

Духовная власть над царской четой являлась особо сокровенным предметом гордости Распутина. Когда в присутствии Илиодора фрейлина царицы Анна Вырубова упала перед Распутиным на колени, тот с удовлетворением пояснил: «Это – Аннушка так. А цари-то, цари-то…», «Папа-то (Николай II. -Д. К., И. Л.) с трудом меня слушается, волнуется, ему стыдно, а мама (Александра Федоровна. – Д. К., И. Л.) говорит, что “без тебя, Григорий, я ни одного дела не решу; обо всем тебя буду спрашивать… Если все люди на земле восстанут на тебя, то я не оставлю тебя, и никого не послушаюсь”. А царь, тоже поднявши руки, закричал: “Григорий! Ты Христос!”»[28].

Не упускал Распутин случая прихвастнуть и своим влиянием на «большие дела». Показывая все тому же Илиодору присланный от царицы проект какого-то манифеста, он заметил: «Это мама прислала мне проверить, хорошо ли написан, или нет; прислали одобрить, и я одобрил; тогда они его обнародовали»[29]; «Меня царским лампадником зовут. Лампадник маленькая шишка, а какие большие дела делает!»[30]; «Мне ничего не стоит любого министра сместить! Кого захочу, того и поставлю!»[31]; «Захочу, так пестрого кобеля губернатором сделаю. Вот какой Григорий Ефимович»[32]; «Все могу!»[33]

Оборотной стороной патологического себялюбия оказывалась острейшая нетерпимость Распутина к «недостаточно внимательному» отношению окружающих к его особе. «Он всегда требует к себе исключительного внимания и очень мнителен», – вспоминала о Распутине одна из его близких знакомых[34]. Из-за того, что «московские барыньки не любят его», Распутин однажды начал что есть силы бить посуду и при этом «был страшен»: «Лоб бороздили крестообразные морщины. Глаза пылали. Было что-то дикое в лице. Казалось, всякую минуту может наступить взрыв и разразиться необузданный гнев, все сметая на своем пути». Но лишь только «барыньки» окружили его, Распутин «тут же при всех стал переодеваться. Дамы помогали ему, подавали сапоги… Он весело напевал и прищелкивал пальцами»[35]. Во время проповеди епископа Гермогена, заметив, что все взоры окружающих сосредоточились на колоритной фигуре проповедника, Распутин забрался на какой-то приступок, «как-то неестественно вытянулся, положил свои грязные руки на головы впереди стоящих женщин, голову свою высоко задрал, так что борода стала почти перпендикулярно к лицу в его естественном положении, а мутными глазами он водил во все стороны и, казалось, своим взглядом он выговаривал: “Что вы слушаете Гермогена, епископа; вот посмотрите на грязного мужичка; он ваш благодетель; он возвратил вам батюшку (незадолго до этого Распутин успешно ходатайствовал перед царем за опального Илиодора. – Д. К., И. Л.); он может миловать и карать ваших духовных отцов”…»[36]

Эгоцентризм «старца», разумеется, не исчерпывался чисто ситуативным лицедейством и куражом. Как человек с цельным мировоззрением и духовно сильный, Распутин нуждался в идеологически убедительном осмыслении самого себя и своего жизненного пути, в конструировании некой стройной «метафизики» своего эгоцентризма.

Попытки создания серьезных духовных наставлений, имеющих форму автобиографического повествования, предпринимались Распутиным в предшествовавшие годы неоднократно. Тем логичнее предположить, что рано или поздно у него должна была сформироваться потребность в создании полновесных мемуаров, помимо всего прочего могущих служить в дальнейшем своего рода исходным сырьем для написания канонического жития. В том, что поклонники Григория Распутина, убежденные в его святости, не могли не задумываться всерьез о последующей канонизации своего кумира, сомневаться вряд ли стоит. В этом плане мысль Распутина о создании своего подробного жизнеописания, раскрывающего суть его духовной избранности и исторического величия, вероятно, могла дополнительно подпитываться встречным стремлением его ближайших адептов получить непосредственно из уст «старца» его автобиографическое «откровение».

Наконец, важнейшим фактором, который не мог не побуждать Распутина к «собиранию биографических камней», являлась ситуация начавшейся войны. По образному выражению Матрены Распутиной, в эти годы ее отец вступил в полосу «темной ночи души»[37].

В момент, когда разразился сараевский кризис, ставший поводом к началу Первой мировой войны, Григорий Распутин, как известно, находился в больнице после покушения на него Хионии Гусевой. Ясно понимавший, что война чревата для России революцией и непосредственно угрожает царской семье, а значит, и ему лично, «старец» буквально забросал Николая II телеграммами, умоляющими не отдавать приказ о мобилизации, означавший неминуемое начало войны. «Отвращение моего отца к войне было результатом нескольких причин: во-первых, страх войны и ее жестокости, жалость к ее неисчислимым жертвам и сомнения относительно результата такой бессмысленной резни… Во-вторых, его ненависть к войне исходила из дара ясновидения… Он предвидел внутренний переворот, который будет неизбежным результатом ряда перемен, влекущих за собой коллапс..»[38]

Пацифистская активность Григория вызвала неудовольствие императора, повлекшее за собой его серьезное охлаждение к «старцу»: «Николай упивался народной любовью, не понимая, что не его личная популярность, а военная лихорадка покончила с внутриполитическими неурядицами. Он был совершенно убежден в правильности своей позиции»; «Николай был опьянен даже не столько победами на фронте, сколько самим собой в образе воителя, исполненного силы»; «Насколько я помню, то был единственный период, когда царь по-настоящему холодно относился к отцу»[39].

Для Распутина размолвка с царем стала настоящей катастрофой, многократно усилившей стресс, пережитый в результате покушения: «Папа был уже не тот, что прежде… Его выздоровление от раны затянулось – я уверена, что виной тут был удар, нанесенный Царем. Иногда чувствовалось, что Отец не хочет выздоравливать. Я также уверена, что рана от слов Царя оказалась глубже, чем от ножа». Григорий мерил комнату шагами, мучился, ожидая, что царь вот-вот сменит гнев на милость[40].

Впрочем, отчуждение Николая II от Распутина не было роковым – они продолжали регулярно встречаться, а спустя полгода, когда общественная эйфория начального периода войны сменилась первыми признаками нарастающего оппозиционного раздражения, влияние Распутина на царскую семью в целом не только восстановилось в прежнем объеме, но начало неудержимо расти.

Однако было и другое, куда более фатальное и тяжелое психологическое испытание, которое обрушилось на Григория Распутина в эти годы, – явственное ощущение сжимающегося кольца всеобщей ненависти и все более ясное предощущение неминуемости собственной гибели. Это чувство, входившее в плотный резонанс с «предчувствием гражданской войны», действовало на Распутина разрушающе: «К несчастью, нескончаемые ненависть и противостояние врагов, окружавшие моего отца, в конце концов, оставили след в его характере. Он стал нервным, раздражительным, его стала мучить бессонница, и для того, чтобы забыться, и расслабиться хотя бы на несколько минут, он начал пить»[41]; «Мой отец чувствовал этот агрессивный настрой, ненависть, которая не остановится ни перед чем, чтобы его уничтожить..»[42]Распутину прямо угрожали, его неоднократно пытались убить. «Я еще раз… вытолкал смерть… Но она придет снова… Как голодная девка пристает…», – сокрушался Григорий после провала очередного покушения на его жизнь[43].

Сознание собственной ненавистности для большинства окружающих и – в силу этого – обреченности, особенно нестерпимое для человека, всегда стремившегося к всеобщему поклонению и восхищению, толкало Григория не только в омут пьяного забытья и разгула, но и к тому, чтобы как можно полнее и откровеннее выговориться, утвердить себя словом – вопреки роковому стечению обстоятельств. Из медицинской психологии известно, что последней защитой человека против стресса, причины которого неустранимы, служит «откровенный разговор» – зачастую неважно с кем, лишь бы быть услышанным.

«Болтливость» и хвастовство Распутина в этот период достигли форм и масштабов, небывалых по степени гротеска (в предшествующие годы он всегда вел себя строго сообразно обстоятельствам[44]), что порой вызывало скандалы. Самым громким из них стала история, приключившаяся 26 марта 1915 года в московском ресторане «Яр», где «старец», напившись, стал в непристойных выражениях бравировать своей близостью к царской семье: «Этот кафтан подарила мне “старуха” (так называл Распутин Александру Федоровну), она его и сшила»[45]. «Я делаю с ней все, что хочу»[46], – прибавил он, вероятно, неожиданно для самого себя и тряхнул бородой: «Эх, что бы “сама” сказала, если бы меня сейчас здесь увидела?»[47]. Затем Григорий «заинтересовался смазливыми хористками»[48] и «сделал непристойный жест»[49], после чего «обнажил половые органы и в таком виде продолжал вести беседу с певичками, раздавая некоторым из них собственноручные записки с надписями вроде: ”люби бескорыстно”»[50]. «Записывал своими страшными каракулями их адреса. Обещал каждой небесную благодать»[51]. Эта история, ставшая достоянием гласности, в очередной раз чуть было не стоила Распутину царского расположения, и лишь экстренное вмешательство Александры Федоровны помогло «Нашему Другу» политически уцелеть.

Потребность Григория взять явочным порядком «словесный реванш» у судьбы особенно ярко проявлялась в общении со «своими». По наблюдению начальника царской охраны генерала А. И. Спиридовича, «старец» во время войны в разговорах осмелел «как никогда»: в круге своего общения «он высказывался авторитетно по всем вопросам, волновавшим тогда общество… он не только слушал, а спорил и указывал»[52].

Все сказанное выше позволяет сделать вывод о том, что потребность в надиктовке внутренне раскрепощенных откровений «житийного толка»[53] близкому человеку – прямо вытекала из тех обстоятельств и того душевного состояния, в которых оказался Григорий Распутин в последние два года жизни. Существовали ли такие записи в реальности, и если да, то имеют ли они какое-либо отношение к «Дневнику Распутина» – на эти вопросы ответа пока нет. Однако известно, что в последние годы жизни Распутин требовал, чтобы его устные рассуждения фиксировались письменно. Одна из его «поклонниц», некая Шейла Лунц, свидетельствовала, что однажды «старец» явился к ней на квартиру, посадил за письменный стол и «стал мне диктовать какую-то ерунду на церковно-славянском языке. Я исписала целый лист»[54]. В конце 1915 г. таким спонтанным «диктантам» был придан регулярный характер: И. Ф. Манасевич-Мануйлов доставил на Гороховую, в квартиру Распутина, «переписчицу» с пишущей машинкой. После этого в Царское Село отправлялся уже печатный текст, который «старец» заверял подписью[55].

Подводя итог всему вышесказанному, следует признать, что спор о том, является ли «Дневник Распутина» подлинным документом или подделкой, на сегодня не закончен. Однако, чем бы ни завершился этот диспут, ясно одно: «Дневник Распутина» в любом случае вызывает бесспорный интерес – в первую очередь благодаря обилию фактов и сюжетов, не имеющих аналогов в известных на сегодня литературе и документах. Предположить, что этот документ в основном состоит из выдумок – значит как минимум игнорировать творческий метод создателей «Дневника Вырубовой» (если, конечно, «Дневник Распутина» – также их рук дело).

Одно то, что возможные мистификаторы создали едва ли не наиболее достоверный и целостный из имеющихся на сегодня в исторической литературе психологический портрет Распутина, – позволяет дать высокую оценку степени их погруженности в тему, а также отдать должное их таланту Чтобы составить такой текст, надо было обладать не только обширными знаниями множества конкретных, зачастую очень частных деталей той эпохи, но и весьма тонким пониманием психологии упоминаемых в «Дневнике» людей, их интересов и мотивов поведения.

Если же рассказы (или хотя бы часть их) содержат в себе достоверную фактологическую основу, – это заставляет рассматривать «Дневник Распутина» не просто как возможный опыт исторической мистификации, но как своеобразный исторический источник, требующий тщательной перепроверки.

И пусть читатель сам попробует поучаствовать в расшифровке этого исторического ребуса!

* * *

Выражаем глубокую признательность директору Государственного архива Российской Федерации доктору исторических наук С. Мироненко за любезно оказанное содействие в подготовке настоящей рукописи к печати, а также А. Коцюбинскому, Д. Крутикову и Е. Семыкиной, помощь которых сыграла решающую роль в успешном завершении данного труда.

Д. А. Коцюбинский, кандидат исторических наук

И. В. Лукоянов, кандидат исторических наук

Дневник Распутина

Архивное дело № 36

Переписывался Крамер Л. П. с черновиков Гедымин «с сохранением старой орфографии»

«Дневник» Распутина и 2 письма «Мушки» (писанный, якобы, под диктовку Распутина]. – «Мушкой» – Акилиной Никитишной Лаптинской, монашкой, у которой изгнали «беса», и проживавшей у Р. в качестве секретаря)

Девки тоже хочут править

Я с Катей^1 вожусь потому, что мне уж очень она по ндраву пришлась, и я постоянно думал, что телом за тело платить.

А вчера она меня удивила: «Вот, – говорит Катя, – надо мне одно дельцо сделать, а за это мне посулили боле пяти тысяч дать». Стал спрашивать, какое дельцо. Оказалось, что одного купчика-голубчика, он тоже к Кате вхож, надо от войны спасать. Не хочет, шельмец, воевать. А как он родня Филипповых^2, то они за него согласны выкуп дать. Оно бы все ничего, да он еще прапорщик. Сунулся кой куды, а мне такую прапорцию задали, что я плюнул.

«Вот, – говорю Кате, – ты боле в это дело не вмешивайся. Получай от меня свое и довольно». А она в амбицию: «С тобой водиться – надо деньги нажить». Ушла надутая.

Леличка – как моя душа

Когда мне приходится каку-нибудь работу делать с Леличкой^3, ежели она записывает всякие мои мысли, то я чувствую, что она не токмо мои слова пишет, но и от своей души добавляет. Точно одно мы с ней думаем. Вот… А когда записывает Варюша^4, то вижу, што ей в моей работе ничего нет. Ее рука пишет, а голова не думает.

Вот велел записать Леличке: «Приходила Аннушка^5, принесла письмо от Папы^6».

Было это 8-го марта 16-го года^7. Уж очень Дума наскакивает на Папу, што под мою дудку пляшет. А вот Папа пишет:

«Обрати внимание Мамы^8 на то обстоятельство, что мое положение становится невозможным, – так как все назначения идут от Старца (от меня значит) и выходит, что я не властелин, а только исполнитель воли подозрительного Старца. Об этом говорят открыто, а вчера Старик^9, несмотря на свою немецкую щепетильность, сказал мне: «Мы находимся под угрозой дворцового переворота, т. к. новое назначение вызвало бурю! Назначить теперь Штюрмера^10 – мог только враг Отечества, человек, добивающийся внутренних раздоров». Дальше Папа жалуется на то, что при таких разговорах голова кругом идет. А посему он требует от Аннушки, штоб меня убрать – «хочь в пирог, хочь в кашу». Токо бы меня не было, а того не понимает дурень, што без меня и яму крышка.

Вот…

Написала все Леличка, а вижу, што в ей душа болит.

Когда Аннушка прочла мне письмо Папы, то я послал яво к черту. Одначе подумал: надо чаво-нибудь ответить – и сказал Аннушке: «Вот пойдешь к Маме и скажи, что надо нам совет держать о том, как рты закрыть». Старому черту Ф[редерик]су и В[оейко]ву^11, потому от них скверно пахнет.

А Папе велел сказать: «Што Ш[тюрме]ра надо сохранить, потому что он один только есть «душой царский и церковный», а што, впрочем, Мама полагает сама обо всем написать. Вот.

Ежиха

И до чего всех подлость заела. Приходила ко мне Ежиха^12 – хатит взять подряд на белье. Рассчитала окаянная баба, што с такого подряду может она нажить не мене 100 000 р. Врет стерва, почитай, все 500 000 наживет… А ко мне сунулась с десятью тысячами.

Послухал я и плюнул. «Не хочу для тебя огород городить. Дам подряд, – говорю, – только с уговором – работать пополам, потому и у самого на плечах не тыква, а голова».

Так что, ведь, придумала, клятая – «ежели», грит, «доходы пополам, так и расходы…»

«А это как же?» – говорю. «А очень, – грит, – просто – окромя тебя (меня, значит) надо заведующего, это барона Н[ейдгард]та, благодарить, потому все идет через Т[атьянински]й К[омите]т»13.

Ах, прохвост!

Мать ты родимая, пока солдату портки скроишь, трех генералов одень. Ловко!

Солдату сорочку из дерма, а генеральше из батистов и ленточек, да еще пяти полюбовницам.

Дорого солдатская рубашка обойдется.

На 50 000 руб. с ней сговорился. Не велел борону Н[ейдгард]ту сказывать… Посмотрим, как без яво обойтись. Думаю провести через к[омите]т Мамы^14.

Отец Мартиан

Ежели прохвост идет к прохвосту, так для чего шапку ломать? А ежели в прохвостах состоит поп, то он без пакости не может никак.

Приехал ко мне Мар[тиа]н^15. Надо яму благочинного^16 съесть и на яво место сесть. Так ты так и скажи, так нет. Стал плести про девку, што с благочинным путается. «Очень, – мол, – она озорная: про всяки пакости, што у их деется, в кабаках рассказывает».

«Так, – говорю я М[артиа]ну, – я тебе благо за душу, только ты мне сию девку дай!». А он и смутился. «Откуль, – мол, – ее достану?»

А попадья его и ляпни: «Ен за эту девку готов косы лишиться»17.

Вот оно што! Вся то ссора из-за девки. Ее от попа благочинный по вдовьему положению отбил.

И заварилась каша.

А девка-то монахиня.

Об ей в монастыре забеспокоились. Мать игуменья (тоже в сердцах на отца благочинного – он ране с ей крутил) прошение отцу архирею. Дошло дело до Москвы, до Мам[ино]й С[естри]цы^18. (Она всем пакостницам защитница).

Когда я весь этот клубок распутал, то потрепал «батю».

Ни за пакости, а за брехню.

Вот.

«Кабы, – говорю, – по совести сказать, чего тебе надо-ть, я бы и слова не сказал. Быть бы тебе и с камил[авко]й^19, и с девкой! А за брехню попрыгаешь».

«А все ж, – грит, – надо девку выручить, потому ее теперь монастырь съест за такое позорище».

Обещал подумать.

Да…

[неразборчиво] – салась

Пока окаянный поп М[артиа]н веревочку вил, вилял хвостом, копал яму на благочиннаго – случилась беда. Агриппина, в монашестве Евлампия, попалась под пьяную руку озорному попу М[артиа]ну… тот ее и споганил… Обещал, штоб грех прикрыть, наградить…

Ну и наградил… Как пошли у девки сыпи, она к лекарке, та их и пуще разбередила!..

То да се… дошло до благочинного, тот давно на М[артиа]на зуб имел. Приманил девку.

Тот подластился, «оставайся по вдовьему делу у меня».

Девоньке деваться некуда. В монастыре тошно. Думала подлечиться, собрать денженок и податься в Москву.

А как стал благочинный приставать – убежала.

Ее монашки подобрали, обманом притащили в монастырь. Мать игуменья, говорят, на «строгое» наказание поставила.

Чем и как наказывали, уже неизвестно. Только в ночь под Параскевею-пятницу девоньку мертвую из петли вынули… А у ей на всем теле рубцы от плетки.

Кто бил? Кто истязал?

У… ястребцы поганые… довели-таки девку.

Быть бы М[артиа]ну далече… да велел дело похерить…

Што уж там?

Тетрадь III

Как я стал исцелять

Говорю – всегда почет любил. (Почитай мою первую тетрадь).

И много я думал о том, откуль почет придет? Знал, что пока мне его ожидать неоткуль. И после большого расположения постиг, что почет, сила большая, чрез три двери входит: чрез большое богатство родовитое, чрез удаль разбойную… и чрез бабу.

Вот.

Роду я – малого, бедности – большой. Одним словом, жук навозный… На разбойное дело – не гожусь. Не пойду на злое: у меня завсегда к человеку – жалость большая… Да и что – человек? – Клоп. Раздавишь – вонять будет. И порешил: моя дорога к почести – через бабу. Как решил, так и действовать по плану стал.

Русский мужичок, хоча и в бедности и в убожестве, а все ж – побубнить любит… Мужик умишко свое завсегда щекочет. Мы – духом бунтари. Яму мало сходить в церковь – лбом пол морочить. Яму – особого Бога дай… и то… он, Бог-то, туманный и заковыристый… Тело – оно ему милее. А через кого мужик Бога ищет? – всего больше через бабу. Потому в бабе – дух живее. Шуму она боле делает. А без шуму – ни Бога, ни почести – не сделать!

А уже пошуметь бабы всегда могут. Только свистни, она, враз, откликнется… За собой – деревню поведет.

И вера в ней мягкая… ветром носится… Как я до этой мысли дошел, – так и стал действовать через женщин.

Вот.

Соня-Вековуша

Было такое. У отца – купца Лавренова – дочь Соня росла. Дурочкой, Вековушей – прозвали.

Отец богатый. Живи – в добре… а в ей дух томится.

Об ей – вся округа знала. Родители говорили: «Ничего не пожалеем – только бы вылечить»… Потому – отцу с матерью горе: одно дитя и такой конфуз. То сиднем сидит, то на все горло орет: мужику, ежели подвернется… проходу нет. И смех и грех.

Пришел это я к матери ейной и говорю: «Покажи болящую-то – может помогу!»

Мать в сомнении… Еще обо мне мало знали… А болящая вышла, идет, зверем ревет… Я ее тихо так за руку взял, посадил… по голове погладил… В глаза ей гляжу, глаз не спускаю… А она тихо так, со слезами, говорит: «Мамонька, это мой спаситель пришел…»

Мать от ее голоса задрожала. – Она от нее уже много годов человечьего голоса не слыхала… А тут – такое… Стал это я ее лечить, через три недели девонька здорова была… Веселая, – ягода-малина. В скорости и замуж, по моему приказу, выдали. С того дня обо мне большой разговор пошел. Стали звать – целителем, да молитвенником…

Стали все приставать: чем лечить? Какой травой али водой?.. А я уже и тогда понял, что человеку – чем непонятней, – тем дороже… И на все вопросы у меня ответ: «Ни травой, ни водой, – а словом лечу».

Вот.

Как я полетел

И понял я, что во мне сила большая… Что в силе той – я не властен. Укрыть ее я не смог…

И случилось это раз. В ночь под Вознесение Господне. Три дня и три ночи в посту и молитве провел. В лесу. Подале от жилья…

И молил в слезах Господа: «Уподоби, Господи, Вознесение Твое узреть с чистым сердцем».

Стою я это… Молюсь, простер руки ввысь. Молюсь… слезы лицо моют… И вдруг… восчувствовал, будто над землей поднимаюсь. – Легкий такой стал, как пушинка. Ветерок тихий – волосья мне треплет… и така сладость… тако сияние, что глаза слезой заливает… И ничего-то я не понимаю, только шепчу: «Спаси и помилуй, спаси и помилуй!»

Где я был… долго ли, не знаю… Только в полдень очутился на другом берегу реки… А реку ту не переплыть, не могу…

И лежал-то я на высоком суку, меж двух ветвей: как не свалился, как не расшиб голову – не понимаю… Лежу это я, а солнышко в глаза огнем палит, а в руке крест у меня; крест небольшой, деревянный, будто только что из свежей бересты сделан.

Поглядел вниз и думаю: «О, Господи, как на землю спущусь?» Прижал крест к устам и легко, как птица, на землю спустился…

Что сие было?

С той поры с этим крестиком не расстаюсь.

Господи, Спаситель мой, ты избрал меня милостью своею… аки хлебом насытил.

Тебе едину поклоняюся!

Куда идти мне?

После того, как я неведомой силой был поднят на небо, я стал помышлять о том, что меня избрал Господь не для игрищ бесовских; а для какого-то неведомого дела… И стал мыслить о том, кому свою силу отдать? Во что и для чего?

Шел это я утром рано улицей – вижу у дверей церковной паперти сидит женщина с младенцем на руках и горько плачет.

Я к ней: «Об чем плачешь?» – «Горе, – грит, – у меня – муж помирает… Ходила к доктору – без денег лекарствия нету. Просила батюшку – причастить, тоже грит, платить надо. А кака я плательщица? – Коли одни руки на шесть работают. Четверо ребят, да нас двое… а он – третий месяц не встает». – «Веди, – говорю – к болящему, помогу, чем смогу».

Привела. Лежит это он, только по глазам видать, что живой, а то мертвец мертвецом. Спрашиваю: «Чем болен?» – Узнал, что он два месяца на ноги не становится. «Не могу уже стать – ногам больно». – Я ему ноги растер, спину растер. Дал крест, сказал: «Приложись к кресту и вставай, и – иди с Богом. Тебе работать надо, – детей кормить». Встал – и пошел…

С этого дня стал мне народ в ноги кланяться. – Христовым сыном величать. И пошла обо мне слава большая. Всюду только и разговору, что про мои чудодеяния.

Особенно обо мне много говорили женщины. Их всего сильнее нужда бьет – и потому они всего скорее верят в божественное.

И имя Григория – разнеслось повсюду: куда дует ветер, куда залетает птица, куда несется волна – туда неслась сказка про нового пророка Григория.

И отовсюду шли ко мне и несли, как пчелы в улей, свои подаяния – бери и дай свою молитву…

И ничего я не брал от людей. Ничего не просил. Ибо – чист был в то время душой. «Накормите, прикройте, – прошу, – и больше мне ничего не надо!» Так я дошел до горы Афонской. И был, недавно еще, – до моего свидания с Великими… и там… в чистом забытьи, – душа моя возносилась в небеса… И был я тогда чист, как младенец, ибо город со своими соблюдениями, – еще не опасное место.

И там, на Афоне, – впервые червь зашевелился у моего сердца. И было это так: однажды после вечерней зари, – сидел я у подножия горы и рядом со мной сидели две женщины. Мать и дочь… Молитвенницы.

Сидел я это и думал свое…

Откуль у человека божественная сила берется? И не глядел я на женщин и не думал о них, ибо был сыт лаской. И никогда я об этом не думаю. Пришло – закружило… прошло – стошнило… – Придет, закружит и отпустит, и нет в этом для меня ни греха, ни радости. Ибо сие не от меня исходит… и не волен я против этого бороться.

Вот.

И подходит это ко мне отец Афанасий^20. Лицо, как сапог вычищенный, лоснится, из глаз слеза каплет.

«Отдыхаешь, – говорит, – брате?», а сам на женщин так и налегает.

Не любил я его, хоча знал, что он питерский, что кружило большой…

«Отдыхаю», – говорю, а сам и не гляжу, а он так и впивается в женщин… точно раскрывает… и шепчет: «Уступи, братец, молодую… а?»

А меня зло взяло: «Пакостник ты, батя, – говорю, – не мои оне, не хозяин я им… а только зачем обижать и их, и меня?!» А он заливается так, смеется… Потом спрашивает шепотом: «Правду ль про тебя говорят, што ты из хлыстов будешь?..»

А я яму, – откуль такая смелость взялась, не знаю, – а говорю: «Вот, что: сие запомни, – я сам от себя… А потом от меня будут. И не от хлыстов, а от Григория!»

И он испугался. Даже в лице переменился: «Значит, – говорит, – новое затевается?» – «Новое… новое… свое…» Он отшел…

Потом поздно ночью пришел, сел со мной рядом… Я в углу дремал… «Вот, – говорит, – слушай. Из головы это у меня не отходит, как ты сказал: "Я – сам от себя!” Вижу сила большая в тебе». Я молчу. «Ну… сила, говорю, большая. А большому кораблю – большое плавание». Я молчу, а чувствую, как в жилах у меня кровь переливается. «Что это, – думаю, – дьявол-искуситель, или сама судьба ко мне пришла?» Гляжу на него… и – шепчу: «Да… сила большая. Решился так, что мне в столицу надо». – «Куда?» – «Туда, где большие бояре царские, где царь-батюшка и царица-матушка», а… у меня в ушах звон. «Повезу тебя в Санкт-Петербург, – говорит, – повезу – будешь в золоте ходить. Помни тогда своего благодетеля». А я молчу. «Что, егумен, что ли?..» – говорит. – Я ему в ноги поклонился. «Коли, – говорю, – ты моя судьба, – то как я тебя забыть могу?! Куда поведешь – туда и пойду за тобой, только теперь, – дай одумать судьбу свою». – «Думай, – говорит, – благословляю… А уже утром разговор писать будешь». И ушел… А утром он мне сказал: «Теперь ты мне ближе брата, точно мною рожден. Скажу тебе, что поведу тебя к архимандриту Феофану – святой он старец…21 Духовник царицын – титулярный. С тем – ты в его душу войдешь, как в мою вошел… что судьба твоя великая… дорога перед тобой – широкая… Понравишься ему – перед тобой – великий путь. А уж он об тебе – наслышан».

Было это не то в 1903, не то в 1904 году. Нет, в 1902. Потому, что года за 2 до войны с Японией^22.

Позвал это меня архимандрит и говорит: «Получил письмо из Санкт-Петербурга, пишут, чтобы тебя привезти. Крепко тобой интересуются… Не токмо архимандрит Феофан, а барыня одна… из великих княгинь^23 которая… – едем». «Твоя, – говорю, – воля. Велишь ехать – так поедем».

Оглядел это он меня и говорит: «Приодеть тебя надо, а как таким поедешь в столицу». А я и говорю: «А по-што одевать меня – хоть в пяти водах мой, – сразу барином не сделаешь, и не надо… чай-от не барина, а мужика ждут».

«Мужика-то – мужика, – говорит, – а все же дух от тебя нехороший». «А, пущай, – понюхают мужицкий дух».

Так он и свез меня…

И было это под Зимняго Николу^24… – Помню это… никогда мне этого дня не забыть… Потому с этого дня моя судьба повернулась… как поворачивается подсолнух к солнышку. Повели это меня к отцу Феофану. Подошел я к нему под благословение. Впилися в глаза мы: я – в него, он – в меня… И так-то у меня на душе легко стало. Будто не я к нему за ключами, а он ко мне… «Гляди, – думаю, – меня не переглядишь… Моим будешь! Будешь, будешь!» И стал он моим.

Не то благодействую, не то уживаюсь… не то скучаю…

Потому, хоча и возил он меня и показывал, как райскую птицу, – и восчувствовал я, что хотя и позолотилась моя судьба, но что-то в моем сердце подломилась. И так мне было и сладостно и грустно… Понял я, что моей мужицкой свободе – конец пришел. Что будут они все со мной в мужичка играть, а что мне их, господ, их хитрости постигнуть надо, а не то мне скоро – крышка, капут…

Тут-то и разбилась моя дорога в два конца.

Ущемлю Аркадьевича^25

Хитер Петруша^26, а мужик – хитрее. Вот он каналия, что сделал: собрал бумажки, чтобы меня – пугнуть… И страшного-то в бумажках этих немного: поп^27, дьявол, послал бумажку о радениях… Будто хлыстовали.

Экий дурак… нешто не понимает, што кто мово меду попробовал тот – навек мой друг… и никаким сахаром вкус не отшибешь. Еще поганая бумажка: енеральская дочь Леночка^28… мной будто… а того не знают, скоты поганые, что Павловичи, обе – и матка и дочка^29 – дырявые были… Нешто такое докажешь? Печати моей нету и надписи тож. Экие дураки!

Ну, позвал это меня Петруша и говорит. (Это, почитай, в 1910 году было – за год што ли до его гибели…)

Вошел в кабинет. А он грозности этой напустил. Сидит, как петух на воротах, и, будто, не видит меня… и, будто, не видит меня. А я в него вглядываюсь и шепчу: «Сдайся, сдайся, сдайся!»

Вижу – затрепетал, того и гляди закричит, а я еще глубже глазами колю. А он: «Ты што колдуешь?!. Захочу, выгоню вон… в тюрьме сгною!..»

А у самого – руки дрожат и в глазах муть.

А я ему: «Руки, барин, коротки, – ты меня – в тюрьму, а я тебя подале… Из тюрьмы – вернешься, а оттуль – нет пути…»

Он как заорет: «Ты как смеешь со мной разговаривать… Вот, штобы в столице и духу твоего – не было!» А я ему: «Вот што, барин, из Питера-то я уеду… дело есть; только уеду – обласканный, а вернусь еще более желанный… а, сдается, ты – за могилой едешь!..»

Он – ну топать ногами, кричать: «Да, знаешь ли, каки у меня документы об тебе имеются?!.»

А я ему: «Снеси, бумага – мягка – пригодится!»30

Вот…

Через три дня я уехал. А Аннушке наказал, чтобы Павловича, особо сынка в полковниках, подают от ворот… Отца в Ташкент – пущай погреется, а сынка в Вологду – поотвлечет…31

А как приехала ко мне Аннушка – и показывает… Што он в Киев едет… Я сказал: «Не судьба ему в родном доме помереть». Не иди, барин, на мужика.

Вот…

Еще, вот, о Петербурге вспомнил. Сказывал мне Витя^32, што Петруша решил мужика – купить… Землицей рот замазать. Наделы за мужиком закрепил. А закрепа сия – что керосин по сену – такой пожар в деревне разгорелся! Брат на брата, сын на отца – с топором полез. Один кричит: «Хочу на земле спать», а другой: «Хочу надел пропить!»

Мужицкая кость – трещит, а кулачек, что клоп, насосался кровушки…

Вот…

В церкви поют царю – славие, а кое-где ружьишко заготовляют.

А Петруше любо-дорого. Растюмякал мне все Витя и решил матушке-царице сказать, што Петруша мужицкий бунт готовит… А прохвост^33 такую бумажку заготовил… А князюшка^34 в своей газете «Гражданин» статью пустил… А пока эту газету читают – ею и подтираются… а окромя ее ничего не знают… Дело и готово.

В деревне – Григорий Богу молится… А в столице прохвост через газету нож точит.

Вот тебе, барин, мужицкое спасибо! Помни, дурак, за моей спиной Мама… Не тронь!

Вот.

Еще ему, дураку, вздумалось – на свою голову новую беду накликать: стал свои порядки в Литве и Польше наводить. А князюшка пустил статью, как он на нас Украйну подымает…35 Потеха! Измором возьмем!.. Так-то, барин… могилка твоя забудется… а кто ее копал, так тех долго помнить будут!..

Толстопузый лезет

Еще к тому времени, как Петруша на меня атаку повел, Толстопузый^36 тоже прислужиться захотел…37 Очень уж, видно, я им не по душе пришелся, потому они зашевелились. Разрой кучу говна – черви зашевелятся. Один про меня книгу пустил. Новоселов ему фамилия.

Так вот, православные, ежели скажете, церковь погибает? – А погибает от мужика, охальника, что Распутиным зовется.

Как пошла эта книжка потаскушкой по рукам гулять…38 – Все зашевелились! И Гневная^39 в раж пришла, стала свово полюбовника^40 посылать: «узнай, дескать, што, да как, откуль ветер дует?». Ну, и позвала Она Толстопузого, стала обо мне допрашивать. А тот и скажи: «Царица, мол, Матушка, мужик этот во все вхож… гнать его надо, а то большое будет бедствие». И что об этом самом (обо мне) Григории в Думе буде разговор большой. Что уже очень бунтуют супротив меня…

А я к тому времени велел Аннушке, штоб прохвост таку статью написал в княжеской газете, што в Думе говорят про мужика Г. Распутина, а мыслят о том, как бы настоящую революцию сделать, то есть мужичка на барина напустить. Аннушка таку линию повела. А они с переполоху забушевали. Всяк кричит, а друг дружку не слышит… А штоб еще лучше всех перепутать, я через барина слушок пустил, што и Петруша и Толстопузый все под Тучковскую^41 дудку пляшут. А его дудка все одно подыгрывает: «Долой этого царя, долой с корнем!»

Про этот слушок тоже князюшка по-своему написал… Тут-то и была неразбериха. Кто в лес, – кто по дрова!

Вот Гневная и говорит Толстопузому: «Как, – мол, – Вы могли такое дело допустить, штобы Дума да бунт готовила? Должен ты блюсти царский корень?» А Толстопузый и говорит: «Я, Царица-Матушка, только об царе заботу имею, потому от того мужика все опрокинуться может… – Пойду с докладом к Царю-Батюшке, скажу: не может статься, штобы мужик корону слопал».

А Гневная и говорит: «Да, ужо, так скажи ему, штобы до него дошло, да не утомило его… ужо очень он деликатный человек…» А потом поехала сама к Папе и тако ему слово молвила: «Либо – ни мужика поганого, либо – прощайся с родной материю… Потому – уеду я… в чужие страны, штобы глаза мне не кололи…»42

Вот.

Очень Папа растревожился. Сказал: «Убью его!»

Мне просто все рассказывала Озерева^43 (он в младших полюбовниках у Гневной состоит) полюбовница его княгиня Р…44 разсказывала.

Все, как мухи, Папу облепили: «Гони Григория!»

Как я митрополиту Антонию нос натянул

«Я, – грит Антоний^45, – монах честный, мне от миру ничаво не надо!» А коли не надо, зачем – лезешь?

Тоже, вот, явился к Папе с докладом обо мне. «Большой, – мол, – нам от мужика этого – конфуз… Он и царством править хочет и до церкви добирается. Он в Царский дом вхож и на Царску семью – пятно от его кладется». А Папа и говорит Антонию: «Зачем не в свое дело мешаешься? Кака тебе забота до того, што в моем дому делается? Али уж я и в своем доме – не хозяин?»

А Антоний и говорит: «Царь-Батюшка, в твоем доме сын растет… – и сын этот будущий наш Царь-Повелитель, и попечалься о том, по какому пути ты свово сына поведешь! Не испортил бы его душу еретик Григорий?!»

А Царь-Батюшка на его цыкнул… «Куда, мол, лезешь?!. Я, чай, и сам не маленький, учить меня не гоже».

Как пришел Митрополит Антоний домой… кукиш проглотил… запечалился…46

А я велел через человека Толстопузого, штоб ему Мама наказала, што тебе, мол, Антоний, на покой пора… Ужо об этом позабочусь…

Вот.

Запечалился и кондрашка хватила…

Вот.

Успокоился Петруша. Смолк и Митрополит Антоний, а все покою не было. Ужо Коко^47, даром, что мой выкормыш, тоже стал когти выпускать и зубы скалить.

Пришлось, знал я, что без князя, без его газеты никак не справишься, и решил с прохвостом побеседовать. Он, прохвост, – с мозгою! Ему што хошь скажи, – либо перекрестись, либо в говно… – суй язык – он только усмехается и спросит: «Сколько дашь?»

Уж видал подлецов, а такого не видывал!

Мама

Мама – это ярый воск. Свеча перед лицом всего мира. Она – святая. Ибо только святые могут вынести такую муку, как она несет. Несет она муку великую потому, что глаз ее видит дале, чем разум разумеет. Никакой в ней фальши, никакой лжи, никакого обману. Гордость – большая. Такая – гордая, такая – могучая. Ежели в кого поверит, так уж навсегда обманешь ее.

Отойдет от нее человек, а она все свое твердит. «Коли я в него верила, значит, человек стоющий!»

Вот.

Такая она особенная. Одну только такую и видел в своей жизни. И много людей видал, а понятия об ей не имеют. Думают либо сумасшедшая… либо… же двусмыслие в ней какое. А в ней особенная душа. И ей, в ее святой гордости, никуда, окромя мученичества, пути – нет.

Папа

Папа… что ж, в нем ни страшного, ни злобного… ни доброты, ни ума… всего понемногу. Сними с него корону, пусти в кучу – в десятке не отличишь. Ни худости, ни добротности – всего в меру.

А мера куцая – для Царя маловата. Он от нее царской гордости набирает, а толку – мало… Петухом – кружится. И тот мучается. Только у него все иное… Все полегче… одначе, чувствует… – не по Сеньке шапка^48.

Илиодорушка

Илиодорушка^49 человек каменный. Большой гордости человек. Одного только и видел такого. И думал я, что всю жизнь вместях проживем, но вышло по-другому.

Не ужились.

И я, и он, кажный хочет первым быть, а «первый» только один бывает.

Вот.

Илиодор бунтовщик.

Стенька Разин, вот он кто.

Бунтовать, только бунтовать. А спроси ты у яго – чего он добивается? Золота, баб, почестей?

Нет, ничего этого не надо.

А надо первым быть. А как у яго дух буйливый, то он и тихой жизни не годится. Ему бы только воевать.

Спрашиваю я его раз: «Скажи ты мне, Илиодорушка, как на духу, любишь ли ты Царя-Батюшку».

«А за что, – грит, – любить его? Дурак он из дураков и брехун, за что любить-то?»

«А Царицу-Матушку?»

«Ее, как змеи, боюсь, ужалит, ох, ужалит она. И не меня, не тебя, не Царя-Батюшку… Россию – вот кого ужалит».

«Значит, не любишь?»

«Значит…»

«А ежели так, то чего хлопочешь? Чего с начальством воюешь?»

«А это, – грит, – я Россию спасаю от жидов и супостатов. Они Россию слопать хотят».

«А нешто ты ее отвоюешь?»

«Отвоевать мудрено, одначе я так[о]е сделаю, что всякому Цареву врагу буде понятно, что в России хозяин только Церковь православная».

«Ладно, говорю, ври, да не завирайся. Ежели Церковь хозяйничать почнет, то, окромя блядей да воров, никому и доступа не будет».

Вот.

Рассердился и крикнул: «Ты, Григорий, еретик».

А меня смех и зло берет. Зачем врет?

«Не для Церкви стараешься, а для себя… Тебе охота, штоб народ тебе поклонился». Вот.

«Пущай так, – грит, – и поклонится».

«Поклонится, да не тебе первому, а Григорию… А ежели ты со мной будешь, свелю народу и тебе поясно кланяться… Вот, скажу, молитвенник наш».

Илиодорушка свое: «Я ученый, я говорить с народом умею. За мной народ куда хошь пойдет, и не чрез тебя я свою власть иметь буду, а сам от себя».

«Пущай, – говорю, – и так, только иди со мной рядом… рядом иди».

А он, стервец, сверкнул глазами.

«Зачем, – грит, – рядом итти… дороги разные: ты иди через мирское, а я через церковь».

Ладно. «Вот, – говорю, – покажу тебе, как мной цари тешутся… Кака моя власть. Потом иначе заговоришь».

Было это в восьмом годе. В деревнях большое беспокойствие. Главное крестьяне мутили. Уж очень притеснительный был закон. Случилось это в нашей губернии. Описали недоимщиков. Пришли к земскому^50. Он из князей Татищевых^51. Был прислан в деревню на выслугу. Чтоб потом в большие паны пролезть… Ну и пришли это к нему крестьяне просить об отсрочке. Главное просили, чтоб коров не угонять. Там в селе, это в сорока верстах от Тюмени, шесть коров описали. Три на вдовьих дворах.

Они его просят, а он их гонит. Они ходоков пять человек выбрали. Он криком кричит, а они свое. Захотелось ему по-господски потешиться.

Крикнул одного, велел к себе подойти.

«Ежели, – грит, – сейчас не уйдете, собак на вас выпущу». А тот пригрозил народным судом.

«Ах ты, – крикнул, – быдло, разговаривать». На Игната Емельянова как цикнет.

«А тот, – говорит, – все равно коров не отдадим, всей деревней пойдем».

Панок взъелся. Велел собаку спустить… Собака – лютый волк, кусок щеки вырвала и ногу прокусила.

Игнат к вечеру скончался.

А через три дня живьем сожгли урядника, когда заявился за податями^52. И княжеский дом как свечка сгорел… Только-только живьем выскочили.

Узнав об этом, я порешил с Царем разговор разговаривать.

Взял и Илиодорушку с собой.

Говорю я это, а при этом и Царица-Матушка сидит. «Вот, – говорю, – до чего люты начальники, живьем человека загрызть. Ходока за мирское дело».

Царь молчит.

А как дошло слово до того, что урядника живьем сожгли, Царь и воскликнул: «Всю деревню под суд. Всем розги, всем розги».

А Илиодорушка побледнел и тоже шепчет: «Под суд, под суд».

Я как стукну по столу. Царица-Матушка вскочила, а Царь затрясся.

«Молчи, – говорю, – молчи, подтыкало, – это я Илиодорушке, – я не тебе, а Царю говорю: Ты мужика как учить собираешься? – Через жопу. Жопу драть хочешь – дери, а разум через голову вести надо. Жопу выдрал, а в голове у него такая злоба вырастет…»

Царь побледнел. «А что же, говорит, делать надо?»

«А то, что науку не розгой, а умным словом вводить надо».

Как ушли мы, Илиодорушка и говорит: «Как ты смеешь так с Государем разговаривать?»

«А то как же? С Царями говорить не разумом надо, а духом. Он разума не понимает, а духа боится». Вот.

Игнатий

У каждого человека должен быть такой дружок, будь то жена, полюбовница или вор-половинок, с которым всю душу выворотить можно. И нет человека, который сие не поймет.

Всякое бесстыдство, всякая разбойность укроет, а сам может страдает боле того, кто сотворил худо. Потому нет ничего горше, как чужое дерьмо руками перебирать.

Такое дружок у папы – Игнатий^53. Они его так величают, а как он окрещен и крещен ли, об этом не знаю.

Мама его зовет Эрик.

Держут его в тени… мужик и мужик. А колупни его, попробуй… Он те такой дворец поставит, что любому князю любо-дорого.

Казна большая… Почет большой… А знати нет.

Князья-родичи его как огня боятся и как от черта отплевываются.

Мужик мужиком, так для всех, а у себя над баринами барин. А с виду лесной разбойник. Никогда глаз не подымает, никому руки не подаст.

Меня кабы мог, живьем бы съел. Вот он какой.

Штука ядовитая.

И вот какой вышел случай:

Илиодорушка до баб человек чистый. Брезгует ими… А может хитрит. Ну вот.

Жила при ем одна монашенка, говорил – племянница. Думаю, это верно, потому лицом схожа. Краса – жгет прямо. Повадилась это она в Царское ходить… И подглядел ее как-то Игнат. Для себя ли, для Папы наметил, доподлинно не знаю. Только раз девонька побывала в Софийском соборе, а оттуль уже не вернулась…

Ждал это Илиодорушка день, другой, третий… волноваться стал, мне про сие рассказал.

Не иначе, подумал я, как у наших пакостников. А Илиодорушке говорю: «Ты не горюй, девка вырастет».

Вот.

А он даже почернел весь. Изо рта пена бьет. «Что ты, – говорит, – мелешь. Она от срамоты помереть может. Очень уж гордая».

А я в смех…

Все гордые до первой кучи золота.

Вот.

А с ней такая вышла незадача: ее Игнат для себя приманил, встретил он ее у Петровнушки, гадать вздумала девонька, как увидал ее – точно ошалел… обожгла девка: глаза у нее так и обволакивают, а голос будто песня. Ох и красива девка. Приластился к ней Игнат, и видно, и ей по сердцу пришелся. Одна помеха – монастырь.

А он смеется. «Если надо, – говорит, – я монастырь руками снесу, золотом засыплю…».

Одним словом, то да се, пятое-десятое, завертелась девонька. И так парня закружила, что жениться решил, а пока что за сродственницу выдавал. У себя жить оставил.

И случись беда – повидал ее Папа… рот до ушей раскрыл…

«Откуль такая, почему не показал?»

Игнат впервые оскалился. «Душу, – говорит, – мою возьми, а ее не тронь».

Ну дней эдак через пяток приказал ей Папа цветы полить, ну и пощупал…

Мертвей мертвой кинулась к Игнатию Настюша… и слов нету, и слезы не идут.

«Вот, – говорит, – убей меня, а к нему не пойду, и еще помни: ежели приставать станет, горло перегрызу…»

Потемнел Игнатий, за сердце взяло, задумал девку пока что справадить… Только бы хоть на время спрятать. А назавтра Игнат ушел, а Папа заявился – и пошла потеха… На крик заявился Игнат, видит, девка корчится, а у Папы шрам во всю щеку. Кинулся меж них. Вырвал ее и обземь. Мертвую вынесли: «Вот, – сказал Папе, – ни мне, ни тебе…»

Да так на Папу поглядел, что тот в страхе убег.

Обо всем этом я узнал с вечеру.

А как пристал ко мне Илиодорушка: скажи, где Настюша?

Я ему в ответ: об ей не беспокойся в золоте купается… придет время, сама заявится.

А он: правду скажи, живая?

Жива и богата, говорю.

Я правду от него скрыл, потому видел, что в нем большой зверь сидит.

И вот, думал я, кабы знать, что он Игнату горло перегрызет, то я бы их стравил… А вдруг да на их пути. То-то же…

А Игнат, Мама его иначе звала, а какое ему настоящее имя, не знаю, только после этой истории он месяца два хворал. А как началась война, уйму денег дал и в ее имя госпиталь устроил. Смастерил через графиню Бобринскую^54.

Ходоки

Было это в десятом году. Привез это Илиодорушка в Питер ходоков. Об земле хлопотали, и об том, чтоб от их казенку^55 подалее. Уж очень большое пьянство пошло. Ну ладно, привез это он и поместил их в подворье.

А я уже знаю, ежели в подворье селются, значит паскуда… Настоящий крестьянин к монахам ни за что не пойдет.

Ну вот.

Заявился к ним доктор этот самый Дубр[овин]56 и давай петрушку ломать.

«Так, мол, и так, православные, не иначе, как испытание нам Господь посылает. В Думе такое творится – не иначе, что нехристи хотят Россию немцам отдать. Немецкую веру ввести у нас».

А мужички и спрашивают: «А как же святой Егорий (это я), почему он не действует?»

А там был брат этого доктора, или сородич какой, да и ляпни: «А Егорий, что ж, он у Цар[ицы] в полюбовниках, а она сама немка».

Я об этой брехне ничего не знал.

В ту пору вызвал меня Гермоген^57 насчет автонимии Церкви, тогда Антоний Волынский^58 таку музыку поднял^59.

Приехал это. Прохожу через переднюю. Вижу, мужички толкаются. Я к ним: то да се, пятое-десятое. А один, пошустрей который, и говорит: «Г. Е., правду ли бают, что ты в полюбовниках у Цар[ицы]?»

«А откуль, – говорю, – такой слушок?»

«Да уж бают».

Все ж я добрался до конца. Через три дня этому доктору оглашенному и его сородичу дали коленом под жопу и запрет – в столицу не въезжать.

А холуи зашептались. Откуль? за что? такое наказание.

Не иначе как Гучков.

Мне газеты читают, а я в смех…

Ну и является ко мне Илиодорушка за него ходатаем.

А я у него пытаю: пошто ты сам за меня, а еще боле за Цар[ицу] не заступился?

А он ехидно так отвечает: «Мужички, – мол, – не понимают, что это ты от святости… а не от озорства».

«А ты, – говорю, – понимаешь?»

А он блеснул глазами, как ножом полоснул: «Не спрашивай, брат Григорий, не спрашивай».

Поглядел я на него и подумал: хоча и зовешь меня братом, а ты мне не брат, а лютый волк…

С этого разу стал я за ним приглядывать.

Закралась у меня мысля такая, что Илиодорушка меня выживает… стал за ним примечать.

Одначе, подумал я, Илиодорушка человек жадный: в нем злобу убить надо жирным куском. А тут проглядел, что он не столько жадный, сколь гордый. И ежели задумал что, до конца будет биться.

Задумал он царицынского губернатора слопать, стал его бунтами донимать. А тот жалобу за жалобой. Дошло до Папы^60.

Вижу – дело плохо.

Вот говорю я ему: «Повезу тебя в Мраморный дворец, покажу Царям… ежели ты Папе пондравишься, все сделает».

Привез это его во дворец. Он службу повел. И такую проповедь про блудного сына сказал, что у Папы лицо перекосилось, а у Мамы слеза пошла… Ажно у меня холодок пошел^61.

Придвинь, думаю, такого, он тебя, как мячик, откинет. Уж очень он мастер в Божественном слове, и глаз у него такой, что куда хошь за собой поведет.

Нет, думаю, такого близко подпускать не надо… Одначе, раз привел, надо вести до конца…

Папа яво отблагодарил, Мама тож… Одначе с меня глаз все время не сводила.

Потом Папа и говорит (он знает, что мне про Настюшку^62 все ведомо): «Хорош Илиодорушка, да мне страшно с ним… будто он на меня злобу держит».

Я за это слово ухватился – думаю, пригодится.

И говорю Папе: «Пастух кнутовищем свистит… Божья скотинка бежит, только надо что кнутовище без узла…» Вот…

А еще говорю Папе: «Его приласкать можно, но чтобы приблизить – нельзя…»

Потом, как свиделся с Илиодором, говорю: «Тебя Папа полюбил… только еще приглядеться должон».

«Пускай, – говорит, – глядит. Только что это его дергает, как на меня смотрит, не то ущемить меня хочет… не то утаить что надо».

Вишь, думаю, окаянный, все подглядел… Вот…

Хлопочу за Илиодорушку

Как я ни уговаривал Илиодорушку не скандалить, не наскакивать на генералов и на начальство, он точно взбесился: «Я не я, попова свинья, чего хочу, то пожру».

Ну и допрыгался.

Вышел приказ, чтобы его из Царицына вот, а перевести в Минск.

А он в амбицию.

Прихожу это я к Гермогену, а Илиодорушка с лица черный, глаза в огне. Зверюгой рычит: «Не поеду, ни за что не поеду».

А я ему: «Чего кричишь-то? отчего не едешь?»

«А потому, что мне делать нечего в вашем Минске».

«Чудак, – говорю, – брат, чудак. Да тебе Минск золотое дно – прямо первый сорт… твоей душе радость».

А ен глядит, не понимает, кака така радость?

«А потому, брат, что ты можешь там буянить, погромы всякие устраивать, в Минске тебе простор. Громи сколь хошь, одна жидова. Тебе, брат, лафа. А надоест жидов бить – за ксензов принимайся… Это любя тебя этакую благодать дали».

А он в каприз: «Не желаю, к черту. У меня в Царицыне свое любимое стадо… Тут мое дело, оно без меня умрет и я зачахну в разлуке с ним».

«Ну, ежели так, – говорю, – будешь в Царицыне»63.

«Да как же, – говорит, – буду, ежели мне отказано. Два раза отказано».

«А хоча бы и сто раз отказано, ежели я говорю будешь, значит будешь. Только поверни в сторону, не прыгай на начальство. Зачем народ подымаешь на влас[т]ь? Надо разбираться, кто тебе друг и кто враг».

А он смутился: «Служу моему Царю верой и правдой».

«А ежели, – говорю, – служишь Царю, так и не моги таких слов говорить, будто царевы слуги над народом измываются. Было сказано тобой такое слово или не было?»

«Было, – говорит, – только я не о всем Правительстве, а об нашем губернаторе».

«Ах ты, голова, – говорю, – нешто не понимаешь, что такие слова более на социлистов похожи. Вот… ругай знай, ругай, да не заругивайся. А главное, не всяко слово в народ кидай. Народ, что ребенок, ему с огнем играть нельзя».

Год пятнадцатый

Год пятнадцатый – самый тяжелый. Нынче послал телеграмму Аннушке в Царское Село. «Пущай Коровина^64 и Мануйло^65 будут в три. Меньше, чем пятьдесят козырей, нельзя. Господь блюдет. Правда жарче солнца».

Нынче велел написать от меня старику [И. Л. Горемыкину?]: «Не позже, как в конце сего апреля, будут у тебя цветы, но только, чтобы не увяли, поливать их надо… Не бойся тех песен, что поют в Таврическом дворце. Те, что поют, в скорости оглохнут…Твое дело – моя радость… Моя радость Маму греет… Будут цветы, об сем будь спокойный». Вот.

Двадцать третье февраля. Такой незадачливый выдался день, что готов был всю эту босую команду: к черту. Особенно не залюбился мне в этот день Ман[уйлов]. Его дело темней черной ночи, хлопочет он об двух генералах, особенно об Садовникове^66, который еще в японскую войну обворовался. Недавно судился по поганому делу. В гимназии этой проклятой с девочками…

А теперя, говорит Ман[уйлов], он, большой человек, с немцами связался… Через его какие-то письма из Дании и все такое. Ну и второй не краше. Какой-то раньше был газетник, ему фамилия Сук^67. И фамилия-то поганая, и теперь за них Глазов^68 хлопочет, а бумажку передал Мануйлов]…. Чтобы им достать разрешение сюда, в Питер, приехать, так добивается, так добивается.

Привез вина, генеральской курве повез, уж до чего поганющая эта Женичка Терехова^69, уж и сказать не можно. И эта клятая баба не многого добивается, хотит меня в аренды взять – так чтоб всякое дело через нее шло. У, гнида вонючая, ногтем раздавлю… Не пущу этих паскудников в Петербург, не пущу.

Тоже вот, эта гадюка Ежиха, сколько домов на мужиках построила – все мало. Добивается нового, давай ей подряды белье шить, двадцать козырей дает… Врешь, чертова кукла, менее чем за пятьдесят козырей и говорить не стану. Шлюха старая опять норовит на солдате выехать.

Об чем хлопочет

[неразборчиво]ром, смету дела. Уточнил дельце забрала всего]го белья-то на два миллиона, а хотела отделаться двадцатью козырями.

Поглядел я на нее, хватил по… и говорю: «Это уже маловато будет, а ты, к… с рублю четвертак давай, а не то [к бесу]… Буде. Вот…

А она говорит: «Не об том хлопочу, чтобы заработать, без хлеба и так не сидим. И детишкам на молочишко припасено, а мне надо к этому делу кое-кого припаять. Чтобы и в тылу остался, и дворянство для человечка достать надо».

«А ты, – говорю, – шкура барабанная, чего захотела».

Одначе, вижу, с мозгой баба, и порешил ее дело устроить. Хошь дворянство – на дворянство, только чтобы дело делать.

Восемнадцатое марта. Опять эта шкура Терехова приходила… Была вчера со мной у Соловьевых^70… И чего придумала. Уж как было пито и перепито, заставила меня записку написать. А я написать написал и позабыл, в тумане и в дурости был.

А нынче звонит мне Бел[ецкий]71: «Все, – мол, – сделал, да пахнет нехорошо».

А я никак не соображаю, в чем дело-то. Послал лобастого^72 узнать, про что он говорил.

И вышла чертовщина… Я, как очумелый, в бабьей наготе, спьяну написал: «прошу этому окаянному генералу Сад[овникову] выслать пропуск немедленно телеграфно».

Белец[кий] послал.

А оказалось, что его на границе задержали с бумагами. Вот…

Кинулся я к Б[елецком]у. Что хошь делай, а выручай, потому с пьяных глаз… Баба шлюха вырвала.

Докатилось дело до проклятого Хвоста^73, а он и рад, ему бы одним концом по моей голове, а другим по Белецкому].

Только врешь – ты хитрый, а я сильный. Вот.

Добился бумажки от Мамы. Она через Ольденбургского]74, чтоб этого генерала к черту через границы не пущать… Пущай теперь в тюрьме попищит за дело. Не лезь через шлюху к Господу. Вот.

Третье апреля. Как подумаю, так Питер супротив Москвы монастырь. Тут прямо Бога Тешим, а там… что золота, что вина, что баб – так тошно… А орудуют кто?

Не купцы бородатые, не дворяне важнющие… а пара выкрашенных шлюх. Польские графья без портков… ну и княгинюшки, из полюбовниц которые… А всех лучше работают бляди крещеные. Люблю их за разум, за жидовскую увертку.

Меня вызывали…

Пили… пели… поганили. Где ели, там и срали… а я все жду, пускай, думаю, скажут, зачем звали, неужели своих еб…. мало, неужто паскудить без меня некому?

Выяснили…

Главное, как-то с десяток жеребцов купеческого большого роду тут оставить, чтоб и погоны, и крестики, да в тылу. За двух таких двадцать козырей дали. На них большие доносы были. Потом два подряда устроили: одному на шапки – двадцать пять козырей отчислил, а другому на валенки семьдесят дал… Ну и таку мне соболью шапку и бобров таких принесли, что Бел[ецкий] сказал, что в Нижнем на ярмонке их для показу держат.

Приехал домой, а тут Варварушка^75-дура за тако дело два козыря дает. Послал к черту. Вот.

Вчера послал в Москву телеграмму княгинюшке Тене-ш[евой]76 – тоже блядует, а играет на чистоту.

Не люблю я таких. Я ей одно дело сделал, а от нее и понюшки мне не надо. Только сдержи слово. Обещала дать весточку из одного собрания, которое у Сестрицы^77 было.

Известно мне, что Сестрица сказывала, что она вместях со своим дядькой прищемит меня. Будто они порешили потребовать от Папы, чтобы меня сослали.

Я-то знаю, что дело пустое, а все же должен был через Аннушку передать Маме список лиц, кои в этом деле интерес имеют.

Ну и княгинюшка Тениш[ева] пообещала этот списочек достать. Ну а потом повернула спину и показала княжий задок. Ну я послал ей таку телеграмму: «Радуюсь за откровение, обяжен за ожидание… И целую свою дорогую. А об деле не хлопочи. Я не князь, слово держать умею».

А дело у нее большое. Ловкая баба. Тоже большую махинацию раздула. На нее, почитай, три губернии работают: ткут разные тонкие полотна, шьют, вышивают, кружева плетут, всякие хуевинки. Работают бабочки до слепоты. А она на мужицкой слепоте три тысячи десятин земли купила.

Слепнут бабы. В глухих деревнях ни керосину, ни свечки: работают при каганце, при лучинушке. Работают девки, бабы, детвора. Что больных развелось, сказать не можно. А ежели за такой окаянный труд выработает бабенка пятнадцать целковых в месяц, так за княгинюшку свечу за гривенник поставит.

А работают-то как? Встают на досветках, это, почитай, в четыре, в пять часов, не разгибая спины до утра сидит. Утром мало-маля [поспали?] опять за работу до темноты. Глядишь, через три месяца слепнуть начнет. Вот.

А княгинюшка эти шитки да кружева в заграницы посылает, особенно в Америку. А оттуль тысячи получает. Бабенки слепнут, а она в Ярославской губернии третье имение покупает.

Прознал я про это и говорю паскуде княгине-то этой: «Ты бы хоча больницы построила, да керосином снабдила».

А она сука отвечает: «В больницах только народ балуется, а от керосину копоть пойдет, работа портится. А эту работу не стирая посылают».

Вот гадюка, пущай слепнут, а ей что – народу много, все не ослепнут, ей на издевку хватит.

Паскуда, а тоже, в благодетельницы лезет.

«За меня, – говорит, – сколько деревень Бога молят». Погоди, думаю, может скоро помолятся за упокой.

Митя Руб [инштейн]…

Это было после летняго Миколы. Подвел меня Митя^78.

Мне на Митей не везет. Митя – святой плясун^79, тогда, у Гермогена, меня чуть не искалечил, как схватил за… так чуть не изуродовал. Даром, что плясун, а в ем сила большая. Пальцы, что грабли, хватил это он меня, апосля ежели не Бадьма, так калекой бы остался.

А теперь этот Митя Руб [инштейн]… Голова у него здоровая, мозговитый парень, только рискуя большой – лезет в огонь, не глядя, а сам смеется: «Моряку, – говорит, – по морю плыть, так погоды не бояться». Вот.

Приехали это – Митя, Алексеев^80, еще шлюху привезли свою, вина корзину, все такое… Поехали на Дворянскую, к этой Цезаревой^81. Пьянство большое было, а я смерть не люблю эту Дворянскую улицу: там человека, как соринку, подметут, никто не услышит и не увидит.

Митя все насчет Антония^82 ворчит, уж очень ему Питирима^83 нужно устроить, а [та]м пока туго.

Питие шло большое, пляска. Вдруг вбегает Соничка^84 и говорит: «Скорее прячьте Г. Е… и какие-то двое с левольвертами и все такое…»

Я уж не дослушал, кинулся к двери: без шапки пустился. Как добежал до угла, не знаю. Сел в пролетку. А их трое за ними. Только на Невском дух перевел.

Приехал домой, нахлобучил Ком[иссаро]ва^85.

«Что ж, – говорю, – сукин сын, морды набью. Где ж твои собаки? Почему их нет, когда надо?»

А он тако слово кинул: «Не моя вина, ежели Д[митрий] Л[ьвович]86 их отослал. Сказал, что ты распорядился, что им быть в Вилле Родэ».

Никак не могу понять, для чего Мите надо было такую муру затевать.

Одначе решил ничего ему не говорить… Сказал Аннушке, чтобы она через внутреннюю охрану, там моих десять человек имеется, полное расследование повели. Что, как и почему.

Написал Папе

Третий день Мама в слезах измывается. Большая обида вышла через Н. П.87

Сказывала Аннушка, что Мама чегой-то боится со мной встретиться. Ничего не понимаю.

Велел Аннушке проследить.

Оказалось, от Папы ей тайное послание было, в коем он пишет, что ежели не будет мне – Григорию – конца положено, то он – Папа – боле домой не вернется и свои меры примет.

Такое строгое письмо он еще впервые пишет. Не иначе, как Старуха^88 науськала.

А Папа, известно, скажет – что в лужу перднет.

От этих его слов с Мамой такой припадок случился, что два часа в бесчувствии лежала. Два раза Аннушка мой платок клала на лоб: действия никакого. Только как в третий раз положили – очнулась и велела Аннушке мне обо всем рассказать и еще велела мне в тайности ее повидать у Знаменья, потому у Аннушки не можно. Там столько глаз, что ничего не скроешь.

А узнал обо всем, послал я Папе телеграмму: «Над твоим домом вороны каркают, гром гремит. Большой ливень, были слезы. Но не будет гроба, ибо родится радость великая. Молись Богу, я за тебя молюсь. Рожь будет колоситься, будет сочный колос».

Мама решилась

Это было после Покрова^89, отовсюду вести плачевные. А папа как бык уперся: «Не буду кончать войны до победного конца».

А я сказал Маме, что победный конец может корону с головы сорвать, а посему надо спасаться. А спасение у нас под рукой.

От принца Ген.90 такие есть вести, что ежели временно оттянуть западный фронт… и принять ту распланировку, кою он прислал… то получится така штуковина, что либо в огонь, либо в воду, и тогда Папа, не дожидая крикунов из Сумасшедшего дома на Таврической, должон будет согласиться на перемирие.

А этим перемирием ужо воспользоваться надо.

Мама распланировку к себе затребовала.

С ей, окромя старика, еще двое всю ночь просидели.

Наутро был у Аннушки. Пришла Мама. Мертвой краше.

Опустилась передо мною на колени и сказала: «Я решилась».

Потом было много слез. Она все как в огне лопотала, а что ежели Папа в гневе окажется. Видя такое ее положение, я ей велел сию бумагу задержать. Случилось такое, что я велел сие решение уничтожить, а почему, сие должно объяснить…

Когда я ехал к Маме, то ни живой, ни мертвый ворвался ко мне Комис[саров] и сказал, что только что арестована в Царском Селе большая компания немецких шпионов и что будто там найдены съемки западного фронта…

Узнав сие, велел сие решение отменить^91.

Тетрадь пятая

Князь Анд[ронико]в

Есть такие люди, что он тебе целует, а ты, как от укуса, отворачиваешься. Глядит – глазами колет, подойдет – волос дыбом.

Таков наш князюшка Михаило^92. Уж до чего поганый, а без него не обойтиться. Он будто от всех веревочек – кончики в кулаке держит. Всюду вхож.

Мама его считает злым, поганым, змеей. И все говорит надо его с корнем вон… А только я ей сказал, что пока что его трогать нельзя.

Помню я эту гадюку, когда я с ним вместе у Горемыки^93 был.

Мама сказала мне: «Надо чтоб тебя Горемыка повидал».

А чего хочет Мама – то Божье дело.

А Горемыка, как бес от ладана, от меня морду воротит. Знает старый бес, что ежели в Думе прознают, что он со мной в свиданиях, так его живьем съедят. А он все пыжится: я, да я ничего не знаю, с Распутиным никаких делов не имею…

А еще я узнал, что старый чорт какие-то следы заметает, все будто с Гучковым шушукается.

Ну и порешил. Повидать его и на чистую воду вывести.

Как порешил, так и написал ему: «Должен тебя видеть, потому ты – хозяин канцелярии… а я дома и надо чтобы вместях… Чтоб один ключ ко всем дверям. Вот».

Отдал я сию записку князюшке и говорю: «Вот, покажи, Михаило, как умеешь верных людей сводить». Повез это письмо, а ответа нет. А Мама все свое: «Повидай, да повидай его».

Зло меня взяло. Звоню по телефону. Велю его позвать.

А он (сам подошел, я его голоса не узнал) спрашивает: кто и по какому делу зовет.

А я в ответ: спрашивает Григорий по приказу Матушки-Царицы, а ты кто?

«Это я».

«Ты, ну и ладно. Теперь скажи, когда повидаемся. Повидать тебя надо».

Он кряхтит. А я ему: «Слухай, старче, я с поклоном не хожу, а ко мне люди ходят, а ежели с тобой хоровожусь, то потому, что так хотит Царица».

Так вот говорит: «Приезжайте завтра с князем Андрониковым]».

«Ладно, – говорю, – хоча мне попыхача^94 и не надо, да пущай едет».

Приехали. Встретил секретарь, провел к ему. Народу никого. Видать, лишние глаза поубрали. Пущай, думаю: девичью честь бережет, а подол подоткнул… Сели… Друг дружку глазами колем. Он первый не выдержал.

«Ты что, – говорит, – глядишь, я ничьих глаз не боюсь. Сказывай, чего надо?»

«А надо, – говорю, – узнать, почему ты Царю-Батюшке ложно доносишь?»

«Об чем?»

«А об том, что он не знает, что скоро у нас настоящий голод буце… А где голод, там и бунты… Зачем врешь, старче?»

Он как вскочит: «Как ты смеешь мне такие слова говорить!»

А я его хвать по колену. «Молчи. Твое счастье, что у нас людей нету. Подлец на подлеце, а главное – дурачье. Вот кабы мне Витю^95, он бы тебя бумагами допек, а я вот не умею. Только ты слухай, у тебя не ладно. Ты хлеб ногами топчешь, а народ от голоду зубами лязгает. Такое дело дымом пахнет. Ну, на сей раз буде… Я к тебе пришлю человечка с докладом… Ты обмозгуй – со мной али один пойдешь?» Вот.

С этим я и вышел от него^96.

А князюшка^97, потаскуха старая, таку штуку выкинул. Через день заявился к Горемыке и ляпнул: так мол и так. Узнали газетники, что у Вас Г. Е. был, и про то писать будут, как вы с ним вместях Россию от голоду спасать станете.

А он от страху в портки наклал. «Что хошь делай, только чтоб в газетах – ни-ни».

Вот тут-то поганец вот что сделал: он у меня был, хлопотал о Черепенникове^98, чтоб его оставить тут… Он прапорщик. За это князюшка получил десять тысяч рублей. Я ему отказал, потому что узнал, что на него уже два доноса, на Череп [енникова], и держится он только через старую Кусиху".

Я не только отказал, но и шепнул Бел[ецкому]: «Отвяжись, потому скверно пахнет».

А князюшка-то деньги взял и запутался. Вот он и подъехал к Горемыке. «Я, – говорит, – тебе устрою, что ни слова в газетах, а ты мне за это пришей Череп [енникова] к отделу снабжения». Горемыка устроил.

Ах ты, сукин сын. Я порешил их обоих за хвост да под мост. Все передал Ваньке М.100, велел все в газетах пропечатать.

Такая вышла завирюха… Поняли черти, что меня дразнить не треба.

Бар[онесса] Кус[ова]101

Повезла меня Мума^102 к Кусихе^103 в Павловск. Там еще эта генеральша была В[ера] В[икторовна]104. Липучие они обе, как мухи. А у генеральши спеси, как у индюка. Сама ко мне липнет, а все боится, кабы не узнали, да не проведали. А мне они обе хуже кнута, от них душу воротит. Только и держусь с ей, с В. В., помягче, чтоб она Верочку^105 не напугала… А главное, не отвезла ее к себе на хутор, не то под Киев, не то под Полтаву.

А на сей раз привезла меня Кусиха, а там у нея князь Андр[оников]. Этому жулику надо было получить поставку на сахар и генеральша хотела его направить в Полтаву, там ихние заводы. А тут связались с Киевом и надо было подвести такую махинацию, что с одного завода перекинуться на другой. Всю кашу заварили потому, что князь вытянул за эту штуку более двадцати тысяч и там пристроил полковника Семенникова^106, который был под судом. Его в полку побили… А тут решили ему такое дело поручить… чтоб снова в люди вывести. Все это я узнал от генеральши и от Мумы. Я и сказал: «Насчет сахару устроим, а полковника этого и князя к черту не пущу». Генеральша взъерепенилась. «Это, – говорит, – мой сродственник».

А ежели сродственник, пущай не ворует.

Старуха Игнат[ова]107

Эта индюшка, как бывшая подружка Старухи, наговорила ей о том, что в Кавалерг[ардском] полку идет тайная работа об том, чтобы Папу долой, Маму в монастырь, а к Маленькому^108 в подмогу В[еликого] К[нязя] Н[иколая] Николаевича]109, что сие выполнено будет очень скоро. Что В[еликий] К[нязь] Н[иколай] Николаевич] там, на Кавказе, уже готовит силы. Ну и как вся беда от меня исходит, то ежели бы меня убрать, то еще можно бы спасти Папу^110.

Старуха очень взволновалась и велела достать список офицеров, что бунт затеяли, а меж их оказался барон Икс-[куль]111.

Когда после этого пошли аресты, заявился ко мне князь Андр[оников].

«Как хочешь, – говорит, – а мне барона Икс [куля] спасай. Он мне, может, дороже брата родного».

Ах ты, пес поганый. За мной охотится, а я своих же врагов выручай.

«А ежели, – говорит князь, – ты его ослобонишь, то он твой слуга по гроб жизни».

А как мне было интересно всю компанию выудить и надеялся это через кого сделать, т. е. через барона Икс[куля]… и повелел его освободить…

Ан вышло совсем иное. Парень-то оказался с нутром, как узнал, с чем и для чего его освободили, позвал к себе князя Андр[оникова], отстегал его нагайкой: так ленту через всю щеку пустил… а сам застрелился.

Не всякий в луже моется. Вот.

Князь едет в Ригу

Хоча князь Михайло [М. М. Андр[оников] и сказал, что едет в Ригу, что оттуль Бел[ецкого] привести… он нам для Кабинета нужен, но я правду знал, что ему нужна Рига для свидания с принцем Г.112 и принцем В.113, которые вели тогда переговоры. И князю банкирский дом Ман[уса]114 дал на дорогу более пяти козырей^115.

Все это я знал, но князь захотел меня обмануть. Поэтому я позвонил… пропуска ему не давать. А ему написал письмо: «Никогда не бери слепого поводыря, заведет в яму… Брось подличать, а то в тюрьме сгною».

Он ко мне в обиде явился. «Одначе, – говорит, – ты знаешь ли, кто я и кто ты?» «Как не знать: ты прихвостнем у подлецов служишь, а я отоманом… что скажу, то и сделаешь». Он позеленел. Сквозь зубы мне подлеца пустил, а потом и говорит: «А ты, Г. Е., все же меня не оскорбляй, потому всякому больно. Отпусти меня в Ригу».

«Ладно, – говорю, – ты мне Бел[ецкого] доставь и пущай он из моих рук власть получит… Чтобы из-под моей власти не уходил».

И. Ф. Ман[уйлов]116

Я люблю подлеца Ваньку за сноровку. И какой он к черту Ванька, ежели повадка прямо жидовская. Он достал «шифру», так что он немецкие тайны прямо как «Отче наш» читает… и, как вещь нужная, сразу в Военный Совет^117. А тут появилось известие, касаемо Сухом[линова], он сразу ко мне: ежели, говорит, им не перепутать карты, то старика не только под суд, а еще и похуже.

А тут она ко мне прилетает, «жена Сухом[линова]», всю душу вымотала… Я ей обещал.

И говорю Ваньке, что хошь сделай, а известие забери.

В ночь на пятнадцатое ноября из Кабинета Комиссарова исчез ключ к немецкому шифру. А как было известно, что у Ваньки есть снимочек, то к нему и бросились. Тут-то он и напутал.

Одна беда, кишка у Ваньки без дна. Сыпь из мешка, лей из ведра – все не наполнишь. А ежели человеку так много надо, то он не разбирает, откуда брать, со стола или же помойки. Вот.

По делу об освобождении от войны обратился к нему один богатый армянин Манташ…118 Работал он на пару с доктором Аб…119 и оба шлепнулись.

Когда узнал дядя этого Манташ…, то он волком взвыл. «Пущай, – говорит, – хоть сто тысяч стоит, а племянника мне освободи».

Ванька за это дело взялся. Ванька говорит, что ему надо сделать подарочек к Шеш…120, а на это надо не менее двадцати пяти тысяч. «А мне, – говорит, – пустячок – тысяч пять дашь». Вот тут и пошла потеха. Ванька деньги выманил, а дельце не сделал. Старик в амбицию. Пригрозил судом. Ванька ко мне. А еще до него заявилась ко мне бар. Кусиха, она страсть сплетни любит.

Вижу, дело плохо. Она грязь по всей столице разнесет. Говорю Ваньке: приведи ко мне армяшку-то. Привел. Взял с того двадцать пять козырей. И через три дня дураков выпустили.

Письма

Вот получил от Ваньки письмо, пишет мне:

«Милый Г. Е., необходимо пропустить эту докладную записку до пятницы, потому в субботу заседание С[овета] Министров]». Это письмо он мне прислал, когда уж очень приспичило. Вопрос идет об осушке этих проклятых болот. Это все через князя Андр[оникова].

Опять письмо. Вот пишет Ванька 17 марта 15 года. «Дорогой Г. Е., будет у тебя бар[онесса] Кус рва], все, что скажет, сделай. Менее десяти козырей нельзя. Она хлопочет за поручика Кузнецова^121. Это с чаем… Можно его устроить на поезд с подарками».

Пишет мне Книр…122. Это такой наглец, что и сам в тюрьму лезет, и другого тащит. Вот пишет: «Дорогой Г. Е.: бар. Ур…123 необходимо дать пропуск для двух: бар. Кор…124 и Нольде^125. Оба связаны с Римским [Рижским?] Банком. Дело верное и большое. Пропуск через Ригу».

Ничего не сделал, послал к черту. Сказал, и своих подлецов довольно.

Опять пишет: «Дорогой Г. Е., хотя бы мне всего [неразборчиво]ало а прапорщика Петц[а]126 посажу в тюрьму [пропуск текста]тами. Заставил Белец[кого] включить его и подписать арест.

Еще пишет: «Дорогой Г. Е., надо доклад о новом назначении А. А. Хвост[ова] задержать до субботы. Возможно, придется его снять^127. У ей. Пти [Питирима?] наклевывается новый». Задержал. Пишет Бел[ецкий]: «Милый Г. Е., напоминаю, что толстопузый^128 очень сердится, необходимо постановление о новом еп[ископе] провести до Думы. Направь в Ставку».

Получил, отдал Аннушке.

Пишет Бел[ецкий] не мне, а Аннушке: «… довожу до Вашего сведения, что жизнь дорогого нам старца была в большой опасности и, если бы не быстрое вмешательство моих агентов, могло бы случиться государственное несчастие. Ибо дорогой старец должен оберегаться государством, как истинный порок и защитник Престола. Дело в том, что два лица, погнавшиеся за ним, были, очевидно, ставленники Гос. Думы, наемные убийцы. В ближайшие дни доставлю Вам подробные сведения, буде Вы этого пожелаете. Безмерно счастлив, что мог оказать свое содействие в спасении дорогой нам жизни».

Я это письмо передал Аннушке и оно, конечно, дойдет до Мамы. Понимаю, что подлец не даром старается. Для себя прокладывает дорогу. Только, думается мне, что всю эту штуку он сам сварганил.

Дело было так: когда я с Соловьихой^129 возвращался из Северной Гостиницы, видать, был на большом взводе. И час поздний, не то три, не то четвертый. Еду по Невскому и увидал Катю. Вышел из мотора и погнался за нею. И, видать, ошибся, совсем не она, а другая шлюха. Только пустился к мотору, а за мной двое и погнались. Я в мотор, они за мной. И один выстрелил, да как-то по-дурному, как мальчишки воробьев стреляют. Не иначе как все сделано. А нужна была сия штука для Бел[ецкого], чтоб подкузьмить Комиссарову] охрану. Он после этого сразу прилетел ко мне и говорит: «Я предупреждал, что этим подлецам доверять нельзя, что у них охрана подкуплена, она только и занимается тем, что всякие гадости переносит».

Чего хотел, того и добился. Через три дня Аннушка передала, что Бел[ецкому] дано свидание с Мамой.

Однако вчера Ваня прилетел от Пит[ирима] и сказал: «С назначением Бел[ецкого] подождать три дня, потому должны какие-то выясниться новые условия». Я так понял, что батя Пит[ирим] на его гневается за эту проклятую девку. Она из монашек. Все там у Пит[ирима] вертелась. С ней Осип[енко]130 возился. Она кой-какие слушки переносила. Бел[ецкий] ее слопал. Вот теперь батя бунтует.

Бел[ецкий] чегой-то Ванькой стал брезговать. Говорит: «Ты ему не верь, он жид, ежели вздумает, так продаст».

Верить-то я ему не верю, никому не верю, все они прохвосты, мной торгуют, только одно удивляюсь, как это Бел[ецкий] на Ваньку полез, а сам его ко мне представил. Говорил: этот не побрезгует ничем: надо будет – украдет, убьет. Только тем хорош, что умен, шельмец. Не запутат – и не выдаст.

А теперь сам же на него брешет. А дело в том, что Ванька нынче в «Веч[ернем] Времени» орудует. И како дело пройдет через «Новое Время», ежели нам не с руки, так [мы в?] [неразборчиво] «Веч[ернем]» охаем.

И раз так разошлись, что Бел[ецкого] оплева[ли?].

Сфальшивили

На днях вышла потеха. Заявился [ко мне Ванька?] и говорит: ежели услышишь [что про письма?] ОТТУДА… так не сердись, [я расскажу. А?] как дело это было ночь[ю, после Кати?] то я и плюнул и позабыл. Ан вышла скверная махинация. 17 февраля приезжает ко мне Федюша^131 и привозит записку от Бел[ецкого]: «Непременно быть у Соловьихи к 12 без свидетелей». Вижу на письме его знак. Еду. Приехал. Он в кабинете, один. Говорит: «Я тебя за тем позвал, чтоб доказать, что я тебе боле предан, чем все другие прохвосты. И не за деньги, а потому, что я в тебя, может, как в Бога, верю».

«Так. А дале что?» – говорю.

«А вот», – говорит он и вынимает из кармашка письмо, в три бумажки завернутые. «У одного, – говорит, – подлеца купил за тысячу рублей, потому хотел тебе отдать. Ежели это письмо по рукам пойдет, то много хлопот будет».

Беру письмо, гляжу. Письмо будто от В. К. Олечки^132 и [рука?] ее. И написано в ем: «Дорогой Спаситель… после [тебя ни?]кого не надо… вся как в огне горю, как [вспомню твои ру?]ки…» Гляжу и глазам не верю: рука ее, а [все ж письма она?] не писала. Николи такого [письма не получал. Окоромя т?]ого, ее приметки нет. А на кажном ОТ[ТУДА письме своя?] приметка, а на этом ничего. А мастерски письмо сде?]лано.

[ «Ладно, – говорю, – ?] деньги тебе за письмо верну. [Сами верн?]уться, а тольки не знаю, когда сию штуку получил и какому подлецу в руки попало».

А он на меня руками замахал. Не могу, мол, сказать. А потом будто невзначай кинул: «Берегись Ив[ана] Федоровича]133».

Я взял письмо. Приехал Ваня. Я ему показываю: «Гляди, шельмец, твоя работа?»

А он поглядел и к матери послал… «Ах, – говорит, – проклятый, он тебе не самое письмо отдал, а переснимок… А письмо другому продаст».

А я и говорю: «Расскажи только, что за штука».

«А вот, – говорит Ваня – Мне как-то Бел[ецкий] сказал: докажи, Ив[ан] Федорович], что старец в твоих руках, что ежели надо, то какую-нибудь бумажку оттуль взять можно. Я ему сказал – докажу. А тут такая вышла история, что мне тысяча до зарезу нужна. Я это письмо смастерил и ему за тысячу продал. Он посулил еще тысячу дать. Он от радости даже заплясал. А теперь, подлец, мою брехню запрятал, сам снимок сделал и к тебе подъехал, чтоб меня доканать».

Посмеялся я и говорю: «Вижу, что оба вы подлецы, оба продадите не токмо меня, но отца с матерью, только думаю, что меня Вам не съесть».

Опять князюшка

Приезжала ко мне Аннушка, говорит, что Мама в большом гневе на Клопа^134. Опять он, поганец, гадость сделал. Было это в офицерском собрании, какие-то пустобрехи про меня всякие небылицы рассказывали, а один, говорят, будто племянник генерала Иван[ова]135, тот самый, что попал в Московский список, показал аглицкую газету, в которой такой рисунок: пьяная компания, бабы и девки, пляшут, посредине Мама, голая и в короне, у меня на коленях сидит; подписано: Молимся за Россию».

Видать, тут хотели чего-то смудрить про хлыстов, но ничего не вышло. Пошла газета по рукам, а князюшка вмешался в это дело и говорит: я могу под этой картинкой подписать, кто да кто пляшет, и стал называть имена. Один из офицеров спьяна полез в драку за то, что среди пьяных девок князь, будто, его сестру признал. Дошло до пьяной драки. Когда обоих вывели, то этот офицер, тоже из подлецов, газету унес, и она вместе с надписями попала в руки Эриковича^136. А тот уж, известное дело, дал ей ход; вышла история сквернющая, а главное, дошло до Мамы.

Пошли аресты. А проклятого князя не слопаешь, потому он хоча и называл имена, а сам не писал.

15/III – Год 15

«Дорогая моя Мама! Подумай над всем, что я тебе пишу: твоя вся жизнь – в твоем Солнышке^137. Потому без него, какая тебе радость. Зачем строить гнездо, если знаешь, что его ветром снесет… Так. Для сохранения всего… не токмо гнезда, но всего леса, надо поубрать тех, кто этот лес с трех концов поджег. А кто сии поджигатели: с одного конца Гучков с своей партией… Он, ты уже мне поверь – он над разбойниками – разбойник… Он не токмо гнездо подожгет, птенчиков переловит и в огонь бросит. Второй враг – это братья и родичи Папы. Они только ждут, чтобы кинуть спичку… И третий самый страшный враг – война. Потому, ежели все по хорошему будет… Все на своем месте, то никакой чужой, охотник в тот лес не заберется… а так двери открыты! – Открыты двери! Вот… Теперь, как же уберечь гнездо? А вот как. Говорит папа: «Не хочу позорного мира, будем воевать до победы!» А победа тю-тю [?]… Он, как бык, в одну сторону – «воевать до победы». А Вильг[ель]м^138 с другой.

Взять бы их, да спустить. Хоть глотку друг дружке перегрызите: не жаль! А то вишь! Воевать до победы!

А победу пущай достают солдаты. А кресты и награды – енералам. – Ловко! Добро, солдат еще не очухался. А очухается – тогда што? а посему… Шепни ты ему, што ждать «победы», значит терять все. Сгорит и лба не перекрестит, а посему вот мой сказ: свидеться с [неразборчиво]139… у яго все как на ладошке, а потом, ежели што – для форм – поторгуйся.

А еще к тебе просьба: сию бумагу насчет осушки болот… пущай Папа подпишет. И сделать сие не забором…, штобы Дума не пронюхала. А Думу – закрыть. Закрыть Думу! А то Гучков нас всех прикроет. Из под яго крышки не выскочишь!140

Вот…

А сию мою молитву Солнышку под головку! А за сим – молюсь об тебе!»

Сие написал ей, и бумаги, которые этот бес передал, направил.

Одно лишь невдомек? Об чем так Митяй^141 хлопочет? Што, на баб не хватает? Кажись, в немецком сундуке, как в своем котелке, – хозяин, одначе, говорит: «дело с этим банком надо разрешить сразу, а не то така может заноза попасть в зубы… што ай-ли, малина?»

Думается мне, что сей Банк немцу нужнее, чем нам?

«Этим, – грит, – банком каку хошь забастовку двинешь!» – а Папа забастовки, как черт ладана боится.

А боюсь другого… Што они костер раздуют, а потушить не смогут.

Што тогда?

17/ VIII 11 Чем я взял Маму

О чем бы ни писал, все к одному вернуться надо. Как удержать власть над Мамой… Потому ей – замест Папы хоча. Бывает, найдет на яво такое. Хошу, мол, штоб по мояму было… Тогда он, как бык сорвавшись, делов понаделает? А все же нам всем хорошо известно, что большие дела делать – значит с Мамой в ладу быть.

«Вот ты, [Бадьма^142] лекарственник, всяку хворь лечить умеешь. А можешь ты сделать таку хворь, штоб тобой человек болен?» – Он не понял. Ну, пришлось яму растолковать… «Надо мне, – говорю, – штоб Мама все обо мне печаль носила. Штоб в кажном шаге обо мне мыслю имела. И окромя меня штоб никто ей не мог настоящего дать покоя и веселья».

Задумался Бадма… и грит потом: «Сие большим шарлатанством почитается, одначе, есть такое. Вот, – грит, – она от твоего послуху не уходит?»

«Аж ни Боже мой! – говорю, – как дитя малое меня слушает и почитает, только это ежели я к ей часто наведываюсь. А ежели надолго отлучиться, так оно и тово… страшновато». «Ну вот, – грит, – дам я тебе несколько платков шелковых… ну, пузырек тоже. Тебе ежели отлучиться надо – ты… Ты ей платочек дай, сперва не боле 4-х капель вспрысни и скажи: «Ежели, мол, тебе, кака докука… али печаль…, мой платочек повяжь… так, штоб на виски, замест кампрессу… Пройдет головка – спрячь, да штобы в темноте». Такой платочек месяца на три хватит. Ну а ежели в отлучке, так ей другой пришли… попомни.

А секрет с сим платочком такой, што повяжешь им голову, будто туман какой…, тошно пьянеешь. Ну, так то приятно и легко… и будто слабость кака и ко сну клонит… И уже ни за што от яго не отвыкнешь».

А как я ей сказал, што повязываясь, то так мое имя поминать должна и обо мне думать…, то уже, конешно, она верила, што сия сила от меня, Григория, исходит…

Вот.

Боле 5 лет сими платками я Ее и Ево^143 тешил.

Унять кровь

Многое дохтур знает, а многого и понятиев не имеет. Што, откуль и почему? – У Маленького така незадача… Чуть где царапина (ежели, скажем, булавкой ткнул, што у всякого три капли…, три кровиночки выйдет, а у него ручьями хлынет…). Такая болезть бывает редко. Одначе случается и в деревнях. У кликуш. И лечим ее так, што заговором зовут… Одначе «заговоры» – одно дело пустое… И в них только бабы верут. И то скоро понимают, што тут обман. А действовать, одначе, можно. И хоча я и сам в этом деле кое-што понимал, ну а больше меня Бадма научил… Клопушка^144 али Бадма человек очень даже полезный. Только к яму надо умеючи подойти… Дело в том, что такие, у которых так кровь бьет…, очень они люди нервные, тревожные…, и штобы кровь унять, надо их успокоить. А это я умел… Одначе надо еще и лекарство…, и это он мне дал. Я такие маленькие подушечки (в пятак величиной), а на ем белый крест вылит… И, ежели сильно кровоточит, на больное место положь… и все тут. Средствие это верное, только яго клади с оглядкой… от яго большая слабость.

Этим он меня снабдил, ну, а я Маме дал. Научил, как класть. А в подушечке – так я ей пояснил, моя молитва вшита… Вот.

А главное, всегда говорил я Маме: «Помни, все с верой и моим именем». – Вот.

Дедулину – Дулю^145

Было сие в 12-м году под Рождество. Уж очень Папа стал куражиться, и все Ей грит: «Большой мне конфуз чрез Григория»…

Мама грит: «Уже што хошь делай, а надо штобы в Папе веру подкрепить, ну и языки кое-кому зажать»…

Вот…

Ну, думаю, легко сказать зажать… Еще проверочку сделать. Откуль ветер дует?..

Сказал я: «Аннушке поглядеть надо – кто да как обо мне доносит… Кто пакостит… Видать, што в дому кто-то срет… узнать надо, откуль воняет… Духовито уж оченя стало…». – После этого прошло недели две, а может, и боле, только грит Маме Аннушка: «Узнала, – мол, – про Дулю, уже очень он супротив нас идет». Грит, будто бы на обеде со Старухой и сказал: «Головы не пожалею, а уже мужика изведу»… Вот…

И сказал он будто тож тако крылато словцо: «Вели, мол, казнить – только ране дозволь правду молвить», а потом сказал: «Царь, от тебя твой народ отказуется, потому, – грит, – большой позор российским столбовым дворянам быть под мужиком». А после того грит: «А всего страшнее, што об нас уже печалится… и заграничная страна»…

А когда Папа спросил, откуль ему так известно?

Он, поганец, пред ним – таку не то немецку, не то аг-лицку газету выложил. В коей стоит баран (понуря голову), а за ним русска корона волочится, а барана мужик корявый (мой патрет) кнутом подгоняет, а сам пляшет (это я то), и за мной куча баб «ура» кричат и руки мне целуют. А под сим подпись: «Гибель Рассей».

Вот стербулы! Ловко!

А потом, грит Аннушка, Папа даже… позеленел весь… И сказал: «Спасибо! Ужо подумаю!»

Ну не дурья ли башка? С него петрушку строят… а ей «спасибо» грит?

Одначе это много хлопот поделало…

Все тошно помешались…

Прощай!

Вот…

Едем в Покровское

Много было шуму. Два раза Мама платок мой обвязывала. Шуму, разговоров и не прослушаешь.

Што ни думаю, ежели так, то и думать неча!..

Болен, сказать Маме!.. Аннушка сказала, што тоскует моя душа, молитвы жаждет… што куда бы ни шел. Всюду проклятие… а посему еду в деревню, где меня по простоте жалуют… а там да будет Господня Воля!.. Только стал я это собираться и узнал, што Папа, испугавшись, пообещал Пузатому^146, што меня вышлет.

Ладно, думаю, потешься, баранья голова, а я, не дожидаясь распоряжения, сам поехал. Только наказал Аннушке быть в самой гуще и обо всем мне донесение делать. Прошло это дней пять. Было это не то ноября 5-го, не то 15-го, только телеграмму получил: «Душа тоскует… Благослови к тебе приехать. Того жаждет Душа и повелела Мама. Анна».

Получил и сразу ответил: «Господь посылает – тучи. Туча посылает дождь. Дождь смывает всякого червя. Молюсь и жду тебя. Ибо на тебе Ее ласка и забота. Григорий».

Вот.

Год 11-й и что было. Думе по носу

Это было в марте 11-го года^147. Всех больше взъелся на меня Пузатый.

«В лепешку расшибусь, грит, а мужика выживу».

«Ладно, – подумал я, – поглядим, кто кого съест? Ты чрез Думу-дуру, а я через Маму. А уж это известно, што ночная кукушка всех перекукует».

Только стало мне известно, што Пузатый достал книжку Новоселова^148, где он караул кричит: «Спасай отечество, мужик хотит Рассею съесть». Как только мне стало известно, что сия книжка по рукам ходит, я поехал к Макарке^149 и сказал яму: «Вот што, ты много силен. Но хотим, штобы об этом шуму не было. Хотишь «штобы и девкой слыть и мужиков водить», ладно. Только должен ты мое имя в чистоте держать. А сия книжка меня помелом по лицу бьет… Надо штоб ее не было». Он почесал затылок. «Запретить, – грит, – ее очень трудно». «А ты запрети. Кабы легко было ее “убрать”, я бы к тебе не ехал, позвонил цензурному генералу и хлоп. А то вот, к тебе пришлось»…

Он мнется. – «Ах, ты сукин сын! – говорю. – Еще ломается… А от меня подачки брать умел. Тебе бы все тайком. А вот возьму выволоку твою… с потрохами сиводни про тебя газетчику велю написать! И скажу, чтобы тебя долой к чертовой маме!» – Вот.

Позеленел весь…

«Вот што, – грит, – книжку уберу… только ты уже не суйся!..»

С тем ушел.

Потом вот еще история вышла. В Думе стали шептаться… про эту книжку. Поговорил я с Мамой: «Кака, – говорю, – эта Дума, ежели она всенародно не токмо тебя поносит, но и про Церковь всяку пакость разносит. Надо, што-бы не было разговору в Думе. Ну отдашь чрез Макарку приказ: в Думе сей разговор не подымать, потому што об этой книжке и об самом Новоселове суд будет. А нельзя, штобы говорили о том деле, которо в суде будя…» Вот.

Так я и утер нос Думе-то. Хоча она потом опять забредила.

Ну и дурак… Вот дурак

Когда самый этот шум с книгой этой был, звонит Пузатый к Макарке, што так как книжка забрана… а об ей все же в Думе разговор будет, то штоб Макарка велел книжку послать Пузатому, потому он этой книжки не видал, а об ей говорить будут.

А Макарка – дурак, я его напутал, возьми, да и ляпни Пузатому: «Нету, – мол, – такой книжки… и достать неоткуль, да и не стоящая»… мол.

А Пузатый в амбицию, повесил трубку, да сам на моторе к Макарке прикатил. Зашел, а тот с перепугу, што ли, обалдел: «Очень, – грит, – рад Вам, Михаил Владимирович, Вас видеть, только ничего не могу сделать! – Нигде книжки не достать!.. Да». А Пузатый подошел к столу, глядь, на ней штук с десяток этих самых книжек-то…

Вот дурак!

Взял это Пузатый книгу и ехидно так грит: «Рад, что узнал о вашей горячей дружбе с Распутиным… рад!» С тем и уехал.

Тот, Макарка – дурак, стал было говорить, а Пузатый смеется, ажно пузо дрожит, и слушать не хочет…

А на завтра Пуришкевич по всем коридорам бегал – в Думе-то и рассказывал, как министр книжки бережет!..

Вот дурак. Ну и дурак!

Старуха… пужает

Про эту книжку и Старуха^150 проведала. Тоже стала шум затевать. Ну и вот… берет это она книжку, называлась она: «Голос Православного Мирянина», велит себе читать. Читает это Ей Мокринушка^151 и кажно слово по-аглицки переводит… и не токмо переводит, а к одному десять своих прибавит…

А она злится… Она кипит…

Вот и вызвала Она к себе Пузатого и грит яму: «Я одному Вам доверяю – расскажите мне все, что Вы знаете про этого мужика».

А он и рад, как московская банщица, языком треплет…

«Ен – мужик – (это я значит) – таку власть взял над Церковью, што в епископах одних бабников сажают, ежели где сидит настоящий духовник, так поедом съест. А главное, – сказал он Старухе, – скверно народ об царях говорить стал, а от этого до бунтов – один шаг».

Она, Старуха, страсть испужалась…

Говорят, Ей был такой сон. Еще как она тяжелой царем ходила. Снилось ей (это мне ее енерала – енеральша рассказывала, графиня Джепаридзе^152) и вот сон ей был. Будто взбирается она с царем Ляксандром^153 в гору. Летом это, солнце печет, она с трудом ноги передвигает, а он ее торопит: «Скорей, да скорей!» А она просит: «Дай ты мне отдохнуть», а ен грит: «Младенец наш погибнет, ежели мы до заката солнца до горы не дойдем». А гора далеко, чуть-чуть вершина маячит… А солнце уже спускается. Напрягает это она последние силы… Вот уже гора видна, – вдруг видит, ребенок у ней из рук падает. Она к царю Ляксандре: «Чей, – мол, – младенец?»

А ен грит: «Разве не видишь, корона на ем золотая. Наш, значит, наш сынок родной, а Рассей царь Богоданный». Хотят они взять младенчика на руки, а ен от них катится. Никак не догнать его. А когда догнали, он быстро так на гору стал карабкаться. На самую вершину забрался… а на вершине мужик стоит босой, волосы на ем огневые… красная рубаха шелковая, а в руках – топорик. Он топором помахивает, а дите прямо к нему. Ен топором взмахнул, ребячья голова отлетела и прямо ей, матери, на руки – упала…

После этого сна большое с ей беспокойство было… даже – захворала. Все просила, чтобы ей сон растолковали… и никто ничего ей сказать не мог. Только старушка такая была, Манефой звали, ране в кормилках (у царевой тетки жила), так по старости оглупела, аль бесстрашная стала, так ей пояснила: «Будет сын твой царить, все будет на гору взбираться… чтобы богатствие и болыпу честь заиметь, только на саму гору не взберется – от мужицкой руки падет».

Царица-Матушка с перепугу голоса лишилась. Потом, когда очухалась, велела старуху наградить, только на глаза больше не пускать, особенно был ей строгий наказ – никому про царский сон… и толкование не рассказывать. Ну, а уж баба – известное дело: «Чего не скажет попу на духу, то скажет мужику на и [уху]».

Об этом, одначе, мало кто знает. Только Старуха всегда поет: «Погибнешь от мужика».

А я так думаю, што не от мужика, а от мужиков…

Ну, так вот, как сказал ей Пузатый про мужика, она точно очумела: «Пойдите к Царю, напугайте Его, чем хотите, только пущай он мужика прогонит… потому что имею предчувствию, што Ен чрез яго погибнет». Пузатый успокоил: «Все, – мол, – сделаю… дакументами его – (меня) – убью!»

А Старуха его подгорячила, да и сама Папу вызвала… долго с им говорила, а потом про свой вещий сон разсказала: «Все, – грит, – от Тебя скрывала, да уже боле скрыть не могу…»

А Царь-то всего боле – сна испугался. Вернулся домой. Ни с кем не разговаривает… ходит хмурый, да сердитый. Ну, а Мама, известно, до всего доберется – узнала и про сон, и про то, – как его истолковали… тоже не мене его испугалась…

Позвонила это мне Аннушка: «Приезжай, потому с Мамой плохо!»

Приехал. Спросил што, да отчего? – А она так да так. Такой, мол, сон и тако толкование…

Я Маму как мог успокоил. И говорю: «Ты яму скажи, што я с Им разговор иметь должон, а про то, што мне сон рассказала, ни… ни… ни… штоб не знал и не догадался».

Ну вот, назавтра сижу это я у Аннушки. Ен приезжает. С виду веселый, а Сам как заяц загнанный все с перепугу оглядывается, дрожит, будто отдышаться не может…

Подошел я это к яму и говорю: «Очень мне даже тяжело глядеть, как ты мучаешься… и хотелось об тебе помолиться». А Ен молчит, да все так с боязней на меня глядит.

«Ну вот, – говорю я, – не знаю кто, и не знаю чем тебя напужал, только сдается мне, что тебя обоврали… Замест великой радости, про печаль сказали». Вот.

А Ен даже подскочил: «Откуль знаешь? Кто сказал?» А я так смеюсь: «Ничего не знаю, нихто ничего не сказывал. Только Твои глаза испуг и печаль показуют»… Вот.

А Ен в растерянности, и грит: «Григорий, мне сказывали, будто… ты… меня… убьешь!..»

А Сам глазами так и колет.

От Яго таких слов и я задрожал… И говорю: «Папа мой! Я раб Твой… Против тебя, што пушинка легкая… подул и нет ее, унесет ветром и затеряется… и больно мне и обидно такие слова слышать. И язык мой того не скажет, об чем ты подумал.

Ну а теперь вот слушай: Твоя судьба с моей перепуталась. Еще до рождения… понимаешь, до рождения тоненьким росточком твой царский корень об мой мужицкий обвился, а для сие нужно было, штобы помочь тебе до солнышка дотянуться… а Твое солнце – Твоя царская Мощь и Слава! Вот. Я тебе в помощь… Вот послушай, завертят тебя твои враги… скрутят… а я топориком… топориком все сучья обрублю. Может, сам упаду, а Твою царскую голову из прутьев свобожу…»

Вот…

Говорю это я, а сам дрожу… И Господи-ли Боже мой! Лбом… царским лбом земли коснулся… и сквозь слезы сказал: «Отец Григорий! Ты мой спаситель… Ты святой, ибо тебе открыты пути Господни…» А сам весь дрожит… Запинаясь, рассказал про сон своей матери. И я Яму сказал: «Об чем буду говорить, ежели я сон разгадал, не зная яго. Я защита твоя – твоим врагам на страх и на унижение».

Вот.

Почему за меня стоит Коковцов

Хоча я и повернул к себе Папину душу, одначе верить Яму не мог. Знаю, что яго, как хворостинку, ветром качает… верить яму нельзя. Пока Он с тобой – Он твой, а повернулся и уже позабыл. Легкий человек! А потому я решил, што Пузатый уже так этого дела не оставит и надумал – была ни была…. а надо прямо идти. Поехал я к Коковцову – так, мол, и так… Ты держись мной, тогда всему голова будешь…

«А ежели, – грит, – нет, што тогда?»

«А ничего… Кто посылал Петрушку за смертью в Киев? А?»

Он нахмурился. Спрашивает: «Говори, чего надо?»

То-то. Надо, штоб Пузатый Папу^154 не слушал, чтобы никакого про меня в Думе разговора не было!..155

После этого, сказывали, Пузатый заезжал к Коко^156, звал с собой, штобы вместях к Папе с докладом, а Коко яму и сказал: «Не могу и Вам не советую, потому, окромя озлобы это у Папы, ничего нам не даст!»

А Пузатый стал Коко мной упрекать, што и ен, мол, Коко, под мной пляшет. А ен разгневался: «не любит правды!», как заорет: «Я за оскорбление тебя на дуэлю вызову!..» И тот ни с чем отъехал…

Еще сунулся Пузатый к Владыке^157, а тот на яго руками замотал (ужо меня боялся): «Я в такое дело не полезу и для тебя у меня на сие благословения нету!» Вот што. Так он один на месте потоптался и поехал к Папе с докладом.

А Папа… и размяк

Приехал это он и стал выкладывать: так, мол, и так, житья от охальника нету (от меня, значит). Сколь он девок попортил, енеральских дочерей. Про Леночку^158 и еще Пашутину^159, камер[г]ера дочь, сказал… еще всяких жен сколь попорчено… Страху подобно… «А еще, – грит, – и то, што сий (я-то) княгинь… топчет!..»

Папа все слушал. Говорят, в лице весь потемнел, а потом и грит: «Повелю, штобы всех этих распутниц подале от столицы».

А Пузатый ажно подскочил… «Што Вы, што, В. В-во? Как же их еще и наказывать, ежели они, можно сказать, очень даже обижены…»

«Да мы-то с Вами, чай, не ребята малые… Коль сука не схочет. То-то, а Вы – обижены. Нет, все хороши. Сами лезут, а потом еще, бесстыжие, жаловаться идут!»

Совсем очумел Пузатый…, а потом и грит: «Мне што – только нехорошо и про Вашу семью говорят».

Тут уж Папа размяк – и грит: «Моя семья, как звезды небесные… об их никто ничего не смеет и мыслить, не то что говорить… а посему… давай, какие у тебя есть факты, а я яго на ответ призову».

А Пузатый и растерялся – факты… каки факты.

Так ни с чем и отъехал. Одначе Папа сказал, что «подумает».

Вот.

Это было под Рождество в 11 году^160.

Аннушка приехала

Было это в начале 12 года. Еще весна не пришла, а уже снег оттаял. Деревня к весне готовится. У всякого дела полон рот. Ан тут пошли слухи, што про войну^161 в столице разговор идет.

А война, известно, в первую голову мужика по башке бьет.

Так приходят это ко мне мужички, кто похозяйственней, и говорят: «Што ж, Г. Е., плохо стараешься! Война, грят, будет». Ан тут мне телеграмму подают: «Соскучилась. Душа изнемогает. Мама тоскует. Еду. Буду понедельник». «Ну вот, – говорю, – едет ко мне подружка Царицы-Матушки. Озолочу всю деревню, ежели весь мне почет окажут… и войну отменю…»

Знаю уж, за грош мужик, хоча первой богатей, в лепешку распластается!.. «Устрою, – грю, – у себя чай и молитву, вместе с царской близкой особой – вас посажу… только ужо и меня уважьте… Как пойду по деревне сей… штобы полный почет!»

Вот.

Приехала это Аннушка. Вся в слезах. – «Как, – грит, – ты уехал, так все точно взбесилися: попрекам и обидам конца нет. Особенно Дедюлин старается. (Его видно Пузатый подгоняет). Передал он Папе пакет, а в том пакете заявление гвардейского экипажа. Под заявлением 35 подписей. Из них 10 князей: одних Волконских трое; графья Шуваловы, Бенигсен… светлейшие Ливен и князь Багратион^162, ну, и дворяне посановитей которые, пишут: «Как хоть, а либо положи позору конец, гони мужика Г. Е. и всех его ставленников, либо будет над всем суд российского дворянства… или, еще похуже, русского народа!»

А еще в том пакете вырезка из одной английской газеты, где уже без всякого стеснения пишут, што «русское царство» управляется мужиком Григорием, который всем завладел и даже царской женой!» Вот. «После этого пакета, – грит Аннушка, – такая поднялась буря, што хоть святых вон выноси! Папа шумит. С Мамой припадок. Папа страсть растерялся. Говорит мне – (Аннушке) – «Поди, поди… боюсь кончается». А еще сказал, што с Мамой што-то вроде помешательства, никого не узнает… и все требует, штобы с ней Маленький бы был… С ней такое делается, а боятся к ей Бот[ки]на пустить».

Вот.

Пришла к Ей Аннушка, платок Ей на голову одела. Малость успокоилась и сказала Аннушке: «Поезжай, разскажи ему – (мне, значит), – а то я помешаюсь, ничего не понимаю и боюсь большое несчастие надвигается». Оттого и Маленькаго близ себя держит!

Вот…

Вижу я из рассказов Аннушки, што мне тут заставаться долго нельзя!

«Ладно, – говорю, – нынче отдохнем в общей молитве, а завтра поведу Вас (с Ей еще графиня Эл[…]163 приехала и генеральша Иванова^164). Поведу Вас по деревне. Попотчую деревенскими песнями… потом и порешим: ехать ли мне, или ждать, когда вызовут».

Вот…

В полдень это мы, как раз народ отобедал, пошли деревней. Только это мы двинулись, а бабы и девчатки, и мужиков немало под ноги кидаются: «Отец наш, Спаситель, Сын Божий! Благослови! И не оставь милостию своей!»

Такое по всей деревне песнепение што даже и сам очумел. И откуда што берется: и слепеньких, и убогеньких подводят… «Благослови, исцели!» С трудом улицу прошел. Подошли к церкви. Велел в колокол звонить. Поп (окаянная душа) было заупрямился.

А я на него: «Цыц! Аль не видишь, Царевы близкие к нам приехали, народ желает за свово Царя помолиться!»

Затрепетал поп, волчья душа. Сам от злобствия губы кусает. – А ничево – улыбается, низко кланяется.

Колокола гудят. Народ собирается. А поп, как очумелый, служит. Опосля этого пришел я и говорю: «Народ честной! Крестьяне православные. Не сам я собой, а Вами, – много увеличен. Чувствую будто у меня не руки, а крылья выросли. Силу в себе чувствую великую. На все пойду и все могу. А могу потому – Вы в меня свою народную силушку перелили… И пойду я к Царю-Батюшке, к Царице – нашей печальнице и поведаю им про вашу волю народную. Што молитесь Вы за них и што вашу всяку нужду штобы уважили. Вот! И еще молитву свою возносите, штобы быть миру во царстве нашем государстве. Вот!»

На руках меня из церкви вынесли. 500 рублей роздал меж крестьян, а от барынь еще тысячу взял. На пять вдовьих дворов отдал. Штоб лошадок достать и хозяйство поднять…

Вот.

А потом подумавши с самим собой телеграмму послал Боде^165: «Солнце светит – душа в радости. Надвигаться туча – душа в смятении… а ежели сыночек занеможет… вели позвать. Григорий».

И еще Маме таку телеграмму отправил: «Солнце ясное Царица могучая! Пока цветики в цвету – глаза радуются. Колос наливается. Птицы гнезда вьют. Рожь скошена – богатей руки потирает… Плачь об здоровом. Помолись об болящем… Лечи не лекарствием, а Божьим словом… Молюсь за тебя, Мама моя, ибо чую дни печали… а не было бы печали, как узнаешь радость великую. Григорий».

После великой молитвы (народу было у меня боле ста человек) отправились Аннушка с подружками.

И наказал я ей, штоб она с Мамы свой глаз не спускала. Сказал, што «не гоже», штобы нам обоим отлучаться надолго. А еще сказал, что ежели бы мне нужда появится и Мама меня сама позовет… то мы этим всего лучше рты закроем врагам и доносчикам. А еще сказал, што, по-моему, пора Дедюлину дулю под самый нос ткнуть, штобы он подале отъехал. Но сказал Аннушке, што об этом еще разговор с ей иметь буду. А пока што, пущай над всем наблюдение имеет… Вот.

Провожать Аннушку вся деревня пошла. С песнями, да с поклонами.

«Дурака и в церкви бьют»

Поп у нас в деревне, што червь в дупле копошится^166. Меня бы в ложке с водой утопил, кабы воля да сила… а как сила у яго малая, то он знай языком треплет, да и то втихомолочку.

Уж очень это яму обидно стало, што я заставил яго молебствие служить и што заместо яво, осла бессловесного, к народу речь держал. И он в злобствии, видно посоветовал кто, написал донесение губернатору, што я де, Григорий Рас[пути]н, незаконное учинил собрание, распорядился в колокол звонить в буден день и с народом речи говорить про войну и про мир. А губернатор с сей бумагой к архиерею сунулся. Поп, мол, доносит. Об сем архиерею знать ведомо…

Вот.

А я к архиерею вхож был. Племянника яво устроил. Ну и яму тоже пообещал насчет Киева подумать, а он туда рвется… Ну вот…

Как получил он тую бумагу… Попа на покаянный суд вызвал. Большой яму конфуз при народе учинил. В «Церковном Вестнике» пропечатали, што он противился «молебню за Царя и Отечество»…

А ежели, сказал архиерей, еще ошибка такая выйдет… так за сие и на Ворлаам [Валаам] можно…

Постригут. Авось в монастыре одумается, научится царевых друзей почитать… Вот так-то – дураков и в церкви бьют!

Так-то!

Вот.

Заболел

После отъезда Аннушки, это было уже под сочельник, я порешил, што ждать долго нельзя: надо самому ехать. Уж очень все там закопошились… И все же ждал, пока позовут.

26-го декабря получил телеграмму от Бади: «Благословен Господь. Пути Его неисповедимы. Маленький захворал…»

Велел молитву…

Отправил телеграмму Маме: «Мама моя дорогая. Чую филин стоит под окном… Слезы на глазах и в сердце – печаль. Но Велик Господь. Не кручинься мать над младенцем».

27- го получил от Аннушки:

«Умоляют приехать. Маленький плохо».

Когда приехал, позвонил Аннушке. Приехала. Грит, что когда получилась моя телеграмма – Мама в слезах кинулась к Папе и грит: «Ну разве же он не Святой, не все видит, на таком расстоянии почувствовал наше горе? Разве не голос сердца дал ему знать, что я тоскую… изнываю в тоске?»

И Папа тоже от страху весь задрожал и сказал: «О, Боже мой! Это все до того непонятно, что я сам теряюсь… Когда думаю с тобой вместе, то верю в него, а когда все начинают меня мучить, то готов отвернуться». Но Мама так на него закричала, что Он сознался, что и сам истосковался по мне… и еще прибавил: «Чувствую, что в ем (во мне) что-то есть от Самой судьбы». Что я несу или спасение – или гибель Дому… но все равно, ежели это от судьбы, то от судьбы не уйдешь. Да, Папа прав. От судьбы не уйдешь. А насчет того, что я несу Дому, то я и сам не знаю. Одно верно, что я им всегда добра желал. А в чем добро? Кто же это знает?

Съесть вкусный кусок – это добро, а посмотришь – съел, заболел, а может и умер. Вот от добра одно худо вышло! Да, в тот раз опять у меня с Дедюлей оказия вышла.

В пятом часу мне машину подали. Я так часам к семи должен был Малютку повидать. Ну от Аннушки мы с ей отправилися. Прошли чрез малый ход.

Побыл я у Малютки с четверть часа. Он, как Солнышко весеннее, заулыбался: смеется. Велит поезд пускать близ кроватки, штоб яму виднее.

Папа радостный, Мама с меня глаз не сводит.

Выходим это и говорит мне Папа: «Григорий, Спаситель ты наш. Ты все можешь. Сделай такое, штобы, как об тебе люди всякое худо говорят, штобы моя от тебя душа не отвратилась». Вот. «А то, – грит, – так мне больно бывает. Будто при мне мою жену хлещут». А я яму: «Силен Господь! Но козни дьявола тоже не малые. И только та вера сильна и Богу угодна, котора чрез все соблазны пройдет». Вот.

Ну, только уже возвращаясь, в нижнем проходе, я шел из детских покоев. Навстречу мне «Дуля». Как взглянул на меня, так позеленел весь.

«Опять ты тут, наглец!» – сквозь зубы процедил. А я руку поднял и говорю: «Я здесь – и здесь буду… а вот ты дорогу сюда скоро забудешь!» Вот.

Он было руку поднял.

А я близко к нему: «Прогоню, прогоню, прогоню!..» Сказал я это, а сам еще не знаю, как прогоню его.

А уже знаю, что должно по моему слову случиться…

Покушение

Комиссаров^167 ко мне приходил. Всякая дрянь бывает среди людей, особенно среди придворных, но такой дряни – даже я не видывал. За «ленточку», за прибавку, – скажи – «отца родного задуши ты», – задушит, не задумается. А уж, что касается подвоха или пакости какой – на все пойдет. «Вот, – говорит он, – тихо… А в такой тишине нам не только выслуги, но и дела-то нет никакого…» Вот.

«Оно, конечно, деловому человеку без дела зарез», – сказал я. И говорю яму: «Послушай, я, да ты, да стены… понял».

«Как не понять», – говорит, а сам дрожит. «Чего, – спрашиваю, – дрожишь-то?»

«А уж очень, – говорит, – страшный ты, Григ[орий] Еф[имович]». «Так вот, – говорю, – будет дело. Будет. Только надо, штоб от этого дела Дуля выкатился… понял?»

Мотнул головой. Глаз с меня не сводит.

«Только пошто, – грит, – яго трогать? Уж очень он близкий…» Вот…

А потому самому, што близкий. Коль хоть близким стать, место опростать надо…

Вот.

«Только, – говорю я, – ты теперь уйди, а повидай меня вечером попозже. Уже одумаю, што да как. Одно вижу, што ты в самый раз теперь мне нужен».

Вот.

Ввечеру вместе к Агаше^168 на Васильевский поехали. Што для пьяного дела, што для душевной беседы – во всем Петербурге лучше места нет. Скажи я: «веселись!»

Винное море польется, весь дом в присядку пляшет… што голого тела, што песен, так оченно через край! Скажу: «Замри! Хочу дела делать!» За пять комнат ни одного человека – лишняго гвоздя в стене не увидишь! Вот! К ней и приехали. Ужо попито-погуляно… Девчонки с ног сбились. Все по приказу. Такой тишины и на кладбище нет…

Вот говорю Ко[миссаро]ву: «Слухай, в каки часы и где Папа бывает среди офицерья и штобы с выпивкой и все такое? Можешь разузнать и это около вертеться? и штобы небеспременно с ним Дуля перся, понял».

«Ну?..»

«Дак вот… Проследи за этим делом. И парочку-другую отметь»169.

Задумался. А потом бесы так в глазах и запрыгали: «А ежели, – грит, – отмечу кого… так и того… по шапке можна!»

«Можно!»

«Ох, – вздохнул он, – ужо будет весело». Поглядел я на него. Мурашка по телу заходила. Дай, думаю, хотя на минуточку крови, так крови не оберешься. Бес лютый!

«Вот што, – говорю. – Только ежели будешь себя тешить, так штоб по шапке, а не по голове! понял».

«Ну?»

«А вот, черт ты кровожадный. Помни, потешить могу. А крови штоб – не немало»170.

«Понял…»

Вот чрез три недели это было.

«Все, – грит, – как на гармонике разыграли. Мне, – грит, – Петруша^171… вот как подоил: "Мы, – грит, – старые столбовые не дозволим того, штобы нам под мужиком быть. Еще, – грит, – гвардия себя покажет. Ежели что – прямой с Пдрем разговор будет!”» А еще сказал такое, што «кабы не уговор, што дале шапки не итти, то его уморить надо. Матушку царицу просто ”блядь” назвал».

«А тебе што, – грю, – жалко што ли, ты блядовал? Лицом бес не вышел?»

Вот.

А он бесом вертится. «Тоже ведь я Ц, арю слуга верный!»

«Ну, ладно, говори кому безухому, а у меня уши есть. А теперь слушай. На когда наметил?»

«В пятницу ввечеру будет Ен… там готовятся к полковому празднику».

«А Дулин-то будя?»

«Должен быть».

«Так. Дак ты побываешь поранее у меня, ужо скажу…»

В четверг, сидя у Мамы, сказал ей: «Чую… чую… што-то дымом пахнет, глаза слезисты…» А Папа и грит: «Што ты, Григорий Ефимович, пужаешь Маму-то». А я как крикну на него: «Ты – Царь, а я твой раб… а только чрез меня Господь блюдет Дом Сей… Помни, ты – Царь, а я – Григорий… не тешь беса, не гони от себя благодати!»

Мама затряслась вся… и Папа потускнел. Ничего не сказав, вышел.

Успокоил Маму и ушел.

С утра заявился Коми[ссар]ов: «Все, – грит, – в полном сборе. Только Папа чего-то мечется. Одначе сказал: “Буду”. Ящо повелел с Им быть Дуле-то».

«Так-так, – говорю. – Надо следить, кто с им будет… как его стошнит»172.

Вот…

В три часа 15-го 12-го года стало известно чрез Боткина^173, што было покушение отравить Царя…174

Окромя Аннушки, сие дале не должно было итти. Надо было сей слух затушить тут же. Особенно потому, что среди пирующих был и великий князь Михайло^175… А много было разговору, што меж них какой-то спор шел…

Вот.

Сбились д[окто]ра. Рвота не унимается. Уже в 9-м часу я был вызван. Бадя был у меня. – Успокоил, што окромя лишнее посрет… ничего не будя… Одначе, воротить долго будет… Велел, как позовут, покрыть концом платка… сразу облегчение будет… Когда в 8 машину мне подали, я уже чрез Аннушку обо всем был оповещен. Штобы меня вызвали – на этом Мама настояла.

Пришел я к Нему. Не то дремлет, не то стонет. Поглядел на меня и шепчет: «Спаси, святой Отец. Прости меня!» «Господь спасет», – говорю. Приложил ко лбу, потом к устам крест. Потом говорю: «Дай моим платком (с креста снял) покрою Тебя. Господь с Тобою!» Чрез пять минут спокойно спал.

Профессор Боткин сам чуть не обосрался: «Вот, – грит, – што значит хорошее сердце!» Вот дурак. – Индюк краснозобый! Мама вся так и впилась в меня. А Папа, очнувшись, шепчет: «Вот он дым-то, што глаза ел! Друг ты наш. Спаситель. Один ты только нам верен». Даже заплакал. «Вот, – грит, – никому я зла не желаю, нет у меня ворога. Нет супротивника, за што, Господи, такое на меня зло имеют?»

Я яго успокоил. «Люди, – мол, – не умеют понимать Царя мягкого, царя милостиваго… им бы только понимать лютого ворога… Вот… Зверюгу какую… Одначе, – говорю, – лежи спокойно. Доколь я с Вами – милость Божья не оставит!»

Суд

Про это покушение было очень строго заказано никаких слухов не пускать… Одначе, каки секреты во дворце? По всем углам шептались… Все ломали головы – кто да што… Только как в этот самый вечер Папа не хотел было идти, а только спросил Дулю-то: «Как полагаете, В. Н., должен ли я быть сегодня?»

А ен и грит: «Думаю, Ваш[е] Вели[чест]во, што ежели все для Вас затевается, то неловко не явиться. Обидно будет! Свадьба без жениха!» Ну и повез «жениха» Дуля-то и замест брачного вина – отраву поднес.

Вот…

Я в таком роде и расписал Маме, еще сказал Маме: «Знаю, што ен, Дуля-то, меня не терпит, только удивляюсь, как он, вместо того, штобы прямо в меня метить, стрелу через Венценосную голову пущает».

Более ничего не сказал…

Суд был над 4-мя офицерами. Только два: Петруша… и Воронцов^176 сильно пострадали… а двум перевод в отдаленный полк, в Бухару. А Дулю-то ране.

Причем Папа дал ему такое приказание, штоб и на глаза не казался, докуль не остынет.

Кое-кого помучили на допросах… Только все прошло гладко.

Одначе, полковник Раев[ски?]й^177, как был хворый, от жары в скорости в Бухаре скончался…

Ко мне потом мать Воронцова заявилась с евойной невестой: «Спасите, – грят, – Володю – пошто он погибнуть должен, как этот несчастный Раев[ски]й?» Я мать, как мог, обнадежил, князя В[оронцов]а, велел ко мне через два дня заехать. «Ужо, – сказал, – проведую, от кого яго судьба зависит… от кого спасать яго надо!!»

Приехала это она^178 ко мне. Вся в слезах. А глаза, што звезды сквозь тучи, так и блещут. Сама, как птица, бьется в слезах.

Я ей говорю: «Не плачь, в догонку яму депешу шли. И не доедет до места, как царской милостию будет возвращен».

Она в ноги… Я ее поднял.

«А чем, – говорю, – отблагодаришь?»

А она птицей бьется… «Вот, – грит, – твоя я племянница^179, только отпусти меня к Володе такой, штобы могла я яму в глаза посмотреть, а сказать, как перед Богом… што от тебя милость получила не за греховное, а за человеческое… За то, што постигла душу твою Божескую».

Так она меня растревожила, што ее, как дочь свою, благословил и отпустил.

«Очень, – говорю, – ты меня утешила. Уйди с миром. Жди жениха и никогда худого не думай!»

Ох, бабеночки! Много вы сами греха творите. Одной рукой отталкивая, другой маня на грех.

У кого рука подымется на такое дитя, как Зоя – невеста этого Володи. Какой расподлец таку силком возьмет? Последний дурак, и тот поймет, што ее душа дороже, чем тело! И то, еще помнить надо, под кажным подолом есть…, а душу-то нелегко сыскать, а нашел – сумей сберечь…

Кобелей много, и сук не мало. Все едино, в щенках ли, аль в самом. Один смак… Одинаково душу воротит.

А настоящую душу в кои-то дни – увидишь!

Вот.

Сам уговорил Маму не только вернуть ей жениха, а так сделать, штобы им подале от соблазна быть…

Вот.

5/VI

Тетрадь 3-я

Вчера получил от Мамы письмо. Пишет Мама:

«Возлюбленный мой и незабвенный Учитель, Спаситель и Пророк! Как мне без тебя тяжело и мучаюсь в болезни сердечной.

Только с тобой я отдыхаю. Мои мысли проясняются. Когда я сижу около тебя, целую твои святыя руки и голову склоняю на твои блаженные плечи, вдыхаю запах твоих волос… то я, как птица, готова лететь… мне так легко.

О, если бы Господь привел в час смерти забыться вечным сном в твоих объятьях. Какая радость чувствовать, что ты около меня. Где ты есть теперь? Куда ты улетел? А мне так тяжело и слезы льются. Только пусть никто и, главное, Олечка^180 не знает, как я без тебя страдаю.

Целую руки твои святыя.

Навеки твоя М..»181

Вот как она мне пишет и все боится, что Леличка^182 прочитывает письма. Мало того, что она прочтет – она еще перепишет и снесет своему Илиодорушке, а этот мошенник и так много моих писем унес^183. Одначе, когда получаю такое длинное письмо от Мамы, то знаю, что она^184 него Аннушка глаз бросила – ее мы не боимся. Она все наши тайны знает. Одначе нехорошо, ежели сердечное слово чужие глаза видют.

9 июля

Вот прислала Мама манифест, штобы открыть мощи Святого Серафима – хочут там, штобы я послал благословение и написал, гоже, аль негоже^185. Поставил знак и велел печатать. Еще прислала Мама доклад об этих польских делах… Уж очень об их хлопочет польский граф Олс[уфь]ев^186… а он, хоча в Государственном Совете и пляшет под дудку правеньких, а сам себе на уме… а что жид, что поляк – никогда в дружбу с царями не вступает. Ему рассейская корона камнем голову давит. Велел доклад задержать. Хочу показать Витти^187… Он один умеренный человек и Папа по глупости держит его в отдаленности. Уж завсегда – дурак умного боится.

Калинин^188

Вот прислали мне нового человека. Говорят, этот уже спасет Рассею. Поглядел на него… и думаю – бошкавитый, только все же с дудочкой… В голове дудочка… Мне его Бадьма прислал. А он, известное дело, посылает из своей лавочки^189.

Коли с ним в дружбе, значит он яво лечил. А он только и лечит дудорей. Где бы ни плясали, а ежили в голове дудочка… К яму идут… и лечит, стервец…

Здорово лечит.

Вот пришел он и говорит: «И я, и ты, Г. Е., – одна у нас болесть – спасти Рассею надо.

А как ее, болезную, спасти, коли погибает она от голода, от бестолочи, от того, что у Папы в голове сквозные ветры… И еще, говорит, от одной беды».

«От какой?» – говорю, а сам колю глазами…

Побледнел, затрясся… одначе, сказал: «И еще погибает Россея от того, что Матушку-Царицу – не всегда слушают…». Сказал, передохнул… Соврал, не подавился…

«Ладно, – говорю, – оттого ли, от другого… одначе, какое твое лекарствие будет?»

«А вот, – говорит, – лекарствие мое такое: «я да ты… ты да я!..» У меня знание, ученость, у тебя – сила… Что я приду, спою – ты пущай в дело… Моя машина, твой пар!»

«Ладно! – говорю. – Только ежели што, взорву машину… в щепы разнесу!..» «Так вот, – говорит, – опрежь всего кое-кого убрать надо, штобы палок в колеса не ставил».

«Уберем!»

Ну и стал я убирать

Надо было начать с Трепова^190. Я знал, что он Калинину – нож в глотку. Он хоча открыто не говорил об этом, но я уже знал…

Вот.

И еще знал, что все же надо будет Трепова поддержать^191.

Вот приезжает Калинин и говорит: «Уже меж нас решено, што я да ты, ты да я, а дале никого близко к нам не пущать. – Так вот, говорит: «Ты знаешь ли, кого нам боле всего бояться надо?»

«Ну, кого?»

«Вот кого – правых… Всяких Пуришкевичей^192 и Замысловских^193?»

«Что так?» – спрашиваю.

«А очень даже просто, – говорит. – Папа сам правый и потому правых жалует… а правые к нему липнут… Ну, вот… А эти Пуришкевич и другие подобные очень в обиде, што ты замест Папы правишь… и тебя съесть готовы, и на меня огрызаются. Зачем через тебя прошел… Тебе бы, говорят

они, идти да не в те двери… Вот… не через лакейскую (через тебя, значит), а в парадную дверь – через Думу – значит…194 Вот… Так вот, теперь надо таку штуку сделать: Папа правый, любит – правых, мы яму правых дадим, только не таких, как Пуришкевич, он патриот^195, а главный – баршок спесивый… а мы яму таких… и так всякой швали, што чрез наши руки пройдут».

На том и порешили.

Подвернулся тут Орлов^196: горлодер и ябеда. Мы яво стали выдвигать. Только он вскорости оказался прохвостом.

А было такое дело: я знал, што Пуришкевич на меня наскакивает. И надо было сделать так, чтобы Папа от яво отвернулся.

А я знал, што Папа об ем говорит: «Он сердцем предан Престолу», и лишь надо было Папу сбить с понталыку. И тут я порешил подвести таку махинацию под Пуришкевича, што он, мол, – первый клеветник на Маму и што яво надо «убрать»… аль хоть в зубы дать…

А с чего началось

Еду я вечером от Ка[лини]на. Свиделись с ним в Северной Гостинице у Соловчихи. Еду. Извозчик дурак попался. Мой мотор отпустили. Слышу, догоняет кто-то… кричит: «Стой!»

Извозчик, дурак, остановился. Подъезжает кто-то, я сразу и не разглядел, и прямо в меня глазами впился… Вижу – Пуришкевич. Глаза кровью налиты.

«Што надо?» – спросил.

А он сквозь зубы: «Подлец! Хам! Удирай, а то убью!» и так быстро унесся… Его кучер стеганул лошадей… А мой дурак растерялся…

С того разу… было это уже после Покрова… порешил я яму язык подрезать…

Говорил с Калининым…

Он и посоветывал чрез Орлова же обделать.

Орлов к тому времени Маме таку песню представил… так напел, што дале идти… вся, мол, Рассея царицу почитает, как заступницу за Церковь Православную. Што за Царя все молятся, только опасаются, как бы не осилили враги: жиды и революционеры…

Вот.

Узнав тако, прочитав эти брехни, передал их Маме… Я велел Маме дать яму не в счет 5000 рублей… Штобы он, как знает, их раздал, «штоб укрепить любовь к Маме в народе!» А когда отдал яму эти деньги, то сказал: «Вот, земляк, како дело. Получил пять тысяч». – «Молюсь, – говорит, – за царицу и благодарю!»

«То-то, а знаешь, кто дал эти деньги, кому благодарить надо?»

Поклонился мне поясным поклоном: «Знаю, – грит, – Молитвенник ты наш… Заступа!..» Пел такое…

Было это по пьяному разговору.

«Ну, вот, – говорю, – мне от тебя не благодарствие нужно… наплевать на это дело…».

«Только, – грит, – наплевать… А дале чего надо?»

«А вот, – говорю, – получил пять, еще десять получишь… и большу честь… Слухай… Устрою тебе свидание с Папой…» Он даже привскочил… поклонился в ноги…

«Так вот, слухай. Будешь с Папой, ты яму пой про то, што повсюда слушок идет, што только от правых одна радость… спасение царя и – отечества… и што, будто, не все правые одинаково понимают сие».

«Как же, – грит Орлов, – своих, што ли, хаить?»

«А вот, слухай… тут поткни, што, мол, Пуришкевич, хоча и правый, а может, лютый враг, ежели не Царя… так Царицы… Што он в злобе на нее: может, готов весь царский корень извести… Потому, – грит, – како может быть дите – от пешки… да еще распутной^197… Ну и все такое… Понял?»

«Как не понять… – грит, – только как таки слова сказать? А вдруг разгневается?»

«Не бойсь! В большие люди выйдешь!»

Долго яму говорил. Настроил парня. Через неделю… яво Папа в Ставке принял. Боле часу с им говорил… обласкал…

Заявился шельмец… Спрашиваю: «Говорил ли?»

«Ужо, – говорит, – так яво распечатал, што Папа в злобе – обещал все разобрать… Ужо жди!»

Поверил шельмецу. Сказал Калинину… Тот яму еще 10 000 выдал… без счетов, значит, «на особые дела». Ждем.

Только с неделю прошло. Был Калинин в Ставке, опосля доклада (говорил про Думу, што, мол, и левые, и правые злобу сеют… што закрыть ее, Думу-то, надо!).

А Папа слушал, слушал, и грит: «Вот вы, А. Д., все говорите, што не только левые, а и правые супротив нас идут, а вот был у меня Орлов. Уж, поистине, наш верноподданный, и вот сказал: «Не верьте, Государь, ежели на правых брешут, особенно ежели на Пуришкевича… Он, хоча в горячности и скажет како слово, одначе, говорит, он первая престолу заступа… Умрет за Царя-батюшку и Царицу-матушку!»

Вот…

Как узнал я… Так решил три шкуры с подлеца спустить… Заявился к нему… а в руках у меня статуя – тяжеленная…

«Ах, ты, – говорю, – прохвост… Сукин сын, так-то ты дело сделал?» А он говорит: «Нет моей вины… Я, – грит, – действительно говорил про Царя-батюшку… и про яво Матушку!» «Про каку-таку [Матушку]?» – говорю.

«Чего лаешься… Ведь у нас две царицы, а я яму про Матушку-царицу, про явонную матку!»

Вот шельма…

Одначе, я разок смазал яво! И бороды клок рванул… Потом плюнул… Одначе боле ни гроша не велел давать… И Кал[ини]ну сказал… при мне боле не говори об ем. Вот.

13/18

Был у меня посланец от Трепова. Говорит, что завтра мне с ним повидаться надо…

Надо, так надо… Свиделись. Стал он вокруг меня петухом шагать… И то не ладно, и другое нескладно… Чего уж там? Вижу: человека мысля жмет, а сказать спроста боится.

Дай, думаю, колупну, чего надо?

Вот.

Говорит он: «Ежели ужо ты главная сила, то должен умеючи обставлять дело… Не подпущать дураков и шарлатанов, а то сам с ими бултыхнешься».

«Так. А ты прямо сказывай – какой сапог жмет? Кого убрать надо?»

«А надо, – грит, – убрать… или совсем не допущать к Папе Калинина… допустишь – бед не обобраться».

«Так… А кто мне сие расскажет почему он – не гож?»

«Не гож потому, что больной, потому што мошенник, потому што пустобрех… а главное, потому што его Дума оплюет… а как оплеванным работать будет?»

«А мне с ним не свататься. Дума ошельмует, я приласкаю…». Вот.

«Одним словом, – грит, – Г. Е., не годен он мне… Мне, понимаешь, мне неугоден… А за моей спиной не один банк стоит. Понимаешь?»

«Так. А дале?»

«А дале? Хошь сто козырей, – наступил он на меня, – хоть попугай только его к…»

Молчу.

«Мало ста – полета добавлю».

«Так. Вижу, што не угоден тебе. Только ты пожди. С одним человеком потолкую… Потому, ежели его убрать, другого поставить надо».

«Об этом не заботься… дам другого…»

«Дашь?…А все же, тому сказать должен. Думаю, сделаемся. А только ты повидай меня через два дня…».

Поладили… 16-го^198, в аккурат двенадцать, свиделись у Соловихи…

«Ну што, – говорит, – будешь дело делать?» – «Не. Тот не советует».

«Да кто – тот?»

«Кто? Да Государь наш. Я яму поведал, што ты за сто козырей купить хотел место Кал[ини]на…». Вот.

Он ажио позеленел… Подскочил…

А я яму: «Не прыгай. Хоть выпить – пей! Хоть гулять – девки есть… А не то – дверь открыта…».

Выпил стакан… и ни слова не говоря вышел^199.

Прихожу, опосля, к Кал[ини]ну и говорю: «Вот, ты мне в каку монету стал… Так штоб без ошибочки…»

«А чего, – грит, – желаешь?»

«Пока што, – говорю, – надо мне кое-что в Синоде перестроить… Ну, это пустяки. А главное, надо, штобы без меня к Маме не соваться».

Вот.

26/15

Вот ген. Богданович^200 прислал через прихвостня «Гневной», князя Д…201, Папе посланице, где меня всячески честит… и написал он там, дурья голова, о том, што, мол, «сей антихрист» (то есть я), не только опоганил целый ряд княгинь, графинь да генеральш… а ужо паскудит в самом дворце не только с Аннушкой, но, што известно от матушки Маленького… што он и дале вхож и што он кидает грязное пятно на Всех, о ком никто не дерзает помыслить худое…

Ну, и дурак. Его дорожка короткая… А только вот мне што обидно… Што все эти спасители всюду чуют болото… не понимают того, што есть слово и слово… есть касание и касание… Ну хоть бы, безмозглые, додумались до такой простой вещи, што ежели мне нужна баба для… то возьму снизу, там свежее и слаще… и страху нет… а вверху ничего не беру, а только даю… а когда подхожу к дверям детей Мамы, то поистине говорю, в мыслях и помышлениях: «Сохрани и Спаси их! ибо слепенькие и жаждущие!» Им несу только слово душевное, ибо они озябли… от одиночества и обмана… Лига людская^202 мутит их детские разумы. Вот…

Ни разу, никогда, ни во сне, ни в вожделениях мой разум не коснулся сего детства. Они мне, может, дороже мной рожденных… ибо дают мне все… и какой расподлец украдет от ребенка…

Ну, вот.

Все сие продумал, узнав про негожее письмо ген. Богдановича.

Вскорости все об ем узнал.

А случилось такое…

Илиодорушка в одурении отовсюду трубил, што повез в заграницу письма Мамы и Детей, как они мне писали… и как я ему дал… И што в письмах сих и стыдное, и обидное.

Так.

А дело-то много проще. Илиодор от меня выпросил несколько писем… а в письмах тех, окромя чистой детской веры – ничего нет. А может, этот поганец, те письма скрыл… а замест их пустил другие. Мастеров на тако дело найдется. Одначе, никто не знает, што на каждом клочке, энто оттуль идет – особый значок имеется… Вот…

Только вышла большая незадача. Компания велась против меня… ну и из Думы Замысловский сказал, што ежели ему на это дело отпустят десять тысяч, то он сии письма достанет… и што, ежели сии письма попадут в руки Папы, то Он «антихриста» прикажет убрать во веки веков. Вот…

Ну и подыскал Замысл[овский] таку не то жидовочку, не то польку, кот., шельма, шкура продувная! – она в дружбе была с Илиодор[овской] шлюхней. Ну, и от ей три письма достала. Привезли их в Петербург, как с иконы святое благословление… и А. А. Макаров, тоже министерская башка!.. – их отдал Папе… Вот… Думал, дурень, как выслужиться… Письма-то попали к Маме… и мы в два слова доказали Папе, што письма-то смастерил кто-то… и што мастера бы неплохо словить и к ответу… Так. Папа в гневе, Мама – в обиде… Заверюха!..203

Того самого казацк[ого] полковника Доб…204 который письма доставил, быстренько словили… и перестал он письма добывать… Ищи! Свищи!..

Мало ль погибает в разъездах…

То-то, дурья голова!

Не лезь, черт…

Маклак^205… хоча и министр, а дурак первого сорту. Он что ни придумает, все либо в болото, либо в лужу… и сам прет, и друзей туда же толкает…

Через ту же княжую Кор… 206 (она из Вильно в Москву приехала, чтобы мне напакостить)… а дело-то во какое вышло… Генерал Иванов^207, большой врутомо [врун?] всю компанию повез в «Яр». И с ним эта шлюшка Бакендорф^208… не баронесса, а панельная девка… Одному мигает, а с другим торг ведет… У, гадюка!..

В самую завариху, когда кутение было полное… говорит она мне: «А, миленький, Шурка-то надула! – (А Шурка это жена полковника Бог.209). – Пообещала с нами, а теперь, небойсь, честную жену корчит, над нами посмеивается. Она и то говорила: “Лучше на улицу, чем со Старцем”».

И пошла, пошла (уж это известное дело, если баба поду скивать станет… то хоть к черту в зубы).

«Ну, – говорю, – ежели так, то сейчас Шурку доставим!» – Велел дать машину. Дали… Сел и поехал, да не один, с этим охальником, московским газетником Коз… 210 Он, как потом оказалось, поехал, как говорил: штоб мне помочь хвост прижать. Вот.

Приехали. Позвонили (я назвался именем ея дяди). Впустила девушка и говорит: «Барыня больная, извиняется… не могут выйти…»

«Как так, – говорю, – не могут, ежели я приехал…» И прямо это к ней!..

Девушка не пускает. Я ее коленом откинул к двери… Вошел и ее с постели хотел стащить, она как взвизгнет, как кошка с придавленным хвостом… – ан тут, откуль не возьмись, ея муж, этот полковник оглашенный, и Коз… – оба на меня. Была потеха!.. Они за мной, я в подъезд. Кабы не швейцар (он меня толкнул в свою будку) было бы крови.

Ну, вернулся я в «Яр»… С меня хмель сразу вышел… кинулся к Б[енкендорф]ке, а она, шельма, смеется… Я ей маленечко прическу попортил. И все бы тем и кончилось. Так ведь Коз…, прохвост, еще чего придумал. Он, как ужо потом я прознал, поехал со мной к этой клятой Б.211 (а сам мужа ейнаго по телефону вызвал), а после того вместе с Б[ог.]… и еще одним офицером кинулись в наш номер в «Яр», где я с этими шлюхами хороводил… Бросились за нами, а я через окно – в кладовушку каку-то попал… оттуль ужо без шубы и без шапки в машину сел… а уж потом, наутро, выехал. Поганая попалась компания. Окромя огорчений, ничего не вышло. Потом сюда все передали, до Папы дошло. А это они, клятые, знают, что ежели к Папе, то надо чего-нибудь про Маму. И нагородили в газету козень… что будто с пьяных глаз я чегой-то говорил про Маму… Оно, конечно, не совсем было открыто сказано, но и прикрыто-то так, што всякому дураку понятно, што это значит… Ну и пошла потеха. А кончилось это дело совсем по-иному. После этой Московской срамоты… хоча имени Мамы я нигде не называл, но конфуз большой был с этим бешенным офицером Б…. – дошло до полка…

А штоб все ухлопотать… я на времячко поехал к себе. А Аннушке наказал быть около Мамы… Они тогда все в Ялту поехали. У Маленького опухоль на ноге вздулась…

Я сказал Бадьме… што ежели што, то меня не ране, как через две недели вызвать… ну, и не сюда, а туто прямо в Ялту… Штобы Московское все по боку…

Так и сделали…

Болезнь шла тихо… Мама плакала и все спрашивала у Аннушки, как быть, как горю пособить. И Аннушка получила через Бадьму совет – вызвать меня.

Аннушка и сказала Маме: «Надо вызвать Старца! Ибо сказано: ране исцели дух свой, а потом зови врага телесного…»

И сразу бы меня вызвали, ежели бы оглашенный Джунковский]212 не подвернулся. Он приехал из Москвы и привез како-то донесение от градоначальника Андрианова^213. Тот, дурошлеп, всю грязноту из «Яра» расписал… И уж так расстарался, гавноед, што Маму так и назвал б… (будто я так звал ее!..)

Вот дурак! Заставь дурака Богу молиться, а он жопой перед алтарем светит…

Только… Папа от сего донесения в такой гнев пришел, што Джунк[овский], как ошпаренная собака, выскочил!.. А Папа донесение в мелкие кусочки…

Аннушка говорит, што он рвал донесение и все кричал: «и его – так! и его – так!»

Это, значит, меня…

А Мама в большой тревоге боле часа билась…

Ужо профессор ейный сказал, что ежели ей не будет полного спокойствия, то за ея сердце не ручается.

Вот^214.

В таком духе они в Ялту уехали. А тут у Маленького ножка… и Аннушка велит меня звать…

Вот тут и задача…

Папа видит, с Маленьким горе… Мама в тревоге болезной и все шепчет: «Позови, позови нашего друга, надо нам с ним спасти Малютку»…

Папа крепится.

А Маленькому все хуже…

Мама топочет…

Папа сдается… Вот.

Вызывают это меня в Ялту.

И тут-то «мои враги» задумали таку штуку.

Тамошний генерал Думбадзе^215, душевный кровопивец… ему человека убить (топором аль пером), што плюнуть… И сколько он убивал… сколько уродовал… ничего, окромя царских наград за это не видал…

Вот…

И надоело парню мелку рыбешку ловить. Захотел Кита-рыбу извести. И так извести, штобы ручки сухие… и царево спасибо заполучить, и риску не нести…

Храбрость-то не генеральская, – уловка – воровская…

Такое придумав, он сунулся за благословением к товарищу министра Бел[ецкому] (а тот мой был).

Ну, вот…

И послал он яму телеграмму, а всю шифры… Ну, ежели растюмякать, то выходит коротко и ясно: «Дозволь Распутина изничтожить!»

Всего пустячок.

Вот тут-то Бел[ецкий] и показал свои волчьи клыки и лисью ухватку… Он телеграмму направил Маклакову и шепнул, што окромя храброго разбойника Дум[бад]зе, об сей знают уже трое… а посему подумать надо… А пока Маклаков думал, да высчитывал, он мне дал знать… Полагалось меня утопить… Так…

Ан, мои ребята, обо всем известные, меня провезли.

Вот…216

Я потом Маме сказал обо всем и еще прибавил: «Сие мое спасение за для спасения Маленького», ибо к моему прибытию у него вскрылась рана и он в крови потухал… И доктора сказали: «Положение опасное!»

Запоздай я на один день – он бы потух…

Вот…

19/8 – 15 Окаянная генеральша

Окаянная генеральша В[ера] В[икторовна] Ф.[Л.?]217 че-вой-то не возлюбила Пушку^218. Вчера сказала мне: «Не доверяй этой Никит[ино]й. Она лукавая! О том, што ваши свидания происходят у ея отца в крепости^219, – уже многие известны… и ежели враги порешат недоброе, то самое легкое это проделать там же!»

Генеральша вся в тревоге за меня. Говорил с Аннушкой, и вот она мне што рассказала! У генеральши с Пушкой была переписка, и вот как все вышло!.. Еще в прошлом годе, а может и ране, приезжал генеральшин родич: ни то мужнин брат, ни то – племянник, какой-то тот офицер, Леонтович^220… И будто ему Пушка приглянулась… (а по моему, она тесто без соли).

Ну, вот…. Она от яво скрыла свое знакомствие со мной… И когда он при ей и при генеральше стал меня чернить – она, смеясь, присоглашалась… А генеральша вспомнила… и при ем ее назвала «ветрянкой»… и еще како-то худое слово по-французски шепнула – чевой-то вроде «жулика» по-русски…

Так Аннушка говорила!

Одним словом, после этой перепалки они, как две кошки, царапаются…

Генеральша шепчет: «Боюсь Ни[кити]ной, она нам не совсем предана, она, может, еще служить и другим!»

А Пушка свое: «Генеральша – женщина самонравная, ежели што не по ней, так отца с матерью не пожалеет, а посему ее надо держать подале».

Вот.

А мне от обеих козлом несет…

Держись для стада…

И до чего же женщины бывают тошнехоньки… Одна Аннушка все понимает… и говорит: «Я тебе верю, как Богу… А Бог для всех – и для праведных, и для грешных». А вчера она сказала: «Ты, как солнце. От тебя цветы цветут… и черви в гнили заводятся!» Вот. Кому што…

Аннушка это понимает: внизу и цветы, и черви… а Солнце наверху…

Недостает человеку – солнца!..

27/12

Вот сказала Мама: «Чем боле тебя ругают, тем ты мне дороже…» – «А почему такое?» – спрашиваю у Ей… – «А потому, – говорит, – што я понимаю, што все худое ты оставляешь – там, штобы ко мне притти очищенным… И я тебя жалею за те муки, што ты от людей принимаешь, ибо знаю, што все это ты делаешь для меня… и еще ты мне оттого дороже!..»

А потом спросила меня Мама: «Правда ли, што говорят, што ты (это я) с женщинами… имеешь?..»221

И тут я сказал Маме такое, што, может, и сам не понимал в себе, ибо сие не от ума… а от духа…

Вот. Сказал я: «Дух мой мучается… люди соблазняют… Пьяный – творю пьяное!.. Но в трезвости вижу нутро человечье… и так больно… так больно… што только в пьяном огне забываю…» – «А пошто, – спросила Мама, – не берешь на себя муку, а топишь ее в вине?» – «Потому што срамоту вижу только в отрезвлении… потому трезваго к себе не подпустят человеки». – «А нас видишь ты? нутро… видишь?» – тихо спросила Мама…

И такое страшное увидел я… што сказал Ей: «Помни, ежели меня с тобой не будет… то великую муку твою выпью… и в тебя волью радость великую… ибо мука земная – во царствие путь… Где ноги твои слезами радости омою… А боле не спрашивай!..» Но уже она не спрашивала. Тихия слезы капали на мои руки… И она шептала, целуя мои пальцы: «О, мой Спаситель, мой Бог, мой Христос!»

И уже уложив ее на кушетку, я услыхал ея шепот. Будто сквозь сон: «Молю тебя… обо всем этом… Аннушке не говори! Не надо!..»

Не скажу…

Только сам думаю, што это: бабье, а не царское… – Молить, просить, как нищая… А вол одеть должна, как Царица.

Што ж это?

15/3-15 Князюшка Н. Н.222

Кабы кровать В[еликого] кн[язя] Александра] Михайловича]223 да заговорила, и узнал бы В[еликий] князь Н[иколай] Николаевич], какой по счету муж у своей жены^224, то перестал бы пыжиться… што, мол, «наши жены, как стеклышко».

Штеклышко-то штеклышко, а кто в яво глядится: эх, дурак!

Паскудней и развратней этих двух сестричек: Мил[-ицы]225 и Наст[асьи]226 я не видывал… их язычок похуже подтирки, дырявой подстилки из дворового нужника. Эх, и погань же! Я видывал скверных баб, што душу в скверности моют… но и у тех, бывает, найдет – покаяться дух хочет, и тогда в слезах изливаются: «Не говори, не поминай скверности, дай душе на солнышке погреться!»

А у этих – нет.

Позовут на беседу, так только и слова, што про похабное… Кто, да кто! – Где, да как?!.

У, поганые!

А тут Настюша задумала к Маме вернуться… (ее уже Мама коленом под жопу через это самое)… А как вернуться-то?..

Смекнула баба такое: давай ущемлю у Мамы «женску муку, – пущай приревнует». – Знает, стерва, што в таком деле баба сущий змий… Задумала и пошла рыться в говне. Подзудила старого боровка – свово князюшку, тот направил свово подручного (воняло такой у него был, тоже Наст., как стеклышко, проглядел) полковника Белинского^227… И приказ яму отдал: «всяку грязь про Распутина, всю пакость собери… За это в большие люди выпущу!» Вот. А тот – рад стараться. – Известно, пакостники – хлебом не корми – в говне покопаться. Вот… 228

И пошла потеха! Все выпотрошил… И где, и когда, и с кем?., и целу ль ночь, аль полночи… А как все собрал, точно букет цветов – Царю-батюшке поднес… А тот грит: «Как мужик не паскудит, – все ж домой чистый приходит; а вот баба поганая – погонь домой несет». Вот…

«А посему, – грит, – свелю всех этих самых княгинюшек и енеральш подале от мово дворца! Не неси в дом заразы!» Вот…

А потом… еще сказал: «а што касается В[еликих] К[нягинь] Мил[ицы] и Наст[асьи], так про них и писать не надо… по глазам кошку видать!» Вот…

Так с ничем и отъехал княжий холоп… и князю ще спек, то и будет.

Обо всем этом я в скорости через Аннушку прознал. И порешил: «Погоди, князюшка, ты меня через баб опоганить хотел, а я тебя другим пройму, поглядим, кто – кого?!» Вот…

Одно могу сказать: я человек не злобственный… Крови боюсь… не хочу крови… Никогда свою силу кровью не тешил… а мог бы!..

Только тех, што ко мне в сурьез лезут, николи не забываю… и люблю потешить себя, когда их гонют… когда мимо мово окошка бегут от нагайки… Это люблю!

Попляши, сукин сын… Это здорово!

И вот я как потешил себя… Опосля той истории, это было в первый год войны, как Джунков[ский] передал в Ставке Папе донос на меня, который настрочил енерал Андриан!.. И как Джунков[ский] ошпаренным щенком от Папы выкатился… я сказал А. А. Макарову: «Шугни, брат, енерала Анд., – пущай в бабьи сплетни не лезет». «Ладно, – грит, – можно шугнуть. Пущай нос не задирает, а то, пискун, на докладе сказал: “Москва служит Царю-Батюшке, а Питер – мужику-блядуну!”»229.

Вот…

А решив шугнуть енерала, он не долго искал… Маленькую проверочку в суммах Кр[асного] Кр[еста] сделали, и оказалось, что у градон[ачальника] енерала Андриан[ова] меж пальцев 43 000 проползли… их-то в гардеробной у танцухи Карон…230 крысы съели, и то с полюбовником князем Шахов[ским]231 просчитала… – Бывает и на старуху – проруха!.. Только как все выяснилось… попросили енерала об удалении… Он в амбицию, а Папа в гневе! И попал енералушко под следствие сенаторское… попал и запищал…

Приехал это в Питер, кинулся к Макарову… Так, мол, и так! Ты енерал – [я] енерал, – ты дворянин и я тож… Спасай честь дворянску!

А Макаров (ко мне) так, мол, и так – чего сказать-то?

«А пошли яво ко мне, – говорю, – погляжу…»

Ну, вот, заявился он к яму и Макаров и грит: «Не иначе, как придется Вам, Ваше прев[осходительство], поклониться в ноги мужику-блядуну!» Енерал слюну проглотил… и сказал: «подумаю!» Долго ли думал, не знаю… Только через неделю его женка Аннушке передала просьбишку передать кому следует, што никаких безобразиев в «Москве в Яру» не было, што Г. Е. ни в чем не повинен есть… што он только потешался над московскими офицерами, которые супротив царской власти идут… ну, и што в немецком погроме тоже без яво^232 произошел… што он ни в чем не повинен… ну и все такое… Как мальченка, которому задрав рубашенку – хлыстом по жопе мажут… а он пищит: «Ох, папенька, – не буду! Ох, маменька, не буду!»233

Узнав про сие, велел Аннушке яво женку ко мне прислать…

Поглядел: ни кожи, ни рожи! Сосулька из предбанника… Похороводил ее… и велел яво прислать. Сказал, штоб в номер к Соловихе…

Приехал…

А у меня, окромя двух шлюх, еще Мануйло^234 и Мишенька Оц[уп]235 (газетчик) козлом пели с девками.

Он приехал. А яво Мишенька приветил: «Пожалте, Ваше превосходительство] ходи, гостем будешь… Все там будем, не стесняйся!..»

Он то, да се… не сюда, мол, попал. «А ежели, – крикнула Катюша, – не сюда – так к чертовой матке!»

Он растерялся… Выкатился…

Вот смеху-то было!..

Через три дня опять ко мне заявился. Я не вышел, послал к яму Ак[улин]у^236. А она яму сказала: «Вот, – грит, – Святой Старец зла не помнит… Велит следствие приостановить… а только тебя видеть не желает!»

Вот…

Уже потом Кал[ини]н смеялся: «Тошно, – грит, – слепой котенок, вытащенный из лужи – мордой в грязь тыкается!»

Вот.

Не лезь, дурак!237

С князюшкой Н[иколаем] Николаевичем] я поздже подсчитался… За пяток рублей заплатил: знай мужицкую удаль!

Для гулящего дела – песен хватит!

Князь Клоп^238

Только меж тех, што живут царскими милостями и всякой подхалимзинкой – мог жить и толкаться такой поганец, как князь Андроников. До чего он вонючий, до чего тошнотный!

Был у меня. И, вот, говорит: «Как хошь, а мне надо, штобы эти болота в Бухаре и Хиве нам отдали!»

«Кому это? – спрашиваю. – Кто вы такие есть за люди?»

«А вот, – грит, – я замест околоточнаго… Деньги дает Митя Рубинштейн], а за хозяина пустил ген. Сухом[ли]-нова. Он будет стараться за для военного Министерства.

«Ну, а дале?»

«Дале, – грит, – дурак будет тот, кто поменьше 100 козырей унесет! А мне, – грит, – с тобой – и по 500 достанется».

«Так. А из чьяго кармана брать будем?»

«А из казны-матушки… Об ей дети не плачут, и муж не забранит!»

«Так. А ежели што?.. Как тогда?..»

«А наше, – грит, – дело маленькое: я посланец, все равно, что человек наемный, иду, куда хозяин посылает. А ежели, – грит, – хозяин дурак, то пущай его затылок трещит»! Вот.

«Ну, а я?»

«А твое, – грит, – како дело? Ты, штоль, дело сделал? Ты, штоль, руки приложил? Ты, как тень в зеркале… Кто поглядел в зеркало, за тем твоя тень…» Вот.

«Так, – говорю, – выходит так: я да ты будем только деньги загребать!..»

Так…

«Митенька на растопку свои деньги выбросит… Трещать будет казенный язык, да, в случае чего, спина енер[aла] Сухом[лино]ва?»

«Так, – говорит, – в аккурат все разобрал. Так… согласен – што ли?»

А я яму: «Погодь! Дай обдумать!.. От нас – наше не уйдет. А обмозговать надо!»

«Чего, – грит, – думать. Ты говоришь: не уйдет! А может уйти, как раз плюнуть!.. Потому уже об этом в газетах писали…»

«Так-то так… А все же нет мово согласия, покуль не поспрошаю…»

«А кого, – грит, – спрашивать будешь?»

«Не бойсь… не напакосчу… Гляди в оба! Все будет… не бойсь!»

А я пошел узнавать; крикнул Ваню М[ануйлова], – говорю: так, мол, и так… чего затевает Клоп? – А ей смеется: «Затевает, – грит, – казну обокрасть, а Сухом[линова] под суд!.. Вот, – грит, – чего затевает».

«Как же, – говорю, – ей под Сух[омлино]ва идет, ежели они первые, можно сказать, дружки?»

«Это, – грит, – проспал Г. Е., проспал. Они были ране в дружбе, это действительно, только тому делу конец. Сух[омлин]ов отшил князюшку от военной поставки, на которой тот собирался большие деньги набить… и мало што – отшил, еще кое-кому шепнул, што надо от клопа подале, так как он «нечист на руку»!.. Грит, «документишки к рукам у яво прилипают. Так он стащил у Маклакова докладец про В. к. М.239 с танцухой Кшесинской^240». Вот.

Сухом[ли]нов, как я уже впослях прознал, старик простоватый… – шепнул только на ушко другу Саб[лину], а тот, под секретом, А. Макарову… а оттуль докатилась сия молва до Клопа… а он, поганый, больно кусливый… – Его не тронь, а то ввек не забудет…

Так-то ей всю эту канитель с Бухарой затеял: и штобы деньгу положить, и, главное, подмарать ген. Сухом[лино]-ва^241.

Узнал все сие и сказал: «Нет мово согласия!»

Ен лишь отдьяковал.

Прошло опосля этого много времени.

Ужо наши под Перемышлем кололи мотали.

Ко мне, што ни день, лезли: «Сколь хошь бери… только вели тут оставить то Ванечку, то Колечку… то еще какого черта… У Ванечки, мол, ушко болит, у Колечки – жена молода!.. Надоели… Вот сукины дети – все лезут в генералы, а с печки не хочут спрыгнуть… У бабы подолы подшивают..

Так…

Заявляется ко мне купчихина тетка, сродня Кузнецову^242 (с чаем который), тоже Кузнецова… Так, мол, и так. Што хошь делай, а только выручи – мово Ваничку^243 (офицер, князь Оболенский^244)… Яво надо направить в Ригу.

«Почему, – говорю, – в Ригу?»

«А очень, – грит, – просто: у яво поезд с подарками пошел… а там большие нелады; ежели он сам… всего на месте не подправишь… быть беде… под суд упекут Вовочку».

Баба – прямик! С неделю со мной кружила, и така, што чем боле знаешь, тем слаще… Ну, вот – за для такой стервы – чего пожалеешь! Пообещал выручить Вовочку… и уже как все сделал. Подумал: «Да откуль она ко мне подъехала? Кто ее прислал?» У нас такой был порядок – с улицы не пущать ко мне, по сему делу спрашиваю: «А скажи, Зорнятко, ты откуль?.. Кто ко мне прислал?» А она, шельма, смеется: «Сама, – грит, – от себя… Нешто я слепая, без проводыря дорогу не найду…» И так глазами колет…

Прикрикнул, было, на нее, а она змеей ластиться… Вцепится – не оторвешь…

Только это дня через три звонит мне Белец[кий]. Я к нему…

Он, как в угаре, мечется: «Што, – грит, – мы наделали… Этот Вовочка Оболен[ский] под чужу марку поехал… И совсем-то он не Вовочка, а газетник – шпион Галц… [Гамз…?]245 Один из лучших немецких шпионов… Он с нашим разрешением катит в Ригу и наши документы выкатывает…»

«Так, – говорю…. – Откуль узнал?»

«Да ужо, – грит, – верно, не беспокойся. А подстроил все князь Клоп… это он, грит, к тебе эту шлюху подослал, што Кузнецовой прикинулась…»

«А для чего, – говорю, – ен это?»

«А вот, – грит, – и тебя, и меня подкузьмить яму надо!.. Вот!..»

«Ну, грехи, – говорит^246. – Теперь нам опасаться надо. Скверное может дело выйти. Спасай!»

Ну, и с большим трудом удалось подыскать Обол[енского], который и заявил, что украли у яво документы… што, мол, в Ригу собирался… Обкраден был. Ну, уже, подвел Белец[кий] махинацию.

Кинулись к этой шлюхе… А ей и след простыл. Только через неделю ее сцапали в Финляндии на даче в Териоках… Она созналась, што ее подослал ко мне Клоп…, а што она, почти што девка… ей все равно, с кем ни крутить… А еще она в Лото продулась, так подправиться было надо…

Ее бы шельму расстрелять за такое надо. Да уж больно сладкий кусок…

Ей сорок горячих всыпали и пустили через границу… Вот… А Вовочка сгинул!

Так хотел меня ущемить Клоп.

Как я назначил Белец[кого]

Это было уже в 15-м годе. Война червем подъедает не токмо царский корень, но и всякую веру в царей и в церкву. Куда ни ткнись, ухом всюдо услышишь: «Гиблое дело! Убьют нас на войне немцы, а дома жиды и социалисты!»

Вот…

И видал я, што боле всех пакостят те, што поближе к Папе… Потому им всегда дорога открыта. И знал я тогда, што необходимо всех этих пакостников, што в министрах числятся^247… к черту… распушить их надо. Вот.

Но тоже я знал, што разогнать ету компанию дело плевое… а вот забота, кого на пустое место посадить? Ну, кого?..

И порешил я, што мне надо иметь такого человека под рукой, который всех этих пакостников насквозь видит… и уж чрез яво своих насажать… Знал я, што все эти говняки… Што все ж для наблюдения надо, штобы они из-под моей власти не выходили…

Ну и вот.

Думал я, думал и порешил: такого человечка даст мне Клоп^248.

Позвал я яво и говорю: «Вот што, князюшка, хоча ты и прохвост, но умственник. А посему, понимай: нам надо всю министерию перебрать… И нужен мне такой человечек, окромя тебя, потому ты уж меченный, тебя ни на како место не посадишь… Так вот, – говорю, – такого ухаря надо – штобы сидел с ими и у нас в руках был… Понял?»

«Еще бы, – грит, – не понять, ежели я об таком человеке сам думаю… Есть у меня такой… Есть, – грит, – Г. Е., благодарить будешь».

«А кто? Звать-то как?»

«А вот, – грит, – С[тепана] Белецкого тебе дам».

«Этого прохвоста??» – говорю.

«Яво… – Лучше не надо».

«Да ведь ен на меня всякую чертовщину наводил. И Богдановичу^249, и Мак[арову]250 бумажки доставал».

«Тем, – грит, – и хорош! Лучше нет слуги, как вор прощенный».

Покумекал я… и решил: парень с мозгой, дело делать умеет… ежели што – сквозь землю видит… Пущай, идет. Так мы порешили.

Я в то время к себе уехал…

Аннушке сказал все, что надо ей с Клопом в одну руку идти. Хоть он и прохвост, а без яво не обойтись.

Уехал я.

В скорости получаю известие, как быть с Самариным^251? Он чевой-то носом воротит…

Велел… маленечко его пугнуть… и приглядеться к Сусле…252 Он мужичок себе на уме… только яму большой веры давать нельзя…

А сам яму, Сусле, послал телеграмму: «Благослови Владыко… Мой глаз в тебя уперся… Вижу. Жди мово слова… Благослови Господь. Григорий».

2/4-15 Пушка

Все женщины страсть любят, когда им каку-нибудь тайну доверят… Они с ею носятся, как курица с яйцом…

И выкудахчут: «У меня тайна, тайна у меня!»

И докуль и не проболтаются – не угомонятся.

Особенно потешная по сему делу Пушка^253.

Когда мы порешили свидания в крепости^254, то мне Аннушка шепнула: «Пушку держат в строгости!», и потому она на язык легкая…

Вот…

А тут заявилась ко мне Соловиха и говорит: «Где-то проруха есть» потому потому в Северной гостинице рядом с нашим номером шла попойка. Гуляла голытьба. Были всего студенты и девчонки… и вот меж их такой был разговор: «Накрыть яво (меня) можно у крепости! и тем двух зайцев убить: и яво убрать… и Старику^255 рот замазать… потому будет всем известно, што ен с ним на свидании бывает!»

Вот.

Хоча разговор и полностью верный, одначе порешили проследить брехунцов. Штобы узнать, кто они? И под чью марку стараются?

Ну, в скорости и узнали. Студент этот – племянник депутата] Замысловского^256, а его жена (Замысл[овского]) вхожа была к Пушке. Она ей шепотком, хвастаясь, поведала, што я, мол, большие тайности знаю… ох, большие!

Узнав сие… я стал думать, как дать девке отбой… это, камелию, можно, да будет ли толк? Есть ли ейная вина в том? А, главное, у ей все ж.

Не успел я толком додуматься, ан Пушка является. Бац в ноги! Целует мои следы и шепчет: «Прости меня, окаянную… я своей подружке сказала, што ты у нас бываешь… уж очень она, окаянная, хотела в близости на тебя поглядеть. Ну и вот… потом ейный племянник и полюбовник задумал об тебе нехорошее…»

И вот…

И тут уж Пушка постаралась, весь узелок размотала, всех голубчиков на чисту воду вывела… Прикинулась истинной подружкой Замысло[вской]… Сказала, будто сама рада со мной развязаться… што, мол, на ей пятно чрез это самое (што она со мной)… и што она чрез это самое жениха потеряла…

Ну и пошла…

Та ей поверила и тоже выболтала.

Вот…

Так Пушка большой узел распутать помогла.

Сделанный тайно обыск у деп[утата] Замысл[овского], да не на настоящей квартире, а на другой, где он со своей любовницей танцулькой Орловой^257 живет… Нашли вопиющие бумаги. Письма Илиодор[а], три настоящих письма: от Мамы ко мне, а одно – от В. К. Танички^258. Он эти письма скрыл, а под них сделали другие, и Папе спихнули…

Словили, нашли весь состав охотников, которые должны были убить меня и взорвать домик Ан[нушки], когда в ем будет Мама…

Когда мы рассмотрели план Аннуш[кина] дома, то впервые открыли ход через глухой застенок у печки…

Сколько раз я там грел руки, не думая, што оттуль, из тихого угла готовят смерть не только мне, но и Венчанной Мученице!..

Словили три человека… Суд им был короткий.

А я… так измучился. Кака это жизнь, ежели всегда только и жди удара!..

Кого брать в министры

Тут в этой кутерьме, – надо было еще решить кого ж, куда, – в каку министерию послать?

Послухал я совета князя Андр[оникова], велел сказать Белец[кому], што я яво в товарищи министра посажу. Но што ране должен к яму присмотреться.

Ну и вот.

Вернулся я из Покровского. У Аннушки к чаю все собрались. Гляжу это я на Хвоста^259 (об ем ужо говорил Папе, штоб яму назначение), гляжу и думаю: этой гадюке верить нельзя, продаст и не чихнет… одно средствие поставить над ним Белец[кого], пущай, за ним глаз имеет.

И говорит мне Хвост: «Святой Отец, мы тебе вот как служить готовы, только одно дело помни, што и для тебя и для дела и для нас надо… штобы чужой глаз не видал нас вместях».

Так…

«А посему будет у тебя одна барынька, которая всяко твое желание к нам принесет…»

Ну, подсунул мне эту Воблу Червинскую^260. Баба – черта хитрее. Ладно, думаю. Пущай. Вобла будет замест почтальона.

«Только, – говорю я Хвосту, – я и тебя и яво (Белецкого]) насквозь вижу. С горя беру. Ну и Вобла будет только по пустякам, а как, ежели, мне в серьез чего понадобится… то сам крикну».

«Не беспокойсь, – грит, – сразу заявимся…»

Опосля, уже перед тем, как разстаться… говорит мне Хвост…

«Г. Е., хватит ли тебе на твои расходы по 1500 руб.?»

«Ладно, говорю. Ежели не хватит, то я знаю, где ключ от казны спрятан».

Ухмыльнулся. – «Я, грит, не об этом!».

«А коли не об том, то и говорить не о чем».

«Я тебе – службу, а ты мне – жалованье, так, што ли?»

«Пущай, так».

На том и расстались.

И повадилась эта Вобла мне на глаза казаться.

И понял я с первого же разу, што она не только Хвосту да Белке^261 служит, а боле свои каки-то расчеты имеет. Чувствую, не спроста бабочка старается. Только сразу не расчухал, откуль ветер дует…

Надо, думаю, приглядеться….

Тетрадь 4-ая

Аннушка тоже заприметила, что Вобла неспроста старается.

Потом все прознали.

Князь Андр[оников] через нее (она в ту пору очень была дружна с Сухом[лино]вой) достал документ, через который можно было В. к. М.262 и танцульку Кшесин[скую]… подоле отправить за всякие их дела с военноснабжением…

А как В[еликих] князей, да царских полюбовниц не судят… то Андр[оников] и скрыл этот документ… Он в ту пору с ген[нералом] Сухом[линовы]м… на ножах был… А Вобла, хоча и прикидывалась еще подружкой Сухом[линово]й, а уже точила на ней зубы… и вместях с кн. Клопом и решала его, ген. Сухом[лино]ва с ей погубить…

Вот…

Всю эту махинацию я узнал чрез енеральшу В [еру] В[икторов]ну^263… Она очень любила и жалела Сухомлинову^264. И она, хоча и бариня, но без задних дверей… Все сразу выложила. И этих сплетен и лжу не принимала.

«Вот, – говорила енеральша, – мне противно до тошноты на то, што тут должна в тайности… Будто крадучись… Только все это делаю для тебя и для Любочки^265. У ей дом – решето, [ей на]до угол такой иметь, куда придет в тяжелый час… И еще говорила енеральша: «Я бы Муму^266 с Верочкой^267 к себе на хутор увезла… Пущай бы пообчистились от столичной пыли… Да только Любочка не пущает…»

Окромя Любочки, и я бы не пустил, особенно Верушу… Мне, ведь, никак бы туда не собраться. Хоча раз мыслил из Киева поехать к енеральше под Полтаву. Только не хотел с ее свойе[ком?] встречаться с Ив. Ник.268 – тот занозистый барин. Ну, вот.

Как признала енеральша моя про Воблу, – стала приставать. «Гони эту погань! Гони? а то я ее при всех за космы… отрепаю… Не воруй, не воруй!» Потеха!..

А я знаю, што ежели моя енеральша чего надумает, так держись! – Повелел Вобле боле ко мне не заявляться… Стали видеться на Знаменской…

23/7.15

Заезжал ко мне Хвост. Говорит, надо нам свою газету. Таку, как князя Мещ[ерского]269 была. Да штобы еще почищ… в этой, грит, газете, мы кого хошь охаем – што благословим.

В то же время уже шел разговор, што надо Горемыку^270 спихнуть… а главное, надо было выставить князя Андр[оникова] за спасителя… Он, как говорила Аннушка, каки-то шуры-муры на немецкие деньги завел… Я об этой газете с Ванькой^271 говорил. – Он смеется…

«Ты, – грит, – им на газету от Мамы деньги выхлопочешь, а они тебя чрез эту же газету… к черту!»

«Так не надо газеты?»

«Газета нужна. Без газеты нам никак нельзя… только надо, штоб она в лучшие руки попала. Дай, говорит, обмозгуем».

Я и сказал Хвосту. – «Погодь маленько с газетой! Дай очухаться». А тем часом Ванька придумал. Он пустил в «Вечернем Времени» таку штуку! «В скорости князь Анд-[ронико]в начнет выпущать свою газету… А ужо нам известно, чем пахнут княжески газеты… ежели не министерской прихожей, то похуже… немецким банком…272

Вот.

Как Клоп прочел! – То позеленел. Стал кидаться, как будто на ем родимчик.

«Дай мне, – грит, – этого жида… дай мошенника! Я его растерзаю. Я яво, можно сказать, в люди вывел, а ей на меня кидается». Потеха.

Газету ту запечатали… Потом она по рукам ходила… После этого даже про газету не вспоминали…

После этой штучки стали косо поглядывать на Клопа. – Стало солнышко закатываться… Это тебе, князюшка, за Вовочку! Вот.

В скорости после этого приезжает ко мне Белка.

«Вот, – говорит, – кака оказия: был, говорит, у меня, полковник Волков^273 и говорил: надо как-нибудь князюшку обуздать… потому он имеет какие-то письма от генерала Беляева^274 и ген. Михневича^275, из каких видно, что ген. Сухом[лин]ов – не только не шел на помощь, а задерживал снаряды, полагая, што за все в ответе будет В. к. Н. Н.276, который яво, Сухом[лино]ва, место занял… А в письме Михневича видно, што снаряды направлялись окружной дорогой, так што попадали на две недели с опозданием… Што заводы были загружены снарядами, кот. ген. Сухом[лин]ов для чего-то браковал…»

Вижу, дело скверно пахнет. Надо, пока не поздно, унять поганца.

А в это время появилась как-то картинка: «Пляшет Су-хом[лини]на, а на одной руке у нея повис голый… а на другой – немецкий банкир». И так похабно все обнимавшися, што сплюнул.

Картина по рукам гуляет…

Мумина судьба

Тошно нашло на всех такое… Там Пушка стала замуж собираться… За этого черноусого Леонтовича^277… Так и виснет на ем… А тут и с Мумой што-то случилось… Приходит это Любочка и говорит: «Повадился к нам полковник Волков… он на виду… а от Мумы глаз не сводит… Может, грит, это Мумина судьба пришла».

«Ежели, – говорю, – судьба, так никто против судьбы не пойдет… только дай об ем поразузнать!»

А Мума мягкотелая… рот открытый… Ране скажет, потом подумает…

Было это под Николин день.

Был я у Мамы…

Чевой-то невесело было… Сидим это мы… у Мамы на коленях Маленький… она ко мне головой притулилась и я их обоих обнял…

Вот.

Вот и захотелось это Маме, штобы нам таку карточку снять… Вызвали Ш…278 Он снял… И этих карточек только три было: одну в Мамин альбом, другу мне, и третью в наш альбом…

Отдал я две карточки Мушке^279 и говорю: сохрани мою, пока не соберусь в деревню…

Раз прихожу, Мушка, как в огне: «Одна, грит, карточка пропала из этих».

«Кто, – спрашиваю, – был?»

«Никого не было»… а потом вспомнила: приезжала Мума, опосля за ней – этот полковник Волков заезжал…

Што за оказия?!

Прошло две недели, у меня из стола докладная записка Хвоста… исчезла?..

А мне ее на подпись к Маме вести надо…

«Кто был?» – спрашиваю.

«Никого, окромя Мумы и полковника Волкова».

Гм… Сие обдумать надо…

Через две недели этого самого полковн[ика] задержали на границе… Он, стервец, как видно из писем, работал от Илиодора. При ем эту карточку нашли. Доклад. Записку Мамы и ея шитый мне шарф… ну, и еще кой-чего…

Он, как поприжали, во всем сознался…

Вот-те и судьба Мумы…

Дуры бабы, увидят… голову под жопу!..

Поганая бабья порода!

23/5-15

Послал телеграмму Аннушке, штобы передала Соне^280: «Радуйся, Матерь Малюток. Рад[у]йся, простоте. Горе лживым и злым. Им не греет солнце, не кропит Божья росинка… Моли Господа: прости меня в грехах и дай узреть Солнце».

19/15

Послал телеграмму «Франтику»281: «Без Бога нет благодати. А в молитве сытость и здоровье… Ищи путей к царскому слуге. Жду вечерней зарей. Григорий».

Он явился, как я и ждал, раньше всех; принес список тех лиц, што надо оставить тут.

А дело это колючее.

Постановили еще тридцать лиц из немцев, которых выселить в Вологду. А между ними эта окаянная Оболенск[ая] (не она, а матушка ейная), она из немецких баронесс…

Ну, вот, и заявился Франтик вчера: што хошь делай, а только эту самую баронессу Брандт и ея кавалера^282 (сука с кобелем: ей под 70, а кобелю, тоже из баронов, 30 лет) никак нельзя трогать… Ну, и еще одна тоже, жена какого-то пастора. Молоденькая, лет под двадцать. Всю эту компанию хошь, ни хошь, оставить надо. Потому кобель этот, барон Вармут, человек нам нужный. Его хоча и держим в черном теле (а то сольется), а он большие дела делает в банках. Окромя этого, он ведет сношения с теми пленными, которых Мама не дает отсылать в лагеря дальние…

Одним словом, человек – нужный… и как это попал в список? прямо понять не могу. – Не иначе, как по злобе, – их этот прохвост Обол[енский]283 написал. – У него большая злоба на старуху. Она яму не копейки не дает, все на кобеля тратит… Не иначе, как по злобе…

Звонил Белке, говорит теперь об этом и заикнуться нельзя. Разве, уж, прямо к Ей^284… пущай, Калинин^285 действует.

А Франтик огневая шельма. Прикатила из Москвы. Точно тут своих блядей мало… И чуть што – так и рычит в нос: «Я тебе не питерская дура!» Фу ты – ну ты!.. А кака разница – на пятак дороже!.. Только и всего. А она, при ея красоте, могла бы и даровой кусок иметь… Все же – придется эту компанию задержать.

А вот вышла потеха. Франтик, хоча и москвичка, а живет не то в Киеве, не то под Киевом. Имение там у ей… Сама ко мне крадучись приехала. «Што хошь, – грит, -.. а штоб никому на глаза не попадаться… Лучше, – грит, – видеться будем у моей подружки, у Кити^286…»

«Ладно, – говорю. – Я эту Китю во как знаю. Любую с Лиговки по пояс заткнет, а через каждые два слова бубнит: «Мы да мы… У нас честь дворянская!» У, надоело! Одначе, согласился у ей с Франтиком видаться.

Ан, тут приезжает ко мне Франтик – я ее в дверь, а из двери – генеральша В [ера] В[икторовна]…

Обе остолбенели.

«Вера Викторовна, Вы?»

«Я, Е[лена] Ф[ранцевна] и вы… тоже?»

Одна шипит, другая – дрожит… Лопочут, лопочут по-француски, а енеральша по-русски широкие кресты кладет… – Божится, мол, крестится, што никому не скажет!.. А та тоже… «никому, никому».

Ох, и дуры же! Глядел я на них, глядел, – да как крикну: «Марш, бляди! – Уходи!.. А ежели видеть меня хотите – приходи на общественное покаяние… А теперь марш! Марш к чертовой матери!» Уж они в слезы… кидаются руки целовать… Кабы не Верушку^287 вспомнил, – я бы их вытолкал… А для нее – пожалел. Знал, что старуха у меня крадучись, бывает. Она и живет-то потому боле в Павловске, штобы у Любучки^288 не толкаться. Там, небойсь, мое имя, благословясь, произносят… Там, ужо никак не скрыть, што в знакомствии со мной…

Ох, стервы!

Потом, уже ввечеру, енеральша мне рассказывала:

«Ты, – грит, – для меня может Бог и Святой Дух… а должна я это скрывать от моей семьи, штоб за тебя крестную муку перенести… Тут, в Питере, али в Москве, об тебе великая слава идет. Одни говорят – Христос, другие – Антихрист… А все же имя твое гремит… А у нас там вдали, в Полтаве и Киеве – ну, еще дале по деревням… одно только похабное об тебе говорят… Одно только стыдное. И как же с таким пятном домой завернуться?.. Вот…

Затряслась енеральша и говорит: «С радостью понесу муку за счастье, что осветило дом мой!..»

И так… Порешил поехать к хохлам…

А может и не придется… Ах, большая погоня за мной. Ох, большая… Живу и не думаю о завтрешнем… Ибо, знаю, – многие жаждут моей смерти… многие… И те, што зовут Христом, и те, што именуют Антихристом… и те, што почитают жуликом…

Одно непонятно. Откуль так много врагов…

Откуль? Такое ли я зло принес на землю? Такой ли враг своему народу? Свому царю?

А вот еще… говорю: «враг народу и враг царю»…

А разве народ и царь – одно любят?.. Разве друг – народу и царю – друг? Вот она, заковыка-то… Хоча и поешь хвалу и тому, и другому, а служба то им не одинакова… Ах, нет…

Царь мыслит о народе… и говорит в душе своей: «боюсь народного гнева»… Народ – мыслит о царе и говорит в душе своей: «а пуще всего – страшусь царской палки». Вот…

Значит, дороги – разные…

Значит, связаны они не любовью, а только скрытым страхом… Значит, сие не благодать, а палка суковатая! Вот…

А ежели так, то почему и царские дружки… и народные заступнички за мной гонятся?.. Почему такое?

Я люблю народ свой мужицкий! Люблю! Кажинный кусок готов вырвать от царевых слуг, штобы народу дать… Но вижу я, што пока што – и царь – дурак, и народ – дурак… и от этой дурасти пока што тепло живется только царевым прислужникам. Ах!..

А я мыслю стать к своему народу мужицкому, обернуться к народу лицом – и сказать: «Слуга я тебе верный! Только скажи, чего надо-то?» А сказать-то некому. Ах, некому!

А царевы прислужники за мной, как за зайцем гонятся… и не заяц я, а Жар-птица, всякому охота хоть перышко от меня заполучить… А они и ученые, и мудреные, – да пользы от них мало. Они, идя на цареву службу, – ни о царе мыслят, ни об народе… А только об том, как бы повыше забраться… как бы того-другого – сковырнуть… и нет у них ни дружбы, ни правды. Как же мне, мужику неученому, меж их лучшего выбрать? Как с ими поступить?..

И кому послужишь?

Эх, одна меж их есть душа праведная, неподкупная. Одна меж их есть, кому служить бы можно… но она болезная… И за ней, как и за мной, охотятся…

Ох, Мама… Мама моя! – только ты сердцем болеешь обо всем…

Да, горе в том, что болезнью тож не сделаешь….

Болезнь не сила, – а слабость!

А править можно – силой!

И смоют нас с тобой, Мама! Смоют!

[Катится, катится страшное…]

Тетрадь 7-ая

Бадмаев

Бадьма говорит: «Ты без меня и я без тебя – што тело без души».

Человек он для меня полезный. Но я яму мене верю, чем любому из своих охранников.

Каждый из них служит тому, кто боле даст… Ежели за мою голову дадут боле того, што они могут получить при моем благополучии, то первый ткнет ножом… А Бадьма, хоча сам этим делом не займется… но тож во многом им под пару…

Ужо с того часу самого, как я вошел в силу, жизня моя, што на войне… того и жди, либо искалечит либо убьет. Бадьма мне полезен и своими травами, и нюхательной водичкой… а еще боле своей ученостью.

Когда мне приходится правителей менять, то никто лучше яго не укажет, кто чем хорош. Он их из пупков знает. Кто чем пахнет. Вот прислал письмо. Надо Аннушке передать. Пишет он:

«Осмелюсь обратить Ваше благосклонное внимание на Павла Григорьевича^289. Это именно, если позволите сказать, такой человек, который нам нужен. Он уже доказал, что во имя своего Царя он пойдет на все… Слуга верный, раб покорный… все отдаст во спасение Царя Отечества… Ибо у истиннаго слуги не должно быть "ни своей чести", ни [’’своей] совести", а все для Родины и Отечества».

Эх, письмо это он пишет потому, что Аннушка как-то мельком упомянула при ем, што П[авел] Григорьевич] смешан с Киевской историей. С Аркадьевичем…290

По мне Павлуша разбойник над разбойниками. Но это Бадьма прав: нам теперь таки нужны. Таки скорей до конца доведут… Вот.

Еще Виття^291 мне про Бадьму сказал: «Этот человек мог бы слопать Русского Царя^292, кабы не надеялся на то, что Сын будет глупее Отца».

И то на третьего царя служил. И мне так сдается, што яму от царей ничего и не надо, окромя того, штобы он и в казне и во власти был первый советник…

У него денег боле, чем у любого князька; захотел – любого купит… Ему сладко ими играть^293.

Виття не любил Бадьму и говорил: «Его нельзя рассердить!..»294 За [это и] глади[л?]и по шерсти. И не только Виття; Папа и тот, говорит про него: «Чего-то мне с ним… страшно…»

Это царю-то!

Я же по-настоящему узнал Б[адьму] только в те дни, когда пошла эта завирюха с Илиодорушкой… Тут-то я понял, что ежели бы он меня мог сколопнуть, то в раз бы это сделал… Потому по духу яму Ил[иодор] с Гермогешкой дороже меня. И он долго боролся сам с собой, каку сторону взять…

Была така минута, што мне бы каюк… Об этом я узнал чрез одну бареньку. Она у яво лечилась. Вот како было дело… Она к яму заявилась. У яво така жила: она эту барыньку знала и впустила ее. Мне надо было узнать, будет ли у Бадьмы Илиодорушка…

В те дни яво повсюдо искал^295. Ну вот. Забралась эта Блошка^296 (из нищеньких княгинь Тенеш…[Тенишевых?]) и слухает.

Вошел это Бадьма и говорит: «Если бы я знал, что Она… возьмет от меня другого^297, то я бы его в три минуты прикончил…»

«А как?» – спрашивает тоненький голос…

«А так… он у меня платочков для Мамы просил, я бы яму один дал… Велел себе на грудь положить. И в пять минут готов…»

Потом тот тоненький голос стал просить… заклинать. Но он все одно… «Если бы узнать, что Она из наших рук не уйдет». Тот чего-то обещал…

На этом и разошлись…

Вот он – дружок мой! А што Блошка правду сказала, это я потому знаю, што я, действительно, просил у него для Мамы «платочков». – Она головой в те дни страдала… Вот.

В этой кутерьме с Илиод[ором] он перебегал как мышь от крупы к колбасе…

Вот он прислал письмо Дуле…298 А попалось оно потом к Аннушке. Вот он писал: «Владимир Александрович! Верьте мне, я хорошо знаю российский народ, ему всего ближе церковь… и хотя народ верит в странников и в старцев, все же высший духовный сан, как епископ… ему дороже… И если бы он мог выбирать, то сказал бы за него слово…»

Дале он пишет о том, што Царю нельзя никак против церкви.

А главное, он пишет о том, что боится того гнева, который может навлечь беду на Царский дом. «А этот гнев, огненной лавой, льется из уст епископа Гермогена и Иллиод[ора]» – что тут старая лисица хитрит, то уж это и дурак поймет. Он ни во что не верит и ничего не боится… Весь он, как и яво платочки, напитан ядом. И ежели он так за них стоит, так это потому, што он не знает, каку сторону яму выгоднее держать? Он, значит, боится того, может меня кто скувырнет.

Узнав обо всем этом, я порешил с им начистую поговорить, а Аннушка отговорила… И все об одном говорят: «Его не надо злить!» Мой [Мал?] зверек, да ядовит!

А как я потом узнал, вот что происходило у него:

Гермогеша забрал себе в голову: «Не уйду, докуль не получу от Государя ответа на мое послание». А како ж это было послание?

Оно было в большой таинственности направлено к Папе. Взялся его доставить Дуля.

И было в ем написано:

«Государь мой! Если ты скажешь меня казнить, – иду на казнь. Но раньше скажу все, что мыслю. Господь Бог привел меня пережить самое страшное: видеть, как гибнет Отечество, Царский род, Церковь, а с ней вся Россия. И от кого идет гибель сия?»

И тут он пишет, что гибель идет от меня, ибо я – антихрист. Я опоганил дворец, опоганил… царское ложе. И тут старый черт пишет, будто ему от меня известно такое… про Маму и про В[еликих] Кн[яжон] Ол[ьгу] и Тат[ьяну], што знать может только муж…

Дале он пишет, что в народе полетел слух, што царские дочери… несмотря на малолетство, со мной знаются… И с каждого яво слова, как из помойки, несет смрадом…

А еще пишет он, всем известно, што всех правителей назначает этот антихрист, а посему нет и не будет им благословления…

Потом он прилагает две записки: одну от Мамы, в коей она пишет:

«Дорогой Учитель! Тоскую по тебе, по твоей молитве. Ибо в душе моей тоска, когда нет тебя близь меня. И все у меня страх, что ты не вернешься… И без тебя, без твоей благодати жить не можно. Жду тебя»299.

А другое письмо от В. К. Тат[ьяны]. Вот она пишет: «Дорогой душевный Учитель! Приезжай к нам поскорее. Так нам всем хочется поцеловать твою святую руку. А главное, ты успокоишь Маму. Она так эти дни беспокоится. А вчера у Маленького опять покраснела ножка… и Мама всю ночь плохо спала. И опять у нея желтое лицо и такие печальные глаза. И я знаю, когда ты приедешь и вместе с нами помолишься, то опять у Мамы будет белое лицо и будет хорошо нам. И мы все тебя любим очень. Целую твои святые руки. Тат[ьяна]»300.

И как он не понял, што в этих письмах ничего нет такого, о чем его поганая рука написала. И когда Папа получил это письмо яво… (оно раньше попало в руки Аннушки и она мне его показала и спросила: надо ли его дать Папе?) И я сказал: небеспременно…

Ну и передали…

И Папа в страшном гневе кричал: «Если не уберут этого сумасшедшего, то я прикажу его посадить на цепь! Уберите его!.. Я никогда, никогда больше не увижу его!»

Этот ответ Папы не был передан Гермогешке. А потому он ерепенился и все ждал ответа на свое письмо.

И когда Бадьма стал его просить покориться Царской воле и поехать, то он задумал таку штуку. Одел на себя вериги. Собрал чрез послужников боле ста человек и вышел с ними… так он хотел пойти ко дворцу.

Но его захватили. Челядь разогнали… и его закрыли на ключ.

Тут-то Бадьма привез Митю-Пискуна… и вместях уговорили Гермогешу уйти добром.

А Бадьма, его выпроваживая, дал ему слово… что Папа его в скорости вернет. Хоча и знал, старый бес, што этого не буде.

А может еще надеялся меня съесть.

Тогда бы яму Гермогеша пригодился.

Он, клятый, знает, что мужику нужен дурман. А кроме церковного дурмана ничего нет…

Вот сказал мне раз Бадьма: «Убери от царя церковь – он будет или первый разбойник, иль последний дурак… Церковь его держит… И не только церковь, сколь церковники!»

Вот.

А Бадьма знал, што Гермогешу он как-нибудь возьмет, а с Илиодорушкой яму труднее справиться… Иллиодорушка написал Папе очень дерзкое письмо… Вот что он написал:

«Государь мой, Владыко земли!

Мне больно видеть тебя в обмане, каком ты живешь. Тобой и твоим домом, твоей женой и дочерьми володеет грязный, развратный мужик… А может и похуже што… Глядя на его мерзостныя деяния, я постиг, што он антихрист». Ну и потом много погани про девок и баб… Папа прочел и сказал: «Никогда не думал, што наши святые монахи – таки развратники… Потому такое не может написать человек непорочный». Вот.

Дале Илиод[ор] пишет Папе: «Царь, не кидай меня в тюрьму, ибо за мной пойдет народ! Он зубами разгрызет замки и станет моя тюрьма дворцем… и мрак – огнем, ибо мои братья во Христе возведут меня на таку высоту… о которой ты, ведомый антихристом и твоими продажными властителями – и не помышляешь. Царь Государь! Не кидай в тюрьму того, кто будет володеть твоим народом, кто будет владыкой их душ и помыслов! И ты думаешь, што дух мой усмирят твои жандармы, твои подкупные тюремщики! Бойся той минуты, когда мои братья во Христе откроют мою тюрьму!»301

Еще много написал этот черт в монашем одеянии.

И когда Папа прочел, то сказал: «Не понимаю, кто это. Преступник или сумасшедший?» И вот тут-то Бадьма показал свою лисью повадку. Свое двухличие.

Спровадив этих бешеных козлов и все еще заметая след (авось, пригодятся), он написал Папе:

«Перед моими глазами разыгралась гроза, когда два священнослужителя, истинно преданные Престолу, ушли посрамленные. Ушли изгнанниками… ибо их поразил царский гнев. И вот умыслю – как сие случилось? Почему эти два мужа, известные не только святостью, но и сильные духом, – попали под опалу? И кто в этом виновен? И понесет ли виновный кару? Ибо ты, Государь, как миропомазанник, велик в своей справедливости… Силен в гневе и милости? И ответствую я в мыслях своих: нет виновных, не будет боле Царского гнева… А сие есть ошибка: оба эти праведника: Епископ Гермоген и отец Илиодор, влекомые желанием охранить Престол твой, узрели в деяниях ”Новаго” такое, что им показалось недостойным, и потому, призвав ”Новаго”, они сделали ему пасторское внушение, и взяли с него клятву, что он вернется в деревню и боле никогда не переступит священного для всей Руси порога Дома Твоей Обители, где растет и крепнет наш будущий Царь и Властитель – Твой, Государь, наследник. И взявши сию клятву, веруя в святость ея (как пастыри церкви веруют клятве перед Святым Евангелием), они отпустили Г. Е. с миром. – А он же?

Быть может, влекомый помыслами, которые сильнее клятвы… нарушил сию.

И может во гневе своем на сих праведников – лишнее об них молвил, и сие вызвало гнев Твой. Но, Государь мой! Глас народа – глас Божий, и сей глас (Именем Государственной Думы) говорит нам, что г. Новый недостоин милости Твоей… И молит тебя – отпусти его!»302

А дале он свои сладкие слова задобрил целым рядом выписок «обо всех поганях», которые собрал «муж праведный – отец Илиодор» – Бадьмы кум.

А мало того, што послал эти записки во дворец, еще направил их в Государственную Думу, передав сам все Пузатому^303. Вот.

Это, уж, не двухличник, а сатана о трех лицах:

Мне – улыбается.

Илиодорушке – улыбается.

А Пузатому обоих предает…

Эх, кабы да на него – веревку!

[Погоди.] Придет твой час!

15/3-15 Как Мама испугалась

Кто сердцем искренне верит в Бога, тот и в черта верит… И как не хитри, не лукавь, а черт бок о бок ходит с Господом Богом.

Вот.

Мама не токмо верит в Бога, а вся ее чистая душа в этой вере живет, и потому ее спугнуть так же жалко, как неоперившегося птенчика. И наши святители сие знают. И часто неразумно ее пугают, смущают ея покой…

Было это давно. Мама сидела с Маленьким на руках в саду у себя; ан, вдруг, большой черный орел над ея головой пронесся, да так близко, что Мама почувствовала, будто на нее ветром подуло от взмаха его крыльев… Мама вскрикнула…

А когда ввечеру спросила у свово духовника – был тогда Феофанушка^304, что сие обозначает? То он сказал: «Надо молиться, ибо черный орел – вестник смерти; надо молитвой отбить сию страшную весть».

Уже к ночи с Мамой такой был припадок, што ея профессор Бот[кин] сказал, что трудно поручиться за нее…

Она билась, как подстреленная чайка, и все шептала: «За мной, это за мной прилетал он!» Ночью вызвала меня Аннушка. Когда я пришел к ей, то думал, што уже запоздал – такое у ей было страшное лицо. Гляжу на Аннушку и спросить боюсь. Только чувствую в душе своей, что Мама жива. Ея дух всегда со мной… Думал иное: не потеряла ль она разума?.. – А Аннушка чуть шепчет: «Иди, иди скорее. Доктора в тревоге. Папа в ужасе…»

Вошли…

Всех выслал… Положил руку на голову… Уснула… и, засыпая, чтой-то шептала, да мне не понять. Спрашиваю у Аннушки: «Чем она?» Говорит: «Спрашивает у тебя: к жизни, к смерти этот сон?»

Стал гладить ее и говорить ей такое веселое, такое хорошее, что у ее лицо, как у младенца, заулыбалось. Заснула. Проспала часа два.

Велел Зати^305 принести ея питье, когда выпила, спрашиваю: «Откуль такое? Кто и как напугал?»

Оказывается, никто не знает, она даже Аннушке не сказала… Рассказала мне и про орла, и про то, как святой дурак разъяснил…

Рассердился я и прикрикнул на нее (уж я в то время стал яво отваживать от Папы и от Мамы): «Он не духовник, а злой каркун… Завидные глаза яво, – черный орел это не вестник смерти, а вестник великой Царской радости! Случится чудесное твое избавление от тех, кто от тебя и от Солнышка заграждает милость Божию. Ен есть знак хороший!» Опосля еще, как Мама совсем успокоилась, то сказал ей: «Помни таку мудрость: “Дураку и ворогу николи сна не рассказывай!”» Вот.

И вот теперь, когда Мама, испугавшись злого карканья Илиодорушки, впала в тоску, то я ей напомнил давнишнее про черного орла-вещуна…

Так надо завсегда ее оберегать и от божеского, и от нечистого. Вот…

А Бадьма, мошенник над мошенниками, а ум у него просто сказать необычайный!

После всей этой истории, когда он понял, что ужо Гермогену и Илиод[ору] – крышка, то стал ко мне ластиться. Написал Аннушке: «Теперь, когда посрамленные враги дорогого нам Старца далеко, должен сознаться, что мне стоило большого труда – унять страсти!.. Но теперь, Слава Всевышнему, все уладилось. И нам [надо] помнить, что политическое руководство святым Старцем теперь всецело лежит на Вас и на Вашем глубокочтимом батюшке… Ибо он – Старец, Богом избранный Друг Высоких Особ… и на ком остановится его глаз, тот и будет приближен… а как весь мир полон хитрых и недобрых людей, которые мнут осилить Святого Старца, то мы обязаны руководить им. – А посему довольте обеспокоить Вас иметь со мной беседу насчет моего друга графа Копн… [Капниста]306, коему могла бы быть поручена концессионная работа по Сибирской ветви. Сей человек не только большого ума и деловитости, но и поистине “царский и православный”..»307

А от этого графа-мошенника, как узнал от Витти, – Бадьма взял 50 козырей за то, что свез его к нам, да еще условился, что будет с ним, что будет с ним в паях работать, ежели што…

А посему я сказал Аннушке, чтобы не торопиться, покуль я не поговорю с Виттей… обо всем.

Опять лезет Бадьма

Б[адмаев] на меня рассердился, что я не допустил этого продувного Капниста к этой железной дороге. А мне сказал Виття, что он своих даст, и дал.

А когда я передал Аннушке доклад, составленный Виттей, и в ем выступил генерал Райбот [Рейнбот?]308, то Б[адмаев] ошалел. Стал блохой прыгать передо мной и кричать: «Как, што, почему такое? Ежели я, – грит, – боле тридцати лет над этим делом стараюсь, вдруг тебе посунули этого генерала…» Давши покричать Б[адмаеву], я сказал: «А теперь погодь! Чего? Тебе твой гнилой граф Коп. [Капнист] дал 50 козырей?»

Молчит.

«Дал… так вот, тебе мой генерал даст сто и полета… Полета – кинь свому графу в рожу, а сто получай… Потому тут без тебя ничего не выйдет!»

Сразу отошел желторотый… Даже засмеялся! – «А кто, – спрашивает, – тебя так навострил?»

«То-то, – говорю, – ты думаешь, што я без тебя – совсем пропащий мужичок… То-то!»

Как ни приставал, косоглазый, я ему про Виттю ни слова.

Только от него как скроешь?

Тетрадь 8-ая

Был у меня Бадьма… сказал, что надо бы подобраться под Калин[ина]. Этот дружок с дудочкой собрал слишком много бумажек… Все боле обо мне. Там немало брехни Илиодорушки…

Дело в том, что он откупил от Вол…309 (в секретарях был у Хвоста) – сводку.

В той сводке (филерская и еще секрет) 80 листов. И там все, што сволок в одну кучу этот распоганый [Рае…?]310 Там и то, что он получил от Ил[иодора], и еще боле, што собрал через мою челядь…

Эти похабники, замест того, штоб меня стеречь от всякой напасти, все списывают, особо по бабьему делу… Ну и кажна копейка, откуль пришла, обо всем они доходят.

И вот.

Говорит Бадьма, только один есть человек, который весь этот мусор, все бумажки соберет и передаст нам. Это Курлов…

Человек, видать, совсем из разбойников, а придется с им иметь дело. Так.

Вот Бадьма передал для Папы (ране чрез Маму) список тех, коих он хатит в Государственный Совет…

Показывал Ваньке^311.

Он говорит, почитай, с половину откинуть надо, потому, хоча они и правые, а это покеда до стула… а там сразу пойдут с Гучковым тюкаться… и он их здорово обделает под свой колер…

Так он сказал, не гож кн. Щербатов^312, он в студентах сицилистом был… ну, он-то из по[ля]ков, этот граф Ан… [Ал..?]313 – очень, говорят, занозистый старик – одно слово, язва. А Сам, грит Ванька, Кал[инин], хоча и считается нашим, а нас всех коли [на то] пойдет – съест…

Одначе всех не выкинешь. Одначе Ванька велел тройку откинуть: князя этого Щер[батова], ну и дурака Тах-ни…[?]314 прямо сказать, продажная шкура.

Скажу Бад[маеву]… пущай список переделает.

3/4-16 [15?] г

Бадьма был. Сказал: необходимо наискорейча направить дело с Восточным банком.

В этом деле, окромя яго, бьются еще двое, каки-то банкиры. Приезжал еще какой-то Жданов^315; банкир. Сам из мужичков рязанских, но такая пройдоха.

«Вот, – говорит Бад[маев], – этот дорогой нам человек. Сам выходец из недров Земли, а посему мол, понимает, что нужно рассейскому мужичку… Надо, – говорит он, – штоб Рассейский мужичек мог легко податься на Сибирь, где и земли поболе, и земля еще плодлива. И вот, – говорит, – этот наш банк-то мужчичку глаза откроет».

«Слухай, – сказал я этому банкиру. – Ты гришь: "я из мужичков”. И я, Григорий, тоже из мужичков… И вот гляди-ка: на тебе одета така шуба, што мужику хорошее хозяйство поставить может. Ох, хорошее! И землицы, и скота, чего только не купишь? А… А на мне, вот, тоже – шаровары и рубашка така, што можно лошаденку и коровушку справить.

Вот.

Где же нам-то под этой шубой, да в такой рубашке сермяжное горе наскрозь понять? Где? Тебе в твоей шубе тепло, в моей шелковой сорочке вша не заведется… Значит, отошли от мужичка… И банка-то не мужицкая, а господская будет… на ем, на банке, господа наживать будут… у мужика, што ж, туша пухнет с голодухи, для нас с тобой старается, и нам то ж буде!»

«Дак ты, што ж, Григорий Ефимович, не согласен?»

«Не, – говорю, – согласен. Плати не за мужика, а плати за это дело».

«Значит, дело, – грит, – платить буду! Сколь хошь?»

Сговорились на 100 козырях.

Прошение передал Аннушке.

7/X

Прислал Бад[маев] [панка] этого. Никак из поляков. Коростовец^316. Так на коросту и смахивает.

Все терся около баб… Через бабу и ко мне пришел. Привела его Вобла.

А по мне, самый ледящий мужиченко тот, что через бабу дорогу пытает.

Ну, вот, хатит Бадьма яво в тов. Министр. Иностр. Дела…

Говорит: «Парень знающий, из-под нашего приказу не выйдет».

А мне, кажись, ростом мал на тако дело.

Чегой-то все жмется, тошно кто по затылку надавал. И еще мне сдается, што Бад[маев] из-за его старается, потому што ен, как будто за яво сродственников будя стараться!

Тоже Бад[маев] жадный до… Старик!

Опять чего-то, видать, надумал про своих косоглазых… Все за для ради их старается…

А чего надо – яму?

Говорил с Ваней. Нет, Короста не годится. Жидковат.

Ваня другого называл, князя Кур…317 Тот прямо с того и начал, што за хлопоты, мол, можем хоча сейчас внести.

Он ране действовал через Клопа. Да, тот, поганец, даром с яво тысяч с десяток в[ыма]нил, а дале свово кабинету не пошел…

Я так думаю, што нам этот князек пригодится.

Пущу его по торговой части…

Буду об ем иметь разговор.

8/ 10

Опять Бадь[ма] хлопочет. Хатит ген. Сахарова^318 пустить по военной линии взамен Григ…319!

Говорит, этот Сахаров – достойный генерал. А мне, сдается, што ен у Бад[маева] лечился, да не вылечился. Не иначе, как с дудочкой.

Глаза так и бегают, как у голодной крысы.

Вороватый парень, да еще с фаниберией.

«Я, – грит, – ежели пойду, дак сам от себя, а не чрез Г. Е.»

Мне, как сказали, я и сказал: «Люблю девку за норов… Одначе, спросил у Бад[маева]: «Как же он пойдет, ежели я не свелю ему и доступу дать?»

Вот.

Попрыгал, попрыгал, одумался.

Пришел пардону просить.

«Я, – мол, – к тебе, Г. Е., не то штоб с просьбой, а много наслушан, и пришел попросить, помолись за нас».

«А ежели так, – говорю, – Божий человек, дак ты, может, в монастырь к Иверской… там богомольцы – они за тебя помолятся… А мне недосуг».

Обиделся.

А я поклонился, да и ушел… оставил генерала, пущай подумает…

Отправил яго, одначе, думаю, што он наш, пригодится.

13/ II

Мои сии записки, пока я живой, ни один живой человек, окромя Мушки, не увидит… Эх, кабы рука моя, как и ея по бумаге бегала. Каких бы слов не записал. И не те слова, што я царям говорю, они цари мне говорят… и не те слова, што говорят мне наши управители, которые как потаскушки тут кувыркаются… – А те, которы я и сказать должен; те слова, от которых их должно в жар кинуть… Вот…

Да – беда моя, што мысля моя, слово мое, а идет через чужи руки. Вот! Вот!

Пока слово скажется, то оно уже в другу краску окрасится… Вот…

А вот како дело было этими днями.

Пришел это Митя. Он парень малоумственный^320. По сей части у меня доченька похитрей. А только Митя [неразборчиво] нутром же [неразборчиво]^.

Ну вот и говорит он мне-то…

«Вот, – грит, – тятя, како дело. Идет слушок такой, будто немец нас подкупом взять хатит? Будто большие на то капиталы пущает в ход?»

«Так, – говорю, – сынок, а дале?»

«А дале, – грит, – еще говорят, будто чрез тебя сей подкуп идет?»

«Так… ну и еще чего?»

«А боле, – грит, – ничего, дак это меня калупает. Што иной раз в зубы бы дал тем, што говорят… а иной раз и думаю, а што, ежели сему правда есть?..»

Сказал это он, а сам затрясся. Видать, нутро ответа ждет… – «Вот што, – говорю, – Митрий, – кабы не моя кровь, мог бы и не ответить… за таки слова, знаешь… не гл ад ют…»

«Знаю, – грит, – што ты в силе. Над генералами – генерал…»

«Так. Дак слухай:.. запомни сие, ежели меня не будет, сам вспомни. В своей башке, как в книге, – ответ запиши. Помни сие: скоро, ох, скоро… буде большой пожар. Огонь все сожрет. Увсе. У всех… грешных и праведных… умных и дураков… Потому такое вышло, што умные с дураками перепутались. Одни вверх, други – вниз… А внизу-то – боле, много боле внизу. Да и народ низовой лучше. Крепче. В самом соку… И то, тому, кто все время – внизу, пожар не страшен, голоду не боится, и в огне не сгорит… потому он внизу ко всему обвык… Он от голоду – краснеет, от холоду – злоднет.

Вот…

Будя, – говорю, – дело! И я так чувствую, што ужо ничем его не откинуть… Буде – пожар… а докуль мы еще ходим по земле, то пробуем, может, как-нибудь свою хату отстоим… Понимаешь, я так понимаю… што война дело лютое. Кровное дело. И в ней – ни правды, ни красы… а посему, што хошь делай, а ежели от этого побьют, попаганят… то сие тебе не в убыток, а в пользу… Говоришь, немец нас подкупить хочет… а што ж, кабы знать, што до пожару сие сделать… так дело…

Это ведь генералам, да попам надо, штобы война, штобы им поболе крестов и жалованья… а тебе вон, земли не прибавят… хату не построят, то-то… А еще скажу я тебе – немец умнее нас. И он-то понимает, што доле воевать никак не можно, а посему самое простое, дело… – кончить… А што, говоришь, капиталы большие тратять, дак, каки бы ни были капиталы, они яму дешевле обойдутся, чем така штука, как война… Вот».

«Значит, тятя… как же?»

«Да так. Надо нам войну кончать. Надо кончать. А то ее солдаты на войне, а бабы тут – прикончут. А што наш Папа-то… как козел в огороде уперся: “Хочу победного мира”.

А чем побеждать-то будем?..»

Ушел от меня сын, ничего не сказавши, а только ушел – врагом…

Как же я могу требовать, штобы чужие поняли, коли кровный нутром не чует… што мне этот немецкий подкуп не для того нужен, што деньги нужны… а по-другому… Разве я, греясь около Мамы, должен искать, откуль деньги взять, разве они сами ко мне не текут в карман? Эх!..

Ушел сын… а попозже, ночью, опять пришел… Хмурый. Весь с лица сменился. – «Вот, – говорит, – Отец, како дело. Я думал об твоих словах. Вижу, хоча ты и падкий на деньги, но оне к тебе легко идут. И тебе незачем их из такого поганого места брать!» – «Так! Так!» – обрадовался. Хоча вижу, хмурость с лица не сходит.

«Так вот. Значит, не из-за денег. Только…»

Тут он такое мне слово сказал, што совсем меня шарабахнул по голове, а сказал он такое, што ежели этот самый пожар, о котором я яму толковал, и не от войны вспыхнет, а от меня самаго… то есть не то штоб от меня, а против меня. Што, мол, всем я, как кость в глотке… што супротив меня весь народ… Што ежели я тому пожару причина?.. Тут-то… мне туго пришлось… И понял я, што ежели он поверит в такое, от его руки свою смерть приму… Вот…

Такая в нем лютая тоска… горе. Так горько ему… И тут вот сказал я ему: «Помни и понимай, сие понять надо, што николи, никогда ни в каки века, один человек – не мог быть причиной “такого пожару”. Што уже давно где-то угольки тлеют… А што либо я, либо другой… Будь то царь Государь али такой вояка, который все берет… либо такой, вот, как я… што нам ничего не сделать… Мы, может, только своим дыхом этот уголек раздуем…» и ящо сказал я Мите, што я – не враг народу… Не ворог тот, который хочет войне – конец…

Ушел парень растревоженный…

Вот.

30/4—16 г

Меняю, меняю, а все нет толку! Не неделя – все новый министр, а все толку нет. Сгонишь подлеца – получишь подлеца, да еще из дураков. А тут еще Мама чего-то совсем задурела, чего-то ей не можется. Не спит по ночам, а не спавши чего только не надумаешь…

И вот надумала…

А вот ране, чем все рассказать про Маму – должен вернуться назад.

Это было в 1914 годе. Поганая девка меня потом ножом пырнула…321 Пока я по постели метался, тут недоброе надумали.

Получил от Аннушки известие, что очень тревожно. Приехала генеральша Рахманова^322 вся в тревоге. Чего-то надо мной шепочет. Я с трудом разобрал. Я говорю: «Не убивайся. Дух мой здрав и тело буде здраво». А она: «Помолись, святой, о сыне… На войну идет… Один ведь… Один».

Тут я узнал, что война ужо должна начаться. Што ужо Папа велел мобилизацию…

А я… всем своим нутром чувствую: не надо войны, никак не надо. И тут же послал телеграмму: «Мама моя и Папа мои! Тоскует душа. Видит черную тучу. Видит кровь… Кругом слезы… сироты… калеки… много проклятий… От слез подмою стены… кровью зальют приют твово Младенца. Папа мой, – блаженны – миротворцы… нет мово благословения на кровопролитие… предвижу страшное…»323

Получив сию телеграмму, Мама в тревоге просила Папу: «Не надо войны», и тогда Папа тоже испугался и заявил, штобы мобилизацию остановить… потребовал, да сам-то, видно, растерялся^324. Уже потом, приехав в город, я знал, што тут было: когда Папа заявил Сухомлинову^325, што нельзя ли, мол, остановить всю эту канитель… он в страхе зубами заскрежетал… Ведь войну-то не цари, а генералы заварили… да… ан, тут, когда все, можно сказать, готово… стоп машина… а тут еще такое, што уже про мобилизацию приказ отдан, как же ее остановить… Прыгает енерал, што делать не знает…

Вызвал Толстопузого^326: «Спасите, – говорит, – а не то нам великий конфуз, скажут – испугались… – и еще риск большой, што немец, не дожидаясь, кинется к нашей границе».

А Толстопузый и говорит: «Да, немцы, – мол, – можно сказать, наготове, только ждут… приказу…» – Он как раз из-за границы приехал – так по дороге, говорит, ужо видал, как немец двигает на нас силу.

Вот тут-то и вышла запятая…

Енерал Сухом[линов] говорит Толстопузому: «Поезжай, расскажи Царю-Батюшке, тако дело, што, мол, назад нельзя…»

А Толстопузый говорит: «Ужо мне успеть…»

Ну и порешили напустить на Папу иностранного министра Сазонова…327 А тот, побрякушка, и рад. Уж он Папу и так, и сяк, и этак… А еще пугнул Его тем, што, мол, Государственная Дума в таку трубу затрубит, ежели немец неожиданно, как снег в Петров день… што тогда уже всем деваться будет некуда…

Вот.

Он тут Папе таких страхов напел, што тот сразу подписал приказ об этой самой мобилизации. Он такой уж человек – подпишет, а потом к Маме: «Ужо готово!»

А как Она, в страхе, вскрикнет… што, мол, не надо бы!.. – Он как рак пятится… и, впрямь, не надо! да ужо сделано^328. Так было в 1906 году^329 с конституцией. Когда не особенно, Мама на него накинулась, а он жнется к стенке и шопочет: «Не надо! Ах, не надо! да ужо сделано!»330

Так и тут было…

Да тут еще одно вышло, об чем Папа ужо потом узнал. Уже получив мою телеграмму, Мама имела переговор с прин[цем] Генн.331, и тот ей ответил: «Сделай все, чтоб удержать Николая: тут выжидают!»

Мама с этой тайной вестью к Папе, а Он ей: «Поздно. Теперь, говорит, Воля Божья!»

Все это я узнал уже приехав в город. Когда уже война была в полном ходе…

И тут я решил: сделанного не переделаешь. И уже сказал маме: «Воля Божья!» И хоча ужо стал Маму подбадривать, но и сам ждал страшного. И чувствовал, што и в ей какой-то затаенный страх есть…

Ну, а потом, в войну, Мама, занявшись всякой такой работой, подбодрилась, и уж я думал, што Она мою ту телеграмму, што послал перед войной, позабыла… а она, видать, ничего не забывает… Такая ужо она особенная!.. ежели што в голову запало, то уже повек не забудет… Ну, вот.

Было это вскоре после того, как с Митей^332 разговор имел. Звонит Аннушка: «Маме недужно. Очень повидать хочет!»

А я пустой не люблю ехать. Знал, что к вечеру Калинин] бумагу привезет. Еще своя была бумага от Владыки^333. Осип[енко] привез, говорит, к спеху. Штой-то относительно подряда на танки^334.

Ну и говорю Аннушке, што к вечеру буду, што, мол, дела много.

А и через час опять звонит: «Немедленно штоб! Больно нездоровится!» Поехал.

Гляжу на Маму – на ей лица нет…

Уладил. Успокоил. Утихомирилась.

«Ну што? – говорю… – Об чем тоскуешь?»

И тут… непонятное даже. Гляжу на Нее, и будто другое што-то. Совсем иная. Тут я сказать должон, што у Ей, кто с глазами глядит, лицо особенное… В тоске-ли… в горе… а поглядела на тебя… Владыка-Царица. Сила в ей особая. Большая гордость и сила… Ужо я Ее вот – знаю. Пока вдали, думаю: в моей она власти. Поглядел в Ея глаза и ужо знаешь, Она – Царица, над Ей никому нет власти… Такое в Ей лицо всегда. А тут иное. Будто ни Мама. Ни Сила… а дитя и такое боязиное… Такую к ей жалость почувствовал, што скажи она: «Помирай, штобы мне полегче» – умер бы… И какие глаза печальные… «Господи помилуй! Помилуй Господи», – шепчу и гляжу на нее. Ну, вот заговорила Она:

«Помнишь, – говорит, – ту телеграмму, што прислал нам перед самой перед войной? “Нет мово благословения… Предвижу страшное!”» – говорит она эти слова и сама так и впивается жалостными глазами.

«Ну, помню, – говорю. – Да што вспоминать? На то была Воля Божья… Может та проклятая и пырнула меня потом, штобы отвлечь в ту пору отсель…»

«Да Воля Божья», – шепчет Мама. А потом тихо так зашопотала: «А, ежели, Воля Божья на страшное…» – а сама смотрит в угол. Потом уже с трудом разобрал, чего Она хотела.

А сказала Она такое; што, мол, войны – ни я, ни Она не хотели… а как уже она пришла и как уж третий год^335 гибнут люди… и что все так же далеко до конца, как и ране было… то Она, Мама, полагает, што судьба меня и ее двигает на то, штобы положить войне конец. Во что бы то ни стало – только кончить войну.

И вот, зашопотала Она: «Мы идем на самое страшное, хотим помимо Папы… с немцами… Ужо, – говорит Она, – когда Папа узнает, все будет кончено… Но што, – говорит Мама, – ежели народ не так поймет… Што, ежели, скажут: “Немка Рассею продала немцам”? Што ежели скажут – и я, и ты… предатели? Што? А ежели и мои дети мне не поверят? Што тогда?.. Понимаешь, дети не поверят?..»

А сама, как подстреленная птичка, в моих руках трепещется, бьется! – «Понимаешь, дети?» – шопочет Она. Понимаю, ох, понимаю…

И уж не знаю, как это вышло, только я ей про свово Митю рассказал…

Она слушала молча, потом как заплачет… трясется, что-то по-своему лопочет, как будто не в своем уме…

Кликнул Аннушку… уложил Ее… заснула. Уехал.

Только на завтра мне Аннушка рассказала, откуль такое на Маму сумление нашло.

Вот…

Дети поехали в Город: Олечка в свой комитет, Таничка – в свой. Олюша свой должна была поезд отправить. За ней, как всегда, князь В… 336 заехал. Только передал ей это бумаги, а сам сказал: будет опосля (имел в еще в тот день свидание с Калининым] по поводу добавочного поезда).

Ну, вот приехала это Она^337. А Ей доклад делает Куракина^338. Все по хорошему.

Только, как Она зашла в зал (зашла одна и не через свой кабинет, а другой дверью)… ан, слышит, двое меж собой говорят… граф Тат[ищев]339 и барон Шр[едер?]340. О чем говорили раньше, Она не расслышала, а только таки к ей слова дошли: што, мол, Царица с мужиком (со мной, значит) Рассею Матушку немцу продали… што от стыда, мол, кажному офицеру и глаз не открыть!

Боле уже Она не слышала, так, не заходя в зал, передала Кур[акиной], што не можется ей, штоб без Ее все ужо сделали…

Там переполох.

А Она вернулась и к Маме и так, говорит Аннушка, строга к Матери: «Скажи, – мол, – правду. Лучше от Тебя все узнать, чем от чужих людей!»

Мама к Ей: «Как, мол, ты можешь так с Матерью разговор разговаривать?» И прикрикнула…

А Она, и што только с Ей сталось, – криком на крик отвечает… «Ежели, говорит, ты немка, то и я, и сестры, и наш брат наследник… мы русские…» А потом близко так к Маме подступила: «Скажи, ну, скажи – ты обманываешь Папу?..»

Мама, с огорчения, и ответить ничего не могла. Только повелела ей выйти…

Ну и пошла…

Профессор не знал, кого ране спасать?

А, главное, Олюша испугалась, просится к Маме…

А та в беспамятстве… Вот.

Катится, катится страшное…

Уж чего хуже, коли дети на родителей идут?..

Когда все хотя маленько улеглось… Мама потребовала, штоб Олюша назвала подлецов-то этих. А Она, хоча и назвала, но сказала, ежели их к суду… то Она, Бог весть, што наделает… – «Потому, – сказала Ол[ьга], – што они [не] с озорством, а в таком горе обо всем говорили, што, видать, болеют за Рассею…» Вот…

Ну, так што я могу сказать Маме. Каку ей дать силу. Каку ей дать подмогу, ежели у самого мурашка по телу ходит… Кабы я мог, все своим умом обнять? Кабы все обмыслить мог, а то ведь все делается, хоча и через меня, а под приказ всех этих прохвостов… И ни одного меж них, которому нутром поверить мог… Ни одного… Все с обманом. Калинин – тот дударь… Он хоча сердцем и лежит к Маме, дак у него в голове дудит… а еще и на руку не чист… Все об капиталах помышляет… а уж если дело об капиталах, дак такому веры нет…

Ну Старик^341? Эта немецкая обезьяна, брехлив, как старая банщица… И еще и то… может… кто ж его знает – все ж немец… Хоча и служит Папе, а сам думает, ежели тут сорвется, то и там не пропаду… Нет, ему верить никак не можно.

Еще вот Ваня мне сказывал, что у Старика две двери. В одну – опустить, в другу – выпустить! А еще меня вот мучит эта баронесса^342, которая недавно заявилась. Она каки-то яму письма немецки, аль французски… одним словом, не по нашему передала. А я заприметил тако клеймо, как на тех, што Мама оттуль получает…

Я как-то письмо заприметил, – она, баронесса-то эта, от ево, а к яму. Без шуму подъехал к яму. Мне дала знать Вобла, што баронесса к яму будет…

Ну, вот, я и цоп за руку: «Стой, матушка, откуль такая?» Она чего-то не по нашему, и руку тянет!

Я ей: «Стоп!»

А Старик ко мне: «Што ты, Господь с тобой? Это моя сестрица (на ей немецкое сестринско убранство) – сродственница наша».

А я ее всю проглядел. Мне уж ея патрет готов теперь. Теперь, хоча пере[д] Мамой – признаю…

Она, смеючись из дверей; смеется, а у самой от страха в груди клокочет.

Вышла.

А я к столу.

А на столе письмо, это самое, с клеймом знакомым. Я на письмо руку.

А Старик с меня глаз не сводит, так и колет глазами.

«Што за письмо?» – спрашиваю.

А он смешком так заливается: «Ишь, – говорит, – какой… письмо… письмо».

А я опять: «Што за письмо?..»

А он: «Отдай, – грит, – тебе оно не нужное… Сродственник», – мол… И хочет письмо взять…

А я не даю…

Он смешком, а я уж не шутя, к двери… попятился.

Он сзади ко мне… рванул письмо, а я только клочок оторвал…

Он все смешком… да смешком…

А я в серьез к яму: «Сказывай, кто эта блядь?»

А он в амбицию… «Што ты, – грит, – врешь: это наша сродственница».

«А ежели, – говорю, – сродственница, то почему письмо с царскими вензелями, почему?»

Старик испугался… Потом чуть ли по бабьи взвыл.

«Об этом, – грит, – никому не говори… А только я не от худа…»

«Ладно, – говорю. – Сказывай… Только уж нет тебе веры».

Он мне про эту баронессу ужо чего-то плел…

Только я, передав яму три прошения, ушел в большом сумлении…

А сколько горя это письмо принесло!

Сколько крови!

Кому же из них верить? На кого опереться могу. Чьим умом жить? Ежели обманщик на обманщике.

Один был только человек, которому я поверить мог. Один человек, с большим умом. И теперь-то, в такой страшный час, так бы он мне нужен был?..

Я это об Витте… 343

Тот, хоча и с лукавинкой, хоча и большой гордости человек, а Рассею бы не продал!.. Е[аря, коли надо было, сменил бы, а Рассей не продал!..

А эти прохвосты, продадут…

От кого письмо

Привез я клочок этого письма. И так мне обидно, што сам без глаз. Может в нем ничего нет, а может такое, што никто об ем знать не должен. Никто. Совсем никто.

Думал, думал. Позвал Аннушку.

Показал клочок. По ему мало чего разберешь. Речь идет об каких-то цветах. Ну и еще об кролике. Так. Но всяки цветы бывают, всяки кролики.

Сказал Аннушке про клеймо. Это, без ошибки, письмо из Дании. Печать королевска. Об чем мог писать и кто из Датской семьи к Старику?.. Значит, што-нибудь об Маме или к Маме… тогда почему письмо попало к Старику?.. Почему эта старая бесхвостая лошадь – брехню разводить?

Ране всего позвал Воблу. Велел ей все да про все узнать: кто сия баронесса, откуль? Зачем приехала? и все такое. У Воблы на это свой нюх есть…

А сам, штоб Старик чего не подумал, назавтра с им беседу имел. А об этой барон[ессе] посмеялся. Што, мол, приглянулась – было.

А он мне другую посулил, потому, грит, што уж эта очень мужу жена преданная, ну и детная.

Так, смеючись, и расстались…

Через три дня Вобла, через Корноуха^344 (у ей своя разведка) дала знать. Что приехавшая баронесса фон дер Гольц (остановилась в Северной гостинице), переночевала, утром имела телефонный разговор со Стариком, куда-то в наемном моторе уезжала. Вернулась через час. Быстро собралась и отбыла на Варшавский вокзал. Билет был заказан до Пскова.

Такая, по собранным сведениям, ни в тот день, ни на завтра не уезжала. Причем, приехав, имела остаться на несколько дней, так как еще с вечера заказала для себя ближайший номер. Уехала, значит, в неожиданности.

Видать, уехать порешила, повидав меня у Старика.

Это первое донесение.

Второе. Такая, под именем графини Вольт^345, проживает на Каменном Острове, в доме Союза Русск[ого] Народа.

Третье донесение. У графини Вольт – небольшой чай, приезжали двое из посольства. Были союзники. Заезжал Замысловский. Графиня заболела. Поздно приезжал доктор Пы[тен?]346. Через неделю раскрыт был заговор на Папу^347. Предполагалось раньше покончить со мной. Маму и Семью и не трогать…

Среди арестованных была графиня Вольт…

Были тайные разстрелы…

Надо было выяснить, каку тут роль сыграл Старик.

Еще вот кака заковыка: хоча наши дознания велись в большом секрете, но какой-то прохвост – яму донес.

И он, Старик, сам отдал все приказы об аресте.

Значит, действовал за нами.

После всей сутолоки, я яво припер к стенке.

«Сказывай, сукин сын, кто сия, и как ты мог ее знать? Значит тот к этому делу причастный?»

Он бледная статуя… зашатался: «Я, – грит, – в твоих руках… можешь меня Папе выдать… Только я неповинен есть. Меня обманули».

Он мне рассказал, будто покойная заявилась с тайными письмами от родичей Мамы… будто он должен был ее проводить к Маме, да так, штобы без меня… Што будто на этом настаивали сродственники Мамы… Што он не посмел ослушаться. Што, думал, потом мне все откроет.

Ну, што потом, как вышла наша с ей встреча, она от яво скрылась… што он растерялся, особенно, как узнал, што письмо-то было подделанное… Ну и што он, мол, за ей следил.

Выследил… Ну, и все такое…

Рассказал все. И глядит на меня, как побитый вороватый пес.

«Ну, вот, – говорю, – послухал я твою исповедь… а верю, аль не верю, на то моя тайная мысля николи никому не скажет. – А за сим прощай! Я ее у тебя не видел, твоих слов не слышал…»

Вот.

И с таким человеком, в таки страшные дни, надо всю Рассею спасать. Да так спасать, штобы она связанною свое спасение приняла… С таким человеком, который не только моей головой торгует, но и Царя свово продает… И на того меч точит, кто его вокруг налоя водит.

Вот какой злодей!

И то, што видаемся с ним в крепости, сие он предложил… мне частенько думается, што ни с проста он такое придумал. Нет лучше места, как крепость, ежели человека сразу отправить надо…

Ах, кабы эта крепость поразсказала, што она съела людей в эти лютые дни войны…

В эти страшные дни, когда люди лезли вперед на гору, карабкаясь, как кроты в подземельи, когда нору водой зальет. И уже кажись у самой вершины… встречались с такими вот… и вниз головой… Ах, и крови тут много.

Только он, проглятый, знает, што я крови не могу. Никаким вином кровь не запью. Одначе не мог он спасти моих ушей от слов его кровавых.

5/ 10

Как ошалелый, приехал ко мне Калинин. Глаза, как свечи. Руки – в огне. По комнате котом кружит. Начнет про дело, кинется на другое. Быстро, быстро так кружит по комнате. Гляжу на него, а в голове, как мельница, шумит. Все одно вертится: дударь, дударь, дударь!..

Как же он править-то будет? Как он Рассею поведет?

А он тошно понял, об чем я мыслю и говорит: «Ничего не бойся, ни об чем не думай. Теперь все хорошо будет, Рассея спасена. Слава Богу, спасена!»

А кто же ее спас, чем спас?

«Я, – говорит, – я спасу Рассею. У меня есть план накормить Рассею, накормить армию. А когда все будут накормлены – мы победим. Мы – победим!»

«Значит, еще воевать надо?» – спрашиваю я яво.

Хоча помню, што три дня тому назад он мне говорил, што спасение Рассей в том, штобы скореича подписать мир. Тогда он тише, повнятней, чем теперь, говорил об том, што сколько бы ни отдали немцу при совершении мира, это все будет дешевле, чем еще воевать. «Война, – кричал он, – ведет к нищете, нищета – ведет к революции…»

И эти яво слова я принял спокойно. Ан, тут што-то новое, уже не об мире, а об войне говорит он.

«Чем же, – говорю, – кормить будем и народ, и армию?»

А он хмуро так смеется: «Вот, – говорит, – наши все правые кричат: нельзя заключать позорного мира. Ежели так – кормите армию. Понимаешь ли?»

А я ничего не понимаю.

«Вот», – говорит он, кидая на стол список монастырских угодий, запасов и рабочих рук…

«Ну», – кричу я…

«Ну, так чего же проще. Взять с них отчисления для армии. Переправить к ним уже начавших шуметь в очередях… Заставить их дать часть золота. Закупить американску пшеницу…»348 И пошел, пошел!

Вижу, будто парень того… шарахнулся… Я его усадил… Заставил выпить лекарствие (у его такое завсегда с собой). Потом домой отправил. Еще послал Мушку^349 узнать, домой ли он поехал, аль к своей бляди^350…

Уже позавчера узнал от Бадьмы, што он всю ночь у себя по комнате кружился. Только на утро он яво утихомирил.

Бадьма говорит, што с ним такие припадки бывают. Што его остановить нельзя. Што это он, как в тумане, пока у него мысля не прояснится.

И этот, так я мыслю, не у места.

Хоча при нынешней работе легко потерять разум. Одначе нельзя же отдать всю работу уже потерявшему не токмо разум… не только соображение. Таких нельзя к работе подпускать…

Вот…

17/9 – 16-ый

Дети говорят: «Нам без тебя така тоска, что мы себе места не находим». Особенно всех больше тревожится Олечка. Видать, ей время приспело. Полюбила она этого Николая^351 боле самой себя. Она с Мамой завсегда така ласкова, така спокойна. А тут сама не своя. То часами сидит молчит, то на каждое слово три сдачи. Как с ей быть. Стала это Мама ее спрашивать. Она в слезы: «Мне, – говорит, – без яво не жить!» Стали об ем справки сбирать. А он из каких-то не видных панков. Отец из поляков был. Ни знати, ни племени. Хоча бы из князей, а тут совсем простого роду-племени. Узнав сие, Мама [заявила]: «Никогда не дозволю!..»352

Тут пошла така канитель. Сохнет девка. Первая девичья слеза горька, – сушит молоду красу. И еще сердце шершавеет, никого близко не подпускает. И стала мне говорить Мама: «У меня, в моем роду, по сей линии большие беды бывали. У нас от такой любовной тоски ума лишались, а посему очень я в большой тревоге».

Вот вижу дело сурьезное. Пошел это к Ол[ьге] и стал с ей большую беседу иметь; увидал боль там, крепкая заноза. В глубину корни пустила. Пришел к Маме и говорю: «Полечить ее можно, только полечим и обкалечим… Уже той девичьей веселости, той радости не будет. Уязвили сердце…» Вот… Тут подумать и ах, как подумать надо…

А Мама заплакала: «Гордость, – говорит, – моя сильнее любви к своему дитяти… Не быть ей за ним! Не быть!»

«Ну, ежели так. То так».

Выходил, вылечил^353. Только уже совсем другая стала девонька… В глазах пустота. И улыбка не живая. Жалко ее стало. Нерадостная ей жизня будет. Вот она – гордость-то.

Еще она бедняга и не знала, как яму судьба. Быстренько его подобрали… А куда, зачем и как? В. К. Ольга больших хлопот стоила Маме.

Папа порешил, што быть ей за В. К. Дмитрием] Пав[-ловичем]354.

Росли вместе. Она яму под пару. Все шло к тому, что быть яму в зятьях. Он к ей липнул, а она к яму так, играючи, шла.

Вдруг эта история. Кто в ей повинен? Девушка она характерная. Всего выше свое желанье почитает. Пришлось похворать. Дошло до Д[митрия] Павловича]. А может, оно от яво и шло… только он чего-то задурил. Тогда Мама сказала: «За подлеца, хоча бы и царского роду… дочь не отдам…».

Да Олюша-то и не собиралась… А тут Д[митрий] Павлович] как последний прохвост поступил. У нас в деревнях за такое в кнуты берут…

Пустил про ее, поганец, нехорошу славу, а виновником меня поставил. – Лечил, мол, старец, и долечил.

Сия скверная погань докатилась до Старухи. Она в гневе на Папу.

Папа впервые на нее прикрикнул: «Я – Царь и это моя дочь!.. Я могу забыть, што ты, – мол, – мне мать!..»

Вот^355.

После этого шуму девонька чуть на себя руку не наложила. Было это ночью. Мама оставила ее, когда она притворилась спящей. Все спали. Вдруг крик разбудил ея покоеву. Кн. Тат[ьяна] первая кинулась.

Олечка вся в крови. Стонет. В безпамяти. Ножом себя пырнула. Поранила.

Десять дней в постели пролежала; акромя Мамы и меня никого к ей не пускали. Папа навещал ее только, когда она засыпала. Она боялась Папы.

Вот.

Довели девушку до чего? Почему такое? Там – гордость великая, што больше – материнской любви, а тут поганство парня… И где же это? – Там, где, кажись, одна чистота, одна радость жить должна.

Одно осталось тяжелое. Олечка, хоча и слушает Маму, а душой от нея отошла. Оттого она с такой злобой и накинулась на нее после, как услыхала в комитете те слова…

Где же она правда-то, ежели мы ее своим кровным детям передать не могим?

Митя, мой сын, моя кровь… што я из грязи на солнце выволок, он мне судья… и ежели не пойдет на мои слова – осудить!.. И как еще осудить: а надо будет – может и казнить! потому решимости в ем хватит, моя кровь.

Вот!

Как и почему я назначил С. Беле[цкого]

Уехал я к себе после истории с Олечкой^356. На том настояла Мама, потому с Папой кака-то пошла неразбериха. Што-бы Мама ни говорила, Он свое: «Старец, – мол, – опозорил наш дом, нашу дочь».

«Ладно, – сказал я, – поеду, пожду, покуль Сам меня позовет». Одначе, уезжая, сказал Аннушке, што теперь необходимо все время иметь тут свово человека… што ежели што, штобы без нас ни с места. Вот. А как я Хвосту^357 полнаго доверия и тогда уже не давал, то и порешил, што таким для нас человеком будя Бел[ецкий]. Я об ем знал, што он и словами и топором не заробеет. А посему сказал, што когда Бадьма его вытребует ([доставить] его взялся кн[язь] Андр[оников]), то штобы все подготовили а потом Аннушка меня покличет. На том и порешили…

К этому времени, у Мамы с глазами неладно. – Ея профессор одурел. «Не могу, – говорит, – лечить, ежели причина Ея нутро». Вот.

А нутро в тоске… И говорит Мама – Папе: «Чувствую што ослепну, желаю штоб Святой Старец обо мне, со мной помолился у Знамения»358.

Узнал я об сем от Аннушки ну и прислал Маме телеграмму: «Мама моя и Папа мой! Вижу черные птицы над Домом кружат и застилают Солнце ясное от тебя, Мама дорогая! Только утренняя Заря прогонит ночи тьму. Только Божья росинка цветок распустит. Только детска молитва до Бога доступ свободно. Только узри свет у Знаменья и будет тебе радость Великая. Дух мой в радости воедину. Молюсь и верую во спасение. Григорий»359.

Получив эту телеграмму, вместях с Аннушкой отправились к Знаменью, а уже на обратном пути открылись глаза.

В радости велела Аннушке меня позвать.

Приехал.

Собрались у Анн[ушки] и тут сказал Белецкому: «Через три дня будешь иметь разговор с Мамой. А досель знай, што уже ты у власти^360. И надо мне от тебя, штобы ты мне всю душу Хвоста выворотил. Потому я ему никакой веры не имею, а посему надо, чтоб за им был свой глаз. Хоча знаю, што и тебе верить не можно. Но за [тебя] Бад[ьма] поручился, а главное сказал, што у тебя голова на месте, а посему сам разбираешь – кому служить выгодно. Хвост мной поставлен, и я же, коли надобно, уберу его подале. Потому завсегда говорю Там, што берем тех людей, которые кажутся хорошими. Но по мне ж, што всех, как короста, покрывает большая лжа, а посему частенько приходится менять… Ставя одного, уже ищу яму подставу, понял?»

«Как, – говорит, – не понять! Только, думаю, не обману». Тут он мне одно умное слово сказал. – «Я, – [грит,] – очень даже хорошо знаю, што нам всем веры нет. Идем все худыми путями. А об себе, – грит, – могу сказать: "Папу люблю, Его не продам’’…»

Вот.

И видал я по нем – што говорит правду. И хоча чувствовал в ем большого жулика, одначе к яму сердце обернулось. – Подумал: он свою выгоду понимает, а посему с им работать можно.

После того порешили, штобы мне особенно не метаться по всяким учреждениям, ко мне в услужение представить Воблу^361. Так и порешили. Сперва наперво сказал я Белецкому], што надо яму взять на себя таку работу, штоб Государственной Думе не давать ходу. Главное, штоб помене брехала. Потому сия брехня, как мухи, перед Папой, – беспокойствие делают. Он все сюда рвется, а надо, чтобы Он там^362 сидел…363

Тут, в городе, без яво лучше справиться можно. Он только руки связывает. И Маме ходу не дает. И еще сказал я яму, хоча тебя и доставил нам Клоп, но мы ему уже давно веры не даем, а теперь нам известно, што он откуль-то получает немецкие гренки, а посему за ним нужен твой глаз, как он тебя дружком почитает, то может в чем и прорвется, а это нам всего нужнее. Потому хоча он и допущен к военному шкафу… одначе яму ключей уже не дают. Да еще и приглядывать надо…

«Значит, если порешите его убрать, так штобы было за што? Все в аккурате?»

«Вот. Вот это самое!»

Так я понял, што с им лишних слов тратить не придется… Вот!

В ту пору уже Клоп рыл яму для ген[ерала] Сухом[линова], и хоча Вобла и притворялась подружкой Цветочка^364, а ужо про ее пущано такие фигли-мигли… что в хорошем кабаке и то прячут. Вот.

Через несколько дней посля этого, заявился ко мне Белецкий] и стал поговаривать о том, что нам надо подыскать сменщика Самарину^365. И есть ли у меня кто на сей предмет?

Я хоча и знал, што уже подкапываются под Самарина, хоча и решил яво убрать, одначе спросил: «Кто, окромя меня, – посмел сие дело повелеть?»

Тогда он мне разсказал, что к Клопу приезжал архим. Август.366 от Варнавушки^367 и што тот теперя болеет, а то бы сам ко мне за сим делом пожаловал. Потому, сказал он, што как Самарин прислан Московскими дворянами и купечеством, то он очень уже по-московски вертит нос от всего, што делается в городе, где церковью правит мужик (то есть я).

Хоча я и знал, што это они меня дразнют… одначе решил Самарина к черту. Одначе ответил, штоб и их подразнить, што думаю опять двинуть Саблера^368, хоча и знаю, – што он козел бодливый, но што яму уже бока намяли и к его вони принюхались.

«Ну што ж, – говорит Бел[ецкий], – ежели Вы по доброте яму простили, то и пущай!»

Ну, вижу этого сукина сына не переспорить! – «Ежели так, – говорю, – давай начистую: ково даешь?»

Тут он мне назвал Волжина^369 и сказал, што он свойственник Хвоста. Стал говорить об ем, што он человек покладливый, што яво куда хошь гни – не сломается.

«Вот, – говорю, – все хорошо. Я об ем еще кое с кем разговор иметь буду, одначе не нравится, што он сродни Хвосту. – Не люблю, когда дядья барыш делят, завсегда племяши плачут».

Вот.

Не прошло и дня, как об ем Вобла заговорила. Уж такой, мол, старатель до православия… уж такой мягкий, да сердечный. «Только, – говорит, – хватит штобы будто сам он по себе назначение заполучил, меня не знаючи. Оно, говорит, и для Думы лучше, об ем никто ничего не знает, так что лаять не будут. А ежели узнают, что он чрез меня, так еще не знаючи, заплюют».

«Так. Ладно», – сказал я. А вечером по телефону сказал Белецк[ому]: «Надумал я посадить Волжина, только ране дайте его повидать: не хочу “покупать кота в мешке”? Может шерсть не ко двору, а то блудлив очень!»

А еще говорю ему, что ежели ему охота замест Самарина сесть, то пусть не стесняясь заявится. Я к нему Ваню^370 из «Вечерней Газеты» пришлю… Тот приведет… Вот!

20/ 9 – 16 г

Мой отец сказывал когда-то: «Кажна жизня, кабы ее изо дня в день собрать, да умеючи разсказать, то лучше книги не надо!»

Особенно, ежели в своей жизни и в чужи окна заглядывал.

Ну, а ежели бы мне свою жизню, всю свою дорогу от волостной избы, где розгой драли – до царских хоромов, где мужицку руку Царевы губы целуют, то была б сия книга многим, как Евангелие, как житие, ежели и не святого, то много в своей жизни осенившаго.

Вот.

Сия жизнь моя – как большая река. Большая река, котора откуль течет? из-под горня, из болотца. Куда течет? в большо море, в глубокое море, где кит-рыба живет.

Маленький боле с Папой; што все поэтому видят, што он ближе к Отцу, чем к Матери, которой не доверяют. Говорилось и еще разное. Ну, как уж у всех, от разговоров голова кругом идет, то и порешили помене прислушиваться…

Да и Папа дал ей^371 отпор, заявив, што ему надоели слухи из княжеских дворцов.

Великая княгиня М[ария] П[авловна] заобиделась и в скорости уехала.

А в то время Маленький чего-то заскучал и стал подоле оставаться с Папой.

И случилось это, што, поев каштаны, он пожаловался на тошноту. Пока ему принесли питье, – с им стали судороги.

Когда бросились к Папе, Его не было. Вызвали. Но с Папой в моторе стало плохо. В продолжении двух часов положение было очень тяжелое, но Папа при виде Маленького переборол себя. Сказывали потом, што испуг Его излечил…

Прошло страшных три часа, после которых сказали, што они спасены.

Маленькаго спасло то, што испуганный Дер.372 сильно встряхнул его, вызвав рвоты.

Разследование показало следы яда в каштанах. Кроме их двоих никто не пострадал.

Виновных не оказалось.

Были аресты в поварской части. Ни к чему не привело.

Мама об этом узнала уже там. Выехать Она решила внезапно, почувствовав каку-то особую тоску. С этой поры она особенно боится дворец В. К. М[арии] П[ав-ловны].

И когда с Ей был припадок, то она все, как в бреду, испуганно: «Оттуда, оттуда огонь!»

Кто же виновен в этом диком покушении?

Те, кому мешает Маленький…

Те, которые говорят: дать новаго царя – мало…

Надо новую ветку!

Старое – долой с корнем!

А говорят так многие. Говорят близкие.

А к им не подступиться.

Вот.373

7/ 9

Вот приходит ко мне Н. Н. [Н. П.?]374 Он вчера обедал у Мамы. Сегодня Там чаевали. Какой он есть человек? И чего его держит Мама? Она к яму всем сердцем и как царица, и, может, и по иному. Не все горячее – греховно. А только он, как сетка. Дерявый. Его не поймешь, не проглядишь. Заговорит, и будто все тут. Замолчит, и увидишь в глазах смешок, будто хочет сказать: ты мне не верь, это я зря… А главное, не верю ему, когда он ко мне, как к молельщику. В глазах – похабщина, а пальца – крестом.

Жаловался на В. К.375 – какой это, говорит, командир, ежели он, окромя своей злобы к Маме, и Рассею ненавидит.

Очень его безпокоят слухи всякие.

«А ты не слухай», – говорю.

«Не можно. Надо слухать, штобы их обмануть. Штобы развязнее стали».

15/X – 16 376

Сказал Аннушке, штоб написали в Ставку Папе такое: убрать Климовича^377 так как он, хоча и вхож ко мне, похуже лютаго ворога. Ходит затем, штобы подглядывать да подсматривать. А главное тем плох, што носит вести на половину Старухи^378.

Ну вот. Значит, штоб написать об этом Папе. А как только Климовича уберут, – Хвост^379 сам за ним подастся. Потому это пора. А как нам неудобно сразу убирать и министра, и его товарища, то начать надо с Климовича. А потом и Хвоста. Мама написала.

Еще велел написать Папе, штобы до моего сказу никого замест Хвоста не назначать. А я должен тут померковать об одном человечке. Вот. Окромя того, што велел написать, еще наказал Н. П. [Саблину], штобы он на словах передал Папе, што хоча я тут и гляжу за всем, но што бунты со дня на день могут начаться. Што необходимо иметь свой глаз за Думой, котора не только не может успокоить народ, а еще подливает масла на огонь. Вот.

Што особенно [ненадежный Гучков]380, он все сбивает Толстопузаго – взять над Папой што-то на манер опеки. А посему, [чем] скорей убрать Климовича и Хвоста… тем и лучше, потому што эти дружки все с Думой шушукаются. И еще, штоб ждать с назначением новаго, штобы не нажить новую беду. Ведь Папу все надо за хвост отдернуть, потому там компания теплая. Науськают. Подставят свово и тогда выталкивай. Этот старый немец Фрид.381, хоча и говорит: «Я этим делом не нуждаюсь, людей не назначаю, мне только дорог покой Папы» – а все врет. Ежели не сам от себя, так чрез зятька^382 все нос сует. Особенно, ежели узнает, што како распоряжение отсель от меня чрез Маму. Тут и советчики, и дружки…

Потому ежели уж очень крупну перемену надо, то либо Маме к Яму, либо Папу сюда, хоча на пару деньков требовать надо. Тут еще легче. Соскучившись по Маме, так ужо все Ей уступочку сделает.

Вот я все требую чрез Н. П. [Саблина], а полнаго у меня к яму доверия нету. Не знаю, для чего парень старается. Мама к яму всем сердцем… А он? Кто ж яго знает? И у яго одна голова на плечах. Стоит не токмо меж мужем и женой, а меж Царицей и Царем… Дело тонкое. Легче по канату над ямой итти, чем так-то!

Как же такому доверить?

У яво совесть куцая и дорожка с проулочками.

Вот!

23 /X^383

Хорошо, што этими днями велел написать Папе, да и чрез Н. П. [Саблина] передал, штобы не назначал без меня никого замест Хвоста. – Не углядел за Стариком^384, а тот на докладе у Папы подсунул яму кн. Обол[енского]385 Не годящий!.. На ем княжен очень уж много. Был он раньше в Ставке у В. К. Н[иколая] Н[иколаеви]ча, а уж там известно, каким духом напитался. Да еще очень вхож к Настюшке^386, а эта княгинюшка не хуже лиговской девки… Про все разъяснит. Какой же от мне помощник, после их? а мало этого, так еще одно дело – он в большой дружбе с Толстопузым, и хоча Старик и сказал Папе, будто он, кн. Обол[енский], ране всего пойдет ко мне, но у меня яму веры нет. После Настюши, да Толстопузого – дружок… нет, яво никак нельзя.

Имел я по сему делу разговор со Стариком. Эта облезла лисица, как всегда, хвостом следы заметает.

«Как, – мол, – можно, да разве ж я без тебя, Г. Е., чего сделаю?» И пошел, пошел.

Одначе я ему рот говном замазал и сказал, штоб без ссоры, так ты Папе на докладе скажи, што не гож кн[язь] Обол[енский] што новое про яво узнал, што уж очень он с Думой в дружбе…

Чего х[ошь делай], а отбей у Папы охоту его назначать!

Помялся старик и спрашивает: «А это ты сам от себя? Аль [от Мамы?]»

«Эх, ты, – сказал я, – старый [хуй] обтрепанный. Нынче я от себя, а завтра тебе и Мама от себя скажет! Вот и найди, што от кого».

«Ну, [вот]» – согласился он, а потом спрашивает: «Кого пустим вместо Хвоста?387»

Я порешил, пустить Калин[ина]. Хоча видать, што с дудочкой. Из Бад[маева] рук, а оттуда только дудари. Да што будешь делать? Парень покладливый, да еще тем хорош, што на перво время пустить туман в глаза, што, мол, сам из Думы. А коли из Думы, то с им ссориться не резон. Старик про Калин[ина] и так, и сяк, и хорош, и не гож. Хорош потому – об ем Папа известен. И Папе он даже приглянулся, а плох тем, што с гонором. Его ломать трудно будет. Вот.

Но я успокоил Старика на тот случай, што ежели… што, то, ведь коли хорошо поведет, то нам – Старику и мне не грех и за им [ид]ти.

«Время, – говорю, – страшное, а ты ненадежный, чего ж ждать? Не иначе, как искать надо такого, который не только с нами плясать будет… а и за собой поведет». Еще указал Старику на то, што время тревожное, и што хоча Мама из моей власти не уйдет, одначе я и сам в этой заварюхе, ни пути, ни дороги не вижу.

А Старик и заметил што, как плохой повадырь. Он, хоча и говорун, а надеяться на яво не можно. Одначе, как другого не дивать, то порешили на ем пока остановиться. За яво Бад[маев], за яво и Владыка^388. Где другого возьмешь?

Мене только очень тревожно, што он дударь. Кто его знает, кака дурна мысля заберется в яво голову? – Не иначе, как все время за ним надо наблюдение иметь?

А то што у него голова такая, што у его боле работает мысля, чем разум, то это для Мамы даже хорошо. Она его сразу полюбит и в него поверит. Потому у нее што слово – то «предчувствие», а у яво свое слово «[увдохновение]»… друг дружку поймут. Оба слова [неразборчиво]. Вот.

А дай Ей такого, который много по-разумному… по толковому… дак Она его своими глазами прожгет. Она его всего насквозь увидит… а так как увсякий по нынешнему времени чует, што под им земля ходуном ходит… то не сможет Ее успокоить. Потому перед Ея глазами не соврешь, так што человек либо смутится, либо скажет, што наша дорога не туды ведет…

И Она с первого разу от его откинется.

Или скажет: «Я его боюся».

А ежели уже скажет: «боюся», то лучше сразу убирай! Тут ужо и я ничего не сделаю.

Один был такой человек, которого я десять лет тащил, штобы с Ей в работу пошел.

Тот бы до такой подлючей непогоды не допустил. Этот человечек – Виття, уже покойник – дохнет^389. Уперлась Мама: «боюся» и уже Ее не столкнуть с точки. А посему, я так понимаю, што Ей Кал[инин] под стать. Она его своими глазами насквозь прогреет и он перед Ней, как на исповеди, весь раскроется.

Тогда и легче будет всяко дело сделать.

Где бы мне на Маму напускаться, там прямо чрез его дойму.

Все сие хоча я и вполне растолковал Старику, одначе пришлось на яво прикрикнуть, штобы он не бунтовал, а делал по приказу Мамы.

Сам же от себя послал таку телеграмму в Ставку:

«Папа мой! Радоюсь солнышко. Прощай буря и песок. Гром – и дождь траву положит. Но колос поднимется – буде зерно сочное. А сей об ком мыслю – Царю слуга верный. Богу молельщик. На ем благодать.

Молюсь: да будет зерно – сочное, колос – спелый»390.

Тетрадь 9-ая

Год шестнадцатый

Ух, и страшное же время. Порой кажется, будто не живешь это сам. А кто-то тебе про такое рассказывает. Главное то, што все люди, которых мне дают и которых мы с Мамой уставляем на место министров, – либо подлец над подлецом…. либо продажная шкура.

До чего подлый народ.

А главное, чего мне никак не понять, так это то, – чего эти люди любят? Уж, даже распоследний прохвост, ежели старается – так для того што любит!

Один любит – баб, другой – вино, третий – карты. Одному – штобы честь, почет, другому – деньги… Все для чего-нибудь.

Эта же паскуда – как заявится – поет: «Я для Царя-батюшки, я – для церкви!..», а как только добрался до сладкаго, дак все позабыл, все в утробу. И ест, и срет все тут же!

А главное, друг на дружку наскакивают. Когда идут на службу – дружки, пришли – расцеловались… И уж тут только уши подставляй: не токмо про отца с матерью всю пакость выворотят, а про Господа Бога!

Убрали Климовича. Убрали Хвоста^391. А в те дни, когда еще Хвост на месте сидел и подумал, што его Климович выдал, – про его таку штуку открыл, што ему в тюрьме не место. Прямо – каторжник. Узнал я такое: он ко мне вхож был. Не раз заявлялся, когда я не в своем виде. Приехал раз, когда я от Мамы, при мне медальон был. В ем патрет: Мы – Мама и я – по краям, а в середке Маленький. Я этот альбом яму показал… Он повертелся. Потом уехал. На утро гляжу: медальон пустой. Я хоча имел на его сомнение, одначе он мне сказал, што когда я ему медальон показывал, то никакого в ем патрета не было. Очень это меня растревожило. Сколь пришлось Мушке побегать, пока новый патрет достала. А не прошло и двух недель, как сей патрет с Маминой надписом у Старухи был в руках.

Потом я дознался чрез Хвоста, што его Климович за большу сумму запродал Старухину хах[алю]392.

И што только было?

А когда и Хвоста к черту убрали, Климович, желая ко мне подъехать, – он со мной знакомствие не кидал. Ну и заявился к Солонихе [Соловихе?], когда я в большом кураже был, и такое разсказал: што сознается, што патрет он действительно унес, што я яго из медальона выронил, когда плясал… што он яго поднял, надеясь дома разсмотреть. Што привез домой и показал на утро Хвосту (как были они дружками); што потом, когда они оба в дружбе со мной были, хотел отдать этот патрет мне. Што Хвост взял у яго патрет только на один час. Што потом не вернул, несмотря ни на каки просьбы, ни его крики. Што он, Хвост, с патрета его снял такой. Што один отдал за болыпи деньги для Старухи, – другой пошел в заграницу. А то, што он говорит правду, то велел проверить чрез одну штучку (Стеклышко), што он, Хвост, переснимал. И он от яго взял, за то, штобы мне никогда ничего не открыть.

Вот какие люди? – Как же на них положиться. И добро бы они выдали Маму, желая, как они говорят, «спасти отечество», а то за то, што заплатили.

У, блядуны проклятые!

И из кого выбрать лучшаго? Покрепче который?

Был еще один человечек, окромя Вити^393, што мог бы правдивое слово сказать – так скаженный и еще бунтарь… такой в правители не годится. Яго тоже пришлось к черту!

И вот, как погляжу я, – только нас двое у Мамы таких, што сердцем ей верны: Аннушка и я. Дак какие же мы правители. Нами эти подлецы правят, а мы Мамой… А Мама – Рассеей!

И гибнет, гибнет Рассея!

Вот и сейчас должен я передать Маме, штобы написала Папе насчет Константинополю.

А што я в этом деле понимать могу.

Папа тоже по сему делу такое наговорил этому Дм. [Дж.?]394

Еще ты и я в гузле, а они шкуру делят. Одначе Бад[ма-ев] говорит, што от таких слов могут быть у нас большие неприятности. Што это надо сделать по-иному. Так и велел Аннушке сказать, штоб яму Мама написала, што тут обо всем думают. Што он должен это Константинопольское дело так повести, штобы и английские, и французские правители уже знали, што это секретные разговоры, а што ежели што сказано, то и выполнить надо. Што будет того требовать потом увся Рассея. А не то, штобы разговорами прохлаждаться^395.

А то языками мотают, как гнилушки в окно кидают… А еще велел написать Папе, штобы он и насчет Польши погодил, чего уж дарить не свое! Уже отличился Боров^396, как будучи за Главнаго на войне понаобещал Польше такого, што курицы золоты яйца понесут, а у самаго-то Польшу из-под самаго носа – тю-тю!397

Чужим куском не накормишь!

Еще надо, штобы она Ему написала про этого греческаго дурака, чего-то он напоганил, а теперь сидит в Павловске и воняет. Там и без него проклятое гнездо, откуль всяка пакость. А тут еще этот с протухшими яйцами!398

Как баба, так и грех

Уж до чего моя Аннушка от бабьяго отошла, а тут и она сплошала.

Может моя была ошибка, што ей сказал до времени, только вышла чепуха. Раструбили до времени и птичка из гнездышка вылетела.

Вот.

А было такое: отсель подкатилась одна подблядюга. Не иначе, как ее направили Вел[икие] князья. Они такое любят. Чуть што опустили возжи – они сразу подсунут бабу. У бабы пальцы цепкие, – скорей за кончик поймает.

Ну, вот и послали они поближе к Ставке^399 такую шкуру: ее Солд…400 звать. А так полагаю, што она просто подстилка. Ну, вот и поселилась она там, штоб Папу заманить. Ей известно, не Он нужен, и без Яго кобелей хватает, – все же нужен Он. И пустили в ход эту граблю беззубую.

Как Он около Маленькаго, то может за для ради игры… Папу туда повести к ей. А она уже такая, што бьет без промаху.

А Папа, хоча Он и не то… штоб блядовать охочь, а ежели што – легкий. Особенно ежли от Мамы подале. Ну, Он – Ей, Маме-то, завсегда верный. То, што попало под руку – возьмет, да сразу и позабудет. Нет того, штоб, как другие, связаться. Нет, он по сему делу – мужик крепкий: жена – для покою, для совета, для любви, а всяка шваль, пьянная погань, – проглотил и выплюнул, да еще ногой растер.

Вот.

На это он – крепкий. И я не того боялся, што эта поблюдюшка Его к рукам приберет, от Мамы оторвет. Нет, врешь, этого не будет. А только не хотел, штоб он с ей путался, пока я отсель не узнаю, кем и за для чего ее туда послали.

Так и сказал Аннушке, а она возьми, да и шепни Маме. Ну и пошла, поехала.

Мама, хоча и очень на сей предмет крепкая, одначе и ей женское всего ране в голову ударить. И тут уже Она не Цдрица и большая умственница, а только – Баба. И по-бабьи действует.

Так и тут вышло: не дослушав до конца, сделала как раз то, чего не надо. Написала Папе жалостное письмо и еще прибавила, што ежели ты меня любишь, то гони эту шваль подале!.. Папа так и сделал. Прогнали к черту! А вышло это неладно и нескладно: когда ее туда послали, то, как это теперь уже выяснилось, имели при ей устроить такой кружок, где Папу в два счета… Это заговор был очень тонкий: все бы обделали в пьяном кружении. Вместе с Папой должен был попасть и Н. П. [Саблин], который унес бы с собою в могилу всяку связь меж Папой, то исть Ставкой – и Мамой, што работает здесь. Покончив с Папой, компания надеялась тут Маму взять измором, так как в народе пошел бы слух, што Папу ухлопал Мамин дружок, который вместях с Им – погиб. А ежели так, то Маме суд короткий: далекий монастырь, а то и похуже. Вот.

Уже, конечно, ране чем до Мамы добраться – меня без суда – осудили! так как я тайный Мамин помощник.

Обдумано было ловко.

Но знала ли эта поблядушка, каку вокруг ее штуку затевают? Скорее так, што не знала. – Ей только было сказано, што ежели она Папу закрутит, то Он от Мамы, значит и от моей власти, уйдет. И тогда они своих людей поставят. Ну уж, конечно, и ей кое-чего перепадет!

Ну, да провалилось.

А нужно было повести всю музыку по-иному: дать дружкам съехаться, а там – цоп-цороп! Папа должен был пообещать заявиться. Тянуть канитель. Тем часом всю бы компанию законопатить! А как ее сразу вытурили, то она и концы унесла с собою.

Арестован был – только д[вое], кои имели с ей сношение по поставке угощений и еще один, коей устраивал – игрище [в большой теннис], потому што и в сетке было местечко, где, оцарапавшись, можно отравление получить. – Заготовили…

Эта тройка – только мелькнула.

Одначе, никого не выдали.401

Ох, до чего они все добиваются конца!

А того и не хотят понять, што конец, он скоро – придет… Захлещет волною… Все смоет, все снесет!

Мне видать не придется эту волну… видать, меня, как смолянну бочку, ране подпалят, штобы руки погреть!

17/X

Сказал Маме, пущай напишет Папе, штобы назначить монахов, по работе помогать священникам, когда хоронят на поле брани.

Это, во-первых, даст им кусок хлеба, потом, коли они будут там, то их можно так вымыштуровать, што они для нас будут стараться. Это така канитель, што там попы заодно с офицерами. Надо за ними свой глаз иметь.

Эта последняя штука, с этой подстилкой, тоже оттуль с самой войны надумана.

Воевать, да битым быть, – надоело. Ищут конца! Думают, без Папы скоро конец войне будет!

Может и будет.

Да не так, как они помышляют. Они помышляют, што для конца надо, штобы меня и Маму… по шапке, а мы думаем, што иначе, ежели ужо будет конец, то мы с Мамой его сделаем. С Мамой, только с Мамой… Вот.

Есть таки мысли, которых и бумаге не скажешь. Хоча сия бумага моя про меня только внукам скажет.

Одначе тяжело чужой рукой свои тайности заносить на бумагу.

Одно скажу: будет Папа концу мешать – не будет Папы…

Лучше без Папы, да с концом… чем с Им ожидать конца оттуль, где ветер дует.

Успеем ли вот то не знаю.

Пока мы размышляем, – может ветер и крышу содрать. А там – и конец. Захлещет волною.

Вот.

Помоги Господи, без крови крещение принять.

Помоги Господи!

Ох, хоть бы мне найти, хоть на один часок, такого человека, в которого я бы мог поверить, как Мама в меня верует. Ох, и отдохнула бы моя душа… Ибо тяжело мне. Ах, тяжело! Нет путей к Богу!..

Мама в своей вере сподоемной пойдет на кровавое с чистой душой, ибо верует, что сие для Бога.

Ну, а я? – Я крови – не могу. Не хочу крови. А без крови как же быть?

Говорят. Скверно говорят про мое пьянство. И всего не скажут. Потому, где им, верхо[глядам] все понять… И пущай говорят.

До меня таких, как я, не было.

По с ля меня таких не будет!

Одно сказать хочу: в вине свою тоску не залить, в кружении – не усыпить. Все думаю, думаю, думаю.

Помоги, Боже, штобы без крови! Помоги!

И еще тяжелее мне оттого, што своих мыслей со дна – никому не скажешь, никому не разскажешь, а главное – Маме.

А с Ей, ведь, говорю, не я, ни разум мой, а дух мой… А духу никака лжа не идет!

Еще вот Аннушка… – ей вся моя мука известна. Но как она в меня верует, то меня жалеет все – и себя, и меня уменьшает тем, што сия моя мука от божественности, и посему должен ее, как свой крест, нести.

И несу. Несу.

Ибо на чьи плечи сложу яго? Кому скажу? Тем, што темнотой моей играют, набивая брюхо… Или тем, што, в меня веруя, всяко мое слово, без рассуждения, впитывают, как губка чистую воду?

Кому! Ну, кому, скажу сие?

5/11

Сказал Аннушке, штоб Мама написала Папе, што кн. Обол[енский]402, как козел в огороде, – то капусту топчет, то телят бодает. Он не только дела сделать не умеет, а всяко дело испакостит так, что ежели еще его подержать, то бунты начнутся в булучных, может [в] эти дни. Он не токмо не умеет дать распорядок, а всякого свежаго человека отпугивает тем, что как ни старайся… все едино плохо.

Я вот говорил об ем со Стариком, [неразборчиво] он это не от дурости, а от злобы, штобы [гу]ще [к]руче грязь замесить, так штобы уже никак ноги не вытянуть. Человечек он зловредный, очень в обиде на Калин[ина] и, штобы ему напакостить, на всяко пойдет. Его снять, а на его место поставить немедленно своего. Я скажу, кого. Потому што они хотят горластого графа Биб… 403 Он никуда не годится, так как ни шагу не ступит без Думы. Окромя того, он большой дружок Гучкова, и будет работать по его указке.

Поэтому надо ране Папе ткнуть в того, кого получше на место этого погана Князя, а потом его убрать, штобы Дума не захватила пустое место.

Сегодня буду знать – кого туда послать.

Толкается тут у Мамы Вел. кн. Кирилл^404, все чего-то мудрит. Хотит собрать подковы от дохлых коней и хвосты от собак. Он все любит говорить о том, как легко спасти Рассею, ежели его послухать. А Мама и слухает, и хоча Она яму не верит, одначе эти его советы, как туман, у ей перед глазами.

А уже тут поговаривают, что В. Кн. М. П.405, не даром хвосты треплет. Хатит выйти в Царицу-Мать. Каки-то рвы копают, но не знаю на словах ли, а может и впрямь чего [л]омают. Одно только меня успокаивает, што покуль до дела дойдет, так те меж собой перегрызутся и друг дружку выдадут.

Уж это – наверняка!

Примечания

1 Вероятно, имеется в виду Сухомлинова (урожденная Гашкевич, по первому мужу Бутович) Екатерина Викторовна (1882-?) – жена военного министра В. А. Сухомлинова.

2 Филипповы – семья владельцев хлебопекарен и булочных. Основатель – Максим Филиппов прибыл в Москву из Калужской губернии в начале XIX в., выпекал и продавал горячие калачи и пироги с разнообразной начинкой. Дело продолжил его сын Иван (1824–1878). Сеть филипповских булочных была разбросана по всей России. В Москве наиболее известна булочная Ф. на Тверской улице, 10. После смерти И. М. Филиппова была создана фирма «Филиппов Иван и наследники». Главная булочная на Тверской улице отошла к его сыну Дмитрию, имевшему собственную фирму, которая к 1911 г. владела 16-ю булочными и пекарнями. В начале XX в. Д. И. Филиппов перестроил главный магазин (архитектор И. А. Эйхенвальд), расширил пекарню и открыл ресторан (ныне ресторан «Центральный»), в украшении зала которого участвовали И. И. Кончаловский и С. Т. Коненков.

3 Возможно, имеется в виду ведшая записи распутинских «надиктовок» Лохтина Ольга Владимировна – жена действительного статского советника, начальника Казанского округа путей сообщения (В. М. Лохтина?), стала почитательницей Распутина в 1905 г. после того, как он излечил ее: «Я сильно болела неврастенией кишок, приковавшей меня к постели. Я могла передвигаться только придерживаясь рукой за стену… Священник отец Медведь пожалел меня и свел с Распутиным… С момента появления в доме отца Григория я сразу почувствовала себя здоровой и с тех пор освободилась от своего недуга…» Последние годы жила вместе с Л. В. и М. Е. (матерью и дочерью) Головиными (также фанатичными поклонницами «старца»), но из-за болезни редко покидала дом. Судя по всему, страдала шизофренией. После гибели «старца» переехала в скит Октай (неподалеку от Верхотурского монастыря), где была арестована 08.03.1917 г. Помещена в Петропавловскую крепость. Освобождена после большевистского переворота, вновь отправилась в Верхотурье, однако монастырь уже был разгромлен большевиками. В 1923 г. ее будто бы видели в Петрограде, просящей милостыню возле одного из вокзалов.

4 Возможно, имеется в виду Еремеева Варвара Еремеевна – племянница Г. Е. Распутина. Не исключено также, что речь идет о Распутиной Варваре (1900 – после 1960) – младшей дочери Григория Распутина. В 1910 г. в Петербург переехала его дочь Мария (Матрена), чтобы поступить в Академию богословия. Когда к ней присоединилась Варвара, обе дочери Григория Распутина были определены в гимназию Стеблин-Каменской. Попытки Распутина устроить своих дочерей в Институт благородных девиц успехом не увенчались. В 1920 г. дом и хозяйство Распутиных были «национализированы». В 1922 г. вдова Распутина Прасковья Федоровна, сын Дмитрий и дочь Варвара (Матрене удалось эмигрировать) были лишены избирательных прав как «злостные элементы». В 1930-е все трое были арестованы органами НКВД. Прасковья и Дмитрий умерли в спецпоселении в Салехарде. Варвара позднее вернулась в Покровское, затем переехала в Ленинград, где и скончалась.

5 «Аннушка» – Вырубова (Танеева) Анна Александровна – (1884–1964), дочь главноуправляющего Собственной Его Императорского Величества канцелярии А. С. Танеева. Фрейлина (с 1904). С 1903 г. фрейлина императрицы Александры Федоровны. С 1907 г. замужем за старшим лейтенантом А. В. Вырубовым, вскоре развелась. Ближайшая подруга Александры Федоровны. Горячая почитательница Распутина, бывшая посредницей между ним и царской семьей. Во время Первой мировой войны на деньги, полученные в качестве компенсации за увечье, явившееся следствием железнодорожной катастрофы, организовала в Царском Селе военный госпиталь, в котором работала сестрой милосердия наряду с императрицей и ее дочерьми. После Февральской революции арестована; в марте-июне 1917 г. находилась в заключении в Петропавловской крепости, затем в Свеаборге. Обвинялась во влиянии на политику и в интимных отношениях с Распутиным. Была подвергнута ЧСК специальному медицинскому освидетельствованию, установившему девственность Вырубовой. Освобождена по требованию Петросовета. Некоторое время свободно проживала в Петрограде, неоднократно встречалась с М. Горьким; пыталась организовать спасение царской семьи. После нового ареста в октябре 1918 г. бежала, скрывалась в Петрограде. В 1920 г. нелегально выехала в Финляндию. Приняла монашеский постриг в Валаамском монастыре. В миру жила тайной монахиней. Скончалась в Финляндии.

6 «Папа» – Николай II (1868–1918) – последний российский император.

7 Исправлено с «15-го».

8 «Мама» – Александра Федоровна (Алиса Гессен-Дармштадт-ская) (1872–1918) – последняя российская императрица.

9 «Старик» – Фредерикс Владимир Борисович (1838–1927) – барон, с 1913 г. – граф, министр Императорского Двора (1897–1917), с 1905 г. – член Госсовета.

10 Штюрмер Борис Владимирович (1848–1917) – из обрусевших немцев. В 1890 г. избран председателем Тверской губернской земской управы, действительный статский советник (1891). В 1894 г. назначен новгородским, в 1896 г. – ярославским губернатором. Директор Департамента общих дел МВД (1902–1904). С 03.09.1904 г. – член Госсовета.

С началом Первой мировой войны безуспешно попытался сменить свою немецкую фамилию на Панина. Казалось, его карьера закончилась, когда неожиданно при участии Г. Е. Распутина Штюрмер был (по рекомендации И. Ф. Манасевича-Мануйлова) назначен 20.01.1916 г. председателем Совета министров (с 3 марта по 7 июля Штюрмер также – министр внутренних дел, с 7 июля по 10 ноября 1916 г. – министр иностранных дел). В лице престарелого бюрократа «старец» надеялся получить совершенно послушного и безопасного для себя главу правительства. В качестве председателя Совета министров Штюрмер ничем себя не проявил. Думская оппозиция и послы союзников (Д. Бьюкенен, М. Палеолог) подозревали его в стремлении к сепаратному миру с Германией. Был уволен в отставку 10.11.1916 г., после того как лидеры думской оппозиции на начавшейся 01.11.1916 г. сессии нижней палаты подвергли власть беспрецедентно резкой критике. Так, П. Н. Милюков, по сути, обвинил императрицу Александру Федоровну и главу правительства в государственной измене. При отставке Штюрмер был пожалован чином обер-камергера.

В марте 1917 г. арестован, заключен в Петропавловскую крепость. ЧСК Временного правительства искала доказательства его вины, но кроме связей с Распутиным и Манасевичем-Мануйловым, ничего не обнаружила. Оставаясь под следствием, скончался в частной лечебнице (по другим сведениям – в тюремной больнице) 20.08.1917 г.

11 Воейков Владимир Николаевич (1868–1947) – воспитанник Пажеского корпуса, службу начал в л. – гв. Кавалергардском полку. Женат на дочери министра Императорского Двора В. Б. Фредерикса. С 1907 г. командир л. – гв. Гусарского полка. Ген. – майор Свиты е. и. в. 07.06.1913 г. занял вновь учрежденную должность главнонаб-людающего за физическим развитием населения Российской империи. С 24.12.1913 г. – дворцовый комендант. Присутствовал при отречении Николая II 02.03.1917 г. 7 марта арестован в Москве, доставлен в Петроград в Министерский павильон Таврического дворца. До сентября 1917 г. содержался в Петропавловской крепости, затем переведен в больницу, откуда в дни Октябрьской революции бежал. Умер в эмиграции во Франции.

12 Личность не установлена.

13 Нейдгардт Алексей Борисович (1863–1918) – нижегородский губернский предводитель дворянства (1897–1917), шурин П. А. Столыпина (брат его жены), действительный статский советник, екатеринославский губернатор (1905–1906), проявил большую жесткость при подавлении революционного движения в Екатерине с л ав-ской губернии. Причислен к МВД. Член Государственного совета с 1906 г., возглавлял там группу правого центра, ставшую опорой правительства Столыпина в верхней палате. Один из организаторов Всероссийского национального клуба (1909). Гофмейстер, почетный опекун. Щедро жертвовал на нужды и постройку православных церквей Нижегородской губернии. В годы Первой мировой войны – председатель Комитета Ее императорского высочества великой княжны Татьяны Николаевны для оказания временной помощи пострадавшим от военных бедствий. 07.06.1918 г. вместе с ей. Лаврентием (Князевым) и настоятелем Нижегородского кафедрального собора свящ. Алексеем Порфирьевым подписал воззвание к пастве от имени съезда духовенства, призывающее протестовать против закрытия православных храмов, монастырей и конфискации церковного имущества. 06.11.1918 г. вместе с другими подписантами, а также сыном и дочерью расстрелян по приговору ЧК латышскими стрелками. Бароном не был.

14 Скорее всего, имеется в виду Верховный совет по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов, августейшей председательницей которого была императрица Александра Федоровна.

15 «Мартиан» – Мартиниан (р. 1875) – монах в монастыре Вологодской губернии, затем настоятель Тюменского монастыря Тобольской епархии. В 1916 г. возведен в сан архимандрита и переведен в Калязинский монастырь Тверской епархии. Поддерживал близкие отношения с Варнавой (Накропиным), был знаком с А. Н. Хвостовым еще с вологодских времен. Мартиниан сопровождал Распутина во время поездки в Покровское летом 1915 г., когда «старец» устроил скандал на пароходе. Позднее А. Н. Хвостов и С. П. Белецкий планировали отправить Мартиниана с Распутиным в длительную поездку по монастырям, чтобы удалить «старца» из Петрограда. Но план не удался: Распутин отказался уезжать.

16 Благочинный – помощник епископа, надзирающий либо за церквами, либо за монастырями в части епархии. В церковной иерархии он приравнивается к настоятелю монастыря.

17 У Мартиниана как монаха не могло быть попадьи.

18 Елизавета Федоровна (Елизавета Александра Луиза Алиса, «Элла») (1864–1918) – принцесса Гессен-Дармштадтская, великая княгиня дома Романовых, старшая сестра императрицы Александры Федоровны. Вторая дочь великого герцога Гессен-Дармштадтского Людвига IV и внучка английской королевы Виктории. В 1884 г. вышла замуж за в. к. Сергея Александровича, брата российского императора Александра III. Активно занималась благотворительностью. Основала Марфо-Мариинскую обитель милосердия (1909). Добивалась разрешения ввести в ней чин диакониссы и устройства при обители общежития, богадельни, а также приюта для детей, больных и калек. Одна из наиболее видных фигур «антираспутинской фронды». Весной 1918 г. выслана из Москвы в Пермь, а затем в город Алапаевск, где заключена под стражу. 18 июля 1918 г. казнена большевиками: сброшена в старую шахту под Алапаевском.

19 Камилавка – высокий цилиндрический, с расширением кверху, головной убор православных священников, даваемый как знак отличия. Для Мартиниана камилавка означала бы повышение до сана иеродиакона.

20 Личность не установлена.

21 Феофан (Быстров Василий Дмитриевич) (1872–1940) – церковный писатель, архимандрит. С 1901 г. – инспектор, с 1909 г. – ректор Санкт-Петербургской духовной академии, духовник Николая II и Александры Федоровны. Епископ Ямбургский, викарий СПб епархии (1909). Активно способствовал сближению царской семьи и Распутина, но затем стал одним из его наиболее яростных противников. Был удален из СПб. В 1910 г. назначен епископом Таврическим и Симферопольским, в 1912 – Астраханским, в 1913 – архиепископом Полтавским и Переяславским. В 1920 г. покинул Полтаву вместе с Добровольческой армией. Эмигрировал. Жил в Константинополе, Сербии, Франции. Погребен на общественном кладбище на окраине Лимерэ.

22 Большинство источников указывает, что Распутин появился в Петербурге в 1903 или в 1904 году.

23 Зачеркнуто: «княжон».

24 «Зимний Никола» – 6 (19) декабря.

25 Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911) – министр внутренних дел и премьер-министр в 1906–1911 гг. Инициатор применения военно-полевых судов для борьбы с революционным движением. Организатор «третьеиюньского переворота» и изменения избирательного закона в консервативном духе. Опираясь на консервативно-либеральное большинство III Госдумы, пытался провести в жизнь ряд умеренно-либеральных реформ (наиболее значительная и успешная – аграрная), продвигал законопроекты о реформе местного управления, введении всеобщего начального образования, веротерпимости. На Столыпина было подготовлено и осуществлено более 10 покушений. 01.09.1911 г. был смертельно ранен в Киеве террористом Дмитрием Богровым. Скончался 05.09.1911 г., похоронен в Киево-Печерской лавре.

26 «Петруша» – П. А. Столыпин.

27 Священник села Покровское послал первый донос на Распутина в 1902 г. (по другим данным – в 1903 г.).

28 Возможно, имеется в виду Тимофеева Елена – выпускница епархиального училища, одно время была ученицей «отца Григория», а потом пожаловалась о. Феофану на то, что Распутин на протяжении нескольких лет принуждал ее к сожительству, и приняла участие в шумной кампании против «старца».

29 Личности не установлены.

30 Сам П. А. Столыпин рассказал о встрече с Распутиным М. В. Родзянко в иных тонах. «Старец», войдя в кабинет премьера, «стал испытывать над ним силу своего гипнотического свойства. "Он бегал по мне своими белесоватыми глазами, – говорил Столыпин, – произносил какие-то загадочные и бессвязные изречения из Священного писания, как-то необычайно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение к этой гадине, сидящей против меня. Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что он на меня производит какое-то довольно сильное, правда отталкивающее, но все же моральное впечатление. Преодолев себя, я прикрикнул на него и, сказав ему прямо, что на основании документальных данных он у меня в руках, и я могу его раздавить в прах, предав суду по всей строгости законов о сектантах, ввиду чего резко приказал ему немедленно, безотлагательно и притом добровольно покинуть Петербург и вернуться в свое село и больше сюда не появляться”» (Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. Т. XVII. Берлин, 1926. С. 33–34).

31 Личности не установлены.

32 Витте Сергей Юльевич (1849–1915) – граф (1905). С 1888 г. директор департамента железнодорожных дел и председатель тарифного комитета, с 1892 г. управляющий министерством путей сообщения, министр финансов (1892–1903), председатель Комитета министров (1903–1905), член Госсовета (1903–1915), премьер-министр (1905–1906). Провел денежную реформу 1897 г., введшую золотой стандарт рубля. Был сторонником ускоренной индустриализации, основанной на государственной поддержке и регулировании промышленности, а также активной торгово-дипломатической экспансии России на Среднем и Дальнем Востоке. Под руководством Витте был составлен императорский Манифест 17 октября 1905 г., даровавший гражданские свободы и провозгласивший созыв законодательной Госдумы. Вскоре после этого утратил доверие Николая II, глубоко недовольного осуществленными преобразованиями. Витте и Распутин были знакомы, однако отношения граф предпочитал поддерживать через свою супругу Матильду Ивановну (урожденную Нурок, в первом браке Лисаневич), неоднократно посещавшую квартиру Распутина. Вероятно, с помощью «старца» Витте строил расчеты на возвращение к власти.

33 Возможно, имеется в виду М. М. Андроников.

34 Мещерский Владимир Петрович (1839–1914) – князь, известный реакционер-черносотенец. В 60-х гг. написал несколько романов и сотрудничал в «Московских Ведомостях», «Русском Вестнике» и других консервативных изданиях. С 1872 г. – издатель, затем редактор ультрамонархической газеты «Гражданин», которую впоследствии регулярно читал Николай II. Основал газету «Дружеские Речи». Резко критиковал реформаторский курс П. А. Столыпина. Являлся противником участия России в большой европейской войне.

35 Видимо, намек на введение земства в западных губерниях, осуществленное П. А. Столыпиным вопреки отчаянному сопротивлению крайне правых.

36 «Толстопузый» – Родзянко Михаил Владимирович (1859–1924) – из потомственных дворян Екатеринославской губ., крупный землевладелец. Отличался мощной комплекцией и сам в шутку называл себя «самым большим и толстым человеком в России». По окончании Пажеского корпуса вступил корнетом в л. – гв. Кавалергардский е. в. полк (1877), в 1882 г. вышел в запас в чине поручика. Предводитель дворянства Новомосковского уезда (1886–1891). Почетный мировой судья. С 1900 г. председатель Екатеринославской губернской земской управы. Действительный статский советник (1906). Один из организаторов «Союза 17 октября» и член его ЦК. В 1906–1907 гг. член Госсовета по выборам от екатеринославского земства. Депутат III Госдумы. Камергер Ими. Двора (1909). В III Думе председатель земельной комиссии, в 1910 г. возглавил фракцию октябристов, а 22 марта 1911 г. сменил А. И. Гучкова на посту председателя Думы. После раскола партии октябристов входил во фракцию земцев-октябристов. Председатель IV Госдумы. Один из наиболее активных противников Г. Е. Распутина, пытался убедить царя Николая II в необходимости удаления «старца» от царской семьи. С июля 1915 г. один из лидеров Прогрессивного блока, объединившего оппозиционное большинство IV Думы. Один из инициаторов учреждения 17.08.1915 г. Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства. С 26.08.1915 г. возглавлял образованную Особым совещанием Эвакуационную комиссию. Накануне Февральской революции убеждал Николая II назначить правительство, ответственное перед Думой. 27.02.1917 г. избран председателем Временного комитета Государственной Думы, от имени которого вел по телеграфу переговоры со Ставкой, завершившиеся отречением Николая II и созданием Временного правительства, в которое, однако, Родзянко не вошел. Находился на посту председателя Думы вплоть до ее роспуска 06.10.1917 г. После Октябрьской революции уехал на Дон, участвовал в создании Белого движения. Скончался в эмиграции в Югославии.

37 Эта история относится к началу 1912 г. Столыпин скончался 05.09.1911 г.

38 Имеется в виду книга: Новоселов М. А. Григорий Распутин и мистическое распутство. М., 1912. В ней автор обвинял «старца» в принадлежности к секте хлыстов. Несмотря на то, что тираж брошюры был уничтожен, некоторое количество экземпляров разошлось по рукам.

39 Мария Федоровна (1847–1928) – вдовствующая императрица.

40 Возможно, имеется в виду Г. Д. Шервашидзе (1847–1918), обер-гофмейстер, управляющий двором вдовствующей императрицы.

41 Гучков Александр Иванович (1862–1936) – из московской купеческой семьи, окончил историко-филологический факультет Московского университета (1886), слушал лекции по истории и философии в Берлинском и Гейдельбергском ун-тах. Член Московской городской управы, затем гласный городской думы. Служил младшим офицером в казачьей сотне в охране КВЖД (1897–1899), уволен за дуэль. Вступил добровольцем в вооруженные силы буров, в 1900 г. попал в плен к англичанам, в 1903 г. был в Македонии во время восстания против турок. Во время Русско-японской войны – главно-уполномоченный Красного Креста в действующей армии, весной 1905 г. оказался в плену у японцев, т. к. не счел возможным уйти вместе с отступающими от Мукдена русскими войсками и оставить находящихся в госпитале раненых. В 1902–1908 гг. директор Московского учетного банка, предприниматель (к 1917 г. имел состояние порядка 600–700 тыс. руб.). Действительный статский советник. Один из создателей партии «Союз 17 октября», с 1906 г. председатель ее ЦК. Сторонник «единой и неделимой империи», Гучков признавал некоторые элементы автономии только за Финляндией и считал допустимым лишь для отдельных народов право на культурную автономию. В 1907 г. избран в Госсовет, затем – в III Думу. Возглавлял думскую фракцию октябристов – парламентскую опору кабинета П. А. Столыпина. В 1908 г. произнес речь против вмешательства великих князей в государственное управление, потребовав от них «отказа от некоторых земных благ и некоторых радостей тщеславия», вызвавшую гнев Николая II. Стремился к расширению компетенции Думы «явочным порядком». С 08.03.1910 г. по 14.03.1911 г. председатель Думы. Инициатор думской кампании против Г. Е. Распутина. Оставил председательское кресло в знак протеста против оскорбительного для достоинства народного представительства перерыва в заседаниях Думы, осуществленного Николаем II под нажимом П. А. Столыпина для проведения в чрезвычайном порядке Закона о земстве в западных губерниях. Выборы в IV Думу по Москве проиграл. После начала мировой войны работал в учреждениях Красного Креста. Организатор военно-промышленных комитетов, с июля 1915 г. председатель Центрального военно-промышленного комитета. Рассматривался, наряду с М. В. Родзянко и кн. Г. Е. Львовым в качестве возможного кандидата на пост премьера правительства, пользующегося доверием оппозиционного большинства Думы. 16.09.1915 г. избран по торгово-промышленной курии в Госсовет, вошел в состав Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства, где возглавил Комиссию по пересмотру норм санитарного и медицинского снабжения армии. В 1916 – начале 1917 гг. один из организаторов заговора, имеющего целью совершение дворцового переворота. 28.02.1917 г. избран членом (позднее председателем) Военной комиссии Временного комитета Государственной думы. В дни революции – комиссар ВКГД по Военному министерству. 02.03.1917 г. вместе с В. В. Шульгиным принял в Пскове отречение Николая II от престола. 02.03–02.05.1917 – военный и морской министр Временного правительства. Один из организаторов т. и. корниловского мятежа. После Октябрьской революции участник Белого движения. С 1919 г. в эмиграции. Скончался в Париже.

42 Встреча М. В. Родзянко с Марией Федоровной состоялась за несколько дней до 26 февраля 1912 г. – дня всеподданнейшего доклада председателя Думы. Речь на встрече шла о думском запросе о Распутине и об имеющихся у Родзянко свидетельствах. Вдовствующая императрица не рекомендовала собеседнику говорить о «старце» с Николаем II (Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. Т. XVII. Берлин, 1926. С. 41–42).

43 Личность Озерова не установлена. Известно, что фаворитом Марии Федоровны называли кн. Шервашидзе Г. Д.

44 Личность не установлена.

45 Антоний (Александр Васильевич Вадковский) (1846–1912) – митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский с 1898 г. С 1900 г. первенствующий член Св. Синода. Поставил свою подпись, как первенствующий член, под определением Святейшего Синода об отлучении от церкви графа Л. Н. Толстого, после чего написал два письма графине С. А. Толстой, в которых пытался объяснить ей смысл данного деяния Синода. Член Госсовета (1906). Был принципиальным противником вмешательства духовенства в политическую деятельность: так, он был против избрания архиереев в Государственную Думу Настаивал на исключении из законодательства формулировки «господствующая Церковь», ибо полагал, что господство – нехристианская идея. Пользовался благоволением и покровительством императрицы Марии Федоровны. Среди крайне правых имел репутацию либерала и подвергался критике в печатных органах Союза русского народа. Поводом для нападок послужил отказ освятить знамя Союза, а также покровительство Антония оппозиционным клирикам и студентам духовных школ, замешанным в революционном движении. Доктор церковной истории.

46 О докладе Антония Николаю II в начале 1911 г. рассказал в своих мемуарах М. В. Родзянко. Митрополит изложил царю свое критическое мнение о Распутине как личности, недостойной находиться столь близко к царской семье. «Государь с неудовольствием возразил ему, что эти дела его, митрополита, не касаются, так как эти дела его семейные. Митрополит имел твердость ответить: "Нет, государь, это не семейное дело только, но дело всей России. Наследник цесаревич не только Ваш сын, но наш будущий повелитель и принадлежит всей России". Когда же царь вновь остановил владыку, сказав, что он не позволит, чтобы кто-либо касался того, что происходит в его дворце, митрополит, волнуясь, ответил: "Слушаю, государь, но да позволено будет мне думать, что русский царь должен жить в хрустальном дворце, доступном взорам его подданных". Государь сухо отпустил митрополита, с которым вскоре после этого сделался нервный удар, от которого он уже не оправился» (Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. T.XVII. Берлин, 1926. С. 35–36).

47 Коковцов Владимир Николаевич (1853–1943) – из дворян, окончил Александровский лицей, затем С.-Петербургский университет.

С 1 марта 1896 г. – товарищ министра финансов. В 1900 г. назначен сенатором (с оставлением в занимаемой должности). С 1904 г. – государственный секретарь. Статс-секретарь е. в. (1904), министр финансов (1904–1905, 1906–1914), член Госсовета (с 1905), премьер-министр (1911–1914). Граф (1914). В конце июня 1918 г. был арестован и несколько дней находился под арестом в Петроградской ЧК. В ноябре 1918 г. вместе с женой нелегально перебрался через финскую границу, а затем переехал во Францию. Скончался в Париже.

Нет оснований говорить о том, что назначения В. Н. Коковцова как-то были связаны с Распутиным. Фраза «стал когти выпускать и зубы скалить» относится, вероятно, к встрече «старца» с премьером, состоявшейся, по его воспоминаниям, 15.02.1912 г. Коковцов убеждал Распутина покинуть Петербург, правда, ничем не угрожая ему. Согласно утверждениям мемуариста, это было их первое свидание, которое произошло по инициативе Распутина. Второй раз Коковцов видел его мельком в 1915 г. (Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. Кн. 2. М., 1992. С. 31–35). Первое издание мемуаров графа увидело свет в 1933 г. в Париже. Написанные без документов, они не отличаются точностью в отношении дат, а иногда и последовательности событий. Но оценки и впечатления мемуариста, как правило, обоснованы.

48 В основе отчасти пренебрежительного отношения Распутина к Николаю II, как представляется, лежали два обстоятельства. Во-первых, подверженность царя влияниям не только со стороны «старца», но также со стороны распутинских недоброжелателей, прежде всего – вдовствующей императрицы Марии Федоровны, что означало для Распутина постоянную угрозу быть высланным из Петербурга обратно в Покровское. Во-вторых, в период, когда надиктовывались настоящие воспоминания, шла Первая мировая война, отношение к которой у Распутина и Николая было противоположным, что послужило причиной серьезной размолвки между царем и его сибирским фаворитом, продолжавшейся всю вторую половину 1914 года. «Отец любил царскую семью и был предан ей, – свидетельствует Матрена Распутина (в замужестве Соловьева). – Он всегда хорошо и задушевно отзывался о них. Но он ставил государю в недостаток его доброту и говорил про государя, что он "больно добр и прост". Про государыню отец говорил, что она "много тверже государя"… Горячий от природы, отец позволял себе иногда и кричать на государя, а в горячности иногда даже топал на него ногами. Был один случай, когда накричав на государя, ушел, не простившись с ним» (Протокол допроса М. Г. Соловьевой 26–27 декабря 1919 г. судебным следователем Н. А. Соколовым // Российский архив. Kh.VIII. М., 1998. С. 182).

49 Илиодор (Сергей Михайлович Труфанов) (1880–1952)

– из донских казаков. Окончив СПб духовную академию, постригся в монахи. В 1905–1906 гг. – иеромонах в Почаевской лавре; активный член Союза русского народа (с 1905 г.), печатался в черносотенной прессе – «Почаевском Листке», «Вече» и др. Идеолог и предводитель погромщиков. Получил громкую известность благодаря страстным антиреволюционным проповедям, а также обличением властей, в том числе П. А. Столыпина. Пользовался популярностью в социальных низах. Занимался исцелением больных и изгнанием бесов из кликуш и различных припадочных, что создавало ему ореол святого и чудотворца. Покровительствуемый саратовским епископом Гермогеном, стал настоятелем Святодуховского монастыря в Царицыне. Пытался использовать дружбу с Распутиным для защиты от давления со стороны церковных и светских властей и усиления собственного влияния. Когда в 1909 г. Синод запретил Илиодору служение, он назвал распоряжение Синода «безблагодатным и беззаконным» и не подчинился ему, а также отказался переехать в Минск. По настоянию Распутина это постановление было отменено. В 1911 г. Св. Синод постановил перевести Илиодора в один из монастырей Тульской епархии. После двухдневного шумного протеста Илиодор подчинился и выехал из Царицына, оставив около 500 000 руб. долга, сделанного им для постройки нового храма и других монастырских нужд. Однако уже через месяц бежал из Новосильского монастыря, вернулся в Царицын и возобновил свою деятельность. В течение 1911 г. совершал паломничество через поволжские города в Саров, толпы его поклонников буйствовали, избивали прохожих и т. и.

В конце 1911 г. совместно с еп. Гермогеном пытался силой заставить Распутина отказаться от общения с царской семьей. В 1912 г. заточен во Флорищеву пустынь Владимирской губернии. В октябре 1912 г. выступил с сенсационным заявлением о том, что раскаивается в прежней религиозно-политической деятельности, попросил прощения у евреев, отрекся от веры в православную церковь. В итоге был расстрижен и освобожден из монастыря, после чего попытался основать новый культ «Солнца и Разума», организовал в станице Мариинской (Область Войска Донского) общину «Новая Галилея». В 1914 г. бежал за границу. После революции вернулся в Россию. С 1918 г. по 1922 г. жил в Царицыне. 16.06.1921 г. направил главе Совнаркома В. И. Ленину письмо с предложением создать «Живую христовую церковь» для примирения верующих и большевиков: «Глубокоуважаемый товарищ – брат Владимир Ильич! С тех пор, как я вышел из рядов попов-мракобесов, я в течение девяти лет мечтал о церковной революции… обращаюсь к Вам и кратко поясняю следующее: церковная революция имеет целью разрушить поповское царство, отнять у народных масс искаженное христианство и утвердить их религиозное сознание на основах истинного христианства или религии человечности. А все эти достижения церковной революции должны привести к одному: к примирению народных масс с коммунистическим устройством жизни. Если Вы интересуетесь затронутым мною вопросом, то не нужно ли будет приехать мне к Вам в Москву и лично побеседовать с Вами об этом, по моему мнению, весьма важном деле? Прошу Вас ответить мне и написать мне краткое письмо о своем желании видеть меня и говорить со мной о церковной русской революции. Остаюсь преданный Вам, ваш брат-то-варищ-гражданин Сергей Михайлович Труфанов (патриарх Илиодор)». Ответа не последовало. (Булюкина Е. В., Гарскова И. В. «Вести русскую массу к политической коммуне нужно через религиозную общину». Письмо иеромонаха Илиодора В. И. Ленину // Отечественные архивы. 2005. № 4. С. 115–119). Упоминания о том, что Илиодор хотел бы быть «русским Папой» встречались и раньше (Былое. 1924. № 24. С. 187). Ответа от новой власти не последовало. Эмигрировал в США, сначала жил в достатке, но сильно пострадал в результате биржевого краха 1929 г. (Великой депрессии). Окончил дни, по слухам, работая швейцаром небольшого отеля в Чикаго.

В данном разделе «Дневника» дана, как представляется, весьма точная психологическая характеристика Илиодора, в том числе и его стремления возглавить церковь и вести за собой народ.

50 Закон 1889 г. о введении земских начальников не распространялся на Сибирь. Там по закону 2 июня 1898 г. была учреждена должность крестьянских начальников (до этого существовали чиновники по крестьянским делам). Однако толковать это обстоятельство в пользу тезиса о поддельности «Дневника Распутина» нельзя – в обиходе такого чиновника могли называть и «земским».

51 Личность не установлена.

52 Податей в 1908 г. тоже не было – с конца XIX в. существовал уже поземельный налог. Урядник не занимался сбором налогов.

53 Сведений об Игнатии (Эрике) и Настасье нет ни в одном из известных на сегодня источников.

54 Возможно, имеется в виду Бобринская Варвара Николаевна (1864-?) – известная московская общественная деятельница. Либо: Бобринская (урожденная Половцова) Надежда Александровна (1865–1920) – жена графа А. А. Бобринского, члена Госсовета (с 1912), зам. министра внутренних дел (1916), министра земледелия (1916), обер-гофмейстера.

55 «Казенка» – государственное питейное заведение (в дореволюционной России существовала монополия казны на торговлю водкой).

56 Дубровин Александр Иванович (1855–1921) – из дворян, сын полицейского чиновника. По окончании петербургской Медикохирургической академии (1879) – военный врач. С 1889 г. работал в детских приютах столицы, в 90-е гг. – врач ремесленного училища Цесаревича Николая. Успешно занимался частной практикой. С 1905 г. – председатель Главного совета ведущей черносотенной организации – Союза русского народа, издатель и редактор партийной газеты «Русское знамя». Критиковал реформаторский курс П. А. Столыпина, что привело к обострению политических отношений между ними. В 1909 г. скрывался от судебного преследования в связи с обвинением в убийстве члена Госдумы М. Я. Герценштейна. С 1912 г. – организатор и пожизненный председатель «Всероссийского дубровинского союза русского народа» («старый» СРН, настроенный к политике правительства более лояльно, стал именоваться «марковским», «обновленческим»).

После Февральской революции арестован и 28.02.1917 г. помещен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости по обвинению в убийстве Герценштейна и в причастности к убийствам членов Госдумы Г. Б. Иоллоса и А. Л. Караваева, а также двум покушениям на жизнь С. Ю. Витте. Допрашивался ЧСК Временного правительства, не нашедшей в итоге в деятельности Дубровина «ничего уголовного». 14.10.1917 г. освобожден из-под содержания под стражей в связи с состоянием здоровья.

Вновь был арестован ВЧК в Москве 21.10.1920 г. 1 ноября следователь Особого отдела ВЧК заключил, что обвинение «в организации до революции убийств, погромов, инсинуаций, подлогов, стремящихся всей своей деятельностью задушить освобождение России» – доказано и предложил «дело передать на рассмотрение Коллегии ВЧК с предложением б[ывшего] председателя Союза русского народа А. И. Дубровина – расстрелять». Точная дата расстрела неизвестна.

57 Гермоген (Георгий Ефремович Долганев) (1858–1918) – окончил юридический факультет Новороссийского университета и СПб духовную академию. Пострижен в монахи (1890), иеромонах (1892). С 1898 г. – ректор Тифлисской духовной семинарии с возведением в сан архимандрита. Редактор «Духовного вестника Грузинского экзархата». В период его службы ректором семинарии из этого учебного заведения был исключен Иосиф Джугашвили (Сталин). С 1901 г. – епископ Вольский, викарий Саратовской епархии. С 1903 г. – епископ Саратовский и Царицынский. Активно пропагандировал православие, вел борьбу с сектантством, создавал печатные органы, содействовал строительству храмов и открытию церковно-приходских школ. Во время революции 1905–1907 гг. выступил с ярко выраженных антиреволюционных позиций, один из организаторов отделения Союза русского народа в Саратове. Выступал с резкой критикой современных ему тенденций в литературе и театральной жизни. На миссионерском съезде в Казани требовал отлучения от церкви Д. Мережковского, В. Розанова, Л. Андреева. Отменил назначенную в кафедральном соборе панихиду по знаменитой актрисе В. Ф. Комиссаржевской. Вместе с иеромонахом Илиодором активно поддержал Г. Е. Распутина, однако позднее стал его яростным противником. В 1911 г. был вызван в СПб для присутствования в Святейшем Синоде. Во Всеподданнейшей телеграмме от 15.12.1911 г. в резкой форме выступил против предлагавшегося московским митрополитом Владимиром и великой княгиней Елизаветой Федоровной введения чина диаконисе в РПЦ и против поминовения в православной церкви инославных покойников. 16.12.1911 г. вызвал Распутина к себе на Ярославское подворье в Петербурге, где в компании с Илиодором и еще несколькими людьми подверг «старца» побоям и вырвал у него священную клятву не приближаться более к членам царской семьи. 03.01.1912 г. уволен от присутствования в Св. Синоде с обязательством вернуться во вверенную ему епархию. Решению духовных властей не подчинился, резко осудил Св. Синод и обер-прокурора в печати. 17.01.1912 г. уволен от управления саратовской епархией с назначением ему пребывания в Жировицком монастыре гродненской епархии. В августе 1915 г. был переведен в Николо-Угрешский монастырь Московской епархии.

С 08.03.17 г. – назначен епископом Тобольским и Сибирским как «жертва старого режима». Сохранил монархические убеждения, призывал паству «не преклонять колена перед идолами революции и их современными жрецами, требующими от православных русских людей выветривания, искажения русской народной души космополитизмом, интернационализмом, коммунизмом, открытым безбожием и скотским гнусным развратом». Резко критиковал Декрет об отделении церкви от государства. Обвинен большевиками в симпатиях к находившемуся в Тобольске Николаю II. 15.04.1918 г. после большого крестного хода в Тобольске помещен под домашний арест, затем отправлен в Екатеринбург и заключен в тюрьму, где занимался чтением Нового Завета и житий святых, молился и пел церковные песнопения. 29.06.1918 г. утоплен красноармейцами в р. Туре.

58 Антоний Волынский (Алексей Павлович Храповицкий) (1863–1936) – из дворян, окончил СПб Духовную академию. Считается, что он послужил Ф. М. Достоевскому прообразом Алеши Карамазова. Иеромонах (1885). В 1886 г. – преподаватель Холмской духовной семинарии. Магистр богословия, доцент СПб Духовной академии (1888). Ректор СПб духовной семинарии, затем Московской Духовной академии (1890–1895). В 1895 г. назначен ректором Казанской Духовной академии. Епископ Чебоксарский, викарий Казанской епархии, с сохранением в должности ректора (1897). Епископ Уфимский (1900), Волынский и Житомирский (1902–1914). Один из основателей Волынского отделения Союза русского народа. Архиепископ (1906). Член Госсовета (1906–1907). С 1907 г. – член Госдумы, входил во фракцию крайне правых. С 1909 г. заседал в Св. Синоде. Доктор богословия (1913). В 1912 г. был назначен членом Св. Синода. 14.05.14 г. назначен архиепископом Харьковским и Ахтырским. 01.05.1917 г. уволен на покой, согласно прошению, с назначением ему местожительства в Валаамском Спасо-Преображенском монастыре. 16.08.1917 г. вновь назначен архиепископом Харьковским и Ахтырским. В июне 1917 г. на Всероссийском Поместном Соборе был первым по числу голосов из трех кандидатов на Патриарший престол, избранных Собором. 28.11.1917 г. возведен в сан митрополита Харьковского. Летом 1918 г. на Украинском церковном соборе избран митрополитом Киевским и Галицким. С августа 1919 г. связал свою судьбу с Белым движением. В 1920 г. эмигрировал в Сербию. Возглавил Высшее церковное управление за границей, а после его запрещения патриархом Тихоном – Архиерейский синод Русской Православной Церкви за границей. В 1927 г. после опубликования Декларации митрополита Сергия окончательно порвал отношения с РПЦ. В 1932 г., комментируя преобразования в СССР, писал: «Под знаменем масонской звезды работают все темные силы, разрушающие национальные христианские государства… Многолетнее наблюдение над разрушением нашей Родины воочию показало всему миру, как ученики подражают своим учителям и как поработители русского народа верны программе масонских лож». На запрос судьи Бернского процесса о Сионских протоколах ответил: «Смысл и направления Протоколов Сионских мудрецов во многих отношениях соответствуют учению и мировоззрению мирового еврейства… и, как собственно показала русская революция, действия и устремления еврейства часто вполне соответствуют содержанию так называемых Протоколов Сионских мудрецов». Скончался и погребен в Белграде.

59 «Автономия» церкви – вопрос о возвращении Русской православной церкви ее независимости от государства – был поднят в 1905 г. С. Ю. Витте и Антонием (Вадковским), но после многочисленных обсуждений и подготовительных работ церковный собор, призванный решить эту проблему, так и не был созван. Он состоялся уже после свержения самодержавия в 1917 г.

60 Илиодор появился в Царицыне в ноябре 1907 г., выступал с резкими речами против Госдумы, затем уехал. Вернулся в Царицын в марте 1908 г. и, встав во главе местного отдела Союза русского народа, начал произносить зажигательные проповеди против интеллигенции и бюрократии, целя в местную администрацию («а губернатора с министрами надо выпороть на царской конюшне»). Саратовский губернатор С. С. Татищев обратился к епископу Гермогену с просьбой удалить Илиодора из Царицына, но тщетно. Обиженный губернатор пожаловался П. А. Столыпину и подал в отставку (см. письмо С. С. Татищева от 14 сентября 1908 г. (копия) // ГАРФ.

Ф. 603. On. 1. Д. 2). Премьер удержал губернатора обещанием удалить из Царицына Илиодора, но из-за сопротивления Распутина и Гермогена ему это не удалось (согласно сведениям Илиодора, сначала царь согласился, но затем Распутин заставил его взять свое слово назад), тогда Столыпин выхлопотал у Николая II «высочайшее неудовольствие» по поводу илиодоровских нападок на администрацию. Царь попросил сообщить Св. Синоду о недостойном поведении священнослужителя, а губернатору – что отказывается уволить его от должности (П. А. Столыпин – В. Н. Коковцову 7 апреля 1909 г.; B. Н. Коковцов – П. А. Столыпину 10 апреля 1909 г. // РГИА. Ф. 1276. Он. 2. Д. 44. Л. 2, 3). Св. Синод фактически спустил дело на тормозах, предписав Гермогену «иметь особливое наблюдение за деятельностью иеромонаха Илиодора» (С. М. Лукьянов – В. Н. Коковцову 15 апреля 1909 г. // Там же. Л. 7). Неудивительно, что C. С. Татищев в итоге все-таки добился своей отставки в декабре 1910 г.

61 Илиодор писал, что служил всенощную «царям» 21.05.1911 г. (Святой чорт. С. 119).

62 Эпизод с Настюшей и Игнатом см. в главе «Игнатий».

63 Синод предписал Илиодору ехать в Минск в марте 1909 г. Распутин добился «аннулирования» этого предписания. Правда, Илиодору пришлось встретиться с Александрой Федоровной и дать расписку, что он не будет обличать власть (Илиодор. Святой чорт. М., 1917. С. 9–13).

64 Личность не установлена.

65 Манасевич-Мануйлов Иван Федорович (1869–1918) – журналист; отставной коллежский асессор, сотрудник газеты «Новое время», «Вечернее время» и др., член Союза русских (драматических) писателей. Сотрудник Департамента полиции (его заграничного отделения в Париже) с середины 1890-х гг. С 1899 г. – представитель Департамента полиции в Риме. В 1904 г. – организатор и руководитель Отделения по розыску о международном шпионстве в составе Департамента полиции. В 1905–1906 гг. выполнял поручения премьер-министра С. Ю. Витте. 1 сентября 1906 г. уволен в отставку за подлог и растрату. Занимался журналистикой, посредничеством. Был крайне неразборчив в средствах, неоднократно уличался в мошенничестве. После 1914 г. сблизился с Распутиным, став одним из его секретарей и консультантов по кадровым назначениям. Чиновник особых поручений при премьер-министре Б. В. Штюрмере (1916 г.), посредник в его контактах со «старцем». В августе 1916 г. арестован по обвинению в вымогательстве 25 тыс. руб. у директора Соединенного банка в Москве И. С. Хвостова (племянника А. Н. Хвостова), в связи с чем задним числом уволен от службы. Утверждал первоначально, что деньги эти получены им на кампанию по реабилитации А. Н. Хвостова, затем – что на агитацию с целью проведения на пост министра финансов или торговли гр. В. С. Татищева. Несмотря на безуспешные попытки покровителей Манасевича-Мануйлова, включая Распутина и Александру Федоровну, прекратить дело, в феврале 1917 г. приговорен к полутора годам заключения в арестантском отделении с лишением прав. Благодаря Февральской революции вышел из тюрьмы. Арестован большевиками при попытке бежать в Финляндию и расстрелян.

М. Палеолог характеризует его так: «Мануйлов – субъект интересный, он еврей по происхождению, ум у него быстрый и изворотливый; он любитель широко пожить, жуир и ценитель художественных вещей; совести у него нет и следа. Он в одно и то же время и шпион, и сыщик, и пройдоха, и шулер, и подделыватель, и развратник – странная смесь Панурга, Жиля Блаза, Казановы, Робера Макара и Видока. А в общем – "милейший человек"».

66 Личность не установлена.

67 Возможно, имеется в виду Сукенников Михаил Александрович (1890-?) – писатель, публицист. Эмигрировал. Жил в Германии, Дании, в 1934–1937 гг. – в Праге.

68 Личность не установлена.

69 Терехова (урожденная Миклашевская) Евгения Георгиевна (ок. 1875 г. р.) – потомственная дворянка, почитательница Г. Е. Распутина.

70 Соловьевы – возможно, имеется в виду семейство будущего мужа Матрены Распутиной – подпоручика Соловьева Бориса Николаевича (1893–1926). Его отец – Николай Васильевич, действительный статский советник, казначей в Св. Синоде – горячий почитатель Распутина. «Старец» настаивал на браке Матрены с Б. Н. Соловьевым (они познакомились в 1916 г.), однако свадьба состоялась уже после гибели Распутина, в сентябре 1917 г.

71 Белецкий Степан Петрович (1873–1918) – окончил юридический факультет Киевского университета св. Владимира, в 1894 г. поступил на службу в канцелярию киевского, подольского и волынского генерал-губернатора. С ноября 1899 г. правитель канцелярии ковенского губернатора. С 1907 г. – самарский вице-губернатор. С 1909 г. вице-директор, с 21.02.1912 г. – директор Департамента полиции, уволен за злоупотребления 28.01.1914 г., назначен сенатором. Тайный советник (1914). Благодаря Распутину 28.09.1915 г. назначен тов. министра внутренних дел. Поддерживая знакомство со «старцем», активно участвовал в сложных политических интригах. Пытался играть двойную игру в истории с покушением на Распутина, организуемым главой МВД А. Н. Хвостовым. 13 февраля 1916 г. уволен с оставлением в звании сенатора. Назначен иркутским генерал-губернатором, но в должность не вступил, и 15.03.1916 г. был от нее уволен. В конце 1916 г. занимался охраной Распутина в «полуофициальном» режиме.

В ходе Февральской революции арестован и доставлен в Государственную думу. С 3 марта по 25 ноября 1917 г. содержался в Петропавловской крепости, давал показания Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. После Октябрьского переворота перевезен в Москву. Расстрелян 05.09.1918 г. вместе с группой деятелей «старого режима» в связи с началом красного террора.

72 Личность не установлена.

73 Хвостов Алексей Николаевич (1872–1918) – потомственный дворянин, крупный землевладелец. Окончив Императорский Александровский лицей (1893), поступил на службу в Сенат. С 1898 г. – тов. прокурора Тверского окружного суда, с 1900 г. на той же должности в Московском окружном суде. В начале 1904 г. назначен минским, затем тульским вице-губернатором. Своей усмирительной политикой во время революции 1905–1907 гг. обратил на себя внимание общества и правительства. С 1906 г. – вологодский губернатор. Камергер Высочайшего Двора (1907). С 1910 г. – нижегородский губернатор. Опираясь на черносотенные организации и используя т. н. административный ресурс, провел в IV Госдуму исключительно убежденных монархистов. Депутат IV Думы, лидер фракции крайне правых. С 26.09.1915 г. по 03.03.1916 г. – министр внутренних дел и главноначальствующий Отдельного корпуса жандармов, его назначение состоялось при участии Распутина. Фактически политическая карьера Хвостова завершилась также в связи с Распутиным, точнее, с неудачной организацией покушения на него. В дни Февральской революции арестован и заключен в Петропавловскую крепость. После Октябрьского переворота оставлен в заключении, в августе 1918 г. перевезен в Москву, где после покушений эсеров на В. И. Ленина и М. С. Урицкого расстрелян 05.09.1918 г. вместе с Белецким в группе правых гос. деятелей и священнослужителей (И. И. Восторгов, Н. А. Маклаков, И. Г. Щегловитов и др.).

74 Возможно, имеется в виду Ольденбургский Александр Петрович (1844–1932), в годы Первой мировой войны возглавлявший санитарную и эвакуационную часть армии. Однако неясно, каким образом он мог «не пущать» кого-либо «через границы».

75 Личность не установлена.

76 Тенишева (фон Дезен) Мария Клавдиевна (1858–1923) – княгиня, общественная деятельница, меценатка, коллекционерка, художница-эмальер. Совместно с Е. К. Святополк-Четвертинской организовала в Талашкино (под Смоленском) «идейное имение», основами которого должны были стать просветительство, развитие сельского хозяйства и возрождение традиционной народной художественной культуры как «жизнетворческой силы». На рубеже веков Талашкино превратилось в духовный и культурный центр, аналогичный подмосковному Абрамцеву – местом встречи выдающихся деятелей культуры, вдохновленных идеей «нового русского Возрождения». В 1894 г. Тенишевы купили рядом с Талашкино хутор Фленово, открыв там сельскохозяйственную школу – с лучшими учителями, богатейшей библиотекой. Использование новейших достижений аграрной науки призвано было подготовить русских фермеров – «патриотически настроенных сельских специалистов». При школе по инициативе княгини были созданы учебные мастерские прикладного искусства: столярная, резьбы и росписи по дереву, чеканки по металлу, керамическая, окраски тканей и вышивания. В. Д. Поленов, В. М. Васнецов, М. В. Врубель, К. А. Коровин, В. А. Серов, Н. К. Рерих гостили и работали в имении княгини, предлагая свои рисунки для росписи балалаек, сундучков, мебели. Составив обширную коллекцию акварелей русских и иностранных художников, Тенишева устроила в 1897 г. выставку, подарив 500 работ готовящемуся к открытию Русскому музею. С. П. Дягилев, с которым Тенишева познакомилась в это время, увлек ее идей создания журнала «Мир искусства», который она учредила и (совместно с С. И. Мамонтовым) финансировала в 1898–1904 гг. В 1899 г. – в числе организаторов первой выставки «мирискусников» в СПб. После Октябрьской революции эмигрировала во Францию, где обучала эмальерному искусству детей эмигрантов. Скончалась близ Парижа.

77 «Сестрица» – в. к. Елизавета Федоровна, старшая сестра императрицы Александры Федоровны.

78 Рубинштейн Дмитрий Львович (1876–1936) – кандидат юридических наук, директор-распорядитель правления Русско-французского банка, банка «Юнкер», директор правления общества Петро-Марьевского и Варвароплесского объединения каменноугольных копей, страхового общества «Волга». Владел значительной частью акций газеты «Новое время». Один из самых известных представителей плутократического мира, сложившегося в Петрограде в годы Первой мировой войны. Был тесно связан с Распутиным, субсидировал его и использовал его влияние. 10.07.1916 г. был арестован по подозрению в пособничестве неприятелю и выслан в Псков. Деятельность Рубинштейна стала предметом расследования специально созданной для этого комиссии генерала Н. С. Батюшина. Рубинштейну инкриминировались: продажа русских процентных ценных бумаг, находившихся в Германии, через нейтральные страны во Францию; продажа акций общества «Якорь» германским предпринимателям; взимание высоких комиссионных за сделки по русским заказам, выполнявшимся за границей, и пр. По настоянию Александры Федоровны и Распутина освобожден 06.12.1916 г.

79 Попов Дмитрий («Митя Козельский», «Коляба», «Гугнивый», «Пискун») – косноязычный «Божий человек», житель г. Козельска, появился при Императорском Дворе примерно в то же время, что и Г. Е. Распутин (возможно, чуть раньше). Сохранилось описание Мити: «Носит длинные распущенные волосы, ходит круглый год босиком, опираясь на посох. Одет в рясу монашеского покроя» (Э. С. Радзинский. Распутин. Жизнь и смерть… С. 65). Из дневника Николая за 1906 г.: «14 января, суббота. В 4 часа пришел человек Божий Дмитрий, из Козельска, около Оптиной пустыни. Он принес образ, написанный согласно видению, кот. он недавно имел. Разговаривали с ним около полутора часа». (Дневники императора Николая II. M.:ORBITA, 1991. С. 298). «Влияние его на народные массы огромно… он раздает бедным деньги, которые получает от почитателей. Распространен слух, что он обладает даром предвидения и ясновидения», – отмечалось в деле Департамента полиции. Из показаний Феофана: «’’Блаженный Митя" несомненно обладал даром ясновидения, в чем я мог убедиться на собственном опыте: при первом свидании со мною он прекрасно и точно обрисовал обстоятельства моей жизни… Им… поразительно точно был предсказан ход японской войны, в частности падение Порт-Артура…» (С. Радзинский. Распутин. Жизнь и смерть… С. 65–66). Судя по всему, страдал эпилепсией, в ходе припадков выкрикивал нечленораздельные звуки, которые впоследствии истолковывались как прорицания. И. А. Бадмаев, на протяжении двух лет лечивший Митю от катара легких, видел в нем «умного религиозного мужика». Был оттеснен от общения с царской семьей Г. Е. Распутиным. Участвовал в нападении на Распутина 16.12.1911 г., организованном ей. Гермогеном и Илиодором.

80 Возможно, имеется в виду Алексеев Борис Кирович – титулярный советник, чиновник особых поручений.

81 Цезарева Юлия Андреевна – дочь личного потомственного гражданина, сожительница Бельсковского Александра Петровича, коллежского асессора, помощника столоначальника Главного управления неокладных сборов. Знакомая Г. Е. Распутина.

82 Это мог быть только Антоний (Храповицкий). Обер-прокурор Св. Синода В. К. Саблер предложил его на петербургскую кафедру еще в 1912 г., после кончины Антония (Вадковского), но назначение не состоялось.

83 Питирим (Окнов Павел Васильевич) (1858–1920) – по окончании Рижской гимназии (1879) поступил в Киевскую духовную академию. Рукоположен в иеромонаха (1883), кандидат богословия. Духовный писатель. Сочинения его печатались во многих духовных журналах. С 1890 г. – ректор Ставропольской духовной семинарии, архимандрит. С 1891 г. – ректор СПб духовной семинарии. С 1894 г. – епископ Новгород-Северский, с 1896 г. – Тульский и Белевский, с 1904 г. – Курский и Белгородский, под его руководством в Белгороде состоялось открытие мощей Святит. Иоасафа Белгородского. С 1905 г. – епископ Курский и Обоянский. Архиепископ (1909). С 1911 г. – архиепископ Владикавказский и Моздокский. С 1913 г. – архиепископ Самарский и Ставропольский. В 1914 г., благодаря протекции Г. Е. Распутина, занял кафедру архиепископа Карталинского и Кахетинского, став членом Св. Синода и Экзархом Грузии. В 1915 г. награжден бриллиантовым крестом на клобук. 23.11.1915 г. благодаря Распутину назначен митрополитом Петроградским и Ладожским с правом ношения креста на митре, а также священно-архимандри-том Александро-Невской лавры. 04.12.1916 г. утвержден почетным членом СПб духовной академии. 06.12.1916 г. награжден крестом для предношения за богослужением. Покровительствовал ей. Варнаве. После отречения Николая II арестован. 06.03.1917 г. уволен на покой, согласно прошению. Освобожден после сложения сана. В 1917 г. толпа ворвалась в его дом, вытащила, посадила на старую разбитую машину и под народный неистовый крик, требовавший мщения «распутинскому приверженцу», повезла по городу, ругая его и понося. Затем он был снова возвращен в квартиру. Через несколько дней Питирим тайно удалился в Новочеркасск, где вошел в общение с Деникиным. Скончался 25 марта 1920 г. в Екатеринодаре.

84 «Сонечка» – возможно, Волынская Софья Леонтьевна (ок. 1890 г. р.) – жена отставного губернского секретаря Волынского Михаила Давыдовича (ок. 1866 г. р.), оба – почитатели и близкие знакомые Распутина.

85 Комиссаров Михаил Степанович (1870–1933) – С 1904 г. в чине ротмистра возглавлял образованное при Департаменте полиции Секретное отделение по наблюдению за иностранными посольствами и военными агентами. Работа была чрезвычайно конспиративной (малейшая неудача могла вызвать европейский скандал) и сложной (один только китайский шифр составлял 6 томов). Были разработаны 12 шифров. Все документы доставлялись ночью на дом к Комиссарову, жившему под именем иностранца. Там их фотографировали и наутро уносили в Департамент полиции, т. к. Комиссаров опасался внезапного обыска по требованию какого-либо посольства. Во время заключения Портсмутского мира отделение Комиссарова узнавало американские условия раньше, чем посол США в СПб. В 1909–1915 гг. – начальник Енисейского, Пермского, Саратовского, Вятского ГЖУ. В октябре 1915 г. был назначен начальником Варшавского ГЖУ (де-факто не существовавшего, т. к. русские войска оставили Варшаву). Служил в Петрограде, заведовал охраной Распутина. Помощник начальника петербургского охранного отделения. В марте 1916 г. назначен ростовским градоначальником, в августе 1916 г. уволен в отставку в чине генерал-майора. По свидетельствам очевидцев, «высокий здоровенный мужчина с красным лицом и рыжей бородой – настоящий Стенька Разин».

86 Рубинштейн Д. Л.

87 «Н. П.» – Саблин Николай Павлович (1880–1937) – флигель-адъютант, контр-адмирал Свиты. С 24.01.1911 г. старший офицер императорской яхты «Штандарт». В 1916 г. командовал морской батареей гвардейского экипажа, а затем яхтой «Штандарт». Один из близких к Николаю II людей. Молва приписывала Саблину интимную связь с Александрой Федоровной. После отречения Николая от престола покинул окружение царской семьи. С 21.07.1917 г. начальник штаба Черноморского флота.

88 «Старуха», «Гневная» – так в «Дневнике Распутина» обозначена вдовствующая императрица Мария Федоровна.

89 Праздник Покрова Пресвятой Богородицы – 1(14) октября.

90 Генрих-Альберт-Вильгельм Гогенцоллерн (1862–1929), принц Прусский, гроссадмирал (1909), младший брат Вильгельма II, двоюродный брат Александры Федоровны («Геня», «Отец»), с которым ее связывали детские романтические чувства. С 1888 г. женат на Ирене, принцессе Гессенской и Рейнской, сестре Александры Федоровны. В 1909 г. инспектор морского ведомства. С начала Первой мировой войны – главнокомандующий германскими морскими силами на Балтике. 08.03.1918 г. в Митаве Курляндский ландрат вынес решение о создании под скипетром императора Вильгельма II т. и. Курляндского герцогства. 15.03.1918 г. герцогство объявлено самостоятельным государством, а его правителем назначен Генрих. 12.04.1918 г. в Риге на объединенном заседании ландратов Эстонии, Латвии и Литвы провозглашено создание Балтийского герцогства во главе с Генрихом. После начала революции в Германии Балтийское герцогство распалось, и 11.11.1918 г. было провозглашено создание независимой Эстонии. В ноябре 1918 г. Генрих уволен из армии.

91 Судя по рассказу, это конец 1915 г. («после Покрова»). Никаких сведений о том, что в это время Александра Федоровна была готова начать переписку о сепаратном мире, в других источниках нет.

92 Андроников Михаил Михайлович (1875–1919) – князь. Сын М. А. Андроникова, адъютанта в. к. Михаила Николаевича. Учился в Пажеском корпусе, отчислен по болезни в 1895 г. (по другим данным, за мелкое воровство и гомосексуализм). С 1897 г. по 1914 г. был причислен к МВД. Камер-юнкер, титулярный советник. Сверхштатный чиновник особых поручений при обер-прокуроре Св. Синода (1914–1916). Во время премьерства С. Ю. Витте (1905–1906) неоднократно ездил с поручениями в Германию, был лично известен императору Вильгельму II. Ввиду подозрений в германофильстве в годы Первой мировой войны находился под наблюдением со стороны военного министерства. Был близок к Г. Е. Распутину, являясь его консультантом по кадровым назначениям и посредником в общении с представителями власти. Из показаний прислуги Андроникова известно, что он предоставлял свою квартиру для секретных свиданий Распутина с А. Н. Хвостовым и С. П. Белецким, а также ей. Варнавой. Желая попасть в тон царившему при Дворе религиозному настроению и создать слух о своей религиозности, в своей спальне за особой ширмой устроил подобие часовни, поставив большое распятие, аналой, столик с чашей для освящения воды и т. д. В той же самой спальне, по другую сторону ширмы на своей двуспальной постели принимал молодых людей, рассчитывавших т. о. получить его протекцию. В 1916 г. поссорился с Распутиным, после чего впал в немилость у Александры Федоровны. По подозрению в шпионаже в пользу Германии приказом от 09.01.1917 г. командующего войсками Петроградского военного округа генерал-лейтенанта С. С. Хабалова Андроникову было запрещено жительство в обеих столицах и в местностях, объявленных на военном положении. С 13.01.1917 г. поселился в Рязани, где полиция установила за ним негласный надзор, но ничего предосудительного не обнаружила. 07.02.1917 г. самовольно приехал в Москву. Арестован в Москве по распоряжению ЧСК Временного правительства, с 23 марта по 11 июля 1917 г. находился в тюрьме Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. 6 апреля 1917 г его допросила ЧСК, но никаких существенных сведений для комиссии он не сообщил. После захвата власти большевиками М.М. Андроников, по слухам, завязал с ними контакты и даже возглавил кронштадтскую ЧК. Был вторично арестован в связи с делом «Национального центра» и расстрелян, вероятно, в сентябре 1919 г. якобы за помощь в организации побега группы членов «Национального центра» из-под стражи.

93 «Горемыка» – Горемыкин Иван Логгинович (1839–1917) – из дворян, крупный помещик Новгородской губ. Окончил Училище правоведения, с 1860 г. служил в Сенате и по Министерству юстиции. С 1864 г. на различных должностях в Царстве Польском. С 1879 г. член Временной комиссии по крестьянским делам губерний Царства Польского при МВД. В 1884–1891 гг. обер-прокурор Второго (крестьянского) департамента Сената. С ноября 1891 г. товарищ министра юстиции. Сенатор (1894). Министр внутренних дел (1895–1899). Подготовил проект введения земств в Западном крае, не осуществленный из-за противодействия со стороны министра финансов С. Ю. Витте. С 1899 г. – член Госсовета. С марта 1905 г. – председатель Особого совещания о мерах к укреплению крестьянского землевладения. Постоянный оппонент С. Ю. Витте по важнейшим вопросам внутренней политики, 22.04.1906 г. стал его преемником на посту председателя Совета министров. Один из инициаторов роспуска I Думы. Одновременно с роспуском нижней палаты, 08.07.1906 г., уволен с поста главы кабинета. Статс-секретарь (1910). Председатель Совета министров (30.01.1914-20.01.1916), стремился проводить умеренный правый курс, согласованный с царем. К Распутину относился нейтрально, не пытался противодействовать его влиянию, но и «пожелания» «старца» не исполнял. При отставке произведен в чин действительного тайного советника I класса (единственный случай пожалования этого чина в XX в.). В ходе Февральской революции арестован, с 1 по 13 марта 1917 г. содержался в Петропавловской крепости. Давал показания ЧСК Временного правительства. Затем уехал на юг; жил с семьей близ Сочи, где был убит вместе с женой и зятем бандитами при остающихся до сих пор не вполне выясненными обстоятельствах.

94 Попыхач – дешевый наймит, приспешник (на современном жаргоне – «шестерка»).

95 «Витя» – С. Ю. Витте.

96 У Варвары Икскуль сохранилось описание встречи И. Л. Горемыкина с Распутиным, однако сильно беллетризированное. Тема разговора – продовольственный вопрос – выглядит сомнительной: он обострился уже после отставки Горемыкина. Справедливо, впрочем, то, что Распутин позже придавал этой проблеме действительно большое значение.

97 «Князюшка» – князь М. М. Андроников.

98 Возможно, имеется в виду родственник генерала Черепенникова Алексея Ивановича (1887–1937?), дежурного генерала штаба 5-й, 6-й, 12-й армий (1915), начальника штаба 23-го арм. Корпуса (1916–1917).

99 Возможно, имеется в виду родственница баронессы В. И. Кусовой (см. ниже). Не исключено, впрочем, что под этим прозвищем скрывается Икскуль фон Гильденбандт (урожденная Лутковская, по первому мужу Глинка) Варвара Ивановна (1850?—1929) – жена барона К. П. Икскуля фон Гильденбандта, русского посла в Риме в 1876–1891 гг. Занималась благотворительной деятельностью, коллекционированием произведений искусства. Хозяйка известного в СПб в конце 1880-1900-х гг. литературно-художественного салона, который посещали И. Е. Репин, В. С. Соловьев, А. М. Горький, Д. С. Мережковский, 3. И. Гиппиус, М. В. Нестеров и Г. Е. Распутин. После революции была выселена из своего особняка на Кронверкском проспекте. А. М. Горький приютил баронессу Икскуль в Доме искусств на Невском проспекте, откуда в 1921–1922 гг. она уехала в Финляндию, затем в Париж.

100 «Ванька М.» – И. Ф. Манасевич-Мануйлов.

101 Кусова Вера Илларионовна (ок. 1890 —?) – баронесса, жена ротмистра. Жила в Павловске. Кусова упоминается в сводках наблюдений среди тех, кто поддерживал активные контакты с Распутиным. После 1917 г. эмигрировала. О гешефтах, осуществлявшихся Кусовой через Распутина, упомянул на допросе в ЧСК М. М. Андроников (Т. 1. С. 387). Баронесса также якобы хотела с помощью Распутина провести В. Н. Воейкова в министры Двора. Была близка к некоторым лицам из окружения В. А. Сухомлинова. Ее сестра Мария, также почитательница Распутина, – замужем за штабс-ротмистром (штабс-капитаном?) Коломниным, состоявшим при Сухомлинове.

102 «Мума» – очевидно, имеется в виду «Муня» – Головина Мария Евгеньевна (1891-?) – дочь камергера Е. С. Головина, поклонница Г. Е. Распутина и его секретарь.

103 Очевидно, имеется в виду не «старая Кусиха», а В. И. Кусова.

104 «В. В.» – Леонтович Вера Викторовна, полтавская помещица, жена генерала, поклонница Г. Е. Распутина, близкий друг Головиных.

105 «Верочка» – судя по всему, Головина Вера Николаевна – крестница и воспитанница В. В. Леонтович, поклонница Г. Е. Распутина. Менее вероятно, что имеется в виду В. И. Кусова.

106 Личность не установлена.

107 Игнатьева Софья Сергеевна (урожденная кн. Мещерская) (1850–1944) – жена генерал-адъютанта графа А. П. Игнатьева, убитого в 1906 г. Содержала правый политический салон, «специализировавшийся» на церковной тематике, куда приглашался Г. Е. Распутин. Была сторонницей Гермогена и Илиодора в период их конфликта со «старцем». Однако позднее он, по слухам, неоднократно посещал графиню (Стогов Д. И. Правомонархические салоны Петербурга-Петрограда (конец XIX – начало XX века). СПб, 2007. С. 189–205).

108 «Маленький» – Алексей (1904–1918), сын Николая II, цесаревич, великий князь.

109 Николай Николаевич (младший) (1856–1929) – великий князь, первый сын в. к. Николая Николаевича (старшего) и в. к. Александры Петровны Ольденбургской, внук Николая I. В 1907 г. в Ялте женился на Анастасии (Стане) Николаевне, третьей дочери короля Черногории Николая I, бывшей жене Георгия Максимилиановича де Богарне, князя Романовского, шестого герцога Лейхтенбергского. В 1876 г. окончил Николаевскую академию Генштаба. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг. Наместник на Кавказе. В 1905 г. главнокомандующий войсками гвардии и СПб военного округа и председатель Совета государственной обороны. Генерал-адъютант, генерал от кавалерии, генерал-инспектор кавалерии. Провел разработку нового устава в 1908 г., постоянно вмешивался в работу военного и морского министров, что создавало разнобой в управлении войсками. 20.07.1914 г. назначен Верховным главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами. 09.03.1915 г. награжден орденом Святого Георгия 2-й степени. 23.08.1915 г., после того как Николай II стал главнокомандующим, назначен наместником на Кавказе, наказным атаманом Кавказского казачьего войска и главнокомандующим русскими военными силами на Кавказском фронте. Данное решение царя вызвало раздражение в общественных и политических кругах, увидевших в этом признак усиления влияния императрицы Александры Федоровны и Г. Е. Распутина, которого ненавидел Николай Николаевич (ранее он и его супруга Стана являлись горячими поклонниками «старца» и способствовали его знакомству с царской четой). 2(15) марта 1917 г. Николай II при отречении назначил Николая Николаевича верховным главнокомандующим, но под давлением Советов и Временного правительства великий князь отказался от этого поста. Член масонского ордена мартинистов (1909), состоял в масонской «Великокняжеской Ложе» (после 1907 до 1917). В эмиграции с апреля 1919 г. Проживал под фамилией Борисов в Шуаньи под Парижем и в Антибе. Среди Белой эмиграции считался претендентом на российский престол. Умер в Антибе.

110 Судя по упоминанию Николая Николаевича как находящегося на Кавказе, эта история не могла возникнуть ранее 1916 г. (либо самого конца 1915 г.). Однако никаких сведений о том, что в среде кавалергардов в это время готовился заговор, в других источниках нет. Даже в начале 1917 г. Департамент полиции фиксировал лишь общее недовольство в среде гвардейских офицеров в Петербурге.

111 Личность не установлена.

112 Очевидно, имеется в виду Генрих, принц Прусский (1862–1929) – брат императора Вильгельма II.

113 Личность не установлена.

114 Манус Игнатий Порфирьевич (1860–1918) – из мещан. В нач. 1900-х, занимаясь спекуляциями на бирже, приобрел значительное состояние. Один из наиболее ярких представителей «плутократии» периода Первой мировой войны. Купец 1-й гильдии. Познакомился с Распутиным у Г. П. Сазонова. При содействии «старца», которому, вероятно, предоставлял значительные финансовые средства, получил чин действительного статского советника. Директор правления товарищества СПб вагоностроительного завода, председатель правления Транспортного и Страхового обществ, ведущий акционер ряда петербургских коммерческих банков. Имел влияние на В. П. Мещерского; публиковал в «Гражданине» свои статьи по финансовым вопросам (псевдоним – «Зеленый»). В годы Первой мировой войны обвинен в шпионаже в пользу Германии. Французский посол Морис Палеолог считал Мануса раздатчиком немецких субсидий, а генерал Д. Н. Дубенский называл его «душой всех друзей немцев». По слухам, стремился влиять на императрицу не только через Г. Е. Распутина, но и через состоявшего при МВД шталмейстера Н. Ф. Бурдукова. 04.07.1918 г. арестован большевиками. Многочисленные ходатайства об освобождении Мануса под залог были отклонены ВЧК. 30.10.1918 г. приговорен к расстрелу с конфискацией имущества «за предложение взятки комиссару дома предварительного заключения за содействие по освобождению его из-под ареста и за предложение взяток другим служащим дома заключения за разные услуги». Отягчающими обстоятельствами признавалось «скверное отношение» Мануса к бывшим подчиненным, «отрицательное отношение к советскому строю, его стремление при помощи денег развратить честных коммунистов». (Лизунов П. Расстрел с конфискацией. Судьбы петроградских банкиров // Родина. 2005. № 5. С. 86–89).

115 «Козырь» – очевидно, 1 тыс. руб.

116 И. Ф. Манасевич-Мануйлов.

117 История с шифрами подозрительным образом перекликается со схожим сюжетом, относящимся к концу 1904 – началу 1905 гг., когда И. Ф. Манасевич-Мануйлов, находясь в Гааге, добыл секретный японский код. Применительно к периоду Первой мировой войны упомянутых сведений о Манасевиче-Мануйлове в других источниках нет.

118 Манташев – вероятно, один из четырех сыновей Александра Ивановича Манташева (1849–1911), владельца крупной нефтедобывающей фирмы «А. И. Манташев и К^0» (1899). Леонид Александрович Манташев, унаследовавший фирму от отца (он также входил в совет Азовско-Донского коммерческого банка), был близок В. А. Сухомлинову. Некий Манташев упоминается у А. Толстого в «Эмигрантах».

119 Личность не установлена.

120 Личность не установлена.

121 Судя по всему, родственник владельцев известных чаеторговцев Кузнецовых.

122 Возможно, имеется в виду знакомый Распутина Книрша Андрей – чиновник страхового общества. На его квартире происходили встречи «старца» с А. Д. Протопоповым.

123 Возможно, имеется в виду Урусов Сергей Петрович (ум. 1918) – князь, сенатор, шталмейстер, тайный советник, чиновник особых поручений при министре внутренних дел, главный редактор «Правительственного вестника».

124 Возможно, имеется в виду Корф Павел Павлович (1845-не ранее 1917) – барон, действительный статский советник, обер-церемониймейстер.

125 Возможно, имеется в виду Нольде Борис Александрович (1885–1936) – барон, офицер Гвардейского экипажа.

126 Петц Борис – поручик (?), у которого брала уроки верховой езды любовница И. Ф. Манасевича-Мануйлова певица Палас-театра Екатерина Лерма-Орлова. Заподозрив ее в измене, Манасевич-Ма-нуйлов через С. П. Белецкого добился ареста Петца по ложному обвинению в сбыте лошадей в Германию через Швецию.

127 Хвостов Александр Алексеевич (1857–1921) – родной дядя А. Н. Хвостова. Помещик Орловской губернии. Окончил Александровский лицей. С 1895 г. служил в МВД, в 1900–1905 гг. директор хозяйственного департамента. С 1906 г. сенатор, с 1912 г. член Госсовета, лидер правых. Министр юстиции (06.07.1915 – 07. 07.1916), министр внутренних дел (07.07–16.09.1916). Действительный тайный советник (1917).

Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства допрашивала Хвостова, но к ответственности он не привлекался. После 1917 г. проживал в своем имении в Воронцовской волости Елецкого уезда Орловской губернии. Репрессиям не подвергался. Умер в Ельце.

В тексте, по-видимому, речь идет о назначении А. А. Хвостова министром внутренних дел.

128 «Толстопузый» – М. В. Родзянко.

129 Возможно, имеется в виду Соловьева Елизавета Петровна – поклонница «старца»; бывала у него в Покровском, на ее квартире происходили вечеринки с участием Распутина.

130 Осипенко Иван Зиновьевич (1882-?) – с 1912 г. секретарь Пи-тирима. Через Осипенко шли ходатайства по духовной части, которые Распутин получал от просителей. После 1917 г. поступил на службу в управление петроградской милиции. Арестован и осужден за прошлое – получил 8 лет лагерей, в 1930 г. сидел в лагере (Березники), был завхозом Березниковского отделения лагеря, шел последний год его срока. Осипенко упоминает В. Т. Шаламов («Вишера»).

131 Личность не установлена.

132 Ольга Николаевна (1895–1918) – великая княжна, старшая дочь Николая II.

133 Манасевича-Мануйлова.

134 «Клоп» – М. М. Андроников.

135 Возможно, имеется в виду Иванов Николай Иудович (1851–1919) – из семьи сверхсрочнослужащего. Окончил Михайловское арт. училище (1869). Участвовал в рус. – турецкой войне 1877–1978 гг. С 1884 г. командир 2-й батареи лейб-гвардии 2-й арт. бригады, с 1888 г. заведующий мобилизационной частью Главного арт. управления. С 1890 г. командир Кронштадтской крепостной артиллерии, с 1899 г. в распоряжении в. к. Михаила Николаевича. Считался знатоком практического арт. дела. С 22.04.1904 г. в распоряжении командующего Маньчжурской армией. После гибели ген. графа Ф. Э. Келлера, 18.07.1904 г. назначен начальником Восточного отряда, который позднее переименован в III Сибирский армейский корпус. Командовал корпусом при отступлении к Ляояну, отбил атаки японцев, умело применяя арт. огонь. Во время боев на Шахе (сент. 1904) получил задачу обойти левый фланг японской армии и отбросить ее к Корее, однако не смог этого сделать и был вынужден отступить. Во время Мукденского сражения успешно удерживал позиции и отступил лишь после получения приказа. За боевые отличия в войне награжден орденом Св. Георгия 4-й (1905) и 3-й (1907) степени и золотым оружием, украшенным бриллиантами (1905). После окончания военных действий – начальник тыла Маньчжурских армий. 1905–1907 гг. командир I армейского корпуса (Петербургский ВО). Генерал-адъютант (1907). С 1907 г. главный начальник Кронштадта и одновременно временный кронштадтский ген. – губернатор. Принял решительные действия к пресечению беспорядков во вверенных ему частях. Пользовался личным доверием Николая II. Член Совета государственной обороны, вплоть до его упразднения. Генерал от артиллерии (1908). С 1908 г. командующий войсками Киевского ВО. При мобилизации 19.07.1914 г. назначен главнокомандующим Юго-Западным фронтом (при начальнике штаба ген. М. В. Алексееве). В итоге состоявшейся в авг. – сент. 1914 г. Галицийской битвы австровенгерские войска понесли тяжелое поражение, потеряв ок. 400 тыс. чел., в т. ч. 100 тыс. пленными (потери рус. армий составили 230 тыс. чел.), неприятель был вынужден оставить Галицию. За Галицийскую битву Иванов награжден орденом Св. Георгия 2-й степени. Зимой 1914–1915 гг. армии фронта втянулись в занесенные снегом Карпаты, где в тяжелых боях надорвали силы и израсходовали запасы боеприпасов. 23.01(05.02). 1915 г. представил в Ставку план вторжения в Венгрию. Получил одобрение Ставки, но Праснышское сражение поглотило все резервы. В ходе т. и. 3-й Карпатской битвы части фронта нанесли поражение 2-й и 3-й австро-венгерским армиям и 30.03 (12.04) завершили форсирование Карпат. В ходе операции противник потерял ок. 800 тыс. чел. (в т. ч. ок. 70 тыс. пленными), а войска фронта – до 1,2 млн чел. 28.03(10.04) отдал приказ о приостановке наступления. Требование подкреплений и боеприпасов осталось практически без ответа. Весной 1915 г. ген. А. фон Макензен нанес решительный удар на участке Горлице-Тарнов во фланг Юго-Западному фронту, в результате чего произошло отступление всех рус. армий, окончившееся лишь осенью 1915 г. на линии Черновцы-Пинск-Двинск-Рига. В ходе сражения И. неоднократно показал себя неспособным правильно оценить ситуацию и принять кардинальное решение. В ходе Горлицкой операции рус. войска оставили Галицию и понесли огромные потери – ок. 500 тыс. чел. и ок. 350 орудий. В конце 1915 г. для помощи Сербии Юго-Западному фронту было приказано перейти в наступление. Иванов пытался произвести прорыв на Стрыпе, но операция не удалась. 17.03.1916 г. Иванов заменен ген. А. А. Брусиловым и назначен членом Государственного совета. Состоял «при Особе Его Величества» в Ставке. Судя по переписке Николая и Александры, царская чета благоволила генералу, а Распутин настойчиво предлагал его в военные министры.

С началом Февральской революции Николай II назначил 27.02.1917 г. Иванова главнокомандующим войсками Петроградского ВО с чрезвычайными полномочиями, подчинением ему всех министров и задачей прекратить волнения в столице. В его распоряжение был предоставлен находившийся в Ставке Георгиевский батальон, усиленный 2 пулеметными ротами; кроме того, с Северного и Западного фронтов должны были отправить в распоряжение И. в Петроград по 2 кав. и 2 пех. полка. И. выехал из Могилева, где размещалась Ставка, ок. 13 ч 28.02 вместе с Георгиевским батальоном. Вечером 01.03 прибыл в Царское Село. В ночь с 1 на 2 марта И. получил телеграмму от Николая II: «Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не предпринимать». Тогда же приказано вернуть на фронт те части, которые были двинуты на Петроград для подавления восстания. 02.03 Николай II отрекся от престола. Иванов был арестован и 18 марта доставлен в Петроград. После освобождения, в конце 1917 г. уехал на Дон в Новочеркасск. В окт. 1918 г. принял предложение ген. П. Н. Краснова возглавить Особую Южную армию (Воронежский, Астраханский и Саратовский корпуса). Умер от тифа.

136 Возможно, имеется в виду Пистолькорс Александр Эрикович (1885–1941) – сын княгини Ольги Валерьяновны Палей (графини Гогенфельзен, урожденной Карнович) (1865–1929) от первого брака, камер-юнкер с 1907 г., племянник Л. В. Головиной (урожденной Карнович) и двоюродный брат М. Е. Головиной, муж сестры А. А. Вырубовой – Александры, почитатель Г. Е. Распутина; отличился особой жестокостью при подавлении революции 1905–1907 гг. в Прибалтике. Пистолькорс (урожденная Танеева) А. А. («Сана», «Шура», «Аля») (1885–1963) – младшая сестра А. А. Вырубовой, фрейлина, жена А. Э. Пистолькорса.

137 «Солнышко» – цесаревич Алексей.

138 Вильгельм II (Фридрих-Вильгельм-Виктор-Альберт Гогенцоллерн) (1859–1941) – последний кайзер Германии.

139 Очевидно, имеется в виду некий представитель германской стороны.

140 Известно сходное по содержанию письмо Распутина, но адресованное не Александре, а Николаю.

141 Очевидно, имеется в виду Д. Л. Рубинштейн.

142 «Бадьма» – Бадмаев Петр Александрович (1851–1920) – «врач тибетской медицины», известный политический аферист. После неудач своих дальневосточных замыслов в 1890-е гг. и охлаждения к нему Николая II, Бадмаев искал случая опять стать нужным при Дворе. В ситуации конфликта Распутина с Илиодором и Гермогеном в конце 1911 – начале 1912 гг. добился сравнительно мирной капитуляции взбунтовавшихся против «старца» монахов, в итоге сблизился с Распутиным. Слух, что Бадмаев снабжал Распутина какими-то лекарственными средствами, позволяющими останавливать кровь у цесаревича Алексея, страдающего гемофилией, был весьма популярен в предреволюционные годы, но подтверждений этому получить не удалось.

143 Александру Федоровну и Николая II.

144 М. М. Андроников.

145 «Дуля», «Дулин» – Дедюлин Владимир Александрович (1858–1913) – генерал-адъютант, генерал-лейтенант от кавалерии, начальник штаба Отдельного корпуса жандармов (1903–1905), петербургский градоначальник (январь-декабрь 1905), дворцовый комендант (1906–1913). В апреле 1908 г. сообщил начальнику Петербургского охранного отделения А. В. Герасимову, «что у Вырубовой появился мужик, по всей вероятности, переодетый революционер». С этих пор Дедюлин стал одим из самых непримиримых врагов «старца» при Дворе. По распоряжению Дедюлина, Распутина, в отличие от остальных приглашенных, всегда задерживали у ворот, пока дежурный не давал указания его пропустить. В 1913 г. получил неожиданную и ничем не мотивированную отставку, после чего скоропостижно скончался 25 октября.

146 «Пузатый» – М. В. Родзянко.

147 В действительности описываемые события относятся к 1912 г.

148 Новоселов Михаил Александрович (1864–1938) – церковный издатель и публицист, приват-доцент Московской Духовной академии, специалист по делам сектантства. Выступал против попыток «обновить» Церковь в духе либерализма, одновременно был противником зависимости Церкви от государства и выступал за реформу церковного управления. По свидетельству Н. А. Бердяева, «у него не было того клерикализма и поклонения авторитету иерархии, которые характерны для правых течений русской эмиграции. Он признавал лишь авторитет старцев, т. е. людей духовных даров и духовного опыта, не связанных с иерархическим чином. Епископов он ни в грош не ставил и рассматривал их как чиновников синодального ведомства, склонившихся перед государством». Открыто выступил против «старца» Г. Е. Распутина, в 1912 г. выпустив в своем издательстве брошюру «Григорий Распутин и мистическое распутство» («Голос православного мирянина»), обвинявшую царского фаворита в хлыстовстве и изобличавшую высшую церковную иерархию в попустительстве: «Почему молчат епископы, которым хорошо известна деятельность наглого обманщика и растлителя?.. Где его святейшество, если он по нерадению или малодушеству не блюдет чистоты веры Церкви Божией и попускает развратного хлыста творить дело тьмы под личиной света?» Брошюра была запрещена и конфискована в типографии, за опубликование выдержек на газету «Голос Москвы» (официоз партии октябристов) был наложен большой штраф. После этого последовал запрос Госдумы о законности карательных действий властей.

В качестве члена Временного совета Объединенных приходов города Москвы в начале февраля 1918 г. подписал воззвание-листовку, призывающую верующих защищать храмы от посягательств богоборной власти. Неоднократно подвергался обыскам. Арестован в 1928 г., 17.05.1929 г. осужден на 3 года как особо вредный элемент, отбывал срок в Ярославском политизоляторе. В тюрьме в 1931 г. получил новый срок – 8 лет, а в 1937 г. – еще 3 года за «контрреволюционную деятельность». 26.06.1937 г. переведен в Вологодскую тюрьму, где 17.01.1938 г. приговорен к расстрелу.

149 «Макарка» – Макаров Александр Александрович (1857–1919) – из купеческой семьи. Окончил юр. факультет СПб университета. В 1878 г. начал службу кандидатом на судебные должности при председателе столичного окружного суда. Ему приходилось расследовать преступления, защищать подсудимых, выполнять обязанности секретаря. В составе комиссии под председательством А. Ф. Кони участвовал в «обревизовании» Новгородского окружного суда, что явилось для молодого юриста хорошей школой. В 1884 г. выбран мировым судьей, а на следующий год назначен членом окружного суда. В 1887 г. стал почетным мировым судьей и был награжден орденом. С 1889 г. – прокурор Ревельского окружного суда. В апреле 1894 г. возглавил Нижегородскую прокуратуру, а в 1897 г. – прокуратуру Московского окружного суда. В 1899 г. переведен в Киев председателем окружного суда с чином действительного статского советника. С 1901 г. – прокурор Саратовской судебной палаты, с 1906 г. – старший председатель Харьковского судебного округа. Современники писали, что Макаров был человеком «выдающегося ума, в высшей степени корректный сам и такой же корректности требовавший от своих подчиненных».

В мае 1906 г. П. А. Столыпин, будучи министром внутренних дел в кабинете И. Л. Горемыкина и хорошо знавший Макарова по совместной работе в Саратове, взял его своим заместителем. Тов. министра внутренних дел – до января 1909 г., руководил полицейской частью министерства и вел борьбу с революционным движением. Тайный советник, сенатор. Вследствие придворных интриг А. А. Макаров вынужден был сменить свой пост на должность государственного секретаря (1909). Вставший во главе правительста после гибели П. А. Столыпина В. Н. Коковцов предложил А. А. Макарову пост министра внутренних дел. Глава МВД (1911–1912). Неоднократно получал от Николая II приказания воспрепятствовать обсуждению распутинской темы в повременной печати. Число и сумма штрафов, налагаемых на органы печати, при Макарове возросли (в 1911 г. 268 штрафов на сумму 73 450 рублей; в 1912 г. – 317 штрафов, на сумму 96 800 рублей). Однако заметного эффекта в этом направлении не добился.

При нем введено положение о земских учреждениях в губерниях: Астраханской, Оренбургской и Ставропольской и городовое положение в городе Новочеркасске, образована Холмская губерния, выделенная из ведения варшавского генерал-губернатора.

01.01.1912 г. произошли трагические события на Ленских золотых приисках. В результате расстрела погибло не менее 270 и было ранено 250 человек. Ленские события всколыхнули общественность; начались стачки протеста. А. А. Макаров срочно вернулся из отпуска и, не располагая еще полной и достоверной информацией о событиях, вынужден был давать объяснения с трибуны Госдумы. Свою речь 11.05.1912 г. закончил словами: «Так было и так будет впредь». Это заявление вызвало негодование демократически настроенных депутатов. Макаров стал объектом постоянных нападок со стороны общественности и прессы. Впоследствии, на допросе в ЧСК признал, что был тогда «односторонен и самонадеян» и поэтому «ложен в своей речи». С 1912 г. член Госсовета, примыкал к группе правых. Провел выборы в IV Госдуму, в ходе которых широко использовался административный ресурс для обеспечения победы правым кандидатам.

07.07.1916 г. назначен министром юстиции и генерал-прокурором. Несмотря на прямое указание императора, отказался прекратить уголовное дело, возбужденное в отношении бывшего военного министра В. А. Сухомлинова, а также не передавать в суд дело И. Ф. Манасевича-Мануйлова. 20.12.1916 г. отправлен в отставку, заменен на верного «распутница» Н. А. Добровольского. 01.01.1917 г. получил чин действительного тайного советника.

В дни Февральской революции арестован и доставлен в Таврический дворец. С 1 марта по 31 июля 1917 г. содержался в Петропавловской крепости. Его жена, Елена Павловна, добилась освобождения его под большой залог. После Октябрьской революции был арестован большевиками, содержался в Москве в Бутырской тюрьме. Расстрелян в Москве.

150 «Старуха» – вдовствующая императрица Мария Федоровна.

151 Личность не установлена.

152 Возможно, имеется в виду Джапаридзе Агриппина (1855–1926) – морганатическая супруга Ольденбургского Константина Петровича (1850–1906), графиня Зарнекау (Царнекау).

153 Александром III.

154 Очевидная ошибка. Следует читать: «Папа Пузатого не слушал».

155 Сам В. Н. Коковцов пишет в воспоминаниях лишь об одной своей встрече с Распутиным в бытность главой правительства (см. выше).

156 В. Н. Коковцову.

157 Очевидно, имеется в виду Владимир (Василий Никифорович Богоявленский, 1848–1918) – окончил Тамбовскую духовную семинарию, Киевскую духовную академию (1874) со степенью кандидата богословия. С 1888 г. епископ Старорусский, викарий Новгородской епархии. С 1891 г. епископ Самарский, с 1892 г. архиепископ Карталинский и Кахетинский, Экзарх Грузии, член Святейшего Синода. С 1898 г. митрополит Московский и Коломенский, священно-архимандрит Свято-Троицкой Сергиевой лавры. Придерживался консервативных политических взглядов, стремился проповедовать христианство среди рабочих, полемизировал с марксизмом. В 1905 г. активно поддержал действия московского генерал-губернатора Ф. В. Дубасова по борьбе с революцией. В 1911 г. под его покровительством состоялся Российский противоалкогольный съезд. Поддерживал церковную и благотворительную деятельность в. к. Елизаветы Федоровны. 23.11.1912 г. назначен митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским, священноархимандритом Свято-Троицкой Александро-Невской лавры и первенствующим членом Св. Синода. Выступал против влияния Г. Е. Распутина на церковные дела, в связи с чем вызвал недовольство царского Двора, в итоге был удален со столичной кафедры. Доктор богословия (1915). С 23.11.1915 г. – митрополит Киевский и Галицкий с сохранением звания первенствующего члена Св. Синода. В 1917 г. признал Временное правительство, но подал в отставку с поста члена Св. Синода, оставшись на киевской кафедре. Участник Всероссийского Поместного Собора 1917–1918 г. Выступал против автокефалистских настроений среди части киевского духовенства. После жестоких пыток был убит большевиками после взятия ими Киева.

158 Возможно, имеется в виду Тимофеева Елена.

159 Личность не установлена.

160 Всеподданнейший доклад М. В. Родзянко состоялся 26.02.1912 г., председатель Думы говорил царю о деле Гермогена и Илиодора, прочитал ряд писем и выдержки из книги М. А. Новоселова, показал несколько фото Распутина. Затем Родзянко многим рассказывал в деталях обстоятельства этой аудиенции (Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. Т. XVII. Берлин, 1926. С. 43–47). Данный эпизод в изложении «Дневника Распутина» существенно отличается от версии мемуаров Родзянко.

161 Речь идет о 1-й Балканской войне (1912–1913), в которой Балканский союз (Сербия, Черногория, Болгария и Греция) выступил против Османской империи. В ходе боевых действий войска Сербии и Черногории захватили часть территории Албании, стремясь обеспечить себе порт на Адриатике. Австро-Венгрия была настроена категорически не допустить этого даже ценой вступления в войну. Россия, пытаясь сдерживать Сербию, одновременно обдумывала возможность вступления в конфликт. Обсуждался вопрос о проведении мобилизации войск Юго-Западного военного округа. На активных действиях настаивал военный министр В. А. Сухомлинов, большинство членов Совета министров, а также многие влиятельные силы (в том числе в. к. Николай Николаевич) и самые широкие круги общественности. Против были премьер В. Н. Коковцов и министр иностранных дел С. Д. Сазонов. Премьеру удалось передать вопрос на усмотрение Николая II, царь же ограничился задержанием уволенных в запас. Со своей стороны, Вена также снизила накал напряженности. На решение Николая II не вступать в войну значительное влияние оказала позиция Распутина, выступившего резко против участия России в международном конфликте.

162 Личности представителей упомянутых дворянских фамилий установить не удалось.

163 Возможно, имеется в виду Бенкендорф Елена Дмитриевна («Элла Бенк.») – графиня, урожденная Нарышкина, по первому мужу Родзянко, жена графа П. А. Бенкендорфа.

164 Среди лиц, которые были зафиксированы наблюдением за Распутиным, значится Иванова Елена Петровна, вдова действительного статского советника (Распутин посещал ее дважды, она его – четыре раза) (Платонов О. А. Жизнь за царя [правда о Григории Распутине]. СПб.: Воскресеше, 1996. С. 158).

165 «Бодя», «Бадя, «Бадьма», «Бадьман» – П. А. Бадмаев.

166 Священник села Покровского о. Петр относился к Г. Е. Распутину резко негативно: «…несмотря на все, что он [Распутин] делал [доброго], – вспоминала Матрена Распутина, – отец Петр оставался его [Распутина] врагом, и ревность священника была так сильна, что он продолжал проповедовать против «старца», меча, подобно молниям Иова, проклятия на голову ненавистного конкурента…» (Rasputin: The Man behind the Myth. A personal Memoir by Maria Rasputin & Patte Barham. L.: W.H. Allen, 1977. P. 210–211).

167 M. С. Комиссаров заведовал охраной Распутина в конце 1915 – начале 1916 гг. В описываемый период возглавлял Саратовское губернское жандармское управление, так что пересечься «по службе» с В. А. Дедюлиным, уволенным и скончавшимся осенью 1913 г., никак не мог.

168 Личность не установлена.

169 Распутин предлагает М. С. Комиссарову подговорить двух офицеров совершить покушение на Николая II.

170 Распутин требует от М. С. Комиссарова гарантии того, чтобы организация «антимонархического заговора» не сопровождалась пролитием крови, а имена заговорщиков не были открыты царю.

171 Личность не установлена.

172 Насколько можно понять смысл этого отрывка, выглядящего фактологически в высшей степени сомнительным, в планы Распутина входило при помощи М. С. Комиссарова и руками спровоцированных им офицеров-заговорщиков подсыпать Николаю «отраву» (в действительности – рвотно-слабительное), чтобы ответственный за дворцовую безопасность В. А. Дедюлин был заподозрен в неблагонадежности, а Распутин, в свою очередь, имел бы повод лишний раз продемонстрировать свой «провидческий» и «целительный» дар.

173 Боткин Евгений Сергеевич (1865–1918) – лейб-медик (1905–1918), сын известного врача, лейб-медика Александра II. Начал врачебный путь в Мариинской больнице для бедных. В 1892 г. назначен врачом придворной капеллы, позднее приват-доцент Военно-медицинской академии. С началом русско-японской войны ушел добровольцем на фронт и был назначен зав. медчастью Российского общества Красного Креста в Маньчжурской армии. 06.05.1905 г., еще находясь в армии, стал почетным лейб-медиком царской семьи. С 1907 г. – главный врач общины св. Георгия СПб. 13.04.1908 г. по желанию Александры Федоровны занял должность лейб-медика царской семьи.

После свержения монархии остался вместе с царской семьей в Царском Селе, а затем последовал за ней в ссылку. Когда большевики предложили Боткину покинуть семью Николая II, ответил: «Видите ли, я дал царю честное слово оставаться при нем до тех пор, пока он жив. Для человека моего положения невозможно не сдержать такого слова. Я также не могу оставить наследника одного. Как могу я это совместить со своей совестью? Вы все должны это понять». В последнем письме Боткина есть такие строки: «В сущности, я умер, умер для своих детей, для друзей, для дела. Я умер, но еще не похоронен или заживо погребен…»; «…надеждой себя не балую, иллюзиями не убаюкиваюсь и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза»; «Вообще, если "вера без дел мертва есть", то "дела" без веры могут существовать, и если кому из нас к делам присоединится и вера, то это лишь по особой к нему милости Божьей»; «Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть своих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына». Был расстрелян вместе со всей императорской семьей в Екатеринбурге в Ипатьевском доме в ночь с 16 на 17 июля 1918 г.

174 Упоминания о «покушении» отсутствуют в других источниках.

175 «Михайло» – брат царя великий князь Михаил Александрович (1878–1918).

176 Личность не установлена.

177 Личность не установлена.

178 Невеста князя Владимира Воронцова.

179 Очевидная описка – следует читать: «пленница».

180 В копии, снятой Илиодором, упоминается не Олечка (О. В. Лохтина), а Аня – А. А. Вырубова.

181 Это пересказанный со значительными неточностями текст письма Александры Федоровны Распутину, по словам Илиодора, переданного ему самим «старцем», а затем попавшего в печать (в разных редакциях). В частности, текст этого письма есть в книге Илиодора «Святой чорт» (М., 1917. С. 31–32).

Цитирование только что полученного «от Мамы» письма выглядит в данном случае странным, учитывая, что в конце этой главки факт похищения Илиодором неких писем упоминается как более ранний. То есть налицо нонсенс: выходит, что Илиодор похитил письмо еще до того, как оно было получено «старцем»! Ведь сведений о том, что Илиодор владел какими-либо принадлежащими Распутину письмами, помимо упомянутых посланий от императрицы и ее детей, нет. Если верить Илиодору и следовать хронологии его книги, он получил от Распутина эти письма еще в конце 1909 г. Вообще, в истории этих писем, оказавшихся в руках Илиодора, много неясного.

Родзянко считал, что Илиодор вырвал эти письма у Распутина во время драки у Гермогена 16.12.1911 г. При этом Илиодор приводит в книге тексты пяти писем (по копиям), а Родзянко говорит о четырех (не упоминает письмо Анастасии) и утверждает, что подлинное письмо Александры Федоровны сохранилось у него (и в эмиграции) (Родзянко М. В. Крушение империи // Архив русской революции. Т. XVII. Берлин, 1926. С. 40–42). Э. С. Радзинский пишет, что автографы этих писем были у некой госпожи Карбович, которую выследила полиция (как поклонницу Илиодора), так они попали к А. А. Макарову (Э. Радзинский. Распутин: жизнь и смерть. М.: Вагриус, 2000. С. 187–188), а через него к Николаю II.

182 О. В. Лохтина.

183 О. В. Лохтина сохраняла приверженность и Распутину, и Илиодору, почитая первого «Богом-Саваофом», второго «Богом-Сыном», а себя – Богородицей. Стремилась примирить обоих кумиров, ставших злейшими врагами. Лохтина вела дневники, тщательно копируя всю корреспонденцию Распутина, попадавшую ей в руки. В итоге часть ее дневников оказалась у Илиодора, на них во многом построена его книга «Святой чорт».

184 Очевидная описка – следует читать: «на».

185 Если речь идет о мощах св. Серафима Саровского, то эти события относятся к 1903 г., когда Распутина еще не было при Дворе. Возможно, речь идет о мощах Иоанна Тобольского, подготовка канонизации которого, начатая по инициативе распутинского протеже ей. Варнавы, длилась с 1914 по 1916 гг.

186 Олсуфьев Дмитрий Адамович (1862–1937) – граф, камергер. Окончил естественный факультет Московского университета (1885). В 1886–1888 гг. служил в гвардейской конной артиллерии, уволился в запас в звании подпоручика, служил в Геологическом комитете Министерства государственных имуществ. В 1891 г. – земский начальник в Московском уезде, гласный и мировой судья в Дмитровском уезде. В 1894 г. – предводитель дворянства в Саратовской губернии, в 1902–1904 гг. – председатель Саратовской земской управы. Во время Русско-японской войны работал на Дальнем Востоке в Российском обществе Красного Креста. Был взят в плен в Мукдене. В 1905 г. – один из организаторов «Союза 17 октября». Депутат III Госдумы от Московской губернии, член Госсовета от земского собрания Саратовской губернии (с 1907), один из основателей и членов «Прогрессивного блока». Предводитель дворянства Камышинского уезда Саратовской губернии. Член Священного Собора Российской Православной Церкви 1917–1918 гг. Эмигрировал. В 1921 г. – член Карловацкого Всезаграничного церковного собора, однако в заседаниях не участвовал. Об участии Олсуфьева в «польских делах» сведений нет.

187 «Виття» – С. Ю. Витте.

188 «Калинин» – Протопопов Александр Дмитриевич (1866–1918) – из дворян. Окончил Первый кадетский корпус, Николаевское кавалерийское училище, служил в Конно-гренадерском полку. В 1890 г. вышел в отставку в чине штаб-ротмистра. Землевладелец (более 4,5 тыс. дес.), владелец одной из крупнейших в России Румянцевско-Селиверстовской суконной фабрики и лесопильного завода. Председатель Союза суконных фабрикантов. Член III и IV Госдум. Камер-юнкер (1908). С 20.05.14 г. – тов. председателя IV Думы. Октябрист, член Прогрессивного блока. С февраля 1916 г. – предводитель дворянства Симбирской губ. В 1916 г. избран председателем Совета съездов представителей металлургической промышленности. Политически выдвинулся благодаря поездке за границу в июне 1916 г. в качестве главы паралментской делегации, направленной Госдумой к союзникам; в речах высказывался против национальных ограничений и в поддержку польской автономии. По протекции Г. Е. Распутина 16.09.16 г. назначен управляющим МВД, с 20 декабря 1916 г. по февраль 1917 г. – министр внутренних дел. Способствовал передаче продовольственного дела в МВД, намеревался реформировать земство, разрешить еврейский вопрос, а также создать влиятельную газету, в которой сотрудничали бы «лучшие писатели – Милюков, Горький, Меньшиков».

Вечером 28.02.1917 г. добровольно явился в Таврический дворец и был препровожден в Министерский павильон. С 1 марта по сентябрь 1917 г. находился в заключении в Петропавловской крепости, затем некоторое время под охраной в лечебнице. После Октябрьского переворота переведен в Таганскую тюрьму Москвы. Расстрелян по приговору ВЧК 27.10.1918 г.

189 А. Д. Протопопов на протяжении двух десятилетий был пациентом П. А. Бадмаева. Там он и познакомился с Распутиным. Многие современники свидетельствовали о том, что у Протопопова были несомненные проблемы с психическим здоровьем, вызванные прогрессивным параличом.

190 Трепов Александр Федорович (1862–1928) – из дворян, сын столичного градоначальника Ф. Ф. Трепова, брат дворцового коменданта в 1905–1906 гг. Д. Ф. Трепова. Землевладелец (более 3 тыс. дес.). Воспитывался в Пажеском корпусе, служил в л. – гв. Егерском полку. С 1889 г. чиновник особых поручений МВД. В 1892–1896 гг. переяславский уездный предводитель дворянства. С 1896 г. причислен к Государственной канцелярии. Егермейстер (1905), сенатор (1906), статс-секретарь, член Госсовета (1914). С 30.10.1915 г. – управляющий министерством путей сообщения (несмотря на то что, по его собственным словам, никогда к этому ведомству отношения не имел). В бытность его министром дело подвоза продовольствия к Петрограду серьезно ухудшилось. Председатель Совета министров с 10 ноября по 27 декабря 1916 г. Царь собирался уволить его после роспуска Госдумы, но убийство Распутина ускорило принятие решения. С осени 1918 г. по январь 1919 г. возглавлял в Гельсингфорсе Особый комитет по делам русских в Финляндии. В 1920-е гг. один из руководителей русской монархической эмиграции. Скончался в Ницце.

191 Очевидно, описка – имеется в виду: «подержать».

192 Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870–1920) – из дворян, крупный землевладелец. Окончил Кишиневскую гимназию с золотой медалью и историко-филологический ф-т Новороссийского ун-та. Удостоен за конкурсное сочинение, посвященное истории олигархических переворотов в Афинах, золотой медали. Плодовитый поэт-дилетант. Председатель Аккерманской земской управы (1898–1900) и гласный Бессарабского губ. земства. Являлся почетным мировым судьей и попечителем гимназии. Во время неурожая 1897–1898 гг. открыл 20 бесплатных столовых, тем самым спас от голода местных крестьян. С конца 1890 г. печатался на страницах «Бессарабца», издаваемого П. А. Крушеваном. С 1900 г. проживал в СПб. Чиновник особых поручений МВД (1904–1906), чиновник хозяйственного департамента МВД и Главного управления по делам печати. В начале 1900-х сотрудничал с «Новым временем», помещая в нем статьи преимущественно по национальному вопросу. Член Русского собрания, один из создателей и руководителей Союза русского народа, Русского народного Союза им. Михаила Архангела, лидер крайне правых во II–IV Госудумах. Действительный статский советник. Со второй половины 1916 г. – председатель Общества русской Государственной карты, созданного «для обоснования границ России после победоносного окончания войны». 18.11.1916 г. вышел из состава «фракции правых» и выступил 19.11.1916 г. в Думе с яркой антираспутинской речью. В ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. принял участие в убийстве Г. Е. Распутина во дворце Ф. Ф. Юсупова на Мойке, 94. Возможно, пуля, попавшая в спину Распутину, была выпущена Пуришкевичем из его револьвера «соваж».

После Февральской революции через некоторое время поддержал Временное правительство. В октябре 1917 г. создал подпольную монархическую организацию. В ноябре 1917 г. арестован ЧК и приговорен к принудительным работам. В мае 1918 г. амнистирован. С декабря 1918 г. – в стане генерала А. И. Деникина. В 1919 г. пытался основать новую монархическую Всероссийскую народно-государственную партию, издавал газету «В Москву!» (закрыта 04.11.1919

за «национальную травлю») и журнал «Благовест» (вышел один номер в декабре 1919). Скончался 11.01.1920 г. в Новороссийске от сыпного тифа.

193 Замысловский Георгий Георгиевич (Егорович) (1872–1920) (псевдоним Г. Юрский) – дворянин, землевладелец. Сын видного петербургского историка проф. Е. Е. Замысловского, преподававшего историю будущему императору Николаю II. Окончил гимназию при Историко-филологическом ин-те и юр. ф-т СПб ун-та. С 1894 г. – помощник секретаря учрежденной при министерстве комиссии по составлению местных запретительных книг (с 1898 – секретарь комиссии). Работал над введением ипотечной системы. С 1899 г. на протяжении четырех лет – мировой судья в Прибалтийском крае. С 1903 г. – тов. прокурора Гродненского окружного суда. С 1904 г. – тов. прокурора Виленского окружного суда. Надворный советник (1905). С 1906 г. тов. прокурора Виленской судебной палаты. Выступал в качестве обвинителя почти по всем крупным процессам, вызванным революционным движением в Виленской, Гродненской, Киевской и Минской губ. Член Русского собрания, Союза русского народа и Русского народного союза им. Михаила Архангела. Член III и IV Госдум от Виленской губ., один из лидеров фракции крайне правых. Приобрел широкую известность антисемитскими выступлениями в связи с делом Бейлиса. По некоторым сведениям, являлся стратегом и «мозгом» фракции и главным посредником между правительством, думскими и внедумскими представителями правых. В 1917 г., несмотря на то, что с первых дней признал Временное правительство, был арестован и допрошен ЧСК ВП. Летом 1917 г. состоял членом основанной Н. Е. Марковым подпольной монархической организации «Великая единая Россия», имевшей первоначальной целью спасение царской семьи. После октября 1917 г. перебрался в Киев, затем в Ростов (1918), где стремился создать единый фронт под лозунгом «великой, единой и неделимой России на основе ’'законопреемственной монархии"». В начале ноября 1918 г. пытался собрать монархический съезд, стараясь привлечь к нему в том числе и «представителей Добровольческой и Кубанской армии». Позже вошел в Национально-либеральную партию. Действовал на Кавказе. Поддерживал в этот период идею конституционной монархии. Скончался от тифа.

194 Подавляющее большинство правых в период Первой мировой войны были противниками Распутина. Однако имелись и исключения. Например, издатель газеты «Колокол» В. М. Скворцов (1859–1932) являлся поклонником «старца». Б. В. Никольский, не скрывая негативного отношения к Распутину, тем не менее предполагал использовать его как орудие замыслов правых. В то же время, если иметь в виду наиболее убежденных монархистов, то они вряд ли могли советовать А. Д. Протопопову идти в правительство «через Думу», т. е. через обретение доверия думского оппозиционного большинства.

195 Под «патриотизмом» в данном случае, вероятно, подразумевается априорное недоверие к правительству, находящемуся под влиянием «темных сил», сознательно ведущих страну к поражению в войне. Под этими «темными силами» оппозиционно настроенная общественность подразумевала в тот период, в первую очередь, Александру Федоровну и Г. Е. Распутина.

196 Орлов Василий Григорьевич (1866?—1918) – с 1891 г. работал ревизором движения Александровской ж/д в Москве. В нач. XX в. принимал активное участие в зубатовском движении, был также организатором и начальником 80-го отдела Добровольной народной охраны. Принимал участие в деятельности Союза русских людей. Активно участвовал в деятельности Союза русского народа, но вступил в конфликт с рядом лидеров черной сотни (И. И. Восторговым и др.). При поддержке главы МПС С. В. Рухлова, тов. министра внутренних дел Н. В. Плеве и издателя газеты «Колокол» В. М. Скворцова летом 1915 г. Орлов основал всероссийскую монархическую организацию Отечественный патриотический союз, став председателем его Главного совета. В отличие от других крайне правых организаций, членами ОПС, чисто теоретически, могли быть и евреи. Идея учреждения ОПС, видимо, была рождена в недрах МВД, когда во главе его стоял Н. Б. Щербатов. Цель заключалась в «улучшении» образа правых в глазах общества и в привлечении в ряды монархистов умеренной его части. Проект фактически провалился, т. к. «старые» монархические союзы обвинили Орлова в стремлении даровать евреям равноправие. Был участником Совещания монархистов 21–23 нояб. 1915 г. в Петрограде предлагал в противовес Прогрессивному блоку и Земгору создать Консервативный блок, объединив все монархические организации. В конце 1916 г. А. Д. Протопопов использовал Орлова для продвижения своих идей Николаю II якобы от имени крайне правых организаций.

После Февральской революции 02.03.1917 г. уехал из Москвы в Среднюю Азию, был арестован в Ташкенте и этапирован в Петроград, где заключен в тюрьму. Вскоре освобожден в связи с болезнью, а также в связи с тем, что обвинений против него выдвинуто не было. Предположительно, после большевистского переворота уехал на Кавказ. Среди взятых в сент. – окт. 1918 г. в заложники и расстрелянных под Пятигорском у горы Машук «контрреволюционеров», наряду с Рухловым, экс-министром юстиции Н. А. Добровольским, сенатором П. Н. Крашенинниковым и др. сановниками, упоминается и Орлов Василий.

197 Вероятно, здесь намек на слух о внебрачном происхождении цесаревича Алексея. Секретарь Г. Е. Распутина Арон Симанович называет истинным отцом наследника Александра Афиногеновича Орлова (1865–1908) – генерал-майора Свиты Его Величества, командира л. – гв. уланского полка, шефом которого являлась Александра Федоровна. Позднее – командир 2-й бригады 2-й кавалерийской дивизии. Участвовал в подавлении революционного движения в Прибалтийском крае в 1905 г. Известно, что императрица хотела женить Орлова на своей фрейлине А. А. Танеевой, но тот вежливо уклонился, вскоре после чего та была выдана замуж за морского офицера Вырубова. Последовало охлаждение отношений, однако затем между Александрой Федоровной, Орловым и Вырубовой сложилась, по выражению С. Ю. Витте, «мистериозная» связь. Вскоре Орлов умер (по официальной версии – от чахотки). В 1909 г. императрица и Вырубова ездили в Петергоф на могилу Орлова, где, возложив цветы, долго рыдали. Существовали две версии психологической основы треугольника Александра-Орлов-Вырубова. Первую из них воспроизводит Симанович. Согласно второй (о которой пишет А. В. Богданович), Орлов служил лишь «ширмой», прикрывавшей лесбийскую страсть императрицы к своей фрейлине.

198 Очевидно, 16 ноября 1916 года.

199 А. Ф. Трепов через А. А. Мосолова предложил Распутину 200 тыс. руб. за его согласие на отставку А. Д. Протопопова и за то, что он не будет вмешиваться в назначения министров. Распутин предложение отверг (Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб., 1992. С. 17–19).

200 Богданович Евгений Васильевич (1829–1914) – генерал, хозяин правого политического салона, имевшего некоторое влияние. Ярый ненавистник Г. Е. Распутина, безуспешно пытался раскрыть глаза Николаю II на «мужика». Несколько раз писал царю об этом, последний раз – осенью 1913 г., после чего царь в жесткой форме запретил ему обращаться на Высочайшее имя с подобными наставлениями (Стогов Д. О. Правомонархические салоны Петербурга-Петрограда (конец XIX – начало XX века). СПб., 2007. С. 168–173).

201 Возможно, имеется в виду кто-то из князей Долгоруковых.

202 Так в оригинале.

203 Радзинский приводит историю, как Илиодор передал письма на хранение некоей Карбович, которую выследила полиция и забрала у нее подлинники, они попали А. А. Макарову. Сомнений в подлинности писем не было (Радзинский Э. С. Распутин: жизнь и смерть. М.: Вагриус, 2000. С. 187–188).

204 Личность не установлена.

205 Маклаков Николай Алексеевич (1871–1918) – из потомственных дворян, землевладелец. Окончил историко-филологический факультет Московского университета. С 1894 г. податной инспектор в Суздале, с 1898 г. – во Владимире, с 1900 г. – начальник отделения Тамбовской казенной палаты, с 1906 г. – управляющий Полтавской казенной палатой. Черниговский губернатор (1909). Камергер (1909). Действительный статский советник (1911). 16.12.1912 г. возглавил МВД. Придерживался реакционных взглядов и пользовался особым доверием императора. Гофмейстер Двора (1913). 21.01.1915 г. назначен членом Госсовета. 05.07.1915 г. уволен от должности министра, что было вынужденной уступкой Николая II оппозиции. В конце 1916 – начале 1917 гг. выступал в роли негласного политического советника императора, был сторонником роспуска Думы. В дни Февральской революции задержан и доставлен в Таврический дворец, затем содержался в Петропавловской крепости. 11.10.1917 г. переведен в больницу Конасевича, где содержался под охраной. Расстрелян в дни красного террора в Москве.

206 Возможно, имеется в виду некая Карбович – почитательница Илиодора, которой он передал подлинные письма императрицы и дочерей к «старцу».

207 Возможно, имеется в виду действительный статский советник Иванов, муж знакомой Распутина – Елены Петровны Ивановой. Менее вероятно, что речь идет о генерале от артиллерии И. И. Иванове.

208 Возможно, имеется в виду графиня Е. Д. Бенкендорф.

209 Личности полковника Бог. и его жены Александры не установлены.

210 Вместе с Г. Е. Распутиным в «Яре» 26.03.1915 г. были журналист Николай Никитич Соедов и редактор-издатель газеты «Новости сезона» Семен Лазаревич Кугульский.

211 Супруга полковника, обозначенного в «Дневнике» как «Бог.».

212 Джунковский Владимир Федорович (1865–1938) – из дворян Полтавской губ. Воспитанник Пажеского корпуса, военную службу начал в л. – гв. Преображенском полку. С 1891 г. адъютант московского генерал-губернатора в. к. Сергея Александровича. После его убийства (04.02.1905), 12.08.1905 г. назначен московским вице-губернатором, с 11.11.1905 г. – и. д. московского губернатора, затем утвержден в этой должности. Генерал-майор, флигель-адъютант е. и. в. (1908). Новый скачок в карьере связан с блестяще проведенным им приемом Николая II во время юбилейных торжеств по случаю 100-летнего юбилея Бородинского сражения (1912). Отозван в СПб и 25.01.1913 г. назначен тов. министра внутренних дел и командиром Отдельного корпуса жандармов. 15.08 (по другим данным 19.08.1915), после неудачной попытки разоблачить в глазах императора пагубное влияние Распутина, уволен от этих должностей. С 19.08.1915 г. – командующий бригадой 8-й Сибирской стрелковой дивизии. Генерал-лейтенант (апрель 1917). После Октябрьской революции неоднократно арестовывался: в мае 1919 г. ревтрибуналом приговорен к 5 годам лишения свободы по обвинению в участии в подавлении Московского вооруженного восстания, но вскоре был переведен в больницу; в 1921 г. провел около 10 месяцев в Таганской тюрьме. В 20-е гг. консультировал органы советской власти по вопросам, связанным с обеспечением безопасности. По некоторым источникам, сотрудничал с ВЧК-ОГПУ, участвовал в операции «Трест». По непроверенным сведениям, принимал участие в разработке паспортного режима. Арестован в конце 1937 г. и расстрелян по приговору судебной тройки при Управлении НКВД по Московской области 21.02.1938 г.

213 Адрианов Александр Александрович (1862–1917) – военный судья петербургского военно-окружного суда, московский градоначальник (1908–1914), первый главноначальствующий над Москвой (11.07.1914-05.05.1915), генерал-майор свиты е. и. в. Уволен 30.05.1915 г. за то, что не предотвратил немецкий погром (26–28.05.1915 г.). Погром был спровоцирован продолжительной анти-немецкой политикой правительства, московских властей, ксенофобской пропагандой, развязанной прессой, а также заявлениями и действиями «антинемецкой партии», во главе которой стояли влиятельные московские фигуры, том числе в. к. Елизавета Федоровна и семья Юсуповых. Московский генерал-губернатор князь Ф. Ф. Юсупов (Сумароков-Эльстон), убежденный германофоб, за несколько дней до погрома принял решение о немедленной высылке из Москвы 2 тыс. немцев, посещал заводы и беседовал с рабочими, выспрашивая у них о служащих-немцах и о том, кого они хотят выселить из Москвы. Юсупов-старший намеревался и дальше действовать в том же духе.

Бушующая толпа заполнила Красную площадь, где потребовала отречения императора, пострижения императрицы в монахини и передачи престола в. к. Николаю Николаевичу, после чего приступила к массовым погромам. Были убиты несколько лиц немецкого происхождения, случайно оказавшихся на пути погромщиков, в том числе несколько женщин. Толпа негодовала не только по адресу царя и царицы, но и в отношении в. к. Елизаветы Федоровны, которую также обвиняли в том, что она «немка».

Адрианов действовал нерешительно, вступал в долгие и бессмысленные переговоры с погромщиками, в итоге лично возглавив их шествие к дому губернатора. Некоторые рядовые полицейские чины, однако, вели себя достойно и, рискуя жизнью, останавливали громил. Ф. Ф. Юсупов сказался больным и не покидал свой дом, вмешавшись в события лишь к вечеру 28 мая, когда возникла угроза всеобщей резни.

В погромах приняло участие от 50 до 100 тыс. чел., пострадали 475 предприятий, 207 квартир и домов, 113 германских и австрийских подданных и 489 русских подданных с «подозрительными» фамилиями.

«События на театре военных действий настолько неутешительны, что германофильские круги Петрограда решились весьма настойчиво говорить о мире. Чтобы заставить их замолчать, противная сторона решила инсценировать "взрыв народного негодования в сердце России" – каким и явился нарочно вызванный администрацией погром, допущенный 28–29 мая» – так, по данным агентов охранки, в обществе расценивали произошедший погром. Эта оценка выглядит правдоподобной.

Юсупов в итоге был снят с должности московского генерал-губернатора. Адрианов в октябре 1916 г. постановлением Московской судебной палаты был привлечен как обвиняемый в бездействии и превышении власти.

Гонения на немцев продолжались. 01.06.1915 г. вышел указ об обязательном увольнении всех немцев с московских предприятий и прекращении деятельности в городе немецких фирм.

214 По имеющимся источникам, история с «Яром» выглядит следующим образом. В 11 часов вечера 26.03.1915 г. Распутин прибыл в «Яр» вместе со своей поклонницей, А. И. Решетниковой, сотрудником московских и петроградских газет Николаем Соедовым и не установленной молодой женщиной. Позднее к ним присоединился издатель Семен Кугульский. Компания была уже навеселе. Пили много. Балалаечники исполняли национальные мотивы. Сильно разгоряченный Распутин принялся рассказывать о своих похождениях в Петрограде, называя фамилии покоренных им женщин. Затем появился цыганский хор, который исполнил несколько песен и протанцевал «матчиш» и «кэкуок». В ответ Распутин выплясал «русскую», а затем принялся откровенничать с певицами: «Этот кафтан подарила мне "старуха" (так называл Распутин Александру Федоровну), она его и сшила»; «Я делаю с ней все, что хочу», «Эх, что бы "сама" сказала, если бы меня сейчас здесь увидела». После этого «в своей оригинальной рубашке, сапожках, он закружился вокруг одного места…», затем заинтересовался хористками, «сделал непристойный жест» и, наконец, «обнажил половые органы и в таком виде продолжал вести беседу с певичками, раздавая некоторым из них собственноручные записки с надписями вроде: "люби бескорыстно"», «записывал своими страшными каракулями их адреса. Обещал каждой небесную благодать». В ответ на замечания заявил, что «всегда так держит себя пред женщинами, и продолжал сидеть в том же виде». Потом вручил некоторым из певичек по 10–15 рублей, взяв деньги у одной из спутниц, оплатившей и прочие расходы по «Яру». Около двух часов ночи компания разъехалась.

Присутствовавшие настаивали на составлении протокола. Однако приехавший градоначальник стал успокаивать хор и уговаривал собравшихся замять дело, дабы не раздражать царскую семью. В итоге, однако, он подробно изложил информацию об инциденте генералу В. Ф. Джунковскому, пользовавшемуся на правах товарища министра внутренних дел возможностью личного доклада государю. Джунковский поручил начальнику Московского охранного отделения А. П. Мартынову провести специальное расследование.

Инцидент в «Яре», тут же ставший достоянием гласности, совпал по времени с резким всплеском оппозиционных настроений в обществе, вызванных успешным весенне-летним наступлением германских войск и захватом ими значительной части российской территории. Практически единодушным требованием общества стал немедленный созыв Государственной Думы и уход в отставку министров, снискавших репутацию «врагов общественности»: внутренних дел – Н. А. Маклакова, военного – В. А. Сухомлинова, юстиции – И. Г. Щегловитова, а также обер-прокурора Св. Синода В. К. Саблера. В течение июня-июля Николай II уволил всех перечисленных сановников, назначив на их место «антираспутинцев».

Над «старцем» в очередной раз сгустились тучи. Какие-то неизвестные люди неожиданно появлялись и исчезали в Покровском, раздавались угрозы по телефону: «Твои дни сочтены». Распутин нервничал, опасаясь, что в МВД, во главе которого стояли Н. Б. Щербатов и В. Ф. Джунковский, ненавидящие «старца», зрел план его физического уничтожения. Новый обер-прокурор А. Д. Самарин, бывший предводитель московского дворянства фактически потребовал немедленного удаления «старца» из столицы.

01.06.1915 г. Джунковский выступил с докладом перед царем об антинемецком погроме в Москве, рассказав заодно и о похождениях Распутина в «Яре». Николай был явно подавлен этим сообщением и попросил Джунковского продолжать исследование этой истории. Вроде бы доклад имел успех: царь не оборвал Джунковского, а Распутина отказывался видеть на протяжении двух месяцев. Сконфуженный «старец» был вынужден в июне 1915 г. отбыть в Покровское.

19 июля открылось заседание чрезвычайной сессии Государственной думы. 22 июля пала Варшава. Дума фактически потребовала смены председателя Совета министров И. Л. Горемыкина и назначения «кабинета доверия». Большая часть министров осудила решение царя о смещении Верховного главнокомандующего в. к. Николая Николаевича и назначении самого себя на эту должность.

На фоне резкого обострения ситуации из Покровского, по телеграмме Александры Федоровны, 31 июля срочно примчался Распутин. В тот же день Григорий имел беседу с Николаем, укрепив его в намерении принять на себя бремя управления всей русской армией. Тогда же Распутин встретился и с царицей.

04.08.1915 г. генерал В. Ф. Джунковский сделал повторный доклад о поведении Распутина в «Яре», снабдив свой рассказ еще более шокирующими подробностями. «Таким, – свидетельствует С. П. Белецкий, – Распутин никогда до того даже и не видел государя». В ответ на высочайшие упреки Григорий не нашелся что возразить и лишь сокрушался, «что он, как и все люди, грешен – не святой…» 05.08.1915 г. «старец» вновь вынужден был отбыть в Покровское. Однако благодаря активному воздействию со стороны Александры Федоровны, сумевшей убедить Николая в ложности и искаженности сообщенных ему фактов о кутеже Распутина в «Яре», 15.08.1915 г. Джунковский был отправлен в отставку. В данном случае сыграло роль и то, что в условиях усилившегося оппозиционного натиска император испытывал особо сильную потребность в общении со «старцем»: «Вот посмотрите: когда у меня забота, сомнение, неприятность, мне достаточно пять минут поговорить с Григорием, чтобы тотчас почувствовать себя укрепленным и успокоенным, – признался он как-то. – Он всегда умеет сказать мне то, что мне нужно услышать. И действие его слов длится целые недели…» (Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Григорий Распутин: тайный и явный… С. 181-

190;. Джунковский В. Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2. С. 568–571).

215 Думбадзе Иван Антонович (1851–1916) – служил в армии на Кавказе. Сперва был близок к грузинским националистам, но в нач. 1900-х гг. резко порвал с ними и явился сторонником русификации. В 1905 г. был близок с организаторами Союза русского народа. 26.10.1906 г., когда Ялта была объявлена на положении чрезвычайной охраны, с предоставлением таврическому губернатору (Новицкому) прав главноначальствующего, тот передоверил свои права по Ялте Думбадзе, тогда состоявшему в чине полковника, с тех пор стал главноначальствующим Ялты. Имея сильных покровителей в Петербурге, действовал в Ялте совершенно самостоятельно, не считаясь с законами и требованиями Сената. Лишал свободы и высылал лиц, ничем своей политической неблагонадежности не проявивших, в том числе больного 72-летнего тайного советника Пясецкого за то, что тот отказался выписать в находившуюся в его заведывании читальню «Русское Знамя», «Вече» и другие черносотенные газеты. Думбадзе активно высылал корреспондентов столичных газет, писавших о нем, при этом зачастую ошибался и высылал людей, не причастных к этому делу. Запрещал печатание в местной газете сведений или статей, ему не нравившихся, под угрозой закрытия газеты и ареста редактора требовал обязательного помещения присылаемых им произведений. Принимал к разбору гражданские иски, выносил по ним решения и при помощи полиции приводил их в исполнение, вмешивался в семейные ссоры. Стремился быть полноценным патриархальным правителем. 26.02.1907 г. из дачи близ Ялты в него, когда он проезжал мимо в коляске, была брошена бомба; сам Думбадзе был слегка оцарапан, кучер и лошади были ранены. Покушавшийся на его жизнь тут же, на месте, застрелился. Тем не менее Думбадзе вызвал солдат и приказал сжечь дачу, выгнав предварительно ее обитателей, но запретив им выносить какое бы то ни было имущество.

Дача была сожжена, соседняя дача была разгромлена. Владелец и жильцы дачи предъявили Думбадзе иски на сумму до 60 тыс. руб., но глава МВД П. А. Столыпин распорядился удовлетворить истцов в административном порядке из сумм МВД, ассигнованных на непредвиденные расходы. По поводу незакономерных действий Думбадзе 27.03.1908 г. в III Думу был внесен запрос за подписями октябристов. Думбадзе в своем письменном объяснении, посланном в Думу, признавал почти все факты и говорил, что не считает нужным миндальничать с либералами и леваками. В 1909 г. Думбадзе по телеграфу обратился к финляндскому генерал-губернатору Бекману с порицанием его образа действий в Финляндии. Жалоба на это Бекмана была оставлена Столыпиным без последствий, и Бекман вышел в отставку. В 1910 г. Думбадзе, имея гражданское дело в Сенате, посылал туда бумаги без оплаты гербовым сбором, а на требование со стороны Сената отвечал, что не желает платить, и просит Сенат оставить его в покое со своими незаконными требованиями. Был поднят вопрос о привлечении его к ответственности за неуважительное отношение к Сенату, но один сенатор уплатил за Думбадзе гербовый сбор, и дело было замято. В 1910 г. Думбадзе был уволен, но через несколько месяцев восстановлен в прежней должности.

216 История с шифротелеграммой И. А. Думбадзе директору Департамента полиции С. П. Белецкому, в которой ялтинский градоначальник просил официального разрешения избавиться от Распутина во время переезда на катере из Севастополя в Ялту, относится к 1913 г. Белецкий передал телеграмму главе МВД Н. А. Маклакову, который оставил ее без ответа, и переезд Распутина прошел без осложнений. Сближение Распутина с Белецким произошло позднее, в 1915 г.

217 «В. В. Ф.» – возможно, имеется в виду «В. В. Л.» – В. В. Леонтович.

218 «Пушка» – Никитина Лидия Владимировна, фрейлина императорского Двора, дочь коменданта Петропавловской крепости генерала В. Н. Никитина, на ее квартире организовывались встречи Б. В. Штюрмера с Г. Е. Распутиным.

219 Никитин Владимир Николаевич (1848–1922) – образование получил в Михайловском арт. училище (1868). Участник русско-турецкой войны 1877–1878 гг., за боевые отличия награжден золотым оружием (1877) и орденом Св. Георгия 4-й степени (1878). 1904–1905 гг. – и. д. начальника артиллерии III Сибирского армейского корпуса, с которым участвовал в русско-японской войне 1904–1905 гг. Участник обороны Порт-Артура, после капитуляции которого вместе с остатками гарнизона находился в плену в Японии. Награжден орденом Св. Георгия 3-й степени (1904). С 11.03.1911 г. командующий войсками Иркутского ВО и войсковой наказной атаман Забайкальского казачьего войска. С 13.6.1913 г. командующий войсками Одесского ВО. С 19.07.1914 г. – командующий сформированной на базе округа 7-й (отдельной) армии. В окт. 1914 г. армия переброшена в район Трембовль-Чертков и включена в состав Юго-Западного фронта. Во время подготовки англо-франц, командованием Дарданелльской операции на Н. возложено руководство планировавшейся операцией поддержки. Однако наступление, предпринятое ген. А. фон Макензеном, сорвало план т. и. Константинопольской операции. В конце 1915 г. армия развернута в полевую, Никитин 19.10.1915 г. сдал командование ген. Д. Г. Щербачеву, получив назначение членом Военного совета. 16.3.1916 г. назначен комендантом Петроградской крепости, в янв. 1917 г. одновременно введен в состав Верховного военного суда. 09.04.1917 г. уволен от службы по болезни с мундиром и пенсией. После Октябрьской революции покинул Россию.

Сюжет в тексте «Дневника Распутина» помечен 19.08.1915 г., когда Никитин еще не был назначен на должность коменданта Петропавловской крепости.

220 Родственник мужа В. В. Леонтович.

221 Разговор, вероятно, спровоцирован событиями 26.03.1915 г., когда Г. Е. Распутин учинил пьяный дебош в московском ресторане «Яр» (подробнее см. выше), в ходе которого подробно рассказывал окружающим о своих победах над петербургскими дамами, называя их поименно, «раздевая их одну за другой, сообщая о каждой какую-нибудь интимную подробность».

222 Великий князь Николай Николаевич (младший).

223 Александр Михайлович (1866–1933) – великий князь, сын Михаила Николаевича, женат (с 1894) на великой княгине Ксении Александровне (1875–1960), сестре Николая II. Информации о его «похождениях» в период брака в других источниках нет.

224 Жена в. к. Николая Николаевича (с 1907 г.) – Анастасия (Стана) Николаевна (1867–1935) – третья дочь черногорского короля Николая I, разведена с Георгием Максимилиановичем Лейхтенбергским. О ней и ее сестре в. к. Милице Николаевне («сестрах-черногорках») ходило действительно немало адюльтерных сплетен, но они, скорее всего, были беспочвенны. О связи в. к. Александра Михайловича с в. к. Анастасией Николаевной сведений нет.

225 Великая княгиня Милица Николаевна (1866–1951) – дочь черногорского короля Николая I, старшая сестра Анастасии Николаевны, жена великого князя Петра Николаевича с 1889 г.

226 Великая княгиня Анастасия (Стана) Николаевна.

227 Личность не установлена.

228 Эта история изложена в книге Э. Радзинского (Радзинский Э. С. Распутин: жизнь и смерть. М.: Вагриус, 2000. С. 91–99). Но там главное действующее лицо – Милица.

229 История выглядит хронологически некорректной. Московский градоначальник А. А. Адрианов к моменту повторного доклада В. Ф. Джунковского царю был уже в отставке, как и А. А. Макаров, который фигурирует в этой истории.

230 Личность не установлена.

231 Личность не установлена.

232 Без А. А. Адрианова.

233 О том, что А. А. Адрианов, находясь под сенаторским расследованием, после свидания с Г. Е. Распутиным в Петрограде, передал А. А. Вырубовой письменное заявление о том, что никакой неблагопристойности «старца» в «Яре» не было, рассказал ЧСК С. П. Белецкий на допросе 19 мая 1917 г. (Падение царского режима. Т. 3. Л., 1925. С. 392–393). Расследование деятельности Адрианова проводилось в связи с немецким погромом.

234 И. Ф. Манасевич-Мануйлов.

235 Оцуп Михаил Авдеевич, лит. псевдоним – Снарский (1887–1959) – журналист, фотограф, публиковался в «Новом времени», «Вечернем времени», «Биржевых ведомостях», «Русском слове». Через издателя и банкира А. Ф. Филиппова познакомился с Распутиным и стал его личным фотографом. Продавал сделанные снимки в газеты. После Октябрьской революции эмигрировал. Похоронен в Мадриде.

236 А. Н. Лаптинскую.

237 История с А. А. Адриановым и А. А. Макаровым изложена в показаниях С. П. Белецкого (Падение царского режима. Т. 4. С. 151) следующим образом: в конце 1916 г. Адрианов подготовил для Макарова как министра юстиции и для Николая II объяснительную записку о погроме в Москве, надеясь передать ее царю через Распутина, но «старец» отказался. Распутин припомнил генералу, что тот «хотя и дал другое показание, но все-таки ему нужно было в свое время, когда он был градоначальником, посмотреть, что такое полиция о нем писала ген. Джунковскому».

238 М. М. Андроников.

239 Возможно, имеется в виду в. к. Сергей Михайлович (1869–1918) – внук Николая I. Службу начал в л. – гв. Конно-артиллерийской бригаде. Флигель-адъютант е. и. в. (1891). С 1905 г. – генерал-инспектор артиллерии в чине генерал-лейтенанта и начальник Главного артиллерийского управления. По словам военного историка А. А. Керсновского, «Великого князя Сергея Михайловича можно назвать творцом скорострельной русской артиллерии… Знаток своего дела, чрезвычайно требовательный и часто неприятный начальник, он знал достоинства и недостатки каждого из сотен дивизионных и батарейных командиров, а зачастую и старших офицеров. От всех он сумел добиться подлинной виртуозности в стрельбе…» Основатель Общества велосипедной езды (1893). Президент Российского театрального общества. В 1894–1899 гг. проживал в Стрельне с Кшесинской в доме, который ей подарил. По свидетельству в. к. Александра Михайловича, «чувства Сергея Михайловича к Кшесинской отличались удивительным постоянством все 25 лет, а преданность была безграничной». Даже родившемуся от в. к. Андрея Владимировича сыну Кшесинской Сергей дал свое отчество. Новорожденного окрестили Владимиром, в честь отца в. к. Андрея, в. к. князя Владимира Александровича (также поклонника Кшесинской). Сергей Михайлович всю жизнь заботился о Владимире (даже будучи под строгим арестом в Алапаевске, за месяц до гибели, отправил ему поздравительную телеграмму ко дню 16-летия). Летом 1917 г. Сергей Михайлович остался в Петрограде, чтобы организовать сохранность своих фамильных сокровищ и драгоценностей Кшесинской, а также добиться исполнения решения суда об освобождении ее городского особняка. Весной 1918 г. был арестован большевиками. В ночь с 17 на 18 июля 1918 г. с группой великих князей и их слуг был сброшен в 60-метровую Нижне-Селимскую шахту близ Алапаевска. Единственный из всех попытался оказать сопротивление палачам, но был убит выстрелом в голову. Остальных сбросили живьем. Когда тело Сергея Михайловича извлекли из шахты, на нем был найден «медальон из самородного золота с драгоценным камнем зеленого цвета» и портретом Матильды Кшесинской.

Не исключено, что инициал «В. к. М» указан неверно и имеется в виду в. к. Андрей Владимирович (1879–1956) – сын в. к. Владимира Александровича и в. к. Марии Павловны. Окончил курс военно-юридической академии. Флигель-адъютант, полковник, командир 5-ой Его е. и. в. в. к. Михаила Александровича батареи гв. Конно-Артиллерийской бригады. Шеф 130 Херсонского пехотного полка.

240 Кшесинская (наст, фамилия Кржесинская) Матильда Феликсовна (1872–1971) – родилась в Лигово близ СПб в артистической семье: отец Ф. И. Кшесинский, брат И. Ф. Кшесинский – артисты балета Мариинского театра. По окончании Петербургского театрального училища по классу танца стала ведущей балериной Мариинского театра (1890–1917). В училище в совершенстве освоила технику, свойственную русской школе, но вскоре, начав брать уроки у итальянца Э. Чекетти, овладела также приемами итальянской школы. Это качество, равно как и личное обаяние и актерские способности, сделали ее идеальной исполнительницей балетов М. Петипа, составлявших на рубеже веков основу репертуара. Кшесинская навсегда осталась верна этому типу балета, который многим в 1910-х гг. казался уже устаревшим. В противоположность сторонникам балета «нового» – М. М. Фокину, Т. П. Карсавиной, В. Ф. Нижинскому – осталась верна традиционному классическому танцу. В ее репертуаре были балеты комедийного характера, например «Тщетная предосторожность» (балетмейстеры М. Петипа и Л. И. Иванов), но немалый успех она имела также в спектаклях драматического характера – «Эсмеральде» (балетмейстеры Ж. Перро и Петипа), «Дочери фараона» (Петипа), «Баядерке» (Петипа) и др. Попытки выступать в балетах Фокина в Мариинском театре и с труппой С. П. Дягилева успеха не принесли.

В начале 1890-х гг. ей симпатизировал наследник престола Николай, с которым у нее была любовная связь. Позднее за ней последовательно ухаживали великие князья Сергей Михайлович (1869–1918), Владимир Александрович (1847–1909) и Андрей Владимирович, за которого она в итоге вышла замуж в 1921 г. Эмигрировала вскоре после Октябрьской революции. Основала балетную школу в Париже (1929). Умерла в Париже.

241 Действительно, М. М. Андроников, близкий к военному министру в 1909–1914 гг., неожиданно поссорился с В. А. Сухомлиновым весной 1914 г. и имел основания вредить ему. Историю «с Бухарой», а точнее – о скупке Андрониковым и Сухомлиновым значительных земельных участков в Бухаре и Хиве, прилегавших к рекам, рассказал в ЧСК Белецкий (его допрос 19 мая 1917 г. // Падение… Т. 3. Л., 1925. С. 393–394), но очень кратко.

242 Возможно, имеется в виду Кузнецов Александр Григорьевич (1855–1895) – чаеторговец, внук известного чаеторговца А. С. Губкина, учредивший в 1884 г. Товарищество «Преемник Алексея Губкина Александр Кузнецов и К^0», известный московский благотворитель. В начале XX в. делом заведовали его дети (в частности, Николай и Григорий). В 1916 г. оборот фирмы достиг 65 млн руб.

243 Далее обозначен как «Вовочка».

244 Личность не установлена.

245 Возможно, имеется в виду Гаккебуш (лит. псевдоним М. Горелов) Михаил Михайлович (1875/1874?/-1929) – главный редактор «Биржевых ведомостей», активно освещавших в скандальном ключе распутинскую тему. Эмигрировал. В 1921 г. издал в Берлине книгу «На реках Вавилонских: заметки беженца», где дал следующее объяснение событиям революции: «…мужик снял маску… "Богоносец" выявил свои политические идеалы: он не признает никакой власти, не желает платить податей и не согласен давать рекрутов. Остальное его не касается»; «Виноваты все мы – сам-то народ меньше всех. Виновата династия, которая наиболее ей, казалось бы, дорогой монархический принцип позволила вывалять в навозе; виновата бюрократия, рабствовавшая и продажная; духовенство, забывшее Христа и обратившееся в рясофорных жандармов; школа, оскоплявшая молодые души; семья, развращавшая детей; интеллигенция, оплевывавшая родину…»

246 Следует читать: «говорю».

247 Распутин, скорее всего, имеет в виду сановников, активно выступавших против пребывания «старца» при царском дворе: Н. Д. Щербатова (МВД), А. Д. Самарина (обер-прокурор Св. Синода), В. Ф. Джунковского (тов. министра внутренних дел). Все они были уволены в отставку в августе-сентябре 1915 г.

248 «Клоп» – М. М. Андроников.

249 Богданович Евгений Васильевич (1829–1914) – закончил Морской кадетский корпус, службу начинал на флоте. В 1868 г. выдвинул один из ранних проектов Сибирской железной дороги. В его честь названа одна из ж/д станций в Екатеринбургской губернии, ныне город Богданович. С 1879 г. – староста Исаакиевского собора. В 1880-е гг. был близок М. Н. Каткову, выступал за русско-французское сближение. За неуместное вмешательство во внешнюю политику России в 1888 г. был отправлен в отставку. Публицист. Издал много описаний святых мест и жизнеописаний святых, а также картин религиозно-нравственного и патриотического содержания и монархических брошюр для простонародья. Богданович – один из немногих авторов, кто придавал колоссальное значение формированию в народе положительного образа монархии. Генерал от инфантерии (1908). Деятель правого толка, имел право писать Николаю II «в собственные руки». Супруга – Александра Викторовна Богданович (урожденная Бутовская) – (? – 1914) была, наряду с мужем, хозяйкой светского салона с серьезным политическим уклоном, вела дневник (частично опубликован).

В конце 1905 г. в Тамбове террористами был убит вице-губернатор Н. Е. Богданович, единственный сын Евгения Васильевича и Александры Викторовны.

Активный антираспутинец. В обществе о нем отзывались преимущественно негативно, считая его за человека, нечистоплотного в финансовых делах. Поддерживал тесные отношения с генералом И. А. Думбадзе. Узнав, что Г. Е. Распутин находится в Крыму, писал ялтинскому градоначальнику в 1912 г.: «Многие россияне уповают, что бесценный, неподражаемый Иван Антонович (Думбадзе. – Д. К., И. Л.) утопит грязного бродягу в волнах Черного моря» (Богданович А. В. Записки из дневника 1908–1912 гг. // Григорий Распутин в воспоминаниях современников. М.: Столица; Тверь: Творческое объединение «Лад». 1990. С. 23). Пользовался неоднозначной репутацией у современников. А. А. Половцов говорил о нем: «Человек самой дурной нравственности», Б. И. Чичерин: «Известный негодяй». Похоронен в Александро-Невской лавре.

250 А. А. Макарову.

251 Самарин Александр Дмитриевич (1868–1932) – из известной московской дворянской семьи. Окончил историко-филологический факультет Московского университета. В 1893–1899 гг. земский начальник Бронницкого уезда Московской губ. С 1899 г. уездный предводитель дворянства Богородского уезда. Камергер (1906). В 1908–1915 гг. – московский губернский предводитель дворянства. С 5 июля по 25 сентября 1915 г. – обер-прокурор Св. Синода, активный противник «старца». Участвовал в Поместном соборе 1917 г., был одним из кандидатов в патриархи. Неоднократно арестовывался Советской властью, в 1926–1929 гг. находился в ссылке в Якутии. Скончался в Костроме 30.01.1932 г.

252 «Сусля», «Суслик» – таким прозвищем Распутин называл Варнаву. Варнава (Накропин Василий) (1859/1860?/—1924) – из крестьян Олонецкой губернии. Окончил Петрозаводское городское училище. Послушник Клименецкого монастыря Олонецкой епархии. Монах (1897), иеромонах (1898). С 1899 г. – настоятель Клименецкого монастыря. Игумен (1904). Архимандрит, настоятель Клименецкого монастыря (1905) г. С 1908 г. настоятеля Коломенского Ново-Голутви-нова монастыря.

Был вхож в великокняжескую среду, знаком с царской четой. Близкий знакомый и друг Распутина. С 28.11.11 г. – епископ Каргопольский, викарий Олонецкой епархии. Получил сан при содействии Распутина. Синод был против назначения архимандрита Варнавы в сан епископа: он не имел на это права, поскольку не окончил богословского учебного заведения. Ходили слухи, что епископский сан выпросил, валяясь у государыни в ногах. 13.11.1913 г. переведен в Тобольск. 05.10.1916 г., несмотря на скандал, связанный с незаконным прославлением Варнавой мощей Иоанна Тобольского, был пожалован в архиепископы. Говорили, что после назначения его епископом Тобольским, он начал немилосердно издеваться над образованными священниками Тобольской епархии. По некоторым сведениям, занимался лечением наследника с помощью «чудотворной шапочки Иоанна Тобольского». 07.03.1917 г. удален с тобольской кафедры, согласно прошению, на покой – с назначением управляющим, на правах настоятеля Высокогорской пустыни, Нижегородской епархии. В 1918 г. арестовывался, в 1920 г. назначен архангельским архиепископом (но к месту службы, по-видимому, не прибыл). Скончался 13 апреля 1924 г. в Москве.

253 «Пушка» – Л. В. Никитина.

254 Речь идет о тайных встречах Распутина с председателем Совета Министров Б. В. Штюрмером, происходивших на квартире Л. В. Никитиной.

255 Б. В. Штюрмеру.

256 Г. Г. Замысловский.

257 Личность не установлена.

258 Татьяна Николаевна (1897–1918) – великая княжна, дочь Николая II.

259 Хвостов А. Н.

260 Червинская Наталья Илларионовна (1867 —?) – жена дворянина, двоюродная сестра Бутовича, первого мужа Е. В. Сухомлиновой. Почитательница Г. Е. Распутина. Была близка к М. М. Андроникову, которому поставляла городские сплетни. Была связной между М. М. Андрониковым, А. Н. Хвостовым и Г. Е. Распутиным. С Сухомлиновыми была в плохих отношениях.

261 «Белка» – Белецкий С. П.

262 Очевидно, имеется в виду в. к. Сергей Михайлович.

263 В. В. Леонтович.

264 Е. В. Сухомлинова.

265 Головина Любовь Валерьяновна (урожденная Карнович) – вдова камергера, действительного статского советника Е. С. Головина, мать М. Е. Головиной. Вместе с дочерью – М. Е. Головиной (также поклонницей Распутина), жили своего рода единой общиной с близкими подругами и почитательницами «старца», в частности О. В. Лохтиной.

266 «Мума» – М. Е. Головина.

267 Вероятно, имеется в виду В. Н. Головина. Менее вероятно, что речь идет о В. И. Кусовой.

268 Личность не установлена.

269 Мещерский В. П., издатель газеты «Гражданин».

270 «Горемыка» – Горемыкин И. Л.

271 «Ванька» – Манасевич-Мануйлов И. Ф.

272 Газета кн. М. М. Андроникова «Голос русского» (1916).

273 Личность не установлена.

274 Беляев Михаил Алексеевич (1863–1918) – окончил Михайловское артиллерийское училище и Николаевскую академию Генштаба. В период Русско-японской войны – штаб-офицер для особых поручений при начальнике полевого штаба наместника на Дальнем Востоке, затем начальник канцелярии полевого штаба 1-й Маньчжурской армии. С 1906 г. начальник отделения в Главном штабе. Постоянный член Главного крепостного комитета (1909–1914). Генерал-квартирмейстер Главного штаба (1909–1910), затем начальник отдела по устройству службы войск Главного управления Генштаба. Генерал от инфантерии (1914). С 02.08.1914 г. – начальник Главного управления Генштаба. С июня 1915 г. по осень 1916 г. – пом. воен, министра с оставлением и. о. начальника Генштаба, затем член Военного совета. С сент. 1916 г. – представитель русской армии в румынской главной квартире. Характеризовался современниками как типичный военный чиновник, прозванный «мертвой головой». По выбору царицы 03.01.1917 г. назначен военным министром.

В дни Февральской революции по приказанию Беляева за подписью генерала С. С. Хабалова Петроград был объявлен на осадном положении; в этот же день послал в Ставку телеграмму, где просил о присылке «действительно надежных частей… и в достаточном количестве». 1 июля 1917 г. арестован, содержался под стражей. Однако деяния, инкриминированные бывшему министру, нельзя назвать слишком серьезными: содействие к оставлению сына Г. Е. Распутина в тылу; отдача приказа не обыскивать на границе приезжавших в Россию во время войны австрийских сестер милосердия; приказ военной цензуре не пропускать в печать отчеты о заседаниях Совета министров, сведений о забастовках. После Октябрьской революции освобожден, в 1918 г. вновь арестован и расстрелян.

275 Михневич Николай Петрович (1849–1927) – известный военный деятель и писатель. Начальник Академии Генштаба (1904–1907). Генерал от инфантерии (1910). В 1907–1911 гг. командовал дивизиями, затем корпусом. Начальник Главного штаба (1911–1917). 02.04.1917 г. уволен по болезни. С 1918 г. – на преподавательской работе в Красной армии.

276 Великий князь Николай Николаевич – главнокомандующий русской армией (1914–1915). История со снарядами стала одним из пунктов обвинения Сухомлинова.

277 Родственник мужа В. В. Леонтович.

278 Личность не установлена.

279 «Мушка» – А. Н. Лаптинская.

280 Личность не установлена. Возможно, имеется в виду «Сана» – Александра Пистолькорс, сестра А. А. Вырубовой. Не исключено также, что речь идет о Волынской Софье Леонтьевне.

281 «Франтик» – Джанумова Елена Францевна, близкая знакомая Распутина, написала воспоминания о встречах со «старцем» (Мои встречи с Григорием Распутиным. М.; Пг., 1923). После 1917 г. – в эмиграции.

282 Возможно, имеется в виду кн. Оболенская Саломия («Мия») Николаевна (урожденная светл. княжна Мингрельская) – фрейлина, жена петроградского градоначальника А. Н. Оболенского.

283 Возможно, имеется в виду кн. Оболенский Александр Николаевич (1872/18747—1924) – воспитывался в Пажеском корпусе, в 1891–1906 гг. служил в л. – гв. Преображенском полку. В 1908–1910 гг. костромской вице-губернатор, в 1910–1914 гг. рязанский губернатор. Генерал-майор (1914). Петроградский градоначальник (02.07.1914-10.11.1916). В. Ф. Джунковский отмечал, что Оболенский «был очень аккуратным человеком, любил порядок, что в такое время особенно ценно, работал он очень добросовестно, ставя службу выше своих личных интересов, и в своих распоряжениях бывал логичен и, когда затруднялся в чем-либо, принимал советы, не боясь уронить своего достоинства». Весной 1915 г. закрыл известный арт-кабачок «Бродячая собака» за незаконную торговлю спиртными напитками во время «сухого закона», введенного в начале войны. Вместе с сестрой (Оболенской Елизаветой Николаевной (Лили), фрейлиной Александры Федоровны) пытался фрондировать в отношении Г. Е. Распутина, за что был подвергнут опале (обвинен во взяточничестве). 28.09.1916 г. Александра Федоровна писала мужу: «Милый, подумай только: Оболенский выразил желание повидать нашего Друга, послал за Ним великолепный автомобиль (Он уже много лет знаком с Мией, женой Оболенского). Вначале он очень нервно Его принял, затем стал говорить все больше и больше, пока, в конце концов, не ударился в слезы – тогда Гр[игорий] уехал, так как Он увидел, что наступил момент, когда душа совершенно смягчилась. – Говорил обо всем, откровенно, что он из всех сил старался, хоть и не сумел добиться успеха, что он слыхал, будто его хотят заставить красить крыши дворцов… но что ему подобного места не хотелось бы – он хочет делать привычное ему дело, – его задушевная мечта стать финляндским генерал-губернатором – он во всем станет слушаться советов нашего Друга. Высказался против Ани и был поражен, когда наш Друг ответил ему, что она от бога и что она очень много выстрадала. Затем он показал аккуратно перевязанную пачку всех 20 писем с прошениями, которые наш Друг ему за эти годы присылал, и сказал, что он постоянно делал все, что было в его власти. На вопрос Гр[игория] относительно взяток он решительно ответил, что не брал, но что его помощник брал много. – Я не могу представить себе, как это он, этот гордый человек, мог сдаться, – это потому, что в своем несчастье он почувствовал, что лишь Он один может поддержать его. Жена, вероятно, немало его обрабатывала – он даже плакал…» В итоге Оболенский был назначен командиром пехотной бригады на Северо-Западный фронт. В период Гражданской войны принимал участие в походе генерала Н. Н. Юденича на Петроград. С 1920 г. в эмиграции, умер в Париже.

284 Александре Федоровне.

285 «Калинин» – Протопопов А. Д.

286 Личность не установлена.

287 Вероятно, имеется в виду В. Н. Головина. Менее вероятно, что речь идет о В. И. Кусовой.

288 Л. В. Головина.

289 Курлов Павел Григорьевич (1860–1923) – из дворянской семьи. Учился во 2-м военном Константиновском училище, окончил Николаевское кавалерийское училище (1879). Служил в л. – гв. Конно-гренадерском полку, в Таурогенской, Бакинской, Петербургской бригадах пограничной стражи. В 1888 г. окончил Александровскую военно-юридическую академию. Прикомандирован к прокурорскому надзору Московского военного округа. Затем последовательно тов. прокурора Костромского, Тверского, Владимирского, Московского окружных судов. В 1891 г. уволен с военной службы. С 1899 г. прокурор Вологодского окружного суда, с 1900 г. тов. прокурора Московской судебной палаты. Курский вице-губернатор (1903–1905), и. д. минского губернатора (1905–1906), с 1906 г. член Совета министра внутренних дел, временно управлял Киевской губернией. С июня по август 1907 г. и. д. директора Департамента полиции. С октября 1907 г. начальник Главного тюремного управления Министерства юстиции. С января 1909 г. тов. министра внутренних дел, с 24.03.1909 г. также командир Отдельного корпуса жандармов. У него были неважные отношения с премьером П. А. Столыпиным, однако убрать Курлова своей властью Столыпин не мог. Курлов подозревался в соучастии в покушении на П. А. Столыпина 01.09.1911 г., в результате которого он погиб. Расследование, однако, не нашло никаких улик. Тем не менее Курлов был уволен со службы, вернулся на нее в 1914 г. после начала войны. В годы Первой мировой войны состоял при главном начальнике снабжения Северо-Западного фронта, затем помощник главного начальника Двинского военного округа по гражданской части, генерал-губернатор прибалтийских губерний. Состоял в резерве чинов Петроградского военного округа. Курлова в этот период активно лоббировал П. А. Бадмаев (чьим многолетним пациентом он был), стремившийся сплотить сторонников самодержавия вокруг трона, о чем он писал Николаю II 28.02.1916 г. (ГАРФ. Ф.1467. Оп. 1. Д. 701. Л. 4–5), а также Вырубовой 09.03.1916 г. (За кулисами… С. 21–22). Под «сплочением» Бадмаев имел в виду, прежде всего, монолитность правительства. Пользуясь этим, он навязывал царю свой триумвират, включив в него С. Е. Крыжановского (премьер), А. Д. Протопопова (министр внутренних дел), а также П. Г. Курлова (без определенного места). Неопределенность позиции Курлова была вызвана, по-видимому, тем, что в это время генерал-адъютант П. П. Баранов проводил расследование его недавней деятельности по гражданскому управлению Прибалтийским краем на правах генерал-губернатора, и Бадмаев имел основания опасаться за результаты. В сентябре 1916 г. Курлов все-таки был назначен тов. министра внутренних дел, но без распубликования назначения, что делало его незаконным. 03.12.1916 г. уволен от должности. В 1917 г. Курлов был арестован Временным правительством, но летом выпущен из Петропавловской крепости. В 1918 г. он эмигрировал.

290 С покушением на П. А. Столыпина.

291 «Виття» – С. Ю. Витте.

292 Т. е. – Александра III. Известно, что П. А. Бадмаев был его крестником.

293 Странное представление: известно, что финансовый ресурс Бадмаева был незначительным.

294 Тоже звучит странно. Есть немало свидетельств тому, как Бадмаев приходил в гнев, в неистовство. Например, в ночь с 22 на 23 марта 1917 г., когда охранявшая Выборгское шоссе рота самокатчиков попросила разрешения у «доктора тибетской медицины» разместить часть своих людей у него на даче, он не только категорически отказался выполнить их требование, но и грозил взорвать свой дом. Бадмаева арестовали, но почти сразу выпустили. В итоге инцидента у самокатчиков возникло подозрение, что он «человек ненормальный», либо провокатор. (Заявление делегата самокатной роты П. О. Спирина. 25 марта 1917 г.// ЦГИА СПб. Ф. 1695. Оп. 4. Д. 2. Л. 76)

295 Илиодор рождественские праздники провел в Царицыне. В СПб вернулся 12.02.1912 г., прятался на бадмаевской даче с 18.02.1912 г., в течение недели после того как получил предписание Св. Синода отправиться во Флорищеву пустынь. Находясь на даче у Бадмаева, составил большое письмо-записку для передачи Николаю II с разоблачениями Распутина. В подлиннике этот документ, по-видимому, не сохранился, но представление о его содержании можно составить по письмам и запискам Илиодора Бадмаеву, написанным несколькими днями позже. Илиодор доказывал, что Распутина никак нельзя считать «святым старцем», т. к. его поведение непотребно, а близость его к царской семье считал недопустимой, ибо это дискредитирует самодержавие. Илиодор призывал Бадмаева «покончить» с Распутиным. Удивительно, что Бадмаев (опытнейший интриган) в итоге взялся убеждать «царей» со слов Илиодора, «что Гриша – не Христос, не праведник, а подлец и развратник». Бадмаев обсудил ситуацию с двумя близкими ему людьми – сенатором В. И. Мамонтовым и дворцовым комендантом В. А. Дедюлиным. Они, судя по всему, не отговорили Бадмаева от антираспутинских действий. Послание Илиодора и аналогичное письмо Гермогена, содержавшее резкие обвинения Распутина и дерзкие предположения и утверждения, касающиеся царской семьи, были переданы Николаю II и вызвали его резкий гнев против авторов этих сочинений. Только тогда Бадмаев, поняв всю опасность поддержки противников Распутина, решил выступить посредником в урегулировании конфликта. 22.01.1912 г. он сообщил царю, что ему с большим трудом удалось, используя Митю Козельского, убедить Гермогена и Илиодора покинуть СПб. Однако Бадмаев продолжал тайно интриговать против «старца», по-видимому, еще не убедившись в его окончательной победе и рассчитывая на снятие опалы с Гермогена и Илиодора, а «заодно» используя ситуацию для налаживания связей в оппозиционном лагере. «Доктор тибетской медицины» передал Гучкову и Родзянко материалы с обличением Распутина для их распространения и использования в Госдуме. Даже спустя месяц Бадмаев писал Николаю II, что Гермоген и Илиодор – не враги, а «фанатики веры, глубоко преданные царю», что они всего лишь «мирно» уговаривали «г. Нового не посещать царствующий дом», и вообще, главное, чтобы вся история не получила слишком широкой огласки (Илиодор. Святой чорт. М., 1917. С. 151; За кулисами царизма. Архив тибетского врача Бадмаева. Л., 1925. С. 6–14, 137–141).

296 Личность не установлена.

297 Т. е. если бы Александра Федоровна согласилась на иного, нежели Распутин, посредника между Бадмаевым и собой.

298 «Дуля» – Дедюлин В. А.

299 Данный текст письма Александры Федоровны к Распутину близок по содержанию к тому, который был выкраден у Распутина Илиодором, однако совпадает с илиодоровским не полностью.

300 Письма Александры и Татьяны – это все те же письма (в вольном пересказе), которые уже не раз цитировались и упоминались в тексте.

301 Данное письмо Илиодора Николаю II опубликовано в книге «За кулисами царизма», Л., 1925.

302 Данное письмо Бадмаева Николаю II опубликовано в книге «За кулисами царизма», Л., 1925.

303 «Пузатый» – Родзянко М. В.

304 Феофан (Быстров). То есть рассказ относится к периоду до 1911 г.

305 Занетти Магдалина Францевна, камер-фрау императрицы Александры Федоровны.

306 О каком именно графе Капнисте идет речь, неясно.

307 Данное письмо Бадмаева Вырубовой опубликовано в книге «За кулисами царизма», Л., 1925.

308 Судя по всему, имеется в виду Рейнбот Анатолий Анатольевич (1868–1918/1920?/) – из семьи потомственного дворянина, кадрового военного. Окончил Александровский кадетский корпус и Михайловское артиллерийское училище. После двух классов Николаевской академии Генштаба 06.12.1995 г. произведен в штабс-капитаны. В декабре 1899 г. вновь командирован в академию для прохождения дополнительного курса. В 1901 г. назначен обер-офицером для особых поручений при Канцелярии финляндского генерал-губернатора. С 1903 г. – ландс-секретарь Нюландской губернии.

В 1905 г. назначен штаб-офицером для особых поручений V класса при финляндском генерал-губернаторе. По рекомендации премьер-министра С. Ю. Витте становится казанским губернатором. «Рейнбот в то время вел отлично дело, водворил спокойствие, не прибегая ни к каким исключительным положениям, всюду показываясь сам и везде ездивши по губернии», – писал Витте о своем протеже.

07.01.1906 г. назначен московским градоначальником с производством в чин генерал-майора. «Жизнь так разнообразна, – говорил он, вступив в новую должность, – конкретные случаи так различны, что никакие законоположения не могут охватить всех проявлений жизни, поэтому полиция… должна обладать известной инициативой: нельзя действовать только по указке… При этом все должны ставить себе непременной заботой благо и спокойствие московского обывателя». Прошения на его имя можно было опускать и в особый ящик, установленный у подъезда дома градоначальника. За время его градоначальства полицейские берданки уступили место трехлинейным ружьям, во всех участках появились самовары и чайные приборы, а начальнику резерва стали выдавать наличные деньги на чай и сахар для городовых, которых к тому же снабдили велосипедами. Пожарная команда получила зимнюю одежду. 30.10.1906 г. на Рейнбота было совершено покушение: «Когда градоначальник А. А. Рейнбот шел пешком по Тверской, в него была брошена бомба, которая по счастливой случайности…взорвалась, не причинив никому вреда. Преступник был схвачен, но в эту минуту успел еще сделать несколько выстрелов из револьвера, тоже никого не задевших. Градоначальник продолжал свой путь и только после молебствия вернулся домой, показав стойкое хладнокровие». Этот случай произвел сильное впечатление на служащих градоначальства и общественность. О покушении стало известно государю. 6 декабря Николай II зачислил московского градоначальника в Свиту Его Величества. Популярность Рейнбота среди москвичей быстро росла.

С назначенным вместо Ф. В. Дубасова новым генерал-губернатором С. К. Гершельманом отношения Рейнбота, однако, не заладились. 24.11.1907 г. Гершельман лишил Рейнбота дисциплинарной власти над подчиненными. В знак протеста он подал «докладную записку об отчислении от должности», и 12.12.1907 г. был с нее снят. Городская дума во главе с Н. И. Гучковым хлопотала «об оставлении Рейнбота». Тем временем в Москву прибыла комиссия Сената. По мнению Витте, недолюбливавшего Столыпина, последний «увидел

в Рейнботе своего будущего соперника, и это было не без основания, потому что Рейнбот очень решительный человек, но имеет тормоза, так как он человек умный и довольно культурный, он был в двух военных академиях, тогда как у Столыпина именно этих тормозов не было вследствие его крайней ограниченности. Поэтому Столыпин сочинил сенаторскую ревизию над Рейнботом». Рейнботу инкриминировались нарушения кассовых правил, превышение власти, невыполнение обязательных постановлений по санитарной части и т. и. Обвинитель вывел следующее заключение: на незаконные действия подсудимого толкнула жажда популярности. Рейнбота приговорили к заключению в исправительное арестантское отделение сроком на 1 год с лишением особых прав и привилегий: «Едва председательствовавший прочитал слова "исправительное арестантское отделение", как в огромном зале заседания пронесся гул, послышались восклицания, кто-то ахнул, порядок сразу нарушился». От исполнения приговора спасло царское помилование (31.07.1911). После начала Первой мировой войны сменил фамилию на «Резвый» (11.11.1914) и отправился на фронт. В 1915 г. служил в Варшаве по санитарной части. Есть предположения, что он погиб на фронтах гражданской войны.

309 Личность не установлена.

310 Личность не установлена.

311 Манасевичу-Мануйлову И. Ф.

312 Щербатов Николай Борисович (1868–1943) – князь. Окончил Пажеский корпус. С 1889 г. служил в 44-м драгунском Нижегородском полку, в 1892 г. уволен в запас. В 1895–1897 гг. служил в Министерстве государственных имуществ, затем проживал в своем имении. С 1907 г. – полтавский губернский предводитель дворянства. В 1912 г. избран членом Госсовета от полтавского земства, принадлежал к группе правого центра. Начальник Главного управления Государственного коннозаводства (1913–1915). Действительный статский советник. С 5 июня по 26 сентября 1915 г. – глава МВД и шеф Отдельного корпуса жандармов, в Совете министров выступал за сотрудничество с оппозицией. После отставки с поста министра вновь избран членом Госсовета от полтавского земства. После Октябрьской революции – в эмиграции, участник Зарубежного съезда (апрель 1926 г.) от Германии. Умер в Германии.

313 Возможно, имеется в виду граф Олсуфьев Д. А.

314 Личность не установлена.

315 Жданов Захарий Петрович (1867- не ранее 1932) – уроженец Ярославской губернии, потомственный почетный гражданин, купец I гильдии, банкир, биржевой делец, хозяин банкирского дома «Захарий Жданов и К^0», занимался спекулятивными операциями с ценными бумагами. При Советской власти четырежды арестовывался за валютные операции, высылался, последний раз после ареста в июне 1930 г. попал на Соловки, а в конце 1932 г. был выслан в Северный край (Лизунов П. В. Деньги для империи // Родина. 2005. № 5). О связях его с Распутиным и Бадмаевым достоверных сведений нет.

316 Коростовец Иван Яковлевич (1862–1933) – дипломат, долгое время служил на Дальнем Востоке, в 1908–1912 гг. – посланник в Пекине, в 1913–1915 гг. – в Персии. Затем вернулся в Петербург, вошел в Совет министра иностранных дел, а в 1916 г. возглавил правление Учетно-ссудного банка Персии. П. А. Бадмаев рекомендовал его царю как одного из руководителей внешней политики России (письмо и записка П. А. Бадмаева Николаю II 15 октября 1916 г. // За кулисами… С. 32–33).

317 Возможно, имеется в виду Куракин Александр Борисович (1875–1941) – князь. Окончил Харьковский университет. В 1896 г. вступил вольноопределяющимся в л. – гв. Преображенский полк. С 1902 г. – в запасе, избран предводителем дворянства Малоархангельского уезда Орловской губ. Церемониймейстер Двора (1911). Октябрист, участник второго всероссийского съезда «Союза 17 октября» в мае 1907 г. Депутат II Думы от Орловской губ. В декабре 1913 г. избран и в январе 1914 г. утвержден орловским губернским предводителем дворянства. Действительный статский советник (1916).

318 Сахаров Владимир Викторович (1853–1920) – окончил 1-е Павловское училище (1871) и Николаевскую академию Генштаба (1878). Участник рус. – турецкой войны 1877–1878. Начальник Елисаветградского кав. юнкерского училища (1886–1891). Нач. штаба Кронштадтской крепости (1891–1893). Начальник штаба отдельного корпуса пограничной стражи (1899–1900). Во время военных действий в Китае с 30.06.1900 г. по 16.02.1901 г. командовал войсками в Северной Маньчжурии, затем начальник Заамурского отряда пограничной стражи. С 1901 г. начальник 4-й кав. дивизии, с 1903 г. командир 1-го Сибирского АК. Во время Рус. – японской войны 05.04.1904 г. назначен начальником полевого штаба Маньчжурской армии, а 18 окт. – начальником штаба главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами, действующими против Японии. Не пользовался доверием ген. А. Н. Куропаткина и не оказывал почти никакого влияния на ход операций. После Мукденского сражения 17.03.1905 г. снят с поста. В дальнейшем командовал различными армейскими корпусами. Генерал от кавалерии (13.04.1908).

Вступил в Первую мировую войну командиром XI АК. Участвовал в Галицийской битве, в сражении у Горлице-Тарнова (весна 1915) и в последующем общем отступлении армий. С 22 авг. по 4 сент. 1915 г. оренбургский губернатор и наказной атаман Оренбургского каз. войска, продолжал руководить действиями корпуса. За успешные действия в авг. – сент. 1915 г. в районе Гайворонок и Соколуса (в т. ч. за взятие ок. 17 тыс. пленных) награжден орденом Св. Георгия 3-й степени. С 25.10.1915 г. командующий 11-й армией Юго-Заладного фронта. 3(16) сент. по приказу ген. Брусилова перешел в наступление, но был отражен по всему фронту. В окт. 1916 г. был направлен в Румынию. Под командованием Сахарова была сформирована Дунайская армия, а после взятия герм, войсками Бухареста и полного разгрома Румынии создан Румынский фронт. С 12.12.1916 г. помощник Августейшего главнокомандующего армиями фронта (румынского короля Фердинанда I). В конце дек. 1916 г. армии фронта отошли на Серет и эвакуировали Добруджу. К25.12.1916 (07.01.1917) военные действия на фронте из-за сильных морозов прекратились.

После отставки Б. В. Штюрмера П. А. Бадмаев вдруг предложил Николаю II сделать Сахарова премьером и одновременно – военным министром (П. А. Бадмаев – Николаю II 30 ноября 1916 г. // За кулисами… С. 33).

На предложение ген. М. В. Алексеева утром 02.03.1917 г. телеграфировать Николаю II «верноподданническую просьбу» отречься от престола Сахаров потребовал, чтобы ему раньше сообщили ответы остальных запрошенных лиц. Ознакомившись с ними, направил 2 марта из Ясс телеграмму ген. Н. В. Рузскому для передачи императору. В ней сначала выражалось возмущение «разбойной кучки людей, именуемой Государственной думой», которая «предательски воспользовалась удобной минутой для проведения своих преступных целей», а конец гласил: «Приходя к логике разума и учтя создавшуюся безвыходность положения, я, непоколебимо верный подданный Его Величества, рыдая, вынужден сказать, что, пожалуй, наиболее безболезненным выходом для страны и для сохранения возможности биться с внешним врагом является решение пойти навстречу уже высказанным условиям, дабы промедление не дало пищи к предъявлению дальнейших, еще гнуснейших притязаний».

После Февральской революции 02.04.1917 г. отстранен от командования фронтом. Остался в Румынии, затем переехал на Юг России.

Во время Гражданской войны в 1918 г. находился в Крыму. В августе 1920 г. захвачен «зелеными» и расстрелян близ Карасу-Вазара.

319 Возможно, имеется в виду Григорович Иван Константинович (1853–1930) – из дворян Полтавской губернии. Сын контр-адмирала. Окончил Морской корпус (1874). Во время рус. – турецкой войны 1877–1878 гг. участвовал в Цимбийской экспедиции в США, имевшей целью демонстрацию на торговых путях Великобритании. С 1883 г. командир портового судна «Колдунчик», в 1884–1886 гг. – парохода «Рыбка». В 1895 г. командир крейсера 2-го ранга «Разбойник», в 1896 г. – минного крейсера «Воевода», в 1896–1898 гг. морской агент в Лондоне. В 1898 г. направлен во Францию для наблюдения за строительством в Тулоне эскадренного броненосца «Цесаревич» и крейсера «Баян». С 1899 г. командир эскадренного броненосца «Цесаревич». Перевел корабль в Порт-Артур на усиление Тихоокеанской эскадры. Во время ночной атаки японских миноносцев 27.01.1904 г. «Цесаревич» был торпедирован, но остался на плаву и принял участие в бою. С аир. 1904 г. командир Порт-Артурского порта. 24.07.1904 г., находясь на «Цесаревиче», контужен разорвавшимся снарядом. По окончании войны, в 1905 г., назначен начальником штаба Черномор, флота. 14.05.1906 г. при взрыве брошенной террористами на параде в Севастополе бомбе контужен в голову. После убийства командующего флотом Чухнина некоторое время командовал флотом. С 1906 г. командир Либавского порта. С 1908 г. начальник Морской обороны Балтийского моря. С февр. 1909 г. товарищ морского министра. Представлял Морское министерство в Госдуме. Адмирал (27.9.1911).

С 19.11.1911 г. морской министр. Генерал-адъютант (1912). Руководил разработкой Большой и Малой военно-морских программ. С 1913 г. член Госсовета. Во время войны большое внимание уделял организации обороны Петрограда, созданию минно-арт. позиций в Финском заливе.

28.02.1917 г. отстранен от должности министра. После Октябрьской революции работал сотрудником Морской исторической комиссии, затем старшим архивариусом Морского архива. Осенью 1924 г. выехал из России для лечения и остался во Франции, где и умер.

В тексте явная путаница. Григорович был морским министром, а военным министром в тот момент являлся Шуваев Дмитрий Савельевич (1854–1937) – из почетных граждан Оренбургской губернии. Окончил 3-е Александровское училище (1872) и Николаевскую академию Генштаба (1878). Выпущен во 2-ю Туркестанскую стрелковую батарею. Участвовал в кампаниях 1873 и 1875 гг. В 1878 г. окончил по 2-му разряду Николаевскую академию Генштаба. С 1885 г. начальник Новочеркасского казачьего юнкерского училища. С 1899 г. начальник Киевского военного училища. С 1905 г. командующий 5-й пех. дивизией. С 1908 г. командир II Кавказского АК. С 1909 г. начальник Главного интендантского управления и главный интендант Военного министерства. Руководил подготовкой интендантства к войне и снабжением войск в начале мировой войны. Генерал от инфантерии (12.7.1911). С 13.12.1915 г. главный полевой интендант, одновременно нач. Управления главного полевого интенданта Ставки Верховного главнокомандующего.

С 15.03.1916 г. военный министр. Выбор пал на Шуваева в т. ч. и потому, что главной обязанностью военного министра в этот период было именно снабжение действующей армии. В 1916 г. ассигнования на расходы, связанные с войной, по военному министерству составили 11,4 млн руб. (в 1915 г. – 7,5 млн). 03.01.1917 г. по инициативе Александры Федоровны заменен ген. М. А. Беляевым. Назначен членом Госсовета. С 10.03.1917 г. одновременно член Военного совета.

После Октябрьской революции пошел на службу в Красную армию, преподавал в военно-учебных заведениях. Во время советско-польской войны 1920 г. – нач. штаба и командующий 4-й советской армией. В 1922 г. нач. штаба Петроградского ВО, затем преподавал на курсах «Выстрел». С конца 1920-х гг. персональный пенсионер. В 1937 г. арестован органами НКВД. Расстрелян.

320 Распутин Дмитрий Григорьевич (1897–1930) – судя по всему, страдал легкой формой олигофрении.

321 29 июня 1914 года 28-летняя крестьянка Симбирской губ. Хиония Кузьминична Гусева (вероятно, агентка расстригшегося и бежавшего за границу Илиодора) совершила покушение на Григория Распутина, ударив его ножом в низ живота. Рана была значительной. Командированный царями хирург сделал Распутину операцию, после чего «старец» пошел на поправку. «Поганая» – намек на то, что у Гусевой не было носа, что считалось признаком запущенного сифилиса. Сама Гусева утверждала, что не болела венерическими болезнями, а провал носа – непонятен. Была признана душевнобольной.

322 Личность не установлена.

323 Среди копий телеграмм Распутина царской семье, которые он чуть не каждый день после ранения посылал в Петербург, этого текста нет. Есть копия другого письма, которое царь уже в Тобольске передал Б. Н. Соловьеву – так оно оказалось у Матрены Распутиной. Дочь «старца» продала его вместе с некоторыми другими вещами американцу Вильяму Астор Чанлеру за 150 долларов (в то время большие деньги), а в июле 1922 г. с ними ознакомился следователь Н. А. Соколов и приобщил копию письма к делу об убийстве царской семьи. Вот его текст (орфография сохранена): «Милой друг есче раз скажу грозна туча нат расеей беда горя много темно и просвету нету, еле с то море и меры нет а крови? что скажу? слов нету неописуом мый ужас, знаю все от тебя войны хотят и верные не зная что ради гибели, тяжко божье наказанье когда ум отымет тут начало конца. ты царь отец народа не попусти безумным торжествовать и погубить себя и народ вот германию победят а рассея? подумать так воистину не было от веку горшей страдальнцы вся тонет в крови велика погибель без конца печаль Григорий» (Российский архив. Кн. VIII. М., 1998. С. 354). Впрочем, 31.07.1914 г. из Тюмени «старец» писал царю и несколько иное: «Врага час пробил опасаться нужно, а трусить нельзя» (Платонов О. А. Жизнь за царя (правда о Григории Распутине). СПб.: Воскресеше, 1996. С. 292).

324 Известно, что в ночь с 16 на 17 июля 1914 г. царь действительно в последний момент остановил распоряжение о всеобщей мобилизации, заменив его на частичную. Однако 17 июля после обстоятельного доклада министра иностранных дел С. Д. Сазонова и получения новых сведений, Николай II уже окончательно распорядился начать общую мобилизацию.

325 Сухомлинов Владимир Александрович (1846–1926) – окончил Николаевское кав. училище (1867) и Николаевскую академию Генштаба (1874). Во время рус. – турецкой войны 1877–1878 гг. состоял в распоряжении главнокомандующего действующей армией в. к. Николая Николаевича (старшего). С 1878 г. правитель дел Николаевской академии Генштаба. С 1884 г. командир 6-го лейб-драгунского Павлоградского полка, с 1886 г. начальник офицерской кав. школы. Командующий войсками Киевского ВО (1904–1908). Одновременно с 1905 г. – киевский, подольский и волынский генерал-губернатор. Генерал от кавалерии (06.12.1906). С 1908 г. начальник Генштаба.

С 11.03.1909 г. военный министр. 06.12.1911 введен в Госсовет. Генерал-адъютант (1912). Пользовался неизменным расположением Николая II и Александры Федоровны. Его доклады царю всегда носили легкий, оптимистический характер. Игнорировал мнение Госдумы. Служебная деятельность и личная жизнь Сухомлинова вызывали многочисленные нарекания. Дворянство Полтавской губернии через губернского предводителя сделало всеподданнейшее представление о неблаговидных поступках военного министра в бракоразводном деле его будущей жены в отношении полтавского дворянина Бутовича. Однако все это, равно как и недоброжелательство со стороны премьер-министра В. Н. Коковцова и в. к. Николая Николаевича, не поколебало доверия к Сухомлинову со стороны царя.

В обстановке войны, когда к весне 1915 г. обнаружился большой недостаток арт. снарядов и др. военного снаряжения, Николай II 13.06.1915 г. под давлением всеобщего возмущения вынужден был уволить Сухомлинова с поста военного министра, оставив его членом Госсовета. 15.07.1915 г. было начато следствие по обвинению Сухомлинова в «противозаконном бездействии, превышении власти, служебных подлогах, лихоимстве и государственной измене». 29.04.1916 г. арестован и помещен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Режим его содержания был значительно мягче, чем у других заключенных. Постоянно предпринимались попытки свернуть дело Сухомлинова, в т. ч. со стороны императора. Но министры юстиции А. А. Хвостов и А. А. Макаров, под угрозой отставки, не допустили этого. 11.10.1916 г. Сухомлинов был переведен под домашний арест.

В апреле 1917 г. арестован, до октября находился в Петропавловской крепости, затем – под домашним арестом. Временное правительство отдало генерала под суд (10 августа – 12 сентября 1917), который, несмотря на неубедительность доказательств, признал бывшего министра виновным и приговорил к бессрочной каторге, замененной тюремным заключением. После Октябрьской революции переведен из Трубецкого бастиона в тюрьму «Кресты». 01.05.1918 г. освобожден как достигший 70-летнего возраста. Эмигрировал, умер в Берлине.

326 «Толстопузый» – М. В. Родзянко.

327 Сазонов Сергей Дмитриевич (1860–1927) – из дворян. Окончил Александровский лицей. С 1890 г. второй секретарь посольства в Лондоне, с 1894 г. секретарь миссии при Ватикане, с 1904 г. советник посольства в Лондоне, с 1906 г. – министр-резидент при Папе Римском. Стремительным взлетом своей карьеры обязан своему близкому родственнику П. А. Столыпину (на сестре жены которого Анне Борисовне Нейдгардт был женат): в 1907 г. назначен посланником в США, 26.05.1909 г. – тов. министра иностранных дел, 08.11.1910 г. – главой МИД. Гофмейстер Двора (1910). С 1913 г. – член Госсовета. Сторонник активной политики России на Балканах и дальнейшей ее интеграции в Антанту. В годы Первой мировой войны принадлежал к либеральному крылу в Совете министров и пользовался доверием союзников, а также значительной популярностью среди общественности, стремившейся к доведению войны «до победного конца». Замена Сазонова 07.07.1916 г. на посту главы МИД Б. В. Штюрмером была воспринята лидерами Прогрессивного блока как вызов общественному мнению. 12 января 1917 г. назначен послом в Великобритании, но к месту назначения из-за Февральской революции выехать не успел.

После 1917 г. участвовал в белом движении. В 1918 г. входил в состав Особого совещания при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России А. И. Деникине, в 1919 г. – министр иностранных дел Всероссийского правительства А. В. Колчака. Эмигрировал. Умер в Ницце.

328 Окончательно начать общую мобилизацию царь решился во время доклада С. Д. Сазонова и в присутствии И. Л. Татищева – личного представителя Николая II при Вильгельме II, готового немедленно отправиться в Берлин (но в разговоре, кажется, не участвовавшего). Генералов в эти дни царь не принимал совсем, все разговоры с ними велись по телефону, поэтому давить на самодержца им было крайне сложно (Дневники императора Николая II. М., 1991. С. 476).

Царь до последнего колебался, понимая, что объявление всеобщей мобилизации означает неминуемое начало войны. По свидетельству Сазонова, он сказал ему во время доклада: «Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением?» «Я сидел против него, – пишет далее Сазонов, – внимательно следя за выражением его бледного лица, на котором я мог читать ужасную внутреннюю борьбу, которая происходила в нем в эти минуты… Наконец, государь как бы с трудом выговаривая слова, сказал мне: "Вы правы. Нам ничего другого не остается делать, как ожидать нападения. Передайте начальнику генерального штаба мое приказание о мобилизации"» (Сазонов С. Д. Воспоминания. М., 1991. С. 248–249).

Мог ли Распутин, даже если бы он находился в тот момент в Петербурге, изменить ход событий? Сейчас, когда обстоятельства возникновения войны изучены, уже известно, что Вена специально провоцировала конфликт с Сербией, выдвигая ей невыполнимые условия. Германия же, вместо того, чтобы умерить союзника перед угрозой европейского конфликта, не только не сделала этого, но требовала от Вены жесткости. Лондон, несмотря на явную взрывоопасность атмосферы, выжидал, косвенно провоцируя тем Берлин на агрессию. Вряд ли стоит полагать, что в тех условиях уступки Вене могли бы отвратить конфликт. Таким образом, если бы Николай отказался от мобилизации, тогда как Австро-Венгрия уже начала ее и не собиралась сворачивать, то спустя несколько дней Россия попросту оказалась бы почти беззащитной в условиях начавшейся войны.

Обстановка в 1912 г., когда Распутину, как говорят, удалось предотвратить российское вмешательство в 1-ю Балканскую войну, была совершенно иной: тогда в роли агрессора выступила Сербия, и у России было больше рычагов воздействовать на ситуацию дипломатическими методами. Не так агрессивно вела себя и Германия. В Первую мировую войну Россию толкала сложившаяся внешне- и внутриполитическая ситуация (в т. ч. жажда войны со стороны самых широких кругов общественности), а отнюдь не одно лишь страстное желание генералов и министров. Поэтому уверенность Распутина в том, что войны бы не было, вмешайся он вовремя, совсем не означает, что так бы оно и случилось в реальности.

329 Явная ошибка. Имеются в виду события октября 1905 г.

330 С. Ю. Витте рассказывал И. И. Колышко о том, что в действительности Александра Федоровна присутствовала в момент подписания Николаем II «Манифеста 17 октября». Притом это не было «решение одной минуты», а вполне обдуманный шаг, хотя и явно вызывавший у царя стойкий внутренний протест. Накануне самодержец написал редкое по откровенности письмо Д. Ф. Трепову: «Да, России даруется конституция. Немного нас было, которые боролись против нее. Но поддержки в этой борьбе ниоткуда не пришло, всякий день от нас отворачивалось все большее количество людей и в конце концов случилось неизбежное! Тем не менее, по совести, я предпочитаю даровать все сразу, нежели быть вынужденным в ближайшем будущем уступать по мелочам и все-таки прийти к тому же» (Николай II – Д. Ф. Трепову 16 октября 1905 г. // ГАРФ. Ф. 595. Он. 1. Д. 45. Л. 7–7 об.).

331 Вероятно, имеется в виду Генрих Прусский.

332 Распутин Д. Г.

333 Питирима.

334 Известно, что в 1915 г. в России были разработаны два варианта танков – Лебеденко и Пороховщикова. Первый представлял из себя огромную трехколесную машину (диаметр колеса – 9 метров), но не прошел даже ходовых испытаний, сразу увязнув в болоте. Второй являлся небольшой маневренной машиной, защищавшей броней водителя. Однако из-за технических трудностей запустить его в серию было невозможно, да и преимущества его перед обычным броневиком оказались неочевидны. Поэтому история с «подрядом» на танки, к тому же лоббируемым через ближайшее окружение митрополита Питирима, выглядит странной.

335 Разговор относится ко второй половине (вероятно, осени) 1916 г.

336 Личность не установлена.

337 Великая княгиня Ольга Николаевна.

338 Возможно, имеется в виду Нарышкина (урожденная княгиня Куракина) Елизавета Алексеевна (1838–1928) – обер-гофмей

стерина императрицы Александры Федоровны, статс-дама, кавалер-дама, вдова А. Д. Нарышкина. Председатель Петроградского дамского благотворительного тюремного комитета, Убежища имени принца Ольденбургского для женщин, отбывавших наказание в петербургских местах заключения, Общества попечения о семьях ссыльно-каторжных и приюта для арестантских детей. Противница Г. Е. Распутина. После 1917 г. в эмиграции во Франции.

339 Татищев Илья Леонидович (1859–1918) – граф, генерал-адъютант (1910), в 1910–1914 гг. был личным представителем Николая II при германском императоре Вильгельме II. В 1917 г. сопровождал императорскую семью в ссылку в Тобольск, а затем в Екатеринбург. Расстрелян большевиками 10 июля 1918 г. вместе с князем В. А. Долгоруким.

340 Возможно, имеется в виду Штакельберг Рудольф Александрович (1880 —?) – барон, церемониймейстер, делопроизводитель Министерства императорского двора.

341 «Старик» – Штюрмер Б. В.

342 Фон дер Гольц – баронесса. Личность не установлена.

343 В тексте «Дневника» Г. Е. Распутин предстает едва ли не почитателем С. Ю. Витте. Реальное отношение «старца» к экс-премьеру, хотя и было в целом позитивным, однако сопровождалось элементами чисто распутинского «антибарского куража». Известно, например, что «старец» мог часами выдерживать в швейцарской жену графа Матильду Витте, публично иронизируя над ее желанием сохранить инкогнито.

344 Личность не установлена.

345 Очевидно, имеется в виду упомянутая выше баронесса фон дер Гольц.

346 Личность не установлена.

347 Сведений о раскрытых заговорах на Николая II в известных на сегодня источниках нет.

348 Известно, что в рамках своей «экономической программы» А. Д. Протопопов предлагал отменить «таксы» (восстановить свободные цены). Добился передачи продовольственного дела в МВД, чем вызвал негодование оппозиции. Надеялся также на банки и торговые фирмы: «Я слышал, что у банков есть запасы хлеба, продуктов и товаров; предполагал, что есть таковые и у крупных торговых фирм. Поставить их в такое положение, при котором они по доброй воле выпустили бы эти запасы на рынок, мне казалось полезным» (показание А. Д. Протопопова 28 августа 1917 г.// Падение царского режима. Т. IV. Л., 1925. С. 72). О том, что у Протопопова была идея секуляризации церковных имуществ и отправки «проштрафившихся» в административном порядке на принудительные работы в монастыри – по другим источникам неизвестно.

349 «Мушка» – А. Н. Лаптинская.

350 Возможно, имеется в виду Воскобойникова Надежда Ивановна (1885 —?) – вдова казачьего подъесаула, уроженка Области войска донского. После смерти мужа в 1911 г. приехала из провинции в СПб и сошлась с семьей 68-летнего сенатора В. Н. Мамонтова, в итоге став, согласно данным полиции, его любовницей. Глубоко православный Мамонтов «на почве религиозных исканий» привел Воскобойникову к Г. Е. Распутину: «В 1915 году… у меня расшатались нервы… – рассказывала она следователям ЧСК. – Распутин ободрил меня… сказал, что Бог поможет». После смерти Мамонтова Распутин устроил Воскобойникову к А. А. Вырубовой в царскосельский Серафимовский лазарет, где Воскобойникова стала старшей сестрой. Тогда же через Распутина Воскобойникова знакомится с министром внутренних дел А. Д. Протопоповым. Очень скоро скромная сестра милосердия, – рассказывала ее сослуживица Феодосия Войно, – «превратилась в шикарную барышню с массой золотых драгоценных вещей. На Невском имела отдельную квартиру… С Протопоповым она обращалась… фамильярно, как и он… В моем присутствии он не стеснялся… обнимать ее за талию». В 1916 г. Воскобойникова заняла исключительное положение. Ее имя, наряду с именем Лаптинской, встречается в камер-фурьерском журнале среди тех немногих, кого тогда принимала царица. Через нее, очевидно, поддерживался непрерывный контакт Александры Федоровны и А. А. Вырубовой с главой МВД.

351 Личность не установлена.

352 В дневнике сестры милосердия В. Чеботаревой (опубликованном в 1990 г.), служившей в дворцовом лазарете в Царском Селе, есть несколько записей, касающихся в. к. Ольги Николаевны. От 21.10.1915 г.: «19-го вернулись, поезд пришел в 10:30 часов. 11 уже были у нас, простужены, у Ольги Николаевны сильный кашель и нервы совсем расходились, похудела, побледнела. Последнее время она совсем не перевязывает, не может видеть ран, операционной, сама мучается, нервничает, мечется, но побороть себя не может – кружится голова. Больно смотреть на детку, так она грустна и нервна! Говорят, переутомление» (С. 200). От 04.12.1915 г.: «И почем знать, что за драму пережила Ольга Николаевна. Почему она так тает, похудела, побледнела: влюблена в Шах Багова? (Раненый офицер, находившийся в дворцовом лазарете в Царском Селе. – Д. К., И. Л.) Есть немножко, но не всерьез… У Шах Батова жар, лежит. Ольга Николаевна просиживает все время у его постели» (С. 205). От 08.01.1916 г.: «Душкина уверяла, что Константину Константиновичу, изливавшему свою душу о любви к Ольге Николаевне, Андрей Владимирович якобы решился сказать: "Охота тебе пить из чужого, загрязненного стакана!" Несчастные, несчастные, чем же они виноваты?! А у Ольги опять трагическое лицо, такое затаенное, жуткое страдание, точно ужас неожиданно открытой и понятой грязной драмы. Может, и предстоящий отъезд Шах Багова подбавляет – уезжает верный рыцарь. Славный, в сущности, мальчик. Он допускает только обожание, как святыни. "Скажи мне Ольга Николаевна, что Григорий ей противен, завтра же его не будет, убью его". Ведь это обязательство офицера спасти их, хоть против воли. Примитивный, но порядочный человек» (С. 210) (Чеботарева В. В дворцовом лазарете в Царском Селе. Дневник: 14 июля 1915 – 5 января 1918 // Новый журнал. 1990. Кн. 181). Таким образом, слух о влюбленности Ольги в некоего незнатного молодого человека имел под собой реальные основания.

353 В основе распутинской психотерапии сексуально-невротических расстройств лежала идея «исцеления бесстрастием», важнейшей предпосылкой которой являлась резко сниженная половая функция самого «старца». Презентуя этот свой природный недостаток как некое «святое достоинство», Распутин разработал своего рода концепцию сексуальной гомеопатии, то есть лечения малыми дозами «лекарства», по механизмам действия совпадающего с недугом и опасного для человека в больших дозах. В частности, Григорий считал, что должен целовать женщин до тех пор, пока его поцелуи «не сделаются противными» и пока «большой блуд», таким образом, не окажется изгнанным посредством «малого блуда»: «Это ничего, коли поблудить маленько, надо только, чтобы тебя грех не мучил, штоб ты о грехе не думал и от добрых дел не отвращался…»

«Подобная, как сейчас бы сказали, психотерапевтическая постановка вопроса, – отмечает известный петербургский психиатр Д. Д. Исаев, – часто действительно способствовала снятию тех психологических, невротических блоков, которые мешали женщинам достичь оргастической разрядки. При этом зачастую поклонницы и пациентки оказывались "без ума” от своего кумира, который… весьма оригинальным способом… укрощал плоть (а фактически доводил до максимального уровня возбуждения, а иногда и разрядки), при этом формально не принуждая их к нарушению верности. Подобная тактика вполне могла бы сойти за вариант терапии сексуальных расстройств у женщин ("секс-терапия"). И многие были ему не просто благодарны, а боготворили, так как впервые получили возможность по-настоящему наслаждаться этой стороной человеческой жизни». Будучи человеком с заметно сниженным компонентом либидо, отвечающим за осуществление собственно сексуального поведения (эрекцию, семяизвержение, проведение полового акта, его продолжительность и частоту), Распутин, стремившийся компенсировать этот природный изъян, оказывался поистине Perpetuum Mobile в чисто эротическом плане: «При невозможности осуществить сексуальную близость, наблюдался диффузный эротизм, безграничное расширение влечения на многих женщин. Неудовлетворяемая потребность любить и быть любимым толкала его на поиски замещения традиционных форм сексуальной активности. В результате этого эротические ласки практически превращались в единственно возможную форму активности, могли проводиться часами, до полного изнеможения обоих партнеров. Потребность "видеть, трогать и обсуждать, и чем больше, тем лучше" – вот суть и содержание сексуальности Распутина» (цит. по: А. П. Коцюбинский, Д. А. Коцюбинский. Григорий Распутин: тайный и явный… С. 65, 76–77).

354 Дмитрий Павлович (1891–1942) – великий князь, первый сын в. к. Павла Александровича, внук Александра II. Воспитывался в семье в. к. Сергея Александровича и императора Николая II (своего двоюродного брата). Окончил офицерскую кавалерийскую школу, службу начал в л. – гв. Конном полку. Флигель-адъютант Свиты е. и. в. В 1912 г. вошел в русскую сборную по конному спорту на Олимпийских играх в Стокгольме. Побед команда не добилась. Был также президентом и движущей силой многих спортивных обществ. Когда началась Первая мировая война, он должен был ехать в Ригу открывать Вторую Русскую олимпиаду, но этому не суждено было случиться. Принимал участие в боях в Восточной Пруссии. В 1915 г. Дмитрий Павлович находился в Ставке главнокомандующего, в. к. Николая Николаевича, но заказал специальный поезд и отправился в Петроград, узнав о намерении Николая II взять на себя верховное командование и стремясь попытаться уговорить кузена изменить решение. Беседа с кузеном оказалась безрезультатной. В дальнейшем служил личным адъютантом государя в Ставке. Однажды позволил себе не передать резкую телеграмму государя, адресованную земцам и общественным организациям, призывавшим государя вновь созвать Думу. За самоуправство был отстранен от службы в Ставке.

Совместно со своим любовником Ф. Ф. Юсуповым организатор и участник убийства Г. Е. Распутина в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. После обнаружения трупа Распутина вел. кн. Дмитрий Павлович и кн. Юсупов были арестованы по прямому приказу императрицы Александры Федоровны в нарушение действовавшего законодательства и были освобождены только после вмешательства Николая II. В их защиту на Высочайшее Имя было подано письмо, подписанное многими членами Императорского дома. Отправлен распоряжением Николая II в Персию, в отряд генерала Баратова, что фактически спасло ему жизнь после начала революции в России. В дальнейшем перешел на английскую службу. Одно время выдвигался как один из претендентов на русский престол вместо Кирилла Владимировича. В Париже имел любовную связь с королевой моды Коко Шанель. В 1926 г. в Биаррице женился на американке Одри Эмери, разведен в 1937 г. В 1939 г. заболел туберкулезом и уехал в Швейцарию, в санаторий, где поправился от туберкулеза, но неожиданно скончался от уремии.

355 Хронологическая неувязка. Помолвка в. к. Дмитрия Павловича с царской дочерью Ольгой Николаевной состоялась много ранее – в 1912 г., но вскоре расстроилась. Существуют косвенные подтверждения того, что Г. Е. Распутин способствовал сближению отца Дмитрия Павловича – в. к. Павла Александровича и его жены княгини Ольги Валерьяновны Палей (урожденной Пистолькорс) – с семьей Николая II; в частности, убеждал царя в необходимости простить великого князя за его морганатический брак. В дальнейшем, после размолвки между Дмитрием и Ольгой, Распутин отзывался о Дмитрии Павловиче недоброжелательно. Немаловажным обстоятельством, возможно, предопределившим «странное» поведение Дмитрия Павловича, являлась его гомосексуальная ориентированность. По некоторым сведениям, молодой великий князь являлся интимным другом в. к. Николая Михайловича, а также Ф. Ф. Юсупова (младшего). Все трое в будущем окажутся связаны с организацией убийства Г. Е. Распутина.

356 Вновь явная хронологическая путаница. История с несостоявшемся сватовством в. к. Ольги Николаевны и в. к. Дмитрия Павловича, повторим, относится к 1912 г. Назначение же А. Н. Хвостова министром внутренних дел произошло осенью 1915 г.

Упоминаемый гнев Николая II и отъезд «старца» в Покровское были вызваны не «историей с Олечкой», а скандальным кутежом Распутина в московском ресторане «Яр». Неудивительно, впрочем, что эта подлинная причина в «Дневнике Распутина» не упоминается.

357 «Хвост» – Хвостов А. Н.

358 «Знамение» – Знаменская церковь в Александровском дворце Царского Села.

359 Среди сохранившихся копий телеграмм такая отсутствует.

360 С. П. Белецкий был назначен товарищем министра внутренних дел 28 сентября 1915 г.

361 «Вобла» – Червинская Н. И.

362 То есть в Ставке, а не в Царском Селе.

363 Тема недоверия к Думе присутствует в сохранившихся телеграммах Г. Е. Распутина к царю. Так, 16.11.1916 г. «старец» писал в Ставку: «Блаженство от страданья ему же честь, хвала, а не от многих языц. Все они на свою надеются на силу. Степан будет правителем, а Иван помощником – Дума подумает, а у Бога уже все есть» (Платонов О. А. С. 301).

364 Возможно, имеется в виду Е. В. Сухомлинова, жена В. А. Сухомлинова.

365 Самарин А. Д. занимал пост обер-прокурора Св. Синода с 5 июля по 25 сентября 1915 г. Следовательно, эта история должна относиться к сентябрю 1915 г.

366 Августин (Пятницкий) (1884–1918) – архимандрит, служил миссионером-проповедником в тобольской епархии с 1914 г., был близким другом ей. Варнавы. Позднее – настоятель Оранского Богородицкого монастыря Нижегородской епархии. Расстрелян большевиками 18.08.1918 г.

367 Ей. Варнава.

368 Саблер (Десятовский) Владимир Карлович (1845–1929) – сын штаб-лекаря и дворянки Тульской губернии. По окончании юр. факультета Московского университета привлечен К. П. Победоносцевым к службе по духовному ведомству в качестве юрисконсульта. Камергер (1880). В 1883–1892 управляющий канцелярией Св. Синода, в 1892–1905 гг. тов. обер-прокурора Св. Синода. Оставил службу в Св. Синоде (06.05.1905) из-за разногласий с Победоносцевым, являвшимся противником восстановления Патриаршества. С 1905 г. член Госсовета. Действительный тайный советник, сенатор. Обер-прокурор Св. Синода (02.05.1911-05.07.1915). Ставленник Распутина, исполнял его пожелания. Помимо этого, имел собственные служебные установки и принципы: «В. К. Саблер был оригинальнейшим обер-прокурором, – пишет о нем Г. И. Шавельский. – Он всегда был другом архиереев… Но он был другом и всего духовного и особенно монашеского чина. Его приемная всегда была переполнена монахами и монахинями, игуменами и игумениями, архимандритами и протоиереями. Ревность к делу у В. К. не оставляла желать большего. Он был занят каждый день, очень часто принимал посетителей после 12 часов ночи, все время, казалось, дышал церковностью». В имении Саблеров, в 15 верстах от Каширы, была создана женская богословская семинария, рассчитанная на 500 девочек, с 6-летним курсом обучения; выпускницам предоставлялось право преподавания Закона Божия в общеобразовательных школах. Статс-секретарь е. в. (1913). В ноябре 1915 г. с соизволения императора сменил вместе со своими сыновьями фамилию Саблер на Десятовский (часть девичьей фамилии жены, урожденной Заблоцкой-Деся-товской).

Был репрессирован в апреле 1918 г., под усиленным конвоем доставлен в Москву из-под Новочеркасска, где он был арестован. Из ЧК его вскоре выпустили «за отсутствием состава преступления».

Проживая в начале 1920-х гг. в Москве на Поварской, влачил жалкое существование. Зная лично и высоко ценя святителя Тихона, считал, что политика РПЦ должна быть более гибкая и более лояльная в отношении «внешних» сил, в связи с этим большие надежды возлагал на митрополита Сергия (Страгородского). В конце жизни был сослан в Тверь, где голодал, ютясь в церковной сторожке.

369 Волжин Александр Николаевич (1860–1933) – окончил Императорский лицей цесаревича Николая, затем удостоен степени действительного студента. С 1889 г. – в МВД. С февраля 1904 г. – седлецкий губернатор. Гофмейстер (1914). С июля 1914 г. – директор Департамента общих дел МВД. Обер-прокурор Св. Синода (1915–1916), затем член Госсовета. Удален из Синода за то, что занял враждебную позицию в отношении митрополита Питирима и Г. Е. Распутина. С 1917 г. за штатом. После Февральской революции выехал на юг страны, в марте 1918 г. эмигрировал. Жил на Мальте, в Италии, Баварии, в последние годы – во Франции, в Ницце. Похоронен на кладбище «Кокад» в Ницце.

370 «Ваня» – И. Ф. Манасевич-Мануйлов.

371 Великая княгиня Мария Павловна (1854–1920) – принцесса Мекленбург-Шверинская, дочь великого герцога Фридриха-Франца II и Августы, жена в. к. Владимира Александровича (1847–1909), в 1908 г. приняла православие, что позволяло ее сыновьям Кириллу, Борису и Андрею потенциально претендендовать на русский престол. С 1909 г. президент Императорской Академии художеств. Между ней и императрицей Александрой Федоровной установились холодные, почти враждебные отношения, а их дворы соперничали друг с другом. Умерла в эмиграции.

372 Деревенко Владимир Николаевич (1879–1938?) – лейб-хирург, с 1912 г. врач наследника престола Алексея Николаевича. Сопровождал царскую семью в ссылку в Тобольск и Екатеринбург. Затем работал в Пермском университете, профессором в Днепропетровском мединституте.

373 Данный сюжет не известен в литературе.

374 Очевидно, имеется в виду Саблин Николай Павлович (1880–1937) – контр-адмирал свиты, с 1916 г. капитан императорской яхты «Штандарт». После 1917 г. эмигрировал. Молва приписывала ему интимную связь с Александрой Федоровной.

375 «В. к.» – очевидно, имеется в виду в. к. Николай Николаевич.

376 В октябре 1916 г. А. А. Хвостов уже не был министром внутренних дел. Он был уволен 16.09.1916 г. (Это примечание касается также и следующей главы).

377 Климович Евгений Константинович (1871–1930) – из дворян. Окончил Полоцкий кадетский корпус, Павловское военное училище. В 1898 г. поступил на службу в Отдельный корпус жандармов. Сделал быструю карьеру во время революционных событий 1905 г., находясь на должности начальника охранного отделения в ряде городов. С 23.01.1906 г. и. д. нач. Московского охранного отделения. С 07.04.1907 г. по 22.06.1908 г. пом. московского градоначальника. В 1908 г. московский градоначальник. В 1908–1909 гг. заведовал особым отделом Департамента полиции. 26 декабря 1909 г. керчь-еникальский градоначальник. Генерал-лейтенант. В июне 1915 г. назначен московским градоначальником. С 14 февраля по 15 сентября 1916 г. – директор Департамента полиции. Сенатор (1916).

После ареста в 1917 г. бежал на юг и в 1918 г. явился в штаб Добровольческой армии, но не получил назначения. С назначением генерала П. Н. Врангеля Главнокомандующим ВСЮР в начале мая 1920 г. назначен начальником Особого отдела штаба Главнокомандующего (отдела контрразведки, направленного на борьбу с большевистскими агентами в тылу армии) и помощником начальника гражданского управления. В августе 1920 г., в связи с его успешной деятельностью, Врангель передал в его распоряжение всю государственную стражу. После эвакуации из Крыма в ноябре 1920 г. проживал в Белграде. Скончался 5 июня 1930 г. в русской больнице в Панчево. Похоронен на местном кладбище.

378 «Старуха» – вдовствующая императрица Мария Федоровна.

379 Хвостов А. А.

380 Гучков А. И.

381 Фредерикс В. Б.

382 Воейков В. Н.

383 В октябре 1916 гг. А. А. Хвостов уже не был главой МВД.

384 Штюрмер Б. В.

385 Вероятно, имеется в виду петроградский градоначальник А. Н. Оболенский. Не исключено также, что речь идет об Оболенском Николае Леонидовиче (1878–1960), который с 15.08.1916 г. возглавлял Особое совещание при министре внутренних дел по борьбе с дороговизной. В ноябре 1916 г. он был назначен ярославским губернатором. 11.05.1917 г. Временное правительство уволило его со службы. После 1917 г. эмигрировал, служил секретарем великого князя Николая Николаевича. Умер в Париже.

386 Великая княгиня Анастасия Николаевна (Стана).

387 Хвостова А. А.

388 Питирим – митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский.

389 С. Ю. Витте скончался 28 февраля 1915 г.

390 Такая телеграмма неизвестна.

391 Министра внутренних дел А. А. Хвостова.

392 Возможно, имеется в виду Г. Д. Шервашидзе.

393 «Витя» – С. Ю. Витте.

394 Возможно, имеется в виду Джордж Бьюкенен (George William Buchanan) (1854–1924), английский посол в России (1910–1918).

395 С самого начала войны Россия заявила свои претензии на получение Константинополя и проливов, эти требования в дальнейшем неоднократно повторялись. К осени 1916 г. Петербург уже добился официального признания своих притязаний Лондоном (12.03.1915) и Парижем (10.04.1915). В октябре 1916 г. Россия также добилась разрешения на оглашение этого признания, его осуществил А. Ф. Трепов на заседании Думы 19.11.1916 г.

396 «Боров» – в. к. Николай Николаевич.

397 Имеется в виду обращение в. к. Николая Николаевича к полякам 01.08.1914 г.: «Поляки! Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться… Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ. Да воссоединится он едино под скипетром русского царя. Под скипетром этим возродится Польша, свободная в своей вере, в языке, в самоуправлении». Однако в дальнейшем, по мере обсуждения конкретных перемен в устройстве Царства Польского в связи с войной, в Совете министров началась урезка обещанных великим князем «вольностей». Тем временем к осени 1915 г. русские войска оставили Польшу. 29.06.1916 г. Николай II повелел подготовить проект манифеста о даровании Польше нового политического устройства. В июле 1916 г. документ обсуждался в Совете министров и большинство участников признало его обнародование несвоевременным, предложив пока ограничиться подготовкой законопроекта на эту тему для внесения его в Думу. Царь согласился с таким решением. В феврале 1917 г. подготовка законопроекта еще не была завершена (Дякин В. С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма [XIX – начало XX вв.] СПб., 1998. С. 418–430).

398 В Петроград через Вену и Берлин приехал греческий принц Николай, женатый на великой княгине Елене Владимировне (сестре в. к. Кирилла Владимировича). По слухам, причиной визита служила некая «тайная миссия» (намек на подготовку сепаратного мира). Принц Николай неоднократно встречался с Николаем II. В конце концов по настоянию высшего генералитета принц Николай был отправлен домой не через Торнео в Швецию (как он первоначально планировал), а через Архангельск в Англию, чтобы исключить возможность его прямых контактов с немцами. Примечательно, что Распутин в этом фрагменте предстает как недоброжелатель принца Николая (проводника близкой самому «старцу» «пацифистской идеи»), поскольку тот связан с великокняжеской средой, настроенной по отношению к Распутину резко враждебно.

399 После назначения себя Верховным Главнокомандующим вместо в. к. Николая Николаевича (август 1915 г.) Николай II большую часть времени проводил не в Петербурге, а в ставке в Могилеве. Влияние Александры Федоровны и Распутина на государственные дела в этот период стало особенно заметным.

400 Солдатенко Александра Иосифовна – жена сотника собственного е. и. в. конвоя. В письме от 06.09.1916 г. Александра Федоровна писала мужу: «Дорогой мой, пожалуйста, откажи в приеме ш-me Солдатенко – помнишь, я тебе говорила, что убеждена в том, что Граббе желает это сделать. Представь себе, этот гнусный человек имел глупость сказать Нини, его другу, что он надеется, что я сейчас больше не приеду в Ставку и что надо будет познакомить тебя с ней для того, чтобы она могла стать твоей любовницей… (Вот почему, без сомненья, он снабжает тебя возбуждающими книгами для чтения). Не говори ему об этом, но держись от нее подальше…У нее очень скверная репутация – Н[иколай] П[авлович Саблин] знает, с кем она "жила” раньше, теперь она живет со вторым мужем, – он говорит, что его ноги не будет у ней в доме… я бы не позволила ей там оставаться – это дурной тон для Ставки и подает повод к сплетням. Сегодня в кинемо она, наверное, опять появится. Прости, что пишу тебе все это, но я хочу, чтобы ты остерегался Граббе…» На это Николай 08.09.1916 г. ответил так: «Любимая, ты можешь быть вполне уверена, что я с ней не познакомлюсь, кто бы этого ни пожелал. Но и ты также не позволяй А [не] надоедать тебе глупыми сплетнями – это не принесет никакой пользы ни тебе самой, ни другим».

401 Сведения о планировавшемся в Ставке покушении на Николая II отсутствуют в других источниках.

402 А. Н. Оболенский – петроградский градоначальник.

403 Личность не установлена.

404 Великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938) – сын великого князя Владимира Александровича, двоюродный брат Николая II. В 1905 г. женился на своей двоюродной сестре Виктории, дочери герцога Эдинбургского, уже побывавшей замужем за герцогом Эрнстом Гессен-Дармштадтским. Николай II не разрешил этот брак, поэтому лишил Кирилла всех прав члена императорской семьи, в том числе права на престолонаследие, что было оговорено особо. Однако в 1907 г. царь присвоил супруге Кирилла титул великой княгини Виктории Федоровны, а в 1909 г. вернул ему права члена императорской фамилии, но возвращение прав на престолонаследие специально не оговаривалось. В 1915 г. Кирилл стал командиром Гвардейского экипажа. 01.03.1917 г. привел экипаж к зданию Таврического дворца, первым из членов царской фамилии изъявив лояльность новой власти. Это не помешало ему в 1924 г. в эмиграции провозгласить себя императором всероссийским. Умер в Париже.

405 Великая княгиня Мария Павловна (1854–1920).

«Дневник Распутина» и истории мифа о «Друге Царей»

В последние годы современный читатель имел возможность познакомиться с многочисленными публикациями, посвящёнными теме, связанной с историей сибирского крестьянина Григория Ефимовича Распутина (1869–1916), ещё при жизни ставшего легендой. А в советское время о Гр. Распутине и о «распутинщине» писали хотя и не много, но хлёстко; это был «отрицательный герой» предреволюционного периода. В 1990-е гг. наметилась и получила развитие иная тенденция: говорить о «старце Григории» преимущественно как о «праведнике», «невинно оклеветанном» врагами царя и противниками монархической государственности. Так миф о «злом гении» Николая II кардинально изменился на миф о «мученике Григории Новом». Исторический Распутин при этом оказался, как и прежде, «в тени» переписанной сказки. Данное обстоятельство, конечно, психологически объяснимо: человеку свойственно больше доверяться сказке, чем пытаться разобраться в мотивации тех, кто её творил и популяризировал.

Историк, в отличие от интересующегося прошлым читателя-дилетанта, доверяться сказке не должен (если, разумеется, не преследует определённые идеологические цели). Историк должен проанализировать все имеющиеся в его распоряжении источники по теме, определить их достоверность и пустить в научный оборот. Прилагательно к теме, связанной с Григорием Ефимовичем Распутиным, одним из таких источников является «Дневникъ Распутина», впервые опубликованный петербургскими исследователями Д. А. Коцюбинским и И. В. Лукояновым ещё в 2008 г. За прошедшие годы с этим «Дневникомъ» ознакомились тысячи читателей, среди которых было немало профессиональных историков. Реакция на публикацию далеко не всегда была корректной. На мой взгляд, это можно объяснить тем, что большинство историков восприняли её как популяризацию «очевидной фальшивки». Не вдаваясь в подробности указанного восприятия (об этом разговор пойдёт далее), отмечу только одно: даже «фальшивка» в принципе заслуживает внимания исследователей, если в ней нашли адекватное отражение реальные события прошлого. К сожалению, при первой публикации, по трудно определимым ныне причинам, исчезли кавычки из названия – «Дневникъ Распутина», что, безусловно, сказалось на восприятии документа и исследователями, и неискушёнными читателями. Ныне, к счастью, эта оплошность исправлена.

Впрочем, возвращаясь к истории Григория Ефимовича Распутина, отмечу факт, не подлежащий ни малейшему сомнению: жизнь и судьба сибирского странника уже более ста лет привлекают повышенное внимание историков и публицистов разных стран.

Действительно, Гр. Распутин волею истории стал символом последних лет существования Российской империи, своеобразным «предтечей» революционных потрясений, навсегда уничтоживших самодержавно-монархическую государственность вместе с ее последним носителем. В контексте этой социальной трагедии и рассматривались обычно деяния Гр. Распутина – «Друга Царей», почитавшегося императрицей Александрой Федоровной, вхожего во дворец, пользовавшегося там славой «пророка» и «чудотворца».

О том, как относиться к этой славе, как ее оценивать, писали и говорили чрезвычайно много. Вскоре после падения самодержавия, уже весной 1917 г., о Гр. Распутине начали издавать многочисленные статьи, брошюры и даже книги. Это были грязные пасквили, в которых сибирского странника называли развратником и даже «любовником императрицы»; человеком, «самодержавно» вершившим государственные дела в пользу военных врагов России – немцев; сектантом-хлыстом и т. д. Большинство современников Гр. Распутина, писавших о нем в 1917 г., были настроены к «старцу» не только непримиримо (что вполне можно понять), но и изначально пристрастно (что также можно понять, но согласиться с чем – нельзя). И при жизни бывший для многих человеком-легендой, после гибели Гр. Распутин окончательно превращается в миф, историческая достоверность уступает место сказке. Реальные события переплетаются с вымыслом, правда замещается выдумкой, а личность растворяется в слухах о ней самой.

Чрезвычайно верно написал об этом современный культуролог А. М. Эткинд. «Историю Распутина, – замечает он, – написать почти так же трудно, как написать историю царя Энея или историю Иванушки-дурачка. Можно написать историю вымысла, и невозможно написать историю фактов, которых почти нет»[56]. Обративший на указанное обстоятельство исследователь, вспоминал слова русского мыслителя В. В. Розанова, одного из немногих, кто в начале XX века пытался беспристрастно говорить о феномене Гр. Распутина. В. В. Розанов подмечал, что «странник» (так он называл Гр. Распутина) «утонул в море анекдотов» о самом себе, а чем выше гора анекдотов, тем они становятся более необъяснимыми[57]. «Анекдот» становится силой страшной серьезности, «история Распутина» замещается «историей с Распутиным». Последняя, в свою очередь, может рассматриваться уже как предмет научного исследования.

Значит ли это, что собирать и систематизировать материалы, связанные с конкретными событиями в жизни Гр. Распутина – занятие бесперспективное?

Нет, так ставить вопрос было бы ошибочно. Но есть факты – и факты. Одно дело – «историческая реконструкция» жизни исторического героя, другое дело – анализ восприятия этой жизни современниками и потомками. Чем крупнее личность, чем она известнее, тем проблематичнее «анализ восприятия». Часто получается так, что через биографию известного деятеля прошлого потомки пытаются понять и оценить ту эпоху, в которой он жил. А понимание прошлого часто зависит от различных «неисторических» моментов, прежде всего от идеологии. К примеру, в Советском Союзе считалось единственно правильным подходом к истории России времен Николая II не только критиковать имперские власти, но и говорить о «вырождении» династии, карикатурно изображая и самого царя, и ближайшее к нему окружение.

Такой подход предполагал и однозначно отрицательную характеристику Гр. Распутина, причем не столько как личности, сколько как «символа». При случае цитировались слова В. И. Ленина, сказанные им в марте 1917 г. (курсив мой): «Первая революция и следующая за ней контрреволюционная эпоха (1907–1914) обнаружила всю суть царской монархии, довела ее до “последней черты”, раскрыла всю ее гнилость, гнусность, весь цинизм и разврат царской шайки с чудовищным Распутиным во главе ее. все зверство семьи Романовых – этих погромщиков, заливших Россию кровью евреев, рабочих, революционеров, этих “первых среди равных” помещиков, обладающих миллионами десятин земли и идущих на все зверства, на все преступления, на разорение и удушение любого числа граждан ради сохранения этой своей и своего класса “священной собственности”»[58].

Обратим внимание на слова: В. И. Ленин писал о самодержавной власти как о «шайке», во главе которой стоял «чудовищный Распутин». Подобная характеристика в годы советской власти воспринималась как «окончательный приговор» и не подлежала историческому «обжалованию». Тогда предпочитали говорить о «закономерностях» исторического развития, о революции как естественном итоге развития общества и, соответственно, не обращать пристального внимания на личности тех, кто до 1917 г. стоял во главе государства и на близкий этим людям круг. Правда, в 1980-е гг. в СССР стали появляться книги, в которых давались характеристики крупным государственным деятелям предреволюционного времени, упоминался и Гр. Распутин[59]. Однако историческая «схема», утвердившаяся в предшествующие десятилетия, не подвергалась глобальному пересмотру. Появлялись и романы, в которых одним из главных героев был Гр. Распутин[60]. В начале 1970-х гг. режиссер Э. Г. Климов даже снял художественный фильм «Агония», специально посвященный влиянию на царскую семью сибирского странника. Однако официальные власти посчитали тогда показ этого фильма преждевременным (хотя в самом его начале приводились слова Ленина о «чудовищном Распутине»), и к зрителям он пришел только в 1985 г.

В годы «перестройки» интерес к дореволюционному прошлому России исключительно вырос, стали появляться статьи и материалы, рассказывающие о последнем царе, его семье и окружении. Разумеется, существенно возрос и интерес к Гр. Распутину. Обычным и репринтным способом переиздавались работы о «старце», увидевшие свет в 1917 и в начале 1920-х гг.[61], писались новые труды. Старые отрицательные «знаки» менялись на новые, «положительные». В 1990-е – начале 2000-х гг. Россию накрыл настоящий вал литературы о Гр. Распутине. О нем стали писать и новые российские монархисты, и серьезные ученые, и писатели разных политических направлений.

Среди тех, кто всерьез начал тогда заниматься изучением Гр. Распутина, был один из публикаторов ныне переиздающегося «Дневника Распутина» кандидат исторических наук Д. А. Коцюбинский. Вместе со своим отцом – доктором медицинских наук, психиатром А. П. Коцюбинским, в 2003 г. он выпустил книгу о сибирском страннике – «Григорий Распутин: тайный и явный»[62], в приложении к которой впервые и был фрагментарно опубликован так называемый «Дневник Распутина»[63]. В качестве публикаторов отрывков «Дневника» выступили Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов, также петербургский историк, ныне – доктор исторических наук, специализирующийся на исследовании социальных и политических проблем Российского государства конца XIX – начала XX вв.

В кратком предисловии Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов попытались объяснить, что их заставило познакомить широкий круг читателей с этим «Дневником» (опубликованным частично), а также рассказали о том, почему на протяжении многих десятилетий этот источник не подвергался ни критике, ни цитированию. Мотивация публикаторов, на мой взгляд, представляет интерес и должна быть внимательно проанализирована.

Итак, они говорят, что материал взят в Государственном архиве Российской Федерации (фонд 612, опись 1, дело 36), что это – «записи воспоминаний Григория Распутина». Эти записи представляют собой «тетрадь, исписанную аккуратным и четким почерком, в которой содержатся фрагментарные свидетельства Г. Е. Распутина о своей жизни, начиная с детства и почти до самой смерти, а также комментарии к актуальным событиям и рассуждения на общие темы». На титульном листе – заголовок: «Дневник Распутина» и разъяснение, из которого следует, что текст является копией оригинала, написанного под диктовку Распутина его секретарем – Акулиной Никитичной Лаптинской («Мушкой»). Говорится также и о том, что текст переписывал некий (или некая) Л. П. Крамер с черновиков какого-то «Гедылин»[64], с сохранением старой орфографии. Короткая пометка сообщает, что в архив этот документ поступил в 1923 г[65]. Сообщив об этом, Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов справедливо задались вопросом о подлинности «Дневника», напомнив о скандальной публикации «Дневника Вырубовой».

Действительно, в год 10-летия революции иллюстрированный исторический альманах «Минувшие дни» начал публиковать «Дневник А. А. Вырубовой», продолжив публикацию и в 1928 г.[66]. Хотя публикацию этого «Дневника» удалось довести до конца, в результате разразился скандал – историка П. Е. Щеголева и писателя А. Н. Толстого уличили в подделке текста[67]. Фальсификаторы, впрочем, лично никак не пострадали, продолжив свою творческую деятельность. Но прецедент был создан: широкая публика узнала, что на протяжении нескольких месяцев она знакомилась с «художественным» произведением, выдаваемым за дневник ближайшей подруги императрицы Александры Федоровны. Показательно, что во время публикации «Дневника» рос и тираж альманаха: с 50 тысяч почти до 100 тысяч экземпляров!

На сегодня среди исследователей существует мнение, что и «Дневник Распутина» составили П. Е. Щеголев и А. Н. Толстой. Об этом, например, пишет Э. С. Радзинский – известный российский драматург и историк, среди книг которого есть и работа о сибирском страннике. Вспоминая о «Дневнике Вырубовой», Э. С. Радзинский подчеркивает, что огромный успех этого дневника, видимо, подсказал авторам идею новой работы – «“Дневник Распутина” должен был стать продолжением “Дневника Вырубовой”. Однако благодаря общительному (и часто пьяному) “красному графу” [то есть А. Н. Толстому, – С. Ф.\ история фальшивки перестала быть тайной, так что об издании “продолжения” нечего было и думать. И, возможно, тогда ценивший литературные мистификации Щеголев и отдал “Дневник Распутина” в архив – пусть полежит до лучших времен… И подделка осталась пылиться в архиве»[68].

Однако при внимательном чтении этих двух «Дневников» замечаешь, что стилистика их авторов – различается. Одни и те же люди (либо один и тот же человек) не мог (не могли) быть авторами и «Дневника Вырубовой», и «Дневника Распутина». К тому же в бумагах А. Н. Толстого и в материалах П. Е. Щеголева не сохранилось никаких упоминаний (даже косвенных) о том, что они работали над «Дневником Распутина». Даже «красный граф», на общительность которого обращает внимание читателей Э. С. Радзинский, почему-то ничего не сказал о своем участии в подготовке нового «сенсационного источника». Не будем также забывать и того обстоятельства, что «Дневник Распутина» попал в государственный архив в первой половине 1920-х гг., то есть задолго до того, как была осуществлена работа по подготовке «Дневника Вырубовой» и задолго до подготовки празднования 10-летия революции 1917 г.

Не будем забывать и того обстоятельства, что некоторые факты, изложенные в «Дневнике Распутина», находят косвенное подтверждение в других источниках, появление которых датируется временем, когда названный «Дневник» уже попал к советским архивистам. Для примера можно вспомнить случай, связанный с приемом в 1911 г. императором Николаем II Петербургского митрополита Антония (Вадковского; 1846–1912). На аудиенции митрополит говорил о негативном влиянии Гр. Распутина, что вызвало недовольство Николая II. Об этой истории нам известно из воспоминаний председателя IV Государственной Думы М. В. Родзянко, опубликованных впервые в середине 1920-х гг.[69]. Однако об этой же истории мы можем узнать и из «Дневника Распутина», причем со слов самого «старца» (разумеется, пересказанных составителем названного «Дневника»[70]). Совершенно ясно, что Родзянко не мог читать «Дневника Распутина», но точно также ясно, что и его составители (гипотетические Щеголев с Толстым или кто-то другой) не могли ознакомиться с мемуарами сановника раньше их появления в книжных магазинах Европы. Конечно, можно предположить, что у составителей «Дневника» были какие-то (в дальнейшем потерянные) «распутинские» материалы. Можно предположить также и то, что в данном случае имело место случайное совпадение. Конечно, бывает всякое, но версия – всегда всего лишь версия. Она не есть однозначный ответ на поставленный вопрос.

Впрочем, возвращаясь к критике «Дневника Распутина» следует признать, что его публикаторы – Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов с самого начала подчеркивали, что причина игнорирования этого документа большинством историков связана и с тем, что в нем слишком много фактов, часто скандальных, не имеющих подтверждения в других источниках. Это – важное признание, которое, однако, специально не анализируется. Публикаторы поступают просто: указав на причину игнорирования, они вспоминают единственное (на 2003 г.) исключение: книгу православного исследователя О. А. Платонова, в которой «Дневник» «безапелляционно» называется фальшивкой. По мнению публикаторов, главным аргументом, согласно О. А. Платонову, служит то, что «Дневник» наполнен неприличными подробностями. Те, кто его составил, указывает О. А. Платонов, были законченными мерзавцами[71]. Далее публикаторы разбирают мотивы этого критика, обратившего внимание на неправильное использование слова «Солнышко»: в «Дневнике» его применяют по отношению к наследнику – цесаревичу Алексею Николаевичу, которого в царской семье называли «солнечный луч» («Солнышком» называли в семье императрицу Александру Федоровну).

Как бы то ни было, для публикаторов приводимые О. А. Платоновым аргументы «не выдерживают критики», что, впрочем, по их мнению, «еще не означает, что этот документ является подлинным»[72].

Разбирая затем вопрос о составителе «Дневника», Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов касаются личности А. Н. Лаптинской, ближайшей сподвижницы «старца», умной женщины, умевшей хранить секреты. «Представить, что она “собирала компромат” на “старца”, – пишут они, – тайком и потенциально во вред ему, – абсолютно невозможно. Скорее всего, мы имеем дело с черновой заготовкой фактологического “сырья” для грядущего “жития”». А в том, что Распутин – святой, его поклонницы не сомневались[73]. В соответствии с высказанной гипотезой и строится последующее рассуждение публикаторов: А Н. Лаптинская была добросовестной стенографисткой, фиксировавшей все, что говорил ей Гр. Распутин, не добавляя что-либо от себя. При этом сохранившийся текст «Дневника», по их мнению, это материал переписанный, а, возможно, и подвергнутый частичной редактуре. То, что редактура не была доведена до конца, и текст носит неоконченный и поверхностный характер, объясняется революционным лихолетьем. На вопрос, кто осуществлял первичную редактуру записанных Лаптинской монологов Распутина, публикаторы ответа не дают (но предположения высказывают).

Строя свои рассуждения, Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов указывают также на то, что еще одна копия «Дневника» – машинописная – сохранилась среди бумаг А. А. Вырубовой (в ГАРФ, фонд 623, опись 1, дело 23). Логика публикаторов в данном случае весьма простая: А. А. Вырубова и А. Н. Лаптинская были хорошо знакомы, поэтому можно предположить, что записки, которые составляла А. Н. Лаптинская, были взяты после смерти «старца» А. А. Вырубовой. В условиях революции было не до записок, и, как предполагают составители, А. А. Вырубова могла передать их на хранение какому-нибудь преданному ей человеку. Впрочем, в конце концов, хранившаяся у нее копия «Дневника» была изъята ЧК и в дальнейшем попала в ГАРФ[74].

Можно ли принять подобную версию публикаторов?

Только как версию, и причем весьма сомнительную.

Во-первых, – если А. А. Вырубова передала кому-то «Дневник Распутина», то что у нее изъяли чекисты? Ведь в таком случае получается, что копий было как минимум три и что стало с третьей – неизвестно.

Во-вторых, – если А. А. Вырубова, опасаясь за сохранность «Дневника» и постоянно пребывая в страхе за свою судьбу, передала копию доверенному лицу, то почему она не уничтожила оставшийся у нее экземпляр, – ведь в глазах большевиков это был «компромат»?

Упоминание А. А. Вырубовой как хранительницы «Дневника Распутина» скорее запутывает, чем помогает решать проблему его аутентичности: ведь, как справедливо утверждают публикаторы, почитательница «старца» не могла хранить материалы, имеющие вид «грязного пасквиля». А «Дневник Распутина» во многом напоминает коллекцию разных сведений, в том числе и весьма сомнительных, в качестве материалов, которые-де собирали почитатели «старца» для будущей его канонизации. Сомнительными (а не «сенсационными», как пишут публикаторы) выглядят и сведения «Дневника» о получении Гр. Распутиным во время Первой мировой войны денег от врагов России – немцев, равно как и упоминания о попытках императрицы Александры Федоровны втайне от императора Николая II подготовить заключение сепаратного мира с Германией.

Как видим, вопросов к «Дневнику Распутина» оказывается гораздо больше, чем ответов на них. С одной стороны, потенциальный фальсификатор не мог иметь под рукой в 1920-е гг. многих материалов, которые подтверждаются записями в «Дневнике», но, с другой, многие записи этого же «Дневника» ничем не подтверждаются и/или даже носят фантастический характер. Думается, все это заставило Д. А. Коцюбинского и И. В. Лукоянова, спустя пять лет, несколько скорректировать свои суждения о подлинности «Дневника» и по-иному, чем в приложении к книге «Григорий Распутин: тайный и явный», расставить акценты.

Итак, полная версия «Дневника Распутина» увидела свет в 2008 г., в московском издательстве «ОЛМА Медиа Групп». Тираж книги составил 4 тысячи экземпляров (по тем временам, равно как и сегодня в России, это достаточно большой тираж). На что обращали внимание читателей Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов в этот раз?

Прежде всего отметим, что в этой публикации не упоминается год поступления «Дневника» в архив – говорится лишь о том, что он передан 14 марта некоему «товарищу Максакову»[75]. Однако, судя по дальнейшему изложению, публикаторы не сомневаются в том, что «Дневник» в той редакции, которая попала в архив, был составлен в начале 1920-х гг. (или к началу 1920-х гг.). Ничего не пишут они и о копии, изъятой у А. А. Вырубовой. Собственно, и сам текст издаваемого «Дневника» они корректно называют копией, указывая, что «за такими “копиями” зачастую скрываются фальшивки»[76].

Таким образом, следует признать: Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов изначально ничего не утверждают, заявляя о необходимости настороженного отношения к «Дневнику». Повторяя ранее сказанное, они упоминают и фальшивый «Дневник Вырубовой», полагая, что данное обстоятельство следует учитывать при разговоре о публикуемом ими материале, «поскольку оба текста в ряде существенных моментов весьма перекликаются друг с другом». – Оба «Дневника» имеют сходным образом оформленные титульные листы; состоят из отдельных и законченных сюжетов, не всегда связанных друг с другом; дублируют прозвища некоторых исторических персонажей; упоминают одни и те же факты, отсутствующие в других источниках. Наконец, в обоих текстах идейная матрица схожа[77].

Но при этом Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов отмечают и существенные отличия: в «Дневнике Вырубовой» фактологической основой в значительной степени являются материалы, содержавшиеся в стенографических отчетах допросов и показаний, данных в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства бывшими министрами и сановниками царского времени, а также в опубликованной переписке последнего царя с супругой[78]. В «Дневнике Распутина», наоборот, значительно больше историй, не имеющих подтверждения в документальных публикациях. Кроме того, с точки зрения стиля, «Дневник Распутина» более соответствует речевой стилистике «старца» и ни в чем не противоречит его психологическому облику. «Однако даже если исходить из того, что данный документ – ’’апокриф”, – утверждают публикаторы, – это ни в коей мере не означает, что содержащаяся в нем информация не имеет под собой достоверной исторической канвы»[79].

Получается, что, не утверждая достоверность «Дневника» – как дневника Гр. Распутина, они не желают признавать изначальную ложность помещенной там информации. С этим утверждением трудно не согласиться, хотя и с одной существенной оговоркой: ведь и «Дневник Вырубовой» – доказанный фальсификат, имеет под собой историческую канву (правда, используемую крайне вульгарным, даже хамским образом). «Форма», как известно, достаточно тесно связана с «содержанием»: фальсификаторы не могли бы кардинально изменить приемы своей работы, использованные при подготовке первой литературной подделки, если захотели бы повторить свой сомнительный «успех» при подготовке второй. К сожалению, Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов не стали проводить детальную текстологическую экспертизу, сравнивая «Дневник Вырубовой» и «Дневник Распутина», ограничившись предположением о том, что многие сюжеты «Дневника Распутина» имели документальные подтверждения, впоследствии утраченные, либо еще не обнаруженные исследователями[80].

Если согласиться с этим предположением, то следует признать возможным существование неизвестного нам первоисточника («прототекста»), с которым работали составители «Дневника Распутина». Но важно не только это. По мнению публикаторов, «Дневник Распутина» представляет собой «историко-психологическое целое», а не мозаику из небылиц, использованных в пропагандистских или коммерческих целях. Но ведь «Дневник Вырубовой» был создан именно в пропагандистских целях! Следовательно, мотивация, заставившая П. Е. Щеголева и А. Н. Толстого написать его, не применима к «Дневнику Распутина». Значит, указанные авторы не должны рассматриваться как его создатели.

Кто же тогда?

Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов вновь вспоминают А. Н. Лаптинскую, вполне обоснованно указывая, что упоминание ее как «стенографистки», записывавшей речения Гр. Распутина, потенциальным фальсификаторам было невыгодно: в ближайшем окружении «старца» было много образованных женщин, в том числе и М. Е. Головина («Муня»), готовившая к публикации изречения Распутина еще при его жизни. Поставив вопрос о том, почему именно А. Н. Лаптинская фигурирует в качестве особы, записывавшей слова «старца», публикаторы «Дневника Распутина» ответа на него не дают, задаваясь другим: зачем Гр. Распутину было нужно рассказывать о себе, о своих близких, о своих отношениях с царской семьей кому бы то ни было?

Ответ на этот вопрос Д. А. Коцюбинкий и И. В. Лукоянов связывают с оценкой психологического состояния «старца». Этой оценке посвящено немало страниц их «Предисловия». Итог однозначен – публикаторы констатируют психологическую потребность Гр. Распутина «в надиктовке внутренне раскрепощенных откровений “житийного толка” близкому человеку», якобы вытекавшую из тех обстоятельств и того душевного состояния, в которых оказался сибирский странник в последние два года жизни[81].

Попытавшись доказать, что потребность «надиктовывать» воспоминания у Гр. Распутина была, публикаторы, тем не менее, парадоксальным образом констатировали, что ответа на вопрос о существовании подобных записей и их возможного отношения к «Дневнику Распутина» пока не имеется. В таком случае, вполне закономерно другое вопрошание: какой смысл говорить о теоретической возможности подобной «надиктовки», если «Дневник Распутина» с ней может связываться только гипотетически?

Очевидно, понимая некоторую ущербность своих заключений, публикаторы в конце заявляют, что спор о том, является ли «Дневник Распутина» подлинным документом или подделкой, на сегодня не завершен. «Однако, – продолжают они, – чем бы ни завершился этот диспут, ясно одно: “Дневник Распутина” в любом случае вызывает бесспорный интерес – в первую очередь благодаря обилию фактов и сюжетов, не имеющих аналогов в известных на сегодня литературных документах». Даже если признать «Дневник Распутина» произведением литературных мистификаторов, то и в этом случае следует дать высокую оценку степени их погруженности в тему и отдать должное их таланту[82]. Резюмируя, Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов, утверждают, что этот «Дневник» можно рассматривать «не просто как возможный опыт исторической мистификации, но как своеобразный исторический источник, требующий тщательной проверки»[83].

Указание на необходимость «тщательной проверки» этого «своеобразного исторического источника» следует особо подчеркнуть: получается, что публикаторы «Дневника Распутина» вовсе не утверждают факт его подлинности (то есть его составление А. Н. Лаптинской или кем-либо другим). Они обращают внимание на то, что это – интересный источник, даже если признать безусловно доказанным то, что его составили уже после смерти Гр. Распутина неизвестные литературные мистификаторы. С последним трудно спорить: действительно, «Дневник» представляет определенный интерес – и для социальных психологов, и для профессиональных текстологов, и для историков, изучающих формирование и распространение мифов. Подводя общие итоги, я еще вернусь к этому обстоятельству, сейчас же хочу заметить иное: сам факт публикации «Дневника Распутина» вызвал появление резких по форме критических публикаций, в которых Д. А. Коцюбинского и И. В. Лукоянова называли современными «Щеголевыми», то есть обвиняли в сознательной фальсификации. Наиболее четко это обвинение прозвучало в статье С. В. Фомина – православного историка и публициста, почитателя «старца», многолетнего публикатора различных материалов, связанных с его жизнью[84]. Статья, называвшаяся «Дневников Распутина не существует» была опубликована на сайте «Русский монархист», не в последнюю очередь созданного для пропаганды «святости» Гр. Распутина[85].

Статью С. В. Фомин начинает с цитаты московского историка А. Н. Боханова, резко и однозначно заявляющего: «никакого дневника Распутина не существует», а существует «только фальшивка, которая хранится в Государственном архиве Российской Федерации». Далее, С. В. Фомин цитирует аннотацию книги «Дневникъ Распутина», составленную Д. А. Коцюбинским и И. В. Лукояновым, а также анонс этой книги, опубликованный в 2008 г. на сайте петербургского «Дома книги», где в свое время состоялась официальная презентация «Дневника». Собственно говоря, статья С. В. Фомина – скорее собрание цитат, которые должны показать, что издание – факт вопиющий, свидетельствующий об изначальном замысле Д. А. Коцюбинского и И. В. Лукоянова ввести в исторический оборот, легализовав, то, что никакого отношения к Гр. Распутину не имело и иметь не могло. «О времена, о нравы! – восклицает С. В. Фомин. – И ведь не стыдятся люди, облеченные научными степенями, ради сомнительной славы и денег публиковать фальшивку»[86]. Он не анализирует аргументы критикуемых им публикаторов, которые вовсе не убеждены в подлинности «Дневника». Да, на многие вопросы они не дают ответа, но цели «очернить» сибирского странника, равно как и получить лавры современных «Щеголевых и Толстых» у них очевидно не было. Однако для почитателей «старца» уже то, что «Дневник Распутина» увидел свет – событие исключительное, которое они оценивают резко негативно.

Иначе писал о публикации Д. А. Коцюбинского и И. В. Лукоянова московский историк Ф. А. Гайда. В академическом журнале «Российская история», в 2012 г., была опубликована его статья, посвященная «Дневнику». Историк справедливо замечает, что в аннотации к изданию 2008 гг., как и ранее, в аннотации к книге 2003 г., «упорно указывалось, что “дневник” принадлежит именно Распутину». Почему публикаторы в 2008 г. решили оставить это сомнительное утверждение, судить трудно (особенно учитывая, что в предисловии они так однозначно не говорили). Но дело было не только в этом. Важнее иные обстоятельства, на которые обратил внимание Ф. А. Гайда. Прежде всего, в книге 2003 г., в приложении к которой «Дневник Распутина» (в несколько сокращенном виде) был опубликован, обстоятельного источниковедческого анализа документа не проводилось – излагалась лишь краткая версия его происхождения. Нет также никаких оснований утверждать, будто фрейлина императрицы А. А. Вырубова что-либо знала о «Дневнике Распутина». Хотя его машинописная копия хранится ныне в ее личном фонде в ГАРФ, но неизвестно, как и когда он туда попал.

Рассуждая далее, Ф. А. Гайда указал и на то, что всё, касающееся «происхождения рукописной копии, вовсе относится к области догадок и домыслов». Историк, сравнив публикации 2003 и 2008 гг., отметил также, что «структура “дневника” в этих публикациях совершенно разная. Если первый (сокращенный) вариант построен по хронологии и представляет собой целостное повествование с изредка обозначенными в тексте купюрами (которые, кстати, практически никак не соответствуют полной версии), то “дневник”, изданный в 2008 г., – это разнородные фрагменты, расположенные в совершенно ином порядке и без соблюдения хронологической последовательности». Не забывает он отметить и то, что «Дневник» изобилует скандальными «фактами» и «сведениями», которые не подтверждаются никакими иными источниками. Для него ясно, что считаться подлинным «Дневником Распутина» опубликованный Д. А. Коцюбинским и И. В. Лукояновым материал не может, что такого дневника нет[87].

Однако, справедливости ради, следует вновь напомнить, что в предисловии 2008 г. Д. А. Коцюбинский и И. В. Лукоянов не характеризовали «Дневник Распутина» однозначно как «дневник Распутина». Публикаторы оставили вопрос о его подлинности открытым. Но проблема, как мне представляется, в том и состоит, что для большинства их коллег это не вопрос: они воспринимают «Дневник Распутина» как фальшивку. Скорее всего, эти исследователи правы.

Следует ли из заявленного, что «Дневник» не стоило публиковать, что о нем надо было «забыть», а не включать в качестве источника в исторический оборот?

Такая постановка вопроса кажется мне неверной. Безусловно, «Дневник Распутина» – это интереснейший и важный источник по истории восприятия Григория Распутина современниками. Даже если встать на ту точку зрения, что он был создан в первой половине 1920-х гг. с целью компрометации «Друга Царей» (как с такой же целью был создан и «Дневник Вырубовой»), то и в этом случае мы должны признать: текстологический анализ «Дневника Распутина», равно как и анализ фактологический, позволяют нам лучше разобраться в социально-психологических аспектах русской революционной драмы, посмотреть на нее через призму «кривого зеркала» – тенденциозно собранного материала.

Этот материал, безусловно, имеет историческое значение, помогая не реконструировать реальную жизнь сибирского странника, а изучать формирование мифа о нем. Становление и утверждение мифа (в нашем случае – распутинского мифа) – задача, безусловно, историческая. Ее решение требует понимания мотивации и друзей Гр. Распутина, и его врагов.

Но были ли составители «Дневника» его врагами?

Ответить четко и однозначно не получается. Мы даже не можем точно утверждать, был ли один «автор» или было несколько «авторов». Текст «Дневника» следует признать странным – и по содержанию, и по целям. Для чего его составляли? Для будущей «канонизации» сибирского странника?

Вряд ли. На его страницах так много скабрезных историй, связанных с Гр. Распутиным, что нельзя не усомниться в подобной мотивации.

Тогда, может быть, для дискредитации (ибо, дискредитируя «Друга Царей», неизбежно дискредитировали и царскую семью)?

Допустим, но тогда встает новый вопрос: почему «Дневник» не опубликовали в 1920-е гг.? Только ли потому, что ранее оказался разоблаченным «Дневник Вырубовой»?

Не очевидно, поскольку «Дневник Вырубовой» увидел свет в конце 1927 – начале 1928 гг., а интересующий нас «Дневник Распутина», судя по тексту (в котором нашли отражение языковые нормы 1920-х гг.), составлялся в первой половине 1920-х гг. и в конце 1920-х гг. уже находился в архиве. «Дневник Распутина» невозможно однозначно назвать ни обличением, ни апологией «старца». Поэтому понять мотивацию его составителей непросто. Понятно, правда, что ни П. Е. Щеголев, ни А. Н. Толстой не были его составителями – несмотря на совпадения некоторых сюжетов и имен, «дневники» А. А. Вырубовой и Г. Е. Распутина были составлены иными людьми. Кто они – загадка. Ясно только, что прямого отношения к жизни реального человека – Григория Ефимовича Распутина – «дневник», названный по его имени, не имеет.

Однако история – это не только описание «реалий», это не в меньшей степени их восприятие. Понять восприятие известного исторического лица в определенный исторический момент – значит постараться понять время, в которое он жил. «Дневник Распутина» позволяет нам узнать не столько жизнь «старца», сколько его время, представления о нем современников – почитателей и хулителей. И, главное, «Дневник Распутина» дает нам ключ к пониманию того, что выше я назвал «распутинским мифом», мифом, который начал формироваться еще при жизни «старца» и распространялся в течение многих лет после его смерти. Именно поэтому, повторю, «Дневник Распутина» следует признать ценным источником, а его публикацию – важным и полезным делом.

Не следует забывать также и о другом: в представляемом на суд читателя «Дневнике» есть свидетельства, которые не могли выдумать штатные советские «фальсификаторы». Например, сюжет о том, что Гр. Распутин говорил о том, что у людей «нервных» (то есть гемофиликов) кровь останавливается, ежели их «успокоить»: на возможности подобного «успокоения» медицинская наука обратила внимание только в 1920-е гг., то есть после того, как «Дневник» был уже составлен и переправлен в архив. Было бы чрезвычайно интересно узнать о тех «учёных медиках», кто мог бы, «прибыв на машине времени из будущего», сообщить об этом открытии от имени «сибирского старца» в данном «Дневнике». Да и реальные истории, связанные с Гр. Распутиным (из тех, что попали в «Дневник»), вряд ли могут служить доказательством того, что его составители были «агентами новой власти», целенаправленно занимавшимися по газетам и журналам повременной прессы изучением слухов и сплетен о Царском Друге лишь для того, чтобы составить его «обвинительный список».

Вообще, следует помнить, что начало 1920-х гг. – время, когда решалась судьба России. И тот, кто составлял «Дневник», вряд ли делал это сугубо «из любви к искусству».

Но какова была конечная цель этой интереснейшей «заготовки»?

Не станем преждевременно искать ответа на этот вопрос. Лучше внимательно прочитаем сам текст этого «Дневника». Быть может, непредвзятое чтение поможет нам лучше разобраться и в распутинском «мифе», и в каких-то нюансах жизни главного героя «мифа»…

В конце концов, максимализм далеко не всегда является лучшим стимулом к пониманию того, что мы обыкновенно называем принципами «историзма» и «объективности», часто забывая банальные, но от этого не становящиеся менее важными, констатации: история – это прежде всего наука о человеке, а не о вещах и явлениях. Sapienti sat!

С. Л. Фирсов, доктор исторических наук, профессор

Григорий Распутин, хотя и писал с трудом, оставил после себя многожанровое рукописное наследие – короткие записки, письма и дневники

Слухи о том, что в Тобольской губернии «объявился великий пророк, прозорливый муж, чудотворец и подвижник по имени Григорий», пошли по Петербургской духовной академии еще в конце 1902 г. В следующем году Распутин прибыл в столицу, где довольно быстро заручился поддержкой со стороны ведущих церковных авторитетов: Иоанна Кронштадтского, Сергия Страгородского и архимандрита Феофана. Петербург. Фото 1904 г.

Вероятно, именно таким увидели «старца» Николай II и Александра Федоровна в момент знакомства, случившегося в разгар революционного натиска на самодержавие. 1 ноября 1905 г. царь записал в своем дневнике, что в этот день познакомился «с человеком Божиим – Григорием из Тобольской губ[ернии]». Фото 1905 г.

Распутин с полковником лейб-гвардии Павловского полка, штаб-офицером для поручений при Царскосельском дворцовом управлении Д. Н. Ломаном (слева) и начальником Царскосельского дворцового управления, генерал-майором князем М. С. Путятиным. Петербург. 1904–1905 гг.

Попытки Григория подготовиться к священническому сану окончились неудачей: «Священнику надо много учиться… А я не могу… У меня мысли, что птицы небесные, скачут, и я часто не могу совладать с ними…» – признавался он. В то же время очевидцев поражало «серьезное знакомство Распутина со Священным Писанием и богословскими вопросами», а также его умение свободно толковать Библию и «вдаваться в дебри церковной казуистики»

Распутин, епископ Гермоген и иеромонах Илиодор. Поначалу эти два видных церковных деятеля-черносотенца оказывали Распутину активную поддержку, но с конца 1911 г. превратились в его яростных противников

«Душа очень скорбит, от скорби даже оглох. Бывает на душе два часа хорошо, а потом неладно… Да потому… [что] неладно творится в стране, да проклятые газеты пишут обо мне, сильно меня раздражают, придется судиться…»

Распутин с крестьянами села Покровское. В молодости он имел репутацию пьяницы и дебошира. Но, став знаменитым, принялся укреплять свой авторитет среди односельчан. Выхлопотал у царской семьи 5 тыс. руб. на строительство в Покровском церкви; регулярно жертвовал деньги на общественные нужды, строительство и ремонт зданий; помогал бедным жителям

Распутин со своими почитателями (Английский пр., д. 3, кв. 10). Начало 1914 г. В первом ряду – супруги Пистолькорс («Сана» – сестра А. Вырубовой и Александр), Л. Молчанов, Н. Жевахов, Э. Гиль, Н. Яхимович, О. и Н. Ломан, А. Решетникова. Во втором ряду – С. Волынская, А. Вырубова, А. Гущина, Ю. Ден, Е. Распутин (отец Григория). В третьем ряду – 3. Тимофеева, М. Головина («Муня»), М. Гиль, Г. Распутин, О. Клейст. У ног Распутина – А. Лаптинская. Об одном из таких «распутинских вечеров» вспоминал Н. Жевахов: «Какая благоговейная тишина была вокруг, хотя ничего нового он не говорил. Но некая нервная сила, которая от него исходила, гипнотизировала…»

Императрица Александра Федоровна и фрейлина А. А. Вырубова – ее ближайшая подруга и «правая рука» Распутина во всех придворных делах и интригах. Альянс Распутина и Вырубовой делал психологическую зависимость императрицы от них обоих практически неодолимой

«Лишенная ума и способности разбираться в людях и обстоятельствах, – писал о Вырубовой П. Жильяр, – она поддавалась своим импульсам;…она тотчас распределяла людей по произведенному ими впечатлению на “добрых” и “дурных”, иными словами, на “друзей” и “врагов”… Она… неспособна была даже разгадать игру тех, которые ею пользовались. Будучи безвольна, она всецело отдалась влиянию Распутина и стала самой твердой опорой его при Дворе»

Письмо Г. Е. Распутина А. Н. Хвостову

Записка, написанная Распутиным. 1916 г.

Полиция вела многолетние наблюдения за Г. Е. Распутиным, причем «собирание компромата» на «старца» тесно переплеталось со сбором информации, призванной защитить «царского Друга»

Почитательница Илиодора 28-летняя крестьянка Сызранского уезда Симбирской губернии Хиония Гусева ранила Распутина ножом 29 июня 1914 года. После этого «старец» долгое время лежал в Тюменской больнице, откуда послал царю несколько телеграмм, умоляя не вступать в войну с Германией

Больница, в которой в 1914 году «старец» находился после ранения. Рассказывали, что «когда Распутину в палате вручили высочайшую телеграмму о начале войны, он на глазах у больничного персонала впал в ярость, разразился бранью, стал срывать с себя повязки, так что вновь открылась рана, и выкрикивал угрозы по адресу царя». В тот же день, 19 июля, Григорий послал Николаю телеграмму: «Верю, надеюсь на мирный покой, большое злодеяние затевают, не мы участники знаю все ваши страдания, очень трудно друг друга не видеть окружающие в сердце тайно воспользовались, могли ли помочь». «Государя телеграмма раздражила, – свидетельствует А. А. Вырубова. – Уверенный в победоносном окончании войны, тогда разорвал телеграмму и с началом войны относился холоднее к Григорию Ефимовичу»

Карикатуры на Распутина (в том числе опубликованные в заграничной прессе) расходились по России многотысячными тиражами

20 декабря 1916 г. в Чесменской богадельне было произведено вскрытие тела Распутина. Из заключения профессора Д. И. Косоротова: «При вскрытии найдены весьма многочисленные повреждения, из которых многие были причинены посмертно. Вся правая сторона головы была раздроблена и сплющена вследствие ушиба трупа при падении с моста. Смерть последовала от обильного кровотечения вследствие огнестрельной раны в живот. Выстрел произведен был, по моему заключению, через желудок и печень с раздроблением этой последней в правой половине. Кровотечение было весьма обильное. На трупе имелась также огнестрельная рана в спину, в область позвоночника, с раздроблением правой почки, и еще рана в упор, в лоб (вероятно, уже умиравшему или умершему). Грудные органы были целы и исследовались поверхностно, но никаких следов смерти от утопления не было. Легкие были не вздуты, и в дыхательных путях не было ни воды, ни пенистой жидкости. В воду Распутин был брошен уже мертвым»

Юсуповский дворец. Наб. р. Мойки, 94. Пожить в этом роскошном здании после ремонта убийце Григория Распутина Феликсу Юсупову так и не довелось – грянула революция 1917 года, решающим сигналом к которой послужило убийство «старца»

Окна кабинета, где находились убийцы, и окна подвала, где разыгралась одна из самых отвратительных сцен финала истории императорской России

Большой Петровский мост. Отсюда убийцы, по воспоминаниям одного из них, В. М. Пуришкевича, – обернув тело «старца» «…в какую-то синюю материю», бросили его в воды Малой Невки, «позабыв привязать к трупу цепями гири, которые побросали вслед за трупом впопыхах одну за другой, а цепи засунули в шубу убитого, каковую тоже бросили в прорубь…»

«…21 декабря, – согласно воспоминаниям дочери Распутина Матрены, – отец Александр проводил службу похорон в крошечной часовне Чесменской церкви, в присутствии моей сестры и нескольких близких друзей. Многие места в небольшой часовне были пусты, на них не было толп, которые стучали в дверь моего отца, когда он был жив, чтобы просить его об услугах…»

Дом Анны Вырубовой в Царском Селе. (Ныне – ЗАГС). Здесь обсуждались важнейшие кадровые назначения и вопросы «большой политики». В этом доме перед похоронами стоял гроб с телом Распутина, и здесь же прощалась с ним царская семья

Котельная Политехнического института. Фото 1905 г. По распоряжению чинов Временного правительства, эксгумированный труп Распутина должен был быть кремирован здесь. Однако, по одной из версий, машина, перевозившая тело, забуксовала неподалеку от Политехнического института, где и была предпринята попытка сожжения трупа – впрочем, не вполне успешная, так как тело плохо поддавалось огню. По другой версии – труп в итоге был все же сожжен в одной из печей котельной. Говорят, что незадолго до кремации голова «старца» исчезла, а недосожженные конечности Распутина растаскали окрестные жители на «богомольные сувениры». (Фото котельной и вышеизложенные версии любезно предоставлены ведущим научным сотрудником библиотеки Политехнического института к. ф.-м. н. В. В. Чепарухиным)

С. Ю. Витте – председатель Совета министров (1905–1906). Один из немногих российских сановников, о которых Распутин отзывался с уважением. Помимо взаимных прагматических расчетов, обоюдные симпатии Распутина и Витте обусловливались их резко отрицательным отношением к войне. Незадолго до Первой мировой войны Витте в частной беседе заявил: «Есть лишь один человек, который мог бы помочь в данное время и распутать сложную политическую обстановку» – Распутин, человек «большого ума», который «лучше, нежели кто, знает Россию, ее дух, настроения и исторические стремления…»

П. А. Столыпин – министр внутренних дел, председатель Совета министров (1906–1911). Есть информация о том, что знаком с Г. Е. Распутиным с 1906 г., когда по совету Николая II пригласил «старца» помолиться у постели дочери, пострадавшей во время взрыва министерской дачи, осуществленного террористами. В дальнейшем, однако, последовательно боролся против общения Распутина с царской семьей. В 1908 г. между Столыпиным и Николаем II состоялся следующий диалог:

– Знакомо ли вашему величеству имя Григория Распутина?..

– Да. Государыня рассказала мне, что она несколько раз встречала его у Вырубовой. Это, по ее словам, очень интересный человек, странник, много ходивший по святым местам… и вообще человек святой жизни.

– А ваше величество его не видали?..

– Нет.

– Простите ваше величество, но мне доложено иное.

– Кто же доложил это иное?

– Генерал Герасимов.

Царь, после некоторых колебаний, потупившись и как бы с извиняющейся усмешкой, сказал:

– Ну, если генерал Герасимов так доложил, то я не буду оспаривать. Действительно, государыня уговорила меня встретиться с Распутиным, и я видел его два раза…

После того, как Столыпин сообщил царю все те данные, которые полиция собрала о Распутине, Николай пообещал, что он с этим человеком больше встречаться не будет…

И. Л. Горемыкин – председатель Совета министров (апрель-июль 1906 и 1914–1916). Исходил из того, что «борьба с Распутиным ни к чему не приведет, а посему лучше и вопроса о нем не поднимать»

В. Н. Коковцов – министр финансов (1904–1905 и 1906–1914), председатель Совета министров (1911–1914). Впервые увидел Распутина в 1912 г.: «Когда Распутин вошел в мой кабинет и сел на кресло, меня поразило отвратительное выражение его глаз. Глубоко сидящие в орбитах, близко посаженные друг к другу, маленькие, серо-стального цвета, они пристально и долго смотрели на меня, словно Распутин пытался произвести на меня какое-то гипнотическое воздействие..» Чутье не подвело Коковцова, позднее именно Распутин станет инициатором его отставки

В. Б. Фредерикс – министр императорского Двора (1897–1917), с 1905 г. – член Госсовета. «Этот, – по словам В. Н. Коковцова, – недалекий, но благородный и безупречно честный человек, хорошо понимал всю опасность для государя распутинской истории…»

В. А. Дедюлин – петербургский градоначальник (1905), дворцовый комендант (1906–1913). Один из самых непримиримых врагов «старца» при Дворе. Поговаривали, что после серьезного разговора с царем, в ходе которого Дедюлин пытался доложить государю о неблаговидных поступках Распутина, он получил такой отпор, что от потрясения заболел и умер

Б. В. Штюрмер – председатель Совета министров (январь-ноябрь 1916), одновременно министр внутренних и иностранных дел. «Старикашка на веревочке» – так, по слухам, прозвал его Распутин

В. К. Саблер (Десятовский) – обер-прокурор Святейшего Синода (1911–1915). При нем Синод окончательно превратился в инструмент защиты Распутина от нападок со стороны отдельных представителей РПЦ. По приказу царя осуществил внесудебную расправу над Гермогеном и Илиодором, совершившими хулиганское нападение на «старца». Молва обвиняла Саблера в том, что за оказанную Распутиным протекцию он однажды поклонился ему в ноги

П. А. Бадмаев – врач, знаток тибетской медицины. Политический авантюрист, дружил с Григорием Распутиным, что не мешало ему одновременно плести против него интриги – скрывать у себя в лечебнице опального Илиодора, участвовать в распространении писем императрицы и ее дочерей к «старцу», выкраденных у Распутина. Судя по всему, Распутин не только сам пользовался медицинскими услугами тибетского лекаря, но и активно их рекламировал: «Зачем ты, Феликс, не бываешь у Бадмаева – нужный он человек, – убеждал “старец” гомосексуала Юсупова, – …больно хорошо он лечит травочкой, все только травочкою своею… Даст он тебе махонькую-маахонькую рюмочку из травушки своей, и у-ух! как бабы тебе захочется»

Питирим (в миру П. В. Окнов) – с 1915 г. – митрополит Петроградский и Ладожский. Гомосексуал, подозревался в хлыстовской ереси. Был с Распутиным в дружеских отношениях. «Эх, барыня, сударыня… её мать твою консисторию, а Питирима, сукина сына, проведем в митрополиты…» – выкрикивал, по воспоминаниям В. А. Жуковской, Распутин во время одной из своих неистовых плясок

И. Ф. Манасевич-Мануйлов – журналист, агент охранного отделения. В 1912 г. взял у «старца» скандальное интервью для «Нового времени», за что тот позднее его упрекал: «Я те всё говорил для души, а у тя вышло всё для гумаги!..» В дальнейшем, однако, стал секретарем и одним из ближайших конфидентов Распутина

А. Н. Хвостов – министр внутренних дел (1915–1916). Стал главой МВД, благодаря протекции Распутина, что не помешало ему принять участие в заговоре с целью убийства «старца». «Я ведь, – говорил о себе Хвостов, – человек без задерживающих центров. Мне ведь решительно все равно ехать ли с Гришкой в публичный дом или его с буфера под поезд сбросить…» Заговор был быстро раскрыт, благодаря произошедшей «утечке»

С. П. Белецкий – директор Департамента полиции (1912–1914), товарищ министра внутренних дел (1915–1916). По его мнению, у Распутина «…идейных побуждений не существовало, и… к каждому делу он подходил с точки зрения личных интересов своих и Вырубовой»; «.. помогая кому-нибудь, он затем стремился поработить того, кому он был полезен», а на уступки шел лишь в тех случаях, «когда это отвечало его интересам»

М. В. Родзянко – председатель III и IV Госдум (1911–1917). Активный противник Распутина. Выгнал его из Казанского собора, где проходили торжества по случаю 300-летия Дома Романовых, несмотря на то, что «старец» предъявил ему пригласительный билет. О Распутине вспоминал: «…повернулся ко мне лицом и начал бегать по мне глазами: сначала по лицу, потом в области сердца… Так продолжалось несколько мгновений. Лично я совершенно не подвержен действию гипноза…но здесь я встретил непонятную мне силу огромного действия…»

А. И. Гучков – председатель III Госдумы (с 1910 г.). Инициатор и вдохновитель антираспутинской кампании в Госдуме. «Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия… – говорил Гучков, – а в центре этой драмы загадочная трагикомическая фигура – точно выходец с того света или пережиток темноты веков… Быть может, изувер-сектант, творящий свое темное дело, быть может, проходимец-плут, обделывающий свои темные делишки. Какими путями достиг этот человек центральной позиции, захватив такое влияние, перед которым склоняются внешние носители государственной и церковной власти?.. Но Григорий Распутин не одинок; разве за его спиной не стоит целая банда?.. Это целое коммерческое предприятие, умело и тонко ведущее свою игру. И перед этой картиной наш долг крикнуть слова предостережения: церковь в опасности и в опасности государство…»

Илиодор (в миру С. М. Труфанов) – иеромонах, ярый черносотенец, стремившийся играть роль «народного вождя». Использовал дружбу с Распутиным для защиты от репрессий со стороны Св. Синода и правительства. Собрал на «старца» обширное «сексуальное досье», полное колоритных зарисовок. В конце 1911 г. совместно с Гермогеном организовал вооруженное нападение на Распутина с целью убедить его отказаться от общения с царской семьей

Иоанн Кронштадтский (в миру Сергеев И. И.) – церковный деятель, проповедник, черносотенец. Когда в 1904 г. слава о новом сибирском пророке дошла до Петербурга, Иоанн Кронштадтский пожелал его видеть. «Был я у о. Иоанна Кронштадтского, – вспоминал Распутин. – Он меня принял хорошо, ласково. Сказал: “Странствуй… брат, тебе много дал Бог, помогай людям, будь моею правою рукою, делай дело, которое и я недостойный делаю..”». Есть версия, что проповедник, благословив Распутина, затем сам попросил у него благословения

А. А. Макаров – после убийства Столыпина в 1911 г. по рекомендации Коковцова был назначен министром внутренних дел. Уволен с поста в 1912 г. за неспособность защитить Распутина от нападок оппозиционной прессы, недостаточную лояльность к «старцу», а также демонстрацию императору добытых полицией у агентов Илиодора писем царицы и ее дочерей к «отцу Григорию»

А. Д. Протопопов – последний царский министр внутренних дел (1916–1917). Познакомился с Распутиным в клинике Бадмаева, где лечился от третичного сифилиса, добился расположения «старца». Став министром по его протекции, превратился в самую ненавистную для оппозиции фигуру в правительстве. После гибели «старца» Протопопов заявлял, что в него переселился дух Распутина

А. Ф. Трепов – в ноябре 1916 г. назначен вместо Штюрмера председателем Совета министров. После убийства Распутина Юсупов, вызванный Треповым на допрос по этому делу, попытался подтолкнуть премьер-министра к осуществлению дворцового переворота. Но Трепов от разговора уклонился. Тем не менее, был уволен Николаем II

В. А. Сухомлинов – военный министр (1909–1915). В марте 1916 г. был уволен с военной службы, обвинен в противозаконном бездействии, превышении власти, служебных подлогах и государственной измене и арестован. Распутин, симпатизировавший жене Сухомлинова, активно пытался заступиться за него

В. Ф. Джунковский – московский губернатор (1905–1912). Один из наиболее энергичных противников Распутина. В 1915 г. сделал царю доклад о скандальном поведении Распутина в московском ресторане «Яр», после чего возмущенный Николай II отдалил от себя «старца», и тот вынужден был почти на два месяца отбыть в Покровское

В. М. Пуришкевич – лидер крайне правых во II–IV Госудумах. В ноябре 1916 г. взывал с думской кафедры: «Господа министры! Если вы истинные патриоты, поезжайте в Ставку, бросьтесь к ногам Царя, имейте мужество заявить ему, что…не подобает темному мужику дольше управлять Россией… Да не будет Гришка Распутин руководителем русской внутренней общественной жизни!»

Е. С. Боткин – с 1908 г. по желанию Александры Федоровны занял должность лейб-медика царской семьи. Не склонен был демонизировать фигуру Распутина и резко осуждал антираспутинскую истерию: «Если бы не было Распутина, то противники царской семьи и подготовители революции создали бы его своими разговорами из Вырубовой, не будь Вырубовой, из меня, из кого хочешь». На просьбу Александры Федоровны смотреть Распутина на дому ответил, что в медицинской помощи ему отказать не может, но видеть его у себя в доме не хочет, поэтому поедет к нему сам

Юсупов Ф. Ф. – один из организаторов и участников убийства Распутина. По слухам, именно «лечение» «старца» способствовало тому, что гомосексуал Юсупов смог вступить в брак с великой княжной, племянницей Николая II Ириной Александровной. В ноябре 1916 г. писал своей жене: «Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р(аспутина). Это теперь просто необходимо, а то все будет кончено… Ты должна тоже в том участвовать. Дм(итрий) Павл(ович) – обо всем знает и помогает. Все это произойдет в середине декабря». По мнению великого князя Николая Михайловича, прекрасно осведомленного обо всех деталях заговора, именно плотская страсть к Феликсу довела бисексуального Распутина до могилы

Великий князь Дмитрий Павлович – внук Александра II, сын великого князя Павла Александровича, один из основных участников антираспутинского заговора. Был любимцем царя и царицы, жил во дворце и считался членом царской семьи. Дмитрий отличался тонкими чертами и был очень красив. Он дружил с другим красавцем, князем Феликсом Юсуповым, одним из самых богатых молодых людей России. Эти два щеголя были постоянными героями скандальной светской хроники

С 1912 г. Дмитрий Павлович был в любовных отношениях с Ф. Юсуповым. Намечавшийся в том же году брак Дмитрия Павловича с дочерью Николая П Ольгой, по слухам, был расстроен именно Распутиным. Уже по одной только этой причине у князя были все основания желать ему смерти. Судя по всему, именно Дмитрий Павлович сделал умиравшему Распутину контрольный выстрел в голову. Тем не менее, вскоре после убийства «старца», по свидетельству великого князя Андрея Владимировича, клялся своему отцу «на образе и портрете матери… что в крови этого человека рук не марал»

«Император был человеком слабовольным и, вне всякого сомнения, не был создан правителем, – писала о Николае II А. А. Вырубова, – …прислушиваясь к мнению других, он не умел настоять на своем… он предпочитал открытой борьбе или хотя бы утверждению своей точки зрения – смотреть сквозь пальцы на то или иное зло»

«Будучи цельной по природе в своих привязанностях, она не допускала, чтобы ей можно было принадлежать не целиком…» – так характеризует императрицу Александру Федоровну учитель царских детей П. Жильяр

«Если бы Николай II родился в среде простых смертных, он прожил бы жизнь, полную гармонии, поощряемый начальством и уважаемый сослуживцами. Он благоговел перед памятью отца, был идеальным семьянином, верил в незыблемость данной им присяги… Он никогда не мог понять, что правитель страны должен подавить в себе чисто человеческие чувства…» – писал, спустя годы, друг юности Николая II великий князь Александр Михайлович

Великие княжны (слева направо): Мария, Татьяна, Анастасия, Ольга. СПб, 1914. «Под влиянием Распутина, – свидетельствует А. А. Вырубова, – молоденькие великие княжны утверждали, что они никогда не выйдут замуж, если замужество может означать отход от православия…»

Он любил… играть со своим ослом “Ванькой”, которого запрягали в маленькие санки, или со своей собакой “Джой”, темно-коричневой болонкой, – вспоминал о цесаревиче Алексее его учитель Пьер Жильяр. – Эти два животных играли большую роль в жизни Алексея Николаевича, у которого было очень немного развлечений. Он страдал, главным образом, от отсутствия товарищей. Оба сына матроса Деревенько, его обычные товарищи в играх, были гораздо моложе его и ни по образованию, ни по развитию ему не подходили. Правда, по воскресеньям и праздникам к нему приезжали двоюродные братья, но эти посещения были редки…»

Государь и наследник в экипаже. 1913 г.

«Царь считал себя… первым профессиональным военным своей империи, – пишет А. А. Мосолов, – не допуская в этом отношении никакого компромисса». Отправляясь смотреть войска, он любил брать с собой Алексея.

«И отец, и сын – оба одинаково наслаждались своей совместной жизнью, – вспоминала Т. Е. Мельник (дочь царского лейб-медика Е. С. Боткина), – Алексей Николаевич обожал отца, и трогательно было видеть, как он его повсюду сопровождал»

«…Мать, которую они обожали, была в их глазах как бы непогрешима; одна Ольга Николаевна имела иногда поползновения к самостоятельности. Они были полны очаровательной предупредительности по отношению к ней. С общего согласия и по собственному почину они устроили очередное дежурство при матери. Когда Императрице нездоровилось, та, которая в этот день исполняла эту дочернюю обязанность, безвыходно оставалась при ней… Исключая Ольгу Николаевну, Великие княжны были довольно посредственными ученицами. Это отчасти происходило оттого, что, несмотря на мои неоднократные просьбы, Императрица не захотела взять французскую гувернантку, не желая, очевидно, видеть кого-либо между собой и дочерьми…»

Современники отмечали, что Мария Федоровна принимала всю историю с Распутиным очень близко к сердцу. Она неоднократно умоляла сына отослать «старца», указывая на его безнравственность. Во время беседы с В. Н. Коковцовым, после того, как вопрос о Распутине стал широко обсуждаться в Думе, Мария Федоровна горько плакала, обещала поговорить с государем и закончила беседу такими словами: «Несчастная моя невестка не понимает, что она губит династию и себя. Она искренне верит в святость какого-то проходимца, и все мы бессильны отвратить несчастье»

Вдовствующая императрица была очень дружна с сыном и откровенно недолюбливала свою невестку, видя в ней первопричину фатальных невзгод, обрушившихся на Николая II: «Без нее Ники был бы вдвое популярнее, – с досадой говорила Мария Федоровна В. Б. Фредериксу. – Он не отдает себе отчета, как нужна популярность. У нее немецкий взгляд, будто высочайшие особы должны быть выше этого. Выше чего?.. Любви своего народа?.. Я согласна, что не следует заискивать в популярности, но надо стремиться к ней… Я ей говорила это, но она или не понимает, или не хочет понять, а потом жалуется, что ее не любят»

Николай II и Александра Федоровна (справа), великий князь Александр Михайлович с Ксенией Александровной (слева), великая княжна Ольга (в центре). Гатчина. 1897. «Погода у нас прелестная; жить в Гатчине блаженство…», – признавался Николай II в ту пору в одном из писем

Великая княгиня Елизавета Федоровна (справа) была в курсе планов заговорщиков и на следующий после убийства Григория Распутина день телеграфировала в. к. Дмитрию Павловичу: «Москва, 18.XII, 9.30… Только что вернулась вчера поздно вечером, проведя неделю в Сарове и Дивееве, молясь за вас всех дорогих. Прошу дать мне письмом подробности событий. Да укрепит Бог Феликса после патриотического акта, им исполненного. – Елла»

Государь император в действующей армии на Западном фронте. 1916 г.

Император в разговоре с министром иностранных дел С. Д. Сазоновым сказал как-то: «Я, Сергей Дмитриевич, стараюсь ни над чем не задумываться и нахожу, что только так и можно править Россией. Иначе я давно был бы в гробу…»

Николай II с семьей в Ставке. «.. Непопулярность государыни просвечивала во всем, особенно она бросалась в глаза в дни посещений Ставки, – вспоминала А. А. Вырубова. – Военные атташе, приглашенные к обеду или завтраку, так же как великие князья и Алексеев – глава императорского генерального штаба, – пользовались всяким незначительным поводом, чтобы отклонить приглашение, а когда принимали его, позволяли себе делать недружелюбные замечания по адресу императрицы…»

Демонстрация солдат с требованием тюремного содержания для Николая II. Март 1917 г. «Надеяться на то, что революция в России может пойти в более культурной форме, чем проходили в других странах, – писал один из лидеров Прогрессивного блока левый октябрист С. И. Шидловский, – не было ни малейших оснований в силу присущих русскому народу свойств, заставляющих его находить известную прелесть в самом процессе разрушения»

Манифест об отречении Николая II от российского престола.

Из дневника Николая II: «2-го марта. Четверг… Положение в Петрограде таково, что теперь министерство из Думы будет бессильно что-либо сделать, т. к. с ним борется соц. – дем. партия в лице рабочего комитета. Нужно мое отречение… Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с кот. я переговорил и передал им подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»

Манифест об отказе в. к. Михаила Александровича от принятия верховной власти

Из дневника Николая II: «3-го марта. Пятница… Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!..»

Императорская семья в Тобольске. «Дни протекали хотя и скучно, но все же довольно мирно, и все мы с содроганием читали об ужасах, происходивших в Петрограде и Москве, уже давно перешедших в руки большевиков, – вспоминает дочь царского лейб-медика Т. Е. Мельник (Боткина). – В Тобольске все еще боролись против них, и так как не было еще красноармейцев, то дела шли мирно»

Одна из комнат дома, отведенного для проживания царской семье в Тобольске. По воспоминаниям П. Жильяра «…семья занимала весь верхний этаж просторного и удобного губернаторского дома. Свита жила в доме богатого тобольского купца Корнилова, расположенном через улицу, почти напротив»

В Тобольском заточении. «На всё воля Божья… – говорил накануне революции Николай II в. к. Александру Михайловичу. – Я родился 6 мая, в день поминовения многострадального Иова. Я готов принять свою судьбу»

Ипатьевский особняк до его уничтожения. 1970-е годы. В подвале этого дома были расстреляны все члены царской семьи. «Он забыл, что он был Монархом, – подвел итог царствованию Николая II в. к. Александр Михайлович. – И вместо того, чтобы окончить дни в старости и почете, он встретил свой последний час в темном погребе в Сибири, тщетно стараясь воздействовать на кровожадных большевиков. Насколько я его знал, я уверен, что его судьба была ему безразлична, но он надеялся, что убийцы пощадят жизнь его жены и детей…»

Примечания

1

О. А. Платонов, а вслед за ним «по инерции» и некоторые другие исследователи прочитали эту фамилию ошибочно как «Гедылин» (Платонов О. А. Жизнь за царя (правда о Григории Распутине). СПб.: Воскресеше, 1996. С. 220). «Гедымин» – один из вариантов написания литовской фамилии «Гедимин». Идентифицировать данную личность пока не удалось.

2

ГАРФ. Ф. 612. Он. 1. Д. 36.

3

Николай II: Воспоминания. Дневники. СПб.: «Пушкинский фонд», 1994. С. 515.

4

Сергеев А. А. Об одной литературной подделке (Дневник А. А. Вырубовой) // Историк-марксист. 1928. № 8. С. 166.

5

Падение царского режима. Стенографические отчеты допросов и показаний, данных в 1917 году в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. М. – Л., 1924–1927. T. 1–7 (в этом издании опубликованы стенограммы всех показаний, данных как обвиняемыми, так и свидетелями перед Чрезвычайной следственной комиссией, за исключением показаний В. Н. Коковцова, которые были обнаружены позднее и опубликованы в журнале «Вопросы истории» в 1964 году); Переписка Николая и Александры Романовых. М. – Л., 1923–1927. T. 3–5.

6

Радзинский Э. С. Распутин: жизнь и смерть. М.: Вагриус, 2000.

7

Падение царского режима. Л., 1925. Т. 3. С. 238–240.

8

Жуковская В. А. Мои воспоминания о Григории Распутине (1914–1916) // Российский архив. История Отечества в свидетельствах и документах. XVIII–XX вв. М.: ТРИТЭ, 1992. Т. II-III. С. 278.

9

Толстой А. Н. Хождение по мукам. // Собрание сочинений: В 10 тт. М.: ГИХЛ, 1959. Т. 5. С. 11.

10

Евреинов Н. Н. Тайна Распутина. Л.: «Былое», 1924. С. 60, 62.

11

Пругавин А. Старец Распутин и его поклонницы. Самара: Книжное издательство, 1993. С. 46.

12

Бостунич Г. Отчего Распутин должен был появиться. Обоснования психологической неизбежности. Пг., 1917. С. 11–12.; приапизм – стойкая патологическая, часто болезненная эрекция полового члена, не связанная с половым возбуждением и не исчезающая после полового акта, который не заканчивается ни семяизвержением, ни оргазмом.

13

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Григорий Распутин: тайный и явный. СПб.: Издательство «Лимбус Пресс», 2003. С. 55.

14

Дневник О. Лохтиной в 200–250 листов оказался в руках у Илиодора, который использовал его для сочинения памфлета «Святой чорт». Одну из страниц этого дневника монах-расстрига воспроизвел как иллюстрацию в своих американских воспоминаниях (Mad Monk of Russia, Iliodor: Life, Memoirs and Confessions of Sergei Michailovich Trufanoff, Iliodor. N.Y., 1918. P. 247).

15

Раскин Д. И. Дневник «Святого Чорта» // Родина. 1993. № 10. С. 56–57.

16

В тексте «Дневника» Распутин называет женщину, ведущую запись, «Мушкой». Предполагаемым создателям «Дневника» логично было бы расшифровать это прозвище как еще один вариант прозвища «Муня», которое «старец» даровал М. Е. Головиной. Вместо этого, однако, «Мушка» идентифицирована как А. Н. Лаптинская.

17

Падение царского режима. М.-Л., 1927. T. 7. С. 365–366.

18

Радзинский Э. С. Распутин… С. 182.

19

Распутина М. Распутин. Почему? Воспоминания дочери. М.: Захаров, 2000. С. 185–187, 190–191.

20

Искуль-Гильденбандт В. Что такое был Григорий Распутин? // РГАЛИ. Ф. 1208. Оп. 1. Д. 22. Л. 52.

21

Последний временщик последнего царя // Вопросы истории. 1964. № 10. С. 124.

22

Показания А. Д. Протопопова 6 сентября 1917 г.// Падение царского режима. Л., 1925. T. 4. С. 107.

23

Показания С. П. Белецкого 24 июня 1917 года // Падение царского режима. Л., 1925. T. 4. С. 357.

24

Бьюкенен Дж. Мемуары дипломата: Пер с англ. М.: Международные отношения, 1991. С. 158.

25

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Григорий Распутин: тайный и явный… С. 379.

26

Великая княгиня Анастасия Николаевна (Стана) (1867–1935) – урожденная принцесса Черногорская, дочь черногорского князя Николая Негоша, с 1889 г. – жена герцога Г. М. Лейхтенбергского, с 1906 г. – в разводе, с 1907 г. – жена в. кн. Николая Николаевича (младшего).

27

Илиодор [Сергей Труфанов]. Святой чорт (записки о Распутине): Изд. 2-е. М.: Тип. Т-ва Рябушинских, 1917. С. 30, 31, 28, 39.

28

Илиодор [Сергей Труфанов]. Святой чорт (записки о Распутине): Изд. 2-е. М.: Тип. T-ва Рябушинских, 1917. С. 50, 94, 25.

29

Илиодор [Сергей Труфанов]. Святой чорт (записки о Распутине): Изд. 2-е. М.: Тип. T-ва Рябушинских, 1917. С. 33.

30

[А.М.] Темные силы у трона. Фабрика администраторов Распутина и Комп. // Петроградский листок. 1917. 30 марта.

31

Илиодор [Сергей Труфанов]. Святой чорт… С. 94.

32

[А.М.] Темные силы у трона… Фабрика администраторов Распутина и Комп. // Петроградский листок. 1917. 30 марта.

33

Жуковская В. А. Мои воспоминания о Григории Распутине… С. 290.

34

Джанумова Е. Мои встречи с Григорием Распутиным // Приложение к журналу «Огонек». 1992. № 47–49. С. 4.

35

Джанумова Е. Мои встречи с Григорием Распутиным… С. 13.

36

Илиодор [Сергей Труфанов]. Святой чорт… С. 19.

37

Rasputin: The Man behind the Myth. A personal Memoir by Maria Rasputin & Patte Barham. L.: W.H. Allen, 1977. P. 203.

38

Rasputin Marie. My father. In Memoriam Gregory Rasputin his daughter Marie Rasputin Tolivief. New Foreword by Leslie Shepard. -University Books. New Hyde Park, New York, 1970. P. 81–82.

39

Распутина М. Распутин. Почему? Воспоминания дочери… С. 253–254.

40

Rasputin: The Man behind the Myth. A personal Memoir by Maria Rasputin & Patte Barham. L.: W.H. Allen, 1977. P. 203.

41

Rasputin Marie. Му father. In Memoriam Gregory Rasputin his daughter Marie Rasputin Tolivief. New Foreword by Leslie Shepard. -University Books. New Hyde Park, New York, 1970. P. 88.

42

Ibid, P. 109.

43

Из протокола допроса И. Ф. Манасевича-Мануйлова следователем Александровым 11 июня 1917 г. // Красный архив. Исторический журнал. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1936. Т. 4 (77). С. 207.

44

«Он был редко (то есть, "на редкость". – Д. К., И. Л.) внимателен, осторожен, когда того хотел, и "не спадал с тона", как говорят артисты, ни в какие моменты своего пребывания в разных обществах и обстановках» ([Б/а] Я встречалась с Распутиным. Репринтное издание. М.: Кедр, 1993. С.9)

45

Платонов О. А. Жизнь за царя… С. 203.

46

Палеолог М. Распутин. Воспоминания. М.: Девятое января, 1923. С. 31.

47

Платонов О. А. Жизнь за царя… С. 203–204.

48

Василевский М. Григорий Распутин. М.: Издание T-ва Н. В. Васильева, 1917. С. 4.

49

Палеолог М. Распутин. Воспоминания… С. 31.

50

Платонов О. А. Жизнь за царя… С. 204.

51

Василевский М. Григорий Распутин… С. 4.

52

Спиридович А. И. Великая война и Февральская революция 1914–1917 гг. Нью-Йорк, 1960. Кн. 2. С. 123–124.

53

Сам автор «Дневника» указывает на это прямо: «…ежели бы мне свою жизню, всю свою дорогу от волостной избы, где розгой драли – до царских хоромов, где мужицку руку Царевы губы целуют, то была б сия книга многим, как Евангелие, как житие, ежели и не святого, то много в своей жизни осенившаго».

54

Радзинский Э. С. Распутин… С. 422.

55

Там же, С. 422.

56

Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. М., 1998. С. 586.

57

Розанов В. В. Апокалиптическая секта. (Хлысты и скопцы). СПб, 1914. С. 205.

58

Ленин В. И. Письма из далека // Ленин В. И. Сочинения. М., 1935. T. XX. С. 14

59

См. напр.: Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. М., 1989.

60

См.: Пикуль В. Нечистая сила. Воронеж, 1989. Книга 1, 2

61

См. напр.: Житие блудного старца Гришки Распутина. М., 1990; Из дневников В. М. Пуришкевича. Убийство Распутина. М., 1990; Палеолог М. Распутин. Воспоминания. Л., 1990; Юсупов Ф., князь. Гибель Распутина. Воспоминания. М., 1990; Я встречалась с Распутиным. М., 1993 и др.

62

Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Григорий Распутин: тайный и явный. СПб; М., 2003.

63

Дневник Распутина // Там же. С. 350–442.

64

В более поздних изданиях работы приводится более точная расшифровка данной фамилии: «Гедымин». И поясняется: «“Гедымин” – один из вариантов написания литовской фамилии “Гедимин”. Идентифицировать данную личность пока не удалось» (Коцюбинский А., Коцюбинский Д. Распутин: Жизнь. Смерть. Тайна. – СПб: Азбука, 2014. С. 331, 452; Коцюбинский А. П., Коцюбинский Д. А. Распутин: Жизнь. Смерть. Тайна. – М.: КоЛибри, 2014. С. 331, 452)

65

[Предисловие публикаторов] // Там же. С. 340.

66

Дневник А. А. Вырубовой // Минувшие дни. 1927. № 1. С. 5–76; 1928. № 2. С. 73–108; 1928. № 3. С. 89–120; 1928. № 4. С. 87–124.

67

См.: Сергеев А. А. Об одной литературной подделке. (Дневник А. А. Вырубовой) // Историк-марксист. 1928. № 8. С. 166–167 и др.

68

Радзинский Э. Распутин: жизнь и смерть. М., 2005 (http://e-libra.su/read/139363-rasputin.html).

69

Родзянко М. В. Крушение Империи // Архив русской революции. Берлин, 1926. Т. XVII. С. 35–36.

70

Дневник Распутина… С. 393. (ГАРФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 36. Л. 12).

71

Платонов О. А. Жизнь за Царя. (Правда о Григории Распутине). СПб., 1996. С. 220.

72

[Предисловие публикаторов]… С. 342.

73

Там же. С. 345.

74

Там же. С. 346–347.

75

Коцюбинский Д. А., Лукоянов И. В. Предисловие // Дневникъ Распутина. М., 2008. С. 6.

76

Там же.

77

Там же. С. 7–8.

78

См.: Падение царского режима. М.; Л., 1924–1927. T. 1–7.; Переписка Николая и Александры Романовых. М.; Л., 1923–1927. T. 3–5.

79

Коцюбинский Д. А., Лукоянов И. В. Предисловие… С. 10.

80

Там же. С. 11.

81

Там же. С. 32.

82

Там же. С. 33.

83

Там же. С. 34.

84

См. подр.: Фомин С. В. (составитель). Григорий Распутин: расследование. T. 1. Наказание Правдой (М., 2007); T. 2. «А кругом широкая Россия…» (М., 2008); T. 3. «Боже! Храни Своих!» (М., 2009); T. 4. «Судья же мне Господь!» (М., 2010); T. 5. «Ложь велика, но правда больше…» (М., 2010); T. 6. «Страсть как больно, а выживу…» (М., 2011); T. 7. «Милые, дорогие, не отчаивайтесь» (М., 2013).

85

Фомин С. Дневников Распутина не существует // Русский монархист (http://www.ruskmir.ru/2015/09/dnevnikov-rasputina-ne-sushhestvuet/).

86

Там же.

87

См. подр.: Гайда Ф. А. О «дневнике Распутина» // Российская история. 2012. № 5. С. 203–205.

Content

«Дневник Распутина»
Рукопись подготовлена к печати, предисловие и примечания составлены кандидатом исторических наук Д. А. Коцюбинским и доктором исторических наук И. В. Лукояновым

Предисловие

Дневник Распутина

Архивное дело № 36

Девки тоже хочут править

Леличка – как моя душа

Ежиха

Отец Мартиан

– салась

Тетрадь III

Как я стал исцелять

Соня-Вековуша

Как я полетел

Куда идти мне?

Ущемлю Аркадьевича25

Толстопузый лезет

Как я митрополиту Антонию нос натянул

Мама

Папа

Илиодорушка

Игнатий

Ходоки

Хлопочу за Илиодорушку

Год пятнадцатый

Об чем хлопочет

Митя Руб …

Написал Папе

Мама решилась

Тетрадь пятая

Князь Андв

Бар101

Старуха Игнат107

Князь едет в Ригу

И. Ф. Ман116

Письма

Сфальшивили

Опять князюшка

15/III – Год 15

17/ VIII 11 Чем я взял Маму

Унять кровь

Дедулину – Дулю145

Едем в Покровское

Год 11-й и что было. Думе по носу

Ну и дурак… Вот дурак

Старуха… пужает

Почему за меня стоит Коковцов

А Папа… и размяк

Аннушка приехала

«Дурака и в церкви бьют»

Заболел

Покушение

Суд

5/VI Тетрадь 3-я

9 июля

Калинин188

Ну и стал я убирать

А с чего началось

13/18

26/15

Не лезь, черт…

19/8 – 15 Окаянная генеральша

27/12

15/3-15 Князюшка Н. Н.222

Князь Клоп238

Как я назначил Белец

2/4-15 Пушка

Кого брать в министры

Тетрадь 4-ая

23/7.15

Мумина судьба

23/5-15

19/15

Тетрадь 7-ая

Бадмаев

15/3-15 Как Мама испугалась

Опять лезет Бадьма

Тетрадь 8-ая

3/4-16 г

7/X

8/ 10

13/ II

30/4—16 г

От кого письмо

5/ 10

17/9 – 16-ый

Как и почему я назначил С. Беле

20/ 9 – 16 г

7/ 9

15/X – 16 376

23 /X383

Тетрадь 9-ая

Год шестнадцатый

Как баба, так и грех

17/X

5/11

Примечания

«Дневник Распутина» и истории мифа о «Друге Царей»

Примечания