Диссидент-2: Слово и дело

Глава 1. «Легко и оступиться и споткнуться» [1]

Разбудил меня дождь, который нудно барабанил по откосу окна. Весна в Сумы пришла неожиданно и так быстро, что я в первый же день оттепели сбегал в местный универмаг, где купил легкий светлый плащ, вполне подходящий действующему сотруднику КГБ. Правда, выбор шляп меня расстроил, но я приобрел неплохую кепку. На мне она тоже смотрелась хорошо, а вместе с плащом – так и вообще великолепно. Осталось дождаться солнца, достать из наполовину распакованного чемодана солнечные очки и окончательно превратиться в сыщика из плохих детективов.

Вот только с солнцем были проблемы. Сразу после оттепели зарядили дожди, которые, конечно, смывали остатки грязного снега с улиц города, но нисколько не радовали. У этих дождей и распорядок был специфический, выводящий из себя – они моросили весь день, с утра до вечера, отключаясь на ночь, когда все нормальные люди ложатся спать. Я был уверен, что в КГБ держат как раз ненормальных, потому что другие не выдерживают, но себя относил к редким исключениям. Впрочем, мне было можно так думать – всё-таки я был не простым сотрудником, а целым попаданцем, который неведомые силы перенесли в 1972 год и поселили в тело старшего лейтенанта управления КГБ по Москве и Московской области Виктора Орехова. Орехов этот в будущем должен был стать предателем – он каким-то образом проникся идеями диссидентов, за которым должен был следить, и поломал себе всю жизнь и карьеру, ничего не добившись. Мне этот перенос тоже оказался на руку – в своём времени я давно лишился возможности ходить и перемещался исключительно в инвалидной коляске, потом серьезно заболел уже вышедшей из моды болезнью и дошел до края, поднеся к своему виску подаренный бывшими коллегами ПМ. Но теперь у меня появился шанс снова прожить жизнь, занимаясь привычным делом – ведь я когда-то работал в наследнике нынешней Конторы. Правда, реальность как-то настойчиво сопротивлялась моему вмешательству.

Например, мою идею, в которой нашлось место приснопамятным иностранным агентам, зарубили на самом верху – отказывал мне сам Андропов, всесильный сейчас председатель КГБ и кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. Но меня похвалили и даже наградили билетами в Театр на Таганке, куда попасть просто так было почти невозможно. Ну а там я познакомился с Высоцким – не вась-вась, конечно, но близко, – а заодно со студенткой третьего курса пищевого института Ниной. Но потом меня отправили в полугодовую командировку в Сумы – родной город «моего» Орехова.

Когда я только услышал об этой командировке от своего начальника полковника Денисова, то сразу подумал о почетной ссылке. Её причины остались для меня загадкой – то ли кому-то наверху не понравился термин «иноагент», то ли ещё кому-то надоела моя возня вокруг да около прожженных диссидентов, которые сами были пешками в чьей-то замысловатой игре. Был и совсем глупый вариант – кто-то из властей предержащих положил глаз на актрису с Таганки Татьяну Иваненко, и этот кто-то решил убрать с глаз долой переспавшего с ней опера, причем проделал всё честь по чести – и звание внеочередное пробил, и должность высокую, но непыльную. Ну а то, что опера для этого пришлось слать аж в Сумы – так он оттуда родом, куда же ещё? Эта версия имела право на существование, вот только между неведомым «кем-то» и Татьяной – она действительно была красивой и очень необычной – стоял сам Высоцкий. Впрочем, в этих артистических кругах были очень запутанные отношения, в которых была замешана ещё и француженка Марина Влади, нынешняя жена Высоцкого, и я старался об этом даже не думать – в полном соответствии с приказом полковника Денисова.

Но в любом случае Сумы действительно оказались ссылкой.

***

Меня закинуло в местное управление КГБ в очень скучные времена. Я служил под руководством полковника Чепака, который тоже был в Сумах в своеобразной ссылке – причем не полугодовой, а растянувшейся на семнадцать лет. Мне Трофим Павлович в целом понравился – обвешанный боевыми орденами и медалями как новогодняя ёлка заслуженный диверсант и ученик самого Судоплатова внушал закономерное уважение. Во время войны он наводил шорох в немецких тылах, после Победы – вычищал бандеровцев на Западной Украине. В середине пятидесятых Сталин умер, Берию расстреляли, Судоплатов попал в опалу, но Чепака не тронули, а задвинули – как раз в Сумы. Он начинал с заместителей начальника управления – то есть с моей нынешней должности, – но вскоре его повысили до начальника. В этом ранге он и встретил моё появление в этих широтах.

Чепак моему приезду не удивился – наверное, за проведенные в органах годы повидал всякое, чтобы недоумевать по поводу необычного назначения свежеиспеченного капитана. К тому же – его краткую биографию я посмотрел ещё в Москве – он сам в сорок четвертом, когда возглавил Штаб польских партизан, был как раз тридцатилетним капитаном. И пусть сейчас не война, карьерные флуктуации в Комитете встречаются и в мирное время.

Насколько я понимал эту ситуацию, Чепака продержали в Сумах столько лет просто потому, что не знали, когда могут понадобиться его услуги по основному профилю. Но, видимо, ничего экстраординарного в мире не произошло, и он спокойно отработал положенный срок. Через два года Трофиму Павловичу исполнится шестьдесят лет – это хороший повод отправить его на пенсию с одной большой звездой и приличной пенсией. Но генеральские погоны в УССР, как известно, добываются только в Киеве, и по управлению ходили упорные слухи про скорый отъезд Чепака в столицу республики. Правда, эти слухи тут ходили задолго до моего приезда, и я не без оснований полагал, что их распространяет сам полковник.

Но это были дела обыденные. Хуже всего было то, что Чепак антисоветчиной никогда не занимался, и его эта область человеческих знаний интересовала даже не во вторую очередь. Он всю жизнь ловил шпионов и был свято убежден, что разведки вероятных противников хлебом не корми – дай узнать секретные секреты заводов Сумской области; кажется, он даже кого-то поймал – одного или двух. Ну а диссидентским направлением он занимался по остаточному принципу, реагируя на начальственные окрики из Киева или совсем уж вопиющие случаи. Во время знакомства у нас с Чепаком даже произошел диалог, напомнивший мне сценку из «Двенадцати стульев» – «А что, отец, диссиденты в вашем городе есть? Кому и кобыла диссидент...». Конкретики я не дождался.

Где-то лет десять тему антисоветчиков в Сумах полностью закрывал мой предшественник, майор Воронов, и в этом отношении Чепак был за ним, как за каменной стеной – агентура вербовалась, отчеты писались, все были при деле, никаких затруднений не предвиделось и всё шло хорошо. Но с год назад Воронов прямо на рабочем месте словил инсульт и попал в больницу, из которой он не вернулся – всего в сорок лет.

Замену Воронову по каким-то причинам присылать не торопились, представления, отправленные Чепаком в центральный аппарат, оставались без ответа, так что через какое-то время полковник успокоился. Для «диссидентского» отдела это обернулось тем, что на его сотрудников началась натуральная охота – вакансии были у всех, а тут внезапно образовалось с десяток натасканных на полевую работу почти бесхозных оперативников. Начальник отдела пытался как-то бороться с утечкой кадров, но Чепак, которого одолевали со всех сторон, сплавил этого бунтаря в Харьковскую область и заткнул особо опасные дыры в штатном расписании более важных отделов. В принципе, разумный поступок, если руководствоваться принципом «кому и кобыла – диссидент».

В общем, ознакомившись с ситуацией, я мог лишь робко надеяться на лучшее, потому что пятый отдел тут представлял собой руины, достойные кисти французского живописца Юбера Робера.

***

Моё знакомство с двумя имевшимися в наличии сотрудниками местной «пятки» тоже состоялось в первый же день. Уже на подходе к нужной двери я подумал, что было бы правильнее вызвать их к себе, но решил не менять своего решения. В качестве компромисса я не стал стучать, обозначая намерение посетить эту обитель скорби, а просто открыл дверь, вошел и осмотрелся.

Помещение – вдвое меньше кабинета, который мне достался от Воронова. Но целых шесть столов, четыре из которых отличались пыльными столешницами. За двумя столами сидели мужчина и женщина – вернее, совсем молоденькая девушка.

Мужчина – исполняющий обязанности начальника местной «пятки» капитан Григорий Степанович Сухонин, которого четыре года назад перевели в КГБ из МООП – Министерства охраны общественного порядка, как тогда называлось МВД – то ли на усиление, то ли в наказание. Про него Чепак отозвался в целом положительно, но глубокомысленно заметил, что капитан для Сухонина – это тот предел, через который лучше не переступать. «Исполняющим обязанности» он стал ровно месяц назад, когда никакого отдела уже фактически не было – видимо, Чепаку понадобился хоть кто-то, кого можно теребить за плохие показатели. Ставить на эту должность совершенно зеленую лейтенанта Риту Буряк, которая прошлым летом окончила местный университет и приняла предложение служить в настоящих органах, было бы вызовом устоявшимся правилам. Про Риту полковник говорил с легкой иронией – насколько я понял, не потому, что девушка была совсем безнадежной, а потому, что в целом не доверял женщинам в погонах.

Сухонин производил отталкивающее впечатление – по причине ужасного шрама, который начинался на лбу, под пышным чубом, пересекал левый глаз и заканчивался на скуле. Шрам был неприятный, красного цвета, с зазубринами, он повредил оба века, и из-за этого левый глаз смотрелся жутковато. Был капитан худощав, но жилист – судя по всему, физподготовкой он не пренебрегал.

– В войну получил, немец наградил, шоб ему пусто було... – сказал он, поднимаясь мне навстречу и заметив мой взгляд, направленный на шрам: – Капитан Сухонин, Григорий Степанович, исполняю обязанности... А вы, так думаю, наш новый командир?

– Руководитель, – поправил я и с трудом оторвал взгляд от шрама. – С сегодняшнего дня – заместитель начальника управления, капитан Орехов. Или Виктор Алексеевич. Прошу любить и жаловать. А вы?

Я повернулся к Рите – худенькой девочке, которой, если не приглядываться, можно было дать лет пятнадцать или шестнадцать. Но она встала, приосанилась – и превратилась во вполне взрослую девушку. Кажется, из-за освещения. На её лице особых примет почти не было – за исключением выдающегося носа, который так и тянуло назвать «шнобелем». Впрочем, это не мешало личной жизни лейтенанта – у неё был жених, а свадьба планировалась летом. Я предположил, что ещё до Нового года эта девица уйдет в декрет, но надеялся, что это произойдет уже после моего возвращения в Москву.

– Лейтенант Буряк, – четко отрапортовала она. – Оперативник пятого отдела.

– Очень приятно. Садитесь, товарищи, – я улыбнулся и подождал, пока они выполнят моё указание. – Григорий Степанович, что скажете о текущей работе отдела?

Он крякнул, засуетился, начал перебирать какие-то бумажки на своем столе...

– Не стоит, это неформальное общение, – сказал я. – Просто расскажите, простыми словами. Про трудности знаю, про кадры знаю. Про ситуацию – не знаю.

– А, ну... это можно, – Сухонин оставил бумаги в покое и посмотрел на меня. – Объекты для разработки имеются, присматриваем за ними в меру сил, но – сами видите, Виктор Алексеевич... Но за кем глядеть надо – есть. Если сумеете службу наладить, так и хорошо... А мы поможем, со всем усердием... так ведь, лейтенант Буряк?

Мы оба посмотрели на девушку, она чуть порозовела, но ответила твёрдо:

– Так точно, товарищи капитаны!

Я мысленно вздохнул. Выбивать из неё то, что в это юное тело успели заложить её бывшие сослуживцы и вот этот капитан-милиционер, будет сложно. Но я был уверен, что справлюсь. С Сухониным сложнее, этот матерый, ему палец в зубы не клади – откусит и добавки попросит. Ещё и с показным чинопочитанием, чтобы, значит, под нарушение субординации не попасть. Ничего, и к нему должен быть ключик.

– Вольно, товарищ лейтенант, – я ухмыльнулся. – Мы тут без чинов, по именам и отчествам. Как вас величают, лейтенант Буряк?

Она стушевалась.

– Рита... Маргарита Павловна... товарищ кап... Виктор Алексеевич...

Румянец на её щеках стал хорошо заметен даже в полусумраке кабинета, который не разгоняли тусклые лампочки, а я едва не рассмеялся. Госпожу Хоботову из «Покровских ворот» я помнил совсем другой, более полной и напористой. Впрочем, у этой девочки, наверное, всё впереди.

– Хорошо, Маргарита Павловна. Расскажите о последнем задержании по нашему направлению.

– Это... – встрял капитан.

– Я задал вопрос Маргарите Павловне, – оборвал я Сухонина.

– Прошу прощения, – он тут же дал задний.

Рита оглянулась на коллегу в поисках поддержки – и буквально залпом выпалила:

– Шестнадцатого декабря одна тысяча девятьсот семьдесят первого года был задержан Дудник Игнат Петрович сорока трех лет, преподаватель философии в Сумском филиале Харьковского политехнического института...

– Марксистско-ленинской? – вклинился я.

– Что?

– Философия, спрашиваю, марксистско-ленинская?

– А... Да, конечно.

– Хорошо. И в чем же его обвинили?

– На лекциях и семинарах он продвигал идеи национализма и собирался создать среди студентов кружок, в котором хотел обсуждать независимую Украину...

Девушка произнесла это на одном дыхании, а я вспомнил будущее. Похоже, на Украине действительно «полный завал», как сказал полковник Денисов. И метастазы этого завала периодически проникали в Сумы.

– Григорий Степанович, – я повернулся с Сухонину, – арестом этого философа вы руководили?

– Нет, – он помотал головой. – Мы только предварительную проверку провели. Задерживали его ребята из Киева. Туда же и увезли... следствие, насколько я знаю, ещё продолжается, но нам не докладают, так, знакомые кое-что говорили. Лет на пять закроют, думаю.

– Ясно, спасибо... А ещё что?..

***

Вопреки моим опасениям, диссиденты в Сумах были – не много, но достаточно. Конечно, не личности вроде Якира или Алексеевой, но на учете числились немецкие полицаи времен Великой Отечественной, которые недавно отсидели свои четверть века и вернулись в родные края. Правда, никакой видимой активности они не проявляли, поскольку были калеками не только морально, но присмотра всё равно требовали.

Встречались в Сумах и националисты вроде того философа Дудника. Власти УССР почему-то опасались бороться с подобной публикой с подобающим большевикам размахом, вместо этого устраивая что-то очень похожее на бои подушками в пионерских лагерях. В процессе рассказов новых подчиненных у меня сложилось впечатление, что примерно так в Москве идет борьба с тем же Якиром, про которого все всё знают, но почему-то держат на свободе и даже платят гонорары за воспоминания об отце, который в этих воспоминаниях предстает душкой и великим полководцем.

Была тут и местная достопримечательность – некий гражданин Солдатенко, который как раз и мог считаться настоящим диссидентом. Он несколько раз ездил в Москву, там посещал квартиру Алексеевой, привозил в Сумы экземпляры «Хроник» и распечатки трудов Солженицына. В общем, готовый антисоветчик, на котором клейма негде было ставить, если бы не одно большое «но». Дело в том, что привезенные из Москвы труды Солдатенко никому не давал, а прятал в своем деревенском доме, и основной своей заботой считал перепрятывание этих замызганных листков с места на место; самые затертые он переписывал от руки в подвале при свечах, а оригиналы сжигал. Ещё он считал, что за ним следят всеми возможными и некоторыми невозможными способами – поэтому, например, в его саду над тропинкой от дома до туалета была натянута сетка с нашитыми лоскутками. Участковому, который заинтересовался этой икебаной, Солдатенко пояснил, что так он укрывается от всевидящих объективов космических аппаратов.

Ещё Солдатенко любил бегать по городу, сбивая «слежку», причем перемещался он исключительно ночами, путал следы, устраивал засады, а в конце, убедившись по каким-то лишь ему ведомым признакам, что «хвост» сброшен, возвращался домой.

Самое любопытное – за Солдатенко действительно следили, но совсем по другим причинам. Полковник Чепак, ознакомившись с рапортами подчиненных, не поверил, потратил несколько ночей – и дал команду натаскивать на этом «диссиденте» опергруппы, поскольку тот действительно был очень изобретателен в прокладке своих маршрутов. Был даже своеобразный зачет для молодняка, без сдачи которого получить нормальную работу в управлении было невозможно.

Именно поэтому Солдатенко никто не трогал, и ему сходило с рук даже тунеядство – ведь он нигде не работал, а жил за счет жены, уборщицы в местной школе, посвящая всё время своей борьбе. Воронов и Чепак считали его полезным идиотом, который нужен, чтобы сумское болото госбезопасности не застаивалось. [2]

Были ещё, конечно, евреи-отказники, но их количество позволяло не слишком напрягаться на их счет. Ещё «пятка» присматривала за студентами местного филиала Харьковского политеха, поскольку именно в их среде наиболее вероятно зарождение антисоветских идей – пока Бог миловал, но я согласился, что лучше перестраховаться. Ну и городские культурные заведения тоже были под наблюдением отдела – там вообще стояла тишь да гладь, зато контакты в театральной среде позволяли сотрудникам Сумского УКГБ бесплатно ходить на спектакли.

Узнав всё это, я уверился, что через полгода успешно завершу свою миссию и вернусь в Москву за майорской звездой, которую мне почти прямым текстом пообещал полковник Денисов.

***

Я всё-таки долежал под свои мысли и легкий шум дождя до сигнала будильника, встал со старого дивана с потёртой обивкой, который заменял мне кровать, с тоской посмотрел на гитару, на которой вчера так и не поиграл, и прошлепал на маленькую кухню. Поставил чайник, с сомнением посмотрел на вчерашнюю чашку с остатками чая, но всё-таки сполоснул её под краном. Потом отправился в ванную и долго смотрел на уже привычное лицо, пока чистил зубы и брился.

Рутинные действия всё-таки заставили мой мозг включиться, и я заранее настроился на веселый лад. Я приготовил себе немудреный завтрак и долго пил чай, с надеждой глядя в окно – но дождь там не заканчивался и, по ощущениям, стал лить даже сильнее. Поэтому пришлось нацеплять и плащ, и кепку, хотя до службы дороги было – улицу Кирова перейти. Служебную квартиру мне выдали в пятиэтажке прямо напротив управления; правда, подъезды были только со двора, мне приходилось обходить всё здание, но всё равно больше ста шагов не набиралось. Хотел бы я в Москве жить в настолько пешей доступности от работы.

Промокнуть я не успел. Забежал в гостеприимно распахнутые двери, предъявил удостоверение усталому и сонному сержанту, который ждал смены после ночного дежурства, поднялся на второй этаж...

– Виктор, вот ты где! Ты ещё не получил пистолет?

Я оглянулся. Полковник Чепак стоял в дверях своего кабинета и дружелюбно смотрел на меня.

[1] Для названий глав использованы строчки песен группы «Круиз». Глубокого смысла в них не ищите, весь глубокий смысл песен этой группы остался в восьмидесятых.

[2] Я почти ничего не выдумал – такой товарищ среди советских диссидентов имелся, правда, не в Сумах, а в Эстонии. Насколько я понял, он спокойно (ну или беспокойно – при таком-то образе жизни) дожил до развала СССР и отчалил на историческую родину.

Глава 2. «Вы создали монстра и держите в клетке»

Для меня пистолет был предметом умозрительным. В прошлой жизни я, конечно, ходил в тир и сдавал нормативы, умел производить полную и неполную разборку и назубок зазубрил правила обращения с оружием. Но в жизни умение стрелять пригодилось мне лишь однажды, причем, думаю, я бы справился и без предыдущих тренировок и выученных инструкций. У «моего» Орехова был похожий опыт, к которому надо было приплюсовать три года армии, где его учили обращению с автоматом товарища Калашникова, а вот пистолет он видел ровно два раз – и оба раз на стрельбище.

На службе же все эти навыки были бесполезны, ну а лезть в толпу или идти на встречу с агентом, имея с собой боевое оружие – верный способ заработать неприятности. Поэтому в «пятке» ни я, ни Орехов нужных привычек не наработали, но он сейчас присутствовал только в виде набора воспоминаний, а мне оружие напоминало о самом страшном моменте в моей жизни, и поэтому я на бзик полковника Чепака не обращал внимания.

В Москве мне такое игнорирование начальственных просьбы аукнулось бы быстро – полковник Денисов самодуром не был, но за исполнением своих приказов следил строго. Чепак оказался более либеральным – если в отношении начальника областного управления КГБ допустимо использовать это слово. Так-то он был неплохим руководителем, и только поэтому его фамильярность меня почти не раздражала – всё равно я обращался к нему по имени-отчеству, что ему, кажется, даже льстило. В остальном он поддерживал со мной видимость неких дружеских отношений – общался на «ты», расспрашивал о родных и быте и вообще вёл себя в моём присутствии очень неформально, только что домой не приглашал. Я списывал его поведение на то, что он взял надо мной некое подобие шефства.

Но одной из сторон этого шефства и был «бзик» с пистолетом. Чепак был уверен, что каждый сотрудник КГБ должен носить с собой личное оружие; большинство его подчиненных носило – даже Рита хранила свой ПМ в сейфе и надевала во время выходов, но ей, кажется, это даже нравилось. Правда, я не мог представить, что она будет делать в случае чрезвычайной ситуации – по зимней поре, например, она надевала кобуру под широкое и длинное пальто, из-под которого так просто ничего не извлечь.

Я же демонстративно сопротивлялся. Вернее, на словах я был «за» оружие, уверяя Чепака, что вот-вот спущусь в оружейку и получу полагающийся мне ствол. На деле же я в оружейке был ровно один раз – встал на учет и уточнил у тамошнего сержанта порядок выдачи оружия для тренировок и наличие тира. Тира, кстати, не было, а для сдачи зачетов сотрудники выезжали на полигон Сумского артиллерийского училища – наверное, результаты у всех были аховые.

Чепак про мою забастовку знал прекрасно, и при каждой встрече напоминал, что оружие всё-таки надо получить. Я же делал честные глаза и брал под козырек. Вот как сейчас.

– Нет, пистолет не получил, не видел необходимости, Трофим Павлович. А что-то случилось?

Фамильярность работает в обе стороны. Вопрос, за который полковник Денисов меня бы с дерьмом съел, в данном случае был вполне допустим.

Наверное, я бы предпочел видеть на месте начальника кого-то более сурового, кто держал бы подчиненных в узде. Сам я в меру своих талантов вёл в своём «диссидентском» отделе именно такую политику, но понимал, что меня спасает только малое число подчиненных. Было бы их полтора десятка, да ещё с начальником отдела во главе – я мог бы и не потянуть. Старые навыки возвращались не так быстро, как мне хотелось, а память «моего» Виктора мало чем могла помочь – он никогда никем не командовал, кроме самого себя.

– Пока нет, но скоро случится, – с легкой долей загадочности ответил Чепак. – Получи до обеда, потом нас ждут на банкете в обкоме.

Я вздохнул.

Грехи мои тяжкие...

***

Сегодня был вторник и 7 марта. Завтра, соответственно, всё прогрессивное человечество будет отмечать Международный женский день, но поскольку он несколько лет был в СССР выходным, то все праздничные мероприятия проходили накануне. В том числе и тот банкет в обкоме, про который говорил Чепак. Правда, банкет ожидался после коротенького, часа на три, собрания партийного актива области с передовиками производства и такими же коротенькими речами о повышении чего-то там и углублении всего на свете. К счастью, нам выступать было не нужно, но и простое сидение в зале местного дворца культуры, который принадлежал заводу имени Фрунзе, было тем ещё испытанием.

Под 23 февраля я попал на такое сборище партийных и советских областных кадров, после которого был концерт патриотических песен от местных народных коллективов. В принципе, полезно познакомиться с теми, за кем тебе судьбой назначено послеживать, но слушать в их исполнении даже «Смуглянку» было невыносимо – у хорошего слуха есть свои недостатки. Да и вообще – в конце того трудного дня я с грустью констатировал, что несколько часов своего времени провел на редкость бездарно. Судя по всему, сегодня меня ожидало нечто подобное – хотя, видимо, без концерта.

– Я без формы, Трофим Павлович, – напомнил я.

Свой китель и брюки защитного цвета я в Сумы брать не стал – предпочел вместо них прихватить гитару в купленном под поездку жестком кофре. С Чепаком мы об этом уже говорили – не про гитару, конечно, а про отсутствие форменной одежды, – но для Дня Советской армии и Военно-морского флота я сгодился и в гражданке, так что не думал, что сейчас полковник посчитает это достойной причиной для отсутствия. Впрочем, тогда он обещал как-нибудь отпустить меня в Москву, чтобы я привез всё, что не взял сразу. Но это «как-нибудь» пока что откладывалось как минимум на майские праздники, да и то без гарантий.

– Да ерунда, – отмахнулся полковник. – Только кобуру бери не поясную, а наплечную.

Он и в прошлый раз так говорил, я запомнил.

– А оружие там точно обязательно? – осторожно спросил я. – Мы же всё-таки женщин поздравлять идем, а не врагов народа арестовывать.

Чепак жизнерадостно рассмеялся. Я подозревал, что этот старый и проверенный кадр хорошо помнил чистки тридцатых – а, возможно, даже участвовал в них с нужной стороны.

– Конечно, не врагов, Виктор, – сказал он. – Но всё должно быть по форме, даже если формы нет. Положено оружие – будь добр иметь. Так что зайди к оружейникам, возьми у них «макарова». Если прям душа не лежит – без патронов. Но сам пистолет должен быть обязательно.

Я мельком и в очередной раз подумал, что если бы мне одновременно с наведением порядка в отделе пришлось бы отбиваться от хотелок жесткого руководства, я бы, наверное, долго не выдержал. Так что поведение Чепака мне как мешало, так и помогало – и я пока не мог просчитать баланс. Кажется, он был в мою пользу, но это не точно.

– Хорошо, Трофим Павлович, организую поздравление лейтенанта Буряк – и сразу займусь, – пообещал я.

***

Про Риту я упомянул не просто так – это был такой легкий намек начальнику, что и ему стоит пройти по кабинетам и поздравить женщин, которые трудятся на благо нашего управления. Сам он, похоже, об этом забыл, но после моих слов лицо у него стало задумчивым, а мысли, кажется, побежали в нужном направлении, потому что попрощался он со мной очень быстро, и я наконец-то добрался до своего кабинета.

Это было достаточно большое помещение со столами, составленными буквой «Т», с несколькими шкафами самого совкового вида коричневой окраски и мощным сейфом в мой рост на два отделения с отдельными замками, ключи от которых в конце рабочего дня полагалось сдавать в секретный отдел. Ключи от кабинета были в моем полном распоряжении – это, кстати, тоже намекало на то, что в Сумах народ вёл себя слегка расслаблено. Ну а на то, что творилось в сумском КГБ по моему направлению до моего приезда, лучше все говорили отделения сейфа, шкафы и ящики стола, стоявшего на перекладине буквы «Т». Всё это было девственно пусто – следы моей деятельности пока не могли заполнить все доступное пространство.

Виноват в этом был полковник Чепак – после смерти майора Воронова он отрядил секретчиков, и те добросовестно сложили все бумаги в десяток огромных коробок. Донимать меня они начали сразу же – спрашивали, когда я заберу это хозяйство, которое стоит у них на проходе уже год, – но я немилосердно тянул время. Как и с пистолетом, я был уверен, что эти бумаги мне не пригодятся – наверняка это обычные хозяйственные распоряжения, а всё интересное Чепак прибрал себе. Впрочем, я понимал, что рано или поздно придется уступить этим домогательствам – секретчики всё же были в своём праве. Но я надеялся на то, что этот неприятный момент наступит как можно позже – например, после моего возвращения в Москву.

Я устроился за столом и потянулся к телефону.

– Григорий Степанович? Вы не заняты? Зайдите ко мне, будьте добры, – сказал я и положил трубку.

С подчиненными я общался вежливо, а они пока что отвечали повышенной лояльностью. Это означало, что на вопрос о занятости капитан Сухонин не говорил, что прямо сейчас преследует преступника, а потому ему не до какого-то там замначальника управления одного с ним звания. А ещё это означало, что мне не нужно было показывать зубы – и это положение всех более-менее устраивало. Я ожидал бунта на корабле где-то к началу апреля, а Сухонин и, возможно, Рита Буряк, этот бунт активно готовили. Впрочем, по моим прикидкам, капитан действовал один и лишь подначивал Риту тоже принять участие в небольшой революции. А мне было интересно, как она себя поведет.

Но сейчас Сухонин не бунтовал, а появился в моем кабинете ровно через три минуты – тот срок, который позволяет убрать все бумаги со стола в сейф и запереть его, а затем спокойным шагом спуститься на второй этаж.

– Вызывали, Виктор Алексеевич? – Сухонин изобразил некое подобие стойки «смирно».

– Вызывал, Григорий Степанович, – согласился я. – Проходите, садитесь. Это не совсем по работе... как вы знаете, завтра у нас – восьмая марта, день международной солидарности и всё такое... – он чуть улыбнулся и кивнул. – А так сложилось, что у нас в отделе работает лейтенант Буряк, Маргарита Павловна. Наверное, стоит её как-то поздравить, что думаете?

Про предстоящий праздник забыл не только полковник Петров, но и я сам. Для меня вообще календарь 1972 года всё ещё оставался чуждым явлением, и я постоянно боялся ляпнуть что-то вроде «День российской армии» или вспомнить про день святого Валентина, про который советские граждане пока что ни сном, ни духом. Впрочем, боги меня миловали, и я не привлекал к себе внимания хотя бы в этих делах. Но постоянная тревожность и необходимость следить за языком сделали своё черное дело – и первейшая забота любого начальника напрочь вылетела у меня из головы.

– Ритку-то? – переспросил Сухонин. – Цветы я ей купил, утром, у оперов стоят, там баб нет, никто не сдаст. Или вы ещё что удумали?

У меня тяжесть упала с души. С такими поднимающими подчиненными работать – одно удовольствие. Надеюсь, и полковник Чепак оценит мой вклад в его авторитет.

– Нет, Григорий Степанович, больше ничего не нужно, – я улыбнулся. – Не возражаете, если я в этих цветах поучаствую?

Он не возражал – понимал, в какой я ситуации. Так что я расстался с зеленой трешкой, потом мы вместе зашли к операм, чтобы забрать ничем не примечательные гвоздики – они были в плотном целлофановом конусе, так что выглядели даже богато, на все шесть рублей, что отдал за них капитан, – и на пару поздравили нашего лейтенанта с его профессиональным праздником. Рита приняла букет и благодарно покраснела, пробормотав какие-то подходящие случаю слова.

На этом я посчитал свои обязанности начальника законченными – и с головой погрузился в бумаги, полностью забыв про оружейку и положенный мне по штату пистолет.

***

На мероприятие в обком мы с полковником Чепаком поехали как белые люди – на новенькой двадцать четвертой «Волге» благородного черного цвета. В Сумах таких машин было, в принципе, немного – в обкоме парочка, в горкоме одна... не потому, что двадцать четвертых не хватало, эта модель выпускалась уже года четыре, а органы власти обеспечивались в первую очередь. Просто до Сум очередь не дошла – тут в целом земля была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою рек Псел и Сумка. Город этот стоял на отшибе, в стороне от торных дорог, в царские времена пробавлялся изготовлением сахара, а сейчас стремительно превращался в один из многочисленных центров советской промышленности. От старых сахарозаводчиков в Сумах осталась почти вся застройка юга Нового места и Засумок, а социалистический порядок только пробивал себе дорогу – вернее, сразу много дорог, снося обветшалые кварталы и протягивая в самых разных направлениях новые проспекты.

В своей первой жизни я в Сумах не побывал, бог миловал, а в памяти «моего» Виктора прочитал лишь детское восхищение тихими улочками, дубравами, парками и пляжами. Сейчас тут шла масштабная реконструкция, которая превращала город из купеческого местечка дореволюционной России в нечто, более подходящее огромной коммунистической империи. Бульдозеры и экскаваторы уже поменяли облик Нового Места, в котором прошло детство Орехова, но не до конца – там ещё копали будущий проспект Карла Маркса и перпендикулярные ему улицы имени двух летчиков – местных уроженцев Леваневского и Супруна.

Из-за строек мы добирались до новехонького дворца культуры неподалеку от железнодорожной станции целых полчаса, хотя «мой» Орехов был уверен, что за это время можно было обойти весь город. Зато из-за той же стройки вокруг культурного места образовался огромный пустырь, который сейчас заняли самые разномастные «Волги» – и все три двадцать четвертые, и множество двадцать первых, и даже заметно устаревшие «Победы». И уже когда мы стояли у машины – Чепак решил перекурить, – к залу, прямо к длинной широкой лестнице подъехала вальяжная «Чайка» первого секретаря обкома Александра Ивановича Ищенко.

Я уже был шапочно знаком с личным составом обкома КПУ. Несмотря на фамилию, товарищ Ищенко не был украинцем – или же был, но с определенными оговорками, потому что родился он в Белгородской области. Успел повоевать, но без особых геройств, а после войны пошел по сельскохозяйственной линии, которая в итоге и привела его в кресло первого секретаря сумского обкома. Насколько я понял, он серьезно плавал в вопросах, не относящихся к сельскому хозяйству, но определенная крестьянская сметка позволяла ему худо-бедно тащить область и даже выдавать на гора нужные показатели.

Кучка чиновников во главе с Ищенко договорили и прошли внутрь здания. Чепак проследил за ними и стукнул меня по плечу:

– Пора, капитан.

В зале мы разделились. Моего начальника как главного по КГБ провели в первый ряд, правда, посадили не по центру. А мне молоденький паренек в строгом костюме – судя по всему, для организации торжества привлекли городских комсомольцев из актива – указал на место в предпоследнем ряду. Это были отголоски местничества времен Ивана Грозного – или же какая-то пародия на рассадку членов Политбюро ЦК. Чепака, например, могли бы и в президиум посадить – но туда взяли даже не всех секретарей обкома, на сцену поднялись только Ищенко и второй секретарь Лысенко. Компанию им составили три женщины – холеные, в дорогих костюмах с длинными юбками и высокими завитыми прическами. Ну и в боевой раскраске по нынешней моде. Они почему-то были без шапок, хотя в зале все женщины сидели в головных уборах.

Я расположился на указанном мне месте и приготовился скучать.

***

– Вам не очень интересны речи с трибуны?

Я очнулся от полудремы и посмотрел на своего соседа справа. Обычный чиновник средней руки, лет на десять-пятнадцать старше «моего» Виктора, с дешевым казенным портфелем «под крокодила», ничем внешне не выделяющийся. Синий пиджак был ему чуть маловат – на размер или даже два, под ним – вышиванка со стоячим воротничком, такие были в моде лет десять назад, от них почти отказались после отставки Хрущева, но некоторые носили. Я вспомнил, что в будущем вышиванка была назначена символом украинской незалежности, но в целом так и осталась всего лишь элементом одежды – если кому-то хотелось блеснуть народным колоритом. В России схожую функцию выполняли косоворотки, которые напоминали вышиванки до степени смешения.

– У меня другие заботы, – также тихо ответил я. – От производственных показателей они не поменяются.

– Понимаю, – он едва кивнул и сделал вид, что очень увлечен происходящим на сцене. – Это же вы наш новый замначальника в КГБ?

– Да, – я не стал скрывать очевидное – мой собеседник наверняка знал, с кем говорит: – А вы?..

– Макухин. Можно просто Иван. Заведую отделом науки и учебных заведений, – представился он и незаметно протянул мне крепкую ладонь.

Я также незаметно её пожал. Конечно, наша суета была прекрасно заметна со сцены, на которой стоял накрытый красным бархатом стол президиума, но только в том случае, если кому-то там приспичило смотреть именно в нашу сторону.

– Виктор, – тихо сказал я.

– Ещё недолго осталось, минут двадцать, – он говорил так, словно успокаивал – но не меня, а себя.

И сразу же перевел взгляд на сцену.

– Хорошо, – я улыбнулся одними уголками губ и тоже стал внимательно смотреть на выступающую доярку.

Дородная женщина, очевидно, передовик производства – судя по нескольким медалям, – говорила уже минут пять, но слова её речи с трудом доходили до моего сознания. Всё же советский официальный язык был очень труден для восприятия, особенно в больших количествах – это я ещё в Москве понял, когда пытался расслабиться под бубнёж телевизора. Привыкнуть к нему я так и не успел.

А в Сумах официоз ещё и разбавлялся суржиком. Перед командировкой я немного понервничал, ведь в УССР всё делопроизводство должно было вестись на двух языках, одним из которых был украинский, который я мог только пародировать. Но из памяти «моего» Орехова я извлек некоторые подробности украинизации города Сумы – и успокоился. В реальности эта норма приводила к тому, что у народа были двуязычные документы типа паспортов, водительских прав или дипломов, а местные горисполком и комитеты партии публиковали свои постановления на двух языках. В обычной жизни в ходу был русский язык, который серьезно разбавляли всякие «шо», «оце», «та», «такэ» и специфическое гэканье, а во вполне официальных документах встречался, например, забавный оборот «в такой способ». В общем, своеобразная южнорусская балачка с местечковым акцентом.

Мне, как приезжему «москалю», дозволялось говорить и писать на чистом русском. К тому же «мой» Виктор тоже слегка гэкал, от чего я не стал избавляться после вселения – у него это получалось даже забавно и своеобычно. В его памяти я нашел воспоминания о том, как из него выбивали сумский суржик на курсе молодого бойца – слава богу, не в прямом смысле, а в моральном. Но для восемнадцатилетнего пацана это были равнозначные понятия.

Я был уверен, что через полгода увезу из Сум весь набор молодого любителя суржика, и в Москве мне придется серьезно поработать над своим произношением, чтобы вернуть его в общепринятую норму и избавиться от того, что учеными называлось «фрикативным южнорусским «г». Но это будет нескоро, а пока я отдался на волю провидения и местного диалекта, чтобы побыстрей стать тут своим хотя бы в первом приближении.

***

Торжественное заседание действительно закончилось через двадцать минут – вернее, через двадцать три, Макухин ошибся совсем чуть-чуть. Потом меня выловил Чепак, который строго наказал остаться на банкет, на который позвали не всех. Впрочем, банкет – слово слишком громкое, этот прием пищи был, скорее, похож на завтрак в каком-нибудь турецком отеле средней руки в благословенные нулевые. Мы с женой тогда успели воспользоваться некоторыми послаблениями в службе и пару раз смотались во «всё включено», так что я хорошо представлял, как выглядит грамотно организованный фуршет. Здесь его организовали неправильно.

Расставленные буквой «П» столы, которые плотно облепили стоящие званные и избранные – стульев не предполагалось. Блюд с закусками было много, но распределение подкачало – на одном конце всё могло быть заставлено скупым набором фруктов, а на другом горами лежала мясная нарезка. Только что алкоголь официанты расставили более-менее равномерно, а наибольшее изобилие наблюдалось у перекладины буквы «П», где обитали секретари обкома и прочие официальные лица, включающие и моего полковника. Они, кстати, вкушали сидя – в отличие от передовиков и передовиц.

Мне досталось место с краю длинной ноги «П», как раз рядом с мясным изобилием, в котором почетное место занимали разные виды сала. Я вспомнил заповедь про большую семью и постарался клювом не щелкать – впрочем, закуска как раз спросом не пользовалась. У меня было ощущение, что за три с лишним часа собравшихся замучила жажда, поэтому пили они как не в себя, пьянели быстро, и то один, то другой выбывали из дальнейшего состязания. Кто-то уходил сам, кого-то уводили всё те же комсомольцы, которые, наверное, передавали бесчувственные тела персональным водителям для вывоза их по домам. В целом всё было даже благопристойно.

Соседей я не знал – большинство были с производств и колхозов с совхозами, и они меня интересовали мало. Но компанию я поддержал – даже выпил с одной женщиной, оказавшейся бригадиром на свиной ферме, которая начала было мне рассказывать про своих четвероногих подопечных, но её, к счастью, сразу же отвлекла соседка. В итоге моя рюмка – она была больше похожа на стакан – так и осталась наполовину полной, а я пользовался своим местоположением и дегустировал местное сало.

Со стороны самых главных звучали какие-то короткие речи и тосты, на которые собравшиеся реагировали одобрительными выкриками и опорожнением своих рюмок, но в смысл этих речей я не вникал. Всё моё внимание поглощало сало, которое оказалось выше любых похвал. В Москве такое не достать, и даже память «моего» Орехова не помогала «вспомнить» вкус этой еды – они с матерью жили только что не впроголодь и мясо видели лишь иногда, по большим праздникам.

– Гляжу, вы не пьете, – раздался сбоку голос Макухина.

Я оглянулся. Бригадирша племенных хряков куда-то делась вместе с парой подруг, и рядом со мной образовалось пустое пространство, которое почему-то никто не торопился занимать, несмотря на соблазнительную близость к дефицитным колбасным изделиям. В эту пустоту и влился Макухин, который был уже навеселе, но ручку крокодилового портфеля сжимал твердо, а настроен, кажется, решительно. В свободной руке он держал стакан, наполненный прозрачной жидкостью, и вряд ли это была вода.

– За знакомство? – спросил он и резко протянул ко мне этот стакан, от которого знакомо резануло запахом спирта.

Я мысленно вздохнул, взял свою рюмку, аккуратно стукнул ею стакан Макухина и обреченно подтвердил:

– За знакомство!

***

Макухин маханул двести грамм одним залпом, без передышки, замер на мгновение, отставил стакан в сторону – и схватил с большого подноса толстенный кусок копченой грудинки, который тут же проглотил, кажется, даже не прожевав. Я бы сказал, что ему хватит пить – хотя бы сегодня. Лицо Макухина уже было красноватым, и он периодически ставил свой портфель на пол и вытирал лоб большим клетчатым платком. Ему бы, по-хорошему, надо бы сходить в больницу и проверить сердце. Но эти деятели из глубинки почему-то были свято убеждены, что они здоровы, как хряк с фермы той бригадирши, а их норма по спиртному измеряется не стаканами, а бутылками. И кто я такой, чтобы препятствовать этому товарищу из обкома партии гробить своё здоровье в погоне за чем-то неизвестным?

– А ты чего не до дна? Не уважаешь? – сурово спросил он, посмотрев на мой бокал.

– Уважаю, – я примиряюще улыбнулся. – Но меня от спиртного развозит быстро, да и служба, знаешь ли...

Макухин наморщил лоб, видимо, припоминая, кто я такой – и его лицо медленно прояснилось.

– А, служба, – кивнул он. – Что ж, сочувствую... А знаешь, что тут недавно ваши одного из ваших поймали?

Он коротко хохотнул над своей шуткой, хотя мне она вовсе таковой не казалась. Где-то за месяц до моего приезда в Сумах арестовали одного из следователей КГБ, который опередил своё время и разработал схему, популярную в перестройку и в святые девяностые. Первичную информацию на главного инженера городской ТЭЦ ему принесли оперативники, улов тянул лет на десять строго режима с конфискацией имущества – тот товарищ слегка изменил техпроцесс, а сэкономленный уголь продавал налево, его охотно брали жители многочисленных деревень не только Сумской, но и Харьковской областей. В схеме было задействовано человек десять – водители, экспедиторы, бухгалтерия, технолог, – и они прокололись, когда начали демонстрировать внезапно выросший достаток. Следователь решил саму схему сохранить, но получать за это определенный бакшиш, в противном случае угрожая уголовным делом. Инженер какое-то время платил, но потом его кто-то просветил, что КГБ лезет не по статусу – дело-то должно проходить по линии ОБХСС, – и послал следака по известному адресу. Вот где-то в процессе их разборок – слава богу, не дошло до заказных убийств и прочих примет эпохи перемен – их обоих и повязали, а непроданный уголь вернули государству. Самое обидное, что этот следователь был достаточно крепким профессионалом – двадцать лет в органах, – и числился на хорошем счету. Перед коллегами он чуть не плакал, говорил, мол, бес попутал, но прощать его никто не собирался – время-то сейчас было не перестроечное, а самое что ни есть застойное, когда такие отклонения от курса партии караются строго.

– Да, слышал, – кивнул я. – Насколько знаю, всё по закону. Воровство...

– Воровство воровству рознь, – наставительно сказал Макухин. – Везде воруют, это не победить. Главное, чтобы делу ущерба не было...

– Предлагаете отменить соответствующие статьи Уголовного кодекса? – я усмехнулся, хотя мне не нравилась тема этого разговора.

– Нет, зачем же, – он чуть отвлекся, чтобы снова наполнить свой стакан. – Это очень правильные статьи – хищение социалистической собственности. Но, например, Ващук...

– Кто, простите?

– Ващук, главный инженер, – пояснил Макухин. – Он придумал, как уголь экономить, ваш уже потом влез. Так вот, Ващук начал уголь налево продавать от безысходности. Уменьшить фонды – начальство по головке не погладит, а так все сыты, при деньгах и фонды на месте. Ему бы премию за рацпредложение подкинуть – а его вместо этого в тюрьму. А почему так? Потому что кадры все из Москвы, и начальник ТЭЦ оттуда же, местной специфики не знает. Вот тебя сейчас зачем сюда прислали? Неужто у нас кадров не нашлось нормальных?

Мне совсем перестал нравиться этот разговор. И ведь не пошлешь в открытую этого заведующего отделом науки и учебных заведений, который явно выполнял в обкоме и какие-то недокументированные функции. Я покосился в сторону перекладины буквы «П» и успел заметить, как Чепак отводит взгляд.

«Интересно, он поэтому на пистолете настаивал? Стресс-тест решил устроить – на какой минуте я пристрелю этого обкомовского идиота?», – подумал я.

– Так я местный, – спокойно ответил я. – Тут родился, тут вырос. Это потом до Москвы дошел.

– А... – протянул он. – Ну если так... тогда да, тогда можно... А ты знаешь, Витя, что вот это всё, – он широким жестом обвел стол, – сделано на Украине? И если бы не нужно было отдавать три четверти урожая другим республикам, то так могли бы жить все украинцы?

– Впервые слышу, – покривил я душой.

Подобные разговоры, кажется, были распространены в перестройку, но дальнейшее развитие событий показало, что дело вовсе не во внутрисоюзном перераспределении продуктов.

– Да?! – деланно удивился Макухин. – А это, Витя, самая настоящая ста-тис-ти-ка! Вернее не бывает! Так что – давай за Украину выпьем? И за женщин!.. ты же знаешь, что у нас... самые лучшие женщины?...

– Знаю, – ответил я. – Знаю, Ваня. Может, тебе хватит? Могу попросить кого-нибудь – тут хлопцы хорошие, до машины доведут и домой в лучшем виде...

– Не надо! – он ткнул в меня пальцем. – Не на-до! Я только... начал... – он резко допил водку, его качнуло, он удержался лишь с моей помощью. – Скучный ты человек, москвич, хоть и местный... Ладно, пойду я.

Он развернулся и пошел куда-то в сторону туалетов. Я облегченно вздохнул – хотя мне и самому было плохо, но и не от спиртного, а по другой причине. Я понятия не имел, прошел я тест от Чепака или нет.

Глава 3. «Рок не может умереть»

На широком и длинном крыльце концертного зала было пусто. Водители персональных авто сгрудились внизу, на импровизированной стоянке, и обменивались какими-то шоферскими байками – иначе объяснить взрывы ржания, которым они заменяли смех, было невозможно. Я остановился наверху и с наслаждением вдохнул свежий весенний воздух.

«Заукраинский» тост Макухина что-то сдвинул в моей душе и всерьез испортил мне настроение. До него я собирался мужественно достоять до конца этого мероприятия, а уже потом заниматься своими делами. Вместо этого пришлось уже сознательно привлекать внимание сидящего с партийными бонзами Чепака и отпрашиваться с помощью выразительных жестов. К счастью, начальник благосклонно махнул рукой – мол, вали, – и не стал задавать никаких вопросов. К несчастью, мою пантомиму заметили и его немалых чинов соседи, которые тут же начали что-то шептать ему на ухо – видимо, выясняли, кто этот паяц. Впрочем, мне их реакция была безразлична. После общения с Макухиным я вообще впал в уныние и всерьез подумывал сбежать в Москву, чтобы упасть в ноги Денисову – вдруг примет обратно, хотя бы на должность уборщицы.

Основная проблема была в том, что я не знал, что делать. Это в будущем был хорошо понятен смысл лозунга «Слава Украине», под который щирые хохлы убивали наших пацанов и мирных жителей, а что с ним сейчас – я не имел ни малейшего понятия. Память «моего» Орехова помогать отказывалась – в школе он ничего подобного не слышал, а потом был в родном городе слишком редко и короткими наездами, чтобы хорошо знать настроения местных жителей. Одноклассники, с которыми он поддерживал связь, ничем вроде этого не увлекались – ну или хорошо маскировались, зная его место службы. А внешне всё в Сумах выглядело прилично – везде кумачовые флаги и транспаранты с утвержденными лозунгами, памятники Ленину с клумбами, на которых вот-вот зацветут цветы, всеобщий мир и интернационализм. Идти к тому же Чепаку с жалобой на Макухина, который вместо советских тостов пьет за бандеровскую непотребщину, мне не хотелось. Чепак точно знал, что представляет собой этот завотдела науки, и наверняка приложил лапку, чтобы подвести его ко мне. А теперь будет смотреть, как я буду реагировать.

Одним из вариантов был как раз срочный отъезд в Москву, но его я решил приберечь на самый крайний случай. Ещё можно было не делать ничего – сделать вид, что я ничего не заметил или не понял, в общем, изобразить туповатого служаку, которому все эти украины до одного места. В общем-то, так оно и было, но только в том случае, если такой Макухин тут один и является ещё одной местной достопримечательностью в дополнение к диссиденту-идиоту Солдатенко. А вот если национализм в Сумах цветет и пахнет под тонким слоем понаехавших со всей страны «москвичей» – это совсем другое дело. Вся моя сущность требовала вскрыть этот гнойник, даже если меня смоет вылившейся из него сукровицей. Но я понимал, что в одиночку не справлюсь. Если я буду слишком активно нарушать местный покой, то в какой-то далеко не прекрасный момент со мной произойдет несчастный случай на производстве. Ну или инфаркт-инсульт, как с майором Вороновым. Интересно, накопал ли он что-нибудь? И что изъял полковник Чепак из его бумаг, спешно собранных со всего кабинета ещё до похорон?

За эти две недели я не раз ловил себя на мыслях о том, какими Сумы стали в моём будущем. Памятники и бюсты наверняка снесли – это к бабке не ходи, на Украине это происходило повсеместно; улицы, думаю, переименовали – тот же ещё не построенный проспект Маркса, наверное, будет носить гордое имя Степана Бандеры. Ну и так далее и тому подобное. Думать об этом почему-то было больно, но и не думать – невозможно, хотя те Сумы, которые рисовало моё воображение, вызывали только отвращение. Впрочем, мне этот город и сейчас не нравился. [1]

Я понуро вздохнул – одни вопросы и ни одного ответа. Впрочем, мне было не впервой искать ответы, да и вопросы я задавать вроде бы умел.

– Витёк, ты шо ли?

Голос боку вырвал меня из раздумий о судьбах человечества и вернул в реальность. Я повернулся и после обращения к памяти «моего» Орехова опознал говорившего – это был его одноклассник Сава.

***

Про Саву – вернее, про Савелия, но полным именем его никто и никогда не называл – «мой» Виктор ничего плохого не помнил. Они учились вместе до восьмого класса, потом Сава с семьей уехал в Харьков, но они пересекались, хотя последний раз – очень давно, лет восемь назад. Сейчас Сава превратился в высокого почти красавца, а его прикид был модным даже по московским меркам – правда, в Сумах широкие джинсы-клеш, пестрая рубаха с огромным воротником навыпуск, длинные волосы и «висячие» усы выглядели вызовом общественному мнению.

В руках Сава вертел красно-белую пачку «Мальборо» – тоже, если разобраться, вызов обществу в моем лице.

– Привет, Сав, какими судьбами тут? Угостишь?

К его чести пачку он протянул без колебаний, а потом помог прикурить от пижонской самодельной зажигалки, напоминающей Zippo – видимо, только формой и навязчивым ароматом бензина свежего. Но его присутствие на обкомовском мероприятии действительно было странным – таких хиппи, по идее, должны были ещё на дальних подступах останавливать милиционеры.

– А я тут работаю, – радостно объяснил Сава, небрежно махнув рукой на бетонную глыбу в стиле советского рационализма. – За звук отвечаю.

– А, так это из-за тебя на последних рядах ничего не было слышно? – ехидно спросил я.

– Из-за меня! – радостно согласился Сава. – Но аппарат дубовый, говорил же им, что надо импорт брать – «Маршалл» вполне подошел бы. А они уперлись – советское значит лучшее, валюты нет и не будет... Так и работаем.

Он даже руками развел, выражая своё негодование по поводу отсутствия нормальной аппаратуры.

– Ясно, – я улыбнулся. – А сам как? Давно вернулся? Ты же вроде в Харькове жил?

– Да, жил... А теперь вот тут живу. Про срочную я вроде тебе уже говорил, – я покопался в памяти Виктора и кивнул – было. – Во. А как вернулся, пошел в институт искусств, отучился – и попал сюда по распределению, эту махину как раз строили. Скучно тут, конечно, в Харькове веселее было... А ты чего сюда, опять к матери приехал?

– Нет... вернее, и к ней тоже, но вообще я тут в командировке, в длительной. Полгода буду тянуть лямку, – объяснил я.

– На завод?.. хотя постой... – Сава наморщил лоб. – Ты же говорил, точно – ты же в КэГэБэ учиться собирался! И к нам по этой линии? Или выгнали?

– Не выгнали, – я натянуто улыбнулся. – По этой, Сава, по этой. Только стараюсь не кричать об этом на каждом углу. Понимаешь?

Если бы это было возможно, я бы прикончил «моего» Виктора за его болтливый язык. И Саву – за компанию и за хорошую память. Я тронул левую подмышку – пистолета всё ещё не было, но этот жест странным образом меня успокоил, и я понял, что ничего страшного не произошло. В конце концов, Сумы не самый большой город, а должность у меня не самая маленькая, так что о моём назначении скоро даже собаки знать будут.

– Понимаю, – Сава посерьезнел и сделал жест, словно закрывал свой рот на молнию. – Я – могила! Никому и никогда!

Я рассмеялся.

– Да забей, никакая это не военная тайна, – сказал я. – Просто не надо бегать по улицам и кричать, что Орехов служит в Комитете.

– А, понял, – он кивнул – всё ещё серьезно. – Ну, здорово. А звание у тебя какое?

– Капитан я.

– О, круто... но я понял. Никому говорить не буду, но если вдруг чего – буду просить тебя о помощи.

– А что, у наших есть к тебе вопросы? – поинтересовался я.

В принципе, вопросы у нашей Конторы могли возникнуть к любому гражданину Советского Союза, но я с трудом представлял, что сумские опера разрабатывают допущенного к таким мероприятиям звуковика местного концертного зала, пусть и со слегка вызывающей внешностью.

– Да нет, вроде... – Сава помотал головой. – Проверяли, конечно – там же в зале такие люди, но я им всё честь по чести оттарабанил, меня Тарас Николаевич натаскал предварительно.

– А Тарас Николаевич это?..

– Директор наш, вот такой мужик, – Сава показал мне большой палец. – Даже репетировать нам разрешает, когда оборудование простаивает... Правда, мы за это в сборниках всяких выступаем – ну там «Червону Руту» спеть или «Свадьбу». Но это без проблем, мы ж с пониманием.

***

Обе названные Савой песни я, разумеется, знал – они недавно победили на «Песне года», и их крутили без преувеличения из каждого утюга. К тому же «Свадьбу» пел незабвенный Магомаев, который и без того был кем-то вроде советского Элвиса – с толпой поклонниц и слепым обожанием; насколько я помнил, «Свадьба» у него станет типа визитной карточки. А «Червона Рута» – это такое украинское музыкальное событие, случайно прорвавшееся на всесоюзный уровень.

Когда я узнал, что буду следить за идеологией в одной из областей УССР, я попытался выяснить у своих музыкальных контактов всё, что они знали про украинскую эстраду – сам я в этой теме плавал конкретно, потому что помнил только Софию Ротару, да и то не был уверен, что она не молдаванка. Правда, мои собеседники тоже плохо знали, что происходит с музыкой на Украине, но какое-то представление я всё-таки получил.

Выяснилась одна интересная вещь – все украинские певцы, певицы и вокально-инструментальные ансамбли в буквальном смысле варились в собственном соку. За пределами УССР их почти не знали, а редкие исключения можно было пересчитать по пальцам – вернее, по паре пальцев, поскольку речь шла как раз о Ротару, под которую был создан ВИА «Червона Рута», и об ансамбле «Смеричка», который, собственно, эту самую «Руту» сочинил и первым исполнил. Ротару же к этой песне примазалась – её сняли с солистами «Смерички» в фильме про эту песню, после чего она приватизировала её название. В итоге «Смеричка» осталась в тени – хотя именно они пели на «Песне года», а активно раскручивалась Ротару. Впрочем, мои контакты ничего возмутительного в этом не видели – сейчас подобное было чуть ли не в порядке вещей, а певица и в самом деле была более перспективной, чем какие-то невзрачные хлопцы.

«Рута», кстати, была уже не единственным украинских хитом на всесоюзном уровне. Сейчас на местной эстраде активно поднималась песня «Водограй» – в Сумах я уже слышал её несчетное количество раз, и многие были уверены, что эта композиция тоже выйдет в финал «Песни», повторив успех предшественницы. Я лично в этом нисколько не сомневался – в СССР любили поощрять артистов в национальных костюмах, поющих бог знает что. Впрочем, некоторые из них были даже очень приличные – вспомнить хотя бы нанайца Кола Бельды, который как раз сейчас уводит песню «Увезу тебя я в тундру» у «Самоцветов», или чуть более поздний «Учкудук» узбекского ансамбля «Ялла». А вообще в СССР поиск талантов в республиках был поставлен на поток и регулярно приносил плоды то в виде «Песняров», то в виде, прости господи, Лаймы Вайкуле.

Но слова Савы «они играют» меня заинтересовали гораздо больше репертуара.

– У вас что-то вроде группы тут? – спросил я.

– Ну да... – как-то грустно ответил Сава. – Мы думали рок играть, битлов там или роллингов, но получается только для себя, на репах. Даже к школьникам на дискач не попасть – инструмент весь здешний, выносить не дают. Копим на свой, но пока плохо получается... Нормальный если брать – дорого, а дешевый... дешевый не хочется. Вот и приходится... «Свадьбу».

– А чего не дают выносить? Деньги же можно заработать, – полюбопытствовал я.

– Нельзя, – он покачал головой. – Если узнают – Тарас Николаевич слетит тут же, он нам так и сказал, когда мы впервые к нему пришли с этим. А узнают обязательно, кто-то да проговорится... стукачей полно.

Я хотел было пошутить, что говорить такое действующему сотруднику КГБ неправильно, но решил, что Сава поймет мою шутку превратно. К тому же в моей голове появилась блестящая идея сделать его таким же стукачом – просто для того, чтобы быть в курсе настроений в среде андеграундных музыкантов города Сумы. Но эту идею я пока отложил в дальний ящик и сменил тему.

– А ансамбль-то у вас большой? Или группа – как правильно?

Сава почесал затылок.

– Да группа, наверное, – смущенно сказал он. – Лёшка на гитаре, я на басу и пою... Лёшка тоже подпевает... Казак... ну, Степка, Казаков, ты его должен помнить, в параллельном классе учился, на барабанах. Остальные мелкие совсем, ещё в школе учатся – Яков на гитаре и Русик на клавишах...

– Русик? – удивился я.

– Ну, Руслан, башкир или татарин, кто его разберет, у него отец на заводе работает наладчиком. Ещё эта... Инга есть, студентка, поет, если женский голос нужен.

Он слегка покраснел, и я подумал, что эта Инга в группе оказалась не только из-за голоса. Впрочем, личная жизнь Савы меня совершенно не касалась, и углубляться в эту тему я не стал. Поёт и поёт, а если хорошо поёт – респект ей и уважуха, как говорили продвинутые подростки в моё время.

– Солидно, прям как у взрослых, – с уважением сказал я, и Сава чуть повеселел – доброе слово и кошке приятно. – А репетиция когда?

– Да в субботу соберемся, с утра, часиков в десять. Вечером концерт, а утром всё свободно, поиграем немного. Все ж работают, учатся… а скоро очередной сборник планируется, надо будет эту «Червону Руту» потренировать, Яшка всё время там сбивается с ритма.

– Не возражаешь, если я загляну к вам на огонёк?

Сава с подозрением посмотрел на меня.

– Э... по службе? Или...

– Или, – улыбнувшись, ответил я. – Я сам немного играю, но только для себя и на акустике. А тут возможность попробовать электрогитару – если дашь, конечно, инструмент.

Лицо Савы просияло.

– А, это да, приходи, конечно, – сказал он. – И гитару дам, тут без вопросов, особенно если умеешь. Хотя там ничего сложного, даже попроще, чем на дереве. У нас Яшка иногда акустику берет, в некоторых песнях она лучше звучит, мы для неё неплохой звукосниматель собрали, чтобы к аппарату подключать.

– Круто, – похвалил я. – Спасибо, Сава, рад был встрече. Пойду я, время поджимает.

***

Время меня не поджимало – наоборот, его у меня было даже больше, чем нужно. Мне хотелось вернуться в управление и вдумчиво посидеть с личным делом товарища Макухина, потому что мне было интересно, откуда у него появились эти взгляды. Моя паранойя отказывалась считать это бредом хорошо выпившего человека, а ответы на мои вопросы, возможно, крылись в биографии этого человека – не может же что-то взяться из ниоткуда. Вот только делать этого я не собирался – уже вечерело, в архив можно было попасть только через дежурного, а привлекать внимание Чепака мне не хотелось. Пусть помучается неизвестностью, дойти до него я всегда успею.

К тому же вряд ли в нашем архиве лежит полное досье на Ивана Макухина – скорее, обычные справки из разных мест, которые собираются на тех, кто должен занять ту или иную ответственную должность. Лет пятнадцать назад Хрущев категорически запретил Комитету разрабатывать партийных чиновников, даже запрос никуда не отправить, и любой оперативник даже не будет трогать такую шишку, чтобы не попасть в неприятную ситуацию, пойдя против буквы закона. Вернее, не закона, а подзаконного акта, но КГБ им руководствуется, как священники – Законом Божьим. Даже, пожалуй, построже.

В общем, никаких слежек за Макухиным, никаких прослушиваний его телефона, никаких справок. Работать в таких условиях сложно, если не невозможно – но надо. Иначе действительно надо срочно бежать на вокзал и брать билет на ближайший московский поезд, чтобы вернуться в столицу, поджав хвост. Этого я не хотел, но и нормального ответа на вопрос, что я буду делать с Макухиным, тоже не было.

Я снова тронул подмышку и подумал, что навязываемый Чепаком пистолет может стать ответом буквально на все вопросы. Нет Макухина – нет проблемы, а следы замести я смогу, невелика хитрость, да и следователи на Украине те ещё специалисты. Помнится, они одного киевского комитетчика-убийцу лет десять искали, нашли случайно, но тот так и не выдал, где зарыл труп убитого, и то ли отделался совсем не убойной статьей, то ли его вообще отпустили. Правда, если Макухин тут не один такой, то выстрелов может потребоваться очень много, а отчитываться за патроны – тот ещё геморрой. В общем, куда ни кинь – всюду клин.

Под эти кровожадные мысли я медленно шел вниз, к реке. До этого района местные реноваторы не добрались, и он оставался примерно таким, каким был ещё до революции – вереницы одноэтажных домиков, скрытых за густыми зарослями кустов и деревьев и невысоких заборов. Именно таким его и помнил «мой» Орехов – как тихое, пыльное и благообразное болото, где ничего не происходило. Он вообще помнил многое. Помнил узкие улочки с «купеческими» одноэтажными домиками, скрытые за заборами залежи яблок и вишни, собак, что лениво облаивали прохожих, и котов, которые вальяжно взирали на происходящее с высоких заборов. Он помнил вкуснейшую воду из разбросанных там и сям артезианских колонок. Помнил песчаные пляжи Псёла и озера Чеха – в Сумке купались только от отчаянья. Помнил свою школу, первую любовь и первый поцелуй, первую дружбу, первую ссору и первую драку. Вот только мне эта его память совершенно не помогала, и я никак не мог её использовать. Политическими интригами сумской школьник Виктор Орехов не интересовался.

Я вышел на берег Псёла и посмотрел на реку, которая неторопливо несла свои воды в направлении Днепра откуда-то из окрестностей Прохоровки, и где-то там, на востоке, недалеко от неё стоял памятник Прохоровскому сражению. Эти масштабы завораживали, и я долго смотрел на водную гладь, пытаясь услышать, что мне говорит река, которая просто молчала.

Спустя полчаса я вернулся на Дзержинского и по мосту через Сумку и старинную Засумку пошел в сторону управления. Или в сторону своего нынешнего дома. В любом случае они находились рядом.

[1] Просто отмечу – самое сложное было найти старые, советские названия улиц Сум, потому что новая украинская власть прошлась по городу широкой метлой. Но есть нюанс – все переименования там происходили в ту эпоху, когда имя того же Бандеры ещё не стало общенациональным символом, поэтому проспект Карла Маркса превратился в проспект Шевченко, улица Кирова – в улицу Герасима Кондратьева (казак, по легенде – основатель города), а улица Дзержинского вернула дореволюционное название Троицкая. Впрочем, на карте города сейчас легко найти и Героев Крут, кем бы они ни были, и Небесную Сотню, и какую-то безликую улицу Героев Сумщины, которая сменила улицу Героев Сталинграда.

Глава 4. «Не срывай цветущие цветы»

Я сидел на жестком табурете посреди своей временной квартиры и бездумно перебирал струны гитары. Если бы кто-нибудь сейчас прервал меня и спросил, что я играю, я бы не смог ответить – настолько мои мысли были далеко отсюда. Я даже не был уверен, что играю именно что-то, а не обычную последовательность блатных аккордов или же более модную блюзовую основу.

По телевизору шел финал передачи «А ну-ка девушки», но звук я выкрутил до минимума, так что перипетии этого конкурса довольно симпатичных представительниц прекрасного пола оставались для меня загадкой. Примерно такой же, какой оказался завотделом науки и учебных заведений Сумского обкома компартии Украины Иван Макухин.

В управление я всё же зашел, слегка удивив дежурного. Сунулся было к своим подчиненным, но они уже давно отдыхали по домам. Добрался до своего кабинета и немного посидел за столом, пытаясь успокоить мысли в голове и понять, как новые знания повлияют на мою работу в Сумах. Правда, я так ничего не придумал – по всему выходило так, что если я просто забуду слова пьяного партаппаратчика, то мне и делать ничего не придется, кроме того, что я и так собирался. А вот если не забуду... О, в этом случае передо мной открывалось море вариантов.

Самым радикальным из этих вариантов был тот, в котором в обкоме Сумской области окопались древние бандеровцы, которые сейчас только делают вид, что работают на благо советского народа, а сами готовятся захватить власть и объявить Украину незалежной. Помимо всего прочего это означало, что у этих сумских заговорщиков есть сообщники в Центральном комитете КПУ, а также во всеразличных силовых структурах – в МВД, в расквартированных по области воинских частях и даже у нас, в управлении КГБ.

Вот только биографии партийных руководителей Сумской области в мою теорию не укладывались. Первый секретарь Ищенко не выглядел националистом – обычный советский человек, проделавший путь по карьерной лестнице с самых низов. Второй секретарь Лысенко – правда, вторым его называли исключительно неофициально – был как раз природным украинцем из-под Чернигова и отвечал за промышленность, что придавало ему серьезный вес в аппаратных играх. Он был не очень старым, а всю войну проучился в разных техникумах – начинал в Брянске, потом в Красноярске, а диплом получил через семь лет как раз в сумском Конотопе. Но в Великую Отечественную и не такое могло быть.

Ещё два секретаря были русскими. Станислав Иванович Маслов отвечал за сельское хозяйство и, скорее всего, был креатурой Ищенко, а Степан Яковлевич Золотарев пришел недавно и его функции были неясны. Был ещё некий Петр Козырев, который отвечал за идеологию – то есть наши интересы слегка пересекались. При этом Козырев мне почему-то заранее не нравился, но внятно объяснить своё предвзятое отношение к нему я вряд ли бы сумел – он вроде бы воевал, на идеологии сидел уже лет двадцать, прошел все хрущевские пертурбации и готовился к почетной пенсии. Правда, мне его биография показалась неполной – словно кто-то искусно изъял из неё листок или два – но такое случалось и по самым тривиальным причинам.

В общем, мне не на что было опереться в своих домыслах, но моя фантазия доходила даже до того, что принципиальный диверсант Чепак специально назначен начальником Сумского управления, чтобы создать здесь сеть нелегально действующих бандеровцев. Но биография полковника подобное исключала, вряд ли он в какой-то момент вдруг возлюбил «настоящих украинцев», которых до этого планомерно истреблял.

Впрочем, примерно в этот момент я понял, что мне нужен перерыв. Просто свободный вечер, который я потрачу не на разоблачение врагов СССР, а на самого себя. Ну а раз судьбе и советской власти угодно было сделать завтрашний день выходным, то его я и кину в топку восстановления собственного душевного здоровья. Поэтому я ушел из кабинета и из управления, пришел домой, принял горячий душ – слава центральному отоплению, – включил телевизор и взял в руки гитару. В её терапевтическом эффекте я убедился ещё в Москве.

***

Телефон зазвонил, когда я всё-таки смог включиться в реальность и вполне осмысленно сыграл пару куплетов «The House of the Rising Sun» – без слов, просто музыка с басовыми переходами между аккордами, на которых было очень хорошо тренировать подвижность пальцев левой руки. Я аккуратно прислонил гитару к дивану, подошел к аппарату, поднял трубку и сказал сакраментальное «Алло».

– Звонок в Москву заказывали? – спросил женский голос.

– Да, заказывал, – подтвердил я.

– Двойной тариф будет, вечернее время, – предупредили меня.

– Понимаю и согласен.

– Соединяю...

Телефонистка отключилась, в трубке наступила тишина, а потом я услышал голос Нины.

– ...ло! Алло! Виктор, это ты?

Междугородняя связь включалась с задержкой, и девушка явно некоторое время слышала лишь загадочное молчание.

– Я, я это, – сказал я и улыбнулся, хотя этого она видеть не могла. – Здравствуй, Нина. Хочу поздравить тебя с завтрашним праздником и подарить небольшой подарок.

Нина всё-таки согласилась присмотреть за моей холостяцкой квартирой на время моей полугодовой командировки в Сумы, но, на мой взгляд, думала она очень долго. О своем решении она сообщила мне за день до отъезда, и хозяйство я ей передавал в ускоренном режиме, потому что и на работе в эти дни была какая-то суета, которую мне зачем-то устроил полковник Денисов.

Потом, уже в поезде, я подумал, что эта задержка была связана с моральными терзаниями девушки. Секса у нас с ней так и не случилось – ни в самый первый её визит ко мне, ни после, когда она провела у меня вечер, ночь и почти целый день. Я не настаивал, у меня были другие заботы – и по службе, и с Татьяной, которая внезапно позвонила на следующий день после спектакля, а ещё через день – приехала ко мне с ночевкой.

Правда, я понял, что этой поклоннице Высоцкого я нужен не как мужчина – хотя и это было, а во второй и третий разы я уже смог показать ей что-то отдаленно похожее на то, к чему стремился. И даже не как офицер КГБ, что было бы даже логично. Ей оказался нужен самый обычный психотерапевт, которому она без утайки может рассказать всё, что её тревожит; такие сейчас, в этом времени и в этой стране, кажется, были, но идти к ним официально она, видимо, опасалась – боялась огласки и возможных проблем с карьерой, с которой у неё дела и так обстояли ни шатко, ни валко. Я склонялся к первому варианту – редкий врач устоит перед именем Высоцкого, который, собственно, и тревожил гражданку Иваненко. Сам Высоцкий и всё, что было с ним связано.

Я, конечно, никаким психотерапевтом не был, но основ психологии нахватался. Практики у меня тоже не было, и если бы настоящие врачи узнали, чем я занимаюсь, меня бы самого, наверное, отдали в психушку. Но я внимательно слушал истории Татьяны про то, что Володя после отъезда своей Мариночки снова слетел с катушек, сорвался, начал пить на ежедневной основе и вовсе не детские порции. Закончился этот срыв тем, чем и должен был закончиться – очередной ссорой с Любимовым, который пригрозил выгнать Высоцкого из труппы, невзирая на все его прошлые и будущие заслуги. Собственно, именно эта ссора и привела к тому, что мы с Ниной смотрели «Доброго человека из Сезуана» с балкона, хотя, насколько я понял, ситуация была крайне серьезной, и худрук мог загнать нас на приставные стулья к задним рядам, откуда видимость была бы околонулевая.

Судя по словам Татьяны, Любимов был настроен решительно, и всё действительно двигалось к увольнению Высоцкого – тем более что ему даже повода искать не надо было, бард их сам раздавал с предельной щедростью. Несколько прогулов репетиций по пьянке, очередной концерт в рабочее время, за который он получил не двадцать пять рублей ставки, как другие артисты труппы схожей квалификации, а четыреста или пятьсот. Ещё Любимов мог запретить Высоцкому сниматься в кино – просто не отпустить на пробы или съемки, выпустив соответствующее распоряжение, на которое тот с высокой долей вероятности забьет.

Дело в том, что Высоцкому очень сильно светило членство в Союзе кинематографистов СССР – судя по всему, вопрос на самом верху был уже решен, и все ждали лишь очередного собрания, где всё и будет оформлено официально. Татьяна была уверена, что это случится уже в апреле. Ну а сам Высоцкий уже был утвержден на одну из главных ролей в фильме «Земля Санникова», который начинали снимать в марте, причем работать ему предстояло вместе с Мариной Влади – в общем, запрет на работу в кино был бы ему совершенно не в кассу. Но Любимов умел находить болевые точки и давить на них так, чтобы заставить актеров делать то, что ему было нужно – и я тоже уверился, что всесильный худрук обязательно воспользуется этой возможностью.

Психотерапевт из меня вышел так себе. Татьяна, конечно, выговорилась на несколько недель вперед – я скромно надеялся, что и всё остальное ей понравилось. Но успокоить её я никак не мог – просто не знал, как. Влезать в этот гадюшник мне было не по чину, про запрет полковника Денисова я помнил. Повлиять на Высоцкого – чтобы не пил – и на Любимова – чтобы не самодурствовал – не мог тоже. Впрочем, у меня была точная информация из будущего, что умрет Высоцкий актером Таганки, так что я точно знал, что эта его ссора с Любимовым к разрыву отношений не приведет – в чем я и постарался убедить Татьяну. Вот только убей меня бог – я совершенно не помнил Высоцкого в «Земле Санникова», но сам фильм смотрел давненько по субъективному времени и мог что-то напутать. Например, то, что роль у него была далеко не главной, а разобрать за бородами и мохнатыми шапками, кто есть кто из этих полярников, затруднительно. Поэтому про кино я Татьяне не сказал ничего – да она и не просила. [1]

***

Но это всё были мои заморочки. Наверное, меня должно было насторожить, что Нина тоже ни на чем подобном не настаивала, хотя заметно мялась и смущалась при виде меня. Впрочем, не увидеть другого человека в крошечной двушке – это надо было постараться, так что она постоянно ходила слегка пунцовая. Меня эта ситуация, в принципе, даже забавляла, и, наверное, я почти убедил девушку в том, что я сумасшедший, поскольку дурацкая улыбка не сходила с моего лица.

Созваниваться мы не обещали – это было даже глупо, хотя я пообещал как-нибудь связаться и сообщить свой номер, если он будет в моём сумском жилье. Телефон к служебной квартире прилагался – вот только за делами я как-то позабыл рассказать об этом Нине. И вот теперь заказал междугородный звонок, чтобы убить сразу пару зайцев.

Правда, ещё в Москве я пошел на легкую хитрость. Что ни говори, но работник спецслужб – всегда работник спецслужб, даже дома и в свои законные часы отдыха. Поэтому я попросил одну из соседок, с которой у нас были очень теплые отношения, присматривать и за квартирой, и за Ниной. Правда, этой Лидии Николаевне я строго-настрого наказал ни во что не вмешиваться и девушку не воспитывать, а просто сообщать о происшествиях мне; телефон в Сумах я ей продиктовал в первый же вечер. Поэтому я уже был в курсе, что Нина вела очень правильный образ жизни, посторонних мужчин – и женщин тоже – не водила, утром уезжала на учебу, вечером приезжала обратно, а из трех выходных одни отсутствовала вовсе, вернувшись только вечером в воскресенье. Скорее всего, это время Нина провела у матери – но даже если это было не так, я бы не расстроился.

Вот и сегодня я сначала позвонил сознательной соседке, узнал у неё, что Нина уже вернулась с учебы и была одна, и лишь затем попросил женщину из службы межгорода связать меня с моей же квартирой.

– Ой... спасибо, – я прямо-таки представил, как она заливается краской. – А что за подарок?

– Да обычный, ничего особенного, простой знак внимания, – отбарабанил я. – Проверь верхнюю полку шкафа в моей комнате, прямо за форменной фуражкой. А потом возвращайся к телефону.

– Ага... – в трубке стукнуло и в ней повисло молчание.

Идея подготовить Нине сюрприз родилась у меня спонтанно. Сначала я хотел просто подарить ей что-нибудь в честь нашей сделки, но потом мысль причудливо вильнула, я вспомнил про День защиты женщин – и решил объединить два этих безусловно великих события. Вот только с самим сюрпризом возник неожиданный затык – я понятия не имел, что в начале семидесятых мужчины дарят женщинам, а память «моего» Орехова снова оказалась не на высоте. От Ирины и других любовниц он отделывался банальными цветами и лишь по большим праздникам мог купить какие-нибудь духи в той комиссионке, к которой его негласно приписали – не особо разбираясь в марках и запахах. Цветы в случае Нины не подходили – за три недели от букета останется лишь засушенный гербарий, с запахами я тоже никогда дел не имел, моя жена как-то обходилась в этом вопросе без моего участия. Помозговав над ситуацией и преодолев внутреннее сопротивление, я снова набрал номер Ирины, которая на удивление легко согласилась помочь и даже съездила со мной к знакомой продавщице в ЦУМе. В результате я обеднел на сто восемьдесят рублей, но стал обладателем трех коробочек с французскими духами «Climat» – теми самыми, которые Ипполит подарит Наде в ещё не снятом фильме про иронию судьбы.

Одна коробочка сразу же была презентована Ирине – в качестве благодарности за помощь и как знак примирения; в принципе, я её простил ещё тогда, во время нашего разговора на Тверском бульваре, но про ту историю мы с ней больше не говорили, и я не знал, что она думает по этому поводу. Ольга рассказывала, что у них с Владимиром всё в порядке, ребенок тоже растет по плану, пусть пока и внутри мамы, а свадьбу они хотели сыграть в марте – я на неё не попадал ни при каких раскладах, но огорчаться по этому поводу не собирался. Вторая коробочка отправилась Татьяне – я понимал, что Высоцкий может обеспечить ей и чего получше, но тут главным был не подарок, а внимание.

Третью коробочку я спрятал в том месте, о котором сказал Нине. Правда, был шанс, что девушка проявит любопытство и без разрешения пороется в моих вещах, но я постановил, что это не так страшно. Даже если она напридумывает себе мою любовницу, которой и предназначен дефицитный аромат, то когда узнает, что «Climat» достанется ей, то всё равно обрадуется. Но, кажется, Нина проявила стойкость не только в том, что никого не привела в мою квартиру, но и в совершенно необязательном соблюдении моих персональных границ.

Я, конечно, понимал, что дарить всем трем своим женщинам одинаковый парфюм было моветоном, но надеялся проскочить.

– Виктор! Там духи, французские, очень дорогие!! – заговорила трубка возмущенным голосом Нины. – Я не могу...

– Можешь, – перебил я её. – И примешь. Это мой подарок от всей души, надеюсь, они тебе подойдут, мои консультанты уверяли, что они всем подходят, а я им верю. Так что ещё раз поздравляю с наступающим праздником и надеюсь, что ты используешь этот подарок правильно.

Нина немного помолчала и сказала:

– Но это всё равно дорого...

– Не дороже денег, – ответил я. – Главное – чтобы тебе понравились. Но тут я угадать никак не мог, такое только методом проб и ошибок.

– А мне уже понравилось... – пробормотала она. – Я их того...

– Открыла что ли?

– Да...

– Ну и молодец! Так с ними и надо поступать. И не береги, – строго наказал я. – А то знаю я вас...

Кого «их» я знал – было скрыто завесой тайны. Если женщин – то я сильно лукавил, потому что в той своей жизни был далек от понимания прекрасного пола, а в этой и сделать в этом направлении почти ничего не успел. «Мой» Орехов в этом деле был мне не помощник – у него дела обстояли ещё хуже. А если просто людей в целом... ну, наверное, я понимал мотивы отдельных человеков, но говорить за всё человечество я бы не стал. К счастью, Нина не стала уточнять, что я имел в виду.

– Я даже не подумала что-то подарить тебе на 23 февраля, – грустно сказала она.

– А я не в обиде, – легко ответил я. – К тому же у тебя будут все 23 февраля будущего, чтобы исправиться. Но это я шучу. Тебе совершенно не обязательно этим заморачиваться...

– Что делать?

– Э... переживать, суетиться, предпринимать какие-то действия, – перевёл я ей незнакомый термин.

– Занятно, – чуть подумав, ответила Нина. – Никогда такого не слышала. Надо будет запомнить... я, кажется, поняла, что ты имел в виду.

Я мысленно поздравил себя с внедрением лексикон 1972 года сленга из будущего. [2]

– Хорошо, – я слегка улыбнулся. – А ты как там устроилась? Всё нормально? И извини, что не звонил, дел навалилось по горло, еле выгреб, даже на гитару времени не было, так и стоит в кофре, бедненькая...

Я с легким чувством вины посмотрел на гитару, которая стояла безо всякого кофра и совсем недавно активно использовалась.

– Вот как... – протянула Нина. – А я переживать начала – обещал же... Не, всё нормально. До института всё ещё далеко, но ездить отсюда действительно не в пример проще. Раньше иногда по три поезда пропускала – не влезть никак, ещё и эти электрички вечно отменяют. А сейчас еду как королевишна, в пустом вагоне и никаких электричек... Мама тоже за меня радуется, она только лет пять назад у нас место нашла, а до этого в Москву каждый день моталась, возвращалась поздно и измученная вся, тогда ещё «Ждановской» не было, не знаю, как она выдерживала.

Судя по всему, тема транспортного сообщения Москвы с ближним Подмосковьем была для Нины очень болезненной, но я её понимал – вечно забитые поезда кого угодно выведут из себя, особенно если очень хочется домой, а приходится толкаться с такими же страждущими на перроне станции метро безо всяких гарантий. И да – электрички это зло во плоти, я это и в будущем испытал, хотя знакомые рассказывали, что в последние годы перед моей... ну пусть будет смертью... ситуация с ними стала значительно лучше.

Возможно, поэтому мне слышалась в голосе Нины какая-то тоска – она уже думала о том, что полгода – точнее, оставшиеся пять месяцев – пролетят очень быстро, и ей снова придется испытать на себе все прелести ранних подъемов, битв за место в вагонах и поздних возвращений. Впрочем, как раз поздние возвращения были своего рода панацеей от транспортных коллапсов – час пик заканчивался, правда, начинался час «быков», мелких или крупных хулиганов, для которых одинокая девушка в полупустом вагоне могла стать очень привлекательным объектом приложения их усилий. Я мысленно восхитился тем, как сильно Нина прокачала свою удачу, если за год дежурств под дверьми Таганки ей ни разу не пришлось столкнуться с неприятными ситуациями. Хотя, может, и пришлось – она не рассказывала, а я не спрашивал, и как было дело, не знал.

Но о её будущем я пока не думал – будет август, пора возвращения в родные пенаты, будет и пища для размышлений. Может, вообще ни о чем думать не надо будет, а Нина за оставшееся время всё-таки найдет себе хорошего москвича и даже выйдет за него замуж. Ну а я прослежу, чтобы этот москвич и в самом деле был хорошим и вёл себя разумно.

В дверь позвонили, и мне пришлось сворачивать наш разговор – даже попрощаться толком не удалось. Правда, про гитару Нина мне напомнила – заставила пообещать, что я не заброшу инструмент и не дам ему простаивать. Ну и номер взяла – не звонить постоянно, а на всякий случай.

Я положил трубку, прошел в прихожую и открыл дверь. Там стоял полковник Чепак в форменной шинели, с висящей на поясе кобурой и бутылкой коньяка в руках.

– Добрый вечер, Трофим Павлович, – вежливо сказал я. – В гости?

– В гости, Виктор, в гости, – подтвердил он худшие мои подозрения. – Надеюсь, закуска найдется?

И он выразительно помахал бутылкой.

[1] Высоцкого из «Земли Санникова» убрали в последний момент и по странной причине – якобы его песни прозвучали на «Немецкой волне»; надо понимать, что он не сам их пел, слетав на выходные в Западный Берлин, это были записи, которые по СССР ходили бесконтрольно и на Запад утекали регулярно. Скорее всего, дело было в каких-то внутренних интригах, так что роль, которую в «Земле...» предназначали Высоцкому, сыграл Олег Даль. Кстати, злоключения фильма на этом не закончились – уже в процессе съемок случилась актерская забастовка: Даль, Шакуров, Вицин и Дворжецкий требовали поменять режиссеров на нормальных. Никого не поменяли, а самого настойчивого забастовщика – Шакурова – вообще уволили, поменяв на Юрия Назарова.

[2] Герой напрасно празднует, слово «заморачиваться» есть в словаре Даля – в значении «обременять себя чем-либо, озадачиваться, озабочиваться или переживать по поводу какой-либо ситуации». Происходит это слово от древнего существительного «морока», значение которого и так понятно. Впрочем, активно его начали использовать в современном смысле где-то в 90-е.

Глава 5. «Не сомневаясь ни на йоту»

– Гитара? Не знал, что ты увлекаешься, – слегка удивленно произнес Чепак.

Закуска у меня, разумеется, была, хотя и не того класса, который нам предлагали на банкете. Но я рассудил, что после выпитого и съеденного там полковник не будет придираться к обычной вареной колбасе и вполне неплохим соленым огурцам, которые я купил на местном рынке. Ну а хлеб – он и в Сумах хлеб, всему голова. Но Чепак углядел отставленную перед разговором с Ниной гитару – и заинтересовался. Впрочем, на гитару обычно все реагировали одинаково.

– Немного, только для себя, – ответил я.

И иногда – для девушек. Но об этом начальнику знать совсем не обязательно.

– А изобрази что-нибудь? – вдруг попросил он.

– Что-то конкретно?

Я испытывал как-то чувство дежа вю, хотя Чепак совсем не походил на студентку третьего курса пищевого института. Но этот разговор мог проходить только по его сценарию, а я просто должен был ждать, когда он перейдет к главному – тому, за чем, собственно, и посетил моё жилище.

Чепак ненадолго задумался.

– Нет, сам выбери... что-нибудь душевное.

Ага, «чтобы душа сначала развернулась, а потом обратно свернулась». Я пару мгновений обдумал мысль – сыграть ту песню про красно-белую Одессу. Фильм про «Свадьбу в Малиновке» вышел относительно недавно, и Попандопуло сейчас знали даже самые отсталые слои населения, так что вариант был относительно безопасным, а сама песенка – достаточно простой. Но тут я вспомнил, как наш Верховный одним пальцем как-то наиграл мелодию, которую на Западе тут же окрестили «Гимном КГБ», хотя на тот момент никакого КГБ уже много лет не существовало. И эта песня очень подходила для нашего с Чепаком разговора.

Я присел на табуретку, полковник расположился на диване, я сыграл небольшой проигрыш и запел:

«С чего начинается Родина?..»

Эта песня тоже была из фильма, который вышел не так давно и ещё не успел забыться. Впрочем, слова и мелодия остались популярными и после развала СССР – о чем говорит хотя бы музицирование Верховного. А ещё эта песня была не слишком сложной для исполнения, хотя требовала определенных голосовых талантов – но у «моего» Орехова они были, и я справился.

Чепак слушал очень внимательно – даже вперед наклонился, как Ленин на известной картине. На этом сходство полковника с вождем мирового пролетариата заканчивалось, потому что после финального аккорда он не стал говорить банальности про «нечеловеческую музыку», а просто несколько раз хлопнул в ладоши.

– Неплохо, Виктор, очень неплохо, – сказал он. – Рад, что у нас в управлении завелся такой талант. Надо бы тебе поручить нашу самодеятельность, а то Петрович совсем не тянет.

Виктор Петрович Осадко – это заместитель Чепака по хозяйственной части и по прочим делам, которые начальнику управления невместно делать самому. Я с ним пересекался несколько раз – именно он показывал мне мой нынешний кабинет и выдавал ордер на эту квартиру, – но до большой дружбы дело пока не дошло. Я подозревал, что Виктор Петрович ждет от меня жертвенного подношения по случаю назначения – в виде, например, большой бутыли настоящей горилки, но пока делал вид, что не понимаю его намеков. Впрочем, к середине месяца я собирался сдаться – с завхозом вообще лучше поддерживать хорошие отношения, и ради этого никакой горилки не жалко. Но и уступать слишком быстро было нельзя – можно потерять лицо. Ритуалы в нашей Конторе иногда напоминали мне обычаи племен тумба-юмба, и я был признателен Сухонину, который предупредил меня от нежелательной суеты.

– Там что-то особенное требуется? – поинтересовался я.

Художественная самодеятельность – бич всяких государственных организаций во все времена, особенно сейчас, когда никаких других организаций, кроме государственных, не существовало в природе. В нашем московском управлении было что-то вроде небольшого хора, в который добровольно-принудительно согнали нескольких женщин – они представляли нас на всяких смотрах; впрочем, эти смотры обычно проводились осенью, так что я их не застал. Ну и о моих талантах там никто не знал, так что музыкальным сопровождением занимались пара оперов из следственного отдела, на свою беду окончивших в детстве музыкальные школы по классу баяна.

Здесь я с этой стороной работы в КГБ тоже пока не столкнулся, но, видимо, Чепак теперь повесит на меня и это направление. До этого он высказывал желание, чтобы я курировал ещё и следователей – мол, раз начальником стал, изволь узнать всё, что можно, – но до официального распоряжения дело ещё не дошло, хотя я заранее представлял кислое выражение лица начальника следственного отдела, когда он услышит эти новости.

– Петрович совсем мышей не ловит, а в апреле будет республиканский смотр в Киеве, и было бы неплохо не ударить в грязь лицом, – задумчиво сказал Чепак. – В прошлом году мы были предпоследними, и то лишь потому, что херсонцы вышли на сцену вусмерть пьяными.

Я мельком подумал о причастности к этому опьянению нашего завхоза. Возможно, у него просто не хватило времени или денег, чтобы споить ансамбли из других областей.

– От занятых мест что-то зависит? – осведомился я.

В моё время от художественной самодеятельности не зависело ничего – выступили и выступили, плюсик в чек-листе поставили – и работаем дальше по прямому профилю.

– Могут премию коллективу подкинуть, – задумчиво произнес полковник. – Победители на всесоюзный смотр поедут... Ну и начальнику с организатором зачтется, когда квалификация будет.

Я мысленно усмехнулся. Конечно, слухи о своем переводе в Киев полковник Чепак наверняка распространял сам, но вот мечта у него такая была. Он явно засиделся в Сумах и очень хотел свалить отсюда куда угодно, но, желательно, в направлении столицы УССР.

– Премия и квалификация – дело хорошее, – нейтрально сказал я. – Если поручите, приложу все силы. Но я никогда...

Я не стал говорить окончание этой фразы – «никогда этим не занимался», поскольку и так всё было понятно.

– Вот и займешься... не в ущерб основным обязанностям, – как-то жестковато сказал Чепак. – В четверг примешь дела у Петровича.

– Так точно, Трофим Павлович! – я даже подскочил с табуретки, держа гитару у ноги – как ружье.

– Да вольно, вольно, – он махнул рукой, но я видел – начальник остался доволен моим показным рвением. – Посмотрим, на что ты способен...

Последнюю фразу он произнес очень ворчливо, как глубокий старик, каким он, разумеется, не был. Пятьдесят восемь лет для человека, прошедшего войну – возраст расцвета, ему и на пенсию в шестьдесят, по-хорошему, уходить рановато. Но это определял не я – и даже не сам Чепак.

– Ладно, Виктор, хватит на сегодня музыки. Где там у тебя закуска?

Я мысленно вздохнул. Начинался серьезный разговор.

***

Несмотря на всю свою показную фамильярность, полковник Чепак не был душкой. И его отношение к тому, что я изредка позволяю себе игнорировать его просьбы-приказы, тоже ничего не значил – мы оба понимали, что в нужный момент я подчинюсь, а он может быть уверен, что я выполню приказ. Может быть, не любой – вряд ли я заставлю себя убить ребенка. Но я надеялся, что такого Чепак приказывать и не будет.

В общем, мы с ним играли в начальника и подчиненного, не заигрываясь и не позволяя этой игре слишком повредить нашей работе. Впрочем, мы и о работе говорили лишь несколько раз – в основном по текучке, без глубокого вникания в то, зачем я вообще был прислан в Сумы. Все эти три недели Чепак делал вид, что я всю жизнь работал в его управлении, а я делал вид, что именно так и обстояли дела. Но и он, и я знали, что это не так. Просто он присматривался ко мне, а я, в свою очередь, присматривался к нему. Но когда-нибудь мы должны были сделать выводы, и я был уверен, что Чепак успеет первым. Впрочем, я и не собирался торопиться.

– Ты почти не пил на мероприятии, – заметил он, когда я вытащил из шкафчика пару небольших, на полсотни грамм, рюмок и наполнил их коньяком.

Коньяк был крымским – в этом отношении Чепак явно был патриотом.

Бутылка была «с винтом», так что я открыл её без особого труда. Ну а нарезать немного колбасы, сыра и хлеба и выловить из банки хрустящие огурчики было ещё проще.

– Считал, что не вправе злоупотреблять, – ответил я. – Пару рюмок – можно, больше уже опасно. Меня так учили.

– Ох уж эти москвичи... – проворчал полковник и немедленно выпил, не обратив внимания, что моя рюмка осталась стоять на столе. – Слышал я о твоем начальнике... хорошее слышал. Тоже через СМЕРШ прошел, тоже многое повидал... Не встречались с ним, правда, когда он в Москву попал, я уже тут сидел... А ты что скажешь? Сильно я от него отличаюсь?

– Он жесткий, но справедливый, – честно ответил я. – А вы... вас я знаю меньше месяца, не буду судить. Но, надеюсь, эти полгода будут конструктивными.

– Хе... конструктивными! Вот заберут меня в Киев, пришлют сюда нового – тогда и поговорим об этом твоем конструктиве!

Он снова плеснул себе коньяк и опрокинул рюмку, занюхав его хлебом и полностью проигнорировав всю остальную еду.

– А что, вас действительно в республиканское управление переводят? – осторожно спросил я.

– Тоже слухи слышал? – Чепак прислушался. – Не слушай, ерунда это. Об этом постоянно судачат, да толку-то... Такие переводы в один день происходят, утром позвонят – вечером уже с чемоданом добро пожаловать. У нас всё иначе устроено, не как в Москве. Тебе сколько дали на сборы?

– Две недели.

– Вот, вполне по-божески, – он одобрительно кивнул. – И дела можно закруглить, и собраться нормально. А я сюда уехал прямо из управления, в чем был и без вещей... Но хорошо, что сюда, а не в другие края, отдаленные... Хотя могли и иначе...

Я деликатно промолчал – да и что тут скажешь. Впрочем, он лишь подтвердил то, о чем я и так догадывался – в Сумах этот полковник оказался совсем не по своей воле, хотя и принял ситуацию, не встал в позу и не заявил, что лучше смерть, чем такая ссылка. Но, думаю, если бы тому же Берии предложили выбор, он бы тоже предпочел Сумы безымянному бункеру в штабе Московского военного округа. [1]

– Ты, Виктор, всё же выпей со мной, сейчас можно, ведь под присмотром целого полковника КГБ находишься, – как-то слишком наигранно сказал Чепак.

– Да, это серьезный аргумент, – согласился я.

Я поднял рюмку и он дзынькнул по ней своей, и мы выпили – я опять не до дна. И подумал, что если бы не смерть Сталина и последующие события, этот полковник сейчас был бы минимум генерал-лейтенантом. Но в пятидесятые и шестидесятые очень многие из «стариков», которым было лет по сорок, остановились в званиях, продолжая расти в должностях – такой была политика партии и правительства, которые тогда возглавлял Хрущев. Лишь в последние годы в госбезопасности снова начали раздавать генеральские погоны, что правильно. Если рассуждать здраво, областное управление – это не полк, а, как минимум, дивизия, пусть и кадрированная. А в Москве и области – и вовсе армия, которую сейчас возглавляет всего лишь генерал-майор.

– Трофим Павлович, – я решил бить первым. – Кто такой Иван Макухин? Завотделом науки и учебных заведений. Он сегодня упорно пытался установить со мной контакт.

Чепак поднял на меня тяжелый взгляд, и я понял, каким будет ответ, ещё до того, как услышал его.

– Никто, – проговорил полковник. – Не трать на него время. Ты же про это хотел спросить?

– Если вы прикажете, Трофим Павлович, то не буду тратить, – ответил я. – Но мне интересно, что он за человек.

***

Некоторое время мы играли в гляделки, и я, кажется, победил – Чепак первым отвел взгляд. Но я не был рад своей победе. Было бы много проще, если бы на мой вопрос полковник дал четкий и ясный ответ.

– Приказ ему... – он разлил коньяк и поднял свою рюмку. – Ты, Виктор, кажется, ждешь, что я тебя тут за ручку водить буду? Не будет этого. Ты уже взрослый, так что и думай сам – стоит тебе тратить время на этого Ивана Макухина. Могу только посоветовать – не стоит. А дальше ты уж сам. Прислушаешься к моему совету – хорошо, не прислушаешься – тоже хорошо, пусть и не так, как в первом случае. Шишек, может, набьешь нужных и в нужном месте – всё наука тебе будет, пригодится потом. Ты лучше скажи, почему тебя из Москвы выгнали?

Отвечать на этот вопрос мне не хотелось, и я совершенно бесхитростно дал себе немного времени на раздумья – тоже поднял рюмку и сделал приглашающий жест. Чепак не подвел, хотя я видел, что обмануть его у меня не получилось. Но я и не надеялся на такое.

– Думаю, что там была совокупность причин, – медленно произнес я. – Я предложил руководству немного доработать наши законы, чтобы лучше бороться с диссидентскими элементами. Предложение было одобрено, но не принято...

– Вот как... – протянул Чепак и наконец закусил – почему-то сыром. – А ещё?

– Почему вы решили, что было «ещё»?

– Опыт, – коротко ответил он. – Пока что то, что ты натворил, на ссылку не тянет. Или ты чего-то не договариваешь.

– Не договариваю, – согласился я. – Но про остальное, извините, не могу говорить открыто, Трофим Павлович.

– А, даже так... Ну ладно, что ж с тобой поделать, не можешь – значит, не можешь. Но я понял. Это твоё предложение – его можно применить у нас?

На эту тему я думал, и думал много, но советская власть была устроена очень консервативно. Чтобы продвинуть мою идею с иноагентами хотя бы на уровне области, нужна была поддержка от обкома, а те без согласования с Киевом в туалет боятся сходить. В Киеве же моё предложение тоже сами принимать не будут, отправят на утверждение в Москву, а там мне уже отказали – и таким нехитрым образом круг замкнется, а я останусь ни с чем. К тому же я пока не видел достойных иноагентства субъектов в подведомственном хозяйстве. Возможно, таковые имелись в Киеве, но мне на республиканский уровень пока что выходить было не с чем, да и не будет там никто меня слушать, потому что человек я новый и временный, уеду, а оставленные мною заботы лягут на аборигенов, которым это совсем не нужно.

– Пока нет... – я помотал головой. – Слишком много согласовывать надо, лучше, если это будут сверху продвигать. А заходить сбоку – долго и бессмысленно. Но кой-какие наметки есть, их, думаю, можно и без обкома провести. Могу подготовить рапорт.

– А подготовь, подготовь, хуже не будет, – внезапно согласился Чепак. – Что касается Макухина – как я и сказал. Можешь заниматься им, но сам, понимаешь?

– Понимаю.

Всё действительно было понятно – официально Чепак никакого отношения к этому делу иметь не собирался. Ни разрешать, ни запрещать он не будет. Но я фактически превращался в частного детектива, который не сможет привлекать никаких сотрудников управления, даже по дружбе или за какие-то услуги. Многого я с таким подходом не нарасследую, а вот обжечься могу очень сильно – если вспоминать про тот самый запрет на разработку партактива, который сохранился с хрущевских времен. В принципе, своим советом полковник давал мне возможность отступить, сохранив лицо – мол, я не сам отказался, а послушался старого и опытного коллегу и начальника. А официально – официально ничего не было.

Я заметил, что начальник внимательно разглядывает меня.

– Что-то не так, Трофим Павлович? – спросил я.

– Да всё так, Виктор, всё так. Только ведь ты не успокоишься, да?

– Не знаю ещё... Буду думать, – уклонился я от прямого ответа. – Ваш совет дорогого стоит.

– Да решил ты уже, я же вижу! – почти крикнул он. – Эх ты, неугомонная душа... чую, и в Москве у тебя что-то похожее было. Только ты забыл, что мы не в Москве, и здесь твои привычки могут оказаться бесполезными, а иногда – и вредными. Хочешь, я тебе более интересную загадку загадаю?

Я удивленно посмотрел на него.

– Загадывайте, Трофим Павлович. Только не обещаю, что разгадаю её, у меня с головоломками очень сложные отношения.

– Хех, сложные, отношения... Вот смотри, – он вдруг расстегнул кобуру и достал оттуда очень знакомый пистолет –немецкий, я такие видел в фильмах про войну, из-за характерной формы их очень любили киношники. И название у этого пистолета было очень емкое – «Люгер». Вернее, Luger P08.

Полковник выщелкнул магазин – обычный, коробчатый; я не помнил, сколько там патронов помещалось – кажется, семь или восемь. Потом он извлек один патрон, поставил его столбиком и по столу двинул ко мне.

Я послушно взял этот патрон и повертел – обычный «парабеллум» 9 на 19, такие после войны во всех странах НАТО на вооружении приняли, под них много чего сделали. Ну и во время войны немцы куда их только не пихали – в «шмайссер», например, которыми те же киношники любят вооружать всех солдат германской армии поголовно.

Я вернул патрон на стол и посмотрел на Чепака.

– И что это значит?

– А это значит следующее. В прошлом году, в сентябре, под Ромнами был убит лесник. Убийство как убийство – у нас они тоже происходят, хотя и не так часто, думаю, как у вас. Занималась убийством милиция, да недолго – ровно до того момента, как нашли гильзу и определили, из какого оружия стреляли...

– Постойте, Трофим Павлович, дайте догадаюсь – из вот такого «люгера»? – поспешил я проявить ум и сообразительность.

– Так точно, Виктор, точно так, – Чепак довольно улыбнулся. – Оружие, скажем так, не слишком редкое, на войне их через мои руки прошло десять штук, этот – одиннадцатый, разрешили оставить в качестве личного. Патронов, правда, к нему осталось – половина обоймы, а их у нас не продают, как ты знаешь. Но ничего, придумаем что-нибудь... да, придумаем... Так вот. Когда про оружие узнали, мы то убийство себе забрали, начали копать, копали, копали – и раскопали, что тот лесник совсем не лесник, а бывший боец русской народно-освободительной армии. Слыхал про такую?

Я едва не хлопнул себя по лицу рукой – жест, который в этом времени вряд ли был бы понят правильно. Поэтому я всего лишь почесал затылок, сделав вид, что так и задумывал.

– Локотское самоуправление? Слышал, да, они потом во время Варшавского восстания отличились.

– Да, они... как там шутят некоторые – выгнаны из СС за жестокость, – невесело усмехнулся Чепак. – Соседи из Брянска с их наследием лет двадцать после войны воевали, вроде победили – и тут раз, привет из прошлого. Лесник этот очень непростой оказался, сбежал на Украину, жил по чужим документам, да ещё и в лесу, где проверяющих – раз, два и обчелся, да и те глубоко не копают, только и смотрят на дату рождения и на прописку. Семья у него была, её мы проверяли очень тщательно – ни сном, ни духом про своего отца и мужа...

Чепак говорил ещё что-то, а я вспоминал другую историю, тоже связанную с этим Локотским самоуправлением – про Тоньку-пулеметчицу, которая как раз до семидесятых пряталась где-то в Белоруссии. Правда, та скрывалась под своей – точнее, мужа – фамилией, но тоже как-то прошла все проверки и считалась правильным ветераном. Я пытался понять, поймали её или ещё нет – и что мне делать, если эта Тонька находится на свободе. Впрочем, это можно узнать достаточно легко, такие вещи рассылаются по всем областным управлениям, надо лишь немного порыться в архивах и посмотреть, что приходило из Брянска.

– Так что думаешь?

Вопрос Чепака вырвал меня из размышлений о судьбах Тоньки.

– Простите, о чем?

– Прощаю, – он усмехнулся. – Я спросил – как найти убийцу, о котором неизвестно ничего. Вот буквально – никаких зацепок.

– Надо искать в прошлом убитого, – автоматически ответил я. – Если тот лесник действительно служил в РОНА, то кто-то из выживших опознал и решил отомстить. Они же много где засветились, и везде – с особой жестокостью. А этот кадр мог и в других местах что-то сотворить...

– Хорошо, что ты это понимаешь, – одобрительно кивнул Чепак. – Вот и возьми это расследование на свой контроль, а то наши с тобой следователи, как мне представляется, свои штаны найти не в состоянии, совсем хватку потеряли.

Я мысленно охнул, но вслух сказал совсем другое:

– Постараюсь разобраться, Трофим Павлович. Чудес не обещаю, но сделаю всё возможное.

– А чудес никто и не требует, Виктор, совсем никто. Чудеса, знаешь ли, это не по нашей части, – он тяжело встал. – Ладно, засиделся я тут с тобой. В общем, надеюсь на тебя.

Прощание у нас вышло быстрым – но иным оно у начальника и подчиненного быть и не могло. Я вернулся на кухню, поставил чайник – надо было как-то справляться с переизбытком алкоголя в организме, обернулся, чтобы убрать со стола. И увидел оставленный полковником патрон – «парабеллум», 9 на 19 миллиметров.

[1] Да, есть и другие данные – например, что Берия был убит во время ареста. Но никаких стопроцентных доказательств в пользу одной или другой версии не существует, а сторонники и противники есть у обоих. По мне – важно лишь то, что жизнь Берии закончилась, а способ и дата не так важны, хотя и интересны историкам.

Глава 6. «Признаться больно, подумать страшно»

В Международный день защиты женщин – или как тут называется этот праздник – я проснулся очень поздно. Голова слегка побаливала после вчерашней выпивки и плохо проведенной ночи – мне снились натуральные кошмары, причем почему-то с участием Савы и Марка Морозова, – и я был рад, что ни на какую работу сегодня идти не надо. Впрочем, у меня были дела, и я бы не назвал их более легкими, чем служба по обеспечению безопасности государства.

Сидя на кухне с легким завтраком и полезным кофе на основе цикория, я обдумывал визит старой дамы – то есть своего начальника, полковника Чепака. Судя по всему, он заявился ко мне не по своей воле, а по чьей-то настоятельно просьбе, а в Сумах было очень немного людей, которые могут о чём-то просить начальника областного управления КГБ и рассчитывать на содействие. И все эти люди, по моим прикидкам, работали в обкоме секретарями, скорее всего, первыми. Впрочем, я не был уверен, что и товарищ Ищенко не был всего лишь передаточным звеном для кого-то, кому, в свою очередь, не мог отказать в малой малости, а это расширяло круг подозреваемых до невообразимой величины. Но в любом случае – Чепак пошел кому-то навстречу и сделать всё, что в его силах, чтобы некий капитан госбезопасности не слишком усердно копал в направлении товарища Макухина, который всего лишь заведовал отделом науки и учебных заведений. Причем этот «кто-то» видел наш разговор, а также знал, что Макухин не удержится и что-нибудь ляпнет, особенно под воздействием алкоголя. Не исключено, что этот же «кто-то» был рядом с нами и всё слышал – или ему быстренько доложили, и он сразу же предпринял необходимые шаги для купирования возможной проблемы.

Мне не очень нравились эти мои выводы. Они означали, что худшие мои опасения сбываются, и в обкоме полно бандеровской сволочи, не добитой Чепаком и его товарищами в бытность сотрудниками СМЕРШ. Или же всё проще – этот Макухин чей-то протеже, и его патрон, зная о заскоках подопечного, подстраховывается на всех уровнях. Правда, такой слуга в любой момент может подставить своего хозяина и даже подвести его под статью, но, видимо, услуги, которые оказывает этот Макухин, перевешивают возможные риски. Впрочем, Чепак не запретил мне мероприятия в отношении этого человека, так что я был относительно свободен в своих действиях – если не буду пересекать многочисленные красные линии, которые поджидают меня в этом направлении. Но одновременно полковник многократно осложнил мне эту работу – хотя и сделал это в стиле начальников-дуболомов. То есть навалил на меня дополнительные задачи, которые должны были меня приковать к рабочему креслу не хуже тяжелых цепей.

В ближайшие дни наверняка появится распоряжение Чепака о том, что я становлюсь куратором следственного отдела – то есть мне надо будет выделять время, чтобы как-то наладить взаимодействие с начальником этого отдела и вникать в его работу вовсе не на поверхностном уровне. Заодно полковник сгрузил на меня «висяк» полугодовой давности, который явно был безнадежным – все следы давно исчезли, а потенциальные свидетели уже серьезно запутались в днях недели. Ну и художественная самодеятельность – несмотря на несерьезность этого направления, я не мог позволить себе не обращать на него внимания в надежде, что оно само как-нибудь рассосется, так что придется что-то делать, творить и выдумывать.

К тому же никто и не подумал снимать с меня основные обязанности – мне по-прежнему надо было возрождать пятый отдел и приводить в порядок его дела. Всё это, видимо, не должно было дать мне и минуты на то, чтобы заниматься каким-то Макухиным. Вот только полковник Чепак ошибался, когда думал сломать мой хребет такими разносторонними поручениями. Я хорошо знал, как с этим бороться, и собирался применить все возможные методы, чтобы не оказаться похороненным под ворохом дел и ежеминутных забот.

Например, то самое кураторство следственного отдела – там было с десяток следователей и две дюжины оперативников, которых я теоретически мог использовать по своему разумению, причем крутить в бараний рог мне нужно было не всю эту ораву, а одного их начальника, что было на порядок проще и занимало много меньше времени. Если же этот начальник взбрыкнет и напишет, допустим, рапорт на перевод, я легко мог устроить так, чтобы он оказался в краях очень недружелюбных и максимально далеких от цивилизации – просто добавив в характеристику пару нужных предложений. Такое право у меня теперь было, а Чепак вряд ли пойдет на конфликт со своим замом ради подобной безделицы.

С самодеятельностью так разобраться не получится – полковник уже пытался делегировать эту часть своих обязанностей неподходящему человеку и, наверное, получил по шапке за провал. Но в моём распоряжении были все достижения отечественной попсы следующих пятидесяти лет, и я собирался честно спереть одну сцену из очень популярного сериала – той, в которой менты из убойного отдела разыгрывают небольшую сценку под песню «Позови меня с собой». Песню эту я помнил, играть её умел и знал, что ничего сложного в ней не было; из неё надо было выкинуть второй куплет, где указывалось на пол лирического героя. С артистами было проще всего – у меня в распоряжении имелся штат целого управления, в крайнем случае, это будет первая задача, которую я поставлю следственному отделу, они в задержаниях толк должны знать. Главное – проверить их оружие, чтобы никаких патронов в стволе или снятых предохранителей. Если кого-то убьют на сцене республиканского смотра, меня обязательно накажут, и я могу позабыть об обещании полковника Денисова сделать меня майором.

Всё остальное мне представлялось обычной текучкой, из которой выбивалось, пожалуй, только давнее убийство лесника-предателя. Но я не стал делать скоропалительных выводов – сначала надо ознакомиться с тем, что уже сделано по этому делу, а уже потом паниковать. Или не паниковать – как получится. Возможно, задачка от полковника Чепака и не имела однозначного решения, но через неё я мог легализовать и свои знания о нынешнем местоположении Тоньки-пулеметчицы.

Я помыл посуду, убрал её в шкаф и начал одеваться. Мне предстоял дело не слишком приятное, но необходимое – очередной визит к матери «моего» Виктора Орехова.

***

Я так и не смог определиться с отношением к матери человека, тело которого вероломно занял. В Москве я старался не думать об этом, хотя мне и так было не до проблем, которые несет обычное вроде бы попаданство. За полтора месяца в столице я позвонил ей один раз – сообщил, что скоро надолго приеду в родной город, и испытал странные эмоции, когда она лишь сухо сказала «буду ждать». Впрочем, тут я был ни при чём – основную работу за меня сделал сам Орехов, который вообще с матерью общался редко. Причин этого я не знал, а память реципиента мне помочь не могла. Они просто отдалились после того, как сына призвали в армию, а потом направили в школу КГБ, и за десять лет так и не нашли общего языка.

Впрочем, Орехов мать по-своему любил, и она отвечала ему взаимностью. Деньги он ей переводил регулярно, и последний платеж сделал 29 декабря – ровно за сутки до того, как я попал в это время. Я не стал ломать эту систему, и следующий транш отправился в Сумы в конце января – размер зарплаты позволял не обращать внимания на эти переводы. С Новым годом её за меня тоже поздравил Орехов – я благодарил всех богов, что мне не пришлось в канун праздника заниматься ещё и этим. Ещё Орехов всегда останавливался у матери, но тут я взбунтовался – с послевоенных времен они жили в одной из комнат одноэтажного домика, превращенного в нечто, напоминающее коммунальную квартиру на три семьи – с тремя разными входами, удобствами во дворе и расписанием дежурств по этим самым удобствам. В детстве такое общежитие воспринималось совсем иначе, у соседей тоже были дети, так что «мой» Виктор очень скучал по тем временам. Но сейчас мне – здоровому лбу в чине капитана, ставшему заместителем начальника областного управления КГБ, такой быт просто претил. Именно поэтому я и попросил выделить мне квартиру поближе к службе – правда, в детали отношений сына и матери я благоразумно не вдавался.

Что я знал про неё? Не очень много, несмотря на то, что у меня был доступ ко всей памяти Виктора Орехова. Звали её Ольга Николаевна, была она совсем не старой – едва за пятьдесят, даже не на пенсии. Школу она окончила за год до войны, сразу пошла на местный рафинадный завод – простой аппаратчицей, там таких много. В эвакуацию с заводом по каким-то причинам не уехала, в сорок втором ушла в партизаны – немцы тогда начали угонять молодежь в Германию, и она попала в списки, – и вернулась только в сорок третьем, после освобождения Сум – правда, в городе её никто не ждал, только родители, похороненные в общей могиле на местном кладбище. Обстоятельств их смерти Ольга не знала. Воевала она в брянских лесах, там и встретила приход Красной армии, у неё даже медаль была – «Партизану Отечественной войны», пусть и второй степени, в годы войны эта награда имела высокую ценность. Продолжать службу не стала, вернулась на завод, в феврале 1944-го родила сына...

Когда «мой» Виктор подрос и узнал, откуда берутся дети и как они появляются на свет, он произвел нехитрые вычисления и слегка завис. Дело в том, что Сумы были освобождены в начале сентября сорок третьего, а ребенка надо вынашивать, как известно, девять месяцев. С этим вопросом он, разумеется, подошел к матери, которая и рассказал ему об отце, герое-партизане, с которым сошлась в отряде. Правда, его фамилию она брать не стала и записывать его в свидетельство о рождении тоже, но вот сыну отчество дала по его имени. О том, что с ним случилось, она говорила глухо, но Виктор был уверен, что его отец погиб; по моим представлениям, тот человек был глубоко женат и, возможно, даже не знал, что у него в Сумах растет сын. Фамилию отца «мой» Орехов знал, но Ивановых по всей России столько, что искать его можно до посинения. Мне же это и вовсе было не нужно – решить бы, как относиться к самой Ольге Николаевне.

Уже в Сумах я добрался до архива и посмотрел дело, которое завели особисты на эту женщину. В целом она не врала – был и партизанский отряд, и медаль, вернее, было представление на медаль от командира отряда, которому дали ход после проверки. От самого отряда к концу войны остались два человека – один из бойцов, который сейчас жил под Курском, и мать Орехова. Остальные погибли во время «Рельсовой войны» августа сорок третьего – немцы тогда лютовали страшно, не жалея сил и средств. Со вторым выжившим мать ни разу не встречалась – или же «мой» Орехов ничего об этом не знал.

В общем, с такой матерью неудивительно, что Орехов пошел в пограничники, а потом согласился служить в КГБ. Я не знал, как он смотрел ей в глаза, когда стало известно о его предательстве, но, видимо, как-то договорился со своей совестью. Я не знал и как сложилась судьба этой женщины – нам про неё ничего не рассказывали, и лишь косвенно я мог предполагать, что к середине восьмидесятых, когда Орехов вышел из тюрьмы, отбыв свои девять лет, её уже не было в живых. То есть лет десять-двенадцать она проживет точно – из этого я и был вынужден исходить в планировании своих действий.

Впервые я зашел к ней вечером первого дня пребывания в Сумах – городок маленький, все друг друга знают, и если бы я её проигнорировал, слухи рано или поздно дошли бы и до управления КГБ, где ко мне могли возникнуть неприятные вопросы. Впрочем, всё оказалось не так страшно – она накормила меня свежими блинами со сметаной, рассказала обо всех соседях, которых «мой» Виктор чисто теоретически мог помнить, их разводах, свадьбах и смертях, спросила про уже мою свадьбу и удовлетворилась неопределенным ответом про «работу в этом направлении».

В принципе, некоторая мизантропия Виктора играла мне на руку – мать знала, что её сын не слишком общительный человек, что это относится и к ней самой, и принимала его таким, какой он был. При этом он мать по-своему ценил – впрочем, сложно не ценить человека, который тебя вырастил, отказывая себе буквально во всём. Ну а в моём случае всё выглядело так – я заходил к ней раз в неделю, приносил что-то из еды, отсутствие чего подмечал в предыдущий визит, и позволял просвещать меня о бурной жизни людей, про которых я слышал впервые и забывал сразу же после выхода на улицу.

В памяти Орехова я не нашел ни одной его попытки перевезти мать в Москву или как-то улучшить условия её проживания в Сумах, хотя сходу мог придумать несколько вариантов и того, и другого – конечно, речь шла не о покупке отдельной квартиры, на это накоплений на сберкнижке не хватало. Почему-то в СССР жильё стоило одинаково и в столице, и в самой глухой провинции.

– А баб Таня ему и говорит...

Меня откровенно разморило после домашней еды, и я слегка поклевывал носом под очередной рассказ чужой для меня женщины про чужих и незнакомых людей. Ещё немного таких «баб Тань» – и я отрублюсь прямо на такой удобной тахте. Правда, мать Орехова я предупредил, что мне надо сегодня ещё и на работу успеть, так что был уверен, что она сделает для этого всё возможное, даже дотащит на собственном горбу, если возникнет такая необходимость. Я представил картину приноса моего тела в управление, с трудом улыбнулся и решил вмешаться в эту сагу.

– Мамо, – Орехов так обращался к матери, и я не стал рушить эту традицию, – а расскажи об отце?

– Ой, да что там рассказывать, – она легко перешла на предложенную мною тему. – Был и был, а потом сплыл.

– А как сплыл? – не отставал я.

Мне почему-то стало интересно.

– Да просто всё... тогда всё было просто. Дали задания, он в одной группе, я – в другой, ушли. Мы вернулись, они нет...

– И не ждали?

– Почему не ждали – ждали, сколько могли, – она отмахнулась, как от назойливой мухи. – Но недолго, долго нельзя было. Если провал и кто-то заговорил – всё, ноги в руки и вперед, на новое место. Секреты оставили, но никто не пришел – ни наши, ни немцы. Ты на него похож очень, особенно сейчас... ему как раз столько лет было...

В принципе, информации было более чем достаточно, чтобы идентифицировать Алексея Иванова, погибшего – или, скорее, пропавшего без вести тогда-то и тогда-то в таком-то районе. На память опять пришла Тонька-пулеметчица и её РОНА – под Брянском были не только партизаны, но и совсем наоборот.

– А с... – я чуть запнулся, прикидывая нужную формулировку, – С войсками из Локоти доводилось сталкиваться?

– Это волостные что ли? – переспросила женщина. – Доводилось, и не раз. Хуже немцев были, но и мы их не жалели...

Я замолчал. Судьба у матери Орехова была... врагу не пожелаешь. Впрочем, тогда вся страна прошла через что-то подобное, хотя и не всем довелось смотреть на врага через прицел. А потом, после Победы – попытки наладить мирную жизнь, которая тоже оказалась далеко не сладкой, а для кого-то остается такой и поныне, хоть и прошло уже 27 лет. Я подумал, что надо что-то сделать для неё – хотя бы квартиру выбить, пока я здесь. К тому же так одна из соседских семей получит дополнительную, приличную по площади комнату – по нынешним меркам и это хорошо.

***

По знакомым «моему» Виктору дорогам я шёл неспешно, позволяя мыслям свободно перемещаться внутри головы. Одновременно рассматривал старинные особняки, оставшиеся от старой жизни, разбитые дороги и буйные сады, которые только готовились зацвести – и думал о войне и её последствиях, пытаясь понять логику того человека, который убил лесника из РОНА.

Чепак сказал мне не слишком много, давая это задание, поэтому я воздерживался от глобальных выводов. Но если принять верной версию о мести спустя почти тридцать лет, то получается нестыковка на нестыковке. Например, оружие – неведомый мститель мог, конечно, найти схрон времен Великой Отечественной, и наверняка в Сумской и Брянской областях таких заначек было великое множество, но стал бы кто-нибудь во время войны прятать там немецкий пистолет с ограниченным запасом патронов? Я сомневался в этом, но для подтверждения мне нужно было поговорить с хорошим экспертом по партизанской и диверсионной деятельности. В пределах досягаемости был тот же Чепак, но вряд ли он скажет что-то ещё. Теоретически я мог бы позвонить полковнику Денисову, но, насколько я помнил, он воевал на других направлениях, и не с той, а с этой стороны фронта. Впрочем, он мог свести меня с кем-то, кто был в курсе этой проблемы… Я мысленно записал это первым пунктом плана.

Возможно, этот мститель использовал свой собственный ствол, заныканный с той же войны – не один же Чепак сумел добиться такого права? Но это был риск, особенно если этот ствол нелегальный. Впрочем, если он избавился от него вскоре после совершения убийства, мы могли искать орудие мести до посинения – и ничего не найти, ведь никто в здравом уме не разрешит тралить все мелкие и не очень мелкие речки в окрестностях Ромн. К тому же я сомневался в технической возможности подобной операции – если только привлечь воинские инженерные части, что тоже было той ещё проблемой. Войска Киевского военного округа не были предназначены для удовлетворения любопытства отдельно взятого капитана КГБ из управления Сумской области, тем более командированного сюда из Москвы. То есть мне надо было идти другим путем.

Другой путь был… другим. Я мог предположить, что лесника убил никакой не мститель из числа его жертв – такому проще было сообщить в компетентные органы о том, что такой-то член армии Каминского преспокойно живет там-то и там-то, и наслаждаться суровым советским правосудием. А если убийцей был ещё один член РОНА, заброшенный в СССР с целью наладить подпольную борьбу с советской властью? Он пришел к своему старому «боевому» товарищу, тот его закономерно послал – мало кто способен променять четвертьвековые прятки на какие-то мгновения настоящего дела – и получил в ответ пулю. Тогда наличие «люгера» в схроне более вероятно – раз уж его устраивали немцы или немецкие прихвостни. Правда, в этом случае придется признать неприятный факт продолжения деятельности антисоветского подполья в этих краях – в добавок к бандеровцам, которые окопались чуть ли не Сумском обкоме партии, что вряд ли признают на самом верху…

На этом я был вынужден прекратить тешить свою паранойю, потому что добрался до цели этой прогулки – небольшого домика на Пришибе, в котором обитал мой подчиненный, капитан Сухонин, с женой и семьей взрослого сына. Впрочем, у семьи сына был отдельный вход, отчего дом напоминал коммуналку, в которой прошло детство «моего» Виктора.

Глава 7. «Крепче стали стал»

Дом этот Сухонины купили в начале пятидесятых. Там была какая-то невнятная история с отказом от служебной квартиры и выданным вместо неё пособием, которое и помогло заплатить за просторную кирпичную пятистенку с дубовой пристройкой и почти десять соток приусадебного участка. Но я даже вникать не стал во все эти перипетии, поскольку квартирный вопрос портил не только москвичей и не только во времена Булгакова, а этой семье, на мой взгляд, повезло – и исполать им. В этом доме и на этому участке они вырастили трех детей, двое из которых уже давно покинули родные края и теперь жили почти в столицах – одна в Киеве, а второй – в Ленинграде.

Жена Сухонина работала на заводе имени Фрунзе, который в Сумах считался градообразующим, но в невысокой должности. Сын – там же, но уже инженером, мастером участка с перспективой карьерного роста. Сноху своим родителям он нашел там же, не отходя от рабочего места, но сейчас она уже была в декрете, так что скоро мой капитан будет уже дважды дедом – ещё один его внук был коренным ленинградцем в первом поколении и со временем мог, наверное, оказаться в той среде, которая выплеснула из себя Цоя. Впрочем, те времена наступят лишь через десяток лет.

Я же заглянул в этот богом забытый район города по той же причине, по которой меня навестил полковник Чепак – мне нужно было понять, чем живет мой подчиненный, а это лучше сделать в выходной день, заявившись к нему домой с необъявленным визитом.

В Москве подобные визиты не были в ходу, по причине чрезвычайно раздутых штатов в отделах – если бы полковник Денисов начал обходить всех своих подчиненных, он бы потратил на это минимум год, всего лишь добравшись до середины списка. Но поскольку это не входило в его должностные обязанности, а текущую работу делать было надо, то весь процесс происходил бы ещё медленнее и печальнее.

А в Сумах, да при наличии всего двух подчиненных, такое поведение прямо-таки напрашивалось. Полковник Чепак, судя по всему, совместил свой визит ко мне с выполнением просьбы неведомого доброжелателя; я же решил действовать, не дожидаясь новых вводных.

Правда, входить во двор я не стал – там сидел без привязи весьма приличных размеров пёс, а на крыльце бдительно дремали два кота самой бандитской наружности. Пёс залаял не сразу, а лишь после того, как я сделал вид, что собираюсь открыть калитку, и его лай был лаем прилежного сторожа. С первого раза хозяева не вышли, и мне пришлось повторять эту нехитрую операцию ещё дважды.

– Ну чего ты, Богдан? – Сухонин был в домашнем и, кажется, спросонья.

Впрочем, он имел право проводить выходной так, как ему будет угодно. В том числе и в беседе со мной.

– Здравствуй, Григорий Степанович, – крикнул я, привлекая к себе внимание. – Это из-за меня он так, я его вместо звонка использую.

– Так звонок же есть, Виктор Алексеевич, – Сухонин чуть растерялся, но показал в сторону калитки.

Я посмотрел внимательнее – и был вынужден признать его правоту.

– А знаете – не заметил, хотя специально смотрел! Словно кто глаза отвел…

– У нас такое случается… – пробормотал он и прикрикнул: – Богдан, место! – пёс послушно дошел до конуры, забрался внутрь, поворочался и лег, высунув морду и положив её на передние лапы. – Заходите, Виктор Алексеевич, не кусит. Надеюсь, вы не с праздником меня поздравить пришли?

Он кивнул на букет, купленный мной по дороге, и я рассмеялся.

– Нет, что вы! Это вашей супруге. А вам – вот, – я вытащил из-за спины бутылку «перцовки» и демонстративно помахал ею.

Идти к нему с коньяком я почему-то посчитал неправильным.

– Ох, грехи мои тяжкие… – притворно вздохнул Сухонин. – Ну таких гостей мы всегда ждем…

***

Пришиб – это такой небольшой райончик Сум на правом берегу Псёла, который вошел в состав города ещё до войны. Слово это означало обрыв над водой, и здесь река делала крутой поворот на юг – правда, чуть выше по течению и ближе к находящемуся на другом берегу парку имени летчика Кожедуба. Впрочем, Псёл вообще был очень извилистым на всём своем протяжении.

Дом Сухонина стоял на тупиковом переулке Луначарского, который был отростком улицы Артема – она отличалась от этого переулка только длиной. Насколько помнил «мой» Орехов, который в этом районе был лишь несколько раз и в нежном возрасте, с улицами тут творился натуральный бедлам – например, между Артёма и рекой были две нитки Криничной улицы. Но сейчас в Замостье – от Харьковского моста через Псёл – всё активно строилось, хотя относительная цивилизация появлялась только сильно восточней, в Химгородке. А здесь царил одноэтажный быт и отчетливо пахло настоящей деревней

Сухонины держали кур и уток, откуда-то доносились звуки, которые мог издавать только сытый хряк, но это могло происходить и у соседей. На виду были очень аккуратные загородки для живности, внутри которых, конечно, стояла настоящая непролазная грязь – я был городским жителем, а вот «мой» Виктор считал, что для утей, как он их называл, это нормально.

Впрочем, я пришел сюда не наводить критику методам хозяйствования, тем более что большая часть домашних забот лежала на плечах жены Сухонина – худенькой женщины, постаревшей раньше времени. Но для этого поколения подобное было в порядке вещей – мать Орехова тоже выглядела гораздо старше своих лет.

Но с домом эта женщина справлялась на отлично. Поздоровавшись и приняв от меня букет и дежурные поздравления, она тут же занялась организацией стола, на котором, как по волшебству, появились разносолы ничуть не хуже тех, что подавали на обкомовском мероприятии. В моём холодильнике таких точно не водилось. Только жареную картошку она лишь подогрела – но я совершенно не был в обиде на такое небрежение собственной персоне со стороны жены подчиненного, поскольку точно знал, что вкуснее блюда на свете нет.

– Большое хозяйство у вас, Григорий Степанович, – сказал я, когда мы выпили первую рюмку. – Тяжело с ним, наверное?

– Ерунда, Виктор Алексеевич, – отмахнулся он. – Вот раньше – и кури, и гуси, и пяток коз, чтобы детям молоко, значит, и две коровы. И трое малых на загривке, хотя они у нас работящие росли, с детства помогали. Ничего, выдюжили… а сейчас – не хозяйство, а баловство, чтобы свежатинка не переводилась. Сын со снохой тоже не торопятся обрастать, лучше, грят, отдохнем лишний раз… а где столько устают, чтобы лишний раз отдыхать – не признаются…

В речи Сухонина иногда встречались странные словечки неопределенного происхождения. Впрочем, я уже понял, что он изображал эдакого простака из народа, хотя у него за спиной была не только школа милиции, но и юридический факультет Харьковского государственного университета, который он окончил заочно. Но ему, наверное, было выгодно, чтобы начальство и сослуживцы не воспринимали его излишне серьезно – и я думал, что эта привычка у него появилась ещё во время службы в милиции. В принципе, правильный подход, помогающий избежать многих проблем и лишних хлопот. Но я нисколько на его счет не обманывался.

– Другое поколение, у них иные приоритеты, – философски ответил я. – Ничего, со временем поймут пользу собственного подворья, на котором и живность можно держать, и картошку посадить…

Например, в девяностые, если вся моя борьба с инакомыслием ничем не закончится.

– Это да… А вы ко мне по делу али просто так, беленькую распить? – он с прищуром глянул на меня.

Я подумал, что нетерпение ему не идет, но раз был прямой вопрос, надо было давать и прямой ответ.

– И так, и так, Григорий Степанович, – я налил следующую порцию и поднял свою рюмку.

Сухонин поддержал. Мы выпили – и, конечно, закусили.

– Что вы думаете про Маргариту Павловну? – задал я самый невинный вопрос из своего списка.

– Про Ритку-то? – он заметно удивился. – Как работник – хорошая, ответственная. Неопытная ещё, но это с возрастом проходит… Вот только… Вы же знаете, что она замуж собирается?

Я кивнул.

– В курсе.

– Вот так оно… А где замуж – там и дети скоро, так что надо ей замену искать уже сейчас. Иначе что с отделом-то будет? Мы и вдвоем с Риткой не всё вывозили, последние месяцы что-то приходилось в сторону откладывать за неимением рук. А уже без Ритки вообще – того-сь… Я уж грешным делом и сам думал…

– В декрет пойти? – усмехнулся я и снова наполнил рюмки, чтобы показать, что этот вопрос был задан просто так, для смеха.

– Ага, отпустят меня, как же, – Сухонин поддержал мою иронию. – Нет, не это… рапорт думал подать, чтобы обратно в МВД, хоть участковым, тут у нас вечный недобор, так что возьмут. А шпионов пусть другие ищут… если их самих найдут.

– Нет уж, Григорий Степанович, это наш с вами крест, и нам его нести до конца, – кажется, я переборщил с библейскими аналогиями и заслужил недоуменный взгляд капитана. – Но ваше беспокойство понятно, кому-то мы должны оставить эту землю? Пока ситуация выглядит так – пополнение ожидается в мае, когда будет выпуск в Киевской школе, Трофим Павлович обещал помочь через своих знакомых, да я и сам кое-что могу. Думаю, трех-четырех человек мы там наберем.

– Ох, их же учить и учить, – сокрушенно покачал головой Сухонин.

– Не без этого, – кивнул я. – И учить в темпе, моя командировка – до августа, так что времени будет в обрез. Мне бы хотелось оставить здесь нормальный отдел, а не те ошметки, которые я встретил по прибытии. Но трех человек будет мало.

– Это да, – согласился он. – Года два назад тут десять душ было и ещё начальник. Жаль его, хороший человек был, только не понял, что дуром переть против танка не надо.

– Почему был? – удивился я. – Насколько я знаю, он вполне счастлив в Харькове, живой и здоровый.

– Так то – в Харькове, а не у нас… – Сухонин сказал это с какой-то непонятной печалью в голосе, словно Харьков представлялся ему самыми глубинами ада, из которого нормальному человеку возврата нет.

В принципе, у меня была идея относительно этого «хорошего человека». Дело в том, что Харьков находился много выше Сум в неформальном рейтинге украинских городов, и перевод на аналогичную должность начальника пятого отдела в тамошнее областное управление считался серьезным повышением. Тот человек – его фамилия была Бондарь – даже майором стал после такого перевода, чего в Сумах хватило бы для замначальника управления. Но фактически он уперся в потолок и мог просидеть на одной должности вплоть до пенсии – если не будет каких-то тектонических подвижек среди вышестоящих товарищей. Но и в этом случае он будет далеко не первым в очереди – как и в Сумах, в Харькове борьбу с диссидентами не считали чем-то важным, что отражалось и на том, кто возглавлял соответствующий отдел. Поэтому я хотел как-нибудь добраться до соседнего областного центра, переговорить с этим Бондарем, и если нам удастся найти общий язык, рекомендовать его на моё нынешнее место. Не факт, конечно, что ко мне прислушаются, но если я отправлю рекомендацию не только в Киев через Чепака, но и в Москву через Денисова, то дело может выгореть.

Правда, этому товарищу придется как-то уживаться с Чепаком, который его буквально слил, но я надеялся, что этот старый конфликт не перерастет в нечто большее, зато заставит полковника слегка опасаться своего заместителя – очень тонизирующее развлечение на старости лет. Я же получал своего человека в системе КГБ УССР, который через несколько лет может стать кем-то большим, но не забудет добро, которое я ему причинил. А если забудет – мне не зазорно напомнить, если, конечно, мне вообще будет дело до украинской госбезопасности и отдельных её сотрудников.

Всего этого я Сухонину, разумеется, говорить не стал – незачем обнадеживать человека раньше времени, да и разглашать свои планы было совсем не в духе нашей Конторы. Пусть будет сюрприз.

– Харьков не слишком и далеко, – заметил я. – Но мы ещё ближе. Нужно будет посмотреть на выпуск нашего филиала этого года, может, там найдется кто подходящий, кого можно, например, зазвать на практику. И если у смежников кто есть, кто хочет к нам перевестись. Это я хочу поручить вам, Григорий Степанович. Требования к сотрудникам вы знаете, нужные качества у людей определять умеете – так что вам и карты в руки. По времени ограничений нет, можете этим заниматься, когда вам будет удобно, но рекомендую не затягивать. Поисками перспективных ребят занимается не только КГБ и не только пятый отдел. Кстати, рекомендую обращать внимание не только на юношей, но и на девушек – пусть они потом в декрет уйдут, но, во-первых, не все сразу, а во-вторых, потом вернутся. Во всяком случае, большинство из них. С дотошностью у них всё хорошо, а всему остальному и научить можно. Понятно?

– Да понятно всё, Виктор Алексеевич, как не понять… Но как быть с начальником отдела? Я-то пока этот, ио…

Это был тот вопрос на который у меня не было однозначного ответа. Одно дело – быть исполняющим обязанности, начальником, так сказать, военного времени, когда всего отдела – хрен да нихрена. И совсем другое – полнокровный отдел с полным штатом сотрудников, которых и самих надо было учить уму-разуму. И я пока не мог сказать, потянет Сухонин эту ношу или надо искать кого-то, кто его заменит. Правда, в этом случае он и в самом деле уйдет – а милиция возьмет его моментально, участковых действительно не хватало, тем более – грамотных.

Но и желание Сухонина закрепиться на этой должности было понятно. Мужику почти полтинник, опыта на десять человек хватит, воевал, на земле работает четверть века и всё время – в Сумах. Ему как раз просидеть начальником отдела до пенсии будет в кассу – дорастет до подполковника по выслуге лет и уйдет на заслуженный отдых полным полковником, что гарантирует определенные плюшки и прочие вещи, которые обычными людьми очень ценятся. Меня смущало только то, что в текущих условиях он был единственным кандидатом, что ограничивало уже мой выбор, и как бы мне не хотелось сделать этот естественный шаг, я предпочитал тянуть время. К тому же я хотел – до того, как делать представление полковнику Чепаку – всё же добраться до Харькова и поговорить с предыдущим начальником отдела в том числе и по этому вопросу.

– Думаю, сначала надо восстановить отдел, а уже потом – всё остальное, – дипломатично ответил я. – Но вы, Григорий Степанович, первый в списке кандидатов, который… не буду кривить душой, да вы и сами всё прекрасно видите… который и состоит из вас одного. Наверное, можно было перебросить кого-то с другого направления, в Москве мои начальники так бы и поступили, а здесь…

– А здесь принято растить кадры снизу? – Сухонин воспользовался паузой.

– Что-то типа того, если я правильно понял местную политику, – подтвердил я. – Из Киева точно никого не пришлют, из Харькова… сомневаюсь. Могут, конечно, затеять какую-то рокировку с другими областями, но мне об этом ничего не известно, да и назначения должны будут пройти утверждение в Москве… В общем, пока ситуация выглядит так – наберем личный состав и после этого…

Я снова не договорил, давая ему возможность додумать самому. На самом деле подводных камней на описанном мной простом на вид пути было множество, и каждый из них мог повлиять на окончательное решение по должности, которую желал заполучить Сухонин.

– Понимаю… – повторил он. – Ну что, ещё по одной?

Я кивнул, и он наполнил наши рюмки. Мы снова выпили. Сухонин довольно крякнул.

– Хорошо идёт, – заметил он очевидное. – А вы ведь, Виктор Алексеевич, не за этим пришли, чтобы меня о Ритке спрашивать?

– Не за этим, – согласился я и сосредоточился на закуске.

***

С выпивкой у меня после попадания в прошлое получились очень сложные отношения. В моей прошлой жизни они были чрезвычайно простыми – когда-то, до того происшествия с кирпичом, я пил как все, не больше и не меньше. Ну а потом пришлось становиться трезвенником – алкоголь оказался не совместим с большей частью лекарств, которые мне прописали сердобольные врачи. Так что больше десяти лет я ничего не пил, лишь иногда позволяя себе сделать глоток-два пива, не рискуя что-то испортить большей дозой. Ну а когда я оказался в молодом и относительно здоровом теле, я первое время натурально осторожничал, не зная, как та же водка повлияет, например, на доступ к памяти «моего» Орехова. Ещё я опасался, что опьянев, я вернусь обратно, а всё пережитое в 1972 году окажется плодом воспаленного воображения.

Впрочем, никакой обет трезвости я не соблюдал, что-то пил на квартирнике у Золотухина и потом, с Татьяной, так что сейчас, спустя два с лишним месяца, был почти уверен, что от нескольких маленьких, на пятьдесят миллилитров рюмок, со мной ничего не произойдет. Разве что тормоза немного слетят и болтливость повысится, но этого я не опасался – метод противодействия был давно известен: хорошая и обильная закуска, которой было много на столе в доме Сухониных.

– А зачем, Виктор Алексеевич? – Сухонин всё-таки не выдержал моего молчания.

– Да есть одно обстоятельство, которое мне хотелось бы у вас прояснить, Григорий Степанович, – начал я издалека, хотя видел, что он прямо-таки изнемогает от моей неторопливости. – Как вы относитесь к независимости Украины?

Он как-то сразу расслабился, откинулся на спинку стула и весело на меня посмотрел:

– Уже успели столкнуться?

– С кем? – его реакция меня немного удивила, но я постарался не подать виду.

– С незалежниками… незалежность – это независимость на украинском, – пояснил он.

– Это я знаю, – сухо сказал я. – Учил украинский в школе. Майдан незалежности, всё вот это.

– А, ну да, вы же отсюда… Так вот, незалежниками их в насмешку тут называют. Они почему-то уверены, что Украина весь Союз кормит, и если бы не другие республики, то мы бы тут жили… хорошо, в общем, жили бы.

Услышать перестроечные байки на двенадцать лет раньше и от своего подчиненного было неожиданно, но я опять сдержался.

– И много таких?

– Да хватает, – небрежно отмахнулся Сухонин. – Но мы их не трогали, указание такое было – нехай, мол, болтают, если организацию не будут создавать. Вот если создадут – тогда по всей строгости. Но пока они до такого не дошли, так, разговоры одни… Обычно по пьяному делу начинают излагать, думаю, на трезвую голову понимают, что это чушь и глупость.

– Почему чушь? – поинтересовался я.

– Если глаза не закрывать на очевидное, то всякий увидеть сможет, – наставительно произнес он. – Достаточно в магазин зайти и посмотреть, что и где произведено. Ну понятное дело – хлеб, колбаса, масло, сало, которые у нас тут в области делают. А если что посложнее? Телевизоры, машины, велосипеды, мотоциклы? Или вот возьми наш сахар – он идет в десяток областей, в Россию, в Белоруссию, даже в Грузию везут. А если не везти – выбрасывать? Или полфабрики закрывать? Об этом эти незалежники не думают, я с парочкой спорил, но они тупые, аргументов не понимают…

– Ясно, – кивнул я. – Но вообще это опасные разговоры, насколько я знаю. Что-то подобное в Прибалтике ходит, даже в России есть желающие автономные республики оторвать, в которых нефть и алмазы добывают. Но там их чаще всего сразу берут – посягательство на измену или даже шпионаж. Статья шестьдесят пятая уголовного кодекса РСФСР, запамятовал, какая ей соответствует на Украине.

– Пятьдесят седьмая, «Шпигунство», – усмехнулся Сухонин. – Нет, у нас максимум по хулиганке такой деятель пойдет. Слышал я, что во Львове несколько студентов устроили чуть ли не бунт, с лозунгами и требованием независимости. И что вы думаете, Виктор Алексеевич? По пять суток дали и выговор в личное дело записали. Даже не исключили.

– А здесь… – я запнулся, подбирая слова. – А здесь, в Сумах, студенты такого не требуют?

– Нет, хотя разговоры ходят… всё про то кормление СССР обычно. Профилактируем, конечно, если до нас доходит, но не больше.

– А почему так мягко?

– Этого я не знаю, – он картинно развел руками. – Было года три назад указание из Киева, что не нужно лишних уголовных дел, мы и выполняем.

– Из республиканского управления указание? – уточнил я.

– И этого не знаю, не обессудьте, Виктор Алексеевич… Ещё по одной?

Я согласился. За это действительно стоило выпить.

– Григорий Степанович, спасибо за информацию, уберегли вы меня от необдуманных поступков, – я приложил ладонь с рюмкой к сердцу. – Век не забуду. Но будет у меня к вам ещё одна просьба… Вы же знакомы с этими… незалежниками? Ну, теми, кто более-менее адекватный?

– Знаком, – он кивнул.

– Спросите у них при случае – откуда они взяли информацию про то, что Украинская ССР кормит Советский Союз? Мне кажется, что из официальных докладов на съездах партии такого просто не следует.

Я не мог считаться знатоком материалов партийных съездов, но вот «мой» Виктор – мог. Их тут, оказывается, заставляли знакомиться с этими материалами в обязательном порядке, впрочем, зачеты по этой дисциплине они не сдавали, лишь ставили роспись в графе «Ознакомлен». Но Орехов был человеком добросовестным и честно прочитывал тоненькие книжки, набитые сухим канцеляритом. Сам он, скорее всего, ничего оттуда не запоминал, но у меня был доступ ко всему, что он когда-то видел и слышал – очень удобно, если нужно найти что-то конкретное. Так что про отсутствие в материалах 24-го съезда КПСС, прошедшего год назад, весной 1971-го, данных о полном превосходстве украинской экономики над экономиками других союзных республик, я говорил с полной уверенностью. И Сухонин, кажется, впечатлился.

– Да вряд ли такое говорят наверху, Виктор Алексеевич, – сказал он. – Один ляпнул, другой подхватил… так обычно бывает.

– Согласен, – я кивнул. – Но вы всё-таки поспрашивайте, Григорий Степанович. Без дальнего прицела, просто для информации, которая, скорее всего, никуда и не пойдет.

«Но может и пойти», – мысленно добавил я.

Глава 8. «Я готов петь для вас»

К дворцу культуры в субботу я пришел чуть позже десяти – мог бы и вовремя, в назначенный час, но сознательно не торопился, потому что начальство не опаздывает, а задерживается. Еще и потоптался наверху лестницы, где мы несколько дней назад общались с Савой, и выкурил «Космос», с неудовольствием подумав, что начинаю обрастать вредными привычками. Впрочем, курил я пока что от случая к случаю, но почему-то был уверен – обратно в Москву вернусь чуть ли не заядлым курильщиком. Почему-то в Сумах меня так и тянуло к сигаретам – то ли из-за самого города, то ли из-за ностальгии по столице. Своим я себя тут не чувствовал, наоборот – мне казалось, что я занимаю чужое место, а перекуры давали мне необходимую паузу, чтобы привыкнуть к окружающей действительности.

– Привет, Витёк! – голос Савы прозвучал неожиданно. – Чего на пороге мнёшься и не заходишь?

Я обернулся. Сава только вышел из здания и неторопливо доставал сигарету – уже не «мальборо», а болгарскую «стюардессу». Впрочем, курить «американцев» – никакой зарплаты звукотехника не хватит, так что тогда он лишь форсил. Правда, я так и не понял – передо мной или ещё перед кем.

– Привет! – откликнулся я. – А сам чего не там? Вы же уже десять минут должны играть свою «Червону Руту».

– Да Лёшка не смог… – отмахнулся он. – Вызвали на завод, кто-то не вышел, вот его и дёрнули. Пока сидим, думаем, что делать… наверное, попробуем без него что-то сыграть, Яшку-то всё равно надо тренировать.

– Понятно… А Лёшка на гитаре играл?

– На ней, родимой, поэтому и сомневаюсь, без ритм-секции особо не порепетируешь…

Я немного помолчал, прикидывая варианты. В принципе, меня трудности рок-банды Савы не особенно касались, думаю, он и без репетиции даст мне гитару, но перспектива сделать этого любителя украинского рока обязанным себе тоже была очень привлекательной.

– Я могу на гитаре слабать, – предложил я. – Только я на электро никогда не играл, надо будет привыкнуть.

Сава посмотрел на меня совсем другими глазами и явно обрадовался.

– Точно! Ты ж говорил… а я обещал! Тогда пойдем скорее, пока ребята совсем не расслабились…

Он отбросил наполовину выкуренную «стюардессу» и потянул меня за рукав внутрь дворца. Я был вынужден тоже намусорить прямо на чисто выметенное крыльцо этого памятника чему-то там.

– Инга тоже не смогла, – приговаривал Сава, волоча меня за собой. – Зачет сдает, что-то у неё там с курсовой, но она сегодня и не нужна, у неё и так всё в порядке, всё-таки музыкалку окончила…

Кажется, он опасался, что я сбегу по дороге.

– Сав, не спеши, – попросил я, когда на очередном повороте ударился плечом о какую-то конструкцию. – Никуда я не денусь, у меня сегодня законный выходной…

Я даже дежурного по управлению предупредил, где меня искать в первой половине дня, но об этом Саве знать было вовсе не обязательно.

***

Два дня после восьмого марта прошли очень и очень спокойно, хотя полковник Чепак выполнил все свои угрозы и навалил на меня всю обещанную работу. В четверг я принял дела у Петровича, заодно воспользовавшись случаем, чтобы преподнести ему бутылку неплохой «Зубровки». Настойку он принял благосклонно, но ещё больше его впечатлило то, что я почти добровольно взвалил на себя заботы с художественной самодеятельностью.

– Мне ж медведь в детстве на ухо наступил, я музыку вообще не разбираю, только на свадьбах и пою, но никто ж не позволит предварительно надраться? – говорил он мне, подпихивая тоненькую папку со списком задействованных в самодеятельности сотрудников и утвержденным репертуаром. – А эти – поют и поют, а что поют – кто ж их знает? Правда, мы и собирались прошлый год раза два… посидели душевно… наверное, чаще надо было?

Я подтвердил, что да, надо было встречаться чаще, но не стал говорить о том, что репетиции нужны вовсе не для дегустации горячительных напитков – Петрович мог не понять и обидеться. В общем, мы расстались, довольные друг другом и новым положением вещей – даже мне эта авантюра казалась чем-то вроде шутки судьбы, причём довольно-таки смешной. Хотя, возможно, в будущем окажется, что всё не так весело, как мне представлялось.

Ну а в пятницу Чепак вызвал меня к себе, чтобы я ознакомился с двумя распоряжениями – по поводу следственного отдела и про то убийство лесника. Там же сидел и сам начальник следователей – хмурый и безрадостный, – но руку мне он пожал нормально. Я не стал тогда гнать события и попросил его на неделе подготовить что-то вроде доклада о том, чем сейчас занимается его отдел – за это время он должен остыть, а солидный срок исполнения должен был показать ему, что к самодурству я не склонен. Полковник, правда, мою игру раскусил, но вмешиваться не стал – и заработал с моей стороны пару дополнительных очков.

Ещё я всё-таки дошел до архива и посмотрел жиденькое дело товарища Макухина, из которого даже очень проницательный следователь не смог бы извлечь ничего полезного. Этот товарищ был безликим и обычным, как и большинство советских чиновников этого времени.

Макухин родился в 1926-м, он был родом из-под Брянска, успел попасть на войну и провоевал несколько месяцев минометчиком, пока не получил тяжелое ранение. После Победы – институт, учительствование в одной из школ Сумской области, потом работа в другой школе – уже директором. Ну а дальше – типичная биография партийного функционера советского разлива с хаотичными для непосвященных перемещениями между должностями и районами. Не так давно он секретарствовал в Глуховском райкоме, а сейчас заведовал наукой и всеми учебными заведениями области, от школ и техникумов до филиала Харьковского политехнического института. В принципе, если идти через него, то подбор будущих сотрудников пятого отдела управления КГБ будет достаточно легким делом, но есть шанс заполучить вместо лояльных работников непонятно кого, да ещё и сливающих информацию прямиком в обком. С другой стороны, для Сум такой порядок вещей не был бы чем-то необычным. К тому же имелся большой шанс, что Макухин через какое-то время станет секретарем того самого обкома, а такое покровительство на самом верху могло дорого стоить. Если бы не его взгляды «незалежника», которые жирным минусом перечеркивали все плюсы возможного сотрудничества с этим человеком. К тому же он был несдержан на язык в состоянии алкогольного опьянения, а отсюда недалеко и до совершенно не нужной ни мне, ни капитану Сухонину, ни тем, кто придет нам на смену, похвальбы о связях в «кровавой гебне».

В общем, этого Макухина было, на первый взгляд, ничем не прищучить, поэтому я отложил его в дальний ящик стола, чтобы в субботу со спокойной душой отправиться на репетицию местного вокально-инструментального ансамбля.

***

Игра группы Савы оставляла желать лучшего – много лучшего. Им бы, конечно, не стоило ограничиваться редкими репетициями и ещё более редкими сборными концертами, а прогнать себя через ежедневные сеты на танцплощадках часа на два-три каждый – тогда через год они бы смогли серьезно поднять свой профессиональный уровень. Но чего не было – того не было, поэтому играли они на уровне колхоза, но, видимо, устроителей тех самых концертов всё устраивало.

Наверное, я мог бы почувствовать себя Марти МакФлаем из первой части «Назад в будущее», которого вытащили на сцену подыгрывать неграм из ансамбля Marvin Berry and the Starlighters. «Червона Рута» очень напоминала ту самую «Earth Angel», да и моя функция была схожей, хотя мне приходилось тратить много сил, чтобы электрогитара «Урал» в моих руках издавала мелодичные звуки, а не ужасное непотребство; впрочем, на общем фоне я смотрелся даже хорошо. Сава был неплохим басистом и пел весьма мелодично, и ударник, в принципе, был на своем месте. Яшка действительно временами сбивался с ритма и ускорялся не по делу, но он играл что-то вроде соло, так что и это было не критично. У Русика же основная проблема была в инструменте – это была какая-то переделка стандартной «Юности», которой всё равно не хватало на все фантазии этого юного музыканта, учившегося играть в музыкальной школе.

В общем, я испытал разочарование – но оно, скорее, было связано с необходимостью раз за разом исполнять однообразное вступление и слушать, как Сава тоскливо и слегка фальшиво затягивает «Ти признайся менi звiдки в тебе цi чари…». Эта пытка продолжалась с час, после чего Сава всё же объявил перерыв и собрал вокруг себя своих музыкантов, чтобы разобрать ошибки. Меня не позвали, что было разумно – всё же мне с ними не выступать, да и ошибался я не так часто, всего трижды, да и то в самом начале. Поэтому я отошел в сторонку и присел на край сцены, лениво перебирая струны и думая печальное о советской эстраде.

– Эй, Витёк, а что это за песня?

Голос Савы выдернул меня из раздумий, и я в недоумении уставился на свою левую руку, которая замерла на аккорде «фа мажор». Потом потыкал пальцами в воздухе, воссоздавая последовательность, которую бренчал, совсем забыв, что гитара всё ещё была подключена к усилителю – и успокоился. Ничего крамольного, всего лишь «Сказка», которая пока ещё не была известна никому, даже её автору Валерию Гаине, который напишет её в Тамбове лет через десять.

– Да фиг знает, сам придумал, – сказал я, делая честные глаза. И сыграл две первые строчки, негромко напевая: – Как скучно жить без светлой сказки, с одним лишь холодом в груди…

– А дальше?.. – нервно спросил Сава.

Остальные члены группы подтянулись поближе.

– Да легко, – улыбнулся я и заиграл оставшиеся две строки куплета: – Без обольстительной развязки, без упований впереди…

– И всё? – недоверчиво спросил Сава. – Всего четыре аккорда?

Ну да, в «Руте» этих аккордов было побольше, только и успевай лапками перебирать.

– А зачем усложнять? – усмехнулся я. – Простые мелодии – самые лучшие.

И попробовал сделать соло – в прежней жизни оно у меня получалось так себе, а тут вдруг взяло – и вышло на загляденье. Я аж сам заслушался и повторил ещё дважды, хотя и не так удачно, как в первый раз.

– Слушай, Витёк, а круто! – восхищенно прицокнул языком Сава. – А ты что с ней делать собираешься?

– С кем? – не понял я.

– С чем, – он радостно осклабился, – с чем, а не с кем, Витёк. С песней. Ты с ней чего-то собираешься делать?

Я задумался. Проще всего было сказать, что берегу её для своей группы – правда, когда Сава отойдет от первоначального шока, он обязательно вспомнит, где я работают, и поймёт, что никакой группы у меня нет. Впрочем, и на этот счет была отмазка: я всегда мог признаться, что тайком подумываю об уходе из Комитета и организации собственного ВИА, которому надо иметь какой-то репертуар для первоначальной раскрутки, причём такой, который не заставит бывших коллег встать в охотничью стойку. Но всё это было вилами на воде писано, поэтому я ответил просто:

– Вообще на эту тему не думал, – и лучезарно улыбнулся.

Сава едва не подпрыгнул.

– Слушай, а давай вместе попробуем сыграть? Мы с ребятами поддержим, – он оглянулся на свою банду, которая дружно загомонила – да, конечно, поддержим.

Я опять прикинул варианты – и пожал плечами.

– А давайте!

Играть в группе оказалось не так легко, как аккомпанировать самому себе. Быстрее всех в песню врубился ударник, который поначалу просто отбивал такт, даже не пытаясь выдать что-то сверхъестественное с использованием всех своих барабанов и тарелочек – оттуда звучало простое бам-тыц-тыц-тыц. Сава тоже подключился быстро – его бас-гитара шла за аккордами безо всяких переходов, по сильным долям. Труднее пришлось гитаристу Яшке, клавишнику Русику и мне – с непривычки я временами сбивался, после чего виновато улыбался и давал знак остановиться.

Что-то похожее на правду – то есть на то, как эту песню исполнял «Круиз» в восемьдесят втором – у нас получилось раза с пятнадцатого. К этому времени и барабаны с басом позволяли себе определенные вольности, и Русик научился вступать в нужный момент со своей дубовой «Юностью». И когда мы сыграли «Сказку» с начала до конца, я почувствовал неведомый мне до сих пор прилив сил – такой я не испытывал даже тогда, когда впервые взял в руки только что купленную гитару и сыграл на ней первую песню. С этим приливом я был готов лично переловить всех диссидентов славного города Сумы, а заодно раскрыть все нераскрытые убийства и свернуть горы, которых в этом районе УССР не наблюдалось как класса. Возможно, кто-то меня опередил. Но на мою долю могло хватить и поворота Псёла в другую сторону, чтобы он нёс воды Днепра к месту самого большого танкового сражения.

В приподнятом состоянии духа я находился ровно полминуты.

А потом Сава спросил:

– Витёк, а если мы сыграем эту песню на сборнике?

***

После этого вопроса реальность сразу поблекла, я вспомнил, кто я такой и где нахожусь, и понял, что не знаю, как выпутаться из этой ситуации. В принципе, наверное, ничего страшного не произойдет, если ребята сыграют эту «Сказку» для посетителей того сборного концерта. Скорее всего, у них даже появится какая-то локальная известность, которая в итоге позволит им воплотить в жизнь мечту о собственном инструменте и выступлениях на дискотеках. На то, что они станут всесоюзными звездами, я даже не закладывался – никто их на сцену «Песни года» не выпустит, и в финал они не пройдут при всём их желании. Придут люди из министерства культуры УССР, проведут беседу – и песня перекочует в репертуар «Смерички» или той же Ротару, причем в переводе на украинский язык. Ну а если Сава со товарищи будут сопротивляться – им устроят такие неприятности по местам работы и учёбы, что они будут рады избавиться от этой «Сказки», да ещё и приплатят, чтобы их оставили в покое.

И это я ещё даже не задумался о том, какие неприятности могли ожидать меня, когда станет известен автор песни. Впрочем, с этим как раз можно было что-то сделать – среди сотрудников КГБ имелось некоторое количество писателей, которые творили в свободное от работы время. Но поэтов и композиторов я в Комитете не помнил и в более либеральные времена.

Я обвёл взглядом этих молодых ребят, которые делали всё для продвижения рока в широкие народные массы – и посмотрел прямо на Саву.

– Пойдем, покурим, – предложил я, откладывая гитару в сторону.

На крыльце дворца культуры было пусто, а жаркое весеннее солнце напоминало про будущую засуху, с которой я пока так и не придумал, что делать. На фоне этой засухи проблемы со «Сказкой» выглядели незначительными, но как раз их надо было решать в первую очередь.

– Витёк, так что с песней-то? – нетерпеливо спросил Сава, затягиваясь своей «стюардессой».

На меня он смотреть избегал, видимо, понимая, в какую ситуацию я попал. Или просто боялся, что я уже решил отдать эту вещь кому-то другому, поизвестнее.

– Сав, ты же помнишь, где я работаю? – он хмуро кивнул. – У нас не слишком поощряется подобное творчество… я что-то сочинял, – угу, скорее, «сочинял», – для себя и пел сам себе в пустой квартире. А если ты выйдешь на сцену своего дворца и скажешь что-то типа – песня «Сказка», слова и музыка Виктора Орехова, исполняется впервые, – то, боюсь, в тот же день меня ждет не очень приятная беседа в кабинете начальника.

– Угу… – буркнул он. – У вас там всё строго запрещено?

– Нет, до прямых запретов дело пока не дошло, – пояснил я. – Не поощряется, скорее. Но это не помешает начальнику устроить мне настоящий вынос мозга, причем по полной программе. Просто для того, чтобы я не забывал своё место в системе.

– Жесть какая…

– Я привык, – я пожал плечами. – К тому же любая система имеет определенные преимущества.

– Это какие же? – со скепсисом спросил Сава.

– Да обычные… если знаешь, что и как работает, можно использовать её в своих интересах.

– А ты… ты знаешь?

– Догадываюсь, – я улыбнулся, отбросил окурок и достал новую сигарету.

– Витёк, не тяни кота за яйца!

– Извини, привычка, – сказал я и снова замолчал.

– Ну?! – взвился Сава.

– Ох, ну какой же ты нетерпеливый… – с притворным осуждением сказал я. – Спокойствие, только спокойствие. Ты же понимаешь, что тут никакие уловки вроде «слова и музыка народные» не пройдут?

– Почему? – удивился он. – Мы так House of Rising Sun протолкнули… правда, пришлось на русский переводить, как сумели, конечно, но музыку оставили, в ноль сняли. На ура зашло – кто попродвинутей, те поняли, а остальным всё равно.

– У тебя в группе – шесть человек. В тебя я верю, – я слегка покривил душой, – а вот остальные… Им даже сознательно закладывать не надо, просто сболтнут где-то, кто-то обратит внимание – и всё, мы возвращаемся обратно, к моему разговору с моим начальником и выносу мне мозга.

– Да ребята…

– Сава, подумай!

Он замолчал – и ничего не говорил минут пять. На его лице явно была видна напряженная работа мысли.

– Ну как? – я решил, что пора подтолкнуть его мыслительный процесс.

– Да, ты прав, – нехотя признал Сава. – Кто-нибудь обязательно проболтается, особенно молодняк. Похвалиться захотят… думаю, и про эту репетицию скоро станет известно. Не всем, конечно, я адекватно смотрю на нашу известность, но многим.

– Вот то-то и оно. Поэтому надо идти другим путем, как завещал нам великий Ленин, – Сава недоуменно посмотрел на меня – не шучу ли я, но я был предельно серьезен. – Как ты смотришь на то, чтобы поработать на благо КГБ?

***

Я задал этот вопрос именно таким образом, чтобы у Савы была возможность сделать неправильные – на данный момент – выводы, а заодно – привыкнуть к самой мысли, что на КГБ можно работать. И он не подвёл.

– Это стучать что ли? – как-то нервно спросил он, пытаясь дрожащими пальцами достать сигарету из пачки.

Я терпеливо дождался, пока он справился с волнением. Удивительно, но во все времена буквально все потенциальные агенты воспринимали сотрудничество с КГБ и теми, кто пришел Комитету на смену, как стукачество. И лишь потом, после первых месяцев общения, они понимали, что всё не так просто. Некоторые даже начинали считать, что исполняют великую миссию – но их регулярно приходилось опускать с небес на землю. Всё же по сути своей органы госбезопасности любого государства призваны ковыряться в дерьме, а не летать в облаках и какать радугой.

– Нет, Сава, не стучать, – улыбнулся я. – Хотя если посчитаешь нужным взять Стёпку – ему придется постучать, барабанщик всё-таки.

– Витёк, ты о чем? – недоуменно спросил он.

– Сава, всё просто. Комитет – это государственная организация. Среди государственных организаций проводится смотр художественной самодеятельности. В нашем – или вашем, я тут всё-таки временно – управлении это направление оказалось запущено сверх обычного, в прошлом году они стали предпоследними по Украине, да и то лишь потому, что ансамбль из Херсона не смог ничего показать по причине алкогольного опьянения, наши хотя бы на сцену вышли. Поэтому в этом году самодеятельность свалили на меня, как на самого молодого, и мне кровь из носу надо продемонстрировать, что я чего-то могу. И предлагаю тебе помочь мне в этом.

– А, это… – проговорил Сава. – Это сыграть надо будет где-то?

– Не где-то, а на республиканском смотре, – наставительно произнес я. – Разумеется, что-то подходящее. Танцоров мы найдем, но им бы подыграть – вот тут-то мы с тобой и пригодимся. Ну и кто ещё из вашей группы… но я не уверен, даже две гитары для этого смотра – уже избыточно, там народ обычно под баяны выступает, я узнавал.

– И в чем прикол?

– А прикол, Сава, в том, что я пойду к начальнику разговаривать разговоры о «Сказке» не применительно к каким-то безвестным рокерам, которые паразитируют на казенных инструментах заводского дворца культуры, а применительно ко вполне понятным ему добровольным помощникам Комитета. Чувствуешь разницу?

– Чую… – пробормотал он. – Только… только ребят туда тащить не надо, я сам… ну, с тобой.

– Думаю, бояться особо нечего, даже ваш директор Тарас Николаевич после такого будет относиться к вам с почтением, но смотри сам, – проявил я великодушие. – Так что, согласен?

– А… да ладно, шут с ним, один раз живем! Согласен!

– Вот и хорошо, – я доброжелательно улыбнулся и протянул ему руку, которую Сава осторожно пожал. – Рад, что мы нашли компромисс, который устраивает нас обоих. Я тогда в понедельник провентилирую вопрос у своего начальника, а ты готовь «Сказку» на литование. Слова-то запомнил?

Разумеется, он запомнил. Там и текста-то было – два четверостишия с простыми рифмами.

Глава 9. «Бросить перчатку смерти»

У меня были особые отношения со следствием. В своей первой жизни эта сторона службы в Конторе проходила мимо – у меня были другие задачи, которым я и уделял все время. Потом моих подопечных забирали настоящие следователи, которые и занимались всей бумажной волокитой, допросами, очными ставками и прочими интересными делами; от меня они требовали лишь несколько рапортов.

У «моего» Виктора ситуация была похожей. К тому же никто из его подопечных даже под следствием не побывал, это была участь политических активистов, задержанных на горячем, а не скромных артистов, читавших Солженицына и Пастернака в свободное от развлечения публики время. Правда, этим любопытным варварам слегка портили карьеру и личное дело, но всё проходило мимо судов и, соответственно, следователей с прокурорами. В общем, мы с прежним хозяином этого тела были теми ещё специалистами по работе следственных отделов, хотя какие-то знания в нашей голове, разумеется, остались – со времен учебы в школе КГБ у Орехова и со времен стажировки у меня. Но этого было мало, чтобы полноценно курировать целый отдел и тем более расследовать старое дело об убийстве лесника.

Зато я умел бегать – волка ноги кормят. Поэтому сначала я в первом приближении наладил контакт с начальником следственного отдела и заключил с ним своеобразный пакт о ненападении, а потом начал выяснять судьбу расследования, которое мне подкинул полковник Чепак. Начальник следователей к моему интересу отнесся без энтузиазма, по его мнению, это дело было типичным «глухарем» без всяких перспектив, которое имеет шанс на раскрытие только в том случае, если убийца продолжит свою деятельность, да ещё и будет использовать тот самый «люгер». Надежды на это не было никакой.

Впрочем, кое-что я его всё-таки попросил сделать – повторить рассылку по соседним областям с акцентом на оружие убийства, вдруг этот «люгер» где-то всплывал. Пистолет упоминался и раньше, но тогда все сосредоточились на личности убитого – именно так они обнаружили, что убитый лесник был не тем, за кого себя выдавал.

Но я жестоко обломался со своей идеей покопаться в прошлом убитого и через это выйти на след его убийцы. Лесника все в Ромнах помнили с сорок седьмого года – он пристроился в тамошнее лесничество и двадцать пять лет провел в лесах, где принимал высокие комиссии и своё непосредственное начальство, шугал тех, кто собирался незаконно свалить десяток-другой деревьев, иногда шёл соседям навстречу, если видел у тех сильную нужду, и договаривался с браконьерами. Его документы никаких вопросов не вызывали ни сразу после войны, ни всё время до его убийства – родом из-под Перми, воевал с 1942 года, уже после Победы разоружал немцев в Курляндском котле, а в Ромны попал после демобилизации.

Но все военные подвиги и документы принадлежали не ему, а другому человеку – настоящему уроженцу пермской деревушки, который на самом деле провоевал три года, был ранен и награжден орденами и медалями. Будущий лесник занял его место по дороге из армии на родину; скорее всего, он и в Ромнах поселился потому, что там никто не мог опознать пермяка, судьба которого так и осталась неизвестной.

Самого лесника опознали, но лишь наполовину – такой действительно служил в «армии» Бронислава Каминского, но как его звали на самом деле, откуда родом и какие преступления совершил, выяснить не получилось. Он даже в розыске не состоял – по очень простой причине. Архивы РОНА были по большей части попросту уничтожены, а оставшиеся недоступны для СССР, и всё основывалось лишь на показаниях свидетелей, таких же преступников, каким явно был убитый лесник. Иногда помогали выжившие жертвы террора этих «волостных» сидельцев, но те тоже не помогли разобраться в этой запутанной истории. Ну и семья этого лесника действительно ничего не знала – женился он в пятидесятых, когда уже прижился в Ромнах, на местной вдове, их старший сын заканчивал школу, а дочь училась в пятом классе. Сейчас наши органы помогали им получить новые документы, чтобы ничто не связывало их с убитым; я был уверен, что в скором времени они куда-нибудь уедут, чтобы не мозолить глаза соседям.

В общем, всё действительно выглядело как стопроцентный «висяк», и полковник Чепак, подписывая мне командировку в Ромны, всем своим видом выражал сомнение в моей идее.

Я провел в этом славном граде целых два дня. Про сами Ромны ничего плохого сказать не могу – таких городков по всему Союзу полно. Полсотни тысяч жителей, несколько заводов и фабрик, большая станция с депо, всякие дворцы культуры и убогие, но популярные среди населения кинотеатры. Планировка улиц, правда, была очень странной, но это тоже было стандартной особенностью тех городов, которые развивались из дореволюционных местечек, а не строились в чистом поле по единому плану.

Ночёвка, правда, мне не очень понравилась – местная гостиница не тянула даже на две звезды, хотя меня и поселили в отдельный номер, по местным меркам – президентский люкс, не меньше, с санузлом внутри, а не на этаже. Но всё было слишком разгромленным и плохо убранным, словно в этом двухэтажном домишке ничего не изменилось с той самой войны, когда здесь находился немецкий штаб. Впрочем, водителю служебной «Волги» досталась койка в четырехместной комнате – и он не роптал.

За два дня я посетил местный отдел КГБ и познакомился с несколькими его сотрудниками, осмотрел место происшествия – отдаленную заимку километрах в двадцати от райцентра, на которую уже назначили нового лесника, более молодого и без военного прошлого. А потом зашел в местный военкомат, посмотрел дело убитого лесника, которое собирались пересылать в Пермь, и понял, что словил козырного туза.

С этим личным делом мне, пожалуй, повезло. Когда выяснилось, что лесник и солдат – это разные люди, в военкомате должны были совершить определенные действия – например, изъять несколько листов, попавших в него после 1947-го, изменить некоторые записи, а потом отправить по принадлежности, то есть в Пермь. Но военкому для такого глобального редактирования нужны были основания – и открытое дело не подходило, требовалось ещё одно дело, которое касалось как раз судьбы пропавшего солдата Красной армии. Такое дело тоже было, но он зависело от раскрытия убийства лесника, тоже было «висяком», все бумаги пока оставались в прежнем состоянии. И лишь поэтому я смог спокойно прочитать, что последним местом службы несчастного воина, погибшего уже после войны, но от рук врага, был белорусский городок Лепель. Когда я увидел это название, мои мозги наконец встали на место, а история Тоньки-пулеметчицы вспомнилась окончательно. Ну и просмотренные когда-то сайты в интернете тоже помогли – теперь я мог использовать своё послезнание если не полностью, то близко к тому.

В истории Великой Отечественной этот Лепель почти не упомянут – там не было масштабных битв и танковых сражений, его и взяли-то как-то походя, что немцы в сорок первом, что мы в сорок четвертом, выполняя совсем другие задачи.

Но именно в Лепель летом 1943-го отступила «армия» Каминского – вместе с членами семей своих «бойцов» и примкнувшими гражданами Локотской республики. Они даже попытались организовать там какую-то «Лепельскую республику», но немцам это оказалось уже не нужно, а фронт и не думал останавливаться, немецкие части не могли ничего противопоставить «десяти сталинским ударам». Поэтому летом 44-го, когда Рокоссовский организовал «Багратион», остатки РОНА сбежали из Лепеля и остановились только под Варшавой. В августе немцы бросили их на подавление польского восстания, а ещё через пару месяцев история Бронислава Каминского закончилась – бывшие хозяева пристрелили его, как бешеную собаку.

«Лесник», похоже, отстал от сослуживцев как раз в Лепеле – по какой причине, теперь и не узнаешь. Потом его пути пересеклись с тем самым пермяком – и он превратился из «бойца» РОНА в честного и героического ветерана, отслужившего своё. Я ничего не помнил про масштабные чистки в Лепеле в послевоенное время – возможно, их и не было, а бывшие соратники Каминского, которым «повезло» не уйти в Варшаву, как-то устроились в СССР и провели остаток жизни относительно честно. В принципе, даже к этому «леснику» никаких претензий за двадцать семь лет не было, а если бы его разоблачили, то судили бы лишь за военные дела. Да и та самая Тонька-пулеметчица, которая сейчас обитает в том самом Лепеле – никаких нареканий от соседей и коллег, хорошая семья, хороший муж, хорошие дети… Куда только делась её людоедская сущность, когда она оказалась среди обычных советских людей?

***

– Лепель? И что ты там хочешь найти спустя столько лет? – удивился полковник Чепак, когда я рассказал ему про свои изыскания.

– Возможно, у коллег в архиве лежит дело о нераскрытом убийстве лета сорок пятого, – пояснил я. – Можно, конечно, запрос отправить, но хотелось бы самому порыться в их бумагах. Впрочем, запрос я тоже отправлю.

Чепак ненадолго задумался.

– Хорошо, давай так и поступим, – решил он. – А чего тебя так этот город-то зацепил? И не юли, я же вижу, что тебе хочется туда попасть не только по делу об убийстве лесника.

Я подвинул ему папку, которую он уже просмотрел и отложил в сторону.

Этой папкой я очень гордился. Лейтенант Буряк на деле доказала свою дотошность и аккуратность и даже не очень злилась на меня, когда я отправил её в архив, чтобы найти все сообщения из рассылки, которые можно было отнести к деятельности Русской освободительной народной армии в частности и Локотской волости в целом. Как оказалось, Брянское управление КГБ такие бумаги присылало регулярно, хотя многие из них повторялись – следствие то замирало без новых данных, то вновь открывалось, когда они что-то находили, и всё это происходило на протяжении последней четверти века. Рита честно пересмотрела все пыльные папки и принесла мне несколько листков с ориентировками на ещё не пойманных «локотцев». Среди них было три, посвященных розыску женщин – но Буряк безо всяких экспертиз поняла, что речь идет об одной и той же представительнице женского пола. Я это тоже понял почти сразу – но у меня были подсказки из будущего, а у Маргариты Павловны – одна голая интуиция. При этом описания этой женщины раз от разу менялись – брянские следователи составляли её словесный портрет по описаниям свидетелей, так что в работу я взял последнюю рассылку, которой было всего пять лет.

Но на Тоньке-пулеметчице я внимание начальства акцентировать не стал.

– Так ведь именно туда немцы в сорок третьем вывезли своих подручных из Локоти, – объяснил я.

– Да? Ничего об этом не слышал, – ответил полковник. – Но если ты в этом уверен, то и занимайся. Думаю, ещё с Брянском стоит связаться, наверное, они захотят об этом узнать.

– А они разве не знают? – удивился я.

Чепак внимательно посмотрел на меня.

– Может, и знают. А, может, и нет. Свяжись с ними и выясни, – жестко сказал он.

Я выдавил из себя «так точно» и заткнул фонтан своего красноречия в зародыше. В будущем недолгое существование «Лепельской республики» никто не скрывал, хотя это и не было распространенным знанием – то есть специалисты точно были в курсе, а вот большинству обывателей приключения фашистских прихвостней из Локоти были чаще всего до одного места. А как сейчас? Этого я не знал, мне надо было начинать с азов – например, со школьных учебников или бесед со своими подчиненными. В принципе, и консультации с коллегами из Брянска не помешают. Зато потом мне будет проще сдать им Тоньку, которую они ищут столько лет.

– Хорошо, что «так точно». А теперь о плохом, – сказал Чепак, и я слегка напрягся. – Через неделю к нам приедет комиссия из Киева, надо будет ей представить наш номер художественной самодеятельности. Ты уверен, что хочешь показать им то, что придумал? Может, обойдемся чем-то более простым и традиционным?

***

С группой Савы я играл в субботу, 11 марта, а в понедельник, 13-го, выкатил полковнику идею привлечь сторонних музыкантов к нашей художественной самодеятельности. Поначалу он проявил недоверие, но я заявил, что любым любителям нужна поддержка профессионалов, и без этого не могу гарантировать, что наши любители произведут на смотре хорошее впечатление. То, что профессионалы сами играют где-то на уровне любителей, я упоминать не стал, тем более что группа Савы для Сум была вполне на уровне любого коллектива из местной филармонии. Они, возможно, не умели играть какие-то классические вещи, но вкладывали в исполнение своего репертуара необходимые частицы души.

Чтобы окончательно склонить Чепака на свою сторону, я зазвал его к себе на обеденный перерыв и под чай наиграл на гитаре сразу и «Позови меня с собой», и «Сказку» – после чего Чепак надолго завис, не зная, чему отдать предпочтение. Я настаивал на «Позови…», даже продемонстрировал некоторые движения, которые будут исполнять на сцене привлеченные опера и следаки, чем очень развеселил начальника. Кажется, он начал прикидывать, какой фурор этот номер произведет на смотре, и как этот фурор можно будет использовать в собственных интересах. Впрочем, «Сказку» он попросил тоже не забрасывать – и дал добро на то, что Сава с ребятами исполнили её на сборном концерте. Но мою фамилию в качества автора упоминать запретил – мол, не дело замначальнику управления заниматься чем-то подобным. Я пообещал, хотя и понимал, что шила в мешке не утаишь, но надеялся на толику благоразумия, которое ещё осталось в мозгах доморощенных музыкантов.

Впрочем, за оставшееся до поездки в Ромны дни я успел немногое – переговорил с Петровичем, потом побеседовал с теми сотрудниками, которые уже участвовали в самодеятельности, а заодно дал поручение начальнику следственного отдела, чтобы он выделил парочку наиболее музыкальных подчиненных на благое дело. Я, конечно, опасался, что он сплавит мне самый неликвид или использует это дело для наказания нерадивых, но надеялся на лучшее. В управлении только ленивый не знал о том, что полковник Чепак держит ситуацию с самодеятельностью на контроле.

Проще всего было с Савой – его я вызвонил накануне отъезда, мы встретились после работы у меня в квартире, и под пару пива я наиграл ему несчастную «Позови…», объяснив свою задумку. Заодно я упомянул, что неплохим приложением к номеру будет аккордеон или баян, но тут Сава спасовал – все его знакомые баянисты обитали в Харькове. Вот только про неделю до какой-то комиссии Чепак меня не предупреждал, я и про саму комиссию слышал впервые, а до этого был уверен, что у меня в запасе было больше месяца. Но в украинской Конторе, похоже, сидели вовсе не дураки, они ничего на самотёк не пускали, а наоборот – устраивали проверку загодя, чтобы на местах могли учесть сделанные во время прогонов замечания.

Поэтому в субботу я пошел в драматический театр города Сумы и вместо заслуженного отдыха после непростой командировки битый час наблюдал, как директор, режиссер и худрук Чернышев гоняет своих актеров, чтобы они показали драму Пигмалиона в нужном ему ракурсе. Актеры изо всех сил сопротивлялись, и я всё больше утверждался в мысли, что попал по адресу.

Когда репетиция закончилась, Чернышев позвал меня в свой кабинет – на двери была медная табличка «Директор» и приколотый ржавыми кнопками пожелтевший лист бумаги с его фамилией и инициалами. Он пришел сюда работать только в январе и, наверное, был не в курсе, что все начальники первым делом оформляют своё рабочее место, а не задумываются о постановке Бернарда Шоу.

– Простите, не запомнил ваше имя… – сказал он, устроившись за столом.

Я уже представлялся честь по чести, но мог и повторить для особо забывчивых.

– Заместитель начальника управления КГБ по Сумской области капитан Орехов. Можно просто Виктор, – сказал я и зачем-то добавил: – К вашим услугам.

Чернышев посмотрел на меня безо всякого почтения.

– Очень приятно, – сказал он таким тоном, что стало понятно – ничего приятного в этом знакомстве он не видит. – И чем обязан? Нашли крамолу в наших спектаклях?

С репертуаром драматического театра я уже ознакомился. Худруки до Чернышева поставили «Щелкунчика» и «Ромео и Джульетту», а также положенные всякому уважающему себя театру в УССР пьесы Шевченко и Леси Украинки. К следующему сезону хотели организовать премьеру «Пигмалиона» и уже раскрученной оперетты «Свадьба в Малиновке». В общем, всё было в русле нынешней политики, доступно для зрителей, лестно для актеров и до скрежета зубовного скучно и стерильно.

– Нет, что вы, Владимир Михайлович! – я отмахнулся, словно он сказал какую-то несусветную чушь. – В этом плане у вас всё замечательно. Я к вам за помощью…

И изложил ситуацию с нашей художественной самодеятельностью.

Чернышов заинтересовался, но быстро погрустнел, когда я назвал сроки.

– А я-то вам зачем? – спросил он. – За неделю сделать из непрофессионала хорошего актера невозможно, никто не возьмется. Или вы хотите пригласить кого-то из нашей труппы?

– Нет, это не подойдет, – я покачал головой. – Собственно, и задачи делать из наших сотрудников актеров тоже не стоит, мне приходилось работать с театральными деятелями, так что вашу специфику я хорошо понимаю. Помощь нужна другого рода. У нас никто не сможет поставить тот маленький спектакль, который мы хотим разыграть. Если мы сами за это возьмемся, получится… получится очень плохо, а нам нужно удивить жюри. И, думаю, ваш опыт будет незаменим… единственное – никакого перфекционизма, желательно добиться естественности, но с этим, думаю, больших проблем не возникнет.

– Любопытно… – Чернышев задумчиво посмотрел на меня. – Когда, говорите, вам нужен результат?

– К концу следующей недели, в пятницу высокие товарищи приедут нас проверять.

– Четыре дня… – он задумчиво постучал пальцами по столу. – И наверняка вы сможете уделять этому лишь пару часов после работы… Интересная задача… Я бы даже сказал – вызов. Что вы скажете, если мы будем репетировать, например, с четырех до шести? В понедельник можно подольше, спектаклей у нас нет, а репетиции пройдут днём. Но в остальные дни – прошу заранее извинить, театр для меня всё-таки на первом месте.

Я согласился. Деваться мне было некуда, так что и это предложение выглядело очень щедро. Правда, я заранее с содроганием представлял результат и надеялся, что товарищи из Киева будут не слишком громко смеяться над нашими творческими потугами.

Глава 10. «Прохожие, похожие на принцев»

Когда я в понедельник шел на работу, то был в очень хорошем настроении. Задачи, которыми полковник Чепак планировал меня раздавить, в первом приближении были раскиданы в разные стороны. Поездка в Лепель откладывалась на неделю, но с учетом того, что с убийства лесника прошло почти полгода, это почти ни на что не влияло – разве что там решат внезапно почистить нужные мне архивы, чтобы освободить место для новых дел, но с этим я ничего поделать не мог. К тому же я не считал, что моей целью было раскрытие убийства, случившегося в 1947-м – это был бы приятный бонус, который позволил бы заполнить ещё одну неизвестную страницу той страшной войны. Впрочем, я понимал, что максимум, на который я мог бы рассчитывать – это заметка в газете «Лепельская правда» на пару сотен слов и хорошо, если с фотографией.

Следователи вели собственный и привычный образ жизни, в который я не вмешивался – но от меня этого и не требовалось. Я вообще собирался раз в неделю принимать начальника отдела, чтобы послушать его доклад о текущих делах; если у меня получится выдать парочку ценных рекомендаций, я сочту свою миссию выполненной. Собственно, поэтому он и принял моё кураторство относительно спокойно – мне удалось показать ему, что это было не моё желание, а причуда нашего общего начальства, что сродни обстоятельствам непреодолимой силы, бороться с которыми считалось предосудительным.

Так что ближайшую неделю я собирался посвятить художественной самодеятельности, которая с привлечением худрука местного драматического театра превратилась в нечто большее. Впрочем, в чудеса я не верил и не надеялся, что к пятнице суровые сотрудники КГБ смогут показать что-то невероятное. Но в этом деле главным была всё же не победа – хотя полковник Чепак, кажется, всерьез нацелился на призовое место, – а элементарное участие. Но это я готов был обеспечить и без Савы, и без режиссера Чернышева.

Но все мои планы на расслабленный понедельник пошли прахом, когда я увидел, что у кабинета меня ждет капитан Сухонин. Он явно нервничал, но поздоровался достаточно твердо.

– Что-то случилось, Григорий Степанович? – спросил я, отпирая дверь.

– Ну... так... может, и нет, – он замялся.

– Но, может, и да? – я вошел в кабинет и подождал, пока Сухонин пройдет следом.

Затем закрыл дверь и запер её на ключ. Когда подчиненный говорит неуверенно, лучше предупредить возможность вторжения во время разговора третьих лиц.

– Может, и да, – подтвердил он.

Я сел за свой стол, указал ему на стул у совещательного стола, автоматически бросил взгляд на перекидной календарь – на сегодняшнем листе было девственно пусто, и я быстро записал туда «16 – театр». Подумал – и добавил: «14 – след». Надо посмотреть, что за артистов мне подсунул начальник следственного отдела.

И лишь затем посмотрел на Сухонина, который нервно ёрзал на стуле и отводил взгляд.

«Увольняться пришел?».

– Виктор Алексеевич, поговорил я с людьми...

«С какими людьми?...», подумал я – и тут же вспомнил, о чем просил это бывшего милиционера, когда приходил к нему домой. Это было больше недели назад, с тех пор случилось много событий, и та просьба сегодня выглядела немного несерьезно. Да и не ждал я от той просьбы каких-то результатов.

– И что удалось узнать? – я изобразил живейшую заинтересованность.

– Вот...

Сухонин достал из внутреннего кармана пиджака сложенные вчетверо листки от обычной школьной тетрадки, развернул их, пригладил ладонью – и подвинул ко мне. Почти так, как я совсем недавно двигал к Чепаку папку с изысканиями Риты, но чуть более почтительно.

Я не стал настаивать на устном пересказе – всё же он старался, писал что-то вроде рапорта, правда, без положенных шапок с указанием адресата и вида документа. Сплошной текст на трех страницах с двух сторон через клетку. Я мысленно вздохнул и принялся за чтение.

На это мне потребовалось ровно пять минут, которые полностью изменили моё мировоззрение.

***

Пятый отдел управления КГБ по Москве и области занимался тем, что искал некую организацию диссидентов и пытался выявить лидеров, которых можно было арестовать, чтобы эта организация развалилась и не мешала бы советским людям построить коммунизм к восьмидесятому году. Наличие такой организации было неким постулатом не только на уровне Москвы, но и на уровне Пятого управления союзного Комитета – оно не требовало доказательств и принималось по умолчанию за незыблемую истину. Даже я со всем своим послезнанием, оказавшись в этом времени, принял этот постулат на веру и даже не собирался его подвергать сомнению, а мои расхождения с начальством заключались лишь в споре относительно лидеров. Начальники были убеждены, что эти лидеры есть и их можно найти, а я продвигал идею сетевой структуры, для которой наличие яркого вождя не только не обязательно, но и вредно. Это не означало, что среди диссидентов не было «звезд», но эти «звезды» – простые активисты, которые чаще других попадали в поле зрения Комитета и были на слуху на Западе.

Сейчас я должен был признать, что заблуждался. В среде диссидентов не было не только лидеров, у них не существовало и самой организации. Советские диссиденты – как минимум московского разлива – были кучкой людей, чаще всего – лично знакомых между собой и разделявших взгляды друг друга. Но именно что – разделявших, поскольку речь не шла о какой-либо идеологии. Диссидентам не нравилась советская власть как таковая, у них были к ней свои счеты ещё со сталинских времен, и они не хотели строить коммунизм ни к восьмидесятому, ни к любому другому году. Поэтому единственной их целью было показать, что в СССР всё плохо – и, надо заметить, получалось у них это очень хорошо, потому что это были обиженные по жизни люди, которые видели проявление «плохости» везде. Соответственно, даже арест кого-то из этой братии работал на их цель, потому что в этом случае они могли кричать во весь «Голос Америки», что Советский Союз возвращает сталинизм, которого опасались и вожди партии и народа.

Победить в этой борьбе Комитет не мог – что я и так знал из будущего. Фактически, наша «Пятка» помогала диссидентам достигать их целей, хотя у неё были прямо противоположные задачи. Но выхода не было. Если на диссидентов не обращать внимания – они садились на голову и свешивали ноги, то есть не только тайно выпускали свой самиздат и альманах, но и начинали выходить на несанкционированные митинги и пикеты. Если внимание всё-таки обращать – то есть арестовывать, обвинять и сажать или ссылать в глухие места, – то они вопили на весь мир о репрессиях. Им подходил любой исход – они так и эдак отвлекали на себя ресурсы государства, а пропаганда капиталистических стран опускала репутацию Страны Советов до отрицательных величин. После пятидесятых и шестидесятых этой репутации и так не было, та же пропаганда уже заставила западного обывателя считать СССР филиалом преисподней, а его жителей – натуральными исчадиями ада. Впрочем, это укладывается в логику капитализма – атомные убежища сами себя не продадут, им нужен настоящий враг со стомегатонной ядерной боеголовкой.

В общем, диссиденты не были организацией в том смысле, который в это слово вкладывали полковник Денисов или тот же Андропов. Они даже свои «Хроники» выпускали абы как, а в свои ряды записывали буквально всех подряд – от московских интеллигентов в третьем поколении до борцов за независимую Эстонию и кровавых бандеровцев, лишь бы это смотрелось хоть сколько-нибудь внушительно.

И было непонятно, что с этим делать, но я точно знал, что работать так, как КГБ привык и умел, нельзя – надо менять парадигму и общий подход. Не искать несуществующие организации и неизвестных отцов диссидентского движения, а планомерно отсекать от гидры одну голову за другой, прижигая обрубки. Тут могли бы помочь мои иноагенты, но руководство Комитета всё ещё находилось в шорах своих представлений о прекрасном и надеялось разобраться с этой заразой малой кровью. Они даже о финансировании этих ребят задумались только после моей записки, нацарапанной на коленке – но даже тогда выделили на это направление двух старлеев с непонятными полномочиями, которым, разумеется, было не под силу справиться с тем валом налички, который проходил через диссидентские круги.

Но всё это я пока оставил в Москве. А вот в Сумах ситуация была попроще – подведомственная «пятке» организация тут была, только к диссидентам она не имела никакого отношения. Но у этой организации была цель и было определенное единство взглядов – они хотели оторвать Украину от Советского Союза и ради этого были готовы на многое. Хуже всего было то, что на эту организацию власти УССР смотрели слегка добродушно, позволяя ей многое – кроме, пожалуй, многотысячных митингов с транспарантами и лозунгами «москаляку на гиляку». Но я хорошо помнил, что в конце концов дойдет и до этого, а потом прольется кровь. Много крови.

***

Я посмотрел на Сухонина.

– Григорий Степанович, вы уверены в своих источниках?

Вопрос был глупый, но я не мог его не задать.

– Да, – он твердо кивнул. – Никогда не подводили... Да и было видно, что они ничего плохого в этом не видят.

– А вы?

– А что я... – он махнул рукой – словно муху отгонял. – Я и не с таким сталкивался. Но я вам уже говорил, Виктор Алексеевич, что нельзя по ним работать. Запрещено.

Этот запрет мне не давал покоя, но его следов в служебной документации я так и не нашёл – никаких приказов или распоряжений, с которыми в обязательном порядке должен быть ознакомлен новый работник. Уточнять у Сухонина я не хотел – и ещё больше не хотел идти с этим к полковнику Чепаку, который наверняка был в курсе и самой ситуации со сторонниками независимой Украины, и ограничений, которыми управление КГБ по УССР установило в их отношении.

При этом нельзя сказать, что с националистами украинский Комитет не боролся – боролся, и активно, иногда с привлечением старшего брата с московской Лубянки. Но то были националисты-зубры, которые и дома говорили исключительно на мове, или активисты-правозащитники союзного масштаба вроде генерала Григоренко – этот успел и в деле Буковского отметиться, и крымским татарам как-то помог, и подавление Пражского восстания осудил. В общем, боевой генерал зачем-то пошел по кривой дорожке, и сейчас его таскали по психиатрическим клиникам – для диссидентов это был подарок подарков, они с этим Григоренко носились, как с писаной торбой, даже экспертизы у «независимых» психиатров проводили. В январе Киев и Львов немного почистили, арестовали несколько человек, которые считались правозащитниками, среди них – ещё один «погромист» из Института кибернетики академика Глушкова Леонид Плющ и спешно исключенный из украинских писателей Иван Дзюба. Но основная масса «заукраинцев» оставалась вне поля зрения органов, хотя тому же Сухонину хватило расплывчатого задания и недели времени, чтобы докопаться почти до основ.

Они были почти везде, их можно было встретить в любых компаниях, а опознать – по очень быстрому переходу в разговоре на достижения народного хозяйства Украинской ССР. Первоисточника данных об этих достижениях Сухонин, правда, не нашел, но те, кого он спрашивал, говорили почти одно и то же с легкими вариациями, которые можно списать на испорченный телефон или фантазию говорившего. Причём никто не отрицал роль СССР в том, что Украина стала богатой, основной посыл был в том, что от Союза республика получила всё, что можно, а сейчас только отдает, и если уйти в свободное плавание, то уже назавтра украинцы будут жить при коммунизме.

Формально всё это было ненаказуемо – ну ошибаются товарищи, не всё учитывают, приводя статистические данные, надо бы им разъяснить, они поймут и осознают. Вот только непонятно, кто будет разъяснять – подобные настроения, насколько я помнил, имелись не только среди студентов или служащих низшего ранга вроде того же товарища Макухина, но и на самом верху. В будущем что-то писали про засилье украинцев на киностудии имени Довженко, через которых с трудом прямо сейчас пробивается Леонид Быков, в издательствах и редакциях журналов и газет. На виду они все за советскую власть, машут красными флажками на демонстрациях, а потом, собравшись тесной компанией, жалуются друг другу, как эти «москали» грабят их прекрасную «нэньку».

И вот эти пьяные откровения, которые бьют неофитов по мозгам не хуже дозы кокаина, никаким иноагентством не заткнуть. И вообще – любое вмешательство государства в этот негромкий процесс будет раздут на международном уровне до небес, поскольку именно там больше всего «щирых украинцев», осевших в Канаде и США после разгрома их «Галичины» и ОУН-УПА. По-хорошему, надо бы заканчивать с украинством, как с классом, объявлять эти области русскими, перемешивать население и надеяться на то, что за пару поколений ситуация худо-бедно исправится. Но я в это не верил абсолютно. За следующие двадцать лет никто из руководства СССР даже не почесался на тему национального вопроса – и вряд ли это возможно даже при моём непосредственном вмешательстве.

Я ещё раз перечитал записку Сухонина, потом подвинул поближе большую железную декоративную чашу, оставшуюся мне в наследство от майора Воронина, разорвал листки на мелкие куски и поджег их. Потом встал, подошел к окну и распахнул его, давая неприятному запаху горелой бумаги спокойно улететь на улицу.

– Спасибо, Григорий Степанович, – не поворачиваясь, сказал я. – Дальше я сам... честно скажу – не знаю, что именно, но что-то сделать постараюсь. С этой отравой нужно обязательно бороться, и я этого запрета не понимаю. Но выясню.

***

Моя работа в этот день свелась к подкидыванию завалявшегося в кармане пятачка, который в полном соответствии с теорией вероятности выдавал поровну «орла» и «решку». Занятие это было утомительным и бессмысленным – я так и не придумал, какая сторона за что отвечает, и кропотливо ведущийся на листке бумаги счет не значил ровным счетом ничего. К тому же я понимал, что рано или поздно мне придется дойти до Чепака и напрямую спросить у него, что за херня тут творится – другого варианта просто не было. Предупреждение Денисова о «полном завале» вертелось у меня в памяти, и я уже точно знал, что оно относится не к двум сотрудникам в штате пятого отдела управления КГБ по Сумской области, а к общей обстановке в союзной республике.

Где-то в час мой взгляд упал на настольный календарь, мне пришлось напрячься, чтобы расшифровать сделанные утром записи, побороть желание наплевать на эту художественную самодеятельность – и всё-таки протянуть руку к телефону внутренней связи. Но телефон зазвонил первым, и на том конце был полковник – вернее, его помощник, который равнодушным тоном попросил меня явиться в кабинет начальника. Я расценил это как знак судьбы, поправил сбившийся галстук – и двинулся в недолгий путь на эшафот.

По дороге я ещё раз подумал о том, чтобы свернуть к лестнице, на улице поймать машину – и в темпе вальса отправиться в Москву, чтобы нажаловаться на украинских гебешников своему непосредственному начальству, не пожалев черных красок для своего отчета о месячном пребывании в Сумах. Но я напомнил себе, ради чего страдаю – и решительно зашел в кабинет Чепака.

Полковник был там не один, так что серьезный разговор откладывался. За присутственным столом сидел молодой, примерно моего возраста сотрудник в форме старшего лейтенанта, которого можно было назвать «красавчиком». Я его не знал. Он чему-то улыбался – возможно, они с Чепаком перед моим приходом обменялись шутками, и схлынувшее напряжение вновь вернулось ко мне.

– Капитан Орехов по вашему приказанию прибыл! – отрапортовал я, остановившись в дверях.

– А, Виктор, проходи, проходи, – полковник был само радушие. – Знакомься – это Рудольф, он по семейным обстоятельствам перевелся к нам из Николаева, и я решил назначить его в пятый отдел.

«Рудольф?»

Мы обменялись рукопожатиями, я сел напротив новичка и посмотрел на Чепака, ожидая дальнейших вводных.

– Рудольф работал по другому направлению, – сказал полковник, – но у нас все вакансии в отделах заняты, зато в пятом есть свободные ставки. Думаю, ты сможешь ему показать, что там у вас происходит, и направлять первое время.

Забота начальника управления о комплектации «диссидентского» отдела выглядела очень трогательно – если, конечно, не знать, что он собственными руками оставил от этого отдела рожки да ножки.

– Рудольф, чем ты занимался в Николаеве? – поинтересовался я.

– Курировал судостроительный завод, правда, не боевые корабли, а рефрижераторы, – лаконично ответил он.

– А образование?

– Киевский политехнический, факультет приборостроения.

Я ненадолго задумался, пытаясь представить, каким образом человек с таким дипломом оказался среди кораблестроителей, но потом понял, что ничего необычного в этом нет – в КГБ попадали самыми причудливыми путями, и естественнонаучное образование вместо юридического тоже приветствовалось.

– Понятно... – сказал я. – У нас кораблей нет, речка мелкая, только для катеров, но чем заняться – найдем.

Чепак, молча слушавший наш диалог, выглядел довольным, как дорвавшийся до сметаны кот, – и это меня слегка напрягало. Начальники не должны быть такими довольными, когда облегчают подчиненным жизнь.

– Познакомились – и хорошо, – полковник поднялся, а вслед за ним встали и мы. – Виктор, передаю Рудольфа в твои руки.

Я кивнул, молча вытянулся по стойке «смирно», краем глаза заметил, как Рудольф с небольшой задержкой повторяет моё движение, четко развернулся и вышел из кабинета. В коридоре, правда, пришлось задержаться, чтобы подождать чуть замешкавшегося нового подчиненного.

– Пойдем, познакомлю тебя с коллективом, – сказал я.

Почему-то обращаться к нему на «вы» пока не хотелось. Уже на лестнице я притормозил и спросил:

– А фамилия твоя как?

– Макухин, – ответил он – и я слегка потерялся в пространстве.

«Ну и сволочь ты, Чепак...», – с тоской подумал я. Мой внутренний пацифист и так находился при последнем издыхании, а этот удар окончательно отправил его в нокаут.

– Макухин Иван Яковлевич из нашего обкома вам, случаем, не родственник? – как можно более нейтрально поинтересовался я.

– Это мой дядя, – «ну да, было бы слишком жирно рассчитывать на однофамильца». – Вы его знаете?

– Встречались, – уклончиво ответил я. – Где мы, а где обком, баловство всё это. Идём.

До «Митьков» оставалось лет десять, до их «Евангелия» – двадцать, так что я даже не надеялся, что Рудольф проникнется цитатой.

В отделе я представил новенького, сдал его на руки Сухонину и уже собрался уходить, когда мою голову посетила гениальная идея. Уже у дверей я повернулся и сказал:

– Рудольф, два часа тебе на обустройство, потом я тебя заберу, у нас будет очень важное задание.

– Какое? – спросил он.

– Узнаешь, – уклонился я от прямого ответа.

Незачем огорчать подчиненных раньше времени, пусть немного помучаются.

Глава 11. «При свете утренней звезды»

– Перед вами выступает хор мальчиков-зайчиков! – торжественно сказал Петрович, надевший по случаю свою майорскую форму и исполнявший роль конферансье.

Конечно, представлял он нас совершенно иначе – до выхода пятнадцатого выпуска «Ну, погоди!», в котором впервые появились эти «мальчики-зайчики», оставалось много лет. Но смысл был точно такой же, да и сам Петрович напоминал Зайца, только с голосом не Клары Румяновой, а героя Анатолия Папанова из «Берегись автомобиля» со всеми этими «посодют», «турма» и прочим.

Презентация программы художественной самодеятельности управления КГБ по Сумской области проходила в нашей Ленинской комнате – единственном, не считая кабинета полковника Чепака, помещении, которое способно вместить два десятка человек. Ещё во время подготовки – на неё нам выделили ровно час – я понял, что был в корне неправ, потому что репетиции на сцене драмтеатра избаловали нас большим пространством и хорошей акустикой. Здесь же нам пришлось составить столы в штабеля у дальней стены – разумеется, не закрывая портреты основоположников марксизма-ленинизма, – три стола для комиссии придвинуть вплотную и молиться, чтобы эта городильня не обрушилась в самый неподходящий момент.

В остальном мы были готовы – насколько может быть готовым выйти на сцену человек, который несколько дней назад получил приказ стать артистом.

Чернышев постарался от души. Послушав наше с Савой музицирование, он задумчиво покивал головой, потом куда-то сходил и вернулся с аккордеоном, после чего начал подыгрывать прямо из зрительского зала. Это придало песне нужный маршевый окрас, под который набранная с бору по сосенке труппа изобразила сценку задержания коварного шпиона, что очень расстроило режиссера – полчаса из выделенных нам двух он бегал по сцене и натуральным образом истерил, заламывая руки. Но надо отдать ему должное – истерику он прекратил ровно в тот момент, когда я уже был готов дать ему в глаз, после чего всё вошло в рабочее русло.

Впрочем, наши артисты оказались ребятами сообразительными. Даже племянник товарища Макухина не стал ломаться, а с серьезным видом исполнял свою роль – для этого ему пришлось сменить форменный китель на черно-белую «парижскую» матроску и черную маску а ля Зорро. В итоге за четыре дня, уложившиеся в восемь часов чистого времени, все выучили свои перемещения по сцене, и я мог надеяться, что они не забудут их перед начальством – насколько я помнил, в сериале ментов спасла только сентиментальность представителя главка. К нам с Савой у Чернышова претензий не было, он даже поинтересовался, что это за песня – и совершенно не удовлетворился уклончивым ответом «где-то слышали».

Правда, затащить Чернышова на прогон перед комиссией из Киева не удалось – театр для него был на первом месте не на словах, а на деле, и намного опережал в глазах этого человека всяких генералов и других ответственных товарищей, будь они хоть сто раз из республиканской столицы.

Ещё меня беспокоил Сава, который попал в управление по специально выписанному пропуску и под мою ответственность. Но и он проникся торжественностью момента, переоделся в менее вызывающую одежду, слегка изменил прическу и уже не выглядел внебрачным отпрыском Джона Леннона.

Впрочем, мандраж меня бил серьезный. Про состав комиссии мне никто, разумеется, не сказал, я втайне надеялся на пару немузыкальных майоров из республиканского управления, но был готов к чему угодно. Правда, когда к нашему зданию по улице Кирова подъехал серьезный кортеж из трех черных «Волг», я решил, что сбылись мои худшие опасения. И лишь когда в Ленинскую комнату вслед за нашим полковником вошел бывший председатель КГБ СССР Владимир Семичастный, я подумал, что у нашего перформанса есть какой-то шанс.

***

Судьбу этого «комсомольца» я узнал вскоре после прибытия в Сумы – по привычке полез смотреть, кто есть кто в местном политическом бомонде и наткнулся на знакомую фамилию. Семичастного отставили из Комитета в 1967-м – и тогда же он уехал в Киев, чтобы стать первым заместителем председателя Совета министров УССР; назначение не слишком почетное, поскольку в то время у украинского премьер-министра уже было два первых зама. В прошлом году структуру правительства сделали более разумной, и Семичастный превратился в одного из зампредов. Ходили неясные слухи, что его хотят сделать секретарем какого-то из областных комитетов партии – всё на той же Украине, – но никакой конкретики эти слухи не содержали.

Фактически это была ссылка – почти как у меня, только на более высоком уровне; Украину Брежнев со товарищи выбрали лишь потому, что карьера Семичастного начиналась на Донбассе, а по линии комсомола он дорос до должности первого секретаря ЦК ЛКСМ УССР – это было почти 22 года назад, но именно на то время пришлась история с «Молодой гвардией», так что дальнейший взлет этого человека с точки зрения современников был понятен и обоснован.

В остальном властный украинский олимп представлял собой набор каких-то людей, про которых я знал очень мало. Я что-то слышал про Петра Шелеста, который сейчас был первым секретарем ЦК КПУ и членом Политбюро ЦК КПСС, а также про Владимира Щербицкого – он возглавлял правительство УССР, а в будущем должен был сменить Шелеста и выйти на союзный уровень.

В любом случае, сейчас Семичастный был в десятке самых влиятельных украинских политиков – если брать по должности. Фактически же он занимался второстепенными направлениями и к ЦК КПУ, где и начиналась настоящая карьера советского чиновника, его никто на пушечный выстрел не собирался пускать. Видимо, одним из участков, которыми он вынужден был заниматься, стал и смотр художественной самодеятельности украинского управления КГБ – но я не мог сказать, было ли это насмешкой над прошлой работой Семичастного или же ему это поручили лишь потому, что Комитет работал при здешнем Совете министров.

Впрочем, в комиссию вошел и один из заместителей Федорчука – некий Мякушко, явно гордившийся новенькими погонами генерал-майора. Довеском к ним был безымянный полковник и ещё более безымянный штатский – их нам представлять не стали, но я подумал, что это что-то типа референтов. Семичастный и Мякушко приехали на разных машинах, а вот их спутникам пришлось делить один автомобиль на двоих.

***

Комиссия расселась по ранжиру – в центре Семичастный, слева от него – Мякушко, полковник и штатский, а наш Чепак – справа. Мой начальник сильно волновался, обильно потел и ежеминутно вытирал лоб и шею большим носовым платком, а лицо у него раскраснелось. Чепак вообще выглядел так, словно сейчас решалась не судьба странного номера никому не нужной художественной самодеятельности, которая давно превратилась в один из обязательных ритуалов социалистической действительности, а будущее одной шестой земного шара.

Мой мандраж тоже никуда не делся, но гитара в руках всё ещё продолжала меня успокаивать. Что творилось в душе стоящего с другой стороны импровизированной сцены Савы, я не видел; он вряд ли знал в лицо зампредов правительства и украинского КГБ, которые, в принципе, могли пришибить его одним взглядом, но выставку достижений отечественного автопрома наверняка оценил по достоинству. Впрочем, я надеялся, что ему поможет опыт выступлений на публике – это хорошая школа, позволяющая убрать из организма лишние комплексы.

Петрович закончил свою речь и отошел в сторону – за заставленный минералкой стол его никто не пригласил, но он, наверное, и не надеялся на такую честь. Я посмотрел на Чепака. Тот посмотрел налево, на Семичастного. Семичастный обвел нашу композицию тяжелым взглядом, который резко контрастировал с его лицом героя лирической комедии, и медленно кивнул. Чепак посмотрел на меня – и тоже кивнул. Я вздохнул, притопнул, отсчитал «три-четыре» – и ударил по струнам, с удовлетворением услышав, что и Сава вступил вовремя.

– Снова от меня ветер злых перемен тебя уносит! Не оставив мне даже тени взамен! И он не спросит!...

Краем глаза я видел эволюции, которые производил назначенный мной в актеры личный состав управления, но запретил себе поворачивать голову, надеясь на подчиненных и вбитые в них за четыре дня уроки Чернышева. За неимением кулис они все толпились за мной и Савой. Первым вступал Рудольф, изображавший то ли бандита, то ли шпиона иностранной разведки, который собирался что-то там откуда-то похитить; для этого из театрального реквизита ему выдали огромную карикатурную связку ключей, валявшуюся в реквизиторской несколько десятков лет. Весь первый куплет Рудольф крался к неведомой цели, делая это преувеличенно-гротескно; больше всего на репетициях меня удивило, что у него получалось в целом неплохо.

– Позови меня с собой! – надрывались мы с Савой. – Я приду сквозь злые ночи! Я отправлюсь за тобой! Что бы путь мне не пророчил!

В припеве вперед выходила группа захвата – попавшие под горячую руку начальника ребята из следственного отдела. Для них специальных костюмов не выдумывали, они были в том, в чем ходили на работу – пиджаки, брюки, галстуки. И пистолеты, из которых я самолично перед каждой репетицией вытаскивал обоймы и досланные в ствол патроны, заодно проверяя, чтобы предохранитель стоял в нужном положении. Эта группа захвата кралась мимо Рудольфа сначала в одну сторону, потом в другую, потом изображала поиски, старательно вглядываясь вдаль из-под приложенных ко лбу ладоней.

– Каждый раз, как только спускается ночь! На спящий город!..

Наконец группа захвата находила преступника – и начинался самый ответственный момент нашего шоу, во время которого все участники должны были на ограниченном пространстве изображать суетливую погоню правоохранителей за воришкой. Судя по мельтешению на границе поля зрения, ребята сумели справиться и показали должную экспрессию.

– Позови меня с собой! Я приду сквозь злые ночи!..

С началом второго припева действия группы захвата становились осмысленными, они перекрывали преступнику все пути отступления и арестовывали его. В театре Рудольф, подняв руки, вставал на небольшом расстоянии от хлипкого задника; здесь ему было попроще – свернуть несущую стену здания управления он бы не смог при всем желании.

– Позови меня с собой! Я приду сквозь злые ночи!..

Во время повторения припева на Рудольфа надевали наручники и торжественно водили по сцене туда и сюда, окружив со всех сторон, как охрана главу государства во время выхода к народу. На последних аккордах эта процессия должна была рассыпаться в цепочку – и поклониться вместе со мной и Савой.

Когда я совершал поклон, то не выдержал и бросил взгляд в ту сторону – и едва не вздохнул облегченно. Ребята сумели изобразить подобие строя с Рудольфом в центре и тоже поклонились высокой комиссии.

Эффект чуть не порушил Петрович, который, как и Чепак, видел наш номер впервые, засмотрелся и замешкался, поэтому объявил об окончании выступления «хора мальчиков-зайчиков» с небольшим опозданием. Но это было уже не страшно.

Я видел очень серьезное лицо приезжего полковника, красного от еле сдерживаемого смеха штатского, уткнувшегося в ладони Мякушко и широко, до ушей, улыбающегося Семичастного. Правда, полковник Чепак пребывал в легком ступоре, ему явно было не до смеха, но это уже ничего не значило. Я приложил правую руку к груди, обозначил легкий поклон – и пошел на выход, коротко бросив своему ансамблю:

– За мной, правое плечо вперед, в колонну по одному.

Боги знают, были ли знакомы строевые команды этим лейтенантам и старлеям, но они выполнили всё в лучшем виде – даже Сава вспомнил армейские времена и промаршировал к дверям вслед за всеми, держа гитару у ноги, как автомат. Я лишь запоздало пожалел, что уход со сцены мы не репетировали.

И лишь в коридоре меня отпустило. Я прислонился лбом к стенке и натуральным образом зарыдал от облегчения, надеясь, что окружающие воспримут эти рыдания, как одну из форм смеха.

***

Свой ансамбль я разогнал сразу, как только смог говорить. «Артистов» не нужно было просить дважды, они и сами были счастливы оказаться как можно дальше, когда начнется разбор полетов. В том, что это произойдет, никто не сомневался – и я тоже. О таком исходе лучше всего говорило то, что комиссия с Чепаком ещё не вышла на люди. Я даже успел вывести из управления Саву, который наконец проникся величием Комитета и того, во что ввязался ради какой-то «Сказки».

И лишь потом из комнаты выглянул полковник Чепак, который оглядел пустой коридор, недовольно помотал головой и пригласил меня внутрь.

Комиссия сидела на прежних местах. Полковник что-то писал в тетрадке, Мякушко жадно пил прямо из бутылки минералку, а Семичастный невозмутимо смотрел перед собой, и по его виду невозможно было понять, что он думает. Впрочем, наш полковник тоже не выдавал своих эмоций – он тихо, стараясь не скрипеть ботинками и половицами, прошел на своё место и тоже взялся за минералку.

Я остановился примерно там, где группа захвата надевала на Рудольфа наручники. На меня посмотрело пять пар глаз.

– Это вы придумали?.. – Семичастный неопределенно помахал рукой в воздухе.

– Так точно! – четко произнес я. – Капитан госбезопасности, временно исполняющий обязанности заместителя начальника управления КГБ по Сумской области Орехов!

– Интересно получилось, – веско произнес он. – Думаю, у вас в этом году есть шанс на высокое место. Вот только...

Он замолчал и протянул руку в сторону, и полковник передал ему тетрадь. Семичастный неторопливо достал из кармана очечник, из него – очки в толстой роговой оправе, ещё более неторопливо водрузил их на нос и всмотрелся в записи.

– Вот только есть у нас несколько замечаний, – продолжил он, словно и не было никакой паузы. – В первую очередь это музыкальное сопровождение. Это же лирическая песня?

И посмотрел на меня поверх очков.

– Никак нет, – бойко ответил я. – Это просто песня.

Повисло недолгое молчание. На правом фланге комиссии только что не пыхтел Чепак, который, видимо, всё это уже слышал – и, наверное, даже обещал, что его подчиненный предпримет всё возможное, чтобы исправить замечания комиссии.

– Но она написана от лица лирического героя? – уточнил Семичастный.

Судя по всему, во время своих скитаний по московским властным коридорам он кое-чего нахватался. Но, возможно, это произошло и раньше, когда он возглавлял украинский комсомол.

– Все песни и другие художественные произведения пишутся от лица лирического героя, – сказал я. – Эта – не исключение.

– Но герой может быть разным! – чуть повысил голос Семичастный и снова уткнулся в тетрадку. – А кто герой в этой песне? Кого он зовет с собой? С кем он хочет улететь? К кому он собирается приходить?

– Для нас, товарищ генерал-полковник, герой этой песни – сотрудник Комитета государственной безопасности, он зовет своих коллег, потому что по должностным инструкциям не должен в одиночку противостоять опасному преступнику, на задержание которого и отправляется так быстро, как только может.

Думаю, если бы я притащил в какую-нибудь газету своего времени такую трактовку песни юной Татьяны Снежиной, меня бы в лучшем случае посчитали душевнобольным. Но эта Татьяна, кажется, ещё не родилась и, разумеется, ещё не погибла, «Позови...» не написала, а её отец сейчас служит в чине старшего лейтенанта в системе госбезопасности Ворошиловградской области. Её авторство я раскрывать не собирался и в текущих условиях мог вкладывать в ещё не написанные девушкой с трагической судьбой слова тот смысл, который мне будет угоден. [1]

Но мои слова вызвали совсем не тот эффект, на который я рассчитывал. Члены комиссии переваривали то, что я сказал, с непроницаемым лицами, но серьезность момента нарушил штатский, который неожиданно упал головой на руки и хрюкнул. За ним прорвало всех остальных – смеялся даже Чепак, который одновременно пытался произнести что-то вроде «я же говорил».

Закончилось это веселье также внезапно, как и началось.

– Капитан, ты всё это серьезно сейчас? – спросил Мякушко.

– Так точно! – отбарабанил я, глядя поверх начальственных макушек.

И снова взрыв смеха, к которому я не знал, как относиться. В принципе, меня они могли пришибить с той же легкостью, что и Саву, и в моём случае им было даже проще – я уже находился в системе, и ей надо было просто присмотреться ко мне чуть внимательнее, чем допускалось в мирное время. Впрочем, я прошел хорошую школу в будущем, да и полтора месяца в московском управлении не пропали у меня даром. Поэтому я продолжал упорно играть свою роль, надеясь на то, что веселье комиссии – хороший признак.

– Так, товарищи, давайте прекращать! – Семичастный решительно хлопнул ладонью по столу. – Принимаем номер Сумского управления? Кто за то, чтобы допустить этот...

– Ансамбль, – негромко сказал я, но он услышал.

– Этот... гммм... ансамбль... до смотра? – закончил он.

И первым поднял руку. Члены комиссии повторили этот жест.

– Что ж, капитан, – Семичастный посмотрел мне прямо в глаза. – Ваша заявка признана удовлетворительной, надеюсь, в апреле вы покажете такой же уровень. Поздравляю!

Он встал за столом и протянул мне руку. От неожиданности я лишь через пару мгновений сообразил, что надо делать, но моя заминка, кажется, осталась незамеченной. Я сделал несколько строевых шагов вперед и сжал ладонь бывшего председателя КГБ СССР.

– Спасибо, товарищ генерал-полковник, – с чувством сказал я.

Попытался разорвать рукопожатие – и не смог. Хватка у Семичастного была железной. Я замер в неудобной позе.

– Капитан, а ведь мы встречались... – сказал он. – Только никак не вспомню, когда именно и при каких обстоятельствах.

– В Москве, – выдавил я. – В московском управлении, я тогда работал во втором отделе, вы к нам приезжали. В шестьдесят шестом. [2]

Он забавно сморщил лоб, вспоминая один из незначительных эпизодов своей московской биографии, а потом лицо его разгладилось.

– Точно! Мне тогда представляли молодых офицеров, закончивших школу КГБ и распределенных в то управление... Вот как... А здесь какими судьбами?

– Прислали по обмену, Владимир Ефимович, – вклинился Чепак. – Очень перспективный товарищ, даже жалко будет его отпускать обратно.

– Перспективный, Трофим Павлович? – Семичастный повернулся к моему начальнику и улыбнулся. – Тогда перенимайте опыт, вряд ли он захочет в нашем захолустье провести остаток жизни. Да и мы не будем на этом настаивать, ведь так?

– Конечно, конечно! – Чепак только что руками не замахал. – Только по собственному желанию!..

– Вот и хорошо, – Семичастный похлопал Чепака по предплечью. – Всё, товарищи, акт все подписали? Замечательно! Тогда давайте по машинам, нам ещё в облсовет надо заглянуть, товарищ Щербицкий просил ознакомиться с положением дел. Только... Вот что – вы езжайте, а я – за вами, хочу поговорить с этим молодым человеком. Капитан, не составишь компанию? Водитель тебя потом обратно подбросит, обещаю.

Мой взгляд непроизвольно метнулся к Чепаку, который превратился в истукана с острова Рапануи. Помощи с этой стороны ждать не стоило.

– Да, товарищ генерал-полковник, составлю, – обреченно сказал я.

[1] Татьяна Снежина родилась 14 мая 1972 года в Ворошиловграде (сейчас – Луганск); её отец по некоторым данным был сотрудником КГБ (по другим – просто военным), поэтому она пожила и на Камчатке, и лишь под самый выпуск из школы переехала в Москву. Песни начала писать в конце 80-х, правда, учиться пошла в медицинский, а какую-то музыкальную карьеру оформила лишь в 1991-м, когда семья перебралась в Новосибирск. «Позови меня с собой» написала в 21 год, эта песня входит в её единственный почти прижизненный альбом «Вспомни со мной», который вышел через месяц после гибели девушки на Чуйском тракте в августе 1995-го. Её песни в конце 90-х расхватали представители российской эстрады (в основном из клана Пугачевой), что и сделало часть из них хитами. Кстати, есть версия, что конкретно эта песня – не Снежиной, а некой Ирины Орешко, судьба которой сложилась очень сложно; но в это дело, думаю, лезть не стоит. Ну а эпизод из «Улиц разбитых фонарей» (15-я серия 1-го сезона, «Высокое напряжение»), надеюсь, помнят все – я его лишь творчески переработал.

[2] Пятое управление было создано уже Андроповым в 1967 году – для этого соответствующие структуры и сотрудники были выделены из 2-го Главного управления (контрразведка) КГБ СССР.

Глава 12. «Буквы из чужого алфавита»

Две «Волги», в которые погрузились остальные члены высокой комиссии, резво рванули с места и унеслись в направлении Засумки, а мы остались стоять у третьей машины.

– Садись, – бросил мне Семичастный, а сам полез на заднее правое сидение.

Это был не представительский класс – у советских лимузинов сзади было побольше пространства для ног, а водителя от пассажиров отделяло звуконепроницаемое стекло. Здесь всё было, как в обычном такси – наверное, поэтому мы тронулись с места в тишине и в тишине же покатились по улице Кирова вслед за кортежем.

– Юра, к парку нас подвези, только не к центральному входу, а сбоку, – вдруг попросил Семичастный.

Парк имени Кожедуба занимал весь правый берег Псёла от Харьковского моста и до той излучины, что дала имя Пришибу. Он был достаточно большим для такого города, как Сумы – пожалуй, даже побольше московского Парка Горького, с которым они появились примерно в одно время, в тридцатые годы. В парке имелись аттракционы – из воспоминаний Орехова я вытащил, что детьми они пробирались на них бесплатно, потому что денег у родителей не было, и работники их гоняли в хвост и гриву, – а скоро обещали построить ещё и колесо обозрения. Ну и стадион местной команды «Спартак» тоже был частью этого парка, занимая козырное место ближе к историческому центру.

Поэтому на «Волге» мы катались недолго – водитель свернул в небольшой переулочек и через несколько минут мы с Семичастным уже шли через настоящий лес по просушенной ранней жарой дорожке.

– И как тебе этот город? – вдруг спросил он.

– Так я отсюда, – объяснил я. – Родился тут, вырос... после армии пригласили в школу КГБ и распределили в московское управление.

Семичастный на мгновение сбился с шага и посмотрел на меня так, словно видел впервые.

– Вот как... – пробормотал он. – Это поэтому тебя сюда отправили?

Не так давно мне пришлось отвечать почти на такой же вопрос полковника Чепака, но сейчас я находился на другом уровне и не был уверен, что моя скрытность могла бы помочь. Но начал я примерно так, как и в той беседе под коньячок.

– Думаю, и поэтому тоже, товарищ генерал...

– Давай без чинов, – отмахнулся Семичастный. – Только время терять, слушая, как ты выговариваешь моё звание... к тому же я уже не в КГБ и не на службе.

– Слушаюсь, Владимир Ефимович...

– Сократи до Владимира – и продолжим, – резко сказал он. – Что значит – «поэтому тоже»?

Я вздохнул.

– Понимаете, мне никто не объяснял причин, по которым было принято решение о моей командировке, – сказал я. – Но, думаю, Сумы появились не случайно, а потому, что я отсюда родом, а вот чем ещё руководствовалось моё начальство – об этом я могу только догадываться.

– Ну-ну, – усмехнулся Семичастный. – Изложи свои догадки.

– Самое очевидное – мои предложения по изменению работы с диссидентами и антисоветчиками показались кому-то слишком революционными, и меня убрали из Москвы, чтобы всё успокоилось.

– Вот как... – повторил он. – И что же это были за революционные идеи?

Говорить или не говорить – вот в чем вопрос. Я извлек из памяти продолжение, которое в январе слышал в исполнении Высоцкого – «Смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними?». Да, в смертной схватке.

– На мой взгляд, они не были революционными, – я с видимым безразличием пожал плечами. – Простое дополнение к уже существующему законодательству, которое позволяет вывести всю эту антисоветскую камарилью из общественной жизни. Вы же слышали про американский закон об иностранных агентах?

– Так это был ты?!

Неожиданное восклицание Семичастного привлекло к нам внимание нескольких прохожих, но они вскоре прошли мимо, а бывший шеф страшного КГБ чуть смутился.

– Мне Саша рассказывал, когда я в феврале по делам в Москве был, – много тише пояснил он, не расшифровав непонятного «Сашу». – Эти твои иноагенты много шуму наделали в Политбюро, несколько дней спорили – стоит такое делать или нет, так и не решили ничего, отложили вопрос. А оно вон как оказалось... Они вопрос отложили, а тебя сюда засунули...

Тут до меня дошло, что Саша – это Александр Шелепин, друг и соратник Семичастного по комсомольской работе. Шелепин пока сидел в Политбюро ЦК КПСС и должен был быть в курсе того, что обсуждают люди, обладающие высшей властью в 240-миллионной стране. Таких «комсомольцев» вроде было несколько, но большинство уже разъехалось – кто на Украину третьим первым замом предсовмина, а кто и послом на другой конец света.

– Про Политбюро не знал, – сказал я. – Не думал, что моя записка дойдет до таких вершин.

– Это большое изменение законодательства, – ответил Семичастный. – Его нельзя оставить на уровне обычных исполнителей. Поэтому и подняли вопрос там. Но осторожничают... они всегда осторожничают. Но это значит, что Андропову... ты же по линии КГБ записку подавал?

– Да.

– Понятно. Тогда будь уверен, что Андропову твоя идея пришлась по душе.

Я мысленно хмыкнул – возможно, именно поэтому я ушёл с повышением в Сумы, а не с понижением – в Анадырь.

– Мне об этом никто ничего не говорил, – с легкой обидой сказал я. – Начальник отдела вызвал и показал приказ о командировке. То, что это ссылка, было понятно, а остальное... об остальном можно было только гадать.

– Ты в целом в правильном направлении шёл, – похвалил меня Семичастный. – А ещё что?

«И этот туда же».

– Не знаю, – честно признался я. – В январе у меня было несколько дел... помимо обычной текучки. Диссиденты, Петр Якир среди них... но там ничего толком не получилось... ещё с Высоцким познакомился, хотя и шапочно...

Высоцкого Семичастный пропустил мимо ушей, и мне не пришлось рассказывать о том, что я переспал с любовницей этого актера, а вот диссиденты во главе с Якиром его заинтересовали. Я сделал очень краткую выжимку тех событий, но и она заняла минут десять, за которые мы успели выйти на набережную.

– Это не выглядит чем-то серьезным, – резюмировал он. – Обычная работа, к тому же с санкции руководства, за такое не наказывают, хотя... За пять лет в Комитете многое могло поменяться. Или нет?

Я понял, что Семичастный всё-таки скучал по своей прежней должности и к деятельности преемника относился ревниво. Интересно, что будет, если я ему расскажу про будущее и про то, что Андропов дорастет до Генерального секретаря? Но испытывать собеседника такими откровениями не стал.

– Людей у нас стало больше, работы прибавилось, особенно после шестьдесят восьмого года, – пояснил я, и Семичастный с пониманием кивнул. – В остальном мы работаем так, как и прежде работали, а нужны другие методы.

– И какие же?

– Жестче надо быть, – объяснил я. – Иначе эти сукины дети не понимают. Думают, что мы слабые, и имеют на это право, потому что мы с ними нянчимся, как в детском саду. Я говорил с младшим Якиром, он же даже гордится тем, что делает. Боится, конечно, но гордится. Передо мной гордился тайно, не вслух, а перед своими соратниками, наверное, не скрывается. И они ему подражают. Хотя какие там соратники... так, сброд один...

Семичастный немного помолчал, глядя на Псёл.

– Смело... Очень смелые рассуждения. Но теперь я, кажется, понимаю, почему тебя хоть и на время, но убрали из Москвы, – я недоуменно посмотрел на него. – Виктор, ты знаешь, почему меня, Колю Месяцева, Колю Егорычева, Вадима Тикунова так спешно раскидали по миру?

Я молча кивнул. В СССР этого времени разгром группировки «комсомольцев» не был общедоступным знанием, но те, кто имел уши и глаза вполне мог сделать правильные выводы из череды отставок и назначений, пусть и растянутых на годы. Я – вернее, «мой» Виктор – это мог знать просто из-за места работы и общения с политически подкованными, но идеологически незрелыми гражданами. Конечно, Орехов подобными делами не увлекался, но кто мог догадаться, что творилось у него в душе? Насколько я помнил, его предательство было внезапным для всех, в том числе для начальства и ближайших коллег.

– А если знаешь, зачем вылезаешь с этим? – вдруг рявкнул на меня Семичастный.

***

Этот приступ начальственного гнева был неожиданным – настолько, что я отпрянул в сторону, опасаясь, что вслед за рыком последует поставленный удар в челюсть. Но к рукоприкладству Семичастный переходить не спешил – он просто грозно смотрел на меня, хотя с его лицом это выглядело не так страшно.

– Простите... Владимир, я не понимаю, – пролепетал я. – Возможно, мы говорим о разных вещах? Я был уверен, что из Москвы вас перевели, когда... Леонид Ильич получил достаточное число сторонников в Политбюро, то есть его группа оказалась сильнее аппаратно.

Весь гнев моментально вышел из Семичастного и растворился без следа. Он отвернулся от меня и зло сплюнул в воду.

– Неправильно ты понимаешь... не так всё было, – выдавил он. – Хотя в чем-то ты прав, переиграли нас – удар там, удар сям, мы не успевали реагировать. Но большинство против нас встало из-за того, что были убеждены – мы хотим вернуть сталинские методы управления страной. А этого они допускать не собирались. Понятно? Или тебе разжевать, на что похожи твои предложения по закручиванию гаек?

Он пошел вдоль берега к стадиону, и я поспешил за ним, мысленно называя себя дураком и идиотом.

Полковник Денисов был ещё очень тактичен, когда объяснял мне, почему антисоветчиков нельзя брать по расстрельным статьям. В его представлении именно в этом и заключался тот самый пресловутый сталинизм – когда за убеждения человек мог лишиться жизни. Почти все в Политбюро хорошо помнили те годы и точно знали, за что именно в конце сороковых расстреляли Вознесенского – не за пропажу каких-то секретных бумаг из Госплана и не за ошибки планирования, а за то, что он задумался о том месте, которое было отведено РСФСР в советской системе. Если и сейчас грозить каждому Якиру расстрелом за то, что он издает какую-то сомнительную с точки зрения государственной идеологии «Хронику текущих событий», то очень быстро появится искушение решить этот вопрос раз и навсегда – нет Якира, нет «Хроники», все живут хорошо и поддерживают советское государство.

Я был вынужден признать, что подобный искус действительно сродни библейскому. Сколько тех диссидентов первого ряда? Тысячи две, да и то вряд ли. Две тысячи приговоров с мерой высшей социальной защиты – и пятое управление можно с чистой совестью распускать, потому что его сотрудникам некем будет заниматься. Две тысячи – это немного даже по нынешним временам, когда в год расстреливают человек пятьсот, а по сравнению с 1937-м – вообще капля в море. Легкие решения, которые соблазнят многих следователей, прокуроров и их начальников.

Но потом на место расстрелянных придут другие диссиденты, которые сейчас пребывают в тени – ведь ЦРУ и Ми-6 не прекратят свою деятельность, а продолжат соблазнять незрелых граждан Страны Советов яркой картинкой с демократией, правами человека и прочими свободами, равенствами и братствами. И этих неофитов тоже придется стрелять, и тех, кто придет им на смену, и следующих, и следующих...

И пусть я предлагал эту меру лишь в качестве запугивания, кто-то не устоит и доведет дело до суда по той же 64-й статье УК РСФСР, а судья чисто по формальным признакам приговорит обвиняемого к высшей мере. Ведь этот обвиняемый, собака страшная, действительно делал всё, что написано в той статье – вернее, не совсем то, но важен ракурс, с которого будет рассматриваться дело. Расстреляют одного, другого, третьего – и здравствуй, новый 1937 год, которого так боятся современные большевики.

Оглушенный этим открытием я решился задать вопрос лишь спустя несколько минут.

– Но как-то с диссидентами надо бороться? То, что мы делаем сейчас – это профанация, они даже рады такому вниманию с нашей стороны, для них это признание, что они всё делают правильно...

Семичастный остановился и внимательно посмотрел на меня.

– Похвально, что ты думаешь о деле, – сказал он с непонятной мне грустью. – Но Комитет лишь следит за исполнением закона, больше ничего. Трактовка законов – дело суда и прокуратуры. Если Комитет возьмет на себя эти функции, то они окажутся правы.

Слово «они» Семичастный выделил особо, но и так было понятно, кого он имел в виду – Брежнева и остальное Политбюро ЦК. Я мельком подумал, что есть что-то забавное в том, как одинаково боятся возвращения сталинизма самые главные коммунисты и самые главные диссиденты. Впрочем, ничего забавного в этом не было.

Он двинулся дальше по тропинке.

– А что делать... на этот вопрос человечество пытается ответить давно, даже книга такая есть, писателя Чернышевского. Читал же?

– Да...

– Там тоже ответа нет, – улыбнулся Семичастный. – Поэтому каждый должен решить для себя – что ему делать, чтобы совесть была чиста.

– Простите... Владимир, – я всё ещё не мог привыкнуть к тому, чтобы называть его просто по имени. – А что решили вы?

– Мы решили, что партии виднее, – он остановился и задрал голову, глядя на трибуны «Спартака». – Мы решили, что нужно работать там, куда нас поставили. И работать честно.

«Сдались».

– Но... но разве это ваш уровень – проверять художественную самодеятельность? – не выдержал я.

– Не мой, – Семичастный покачал головой. – Федорчук попросил, когда узнал, что мы сюда едем. Но я не стал отказывать, какое-никакое, а развлечение... к тому же у вас оказался очень неплохой номер. Вот только...

Он замолчал.

– Что? – не выдержал я.

Всё-таки я вложил в наше сегодняшнее представление очень весомую частичку своей души.

– А?.. да всё просто, – он как-то безнадежно махнул рукой. – Зарубят вас в Киеве. Первого места вам не видать, как своих ушей, и будете радоваться, если не поставят на последнее.

– Почему?

Его взгляд был каким-то усталым.

–Да, Виктор, похоже, давненько ты на Украине не был, оторвался от родных корней, – укоризненно сказал Семичастный. – Потому, что вы поете на русском и русскую песню. Я не знаю, как в этом году дела обстоят, но несколько лет назад я два года подряд был в отборочной комиссии этого конкурса, Федорчук по старой памяти приглашал. Там одни «Несе Галя воду», «Розпрягайте хлопці коней» и «Ніч яка місячна», уши в трубочку сворачиваются такое в больших количествах слушать. Двадцать пять областей, двадцать пять областных управлений, двадцать пять любительских... ну пусть будет ансамблей... с гармошками и бандурами. Представляешь, как вы смотритесь на их фоне, с вашими гитарами, такой песней и целым спектаклем? Остальные же по сцене двигаться лишний раз боятся! [1]

– Кхм... – у меня поперек горла встал нехилых размеров комок. – Хотите сказать, что мы перестарались?

Он рассмеялся.

– Перестарались? Ну можно и так сказать. Но главное – русская песня и на русском языке. Здесь это не приветствуется. На смотре в Москве Украинскую ССР должна представлять украинская песня.

– Но это же... это же самый натуральный национализм! – моему возмущению не было предела.

– Нет, это национальная политика советского государства, – жестко осадил меня Семичастный. – Могу тебя уверить, что в Москве тоже ожидают, что коллектив из Украинской ССР будет петь на украинском языке, а коллектив из Грузинской ССР – на грузинском.

– В рекомендациях этого нет, я их прочитал!

– Не всё можно записать на бумагу, – он чуть успокоился. – У тебя какие-то трения с Трофимом?

– Почему вы так решили?

– Ситуация выглядит так, словно он хочет сделать тебя крайним за провал на смотре в Киеве. Это же скандал, который наверняка дойдет до уровня республиканского ЦК, и выводы будут сделаны крайне жесткие. Трофиму всё равно, он уже всё, что можно, пересидел, его даже под шумок могут и в Киев перевести, он давно этого ждёт. А вот тебе прилетит по полной программе, и не посмотрят, что формально ты подчиняешься начальнику московского управления, а здесь – всего лишь исполняешь обязанности. Что тебе обещали за эту командировку?

– Майора... – пробурчал я.

– Майора, – он хмыкнул. – Если после кляузы из ЦК КПУ в Комитете останешься – считай, в рубашке родился. Думаю, до крайних мер не дойдет, но бить будут сильно. У них ко всему украинскому очень трепетное отношение. Ладно, Виктор, пойдем к машине. Выводы-то сделал?

А куда бы я делся?

– Сделал... Владимир Ефимович! – он резко обернулся. – Могу я попросить у вас содействия? Мне нужно в Лепель съездить, покопаться в их архивах... это по одному убийству здесь, в Ромнах. Но нужно, чтобы там не мешали...

– Лепель? Где это?

– Витебская область.

– А, Белоруссия... я позвоню Машерову, думаю, этого хватит.

***

Наверное, я должен был быть раздавлен коварством полковника Чепака, и будь на моём месте настоящий Виктор Орехов, он мог бы совершить несколько необратимых поступков. Но я прожил в этом времени больше двух месяцев, кое-что понял – особенно об игре, в которую тут играет всё КГБ без исключения, – и хотя перспективы передо мной открывались не слишком радостные, я был готов их парировать. Возможно, без Семичастного я бы с головой ухнул в ту яму, которую мне готовил наш диверсант, но теперь я был предупрежден, а, значит, вооружен.

Правда, я всё равно чувствовал себя зеленым первогодком, которого старый и умудренный опытом лис в лице Чепака просчитал и смог обвести вокруг пальца. Наверное, я бы рано или поздно и сам разобрался в ситуации, вот только, боюсь, это случилось бы, скорее, слишком поздно, чтобы можно было отползти с минимальными потерями. Ну и да – кляуза из ЦК КПУ имела бы и в Москве вес, которому ничего не смог бы противопоставить даже Андропов, если бы ему пришла в голову блажь вступиться за какого-то капитана из московского управления.

Возможно, подобные ловушки поджидали меня и в других поручениях Чепака, но там события развивались относительно неспешно, и я мог спокойно на них реагировать. Впрочем, я пообещал себе, что завтра начну правильно вести работу со следственным отделом – нечего полагаться только на слова его начальника, который заинтересован в том, чтобы скрыть от меня все проблемы. В конце концов, агентов-информаторов я заводить умел, и даже был в своем праве, поскольку после подставы с художественной самодеятельностью мог расценивать всё управление КГБ по Сумской области такой же вражеской территорией, какой была, например, диссидентская среда.

Я добрался до управления пешком, отказавшись от предложения Семичастного ещё разок покататься на его машине. Может, и зря. Это могло слегка притормозить желание полковника проучить заезжего «москаля» – ведь неизвестно, о чем он договорился с достаточно высокопоставленной фигурой украинской власти. Но минусов в этом было больше – Чепак мог затаиться и ударить в самый неподходящий момент. А увидев меня, скромно идущим обратно, он, скорее всего, расслабится и продолжит гнуть прежнюю линию.

– А, Виктор, вернулся!

Полковник изображал, что только что вышел из своего кабинета по каким-то важным делам, но решил задержаться, случайно увидев меня. Я бы мог в это поверить – но с большей долей вероятности Чепак всё это время смотрел в окно, чтобы не пропустить моего возвращения. Ну или заставил делать это своего помощника.

– Да мы недалеко были, – я улыбнулся. – Товарищ Семичастный попросил ему парк показать. Говорит – сколько раз был в Сумах, а до парка ни разу не добрался. Жаль, что колесо обозрения ещё не достроили, с высоты город совсем иначе смотрится.

Остов этого колеса мы с Семичастным видели – его заложили год назад и обещали закончить этим летом, но я был уверен – обманут.

– Да, жалко, – Чепак покивал головой и спросил обеспокоенно: – Про ваш номер он ничего не говорил больше?

Я даже посочувствовал полковнику – ему жутко хотелось узнать, о чем мы полчаса говорили с бывшим председателем всесоюзного КГБ, но он вынужден был задавать наводящие вопросы.

– Похвалил ещё раз – и всё, – я безразлично пожал плечами. – Он в основном про Москву спрашивал, полковника Денисова хорошо помнит и некоторых оперативников старых.

Самый безопасный для меня вариант ответа – Семичастного вполне могло пробить на ностальгию по старым добрым временам. Я понятия не имел, знаком он с Денисовым и с личным составом московского главка, но точно знал, что Чепак не будет спрашивать Семичастного про содержание нашего разговора, а если и спросит – тот лишь удивится и пошлет полковника подальше. Это мне не по чину было такое посылание непосредственного начальства.

– А, вот оно что, а я уж грешным делом подумал, что он тебя в Киев взялся переманивать, – оскалился Чепак.

– Ну что вы, Трофим Павлович, какой Киев? – притворно удивился я. – Я бы на такое предложение и не согласился бы.

Особенно после того, как услышал откровения Семичастного.

– А зря, Виктор, очень зря! – наставительно произнес Чепак. – Что ж, не буду тебя задерживать, ты, наверное, торопишься? Когда в командировку свою собираешься?

Я задумался.

– Через недельку, наверное. Сможете выделить мне машину? Иначе придется чуть ли не через Москву ехать, а это дня три только в один конец, – я старался говорить как можно жалобнее.

– Машину? – удивился он. – Разумно, разумно... думаю, можно. Только водителя не дам, у нас и так некомплект.

– Водителя и не прошу, Трофим Павлович, я и сам водить умею, невелика наука...

Уже у себя в кабинете я смог выдохнуть – два таких мероприятия в один день вытащили из меня всю душу без остатка. Я посмотрел на гитару, но решил не прибегать к столь сильным средствам – и просто закурил. В управлении это не приветствовалось, но кто мне может запретить, кроме Чепака? А он сюда сегодня вряд ли сунется.

Я прислушался к себе – и понял, что больше всего мне было обидно за песню, которая оказалась неуместной на советской Украине. Но Семичастный сам подсказал мне выход, и я собирался им воспользоваться так, чтобы ни одна сволочь из ЦК КПУ не нашла в моих действиях никакого криминала.

[1] Столько областей в УССР было с 1959 года, когда Дрогобычскую область (так назывались несколько районов Западной Украины, вошедших в СССР в 1939-м) влили в Львовскую. Киев стал отдельной административной единицей только в 1978-м. Крым в эти годы назывался Крымской областью – автономной республикой он был до 1945-го и вновь стал в конце 1980-х.

Глава 13. «Усердным взором сердца и ума»

Недолгий разговор с Семичастным оказался очень плодотворным – я на многое смог посмотреть другим взглядом, в том числе и на тот странный запрет разработки кружка юных и не очень любителей Украины. Украинизация республики никуда не делась, несмотря на весь школьный опыт «моего» Виктора и уже мои наблюдения. Возможно, в Сумах она шла не так заметно, как где-нибудь в Тернополе и Ивано-Франковске, но определенные задачи стояли и перед руководством этой области. Продавить использование украинского языка в быту они не могли, и, как разумные люди, к этому не стремились. Но этот язык прилежно изучали все школьники, которые с аттестатом зрелости получали в нагрузку хотя бы основы, достаточные для того, чтобы в обычных условиях говорить на неком суржике. Следующий шаг украинизаторы сделают много позже, когда у них появится возможность запретить русский язык как класс – сейчас за подобный авангард из Москвы прилетели бы такие молнии и громы, что в Киеве выжившие долго икали от страха.

В эту логику укладывалось и ненавязчивое внедрение в массовое сознание мысли о превосходстве украинской экономики над общесоюзной кооперацией – к середине восьмидесятых с этим уже никто не спорил, да и требовать доказательств, подтверждающих сказанное, было некому. Поэтому объявление независимой Украины в 1991 году прошло как по маслу – Верховная рада постановила, а казаки, то есть простые громадяне УССР, утвердили буйными криками восторга. Впрочем, такое было во всех без исключения республиках великой страны. Даже в РСФСР особо одаренные особи бегали с легализованным триколором, радовались сбросу оков в виде никому не нужных Закавказья и Средней Азии и мечтали жить, как на Западе.

Сейчас о великой украинской экономике говорили тихо, без криков; судя по записке Сухонина, кого-то приходилось убеждать, передергивая цифры и показатели. Но это было легко – веры советской статистике уже почти не было, а при определенных манипуляциях получалось, например, что УССР обеспечивала примерно половину потребности СССР в свинине. Правда, большая часть этой половины оставалась в республике – то есть произвести-то они произвели, а вот вывезти не смогли, потому что логистика хромала на обе ноги. И те же ребята, которые показывали цифры производства свинины, очень не любили обсуждать, например, энергетику, потому что все ГЭС на великой реке Днепр строили всенародным ударным трудом, туда везли стройматериалы со всей страны, а агрегаты для них производили предприятия со всего Союза. Сейчас в УССР начиналась постройка целой серии атомных электростанций, которые республика в одиночку надорвется тащить – хотя, возможно, для производства свинины оно и не надо.

Местные «заукраинцы» не видели в своей однобокой просветительской деятельности ничего плохого – они поголовно стояли за коммунизм и советскую власть, легко приписывали себе достижения всего Советского Союза и не собирались ничего менять. Манипуляция с цифрами им нужна была лишь для того, чтобы простые украинцы не задумались, зачем нужна отдельная республика, если её жители до степени смешения похожи на русских, говорят и думают на русском языке и легко сходят за своих в той же Москве. Я подозревал, что подобные проблемы были и в Белоруссии, но там они не лопнули в виде нарыва даже в конце восьмидесятых, хотя идиотов с бело-красно-белой тряпкой хватало. Возможно, проблема была в кадрах, и белорусский Машеров оказался лучшим коммунистом, чем украинский Шелест. Я помнил, что до перестройки этот белорус не дожил, но подробности и дату той автомобильной аварии позабыл; в будущем многие считали это убийством, организованным лично Андроповым, который таким образом избавлялся от конкурентов, но в это я не верил абсолютно. Слишком сложная игра для нынешнего Комитета. [1]

Упорядочив свои мысли, я окончательно отложил в долгий ящик идею сделать с завотделом обкома Макухиным что-нибудь нехорошее. Судя по всему, злого умысла в его действиях и убеждениях не было ни на грош, он просто колебался в соответствии с линией партии, не обращая внимания на то, что это была не коммунистическая партия Советского Союза, а компартия Украины. Привлекать его к ответственности действительно не за что, и Чепак был прав, когда призывал не тратить на этого деятеля время.

Впрочем, Макухин был мне нужен по другим делам, напрямую связанными с теми целями, ради которых я оказался в Сумах, и в понедельник, после совершения необходимых действий на рабочем месте, я позвонил ему напрямую и договорился о внезапном визите.

***

Сумской областной комитет партии пока теснился в трехэтажном здании дореволюционной постройки на правом берегу Сумки, но рядом уже возводили что-то огромное, массивное и закругленное из стекла и бетона – кажется, эту громадину собирались достроить к концу текущей пятилетки. Никакой охраны, как в будущем – обычная дверь, за ней – не менее обычный вахтер, который вполне удовлетворился моим удостоверением и долго пытался объяснить, как попасть в нужный кабинет. Из его рассказа я почти ничего не понял – здание состояло из нескольких отдельных корпусов, соединенных вместе уже после войны, так что дорогу пришлось дополнительно выспрашивать у местных ответственных работников и работниц.

Отдел науки и всех учебных заведений области занимал сразу несколько комнат, одну из которых отвели под заведующего. Макухин работал на этой должности всего год, но оброс солидными бумажными запасами – они занимали несколько больших деревянных стеллажей и шкафов, а также часть столов, по начальственной привычке составленных буквой «Т». Меня он узнал сразу, выскочил из-за стола и встретил в дверях, радостно улыбаясь и протягивая руку.

– Виктор! А я помню, мы с тобой на банкете пили!

– Да, было дело, – я тоже улыбнулся.

Правда, пил в основном он, но про это Макухин, видимо, не помнил.

– Что ж, рад продолжению знакомства! Проходи! Может, чаю? Или?.. – он попытался лукаво подмигнуть, но получилось так себе.

– Чаю, если можно, мне потом опять на службу, которая и опасна, и трудна, – развел я руками.

Макухин хохотнул, узнавая цитату, и крикнул в приемную своей секретарше мой заказ. [2]

Мой план разговора хозяин поломал в первые же секунды.

– Как там у вас мой племянник? – спросил он. – Хорошо работает?

Рудольф мне, в принципе понравился – например, тем, что без каких-либо возражений согласился на участие в нашей самодеятельности. Про его спешный переезд в Сумы я тоже узнавал, и там всё выглядело без подвохов – тещу разбил паралич, перевозить её в Николаев они по каким-то резонам не захотели и вернулись в родной город. Жена Рудольфа была бухгалтером и уже трудилась в НПО имени Фрунзе, а он некоторое время находился в подвешенном состоянии, которое и разрешилось так удачно для всех. Думаю, полковник Чепак очень радовался, представляя, как я буду искать скрытый смысл в этом назначении.

Правда, судя по всему, этот Рудольф раз или два рассказывал Чепаку, чем мы занимаемся в театре, но я сомневался, что он делал это из природной склонности к стукачеству. Если бы полковник отловил в коридоре меня и поинтересовался делами, я бы тоже не стал играть в партизана, а выдал бы всё, поскольку не считал подготовку к выступлению на смотре художественной самодеятельности чем-то тайным, что нужно скрывать не только от врагов, но и от друзей. Пусть даже эти друзья были друзьями в кавычках – потому что ещё до этих рассказов Чепак решил немного подставить меня перед республиканским начальством. Я почему-то был уверен, что он это делал не из злого умысла, а просто по привычке. Правда, привычка была дурной, и в её свете смерть майора Воронова представала совсем иначе – наверное, у него было другое чувство юмора, плохо совпадающее с привычками Чепака.

– В коллектив вошел успешно, прижился, можно сказать, а остальное – дело наживное, – ответил я и взял инициативу в свои руки: – Пётр, я к вам вот зачем пришел. Как вы, наверное, знаете, Комитет государственной безопасности иногда предлагает работу выпускникам институтов и университетов. Далеко не всем и не всегда, но такое случается...

Если Макухин и не знал о такой практике, то теперь точно был в курсе. Впрочем, он ничем не показал какого-либо удивления, лишь посерьезнел и сказал:

– Из высших учебных заведений у нас только филиал Харьковского политехнического... Вам же нужны сотрудники с высшим образованием?

– Так точно, – кивнул я. – Желательно, чтобы у такого вуза была и военная кафедра, но за неимением гербовой пишем на обычной...

– Это всё понятно, а я чем могу помочь? – сказал он слегка растерянно. – Мы следим за учебным процессом, а не за успехами отдельных студентов, вряд ли я смогу вам кого-то рекомендовать. Да и мои сотрудники тоже...

Если он откажется от этой наживки и не будет никого пропихивать к нам, я всё-таки занесу этого чиновника в черный список по причине тупости и недалекости. Впрочем, возможно, он считает свою миссию выполненной, поскольку у него в Комитете служит целый племянник – но мне хотелось бы посмотреть, как Рудольф приходит к Чепаку или его преемнику с какой-либо просьбой. К тому же больше – не меньше, и три-четыре Рудольфа явно лучше, чем один.

– А этого и не требуется, – я улыбнулся. – Я даже не надеялся получить от вас список кандидатов, этим, уж извините, мы предпочитаем заниматься сами. Но было бы желательно, чтобы вы намекнули ректорату по линии областного комитета, что содействие Комитету – это благое дело, которое им зачтется. Как именно зачтется – на ваше усмотрение, тут я вряд ли помогу, но по опыту могу сказать, что с участием партии такие дела проходят легче и быстрее. А то уже приходилось сталкиваться – они же там всё учёные, доценты с кандидатами, куда нам с ними тягаться? Ведь так?

Макухин жизнерадостно улыбнулся, когда услышал про доцентов и кандидатов, но было непонятно – то ли узнал песню Высоцкого, то ли его позабавил сам оборот. [3]

– Это да, – сказал он, – есть у них эдакое чувство превосходство по отношению к нам, простым смертным. Что ж, я понял вашу просьбу, на днях у меня запланирована встреча с профессором Ковалевым, он только назначен директором нашего филиала, я упомяну в разговоре и о вашей проблеме.

Про замену директора вуза я слышал, но не считал это важным делом – такие назначения происходят постоянно. К тому же с новичком Сухонину будет проще контактировать.

– Это было бы великолепно, – я прижал руку к груди, выражая крайнюю степень признательности. – Надеюсь, он прислушается к вашим словам. Ну а потом... вы не могли бы сообщить мне, когда этот разговор состоится? Я бы тогда направил своего сотрудника в институт.

– Сообщу, безусловно, сообщу! – пообещал Макухин, сделал запись на перекидном календаре и замер с ручкой: – А ваш номер?

Я с готовностью продиктовал.

– В нерабочее время меня можно найти через дежурного, но это, наверное, не понадобится?

– Кто знает? – рассмеялся он. – Насчет чего покрепче не решились? Всё же хорошее дело сделали, да и повод есть!

Я обдумал эту мысль. С одной стороны, пить не хотелось совершенно, с другой – такие тихие алкоголики могут стать смертельными врагами, если посчитают, что им отказали без уважения.

– А давайте! – я махнул рукой. – Несколько капель не повредит. А что за повод?

– А я тоже скоро на новую должность перехожу! Недели через две переезду в кабинет на втором этаже! – радостно объявил Макухин, но заметил мой недоуменный взгляд и объяснил: – Там секретари обкома сидят, меня назначают на идеологическое направление. Очень ответственная должность! [4]

Он даже пальцем ткнул в потолок. В принципе, да – серьезное повышение, с этого поста рукой подать до второго или первого секретаря, хотя я и сомневался, что этот «почвенник» сможет продвинуться до таких высот. А вот в Киев, в ЦК КПУ, его могли перевести, хотя и не на первые роли. Вот только это повышение также означало, что «заукраинцы» окончательно подминали под себя Сумскую область.

«Интересно, что со мной сделают, если узнают, что я завербовал секретаря обкома партии?», вяло подумал я. Впрочем, влезать в такую авантюру я не собирался. Мне вдруг захотелось просто доработать срок своей командировки и уехать в Москву, к понятным артистам балета и более интересному финансированию диссидентов.

***

После второй рюмки Макухин стал выглядеть привычным для меня образом – до этого он казался слишком официальным, затянутым, а тут даже галстук слегка распустил и откинулся на спинку кресла.

– Очень непростой отдел мне поручили, – доверительно говорил он. – Я же в школах работал, знал ситуацию с той стороны, сам, бывало, поругивал начальство областное, что продыху не дают, то одно им дай, то другое. А сюда сел – и понял, что иначе никак! Здесь те же самые вводные, да ещё и постоянные звонки – всем всё нужно вчера. Я даже фронт вспомнил, там такая же неразбериха была...

– На фронте понятно, – я пожал плечами. – Туман войны, штабы в реальном времени работают, вот и отдают приказы – ему на запад, а ей в другую сторону, потом меняются.

– Как ты сказал – туман войны? Верное определение, я запомню с твоего позволения... ну да, примерно так и было. А здесь этому туману откуда взяться? Учебные планы на год сверстаны, праздничные даты и каникулы закреплены – нет, всё равно. Дай, Иван, срочно то, срочно сё, а текущую работу никто, между прочим, не отменял!

– У нас то же самое, – я покривил душой.

Мы все свои планы составляли сами и, соответственно, сами же были дураками, если не могли их выполнить. Впрочем, неожиданные вводные тоже случались, но до постоянных авралов дело не доходило.

– Мне кажется, такое везде, – Макухин печально махнул рукой. – И на идеологии, наверное. Петро Козырев последний месяц на чемоданах сидит, через силу на бюро высказывается.

– А он куда? – поинтересовался я.

– В Полтаву переводят, на такую же должность.

– Странно...

– Ничего странного! – Макухин снова рассмеялся. – У нас такое было у каждого, никто на одном месте надолго не задерживался, один Петро тут с пятидесятых остался, я его помню ещё когда первый раз директором школы стал – вызвал меня к себе и начал рассказывать политику партии, хотя я и сам мог ему рассказать то же самое и не хуже, всё-таки один «Коммунист» читали.

– Ясно, – кивнул я, очень надеясь, что он забудет про оставшуюся водку.

Но он не забыл.

– Ну, за наши должности! – провозгласил Макухин. – Чтобы нам на них работалось хорошо и спокойно.

За это было грех не выпить. Я даже почти забыл, что пью с апостолом незалежной Украины, но именно «почти». У меня вдруг оформилась мысль, как этого «заукраинца» можно использовать и в своих целях.

– Иван, а ты украинский хорошо знаешь? – спросил я. – Всё же и в школах работал, и здесь, в обкоме...

– А что? – насторожился он.

– Да есть у меня одна задачка... – я достал из кармана сложенный листок и аккуратно подтолкнул его к нему. – Нужно перевести этот стих на украинский, желательно с соблюдением размеров и рифм.

Макухин нацепил очки, вчитался, а потом глянул на меня поверх оправы.

– Это же песня, я правильно понял?

– Правильно, – кивнул я. – Это песня для нашей художественной самодеятельности, смотр в апреле будет. Сам я украинский знаю только в пределах школьной программы, да и было это много лет назад...

Он тоже кивнул и положил листок на стол.

– Знаешь, Виктор, я сам за такой перевод не возьмусь, – решительно сказал он. – Одно дело – обычный текст, а стихи – совсем другое. Но я знаю, кто у нас сможет это сделать. Тебе когда нужно?

«Вчера».

– Да побыстрее хотелось бы, нам ещё порепетировать надо, – я добавил в голос капельку жалобности.

– Да... Постой, скоро вернусь!

Я не успел ничего сказать, как он подхватился с кресла и унесся из кабинета, даже не закрыв дверь. Буквально тут же вошла секретарша, которая с привычной сноровкой убрала пустую бутылку и наши рюмки, посмотрела на меня с легким сочувствием и тут же вышла.

«Коммунистическая идеология в надежных руках», – подумал я, провожая её взглядом.

Ждать пришлось долго, в какой-то момент я подумал, что пора отправляться на поиски. Но водка сделала своё дело – я расслабился и пытался получить от жизни удовольствие. Было трудно, но я старался.

Макухина не было полчаса, зато в кабинет он залетел буквально на крыльях, размахивая знакомым листком.

– Вот! Получилось! Сделала всё Нина Петровна, в лучшем виде! – почти прокричал он.

Дверь за ним захлопнулась без его участия.

Он сунул мне этот листок, и я смог полюбоваться на плоды трудов неведомой мне Нины Петровны – прямо под строчками песни «Позови меня с собой» был написан её украинский вариант, причем в размер, насколько я мог понять после краткого изучения.

«Знов тебе від мене лихий вітер змін

Десь забирає.

Навіть тіні твоєї не лишить мені,

І не спитає».

– Великолепно, – сказал я, с ужасом представляя, как пою эту ахинею со сцены республиканского смотра. – А Нина Петровна кто?

– Инструктор наш, очень хорошо язык знает, стихи пишет, её даже в городской газете публиковали!

Да, авторитетное издание.

– Премию ей выпишете? – спросил я, с трудом сдерживая улыбку. – Большое дело она сделала и сильно нас выручила.

– Выпишем, – махнул рукой Макухин. – Я человек слова, сказал – сделал!

Я поднялся и тепло попрощался с человеком слова, слова которого скоро станут руководством к действию для полутора миллионов человек, проживающим в Сумской области.

И лишь у себя в кабинете я решил разделить радость от внезапного обретения украинского варианта нашей песни с ещё одним человеком, который точно сможет меня понять.

Я набрал номер телефона, дождался соединения и сказал:

– Сава? Ты сейчас умрешь!

В трубке повисло неловкое молчание.

– Витёк, не смешно.

Эх, без авторитета Гайдая эта фраза не работает. [5]

– А я и не смеюсь, – сказал я самым суровым тоном, на который был способен. – У нас появилась новая вводная, но я уже всё подготовил. Думаю, тебе не понравится, но деваться особо некуда. Ты на работе сейчас?

– Ну да, где же ещё?

– Тогда жди, я сейчас приду.

И дал отбой. Пусть тоже помучается, ему полезно.

[1] Петр Машеров был первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии в 1965-1980 годах. Погиб он 4 октября 1980 года в автомобильной катастрофе под Минском – его «Чайка» врезалась в выехавший на встречку самосвал ГАЗ. Водителю самосвала дали 15 лет, но отсидел он лишь 5 и вышел по амнистии. Есть версия, что таким нехитрым способом Машерова не допустили к должности предсовмина СССР – он был основным претендентом после ухода Косыгина.

[2] Песня «Незримый бой» впервые прозвучала в самом первом фильме цикла «Следствие ведут знатоки» («Чёрный маклер»), который показали по ЦТ 14 февраля 1971 года.

[3] Эта песня написана в 1973-м.

[4] Я слегка подрихтовал биографию настоящего Ивана Макухина. На науке в обкоме он сидел в конце 1960-х, потом его отправили набираться опыта в Глуховский райком, а в 1973-м сделали секретарем обкома по идеологии. После этого его карьера остановилась – лишь в 1988-м его задвинули ректором Сумского университета марксизма-ленинизма. Умер он в мае 1991-го, немного не дожив до независимой Украины; был ли он сторонником взглядов «Украина понад усе» – мне не известно, но эта идеология была достаточно широко распространена в УССР 70-х. Шелеста, например, в 1972-м выкинули из Политбюро ЦК КПСС примерно за это.

[5] «Иван Васильевич меняет профессию» вышел в прокат 17 сентября 1973 года.

Глава 14. «Крестов могло бы быть и меньше»

Расследование убийства 25-летней давности сродни изысканиям какого-нибудь историка в архивах – что-то он, конечно, там найдет, но большую часть старых событий ему придется восстанавливать голой логикой или применяя различные аналогии. В случае с убийством того солдата, место которого занял ромненский лесник, логики и аналогий потребовалось много.

Иван Петров был призван в 1942 году, ему тогда было 23 года; судя по всему, его не взяли в армию в сорок первом по причине брони от паровозного депо, где он трудился слесарем. Начинал воевать под Сталинградом, на северной части фронта, в 21-й армии, прорывался через румын и окружал немцев в самом городе; потом эта армия стала 6-й гвардейской, стояла на южном фасе Курской дуги против 48-го танкового корпуса немцев, принимала участие в «Багратионе», а с осени сорок четвертого сражалась с курляндской группировкой. Весь победный май сорок пятого Петров провел как раз в Курляндии, после чего его дивизия была отведена в Белоруссию; их полк базировался в окрестностях Лепеля.

Для меня стало открытием, что прошедшие войну солдаты уходили на дембель не с пустыми руками. Конкретно этот Петров получил полный комплект формы и двухнедельный сухой паек; ещё ему дали на руки мешок муки, немного сахару, пару банок мясных консервов – за всё это он расписался в ведомости, которую зачем-то хранили в Лепельском военкомате. Ещё ему досталась солидная сумма денег – за три года, проведенные на войне, он получил полугодовое сержантское жалование. Демобилизация началась в конце июня 45-го, но Петров попал даже не в первую волну – увольнительную ему выписали 10 июля 1947-го, и на следующий день он отбыл в сторону Витебска, где формировался эшелон для таких бойцов. [1]

Я был уверен, что ни в какой Витебск Петров не прибыл и у коменданта поезда не отмечался, но доказать этого не мог – надо было поднимать уже армейские архивы, но смысла в этом я пока не видел. В Ромнах же лже-Петров проявился 23 августа, когда встал на учет в местном военкомате. Неизвестно, как он добрался до этого города из Лепеля, никого это тогда не заинтересовало. Приехал и приехал, война же кончилась, хорошо, что живой и здоровый. Скорее всего, в красноармейской книжке появившегося в Ромнах Петрова можно было найти следы замены фотографии, но эта книжка была уничтожена уже в шестидесятые, когда ему выдали военный билет нового образца. В личном же деле фотографии были разные – на снимках военного времени был изображен совсем другой человек. Впрочем, «лесник» тщательно подошел к выбору двойника, так что ошибка военкома вполне объяснима. Или же он просто не придал этому значения, зная, что за три года на фронте внешность менялась необратимо, и сравнивать ветерана с довоенным фото просто бессмысленно. [2]

***

Всю неделю до отъезда в Лепель я провел на телефоне, договариваясь с тамошним управлением о нужных мне данных из их архивов. Судя по всему, они не были в восторге от дополнительной и внезапной свалившейся на них работы, но Семичастный мою просьбу выполнил, и по Белоруссии сверху вниз пронесся вал жестких инструкций по встрече «москаля» из украинских Сум. В итоге начальник лепельского отдела КГБ обещал мне полное содействие и, слово сдержал – по приезде меня ждало несколько папок с информацией и один из его немногочисленных подчиненных для разруливания сложных ситуаций.

Но больше всего меня удивил Брянск. Членов армии «Локотской республики» там ещё искали, но, насколько я понял, без прежнего рвения – имели право, потому что, по их данным, большую часть они уже переловили, а на свободе остались лица далеко не первого ряда. И хотя к «Тоньке» это не относилось – её дело поднимали всякий раз, как появлялся повод, начальник тамошнего следственного отдела был уверен, что она давно мертва, а свидетели, которые её якобы видели там и тут, просто-напросто ошибаются.

Ещё я осваивал выделенный мне автомобиль – старую и ушатанную двадцать первую «Волгу», в которой третья передача включалась лишь промыслом божьим. Впрочем, в гараже что-то сумели подтянуть или даже поменять, так что основной проблемой для меня стали навыки вождения – сам я ездил на машине много лет назад, а «мой» Орехов как получил права много лет назад, так с тех пор ни разу за руль не садился. Но я справился и с этим.

Конечно, можно было отдаться на волю советского общественного транспорта, но Сумы действительно находились в стороне от торных дорог, и самый разумный путь состоял из автобуса до Киева, поезда до Минска и ещё одного автобуса в сторону Лепеля. Интернетов тут ещё не было, узнать расписание можно было по телефону, а вот купить билеты – только лично в кассах. Сколько этот путь займет времени, не знал никто.

Но и по поездке на автомобиле тоже были разные варианты. Водители из нашего гаража настаивали на том, чтобы я ехал на Конотоп до киевской трассы – будущей М-2, насколько я понял, – потом сворачивал на Чернигов и через Гомель, Могилев и Оршу добирался до места. Но мне больше понравилась другая дорога – через Белополье и Путивль на Глухов, потом через Севск на Брянск и Смоленск – ну а там та же Орша и Лепель.

Второй маршрут привлекал меня тем, что проходил буквально в паре километров от Локоти – той самой столицы республики предателей и пособников нацистов, с которой был связан убитый лесник. Я ещё не знал, что хочу там увидеть, но надеялся просто прочувствовать дух этого места перед неизбежной, как крах капитализма, встречей с Тонькой-пулеметчицей.

В итоге я выехал в воскресенье. Март стремительно шёл к концу, погода стояла летняя, так что поездка мне даже понравилась. Локоть, правда, разочаровал – убогое местечко с кучей разрушающихся зданий и похожей на сарай автостанцией. Отдел КГБ тут, кажется, был, но я даже не стал пытаться найти хоть кого-то; в Брянске тоже – в выходные в таких местах можно лишь продуктивно пообщаться с дежурным, добиться от которого взаимности я не надеялся. В Смоленске я переночевал – здешние коллеги легко пошли мне навстречу и зарезервировали местечко в одном из общежитий, – и к полудню понедельника уже был на месте.

Лепель – это даже не город, а большое село. Тринадцать тысяч жителей, несколько производств, которым больше подходило старорежимное слово «мануфактура». Как и Сумы, этот городок находился в стороне от больших дорог, но очень близко к границам будущих «прибалтийских тигров», что, наверное, давало эффект – например, в виде более доступного, чем в какой-нибудь Сибири, заграничного дефицита. Во всяком случае, юное поколение в джинсах тут было, скорее, правилом, а не исключением. Но мне здесь понравилось. Я даже пожалел, что свободная вакансия нашлась в Сумах, а не где-нибудь в Белоруссии – здесь, кажется, было тихо, скучно, и никто не кричал о том, что эта республика кормит весь Союз.

Конечно, тут были свои особенности. Вывески на белорусском, следы войны – даже спустя столько лет. Застройка – в основном одно- и двухэтажная, из тяжелого на вид темно-красного кирпича. И разбитые дороги, которые, впрочем, были чисто выметены.

Машину я оставил во в дворе местного отдела КГБ, представился начальнику – молодому капитану, который вырабатывал в этой глуши нужный для переезда в область стаж, – и был передан в надежные руки сержанта по имени Андрей. «Мой» Орехов был парнем немаленьким, но рядом с этим Андреем я чувствовал себя Давидом перед Голиафом – он был чуть ли не на голову выше и значительно шире в плечах, но при этом держался очень скромно, словно боялся причинить кому-то неудобство. Меня он поначалу называл на «вы», а когда я предложил перейти к более неформальному обращению, постоянно сбивался. Но дело своё он знал туго.

***

– А что вы хотите найти-то? – спросил Андрей.

Папки, которые собрали для меня в Лепеле, были полны самой разной информацией. Например, там были нераскрытые убийства в окрестностях Лепеля в июле и августе 1947-го – их было ровно два, и ни одно мне не подходило, потому что личность убитых была установлена достоверно, и никто из них не мог быть Иваном Петровым. Этого Петрова и не искал никто – из Лепеля он убыл, в Ромны прибыл, никаких загадок, никаких поводов для расследований. Ну а что в Ромны, а не в родной Пермский край – так это его дело, мало ли как там в дороге всё обернулось. В общем, я склонялся к тому, что наш «лесник» очень качественно спрятал тело убитого, и если его никто не нашел, то и дела никакого заводить не стали.

Ещё были выписки из каких-то древних формуляров, справки, наряды на получение всего и вся, что может понадобится воину Красной армии. Не было только главного.

Я немного помолчал, формулируя свои желания.

– Смотри. Убийца, скорее всего, каким-то образом остался в городе сразу после его освобождения в июне сорок четвертого, и потом три года сидел на попе ровно, – сказал я. – Возможно, он и не собирался никого убивать – он же фактически был на легальном положении, с документами и прочим. Но вдруг увидел этого солдата – и решился. В общем, я не очень понимаю мотивы его поступка.

Андрей задумчиво почесал в затылке.

– Обычно так бывает, когда ситуация меняется, – сказал он. – Например, если в город приезжает кто-то, кто мог его знать... тогда да – только бега.

Слово «бега» Андрей произнес очень забавно – «бяга». Но я на это уже не обращал внимания – в Белоруссии тоже был свой суржик, хотя и не такой, как на Украине.

К тому же он озвучил то, до чего я уже дошел с помощью той самой логики и аналогий. И теперь мне надо было понять, кто появился в Лепеле летом 1947-го – настолько страшный, что тот лесник решился на убийство и подделку документов, лишь бы надежно оказаться от этого кого-то как можно дальше и не оставить за собой никаких следов. У меня был на примете один кандидат – та самая Тонька-пулеметчица. Насколько я помнил, она приехала сюда с семьей уже после войны, но точную дату не знал или надежно забыл. Теперь мне нужно было познакомиться с тем, как в СССР осуществляется учет движения народонаселения, и надеяться, что архивы паспортного стола городка Лепель остались в неприкосновенности.

– То есть надо смотреть, кто приехал в город в означенный период, – резюмировал я. – Сходим в паспортный стол?

Андрей поморщился – перспектива провести ещё пару часов в архивной пыли его совсем не прельщала. Но он мужественно кивнул.

***

Архивы таких столов по советским законам хранились полвека. Понятное дело, что в войну многие бумаги в западной части Советского Союза были уничтожены – их жгли все, и наши при отступлении, и немцы – за ненадобностью. Но с послевоенного времени архивы старались поддерживать в надлежащем состоянии, и я надеялся, что мы с Андреем не будем погребены под горой самых разнообразных сведений.

Идти было недалеко – два квартала мимо длинных зданий неясного назначения, за которыми скрывалось футбольное поле. И персонал там был вполне доброжелательный, готовый помочь от всей души и безвозмездно.

– Вот здесь заявления за сорок седьмой, – симпатичная девушка, которая, наверное, как раз в том году и родилась, сгрузила на стол с десяток папок. – Ещё что-то?

Я скептически оглядел эти папки.

– Маловато будет?

– В пределах нормы, – строго сказала она. – Чуть меньше, чем сейчас за такой же период. Но тогда у нас и жителей было меньше.

– Понятно, – вздохнул я. – Спасибо вам, девушка. Ну что, Андрей, за работу?

В сороковые годы Лепель действительно был ещё меньше, чем сейчас. Пусть он и не был на направлении главного удара «Багратиона», но война через него всё же прокатилась горячим катком – многие здания были разрушены, жители убиты или угнаны в Германию. Восемь тысяч жителей, не больше. Лишь после Победы городок начал понемногу восстанавливаться – поэтому в первую очередь был построен кирпичный завод, материал с которого в первую очередь пошел на другие заводы и административные здания. Ну и жителей прибавлялось – возвращались угнанные и демобилизованные, приезжали те, кто в самом начале войны уехал в эвакуацию. Но к 1947-му основной поток обратных переселенцев значительно уменьшился, вернувшись к тому, что девушка из паспортного стола называла нормой. Вот только архив вёлся по инерции сумбурно, объединяя и тех, кто приехал, и тех, кто уехал, и тех, кто переезжал внутри города – а таких было подавляющее большинство.

Причины для переездов были самые разные, в основном приятные, потому что мало кто разводился и делил нажитую недвижимость. Наоборот – создавались новые семьи, члены которых съезжались вместе, в этих семьях появлялись дети, которые тоже ставились на учёт. Были и другие радостные поводы – например, улучшение жилищных условий, когда те же семьи перебирались из бараков во вновь построенные дома. Кто-то и сам строился, несмотря на трудности с материалами – поэтому частный сектор в основном состоял из деревянных домов.

Мы с Андреем внимательно вникали в суть этих пыльных страниц, за каждой из которых были самые настоящие человеческие судьбы. Большую часть мы пропускали, но иногда попадалось то, что нам нужно – данные по этим людям выписывались на отдельные листы. Хуже всего было то, что мы не знали, что нам точно нужно – тот лесник наверняка уехал из Лепеля вслед за солдатом или вместо него, но вот испугавшие его люди могли приехать в город и в предыдущем году. Как бы ни был мал этот населенный пункт, а два человека тут могут не встречаться очень долго, особенно если сами не ищут встреч друг с другом.

Но когда мне в одной из папок попалась чета Гинзбургов, я понял, что мы на верном пути. В Лепель они приехали в мае сорок седьмого и получили отдельную комнату в общежитии – у них уже была маленькая дочь. И теперь я точно знал, что моя поездка была не напрасной, не думаю, что без меня лепельские коллеги подошли бы к делу столько дотошно.

Впрочем, я мог и ошибаться.

***

Мы сидели в столовой местной швейной фабрики и ели комплексный обед – первое, второе и обязательный компот. Правда, девушка из паспортного стола отказалась составить нам компанию, отговорившись тем, что у неё обед в другое время – но я заметил, что Андрею она понравилась, так что, наверное, после моего отъезда он ещё не раз посетит это богоугодное заведение. И ещё нам не достался шашлык, как Феде в «Операции «Ы» – сегодня в меню были лишь слегка резиновые, но в целом съедобные котлеты. Я бы вообще удовлетворился парой пирожков, но пошел на поводу у организма, который требовал полноценной еды.

В целом я был доволен нашей работой, хотя до её окончания было очень и очень далеко. У нас имелся короткий список в десяток персон – все они переехали в Лепель в первой половине 1947 года, причем это было не возвращение из понятной эвакуации, а спонтанный переезд без видимой цели. Все устроились на здешние заводы и до сих пор жили в городе. Тот, кто напугал лесника из Ромн, не мог умереть – ведь совсем недавно кто-то дал себе труд приехать на Украину и убить его из немецкого пистолета, а это мог быть только человек из прошлого. А единственное подходящее прошлое находилось здесь, в Витебской области.

Вот только я вдруг понял резоны, по которым в школьных учебниках на последних страницах печатается ответ на задачи – потому что это помогает ученикам только в том случае, если они знают правильное решение. Зная, из-за кого лесник сбежал из города, я не мог просто оповестить мир о своём знании. Мне нужно было придумать некое изящное решение, чтобы задачу мог решить даже такой увалень, как Андрей, но ничего подходящего в голову просто не приходило. Даже поголовная проверка нашего списка ничего не давала, пока мы не знали личность нашего лесника.

«Бинго!»

Я отодвинул тарелку с недоеденной котлетой в сторону и печально посмотрел на Андрея.

– Знаю, что ты меня за это убьешь, – с легкой грустью сказал я. – Но нам надо будет вернуться в паспортный стол и посмотреть папки ещё и за второе полугодие.

Андрей заметно повеселел.

– А что будем искать? – всем своим видом он выражал готовность сидеть в архиве всю следующую пятилетку.

– Не что, а кого, – поправил я. – У нас есть убитый человек, он двадцать пять лет назад уехал из Лепеля, испугавшись кого-то из этого списка, – я указал на наши изыскания, которые лежали на краю стола. – Он мог выписаться законным образом – например, из-за переезда в другой город, а мог и не выписываться. Что происходит во втором случае?

Андрей похлопал глазами и промолчал. Я тоже не знал.

– Обычно в этом случае выписку осуществляет ответственный квартиросъемщик, – объяснила нам девушка из паспортного стола, слегка удивленная нашим возвращением и презентованным пирожным-корзинкой.

На этот раз я узнал её имя – Ирина. Надеюсь, теперь Андрею будет проще познакомиться с ней чуть ближе. Впрочем, про её семейное положение я спрашивать постеснялся.

– Но он же не может прийти на следующий день и сказать – выпишите вот этого человека, я его уже двенадцать часов не видел и ночевать он не приходил? – уточнил я.

– Квартиросъемщик может сделать это в любое время, – сказала ходячая энциклопедия по правилам учета граждан. – Но тому человеку потом придется прийти с паспортом и поставить соответствующую отметку.

– А если он не придет?

– Его не пропишут на другом месте, – Ирина пожала плечами.

Судя по всему, на её памяти всё происходило именно так, и она не знала, что иногда что-то случается совсем не в соответствии с инструкциями.

***

Лесника мы нашли быстро. Уцик, Гавриил Афанасьевич, 1924 года, родом из села Брасово Орловской губернии – насколько я помнил без обращения к атласам, это Брасово находится рядом с Локотью, я видел соответствующий указатель, когда сворачивал с трассы. Никаких биографических сведений в справках паспортного стола не было, но жизненный путь этого Уцика я представлял себе очень хорошо. Призвать его не успели – немец пёр быстро, военкоматы не справлялись, особенно когда дело касалось сёл. Сейчас уже не узнать, что побудило этого человека вступить в полицию «Локотского самоуправления», но факт остается фактом. В сорок третьем году он бежал вместе со всеми, но в Лепеле зацепился и остался тут, пока остальные члены РОНА воевали с поляками в Варшаве. Ну а здешняя жизнь была на виду – в графе «место работы» была запись «слесарь ремонтно-механического завода», того самого, на который устроились Тонька-пулеметчица и её муж после переезда из Калининграда. Скорее всего, увидев их, он и подался в бега – заявление о снятии его с учета подал какой-то местный житель, у которого Уцик снимал комнату.

В листке учета Уцика имелась и его фотография – с поправкой на возраст можно было признать в нём лесника из Ромн. Он действительно был немного похож на солдата Ивана Петрова, но именно что «немного» – думаю, если их поставить рядом, никто бы не спутал одного с другим. Но на старых фотографиях было много искажений, так что несовершенство технологий облегчили подмену. Ну а паспорт, в котором так и не появилась отметка о выписке, скорее всего, был сожжен или закопан рядом с телом убитого бойца Красной армии, найти которое я не надеялся.

***

С Андреем мы расстались у здания отдела КГБ, и я отправился побродить по городу, без особой цели, просто прогуляться перед сном, и сам не заметил, как попал на скромный перекресток двух небольших улиц, на который вообще-то собирался, но не сейчас и вообще не сегодня. Этот адрес я узнал в паспортном столе, выяснил, где он находится – и теперь, получается, меня тянуло к нему неотвратимо, как капитана Гаттераса на северный полюс. При этом мне было до жути неохота приближаться к этому месту без выписанного ордера на арест Тоньки и вооруженной группы поддержки.

Дом Гинзбургов я узнал сразу, хотя ни разу его не видел. Одноэтажное деревянное строение с двумя трубами на покатой крыше, хлипкая летняя кухонька недалеко от крыльца и ветхий сарай в самом углу небольшого участка. Всё это огорожено невысоким – первоклашка перепрыгнет – забором. Но рядом с чуть кривоватой калиткой висел приметный знак – небольшой круглый щит с красной звездой. Такие же эмблемы попадались мне в Лепеле несколько раз, и означали, что в доме живет ветеран войны – а Гинзбурги оба носили это звание. Тимуровское движение в СССР начала семидесятых окончательно не заглохло, хотя и поддерживалось лишь энтузиазмом отдельных пионеров и комсомольцев, но здесь, в Белоруссии, таких, наверное, было много. В Сумах я ничего подобного не помнил.

Я остановился на противоположном углу перекрестка и закурил – просто чтобы убить время. Дом – обычный пятистенок, и неяркий желтоватый свет горел сразу в трех окнах спереди и в паре сбоку. Сами окна закрывали простенькие занавески, и через них невозможно было увидеть, что творится внутри. Впрочем, на это я и не рассчитывал – не хватало ещё, чтобы меня застукали за подсматриванием за личной жизнью обычной советской семьи, какой хотели казаться Гинзбурги. И я был уверен, что они там не вынашивают коварные планы по свержению коммунистической партии и прочие противоправные поступки. Насколько я помнил, Антонина с конца войны и до самого ареста никаких преступлений не совершала.

В принципе, мне оставалось сделать всего полшага, чтобы разоблачить Тоньку-пулеметчицу и сдать её с потрохами коллегам из Брянска. Вот только я не очень представлял, в какую сторону нужно шагать. Проще всего, конечно, было взять Андрея и прилюдно арестовать бывшего локотского палача, а потом пусть ребята из Брянска расхлебывают заваренную мною кашу. По моим воспоминаниям, через несколько лет брянское управление КГБ провернет очень серьезную операцию, с фальшивыми вызовами в военкомат и внедрением в местные органы своих сотрудников, чтобы убедиться, что им нужна именно Антонина Гинзбург. Способны ли они сейчас на такой подвиг – вопрос вопросов. Документы у неё наверняка в порядке, все проверки она прошла ещё в войну, и уличить её в преступном прошлом будет непросто.

Ещё меня занимал вопрос – как она жила последние четверть века, помня о тех сотнях людей, для которых последним, что они видели в жизни, были Тонька и её пулемет? Впрочем, я точно знал, что совесть у людей очень гибкая, а память – весьма избирательна. Может, она иногда и просыпалась по ночам с криком и в холодном поту, но её семья была уверена, что это лишь эхо войны – ПТСР существовал всегда, но в те годы его никто не лечил, ветераны справлялись сами, как умели. Кто с помощью водки, а кто... Я припомнил, что среди артистов были те, кто успел серьезно повоевать – Юрий Никулин, например, вообще провел в боях лет шесть, с Финской и до Победы. Возможно, для него кривляние на публике тоже было своего рода сублимацией, способом забыть о тех ужасах, которые он видел во время Великой Отечественной?

Я был почти уверен, что тот лесник бежал из Лепеля в Ромны именно после приезда в город четы Гинзбургов. И мне было жутко интересно, что за зверь скрывался под личиной не слишком красивой девушки, которая за эти четверть века превратилась в не слишком красивую женщину?

***

Вдруг над крыльцом дома Гинзбургов ярко вспыхнула лампочка. Вскоре дверь открылась, и на улицу вышла молодая девушка – явно уже не школьница, чуть постарше; скорее всего – младшая дочь, потому что старшая родилась сразу после войны, когда Гинзбурги ещё обитали в Кенигсберге. Девушка погремела ведром, добежала до сарая, вернулась и зашла в дом. Но свет не погас. Я покосился на окурок – ещё пара минут, не больше.

Потом на крыльце появился мужчина – треугольное лицо с ленинской бородкой «клинышком», мощной лысиной и длинным, крючковатым носом. Нас разделяло плевое расстояние – метров пятнадцать, но он был на свету, а я стоял в тени столба электропередачи. Я хорошо видел его, а он не мог меня заметить, поэтому я спокойно рассматривал этого человека, который всю сознательную жизнь прожил с убийцей, пусть и не зная об этом. И мне казалось, что я где-то видел это лицо.

Воспоминание пришло лишь спустя некоторое время, когда Виктор Гинзбург вернулся с темного двора и снова встал на крыльце, прямо в свете лампочки. Это лицо было мне знакомо по прежней жизни, когда нам показывали фотографии Виктора Орехова в разные периоды его жизни. И почти таким этот Орехов был в девяностые, перед вторым арестом. В общем, на крыльце стоял нынешний я, только лет на тридцать старше и с выдающимся носом – у «моего» Орехова нос был вполне нормальным.

Меня охватил настоящий ужас. Я забыл о конспирации и почти бегом ринулся прочь, подальше от этого призрака. Забыл я и о сигарете – и вспомнил, когда она догорела до фильтра и слегка обожгла мне пальцы. Я зашипел, отбросил окурок и лишь в этот момент пришел в себя. Я остановился, прислушался к вечерней лепельской тишине и понял, что всё запуталось окончательно и бесповоротно.

[1] Послевоенная демобилизация продолжалась до 1948 года в основном из-за единовременных выплат, которые пообещали ветеранам – столько денег разово у СССР тогда не было. Кроме того, их всех надо было как-то довезти до родных мест, а количество транспорта тоже было ограничено.

[2] Это, кстати, действительно так, разница очень заметна, если сравнивать довоенные и послевоенные фото https://dzen.ru/a/XwF2fDyoKAqEYGkZ

Глава 15. «Своя земля в беду не жестче пуха»

Я успокоился лишь к утру, проведя не самую лучшую ночь в обоих своих жизнях – даже сразу после попадания в тело Виктора Орехова всё происходило гораздо спокойней, особенно по сравнению с тем, через что я прошел в этом чертовом Лепеле. Сам город в этом, конечно, виноват не был – просто ему не повезло стать узловой точкой пересечения сразу нескольких биографий, в числе которых оказалась и моя.

Всё же я нашел в себе силы перекусить стаканом купленного накануне кефира и большим куском чуть зачерствевшего батона с сыром, и во время этого нехитрого завтрака понял, что хочу сделать сегодня. Наверное, я не должен был этого делать, но иногда охота пуще неволи. Поэтому ровно в семь утра я снова стоял на том самом перекрестке, курил и делал вид, что совершенно не смотрю на дом, который был отмечен тимуровской звездой.

То, что я задумал, нарушало сразу целую кипу служебных инструкций, и если об этом станет известно любому из моих начальников – что полковнику Денисову, что полковнику Чепаку, – то я вылечу из Комитета впереди собственного визга в направлении ближайшего следственного изолятора. Но я чувствовал, что должен это сделать.

Первой убежала куда-то та девушка, которую я видел вчера; на меня она не обратила никакого внимания. Старшая дочь так и не появилась, и я чуть поругал про себя людей, которые меняют место жительства без уведомления соответствующих органов. Ей было двадцать семь лет, и она, скорее всего, то ли готовилась выйти замуж, то ли уже вышла – только не через ЗАГС, а так, – и переехала к гражданскому мужу. Или же просто отсутствовала в городе – я мог бы это уточнить, но это означало потерю времени, которого и так было мало.

Вторым дом покинул двойник «моего» Виктора из будущего. Он как раз на меня посмотрел, когда запирал калитку, но я не боялся быть узнанным – низко надвинутая кепка и очки без диоптрий были хорошей маскировкой. К тому же этот Гинзбург направился в другую сторону, к железной дороге, вдоль которой находился ремонтный завод, и рядом со мной не прошел. Я выждал ещё минут десять – и направился к дому.

Антонина Гинзбург сейчас болела. Вчера уже под вечер я попросил Андрея обзвонить места работы фигурантов нашего списка и уточнить их текущее состояние. Вряд ли болезнь была смертельной – во всяком случае, отлеживалась она дома, а не в городской больнице. Это означало, что на работу она сегодня не пойдет, останется одна, и я смогу её навестить. У меня был вчерне накиданный план нашего с ней разговора, но, как известно, любой план хорош только до начала сражения.

Было ли то, что собирался сделать, сражением? Возможно, нет. Гинзбурги должны были привыкнуть к визитам незнакомцев, тимуровская звезда на заборе об этом говорила четко. Советские люди в этом времени были гораздо более непосредственными, чем российские граждане из моего будущего, но и тогда случались забавные казусы, хотя кто не смеялся над фразой из гайдаевского фильма «Я свидетель! Что случилось?». Сейчас-то как раз такое поведение было, скорее нормой, а не исключением, и я был уверен, что в этот дом на Чапаевской улице не раз заглядывали приезжие, которые видели звезду – символ того, что здесь живут героические люди – или, как я, посетили местный музей.

***

Лепельский краеведческий музей располагался рядом с единственной в городе гостиницей, так что я не мог пройти мимо. Правда, эти два здания были словно из двух разных эпох – они были непохожи настолько, насколько могут быть непохожи два строения. Гостиница занимала огромный одноэтажный деревянный дом в семь окон по длинной стороне. Дом был самым обычным, разделенным на клетушки с тонкими стенами и хлипкими дверями. В нем имелся всего один люкс, которой считалась одноместная комната без удобств, но с холодильником и столом. Наверное, этот люкс находился в постоянной брони у местных властей, потому что меня поселили в него – видимо, к властям причисляли и местный отдел КГБ. А музей занимал массивное двухэтажное разноуровневое здание из кирпича необычной постройки. В отличие от лепельских магазинов он работал допоздна, и я не удержался от искушения, заплатив десять копеек за билет женщине, которая была тут, кажется, сразу всем, работая и директоров, и билетером, и смотрителем. Впрочем, подобные заведения в СССР всегда привлекали энтузиастов, готовых перебирать фонды по зову души, без зарплаты – возможно, это было даже правильно в смысле воспитания строителей коммунизма.

Внутри было бедненько, но чистенько – впрочем, это можно было сказать про весь город. Экспозицию нельзя было назвать насыщенной. Какие-то артефакты царских времен, но немного, лишь для того, чтобы показать, что история Лепеля уходит вглубь веков; большинство этих экспонатов было представлено в виде современных схем и рисунков. Понятно, что было много революционных предметов, но ещё больше – эпохи Великой Отечественной. Присутствовали даже пулемет Дегтярева и целый на вид миномет, а заглядевшись на длинное противотанковое ружье, я едва не пропустил главное – стенд, посвященный Тоньке-пулеметчице. Вернее, ветеранам войны и орденоносцам Виктору и Антонине Гинзбург.

Стенд был небольшой и почти без экспонатов – несколько личных вещей, большой лист с краткими биографическими справками и ещё один лист с рассказом Виктора о взятии Кенигсберга. Бывшая Тонька, как утверждали авторы панегирика в её честь, была сейчас передовиком производства ремонтно-механического завода. Имелись на стенде и несколько фотографий – я их внимательно рассмотрел, но по-настоящему завис перед старым, сороковых годов пожелтевшим снимком, на котором были изображены оба Гинзбурга.

Я так и не понял, чем привлекла героического старшего сержанта Гинзбурга эта полноватая и некрасивая девица в те годы, когда любые фронтовики были нарасхват. Правда, после своих вчерашних открытий я уже почти не сомневался, что и биография Гинзбурга выдумана в лучшем случае наполовину. Впрочем, партизанство в Брянских лесах там указывалось, да и дальнейший боевой путь в целом совпадал с тем, что я помнил из истории Великой Отечественной войны. Так что всё это могло быть и простым совпадением. Но могло и не быть.

Больше всего меня расстроило то, что нынешняя Тонька была совершенно не похожа на тот словесный портрет, который составили следователи в Брянске по рассказам свидетелей. Но было бы слишком хорошо, если бы я мог просто предъявить лепельским коллегам брянскую ориентировку и потребовать ареста этой женщины.

– Вам помочь? – суровый голос вырвал меня из размышлений о сути бытия.

Я повернулся. Рядом со мной стояла та самая женщина, которая в одиночку тащила лепельское краеведение.

– Добрый вечер, – вежливо сказал я. – Насчет помощи не знаю... Скажите, а вот эти люди, – я указал на стенд, – уроженцы Лепеля? В их биографиях об этом ни слова.

– Рада, что вы заинтересовались, – лицо женщины сразу смягчилось. – Посетители редко внимательно читают длинные тексты, предпочитают слушать экскурсоводов. Сюда поодиночке почти и не ходят, только группами. А про Гинзбургов – нет, они приезжие, у нас поселились только после войны. Антонина – из Брянска, только, кажется, перед войной жила в Москве, а Виктор – из Полоцка. А зачем вам?

– Просто стало интересно, – я улыбнулся. – А не знаете, почему они решили поселиться именно тут?

– Вот чего не знаю – того не знаю, – женщина огорченно покачала головой. – Вам лучше у них у самих спросить, они тут недалеко живут, на Чапаева, не пропустите, угловой дом, если по Лобанке идти, там и значок висит приметный.

«Да, я знаю, только что оттуда». Но вслух я такое говорить постеснялся.

– Спасибо за совет, – я улыбнулся. – Обязательно к ним наведаюсь, ветеранов мало осталось, нужно проявлять к ним внимание.

Думаю, если бы эта женщина знала, где я работаю, она бы поняла всю двусмысленность этой фразы. Мы ещё немного обсудили проблемы музейного дела, и она настолько расчувствовалась, что не поленилась, сходила в запасники и подарила мне копию совместного снимка четы Гинзбургов.

Уже в гостинице я рассмотрел эту фотографию чуть ли не под микроскопом, сравнивая её с фото в своем удостоверении, и понял, что всё не так плохо – те, кто знал молодого Гинзбурга, вряд ли нас спутали бы. Но и мать «моего» Орехова была права – мы с отцом были очень сильно похожи. С поправкой на аберрацию её памяти, конечно.

***

Хотя забор в доме Гинзбургов давно следовало бы подновить, калитка открылась без скрипа. Я прошел по выложенной давно утонувшими в земле камешками дорожке, немного постоял на крыльце – как вчера стоял Виктор Гинзбург – и без стука открыл дверь. Меня встретили темные сени – так что пришлось постоять ещё, подождать, пока глаза привыкнут, и я смогу сориентироваться в этом небольшом помещении благодаря свету, который попадал сюда через немногие щели в рассохшихся стенах. Открывать следующую дверь было всё-таки страшновато, но я напомнил себе, что офицеры КГБ не должны ничего бояться. Особенно призраков далекого прошлого.

Но именно эта дверь открылась с легким визгом. Он был почти неслышен, но женщина, стоявшая у небольшой печи, всё равно обернулась.

– Виктор, ты чего-то за...

Она осеклась, когда увидела, что в дом вошёл не её муж.

– Нет, я ничего не забыл, – сказал я. – Мне в музее сказали адрес и сказали, что я могу к вам зайти. Вот я и зашёл.

И улыбнулся. Говорить правду действительно было легко и приятно.

Бывшая Тонька-пулеметчица выглядела плохо, но значительно лучше, чем на фотографиях, которые были сделаны через несколько лет в тюрьме. Сейчас на её внешний вид накладывала свой отпечаток болезнь – опухшие глаза и нос, легкая краснота пятнами. Наверняка ничего серьезного, обычная простуда, которая без лечения проходит за семь дней, а при лечении – за неделю. Но работать в таком состоянии действительно тяжко, особенно если у неё ещё и температура.

– Вы кто? – резко спросила она.

– Простите, я не представился, – сказал я, снимая кепку. – Виктор, приехал в ваш город в командировку, вчера был в краеведческом музее, где и заметил посвященный вам и вашему мужу стенд. Наверное, стоило прийти вечером, когда и он будет дома, но мне сегодня надо уехать, поэтому я и решил вот так... Вы же Антонина Гинзбург?

Я развел руками, давая понять, что некоторые обстоятельства – выше нас, и не нам им сопротивляться.

Моя размеренная речь произвела нужный эффект – хозяйка чуть расслабилась, но настороженность в её позе осталась. Ей бы винтовку в руки – и получится настоящая боевая подруга, с которой хоть революцию защищать, хоть немцев из страны гнать.

– Да, это я, – сказала она. – Но вы даже не постучались...

– Я стучал, но ответа не услышал, поэтому и решил зайти так, – с легкой укоризной сказал я. – Мне уйти? Или же вы всё-таки ответите мне на несколько вопросов, чтобы я увез из Лепеля не разочарование, а хорошие впечатления?

Она чуть растерялась.

– Да нет, не уходите! Я ж со всем пониманием! Давайте вот тут устроимся, – она указала на стол с тремя табуретками. – Только мне и угостить-то вас нечем... Я чуть приболела, а от Светки помощи не дождаться...

Судя по всему, старшая дочь действительно уже не жила в родительском доме, да и младшая подумывала о том, чтобы тоже оказаться на воле. При этом быт этой семьи я бы не назвал скудным – да, дом и участок чуть запущены, но на стенах висят весьма дорогие ковры, в углу негромко тарахтит холодильник, а в красном углу, где раньше висели потемневшие иконы, стоит цветной телевизор, который сам по себе был роскошью по нынешним временам. Один из углов дома выгорожен с помощью шкафа, сооружения из досок и фанеры и ситцевых занавесок – наверное, там жила дочь. И вообще тут было довольно просторно – я бы оценил общую площадь дома метров в сто.

Мы присели, и я сразу перешел к вопросам.

– Мне ещё в музее стало интересно, но там не смогли ответить – почему вы выбрали Лепель? Вы же, кажется, вообще в Москве жили?

– А это муж, – отмахнулась она. – Он из Полоцка родом, но мы туда приехали – всё разрушено, его родных нет никого, только и узнали, что какая-то дальняя родня сюда поехала, на заводе работать. Ну и мы следом. А в Москву я не хочу, и Виктор не хочет, не привыкли мы по столицам, суетно там...

Она с выжиданием посмотрела на меня.

– Ясно, – я улыбнулся. – Лепель хороший город, я тут второй день, но прямо в восторге. А в Москве и вправду суетно.

– А вы сами откуда? – спросила она.

– А как раз оттуда. После армии задержался, а дальше – работа, семья... уже и ехать никуда не хочется. А так я из-под Брянска.

Её лицо чуть дрогнуло.

– Вот как? – она произнесла это так, словно хотела изобразить удивление, но не справилась. – Я тоже родом из Брянской области, до Москвы мы там в дальней деревне жили. И в окружение в сорок первом почти в тех краях попала...

***

Через полчаса я понял, что пора закругляться. У госпожи Гинзбург имелась наготове цельная картина её военного прошлого, с которой я уже был знаком по краткой биографии на стенде краеведческого музея. Из окружения под Вязьмой она, по её словам, сумела выбраться через несколько месяцев, уже в сорок втором. Её проверили, зачислили в часть, с которой она и провоевала следующие два года. В сорок четвертом оказалась в плену и попала в концлагерь под Кёнигсбергом. Но дело было уже на исходе войны, в апреле Красная армия взяла этот немецко-прусский город, заключенных освободили, и она пристроилась санитаркой в госпиталь, где и встретила Виктора Гинзбурга.

Никакому Локотскому самоуправлению и расстрелам мирных жителей в этой биографии места не находилось. Не присутствовал здесь и памятный мне по статьям из будущего немецкий ефрейтор, который увез её из Локоти в тыл и который, видимо, появился уже во время допросов после ареста. При этом невозможно было хоть как-то подтвердить или опровергнуть её рассказ, потому что скитания этой женщины по немецким тылам были известны лишь с её слов. Для местного краеведческого музея и школьников эти рассказы выглядели очень увлекательно, особенно если у Гинзбург были заготовлены пара-тройка баек. В общем, я решил отпустить ситуацию и предоставить разбираться в ней коллегам из Брянска.

– Видите, я совсем не тот герой, которого вы, наверное, ожидали увидеть, – она даже потупила глаза.

– На мой взгляд, любой человек, который пережил ту войну и не предал свою страну – герой, – с легким пафосом сказал я. – И извините, но мне пора... скоро уезжать, поезд ждать не будет.

Я покинул этот дом с легкими расшаркиваниями и полным ощущением, что по ночам эта женщина спит спокойно, никакой вины за собой не чувствует, а за годы хождений по музеям и школам её история вылизана до блеска. Эту историю, наверное, можно было легко опровергнуть, если поднять архивы и провести очные ставки с сослуживцами. Я вообще сомневался, что во время войны она смогла бы пройти вторую проверку, с большой вероятностью ей должен был попасться параноик из особистов, который сталкивался с перевербованными немцами диверсантами из окруженцев – к концу войны в СМЕРШе смогли выводить такую породу на потоке, – и эта встреча стал бы роковой для Тоньки-пулеметчицы.

Но уже у гостиницы я вспомнил про британскую стюардессу, которая последовательно пережила катастрофы «Олимпика», «Титаника» и «Британика» и умерла всего лишь года два назад в почтенном возрасте. Наверное, чудеса случаются не только в кино, но и в обычной жизни, а эта Тонька совсем не пулеметчица, и поэтому спокойно принимает чужих и пришлых и рассказывает им о своем житье-бытье. [1]

Самое паскудное, что ограничить круг подозреваемых оказалось не слишком легко – особенно если не опрашивать весь наш список скопом, для чего не было никаких оснований, только мои голые рассуждения, которые могли оказаться и ошибочными. В день убийства лесника в сентябре прошлого года трое подозреваемых находились в законном отпуске – среди них и Гинзбурги, – а ещё двое – на больничном. К тому же убийство было совершено в субботу, так что теоретически туда мог добраться кто угодно – даже тот, кого не было в списке, главное, чтобы у него была машина. У Гинзбургов, кстати, машина имелась – относительно новый «Москвич» стоял в сарае в глубине сада. Но даже отсутствие персонального транспорта ничего не значило – всегда есть возможность попросить знакомого, а проверять всех... Ради какого-то лесника из РОНА этим никто заниматься не будет, поэтому остается только экстенсивный путь – наверняка кто-то в Ромнах видел убийцу и сможет опознать.

***

В принципе, больше в Лепеле меня ничего не держало. Всё остальное местный отдел КГБ сможет сделать без меня, без авралов и не привлекая лишнего внимания, а результаты отправить спецпочтой. Да, мы получим их чуть позже, но это дело ждало четверть века и способно подождать ещё неделю-две. Правда, был шанс, что неведомый убийца лесника проявится ещё где-нибудь, но если жертвой окажется такой же «ветеран» РОНА, то и пусть его, а мы заодно раскроем и это преступление.

Я лишь позволил себе напоследок немного прогуляться по городу – уж слишком славной была погода, и не хотелось сразу запирать себя в духоте машины, в которой не было никаких кондиционеров. По узкой улице я прошел мимо большой площади с обязательным памятником Ленину и братской могилой павших воинов, через парк вышел на берег озера, из-за вида которого простил Лепелю все его недостатки и даже пожалел, что не приехал летом – чистая вода буквально звала нырнуть в неё. Стоял я там, наверное, с полчаса, размышляя о том, что просто ничего не бывает.

Если бы в здешних архивах имелось то самое пресловутое нераскрытое дело об убийстве в 1947 году, я бы уже записал его на свой счет и всё-таки попал бы на страницы здешней газеты, которая, кстати, называлась не «Лепельская правда», а «Ленинский флаг», и была ненавязчиво двуязычной. Впрочем, содержание её мало отличалось от любой другой газеты советского времени – четыре полосы удоев и видов на урожай с портретами испуганных передовиков производства и куцей врезкой программы телепередач на последней странице. Моя гордость была бы удовлетворена и заметкой в этом «флаге», но в итоге я уезжаю из Лепеля без ничего – лишь с надеждой, что все мои действия были верными и в итоге приведут к нужному результату.

[1] Герой помнит дату смерти Вайолет Джессоп очень условно; та умерла 5 мая 1971 года в возрасте 83 лет.

Глава 16. «Элита бьёт элиту»

С моей точки зрения события развивались предельно неторопливо, а с точки зрения коллег родом из 1972 года – неслись вскачь, словно взбесившаяся лошадь по ровному полю. Из Лепеля я уехал сразу, как только забрал из гаража отдела КГБ свою машину, и останавливался в дороге лишь на заправку, по нужде, да уже под вечер, чтобы с полчаса прикорнуть прямо на передних диванах. В итоге я приехал в Сумы в ночи, когда меня никто не ждал – только пустая квартира и гитара, на которую я посмотрел с легкой тоской, но оставил в покое. А утром уже был в управлении и докладывал полковнику Чепаку о том, что мне удалось узнать в Белоруссии.

Он отнесся к моим успехам с легким скепсисом, но это было понятно – видимо, давно уже списал то давнее убийство в «висяки», и не ожидал, что у заезжего москвича выйдет что-либо путное. Но с послезнанием расследовать такие дела много проще, чем тыкаясь по углам, подобно слепому кутёнку. Да и я, наверное, не стал бы проявлять рвение, если бы речь не шла об известной военной преступнице, о которой Чепак пока не был в курсе.

Сейчас это дело фактически переходило в разряд рутинного. Надо было запросить у Брянска всё, что им известно о том человеке, который много лет служил лесником, и дождаться из Лепеля хорошего качества фотографии подозреваемых из списка, подготовленного мной и Андреем. А потом показывать их в Ромнах возможным свидетелям – то есть обходить всякие присутственные места вроде автостанции, гостиниц, магазинов и рынков, спрашивать у таксистов и вообще у всех, кто хотя бы теоретически мог видеть чужака, который застрелил лесника из немецкого «люгера».

Но это уже были не мои заботы. Теперь это дело переходило в руки оперативников и следователей из Ромн и областного управления, их для этого и держат на государственной службе. Я же со своей стороны должен был лишь проконтролировать, чтобы всё было сделано со всем тщанием и в полном объеме, а ниточку, которая ведет к Тоньке-пулеметчице, никто не упустил. Я почему-то был уверен, что лесника убила именно она.

Эта рутина захватила и меня, но я имел небольшую отдушину – подготовку к смотру художественной самодеятельности, который надвигался неотвратимо. Перед отъездом я выложил Саве всё, как на духу – без ссылки на источник знаний, конечно, лишь голую информацию про то, какие песнопения имеют шанс победить на республиканском конкурсе. Сама идея петь украинский вариант песни его не пугала, но и не вдохновляла – впрочем, он согласился немного поводить наш ансамбль за нос. Мы договорились, что на репетициях продолжим исполнять «Позови меня с собой» на русском, а сами отдельно потренируем украинский – и даже провели пару сейшенов у меня в квартире. Наверное, Сава чувствовал себя кем-то вроде разведчика в тылу врага, а вот мне было слегка неловко, что я вовлекаю его в игры, которые к нему, по большому счету, не имеют ни малейшего отношения.

По нашему с ним мнению, с обкомовской переводчицей нам повезло – её версия песни нуждалась лишь в небольшой и не критичной подгонке, которую мы могли сделать и сами. Тяжелее было не запутаться в различных «забирає» и «спитає», а также не забыть, как правильно произносятся «i» и «и». Конечно, нам никто не запрещал притащить на смотр настоящие пюпитры – их запас имелся в театре – и петь прямо с листа, но это могло смазать эффект. Правда, я не очень представлял, на какой эффект рассчитываю, и нужен ли он мне такой ценой.

Но когда до самого смотра оставалось три дня, Сава явился ко мне домой явно не форме. Во всяком случае, гитары у него с собой не было, зато имелась бутылка дешевого портвейна харьковского разлива.

Он молча прошел сразу на кухню и начал накрывать на стол. Я наблюдал за его манипуляциями, но когда он нашел штопор и подступил с ним к своему портвейну, не выдержал – подошел, отобрал главное оружие алкоголика и спросил:

– Сав, что случилось? На тебе лица нет.

***

Сава объяснял мне ситуацию минут пять – сбивчиво и постоянно перескакивая с пятого на десятое. Но когда он закончил, лица не было уже на мне. Оказалось, что из-за нашей самодеятельности он серьезно затянул с подачей на утверждение репертуара для сборного концерта. Обычно с этим никаких проблем у его рок-банды не было – никому не придет в голову запрещать всеукраинские хиты, которые и ожидали услышать зрители на таких «сборниках». К тому же большую часть цензуры во дворце культуры осуществлял директор Тарас Николаевич самолично, так что Саве и бегать никуда не приходилось.

Но данный конкретный концерт готовился через сумской комсомол, и директор, увидев незнакомую песню в списке, сразу же погнал подчиненного в комсомольский обком, чтобы тот получил нужную визу и прикрыл свою и директорскую задницы от возможных неприятностей. Слышать при этом Тарас Николаевич ничего не хотел – и все речи Савы про то, что в «Сказке» нет никакого криминала, что это классная песня и вообще потенциальный хит, который порвет местный танцпол, были проигнорированы. В итоге Сава плюнул, оделся в соответствии с допустимыми в здешнем обществе представлениями о моде и отправился к чиновникам.

В обкоме комсомола текст «Сказки» прочитали, посмотрели на просвет, обнюхали и потребовали фамилию автора. Когда Сава вякнул про «народ», ему закономерно не поверили – представленная песня ни в коем случае не была похожа на «Русское поле» или на «В лесу родилась елочка». Он пытался настаивать, но его прижали к стенке и он выдал, что слова и музыку написал его одноклассник. Правда, фамилию и место работы этого одноклассника Сава не сказал, хотя, возможно, в этом случае никаких проблем у него не было бы. А так ребята-комсомольцы напряглись, сделали стойку – и отказали в литовании по формальным причинам. То есть придрались к строчке «душа как храм без божества», которую посчитали религиозной пропагандой. [1]

В принципе, ничего страшного не произошло – не утвердили и не утвердили, есть другие композиции, которые группа может сыграть. Сава рассказывал, что у них иногда заворачивали песни под самыми разными предлогами – в основном, почему-то, сумским чиновникам не нравился репертуар белорусских «Песняров», которые сидели у меня в печенках за недолгое пребывание в Лепеле. Наверное, это была ревность к успехам вокально-инструментального ансамбля из соседней республики. Поэтому я не очень понимал расстройство Савы. Но он объяснил, и я едва не отругал себя за непонятливость.

Как и любой лидер команды музыкантов-любителей, Сава очень хотел прославиться. Вот только шансов у него было не очень много – перепевкой популярных песен успеха добиться невозможно, для таких групп выступление на городских мероприятиях – потолок, который не перепрыгнуть при всём старании. Сава это понимал, наверное, лучше своих товарищей, и его такое положение расстраивало донельзя.

Моя «Сказка» могла вывести группу Савы практически в космос – по советским меркам, разумеется. Впрочем, он был реалистом, но рассчитывал остаться в истории как первый исполнитель этой песни, коммерческий потенциал которой распробовал ещё в первый раз. То, что потом «Сказка» уйдет в «Смеричку» или к Ротару – что ж, бывали неприятности и похуже. Но никто не смог бы запретить им играть эту песню всегда и везде и получать приглашения на разные концерты только из-за раскрученного хита – а это деньги и та самая слава, которой Саве так не хватало.

И вот теперь вся эта стройная конструкция будущего, которую он уже распланировал на несколько лет, разваливалась на глазах из-за упёртости и твердолобости местных комсомольцев. И мне надо было выручать приятеля, ведь «Сказка» была частью сделки, благодаря которой я играл в этой чертовой художественной самодеятельности не в одно рыло.

Узнав всё это, я попенял себе за забывчивость – в будущем про страшную советскую цензуру не вспоминал только ленивый, – а потом похвалил, что не поддался настроению, не ушёл из КГБ и не начал собирать свою группу. Иначе сейчас бы пел по ресторанам залитованную до синевы «Свадьбу». А это было не совсем то, о чем я мечтал в жизни.

– Сав, отставить портвейн, – я решительно убрал бутылку в холодильник. – Во всяком случае, на сейчас. Если всё получится, тогда и выпьем. Или что получше найдем, у вас тут хорошие магазины. Заявка у тебя с собой?

***

Идти прямиком в обком комсомола и давить на несчастных комсомольцев авторитетом и удостоверением сотрудника КГБ – самое глупое, что можно придумать в данной ситуации. Поэтому я потащил Саву в соседнее здание, где располагался обком партии. Уточнив у вахтера, что товарищ Макухин всё ещё обитает на третьем этаже и находится на месте, я решительно двинулся знакомым маршрутом.

– Ты уверен, что надо так? – спросил Сава перед самой дверью заведующего отделом науки и будущего секретаря по идеологии.

– Убежден, – как можно тверже ответил я, хотя внутри меня разрывало от противоречия.

Мне дико не хотелось оказываться в долгу перед Макухиным, но я надеялся, что тот по природному добродушию этот долг никогда не востребует. В принципе, у меня были все основания для этого.

– Товарищ Маку... он занят! – секретарша не успела выбежать из-за своего массивного стола, а потому я спокойно открыл дверь и вошел в начальственный кабинет.

Саву я оставил в приемной – прикрывать себя с тыла от разъяренной фурии.

– Что такое? – раздался недовольный голос Макухина. – Лида, я же говорил, что у меня... а, Виктор! Ты по делу или как? У нас тут с товарищем Козыревым важный разговор...

Секретаря обкома по идеологии, который уже больше месяца сидел на чемоданах и готовился к отъезду в Полтаву, я знал – не лично, конечно, а как и других представителей сумских властей, которые могли повлиять на мою жизнь и судьбу. Но их с Макухиным важный разговор меня точно не касался, а вот присутствие в одном кабинете сразу двух специалистов по идеологии – бывшего и будущего – могло серьезно облегчить мою задачу. Во всяком случае, находясь на расстоянии вытянутой руки, они не смогут долго отфутболивать меня друг к другу.

– Иван, а так даже лучше! – воскликнул я, протягивая руку.

Деваться им было некуда – мы обменялись рукопожатиями. Козырев даже представился.

– Так что случилось? – нетерпеливо спросил Макухин.

– Да вот такое дело. У молодых талантливых авторов в обкоме комсомола песню завернули, – нажаловался я и выдал им заявку с текстом.

Сначала записку изучил Макухин, потом он подвинул листок Козыреву, который её прочитал, шевеля губами. Потом они посмотрели друг на друга, и я поспешил вмешаться, пока они не уверовали в непогрешимость комсомольцев.

– Вообще никакой крамолы, сам лично проверял! – сказал я.

– Хм... – Козырев снова подвинул к себе листок. – А что им тогда не понравилось?

– Вот это сравнение, – я бесцеремонно подошел к нему и ткнул пальцем в последнюю строчку. – Хотя это всего лишь литературный оборот, они даже у Шолохова и Симонова есть.

Я, разумеется, не знал, были ли у этих писателей связанные с храмом сравнения, и память «моего» Орехова тут пасовала, но я был уверен, что хоть какие-то «литературные обороты» можно найти даже в книгах из школьной программы. Поэтому старался говорить как можно тверже, не допуская ни одной трещины, в которое могло вклиниться начальственное сомнение.

– Действительно, – на этот раз листок подтянул к себе Макухин. – У нас тут в городе пять церквей, две действующие, а уж по области... И заворачивать хороший текст из-за такой малости? Перестраховываются они, перестраховываются.

Он неодобрительно покачал головой.

Несмотря на положительную – в целом – реакцию с его стороны, я видел, что Макухин тоже перестраховывается и скидывает окончательное решение на более старшего по должности товарища. Мне, в принципе, было всё равно, кто из них завизирует заявку Савы, но Козырев устраивал всех. Если дело дойдет до разбирательств – а это если и случится, то очень не скоро, – ему будет всё равно в своей Полтаве, там как с Дона – выдачи нет, а жалобу из Сум сразу же выкинут в мусорное ведро. Макухин же в этом случае может делать круглые глаза и кивать на предшественника, а мы с Савой вообще просто рядом стояли.

Козырев всё это тоже понимал, но не торопился, набивая себе цену.

– А что, хорошая песня? – спросил он.

– Отличная, – я улыбнулся.

– Иван, а ты что скажешь? – Козырев повернулся к своему будущему наследнику.

Тот понял его вопрос правильно.

– Виктора я знаю, – небольшое преувеличение не помешает. – Он в нашем управлении КГБ служит, заместитель Трофима Павловича. Временный, прислали на укрепление из Москвы, но товарищ Чепак о нём отзывался хорошо. Так что, думаю, мы можем ему поверить.

Это был сильный ход – упомянуть мою должность. Возможно, Козырев и так знал, кто я такой, но упоминание КГБ в контексте цензурных разбирательств было явно нелишним.

– Ах, вот в чем дело... что ж, думаю, можно пойти навстречу молодежи, – сказал 58-летний «старик», ровесник того самого Чепака. – Хотя... а кто автор этого?..

Он потряс листочком и внимательно посмотрел на меня. Я скромно потупился.

– Не хотелось бы этого афишировать... – тихо, как заговорщик, сказал я. – Но эту песню написал я.

***

После моего признания Козырев тут же подмахнул заявку, и я, под заверения обкомовских товарищей, что они никому и никогда и вообще могила, поспешил в приемную, выручать Саву из плена. Впрочем, он, кажется, неплохо провел время в общении с девушкой и расстроенным не выглядел. Но за мной пошел добровольно, а когда я ему продемонстрировал размашистую подпись в левом верхнем углу заявки – просиял, как начищенный пятак.

– Ох, Витёк, не знал, что ты в такие кабинеты двери с ноги открываешь, – с легким восхищением в голосе сказал он.

– А я и не открываю, – улыбнулся я. – Всё дело в моём природном обаянии и знакомствах с нужными людьми. Остальное – всего лишь следствие. Кого-то другого они бы пинками выгнали – и были бы в своём праве. Тут, – я указал большим пальцем за спину, на здание обкома, – панибратства не терпят. Только работа, только строительство коммунизма. Всё, забирай свою заявку и дуй к комсомольцам.

– А к ним-то зачем? – недоуменно спросил он.

– Чтобы порядок был и правила соблюдались. Они тебе отказали, старшие товарищи их поправили, теперь они должны выполнить свою работу и поставить свою подпись. А то представь – концерт, ты начинаешь петь «Сказку», а тут на сцену выбегает комсомолец и кричит: немедленно прекратите нарушать безобразия, мы ничего не утверждали! Не думаю, что это понравится зрителям. Да и тебе самому будет неприятно. Тарас Николаевич потом по головке не погладит.

Сава, конечно, согласился – и мы расстались. Он пошел в обком комсомола, а я оказался на перепутье.

***

Полторы недели с момента возвращения из Лепеля я откладывал то, что должен был сделать в первый же вечер – дойти до матери Виктора Орехова и предъявить ей фотографию Виктора Гинзбурга. Вернее, я у неё уже был дважды, но оба этих визита проходили по одному и тому, годами наработанному сценарию, который достался мне от «моего» Виктора. Фото я носил с собой, но вытащить его из кармана и положить перед измученной жизнью женщиной было выше моих сил.

Сегодняшний день был ничем не лучше любого другого, и я снова задумался о том, что надо бы покончить с этой обязательной программой, всё выяснить и действовать дальше, но ноги сами понесли меня в направлении улицы Кирова. В управление я заходить не стал – уже вечер, все разошлись по домам, – а пошел сразу к себе.

Будь я чуть более задумчивым, то не заметил бы, что дверь в квартиру закрыта не до конца. Будь я чуть более рассеянным, то решил бы, что это я сам не закрыл её, когда уходил вместе с Савой решать проблему со «Сказкой». Но я уже отошел от тяжелых дум, на память не жаловался, а дверь всегда запирал на полные два оборота – от взлома это, конечно, не спасло бы, но какое-нибудь хулиганьё проникнуть ко мне не смогло.

Я отступил чуть назад и нажал кнопку звонка у квартиры напротив – там жила одна старушка, и я был уверен, что сейчас она была дома. Моя уверенность сработала – после небольшой задержки дверь открылась, а в щель высунулась голова соседки.

Я сунул ей под нос своё удостоверение и прошептал.

– Позвонить можно?

– Можно, дорогой, – тоже тихо ответила она. – А от себя?..

– От себя – не могу, – кратко объяснил я.

Она всё-таки открыла дверь и указала на телефон, который висел на стене. Этот дом не был блатным, его не населяли местные воротилы теневого бизнеса или кто-то им подобный по влиянию. Просто наше управление изъяло несколько квартир в этой пятиэтажке для собственных нужд и пробило множество удобств, которые ощутили на себе все жильцы – думаю, по уровню телефонизации дом намного опережал средние показатели Сум или даже Киева и Москвы.

Я спрятал удостоверение, снял трубку и набрал нужный номер.

– Управление КГБ УССР по Сумской области, дежурный Засядко.

Я знал далеко не всех сотрудников управления, но этого старшину помнил.

– Капитан Орехов, – представился я. – Старшина, тревожная группа не на выезде?

– Здравия…

– Старшина, тревожная группа не на выезде? – несколько невежливо оборвал я его желание здравия.

– Так точно, товарищ капитан, – тут я вмешаться не успел. – Тутачки они.

Я мысленно вздохнул.

– Ну раз тутачки, то пусть берут всё положенное и выдвигаются на Кирова, тридцать пять…

– Это же вот тут… – недоуменно вклинился дежурный.

– Верно, старшина, дом напротив управления. Первый подъезд, вход со двора, второй этаж. Я их тут встречу и объясню задачу. Выполняйте.

И положил трубку – просто чтобы избежать возможных расспросов, поскольку вряд ли смог бы объяснить, что случилось. Кто-то проник в мою квартиру? Я посмотрел через лестничную площадку – этот кто-то ведет себя очень тихо и одновременно нагло. Домушники? Они без наводки не работают, а кто в этих богом забытых Сумах мог дать наводку на квартиру из фонда управления КГБ? Только безумец, совершенно не знающий ситуацию в городе. Или, например, полковник Чепак, который решил на практике показать мне необходимость ношения личного оружия даже в нерабочее время. Впрочем, вряд ли он настолько не мог просчитывать последствия.

Ребята из тревожной группы сработали где-то на троечку – дверь подъезда хлопнула лишь через пять минут после моего звонка, снизу послышался приглушенный мат, когда кто-то из них запнулся о коляски внизу, и я, поблагодарив старушку и попросив её закрыть дверь за мной, вышел встречать воинов-героев.

Было их двое, были они одинаковые, в стандартной форме и без бронежилетов, зато с автоматами – полноразмерными «Калашниковыми модернизированными», наверное, укороченные десантные версии досюда не добрались.

Старший группы, сержант, козырнул, представился посконным Ивановым и спросил:

– Что нужно делать?

Говорил он чуть громче, чем это было необходимо, но я не стал указывать на это.

– В мою квартиру кто-то проник, – я указал на свою дверь. – Возможно, ложная тревога, но лучше убедиться.

Сержант кивнул и сразу же направился к двери, солдат последовал за ним. Я с любопытством наблюдал за их действиями – судя по всему, какие-то основы работы в помещениях им давали, но давно и немного. Впрочем, в данном случае даже это было излишним.

Я почему-то был уверен, что в квартире этих ребят не ждет ничего смертельно опасного – настоящий преступник должен был проявить себя ещё тогда, когда я разговаривал с соседкой или звонил в управление. Но мне почему-то захотелось сделать всё по правилам, и я решил перестраховаться. Правда, я не стал ждать автоматных очередей или чего-то подобного, а зашел в квартиру сразу за спецгруппой. И уткнулся в их спины – они столпились в узкой прихожей с опущенным оружием и смотрели куда-то в сторону кухни.

Я всё-таки сумел выглянуть из-за из широких плеч и негромко сказал:

– Отбой, парни, с этим я сам разберусь. Спасибо за службу, возвращайтесь в управление.

Мы кое-как разошлись, я мельком заглянул в комнату – проверить, что гитара жива и здорова – и прошел на кухню.

– Ну здравствуй, папа, – сказал я Виктору Гинзбургу, который сидел за кухонным столом, положив на него руки.

[1] Автор знает историю песен «Русское поле» и «В лесу родилась ёлочка» ))

Глава 17. «Видно, проще умереть»

– Ну привет тебе, сынок, – как-то насмешливо сказал Гинзбург.

Я прошел на кухню, подтянул табуретку и сел напротив. Некоторое время мы молчали. У меня были к нему вопросы, но я не торопился задавать их, отдавая инициативу в разговоре ему. Наверняка он многое скажет сам, если ему не мешать.

Он и в самом деле не выдержал первым.

– Ты словно не удивлен моему приходу, – осуждающе произнес Гинзбург.

– А должен был?

– Наверное, не каждый день в квартиру целого капитана КэГэБэ проникает посторонний...

– Не каждый, верно, но и такое случается, – я чуть дернул плечами. – Порядок действий отработан, результат ты мог видеть. Если бы тревожная группа сочла тебя опасным, ты бы уже лежал тут с шестью дырками семь шестьдесят два... Хотя нет – у них были пять сорок пять. Но тебе от этого легче бы не стало.

Он усмехнулся.

– Это точно, легче бы не стало. А почему дырок шесть?

– Две очереди с отсечкой по три патрона каждая, промахнуться на таком расстоянии невозможно, только если специально не стараться, – охотно объяснил я. – Конечно, я не истина в последней инстанции, сержант мог и контроль произвести, но будем считать, что не произвел, так проще. Ты вооружен?

Гинзбург на секунду задумался, потом поднял свой модный свитер с оленями и достал из-за пояса пистолет, который небрежно кинул на стол – ровно посередине между нами. «Люгер», такой же, как тот, каким передо мной хвалился полковник Чепак, под патрон «парабеллум» 9 на 19.

– Посмотрю? – кивнул я на оружие.

Он пожал плечами и с видимым безразличием отвернулся к окну.

Я взял пистолет аккуратно, чтобы не смазать отпечатки пальцев Гинзбурга. Отщелкнул магазин, который оказался пустым, и дернул затвор – в патроннике тоже ничего не было. Механизм вернулся на место с сухим сытым звуком, и я вернул оружие на стол.

– Не заряжен и вычищен, – озвучил я очевидное. – Когда из него стреляли последний раз?

– Одиннадцатого сентября тысяча девятьсот семьдесят первого года, – с расстановкой произнес Гинзбург. – Целью был Гавриил Афанасьевич Уцик, вернее, Мохов, Иннокентий Михайлович. Второе имя тебе ни о чем не говорит?

Он испытующе посмотрел на меня. Я покачал головой.

– Ни о чем. Мне и первое полторы недели назад ничего бы не сказало, а Брянск на запросы пока не ответил. Возможно, докопались бы и до Мохова.

– Или не докопались, – он плотоядно ощерился. – Вы очень медленно работаете, граждане чекисты, преступно медленно. Запросы, командировки, архивы... а результатов нет! Раньше ваши много шустрее были.

– ЧК упразднили 6 февраля 1922 года, – я мысленно улыбнулся, припомнив разговор с Петром Якиром, который случился словно в другой жизни.

– Суть ваша волчья осталась! – Гинзбург едва не сорвался на крик. – Никуда эта ваша ЧК не делась, только называетесь сейчас по-другому.

– У тебя какие-то личные счеты к нашему ведомству? – холодно спросил я. – А то я знал таких, с личными счетами. Только к оплате они их предъявляли сразу всему Советскому Союзу.

Гинзбург хотел что-то сказать, но осекся, отвел глаза и пробормотал:

– Я никому не предъявляю счета, я сам могу за всё заплатить.

– Как этому Уцику-Мохову? – я кивнул на «люгер».

– В том числе, – сказал он твердо.

Я мысленно вздохнул. Гинзбург поставил меня буквально врастяжку. Ещё в Лепеле я думал тихо убрать его фамилию из составленного нами с Андреем списка – просто для того, чтобы он не светился в этом деле. Но тогда я был уверен, что лесника убила сама Тонька или кто-то из её знакомых, её мужа я в расчет не брал, хотя, конечно, смена имен и фамилий наводила на тревожные мысли. Но оба Гинзбурга остались в списке, а на мне повисла неприятная обязанность сообщить матери Орехова, что её мимолетный любовник военного времени жив и здоров, просто живет в другой семье и под другим именем. При этом я не знал, во что выльется вся эта история. Формально я не мог быть виноват в том, кем был мой отец. Но неформально с таким пятном в биографии мне действительно стоило родиться в рубашке, чтобы просто остаться в Комитете. И никакой перевод «Позови меня с собой» на украинский язык не поможет мне отмыться. Скорее всего, когда эта история закончится, моя временная командировка превратится в постоянное назначение, и я до конца времен буду подтирать диссидентские сопли за начальником Сумского управления КГБ, кем бы он ни был, и прогонять новичков через слежку за недодиссидентом Солдатенко.

«Надо, кстати, уточнить у Сухонина, с каким результатом прошел этот тест Макухин-младший», – вяло подумал я и сам испугался этой мысли. Я слишком вжился в неспешную жизнь областного города Сумы.

– А ты его как нашел? Он вроде неплохо спрятался и не высовывался особо, – спросил я, хорошо понимая, что это был бессмысленный вопрос.

Но мне нужно было время, чтобы хоть немного привыкнуть к ситуации.

– Это было не слишком сложно, – он снова усмехнулся. – Даже у таких нелюдей имеется в душе немного сентиментальности. У него мать жила под Брянском, а её соседи были моими хорошими друзьями... пришлось постараться, но это тоже не сложно, если уметь ладить с людьми. Я умею. Так вот, его мать недавно умерла, и он не удержался, приехал на похороны. Я тоже приехал. Думал, прямо там и завалю его, но он шустрый оказался, пришлось вести его до самых Ромн.

– Что же он такого натворил, что ты через столько лет сам пошел стрелять, а не сообщил в компетентные органы?

Гинзбург посмотрел на меня с вселенской тоской.

– Ты, сынок, когда-нибудь умирал три дня подряд? А смотрел, как твои друзья умирают три дня подряд?

Я покачал головой – мол, не было такого, хотя мог бы сказать пару слов относительно методов лечения пневмонии, которая появляется после заражения абсолютно новым вирусом, выведенным с использованием последних достижений науки.

– Разумеется, нет.

– А я умирал! И мои товарищи умирали! – выкрикнул он прямо мне в лицо и продолжил много тише: – И главным у них был этот Мохов, он законченный садист, чтоб ты знал. Остальные давно в расходе, из них до конца войны никто не дожил, а этот вывернулся. В Лепеле не успел до него дотянуться, сбежал, гадина... пришлось искать. Я уж и не надеялся, думал, так и помрет своей смертью, боялся этого... Но есть в мире справедливость. Жаль, не смог обеспечить ему три дня мучений...

– Надо было в живот выстрелить, – флегматично отметил я. – Выжить после такой раны невозможно, особенно если скорая помощь не сразу приедет, но с неделю мучений в больнице было бы гарантировано.

Гинзбург посмотрел на меня с недоумением.

– Откуда ты это знаешь?..

– В школе КГБ был курс по полевой медицине, – не у меня, а у настоящего Виктора Орехова, но я имел полный доступ к его памяти. – Там были рекомендации – во время боевых действий раненых с такими ранениями не лечить, если не хватает врачебного персонала. Ещё можно позвонок раздробить, но там сноровка нужна, чтобы спинной мозг грамотно повредить, тогда человек будет навсегда прикован к инвалидному креслу. В общем, не обязательно было сразу насмерть стрелять, папа. А меня ты как нашел?

Он посмотрел на меня взглядом, в котором читалось что-то вроде уважения – хотя я мог и ошибаться.

– Ну это было совсем легко, гораздо легче, чем искать ту сволочь.

***

Нельзя сказать, что в Лепеле я показывал чудеса конспирации, но от меня этого и не требовалось – я был всё же на своей, советской территории, а не в окружении потенциальных врагов, и приехал с какой-никакой, но официальной миссией. А уж после того, как я, повинуясь минутному порыву, навестил Антонину Гинзбург, мне стоило закладываться на что-то вроде нынешнего визита биологического отца моего нынешнего тела. А всё потому, что Лепель относительно небольшой, все друг друга знают, а начальник основного цеха ремонтно-механического завода – величина для такого городка очень внушительная. И нет ничего удивительного, что он очень быстро выяснил, в какое именно учреждение приезжал командировочный, в каком он звании и откуда прибыл. Ну а в гостинице можно было узнать и остальные подробности – например, адрес моей временной регистрации в Сумах.

– Когда я услышал, что ты Орехов, сразу понял, что ты к Антонине пришел не просто так, о войне поговорить, – Гинзбург криво улыбнулся. – Она, кстати, заметила, что ты на меня молодого немного похож, это сейчас я и шевелюры лишился, и бороду отрастил... если её сбрить, потом никто не узнает – если ты не в курсе. Очень полезное свойство бороды, многие её недооценивают. Ну а Орехов... я же помню, как ту девчушку из отряда звали, она-то как раз не шифровалась и в конспирацию не играла...

– А ты, выходит, играл? – перебил я его словоизлияния. – Так кто ты на самом деле – Алексей Иванов или Виктор Гинзбург?

– А есть разница? – огрызнулся он, на мгновение задумался и продолжил: – Хотя есть. Иванов – героически погибший брянский партизан, Гинзбург – ветеран, герой войны... тоже, кстати, на Брянщине попартизанил... и, главное, живой. Пусть оба в таком состоянии и останутся, незачем ворошить призраки прошлого. Как Ольга-то?

Это была слишком детская попытка сбить меня с мысли. По его задумке, я должен был расчувствоваться, начать рассказывать о том, как моя мать убивалась по герою-партизану после войны, как я сам хотел, чтобы у меня в детстве был отец. Возможно, настоящий Виктор Орехов поступил бы именно так, вот только его место занимал я, у которого переживания Ольги Николаевны Ореховой или её сына хоть и вызывали сочувствие, но не настолько, чтобы упускать нить беседы с убийцей.

– Нормально, – бросил я. – Но тебе всё равно придется определиться, кто ты такой – Иванов или Гинзбург, когда начнется разбирательство по убийству Мохова или Уцика, без этого не обойтись.

– А с чего ты взял, что я соглашусь на это разбирательство?

– У тебя выбора нет, – я посмотрел прямо ему в глаза. – Если ты скроешься, наши начнут копать и быстро раскопают, что твоя жена – та самая Тонька-пулеметчица из Локотской волости. Хотя, думаю, они в любом случае это раскопают. А если не смогут, то я помогу.

Он зло зыркнул на меня и нехотя сказал:

– Никакая Антонина не Тонька... ту я знал, сука была первостатейная. Свои же её пристрелили, когда убегали, лично труп видел.

– Ты в этом уверен? – я покачал головой.

Он кивнул.

– Уверен, такое забыть попросту невозможно.

– И кем же та Тонька была? – скептически спросил я. – Ведь все её знали как Антонину Макарову из Москвы. А тут – упс, прямо совпадение, твою жену тоже зовут Антонина Макарова, и она из Москвы. У твоей Антонины одно окружение и один плен, у той примерно такая же биография, разница только в месте службы. Как её только особисты не прикончили в сорок пятом…

– Видишь же – не прикончили, – он пожал плечами. – И там были хорошие люди, которые досконально разбирались... не знаю, остались они у вас, но буду надеяться, что остались.

– Ты не ответил на вопрос.

– На какой?

– Почему ты уверен, что твоя Антонина Макарова из Москвы – это не та Антонина Макарова из Москвы и как их можно различить.

Он надолго замолчал, глядя в окно. Я не мешал ему раздумывать, мне тоже было интересно, что же пропустили следователи в Брянске.

– Моему слову ты не поверишь? – наконец спросил он.

– Извини, но нет, – я улыбнулся. – Я тебя слишком плохо и мало знаю, чтобы доверять твоему слову без веских доказательств. Я даже не уверен, что вы с ней на пару за тем пулеметом не лежали. Вполне вероятное развитие событий, учитывая, что ты вроде как ушел на задание, с которого не вернулся, а потом поменял себе имя. Или ты изначально был Гинзбургом, а партизанил как Иванов? Тогда всё окончательно запутывается.

– Ты лезешь в дела, в которых ничего не понимаешь, сынок, – бросил он и снова замолчал.

– Возможно, папаша, – парировал я. – Но вам с ней всё равно придётся всё рассказывать, почему бы не начать прямо сейчас?

Насколько я помнил, с Тонькой-пулеметчицей всё было очень непросто. Про неё в Брянске узнали вскоре после освобождения Локоти – мол, жила-была такая баба, которую локотские использовали как палача. Сразу её не нашли, но ориентировки рассылали, а каждого нового пойманного «воина» РОНА расспрашивали в том числе и на эту тему. Со временем личность Тоньки обросла подробностями, как правдивыми, так и не очень, а вычислили её якобы благодаря брату, который в какой-то анкете упомянул девичью фамилию давно живущей в Лепеле сестры.

Это случится через несколько лет, и вышедшие на неё брянские следователи ещё с год водили вокруг Антонины Гинзбург хороводы. Собранных доказательств для суда хватило, у неё было более полутора сотен подтвержденных жертв, ещё сколько-то на неё повесить не смогли за давностью лет и из-за отсутствия свидетелей. Она и сама что-то рассказывала – про скитания в окружении, про своё житьё-бытьё фактической проституткой у полицаев из Локоти, про немца-ефрейтора, который увез её в тыл летом сорок третьего.

И всё бы хорошо, вот только в СССР женщин до Тоньки не расстреливали, но ради неё сменили обычную практику. Уже в восьмидесятые вроде бы расстреляли ещё двух – серийную отравительницу из Киева и проворовавшуюся заведующую трестом столовых из Геленджика. Но даже про два последних случая все исследователи говорили с сомнением – в их делах по каким-то причинам не сохранилось неких важных бумаг, доказывающих факт расстрела. В моём будущем про поимку Тоньки писали длинные статьи, снимали документальные и художественные фильмы, но в них из раза в раз повторялось одно и то же – то, что было ещё во время следствия напечатано в «Правде». Уголовное дело так и оставалось засекречено, и получить к нему доступ никто не мог. И, кажется, даже в перестройку никто не «слил» в прессу простой протокол приведения её смертного приговора в исполнение.

В общем, возможно, я залез в какие-то недоступные мне заоблачные высоты, но в данном случае я имел хоть какую-то уверенность в том, что был в своем праве.

– Нечего мне тебе рассказывать... разберутся те, кому надо.

– А если не осталось тех, кому надо? – спросил я.

– Тогда и вовсе незачем это ворошить... – пробормотал он.

– Военные преступления не имеют срока давности, – напомнил я. – Так что, расскажешь? Или дождемся официальных допросов?

Он молчал несколько минут.

– Ладно, шут с тобой... может, поможет, хотя мы приняли кое-какие меры, – медленно сказал Гинзбург. – В сорок пятом я сам удивился, когда встретил медсестру Антонину Макарову, начал присматриваться. Ещё больше я удивился, когда узнал, что в сорок втором она была в окружении как раз в тех местах, где действовал наш партизанский отряд. Но это точно была не она! Говорю же – ту я видел, не как тебя сейчас, издалека, но она несколько раз заходила в сарай, где нас содержали, стояла, смотрела... долго... час-полтора-два, не знаю, часов у нас не было, это они сразу снимали. И не могла она за два года так измениться!

Он снова замолчал.

– И как ты оттуда выбрался? – поинтересовался я.

– За мертвого меня посчитали, – равнодушно бросил он. – Понять их можно, в том сарае нас трое ещё живых оставалось, двое быстро скончались, а я вот выкарабкался. Ещё и выполз наружу, как понял, что они ушли... Там и увидел ту суку, не знаю, что они не поделили, но в неё, наверное, целый магазин из шмайссера всадили. Что там дальше было, не знаю – к вечеру в село наши вошли, меня в госпиталь увезли, а её... думаю, захоронили с теми, кто со мной в сарае был. Я туда приезжал потом, в центре села братская могила, памятник... всё честь по чести. Вот там она и лежит, как жертва оккупации. Это памятник так называет – «Жертвам оккупации». Вряд ли тогда кто козлищ от агнцев отделял, не до того было, да и некому. Там же живых оставалось по селам – две бабки, один калека.

Я мельком подумал, что эта информация будет интересна коллегам из Брянска.

– И тебя не проверяли?

– Почему, проверяли, – он пожал плечами. – Тогда всех проверяли, кто вот так. Вылечили – и на допросы.

– А что с этим Ивановым-Гинзбургом? Как это получилось?

Он снова задумался. Я не торопил его, чтобы не спугнуть этот приступ откровенности.

– А так и получилось... В мае сорок второго я в плен попал, под Вязьмой... про 33-ю армию слышал? – я кивнул. – В плену назвал себя Алексеем Ивановым, это мой второй номер был, сам я пулеметчик, он раньше погиб, ещё когда Верею освобождали, его документы так у меня и остались. Назвался бы настоящим именем – наверное, там же и кончили, не любили немцы Гинзбургов, хотя у них самих был канцлер с похожей фамилией.

Он криво усмехнулся.

– Такое невозможно осуждать, – сказал я. – Чтобы выжить, любые средства хороши, кроме предательства.

– Вот и я о том... – согласился он. – Ну а дальше... дальше скучно. Осенью сбежал, нас куда-то на запад погнали, удалось отстать от колонны незаметно. Пробирался на восток, в январе сорок третьего на партизан наткнулся, прижился у них, воевал. С матерью твоей сошелся. Как под Курском началось, нас в ружье – и бегом, рельсы взрывать. Там и попал к этим лепельским...

История выглядела непротиворечивой и складной, но я поймал себя на мысли, что очень хочу в неё поверить. Ведь всегда лучше иметь геройского отца, а не какого-то предателя, который много лет после войны скрывался под чужим именем?

– Складно излагаешь, папа, – сказал я. – Словно тренировался.

– Повыступаешь перед школьниками с моё – тоже научишься складно говорить, – усмехнулся он. – Но вообще тогда было совсем не до смеха. Такие, как я, были ветеранами второго или даже третьего сорта... ведь как может советский воин в плен попасть? Никак не может. Так и перебивались с Антониной до конца пятидесятых, когда на это перестали косо смотреть. К счастью, обычных людей это не касалось, хотя в Полоцке мы решили не жить... слишком много знакомых. Ну а в шестидесятые вообще всё хорошо стало – я институт окончил заочно, в должностях поднялся, девчонки наши уже выросли, в музее этом про нас стенд сделали...

– И стоило бросать всё ради охоты на этого Уцика? – с легким сарказмом спросил я.

– Стоило! – крикнул он. – Стоило! Ты просто ничего не понимаешь!

Он ошибался. Теперь я понимал, что с ним случилось. Война, плен, ранения, гибель друзей... всё это не могло не повлиять на психику. Победа в Великой Отечественной, конечно, помогла многим, но не всем, а в случае Виктора Гинзбурга добавилась ещё и обида на советскую власть, которая не сразу оценила то, через что он прошел. Возможно, если бы в музее Лепеля стенд семьи Гинзбургов появился не в середине шестидесятых, а в сорок пятом, он бы получил новое приложение своих сил, и у него не было бы времени, чтобы тешить свои неврозы. Вместо этого он четверть века прожил с мыслью о мести, даже не пытаясь хоть как-то привлечь к решению этой проблемы ту самую советскую власть, поскольку потерял к ней солидную толику доверия. Теперь ему предстояло расплачиваться за это. И не только ему.

– А ты со своей местью о дочерях подумал? – жестко бросил я ему прямо в лицо. – Девушки молодые совсем, им ещё жить и жить! А каково им будет жить, зная, что их отец – убийца?

Напоминание о дочерях наконец сломили его дух. Рука Гинзбурга метнулась к «люгеру» – и замерла в нескольких сантиметрах от пистолета.

– Переживут как-нибудь, – почти прошипел он. – Мы и не такое переживали. Твоё счастье, щенок, что патронов к нему не достать... три последних я в ту скотину выпустил, не думал, что сынок вдруг объявится.

– И в схронах не осталось? – поинтересовался я. Он промолчал. – И так бывает, что ж, будем считать, что мне повезло, а тебе – нет.

Не заботясь ни о каких отпечатках, я сгреб со стола пистолет, достал из кармана «забытый» когда-то полковником Чепаком патрон, вставил его в обойму, обойму с щелчком задвинул в рукоять и передернул затвор, с удовлетворением отметив сырой звук входящей в ствол гильзы. Всё это заняло буквально мгновение – хотя я очень боялся, что у меня не получится проделать нужные движения так складно. Но пронесло.

– Из «люгеров» мне стрелять не доводилось, но из «макарова» я выбиваю двадцать восемь из тридцати, – сказал я, поднимаясь и отходя к двери. – Поэтому могу выбирать, куда стрелять. Насмерть валить не буду, ну а про советскую медицину, самую лучшую в мире после кубинской, ты и так, думаю, всё знаешь. Поэтому прошу – сиди ровно и не дергайся, не доводи до греха.

Я безбожно врал. «Мой» Орехов нормально стрелял из автомата, с пистолетами у него не складывалось, а мой личный опыт к этой ситуации не подходил абсолютно. Но Гинзбург поверил и демонстративно положил руки на стол.

– И что, выстрелишь в родного отца? – спросил он.

– Отец – это тот, кто воспитал, – наставительно произнес я. – Меня же воспитывали совсем другие люди.

«И они ни к тебе, ни к Ольге Николаевне Ореховой никакого отношения не имеют».

– Вот как... – он заметно спал с лица. – Ну тогда зови, сынок, своих волков...

– На допросе «волков» не упоминай, больно будет, – посоветовал я, снял трубку с телефона, и, не отрывая от Гинзбурга взгляд и ствол «люгера», набрал номер управления.

***

Остаток этого дня прошел сумбурно. Первоначальные следственные действия провел прямо в моей квартире сам полковник Чепак. К моему докладу он поначалу отнесся с огромным недоверием, но вынужден был признать мою правоту, когда Гинзбург ещё до допроса сказал, что лесника в Ромнах убил именно он. Потом он повторил это и под протокол, а заодно добавил, что очень раскаивается в содеянном, но не мог удержаться, когда узнал, что бывший предатель жив и неплохо себя чувствует на свободе. Мол, нельзя таким собакам позволять ходить по советской земле.

Я понимал, что он делает – в уголовных кодексах советских республик было несколько градаций обычного убийства, наказание по которым варьировалось в очень широких пределах, вплоть до расстрела, хотя суды чаще давали 15 лет тюрьмы. Гинзбург не был рецидивистом, не имел никаких «корисливих» или «хуліганських мотивів», да и «особливою жорстокістю» его способ мести «леснику» не отличался. В общем, он мог пройти по нижнему пределу наказания, предусмотренного 91-й статьей Уголовного кодекса УССР – то есть лет семь лагерей с возможностью условно-досрочного через три с половиной года. Правда, он не мог рассчитывать на то, что ему предъявят «вбивство з необережності» – это статья 98-я – или «вбивство при перевищенні меж необхідної оборони» – статья 97-я, – где срок был до трех лет. Но явно рассчитывал на статью 95-ю – «умисне вбивство, вчинене в стані сильного душевного хвилювання». Бог знает, как он будет доказывать это «хвилювання» в суде, но и прокуроры, и судьи могут пойти ему навстречу, учитывая личность убитого. Максимальный срок по этой статье был пять лет, дадут ему два или три, и через год-полтора Гинзбург поедет обратно в свой Лепель. На должность начальника цеха его, правда, не вернут, но каким-нибудь технологом без материальной ответственности он работать может, что тоже неплохо.

Я его топить не стал – смысла не было. К тому же он промолчал о том, что приходится мне родным отцом, а мне не хотелось оповещать всё сумское КГБ о том, что я нашел давно потерянного родителя.

В общем, к вечеру того дня у полковника Чепака уже сформировалась готовая версия происшедшего, в которой не было никаких внутренних противоречий, и по его мнению, дело обстояло следующим образом.

Гинзбург каким-то образом выяснил, что сбежавший из Лепеля военный преступник Уцик обитает под Ромнами, достал спрятанный с войны пистолет, приехал и застрелил давнего врага. Когда узнал, что по его следу идет сотрудник КГБ – то есть я, – запаниковал, отправился к нему – то есть ко мне – домой, чтобы запугать, но я не запугался, а наоборот – взял убийцу на мушку и вызвал подмогу. В общем, в этой версии я выглядел герой героем, впору награждать медалью. Но про это Чепак ничего не сказал – возможно, на фоне его подвигов мой выглядел чрезвычайно бледно.

Именно эту версию событий следователи наверняка будут продвигать в качестве основной, привезенный мною из Лепеля список стал ненужным и даже не попадет в следственное дело, и хотя внешне всё закончилось хорошо, оставался вопрос с Тонькой-пулеметчицей, на который у меня не было ни единого удовлетворяющего всем критериям ответа.

Проще всего было оставить её в покое. Пусть доживает оставшиеся ей годы на свободе, носит передачки попавшему в тюрьму мужу – тоже ничего хорошего, если разобраться. Но что потом? История не поменялась, в семьдесят седьмом брянские следователи обязательно выйдут на её след, начнут следить, арестуют – и тогда обязательно всплывет, что пять лет назад никто в Сумах даже не почесался, чтобы проверить членов семьи преступника, например, на предмет соучастия. Чепак, видимо, об этом пока не подумал, наши следователи, кажется, тоже, но я очень хорошо представлял, как в мой майорский кабинет в Москве приходят коллеги и начинают задавать неприятные вопросы.

Конечно, у меня найдется, что им ответить – например, сослаться на то, что я не принимал непосредственного участия в следственных действиях, чтов общих чертах соответствовало истине. Но будет, как в том анекдоте – ложечки, может, и найдутся, а осадочек – останется. И до подполковника я буду ползти не положенные пять лет, а много, много дольше. А там ещё и должности подходящей не найдется или сокращение какое затеют... В Конторе с этим не тянут, сбитые летчики очень быстро пропадают из штата, и не обязательно с почетным некрологом. Пословица про бывших сотрудников КГБ относится к характеру человека и к последствиям лично для него необдуманных поступков, а не к тому, что он обязательно будет задействован в следующих шпионских играх.

Но был и другой вариант. Надо было как-то вывести этого Гинзбурга на то, чтобы он под протокол рассказал о смерти Тоньки-пулеметчицы, и отправить выписку по принадлежности. Возможно, потом в Локоти проведут эксгумацию той могилы или либо докажут, что биологический отец моего нынешнего тела ничего не выдумал, либо нет. Во втором случае Антонину Гинзбург ждут разбирательства уже сейчас, на несколько лет раньше, но я к этому никакого отношения иметь не буду, что меня целиком и полностью устраивало.

Глава 18. «В колоде рангов и имен»

Столько генералов вместе я не видел давно, а «мой» Орехов – так и вовсе никогда. Под смотр художественной самодеятельности органов госбезопасности Украинской ССР выделили целый театр имени Леси Украинки – большой параллелепипед в самом центре Киева с богатым внутренним наполнением. Правда, богатство это было из той же категории, что и «новый русский стиль» моего будущего, когда богачи превращали свои квартиры и загородные дома в выставку аляповатых деталей интерьера с позолотой и бархатом. В театре это выражалось в тяжеловесных желтых балконах в три яруса и красно-черном партере. Смотреть на эту палитру было физически больно, и я благодарил генералов, полковников и прочих офицеров, которые создавали в зале ровный зеленый фон. Впрочем, золота на погонах там тоже хватало, но оно хотя бы не сильно бросалось в глаза.

Все двадцать пять ансамблей областных управлений загнали за кулисы, где мгновенно стало душно – двести человек, ограниченное пространство, почти полное отсутствие вентиляции делали своё черное дело. Но организаторам смотра было удобно иметь нас под рукой, так что приходилось руководствоваться простым правилом – в тесноте, да не в обиде. Обижаться на этих замордованных указаниями свыше людей было всё равно, что обижаться на снег зимой, и нам оставалось только терпеть.

Выступления шли по алфавиту, наша область должна была выйти на сцену где-то в конце, и поэтому у меня было достаточно времени, чтобы убедиться в правдивости слов Семичастного. Этот смотр был царством украинской народной музыки или тем, что под этим термином понимали конкурсанты. Гитар не было как класса, на нас конкуренты смотрели с легким сочувствием и делали замечания – вроде бы в пустоту, но так, чтобы мы услышали. Саве это категорически не нравилось, и мне приходилось его успокаивать – не хватало только испортить инструмент ударом о голову очередного «шутника». К тому же он наверняка будет бить не своим инструментом, а мне моя гитара была очень дорога – я не был уверен, что смогу найти достойную замену даже в Москве, не говоря уж о том, что во второй раз выкладывать за эту безделицу две сотни меня жаба задушит.

– На сцену приглашается коллектив художественной самодеятельности Львовской области! Музыка Левко Дуткивського, слова Анатолия Фартушняка! «У Карпатах ходить осінь»!

В республиканском управлении КГБ имелся свой «Петрович» – сотрудник в чине майора, который умел зычным голосом объявлять выступающих. Говорил он в основном на русском, лишь иногда сбивался на мову – чаще всего на именах и названиях песен, которые все, без исключения, были на украинском. Мне было непонятно, почему во всём остальном допускалась такая языковая вольность, но я принял её как данность. К тому же спросить мне было не у кого – не пытать же Саву, который сам украинский знает примерно на моём уровне.

– Сав, покурим? – предложил я.

***

Место, которое работники и актеры театра облюбовали под курилку, мы нашли ещё до начала концерта, и Сава успел познакомиться с местным звуковиком – они обсудили какие-то технические проблемы, которые волновали их обоих, и после перекура расстались лучшими друзьями. Сейчас тот парень мужественно щелкал кнопками огромного пульта и крутил всякие ручки, пытаясь добиться качественного звучания некачественного исполнения популярных песен, и, надеюсь, ждал нашего выхода на сцену, чтобы сделать всё «по первому разряду», как он пообещал при прощании.

В курилке поначалу дымил один из наших конкурентов, и начинать при нем беседу мы не стали. Но как только он ушел, Сава пренебрежительно сплюнул в пепельницу – обычное помятое ведро с водой – и от души выматерился.

– Ты чего? – удивился я.

Таким расстроенным я его никогда не видел.

– Да ну нафик, – Сава махнул рукой с сигаретой, оставив в воздухе быстро погасший след искр. – Знал бы, что так будет, ни за что не согласился. Как тот твой знакомый сказал – уши в трубочку сворачиваются? Вот он прав, тысячу раз прав. Даже у нас на сборниках намного лучше и разнообразнее. А эти ваши... в погонах... сидят, слушают внимательно, хлопают, словно первый раз всю эту муть слышат...

– У них служба, – напомнил я. – Там почти весь зрительный зал – сотрудники, которые под руку подвернулись. Генералы не любят в одиночестве сидеть. И скажи спасибо, что не вечером всё это проводят, а днем, мы ещё в Сумы вернуться успеем.

– А могли и вечером? – ужаснулся он.

– А что бы им помешало? – улыбнулся я. – Ещё и жен с дочерьми притащили бы, послушать «Несе Галя воду».

Сава тоже улыбнулся, но улыбка у него вышла грустной. Эту песню мы слышали уже дважды, причем подряд – её пели ансамбли из Волыни и Ворошиловграда.

– Ну, значит, будем считать, что нам повезло, – предложил он. – Только слушай, я вот что подумал... А нам обязательно петь на украинском? Это прямо-таки жизненная необходимость?

– Ну я же тебе...

Я запнулся и не договорил подразумевающегося «рассказывал». Не потому, что вдруг засомневался в словах Семичастного – тому врать не имело смысла, если только он не играл в какую-то неведомую мне игру, в которой этот смотр художественной самодеятельности и судьба отдельно взятого командированного из Москвы капитана были очень важны. Правда, вся моя фантазия не могла придумать ничего подобного – отставной председатель общесоюзного КГБ был задвинут товарищами по партии очень надежно, и не мог надеяться вернуть себе былой пост даже с моей помощью. С моей помощью он мог лишь закопать себя ещё глубже и отъехать пятым секретарем в какой-нибудь райком, которых по стране больше тысячи.

Но и считать, что Семичастный излагал истину в последней инстанции, тоже не стоило. То, что в УССР ко всему украинскому относятся трепетно, было видно и невооруженным глазом. Но большинство граждан этой советской республики говорили на русском языке, нисколько этого не стесняясь. Это где-нибудь на западенщине представители блока коммунистов и беспартийных могли надрывать глотки на своем варианте суржика. На востоке, на юге и в центре украинский был неким обязательным довеском к государственной политике, той самой надстройкой, которая и отличала Украину от России или Белоруссии, и больше ни для чего этот язык нужен не был. Такие формальные мероприятия, как смотр художественной самодеятельности, на которых украинский внедрялся чуть ли не силком, но без всяких документальных оснований, ситуацию исправить не могли.

Поэтому даже если после нашего выступления и появится некая жалоба, инициированная ЦК КПУ, она упрется в секретариат ЦК КПСС, а там зададут закономерный вопрос – какого хрена у вас на Украине в положении о смотре нет требований по языку, на котором должны выступать конкурсанты? Ссылки на то, что таковы традиции, что конкурсанты сами должны всё понимать, будут проигнорированы. Более того – вероятен и совсем не фантастический исход, когда попытки всё-таки внести задним числом подобные требования в регламент наткнутся на элементарное обвинение в великоукраинском шовинизме. Я и сам с удовольствием готов посмотреть, как Шелест и компания будут оправдываться. И даже жаль, что мне не разрешат присутствовать на порке, которую устроит этим украинцам в Политбюро весьма лояльный к ним в целом Брежнев.

Кроме всего прочего мне жутко хотелось похулиганить. Наш номер просто-напросто требовал такого хулиганства, а я своими собственными руками чуть не загнал нас в узкие рамки этого междусобойчика. Правда, жаль, если последствия прилетят не только по мне, но и по всем членам нашего небольшого самодеятельного театра.

– Сав, в принципе, ничто не мешает нам спеть и на русском, – осторожно сказал я. – Но то, что я говорил, вполне может стать реальностью. Начнут послеживать, задвигать в сторону, убирать из сборников... Какой-нибудь выговор придумают, не по партийной линии, а по народно-хозяйственной. Вас, например, могут доступа к инструментам лишить... – Сава погрустнел. – Но ты прав, не хочется быть ещё одним коллективом с «Несе Галя воду», пусть у нас и совсем не она. На украинском все песни звучат похоже, мелодии только отличаются, а эти генералы на ноты вряд ли внимание обращают, у них голова по-другому функционирует.

– Но что делать? – растерянно спросил Сава. – Выходит, мы всё равно не сможем петь русский текст, я правильно тебя понял?

– Не совсем, – я грустно улыбнулся. – Знаешь поговорку про то, что в бинокль на солнце можно посмотреть, но только разок и очень недолго?

Он прыснул.

– Никогда не слышал.

– В общем, и тут точно также. Спеть мы можем хоть на суахили, но разок. Больше нас к этой сцене на пушечный выстрел не подпустят.

– Хы, хрень какая! Я бы и сейчас на неё не пошел, но надо.

– Ну и последствия, – напомнил я. – Последствия, Сав, это и есть в этой истории самое неприятное.

– Так что же делать-то?

Я на мгновение завис, просчитывая варианты.

– Сделаем вот что, – решительно сказал я. – Ты просто играй на гитаре, а вокал я возьму на себя. Ну и буду действовать по обстоятельствам, как и полагается офицеру КГБ в экстремальных условиях.

***

– На сцену приглашается коллектив художественной самодеятельности управления КГБ по Сумской области! Музыка народная, слова народные! «Ти поклич мене з собою»!

Заявку мы оформили на украинский перевод, а песня Снежиной стала народной, иначе было бы очень много проблем, слабо связанных с собственно творчеством. Полковник Чепак, когда увидел текст этой заявки, только хмыкнул, но подписал без каких-либо комментариев, за что я ему был благодарен. Впрочем, думаю, он так же молча подмахнул бы и русский текст, с него станется. Всё равно бить, похоже, стали бы меня, как назначенного на это направление целым распоряжением по управлению.

Несмотря на то, что в разговоре с Савой я взял ответственность на себя, никакого окончательного решения у меня не было. Я и на сцену выходил, погруженный в мучительные раздумья о том, какие последствия могут иметь самые простые наши поступки, и о том, как они аукнутся, например, карьере того же Макухина-младшего, которому до капитана осталось ровно два года беспорочной службы.

Но когда я прямо перед собой увидел одинаковые, стриженные под полубокс, головы, зеленое поле кителей, сквозь которое пробивались красная обивка кресел и золотое шитье погон, я понял, что если запою «Знов тебе від мене», то навсегда лишусь собственного уважения. Целый батальон голов, кителей и погон внушал не страх перед возможным наказанием, а решимость противостоять этим кабинетным бойцам, которые собрались тут для продвижения тех идей, которые я не мог разделить.

К тому же я всегда мог сослаться на то, что я за десять лет превратился в настоящего москаля.

– Три, четыре!

Мы с Савой ударили по струнам, и я заорал на чистом русском:

– Снова от меня ветер злых перемен тебя уносит! Не оставив мне даже тени взамен! И он не спросит!...

Краем глаза я видел, как из-за кулис появился наш «шпион» – старший лейтенант Макухин. Вроде он всё делал правильно, хотя я был уверен, что ему сейчас много тяжелее, чем мне или Саве – он никогда не выступал перед публикой, а режиссер Чернышев и даже члены комиссии, ставшие первыми нашими зрителями, не шли ни в какое сравнение с заполненным залом одного из главных киевских театров.

– Позови меня с собой! – внезапно ко мне присоединился Сава, и я почувствовал, что мы на правильном пути. – Я приду сквозь злые ночи! Я отправлюсь за тобой! Что бы путь мне не пророчил!

Наша «группа захвата» тоже отработала – уж не знаю, на какую оценку, но на суету они создали заметную, хотя я и подумал, что пять человек маловато для такого пространства. Сцена в сумском театре была чуть покомпактнее.

– Кожний раз, як падає ночі пітьма! На місто сонне!..

Я вознес молитву всем богам, которых знал, что после окончания припева Сава замолчал и не поломал мне задумку. Этот ход я придумал уже у микрофона, и он показался мне очень красивым – так нас не смогут обвинить в пренебрежении местными традициями, поскольку мы всё-таки что-то на украинском языке спели, пусть и не всю песню. Правда, моя «труппа», кажется, от неожиданности чуть сбилась с ритма, но это уже было не слишком критично. К тому же они вскоре собрались и смогли найти «шпиона».

А Сава снова уловил мою идею, и припев на украинском мы опять пели вместе:

– Ти поклич мене з собою! Я прийду крізь темні ночі!

Я постоянно ошибался – например, «поклич» я пропел как «поклiч», но благодаря тому, что я не пел, а натуральным образом орал, эти ошибки проходили незамеченными. Во всяком случае, я очень надеялся, что среди киевских генералов от КГБ не найдется ни одного с музыкальным дарованием.

– Позови меня с собой! Я приду сквозь злые ночи!..

Сава снова мудро замолчал, и я смог повторить припев уже на русском без всяких накладок. При этом я воспользовался шириной сцены, чуть развернулся у микрофона и успел заметить, что мои ребята всё делают очень четко – они грамотно взяли «шпиона» в коробочку и к концу припева оказались именно там, где и должны были.

В этот момент меня снова удивил Сава – мы этого не репетировали, но он продолжил играть, когда я прекратил из-за необходимых поклонов. Ну а потом, когда мы уходили за кулисы – «правое плечо вперед, в колонну по одному», – я поддержал его, хотя наши гитары не могли наполнить весь зал без специальных приспособлений. Но мы старались.

***

Полковник Чепак нашел наш коллектив в курилке – парни решили присоединиться к гитаристам, как они нас называли между собой; младший Макухин так и сидел в своем сценическом костюме, только маску стянул и крутил её в руках. Мы не разговаривали. Про необходимость на смотре украинского языка был в курсе только Сава, и я чувствовал некоторую неловкость перед «танцорами», которых фактически использовал втемную.

Чепак подошел, сел на освобожденный одним из следователей стул и требовательно протянул руку. Первым сообразил Сава, который ловко вытащил из кармана пачку своих «стюардесс» и протянул её полковнику. Тот взял одну сигарету, покрутил в руках пачку и вернул её, не сказав ни слова. А потом исподлобья посмотрел на меня.

– Предупреждал меня Юрка, что ты артист, но я не верил, – наконец сказал он. – Теперь вижу – прав он был. На сто процентов прав!

Юрка – это Юрий Владимирович, только не Андропов, а Денисов, вряд ли у Чепака были какие-то близкие отношения с нынешним председателем КГБ СССР, кроме чисто служебных, да и то не факт. Ну а о том, что они с Денисовым про меня вели какие-то разговоры, я догадывался – и мои подозрения получили явное подтверждение. Любой начальник в таких условиях должен позвонить на предыдущее место работы и поинтересоваться, насколько проблемный сотрудник ему достался. Поэтому я и не скрывал ничего во время «пьяного» разговора с Чепаком, а говорил, как есть – и, возможно, моя откровенность добавила мне несколько очков в его глазах.

Правда, я не понимал, какие претензии к нам могут быть после сегодняшнего выступления. Насколько я слышал, хлопали нам не хуже, чем двум подряд «Галям», никто в зале не свистел и не улюлюкал в праведном гневе – впрочем, ожидать подобного поведения от генералов, наверное, вообще не стоило, а аплодировали они по инерции, не сразу уловив, куда дует начальственный ветер. Впрочем, Чепак не выглядел расстроенным, а это тоже был показатель какого-никакого, но успеха нашего номера.

– Нас там ругают? – всё-таки спросил я, поскольку полковник, кажется, ждал этого вопроса.

– Нет, – он покрутил головой, словно ему сильно жал на шею воротник форменного кителя. – Не ругают.

– Это же хорошо? – рискнул встрять Макухин.

Чепак посмотрел на него таким взглядом, что я бы на месте Рудольфа превратился бы в жабу и упрыгал по своим делам.

– Рано судить, – жестко ответил полковник. – Сейчас комиссия обсуждает, скоро будут результаты. Так что вы тут не рассиживайтесь... а то получится так, что вас без вас женят.

Пожелание начальства – закон для подчиненных. Поэтому мы послушно затушили сигареты и побрели обратно за кулисы, хотя находиться там было много хуже, чем в насквозь прокуренной курилке.

***

Комиссии потребовалось не полчаса, а целый час, чтобы обсудить все выступления и выбрать тот единственный коллектив, который был признан достойным представлять Украину на всесоюзном смотре. Насколько я помнил, туда приезжали не только представители союзных республик – видимо, смотр на пятнадцать ансамблей был признан слишком маленьким. Поэтому к украинцам, грузинам и прочим русским добавляли национальные автономии – правда, я совершенно не представлял, как проводят отбор какие-нибудь эвенки или адыги, у которых в местных управлениях работает ровно столько сотрудников, сколько нужно на один коллектив. Впрочем, это их трудности, а то, что они победят, никто и никогда не обещал. Но, думаю, на это они и сами не рассчитывали.

Непростую функцию объявления победителя взял на себя сам глава украинского КГБ Федорчук, но текст он читал с бумажки – то ли сам набросал какие-то тезисы, то ли помощники постарались. Получилось кондово и официозно, а также, на мой взгляд, очень долго. Кажется, он включил в свою речь целые абзацы с прошлогоднего съезда КПУ, где нашелся подходящий раздел про развитие творчества масс, но в этом я не был уверен – с материалами этого мероприятия «мой» Орехов знаком не был, и я мог только предполагать, слушая казенные обороты, которые в голове не задерживались ни на секунду. Но всё когда-нибудь кончается, и Федорчук сумел добраться до главного.

Признаюсь, я волновался. С одной стороны, результаты этого конкурса меня не особо заботили, не будет последнего места – и то хлеб. Даже с последним местом я рассчитывал справиться, объяснив Чепаку, что киевским генералам настоящее искусство недоступно. Сложнее было с первым местом, но это означало внеплановую поездку в Москву, по которой я начинал скучать, так что определенные плюсы можно было найти и в этом случае. К тому же на всесоюзном смотре никто не посмеет предъявить нам использование русского языка.

Но чудес не случилось – ни плохих, ни хороших.

Мы оказались третьими, уступив Киеву с его «Водограем» и Николаеву – коллектив оттуда, в принципе, достаточно душевно спел народную «Нiчь». Нас похвалили за изобретательность и элементы юмора, не более того; про саму песню никто не сказал ни слова – мои предположения об отсутствии у генералов музыкального слуха были правильными.

Но на сцену нас пригласили, и Федорчук лично мне выдал красиво оформленную грамоту – её прямо за кулисами забрал себе Чепак.

После этого нас ничего в Киеве не держало, мы могли грузиться в свой желтый «пазик», выделенный управлению гаражом НПО имени Фрунзе, и отправляться в обратный путь.

– Витёк, тут это... – Сава на сцену с нами не пошёл, но за кулисами постоял, показывая причастность к нашему общему делу.

Я повернулся. Рядом с ним стоял давешний звуковик, который своё обещание сдержал – на работу микрофонов и усилителей мы пожаловаться не могли.

– Что-то случилось? – спросил я.

– Та не... – махнул рукой Сава. – Он это... хочет нашу песню записать, у него в каморке и мафон нормальный есть. Может?..

Я посмотрел на киевского звуковика, на Саву, весь вид которого выражал бурную радость от такого щедрого предложения. И решил – кто я такой, чтобы стоять между человеком и его мечтой?

– Так, парни, можете идти к автобусу, мы минут на пятнадцать задержимся... вряд ли больше, – сказал я нашим «танцорам». – И это... лихом не поминайте.

В конце концов, раз уж мы приписали «Позови» народу, то надо её этому народ и отдать на растерзание. Ну или на спекуляцию, которой, скорее всего, и собирался промышлять этот звуковик.

***

Конечно, запись заняла не пятнадцать минут, а чуть меньше часа. Конечно, мне пришлось разрешить водителю автобуса завернуть в магазин, чтобы ребята купили несколько бутылок вина – водку я всё-таки забраковал, потому что никакого желания растаскивать их потом по домам, как и объясняться с их женами и, возможно, с полковником Чепаком, у меня не было. И, конечно, в Сумы мы попали уже в полной темноте. И, конечно, у подъезда меня уже ждал посыльный из управления. Игнорировать его я не мог, так что отправился на работу как был – довольный состоявшимся путешествием, нашим результатом на смотре и обратной дорогой и с легким запахом алкоголя, который не успел выветриться за время тревожного сна, в который я провалился уже перед самым городом.

Перед управлением стояла машина скорой, возле которой курил водитель, а в управлении стояла суета, которой я там не видел никогда. Но мой мозг уже включился, и я сначала подошел к дежурному, чтобы узнать у него, что случилось – посыльный такой информацией не обладал.

– А, это полковник за вами послал, товарищ капитан, – ответил дежурный – тот самый старшина Засядько. – ЧэПэ у нас, подозреваемый умер.

У меня кольнуло холодом сердце.

– Кто?

– А тот, которого вы третьего дня задержали, – подтвердил он мои самые худшие опасения. – На шнурках повесился. Главное – всё по правилам сделали, ремень, обувь, а у него в штанах изнутри цельная веревка была... Скорую вот вызвали, но вряд ли откачают, поздно заметили, на вечернем обходе только...

Сил у меня хватило только на то, чтобы дойти до лавок, на которых посетители ждали сопровождающих, и плюхнуться на одну из них. Наверное, именно так к сорока и зарабатывают инсульт или инфаркт, безразлично подумал я. Да, Гинзбург лично мне был никем, но всё равно – его смерть оказалась слишком сильным потрясением. И ещё она была не слишком понятной – ему же грозило не так и много, зачем идти на такие меры?

Мне потребовалось минут десять, чтобы просто осознать то, что произошло. И потом – столько же, чтобы привыкнуть к новым вводным. Поэтому полковник Чепак нашел меня в прежней позе – я всё так же сидел на лавочке, не делая попыток подняться и куда-то пойти.

– А я думаю – куда ты подевался? – сказал он. – Сказали, что тебя уже вызвали, и ты сразу сюда пошел, я жду, жду – а тебя нет. Что-то не так, Виктор?

Я с трудом заставил себя сфокусировать взгляд на полковнике.

– Да нет, всё так, Трофим Павлович. Только неожиданно как-то, пытаюсь переключиться... совсем недавно чуть ли не победу праздновали на каком-то там смотре, а теперь вот с этим надо разбираться.

– А чего там разбираться? – отмахнулся он. – Дело закроем по смерти основного подозреваемого, караул выговором отделается, хотя они и не виноваты... нам с тобой придется рапорты писать – что было, что будет, чем сердце успокоится, но это, думаю, ты и сам понимаешь. А так всё, решил ты мою задачку... молодец, что сказать.

Я согласно кивнул, а про себя подумал, что теперь ситуация с Тонькой-пулеметчицей окончательно зашла в тупик. Я не мог просто ткнуть в неё пальцем и потребовать проверки, не мог и предоставить её собственной судьбе, которая, как я знал, через несколько лет завершится расстрельным приговором. К тому же это в той версии событий, которую я знал, Тонька сидела на попе ровно до самого ареста. А сейчас, после смерти мужа, который, возможно, один её и сдерживал...

Мне захотелось побиться головой о стенку, но делать этого в управлении всё же не стоило.

Глава 19. «Во мраке ночи над землей»

Следующий день после самоубийства Гинзбурга начался так, как и должен был – из Киева сообщили, что к нам едет ревизор. Вернее, целая комиссия из республиканского управления КГБ, которая и будет собирать наши рапорты и объяснительные и выяснять, кто именно будет назначен виноватым за это ЧП. Впрочем, я точно знал, что нам с полковником бояться нечего, к тому же мы с ним полночи гоняли подчиненных на тему приведения всей документации в надлежащее состояние. Так что у нас было чем встретить гостей, да и в целом Чепак был прав – крайними в любом случае сделают караульных, даже, скорее, не простых конвойных, а одного начальника смены, которая принимала подозреваемого. Но и ему грозил лишь нестрогий выговор без занесения и некоторое уменьшение квартальной премии, которое полковник вполне мог компенсировать из внебюджетных поступлений.

Правда, приезд комиссии имел одно неприятное следствие – нам требовалось организовать для неё культурный досуг. От устройства банкета в ресторане «Кристалл» я благоразумно устранился, но его Чепак удачно спихнул на Петровича. А вот моё предложение отвести киевлян на сборный концерт закончилось тем, чем и должно – то есть этим пришлось заниматься уже мне, потому что инициатива имеет инициатора. Впрочем, ничего сложного в этом не было – места на первых рядах на таких мероприятиях обычно держали в горячем резерве, и мне надо было лишь выйти на человека, который и отвечает за распределение билетов. Для этого мне пришлось сделать лишь несколько звонков – директор Тарас Николаевич перенаправил меня в профком завода, который и организовывал этот концерт для своих работников, там поделились контактом заводского же парткома, а потом прозвучала уже знакомая мне фамилия.

– Виктор, зачем тебе этот концерт? – устало спросил Макухин.

– Комиссия к нам из Киева приезжает. Сегодня мы найдем, чем их занять, а завтра – уже нет, – не стал я ничего скрывать. – У тебя что, билетов нет?

– Да есть... обкомовская бронь, Петро не успел раздать, а я опасаюсь, вдруг кто захочет. Я же сегодня первый день в новой должности, – как-то смущенно сказал он.

– О, поздравляю! – я даже прищелкнул языком, выражая восхищение его успехами в карьере. – Если не возражаешь, загляну как-нибудь, чтобы, так сказать, лично выразить и всё такое. Так что с билетами? Места плохие?

– Не совсем по центру, но расположение хорошее... Но опасаюсь...

– А ты не бойся, – с легким нажимом сказал я. – Если что – говори, что это спецоперация КГБ, а кто против – тот враг советской власти. К тому же это действительно так.

– Ну если спецоперация... – он замялся, но потом явно махнул рукой на возможные неприятности. – А, была не была! Сам заедешь или как?..

Судя по всему, он хотел личных поздравлений от меня как можно раньше.

– Нет, сам не смогу, к сожалению, у нас тут аврал в полный рост. Девушку одну пришлю, не обижайте её там, она с собой пистолет носит, – сказал я, покосившись на лежащую на столе кобуру с «макаровым».

Сегодня Чепак меня всё-таки дожал. По его мнению, в связи с приездом высокой комиссии все сотрудники управления должны быть экипированы по полной форме, чтобы эта комиссия не нашла, к чему придраться. Я же считал, что лучше было оставить на виду что-то незначительное – например, отсутствие табельного оружия у замначальника управления, – чтобы никто даже не подумал рыть глубже. Но полковник упёрся, самолично сопроводил меня в оружейку и проследил, чтобы я забрал полный комплект смертоносного барахла. Причем он забраковал пару пистолетов, которые принесли первыми, и лишь третий удовлетворил каким-то требованиям, о существовании которых знал только Чепак.

Я отправил Риту в обком, расписав в красках, что с ней будет, если она не справиться с таким простым поручением, а потом снял пиджак и начал пристраивать кобуру на положенное место.

– Ты пистолет сначала вытащи, а уже потом надевай.

***

Я резко развернулся. Дверь моего кабинета была раскрыта, а на пороге стоял Семичастный.

– Здравствуйте, Владимир Ефимович, – вежливо сказал я, возвращая кобуру на стол. – Вас к нам с комиссией прислали?

– Нет, я не в комиссии, хотя приехал с ней, – он прошел в комнату, взял со стола оружие и повертел его в руках.

Это нарушало сразу несколько пунктов инструкции, но я не знал, что делать в таких ситуациях. Но вдруг меня осенило.

– Владимир Ефимович, вы до завтра останетесь? – быстро спросил я.

– Да, собирался... – он недоуменно посмотрел на меня, но положил кобуру.

– А на концерт хотите сходить?

– Что за концерт? А то был я вчера на одном...

– Местные таланты играть будут, для передовиков производства, ну и для комиссии тоже постараются, билеты мне уже обещали, – объяснил я. – Там знакомый один играет, он обещал, что всё будет на высшем уровне.

Сава ничего подобного не говорил, да я и сам не был уверен, что сумская самодеятельность может выдать хоть какой-то уровень в исполнении надоевших хитов украинской музыкальной сцены. Но это был интересный опыт – особенно если Сава не испугается возможных проблем и всё-таки сыграет «Сказку». Почему-то я допускал подобный исход, хотя комсомольцы песню залитовали без вопросов – что неудивительно с той бронебойной визой, которую я получил.

– Ну если на высшем уровне... – недоверчиво протянул Семичастный.

Я извинился и снова засел за телефон, чтобы выбить из несчастного Макухина ещё пару билетов – я подозревал, что жирок у него имеется. Впрочем, намеки на очень-очень большую шишку из самого Киева – разумеется, я выражался гораздо более почтительно по отношению к Семичастному – сделали секретаря обкома по идеологии весьма сговорчивым.

– Ты, я смотрю, неплохо тут устроился, – сказал мой гость, который за это время успел устроиться на одном из стульев. – И среди музыкантов у него знакомые, и в обкоме... А ещё где?

– Номер на смотр нам помогал делать директор драматического театра, Чернышов, Владимир Михайлович, – похвалился я. – Он очень переживал за нас, надо будет к нему заглянуть с коньячком.

– Вот как? Забавно... расскажу кое-кому, какой находчивый москвич обосновался в Сумах, – Семичастный с какой-то хитринкой посмотрел на меня.

– А они ещё не догадались? – мне показалось, что сейчас самое время для небольшой толики панибратства.

– Догадались, там догадливые люди сидят, другие до таких вершин не добираются, – кивнул он. – Могу откровенно сказать – ты очень изящно вышел из того положения, в котором оказался. И нашим, и вашим. Если бы ты всю песню спел на украинском, было бы не то...

– Случайное озарение, – я скромно пожал плечами. – Уже на сцене придумал. Так-то мы с Савой как раз украинский текст учили...

– Сава – это второй гитарист, лохматый?

– Да, он, – подтвердил я. – Звукотехник в нашем дворце культуры, и группу собрал. Как раз завтра выступать будут.

– Тоже знакомый?

– Одноклассник.

Он немного помолчал.

– Да, всё время забываю, что ты местный...

– Я отсюда уехал десять лет назад, бывал только наездами... – объяснил я. – Так что москвич и есть, хоть и в первом поколении.

– Все мы немного москвичи... – Семичастный посмотрел в окно. – Я там побольше лет провел, привык, обжился, а потом – раз, и всё. Пришлось Киев вспоминать, тоже хороший город, но другой. Мне иногда кажется, что он не совсем советский... Москва – советский город. Минск – советский, Ленинград. Даже Баку – советский. А Киев – нет.

Про Баку я мог бы поспорить. Мне вспомнилось, как в конце восьмидесятых, когда там чуть отпустили вожжи, национализм полез буквально изо всех щелей. Армяне и азербайджанцы увлеченно резали друг друга и всех, кто подворачивался под руку, русские и представители народов Союза бежали, бросая всё, а тряпка Горбачев смотрел на это безучастно, даже не пытаясь вмешаться, навести порядок, хотя все полномочия для этого у него были. Но приказа военным никто не дал, а КГБ... Семичастный, наверное, прав – Комитет это карающий меч, а кого именно и как карать, решает не он. Иначе действительно – добро пожаловать в новый тридцать седьмой. Или же всё не так, и он ошибается? Ведь наверняка есть способ как-то предупредить ту кровь, до которой осталось каких-то полтора десятка лет? [1]

Тут моя мысль причудливо прыгнула, и я вспомнил про теракты, которые ожидали Москву буквально через несколько лет – какие-то армянские националисты организовали взрывы в московском метро и пытались подорвать вокзал. Причем они даже создали какую-то партию, которую КГБ разгромил несколько лет назад, а её члены отправились в места не столь отдаленные. Я мысленно записал эту информацию в напоминальник, чтобы позже посмотреть соответствующие рассылки, где наверняка будут фамилии и адреса – раз уж эти ребята попали в поле зрения нашего ведомства, их дела будут лежать в архивах вечно.

– Владимир Ефимович, а есть шанс сделать Киев советским городом? – спросил я.

Семичастный тяжело глянул на меня, встал и прошелся взад-вперед по кабинету.

– Конечно, есть, – наконец сказал он. – Только об этом тебе стоит говорить не со мной.

«А со следователем в допросной комнате в подвале управления КГБ по УССР», – дополнил я его мысль.

Вслух я ничего не сказал. Лишь смотрел на него, ожидая продолжения. Но он тоже не стал что-либо говорить, а достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое листок и протянул его мне. Я развернул – там было две фамилии, которые я меньше всего ожидал увидеть.

Маленков и Молотов.

***

Никаких пояснений – просто фамилии и по семь цифр московских телефонных номеров рядом с каждой.

Я поднял взгляд на Семичастного.

– Знаешь, кто это?

Я кивнул, хотя больше всего на свете мне хотелось схватить его за рукав и утащить подальше от управления – хотя бы в тот парк имени летчика Кожедуба. При этом умом я понимал, что никакой прослушки тут нет – в Сумах просто не было технической возможности устроить что-то подобное. Лишь поэтому я мужественно оставался сидеть в своём начальственном кресле.

– Мы с Сашкой – сбитые летчики, – негромко сказал он. – За мной, конечно, присматривают, но на Украине никто не будет рвать жилы по указанию Москвы... только Шелест, пожалуй, но он хитрован, только и годится, что пыль в глаза пускать. Поэтому на такие вот поездки смотрят сквозь пальцы, понимают, что какая-то отдушина мне нужна. Никому не нужно, чтобы я слетел с нарезки... да, никому. Но что-то сделать реальное – не дадут. У Сашки ситуация хуже, хоть он и в Политбюро голосует... вокруг чужие люди, шаг влево, шаг вправо... В общем, к нему тоже не лезь, даже фамилию его забудь.

– А эти? – я положил ладонь на листок с фамилиями лидеров антипартийной группы.

– А эти – зубры, нам не чета. Точнее, не зубры, а волкодавы, которые только и ждут шанса вцепиться в глотку своему обидчику.

– Хрущев...

– Да, он умер. Но обидчик обидчику рознь. Так-то они и меня не слишком любят, – Семичастный усмехнулся. – Но понимают, что возможностей для их полной реабилитации у нас с Сашей не было. А вот у Лёньки – были. Понимаешь, о чем я? [2]

Было бы странно не понять. Антипартийную группу в 1957-м разгонял Хрущев, и он же потом раскидал по городам и весям тех её членов, которых не сразу вышвырнули из партии и со всех постов, кто-то даже стал директором электростанции в богом забытом городе. Но Хрущева самого убрали в 1964-м, и, казалось бы, это был хороший повод восстановить Молотова, Маленкова и Кагановича в партии и хотя бы дать им нормальную пенсию. Но не восстановили и не дали, и те оказались в непривычных для себя ролях просителей. Кому-то из них вроде бы партийный билет всё же вернули, но много позже, уже в восьмидесятых, а остальные так и померли беспартийными, хотя кто-то вроде дожил чуть ли не до развала СССР. [3]

– А почему с ними так? – поинтересовался я.

– Боятся, – бросил Семичастный. – Говорю же – волкодавы, только дай слабину, сожрут. Никита их в кулаке держал, но всё равно боялся. И Лёнька тоже... боится. Ты поговори с ними, можешь на меня сослаться, они тебе многое могут рассказать.

Я задумчиво посмотрел на листок и сказал:

– В той группе было много больше членов Политбюро...

– Президиума. Тогда этот орган назывался Президиум. И их было восемь. Точнее, семь – и примкнувший к ним Шепилов, Дмитрий Трофимович. Примкнувший – потому что если бы посчитали всех скопом, то было бы большинство в Президиуме, восемь из пятнадцати. А это уже не антипартийная группа, а нечто большее. Но люди разные, не все спокойно перенесли пятьдесят седьмой, кого-то так пришибло, что мама не горюй, – объяснил Семичастный. – Булганин спёкся, только что не спился, этот всех сдаст, если подумает, что будет ему какая выгода. Первухину уже ничего не надо, у него здоровье шалит, у Сабурова тоже, надорвался ещё в войну и потом, как бомбу делали. Они в драку не полезут. Ворошилов мог... да, мог. [4]

Я обдумал информацию об этих людях, которых в моем будущем давно и прочно забыли.

– А Каганович?

Семичастный отрицательно покачал головой.

– К нему тоже не лезь, у него свои игры, он между Калининым и Москвой мечется, думает, как всех обмануть ловчее. Связи у него есть, их было бы хорошо использовать, но если ты к нему придешь, через час это станет известно Андропову.

***

Семичастный давно ушел, а я всё сидел на своем кресле и смотрел на стену с портретом Дзержинского. Мне даже курить не хотелось, да и холод в груди сегодня напомнил о том, что сигареты намного увеличивают риски всяких инсультов в сорок лет, а у меня были планы не только на ближайшие двенадцать лет, но и дальше. И для этих планов мне нужно было всё здоровье, которое у меня будет.

Про прозвучавшую фамилию нынешнего председателя КГБ СССР я не спросил, побоялся, а Семичастный ничего не объяснил, оставив в воздухе подразумевающееся «верить нельзя никому» из неснятого фильма. Наверное, ему тоже верить не стоило, да и прежде, чем звонить этим «волкодавам» из антипартийной группы, следовало всё сто раз взвесить и измерить. Если мой сегодняшний гость прав хотя бы на десять процентов, меня эти ребята схарчат мимоходом, даже не дадут прокричать старорежимное «государево слово и дело». Да и в том случае, если успею крикнуть, посчитают провокатором, подосланным из Комитета – и схарчат. И будут, в общем-то, в своем праве.

Что я хотел от них услышать? Семичастный выложил листок с их фамилиями после моего вопроса, как можно превратить Киев в советский город. Но это, по большому счету, ничего не значило – сам листок был у него наготове, он написал эти фамилии и их телефоны ещё в Киеве и лишь ждал подходящего случая. Впрочем... этот листок мог бы остаться в его кармане, если бы я не дал повод, чтобы достать его. То есть вопрос был правильный. Что ещё? Песня на смотре, которую я спел сразу на двух языках – именно после неё Семичастный и написал фамилии Молотова и Маленкова. Вернее, написал он их позже, когда ему разрешили отправиться в Сумы, без этой поездки такая записка – всего лишь компромат, не более того, причём не на меня. Но последовательность событий вырисовывается однозначная, а это означает, что я иду в том направлении, которое Семичастный – и, наверное, Шелепин – считают правильным.

Вот только я не знал, куда я двигаюсь.

Я вздохнул, оторвал взгляд от Железного Феликса, достал бумажник – и отложил его в сторону. Вырвал чистый лист из записной книжки, аккуратно переписал на него номера телефонов, обозначил их двумя буквами – А и О, – а записку Семичастного отправил в многострадальную вазу и поджег. Подождал, пока бумажка догорит, разогнал ладонью дым, и убрал новый листок в бумажник. Конспирация, конечно, была так себе, при необходимости мои коллеги не постесняются применить и терморектальный криптоанализатор, который взламывает шифры любой сложности за время набора нужной температуры. Но в данном случае им даже ТК не потребовалось бы применять – к услугам Комитета были самые актуальные телефонные справочники, так что соответствующие телефонам фамилии станут известны достаточно быстро. Я подумал, что можно применить чуть более сложный шифр – например, прибавить к номеру известную последовательность чисел, хотя бы 1212121, но вспомнил, что в телефоне Молотова было две девятки – и решил не усложнять себе жизнь. Мне и так предстояло неопределенное время светить лицом перед комиссией из Киева.

Но выйти из кабинета я не успел. У самой двери меня остановил двойной звонок телефона – пришлось возвращаться и понимать трубку.

– Да? Орехов слушает.

– Виктор, это ты? Это Андрей, мы с вами в Лепеле... – донесся до меня приглушенный расстоянием голос.

Некстати вспомнился анекдот «а по телефону не пробовали?»

– Да, привет, Андрей, – я мысленно хмыкнул, вспомнив ещё одну песню из будущего, которая вполне могла бы зайти и сегодня. – Что-то случилось?

– Нет... то есть да, товарищ капитан просил вас оповестить...

Он опять запнулся. Интересно, у него с Ириной из паспортного стола что-нибудь получилось? Или он так и продолжил заикаться при виде той девушки?

– О чем, Андрей? – поторопил я.

Комиссия может и разнервничаться.

– Ну тут это... помните список, который мы составили?

– Конечно.

– Тут одна из этого списка того... убегла.

У меня опять в груди пробежал неприятный холод. Женщин в списке было ровно две, но одна ничем не выделялась – просто приехала в город из деревни под Минском, – и я включил её лишь из любви к порядку. А второй была Антонина Гинзбург. И что-то мне подсказывало, что речь шла как раз о ней.

Меня вдруг осенило – я понятия не имел, сообщили мы в Лепель о том, что у нас задержан их житель, да и о его смерти, кажется, там тоже пока не знали. Или знали, а вот я об этом не знал, и это была серьезная моя недоработка, которую не спишешь на то, что я был немного занят какой-то художественной самодеятельностью.

– Кто именно? – спросил я.

– Гинзбург, Антонина Макарьевна, – Андрей произнес имя Тоньки-пулеметчицы равнодушно. – Жена того Гинзбурга, которого вы третьего дня арестовали.

«А, значит, сообщили».

– При каких обстоятельствах она убежала? – спросил я, но сразу поправился: – Вернее, с чего вы взяли, что она вообще убежала?

Андрей чуть посопел в трубку.

– Дома нет, на работе нет, – я представил, как Андрей пожимает своими огромными плечами. – Её дочь передала нам записку.

И снова замолчал, паршивец.

– А что в этой записке? – спросил я. – Или по телефону нельзя?

– Да почему нельзя, товарищ капитан сказал – можно. Там немного. Если отца не пожалел, меня тем более не пожалеешь. Это всё.

Я мысленно обрезал его фразу до размеров записки Тоньки. Всё чудесатее и чудесатее.

– Ясно. А ей сообщили о задержании мужа?

– Конечно! Сразу же, товарищ капитан сам ходил, – ответил он. – Им же надо всё организовать было... Ну что там обычно передают... Они к вам завтра собирались, значит.

– А о его смерти?

– И об этом сказали, как раз вчера, но тут товарищ капитан сам не пошел, старшину послал, тот на войне был, знает, как сказать... А сегодня, значит, его дочь пришла, с запиской. Мать, говорит, вещи свои собрала, документы, а куда уехала – неизвестно.

– Всё понятно, – сказал я. – Спасибо, Андрей. Доставку тела, думаю, мы организуем. Там же две дочери остались? Надо бы им помочь как-то, похороны это дорого и муторно.

– А это не беспокойтесь! – воскликнул Андрей. – Он же ветеран, там и военкомат обещал подключиться, и совет ветеранов, и горисполком денег подкинет. А если помощь от вас будет – это вообще хорошо.

«Господи, хоть кто-то видит в этой ситуации что-то хорошее».

– Вот и замечательно... И это, Андрей. Передай, пожалуйста, товарищу капитану, что надо бы Антонину Гинзбург объявить в розыск. Всесоюзный. Как возможную соучастницу по тому делу, по которому был задержан её муж.

Андрей пообещал ретранслировать мои слова в точности, но я записал себе, что в понедельник надо будет обязательно проверить, что они там сделали. Из Лепеля можно было уехать тысячью способов – автостанция, попутки, знакомые. И всё это будет проверять районный отдел КГБ, который численно – одно отделение в мотострелковом взводе. Я вяло подумал, что надо бы опять дернуть Семичастного – пусть звонит Машерову, который в состоянии всколыхнуть белорусское болото. Правда, я не был уверен, что хочу, чтобы госпожу Гинзбург нашли. Судя по всему, у них с мужем была некая общая тайна, которая мне заранее не нравилась.

Я снова посмотрел на портрет Дзержинского, который безучастно взирал на всю эту суету, но смотрел мне прямо в глаза, и его не пугал мой прямой взгляд.

В этом положении меня и застал полковник Чепак.

***

– Ты чего стоишь столбом? – недоуменно спросил Чепак.

Я очнулся и посмотрел на него.

– Из Лепеля звонили, – сказал я. – Жена Гинзбурга сбежала. Оставила невнятную записку, собрала вещички – и с концами.

– Вот как... – протянул он. – Думаешь, есть связь?

Я кивнул.

– Это сегодня было, ей уже сообщили, что Гинзбург скончался. Так что это не просто совпадение.

– Нет, не совпадение, – Чепак покачал головой. – Но и делать с этим что-то... непонятно, что делать. Она-то по делу не проходила.

– Я посоветовал коллегам объявить её в розыск, как раз по нашему делу. Так что быстро закрыть не получится... не смотрите так, Трофим Павлович, вы же согласились, что этот побег – не совпадение. Надо её отловить и спросить построже. А там всё будет зависеть, что она ответит. Может и пустышка. А может – нет. Я не уверен. Но уверен, что просто так оставлять это нельзя.

Мне вдруг пришла в голову мысль, что Виктор Гинзбург всё знал о прошлом жены, но его это прошлое не касалось, а потому он и не мстил ей, наоборот – прикрывал, если нужно было, буквально тащил по жизни. Они даже работали в одном цеху – на тот случай, наверное, если вдруг что случится. Почему он её подобрал – неизвестно. Возможно, когда-то Гинзбург и собирался от неё избавиться, но сначала был ранен и слаб, а потом привык. И Тонька двадцать восемь лет была за ним, как за каменной стеной. Скорее всего, она была в курсе охоты мужа на бывших локотских полицаев. И, скорее всего, у них была какая-то договоренность на тот случай, если его схватят. Она и про меня знала – наверное, он рассказал после того, как установил мою личность. И та записка была адресована мне.

Впрочем, более интересен другой момент – Виктор Гинзбург понимал, что его хобби вещь опасная, и когда его арестуют, жена непременно попадет под самое пристальное внимание компетентных органов, которые установят все детали её биографии. Это действительно позор для семьи – в первую очередь, для дочерей. Да и он сам уже не сможет отделаться минимальным сроком – накинут за укрывательство военных преступников, тут к адвокату ходить не нужно. И их договоренность, видимо, включала и исчезновение Тоньки после ареста мужа. В лучше случае её тело найдут в ближайшем лесу. В приемлемом – не найдут никогда. В худшем – она уже завтра будет давать показания в лепельском отделе КГБ.

Блин, ну зачем она сбежала именно сейчас? Дело его мужа уже почти было переквалифицировано в «убийство в состоянии сильного душевного волнения», вскоре его закрыли бы из-за смерти подозреваемого. Признание следователь получил, оружие преступления имеется в наличии, любой судья сочтет вину Гинзбурга доказанной. Даже факт смерти подозреваемого установлен на сто процентов – ведь он умер прямо у нас, и это бесспорно, даже если не учитывать заключение врачей «скорой» и справку от патологоанатома из сумского морга. Ну а выяснять, кем он был во время войны, точно ли партизанил и не ушел ли потом в РОНА – про такие случаи коллеги из Брянска рассказывали – никто и не стал бы.

Впрочем, теперь я мог ничего не рассказывать матери Орехова. Я и раньше не был уверен в том, что это непременно надо делать, хотя предъявление фотографий и очная ставка могли что-то прояснить, а теперь точно знал – надо просто забыть этот эпизод жизни Виктора Орехова и жить дальше, уже собственной жизнью. Как, собственно, я и планировал с самого попадания в это тело и в этот год.

[1] Семичастный был вторым секретарем ЦК КП Азербайджана с августа 1959 по ноябрь 1961 года. В Москве он жил с 1950-го, когда стал секретарем ЦК ВЛКСМ, и до 1967 года, когда его отправили обратно в Киев.

[2] Хрущев умер в сентябре 1971 года.

[3] Все трое добивались восстановления в партии очень активно, у них и сторонники были, за них просили, но Брежнев отказывал по каким-то своим резонам. В итоге Молотова восстановил уже Черненко в мае 1984-го, но тайно, даже без коротенькой новостюшки в «Правде», а остальных то ли не успел, то ли не захотел; Горбачев же этими вопросами принципиально не занимался. Прожили они достаточно долгие жизни. Молотов скончался в 1986-м, Маленков умер в 1988-м, Каганович – в июле 1991-го, за месяц до ГКЧП. Единственный, кого Брежнев из этой группы восстановил в партии – человека, известного как «…и примкнувший к ним Шепилов», в 1977-м. Но ссылки Шепилов тоже не избежал – сначала его отправили директором в Институт экономики АН Киргизской ССР, в начале 60-х вернули в Москву и разрешили работать археографом в Главном архивном управлении при Совмине СССР.

[4] Сабуров много лет перемещался из Совмина в Госплан, иногда совмещал, на 1957 год был первым зампредом Совмина СССР. Первухин в 1941-м был одним из организаторов эвакуации оборонной промышленности, был наркомом и министром химической промышленности, с 1943 по 1945 годы курировал советский атомный проект, после смерти Сталина – зампред Совета Министров СССР, а незадолго до событий 1957 года стал министром среднего (атомного) машиностроения. Ворошилов умер в 1969-м, а остальные к 1972 году уже доживали свой век: Булганин умер в 1975-м, Сабуров – в 1977-м, а Первухин – в 1978-м.

Глава 20. «Открой, что будет впереди»

Последняя рабочая неделя в апреле мне почти не запомнилась. Была какая-то рутинная суета, которую я делал на автомате, не включая мозги – это прочитай, это передай по команде вниз, это – по команде вбок, это – по команде наверх. Здесь подпишись, здесь напиши «Ознакомлен», здесь – «В работу». Кое-что я всё-таки сделал из недокументированного – например, завел полезную привычку ходить в нашу курилку одновременно с ребятами из следственного отдела, которые после поездки на смотр признали меня за своего и не стеснялись. Я тоже не стеснялся, и с помощью полученных сведений начал поворачивать их начальника в положение, которое было удобно мне, а не ему. Он, кажется, понимал, что его отдел течёт, но сделать с этим ничего не мог – Чепак всё-таки был прав относительно его профессиональных качеств. Впрочем, с текучкой он разбирался неплохо, руками водить умел, а больше мне от него ничего не было нужно.

Комиссия ожидаемо не нашла криминала в наших действиях, хотя искала скрупулезно. В её итоговом заключении было записано, что виноват тот самый начкар, который не учел того, что подозреваемый мог быть готов к тюремному заключению, и не обыскал его более тщательно. Впрочем, комиссия отметила, что все инструкции были выполнены, поэтому в рекомендациях имелся лишь устный выговор без занесения в личное дело. С начкаром Чепак побеседовал лично за закрытыми дверями, так что тот не слишком переживал об том, что стал козлом отпущения.

Насколько я знал, в ресторане комиссии понравилось, ну а на концерте я был с ними, и мог лично подтвердить, что они тоже остались довольны. Для меня этот концерт стал определенным сюрпризом, поскольку раньше я не слишком вникал в суть и точно знал лишь о том, что там будет группа Савы. Реальность же оказалась таковой, что народные коллективы Сумской области – по этой категории проходил и Сава с друзьями – составляли примерно половину участников. Остальных навезли из ближайших регионов, и причина этого была проста – у областных филармоний имелся план по валу, то есть по количеству выступлений, и они пристраивали своих подведомственных куда только можно. Ну а поскольку в СССР бесхозных музыкантов почти и не было, деваться подведомственным было особо некуда, приходилось выполнять задание партии.

Впрочем, никто не уходил обиженным – такие типа профессиональные коллективы получали концертные ставки, филармонии – плюсики в свои отчеты, любители вроде Савы – аплодисменты зрителей, а зрителям вообще было по барабану, кто споёт для них «Червону Руту». Группе Савы, кстати, на этот раз не повезло – или повезло, это как посмотреть, – потому что эту грустную песню исполняли не они; у них вообще оказался единственный номер, которым стала та самая «Сказка». Приняли её, кстати, вполне дружелюбно, ребятам похлопали и вроде бы чуть громче, чем всем остальным.

Главным сюрпризом для меня стал некий молдавский коллектив, который занял целый автобус. Бог знает, как их занесло в Сумы, но, насколько я понял, этих ребят сейчас активно раскручивали, если говорить терминами будущего, потому что их солисткой была совсем молодая девчонка, ещё школьница Надежда Чепрага. Конферансье специально подчеркнул, что эта Чепрага вот-вот отправится в Москву, чтобы сниматься на телевидении – для нынешнего СССР это было сродни полету в космос.

И я уже было уверился, что неделя так и закончится без происшествий, но в пять вечера в пятницу меня вызвал к себе полковник Чепак. Разумеется, срочно и бегом – правда, я точно знал, что срочных дел у него ко мне не было, если только он не собрался стряхнуть пыль с ещё одного нераскрытого убийства годовалой давности.

***

В кабинете Чепака сразу было видно, что разговор если и будет, то очень неформальный. Он сидел не за своим начальственным столом, а за тем, где обычно усаживал посетителей – я едва не прослезился, вспомнив нашу беседу с другим полковником. Правда, на этот раз стол был накрыт не одним моим рапортом на увольнение, а вполне по-царски – блестящий электрический самовар благородного стального цвета, заварочный чайник, сахарница, чашки, тарелочки с печеньем, пирожными и половинкой нарезанного торта с шоколадной обсыпкой...

– Виктор, присоединяйся, – Чепак кивнул на разложенное богатство. – Сам наливай, сам себе накладывай. Слышал, наверное, что у англичан принято в пять вечера пить чай? У него ещё название есть специальное...

– Да, Трофим Павлович, файф-о-клок ти, так и переводится – пятичасовой чай, – я доброжелательно улыбнулся.

– Да, именно так, – кивнул полковник. – Вот и попробуем с тобой эту буржуйскую традицию...

Я не стал упоминать, что это была традиция высшего класса, хотя в этой Англии сейчас подобные ритуалы популярны уже сами по себе, а у знати периодически возникают новые причуды. Но пятичасовой чай всё ещё держит позиции. Правда, на мой взгляд, закуски были совсем не легкими, особенно буквально сочащийся маслом торт.

Чай я себе налил, даже сумел пошутить про то, что сахар это белая смерть. Но потом всё-таки спросил:

– Трофим Павлович, зачем вы меня вызвали?

– Ох, молодежь, – он неодобрительно покачал головой. – Вечно вы куда-то спешите, спешите, словно завтра всё заканчивается. Нет, Виктор, завтра будет новый день, а спешка, как известно, нужна лишь при ловле блох. Посиди со стариком, забудь о делах. Ведь наверняка же побежишь к этому своему гитаристу на гитаре играть?

Я вздохнул. После того, как полковнику удалось нацепить на меня оружие, он нашел новую точку приложения своих начальственных усилий. Теперь он по поводу и без повода поминал гитару – иногда с Савой, иногда без, – и делал это так, словно не одобрял моё увлечение. А, может, и в самом деле не одобрял, хотя я воспринимал его слова как белый шум – что-то слышно, а суть неважна или её и вовсе не существует.

– На выходных, может, зайду, – я пожал плечами. – Надо пользоваться случаем, дома играть на электрогитаре не станешь, соседи тут же милицию вызовут, а там можно от души, никого не стесняясь. Я же вам говорил, что разница существенная, акустика на многое способна, но многое и не может.

– Ладно-ладно, – Чепак тут же дал задний ход. – Я разве с осуждением? Просто интересуюсь. Но вообще увлечение это хорошо... У меня вот так и не сложилось, вечера провожу в кресле, радио слушаю.

Я подумал, что это тоже своего рода увлечение, хотя вряд ли оно появилось у полковника само собой – скорее, в пятидесятые, после перевода сюда, каждый день ждал, что за ним всё-таки придут, а потом просто привык расслабляться после работы именно так. Правда, мог бы уже и на телевизор переключиться – технологии всё же не стоят на месте.

– Может, и я так буду, – заметил я. – Гитара это для здоровья больше, мелкая моторика развивается, врачи говорят – от инсультов помогает, кровь в мозгу не застаивается. Вот и перебираю струны.

– Молод ты ещё о здоровье так беспокоиться, – проворчал Чепак.

– Лучше беречь его смолоду, потом только лечиться и останется, – парировал я. – Так зачем вызывали, Трофим Павлович?

Мы уставились друг на друга, и он не выдержал первым. Отвел глаза – якобы для того, чтобы взять ещё одно пирожное.

– А сам как думаешь?

В принципе, самый правильный ответ подчиненного на такой вопрос любого начальства – «понятия не имею». Служебные инструкции не предусматривают наличие у подчиненных экстрасенсорных способностей, и этот вариант все британские ученые считают самым безопасным. В противном случае начальник лишь узнает, что именно тревожит подчиненного и будет активно ковырять в этом направлении.

Но это была совсем не та ситуация, хотя Чепак явно готовил мизансцену с большой любовью. И мне захотелось ему подыграть.

– Возможно, вы решили рассказать мне, зачем вам нужно было, чтобы мы спели на смотре на русском? – я тоже отвел взгляд, чтобы налить себе чай и дать полковнику обдумать мой вопрос.

Он не торопился – пил свой чай, хрустел печеньем и смотрел куда угодно, только не на меня.

– Семичастный? – спросил он наконец. Я не ответил. – Он, больше некому... Эх, испортила его Москва, я же помню, каким он был раньше, а тут, наверное, пробило – как же, почти земляк и в такой ситуации. Сам-то ты нипочем не догадался.

Я продолжал молчать. За эти месяцы я обнаружил, что у Чепака была очень интересная особенность мышления – он очень быстро выстраивал по имеющимся у него данным некую картину мира, а потом действовал, исходя из неё. Если созданная воображением полковника картина оказывалась неверной – он быстро вносил коррективы и продолжал действовать почти без раздумий. Наверное, полезное качество за линией фронта, когда на счету каждая секунда, но очень неразумная в условиях мирного времени. Впрочем, по моим представлениям, Чепак до сих пор воевал, хотя и заметно снизил интенсивность боевых действий – видимо, даже до него дошло, что страна победила двадцать семь лет назад.

– Или догадался бы? – он хитро прищурился и посмотрел на меня.

– Да догадался бы, – сказал я. – Или кто-нибудь просветил бы после того прогона. Тот же Петрович, он человек добрый, не дал бы попасть впросак.

– Прогона?

– Это когда мы перед комиссией выступали, – пояснил я. – В театрах так показ окончательной версии спектакля называют. Всё по-настоящему, только без зрителей.

– А, ты вот о чем... – протянул Чепак. – Я в театрах не очень, только по тюрьмам... а там это... ну что-то вроде приказа от авторитетного сидельца.

– В принципе, похоже, – улыбнулся я. – Трофим Павлович, я к вам очень хорошо отношусь, и та история на моё отношение к вам нисколько не повлияла. Поэтому не думайте, что я обиделся или что-то подобное... ну раз у нас такой откровенный разговор пошел. Та история даже помогла мне, я на многое смог посмотреть иначе, а это дорогого стоит.

Я не стал говорить, что после разговора с Семичастным мои мозги встали на место, и я окончательно понял, где работаю. Службу в КГБ лучше всего описывала банка с пауками – смертельно опасными, ядовитыми пауками, каждый из которых готов в любой момент нанести удар. И те, кто хочет в этой банке выжить, должен быть готовым в любой момент ударить первым, иначе всё – смерть без вариантов.

– Но?.. – сказал он.

– Что – «но»? – уточнил я.

– Твоя фраза прямо подразумевает, что существует какое-то «но», – пояснил Чепак. – Всё хорошо, прекрасная маркиза, но... Вот и хотелось бы узнать, что будет после этого «но».

– Простите, Трофим Павлович, но вы не похожи на прекрасную маркизу, – я улыбнулся. – Впрочем, вы правы – «но» существует. Правда, оно слишком многогранное...

Я замолчал, давая полковнику шанс поторопить меня. Он не подвел.

– И что же это?

– Запрет на разработку «заукраинцев», – не стал я ломать комедию. – Тех ответственных работников, которые считают, что Украинская ССР кормит весь Советский Союз и что без Советского Союза республике будет лучше. Которые уверены, что если Украина станет самостоятельным государством, все граждане будут жить, как в раю, есть сала вволю и пить горилку, не пьянея, – я вспомнил самую эффектную сцену из старой сказки, афишу которой видел на городском кинотеатре. – А вареники сами будут сами прыгать в сметану и залетать в рот. [1]

***

Молчание затянулось. Полковник явно понимал мою правоту и глаза не отводил, он понял, что я сказал не всё, не у помянув, например, про то, что существует некий запрет на разработку таких людей, который не оформлен документально – и понимал, что этот вопрос тоже всплывет в процессе разговора. Вот только отвечать ему очень не хотелось, и я был уверен, что это из-за того, что я приезжий москаль.

– Зачем тебе это? – сказал он. – Покопался в Макухине, ничего не нашел, но выводы сделал?

Всё моё «копание в Макухине» заключалось в двух разговорах с капитаном Сухониным, потом я эту ситуацию отпустил, хотя в уме держал. А на те разговоры хорошо наложились ситуация с украинскими песнями на смотре художественной самодеятельности и мои собственные воспоминания о том, во что это «заукраинство» превратится через полвека. Так что Чепак был прав – я покопался и выводы сделал.

– Да, Трофим Павлович, выводы я сделал, и они мне очень не понравились, – твердо сказал я. – На республиканском уровне процветает самый махровый национализм самого убогого толка. Фактически всех этих деятелей – и Макухина в том числе – можно брать... уголовный кодекс УССР я выучил не до конца, но в УК РСФСР есть такая статья – шестьдесят четвертая, называется «Измена Родине». Родине – с большой буквы. А это деяния, которые, цитирую, совершаются в ущерб суверенитету, территориальной неприкосновенности или государственной безопасности и обороноспособности СССР. Нужно ли вам объяснять, что такое территориальная неприкосновенность, или то, что будет с обороноспособностью Союза, если он лишится такой республики, как Украина?

Мы оба посмотрели на большую карту УССР, которая висела на стене. Не знаю, что увидел там Чепак, но я зримо представил натовские базы в Крыму перевезенные с немецкого «Рамштайна» ракеты с ядерным боезарядом под Харьковом, от которого до Москвы примерно семьсот километров, и тучи беспилотников, которые регулярно пробуют на зуб противовоздушную оборону России. Надеюсь, подполковник вспомнил сорок второй год, когда немец пёр через Донецк и Ворошиловград к Сталинграду и Кавказу, а остановить его в степях между Доном и Волгой было просто нечем и негде. Сейчас к тому же и Турция в НАТО, и там тоже лежат, ожидая своего часа, американские спецбоеприпасы – то есть отсидеться за горами, как тогда вышло у маршала Тюленева, не получится.

– Всё сказал? – спросил Чепак, и я неопределенно качнул плечами. – Тогда слушай внимательно и запоминай. Никто не даст оторвать Украину от Союза. Но этим, как ты их назвал, «заукраинцам», рот заткнуть невозможно, их тут слишком много, ещё с дореволюционных времен много. Беды большой от них нет, болтают и болтают, но для страны работают на совесть. Они не опасны. Ну а если кто начинает всерьез их завиральные идеи обсуждать – тех мы принимаем. За этим все следят, не только пятый отдел, все. Как только кто вякнет или организацию начинает создавать – сразу к ногтю! Если и за разговоры арестовывать, то что дальше? Разговоры не опасны, на каждый роток... сам должен был убедиться, когда Макухина работал.

Полковник говорил убежденно и, кажется, действительно верил во всю эту чушь. Возможно, его тоже кто-то убедил, что «заукраинцы» – это такое местное развлечение, которые даже рядом не стояли с матерыми бандеровцами. Вот только все эти ОУН-УПА были настоящими врагами, с ними всё было ясно с самого начала, а «заукраинцы» и в самом деле часто даже не понимали, к чему ведут их безобидные на первый взгляд разговоры. Но коммунистическая идеология трещала по всем швам, Политбюро ЦК в Москве не видело большой опасности, что исходила от немногочисленных диссидентов, и всё двигалось по накатанной колее, которая вела прямиком в пропасть. Да, сейчас всё выглядело прочным и нерушимым, но в конце восьмидесятых оказалось достаточно легкого толчка, чтобы всё рухнуло. И совершенно не важно, кто будет толкачом – Горбачев, Ельцин, они вместе или каждый порознь. Важен тот факт, что тогда «незалежность» Украины уже будет принята большинством украинцев, которые сейчас ни о чем подобном и не помышляют, как данность. Тот же Макухин, наверное, очень удивится, если ему рассказать про лозунг о москалях и гиляке, потому что сам себя в душе он считает русским, а не украинским.

– Трофим Павлович, «пятка» и работает с разговорами, – я говорил медленно, словно объяснял что-то малому ребенку. – Не с заговорами, не с бунтами, не с вооруженными нападениями, а с разговорами, которые идут вразрез с теми установками, которые дает нам партия. Как я и сказал, разговоры «заукраинцев» о независимой Украине – это не игра, а прямая измена, иначе её воспринимать сложно. Понимаю, что таких макухиных много, что всех не пересажать, да к этому и стремиться не нужно, у Комитета нет задачи посадить всё население Советского Союза за решетку. Но эти разговоры имеют начало, и нужно разрешение на разработку, чтобы установить, в какие небеса уходят концы цепочки. Кто-то же придумывает эти небылицы про то, что Украина кормит всю страну? Убери источник – и тот же Макухин займется своими прямыми обязанностями, не отвлекаясь на всякую ересь.

Чепак помолчал.

– Так. Я понял. Допустим, ты прав. Но скажи мне, дорогой человек, что ты, капитан госбезопасности, будешь делать, если узнаешь, что эти слухи имеют начало, например, в президиуме ЦК компартии республики? Разработка партийных работников запрещена, ты даже с Макухиным нарушил запрет...

– Про запрет я знаю, – перебил я. – Макухина я не разрабатывал.

Он осекся и недоуменно посмотрел на меня.

– Тогда как...

– Есть другие методы, извините, раскрывать их я не буду, – твердо сказал я.

– А если я прикажу?

– Ваш приказ и мой рапорт отправятся в Москву.

Он посмотрел на меня совсем другими глазами и покрутил головой.

– Вот что... – Чепак запнулся. – Ну ладно, пусть так. Так что ты будешь делать, когда эти твои «другие методы» приведут тебя в Киев?

– Когда приведут, тогда и стоит думать, – безразлично сказал я. – Это уже не уровень капитана КГБ. Думаю, даже не уровень полковника КГБ. Да и вообще не уровень КГБ. Наше с вами дело, Трофим Павлович – вскрыть проблему, а уж дальше – что прикажут.

– Уже приказали, – тихо сказал Чепак. – Ладно, я тебя понял. Работать в этом направлении запрещаю. Приказа не будет, но если нарушишь запрет – пеняй на себя. Осознал?

Я мысленно усмехнулся. Полковник опять играл в какие-то игры, словно в его возрасте ещё не наигрался. Запреты без бумажки не стоили слов, которые он произнес. Чепак, конечно, может предельно осложнить мне оставшиеся три месяца, но если наши с ним отношения перейдут на официальный уровень, неизвестно, кому будет хуже. Правда, он ещё, наверное, по результатам командировки и характеристику мне напишет паскудную, но я надеялся на благоразумие полковника Денисова, который, скорее всего, захочет выслушать и мою версию событий.

– Осознал, Трофим Павлович, – сказал я.

– Вот и хорошо. А раз осознал, – он взял чашку с остывшим чаем и пересел за свой стол, – перейдем к тем нашим делам, которыми нас и поставили заниматься. Кого ты думаешь поставить на отдел?

***

Отдел, который сейчас состоял из трех человек – правда, третьего можно было называть полноценным сотрудником «пятки» лишь с большой долей условности, хотя потенциал у молодого Макухина имелся – совсем не требовал начальника. Капитан Сухонин вполне справлялся с управлением самого себя и двоих не слишком опытных подчиненных, и я надеялся, что он продолжит прикладывать усилия для сохранения существующего статус кво. Но у полковника были какие-то свои соображения, чтобы поднимать этот вопрос именно сейчас, к тому же ответ мы знали оба, но озвучивать его выпало мне.

– Сухонин пока выглядит самой очевидной кандидатурой, – сказал я задумчиво, словно прямо сейчас прикидывал возможные варианты. – Опыт есть и не только в госбезопасности, а если авторитет сумеет заработать у тех, кого мы подберем в отдел... Но, думаю, это стоит решать уже летом.

– Почему летом?

Потому что я успею смотаться в Харьков и поговорить с бывшим начальником отдела.

– Как раз прибудут первые новобранцы, и можно будет посмотреть, как Сухонин с ними работает, – терпеливо объяснил я. – Пока я даже не успел понять, как он с старшим лейтенантом Макухиным обращается, одни поездки и подготовка к смотру... Лейтенант Буряк не показатель, она изначально себя видит только подчиненной, а как тут было раньше, я не знаю.

И выжидающе посмотрел на полковника.

– Как-как... обычно было, – проворчал он, не клюнув на мою наживку. – Не вникал я в дела твоей «пятки», Женька ею занимался, да и потом не до неё было...

Женька – это, конечно, Евгений Воронов, тот самый майор, спасавший задницу Чепака от многих неприятностей и умерший на боевом посту.

– Вот видите, Трофим Павлович, а сейчас вы требуете решить, кто из сотрудников управления достоин занять должность, хотя я здесь провел всего лишь два месяца.

Ещё мне приходилось учитывать вероятность того, что Чепак по какой-то причине будет противодействовать любым моим планам. В том числе и планам назначить начальником пятого отдела капитана Сухонина – я, конечно, тянул время, но мысленно уже был готов сделать представление, поскольку иметь в ближайшие годы на этой должности лично благодарного тебе человека, который ещё и обладает правильными взглядами на тотальную украинизацию, дорого стоит. Но с Чепака станется подставить Сухонину подножку – просто из чувства противоречия, – и навсегда испортить карьеру этому хорошему, в принципе, человеку.

– Ладно, пусть так будет... – он вильнул взглядом, правда, выглядел при этом не очень довольным.

– Трофим Павлович, а что за спешка? – поинтересовался я. – Почему вы хотите уже сейчас назначить начальника отдела?

Он помолчал. Я видел, что он колеблется, но потом всё-таки решился.

– Потому, Виктор, что мне осталось куковать на этом посту месяц, – сказал он. – С первого июня меня переводят в управление по Украине, а у вас тут будет новый начальник, которому я хотел бы передать дела так, чтобы никто не подкопался.

Я мысленно порадовался за Чепака – его мечта о Киеве всё-таки сбылась.

– Думаю, ваш сменщик не обидится, если эту проблему вы оставите ему, – к тому же она будет меньшей из тех проблем, которые он получит после переезда в Сумы. – Там уже и отдел будет почти укомплектован, может, даже вы успеете утвердить. Месяц – большой срок.

– Да, большой, – согласился он. – Не то, что в прошлый раз...

Ага, помню – прямо из управления, в чем был. Впрочем, теперь он точно получит генеральские погоны. И, может, не забудет, кто ему помог их получить. Я почему-то был уверен, что решение в Киеве приняли после того смотра, а Семичастного с комиссией гоняли, чтобы на месте посмотрел, чья недоработка привела к смерти подозреваемого. Но бывший председатель КГБ СССР, видимо, доложил всё в нужном для Чепака ключе.

– А известно, кто вас заменит?

– Известно, конечно, не тайна. Полковник Петров, Юрий Владимирович, он в центральном аппарате служит, но опыта работы на земле у него маловато...

Мне это имя определенно было знакомо, причем именно мне, а не «моему» Виктору. Правда, вспомнил не сразу – пришлось серьезно напрячь извилины, но я справился. На волне популярности одного сериала про Чернобыльскую аварию мне довелось редактировать книгу на эту тему, и там приводился список следственной группы, которая была создана по горячим следам. Петров этой группе представлял управление КГБ по УССР, а запомнился он мне как раз именем и отчеством – вернее, их полным совпадением с именем-отчеством Андропова. Про его деловые качества в книге не было ни слова, а в интернете информации о нем – кот наплакал. Работал в КГБ с начала пятидесятых, служил в контрразведке, то есть во втором управлении, специализировался по транспорту. Когда случился Чернобыль, Петров был уже зампредседателя украинского Комитета, то есть сейчас его отправляли в областное управление набираться нужного опыта и стажа для нового карьерного скачка. Вряд ли он в Сумах надолго, но на мой век его точно хватит. Впрочем, в любом случае это те перемены, которые, скорее всего, к лучшему – теперь моим начальником будет не сомнительный диверсант Чепак, не сумевший расстаться с прежними привычками, а человек, имеющие некую «мохнатую руку» на самом верху республиканского комитета. «Рука», наверное, не всесильная, но её возможностей может быть достаточно, чтобы прикрыть от разных напастей полковника Петрова и некоего капитана Орехова.

Кроме всего прочего это означало, что игра полковника становилась максимально прозрачной. Запрет на разработку «заукраинцев» действует ровно месяц и означает, что Чепак хочет спокойно и без треволнений досидеть до переезда. Правда, если он подтвердит запрет и с нового места работы, придется унять желание перевернуть Украину вверх дном – вряд ли покровители Петрова одобрят такой перформанс со стороны его заместителя. [2]

***

От Чепака я уходил довольный жизнью. К тому же под самый конец разговора мне удалось вклинить информацию о матери «моего» Орехова и о том, что было бы неплохо поспособствовать её переезду в более комфортабельное и, главное, отдельное жилье. У областного управления КГБ, правда, собственных фондов не было, но у полковника за столько лет в Сумах накопилось достаточное количество должников во всяких горисполкомах и прочих обкомах, чтобы эта проблема была для него и не проблемой вовсе. Он обещал посодействовать.

Ещё меня радовали надвигающиеся выходные. Конечно, первого мая придется подежурить, но нас хотя бы не заставляли ходить колонной под красными транспарантами. Так что я надеялся на несколько дней отдыха от всех этих забот, а также думал, куда приложить свой умище. Но судьба всё решила за меня – у подъезда меня ждал, подпрыгивая от нетерпения, Сава, который сразу же кинулся ко мне.

– Сав, если ты пришел поздравить меня с днем рождения, то ты опоздал, оно у меня в феврале было, – сказал я по возможности грозно. – Что случилось-то?

Пришлось его и придержать малость, чтобы не получить объятия по полной программе. Сава несколько раз пытался что-то сказать, но его переполняли эмоции, и справился он лишь с третьей попытки.

– Меня в Киев берут! – выпалил он. – У тебя тот портвейн остался?

В целом, мне, конечно, было пофиг, куда его берут и зачем, но я понимал, что просто так отделаться от приятеля невозможно, а потому пригласил к себе. Правда, портвейн я забраковал, возбужденного Саву затащил на кухню, поставил чайник, сел перед ним за кухонный стол – одновременно вспомнив, что так я сидел перед полковником Чепаком и своим внезапно объявившимся отцом – и коротко бросил:

– Рассказывай.

Всё оказалось просто. Тот молдавский коллектив с юной Чепрагой сопровождал гитарист из «Смерички» Алексей, попавшийся под руку руководителю своего ВИА, когда для молдаван искали сопровождающего, который сумеет не потерять подопечных в глухих краях. Тот после концерта нашел Саву и записал его контакты, а вот теперь с ним вышел на связь сам Дутковский, который и предложил талантливому исполнителю народных песен вступить в свой ансамбль вторым гитаристом. Для Савы это было очень лестное предложение, хотя, в принципе, в украинских реалиях и сам переезд из Сум в Киев можно было трактовать как небывалый карьерный взлет.

Я немного подумал. Резоны у худрука «Смерички» для приглашения Савы были – в Киеве за репертуаром следят серьезные товарищи, которых очень сложно обвести вокруг пальца, и выдать «Сказку» за народную песню вряд ли получится. Но СССР пока к мировой конвенции по защите авторских прав не присоединился, так что все будут уверены, что это какой-то западный хит в русском переводе. Похожие случаи уже были – ещё в Москве я слышал «Толстого Карлсона» от «Поющих гитар», который в девичестве был песней «Yellow River» британской группы Christie. Кажется, наши ВИА перепевали и «Шизгару», и «Водки найду», ну а «Синий-синий иней» вообще превратился в самостоятельную песню – но это будет позже. [3]

И легализация таких переделок была простой до невозможности – к «народной» добавлялся оборот «в обработке такого-то и такого». Скорее всего, там будут стоять фамилии Савы и самого Дутковского, и приглашение никому неизвестного музыканта из Сум в ансамбль выглядело как банальная взятка за возможность поставить на песне фамилию худрука. Но это и к лучшему. Когда моего приятеля попрут из «Смерички» – я почему-то не сомневался в таком исходе, – он останется в числе авторов, которым будет капать копеечка за каждое исполнение песни. В целом, если удастся протащить украинским певунам ещё несколько таких «народных» композиций, последующая жизнь Савы будет очень кучерявой. Мне было не жалко – я вообще был готов напеть ему все песни «Круиза», которые помнил. Правда, позднее их творчество в стиле тяжелого металла сейчас будет слишком передовым, особенно для Украины с её «Червоной Рутой». Но у меня имелись на примете и другие группы.

Честно говоря, я не очень понимал, зачем я вбрасываю в обиход песни из будущего. Получать с этого дивиденды я не мог – нужно было совершить слишком много телодвижений, чтобы это стало хотя бы теоретически возможным, да и тогда был велик шанс, что меня просто обяжут переводить свои гонорары в какой-нибудь Фонд мира. И пусть я цели этого фонда поддерживал всей душой, но не готов был идти на различные жертвы ради такой странной цели. Сава же показал себя очень удобным каналом, который оказался в моем доступе совершенно случайно и не требовал никаких вложений. Наоборот – он был готов тратить своё время, чтобы послушать, что я ещё сыграю. Да, о нашей дружбе знают. Да, Сава засветился по полной программе, когда участвовал в нашей самодеятельности. Но я всегда мог отбояриться тем, что просто искал лучшие средства для выполнения поручения полковника Чепака, а играть на гитаре Сава всё-таки умел и делал это относительно профессионально.

К тому же Сава в Киеве укладывался и в мои собственные планы.

– Сав, а чего ты хочешь по жизни? – спросил я, глядя прямо ему в глаза.

***

– Витёк, ну ты и сам знаешь... – пробормотал он. – Прославиться хочу... чтоб афиши вот такие, чтоб полные залы, аплодисменты, телек... Если получится там закрепиться хоть ненадолго, потом передо мной столько дверей откроется... Скажешь, плохие желания?

Мечта Савы прославиться не была для меня секретом, и он это понимал, а потому говорил без обиняков. Но я видел то, чего он не мог заметить при всём желании. Двери-то перед ним, может, и откроются, но что это будут за двери – вопрос вопросов. Я в киевские двери не верил и раньше, а после разговоров с Семичастным вера в них стремилась к абсолютному нулю.

– Да нет, Сав, вполне нормальные, – я чуть качнул головой. – Для творческих людей – так прямо обычные. Мне же по должности положено общаться с артистами, так среди них каждый первый, не считая каждого второго, хочет примерно того же. Только ты же понимаешь, что на одной «Сказке» ты долго не протянешь?

Он помрачнел.

– Да я помню, что это твоя песня...

– Сава, – проникновенно сказал я. – Ты, возможно, мне не поверишь, но мне пофиг, чья это будет песня. Твоя, Дутковского, ещё кого-то... Только не продешеви, когда торговаться будешь. Я про то, что ради одной «Сказки» тебя в «Смеричке» долго держать не будут. Даже если ты подтянешься, потренируешься и будешь соответствовать их уровню. Извини, говорю, как есть – сейчас ты по мастерству им уступаешь.

– Понимаю, – Сава совсем скис. – И что, отказываться?

– Да ты что! – я хлопнул его по плечу. – Я чертовски рад за тебя! Такой шанс раз в жизни выпадает, и упускать его нельзя.

– Витёк, я тебя не понимаю.

Я подтолкнул ему поближе чашку с чаем и тарелку с заготовками под бутерброд.

– Сав, всё очень просто, – сказал я. – Ты принимаешь предложение Дутковского и становишься музыкантом «Смерички», наслаждаешься, а потом предлагаешь им новую песню.

– Какую? – недоуменно спросил Сава.

Я усмехнулся, принес из комнаты гитару, сыграл несложный проигрыш и запел – вернее, заорал, забыв о соседях:

– А не спеть ли мне песню о любви?

А не выдумать ли новый жанр?

Попопсовей мотив и стихи,

И всю жизнь получать гонорар!

Сава застыл, глядя в то, как я перебираю одну и ту же последовательность аккордов. Но реагировал он правильно – на строчке «Посмеется над текстом лучший друг» действительно рассмеялся, да так, что я был вынужден остановиться.

– Круто, Витёк! – он показал мне большой палец. – А дальше?

– А дальше – так, – ответил я и сыграл последний куплет:

– Напишу-ка я песню о любви.

Только что-то струна порвалась,

Да сломалось перо, ты прости.

Может, в следующий раз, а сейчас

Пора

спать!

Последний аккорд совпал со звонком в дверь. Я отложил гитару, которую немедленно подхватил Сава, и пошел открывать.

***

На лестничной площадке меня ожидали две женщины. Одну я знал – соседка, Любовь Андреевна, от которой я звонил в управление, когда в мою квартиру проник Виктор Гинзбург. А вторую видел впервые, но её профессию определил без труда – почтальон. У неё из большой сумки через плечо выглядывали свернутые в трубки газеты.

– Здравствуйте, Любовь Андреевна, – сказал я. – Как настроение?

– Спасибо, всё хорошо, – она расплылась в улыбке. – Думала, у вас там опять что-то произошло, но прислушалась – поёте. А раз поёте – значит, всё хорошо.

– Верно, поём, – улыбнулся я. – Извините, если громко, просто песня такая, её тихо петь невозможно. Мы больше не будем. А вы?..

– А это Надюшка вот, по вашу душу, – представила почтальоншу Любовь Андреевна. – Телеграмму принесла, срочную...

– Да? Спасибо, – поблагодарил я её – мне не трудно, а ей приятно – и повернулся к почтальону: – Что за телеграмма?

– С пометкой! – объяснила она. – Обычные-то я и в почтовый ящик кинуть могу, али по телефону прочитать, а тут расписаться надо.

– Ну раз надо – распишемся, – я был сама доброжелательность, но одновременно пытался вспомнить, кто мог прислать мне телеграмму, которая сейчас была самым быстрым способом междугородной связи.

Процесс передачи получился небыстрым – Надюшка с трудом добыла из забитой сумки потасканный гроссбух, с ещё большим трудом откопала в недрах той же сумки основательно погрызенный карандаш, но в конце концов я смог расписаться и получил сложенный вдвое и склеенный по краю листок сероватой бумаги. Поблагодарил женщин, вернулся в квартиру – и прямо в прихожей пальцем разорвал склейку, развернул и прочитал:

«Буду Сумы 29 утренним поездом вагон 5 ТЧК Татьяна».

Мне потребовалось несколько раз перечитать этот текст, чтобы перевести его с телеграммного на русский. А потом ещё с полминуты я пытался вспомнить знакомых Татьян. Но наконец паззл сложился – завтра, в субботу, 29 апреля, в Сумы зачем-то приезжает Татьяна Иваненко. И мне, видимо, надо будет её встретить – я с трудом мог представить, куда она отправится в шесть часов утра, когда на сумской вокзал прибывает поезд из Москвы.

Я зашел в квартиру, оглядел легкий беспорядок и решил, что оно того не стоит – если кому что-то не понравится, она будет вольна сама исправить любые недостатки, которые ей таковыми покажутся, а я вмешаюсь лишь тогда, когда будет нужна грубая мужская сила. Потом вернулся на своё место за кухонным столом и некоторое время молча пил чай, наблюдая за Савой, который пытался воспроизвести шедевр Чижа с компанией.

– Что-то случилось, Витёк? – он перестал играть и посмотрел на меня.

– Да нет, Сав, ничего страшного, – я безразлично пожал плечами. – Соседка побеспокоилась, громко пел. Но у нас хорошие отношения, так что участковый отменяется.

– Это хорошо, – расплылся Сава. – А эта песня... ну... тоже твоя?

– Моя, – честно сказал я. – Только, боюсь, для «Смерички» она слишком жирной будет. Но ты не бойся, у меня много всякого. Тебе лет на десять хватит.

– Мне?

– Ну не мне же, – я снова взял гитару. – Я же тебе рассказывал, что не могу быть автором таких песен. Вернее, могу, но это очень сложно. Поэтому их автором будешь ты. Только оформи всё правильно, Сав. Ты же нотную грамоту проходил? Все эти аккорды, ноты и основы композиции?

– Да, был у нас такой курс, – он всё ещё не понимал, чего я от него хочу.

– Вот и хорошо, а если чего не знаешь – попросишь Дутковского, он будет рад стать соавтором, – продолжил я. – Но тебе надо будет вступить в союз композиторов и, наверное, в союз писателей, тогда тебя ни одна сволочь не посмеет оттереть.

– Витёк, ты чего?! – воскликнул Сава. – Какие союзы?! Сдурел?

– Ни на йоту, – ответил я. – Союзы простые. Композиторов и писателей. Если ты член такого союза, никто не посмеет отвергнуть твою песню. Ни один комсомолец не откажет лишь потому, что ему пара слов показались сомнительными. Попасть туда нелегко, но возможно – наберешь несколько песен, придешь к тем же писателям, предъявишь. Как у композиторов – не помню, но, наверное, тоже можно будет пролезть. Разберемся со временем. Я тебя, кстати, в творчестве не ограничиваю – пиши и сам, твори, выдумывай, пробуй. Сто раз не получится – на сто первый выдашь шедевр.

– Витёк, я так не могу, – глаза Савы вдруг потухли. – Нельзя присваивать себе чужое...

– Сав, знаешь, как говорят композиторы?

– Как?

– Когда берёшь у народа – берёшь у себя, главное, чтоб музыка была твоя, и кто говорит — плагиат, я говорю — традиция, – процитировал я ещё не снятый мультфильм. – Считай, что я – народ, а ты берешь у меня. Тем более что это так и есть – Комитет государственной безопасности это передовой отряд советского народа.

– Витёк, всё равно...

– Можем сделать иначе, – я встал и начал наливать новые порции чая, хотя прямо сейчас мне хотелось выпить чего покрепче. – Я объявлю всё это специальной операцией Комитета, а тебя мобилизую, как гражданского специалиста. Заведем дело, обложим тебя подписками... Никаких заграниц до самой смерти, никаких иностранцев в прямой видимости, рапорты по каждому чиху и сержант ночью у кровати, который будет следить, чтобы ты чего лишнего не сболтнул во сне. Как тебе такое?

Я понимал, что это было подло, но у меня не было никакого желания уламывать Саву обычными средствами, постепенно соблазняя открывающими перспективами. Мне хотелось, чтобы он ушел прямо сейчас, оставив меня одного, чтобы за оставшиеся часы я мог свыкнуться с мыслью о приезде Татьяны. Но и отпустить его вот так, на поклёвке, я не мог. Поэтому просто забрасывал Саву глубинными бомбами, чтобы побыстрее вытащить его тушку на берег.

– Витёк...

– Есть и ещё один вариант – стереть тебе память о нашем разговоре, – я не отвлекался от приготовления чая.

– А ты можешь? – испуганно спросил он.

– Мы, – я сделал акцент на этом слове, – всё можем. Только иногда не хотим. Ладно, Сав, пошутили – и будет, – я отобрал у него гитару и вернулся за стол. – Пойми, я действительно не могу легализовать свои песни, но мне, как автору, будет приятно, если их услышат миллионы. И мне действительно пофиг на авторские, хотя я примерно представляю, сколько эти композиторы заколачивают. Но ты должен согласиться. Без твоего согласия всё равно ничего не получится. И подписку дашь, я её к себе в сейф положу, чтобы у тебя соблазна не было всем рассказывать, кто ту или иную песню написал. Десяток в год я тебе обещаю, может, больше. Через пару лет миньон на «Мелодии» выпустишь, ещё через годик – нормальную пластинку. Хотя, думаю, можно и через кассеты распространять, я фуфло гнать не будут. Ну что, Сав, решайся. Или твой портвейн откроем и будем тебе память стирать?

Я сыграл проигрыш и негромко пропел: «Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе видна...»

Разумеется, после такой коды Сава решился – не мог не решиться. Я прислушался к себе – моя совесть молчала, никаких укоров от неё не было. Воровать песни, которые будут написаны через много лет, было легко –в этом деле главное не переусердствовать и сосредоточиться на всяких любовных шлягерах с простенькой мелодией, которую легко сыграть на гитаре, и ещё легче – запомнить. Дискотечные хиты нулевых и девяностых тоже подойдут, а если привлечь какого-нибудь поэта – у меня были подопечные в Москве, – то в моем распоряжении оказывались дискографии музыкантов со всего мира. Конечно, что-то из этого не взлетит, потому что всякому овощу своё время, но что-то обязательно понравится слушателям из 1972 года.

Мечта Савы исполнится, он прославится, в какой-то момент перерастет «Смеричку» – и я с чистым сердцем перетащу его в столицу СССР, чтобы он пел мои песни и иногда рассказывал о настроениях, которые царят в среде музыкантов. Вербовать его было не нужно – он и так уже продался с потрохами, хотя пока и не понимал этого. А вот моя совесть реагировала на это однозначно – ей не нравилось, что я так использовал приятеля. Но я был готов пообещать ей, что не сделаю с Савой ничего плохого, одно хорошее – и она согласилась с моими доводами.

Оставалась ещё Татьяна, которая каким-то образом узнала мой адрес в Сумах и зачем-то решила приехать самолично. Я очень надеялся, что эту идею ей подсказал не Высоцкий, которому могло не понравиться, что я сплю с его женщинами, и он тоже заявится в сонные Сумы бить моё лицо. Но и тут я надеялся отползти разговорами – например, пообещать ему, что ни в коем случае не трону Марину Влади. Всё равно она была не в моём вкусе.

[1] «Вечера на хуторе близ Диканьки», фильм Александра Роу 1961 года. А вот цитата из гоголевской «Ночи перед Рождеством»:

«Пацюк разинул рот, поглядел на вареники и еще сильнее разинул рот. В это время вареник выплеснул из миски, шлепнул в сметану, перевернулся на другую сторону, подскочил вверх и как раз попал ему в рот. Пацюк съел и снова разинул рот, и вареник таким же порядком отправился снова. На себя только принимал он труд жевать и проглатывать».

[2] Чепак Трофим Павлович – реальный персонаж, в годы войны служил под началом полковника Старинова. В Сумах он действительно просидел очень долго, но полковник Петров сменил его не в июне, а в феврале 1972 года. Его дальнейшая судьба нигде не указана, но есть данные, что он прожил до 1998 года и умер, когда ему было 84.

[3] «Шизгара» – «She’s got it» из песни «Venus» группы The Shocking Blue, «Водки найду» – «What Can I Do» от Smokie, которую «Веселые ребята» перепели под названием «Нет, я не жду». Большинство каверов – это уже вторая половина 1970-х.

Content

Диссидент-2: Слово и дело

Глава 1. «Легко и оступиться и споткнуться»

Глава 2. «Вы создали монстра и держите в клетке»

Глава 3. «Рок не может умереть»

Глава 4. «Не срывай цветущие цветы»

Глава 5. «Не сомневаясь ни на йоту»

Глава 6. «Признаться больно, подумать страшно»

Глава 7. «Крепче стали стал»

Глава 8. «Я готов петь для вас»

Глава 9. «Бросить перчатку смерти»

Глава 10. «Прохожие, похожие на принцев»

Глава 11. «При свете утренней звезды»

Глава 12. «Буквы из чужого алфавита»

Глава 13. «Усердным взором сердца и ума»

Глава 14. «Крестов могло бы быть и меньше»

Глава 15. «Своя земля в беду не жестче пуха»

Глава 16. «Элита бьёт элиту»

Глава 17. «Видно, проще умереть»

Глава 18. «В колоде рангов и имен»

Глава 19. «Во мраке ночи над землей»

Глава 20. «Открой, что будет впереди»