Игорь Черемис

Мир совкового периода

Четвертая масть

Глава 1

БАМ и гость

Телефон зазвонил в какую-то несусветную рань. Я протянул руку, на ощупь нашел будильник на тумбочке — полшестого утра — и со стоном вернул его на место. Вставать и шлепать в прихожую не хотелось совершенно, и я с надеждой подумал, что кто-то мог ошибиться номером. Но телефон продолжал трезвонить, а потом до моего ещё не проснувшегося сознания дошло, что звонки были сдвоенными, междугородними. Такие обычно не ошибаются, да и в этом времени не было принято заставлять людей понапрасну околачиваться на переговорных пунктах.

Я ещё разок мысленно простонал и совсем уже приготовился откинуть одеялко и выползти на свет божий, но тут через меня перепрыгнула Алла.

— Я отвечу, — сонно буркнула она.

Это было необычно — по утрам её было сложно добудиться, и в нашей паре именно я был той ранней пташкой, которая просыпается первой и готовит завтрак на двоих. Не в половине шестого утра, конечно — по приобретенной в первой жизни привычке я вставал часов в семь или чуть позже и до срока маялся от безделья, поскольку никаких гаджетов, на которые можно было убить пару часов, тут ещё не существовало. Как-то я попробовал вспомнить — и получилось так, что во второй жизни я проснулся позже лишь один раз, в самый первый день; я списал тот случай на сам процесс попаданства, на который повлиять не мог. А вот потом я и в общаге просыпался первым из нашей троицы, и у Аллы тоже — даже не задумываясь об этом.

Ну а вместо смартфонов я использовал бумажные книги — благо у Балахниных была солидная библиотека, и многое из неё я никогда не читал. Это было поскучнее, чем серфить по сети, но выбора у меня не было.

И вот Алла внезапно подорвалась из самой глубокой фазы сна — меня это настолько удивило, что я проснулся окончательно, открыл глаза полностью и начал раздумывать, стоит ли идти на помощь своей почти невесте или же предоставить ей разбираться с проблемой самостоятельно. Победила лень — да и, в конце концов, она была взрослым человеком, который умел обращаться с телефонными трубками как бы не лучше меня, чересчур избалованного техническим прогрессом.

Я прикрыл глаза, пытаясь вспомнить, что за сон я видел — но снова открыл их, когда услышал в прихожей крик. И опять никуда не пошел — крик был коротким, он выражал радость от какого-то известия, так что моё участие было преждевременным. Я слышал, как Алла что-то быстро-быстро говорила, но не разбирал ни слова — было слишком далеко, но идти поближе мне действительно было лень.

А потом я понял, почему она так подорвалась с постели — после окончания разговора Алла забежала в туалет и сделала свои дела, не закрыв дверь. Спустя несколько мгновений после того, как до меня донесся звук слива, она появилась в дверях нашей комнаты — сияющая и совершенно проснувшаяся.

— Что-то случилось? — вяло поинтересовался я.

Меня оправдывало то, что мне всё ещё хотелось минуточек десять поспать.

— Ага! — воскликнула она. — Папа собирается приехать!

Я попытался уложить в голове это сообщение — по возможности быстро, но, кажется, превысил какой-то негласный норматив, о котором был не в курсе.

— Ты не рад? — Алла состроила огорченное лицо.

Но теперь ответ у меня был готов.

— Рад, — честно сказал я. — Просто ещё сонный. Что за папа и куда он собирается приехать?

* * *

Мою тупость оправдывала только предшествующая суета, которой оказалась наполнена моя грешная студенческая жизнь после окончания сессии и завершения дел с Михаилом Сергеевичем и Валентином. Ведь это только в биографиях строчка «перевелся в другой институт» выглядит просто; конечно, такой перевод был не слишком сложной задачей, но требовал какого неимоверного количества разъездов и разговоров. В вузе назначения надо получить справку, что тебя там готовы взять, потом по этой справке нужно взять в своем заведении справку, что тебя готовы отпустить. Потом ещё справку, ещё справку — и так до тех пор, пока на свет не появятся два приказа: об отчислении из-за перевода и о зачислении после перевода. Я лениво толкал этот процесс ещё во время сессии — не потому, что не хотел, а потому что всё осложнялось требованиями, которые, как оказалось, Минвуз СССР придумал ещё в начале 1970-х.

Согласно этим правилам, до полного закрытия летней сессии я числился студентом-первокурсником, которым переход в другой институт был закрыт; предполагалось, что они просто отчислятся, а затем поступят в нужное место на общих основаниях. Чтобы женщины в приемной комиссии МИРЭА закрыли на это обстоятельство глаза, я потратил годовое количество лести и около тонны шоколада; то же самое повторилось и в нашем деканате — правда, без лести, да и шоколада было значительно меньше. На моей стороне играли жуткий недобор на нынешнем первом курсе радиоэлектроников, мои оценки, которые были сносными по любым критериям, а также определенная репутация, которую некий Егор Серов за год заработал у заборостроителей. Против меня был тот самый приказ министерства. Ещё меня неприятно поразило, что в моем родном институте за меня особо не держались — впрочем, я не был выдающимся студентом, сданные на «отлично» экзамены пока что воспринимались как нелепая случайность, а первокурсники тут действительно шли как расходный материал.

Но окончательно запустить этот процесс я смог только после того, как сдал последний экзамен — и всё равно мне пришлось убить на завершение перехода почти неделю. Мысленно я уже проклинал себя за саму идею перевестись в другой вуз — лето так и утекало сквозь пальцы, и я серьезно опасался, что к нашему с Аллой приезду на мою родину то самое озеро с древними развалинами окажется вне зоны доступа. С ним такое случалось регулярно — и добираться туда не решались даже самые отчаянные головы на полноприводных УАЗах. Я же никогда не считал себя отчаянным — поэтому вряд ли даже стал бы пытаться.

Но всё когда-нибудь заканчивается. Сегодня был четверг, мне нужно было заехать в свой бывший вуз, забрать там приказ об отчислении, съездить с ним в МИРЭА — и стать его студентом официально. Не слишком трудная задача, любой с ней справится — тем более такой отличник, каким я показал себя в последней заборостроительной сессии. Ну а в субботу, в последний июньский день, мы с Аллой планировали отправиться в путешествие на мою родину, чтобы на пару месяцев забыть об учебе, проблемах с моими кураторами, о приятелях Боба и о нем самом, и о Москве тоже — и просто наслаждаться жизнью. Алле, конечно, было легче, но я тоже уже почти вспомнил, как хорошо быть молодым, здоровым и влюбленным.

* * *

Папа был Аллы, приезжал он в Москву, в ту квартиру, в которой обитал между командировками — и в которой сейчас жил я. Причин, по которой папа покинул вверенный его заботам БАМ, Алла не знала — он не сказал, а она не спросила. Зато она зачем-то выспросила отца, каким рейсом и в какой аэропорт он прилетает — совершенно бесполезная в этом времени информация, поскольку встречать дорогих гостей сейчас ездили редко, да и то — при наличии собственной машины. Впрочем, машина у нас теперь имелась, а я уже проснулся и сумел в общих чертах составить по-настоящему гениальный план.

— Ал, надо наше барахло отсюда перенести в твою комнату, — сказал я, мрачно оглядывая беспорядок, который мы устроили на месте папиной спальни-кабинета.

— Думаешь? — с сомнением спросила она.

— Уверен. Он хоть про меня и знает, но вряд ли обрадуется, что я оккупировал его диван… — объяснил я. — Примерно поэтому я всё ещё хочу собственную квартиру. Кстати, ты ему сказала, что мы в субботу собирались уезжать?

— Да… — Алла кивнула. — Но он ответил, что если мы на пару дней задержимся, ничего страшного не случиться.

— Это точно… — пробормотал я. — Не случится… Ладно, с этим понятно. Придется его встречать — со всеми почестями, на собственной машине, чтобы у него не было никаких причин для недовольства.

— Да ну, глупости какие-то, какое недовольство? — Алла махнула рукой. — Он всегда сам добирался, а иногда за ним машину посылали из института. Думаю, и тут так будет.

— Я убежден, что лучше встретить, — настойчиво сказал я. — Рейс, конечно, ранний, но переживем, не первый раз…

Рейс был из Братска — видимо, там находился ближайший к стройке века аэропорт, до которого можно было добраться относительно легко. Полет оттуда занимал часов пять, а в Домодедово нам нужно было оказаться примерно в семь часов утра. В целом ничего сложного, но нам нужна была подстраховка.

— Если ты так считаешь… — как-то устало согласилась со мной Алла и спросила застенчиво: — Ты не хочешь позавтракать, если уж мы проснулись?

Я пожал плечами.

— Можно и позавтракать, почему нет, днём доспим, — сказал я. — Наверное… Но вообще нам сегодня нужно будет навестить бабушку и отвезти ей пирожки.

— Какие пирожки? — она недоуменно посмотрела на меня.

— Про бабушку тебе всё понятно? — хмыкнул я. — Просто подумал, что при Елизавете Петровне твой папа не будет слишком сильно ругаться, да и ей будет в радость увидеть сына, которого не видела… сколько? Полгода?

— Он в феврале улетел… — грустно ответила Алла и шмыгнула носом. — Ты прав, так будет лучше, папуля бабушку боится.

В этом я сомневался, но всё равно — некоторые вещи при правильном воспитании вбиваются в подкорку, а отца Аллы, скорее всего, воспитывали правильно, в том числе и в плане почтения к родителям, особенно — к матери.

План с участием бабушки не был особо коварным, но сама идея сделать Елизавету Петровну неким буфером при первом знакомстве с будущим тестем меня сразу воодушевила. Бабушка-то точно была на нашей стороне, она участвовала, хоть и невольно, во многих событиях последних недель, убедилась в моей порядочности, мужественности и прочих положительных качествах. Скорее всего, она была уверена, что её внучка наконец-то вытащила счастливый билет — и что у неё самой есть очень хороший шанс дожить до правнуков. На пути к этому она готова была снести многие препятствия, и собственный сын тут мог рассматриваться как досадная помеха, а не союзник. Да и поездка на дачу была, в принципе, в тему — мы могли чем-нибудь ей помочь; в воскресенье мы приехали буквально на пару часов, успели поздороваться, показать свежекупленную машину и плотно пообедать.

— Да дело не в страхе… — сказал я. — Но вероятность мирного исхода при ней значительно повысится. Значит, так. Сейчас завтракаем, смотрим телевизор, убираемся в комнатах, а потом выдвигаемся дружными колоннами…

У меня на руках, конечно, имелась пара неплохих козырей для общения с будущим родственником — хотя бы собственная «Победа», которая вполне могла сойти за флеш-рояль. А если прихватить с собой, например, термос с горячим кофе — мой китайский друг с честью пережил путешествие на юг и обратно, — то перед такой лавиной положительных эмоций не устоит ни один, даже самый суровый отец в мире.

— А при чем тут пирожки? — внезапно спросила Алла.

Я не сразу вспомнил, что пару минут назад шутил на эту тему, но решил быть серьезным.

— Пирожки ни при чем, — ответил я. — Но не с пустыми же руками мы к бабушке поедем? Подождем открытия магазинов, купим всяких продуктов — и двинемся.

* * *

Историю этой дачи Елизавета Петровна не знала. Им с мужем она досталась в самом начале пятидесятых, а кто хозяйничал на этом участке раньше — бог весть. Дата постройки, кстати, была знаковой — 1937 год, так что призраки Большого Террора вполне могли бродить по двухэтажному дому.

Домик был деревянный, компактный — большая комната с пристройкой внизу и что-то вроде мансарды наверху. В пристройке располагалось какое-то подобие кухни — газ сюда уже провели, — и выход в сад, от которого тут было одно название.

Мы приехали в Кратово ближе к полудню — вволю походили по утренним и пустоватым из-за рабочего дня магазинам, потом я затащил Аллу ещё и на Рижский рынок, где мы купили пару банок импортного кофе — чтоб не поить отца цикорием, которого к тому же в нашем магазине не было. Заодно я уговорил Аллу на бутылку пятизвездочного «Арарата» — а к нему пришлось брать шоколадки, лимоны и всякие кооперативные копченые колбасы, потому что роскошная жизнь такова и больше никакова. Я был уверен, что отец Аллы оценит такое подношение.

Остаток дня прошел в приятных хлопотах. Я освободил место для машины — на участке были предусмотрены ворота и небольшая площадка; скорее всего, раньше её использовали, чтобы привозить всякие крупногабаритные вещи. Но с тех пор прошло немало времени, ворота слегка подгнили и нуждались в ремонте, а сама площадка была завалена старым хламом, причем иногда — тяжелым. Но я справился, и теперь «Победа» была хоть как-то защищена от вражеских поползновений и окрестных пацанов.

И уже под вечер я оборудовал из нескольких кирпичей небольшой очаг, в котором спалил старые дрова, появившиеся при расчистке — мангала тут, как я и предполагал, не водилось, — пожарил купленные как раз для такого случая жирные сардельки и запек картошку. Ужин получился, конечно, походным, но мы разбавили вкус углей приобретенным уже в Кратово мороженым и хорошим, «индийским» чаем со свежей клубникой и малиной.

Определенно, с деньгами и в Советском Союзе можно было нормально жить — если, конечно, не наглеть сверх меры.

* * *

Я сидел на ступеньках веранды и смотрел на темнеющее небо, затянутое совсем не страшными на вид облачками. В конце июня ночи короткие даже в Москве; тут ещё переводили часы на летнее время, так что день заканчивался почти вовремя. Рассвет, правда, начинался слишком рано, но для меня с учетом завтрашней поездки это было даже хорошо — не придется петлять по улочкам здешних поселков впотьмах. Этот район ближнего Подмосковья я знал очень условно, был тут считанное число раз, а конкретно в этом месте — ни разу, так что вряд ли мои знания из будущего будут тут полезны.

Через сорок лет тут будут одни особняки, утопающие в соснах; скорее всего, этот участок тоже был продан уже в девяностые кому-нибудь из новых русских. Но мне очень не хотелось упускать его — я бы скорее уговорил Аллу отказаться от своей доли в московской трешке, но забрать этот неказистый домик себе. Хотя, конечно, совсем скоро и Егорьевское шоссе, и Новая Рязанка встанут колом, не в силах вместить всех желающих попасть в Москву, а проблема пробок в восточном направлении не будет решена и накануне моего исчезновения из будущего. Но живущие здесь люди как-то с этой бедой справлялись — значит, и я тоже справлюсь. Дом, правда, не был предназначен для жизни зимой, но эта проблема была и не проблемой вовсе. Если уж жить тут круглый год, то нужно будет строить нечто новое и капитальное.

Сзади скрипнула дверь, и я оглянулся. Алла уже ушла спать, впечатленная моими страшилками про подъем в четыре утра, ради которого я даже захватил наш массивный будильник — это было одно из первых моих самостоятельных московских приобретений, способное поднять даже мертвое тело студента, который пару дней кряду играл в преферанс и пил пиво. Я надеялся, что он и завтра справится со своей задачей — не хватало только опоздать в аэропорт и упустить возможность пустить отцу Аллы пыль в глаза.

Из домика вышла Елизавета Петровна. Она куталась в теплую шаль, но решительно села рядом со мной.

— Как тебе тут, Егор? — спросила она.

— Хорошо, — я чуть пожал плечами, но вряд ли она заметила. — Природа, свежий воздух, запах сосен… у нас тоже так, если подальше от города уехать. В городе комбинатом в основном пахнет.

— Ты на нем работать будешь?

Про мой перевод мы бабушке пока не сказали, и я посчитал, что сейчас самое удобное время, чтобы ввести её в курс дел.

— Если вы про мою специальность в заборостроительном — нет, у комбината другой профиль, заборы — это сопутствующее производство, у меня там отец работает. Но я уже перевелся в другой институт, буду теперь радиотехникой заниматься…

— Ох, — вскинулась Елизавета Петровна. — И когда же ты успел?

Ну да, наша жизнь была чрезвычайно насыщенной.

— Да всю неделю бегал… но, в принципе, оказалось несложно. Программы похожие, у меня даже лишние зачеты остались, так что проблем не было. Отличники везде нужны, — добавил я с гордостью.

— Это да, вы молодцы с Аленькой, — покивала бабушка. — А она?..

Её беспокойство было понятно.

— Нет, Алла точно у себя доучиваться будет, а потом, наверное, и в аспирантуру пойдет, — озвучил я собственное предложение, которое Алла пока что не приняла.

Впрочем, ей ещё два года учиться, за это время что угодно произойдет — особенно с нашим графиком. К тому же мы уже обсуждали ребенка, и не стали исключать, что рискнем завести его где-то в районе её диплома — и сдавать легче, и от распределения отвертеться проще. Но про ребенка я решил Елизавете Петровне не говорить. Всё должно быть по порядку — сначала нужно подготовить её к тому, что когда-нибудь мы с Аллой станем мужем и женой. ну или просто сказать об этом.

Я потушил сигарету, кинул бычок в специально выделенную под это дело пустую консервную банку с водой, достал следующую, но не закурил, а начал вертеть в руках. Мне не очень нравился тот вопрос, который я собирался задать, но надо было расставить точки над «ё».

— Елизавета Петровна, а как папа Аллы пережил смерть жены?

— Алик-то? — рассеянно переспросила бабушка. — Да как пережил… как все. В работу ушел с головой, он теперь из командировок не вылезает, прописался на этом своём БАМе.

Удивительно, но до этого момента я как-то не задумывался о том, что не знаю имени отца Аллы. На бумагах в его комнате его имя полностью не расшифровывалось — лишь указывалось, что он «Балахнин А.К.»; впрочем, фамилия моей избранницы мне ни о чем не говорила. В будущем я знал нескольких Балахниных, но они точно не были родственниками этого семейства — если только очень дальними.

— А Алик — это Александр? — уточнил я.

Семейные прозвища — настолько вещь в себе, что лучше сразу вносить ясность.

— Да, Сашей мы его тогда назвали… — покивала она. — Как раз фильм про Александра Невского вышел, мы в кинотеатре и познакомились.

— Понятно…

Фильм про Невского — это, кажется, самый конец тридцатых. Бабушке было чуть за двадцать, её мужу тоже… А Алла родилась, когда её отцу было около двадцати пяти, и сейчас ему ещё и полтинника не исполнилось. В общем, никаких сюрпризов.

— Но он же приезжает иногда? — спросил я, хотя знал ответ.

Просто мне хотелось слегка потянуть время.

— На тот новый год только месяц и пожил, телевизор вон купил, который у вас в большой комнате стоит. А так сидит за тыщу километров, только звонит и переводы шлет. Аленька жаловалась, что забывать начала папку. Страшно всё это… Лидка такая молодая была, хорошая… я уж и свечки за неё ставила, хотя давно не верю в этих батюшек.

Я уже открыл рот, чтобы поправить — верить надо в бога, а не в священников, но решил не раздувать пожар религиозного диспута, итог которого мог оказаться непредсказуемым. Всё-таки Елизавета Петровна была женщиной старой закалки. Я сомневался, что в перестройку она наденет обязательный платок и отправится во вновь открытую церковь на всенощную к Пасхе.

Сам я тоже не верил — с точки зрения ортодоксальных верующих. Но таковых было немного, а у остальных отношения с религией были примерно такими, что и у меня. Так что бога я упоминал, в храмах бывал, свечки ставил и детей своих крестил — кроме первенца, потому что дело происходило в самом начале перестройки, когда религия у чиновников ещё не стала обязательной. Родители первой жены успешно притворялись атеистами, потом, насколько я знал, вслед за властями ударились в веру, даже венчались через тридцать лет жизни во грехе. Кажется, они тогда и внука окрестили, но меня на это мероприятие, разумеется, не пригласили.

Сейчас атеизм был как раз мейнстримом, и мне приходилось очень внимательно следить за языком, чтобы не слишком часто употреблять в своей речи всяких «богов» и «чертей» и заменять привычные обороты вроде «слава богу» на что-то нейтральное. В это время славу можно было возносить только КПСС и лично товарищу Черненко.

— Рак… это страшно и почти не лечится… — пробормотал я с таким раскаянием, словно был лично виноват в смерти мамы Аллы. — Елизавета Петровна, я вот что хотел спросить… — добавил я чуть тверже и продолжил, понизив голос: — Елизавета Петровна, вы не слишком разочарованы тем, что у вас началось с моим появлением? Войнушка, стрельба… Я так понимаю, раньше вы жили гораздо спокойнее?

Она ответила не сразу, долго молчала, а я не торопил. Хотя ответ мне хотелось узнать.

— Вот что, Егор… ты хороший человек, с тобой Аленька расцвела, я её раньше такой никогда не видела, только в детстве, пожалуй, — наконец сказала она. — Были у неё и раньше ухажеры, были… ты и сам, поди, знаешь, кого-то она даже домой приводила. Разные ребята это были, кто-то мне нравился, кто-то не очень… Алик-то далек от этих дел, всё работа да работа, даже как в Москву возвращается, а уж если уехал… так что на мне эта тяжесть лежала. Переживала Аленька из-за мамы, да и до сих пор переживает. Я-то столько всего в жизни повидала, так что справилась, а она — нет. Надеялась, что она найдет себе жениха, о другом думать начнет, но куда там… не получалось у неё с женихами — толь люди не те попадались, толь Аленка слишком капризная… Толь, как ты говорил, те ребята виноваты. Но я как Аленьку с тобой увидела — сразу поняла, что ты тот, кто ей нужен. Я тебя ещё и не знала тогда, но чувствовала вот тут, — она приложила руку к сердцу. — А чувства меня никогда не подводили, даже тогда, в войну… Так что вот тебе моё слово — живите, как можете, и если вместе будете, все эти испытания ерундой покажутся. А там, даст Бог, и правнуками меня порадуете…

Уже второй раз за нашу недолгую беседу Елизавета Петровна упомянула бога, и это, наверное, что-то значило. Я подумал, что она в какой-то момент втайне от нас — а то и от своих подруг — добежала до недозакрытого большевиками храма напротив ВДНХ и поставила там свечку. Вряд ли она знала хоть одну молитву, не та жизнь у неё была, чтобы такие вещи запоминать, но просила Всевышнего она, похоже, от души.

Впрочем, я никогда не поверю, что нас с Аллой соединили на небесах, хотя слишком многое говорило об обратном. Я грешным делом даже подумал, что меня и в прошлое закинуло лишь для того, чтобы спасти от смерти на кухне нашей заборостроительной общаги одну забавную девицу. Правда, я не мог придумать ни одной причины, по которой у происшедшего со мной катаклизма была именно такая причина.

Разве что у Мироздания вдруг резко поменялись планы на Аллу, и оно сочло, что надо дать девушке второй шанс. Ну и одному одинокому старику тоже.

— Мне с ней тоже хорошо, — признался я. — Но вот эти все волнения, простреленные двери, разборки в гаражах… возможно, ей было лучше без всего этого? Да и вам…

— Глупостей не говори, — махнула она рукой. — Что тебе этот кавардак разгребать выпало — так это мы спасибо должны сказать, особенно Аленька. Молодая была, накрутила хвостом, вот и результат. А на меня не смотри. Я через столько прошла…

Елизавета Петровна как-то по-особому вздохнула.

Я тоже вздохнул — правда, с легким облегчением. Не все семьи будут так относиться к тому, с чьим появлением их привычная жизнь превратилась в какое-то непотребство. А завтра мне предстояло проверить, все ли члены семьи Балахниных разделяют мнение матриарха. За Аллу я был спокоен, а вот её отец вызывал у меня определенные опасения. Как и немецкая тётя, с которой я пока не пересекался.

Глава 2

Тот самый папа

Дорога до Домодедово оказалась очень спокойной и быстрой, и если бы не ранний подъем и предстоящая встреча, мне бы понравился этот день. Но мы встали в четыре часа — у Елизаветы Петровны был свой, внутренний будильник, которому никакие изделия завода «Слава» в подметки не годились. Позавтракали бутербродами, перекурили, глядя на скрытый деревьями рассвет, а потом я ещё приготовил специальный «адмиральский» кофе в литровом термосе — то есть обычный растворимый напиток с щедрой добавкой пятизвездочного коньяка. Сам я эту смесь пробовать не стал, а Алла лишь пригубила — и потом минут пять морщилась. Но она сказала, что «папе должно понравиться», а именно на это я и рассчитывал.

У самого аэропорта было пустынно и незнакомо; вернее, я кое-что помнил, потому что именно отсюда летал на родину в годы учебы, а позже и возил сюда спешащих пассажиров, но память неумолимо мне подсовывала бесконечную стройку, которую я застал в последние годы перед своим провалом в прошлое. А тут пока что была тишина и идиллия.

Стоял на постаменте заслуженный винтовой трудяга-старичок Ту-114; где-то в нулевые его тайком снесут и распилят на лом — ради того, чтобы расширить парковку до невообразимых размеров. Здание ещё не было обшито синим непотребством — советский конструктивизм встречал пассажиров во всей своей первозданной красоте. Сбоку торчала остановка электропоездов с Павелецкого вокзала — сейчас она пустовала, но на ней уже сидел какой-то отчаянный мужик с грудой баулов.

Парковка была почти свободна. В одном конце кучковались «Волги» местных таксистов, а остальное пространство можно было занимать как угодно. Я выбрал местечко поближе к входу, задом задвинул туда «Победу» — и пригласил дам на выход.

Внутри аэропорта было бедненько, но чистенько. Никаких кричащих реклам, никаких магазинов на каждом шагу с дикими ценами. Народу было, конечно, многовато для раннего утра, но стоило учитывать особенности местного транспорта — если вылет был намечен на семь-восемь часов, то приезжать сюда стоило с вечера. Иначе — такси, на что решались далеко не все. Вроде были ещё какие-то способы добраться сюда с утра, но большинство пассажиров мудро не полагались на случай. К тому же вся толпа внутри сидела и лежала на многочисленных скамейках и не бродила невесть зачем по помещению — и нам нисколько не мешала.

Мы уточнили на табло время прилета — нужный нам рейс опаздывал, но по-божески, минут на пятнадцать; я знал о многодневных задержках в восьмидесятые и девяностые, про которые встречающим обычно забывали рассказать. Ждать оставалось сорок минут, и это было нелегким испытанием — сесть негде, делать особо нечего. Я даже попробовал рыпнуться в сторону ресторана, но там был аншлаг — и, кажется, это было его перманентное состояние. Проще всего было вернуться к машине, но убедить в этом Аллу и бабушку оказалось невозможно.

Впрочем, ждать в этом аэропорту было почти комфортно. Тут ещё не перегородили входы рамками с обязательным досмотром, можно было легко выскочить на улицу и перекурить — чем я и развлекался вплоть до того момента, когда диктор объявила на весь аэропорт о прибытии рейса из Братска. Толпа у выхода с поля стала гуще, я пытался прикрыть собой женщин, не преуспел — и они потерялись где-то за моей спиной.

Стоять в этой толпе пришлось ещё минут двадцать, но к этому я отнесся с пониманием — пассажиров надо было выгрузить из самолета, а затем как-то доставить к зданию аэропорта. Кажется, сейчас никаких телетрапов не практиковалось.

Но в итоге тот самый момент истины наступил — из распахнутых дверей начали выходить первые пассажиры нужного нам рейса. Я сделал ещё одну безуспешную попытку пробиться к Алле и Елизавете Петровне, плюнул — и сосредоточился на том, чтобы не пропустить того, кого мы встречали.

Отца Аллы я узнал сразу — он всё-таки хорошо получался на фотографиях. Он был высоким, чуть полноватым в силу возраста, но достаточно подвижным — видимо, из-за условий работы. Одет он был в костюм-тройку с каким-то давно немодным галстуком, а через руку перебросил легкое пальто. В другой руке он нёс солидный портфель «под крокодила» со стальным замком.

Я сделал шаг вперед и протянул ему руку.

* * *

Он меня не заметил — прошел, словно на моём месте никого не было, хотя и слегка двинул по ноге портфелем. Я в растерянности так и остался стоять с протянутой рукой — до тех пор, пока эту руку не схватил какой-то плюгавенький мужичок с короткой бородкой.

— Ты из НИИПроектмаша? — спросил мужичок.

— Что?

— Ты из НИИПроектмаша, спрашиваю? — чуть громче повторил он. — Не Касаткина встречаешь?

Я понял, что происходит что-то неправильное.

— Нет, не знаю никакого Касаткина, — отрезал я, выдернул руку и развернулся, оставив мужика стоять в недоумении с протянутой ладонью.

«Моего» пассажира долго искать не пришлось — он уже обнимался с Аллой и о чем-то говорил с Елизаветой Петровной. Я принял беззаботный вид и подошел к ним, благоразумно встав позади папы.

— Ну зачем вы… я бы сам… — расслышал я его бормотание.

И подумал — конечно, ты бы и сам справился. Но тогда у меня не было бы повода сделать тебя благодарным мне хоть за что-то, и наши отношения пришлось бы выстраивать с нуля и из невыгодной для меня позиции.

— Папуль, а вот и Егор! — радостно крикнула Алла.

Её отец резко отпустил дочь и обернулся. Я много раз видел, как на лицах людей одна эмоция сменяет другую — но в этом случае всё произошло мгновенно. Вот только что на его лице была широкая улыбка, а в глазах плескалась радость от встречи с родными — а вот на меня уже смотрит разгневанный родитель, который готов смешать с дерьмом любого, кто покусится на его любимую доченьку.

Я непроизвольно отступил назад.

Ситуация была — врагу не пожелаешь. Я мельком подумал, что отец Аллы начнет бить меня прямо тут — невзирая на толпу вокруг нас и на то, что неподалеку тусовались сразу два патруля, милицейский и военный, которые бы наверняка вмешались, чтобы прекратить безобразие. Я же драться с будущим тестем не собирался ни в коем случае — это было бы слишком даже для меня.

Спасли ситуацию женщины. Алла буквально повисла на одной руке отца, а Елизавета Петровна как-то хитро подхватила сына под другую — и получилось так, что добраться до меня он смог бы, но лишь с весьма солидной ношей. Он и сам осознал, что погорячился, краснота начала пропадать из его глаз. Я тоже слегка расслабился — но следил, чтобы дистанция между нами не сокращалась. Всё же он был в совсем другой весовой категории — за сотню килограммов точно, и не мне с моими семьюдесятью пытаться победить в этой схватке.

— Папа! — шепотом, но громко сказала Алла. — Это Егор, он хороший! Это он предложил тебя встретить!

— Алик, ты чего на мальчонку вызверился? — вступила в разговор и бабушка. — Подтверждаю — хороший юноша, всем бы таких женихов. Давайте уже домой собираться, а то устроили тут зрителям развлечение…

Справедливости ради — на эту сценку никто не обратил внимания. Люди встречались, о чем-то переговаривались — и плотной вереницей тянулись к выходу из аэропорта. Но Елизавета Петровна была права — нам надо было последовать их примеру. А у машины я собирался пустить в ход «адмиральский кофе».

Отец Аллы посмотрел на дочь, потом — на мать. Перевел взгляд на меня — нехороший у него был взгляд, оценивающий. А потом он каким-то неуловимым движением освободил правую руку, на которой висела Алла, как-то слишком легко шагнул вперед — и протянул эту руку мне.

— Ну, будем знакомы, Егор, — сказал он. — Мать права — поговорим, посмотрим… а там и решим…

«…твою участь» — отчетливо повисло в наполненном шумом воздухе аэропорта «Домодедово».

* * *

Руку я ему, разумеется, пожал — и он не упустил возможность сдавить мою ладонь так, что я был готов завопить от боли. Но не завопил — лишь улыбался, сдерживая рвущийся изнутри крик и пытаясь хоть немного сжать его руку в ответ. Не слишком удачно — эту рабочую лопату и стотонный пресс, наверное, не брал, — но тут засчитывалась и простая попытка. В общем, в этом раунде мы остались каждый при своих.

Ну а потом настал мой черед наносить удары — больше моральные, конечно, но тут привычные правила не работали. Алла поделилась с отцом, что в Москву мы поедем на «машине Егора» — она так и сказала, хотя до этого я самолично слышал, как она называла её «нашей». Потом я выдал ему термос с «адмиральским» кофе — и был вознагражден очень задумчивым взглядом. Ну а потом я показал всё, на что был способен за баранкой этого пылесоса — «Победа» не предназначалась для скоростной езды, и поэтому большую часть пути я спокойно тошнил в общем потоке, лишь иногда ускоряясь, чтобы обогнать особенно медлительные «Жигули» или «Волги». На МКАДе было попроще, но и там мне приходилось регулярно возвращаться в правый ряд, чтобы пропустить каких-то гонщиков, не боящихся злых гаишников.

В общем, когда мы подъехали к дому на Новоалексеевской, я серьезно вёл в счете — правда, никаких гарантий, что отец Аллы не скинет карты и не объявит соревнования по боксу, у меня не было. Я лишь надеялся на произведенный мною эффект и на его благоразумие. В конце концов, должен же он был хоть что-то взять от матери?

На дачу мы не вернулись по нашему общему решению. Дорога из глубины сибирских руд, в которой отец Аллы строил свою Байкало-Амурскую магистраль, занимала как бы не сутки; я предполагал, что в доставке будущего тестя на историческую родину были как-то задействованы ручные дрезины, сани с собаками и, возможно, вертолеты малой гражданской авиации. В общем, ему надо было банально привести себя в порядок и воспользоваться благами цивилизации, недоступными в городках участников великой стройки. Ну и просто поваляться на диване, который мы с Аллой освободили.

И вот тут ему удалось впервые удивить меня. Отец моей девушки какое-то время провел в большой комнате, чем-то гремел, что-то двигал. А потом он заглянул в комнату к Алле, в который мы с ней ждали объявления моей участи, и как-то безразлично спросил:

— А чего вы тут кувыркаетесь? Жили бы на моём диване. Я там всё убрал, всё равно мне до возвращения будет не до этих дел. Пошли!

Мы подчинились.

Комната теперь выглядела чуть более большой, чем раньше. Все принадлежности для черчения были куда-то убраны, лист с кульмана снят и, кажется, помещен в черный тубус, который появился в самом углу комнаты. Кульман тоже был разобран — доска выглядывала из-за двери, а сам он в сложенном состоянии лежал в углу, рядом с тубусом. Бумаги, которые Алла достала из ящика и вернула на стол, тоже куда-то делись.

— Вот, располагайтесь, молодежь, — сказал он и вышел из комнаты.

Мы с Аллой переглянулись, и она запоздало крикнула вслед отцу:

— Папуль, спасибо!

Это было почти необъяснимо; впрочем, я предполагал, что Елизавете Петровне, которая сейчас хозяйничала на кухне, удалось незаметно прошмыгнуть в комнату к сыну и научить того уму-разуму. Но это были лишь мои домыслы — мы сидели за закрытой дверью и ничего особо не слышали.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил я.

— Не-а, — Алла мотнула головой. — Но, думаю, он тебя принял… хотя, наверное, ещё не до конца.

* * *

К серьезным делам отец Аллы перешел после завтрака, который на скорую руку сварганила бабушка. Он уже посетил ванную комнату и переоделся в домашние треники и майку со старой рубашкой, но смотрел на меня всё ещё хмуро. Я даже не пытался понять, почему меня так сходу невзлюбили — в конце концов, в жизни разное случается, и, возможно, я мог напомнить ему какого-нибудь недруга из детского сада или младшей школы. Поэтому я молча ел и ждал, когда меня позовут поговорить по-мужски — судя по всему, рукоприкладство откладывалось, а всё остальное я надеялся пройти с достоинством.

Вот после еды Александр Васильевич — так звали отца Аллы полностью — и предложил мне побеседовать с глазу на глаз. Я легко согласился — и даже остановил Аллу, которая была готова броситься на мою защиту. Отец заметил порыв дочери, но ничего не сказал — до тех пор, пока не закрыл за нами дверь большой комнаты.

— Алка от тебя без ума, — нейтрально сказал он, когда я уселся на диван.

Сам он остался на ногах, лишь оперся пятой точкой о стол — известный прием, позволяющий получить некоторое преимущество над собеседником. Я точно знал, что со мной это не сработает, а потому и пошел у него на поводу.

— Я от неё тоже, — кратко ответил я. — У нас это взаимно.

— Взаимно… — он мрачно кивнул. — Это хорошо. Как вы познакомились?

— Случайно… — я вспомнил, как на глазах краснело её лицо после удара затылком о пол кухни в нашей общаге. — Встретились на одном концерте, разговорились… ну и вот.

— Ты не из Москвы?

— Нет, с Урала… тут в обща… в общежитии живу… жил, — объяснил я. — Пока Алла и Елизавета Петровна не предложили перебраться сюда.

— Ясно. И что дальше, Егор? Хочешь заполучить московскую прописку?

— Кто же откажется? — я наделся, что этот ответ прозвучит не слишком нагло. — Но вообще она у меня есть, Елизавета Петровна согласилась помочь, мне для нового института нужно было, — он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но я продолжил, не меняя тона. — На четыре года, временная.

Я и раньше знал, что бабушка Аллы готова меня забаловать, но эта история показала, что у её лояльности ко мне границ нет. Дело в том, что с местом в заборостроительной общаге мне пришлось распрощаться на одном из этапов оформления перевода, а вот в общежитие МИРЭА меня селить не собирались. Формально из-за отсутствия мест, а неформально — из-за того, что у них в корпусах ошивалось какое-то запредельное количество народа, среди которого попадались и уже окончившие обучение выпускники, и отчисленные товарищи, не спешившие возвращаться на историческую родину. Конечно, если бы я проявил подходящую случаю настойчивость, койкоместо для меня нашлось, но я не пошел на обострение отношений с комендантами, потому что не собирался заселяться в этот клоповник на Юго-Западной. Вот тогда-то на помощь и пришла Елизавета Петровна.

Строго говоря, я ещё никуда не прописался — и даже не выписался из старой общаги, просто не хватило времени. Но Елизавета Петровна была согласна прописать меня на Новоалексеевской — причем не временно, а постоянно. Предложение было, конечно, заманчивым, но в каком-то варианте развития событий могло серьезно подпортить наши с бабушкой отношения, поэтому я настоял на временном штампе. Впрочем, заниматься этим я собирался уже в августе, когда мы с Аллой вернемся в Москву с моей родины.

Александр Васильевич немного помолчал.

— То есть мать тебе не доверяет? — уточнил он.

— Мне сложно судить, — я развел руками. — Но она предлагала прописать меня постоянно, на временной я настоял.

— И почему же?

— Чтобы не создавать лишних точек напряжения, — я улыбнулся. — В принципе, я могу и в тамошней общаге всё оформить, дело привычное, но если вы меня отсюда не выгоните, то будут дополнительные сложности — в поликлинику, например, мотаться далековато. На остальное, кажется, это не влияет.

— Не влияет, да…

Он наконец выдвинул стул и уселся на нем, опершись левым локтем на столешницу. Я почувствовал, что пора подводить какой-то итог — впрочем, я был уверен, что выгонять меня не будут, хотя в ближайшее время я окажусь буквально под микроскопом. Но пауза затягивалась, и я подумал, что надо о чем-то спросить самому — например, о том, сколько дней он планирует пробыть в Москве. Но Александр Васильевич успел первым.

— Кстати, а что это за картинки в прихожей развешаны? И почему у нас в квартире новая дверь?

Во время завтрака он ни словом не дал понять, что заметил перемены в интерьере квартиры. И я оказался на распутье — либо признаваться в чем-то, либо всё отрицать и требовать, чтобы ко мне пустили Аллу с бабушкой. Втроем мы бы точно отбились от самых неудобных вопросов. Но такое требование Александр Васильевич мог расценить как слабость, а этого я не собирался допускать.

Я мысленно вздохнул и призвал на помощь всех известных мне богов.

— У нас тут стреляли, — сказал я как можно более равнодушным тоном. — Заявился один деятель, с пистолетом, палить начал во все стороны… дверь под замену, дырки от пуль я цементом замазал, а сверху мы эти картинки повесили. Осенью думали полностью обои переклеить.

Пока я это произносил, глаза отца делались всё круглее и круглее, а под конец моей речи брови оказались где-то под прической.

— Эм… — наконец выдавил он из себя. — Эм?

— Что? — невинно поинтересовался я.

— Кто… кто стрелял? — хрипло спросил Александр Васильевич.

Я прикинул вариант — и решил сдать Аллу с потрохами. Всё равно ей за это ничего не будет — да и вины за ней, если разобраться, никакой нет.

— Помните историю про Одиссея и его возвращение домой? — спросил я.

— При чём тут это? — с него можно было рисовать аллегорию недоумения.

— При том, что один из парней, с которым когда-то дружила Алла, оказался мелким и подленьким гаденышем, — объяснил я. — Когда они расстались, он начал ей мстить, приходил к тем, с кем она знакомилась, и предупреждал — мол, это моя девушка, а не поймешь — ноги-руки переломаю. Сейчас он в армии долг родине отдает, но нашлись продолжатели его дела… вот с ними и пришлось разбираться по-взрослому. А потом один из них сюда заявился — стащил у отца наградной пистолет и открыл пальбу. Хорошо, сосед помог, Алексей…

— Лёшка?

— Да, он ему по затылку доской приложил, тот и лег отдохнуть, — уточнил я.

Про световуху я решил пока не упоминать. Всему своё время.

— Дела… — он заметно осунулся и потерял тот задор, с которым шел на разговор со мной.

Ну и никаких предпосылок к тому, что он кинется на меня с кулаками, я тоже уже не видел.

— И что потом было?

— Да ничего особого. Этот стрелок, кажется, сейчас в СИЗО, суда ждет. Остальные двое затаились, но я им раньше показал, что настроен серьезно, — про Стаса я тоже решил не рассказывать. — Теперь до глубокой осени можно расслабиться, пока тот парень из армии не вернется… думаю, с ним тоже придется что-то делать, вряд ли он сам по себе успокоится. Так что обои переклеить успею, но в августе.

Шутка получилась так себе, и Александр Васильевич даже не улыбнулся.

— Ясно… — повторился он. — Да уж, выпустил я Алку, выпустил… с этой работой. А машина у тебя откуда? Родители купили?

— Нет, сам. Знакомый предложил, дешево совсем, я и взял. Водить умею, чинить тоже, да и она на ходу… права есть… с гаражом пока непонятно, но до осени время есть, тогда и буду думать.

— Так… — он посмотрел в окно, которое перегораживала крона какого-то тополя. — Понятно, что ничего не понятно. То есть с этими ребятами пока никаких… ну… проблем не будет?

— Думаю, да, — ответил я. — Пока — точно. Я уверен, что они не поедут за нами ко мне на родину. Мы с Аллой хотим ко мне съездить, думали в субботу стартовать, но теперь задержимся, — пояснил я, заметив его вопросительный взгляд.

Вид у него был странный — он словно получил в прикупе пару тузов к мизеру и уже посчитал в уме взятки на «паровозе». Мне даже стало его немного жалко, но я мужественно промолчал — некоторые вещи люди должны обдумать самостоятельно.

— Так… — протянул Александр Васильевич. — У меня, пожалуй, остался только один вопрос. Егор, расскажи мне, что за история с вашим арестом?

Глава 3

Свидание с прошлым

У меня не было ответа на вопрос Александра Васильевича о нашем аресте. Мысленно готовясь к его визиту, я обдумывал, что он должен знать о нас и что ему следует сообщить, и тот вынужденный визит на Лубянку месячной давности решил даже не упоминать. Пребывание в старой камере для врагов народа даже слегка потускнело в моей памяти — было и было, мало ли что случается в жизни, тем более что никаких последствий этого сидения взаперти так и не проявилось. К тому же и Валентин обещал…

Но тут пришлось думать, и думать быстро — и у меня почти мгновенно выстроилась линия поведения, которая, правда, в итоге могла угрожать уже отцу Аллы, чего мне хотелось в последнюю очередь. Но я напомнил себе про травоядные нынешние времена — и посчитал, что риск оправдан. К тому же, скорее всего, он говорит с чужих слов, а сдавать госбезопасности неизвестных мне лично людей, которые наверняка и донесли до отца Аллы это откровение, — легко и приятно.

Александр Васильевич понял моё недолгое молчание по-своему.

— Постарайся не врать, — жестко сказал он. — Мне достоверно известно, что вы с Алкой несколько дней сидели в настоящей тюрьме.

— Даже в мыслях не было, — откликнулся я. — Тут другое… откуда у вас эти сведения?

— Какое это имеет значение?

— Для нас с вами, думаю, никакого, — я пожал плечами. — А вот для… Так кто?

— И… неважно. Я знаю этого человека много лет, и ни разу не слышал от него лжи.

— Всё когда-нибудь случается впервые, — заметил я. — Подозреваю, что он сказал вам не всё, далеко не всю историю. И проблема в том, что вам всё равно придется назвать его имя… Не мне! — я прервал его возражения, которые он готовился изложить. — Мне оно в любом случае вряд ли что скажет, поэтому я даже и пытаться не буду. Но уж поверьте — теперь от вас не отстанут. А я буду вынужден рассказать о вашем интересе, у меня другого выхода нет.

Возможных линий поведения у меня было — насколько я мог судить — ровно две. В одной я всё отрицал, убеждал отца, что никакого ареста и вообще никаких сношений с Лубянкой не было ни у меня, ни у Аллы, ни у нас обоих. Вряд ли это помогло убедить его — особенно с учетом того, что он узнал о нашем аресте из очень надежного, по его мнению, источника. Не добившись ничего от меня, он насел бы на свою дочь — и не факт, что Алла, которая относилась к отцу очень нежно и трепетно, не сдала бы нас с потрохами. Конечно, это всё равно ничем нам не грозило — всегда оставалась возможность сказать, что это продолжение той истории со стрельбой и прочими неприятностями, месть от знакомых посаженного за решетку Родиона и его семьи и всё такое, но все мои усилия по завоеванию доверия отца моей девушки пошли бы прахом.

Ну а вторая линия включала непосредственное участие в разрешении этой ситуации Валентина. Мне это не очень нравилось, но иного выхода за отпущенные мне секунды я не увидел; к тому же он обещал, что наш арест останется тайной — а тут на свет выполз какой-то левый товарищ, который, к несчастью, оказался знакомым моего будущего тестя и прилежно донес до него всё информацию. Впрочем, Валентину это и на самом деле могло быть полезно — подозреваю, что сотрудникам любой спецслужбы в любые времена интересно точно знать, что их ведомства «текут», как именно и через кого. Но в такие дебри я влезать не собирался — подполковник сам догадается, не маленький.

Выбранный мною подход дал определенные результаты — отец Аллы сбавил тон, да и настроение у него уже было далеко не боевым. Видимо, он тоже просчитал, какие силы могут вертеться вокруг внутренней лубянской тюрьмы.

— Почему выхода нет? — с легкой опаской спросил он.

— Подписки, — просто ответил я. — У меня и у Аллы, кстати, так что её спрашивать не стоит… Потому что формально ничего этого не было, ваш знакомый ошибся или не так понял некую информацию, которая к нему не должна была попасть… как-то так. Поэтому извините, но мне нужно позвонить…

— А если я запрещу?

— Я выйду на улицу и дойду до ближайшего таксофона. Это действительно серьезно… — я говорил с внутренним убеждением человека, который ни в чем не виноват — и увидел, что одержал безоговорочную победу. — Так я могу воспользоваться телефоном?

Александр Васильевич отвернулся и просто махнул рукой.

Я уже двинулся к выходу, но остановился, повернулся к нему и сказал:

— Хотя нет, я всё-таки выйду. Елизавета Петровна не знает о той истории, она уже на даче была… желательно, думаю, чтобы так и оставалось.

И двинулся дальше, не дожидаясь возможного ответа.

* * *

В коридоре меня ожидала Алла. Она налетела, не дав мне закрыть дверь и, кажется, просто не заметила этого — обняла, прижалась и громких шепотом спросила:

— Ну как?

— Нормально, — ответил я и обнял её в ответ.

Нас было хорошо видно из большой комнаты, но мне на это было наплевать. Про отношения с Аллой я рассказал почти всё, да и её отец был умным человеком — и, наверное, сам понял остальное. Вряд ли наши с его дочерью объятья как-то удивят взрослого человека, повидавшего в этой жизни всякое.

— Он знает про наш арест, — прошептал я Алле на ухо — и тут же прижал её к себе, чтобы она не рванулась разбираться с собственным отцом. — Всё нормально, я отбился… пока. Сейчас схожу, позвоню Валентину… Хочешь со мной?

Алла подняла на меня взгляд — в её глаза стояли слезы. Она попыталась что-то сказать, но быстро сдалась — и лишь молча кивнула. Я отпустил её, из прихожей крикнул бабушке, что скоро вернемся, только машину в гараж вернем — и мы с Аллой вышли на улицу.

— Ты меня специально держал? — хмуро спросила она.

— Почти… — пробормотал я и огляделся.

«Победу» по приезду я бросил прямо у подъезда, на небольшом пятачке, где стоял старый «Москвич-412». Сейчас на этой площадке крутился какой-то мелкий пацан — «Москвич» его не интересовал, а вот к «Победе» он явно присматривался. Пришлось шугануть.

Я сел внутрь, завел двигатель и подождал, пока Алла не устроится на соседнем кресле.

— Мне не очень нравится эта история, — честно сказал я. — Какой-то знакомый счел нужным рассказать твоему отцу о том, как мы с тобой чудесно провели время… Как говорил Винни-Пух, это «жжж» неспроста.

Алла всё-таки улыбнулась.

— И что делать? — спросила она.

— Да я уже почти всё сделал. Сослался на подписку, намекнул на то, что такие знания просто так не даются… и пообещал сообщить кому следует. Думаю, твой отец уже и не рад, что поддался на провокацию. Похоже, он и в Москву срочно прилетел только из-за этого, а не чтобы повидаться с семьей. Но одно другому не мешает…

— Ох, папуля всегда был слегка резковатым, — сокрушенно сказала Алла. — Ему всё нужно срочно, сейчас… позвонил бы, спросил.

— И что бы мы ответили? — грустно откликнулся я. — Для меня этот его интерес стал полной неожиданностью… я, кстати, почти и забыл о тех двух днях — сессия, ты, машина… ещё и комсомольцы с их добровольно-принудительным трудом на общее благо.

Алла снова неловко улыбнулась.

— Я тоже… почти забыла. И что будем делать дальше?

— То, что и собирались — сейчас поставим машину в гараж, а потом я позвоню Валентину. Отца я предупредил, чтобы он к Елизавете Петровне не приставал с глупыми вопросами…

В этом Алла меня полностью поддержала — неизвестно, как бы отреагировала бабушка, узнай она, что наша бурная жизнь прошла мимо неё.

* * *

Валентина я поймал на работе — он мне дал несколько своих номеров, и в случае нужды я обзванивал их по кругу, начиная с домашнего, поскольку график у сотрудников госбезопасности высшего ранга был плавающим. Я этого не понимал, и для меня это было странновато — особенно учитывая то, что в этом времени люди не находились на связи 24 часа в день и семь дней в неделю.

— Егор? — переспросил Валентин. — Что у тебя, говори быстрее.

«Присматривающих» за мной подчиненных он снял ещё на прошлой неделе, сразу после последней встречи с ним и Михаилом Сергеевичем — хватит, мол, зря гонять людей, всё равно со мной ничего не происходит, и рапорты ребята пишут, как под копирку. Я с ним согласился и даже испытал определенное облегчение — слежка мне была не по душе, и нахождение под колпаком пусть и у дружественного, но всё равно сотрудника госбезопасности спокойствия не добавляло.

— Приехал отец Аллы…

— Поздравляю, — перебил он меня. — Егор, подумай ещё раз — это действительно важно?

— Да.

— Хорошо, излагай.

— Ему какой-то знакомый рассказал про… ну… наш с Аллой арест, которого не было.

— Кого не было — знакомого?

— Ареста.

— Ладно… не было, рассказал. И что?

— Если всё в порядке, то и ладно, — меня немного покоробило его безразличие. — А если посторонним об этом знать не следует, то…

— А, вот ты о чем… — Валентин помолчал. — Извини, я в другом деле по уши, не сразу сообразил. И что ты ему ответил?

Мой рассказ, кажется, его немного успокоил.

— Молодец, выкрутился, — похвалил он меня. — И ты прав, таких сведений абы у кого быть не может… Но не думаю, что это срочно… Когда отец уезжает?

— Во вторник, с утра.

— Значит, время есть… Горячку пороть не будем, у меня есть чем заняться, да и у тебя, — он хмыкнул, — тоже. Знакомься с будущим родственником поближе, пива с ним выпейте, думаю, он не откажется, шашлыков сделайте… мяса нормального подкинуть?

От мяса я отказался, и Валентин снова прервал разговор, не дав мне попрощаться по всем правилам. Я повесил трубку на рычаг и, глубоко вздохнув, вышел из будки.

— Что? — обеспокоенно спросила Алла.

— Всё хорошо… наверное, — пробормотал я. — Только помощи пока от него не будет. Я надеялся уже сегодня с этой фигней покончить, но, видимо, она будет с нами ещё какое-то время. Что твой папа любит?

— А?

Было видно, что она не ожидала такого вопроса.

— Ну чем увлекается, что пьет, когда отдыхает, какие фильмы предпочитает в это время года? — уточнил я. — Чем его развлекать-то?

Она серьезно задумалась.

— Знаешь… а я и не знаю, — Алла даже руками развела. — Пока мама была… жива… они с друзьями в походы ходили, недалеко, меня не брали с собой. На турбазе мы все вместе как-то отдыхали, под Серпуховым… А потом… потом не помню. Он в работу как-то ушел, у меня тоже — учеба, кружки, репетиторы, потом институт, новые знакомые, новые интересы, а у него ещё и этот БАМ… Я вот сейчас прикинула — мы же и не общались совсем. Ты как — нормально… а посидеть, поговорить по душам — этого не было.

Обычная ситуация, подумал я, ничего выдающегося, вся страна так живет, если не весь мир. И не с нас это началось, «Отцов и детей» Тургенев написал сто лет назад, а до сих пор актуально — и через сорок лет будет. Я и сам был тем ещё отцом, хотя все мои семьи распадались до того времени, когда дети войдут хотя бы в подростковый возраст; поэтому я был лишен как проблем, так и плюсов общения с теми, чью психику ломает беспощадный пубертат. Александр Васильевич проскочил этот период по иной причине, но вот Алле отстраненность отца от её забот, кажется, совсем не нравилась.

— Понятно… — сказал я, чтобы не держать неловкую паузу. — Придется просто всё спрашивать в лоб. Может, ответит.

* * *

Но отвечать оказалось некому. Мы с Аллой отсутствовали меньше часа, и за это время Александр Васильевич уже успел сбежать из дома — на работу, как сообщила нам Елизавета Петровна но она не знала, почему он не стал дожидаться нас. Впрочем, бабушка тоже недолго стесняла нас своим присутствием — мы застали её уже в дверях; скорее всего, ей не терпелось похвалиться перед подругами приездом сына.

— Мило, — пробормотал я, когда мы остались одни.

— И не говори, — Алла тоже была расстроена поведением своего отца.

Александра Васильевича я, правда, понимал — он стремился оказаться в знакомой обстановке, а дом явно под это определение не подпадал, тем более что мы его выселили из его же комнаты. И если бы он дождался нас, предупредил по-людски — всё было бы нормально. А так сбегать, да ещё и в тот момент, когда я ушел звонить компетентным товарищам, было просто-напросто некрасиво.

Впрочем, я мог бы съездить в институт и забрать приказ, но мне было откровенно лень — фактический отказ Валентина бросить все его дела и срочно ехать разгребать моё дерьмо выбил меня из колеи, и я с трудом привыкал к новой реальности. Поэтому все обязательные вещи я отложил на следующую неделю — даже если это означало, что домой я попаду ещё на пару дней позже, чем мог бы и хотел.

— Я думаю к Ирке съездить, — вдруг сказала Алла.

Я удивился, но совсем немного — а потом признал разумность её желания. Какие-то контакты они с Иркой поддерживали, и Алла регулярно меня о них информировала, хотя после того моего визита в общагу эти две бедовые девицы пока не виделись. Насколько я понял, Ирка прислушалась ко всем моим советам — она и Алле ни полслова не сказала о том, какую роль играла в её жизни, и озаботилась переводом в другой вуз. Выбрала она текстильный; Алла считала, что Ирка молодец и умница, у меня же никаких эмоций этот факт не вызывал. Она, конечно, может стать великим модельером, но что-то подсказывало мне, что дело там не в одном желании, нужны ещё какие-то качества, хотя чудеса в жизни всякие случаются. В любом случае, она исчезнет из нашей общаги — текстильный находился, если я правильно помнил, где-то на Ленинском проспекте, — и тому же Бобу будет проблематично быстро её найти. Возможно, я успею его найти быстрее.

— Хорошая идея, — ответил я. — Могу с тобой прокатиться.

— Зачем? — подозрительно спросила она.

— Ну уж точно не затем, чтобы смотреть, как вы напиваетесь, — улыбнулся я, и Алла возмущенно пискнула — она очень не любила, когда я хотя бы косвенно напоминал ей о том, что привело к нашему знакомству. — Да знаю, знаю… Соберу оставшиеся шмотки, со Стасом пообщаюсь, он пока ещё в свою Сибирь не отчалил. Казах, правда, уже уехал… ну и ладно, может, Дёма будет на месте.

Всем им я уже сказал о том, что больше не буду почетным заборостроителем. Дёмыч и Стас приняли эту новость спокойно, а вот Жасым, кажется, искренне огорчился. Впрочем, он тоже пожелал мне удачи на новом месте — и пригласил возвращаться, если там меня встретят плохо. Я пообещал.

Сейчас моя бывшая общага почти опустела. Остались только такие студенты, как Ирка или Дёма — им незачем было ездить на родину, их и в Москве неплохо кормили. Стас задержался из-за той драки, после которой он неделю провалялся в больнице; он хотел до отъезда сдать сессию полностью, чтобы не оставлять «хвосты» на август, и деканат полностью поддерживал его в этом желании. Судя по его рассказам, с преподами договаривался чуть ли не сам декан — мне это было удивительно, но Стас действительно был на хорошем счету у себя на факультете, и если бы не та история на третьем курсе, его бы ждала как минимум аспирантура. Правда, я не знал его расписания — он мог сегодня как раз сдавать какой-нибудь из пропущенных предметов. Впрочем, мне и в самом деле нужно было забрать свои вещи, которые пока терпеливо дожидались меня в нашем шкафу; летом их вполне могли переместить в кладовку коменданта, а то и разграбить — слышал я и о таких эксцессах.

— Если хочешь, можем на машине, — предложил я, хотя это означало, что я сегодня соблюдаю повышенную трезвость.

Алла ненадолго задумалась — но всё же покачала головой.

— На метро доберемся, — решила она. — По дороге купим вина? Ирка говорила, что у неё запасы почти закончились.

Ну да, без ручейка импорта от банды приятелей Боба ей стало нечем пополнять свой бюджет, а в кубышке лежало, видимо, не очень много. Я прислушался к себе, но не обнаружил никаких угрызений совести — она сама была виновата, что поставила не на ту лошадь, пусть выбора у неё особого и не было.

— Конечно, — согласился я. — Можем и с едой чего придумать, а то так и будете без закуси стаканами…

Меня ткнули в плечо — и я прервал дозволенные речи.

— Ты ей позвони сначала, — посоветовал я. — А то приедешь к закрытой двери…

* * *

У Ирки в комнате телефона, разумеется, не было. Да и во всей общаге телефонов было, кажется, три — на столе у вахтерши, к которому студентов подпускали по большим праздникам, автомат внизу для общего пользования и в кабинете у коменданта, до которого обитатели общаги не имели возможности добраться законными путями. Но связаться со знакомыми было возможно — позвонить на вахту и очень вежливо попросить сидящую там женщину оставить записку обитателю нужной комнаты с указанием кто звонил и когда. Я так и не выяснил, входило ли это в обязанности вахтерш, но такие просьбы они выполняли — благо, было недалеко; у телефона-автомата стоял большой стеллаж с номерными ячейками-сотами, в которые, например, почтальоны клали письма и телеграммы. Записки отправлялись туда же — ну а потом они тем или иным путем попадали к нужному человеку.

Во время учебного года система работала почти оперативно — записку мог захватить сосед или просто знакомый, так что связаться можно было в разумные сроки. Сейчас, конечно, Ирка могла отзвониться и через пару дней — если у неё не было привычки проверять свою ячейку. Но я надеялся на вахтершу — она могла намекнуть девушке, что ту желают услышать её знакомые.

Алла этим способом связи с Иркой пользовалась относительно регулярно, так что она послушно направилась в прихожую, а я пошел на кухню — приготовить чай и что-нибудь к нему, подкрепиться перед поездкой. Я слышал, как Алла набрала номер, о чем-то поговорила, положила трубку. Слышал, как она направилась ко мне — и тут же раздался звонок, на который она сама и ответила.

Чайник докипел, я занялся заваркой — и в наступившей тишине до меня отчетливо доносились её реплики.

— Алло!.. Да… Это я… Я звонила… Подруга… Давно… Около трех лет… Зачем?.. Что?!!

От этого «что» я слегка подскочил на месте, оставил свои занятия и чуть ли не одним прыжком оказался в прихожей. А Алла внимательно слушала, что ей говорит невидимый и неслышный собеседник — но я видел, как подрагивает её рука, которая держит трубку, и как набухают на веках слезы.

— Да, я поняла… сейчас… — она как-то неловко огляделась, подвинула к себе тетрадку для записей, взяла карандаш, что-то записала. — Да, готово… конечно… сегодня…

И беспомощно опустила руку вдоль тела. Я подошел к ней, забрал трубку, послушал на всякий случай короткие гудки, положил её на аппарат — и тронул Аллу за плечо.

— Что-то случилось? — спросила я.

— Ирку… — Алла всхлипнула. — Ирку… убили…

Глава 4

Синица в небе

Подробностей Алла не знала. Звонил ей следователь из того района, в котором находилась моя бывшая общага — он уточнил, кем она приходится Ирке и настойчиво пригласил её приехать в местное отделение милиции; именно этот адрес она и записала дрожащими руками. Я его, впрочем, и так знал. Это отделение милиции — вернее, полиции — находилось там и в далеком будущем.

В принципе, ничего необычного в просьбе следователя не было — милиция в случае убийства вроде бы должна отрабатывать все знакомства погибших. Я мельком подумал, что стоит сообщить о происшествии Валентину, но отложил это до возвращения. Да и не было поводов чего-либо опасаться — убили Ирку сегодня утром, а у нас на сегодняшний день было столько алиби, что хватило бы на всю чикагскую мафию. Я предполагал, что нас ждала формальная беседа с финальным вопросом про то, кого мы подозреваем. Я заранее предвкушал, как назову имена Лёхи и Михаила, чтобы слегка усложнить их жизнь — тем более что повод их подозревать имелся железный.

Поехали мы, разумеется, на машине — я понимал, что таскать находившуюся в прострации Аллу по московскому метро не стоит. К тому же никаких пьянок теперь уже не планировалось, а по местному трафику автомобиль был быстрее — даже такой неспешный, как «Победа». Да и спешить мне особо не хотелось.

В каком-то две тысячи лохматом году окрестности этой конечной станции метро перелопатили так, что я с трудом узнавал знакомые места — на широкую площадь, которую сейчас целиком занимали желтые рейсовые ЛИАЗы, впихнули монструзный торговый центр, а окружающие улочки облагородили в соответствии с веяниями того неспокойного времени. Получилось мрачно, тоскливо и как-то грустно. Сейчас же тут был простор — в том числе и для машин. Официальных парковок, правда, не было — и я нагло впихнул «Победу» на стоянку перед отделением. Впрочем, проходивший мимо майор лишь с интересом посмотрел на узнаваемый силуэт моего автомобиля — и без замечаний прошел внутрь.

Мы последовали его примеру.

* * *

Следователем оказался мужчина, которого можно было назвать усредненным — среднего возраста, среднего роста, среднего телосложения. Он находился в чине капитана и носил фамилию Соловьев. Ко мне он отнесся с настороженностью, так что пришлось его успокаивать — я заявил, что являюсь женихом прибывшей по его вызову гражданки, да и сам пару раз видел убитую. Его это вполне удовлетворило.

— Ваш звонок нам очень, надеюсь, поможет, — он открыл карты сразу, как только мы устроились перед его столом. — Откровенно говоря, мы были в тупике — общежитие пустое, знакомых… девушки нет, никто ничего не видел и не слышал. Конечно, со временем разобрались бы, но в таких ситуациях каждая минута на счету, большинство преступлений раскрывается по горячим следам.

Я всё это и так знал, но для Аллы, кажется, было внове. Если бы она любила детективы, то тоже была бы в курсе таких подробностей оперативно-розыскной деятельности, но тут зрителей не баловали ежедневными сериями — им приходилось раз в год смотреть что-то вроде «Следствие ведут ЗнаТоКи». Собрание сочинений Рэкса Стаута у них в библиотеке имелось, но вроде бы нечитанное.

— Прошу прощения, а это допрос? — на всякий случай уточнил я.

— Нет, что вы… — капитан задумался. — Хотя… хотя… Нет, всё-таки нет. Но спросить я должен — чем вы занимались сегодня, с пяти до семи часов утра?

— Встречали отца вот этой девушки в аэропорту, — без паузы ответил я. — Рейс из Братска, прилет в Домодедово, посадка была примерно в шесть десять. С нами была её бабушка. Потом мы поехали домой, это на Новоалексеевской улице.

— Хорошо, — он что-то черкнул в записной книжке.

— А как всё произошло? — тихо спросила Алла.

Я не стал задавать этот вопрос — мне бы капитан, скорее всего, не ответил. А тут его что-то задело — возможно, тон Аллы.

— Никто не знает, — печально сказал он. — Тело обнаружила комендант, она проходила по тому этажу, обнаружила приоткрытую дверь одного из блоков, заглянула — ну а там, в маленькой комнате… Вызвала нас, но эксперты тоже ничего внятного не сказали. Общежитие же, — это слово он произнес с плохо скрытым раздражением. — Куча отпечатков пальцев, а кому они принадлежат, когда оставлены — поди, разберись.

— И мимо вахтерши никто не проходил? — вмешался я. — Они у нас обычно очень наблюдательные, если кто посторонний — не пропустят, как ни упрашивай.

На самом деле попасть в общагу было возможно кому угодно и без лишних хлопот. В обычные дни пользовались «методом толпы» — когда «левого» гостя закрывали от бдительных глаз живущие тут студенты. Можно было просто перекрыть старушке поле зрения, заняв её каким-нибудь дурацким вопросом… Срабатывала и обычная передача студенческих билетов — условные свои и так проходили, а вот чужаки махали заветной корочкой, как каким-нибудь «вездеходом». В каникулы, конечно, всё это могло и не сработать — народу мало, каждый на виду.

— Говорят, что никого не было, — капитан покачал головой. — Они на ночь двери запирают, так что заметили бы, думаю. А ты там живешь?

— Жил, — ответил я. — В той же общаге, но на десять этажей ниже. Я учился на другом факультете.

— А сейчас что?

— В другой институт перевелся, из общаги пришлось выписываться. Алла с семьей предложили у них прописаться.

— Ясно, — кивнул он. — Так вот и получается — ни подозреваемого, ни мотива. Только тело и раны от двух ударом ножа. Орудия убийства на месте не было.

Мы недолго помолчали.

— Если мимо вахты никто не проходил, надо посмотреть балконы на втором этаже, — я решил сдать один из самых очевидных нелегальных проходов в общагу. — По ним при некоторой сноровке можно и подняться, и спуститься.

Капитан с интересом посмотрел на меня.

— Сам пробовал?

Я кивнул. Пробовал, конечно. Только не сейчас, а через год — на спор и после серьезного количества пива.

— Там не все смогут подняться, девчонки редко пользуются, только парни, — уточнил я. — И двери на балконы никогда не запираются, там и замков нет.

— Ясно… — он провел задумчивым взглядом по столу и решительно снял трубку черного массивного аппарата. — Петров? Слушай сюда, Петров. Бери Головню с его чемоданчиком — и дуйте оба в то общежитие. На втором этаже проверьте балкон…

— Там два балкона, — шепотом подсказал я.

— Проверьте оба балкона, — без паузы поправился капитан, — следы, отпечатки пальцев на дверных ручках… в общем, всё, что положено. Жду доклад через час.

Он положил трубку и внимательно посмотрел на меня.

— Благодарю.

— Да не за что пока, — я пожал плечами. — Буду рад, если поможет.

— Думаю, поможет… — пробормотал он. — А с кем она общалась? Ну, кроме вас?

Вот и добрались до подозреваемых, подумал я. Но сам промолчал, лишь выразительно глянул на Аллу.

* * *

Алла знала бурную личную жизнь подруги гораздо лучше меня — хотя, пожалуй, за последний месяц в её знаниях появились зияющие пробелы. Но следователю и этого было достаточно — сначала он пытался чиркать в своем блокноте, потом всё же достал из ящика стола толстую тетрадку и начала делать пометки уже в ней. До моих ушей долетали какие-то имена, какие-то места — я всё это моментально забывал, а вот капитану слегка сочувствовал. Ему в любом случае придется искать всех этих людей и слушать их мычание на тему «где я был с пяти до семи такого-то числа».

Я же пытался разобраться в своих чувствах и ощущениях, поскольку уже понял, что смерть Ирки нисколько меня не задела, словно скончался какой-то человек, с которым я даже не был знаком. В целом, конечно, так и было. Мы выпивали вместе, даже беседовали наедине, и будь мне восемнадцать, я бы охарактеризовал наши отношения как очень близкие. Но в моем возрасте для настоящей близости с кем-либо нужно было что-то ещё — то, что я обнаружил у Аллы. И чего точно не было у Ирки.

Я уже был уверен, что смерть Ирки как-то связана со мной и моим появлением в её жизни — только не мог понять, как именно. Дело в том, что из всего моего нынешнего круга знакомых и околознакомых на убийство были способны считанные единицы. Чикатило, как рассказывал Валентин, сидел плотно и мысленно готовился к неизбежной смертной казни; он наверняка просуществует ещё года два — пока идет следствие, пока рассматривают апелляции, пока то да сё. Но в конце его ждет показательный расстрел за все злодеяния, которые он совершил в своей грешной жизни — и поэтому он выпадал из этого уравнения. К тому же Чикатиле просто неоткуда было узнать о существовании Ирки.

Сложнее было с бандой приятелей Боба, которые про Ирку как раз знали и могли наказать её за какие-то выдуманные прегрешения — или, например, сорвать на ней злость за то, что я с ними сотворил. Но из этих ребят, кажется, на убийцу тянул пока только Родион, у которого в какой-то момент окончательно сорвало тормоза. Но и Родион сейчас тоже сидел за решеткой без шанса оттуда выбраться раньше какого-то срока — я надеялся, что ему впаяют по максимуму, лет семь. К тому же по этому делу имелся шанс привлечь и его отца — в советском Уголовном кодексе имелась статья, посвященная небрежному хранению огнестрела, пусть и всего с годичным сроком наказания[1].

Лёха и Михаил пока оставались на свободе, но даже они своими куриными мозгами должны были понимать, что в случае такого громкого преступления именно к ним придут в первую очередь — и тогда им не помогут никакие отмазки, которые они смогут придумать или организовать. Да и время сейчас такое, что под веником КГБ любой советский человек должен затаиться и не отсвечивать. К тому же я считал, что эта парочка убийцами не была, да и до психованного Родиона им далековато. Избить Стаса — пожалуй, максимум, на что они были способны.

Я терялся в догадках, но собирался поделиться ими с Валентином, как только доберусь до телефона.

— А вот этот… — капитан заглянул в тетрадь. — …Вадик. Как его полное имя?

— Вадим, — ответила Алла.

Я насторожился. Одного Вадика-Вадима я знал — хотя не мог представить его с ножом, который он вонзает в беззащитное женское тело. Впрочем, мало ли в Москве Вадиков? Наверняка вагон и маленькая тележка.

— И больше ты ничего про него не знаешь?

— Нет… Ирка только ругала его, он к ней очень плохо относился, словно она для него была развлечением, — сказала Алла, а я подумал, что так оно и было. — Она не рассказывала, кто он и откуда, а я не спрашивала… Точно — москвич, она с приезжими и не знакомилась.

— Интересная особа, — пробормотал капитан, видимо, уже составивший мнение об Ирке.

— Она в другой институт собиралась переводиться, — вставил я пять копеек, про которые забыла упомянуть Алла. — В текстильный.

— И она тоже? Зачем? — недоуменно спросил следователь.

— Так совпало, — парировал я. — Она же в Москве хотела остаться, а туда её брали с потерей курса. Армия ей не грозила, так что лишний год в столице… Правда, я думаю, что у неё ничего бы не вышло.

— Это почему? — заинтересовался капитан.

— Она слишком напролом шла к своей цели, это пугало претендентов на её руку, — усмехнулся я. — Думаю, вряд ли в вашем списке будут те, кто мог её убить. Рисковать тюремным сроком или даже расстрелом вместо того, чтобы просто сказать «нет»? Вряд ли найдутся такие идиоты…

— Я разных встречал… — туманно отозвался он.

Я не стал говорить, что тоже встречал разных — и самого себя могу смело отнести к их числу. Вместо этого я лихорадочно прикидывал, что грозит нам в случае, если я расскажу про ещё одну, тайную жизнь Ирки — в которой этот следователь с большей вероятностью найдет то, что ищет.

Но потом отбросил сомнения. Убийцу всё-таки надо было поймать.

— У меня есть дополнение к рассказу моей невесты, — веско сказал я. — У Ирины были ещё одни знакомые… Алла их тоже знает, да и я про них узнал, пожалуй, слишком хорошо… даже лучше, чем хотел. Один из них хотел нас убить, а ещё двое недавно избили тут, у нашей общаги, одного студента. Я точно знаю, что это они, вот только вряд ли доказать получится, там и КГБ ничего не смогло сделать…

— КГБ? — капитан недоверчиво посмотрел на меня. — Комитетские-то тут каким боком…

— У того, кто в нас стрелял, отец проходит по их ведомству, — объяснил я. — Но вообще это долгая история…

* * *

Мне не понравилось, как во время рассказа на меня смотрела Алла, и не мог понять, чем она недовольна — ведь я помогал разоблачить убийц её же подруги. Лишь уже в самом конце до меня дошло — она совершенно ничего не знала о том, что Ирка была знакома с Бобом и его приятелями, а я, получается, скрывал этот факт от неё. Ну и про то, что наказать нападавших на Стаса не удалось, тоже умолчал. Но я решил отложить все наши взаимные разборки на потом.

А вот капитан был впечатлен моим рассказом безо всяких оговорок.

— Так… — он постучал ручкой по столу. — Замечательно. А эти два гаврика, которые на свободе бегают — ты их фамилий, случайно, не знаешь?

— Знаю. И фамилии, и имена с отчествами, и адреса. Запишите?

— Конечно… сейчас, ещё один вопрос. А что за дело с избиением студента? Я не помню по нашему району такого. Ты ничего не напутал?

— Нет, — я покачал головой. — Не напутал. Это в начале июня было, числа четвертого или пятого, точно не помню… в больнице должны знать. Да и ваш сотрудник точно опрашивал соседа этого студента — то есть какие-то следы и тут, у вас, могут быть.

Капитан на секунду задумался, потом решительно снял трубку другого телефона.

— Старшина, — сказал он, когда ему ответила дежурная часть, — что за дело с избиением студента у нас проходило? Примерно четвертое или пятое июня… да, посмотри, я жду… — повисло тяжелое молчание. — Так… хорошо… хорошо… плохо… найди мне этого Вихрова, пусть пулей летит, как к девке на свидание, — он положил трубку, посмотрел на Аллу и вдруг засмущался. — Извини, случайно вырвалось, обидеть не хотел. Что ж, давай сюда фамилии и адреса.

Он отодвинул телефон и приготовился записывать.

* * *

В принципе, после моих откровений капитан должен был перевести нас с Аллой — ну или хотя бы меня — в статус почетных свидетелей и начать допрашивать по всей форме, под протокол. Но, видимо, его слова о времени были не пустым звуком — и он действительно хотел закрыть это дело как можно скорее и был уверен, что легкое нарушение процессуальных норм начальство ему простит. Правда, для этого должны были сойтись вместе сразу несколько условий — например, я всё ещё не был до конца уверен, что к смерти Ирки как-то причастны Лёха и Михаил, и что у этого следователя, который, кажется, мне безоговорочно поверил, получится прикрутить этих мелких спекулянтов к серьезному убийству.

Кроме всего прочего я мог в какой-то момент пойти в отказ — и получится так, что два советских гражданина, пусть и с небезупречной репутацией в обществе, взяты за химок по огульному оговору, который к тому же не имел никакой документальной основы. Я бы, конечно, так не поступил, но капитан рисковал очень и очень сильно. В принципе, мне очень хотелось вызвать сюда Валентина и свалить все эти проблемы на его могучие плечи, а не разбираться в них самому, да ещё и с участием совершенно посторонних лиц.

Но мои тревоги прервало появление совсем молоденького лейтенанта. Он как-то по-детски просунул голову в приоткрытую дверь и спросил совсем не милицейским голосом:

— Вызывали, тащ капитан?

— Вызывал, Вихров, вызывал, — следователь отложил в сторону ручку и тетрадь с данными на Лёху и Михаила. — Ты заходи весь и расскажи мне о том, как продвигается расследование избиения студента, которое вам поручили провести четвертого числа этого месяца?

Лейтенант послушался — прошел в центр комнаты. Я заметил, что он слегка порозовел.

— Тяжело продвигается, тащ капитан, — с видимой грустью сказал он. — Подозреваемых так и не смог установить, а без них ничего не сделаешь…

— А что случилось, Вихров? — заботливо поинтересовался следователь. — Потерпевший скончался? Так надо дело переквалифицировать, убийство это серьезно, тут специальный отдел надо подключать…

— Никак нет, не скончался… он в больнице лежал, меня туда тогда не пустили, я хотел подождать, пока он выпишется… а потом другие дела… ну, вы знаете — кража в двадцать седьмом, пожар в семнадцатом. Я схожу, у меня его адрес есть, его наверняка уже выписали.

Следователь посмотрел на меня, и я кивнул — мол, да, выписали.

— Ясно всё с тобой, Вихров, — с осуждением произнес он. — Принеси мне материалы по делу и можешь быть свободен. Иди уже.

Тот выскочил из комнаты с заметной радостью, а капитан устало выругался.

— Извиняюсь, девушка, — сказал он Алле. — Послали же работничка… как только школу милиции закончил? И не двинуть его никуда, приходится при себе держать и контролировать.

Ага, и скидывать на него те дела, которые тебе не нравятся, подумал я. Такой человек даже полезным может быть.

— А… — начал говорить я, но меня прервала распахнувшаяся дверь.

Это был не Вихров, а какой-то другой оперативник, за которым тащился очень худой и высокий человек с фотоаппаратом на шее и тяжелым на вид чемоданчиком в левой руке. Петров и Головня, припомнил я. Два сотрудника, которых следователь отправил изучать второй этаж нашей общаги.

— Нашли, Пал Сергеич! Нашли! — радостно проревел тот, которого я опознал как Петрова. — Именно там — всё честь по чести, следы, отпечатки.

— Хорошо, молодцы, — одобрительно кивнул Павел Сергеевич. — Семен, что там?

Он посмотрел на эксперта — но тот лишь развел руками.

— Пальцы нашли, такие же есть и в комнате, но чьи они… надо картотеку поднимать. Обувь… похожа на сапоги, но сразу утверждать не возьмусь… сравним, посмотрим, выдадим заключение.

Следователь чуть погрустнел — видимо, знал, с кем имеет дело.

— И сколько по времени? Семён, только не затягивая, это срочно!

— У вас всё всегда срочно, — Семён, кажется, хорошо понял жизнь и торопиться не собирался. — До завтра всё будет, а заключение — в понедельник.

— Ну до завтра так до завтра, — заметно обрадовался капитан. — Идите. Молодцы, — повторился он и повернулся ко мне. — Ты оказался прав. Проверим и вторую твою догадку?

Судя по всему, моих нехороших знакомых всё-таки ждала ночь в камере.

Глава 5

«Пуля» на вылет

— Спрашивай, — сказал я и сложил руки на руле «Победы».

Следователь отпустил нас только через час — нам всё-таки пришлось пройти через формальный допрос. Но тот Вихров, как оказалось, очень хорошо владел печатной машинкой, так что он очень быстро превратил наши показания — которые ему дотошно продиктовал капитан — в несколько листков официальных бланков. Причем рассказ Аллы съежился буквально до пары абзацев, а вот мои — серьезно разрослись в объеме и, кажется, стали основными. Впрочем, про мою помощь с незаконным путем проникновения в общежитие там не было ни слова — только история с тремя парнями, которые использовали убитую Ирку в качестве наводчицы на свою подругу.

И всё равно общение с правоохранительными органами снова вымотало меня — да и Алла тоже слегка осунулась. Мне вспомнились наши приключения в Шахтах, и порадовался, что всё это свалилось на нас не в ночи, а в самый разгар рабочего дня. Ну и когда мы сели в машину, я предложил Алле высказаться — я хорошо видел, что она всё ещё дулась на меня, и надо было срочно расставить все точки над «ё», пока она не накрутила себя ещё больше.

— О чём спрашивать? — устало ответила она.

— О том, что тебя беспокоит, — спокойно сказал я. — Я же вижу, что ты вся на нервах… и даже предполагаю, почему. Но мне хотелось, чтобы ты сама об этом сказала. Помнишь, ты говорила, чему вас учили на психологии? Вот и давай… откровенно и не скрывая.

— А ты от меня ничего не скрывал? — огрызнулась Алла.

— Если бы это касалось только меня — рассказал бы сразу, — сказал я. — Но Ирка просила, чтобы я сохранил её участие в этом деле в тайне… она очень ценила тебя и не хотела терять твою дружбу. Я пошел ей навстречу… ведь на самом деле она была ни в чем виновата…

— Это как? — удивилась она. — Она рассказывала про меня… этим! Как она могла быть не виноватой?

— Очень просто, — вздохнул я. — Можешь примерно прикинуть, сколько парней порвали с тобой после угроз? Вряд ли ты, конечно, записывала, но в нашем возрасте память ещё нормальная должна быть.

Кажется, мне удалось немного сбить её с накатанной дорожки разгорающегося скандала. Алла ненадолго задумалась, но потом упрямо встряхнула головой.

— А при чём тут это? Предательств никогда не прощают!

— И всё же — сколько? Десять, двадцать? Я правда не представляю.

— О, да ну тебя, откуда столько! — воскликнула она. — Пять… может, шесть. Мы встречались неделю или две, потом они… сбегали.

— Ну это немного, — согласился я. — Но я о другом. Они сбегали, потому что им угрожали. Но, может, это и к лучшему… не знаю. Если ты не готов бороться, не стоит влезать туда, где эта борьба является одним из условий.

— Ты не сбежал, — напомнила Алла с легким одобрением.

— Я иначе воспитан, — я улыбнулся.

Правда, моё воспитание включало около тридцати лет жизни при совсем другом государственном строе, но на такую откровенность я пока не был готов — и не уверен, что когда-нибудь буду.

— А с Иркой что? — напомнила она.

— Всё то же самое. Ирка твоя тоже не борец, и когда к ней пришли эти ребята, она пошла по самому простому и очевидному пути. Когда я об этом узнал, то не смог заставить себя осуждать её. Я не знаком с этим твоим Бобом…

— Он не мой!

— Ну не мой же… В общем, его я не знаю, но остальную троицу, кажется, понял неплохо. Они звереныши, мелкие, конечно, но опасные для тех, кто слабее. Поэтому и те твои кавалеры сбегали — может, кто-то из них был сильнее отдельно взятых Родиона, Михаила или Лёхи, но выходить сразу против троих — то ещё развлечение. Я и сам был готов к тому, что всё это продлится очень долго, что они будут бить меня, а я их — и это затянется на какое-то очень неопределенное время. Мне просто повезло, что тогда у Михаила Сергеевича случился Валентин… и что он посчитал возможным вмешаться. Иначе… — я помялся. — Иначе это я, а не Стас, попал бы в больницу, а ты бы носила мне передачи. А теперь поставь себя на место Ирки, к которой приходит эта компания и ставит перед выбором — либо стучать на подругу, либо лечить сломанный нос. Что ты выбрала бы?

Алла насупилась и засопела. Выбирать действительно было особенно и нечего.

— И ещё… учти, что всё это происходило вскоре после вашего с Иркой знакомства, вы даже подругами толком не были — это потом вы сблизились, а тогда ты для неё была лишь какой-то случайной знакомой. Да ещё и москвичкой в каком-то поколении — то есть тем, кем она хотела, но не смогла бы стать при всем желании. Так что… нет, я её осуждаю, конечно, но после разговора решил, что осуждением делу не поможешь. Тут можно только понять и простить. Поэтому и оставил всё в таком состоянии, как было, тем более что вы уже с месяц почти и не виделись, только созванивались. Был шанс, что с осени ваши отношения вообще сошли бы на нет — с глаз долой, из сердца вон, и проблема решилась бы сама собой. В конце концов, я бы всё равно за вами приглядывал, чтобы…

Я запнулся, заметив, что из отделения выбежал взволнованный милиционер Вихров, который слишком решительно направился прямо к «Победе» — и пожалел, что затеял этот разговор прямо тут, а не в любом другом месте.

— Что? — встрепенулась Алла.

— У нас гость, — я мотнул головой в нужную сторону. — Наверное, чего-то забыли… надо было сразу уезжать, но чего уж теперь…

Я вышел из машины как раз к тому моменту, когда Вихров добежал до нас.

— Хорошо, что вы не уехали! Таарищ капитан попросил меня с вами… лучше сейчас… а то потом может времени не быть!

Я пару мгновений пытался переварить этот поток слов, но не преуспел.

— О чем речь? — уточнил я.

— Надо с вами, туда, чтобы вещи… таарищ капитан приказал!

— Туда — это куда?

— Ох, — он натурально стукнул себя ладонью по лбу. — Простите… вечно тороплюсь. Таарищ капитан увидел, что вы ещё стоите, и вспомнил. У убитой же вещи остались в той комнате, а что с ними делать? Коменданту отдавать? Вот он и предложил — я с вами в общежитие это съезжу, нашу печать сниму, вы всё заберете, а я посмотрю, чтобы потом, если что…

— Я понял… — прервал я его словоизлияние. — Сейчас спрошу у невесты, если у неё силы остались — съездим, почему нет.

Я нырнул обратно в «Победу» и изложил Алле ситуацию.

— Это обязательно? — уточнила она.

— Нет, конечно. Просто если не мы, то этим займется наша комендантша, она тетка хорошая, но, боюсь, полгардероба Ирки осядет в её закромах — там же, наверное, одна фИрма? — Алла кивнула. — Ну вот, такого искушения даже святой Антоний не пережил бы…

С творчеством Босха Алла, похоже, была знакома — она прыснула и стукнула меня кулачком по плечу.

— Давай тогда заберем… её матери эти шмотки помогут, если продать.

Я уже знал, что Ирка росла в неполной семье — её с младшим братом воспитывала мать, а отец когда-то давно растворился в тумане и больше в жизни своих детей никакого участия не принимал.

— Хорошо, — я кивнул. — Кстати, а её матери не надо как-то помочь? Ей же сюда надо будет ехать, поездом долго, а на самолет она вряд ли деньги найдет. Наверное, стоит позвонить ей?

Алла посмотрела на меня с сомнением.

— Я боюсь, — честно призналась она. — Но ты прав… давай потом подумаем? Может, папа что-то посоветует…

Да, Новокузнецк находится где-то рядом с БАМом — во всяком случае, в одном направлении от Москвы, так что отец Аллы может лучше понять проблемы незнакомой мне женщины.

* * *

Пожитки студента — даже такого, какой была Ирка — много места обычно не занимают, общежития этому не способствуют. В комнате их и держать негде, там и есть-то один небольшой шкаф и одна-две тумбочки. Я в сборе участия не принимал, а Алла попала в привычную стихию — она порхала из угла в угол и аккуратно складывала всякие блузки, юбки, джинсы и бог знает что ещё. К счастью, в хозяйстве Ирки нашелся чемодан вполне цивильного вида, какие-то сумки, а также несколько дефицитных пакетов с рекламой западного образа жизни, поэтому Алла смогла сделать нашу поклажу достаточно подъемной.

Милиционеру Вихрову этот процесс быстро наскучил, и он отлучился покурить, а вот комендант всё время простояла в дверях с очень насупленным видом — похоже, она понимала, какая добыча уплыла из её рук, и была расстроена донельзя. Меня её терзания особо не волновали, но я немного скрасил ей потерю, вернув тот самый портативный утюг, который мои соседи не успели никуда проебать; заодно я собрал и свои оставшиеся шмотки — и теперь мой старый фанерный чемоданчик сиротливо стоял рядом с кожаным красавцем, который принадлежал Ирке.

— Вы обратно мимо метро не поедете? — с тайной надеждой спросил Вихров, когда мы погрузили все вещи в машину.

Я понимал, что ему очень не хочется бежать в отделение пешком или ждать автобус, который по этой улице ходит редко. Но помогать этому нескладному оперативнику не собирался.

— Мы ещё тут задержимся, мне надо однокурсника навестить, а это на час минимум, — сказал я.

— Понятно… — грустно ответил Вихров. — Что ж, до свидания.

Я проводил его взглядом и повернулся к Алле.

— Подождешь тут? Я хочу из общаги Валентину набрать, надо рассказать ему, что случилось.

— А из дома не хочешь?

Кажется, ей тоже было тут неуютно.

— Нет… тот капитан был прав, время — деньги… тьфу, время тут действительно решает. Хотя, наверное, ему надо было звонить, когда нас к следователю дернули, но чего уж теперь.

— Думаешь, он чем-то поможет? — засомневалась она.

— Понятия не имею, — честно признался я. — Тут действительно может быть замешан какой-нибудь из её парней… но если всё связано с той гоп-компанией, то ему лучше знать, чем не знать… я, кстати, вообще не помню, рассказывал я ему про Ирку или нет. Залезай в машину… и держи ключи на всякий случай.

Она машинально взяла связку — и недоуменно посмотрела на меня.

— На какой такой случай?

Я почувствовал себя глупо — Алле эти ключи и в самом деле не пригодились бы ни при каком раскладе. Но и давать задний ход мне не хотелось.

— На всякий, — веско ответил я. — Если вдруг захочешь радио послушать, то заведи. Только с передачи сними сначала… я на первую поставил.

Алла осуждающе покачала головой, но убрала ключи в карман джинсов. Впрочем, мне и самому не хотелось, чтобы она начала учиться вождению или простому обращению с машиной без моего присмотра. Не так давно мы с ней наблюдали результат такого обучения.

* * *

Валентина нигде не оказалось — рабочий телефон молчал, а дома женский голос ответил мне, что он ещё не возвращался. Я немного подумал, стоит ли звонить ещё и по телефонам Михаила Сергеевича, но решил не беспокоить старика — в пятницу днем у него наверняка есть какие-то обязанности по управлению делами правительства СССР. В конце концов, говоря Алле про время, я немного лукавил — никакой спешки пока не было, и если тот же Валентин узнает об убийстве неизвестной ему лично Ирки на пару часов позже, это ничего не изменит. Скорее всего, шестеренки советской правоохранительной системы уже начали проворачиваться, что означало скорое перемещение Михаила и Лёхи в какие-нибудь следственные изоляторы. Ну а если в этом деле как-то замешана матримониальная неразборчивость Ирки — то торопиться вообще не нужно. С поиском опасного убийцы-любовника хорошо справится и наша советская милиция.

Но Алле пришлось посидеть в машине ещё немного. Когда я узнал про убийство Ирки, то поменял свои планы — и к Стасу заходить уже не собирался; Вихрова я, конечно, обманул, хотя особой вины за собой не чувствовал — нечего использовать законопослушных граждан как извозчиков. Но во время попыток дозвона до Валентина мне в голову втемяшилась мысль об опасности, которая нависла и над Стасом — причем никакого рационального объяснения этой мысли я дать не мог.

В принципе, мои рассуждения выглядели даже логично. Если убийцей Ирки был не любовник, а некий неизвестный мне участник банды приятелей Боба, то он может захотеть отомстить ещё и моему другу. Уж про существование Стасика знали и Лёха, и Михаил; а ещё был и некто неизвестный, кто навел эту парочку на безобидного пока паренька, который вообще нигде в официальных документах не фигурировал. В общем, я тупо начал переживать, что Стас в очередной раз попадет в переделку, которая на этот раз может оказаться смертельно опасной — в конце концов, кровь уже пролилась, и ничто не мешает пролить её снова и снова.

Поэтому я оставил Аллу в «Победе», а сам отправился в «крест». Но там меня ждала легкая идиллия, приправленная большим количеством пива и партией в преферанс, которая была в самом разгаре — Стас и его сосед, который по какой-то причине тоже пока не отчалил до родных краев, противостояли парочке старшекурсников. От выпивки я отказался, пятому в «пуле» делать было нечего, поэтому я дождался конца очередной раздачи и вызвал Стаса в коридор. У него всё было отлично, последний экзамен он сдал сегодня, как раз в то время, когда мы с Аллой общались с капитаном-следователем, уже купил билеты на поезд до своего города, и собирался уехать из Москвы завтра с утра. Прикинув количество пенного напитка, который они запасли, я успокоился — эти ребята явно планировали сидеть всю ночь — и лишь поздравил Стаса с успешным окончанием сессии и посоветовал поставить пару будильников, чтобы не проспать отправление.

Настроение у меня после этого слегка нормализовалось, и домой мы ехали под песни военных лет, которые поставили редакторы радиостанции «Маяк»; в обычной обстановке я советское радио не переносил. Алла спорить не стала — да ей, кажется, в целом нравилось кататься под музыку, причем всё равно какую.

И лишь у самого дома у меня снова потянуло живот — на площадке у подъезда стояла черная «догонялка», а я знал только одного человека, который катался на этом раритете, как на обычных «Жигулях». То есть Валентин был у нас в гостях — но позвонить из общаги в нашу квартиру я не додумался. Да и выглядело бы это очень и очень глупо.

* * *

Они все сидели на кухне — Валентин, отец Аллы и Елизавета Петровна — и о чем-то беседовали. Впрочем, никаких бутылок на столе не было — только чайные чашки, нарезанный торт «Столичный» и бутерброды, которые хозяйственная бабушка сотворила из купленной нами копченой колбасы. При нашем появлении они все столпились в коридорчике — и какое-то время молча наблюдали, как мы заносим весь свой немаленький багаж. Сразу нас ни о чем не спрашивали, а отец даже помог с чемоданом Ирки. Вещи мы не разбирали — и сил не было, и незачем.

— Где это вы прибарахлились? — всё же поинтересовался Валентин.

— У нас в общаге… в моей бывшей общаге, — ответил я. — И это не наши вещи, их надо будет отдать. Я вас искал, кстати… подругу Аллы убили.

Наступила звенящая тишина — никто, кажется, не был в состоянии проронить ни слова. Алла какое-то время выдерживала эту паузу — а потом всё-таки разрыдалась и убежала в большую комнату. Я не стал её останавливать; она целый день держалась молодцом и имела право на небольшую порцию обычной женской слабости.

Я обвел взглядом всех присутствующих и решил ничего не скрывать.

— Там очень мутная история… милиция расследует, конечно, но пока даже подозреваемых нет. Нас допрашивал следователь, и, надеюсь, теперь у них появится пара зацепок… скорее всего, это как-то связано с той бандой, которая у нас тут орудовала. Вернее, с теми из них, кто сейчас на свободе. Впрочем, там сложно…

— Так… ничего не понятно, — констатировал Валентин. Отец Аллы и бабушка были с ним полностью согласны. — Не возражаете, если я у вас ещё немного задержусь? Тогда давайте вернемся на кухню, и этот молодой человек, — он особо выделил это выражение, напомнив мне о том, кем я являюсь на самом деле, — всё же расскажет нам, что случилось.

Мой рассказ много времени не занял. Мне, конечно, пришлось пояснять, кто такая Ирка — про неё знала только Елизавета Петровна. Но затем всё встало на свои места.

— Что ж… понятненько, — Валентин привычно побарабанил пальцами по столу. — А вещи?..

— Этой девушки убитой, — пояснил я. — Передадим матери, иначе их бы там растащили… общага же. Только там сложно — её семья живет далеко, думаю, им надо помочь, чтобы они сюда прилетели. И с перевозкой тела тоже…

Отец Аллы одобрительно кивнул.

— Хорошее дело, — сказал он. — Поможем, конечно… но вообще страшное дело — вот так ребенка терять. Я, кстати, билеты на футбол нам с тобой купил… — добавил он невпопад и смущенно замолчал.

— Какой футбол? — недоуменно спросил я, совершенно не понимая, в какую сторону сворачивает этот разговор.

— Нормальный, ЦСКА с «Нефтчи» завтра играет на «Динамо», — ответил отец. — Надеюсь, наши выиграют…[2]

— Но… — начал было я.

Но тут Валентин, который стоял позади, как-то ловко проскользнул между Александром Васильевичем и Елизаветой Петровной, оказался рядом со мной и крепко обхватил меня за руку чуть повыше локтя. Я осекся и посмотрел на него.

— Мы тоже поможем с делом этой девушки, — твердо сказал Валентин. — И матч замечательный, думаю, его стоит посмотреть. Но это… это, думаю, пока потерпит. Егор, вообще-то я заехал к тебе. Разговор есть. Давай попросим прощения у хозяев и прогуляемся?

Разумеется, отказаться я не мог.

Глава 6

Подъем переворотом

Мы вышли на улицу и остановились у наших автомобилей. Валентин достал свой неизменный «Мальборо» и закурил, а мне захотелось просто подышать летним воздухом — он был наполнен каким-то успокаивающим ароматом и позволял хоть немного снять напряжение последних часов.

— Не вздумай отказываться от футбола, — тихо сказал Валентин. — Твой будущий тесть, конечно, поймет твои мотивы, но, что называется, затаит обиду. Думаю, тебе такое не нужно?

— Наверное, — я пожал плечами. — Но вообще-то я к футболу равнодушен… в детстве болел, да и то за «Спартак», а со временем как-то рассосалось. Знакомые удивлялись, но я не мог себя заставить переживать за каких-то миллионеров, которые даже по мячу не всегда попадают.

— Миллионеров? — удивился Валентин. — Футболистам, конечно, хорошо платят, но явно не миллионы.

— У нас — миллионы, да ещё и в долларах, если клуб богатый, — объяснил я. — Это как раз в восьмидесятые началось, как перестройку объявили. Первыми хоккеисты на Запад побежали… Фетисов, кажется… но его честь по чести отпустили. Многие в НХЛ прижились, о стране рождения только в прозвищах вспоминали — «русская ракета» там или ещё что. А в остальном — обычные американцы или канадцы, только что в сборной иногда играют. Ну а в девяностые и футболисты поехали, но они там плохо прижились — всё же в футболе мы тех же англичан ничем удивить не могли. Многие только под закат карьеры уезжали, чтобы на пенсию заработать.

— Интересно там у вас стало… — пробормотал Валентин.

— У нас, — поправил я его. — Думаю, у вас есть шанс увидеть всё это… ещё и разрешение на выезд тем же армейцам давать будете — мол, тупой, секретов не знает, пусть едет.

Валентин рассмеялся.

— Смешно, — он покивал, но потом внезапно посерьезнел. — Нет, вряд ли увижу. Ты это… и сам в воскресенье в центр не суйся, и своих предупреди.

— А что будет? — полюбопытствовал я, уже догадываясь, о чем речь.

— То, что я надеялся больше никогда не увидеть при своей жизни, — жестко ответил Валентин.

— А что видели и когда?

— В 1964-м… помнишь, что тогда случилось?

Я хотел было ответить, что для меня это древняя древность, но потом заставил себя напрячь память. Почему-то в первую очередь я вспомнил про The Beatles, которые как раз тогда открывали Америку для британских музыкантов, но потом мои мысли перенеслись чуть ближе к родным осинам — и на память пришел ещё не вылетевшей у меня из головы «Истории КПСС».

— Хрущев и его волюнтаризм? — с легким сарказмом спросил я.

Валентин посмотрел на меня, как Ленин на буржуазию, но почему-то решил не выговаривать мне за очередную антисоветчину.

— Примерно, — лаконично ответил он.

— И кто на этот раз? Неужто Черненко? — я заметил неподалеку двух женщин и чуть понизил голос. — А зачем? Ему же и так осталось…

— Вот любишь ты влезать в дела, которые тебя не касаются… — также тихо сказал Валентин. — Впрочем… думаю, ты имеешь право кое-что знать. Иногда важно не само по себе действие, а действие, совершенное в определенное время.

Я подумал, что уже слышал сегодня что-то подобное.

— Я не влезаю… уж в эти дела — точно не буду, я там ничего не понимаю, буду, как слон в посудной лавке, — небрежно ответил я, словно не мне только что доверили очень секретную информацию. — И что это будет? ГКЧП? Они не очень хорошо кончили, лучше бы и не начинали…

— Если ты ничего не напутал, то их провал был предопределен изначально, — Валентин выдохнул дым в сторону и посмотрел мне прямо в глаза. — Говорю же — всё должно делаться вовремя. А этот ГКЧП… они опоздали, по нашим прикидкам, самое малое года на четыре.

— Нашим… — эхом повторил я. — А много… «нас»?

— Зачем тебе?

— В КГБ пойду, сдам всех, может, тогда меня помилуют и не убьют сразу, а всего лишь отправят на урановые рудники, — шутка вышла так себе, но мне было не до шуток. — Спасибо, что предупредили, товарищ подполковник…

— Вообще-то уже полковник, — усмехнулся он.

На «урановые рудники» он внимания не обратил.

— Ого… поздравляю! — искренне сказал я. — И давно?

— Вчера приказ вышел, сегодня поздравляли, — ответил он. — Обещают отдел… но это вилами на воде писано, я давно в такие чудеса не верю.

— Знаете, я тоже во многое не верил, но потом пришлось, — многозначительно намекнул я на своё участие в его продвижении по службе. — А сейчас думаю — всё возможно. Про генерала ещё не говорили?

— Пока нет, — он ухмыльнулся. — Так что давай и мы не будем, сглазим ещё… Но всё это к делу не относится. Я тебя предупредил, чтобы ты глупостей не натворил. Вообще будет лучше, если вы всем кагалом прямо с утра воскресенья двинетесь… хотя уже поздно будет, не проскочите, не надо рисковать. Тут сидите — и на улицу даже носа не высовывайте. Лучше, конечно, и завтра никуда не ходить, но футбол — дело святое… да и не должно ещё ничего начаться.

— Спрашивать, почему решились на такое, бессмысленно? — спросил я.

— Нет, почему… спрашивай, — Валентин ухмыльнулся. — Только я тебе не отвечу. Сейчас не отвечу, во всяком случае.

— Ясно, — остальные вопросы, которых у меня было огромное количество, я задавать не стал.

— Вот и хорошо… Но хватит про это. С этой девушкой… убитой… у тебя там, — он неопределенно мотнул головой, — она тоже погибла?

* * *

Где «там» — было понятно и без уточнений. Я не мог сказать, что помнил всё и про всех, и уж тем более ничего не знал про судьбу Ирки, которую в той, первой своей жизни даже не встретил — вернее, наверняка встретил, мазнул взглядом и пошел дальше. Но вроде бы никаких смертей этим летом в нашей общаге не случилось; меня, правда, в Москве уже не было — но вот Дёмыч все каникулы просидел на месте, на родину не ездил и вряд ли пропустил бы такое развлечение. Ему бы просто не позволили его пропустить — милиционеры обычно опрашивали всех по кругу, хотя бы формально. К тому же смерть Ирки тогда последовала бы почти сразу после смерти Аллы, а эти две девицы были подругами — и любой следователь при подобном раскладе сильно бы напрягся. Так что расследование могло захватить и учебный год, когда и я уже вернулся с родных краев. Но ничего подобного в моей памяти не сохранилось.

— Скорее всего, нет, — аккуратно ответил я. — Два убийства студентов подряд — милиция всю общагу на уши поставила бы.

— А кто ещё? — быстро спросил Валентин.

Чёрт, подумал я, мы с ним слишком редко и мало общались, и о многом я умолчал — в основном о том, что не имело отношения к надвигающемуся страшному будущему. Смерть Аллы как раз и относилась к числу тех событий, которые я опустил.

— Алла, — тихо сказал я.

— Вот как… — Валентин задумчиво потер подбородок и достал ещё одну сигарету. — Ну-ка, рассказывай и поподробнее.

Я тоже закурил и выложил всю предысторию — с девушкой, которая в той версии вселенной умерла от перепива на кухне нашего этажа, а в этой была спасена мною и в итоге стала моей почти официальной невестой.

— Любопытненько… — пробормотал Валентин. — А чего раньше молчал?

— Вы не спрашивали, — я невесело улыбнулся, показывая, что пытаюсь шутить. — Нет, на самом деле — что я должен был об этом говорить и, главное, когда? Вас же политика в основном интересовала…

— Это да… — согласился он. — Думаю, ты прав, два таких происшествия в одном общежитии — это перебор по любым меркам. Скорее всего, город бы забрал, да и нас могли подключить, мимо такого не пройдешь. А на одну девушку, которая просто много выпила, местные, наверное, и дела-то никакого не заводили — опросили вас, подшили результаты вскрытия и отправили в архив.

— Тогда это как-то связано со мной? — спросил я. — Что-то я сделал — или, наоборот, не сделал…

— Мир не крутится вокруг тебя… — Валентин задумался. — Что ты на допросе наговорил?

Я рассказал о своих показаниях и о том, что сдал Лёху и Михаила с потрохами, хотя и не верил в их виновность. Упомянул и о том, как эта парочка была связана с Иркой.

— Об этом ты тоже не говорил, — упрекнул меня Валентин.

— Хоть вы не начинайте… мне от Аллы с трудом отбиться удалось. Ирка не при делах была, тоже попала, как кур в ощип — вот и весь сказ, чего о ней рассказывать?

— Да знаешь, некоторым курицам даже нравится на сковородке… — он положил руку на крышу своей «Волги» и побарабанил пальцами по металлу. — Ты вот не задумывался, как те парни нашли гараж, в котором ты свой магний пилил?

— Н-нет… даже в голову не пришло, — честно признался я. — И как?

— Понятия не имею… им мы этого вопроса не задавали по понятным причинам… вот если бы удалось их прижать с тем твоим другом — спросили бы, конечно, а без веских аргументов такое не спрашивают, — Валентин на мгновение замер. — Хотя если соседи их запрут, можно и спросить…

— Они запрут, тот следователь очень серьезно был настроен, — сказал я. — Он ещё и дело Стаса хотел поднять, его какой-то их сотрудник слил фактически, ничего не делал, никого не опрашивал.

— Без толку… мои пытались. Но пусть их, служивых, может, сумеют что выкружить… Ты сам-то кого подозреваешь?

Я развел руками.

— Никого… грешным делом думаю — может, действительно какой-то любовник этой Ирки?

— Не ищи легких путей, — наставительно посоветовали мне. — Тогда не будешь разочарован, если они заведут в тупик. Ты же сказал здравую мысль про то, что это убийство как-то связано с тобой. К тому же оно прямо-таки удивительным образом совпало с приездом Александра Васильевича, которому некий доброжелатель сообщил пусть и не секретную, но и не слишком доступную информацию.

— А вы?..

— А я, — передразнил он меня. — Да, мы уже с твоим возможным родственником на эту тему побеседовали, я его попросил больше тебя не пытать понапрасну. И так история странная, в ней копаться и копаться.

— А кто ему рассказал? — спросил я.

Мне действительно было интересно, и я не собирался сдерживать своё любопытство — но не пытать же мне Александра Васильевича? Просто так он мне вряд ли расскажет.

Валентин внимательно посмотрел на меня.

— Любишь ты заострять своё внимание на неважных проблемах, — укоризненно произнес он. — С другой стороны… это может быть даже полезно. Станислав Евгеньевич Бабенко, сотрудник МИД СССР. Тебе это имя ни о чем не говорит?

Я напряг память.

— Сколько ему лет?

— Понятия не имею, думаю, ровесник твоего родственника, — он улыбнулся. — Доберусь до конторы, узнаю точно. Зачем тебе его возраст?

— Если ему лет пятьдесят или больше, то он через несколько лет выйдет в отставку. А мне в те годы было не до судеб бывших советских дипломатов, — объяснил я. — Потом этот товарищ мог осесть в совете директоров какого-нибудь банка, у нас их тысячи было, или корпорации — может, даже иностранной, если языку обучен и связи остались для джи-ара…

— Для чего?

— Тьфу, — покаялся я. — Это на английском, GR, специальный человек в больших компаниях, который с властями взаимодействует, чтобы те не слишком крутились под ногами большого бизнеса и не мешали бабки зарабатывать. Кажется, даже у нас, в таксопарке, такой человечек был, хотя и назывался иначе… кстати, из ваших, чекистов.

Тот человек выполнял не только эти обязанности, в его ведении были и разборки с конкурирующими структурами, и с откровенными бандитами — такая служба безопасности, разведка и контрразведка в одном лице. Впрочем, какие-то помощники такого же пошиба у него были.

— Понятненько… — протянул Валентин, видимо оценив свои перспективы на этом поприще. — А фамилия знакома?

— Фамилия-то знакома, у нас таких Бабенко было через одного — а тот, не тот, кто знает? Так что тут не помогу, вы уж сами…

— Конечно, сами, — усмехнулся он и кивнул в сторону нашего дома. — Всё, давай прощаться. И так дел невпроворот, а тут это ещё… ничего, выдюжим.

* * *

«Догонялка» давно скрылась из виду, но я стоял у подъезда, курил и не чувствовал в себе сил возвращаться обратно в квартиру — где меня наверняка заждались.

Мне нужно было придумать какие-то объяснения — например, для того, чтобы обосновать фактический добровольный домашний арест на ближайшие дни, не выдавая тайну, которую мне зачем-то доверил Валентин. Да и сама эта тайна меня беспокоила.

В своей жизни я пару раз сталкивался с государственными переворотами — был тот самый ГКЧП, был и октябрь 1993-го, — и оба раза мне не понравилось. Потом наши власти как-то научились обходиться без излишних потрясений и «Лебединого озера», высший пост передавали относительно спокойно, даже приспособили под это дело вполне демократические процедуры, к которым, впрочем, посторонних и на пушечный выстрел не подпускали. Лично меня это вполне устраивало — боевые машины пехоты на Садовом кольце или танки, которые прямой наводкой лупят по Белому дому, казались мне дурной альтернативой.

Выбор времени этой акции был странным. С моей точки зрения власть лучше всего брать во время каких-то потрясений — и у них была, например, примерная дата смерти Черненко, когда в Политбюро образуется натуральный вакуум, который засосет на самый верх кого угодно. У нас это был уже находившийся на старте Горбачев, а тут… тут было множество вариантов. За несколько месяцев можно вдумчиво поработать с приемлемым кандидатом, привлечь его в свой заговор — и обойтись без всяких переворотов, всё должно получиться само собой. Впрочем, я понимал, что далек от понимания истинных раскладов в коммунистической партии, а особенно в её властных структурах — и не исключал, что я не вижу каких-то вещей, которые очевидны для Валентина или того же Михаила Сергеевича. В том, что старик участвует во всём этом достаточно активно, я не сомневался.

Но мне было решительно непонятно, что эти ребята хотели устроить сейчас. Отстранить Черненко от власти, отправить его на пенсию? Это было весьма вероятно, учитывая, что Валентин вспомнил про Хрущева. Но в 1964-м, насколько я помнил, всё ограничилось кабинетами в Кремле, на улицы ничего не выплескивалось; кажется, лишь постфактум были организованы какие-то митинги на заводах, чтобы поддержать решение партии и правительства. Может, и на этот раз пронесет?

Я выбросил окурок, подумал о том, что надо бы отогнать «Победу» в гараж, но решил сделать это попозже — и отправился сдаваться.

* * *

Алла встретила меня в коридоре — кажется, она и не уходила отсюда.

— Что он сказал? — сходу спросила она.

— Про что?

— Про… Ирку… Егор!

— Почти ничего… спросил, что мы рассказывали следователю и кого я подозреваю, — выдохнул я и привалился плечом к стене. — Вряд ли он сразу сможет помочь… Думаю, к нему стоит обращаться, только если будут какие-то трудности. Матери Ирки надо позвонить? Я, наверное, могу.

Я действительно чувствовал силы для этого подвига. Меня, правда, смущало, что эта незнакомая женщина может прилететь в разгар той ситуации, о которой говорил Валентин — и нам придется ездить по моргам в самое неподходящее время, да ещё и на метро. Насколько я понял, на машине в эти дни в город лучше не соваться.

— Не надо, папа только что звонил, — Алла помотала головой. — Она уже знает… Папа пообещал завтра денег перевести и сказал ей, чтобы билет купила на самолет. Только переводы — это же долго?

— Да не особо… хотя да, долго, несколько дней, потом ещё как билеты будут… Знаешь, завтра свяжусь с Михаилом Сергеевичем, вдруг чем поможет? Он не обязан, конечно, но тут надо все возможности использовать.

— О, точно! — воскликнула Алла. — А Михаил Сергеевич хороший, он обязательно поможет!

Я не был так уверен в хорошести старика, но спорить не стал.

— Но это завтра, сейчас он, наверное, только-только домой с работы добрался, — если добрался, подумал я про себя. — Надо ещё машину в гараж вернуть… И это… надо бы провести семейный совет. Тут всякое ожидается, отцу и бабушке лучше тоже знать… Я на кухню, попробую кофе соорудить.

Глава 7

Меркантильная персона

У меня была мысль ничего никому из них не говорить, но Валентин явно открылся мне не просто так. Скорее всего, он точно знал, что я не удержу эту информацию в себе и поделюсь ею с родными Аллы и самой девушкой — и заранее был согласен на это. Правда, для него и его единомышленников в этой откровенности имелся определенный риск, но, видимо, Валентин верил, что я не подведу — и бабушка с отцом моей невесты тоже не подведут. А вот своим родителям я решил не звонить — вряд ли то, что произойдет, будет заметно в их глухомани, скорее, всё ограничится какой-нибудь замятней в Москве. Великой этой замятне, как я думал, стать не суждено.

Когда вся семья собралась на кухне, я уже выпил половину чашки и съел пару бутербродов — после общения с Валентином на меня напал жор, устоять перед которым я не мог. Глядя на меня, остальные тоже расселись вокруг стола, и пришлось ждать, пока Елизавета Петровна приготовит перекус для всех.

Ну а потом я кратко рассказал о том, что нас всех ждет в самое ближайшее время.

— Он не сказал, чего именно ждать? — уточнил Александр Васильевич.

— Нет, но намекнул достаточно прозрачно. Какие-то разборки на уровне Политбюро, как с Хрущевым было.

— Тогда никто и не заметил ничего, — сказала бабушка. — Только как в газетах опубликовали, так все и узнали… А ты прям к войне нас готовишь.

Я действительно немного сгустил краски, так что краткое предупреждение Валентина вылилось в моей версии в армагеддон, свидетелями которого мы вскоре окажемся. Отсебятины я добавил много — в основном из событий августа девяноста первого или октября девяносто третьего, — и получилось действительно устрашающе.

— Лучше готовиться к худшему и потом обрадоваться, если всё пройдет по нормальному сценарию, чем быть оптимистом, но потом пожалеть об этом, — философски заметил я. — Думаю, завтра можно совершить набег на магазины… Елизавета Петровна, ваших подруг, думаю, это тоже касается, хотя полностью им что-то говорить о причинах, наверное, не стоит. Впрочем, вы и сами знаете, что такое военная тайна…

— Про тайну знаю, конечно, — отмахнулась бабушка. — Не впервой, разберусь. А набег-то зачем?

— Да как обычно, — я пожал плечами. — Купить сахар, спички, крупы, мыло. Соль, наверное, ещё консервы какие-нибудь. Думаю, на это можно выделить рублей сто… всё равно не пропадут, даже если сейчас не пригодятся. Потом слопаем.

— Считаешь, что это надолго затянется и снабжение будет нарушено? — спросил Александр Васильевич.

— Не знаю, — честно признался я. — Я вообще не понимаю, чего ждать от будущего.

К путчам, которых в моей первой жизни было целых два, я относился чуточку отстраненно. Да и не только я — даже в Москве мало кто заметил какие-либо изменения в привычном ритме, хотя там Белый дом и обороняли, и обстреливали, какие-то отчаянные ребята штурмовали Останкино, а другие, не менее отчаянные, готовились умереть у московской мэрии. Но в целом обе эти движухи коснулись пары десятков тысяч человек со всех сторон, а в спальных районах работали магазины, кооперативные ларьки и кафе и в кинотеатрах показывали кино. Люди приходили смотреть даже на то, как танки бьют по зданию Верховного Совета — это было в новинку и вызывало закономерный интерес.

Ну и, конечно, консервы из магазинов тогда не пропадали — время уже было странным, и новым владельцам важнее оказалась прибыль, а не разборки где-то на властном Олимпе. Особенно ярко это проявилось в девяносто первом, но тогда хорошо помнили про «павловскую» реформу с отъемом лишних денег у населения.

Для меня всё это выглядело так, словно я решил сыграть на плохой карте, прикупил четвертую масть к имеющимся трем, и теперь пытался угадать расклад, чтобы понять, что сносить и с чего ходить. В таких условиях, в принципе, поход по магазинам был не самым плохим решением.

— Может, ничего и не будет, как в шестьдесят четвертом, — добавил я. — И машины с хлебом спокойно доберутся до магазинов в назначенное время. А, может, и не доберутся. В общем, лучше подготовиться, а там как кривая вывезет. Ну и дома будем сидеть.

— Пожалуй, — кивнул Александр Васильевич. — Только вот… кому-то можно об этом говорить? У меня есть несколько знакомых, которых я хотел предупредить.

— Этого я не знаю. Валентин так и не сказал, почему решил мне открыться, просто отшутился, когда я спросил. Но я примерно представляю, как делаются такие дела, и чем больше народу знает, тем выше вероятность провала, — я это слышал в каком-то ещё не снятом фильме, но мне цитата показалась подходящей к случаю. — Дело даже не в ваших знакомых… но у них тоже могут найтись знакомые, которых они захотят предупредить, у тех — свои знакомые… Это в Елизавете Петровне и её подругах я уверен, а вот во всех остальных…

— А тебе-то чего бояться? — спросил он.

— Да, пожалуй, нечего, — я ответил настолько беззаботно, насколько мог. — Только… вы должны понимать, что если о затее Валентина и… и его товарищей узнают, то им вряд ли получится сказать, что они пошутили, когда за ними придут. Некоторые вещи те, кто у власти, не прощают. Ну а как с ними разберутся, то придут и за мной. Слишком уж я с ним связан, и есть те, кто хорошо осведомлен о моем существовании. Правда, я никаких секретов не знаю и надеюсь никогда не узнать, но вряд ли тем людям будут интересны мои оправдания.

— Господи, — Елизавета Петровна забыла, что она коммунист и атеист и перекрестилась. — И как же ты во всё это влез-то?

Я немного помолчал.

— Вы не поверите, — сказал я. — Из-за Аллы.

* * *

Повисло неловкое молчание. Отец и бабушка посмотрели на девушку, а Алла пребывала в явной растерянности — впрочем, именно этого эффекта я и добивался.

— Из-за меня? — наконец пискнула девушка. — Как из-за меня?

Я всё-таки улыбнулся.

— Да шучу я, шучу! Хотя цепь всех событий как раз и началась с нашего знакомства. Вспомни — концерт, где мы слушали группу «Кино», потом помогли ребятам с машиной… вернее, это я сам вмешался, если бы мы мимо прошли, ничего бы и не было. Ну а потом состоялось знакомство с дедом Виталика, а уже через него — и с Валентином.

— Ничего не понимаю, — признался отец Аллы. — Валентин, судя по всему, немалый чин имеет?

— А он не представился? — удивился я.

— Да почему не представился, представился, даже книжечку показал с тремя буковками на обложке. Вот только внутри я ничего прочитать не успел, но имя — имя он назвал.

— Он полковник… как раз в этих трех буковках, вчера как раз новое звание получил.

— Вот как… и по какому направлению?

Вопрос меня не удивил — фильмов про КГБ уже вышло немало, и люди в СССР были в этом отношении весьма подкованы.

— Понятия не имею, — я развел руками. — Никогда не спрашивал. Думаю, что-то вроде внутренней контрразведки. Но это лишь моё предположение.

— Предположение… — проворчал Александр Васильевич. — Ну пусть так. Только всё равно непонятно — ну познакомились, с кем не бывает? С чего он с тобой вдруг откровенничать начал?..

Свой вопрос отец Аллы оборвал на полуслове, но я понял, что именно он хотел спросить — с какого перепугу целый полковник КГБ возится с каким-то недоучившимся первокурсником, помогает ему и даже предупреждает о том, что вскоре власть в стране поменяется.

— Так получилось… это сложно объяснить. Но в целом — сначала я помог тому старику, ему надо было машину перегнать в Анапу, вот он и предложил мне заняться, за денежку малую. А потом…

— Погоди-погоди… — прервал меня Александр Васильевич. — Это не та поездка, про которую мне мать говорила? — он бросил быстрый взгляд на Елизавету Петровну. — Только про машину речи не было, я был уверен, что вы по путевке, на поезде…

— Нет, на поезде мы ехали обратно, а туда на машине. Полтора дня, с ночевкой… вернее, одним происшествием вместо ночевки.

Я тоже обменялся взглядами с бабушкой — и решил, что надо рассказывать всё. Елизавета Петровна нас точно не сдала, хотя была в курсе истории с Чикатилой — но скрывать такое от будущего тестя точно не стоило.

— Что за происшествие? — не подвел Александр Васильевич.

— Маньяк напал в том городе, где мы остановились на ночевку. Пришлось драться, но мы победили, скрутили его и в милицию сдали. Но потом всю ночь со следователем общались. Тяжело пришлось… сто раз подумаешь, стоило ли оно того — ночь не спать, — сделал я попытку пошутить.

Александр Васильевич промолчал, но так буравил меня взглядом, что я не выдержал:

— Нормально всё прошло, нормально, никто из нас не пострадал. Но мы и вправду не выспались тогда.

— Мама, а почему вы про это мне не сказали? — он повернулся всем корпусом к бабушке.

— А зачем? — беспечно ответила она — даже я поверил в её искренность. — Когда ты звонил тогда, я ещё не знала, а как узнала, так и подумала — что понапрасну тебя беспокоить. Вот, Егор всё рассказал — и хватит об этом!

— Да, папуль, всё же нормально… — попыталась вклиниться Алла.

— Сговорились, — обреченно буркнул он. — Ну нормально — значит, нормально. Вам за этот перегон хоть заплатили?

— Мне, — уточнил я. — Заплатили, конечно.

— И сколько?

— Триста.

— Многовато за такую работу.

— Многовато, — согласился я. — Я бы согласился и за треть… даже бесплатно поехал, если бы оплатили бензин и обратную дорогу — денег тогда не было от слова совсем.

— Странно… Почему?

— Почему что? — уточнил я.

— Почему бесплатно согласился бы?

— Водить люблю, а возможностей особо не было.

Александр Васильевич ненадолго задумался.

— У меня такое чувство, что они тебя на этой твоей любви к вождению и поймали. И купили заодно — может, на всякий случай, может, с какой-то целью. Ну а потом начали использовать. И «Победу» за что-нибудь дали? Что ты для них делаешь?

Я мысленно вздохнул. Про будущее я им рассказываю, всё что помню, во всех подробностях. Они и революцию, похоже, собираются устроить, чтобы не допустить того будущего, которое я им описал.

Но говорить об этом кому бы то ни было — кроме старика и Валентина — я не собирался.

— Вы прямо по Библии — бойтесь данайцев, даже дары приносящих…

— Это не в Библии, это из Вергилия, — поправила меня Алла. — «Энеида», про деревянного коня, которого греки к воротам Трои подтащили. Данайцы — это…

— Даже лучше, что Вергилий, — слишком резко оборвал я её. — Древние римляне были мудрыми людьми, но «Победа» совсем не похожа на того коня. Меня, Александр Васильевич, не нужно было покупать — в этом вы ошиблись. Я и так был весь их, целиком, и почти задаром. Просто этот мир так устроен, что иметь хорошие знакомства — почти гарантированный способ очень неплохо устроить свою жизнь.

* * *

Мне жутко не хотелось строить из себя меркантильного человека, тем более что я им и не был — хотя деньги любил, пожалуй, сильнее, чем кто-либо из нынешних цеховиков. Просто за следующие сорок лет отношение к деньгам сильно поменялось, деньги перестали быть мерилом чего-либо и стали обычным средством. Сейчас к ним относились с гораздо большим почтением, хоть какая-то нычка имелась почти у всего населения Советского Союза — за исключением совсем уже люмпенов и алкоголиков. Да и вообще — люди этого времени относились к тем, у кого были связи, с небывалым почтением; например, героя Миронова из «Блондинки за углом», который из астрофизика переквалифицировался в грузчика в продуктовом, они понимали и иногда мечтали оказаться на его месте.

Поэтому в глазах Александра Васильевича мои акции слегка выросли — как говорилось в одной рекламе из будущего, из «халявщика» я переквалифицировался в «партнера» очень уважаемого человека.

— А дед Виталика — он кто? — уже значительно спокойнее спросил он.

— Управляющий делами Совета Министров СССР, — просто ответил я — и прямо-таки ощутил, как растет уважение Александра Васильевича ко мне. — Не знаю, зачем я ему понадобился, честно, но раз уж он счел нужным поручать мне какие-то дела — я в лепешку расшибусь, но сделаю всё, что в моих силах.

— К тому времени, как тебе может понадобиться его помощь… например, с трудоустройством…

Он не договорил, но я понял — этот Михаил Сергеевич вполне может умереть, а я останусь без высокого покровителя.

Я пожал плечами.

— Мы все под одним небом ходим, — бога я упоминать не стал. — Кто знает, как всё будет? Но живем мы здесь и сейчас, и если смотреть под таким углом, то проще прислушаться к словам Валентина, чем проигнорировать их. Я уже понял, что они ничего просто так не делают, пусть в их действиях иногда и не просматривается смысла. Смысл всё равно есть, просто он не очевиден для тех, кто смотрит со стороны.

Отец Аллы вдруг хлопнул себя по бедрам — и поднялся из-за стола.

— Что ж, так и поступим, — решительно сказал он. — Деньги, чтобы сделать запасы, мы найдем. Если вам, молодежь, что-то нужно — вы уж сами, мы с матерью продуктами завтра займемся. Знакомым… знакомые, думаю, обойдутся. Поделимся с ними, если что.

Я понял, что победил. Правда, мне ещё предстояло что-то делать с насупленной Аллой, которая за что-то на меня обиделась — но, кажется, я знал причину её недовольства.

* * *

— У меня ещё три бомбочки есть. Не хочешь парочку взорвать?

— Не хочу, — буркнула Алла.

— Ну смотри… я бы на твоем месте подумал. У тебя вид такой, словно ты сейчас сама взорвешься.

Я уговорил её составить мне компанию, чтобы вместе отогнать «Победу» в гараж — и она с трудом, но поддалась моим доводам. Правда, всё время, что мы ковыляли по недалекому маршруту, Алла произнесла лишь несколько слов — да и то вынужденно. Мне никак не удавалось её разговорить.

Вот и сейчас она промолчала, даже отвернулась, ожидая, пока я закрою ворота.

— Ал, ты стала часто на меня обижаться, — с укором сказал я. — А после обиды ты сразу забываешь советы своего психолога и перестаешь общаться. Я тебя раздражаю?

Она стояла чуть сбоку, и я успел заметить, что она чуть улыбнулась — это был хороший признак.

— Нет, совсем не раздражаешь, с чего ты взял?

— Вижу, — ответил я. — А тогда что случилось?

— Папуля мне теперь выговаривать будет, что я тебя во всякое втравила, — наконец ответила она.

— Это во что? — недоуменно спросил я.

— Ну ты сам же сказал — всё из-за меня! Мол, если бы меня не было, ничего бы не случилось.

— Ох, господи, Алла… Я же сказал, что пошутил! Конечно, в каждой шутке есть доля шутки, и если бы не ты, то цепь событий сложилась бы иначе… Но вспомни — это я, самолично и единолично, решил помочь тем ребятам из «Кино», а заодно — несчастному Виталику. Я же тогда даже не предполагал, кто такой этот Михаил Сергеевич… во время первой встречи с ним я что только не подумал — например, почти уверился, что он закоренелый преступник, который прямо сейчас отдаст приказ своим подручным, чтобы те зарезали меня за то, что я посмел сесть в его автомобиль. Страшно было — жуть!

Алла улыбнулась уже более открыто.

— Ты серьезно?

— Серьезно… был уверен, что он авторитет какой уголовный — ну а как иначе? Живет в элитном поселке, машины у него… деньги опять же явно водятся. Кто же знал, что он по партийной линии?

— Эх ты… но папуля теперь уверен, что я это я тебя сбила с пути истинного…

— Меня обманывать не нужно, я сам обманываться рад, — в сознании сама собой всплыла цитата из школьной программы по литературе. — У меня было много возможностей отказаться — и не было бы ни Шахт, ни Анапы. Извини, но я даже думал тебя с собой не брать — и у нашего с тобой знакомства не было бы никакого продолжения. Или я просто не поехал бы к твоей бабушке, а ты бы в отместку потом не сказала бы, что меня разыскивает Михаил Сергеевич… В общем, развилок действительно много, и на каждой из них я сам принимал решение. Думаю, твой отец это хорошо понял.

Алла на секунду задумалась — но сумела выхватить из моего монолога главное из того, что касается её.

— А почему всё-таки согласился, чтобы я поехала с тобой?

— Просто не нашел сил отказать, ты была так увлечена этой возможностью… — я пожал плечами. — Без всяких задних мыслей, честно. Хочет девушка поехать — ну и пусть, машина всё вывезет, мне же тебя не на своем горбу надо было тащить.

— Ох, Егор… ты какой-то совсем не романтичный! — воскликнула она. — Ладно, давай одну бомбочку взорвем? Кажется, ты прав — либо она, либо я.

Глава 8

Такой футбол

С утра мы разделились. Отец с бабушкой отправились по окрестным магазинам — Елизавета Петровна знала их гораздо лучше меня или Аллы, ну а Александр Васильевич выступал в качестве ходячего кошелька и носильщика. К тому же даже сейчас в советских магазинах можно было столкнуться с внезапным нормированием — продавец на глазок оценивал остаток товара и говорил, что макароны, например, продаются по килограмму в руки. Я пока на такое не натыкался, потому что обычно брал нечто более доступное, но слышал такие объявления во время своих походов за продуктами. Бабушку подобное не особо пугало, да и вдвоем они в любом случае могли закупить достаточно, чтобы нашей семье хватило на какое-то весьма продолжительное время.

Мы с Аллой отправились на Рижский рынок — нам надо было пополнить запасы хорошего кофе, купить нормальное мясо и те продукты, которые могли храниться долго. Отец рассказывал, что бамовцев снабжали относительно хорошо, но всё равно ему надо было что-то привезти из Москвы — то, чего точно нет в отдаленной тайге. Например, пару бутылок того же коньяка, который ему очень понравился. Я решил взять и немного всяких сладостей — на всякий случай. Если мои подозрения оправдаются, то лишними они точно не будут.

Поход по магазинам и рынкам в советское время — дело не быстрое и размеренное. Тут не было никаких «Ашанов» или «Перекрестков», под некоторые виды продуктов были выделены отдельные павильоны. В общем, нам всем пришлось хорошенько потопать по району, и освободились мы только к обеду. Потом угрохали ещё немало времени, чтобы распихать купленное по разным закуткам квартиры. И когда пришла пора выдвигаться в сторону «Динамо», я понял, что готов на всё, лишь бы избежать этого — но усилием воли заставил себя одеться и в компании Александра Васильевича направиться к метро.

Для меня футбол всегда был тайной за семью печатями. Коллеги по таксопарку, бывало, спорили до хрипоты, обсуждали переходы футболистов туда и обратно, забитые и пропущенные голы и шансы любимой команды занять какое-нибудь приличное место. Мне всё это казалось безумно скучным, в спортивных разговорах я особого участия не принимал, хотя поддакивать в нужных местах научился мастерски. Я и на стадионах был считанное число раз — например, уже в девяностые за компанию смотрел, как «Спартак» на каком-то из московских стадионов гоняет нулевую ничью со словацким «Кошице».

Впрочем, кое-чем те пивные спортсмены мне всё-таки помогли — именно благодаря им я и вспомнил, что в этом сезоне чемпионом СССР неожиданно для многих стал ленинградский «Зенит». Но вот о судьбе ЦСКА я не помнил ничего — взлеты и падения этой команды прошли мимо меня, и я не чувствовал, что что-то потерял в той и этой жизни. Но вот поди ж ты — знать бы, что будущий тесть будет болеть за эту команду…

Турнирную таблицу в случайно сохранившейся газете я посмотрел, но ничего необычного — с моей точки зрения — там не увидел. Ожидался семнадцатый тур чемпионата из тридцати четырех возможных, и впереди болтались «Спартак», киевское «Динамо», «Днепр» и — внезапно для меня — московское «Торпедо». «Зенит» был в этой группе, но пока лишь подбирался к лидерам, и только благодаря послезнанию я мог бы поставить на его победу любую сумму, которая у меня имелась. Впрочем, сейчас ставки были только подпольные — Валентин уже просветил, — и никаких гарантий выплаты выигрыша никто дать не мог. Скорее, я бы предположил, что мой огромный выигрыш мне никто не выплатит со стопроцентной вероятностью — а потому и сам отказался влезать в этой очень черный бизнес.

ЦСКА обитал ближе к нижней границе турнирной таблицы. Автор заметки, посвященной итогам тура, напоминал, что эта команда может и удивить — например, у неё имелось четыре победы, а также ничьи с прошлогодним чемпионом «Днепром», со «Спартаком» и с киевлянами. В целом в матче с «Нефтчи» именно армейцы были фаворитами; я ничего про эту игру не помнил — как и вообще про любую из игр нынешнего чемпионата.

Из той же газеты я внезапно выяснил, что пока я сдавал сессию и разбирался с комсомольцами, в мире случился чемпионат Европы по футболу, который проходил во Франции. Советская команда по какой-то причине в нем не участвовала, а поэтому и освещалось это мероприятие не слишком широко — впрочем, я считал, что факт чемпионства хозяев турнира может мне пригодиться. К тому же капитаном французов тут оказался Платини — его знал даже я, человек, от футбола максимально далекий[3].

* * *

— А ты-то за кого болеешь? — спросил Александр Васильевич, когда мы спустились в метро.

Ответ у меня был наготове.

— За «Спартак», — сказал я.

— Вот как… А почему?

— Отец за них болел, сколько себя помню, ну и мне передалось. Но я, скорее, за нашу сборную болею и люблю, когда они побеждают.

Это была чистая правда. Мой отец действительно очень любил московский «Спартак» и не пропускал ни одного матча с их участием, которые показывали по телевизору. В 1977-м он с друзьями съездил на игру свердловского «Уралмаша» с вылетевшим в первую лигу «Спартаком» — но его команда тогда каким-то образом проиграла провинциалам. Мальцом мне лестно было сидеть рядом с ним перед телевизором и подражать его эмоциям, которые сопровождали забитые или пропущенные голы, ну а заодно я немного узнал историю этой команды — без особых подробностей. Ну а сборная — это сборная. Их матчи в институтскую пору мы смотрели все, независимо от предпочтений — как только нам стал доступен телевизор.

— А, сборная… понимаю, — кивнул Александр Васильевич. — Но у них маловато побед.

— Ну почему же, в последнем отборочном цикле было целых четыре, — блеснул я свежеприобретенными знаниями. — С поляками только не повезло, у них надо было тоже выигрывать.

Со мной, разумеется, согласились, и по тону Александра Васильевича я понял, что тест на футбол я сдал — не с высшей оценкой, но баллов мне хватило на уверенный зачет.

* * *

Окончательное примирение меня с футболом произошло уже на стадионе. Мы приехали примерно за час до начала игры, и отец Александр Васильевич повел меня не на наши места, а куда в глубину трибун — и там обнаружилось настоящее кафе, где можно было купить пиво в больших стеклянных кружках. Мы сумели захватить один из круглых высоких столиков, я остался его сторожить, а отец Аллы куда-то убежал — но вскоре вернулся сразу с четырьмя емкостями. Закуски, правда, он не взял, но я понимал, что ему просто не в чем было её нести — и согласился, что пиво само по себе является хорошей закуской. Правда, давали тут, как в любой другой подобной точке, весьма дурной «Ячменный колос» — кажется, даже слегка разбавленный, — но народ брал его помногу. Видимо, чтобы заранее отпраздновать победу любимой команды или же смыть печаль от её проигрыша. Пены для этого местная торговля предлагала много.

Молчали мы недолго — уже через пару глотков Александр Васильевич задал вопрос, который, кажется, серьезно его беспокоил.

— А с Аллой у вас как… — он запнулся. — Серьезно?

На вопрос о наших отношениях с Аллой ответить было легко.

— Более чем, — жизнеутверждающе ответил я. — Я сделал ей предложение, она дала согласие. Как в кино. Вот скоро к моим родителям поедем, познакомимся. А там, наверное, и о свадьбе можно разговоры разговаривать.

Он снова задумался.

— Это хорошо, что серьезно… а дети?

— А что с детьми?

В принципе, я понял, что он спрашивал, но решил немного поиграть в туповатого провинциала.

— Детей вы планируете?

Я пожал плечами.

— Как судьба распорядится, — безразлично ответил я. — Презервативами пользуемся, если вы об этом. Но вы должны понимать, что там вся проблема в вероятностях, так что ни один из вариантов исключать нельзя. А так — планируем. Года через два, как Алла ближе к диплому будет.

— Вот как… Ты слишком серьезно ко всему подходишь.

— Не мы такие, жизнь такая, — ответил я.

Цитата из «Бумера» снова осталась неузнанной.

— Я слышал, что приезжие студенты сейчас только и думают, как задержаться в Москве, — неожиданно жестко сказал он. — И женитьба на девушке из московской семьи — едва ли не единственный вариант, который они в состоянии придумать.

А этот вопрос мне не понравился — Александр Васильевич намекал, что я то самое меркантильное кю, которым я, собственно, и показал себя совсем недавно. Но сейчас я знал, что ответить на подобные обвинения.

— Есть такое, — я кивнул, припомнив Дёму и его дочку министра. — Я даже знаю несколько таких ребят… и девушек тоже, кстати. Убитая подруга Аллы как раз очень активно охотилась на москвичей с целью получения столичной прописки, впрочем, не особо и успешно. Да и те мои знакомые не сказать, что удачливы. Но у нас с Аллой всё иначе было, мы с ней через многое прошли вместе…

— Все так говорят, — проворчал он.

— Люди все разные, — наставительно произнес я. — Кто-то из приезжих студентов и в самом деле готов на всё, чтобы остаться в Москве — в родные города они возвращаться не хотят, а фантазия у них так себе… и вариантов не слишком много, нынешняя бюрократия не приветствует переезд в столицу. В чем-то она, бюрократия, кстати, права — в провинциях жуткий дефицит кадров, вы должны это знать, иначе на БАМ комсомольский набор не объявляли бы. Сибирь и Дальний Восток у нас вообще не заселены, считай, перекос с европейской частью страны сильный. А ведь как там Ломоносов говорил — Россия богатством сибирским прирастать будет? Вот он правильно говорил, без сибирских богатств никакой России — или Советского Союза — быть не может. Нет ничего такого вокруг Москвы, кроме полей и чернозема к югу, недаром ещё цари на Урал нацелились…

Тут я осёкся, потому что заметил, что Александр Васильевич слушает меня очень внимательно и серьезно — без малейшей улыбки на лице. И молчит.

— Что? — чуть раздраженно спросил я. — Я что-то не так говорю?

— Да нет, всё так, — ответил он. — Только я такое уже слышал… от пары людей. Один из них был уверен, что советская власть не смогла нормально освоить Сибирь, а вот если бы не было Октябрьской революции, то Российская империя уже построила бы там город-сад. А другой считал, что России мешают другие республики, которые только тянут ресурсы, а ничего взамен не дают.

— Это люди ещё на свободе? — поинтересовался я.

— За разговоры в курилках не сажают, — пожал плечами Александр Васильевич. — Так что да — на свободе, работают… неплохие специалисты в своем деле.

— Это смотря за какие разговоры, — жестко сказал я. — За такие и посадить могут… и, честно говоря, правильно сделают.

— Почему? — неподдельно удивился Александр Васильевич.

— Специалисты они, может, и неплохие, но кругозор у них очень узкий, — объяснил я. — А это очень взрывоопасное сочетание. Начнут придумывать разные теории… плоская Земля, разоблачение вранья официальной истории. Найдут единомышленников, начнут обсуждать всякое — глядишь, через какое-то время засомневаются в шестой статье конституции, а потом и в целом — в устройстве советского общества. В общем, такие потенциальные враги советской власти, даже если прямо сейчас они ничего страшного не говорят и не делают. А ваш первый знакомый — типичный латентный монархист, который почему-то уверен, что уж он-то был бы в том проценте населения империи, которому положены особые права в силу происхождения. Хотя, на мой взгляд, вероятность попасть в крестьянское или мещанское сословие у него много выше, этих всё-таки там было девяносто пять, кажется, процентов.

Я не помнил, когда в сознание внедрили мемы про «хруст французской булки» и «Россию, которую мы потеряли», а потому не стал их упоминать, чтобы монархизм не стал массовым раньше времени. Адепты, судя по рассказу отца Аллы, у этого учения уже были.

Но вообще я оказался в знакомой стихии — словно на каком-то из форумов будущего обсуждал возможное обустройство России.

— И что, ты хочешь, чтобы я написал на них донос куда следует? — Александр Васильевич посмотрел на меня очень мрачно.

— Ну, у меня никаких желаний на их счёт быть не может. И почему сразу донос? — удивился я. — Слово нехорошее, скомпрометированное. Но на месте компетентных органов я бы заинтересовался, откуда у того вашего коллеги такие мысли. Вряд ли он сам это придумал.

— Он умный человек, — отрезал Александр Васильевич.

— Не особо, если озвучивает свои домыслы, — я пожал плечами. — Пусть и в курилке. Но я уже сказал — судя по вашей передаче его слов, кругозор там серьезно ограничен, знаний вне основной области деятельности маловато, вот и западают ему в голову всякие странные теории. Сами теории, кстати, не особенно и интересные. Российскую империю ликвидировали не большевики — до них буржуазные партии постарались, они же и царя отречение подписать заставили. А буржуазная Россия вряд ли сумела бы нормально завершить Первую мировую, да и потом бы не устояла перед фашистами. Так что там до освоения Сибири просто дело бы не дошло. А второй ваш знакомый вообще дурак — так легко разбрасываться территориями, которые когда-то очень тяжело завоевывали и осваивали наши предки. Милославского на него нет…

— Какого Милославского? — недоуменно переспросил Александр Васильевич.

— Жоржа, — улыбнулся я. — Не помните разве — сукин сын, самозванец, казенные земли разбазариваешь? «Иван Васильевич меняет профессию».

— А-а-а… — протянул он и рассмеялся. — Да, пожалуй, казенные земли разбазаривать нехорошо. Скажу ему.

Скажи, конечно. Только вряд ли он осознает свою ошибку. Эти люди совершенно не знают страну, в которой живут — как не знал её и отставленный со всех постов товарищ Горбачев.

— А почему у вас в семье не было машины? — спросил я.

Настала пора сменить скользкую тему, тем более что была моя очередь допрашивать будущего родственника.

* * *

Александр Васильевич посмотрел на меня, отодвинул пустую кружку и принялся за следующую.

— Мы с Лидой… когда ещё женихались, думали о машине и поездках на юг дикарями, — как-то через силу сказал он. — Тогда фильм как раз вышел, но мы с ней ещё до него посмотрели пьесу в Ермоловой, нам очень понравилось. В кино, конечно, всё было ярче и красивее, так что наше желание только укрепилось[4].

— И что помешало? — спросил я.

Мне действительно было любопытно, почему мечта о собственной машине в этой семье не была реализована — вроде всё говорило о том, что у них были средства обеспечить желаемое.

— Жизнь, — он пожал плечами. — Поженились с Лидой, потом Алла родилась, жили вместе с родителями и сестрой, но хотели свой угол заиметь, встали на очередь… Не до машины было, копили на первый взнос, работали как проклятые… родители помогали, конечно, но они оба уже на пенсии были, много помочь не могли. А потом всё… пошло в задницу, — в сердцах рубанул он. — Отец умер, а потом и Лидочка… на её лечение всё накопленное и ушло. И всё, ни квартиры, ни машины, ни её. Вот так, Егор.

Я сочувственно покивал — хотя история была совершенно обыденной, но именно это и вызывало какой-то экзистенциальный ужас. Двадцать лет жизни в трех предложениях, от романтики первых свиданий до похорон любимой женщины и фактически разрушенной семьи со всеми мечтами и желаниями. Сколько ему было, когда жена умерла? Меньше сорока, начать всё по второму разу в таком возрасте не каждый сподобиться — кто-то мог бы и за алкоголь схватиться. Он ещё крепкий оказался, хотя удар, конечно, был жестоким.

— Вы поэтому сбежали на БАМ? — я сам не ожидал, что задам этот вопрос.

— Почему сбежал? — удивился он.

— У меня сложилось такое впечатление, — пояснил я. — Словно вы хотели оказаться как можно дальше от места, которое вызывает неприятные воспоминания.

— А, это… — Александр Васильевич задумался. — Нет, пожалуй, нет. Так совпало. Лида умерла, а меня сделали ведущим по моей теме и поручили этот участок курировать. Я как дела принял, понял, что из Москвы многого не видно, вот и пришлось почти переселиться туда. А сейчас, пожалуй… я уже и не знаю, кто я больше — москвич или сибиряк. Тамошние меня за своего считают, друзей много, знакомых. А здесь, в институте, как появляюсь — так с коллегами только и обсуждаем, кто уже ушел, а кто только готовится это сделать.

— Текучка большая? — уточнил я.

Я смутно помнил, что в СССР многие люди работали на одном месте чуть ли не десятилетиями — и можно было, например, уйти откуда-нибудь годах в шестидесятых, а в восьмидесятых вернуться обратно и застать тех же и там же. Мобильность советского населения была минимальна — и вертикальная в смысле карьеры, и горизонтальная в смысле открытия новых регионов. В принципе, мои кураторы из властных структур были хорошим примером того самого застоя. Товарищ Смиртюков сидел на своей должности уже два десятилетия и уходить явно не собирался, а Валентин вообще уперся в потолок и смог получить следующее звание только после знакомства со мной.

— Не большая, но заметная, — Александр Васильевич заметно поморщился. — Многие считают, что железные дороги это тупик, и для их амбиций такое положение вещей не подходит категорически, зарплаты у нас в институте не самые большие в отрасли, на любом производственном предприятии специалист в такой же должности будет получать раза в два больше. Вот и имеем отток стариков и приход зеленой молодежи. Ладно, всё это хорошо… Допивай да пошли, скоро матч начнется.

* * *

У меня были странные представления о популярности футбола в Советском Союзе — я почему-то был уверен, что любой матч вызывал повышенный интерес, на дальних подступах спрашивали лишний билетик, как на выступления каких-нибудь звезд в будущем. Впрочем, я точно знал, что эти прекдставления у меня взялись из-за кинохроники сороковых или шестидесятых, когда футбол если и транслировался где-то, то лишь по радио. А реальность восьмидесятых оказалась немного другой.

Если я правильно помнил, эта версия стадиона «Динамо» вмещала около сорока тысяч человек. Зрителей набралось меньше четверти — основная группа сидела на южной трибуне, а остальные как-то распределились по двум длинным, позволяющими видеть всё поле в нормальном ракурсе. Диктор долго представлял команды, называя сплошь незнакомые фамилии — судя по всему, в будущем никто из этих футболистов звездой так и не стал. Ну а потом началась какая-то пародия на футбол, в которой хозяевам была отведена роль мальчиков для битья.

Нет, они куда-то бегали, кому-то пасовали, пытались забить; но уже на одиннадцатой минуте бакинцы повели в счете, а после перерыва закатили в ворота армейцев ещё один мяч. Судя по табло, оба раза отличился один и тот же игрок, которого противник постоянно оставлял в одиночестве — и мне было непонятно, как тот в таких тепличных условиях не забил ещё с десяток. В общем, почти весь матч я вспоминал сказанную кем-то из великих фразу про то, что такой футбол нам не нужен[5].

Александр Васильевич тоже в какой-то момент потерял веру в любимую команду — он хорошо продержался весь первый тайм, но во втором уже с нетерпением поглядывал на часы, видимо, ожидая финального свистка, который закончит это мучение. Я обладал чуть большей закалкой, и мне просто было интересно смотреть и на футболистов, и на других болельщиков — особенно тех, кто поддерживал армейцев до самого бесславного конца.

— Хрень какая-то, а не игра, — сказал он, когда мы спускались по длинным подтрибунным лестницам. — Знал бы, что так будет — не потащил бы тебя, а так даже стыдно за наших.

— Ну это спорт, — примирительно ответил я. — Кто-то должен был проиграть… на ничьи смотреть ещё мучительнее. А так — мяч круглый, в следующий раз и ЦСКА повезет.

— Остается только на это надеяться… — пробормотал Александр Васильевич[6].

Он хотел ещё что-то сказать, но осекся. Я тоже насторожился.

Мы как раз вышли на улицу и вместе с остальными зрителями шли по милицейскому коридору к станции метро. Толпа гомонила, обсуждая матч, и не сразу все осознали, что за звук повис в воздухе — и почему передние ряды как-то застопорились, а милиция не призывает народ к порядку, ведь давка сейчас не нужна никому. Толпа колыхалась, нас с Александром Васильевичем мотало по ней — и в какой-то момент мы оказались у края высокой террасы, выходящей на Ленинградский проспект. И увидели причину замешательства.

По дальней от нас стороне проспекта длинной колонной шло огромное множество самой разнообразной военной техники — в основном различные бронетранспортеры и боевые машины пехоты, а также тентованные грузовики, из которых выглядывали любопытные солдатики. Колонна шла аккуратно, в правом ряду, и её то и дело обгоняли припозднившиеся автолюбители, которые, кажется, специально прибавляли газ, чтобы оставить военных позади. А вот те, кто ехал в сторону области, наоборот — притормаживали. Всё-таки подразделения советской армии на улицах столицы были редким явлением.

— Началось? — на выдохе спросил меня Александр Васильевич.

Я не знал, что ему ответить.

Глава 9

Старая добрая Ходынка

Из толпы пришлось выбираться, и это оказалось непростым делом — нам с Александром Васильевичем потребовалось около получаса, чтобы оказаться на относительно свободном пространстве у Петровского путевого дворца. Спуститься в метро «Динамо» не было никакой возможности — все зрители матча столпились вдоль проспекта и смотрели на боевую технику, а уходить с поверхности никто из них не торопился. Милиционеры из оцепления тоже оказались не готовы к новым условиям — нас, например, они выпустили без малейших возражений, поскольку всё их внимание было сосредоточено на том, что происходит на Ленинградке.

Я покрутил головой, оценивая обстановку.

— Александр Васильевич, пойдем на «Аэропорт», до «Белорусской» мы вряд ли пробьемся, да и не стоит туда сейчас соваться, — я рукой махнул в нужном направлении.

Идти до соседней станции было километра два, и я очень надеялся, что мы успеем оказаться под землей раньше, чем милиция опомнится и примет какие-то меры — например, перекроет движение метропоездов. Хотя мне вспоминалось, что в будущем я что-то читал об этом — и там какой-то высокий начальник рассуждал, что именно метрополитен будет работать до самого конца, поскольку остановить его в условиях большого города — смерти подобно. Кажется, это было в самом начале пандемии двадцатого, когда власти думали над карантином Москвы, но в итоге они на такой радикальный шаг не решились. Метро, насколько я помнил, спокойно работало и в августе девяносто первого, и в октябре девяносто третьего. Да и январь двадцать пятого тоже прошел без сбоев в движении серых вагонов.

— Зачем туда? — переспросил Александр Васильевич. — Извини, я немного отвык от Москвы… так что думаешь — началось?

— Либо началось, либо закончилось, — без раздумий ответил я. — Мы же не знаем, чьи они, — я кивнул в сторону техники. — Может, очень даже не наши.

— А такое возможно?

— Я бы не удивился, — я хмыкнул. — Пойдем уже, а то в толпу угодим, не одни мы такие умные.

Некоторые зрители тоже успели оценить обстановку — и потянулись в сторону «Аэропорта». Пока их было мало, но если мы простоим на месте ещё с десяток минут — идти придется в густой толпе. А мне не хотелось ходить толпой на виду у автоматических пушек боевых машин. Там, конечно, всего 30 миллиметров калибр, но безоружной толпе и этого хватит с лихвой.

Я не мог по силуэту различать советские боевые машины; к тому же где-то читал, что у них основное отличие было в вооружении — на какую-то из версий умельцы из секретных КБ сумели запихнуть стомиллимитровое орудие. И я вполне мог путать автоматическую 30-миллиметровую пушку с автоматическим же крупнокалиберным пулеметом — впрочем, тем, кто оказывался под их огнем, было без разницы, из чего именно по ним стреляют. Результат всё равно один — несовместимые с жизнью ранения.

Отец Аллы послушался меня, и мы торопливо пошли в направлении области.

— Лучше, конечно, было бы уйти в сторону соседних веток метро… — пояснил я своё решение. — Но чтобы добраться до «Беговой», надо по переходу на ту сторону проспекта перебираться, а я бы на их месте выставил бы в переходах посты охраны… чтобы никто глупостей не сотворил. А до «Рижской» идти пешком долго, неизвестно, что может случиться за это время. Интересно, как они столько войск сумели сюда доставить?

Последний вопрос я пробормотал вполголоса, но Александр Васильевич меня услышал.

— Тут же Ходынка рядом, — ответил он. — Вон, посмотри, там кто-то ещё на посадку заходит.

Он показал в нужную сторону, я всмотрелся — и действительно увидел темный силуэт большого самолета с яркими посадочными огнями. Мне стало немного стыдно — я должен был помнить, что тут до самых святых девяностых летали самые настоящие самолеты, и лишь потом товарищ Лужков со своими присными добился закрытия исторического аэродрома, потому что на этой вкусной земле можно было построить многоэтажных уродцев и хорошо заработать на их продаже. План, кстати, сумели реализовать — правда, кажется, не при Лужкове, а при его преемнике. Собственно, поэтому я и помнил этот район исключительно как огромный человеческий муравейник, спроектированный какими-то инопланетянами, а не как огромный пустырь, способный принимать транспортные самолеты военной авиации.

Зная, куда смотреть, я теперь видел, что посадки ждут сразу несколько бортов, которые неторопливо нарезают круги в воздухе. Вот тот самолет, который я увидел первым, коснулся невидимой взлетно-посадочной полосы — и из круга сразу же вышел следующий.

И мне всё-таки хотелось надеяться, что это приземляются условные «свои», а не те, кто решил во что бы то ни стало помешать планам соратников Валентина.

* * *

— Таксофон… — сказал я. — Надо позвонить домой, предупредить, что с нами всё в порядке.

— Зачем? — недоуменно спросил Александр Васильевич. — Вряд ли они так быстро узнают, что тут по Москве войска разъезжают.

В его словах был смысл, но я привык мерить события совсем другой меркой. В далеком будущем о танках на Ленинградском проспекте стало бы известно всем желающим чуть ли не до приземления первого самолета на Ходынском поле, ну а дальше паника только бы нарастала. У людей были бы поводы очень волноваться за своих родных и близких, которые невольно оказались в центре таких пугающих событий, и тут обычный звонок с сообщением «я в порядке» был бы очень кстати. Ну а сейчас… Впрочем, и сейчас в распоряжении советских людей имелся очень быстрый способ передачи информации, тем более такой сенсационной.

— Елизавета Петровна, — напомнил я. — Думаю, она уже в курсе. Подруги, подруги подруг, сослуживцы бывшие — кто-то обязательно увидит всё это и поспешит сообщить остальным. А по телевизору про такое точно не скажут, конечно.

— Да? Ну ладно… если считаешь нужным.

В голосе Александра Васильевича было сомнение, на которое я не стал обращать внимания.

* * *

Двух копеек у меня опять не оказалось, пришлось потратить десять — но вскоре я услышал ответное «алло» от бабушки.

— Елизавета Петровна, это Егор. Футбол у нас закончился, с нами всё в порядке, мы скоро доберемся до метро и поедем домой, — отчитался я.

— Ой, Егор… А что случилось? — мне показалось, что в её голосе мелькнуло любопытство.

Возможно, я и переоценил возможности вохровской мафии.

— Пока ничего… надеюсь, так и дальше будет. Только тут по Ленинградке целые колонны военной техники катаются, и все едут в сторону центра. Но на нас они пока не смотрят, так что, думаю, пронесет. Это то, о чем я вчера предупреждал…

— Ах, это… — многозначительно произнесла она. — Хорошо, что с вами всё в порядке. Только… я сейчас Алле трубку передам, звонила мама той девушки…

Я не сразу сообразил, о какой девушке идет речь.

— Да, конечно, жду…

— Нет, я уже тут! — в трубке раздался голос Аллы. — Егор, звонила мама Ирки, она сумела взять билет на самолет, прилетает завтра днем. Боится, что сама до нас не доберется, просила встретить… я пообещала, но потом вспомнила, что… я не знаю, как быть!

Кажется, Алла была в очень близком к панике состоянии.

— Ал, всё в порядке, — как можно спокойнее ответил я. — Разберемся, до завтра уйма времени. Вот только тут всё, как предупреждал Валентин — много громыхающих железок и вооруженных солдат. Так что на машине не обещаю, но если днем, то можно и на электричке добраться. Вряд ли их остановят…

— Ой… — я понял, что Алла привычным жестом прикрыла рот. — Егор, с вами всё в порядке? Вы где?

— Нормально всё, идем к метро, скоро уже доберемся. Не волнуйся, ещё час максимум — и будем дома. Ну а там… посмотрим, что можно сделать.

— Вы не ввязывайтесь никуда, ладно?

— Обещаю!

Я повесил трубку и задумчиво посмотрел на аппарат.

— Что там? Мать что-то сказала?

— Нет, — я помотал головой. — Кажется, она не в курсе была, так что вы оказались правы. Зато теперь именно она сможет сообщить своим подружкам самые свежие новости, прямо из центра событий. Там другая проблема — мать той убитой девушки купила билеты и собирается завтра прилететь. Её надо встречать, но как это сделать в такой обстановке — без понятия.

Я выразительно посмотрел на продолжавшую ползти в центр ленту боевых машин и грузовиков. Я не знал, сколько их уже проехало, но тут явно было больше батальона или даже полка — скорее всего, через Ходынку перебрасывали несколько мотострелковых дивизий. В памяти всплыл почти забытый факт, что в каждой такой дивизии имелся и танковый полк, но я напрочь позабыл, способны ли были советские транспортники перевозить ещё и танки. У десантников имелась какая-то своя техника, а вот у мотострелков всё было полноразмерное и тяжелое. Впрочем, для переворота или защиты от него танки, наверное, лишнее — достаточно бронетранспортеров и приданной дивизии артиллерии. Некоторые грузовики, кстати, тащили какие-то низенькие пушки — какие именно, я не знал, но для подавления возможных очагов сопротивления их должно было хватить.

— Ты же сказал только что, что до завтра уйма времени, — ядовито напомнил мне Александр Васильевич. — Когда-то и я так думал… сейчас уже не уверен, слишком много всего в жизни повидал.

— Хоть вы не издевайтесь… Ладно, пойдем к метро… о, кажется, парад заканчивается.

Мы оба посмотрели на проспект.

Войсковые колонны выезжали с Ходынского поля чуть дальше в область — и их поток наконец иссяк. Последней шла какая-то странная бронированная машина, похожая на броневики времен Великой Отечественной — или на большой шестиколесный джип более поздних времен. Люк на крыше был открыт, и у грозного даже на вид пулемета застыл стрелок. Такую колымагу я видел впервые[7].

— Наверное, время нужно, чтобы следующих распределить, — Александр Васильевич выразительно глянул в небо, где кружилось ещё несколько транспортных самолетов. — Но ты прав, пошли.

— Ох… постойте, — я как-то неловко дернулся, попытавшись начать движение. — Я же хотел тому старику позвонить… ну, вы помните, я рассказывал, который с машиной нас в Анапу отправил.

— Конечно, — он кивнул.

— Правда, за билеты теперь можно не беспокоиться, но, думаю, он подскажет, как встретить нужного человека в аэропорту в наши неспокойные времена. И что-то мне подсказывает, что нам в любом случае потребуется помощь после — надо же как-то организовать отправку тела той девушки на её родину. Я вот ничего про это не знаю…

— Я тоже… — задумчиво пробормотал Александр Васильевич. — Бог миловал. Ладно, звони своему старику, может, действительно даст какой разумный совет.

* * *

Пока я слушал гудки телефона в квартире на Хользунова, идея созвониться с Михаилом Сергеевичем перестала мне нравиться, и я почти молил всех богов, чтобы его не оказалось дома. Я не представлял, как начну жаловаться на свои проблемы человеку, который стал одним из тех, кто замыслил целый государственный переворот — наверняка у него голова была занята совсем другим, и проблемы вывоза пассажиров из «Домодедова» или транспортировки тела какой-то девушки сейчас были ему не нужны. Но я честно подождал с полминуты и с облегчением повесил трубку.

— Не отвечает?

— Нет… наверное, на работе… или на даче? — зачем-то сказал я. — На работу не буду, там он, скорее всего, занят, но попробую на дачу…

Всё это у меня вырвалось само собой, помимо моего желания. Я с обреченным видом набрал номер домика на Соколе — и ответ последовал незамедлительно.

— Да, слушаю, Смиртюков у аппарата, — сказал хорошо знакомый мне чуточку скрипучий голос. — Говорите быстрее.

— Михаил Сергеевич, это Егор… Егор Серов.

— А, Егор… — я по голосу почувствовал, что старик расслабился — видимо, он ждал совсем иных известий от совсем иных людей. — У тебя что-то срочное? Мне должны позвонить.

— Сложно сказать, Михаил Сергеевич… — сказал я. — Мы с отцом моей невесты сейчас на Ленинградском проспекте, напротив Ходынки. Валентин меня предупреждал о том, что ожидается, но я не думал, что всё произойдет уже сегодня. Или это… хмм… оппоненты подсуетились? Тут пара дивизий наберется, наверное.

В трубке наступило какое-то густое и неприятное молчание.

— Валя всё-таки тебе открылся… Я ему не советовал, но он взрослый человек, сам в состоянии решить, что хорошо, а что плохо. Вот что… Егор… сколько вам добираться до меня? За полчаса управитесь?

— Да, — ответил я без раздумий.

По моим прикидкам идти нам было километра три, но одну остановку можно было подъехать на метро — или вообще воспользоваться троллейбусом, которые в ту сторону пока ходили без видимых проблем. По другой стороне проспекта бегали и трамваи — кажется, это был двадцать третий номер, которым я в студенческие годы пользовался не раз; в будущем все трамвайные пути в центре убрали, хотя конкретно этот маршрут был гораздо удобнее всего остального. В общем, за полчаса добраться было реально.

— Тогда жду вас, — сказал старик и положил трубку.

Я же остался стоять с трубкой в руке, из которой доносились частые короткие гудки, и пытался осознать, что всё это значит. Никаких разумных объяснений в голову не приходило.

— Егор, что-то не так? — Александр Васильевич выглядел встревоженным.

Я наконец очнулся и повесил трубку на рычаг.

— Нет, всё в порядке. Только вот Михаил Сергеевич приглашает нас с вами в гости…

— Можем отказаться.

— Не уверен, — я покачал головой. — Не уверен, что можем, и не уверен, что стоит отказываться. Он ничего не сказал, но, честно говоря, думаю, что нам лучше сходить. Может, это моя тревожность говорит, может, ещё что-то… но вообще танки в городе меня нервируют.

— Не тебя одного… — пробормотал он. — Мне, конечно, не хотелось бы бросать женщин одних, но, думаю, ничего страшного не случится, если мы заглянем к твоему знакомому. Ненадолго.

— Да… ненадолго, — согласился я.

* * *

— Как думаешь, зачем он нас пригласил?

У меня возникло чувство, что я уже слышал подобный вопрос, и мне потребовалось несколько мгновений, чтобы вспомнить — об этом же меня спрашивала Алла, когда мы с ней ехали к старику в его квартиру на улице Хользунова.

— Не знаю, честно, — ответил я. — У него странные привычки, иногда его действия вообще выглядят бессмысленными, но потом оказывается, что он как-то незаметно принимает некие судьбоносные решения, которые сильно влияют на… на многое. Мне даже самому осознать это сложно… а уж объяснить…

Я безнадежно махнул рукой. Частично всё сказанное мной было самой настоящей правдой — я действительно не знал, как объяснить Александру Васильевичу, например, смысл увольнения Горбачева. Или то, что Алла пару недель просидела за переводами — а их не пришлось отвозить самим, потому что Михаил Сергеевич просто прислал курьера, которому мы и отдали рукописи. Да и сами эти переводы я объяснить не мог — они имели смысл, если только принять теорию моего будущего тестя о том, что меня и его дочь купили с потрохами. Но Алла утверждала, что статьи самые настоящие — и это могла быть просто проверка её способностей, как в случае с ружьем эта сладкая парочка проверяла уже меня и определяла границы, через которые я никогда не перешагну. В общем, у меня было много вопросов и к Валентину, и к товарищу Смиртюкову, но задавать их я не собирался — они точно не ответят, а вот высмеять могут. И это будет по справедливости, потому что они явно ценили тех, кто умел соображать сам, не ходил на поводке и не слушался отданных другими команд.

Сколько таких людей было в советском руководстве? Я этого не знал. Совсем скоро во властных структурах возобладает совсем другие люди, которые будут охотно брать под козырек в ответ на самые идиотские инициативы начальства, ну а вот такие честные служаки останутся не при делах. Возможно, именно такой вывод они сделали из моих сумбурных рассказов о будущем — и решились нанести упреждающий удар. Но я опять же не знал, насколько это так. Возможно, всё было совсем иначе — например, в той версии истории эта группировка тянула до последнего, а потом внезапно стало поздно что-либо менять, и их быстренько убрали с их высоких должностей по одному, без особого сопротивления.

До дачи мы добрались за двадцать пять минут.

— Вот тут всё и началось, — с ностальгией сказал я, указывая на знакомые ворота. — И всего два с половиной месяца назад.

Я решительно нажал на кнопку звонка — и калитка тут же гостеприимно открылась. Мы вошли — и замерли на полушаге. С трех сторон на нас смотрели дула автоматов Калашникова, а калитка за нашими спинами как-то резко защелкнулась.

На всякий случай я поднял руки вверх; Александр Васильевич последовал моему примеру. Все молчали, но я почти физически ощущал, что предохранители на автоматах сняты, и что любое движение указательных пальцев этих ребят в черных балаклавах вызовет обязательный выстрел.

Глава 10

Если друг оказался вдруг

— Семён, это свои, не признал? — раздался от дверей дачи голос Михаила Сергеевича.

Я туда не стал смотреть, да и руки опускать не торопился. Окружившие нас ребята выглядели решительно, хотя водителя Семёна я признал — по глазам. Скорее всего, среди этих охранников был и тот мужчина, который однажды провожал меня внутрь — похоже, у товарища Смиртюкова имелось некое подобие охраны, которая в прежние времена несла службу в слегка расслабленном режиме. Ну а теперь сам бог им велел напрячься и вспомнить всё, чему их учили. Впрочем, я был уверен, что эти охранники проходят с Валентином по одному ведомству, только по разным управлениям.

Спустя несколько ударов сердца они опустили автоматы, а мы с Александром Васильевичем — руки. Я посмотрел в ту сторону, откуда кричал Михаил Сергеевич — и понял, что он сам придумал этот спектакль и даже успел срежиссировать его за то время, пока мы тащились в этот поселок почти от «Динамо». Правда, я не понимал, зачем ему может это потребоваться — единственной разумной версией выглядело то, что это было что-то вроде тренировки для бойцов застоявшегося спецназа, чтобы они не слишком расслаблялись на казенных харчах. Впрочем, Смиртюков мог и ещё какой-то смысл в это действо заложить.

— Здравствуйте, Михаил Сергеевич, — вежливо поздоровался я. — Привет, Семён, — махнул я рукой водителю.

Его тридцать первая «Волга» стояла тут же, поперек той самой площадки для автомобилей за воротами дачи.

— Здравствуй, Егор, — ответил Смиртюков. — Идите сюда и извините за это… времена сейчас суровые.

— А когда они были другими… — тихо пробормотал я.

Меня услышал только Александр Васильевич — и, кажется одобрительно хмыкнул.

— Представь мне своего спутника, — потребовал Михаил Сергеевич, когда мы подошли поближе.

Требование было совсем не обидным — когда-то старик таким же тоном просил меня познакомить его с Аллой. Тогда я счел это его капризом, но сейчас подумал, что это какая-то форма этикета, которая сохранилась у него с совсем древних времен. Возможно, он научился так вести себя ещё в начале своей карьеры в органах советской власти от более старших товарищей — выходцу из села неоткуда было знать такие тонкости, — ну а потом у него вошло в привычку общаться именно так.

— Александр Васильевич, отец уже известной вам Аллы, моей невесты, — несколько чопорно сказал я. — Это Михаил Сергеевич.

Они пожали друг другу руки.

— Могу я называть вас Александром? — спросил старик.

— Конечно.

— Отчества всё-таки лишнее в общении между занятыми людьми… Этот молодой человек, — быстрый взгляд в мою сторону, — упорно напоминает мне, что моего отца звали Сергеем. Это очень приятно, конечно, что родителей моих вспоминают — ведь они из того, раньшего времени, отец конторщиком до революции был… впрочем, дед вообще кулаком считался, хотя и не попал ни в какие списки, а потом и в колхоз в числе первых записался. Он вообще Иваном был… но их поколение через одного — Иваны. Ох… что-то я отвлекся. Егор, отвечу тебе на твой вопрос — это наши, как ты выразился. И там вовсе не дивизии, значительно меньше. Возможности советской военно-транспортной авиации всё же отстают от потребностей обороны страны, но мы делаем всё возможное. Проходите в дом.

Мы повиновались.

* * *

Гостиная была такой же, какой я её помнил — очень помпезной и заполненной тяжелой мебелью по нынешней моде. Только на столе в этот раз ничего не было — только белоснежная скатерть покрывала столешницу. Михаил Сергеевич, похоже, работал в одном из кресел — рядом на подставке стояло два телефона, а на небольшом столике были разбросаны многочисленные бумаги и пара карандашей.

— Я прошу простить, но к гостям сегодня не готов, — сказал он тоном, в котором можно было услышать что угодно кроме извинений. — Но если желаете выпить — есть водка, вино… Егор, в холодильнике имеется то пиво, которое тебе понравилось, можешь угоститься.

Я подавил порыв сразу рвануть в том направлении.

— Спасибо, но я откажусь. Мы на стадионе немного выпили, и не хочется перебивать незабываемый вкус «Ячменного колоса» каким-то «Будвайзером».

— Да, я помню твоё возмущение… — Михаил Сергеевич мою шутку не оценил. — Но была бы честь предложена. Если передумаешь — возьмешь сам. А вы, Александр?

Тут только я обратил внимание, что настроение отца Аллы сильно переменилось. Он, конечно, и после футбола был не в настроении из-за проигрыша любимой команды, а теперь и вовсе — представление, устроенное охранниками дачи товарища Смиртюкова его, кажется, совсем не позабавило.

— Водки, — бросил он.

— О, вот это — наш человек, — улыбнулся Михаил Сергеевич. — Не то, что ваш зять — тот всё по иностранщине тоскует. Пиво ему наше не нравится, видишь ли…

— Не он один, молодежь сейчас такая пошла… — поддержал его Александр Васильевич.

Не торопясь, но очень быстро старик извлек из холодильника бутылку слегка запотевшей «Столичной» и наполнил две стопки, пролив немного на скатерть — и не обратив на это никакого внимания.

Ну да, подумал я, не ему же убирать.

Они легонько коснулись стопок друг друга — и выпили сорокаградусную жидкость так, словно это была вода. Тут же наполнили емкости ещё разок — и снова выпили. И опять наполнили.

— Что ж, выпьем за успех наших начинаний, — на этот раз Михаил Сергеевич решил сказать тост.

Они выпили.

— Вы присаживайтесь, присаживайтесь, — старик указал на стулья. — Егор, ты же не просто так мне звонил? Что за дело у тебя было?

Я помялся. Мне уже не хотелось впутывать Смиртюкова во все эти пертурбации с прилетом матери Аллы и её встречей — я был согласен на то, чтобы покататься завтра на электричке. Но я не мог и просто сказать Михаилу Сергеевичу, что передумал.

— Да тут такое… не знаю, в курсе ли вы, но вчера погибла подруга Аллы, она жила в том же общежитии, что и я. Кто-то её зарезал… следствие идет, преступника ищут и, надеюсь, скоро найдут. Но она была не москвичкой, её родные живут в Новокузнецке… с матерью мы связались, — я переглянулся с Александром Василеьвичем, и он ободряюще кивнул, — она собирается завтра прилететь в Москву. Опознание, да и тело надо забрать, его только родственникам выдадут. Потом ещё и как-то переправить надо… Я никогда с такими вещами не сталкивался, да и завтра, насколько я понимаю, день будет… хмм… странным. Вот и хотел уточнить — стоит ли ехать её встречать или лучше не выходить из дома, а ей сказать, чтобы сама добиралась.

Михаил Сергеевич внимательно выслушал мой лепет, потом покопался в своих бумагах, что-то там нашел — и посмотрел на меня.

— Я так и не понял, в чем проблема, но предположу, что ты хотел попросить меня о помощи, — он улыбнулся. — Насчет убитой девушки — сочувствую… будет время, могу через МВД намекнуть, что дело на особом контроле, чтобы они там из штанов повыпрыгивали, но убийцу нашли. Но не сейчас. И мать девушки встречать не стоит.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Она не прилетит, — сказал Михаил Сергеевич. — С шести утра по дальневосточному времени все аэропорты страны будут закрыты. Это… — он посмотрел на большие настенные часы, — …примерно через час. И они не откроются до особого распоряжения. Думаю, дня три, если всё нормально пройдет.

Мне, наверное, стоило промолчать, лишь поблагодарив старика за ценную информацию. Но я не сдержался.

— А если не нормально?

Михаил Сергеевич встал, подошел ко мне вплотную и умудрился со своего невеликого роста посмотреть на меня сверху вниз.

— А если не нормально — эта проблема нас больше беспокоить не будет, — веско сказал он и внезапно попросил: — Александр, вы не нальете ещё водки?

Я плюнул на свои принципы и направился к холодильнику.

* * *

— Ты словно расстроен, — заметил Михаил Сергеевич, когда они опрокинули ещё по рюмке.

Полбутылки «Будвайзера» уже плескалось во мне — первый глоток у меня вышел очень солидным, но мне нужно было привести мысли хоть в какой-то порядок. Правда, ничего не получилось — наоборот, в голове слегка зашумело, и мне до одури захотелось оказаться где угодно, только в горизонтальном положении. Завтрашний день обещал быть странным, но сегодняшний выдался чрезмерно суетным — особенно после того, что произошло вчера.

— Немного, — кивнул я и отсалютовал ему бутылкой. — Я очень не люблю, когда налаженная жизнь рушится, а тут все планы псу под хвост. Я даже со своим переводом не успел закончить, хотя там и осталось-то — две бумажки отвезти и одну подписать.

— Так случается, — откликнулся старик. — Знал бы ты, сколько раз жизнь вторгалась в мои планы. Но позже я понял, что самое страшное — это война, а всё остальное на её фоне — так, мелкие неприятности.

Я обдумал эту мысль. Михаил Сергеевич явно намекал на себя и собственные ощущения, и это его жизнь 22 июня 1941 года разделилась на две части — одна осталась до, а другая началась после этой даты. Впрочем, что-то подобное происходило и у нас в будущем, но упоминать об этом при отце Аллы я не мог.

— Переворот тоже может быть страшным, — я пожал плечами. — Я слышал, что Октябрьскую революцию лет десять после семнадцатого года большевики так и называли — переворот, и вся страна, ещё толком не очухавшись от ликвидации царизма, пыталась понять, как изменилась их жизнь… Впрочем, там ещё и Гражданская началась, да и первая мировая продолжалась. Думаю, тогда тоже людям пришлось несладко.

— Не то слово… — задумчиво кивнул старик. — Не то слово, Егор. Очень плохо тогда людям было, я же и сам из таких — отцов завод почти закрылся, денег не было, а тех, что были, ни на что не хватало. Я и выжил-то лишь потому, что меня к деду в деревню отправили…

— Вот и я про то. А не боитесь чего-то подобного сейчас?

Наступило неловкое молчание. Я ждал ответа, старик опустил голову и о чем-то задумался, а Александр Васильевич смотрел на нас с каким-то странным интересом.

Михаил Сергеевич думал добрую минуту.

— Боюсь, Егор… — сказал он. — Но другого выхода нет. И мы готовы сделать всё возможное, чтобы те годы не повторились. Да и не революция это. И не переворот. Так… наведение чистоты в рядах.

У меня было, что на это ответить, но я не торопился — в принципе, мне не хотелось ставить старика в тупик. Наоборот, лично мне он был нужен бодрым и уверенным в себе и в том, что вся их затея не выйдет пшиком. Я же был убежден, что у любого переворота есть шанс только тогда, когда в его успехе не сомневаются участники заговора. У Валентина точно сомнений не было — или же он их очень хорошо скрывал. А вот Михаил Сергеевич меня немного напугал — в силу возраста или по каким-то другим причинам он боялся того, что ему нужно было совершить. Это могло привести к колебаниям в самый ответственный момент — и провалу всего мероприятия. В относительно недавнем для меня фильме про декабристов этот момент был показан очень хорошо — страх одного из заговорщиков закончился тем, что оставшиеся верными царю полки просто утопили восставших в Неве.

И мне бы не хотелось, чтобы что-то подобное случилось в Москве в 1984-м. Конечно, сейчас стояло лето, и вода в Москве-реке была теплой, но руководство страны под угрозой потери власти может придумать другой способ избавиться от своих оппонентов.

Я уже было открыл рот, чтобы вспомнить подходящий случаю анекдот, но меня опередил Александр Васильевич.

— Извините, Михаил… Сергеевич, я не хотел вмешиваться в этот разговор, к тому же Егор объяснил, чем ему конкретно это всё может грозить. Но не могу не спросить: неужели нельзя было обойтись другими средствами? Без танков на улицах, закрытия аэропортов… не знаю, что ещё у вас в планах, но вряд ли вы на этом остановитесь. Ведь есть же контрольно-ревизионные комиссии, пленумы Центрального Комитета, партийные съезды регулярно созываются. Я точно знаю, что любое письмо в ЦК разбирается в обязательном порядке, по нему готовится ответ и принимаются меры.

Михаил Сергеевич хекнул и заметно повеселел.

— Эх, Александр, Александр… Я вот уже двадцать лет обеспечиваю деятельность союзного Совета министров, в мои обязанности, в том числе, входит и разбор жалоб граждан. Так что, думаю, я лучше вас представляю, как это работает. Кстати, до недавнего времени разбором писем в ЦК занимался Константин Устинович Черненко… это я к тому, чтобы вы поняли, сколько внимания уделяется такой рутинной вроде бы процедуре. Есть контрольно-ревизионные комиссии, есть и другие средства, чтобы обеспечить выполнение воли партии и народа… Но представьте эти средства как нити, которые связывают наше государство в одно целое. Нитей много, за каждую отвечает конкретный человек или целый отдел в том или ином ведомстве. Но что, если вот эти люди, отвечающие за направления, не вполне справляются со своей работой? Что, если они ещё и сами начали этими нитями управлять? Их сверху дергают — а они обратно дают сигнал, что всё работает, как надо. Иногда случайно выясняется, что нить оборвана… меры, конечно, принимаются, виновные наказываются. Но нитей, повторюсь, много, а структура у нас иерархическая. И те, кто сидит наверху, не в состоянии отследить, проверить, убедиться, что всё функционирует как следует, как было заложено при создании этой структуры, и выдает нужный результат. Поэтому такие оборванные нити имеют свойство накапливаться, и когда их окажется слишком много, обрушится вся система. Это очень утрированно…

— Вы что, решили отодвинуть от власти всех дураков? — резко спросил Александр Васильевич.

— Конечно, нет! Речь не о дураках, — Михаил Сергеевич помахал ладонью. — С дураками наша система худо-бедно научилась справляться. Но есть те, кому, продолжая аналогию, выгодно увеличение количества оборванных нитей управления, кому нужна наша дезориентация. Они спят и видят, как всё рушится.

— Шпионы? — ехидно отреагировал отец Аллы.

— И снова нет! — улыбнулся старик. — Вернее, это очень сложный вопрос — кто такие эти люди. Есть и дураки, есть и шпионы. Но большинство — ни те, ни другие. А нечто третье. Очень умные, я бы даже сказал — слишком, чересчур умные. Но — себе на уме. Не для страны работают, а для себя. Не для народа стараются, а опять же — для себя. В такой среде, в принципе, наши заокеанские друзья могут уже и шпионов вербовать — ничего особенного от них не требуется, будут делать всё то же самое, что уже делают, но чуточку более целенаправленно. Да ещё и чеки Внешторга за это получать. Некоторые, кстати, и на валюту соглашаются, хотя статья за неё до сих пор расстрельная, пусть это и не используют давно…

— Всё-таки шпионы, — улыбнулся Александр Васильевич. — Честно говоря, я надеялся, что вы скажете что-то другое.

— А зачем что-то выдумывать? — удивился старик. — Иногда самое простое объяснение — самое точное. Хотите, кстати, пример? Думаю, вы его оцените. Он касается того вашего друга, который сообщил вам определенную информацию, из-за чего вы сорвались с главной стройки страны и фактически оставили её без конструкторского присмотра.

— Станислав?

— Да, именно он, — кивнул Михаил Сергеевич. — Так что, послушаете? Это ненадолго.

Мой будущий тесть, разумеется, согласился. Мне тоже было любопытно, и я жалел только о том, что «Будвайзера» осталось лишь на два небольших глотка.

* * *

— Александр, вы же этого человека давно знали, я правильно понял? — спросил Михаил Сергеевич. — Валентин вчера забежал буквально на час… сами понимаете, времени не было посидеть и всё обговорить.

— Да, давно, со школы. Он к нам в десятом классе пришел, его отца откуда-то в Москву перевели, — сказал Александр Васильевич. — Мы как-то сразу сошлись, ещё и жили тогда почти по соседству, он ближе к ВДНХ. Потом тоже не теряли друг друга, хотя я в институт инженеров транспорта поступил, а он — в Плехановку.

— Вот-вот… очень хороший специалист, как о нем рассказали его коллеги… бывшие коллеги, теперь уж… — отец Аллы вскинул голову, но промолчал. — Отличный семьянин, верный друг… Да, вот так. И вдруг, ни с того, ни с чего — звонок старому знакомому, рассказ о том, чего этот Станислав никак не мог знать, совет срочно прилетать и жаловаться куда угодно — в Центральный комитет, в Верховный Совет, лишь бы найти управу на обезумевших от собственной власти сотрудников Комитета, посмевших обидеть его дочь, которую этот Станислав помнит вот такой маленькой девочкой… Я верно излагаю содержание вашего с ним разговора, Александр? Нигде не погрешил против истины?

Тот помотал головой.

— Вы же, наверное, удивились этому звонку, — продолжил старик. — Но не стали ничего проверять с места, а взяли отгулы за свой счет, попросили знакомых помочь, добрались до Братска… неблизкий путь, там только вертолетами, верно? Приехали сюда, за время пути немного успокоились, но всё равно начали обвинять сидящего здесь молодого человека, который и сам пострадал в той коллизии. В общем, не такой рассудительности страна ждет от инженеров, почти защитивших докторскую диссертацию и удостоенных двух весомых орденов… Но к делу. Встретиться с другом у вас пока не получилось — не до того было. Но вы собирались ему позвонить… завтра, например? — последовал согласный кивок. — Не стоит… это как с самолетами. Позвонить вы можете, только вам никто не ответит. Почти сразу после того, как ваш друг сообщил вам неприятные новости, он улетел в зарубежную командировку, которая была намечена давно. Вылетел он в четверг, рейс «Аэрофлота» до Лагоса… это столица Нигерии… с посадками в Вене и в Триполи. В Вене руководство аэропорта по каким-то причинам приняло решение задержать рейс, пассажиров высадили, чтобы полиция могла осмотреть лайнер, их отвели в ресторан, накормили за счет администрации, потом посадили обратно и дали добро на взлет. И только в Лагосе выяснилось, что на борту отсутствует один из пассажиров… Угадает, кто именно?

— Станислав? — выпалил Александр Васильевич.

— Верно, — Михаил Сергеевич удовлетворенно кивнул. — Скорее всего, вскоре мы узнаем, что он попросил убежища в одной из западных стран. Ему, конечно, это убежище предоставят. Потом он будет добиваться, чтобы мы выпустили из страны его жену и двух сыновей, мы будем тянуть, в иностранной прессе появятся обвиняющие нас в черствости статьи… Ну а потом он внезапно устроится работать, например, на радиостанцию «Голос Америки». У нас в этом году уже были два невозвращенца. Вряд ли, конечно, побег вашего старого друга будет сопровождаться таким же шумом, как в случае с известными режиссерами, но инцидент очень неприятный. Андрей Андреевич очень расстроен, ведь этот человек из его ведомства, хоть и не первого ряда, как бы до ухода на пенсию дело не дошло…

Я внимательно смотрел на Михаила Сергеевича — и его последние слова полностью убедили меня, что эту ситуацию заговорщики будут выкручивать по максимуму, пока уважаемый Андрей Андреевич не покинет свой кабинет — и неважно, по собственному желанию или по состоянию здоровья. Я вспомнил, что во время рассказа о Горбачеве я назвал им фамилии трех членов Политбюро, двое из которых — Андропов и Суслов — к тому времени были уже мертвы. Оставался только министр иностранных дел Громыко, один из самых авторитетных членов нынешнего состава высшего органа власти в Советском Союзе — и человек, который по каким-то своим резонам поддерживал приход Горбачева на пост Генерального секретаря. Я пытался вспомнить, чем был славен этот министр — на Западе его прозвали «мистером „нет“», но формально именно при нём началась та разрядка в отношениях с США, которую американцы использовали после объявления у нас перестройки.

«Неужели Горбачев всё-таки был агентом империалистов?», — подумал я — и понял, что не могу ответить на этот вопрос. А спрашивать сейчас Смиртюкова было тупо нельзя.

— Вот как… — выдавил из себя Александр Васильевич. — Надеюсь, вы не считаете, что я был с ним в сговоре?

— Ну что вы, что вы… — отмахнулся Михаил Сергеевич. — Это было бы… хмм… глупо. Я про это рассказал лишь для того, чтобы вы понимали, насколько всё серьезно. Ведь ваш друг не сам узнал про ту операцию и не сам придумал вызвать вас в Москву. Кто-то ему посоветовал. Скорее всего, в такой форме, что он не мог отказаться. Ну а взамен ему устроили вот такую пересадку в Вене. Может, ещё и денег дадут за хорошее поведение — на первоначальное обустройство на…

Раздался телефонный звонок. Михаил Сергеевич тут же прервался, поднял трубку, послушал, что ему говорит невидимый собеседник, зачем-то кивнул — и завершил разговор, так и не произнеся ни слова. Выражение его лица не изменилось — хотя я готов был поклясться, что заметил что-то неуловимое. Возможно, это просто была игра теней.

— Здание на Лубянке перешло под наш контроль, — нейтральным тоном сказал он. — Но Валентин ранен… Его доставили в госпиталь, врачи говорят, что жизнь вне опасности. Вот теперь всё, пан или пропал. Вынужден попрощаться с вами… езжайте домой и ждите хороших новостей. Они ещё будут.

Когда тебя так выпроваживают — особого выбора нет. Разумеется, мы подчинились.

Хотя мне очень хотелось расспросить старика о том, что случилось с Валентином — но я точно знал, что тот больше ничего не скажет.

Глава 11

Водка с довеском

Обратно мы добирались молча. Александр Васильевич был слишком погружен в себя, а я считал, что он должен сам справиться с тем, что его лучший друг оказался предателем. Я через такое не проходил никогда — впрочем, после института у меня и не было таких друзей, чтобы за них в огонь и в воду и чтобы по их слову лететь за тысячи километров, даже не спрашивая, зачем и почему. Все мои друзья остались в институтской поре, причем дольше всех продержался Жасым, чего в этой жизни явно уже не случится. Знакомые были, приятели тоже, с кем-то мы общались тесно, с кем-то лишь поздравляли друг друга по праздникам, были и те, к кому можно было обратиться за помощью и знать, что они откликнутся, но то ли времена тогда изменились, то ли ещё что в воздухе повисло — никого из них другом я бы не назвал.

А здесь у многих взрослых уже людей оставались очень крепкие связи с теми, с кем они когда-то учились вместе в школе или институте, жили в одном дворе. Я это знал по отцу — он поддерживал контакты почти со всем своим классом, был в курсе, кто чем живет, кому что нужно, чем он может помочь и у кого просить помощи в случае нужды. Впрочем, такое вообще было характерно для небольших городков — а наш город хоть и считался относительно крупным, но был натуральной деревней в смысле человеческих отношений. В деревнях я жил и мог сравнивать.

Так что я понимал, что Александру Васильевичу очень плохо, но не мог — насколько именно плохо. Поэтому и не лез с разговорами, вместо этого внимательно следя за окружающей обстановкой.

Меня удивило, что под землей, в метро, никак не сказались события, которые явно происходили на поверхности. Было уже очень поздно, и московское метро в этот субботний вечер вело себя как обычно — дежурные сидели у турникетов и эскалаторов, редкие пассажиры терпеливо дожидались поездов, которые следовали с увеличенным интервалом. Не было никаких усиленных милицейских патрулей — да и обычных тоже; я считал, что МВД никто о грядущем перевороте не предупредил, и там пока не успели отреагировать, хотя с момента прохода колонны техники от Ходынского поля вниз по Ленинградке прошло уже часа полтора.

В итоге мы спокойно добрались до своей станции, правда, я повез нас через кольцевую. Проверять, что происходит в центре, мне не хотелось совершенно, тем более что нужный нам переход с зеленой на оранжевую ветку находился слишком близко к Кремлю и к Лубянке, где явно не обошлось без стрельбы.

И лишь на длинном эскалаторе Щербаковской-Алексеевской отец Аллы внезапно сказал:

— Выпить хочется.

Желание было простым и понятным. Я бы тоже не отказался от нескольких бутылок пива, вот только магазины уже давно не работали, а дома у нас был только бабушкин стратегический запас водки — ну и остатки коньяка имелись.

— Дома водка есть, думаю, Елизавета Петровна поделится, — осторожно предложил я.

— Да не дома, — поморщившись, отмахнулся Александр Васильевич. — Давно я при матери не напивался… она же потом с меня живого не слезет. Где-нибудь на лавочке, из горла, как в юности…

— И без закуски? — уточнил я.

— Её-то точно сейчас не найдешь…

— В ресторан можно какой-нибудь, — задумчиво предложил я. — Но они тоже уже на грани закрытия. Да и обстановка не располагает по злачным заведениям таскаться.

— Это точно — не располагает, — откликнулся он эхом. — Жаль, что умная мысля приходит только опосля. Знал бы про это всё, ещё днем бы озаботился…

Тут у меня в голове щелкнуло — и я вспомнил. После того, как Горбачев объявил сухой закон, чуть ли не единственным способом добыть спиртное в любое время суток стали автомобили с шашечками. Таксисты обычно не обманывали, хотя у них можно было легко нарваться на водку не самого хорошего качества — бог знает, где они брали то пойло, но чаще всего это была продукция каких-нибудь заводов из Осетии, где по кавказской традиции на ГОСТ клали большой и жирный болт. Потом мне довелось общаться с этими ночными коммерсантами, и я узнал, что никто из них не разбогател — приходилось отстегивать немалый процент цеховикам, да и менты своего не упускали, поскольку хорошо знали про этот подпольный бизнес. Но народ всегда надеется на счастливый билетик, так что желающие попробовать не переводились. Ну а кое-кто занимался нелегальной торговлей спиртным и до всяких Горбачевых — и отказываться от лишних денег не спешил.

— Водку, думаю, найдем… дорого будет, но потянем, — деловито сказал я. — С закуской, конечно, вряд ли что получится. Ну а выпить можно и в гаражах, а то с лавочки легко в ментовку улететь, их скоро, наверное, уже поднимут в ружье, будут грести всех подряд.

* * *

Задуманный план удался на все сто процентов — первое же такси, которое мы остановили на Проспекте Мира, было тем, что нам нужно. Суровый пожилой таксист в форменной куртке и кепке — тут такие атрибуты профессии ещё использовались — на мой вопрос ответил сразу, не раздумывая: «червонец». И, кажется, был очень удивлен, когда я без торга достал из кармана пару десяток. Он нас ещё и до гаражного кооператива довез, не взяв ни копейки, и закуску нашел — буханку слегка черствого хлеба, которую, по его словам, забыл один из пассажиров, и пару яблок из собственных запасов. Ну а я от щедрот накинул ему пятерку — меня почему-то пробило на ностальгию.

Ключи от гаража и «Победы» я постоянно носил с собой — сам не знаю, почему, но мне так было уютнее. Поэтому я провел своего будущего тестя к боксу номер шестьдесят три, отпер ворота, включил свет и начал устраивать импровизированный стол на верстаке, рядом с альбомом «Back in Black» AC/DC, с которым я так и не придумал, что делать. Покупать ради него целый проигрыватель было глупо, а заниматься коллекционированием винила я считал глупостью в кубе.

— Гараж тоже твой? — вдруг спросил Александр Васильевич.

Видимо, он посмотрел, что я веду себя как в давно привычном и своем пространстве. Но я тут провел почти целый месяц, да и та битва с бандой Боба ещё был жива в памяти.

— Нет, это Елизавета Петровна помогла, когда мне место для всяких занятий потребовалось, — объяснил я. — А так он какому-то Санычу принадлежит, но я его и не видел никогда.

— Геннадию Александровичу, наверное? — уточнил он.

— Возможно, — я пожал плечами, продолжая нарезать хлеб.

Нож был местный, из набора хозяйских инструментов — обычный кухонный трудяга со сточившимся тонким лезвием. Я лишь слегка привел его в порядок и вернул требуемую остроту.

— При мне его ни разу полным именем не называли, — добавил я. — Саныч и Саныч — а кто он такой, понятия не имею. Кажется, они с Елизаветой Петровной вместе работали.

— Можно и так сказать, — я повернулся и успел заметить, как Александр Васильевич хитро улыбается.

— А кто он такой? Местные мужики только ухмыляются, когда его поминают, а у Елизаветы Петровны я спрашивать не стал… на всякий случай.

— Мог бы и спросить, — он по-прежнему улыбался. — Даже интересно, что бы она тебе ответила. Но вообще это её очень старинный знакомый… фильм «Офицеры» смотрел? — я кивнул. — Вот Саныч — это Иван Варавва оттуда, которого Лановой играл. Они друзьями с отцом были — не разлей вода, а как отец в мать влюбился, этот Саныч в сторону отошел, чтобы их счастью не мешать, хотя влюблен был по уши. Дружбы не предал, хотя с любовью всё непросто оказалось, дважды женился, сына завел, но оба раза — развод. Как отец умер, Саныч подкатывал к матери — мол, так и так, теперь-то можно, но она ему от ворот поворот устроила. Не до него тогда было — Лиде требовалось лечение, у меня работа, Алка мелкая ещё, всё на мать и свалилось. Но он не сдался, так и живут хоть и порознь, но почти что душа в душу. Тут окрест все про это знают, вот и шутят.

— Забавно, — мне действительно понравилась эта история. — Всё готово, даже стаканы есть, я их споласкивал не так давно, так что подойдут…

В этих обычных граненых стаканах я приносил воду из крана у кабинки охранника — умыться после тяжелой работы по металлу. Хватало едва-едва, но ведра в местном хозяйстве не нашлось, а просить у соседей я не хотел.

Я разлил водку — себе чуть-чуть, отцу Аллы почти половину.

— К водке непривычный? — спросил он, заметив разницу в уровнях жидкости.

— Мне восемнадцать, — напомнил я. — Вино очень иногда, но лучше — пиво. От него не так срубает.

— Ну-ну… — пробормотал он. — Ладно, за нас с вами и хрен с ними.

Мы выпили — вернее, я лишь слегка пригубил. Я чувствовал, что с водки меня могло унести куда угодно.

— Трезвенников в зятья не берут, — упрекнул меня Александр Васильевич, заметив мою хитрость.

Я пожал плечами и промолчал. А что тут скажешь? Я действительно был по местным меркам самым натуральным трезвенником — народ тут пил как не в себя, но, что самое удивительное, особо не пьянел. Ну или пьянел, но как-то по-доброму. В общем, это был один из непознанных секретов СССР, который навсегда был утерян с его распадом. К тому же не Александр Васильевич решал, быть мне ему зятем или не быть — а паре женщин, которые обладали правом голоса в этом вопросе, мой подход к спиртному даже нравился.

— Ты слишком рассудителен для восемнадцатилетнего, вчерашним школьникам такое не свойственно. К нам много ребят после армии попадает, они постарше тебя, им двадцать, двадцать один, вроде и служба позади, но по мыслям они — как дети. И ведут себя соответственно, как школьники, когда учитель вышел из класса и оставил их наедине с собой. Понимаешь, о чем я говорю?

— Что ж тут непонятного? — улыбнулся я. — Я год прожил в общаге среди первокурсников, они мало чем отличаются, такие же балбесы… и я тоже.

Последнее замечание я добавил сознательно — хотя помимо года в общаге в моей жизни было много всякого, а я большинство из того, что со мной происходило, помнил достаточно неплохо. Ну и каждое событие хоть в малости, но меняло мой характер и взгляды на жизнь и людей. И я пока что вывалил на будущего тестя лишь мизерную часть того, что мог.

— Нет, ты не балбес, — он помотал головой. — И, знаешь, я, пожалуй, рад, что вы с Аллой вместе. Она уже девушка взрослая, а я её воспитание на бабушку скинул… боялся, что не справлюсь, наверное, тут ты прав, вот и воспользовался случаем отойти в сторону… ею Лида занималась, пока не… Но мать её балует слишком, на мой взгляд, если бы я в Москве жил, то, думаю, прекратил бы это как-то, не знаю, как…

Никак бы ты не прекратил, подумал я. С подростками вообще сложно, а с подростками, которые считают себя виноватыми в чем-то — тем более в смерти матери — сложнее стократно, не всякий дипломированный психолог справится с той кашей, которая имеется в их юных головах. К тому же они и сами не в курсе, что с ними происходит, отсюда и все эти крики про то, что их никто не понимает, желание хоть как-то проявить индивидуальность и прочие заскоки. У Аллы всё это немного купировалось вбитой в детстве ответственностью — она хотя бы не скатилась по учебе, — но во всем остальном её жизнь проходила в стиле давно забытого рок-н-ролла. Живи быстро, умри молодым… Она и умерла.

Я вспомнил о своем желании ускорить взросление своей невесты — правда, пока что я с трудом представлял, как я буду воплощать это в жизнь. Впрочем, походы в горы и в тайгу часто способствуют выработке определенных навыков, которые полезны и в обычной жизни.

— Александр Васильевич, откровенность за откровенность, — я решил сменить тему, которая меня нервировала. — Могу я спросить нечто личное? Если не захотите — можете не отвечать.

Мне показалось, что он хотел высказать нечто в духе — без сопливых решу, но оборвал себя.

— Спрашивай, конечно, — сказал он без особых эмоций.

— У вас там, на БАМе, есть женщина?

Он недолго помолчал. Потом долил себе ещё водки, выпил без тоста и посмотрел на меня.

— Есть. Подробностей не будет. И не говори об этом Алке или маме.

Эту просьбу он произнес очень недобрым тоном — словно я уже поднялся, чтобы бежать к названным персонам и выкладывать подробности его интимной жизни.

— В мыслях не было, — честно сказал я. — Это ваши дела, я стараюсь в семейные разборки не влезать, со всех сторон прилететь может.

— Это ты точно выразился — со всех сторон прилетит, — он усмехнулся. — Если бы все это понимали…

Я сомневался, что эта тема нуждается в продолжении, но всё-таки сказал:

— На мой взгляд, вам стоит самому им об этом сказать. Елизавета Петровна поймет, она, думаю, и так уже догадалась… я бы поставил рублей десять на то, что она даже знает имя… той женщины. А Алла… вашей дочери двадцать лет, она три года проучилась в своем институте, стажировалась в школах и кое-что понимает в жизни. В общем, если вам нужно её доверие — то оно может быть только обоюдным. Да и смысл скрывать?

— Смысл… — он как-то неуверенно отвел глаза. — А разве во всём должен быть смысл?

Этого я не знал, но мнение имел.

— Если люди перестанут делать бессмысленные вещи, мир станет чуточку более логичным, — сказал я. — А логичный мир значительно более комфортный… во всяком случае, он лучше поддается прогнозированию.

Автор той статьи, из которой я позаимствовал эту глубокую мысль, в своих рассуждениях заходил слишком далеко, поэтому я его изыскания значительно укоротил — так, чтобы они подходили к этому разговору. К тому же там под нож бессмысленности попала, например, любовь — и мужчины с женщиной, и граждан к родине. А от этого я отказываться не был готов.

— Логика — не всегда хорошо, мы всё же не вычислительные машины, — Александр Васильевич поднялся. — Всё, Егор, пойдем домой, к женщинам, обдумаем наши дальнейшие планы… или просто спать завалимся. А про твой совет я подумаю. Возможно, ты и прав.

Меня наполнило чувство гордости. Я любил быть правым. Поэтому такой итог нашего разговора я посчитал приемлемым.

* * *

У нас в квартире все уже спали — и никто не поднялся, хотя когда два выпивших мужика стараются не шуметь, получается очень громко. Александра Васильевича слегка штормило — мы не стали открывать вторую бутылку, но первую он допил в два приема, чтобы не оставлять водку выветриваться, и эта пара глотков оказалась лишней. Мне было чуть лучше, но за день я сильно вымотался, мой организм пока с трудом выносил нагрузки, не помогали никакие утренние зарядки. Но сразу на боковую я торопиться не стал — устроился на кухне и поставил чайник, чтобы приготовить себе порцию кофе с чем-нибудь съедобным. Я был уверен, что лучше закусить поздно, чем не закусывать совсем.

Алла появилась, когда я уже съел половину огромного бутерброда с колбасой. Она нахально отобрала у меня оставшийся кофе — и мне пришлось делать его снова, хотя с растворимым порошком это была не слишком сложная задачка.

— Напились? — грустно спросила она.

— Не совсем, — я улыбнулся. — На стадионе пиво было, у Михаила Сергеевича отец водку кушал, а я снова пивом обошелся… он нас пригласил после матча, а мы не стали отказываться… и по приезде в гараже бутылку водки… отец опять же один справился. Я, считай, и не пил. Правда, и не ел — вот, теперь компенсирую.

Я продемонстрировал ей недоеденный бутерброд.

— Картошка есть, бабуля отварила. И курица жареная.

— Не хочу серьезно, потом всю ночь будут кошмары сниться… И так всё через задницу. Валентина ранили.

— Ох… — Алла закрыла рот ладошкой. — Он как?

— Не знаю… старик сказал — жить будет. Надеюсь, не соврал. И вот ещё — Иркина мать завтра не прилетит…

— Почему?

— Потому что аэропорты закроют… закрыли уже. Так что у нас появилось немного времени, чтобы понять, как её встречать и что делать.

— Ты про что? — насторожилась она.

— Надо узнать, где тело лежит, какие документы нужны, чтобы его забрать… К кому обращаться, чтобы перевезти в другой город — но этим, наверное, какой-нибудь «Ритуал» занимается. Я бы предложил, конечно, организовать кремацию прямо здесь, а урну мы потом бы передали с оказией. Но, думаю, она откажется — в провинции на такие вольности соседи очень неодобрительно смотрят, там нужно, чтобы всё было по-людски, с прощаниями, поминками.

Алла промолчала, но я заметил, что она с трудом сдерживает слезы.

— Ал, извини, что о таком заговорил, но это действительно важно… Я знаю, сам с таким сталкивался у нас. В таких городках люди очень зависят от мнения своих соседей и знакомых, наперекор не пойдут. Надо бы ей, кстати, позвонить, чтобы билет не сдавала… Эти танки на Ленинградке… бррр.

— Да я понимаю, — лицо Аллы говорило об обратном. — Просто мне страшно, Егор. Мы же с Иркой созванивались на днях, она ещё живая была, веселая, планы какие-то строила, а тут — бац, и всё. Мертвая — и никаких планов. Как думаешь, найдут того, кто это сделал?

— Найдут, конечно, — уверенно ответил я.

Советскую милицию можно было обвинить в чем угодно, но только не в неэффективности, хотя, конечно, случалось всякое. Но большую часть убийств они раскрывали, причем по горячим следам, и преступники получали очень серьезное наказание. И жаль, что сейчас практиковалось две крайности — расстрел или лет десять-пятнадцать за решеткой. Многие убийцы вышли как раз в начале девяностых, оценили обстановку и очень быстро вернулись к своим прежним привычкам.

— А чего нам ждать от того, что затеяли Михаил Сергеевич с Валентином?

— Ал, во-первых — это не они затеяли, хотя наверняка играют там не на последних ролях, — тихо сказал я. — А во-вторых — хуже, думаю, не будет. А вот лучше — может.

Она сосредоточенно кивнула.

— Это хорошо… жаль только, я не знала, что вы к Михаилу Сергеевичу поедете — я следующий перевод закончила, отдали бы.

— Думаю, ему сейчас не до этого, — я улыбнулся. — Ну а как всё закончится — съездим вместе, мне кажется, ты сама должна ему вручать плоды своих трудов — и получать из его рук заслуженную награду.

— Скажешь тоже! — Алла попробовала стукнуть меня кулачком по плечу, но успел отскочить.

И направился к плите, чтобы получить ещё одну порцию кофе.

— Мне тоже сделай! — потребовала Алла. — И бутерброд тоже! Я теперь ощущаю себя очень голодной!

Я хотел заявить, что жрать на ночь вредно для фигуры, но вспомнил, сколько нам лет — и плюнул на советы диетологов из будущего.

Глава 12

Г.К.Ч.П.

Утром я проснулся от громкого разговора. Елизавета Петровна и Александр Васильевич что-то обсуждали в прихожей, не понижая голоса, но отдельных слов я не разбирал. Я посмотрел на часы — начало десятого, поздновато для меня обычного, но после вчерашнего я был готов к позднему подъему. Я осторожно, стараясь не потревожить всё ещё спящую Аллу, поднялся, натянул треники и майку-алкоголичку и пошел проверить, что случилось.

При моем появлении оба потенциальных родственника замолчали.

— Поздно, я уже встал, доброе утро, — улыбнулся я, давая понять, что нисколько не обиделся. — Вы так громко спорили…

— Я тебе говорила, что разбудишь их, — с упреком сказала бабушка. — Всегда непослушным был.

— Алла ничего не заметила, — сообщил я. — Так случилось что-то?

— Ну… вообще-то да, — ответил Александр Васильевич и протянул мне газету, которую держал в руках.

Сегодня было воскресенье — такой день, в который советские печатные СМИ отдыхали от праведных трудов по укреплению могущества социализма. То есть «Правда», например, сегодня не должна была прийти — но пришла. Я взял газету — и понял, что это какой-то экстренный выпуск. Она была толще обычной раза в три, а на торчавшей наружу последней страницы был какой-то убористый текст, которым новости спорта точно не печатали.

Я развернул номер — и сразу увидел четыре большие черные буквы, которые были мы хорошо знакомы по первой жизни.

Г.К.Ч.П.

Я сумел справиться с удивлением — и внимательно всмотрелся в то, чем была заполнена первая полоса.

Сначала шло небольшое по объему «Заявление Советского руководства», из которого следовало, что Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Устинович Черненко внезапно потерял возможность управлять Советским Союзом из-за болезни, и вся власть в стране переходит созданному за ночь Государственному комитету по чрезвычайному положению.

Некоторые обороты в этом заявлении я узнавал, поскольку сам рассказывал их Михаилу Сергеевичу и Валентину. «В целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса», «предупреждения хаоса и анархии», которые угрожают жизни и безопасности граждан, «суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости нашего Отечества»… Конечно, я не помнил дословно те документы, которые в первый день Августовского путча девяносто первого года зачитывали в режиме почти нон-стоп, с перерывом на «Лебединое озеро», по первой программе Центрального телевидения СССР. Но кое-какие обороты у меня в памяти остались, а эти два деятеля, похоже, сумели их зафиксировать — и потом включили в этот документ. Я уже понимал, что они были членами этого ГКЧП, хотя не мог представить, в каком качестве — и как, во имя всех богов, они собираются себя легализовать.

Потом я пробежал глазами по казенным словам других текстов — и понял, что ребята подошли к ситуации очень изобретательно.

Следом за заявлением шел указ «О чрезвычайном положении в СССР», который ссылался на какую-то статью Конституции; потом была длинная простыня собственно «Закона о ЧП», из которого следовало, что это самое «ЧП» вводил «Государственный комитет», а потом должен был утвердить Верховный Совет — но действовать это положение начинало сразу. Сейчас его вводили сроком на полгода; кажется, в будущем оригинальное ГКЧП тоже устанавливало именно такой срок.

Политические партии никто не запрещал — было бы странно для коммунистов запретить самих себя, — а вот различные неформальные объединения граждан распускались до последующего уведомления. В текстах не расшифровывалось, что имелось в виду, но я подозревал, что речь шла не о кружках по изучению искусства макраме — и очень удивился, что в СССР возможно найти что-то подобное. Но потом вспомнил про ленинградский рок-клуб — и понял, что этот извод ГКЧП всё же представляет, что происходит в стране. Хотя, возможно, они имели в виду вовсе не несчастных рокеров.

Собственно, всё остальное содержимое газеты было лишь дополнением к тому, что изложено на первой странице — указы, постановления, которые уточняли то и это, обязывали чиновников всячески содействовать и тому подобное.

В целом, в «Правде» я не нашел лишь двух вещей. Там не было указано, зачем потребовался этот «Г.К.Ч.П.», под который даже прописали новый закон, а ещё ни слова не было сказано о персональном составе комитета. Это было что-то безликое, лишенное имен и фамилий — а оттого, наверное, более страшное, чем ГКЧП, которое я помнил. Тогда, в девяносто первом, хорошо знакомый народу Янаев с трясущимися руками не испугал никого.

* * *

— Ну и как тебе новости? — спросил Александр Васильевич.

— Забавное, — ответил я. — Пленум ЦК КПСС принял решение из двух пунктов. Первое — избрать Генеральным секретарем Черненко. Второе — похоронить его у Кремлевской стены.

Подходящий случаю анекдот был встречен недоуменными взглядами, и я поспешил объясниться.

— Шучу я так, от волнения. Но вообще действительно всё очень забавно, хотя радует, что наши знакомые так основательно подготовились — вон, даже закон сочинили. За час на коленке такое не смастырить — надо же всё написать, дать юристам проверить, оформить, напечатать тираж, где-то его хранить, да ещё так, чтобы ничего не нигде не просочилось. Ещё и эта десантная операция в самом центре Москвы… думаю, в данном случае можно сказать, что армия — с народом.

Я улыбнулся и вернул газету. Александр Васильевич зачем-то посмотрел на первую страницу с грозными указами — и согласно кивнул.

— Да, ты прав, подготовка была серьезной. Наверное, ты зря опасался, что через моих знакомых те могли что-то узнать — при такой организации подобное, думаю, купировали на ранних стадиях.

— Всего не предусмотришь. Какие-то каналы они могли перекрыть, а про этот даже и не задумались, — я пожал плечами, вспомнив, как провалился «мой» ГКЧП.

Если память мне не изменяла, тогда у заговорщиков тоже всё поначалу шло относительно нормально. К тому же, кажется, введение чрезвычайного положения обсуждалось на самом верху вполне легально, потому что ситуация в стране действительно требовала каких-то неординарных мер. Вроде бы даже Горбачев собирался в этом участвовать в качестве президента СССР, но потом резко передумал. Отработанные планы пошли чуточку косо и криво, потребовалось выделять силы на Форос, что-то не срослось — и в итоге Ельцин ускользнул от уже выехавшего за ним спецназа, окопался в Белом доме, стрелять по которому члены комитета не отважились[8].

— Возможно… в любом случае, пока всё спокойно, — сказал Александр Васильевич.

— В магазины хлеб с утра завезли, — сообщила бабушка. — Ленка уже пробежалась по району — продуктовые все открыты, и рынок работает.

— Это хорошо. Надеюсь, так и дальше будет. А по телевизору что? — поинтересовался я, хотя уже слышал доносящиеся с кухни звуки классической музыки.

Кажется, ребята решили косплеить девяносто первый год по полной программе.

— Балет там, прямо с утра, — ответила Елизавета Петровна. — Сначала «Лебединое озеро» показывали, сейчас «Щелкунчик» идет. Но с перерывами — каждые полчаса диктор зачитывает эти документы.

Она указала на газету, которую так и крутил в руках Александр Васильевич.

— Целиком? — ужаснулся я.

— Нет, только два первых. На всё у них силенок бы не хватило.

— Да уж… хватило бы у них всё, — пробормотал я и спохватился: — А вы что думаете?

— Ну… на отставку Хрущева это совсем не похоже, — усмехнулся Александр Васильевич. — Как бы большой кровью не закончилось, как ты и говорил. Мать, вон, Гражданскую помнит, хотя совсем девчонкой была, она рассказывала всякие ужасы, да и фильмы про то время до сих пор смотреть не может. Даже Великая Отечественная у неё таких эмоций не вызывает…

— Мы тогда под Ростовом жили, который на Дону, — объяснила бабушка. — Отец мой на железной дороге работал, и мы при нем. А сюда только в двадцать первом переехали.

История никогда не была моим коньком, но я совсем недавно читал учебник по этому предмету, где Гражданской войне была посвящена целая глава — пусть и с очень правильных, большевистских позиций. Но какие-то сведения про обитавшего на югах Деникина и Буденного, который занял Ростов-на-Дону лишь в 1920-м, у меня остались. Так что да — бабушка, которой тогда было лет шесть-восемь, могла насмотреться всякого, причем, скорее, плохого и отвратительного.

— Будем надеяться, что до такого не дойдет, — я пытался говорить как можно более уверенно. — Пойду, завтрак приготовлю, а то Алла скоро проснется. Нам в хлебный-то надо? Я могу сбегать, раз уж они открыты.

Но хлеб у нас ещё был.

* * *

Алла приползла на кухню как раз к очередному появлению диктора. Она внимательно выслушала недолгое сообщение, а когда диктора сменили танцоры Большого театра, вопросительно посмотрела на меня.

— Это оно, — кивнул я. — Ребята вообще не шутят, если честно, я немного офигел с их размаха. Ты садись, гренки остывают.

Она послушалась, но за еду приниматься не торопилась.

— Мне страшно, Егор, — призналась она. — Даже есть не хочется, живот крутит. Совсем недавно всё было в порядке, мы какие-то планы строили, надеялись на лучшее — и вдруг такое… Ирка, теперь это, которое «оно». А что будет дальше?

— Нашествие рептилоидов с Нибиру, — сказал я. — Да не смотри ты так, я понятия не имею, что будет. Что-нибудь да будет. Кстати, у меня вдруг одна идея появилась, ты, наверное, будешь против, но я не выдержу сидеть целый день в квартире под эту музыку, — я кивнул в сторону телевизора.

— Да? И что ты хочешь?

— Съездить всё-таки на радиорынок в Покровское-Стрешнево, — сказал я. — раньше как-то не получалось со всеми этими проблемами, да и до отъезда не успевал, а тут целый день, считай, свободный. Ещё и время утреннее, как раз там народ должен собраться.

Про свою идея с декодерами я Алле рассказывал, но мимоходом, без упора на финансовую составляющую — мол, когда у нас появится видеомагнитофон, мы будем во всеоружии, и той же Снежане можно помочь, чтобы не смотреть зарубежное кино в черно-белом варианте. В целом она одобрила такой подход, но с самой поездкой у меня просто не сложилось — каждый выходные в мае и июне оказались расписаны чуть ли не поминутно, и проблемы, которые перед нами стояли, оказались много важнее Конана в цвете. К тому же появление видака в нашей недосемье пока откладывалось на неопределенный срок, потому что наш бюджет подобного надругательства над собой мог бы и не выдержать. «Электронику ВМ-12» мы, наверное, вскладчину потянули бы, но потом оставались натурально с голой жопой. К тому же мне не хотелось пользоваться отечественной техникой, от которой у меня остались не самые приятные воспоминания, а импортные видеомагнитофоны стоили ещё дороже и с нашим бюджетом не бились категорически.

Но я выписал журнал «Радио» — его седьмой номер за этот год уже принесли нам в субботу, — и даже написал туда письмо с просьбой опубликовать принципиальную схему декодера цветности, поскольку сам помнил только название микросхемы. Ответ в журнале я ожидал, правда, только к сентябрю — и то в лучшем случае.

— Они могут сегодня не собраться, — с сомнением сказала Алла. — Такое на улицах творится, вряд ли туда кто-то поедет.

— Ты недооцениваешь фанатиков, — улыбнулся я. — Они там тусуются и в дождь, и в снег, что им какой-то госпереворот?

На кухню аккуратно вошел отец Аллы; я заметил, что он вообще старался не прерывать наше с ней общение, проявляя редкую по нынешним временам деликатность. Он завозился с чайником — и как бы между прочим поинтересовался:

— О чем толкуете, молодежь?

— Егор хочет на радиорынок ехать, — пожаловалась Алла. — Я его отговариваю, но он уперся.

— Действительно, — Александр Васильевич повернулся к нам. — Егор, неужели ты никогда не слышал, что устами женщины глаголет истина? Это так срочно, что нужно сейчас выбираться в город? Где хоть находится этот рынок?

Я точно знал, что поговорка про истину включала не женщин, а младенцев, но поправлять не стал.

— В Покровском-Стрешнево, в парке, у станции. Ехать нам удобно — туда электрички ходят с Рижского, — объяснил я. — Я туда давно собирался, но никак подгадать не мог, всё время что-то отвлекало.

— Ясно-понятно, — он кивнул. — А там что надо? Или секрет?

— Да какой секрет, — отмахнулся я. — Хочу поискать схемы декодеров цветности для телевизоров. А то недавно у одной подруги Аллы смотрели хороший фильм западный с видеомагнитофона, а он был черно-белым — системы не совпадают на телевизоре и на записи. А с декодером всё было бы нормально. Там и нужна-то вот такая фигулька, — я показал половину мизинца. Но наша промышленность их не выпускает. Вот и думаю сам сделать.

— Хорошая задумка, — Александр Васильевич вроде бы понял, чего я хочу — инженер всё-таки. — Только время неудачное… А раньше мешали те неприятности с поклонниками Аллы и тот случай, про который меня просили вам не напоминать?

Он ехидно ухмыльнулся — и я его понимал. Вроде и выполнил просьбу Валентина, но так, что лучше бы не выполнял. Впрочем, мне на его подколки было плевать.

— Да, — ответил я. — Оно самое.

— Но вы же разобрались? Что, кстати, с ними сейчас?

— Пап… — возмущенно вмешалась Алла.

— Не, Ал, нормально всё, твой папа имеет право знать, — я накрыл ладонь Аллы своей рукой. — Там всё непросто. Одного точно посадят — того, кто тут у нас стрелял. Оставшихся двоих сейчас будут таскать из-за убийства Ирки… они вряд ли при делах, но пусть понервничают. Ну а Боб, который у них главный, пока служит в армии и вернется только по осени. Так что про них пока можно не вспоминать, рыпаться, думаю, не будут.

— Рыпаться? — уточнил Александр Васильевич.

— Ну… мстить. Беречься, конечно, надо — мало ли что кому в голову взбредет, но в целом с этой стороны опасности нет. А остальное всё, думаю, не слишком важно.

— А есть и остальное? — Александр Васильевич прищурился.

— Есть, конечно, но оно не идет ни в какое сравнение с убийством или той причиной, по которой вы так срочно вернулись в Москву, — вернул я подколку, и он нахмурился. — Просто я тоже думаю о собственной квартире…

— Ты? — Александр Васильевич выглядел удивленным, и мне показалось, что сначала он хотел напомнить мне о возрасте, но потом спохватился: — Тебе не нравится здесь жить?

— Нравится, — я покачал головой. — Но если бы у меня была квартира, то у вас даже мысли бы не возникло о том, что я с Аллой лишь заради московской прописки.

— Папа!

— Алька, всё в порядке, он рассказал, и я уже понял, что не поэтому…

— Но мысль такая была, — без особого укора сказал я. — В общем, жить нравится, но уже сейчас будет легкое неудобство у всех, а если ещё и ваша сестра приедет, то тут будет натуральный перебор.

— Да… перебор точно будет, особенно если Людка своего… привезет, — кивнул Александр Васильевич.

Про эти подробности личной жизни тёти Аллы я не знал.

— А она замужем? — спросил я. — Простите, Алла ничего не рассказывала про тётю. Только упоминала, что та в Германии работает.

— Людка-то? Нет, не замужем, — он покачал головой. — Хотя давно уже пора. Но у неё свои сложности — втюрилась в какого-то немца, а выходить за него боится. Вот и живут так… хотя он вроде нормальный мужик, только водку плохо переносит.

Я задумался о том, какие могут быть последствия у брака тети моей жены с гражданином Германии.

— А он западный или восточный немец? — уточнил я.

— Восточный, кто бы её к западным пустил, — усмехнулся Александр Васильевич. — Она в ГДР работает, в Дрездене.

Дрезден, Дрезден… Мне пришлось чуть напрячься, чтобы вспомнить, что с ним связано помимо знаменитой галереи и бомбежки во время Великой Отечественной, но факты жизни одного из президентов уже свободной России в моём будущем знали буквально все. Правда, по датам я плавал — тот человек мог уже находиться там, а мог пока что работать в Питере[9].

— Не думаю, что кто-то в здравом уме будет возражать против брака гражданки СССР и гражданина ГДР, — вслух сказал я. — Так что зря она так переживает.

Я мельком подумал, что и тётя Люба как-то связана с КГБ — в этом случае её осторожность имеет под собой все основания. Я пообещал себе задать пару вопросов Валентину, чтобы попробовать разобраться в ситуации — он, конечно, может просто не ответить, но может и просветить несчастного попаданца.

— Это её дела, я в них не лезу, — отрубил Александр Васильевич. — Мать переживает сильно, но Людка от неё откупается посылками. Хотя матери внуки нужны, а не кофе, Алла-то уже выросла, её не потешкаешь. Вы меня поили из её запасов?

— Нет, на рынке купили, — я помотал головой. — Но вроде нормальный. Ту банку мы израсходовали за месяц — оба оказались любителями начинать утро с чашечки бодрящего. Так что, отпустите? Я быстро — одна нога здесь, одна — там.

Меня отпустили.

Глава 13

Есть в старом парке

За прошедшие десятилетия я основательно подзабыл, как выглядела Москва во время обоих путчей начала девяностых. Я помнил места, в которые тогда не стоило соваться, помнил что-то громкое и яркое вроде обстрела Белого дома или стрельбы у «Останкино»; помнил даже Ельцина на танке всё у того же здания республиканского правительства. Но из моей памяти словно испарилось то, что творилось на улицах города[10].

А ведь я и сам жил в то время, а в 1991-м даже спорил со своей тогдашней любовницей, которая рвалась присоединиться к защитникам свободы и демократии. Кстати, я победил, мы никуда не поехали, так и остались в общаге, что-то обсуждали с Казахом, который именно тогда впервые заговорил, что хочет вернуться на родину — мы его высмеяли, но он упорно доказывал, что Казахстан вскоре получит независимость и заживет очень кучеряво.

Кажется, магазины тоже работали — но в них уже было шаром покати; точно не закрывались кооперативные ларьки. В первый путч у меня ещё не было машины, и я не знал, с чем столкнулись автолюбители, а вот во второй я три дня просто провозился со своей «трешкой» в гараже, который выпросил у знакомых — воспользовался случаем, чтобы немного привести эту развалюху в чувство. Впрочем, по слухам, и тогда по Москве можно было передвигаться относительно свободно — если держаться окраин и не лезть в центр.

Эта мешанина воспоминаний немного пугала меня, поэтому я настоял на том, что Алла со мной не поедет — и смело вышел в большой и страшный внешний мир.

* * *

У метро я в недоумении остановился, чтобы перекурить — и констатировать, что Москва как жила, так и продолжала жить. Гуляли с колясками и малышами окрестные женщины, шли по своим делам парочки, в закутке я увидел, как соображали на троих трое сумрачного вида мужиков. Не было никаких танков на стратегических точках, не было и блокпостов, перегораживающих Проспект Мира, по которому спокойно катались туда и сюда обычные грузовые и легковые автомобили. Я было подумал о том, чтобы вернуться к своему гаражу и по-быстрому доехать до нужного места на «Победе», но решил не менять планы.

Единственное, что изменилось в нашем районе — это поведение милиционеров. Стражи порядка наконец-то опомнились и начали контролировать общественный порядок на вверенной территории, что выражалось в наличии целого наряда на УАЗике у станции метро. Ещё у каждого постового имелась неприятно выпирающая кобура, но, кажется, они и раньше выходили на такие задания вооруженными. Впрочем, судя по всему, никаких инструкций милиционерам не дали, и они смотрели на проходящих мимо граждан с каким-то странным испугом.

Возможно, также они посмотрели и на меня, но я этого не увидел — и не стал специально оглядываться, чтобы не привлекать лишнее внимание. Законопослушно швырнул потушенный окурок в урну — и нырнул в двери станции.

Ну а первый признак нового порядка я увидел только на Рижском вокзале — у самого здания стояла темно-зеленая БМП на больших колесах и с маленькой круглой башенкой; из башенки торчал короткий ствол пушки или пулемета. Люки у боевой машины были полностью открыты, а на башенке сидел и курил весьма взрослый прапорщик в полевом х/б и с роскошными усами — скорее всего, глубокий сверхсрочник, которому сильно покласть на весь устав сразу. Остальной экипаж, видимо, находился внутри — и всеми силами пытался создать в отсеке некое подобие сквознячка. Впрочем, в последние дни в Москве было весьма прохладно, температура выше двадцати градусов не поднималась, и метеорологи в телевизоре били тревогу, поскольку такой климат оказывался сильно ниже нормы.

БМП привлекало внимание детворы, которые активно тащили матерей посмотреть на грозную машину поближе, но отпугивало обычные автомобили — те старались припарковаться как можно дальше, чтобы в случае чего не попасть под колеса.

Ну и непременные милиционеры, которые несли службу поодаль от БМП, но смотрели на неё значительно чаще, чем на прохожих.

Внутри вокзала милицейских патрулей было уже целых два, а ещё один обнаружился на пригородной платформе. Никаких задержек или отмен поездов, судя по всему, не планировалось — табло прибытия и отправления обновлялось исправно, да и из потенциальных пассажиров никто не суетился бестолково, хотя сутолоки на вокзале хватало, но она была понятной — выходной день многие старались провести на природе. Впрочем, в свою электричку я забрался без особых проблем и доехал сидя. И вскоре уже выходил на нужной остановке.

* * *

В будущем зажатый между Ленинградкой и Волоколамкой парк Покровское-Стрешнево оказался вне сферы моих интересов — пассажиров туда или оттуда мне не попадалось, а самому лезть в эти заросли особого желания не было. Да и в студенчестве он как-то прошел мимо, я и был-то внутри лишь раз, когда только начал встречаться с первой женой. Впечатления от того посещения смазались прожитыми годами, но освежать их меня не тянуло совершенно. На радиорынок мы попадали со стороны Волоколамского шоссе, куда нас привозил трамвай, и вглубь не заходили. Сейчас я тоже приехал прямо на место — от платформы открывался вид на лес, но, в принципе, деревья были с обеих сторон железной дороги; я увидел старый вокзал, кажется, ещё царской постройки — и узнал его. Правда, к нему были пристроены какие-то деревянные крылья, а их я уже не помнил[11].

Здесь милиции не было совсем, только если под прикрытием — несколько граждан обоего пола в гражданской одежде спокойно ждали электричек. Я никого не заинтересовал, спокойно спустился с платформы, прошел по знакомой тропке глубже в лес и выяснил, что Аллу надо было слушать.

Радиорынки середины восьмидесятых серьезно отличались от того беспредела, который в конце десятилетия устроили на бывшем аэродроме в Тушино. Я знал их два — здесь и в Царицыно, куда тащиться мне было обычно лениво. Ещё народ, озабоченный поиском всяких редких деталюшек, тусовался на Тверской, у магазина «Пионер» — но я вспомнил, как мне рассказывали, что туда без серьезной рекомендации лучше не ехать — мол, даже разговаривать не станут. Конечно, мне могли и соврать, но в первой жизни я туда так и не попал и на своей шкуре необходимость протекции не проверил.

Ну а Покровское-Стрешнево всегда было явлением очень демократичным, причем в большинстве своем люди тут были не про деньги, а про энтузиазм. Но опять же — так было чуть позже, году в 88-м или 89-м, когда мы с Жасымом впервые прикоснулись к этой области человеческой деятельности. Я плохо представлял, что тут творится сейчас — и в первый визит хотел просто разведать обстановку. Вот только разведывать было нечего.

На месте я обнаружил всего три человека. Двое общались друг с другом — тихонько, вполголоса, — а третий стоял поодаль от них и, кажется, думал о том, что пора валить. Влезать в чужой разговор я не стал — пошлют и будут правы, а направился к воину-одиночке.

— Привет, — доброжелательно поздоровался я. — Толкучку ищу, сегодня её не будет?

На меня посмотрели с какой-то смесью презрительности и подозрительности, но удостоили ответа:

— Не будет.

— Здесь не будет или вообще?

Паренек был немногим старше меня, но чуть более субтильным — возможно, поэтому он решил не борзеть.

— Вообще.

— А почему? — я умел быть настойчивым.

Кажется, мне попался нужный товарищ — он по каким-то причинам не стал просто посылать меня и вынужден был поддерживать разговор.

— По кочану. Газеты почитай, может, поймешь, — звучало это дерзко, но резонно.

— Читал. И даже по телевизору балет смотрел, — ответил я. — И танк у Рижского видел. К толкучке всё это каким боком?

Взгляд у паренька стал чуть менее раздраженным.

— Народ решил не рисковать, — объяснил он. — Через неделю приходи, если что нужно. Сегодня тут никого не будет.

— Через неделю меня уже в Москве не будет, в том-то и дело, — пожаловался я. — Надеялся со знающими людьми проконсультироваться по одной проблеме… что ж, придется до осени ждать. Времени только жалко…

Скорее всего, продавцы с местного радиорынка не понаслышке знали о возможных подставах со стороны ментов, а потому и осторожничали. Но я, кажется, подходил под строгие критерии добросовестного покупателя.

— А что за проблема? — поинтересовался он.

— Нужна схема декодера цветности на микросхеме К174ХА28, желательно для «Рубина Ц-266Д»… или 714-го, — добавил я, вспомнив Конана у Снежаны.

Паренек на несколько мгновений задумался, потом спросил:

— Тебе зачем?

— Хочу собрать, а то видеокассеты сплошной PAL, а наши телевизоры только SECAM понимают, надоело черно-белое кино смотреть, хочу цвет, как в лучших домах, — улыбнулся я.

— Да… — протянул он. — Есть такая штука. Но, кажется, из наших никто не занимается. На двести шестьдесят шестые вроде есть заводские декодеры, попробуй их поискать в магазинах.

— Как думаешь, найду? — с улыбкой спросил я, показывая, что раскусил нехитрую попытку избавиться от меня. — Это только на заводах надо искать, но у меня туда выходов нет совсем. Сможет кто помочь?

Паренек снова задумался — и я явственно видел ход его мысли. Скорее всего, выходы на заводские запчасти были — пусть не у него лично, так у его знакомых. Но влезать в отношения с новеньким и незнакомым покупателем — в этом точно был определенный риск, потому что при провале могла пострадать вся цепочка. Я бы, конечно, сказал ему, что вероятность такого минимальна — ОБХСС не интересны мелкие несуны, которых постоянно ловят и тут же отпускают, а крупным оптом на этом рынке никто заниматься не будет. И даже если они мне этот несчастный декодер продадут за несколько десятков рублей — с завода он больше стоить не может, — на статью это не потянет ни при каких раскладах, а, значит, вся проделанная оперативниками работа снова улетит в трубу. Впрочем, при социализме служивые регулярно занимались всякими бесполезными вещами, изображая повышенную активность на вверенном их заботам участке, так что какой-то риск всё равно присутствовал.

— Да людей найти не проблема, — тихо сказал он. — Но это обойдется в поллиста минимум.

«Листом» тут иногда называли сторублевку — этот нехитрый сленг я уже снова освоил, тем более что когда-то знал его довольно неплохо.

— Приемлемо, — кивнул я. — А схемы не достать? И микросхем я взял бы, если есть.

— Про это так сразу и не скажешь… — задумчиво проговорил паренек и почесал в затылке.

— Да у меня теперь до осени терпит, — улыбнулся я. — Если сможешь узнать — не обижу. Меня Егором зовут… могу телефон оставить?

Спустя пару лет для таких контактов мне пришлось завести отдельную записную книжку, в которую я аккуратно или не очень, в зависимости от условий, заносил имена, фамилии, прозвища и вид деятельности людей, которые могли оказаться полезными — и иногда оказывались. Записную книжку я уже купил и здесь, но в ней пока было заполнено лишь несколько страниц — например, с телефонами Валентина и Михаила Сергеевича, хотя для пущей конспирации я никак не указал, кто они и чем знамениты.

Временами я жалел, что у меня нет доступа к той, старой книжке из будущего — она, наверное, могла бы помочь и сейчас. Но за годы все записанные в ней люди просто стерлись у меня из памяти, да и привычки запоминать множество телефонным номеров не осталось — через много лет этот навык с успехом заменил список контактов в смартфоне.

— Нет, твой телефон мне без надобности, — после небольшой паузы сказал он. — Я тебе свой оставлю… и ещё одного человека. Осенью и позвони, напомни, а там посмотрим, что можно сделать. Я бы ещё посоветовал в журнал «Радио» написать…

— Это я уже, но совсем недавно, — объявил я. — Тоже, думаю, осенью отреагируют, у них там, наверное, номера на два вперед материалы расписаны.

— Вообще-то на четыре, — улыбнулся паренек. — Меня Павлом зовут.

И он протянул мне руку, которую я с достоинством пожал.

* * *

С Павлом мы договорились, что созвонимся после моего возвращения в Москву. Он пообещал найти нужный блок цветности для «Рубина», который стоял у нас в зале; про схемы он говорил чуть более размыто, но я был уверен, что он найдет и их. А вот про микросхемы он сразу сказал, что это будет очень сложно и, скорее всего, дорого — выпускались они совсем не в массовых количествах, были расписаны по потребителям задолго до финальной приемки, находились под строгим контролем, так что умыкнуть несколько штук было очень геморройно. Причем это касалось не только тех микросхем, которые были мне нужно, а вообще всех — советская промышленность пока лишь наращивала соответствующие производства и делала это вовсе не стахановскими темпами.

Но даже такие расплывчатые обещания сильно меня воодушевили. Я уже прикидывал, как по осени организую в гараже нечто вроде подпольного заводика — правда, для этого надо будет как-то договариваться с Санычем, поскольку пока он пустил меня лишь до конца лета. Я грустно подумал, что если выдать за него замуж бабушку, то этот загадочный старик должен будет пойти навстречу свежеиспеченному родственнику — особенно если выделить новой ячейке общества часть заработанного на установке декодеров. Впрочем, я даже не представлял, как начну разговор об этом с Елизаветой Петровной — и опасался, что сразу после его начала меня выставят из квартиры на Новоалексеевской без права на возвращение.

Но в целом настроение у меня было хорошее — и я почти забыл про то, что прямо сейчас в СССР происходит государственный переворот. Вернее, совсем забыл, но жизнь вернула меня в реальность очень быстро. Вернувшись к платформе, я выяснил, что поезда в Москву больше не ходят, причем их отменили по неизвестной причине и на неопределенный срок. Из Москвы выбраться было можно — тут остановку движения обещали лишь через пару часов, — но я не представлял, что мне может понадобиться в каком-нибудь Нахабино или Волоколамске.

Я плюнул на непредсказуемых железнодорожников, прошел немного вперед, к Волоколамскому шоссе — но лишь для того, чтобы увидеть, как по нему ползет очередная колонна техники; видимо, в столицу начали подтягивать подмосковные части. Трамваи грустно стояли вдоль дороги — и, кажется, тоже двигаться не собирались. Где-то в той стороне находилась «Щукинская», но я помнил, что попасть к ней с Волоколамки было нетривиальной задачей — во всяком случае, на машине, — и решительно вернулся к «Покровской-Стрешнево». Меня ждал одноименный парк и станция метро «Войковская». Идти к «Соколу» вместе с военными мне не хотелось.

* * *

Путь через парк до «Войковской» тоже не был простым — в любом раскладе я выходил к Ленинградскому шоссе за мостом над окружной железкой, которая тут пока не превратилась в ещё одно пассажирское кольцо. Но моему организму было восемнадцать, и я мог легко осилить пару километров — даже бегом, если вдруг возникнет такая нужда. Сейчас я спешить не стал, а решил заодно посмотреть на сам парк — вдруг он мне понравится, и я захочу привести сюда Аллу. Впрочем, самые первые впечатления были, скорее, негативные — за лесом никто не ухаживал, дорожки не асфальтировал и схем не развешивал. Я подозревал, что и с бытовыми удобствами тут тоже всё просто: что принес с собой, то и жрешь, а в качестве уборной используешь любой подходящий куст и молишься, чтобы тебя не поймала милиция, если, конечно, она сюда забредает.

Люди тут были — не очень много, конечно, но всё-таки. Непременные мамаши с детьми дошкольного возраста гуляли вдоль прудов и кормили наглых разжиревших уток; неподалеку от них собрались собачники и что-то бурно обсуждали, пока их питомцы обделывали свои собачьи дела. Праздных граждан не было — видимо, из-за воскресного раннего времени, но я подозревал, что вечерами тут не протолкнуться от компаний, которые предпочитают пить крепкие спиртные напитки на природе.

Ещё тут не было никаких карт, которые в будущем в обязательном порядке развесили по всем московским паркам — и поэтому я шел почти наобум, примерно выдерживая направление, ориентируясь по солнцу и сворачивая в самых неожиданных местах, если считал, что именно эта тропинка ведет в нужную мне сторону. Двигался я достаточно споро, но когда за спиной послышались быстрые шаги, не удивился — наверняка этот парк облюбовали и местные любители бега. Я лишь принял вправо, ближе к кустам, давая дорогу — и мою спину буквально ожгло от внезапной боли.

Я почти не думал. Сразу отскочил ещё ближе к кустам, зашипел, развернулся — и увидел человека, который держал в руках нож из темного металла, с лезвия которого капала на землю моя кровь.

Кажется, он был чуточку постарше меня. Но у нас было почти одинаковое телосложение и почти одинаковый рост — он разве что был чуточку шире, такой коренастый пацан, который мог быть кем угодно. Одежда на нем выглядела неказисто, была она не по размеру и порядком замызганной. Но в первую очередь меня поразили его глаза — в них плескалась какая-то запредельная ненависть. Может, ко мне, а, может, ко всему человечеству разом — этого я понять не мог.

Я точно знал, что никогда не видел этого человека — и не мог понять причин, по которым он напал на меня. Впрочем, маньяки имелись и в этом благословенном времени; с одним из них я не так давно познакомился в городе Шахты.

Я слегка пошевелил левой рукой и снова зашипел — резаные раны лучше не беспокоить; правая рука двигалась без помех. Я автоматически дернулся к своей сумке, но вспомнил, что перед поездкой выложил всё, что можно было использовать как оружие — дома остался и перочинный нож, который я затрофеил после общения с Лёхой в Сокольниках, и верный ломик, которым отбивался от нападавших в гараже. Ездить по сегодняшней Москве с чем-то, очень похожим на настоящий арсенал, показалось мне плохой идеей. Я быстро глянул туда-сюда — ничего похожего на оружие на земле не валялось, один сухостой.

Мой противник двинулся вперед, и я непроизвольно подался назад. Что-то спрашивать у него я не стал — без толку, только концентрацию потеряю. Впрочем, я и так не мог представить, что смогу сделать один, с порезанной спиной против человека с ножом — только что достойно умереть, но этого мне хотелось в последнюю очередь. И ещё я помнил, что потеря крови ведет к неприятным ощущениям в организме, которые совсем не помогают в драке. Кажется, это хорошо описал Дюма в том рассказе о дуэли королевских миньонов, но я мог и путать, потому что помнил её лишь по сериалу[12].

Как меня учили, я следил за ножом — чтобы не пропустить момент удара. Сумку я с плеча сбросил и взял её за ручку; получилась жалкая пародия на старинные плащи, но ничего лучшего я придумать не мог. Противник сделал шаг, ещё один… Мне уже некуда было отступать, только что кинуться спиной вперед в кусты в надежде на провидение, но если я запутаюсь в ветках, шанс получить нож в печень значительно вырастет. И бежать я не мог — этот человек догонит меня с легкостью.

Он наконец начал чуть отводить руку с ножом — видимо, чтобы полоснуть им по воздуху и окончательно вывести меня из равновесия, — но тут справа раздался собачий лай. Совсем близко, буквально в нескольких шагах, за поворотом тропинки и за кустами. И тогда я вспомнил, что не использовал ещё свойство человеческой природы издавать громкие крики. Правда, без свидетелей поблизости я мог лишь вынудить противника начать атаку раньше. А тут…

— Пожар!! — заорал я. — На помощь!! Пожар!! Огонь!

Он застыл на месте, потом заозирался — и бросился в кусты с противоположной стороны тропинки. А справа снова раздался собачий лай — уже значительно ближе.

И я возблагодарил тех анонимных авторов из интернета будущего, которые советовали звать на помощь именно с помощью крика про «пожар» — не все способны на абстрактную помощь, а вот огня все боятся одинаково. Да к тому же многие примерно представляют, как с этим огнем бороться.

Глава 14

Спаситель Симочка

Моими спасителями оказались ещё не пожилая полная женщина и пушистый кабыздох бело-палевой масти с приплюснутой мордой, которая делала его очень злобным на вид. Впрочем, лай у этой собачки немного напоминал лай какого-нибудь солидного волкодава — вот мы оба, я и нападавший, и ожидали появления большого бойцового пса. Но он про свою ошибку не узнал, а я всё равно был рад появлению этой парочки.

— Где пожар, молодой человек? — сурово спросила дама.

— В моей груди, — пошутил я и улыбнулся. — Это я так на помощь звал, пожара нет.

— А что случилось?

Она оглянулась по сторонам, пытаясь увидеть, откуда мне грозит опасность. Но я стоял к ней лицом, и вряд ли она могла бы заметить то, что происходит у меня на спине. Двигаться я опасался, чтобы ещё больше не потревожить рану — и подозревал, что вся рубашка сзади залита кровью. Проверить это предположение я не мог.

— Напали на меня, — сказал я. — Какой-то пацан с ножом. Резанул по спине, но тут ваш пёс залаял, и я закричал. Он испугался и убежал.

Может, конечно, не испугался — но свидетели тому поцу явно были не нужны.

— Ох, — женщина взмахнула руками, а песик заливисто залаял. — Давайте гляну, что там.

— Конечно, только вы сами… я двигаться боюсь, сразу резкая боль.

Она обошла меня по широкой дуге и несколько мгновений внимательно осматривала мою спину.

— Всё не так страшно, как ты думал, — наконец сказала она. — На рубашке разрез, но крови немного, только на лопатке. Сейчас… стой смирно.

Голову я не поворачивал, но шаги её слышал хорошо. Она подошла ко мне, коснулась, ещё немного что-то поразглядывала.

— Длинный разрез от края спины до позвоночника… выглядит не очень хорошо, — констатировала она. — Тут рядом больница, сможешь дойти? Мы с Симочкой проводим, нам всё равно ещё час гулять надо.

Больница МПС, вспомнил я. Там и травмпункт должен быть. Хороший вариант для несчастного порезанного попаданца.

— Дойду, думаю… если крови немного, то осилю, тут, кажется, действительно недалеко.

Я сделал шаг с места — боли почти не было, хотя неудобство присутствовало. Наверное, стоило заткнуть рану хотя бы носовым платком, но просить об этом сердобольную женщину не хотелось. Так мы и двинулись в сторону больницы — я старался не размахивать левой рукой, женщина шла рядом, а вокруг нас носился пёс, оказавшийся самкой по имени Симочка.

— Это порода какая-то? — спросил я, чтобы не молчать.

— Отбраковка, — охотно объяснила она. — Обычно таких принято усыплять, у знакомых родилась у суки, которая связалась с какой-то дворнягой. Я к ним зашла — и поняла, что это как раз для меня. Вот и прижилась Симочка у нас, скоро восемь лет будет, старушка уже по собачьим меркам.

— Заслуженная, — поправил я. — Голос у неё, как у нормальной собаки, не ожидаешь от такой мелкой.

— Тоже брак, — согласилась женщина. — Но полезный, на даче часто путают… вот здесь давай зайдем, чтобы вокруг не обходить, на шоссе сейчас черт-те что творится.

Не только на шоссе, мысленно добавил я, но вслух этого произносить не стал.

Она подошла к калитке в заборе, который стоял вокруг территории больницы, быстро высмотрела там кого-то — и очень оперативно убедила его, что нам обязательно нужно попасть внутрь. Думаю, меня бы одного тут не пропустили — даже если бы я показательно истек кровью прямо перед глазами местного сторожа.

Женщина ориентировалась в этих зданиях очень уверенно, и мы быстро добрались до травмы. Она усадила меня на один из стульев, куда-то ушла — и и вскоре вернулась с молодым мужчиной в белом халате.

— Вот, — она указала на меня. — Резаная рана спины, нужно срочно зашить!

Врач с сомнением посмотрел на других больных в приемном покое, но всё же согласился, что «резаная рана», да ещё и спины — это серьезно.

— Пошли, — приказал он мне.

Я повиновался — пробормотав напоследок невнятное «спасибо» своей спасительнице и её странной собачке.

* * *

— Так, Егор, жить вы будете.

Я лежал ничком на кушетке, на которой мне и делали операцию. Спина слегка побаливала, и тупая боль пробивалась даже сквозь новокаиновую блокаду; к тому же второй укол мне делать не стали — то ли из экономии, то ли решили, что я и так выдержу, и вторую половину весьма длительной процедуры мне натурально хотелось выть. Впрочем, когда всё закончилось, острая боль быстро прошла, и сейчас я чувствовал себя относительно сносно и даже умудрялся отвечать на вопросы доктора без долгих пауз.

— Это… хорошо, — согласился я.

— Постарайтесь в ближайшие две недели не делать резких движений и не поднимать ничего тяжелого, чтобы не потревожить рану, — сказал он. — Через две недели зайдите в районную поликлинику к хирургу, он вас осмотрит и решит, нужно ли удалять швы. Скорее всего, нужно. Шрам останется, от этого никуда не деться, но он может вам выписать направление на косметологические услуги, если вам это потребуется.

— Шрамы украшают, — пробормотал я.

Мне только ножа здешнего косметолога не хватало.

Советскую медицину я помнил очень плохо, и большинство моих воспоминаний о ней были связаны с профилактическими осмотрами, которым студентов подвергали раз в год, в начале очередного курса. Но уже под самый конец своих мытарств в аспирантуре я был вынужден посетить стоматолога, который не стал спасать мой зуб мудрости, вколол небольшую дозу обезболивающего, а потом битый час с ассистентом вытаскивал несчастную восьмерку, которая сидела очень крепко и покидать насиженное место не торопилась. Этот опыт произвел на меня очень сильное впечатление — и я, наверное, волевым усилием заставлял свои зубы не болеть лет двадцать. Потом, конечно, в них пришлось вложить весьма солидные деньги, но времена изменились, обезболивание в частных клиниках уже не экономили, да и зубы вырывали только в самых крайних случаях.

Советская травматология, похоже, недалеко ушла от советской же стоматологии. Ну а узнавать на собственной шкуре, как работает советская косметология, мне не хотелось совершенно. В конце концов, шрамы мужчин действительно украшали. У меня и в той жизни была парочка — и тоже не на видных местах.

— А где вы получили эту рану? — спросил врач. — Только не говорите, что порезались, когда брились.

Я ждал этого вопроса.

— На меня напал неизвестный в парке… в Покровском-Стрешнево.

— Понятно, — он кивнул. — Я должен сообщить в милицию. Вам придется подождать, пока подъедет их сотрудник.

И к этому я тоже был готов, хотя терять время очень не хотелось. Но бегающие по паркам маньяки с ножами — последнее, что мне хотелось видеть в прекрасном Советском Союзе будущего.

* * *

Мне удалось освободиться только после обеда. Милиционер откровенно скучал, опрашивая меня, и я сомневался, что они всем отделом бросятся искать бандита, который нападает на простых граждан. Я его, конечно, понимал — я и сам дико соскучился хоть по какой-то информации о том, что происходит в стране; телевизора в травмпункте не было, а телефон-автомат в приемном покое был надежно сломан, так что я даже не мог позвонить Алле и сообщить, что пока ещё жив. Впрочем, это могло быть и к лучшему — хотя она наверняка уже волновалась.

Больницу я покинул через главный вход — и немедленно увидел женщину с Симочкой.

— С тобой всё в порядке? — осведомилась она. — Я очень за тебя переживала, очень! Но успела сходить домой, Симочке нужно питаться по расписанию. Вот, переоденься, — она протянула мне аккуратно сложенную кучку ткани.

Это оказалась простая бежевая рубашка — чуть большего размера, чем носил я, но в будущем я привык к оверсайзу, и это меня смущало в последнюю очередь. Переодевшись, я скомкал свою порезанную рубашку — так, чтобы кровь была где-то внутри.

— Спасибо, это действительно было необходимо… в этих условиях, — сказал я.

— Это мужнина, — проинформировала она. — Он тоже хотел пойти, посмотреть, кого я спасла, но я отговорила. Ещё недавно тут ехали танки!

Не танки, а БМП, но один хрен.

— Да, мне тоже пора домой. Спасибо вам ещё раз. И Симочке тоже, — я приветливо помахал собачке ладонью и был вознагражден заливистым лаем. — Хорошая…

Я так и не узнал имени этой женщины. Спрашивать прямо показалось мне глупым, а милиционер её не застал — и потому не опрашивал. Про своё спасение я вообще рассказал скупо — мол, спугнули какие-то собачники, — не вдаваясь в подробности. Незачем привлекать внимание наших правоохранительных органов к этому отзывчивому человеку. Пусть лучше маньяка ищут.

Трамваи всё ещё не ходили, но колонна техники давно закончилась. Идти через парк я не решился, и неторопливо двинулся к «Соколу» вдоль Волоколамки. По шоссе изредка проезжали редкие машины — какие-то отчаянные граждане спешили обделать свои дела, пока Москву окончательно не остановили. Впрочем, я сомневался, что до этого дойдет; скорее всего, уже к концу дня станет понятно, чья возьмет, ну а там начнутся послабления в объявленном комитетом «чрезвычайном положении». Или даже его полная отмена — если власть сохранят нынешние. Простым людям и то, и другое будет только на руку.

У улицы Врубеля я перекурил — и чтобы отдохнуть, и чтобы подумать, стоит ли заворачивать к старику. Но когда сигарета закончилась, я понял, что идти к Смиртюкову не хочу. Я ему уже не особо и нужен; у них сейчас будет новая история, которая совершенно не пересекалась с той, которую я помнил. Ну а по закону бабочки столь глобальные изменения обязательно приведут к изменениям более мелким — и даже какие-то настоящие ЧП могут уже и не произойти. Хотя землетрясение в Спитаке в восемьдесят восьмом всё-таки состоится по расписанию. Но про него я своим кураторам уже рассказывал — и надеялся, что они смогут принять какие-то меры. Если, конечно, победят.

Ну а если нет — то и шут с ними, с этими армянами. Мне тогда точно будет не до них.

Ещё одна долгая остановка у меня была уже на «Соколе», где военные устроили натуральный блок-пост — отъели у Ленинградки полосы справа и слева и поставили по паре БМП с каждой стороны. Частники всё равно ездили и тут — но сильно притормаживали у грозных бронированных машин. Некоторых из них останавливали для проверки документов — но по какому принципу осуществлялся отбор, я так и не понял. В итоге я не решился переходить на другую сторону — у меня была идея зайти в магазинчик звукозаписи и купить Алле что-нибудь новенькое. А вот в универмаг заглянул; мне надо было пополнить запас рубашек. Старую я по дороге просто выкинул в первую же попавшуюся урну. Зашивать длинный разрез и отмывать от крови я бы всё равно её не стал — да и ходить в рубашке с таким ремонтом в приличные места было бы некрасиво.

* * *

Дома меня, разумеется, ждали, причем сразу все — в прихожую дружно вывалились Алла, её бабушка и Александр Сергеевич. Девушка налетела на меня, едва я прикрыл дверь, повисла на шее, потянулась поцеловать — но я охнул от боли и привалился к косяку, чтобы не свалиться.

— Егор, что с тобой?

— Боевое ранение, — сказал я. — Или не очень боевое…

— Ты во что опять влез?! Кто тебя? И куда??

— Аленька, дай ему хоть разуться, — с укором напомнила Елизавета Петровна. — Егор, ты как, тебе помочь? Я сейчас…

— Нет-нет! — поспешил я. — Я сам… всё не так плохо. Если никто на мне не виснет, конечно.

Алла ойкнула и отпрыгнула — насколько позволяли размеры прихожей и заполнявшие её люди.

Я разулся и чуть двинул левой рукой — особой боли не было, чувствовалось лишь легкое неудобство в районе лопатки.

— Да налетел по дурости на какого-то идиота, — объяснил я, увидев, что все ждут. — Пришлось в травму тащиться, вот и задержался. Там ничего страшного, так, порез… его уже зашили. Сказали, что до свадьбы заживет. Только рубашку пришлось выбросить, эту мне там дали, встретил добрую женщину с собакой Симочкой.

Я говорил как можно больше слов, пытаясь скрыть среди них главное — что на меня всё-таки напали, и что я получил серьезную рану, которую надо было зашивать. Судя по всему, обмануть мне удалось только Аллу — ни Елизавета Петровна, ни Александр Васильевич на мои словесные кружева не клюнули.

— Да уж… Егор, — сказал отец Аллы. — Надо было послушать мою дочь и никуда не ездить… в такое время лучше дома сидеть. Поездка-то хоть удачная была?

— Относительно, — я по привычке пожал плечами и слегка поморщился. — Там почти никого не было, но с одним пареньком контактами обменялись, осенью созвонимся и обсудим. Он вроде разбирается в этой теме.

— Хоть так, — он кивнул. — Ну-ка, пойдем в комнату, посмотрим на твое, как ты сказал, боевое ранение.

Забинтовывать меня не стали, но тампон из марли накрепко приклеили к спине лейкопластырем. Через пару дней его надо будет поменять, да ещё и промыть шов зеленкой — всем этим придется заниматься Алле, если мы не хотим сидеть в длинной очереди в наш районный травмпункт.

В общем, всё, что они увидели, когда я снял рубашку — это перепачканная зеленкой марля, которая закрывала всю левую лопатку.

— Сурово, — констатировал Александр Васильевич.

— Только выглядит страшно, — ответил я. — Да и то — я сам не видел, у хирурга с зеркалами было примерно никак, а сейчас уже и смотреть не хочется. Посмотрим, когда перебинтовывать надо будет.

— Рука-то нормально двигается?

Я осторожно поднял и опустил левую конечность — показал, что всё работает. Хотя то самое неудобство всё ещё присутствовало, и быстро я эту операцию смог бы проделать только через боль.

— Если меня туда не бить, — я выразительно глянул на Аллу — и она смутилась, — и не делать резких движений, то всё нормально. Повезло, могло быть хуже.

— А кто это был? — поинтересовалась бабушка. — Ты его точно не знаешь?

— Точнее некуда, впервые увидел. Примерно одного со мной роста, нос чуть орлиный, а глаза злые… коренастый такой, словно борьбой занимался, но по движениям — совсем не борец… Ал, что?

Я заметил, что Алла поднесла ко рту сжатый кулачок и закусила костяшки пальцев — верный признак, что она сильно-сильно волнуется.

Все посмотрели на девушку, и она снова смутилась.

— Эм… я не знаю… — пробормотала она. — Просто это описание напомнило мне Бориса.

— Какого Бориса? — недоуменно спросил её отец.

— Думаю, речь идет про Боба, — вмешался я. — Боб — это прозвище, а зовут его как раз Борис. Вот только он никак не мог оказаться в том парке — он сейчас служит в армии… или мог?

Мы с Александром Сергеевичем переглянулись.

* * *

Фотографий Боба у Аллы не было. Когда они встречались, то сделали пару совместных снимков, но после расставания она все свои экземпляры уничтожила, так что выяснить, он был в Покровском-Стрешнево или кто другой, похожий, мы не могли. Я вообще с трудом представлял, где можно посмотреть на этого человека — раньше его внешность меня не интересовала, и я откладывал его вопрос до его же демобилизации, подозревая, что тогда он сам меня найдет. Но если в парке на меня напал именно он — это многое меняло.

В первую очередь это означало, что Боб за мной следил и ждал подходящего случая; если бы я сразу пошел на «Сокол» вдоль Волоколамского шоссе, никакого нападения не случилось. Или случилось — но в другое время и в другом месте. К тому же присутствие Боба в Москве делало его одним из главных подозреваемых в убийстве Ирки — и я готов был дать голову на отсечение, что это именно он так отомстил тому, до кого смог дотянуться без особых проблем. Впрочем, всё ещё было неясно, как этот Боб добрался до столицы — я много слышал про сбежавших из своих частей военнослужащих срочной службы, но их обычно ловили очень оперативно, особенно если эти ребята пускались в бега с оружием.

Мы все погрузились в глубокую задумчивость. Если бы Валентин не был ранен — и если бы у него не было более важных дел, связанных с госпереворотом — я бы обязательно позвонил ему со своей догадкой, а уж он бы придумал, как её проверить. У меня никаких идей не было.

Осенило Аллу.

— Дима! — воскликнула она.

— Что — Дима? — недоуменно спросил я.

— Да Дима же, помнишь, он рассказывал, что они дружили, концерты на квартирах устраивали?

— Помню, конечно, — в конце концов, это было совсем недавно, а память после переноса у меня стала чуть лучше — особенно на некоторые вещи.

— Я была на таких квартирниках, там всегда фотограф крутился, — объяснила она. — Фоткал, конечно, в основном музыкантов, но и зрители попадались… у меня даже пара есть с выступления Городницкого, где я в кадре.

К своему стыду, я совершенно не знал, кто такой Городницкий и чем он знаменит, а переспрашивать посчитал излишним[13].

— Думаешь, у твоего Димы найдутся фотографии с Бобом? — уточнил я.

— Ну да… думаю, он не откажется их показать.

Да куда он денется, подумал я. Алла всё-таки Врубелю нравилась — правда, кажется, чисто платонически.

Глава 15

Фото на память

Алла осталась в прихожей звонить Врубелю, а мы всей толпой прошли на кухню. Мне больше хотелось добраться до нашего дивана, скинуть одежду — особенно подаренную той женщиной рубашку — и счастливо заснуть. Кажется, сказывалась полученная организмом доза обезболивающих, да и рана давала о себе знать. По-хорошему, мне действительно стоило хотя бы полежать, но я понимал, что такое времяпрепровождение мне сегодня не светит. Особенно если нападавшим действительно окажется Боб.

По телевизору, который работал на минимуме громкости, по-прежнему танцевали артисты балета — судя по костюмам, это было что-то шекспировское, как бы не «Ромео и Джульетта». Впрочем, узнавать точнее я не стал.

— Они всё ещё зачитывают те заявления? — я кивнул в сторону экрана.

— Да, каждые полчаса… одно и то же, — поморщился Александр Васильевич. — А на улицах как обстановка?

— Непонятно, — ответил я. — Туда когда ехал — всё почти как обычно. Потом уже и электрички перестали ходить, трамвай остановили — может, конечно, только на том направлении? Не знаю.

— У нас по дороге вроде ещё ходят, — сообщила бабушка. — И туда, и обратно.

— По Волоколамке ещё колонна бронетехники шла, может, поэтому. И куда они её только гонят? Не войну же в центре столицы собираются устраивать.

— Они Кремль окружили, — вдруг сообщил Александр Васильевич. — Я звонил приятелю, который там недалеко живет, он рассказал, что на всех мостах через реку блокпосты, на основных улицах тоже, а в парке у Крымского моста пушки стоят. Или гаубицы — он в этом ничего не понимает. Наверное, ждут, когда те сами сдадутся.

В прошлой жизни мне однажды довелось почитать воспоминания Паустовского — вернее, как я потом узнал, ту их часть, которая была посвящена революции и Гражданской войне. Там писатель упомянул и об обстреле Кремля в ноябре 1917 года — большевики пытались выкурить оттуда юнкеров. Но стреляли они, если я правильно помнил, не вдоль Москвы-реки, а из района Тверского бульвара — сейчас это направление, наверное, хорошо перекрыто тем же «Интуристом». Но вроде бы тем же гаубицам глубоко плевать на высокие здания — впрочем, я тоже в этом ничего не понимал и не собирался разбираться.

— Надеюсь, до этого не дойдет… Это в семнадцатом году никакого ЮНЕСКО не было, а сейчас могут и наказать за разрушение исторического памятника, — попытался пошутить я. — Всё равно не могу понять, в чем цель всех этих движений? Войска, осада, Кремль… как там Михаил Сергеевич сказал — здание КГБ взяли? Это ещё…

— Никто не может, — кивнул Александр Васильевич. — Я нескольким знакомым звонил, все в недоумении — что происходит, зачем происходит… Но все надеются, что вскоре всё станет понятно.

Я бы на это не рискнул делать ставку — советские власти вообще не очень стремились давать податному населению простую и ясную информацию, ну а заговорщикам сам бог велел делать упор на скрытность и дезинформацию. Да и технические возможности этого времени играли им на руку. Это в девяносто первом уже появились независимые от советских властей СМИ, которые сразу же оказались на правильной стороне истории и подавали информацию так, как нужно было противникам ГКЧП. Сейчас же простой захват «Останкино» и комплекса на Шаболовке обеспечивал полный контроль над тем, что выйдет в эфир. Оставались, конечно, какие-нибудь местные региональные студии, но большая политика на просторах бывшей Российской империи всегда делалась исключительно в столице. Даже республики, думаю, просто транслировали балет с включениями дикторов — и ждали, чем всё закончится. Скорее всего, там даже войска по тревоге не поднимали.

Правда, были ещё страны социалистического лагеря и огромный капиталистический мир, где имелось триста сортов колбасы. Но в первых стояли солидные воинские контингенты от СССР — причем, кажется, они постоянно пребывали в состоянии готовности к рывку к Ла-Маншу, причем после предварительных ядерных ударов по ходу движения. Поэтому и капиталисты сейчас наверняка затаили дыхание, пытаясь понять, что вообще происходит в этом огромном и страшном Советском Союзе, а здешние ихние посольства подняли в ружье всех своих шпионов, чтобы добыть нужную информацию.

— Может, и станет, — я меланхолично пожал плечами. — Но вряд ли слишком скоро.

— А… — начал было Александр Васильевич, но на кухню почти вбежала Алла.

— У Димы всё есть! — почти прокричала она и грустно добавила: — Но он не хочет выходить из дома… Предлагает приехать к нему.

Я чего-то подобного ожидал, и потому совсем не удивился.

— А где он обитает?

— На «Полежаевской»…

— Вот блин… знал бы прикуп!

Мы было дико досадно. Знать бы об этом раньше, я бы сам прогулялся — к «Полежаевской» от «Сокола» было легко попасть по Новопесчаной и Куусинена. Теперь надо опять ехать в ту степь, а обстановка в городе наверняка ухудшается с каждым часом — вводятся новые войска, появляются новые блокпосты, увеличивается количество патрулей… В общем, не было печали — так подай.

Я в очередной раз пожалел о том, что в этом времени нет доступного интернета и всевозможных мессенжеров, через которые любое изображение можно было переслать другому человеку буквально за секунду. В 1984-м, наверное, могли бы помочь факсы, но их в квартире Балахниных не наблюдалось[14].

В общем, я понял — никаких спать. Придется ехать, ещё и с Аллой — хотя брать её мне не хотелось категорически.

* * *

На «Щербаковской» ситуация почти не поменялась — только вместо УАЗика менты подогнали «Жигули-копейку», раскрашенную в жовто-блакитный колер, да у парочки постовых появились укороченные «Калашниковы» со складным прикладом.

По Проспекту Мира всё ещё ездили в обоих направлениях мирные автомобили, хотя, конечно, грузовиков было заметно больше, чем легковушек, которые в основном стремились попасть к МКАДу. Мне стало интересно, насколько прав был Валентин, когда не советовал пытаться выбраться из Москвы в эти дни — тормозят ли на выезде всех, разворачивают ли их обратно? Что вообще происходит там, через десяток километров, которые нужно преодолеть машинам, чтобы покинуть пределы Москвы? Ответов на эти вопросы у меня не было — и я подозревал, что те, кто едет в ту сторону, тоже не знают, что их ждет.

В метро же патрулей стало гораздо больше, а к милиции добавились и военные, которые ходили по трое — офицер и пара солдатиков, — без оружия, но с заметными красными повязками на руках; судя по всему, к всеобщему веселью подключилась и местная комендатура. Пассажиров, впрочем, никто из них не тиранил, хотя смотрели все на всех подозрительно. Я по своей привычке из прошлой жизни прихватил паспорт и заставил сделать то же самое Аллу. Правда, мой документ пока вряд ли мог сильно мне помочь — прописку я так и не оформил, а без неё те же менты могли замучить выяснением, кто я такой и как здесь оказался. Тактику на случай проверки наших документов я так и не продумал, хотя в первом приближении собирался рассказывать о нашей с Аллой любви. Собственно, на этот раз я и взял её с целью доказать мои чувства — утром я ещё надеялся проскочить, а вот теперь нарваться было раз плюнуть.

Но ничего не случилось. Мы спокойно доехали до кольцевой, потом проехали и по ней три остановки, преодолели два перехода — и относительно быстро оказались на «Полежаевской». Где-то к юго-востоку отсюда находился гараж, где мы впервые увидели «Победу»; на севере было ещё незастроенное поле Ходынского аэродрома, на которое вчера один за другим садились военные транспортники.

Ну а сейчас здесь находился кусок старой Москвы на границе с большой промзоной, которая тянулась до самой реки. Возможно, поэтому местные власти тоже ограничились одной группой патрульных милиционеров, которым даже автоматов не дали. Они стояли чуть поодаль от выхода из метро и откровенно скучали. Мы с Аллой их не заинтересовали.

* * *

Врубель жил в красной кирпичной пятиэтажке, фасад которой выходил на Куусинена — тоже кусок старой Москвы, хотя про возраст можно спорить. Такие дома строили, кажется, при Хрущеве, а позже отказались в пользу брежневских панельных девятиэтажек.

Меня накрыло у самого подъезда — и я замер на месте. Оглянулся по сторонам, ничего подозрительного не заметил, но понял, что сразу идти к этому человеку не могу.

— Ал, давай присядем, — я указал на раздолбаную лавочку у убогой детской площадки.

Сейчас там было не слишком людно — лишь двое мальчишек пытались покорить сложную металлическую конструкцию, изуродованную временем и вандалами.

— Тебе плохо? — спросила она и осторожно тронула меня за руку.

— Нет… — я помотал головой. — Просто надо посидеть немного. Набегался я за сегодня…

— Ну… хорошо. Пошли.

Мы устроились, закурили, а я попытался понять, что со мной произошло. На последствия ранения этого не спишешь — слабости я не чувствовал, да и боли тоже особой не было. Под повязкой слегка чесалось, но я точно знал, что это фантомные позывы и старался их не замечать, пусть получалось и очень плохо.

Со слежкой было сложнее. Пешую «наружку» я замечал из рук вон плохо. Этот пока не опознанный Боб явно шёл за мной прямо от дома на Новоалексеевской, а напал лишь тогда, когда улучил подходящий момент. Но на этот раз я оглядывался чаще, людей на улицах и в метро было меньше, идеи в моей голове не роились — и я всё равно никого не увидел. Особенно того, кого опасался увидеть — теперь, когда шел вместе с Аллой. Я почему-то был уверен, что именно она была основной целью этого Боба, а Ирка так, под руку попалась, как и я этим утром.

— Так чего с тобой? — повторила свой вопрос Алла. — Может, рана всё-таки? Швы разошлись или ещё что…

— Нет, там всё в порядке, я же чувствую, — убежденно ответил я, хотя на самом деле ничего не ощущал. — Просто… просто даже не знаю, как объяснить. Вот сейчас мы поднимемся к твоему Диме в его квартиру, он пригласит нас пройти, может, предложит чаю… А потом вывалит кипу фоток, укажет на человека и скажет: «Это Боб». А я увижу на снимке того, кто на меня напал. И станет понятно, что всё очень плохо, что это не случайная стычка в богом забытом парке, а целенаправленная охота. И что Ирку убивал не её неизвестный хахаль из-за ревности, а вот этот самый Боб, который шут знает как добрался до Москвы из своей части, в которой он должен служить… Это, кстати, серьезное ЧП, побег военнослужащего срочной службы из расположения, его собаки с милицией должны искать по всей стране. А его либо не искали, либо не нашли — что означает, что у него на руках почти что индульгенция на наше с тобой убийство… Мне даже думать об этом больно, честно… А тут ещё этот чертов путч, и Валентин ранен — к нему за помощью не обратишься. Вот как-то так… докурила?

— Да… — впечатленная моим монологом Алла бросила окурок на землю и туфелькой растерла его в пыль. — Пошли уже, а то я сейчас тоже начну бояться.

— Да я и не боюсь, — попытался я поспорить.

— Боишься-боишься, — ядовито сказала она. — А я не буду!

* * *

Чаю Врубель нам не предложил, но вывалил целую охапку черно-белых и цветных фотографий, сделанных во время разных квартирных мероприятий. Судя по всему, он просто собирал полученные от фотографов снимки в большую коробку в тщетной надежде, что когда-нибудь у него дойдут руки их разобрать. У меня самого была похожая коробка, хотя и значительно меньшего масштаба; я её какое-то время таскал с собой, и, в принципе, в девяностые было интересно пересматривать эти снимки. Я ещё помнил запечатленных на них людей и обстоятельства, при которых были сделаны фото, они напоминали мне о той жизни, которой я жил не очень давно.

Но в нулевые в моей голове щелкнул невидимый переключатель — и я осознал, что все эти годы возил с собой изображения совершенно чужих мне людей, с которыми точно не собираюсь встречаться ни при каких обстоятельствах. Правда, с обстоятельствами я тогда промахнулся, но кто в здравом уме будет учитывать временные аномалии? А в первой жизни я действительно обошелся без ностальгических встреч — даже на какие-то круглые даты нашего класса не ездил ни разу, не говоря уже про институт и то, что было после. В итоге я просто отнес весь этот архив на помойку и без особых сожалений выкинул документы своей молодости в мусорный бак.

Скорее всего, Врубель тоже так поступит — у меня были сомнения, что он потащит это барахло с собой во время переезда в Германию.

Ну а пока фотографии были целы, и передо мной во всей красе разворачивалась очень кучерявая жизнь отдельных представителей советской творческой интеллигенции. Они внимательно слушали каких-то людей с гитарами, играли сами, позировали на фоне заставленных бутылками столов или пытались активно дурачиться, надеясь, что позже смогут считать контекст. На обороте отдельных снимков были проставлены даты, где-то имелась пара имен, но в основном не было никаких указаний на место и время, когда всё это происходило. Я лишь предполагал, что здесь показаны самый конец семидесятых и самое начало восьмидесятых; никаких старомодных брюк-клеш или цветастых рубашек с огромными воротниками люди уже не носили — только привычные джинсы и странноватые советские свитера на юношах или блузки на девушках. Вернее, чаще и то, и другое было импортным, но из стран социалистического блока.

На фотографиях часто попадался сам Врубель — но обычно его ловили в самых неудачных позах и ракурсах. Я узнал ещё одного парня, которого видел во время концерта «Кино» в МИФИ, но он тоже не был центральным героем снимка. Однажды попался Михаил, потом дважды — Родион.

И наконец я увидел его — того самого человека, который напал на меня в парке.

* * *

— Это Боб? — спросил я, предъявляя снимок сразу обоим.

Алла чуть скривилась, но кивнула.

— Он самый… — пробормотал Врубель. — Кажется, это было у Намина в доме на набережной… знаешь, где это?

— Да, и повесть читал.

На самом деле не читал, а посмотрел пару серий плохого сериала, снятого в нулевых годах, но мне хватило. Почему-то тема сталинских репрессий меня никогда не увлекала, и я считал её очень скучной. Мне казалось, что ею должны заниматься историки, а сделать из убийств людей увлекательное кино ещё никому не удавалось. Как правило, получалось очередное разоблачение разоблаченного, до Солженицына не дотягивающее, а чаще создатели слишком увлекались процессом умерщвления, что превращало кино в какое-то подобие анатомического театра[15].

— И что думаешь? — поинтересовался Врубель.

Вопрос прозвучал для меня неожиданно, и пару мгновений я думал, что он хочет отвлечь моё внимание от Боба — но потом вспомнил, что о причине интереса к этому человеку мы ему не говорили; Аллу я предупреждал специально — правда, не знал, что именно она выдумала, когда напрашивалась в гости.

Так что он просто интересовался моим мнением о книге, которая, наверное, вызвала в его душе отклик. Причем, скорее всего, отклик очень сильный — судя по тому, что через несколько лет Врубель без особых колебаний покинул страну и поселился в Германии.

— Страшновато, но не слишком интересно, — я пожал плечами, продолжая разглядывать фотографию с Бобом.

— Почему? — удивился он. — Я считаю — очень мощная вещь.

— Наверное, — я точно знал, что классикой эта книга не стала и осталась на слуху исключительно за счет названия. — На мой взгляд, надо смотреть, для чего эта мощь используется. Если Трифонов искренне хотел рассказать о том, как всё было — пусть бы поднимал архивы и писал документальное исследование. Был бы хороший ответ Солженицыну. А так — ну написал, народ ахнул. А потом что?

— Ну надо же помнить такие вещи! — воскликнул Врубель. — Мне кажется, она очень хорошо дополнила как раз Солженицына.

— Обычный народ, как правило, не слишком склонен сочувствовать тем, кто во власти, — припомнил я подходящую цитату с одного исторического форума. — Англичане отрубили голову своему Карлу, французы — какому-то из своих Людовиков. У нас расстреляли царя Николая. Есть к ним сочувствие? Нет, только легкий интерес к самому факту. Так и тут — в том доме кто жил? Генералы, министры — в общем, вся высшая номенклатура СССР того времени. А народ как раз тогда лежал под старой телегой и ждал, когда появится город-сад. Максимум, что они сказали, если бы тогда узнали про расстрелы обитателей этого дома — поинтересовались бы, а это не они привезли нас в чистое поле и выгрузили накануне зимы без стройматериалов для бараков и инструментов? Ах, они… ну ладно тогда.

— Так ты что — оправдываешь? — каким-то нехорошим тоном спросил Врубель.

И взгляд у него стал очень пристальным. Таким, думаю, смотрели следователи НКВД на тех, кого им приводили на допросы в тридцать седьмом.

— Боже упаси, что ты, я — ярый противник расстрелов, — поспешил я развеять его подозрения. — Убивать вообще нехорошо. Просто всё, что там было, надо оставить за пределами эмоций, пусть историки копаются, рассказывают нам о причинах и следствиях. Всё равно из виноватых, кажется, уже и в живых никого не осталось… А из жертв тем более.

Я слегка слукавил. В своё время я очень удивился, когда узнал, что в восьмидесятые ещё были живы Молотов, Маленков и, кажется, Каганович, которые в репрессиях точно были замараны по самое не балуйся. В принципе, таких бывших сейчас найти ещё было можно — с тридцать седьмого года прошло меньше полувека, а люди иногда живут очень долго[16].

— Ну если только так подходить… — протянул Врубель. — Хотя, думаю, об этом нужно помнить всегда — слишком черная страница в нашей истории.

Я молча кивнул, задавив в себе слова про «платить и каяться». Эта либеральная мантра всегда стояла у меня поперек горла — ни я, ни мои предки в той вакханалии тридцатых не участвовали точно, ни с какой стороны, платить мне лично было некому, а каяться — не за что. Чего как раз не скажешь о многих либералах, у которых в роду кровавых упырей было великое множество.

Вместо этого я отложил уже найденную фотографию с Бобом и продолжил просмотр. Впрочем, там оставалось немного — вскоре я нашел ещё парочку снимков, и Врубель ничего не сказал про обстоятельства, при которых они были сделаны. Но на одном из этих фото нужная персона была изображена в компании с Аллой — я показал ей, и она смущенно отвела глаза.

— Это было где-то на Патриарших… даже не помню, кто там пел, — пробормотала она.

Врубель принял у неё карточку — но лишь покачал головой.

— Тоже не помню… Пел не Лёшка, это точно… но кто? — он вернул фото мне. — Заберешь их?

— Да, потом верну, — пообещал я. — Спасибо, ты нам очень помог.

— А… А что случилось-то? — спохватился он. — Боб же ещё в армии.

— Это я к его возвращению готовлюсь, — улыбнулся я. — Надо же знать, как он выглядит.

Меня удивило, что он не задал ни одного вопроса о том, что происходит в Москве прямо сейчас. Ну а я эту тему поднимать не захотел.

Глава 16

Моя паранойя

В этом времени ещё не появилось продолжение проспекта Маршала Жукова до самого МКАДа, Звенигородское шоссе было кривой улочкой без выхода на стратегические магистрали, а Хорошевское — локальной дорогой для жителей того района города, которые обитали вокруг станции метро «Полежаевская». В общем, тут и в далеком будущем навигаторы строили хорошо запутанные маршруты, ну а сейчас нужно было накатать по этим лабиринтам не один день и не одну неделю, чтобы понять логику московских дорожных строителей.

В условиях переворота всё это означало, что военная техника сюда могла заехать только случайно — кажется, даже с Ходынки прямой дороги на «Полежаевскую» не было. Поэтому у метро всё ещё дежурили скромные постовые милиционеры без автоматов, а обычные граждане занимались своими воскресными делами. Правда, день уже клонился к вечеру, и дел у людей оказывалось не так много.

— Ты был прав, — сказала Алла, когда мы остановились покурить. — Только я не понимаю, зачем ему всё это?

Я помолчал. Поступки некоторых людей были мне непонятны всегда, в любые времена. Помнится, я удивлялся, когда народ радовался начавшей в девяносто втором приватизации — с повальной распродажей государственной собственности, с ваучерами, которые Чубайс оценил то ли в две, то ли в три «Волги». Мои знакомые носились с этими ваучерами, как с курицы с яйцом, всерьез прикидывали, куда их выгоднее вложить и всё такое; я свой отдал бывшей первой жене — формально в пользу сына, а неформально мне было пофиг, как она им распорядится. Кажется, через год или два она их продала долларов по сорок за штуку — и была этому очень рада. Многие же просто вложили свои бумажки в какие-то странные конторы, которые быстренько позакрывались, ну а все «Волги» достались тому же Чубайсу и его присным.

Совсем скоро по историческим меркам тот же народ начнет массово поклоняться всяким Чумакам и Кашпировским, заряжать банки с водой во время их телевизионных сеансов и верить в целебные свойства обычной воды. Кажется, уже сейчас есть фанаты Джуны — и непростые, чуть ли не на самом верху, а исследованиями паранормальных способностей этой женщины занимается целая лаборатория в насквозь государственной Академии наук[17].

Чуть позже советские люди вообще будут верить всему и во всё, что им скажут по телевизору или напишут в газетах — например, они будут уверены, что в московском метро бегают двухметровые крысы, которые пожирают машинистов поздних рейсов. Да и все байки про Сталина, Берию и прочих старых вождей Советского Союза тоже родом из конца восьмидесятых — странного времени, которое потом уже не повторится. То ли массы получили иммунитет к слишком наглому вранью, то ли ещё что. Впрочем, этот иммунитет сработал не во всех частях огромной страны.

— Кто знает, — я пожал плечами. — Ему же зачем-то было нужно ломать тебе личную жизнь? Человек такой поганенький. Может, ему кто написал из дружков — так и так, очередной наезд на нового жениха Аллы закончился провалом, Родька в тюрьме, мы под колпаком. А он решил, что надо самому разбираться… вот и разобрался. Теперь тоже сядет, как поймают. Правда, именно сейчас могут и не поймать — пристрелят, если с ножом на патруль выскочит, всё-таки чрезвычайное положение действует, а с ним шутки плохи. Менты и военные все на нервах, сначала будут стрелять, а уже потом разбираться. Впрочем, меня бы такое развитие событий устроило бы больше, чем любое другое. Только не думай, что я кровожадный… а то твой Дима уже так подумал, пришлось в темпе оправдываться.

— Он не мой! — возмутилась Алла.

— Ну а чей же ещё? Точно не мой, — я улыбнулся. — У него такая каша в голове… интересно, это у всех творческих людей так? Что скажешь?

— Откуда я знаю?

— Среди твоих знакомых творческих людей явно больше, чем среди моих, — пояснил я. — Впрочем, технари тоже умеют удивлять, но в их действиях можно найти и голый расчет, а вот у творческой интеллигенции обычно одни эмоции.

— Да ну тебя, — Алла возмущенно надулась. — Я же тоже творческая интеллигенция, как ты говоришь, неужели у меня одни эмоции?

— Ну вообще-то да… — я ответил не задумываясь. — Но за это я тебя и ценю. Ну а рассудок… иногда я хотел бы меньше рассуждать, но у меня плохо получается. Обещаю, что буду стараться.

Алла уже собралась стукнуть меня кулачком по плечу — но остановилась в последний момент и просто погладила.

— Рана-то как? Не болит?

— Ноет, — признался я. — Сильно ноет. Хочется закинуться анальгином и поспать часиков так десять. Но нас ждут великие дела…

— Прекрати, Егор, ты точно не граф!

— Но дела ждут, и великие в том числе, — задумчиво пробормотал я.

* * *

Я почти не удивился, что мой звонок застал следователя Соловьева на месте. Милицию и всех прочих правоохранителей наверняка уже мобилизовали по полной программе, когда никакие выходные или отпуска не учитываются, и они вынужденно проводили время в рабочих кабинетах. Правда, я не знал, были ли у них какие-то задачи или они тупо били баклуши, но в целом это меня не слишком заботило. Впрочем, мне всё равно пришлось достаточно терпеливо напоминать капитану, кто я такой и как связан с убийством девушки в общежитии на подведомственной территории.

— Ты что-то вспомнил? — с какой-то затаенной радостью спросил следователь.

Я подумал, что их там всё-таки держат просто так.

— Не совсем… скорее, узнал, кто является убийцей, — сказал я.

— Вот как… И кто же?

— Некий Борис Покровский, он приятель тех двух ублюдков, про которых я вам рассказывал. Его ещё знают по кличке Боб.

— Боб? Я правильно услышал?

— Да, именно так, — подтвердил я.

— А почему вы во время опроса про него не упомянули?

— Потому что были уверен, что его нет в Москве, — ответил я.

— Что это значит?

— По моим сведениям, гражданин Покровский должен служить в армии, а демобилизация у него только этой осенью. Вот я и думал, что он в этих событиях не замешан.

— И что же заставило тебя переменить своё мнение? — спросил следователь с легкой ехидцей.

Я понимал его скепсис — слишком внезапно появился в деле этот Боб, и это вызывало определенные подозрения насчет моих мотивов.

— Я его видел в Москве, — объяснил я. — Буквально сегодня.

— Вот как… и сразу решил, что он причастен? Хорошо… мы его опросим. Ты случайно не знаешь его адрес? Хотя бы примерно?

— Знаю и не примерно, а точно, только, боюсь, это вам не поможет. Сомневаюсь, что он будет ждать вашего визита в квартире своих родителей или других родственников.

— Это почему же? — он всё ещё мне не верил.

— Просто… просто я видел его при не самых обычных обстоятельствах — он с ножом напал на меня в парке Покровское-Стрешнево, неподалеку от одноименной платформы волоколамского направления.

— А ты что там делал? — кажется, мне удалось его слегка удивить.

— Гулял.

— Просто гулял?

— Не просто гулял, но причины моей прогулки, думаю, точно к делу не относятся, — я постарался дать понять, что не хочу это обсуждать. — Так что, в принципе, вы можете считать, что я просто гулял. Это же не наказуемо? И не дает неким гражданам права кидаться на меня с ножом? Он мне, между прочим, солидный шрам на всю жизнь оставил, и рубашку новую пришлось покупать.

— Не дает, не дает, — следователь вроде бы понял, что перегнул палку. — Но ты уверен, что это именно этот, названный тобой гражданин? Ты мог его спутать с кем-то другим…

— Я его раньше и не видел никогда, — сказал я. — Поэтому ни с кем перепутать не мог. Но моя невеста — вы должны её помнить, мы вместе к вам приходили в пятницу — опознала его даже по моему описанию. Ну а потом мы у знакомых нашли его фотографии. Так что теперь я уверен, что это был он. Иначе бы не звонил. К тому же нож — он очень острый, поверьте, я узнал это на собственной шкуре, и с длинным лезвием, думаю, именно он и использовался во время убийства девушки в общежитии.

— Не армейский штык-нож, случаем? — как-то слишком небрежно поинтересовался следователь.

Но с этим я помочь ему не мог.

— Всё может быть, возможно, и штык-нож, я не служил и понятия не имею, как они выглядят…

Я едва не добавил «сейчас», но вовремя спохватился. Правда, фраза вышла оборванной на полуслове, но следователь этого не заметил.

— Что ж, Егор, спасибо, — сказал он. — Ты очень нам помог.

— Вы же его найдете? — поинтересовался я.

Мне и в самом деле не хотелось, чтобы всякие Бобы бегали по городу, да ещё и с ножами. И я сомневался, что он сошел с ума до такой степени, чтобы бросаться на наводнившие Москву патрули.

— Конечно, — убежденно сказал капитан Соловьев. — Думаю, уже завтра у нас будет информация.

Следователь ещё поинтересовался, кто из его коллег занимался нападением на меня — я спокойно продиктовал ему нужные данные и попрощался, наступив на горло собственной песне. Всё моё естество требовало орать и требовать, чтобы московская милиция в полном составе, а лучше вместе с вошедшими в город армейскими частями немедленно приступила к ловле Боба, чтоб ему пусто было. Но я понимал, что мой крик ничего не исправит, а может произвести обратный эффект — следователь подумает, что имеет дело с сумасшедшим и начнет проверять эту версию в последнюю очередь. К тому же я не знал, что он решил делать с Лёхой и Михаилом — и подозревал, что ограничился всего лишь опросом. Если же он при этом любезно рассказал этим товарищам, кто их сдал ментам, они могут захотеть снова мне отомстить. Может, не прямо сейчас, но в каком-то обозримом будущем. Правда, я очень рассчитывал, что поломанные пальцы у этих двоих зажили не до конца.

В этом случае я смогу с ними справиться.

* * *

Разговор со следователем сильно вывел меня из себя, и я смог слегка успокоиться лишь после чашки кофе с солидным количеством коньяка и пары сигарет. Компанию мне составили Алла и её отец — он смотрел на наше курение с неодобрением, но вслух ничего не говорил. Но я не знал, был ли Александр Васильевич в курсе, что его дочь курит, так что эта ситуация лишь ненадолго отвлекла меня от действительно важных переживаний.

— Ты чего завелся? — спросила Алла, когда я вернулся за стол с новой порцией бодрящего напитка.

— Не знаю, Ал… Вот это его «завтра будет информация» — ну это же, блин… даже не знаю, как назвать. Ему на блюдечке преподнесли убийцу, а он нос воротит.

— Вообще-то он не должен отчитываться перед тобой о ходе следствия, — напомнил Александр Васильевич очевидный факт. — И, возможно, он прямо сейчас проверяет сведения, которые ты ему сообщил.

— Хорошо, если так, — чуть более грубо, чем хотел, ответил я. — И я, конечно, всё понимаю — на дворе государственный переворот, а тут какой-то левый пацан напоминает про какое-то убийство. Наверное, я бы тоже послал… вежливо, но далеко.

— Ну вот, — примирительно сказал он. — А он тебя почти и не послал, как ты выразился. Думаю, даже «спасибо» сказал?

— Сказал, куда бы он делся…

— Вот и хорошо. Ну а завтра будет новый день, может, какие-то новости появятся.

— Да какие сейчас могут быть новости? — я бросил быстрый взгляд на телевизор, где уже в который раз пустили «Лебединое озеро».

Телевидение сегодня, конечно, было в ударе — свою задачу об информировании граждан оно не выполняло совершенно. Но скоро по программе должно было начаться «Время», и я надеялся, что хоть там что-то скажут про происходящее в стране. С другой стороны, стабильность в том, что показывало Центральное телевидение говорило о том, что переворот явно шел по плану или очень близко к задуманному, и его организаторы не считали нужным менять своё отношение к средствам массовой информации. Хорошо хоть газеты распространили с утра со своей программой.

— Один мой знакомый был уверен, что отсутствие новостей — тоже хорошая новость, — философски заметил Александр Васильевич. — Я тут, кстати, подумал над твоими словами про то, что за тобой придут, если всё провалится…

— И как?

— Да никак… просто это может быть что-то типа датчика неудачи этого… хмм… мероприятия.

— В смысле? — мне не удалось переключиться достаточно быстро, чтобы понять, что он хочет сказать.

— В прямом. Если за тобой ещё не пришли, то твоим… не знаю, как их назвать… коллегам?..

— Я их считаю кураторами, — пояснил я.

— Кураторы… — Александр Васильевич покатал это слово на языке. — Хорошее определение, достаточно точное. Пусть будут кураторы. Так вот — если за тобой ещё не пришли, то твоим кураторам сопутствует удача.

— Мне не нравится в этом предложении только уточнение «ещё», — улыбнулся я. — А в целом я и сам об этом только что подумал — правда, из-за телевизора. Пока там показывают балет, всё идет по плану. Если победит другая сторона, она обязательно что-то скажет…

Балет внезапно прервался, на экране появилась настроечная таблица — и моё сердце едва не рухнуло в пятки. Но заставка быстро сменилась студией с дикторшей, которая снова начала зачитывать заявления ГКЧП — женщина, кажется, была не той, что с утра, а вот текст повторялся. Моё сердце вернулось на место.

— Ненавижу эту страну, — пробормотал я. — Так и до инфаркта доведут.

— Эти могут… — согласился со мной Александр Васильевич. — Так чего ты на самом деле боишься, Егор? Что твои кураторы проиграют и за тобой придут?

Я немного подумал, спрятав паузу за новой сигаретой.

— Пожалуй, нет. Я почему-то верю, что у них всё получится… вот смотрите — я сегодня прокатился туда и обратно, потом мы с Аллой ещё попутешествовали по Москве. И если бы не этот Боб, всё бы закончилось более чем благополучно. У меня даже документы ни разу не попросили, да и вообще я не видел, чтобы кого-то задерживали, в кого-то стреляли…

Словно в ответ на мои слова где-то улице раздалась недолгий треск, хорошо мне знакомый по всяким боевикам и другим фильмам со стрельбой. Я, разумеется, знал, что в кино используют звуковые спецэффекты, но и со звуком выстрелов я был хорошо знаком — в девяностые иногда случалось услышать. Мы все трое прислушались, но снаружи доносился лишь обычный шум этого тихого уголка вечерней Москвы.

— Надеюсь, это они случайно, — попытался я пошутить. — Но страшно. Впрочем, днем ничего подобного не было. А так ведут себя победители — они не нервничают, не суетятся, не делают того, что нельзя исправить. Так что я верю в успех… кураторов.

— Тогда что тебя беспокоит?

Отвечать на этот вопрос оказалось легко и приятно.

— Честно? Очень простая и страшная вещь. Я представляю, как Боб ночью выбивает нашу дверь, входит в квартиру и начинает нас убивать. А я ничего не успеваю сделать, потому что устал за день как собака, и, скорее всего, буду спать совершенно богатырским сном… Вот это меня пугает больше всего.

Александр Васильевич переглянулся с дочерью, и они оба рассмеялись. Я надулся — мне было обидно, что мои страхи не воспринимают всерьез.

— Егор, тебе не стоит об этом думать, — сказал он. — И беспокоиться об этом. Я сплю чутко, да и буду находиться почти рядом с дверью. Если кто-то попробует к нам вломиться, я его встречу. Думаю, я ещё на что-то способен. В молодости, помню, несколько лет ходил в секцию самбо.

Его обещание ничуть меня не успокоило. Я был уверен, что он не знает, с кем может столкнуться в нашей тесной прихожей.

* * *

Александр Васильевич стоял, сложив руки, в дверях комнаты Аллы и внимательно смотрел на то, чем я занимаюсь. Мне было неимоверно стыдно, но я продолжал творить самую натуральную херню — пытаться так подпереть стулом входную дверь, чтобы он не падал при ударе, а стопорил ручку и предотвращал возможность распахнуть эту дверь. Этот прием я подсмотрел когда-то на буржуйском видеосайте, но не применял ни разу — с металлическими дверями, которые к тому же открывались наружу, это было не нужно. Ну а здесь всё было устроено по правилам пожарной безопасности, и я надеялся, что стул сработает — но столкнулся с тем, что выбранный мною предмет мебели не подходил по габаритам. Других типоразмеров стульев в квартире не имелось, а ходить по соседям и попрошайничать я не хотел.

— Не получится, Егор, — наконец сказал отец Аллы. — Я понял, что ты задумал, но в данном случае твоя идея не сработает.

— Я знаю, — раздраженно ответил я, отставил стул в сторону и сел на него.

— Хочешь просидеть тут всю ночь?

— Наверное. Нет. Не знаю… — сказал я. — Я понятия не имею, что делать.

— Спать ложиться, утро вечера мудренее, — произнес Александр Васильевич. — Ты же на самом деле не думаешь, что он заявится сюда ночью?

— Какая-то вероятность такого события есть, — пробормотал я.

— Да, пятьдесят на пятьдесят, — усмехнулся он. — Либо придет, либо нет. Понимаю твою тревогу… мать рассказала про то нападение, со стрельбой. Я так понял, мишенью тогда был ты?

— Скорее всего, — кивнул я. — Он же типа за отца мстить пришел, не просто так. А в том, что с его родителем случилось, виноват был я…

— Не виноват! Зачем делать себя виноватым, если ты ни при чем?

— Ай, оговорился, — отмахнулся я. — По его мнению — виноват я. А для таких упертых баранов этого обычно достаточно… Вот он и заявился. Мне тогда, как всё закончилось, даже любопытно было, как он всё представлял — типа застрелит меня, и отца сразу выпустят? Потом вроде отпустило, хотя до сих пор жалко, что узнать этого в ближайшее время не выйдет…

— Во время приступов у людей появляются проблемы с логикой, — он пожал плечами. — Вряд ли он сможет объяснить тот свой поступок. Злость, которая застит глаза, желание хоть с кем-то поквитаться… ты же его до этого ещё и избил?

— Не совсем… не совсем я и не совсем избил, — улыбнулся я. — Мой друг в него самопал разрядил, почти в упор. Радоваться должен, что глаза уцелели, хотя красавчиком ему уже не быть.

— Вот как… самопалы, значит? Мы в детстве тоже что-то такое делали постоянно, тогда порох легко можно было достать.

— У нас в городе и сейчас можно, мы и доставали. Думал, в детстве эти игрушки остались, но вот — пригодилось. А друг этот просто фанат по всему взрывающемуся, надеюсь, скоро вырастет, а то и до проблем недалеко. И так чудом отползли после тех пострелушек — спасибо Валентину.

Александр Васильевич внимательно посмотрел на меня.

— Вот как… — пробормотал он. — Егор, сколько тебе лет?

Я постарался выдержать его взгляд.

— Восемнадцать, — твердо ответил я. — В апреле исполнилось. Так что, не будем закладываться на визит Боба?

— Я был дал тебе лет тридцать… с гаком, — задумчиво проговорил он. — Нет, не будем. Иди спать.

Глава 17

Таежный медведь

В понедельник вся наша недосемья проснулась очень рано. У меня была веская причина для этого — видимо, во сне я неудачно повернулся и потревожил рану. Я не стал спрашивать, почему встали и остальные — наверняка у них были собственные раны, которые можно было разбередить. К восьми утра мы все собрались на кухне — начиналось вещание Первой программы ЦТ, и надо было понять, что нас ждет сегодня.

Телевизионщики удивили нас сразу. Обычно в будние дни эфир стартовал с получасового «Времени» — удои, покосы, урожаи, выплавка миллионов тонн чугуна и прочие радости советского быта, самое то, чтобы взбодрить народ перед работой. Но не в этот раз. Новостную программу заменило «Футбольное обозрение», посвященное прошедшему туру чемпионата СССР — комментатор слегка нервничал и косил глазами куда-то вбок, но про результаты матчей и забитые голы говорил уверенно. Там показали даже панораму стадиона «Динамо» и второй мяч, который закатили в ворота ЦСКА футболисты «Нефтчи».

Затем началась не менее странная «Хореографическая фантазия» — какой-то небольшой танцевальный этюд, который шел в записи. И ещё более короткая документалка с безумным названием «И радоваться осени своей», которая на поверку оказалась посвящена проблемам старения советских людей.

Ну а в девять часов утра на экранах появился Владимир Иванович Долгих. Я его знал относительно хорошо. В первой жизни он мне запомнился на пару с Капитоновым по встречам иностранных делегаций в аэропортах, а уже во второй эта фамилия не раз попадалась мне во время моих библиотечных изысканий. В первую очередь — по той комиссии, которую пару лет назад организовал Андропов, где Долгих и будущий премьер Рыжков под руководством Горбачева пытались понять страну, в которой они жили. Впрочем, конкретно к этому человеку у меня особых претензий из-за моего послезнания не было — судя по всему, в число прорабов перестройки Долгих не взяли, и страну разваливали совсем другие люди. Он же был, похоже, одним из немногих секретарей ЦК, которые хоть как-то знакомы с реальной работой не на словах, а на деле — поднял Норильск, а потом и Красноярский край, заведовал в ЦК отделом тяжёлой промышленности и энергетики. В общем, был в курсе проблем страны и, наверное, умел их разрешать. Правда, к реальной власти его не подпускали — Долгих ещё с брежневских времен был кандидатом в члены Политбюро, но полноценным членом так пока и не стал. И, видимо, решил, что терять нечего — а потому примкнул к заговорщикам.

Дело в том, что его появление на экране было сделано в рамках какого-то нового формата советского телевидения — что-то типа «Вестника „Г.К.Ч.П.“». Женщина-ведущая представила своего собеседника как одного из членов этого органа, а потом начала задавать тщательно согласованные вопросы из серии «как вам удается быть таким красивым, умным и решительным». Долгих говорил бойко, но его ответы полностью укладывались в те указы, законы и заявления, которые вчера вся страна прочитала в экстренном выпуске «Правды». Никакой отсебятины — только официально утвержденные документы.

Впрочем, я не мог не признать, что это было сделано даже красиво. После вчерашнего балета с сухими заявлениями, которые зачитывали насмерть перепуганные дикторши, такой подход к подаче информации выглядел как глоток свежего воздуха. Я смотрел на остальных зрителей, собравшихся на нашей кухне — и понимал, что люди, не имевшие закалки переизбытком информации всемирного интернета, слушают этого Долгих как пророка, и им всё равно, что он повторяет своими словами то, что они уже слышали или читали.

Я был вынужден признать, что это был очень сильный ход со стороны «Г.К.Ч.П.».

К тому же Долгих был относительно молод — ему только в этом году исполнилось шестьдесят лет, что смотрелось очень выигрышно на фоне совершенно больных Брежнева, Андропова или даже Черненко. Кстати, про судьбу бывшего — а в этом я уже не сомневался — Генсека Долгих не сказал ни слова, лишь повторил уже известный пассаж про состояние здоровья, которое пока не позволяет верному сыну партии выполнять свои обязанности.

И лишь под самый финал длинного, часового интервью ведущая задала вопрос, который можно было назвать актуальным для всей страны.

— Владимир Иванович, а надолго планируется чрезвычайное положение?

В принципе, Долгих мог и тут ответить по писаному — мол, полгода, как и сказано в указе, а там как кривая вывезет. Но он внезапно изменил сценарий.

— Я думаю, что два-три дня, — сказал он. — Вряд ли потребуется больше времени.

Он не сказал, для чего могло потребоваться больше времени, но никто, кажется, и не заметил этого. Елизавета Петровна, Александр Васильевич и даже Алла сразу принялись обсуждать «два-три дня», забыв про всё остальное.

* * *

— Мои коллеги о нем отзывались очень положительно, — вдруг сказал Александр Васильевич.

— О ком? — уточнил я.

— О Долгих, Владимире Ивановиче, — пояснил он. — Наши старики рассказывали, что когда он в Норильске комбинатом руководил, то пошел на очень серьезный риск. Надо было вводить новые мощности, но заключение Госкомиссии задерживалось и задерживалось… ещё бы немного — и полярная зима, строительство переносится на следующий год, а это дополнительные расходы, простой техники, которую в те края завести непросто. Поэтому он взял на себя ответственность и отдал приказ — строить! Наши там работали над железнодорожной веткой к новому руднику, он, кажется, на Талнахе — а это километров двадцать от города, в условиях вечной мерзлоты, да ещё и за рекой. Но справились, и мост вовремя пустили. А тут и Госкомиссия заключение выдала, что там огромные запасы нужной руды. В общем, все в выигрыше оказались. Долгих, кажется, как раз тогда Героем Соцтруда стал.

Этих подробностей трудовой биографии товарища Долгих я не знал, но добавил их в копилку прочих его заслуг. В принципе, именно такой человек, к тому же незаслуженно застрявший на второй сверху ступеньке советской иерархии, и мог бы возглавить нечто вроде дворцового переворота. Интересно, почему он в моей первой жизни легко сдался Горбачеву? Понял, что не сможет бороться с той махиной, которая стояла за тогдашним первым лицом в партии и государстве?

Вопрос был риторический. Мне нравилось думать, что какую-то роль во всем этом сыграл и я — например, именно моя информация помогла тому же Валентину переманить на свою сторону многих колеблющихся. Мне даже стало интересно, как он преподносил мои откровения… «У меня есть ручной домашний попаданец, он знает всякие забавные фокусы, ха-ха».

— Но он же ничего нового не сказал, — напомнил я. — Просто повторил то, что вчера весь день говорили те дикторы… и что в газете было написано.

Александр Васильевич на секунду задумался.

— Пожалуй, да, соглашусь с тобой, — кивнул он. — Кроме двух-трех дней чрезвычайки — про это точно вчера не говорили.

Тут соглашаться пришлось уже мне.

— Если они побеждают, то да, зачем им это чрезвычайное положение? Одни расходы, да ещё и войска туда-сюда гонять — дорогое удовольствие…

— Вот-вот, — подтвердил он. — Так что, думаю, можно уже расслабиться и перестать волноваться. А то по тебе хорошо видно, что ты переживаешь… причем, мне кажется, не за себя. Я прав?

— Наверное, — уклончиво ответил я и улыбнулся: — Но вообще у меня есть о чем попереживать и помимо какого-то там государственного переворота. Пусть будет Долгих, я, в принципе, не против. Надеюсь, он действительно знает страну, в которой живет…

Это цитату, похоже никто не знал.

— Ты о чем? — настороженно спросила Елизавета Петровна.

Я открыл рот. Закрыл рот. Выражение Андропова было очень популярно в моем будущем, но почему его не знают здесь? Он же сказал это совсем недавно — я сам, лично видел эти слова в его статье в «Правде», опубликованной прошлым летом, ровно год назад.

— Это Андропов сказал, — сообщил я. — Год назад он написал статью про состояние экономики, и там было сказано, цитирую — «мы не знаем общества, в котором живем». Он же, Андропов, кстати, тогда уже создал комиссию по изучению общества… условно, конечно, она как-то иначе официально называлась. Долгих в неё тоже входил. Но не знаю, до чего они там доизучались, результатов вскрытия никто не публиковал.

— Вскрытия? — удивился Александр Васильевич.

— Да шучу я… из-за нервов. Результаты работы этой комиссии — их никто не публиковал. Может, где-нибудь на Политбюро и доложили, но в прессу точно не попало.

— А, ясно… А кто эту комиссию возглавлял?

Да что же это такое! Один из важнейших институтов советской власти времен позднего застоя — и никто ни сном, ни духом.

— Горбачев, он был вторым секретарем в ЦК.

— Это не его недавно сняли и вывели из Политбюро?

— Он самый.

— А, ну, возможно, выводы членам Политбюро не понравились, — почти облегченно вздохнул Александр Васильевич. — Или работу толком не сделали. Обычно так бывает.

— Возможно, — осторожно согласился я. — А…

Мне хотелось напомнить, что Долгих, получается, тоже с чем-то там не справился, но в этот момент в прихожей зазвонил телефон. К нему отправилась Елизавета Петровна — она сидела ближе всех к дверям. А мы очень внимательно посмотрели в телевизор, который начал показывать детскую передачу «Будильник». Я взял со стола газету с сеткой, посмотрел — этот «Будильник» должен был идти по второй программе, но там со вчерашнего дня были одни помехи — даже, кажется, настроечную таблицу не включали. Те же самые помехи были вчера и на московском канале, который транслировался только вечером.

— Егор, — крикнула бабушка. — Это тебя! Какой-то капитан Соловьев…

* * *

Разговор со следователем ввёл меня в глубокую задумчивость. Я молча вернулся на кухню, и, не говоря ни слова, наполнил чайник, поставил его на плиту и стал ждать, пока он закипит.

— Егор, ну чего он сказал? — не выдержала Алла.

Я обернулся — и посмотрел на бабушку, свою невесту и её отца так, словно видел их первый раз.

— Прости… я куда-то улетел, — повинился я. — Они проверили этого Боба… он на этой неделе сбежал из своей части… где-то в Архангельской области… с ещё одним солдатом. Ещё и автоматы прихватили. Их искать начали, дороги перекрыли, везде патрули пустили. Дня три назад нашли останки и покореженное оружие… теперь ищут медведя-шатуна, потому что тот теперь людоед и опасен для местных жителей. Его пока не нашли.

— А Боб?.. Как же он?

— А вот этого никто не знает, — я дернул правым плечом, потому что не хотел беспокоить рану. — Там посчитали, что погибли оба, поэтому поиски прекратили. В Москве Боба видел только я, дома он не появлялся, и его приятели говорят, что не видели его. Думаю, врут, но прижать их особо нечем…

— И что дальше? Егор, не тяни!

— Да не тяну… — на самом деле мне действительно не хотелось повторять слова капитана. — В общем, он мне не поверил. Мол, выдумал я всё… нападением на меня другое отделение милиции занимается, он себе его забирать не хочет, чтобы «висяков» не плодить, насколько я понял. Ну а убийцу Ирки ищут… он так сказал. Среди кого — неизвестно. И сколько будут искать — тоже неизвестно. Про приятелей этого Боба я спрашивать не стал, но что-то сомневаюсь, что их хотя бы на ночь в КПЗ заперли. Как-то так…

Честно говоря, я был немного разочарован разговором с капитаном Соловьевым. У меня сложилось впечатление, что все мои догадки ему очень не понравились; причин он не назвал, но я подозревал, что в этом как-то задействованы, например, родители Михаила. Они могли отвалить серьезную кучу бабла за своего отпрыска, а арестовывать одного Лёху следователь посчитал излишним. В итоге самые очевидные подозреваемые никакими подозреваемыми не были, оперативники, как в сказках, искали незнамо что и кого. Дело об убийстве какой-то там приезжей студентки пролежит сколько-то там лет, потом его закроют и отправят в архив — и на этом всё закончится. При этом я понимал, что обвинять следователя во взяточничестве бессмысленно — фиг чего докажешь.

К тому же он мог всё это провернуть и по собственной инициативе, чтобы не превращать дело в нечто громкое. Возможно, через месяцок договорится с местным алкашом, тот заявит, что совершил убийство в состоянии сильного душевного волнения — например, после того, как Ирка как-нибудь обидно обозвала его — и отправится этот алкаш по статье сто четвертой УК РСФСР на принудительные работы года на два. Преступление раскрыто, следователю слава, алкаш через два года возвращается к своей обычной жизни — в общем, все счастливы.

Я даже грешным делом подумал, что этот товарищ капитан с удовольствием взял бы на роль алкаша меня — ведь именно у некоего Егора Серова имелся мотив не любить означенную студентку, а также возможность нанести ей смертельный удар ножом. Я не исключал, что только небрежное упоминание во время опроса Комитета госбезопасности заставило Соловьева проявить разумную осторожность.

Впрочем, я мог и накручивать себя — в конце концов, следователь действительно мог заблуждаться относительно судьбы Боба и искренне верить, что я спутал его с каким-то другим человеком.

— И что дальше? — спросил Александр Васильевич.

— Понятия не имею… думаю, для нас особо ничего не изменилось. Дождемся отмены этого чрезвычайного положения, отвезем Елизавету Петровну обратно на дачу, а сами разъедемся по своим делам. Ну а ближе к осени вернемся и будем думать, — я немного помолчал и добавил: — Но какую-нибудь палку надо завести, чтобы дверь на ночь подпирать. Кажется, у соседа, у Алексея, была подходящая. Лишнее отпилим — пила-то имеется.

* * *

— Ал, а ты не знаешь, почему Боба отправили служить под Архангельск? Вроде бы у него родители непростые, могли бы и побеспокоиться о сыне… тут в Москве и в округе полно самых разных воинских частей, туда бы определили.

Эта мысль пришла мне в голову только что и я сразу её озвучил. Делать нам было особо нечего, потому что телевизор вернулся к какому-то усеченному варианту программы понедельника, в которой и в обычные времена не было ничего увлекательного. Иногда телевизионщики пускали повторы интервью Долгих, но не целиком, а какие-то избранные места, но в целом они показывали то, что привыкли — например, детский фильм какой-то среднеазиатской киностудии «Расставаясь с детством», в котором речь шла про борьбу подростков с жуликами и ворами. Смотреть это было невыносимо, поэтому я прихватил с полки томик Беляева с «Головой профессора Доуэля» и «Звездой КЭЦ» — и завалился на диван. Алла тоже ушла с кухни вслед за мной, но ложиться не стала, а уселась за стол, чтобы ещё раз проверить свои переводы.

— Нет, — она помотала головой. — Я даже и не интересовалась, где он служит. А тут Архангельск, тайга, медведи… брр!

— Да, медведи-людоеды, — немного подлил я масла в огонь.

— Егор!

Я рассмеялся и попытался увернуться от брошенного в меня ластика — но очень неудачно. Лопатка опять заныла и я зашипел.

— Больно? — забеспокоилась Алла.

— Скорее, обидно, — улыбнулся я, хотя эта улыбка далась мне нелегко. — Надеюсь, эта фигня быстро заживет, а то у нас в горах с одной неработающей рукой делать нечего. Хорошо, что у «Победы» переключатель скоростей на руле…

В прихожей опять раздался звонок телефона.

— Как Смольный какой-то, — сказал я. — Жили же спокойно, а тут один за другим. Надеюсь, это не про нашу душу.

Но я ошибался.

* * *

Дверь в комнату мы не закрывали, и Елизавету Петровну я увидел ещё в коридоре — и начал вставать, бросив Беляева на диван прямо в открытом виде. Заметил, что Алла слегка поморщилась — и поспешил исправиться: аккуратно закрыл книгу, запомнив номер страницы. И даже пробормотал что-то вроде извинения.

— Егор, это снова тебя, — сказала бабушка. — Какой-то Алексей.

Мне на ум пришел только тот сосед, который огрел Родиона доской — да и то лишь потому, что про эту доску я вспоминал буквально с полчаса назад. Но у него не было никаких причин звонить мне по телефону — при нужде ему проще дойти до нашей квартиры.

— Сейчас… — ответил я, надевая тапочки. — Иду, иду…

— Это кто? — спросила Алла.

— Понятия не имею. Но надеюсь, что он представится чуть более развернуто.

Отказываться говорить с незнакомым человеком я не собирался. К тому же это мог оказаться кто-то знакомый, которого я по какой-то причине забыл.

Я взял лежащую у аппарата трубку, прижал её к уху и как можно суровее сказал:

— Алло! Егор слушает.

— Привет! Тут такое дело… встретиться надо бы… я на той скамейке ждать буду, где мы тебя, ну, в самый первый раз…

Я на мгновение впал в настоящий ступор. Незнакомым Алексеем оказался вполне известный мне Лёха из банды Боба — и он был последним человеком, от которого я ждал звонка.

— Хорошо. Минут через десять буду, — сказал я.

И тут же положил трубку.

Глава 18

Стукачам тут место

— Егор, что случилось?!

Я поднял голову. Алла сидела на диване и с сильной тревогой на лице глядела на мои сборы. Я переоделся — натянул джинсы и одну из купленных вчера рубашек, надел свою весеннюю куртку, поскольку на улице всё ещё не ощущалось летней жары. А потом вытряхнул из сумки на стол все собранные для перевода в МИРЭА документы и положил на их место один скромный ломик с замотанной синей изолентой рукоятью.

Собственно, после моих манипуляций с этим предметом Алла и задала свой вопрос — я подозревал, что она вспомнила свой испуг, который испытала в лесу под Домодедово, когда обнаружила, что я тащу с собой в Анапу сразу несколько весьма устрашающе выглядящих предметов.

— Да много чего… — пробормотал я.

— Я не про это. Кто тебе звонил?

— Один знакомый… — нехотя ответил я. — Хочет поговорить. Я быстро, одна нога там, другая уже здесь.

— Егор. Это же опасно?

Она невольно покосилась на сумку, которую я закинул на плечо.

— Не более, чем всегда, — я уже привычно дернул правым плечом. — Я действительно не собираюсь уходить надолго. Не волнуйся, котёнок.

— Это опасно, — выдохнула она. — И тебя опять изобьют…

Я посмотрел на неё — в глазах девушки уже собирались слезы. Мне захотелось подойти к ней, обнять, что-то прошептать, успокоить — но я понимал, что тогда в десять минут не уложусь.

— Я сам кого хочешь изобью, — попробовал небрежно бросить я.

И сразу понял, что у меня не получилось.

— Тебя изобьют… я пойду с тобой!

Этого ещё не хватало, с тоской подумал я. Ещё бабушку с отцом взять — и будет полный комплект.

— Нет, Ал, никаких со мной. Не тот случай. Извини.

Я развернулся и пошел в прихожую. Алла постояла немного — и побежала за мной. Но она не сказала ни слова, пока я обувался.

— Егор, — позвала она, когда я взялся за ручку двери.

— Ал, всё нормально. Я вернусь.

И вышел из квартиры, успев услышать вопрос Александра Сергеевича — он интересовался у дочери, куда я пошел. Её ответа я уже не услышал.

* * *

Я прекрасно понимал, что звонок Лёхи мог быть уловкой, и на тех лавочках, где произошла моя первая встреча с этой троицей, меня будет ждать целая банда — возможно, настоящих гопников из Кузьминок, которым тот же Лёха пообещал заплатить пару рублей, если те сумеют хорошенько меня отметелить. Но и не пойти я не мог — и у меня не получалось объяснить даже самому себе, почему я сразу не послал этого крысеныша далеко и надолго. Поэтому я и не стал вступать в диалог с Аллой и рассказывать ей о лёхином звонке — она бы потребовала, чтобы я назвал причины моего поступка. Вот и пришлось расставаться так — не слишком хорошо. Но вроде бы и не слишком плохо.

Лёху я заметил прямо от поворота на ту памятную тропинку. Он сидел на скамейках один, согнув спину и держа зажженную сигарету в сжатом кулаке, словно на улице был сильный ветер или дождь. Никаких гопников поблизости не наблюдалось, хотя за здешними домами можно было при желании спрятать настоящий засадный кавалерийский полк с приданной артиллерией. Но я сильно сомневался в том, что Лёха хоть что-то знает про тактику малых и больших групп — а также в том, что он будет так сильно заморачиваться всего лишь ради того, чтобы избить меня. Но сумку я расстегнул и проверил, чтобы ломик ни за что не цеплялся.

И направился к Лёхе.

Он услышал моё приближение и поднял голову. Выглядел Лёха плоховато — приличный синяк на поллица, заплывший левый глаз и слегка разорванная губа. Эдакий алкоголик, который буквально вчера несколько раз близко познакомился с асфальтом из-за непредсказуемой силы тяжести. Фотографиями подобных забулдыг в интернете будущего любили иллюстрировать различные неприглядные факты из жизни страны. Но алкоголем от Лёхи не пахло — только какими-то лекарствами, которыми наверняка вонял и я сам после вчерашних процедур.

Я молча смотрел на него, не говоря ни слова.

— Привет… — с усилием произнес он.

— Привет, коли не шутишь, — ответил я. — Говори, что надо, у меня времени мало.

Я не собирался спрашивать, кто его так отделал — вдруг я их знаю и придется отдариваться. Но Лёха не стал дожидаться моих расспросов.

— Это меня Боб отхуярил, — сообщил он.

— Вот как? — деланно удивился я. — Он же вроде должен быть в армии? Или ради такого развлечения решил взять небольшой отпуск?

Лицо Лёхи скривилось.

— Хуй его знает, что он там взял, только он в Москве, — сказал он. — И собирается к тебе сегодня ночью прийти.

Я немного помолчал. Моя паранойя начинала мне нравиться.

— С чего ты решил мне об этом рассказать? — спросил я.

— Да заебал он… раньше нормальный был пацан, ровный, дела с нами всякие делал, знакомых у него куча была, лавэ поднимали, развлекались, шмотки-хуетки, с тёлками опять же проблем никаких, — он неловко сплюнул на землю — я заметил, что слюна у него была чуть розоватой. — А тут приехал — зверь зверем, ничего не слышит, только одно на уме, как этой бабе… ну… Алле… отомстить. К Михе сунулся — но тот боец, сразу на хуй послал, Боб против него не стоит, утерся и ушел… если бы вы тогда без самопала были — пизда вам обоим, Родька с Михой вас бы затоптали. Ну и я бы добавил…

Да, хорошо, что у нас был самопал.

— А сейчас что? Миха твой отказался, а ты?

— Я тоже… нахуй, конечно, не слал… не по масти мне, но сказал, что не пойду. И ему предложил забить на это. Но он упертый… отхуярил меня и свалил.

— А чего так? Ты же мне тогда в парке заливал про дружбу, всегда вместе и всё такое. Или что — прошла любовь, завяли помидоры?

— Какие, нах, помидоры… Ничего не завяло, только гиблое это дело, — глухо сказал Лёха. — Одни проблемы с этой Аллой, как она с тобой связалась… раньше всё в порядке — подошли, кулак хахалю её очередному под сопатку сунули — и всё… Один, кажись, был, кому два раза пришлось повторять, но и он съебал. А тут… переломы это хуй с ним, я их давно не считаю, на мне всё как на собаке заживает. Но там же и менты, и эта гебня начала вокруг ходить — а это верный признак, что жизни не дадут, если что случится. Те гебешники нас серьезно распотрошили, всё знают — что, кому, сколько, только им это похую. А могут вспомнить и шепнуть, кому надо… нас с Михой тогда на ленточки порежут, да и Родьку где угодно достанут. И не только нас, ещё и родню могут… тоже звери, как Боб сейчас.

— Ну объяснил бы ему всё это… мне он тоже нахер не уперся, по ночам его караулить, других дел полно.

— Объяснил, — криво усмехнулся Лёха и ткнул себя в лицо. — Вот, вот и вот, ещё и по ребрам прилетело хорошо, хожу сейчас, как знак вопроса. Злой же он, говорю, ничего слышать не хочет. Так что жди его сегодня.

Мы помолчали.

— А ты зачем меня предупреждаешь? — поинтересовался я. — Я же теперь готов буду, у твоего Боба вообще без шансов… у него и до этого шансов было немного, тут ты правильно всё понял, но сейчас… сейчас я просто буду выбирать, до какой степени его калечить.

Лёха едва заметно вздрогнул — возможно, вспомнил, что я обещал сделать с ним, когда поймал в Сокольниках.

— Да похуй, что ты с ним сделаешь, — пробурчал он. — Хочешь верь, хочешь — нет… Просто похуй. Хоть вообще прибей — твои дела. У нас с Михой сейчас своя жизнь образовалась, с Бобом никак не связанная. С ним так и так пришлось бы расплевываться… Так что… похуй. Только это… мне бы пласт вернуть… а то долг висит.

Я не сразу понял, о чем он, но потом вспомнил — гараж, стоящий на верстаке альбом AC/DC «Back in Black», который был моим заложником на случай обострений отношений с этой гоп-компанией. Формально Лёха нарушил наш пакт о ненападении, когда заявился ко мне вместе с приятелями, так что пластинка теперь как бы моя. Но она действительно была мне не нужна, так что я мог помочь Лёхе избежать неприятностей очень легко. Вот только делать мне этого не хотелось.

— Лёх, ты помнишь, что я говорил, когда забирал эту пластинку? — он угрюмо кивнул. — Но ты привел своих приятелей ко мне в гараж, чтобы попытаться сломать мне ноги. Одно это обнуляет все наши с тобой договоренности. А потом ты со своим Михой ещё и отпиздили моего друга… очень серьезно, парень неделю в больнице провалялся во время сессии, а ведь он вообще ни при делах был, случайно тогда со мной оказался. Я вообще собирался вас искалечить за это, но гебешники, которых ты с такой ненавистью поминаешь, отговорили, хотели с вами по закону разобраться. Тогда не вышло, но сейчас, как вся эта свистопляка закончится, они могут и вспомнить о своих желаниях. И смысл возвращать тебе хороший альбом хорошей группы? Всё равно он на складе вещдоков на Лубянке осядет.

— Да понимаю я всё… первый раз думали, что легко тебя задавим…

— Так, постой, — перебил я его. — А как вы вообще узнали, что я в гараже? Не помню, что давал какие-то объявления в газетах об этом.

Лёха как-то неловко помолчал.

— Да я… ты по сторонам вообще не смотришь, — сказал он. — Я за деревья отошел тогда, потом круг сделал, «собаки» дождался и подошел поближе. Ну и видел всё — как ты ту бомбу взорвал, как самопал на крышу закинул. И куда зашел. Своим рассказал, а Родька потом всё распланировал. Кто ж знал, что у тебя там ещё самопалы будут?

Я мысленно пообещал, что осенью поставлю Стасу ящик очень хорошего пива — даже если его придется вымаливать на коленях у Михаила Сергеевича.

— Ну а на Стаса вы как вышли? — безразличным тоном поинтересовался я. — Тоже проследили?

— Не, там другое… знакомый Боба пообещал кучу бабок, если мы этого пацана отхерачим. Ну мы и согласились… кто ж знал, что оно так?

Да уж, прямо Джоны Сноу какие-то, ничего не знающие. Но знакомый Боба — это уже интересней.

— А что за знакомый? Ему-то что за интерес до наших дел?

— Да хуй его знает, — Лёха махнул рукой. — С ним Боб общался, как он в армию ушёл, мы того чувака и не видели ни разу. А тут звонок…

— И вы прям поверили, что это он? — недоверчиво спросил я.

— Там попробуй, не поверь, — скривился Лёха, и его рожа стала ещё более паршивой. — Но я сам с ним не общался, он через Миху на нас вышел. А мы ещё и на мели были, так что согласились.

— Что, совсем ничего про него не знаешь?

— Да мент он, кажется, — небрежно ответил он. — Помогал Бобу, какие-то дела они делали… кажется, с дурью что-то мутили-крутили. Боб о нём всякое рассказывал… грит, ему убить — что плюнуть. Я в такие дела старался не лезть.

Или тебя не пускали, подумал я.

— Понял тебя… — задумчиво произнес я. — Вот только не знаю, что с тобой делать. Вроде ты и помог сейчас, но торчишь ты мне слишком много за предыдущее. А как с тебя это взять — ума не приложу. У тебя же ничего нет.

— А если я тебе скажу, где Боб сейчас ныкается?

Я внимательно посмотрел на него — кажется, Лёха не шутил. Впрочем, его и раньше сложно было принять за шутника.

— За это могу и обнулить всё, — сказал я. — И пласт отдать. Только сначала проверю инфу… ты же можешь обмануть — а я очень не люблю, Лёха, когда меня обманывают. Так что подумай — ты действительно знаешь, где сидит Боб или же хочешь мне соврать?

Под моим взглядом Лёха слегка скукожился — хотя это могли быть и последствия побоев Боба, он слишком долго просидел почти в одной позе, да и сюда тащился, наверное, с час.

— Точно знаю, — наконец ответил он.

— Ну давай, говори. Только все расчеты — после проверки, — ещё раз предупредил я.

Он назвал адрес.

Я не поверил.

Он настаивал.

Я был уверен, что таких совпадений в жизни не бывает, но постарался не подать виду, что сильно впечатлен этой информацией. И хорошо, что Лёха был занят своими мыслями и вообще не отличался сообразительностью.

— Ладно, Лёха, я тебя понял, — сказал я. — Про пласт — подумаю. Если всё нормально пройдет — верну. Только ты сам не звони сюда… адрес и телефон забудь, прям сильно забудь, навсегда. Я тебе наберу.

Он кивнул, поднялся и как-то неловко, прихрамывая, пошел к станции метро — похоже, Боб избил его очень сильно. Я подумал, что с такой физиономией Лёха должен вызывать пристальный интерес у всех окрестных ментов и военных патрулей, но потом выкинул эту мысль из головы. Это были его персональные проблемы. У меня же имелись и свои, а этот визит только добавил новых.

* * *

Я просидел на лавочке битых полчаса после ухода Лёхи. Курил одну за одной сигареты и бросал окурки на землю, глядя на эту кучу мусора очень неодобрительно. Но урн поблизости не было, а искать их мне откровенно не хотелось. Жизнь в прошлом и так не была простой, чтобы думать ещё и о чистоте улиц советской столицы. К тому же я подозревал, что нашествие многочисленных войсковых соединений оправдывает моё свинство — всё равно после того, как всё это закончится, местные ЖЭКи или кто там сейчас занимается уборкой будут заняты не меньше месяца. Заодно и мои бычки уберут.

Время у меня пока было. Немного, конечно, но достаточно. Если Лёха не наврал, Боб собирался нанести нам визит по темноте; сейчас было самое начало июля, и до захода солнца оставалось часов шесть. За это время при некотором везении можно было улететь в Турцию или, например, в Англию — если бы сейчас на дворе был двадцать первый век в его доковидном изводе. Но а уж подготовиться к обороне я всяко успею.

Я бросил очередной окурок и поднялся. Идти домой я не собирался — наверняка Алла прочтет по моему лицу, что я опять ввязался в некую авантюру и расстроится. Поэтому я сунул руку в карман, нащупал там пару ключей — и быстрым шагом двинулся прямиком к гаражу.

От всех подготовленных ещё в мае запасов у меня имелось две световухи конструкции Стаса — те самые, с химическим детонатором, которыми я утолял свою и Аллы страсть к разрушениям. Судя по натурным испытаниям, они вполне работали, но для моих целей подходили плохо. Я разгреб место на верстаке, отодвинул в сторону пластинку AC/DC — и приступил к работе.

Разрезать оболочку из тряпичной изоленты, соскрести слой замазки, добраться до небольшого пакетика со смесью магния и марганцовки. Очень аккуратно вскрыть его, пересыпать разноцветный порошок на небольшой листок бумаги. Осторожно извлечь небольшую стеклянную ампулу, отнести её на улицу и перебросить через забор кооператива — пусть ищут, там вроде мало кто лазит. Обнаружить, что из запасов осталась лишь одна охотничья спичка. Порадоваться, что не стал сразу потрошить и вторую бомбочку…

Моя поделка вышла не такой красивой, как у Стаса — сказывалось отсутствие практики, — но я был уверен в том, что в нужный момент она взорвется через те же три секунды после того, как я чиркну головкой спички по коробку.

Следом наступила очередь самопала — того самого, технически сложного, которым я когда-то пугал Лёху и который провалялся с неделю на крыше соседнего гаража. Во время нападения Родион я этот самопал так и не использовал, но потом очистил до блеска и положил на одну из гаражных полок — не смог заставить себя избавиться от этой красивой игрушки. Для неё не нужны были охотничьи спички — достаточно серных головок от обычных. Ну и небольшая навеска всё той же смеси с парой-тройкой шарикоподшипников.

Я как раз снаряжал этот самопал, когда дверь в гараж приоткрылась. Я замер, не зная, что делать — убрать своё оружие я уже не успевал, а замаскировать его было нечем. Я мысленно выругался на Саныча, который не предусмотрел элементарный внутренний шпингалет на двери.

— Егор…

Блин, лучше бы это был кто-то из соседей по гаражному кооперативу.

— Ал, заходи.

* * *

Она вошла в гараж очень осторожно, словно попала в очень опасное место. Огляделась, протиснулась мимо бампера «Победы», подошла ко мне — и посмотрела на верстак, кажется, сразу поняв, чем я тут занимался.

— С кем ты встречался у метро? — спросила она.

— Следила?

Алла кивнула, а я тяжело вздохнул.

— Это был один из подручных Боба… Лёха его зовут. Не самое приятное знакомство в моей жизни, но мне в последнее время вообще везет на такие, — вздохнул я.

— А что у него с лицом? Его кто-то избил?

— Боб. Можно, наверное, сдать этого Лёху в милицию как свидетеля, что твой бывший поклонник не попался никакому медведю в архангельской тайге и благополучно добрался до Москвы, но, к сожалению, времени мало. Менты слишком долго раскачиваются… Пока этого Лёху допросят, пока решение примут. Боб уже все дела успеет сделать.

— Какие дела? — обеспокоенно спросила Алла.

— Он к нам собрался, — просто ответил я. — Ночью. То, чего я боялся вчера и над чем смеялся твой отец. Но я знаю эту породу, он не успокоится, если его не успокоить.

— И ты опять… — она кивнула на разложенное по верстаку оружие. — Ты опять собираешься защищаться?

— Не совсем, — я улыбнулся. — На этот раз я собираюсь нападать. Только… только мне нужно сделать одну вещь. Ну-ка, садись вот сюда.

Я встал со стула и подвинул его Алле. Она послушно взгромоздилась на него — не самое удобное место для сиденья и ноги до пола не достают, но она уже им пользовалась.

Сам я открыл ворота гаража, завел машину и наполовину выехал на улицу. Потом поднял «Верховину» на подножку, взял нужный ключ и начал откручивать заднее колесо.

— Что ты делаешь? — поинтересовалась Алла.

— Повышаю свои шансы на победу, — не отвлекаясь, сказал я. — С этой штукой, думаю, мне никакой Боб не страшен.

— Ты про колесо? — удивилась она.

Я не стал ничего отвечать. Прислонил снятое колесо к стене, пару раз протянул цепь, нащупал замок, поддел его отверткой — и у меня в руках оказалось чуть больше метра хорошо смазанной и гибкой железяки. Я показал его Алле:

— Нет, вот про это. У нас в городе пацаны часто такими бьются.

— Но это опасно! — воскликнула она.

— Конечно, — согласился я. — Особенно если у тебя такой цепи нет, а у твоего противника есть. Только надо её немного обработать.

Вопреки распространенному мнению, в исходном виде цепи никто никогда не использовал — это не кнут, чтобы махать им налево и направо, да и гибкость у цепей от мотиков не абсолютная. Поэтому оставляют небольшой кусок, а остальное собирают в подобие рукояти — ну и для надежности заматывают это изолентой. Я оставил лишь небольшую ударную часть — сантиметров двадцать; остальное сложил в несколько раз и крепко замотал. Получилось что-то очень похожее на то, с чем мы пацанами упражнялись в деревне — у одного из старших ребят был подобный хлыст, с которым он ходил на дискотеку в соседнее село. Вроде бы удача ему сопутствовала достаточно долго.

Для пробы я взмахнул пару раз этой нунчакой — держать её было не слишком удобно, слишком широкой получилась рукоятка, — но переделывать не стал. Для меня эта цепь была одноразовым оружием — если оно не сработает, надо его бросать и доставать следующее. Всё равно я не считал себя великим воином и собирался брать разнообразием.

— Ну вот и всё… я готов.

— Теперь домой?

— Ты — да. А я поеду знакомиться с твоим Бобом.

Алла открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же захлопнула его. Но я видел, как её возмущение ищет выход — и спустя пару мгновений она заявила:

— Я тебя не пущу!

И встала в проходе, уперев руки в бока.

Я кинул цепь на верстак и устало плюхнулся на освободившийся стул.

— Почему?

— Почему? И ты ещё спрашиваешь, почему? Егор, всё наше знакомство — это одна сплошная драка. Тебя били, резали, арестовывали… Я не хочу так больше!

Она подалась вперед и обняла меня так резко, что я едва не свалился — чудом удержался, но пришлось вставать, чтобы её напор не опрокинул меня окончательно.

— Не так уж и часто били, — примиряюще сказал я. — И клянусь, что это самый-самый последний раз. Если разобраться с Бобом, то больше у нас врагов не останется, мы будем жить спокойно и думать только о хорошем. Думаешь, мне приятно снова про все эти игрушки вспоминать? Я был уверен, что они остались в моем детстве.

— Но зачем, Егор? Зачем?

— Я же объяснил… Можно и в милицию позвонить, но у них там бюрократия и государственный переворот, им не до нас. К тому же они уверены, что этого Боба загрыз медведь, а я всё выдумываю. Можно, наверное, остаться дома, но мне не хочется снова менять входную дверь и покупать новые картинки у твоей Снежаны… я понятия не имею, что этот Боб притащит с собой. А если он поранит отца или бабушку? Нет, надо воевать на его территории… и желательно тогда, когда он не ожидает нападения.

— Тогда я поеду с тобой! — заявила Алла. — И не отговаривай меня! Не прогонишь!

Я обдумал эту мысль — вернее, я вдруг понял, что собирался ехать через весь город, в котором полно патрулей и блок-постов, неся в своей сумке с наивной надписью «Спорт» целый арсенал, которого хватит на небольшую войнушку. Любой мент или военный, который проявит совершенно нормальное в условиях госпереворота любопытство, закроет меня на десять замков и будет прав. А сидя за решеткой я вряд ли смогу защитить Аллу, её бабушку или отца от нападения безумного Боба. То есть мне опять предстояло использовать свою невесту для прикрытия своих же злодейских замыслов.

Вот только в логово Боба я её тащить не собирался.

— Хорошо, — согласился я — и удостоился недоуменного взгляда. — Поедешь со мной. Будем изображать влюбленных, целоваться на эскалаторах и ходить под ручку на перронах, чтобы менты не дай бог не подумали, что мы едем обезвреживать опасного маньяка. А потом… потом тебе предстоит немного посидеть у Михаила Сергеевича, думаю, он не будет возражать.

— Это ещё почему?

— Почему не будет возражать? — улыбнулся я. — Потому что ты ему нравишься.

— Да нет же! Почему я должна у него сидеть, пока ты носишься неизвестно где?

— Как это неизвестно? — с наигранным недоумением спросил я. — Всё очень даже известно. Твой Боб окопался в том же поселке «Сокол». Если я правильно помню карту, то там от дома старика метров сто по прямой. Так что формально мы будем почти рядом.

Глава 19

Цепь для «Верховины»

Боб сейчас действительно обитал по соседству со стариком, в поселке на «Соколе». Когда Лёха назвал мне адрес дома, в котором нашел укрытие беглый солдат Борис Покровский, я не поверил своим ушам, но тот был слишком уверен в своей правоте. Именно туда, на улицу имени одного из великих русских художников прошлого, Лёха должен был приехать вечером — после чего они на пару с Бобом собирались выдвинуться на дело. Боб, кстати, был уверен, что его приятель приедет — видимо, посчитал, что силовое внушение в ответ на первоначальный отказ было понято правильно. Поэтому перед уходом он бросил Лёхе лишь короткое: «Жду в семь».

Мотивов, которыми руководствовался Лёха, предавая своего друга, я, если честно, до конца не понял — и не хотел в них слишком погружаться. При нашем общении в Сокольниках я выяснил, что он по-настоящему боготворит этого Боба и готов за него в огонь и в воду, а тут вдруг отказ от участия в совместных действиях и даже более того — натуральное крысятничество. Я был уверен: Лёха очень надеется, что я разберусь с его бывшим боссом раз и навсегда. В принципе, это было и в моих интересах, но я поставил себе мысленную галочку — выяснить потом, чем таким увлекается сейчас этот отщепенец, что решил ни за грош продать своего закадычного товарища.

Алла, конечно, покачала головой на мою идею оставить её на теплой даче, пока я навожу порядок в голове отдельно взятого дезертира, но открыто возражать не стала — скорее всего, задумала привлечь Михаила Сергеевича на свою сторону и вообще запретить мне идти куда-либо. В принципе, её план имел право на жизнь — только я не собирался слушать ни товарища Смиртюкова, ни самого господа бога, если он соберется разверзнуть небеса и объявить мне свою волю. Некоторые вещи должны быть завершены — так или иначе, тем или иным способом. И мой способ был ничем не хуже прочих.

По дороге из гаражей к метро Алла забежала домой — забрать свой перевод, чтобы отдать его Михаилу Сергеевичу, а заодно, уже по моей просьбе, захватить мою переводную папку с документами. Я подумал, что лишняя маскировка моего оружия не помешает — к тому же я всегда могу соврать на честном глазу, что еду оформляться. Правда, МИРЭА был совсем не на «Соколе», но солдатики-срочники, которые и составляли большинство нагнанных в Москву войск, вряд ли были в курсе адресов столичных вузов. Впрочем, моей первой линией обороны снова была Алла — она догадывалась о своей роли, но, кажется, не слишком возражала против такого использования собственной персоны.

До поселка на «Соколе» мы добрались без приключений. Патрулей в городе и под землей меньше не стало, к «Щербаковской» всё-таки подогнали бронетранспортер с отделением солдат, а Проспект Мира и Ленинградка почти опустели — по ним очень осторожно, на минимальных скоростях, двигались только магазинные грузовики с продуктами и самые отчаянные автолюбители. Судя по тому, что я видел — легковушки тормозили почти все, проверяли документы, осматривали салоны, но никого не задерживали. Я не мог представить, что это означало — да и гадать не стал. Завтра или послезавтра появится достаточно слухов о происходящем, и в них можно будет выловить рациональное зерно. Основной моей версией было то, что патрули ищут тех представителей проигравшей стороны, которые пытаются сбежать подальше от Москвы.

Ну а в самом элитном поселке стояла тишь да гладь. Впрочем, тут всегда было относительно спокойно; видимо, среди местных обитателей было не принято выносить скандалы на улицу, и они ругались за плотно закрытыми дверями. Я специально сделал крюк, чтобы посмотреть на указанный Лёхой дом, но там никаких признаков жизни не было.

Мы прошли обещанные мною сто метров — и я позвонил в калитку дачи семьи Смиртюковых.

* * *

На этот раз старик не стал устраивать мне маски-шоу. Калитку открыл охранник — я помнил его очень смутно, кажется, именно он провожал меня внутрь во время одного из визитов, — и был он не в камуфляже и без «Калашникова». Впрочем, кобура пистолета у него на ремне брюк висела, и он даже особо её не скрывал.

— Мы к Михаилу Сергеевичу, — сказал я в ответ на вопросительный взгляд.

— Он сейчас занят.

— Мы тоже по делу, не просто так, причем, думаю, по тому самому, которым он сейчас занят, — без особых раздумий ответил я. — Думаю, он будет рад нас видеть. Доложите, пожалуйста — пришли Егор и Алла.

Охранник посмотрел на нас с сомнением, но попросил подождать и скрылся в доме. Я огляделся.

На автомобильной площадке всё ещё стояла давнишняя тридцать первая «Волга», которая была персонально закреплена за товарищем Смиртюковым по должности. А вот рядом с ней и ближе к калитке примостилась ещё одна «Волга», но в специальной модификации; я подошел чуть поближе, присмотрелся — и понял, что это та самая «догонялка», на которой ко мне пару раз приезжал Валентин. Мне и самому довелось на ней поездить, и Аллу покатать.

Я толкнул Аллу и показал на эту машину.

— Похоже, тут и Валентин. Интересно, его выписали или он сам сбежал? Михаил Сергеевич говорил, что его ранили…

— Почти выписали, — раздался от крыльца голос полковника, и мы дружно обернулись. — Только врачи не отпускали, пришлось сбежать.

Выглядел Валентин неважно. Бледное лицо с запавшими глазами, перекошенный торс — я не сразу понял, что у него правая рука примотана к телу, а сверху эту конструкцию прикрывает распоротая по швам рубашка, которую как-то стянули теми же бинтами. Он стоял в дверях, держась здоровой рукой за косяк, а из-за него выглядывал тот самый охранник.

— Здравствуйте, — сказал я. — Как здоровье?

— Живой, как видите. Проходите.

Он чуть подвинулся и, кажется, одновременно задел того охранника, который так и маячил позади — и лицо его побелело ещё сильнее.

— Валентин! — воскликнула Алла.

— Всё хорошо, это Андрюша тут мешается… — прошипел тот. — Андрюша, уйди по-хорошему…

* * *

Казалось, что Михаил Сергеевич с субботы не покидал своего кресла — так и сидел, нахохлившись и обложившись бумагами, в которых что-то правил черной чернильной ручкой. Только бумаг тех стало гораздо больше, они заняли весь столик, сползли на пол и оккупировали добрую половину обеденного стола и пару стульев. Только глаза, которые он поднял на гостей, были совсем другими — черными и бездонными. Я вспомнил, что по самым оптимистичным прикидкам Смиртюкову сейчас где-то за семьдесят, он уже далеко не мальчик и такие нагрузки могут быть губительными для его организма. Но, видимо, другого подходящего организатора процесса у заговорщиков просто не нашлось.

— Михал Сергеич, смотрите, кто пришел! — Валентин уже оправился от столкновения с Андрюшей и привычно бодрился.

Впрочем, он сразу же шлепнулся на свободный стул и выдохнул с облегчением.

— Добрый вечер, молодые люди, — кивнул нам старик. — Прошу прощения за беспорядок, сами понимаете…

Мы тоже поздоровались — а заодно уверили, что беспорядок нас нисколько не смущает.

— С чем пожаловали? — спросил Михаил Сергеевич. — Но вообще с вашей стороны было очень безрассудно решиться на эту поездку. Хотя, конечно, основные события уже, можно сказать, завершились, но тем не менее…

— Возникли экстренные обстоятельства, — объяснил я. — Помните, я рассказывал про убитую девушку? В вашем поселке скрывается её убийца, и мне хотелось вас попросить…

— К сожалению, я давно уже не той форме, чтобы задерживать преступников, — перебил он. — Да и Валентин, как вы могли заметить…

— Я прошу вас не об том, — мои слова прозвучали немного невежливо, но мне не хотелось, чтобы он продолжил рассуждать, опираясь на неверные предпосылки.

— Вот как… а о чем же?

— Я хотел вас попросить, чтобы вы позволили Алле посидеть у вас в доме… наверное, с полчаса. Остальное я сделаю сам.

— Вот как… — повторил Михаил Сергеевич. — Просьба выполнимая, но теперь ты меня заинтересовал. Расскажи-ка всю историю.

Пришлось выкладывать всё, что мне стало известно за последние сутки — про нападение на меня в парке Покровское-Стрешнево, про опознание нападавшего, звонок следователю. Потом я дополнил это информацией от того же следователя про загрызенного медведем дезертира, а также тем, что рассказал Лёха.

— Любопытненько, — произнес Валентин. — И ты вот так поверил этому твоему Лёхе? Я помню этого шкета, ребята рассказывали, что он самый скользкий оказался. Врал, юлил, прощения просил — а в глазах один вопрос: «а что вы мне сделаете?».

— Всё может быть, — ответил я. — Лёха и соврать мог, с него станется. Но я решил поверить.

— А милицию не стал привлекать, опять сам? Тебе мало предыдущего случая? — настойчиво спросил Валентин.

— Время, — я дернул плечом. — По словам Лёхи, выдвигаться они должны в семь вечера. Думаю, если он не соврал, то ещё минут пятнадцать уйдет на то, чтобы этот Боб понял — приятель его кинул. И отправится на дело сам-один. Я мог бы подождать его прямо у своего дома, но… если он вооружен не только ножом, могут пострадать невинные люди.

— А здесь, значит, не могут? — вмешался Михаил Сергеевич.

— Если я буду действовать быстро и неожиданно — вероятность значительно меньше.

— Вероятность… ох, Егор, Егор… Вот что с тобой делать, чтобы ты за ум взялся? Один звонок в милицию с сообщением о вооруженном человеке по такому-то адресу — и всё, уже через полчаса он будет давать показания в отделении и никуда не поедет. А если он дезертир, как ты говоришь, то быстро ему оттуда не выйти. А что за адрес тебе назвали?

— По вашей же улице, с другой стороны, третий дом, как к Волоколамскому шоссе идти.

— Мозины? — старик выглядел искренне удивленным и объяснил, обращаясь к Валентину: — Они из структуры Минвнешторга, с зимы в отъезде, за их домом приходящая женщина смотрит. Почему именно этот адрес?..

— Может, эти люди как-то знакомы с родителями Боба?

— А как его фамилия? — спросил Валентин.

— Покровский. Борис Покровский. Родители какие-то шишки, но где работают — не знаю.

— В МИДе, — тихо сказала Алла, все повернулись в её сторону — и она залилась краской. — Он рассказывал…

— Алла была с ним знакома, — объяснил я для Михаила Сергеевича — Валентин был уже в курсе этой ситуации. — Потом они расстались, но он не смирился. Как он в армию ушел, его приятели за ней следили.

— МИД… опять МИД… — пробормотал старик. — Валентин?

— Нет, не помню, — тот покачал головой. — Но специально не искал, может, и проходили такие, надо уточнять.

— Конечно, — сказал Михаил Сергеевич. — А ты, Егор, расскажи подробно, что ты собирался сделать. Насколько я могу судить, время пока ещё есть.

Он покосился на висящие на стене большие золоченые часы. Они показывали без четверти пять.

Я мысленно вздохнул. Мой план был как у Наполеона — ввязаться в битву и там уже посмотреть. Но старику он, очевидно, не понравится.

Надо было импровизировать.

* * *

Импровизировал я минут пять, и мои потуги никого не впечатлили — даже меня самого. Я понимал, что по-хорошему нужна предварительная разведка местности — ознакомиться, например, с планировкой того дома, в который я собирался вламываться, да и просто убедиться, что моя цель находится именно там и не устроила мне вполне вероятную засаду. К тому же Боб мог быть и не один — у него наверняка было множество знакомых, которые при виде ножа могли и согласиться совершить небольшой налет на мирно спящую квартиру. В общем, я точно знал, что не продумал будущую авантюру, но отважно пытался излагать, как я перескочу забор, вломлюсь в дом, ослеплю врага световухой, а потом оглушу ломиком или цепью.

Но слушали меня внимательно — в том числе и Валентин.

— Мне всё ясно, молодой человек, — Михаил Сергеевич был откровенно недоволен. — Продемонстрируйте нам оружие, с которым вы собрались на эту, с позволения сказать, операцию.

Я ещё раз мысленно вздохнул, открыл свою сумку, поискал глазами свободную поверхность — и выложил на ближайший табурет всё, что притащил с собой. В том числе там оказалась и папка с документами, на которую в первую очередь и обратил внимание старик.

— Это что? — спросил он, указав на неё пальцем.

— Документы мои, — пробурчал я. — Для перевода в другой институт. Не успел закончить это дело, с собой взял для маскировки.

— Что ж… хоть об этом ты подумал. Валя, что скажешь?

Тот осмотрел мой арсенал с сильным сомнением во взгляде.

— А что тут скажешь… Штуки смертоносные при определенных условиях, но для настоящего боя почти непригодные. Детский сад, штаны на лямках. Правда, половина этого добра тянет на статью двести восемнадцатую УК РСФСР, а это до пяти лет лишения свободы. Вторая половина, кстати, это часть вторая той же статьи, но по ней предусмотрено до двух лет. Эх, Егор, видимо, зря я тогда вмешался, ничего ты из того случая не вынес полезного. А так посидел бы в тишине и покое с полгодика — глядишь и в ум пришел.

Мне было дико стыдно. Но не из-за слов Валентина, не из-за осуждающего взгляда Михаила Сергеевича и даже не из-за какого-то неуместно-веселого вида приткнувшегося тут же в углу Андрюши. А из-за того, что мне приходилось краснеть тут, как ребенку, а не вступать в смертельное противостояние с Бобом в соседнем доме. «Возможно, если бы я решительно отказал Алле…», — мелькнула у меня мысль.

— Егор, ты меня слушаешь? — спросил Валентин.

— А смысл? — огрызнулся я. — Сейчас вы ещё с часик надо мной поиздеваетесь, Боб уйдет — и всё, дальше гонка, кто быстрее успеет к нашей квартире. Я, конечно, позвоню, предупрежу отца Аллы и её бабушку, но не знаю, как они продержатся против этого зверя. А он зверь, самый натуральный — я это точно знаю, я ему в глаза смотрел. Может, он и сбежал от медведя в тайге, но рассудком точно повредился. Так что извините, но я пойду. И добро своё… на пять лет лишения свободы… прихвачу. Только Аллу пока не пускайте, а то я вижу — она уже готова в меня вцепиться…

Алла на самом деле была уже на грани истерики — другие этого пока не замечали, но для меня она была как открытая книга, и я читал её состояния очень хорошо. Она была готова прыгнуть на меня и вцепиться так, чтобы я не смог никуда уйти — до неё наконец дошло, во что я опять ввязался, и как это может для меня закончиться.

Я подошел к табуретке и начал складывать свои прибамбасы обратно в сумку.

— Браво, — Михаил Сергеевич изобразил хлопок. — Браво, Егор. Вот этого я от тебя ждал — четкого понимания, чего ты хочешь и что собираешься делать. Жаль, что у тебя нет плана, как ты будешь вести эту битву… Это означает… Валя, что это означает?

— Что он может проиграть, — эхом отозвался тот.

— Верно. Ты, Егор, можешь проиграть. И тогда этот человек, против которого ты собираешься выйти, придет за твоей невестой — и ему уже никто не помешает сделать то, что он задумал.

— Мне будет всё равно… — мрачно ответил я. — Вряд ли он оставит меня в живых. А об Алле, надеюсь, вы хоть как-то позаботитесь. Просить не прошу, но — надеюсь.

Михаил Сергеевич помолчал.

— Резонно, — произнес он. — Мне понравилось, как она относится к моим поручениям, и мне не хотелось бы искать нового переводчика с немецкого. Так что да, я бы ей помог. И Валя, думаю, тоже, тем более у него теперь появились дополнительные… хмм… возможности.

«Недокументированные», невпопад подумал я.

— За это благодарю, — я изобразил поклон. — Спасибо. И не поминайте лихом.

Я подхватил сумку на плечо и двинулся на выход. Алла рванулась было за мной — но её очень крепко придержал за плечо неожиданно возникший рядом с ней Андрюша.

— Пусти! — завопила она так громко, что Михаил Сергеевич поморщился.

— Егор, — позвал он, и я остановился в дверях. — Не спеши. Я не договорил.

Я повернулся, показывая всем своим видом, что делаю это лишь из уважения к его сединам.

— Я весь внимание.

— Благодарю, — старик коротко кивнул. — Так вот. Некоторые дополнительные возможности у нас есть и сейчас. И я думаю, что ты не будешь возражать, если мы используем их, чтобы справиться с твоей проблемой? К тому же у меня есть серьезные опасения, что это не только твоя проблема. Если родители этого юноши работают в МИД, если он после побега из своей воинской части живет, пусть и скрытно, в доме работников Министерства внешней торговли… Боюсь, нам этот человек нужен живым, здоровым и, по возможности, не слишком покалеченным. Поэтому…

Он посмотрел на Валентина и коротко кивнул ему. Тот безропотно подошел к одному из телефонных аппаратов, снял трубку, прижал её ухом к плечу и здоровой рукой набрал номер.

Мы все внимательно следили за его действиями.

— Алло, дежурный? Говорит генерал-майор Смирнов, ВГУ, код сто семьдесят семь четырнадцать. Так точно. Какие группы находят в районе «Сокол» — «Аэропорт»? Так, хорошо. Приказ старшему лейтенанту Хорошилову — выдвинуться по адресу… — он назвал адрес дома, в котором мог быть Боб. — Произвести разведку, задержать всех. Доставить задержанных по адресу… — последовал адрес дачи старика. — Приоритет — высокий. Выполняйте.

И положил трубку.

Я молчал, потому что не знал, что сказать. Эти ребята, мои кураторы, по одному свистку могли направить какие-то «группы» — я подозревал спецназ, но держал свои подозрения при себе — в любое место. Это была власть, настоящая власть — у меня такой никогда не было, но даже прикосновение к ней наполняло мой организм какой-то неизвестной мне раньше энергией. Я всерьез забеспокоился, что эти новые ощущения вышибут моё сознание из моего же несчастного тела — и отправят его в новое путешествие куда-нибудь ещё. Я уронил сумку с плеча, услышал, как она грохнула по полу, порадовался, что заменил стасов взрыватель в световухе и не стал ставить на боевой взвод самопал — и привалился к стенке. Меня начало мутить.

— Егор!

Ко мне подбежала Алла — вид у неё был обеспокоенный, но уже одно то, что её больше никто не удерживал, дало мне сил справиться с наваждением.

— Всё в порядке, Ал… всё в порядке, — пробормотал я.

— У тебя рана разошлась? — спросила она.

— Нет, кажется, — я прислушался к себе. — Точно нет.

— Что за рана? — вмешался в наше воркование Валентин.

— Порезал же меня Боб, зашивать пришлось… на левой лопатке, — объяснил я. — Вчера.

— И ты всё равно собрался идти на штурм? — в голосе старика мне послышалось некоторое уважение. — Тогда ты ещё более глуп, чем я думал. Хотя и отважен без меры.

Я был с ним согласен.

— Вот что, Егор… — Валентин с видимым усилием поднялся со стула. — Пойдем, покурим. А Михал Сергеич с Аллой обсудят её переводы. Всё равно сейчас ждем, а мне тебе надо пару слов сказать.

Прихрамывая, он двинулся к выходу, но на середине комнаты остановился.

— Андрей, избавься от этих самоделок, а то сработают ещё невовремя…

Охранник послушно двинулся к моей сумке.

— Цепь не отдам! — поспешно сказал я. — Мне её на мопед возвращать…

— Какой мопед? — вскинул голову Михаил Сергеевич.

Я в очередной раз вздохнул.

— На «Верховину». Но это долгая история…

Глава 20

По заветам Ильича

На крыльце Валентин достал из кармана штанов мятую пачку «Мальборо» и начал её встряхивать, пытаясь заставить одну из сигарет выскочить, чтобы захватить её зубами. Я немного потупил, глядя на его мучения, но быстро опомнился.

— Позвольте помочь?

Он мрачно глянул на меня — и протянул мне пачку. Я извлек сигарету, подал ему фильтром, а потом быстро зажег спичку в горсти и подождал, пока он прикурит. Потом вернул ему пачку и достал свои «Ту».

Некоторое время мы молча курили.

— Этот дом вон там? — он указал сигаретой примерно в нужном направлении.

— Да.

— Жаль, что отсюда не видно ничего.

— Жаль… был бы дрон, было бы проще.

— Что за дрон? — заинтересовался Валентин.

— Да игрушка такая, небольшой корпус с видеокамерой, передатчиком и блоком управления, четыре пилона крестом, на них — электродвижки с небольшими пропеллерами, — объяснил я. — Вернее, сначала были игрушками, народ любил с ними развлекаться. А так их и в армии использовали, и полиция, и даже, кажется, в сельском хозяйстве — за урожаем следить.

— Вместо разведки? — он ухватил самую суть. — А чего не рассказывал? С такими-то системами наблюдения можно очень усилить нашу армию.

Я покачал головой.

— Да не до них же было, и вы про другое спрашивали, — напомнил я. — К тому же сейчас для этого нет… как это правильно сказать… материально-технической базы. Там же прорва того, что сейчас хоть и есть, но огромное. Аккумуляторы, оптика, экраны с нужным разрешением, системы связи и дистанционного управления. Помните, я про мобильные телефоны рассказывал?

Это было во время одной из наших бесед — я упомянул про бурное развитие сотовой связи и про носимые в кармане телефоны, которые были значительно мощнее, чем любой компьютер образца 1984 года. Их это заинтересовало, но когда они узнали — в моём изложении, конечно, — что для этого нужно, то сильно погрустнели. Развивать подобное сейчас в СССР вряд ли кто возьмется, хотя Валентин и припомнил разработку какого-то НИИ чуть ли не шестидесятых годов. Впрочем, телефоны в машинах тут были, но работали они на других принципах — кажется, это были спутниковые аппараты. Такие предшественники «Старлинка» от Илона Маска, чтоб ему пусто было.

— Помню, — кивнул Валентин. — В этих дронах тоже сложная электроника?

— Ну как сложная… — поморщился я. — Плата с диагональю сантиметров пять, на ней несколько чипов. А вот эти чипы сделать — не коту чихнуть. Ну и всё остальное тоже. Ещё и пластик должен быть нормальный, легкий, а не наше советское убожество…

— Вот прорывается в тебе антисоветчина, прорывается… — недовольно проворчал он, но без особой злости.

— Да какая там антисоветчина… — отмахнулся я. — Просто констатация факта. В общем, пока мы тут нормальные дроны создадим, надо будет уже за чем-то другим наблюдать, а не за соседним домом в поселке «Сокол».

— С этой точки зрения — да, ты прав. Но я всё же озадачу ученых, вдруг придумают что-то, что можно прямо сейчас использовать?

Да озадачь, конечно, подумал я и представил, как наши войска в Афганистане воюют в очень комфортных условиях и почти без потерь — заблаговременно видят приближение противника и сразу отрабатывают по нему из всего, что может громко бахать. Пока американцы очухаются, пока узнают, что там происходит, пока придумают свои аналоги «рексов» или «гарпий»… наши под шумок могут ещё и Пакистан какой-нибудь захватить.

— Там свои сложности будут, — всё же решил я высказаться. — У нас во время войны тоже все так думали — дроны, дроны… примерно с полгода. Потом всё к истокам вернулось — артиллерия, пехота, ракеты. Хотя дроны используются, что есть, то есть. Чтобы противник не расслаблялся. Так что направление перспективное, учтите, если…

Я едва не добавил «если победите», но вовремя оборвал себя. Впрочем, Валентин понял, что я не стал говорить.

— Мы уже победили, — жестко сказал он. — Иначе бы ты в этом доме застал не нас, совсем не нас, а кого-то другого… не такого дружелюбного.

— Знаю, — согласился я. — Мы с отцом Аллы тоже так решили, когда с утра Долгих на экране появился. Ну а ещё — за мной за ночь никто не пришел.

— А что, боялся, что придут? — усмехнулся Валентин.

— Боялся, конечно, потому что ничего хорошего для себя в этом случае не ждал, — пояснил я. — Уже даже прикидывал, как буду из Москвы на «Победе» прорываться. Правда, в большинстве вариантов я погибал.

Я на самом деле думал о таком исходе. Аллу бы пришлось оставить — в надежде, что она никого не заинтересует. И про гибель я ничуть не приукрасил, потому что закрыть Москву в этом времени было проще простого — в этой столице имелось считанное количество вылетных магистралей, которые и магистралями-то назывались только в сравнении с совсем уж узкими улочками. Перекрыть их не было слишком сложной задачей — судя по всему, заговорщики с ней справились, ну а уж для законной власти поменять персонал блок-постов на своих сторонников было бы просто-напросто логично. На «Солярисе» я бы попробовал преодолеть это препятствие на скорости, но «Победа» для гонок не предназначалась изначально. Впрочем, и изделие корейского автопрома явно двигалось медленнее самых медленных пуль — поэтому свои шансы выбраться на оперативный простор Московской области я оценивал очень невысоко.

— И всё равно рискнул бы… — сказал Валентин, отбросил окурок и попросил: — Прикури ещё, пожалуйста. Смело, но глупо.

Я выполнил его просьбу, но сам закуривать не торопился.

— Как вас ранили? — поинтересовался я.

Он немного помолчал — видимо, прикидывал, что мне можно рассказывать.

— Не все сотрудники комитета поняли наши цели… — тихо сказал он. — Не всех мы готовы были отпустить с миром. И не всех могли отпустить. Пришлось брать в руки оружие… не пускать же в здание армейцев. Поэтому сами. Вот и схлопотал пару дырок.

— Смело, — вернул я его подколку. — Но глупо. И, подозреваю, парой дырок не обошлось? Что врачи говорят?

— Что жить буду, — поморщился он. — А вот рукой потом придется заново учиться действовать.

— Научитесь. Как настоящий полковник — просто обязаны научиться.

— Вообще-то уже генерал-майор. Сегодня приказ был, — с натугой улыбнулся он и процитировал: — «За успешные действия по задержанию врагов Советского государства…». Хотя ничего успешного я не совершил, только под пули подставился.

— Быстро вы… так к концу недели и генералиссимусом поздравлять придется, — искренне сказал я. — Хорошо быть на правильной стороне истории… Может, и мне чего обломится? Шучу, шучу! Ничего мне не надо. Лишь как в песне — жила бы страна родная.

— И нету других забот? Хорошо, если так, только ты всеми своими делами доказываешь, что забот у тебя много и помимо блага страны. Так… — он резко повернулся в сторону дома Боба — или неведомых мне Мозиных из Минвнешторга… — Кажется, началось…

* * *

Я ничего не слышал. До меня доносились звуки большого города, которые в этом поселке были приглушенными, но узнаваемыми — несмотря на государственный переворот, по улицам по-прежнему ездили машины и шумел ветер в деревьях. Мне показалось, что где-то недалеко проехала некая машина со спецсигналом — то ли милиция, то ли «скорая помощь». Но никаких автомобилей, подъезжающих к тому дому, я не слышал.

— Они пешком что ли? — вопрос прозвучал тупо.

— Конечно, а как же иначе? Или ты думал, что они подкатят к дверям и посигналят, чтобы предупредить всю округу о своём прибытии? — с явным сарказмом спросил Валентин. — Пешком, ещё и разделились, блокировали участок со всех сторон, чтобы мышь не проскочила. Не бойся, ребята там опытные, я эту группу помню, у них там и командир заслуженный, в семьдесят девятом дворец… — он резко оборвал себя. — В общем, не ссы, студент, всё нормально будет.

— Да я не ссу, — проворчал я. — Валентин… мне последние дни только одно не дает покоя…

— Да? Всего одно?

— Ну… многое, конечно, не дает, но если разобраться, то да — всего одно.

— И что же это?

— Почему вы решили устроить переворот именно сейчас?

На этот раз пауза была более долгой.

— Так… ну-ка прикури мне ещё одну, — он протянул мне свою пачку, и потом сделал пару долгих затяжек. — Тебе это действительно важно? Или просто интересно?

Я тоже немного подумал.

— Больше, конечно, интересно, — признался я. — Но и важно — тоже.

— Так не бывает, — отрезал Валентин. — Выбери что-то одно.

— Это же не лотерея, — парировал я. — Тут можно и два варианта выбрать. Если позволите, я поясню… время же вроде есть?

— Есть, там пока готовятся, — он кивнул в нужном направлении. — Ну поясни.

— Да это просто, думаю, вы и сами уже догадались. Помните, я рассказывал вам о том, что в будущем появились развлекательные книги о таких, как я, о попаданцах? — Валентин кивнул. — Я их читал, восхищался их героями, их знаниями и способностями менять историю. Ну а когда сам оказался в этой ситуации, то понял — я вообще не знаю, что нужно сделать, чтобы что-то изменить. Я не знаю, к кому обратиться, чтобы на Чернобыльской АЭС не стали проводить тот эксперимент, который закончился катастрофой, кому рассказать, что через три года надо будет эвакуировать людей из Спитака, чтобы число жертв было не несколько десятков тысяч, а ноль. Книжные попаданцы бежали к главным, а что делать мне? Идти к Черненко? Он умрет задолго до этих событий и со здоровьем у него не очень… к тому же я просто не знаю, как попадают на прием к правителям такого уровня — это мне тоже нужно было узнать. А поверит ли он мне? Не знаю, я мог и доказать ему, что говорю правду, но мог отправиться прямиком в дурку. Ещё и распад Союза — это спустя тридцать лет всё было очевидно, а когда я попробовал привести мысли в порядок уже здесь, то просидел неделю в библиотеке… зазря просидел. Ну а потом с вами познакомился, признался, что-то рассказал… сумбурно рассказал. А вы — раз, и решили брать власть. Вот мне и интересно, что из моих рассказов повлияло на вас, почему вы выступили? Ведь в той моей жизни ничего подобного не было… сами же говорили, что наш ГКЧП опоздал, причем конкретно.

— Хм… ты и сейчас говоришь очень сумбурно, — сказал Валентин. — Но я тебя понял. Тебе интересно, что мы услышали в твоих рассказах?

Я кивнул.

— Пожалуй, да. Не то, что я рассчитываю снова попасть куда-нибудь ещё, но никогда не знаешь, что пригодится в жизни.

— Предусмотрительно, — он усмехнулся. — Но вряд ли я открою тебе какие-то тайны. И вряд ли ты сможешь их использовать, даже если вдруг на твоем жизненном пути снова когда-нибудь возникнет аналогичная аномалия. Впрочем, если так случиться — сразу иди к Михал Сергеичу и проси разыскать меня. А мне назови те две фамилии предателей в комитете. Остальное мы сделаем сами.

Я не поверил своим ушам.

— И всё? — недоверчиво переспросил я. — А все эти рассказы про Горбачева, про перестройку, про тот же ГКЧП, про распад страны, наконец? Они что — вам совсем никак не помогли?

— Разве что укрепили нас в нашей правоте… — Валентин с сожалением посмотрел на то, что осталось от сигареты, и отшвырнул её в траву.

— Мда… — протянул я рассеянно. — Не получилось из меня прогрессора.

— Стругацкие? — блеснул эрудицией Валентин.

— Они самые…

— Эй, ты не раскисай, — он ободряюще хлопнул меня по плечу. — Всё-таки первый камешек, который сдвинул лавину, был именно твоим.

— Да, но я и не подозревал, что… я же тогда вообще не знал, что говорить, нёс первое, что в голову пришло.

— Иногда импровизация удается лучше всего, — Валентин дернул здоровым плечом. — Мне, кстати, больше интересно, что там у вас случилось с нами… но, в принципе, я догадываюсь. Меня через год, скорее всего, выперли на пенсию — выслуга есть, дали бы очередное звание и до свидания. Михал Сергеича, думаю, уволил Рыжков, он бы обязательно поставил на его место своего человечка. Товарищ Долгих так и закончил бы кандидатом в члены Политбюро — то, что Горбачев ему завидовал, ни для кого не секрет. Остальные… фамилии называть не буду, часть ты скоро и так узнаешь, а про других тебе и знать не надо… судьба остальных, думаю, сложилась бы по-разному. Кого-то могли и того… слишком большой змеиный клубок собрался, не ожидали мы такого. Но ты назвал нам две фамилии, а остальное… остальное было делом техники.

— Техники… — эхом откликнулся я, — Только не говорите, что вы смогли всё это подготовить за полтора месяца. Те же войска в Москве…

— А смысл это говорить? — улыбнулся Валентин. — Это будет вранье, а настоящие коммунисты не врут. Да и особого секрета тут нет. В Генеральном штабе есть самые разные планы развертывания войск. И некоторые из них предусматривают ввод подразделений в большие города. Например, в Москву. Захват здания комитета мы обсудили быстро… нас только Кремль беспокоил, но они вчера ночью сдались, даже стрелять не пришлось. Правда, теперь начинается самое трудное.

— В смысле?

— В прямом. Ты же недавно сдавал экзамен по истории и должен понимать — захватить власть не очень сложно… мосты, телефон, телеграф — всё по Ленину. В наших условиях — газеты, телевидение, те же мосты, аэропорты и вокзалы.

— Рынки, банки, рестораны… — не удержался я.

— Это что?

— Анекдот перестроечный… так себе, не смешной, — отмахнулся я. — С захватом мне всё понятно. А с удержанием что?

— Удержать власть очень трудно… — Валентин чуть осуждающе покрутил головой. — Заставить старые кадры работать в новых условиях, сделать так, чтобы всё начало функционировать как следует — эта задача не всем по плечу. Но ничего… большевики в семнадцатом справились, думаю, и мы осилим. Всё, иди, открывай ворота, сейчас твоего Боба нам принесут.

* * *

Я послушно двинулся к калитке. Ноги, правда, были какие-то деревянные, и в голове неприятно шумело, словно после ударной порции водки. Но я точно не пил — просто рассказ Валентина так на меня подействовал. Как там было у поэта — нам не дано предугадать, как наше слово отзовется? Вот и отозвалось. Я-то разливался соловьем, описывая этим ребятам все ужасы, которые сулит стране приход Горбачева, а у них уже была организация, способная на захват власти. И ведь действительно — всё по науке, человек оттуда, человек отсюда, один министерства держит, другой в КГБ вес имеет, третий с промышленностью на ты, четвертый… Валентин не назвал тех, других, но там и так всё было ясно — армия целиком или по частям, сухопутные войска, ПВО, авиация, иначе никакие самолеты до Ходынки не долетели бы, сейчас всё-таки не восемьдесят седьмой. У них было схвачено всё. Только они чего-то не знали, выступать открыто опасались — и в моем варианте истории так и не выступили. Но тут к ним попал самый настоящий человек из будущего, назвал пару фамилий — и спустил, образно выражаясь, спусковой крючок. Хотя, может, и не образно. Я пока не знал, что они сотворили с тем же Черненко.

Но до калитки я добраться сумел. Оглянулся на Валентина, тот кивнул, я открыл защелку — и во двор ввалились четыре человека. Трое были на своих ногах, во вполне современной по моим представлениям о будущей армии форме — нагнанные в город солдаты носили древнее хэбэ. Эти же были в камуфляжных пятнах, сверху все трое носили бронежилеты, а вооружены они были совсем небольшими «Калашниковыми» со сложенными прикладами — я не помнил точно, как называлась эта модель — и пистолетами в кобуре, что висела на поясном ремне[18].

Двое из них тащили четвертого — он был со связанными руками и ногами и без сознания, и его голова безвольно моталась при каждом шаге.

Меня эта троица удостоила лишь мимолетного взгляда. Они прошли мимо, и я поплелся за ними. Потом один из них обратился к Валентину:

— Товарищ полковник, задание выполнено. Какие будут указания?

— Спасибо, старшой, — кивнул тот. — Вон, в сарай его киньте. Сопротивлялся?

Кажется, это и был тот самый старший лейтенант Хорошилов. Знаков различия на их форме не было.

— Никак нет, лежал на диване, смотрел телевизор. Оружия не было, только вот это, — Хорошилов неуловимым движением извлек откуда-то знакомый мне нож и рукоятью вперед передал его Валентину. Тот взял, повертел в руках.

— Штатный?

— Да, от АК-74.

— Хорошо.

Пока они рассматривали орудие убийства, двое других членов группы дотащили Боба — а я уже не сомневался, что это он — до сарая. На самом деле это был весьма просторный домик в углу участка, в котором могла бы с комфортом жить небольшая семья; возможно, так оно и было — я не исключал, что там при нужде обитали, например, всякие официантки и поварихи.

— Мы ещё нужны?

— Нет, всё. Благодарю за службу.

Козырять они не стали — просто молча развернулись, и, снова не обратив на меня никакого внимания, цепочкой вышли с участка.

— Хорошие ребята, — тихо проговорил Валентин. — И хорошо, что они на нашей стороне. Ну что, ты узнал этого человека?

— Да, это Боб, — подтвердил я.

Про «полковника» я уточнять не стал — мало ли какие у них отношения.

— Хорошо… тогда пойдем знакомиться с ним поближе?

Нож он как-то хитро засунул за один из бинтов, которые выглядывали из-под разрезанной рубашки.

Глава 21

Нож всему голова

Все мои персональные планы в отношении Боба заканчивались на той стадии, когда я должен был подойти к забору дома, в котором, по словам Лёхи, он скрывался. Дальше начинались развилки, варианты, развилки вариантов и варианты развилок. Поэтому я в принципе не думал, что буду делать, когда одержу победу — я и в самой-то победе немного сомневался, несмотря на весь свой арсенал. Всё-таки Боб был натуральным зверем — если я правильно оценил его психическое состояние при той нашей встрече в парке Покровское-Стрешнево.

Я не знал, был ли он таким до армии. Судя по фотографиям, которые я видел у Врубеля — не был. Обычный мажорчик, которому было позволено чуть больше, чем простым смертным, по праву рождения в семье уважаемых дипломатов. Он и пользовался своими правами с известной долей осторожности и, кажется, никогда не переступал ту грань, которая отделяет обычного подонка от преступника. Конечно, в его послужном списке имелась та же спекуляция — но в СССР образца 1984 года на это правонарушение часто смотрели сквозь пальцы, а сажали только тех, кто зарвался и занялся коллекционированием американских долларов. В общем, ничего выдающегося в Бобе не было — в девяностые он бы вообще считался едва ли не святым.

Но за годы армейской службы Боб явно одичал и изменился не в лучшую сторону. Честно говоря, меня это пугало; разобравшись с его подручными, я подсознательно ожидал, что осенью меня ждет встреча с кем-то подобным — то есть с попутавшим берега маменькиным сынком, который спасует перед активным сопротивлением. Но этого Боба я бы на понт не взял — и не очень высоко оценивал свои шансы в прямой и равной схватке с ним. Именно поэтому я и набил сумку различным добром, от которого, наверное, уже избавился послушный Андрей. Но теперь оно мне было и не нужно.

Боб в связанном и оглушенном виде лежал в сарае на даче старика, а целый генерал-майор КГБ был готов помочь мне разобраться в мотивах, которыми руководствовался этот товарищ. Правда, мне они были уже не так интересны; скорее, я просто радовался, что этот этап моей второй жизни подошел к финалу — и я хотел покончить с ним как можно быстрее.

Способы были.

— А мы не можем просто сдать его в милицию? — спросил я.

Валентин посмотрел на меня нечитаемым взглядом.

— Зачем?

— Ну… чтобы не возиться с ним самим? Пусть тот капитан Соловьев большую звездочку зарабатывает, думаю, ему за быстрое раскрытие убийства что-нибудь перепадет, — предположил я.

— Ты серьезно? — в голосе Валентина послышалось явное недоумение.

— Ну да… просто я не знаю, что с ним делать, — признался я.

— Я могу тебе помочь. Он же тебе враг?

— Наверное, да… вы к чему это спрашиваете?

— Без наверное, — отрезал он. — Враг. Дальше. Он может навредить тебе или Алле?

В этом вопросе я уже не колебался.

— Может, конечно, иначе бы зачем я к нему в логово полез.

— Вот. Теперь повтори это — вслух или про себя, неважно. Он — враг, и он может навредить тебе или Алле. Зачем же тебе отдавать его милиции и помогать этому капитану стать майором?

— Чтобы всё было по закону?

— По закону… ну-ка, прикури мне.

Я снова выполнил его просьбу и закурил сам. Мы с минуту помолчали — Валентин о чем-то напряженно думал, а я его не торопил.

— Кажется, ты знаком с уголовным кодексом? — я кивнул. — Вот и хорошо. Расскажи, что ему полагается по закону.

Я припомнил соответствующие статьи.

— Ну… дисбат точно — за побег из части, да ещё и с оружием. Но у нас действует принцип поглощения меньшего наказания большим… а за дезертирство дадут явно меньше, чем за убийство. Убийство… это сто вторая… как судья посмотрит, до пятнашки, думаю. Расстрел вряд ли.

Валентин хмыкнул.

— Если к твоему энтузиазму добавить ещё и юридическое образование — цены тебе не было бы, — сказал он. — Но хватит предположений, давай лучше я расскажу, как всё будет в настоящем суде. Адвокат расскажет, как его подзащитный узнал о том, что его возлюбленная ему изменила, повредился рассудком и сбежал в направлении дома, чтобы вернуть свою невесту. По дороге пережил кучу неприятностей, что только усугубило его состояние. Пошел к подруге своей девушки, та наговорила всяких гадостей, он окончательно впал в состояние сильного душевного волнения… какая это статья?

— Сто четвертая, — буркнул я.

Мне уже было понятно, к чему он ведет.

— Правильно, — одобрительно кивнул Валентин, — сто четвертая. Все эти слова адвоката будут подкрепляться пачкой справок и экспертиз, из которых судья сделает единственный разумный вывод — твой Боб в момент убийства не осознавал, что делает. Его направят на принудительное лечение в психиатрической клинике… а там ему создадут условия, как в санатории, без лекарств и процедур. Отдохнет пару лет, потом его тихо выпишут — мол, сняли склонность к пограничным состояниям, и пациент готов к возвращению в общество. Угадай, что он сделает в первую очередь, как окажется на свободе?

— Придет к нам с Аллой, — мрачно сказал я.

— Верно. Так что, ты готов передать задержанного группой старшего лейтенанта Хорошилова возможного преступника в руки милиции?

* * *

Я понимал, что Валентин прав. Понимал, что ничего адвокатской тактике противопоставить не смогу. Конечно, я буду бороться. Расскажу историю преследования Аллы, упомяну про угрозы лично мне — в надежде достучаться до разума судьи. Но это будет не неподкупный судья из кинофильмов, а обычный человек. К тому же тот ушлый адвокат вполне может перевернуть мои слова и использовать их как доказательство того, что Боб всегда любил Аллу и жить без неё не мог, а не просто был мелким трусливым засранцем, с бандой таких же мелких и трусливых подручных. Всё остальное зависит от трактовок — ну а если родители Боба, люди явно не бедные, занесут в какой-нибудь кабинет увесистую пачку сотенных купюр, исход суда окажется более чем очевидным.

Вывод из всего этого мог быть только один. Он мне не нравился, но никаких альтернатив я сразу предложить не мог.

Я отбросил окурок и очень внимательно посмотрел на Валентина.

— Что ж, давайте тогда сами. Я готов. Только я не знаю, о чем его спрашивать. Про убийство Ирки мне не очень интересно слушать… только что разве о том, чего он так к Алле прикипел? Но это всего лишь один вопрос. А потом? Разве что спросить его про его знакомого из милиции?

— Что за знакомый из милиции? — удивление Валентина вряд ли было наигранным.

— Лёха рассказал… у Боба был некий знакомый, вроде из милиции, с которым он обделывал какие-то дела. Но это предположения Лёхи, точно он не знал. Этот знакомый недавно на них выходил, натравил их на Стаса.

Валентин как-то неприятно, до хруста в суставах, сжал кулак здоровой руки.

— Есть у меня подозрение, что не из милиции этот кадр… Был у нас пару лет назад случай… как раз тоже в июле, только в восемьдесят втором.

История от Валентина была полна умолчаний, почти не содержала имен, и её было невозможно хоть как-то связать с его местом работы. Просто какой-то очень хороший человек однажды оступился — как именно, тоже осталось за кадром, — и его взяли за шкирку те, кому это положено по должности. Сильно наказывать, впрочем, было почти и не за что — по словам Валентина, максимум, что ему грозило — это заявление по собственному с последующим трудоустройством в какое-нибудь непыльное местечко с хорошим окладом. Но в какой-то момент в деле появились показания одного юноши — неожиданно для всех и для того человека особенно. Эти показания потом подтвердили в суде, и сейчас тот человек не работает за хороший оклад, а вовсе даже сидит за решеткой.

— Думаете, тем юношей был Боб? — сделал я логичный вывод из его рассказа.

— Исключать нельзя, но я просто не знаю.

— Тот человек — ваш друг? — спросил я.

Валентин кивнул.

— Да, и до сих пор остается, — сказал он. — Прикури-ка мне ещё одну сигарету?

Я хотел было пошутить про вредные привычки, но решил не портить торжественность момента. Поэтому просто выполнил его просьбу.

— Но теперь-то вы сможете как-то повлиять на то, чтобы его выпустили?

— Скорее всего… — он глубоко затянулся. — Вот только мы тогда так и не выяснили, кто против него играл. Но там не милицейские были задействованы, а кто-то из наших. Мы голову ломали, кто именно, но так и не придумали… в судебных документах никаких имен, одни псевдонимы. Так только наши действуют. И из дела нужная страница просто пропала. Казалось — ЧП, но там Щелоков ещё был, ему проблемы никогда не были нужны, он все разбирательства прекратил. А как его сняли — судья внезапно умер, но всё выглядело естественно, возраст опять же, не подкопаешься. В общем, не нашли мы ничего. Других ниточек тоже не было… Пришлось ждать. Неприятная ситуация, патовая.

— Скорее, цугцванг, — зачем-то поправил я.

— Наверное, — Валентин безразлично пожал плечами. — Судя по всему, с тобой тен же ребята действовали, но мы уже были готовы и хорошо тогда это кубло проредили.

— Это когда нас с Аллой арестовали?

— Да. Вот только были там оборванные ниточки, были… — сказал он с досадой. — Но поймать их мы так и не смогли, всё на исполнителях закончилось. Так что сейчас мы про этого друга из милиции спросим. Вдруг… чем черти не шутят?

— Боитесь, что это ложный след?

— Нет, — он помотал головой. — Уже — нет. Не боюсь. Отбоялся своё. Хотя жаль, если окажется, что и это тоже пустышка. Всё, пошли.

Он отбросил окурок и первым направился к сараю.

* * *

По моей шкале восприимчивости к ударам по голове Боб оказался где-то очень рядом с Чикатило — когда мы вошли в сарай, он уже пришел в себя и даже пытался освободиться. Но ребята старшего лейтенанта Хорошилова крепко знали своё дело, и у нашего пленника получалось только извиваться на полу и издавать возмущенное мычание через заботливо заткнутый кляпом рот. Кляп, кажется, был фабричный — ну или спецназовцы подготовили его заранее.

Выглядел Боб убого и в таком виде никого испугать не мог. Во всяком случае, я его уже не боялся — не сейчас и не в этих обстоятельствах. Но я помнил, что ему удалось напугать меня в парке — и, скорее всего, он бы напугал меня, когда я ворвался бы к нему в дом. Конечно, я бы справился… но в целом я был рад, что мне не пришлось с этим столкнуться.

Сарай действительно мог использоваться для проживания — две кровати углом, несколько стульев, обеденный стол со стоящей на нём электрической плиткой, полка с посудой и даже кондовая и насквозь казенная железная раковина с одиноким краном. Похоже, горячую воду сюда подводить не стали — если она вообще была в доме. Ну а на отсутствие нормального туалета Михаил Сергеевич жаловался мне ещё при нашей первой встрече. Ночью обитатели этой сараюшки, как и все остальные жильцы, вынуждены были ходить в ведра.

Валентин здоровой рукой подцепил один из стульев, подтащил его поближе к Бобу и уселся.

— Устал немного, — сказал он. — Будем сидя разговаривать. Эй, ты, Боб, ты хорошо меня слышишь?

Тот что-то промычал.

— Слышишь, значит… это хорошо. Давай, родной, договоримся на берегу. Сейчас мы вытащим кляп, а ты не будешь ни орать, как резаный, ни обещать нам разное… А будешь просто отвечать на наши вопросы. Понял?

Снова раздалось мычание. Валентин выдернул штык-нож из своего корсета и очень демонстративно повертел оружие в руках.

— Узнал? Ведь узнал же? Ну вот и хорошо. Значит, в курсе, что наточен он очень хорошо. И если мне вдруг придет в голову что-то у тебя отрезать, то этим ножом это будет сделать очень легко. Тут даже пила есть, чтобы с костями справиться… да, я знаю, что пила для другого, но и для этого тоже. Так что, поговорим?

Снова мычание, но уже не такое активное. Видимо, до Боба дошло, в каком положении он оказался.

— Егор, вытащи у него кляп, — попросил Валентин. — Я одной рукой не справлюсь… только смотри, чтобы не укусил. Вид у него такой… словно он чем-то расстроен.

Я подошел к Бобу и присмотрелся к этому приспособлению — комок кожи, который не позволял сжать челюсти, и к нему пришиты два длинных шнурка — тоже кожаных. Узел был хитрый, но развязывался легко — достаточно было дернуть за один из шнурков. Я и дернул — а потом за тот же шнурок выдернул кляп.

Боб закашлялся. Я отвернулся от него и аккуратно положил кляп на стол. У меня было чувство, что он сегодня ещё понадобится.

— Благодарю, — сказал Валентин и наклонился пониже. — А ты, родной, расскажи мне, с кем из комитета ты работал.

* * *

Ещё в момент рассказа Валентина я осознал, что у Боба были все шансы превратиться из обычного хулигана и убийцы в человека, который, похоже, работал на другую, неправильную сторону. А это совсем другой расклад, который не сулил связанному человеку на полу ничего хорошего — во всяком случае, в нынешних условиях.

— Из какого комитета? — выплюнул Боб.

Голос у него оказался каким-то сиплым — то ли стал таким после пережитых испытаний, то ли всегда был. Но звать Аллу, чтобы уточнить этот момент, я не собирался.

— Какого-какого… Государственной безопасности.

— Ни с кем.

— Неправильный ответ. Попробуй ещё раз.

— Не знаю, о чем ты…

— Вы, — поправил его Валентин. — Мы с тобой в разведку не ходили. Так что будь добр. Я понятно выражаюсь?

— Д-да… но я правда не знаю, о чем вы. Не работал я ни с кем из вашего комитета… государственной безопасности.

— Ещё разок подумай, — предложил Валентин.

— Нет…

— Он вам не представлялся?

— Кто — он?

Я бы уже, наверное, пнул бы Боба по яйцам, чтобы освежить его память, но Валентин продолжал просто задавать вопросы.

— Тот, с кем вы работали? Ты и твоя банда.

— У нас не банда!

— А мне кажется, что банда, — ухмыльнулся Валентин. — А если мне кажется, то это так и есть. Но оставим терминологию лингвистам. Как он себя называл?

— Кто?

— Тот, с кем вы работали. Тот, кто мог вам приказывать. Тот, кто вас прикрывал.

— Не было такого…

— Жаль… — вид у Валентина был очень огорченный. — Давай с самого начала. Два года назад ты дал показания на одном суде. Показания не в пользу обвиняемого. Кто тебя попросил дать эти показания? А прежде, чем ты что-то скажешь, я хочу тебя предупредить — от ответа на этот вопрос зависит судьба твоего правого уха.

От голоса Валентина даже мне стало страшно. Если бы он так разговаривал со мной в подвале своей страшной Лубянки, выпытывая у меня тайные знания о будущем, то я бы рассказал всё — что знал и о чем даже не подозревал, — лишь он сменил свой тон.

На Боба голос Валентина подействовал также — и он рассказал всё.

В принципе, кое в чём он не врал изначально. Сотрудником КГБ тот человек, который попросил его об одолжении, не был.

* * *

Вернее, рассказал он всё, что знал, а знал он не очень много. Но главное — имя того человека, который когда-то попросил его об услуге — ему было известно, поскольку имел с ним дело не раз. По словам Боба, этот человек был как-то связан с кинематографом, а потому обладал определенными полезными связями и знакомствами, которые использовал, например, для получения различного дефицита и всяких заграничных ништяков. Всем этим он щедро, но не бесплатно, делился с Бобом, тот — со своими приятелями, к числу которых относились не только та троица, которую я знал слишком хорошо.

Кроме того, именно тот человек помог ему сбежать из воинской части так, что вся милиция и все военные патрули Архангельской области не смогли его поймать на двух дорогах, которые только и были доступны всем, кто решил покинуть этот гостеприимный край — одной автомобильной и одной железной. Тот человек просто вывез Боба на самолете.

Причины побега он излагал скупо — мол, тот человек сказал, что его присутствие нужно по месту прописки, и у Боба не нашлось, что возразить. К тому же ему было обещано, что никаких проблем не будет — он побудет немного на свободе, а потом отправится дослуживать оставшиеся три месяца.

Про пропавшего напарника Боб ничего не знал. «Калашникова» с собой у него не было, хотя штык-нож на поясе висел — он в тот день был дневальным, и эта деталь формы была ему положена. В самолете — примитивном Ан-2 местных авиалиний — Боб переоделся в гражданское, добрался до Вологды, ну а потом и до Москвы. Паспортов тут у пассажиров не спрашивали, а у него хватило мозгов, чтобы не кричать на каждом углу о своем побеге. И уже в прошлый вторник он оказался в столице, где всё пошло не по плану.

Тот человек внезапно пропал со связи, поэтому Боб пошел сдаваться родителям; те жутко перепугались, но устроили сына на даче, где жили их друзья — те сейчас были в отъезде, так что весь дом оказался в его единоличном распоряжении. Вот только наказ отца был очень строгим — свет не зажигать, своё присутствие не обозначать, никуда не ходить и ждать, пока он, то есть отец, не придумает, как замять эту ситуацию с наименьшими потерями для семьи.

Боб, разумеется, оказался непослушным ребенком. В среду он съездил к дому Аллы — и своими глазами видел, как она шла под ручку с каким-то хлыщом.

Когда я про это услышал, то пытался вспомнить, куда мы с Аллой ходили в среду — и не сразу сообразил, что на ВДНХ, побродить вокруг фонтанов и поесть мороженое. То есть вот этот товарищ мог напасть на нас уже тогда — но почему-то не сделал этого. И от этого мне почему-то стало очень тошно.

Впрочем, почти сразу же всё разъяснилось. Боб позвонил сначала Родиону, узнал у его матери о судьбе друга, который сейчас сидел за решеткой, натурально охуел от услышанного и начал вызванивать оставшихся на свободе приятелей. Михаил с ним разговаривал сухо, а вот Лёха обаянию своего лидера противиться был не в силах. Они встретились, обговорили всё — и Боб узнал, что тут происходило последние пару месяцев. Про «хлыща» — то есть про меня — Лёха, правда, многого рассказать не мог, но пытался напугать Боба связями, которые этот хлыщ имеет в серьезных органах. Судьбу Ирки решило замечание Лёхи о том, что та баба наверняка знает больше. Боб поехал в нашу общагу — и во время разговора не сдержался. У него и так уже потекла крыша от всех событий и новостей, а тут эта девица решила, что тоже может посылать его на хуй.

Он уже начал продумывать план мести — с ночным визитом в квартиру на Новоалексеевской и прочими вещами, — когда я совершенно случайно попался ему на глаза в парке, который он выбрал для прогулок, потому что до него можно было относительно быстро добраться с «Сокола». Сидеть взаперти ему очень не нравилось. На память Боб никогда не жаловался, «хлыща» узнал сразу, но вот светиться перед свидетелями не собирался — и сбежал при первых признаках возможного разоблачения.

Ну а потом он снова начал собирать свою гвардию на дело, но промахнулся. На этот раз Михаил его просто послал, а Лёха… Лёха прибежал ко мне и сдал своего кумира с потрохами.

* * *

Меня эти откровения не слишком озаботили. Единственная польза, которую я из них смог извлечь — это тот факт, что никаким безумцем Боб не был. Это был очень хладнокровный товарищ, способный на убийство; будь он медведем из тайги, было бы понятно, как с ним поступать — таких зверей, попробовавших человеческой крови, просто убивали. На людей эти правила пока что не распространялись, и поэтому Боб лежал в сарае всё ещё живой, но с кляпом, который я вернул на место, а мы с Валентином курили на крыльце дома.

— Тот человек… вы его знаете? — осторожно спросил я.

— Да.

— И что будете делать?

Он пожал плечом.

— Сейчас с Михал Сергеичем обмозгуем, а там видно будет.

Мне уже было видно, что названное имя его очень огорчило — и не мог понять причину этого.

— Валентин, я, наверное, снова покажусь вам излишне любопытным… но — кто этот человек? То, что он из кино, ещё не делает его опасным. Может, он тоже был лишь связным у кого-то? А того кого-то вы уже… того…

Валентин слабо улыбнулся.

— Да, Егор, ты излишне любопытен. Но я отвечу: нет, этот человек не был связным, ему это не по чину. Когда-то именно он, правда, под своим настоящим именем, его фамилия была другой, принимал на службу в Министерство государственной безопасности СССР недавнего выпускника юридического факультета Московского государственного университета. Меня. Тогда он возглавлял Второе главное управление МГБ.

Понятно, контрразведка. Ушлые ребята, им палец в рот не клади… хотя — кто ещё мог на меня выйти? Наверное, стоило уже перестать задавать вопросы и идти в дом, но что-то меня дернуло:

— А что будет… с ним? — я кивнул в сторону сарая.

Валентин внимательно посмотрел на меня.

— Он пропадет.

Я ожидал чего-то подобного и не удивился, но зачем-то продолжил допрос.

— Как пропадет?

— Без вести. Как в субботу пропали сто двадцать шесть сотрудников центрального аппарата КГБ СССР.

Я понял, что заигрался. Такие сведения выдают либо тем, кто тоже должен «пропасть без вести», либо… Я вспомнил, как в самый первый день своего попаданства размышлял о таких пропавших людях — и вспомнил один из своих выводов. «Некоторых не находят никогда».

— Мне тоже… надо будет пропасть? — через силу выдавил я.

Валентин усмехнулся.

— Если начнешь работать на наших врагов… Но в таких случаях даже очень близким людям пощады не бывает. А ты парень умный, и, думаю, этого не случится. Ладно, пошли в дом, уже все прокурились.

Глава 22

Трудности переводов

Пока мы шли до гостиной — а это буквально минута чистого времени, — я успел смириться с мыслью, что больше не увижу Боба. Он не был мне ни братом, ни сватом — просто совершенно чужой человек, которому зачем-то понадобилось портить жизнь моей невесте. Ну и мне тоже, раз уж я во всё это влез.

Наверное, это было неправильно и чудовищно — и любые правозащитники будущего дружно поддержали бы эту мысль. Да я и сам, хоть и не был правозащитником и вообще относился к их деятельности с большим скепсисом, всё же склонялся к тому, чтобы отдать Боба в руки правосудия. Да, советский суд во многих местах был кривым и косым, а советская процессуальная система имела очень серьезные лакуны, которые умелые люди могли использовать в своих целях, и в целом вся эта тряхомудия часто работала лишь благодаря живительному начальственному пинку. Но альтернативой этому был тот самый беспредел, которого я всем сердцем хотел избежать. Вот только для изменения нынешней ситуации мне нужно было хорошо знать право и иметь авторитет в юридических кругах — тогда и только тогда я мог бы всего лишь предложить какие-то коррективы, причем без особой надежды на то, что они будут приняты.

Но я не был юристом и даже не собирался им становиться. И не хотел ничего менять… кроме, разве что, той статьи УК РСФСР, которая касалась частнопредпринимательской деятельности и коммерческого посредничества — без неё мне было бы значительно безопаснее заниматься задуманным мною бизнесом по изготовлению декодеров для просмотра западных видеокассет. Да и предложение гаражного соседа Николая можно будет рассмотреть уже с практической точки зрения…

В общем, я хотел чего-то вроде перестройки, только без возможности воровать социалистическую собственность. Меня-то до этого воровства точно не допустят, а если сам влезу — грохнут, тут к бабке не ходи. А вот делать что-то своими собственными руками… хотя, правда, и там все эти запчасти и те же микросхемы были цельнотянуты с заводов в обход отделов сбыта. То же самое воровство, вид сбоку.

В любом случае, живой и здоровый Боб в моих планах не учитывался никак. Отсидевший и вернувшийся с зоны лет через десять — тоже. Отпущенный из психушки через два года — тем более. Через два года мы с Аллой как раз планировали подумать о ребенке, а этому упырю насрать на высокие материи — он может окончательно съехать с катушек и воткнуть свой нож как раз туда, где зарождается новая жизнь.

Так что ну этого Боба нахрен. Пусть его грешная жизнь завершится в этом комфортабельном сарае. Я не против. Главное — помнить, что Алле об этом знать не обязательно. Точнее, ей лучше вообще об этом не знать. Я тронул Валентина за плечо и мы остановились в коридоре.

— Что? — недоуменно спросил он.

— Алле ничего не говорите… — тихо ответил я.

— О чем? — он тоже понизил голос.

— Что он пропадет без вести.

— А, это. Я и не собирался. Сам не проговорись… хотя, у тебя с сохранением тайны и так всё хорошо. А одной больше, одной меньше… По себе знаю.

* * *

Михаил Сергеевич и Алла обсуждали немецкие переводы — словно в стране не происходило неизвестно что, а мы с Валентином и в самом деле просто вышли подымить на крыльце. Я услышал пару слов на языке Гитлера и Шиллера, но общий смысл их препирательств от меня ускользнул.

Вообще я был очень благодарен старику за эту идею с переводами. С первой порцией Алла разобралась как-то быстро, почти не отвлекаясь от экзаменов и позволив мне заниматься, чем душе угодно. Именно за ними и приезжал посыльный от Михаила Сергеевича; он же привез гонорар и следующее задание — не такое большое, но, как оказалось, заковыристое. С ним Алла провозилась чуть подольше и успела прямо накануне прилета отца — благо сессия уже завершилась, и она была почти свободным человеком.

Заплатили ей, правда, на мой взгляд, очень и очень мало — за первую порцию рублей двадцать, за вторую обещали пятнадцать. Но Алла просветила меня, что переводчики в СССР вовсе не были привилегированным классом и котировались примерно наравне с пенсионерами и дворниками; но дворникам ещё и служебное жилье давали. Да и о пенсионерах и ветеранах государство тоже не забывало — в отличие от переводчиков.

Их выработка тут считалась в неких авторских листах — сорок тысяч печатных знаков с пробелами; для темного меня Алла перевела их в страницы обычной книги — получилось примерно двадцать две штуки. На этот объем отводилось десять дней, а платили за него примерно рублей пятьдесят — но могли и накинуть немного за сложность. И десяток страничек машинописного текста, которые ей вручил Михаил Сергеевич, больше чем на две красненькие не тянули ни при каких раскладах — по её мнению, старик и так был очень щедр, учитывая её студенческие таланты. Я ещё больше уверился, что это было какой-то формой благотворительности — наши кураторы просто заглаживали вину перед нами за собственные косяки, но делали это исподволь, без бросания пачек с купюрами с барского плеча. За это я их и ценил.

Впрочем, Алла рассказала ещё, что отдельно такой профессии, как «переводчик» в Советском Союзе нет. Вернее, некий человек может заниматься переводами, например, в каком-то издательстве, но там никаких гонораров — только оклад и возможная премия. А вот такого рода переводы — это по факту подработка, их можно получить через некое Бюро переводов, в которое берут только тех, кто уже имеет официальную должность. В общем, на мой взгляд, это было не так прибыльно, как хотелось бы. Но Алле нравилось — и вроде бы у них в институте подобная деятельность могла учитываться как производственная практика. Но со своей она уже разобралась, а нам и тридцать пять рублей не помешают. Сходим пару раз в «Лиру».

Увидев, что мы вернулись, старик с Аллой отвлеклись от своего занятия, она аккуратно убрала какие-то листки — кажется, новое задание — в свою сумочку. И кинулась ко мне.

— Я волновалась! — воскликнула она, повиснув у меня на шее.

— Всё хорошо, — я извиняюще улыбнулся Михаилу Сергеевичу над плечом девушки. — И всё уже закончилось.

— Его арестовали? Это был он?

Я замялся — но почти незаметно, буквально на мгновение.

— Да… арестовали. Правоохранительные органы с ним разберутся.

Милицию я не упомянул, поскольку с ней Боб, кажется, уже никогда не познакомится. И остальные подробности всей операции опустил — незачем Алле влезать в эту грязь. Достаточно того, что я в ней изгваздался по самые уши.

— И правильно! — Алла ткнулась лбом мне в плечо. — Теперь всё будет нормально?

Я оглянулся на Валентина — мол, выручай, сам не справлюсь. И тот меня не подвел.

— Конечно, будет, — вмешался он. — Михаил Сергеевич, мне тут стало известно, кто стоит за той ситуацией с Александром. Это Олег Михайлович, вы должны его помнить. Из второго.

* * *

Насколько я мог судить, Михаил Сергеевич чуть ли не с полуслова понял, о ком идет речь. Но заставил Валентина доложить всё честь по чести — правда, тот рассказал о «старом знакомом» хоть и развернуто, но так, что даже мне, присутствовавшему при допросе Боба, было непонятно, кого они обсуждают. Впрочем, я и тогда остался в некотором неведении, а уточнять не стал — были другие заботы. Ну а Алла вообще впала в ступор и даже открыла в недоумении рот.

— Только непонятно, где его искать. Он может быть как в Москве, так и… где угодно. Со среды не на связи, но сам не проверял, — закончил свой рассказ Валентин.

Михаил Сергеевич задумчиво посмотрел вдаль.

— Это можно узнать, — сказал он. — Думаю, Георгий мне не откажет.

— Михал Сергеич, позвоните? — в голосе Валентина я услышал неожиданные просительные нотки.

Мне он всегда казался достойным наследником «Железного Феликса» — только без маузера. Кожанка, я был в этом уверен, у него есть, в этом времени она считалась негласным признаком статуса для обеспеченных господ. А Валентин явно был из этой прослойки — и нисколько не стеснялся, судя по его непременному «Мальборо».

— Позвоню, — согласился старик. — А ты пока подумай, что делать собираешься.

Он повернулся к телефону и набрал какой-то номер — без судорожных поисков нужных цифр по записным книжкам и прочих признаков людей с плохой памятью. Впрочем, сейчас таких людей было много… я и сам когда-то помнил много полезных номеров наизусть.

Ответили ему практически сразу.

— Георгий, привет тебе, — сказал Михаил Сергеевич. — Это Смиртюков тебя беспокоит. Как там твои писатели поживают? Не потерялись в нынешних условиях? Не потерялись? Вот и хорошо, они нам ещё пригодятся… Не буду отвлекать надолго, у меня к тебе есть просьба небольшая. Ты не знаешь, где сейчас можно найти Олега Михайловича Шмелёва? Да-да, того самого, «Резидента». Потребовался вот одному старому знакомому… моему знакомому, конечно же. Вот как? Что ж, диктуй, записываю.

Старик подтянул к себе большую тетрадку, в которой уже было исписано порядочное количество страниц — и, кажется, только за последние дни, — и пару раз небрежно чиркнул ручкой. Хорошей такой, золоченой, но чернильной ручкой — какими и полагается работать государственным служащим его ранга.

— Спасибо, Георгий, от всей души благодарю, — ответил Михаил Сергеевич на реплику своего собеседника. — Нет, вот про это ничего не скажу… Ещё пара дней, так что успеешь. Нет, не разбирай.

Он положил трубку и как-то весело посмотрел на нас.

— Он сейчас в Переделкино, отдыхает от трудов в Доме писателя. Георгий говорит, что сведения верные… и свежие. Валя, ты что-нибудь придумал?

Тот отрицательно покачал головой.

— Можно снова послать группу… Но с этим… с этим я хотел бы разобраться сам. Вот только… — он бросил быстрый взгляд на Андрея, который сидел за столом и что-то жевал, но быстро поднял голову, когда понял, что речь идет о нём.

— Андрюшу не отпущу, он мне нужен, — тут же отреагировал Михаил Сергеевич. — Своих вызывай.

— Только же уехали они, и пары часов не прошло, ребята трое суток на ногах были, — с обидой в голосе сказал Валентин.

— У вас в комитете что, водителей мало? — старик недоуменно поднял бровь.

— Другие не подходят.

— Тогда посылай группу, — безразлично предложил Михаил Сергеевич и взял свою тетрадь, перелистнув несколько страниц и сделав вид, что нашел что-то интересное.

Повисло неловкое молчание.

* * *

Я не понимал, что происходит. Старик явно считал, что Валентин вытащил на свет какие-то личные разборки с этим бывшим госбезопасником, который сейчас каким-то образом оказался в писательском санатории, иначе этот Дом в Переделкино назвать было сложно. Впрочем, там могли отдыхать не только те, кто занимается соответствующей деятельностью, в СССР случались и более невероятные события, а социалистическая действительность этому лишь способствовала. Но как бы то ни было, Михаилу Сергеевичу очень не хотелось заниматься этим делом, хотя откровенно послать Валентина он по каким-то соображениям не мог или не хотел. У этих двоих были странные взаимоотношения, в которые я старался не вникать; они явно через многое прошли, многое видели и даже сейчас были на одной стороне в этом странном государственном перевороте, который на этой даче почти не ощущался.

В общем, я решил просто подождать, чем всё закончится. Ну или просто уйти, если нас с Аллой выставят — со всей возможной вежливостью, конечно — из этого гостеприимного дома. Ведь в целом все наши дела были завершены, враг повержен и сейчас ждал своей участи в сараюшке на заднем дворе. А нам надо было…

— Ал, а ты звонила отцу с бабушкой? — нарушил я здешний кодекс молчания.

— Ой… нет. Михаил Сергеевич, можно?

Тот, разумеется, разрешил. Алла схватилась за трубку одного из телефонов, набрала номер — судя по репликам, ей ответила Елизавета Петровна, которая начала выговаривать внучке за её неподобающее поведение. Алла вяло отбивалась и, пожалуй, имела на это право — с ней-то точно ничего не случилось, да и со мной тоже, так что наша авантюра удалась на славу. Но обычно родители и бабушки очень плохо слышат доводы разума… особенно если на улице происходит самый настоящий государственный переворот.

Валентин с минуту смотрел на это щебетание, потом он молча развернулся и вышел из комнаты. Михаил Сергеевич не обратил на это никакого внимания, всецело занятый своей тетрадкой.

И лишь я стоял столбом посреди комнаты, не зная, что мне нужно делать. И главное — что мне можно делать.

Наконец Алла положила трубку.

— Папа собрался нас искать… — убитым голосом сказала она.

— Но теперь уже не собирается? — откликнулся Михаил Сергеевич, оторвавшись от своих записей.

— Теперь — нет. Но дома нас ждет знатный пропесон…

— Пропесон? — у старика непроизвольно поднялась одна бровь.

— Ругать будут, — объяснил я. — Сильно. Может, ещё и сладкого лишат на неделю.

Я улыбнулся, показывая, что не расстраиваюсь из-за возможных запретов.

— Почему так?

— Я не предупредил, куда собираюсь… — я дёрнул плечом. — Алла забегала домой… Ал, ты не говорила, что мы отправляемся на войну?

— Не-а… сказала, что мы в гараже будем, — она забавно мотнула головой.

— Понятно всё с вами, молодые люди, — раздался за моей спиной голос Валентина. — Кому война, кому развлечение… Егор, как ты смотришь на то, чтобы немного прокатиться?

Я резко обернулся. Почему-то мне послышалось ещё и продолжение этой фразы — «в лес, ночью, в багажнике моей машины». Я стряхнул с себя наваждение из девяностых и довольно тупо спросил:

— Да. Куда едем?

* * *

Некоторые вещи записываются на подкорку и выскакивают в самые неожиданные моменты жизни. Я так и не понял, куда выходил Валентин — в туалет надо было идти на улицу, да и не обернулся бы он за минуту, ему с одной рукой пришлось бы проворачивать целую операцию вокруг своей ширинки. Впрочем, я быстро выкинул из головы возможные проблемы, с которыми сталкиваются однорукие бандиты в процессе посещения уборной — в конце концов, я сам чуть не стал одним из таких. Да и боль периодически напоминала мне, что стоит избегать резких движений, если я хочу, чтобы моя рана зажила относительно быстро.

Но ураган мыслей, который как-то неожиданно сменил непринужденный разговор, сделал своё черное дело. Я спросил у Валентина то, что обычно спрашивал у своих клиентов. И я был уверен, что он это хорошо понял.

— Да тут недалеко, — ухмыльнулся он. — Я покажу.

Наверное, мне стоило продолжить шутку и спросить о цене, но я опасался засветиться перед Аллой. Пока что она смотрела на нашу пикировку с каким-то волнением — понимала, что Валентин собирается во что-то меня втянуть, но ещё не поняла, во что именно.

А вот я уже понял. И я не могу сказать, что мне эта идея была по душе. Судя по пробежавшей по лицу Михаила Сергеевича тени, он тоже был не восторге от планов своего приятеля, но пока не вмешивался.

Я быстро прикинул варианты — их и было-то всего два: отказаться и согласиться. В случае отказа я вряд ли что-нибудь потеряю; Валентин, скорее всего, всё-таки вызовет кого-то из своих комитетских водителей — сам-то он со своим корсетом вряд ли способен управлять современными «Волгами», пусть даже с автоматической коробкой передач. Пусть это будут те самые другие и не подходящие, но руль крутить они смогут, а заодно послужат чем-то вроде ударной группы — хотя для этой цели, наверное, лучше всего подошли бы ребята старшего лейтенанта Хорошилова. Но их Валентин явно не собирался использовать ещё раз.

А вот в случае согласия… У моего генерал-майора были какие-то серьезные терки с этим неизвестным мне и спрятавшимся среди писателей Олегом Михайловичем. В нынешних условиях это противостояние могло закончиться как угодно — перестрелкой или… или перестрелкой. На примирение сторон я бы рассчитывать не стал. Со стрельбой у Валентина сейчас, наверное, чуть получше, чем с вождением, но вряд ли его левая рука обладает теми же снайперскими навыками, как правая. Впрочем, я вообще не знал, как он стреляет — но должны же их в этом комитете хоть чему-то учить?

И где оказываюсь я? В буквальном смысле между двух огней. То есть там, где мне очень не хотелось оказаться.

Но и отказать Валентину по причине собственной трусости я не мог.

— Хорошо, поехали, — кивнул я.

— Егор!

Алла сделала движение, словно хотела остановить меня, но я сам шагнул к ней и крепко обнял.

— Я скоро, котенок, — прошептал я. — Помогу — и сразу назад. И всё будет хорошо.

— Пусть едет, Алла, ничего с ними не случится, — проворчал из своего кресла Михаил Сергеевич. — А мы пока продолжим… ты же помнишь, на чем мы остановились?

Я заметил в углу глаза своей невесты одинокую слезинку, вытер её — и подтолкнул девушку к старику.

— Ничего не случится, — повторил я.

Правда, в отличие от Михаила Сергеевича, в моём голосе не было ни капли убежденности в благополучном исходе этого безнадежного мероприятия.

Глава 23

Писательская госбезопасность

Ворота нам открыл Андрей, и Алла тоже вышла. Получились такие импровизированные проводы, только без рыданий и на дорожку никто не приседал.

Я сдал «догонялку» задом, вывернул на улицу, проехал с минуту — и остановился как раз у того дома, в котором до недавнего времени обитал Боб. Впрочем, никаких признаков этого я не увидел — как и следов того, что с полчаса назад этот дом штурмовала группа спецназа. Ребята старшего лейтенанта всё сделали чисто. А затем потянулся за сумкой, которую кинул на заднее сиденье.

— Чего остановился? — недовольно спросил Валентин.

Я молча показал ему свой заслуженный атлас и погрузился в изучение юго-запада ближнего Подмосковья.

Сумку я захватил в последний момент. Андрей покопался там капитально, но цепь от «Верховины» и в самом деле не тронул; ещё там осталась папка с документами, почти мирный ломик с замотанной изолентой рукоятью. И вот этот атлас, который я купил ещё перед поездкой в Анапу. Он и для передвижения по Москве годился, поскольку столица тут была вынесена на отдельных листах, которые захватывали и почти всё ближайшее замкадье, к которому относилось и Переделкино.

— Ты не знаешь, куда ехать? — с легкой иронией спросил Валентин.

— Догадываюсь, — бросил я.

И тронулся с места, не дожидаясь ответа. Поворот на Волоколамку оказался полностью пустым, но я законопослушно подождал зеленого сигнала светофора — и, похоже, снова заставил Валентина понервничать.

— Можно было бы и на красный проехать, мы вообще-то торопимся, — проворчал он.

— А смысл? Выиграем минуты две… нам ещё у МКАДа тормозить, посты же ещё не сняли?

— Нет.

— Вот. Они нас, кстати, пропустят? Или сначала стрелять будут?

— Не будут стрелять. У них приказ — задерживать. Хотя есть пролететь без предъявления документов — вслед пальнут обязательно. Так что притормаживай обязательно.

«Без сопливых», — подумал я.

Впрочем, мне действительно было страшновато. В Москве было неизвестное мне количество военной техники, наверное, очень большое. Вся она умела стрелять и, скорее всего, была снабжена боеприпасами нужного калибра, которого хватит, чтобы разобрать эту «Волгу» на мелкие запчасти вместе со всем её содержимым. И этой техникой управляли вчерашние школьники, к которым отец Аллы относился с легким пренебрежением. Поэтому я собирался соблюдать все требования Правил дорожного движения, которые только смогу вспомнить. Во всяком случае, в черте города и на МКАДе. Ну а потом видно будет.

— Посты только по кольцевой стоят? — уточнил я.

— Не совсем… — ответил Валентин после короткого раздумья. — На некоторых трассах и чуть в область уходят.

— Обложили, — усмехнулся я. — Может, получится танк прихватить по дороге? С танком всяко веселей будет?

Валентин посмотрел на меня, увидел, что я улыбаюсь, и лишь осуждающе покачал головой.

— Танк ему… — пробормотал он. — Ты, кстати, так и не ответил — район-то этот знаешь?

— Знаю, — бросил я. — Вот только некоторые дороги пока не построили. Будет обидно внезапно оказаться в чистом поле лишь потому, что я помню, что там когда-то в будущем была шестирядная трасса.

Кажется, он понял.

— И много у вас там настроили?

— Прилично… так сразу и не расскажешь. У вас тут всё попроще — один въезд, один выезд. И светофор на повороте.

— Опять «у вас»?

— Ну а у кого же ещё? — нагло ухмыльнулся я.

* * *

Примерно в паре километров к югу от писательских дач, через железную дорогу со станцией Переделкино, в этом времени находится небольшая деревушка Рассказовка. Очень небольшая, даже крошечная — одна улица, домов сорок. Улица, кстати, называется Боровским шоссе, которое когда-то шло от Москвы до — правильно — города Боровска; я зачем-то изучал его историю и узнал, что именно по этому шоссе — или тракту — Наполеон отступал из Москвы. В будущем от этой дороги остались одни ошметки, а гордое название «шоссе» с полным правом носил только небольшой кусок между МКАДом и Апрелевкой с нанизанными на него новыми микрорайонами столицы.

Мой дом, в котором я поселился после третьего развода, стоял примерно там, где находилась историческая Рассказовка. Не в одиночестве, конечно — ушлые строители будущего застроили огромными многоэтажками буквально каждый квадратный метр между Боровским шоссе и железной дорогой. Мой дом был крайним в этом муравейнике, и первое время я любил вечерами выходить на балкон и под чашечку кофе смотреть на самолеты, которые взлетали из Внуково. Звук, кстати, до нас не доносился — а вот огромные серебристые лайнеры было видно очень хорошо. Потом напротив моего дома впихнули ещё один микрорайон, и это развлечение перестало быть таким уж увлекательным.

Ну и как каждый таксист, я старался выбирать последние заказы за смену так, чтобы оказаться как можно ближе к своему дому. Чаще всего это удавалось, так что окрестности я изучил неплохо и ориентировался даже без использования навигатора. Заносило меня и в поселок писателей — сейчас он, кстати, называется не просто «Переделкино», а «в Переделкине», поскольку Переделкино — это ещё одна деревня на Боровском шоссе, недалеко от Рассказовки и поближе к Москве. В моем времени на этом месте тоже выросли многоэтажки, сам микрорайон был назван «Новопеределкино», а «Переделкино» окончательно закрепилось за писателями.

Так что да — я этот район знал и знал неплохо. Но в будущем тут действительно проложили много новых дорог, да и старые проходили совсем не там, где можно было ожидать. Поэтому гнать я не собирался, в этом времени для этого подходил только МКАД, а там стояли танки с вооруженными солдатами.

* * *

На одной Волоколамке стояло сразу несколько блок-постов — на подъездах к каналу, на съездах на улицу Свободы, Тушинский аэродром и в промзону. В общем, нас останавливали раз шесть, внимательно проверяли удостоверение Валентина, выслушивали сказанный им пароль, а также зачем-то заглядывали мне в лицо. И пропускали.

Хуже всего пришлось у МКАДа, где у моего гэбэшника не только проверили документы — хмурый капитан связался с кем-то по рации и лишь после этого разрешил ехать дальше. Частников на легковушках, кстати, уже не было как класса — одни грузовики, которые тоже проверяли, хотя и не на всех постах.

Валентин, похоже, уже смирился, что мы никуда торопиться не будем, но как раз на МКАДе я его немного порадовал — развязок тут пока было немного, и я немного прибавил скорость. Ну а чтобы немного отвлечь его от смурных мыслей, решил уточнить кое-какие вещи, которые меня слегка нервировали.

— Валентин, а кто такой Георгий? — спросил я.

Он бросил на меня нечитаемый взгляд, но почему-то решил ответить:

— Марков, глава Союза писателей. Тебе зачем?[19]

— Вы же знаете, что я очень любопытный, — улыбнулся я. — Причем без всякой причины. Да и вряд ли я побегу к этому Маркову, чтобы… даже не знаю, что. В общем, думаю, мы с ним никогда не пересечемся. Так что это всего лишь любопытство. Праздное. А Олег Михайлович этот кто?

— Тоже праздное любопытство? — кажется, он даже слегка поморщился.

— Нет, вот в этом случае — точно не оно, — серьезно сказал я. — Насколько я понял, он вряд ли будет рад нас видеть… ну и мне хотелось бы знать, чего ожидать.

— Ожидай всего, не ошибешься, — Валентин, кажется, не был настроен работать для меня википедией.

— Это слишком общо, — я не собирался давать ему возможность соскочить. — Возраст, навыки, умения, чем он по жизни занимался? Я так понял, он уже у вас не работает?

— Старик, семьдесят лет почти, куча болячек, но недооценивать его не стоит, — каким-то будничным голосом произнес Валентин. — В войну он прошагал путь от сержанта до старлея госбезопасности… это четыре ступеньки, чтоб ты знал, низовой состав, который под пулями ходил. При переаттестации ему майора дали, он по областным управлениям поработал, уже в пятьдесят первом его на Второе главное управление МГБ назначили в звании полковника. Через два года и я к нему пришел… Он в Венгрии в пятьдесят шестом себя проявил, потом одного предателя сумел раскрыть, серьезного волчару, многих наших сдал американцам…

Он прервался, а я успел напрячься и выдать правильную фамилию.

— Пеньковского?

Валентин на мгновение удивился, но потом, видимо, вспомнил о неисчерпаемых залежах бесполезных сведений в моей башке.

— Да, его… ты это — никогда не упоминай это имя. Даже при мне или при Михал Сергеиче…

— Хорошо, — легко согласился я. — И что дальше?

Мне очень хотелось узнать, чего в этом опасного, но я волевым усилием задавил своё не относящееся к делу любопытство. Ещё обидится товарищ генерал-майор — и останусь я без информации о загадочном Олеге Михайловиче.

— Сняли его, в шестьдесят четвертом… там один сотрудник наш сбежал со всем, что знал, вот и сняли сразу.

У меня в голове снова провернулись невидимые шестеренки и выбросили джек-пот из страниц «Истории КПСС».

— Это после отставки Хрущева его подвинули?

— Нет, за несколько месяцев до того. Если бы дотянул до отставки, сидел бы и дальше, — усмехнулся Валентин, которого, кажется, моя потуга на аналитику слегка позабавила. — Но не дотянул. Вышибли без почета… мужику полтинник, самый возраст, так сказать, звание высокое, две больших звезды на плечах, боевое прошлое, ордена — а он почти на пенсии, только без полагающегося довольствия. Впрочем, раньше могли и…

Он резко оборвал себя, но я понял, что осталось недосказанным — при Сталине этот человек так просто с такого поста не ушел бы. Ну а посадили бы его или расстреляли — дело десятое. Могли и совместить, времена были суровые.

— Ну… пока что я вижу человека, который вряд ли может быть очень опасен — возраст, двадцать лет не в вашей… не в вашем комитете. Зачем мы за ним едем? Неужели из-за того случая?

— Тот случай был не единственным, к сожалению, — покачал головой Валентин. — Но про что-то тебе знать не положено.

— Да я и не против, — легко согласился я. — Давайте то, что мне по чину знать можно.

Продолжить рассказ Валентин не успел — мы уткнулись в очередную цепочку блок-постов у Рублевского шоссе. Пришлось ему снова доставать своё удостоверение и вспоминать пароль, который уже выучил даже я. Впрочем, тут нас особо не тиранили — видимо, до здешнего офицера дошел тот простой факт, что раз уж мы оказались в его зоне ответственности, то нас проверяли уже не раз и даже не два. Правда, я мог бы ему рассказать пару способов попасть на МКАД в обход скоплений всяких бронетранспортеров, но, думаю, фильм «Берегись автомобиля» он должен посмотреть самостоятельно[20].

* * *

— Что по чину… Помнишь обстоятельства нашего знакомства? — продолжил Валентин.

— Разумеется, — кивнул я. — Это случилось полтора месяца назад, да и событие было неординарное. Это он замутил?

— Замутил?

— Ну… организовал, — поправился я.

— Нет, не он. Но, думаю, он принял в той ситуации самое непосредственное участие. Зацепить мы его тогда не смогли, другие люди попались, этот вывернулся.

— Он, смотрю, какой-то неуловимый… прямо фантомас.

Валентин немного помолчал.

— Есть немного, — согласился он. — Человек, на которого никогда не подумаешь. Мы и не думали, шли по ложным следам, которые он нам с удовольствием подкидывал.

— А зачем? — поинтересовался я. — Ведь не из любви же к искусству?

— Может, и из любви, — усмехнулся Валентин. — Попробуй угадать, кем он работал после отставки.

— Какой-нибудь инженер по технике безопасности? У нас там подобных отставников любили брать на всякие ненапряжные должности с хорошим окладом. Связи-то у них никуда не девались, как правило.

— Почти угадал. Работал он в нескольких министерствах… как раз на таких вот должностях. У нас знали, но не препятствовали. Считалось, что от Хрущева пострадал, вот и создавали определенный мягкий режим. В поле зрения, конечно, попадал, но никогда так, чтобы его пришлось брать. Ни один его фамилию не назвал, хотя этот… всё время где-то рядом крутился. Потом известным писателем заделался. «Ошибку резидента» читал?

Я покачал головой.

— Фильм смотрел, но давно.

— Он написал… соавтором у него ещё один отставник наш был, но тот как раз за литературу отвечал, а этот — за… Но наградили тогда обоих. А вскоре начали мы странности замечать… про фантомаса ты правильно сказал. Хрен поймешь, кто, даже его существование было под вопросом. Только по косвенным признакам. Предатель слишком грамотный окажется и до поимки успевает серьезный ущерб нанести. Перебежчиков число повысилось, Андропов как статистику увидел, то отобрал и велел забыть о её существовании. Оппоненты начали операции успешные проводить. В общем, всё понемногу, но вместе — словно в этих фильмах про Джеймса Бонда английского.

В целом мне было почти всё понятно. Жил-был человек, много лет, даже — десятилетий, — служил общему делу, а потом его выкинули из органов по какому-то надуманному поводу. Впрочем, насколько я помнил, у Никиты Сергеевича было много такого — хоть кукурузу на Крайнем Севере вспомнить. Одно слово — волюнтаризм. Но тут всё же особый случай. Обижают многих, незаслуженно обходят — тоже. Но очень мало тех, кто из-за этого начинает пакостить родной стране и бывшим коллегам. Ещё и книжки патриотические писал. Хотя…

Я поднял в памяти свои воспоминания об «Ошибке резидента» — по факту это история предателя, которого хитрые чекисты ставят в такие условия, что у него не оказывается другого выхода, кроме как пойти на службу к своим врагам. Если немного изменить финал — это будет рассказ об успешной операции западных спецслужб против СССР. Вторая и последующие части — плохие попытки исправить ситуацию, на которую кто-то обратил внимание? Кажется, четвертый фильм пока не вышел[21].

— Он один всё это проворачивал столько лет? — спросил я.

— Что? Нет, конечно, вряд ли один. Одному человеку это не под силу…впрочем, если получится его взять, можно будет узнать много интересно, как мне представляется. Скорее всего, его поддерживали наши оппоненты… хорошо поддерживали, качественно. И внутри комитета у него были… назовем их друзьями. Этого вполне хватит, чтобы создать нам определённые трудности.

— Вы говорили, что вам хватило двух имён для переворота… Это его друзья?

— Ну и выражаешься ты… — поморщился Валентин. — Хватило, не хватило. У хорошего хозяина всё в дело идет. Только вот выйти на этого человека через них оказалось невозможно. Хорошо, этот паренек подвернулся. Так что тебе — моя персональная благодарность.

— А ваш… человек? Который два года назад?…

— Вытащим теперь, — уверенно сказал он. — Остались вопросы?

— Ммм… да. А тогда, при нашем знакомстве, почему не удалось его поймать?

— Сложно оказалось, слишком всё было скользко. Думаю, если бы он тогда больше не стал этой темы касаться и этих ребятишек приструнил… Но он, похоже, решил мой отдел добить, над нами и так висело много всякого… сам же сказал про контрразведку. А тут дружба с каким-то взяточником. Если бы у них всё успешно прошло, то уже я пошел бы инженером по технике безопасности с хорошим окладом устраиваться. Но — поторопились они, не подготовились хорошенько, хотели на импровизации проскочить. Не смогли.

Я понял, что речь шла о визите матери Родиона и последующем нашем с Аллой заточении в подвалах Лубянки, и собирался уточнить ещё кое-что, но мне пришлось заниматься дорогой — впереди я увидел съезд на Минское шоссе и очередной блок-пост.

Да и не так уж это было и интересно.

* * *

Вопреки расхожему мнению, как раз за МКАДом жизнь имелась. Тут не было блок-постов через каждый полкилометра, куда-то ехали по своим делам легковые автомобили и грузовички, их никто не досматривал, а водители старались соблюдать правила дорожного движения. Да и вообще тут был почти нормальный понедельник — я увидел работающие магазины и спешащих пешеходов, куда-то пронеслась с люстрой милицейская машина новой расцветки — серые с синей полосой «Жигули». В общем, в этом мире люди просто ждали, когда власти наиграются в свои перевороты и снова разрешат жить по-старому. Ну или расскажут, какой будет новая жизнь.

Я не стал пытать Валентина про цели этого восстания. И так понятно, что эта группа — пусть будут «патриоты» — решили навести порядок в стране в своем понимании этого термина. Что означал для них порядок — я не знал, а из опубликованных документов ничего не следовало. Скорее всего, чуть позже выйдет ещё один экстренный выпуск «Правды» с программой действий, но пока что вся страна встала враскоряку. Я лично очень надеялся на что-то типа китайского пути — пусть СССР будет строить коммунизм, но чтобы при этом у человека с желанием всегда была возможность подзаработать себе на хлеб с икрой. Ну и полные магазины ещё, без всяких талонов и прочих ограничений, которые я очень хорошо помнил во времена поздней перестройки. Желательно, конечно, чтобы и курс рубля не рухнул раз эдак в тридцать тысяч, хотя — справились тогда, справимся и сейчас. Особенно если новые власти разрешат более-менее свободное хождение долларов и прочих франков с марками. Ну и евро тоже, когда те появятся.

— Скоро подъедем, — сказал я. — В конце этой дороги и будут писательские дачи. Чуть левее — тот Дом писателя. К нему подъезжать?

— Да, давай туда, — кивнул Валентин.

А потом он сунул руку в бардачок — и достал оттуда пистолет.

Я покосился на оружие.

— Что это? — безразлично спросил я.

— А на что это похоже?

— На пистолет.

— Значит, он и есть.

— Настоящий?

— Егор, не показывай, что ты дурак, я же знаю, что ты умеешь хорошо соображать, — огрызнулся он.

— Извините, сглупил… Думаете, понадобится?

— Кто знает…

Валентин пытался одной рукой проделать какие-то манипуляции с оружием, и в какой-то момент я не выдержал. Остановил машину прямо посреди полосы — в эту сторону никому не было нужно — и протянул руку.

— Дайте, я помогу, только скажите, что надо делать.

Он посмотрел на меня, на пистолет, поморщился — и отдал его мне.

— Сними с предохранителя… да вот этот переключатель… теперь передерни затвор… хорошо. Верни предохранитель на место и давай сюда. Ты неплохо справился.

Ну ещё бы. Я наблюдал этот процесс примерно миллион раз — ну и что, что в в кино. А пару раз довелось и самому пострелять — на сборах от военной кафедры мы сделали по три выстрела из «ПМ», а как-то я отвел старшего сына в стрелковый тир — ну и сам стрельнул из самого натурального «Глока». Только вот модель пистолета мне была незнакома — какой-то он был длинный и тяжеловатый.

— А что это за модель? — спросил я.

— АПС, — коротко ответил Валентин.

«Стечкин?»

— Вы левой рукой с ним?..

— Нас учили… поехали, только нервы треплешь.

«Вам, пожалуй, потреплешь, вы сами кому угодно…»

Вслух я этого, разумеется, не сказал. Оторвал глаза от пистолета, который Валентин так и держал в руке — и тронулся с места.

* * *

— Притормози, — внезапно попросил Валентин.

Мы были уже в самом поселке. За заборами скрывались легенды — я не помнил, кто тут жил сейчас, но наверняка не последние литераторы Страны Советов. Раньше тут обитали Чуковский и Пастернак, выводок поэтов-шестидесятников и куча писателей, книгами которых сейчас зачитывались все советские люди.

Наш путь лежал к Дому писателей — это было такое двухэтажное здание с колоннами на входе и окнами клетушек тех творцов, которые желали прикоснуться к местной атмосфере, но своих персональных участков не имели, на фасаде. И я уже свернул на небольшую гравийную дорожку, которая вела к площадке перед входом, когда Валентин и попросил остановиться.

На той площадке стояли пятые «Жигулях» модного в эти годы цвета «липа зеленая». Передний номер был очень искусно заляпан грязью — мельком и не заметишь ничего необычного. Но первой буквой виднелась необычная «Щ», можно было разобрать две первые цифры — восемь и четыре, а последние буквы складывались во вполне отчетливые «М» и «О». В общем, конспирация была так себе — от дураков.

У машины возились двое — они что-то складывали в багажник и нас какое-то время не видели. Но вот они захлопнули крышку — и обратили внимание на то, что за их действиями уже какое-то время наблюдают люди из очень характерной черной тридцать первой «Волги», которая сейчас была далеко не у всех. У большинства писателей их точно не имелось — разве что у того самого Маркова, как высшего функционера писательской организации.

Так что сомнений у них не возникло ни на секунду — пожилой что-то крикнул своему напарнику и прыгнул на заднее сиденье. А тому пришлось обежать весь автомобиль, чтобы оказаться на водительском месте. «Жигули» чихнули и бодро затарахтели новым движком.

— Поехали, — сказал Валентин.

Но я остался стоять на месте, и он удивленно посмотрел на меня.

— Поехали! — чуть более требовательно приказал он.

— Тут одна дорога, — сквозь зубы объяснил я очевидный факт. — А вокруг дремучий лес. Им либо прямо в нас надо ехать, а их «Жигуль» против этой «ласточки» не катит, в лепешку соберутся, либо пытаться по кустам уйти на дорогу. Как думаете, что они выберут? Я бы попробовал по кустам… но там ещё и забор.

— Ты…

Что именно хотел сказать Валентин, так и осталось неизвестным. Водитель «Жигулей» тоже увидел сложившийся расклад и выбрал тот вариант, при котором у него был хотя бы теоретический шанс оторваться от нас.

Их автомобиль взревел двигателем, прыгая через невысокий бордюр, и направился прямо в лес, который отделял тихое убежище советских писателей от шумной трассы.

Валентин вскинул свой пистолет.

Глава 24

На груди утеса-великана

Наверное, я бы через этот лесок проехал. Медленно, просчитывая маршрут — но проехал бы. И на этот путь я бы отважился только на «Жигулях» — они были на метр короче и на целых двадцать сантиметров уже, чем тридцать первая «Волга» — или на каком-нибудь «Запорожце», который был ещё мельче. Лесок тут содержался в относительном порядке — никаких бревен, никаких острых сучков, никакого сухостоя. Только траву почему-то не выкосили и кусты не вырезали как класс.

Эти же ребята решили прорываться на скорости, и я хорошо понимал, что они задумали. Дорога от ворот до этого писательского дома шла уступом — небольшой прямой участок, поворот на девяносто градусов, ещё прямой участок, ещё один поворот… Мы стояли сразу за вторым поворотом, и если бы у них получилось объехать нас по дуге, они бы оказались в выгодном положении для начала гонок. К тому же им не пришлось бы преодолевать тот самый забор — но он был не особо могучий и вряд ли задержал эти «Жигули» надолго.

Я не суетился, а лишь стоял у открытой двери «Волги» и старался не пропустить ни одного момента этой странной гонки с препятствиями. Валентин же бросил на меня недоуменный взгляд и подался к самым деревьям. В принципе, он мог бы и открывать огонь на поражение — расстояние тут было хоть и приличное, метров пятьдесят по прямой, но шанс на попадание в цель имелся. Очень маленький, конечно — деревья и какой-то сарай наверняка остановили бы пулю. Но это позволило бы моему генерал-майору почувствовать себя нужным — да и элементарное везение никто не отменял. К тому же у него был «Стечкин» — на форумах будущего знатоки писались от этого пистолета кипятком из-за большой вместимости магазина, патронов на двадцать.

Я же был спокоен по другой причине. Даже если этим ребятам удастся прорваться через подлесок, не словить пулю от Валентина и выскочить на дорогу, оставив нас позади — это будет лишь началом. Не дружбы, конечно, какая в таких обстоятельствах дружба. Началом каких-то отношений, которые закончатся либо у Минского шоссе, если они от ворот повернут налево, либо у переезда у станции Переделкино. В первом случае — через три километра, во втором ещё быстрее — через километр. И пусть потом ноют, что гонка была изначально нечестной — заряженная гэбэшная «Волга» против серийных «Жигулей», — никто их слушать не будет. Впрочем, возможно, они не знали, кто за ними приехал — и лишь предполагали худшее.

Валентин пытался прицелиться, но быстро отказался от этой идеи, он чертыхнулся и опустил оружие.

— Егор! Чего стоишь? Уйдут!

— Никуда они не…

Раздался громкий удар, противный скрежет сминаемого металла, мотор взвыл и тут же заглох. Кажется, я услышал чей-то крик — впрочем, в этом я не был уверен. Остальные звуки я слышал не раз и даже не два.

«…денутся».

— Вот так, — констатировал я. — Пойдемте, посмотрим, что с ними.

Валентин как-то неопределенно хмыкнул, но двинулся вперед, сжимая пистолет в опущенной руке. Я мельком подумал, что надо бы захватить из «Волги» свой ломик, но потом отказался от этой идеи. Надеюсь, разбирать покореженные «Жигули» будет кто-нибудь другой.

* * *

Водитель «Жигулей» почти справился. Он преодолел большую часть дуги, и хотя на боках его машины виднелись свежие царапины, на ходовые качества они не влияли. Вот только он переоценил зазор у трех сосен — между двумя он проехал, а избежать третьей уже не успел. Пассивная безопасность у «Жигулей» всегда была ниже всякой критики, но этот конкретный экземпляр, кажется, выделился даже на фоне остальных своих собратьев.

Скорость в момент столкновения я оценил километров пятьдесят в час — вряд ли больше. Но этого хватило, чтобы капот сложился гармошкой, двигатель наполовину влетел в салон и вдавил рулевую колонку в грудь водителя, который к тому же ещё и не был пристегнут. Карданный вал оторвался от переднего крепления и встал торчком, он разнес остатки торпедо и вроде бы ударил этого человека по плечу, но я не был уверен, что тот это почувствовал. Коленвал обычно отрывался уже после того, как мотор слетал со своих посадочных мест. В общем, водитель был однозначно мертв — я увидел это снаружи, а вот Валентин сунул лицо в окно и присмотрелся.

Для пассажира авария прошла не так болезненно. Конечно, неприятно сидеть внутри жестяной коробки, которую плющит и крутит по всем осям, но чтобы ударная волна дошла и до задних сидений «Жигулей», нужна была скорость побольше.

— Олег Михайлович, выходи, — сказал Валентин и пошевелил своим «Стечкиным» в поле зрения нашей цели.

— Не могу, Валюша, дверь заклинило…

«Всё-таки надо было захватить ломик».

— Я открою? — спросил я.

— Да, давай, только аккуратнее, я подстрахую.

Мы переместились на другую сторону «Жигулей». Она не выглядела пострадавшей, но я знал, что стойки повело по кругу, и лечилось это лишь грубой физической силой. Но на всякий случай я подергал за ручку.

— Пойду за ломом.

Валентин кивнул, не отводя взгляда от «Жигулей». Пистолет он опустил — то ли устал держать в руке эту тяжесть, то ли чувствовал, что никакой опасности нет.

Я сходил к «Волге», взял ломик, после раздумий прихватил ещё цепь и вернулся обратно. Валентин ободряюще кивнул мне.

— Осторожнее! — крикнул я и со всей дури ударил по стеклу задней правой двери.

Триплекс осыпался мелкой пылью, и на меня посмотрело слегка одуловатое бульдожье лицо Олега Михайловича. На мясистом носу он носил большие очки в роговой оправе — такие были у многих партийных функционеров этого времени; кажется, даже Андропов не брезговал подобными. Тонкие оправы, насколько я помнил, вошли в моду значительно позже.

Ломиком я выбил из резиновых пазов осколки стекла, схватился за край двери, поддел ломиком, не заботясь о целостности лакового покрытия — и дверь легко распахнулась.

Валентин оттеснил меня в сторону, наклонился и сказал, обращаясь к пассажиру «Жигулей».

— Дорога свободна, Олег Михайлович. Сами выйдите или подождем оперативников?

* * *

Я точно знал, что никаких оперативников Валентин не вызывал. Это мог, конечно, сделать Михаил Сергеевич после того, как мы уехали, но и в этом я сомневался. Тут, скорее, появится наряд милиции, которых вызвали обеспокоенные писатели — всё же не каждый день в этом тихом уголке Подмосковья машины врезаются в деревья. Наверняка эта суматоха им не понравилась — например, потому что сбивала с творческого настроения.

Но пока что со стороны Дома писателей никто к нам не бежал.

— Подождем, Валюша, подождем, — как-то слишком беззаботно произнес Олег Михайлович. — А это и есть тот молодой человек?

— Да, он.

— Хороший кадр, не упусти его, Валюша.

О чем он? Неужели меня уже сватают в комитет? А меня спросить? Я ещё не решил, кем стану, когда вырасту… даже в том, что хочу в МИРЭА уже не уверен. За последние дни я ещё раз обдумал свой поступок — и понял, что он был слишком импульсивным. Наверное, мне лучше остаться в своем заборостроительном — я там всё знаю, и людей, и программу, учиться мне будет легко и не придется очень напрягаться, а это значит, что у меня появится много свободного времени, которое я могу тратить хоть на электронику, хоть на радиотехнику. В смысле — на декодеры цветности, которые будут мне приносить живые деньги. Ведь не откажется же Валентин стать моей крышей, пусть тут пока и не существует такого понятия? Должен же я хоть в чем-то попрогрессорствовать.

А уж идти в КГБ? Кем? Только что водителем, возить по различным заданиям того же Валентина — хотя вряд ли с новым званием он будет сам ловить диссидентов и агентов западных спецслужб. А быть одним из тех оперативников, которые битый месяц таскались за мной по Москве, мне не хотелось категорически. Хотя эта работа как раз была очень похожа на работу таксиста — только без подключения к сервисам «Яндекса» или «Убера».

Так что нет, ребята-демократы, никакого комитета.

Я было открыл рот, чтобы возразить, как получил чувствительный тычок в бок от Валентина — в руках он до сих пор держал пистолет, и удар вышел очень неприятным.

— Как немного повзрослеет, почему бы и нет, — спокойно ответил мой генерал-майор. — Помнится, вы тоже так одного студента присмотрели.

— Только тот студент меня разочаровал… очень сильно разочаровал, — с осуждением сказал Олег Михайлович. — Не с теми людьми связался, по кривой дорожке пошел, начальника предал…

— Вы же знаете, что всё это — лишь ваши фантазии, Олег Михайлович, — Валентина слова о его предательстве, кажется, нисколько не задели.

Возможно, эта парочка уже обсуждала нечто подобное, и это было продолжение какого-то древнего спора.

— Ты можешь так думать, Валюша. Но история нас рассудит.

— Она уже нас рассудила.

— Пока ещё нет.

Олег Михайлович сунул руку во внутренний карман пиджака, и Валентин чуть отстранился и поднял пистолет.

— Не бойся, Валюша, у меня нет оружия, — с легкой улыбкой произнес этот человек. — Знаешь же, наверное, что писателям оружие не положено… после Маяковского стали перестраховываться.

— Вы не простой писатель, — напомнил Валентин.

— Верно… но всё равно — писатель. У меня и удостоверение члена Союза есть. Так что поверь на слово — оружия нет. Зато есть вот это, — он протянул к нам раскрытую ладонь с небольшой коробочкой.

В коробочке на кусочке ваты лежали две белые таблетки.

— Яд? — с какой-то брезгливостью спросил Валентин.

— Точно так. Цианистый калий. Мне предлагали сделать фальшивую пломбу, чтобы, так сказать, он был всегда под рукой. Но я эти новомодные штучки не понимаю, привык по старинке. И теперь у нас с тобой, Валюша, есть два варианта. Либо ты меня отпускаешь, либо я успею проглотить одну из этих капсул. Выбирай. Меня ты не получишь в любом случае. И в любом случае тебе останется то, что я пытался вывезти.

Валентин немного помолчал. Потом покачал головой.

— Я не отпущу вас.

Старик медленно снял очки и протер глаза.

— Что ж… понимаю. Надеюсь, твой ученик не из болтливых?

Ответить Валентин не успел. Олег Михайлович быстро забросил в рот обе таблетки и проглотил их.

* * *

Милиция приехала минут через десять после смерти Олега Михайловича. Хмурый старшина посмотрел удостоверение Валентина и отправил своего молодого и младшего по званию коллегу вызывать подкрепление. На меня он нацелился лишь поначалу, но Валентин жестко пресек эту попытку, хотя я был готов продемонстрировать свой паспорт. В итоге в дальнейшем меня обходили, словно я был пустым местом. А, может, действительно был.

В принципе, нас особо не мучила и приехавшая следственная группа — предъявить нам было особенно и нечего, всё выглядело так, будто мы тут оказались случайно и с этим происшествием не связаны — всего лишь свидетели, не участники. Следователь — ровесник Валентина — нам, разумеется, активно не верил, но склонялся к нашей версии событий.

Эта версия была простой и понятной. Мы приехали сюда случайно, следовали по делам, каким именно — посторонним знать не положено, вот вам удостоверение с тремя золотыми буквами на обложке, а вот специальный пароль, и решили завернуть в местную столовую. На подъезде к дому писателей увидели, как в лес залетает на большой скорости машина марки «Жигули» такого-то цвета. Долго эти гонки не продлились — минуту от силы, потом автомобиль врезался в дерево. Нет, водитель даже не пытался затормозить. Мы подошли, чтобы оказать помощь, вскрыли дверь с помощью подручных инструментов — следователь с интересом посмотрел на мой ломик и вернул его мне. А затем этот старик что-то кинул в рот, а потом внезапно скончался. Возможно, это был яд, но мы не уверены. Нет, этих людей мы не знаем, даже никогда не видели. Возможно, вам подскажут обитатели вот этого дома, наверное, они оба оттуда. Если у вас всё, господин следователь, мы хотели бы продолжить выполнять наше задание. Нет, знаете, есть мы уже не хотим.

Господином следователя Валентин, разумеется, не называл, а всё остальное я слышал очень хорошо, потому что стоял рядом и кивал во время рассказа в положенных местах. Наверное, я хорошо изображал туповатого служаку из КГБ, такого зверя, которому даже удостоверение не выдали, и поэтому всё прошло спокойно.

Мы погрузились в нашу «Волгу», я развернулся и спросил:

— На «Сокол»?

— А куда же ещё?

Валентин посмотрел на меня, как на умственно отсталого.

Я не стал говорить про то, что он мог приказать мне везти его куда угодно. Например, в то место, где он без помех и лишних глаз сможет изучить всё, что мы перегрузили из багажника «Жигулей» в багажник «Волги». Ведь мы забрали из той машины всё, что там было, а я под руководством Валентина обыскал и оба тела, что не доставило мне никакого удовольствия. Коробочку из-под цианистого калия Валентин забрал сам.

— Да откуда я знаю? — я пожал плечами. — Куда угодно.

— Ясно всё с тобой, — улыбнулся Валентин. — Поехали, ученичок.

* * *

Из поселка писателей мы выбирались молча. Также молча повернули на Минское шоссе и двинулись по направлению к МКАДу. Я вёл машину, почти без участия мозга — нажимал на газ и тормоз, крутил баранку и следил за соседями по дороге, чтобы они не въехали в нас. В голове было пусто.

И лишь в районе будущего Сколтеха Валентин очнулся, внимательно посмотрел на меня — и очень коротко бросил:

— Спрашивай.

Я не сразу воспользовался предложенной опцией. Но потом понял, на что хочу получить ответ.

— Всё закончилось?

— Скорее всего, — он не стал уточнять, о чем я спрашиваю. — Да, скорее всего. Без Олега Михайловича всё рассыплется. Остальные проблемы можно решить в рабочем порядке… а некоторые уже решены или будут решены в самое ближайшее время.

«Пропадет без вести».

— Это хорошо… — задумчиво произнес я. — Только за Лёхой нужен пригляд, он, кажется, опять во что-то ввязался. Второй вроде остепенился.

— Если влезет куда не надо — присмотрим, — безразлично сказал Валентин.

Судьба Лёхи его, похоже, совсем не беспокоила. Меня, впрочем, тоже.

— Вы с ним дружили?

И тоже обошлось без уточняющего вопроса.

— Нет, — ответил Валентин слишком быстро. — Начальник и подчиненный никогда не дружат. Я его уважал… до сих пор уважаю. А он… надеюсь, он просто радовался моим успехам… Хотя бы до того момента, когда его уволили. Обидно, что он закончил так. Но надеюсь, что его похоронят хорошо, как положено заслуженному… писателю.

— Вы его не простили.

— Некоторые вещи не прощают.

— А что со службой в КГБ? Почему он об этом заговорил?

— А, это… не бери в голову, — отмахнулся Валентин. — Учись пока, там видно будет. Ты на кого хотел?

— В МИРЭА документы подал.

— Да, точно, ты говорил, — я не поверил, что Валентин об этом забыл. — А почему, кстати, именно в этот институт?

— Честно говоря, я и сам уже не знаю. Тогда в голову пришло — компьютеры, электроника, за ними будущее… у нас там так было. А сейчас уже и не уверен.

— Это плохо. Нужно хорошо представлять, чего ты хочешь от жизни.

— У меня сорок лет было, чтобы это выяснить, и мне не удалось, — повинился я. — Думаете, тут я за два месяца всё понял?

— Некоторые месяцы за годы идут, — Валентина потянуло в философию. — Но одно скажу — вряд ли кто-либо тебе что путное посоветует. К себе прислушайся и реши. Других способов не существует. Только сам. Кстати… останови-ка вот тут, перед поворотом. Посмотрим, чем нас соблазнял Олег Михайлович.

Я тут же чуть притормозил, чтобы предупредить прижавшийся к нам сзади «Москвич» о маневре — и вызвал гневный звук клаксона. Отсюда до МКАДа оставалось километра два, и мне было любопытно, куда этот отчаянный товарищ так рвется. Хотя вру — совсем не интересно. Я съехал на обочину и остановился.

* * *

Весь багаж покойного Олега Михайловича состоял из обычного кожаного чемодана и того самого небольшого пластикового дипломата, который мне не доверили. В карманах у погибших не было ничего необычного — только у «писателя» имелся паспорт на имя Олега Михайловича Шмелева и удостоверение соответствующего Союза. Оружия у них действительно не было.

Первым Валентин открыл чемодан — посмотрел несколько мгновений и захлопнул его обратно.

— Просто личные вещи, ничего интересного, — констатировал он.

Потом настала очередь дипломата. Кодовый замок не открывался, и Валентину потребовалась моя помощь. Верный ломик не подвел и на этот раз — код против него не устоял. Открывать чемоданчик я не стал — доверил это генерал-майору.

А потом чуть не офигел от увиденного.

Дипломат был разделен на три части. В одной лежали пачки сотенных рублевых купюр; во второй — пачки же долларов, фунтов и, кажется, французских франков, я их видел когда-то и запомнил относительно уверенно. А в третьем отделении очень плотно были напиханы какие-то обычные на вид мешочки с завязками. Валентин взял один, распустил узел — и выкатил на ладонь пару алмазов.

Наверное, это могли быть и подделки, но я почему-то не сомневался, что алмазы — настоящие. Сегодня всё было настоящим. И пистолет, и алмазы, и смерть.

— Богатенький какой буратино был… — пробормотал я, не в силах отвести взгляд от этого богатства.

Мешочки меня не привлекали — я всё равно не знал, что делать с драгоценными камнями, а советское государство очень нервно относилось к посягательству на его монополию в этом вопросе. По этой же причине я с трудом отвел взгляд от иностранной валюты — с обменниками сейчас было туго, зато в Уголовном кодексе было упомянуто несколько неприятных — вплоть до расстрела — наказаний за её хранение. Я вяло подумал, что Валентин, наверное, мог бы и отмазать меня от статьи, но загнал эту мысль поглубже, чтобы он ничего не понял по моему лицу.

В конце я с тоской посмотрел на зеленоватые пачки сотенных. Их было тринадцать штук — два ряда по шесть и одна сверху. Все — без банковской упаковки, стянутые обычными черными резинками. Пара таких пачек решила бы многие из моих сегодняшних проблем, хватило бы и на квартиру, и на видеомагнитофон, и на апгрейд «Победы» — или даже её замену на ту же «пятерку» от ВАЗа. Правда, какие-нибудь ребята из ОБХСС могли бы заинтересоваться, откуда у бедного студента деньги на все эти радости жизни, но тут я надеялся на посильную помощь своих родителей.

Валентин глядел на всё это богатство безо всякого выражения на лице, словно видел нечто подобное каждый раз, когда открывал ящик своей прикроватной тумбочки. Я бы даже сказал, что он выглядел разочарованным.

— Да не особенно… — пробормотал Валентин.

Я ещё раз глянул на содержимое чемоданчика глазами человека из будущего — и понял, что мой генерал-майор прав. Сумма, конечно, внушительная — но лишь по сравнению со средней зарплатой по стране. Сто тридцать тысяч рублей, ещё валюта — для простоты можно считать, что около ста тысяч долларов. И неизвестная сумма в алмазах — но вряд ли и она поражала воображение.

— Думаете, тут не всё?

Он очнулся, посмотрел на меня и снова перевел взгляд на содержимое дипломата.

— Да нет, всё… — пробормотал он. — Только здесь нет того, на что я надеялся.

— Может, у него где-то был тайник?

— Либо тайник, либо он всё остальное уничтожил… это даже вероятнее. Олег Михайлович был очень осторожен во многих вещах. Не зря же ему удавалось бегать от нас столько времени… Вот только зачем он взял с собой этот чемодан?

Валентин как-то простецки почесал в затылке.

— Чтобы не искали остальное? — предположил я.

— Как вариант… Ладно, подумаем об этом на досуге, — он наклонился к багажнику, взял лежащую сверху пачку купюр с Лениным и протянул мне. — Держи. Премия за хорошую работу.

Я усилием воли заставил себя не хватать эту подачку.

— Этого много для обычного студента, — сказал я с очень напряженной улыбкой. — Но мало для попаданца. И вряд ли я это заслужил.

— Шура, а сколько вам нужно для счастья? — процитировал Валентин Остапа Бендера и снова протянул мне деньги. — Бери, не сомневайся. Всё равно всё в доход государства уйдет, а там пачкой больше, пачкой меньше… завистники всё равно будут уверены, что я второй такой чемодан себе оставил.

— Так, может… — я кивнул в сторону сокровищ.

— Нет, нельзя, — он покачал головой. — Да и не в этом счастье, на самом деле…

А в чем же ещё? Я недоуменно покрутил головой и взял деньги.

Глава 25

Дороги должны катиться

— А чего ты вдруг решил уходить? — спросил Саша. — Это не связано с?..

Наш комсорг был серьезно озадачен моим внезапным появлением, а потом — моим решением сменить институт. Совсем недавно по всем меркам мы с ним были в райкоме комсомола, где обсуждали с тамошними обитателями моё светлое комсомольское будущее. Правда, это было ещё до сессии, в самом конце зачетной недели, с тех пор случилось несколько событий, одним из которых был очень щедрый подарок от Михаила Сергеевича и — косвенно — от оборонного ведомства СССР. Но Саше не стоило знать об этом подарке и об обстоятельствах, при которых мой перевод в другой вуз не сопровождался обязательной повесткой в военкомат.

Впрочем, с государственным переворотом, на который намекал комсорг, мой перевод точно не был связан.

— Мне сделали предложение, и я не смог отказаться, — туманно ответил я и добавил, заметив его недоумение: — Я не могу об этом говорить слишком открыто, сам понимаешь.

— О… — Саша задумчиво кивнул. — Что ж, всё, что делается — к лучшему.

Фаталист нашелся, подумал я.

— Да, — согласился я. — К тому же я и сам прикинул, что новая специальность будет мне более интересна, чем то, что я изучаю сейчас.

— Понимаю, — кивнул Саша. — Может быть, ты и прав… хотя мне понравилось у нас учиться, думаю, после аспирантуры попробую в науку двинуться.

— Наука — это хорошо, — согласился я.

Я слегка покривил душой — ничего хорошего в науке о строительстве заборов не было. Она была актуальна в тридцатые, и тогда мудрые большевики превратили один из факультетов одного большого института более широкого профиля в отдельное учебное заведение. Но уже в семидесятые стало понятно, что этот путь ведет в тупик, хотя сам вуз протрепыхался до моей старости, превратившись за это время в филиал ада по выпуску всяких дизайнеров, экологов и менеджеров. За границей, кстати, это направление понемногу начали сворачивать в конце семидесятых, когда стала понятна его ненужность, и именно поэтому толковых работ на английском и не было. Коммунистам такая расточительность была не свойственна, и они выжимали кошку досуха, хотя тоже не понимали, зачем это нужно делать.

Впрочем, уже сейчас здесь в большинстве своём учились те, кому не повезло — как мне, например, не повезло родиться в городе, где имелось профильное предприятие, на котором работали мои родители. Среди студентов-заборостроителей, конечно, случались всякие флуктуации вроде тех москвичей, которые пропивали деньги Дёмы, но в целом костяк составляли именно уроженцы мест, в которых пока процветало прикладное заборостроительство, а остальные студенты просто при поступлении спутали специальности — всё же отсутствие нормального интернета играло свою отрицательную роль в информированности широких народных масс.

— Я могу снестись с комитетом комсомола того вуза, в который ты перейдешь, — после небольшой паузы предложил Саша.

— Зачем? — удивился я.

Честно говоря, комсомольцы мне тупо мешались — они были излишне инициативны, причем не по делу. И даже их будущие заслуги в области построения капиталистического общества на руинах бывшего СССР меня не вдохновляли. Не сейчас, не после отставки Горбачева. Я был уверен, что теперь всё будет по-другому, не так, как в моей жизни. И всеми силами молился всем известным мне богам, чтобы это «другое» было не слишком кровавым.

— Актив всем нужен, — заметил Саша. — Думаю, они тоже ищут инициативных ребят. Сразу, конечно, в комитет вряд ли пригласят, сначала присматриваться будут, но со временем — почему нет? Ты уже показал, что можешь взять на себя самые разные направления.

По моему скромному мнению, я ничего пока что не показал. Написал левой ногой доклад по международной обстановке? Ну так у нас в будущем такое может сваять любой школьник, особо не напрягаясь — идея загнивающего капитализма продолжала активно обсуждаться и через сорок лет; думаю, если бы я добавил пару абзацев про всяких трансов и геев, райкомовские тетушки вообще слегли бы с сердечными проблемами. Организовал концерт? Так это не я, а Врубель, который на подобных мероприятиях собаку съел, и наши институтские комсомольцы, умеющие проводить массовую работу с толпой учащейся молодежи. Больше я никаких заслуг за собой не видел — да и эти два пункта заслугами считать отказывался.

— Не нужно, думаю, — я покачал головой. — Я сам схожу к ним, вроде как на разведку, а там видно будет. Самотёком лучше, не уверен, что они обрадуются пришлому студиозу, о котором ещё и просят.

Я бы точно не обрадовался и сделался всё, чтобы запихнуть такого варяга на самый тяжелый участок, где вероятность провала близка к ста процентам.

— А… ну если так… — Саша, кажется, понял меня неправильно и был впечатлен моей скромностью. — Тогда желаю удачи… если что — обращайся, помогу, чем могу.

Он встал из-за стола и протянул мне руку.

Я тоже поднялся и с чувством пожал её. В душе я надеялся никогда больше здесь не появляться — но мой опыт подсказывал, что в таких случаях лучше не зарекаться. В некоторых вариантах будущего моё общение с представителями комсомольского движения оказывалось почти неизбежным.

* * *

Я остановился у хорошо знакомой мне курилки и достал сигарету, чтобы проститься с этим памятным местом. Сегодня был четверг, путч кончился во вторник, и то, что происходило в столице сейчас, с определенной натяжкой можно было назвать нормальной жизнью. Войска пока никто не выводил, но они хотя бы уже не перекрывали основные городские магистрали и даже МКАД освободили, по которому второй день ездили радостные автомобилисты.

Я тоже был в их числе. Во вторник же открыли воздушное сообщение, и прямо с утра мне пришлось ехать в аэропорт, что встретить мать Ирки; Алла одного меня не пустила. Потом мы — вместе с примкнувшим к нам Александром Васильевичем — целый день хлопотали по поводу морга и переправки тела девушки в её родной город. Привлекать Михаила Сергеевича не пришлось, процедура оказалась отработанной, а похоронные агенты были и в этом времени. И уже в среду с утра мы с Аллой везли убитую горем женщину обратно в аэропорт. Но не только её.

Мне было, о чем подумать во время этих поездок, за которые я накрутил по Москве пару сотен километров. И я как-то пропустил момент, когда Александр Васильевич решил, что без его помощи мать Ирки не справится. В общем, в среду он улетел вместе с ней — под недоуменным взглядом Аллы и понимающим — Елизаветы Петровны. Мне он ничего не объяснял, лишь уже в аэропорту шепнул: «Я тебя обманул». Впрочем, мне тогда было не до его отношений с женщинами, так что я лишь глубокомысленно кивнул.

В конце концов, он был не так уж и стар. Я уже выяснил, что ему всего сорок пять — не самый почтенный возраст, позволяющий завести ещё не одного ребенка. В той версии будущего дети у Александра Васильевича родились года через три-четыре; ничто не мешает ему поступить так и в этой линии времени. Мать Ирки, возможно, была немного простовата для столичного инженера — но это на мой вкус; что-то же он в ней разглядел за тот день, что они близко общались? И она в нем тоже что-то увидела — иначе бы послала лесом, у сибиряков с этим просто, почти как у наших, с Урала.

Купленные нами про запас конфеты и шоколад отец, кстати, забрал. И я предполагал, что до своего БАМа он их точно не довезёт.

Так что я просто мысленно пожелал им счастья, а Елизавете Петровне — долгих лет жизни. Возможно, ей придется одновременно нянчить и внуков из новой семьи сына, и правнуков от нас с Аллой. Впрочем, бабушка выглядела крепким человеком, она должна была справиться с этой ношей.

Правда, теперь проблема собственного жилья вставала передо мной в полный рост — превращать квартиру на Новоалексеевской даже не в коммуналку, а в настоящий цыганский табор мне не хотелось. Но с подгоном от Валентина я надеялся разобраться с этой бедой уже к Новому году. Да и мои родители пока оставались не в курсе моих планов на их накопления — если они у них, разумеется, были.

Судьбу Боба я так и не узнал. Когда мы вернулись на дачу Михаила Сергеевича, его в той сараюшке уже не было; спрашивать, кто и куда забрал этого дезертира, я не стал — и, кажется, заработал пару очков репутации у Валентина. Впрочем, тут был голый расчет — я опасался, что при интересе с моей стороны Боб внезапно может всплыть, а потом начнет исполняться пророчество Валентина относительно принципов работы советского суда. Так что я рассудил — с глаз долой, из сердца вон и нечего о нем вспоминать. Алла, кстати, тоже не интересовалась судьбой своего бывшего кавалера — но она, кажется, была уверена, что он находит в цепких лапках правосудия и не скоро окажется на свободе.

Так что в четверг я внезапно оказался примерно в том самом положении, в котором ровно неделю назад меня застал звонок Александра Васильевича. Я вспомнил о задачах, которые стояли передо мной — и решил начать с самой очевидной. Мне надо было завершить оформление перевода в МИРЭА, и я надеялся управиться за день. В пятницу мы с Аллой и Елизаветой Петровной должны были вернуться на дачу, а в субботу я намеревался двинуться в долгий путь на родину.

Поэтому прямо с утра я отправился в свой заборостроительный деканат за подписанным приказом, который мне выдали без лишних вопросов. Правда, секретарь сказала пару теплых слов на тему, что меня всегда ждут обратно — видимо, здешние ребята всё же посмотрели мои оценки за сессию. Но я на это не отреагировал, управился быстро, а вот на обратном пути увидел открытую дверь комсомольско-профсоюзной комнаты — и понял, что не смогу пройти мимо. Ну а в комнате обнаружился слегка офигевший от происходящих в стране перемен комсорг Саша.

Наверное, я мог бы его успокоить, но я и сам не знал, чем вся эта катавасия закончится. Пока что видимых перемен не было. О том, что ГКЧП снижает уровень чрезвычайного положения, народу сообщил всё тот же Долгих. А вот на следующий день, в среду, по телевизору выступил сам товарищ Генеральный секретарь ЦК КПСС и член Политбюро ЦК Константин Устинович Черненко. Его речь записали из какой-то больничной палаты, с мужественным врачом в белом халате на заднем плане; говорил товарищ Черненко долго и, как обычно, путано, но в целом его речь была преисполнена оптимизма, с которым он смотрел в будущее Советского Союза и коммунистической партии. Это успокаивало меня, но вряд ли послужило бы причиной не нервничать для Саши. Я же не мог ему сказать про свою уверенность в том, что путчисты придушили Черненко подушкой. И если этого не случилось, то Генсек оказался на правильной стороне истории, но пока было непонятно, какое место ему на этой стороне уготовано.

* * *

Я докурил и выбросил окурок в урну. Погода напоминала, скорее, о поздней весне — а ведь уже июль был, можно сказать, в разгаре. Было прохладно, солнце с трудом находило дорогу сквозь тяжелые облака, но прямо сейчас дождя не было. В принципе, я был доволен, что эта эпопея закончилось. Было немного страшновато, но я тоже смотрел в будущее с оптимизмом, который омрачался только рекомендацией Валентина «прислушаться к себе».

Речь тогда зашла о МИРЭА и Валентин словно бы осуждал мой выбор. Правда, он не уточнял, к чему именно в себе я должен был прислушиваться и что — решать, а я не выпытывал, да и не до того нам тогда было. Сейчас же добраться до генерал-майора было практически невозможно. Вроде бы его очень плотно законопатили обратно в какой-то глубоко ведомственный госпиталь, из которого он тогда сбежал, обманув врачей. Мол, всего лишь домой, за вещами — а сам рванул к Михаилу Сергеевичу, где наткнулся на собравшегося воевать попаданца.

Наверное, если бы не встреча с комсоргом Сашей, моё будущее уже определилось — я был бы где-то на подступах к новому институту, не стал бы курить в знакомом месте, и даже не вспомнил бы о тех словах Валентина. Но я задержался, закурил и вспомнил. И теперь начинал сомневаться в своем решении. Причем чем дольше я думал, тем сильнее сомневался — и в какой-то момент понял, что если сейчас отправлюсь в МИРЭА и отдам документы, то совершу одну из самых непоправимых ошибок в своей второй жизни. Моя душа совершенно не лежала к радиотехнике или электронике. Конечно, я мог этим заниматься — в том числе и ради заработков. Я худо-бедно разбирался в омах и фарадах, мог читать принципиальные электрические схемы, умел паять и примерно представлял, как работает правило буравчика. Но на самом деле у меня было совершенно другое увлечение, в котором я разбирался гораздо лучше, чем в микросхемах и резисторах.

Я мельком подумал о том, чтобы выкурить ещё одну сигарету, но потом решил не оттягивать конец. Я решительно вышел за ворота заборостроительного института, дошел до метро — и поехал не на проспект Вернадского, в МИРЭА, а на станцию метро «Аэропорт».

Именно там находился институт, который занимался автомобилями, дураками и дорогами. Эти три беды сопровождали СССР всё время его существования, а потом перешли по наследству к свободной России. Я, правда, не слышал о великих открытиях, совершенных в недрах этого института, но волшебная аббревиатура «МАДИ» манила меня, и я не мог противиться её зову.

* * *

— Юноша, вам что-то нужно? — раздался позади меня скрипучий голос.

Я стоял в холле Московского автодорожного института и лениво рассматривал список специальностей, который занимал несколько переносных стендов, объединенных общим заголовком — «Абитуриентам». Хотя моя жизнь на протяжении тридцати лет была связана с автомобилями и дорогами, я всё равно уже почти потерял надежду понять, что к чему в этих огромных простынях с причудливыми названиями кафедр. В принципе, я уже был близок к тому, чтобы сдаться и всё-таки отправиться в МИРЭА, но именно в этот момент меня оторвали от моих мыслей простым вопросом.

Я обернулся.

В этой жизни мне везло на стариков. Передо мной стоял мужчина лет семидесяти с выдающимся орлиным носом, напомнивший мне какого-то актера, которого я часто видел на экране в далеком будущем — его фамилию я никогда не знал, но это было неважно. У старика, который меня спрашивал, на лбу было написано очень высокое воинское звание и как бы не война, через которую он прошел. Несмотря на возраст, он был подтянут и, кажется, не разучился командовать, хотя голос его, конечно, подводил. Смотрел он благожелательно и, кажется, не собирался выгонять незнакомца из своего научного храма. Поэтому я подавил позыв буркнуть «ничего» и свалить в закат, а ответил более развернуто:

— Добрый день. Вот, изучаю специальности, вдруг что-то приглянется.

— И как? — поинтересовался старик.

— Пока не знаю, — честно признался я. — Да и названия тут у вас… словно специально придуманы, чтобы запутать подрастающее поколение. Вряд ли вчерашние школьники поймут, что означает логистика или технологические машины.

Я сдержался и не стал тыкать в соответствующие листы.

— А вы, выходит, это знаете? — ехидно спросил старик.

— Знаю, — кивнул я.

— Что ж… вам повезло. Первичный отбор вы прошли, — вдруг похвалил он меня. — Остальным могут объяснить члены приемных комиссий, в них работают знающие специалисты, они помогут, как вы выразились, вчерашним школьникам, сориентироваться в нашем институте. Кстати… вы хотите к нам поступать? Прием документов уже закончился, вы немного опоздали, — с легким сожалением сказал он. — Если бы пришли в прошлую пятницу, то успели бы. А это… не убрали…

Он махнул рукой в сторону стендов, а на лице его тенью проскочило осуждение нерасторопностью тех, кто оставил это хозяйство в холле. Но я помнил, что у нас они стояли чуть ли не до осени.

— Не совсем поступать, — снова улыбнулся я. — Скорее, переводиться. Желательно — на второй курс.

— Вот как? — в нем снова проснулся интерес к моей персоне. — Тогда, думаю, вы не опоздали. И на какой специальности вы остановились?

— Пока ни на какой, — признался я. — Если честно, я только-только завершил перевод этих списков с официального на русский.

— Как вы сказали — с официального на русский? — он слегка хекнул. — Надо будет упомянуть про это на заседании ученого совета…

— А что бы вы посоветовали? — поинтересовался я.

Мне было любопытно, как он ответит — начнет рекламировать свою собственную кафедру или же подойдет к моему вопросу с точки зрения пользы всему институту. В том, что этот старик тут работает, я не сомневался ни капли — как и в том, что работал он тут несколько десятилетий. Но я специально не спрашивал его имя, чтобы не переходить с ним на другой, более доверительный уровень общения.

Он ненадолго задумался.

— Сложно давать такие советы, даже не зная, к чему вы имеете склонность, — наконец ответил он.

— Мне нравится водить автомобили, есть хороший опыт вождения, но при этом я бы не отказался внести свой вклад в появление у нас в стране более качественных автомобилей… и, пожалуй, более качественных дорог, — ответил я.

Этот ответ сформулировался в моей голове сам, без моей помощи, но уже произнеся это, я понял, что именно об этом думал, пока ехал на «Аэропорт». Конечно, я не был вздорным мечтателем и точно знал, что не смогу поставить отечественную автомобильную и автодорожную промышленности с головы на ноги буквально завтра. Сейчас ко мне если и прислушаются, то только при содействии Валентина или Михаила Сергеевича. А вот сам я что-то буду представлять лишь после получения диплома и — желательно — защиты диссертации. То есть лет через семь от текущей даты. Да и то далеко не факт, что ко мне начнут прислушиваться после прохождения этих квестов.

Старик рассмеялся.

— Тогда можете идти на любую специальность, они все чем-то таким и занимаются, — сказал он. — А заодно желательно поучаствовать в студенческих командах, которые проектируют собственные автомобили. Тогда, возможно, ваши мечты смогут воплотиться в жизнь. Жаль, что вы не застали Леонида Леонидовича… это наш ректор, скончался два года как… Он был большим поклонником быстрых машин — и дорог для них, разумеется. Думаю, вам понравилось бы учиться под его началом…

Мы помолчали.

— Но в целом… — задумчиво произнес он. — В целом, вам следует определиться — и выбрать либо автомобильный транспорт, — он ткнул в один из стендов, — либо дорожное строительство, — небрежный жест в сторону другого стенда. — Боюсь, сразу оба направления вам изучать не позволят… хотя это был бы любопытный опыт… Что ж, удачи вам, юноша. Надеюсь увидеть вас на своих лекциях, думаю, вы сможете узнать на них много нового для себя.

— А что за лекции?

— Двигатели, я ими занимаюсь, — ответил он. — Читаю курс по ним и автомобилистам, и дорожникам, которым тоже полезно знать, что будет ездить по дорогам, которые они спроектируют и построят.

— Это да… — согласился я. — Что ж, спасибо вам.

— За что? — удивился он.

— За то, что заменили мне приемную комиссию, — ответил я. — И в два счёта расшифровали неведомые письмена другой цивилизации. Теперь я снова прочту информацию на этих стендах, но уже с открытыми глазами.

Старик склонил голову. «Ну точно офицер», — подумал я.

— Рад был помочь. Не буду вам мешать…

Он резко развернулся — я узнал строевой прием из своего далекого прошлого на военной кафедре — и двинулся куда-то вглубь здания. А я послушно повернулся к стендам и начал внимательно читать то, чтобы было написано про автодорожный факультет.

Проектировать машины мне тоже хотелось, и даже больше, чем строить дороги. Но как раз в хороших дорогах Советский Союз нуждался чуть ли не больше, чем в хороших машинах.

Примечания

1

Статья 218 УК РСФСР посвящена незаконному ношению, хранению и изготовлению оружия, от трех до семи лет; под эту статью, кстати, подпадали Егор и Стас со своими бомбочками и самопалами. Статья 219 — небрежное хранение оружия, до одного года тюрьмы.

2

Я тут опять поиграл с датами — на самом деле в большой футбол в СССР играли по воскресеньям, и матч этого тура состоялся, соответственно, 1 июля. Но мне нужна была именно суббота.

3

Тогда в финальной части турнира принимали участие только семь победителей отборочных групп и команда хозяев. СССР в отборе сыграли неплохо — у них было 4 победы и одна ничья, но они ровно на очко отстали от португальцев, которые победили пять раз. Португалия, кстати, сумела выйти в полуфинал, где достойно проиграла Франции (3:2).

4

«Три плюс два» 1963 года. Пьеса Сергея Михалкова «Дикари» была написана на пять лет раньше и ставилась в нескольких театрах, в том числе — в московском имени Ермоловой.

5

Это был комментатор Юрий Озеров, а фраза изначально была про хоккей и сказана во время Суперсерии 1972 года между сборными СССР и Канады, причем во время московского матча 28 сентября, от которого зависел итоговый счет всей серии. СССР тогда проиграл — и матч, и Суперсерию. Ну а фраза была посвящена не проигрышу советских хоккеистов, а очень грязной игре канадцев.

6

Читатели поправили — ЦСКА не так безнадёжен, как я думал. В 1991 м он даже оформил Золотой дубль — выиграл чемпионат и Кубок.

Надежды, кстати, не сбылись. Вторую половину чемпионата 1984 года ЦСКА провели ужасно, заняли последнее место и вылетели из высшей лиги. Причем вылетели очень крепко — назад команда вернулась только в 1992-м, когда место чемпионата СССР занял чемпионат России, в который набирали все команды, представлявшие из себя хоть что-то.

7

Это БРТ-152, его делали в первой половине 1950-х на базе грузовика ЗИС-151, причем в каких-то безумных количествах — за пять лет успели наклепать 12 тысяч штук. С вооружения был снят только в 1993-м.

8

«Нейтрализацией» ряда политиков в 1991-м занималось спецподразделение КГБ «Альфа», но оно почему-то получило приказ не мешать Ельцину. А вообще в операции в Москве были задействованы подразделения ряда дивизий московского и подмосковного базирования — с танками и БМП, которых, в принципе, было достаточно для захвата чего угодно. Но ГКЧП колебалось, приказа на открытие огня никто не дал — и всё закончилось так, как закончилось.

Насчет легальности ГКЧП — сущая правда, такая возможность обсуждалась на самом верху, но Горбачев непосредственно перед мероприятием слился. Закон «О правовом режиме чрезвычайного положения» был принят в апреле 1990-го, а само понятие ЧП было введено ещё в 1989-м, когда в Конституцию добавили ряд статей, в том числе и 119-14, где объявление такого положения было отнесено к компетенции Президиума Верховного Совета (в 1990-м это право дали и президенту).

9

Если что, в 1984-м тот человек в звании майора юстиции в Москве учился в институте КГБ СССР по специальности «Внешняя разведка» и зубрил немецкий язык. После выпуска в 1985-м его и направили в Дрезден.

10

Егор ошибается — в те времена в Белом доме находился Верховный Совет РСФСР, а не правительство. Правительство уже независимой страны туда перебралось после событий октября 1993-го, а новый парламент — Государственную думу — поселили поближе к Кремлю, в бывшем здании Госплана СССР.

11

Вокзал на этой станции 1908 года постройки, а два деревянных крыла сгорели в 1988-м. Саму станцию закрыли только в 2021 году.

12

«Графиня де Монсоро», сериал российский, был снят в 1997 году.

13

Александр Городницкий — очень известный советский и российский бард, который с 1970 года был председателем жюри Грушинского, прости господи, фестиваля. В мирной жизни — учёный-геофизик. Самая известная его песня — «Атланты держат небо…».

14

Егор слишком оптимистичен, хотя технологии передачи изображений на дальние расстояния в СССР использовались, но не частниками. А с факсами было вот так: «В Советский Союз первые факс-машины были „завезены“ в 1987 г. По данным Министерства связи СССР, сейчас в нашей стране их насчитывается около 100 штук, и установлены они в ряде министерств и государственных учреждений» (отрывок из статьи в «Аргументах и фактах» от 01.07.1989).

15

Юрий Трифонов, «Дом на набережной». Книга вышла в 1976-м, 4-серийный фильм снят в 2007-м для НТВ.

16

Молотов скончался в 1986-м, в 1984-м Черненко даже восстановил его в партии (правда, подпольно, без объявления в печати). Маленков дожил до 1988-го, Каганович умер в 1991-м — эти участники «антипартийной группы» так в партию и не вернулись, Черненко почему-то не стал этого делать, а Горбачеву сразу стало не до них.

17

Джуну Давиташвили продвигали власти Грузинской ССР — примерно так, как Вангу в своих целях пиарили власти Болгарии. В конце 70-х предсовмина Грузии Зураб Патаридзе порекомендовал её главе Госплана СССР Николаю Байбакову, у которого заболела супруга; она всё-таки скончалась в 1983-м, то есть болела серьезно — а в таких ситуациях и Джуна целительница. Ну а потом про Джуну написали в «Комсомольской правде», она стала знаменита на весь Союз, и под неё была создана лаборатория в Институте радиотехники и электроники РАН СССР, которая ничего сверхъестественного в этой женщине не нашла. Это не помешало Джуне быть модной целительницей методом наложения рук до самой смерти в 2015 году.

18

АКС-74У, конечно.

19

Георгий Мокеевич Марков, первый секретарь правления Союза писателей СССР в 1977–1986 годах и автор романа «Строговы» (фильм по нему был снят в 1977-м). Ушел с должности из-за перестройки, ну а что стало с СП после развала СССР — история известная. В основном там всё крутилось вокруг вкусной недвижимости, в том числе и писательских дач в Переделкино. Марков умер в 1991-м, ровно через месяц после ГКЧП; вряд ли поэтому — всё-таки 80 лет, но, наверное, какое-то влияние те события на его смерть оказали.

20

Если кто не знает — в части сцен автовор Деточкин (Смоктуновский) и инспектор ГАИ (Жженов) гонялись друг за другом как раз по МКАДу (вернее, по развязке кольцевой с Киевским шоссе), который тогда был очень необычным для СССР явлением.

21

Это второй персонаж книги, у которого есть реальный прототип — впрочем, и Смиртюкову, и Олегу Михайловичу можно смело ставить тэг «ООС» (Out of Character), то есть я их изменил до неузнаваемости. У Олега Шмелева, который числится автором «Ошибки резидента», есть собственная биография (можете посмотреть на вики), но в реальности под этим псевдонимом скрывался Олег Михайлович Грибанов, которого после отставки в 1964-м засекретили по самые гланды, а рассекретили только после смерти, да и то, насколько я понимаю, благодаря перестроечному бардаку. Официально Шмелев был простым журналистом, работал в редакции «Огонька» и умер в 1987-м. А неофициально — всё так, как в тексте; умер он в 1992-м, на 77-м году жизни.

Content

Игорь Черемис
Мир совкового периода
Четвертая масть

Глава 1 БАМ и гость

Глава 2 Тот самый папа

Глава 3 Свидание с прошлым

Глава 4 Синица в небе

Глава 5 «Пуля» на вылет

Глава 6 Подъем переворотом

Глава 7 Меркантильная персона

Глава 8 Такой футбол

Глава 9 Старая добрая Ходынка

Глава 10 Если друг оказался вдруг

Глава 11 Водка с довеском

Глава 12 Г.К.Ч.П.

Глава 13 Есть в старом парке

Глава 14 Спаситель Симочка

Глава 15 Фото на память

Глава 16 Моя паранойя

Глава 17 Таежный медведь

Глава 18 Стукачам тут место

Глава 19 Цепь для «Верховины»

Глава 20 По заветам Ильича

Глава 21 Нож всему голова

Глава 22 Трудности переводов

Глава 23 Писательская госбезопасность

Глава 24 На груди утеса-великана

Глава 25 Дороги должны катиться

Примечания