Олег Навъяров

ДЫХАНИЕ

Предисловие от издателя

Роман впервые был опубликован под названием «Нефельхейм» летом 1999 года в журнале «Южный Север».

По словам автора, работа над книгой проходила в четыре этапа. На первом был написан собственно текст в его нынешнем виде. На втором автор занялся различными усовершенствованиями, на третьем решил испортить и уничтожить текст, а на четвертом вернулся к исходному варианту. Круг замкнулся, работа была завершена. Публикация черновиков в журнале относится ко второму этапу, публикации в литературных ресурсах Бодинета — к третьему. Всевозможные «неизвестные версии» романа, о которых мне приходилось слышать, являются фальшивкой. Нет ничего странного в том, что идеологический отдел Конфедерации не сидел сложа руки.

Нынешнее местонахождение Навъярова неизвестно. Одни говорят, что он уехал в Индию, другие — что он живет в Париже (инкогнито), третьи уверяют, что видели его могилу в одной из деревень близ города Закутска. Мне доводилось слышать о разгроме (?) еретической секты, укрывшейся в одном из саянских монастырей; в этой истории мелькнуло имя Навъярова. Вообще, Навъяров снискал невероятную массу слухов, что неудивительно в эпоху истеричного PR, заменившего мышление и общение в разлагающемся мире Параэкхарта. Вся достоверная информация о нем засекречена или отсуствует. Виталий Рогге, давний приятель Навъярова (ныне находящийся в международном розыске за антифашистскую пропаганду и подстрекательство к объединению мировых религий) передал мне письмо, где сообщает, что возведение новых монастырей во Внутренней Монголии не обошлись без его, Навъярова, посильного участия. В последних воззваниях ересиархов я чувствую его стиль, на сей раз лишенный сумбурности.

Критика, обрушившаяся на текст, ничем не помогла автору и ни в чем ему не помешала. К счастью, несмотря на противодействие Конфедерации, российский читатель имеет возможность знакомиться с современными книгами, авторы которых стремятся к осознанию и передаче Истины, пусть даже форма изложения находится в стадии творческого роста и порой встречается непотребная агрессия. Негативный опыт, несомненно, уйдет со временем, а форма передачи будет видоизменяться. Нужно признать, что любая форма в приложении к Истине приобретает анекдотическое свойство, чем, вероятно, и обусловлен способ передачи, примененный Иисусом, авторами буддийских произведений и Упанишад.

Навъяров полагал, что литературе предстоит эра поисков для выражения темы недвойственности, которая лежит в основе всего сущего, но сформулировать которую в принципе невозможно. Это спасение и для мира в целом, и в частности для литературы, поскольку все существующие доктрины, включая в первую очередь религиозные, находятся в стадии глубочайшего кризиса, если не сказать вырождения. Потому (добавлял Навъяров) не будет слишком оскорбительным признаться, что многие эпизоды книги написаны под влиянием интеллектуальных, эстетических и прочих феноменов, проще говоря, в состоянии омраченного ума, привязанного к объектам внимания и в том числе к литературе. Тем не менее это состояние сходно с грозовым небом за несколько секунд до вспышки молнии. Говоря точнее, это картина чистого неба, которому кажется, что оно закрыто тучами. В общем, это книга о поиске выхода из трех сосен, или о выходе из тени мирового ясеня Иггдрасиль, или дерева джамбу, бодха или nyagrodha; уточнения в этом вопросе автор оставил специалистам по ботанике.

В целом метод, используемый в данной работе, можно обозначить как sublimatio de profundis (подъем, возвышение из пропасти), с тем уточнением, что путь из пропасти ведет только в другую пропасть, если, конечно, не придавать слову «пропасть» положительный или отрицательный смысл.

Текст может показаться довольно мрачным (я уже слышал обозначения «новая русская готика», «drug-реализм» и «хроники зеленого змия», но все они относятся скорее к феноменам сознания изобретателей сих обозначений). Нельзя забывать, что действие романа происходит в российской провинции в последний год второго тысячелетия, и прибавлять ему жизнерадостных оттенков было бы по крайней мере неадекватно. Желая счастья каждому живому существу, автор принес извинения за резкость некоторых высказываний и выразил надежду, что никто не останется в обиде.

Юрий Наумов

…neti, neti…

Brhadaranyaka Upanisad, II.3.[1]

1

Пустая чугунная чаша фонтана ловит крики птиц. Вокруг — ранняя зелень веток, отдаленный городской шум.

Закутск, второе или третье мая, полдень. Я сижу на скамейке в сквере, наблюдая столицу Восточной Сибири после зимы. Солнечное тепло струится по венам. Я радуюсь ему словно степняк воде.

Это Туле. Не Крайняя[2], но скорее Срединная. Греки о такой не подозревали, но общее местоположение указали точно: Киммерия.

Я нахожусь на восточной окраине Туле и в центре этой окраины. Местные ученые утверждают, что Закутск расположен в середине планеты, чем явно выдают свою августиновскую школу. В самом деле, центр Закутска повсеместен, а окраина неуловима.

Город осеняет инерция облаков. Со стороны реки доносится запах мокрого песка. Центр сквера с ритмичной неспешностью пересекают прохожие.

Осторожные закутяне трезвы и потому еще осторожнее.

Их походка выдает любовь к балансу. Сегодня они не желают сорваться в хаос и мрак. В их карманах — металлические деньги, таблетки, семечки и презервативы. Их одежда добротна. Под одеждой и на тысячи верст вокруг — смерть.

Я тоже одет в добротный, пусть изрядно поношенный костюм. В моих карманах, наверное, те же предметы, но я давно не заглядывал в карманы. Лениво вьется дым сигареты. Я дышу тонким запахом пепла. И тем не менее, я все еще жив… Что, впрочем, не удивляет — может быть, потому, что все началось очень давно.

Меня зовут Олег Навъяров, через твердый знак. В конце 20-х годов XX века моих предков сослали с левого берега Дона в Западную Сибирь. Я продолжил почин и забрался в Восточную. Думаю, мой сын дотянет до Владивостока, что тоже не предел. Это в крови, и я не уверен, что в глубине души мой дед не радовался ссылке.

Мне 32. 1D-basis — род Одина[3], 2D-basis — каста волхвов-поэтов, дважды женат, дважды разведен, 3D-basis — Черный Лебедь[4]. 2D-бесперспективен. Уже не замечаю ни одного бедного. Деньги приобрели абстрактное значение, будто сон, увиденный прошлой зимой, или сон, пересказанный уснувшему психоаналитику. Знакомцы встречают меня с удовлетворенными улыбками. За редкими исключениями, они давно стали владельцами фирм и пересели в управленчесие кресла. Они хотят вырваться из этого мира будто ракета и впиться в блаженную высь, но в качестве топлива выбрали деньги. Не дай вам Бог попасть под их обломки. Взлетая, они духовны как Иисус. Упав, превращаются в пылающих зомби. С меня довольно разочарований, особенно чужих.

Что еще?.. Курю по пачке сигарет в день, гастрономические и сексуальные пристрастия неоригинальны. Есть любимая женщина, куча знакомых и ни одного человека, на которого можно понадеяться.

Вокруг шумит супермаркет. Сплошная болтовня о свободе и ни одного свободного — только мясо в брикетах, присыпанное тальком. Блуждая по долгим рядам гастрономов, я ощущаю запах крови и слышу плотный шум, и мне кажется, что это мое тело и мне совершенно нечем ощущать. Появилась необъяснимая уверенность, как будто вынули воздух со всем содержимым, со всеми реками и пловцами, и попадая в эту пропасть становишься разреженным, прежде чем раствориться в ней. Мистики в этом нет. Да и пропасти, наверное, тоже, ведь я до сих пор не знаю, кто я такой.

Увы: древняя система утонула в визуально-психическом шабаше. Представляясь, я теперь вынужден пояснять, что скандинавский 1D-basis не делает меня варягом.

Все только имя, но самое интересное, что пояснять приходится космополитам. Для них существуют только две национальности: космполиты и все остальные.

Патриоты наоборот. Ядовитая масса обступает со всех сторон. Даже поговорить, в сущности, не о чем. Беседы с умными людьми похожи как одна: зэк беседовал с начальником. Начальник подтвердил, что тюрьма существует и, вдохнув чистого воздуха, зэк успокоенно прилег на идею нар. Всем нужны печати и росписи на фирменном бланке. В глубине души никто не верит в мир. Недавно я бросил привычку смотреться в зеркало, в том числе перед выходом на работу. Бреюсь наощупь.

Чтобы ощутить себя, а не продукт или чье-то суждение, я пишу. Лучше всего на бумаге: своего компа нет, а тыканье в клавиши на работе неизбежно связано с идиотским напряжением, которое звенит в воздухе точно оса. Все сделано так, чтобы нельзя было собраться с мыслями. Много раз я пробовал завязать с письмом, но проблемы не исчезли. Напротив: я сам стал проблемой.

Она снедает изнутри. Каждая губка когда-нибудь выплеснет все, что в нее закачали. Сейчас пишу как йог: не берусь за ручку, пока боль не станет адской.

Видимо, придется часто вспоминать о прошлом. Прошлое — перед глазами. Я вернулся к исходной точке. Это базис, упадхи, как говорили индийцы. Но мои знакомые не любят индийцев, потому что те изобрели санскрит, буддизм, сложную мифологию и все понимали правильно. Моим близким и друзьям некогда учиться.

No time. И вообще они живут на другой ментальной волне. Я неплохо понимаю их, но покинув очередь за новым мерседесом, я не горжусь собой и ни о чем не жалею. «Ты не в упадхи, а в упадке», сказал мне младший брат. Что же. Весьма допускаю. Упадок — это возращение к основе, тем паче, что никто не возвращается прежним. Вздрогнет секундная стрелка — и танки бросятся в бой. Мой младший брат не хочет знать об этом. Его бесит любая остановка, особенно если вы хотите оценить ситуацию. Он из тех безумных птеродактилей, кто даже падая продолжает махать конечностями, грызть асфальт и врезаться в преисподнюю. Насколько я понимаю, это и есть деградация.

Все дни, кроме субботы и воскресенья, я общаюсь с народом. Это действо начинается сразу за дверями подъезда. Ветер — всегда северный и всегда в лицо — вышибает длинную слезу. Я такой же, как все, но привлекаю внимание. Шагаю не в ногу. Что-то беспокойное умерло во мне, заглохло. Первые признаки этого состояния обнаружились прошлой весной. Я приехал на Байкал, где у меня есть крохотная дача, и стоя у самой воды смотрел на потрескавшийся лед.

Звериная свежесть апреля. Мощное, глубокое, едва уловимое приготовление плыло издалека, исподволь наполняя воздух. Никакого участия мысли — принудительного участия. Центробежная сила тепла размешивала запахи и звуки. Здесь я впервые почувствовал… Словно центр зарождающегося тайфуна находился во мне, где-то на уровне диафрагмы, и кроме тайфуна не было ничего. Страх — лишнее, подумал я.

Страх — это мысль, инородное тело, как будто однажды вам сделали операцию и забыли салфетку, и теперь вокруг нее нарастает плоть и жизнь, и гной, и кто-то умирает на заляпанной желчью простыни.

Уже много дней я пытаюсь как-то обозначить свое открытие. Придумать слово, заклинание, чтобы вызывать его из хаоса и тьмы. Последняя находка — Withouting. With-Out. Но почему все так понятно по-английски, по-китайски, по бушменски, только не по-русски? Счастливые жители Зелы. У них не было ни Гумилева, ни Бердява, ни многомудных духовнословописателей. Не пившие вод глубоких, морских, кои сколь не пей, обретешь только новую жажду, геморрой, простатит, цирроз печени, ожирение, сифилис, эгоизм, атеросклероз и синдром Альцгеймера.

Стою как заложник в театре, где нет ни крыши, ни стен. Да и сцены я не заметил. Тогда с чего я взял, что это театр?

Что бы то ни было, занавес открывается. Актеры свободны. Актеров ждет модный ресторан и приглашение на кинопробы. Всем спасибо, господа! Начинаем пьесу.

Есть несколько примет этого состояния — к примеру, звуки. Или точнее, вибрации. Во многих людях словно играет музыка; во мне царит ровный грохот. Тор, мой дед по 1D, напоминает о себе каждым ударом сердца.

Случается, все утихает, и тогда я опускаю руки и не знаю, жив я или нет. Мне безразлично все, что заставляет жить моих знакомых. Все или почти все, и эта приблизительность спасает или топит меня, я еще не разобрался. Я сам себе напоминаю актера на выслуге лет: он чувствует, что все изменилось, что все не так, но продолжает ломать комедию. Я заставляю себя думать, заставляю себя звучать, но во мне глухо как в танке. В танке, установленном на пьедестал в центре города, или отвезенном на кладбище. Разницы нет.

Покой и тишина… которые пока не внушают доверия.

Вы уже заметили: слова распадаются, фразы живут самостоятельной жизнью. Чтобы скрепить их неким наличным смыслом, мне придется уходить в такие дебри, что, если вы последуете за мной, вы не вернетесь. Я ничего не понимаю, особенно когда подумаю о будущем; менять ловитву на молитву не всегда легко. И может быть, железный грохот, о котором я упомянул выше, — это наказание, ведь я не могу вернуть прежнюю музыку, уродливую, но привычную, и остается только ритм, звучащий эхом. Эдик написал из Парижа: «Со мной происходит то же самое. Даже не Монпарнасе я словно инопланетянин. Видимо, я привез с собой эту типично русскую инфекцию — лица необщее выраженье. Однако при всей ее идиотичности есть в ней что-то положительное. Если не сгинуть в Армагеддоне и пройти по кладбищу в день воскрешения мертвых, тебя ждет примерно то же. Ты будешь как бельмо в глазу. Воскресшие кадавры тебя растерзают».

Ему хреново даже там, в городе, куда он так стремился.

Область несовпадений… В последнее время приходится думать о ней днем и ночью. «Сначала здесь, на планете, появились тела, и они были по-своему счастливы, как животные. То был золотой век. А потом в них вдохнули души, как заразу из других совершенных миров. Они, конечно, были супер, но не для этого места. Потому нам так погано». Это версия человека, невыносимо страдавшего от среды обитания. Его звали Кит. Мы работали в одной газете и часто просаживали получку в пивбаре. Кит жил в Предместье Блатнянского, в квартире жены, и ненавидел всех кого встречал на улице. Публика пригородов сводила Кита с ума. Он чувствовал себя будто в осаде. Ужас не покидал его даже дома: он постоянно ждал неурочного звонка в дверь, удара камня в стекло или взрыва бытового газа.

Однажды он пригласил меня на день рождения его супруги. Ольга могла навести тоску на кого угодно. С такими унылыми лицами рождаются только в местах с холодной среднегодовой температурой. Я шел к ним пребывая в дурных предчувствиях. Когда я вошел, Ольга уже была в последней стадии взвинченности. Ходила по квартире шагами цапли, дергала плечами будто пытаясь сбросить мужа с шеи, и норовила что-нибудь задеть на пути. После первых же рюмок Кит уже не мог говорить о чем-либо кроме этой паршивой окраины, от которой приходится так долго ехать в редакцию и вообще народ тут — сплошное говно, отметил он с козьей улыбкой.

Жена вскочила как ужаленная, убежала в подъезд и хлопнула дверью. «Они плюют мне под ноги, — сказал Кит. — Это Кафка… Я ничего не понимаю». Пытаясь привести Кита в чувство, я повел речь о мистичности народной души, но не удержался и съехал на кретинов, которых по вине наивных акушерок причислили к русскому народу со всей его неоднозначностью. «Ты стал для них чем-то смутным, потому что они тебя не понимают. Ты не воруешь, книжки непонятные читаешь… И вообще ты — интеллигент», — заметил я. Кит не успокоился. Он еще больше напрягся. Его надуманные проблемы требовали веских опровержений. У меня их не было. Я приступил к советам — как разменять его двушку на центр, но Кит ответил, что жена против, потому что, во-первых, здесь прошло ее детство и — во-вторых — потому что она конченая дура.

Разводиться? Нет, он не согласен. Он любит ее.

В конце концов в моем арсенале остались только философия и личный опыт. Я произнес долгую витиеватую речь и пришел к выводу, что в Закутске и в России вообще куда ни глянь — везде предместье. Кит кивнул слабым движением головы. Он был убит моей философией.

Уходя, я чувствовал себя еще хуже, чем по дороге на birthday, но быстро пришел в себя и на остановке едва не летал от чувства свободы. Через неделю Кит всадил ножницы в местного наркомана. Кит загремел в тюрьму, но там наконец-то почувствовал себя человеком. Страх его оставил, как только он проник в самую сердцевину хаоса, а все остальное — лишь болтовня и способы произвести впечатление.

Незачем рыться в файлах, чтобы найти подходящий пример. Повсюду умильные речи, куртуазность и корректность, но если вы попали, вас оприходуют на обед. В прошлые выходные я пришел к выводу: пусть будет все. Все одинаково нереально. Все только мысль, о которой забываешь поутру. Я не принадлежу ни к одной конфессии, в том числе к атеистической. Слова атеистов, вудуистов, христиан и мусульман всех мастей, даже иудеев, мне кажутся отнюдь не лишенными смысла. Они тащат по кусочку в один муравейник, который не видят в упор. Я уже не тащу. Переболел.

Мне придется принять этот мир или спятить.

Читать могу только словари. Впрочем, недавно забросил и это занятие. Нужно понять, откуда я намерился уехать. Не записывайте меня в патриоты, не надо. Я никогда не был ни патриотом, ни его противоположностью. Если вы назовете меня тем или другим, или кем-то средним, я тут же отвергну ваши обвинения. Оставьте при себе свои партаки. Просто слово «Россия» не переводится. Это глиф, мистический знак. Черная магия. Я не занимаюсь магией.

Бывают дни, происхождение которых туманно. Утром серый смурной поток валится на работу. Днем они полны дурных предчувствий, безысходной злости и смирения по поводу мировой несправедливости. Вечером их разбирает смех — без причины, в автобусе по дороге домой. Что бы ни случилось, изнутри организованный хаос или обманчивый внешний порядок, эти дни остаются неизменными. Они словно иероглифы, чтение которых тем увлекательней, чем непонятней.

Все вокруг существуют тяжело и всерьез, и может показаться, что никто не живет. Последнему глаголу присвоили сексуальный смысл, что в переводе на среднерусский значит буквально: мелочь, дрянь. Все мои жены и подруги боялись заниматься сексом при свете дня. Так не принято. Не по понятиям. Грегуар объяснил: секс на небесах и в тюрьме — табуированная тема. Там трудно с сексом. Потому все бабы — суки, дуры, проститутки, ничего не понимают, а все мужчины, которые кроме понятий — лохи, пидоры, дырявые, бля, и все желанное запретно, особенно естественное. «Наш криминал — это крим-анал. Тут главное, кто кого поимел. А если поимели тебя, то ты обязан поиметь другого. Круговая попорука. Подвальное христианство», — резюмировал Грегуар.

По утрам у меня кружится голова. Я представляю, как чифирно-алкогольный аскетизм восходит над одной шестой частью мировой суши. День — дань. Ночью расцветает Шабаш. Этот цветок напоминает лотос, только он черный как смола. Его стебель восходит из невидимого океана. В процессе фотосинтеза он впитывает отеческий дым и выделяет надежду на утро.

Ночь — экзистенция. Качание в тени, и грубая плоть, и белая кожа, и толпы ломятся в толпы, чтобы украсть, убить, сесть, рвануть по душе, разрыдаться, покаяться, выжить, выйти, и снова — по кругу, когда начнется харкающий рассвет.

Когда-то я был сконцентрированной тьмой. В разреженном состоянии, гармоничный и непонятный, я чувствовал себя шатко. Я забыл о будущем и полагал, что достиг настоящей жизни. Тем временем тьма сжималась, взбивалась в черное масло. Ее толкал инстинкт роста, активного как кислота и направленного как взрыв. И вот я завис между рассветом и закатом. У меня даже дел нет. Кто знает, чем это кончится? Но кончится, и это вне сомнений. Все остальное — суета.

Кстати, о суете. У меня есть работа. Она заключается в поддержке существования одного патриотического ультралевого журнала, который до перестройки был ультраправым. Я занимаюсь технической стороной выпуска: типография, контроль за версткой, макет. На улице Сизифа, в похожем на ссохшийся кремовый торт особняке, находится редакция. Денег не платят, как везде. В день гипотетической зарплаты редактор убегает на дачу. Странно, что он еще как-то реагирует на происходящее.

Сегодня я ушел из духоты толстых стен, в которых проистекает журнальная жизнь, чтобы поразмышлять post factum: как получилось, что я начал вести записи?

Мне придется что-то отмечать, что-то касающееся только меня и произошедших во мне изменений, но начать с чего-либо невозможно. Не за что зацепиться.

Все было и будет со всеми. Писать, в сущности, не о чем, но я не страдаю отсутствием материала.

Напротив: проблема в его изобилии. В его абсолютной бесформенности, такой ясной и близкой, что молчать больше нет сил.

В моей жизни среди людей не было чего-либо интересного. Все происходило в той недосягаемой для науки сфере, которую называют душой. Теперь я чувствую себя командировочным, который выскочил на полустанке за стаканом молока и догоняет поезд. Душа покидает литературу, становится столь же неуловимой для нее, сколь для науки и прочих разновидностей точного расчета. Совсем недавно, год или два назад, я пытался написать книжку о невесомости, в которой оказался. Ничего не вышло из этой затеи. Окна дома, который я снимал в те дни, глядели в здание ДК, прочный деревянный сарай с ионическими колоннами.

Первый приступ перестройки вымыл из него все кружки вязания-шитья и рабочекрестьянские дискотеки. Затем его отдали под коммерцию, после присудили рок-клубу, но не прижилось, и теперь он зиял день и ночь отрешенно, свободно, потерянно и легко, сквозя словами, которыми я удосуживался его наградить, и походил на старую усадьбу. Спору нет, ДК был абсолютно бесполезен, и по запарке ранних дней капитализма никто не сподобился отдать его под военный склад или сбагрить, и сносить его никто не собирался. Я глядел в его черные проемы и отводил душу. Он стоял не как затонувшая церковь, а наоборот — как единственное, что уцелело от потопа, который, слава богу, случился, и если бы не он, то все сгорели в переполненной камере. Когда я смотрел на него, выражение «снять дом» обретало для меня новый и весьма существенный оттенок. Снять дом как ботинки, вернувшись домой, как часы и трусы, отправившись в ванную, как резиновую шапочку сна, когда вновь выходишь в балаган, где торгуют порноиконами. Звучит неново, но весь мир — матрешка; в одном доме — другой, в нем третий и так далее, до самой сердцевины, до того, что не имеет названия, что меньше молекулы, больше вселенной; снять дом и сгинуть, и забыть, и углубиться в нечто такое, куда порой так нелегко вернуться, если не снять жилье в забытом крае, где минус тридцать в каждой душе.

Некому и не о чем писать. Таково было резюме, сделанное мной без особенной печали. В тот головокружительный период меня посещали не идеи, а подруги и знакомцы. Самым частым гостем был Ярослав, художник-поэт-музыкант, кипучий, сюрреальный, зацикленный, всегда воспламененный какой-нибудь идеей. Он написал музыку к моей книге «Чапаев.

Молодые годы». Ярослав приходил со своей женой, чтобы она приготовила закуску. Люба готовила воистину божественно. От пищи, приготовленной ее руками, поднималось такое глубокое, всепроникающее тепло, что обед превращался в молебен. Ее имя и сущность — Любовь — приводила все в оживление, как будто взлетала священная птица, привлеченная запахом жертвы. Люба могла спасать заблудших, делать технарей поэтами, а бандюков — агнцами; ей не нужно было говорить — достаточно тарелки плова. Она цвела, и никакой зимы; все плоды с этого древа сочились благодатью. На фоне ее скромного величия Ярослав смотрелся нелепо. Глухой к ее молитве, он вертелся на сковородке своих амбиций и, пока на кухне совершался храмовый обряд, проповедовал всуе. Шея, надутая ветром. Когда я слушал его, мне вспоминалась эта бойкая фраза, изобретенная Блаженным Августином.

Тюремная жажда бытия. Ветер, поднятый его словами, гудел в проводах, сносил печные трубы, распахивал заслонки и бросал в лицо пепел. Обрывки слов горели точно разноцветное тряпье, извергнутое ветром из печки. Несколько лет я уповал на то, что из печки вынесет пылающего слона, или рыжую байкершу, но летела только ветошь и ничего кроме ветоши.

Ярослав прибегал обычно в выходные, когда я отмокал в водах Луны. Он требовал горения. Несмотря на сиюминутность своих творческих планов насчет разбогатеть, он обижался всерьез и надолго, а поводов для обид всегда хватало и не только я был источником, но вся объективная реальность, в которой боги не позаботились о нашей удаче. Долго я удивлялся факту его существования, ведь при таком раскладе он должен сгореть в один день, но не сгорал, и агония продолжалась.

Неотступно вокруг меня вращалась мертвая галактика, населенная расами суккубов и деградировавших ангелов света. Достаточно было выглянуть из окна, чтобы холод пробрал до костей. Население по большей части состояло из серых козлов и сломленных гуманитариев.

Они верили только в то, чего у них никогда не было толком. Слово «искусство» у них провоцировало маркетинговые ассоциации, но в целом вызывало головную боль, срывая в приапейю подросткового сленга. Их мысли о творчестве убивали надежды и порождали их в небывалых количествах, потому что главным понятием была зависть. Стоило прислушаться, как сразу охватывала кровососущая атмосфера, где сновали электрические зайцы, отчаянно и ровно молотя в свои маленькие барабанчики.

Целыми днями я не покидал свой дом. В нем, как и сейчас, царила нераскрывшаяся вселенная; я мог созерцать ее только в снах без сновидений. Иногда появлялся Егор, неудавшийся поэт, зато вполне оперившийся оптовик, и когда он начинал считать деньги — а не считать их он не мог, и пересчет проистекал даже когда он не видел денег, или когда денег было недостаточно много или деньги слишком медленно порождали деньги — он смотрел на мою вселенную склочным взглядом и перебрасывал в руках колоду истин, и от зрелища хохочущих призраков хотелось блевать.

Я с тревогой жду времени, когда смогу забыть о поэтах, погибших за последние десять лет. Они живут или думают, что живут, но лучше бы однажды в офисе им повстречалась Смерть, окончательная и бесповоротная, самая прекрасная из женщин; что ни день я заходил в отель «Усталость», мягко мерцающий возле отданной под коммерческие рейсы взлетной площадки, где раньше встречали ангелов. Что за участь — не быть здесь, не быть там, и быть везде, с преданным своим даром как с гирей на шее. Поэты — штрафной батальон. Они ушли первыми, а единицы, вернувшиеся домой, остались калеками. Каждое наступление толпы убивает их, взлетающих с мечом на танки. Их победы теперь вряд ли заметят, как, впрочем, и могилы; они не от мира сего, но как получилось, что без них не стало этого мира?

Мне надоело чувствовать себя последним поэтом и смотреть, как уносятся в небо погибшие парашютисты, раскачивая белыми крыльями. Ко мне приходят только тени, научая меня как избавиться от слова «слишком».

Они говорят, что это слово взяло меня в оборот и лишь по этой причине я неспособен умереть как все честные граждане. Они правы. Мне слишком весело на их смурной работе, слишком скучно на их вечеринках, слишком свободно там, где нужно ощущать благоговейный трепет, вызванный оккультной логикой продаж и обретений.

Мои собратья-волхвы разбрелись кто куда. Одни ударились в коммерцию — магию, пиар и астрологию, другие — в теософские дебри и глухой оппортунизм.

Мне все чаще кажется, что лорд-аватар остался один. В тот день, когда он покидал Россию, мы собрались в Шереметьево-2 — тридцать волхвов со всей страны, не посланники, а уцелевшие. Мы представляли знаки всех шести родов: Одина, Шивы, Прометея, Зороастра, Иисуса, Магомета. Понадобилась охрана. Спецназ 2D-кшаттриев, последний осколок Медвежьего легиона, выстроил живой коридор вплоть до трапа самолета.

Грегуар еще командовал своей центурией. Он печально подмигнул мне, когда вслед за Параэкхартом мы проходили под вознесенными в небо штандартами.

Лорд-аватар был как всегда энергичен и бодр. Его плащ взлетал на октябрьском ветру будто флаг уходящего фрегата; гремела барабанная дробь, алые гривы на шлемах воинов рвались, пламенели как в дни побед, отчего на душе становилось паршиво и дико. Когда запели трубы и лорд поклонился каждому из нас, я понял, что прошел последний день, когда я надевал свою белую рясу.

Лорд-аватар предостерег нас от опасности раскола.

Может быть, это сыграло особую роль в том, что теперь я все чаще думаю о доктрине Отступников. Как известно, отщепенцы — буддисты и сторонники нелегальной школы Адвайта — живут в резервациях Внутренней Монголии, в оазисе Черчен и в урочищах Тибета, окруженные войсками дружественного Параэкхарту Китая. Оппозиции запрещен въезд во все страны мира, в том числе в Монголию. Из всех моих знакомых живого Отступника видел только Грегуар. Он участвовал в антитеррористической операции, когда Отступники объявили войну всему миру. Странная история. Философский самиздат, дошедший до меня, убеждает в исключительном миролюбии оппозиции. То же утверждает Грегуар. Когда соединенный спецназ Шотландской и Уральской дивизий ворвался в монастырь Санпо, никто из монахов не оказал сопротивления, чем огорчил воинов и едва не сорвал успех операции. Учение Отступников — недвойственность. Согласно этой доктрине, добро и зло суть одно и то же, являясь равноценно иллюзорными объектами сознания. Проще говоря, Вселенной не за что держаться, кроме нашего представления о ней.

Исчезнет представление — исчезнет и Вселенная вместо со всем, что в ней содержится, включая нас как нечто отдельное. Мне все труднее противостоять этому учению, но ведь рушится все, абсолютно все. Что же остается? — спрашивал я себя, и если все так ненадежно, измышленно, условно, то почему мы храним этот мир? Воспитанный в духе Служения, я не могу принять Адвайту. К тому же не хочется вторить изысканиям ересиархов и маргинальному бреду.

Воистину, это учение непостижимо.

Однажды я взглянул в себя и ничего не увидел. Стал даже не двусмысленным, а полным множества странных, несамостоятельных, обрывочных смыслов, которые превратились в доисторическую фауну наподобие динозавров. Я походил на библейское чудовище, усеянное глазами, но все они смотрели в некую воображаемую точку, исчезнувшую с карт мира. Так закончилась первая попытка оценить ситуацию.

Возможно, если я все же соберусь повторить этот шаг, мне придется миновать поля проигранных сражений с еще не убранными душами и вороньем, обгладывающим шепот, или, что еще хуже, пройти по тем полям, где нет ни призрака, ни звука, ни капли крови, ни бога смерти, ни смерти богов, но только безразличное эхо, воронкой увлекающее звук.

Когда от меня требуют написать биографию, что случается довольно часто в этой стране, я чувствую растерянность. Понимаю, что нужно начать с самого начала, с самых отдаленных событий — и это пропуск в никуда.

Как я уже сказал, все началось очень давно. Когда Тор молотил своей кувалдой, мой бедный череп служил ему наковальней. Искры, создавшие мир, давно угасают, но с тех пор ничто не может избавить меня от памяти тех первых дней, окутанных туманом. Разум должен быть алмазной кометой, а иначе зачем ему быть? Я читал в книгах, что кое-кто в России бывает счастлив, но родившись в этот раз я понял, что попал не в ту страну. Мой 1D-отец явно ошибся. С самого начала все пошло неудачно. Наш легион разбит на подступах к Небесному Иерусалиму. Мой император распустил гвардию и скрылся где-то на островах в Млечном архипелаге; он приказал надеяться. Так я остался один на пыльных улицах Закутска.

Совсем недавно жизнь текла как джем и я не задумывался ни о чем трансцедентном. Был женат на Светлане, жил в каком-то пригороде на окраине области, придатке к большому заводу и паре звероферм, и вместе с бухгалтером Кешей возделывал ниву издательского бизнеса. В конце концов мы оказались крупно должны бандитскому банку. В один прекрасный день ребятки предупредили нас, что шутки кончились и у нас начались проблемы. Мы навели справки.

Похоже, мы попали.

Я никогда не представлял себя в настолько глупой ситуации. На все вопросы жены и Кеши я отвечал смехом. Счетчик наворачивал космические суммы.

О возврате не могло быть и речи, но Кеша ничего не хотел знать. Впрочем он держался молодцом, лишь на пару минут сорвавшись в отчаяние. Кеша все просчитал. Вариант лишь один: мне нужно ехать в облцентр, открывать новую фирму и срочно делать миллион долларов. Гениальная идея. Проще не бывает.

Но, с другой стороны, это единственный выход. Кеша собрался было стоять насмерть, не выдавая врагу мой новый адрес, но в конце концов мы пришли к соглашению, что спрос за все проблемы — с меня, заварившего кредитную баланду. О семье забыть.

Развод. Вдвоем с супругой мы отрепетировали проклятия в мой адрес. Клянусь, той постановке позавидовал бы сам Эйзенштейн.

Так или иначе, теперь я мог вернуться в Закутск. Я покидал пристанище скорбей с легким сердем. Да, спрос только с меня, но от меня ничего не зависит.

Сфера чистой случайности. Медвежье воспитание говорило мне: жаль, что тебя не убъют, максимум покалечат, и это самое унизительное. Скорее всего, братки уже приготовили один из своих вариантов. К примеру, я открываю фирму, беру кредит, все деньги отдаю, а потом получаю долгую задумчивую судимость или отправляюсь кормить червей. Не сгинуть мне на поле брани, ведя в атаку легион. Позорная, типично российская история. Но будь что будет. Я не нуждался ни в жизни, ни в смерти. Такое мироощущение. Свежий воздух с привкусом крови.

Не утруждая себя поиском углов, я жил в редакции «Еврейского шахтера», где по сей день секретарит Ахмед. Ночевал на пестром диване в приемной под гобеленом «Моисей выводит бригаду стахановцев из запоя». Дни коротал в секретарской. Что ни день, то анекдот. Ахмед еще не вспомнил, что он суфий, но его приколы многозначительно терялись в моих извилинах, как дервиши на улочках Ургенча. Он умудрялся сдавать очередной номер газеты в перерывах между стаканами испанского портвейна и в реве Queen и Pink Floyd, ибо я врубал магнитофон на полную мощность. Бзик Ахмеда — компромат. Он прирожденный журналист, актер на подмостках общественных заблуждений. Чем надуманнее факты, тем больше вероятность, что Ахмед занесет их в особую папочку. «Правда никому не интересна», пояснил Ахмед. Правда наводит скуку. Негде порезвиться. Не то чтобы он верил в этот бред — просто ему нравился процесс изобретения изнанки, пока он сам не угодил под волну пиара. Короче говоря, в суфийских притчах с грифом «секретно» минула осень.

Зимой я оказался в этой квартире.

Было свободно, хоть и несколько однообразно. Я лежал на матраце, почитывал французскую классику и обсуждал с Отцом перспективы иудаизма в Конго. В конце концов закончилась последняя книга Пруста, а вместе с ней и терпение, и одним морозным утром на пороге квартиры возник Грегуар.

Он только что вернулся из Брюсселя, где сейчас расквартирована штаб-квартира Пурпурной когорты. Не без облегчения Грегуар сообщил, что отныне он вольная птица. «Я даже согласен стать гражданским человеком, но ведь в России это невозможно», сказал Грегуар и показал перстень с черепом — знак принадлежности к охранному агентству, которое предложили ему возглавить. Моя история сразу настроила его на деловой лад. Следующим днем мы отправились решать проблему. Грузный небритый дядя с интересом пролистал мои переписку с банком, цыкнул фиксой и заключил:

— Типичная наебаловка. Они должны вам три тысячи зеленых, но вы их не получите. Идет?

Проблемы кончились раньше, чем я успел себя представить тонущим в дерьме на очистных. И путь был открыт, но я вдруг понял, как все надоело.

Черту — чертово. Пришла пора оставить жалкий героизм обманутых. Той зимой я вернулся к стихам, и приходилось посылать музу подальше, чтобы поспать пару часов.

— Высокогорный воздух свободы, — иронически заметил навестивший меня Антон. — Он, братишка, до добра не доведет. И эти стиши твои…

— Я для этого родился, — ответил я.

— Если бы все знали, для чего они родились, то хомо сапиенс не был таким говном, — серьезно ответил Антон. — Так что самый верный путь — широко развести руки и сгребать все подряд. А потом отбирать во всем этом бабки.

Я не внял его совету. Откровенно говоря, я не всегда считал Антона кретином. Так бывает: когда ты продолжаешь рост не вверх, не вниз, не влево или вправо, все знакомые либо отворачиваются, либо стараются тебя переделать. Вернуть обратно в стойло.

Антон принадлежит к последней категории. Для него понятны и близки все трагические изменения в моей жизни — разводы, бизнес-дыры, переломы ног, но едва уловив что-то позитивное, он начинает морщиться.

Антон уверен, что мир должен взорваться к чертовой матери, и как можно скорее; все положительное лишь оттягивает его тяжкий финал. И это прекрасная идея, но решив вернуться к поэзии, я почувствовал, что очень отдалился от всех. Все стало другим и поползло сверху вниз, снизу вверх, из меня и в меня, заполнив все что есть и было, и скрыв будущее в тумане.

Казалось: еще немного — и все разом изменится к лучшему. Я встретил тебя, моя Каннибель, и за душой у меня была лишь пара катастроф и смердящая бездна.

Буквально за день до знакомства с тобой я гулял по набережной и обдумывал план побега. Нужно было рвать когти из этого города, а лучше — из страны. Два года назад я закончил свой первый роман и на радостях отправил его во все известные мне издательства. Мне всегда было скучно корпеть над сюжетом, измышлять нечто увлекательное, но я свято верил, что мой текст моментально оценят. Немного подумав, отправил копию во французский «Fatigue de Litterature». Ответили только французы. Разумеется, они не печатают новых книг.

Это потрясающе — писать новые книги в старой стране, слегка оштукатуренной новейшими заблуждениями.

Вернувшись в Закутск, я возмечтал о бегстве. Уехать в Грецию и вести растительную жизнь. Поставить шалаш на берегу. Ловить рыбу или покупать свежую у местных рыбарей. Подрабатывать можно грузчиком. Потягивать местное винцо, а в остальное время купаться, размышлять о быстром течении вялотекущей жизни или обхаживать местных девиц. Зарабатывать можно грузчиком. Возможно, то была бы достойная жизнь. Но у меня не оказалось ни решимости, ни денег. К тому же вскоре пришло сообщение о Борисе. Он имел и решимость, и деньги. Ему предложили перебраться в Германию и там работать в обслуге какого-то сайта, но он отказался. Борис был твердо намерен уйти от Калиюги. Продал квартиру, поселился в Крыму. Вырыл землянку и питался чем Бог пошлет — воровал фрукты в садах частного сектора, собирал зерна и ловил «бычков» в местной речушке. «Максимум, что мне грозит от этой гребучей цивилизации — отрава в воде», — сказал Борис перед отъездом. Вскоре он получил пятерых отморозков, которые оставили от Бориса мешок с весьма усидчиво переломанными костями. Но кто виноват, что необжитые пространства остались только в Сибири?

Непотребные климатические пояса. Добровольная ссылка.

Иногда забиваешься в самый гиблый угол — и все равно люди прут сквозь тебя напролом. Каждый забирает горсть глины, которая суть я. Я — последний литературный герой. Я теряю сочувствие. Во мне слишком много жизни, нетерпения, жажды, воображения.

Я слишком открыт. При свете дня из меня хлещет как из фонтана, ночью я падаю в пропасть. Никому меня не достать — только убить, не больше. Это пропуск в подлинную жизнь — и в тотальное одиночество. Они боялись и не понимали меня. Пытались смешать с дерьмом. Забившись под лавку, они весьма иронично хихикали, качая черепами и веером пальцев. Они умерли для меня, все. Меня бесит их благоразумие, их ежесекундная готовность убивать. Это больше чем ненависть, потому что я один из них. Немного поддашься массовой волне — и остается запереть все двери и выть от ужаса и отвращения. Когда я выбросил из дома телевизор, стало немного легче. По крайней мере, никто не смаковал деградацию. Не делал на этом карьеру за мой счет. Но облегчение оказалось иллюзией. Я не могу быть счастлив, если счастлив я один. Это ничего не решает. Уповать на то, что все изменится само собой? Тогда купи самый большой телевизор, натыкай в каждой комнате экраны, и зачем останавливаться на достигнутом? Насилуй, убивай, участвуй в этом шоу, общем шоу взбесившейся расы.

Я громоздил одно упование на другое. Я измышлял, изыскивал, прятал себя в обществе, менял привязанности будто ставку в игре, но всегда переигрывал. Рано или поздно карточная пирамида, возведенная мной, должна была рухнуть. Так пусть ревет Хаос! Священная территория, благородная ярость.

Последовательность, разумность, рубрикации, регистрации — все прочь! Мы пришли на Землю не для того, чтобы стать организованными роботами, не затем, чтобы стать безмозглыми ангелами, а чтобы стать людьми. Чтобы стать человеком, мне нужно очень сильно измениться, и если нужно потерять последнее, я выброшу это не глядя. Но вначале нужно пройти сквозь этот холодный туман, где клубятся черви… Стать первым человеком новой расы, чей восход едва брезжит над горизонтом. Пусть я сдохну в нищете и одиночестве. Я готов. Пусть из меня истекут мозг, душа и последняя капля крови. Это несмешно, однако приемлемо — но лишь под одним знаком: под орифламмой нового языка, нового понимания, потому что все, что доступно сейчас пониманию, не имеет и грамма смысла.

ОК. Хаос как структура. Пустота как среда обитания, выдыхаемая, выбрасываемая обратно, а между вдохом и выдохом — пурпурная кровь, насыщенная пустотами.

Когда-то был потоп, и спасенные исчезли. Сейчас все перепуталось. Уходящие гибнут бессмысленно и бесследно. Они плывут как рыба на нерест, чтобы кончить икрой и всплыть брюхом кверху. Оставаться значит идти — навстречу вращению, со скоростью земного оборота. Это значит оставаться на твердой воде. Ходить по волнам. Я понял это благодаря тебе, Каннибель, хоть ты и не предъявила мне слишком много участия.

Наше сближение выглядело медленным и необязательным.

Ты отличалась от тумана лишь призрачным своим силуэтом, и жизнь твоя была столь же пресной, что и у твоих подруг. Что отделяло тебя от прочих? Лишь то, что предложил тебе я. Каннибель, я сотворил тебя из ничего. Ударный труд на фабрике иллюзий; мир желаний, мир прообразов, мир форм. Из этой массы я собрал тебя по кусочкам, склеивая их семенем и кровью. Каждая любимая женщина имеет два лица: одно — прошлое, необожженная глина; второе принадлежит тому, кто создал ее и поселил в срединном Туле, окрасив своим огнем. Теперь мне предстояло познать муки бога, упустившего дело рук своих.

Как я сам, ты была в разводе, но снова ввела себя будто глюкозу в вены старого дурака Гименея. В первый день знакомства, если ты помнишь, мы сошлись во мнении, что убийствен не развод, а брак. В процедуре развода есть нечто успокоительное, нечто от природных катаклизмов или похорон. Ты сделал все что мог, отдал дань, отмучился и сбросил отравленную шкуру, и вот сидишь и наблюдаешь, как твою боль методично поглощают юридические канцеляризмы.

Необходимо признать, что я не светский человек. Я не люблю и не умею болтать с женщинами за жизнь. Для таких бесед у них есть подружки, а у меня — знакомые, все остальное — плоть и чувства. Но в этот раз все начало меняться. Бросив пару фраз и отозвавшись на ее ответы, я ступил на тонкий лед, — или, напротив, из угольного холода глубин мне засияла нимбом прорубь. Я сделал шаг из неподвижности, но не сделал и шага. Наверное, так плавают рыбы, без всякого участия воли, ума и так далее. В конце концов мы договорились до того, что жить категориями уголовного кодекса значит быть в какой-то мере сверхчеловеком. Страсти, какими бы сильными они бы ни казались, в этой книжечке назывались холодно и просто: «совершение насильственных действий с целью вымогательства», или с другой целью, изображенной бескровно, будто бы их сочинял какой-нибудь финский бог. С этой точки зрения любое сильное чувство тянет на пожизненное. На минуту я задумался, вспоминая речь судьи на процессе о моем первом разводе. После той глубокой заморорзки, что предприняли создатели УК, страдания стали законченны, универсальны, аккуратно упакованы в серую бумагу. Только так и можно смотреть на жизнь, — подумалось мне. Но вскоре появилась ты, о моя золотая птица, и я выбросил эти мысли, еще не зная, что это ключ к волне, на которой проходит жизнь твоего ума.

Бог мой, Каннибель, как ты легкомысленна. В твоей жизни царит необходимость, но ты не пасешь свои чувства на этих забетонированных полях. Над тобой — небо, впереди — залитые светом лужайки, Солнце в вечном зените и полная Луна, и ты летишь вперед, не ведая о земном притяжении. Если ты хочешь послушать меня, я расскажу как сумею…

Когда известный тебе плод сорвался с мирового древа Иггдрасиль и угодил по голове сэра Ньютона, он открыл закон, о котором давно знают все страдавшие в любви.

Эта каста отверженных может многое поведать о падении. Я чувствовал себя словно христианский миссионер в Африке. Ты — одна из каннибалов. Вас миллионы. И ты прекрасна, потому я назвал тебя Каннибель. Все прежние имена отменяются: осталось только то, что есть сегодня. Мы вошли в настолько шаткий мир, что бредить будущим и прошлым нету смысла.

Иногда я думаю о том, что с нами произошло. Для тебя все осталось прежним; я тоже веду прежнюю, в сущности, жизнь. Когда появляются деньги, иду в кафе «Волна». Любые названия ничего для меня не значат, но «Волна» — это все-таки лучше, чем «Ура», или «Пещерка», или какое-нибудь из тех идиотских сопливых имен, которыми так любят называться хозяева провинциальных кабаков. Принято судить о заведении по его посетителям, но здесь ты не найдешь ничего необычного, тенденциозного. Та же публика, что и везде, и готовят ни хуже, ни лучше. Может быть, именно это обстоятельство и привлекает меня сюда, плюс то, что я терпеть не могу готовить. Но самое главное — сюда не доносится вой над твоим трупом, вой, сжигающий мои уши. Сюда приходят старые актрисы в платьях принцесс, но без париков, и с большим воодушевлением мочатся в канаву. Здесь уже три или четыре раза меняли персонал, но всегда он оказывается поварихой из трущоб и девушкой, что жмет как дрессированная мышь рычаг на пивном аппарате, болтая со скользким плебей-плейбоем; здесь тот же паршивый кофе, что и пять лет назад, но я не могу от него отвязаться. В нем смешан запах улицы, текущей за витриной, запах слов, слетевших с твоих губ, и лимонный привкус фонарей. Здесь нет Armani, Rolex и фальшивого лоска — все слегка потерто, зато настоящее, от кожи на стульях до древесины в обивке.

«Волна» неизменна; сюда приходят и уходят, а следы исчезают к утру, оставляя горсть монет, которые изчезнут, может быть, еще до наступления утра. Я — кафе «Волна», с той лишь разницей, что всеми витринами я смотрю на твое потерянное тело. Тебя лижут морозостойкие закутские псы, обходчики железных дорог, малолетние бакланы из общаг, караванщики, кричащие на горбатом диалекте, и все они называют тебя своей. Все происходит на столе передо мной — кафе в кафе, стакан в стакане, и потому мне бывает так невыносимо легко выходить в дождливый вечер, зная, что никто меня не ждет — и это взаимно.

Каннибель, это проходит. Я снова чувствую приближение…

Один — верховный бог в скандинавских мифах. Покровитель молодых героев, мистиков и поэтов, для которых выковывал волшебные мечи.

Черный Лебедь (Калаханса — санскр.) — образ божественной творческой силы в символизме древней Индии.

2

3:14:15 PM. Никаких результатов.

Смотрю на облака. Где-то там, как утверждают звездочеты, за бледно-синей пленкой змеится Млечный путь. Как будто сон или бессонница, как будто животное, галактика рождается без боли. Она неспешно крутится вокруг оси… Распускается как роза…

Выглядывает из утробы, нюхает воздух. Какие нынче погоды-с? Там нет погоды. В этом новорожденном мире.

Там нет даже времени. Ни свет, ни тьма, а здесь я что ни утро наблюдаю, как звезда любви становится планетой ненависти.

Это происходит со всеми. По крайней мере, со всеми кого я знаю. Они просыпаются ни свет ни заря со сжатыми кулаками и желчью, застрявшей в пищеводе.

Задавив будильник, они бегут на остановку, презирая самих себя. Вечером они бросаются в погоню за порхающей бабочкой-душой, и вновь Земля, и два полярных чувства, разброс и притяжение. Боги мои, почему я на экваторе? Где мощь обледенений? глобальное потепление? Где цунами? Тишина.

Спокойствие. Любовь и ненависть, все мимо. Пройти между рядов — кино скоро закончится, или закончилось, но все так крепко спят, что не заметили финального аккорда. Сижу на скамейке и слушаю, как кровь расходится по полюсам мозга. До потопа еще далеко. Сегодня среда. Пока еще привычная среда обитания. Я пишу эти строки, а до эмиграции три дня.

Двое с половиной суток. Плюс шесть часов до Москвы, плюс час сорок до аэропорта Шарль де Голль. Время, проведенное на вокзалах, можно не считать. Меня уже нет. В кармане брюк — два билета. Они жгут мне кожу.

Они вьются и плодятся как медузы, как электрические скаты. Их импульсы вытягивают кровь.

Что случилось? Почему? Откуда мне знать. Просто попал на внутреннее пространство, говоря языком Грегуара. Я не стремлюсь к чему-то такому, что было бы для меня недостижимым. Какая может быть цель? Откуда ей взяться? и к чему она способна привести? Может быть, я всего лишь пытаюсь применить к привычному миру категории, никогда ему не принадлежавшие. Может быть, я умер и не заметил этого — впрочем, никто не заметил. Значит, можно имитировать активность, пока в этой биомашине не кончится срок гарантии, пока хаос как высшая форма порядка не переварит меня в себе.

Пафос, цели, самобичевание свалены в кучу: пусть гниют, проникают друг в друга. Эволюция спишет все.

Ни в чем нет остановок. Словно сибирский кот, словно йог над уровнем пола я наблюдаю протекающие процессы, не вмешиваясь, ничему не мешая, и хотя каждая дверь открыта призывно, мне известно, что за нею — несколько поворотов и стена.

Позавчера приходила Рита. Она ничего не знала.

Пришлось сказать. Не поверила. Показал билет. Рита вела себя страстно или, скорее, странно, учитывая ее нудный характер. Вспомнились эллины, которые делили всех женщина на гетер и матерей. Рита, определенно, женщина-мать. Нет сомнений — она нарожает дюжину потомков. У Риты лунное миловидное лицо, гладкие волосы, она предсказуема, приземленна; когда лжет, всегда переигрывает, ибо гетерная артистичность — не ее конек. Рите потребен жлоб, для коего весь мир есть только тень от его гузна. Ольге сообщила, что ей был сон: голос предрек, что она будет счастлива, если первый ее ребенок родится от меня. В ванной, с первыми маневрами ее молочного тела, я вспомнил о Каннибели. Ее образ промелькнул в зеркальной глубине между нами. Я посмотрел на Риту и понял, что — аu revoir.

И тем не менее, билеты… Прелюдия к ним была очень долгой и мучительной. Как будто ты ищещь себя, но только в зеркале, при этом полагая, что ты и твое отражение — два разных человека. Я вновь туманно изъясняюсь… Cancel. Сменим позу во сне.

Падение в черные голодные лица, словно утка по-пекински обрела мощные крылья, но вспомнила о чувстве долга. Кожа — фантомная форма. Мысли — фантомная боль. Мозги, мои наложницы, отправлены в Париж наложенным платежом — но еще не все, что симптоматично. Во мне сейчас не больше смысла, чем.

И тем не менее, я все еще жив. Я мог бы назвать это пустотой, но это слишком модное, слишком пекинское слово. Ничерта оно не выражает, в том числе и пустоту. Скорее, это отдаленность. Латинский ablativus, удалительный падеж, тоже не то…

Непричастность? Полнота? Ровное, глубокое? Может быть. Но все не то, все. Никаких программ — просто работает телевизор. По идее, я должен быть счастлив.

Три месяца я не смотрел ТВ и не имел доступа в Бодинет. У меня почти нет денег, почти нет работы и совершенно точно нет никакой страны. Если заглянуть обратно в мир, открывается только приблизительность.

Тени газовых цветков.

Загадочное состояние. Должно быть, нечто похожее испытывает сперматозоид, начиная разрастаться во что-то большое и неясное. Грядущая боль не дает ему покоя. В чреве не удержаться. Процесс пошел. Нет, не думаю, что эмбрион счастлив своим положением. За миллионы лет эволюции мы слишком хорошо взрастили в себе испуг перед последствиями.

Утром звонил Алехан. Они в «Новой Закутской газете» хотят, чтобы я написал матерьялец о русской национальной идее. Нет ни малейшего желания. Я еще не завершил статью о Толстом. «СЭР, Свобода Это Рай, — сказал я Алехану. — Это и есть наша идея. Напиши сам. Гонорарий получишь». — «Это что за САРАЙ?» — вопросил он. — «Зэковская наколка. Партак, ву контрпрэнэ?»

Когда в телефонном эфире раздались короткие гудки, я вспомнил недавний случай. Геологи обнаружили в тайге старца-затворника, полвека назад покинувшего город по причинам, о которых он давно забыл. Думаю, в тайге он не слишком терзался прошлым, поскольку был он счастлив, бодр и свеж. Находку тут же привезли в город. Светочи антисемитской духовности мгновенно обступили старца и притащили как добычу в наш журнал.

Быстро выяснилось, что предки старца — священники-старообрядцы. Редактор ликовал. Как обычно подшофе, он обратился к отшельнику: «Ради всего святого, откройте нам, в чем заключена русская национальная идея?» «Нешто у нас есть идея?» — робко спросил отшельник. Редактора охватили дурные предчувствия. «А вам, наверное, ближе американская идея?.». Старец был потресен. Он не знал, что у американцев тоже есть какая-то идея. «Бедный, бедный мир…» — прошептал он и больше не сказал ни слова, а на следующий день сбежал из гостиницы. Мне становится все более понятно, что в тот день я видел первый и последний проблеск русской национальной идеи. Вряд ли мои знакомые примут ее. Они умные люди.

Они будут и дальше имитировать реальность, наворачивать одну башню на другую, дабы не утратить престиж. На страну им, в сущности, плевать.

Забавный звонок. Волна воспоминаний. Моя первая жена была врачом-фармацевтом. Нельзя сказать, что она отличалась особым цинизмом, но когда папа купил ей небольшую аптеку, главным праздником в жизни супруги стали ежегодные эпидемии гриппа. Летом она презирала весь мир. Безыдейную, невыгодную, счастливую совокупность. Но оставим… На сей час у меня другие проблемы. Между мной и миром — Каннибель и два билета в кармане. Может быть, мне удастся пробиться в реальность, но это случится лишь когда я отвечу на несколько вопросов. Последние два часа мне казалось, что разгадка близка. Пытался отключить ум, что исправно отсчитывает время и слова. Несмотря на полную исправность, явное отсутствие атеросклероза и перепадов AC/DC давления, результат — ноль.

Греет грудь мою легкий невроз. Эти опыты продолжаются месяц или два, трудно сказать с точностью, сколько.

Помню, что начал в один из северных месяцев — кажется, в декабре. Если процесс подчиняется мировым циклам — весна-лето-осень и так далее — то разгадка наступит не раньше ноября. Главное достижение на сегодняшний день — общий вид проблемы. Это туманность, сгустившееся облако, похожее на облако газа; от него веет холодом. Сознание исчезает. Вместо него — безмятежный прекрасный мир, хранящий в себе все и расположенный вне понимания… Говорить о его локации, пожалуй, бессмысленно. Я думаю на языке нераскрывшегося, а говорю на другом языке, на том, который пропитал мозги людей и это пространство; все это спит последние часы по местному счислению. В этом странном in-out напрочь отсутствует восприятие времени, ибо нечего отсчитывать. Я предвижу наполовину скрытую массу, готовую разлиться по ячейкам во все стороны. Это предчувствие или предвкушение, или чувство, возникающее у ворот храма.

Этому сравнению, по всей вероятности, можно довериться, но в самом деле все не то. Весь материальный апгрейд должен сойти слой за слоем, как штукатурка, как мэйкап на старой шлюхе. Он будет отваливаться кусками, но этот образ слишком напоминает воспоминание. Это происходило со мной или с другими уже когда-то в прошлом, или обязательно произойдет в будущем. У всех нас общая душа, или ее отсутствие. Общее пространство.

Вдыхая, вдыхающий, будучи вдыхаемым. Зародыш в утробе времени: не может родиться обратно. Черная Дыра!.. До чего удачное сравнение. В этом нет мысли, нет амбиций, нет желания. Это втягивает в вакуум и превращает в нечто более пустое. Боюсь, описание этого не есть бонтон. Глаз читателя привычен к конструкциям, на которые якобы можно опереться. Ну что же, попробуем, хоть я не философ и, кажется, не поэт. Я даже не писатель. Никогда не думал влачиться по этой стезе. В детстве хотел стать обычным историком, затравленным авторитетной литературой — чтобы врасти в прошлое и забыть о гнилом настоящем, особенно presens continuоus. Ничто не заставило бы меня заняться древнейшей российской профессией, если б этот мир был другим, моим миром. В России всегда было много писателей. Больше, чем денег для гонораров и в особенности тех, кто может понять их по достоинству. За годы вербальных мытарств я понял одно: для автора литература не имеет ни малейшего смысла, если она не помогает жить. Иначе все летит под откос. Сжигать слова и мысли — возможно, единственное, что нужно для свободы. Я пришел к этому выводу одним продымленным сентябрьским вечером, когда на пустыре в Новом Районе скармливал костру свою рукопись. (Рукописи, замечу, горят превосходно. Чем лучше — тем ярче). Завершенная книга мертва для того, кто ее написал, и есть большой смысл в обряде кремации, гораздо более древнем, нежели паскудный обычай удобрять трупами землю и участок маленькой измученной памяти. В этом утраченном зрелище — бездна очищения и настоящей духовности, если вы понимаете, о чем я говорю. В общем, через год я опять пришел на пустырь с новым романом — сборником разрастающихся одна в другую сказок, посвященных Каннибели. Четыре страницы мне показались недостойными огня; в них царила чистая длительность жизни, и я их оставил.

Меж тем заявлена слишком большая тема. Отстегнуть деревянные ремни скамейки. Пройтись.

Итак, несколько шагов. Neverdance. Rivermind. Ни одного слова, ни одной мысли. Всего лишь полдень, сжавшийся в сгусток солнца. Передвигаюсь по воображаемой прямой, ведущей через полосатый брод на другой берег пешеходного острова. Эта избитая метафора меня успокаивает. Как будто пишешь story для выходного выпуска газеты. Ты укоренен в этом мире, каким бы он ни был. Тебе нормально. Смиренный или гордый, большой или мизерный, ты свой — и на тебя распространяются понятия городской философии. Так или иначе, город начинает думать вместо меня.

Вот и остановка. Граффити на металлических щеках павильона. Народу немного. Мимо — танцующие походки и ветер, гнущий худосочные городские тополя. Автобус двадцатого маршрута сообщением «Железнодорожный вокзал — Аэропорт» вбирает мою плоть с деловитой разборчивостью. В салоне до меня начинает доходить, что маршрут неслучаен. Что ж, еще один повод увидеть ее. Каннибель.

Нет, имя нужно изменить. Лучше так: Лаура. Я любил ее, и в этом было все.

Я познакомился с Лаурой на кладбище. Этому событию предшествовали месяцы, проведенные в абсолютно шизоидной атмосфере. Год назад — в апреле — я отключился прямо в редакции с сильнейшей болью в груди. Вызвали «скорую». Поставили укол. Стало немного лучше. На следующий день кое-как добрался до больницы. Доктор заверил, что с выводами лучше не спешить, а пока необходим покой.

Повторный визит состоялся через три дня. Доктор принадлежал к разряду врачей, считающих, что больной должен готовиться к самому худшему. Будничным, хоть и несколько огорченным голосом он сообщил, что имеются все основания подозревать у меня рак сердца.

Я почувствовал себя словно во сне. Накануне мысль о чем-то хорошем, но, в сущности своей, непоправимом, не давала мне спать. Я старался не думать об этом, но лгать самому себе было уже поздно. Удивившись собственному равнодушию, я внимал доктору с каменным лицом. Последний глядел на меня с одобрением.

— Тридцать два года — неоднозначный возраст, — заметил доктор и улыбнулся. — Многие помирают в тридцать два. Особенно люди творческих профессий. Вот, например, Иисус. Так что нет никаких причин беспокоиться.

Минуту или две я смотрел на крышку стола. Сидевшая рядом с доктором регистраторша вздохнула, словно пылесос.

— В общем, я бы не стал расстраиваться, — продолжил доктор. — Не падайте духом. Есть химиотерапия, и это шанс. В крайнем случае, помрете. Или волосы выпадут.

Я встал и пожал его теплую руку.

В коридоре было душно. Обернувшись только на миг, чтобы избежать драматизма, я взглянул на белую дверь кабинета. Дверь мягко, но уверенно закрылась. Я направился обратно, не глядя по сторонам.

Вернувшись домой, я отказался от ужина и лег в постель. Раздумывая о том, что следует отделить свое спальное место от ложа своей супруги (ибо я женился во второй раз — на Таше, коренной закутянке и дочери завмага), отстранился от ее половины постели и забылся мигающим слайдовым сном.

Ночью ужас потряс меня. Огромная бездна надвинулась на сжавшееся в комок сознание, и не было ей предела, и везде — лишь середина. Все мои трагедии и радости был ничто. Все плавало в невесомости, теряя вес и с удалением — вид. Мне стало хорошо, как не бывало долгие годы.

По случаю грядущих похорон спешно прибыла тетка жены.

Теща прислала свою сестру. Как звали ее, не помню. Я обозначил ее Пелагеей. Была она женщиной набожной и говорливой. Она вошла передовым отрядом смерти, вестницей на бледном коне; за нею следом был готов сорваться весь табор основательной деревенской родни.

Приготовления не заняли и часа. Откушав чаю с коньяком, тетка возрекла о муках ада. Я ощутил себя христианином, скрывающимся в катакомбах от полиции Нерона. Я простирался перед ней осенним полем, шутки прочь и мысли к черту. Я приготовился внимать молитвам бедуинов, индейцев навахо, католиков, маздейцев, ариан, хасидов, протестантов, свидетелей Иеговы, адвентистов седьмого дня, кришнаитов, зороастрийцев, манихейцев, назареев, джайнов, староверов, сайентистов, трясунов, скопцов, масонов, вишнуитов, полярников, подводников, психоаналитиков, розенкрейцеров, ризеншнауцеров, бефстроганов, молитве чьей угодно, ибо я жаждал верить во все. Оглушая меня лунным сиянием, Пелагея работала не покладая языка. Речь ее была преисполнена яда, меда, парадоксов и самых невероятных ухищрений, которые она называла мудростью. Откровение длилось пять или шесть ночей, прерываемое фальцетным песнопением и террористической поэзией Иоанна. Поскольку я находился в крайнем напряжении всех сил и сгорал, пытаясь спасти свою душу, то однажды под утро смертельно устал разгребать всевозможные звуки (так стиранным бельем во дворе закрывают свет Солнца) и впал в сумбурное забытье.

Меня потряс кошмар. Море гниющих трупов, скользких и мягких, кишело червями. Над морем возвышались две скалы — белая и черная. Я плыл в лодке. Лишенные опоры, скалы ходили вправо и влево и с грохотом бились друг о друга, выбивая искры и камни, точно безумный атлант пытался высечь огонь. Течение несло меня в самое пекло, и кто-то причитал леденящим голосом, что не надо идти между ними, что если я пойду, то умру моментально, и самое надежное — влезть на одну из скал. Затем скалы будто пластилиновые раскатались в длинный забор, разделились на две стороны, и между ними зияли ворота. Одна сторона забора покрылась грязью и бумажными купюрами, другая окрасилась в белый цвет.

Вдали — я скорее чувствовал, чем видел — возвышался дом, где жило мое спасение. И все можно было списать на козни сатанинские, если бы меня не пронзило такое чистое, такое легкое пламя, что я вскрикнул от счастья. «Что? Что?» — склонилась ко мне Пелагея.

«Два столба — одни ворота… Два столба — одни ворота…» — прошептал я, глотая слезы восторга.

Наверное, это звучало бредово, но объяснить это было нельзя. Оставалось только пройти на ту сторону ворот, но я замер, охваченный счастливым молчанием.

— Преставляется, — прошептала тетка и перекрестилась. — Давай бегом за батюшкой, а я закуску приготовлю.

Я так и не узнал всех обстоятельств этой ночи.

Внезапное утро вспрыснуло солнечную инъекцию под кожу век. Мир, чистый как совесть младенца. Я открыл глаза и понял, что жив.

Стараясь не разбудить жену, я встал и покинул спальню. Рассвет едва брезжил. В бутонной свежести зари квартира таяла, словно сугроб под дождем. В сознании царила пронзительная ясность. Я чувствовал почти физическую благодарность Пелагее, как будто я отравился тухлятиной, а она напоила меня марганцовкой. Я нашел такую легкость на душе, как будто никакой души не было. Я отсутствовал; царила только радость, чистая и беспредметная, без всякого повода. Я готов был выскочить за дверь и жать руку первому встречному. Я мог лететь, не касаясь земли, облаков, непричастный к самому воздуху. Я взглянул в окно и увидел небо — такое близкое и теплое, и мелкое, будто дно прозрачной речушки, только дна в нем не было; я будто видел насквозь, ни на чем не задерживаясь. Как будто рядом дышит океан, и нет ничего кроме океана, и это было так чудесно, и так явственно, что даже не о чем было думать.

Я принял душ, отряхивая память о болезненных ночах.

Внемля струям каждой клеткой тела, я с долгим, всепоглощающим чувством почистил зубы. Затем, накинув халат, неспешно позавтракал. Где-то за стеной включили ТВ, и я подумал: как это просто — выйти из мутной реки и выключить убийственно позорный телевижен, и когда мне вспомнились слова одного американца, сбежавшего в Париж, вдруг меня посетила догадка, что не только эта бедная страна, превращенная из глупой жадной пролетарки в глупую жадную блядь, не взбесившаяся Америка, но весь мир представляет собой огромную выгребную яму, где каждая вспышка знания, любой порыв чистоты и благородства тонут в непреходящем дерьме. Я автоматически отставил тарелку, но — ничто не могло испортить мне аппетит.

Я принялся за кофе. Из прихожей накатил скользящий шум. Возник огромный мужик с лицом заросшего боксера и в черной рясе. Печально и торжественно поглядев на стол, он воздел над головой щепоть, но, подумав, крякнул густо, как борщом, махнул всей пятерней и ушел.

В тот же день Пелагея, счастливая, но смущенно отводя глаза, собрала чемоданы; я проводил ее на вокзал.

Когда поезд унес ее в небесную тайгу, я сел в электричку и отправился за город. Под открытым небом я окончательно понял, что ужас миновал. Отвращение к себе — тоже. Я уловил себя на том, что исчез вечный страх перед смертью, перед условностями жизни, в которых хоронил саму жизнь; желудочные страхи, тестикулярный расчет, идеи, мыслеформы, общественные обсуждения. Как изводящая потребность засыпать и просыпаться, чтобы успеть и втиснуться в безумный график, не нужный ни тебе, ни другим. Life is life, не больше и не меньше. И как это прекрасно — жить и умереть. Что может быть естественнее? И какое это наслаждение — не думать!

Еще никогда я не чувствовал себя таким свободным.

Пережить свои клешни, впившиеся в мир. Вырасти из мира как из памперсов и поставить точку. Вся чистота Вселенной вливается в вас, если вы отшвырнули жирную жабу, которую приютили в своей голове, которая сводила вас с ума долгие годы. Все боязни, ложные абстракции и прокрустов стресс валятся в корзину скомканной бумагой. О чем еще можно мечтать?

Вселенная будто ожила: в ней появилось потустороннее, абсолютно свободное начало, и без него все падало и теряло смысл.

Возбуждения не было. Крыша не съезжала; я всего лишь стал легким. Как я устал от всех каменных, металлических, деревянных и нейлоновых саркофагов, в которые меня погрузили едва вынув из материнской утробы! Самое время жить. Солнце просвечивало меня насквозь, и я был Солнцем, потому что внутри меня пылала светлая звезда. Все вокруг превратилось в солнечную систему, к которой я относился со спокойной благодарностью — ее свет лишь питал мои мысли, а они не принадлежали никому, даже мне. Казалось, я окончательно утратил иллюзии. Все, что мне нужно было — это любовь, и я находился в полной уверенности, за оставшиеся полгода обязательно найду ее, и сгорю в полете, как метеорит.

Я стал часто выезжать за город. Там качались сосны, мощно плескался Байкал, и каждый порыв ветра приносил все большую ясность в мыслях. В этом воздухе растворилось столько бодхисаттв, что бродя по берегу, я ощущал привкус Бога, его вина, невесть по какой причине пролившегося на меня, грешного. И как обычно в тяжелый период жизни, мне повезло: я влюбился по уши. Я никогда не подозревал, что могу излучать любовь в пустоту. Что она вернется во что-то самодостаточное. Ее первое приближение прошло в метаниях, неприспособленности, уродстве мыслей.

Ее звали Марта. Она появилась в нашей конторе, когда высохшим июльским днем я вышел покурить. Вдруг я почувствовал, что не могу избавиться от одной фразы:

«Это в последний раз». Приписав свое состояние тому, что я слишком большое внимание уделяю кофе, компьютеру и гениальными идеями шефа (и, разумеется, помыслив о метастазах в мозгу), я украдкой отметил: конторского полку прибыло. Женщина стояла ко мне спиной. Когда она обернулась, я понял, что теперь не усну.

Я мог бы многое рассказать о ее внешности, но это почти то же, что рассказывать о собственных проблемах: люди с другими сложностями не оценят и рассказчик увязнет в собственных словах. Пожалуй, мы сохраняли так много общего, что наша связь походила на инцест.

День прошел точно во сне. Вечером, направившись домой, я хотел только увидеть ее, исчезнувшую полчаса назад. И вдруг на небольшом рыночке, среди бойких баб и отверстых чрев машин, я заметил фигуру, которая никак не вписывалась в пыльную суету. Она стояла у прилавка и неуверенно выбирала яблоки. Я неплохо разбираюсь во фруктах; аки змий библейский, я к неудовольствию продавщицы помог определить лучший сорт — отнюдь не самый дорогой. Мы разговорились. Я проводил ее до остановки. Выпросил номер телефона.

Мы встретились через день. Утром меня отправили подписывать контракт с передвижной столичной арт-галереей. Тема выставки звучала просто — «Дом».

Неизменное восхищение знатоков вызвали традиционные концепции дома. Одна — огромные дворцовые покои, золото и мрамор, невероятное изященство диванов, икон, резных деревянных библий, ковров, канделябров и вместе с тем — ни кухни, ни сортира, ни кровати, и передвигаться запрещено. Другая представляла собою сплошной санузел, где унитаз был приспособлен под кровать или кровать под унитаз, кухонный стол располагался в биде, везде развешаны использованные презервативы и прокладки, а стены выкрашены в тот волшебный цвет, что вызывает рвотные спазмы даже у проктологов. Было ясно, что из любви к высокой чистоте авторы презрели контаминации, однако я был так занят мыслями о Марте, что не видел почти ничего.

Кое-как дождался вечера. Накануне я отправил жену к ее матери. Развод был решенным вопросом. Марта ничего не узнала о приговоре врачей. Мы просидели в кафе до ночи. В этот раз я проводил ее до дома. Через час она позвонила. Проговорили до рассвета. Утром, выпив литр кофе, пришли в компьютеризованный храм золотого тельца и не могли сложить два и два…

Смотавшись домой пораньше, я проспал три часа и вечером позвонил сам. Она только что встала.

«Хочешь, я приеду?» — спросил я. «Приезжай. Но у меня дома не получится».

«Это не проблема. Могу предложить две комнаты и сердце».

«Это слишком много. Хватит пары яблок и бутылки полусладкого».

Через полчаса, сбившись с ног поисках цветов, я встречал ее у подъезда.

На столике в гостиной я поставил в вазу тучный букет — красные розы, белые розы, лилии. Их аромат струился в русле квартирных стен, заполняя все вокруг; лишь запах ее волос восходил из этого месива.

— Завтра цветы увянут, — сказала она. — Зачем их срезают?

К черту вопросы. Ответов нет. Я зачерпнул полную горсть лепестков и бросил на постель. Весь мир простирался внизу, в долине. Наши соки смешал цветной вихрь. Белые лепестки покрыли кожу, а под кожей танцевал огонь. В этот миг я подумал, что пора забросить литературу — ибо незачем писать, если ты полон света и счастлив.

Происходившее было настолько любовью и настолько сексом, что не нуждалось в названии. То были и небо, и земля, и красный закатный снег, что их соединяет.

Красота и вызов кричали в ее белых гибких бедрах, в ее крепкой груди, в ее распущенных космах. Я держал в руках горячий ветер. Этот мир рождался из тумана, и я заставлял его вращаться. Во вращении все обретало форму, плотность, бытие. Фонтаны рая били все мощней, но удалялись с каждым всплеском — неотвратимо, словно поезд с зарешеченными окнами увозил нас от ослепительного летнего утра. Впрочем, когда тонешь в любви душой и телом, мрак остается только пророкам.

Я проснулся у самой границы рассвета, забывшись только на час. Она лежала раскинувшись, словно во время бегства. Замерший взмах пловца — застывший в нижнем течении сна, у самой дельты восхода. Я вновь закрыл глаза.

— Ты уже встала?

Я услышал собственный голос. Стряхнув остатки сна, приподнялся на локте. В наш парк Эдемского периода вступили войска победоносного солнца. Холодное, резкое, арктическое утро. Welcome to the Tulа. Время и место для чашки кофе и обреченных героев.

Она стояла у окна. Подошел и взглянул через ее обнаженное плечо: все те же дома, все тот же непотребный реализм перистальтико-сосудистого бытия.

Город функционировал будто завод, изделия которого никому не нужны и смысл его существования неясен, но по чьей-то больной прихоти еще вращались двери и турбины, и все были втянуты в работу, точно в летаргический сон. Люди шли покупать и продавать.

Несколько секунд я не понимал, что происходит. Она прижалась ко мне. На ее безмолвный вопрос я ответил:

— Никаких новостей. Все тот же исход обратно в Египет. Шоппинг души.

…Через два дня начался наш медовый месяц. Однажды утром обнаружилось, что дверь начальственного кабинета заперта, что бывало до крайности редко. Шеф следит за сотрудниками как ревнивый рейхсканцлер.

Несмотря на отсутствие шефа, в конторе царил все тот же австрийский порядок. Благочестивые Frauenzimmer[5] шепотком обсуждают Katzenjammer[6] герра Управляющего.

На его бутикозных подтяжках вянут эдельвейсы. «К сожалению, Цезарь Адольфович немножко приболел», — сообщил он с печалью. Я интеллигентно поскорбел минуту и подумал: что будет с Управляющим? В отсутствие шефа он будет лизать сидение его кожаного кресла, дабы не утратить управленческий профессионализм.

Дальше все было как я предполагал. Сначала управдел, а после и его приближенные внезапно приболели, так что на работу можно было приходить лишь затем, чтобы отметиться. Мы воспользовались случаем на полную катушку. Все четыре недели, пока шеф мужественно боролся с ОРЗ где-то в Альпах, мы превратили в одну сплошную постельную сцену. Однако в том, что касается появления на работе, мы превзошли хитростью китайцев.

Нас не должны были видеть вместе. Чтобы спрятать наш цветущий вид, мы пользовались услугами троллейбусного парка и почаще интересовались курсом валют. Пытались думать о политике президента. Обращать внимание на плевки гопников. Превозносить до небес гений шефа.

Негодовать по поводу кощунственных происков конкурентов, иуд, террористов и всех на свете темных рас, не чтящих закона прибавочной стоимости. Однако все меры помогали слабо. Жизнь неистребима.

Во внешнем мире все продолжалось как обычно.

Конторские дамы продолжали обсуждать проблемы своего здоровья и мелкие сплетни, не покидая насест. Любовь — persona non grata. О ней положено грезить, а наяву отравлять воздух своей разочарованностью — той, что остается после страшной догадки, что Дед Мороз живет в соседнем подъезде. Мы не смогли бы объяснить происходящее с нами. Мы не думали о браке, что бы там ни говорили благонамеренные демоны. Я даже не был уверен, что мне требуется секс. Это муки Тантала — секс ipso facto неспособен напоить жажду взрослых людей, с детства бежавших от мысли открыть свою душу.

Однажды мне пришлось туго, когда ее отправили в командировку на три дня. Я едва не провалил все явки и пароли. Вздрагивал от каждого звонка. Не попадал в клавиши компьютерные. Впервые с гнетущей ясностью я сознавал, что ничего не смогу сделать: ни сжечь время, словно проспиртованный воздух, ни свернуть пространство в трубочку, вместе с его джунглями, тайгой, саваннами, самой передовой, пугливой и наглой цивилизацией, со всеми населенными пунктами и всеми, кто их населяет, и засунуть дьяволу в зад. Когда Марта появилась (была пятница, 10.03 по закутскому времени), и встретила меня взглядом, который я понимал слишком хорошо, от счастливой смерти меня спасла одна мысль: это в последний раз. Я не отпущу ее больше. Никогда.

Кое-как провели остаток рабочего дня. В пять часов она вышла, попрощавшись с остальными. Я знал, что она ждет. Вынес еще 15 минут… Наручные часы остановились. Затем было скольжение в облака.

…Мы добрались до моей квартиры, кажется, на такси, и кажется, я отдал последние деньги. Не сказали ни слова. Упали на кровать, уже будучи в трансе.

Совлечь с себя одежду смогли только в машинальном оцепенении, словно видя перед собой силуэт нависшего танка. Когда мы вошли друг в друга, я даже не ощутил себя: только ее. «Дом», подумалось мне. «Я вернулся домой».

Она сходила с ума, извиваясь, а я отделился от своего тела и заполнил всю комнату, этот город, электрифицированную берлогу среди тысячи верст зимы.

Счастье, рвавшееся из нас на волю, не вмещалось в бренных телах — всего лишь актерах, плохо изображающих свои подлинные души. Жизнь хлестала из нас так, что впору было умереть… И это было бы лучшим моментом для всей вселенной с миллиардами лет ее эволюций и инволюций. Мы смешивались жадно и беспорядочно, ища утробу, то, что навсегда скрыто от посторонних. «Это в последний раз», вдруг вернулась ко мне странная фраза, и я стал повторять ритмично:

«Это в последний раз».

В ту ночь, о которой мне все меньше хочется вспоминать, я был один. Она отправилась со своим отцом на дачу поздно вечером, и оставалось только ждать рассвета, полудня, вечера вновь. Я уснул не раздеваясь. Во ночном кошмаре бесновался ливень, город сотрясало землетрясение. Кто-то с оглушительным ревом ломился в мою дверь…

Жестяной привкус городского романса, который мы так презирали, вдруг воплотился во всей своей слезливой банальности. Вечером я узнал. По дороге на дачу машина разбилась. Рядовое ДТП. Отец не пострадал. Она умерла мгновенно.

* * *

Прошел месяц. Вернулась жена. Она похудела, подтянулась и расхаживала по квартире в одном кухонном переднике, поскольку мы проводили время только на кухне и в спальне. Иногда она отпускала из рук сковородки и молча припадала ко мне. То было сближение медсестры с тяжелым больным. Умрет он или поправится — связь прикажет долго жить.

Издалека, на медленных тяжелых лапах подкралась памятная суббота… Тем утром я отправился на прием.

Жена вытолкала меня за дверь — было плановое посещение доброго доктора. По дороге я обдумывал возможность: вдруг сейчас моя супруга трахается с Клавиком, ее тайным воздыхателем, с которым она вела переписку. Он принес ей цветы, они выпили кофе, немного вина… он посадил ее на колени, поднимает ее пышные белые ягодицы, и вцепившись в его плечи она стонет, как будто поет зулусские гимны. Настроение слегка улучшилось. Что же. Последний визит к врачу.

Нужно оставить супругу в покое. Уйти из ее квартиры.

Зачем ей мои страдания, если своих достаточно — со мной?…

— Ну-с, как ваши дела? — осведомился Пал Сергеич.

— Спасибо, хорошо, — признался я.

— А у меня для вас известие, — с обезоруживающим идиотизмом посмотрел на меня доктор. — Вы здоровы.

Я молча смотрел на него. В мозгу играл вальс «Амурские волны».

— Ну, ошиблись маленько с анализами. Перепутали что-то. Нет у вас никакого рака. Просто нет признаков, — сказал врач и торжественно пожал мне руку.

Зашла медсестра, и доктор рассказал ей свежий анекдот. С ней я прошел в процедурную для окончательного анализа крови. Мы шутили, хотя мне было не по себе. Это не кокетство — не каждый день вот так, между двумя анекдотами, теряешь билет на «Конкорд», зная, что придется ползти поганым раздолбанным поездом по очень смутной территории, где каждый день у тебя вымогают жизнь. Предстояло возвратиться в мир, с которым я так благополучно распрощался. Опять протискиваться в тесный поток черепов, локтей, бедер, над которыми витает фосген чуждого всему живому менталитета.

Впрочем медсестра была очень милой женщиной.

Лоснящиеся вишни глаз, ямочки на щеках, выпирающая грудь способны впечатлить даже конченого экзистенциалиста. Наша взаимная игривость становилась все более проникающей. Вынув иглу из моей вены, она погладила мне руку, обвела ваткой вокруг родинки на плече. Почти машинально я обвел указательным пальцем ее шею, приблизился к губам. Она взяла палец в рот и подтолкнула язычком. Ее груди вырвались из халата и уставились на меня крепкими сосками, тяжело покачиваясь… Чистое ритуальное совокупление — просто никаких признаков. Никаких обещаний верности, подозрений, бумажных страстей, лунатической поэзии, денег, свадеб, огородных соток, нового холодильника, яичницы на обед. Не было даже похоти. Солнце взошло, я выздоровел; вот и все причины. Мы легли на белую софу и потерялись для общества.

Но что за гнусная человеческая натура. Выйдя из холла больницы и сев в автобус, я снова начал думать.

Пересекая траншеи извилин, ползли черные мысли — как жить? Ведь я не ответил ни на один вопрос. Всего лишь даровал вопросам право пережить меня, и это право вернулось к дарователю. Смерть не сильней страдания.

Но если потянешь за одно, тут же возникнет и другое.

И я — здесь. Как только я уловил это, страх накатил небывалой по мощи волной. Он словно отыгрался за мое презрение к нему. Меня вдавило в кресло. Неужто все сначала? — спросил я небеса, но ответ пришел изнутри меня, и это был простой и ясный покой. Ничто ему не противоречило, и ничему не противоречил он. В нем было все, а он был ничем, если эта германская формула понятна не пережившему нечто такое… Ничего в уме.

Как трудно дышать, если думать об этом.

Мне стало легко. Так легко. Все можно, все принадлежит нам, если идти с пустыми руками, если, беря свет за пределами вселенных, возвращать его с благодарностью, и дарить другим.

* * *

Я по-прежнему ходил на работу. Спускался на пятый этаж со своих небес и не понимая собственных действий все делал как надо — благо, можно было позабыть о деньгах. В те весенние дни с полной силой развернулось живое, совершенно необъяснимое спокойствие, ни плюс ни минус, а я копался в его цветах, будто в засорившихся трубах. Идиотская привычка изо всего делать некую идею. Я идею, ты идеешь… Состояние панической растерянности. Инерция тяжелая, как голова на затекшей шее. Время остановилось, но все продолжается — мимо меня. И только происходящего как якорь застряло в мозгу. Мое бедное разумение капитулирует… Как это объяснить?

Вот единственный вопрос, имеющий хоть какой-нибудь смысл.

* * *

Вскоре я уволился и, не приходя в сознание, устроился в журнал. Еще через неделю скончался главный спонсор издания. Помню день похорон. Погода стояла отличная, такая, от которой легчает на душе. По окончании торжественной церемонии заклания врачей, не уберегших покойного от старости, после отпевания и отмовения денег состоялось собственно захоронение. Все было весьма изысканно. В трехэтажную могилу бережно опустили 1D-идол покойного — платиновую фигуру Джона Фрама, затем янтарный саркофаг, выполненный под Хохлому, инкрустированный бриллиантами и украшенный фресками от Ивана Рублева. На лице Хозяина покоилась маска с каменьями и надписью Made in Switzerland.

Отдельный взвод бодинет-возлюбленных покойного стоял молча, ощущая благочестивое почтение к этому человеку, прожившему не даром, но последний аккорд церемонии подорвал из сердца и они безудержно закричали, и тут не выдержали все, и началось пение гимнов. При помощи строительного крана в могилу погрузили бронированный «Бэнтли» ручной сборки, двух арабских скакунов, свору борзых, боевого слона, безутешную вдову, семь официальных любовниц покойного, их мужей и их любовниц, батальон охранников в противогазах и в полном боевом облачении, дюжину чиновников обладминистрации, материалы евроремонта и пакет учредительских документов. Оставшиеся пустоты были засыпаны антикварными золотыми скарабеями, черным жемчугом и серебряными долларами, затем все залили свинцом, покрыли бетоном и сверху водрузили милицейский пост.

Как я и думал, на торжестве не оказалось ни одного волхва-поэта. Мои умные коллеги остались дома от греха подальше, хотя представляю, какие деньги им предлагали. Выполняя свой 2D-долг, я вышел на лобное место, лихорадочно пытаясь сообразить, в какой стилистике подать погребальную песню. Покойный возглавлял концерн «Вавилонспецстрой», исповедовал панславянизм, состоял в нацистской партии и в масонской ложе «Звезда Сиона». Все вертелось вокруг любви к древностям. Поскольку слово «могила» в переводе на старославянский звучит «жоупище», поначалу я собрался учинить стихотворное этимологическое исследование, но передумал. Метафора была чересчур очевидной, так что даже переставала быть метафорой. Отбросив проблему выбора — то есть находясь в истинно поэтическом настрое — средь наступившего безмолвия я произнес:

ОДА НА СОШЕСТВИЕ ВЛАДИМИРА ПЕТРОВИЧА

Земную жизнь пройдя до середины,

Владимир сделал первый миллион.

Пампасы и сибирские равнины

Легко умел купить и впарить он.

Но двери в рай ногою не откроешь:

Все оцепил небесный батальон,

Спецслужбы окружили Бога офис,

И Смерть вошла лениво, без понтов,

И вся охрана ей была по пояс.

Владим’ Петрович пукнул. А потом

Во Смерть всадил обойму и отчалил

(С такою крышей справиться облом),

И вот, в момент коитуса печальный,

Где прах столбом и рвутся удила,

На всем скаку ворвался он в зачатье.

Нет, он не умер! Новые тела

Ему готовы, скорбные прокладки

Меж сном и явью, шумная Москва,

И место на Тверской, и непонятки,

Субботники для алчущей братвы,

Гостиницы, милиция и взятки —

Хотя к последнему ушедший так привык,

Что разберется уж на новом месте —

А прочее… Что прочее? Увы;

Был он велик, а станет неизвестной

Даятельницей платного тепла;

Все изменилось. А ведь мог наш крестный,

Над небесами легкие крыла

Раскинув, бросить реки Магадана,

Разводы, стрелки, кровь и все дела,

Гуляя вечно в золоте каштанов

Парижским бабьим летом. Вот Распай,

Клиши, Бульмиш, Монмартр…

Ну и так далее. Финал я изукрасил гуманистическими архаизмами и призвал скорбящих к милосердию, хоть это чувство, скорее всего, покойному казалось более чем экзотическим.

Когда толпа пришла в движение и, позвякивая золотом цепей, направилась к выходу, я обратил внимание на стройную блондинку, утиравшую глаза краешком застиранного платочка. Было в ней что-то такое, чего я никогда не встречал. Мы удалились в поминальный ресторан, где я с удовольствием накормил ее. Через час я знал о ней все.

У нее сложный D-basis: 1D — род Великого Змея; 2D — каста храмовых танцовщиц; 3D — Красная Гюрза. В целом она невероятно красива. У ее волос запах осени, ее губы — секс богов; отец наградил ее изысканной соколиной головкой, мать — гладкой кожей цвета крови с молоком; в часы любви она сверкает перламутром. Лаура с отличием окончила Академию искусств имени Аполлона Якутского, но ее всегда влекли деньги и потому она устроилась в фирму, возглавляемую покойным. В настоящее время Лаура была безработной. По ее словам, весь менеджерат конторы представлял собой членов некоего тайного общества, и потому сотрудники обязаны ходить в специальной форме и стучать на коллег, а также на друзей и близких. Она долго упиралась, разыгрывала из себя дурочку, но беседы у Генерального Менеджера становились все более прозрачными, все более настойчивыми, так что в конце концов она не выдержала и уволилась по собственному желанию, и не мог бы я занять ей пятьсот рублей? Я не занимаю женщинам деньги. Только дарю. Мы отправились гулять по набережной.

…Взяв поручень словно древко легионного значка, пересекаю культурный центр, стараясь не думать, чтобы не дрожать. Тяжелый, серый, с прожилками серебра Закутск проплывает в обратном направлении. Нам снова не по пути. Сегодня мне предстоит победить весь мир и свою любовную горячку.

Перекресток. Под рельсами трамваев дрожат корни тополей. Тряска, вибрация, бессмыслица. Ритм города рассыпается, валясь со склона куда-то в реку и возвращаясь с дождем и комарами. Вдали, в Центральном парке, замерло чертово колесо. Воздух пропах жареным мясом. Проходя мимо Крестокосмической церкви, ловлю себя на сильном голоде. Съесть этот город, транспорт, крем цветущих деревьев, каменные брикеты, мясной пирог с хрустящей корочкой асфальта. Все переварится и родит новый взрыв, но только не Лаура, маленькая косточка, отравленная нелюбовью.

Слияние. Катарсис. Боль к боли. Что это, если не религиозное чувство? И где она может быть, если не там, в суккубическом доме с башенками? Нет, не в постели. Ни в чужой, ни в своей. Она не любит секс при свете дня, когда надо работать. Дитя Солнца, она начисто лишена воображения. Сейчас она может быть только на работе. Ловушка, поймавшая себя. Дыра с сумасшедшей силой вакуума. Женщина-вдох.

3

Этаж, коридор, лестница, мрамор. Резная дубовая дверь. В пустом кабинете сидит рекламщик Тоша.

Работает здесь только телевизор. Откинувшись на спинку кожаного кресла, Тоша курит More и внимает президентскому трешь-мнешь.

— Проходи! — крикнул он, сверкнув сусальным золотом оправы. — Ты знаешь, кто у нас президент по 1D?

— Феникс Дзэнский?

— Тескатлипока[7]. Повелитель дымящегося зеркала. И воров разводил, и ментов. Царь ужаса, короче. Чисто индейская ментальность.

— Ацтеки?

— Майя. Все — Майя. Все это и все мы. Лос чикос.

— А Америка разве не Майя?

— Говорящая, согласен. И Европа — Майя. И Азия.

Только что отражается в этом зеркале, если все дымится, а? Ты, кстати, не туда зашел. Они переехали.

В соседний кабинет.

Back. Enter. Перемещаю дверь на петлях, заглядываю.

Слева рядком сидят смирнонервные верстальщики. Лаура — за командным столом, изображает крайнюю занятость.

Недавно она стала редактором рекламного бюллетеня и, конечно, очень горда собой.

Прошу ее выйти. Беседа ни о чем. Посмотреть на нее.

Окунуться в запах золотых волос, золотых духов.

Кто-то ласкает ее… Впрочем, ласкает ли? Вкус моей любезной не отличается тонкостью, — так, по крайней мере, я льщу себе. В коридоре с видом на здание музыкального театра, сквозь сито пыльных лучей мы просеиваем камни усталости. Я закуриваю. Она, немного посомневавшись, закуривает тоже. Погрузив свой взгляд в мелькание пыл, она произносит:

— Да, есть предложение… Тут надо написать материал по экономике. Ты же занимался изданием книг?

Вот и… Все будет оплачено.

Она начинает объяснять тему. Ну разумеется, я согласен. Тем более, что будет оплачено. Только откуда она взяла, что я разбираюсь в экономике? Из тех стихов и сумасшедших сказок, что я посвятил ей? Я банкрот. В моем кармане — сигареты без табака, спички без пламени. Я ничем не могу порадовать твой ум, даром что цепляю выступы фантазмов.

Это не все. Она пишет диплом и нужно кое-что добавить.

— Ты же знаешь, Олег. Я не могу писать 2D-тексты на тридцать страниц. Я считаю, что краткость — сестра таланта, — замечает она и гордо улыбается.

Очень мило, mademoiselle. Только издателям не надо признаваться… Торопливо что-то пролопотав, смяв сигарету, она уходит. Выразительный такт ее ягодиц заставляет меня улыбнуться. Save picture ass.

Сохрани все. Сложи в карман и унеси, чтобы повесить на стену у ложа твоего, в доме, которого нет. Сухой грязный воздух. Засиженное мухами стекло. Я смотрю на Музтеатр. Свинцовые трапеции фонарей на самом свинцовом в отечестве фоне. Местная бастилия искусства. Мечта унтер-офицера. Впрочем, это здание построено для вечерних премьер. Дожить до звезд.

Куда ты денешься.

Сумерки. Вошел в квартиру не включив свет. На пустыре за окнами гуляет ветер. Скопление джипов у деревянного бокса: откормленные дяденьки играют в футбол. Отсвет фонаря падает на линолеум, где стоит желтый куб моего будильника. Замершая стрелка показывает 4 часа 4 минуты. Интересно, когда они остановились? Ночью? Днем? Четверка: руна Ансуз, дважды. Стало быть, восемь — Вуньо. Счастье, стало быть. Нужно купить новые часы. Эти постоянно теряются во времени. Западают. Или, может быть, отвести им почетное место? Все это знаки, а знаки, если оставить их в покое, никогда не лгут. Самый простой пример — мой друг Рихард Рогге, более известный как Егор. На левом его запястье — руна Наутиз, означающая торможение, на правой — Иса, означающая замораживание. Егор не волхв. Он торговец. Эти партаки ему сделали по глубокой обкурке в пионерлагере лет 25 назад. В те поры он не ведал других рун, кроме этих двух и яростной солнечной Соулу, которую увидел в кино о Штирлице. Советские актеры щеголяли в форме офицеров СС, чьи лацканы украшал двойной знак Соулу, но Егор, хоть и не считал себя советским патриотом, фашистов все-таки недолюбливал. Сейчас под гнетом неудач и двойственности характера Егор намерен наколоть еще одну руну — Райдо, знак Пути, но остановился перед вопросом о месте его нанесения. Он планирует украсить знаком лоб, но подозревает, что социум поймет его превратно. Я посоветовал нанести 25-ю руну, как у меня, а если Райдо — то на затылок. Ведь, во-первых, известно, что Райдо наносится на шаманский бубен или на другой предмет, издающий ритмические колебания, а Егор регулярно получает подзатыльники от жены и начальства; во-вторых, под волосами этот знак никто не увидит, кроме Одина, и Райдо станет настоящей оккультной руной; в-третьих, для него лучше выколоть не Райдо, а Хагалаз, так ему необходимый. Но услышав мои аргументы, Егор зашипел как испуганный кот. Он не хочет разрушить свой подсознательный негатив. Он хочет поскорей уехать.

Потрясающе, до чего я отвык видеть знаки. Ладно.

Попробуем сосредоточиться на воздухе. Включаю чайник.

Зажигаю сигарету.

За окном женщина прогуливает ротвейлера. Закинув чернокудрую голову, женщина смотрит в мои стекла.

Справа по шоссе уносятся в сторону аэропорта машины.

Навстречу им бегут протяжно ревущие троллейбусы. В одном из них я приехал сюда.

Привыкаю к темноте. Неясное это место открывается, если оставить его без электрических дождей. До прихода экскаваторов и академических энтузиастов тут царили степь, ночь и ветер. Дома ничего не меняют.

Дома — злокачественная опухоль для этих мест.

Когда-нибудь их не станет, это неизбежно. Их смоет чистый здоровый ветер этих степей, вместе с теми, кто прячется в тесном тепле хрупких коробочек, нагроможденных друг на друга без особой аккуратности.

Дома самонадеянно утыканы рострами балконов. Когда-то они решились завоевать это поле. Карфаген должен быть разрушен. Эскадра ушла, бросив гарнизон на растерзание сумеркам. Снизу в квартиру сочится эхо.

Души мертвых жалуются сантехникам. Это не Москва.

Здесь можно жить по-настоящему только в недеянии.

Но какова тема ее диплома? О да. «О счастье».

Придется обэлектричиться.

Для начала оглядываюсь по сторонам. Обстановка, в принципе, содействует. Я пишу эти строки в Академгородке, в арендованной квартире с белым и сыплющимся, как бутафорское небо, потолком. Из мебели здесь только матрац и газовая печь. Столом мне служит лист фанеры, положенный на колени. Я привык к подобной обстановке, потому что собственного жилья у меня нет и вряд ли оно появится — по крайне мере, в этой аватаре. Впрочем, нынешняя спартанская обстановка лучше, чем кариесные стулья и стены, испачканные китайскими обоями. В их окружении начинаешь воспринимать объекты ума слишком близко к сердцу. В такие псевдожилые квартиры, похожие на горное эхо, не хочется возвращаться даже из офиса газеты, где во славу хозяев и юзеров СМИ рвешь себя на куски и склеиваешь кровью пару строк, которые завтра канут в забвение. И хорошо, если канут…

В столь же невообразимом месте я провел год с бывшей женой. Когда обои начинали приводить меня в бешенство, я принялся покрывать их стихами — то была поэма «Змея Каннибель». Строки сложились по вертикали, слились в силуэт кобры, поднявшейся на кончике хвоста. Вскоре я понял, что поэма извела меня. Я не спал две или три недели. Натали, моя экс, устала не меньше меня. В конце концов я занавесил извивающуюся поэму простыней с щедрым урожаем пота и розовых лепестков, но силуэт кобры проступил на третий день, и заметив его, я снова погряз в бессоннице.

Очень странно писать о любви — так же, как о стране и людях. Это похоже на российские фильмы о российской действительности, где бесполезно искать светлую сторону и только лихорадочно соображаешь, какое зло тут является меньшим. Убийцы криминальные и убийцы из НКВД; стукачи; газетные князьки; конченые подонки с обаятельными улыбками; их дети в швейцарских колледжах, читающие ваш кровавый роман — все это гонит к обрыву, когда изображение проступает на простыне. Три дня жизни в собственном Я и годы в ссылке, на горячих камнях, кишащих змеями. Здесь учишься танцевать еще не став на ноги, и танец один — румба, рожденная страхом в змеиной индейской Америке. Загадочная связь между богами ацтеков и духами Руси беспокоит меня сильнее с каждым днем, и становится не по себе, когда я думаю о причине, заставившей Каннибель защищать диплом на эту столь сюрреалистичную спецтему. Возможно, у нее очень своеобразный взгляд на счастье. Не исключено, что счастье для нее — это нора во влажном лесу, где вечная влага, и тьма, и прелые листья, и питаются фосфором и просфорой. Лаура терпела мое присутствие лишь в определенных ситуациях и едва не выталкивала за дверь, когда болела гриппом. Это было в феврале.

Несмотря на сопротивление, было невозможно оставить ее в те дни. Охватив колокольный звон в голове, я сидел на ступенях ее подъезда и видел ночные города, трассеры уличной иллюминации, мягкий мрамор аэровокзалов, вялый свет в купе поездов, мерно стучащих под звездами, все, во что я падал с темных небес, все, что разворачивалось черной розой, не вызывая отвращения; я видел зеленые глаза под вуалью, ее тень, покинувшую хозяйку — тень пахла постелью; о боги, я видел все, во что она смотрела из окошка болезни, и все обретало свое подлинное лицо, нежное и чистое, и не разлучало с тайной, которая есть жизнь.

Тогда я еще думал, что наступит июль я забуду увлечение осени, но наступил август и это продолжилось на всех уровнях. Когда она купалась в Байкале — а она всегда купалась обнаженной — я приводил с собой дождь и приняв свой 3D-образ подплывал к ней, скользя длинной шеей о ее бедра. Она брала мою голову в свой пахнущий полынью рот и ласкала раздвоенным змеиным язычком, и сходила с ума, когда я проникал крылом в кораллы меж ее ног, колоннами восходивших из глади отмели, но эта невинная игра не имела будущего; как все, она поставила на смерть.

4

Лаура заболела в ночь лунного затмения, когда настал Новый год по китайскому календарю. Я проснулся ночью от воя ветра и дребезга стекол и едва не задохнулся от ощущения цельности бытия. Открыв оконные рамы, я впервые за много лет почувствовал себя дома. Густая белая мгла вращала пространство. Гнулись сосны, ничего не было видно — лишь ночь и бешено живая, цельная, теплая снежная буря. Этот мир предшествовал городу, и чтобы вернуться в него, не нужно мнение окружающих. Это есть, было и будет, а все остальное — аренда. Как было бы легко сегодня, сохрани я то открытие, оставив в себе волну глубокой мглы, бросавшейся в окна. Но настало утро и ветер впитался в снежные поля горизонта. Нет лунных затмений, пауз, молчания и надежды. Лаура вновь здорова; водопроводчики включили воду, компактно шумят турбины электростанций, граница на замке, пожарные видят приапические сны и милиция обмывает звездочки на погонах. Вновь торжествуют асфальтовый порядок, видимость и смерть, а я сижу в своей целле и порождаю строки о счастье. Сизый дым тяжело лежит на потолке. Ясно чувствую, что она в бешенстве отвергнет этот бред, то бишь нечто тревожное и непонятное.

Тем более, что в писании слов на эту тему я разбираюсь не лучше, чем в экономике. Положив ручку параллельно строке, откидываюсь на спину. Счастье, мы счастливы, совершенно счастливы. Тема засосывает как болото. Не знаю, как выбраться из этой поэзии зрелых исканий.

Отвлечься. Смена тем, но не занятий. Нужно закончить статью для «Новой Закутской Газеты».

Название мне не нравится: «Лев Толстой как зеркало русского индуизма». Пожалуй, надо подумать о другом заголовке. Нынешний обращает к постмодернистскому восприятию, а мне порядком осточертел постсовковый постмодерн. Еще сигарету, еще глоток чая — и в бой. Вылови эти строки в своей голове. Выпусти в аквариум бумаги.

…Несмотря на нападки Бунина, намекавшего на животную витальность и безумие графа (ибо то и другое для эротомана и матерщинника Бунина было явлением одного порядка), следует признать, что в конце своего долгого существования Лев Толстой пришел к утверждаемым Ведами ценностям. Его последний уход, повлекший тяжелую пневмонию в условиях русской осени, знаменовал окончательную стадию жизненного цикла писателя — стремление к уединению и медитации. Он отказался от роли проповедника; простолюдины никогда не понимали его, интеллигенция прокляла, как обычно заигравшись в свои забавы; церковь отлучила. Его (точнее, ведический, а позже христианский) постулат о непротивлении злу насилием взбесил все темное быдло, что считало и считает себя средоточием света на земле. К такому логическому (или логичному — надо подумать) финалу пришел писатель Лев Толстой, первое и последнее зеркало русского индуизма. Повтор не является веским основанием, но что-то совершенно не хочется менять название. Да и какая разница, в конце концов.

Дневной ноктюрн. Чего-то проблеск…

Масса, стремящаяся к форме, толстые лапы пресной волны, охватившей город — и город словно бледная медуза — наплывают в вакуумном спокойствии, с каждым ударом сердца. Я должен что-то с этим сделать, хоть уже и не боюсь, что это может что-то сделать со мной.

5

2:13 ночи, а все уже опостылело. Худшее время моих суток — утро, с 10 до 15. Утро я отдаю работе.

Если бы не работа, я вставал бы лишь почувствовав себя отдохнувшим. Так случается нечасто. Господа Владельцы требуют полной самоотдачи, но оплата по местному тарифу: три цента строка и лимит на гонорар — 200 долларов. Я обязательный человек, склонный намертво зацикливаться на установках, хоть и борюсь с этим всю жизнь, но в итоге всегда теряю сон, чтобы не проспать или не упустить что-нибудь. Что бы там ни было, после 15 часов я никогда не работаю на редакцию. Сегодня я отобрал у себя три часа запаса неизвестно зачем.

Слипаются глаза. Возбуждение от процесса письма исчерпало ресурсы. Бесит мысль о том, что проснувшись, я не вспомню о своем нынешнем кошмаре.

Это звучит неново. Чем дальше, тем труднее говорить о чем-то личном, но слушать просто невыносимо. Не в том дело, что наедине с собой каждый выбивается из ряда и с непривычки несет околесицу, не в том, что околесица так похожа на правду, не в том, что личное оказывается всеобщим. Просто везде, в каждом ego, отчаянно смердят неудачи.

Невезуха. Это слово многое значит в России.

Без благотворного участия Фортуны здесь ты погиб.

Семь пядей во лбу и железная воля только усугубят твои дела, если ты выбился из гармонии. Самое банальное невезение, если оно становится хроническим, указывает на некий высокий разлад — с мирозданием, но массы срываются в пропасть несовпадений, потому что научилась испытывать от этого кайф. Болезнь отрывает их от планеты. Болезнь — это дух, возросший из ошибок, как крысы, загнанные в угол, обретают изворотливость и отвагу. Им понравилось в углу. На воле все не так. На воле нужно быть свободным. Им даже плевать на то, что следует за прорывом. Они полагают, там только смерть.

Фэйк, увитый розами, покрытый позолотой. С виду все сильны и неприступны, но критический стакан водки или готовый выслушать человек вдруг взламывают оборону, и говорящего уже не остановить. Всего один пример — Илья. Тринадцать лет назад мы собирались на обычные посиделки: кухня, портвейн, болгарские сигареты, все было хворостом в костер азартных монологов о том, какие козлы коммунисты и какие молодцы там, за железным занавесом. Сейчас дела Ильи идут отлично.

Шеф. С утра в своей конторе он свеж как маргаритка, силен как бык и ослепителен как софит. Ему не нужны ни лампы, ни батареи центрального отполения: он каждого согреет, сожжет, просветит насквозь. Но как-то вечером, когда мы сидели на кухне в его новом коттедже, мертвом от пластмассовой косметики евроремонта, и, оставив нам закуски, его жена ушла спать, Илья вдруг расплылся точно синяк и глядя в угол пустыми киллерскими глазами только и смог прошептать: «Все похерили… Все похерили… Все…»

Его прорвало в монолог, хлеставший до рассвета. Но терапевтический эффект не наступил. Витамины в морге.

Илья не тоскует по колхозному строю — просто ему перекрыли свет, и лишь беснуется горелка в центре адской пентаграммы. Мне казалось, что он не доживет до утра, сейчас пойдет и повесится, или пустит пулю себе в лоб, или вскроет вены, но утро запустило пластинку по новой, и он творил то же, что и всегда, может быть, еще круче обычного, и это продолжается годами. Здесь все уходит в реки.

Сколько себя помню, мне советуют покинуть фатерлянд.

Странно, но уехали именно те, кто рожден жить и умереть в России. По другим плачут Мексика, Ангола, Франция, Америка, Англия, Китай, но такова доктрина инерции: в среде моих знакомых принято морщиться при упоминании о мексиканцах, шлюхах и цыганах, зато когда речь заходит о пиарщиках и рекламе, все начинают туманно рассуждать о некоем тонком расчете и глубоком знании бытия. Вероятно, срабатывает самокритический рефлекс, выработанный христианскими генами и гневными речами начальства, или гордыня высокооплачиваемой шлюхи перед вокзальной коллегой, или что-то самоубийственное в этнической черте характера, благодаря чему русский глубоко равнодушен к русскому, а еврей ненавидит еврея сильнее деревенского антисемита.

Год назад меня уволили в очередной раз из-за какого-то пустяка, обставленного как преступление перед мирозданием. Когда деньги кончились и кредит иссяк едва открывшись, я почувствовал себя по-настоящему легким. Одним январским утром я нанес визит в кафе, расположенное в десяти шагах от общаги, где я обитал в те дни. Я решил быть откровенным и простым, чего бы это ни стоило, и сказал администратору: «Я поэт, но умею мыть полы и посуду». Администратор, довольно милая женщина бальзаковского возраста, улыбнулась и тут же зачислила меня в штат.

От должности официанта я отказался, от участи бармена тоже, поскольку не хотел суеты и питал отвращение к виду денег. Весь персонал кафе был с высшим образованием. Три кандидата наук. По ночам мы засиживались у меня в подсобке, сложив закуску на посудомоечной машине, и вели разговоры за жизнь. Мы никуда не торопились. Люди, с которыми я работал, так много видели на своем веку, что никого не осуждали и никуда особо не стремились.

Для большинства знакомцев я, конечно, умер. Грегуар, внезапно отнесшийся к этой диковатой идее с пониманием, был удивлен косыми разговорами, пошедшими в мой адрес. «Почему бы им не поддержать тебя? — помыслил он. — Что?.. Престиж? Какой у них может быть престиж?» Вряд ли его посещала догадка, что наши интеллектуальные знакомцы могут всерьез помышлять о престиже. По мнению Грегуара, и тут я с ним согласен, они прирожденные клоуны. Дешевые ловкачи, вечно пытающиеся вывести других на чистую воду.

«Ничего реального: одни соображения», сказал Грегуар.

Официально Грегуар работал начальником охраны какого-то местного бизнес-князька. Рваться выше он не стал: деньги те же, грязи больше. В президентскую гвардию он тоже не пошел, о причине я не спрашивал.

До того, как Грегара перевели в Пурпурную когорту (личную гвардию Параэкхарта), он служил в Донской когорте, спецназе Медвежьего легиона — берсерков. Это одна из шести ударных частей Конфедерации, не считая сотен вспомогательных дивизий. Случалось, политики окончательно теряли ощущение реальности, и тогда войска-побратимы дрались друг с другом, как было во время Второй Мировой. К примеру, на Курской дуге, когда сошлись два северных элитных легиона: «Медведи» и «Totenkopf» («Мертвая голова», придан роду Шивы). Питомцы Одина понесли колоссальные потери, а «Мертвая голова» погибла до единого бойца. Осталась только одноименная танковая дивизия СС, вспомогательный отряд «Мертвецов». Теодор Эйке, командир легиона, покончил с собой по древнему обряду, только с местом его свершения произошла замена. Немцы с их технократизмом нарушили традицию: избрали не вершину горы, а авиакатастрофу. Эйке пожелал остаться навеки в русской степи. Боевые действия были прерваны на сутки. Все части Конфедерации погрузились в траур. На руках ветеранов Медвежьего легиона я встречал татуировку с девизом «Мертвой головы»:

Stirb bei dem Leben — aller wird gut sein (Умри при жизни — и все будет хорошо). В конце пятидесятых Параэкхарт приказал уничтожить последнее упоминание о прославленном германском легионе, как напоминание о проклятом прошлом. Думаю, на самом деле причина другая: Параэкхарт всерьез опасался растущего влияния Отступников, исповедующих тот же девиз.

«Медведи» искони были приданы нашему роду. Пропорция личного состава легиона — стандартная для частей Конфедерации: шесть тысяч воинов на шестьсот вохвов.

С Грегуаром мы почти родственники; по крайней мере, мы воспитаны в этом ощущении. Но, конечно, я не воин. Я должен был стать капелланом Донской когорты, командиром которой служил Грегуар, но я не был уверен, что могу научить берсерков чему-либо кроме смерти. К счастью, когда мне исполнилось двадцать четыре и мой наставник удалился в горы, чтобы предаться медитации, страна приказала долго жить.

Насколько я понимаю, то был не самый худший из ее приказов. Медвежий легион был расформирован. Грегуар пережил это событие без эмоций. Он уволился в запас лишь узнав, что его бывший командир погиб на Кавказе.

Забавно было вспоминать о прошлом в те посудомоечные дни, когда он заходил ко мне, своими визитами пугая мелкую урлу и прочих аборигенов, тусовавшихся в кафе.

Оглядев комнату, Грегуар отметил, что условия здесь нормальные, можно сказать передовые, и что я, наверное, очень уважаю себя, если вздумал тут работать. Люди с мелким самоуважением обычно ищут что-то выше их, пояснил он. Сидя в своем кашемире за столом в подсобке, за бутылкой Хеннесси он размышлял вслух и пришел к выводу, что свобода — высшее понятие, цель и средство, и ни то ни другое.

Что если для того, чтобы быть свободным, тебе нужны какие-то удобства, то цена тебе ломаный рупь.

Никакой подавленности. В новой среде Грегуар назватался специфических анекдотов и выдавал их очередями. С ним творилось что-то неладное, но Грегуар не умел жаловаться. Я слушал его вскользь.

Мне было все равно, кем меня считают, кем считаю себя я сам. Главное, моя голова была свободна. Я никому не принадлежал, не подцепленный на клановую связь, в сетях которой барахтаются все, кого я знаю. Никто не использовал мою голову как сервер между хозяевами, которым вечно не хватает денег, и боязливыми до истерики редакторами, исполнительным как дизель. Я получал достаточно. При этом не проституировал, несмотря на свое, казалось бы, незавидное положение.

Дороже ценятся те шлюхи, что трахаются мозгом и душой, а я продавал лишь пару рук и несколько часов, не занятых осмыслением позорного шоу, охватившего мир. Я продавал свое отчаяние, с которым мечтал расстаться бесплатно.

В те дни я, возможно, написал не лучшие свои строки, но процесс письма доставлял неизъяснимое удовольствие, словно сентябрьский воздух, такой свободный, такой золотой. Как-то на работе я написал письмо Эдику в Париж, куда тот эмигрировал от такой жизни, и в красках изложил все прелести моего нынешнего бытия. К сожалению, кафе вскоре сожгли конкуренты, ибо все в нем было слишком хорошо для Закутска. После трех месяцев упорного сопротивления я все же решился вновь пойти в редакцию журнала и начать с нуля, как 10 проклятых лет назад. Утешало лишь одно. В день приема на работу я получил письмо, в котором Эдик благодарил меня за совет и рассказывал, как здорово он устроился в одной из забегаловок неподалеку от монпарнасского кладбища. Я возмечтал о просторе и стремительно соскальзывал в тоску.

Давайте сразу договоримся: возможно, я необъективен.

Я стараюсь избегать примеров бодрых душ по одной причине: в России наших дней бодрость часто несет на себе печать глубокого упадка, извращенности ума и деградации. Чем больше возможностей к просветлению, тем меньше просветленных. Вспоминается Коля, старый журналист. Ему 52 и выглядит он на 72, как положено каждому честному журналисту. Вместе мы трудились в одной биолого-почвенной газете, где все получали одинаково, по 50 долларов в месяц. Пил Коля немного, что в общем редкость для журналиста. У него была цель помимо работы. Он просто отбивал положенные строки в газете, не опускаясь до соучастия в обустройстве России или идейно-деловой возне. Коля изъяснялся исключительно в сослагательном наклонении. Он жил в нем. Насколько я понимаю, эта манера не связана с уклончивостью его характера. Напротив, она происходит из глубокого знания жизни — обстоятельства, которое он пытался скрыть в разговоре. Такова особенность его изящного стиля, разрушительно действующего на людей с южным складом ума. Он действует как удав, или как шахматист, если есть особая разница в тактике удава и шахматиста. Он захватывает все возможные варианты ваших вопросов и выворачивает их наизнанку. Его неспешная речь пронизана опасным родом понимания, когда твою мысль подхватывают еще в утробе мозга и вытряхивают на свет во всей ее первозданной наготе и глупости.

Будь он гэбистом или вором, то наверняка достиг бы огромного авторитета, но ему плевать на авторитет. Он мог бы стать бодхисатвой, ачарьей, гуру; в его тени можно было скрываться от света Луны, как под деревом джамбу; иллюзорная природа мыслей нигде не ощущается так просто, нигде не чувствуешь себя таким дураком, и нигде это так не очищает, как в беседах с Колей. Но все летит мимо. В его приемах есть что-то бессмысленно-заводное, как у игрушечных крокодилов.

Порой он бывал так участлив со мной, что весь разговор я проводил в ощущении: сейчас он начнет вербовать в стукачи, или гоп-стоп-команду, или в гейклубное членство. Позже стало ясно, что причина в другом. Просто он так устал и так взвинчен, что не может молчать, но от разговоров ему становится хуже.

Он обманывает себя, играя роль, натягивая на ад кромешный тонкий светоч идеала — недостижимого идеала сопереживания, почерпнутого, быть может, из фильмов советской эпохи. Как-то раз он спросил меня в своей манере, насколько я люблю жизнь.

— Пожалуй, что ненамного, — ответил я.

— Не надо бы опасаться худшего, — поразмыслив, ответил Коля и добавил: — Хотя… Не в стране дело, наверное.

— А в чем? В Боге?

— Если б он был, то лучше б его не было, — сказал Коля. — К чему мне этот надсмотр, когда и без того сплошная зона? Можно, допустим, volare cadente[8], но падать можно только до определенной черты, дальше Он не допустит. К примеру, ты умрешь, или рехнешься, а это равнозначно, по-моему. В любом разе ты попадаешь в Его руки. И это что — свобода? Бог — универсальный ограничитель воли. Он хочет, чтобы ты двигался только в одном направлении, а если ты не согласен, тогда получи гранату… И ведь все равно пойдешь куда укажут. Куда денешься с подводной лодки, а, волхователь?

Я не нашелся, что ему ответить. Коля безумен.

Естественно, я не уверен, что со мной самим все ОК.

Абсолютное присутствие, мир возможностей, которых я даже не касаюсь — это все, что можно сказать, чтобы другие поняли меня, не заставив мою мысль вкалывать в борделе представлений.

Грегуар озадачен моим состоянием. Он боится, как бы я не ушел в монастырь или умер. Раньше мы обсуждали проблемы и он находил успокоение. Но только не теперь. «Ты вообще где-то не здесь, — заметил он. — Но ты же здесь? Нет, это сложно. Знаешь чего: лучше сваливай из этой страны. Ну ее на фиг. Это все Россия, такие перевороты в мозгах, производит. Знаешь, как в песне: «Не остаться в этой стране…»

Который год — пустые вести. Перегорели свет и тьма.

Остались разговоры как воронка.

Неделю назад сидели с Толиком на скамье в Центральном парке, оцепенело глядя на облупленный фонтан, угасший задолго до последнего генсека. У парка плохая, типично российская судьба. Он возведен революционными еврейскими зодчими на месте Иерусалимского кладбища. Впрочем, царские подданные тоже были непростые люди, устроив кладбище на самом высоком холме в центре города.

Толик выбрал место случайно, как собака вынюхивает навоз. Прищурив глаза и по-блатному цыкая, он начал с того, что наш однокурсник Дарик сошел с ума.

«Плохо ему стало», — так выразился Толик, дребезжа старушачьей наркоманской интонацией. Дарика увезли в бывший Александровский централ, где содержат безнадежных больных.

— Хоспис Армагеддона, — усмехнулся Толик. — Он там и останется, без вариантов. Только плита на могилке — и хорошо, если с надписью. Два принципа сознания скончались. Апокалиптическим ударом… А все почему?.. Блин, я хочу разобраться в этом… Слишком сильно рванул отсюда. Ошибка… И еще — чтобы не помереть с голодухи раньше срока, вкалывал на этих 3D… Слишком большой дифферент. Болтанка. Пошел вразнос. Не надо было считать себя суперменом, все надо было постепенно делать… Или накопить энергию — и взорваться! Если пошел на выход — надо цельным быть. Куда смотрел его 1D-отец? Почему не подстраховал?.. Или он сам отказался? Я думаю, Олег, Бог не отказывается от нас — мы от Него отказываемся… Самое поганое, что ему придется расхлебывать эту ошибку и в следующей аватаре.

Остановка. Или даже откатило назад.

Смяв окурок маленькой сигары, Толик заговорил с ожесточением и очень убежденно:

— Тут нельзя быть чувствительным. Знаешь, что означает в Москве это слово — «чувствительный»?

Пидора оно означает. Я это понял при смешных таких обстоятельствах. Вкратце было так: жил я в своем внутреннем мире, давно жил, потому что там царила русская наша классика и разные слова, которые теперь кажутся шибко умными. Во мне все было хорошо, ничего такого. Слышал, конечно, всю эту хреноту вокруг, доносилось из окон, но думал, это так, жарты та гуморэски. Сочинял какую-то книгу, закончил, отправил по разным издательствам. И что? Получил ответы, где все очень серьезно, тактично так писали, что, мол, мы люди широких взглядов, но гомосексуальная тема сейчас не пойдет. Я не въехал: какая на хуй гомосексуальная тема? Взял я рукопись и пошел к одному спецу. Друган моего папани. Доктор психологии, теперь сексологом работает. Какая-то хитрая поликлиника при космосовете. Чиновники там, новые русские… Ну чего. Погонял он меня по разным тестам, изучил написанное, и говорит: мол, никаких отклонений. Ну, может, есть небольшой невроз, но у кого нынче нету невроза? Но, говорит, я тебе скажу как читатель. Ты слишком по-русски пишешь.

Чувствительно. Ни одного убийства, опять же. Ни зеков, ни ментов, ни посконной правды. Ты, говорит, должен понять, в какое сложное время живем мы сейчас. Сложное с точки зрения сексуальной психиатрии. Люди потянулись к сильной правой руке, которая мастурбирует их сознанием. Левая рука делала это как-то вяло и неитересно, без выдумки и внутренней убежденности. И потом: тэвэ, лэвэ и Сеть хлынули в неподготовленные умы. Потому нынешнее время — это шизофрения как высшая форма дуализма.

Постэзопов язык, на котором мы общаемся с собственным сознанием. Скажешь, что поцеловал женщину — поймут так, что отдался мужчине. И так во всем. Паранойя. — И что это? — спрашиваю. — Психоз на почве? — Да, — говорит. — Я ввожу новый термин в психиатрии: гумуссексуализм, от латинского слова humus — почва, земля. Это связано с теми расстройствами, которые неизбежно возникают, если субъект сознания ищет опору. В данном случае мы говорим о почве отождествления. Понимаешь, многие не выдерживают своей индивидуальности. Это ведь одиночество. И ответственность. Ну, это известная тема. Все хотят быть кем-то, не собой. Но вся соль, — говорит, — в том, что здоровый человек не может отождествить себя с каким-либо образом. Ни с Богом, ни с Дьяволом, ни с другим человеком, потому что начинается шизофрения, и тогда его берут голыми руками, а буйных закрывают в армии и тюрьме. Понимаешь? Нам все принадлежит, одно целое. Никакого отбора. Ни одно, ни другое, ни что-то различное. Блин, я тоже читал это в книжках, но никогда не думал, что столкнусь с этим… — А что с неврозом-то делать? — спрашиваю. — А ничего, — говорит. — Оставь его в покое. Забудь. Телек не смотри, прессу не читай, по Сети особо не шарься, и он сам пройдет. Только не болтай, а то клинтов распугаешь.

Блин… Я себя таким легким почуял. Что-то похожее бывало в детстве, но вышибло потом… И вот, значит, сел я в машину, вернулся домой, а когда переступил порог, то легкости уже не было. Короче, стало мне еще хреновее… Как будто теплым вечером ты идешь по улице, здороваешься с Пушкиным, Белинским, Гоголем, а вокруг все цветет, и слегка туман, за которым, наверное, цветут акации. Слышны трели соловья; где-то вдали играет оркестр; из парка возвращаются барышни с мамашами, с кружевными зонтиками, в белых платьях, с лохматыми собачками на поводке, и знакомые приподнимают шляпу, здороваясь с тобой. Дальше ты заходишь домой. Закрываешь дверь, пьешь чай с лимоном и думаешь о тех, кого увидел.

О всех сложностях этого прекрасного, загадочного мира.

Проходит время. Однажды утром ты одеваешь шляпу, берешь трость и выходишь на улицу. Но сделав пару шагов, застываешь в изумлении. Кругом зима и телогрейки, отороченные норкой. Соловьев сожрали.

Вместо Пушкиных-Белинских — бляди ржут, вихляют жопами голубые, усмехаются бизи, урки сидят на корточках и авторитетно базарят обо всем этом. И как только ты появился на улице, тебя сразу определяют в одну из этих категорий, числом четыре, потому как другие им не ведомы. Нету других на зоне. И тут до тебя начинает доходить, что ты просто вышел из своего клозета в общественный, а все одно — клозет, а то, что было раньше, вовсе не было, а только привиделось тебе на толчке, и это все вокруг — тоже, наверное, тебе снится, только сон какой-то блядский. Знаешь, как у Фрейда: мол, что видел днем и не осмыслил, то осмыслишь ночью. Вот поэтому жизнь — сон. Вся вселенная — сон. А тут — вообще непонятное что-то.

Я к чему это все повел? Нельзя быть русским поэтом, русским писателем. Принимать все близко к сердцу.

Свободно абстрагировать. Плыть не зная броду. Слова принимать в широком значении, и так далее. Если рваться выше — то не оглядываться. Все! Отрезанный ломоть. А чтобы оставаться здесь и быть цельным, придется хреноту лабать, как я сейчас лабаю. Знаешь, я после того случая сломался. Когда пришел домой, и все началось по новой. Напился на фиг, и решил: да и хер с ним, смастрячу-ка десяток бестселлеров в этой четырехугольной парадигме, чмырнусь, и заработаю денег, чтоб не дергали, и уйду от всего этого, постигать Свет. Но ведь у нас это невозможно.

Впрягся — и гундец. Как ты еще не попал? Радуйся…

Ты свободен. А меня — берут…

Слышь, Олег, я тут подумал… Может, мне рискнуть, а?.. Написать что-нибудь не глядя, от себя?

Выбросить эти шлаки, не консервировать их в баночке с красивой этикеткой?.. Духовность, недуховность…

Какая хуйня… Но на это же целые годы уйдут, на эту выемку. Вся жизнь. И если писать только об этом, то голодуха обеспечена и репутации — пердык, но это же единственное, что нужно… Интронизация трудом своим. Не лицедейство, а что-то настоящее. Но ведь это сплошное страдание… Может, потерпеть немного, а? Как думаешь?

Слышь, а может, страна живая? Не зомби? Может, она просто откинулась?.. И оттого такой взлет гормональной духовности? Горбачев амнистию объявил, а народ привык тусоваться в камере, четыре угла — и писец. И чего мы тогда ждем от нее, мы, которые никогда по сути не жили в ней, ворлд пипл?..

А то, что жизнь — это страдание, и никаких у нее перспектив нету, кроме болезней и старости, — это же главное, Олег, но если бы мы жили где-то в другом месте, может, мы никогда бы и не поняли этого? Что жизнь вокруг этого самого эго суть говно полное? а? Во лоханулись бы, е мое… Но что дальше-то? Уходить? А как? Литературы много — учителя нет. А подвиг Дарика повторять…

Толик закрыл глаза и провел минуту в молчании. Затем свесил руки, закинул голову и зашептал:

— Господи, Господи, это мы, это мы, Господи… Прости нас… Мы исправимся, Господи, не надо нас уничтожать… Ведь мы не всегда были такие скоты, мы вот только поживем на воле, ну пускай даже на поселении, а потом ведь поймем, что свободны… И никто коситься на нас не будет, и Европа эта, и другая зона, Америка, вот мы только поживем на чистом воздухе — и станем лучше, и выйдем за ворота… Господи, ведь как выйти на волю, мы еще не знаем, думаем, чудо это, или придурь, или слабость, но это пройдет… Это пройдет…

Одно и то же снится третий год. Сижу в тонущей подлодке, тьма, дышать нечем, лампочка тусклая мигает, а я стучу молотом в корпус и ору: «Берег, Берег, я Тринадцатый, подорви меня на фиг, или спаси!» Но нет… Ничего не меняется. Проснулся, встал — и ночью то же самое. Вот тебе легче, по-моему. Ты по крэку не угораешь. Тебе не надо. И ты можешь сгореть в полете. Сгори, Олег. Терять нечего.

Толика начала трясти крупная дрожь. Мне подумалось, что кругом пожар, и что спасаясь из горящего дома он выскочил на чердак — темный и захламленный словами, ребристыми как чугунные батареи. Шальная мысль: а что если выйти из дома? Ведь совершенно без разницы, какой дом у вас — халупа в предместье Блатнянского или замок в Альпах. Внутри одно и то же.

Я замотал головой, стряхивая с себя эту мысль. Не то чтобы стало страшно — нет, это чувство давно перегорело; скорее я провалился в небо, как парашютист, увидел нечто невозможное, ни то, ни другое, ни третье, о чем так много слышал, но не испытал по-настоящему ни разу, то, что вообще не от мира сего, но было единственным выходом.

Тяжело говорить об этом. И легче ничего не бывает. Я хотел бы прислушаться к собственному сердцу, но слышу только удары сердечного молота в медный бубен Ничто.

Я хотел бы увидеть себя, но все, что я вижу — это мой двойник, размазанный по краю самой далекой галактики. Зрение заменил голливудский саспенс, тупой, параноичный, тягучий. Мы все больны. Все.

6

Сижу на корточках. Коля был прав. Чем не зона?

Четыре стены, четыре тоски и хавчик не лучше тюремного — пайка мозгловатой дряни. Кашка-парашка.

Покроши чеснока, чтоб не хезать метанием. Свобода…

Да, я могу пойти куда захочу, но только теоретически.

В Закутске вряд ли стоит переться куда не звали.

Есть одно положительное обстоятельство: меня никто не достает. По крайней мере, сейчас. Можно думать не отвлекаясь. Но о чем? Одно время я считал, что меня спасет работа. Но эта затея не принесла ничего нового. Стоит остаться один на один с мыслью о работе, как опускаешь руки или пашешь как проклятый, и это еще больше изводит душу. Помнится, я еще в детстве решил не поддаваться работе. Я смотрел на отца, который уходил из дома в семь утра и возвращался около полуночи, чаще всего сразу отправляясь блевать. В отношении «института семьи» я тоже не обманулся. Однажды у нас умерла кошка. Я подобрал ее на улице и через шесть лет ее отравили соседи. Отец похоронил ее напротив соседских окон.

Впервые я видел, чтобы отец был настолько подавлен.

Над ее могилой он тихо и как-то растерянно произнес:

«Ну вот… Жила она, жила, рожала детей, воспитывала, добывала пропитание. И теперь ее нет». Я возвращался домой в очень странном ощущении. Приставлял фразу насчет кошки ко всем, кто, насколько я знал, верил в ценность брака. Выходило очень точно. С того дня я не верил в брак ни одной секунды. В этом царстве слепой и упорной традиции не больше смысла, чем в существовании бедной пушистой твари, или полоумной соседской дочки, скормившей нашей Мурке мышьяк, изобретательно распыленный в куске колбасы.

К 13 годам у меня почти не осталось иллюзий. И наступил праздник воображения, потому что я родился с большим сердцем. Я верил в идеалы, порожденные стремлением к порядку; следы заходов в эту замкнутую систему — две моих жены. Я любил их, и окружил круговой изгородью штампа в паспорте потому, что боялся потерять их, и в какой-то степени — потерять себя самого, но это простодушное мошенничество не сработало. Время и безудержно плодящиеся случайности, как мне тогда казалось, должные переполнить развивающийся мир и покончить с ним окончательно, чтоб осеменить другой, девственный мир, — время и случайности, слившиеся в один аквариум, однажды опрокинулись и вымыли меня с маленького штампообразного острова, и не было смысла бродить оголенной землей исключительно ради потомства, ведь, как ни пошло это звучит, если завтра меня переедет трамвай, они не перестанут быть, и не умрут от голода и горя.

Первым, кто одобрил мой развод, был Антон. Тогда он бредил идеей объективности, подразумевая деньги и обет безбрачия. Мы не вылезали из баров, где весь небесный свод наваливается тяжестью вслед за каждым глотком, и чем легче глоток, тем тяжелее становится.

Мы зависали в прочих подозрительнах местах, где было много обнаженных женщин, не верящих ни во что, даже в деньги. Антон был убедителен и беспрестанно давил на тему смерти и курса доллара, рассыпая примеры из античной философии. Незадолго до этого он осилил чтение «Бунтующего человека» и парил в экстазе, выплескивая чувства с жаром неофита. Я чувствовал, что медленно и верно проваливаюсь в его философию, ведь надо признать, что маньяки очень часто апеллируют к объективной реальности. Аристотель и Гераклит, два величайших маньяка объективности, плясали у меня в глазах и размахивали руками, пробуя сплести себе хитоны из воздуха. Антон не унимался. Он говорил, что объективность — это форс-мажор, а значит, власть над человеком; человек всегда боялся форс-мажора и признавал богами все, что выбивает из колеи, будь то философ, царь, герой или другой проходимец; страх и форс-мажор, о граждане, — обращался он в пьяный прокуренный зал, — суть величайшие двигатели религиозности, достаточно сравнить страхолюбовь христиан к Иисусу и страхоненависть к сатане; итак, восклицал он, все, что противно человеческому существу — и есть религиозная святыня. Глядя на Антона и пьяную мадам, впившихся друг в друга мандибулярным засосом, я думал о том, что быть объективным значит видеть вещь перед собой, ощупывая ее усиками глаз, ушей, носа, удес, но все, что можно ощупать внутренним знанием, противоречит этой якобы-реальности. Что остается?

Только принимать к сведению и вписываться в поворот.

Много раз за тот вечер я пытался стать объективным, но в итоге лишь прослезился от того, что устали глаза. Утром позвонил Антон и пояснил свой взгляд на высказанное вчера. Он проповедовал бунт против страдания.

У меня закружилась голова. Бунт против страдания!

Какой идиотизм! И как это прекрасно! Быть счастливым здесь и сейчас — эта идея показалась мне настолько безумной, что я влюбился в нее с первого взгляда.

Танец в открытом море! Умно, глупо — но я легче волн, пока танцую. Когда устану, я умру.

Вечер. Завариваю чай. Сегодня уже точно ничего не случится. По крайней мере, со мной. Как все-таки трудно свыкнуться с тем, что твои ожидания оказались верными. Никаких сюрпризов. Случай уже не играет в прятки. Все свои крапленые тузы он выложил на сукно.

Значит, я все-таки уловил нечто существенное в происходящем.

* * *

Десять часов утра.

Майский день, именины сердца, солнце светит прямо в глаз. Страна припала к станкам, компьютерам, милицейским дубинкам и шприцам с героином, а я бездействую на мостике подводной лодки, увешанной рострами, и все это внутри антициклона несется куда-то в ночь. Прижатый сильным течением облаков, со мною летит Академгородок. Нам хорошо, и ровно врезаясь в волну, я щурюсь в упор лучам и отравляю воздух своей Примой. Все кучно, бычно, как обычно.

Выдох, вдох, чьи-то годы и месяцы. Матрос на палубе Земли, вибрирующий невпопад ее винтам, завихряющим планету в пространстве. Не могу заставить себя думать, что все это мне снится, хотя ментальный серфинг на волнах адреналиновых, по идее, содействует. Работа, героин, карьера, секс, геройство, бегство, бизнес, добывание денег, ломки, безработица, проблемы, конкуренты, забвение, борьба с другими и пьедестал почета — все это вещи с одной полки. Малодушная страсть, заставляющая требовать доказательств собственного существования.

Как бы там ни было, сегодня я чувствую простор.

Пространство. Мне даже не глубоко наплевать. Просто наплевать. Можно сказать, что я — выздоравливающий больной. Пробужденный. В семь утра. И я тотально не выспался.

Все это, как говорится, к тому, что меня разбудил брат мой Миша, или Майк. Так его звали еще в детстве.

Ему двадцать. Позднее дитя, позднее развитие, молниеносная реакция и талант считать деньги. Мой младший брат — стальная счетная машинка. Он ненавидит меня, мой, как он выражается, «пессимистический образ мыслей». Студент экономической академии. Зарулил в Закутск из Новосибирска, где жует Dirol своей науки, по каким-то делам и чтобы в очередной раз поглумиться над нищетой старшого брата. Любимый мамин сын. Пренебрежение ко всем, кто вне его круга. Это бывает в восемнадцать лет, но кто-то застревает. Колоссальные претензии к жизни. Я должен ему десять долларов, и это единственное, что нас связывает.

Не снимая черного плаща, он скучно побродил по моим апартаментам, скользящим движением пальцев коснулся кипы листов и спросил:

— Что, пишешь чего-нибудь?

— Пишу.

— Порнуху, поди?

Самая приторная улыбка в институте, должно быть.

— So what has gone down? — интересуется он. — Still got a blends?[9]

— I’m dog-sick.[10]

— OK. God-sick…[11] Представь, не ожидал услышать что-то подобное. А что Эдик? Уже покинул нас?

— Еще зимой.

— А чего приезжал?

— Не знаю.

— М-да. Ты, кстати, знаешь, как он о тебе отозвался?

Знаешь… По глазам вижу. Ну, сказал, что ты — гнилой желудок. Не перевариваешь здоровых идей. В Париже он, наверное, закрутел… Не то что ты. Чего ты погибаешь? Сначала эта желтая фигня, теперь — вонючая духовность.

— Духовность не может быть вонючей. Excuse me.

Байкал — единственное здоровое место. Только местные дубофилы типа тебя не знают, что со всем этим делать. С этим сиянием. А продать не удается.

— Достало все, — соглашается Майк. — А место работы тебе надо сменить. Или вообще убираться из этой страны. Все твои корефаны давно там. Один ты…

— Везде одно и то же.

Скрытое раздражение пробегает по его бровям. Он произносит певуче:

— Ты, кстати, читал «Черты и резы» Глоедова? Ясен перец, не читал. Вот это — круто! Это — литература! Клиповый монтаж, бешеная ротация! Глоедов, между прочим, всего-навсего Бодинетом пользуется. У него даже твоего браслета нет, а тему просек. Тираж — двадцать миллионов! А цена знаешь какая? Пять баксов за штуку. Прикинь, сколько он бабок поимел.

— Меня все больше настораживают твои геронтофильские ассоциации…

— Да ладно. Принесу тебе экземпляр. Денег у тебя один черт нету. Будешь подыхать, звони. Подброшу мелочи на аптеку.

— Премного благодарен. Set lost.[12]

Он усмехается. Огонь в глазах. Комсомольский активист. Светлое баксовое завтра. Know how. Don’t ask me. Но еще не все произнесено.

— Крутиться надо… Жопой шевелить, — тоскливо продолжает Майк. — Не подходит этот журнал — искать другой, третий, в Москву ехать. Пробивать, интересоваться. Ты ленивый стал какой-то. Живешь как растение. Точно мать про тебя говорит: стелешься. Это книжки, товар, он продается. Если писатель — так пиши, чтоб покупали. А не эти твои фуги. Ни фига не понятно. Не жрешь и мечтаешь. Вот и на завтрак у тебя — роман.

Я смотрю на его собранные под плащом слаборазвитые крылья. Похоже, наш родовой 3D-basis вырождается. Он даже не умеет летать. На сей раз Отец оставил нашей матери слишком много ее генетического 2D-материала.

Потому она так любит Майка.

— Послушай, Майк, я не сомневаюсь, что ты пробьешь свой валютный коридор. Получишь чековую книжку и счет в базельском банке. Женишься на богатой суке. Что дальше? Понимаю: тебе не хочется думать об этом — но что дальше? Молодость пройдет, захочется настоящих чувств, настоящей крови. Но ты останешься лохом, как сейчас, и это навсегда. Что тебе останется? Завести еще больше ублюдков, бесхребетных крыс, которые будут лизать тебе жопу, покупать еще больше денег, новые вещи, машины, дома, районы, города, континенты, планету, стать господом всех вселенных — что тогда? Или ты думаешь, что нормальная баба будет любить тебя за твои деньги? Или за тебя, или за деньги — но никогда иначе. Ты выбираешь фальшивый мир. Нет смысла тебя переубеждать. Просто хочу, чтоб ты был готов заранее.

Майк вновь усмехается сладкой улыбкой. Глаза как дно фарфорового блюдца. Солнце изливается в окне как одинокий глаз нашего Родителя. Его рука зачерпывает воздух, густо пропитанный звуками; мы повисаем в яме тишины. Меня начинает мутить. Лицо Майка покрывается змеиными пятнами. Щелкает электрический чайник. Вдруг все меняется. Он напрягает шею и открывает рот, рожая первый, самый трудный приступ артикуляции.

— Ты думаешь, у меня все ништяк?.. Я тоже с тоски дурею… И ты остаешься. Как все. Мой старший брат, а кругом — никакого просвета! Богу все равно, он все рассчитал. Его это устраивает! Я верю в завтра, Олег. Да, я верю, потому что завтра отменили. Надо гнобиться здесь, жрать всех, кого надо, а особливо кто не сопротивляется. Говорят: эта страна добрая, христианская. Херня! Мы любим только падаль. Если кто-то приходит, типа Сталина, и начинает нас иметь, все счастливы, потому что кровь закипает от ужаса. Наступает смерть, при жизни, и не надо ни о чем беспокоиться. Катарсис! И ты тоже остаешься. Гнобиться за гроши. Кланяться этим проституткам с чековыми книжками. Ублажать их потомство. Жрать это паскудство тарелками, и ждать, когда тебя положат на погосте и насрут на могилу. А я думаю только — купить билет и рвануть отсюда. К жизни. Или быть здесь повыше все этого… Да, это раньше смерть тебе обеспечивала билет в почтенное общество, хотя бы смерть. Сейчас — хрен-то там!! Они так разогнались, эти бизоны, что им даже смерть похрену. Ничего нет, ни верха ни низа. Ничего! только истерика: стебаться надо всем, что изменить не можешь. Не от силы, а от пустоты. Мы рабы изначально. Я думал, хоть ты сможешь уйти. А ты такой каменный урод, что сидишь тут и философствуешь.

Он закуривает. Длинные пальцы космета: дрожат. Он не сказал ничего нового. Мы из одной кунсткамеры. Страна обильно нас питает спиртом и формалином, тем, что наполняет наши вены. В сущности, мы вечны.

Обратно с пирамиды, в нижние сады. Кенотаф застыл на вершине. Кенотаф. Я часто повторяю это слово, когда полдень начинает подгнивать точно яблоко. Пусто. Четыре стены. Дух невидим. Неслышен, необъятен, но вполне отзывчив. Все, довольно.

Сегодняшнюю вахту я уже отстоял.

Вниз по широкой лестнице, в теплый воздух долин.

Чувствую колыхание пальм по берегу Инда, сандаловый дух раздвигает закутскую сухость. О боги смерти, сегодня у нас вечеринка. Доставайте свои вина. Вы сможете продолжить, когда я открою артерии. Пусть хлещет ум, пускай отрава выходит вместе с мыслями.

Надежда — пассивная форма желания. Ногти на ослабших пальцах, впившиеся в древо бытия. Вынуть копье из груди, пришпилившее точно бабочку. Теките, тките, кутите — со мной или без меня. Взгляни, Лаура: не за что ухватиться. Мимо проплывает денночь — ни свет, ни мрак. Смотри, как они безмятежны, осколки погибшей эскадры. Тысячи слов, тысячи грез, миллионы ответов.

7

Отдыхая на спине змея, проглотившего свой хвост, можно размышлять об этом странном эротическом символе или, доставая сигаретой до пепельницы a la conque, адресовать поклон хозяйке бесконечности Адитье.

Гибель богов случилась давно и растаскана в мифы; все тихо вернулось, избегая мантр и сутр, и я вспоминаю об этом так, словно это было не со мной. Тор и Один, все со мной, но где мой меч?

В водах южносибирского дня извивается ливень — кажется, первый в этом году, но точно не знают даже синоптики. На северном конце города — там, откуда дует ветер — мои друзья-берсерки чистят медвежьи шкуры свои, чистят ногти, перьевые корейские ручки и место на диске С, а я созерцаю златое кольцо на последней сигарете марки Dunhill. Дальше — только Прима. Вера в весну — это и есть вдохновение, а вдохновение — это Один, мой отец и рекламный герой Валгаллы. Днем, в сиянии богов, ночью, средь их плоти, я пью рубиновую горечь — чай, а мед поэзии все чаще остается вне сахара, ибо так здоровей и современней. Я хлебаю эту trash-бурду, смиренно наблюдая, как, откинув золотой псевдоним, сшибает окурки Иисус у мавзолея с надписью «Россия». Все боги со мной, но никого нет рядом.

11:28. День клонится в ожидание Егора. День визитов.

Настроение бодрое как никогда. На плакате небес торжествует Ярило. О боги, я вещаю вязко и темно, ибо пришел незаметный в мелькающих кадрах вечер, и поезда за рекой громыхают смиренно, точно стадо быков в цепях; о мировая скорбь, о головная боль, рядовой Навъяров, геть из строя! К черту твердый интерфикс, вечерняя поверка окончена, теперь — вперед с подножки, на ходу, и плевать, что угодишь на крышу другого экспресса, и дальше — перекличка, и так всегда.

Естественно, Егор принесет с собой выпить и закусить, хоть и знает, что я равнодушен к пьяной болтовне.

Он поступает не то чтобы назло, а от какой-то безысходной неуверенности, с напором, будто атакуя превосходящие силы врага, когда за спиной стоят шакалы из загрядотряда. Егор чувствует вину. Создал неудобство, хоть я и не подавал повода, и вообще в последние годы мы слишком далеко разошлись во взглядах. Он остается одинок. Приди он с пустыми руками, ему пришлось бы весь вечер молчать, листая книгу, но чтение не отвлекает Егора. Чтобы отвлечься, ему нужно что-то запредельное: запредельно умное или глупое, что, по-моему, одно и то же. Лучший выход, как он думает — залить себе глаза. Он, конечно, понимает, что распитие — вещь тупая и бездарная, но так принято; он стремится создать общепонятную проблему, чтобы спрятаться в ней — до ближайшего взрыва сознания, когда, разметав весь хлам, он выбегает в ослепительное утро, делает вдох, выкуривает сигарету и возвращается обратно, не во спасение других, а просто от безнадежности. Когда-то он был боец, чемпион Московского военного округа по боксу, мастер спорта и прочая, прочая. К тому же он обладает железной волей и тонкой интуицией; его даже прочили в касту воинов. В его сердце — мощь Иисуса, он может в одном прыжке пересечь все Вселенную и вырваться за край, и овладеть всем миром, но жизнь среди моральных уродов и привязанность к семье внушила ему страх перед решительными бросками.

Впрочем, тяга к спасению не оставляет Егора. Он нашел протез: привычку страдать на тему трагической судьбы русской эмиграции. Точнее, постперестроечной постэмиграции. У нас есть общий знакомец — Костя.

Тот обожает пострадать издалека. Егор считает:

Костю вынудили уехать. Я не могу их понять. Меня ставит в тупик выражение «вынужденная эмиграция».

Если угрожает смерть, а ты еще не все сказал, тогда осваивай страну. А если так любишь свою дражайшую отчизну, то возвращайся и жертвуй собой. Но Костя не знал угрозы большей, чем fuck пьяного гопника. Он с отличием окончил университет, ему прочили блистательную ученую карьеру, но с началом перестройки что-то сдвинулось в его мозгах и теперь он живет в Лос-Анджелесе, торгуя старыми авто.

Уже пять лет Костя безудержно шлет письма, заканчивая каждое твердым намерением вернуться на фатерлянд. Его любимое выражение — «Пошли они все nacht, job их matter», свидетельствует о том, что его советский интернационализм обрел американскую политкорректность. Этот случай не единичен. Взять, к примеру, моего приятеля Эдика. Он долго жил в Марселе. Окно его гостиничного номера выходило на глухую стену, что несколько огорчало его натуру 2D-художника, «особенно зимой», подчеркнул он. Тоска его заела, и решил он расписать стену — благо, опыт имелся. Несмотря на свои уверения в том, что высший пилотаж в искусстве граффити — портретный рисунок сигаретным пеплом, он купил несколько баллонов с краской и, став перед стеной, погрузился в глубокое размышление. Он думал очень долго, выбирая самый архетипический, самый потаенный сюжет своего сознания, пока его рука автоматически не вывела на стене: ХУЙ. На той кирпичной кладке он оставил последний автограф России, ее водяной знак, ее внутренний паспорт. В него хлынула Франция. В тот же день он собрал вещи и уехал a Paris. Что за жизнь: с криком и поножовщиной перебегать из одного барака в другой. Русский мат сжигает его уши, но в письмах что ни слово, то мат.

8

Между тем вращение природы продолжается. Окна вдавливаются в комнату. День чреват закатом.

Welcome! welcome! К нам приехал Армагеддон дорогой.

Тени сгущаются, выползают на поверхность. Пасу свою тень с балкона, точно Муссолини. Пробиваю дорогу теменем, сквозь закутскую темень. И где ты спишь, Отец мой? Дай меч, Отец. Дай меч, ибо я становлюсь как эти тени. «Проживи этот день без печали, — твердит Отец. — Пролети словно пуля, выстрели в небо не целясь — все равно попадешь в свой висок». Он шепчет точно лама на ухо ускользающему в нижний мир, и тем не менее, я все еще жив; повторим еще раз, и еще, многократно. Через час приземлится самолет из Новосиба. Егор позвонил вчера в редакцию, просил остановиться. Экономит на гостинице. Через три часа он отгрузит вагон с памперсами и будет здесь. У него дела в Закутске и письмо для меня.

Иногда меня удивляет тот факт, что люди обращают на меня внимание. Проявляют заботу — о себе, обо мне.

Казалось бы, я все сделал, чтобы оставаться незаметным. Ан нет. Фальшивое сострадание становится навязчивым.

9

Это выглядит несколько истерично, но видит Тор, я прав. Общение превратилось в фарс. Года два назад я впервые заметил, что мне не о чем разговаривать с друзьями. В курилках на работе становилось тошно от одного вопроса: что связывает этих людей, кроме инерции, тяжелой как болезнь, и еще иллюзий, тягостных по своим последствиям, или уже настигших этих людей? Ничто не отражается во мне, и хоть чужие мысли, чужие дела не кажутся абсурдом, но лучше бы казались. Это не пустота, не ее чистое сияние — это разреженность. Иногда бывает ощущение, что я вижу все насквозь и все сразу. Из меня хлещет адреналин, я играю, но для других это не игра, а то навязчивое состояние, которое в кругах, близких к сутенерским, принято именовать реальностью. Предстоит жить в этой камере, где жилищная проблема решается прекращением индивидуального роста. Отныне — лишь Китай с портретом величайшего даоса современности Л.И.Брежнева и труды по дальнейшему углублению роста нормы.

Итак, продолжается день в предчувствии Егора, влетающего в дом на четверке кентавров. Добытчик.

Завоеватель. Сколько помню его, мечтает свалить в Европу. Закутск он ненавидит искренне и страстно, не без оснований видя в нем символ всея Руси. Покинуть отчизну ему мешает отсутствие денег — так он утверждает. Но у меня отроду не бывало таких сумм, что время от времени отягощают карманы Егора.

Получив тугую пачку гринья, он впадает в меланхолию, тоску по Родине и все просаживает в ресторанах, ведя себя словно шейх. Когда в Закутске открылось казино, Егор начал просаживать деньги за рулеткой. Однажды он увидел, как вдребезги пьяный чиста-пацан высморкался в штору, и обслуга казино никак не отреагировала. На следующий день Егор тоже напился и снял штаны посреди зала, обнажив цветастые семейники.

Его тут же выперли в задверное пространство. Он возмущался долго и отчаянно:

— Неужели эти козлы считают, что работают в приличном заведении? Здесь не может быть приличных заведений! Даже их крестовые фэнклубы — не то!

Иногда он мистическим образом выражает мои мысли, те из них, что отравляют душу. Как-то раз Егор спросил:

— Вдруг этот Нострадам сраный окажется прав, и всей Европе со Штатами — пердык? Не можешь представить? А я могу… Что останется тогда? Сибирь! Закутск и Новосиб. И больше — ни-че-го… Вот тогда можно будет повеситься. Столица мира! А деньги тратить — где?

Самовлюбленный, амбициозный — типичный неудачник — Егор пашет как вол, но все впустую. Его 1D-basis — Иисус, но он считает Христа алкашом и придурком; его 2D-basis — каста храмовых торговцев, но он презирает храмы; его 3D-basis — Аист, но он уже три раза ломал себе ребра, падая с крыш. Работая в одной московской газете, Егор не хотел продаться за тысячу долларов — он требовал миллион, «иначе уважать перестанут», как он заметил, припарковав к этому пассажу несколько цитат из мифологии психоанализа. В итоге он не получил и сотни, а вскоре его выжили из редакции.

Егор легко отделался, я считаю. Гораздо хуже было бы, останься он исполнительной мышью, всю жизнь пропищал бы, пробегал по коридорам в патриотическом угаре и гневе праведном на конкурентов и всех, кто раздражает шефа. Он стал «свободным предпринимателем» не потому что питал иллюзии насчет свободы в этой стране, а потому что его вынудил комплекс неполноценности, гнилуха, как называет эту напасть Грегуар.

10

Егора вдохновляет постмодерн. Уже три года он пишет концептуальный роман о Штирлице. Работу тормозит одно обстоятельство: день и ночь он думает о том, что подумают о книге читатели. В будущем, разумеется.

Когда он закончит книгу и она разойдется миллионным тиражом. «Понимаешь, нельзя быть лохом, — сказал он однажды. — Книжки писать — это же бизнес, а в бизнесе недопустимо быть идиотом. А то еще скажут, что я слова складывать не умею, или авторитета какого-то задел». Однажды я застал Егора за работой.

Он развалился на диване как похабная самка и активно гнил. Жена сбежала от него к матери, прихватив детей, потому что Егор отравил весь воздух своим ядом. Я прочитал десять страниц его рукописи и задумался о повешении. «Хочу написать что-то противоположное Confessionum Августина, в той же стилистике, но с главным героем Штирлицем, — сказал Егор. — Он расследует преступления Яхве и выходит на Христа. Я требую сатисфакции. Хватит резать вены во сне и наяву. Пускай другие режут. Однако я не отрицаю религии. Это не та паскудная ненависть, которой питаются атеисты: они все на самом деле скрытые скопцы. Я не люблю космос, потому что люблю Бога.

Именно так. Что ты говоришь? Зачем отбор? Ну, это не одно и то ж…» Прошлой зимой Егор переболел тяжелой формой 1D-гриппа и, кажется, забросил работу над романом.

Егору нравится грустить, устало признаваясь, что он не в силах изменить свою жизнь. Он ждет удара или манны небесной: случится что-то вне его, и тогда он благосклонно даст свое согласие спастись. Ничто не принесет очистительной катастрофы — ни паршивая привязанность, ни фальшивый гуманизм, ибо все, что существует, призвано продолжать агонию.

Впрочем, это все без толку — доводы, уговоры. Я для него не авторитет.

Справедливости ради нужно сказать, что в отношении Егора не все так плохо, как я тут обрисовал. Мысли делают меня субъективным, как сказал однажды Грегуар. Видят боги: Егор не чужд прозрений; в нем есть что-то светлое. Не от мира сего. Но слова убивают все. Он не писатель, но эта болезнь — вербализация — превращает его чувства в гербарий.

Даже такой звездобол, как Егор, скучнеет и тупеет, и заплетается языком, когда берется выразить те вещи, что так ясны для сердца, но которым нет места в камере ума.

«Все понимаю — сказать не могу», заявил Егор и весело залаял. Яснее некуда. Как все храмовые торговцы, он одарен талантом общения. Признаться, мне всегда недоставало легкости, которой он наделен в избытке. Он мог бы стать звездой эстрады и ТV, преуспеть в бульварной журналистике и рекламе, но выбрал самый честный путь: оптовую торговлю. «Не хочу зацикливаться. Превращать всю эту трэйду в смысл бытия», пояснил он. Недавно у Егора появилось хобби: он купил собачий питомник. Подарил себе к двадцать третьему февраля. «Не думаю, что эта конура окажется рентабельной, — признался Егор. — Но меня интересует психология людей. Последний потоп испортил человечество. Многие рехнулись до такой степени, что стали подражать братьям нашим меньшим. Волкам, пираньям, тиграм… Зачем? А чтобы не страдать. Жить во сне, рефлексами. Так что питомник — лучшее место; здесь я у самых корней. Вот один пример.

Вчера к нам привели одну овчарку. Хозяева продали дачу, собаку оставили покупателям, потому что у дочки хозяйской аллергия на шерсть, и махнули в город. Пес перегрыз ошейник и прибежал к ним. Нашел. Что делать?

Они вернули пса на место, но — бестолку. Так три раза поворилось. Вот они и закрыли собаку у нас.

Типичная награда Родины. Я сегодня утром поглядел на этого героя и вот чего подумал. Один пес рождается где-нибудь на Тупиковой улице и очень не любит собак с других улиц, тем паче деревенских, хотя они, по сути, те же песни поют. Другие псы мыслят шире: для них родная конура — это весь город и страна, однако принцип тот же: собаки забугорья мельче наших будут, и чего они территорию нашу метят? У третьих вообще глобальное представление: вся земля им конура. Они создают ООН, ОПЕК и так далее. Четвертые — такие, блин, набожные — считают домом вселенную, и все распри у них оттого, что хозяина они зовут по-разному: на одной улице — так, на другой — иначе, и не фиг делать в нашем районе. Вот эти — хуже всего… В них ищут последнее пристанище, а попадешь к ним — и вот ты снова на родимой Тупиковой».

Роняю пепел в ветер. Дым сигареты возвращается обратно, виляя драконьим хвостом. Тяжелое закутское солнце прожигает мои глаза. Великая Мать дышит мне в темя. Мать, поглотившая своих супругов, всех по одному: Кекропса, Зороастра, Моисея, сумасшедших русских царей. О Великая Мать. Ты всех отправила в одну могилу, на перегной, на удобрение для дачных участков историков. Отпусти своих псов, Мать.

Освободи их от родины. Ты видишь: расстилается безбежное пространство, и повсюду — Она, женщина, что так любит призраков, и потому Она моя и вечно чужая. То, что я люблю в этой женщине, с избытком наполняет пространство вокруг, вовне, внутри, по горизонтали и вертикали. Эта высыхающая под солнечным ветром трава, эти пыльные тополя, эта умершая стройка где-то далеко — все она, и все очень обыденно. Нет мембраны, отделяющей реальность от реальности, и ни к чему объяснять, что здесь к чему. Этот воздух, трава, пылинки, собаки, заборы, тропы, все что бы ни было происходит из нее и в нее уходит. Ее дыхание движет облаками, а дождь — ее сном. Прикосновение пальца к воде, ресниц к туману, шаг во все и в никуда — ничего не смогу я объяснить, ничто я не в силах поставить над чем-то, ведь это мой, бесконечно мой мир.

Итак, действие происходит в России в последний год ХХ века. Автор размышляет, а не послать ли ему себя на работу, поскольку сегодня среда, пока еще привычная среда обитания. На работу? — спрашивает он, и тут же отвечает со свойственной ему простотою: НА ФИГ. Может быть, это Решение, влекущее за собой Последствия, но автору все равно. Не одевать ему белый халат, не вступать в лабораторию, где в сперме аввакумовой плодятся споры крестьянской духовности. А за окном бушует месяц май. Он бушует посредством постмодерновой истерики, оставляя привкус остывшей яичницы и яблок, пахнущих сивухой.

Покинуть ростры, в дом. Выпрямляю ноги, упираю их в стену. Стена упадет не раньше, чем я уберу свои конечности. Наслаждение струится по прямым каналам развернутого тела. Матовая белизна стены принимает сей снисходительный, философствующий взор, меняя оттенки; за окнами качаются деревья, мачты пьяных кораблей. Там пасутся они, по волнам. Счастливые жители Зелы, пьющие воды Эзепа. Там благочестивые горожане трудятся и не трудятся, получают и не получают большие и маленькие деньги. Там тучные горожане несут в дома свои телевизоры, холодильники, миксеры, СВЧ печи и бублики к чаю. Там благонамеренные горожане порождают потомство и взращивают оное, умножая существование вопреки Гаутаме. О, он ведал обо всем, ибо зачем умножать то, что может быть улучшено? Стена! За тобой — мировые воды, в тебя уходят ноги миллионов, тех, кто еще не в лодке. Там поднебесные, подпотолочные горожане учат своих детей существованию в этом трюме, среди разлагающихся тополей, домов, желаний — все в периоде полураспада. Ибо главное — разлагаться синхронно. О боги Валгаллы, почему я не гнию? Почему я столь кощунственно здоров в этой тонущей лодке, что утратил связь с береговой охраной? И что значат эти две ноги, подпирающие стену? Пусть она рухнет!

Змеи покидают череп, расползаясь, покрывая собой просторы отчизны. Мои глазницы переполнены исходом. Цепь за цепью тянутся ряды выживающих, дающих приплод вербальных конструкций. Как ныне сбирается вещий Олег в сень ясеневой пущи. Кущи, мощи, быть попроще. Лежу среди валькирий в майском цвету, ожидая, догоняя, плюя в потолок. О подруги павших. Ваши песни омрачают землю, сеют порчу и сглаз. Не выходи на улицу. Они придут сами. Они достигают бессмертия, убивая бытие. Отныне — только существование, под крышею киота. Ужас становится недопустимо высоким чувством, когда убито воображение. Академ, четвертое мая. Солнце, тополя, дорога. Вязкий ветер извергается в пустырь, сохраняя форму улиц, а улицы — это продолжение воли к ясности. Архитектура воюет с Богом даже возводя соборы. Камень, рука, мозг. Сорви, взорви, построй, пошли всех на фиг. Тебе нужно движение, Олег. Ты должен цвести.

11

Около четырех часов дня. Водяные знаки крови мерцают в мозгу. Сквозь закрытые веки пропускаю в мозг солнце, надрывающееся напротив. Цвету. Пропитываю стены полуденной бессонницей.

Грохот. Крошится бетон. Сосредоточенный город катит свою бочку, в которой запаян Диоген. Ищу человека, орет он. Не блядь, не мудомудра, не уголовный кодекс.

Старик потерял свое лицо, когда все стали зеркальными. Кругом — сплошное точка-ру. Духи бесплотные, знание велие и точки зрения. Человека — ни одного. Отворачиваю лицо. Старик прав. Меня тоже не вдохновляют ни деньги, ни слова. Я в бочке. Но мне нужно говорить, чтобы не спятить. Запускаю руку себе в горло и горстями черпаю склизкую боль, силиконовое отчаяние. Старательно утрамбовать все это в кишки текста. Все это знаково, знакомо, и это дежа вю.

Без четверти вечер, и скоро четверг, а пятница — это маленький шабаш. Справа течет река, воды которой, как известно, горьки. Ей имя — Полынь. Я питаюсь ее рыбой. «Приехать в страну мертвых и вести растительную жизнь…» Осточертело быть собранным.

Право победителя ничего не значит в мире побежденных. Я мертв снаружи, а внутри полыхает астральный огонь, астральное сердце, астральный желудок, астральное «НЕТ». Пуповина втянута в рот Богоматери. Втяни кальян моей души, Мать. Затянись покрепче, и все забудь. Здесь рожают сосредоточенно, в трудах, а убивают походя. Вся ненавистная система воюет сама с собой. Я не хочу быть сосредоточенным…

Мне нужна великолепная компания, с которой я разрушу все их храмы, все их сайты, все их нужники, где они обозревают мир. Но пока я один среди буйного мира, мне остается лишь окунать свое лицо в реку Полынь, не выпуская из зубов сигарету. Ловись, рыбка моя. Ведь ты так любишь пепел.

…Отвлечься. Почитать.

Обращаюсь к своей коллекции. Собирал ее много лет.

Она двойственна, что вполне по-закутски. Одна ее часть — для арендодателей. Другая — для себя.

Снимая квартиры, я замечаю, как меняется отношение ко мне, едва арендодатели замечают томики Шопенгауэра, Борхеса, Зелинского, Камю и в особенности — натальный выпуск «Пособия для 2D-волхвов». Его выдают сразу после рождения. Некая смутная мысль, плывущая в глазах счастливых обладателей жилплощади, мновенно прояснятеся. Всем ясно, что я нахожусь во временных затруднениях, ибо никому не приходит в голову, что мне просто негде жить. Закутяне любят книги с тех давних времен, когда на бумажных страницах иногда можно было встретить правду — не животную, а в статусе 1D. Сейчас они читают в основном лишь 3D-pulp, но все же не утратили уважения к литературе.

Их не сломила даже перестройка. Думаю, лучших читателей не существует в природе. Внешний ряд книг — для них. Как визитная карточка. Эти книги я перечел давно и с тех пор к ним не тянет. За строем золотых переплетов находится основная часть коллекции. Это совершенно бесполезные, даже нудные и, вероятно, изготовленные на какой-нибудь официальный случай продукты, некоторые явно неудачные. Их большую часть составляют переводные издания — в основном с французского и немецкого. Нигде так ясно не понимаешь преходящую суть литературы, как в литжурналах Бодинета с их бешеной ротацией и позорным критиканством, и в этих книгах, что лежат передо мной. Я часто размышлял об авторах. Представлял, какие суммы они получили, как цивилизованно написали, цивилизованно издали, и никаких проблем. Первый экземпляр из этого собрания мне всучили еще в университете как приз за лучшую подпись к фотоснимку.

Откуда взялась другая, не помню, но меня влекло к этим маленьким скучным монстрам. Я несколько раз встречал в Астро-и Бодинете вполне серьезные рецензии на некоторые из них. Должно быть, в созерцании отечественных мамонтов я утратил нечто важное в понимании европейского культурного процесса.

Что в литературе все гораздо тоньше, изящнее, необязательней — все не так, как у нас. И еще до меня дошло, что как только начинаешь читать эти книги без особого внимания, скользя по ним как по холмам и долам, то открываешь самое важное: способность изобретать. Цельные, великие вещи дробятся в воображении. Совокупность мелких вырастает в нечто большое и цельное. Такая глыба, как «Замок», не пробуждает во мне ощущения свежего воздуха. За сотню лет в «Замке» так нагадили, что нечем дышать, и посетив его вы уносите чувство стыда, раскаяния и тревоги. Величайшим актом милосердия по отношению к литературе было бы открыть все окна в «Замке» или взорвать его к чертовой матери вместе с хибарами критиков, прилепившихся к стенам, пожравшим пространство. Поэтому я люблю незаметные вещи. Вот и сейчас я открываю «Ганса и Мифореализм» герра Зигфрида Вейнцумтоде. Ровные строчки оставляют в голове шорох ползущей по листьям змеи. Еще немного.

Еще пару страниц — и я успокоюсь.

12

За окном, невзирая на светлое время суток, с мощным шелестом вращается Сатурн. Он приблизился, задевает краем качающиеся тополя. Несомненно, господа, это странное ощущение: я знаю, что передо мной окно, а не экран статического Астронета, но стоит нажать на Enter — и все преобразится в хлам.

Я пользуюсь Астронетом бесплатно. Взломал код редакции. Я могу покидать свое тело минуя эти ухищрения. Но они должны заплатить — хотя бы таким образом.

Астронет — всемирная астральная сеть. Пользоваться очень просто. На специальном пластиковом браслете, в данный момент опоясывающем мое левое запястье, набираете домен-код, вводите личный пароль, глотаете таблетку асперида и входите в эксплуатационный транс.

Затем, естественно, покидаете свое физическое тело и оглядываетесь вокруг.

Теперь вы решаете, куда вам податься. Выбираете цель для наблюдений. Есть 365 разрешенных каналов, но я взломал систему и могу идти куда пожелаю, за исключением зарубежных территорий. ФСБ выставило виртуальный занавес, а пропуска у меня нет. Проблемы с пропиской не позволяли оформить Net-визу, а потом было некогда.

По желанию можно одеть ник-мэск. Раньше в качестве ника использовал свой 3D-образ, но это слишком — являться в Астронет как Черный лебедь. Фрейдистски настроенные граждане принимали меня за своего.

Как все nonfiction-авторы, я использую творческую программу 2D-жрецов SOMA-31415 TampleStringer.

Самое замечательное в этой программе — способность быть абсолютно прозрачным даже для бдительных систем Архипровайдера. Пишется в СОМЕ необыкновенно легко.

Конечно, в большинстве случаев пишется в нем всякая чушь, но мой 1D-Отец говорит, что если взорвать внешние сферы, замутненные дуализмом, то можно достичь ZERO и ответить на все проклятые вопросы.

Допуска в ZERO не существует, Параэкхарт утверждает, что ZERO — больная выдумка Отступников, но как-то раз я побывал на его начальном уровне. Это путешествие едва не окончилось трагедией: сломался райтер-локатор, конвертирующий мысли в слова. На мой взгляд, локатор — самое ценное из того что имеется в СОМЕ, поскольку он освобождает от издержек литературы. Утрата локатора, мягко говоря, не приветствуется в касте волхвов. К вам относятся будто к солдату, потерявшему оружие, хотя СОМА не бог весть что. Если нет ultima-кода, создать который можно только собственными заслугами, дальше астрального тела СОМА не пустит. Пришлось обратиться в Виртуальный Зал к Лорду-Аватару и покаяться. Он отдал приказ выдать новый локатор.

«Пусть ваш пример послужит всем, кто пытается достичь эфемерного ZERO», — сказал Лорд.

Сегодня мне предстоит, используя кастовое положение, написать две story для таблоида «Среда Ы». Я им должен. Редактор выдал мне 100 долларов авансом. По 50 баксов за рассказ — совсем не плохо, учитывая закутские расценки. Главное — обойтись без заморочек, поскольку рассказы будут опубликованы в газете.

Вперед.

System is loaded/

WELCOME to the LINGA SHARIRA WORLD.

R: zone31415:pscode/block24 — channel: OWN/056/rune25/KLHNS*********

ENTER

Roberto ruba roba sua

Проверка связи

WRITER-LOCATOR IS ACTIVATED

ok

ARE YOU SURE?

Дура астральная

ERROR 101 Not [fuck you] command required

ДА

THE RING IS WON

ДА

*****************************************************************************

Ладонин слегка покачивался на остановке трамвая «Железнодорожный вокзал». Его давно не покидало ощущение, что трамвай уже подошел и он, 40-летний журналист Ладонин, следует в жестяной коробке, под завязку набитой потными и не всегда здоровыми телами.

Мысли его уплывали через мост в сторону Центрального рынка, где его ждет (точнее, совсем не ждет) автобус четвертого маршрута. Ладонин снимал жилплощадь в отдаленном районе. Его мизантропия, все более развивавшаяся с годами, требовала окраин.

Ладонин любил жару. Он считал себя огнепоклонником.

Любовь к высоким температурам резко выделяла его из сообщества местных граждан. Ладонин был приезжим, окончательно приезжим человеком. В Закутске он жил пятнадцатый год, пять лет назад город ему окончательно опостылел, через два года он все-таки к нему привык, а не давеча как прошлым летом понял, что везде будет иностранцем.

Его нынешнее покачивание было вызвано тремястами граммами водки и бутылкой Балтики номер 9.

Употребление случилось на дне рождения его приятеля Ивана Беросовича Берклина. Собственно день рождения отшумел вчера, а сегодня был опохмел. Как водится, лечение переросло в новую болезнь и теперь Ладонин не сомневался, что завтра придется отдать последний червонец на бутылку той же Балтики.

Следует заметить, что в ладонинской жизни царил полный абзац. Предыдущий абзац, связанный с его женитьбой, развивался с мягкой наклонностью кошмара, и Ладонин вознес хвалу звездам, поставив в нем точку.

Теперь у него была работа — не слишком высокооплачиваемая и, в сущности, заключающаяся в бросании камней в болото, пожиравшем все время и силы. Выхода из финансового тупика не предвиделось, поскольку время было потеряно, безумные творческие проекты уже лет восемь как утратили возможность кредитования, и приятели его, срубив бабки в тумане перестроечных времен, остались гнить заживо, отгородив себя стеной благополучия.

Три дня назад ему предложили опубликоваться в братской могиле под названием «Творчество молодых».

Ладонин не был молодым. Он был многократно битым сорокалетним мужиком, не избежавшим ни одной из ловушек расейского бытия. Гонорар за публикацию не предвиделся, потому Ладонин отказался сразу, и стало ему необычайно отчаянно. Безнадега придала ему ясности; в этот час, ощущая особенную тяжесть в нездоровом сердце, Ладонин вдруг подумал о всех женщинах, посещавших его жизнь, и ему стало грустно.

Взгляд его упал на высокую брюнетку в головокружительном белом топике, явно домашнюю животинку, вертевшую попкой справа от него. Блондинок он не любил принципиально. Блондинок любят все.

Ладонин присел на корточки и, заглянув в ее безумно синие глаза, льстиво произнес:

— Девушка, а не вы ли не позвонили мне на прошлой неделе, когда я вас не ждал?

Энэлповский эффект, надо заметить, возымел свое действие, несмотря на исключительную глупость ситуации. Брюнетка повернулась и с козьей улыбкой пропела:

— Извините, меня подруга ждет…

— К черту подругу, — так же мягко произнес Ладонин и коснулся ее руки. — Поедемте ко мне.

Девушка вздрогнула и, вероятно, вспомнила о рыцаре в белом Мерседесе, который должен был когда-нибудь к ней явиться. Ладонин не походил на белого рыцаря. Он походил на пропыленного ландскнехта, возвращающегося из провального похода. 18-летнее дитя дернулось с неподражаемой нервозностью горожанки. Ладонин замер: ему хотелось сказать ей несколько неприятных слов, но так как последнее не входило в его привычку, он лишь сжал губы и устало улыбнулся.

Мимо следовали уголовные рыла местного мужского населения. Тошнотворно вонял дым из мини-шашлычной.

Народ, прибывший с дачных плантаций, томился на остановке. Народ с красными пятнами на лице, народ, не переносящий жару и холод, но переносящий специфический запах страны.

— И это — воля, — пробормотал Ладонин, поднимаясь на ноги. — И это лучше, чем тюрьма.

Внезапно он почувствовал, как его сердце провалилось в бездну. Последовал медленный и страшный удар крови. На самом подъеме сердце замерло, сжалось и словно выстрелило в мозг. Перед глазами поплыл красный туман. Ладонин почувствовал, что падает. Но земля была мягкой словно пух; в минуту воздушного скольжения он успел заметить время на вокзальном табло: 16.25.

…Он обрел равновесие столь же внезапно, как утратил его. Вокруг все было прежним; ум приобрел потрясающую ясность. «Это озарение», — усмехнулся он и почему-то оглянулся через левое плечо. В тот же миг он замер. Слева от него стояла женщина необыкновенной красоты. На гордой высокой шее поднималась, будто на мраморной колонне, лицо богини. Золотые волосы отливали солнцем; в черных глазах он уловил надвигающуюся ночь. Пурпурного цвета платье, доходившее почти до пят, не скрывало, а лишь подчеркивало ее совершенное тело. На миг Ладонин удивился тому, что эта дама стоит здесь, на обыкновенной заплеванной остановке среди торгашей, бичей и дачников, замордованных жарой. Она могла сойти с тонущего «Титаника», только что дотанцевав вальс с молодым гвардейским офицером или аристократом, транжирящим последний миллион. Но в Закутске нет моря, и «Титаник» тут же отчалил от воспаленного воображения Ладонина.

Окружающие — люди, здания, деревья — мгновенно поблекли, став серыми, все — одного цвета, будто город заполонила армия или толпы амнистированных зэков, с которых забыли снять робы. Женщина неспеша повернула голову к Ладонину. Ему захотелось упасть на колени и целовать кончики ее алых ногтей; нестерпимо жаркая волна, исходившая от ее фигуры, душила его, ввергала в экстаз и анабиоз одновременно; в этом величии не было ничего человеческого и вместе с тем в ней было все, что он так давно искал в женщине. Она улыбнулась скромно и будто бы мельком. Ладонин отвернулся, но не смог выдержать пытку. На ватных ногах он приблизился к даме и что-то сказал; что именно, он сам не разобрал, но это было не важно и, судя по благожелательной улыбке привокзальной мадонны, он произнес то, что нужно, а ведь ему всегда так трудно давалось первое знакомство.

— Вы… — вдруг прошептал он.

Дама взглянула на него так, что Ладонин вмиг забыл о своей принципиальной холодности к блондинкам.

Больше ничего не говоря, Ладонин взял ее руку в свою и оглянулся. Его охватило желание немедленно бежать, уносить отсюда свою женщину, чтобы ее не сожрали прежде чем он проснется.

* * *

— В Новый микрорайон?

Ладонин впился взглядом в водителя «шестерки», припаркованной к асфальтовому берегу у зала ожидания.

Водила ответил ему ленивым взглядом: жара, мол, достала, да и все вы со своими окраинами.

— Четвертной устроит?

Не издав более ни звука, Ладонин открыл заднюю дверцу и галантно предложил Даме втиснуться в салон. Внутри шестерка неожиданно оказалась более просторной, чем казалась снаружи. Ладонин смог свободно раскинуться, прижимаясь бедром к покатой горячей плоти незнакомки.

Когда побитый временем шарабан выбрался на мост, он ощутил теплое вторжение в свои чресла. Он не обернулся, догадавшись, что рука Дамы скользнула в его старые «ливайсы». Ладонин метнул встревоженный взгляд в затылок водителя, но компактная костяная коробка, покрытая короткой рыжей щетиной, все так же лениво покачивалась на шее. Ее хозяин явно ничего не замечал. Потрясенный этим фактом и своими ощущениями, он утопил свою руку в золотом шелке волос и почувствовал, как невыносимо сладостный ожог освобождает его от пытки терпением. Дама взглянула на Ладонина. В ее глазах сверкали огоньки.

Когда машина подъезжала к нужному подъезду, Дама уже кипела. Они вошли в квартиру и сразу повалились на диван. Началось безудержное соитие.

Тьма приходила и уходила, свет появлялся и таял, но они не могли остановиться. Звезды свистели точно пули, и сутки пролетали как курьерские поезда.

Так прошло их время. Когда наступил отлив, они легли рядом и задремали. Ладонин вдруг вспомнил, что сегодня или вчера должна была венчаться его бывшая супруга, считавшая Ладонина антихристом. «В 25 баба девица опять», усмехнулся он. Ему стало легко и грустно. Время текло беспрепятственно, не задерживаясь в его сознании. Он ностальгически смотрел за окно, где тонкий, ранимый вечер растворялся в непроглядной ночной тьме.

Ему вдруг показалось, что это последний вечер его жизни. Когда уже не было сил и оставалчся только огонь, не нуждавшийся в прикосновениях плоти, они откинулись на подушки и долго лежали, глядя в себя. Майя — он не спрашивал ее, но почему-то был уверен, что зовут ее именно так, этим затасканным по богемным подвалам древним именем — приподнялась на локте и тихо спросила:

— Расскажи о своей первой любви.

Ладонин улыбнулся и закрыл глаза. Он не любил отвечать на интимные вопросы — было скучно и стыдно говорить о такой ерунде, но в этот раз сказал легко, еще легче, чем отверзлись проржавевшие врата на плотине его памяти:

— Если ты хочешь…

Собираться с мыслями не пришлось. Он упал в свою речь, его ничего не держало — ни мысль, ни слово, ни даже внимание к собеседнице.

— Первой не помню. А последней уже, наверное, не будет, — легким голосом произнес он. — Вот, разве что один случай… Это было в девяностом. Тем летом мне исполнилось 30. Я работал в одной конторе, купи-продай. В августе отвоевал себе отпуск и, так как незадолго до этого развелся, скучал. Погожим ослепительным утром мне позвонил приятель Паша и предложил позагорать. Паша был обыкновенный местный недоносок, гопник с вузовским дипломом (кажется, то был Политех), и считал себя «вором по жизни» в свои неполные 24 года. Я презирал Пашу всем сердцем, но его сестра Ира сводила меня с ума. Трудно было поверить, что такое прекрасное создание могло быть сестрой Паши. Наверняка за их матерью водился грешок. В общем, несмотря на легкую личную неприязнь, я был не против пива, солнца и иллюзии полноты бытия.

В полдень мы уже вовсю поджаривались под солнцем, растянувшись на песочке и лениво обозревая женщин на пляже. Дамочки были так себе. Новоиспеченные студентки и абитура принимали журнальные ракурсы, томно заглядывая на мужиков. Домохозяек пасли мужья; на их лицах было написано выражение брезгливости. Я смотрел на них думал: если что-то нас всех объединяет, то это, конечно, не политика, не государство и не религия. Эти вещи всегда только разводили по разные стороны окопа. Тогда что? что под внешней оболочкой? что устанавливает перемирие на время и почти случайно, среди всех каст и заблуждений? Почти случайно, потому что не может быть ничего случайного в этом маленьком проклявшемся мире. Наше самоуважение вечно воюет со здравым смыслом. В этих мыслях я встретил вечер.

В день, когда я впервые увидел Ирину, на ней был короткий халатик, открывавший ее прекрасные ноги — не стандартную карикатуру на женскую красоту, одобренную модельерами, а нормальные женские ноги, стройные, немного полноватые, узкие в круглых как антоновка коленях, изящные в голени, но без всякого нарциссизма. От моего внимания не ускользнули и гитарные бедра, и грудь, на которую можно поставить бокал с вином без опасений, что прольется хоть капля.

Думаю, она специально одела именно этот халат. В спальне я заметил другой, попроще и подлиннее, а ведь мать с ними не жила, да к тому же я позвонил Паше заранее, трубку взяла она и мы немного потрепались о том, о сем. В общем, я напросился в гости.

Войдя в ее прихожую, замер. От запаха ее волос меня повело. Взглянув во влажные черные глаза Иры, я поцеловал ее руку как последний дурак. Интересно, подумалось мне, скольким уродам она «помогала» этой прелестной ручкой? Меня чуть не вырвало, но отвращение длилось лишь пару секунд и каким-то извращенным образом компенсировало само себя возбуждением. Если б нее братец, я бы плюнул на тургеневщину и запустил волосатую лапу к ней под халатик. Там, клянусь Эротом, меня ждала полная готовность. И словно чуя неладное, Паша с тех пор мешал мне пообщаться с сестричкой. Это удивительно… Тогда, в прихожей, во мне сверкнула мысль о том, что если я предприму попытку дать портрет этой женщины, то любое описание будет пошлым, приземленным, одним из тех, над которым пускают слюни озабоченные дауны.

Я говорю о ней сейчас, а мысль та же, во всей красе отчаяния и безысходности. Я думал об этой женщине так много, что пришел к бесполезности слова. Да, я могу рассказать о своих чувствах, но понять их полно, понять их правильно смогу только я. У каждого своя жизнь. Говорить с другими значит использовать материал, понятный им, но у многих нет такого материала, или точнее — он свой, а абстрагировать способен не каждый, если это не касается денег.

Потому я говорю об Ирине так, как я ее увидел, о ее фигуре и своих догадках, но не о себе, хотя без меня не было бы этих слов. Иногда мне кажется, что без меня не было бы и Ирины, как, впрочем, и этого мира — для меня. Все это звучит мудрено, потому я наполняю воздух вполне доступными штрихами. В образе женщины, которую очень хочешь, есть что-то от святынь племени, тотемов и табу. Ее воздушный образ все переменил. Я больше не мог оставаться на грязном пляже, у загаженной воды, в обществе Паши. Последний вдруг завел разговор о восточных единоборствах, поскольку он считает себя крупным специалистом в этой области. Я поднялся, оделся и, наскоро попрощавшись, сославшись на дела, двинул в город.

Солнышко припекало, даром что было шесть часов пополудни. На площади Бахуса жирные тети и их детишки кушали мороженое. За решеткой вольера как беременные обезьяны прыгали теннисисты, гоняясь то ли за мячиком, то ли за упущенным счастьем. В любом случае, они подражали именно мячику. «Подражай судьбе», — глубокомысленно сказал я себе самому и глядел в небо до тех пор, пока не достиг перекрестка.

Привлеченные блеском лысины вождя, над гранитным черепом кружились вороны. Точно пульсирующий нимб, черный круг то сужался, то рассыпался вширь, и Ленину было все равно. Я почувствовал, что побаливает сердце. Так бывает иногда, когда я пытаюсь избежать неизбежное. На фиг подражания. Или живешь, или подражаешь… Побродив немного по пыли и прохладе книжного магазина, я вышел на улицу и влился в толпу.

Улица Торговая показалась незнакомой. Встретив у Детского мира Ирину, я не удивился. Дальше все было как в тумане. Я вновь обрел способность трезво оценивать время и пространство лишь утром следующего дня. Это было общее время, общее пространство, не похожее на мое, исчезнувшее ночью. Я помнил, что мы сидели в каком-то кафе, говорили, потом танцевали, прижавшись друг к другу как похотливые пингвины.

Почему-то запомнился разговор. Я могу воспроизвести его с точностью до буквы.

— Ты никуда не спешишь? — спросила она, помешивая в бокале шампанское, чтобы выпустить пузырьки.

— Нет. Я не спешу даже когда спешу.

— Интересное признание. Это значит, что у тебя нет целей в отношении других людей. Тебе ничего не нужно от прочих. Ты не советский человек… У нас ведь еще сто лет будет совок. Слушай, ты что — и впрямь не хочешь кого-то убедить в чем-то, что-то изменить в жизни?

— Что я могу изменить? Болезни, смерть, одиночество — все останется. Давай лучше сменим тему. Лучше скажи мне… Ира, ты хочешь меня?

— Да, — легко ответила она. — Я люблю городские цветы. Те, что между плитами и сквозь асфальт. Полевые мне как-то не очень. Их всегда слишком много. А розы, хризантемы — это вульгарно. Как фальшивые блонди на рынке. Я в детстве любила собирать цветы здесь, в городе… Находить их, приносить домой. Они самые чистые. И стойкие. Стояли неделями на подоконнике у меня в комнате.

Я понял ее.

Потом было такси, спальня… и ощущение последнего, внезапного, сумасшедшего счастья.

Да, это было восхитительно, однако и скоротечно. На следующий день я позвонил ей, но нарвался на Пашу.

Тот что-то пробубнил в ответ недовольно-рассеянным голосом, сказал, что Иры нет. Уехала к подруге.

Подруга работает в каком-то санатории — то ли в «Эдипе», то ли в «Плексусе», в общем, там было что-то фрейдовское и подозрительное, «а подруги ли там?» — подумал я, но все равно ничего нельзя было исправить, и я решил ждать. Был уверен, что та постельная вспышка не была случайной, что должно быть продолжение, не может быть моя жизнь настолько перекошенной.

Она появилась через неделю. Отпуск закончился, август тоже. Мы встретились у меня днем. Я чувствовал себя больным. Сумасшедшее, затаившееся в крови возбуждение отрывало от реальности. Нет, все не могло быть таким… «Она — свободная женщина, она только Богу принадлежит», твердил я себе, боясь, что все кончится с последним ударом пульса, «она не моя, не моя».

Она ушла ночью, совершенно измотанная и счастливая.

Я чувствовал себя самоубийцей, останавливая для нее такси. Она уезжала. Не в соседний район — в другую жизнь, куда мне входа нет. И я содействовал ее бегству.

Месяц прошел в шутливой болтовне по телефону. Я прибегал с работы домой и, едва успев прожевать кусок хлеба, набирал ее номер. Паша где-то пропадал, и нам никто не мог стать помехой, кроме тех загадочных обстоятельств, что всегда мешают быть рядом с любимыми. Я был один из ее коллекции. Не больше.

По-своему забавный, бедный — таких у нее, наверное, не бывало. Вот и все. Через неделю посадили Пашу. Еще через десять дней Ира укатила с каким-то бизи в Москву. Больше я ее не видел. Все чаще мне кажется, что я пережил самого себя на пять с половиной лет.

Майя откинулась на спину и, положив руку Ладонина на свой горячий живот, произнесла без всякого выражения в голосе:

— Гиппократ, излечивший много болезней, заболел и умер. Халдеи многим предрекали смерть, а потом их самих взял рок. Александр, Помпей, Гай Цезарь, столько раз до основания изничтожавшие города, потом и сами ушли из жизни. Гераклит, столько учивший об испламенении мира, сам наполнился водой и, обложенный навозом, умер. Демокрита погубили вши, Сократа — другие вши. Так что же?

— Сел, поплыл, приехал, вылезай.

— Сулла тоже помер от педикулеза, — автоматически добавил Ладонин, соображая, что Дама цитирует третью главу «Медитаций» Марка Аврелия Антонина.

— Сказки, — сказала она. — Златовласый Воитель скончался от старости, а все эти разговоры о его вшах — не больше чем ироническая метафора. Я помню…

Ладонин напрягся. Будет очень забавно, подумал он, если мадам окажется сумасшедшей. Впрочем, ее это не портит.

— Кстати, о Сократе, — заметила она. — Антонин вшами назвал людей. Ради Бога, объясни мне, что заставляло тебя суетиться?

— То есть? — автоматически переспросил Ладонин, но сказавши первое слово уже понял, что она чертовски права. Прошлые годы развернулись перед ним, и увидел он лишь пустое беспокойство. То обстоятельство, что Майя использовала прошедшее время, показалось ему данью излишней литературности, если не сказать — любви к исповедям. Но ведь исповедоваться должен был он!

— Странные вопросы для женщины с таким именем, — парировал Ладонин. И про себя добавил: «Странная тема для людей, проведших больше суток в объятиях друг друга», но и это обстоятельство показалось вдруг ему естественным и даже умиротворяющим.

Не дождавшись ответа, Майя продолжила:

— Все проходит, одно за другим. Как облака.

Бесполезно бегать вдогонку. Если б ты не суетился, то мог бы увидеть все в первозданном виде. Все как одно целое, без финиша и старта.

Ладонину захотелось курить, но сигарет он не нашел и лишь хрипло заметил:

— Нелогично. Потому и мудро.

И вновь подумал: «Где их, таких гетер новогреческих, готовят? Да и не та я птица, чтобы обрушивать на меня сей плод спецкурсов по обольщению. Марк Аврелий и Кама Сутра с фитнесом впридачу».

Тем не менее он с удовольствием заметил, что по всему телу его, от макушки до пят, растекается тепло блаженства, истоки которого покоились в абсолютном доверии к этой женщине, — в столь заповедной, такой родничковой мечте, что Ладонин почувствовал себя Адамом в Евином чреве — ибо скорее всего, решил он, так оно и было. Бог зачал Адама, познав первого человека, и человеком была женщина. Да, ко многим ухищрениям пришлось прибежать творцу, чтобы распространить дезу о своей бесполости. Ладонин почувствовал себя голым, абсолютно голым.

— Насколько я понимаю, — не унималась Майя, — главное для тебя — образы и настроения. И, может быть, слова. Все остальное — суета и мусор. Ты не хотел от НИХ ни славы, ни уважения. Но каждый свой день проводил на помойке. Зачем ты предавал себя?

— Прости. Я продаюсь, потому что у меня нет денег. Я пишу о себе, чтобы не сводило скулы, но это сводит с ума. Прости. Я лепил из мусора формы. Я хотел быть понятным.

— Они все поняли по-своему. Они не поняли ничего.

Ладонин замолчал, не успев придумать себе оправдание. Ему нечем было возразить.

— Не нужно было разговаривать с людьми, — заключила Майя. — Нужно было разговаривать с Богом.

Ладонин откинулся на спину.

— А что я могу сказать Ему? Он родил меня и Он убьет меня. А в остальном я хотел бы, чтобы Он обо мне не беспокоился.

— Трудная жизнь.

— Но это лучше, чем легкая смерть. По крайней мере, почувствуешь себя живым. Знаешь, я так много мечтал об этой стране в детстве, читая Пушкина, что омертвел едва столкнувшись с действительностью. Я долго был призраком. Я призрак, может быть, и сейчас.

Однажды в Астронете я наткнулся на один случай, произошедший с двумя несчастными — казалось, они могли дать ответ на все мои больные вопросы. В день, когда началась эта история, cтудент третьего курса Андрей Цырчуковский, более известный под именем Цыряк, сидел на железной кровати и без удовольствия жевал Orbit. Квартира, которую он снял на пару со своим приятелем Батоном, бесстрастно внимала нежаркому свету дня. Батон укатил в четверг к себе в Краснопопийск, чтобы привезти оставшиеся вещи. Учебный год только начался. Батон так поторопился ухватить жилплощадь, что прибыл в Закутск в августе и почти налегке. Он должен вернуться сегодня, в субботу. Цыряк с нетерпением ждал Батона.

Для приятеля у Цыряка было пренеприятнейшее известие.

В это золотистое сентябрьское утро Цыряк проснулся в ужасном настроении. Еще позавчера жизнь была легка и удивительна. В четверг он договорился с Батоном отправиться с сексвизитом к знакомым дамам, ибо девочки морально созрели. Утро пятницы сразило его, едва он вознамерился справить малую нужду. Все летело к чертовой матери и, видимо, надолго. Батон возник внезапно. Находясь в глубокой подавленности, Цыряк прослушал, как тот отпер дверь и по-кошачьи пробрался в комнату.

— Ррррота подъем!! — заорал Батон.

Цыряк вздрогнул и поморщился.

— Мсье уже бодрствует? — свежим баритоном осведомился прибывший. — А вот меня до полудня беспокоить не рекомендую. Не забудьте на будущее, плиз.

И едва Цыряк собрался с мыслями, как Батон скрылся в совмещенном санузле.

Он вступил в гостиную и произнес со спокойной глубиной философа:

— Странная штука — невинность. Вот сидишь, никого не трогаешь, а какая-то гадина к тебе подбирается. У тебя нет такого ощущения?

Цыряку стало еще хуже. Собравшись наконец с мыслями, он тихо произнес:

— Не ори, баклан-философ… Слышь, Батон. А ведь мы залетели.

— И кого ждем? Девочку? — весело поинтересовался Батон.

— Похоже на сифон.

По плохо выбритому лицу Батона промелькнула заинтересованность.

— И кто ж тому виной? И почему «мы»?

— Ты что, забыл, как мы на майские имели Ирочку?! — почти с отчаянием выкрикнул Цыряк.

— O-la-la… La belle dame dans merci. Суровое дитя налаженного быта. Ирочка-монстр, как ее папа, судя по откликам на могильных плитах. Чего о ней беспокоиться? Лучше скажи, от кого ТЫ поймал.

— Спроси чего-нибудь попроще… Весь апрель был сумасшедший какой-то. Наташка? Ленка? Светик? Да фиг их разберет!

— Тяжела и неказиста жизнь гетерсексуалиста.

Теперича придется или ампутировать, или все-таки лечить. Современная наука, вопреки мнению общественности, склоняется к первому. Вы предпочитаете пенициллин или что позаграничней?

Предупреждаю: я — патриот. Только пенициллин! Глас кармана моего взывает к сдержанности.

— Слышь, Батон… А если она узнает?

— Нет, вы только посмотрите на этого героя сексуальной революции! Ты должен грудью броситься на амбразуру, или чем другим, не менее отважным. Ты должен прийти к Ирочке и бесстрашно покаяться!

«Мадемуазель! Я обвенерил Вас от щедрости душевной! Поедемте-ка, душка, в номера! Кутить пенициллином».

— А почему ТЫ не хочешь к ней сходить? — иронично спросил Цыряк.

— Я — жертва обстоятельств. Я невиновен! Но если ты боишься, сходим совокупно. Кстати, ты точно уверен, что все было иначе? В смысле, не Ирочка тебя одарила?

Цыряк наморщил лоб. Вдруг его осенило.

— Точно! Я же в конце апреля анализы сдавал. Ну, когда в бассейн за каким-то хреном записывался.

Ничего не было.

— И случилась Ирочка, и бысть тьма, — кивнул Батон. — У меня тоже выскочила эта фигня. Не хотел тебя расстраивать. Я, между прочим, не кувыркался в апреле, как ты. Короче: наша совесть чиста. Надеюсь, ты у себя дома никого не облюбовал?

— Там облюбуешь… — хмыкнул Цыряк. — Папа упер на фазенду, пахать. Там как-то некого было.

Ффух-х… Чушь какая-то приснилась. Гроб. Типа, меня хоронят.

— Уж не задумался ли ты о пепелище? — воскликнул Батон.

— Ну уж хрен, — серьезно ответил Циряк. — Я Козерог. Я нахожусь под личным покровительством Сатурна, бога старости. Я всех переживу.

— Позвольте спросить у Вас, как у персоны, приближенной к особе Сатурна: не желаете ли покурить?

Они удалились на балкон и провели пять минут в углубленном сокращении жизни.

…Их возвращение в квартирное нутро нельзя назвать безмятежным. Едва переступив порог балкона, приятели обнаружили, что в квартире они не одиноки. Прямо на них смотрели две пары враждебных глаз. Рожи выдавали склонность к активным играм в закрытых помещениях.

— Покурили? — спросил один из них. — Теперь поехали.

* * *

Спутники молчали всю дорогу. Приятелям не показалось, что сейчас — лучшее время для бесед. Черный Ниссан пронесся по городу и застыл во дворе большого дома.

Пахло сеном.

Двое бритоголовых оставили пленников на первом этаже особняка и удалились. В комнате находился лишь стул и пепельница. Прошло несколько минут. Батон сплюнул и закурил. Циряк суетливо огляделся и вперил взгляд в окно. Затем осторожно толкнул раму и забросил ногу на подоконник. Вдруг судорожно зыркнул через плечо.

Занавески входной двери распахнулись. В проеме, словно на сцене, возник сухопарый мужик лет 35-ти, одетый в черную рубашку и белые джинсы. Всплеснув руками, он театрально воскликнул:

— Но где же добродетель того, кто уходит от противоречия и предает свой гений, не выстрадав его до конца? О русский бунт! Бессмысленный и беспонтовый!

Под взглядом сраженного иронией Батона Циряк сполз обратно на пол. Затрещали швы штанов.

— О нет, друзья мои! Не надо отступать, хоть порох мы испортили слезами, — продолжил Сухопарый. — Что смехотворная вам краткость бытия, да небеса в высокомерье идиотском? Оставьте, право. Предлагаю я свободу, но иного рода. Свободу бесконечную — от жизни.

Циряк насторожился. За спиной Сухопарого нарисовался мужичок, радостно скаливший зубы.

— Избавь их от выбора, Сережа, — мягко повелел Сухопарый. — Господа вышли из народа, как из земли трава. Выбор их утомляет.

Сделавшись серьезным, Сережа связал студентов обстоятельно и нежно, словно мать, пеленающая позднего ребенка. Как ни странно, друзья ощутили, что путы внесли спокойствие в их томящиеся мысли. Хозяин дома взглянул на них с чувством удовлетворения и заметил:

— Вот вы и стали землей: недвижимой и равнодушной.

Не надо рыпаться. Сокрушу.

— Ломать не строить, — усмехнулся Батон.

— Увы, — развел руками Сухопарый. — Я не твоя мама. Я как этот мир: умею только убивать. Я хочу донести до вас, что у меня есть миссия: сопровождать вас на пути к гибели. И не пренебрегать ничем, чтобы гибель ваша стала полезной. Это сказал один сюрреалист. Сюрреалисты, они все знали.

— Бред… — мрачно отозвался Цыряк.

— А я и не говорю логикой. Я говорю благородством.

И оседлав стул, приготовившись к долгой беседе, продолжил:

— Итак, обратимся к фактам. Мы посетили смиренное жилище по известному вам адресу, и застали вас. Вы люди умные, понимаете сами: вернуться с пустыми руками мы не могли.

— Мы ни при чем, если хозяин квартиры вам должен, — сказал Циряк. — Заберите все, я никому не скажу.

— Ну, это уже не суть важно, — улыбнулся Сухопарый.

— Я призываю вас принять самую простую сторону реальности. Это все равно как падающий самолет. Летит, парит в облаках, воплощенный прогресс и надежность, и вдруг — пшик! Мокрое место и рой мародеров. Разум человеческий, увы, слишком слаб. Он не может смириться с простым стечением обстоятельств. С отклонением, господа, простым отклонением. И потому он изобрел фатум. Ежели вы уважаете разум, стало быть, это судьба. Отнеситесь к этому философски… Но, кажется, я могу вас понять. Ба, какая прелесть. Я могу, и мне дозволено! Узри, душа: все-таки есть какой-то бог.

— И трепаться здесь вам тоже дозволено, коллега? — с иезуитской улыбкой поинтересовался Батон.

— Мне дозволено все, на что я способен. А способен я на многое. Вы же, напротив, не знаете своих возможностей. Значит, вам не дозволено ничего. Что касается меня, коллеги, то перед вами — кандидат в доктора философии Ленинградского… А впрочем, это уже история. Я продолжил обучение в Тулунском университете, на факультете строгого режима.

Где защитил диссертацию на тему «Как много дней встречается похожих». А вот и пример. Видел я одного мужика, похожего на вас обоих. Это было… О, это было давно. Извините, образование не выпускает меня из щупалец беллетристики… Итак, представьте: высокий блондин лет 30-ти. Правильные черты лица, бесхитростный взгляд. Именно таким, господа страждущие, предстал передо мною Владимир — мой случайный попутчик, вошедший в полупустой вагон на станции Нижняя Верхонка. Поезд № 123 сообщением Закутск — Кармостроитель передвигался сквозь летний дождь к конечной цели своего маршрута, а мы сидели в купе и за чашкой водки беседовали о делах житейских.

Всю свою сознательную жизнь Владимир вкалывал на кого-то: на любимое наше правительство, на свою жену, на хозяина конторы. Умишком и здоровьишком Бог вроде не обидел, да что-то не сложилось в характере.

И был он мастер в душе своей копаться. Да не просто так копаться, а крючками правильных слов и кислотой самоиронии.

Но чтобы мой рассказ получился полным, следует отметить, что сначала Вова не работал. То есть работал, но это как сказать. Вот я в поры до перестройки вашей блядской трудился литературным критиком. Вот это — да. Работа. Вкалываешь в поте лица и чресел своих. Трудно ведь произведения всякие на говно изводить, трудно это, как ни крути. И как они все задолбали, суки… Все пишут чего-то, пишут… Особенно прозаики эти сраные. А деньги, между прочим, никто не платит, чтобы хвалить их. Вот и портится цвет лица вместе с настроением. Поганая работа. Вы-то, небось, тоже? Кровь-любовь, а? Атлантида-Немезида? Нет? Верю… Короче говоря, до 23 лет слонялся Вова туда-сюда. По тусовкам всяким, водку пил где попало, девочек грязных пользовал.

Потом случился с Вовой инцидент. Влюбился в одну прекрасную гопницу. И так серьезно полюбил он ее, что запели в душе у него сирены. А тут, откуда не возьмись, возник ее пользователь — парнишка гоповатый, друг ейного детства. И случился промеж ними конфликт. Застал их как-то Вова в позе doggy style.

Ну, парень он был интеллигентный и скандалить не стал. Просто решил помереть. Только гопник тот не растерялся. И растопырив корявки свои, по всей грамоте подошел к поету нашему и уставшим таким голосом молвил: типа, не убью тебя, лошарик плюшевый, конь педальный, но покалечу, если ты от Манечки моей не отвалишь. Вообще-то хотел он бомбануть поета нашего на дозу, потому что кайф бабулей стоит, но Вова, недолго думая, вызвал соперника на дуель.

Биться они порешили на больших черных пистолетах, кои парнишка достать обещал. Только вот незадача: когда Вова, в церкви помолясь и стихотворенье прощальное намаляв, пришел на место поединка, то встретил он отнюдь не Дантеса своего, но четырех жлобчиков, кои отхерачили Вову по полной программе. Домой Вова добрался только через сутки. Ну, что тут говорить?

Женское сердце — не камень. Навестила его любезная в больничке и там же полюбила его орально. Что означало, стало быть, помолвку.

Меж тем Вова пришел к грустному умозаключению. Стиха судьбоносного не написал, на дуели геройской не сгинул, и новый Лермонтов Михаил Юрьевич страданье его невоспетым оставил. Да и жену кормить надо, опять же. Вот и отправился Вова на стройку. Работать, так как был он правильный пацан.

В общем, так он и жил. Радовался, что не спился, как его друзья-товарищи. И какая беда, что нет ни денег, ни крыши над головой? Снимал он какую-то комнатенку. Отдавал за аренду аккурат половину зарплаты. Жена, ясен перец, покинула бедолагу.

Нежданно-негаданно здоровьишко Вовкино пошло под откос. Зима случилась особенно лютая. Прохватило его на стройке ветерком морозным, и — bang! — двустороннее воспаление легких. Самое поганое, что Вовчик сам не знал, чем именно он болен. Терпел до последнего, думал — простуда. Ой, горе-горюшко!.. И вот пришлось скорую вызывать и знакомиться со славной закутской реанимацией.

Вернулся он с голодных больничных пайков оклемавшийся, но слабый и исколотый антибиотиками.

Тут же узнал: работы у него больше нет. Хозяин не любил внезапные пропажи работников, пусть даже справка на руках имеется. Расчет ему не выдали. Жирная старая бухгалтерша, смачно отрыгнув, поведала, что деньги мыши съели, а когда прийти за расчетом — спроси у директора Архибанка.

Из угла, Вовкой снимаемого, погнали его через пару дней. И так задолжал за месяц. К тому же наш арендодатель — не дурак, хоть порой и сволочь.

Смекнула хозяйка хаты, что с Вовчика взять уже нечего, раз он работу потерял и квелый весь. Вот и сказала: мол, позвольте вам выйти вон. Так, не оправдав гордого имени квартиросъемщика, убыл Владимир со шмотками своими к корешу армейскому. Да продержался у него недолго. У корешка-то целый зоопарк: две змеи (жена и теща), гиена — сеструха да двое спиногрызов, и все это — на пару комнат хрущевского происхождения.

И поселился он на железнодорожном вокзале. Милиция особливо его не гоняла: одет в китайское шмотье, но чистый и вполне приличный товарищ. Не пил, опять же.

Нашел кое-какую работенку: грузил — разгружал, по сотне получал. И стал он не на шутку смурной.

Невезуха прет конкретная! И решил добрый Вовка, что надо бы ангелам-хранителям дать время оправдаться в глазах своего подопечного. Ведь не пьет, не ворует, грубым словом никого не зовет. А ежели не оправдается ангел, подумал Вова, тогда и делу конец: никому я не нужен. Пойду и утоплюсь, пока вода не холодная.

В таких мрачных мыслях забрел он однажды под Старый мост, дабы проверить глубину речки, под мостом протекающей. Начал готовиться к отступлению из этой жизни. Ибо научен был горьким своим опытом, что без толку доверяться кому угодно, и тем более — надежде. И женщина с таким именем, и та, чьим именем женщину назвали, неоднократно «кидали» Владимира с силою отнюдь не женской. Вот и решил проверить Владимир, какова глубина речки — чтоб хватило ему и еще осталось. И было на его часах фирмы «Raketa» 2 часа 30 минут ночи. Вот тут-то и случилось чрезвычайное происшествие! Едва спустившись под мост, Владимир вдруг услышал два резких хлопка: бах! бах!

И чуть позже — еще один. Он не сразу понял, что это выстрелы. После армейки — то десять лет прошло, подзабыл стрельбища. Тут же послышалось, как хлопнула дверца машины и взревел мотор. Затем — шелест шин.

Уехали. Окончательно сойдя под мост, он увидел: на земле лежат два трупа. На каждом — цепи золотые.

Под ними — лужа крови. Возле одного жмурика лежит кожаный чемоданчик. И были в том чемоданчике, господа хорошие, пачки зеленой бумаги. Конечно, это издалека была просто бумага. Мы — то уже сообразили, что находилась там казначейские билеты государственного банка США.

Что делать? Сработал у Вовки хватательный рефлекс.

Схватил он зелень и рванул подальше от моста, к людям и свету. Отдышавшись и немного придя в себя, отошел Вова в кусты и пересчитал наличность. 400 купюр по сотне долларов каждая. Стало быть, 40 тысяч ненашенских денег. А нашенских … Много. За такую сумму кто хошь башку оторвет.

«И завертелись его мозги от фантазии», — заметил как-то раз уважаемый классик. Так или не так он заметил, не суть важно. Важно, что наш герой не столько фантазировал, сколько сомневался. Прикинул Вован: а что, ежели кипюры-то поддельные?.. К примеру, выйдет он на шлях, поймает тачку и расплатится липовым баксом? А ежели ребята, из пукалок пулявшие, его найдут? И решил Владимир подождать утра в укромном уголке, а там — была не была. Пойти в какой-нибудь каррент-эксчейнч да поменять на рубли. Все равно жисть без денег — не жисть.

Пока поднималось Ярило, выжидал он в кустах. И заметил, как на место разборки подъехали две иномарки. Вышли из них быки, парой мумукалок перебросились, загрузили к себе в салон жмуров и укатили. Следы вроде бы никто не стал вычислять. А утром Вован пешкодралом доставил себя в один обменный пункт. Деньги он предварительно пересыпал в полиэтиленовый пакет, который всегда таскал с собой в кармане — чтобы сесть где не положено, или спереть что положено плохо. Вот так, господа, мысленно перекрестившись, выложил он перед молоденькой меняльщицей кипюру. С замиранием сердца ждал, как та отреагирует на дензнак. Проверка шла мучительно долго. По ходу Вован соображал, что ей скажет, если обнаружится подвох: мол, выменял на вокзале у какого-то айзера. Примет не помню. Или можно придумать. Но только что делать с пакетом в руке?

Там ведь еще 99 таких бумажек.

Пока думал, меняльщица подсунула ему какой-то лист.

Вовчик засветил свой адрес — по которому не жил, и расписался. Затем получил много билетов отечественного казначейства.

Обалдев от столь удачного исхода, Вовчик хрустнул пачкой и двинул в другую меняльную лавку. Но выложил уже четыре сотни и получил заоблачную по его представлениям сумму в эсэнгешной валюте. Измотанный напряжением последних 12 часов, не спеша добрел до гостиницы «Интурист». Без проблем снял себе номер.

Зашел, умылся и свалился на кровать.

Проспал он до утра. На заре позавтракал в ресторане и отправился поправлять недостатки внешнего вида.

Постригся, приобрел костюм за 700 баксов, ну, шузы там крутые, да по мелочи еще. Вечером напился вусмерть. Однако по трезвой голове встал вопрос: где хранить деньги? В банк, что ли, нести? Банкам Вован не доверял и правильно делал. Но держать пачки валюты в номере было опасно, поэтому приходилось ему таскать их с собой, а по большей части дома сидеть, то бишь в гостинице. Благо, там было все необходимое, чтобы носа не казать на улицу.

Чуть позже снял хатенку в центре. Деньги спрятал под половицу, предварительно разобрав пол в углу комнаты.

А через пару дней встретил на улице Маркса старую знакомую — ту самую Надежду, Надю, бывшей одновась его супружницей законной. Та, само собой, офигела: ба! Крутой Вольдемар стоит перед ней, пиджачок — Valentino, шузы — страх какие навороченные! А часы-то, часы! И пошли они в ресторацию, и была у них снова любовь, как в том кратком медовом месяце, под конец которого молодая супруга сбежала с Вовкиным корефаном-дальнобойщиком. Была Надюша напрочь хороша: какие позы, ах, какие дела она знала!

И выдала она такое порношоу, что Вовчик только смог произнести: «Надюша, ты — мечта всей моей жизни!»

И пал, сраженный десятым оргазмом.

Весь следующий день они провели в магазинах.

Одевали Надю, естественно. Слетали на пару дней в Москву, потому как даме вовкиного сердца не понравился узкий репертуар местных шопов. Десять тысяч зеленых бухнул в нее наш миллионщик. И в таком шоп-галопе прошел месяц их совместной жизни. А однажды поутру он, конечно же, мои дорогие, не застал свою возлюбленную. И денег, между прочим, тоже.

Выболтал, придурок.

Ровно через 24 часа после исчезновения любимой в дверь вовановой хаты позвонили. «Одумалась!» — догадался он. И резким движением открыл. Тут же в его лоб прилетела неслабая плюха.

Очнулся он, сидя связанным собственным крутейшим галстуком. Напротив, с ленинским прищуром глядя в его лицо, сидели трое бандитов. Да, господа, то были они. И вопрос их был предсказуем: «Где баксы?»

Вовчик смекнул, что врать тут бесполезно. И выложил им всю правду-матку. Мафиози выслушали его с большим интересом. Затем старшой встал, вынул нож и перерезал галстук. Ничего не сказали. Вован остался сидеть в смутных размышлениях. Даже адрес родителей его благоверной не спросили, а ведь Вовка собрался уже корчиться под пытками, как партизан.

А Надюша-то вернулась. Расфуфыренная, ласковая.

Вовчик все ей рассказал. Она испугалась не на шутку.

Сказала: «Вовочка, ведь ты сам бабки стащил. Давай, ты сходишь к тем ребятам и скажешь: мол, я виноват?

А я тут не при чем. А деньги я тебе сейчас верну.

Там, правда, немного осталось …» Но подумав и помучившись, Вовчик впервые за всю свою жизнь отказал женщине. Так она и ушла. А приходила она, оказалось, чтобы стащить золотые вовкины часы. Вовка понял это, лишь когда за ней закрылась дверь.

Тут как раз встретил родича из Братска. Тот предложил ему поработать в тайге. Недолго думая, Вовка согласился.

Вот теперь едет на новое место работы. А в Тайшете был, чтобы узнать у родителей драгоценной, не появлялась ли она? Душа-то болит по ней, хоть и стерва она. Но исчезла, и весточка последняя приходила полгода назад. «Наверное, нашли ее, — философски заключил Владимир. — А жаль …» И тут же, удалившись в тамбур, надиктовал на мой аутоскрайбер свою повесть. Я сохранил ее… О, я предложу ее вам вместе с ее эпиграфом. Включаю, слушайте.

Аутоскрайбер, поблескивая серым металлом, лег на стол. Тихий бархатный голос произнес:

Есть женщины, которые внезапно меняют мужскую жизнь.

«Мелькнет в толпе знакомое лицо» — и вдруг происходит что-то чистое и почти фантастическое, словно свежий ветер врывается в пророкуренную кухню.

И неожиданно понимаешь, что очень устал, что жить так, как жил раньше, больше нельзя. Это женщины, небом посланные нам на помощь.

Алексей всю жизнь мечтал оказаться в Штатах. К 20 годам он окончательно понял, что не успокоится, пока не уедет за океан, — туда, где сверкала в солнечном свете страна его мечты.

Было это 11 лет назад, когда еще не очень просто было вырваться за бугор без приглашения. Но повезло.

Вскоре Алексей оказался на Брайтоне. Намеренно просрочил визу, остался. Семь лет прошли как кошмарный сон. Байки о заокеанской свободе словно корова языком слизала. Устроиться на приличную работу было невозможно, к тому же русские дружки быстро посвятили его в свой образ жизни. Но опять же повезло. В один прекрасный день, едва не умирая от скверного настроения и такого же самочувствия, он повстречал друга своего отца. Тот заделался крутым и, наскребя в душе остатки сострадания, вручил Алексею деньги на обратный билет.

Закутск принял блудного сына. После смерти отца, произошедшей в отсутствие Алексея, остались кое-какие деньги. Кроме того, мать продала квартиру их деда, так что небольшие средства к жизни наличествовали.

Целыми днями он бродил по городу. Эта привычку он сохранил с Нью-Йорка: город производил на него магнетическое влияние. Он мог гулять многими часами, просто так, ради передвижения.

Или ради мыслей: попадая в незримый поток, следуя в нем, точно в лодке. Если в конце пути попадался знакомый бар или кафе, он заходил перевести дух.

Так проходили его дни. Матери досаждало холостяцкое поведение Алексея. Анатолина, подруга матери, взялась устроить его судьбу. Старушка была бескорыстной сводней. С возрастом она утратила способность радовать себя интимными делами, к тому же дети выросли, обзавелись семьями и разъехались по белу свету. Однако машина инстинкта еще пыхтела, и Антолина начала заботиться о продлении рода человеческого. Несколько раз она пыталась подсунуть Алексею потерявшихся средь поисков девиц, алкавших семейного счастья, но жениха от них поташнивало. После четвертой Антолинининой попытки он сообщил матери, что отвадит старуху: пусть только покажется ему на глаза. Бабка смертельно обиделась, но с тех пор шарахалась всякий раз, когда замечала Алексея. Однажды в августе, сидя в баре и разговаривая с Вовкой, он услышал от него приглашение. Алексей тут же забыл о приглашении. Но вечером следующего дня, бесцельно слоняясь по городу, вдруг вспомнил.

Появился вовремя: вечеринка была в разгаре.

Вовка тут же представил его хозяйке, очень красивой девушке с чувственными губами, искрящимся взглядом и волосами цвета полтавской ночи. Кроме Вовки и Милы, на благородном собрании присутствовали: Васик — знаменательный образ, из тех молодых людей, кто рекламирует «Спермин»; двое девиц с явно лесбийским уклоном; подруга Милы, похожая на облезлую кошку, считавшая себя гениальной актрисой.

Спиртное лилось рекой, но мимо настроения.

Магнитофон терзался стыдом, выдавая киркоровские рулады. Лесбиянки жадно поглощали курицу и сало.

Васик, и раньше стремившийся выполнить план по циррозу печени досрочно, меланхолически смешивал пиво и мартини. Актриса регулярно закатывалась хорошо натренированным смехом.

Ближе к 21 часу подкатил знакомый хозяйки дома. То был юноша без определенных занятий, но с серьезными намерениями. По тому, как подчеркнуто вежливо он вел себя, как смотрел на Милу, стало ясно, что он желает поделиться с ней своим генофондом, причем в законном порядке. «Еще пара маленьких созданий, похожих на этого червя», — подумал Алексей. Представил толстый семейный альбом, стенку, палас, котлеты. Воздыхателя было жаль.

Впрочем, Мила выглядела слишком мечтательной, слишком любезной, чтобы принимать всерьез происходящее в ее доме. Она явно находилась на Луне. И Алексей был рядом с ней. Как два забытых астронавта, они бродили по невесомой поверхности, наблюдая, как голубая планета сходит с ума — среди войн, огромных богатств и голода, где даже церкви воюют, а священники благословляют идущих убивать.

Они молчали, лишь иногда встречаясь взглядами. Тонкая связь, установившаяся между ними, не требовала разъяснений. Он пригласил ее на танец.

Мягкий жар исходил от ее тела. Тонкое платье не могло скрыть ее влекущее излучение. Они молчали, и когда закончилась мелодия, отошли в сторону и сели подальше от стола. Разговор начался сам собой. Та беседа не была для Алексея чем-то потрясающе-новым. Он уже понял, что именно эту женщину он искал долгие годы.

Все стало ясно, точно ветер снял паутину с окон. Они тихо венчались словами, слушая, как за окном шумит ночной город. Говорили обо всем.

— И как тебе Закутск? После возвращения?.. — спросила она после того, как Алексей в картинках изобразил свою богемную жизнь за океаном.

Он ответил с неожиданный серьезностью:

— Невыносимо… Там жить нельзя, и здесь тоже нет жизни. Все, что я вижу — туман. Расцвет декаданса.

— Когда я приехала сюда, мне казалось: в Закуске такая теплая обстановка, — призналась Мила. — Сюда падаешь, как в мягкую перину. А потом возникает чувство, что эта перина начинает тебя душить. Все говорят о духовности. Здесь так принято. А я не могу болтать об этом. Жить шмотками, или картинами, рассуждать о Байкале с таким глубокомыслием, будто он — твое собственное изобретение. Вечно искать оправданий и оглядываться, что о тебе подумает сосед.

— Быть духовным очень легко, — заметил Алексей. — Достаточно отрицать все, что видишь: до нирваны, до креста, до полного уничтожения. Чтобы даже тело не осталось здесь после смерти. Многие пророки так и не вышли из тупика. И завещали нам свои проблемы. Мы боимся их страхом, ведь мы верим в то, чего боимся.

Главное — обставить свой страх возвышенным горло панством. Чем больше нас — тем незаметнее наша болезнь. Впрочем, по-настоящему верят только единицы.

Я знаю только трех настоящих православных, очень простых людей. Они святые, насколько человек может быть свят. Остальные просто ищут оправданий. Они могут быть героями в бою, выжить морально в тюрьме, но в нормальной жизни они безнадежно трусливы. Они боятся смерти, а потому и жизни. И выхода нет: если станешь действительно верующим, без отхода назад, безоглядно, тебя уничтожат.

Они говорили час, или два. Время таяло у них на губах. Позже Вовка доверительно сообщил Алексею:

Алексей не особенно встревожился. Решил все выяснить сам. Пришел в дом Милы на следующий день. Вновь они долго беседовали, и наконец она, сжавшись и глядя на него полными страдания глазами, произнесла: «Да».

Ее история была легко понятна Алексею. Небедная семья, иняз, наркотики, СПИД. Бросила Киев, уехала в Закутск, пытаясь сбежать от самой себя. Мечтая изменить обстановку, влить в кровь новизну другого, далекого города, затерянного — ей казалось — в огромной тайге. После своего признания Мила произнесла:

Алексей присел на корточки, взял ее руку в свою и сказал:

— Я никогда не уйду от тебя. Зараза к заразе не пристает, — сказал он, солгав насчет последнего обстоятельства. Душевных мук ей было уже достаточно.

Через несколько дней он разбудил ее рано утром, присел на краешек кровати и сказал:

— Я написал одну историю. Хочешь послушать?

Она подложила локоток под голову, улыбнулась и качнула ресницы.

Алексей перевел дыхание, закурил, и откинувшись на подушки, начал читать.

Зима в Гефсиманском саду

На перекрестке двух улиц столичного пригорода, в дворике у красного кирпичного дома, хоронили актрису. Президент наблюдал вынос тела из окна серого «Вольво», взятого на время у кого-то из администрации. За рулем сидел начальник службы безопасности. Кажется, больше никто не знал об этой самовольной вылазке в мрачный городской день.

Повышенное внимание хуже одиночества. Скромный «Вольво» почти не выделялся среди грязного, заплеванного чахлым снегом асфальта. Голый январский дворик, пронзительный воздух. Еще один год Войны.

Ничего не изменилось. Мертвое тело, появившись краешком в разболтанной лодке гроба, будто ударило человека в машине. Хотелось пить, растворяясь в воде, как однажды выразил он свою тоску лет в восемнадцать.

Президент оглянулся, пытаясь оторваться от дикого зрелища. Победители… Теперь они пришли сжечь ее тело. Навсегда.

* * *

Народу было много. Самоубийство заметной персоны, думал президент, весьма полезная для народа вещь.

Развлекая, возвышает в собственных глазах. Или своей животной интуицией они чуют, что самоубийств не бывает, есть только убийство? Но чем им гордиться?..

Они были статистами, в лучшем случае — орудием.

Банально, но, в сущности, вся жизнь — замедленное самоубийство, прикрытое иллюзиями, здоровым сном и иногда «нездоровым сексом» — как называла она, уплывающая в лодке, любую длительную связь двух людей, научившись у других одиночеству и доведя его до абсурда. Горсть таблеток в ее руке была естественным финалом акта самозабвения.

Тридцать шесть лет… «Ах, она бесспорно гениальна…» «Ах, стерва…» «В ней было что — то Такое»… Как долго они жрали подробности ее пути к смерти. Настоящая, признанная актриса, в жизни Мария патологически не умела врать. Как все из немногих людей, которых он любил. Впрочем, «немногие» — неподходящее слово. Она была единственной.

Президент с трудом удержался от желания закурить, попросив сигарету у водителя. Это было бы слишком театрально. Пора отдохнуть от пьес. Марию уже выносили из ярко освещенной тайны подъезда, укутанную в бело — красно — черное, выносили из белого, как 36 лет назад. Сейчас они плетут вокруг нее свои речи (красное), а потом отвезут в крематорий. О мертвых или хорошо, или… Вздор. Мертвых нет. Есть только те, о ком забывают.

* * *

Наверное, это было главное в ней: неумение лгать.

Когда он, еще не «первое лицо», а лишь человек по имени Алекс, фосфоресцируя от любви, признался ей, сдерживаясь и пытаясь изображать общее выражение лица, она вначале скорчилась, как от зубного нытья, а затем ответила просто и ясно, что он ей не нужен, как еще трое мужчин, уже несколько лет добивающихся ее души и тела, он четвертый в очереди, и ей наплевать на месяцы его бессонницы и полусумасшествия, что «дико устала» от всех и что ей никто не нужен ни сейчас, ни завтра, ни через сто лет. «Значит, это только моя проблема», улыбнулся он, чтоб ее успокоить, все же надеясь на что — то невнятное для разума, но ясное для души.

Через месяц (бессонница ожесточилась), после насквозь прокуренной ночи в зале собраний его партии он, неимоверно тяжелый, перегруженный любовью и надеждой, в семь утра пришел в ее красный таинственный дом, от одной мысли о котором у него сердце пыталось выбить грудную клетку, с единственным намерением: предложить ей свою жизнь. И она открыла дверь, в ночном халате, откашливаясь, ей вообще было нехорошо («не выспалась», сразу подумал он) и сказала: «Извини, Алекс, я сегодня не одна, так что…» У порога стояли туфли, которые могли принадлежать только одному человеку: Роберту.

Роберт знал о его страданиях. Они не верили ему. Она, любовь его, жизнь его, на которую он не мог иногда взглянуть от ослеплявшего его блеска, просто всю ночь ласкала эту амебу. Несколько оргазмов воспалили ее лицо. Все-таки секс бы не для нее. Слишком взрывоопасная начинка. Они попросту не верили ему, шумному «хорошему парню». Точнее, не верил Роберт, а она мстила его слишком навязчивому другу за обещание вернуть покинутый рай. Как и всякий прямой человек, она панически боялась ошибиться.

Он скороговоркой ответил нечто бодро-глупое, уже ничего не видя, затем было такси, квартира, скорые приготовления, но в первый раз подвел узел на веревке, во второй раз оказалось, что его тело слишком тяжело и достает ногами пола, вытягиваясь и слишком низки потолки. Сил уже не оставалось. Через полчаса примчался перепуганный насмерть Роберт и они вместе пили водку — до тех пор, пока тот не перестал делать вид, что не случилось ничего особенного. Тогда Алекс ушел спать, валясь с ног от усталости и отчаяния.

Было седьмое января.

Серый «Вольво» оторвался от траурно-возбужденной толпы и развернулся в сторону центральной автострады.

* * *

Кто придумал время? Извини, Мария, риторика… Но прошло всего три дня с тех пор. Сегодня десятое января. Двадцать лет не в счет. Было седьмое. Сейчас десятое. Три дня пропасти. Но не пропал. Хоть ты и любила повторять: «это у тебя пройдет». Как видишь, ты была не права… Откуда ты могла знать, что времени нет.

Бедная девочка. Так и не пополнив свой арсенал из двух истин, с которыми приехала побеждать этот город жертвоприношений. Истина N% 1 (об окружающем мире):

«Ничто не вечно под Луной» (ффух, духота философской кухни, Борхес — Бэкон — Соломон, пересоленный бекон, сколько слез ты пролила на этот кусок мыслительного мяса, далекая от них — да что там, всех, кто бы ни был, тем не менее заставляя себя поверить в их «вековую мудрость», чтобы выжить и не казаться белой вороной, что тебе так и не удалось).

Истина N% 2 (о себе): «Я очень хороша, но мне никто не нужен, поскольку (см. истину N% 1); впрочем, оставив меня в покое, вы можете получить шанс быть завоеванными мною». Естественно (надо добавить), если ты этого захочешь.

Я знал тебя лучше всех. Но как я мог использовать это знание?.. Ты была природой моей жизни. Как ветер.

Ветер не похоронишь. Ты есть, пока есть я… Я родился только что. Тот, прошлый, умер и похоронен под плитой со своим именем. Здесь покоится Бог — неузнанный. О нем забыли, едва он увидел свет. Даже ты, Мари, смогла предложить мне лишь лонгиново копье — и я не смог родиться в проявленном мире, только где — то в мутном Себе.

* * *

Бывает так: просыпаешься за секунду до звонка будильника — и вдруг сам собой всплывает из уходящего сна верный способ решить все твои затруднения. На миг приходят полнота и покой, но раздается трель — и ты встаешь на две точки опоры, и не можешь припомнить спасительный проблеск, и день испорчен с самого начала. Разве не так было в первый день после нашего рождения? Я знаю достаточно для покоя. Мое знание таково, что выбитая в скальной породе нора — лучшее для меня прибежище, но что-то отдаляет, отводит в сторону, и не хватает всего лишь одной искры, чтобы осветить дорогу. Тебе льстило, что отвергнутый тобой мужчина поднялся так высоко или упал так низко, но тебе льстило еще больше то, что ты осталась при своем мнении. Несмешная эта игра сжигала твою душу.

Напрасно ты представляла меня молящимся царем.

Во-первых, я не принадлежу к разряду воинов. Слава Марса — смешная и жалкая. Я сам отправлял на войну убежденных в своей силе и правоте солдат, и я сам утирал им сопли, раненным и бесполезным, по уши в крови и дерьме, и считал трупы тех, кому повезло. Все это вряд ли могло купить меня. Во-вторых, я никогда не медитировал в том анекдотическом представлении, что придумали твои сломленные идеалисты. Медитация — это завоевание. Ты вступаешь будто царь в свою страну, захваченную кликой, словно Одиссей в пьяную толпу женихов, и очищаешь родное пространство. В конце концов ты исчезаешь, ибо все завоевано и нет того, что можно победить. Ты стал ничем, и это означает, что имя тебе — Все, если Все нуждается в каком-нибудь имени. Можно посмотреть на это иначе… Ведь ты растворяешься в победе как солдаты Цезаря, исчезнувшие в покоренных землях, как растворились русские в степях и тайге. У тебя есть только меч и направление, и великая любовь.

Как мало мы понимаем сущность воинов. Не ради ненависти, званий, но только ради окончательной свободы сражались они, и так было задолго до Будды.

Война ради войны глупа и призрачна. Война с гнилым сердцем, отравленным дыханием политиков, смрадным жаром выгоды и денег, и еще — идей. Колоссальный обман! Жизнь — не слово, не идея, не понятие. Она течет и ничего не разделяет, и никого не спрашивает, словно те стихи, посвященные тебе. Никогда не было никакого предела. О Мари… То, что я хочу донести до тебя, не выразить мыслью… не понять, хоть это и самая простая вещь на свете. Каким преступником, почти что сумасшедшим или кем-то более безумным я чувствую себя, когда внезапно ловлю себя на страхе, жадности — двух слугах эгоизма, по которым всегда узнаешь хозяина. Двуглавый бройлер, поглотивший орлов. Как стыдно… Боже мой, как нестерпимо стыдно… до крови из-под ногтей, до желанного провала, до последнего рывка. Жить, все время откладывая жизнь, а пока только власть, и планы, и другие люди, и чужие раны. Как бездарно потрачен запас. Я, мечтавший раствориться в тебе словно суфий-пустынник, я, рвавшийся пропасть в борьбе за всеобщее счастье, я, клявшийся небесам! Так трудно порой удержаться в глубинах, где тает шутовское «я», ведь с этим чучелом на палке не сотворить ничего, не спасти никого, а можно только длить участие в позорном параде. Я уходил в завоевание как в чартерные рейсы. Я думал, что это только тренировка, а битва отложена, что это важно, ведь придется улетать навеки, но лучше сделать это сегодня, ведь завтра не наступает никогда.

Когда прошел первый, ошеломительный приступ боли, я попытался найти равновесие. Научиться жить со своей болью и не упасть. Что бы ни случилось, не испытывать к этому отвращения. Мари, ты веришь ли, но я не знал, что можно сорваться вверх. Всего лишь отпустить руки — и открыться бездне.

«Прибытие рейса из Нового Иерусалима откладывается», как было начертано на стене в комнате Анатоля.

Откладывается навсегда — потому что лететь придется на собственных крыльях. Мы жертвуем только ненужным.

Неужели ты думаешь, что тот еврейский парень из Назарета жертвовал необходимым? Тело для него стало балластом. Он отдал свои кости тем, кто в них нуждался. В саду Гефсиманском он испытал приступ страха — ибо закричало все человеческое, оставшееся в нем. Но приступ был недолгим. Последним криком Христа-человека.

Ты не Он. Даже не этот плотник. Ты отдала все самое нужное и в 36 тебе осталось только умереть.

Ковчег — в нас, но ты раздала каждой твари по паре и тихо вошла в воду, когда нахлынул Океан. Кого винить?.. Только твою молодость, Агнец мой апрельский. Все у тебя еще впереди. Однажды ты выйдешь из дома и вдруг замрешь от четкого и странного ощущения. Тебе вдруг станет ясно, что все, что ты делаешь, больше ничего для тебя не значит.

Действие продолжается, не касаясь тебя. Цезарь, замерший на берегу речушки; Арджуна, охваченный состраданием перед строем врага — эти образы завораживают, потому что такие минуты освещают жизнь.

Я мог стать ученым, солдатом, вором, писателем, убийцей, музыкантом, кем угодно, только отныне все это не имело никакого значения. Все перемены касались лишь моего тела, смекалки, сиюминутных желаний, того зубчика в часовом механизме, который обречен участвовать в общем вращении, но мое уже стало неизменным. Что же осталось?.. Взгляни на меня, когда я выхожу из дома и сажусь в машину. Я одет как человек, который ест мягкую, чуть влажную пищу и давно не получал пинок в живот. На приемах и в телеэкранах все иначе, поскольку служба мифотворцев не зря получает свои деньги, но за этой фигурой — только слои царского желтого жира, затемненные ячейки коралла легких, хрипящее сердце и миллионы мух, золотые мухи мыслей. Они роятся, жужжат, мешая одинаково и спать и думать, и это — моя аура. Мухи над недостаточно живым или не полностью мертвым, Франкенштейном, воскресшим на свою беду. Заставь меня поверить, что я не прав. И если не можешь, тогда ответь: почему ты ушла именно сейчас? Почему ты жила, когда я подыхал на побережье, в Африке, среди стоптанной травы и потных ракшасов с кнутами? Почему я не увел тебя с собой, когда мог? И, наконец, почему я пережил тебя, агнец мой, ведь я не знаю, зачем я здесь, если нет тебя.

* * *

Это было давно. Одни говорят, что вселенная — это самка, не рожать которая не может. Она выплеснула нас и умерла, предоставив нам право продолжить себя и родить нечто новое. Я думаю, все было иначе… Перед рассветом Бог проснулся и подумал, чем бы ему заняться. Он развернул пространство — сплошной океан — и выпустил персонажей своих снов, дабы поиграться ими. На всякий случай Он включил таймер.

Вселенная стала Венецией, тонущей медленно и верно.

Но этого оказалось недостаточно. Персонажами были души живые. Они обнаружили такое непочтение к Отцу, что вовсе не хотели, чтобы ими пользовались. И тогда Бог прочертил тоннели, сжал пространство и пустил его по каналам. Тюрьма была готова; можно запускать приговоренных. С каждым годом в тюрьме становилось все больше крепких тел и все меньше любви и надежды.

Влетевший в пространство десант прямиком попадал в тюрьму, и так поколение за поколением. Мы ворвались в эту жизнь с криком, с еще неостывшими от прошлых боев сердцами. Но мы верили, что все идет к лучшему.

Наша память неуничтожима, и она слишком прекрасна, чтобы всерьез принимать ежедневность.

«Начинается», сказала бы ты. Конечно, я не всегда был чужд мистики и метафизических изысканий. Ничто сверхчеловеческое мне не чуждо. В логических цепях материализма слишком много пробелов, если вынуть из них поддельные звенья типа «Жизнь одна». Наши государственные секреты… Не в подробностях дело. Мы каждую секунду противостоим силам, которые выше нас и нашего понимания. Мы все еще живы отнюдь не благодаря науке и организованному интеллекту. Нас пасут и постоянно вытаскивают из пекла. Если б я не был мистиком, я точно стал бы им теперь.

Все проявленное материально, а все материальное зависит от причин. Будущее за мистическим материализмом. Как много перспектив у тех, кто будет править после меня. Но сначала вернется ублюдочная черная магия, доставшаяся нам от тех недочеловеков, кто переврал все изначальные откровения и ныне преподает нам свой закон. Вернется в полной мере все то, что в неполной мере было утрачено. Люди могут скрипеть зубами на власть, устраивать перевороты и называться демократией, но они хотят, чтобы ими правили. Они — часть Власти. Вот поистине Царь!

Богодьявол стал Богом-Дьяволом, и наоборот. Какая пышная карьера для простого драйвера, на котором вертится эта игра! Злой царь — добрый царь. Все логично. Шаг влево, шаг вправо — и взрыв раскидывает вас вдоль озимых посевов. Блаженны атеисты, ибо мнят они, что смертны. В самом деле, как было бы прекрасно — жить, пока жив, и быть мертвым, когда умер. К смерти можно привыкнуть, Ничто — категория непостижимая, ибо некому и нечем постигать, а впереди — все радости мира без оглядок и сожалений, вихрь, бешеный полет, рай в сердцевине ада — о каком еще рае можно мечтать? Тончайший садизм бытия заключается в малых дозах яда. Капля долбит камень; когда Творец — один из слуг Неизреченного — смешивал уровни, он, должно быть, удовлетворенно потирал руки. Как видишь, Мари, все просто: скорость никто не превысит, ведь если разбить дорогу на мелкие этапы, то ни на одном из них нельзя разогнаться. (И не забыли дать хорошего пинка, дабы путящему не ведать остановок).

Мы оба на грани Ухода, но дело в том, что ни одна тварь в этом подцепленном на крючок мире не способна умереть. И потому нам так неуютно здесь — ведь все продолжится. Но пока еще не оборвалась нить, этого не будет; ты жива только потому, что я люблю тебя. Твоя жизнь принадлежит мне по праву наследства.

Ближе меня никого у тебя нет.

* * *

Ты совсем не знаешь меня. Так получилось. Я никогда не рассказывал тебе о своем происхождении, поэтому позволь начать по порядку.

Своего отца я не помню. Он исчез, едва я родился. По словам матери, его похитили, но тело не нашли, за исключением белой сорочки с несколькими каплями запекшейся крови; по наущению моей пошлой бабки мать хранила ее в сундучке на манер туринской плащаницы.

Родственники назначили себя жрецами в святилище отцовских начинаний. Отец создал ту бизнес — империю, наследником которой мне предстояло стать, и от которой кормились эти фигляры. В те ранние годы я только и слышал, что их озабоченно-хвастливые разговоры о том, как много они работают и какие нечистоплотные конкуренты нынче — «такие, знать, времена». Моя добрая матушка не скупилась на секс и оплату труда акушерок. Я был седьмым ребенком в семье, самым младшим; родитель специализировался лишь на выпуске сыновей. На твоего покорного слугу возлагали особые надежды, и только бабка — истинная христианка, везде таскавшая с собой языческие амулеты — боялась меня как черт ладана, с большим недоверием бормоча, что седьмой сын седьмого сына — всегда прирожденный колдун. Самое забавное заключалось в том, что проверив матримониальную макулатуру нашей семьи я обнаружил, что бабка права по крайней мере насчет седьмого во второй степени. Один из моих братьев не дожил до трех лет. Еще двоих сожрало правительство в войсках, один умер относительно свободным, хоть и не менее глупым человеком — от передозировки героина. Остались только я, средний брат Макс и Роберт, старший.

Наша мать происходила из старого рода, давно скатившегося в нищету. Кажется, тот черный год, обрушивший их независимость, совпал с годом выхода в свет книжки безумного профессора-немца о гибели богов. Бабка отнеслась к этой параллели спокойно, словно к январскому снегопаду. Для матери я был единственным светом в окошке. Она так и не вышла замуж, хотя возлюбленные у нее, конечно, были. Я знал их в лицо и дружил с ними, а они научили меня неплохо стрелять из револьвера, играть в теннис и понимать поэзию. Последнее обстоятельство, плюс чересчур поздний опыт улицы, которую я не мог воспринимать всерьез — все это сильно отдалило меня от внешнего мира, жестокого, потому что бестолкового. В школе и особенно в семье меня быстро научили видеть во всем ядовитый парадокс, издевательство. Церковь, школа, бытовая мораль — от их отравы я лечился очень долго.

После смерти отца нашу семейную компанию унаследовал дядя. Мать ненавидела его и помышляла о мести. Дело было нечисто; впрочем, я никогда не углублялся в изучение версий касательно его виновности. Дядя был редкостный мерзавец, это так, но очень трудно жить, особенно в юные годы, осознавая себя жертвой или стрелой, пущенной из лука материнской утробы лишь чтобы поразить какого-нибудь негодяя, тем паче, что число им легион. Тот возраст не зря именуют нежным. Только его нежность больше относится не к телу, а к внутренней, духовной части существа. Дух был рассеянным, тело сплоченным; все не так, как сейчас. Нужно добавить, что все это проявлялось в крайней степени. От крайностей детства проистекли все беды моей ранней юности и достижения зрелых лет.

Бабка читала мне Библию, а я не мог понять, зачем весь этот многостраничный балаган. «Пусть будет», сказал Бог, и родил самого себя — ведь все что есть суть Он. Выходит, мы боремся только с собой. Те, кому не с кем бороться, уходят навсегда.

Какой идиотизм — разделить мир на Бога и Дьявола. Как легко обмануть тех, кто ничего не ищет кроме выхода эмоциям. Самое яркое воспоминание детства — прогулка по городу под проливным дождем. Туман вокруг фонарей, сумерки, шелест ливня, и ни одной души на улице.

Грязь стекает в коллекторы, небо струится на землю.

В то время я сбивал с толку всех, кто меня окружал своим подловатым вниманием, как осажденный город, который берут измором. Как только они начинали считать меня конченым трусом, я неожиданно для них и незаметно для себя совершал поступок, всегда считающийся подвигом. Одни считали меня тупоголовым, другие — мудрецом; одни давили на мою честность, другие — на лукавство, а в остальном они полностью руководствовались своими просчетами. Мою невинность они считали недостатком, так как рано или поздно ей суждено было исчезнуть, и потому нужно заранее воспитать меня в нужном духе. А я витал в поэтическом тумане, совершенно не знал их мир и не обращал внимание на прочих. С тех пор я мало изменил к ним отношение, разве что в 33 года сознательно умер для всех. Думая о той паршивой и нескладной системе, которой они измеряли ближнего, я находил лишь одно оправдание: разве что они тупые, ведь иначе пришлось бы счесть их мертвыми.

Вплоть до университета я не помню отдельных событий; лишь образы и впечатления. Остальное важно только для беллетристики. Лет в девять я прочел «Илиаду» и вдруг отчетливо понял, что героем мне уже не стать, потому что последний герой пал под стенами Трои. Там люди сражались со своими старшими братьями или расой отцов — героев, более мощных, лучше помнивших о божественном происхождении человека. Все свое будущее я видел в дыме погребального костра, пожирающего останки этих атлантов. Трою победили хитростью, недоступной героям; что же, люди восторжествовали, чтобы выродиться окончательно, и отныне храбрость предполагает глупость, насилие почти всегда тупо или подло, а сила вынуждена служить различным Одиссеям. Этот факт предстояло принять, и это было самым трудным. Зависимый и разреженный, я шел навстречу неизвестности, не сулившей ничего хорошего. Я был готов скорее познавать, чем понимать.

Жизнь взрослых была малоинтересной. Я наблюдал за поведением девочек и чувствовал, что женская духовная система устроена в принципе так же, как мужская (я рано осознал себя мужчиной), но в этой системе все развивается в совершенно обратном порядке. Они точно знали, чего хотят от жизни, а познание откладывали на потом. Вспомни, как слепы были твои подруги. Тело — главное, что есть у большинства из них — слишком скоропортящийся продукт; потому необходимо поскорее завести семью, детей, ибо главное — начало, а с воспитанием потомства можно обратить внимание на окружающую реальность.

Высокогорья нашего детства. Я часто думал о них.

Когда лед начинает таять, река выходит из ниоткуда, из облаков, и порой так трудно объяснить очевидное.

Волны этого потока мне удалось ослабить только в прошлом году, когда я наконец устал от собственного тела. Я пренебрегал им так долго, но тело вмешивалось в святая святых — в тот ядерный реактор, что называют жизнью духа, со своими альтернативами и корреляциями. Золотая середина — нет, это не для меня; взяв энергию тела, я понял, что больше ничто не удержит меня от полета… Но я забегаю вперед.

После службы я поступил в университет. Мать очень хотела видеть меня юристом. Я так привык мириться с ее планами, что даже не выбирал факультет. «Мать кормящую» я считал обителью муз и всяческой мудрости, но очень скоро понял, что ошибался. Студенты не были однородной светлой массой. Они принесли с собой отраву своих семейств и школ, и теперь один стали палачами, другие — их жертвами. Меня окружали странные люди. К примеру, Змей, твой первый мужчина, Мари. Змей прибегал ко мне в пять утра и метался по комнате, размахивая ножом и клянясь всех зарезать, потому что какие-то ублюдки считали его педиком. Мне стоило большого труда внушить ему, что в их презрении, так сказать, нет ни капли объективности — они всего лишь пытаются выбить его из колеи, чтобы получить власть над ним, и им это может удасться.

Змей приходил в себя, мы пили пиво, но мои мантры не имели продолжительного действия. Он все-таки убил какого-то гориллу из инженерного колледжа, в тюрьме пришил еще одного и в конце концов получил заточку в сердце. Еще была девушка, с которой я встречался…

Она считала себя поэтессой и готовилась к карьере арт-дилера. Лина — так ее звали — экономила на всем и вкалывала как лошадь. Когда я побывал у нее дома, то поразился двум контрастным обстоятельствам: роскошной квартире в центре и пустому холодильнику.

Лина заявила, что презирает сладкое. Это странно, но все же презрение — отнюдь не равнодушие; как-то раз я затащил ее в кондитерскую, угостил и, конечно же, выяснил, что она сходит с ума по пирожным, ликерам и шерри. Постепенно я убедил ее ни в чем себе не отказывать, а через год с удивлением узнал, что Лина безобразно растолстела, спилась и осталась без крыши над головой. Невероятно? Смешно? Пожалуй. Они были бессильны перед реальностью так же, как ты. Но в отличие от тебя в них не было ярости. Стоило качнуть маятник — и все рушилось в бездну.

После получения диплома меня оставили в аспирантуре.

Вскоре я начал преподавать. Мне было, кажется, 29, когда я увидел милую первокурсницу с огненнорыжей гривой. Девушка очень любила драматический кружок.

Этот агнец на подмостках не покидал мои мысли ни днем, ни ночью. Как я ни старался, не мог представить ее в адвокатской конторе или в суде. Прошел год, и девушка предпочла театр, повысив его статус от любовника до мужа. Что касается меня, то я не мог похвастаться и первым. Как всякая молодая галактика, ты была весьма радиоактивна. Жарясь под Тобой-Солнцем и бессильный приблизится к центру вращения, я настолько презирал себя, что впервые подумал: как хорошо взорваться на части и никогда не соединяться!

Предметы отталкивали, ведь они не могли поглотить меня или хотя бы приблизить к источнику тепла.

Что оставалось делать? На все блестящие вопросы есть непременно ветхий банальный ответ. Я опустил веки и побежал… «Героизм наоборот — это тоже героизм» — так ты, кажется, говорила?

* * *

Оставаться в университете больше не было смысла. Я решил заняться практикой. Мать пригласила друга моего отца. Родитель начинал свой бизнес вместе с ним, но позже Хозяин — я буду называть его так — ушел в политику. Он — теневой генерал или даже генералиссимус. Его имя не услышишь в сводках новостей. Хозяин был очень приветлив, каким он, впрочем, всегда оставался в общении со мной, а мы знакомы едва не всю мою жизнь. Он спросил, в каком из мест я хотел бы работать. Я ответил, что пока все равно. Немного подумав, Хозяин сказал, что начинать лучше с низов и предложил мне место помощника прокурора в одном городке на юге. Я согласился.

Компания была забавной. Два провинциальных служителя Фемиды. Каждый — классическая патология. От столичных коллег они отличались лишь тем, что имели «принципы» — точнее сказать, психологические мотивы.

По каждому рыдала психушка, в отличие от коллег из столицы, каждый из которых заработал всего лишь на пожизненное. А. - прокурор — тайно сочувствовал инквизиции, тайно в том смысле, что не обсуждал правоту Торквемады, абсолютно уверенный в его правоте. Этот фанатик считал, что принципы человечности и непогрешимости несовместимы, а стало быть, сажать нужно всех (впрочем, два года назад он очень сопротивлялся и напирал на свою невиновность).

Но А. был просто душкой рядом с господином судьей. Я познакомился с Б. через Мориса, его предшественника и убежденного соратника Хозяина. Морис уходил на пенсию и в лице Б. нашел себе замену. Причина, подкупившая Мориса, заключалась в биографии Б. Отец его был человеком известным и умер в тюрьме; его убили за политические убеждения. Приказ исполнили урки, то ли купленные администрацией, то ли поддетые на крючок своих понятий, так как вину несчастного обставили как изнасилование несовершеннолетней.

Морис полагал, что прокурор, вышедший из самых низов и сам хлебнувший горя, должен быть очень внимателен к уголовным делам, где фигурируют простые люди. Б. не слыхал о воззрениях Мориса, но я представляю его ироническую улыбку, если б он их услышал. Дело не в текучке, от которой тупеешь, теряя всяческое внимание к людям. Просто Б. ненавидел свое прошлое, нищету и унижения, а особенно — отца, своим идеализмом заставившего сына страдать. Б. шел на оправдательные приговоры с большой неохотой, часто даже против давления сверху. Вскоре его затолкали еще дальше, в какой-то городок, где он окончательно спился и умер от рака печени.

По счастью, я не успел приговорить ни одного невиновного. Мне пытались всучить одно скользкое дело, но я сначала отказывался, затем водил начальство за нос, а позже уехал в отпуск — к тебе.

Вернувшись, я узнал, что кандидата в заключенные, которого мне пытались подсунуть, все-таки посадили.

Продолжать работу было смерти подобно. Я поднял биографии всех известных мне прокуроров, начавших свой путь из самых темных дыр страны, и обнаружил, что совершенно им не завидую. Воспоминания о проведенном месяце, плюс события моего прокурорского года — все это заставило сесть за письменный стол; работалось очень легко. Не было сил остановиться. В конце концов я сказал «нет» дальнейшему напору слов и закончил довольно объемистую повесть. Теперь нужно было показать ее издателям, и я вернулся в столицу.

В городе я сразу посетил два дома: красный на окраине, знакомый мне так хорошо, и белый в центре, где бывал с самого детства. Хозяин выслушал мои объяснения спокойно и даже с каким-то замешательством. Он, видимо, не ждал объяснений, но был весьма тронут. Я не стал просить его о дальнейшем и лишь поблагодарил за помощь. В одном журнале моя повесть, кажется, понравилась, и хоть ее так и не опубликовали, но приняли меня в штат редакции. Так меня призвали на журнальную войну.

Со временем стало ясно, что в этой бойне нет ни цели, ни героев, ни игры. Господа превратили искусство в сведение личных счетов. В течение первых двух месяцев я втянулся в их позорную бойню. Вкалывал как проклятый, приходил домой и не мог смотреть на свои рукописи, не мог видеть свое отражение в зеркалах, а противников считал кончеными уродами. Читать я не мог: все казалось пошлым бредом. В редакции строчил опровержительные статьи, защищался и нападал.

Свистопляска не замолкала даже ночью. Змеелюди струились и кусали, хрустели их позвонки под ногами.

Сдавленные хохот и вой переворачивали мои внутренности, и чтобы привести их в покой, я заливался пойлом, без которого работабыла физически невозможна. Если бы мне пришло в голову покончить с собой, то даже этот шаг не стал бы решением проблемы — противники могли принять мою смерть за полную капитуляцию. Я был слишком молод для этой работы, слишком выкладывался, глядя на вечных подростков, в коих мне хотелось обнаруживать боевую силу духа и свет идеалов.

Вскоре я остыл. Должно быть, перегорел. Из всего, что создано человеком, из всех наших неотменимых систем я не нашел ни одной действительно неотменимой.

Это дань иллюзии, которая меняется быстрее идей. Идеи пролетали сквозь меня точно камни сквозь тень; идеи плодятся почкованием, неудержимо, словно раковые клетки, и главное — не стать их жертвой. Как много идиотов, погибших ради идеи, но еще больше дураков, которых использовали те, сгинувшие в великой луже прогресса. Одно пожирает другое, но все — лишь плод дикой природы и неудержимого почкования.

Микробиология всегда казалась мне скучной… Я не находил ничего полезного, интересного, бредового или такого же ясного, как твоя кожа.

Узки врата, твои Господи. Согнутый в три погибели, глотая пыль и смрад, я карабкался по темным щелям коридоров, но стоило толкнуть заветную дверь — и свет взрывался, заливал глаза. Я приходил к тебе все чаще и чаще. В вашем театре всегда царил организованный хаос; эта питательная среда для творчества, самого высокоорганизованного процесса из всех известных, обманывала только чужаков. Среди мелких планет, напомаженных звезд и странных астероидов я находил тебя в переполненной гримерке, и начиналось бытие. Воспоминания слишком спутаны; сейчас трудно разложить все по полкам. Пожалуй, я был не особенно галантным поклонником. Сидел и смотрел на тебя, и слушал, пригвожденный к давно не штукатуренным небесам. Вместе мы верили, что человечество не всегда было таким потерянным. Что где-то у Полярной звезды жили наши предки, и были они ангелами в гигантских звериных телах, и плохо видели происходящее перед ними, и третьим глазом отражали чистоту Солнца, подставив свой затылок небесам. Какая ирония — грубая дубленая плоть и божественный свет, два в одном — и не спасает ни одно, ни другое! Те божественные циклопы породили человека и однажды поняли, что дочери человеческие прекрасней их квадратных Гертруд. Потрясение было таким мощным, что они пришли в их селения, и отодвинув мужей и отцов упали перед женщинами на колени, и выломав из скал куски камня построили колоссы, первые храмы женской красоте. И не хотелось думать о том, что эти мохнатые гиганты выродились в колдунов, а колдуны — в тех, кто нынче учит нас всему, от экономики до божьей благодати; не хотелось верить, что время необратимо. Я чувствовал себя злобным иудейским отшельником. Отошел от обеих сторон, формально принадлежа к одной. Стал равнодушен ко всем этим «смыслам», быстро принимавшим окаменелую форму и превращавшимся в догмы для воюющих сторон.

Так я стал врагом, предателем и темной личностью и для одних, и для других.

Веселое было время. Расставаться с ним не хотелось, но ничего не поделаешь: ты или опускаешься, или идешь вверх, а стоять на месте не дано даже ангелам. Когда мне открылось, что говорить в этой жизни, в сущности, не о чем, то на душе стало очень спокойно. Что касается христиан, то с ними я тоже не сходился в словопрениях. Они поклоняются Творцу, а я Тому, кто Его создал, или точнее, выявил из Ничего. И дело не в словах, не в том, что вне грубой древнееврейской поэзии их страсти уродливы и никчемны, а в том, что говорить о вещах серьезных или действительно сущностных не с кем, потому что об этих вещах не говорят.

Меня когда-то учили, и я каждый день убеждаюсь в этом, что мир состоит из разных состояний сознания, из этих лестниц и этажей. Дружат и воюют только равные; если ты этажом ниже — что на самом деле не имеет большого значения — тогда ты подчиняешься или бунтуешь; если ты выше — повелеваешь или уходишь прочь. Как ты уже поняла, в этой системе меня больше интересует вопрос иерархии. О подробностях можно говорить годами и ничего не рассказать. Понимание этой простой вещи сбило с меня амбиции жреца. Все, что я знаю, настолько просто и очевидно, а кто не открыл, тот откроет; к чему рядиться в черный плащ? Я потерял способность спорить, зато обрел дар распознавать человека лишь по первому взгляду на него, по странному ощущению, возникавшему лишь стоило объекту появиться в поле его действия. Это текучее, труднообъяснимое, легкое и безошибочное… Нет, наверное, причины искать для него субстанцию в нашем бедном языке. И все же проклятая эта работане прошла даром. Я приблизился к самому краю Великой Иллюзии. Родившись идеалистом, я всегда понимал, кто я такой. Лет до тридцати мне казалось, что быть естественным мне не дано — между мной и миром всегда была Идея, воплощения которой слишком бледны — но естественней меня в те годы вряд ли кто-нибудь был. В книжке Лао Цзы я наконец открыл, что только идеалист может поймать естественность за ее драконий хвост и следовать за ней уверенно, как по тротуару.

Однако пропасть между мной, ведущим свою сверхнормальную жизнь, и тем, что называют обществом, даже не думала сокращаться.

Что было для других яснее ясного, мне давалось с большим трудом. Я везде носил с собою меч, которым рубил очевидное на брикеты. Принято считать, что общество всегда остается естественным, но как раз с ним был полный разлад. Все кого я знал шли за выгодой по пути наименьшего сопротивления, куда бы ни привели кнут и дудка пастуха. Они оставались в полном здравии, когда поэты сходили с ума. Я не мог им этого простить. Каждый выход на улицу был прорывом через вражеский лагерь. Они не знали меня, но я знал их, в чем слишком ясно отдавал себе отчет. Чуть-чуть меньше удачи — и твой Алекс превратился бы в параноика, ведь чаще всего бунтуют не оттого, что яснее прочих понимают корень дисгармонии, а оттого, что не понимают его абсолютно. Легко быть ангелом, бунтарем против неизбежности. Я купился на эту забаву. Незыблемое общество оказалось неким аморфным образованием, состоящим в основном из представителей среднего класса с их ненавистью к переменам, из вечно забитых в подвал маргиналов и разного рода деятелей, посредственных абсолютно во всем, кроме амбиций. Они постоянно требуют от нас широты взглядов и никогда ее не прощают. Это открытие сильно впечатлило меня.

Позже случился февраль. Я бросил все и уехал на побережье.

* * *

Чистое отчаяние не разбавлено личной обидой и потому открывает многое. Оно сродни первозданному духу, но это передышка; отчаяние не движет вперед. Но если потеряться в светлой печали, то можно вспомнить многое — то, что задолго предшествовало твоему рождению, и рождению всего, что так сейчас привычно.

Это не сон; ты можешь увидеть опять, как на разреженной поверхности планеты медленно летают бесплотные туманы, души, странные эфирные тела, в которых нет еще ни разума, ни смысла; такая же и Земля, и все вместе можно было бы назвать ожиданием, если бы эти облака чего-нибудь ожидали. В таком первородном отчаянии хочется отречься от всего, чем нагрузила тебя жизнь, и боль, и опыт, и снова стать бессмысленным, бесплотным, без всякого груза и взгляда вперед. Но я недолго витал в прошлом; суть не умирает, а бегство — большое несчастье. Я не смог продолжать эту сладкую муку и вернулся в сегодняшний день. В скопище звуков, которыми я пытаюсь тебя достичь, входит и следующее…

Быть может, все, что я хочу тебе сказать, умещается в одном символе, но, может быть, я приберег его напоследок. Я не знаю… Приходится мириться с тем, что имеется в наличии: слова, слова. Их ты должна вернуть мне, вернуть в первую очередь. Скорлупа ничего не значит для ангелов. Это тяжесть для проклятых вроде меня. Я тот самый литературный Христос, которого додумались снять с креста с еще бьющимся сердцем. Гедонист Иуда застелил скатерть и развернул пир — тут же, на Голгофе. Кровавый бифштекс после распятия вкусен необычайно.

Но не тут-то было. Избиение началось, едва с горы я спустился в этот кровавый Иерусалим. Там, шатаясь по улицам и все еще не в силах прийти в себя от радости быть, без гроша и чего бы то ни было принимая зловещую тупость процветающих скотов, я вспомнил простое евангелие, сверхновый завет: «Жизнь — это радость. Страдание — это смерть. Если кто-то страдает, уведи его прочь, ибо он просит об этом, ибо он — носитель смертельной заразы. Ничего не бойся.

Ни о ком не думай: каждому воздастся». Если бы Евангелия посвящали кому-нибудь конкретно, я посвятил бы его тебе.

Время и деньги кончились быстро. Столь же незамедлительно меня выбросили из комнат, и сил не было сопротивляться. Пыль, камни, одиночество.

Единый монолит придавил мозг. Не помню, как не сошел с ума. Обезоруженный, все лето и осень бродил по тротуарам, ночуя где попало, и никто не помог.

Впрочем, я не просил. Во-первых, своим видом я излучал потерянность, во-вторых, просить было бесполезно. Не подумай, будто я не сделал этого из гордости — мне было плевать на все, что жужжало прошлым, мухами над уголком вывернутых недр, где не было тебя, ведь не стало скрытых уголков. Память заменила сны, усилие, чтобы замолкнуть, подменило светлое время суток. Они разбили мои подпорки, они освободили меня. Куда же полететь в охватившей невесомости — решал только я, хотя со временем выяснилось, что они также имели право голоса, подписывая себе приговор.

* * *

Белое небо. Белое. Иногда казалось, идя по улице: сейчас взлечу и взорвусь в небе, как надувной шар. Но так было когда я представлял собой некую ранимую сущность, что-то отдельное и прозрачное. Теперь я просто слился с пейзажем, которого, впрочем, нет в обозримом пространстве. Ни одного внутреннего желания — все навязано обстоятельствами, раздраконено и поставлено перед фактом. Ничего отдельного. Очень горько было осознать, что люди не стали другими после того, как я их приобрел, и здесь единственное утешение в том, что меня они потеряли.

Особый момент — пространство. Полотно толстых молекул и выпуклых образований, которыми все оперируют как непреложной истиной, не рвется, а просто распадается, и между атомов я вижу населенную пустоту. Пожалуй, только ее я могу назвать своей или чем-то родственным на сей момент. Анатоль, которому я однажды обрисовал ситуацию, мрачно заметил, что такое бывает по белой горячке, но поскольку я не пью в таких количествах, это произошло вследствие внутреннего эндорфинотоксикоза.

— Если Дао может быть выражено словами, это не есть постоянное Дао, — процитировал он утешения ради.

Это было полезным напоминанием. Уже несколько часов я занимаюсь проклятым делом: изобретаю название чему-то истинному, тому, что, скорей всего, не имеет названия, как всякая первопричина. Можно выразить промежуточные детали и весьма в этом преуспеть, но затея сия обрекает на фиаско в самом главном.

Эпидемия глубокого личного несчастья, поедающая сердца всех писателей, невидима даже вооруженному слепотой глазу; ее причина вечно остается без формулировки. Я понимаю тех несчастных, что запрещают изображать людей и божество, а божества всегда наполовину люди. В метафизическом смысле они правы. Я — художник, а художники — кредофаги. Они уничтожают невидимое, пожирают пространство, и они лишь уполномоченные от общества, которое делает это без системы, таланта и отработанных навыков. Забравшись на этот уровень, нужно идти дальше и бросить все, но как оставить хаос внутри нерожденным? Это значит стать хаосом и позже взять его в ошейник.

Единственным утешением для меня могут стать только две перспективы: стать Богом или стать Никем, что, в принципе, одно и то же, но в разный промежуток манвантары. Однако я остаюсь человеком. Это не смешно, и это убивает. Видимое и свое часто оказываются в разладе; об этом я где-то читал.

Положение разбитого комка глины меня не устраивает.

За собственной личностью, за миром вещей находится то, что индийцы называли Атманом. Это неизменно и это единственное, что всерьез интересует меня, а остальное мне представляется большой дырой в деревенском сортире, над которой летают золотые мухи слов и у дверей стоят, выстроившись в очередь, писатели, психоаналитики, критики, журналисты, рекламщики и прочие пользователи НЛП. Они желают испражниться, а я хочу свернуть картинку и отдать им в качестве lavatory paper, ведь когда-то она перестанет быть потребной. Так или иначе, меня сносит к одному неотменимому пункту: смерти. Это очень банальная тема, но смерть — самое ясное, что есть у меня. Здесь гарантия 99,9 процента — больше не даст и господь евреев. Все, что я знаю, отражено о т могильной плиты. Я отчетливо понимаю, что не хочу знать о будущем и прошлом. Что можно сказать о прошедшем дне? С ним ничего нельзя поделать, в худшем случае можно забыть — и не потеряешь ни единого волоска. Прошлого нет. Там царствует судьба и автомеханики, перебирающие этот кусок омертвевшего движения. Тень прошлого оскверняет сегодняшний день, но будущее начисто лишено этой тени.

В мыслях о том, что случится, нет жизни. В помыслах о перспективе я могу лишь к чему-то готовиться, но я готов ко всему. Любые операции с перспективой — мошенничество и банальная эрудиция, но пока ВСЕ ЭТО проносится сквозь меня, пока я прохожу через толпы людей, все будет иначе — так, как происходит сейчас и как было за 50 лет до. Такое впечатление, что из системы исчез гранитный гвоздь, скреплявший всю конструкцию и картина потеряла связный вид и оправдание, но все-таки держится и это озадачивает больше всего.

Много раз я хотел объяснить, сдаться, слиться в общем наркозе нормальности, убежать в нее, или хотя бы, если не пустят, уцепиться за дверь и почувствовать холодную твердость проема, но лишь научился взглядом определять, насколько плотно это сознание, или это, или то, насколько я далек от меня окружающего. Я старался как догоняющий поезд на станции, на которой ему нужно выходить. Ему, мне — какая разница. Все запутавшиеся в воздухе несчастливы по-своему. Пытаясь подражать имеющим точную форму, со временем я стал камнеподобным, словно замерзла струя газа. Похожим на степной идол, пограничную скалу. Мое положение стало еще более двусмысленным, фальшивым, потому что оно приобретено непостижимым путем.

Мне легко признаваться в этом. Я любил, наверное, слишком сильно и слишком многих, и впервые возжелав взаимности, увидел разницу без всякого труда. У моей матери было любимое выражение: «Он упал с Луны». Всю прелесть этой фразы я понял только сейчас. Какой невероятный здесь обитает смысл — падать с Луны еженощно, ежедневно, каждую секунду, потому что куда ты ни упал, ты — на Луне. Жизнь представляет собой череду платных лунных чартеров от бесплотной мечты к бесплодной реальности, замену глухого «т», вырывающегося к звездам из стиснутой полости rtah, на звонкое «д», держащее на себе ключевые понятия цивилизации — digital, democracy, desire. Кто-то начинает цвести и прорастает мозгом в области мечты, кто-то — в медном быке реальности, но большинство стремится превратить одно в другое, и с марша Мендельсона до скорбей Шопена мечется меж пары Лун — земной и той ночной, которую наши предки назвали Безумной Матерью. Ты просыпаешься в собственном теле, гостинице души, и вокзальная тема становится для тебя главной… Что за гложущая радость — бродить среди пустых рядов скамеек, или среди подобных тебе, с багажом бессмысленного опыта, не ощущая и тени сочувствия или терзаясь тоской солидарности; порой полупрезрительно заглядывать в буфеты, где продают слова — и кровь, рождающую кровь в обмен на излияния оной; делать секс с бортпроводницами или вокзальными шлюхами, отрыгнув вещество своих мыслей, что вечно зависают где-то между, и будет особенно хорошо, если партнерша окажется вашей ментальной попутчицей, потому что вы больше иногда не задумаетесь о пути и цели. Се ля авиа, Мария; мы двигались в разных направлениях и просто не сдали билет, — но это лишь миг, короткая вспышка в самом сердце хаоса.

* * *

Наступил февраль; запершись в доме, я медленно сходил с ума. Я разговаривал с Тобой на тайном языке, суть которого была молчанием. Опустошение делало душу если не свободной, то не слишком отягощенной личными драмами. Дальше было некуда. Вхолостую работавший реактор по-прежнему поставлял энергию в сердце, но без расхода она стала бешеной. Возможно, я был не вполне безумен и при случае мог объяснить некоторые места из речи, направленной к Тебе — если бы кто-то спросил. Я пользовался словом намеренно: чтобы не улететь в невесомость, надел эти свинцовые башмаки.

Быть сумасшедшим, или еще больше — naufrago — значит описывать безумие вполне понятным кодом символов. Потерпевший кораблекрушение и тонущий в море безумия — далеко не одно и то же. Видишь, между этим утверждением и предыдущим нет логики: naufragi не могут чувствовать себя в волнах как дома, ибо окунание случилось не по доброй воле пострадавших; но тогда по чьей воле? Кто толкнул их на этот обреченный корабль? кто заткнул рот предчувствиям и памяти? и кто вынудил поверить, что корабль — достаточно устойчивое сооружение? Ты делаешь слепыми, чтобы потом открыть нам глаза.

Таков был общий вид бесед с Господом Богом. Я пытался Его обвинить так, как не делали это другие, но обвинял автоматически, понимая, как тупы эти бунты.

Сейчас забавно вспоминать о тех годах. Пропитанный тоской, я рассматривал шансы на вашу взаимность. Но шансов было немного. И ты, и Вседержатель генерального пакета акций вели себя одинаково. Я находился в подавленном состоянии, будто на закате читал медицинский трактат. Даже если бы на серых неумолимых страницах вдруг возникла голая красотка, она бы вызвала лишь новый приступ отрешенности, неся с собой невидимые стигматы. Под ногами плыли облака, а свод небесный был краснее больной гортани. Слова отлетали будто пустые шары и, к несчастью, ни один не падал в пустоту. «Весь этот комбинат по переработке мяса в дух, вся эта фабрика, из духа сырого лабающая дух осознавший — зачем это мне? — спрашивал я. — Тот, кто родится после моей смерти, не будет мной;

Алекс сгниет в могиле. И какой толк мне надеяться на ту субстанцию, что Ты называешь душой, если она — не вполне я?» Процесс потерял цену и сцену. Адреналин, гормоны, эго, измышления, а вокруг — ты, Мари, твои враждебные крылья, охватившие все мыслимое. Властью суккубов, завещанной тебе, не отделить мне что-то кроме тебя; и входили богини в жилища смертных, и забирали их разум и удачу, ибо питались ими. Ты за милю разишь артерией Стикса. Что живое ты могла оставить? Кругом только трупы и кровь…

…И бессмертие, если на то пошло. В нем центр всего, порт, а океан закончится с тобой, моя девочка.

Прости, мне сложно вспоминать детали. Вполне достаточно слов, я переполнен ими как старой листвой, но опереться не на что. Это нарастало как ком — повиснувшие в воздухе вопросы, лакуны на месте древних папирусов, содержавших когда-то Первоначальное Откровение. Вначале не было ничего.

Затем мир породил ответы, а позже — вопросы и червей, питающихся папирусом. Все именно в такой последовательности. Это все, что можно воспринять, и это доносится из ниоткуда. Вышибли почву из-под ног.

Будущее — запись хорового пения, прослушанная предварительно. Прошлое — болото. Покусывая каждую клетку, предметы окружают точно шум и свет давно остановившихся заводов.

Даже в настоящем нет ничего настоящего. Что-то случится завтра, но я будто роженица, впавшая в кому.

Мое мнение тут ничего не значит. Все это — христоматия и херомантия. Просто это есть. Все.

Никаких мыслей. Кому думать? о чем? Зеркало убедительно настаивает на том, что я — один из homo sapiens, но Тор побери, как бы я хотел быть человеком на самом деле, и исчезнет туман, и камень станет твердым, а вода — упруго-нежной текущей водой. Пока же все лишено стен, и трава — лишь запись о том, что она станет деревом, дерево — животным, человеком, богом, богом богов и богом Абсолюта.

Я не верю в прогресс, потому что не видел ничего кроме регресса, животворного регресса, рвущего тело на материал. Я делаю шаг назад там, где все идут вперед. Я потерялся. Я ищу регрессивное человечество. Но все меньше остается человеческого, все больше прогрессивного. Претензий на ангелоподобность, которые оборачиваются клыками и вздыбленной шерстью. Это здесь, там, везде. Не за что ухватиться. Обглоданный мир постбогов — это голая длительность в голом пространстве, украшенном наброском направлений. И где-то вдали, как эхо — фантом, одна женщина, превратившаяся во всех женщин, феминальный аспект Сатурна. Новая Лилит, новая матка, новая глотка и острые белые зубы, жрущие время точно младенцев. Не могу сформулировать это. Скользкая, скользкая тема…

Мне часто слышалось нечто очень похожее на ответ, когда летней бессонницей я бродил по городу.

Идешь и ни к чему не прислушиваешься: обрывки слов доносятся сами, а слова — это знаки, какими б они ни были, и тебе все равно, что за мысль посетила прохожего, потому что тебя посещает только твое. Это словно гадать на книгах; какую бы страницу не открыл, текст уже не имеет значения — только слово или цепочка знаков становится чем-то существенным и полным скрытого смысла. Но дома, сложив отрывки, я получаю то же, что окружает меня и без слов: ровное пространство, не говорящее ни о чем. Может быть, слово и было Богом, но мир бессловесный куда понятней, чем горнее все-ничто в словах. Я где-то слышал об этом и, возможно, я и в самом деле слишком долго отворачивался от очевидной пустотности.

Слабость была тем навязчивей, чем тверже я держался.

Что это, сон или бессонница, для меня не имеет принципиального значения. Читая письма моих приятелей, уехавших далеко, я чувствую, как назревает что-то тяжелое, что-то, что больше пустоты или скорее выше ее. Я полон устрашающего знания. Знаю ответ на любой вопрос. Дайте мне яблоко, и через пять минут я не оставлю от него даже огрызок. Но решит ли это чьи-то проблемы? К примеру, мои? Я пройду сквозь плотные слои вопросов и верну вам исходную объективность, которая есть ничто. Все, что мне известно, ясно до предела и при переводе на язык понятных символов теряется полностью, в лучшем случае не навсегда. Туман облепляет меня, едва я пытаюсь придать языку интуиции логический смысл. Этот не совсем целомудренный акт, хоть он и сохраняет девственность желания, не способен породить ничего однозначного.

Большим открытием было узнать, что этот туман нахлынул лишь на меня. По крайней мере, среди своих знакомых, а также тех глянцевых эго, которые я видел в журналах и по ТВ, я не нахожу похожего — иногда лишь смутные отголоски, которые так пугают их носителей, что становится смешно и страшно. Они все — модные актеры, а я стою в Пропасти Ничто, и дверь за мной уже закрывается. Доносящиеся крики, возгласы и пищание закатаны в стиль, и стиль побеждает, но это растет во мне или «в жизни», что, как ни странно, суть одно и то же. Это как если бы, отлепив себя от подошвы и восстав опять, меланхолически прийти к ошибке в терминах — нет разделений, жизни правильной и неправильной, подлинной или нет. Если вы настолько сильны, что не запутаетесь в абракадабре объекта и субъекта, вас ждет состояние растворимой определенности, и если стремиться к ней и дальше, вы не достигнете ее, но просто погрязнете в воздухе, переполненные наидуховнейшей похотью по всему, потому что вам откроется многое. Ярко-красная струя мечты вас не отпустит, а если вы смиритесь, то вас уже никто не найдет — и вы сами в первую очередь.

* * *

Документы я выбросил в море вместе с пиджаком и часами. Мертвея от бессонницы и тоски, я бесцельно шатался по берегу и однажды забрел в порт. Среди судов, стоявших на погрузке, увидел раздолбанную посудину с именем «Maria Victrix». Это было слишком — и в самую точку. Грузчики косились на странного молодого человека, сраженного приступом хохота. Я не мог стоять на ногах, и чтобы выплеснуть эмоции катался по земле. Пережив последнюю судорогу смеха, я поднялся, тщательно привел себя в порядок и взошел на борт «Победительницы». В команде оказалась вакансия матроса. Никаких документов не потребовали, на деньги было плевать, так что через день я отправился в южные широты.

Команда напоминала пиратскую. Думаю, они промышляли не только рискованными перевозками. И тем не менее винты вращались исправно, капитан не задавал лишних вопросов, и Африка по левому борту тянулась словно конвейер. На посудине было много сдвинутых, так что на меня никто не обращал внимания. Все ночи, свободные от вахты, я смотрел на Полярную звезду.

Повернувшись лицом к корме, я не сводил взгляда с неба и чувствовал, что падаю в пропасть. Это чувство ползло как туман поверх кипящего мрака, которым я стал, поверх пустоты и самозабвенной усталости. Я предавал Север. Максимум, на что я мог рассчитывать — что моим зловонным трупом подавится гиена. Пойми меня, Мари, ведь это нельзя сформулировать легко. Я отравлен этой сложностью, этим замком, наложенным на уста, и она изводит меня, быть может, неспособного изъясняться просто, но в отличие от многих изящных авторов ясно понимающего предмет своего рассказа.

Каждую ночь я отрывал от себя кожу кусок за куском, и очередь дошла до этой перевернувшейся души, до Севера — сияющего постоянства, Солнца и светлого льда, от того, что снилось мне все чаще, и я уносил с собой лишь твердость в раз допущенной ошибке. Меня поддерживало то, что воображение еще удерживало лестницу в Небо, мерцающую впереди, но однажды она скрылась за горбатым горизонтом океана. Это поэтизм добил меня окончательно, и в ближайшем экваториальном порту я сошел на берег. Ноги сами принесли в самую крутую забегаловку в округе. Деньги мне все же заплатили, и на неделю или две я завис среди бродяг и женщин всех известных науке рас. Мы были, как говорится, из одного теста. Каждый разил огнем и виски как дракон. Было весело. Стриптизерша — индианка с невероятно длинной шеей стащила у меня все деньги, а сутки спустя принесла извинения и сумму в три раза большую. Ее подруги накинулись на меня прямо в баре и принялись сосать как сумасшедшие — член, язык, ноги, руки. От всего этого качало сильнее чем в океане.

Толстый Голландец уговорил меня отправиться в глубину страны: там якобы продавали алмазы за бесценок. Мне было насрать на алмазы, страну и Голландца, но я стремился навстречу судьбе и потому уехал не раздумывая. Всю дорогу нас тащило от самого ядреного кокаина, какой только бывает на перевалочных базах в портах. На границе с Конго меня схватили. Голландец попросту продал меня, уподобив, должно быть, алмазу.

Я смеялся как заведенный. Смех — естественная форма бытия. Эти черномазые идиоты не знали, что моя семья может озолотить их желтушное племя одним лишь выкупом, и благодарный этому незнанию я сделал вид, что рехнулся, но работать смогу. Этот невинный прием сработал. Он помог не отвлекаться на звуки. Рабство продолжалось полтора года. Я вращал деревянное колесо, поднимая воду из скважины — все как в древнем Риме, только мои господа были те, кого наши белые предки сотнями ложили в амфитеатрах. Человеческая природа везде одинакова. Нас кормили смесью бычьего жира и экзотических плодов, о существовании которых ты, наверное, не слыхала; все это и по вкусу, и по запаху напоминало дерьмо, но предполагаю, что последнее лучше. Мысль о побеге казалась лишней. Я идеально вписался в свое новое положение. Был свободен, как только может быть свободен раб. Ничто от меня не зависело. Я справлялся с натиском несчастий, но хотел большего — раствориться в них.

Разрывавшая тело боль иногда достигала такой высоты, что погашала то дегенеративное отчаяние, что, должно быть, сожрало бы меня в тепличных условиях. Нас было 12 человек, все европейцы. Люди мерли как мухи, но число оставалось прежним за счет пополнения — в основном из тех экзальтированных типов, которые везде лезут со своим доморощенным гуманизмом. Мое страдание было относительным, как затянувшийся оргазм мазохиста. Сострадания не было вовсе, но и злобы тоже.

Бывали ночи, когда, погибая от ломоты в суставах, от адских жерновов в кишках и от насекомых, я благодарил Голландца за его подлость. Донимали не удары бичом, не бессмысленная работа, не жара, а сны и необходимость спать и просыпаться. Что-то похожее на сострадание колыхулось во мне, когда наши соглядатаи забили палками Антуана, фотожурналиста из Бельгии. Однако все это длилось недолго. Через месяц после его смерти в наш лагерь ворвалось другое племя или батальон политических противников, что, в сущности, одно и то же. Совершенно машинально, полагая, что я вижу другой сон и прежний мотив скоро вернется, стоит лишь перевернуться на другой бок, я уснул среди трупов.

Когда проснулся, на участке валялись два десятка вспухших тел. В воздухе жужжали какие-то свирепые твари. Затем началось путешествие — хотя мне казалось, что я как раньше топчусь на месте, вращая свой деревянный круг. Отправившись наугад, я добрался до нашего консульства в неизвестной пальмовой столице.

Путь был голодным бредом вдоль дорог, тянувшихся сквозь джунгли и долгие сухие поля. Я ел корни и колючки, названия которых уже никогда не узнаю; иногда попадались тушки павших зверей, не до конца обглоданные животными. Как ни странно, позже выяснилось, что передвижение заняло всего три месяца.

Кто-то меня избивал, топтал коваными башмаками, но никто не забирал вновь в рабство; мелькали обезьяньи рожи в форменных кепи, я умывался в мутных лужах, пару раз меня подвозили на грузовиках, но кроме неба над головой я ничего не помню, хоть и совершенно не удивлен своему как бы спасению. Жить можно везде, если не задумываться о жизни, и не отвлекаешься на мнение жира Земли.

В консульстве я назвался первым именем, что пришло мне в голову. Просто я забыл как меня зовут. Мать и Хозяин искали меня давно. Они разослали по всем нашим посольствам в Африке мои фотоснимки, Хозяин приезжал лично. Остальные сочувствовали им как обезумевшим от горя. И несмотря на то, что я сильно изменился, после ванны и бритья моя физиономия стала вполне узнаваемой. Через день я уже говорил с матерью по телефону и летел домой.

* * *

Совершенно дикое чувство — оказаться в местах своего детства после такого путешествия. Родственники ничего не узнали о случившемся. Прессу не известили.

Мои дяди-тети и весь их выводок были убеждены, что меня носило в яхте по морскому побережью. После возвращения домой я днями читал Марка Аврелия, ночами не вылезая из публичных домов. Однако вскоре обнаружил, что схожу с ума от скуки. И хотя мать боялась отпускать меня дальше пригорода, Хозяин убедил ее, что сейчас я не погибну даже попав на Луну.

В конце концов я подбил Анатоля и Роберта посетить Гималаи. Хозяин рассказал мне об очень интересном месте в горах, где живет некий отшельник, но если бы я предпринял попытку разъяснить смысл путешествия своим приятелям, то получил бы в лучшем случае апперкот. В конце концов я придумал историю о высокогорном плато, кишащем инопланетными базами. О нем мне якобы поведал моряк-очевидец. Роб и Нат, как ни странно, поверили и вскоре мы отправились в путь.

Ориентиром служила небольшая деревушка. Мы арендовали джип и не рассчитали объем необходимого горючего. В двух километрах от деревни кончился бензин. Нужно было кому-то идти пешком в деревню, но Роб и Нат начали выражать бурное негодование по поводу плохих дорог. В приступе ярости я отправился без сопровождающих. Нет смысла рассказывать весь мой путь. Вскоре я оказался в деревне и выменял свои часы на канистру бензина, поразившись тому, что здесь есть горючее. Меня провожали очень странными пристальными взглядами. На обратном пути я заплутал. Не помню, как оказался в небольшой хижине, больше напоминавшей нору, выбитую в скалистой породе. Когда открыл глаза, увидел перед собой добродушного малого в сером тряпье. Он дал мне напиться и, расположившись напротив, приказал подняться и сесть на корточки. Я повиновался, поняв его приказ. Последнее, что я помню — что в этот момент начало свой подъем Солнце. Из глаз отшельника хлынула история вечности.

…Когда я добрался до нашего джипа, оказалось, что потратил на поиски два дня. Роберт и Анатоль съели все припасы и уже намеревались отправиться меня искать, как сказали они. Мне было плевать, правда это или нет. Какая разница. Мы развернули машину и направились в Дели.

Я возвращался в странном, потому что ясном и чистом ощущении. Произошедшее было известно заранее и, стало быть, неизбежно; все происходящее родилось раньше меня и цель, и последний его выдох стал мне известен. Случившиеся со мной беды были слишком тяжелы для моего воображения, но не для того, что я мог вынести, и предстояла еще более тяжкая жертва, растянутая на долгие годы, жертва — я сам, мерно вращающийся вокруг оси, утыканной шипами, а суть была проста: жизнь как гекатомба вдали от твоего сердца, и значит, сердца моего. Успокаивало понимание того обстоятельства, что я никогда не смогу рассказать тебе об этом, объяснить это близким, друзьям и даже самым глубоким фиглярам из нашего склочного цирка, ведь никто не верит воскресшему в плоти и крови, воскресшему с единой целью — чтобы снова накрыться адом, зная, что рая не избежать. На мосту опять пробка. Если бы вот так закупорило артерию… Прямо сейчас. Хорошая смерть. Слишком хорошая. Не для меня. Жизнь как любовь: чем дальше, тем больнее.

Неважно, чем ты недужен — сердцем, почками или душой. И я готов согласиться, что есть в этом унизительном болении какой-то смысл — достаточно только поверить, что все не напрасно, но веры вечно недостает. Бедное разумение заранее оказывается в офсайде, но черт с ним — я согласен отбросить копыта, если, превратившись в кусок хлеба для червей, избавлю себя от упований. Однако я начал принимать проблемы города близко к сердцу. Эта пробка, господа, была и до меня и до вашего мэра, ваших пастырей, ваших актеров. Да, господа, строится новый мост. Но неужели вы думаете, что ваша жизнь от этого станет более совершенной? Волк в овечьей шкуре. Но овца не сможет управлять овцами, тем более — волками, а вас, господа волки, большинство. Что делать! У вас именно тот пастырь, которого вы заслуживаете. По крайней мере, я равнодушен к вам, что значит: я люблю всех одинаково и сохраняю разум. Избрав другого, ничего не измените. А для меня — отсрочка от ванной в загородном доме, известном только мне и одной женщине, ныне далекой, где в пенном кипятке так удобно набухают вены и лезвие всегда под рукой.

Декаданс — а — декаданс. Итак, пакт о ненападении.

Ну что же, еще три года кордебалета впереди. Я ведь и в самом деле старый, господа. Мне ничего не нужно.

Жизнь должна надоесть окончательно. Следующий инфаркт будет последним. Сердце ни к черту.

Повезло. Все остается на своих изменчивых местах, и то, что нравится тебе, по — прежнему не нравится мне. Год назад, когда ты вернулась из больницы, я думал о том же. Меня рвали на куски словно нарочно.

Не было времени шага ступить. Но в тот вечер я выбрался к тебе, как Гарун Аль Рашид — не уверен, что удалось перехитрить собственную охрану, но никто не мешал. Твоя дверь была незапeрта. Я вошел.

Тени, расходящиеся по стене как слепые. Тишина спальни. Сумерки таяли в хаосе комнаты, будто в распущенных волосах или ночной детской, где забыли прибрать игрушки. У постели покоились маленькие туфельки уставшей торопиться женщины — две маленькие половинки, брошенные словно галька на дно залива. Из груди моей поднялась печаль и начала заводиться, словно юла, втягивая в центр вращения. Влажная вьюга тоски… Здесь была ты, будто оставили плащ на спинке дивана. Складки, полутьма, окно сквозь деревья и крышка столика, и погасшие ночники у изголовья постели заключали тебя, и с веток свисали погасшие лампы, и мягкая пыль у комода, словно пустившего корни, и безупречная гладь паркета — все было светом Луны, бога грешников, и здесь — алтарь. По ночам ты сгущалась в обреченный комок и обретала мягкость, и нигде, кроме этого мира, способного уместиться в игольном ушке, найти тебя настоящую было нельзя. Я стоял немного растерянный, чувствуя, как совершается оборот Земли в сторону темной стороны Солнца и наверное плакал, — наверное, потому что было это невозможно.

Внезапно сзади вспыхнула дверь и брызнула светом, и обожгла позвоночник. Твое восшествие было обыденным, и мы, посвященные в тайну печали, долго смотрели друг на друга. Руки были чужими, глаза тяготили лицо, а ты уходила еще дальше, дыханием касаясь моих волос.

«Здравствуй», сказала ты. Я, кажется, наклонил голову и ты пробежала рукой по воздуху, пытаясь определить, где кончаются пределы пустоты и начинается неизбежность. Твои пальцы легли на мое лицо… Но минутой позже мы вспомнили, какой сегодня день недели, месяца, века, мы вспомнили цифры и слова и других людей, и с ними вернулся непоправимый ужас памяти, и немного помедлив, мы окунулись в одинокий, словно лесное озеро, разговор.

В своей квартире ты предпочла речь как лучший способ молчания. Я делал вид, что ни о чем не хочу спрашивать, кроме пустяков, и ты была благодарна. О прошедших днях мы, конечно, предпочли не вспоминать.

Ты что-то рассказывала о своей кофемолке — все было для тебя одушевленным, и эта машинка нравилась тебе потому лишь, что была строптива и заставляла замечать: ты и сама такая, вы ссорились не на шутку, чтобы помириться за чашкой кофе, — ее ты выкупила из рабства у чудовища Универмага и теперь гордилась, что она здравствует и свободна, радуясь еще больше от мысли, что ее смерть могла произойти в твое отсутствие, но не произошла, и это достижение ты приписала себе, кофейный мой, ослепительно темный ангел. «Как хорошо тебе», — произнесла ты, вдоволь намолчавшись в ходе монолога. «Идешь в город… Как… я не знаю, как называется это место, но хорошо там, а в конце — дворец, огни, переходы, колонны… Как хорошо тебе…»

Хорошо. Я и забыл, что есть такое дикарски уютное слово. Всегда мешало то, о чем ты грезила в своей маленькой квартирке. Впрочем, жизнь не может мешать… Что же тогда было, Мари?.. Вдоль мостовых уплывал такой северный вечер, тяжелый и пустой, что подхватив под локти уже не отпустит, не наполнив теплом небытия. Чистые безлюдьем улицы, сумерки, обрывки слов. Я стоял на месте, а планета менялась подо мной во времени и булыжниках тротуаров. Я хотел уверить себя, что будто печаль я поселил во дворце, а город остался под защитой прошлого, чистоты, преданной мною трижды до первых петухов. Немного погодя я уловил себя на желании вернуться на свое обжитое кладбище. Я не сбежал. Даже не отступил. Ибо некуда, кроме дворца. Мне трудно вспоминать.

Следовать ввepx по течению крови. Этот красный запах… Не могу отделаться от него. А когда — то он манил, запах власти. В ней нет никаких противоречий.

Власть противоречива только для тех, кто обделен интуицией. Нет людей глупее, нежели прагматики. Все просто, но как это объяснить? Ни доморощенные аналитики, ни другие «пророки» — никто меня не ждал.

Прежний Хозяин истлел еще находясь на троне, и тема преемника волновала всех, но я мало интересовался прессой. Страна сходила с ума от кризизов и неуверенности. Страна хотела почувствовать твердый член, и я вошел в нее. Но я не хотел ее. Никогда не хотел, а теперь меня просто воротит. Они хотели всего лишь покоя, а я хотел твою душу. Власть сама по себе не имеет большой ценности. В нее может вляпаться каждый, если выкинет из головы священные инстинкты и будет достаточно последовательным. Но сейчас это нелегко. В Черную Эру трудно все, что ведет к падению, потому что ад и каверны пользуются повышенным спросом. Они — ценности. К ним не протолкнуться. Все извращено до предела, цель воспитания — перевернуть мир с ног на голову, с самых нежных лет. Но мне было легко; меня вела сложная по своему происхождению сила и очень простые мотивы. Я часто думал о них…

«Я принадлежу тебе, но ты меня отвергла». Вечная тема, не так ли? Все истины банальны. Видят боги, последние 20 лет были сплошной игрой. Мой брак с народом стал сугубо платоническим. Чувства плясали перед объектами чувств. Огненные щупальца желаний ласкали людей, предметы, понятия, и не соприкасались с ними. Как это объяснить? Наверное, впустую я завел речь об этом. Ты видишь меня изнутри. Без оболочек, искажающих истинный вид, и без вида. Но мне нужно высказаться. Это единственное, что осталось во мне и держит среди проросших корнями деревьев. Все истины банальны. Ярки только заблуждения. Душа не умерла.

Она лишь деформировалась, проникнув кровь и кости; каждый мой волос источал одухотворенность. Я был так велик, что не сделай я последнего шага — и толпа сожрала бы меня на завтрак, а ведь я только что сошел с креста. Тело кричало от боли, но мир был ясен как младенец. По крайней мере, я не лгал о небесах.

Терять было нечего. Я родился с тонкой кожей, что для этих условий — уродство. Хочешь жить — наращивай слой за слоем, становись броненосцем, камнем, чем угодно, но только не самим собой. Мои мотивы непонятны и смешны — если б они их поняли. Вспомни, как любят они высказываться о свободе, счастье, радости. Они словно пытаются поставить вопрос, но отвечают на него бессмысленно и торопливо. Они понимают, что проиграли еще не начав бой. Цепко хватая удовольствия от секса и жратвы, они отталкивают все остальное. Когда они забыли, что были и будут богами, что смерть гораздо менее реальна, чем секс, они стали давить на три кнопки — смерть, секс и собственное эго. Я не моралист и отнюдь не против «радостей плоти», как изъясняются истинные моралисты, и страдание невозможно любить, если ты еще не в полной мере христианин, однако всему есть предел. Они помнят, что по большому счету предела быть не должно, но требуют беспредельности здесь, сейчас, под низким выбеленным потолком. Как видишь, со времен наших идиотических предков, тенями слонявшихся по Земле, мы в сущности мало изменились — разве что сильней упорствуем в ошибке. Вокруг этого упорства вращается все что им известно.

Впрочем, порой они не против правдоискательства, но в лучшем случае их поиск заканчивается шуткой. Я хочу внести ясность в этот мутный поток, немного продолжить его, ведь без этих трех вещей, свободы — радости — счастья, жизнь превращается в ад. Я очень любил свою мать — это чувство было сродни почитанию.

Никогда не сомневался, что женское начало сильнее мужского, говоря в отвлеченном смысле. Любое действие имеет предел. Мир так устроен, что его активная часть меньше пассивной. Натиск взрывается и уходит обратно в матку Времени, Начала и Предела. Но нет ни активного, ни пассивного начал. Есть только Бог — Бог, ничего не творящий, Бог, который выше всех вселенных. Он ни в чем не участвует, но что бы мы делали без его Любви? Бывает воодушевление, когда энергия толпы струится по твоим жилам, но энергия сама по себе ни добрая, ни злая — она божественна.

У нас общая душа, Его душа, которой не бывает ни больше, ни меньше. Он не умирает, что значит — смерти нет. Как это преступно и смешно — просить Бога избавить от соблазна. Оставаться полуидиотом древних рас. Мы врываемся на землю с криком, как в бой, и умираем с проклятым оружием в руках — и только немногие способны покидать мир тихо и без суеты. Достаточно только принять все, что существует. Земля обречена — ведь мы сами просили счастья. Иногда происходит так, что забота взрывается, поезд сходит с рельсов. Так бывает во время больших войн, в настоящей, абсолютной любви.

Обычно считается, что в этих случаях «умирает эго».

Но на самом деле Эго только рождается. Все в балагане падает, и зависимость в первую очередь. Дело тут не в какой-нибудь идее или в родине, вещах натянутых и абстрактных. Дело в нас самих. Мы устали бояться смерти, Мари. Мы устали заботиться. Дух вырвался на свободу, в свою родную среду. Смерть заслуживает только презрения. Похороны других — это похороны других.

Так зачем дурачить себя страхом? Мы приняли полную ответственность и стали собой. Попробуй-ка объяснить кому-нибудь, что главное — не победить смерть, а научиться жить с ней. Та или другая проблема, этим или другим образом, вывод один: мы не в идельном мире, мы не вечны. Но ясность не в моде. В твой адрес в лучшем случае покрутят пальцем у виска, а иногда за свободу убивают. Это прекрасная смерть, Мари. Твоя смерть.

Попробую объяснить дальнейшее… Мари, в те далекие годы я простил тебе, но не другим. Мне казалось, они любят, когда горит земля, хотя горел я сам… Я искал оправданий — себе, другим — и мне казалось, что единственным оправданием жизни Роберта была его молодость. Тогда он мог позволить себе поверхностный взгляд на вещи, потрясать радостями плоти как флагом и пренебрегать другими. Повзрослев, он превратился в монстра. Он агонизировал — ни во что не верил и кипел сумасшедшей энергией, направленной на разрушение. На все живое он действовал как смерч.

Когда его фирмешка умерла, я принял его в штат своей администрации. Ему поручили крупные финансовые проекты. Срок, который я отвел ему для суицида, равнялся ровно 365-ти дням, ведь Роберт был готов к последнему шагу.

Я старался не упускать Роберта из виду, чтобы не пропустить момент, когда похоронит в себе все кроме пресловутой жажды удовольствий. Такие изменения бывают, и очень часто; эта революция не ведет к новой жизни, даже к самой извращенной жизни. Она засасывает и попросту сжигает в себе все, что осталось от прошлых заслуг. Я позаботился о том, чтобы Роберт получил возможность иметь больше денег, больше купленной свободы, но возможность не означает осуществление. Он бесился — вначале сдерживаясь, затем откровенно, он отдалился от всех и ушел с головой в свою похоть. Он превратился в объятую пламенем ракету и в один прекрасный январский день сгорел — точнее, погорел, поскольку информация о всех его теневых сделках была у меня на руках. Все было очень просто. В его кабинете появились люди в штатском и увезли Роба в тюрьму. Ему светило пожизненное, но в последний момент, после того злосчастного разговора в больничном парке, я решил изменить его судьбу. Он вышел на волю и сразу попал в другую тюрьму. Он получил священнический сан. Не сомневаюсь, он закончит свою жизнь кардиналом.

* * *

Однако забавные вещи происходят… Эту «Тойоту» за нами я видел по дороге к твоему дому. Несколько раз она промелькнула на обратном пути. Фальшивое инкогнито. Крыши домов, обступивших твой подъезд, наверняка были усыпаны снайперами. Этот серый «Ауди» впереди тоже мелькнул по дороге… Утром я заметил, что осадка «Вольво» увеличилась на несколько дюймов.

Значит, стекла тоже поменяли. Паранойя?.. Нет… не думаю. Никогда не давал скучать своей охране. Для них я — неуправляемый идиот, от которого исходят случайности. Такова их работа — оберегать меня от людей и Господа Бога. Бесплодные усилия, господа.

Сколько лет еще продержусь? Не вопрос… Может быть, несколько минут. Может быть, несколько лет. Пока не закончится негласное перемирие.

Власть… Я легионер, брошенный армией. Стою во мраке с бесполезным мечом. Впереди, позади — пустота. С кем я должен сражаться? Какой ангел? какой черт? Зачем рубить их надвое, черное и белое?

Прочь… и два шага вовнутрь. Два шага назад. Ни одного желания. 50 лет — не Бог есть какой возраст.

Привычка потреблять продукты, привычка заниматься делами с людьми, каждый из которых ждет момента, чтобы вцепиться в глотку, привычка делать секс. Увы, сильными не рождаются. Душевные катаклизмы той далекой зимы уложили пышущий жаром труп Алекса в постель. Дни полумрака и ночи света. Три старухи выхаживали меня, три духа прообразов, истачавших аромат сомы; теплое море огромных, потрясавших воображение перин порой навевало мысль, что в недрах его, в маленьком теле зарождается сила для рывка из плена, рывка, бесполезного для меня, но важного для жизни, опустившей меня в человечий вид. И появилась внучка одной из старух, кровь играла под ее белой толстой кожей и слова дразнили, ее имя пробуждало память о жизни. И я подумал, что зима прошла. Тело очнулось первым и парализованный половыми гормонами разум впился в спелое ее тело — с душой, не способной любить. Ее звали Ева. Ее ты видишь на парадных портретах рядом со мной.

Наступило время. Все труднее было реагировать на жизнь так, как реагируют живые люди. «Мир есть реальность, данная в прекрасных ощущениях, — говаривал Анатоль. — Все паскудное нереально».

Анатоль — образцовый хомо сапиенс. Он осознает свои ошибки, но не настолько экзальтирован, чтобы их исправлять. Его, как говорится, еще не прижало.

Наш Цинна продвинулся гораздо дальше Анатоля.

Он давно пережил ту интригующую ненормальность, что отличает всех прирожденных поэтов. Это забавная история, такая же невероятная для тебя, как факт существования зимы и зубной боли. Цинна тайно упивался отзывами о себе как о человеке, очень остро чувствующем время. Клянусь Аполлоном, так и было, но ни с того ни с сего начавшие хвалить его критики уперлись в самое заметное, и в последние годы это «обостренное чувство» превратилось в полный бедлам.

Он ставил перед собой часы и дрочил как горилла, возбуждаясь от движения секундной стрелки. Большим несчастьем для него было кончить раньше или позже звонка будильника, который он подводил перед актом своего единения с временем. Вскоре Цинна пришел к заключению, что поскольку он равен ангелам, кои суть время, то имеет право на собственный алгоритм, и последний наверняка содержит в себе колоссальное откровение. В его квартире все было увешано часами, но только одним он поклонялся как Богу. Не знаю, в чем тут причина — может быть, они отсчитывали минуты его самых горячих свиданий, и тогда выходит, что некто из возлюбленных двуногих стал поводом для его сумасшествия, однако ведь иначе не бывает. Да, немногие из наших общих знакомых избежали психиатрических клиник. Ты не выдержала сама. Тогда, в том декабре пять лет назад, тебя никто не гнал на прием к врачу, кроме ужаса, заменившего тебе ощущение бытия. Ты пришла самостоятельно и, видимо, твой страх заразил врачей, потому что они сразу согласились с твоими опасениями. То была первая и предпоследняя госпитализация. Я не знал всех подробностей и целый день провел как на иголках.

Моему премьерству едва исполнился год. Мы гуляли по больничному парку в одиночестве. Ты не видела охранников, мелькавших среди черных декабрьских деревьев, и я старался отвлечь тебя от слишком пристальных взглядов вдаль. Ты сказала, что мое место незаконно и грешно. Я понимал: ты не говоришь о средствах, приведших меня во власть — они, эти средства, не изменились за последнюю сотню веков. Ты говорила о том, что человек не должен управлять людьми. Он не побеждает драконов, спрятанных в народе — в каждом из людей, он не победил их даже в себе самом, и что дракон мудрости здесь — изгнанник. Что Бог проклят людьми, а не люди Богом, и Он оклеветан настолько, что самые безумные поэты прошлого кажутся сейчас святыми. И что, наконец, я сам становлюсь воплощением тьмы, ее огнем, но не солнечным богом. Я только пожал плечами. Мои соратники, услышав эти речи, зашлись бы от хохота, но злость не помогла мне найти правильные слова. Мое объяснение прозвучало бы слишком запутанно, а на легкие слова я не был способен, видя, как ты распадаешься на части, превращая все чем ты была в уродливый шлейф за столбом Света. Ну разве сейчас тебе не открылось простая вещь: только так и должно быть в это переломное черное время, что я старше многих и младше других, что я — человек, потому что сражаться с туманом меня толкнули такие простые, такие земные чувства? Воплотиться в драконе несложно. Только будет ли он драконом Знания? За всеми этими вопросами — в суете театра ты видела в них пафос и больше ничего — не кроется ни современная поэзия, ни современная философия, ничто современное не кроется в них. Я мечтал о прошлом. Я ждал волну, которая вернется с новой пеной, и выбросит на берег тех, кто может все это принять. Каждый считает себя мудрым — хотя бы даже в самом мрачном уголке души, и я такой же. Вся разница моя перед другими заключалась только в том, что я не боялся их иронии и страха перед колоссами, потому что я жил в иронии и колоссах, и смотрел на них не отрываясь, как смотрят в окно из салона машины, думая о своем. Зачем?.. Нас окружает неописуемое. И хоть бы кто — нибудь нашел в себе мужество согласиться с этим фактом. «Такие, знать, времена», как говаривали мои дядюшки… И в чем — то они были правы. Такие времена.

Хаос наших встреч. Бездна. Всем, о чем я могу судить, я обязан сейчас этой пропасти. Она простирается там, где у меня когда-то находилась душа. Теперь эта живая каверна отравляет минуты радости и включает сотню децибел в минуты тоски. Истоки всего этого можно объяснить врожденной религиозностью. Впрочем, возможно, я ошибаюсь. Душа осталась, но в ней царит пустота. Я стал религией чего-то Неизреченного или Бессловесного, и как во всех религиях, здесь нет бога, а лишь хороводы вокруг его засушенных удес.

Да, я где-то видел его, но не помню, где. Мне также трудно сказать, как он выглядит и выглядит ли он как-нибудь, потому что его вид не имеет никакого значения. Я прикасаюсь к лацканам своего старого пиджака так, словно прикасаюсь к нему, и возникает ощущение, что это все — из одного материала, и это что-то проходящее навылет. Завтра все будет совершенно другим, не останется даже памяти. Все так, будто мертвые восстали из могил и ходят среди живых, посещают магазины, смеются в курилках, занимаются сексом, убивают время на работе, провозглашают ценности, грабят, воюют, умирают вновь, и никто этому не удивляется, потому что удивиться должен я, а меня давно уже нет. Трогаю кончиками пальцев кружку с чаем, и такое чувство, что я видел ее во сне и теперь могу прикоснуться, но это ничего не меняет. Это так чудесно, милая Мари… Каждая секунда — миг новорожденный. Каждая секунда встает в полный рост. И эта свежесть!.. Равновесие стоит лишь на глобальной хрупкости. Стоило бы подумать о равном положении яви, нави и так далее, о какой-то отдаленности и присутствии всего одновременно в одном месте, но не покидает предчувствие, что это будет снова прохождение сквозь холодный туман, когда чувствуешь свои пульсирующие вены и тело, продвигающееся сквозь холод. Стоило бы разглядеть что-то объективное, и убедительное настолько, чтобы качнуть весы и поверить, что твоего ничего нет в пределах, где мысль настолько реальна, что теряет способность абстрагировать. Свет или хаос — на самом деле нет никакой разницы. Должно быть только вращение, — так я пытаюсь себя успокоить. Может быть, и в минуты слабости я склонясь к этой фантастической версии, порядок распался лишь потому, что по воле судьбы или кар мы, или как еще называется этот глобальный водопровод, мне суждено было влюбиться в тебя и умереть в любви и страдании, но лишь не в том, что есть сейчас, и я принял бы эту версию, если бы не знал, что хитросплетения судьбы намного гибче и непредсказуемей, чем возможности моей мысли, разбрызгивающей слова, но никак не способной плыть параллельным курсом. Божественный водопроводчик оставил бутылку с портвейном, схватил свой вантуз и, матерясь скрытыми символами, отправился из подвала, что подобает сантехнику-богу, или с крыши, что личит богу-сантехнику, на промежуточные этажи прочищать чье-то мировоззрение. Обо мне он забыл как о случайном инциденте, поскольку количество сбойных файлов на его винчестере тоже имеет место и мой случай не превысил критической отметки). Я иду в темноте — как говорят летчики, по приборам, но если соотнести себя с другими камикадзе, скажем, с подводниками, то ситуацию можно назвать вполне естественной, за исключением того, что искаженное видение объектов посредством перископа стало надоедать.

То и другое, небеса и огнь подвальный, вместе дают пурпур, и это значит, что разницы между тем и другим нет. Это ровная орбитальная линия и она никогда не пересекается с базовым уровнем, разве что в момент катастрофы, но где тут верх и где низ?

И тем не менее, я продолжаю разделять мир на то и другое. Я болен, я очень серьезно болен. Никто не сможет излечить или даже поставить верный диагноз.

Эта болезнь — такая же правда, как рождение и смерть, ибо все это болезнь и одиночество. Может быть, то, что происходит со мной — касается только меня, и это самое ужасное. Я могу привести к себе женщину и бурно провести время, и отдать отравленные соки, но сама мысль о радости вызывает боль. Я знаю, нужно время, чтобы дождаться созревания сил, и тело найдет одежду, найдет копье и броню, а пока — лишь обнаженная болезнь как благодарность, как подарок небес, болезнь, затерявшаяся в складках простыней и сплетениях воздушных потоков, сочащихся по замкнутому кругу. Если сейчас и появится некий импульс и я смогу сделать шаг, он станет только каплей в море, ведь я не знаю, куда и зачем идти.

Я могу перенести свою разбитую суть, я могу вынести самое сильное унижение, и отдать свои больные глаза, и обманчивое тело, своим былым возлюбленным, всегда чужим, лишь когда со мною происходит что-то подлинное. Ты понимаешь ли меня, мой ангел? В конце концов, любое перемещение в пространстве приводит только к одному: к пустоте, и я лишь конвертирую забытье в движения тела. По этой же причине я не двигаюсь с места, и нет никаких сил. Сила — не всегда возможность… Я могу встать, я могу, черт побери, но…

Эмоции — еще один бессмысленный порыв. Как легко сейчас думается о всем безнадежном, об этом мире, снящемся кому-то через мои сны, обо всем, что так долго вколачивало гвозди в мой мозг. О, это современное распятие! Но Боже мой, я не желаю подвигов и преодолений; я хочу переполненного, роскошного мира, где я буду не чужим, где я ни к чему не буду касаться, и это будет мир истинное силы, истинных возможностей, ибо настоящая возможность — та, которую мог реализовать, но не стал. Я не нуждаюсь в оценках: я нуждаюсь во встречном огне. Я давно перегорел и не хочу твоего тела: я хочу Вселенную, скрытую в тебе, твое дыхание, Мари, и так было всегда, однако снова все отклонятеся, будто участливое и равнодушное лицо санитарки.

Когда-то уже случился перелом в событиях. Мозг не выдержал, породив еще один фантазм. Давним февральским вечером, когда я вышел из твоего подъезда, на меня наплыла такая полнота и отчаяние, что не закрыв глаза я ринулся в Пространство. Ветер бронировал скулы, ноги продолжали нести к трамвайной остановке. Я бесновался от мысли, что разрешил себе, что нахожусь в зените и скоро перестану быть в этом, hicce, здесь. Кем я стану? Кем я был? — от двух этих заноз я избавился легко и с наслаждением. Все умерли, или я умер для них. Что же происходит сейчас?

Если бы я мог сформулировать это или представить в своей собственной опустевшей, гудящей от ударов древнего молота голове. Теперь каждую ночь я бросаю на кровать владельца моего созвездия и перехожу границу. Из мозга вытекает алая, туманная, дымящаяся кровь снов, зараженных надеждой. По подушке она сбегает на пол, испаряется под солнцем, делая воздух темнее, когда я проснусь.

Итак, проблема самоидентификации. Я начал задумываться о себе, и это нечто совершенно новое.

Это все равно, что рассматривать дыру в кармане.

Естественно, я понимаю: рано озирать себя в тоске, но этот срок ни о чем не говорил только древним. Для нас я — очень старый, или еще не рожденный. И если отбросить верхние слои — шизоидную бодрость иллюзий, мандибулы амбиций, упования, религиозное витийство — останется простая вещь. Жизнь складывается трагически. Точнее, складывалась когда-то. В настоящем я не чувствую ничего. И все — в кажом вдохе… Привкус минувших трагедий и предчувствие настолько разреженное, что один предмет без труда переходит в другой, смешиваясь с непринужденностью гераклитовых медитаций.

Нет, Мари, я не раб своей лампы. Должно быть, я шел к этому осмысленно и просто не ожидал, что все окажется таким глубоким, настолько, что выбраться из этого, чтобы посмотреть со стороны, затруднительно до крайности. Это похоже на беспокойство, но, скорее всего, представляет собой некий сквозной вид покоя, к которому приходишь внезапно и никак не можешь его ощутить, понимая, что это просто существует и не нуждается в твоих доказательствах. Когда это случилось впервые? Когда я заметил? Забавный вопрос. Если я начну доказывать, что время — это кастрюля без крышки и дна, и, стало быть, не кастрюля, меня спросят: а что же это, в таком случае?

Дело не в малочисленности метафор. Дело в их обилии.

Все метафоры — микробы, не образующие формы, но лишь танцующие на площадке какой — то отвязанной молекулы в солнечной системе воспоминаний. Забота о словах становится чисто номинальной. Это не анархия в ее уличном представлении. В этом нет, я точно знаю, и того хаоса, что делает из человека животного (но не свойственного животным). Что-то во мне, что не может умереть, обострилось до крайности и стало спокойным, очень уверенным в себе, даже касаясь внешних границ души. Дно это или вершина — вопрос неуместный. Гораздо лучше было бы, примени я способ отрицания — non, nec, neque — однако вряд ли этот способ приведет к желаемому, то бишь четкому определению. Для определения нужна база. Нужны предпосылки, чтобы быть верно понятым. Но я не нахожу таких предпосылок. Остается лишь провисать как кабель на городских фонарях, изливающих безучастный свет в этом странном путаном стиле, очень напоминающем наигранность.

Сейчас мне ясно, что действие — это когда ты можешь двигаться не столько сам, сколько можешь двигать все, но действие растворимо. Меня больше не уносят сверкающие струи, словно зависла картинка на экране монитора или движущийся человечек в 3DAction приобрел героические способности благодаря вскрытому коду. В те поры мои знакомые, не сумевшие заработать много денег и по этой причине пребывающие в мстительной подавленности, долго ждали от меня переворота, зверства, пинка в яйца обществу, и хоть общество крайне нуждается в таком акте, я их разочаровал.

Меньше всего мне хочется быть героем для этих червей.

Их презрение к людям, а не к себе, презрение — прозрение, которое могло помочь им родиться заново, подпитало туман, начавший сгущаться надо мной шесть или двенадцать месяцев назад. Они считают, что я отяжелел. Да, я отяжелел, но это тяжесть кислородного гноя, затекающего в мои легкие. Их бесит моя невредимость. Я не изобретаю изощренные миры, чтобы в них спрятаться, не врачую с дубиной в руках, загоняя всех в нормальность, не проповедую более четкий УК, более безопасный секс, более здоровую жизнь, более сильную силу, более гуманную конституцию, да поможет нам Бог. Я не верю во все это, потому что я не дикарь. Мне незачем придумывать для себя клетку. Моя забота о ближнем заключается в абсолютном недеянии, пусть и вынужденном или непонятом пока. Все молятся на придуманную крышу над головой. Мои знакомцы — холостые, бездетные, женатые, отцы-герои, матери-проститутки, богатые, нищие, христиане, зороастрийцы, иудеи, вудуисты и те, кто верит только в деньги — все они желают того же, что и все общество, а именно — безопасности, чтобы жить, но в галопе за безопасностью они потеряли свою жизнь. Все, что я слышу с детства, крутится вокруг безопасности, должной прийти извне, если все возьмутся за ум и перестанут пакостить. Одни в юности посвятили себя охране общества и со временем стали главной для него угрозой, другие отгородились деньгами от всех, но их собственные черти от того стали только ближе, третьи послали безопасность на три графемы и вызвались платить тюрьмой и смертью за один головокружительный глоток свободы, но я знаю их, и ни один не бывает счастлив и минуты, а сейчас их начинает рвать дракон безопасности; они жертвуют ему всем и в итоге теряют последнее.

Для меня это так очевидно, но мне очень трудно обвинять их. Тех, кто боится откинуться на главную точку опоры — самих себя. Я недалеко от них ушел.

Как полагаться на себя, если ты не знаешь, кто ты?

Можно говорить об этом месяцами без остановки, но чем сильнее поднимаешь плоскость пустоты, чтобы заглянуть в изнанку, тем дальше катится прочь ядро сути.

Простой вопрос — «сколько времени?» — вызывает панику. Мне всегда раньше казалось, что вопросы об истине есть пример праздности, искусственности, — одним словом, менталитета. Вполне понимаю длительность. Это понимание делает свободным, потому что длительность естественна. Истина — поток изменчивый, нужно лишь расслабиться и влиться в поток, реагируя на внешнее с исключительным автоматизмом, и окажешься в ее эпицентре. Все находится во всем, они чувствуют это, хоть и не отдают себе в этом отчет. Время — слишком надуманная категория. Праотцы-Хранители выродились в жрецов, некоторые из них — в ученых, ученые — в формалистов, и результатом этой мутации стало открытие Времени. Сборище рубрикаторов отошло в сторону от потока и упаковало все живое в брикеты. Мы живем в упаковке времени, которое зло и всего лишь мгновение, но когда вы проголодаетесь, и взыскуете живой длительности, вам не дадут развернуть брикет.

Цивилизация превратилась в супермаркет, полный упаковок с диетическим содержимым разного веса, объема и консистенции, и открытие денег было не за горами, а с деньгами расцвели все пороки ума. Что касается ассортимента полок, вы можете утолять свой голод мечтой, подпитываемой наукой и прессой, а также плотью продавщиц и целлофаном. Время они продают на развес. Минимум — миллисекунда, максимум — диетически отмеренный срок жизни, и никакого холестерина. Все это лишает меня рассудка… Будущее и прошлое не имеют никакого смысла; все произойдет со всеми. Между парой секунд проходят годы, между годами — мгновения, а ошибочная доктрина режима не выдерживает критики. Мое время всегда текло свободно, если другие не загоняли его в трубу. Мои сутки всегда — растяжимое понятие, совершая свободный оборот, завиваясь в круги, спирали, вытягиваясь в эллипс и никого не спрашивая о правильности своего поведения. Можно понять практический смысл открытия Времени — ибо нужно сеять и жать согласно космическому распорядку, и поклоняться богам, изобретенным для народа относительно поздно, — но к чему сушеные филологические изыски? Все эти преждепрошедшие, послепрошедшие и преждебудущие — ведь можно обойтись простым описательным способом, быть может, более многословным, но и не таким замороченным. Я не хочу назвать себя героем, но мне известно только одно время, и это — вечное настоящее, волна, поглощающая все на своем пути. Не сходи с волны, не относи губительные изменения к себе — и почувствуешь пресловутое дыхание вечности… И хотя мне приходится прибегать к болезненной процедуре — использовать брикетное время — но видят небеса, не я тому виновник, и не ты, бедный мой ангел.

…Отойти далее в толпу. Опыт вливания в дождь.

Центробежный круговорот Града Божьего. Все сжато, готово к взрыву, но взрыва не будет. Дойти до самого края, увидеть остов. Он жарко сияет, этот цветущий шест, на который нанизана даже амеба. Она — из всех.

Нечто, или просто бог, но не Бог бога… Огненный ясень рвется в бой, к самой кроне. Стонет Один, пригвоздивший себя копьем. Улицы — ветви. Корни питают меня. Сердце судорожно поит нутро, проталкивая глотки дыхания в узкие горла вен. Иду по улице, воздух настолько разреженный, что невольно замедляю шаг. Тот, кто хоть раз достигал отчаяния, поймет меня. Кто знает, что на самом деле у отчаяния нет края, как нет предела у нужды и несчастий. Я понял его природу, но не как микробиолог, а как часть его.

Всякий, кто сумел выдержать первые его спазмы, награжден дивидендом ясности, ясности без упований, и здесь отсутствует ритм, иллюзия, прилив — отлив. Это воздух, который вскоре перестаешь замечать за фальшивостью сравнительного материала. Именно здесь, в этой точке рождаются религии. Это самый легкий выход, и я знаю, что на него способен каждый, кто не в силах выдержать безнадежной ясности. Воистину, я не вижу причин поклоняться пророкам. Тысячи людей изведали место, в котором те родили своих идолов, где рожали Моисей, Иисус, и еще многие, многие.

Тысячи могли сдаться подобно им, или выродиться в зверей, но я бы не променял минуту, проведенную в этом обнаженном крике, на годы прыжков по водам пустоты и всю вечность в их небесном коммунизме. Это игра, и это очень серьезно. Это игра сама по себе, казино для тех, кто поставил последние деньги, а с ними — представление о деньгах, ключи от дома, идею дома.

Ты не понимала христиан, потому что читала Евангелие без пиара и подсказок. Ты видела его гениальной и очень тонкой пьесой, поставленную пьяной командой НХЛ. Я объясню тебе…

Да, его слова достались расе костоломов; какого ты ждала зефира? А он был человек, но исполин. Он отряхивал с себя и плоть, и душу, а в пустыне его соблазнял ум — его собственный ум, и твердил, что выгода, что удовольствие, что власть. Вряд ли Иисус не понимал, что его ждет и обратная сторона. Это не расплата: просто так устроен мир, а он хотел вернуться, прочь из мира. Вряд ли он не понимал, что Дьявол — это и есть эго, а слуга его — ум. Убрать эго — не станет ни добра, ни зла, ни человека.

Останется лишь неописуемая чистота, что длится и длится, и этого ни сказать, ни помыслить.

Но что же было дальше? Победив свой эгоизм, он не стал свободен. Осталось нечто, что он называл Богом, и что было противником ума. Победа была временной.

Ненастоящей, как все земные победы. И потому на кресте он кричал, и звал того, кто дал ему победу, и ждал увидеть некий образ, но накатила волна цунами — и смерть стала абсолютной. Легионер ударил копьем — и бог умер. Тот идол, для которого есть черное и белое, друзья и враги. Последняя опора разлеталась в щепы, и наступила бесконечная свобода. Вернулся воистину Бог.

Я не посещал балетные залы теологии и никогда не отбивал поклоны — я носил эту огромную любовь в сердце своем неразъятой. Я был на месте Иисуса. Всю жизнь был на его месте. Всю жизнь хотел испытать, даже в своем ослепительном детстве, что это значит — пройти через крест, и куда ведет крестовая дорога. А дорога шла через сомнения и ужас, и тьму, и свет, и зной, и холод, и тот туман, что напустила мечта, упав на земную поверхность. В этой мгле я не видел собственные руки, но не сбился с пути ни на шаг.

Впрочем, я бессилен это объяснить. И в этом нет необходимости.

* * *

Помнишь, ты водила с собой дурно обмэйкапленное существо, которое звалось Рамоной. Конечно же, ты знала, что это вовсе не Рамона и также не Рамон, а пошлый андрогин, любовь к которым ты в себе скоропостижно воспитала, слыша мои рассуждения о счастливых расах далекого прошлого.

Должно быть, ты спала с этим существом, ибо оно вполне удовлетворяло твоему сексуальному верлибру, и когда я смотрел на вас, я думал, что вначале не было ничего, затем появился туман и из него вышла Рамона, и вывернула матку наизнанку, и в результате появилась вся наша проклятая раса. В те минуты я понимал, что околоплодные воды Вселенной давно отошли и все ближе механизированный огонь крематория, должный загнать нас обратно в утробу и сжечь не потребные нам оболочки. Возможно, думалось мне, некогда человек был двуполым, и любил себя как Бога и Бога как себя. У Него не было конкуренции, пока он сам ее не создал.

Теперь сложнее всем — Ему и, следовательно, нам. Найти свою вторую половину слишком трудно и не значит обрести покой; половинки слишком, чудовищно разъяты.

Это и есть изгнание из рая. Глядя на вас, я чувствовал, что любовь уходит от каждого и становится чем — то общим в том смысле, что она неуловима для всех, что мне пора бросать аспирантуру, потому что прогресс скоро станет невозможен и махнет на прощание драконьим своим хвостом, ведь если все это, Мари, будет продолжаться, разум взорвется к чертям и все исчезнет, навсегда. О, какую великую перспективу мы упускаем! Как это прекрасно — прожить свою последнюю единственную жизнь в огне и бешеном танце, а потом рассыпаться на миллиард частиц и больше никогда не соединиться во что-то целое, что умеет страдать, осознавать и пульсировать.

Прости, если напомнил тебе о том, что так ясно тебе сейчас, но есть в нас что-то такое, что не принадлежит ни другим людям, ни вещам. Даже нам самим это принадлежит лишь отчасти — скорее мы сами этому принадлежим, этой нити, на которую нанизаны все наши смерти, жизни, наши «я», словно бусы. Это звучит, быть может, банально; но это так, и дело не в том, чтобы сказать «нет» страданию и жить лишь для свободы, ведь спустя вечность мы окунемся в мир опять; мы все — солдаты и генералы, все одно, и мы воюем только днем, а я мечтаю лишь о ночи, которой не суждено погибнуть в лучах. Я говорю тебе об этом, понимая, что тебя уже нет ни в одной точке пространства, кроме меня, призрачного слуги в собственном доме. Ты умрешь с этим старым изношенным мозгом, и с этим мышечным мешком, что так устал прокачивать кровь в области новых фантазмов. Нет особого смысла в вечности. Мы снова придем в этот мир, но будет другая женщина, и будет другой мужчина.

Никто не рождается и не умирает, но в этом нет того значения, которое мы вкладываем в слово «всегда».

Кто прошел через настоящую любовь, тот обрел великий опыт. Отныне он ни к чему не привязан, и к себе самому в том числе. Находясь один в заброшенном холодном доме, он излучает огонь, он пропитывает им стены; он видит все без искажений и никому не принадлежит. Отныне он не раб, но сын.

Когда ты навсегда ушла, Мари, когда я узнал об этом, я провел ночь в своей библиотеке. Я взял тот томик Шекспира, который оставила у меня 20 лет назад. То была наша первая и последняя встреча. Ты учила по нему свою роль и оставила на полке. Я перенес его в книжный шкаф и с тех пор его не трогал. Я почти забыл о нем, и вдруг с жадностью стал его читать.

Я поглощал не строки пьес — только свою веру. Я видел серые дни в тепле своего чувства и никогда еще не был так спокоен, так глубок. Я смотрел на окружавшие предметы, на сложенные в стопку мысли, годы, письма и слова, все, что было сценой для моей тоски, и понимал, что абсурд — не более чем поза. Он возможен лишь в пустом сердце, в вялой бессильной душе, что вечно обманута разумом, тем разумом, что считает душу глупой и капризной. Мозг — всего лишь настольная лампа в доме, где хозяин — сердце. Если в нем нет любви, тогда бессмысленно любое знание, ибо ничего нельзя соединить. Святость — это цельность, а соединяет только любовь. Это не ощущение, просто закон вселенной.

Я не хотел рассыпаться. Я боялся любить этих людей, и цеплялся за тебя как за последнюю возможность — мне в ужасе хотелось вернуть себе все, что потеряно, и брошено в никуда. Лучшее название для мира — Любовь. Если нет самого главного, становишься зомби, и нет худшего наказания. Бог остается любовью всегда; он остается цельным даже в распаде, он остается таким же, каким был на заре. Он собирает все так, как некогда расправил, и будет в этом вместе с нами, вместе со всем, о чем мы знаем и не знаем, и всем, что узнаем когда-нибудь.

Бог мой, как это просто. И все это было рядом со мной… Прости меня. Прости меня. Все, что я говорил — беспросветная отговорка. Это грех человека, любого человека. Гордиться здесь нечем, милая, и я освобождаю тебя от сияющей лжи. Бог видел: твоей вины не было ни в чем. Прости, моя маленькая птица.

Откуда ты могла знать, что такое абсолютное страдание. Ты не могла быть наказана больше, чем могла понять. Я окружал тебя, окружал тем, что так ты ненавидела, от чего бежала, но я давным-давно был в тебе…

Шипя, успокаиваясь чревно, ползут мысли. Sumus quasi fumus. Я — дым давно погасшего жертвенного костра.

Сколько можно бродить опустевшими храмами, лаврами, пустырями, выкрикивая последнее имя Бога? Герой скончался, Мари, и был он некогда богом, ибо сам себя назвал, а сейчас — просто висит завеса дыма и аватары улетают в небо словно журавли. И сейчас — зима, в мае, июне, в самую жару — зима, ибо все вывернуто наизнанку. Подо мной лишь пустые гробницы.

Мы всегда были вместе, а я так долго рвался к тебе верхом на своих чудовищах! С меня довольно… Я хочу остаться в покое — с тобой. Надо вернуться. Там, на другом конце дороги, мой загородный дом. Никогда и никуда больше. Ступени, двери, красный ковер навстречу, как сочный поцелуй. И выворачиваются внутренности римского декаданса, дом-почти-тело, чужое всегда, балласт, дом, маленький снаружи, огромный внутри, как этот Баальбек, Городпогибшихангелов, и нет никого и нет лжи, только пространство спелой ночи и длинное эхо насквозь, и вокруг — зима в молитвенном когда-то саду и воздух, в котором осталась она, чтобы дышать ею, пока дышу, и потом стать ее дыханием, когда между нами ничего, нигде, никогда уже не будет. Время, слабы твои пирамиды. Я выхожу из их мерцающей утробы. Но посмотри, Мария: время не качнется, прокатываясь будто тяжелый диск бронированной машины, пылая, распадаясь на ходу и давя наши сброшенные тела. Как глубока борозда там, где стоял парень с улыбчивым взглядом и где теперь только брошена россыпь маленьких туфелек женщины, которой больше нет. Я прощаю тебя, Господи. Все твои преступления против меня, против нас. Не изменить твоих целей — Ты и сам не способен изменить себе. Так разбей же меня, как было до меня. Отпусти душу. Дай обнять этот зал ожидания: пусть ничего не будет вне. Отпусти, Отец, чтобы я отпустил Ее. К сожалению, жизнь начисто лишена драматизма. Кто — то становится, кто — то стал. Сколько можно изобретать шекспировские страсти на голом месте, — голом, потому что видимом насквозь? Сколько можно расширяться вдоль горизонта, одним уродством пытаясь компенсировать другое — неспособность двигаться вверх?

Я ли это, Господи? Нет, не было и не будет никогда…

Что я натворил… Что делаю… Отбил тебя от смрада, милая, чтобы похоронить вместе с собой. Глупо…

Банальны покаяния актера, но почему так все просто?

Разум кричит, я не могу больше его отталкивать. Можно ворваться в пропасть, как пылающий поезд, но у меня есть пассажир. Стоять великой мертвой пирамидой с двумя телами внутри, и агонией отравлять небо. Хочу, чтобы Ты жила. Но сделал гроб для нас обоих.

Будь же свободна, любовь моя. Вся жизнь перед тобой, пусть вернешься ты неузнаваемой и неузнающей, как потерявший и обретший память: я помню тебя, я узнаю.

И если Он простит, я буду ждать тебя в нашем Доме, если же нет, ты вернешься, вновь расположившись в мире двуногих и я хочу, чтобы было так. Ты вернешься раньше меня на восемнадцать, или двадцать, или сколько будет Ему угодно лет, а я буду ребенком, которого ты выносишь, и если случится наоборот и я займу твое место, я буду только рад. Это счастье: так будет.

Ведь это просто жизнь выплескивала себя, потусторонняя жизнь, клубившаяся призраками, а я ставил ей пределы, я хотел превратить ее в пруд, чтобы очистить его и сделать реальным. Но каждая волна океана захлестывала дамбу и я снова бесился, пытаясь вернуть плоды своего труда. Труд-пруд… какая чушь.

Бог — То, что на другой стороне. Здесь, в этой вселенной с ее богами-дьяволами, Его не было никогда.

Лишь Дыхание… Любовь… Думать о ней невозможно, а говорить бессмысленно. Я даже не знаю, что такое жизнь. И я давно не нахожу самого себя. Как это странно… И если не бояться пустыни, если не хватать куски, летящие от пьяных караванов, то жизнь могла стать такой величественной… И такой свободной! Кому я говорю эти слова?.. Я знаю… что всленная тожен смертна, что она исчезнет точно так же как началась, и все расстворится, все формы, все я, и сольются в одно, и что сейчас мы все — одно и всегда были такими, что все одно уже сейчас и ничто не разделяет, что я — такая же труха, такая же игра, такая же смешная астракция, как и все остальное. Господи! Как много лет прошло. Как долго я не решался признать это, и рвался вперед за собственной тенью! Только один шаг внутрь… такой маленький, как будто переступил с ноги на ногу, такой легкий, почти незаметный… Но как трудно дается он… И все меняется. Абсолютно все, и все, что я считал мостом, дорогой, улицей, опорой, крышей, домом, все просто исчезает.

Двенадцать лет… Холостой выстрел себе в висок.

Дворец правительства. Пространство застывает.

Массивная седая голова откидывается на спинку сидения и клонится на плечо. Охранник открывает двери.

Свет.

Алексей замолчал и отложил листы в сторону.

* * *

— Вот такая история, господа, — закончил Сухопарый.

— Это было последнее, что Вова наш создал. Потому, как только он поставил точку, то отдал мне аутоскрайбер и, стало быть, сиганул с поезда.

А что делать?.. Ведь мы умные люди. Понимаем, что ежели б не парнишка тот гоповатый, ежели б не любимая его супруга, да эта страна, да я, грешный, то кто б узнал о творениях Вовиных? То-то же. А нонича — гремит его нэйм! На всю эту комнату гремит! Да… Не умеем мы ценить таланты при жизни. Ну, я не говорю про книжку Вовину — может, он и впрямь был президентом своей души, только ведь лохов нынче к власти не пущают. И какие же выводы мы сделаем из этой назидательной истории? А вывод — вот! — воскликнул Сухопарый и сплясал чечетку. Отдышавшись, он закурил и добавил благодушно: — Извините, не могу воспринимать вас иначе, нежели вещь. К чему вы мне? Кто вы? Что вы? Заставить вас работать, как наше любимое есударство, или же мои коллеги? Не имею времени. Сделать из вас котлеты по-киевски? Нет, у меня есть лосятина. Так что лучше мне поступить по-другому. Да вы не бойтесь. Мы ж не варвары какие, не defrozen. Отнюдь. Мучить вас мы не горазды.

Просто убьем.

Цыряк облизал пересохшие губы.

— Ты говоришь, что над тобой нет закона. Понятия — это закон. Значит, ты — отморозок, — выпалил Батон. — Убивать невиновных неправильно.

— Ну… Нет. Пожалуй, нет, — раздумчиво повел зрачками Сухопарый. — Я не отморозок. У меня есть понятия. И, между прочим, кое-какие обязательства. И не только перед самим собой. Если понятия принять за религию, тогда в душе я набожен, как всякий истинный атеист. Зачем переступать через чувство меры? Чтобы пооригинальничать? Нет, я свое отбезумствовал. Да и вы, впрочем, тоже.

— Не нужно быть героем, чтобы убить и не быть убитым, — мертвея произнес Батон.

— Это ты точно заметил. Героем быть не надо. Мы не в древней Греции, господа! Мы в современной России. Здесь героев любят только мертвыми. Азия-с… Однако, господа студиозусы, вы меня утомляете. Я думал — вот, встретил братьев по разуму, а вы нигилисты какие-то. Эх, молодежь. Проглядели мы вас, по тюрьмам сидючи… Ладно, Сережа. Забирай. Надоели они мне.

Искренне надеюсь, что твоя Ирочка, нежный твой цветочек, останется довольна. Жаль, конечно, что она не сможет на это посмотреть, но ты уж как-нибудь успокой дочу свою. Итак — пора, мой друг, пора!

Покоя сердце просит!

И продолжил, когда Сережа схватил несопротивляющиеся жертвы обеими руками и потащил в ванную, к фаянсовому алтарю:

— Устал базарить я, и каждый день уносит частичку бытия…

* * *

Ладонин замолк. Внезапно Майя расхохоталась и вскочила с постели. Легкими шагами она полетела через гостиную на балкон. Ладонин услышал, как внизу с тяжелой мощью колышется океан: соленый крепкий запах затопил пространство. Обернувшись на секунду, Майя сверкнула улыбкой и красиво нырнула вниз, в тот же миг скрывшись в изумрудной глубине. Ладонин приблизился к перилам. Волны колыхались мерно и гладь была почти неподвижна. Этот старый, обшарпанный дом, панельная пятиэтажка вдруг слилась с архитектурным массивом планеты и меткая высокопарность их очень старого диалога не вызвала в нем стыда. Он понял причину: не могло быть лжи посреди океана. Ладонин встал на парапет и шагнул в ночные волны. И резвились они, словно рыбы морские, не зная ни времени, ни усталости, и вот, когда выступили из воды, начинался рассвет. Она поманила его на берег. Путь вперед был наклонным, упираясь в яростное небо. И поднимались они в гору, рядом друг с другом. И обступила их дюжина солдат, повернув в окрестный мир свои огромные зеркальные щиты. Солдаты сопровождали их, толпы уродливые окружали их, громко кричали, желая пробиться к ним, но обжигаясь на своем отражении, они корчились и визжали злобно. И были слова их ядом: они проклинали жизнь и смерть. Впервые Ладонин почувствовал себя человеком. Он вдыхал свободно и полно этот сочный, густой воздух, напоенный запахами лета, фотосинтеза и Бог весть еще чего. Они поднимались все выше и наконец достигли вершины. Их свита осталась внизу. Они вошли в синий и плотный воздух, который с каждым шагом становился все более разреженным. Все вокруг не имело ни веса, ни направления: он был точкой в сверкающем пространстве, забывшем навеки, где верх и где низ. Взмахнув золотым крылом волос, Майя обернулась, как тогда, перед прыжком, и вновь рассмеялась легко и свободно.

— Ты все еще боишься потерять меня? — спросила она, сверкнув жемчужными зубами. — Я снова приду. А пока мы расстанемся. Мои братья нашли для тебя подходящее чрево. Не печалься. Она будет доброй матерью, твоя бывшая жена. И ты будешь примерным сыном.

* * *

Анатолий Сергеевич Ладонин, журналист, умер на трамвайной остановке «Железнодорожный вокзал» от сердечного приступа в 16 часов 45 минут местного времени.

13

Шесть часов вечера. Лежу на своем матраце, покуриваю, а напротив оседлал стул Егор. Ждем, когда сварятся пельменоиды местного гиганта мясопрома. Егор чешет репу и разгадывает кроссворд.

— Прародина человечества. Последняя — «а».

— Матка.

— Нет, тут девять букв. Вла-га-ли… Вал-гал… Вах, да тут Атлантида!.. Трубы, кстати, не текут?

— Только зимой.

— Странно… Как там наш Марксим? Жив еще?

— Живее всех.

Поковыряв спичкой клык, Егор продолжает:

— Ты поосторожней там с разговорами. Мыслизмы там о жизни, шуточки. Не болтай лишнего. Он же ни фига не понимает. Точнее, понимает как-то очень по-своему.

Говорит, что ты, вроде, испуганный ребенок. Забился в угол и боишься. Он же не понимает, про какую Родину ты говоришь. А, ладно! Di, servate Cimmerion![13] Да отыду тронути алтарь инфернален, коему жертвую пищу свою.

Егор удаляется в ватерклозет. Сизифова жизнь. Импульс как толчок. Толчок к действию, неминуемо ведущему к ржавой глотке в глубине. Работай больше, Егор, чтобы жертвовать подземным богам. Егор отсутствует несколько минут. Выйдя под гром водосточной канонады, отдавший дань, Егор легко приземляется на пол и говорит со спокойной глубиной философа:

— Между прочим, Екатерина Великая померла на толчке. Во время самого невинного из своих удовольствий. Да… Странная штука — невинность. Тут даже не христианах дело. Те отказали всем в невинности. Думается, чтобы держать всех за толстую кишку. А дедушка Фрейд ужесточил это дело, со своими детскими комплексами. Даже опорожниться перестало быть невинным занятием. До такого даже инквизиция не додумалась. А ведь старый пердун мог перевернуть все это! Мы все невиновны! Но куда девать тогда государство, религию? Вот так и победила традиция. Ты, кстати, как? Еще не женился?

— Нет.

— Это твоя проблема, — в удовлетворенной задумчивости произносит он. — Ты можешь иметь семью, но копишь отрицательные эмоции, чернуху всякую. У тебя нет будущего, не-ту-ти. Я направлен вовне, а ты вовнутрь.

— Я давно ни во что не направлен.

— Не гони. Живешь как гимнософист. Но у брахманов, между прочим, до пенсии лет была пора домохозяина.

— А до тридцати — ученичество. У меня не было времени для ученичества. Его заняли дела семейные. Хотя, конечно, никто не виноват.

— Кстати о невинности. Вот нашел там у тебя. В бумагах.

Егор достает из кармана мятый, сложенный вчетверо лист. Украл у подземных богов. Моя жертва.

Егор начинает читать.

— Тихая лунная ночь на майамском хуторе. На порог дома, почесывая волосатую грудь, выходит жирный мужик в бейсболке и мятых трусах, и широко, свободно зевает. Услышав мощное журчание неподалеку, спрашивает: «Энд вот э факин’ лошадь ссыть?» Тонкий девичий голос отвечает: «Иц ми, тату!» «А-а… Ну пысай, хани, пысай…» И шо цэ за галиматья?

— Наброски к украинской национальной идее.

— А сало где?

— Съели.

— Вэлл, ото файно. Но надо ж было написать: враги все сало съели. Умный разберется, что враги тут ни при чем, а это еще один повод для национальной гордости. И еще. У них же в доме два туалета минимум. Чего ей на лужайке делать? Удобряет? Или чтоб унитаз отдохнул?

— Единение с природой.

— Я бы другое предложил. Подумай, есть анекдот. Собрались как-то кумовья горилки попить. А сало — в подвале. Ну и хозяин дома говорит гостю: кумэ, ты слазь у подвал, а то в мэнэ пэчинка болыть. Ну, тот полез. Хозяин ждет, ждет — нету. Полез за ним. Смотрит — а тот сидит на полу и сало жрет. «Кум! А чого ж ты усэ мое сало зъив?! — Та ото ж…» Вот тут — вся суть украинского характера. Фатальная покорность перед силами природы. Слепой стихией. И потом. Тебе не кажется, что это слишком круто — стебаться над целым народом?

— Это просто идея. Когда твои собратья заявляют, что истина — их личная собственность, они стебаются над миллиардами людей.

— Ладно, пельмени сварились. Откупоривай пузырь.

Сидим на полу. В незашторенном крае окна колышется вечер. Как назло — что, впрочем, случается очень часто — не могу опьянеть. Пустая бутылка «Столичной» положена на бок. Склонив на подпорку руки тяжелую голову, пригорюнившись, Егор едва слышно заводит:

Черный ворон…

Что ты вьешься

Над моею головой…

Стоп. Перебор.

— Стоп. Перебор. Это единственная песня, которая может выбить из меня слезу.

— Ну, батенька… Какой ты все-таки россиянин, понимаешь! Ты, кстати, в курсе, что Нимица замочили?

— Нимиц?.. Заместитель Параэкхарта?

— Он самый. Старейшина всех Озирисов. Говорят, откололся от Конфедерации. В пользу отступников. Блин, чего творится, а?..

— Перестройка.

— Freedom as free doom. Чего читаешь нынче?

Приятно слышать столь редкий вопрос, но приходится признаться, что ничего.

— А я Дхаммападу изучаю, — продолжает Егор. — Может, и меня как Нимица…. Но буддизм, он глубже в нас, чем это все христианство. Опыт этноса меньше опыта расы. Мы ж не семиты. Копить добродетели, чтобы купить «мерседес»… Нет, это не по-нашему. Учите истину, поэты.

— Не хочется менять религию. То есть заводить ее у себя. Нужно забить на нее вообще. Любую.

— И что останется?

Мне вдруг становится неловко, словно я произнес имя какого-то близкого бога в клозете, но в любом случае здесь имеется определенный смысл, все оправдывающий и убивающий все одновременно. Я киваю. Егор блаженно улыбается и ловко чешет свое темя.

— Все это упадхи, — произносит он. — Упало все на фиг. We are free!

Мне нечего ответить, да и не хочется отвечать, придумывать знак внимания к собеседнику. Ощущение пустотности — не окончательной, которой не познать пока я есть, и не душевной, которая суть мерзость, а населенное светящейся мыслью — такая пустотность всегда погружает меня в очень домашнее, нормальное состояние духа, словно я один в степи и не испытываю жажды.

— Не знаю, к чему это привязано, — врывается в воздух Егор, — но я тут вспомнил одно словечко из санскрита: Pramatr. Оно значит «субъект познания». Я вообще-то думал, что это Праматерь, или какая-то праматерия, хотя, наверное, это одно и то же. У них там, у санскрити, хренова куча значений. Короче, выходит, что Праматерь познает своих детей, чтобы познать себя. А у греков, что интересно, этим занимается Кронос? Этот бычара просто кушал своих деток, пока Зевс не отрезал папе яйца. Урану отрезал? Ну ладно, нехай Урану… Ты понял, откуда эдипов комплекс проистекает? Комплекс-то — Кронов! Короче: Зевс лишил папу силы, чтобы самоутвердиться. И чтобы братьев больше не было. А мать его спасла. Так что Зевс-батюшка стал сам отцом своей матушки. И мужем ея. Суть такая: матрица породила программы, программы — компы, компы — юзеров, а все потому, что матрица самоидентифицируется. Фиг я поверю, что это придумано дикарями. Тут работала спецгруппа. Ладно… О чем это мы?

— О черной дыре. Я тут попал в одно… такое. Трудно объяснить. Короче, это как… Как будто прорвало ГЭС.

— Ба! То-то я чувствую, Атлантидой повеяло. Взрыв на Киммерийской ГЭС! Это террористы, я обоняю их след, уходящий далеко в горы, где наслаждался он духом своим… Основные приметы: гексогеновые мешки под глазами, взрывной темперамент… Чу! Исчезло все, где было сухо, и открылося там, где воды были, и ныне только дух летает над тем, что осталось. Но где ковчег? и где вы, мастера культуры? с мечтою о завтрашнем дне? Ибо узрите: сие дно наступило. Но господа: есть ли дно? И если да, то что такое нет? Задача. Однако сдается мне, ты просто стал русским на сто процентов. Не токмо генетически. Изобрел себе проблему, и как-то сразу стало веселее жить.

— Я не знаю, что именно ты называешь Россией.

Егор думает.

— А все просто. Я понимаю патриотов. При недостатке словарного запаса Россией можно называть абсолютно все. То есть можно обозначить любым словом, потому что все одинаково мимо. Все — это все. Но что же тогда ничто? Блин, что-то я устал. За Расею окосею, за Корею околею, миру мир… Снимите плащ своего внимания с гвоздя моего красноречия. Я всего лишь графоман, толстовец…

— … это как подумать о смерти где-нибудь на пляже в Малибу, или на Яве, и вдруг начинаешь понимать, что умер в Сибири. Только это не смерть, точнее, ее нет вообще, и у нас тут падает снег на пляж. В общем, я ни фига не понял.

— Да ладно. Стандартный ептыть-дифферент как показатель отсутствия здесь и присутствия там.

— Его-то и нет.

Егор углубляется в ловлю пельменя трезубцем пластмассовой вилки, доставшейся мне из упаковки корейской лапши. Не поднимая глаз от пельменя, он тихо, с самоуглублением произносит:

— Однако ты, брат, сохнешь. Кто такая?.. Еще одна Белая Дама? Явно не жена.

— Она — Валькирия. Собирательница трупов. Несет меня в Валгаллу, подобрав на поле, где я проиграл. Или выиграл. Черт его знает…

— О да. Валькирии. Санитарки леса. И девочки кровавые в глазах. Неужто ты помер? Ладно, можешь не отвечать. Женщина — серебро, воздержание — золото.

Закинув буйную голову, Егор продекламировал с чувством:

At quanto mēliūs mihi fuāt bibām falērni,

Quām clitorēm salsūm līngeram, āmphorām!

— Проще говоря, лучше выпить водки литр, чем лизать соленый клитор, — поясняет он.

— Коряво. Да и с временами у тебя — того…

— Да, брат. С временами проблема. Позорные времена.

— Ты и четверти этого дерьма не выхлебал. Не то что литр…

— А ты хлебаешь с удовольствием, да? Такие дела. Проза.

Устаканившись, делаем рывок.

14

— Слушай, это не водка, — замечает Егор. — Это Кафка какой-то.

— Проще сказать: дух. Спиритус вины и всяческого греха. Я не верю в существование Кафки.

— Ты хочешь сказать: в грубом физическом теле?

— Да.

— Я тоже. Но лишь отчасти. В теле какого-нибудь качка-рэкетира — никогда! А вот в теле твоей бывшей очень даже возможно.

— Реальнее надо быть, молодой человек. По-моему, Кафка — что-то вроде Шекспира. Или Слепца. Гомер, был, кстати, киммериец.

— Подзаголовок, пожалуйста.

— Предки Гомера жили на Дону.

— Да вообще-то мы все когда-то жили на Дону… — раздумчиво качает вилкой Егор. — Там, среди степных идолов, венчающих курганы, простирается поле прародин, о брат мой по арийским лейкоцитам. Что же там? О, там — хранители всего что свято…

Егор отвел руку и, устремив пылающий взор на стену, где висела картинка из журнала «Наше наследие», прочел:

Егор Упанишада.

Ом ты, батюшка тихий Донн[14]!

Боголичность Всесовершенная,

претерпевшая Армагеддон,

ставшая отрешенной,

тьмою назван ты, среди волн

принимающий подношения

от тех, кто на остров твой вынесен…

— Черт, рифма не прет, — зажевал хлеб Егор. — Меня это беспокоит, серьезно.

— Не убивайся. Все равно метрика не та.

— У меня киммерийская метрика! Кочка-кочка-лесостепь. И печать в паспорте.

— У тебя нет вкуса к вольному пространству. Что ты видел? Каменную тайгу?

— В тебе говорит степной житель, попавший в дебри. Не более того. Step by step кругом, путь далек лежит… К чему забивать себе голову красотой, если вокруг — одно дерьмо и деградация?

— Должен быть внутренний Дон. Чтобы вымывать эти шлаки. Священная река, типа Ганга.

— Дон — это как переводится? Низ? Дон-епр, Дон-естр… Нижняя земля! Так могли назвать ее только те, кто шел с севера. Сверху. Но почему тогда застряли скандинавы? Там же нечего ловить, в этих фьордах. Племя младших сыновей! Или наоборот?

Получается что: младшие отправились дальше, когда племя росло и земли не хватало. Воевать промеж собой еще не додумались. Культура, язык — все общее, континент большой, и чем южнее, тем изобильнее.

Значит, старшие остались на севере, на берегу погибшей родины. Упрямые люди? Культ предков? Что-то сакральное… Но кому это нужно сейчас? Кроме фашиков? Блин, я чувствую себя скандинавом. Огромное знание, но передать некому. Только тундра и олени. И жрать нечего, не считая мухоморов, прообраза сего алкашного напитка, придуманного, кстати, викингами, а не русскими людьми с их мягкостью характера и нежной медовухой. Ладно, я не поэт.

Несут его кони. Тройка удалая. Три лошадиные силы.

— Но что интересно: в Новочеркасске наши пражмуры покоились лицом на восток, а в Крыму — на запад! — восклицает Егор. — То бишь конфликт западников и ориентальцев, а каком-то смысле русских и хохлов, появился не вчера. Стресс. Потрясенные потопом. Глобальная рerestroyka! Вот так и разошлись они, западное и восточное полушария мозга… Глобальное похолодание в душе.

— Ну почему глобальное. Донские казаки, например, не доверяли и западу и востоку, и кацапам и хохлам, и бусурманам тож. Все мимо! Они доверили батюшке-царю, за которым только Бог. Вертикаль. И никакой шизофрении.

— А то, братко! Священная земля! Желтая, желтая степь. Черные терриконы. Пронзительно-синее небо. Там жить и умереть.

— Думаю, те, что хоронили на восток, завоевали Индию, а другие — Запад и Грецию в том числе, — копает Егор.

— Или наоборот. Хрустальная мечта. Руками не трогать. Ушли подальше, чтоб любить издалека.

— К делу не относится. Итак. Шо мы маемо? Греция. Там жили азиатские племена. Маска из Микен: широкие скулы, раскосые глаза. Вот тут и появляется Гомер. Ле саваж рафинэ, поэт народов севера. Знатный оленевод Арнольд Пушкин. Если произносить не Хомер, как римляне да греки, а Гомер, то получается по-твоему. Да, сие врубасто. Gomer. Это же название киммерийцев в Библии латинской. Какая-то угроза, исходящая с севера. Значица, такая кличка у него была: Киммериец. Да, помню, читал где-то: Гимер. Так их называли в Вавилоне. Ну что же. Какие версии?

Первая: гумильянская. Гомер был славянином. И не надо ржать, коллега!

Справившись с дыханием, откашлявшись, вопрошаю:

— Но скажите, какими путями наш Киммериец попал в Грецию? По турпутевке?

— О, это так просто. Северные племена, дорийцы, паслись тогда неподалеку, на Балканах. Племена Геракла. Племена, принесшие культ Аполлона — Купалы. Произнеси это слово протяжно и в нос, как древние. КоупОло. В упрощенной версии получаем Apollo. Потому-то местом обитания Аполлона всегда считался крайний Север. Пес Пиздец. А Иоанн приравнял его к Сатане. Генетический страх перед Севером, его чистым холодом, его пустотой. Представляешь, как балдели олигархи, покупая нефтяные вышки в Якутии? Едем дальше… Экспансия дорийцев на юг еще не началась.

Сидели себе тихо в горах, козопасили. Ну, налеты учиняли, ясен перец, потому что кушать хочется и размножаться надо. Думаю, с ними не слишком боролись. Ахейцы были рациональные люди. Их князья нанимали младших сыновей киммерийцев в свои дружины. Иностранный легион. Спецназ. Думаю, их брали охотно. Дикие люди, дети гор. А что местные? Одиссей, чтоб откосить от похода, прикинулся идиотом, мощнорукий Ахилл вообще переоделся в женское платье, типа трансвестит. Все косили от армии, что говорило о высоком уровне интеллекта и упадке государства. Вот и нагрянули дорийцы. Без особого труда, я полагаю. Но мы отвлеклись.

Итак, Гомер, младший сын — талантливый, как все младшие сыновья, склонный к изящным искусствам, но пока это никого не волнует — нанимается в дружину ахейского царя. Воюет под стенами Трои. Командировка, так сказать. Кто он? Свежая кровь, дикарь, наемник и поэт. Только он мог написать эту поэму. Не мелочный кидала Одиссей, не тупой похотливый Ахилл. Мировоззрение не то.

Гомер-Киммериец обитал среди богов и героев. Там находился его внутренний мир, первозданное царство архетипов. Общество Сознания Гомера! Дарю идею… Но все это мелочи, я считаю. Все имена Гомера суть метафоры. Не надо произносить его истинного имени. Литература тогда растворится в Абсолютном Бытии. Прекратится как что-то отдельное. И что останется тогда? Голая коммерция и никакого киммеризма. Если же будем молчать, тогда в конце Истории исчезнет все, кроме словесности. Золотой век. Царство Сатурна-Грамматика, словом насыщающего. Ты хочешь золотого века?

— Абсолютно! Но кто-то уже произнес Имя. Сегодня проходил вдоль этих лотков на улице…

— Сноб-мазохист! Ты сам — образ. И я не уверен, что сейчас кто-нибудь не пишет о нас.

— По крайней мере, все, что я писал, оказывалось уже написанным. И когда-то кем-то изданным.

— Да-да, я помню чудное мгновенье. Это инфернационное поле, — поясняет Егор. — Читаем с одной инфернальной матрицы. Воля и представление! Шопенгау-wоw-эр! Этот бош тоже много чего прочел на драйве индусов. Это их «Ты есть То…» А Юнг прочел у того и других. По-моему, это роза и соловей. Вечная тема. Куда деваться?

Пауза, дым.

— Ты «Штирлица» своего дописал?

— Тема необъятная, некогда. Штирлиц — это же идеальный образ человека во вселенной, на земле. Ты ходишь по этому серому бункеру в черных костюмах, и вроде ты свой, но кругом одно вранье, иллюзия, ложь, и у тебя кукиш в кармане, потому что ты знаешь, что ты не отсюда, ты вроде и не Штирлиц, и не Исаев, и ни тот ни другой, ты все замечаешь и только гребешь компромат, и мечтаешь о Родине; тайком спасаешь связную, и в основном занимаешься тем, чтобы тебя не сожрали. Все что тебе нужно — это уйти на другую сторону границы. Что в итоге? Ты спасаешь человечество и возвращаешься домой…

— … где тебя сажают в лагерь. Лучше забыть о границе.

— Это что, махнуть за пастором Шлагом? В Берн?

— Нейтральных стран не бывает.

— Ты как-то смело об этом говоришь.

— Правду говорить легко и приятно. Это сказал Иисус, 1D-отец пастора Шлага.

— Иисус говорил легко и приятно?.. Нет, я столько не выпью. Не понимаю, как ты держишься. Мне после каждой удачной страницы хотелось напиться вдрызг, или уколоться, уйти на золотой[15] к чертовой матери.

— Наверное, у меня просто нет удачных страниц. А вообще-то у меня еще хуже. Я после каждого романа женюсь.

— Ага… Два брака?..

— Так точно. Еще одну вот… Но никогда не закончу. Потому что не с кем разводиться. Разве что с этой страной.

— Да вы и так в разводе. А как название-то?

— Подожди, сейчас придумаю… 4D?

— Ты, я смотрю, еще не забыл старика Параэкхарта. И Отца, небось, тоже? Процветает культ предков в отдельно взятой голове литературного поденщика О. Навъярова. Так и хочется статейку запузырить в ваше благороднейшее издание. А с бандюками-то дружите? Они ведь, едоки сырого-то, соль земли…

— Не дружим. Впрочем, наши бандюки — особенные люди. Одного ко мне приставили, когда я книжки издавал. Так вот, пацан был с большим пониманием. Звали его Леха Сидяй. Как-то раз я был в депрессняке. Взял пять яблок и схавал их одно за другим. Леха сказал, что я поступил неправильно. Их нужно было съесть в шахматном порядке: белое-красное, белое — красное. Иначе я открываюсь для демонов. Я сказал ему, что это ересь манихейская. Он ответил, что нет. Потому что белых яблок больше. Продавщица подсознательно выбрала меньше красных, а я подсознательно принял. Вот это и есть христианство, по-моему.

— И где он сейчас, этот приставленный?

— Преставился. Прямо в Анталье на пляже. Переизбыток свинца в организме.

— Хорошо помер… На свободе. Но я не собираюсь становиться писателем. В смысле, публиковаться. Писатель, чтобы не быть проституткой, должен быть обеспечен материально. Хотя бы немного, как Толстой или Пушкин, у которого все-таки было поместье, какое-никакое, на черную осень. Ну, Достоевский — это исключение, время было другое, да. В общем, если нету бабла, то литература становится дешевой блядью. Что, конечно, выгодно коммерсам от литературы. Посмотри, сколько сутенеров. Из них два-три нормальных, настоящих, но до них попробуй достучись. А в остальном все просто: мы типа генералы, а вы пушечное мясо. Проекты вы, типа. Была нужда — открыли, нету — закрыли. А новые русские чего-то не спешат романы писать. Может, их детишки сподобятся? так ведь с их воспитанием… Типа быдло вы все, господа читатели, сами напишем и сами тащиться будем, а вы отдыхайте, ваш номер тринадцатый. Да и на фига трудиться? за столом умирать? Купить можно все. Вот у тебя папа был начальник, но честный. Потому и не дожил до светлой баксовой зари. И потом, еще одна причина. Видишь ли, есть вероятность, что станешь известным, а это плохо. Нельзя в этой стране внимание к себе привлекать. Нужно следовать среде. Она всегда естественна, какие бы мерзости ни творила. Это коллективная ответственность, то есть — никакой ответственности. Народная воля! Я никогда не покупаю CD и кассеты. Когда слушаешь радио, смотришь ти-ви, то все происходит как бы само собой. А когда хаваешь свое, то это напрягает страшно. Ты как будто несешь ответственность. Приложил свою волю, выбрал, купил. В общем, засветился.

Интересно, — подумал я, — когда это у нас началось?

Все мы слушали «Голос Америки» на отцовских «Спидолах», и представляли ответственность, но нам это нравилось. Наверное, теперь у нас и впрямь демократия. Но демократия восточная, натюрлих. Егор не дал додумать эту мысль.

— Так что бросай это дело. Ведь то, что делаешь ты — это просто способ не рехнуться. При коммуняках, если ты помнишь, был эзопов язык, сейчас — эдипов. Что такое постмодерн? Стебалово на костях предков, то бишь духовных предшественников. Потому как они — папы, отделяющие тебя от Великой Мамы. Как тут можно оставаться нормальным? Зато здесь умирать — самое то. У меня пока нет возможности уехать, так что я понимаю тех, кто пытается объяснить Русь какой-нибудь офигенной идеей. Объяснить-то, оно можно, только есть одна неувязочка: страна предшествует идее. И совершенно не желает под нее подставляться. Не думает о ней, понимаешь? Не замечает. Чем надуманней идея, тем ловчей ее подкладывают под эту свиноматку, страну. Пущай вскормит ее, типа. И тогда идея станет плотью от плоти страны. Ля традисьон. Знаешь, я пришел к одной идее: Руси не нужно оправданий. Она сама все знает для себя.

— Самое интересное чуть не забыл… Я проверил того бандита по гипнотрансу. Инкарнация минус один.

— Ну и?..

— Жрец. Колено Давидово.

— Это которые Иисуса не любят?

— Только те любят всех, для кого нет разницы. А он не вышел из Системы. Помнишь, в начале перестройки все трещали о прогнившей системе, и так далее? А никуда она не делась. Пока о ней думают. Они просто хотят изменить систему. Доброго царя хотят. Потому его и кинуло вниз, и теперь он начинает по новой.

— Ва-а-ах, как ужастьно. Ну а личность плюс один? кем он будет?

— Крестьянин в каком-то совхозе. 3D-единение с природой. Надеюсь, не через катанку… Хотя какой там еще посредник, в совхозе?

— Бывает.

— Что-то слишком часто. Не спорю, среди бомжей встречаются духовные люди, да все великие пророки и были бомжами — Будда, Иисус, Махавира, но эти, нынешние, как только почуют проблеск надежды восстановиться в социальном самомнении, тут же начинают пинать других, и куда сильнее прочих. Я убедился в этом… Нет, какой-то специальной работы я не проводил, просто сложил два и два. Этот несчастный бандерлог был десятый, кого я исследовал, когда в газете работал. Люди просили проверить их на минус-один. Интересная картина. Вот такая же, примерно, как с этим парнем. Я как-то не хотел об этом думать. Типа, мало что бывает.

— Ну а я? Кто по минус-один?

— У тебя все нормально. Торговец, араб. Набожный.

— Значит, Система все-таки работает.

— Да, все отлично. Только высшая каста почему-то падает вниз.

— Вона чего. Страшно стало?

— Я хочу понять, в чем дело. Почему все возращается.

Не должно такого быть. Ты ведь тоже дойдешь до волхва, если таким придурком не будешь.

— Ну спасибо. Утешил. Это ничего, что я сижу? Папа Римский, куда деваться… Да когда это будет? И с кем? Со мной, что ли? Я в могиле останусь.

— Ты, когда деньги домой приносишь, только о себе думаешь?

— Вот только разводить меня не надо. Я сам кого хошь…

— Ты не ответил.

Его тоскливо щурится.

— Ну да, дети, баба моя… И чего, теперь я должен грузануться мировой проблемой? Меня не хватит.

— Тебя на весь мир хватит, и еще останется. И каждый…

— Я не каждый.

Егор смотрит на меня.

— А ты интересный человек, Олег. Что за вопросы, а? Сверхличное служение, типа? Так я не в той касте. И не в том возрасте, кстати говоря.

— У всех одна каста. Один возраст.

— Ересиархи… Самиздата начитался?

— Подумай сам. Система тормозит.

— Наладят, не переживай.

— А что дальше? Почему такой откат?

— Вот как ты уже заколебал своей мировой скорбью. Не мы это придумали. Подумаешь, откинуло назад. Система, как верти, повторяет порядок вещей в организме Вселенной.

— Не знаю.

— А чего тут знать? Система дает шанс, они его не используют.

— А ты?

— Я торговец, хоть и продвинутый. Я должен торговать. Карма такая.

— Ты должен все посвящать Богу.

— А семью кто будет кормить?

— Да ты и впрямь идиот.

— Зато не сволочь. В универе нам давали одну и ту же информацию, только разводили по разным понятиям. Факультативы. Знаешь, эти маленькие различия… У нас, тэмплтрейдеров, было одно, у вас, поэтов, другое. И в этом вопросе — я о стране говорю — то же самое. Ты думаешь, страна когда-то была другой? Тут всегда на кого-то охотились. На антихристов, на шпионов, на евреев, на диссидентов. Теперь — на врагов демократии и зоновских устоев. А культура? Мертвый сезон. Борцы за идею. В Бодинете да в этих толстых журнальчиках такое творится, что мама дорогая. И никакого смысла. Perestroyka! А чего перестраивать? Я думаю, Олег, из народа просто вышло подсознание.

— Подсос… Чего вышло?

— Поды-созы-онание. О небо! ужас! ужас!! Сдается мне, что отрок сей не верит в тайну поц-сознания! Скажи мне, брате, ведь недаром ты не веришь в соц-познание, как верю в него я?

— Отнюдь.

— Увы мне! Кара тяжкая десницею ложится! Яко удесною цевницею и чреслами по персям днесь проползеша! И чем же, брате, восперделось верушке твоей? Заговор ли демонов?

— О нет, все проще. Ибо спецсознание, на кое так упирают фрейд-аборигены в голубовных проповедях своих, есть просто некая память. Вот, например, тебя псина цапнула, а ты ее не пнул, и этот диссонанс отложился у тебя в памяти, стуча в твое сердце. Твое несчастное эго. А если ты попадешься в лапы психолога, то придется тебе пинать бедную псину.

— Собачку жалко… А что же, коллега, есть иные способы?

— Забыть.

— Забыть… Оно, конечно, можно. Только ведь повторится все. Подумай о себе. Достоевский помер в нищете — после обыска, Толстого прокляли, Бродского и Шагала презирают до сих пор, Есенин повесился, Мандельштам спятил в тюрьме, Бунин сбежал в нищете, Блок спился… Ну, вспомни: хоть одна чистая душа смогла здесь выжить? Это тюрьма. Была и остается тюрьмой. Потому тут все так мечтают о воле. Национальная идея. Idee fixe. Но как ты все это объяснишь? Кто мечтает о воле? Порабощенные dasa?

— Нет, как раз наоборот. Dasa[16] уже давно залезли в высшую касту. И все соглашаются с их пребыванием там. А им просто плевать на нас с тобой. Все, что мы тут говорим, для них в общем-то брехня. Типа, сидим тут, рюхаемся. Вот, a propos, интересное это слово: брехня. Корень brih, арийский. Но если у индусов он остается в Брахме и браманах, то есть — расширение, рост, святое слово, то у нас что-то совершенно другое. Собачье что-то. Брехать. Издавать много звуков попусту. Славяне слишком рано оставили жрецов. То ли воевали много, в отличие от арьев, то ли климат был хреновый, а это факт, и приходилось им заботиться лишь о хлебе насущном. Итог — никакой философской мысли. Сказки?.. Сказки не сохранили и десятой части мифов. Чем они могли осмыслить мир? Через что? А они говорят — духовность. Спохватились.

Типа, нас татары задрочили, не давали развиваться четыреста лет. Я думаю, бред все это. Они задвинули жрецов сразу ниже всех. Где жили волхвы? На отшибе, в глуши, в чащобе. Ну да, в Индии тоже были лесные отшельники, но не все же. Многие стояли у трона и выше. И вдохновляли народ царя на развитие. А что касаемо Руси, то вот результат: ни мысли, ни значительных побед вплоть до Куликова поля, да и там было неясно, кто победил. Трудно определить, кто победил, а кто нет, если весь противник не вырезан, или не побежал стремглав. А татары не побежали. В Индии — там воевали идеи. Шакьямуни был из варны воинов. И он был, кажется, не один.

За стеной взорвались бравурные звуки. Егор медленно поднялся. Прицелившись, пнул стену ногой и на одном дыхании крикнул:

— Как ты затрахал своей рекламой!

В соседней квартире наступает тишина, прерываемая матами. Егор садится на корточки. После некоторой паузы сверху салютом в перевернутые небеса падает, разбиваясь, кусок штукатурки.

— Пни еще. Может, он явит себя.

— Да все и так ясно. Карл Маркс. Прибавочная стоимость.

— Вот мы пьем московскую водку, кто-то в Москве — финскую, а кто-то в Хельсинки — текилу, и так далее. А у дедушки — самогонный аппарат, и Карла Марса ему по хрену. Экономика ущербна по своей природе.

— Но сахар ведь он где-то берет? Хохляцкий? Кубинский?

— Дедушка возделывает почву и гонит на родимой свекле. Это немножко хлопотно, зато полная герметичность процесса. Самодостаточность. И лупить копытом в стену он не будет. Он же вне системы. Откуда привязанность? Откуда агрессия? Откуда грех? И на фига ему горбатиться на других, чтобы получить билеты-посредники, если у него все free?

— Стоп. А самогонный аппарат? Он сам его сделал?

— Если бы он пил только воду — а это вполне реально, если ты помнишь — то на фиг бы ему тот аппарат? Пил бы молоко. Коровку завел.

— А одежда?

— Если выкинуть из головы все модные журналы, то хватит и самого малого. И никакой синтетики и семантики. Я о хлебе насущном… Деньги — это морская вода, она не утоляет жажду. Карма почему работает? Потому что все — ворованное. И хорошее, и плохое. Нет у нас тут ничего. А ты не воруй, и тебя не посодют… Иди с пустыми руками.

— А чего это оно ворованное? Я что, не вкалывал?

— Ты кусок мимо рта проносишь. Нужно Ему возвращать, кто дал тебе все это.

— Вот это, брателло, тюрьма.

— Тюрьма — только в твоем воображении. Ты начинаешь думать — и возникает тюрьма. Сон в пылающем тереме. Вся пища — это крепкий чай, чтобы проснуться, чифир, если хочешь, а ты предпочитаешь тазепам. И чтобы купить его — ибо он на ветках не растет, а сделан искусственно — ты…

Егор поймал эту фразу за хвост.

— Тьфу, бля… Так почему ты такой бедный, если ты просек систему?

— Много тазепама закачали. Пока не очнулся.

Егор окаменел.

Зеркальные щиты Медузы Горгоны. Единственные зеркала в этом доме. Тор, возьми свою кувалду и шарахни по башке. Отсеки все лишнее.

О рассыпающийся мир… Он тает, тает…

— С одной стороны, все, что мы тут имеем в виду, безадресно, — продолжает Егор. — Но адресат есть. Латентный.

— То есть объект — это субъект, претерпевший воздействие рекламы?

— К которому приделали имиджевый пропеллер.

— Стать невидимкой — мечта вора. Но у вора тоже есть имидж.

— Это оттого, что они не могут расствориться в воздухе. Псих такой.

— Нужно атаковать невидимое. Только это спасет мир.

— Но для этого нужно потерять имидж.

— Утоли свою жажду.

Пара глотков, хруст огурчиков.

15

Наступает бесполезная тишина. За окном шатаются деревья.

— Вначале не было ничего, и ничего тоже не было, — задумчиво вползает Егор в тишину. И после непродолжительного вздоха добавляет:

— Как-то все безвыходно, что ли… Ты, кстати, замечал, что в автобусе на одной двери написано «вход», а на другой — «выход»? Я вот только сегодня обратил внимание… Во маразм… Exit. А как будет «вход»? Init?

— Это одно и то же.

— И это выход.

— Ну и как вывести народ? Из плена египетского? — щурится Егор. — Народ зажат и взрывоопасен, но не взрывается, что характерно. Ладно, если бы пытался убежать куда-то, в какую-то мечту, так ведь не бежит. Максимум — квасит. Ну, не считая космонавтов-героинов. Народ — он за тех, у кого сила. Он ожидает помощи извне. Но представь, если бы Христос пришел сейчас. Его бы сначала оттрахали, потом отдали в аренду, потом продали на органы, а учение сперли. В общем, теплый безотходный прием.

— И кто из нас отрицательно заряжен? Закутяне — хорошие люди. Их даже не испортил квартирный вопрос. А ты видишь везде только то, чего боишься.

— Нет, я не говорю что все такие. Твоя grandma была добрая женщина. Я помню каждого, кто толокся в ее гостиной. Типа интеллигенция. Бультерьеры из Конотопа. Эти точно Москву не оставят. Такой сочный кусок мяса. А твоя бабуля поила их чаем с конфектами и верила, что большевики испортили Москву, и людям теперь недостает душевного тепла.

— Она была настоящая москвичка. Сколько их осталось?

— Да ни фига не осталось. Пьяное место. Гран кильдым. И потом: ты хочешь сказать, что квартирный вопрос тебя не испортил?..

Егор существовал в Москве в бабушкиной, а позже на меня записанной квартире. Я сам бывал там пять или шесть раз в своей жизни, когда на каникулы меня отправляли к прародительнице по материнской линии. Я воспринимал ту квартиру в районе какого-то вокзала, кажется, Киевского, вместе с бабкой как странный заповедник дикой природы. С бабкой интересно было поговорить, поскольку она в свое время получила гуманитарное образование. В целом о Москве у меня не осталось связных воспоминаний. Лето, аллея, тяжелые дома. Я продал квартиру пять лет назад, о чем не жалел и минуты. Денег хватило на совершенно неповторимый период. Таких уже не будет.

— Просто ты, Егор, напрасно туда поехал. Не по сеньке банька. А если влез, то надо было париться покрепче. До посинения. Глядишь, и получилось бы что-нибудь.

— Мне?! Да тебя ненавидит вся Москва и гости столицы, не считая тех, у кого нет решимости и денег на билет.

— У меня нет и не может быть претензий к Москве. Кто я такой?

— А они считают, что всего добились в этой жизни, а ты у них как бы пьедестал из-под ног выбил. Да ладно, я тебя понимаю. Вишневый сад вырубили, сейчас там пьяное место, гран кильдым. А твоя бабушка была настоящей москвичкой. Я помню каждого, кто толокся в ее гостиной. Типа, интеллигенция. Бультерьеры из Конотопа. Эти точно Москву не оставят, такой сочный кусок мяса. А твоя grandma поила их чаем с конфектами. Она считала, что большевики испортили столицу, и теперь людям недостает душевного тепла. Но сдается мне, что это началось гораздо раньше. Вспомни Достоевского, князь ты наш де Маус. Сколько их осталось, настоящих москвичей? Да ни одного. Потому что время другое. И они все настоящие, адекватные. Тебе что, эпоха не нравится? Мало парился! Да это лучше в сто раз, чем таким запаренным как ты быть. Просто пойми, что время другое, и вообще она не твоя. Каннибель.

— Я не собирался ее хомутать. Просто надежда…

— Не надо ляля. Ты ей об этом расскажи, мне не надо. Ты же захватчик. Тебе она нужна со всеми духовными прокладками. Конечно: ты можешь бросить все дела и лететь на другой конец города, чтобы подержаться за почву-матку твоей Белой Дамы, но ты не похоронишь себя в ней. Она оставляет тебе существование, без рождений и смертей, а ты от этого бесишься… А какие мы все-таки придурки… Я тоже в 22 женился. А за каким хреном? Мог бы еще погулять, узнать чего-то… А она детей рожает как заведенная. Уже четверо! Окопалась до последнего дня. Говорю ей: меньше рожаешь — меньше страдания в мире. Зачем ты еще одного арестанта?.. Подумай обо всех, а не только о своей… Нет, я понимаю — жить нужно в гармонии… Но творчество ведь может проявляться по-другому. Она ведь рисует, и, знаешь, недурно… Особенно ей удался Белый Квадрат.

Егор вздохнул.

— Да ладно тебе ржать… Все так серьезно, блин, что на душе маета сплошная. Они меня подавляют, потому что я их люблю… Она и дети — это одно целое. Когда-то она была сама по себе, а теперь, когда трое девчонок и пацан… Они всегда впятером, и совершенно неважно, где они сейчас, в какой точке пространства. Это иллюзия, что пуповину перерезают. Если сам не отгрызешь, она остается. Это невидимо, но это цепи. Это давит, а рвать их ой как тяжело… Я не понимаю твою бабу. Женщина должна быть благодарной мужчине за то, что он обратил на нее внимание. Секс возвышает женщину, а не мужчину.

Мужчину возвышают деяния мысли и духа. Как все же хочется пожить при варнашраме. До тридцати ты — ученик. Вайшью, кшаттрий, или брамин — нет особой разницы. И все по своим местам. Мы душой и головой думать привыкли, а не руками, и знаешь, когда я думаю об этом, становится особенно паршиво. Ты думаешь, они созданы из света? Хренов там! Киммерия — наша родина. А как было бы классно: после шестидесяти уйти окончательно… С другой стороны, чего давал им этот варнашрам? Первые тридцать лет — взлет, а потом — сплошное заземление. Дети, деньги, наука, служение… Слышь, Олег, а ты в науку веришь?

— Почему нет? Она порождает мифы как заведенная. А что еще можно создать? Я обожаю науку! Физические нормы, психические нормы, и все ради одного: сойдите с газона!

— Сумасшедший мир. Замкнутая система. Если сходишь с ума, то сходишь с чьего-то ума, а если сошел, то только со своего. Я думаю, они просто поклоняются твоему 1D-папе. Богу прорыва. Но все его дети погибали.

— Тогда почему они боятся смерти?

— Потому что… А ты, типа, не боишься.

— Было бы неплохо умереть. Как что-то отдельное. О́дин — это выход… Один шаг через всю Вселенную, и он мог уйти, но пригвоздил себя к мировому древу, оси мира, чтобы спасать других… Это Авалокитешвара, это Будда, это Христос. Все одно. Океан сознания.

Город за окном превращается в океанический массив, слова скользят мимо, отмечаю их лишь автоматически.

До него не доходит. Слова, слова, корка слов. Газеты, книги, самолюбия, деньги, сладкая грязь, арийцы, неарийцы… Боги мои, какое дерьмо… Бессонница и умопомрачительная простота последних дней отключают меня от наличного света лампочки.

… - Всплыл?

— Лампочки не тонут.

— Не надо умничать.

— Я всего лишь хочу объяснить, что познание невозможно. Объекта нет и субъекта нет. Нам остается только молчание.

16

— Подожди-подожди, — Егор воздевает палец, прожевывая пельмень. — Значица так: мы снимся Богу, а Бог снится нам. Вот мы пьем стограмовками, а это мовэтон. Пить надо аккуратнее. Значит, стыдно должно быть Богу?

— Ну почему же. Мало ли что приснится. Эпикур по этой причине советовал не отвлекаться на богов.

— Не так страшен сон, как его толкование — не мной сказано. Как ты думаешь, у Бога есть психоаналитик?

— Во-первых, смотря у какого бога. Во-вторых, есть. Но плохой. А вообще, мы можем предполагать что угодно. У нас иммунитет снимости. Но тут как ни предполагай, есть он или нет, и какой, ответа все равно два: плохо это или хорошо. А это одно и то же.

— На мой взгляд, вам обоим не повредил бы курс лечения.

— Если ты имеешь в виду столь популярный в Закутске галоперидол, то все равно получается так: все есть, и ничего нет.

— То есть — нейтронная бомба?

— Да. Нейтронная бомба — это галоперидол. И наоборот. Апокалипсис — нормальное состояние мира. Он не выводится из организма вселенной, потому что это ее суть. Все это — бессонный сон, мэка.

Виски пульсируют как крылья.

— Мир — это призрак.

— ?

— Суккуб. У суккубов нет психоаналитиков.

Переставший жевать откашливается, произведя отрыжкой две вселенные.

— Да, кстати. Костик письмо прислал. Из тюрьмы.

— Н-да? И что случилось?

— Застукал жену, когда ее совокуплял дантист. И долбанула русская моча в американский уголовный кодекс. Из одной тюрьмы — в другую тюрьму… Романтика!

— Ладно, никто не виноват, что Костик такой придурок. Нарушать законы в Штатах — это же глупость. Неприспособленность. Из-за какой-то идиотки потерял все. Хотя я знаю, что ты скажешь. Мол, не из-за нее, а из-за высших принципов, да?

— Одни хотят за бугор, потому что хотят умереть, а эмиграция для них как заменитель смерти. Другие — вы все — хотите в Америку, потому что тоскуете по коммунизму. Типа, равные возможности.

— Все тоскуют по коммунизму. Иначе не рвались бы в царство небесное, — пожал плечами Егор. — Я знаю, что в Америке коммунизм. Но это лучше, чем небеса… Подумай, ты ведь обвиняешь эмигрантов.

— Даже не думаю. Я же вырос в этой стране. Мне кажется, Егор, что после всех переворотов и экспериментов мы четко уяснили, что покой — это где-то там, за рекой, где сверкают огни.

— Однако позвольте просьбу, мон шер. Перестаньте молотить воздух, иначе меня вырвет. Я, знаете ли, не выношу хуилософии, пока не употреблю свой литр. А у меня всего триста грамм антецедента. Коней на переправе не грузят. Сигарета, С-гетера, не откажет никогда, дым творится в охваченном тяжестью слов пространстве, материи продолженной, имя которой наши родители. И я тоже породил. Не поленился.

— Знаешь, я тут вспомнил, чему нас учили. Платон, Гераклит, тыры-пыры. Я диплом писал по Платону. А недавно прочитал книжку про локаятиков. По-моему, вся греческая философия — меньше чем локаята, материализм, самая примитивная школа индийцев. Которая возникла как минимум за 500 лет до Платона. Знаешь, эти их смешения стихий… Какова ересь, каков парадокс, а? Греки тут отдыхают, однозначно. Представляешь, какие споры были в Индии, когда разбирались все эти гении, сверхчеловеки?

— Все правы. По-своему. Брахман неописуем. Но где гармония?

— Во-во. Гармонии, брат, нету ни фига. И ничего нового не придумать. Вот тут и начинаешь задумываться о коротком пути отсюда. Прыжке. Интеллектуальном самоубийстве. Интеллект — это призрак.

— Может, ты и прав.

— То-то, как говорится, и оно.

Молчание лишь на минуту.

— Знаешь, я тут человечка одного встретил интересного. В земной своей ипостаси он отправляет страждущих за бугор. Сначала — в Китай, а там куда хочешь. Если захочешь. Поработаешь матросом, а там — Гамбург! Дувр! Марсель! А нирвана подождет. Куда от нее денешься? Не сейчас, так в конце манвантары. Разница — ноль.

— Благодарю. У меня уже есть работа.

— Ты еще скажи — страна. Шутник ты, право. Жертвователь, надо же. У вас, молодой человек, редкая по нынешним порам психическая аномалия. Комплекс Иисуса. Он же комплекс Прометея. Парадоксально, да? Один вроде бы жертвовал ради Бога, другой — против него, но оба старались пипла ради. Было бы ради чего жертвовать. Хотя, если разобраться, Бог абсолютно ни при чем, потому что его нет. Что это за Бог, если он — прокрустово ложе? Ложе лажи лоховой, да простят меня духи Севера.

Запуская руки в идею стола, заменяющую стол, краешками пальцев пробуя пока еще не сопротивляющийся прокрустов воздух.

— Эххх… как все безнадежно. Ты вот говорил мне в прошлый раз, что надо этому радоваться, окружающему, расширение там кругозора. А я расширяюсь. И ничего не происходит. Нет ничего там… Ради чего ты решил забить на свою жизнь? Если будет война, ты пойдешь?

— Мой легион давно распущен.

— Все так. Один в Поле… Да и безответная любовь к отчизне тоже не беспредельна. Но кто же будет воевать? Такие дурики, как мы в восемнадцать? Но как ни верти, враги добра не приносят…

— Война сама по себе зло. С кем ты собрался воевать?

— Клин клином вышибают. Наша война прекратит их войну. А теперь представь глобальное сражение, а оно скоро начнется, уже началось… Когда они захватят страну, тебя и твоих родственников ждет самая паскудная работа, а если не примешь веру победителя — расстрел или концлагерь. Ну, чего скажешь?

— Относительно социального статуса и уровня жизни мы вряд ли что-нибудь потеряем. Мы и сейчас живем как будто в оккупированной стране. Концлагерь. Рослаг. Вверху — паханы и начальство с мигалками. Это надо признать. И потом, если Россия выиграет — а это вряд ли, одними спецназами не победишь — то и в этом случае мало что изменится. То же ворье, те же демагоги у власти, то же раболепие, та же тюрьма. Все останется. Ну, может быть, станет больше жратвы и поводов для самомнения. Но ведь самомнение — зло. Это звучит паршиво, но этой стране поможет только поражение. Как при монголах. Массовое сознание будет скулить и ненавидеть, но резко вырастет духовность… Максимум, чем мы можем помочь отчизне — ни во что не вмешиваться.

— А как же Ауробиндо? Он был святой, и тем не менее боролся за свободу Индии.

— Это было очень благородно с его стороны, но, думаю, тюрьма выбила из него все это. Истина выше любой привязанности… Ты ведь изучал мифологию?

— Тьфу, бля… Ну, изучал.

— Бог войны и страсти был у всех один, у всех белых, так? Индра?

— Допустим.

— Арес, Марс первоначально тоже были боги страсти.

— Ну и к чему это все?

— Просто хочу задать один вопрос: когда ты победишь свои страсти, с кем ты будешь воевать?

— Ты что, дур-рак?! Не врубаешься, ЧТО за всем этим стоит?

— И что же?

— Бля… Род ина! Мать! Семья!! В этом говне должно быть что-то ценное!

— Много вещей. Не для этого перехода.

— А-а! Сдохнуть боисси? Я всегда вот эту гнилуху за тобой чуял, хоть ты и выше меня по касте, а вот когда вся эта чернота сюда влезет, ты что думаешь, в ентом самом благолепии останисси? Ты же войсковой капеллан! Род Одина — боевой! Тебя же, блядь, пятнадцать лет готовили к боевым обрядам!

— Я могу стать суфием. Даосом. Буддистом. Кем угодно, потому что все одно — никем не стану. И ничего не потеряю, и ничего не найду.

— А вот разных козлов, которые Родину предают ради шкуры, мы первыми повесим!

— Если так, то начинай. Давай, пробуй.

Егор закуривает, встает, прохаживается по комнате.

Остывший, садится.

— Ладно, Олег… Я знаю: мы люди бесполезные для этой эпохи. Куролесить там, с ума сходить, водку жрать и помирать мы и здесь, конечно, можем. Но с идеей не так погано. Стремно не так.

— Ну вот, допустим, Вторая мировая. В конце концов вышло так, что воевали фашизм с коммунизмом, а победил капитализм. Или вот революция. Воевали белые с красными, а победил ГУЛАГ. И опять-таки капитализм. И по-другому быть не может, потому что белое неотделимо от черного. Это одно и то же. Замкнутая система. На волне оказывается только тот, кто вроде бы не очень и участвует. Истина за пределом.

— Ты хочешь сказать — за границей?

— Не юродствуй.

— Да я-то что. А ты тренируйся. Пригодится. Товарищи обязательно тебя вызовут, родину любить. А что народ? Он никакой. Народ за тех, у кого сила. Вот и вся хуилософия.

— Ну почему же. Ты можешь сам пойти под выстрел, если захочешь. Мы же не настолько экзальтэ, чтобы гаситься по углам. И конечно, мы пойдем воевать…

— Но стрелять ты, конечно, не будешь?.. Я угадал? Га-а! А куда ты денисси, паря? Что за детские базары?

— У каждого есть выбор. А Бог не выбирает. Он любит всех одинаково, и какая ему разница — Америка, Европа, Россия, Восток… Кто прав? Кто виноват? Кто ты сам?

— Бог может повернуть вращение Земли в другую сторону, а я не могу. Бог может все, а я — ну разве что денег заработать, или авторитета, среди таких же как я. Даже если я сверну гору, это не будет говорить о моем всемогуществе, потому что — что такое гора? И кто ее свернул?

— И что?

— Что и?

Дурацкий разговор. С кем воевать? Какая к черту?.. В глубине стальных вен струится кипяток. Тонкое напряженное журчание. Когда-нибудь прорвет.

Егор поводит головой. Вошел в роль.

— В тебе говорит испуг перед массами, Олег. Ты же ни фига не боишься, кроме них. Ты даже не боишься, а почитаешь массы, священнодействуешь. Потому что всю жизнь тебя возносили над ними. А я знаю людей… Я народ. Я не рею в эмпиреях. И потому я воевать не буду. Ответ простой: нет! Идите на хуй. Дайте пожить, суки. Поверь, я так и скажу этим поставщикам мяса из военкоматов, или ребятам-кремлятам, что одно и то же. Хотя надеюсь, что не увижу их в своей Калифорнии… Говорю об этом и сейчас, могу выйти на площадь Святого Кира и заорать в окна обкомовские, пока ты мнешь яйца и билет в левом карманчике, в серых брючках. Ага? Попал? Просто, Олег, надо твердо стоять, на земле или на тверди небесной. Или стать окончательным космополитом, или наоборот — быть нормальным толстолобиком. Чего я не выношу в тебе, так это колебаний. Если память не изменяет мне с воображением, ты раньше не особенно сомнения пестовал. Что случилось? Кризис возраста? Великий друг и учитель, да? Пятнадцать лет учили, и вот оно, вылезло. С другого края.

— Я никого не собираюсь учить.

— Это ты так думаешь. От тебя прет такая вибрация, что и рта разевать не надо. Молчи, молчи и дальше. Я буду говорить. Вы, волхователи, наворотили в этом мире столько высоты, столько ненужного, лишнего, что когда-нибудь все должно было рухнуть. Слава богам — рухнуло. Как-то легче стало дышать. Вы думаете, что зло — это прыщ, и давите, давите на него, но в итоге получается, что вы содрали кожу с живого человека, а прыщ остался. Я не говорю про Россию — я про все эти страны еб…

— Стул.

— Чего?

— Треснул. Под тобой.

Поворот головы.

Что-то взорвалось — здесь, вдали, за рекой.

* * *

— Да, умеешь ты человека до слез довести.

На излете приступа смеха, хлюпая носом, Егор вытирает слезы. Его все еще трясет.

— Давай, что ли, про духовность поговорим. Майк сегодня назвал духовность вонючей.

— Майк в чем-то прав. Но как всегда — в чем-то. Он поедет на фронт с перекошенной рожей, и при первом же случае сдастся в плен. А ты начнешь ощущать оттенки аромата в этой вони. И если тебя не подстрелят как куропатку, а тебя точно подстрелят, то будешь строчить повести о настоящих человеках.

Мы замолкаем.

— Жизнь-то — ладно, все было. А вот смерть не отдам. Это вещь глубоко личная…

— Где жизнь, там и смерть. Два столба — одни ворота… Это как в анекдоте про мужика с маленьким одеялом: «Выше-выше — а! хорошо… Ниже-ниже — а! хорошо…» Только ведь ничего хорошего. Что так, что так — один черт холодно.

— А ты о тепле думай.

— Все одно. Не хочу ни тепла, ни холода.

— Тогда самое время помереть.

— Легко. Но чего толку-то? Сначала нужно родиться. А иначе — сплошная симуляция.

— Да… Снова втиснуться в какое-то тело, а если где-то в Африке, то будешь патриотом Зимбабве, снова взрослеть будешь лет 30, вариться в кислоте, участвовать в племенных разборках, а там, если повезет, получишь по башке дубиной и начнешь думать о реальных вещах… А если родиться бабой или мачо — все, пердык. Всю жизнь по луне ходить.

— У души нет пола.

— Зато крыша есть! Хотя… Если хорошо подумать, то нету и крыши. Хм. А что это за дом такой, если нету ни крыши, ни пола? Что, стены только? Типа раздевалки на пляже?

— На берегу океана Иллюзии.

— Или, например, там что-то строится. Коровник. А коров-то нетути! Одни троянские козлы. А и строители — иде? Иде я? Автора! Автора!!! Нету ничего. Пнешь стену — падает…

— Это потому, что твоя нога и стена — из одного материала. На одном плане сознания. Сдается мне, что стену спиздили.

— Если она была.

— Невосполнимая утрата.

— Слава Богу.

Блестя глазами в шкатулке окна, полной золоченых пуговиц.

Яма.

* * *

— А братва, интересно, пойдет на войну?

— В принципе, понятия не дружат с государственной системой. Ее, системы, воплощение — автомат Калашникова. Они не любят морды автоматные. Хотя автоматы они любят. Но где они дурь возьмут на позициях?

— У врага отобьют. Представь: отдельный Дважды Триждызнаменный батальон имени Святых Авторитетов. Это же берсерки будут, если им сказать, что у врага — бабки, бабы и дурь, а все враги — стукачи мастевые. Остановить братву будет практически невозможно. Ладно, давай накатим еще по полста, курнем, и я пошел спать. Устал я чего-то. Не по себе мне… Завтра еще вагон принимать.

Накат, затяжка, дым. Расслабившись, двумя пальцами взяв чайную ложку за дальний конец ручки и плавными рывками несколько раз заставив ее описать сверкающий круг в воздухе. Равномерного движения, конечно, не получилось. На взлете и в падении скорость заметно увеличивалась, угасая в аспекте осени и весны, если пользоваться терминами утр и закатов.

— Кстати. Зачем тебе ехать в Америку? Быть русским можно и здесь.

— Типичное заблуждение. Русским лучше быть только на расстоянии. Чем дальше, тем крепче любовь к отчизне. Заметь: обозреватели на TV очень патриотичны после отпусков. Ну просто русопяты. Единственное, что меня бесит, так это штатовский шовинизм.

— Это же бабль ГУМ. Котел народов. Что там варится — другой вопрос, но в этом смысле они правы. Последний Интернационал. Я только не понимаю тех уродов, которые приезжают в штаты и сразу становятся очень русскими. Тогда какого черта уезжать? Вот ты, Егор, сразу напялишь на себя кумачовую косоворотку, отрастишь бороду с застрявшей капустой и начнешь истово креститься.

— А между тем одни спецы из твоего журнальчика могут точно сказать, что ты русский. А для толпы ты иудей или грузин, потому как волосы у тебя черные, и глаза, и говоришь что-то мимо понятий. Вот ты и пытаешься искупить грех предков, коим плевать было на все эти идеи. Вот Костик, например — а он откуда-то с Кавказа, если не знаешь — в спорных ситуациях всем показывает военную каску своего деда. Она пробита в двух местах, такие маленькие аккуратные дырочки. Война, герой — значит, русский. Но что интересно: его дед воевал в заградотряде. А там в основном были зэки. И дырочка в каске могла появиться по совсем другим причинам.

— Перебор.

— Ну не скажи. Эти бляди 30 лет имели меня в душу, а теперь что — простить?

— Ты не умеешь танцевать. Яйца мешают.

— И чего теперь? Ампутировать?

— У тебя их никогда не было.

— Олег, — откашлявшись, произносит Егор, — ты следил бы за базаром…

— Базарные отношения — это твоя сфера.

— А твоя? Туман? Сфера, центр которой везде, а окружность нигде. Да и есть ли какая-то сфера?

Егор думает.

— Тут мой сынуля давеча отметился. Из кабинета биологии черепушку стырил. Ну чего. Вызывает меня директор. Весь такой при золоте и в костюме «Адидас». Кричит: мол, вы не занимаетесь воспитанием, оттого у нас в отчизне такой бардак, голубые везде и наркоманы. Я, говорит, потомственный казак, русский ирландец, так что метод убеждения, единственно верный, у меня в крови. И если вы не хотите воспитывать своего ребенка, я сам научу его родину любить и быть достойным. Я говорю: быть достойным чего? Он: достойным называться мужчиной! — Называться? — Быть! — Значит, — говорю, — нужно быть достойным быть достойным быть мужчиной? Ну, я ему спокойно объяснил, что это значит соответствовать определенному представлению, половому архетипу, идее, но, сдается мне, ничерта он не понял, что это просто мысль, мечта, страх сорваться в пропасть. Что на самом деле ее нетути, или все — только она, родимая, но все лезут в мечту с обосранными штанами, и потому такой бардак во всех отчизнах.

— Ну а если тебя, к примеру, говном назовут?

— Да мне-то по барабану. Но если при детях, при жене, то у него возникнут проблемы. У назывателя.

— Я, кажется, понимаю, почему ты так боишься своих домашних. Та же причина, по которой качают мускулы, одевают военную форму, в суперы лезут. Вокруг тебя — сплошные зеркала, а ты вертишься перед ними как прыщавая школьница, и все чтобы понравиться, чтобы сказали: вот мужик, великий воин, мудрый старец, властелин земель.

— Все вертятся. Страшно это — не вертеться.

Егор машинально берет зажигалку, чиркает несколько раз. Продолжает:

— Ты не знаешь, как я тебе завидовал. Еще двенадцать лет назад. Когда смотрел на все эти священные собрания… Думал: ну надо же, какая чистая жизнь! Знамена, гром, сверкание, значки, а потом появляетесь вы, рясы, плащи, снежно-белое, черное, пурпур. Гимны, костер, обращение к людям, и такой древностью веет, такой правдой, что умереть хочется, счастливая смерть… Мы еще студенты были, но ты уже в мыслях находился там, и местный аватар-атташе с тобой за ручку здоровался, а мы стояли как плебеи в дорогом шмотье, как отверженные, и потом коньяк в глотку не лез, оттого у нас такое презрение к деньгам, да всем этим бутикам гребаным, у нас, у храмовых мерчантов.

Новые русские, думаешь, деньги любят? Они компенсируют за это унижение. Вот и все… Блин, как смешно это все вспоминать… Где у вас был Космогенез, и Старшая Эдда, у нас был Карл Фрейд и Зигмунд Маркс. Жесткое порно, да? Ты думаешь, я не чувствовал себя говном собачьим? Перестройка — наше дело, потому что есть такие торговцы, что некоторые волхвы рядом с ними — фуфло, у нас — все тридцать три нирваны, которые можно купить за деньги. Я даже не знаю, на что вы надеялись.

— Мы ни на что не надеялись. Я люблю перестройку. И кто начал, тот ее и закончит. Ты думаешь, ее начал Горбачев?

— О-о-о, вот этого не на-адо! Не надо мне вот этого, да? Я в курсе, что без Параэкхарта тут не обошлось. Но я одно не понимаю: на фига он себя подставил? Эти касты все, разрушение, а? Кому это было выгодно? Всем, кроме вас. Ну еще, допускаю, были воины недовольные. Ну и шудры, само собой. Те порядок любят. Ну, чего язык в молитвенник засунул?

— Не знаю что сказать.

— Не знает он… Воинов, конечно, восстановят у власти. Внутренние варны. И снова придет Параэкхарт, это ясно. Где охрана, там и касса. Но сначала мы вас так отдерем, так погуляем, бля, что долго помнить будете.

Егор затыкается собственной злостью. Налитое кровью лицо. Глаза сверкают. Храмовые торгаш. Мог бы дорасти до интенданта аватара-атташе, мог бы, точно. А там и выше. Но зачем? Таинства-парады… Священное поле… Когнитивный диссонанс. А я наелся фейерверков до отвала. Никогда не думал, что Егор так любит эти фенечки.

— Это не парады, Егор. Это не торговцы.

— Звездеть не надо. Это не я говорю. Опыт этноса.

Умные слова. Наводят на размышление, как пьяного на забор. Но как я сразу не додумался, в чем проблема? Срочно антидот.

— Знаешь, что я понял во время работы в журнальчике?

— Поделись.

— Очень много прокуроров. Поголовно. И ни одного адвоката. Поэтому страна и стала зоной. Прокурорствует каждая сволочь, особенно та, у которой меньше всего оснований кого-либо обвинять. Это слабость. Механизм самозащиты, я так это разумею.

— Адвокаты дьявола?.. С другой стороны, Богу они не нужны. Хотя все наоборот…

— Они не нужны ни тому, ни другому. И если не будет прокурорства, то и человек освободится.

— Ах вот оно что! Дьявола, значит, нету, он только в моем воображении, да и слово Бог — только слово? А разврат? А убийства? А враги Конфедерации?

— Два пальца в глотку. Универсальное средство. Учили на третьем курсе. Борьба с генетическими вирусами.

Егор трясет головой.

— Черт… Я, кажется, перепил. Дедушка в НКВД работал. Генетическая память поперла…

— Не держи.

Егор сидит тихо и расслабленно, созерцая вирус предков. Факультетская закваска. Хорошо учили. Вдруг он взлетает и уносится в ванную. Пальцы в рот да веселый свист. Раздаются душераздирающие звуки. В металл ударяет вода.

Он возвращается позеленевший, но успокоенный.

— Как дедушка?

— Какой?

Welcome home.

На поляне скромной беседовали они, в саду академском.

Кружился снег, или вишневые лепестки то были; и говорили они, слыша подобное эху лязганье дозорных; и журчала одесную река, имя которой Полынь, и воды ее — отрава.

— Если будет настоящая война, как в сорок первом, а не как эта позорная разборка на Кавказе, мы, конечно, пойдем воевать. Толку от нас немного будет, да на войне все сгодятся. Только мы останемся как были — в одиночестве. Как теперь. А если что-то с нами случится, что-то светлое, какой-то прорыв, и мы отрешимся от всего, то, безусловно, нас за это покарает государство. Выявит и покарает… Нам не по пути с народом. С любым народом, пока он народ. Пока он зверь. Я не с ним… Не хочу сниться. Не надо укладывать меня на другой бок. Пора вставать.

Жорж Конягин, обозреватель левацкой газеты «Кто Почем», однажды напился до такой степени, что высказал личную точку зрения.

— Такую природную страну, как Россия, спасет только кастовая система, — заметил он. — У нас поголовно все толстокожи и впечатлительны, я этого не понимаю… Есть только одно объяснение: шеи у нас толстые. Голову поднять не позволяют. Психология дикаря опять же, там эти вещи сочетаются — толстокожесть и впечатлительность. Нет, я не говорю что все такие. Просто волки, борзые, стяжатели и реформаторы у нас — все в одной куче, а нормальным людям некуда деться. Нормальные — это vish, есть такое слово в санскрите, «заполнять». Вайшии, средняя варна. Торгаши, земледельцы, ремесленники. То есть это масса народная, а не всякие воины, цари и маргиналы. Касты существуют на самом деле, каждый приходит в мир со своей программой. Но все у нас почему-то комплексуют и рвутся вниз, к самым выпуклым архетипам. Посмотришь — все воины! Ну прямо некуда деваться. Потому такой бардак. Нужно оформить это разделение официально. Развести народ по судьбам. Пес? борзая? — в армию! Волк? — в тюрьму! Реформатор? — в специальные коллегии! Торгашам открыть зеленый свет и выкинуть их на фиг из культуры, и к черту всех этих борзых с пути. Пускай дом охраняют. Это их единственная задача, очень благородная, но ни к чему их в дом пускать. В доме не должно быть агрессии. А что касается деталей…

Знаешь, у меня два высших — журналерское и экономическое, но я не знаю, что с этим делать. Одно ясно: власть подчиняется космическим циклам. Я об уровне сознания говорю, кастовых уровнях. Сначала здесь, я верю, была теократия. Власть церкви, в данном случае. Ну, Иван Рублев там, всплеск духовности при монголоидах. Затем была власть царей, доминанта кшаттриев — аристократии и военных. Это долго продолжалось, и вот в семнадцатом году — сразу грохнулись на две ступеньки ниже: доминанта шудр. Коммунисты. Пролетариат и так далее. Потом — в перестройку — еще ниже, вообще прочь из государственной системы: доминанта чандалов. Потом — опять вверх, когда наелись кровью, короткий период была доминанта торгашей, затем на ступеньку выше — власть военных, силовых структур, как сейчас. Это, конечно, один черт, наши кшаттрии — те же чандалы по сути, но дальше доминанта перейдет к ученым и духовным людям, хотя сейчас это, конечно, различные понятия… И снова все рухнет. Это вопрос времени. Так везде. Вот только почему в России все эти этапы проходят в море крови? в диком маразме? Ты можешь мне сказать?..

Сия боль разума лилась из него на какой-то презентации, где мы сидели за длинным как железная дорога столом и были немного подшофе. Стоял убийственный галдеж; закрыв глаза, в бессильной ярости Жорж сжал кулаки, но тут его отпустило — он просиял и вмиг отрезвел.

— Вот эти все козлы, — громко сказал Жорж и обвел рукой местных воротил бизнеса, не исключая председателя космосовета и его свиту, — вот им кажется, что они творят историю. И страшно этим гордятся, потому что идея — это крыша крыш. Типа реальность. Вот из-за этого все так плохо.

История России — сплошная агония. Ее здесь не должно быть. Это же дыра между Востоком и Западом. В этой пустоте никогда ничего не происходило — только похороны разных там доктрин. Запад приходит сюда, чтобы умереть в пыш ости, которую он не может себе позволить на родине, прагматичной как старая блядь.

Восток — тот просто исчезает. И становится Сибирью.

Обрати внимание, какие носы у коренных закутян: тонкие, длинные, с горбинкой. Шо вы таки себе думаете, это русские носы? Но проблема в том, что эти пространства на самом деле беспредельны. В России не может и не должно быть истории, потому что история здесь — только видимость, морока, она ведет к одним страданиям и ни к чему больше. Россия — Пустота. Это ее суть и национальная идея! У Пустоты нет проявлений. Ее невозможно познать. Это — Высшее. Само-по-себе. Что мы можем сделать для родины? Думай сам…

Без преувеличений, это было гениальное прозрение. Но вряд ли Жорж осознал его, а если бы смог осознать, то жить в нем вряд ли смог, ведь пришлось бы полностью измениться или стереть себя как надпись на заборе.

Да, эта мысль пришла внезапно, и вопиющий бедлам обстановки исчез. Но что исчезло? Что могло исчезнуть, сли ничего не возникало? И о какой стране он говорил? Если бы в тот миг я получил удар в челюсть, если бы это случилось в борделе похуже, если бы надо было вскочить на стол и станцевать лезгинку только ради того, чтобы скользнуть в эту мысль и вырваться на простор, я благодарил бы судьбу, кулак, столы, тарелки, шлюх, космосовет, все что угодно, потому что все сорвало маски и обнаружило чистоту.

Поразительны даже обстоятельства, при которых накапливалось то, что я до сих пор не могу выразить словом. Обстоятельства мимолетные, благородные и не слишком, вызывающие самый некошерный спектр чувств.

Что они значат сами по себе? Ничего, абсолютно ничего. Это будто война, рукопашная схватка, когда уже ничего не значат ни подвоз боеприпасов, ни карта местности, ни численность противника, ни название родины, ни исход войны. Это как настоящая любовь, где можно обойтись без темного алькова, приемчиков, ужимок, специальных интонаций, баланса инь и янь, роз по 10 долларов за штуку, конфет такой-то фабрики, вина из дорогого магазина. Это вне обстоятельств и результата. Ничего личного. Просто полет в никуда.

Я уже не улавливал его слов — наступил тот момент, когда ум сворачивается в точку и свое законное место занимает сознание, безбрежное и ровное, но не со всем его благородным блеском, а зияя как пулевое отверстие. В полной апатии я думал, что почти все в рассуждениях Жоржа притянуто за уши, так же, как в наследственной передаче кастового положения — роковой ошибке Индии, впрочем, не большей чем наши революции. Жорж слишком близко к сердцу принимает проблемы страны. Наверное, по этой причине он и собирается уехать.

— А что защищать? — вдруг спросил я Егора.

Мы немного ошалели от этого вопроса. В тишине я начал сползать в моментальное похмелье. Закружилась голова.

И мысли, и расчеты, треснув как сухая почва, поползли кусок за куском.

17

Не прошло и трех минут, как Егор справился с утратой равновесия.

— Ну, в общем, все с тобой понятно… — встревоженно произносит он. — И ютро пробрезгу дзело, встав изиде и иде в пусто место…[17] Духовная жизнь… Опиум для народа.

— Это не наркотик.

— Все, что не дерьмо, есть наркотик. Чего ты думаешь достичь? Знаешь, мы просто убежали в свои личные катакомбы, от этого всего, в этой стране. Духовная практика… Не у всех она духовная, тебе повезло в этом смысле. Но если б не это, плевал бы я на старость, смерть, если б это не подкашивало в самом расцвете. ЭТО. Когда воруют у тебя твой воздух. И убеждают, что ты родился для пинков и рабской доли, а ты не можешь переступить. Прыгать не хочешь.

Приятие… Не ты виноват, что приходится зарабатывать на хлеб созданием побочного продукта. Прошлое наше, да, небезупречно. Очень даже… Сейчас не засветился только слесарь Пидорчук. Он как дрочил в своей каптерке, так и дрочит. Все, кто чего-нибудь стоит — все в дерьме. Никто не уберегся. А ты — просто неумело пытался приспособиться. Вот и все твои грехи.

Не надо отвращения к себе… Это серьезно, Олег. Ну а что касается меня — ну да, я не бодхисаттва, а быть им поневоле смешно. Признайся. Или ты намерен продолжать? Идти к этому — значит потерять внутренний мир, так же, если бы ты жестко делал деньги, а потерять его сейчас значит остаться без последней крыши над головой. Окончательно. И это очень, очень страшно…

— Дерьма не жалко.

— Да-а, настрополился… Весь такой вдохновенный. Но все великие дела — незавершенные. Совершенные то есть. Вот и Кафка «Замок» не закончил. Как думаешь, чем бы все окончилось?

— Землемер однажды утром проснулся бы в Замке.

— А по-моему, замок исчез.

Бессмысленно. Все бессмысленно. Если бы сгореть вот так, в своих бедах, свариться в своих словах, изойти прахом и рассеяться по шелку Девачана. Но нет. Просто устаешь. Или падаешь в обморок. Хлоп — и все продолжается. Город — каменное дно. Ночь готова двинуться восвояси, близок отлив. Китеж мой, град обреченный.

Да появится берег твой, берег ласковый, ах до тебя, о свет, доплыть бы, доплыть бы, о Ра, когдааа-ниии-будь.

Мы наконец Океан переплыли глубоко текущий.

Там страна и город мужей киммерийских. Всегдашний

Сумрак там и туман. Никогда светоносное солнце

Не освещает лучами людей, населяющих край тот,

Землю ль оно покидает, вступая на звездное небо,

Или спускается с неба, к земле направляясь обратно.

Чернуха гомерова. Подать сюда Вергилия! Сделайте погромче! Хватит ныть, господа! Нирвана, Мокша, Муспельхейм! Корни мирового дерева высасывают все соки. Как будто где-нибудь за бугром все иначе. Сидят эмигранты, сидят тихо, не высовуют носы, ибо страна не любит иммигрантов, любая страна, и комиссар участка всесилен. Премия Эми, премия Ими, всем, кто вечно не в себе. Отец, в себе ли я? но тогда где?

Эта земля утонет, это все сгорит и испарится, а пока — битва, грязь и слова. О Pater. Candido velamine tange nos, faucium in nebula vagantes.[18]

В тяжелом вращении проходит минута или две, и я едва не пропустил появление Отца. Сегодня он в образе Уддалаки[19], ситарного старца-брамана. Гардероб папы не блещет разнообразием. Он консервативен, даром что солнечный бог; никакого экстрима. Все его костюмы легко перечислить: от Христа, от Одина, от Зевса.

Отец не любит одеваться от Кришны, ибо тот был молод не по годам, а папа не желает потерять степенность вида. Впрочем, я бы предпочел что-нибудь менее архаичное, ведь он не из разряда ванов, возлюбивших древность. Но отец, не обратив никакого внимания на сына своего и пьяного его товарища, садится на скрипящий линолеум пола, закуривает сигарету и, не отрывая взгляд от принесенного с собой журнала «Наука и жизнь», в неопределенном жесте вращает сигаретой.

Его фарфоровые зрачки поднимаются на северо-восток.

Следует отметить, что сегодня он не похож на бога особенно, но такова гордость богов — казаться ниже.

Там, в центре, у самой оси, ему скучно. Он слишком привык к человеку, как некоторые привыкают к блудливым женам своим. Боги равнодушны, потому что не боятся смерти, и отец приходит к людям, чтобы пообщаться deverberante verbis veris[20]. Наблюдая за ним в последние годы, я пришел к выводу, что снисхождение богов к людям отнюдь не трагично и не тяжело, — это трагедия и срыв разве что для фанатиков. Скорей, это voyage, актерство и забава, что Отец столь неосмотрительно доказал в бытность свою Зевсом.

Олимп слишком холоден и там плохо кормят, Асгард скучен как немецкая провинция, Ванахейм пресен.

Асгард — буйный пригород Пралайи, таинственного мегаполиса, метрополии, о жителях которой боги молчат. Мой 1D-Отец лишь закрыл свои затуманившиеся глаза, когда я спросил его о Пралайе, и в беззвучии провел много времени, а позже исчез. Он также считает неуместными вопросы о Лайе и даже о том, что находится за кольцевыми ограждениями Не Преступи, где заканчивается Млечный автобан. В Асгарде не все так весело, как хотелось бы; Отцу досаждает тупое пьянство героев и даже в горных виллах Олимпа его одолевает скука, когда напившиеся солнечные боги вновь начинают бить мелкого и мстительного Яхве. Нет, в тех местах музы молчат, и потому Отец желает снисхождения. Впрочем, просто поболтать он не умеет.

— Здравствуй, милый Шветакету. Ты берешь ли чан с водою и, на огнь его поставив, соль ты сыплешь ли в кипенье?

— Сыплю.

— Что же остается?

— Чан.

— Ну что… Тяжелый случай.

— Видел я недавно Яму. Пустотой необозримой он расширился, и только лишь ему теперь я верю.

— Яма — имя и угроза. Но не более чем это. Пробудись! Ведь все едино; Яма — просто воплощенье той мечты, которой нет.

— Но что же есть? Сибирских джунглей колдовство… В чащобе дрыхнет пьяный сталкер. Чем дальше в лес, тем больше дров, но все горит и без доставки, а я хочу всего лишь вон отсюда выйти, и навеки забыть, кто тут чужой и свой, где ангел, черт и человеки. Ведь все одно — и ничего. Как будто радиопомехи… Все проза, вязнущая пыль и ритм постельной молотьбы, миры проходят мимо глаз, интерактивное навязчивое порно, и нету ни меча, ни горна, коль ты прислуживаться не горазд при штабе Мары. Нет покоя во сне. И Фрейд, и и сонник — обман.

— Но кто Атман?

— Конечно, я. Но кто я?

— Отлично, — спокойно замечает Отец. — Вот ты и достиг призывного возраста. Когда ты победишь все вокруг тебя, что вторгается в твое сознание, я призову тебя в Асгард.

— Спасибо за такое счастье, папа. Но где мой меч?

— Меч — это все что вокруг тебя, и ты сам.

— Но это рассыпается.

— А ты не пробовал скрепить это духом своим, а не слезами и слюной? Не верь, не бойся, не проси. И не развешивай свои сопли на звезды. Я буду учить тебя дальше.

Докурив, он глотает окурок и уходит за плотную ширму воздуха. Легкая волна дыма достигает меня. Гляжу в пространство, вдруг очень остро почувствовав пустоту.

Впрочем, все как всегда. Длительность медленно вползает в драконью кожу времени, направления вливаются в змеящиеся хвосты дорог; он всегда оставляет после себя гадов.

* * *

— Что, белая горячка?

Егор лыбится.

— Скорее, зеленый змий.

— Да… Ежики не колются, только выпивают иногда…

Ежики в тумане. Завидую, завидую… К тебе Отец приходит даже когда ты застольничаешь, а меня вот забыл. Два года — только в Новый год потребляю, а нету!

— Проще верблюду пройти…

— Не-ет. Это потому что мой Папа не дурак был выпить, а я компанию не составляю. Кстати, чего ты такой трезвый всегда?

— Наверное, гены. Железная устойчивость к спирту.

— Ну что же. Выход один: крэк. Или что, своей дури хватает?

— Зависть — плохое чувство.

— Да чему завидовать? Не жизнь, а деньги на ветер. Хотя… про философию нельзя базарить по трезвянке… Кстати, я вот тут недавно прочитал, что не пьянеют только в хорошей компании. Ну, это комплимент… Мне. Так ведь ты вообще не косеешь. Не, братишка, неразборчивая любовь к массам чревата… Это я на примере Папы своего уяснил… Знаешь, я не ищу гуманности там, у богов. Возможно, когда-то богов не было. Потом их создали: взяли самое яркое и отрезали от себя, типа жертва, и слепили богов. И они были гуманны, когда не было ни добра, ни зла. Когда никто не думал об этом, то некому было воспринимать их гуманность. Боги и люди были однородны и не такие свиньи, как сейчас. А теперь мы для богов — просто быдло, и вся проблема в том, что мы не можем привыкнуть к такому обращению. Боги зажрались. Какой на фиг бунт машин? Не до бьюиков. Тут дело покруче будет. Мы сидим у них на крючке, как наркоманы. Дай нам добро, не дай зло, или наоборот, есть такие. Да… Но кто вырождается? Мы или они? Ясно, что кто-то вырождается.

— Какие боги?

— А ты где сейчас был?

— А где я был?

— Да ладно, мозга не сектым. Кто-то же был. Где-то же. Надо? А черт с ним.

— Егор, а тебе никогда не казалось, что dasa и неприкасаемым больше нечем заняться при таком отношении к ним? Что им делать еще, чтобы выжить? Что остается, кроме как убивать, грабить, заниматься проституцией?

— Тш-ш. Давай по порядку. Во-первых, проституция — это то, чем занимаются все. И мы тоже. Работаем за деньги, которые давно не являются гонораром — а сие слово переводится «знак уважения» — а просто чтобы не сдохнуть. И работа наша не ахти нравится — ни нам, ни потребителю, да и не нужна никому. Лишнее. Но это бремя цивилизации, куча никому не нужного продукта, только ради того, чтоб не замерзли денежные потоки — пить все хотят, а эта аквушка еще никого не успокоила, не считая жертв криминальных разборок.

Во-вторых, dasa — это внутреннее состояние. Я знаю бандитов, которые взросли в оранжерейной обстановке. Взять хотя бы Грегуара. Ну были, конечно, какие-то проблемы. У кого их не было? Но в бандиты он пошел по собственному выбору. Кто-то смог расслабиться, решиться и бросить, и хлебнуть из чистого родника, и протрезветь, а они вот не смогли. А дальше — дальше чисто психический процесс. Самооправдание. И в-третьих, это же мировой порядок. Так мир устроен, брате. Так что на фиг все свои гуманистические тенденции. Правозащитник, куда деваться…

— Я никого не осуждаю. У меня и права такого нет, и глупо это. Мир ведь — сам по себе никакой. Мне эта мысль все чаще приходит… Вкоруг нас — такая любовь, такая нежность, такая глубина… А мы рвемся в нее как кони. И что попросим — то и получаем, если не жмут последствия молений. Хочешь обмануться? — на тебе все что хочешь, только пойми. Просто возьми, если хочешь. Нету никакого отбора там. Я не нашел никаких распределителей. Есть только… Я не знаю. Единое, что ли. Но это затасканное слово… Ни одно слово не подходит. Ни одно. Ни десять, ни миллион. Все — сознание. Все — Оно. Какая разница, dasa или брамин? Побыл наверху — слазь, кончилось твое время. Все это сон. Эпитеты. Больше ничего… И еще. Почему наши способности так быстро вычисляют? зачем? Эти касты?..

— Ну тебе-то грех жаловаться… Заслужил, типа.

— Но я не помню, кто их заслужил. Это же не я был, не эта личность. Я — все, я — То, но при чем тогда заслуги?

— РитА, — твердо отчеканил Егор. — Миропорядок должен быть.

— Кто тебе сказал, что он должен быть? И зачем? как в супермаркете, все по брикетам? Чтобы легче покупать и кушать, и цену назначать? И что толку? Война прекратились? Голод прекратился? Каждый день все круче…

Егор в смятении умолкает. Ему страшно и зло. Какие-то доводы вертятся на его языке, но тают, едва он их успевает распробовать, лихорадочно, растерянно, собранно. В дальнем уголке ума темнеет сожаление, что я решился высказать эту мысль, которую вынашивал многие годы, мысль, которую я сам для себя не оформил и сразу же вывалил на Егора. Глупо. Зло. Шлак.

Егор закуривает, колко шурша картоном упаковки.

— Вот ты говоришь — «я», — начинает он. — Тут есть какое-то противоречие. В самом звуке. Обрати внимание, как по-английски звучит «Я». «АЙ».

— Двойственно. Два звука. По-русски тоже — ЙА. Наоборот, но то же самое.

— Нет. Это типа «Ай-яй-яй!» — Егор мгновенно развеселился и подпрыгнул не вставая. Знакомая пестрая туча вернулась на его чело. — Дарю эпиграф для новой книги, одна западная притча. Короче: раздается звонок в дверь. Мужик подходит и спрашивает: — Кто там? — Я. — Я?!!! Мужик бамс — и помер.

— Фрейдисты не поймут. К тому ж еще подражание.

— Кому?

— Все — подражание. Чугунные бабочки. Мир неаутентичен.

— Ну и кто ж его создал?

— Не заставляй меня разбивать зеркало.

— Которого нет.

— Ты уверен?

— А щас проверим эту твою область несовпадений, вместе с ее областным центром. Я говорил тебе, что пить бадьями — мовэтон?

Я снизошел взором. Осталась последняя сигарета.

Огненной воды — на дне бутылки.

— Давай разольем пополам, — блеснул я компромиссом.

— Покурим, стало быть, по-братски.

— Видишь ли, я не сочувствую коммунистам. И все по-твоему: ОНО. Или все, или ничего.

— Это одно и то же.

— Хорошо, — сказал Егор и вылил в стакан последнее.

— Назови, что это такое. Правильно скажешь — все твое. Нет — мое. Только не говори, что это стопарь с водярой. Синонимы запрещены.

Я махнул стопку в себя, зажег сигарету и бросил пустой стакан на пол. Егор сглотнул слюну.

— Ну а сигарета?!

— Докурю, увидишь.

Мне совершенно не хотелось ни пить, ни курить. И я бы все отдал Егору, если бы он придумал что-нибудь посвежее.

Блин. Какой ты умный парень.

— Кстати, — сказал Егор, принимая от меня сигарету. — Ты не отметил один момент. Когда в стакан переливал. Это существование.

Но, похоже, я не одинок.

Смяв бычок, Егор откашлялся и хмуро сказал:

— Ладно. Я пошел спать. Мне завтра вагон принимать.

Он встает, делает несколько шагов и повалившись на старую шубу, мгновенно начинает храпеть.

Неделю назад Кита, о котором я уже рассказывал, освободили по условно-досрочному и он заглянул ко мне. В тот день у меня гостила Рита; она накормила его борщом и пирожками, и приняв пятьдесят грамм, Кит признался: «Жена ушла. Все забрала. На работу не возьмут. Что, к корешам идти? Воровать? Нету здесь ничего моего… Выхода нет». «Вон выход», — сказал я и кивнул на дверь. Кит почернел лицом, не говоря ни слова встал и ушел. Через день он позвонил мне на работу и сказал: «Спасибо». Он молчал, не кладя трубку. «Спасибо», — сказал я. Кит вздохнул.

Послышались короткие гудки. Серверный ветер. Боги сервера. Reset.

18

11:05. От вчерашней ипохондрии не осталось и следа. Монументальная простота мира. Сейчас меня не свалишь и бульдозером. Единственное, чего я не понял — откуда взялся синяк на правом плече.

В потной непроходимой толпе троллейбуса следую в редакцию газеты «Среда Ы». Красивая брюнетка арабского типа подлаживается ко мне и, глядя в пространство, начинает змеиные телодвижения. Беру рукой ее грудь под платьем — и так мы едем четыре остановки. На «Поселке Красных Колчаковцев» она дружески пожимает мне ногу выше колена и выходит. С ней два арабских типа в кожаных куртках.

Ну что же, начало дня интригующее. Лауре ведь ничего не стоит поднять телефоную трубку и сказать мне пару слов… В самом лучшем расположении духа врываюсь в контору. Итак, «Среда Ы». Я уволилися год назад и с тех пор бывал здесь только дважды. Пройдя в приемную, я встретил фольклорную крутобедрую секретаршу в рискованном наряде и пару секьюрити, тщательно обыскавших меня, применив в том числе портативный злобоискатель. Секретарша, видимо, привыкла к подобному действу. Может быть, на ней так мало одежды именно затем, чтобы показать открытость души и преданность фирме. Дверь в кабинет Директора напоминала устройство на аэровокзале, через которую проходят все пассажиры — потенциальные террористы с точки зрения охраны.

Директор мрачно возвышался за своим тяжелым, черного дерева, столом. Один секьюрити, прошедший вместе со мной, аккуратно запер дверь и открыл небольшой чемоданчик.

— Если вы не возражаете, мы зададим вам несколько вопросов, — произнес Директор и отложил в сторону мое рекомендательное письмо. — Духополиграф еще не проходили?

На голову мне одели какую-то штуковину, похожую то ли на трусы, то ли на панаму с проводками. На запястьях защелкнулись наручники с отражателем — последнее слово оборонки и последний аргумент правительства, обеспокоенного свободой нашей касты, ибо участились случаи побега в Астронет и к Отступникам.

Допрос длился и длился. Покрывшись по́том, я едва успевал отвечать. После двухчасовой пытки я едва ворочал языком.

— Ну ладно, успокойся, — благодушно заметил Директор, когда оператор-секьюрити снимал с меня проводки и антибраслеты. — Ты, я вижу, парень нормальный, но ты новичок. Враги кругом. Понял? Ладно, ты принят. Каждый квартал будешь проходить тестинг. Иди в свой отдел.

Пройдя через вереницу замерших секьюрити, охранник проводил меня в кабинет, где сидел мой непосредственный начальник, рыжий парень в эспаньолке и пенсне с тонированными стеклами. Мы поздоровались. Его звали Костя Пилсудский.

Пилсудский — демоническая личность. Вместе с тем он честный журналист и большой мыслитель. Я обнаружил его в темном аппендиксе курилки.

Пилсудский пребывал погруженным в задумчивость.

Скрипнув стулом с раздолбанной спинкой, он произнес:

— Господин Навъяров, как вы относитесь к Бодинету?

— Спасибо, хорошо. Мне кажется, им можно доверять.

Пилсудский одобрительно, хоть и не без недоверия к Сети, кивнул головой.

— Куришь? — спросил он.

Отпираться было бесполезно. Хотя черт их знал: может быть, они свихнулись на здоровом образе жизни и баночках с питательными добавками. Мы закурили.

— А к чему весь этот контроль? — не выдержал я, стряхнув пепел с сигареты.

— «Голуаз»? — внимательно сощурился Пилсудский. — Это плохо. Шеф курит исключительно «Госдуму». Сигары такие на драйвере «Кохибы». Управдел смолит «Соборование Блэк Сэббэт». Так ему положено по всем понятиям. А тебе скромнее надо быть. Кури вот «Ятра золотые». Не зли начальство.

Я обратил внимание: Пилсудский потребляет «Рэд Баннер лайтс ментол». Что, видимо, соответствовало званию майора.

Единственным способом развлечься — не считая рулинета — был поход в курилку. Как правило, там я сталкивался с бодинет-инженерами, вечно пытавшимися бросить курить. В общем и целом они были довольно милые люди; некоторых портила лишь замордованность различными правилами, инструкциями, параграфами, кои они со страху пытались воплощать в жизнь. Они жили в трясине компьютерных команд и совершенно бесполезной корректности. Среди них встречались интеллектуалы.

Один из них, Сэм, обладал характерным для бодинетчика хорошим художественным вкусом и коллекционировал крышки унитазов. Раньше он коллекционировал дерьмо, но недавно женился и супруга пустила коллекцию на удобрения, после того как ее мама открыла заветный шкафчик в спальне. Еще был Иван. Он выписывал в карманную книжицу-словарик бранные выражения на английском и латыни, однажды не без гордости продемонстрировав мне свои bitch, bull shit и mentula canis. Часто захаживали в аппендикс рерайтер Юра и Астронет-обозреватель Майкл Ч.Люскин. Его мозг представлял собою куриный желудок, развившийся по пути динозавров. Он гремел гигантскими камнями преткновения, которыми он дробил в прах кровати, стулья, ножки унитазов, ручки дверей, торговые биржи, притоны, молельни, армейские склады, казармы, гостиницы, гринпис, подлодки, танки, разведки, тайные браки, внебрачные связи, доклады, тенденции, сны, рефераты, милицию, кромлехи, палехи, сенну, вождей и коробки галет. «Почему бы тебе не раздробить камни?» — однажды спросил я. «Потому что умру с голоду», — ответил Майкл, и мне стало неловко за глупый вопрос.

Я мертвел на подходе к зданию редакции, а поднявшись на пятый этаж терял способность что-либо воспринимать. Было так погано, что я впадал в нечеловеческую бодрость, разговорчивость, громогласные споры о разной фигне, по десять раз повествовал одни и те же анекдоты, одни и те же выдуманные истории, заставлявшие Пилсудского морщиться, и приходил в себя лишь ночью на промозглой остановке.

Оставаться невозможно, но некуда бежать. Пилсудский пребывал в том же состоянии духа. Земля горела под ногами. С необоснованной надеждой мне всякий раз думается, что тут должно хоть что-то измениться.

Но все по-прежнему, на своих местах. Те же лица, та же коммерция в голом дарвинском контексте, словно выбритая болонка. Система напоминает женщину, добравшуюся до пистолета. Пленных не берут, а если взяли, то для особо изощренных пыток, за коими последует расстрел. Если вы сбежали, вас найдут и на Луне, если умерли, вас ожидает участь Муссолини, повешенного мертвым. Если в вашем мозгу мелькнула мысль о побеге, вас вычислят по бормотанию во сне, по выражению глаз, по анализам капелек пота. Понятно, что редакторы развивают невероятную живучесть и отвагу, как крысы, загнанные в угол, и все силы тратят на создание ремней безопасности, препоясываясь ими вплоть до плоти и вгрызаясь в плоть, не расставаясь с ними ни во сне, ни в лунатических походах, ни в кошмарах под солнцем. Редактор и замредактора — длиннорукие аватары гильотины.

Закольцованный мирок редакции струился по венам словно алкоголь, поддерживая состояние бодрой невменяемости.

Мне особенно запомнился Вадик Сиамцев, психострингер.

Он вел страничку «Гумор». Целыми днями, с восьми до шести, Вадик таскался по кабинетам унылый и похмельный, пил кофе, курил сигареты, смотрел телевизор, внимал звучанию радио, пристально впивался взором в Бодинет, газеты, новинки экрана, опросы ВЦИОМ, и неуклонно созревал. Процесс вететации занимал шесть месяцев. Осенью и весной с Вадиком случался криз. «Скорая» мчала его в психоневрололгический диспансер и там, под щедрым дождем аминазиновой группы, он наливался соком и лопался как перезрелый арбуз. В палате, забронированной редакцией, он не приходя в сознание работал день и ночь. Творений хватало на полгода. Из творческой командировки его встречали буднично и деловито, и все начиналось вновь: кофе, кино, сигареты, пресса, ТВ. Однажды Вадик не вернулся и прокуратором юмора назначили меня. Я не обладал терпением Вадика, и единственное что оставалось — быть честным. Я излагал то, о чем все думали, первое, что приходило на трезвую голову, а поскольку трезвость в России возможна только с нереального похмелья, мне стал понятен запущенный фэйс Вадика. Я обнаружил, что его метод хранит на себе печать декадентства, и поскольку я вырос в здоровой патриархальной семье, то из-под моей руки лилась только чистая правда жизни. Успех рубрики стал оглушительным. За мной установили слежку, ко мне потянулись диссиденты со всей страны, из Европы, трех Америк и даже из Конго. Меня публиковали в Бодинете на сайтах, чья жизнь — только миг, достаточный для скачивания материала; я ощущал на себе объективы спутников разведки, квартиру заполнили веселые разноцветные жучки, из которых я узнавал новости, меня будили выстрелом в окно, изо всей округи птицы слетались на мой подоконник и смотрели в упор не мигая, собаки и кошки уступали дорогу, старики несли за мною транспаранты, к подъезду провели трамвай, волхвы с Дальнего Востока шли босые по тайге и несли свежих кальмаров, женщины приводили своих дочерей, я получал телеграммы из ООН и НАТО — то одобрительные, то гневные; меня назначили кандидатом на Суперовскую премию, но в последний момент отвергли по внешнеполитическим мотивам, мне посвятили десять фильмов и четыре анекдота, меня замалчивала пресса, рассыпая пригоршни многозначительных намеков, повсюду за мною ходили толпы китайцев, нуждающихся в дальнейшем образовании, кто-то бросался в костер, кто-то судился с крупнейшим производителем микрочипов за нелигитимный юзинг моего бренда, Закутск переполнили комиссии, спецслужбы, подпольщики, боевики, на меня покушались трое шахидов, двое афроамериканских снайперов и один простой сумасшедший из Польши, и когда мне все это надоело, я повторил несколько трактовок центральных каналов и меня наконец оставили в покое, напоследок урезав зарплату, заплевав мне окно, ботинки, кейс, закрыв передо мной границы в том числе в Якутию. Я облегченно вздохнул и подал заявление на вылет. Теперь я был по-настоящему свободен.

С болью в плече направляюсь в кабинет Пилсудского.

Увы. Он ушел на обед. Вместо него — завотделом народной жизни Гриша Мезальянц. Скачав с дискеты вчерашнее мое произведение, он причмокнул и сказал:

— Ты на сколько денег договаривался с Пилсудским?

— По полтиннику за вещь.

— Понимаешь, — замялся Гриша, — тут произошли кое-какие изменения. Денег в конторе мало сейчас. Видишь, сколько молодежи приняли… В туалет не достоишься. И потом, Астронет слишком много денег жрет. Уже и контроль поставили, а результаты прежние… Так что расценки понизились. Гонорарий нынче в два раза мельче. Рardon me, boy. Придется еще пару чух-чух…

Он с большим состраданием пожал плечами.

— Да, кстати, — произнес Гриша оживившись. — Ты спрашивал у Пилсудского египетско-русский словарь. Он просил тебя подождать.

— Хорошо. Когда он придет?

— Через час, примерно. Посиди тут, подожди. Я сейчас все равно еду в центральный офис, захвачу у него книжку.

— Годится.

— А ты не скучай. У меня в «Фэйворитс» один классный адрес отмечен.

Гриша накидывает пиджак и уходит.

Скука смертная наваливается из-за спины. Так или иначе, придется ждать.

На столе Гриши стоит монитор статического Астронета. Таким пользуются в конторах, где творчество — не обязательный элемент производственного процесса.

Подключиться?.. А почему нет. Единственный минус — придется торчать на месте, привязанным каналом «Кама Рупа» к серверу и рабочему столу.

* * *

MMM.RUNЕMAIL.RU

Кому: nav’yaro@ru.25.ru

От кого: luskin’@ru.05.ru

Тема: Да какая на фиг тема?!

Майкл Ч.Люскин

Дата: 2 января Текущего Года

Здоров, Олег. Или, как теперь все говорят, доброе время суток. Сегодня вроде бы зима, но я не уверен. Короче, у нас тут все запутано. А начался этот бардак с того что Сеня Супервайзер принес Ледовые сигареты. Нормальный блок, 10 пачек.

Название простое — Ice Eye. Ему всучил их тот плешивый дилер из Miami Megatrade, который хотел купить твой браслет. Дизайн упаковки обычный, если не сказать туповатый: нечто вроде холодильника, двухкамерный как сердце рыбы, и почему-то установленный в горах. Не знаю в чем причина: может, в табак добавили слишком много ментола, но с первой затяжки такое чувство, что наглотался льда. Или еще хуже: что дышишь магаданским воздухом. Напоминает советские «Дюнкерк», но без привкуса дерьма. Рина родила в своем пышнокудром стиле: «Аэрозоль из свинцовых гвоздей». Не вопрос, ассоциации возникают богатые, но IЕ довольно странно вопринимаются в нашем Китежске. Вот и сейчас за бортом минус сорок. Для равновесия не хватает сорока градусов внутрь — и мордой в сугроб. У Батмана возникла идея: закуривать их после третьего стакана водки, дабы не выходить на улицу. Или употреблять их в бане. Батман затянулся после второй, ушел на балкон и свалился в снег у подъезда. Сигарета не погасла, что симптоматично.

Выкурив полпачки, Сеня разговорился. Мол, вся проблема в том, что мы бессмертны. Все, поголовно. Мы не можем умереть. Нет ни малейшего шанса, а значит и смысла резать себе вены или сигать с моста. Все это не работает. Только вопрос времени: сменил белье, набросил имидж — и снова в круговорот. Единственное, что может с нами случиться — это немного болезни и стало быть боли. Ну и безденежье, на крайняк.

Выход один: компромисс. Или прорыв, но тут нужна система, учителя, лицензия. Или Отступники… Великое невозвращение! Я бы предпочел простое возвращение, но навсегда. Неважно куда. Лишь бы просто прекратить кочевой образ жизни.

Позавчера застал в кабинете Шефа двух изящных блондинок, обе — в предынфарктно-либидозном настроении. «Это мои одноклассницы, — скромно сказал Шеф. — Девочки только что развелись и хотят. Они заслужили этого, клянусь Кварком».

Мы решили не оставаться в офисе и отправились в вечер. В ближайшем киоске взяли ящик шампаня и пошли искать номера, поскольку на улице шел дождь. Увидев первую попавшуюся дверь, Шеф вынул из кармана ключ от своей квартиры и начал ковыряться в замке.

— Не подойдет, — говорю я.

— Не в ключе дело, — говорит Шефаоф. — Дело в мозгах. А поскольку сегодня я особенно остро чувствую единение с миром…

Помню это место. Влево — длинный темный коридор; справа — кабинет. Прямо перед нами желтел плакат: МАГАЗИН «МОЗГОЛЮБЪ». Вероятно, хозяева магазина считали, что у них все повязано сверху донизу и вширь, потому решили не тратиться на охрану. Короче.

Мы прошли в кабинет, расселись за большим столом, и начался обычный трендеж под шампанское. Девушки оказались в доску свойские, но когда Инна — так звали одну из них — изъявила согласие, я почапал по коридору, чтобы разведать путь.

Приклеился я посреди большого зала, снизу доверху набитого книгами. Такого подавляющего зрелища я не встречал давно: ночь, ливень, сполохи молний за окном (тонированным, отчего взрывы электричества казались кадрами из кино, что особенно бросало в глаза, учитывая что на дворе — глубокая зима).

Мрачная торжественность книг, даже дешевого чтива.

Самодовлеющая, тяжелая, злая торжественность. Пища смерти моей. Шлаки. Ум, выставленный на продажу, чувства, выброшенные на свет, чтобы другие заменяли ими свое отсутствие. Что я нашел в них, кроме обломов?.. Кто-то должен за все ответить, подумал я.

Обойдя зал, возле кассы я нашел ребристый советский лом. Радость узнавания. Фспишька, ДА? Эта штуковина, пилатт, была сделана на совесть, простая, монолитная, одинаковая при всех госформациях. Я взял лом, развернулся на девяносто градусов и в вихре возвратного движения ухребал по первому попавшемуся стеллажу. Хрустнуло дерево, книги посыпались как кости!! Я развернулся в другую сторону и уебенил снова. О Железный Дровосек! Я рубил с плеча, рубил сверху, снизу, слева, справа, я крошил, пинал, выбрасывал все на хрен, ибо в том зале не было ничего кроме заблуждений, видит Он.

Сзади послышался крик: обернувшись, я увидел Шефаофа, деловито и сосредоточенно толкавшего плечом шкаф.

Шкаф упал. Книги разлетелись под восхищенный визг девчонок. Они уже пинали компьютер с базой данных магазина, пинали с тем цельным остервенением, на которое способны только женщины и дети. Пока я крошил пространство ломом, Шеф валил стеллажи как деревья в Эдемском саду. Акт вандализма! А как же, пппилатт? Акт, сотворенный с нами всеми вандалами этих культур, стучал в мое сердце!! Клянусь, я ничего не чуял, ни о чем не думал, просто работал как Сизиф, и шоб я остался на второй срок, то была чистая работа, абсолютно чистая, из самой глубины сердец.

Бойня продолжалась до тех пор, пока в зале остались лишь груды дерева, бумаги и картона. Затем я швырнул лом в тонированное стекло витрины и мы с криком выбросились на свободу.

Слева возник какой-то пацаненок и крикнул нам, что едут менты и бандиты. Мы направились в сторону кафе в квартале от магазина; сдается, я даже забыл выбросить лом, до такой степени он стал продолжением моего духа. В кафе мы немного передохнули, выпили коньяку и на последние бабки наняли тачку, через час доставившую нас в дикий поселок у самого озера, в дом, где не было ничего, кроме огромного матраца и кучи толстых порножурналов.

Под утро мне приснился тихий сон. Я стоял посреди тесного пространства, где пахло плесенью и типографской краской. Время от времени в кромешной тьме вспыхивали язычки одноразовых зажигалок, выхватывая на миг человеческие лица. Кто-то (или все сразу, или я один) зажег «Зиппо», осветив ряд книжных шкафов, а после бросил лайтер на пол. Вспыхнул пожар.

Горел даже воздух. Все тонуло в ревущем пламени, но вместо запаха гари я почувствовал волну морского ветра. Перед глазами вспыхнуло:

THERE IS NO TIME.

THERE IS NO SPACE.

THERE IS NO MONEY.

WWW.CONSCIOUSNESS.COM/SAMIZDAT.[21]

Это озарение — хо йя! Все стало ясно сразу! Вскочил с дивана и чуть не застонал от острого приступа тоски. Епперный тиятр, я же никогда не сочувствовал маргинальству! Рядом, раскинув ноги, мирно посапывала удовлетворенная разведенка (Шеф исчез вместе со второй подругой, как только мы вышли из машины. Может быть, они спросонья двинули обратно в город). Я вышел на веранду и закурил. И хотя мне давно не в новость самые идиотские сны, ведь ни один из них, даже способный даровать докторскую колбасу и степень какому-нибудь психиатру, не сравнится с теми кошмарами, на которые так долго транслировало себя это «я».

Днем я вернулся с пломбаной дачи сразу на работу.

Сидел, закинув ноги на стол, рассматривал пачку IE и сравнивал ее эффект с кокаином. Нет, разница определенно есть. Самое смешное, что это табак. Но как вырваться из этих ассоциаций? Бросить работу?

Уехать в Берн и мэкнуться со скуки, среди тупых немок и понтующихся россиянок? Можно подзанять у Шафы и купить «БМВ». В васильках, под Гжель. Но зачем? Разве что наблюдения ради, как машина портится раньше меня?

И только не брачевание. Женившись, я почувствую себя безнадежно устаревшим и надежным, как ситцевые трусы.

Нет, не об этом сейчас мои мысли, обычно расцветающие в конторе во второй половине дня. Я живу среди нейлоновых джунглей — черных, белых, разноколорных.

Девушки по-арктически ненавязчивы; ноги возносят их прелестные головки ввысь, прочь от суеты. К четырем PM мои мозги превращаются в ханку. К пяти — у меня на коленях всегда оказывается Наташа.

Она впивается мне в рот и дышит моей отрешенностью.

Краем глаза я слежу за Риной: вдруг я найду намек в ее зеленых очах? Есть женщины, которые живут как будто за рулем кабриолета, летящего по хайвею в пустыне Мохаве. Ни догнать, ни прикоснуться, ни стиснуть своим желанием, полным смыслов. Рина чтит Хемингуея и верит в соллепсизьм. Ее бойфренд — голубоватый бизи с лошадиным фэйсом и в белых штанах.

Они вместе уходят в шесть часов вечера — так, будто показывают fuck всем человекам. Я сижу за своим сверкающим столом и, как правило, листаю какой-нибудь виртуальный роман c самой поганой рецензией — эти, как правило, дивно хороши. В сии вечерние моменты Рина обрывает болтовню об очередном политмаразме и торжественно спрашивает у меня — который час? — а я проглатываю ее ножку, с уважением по частичкам поглощаю бедро и думаю о разном, ибо читаю в сей момент: «Огромные толстые письма, невообразимых размеров». О Париж. Я не хочу в него. Я хочу в Венецию, но что там делать без Рины? Ничто так не возращает к миру, как отсутствие перспектив. Пища возносит меня в облака. Так же, как и Рина.

Отрывает от действительности, от которой нифига не осталось, но которую нужно пройти. Иногда кажется: один неверный шаг — и оторвешься от физического тела. Я, свинцовый саркофаг, говорю об этом. Не сракофаг. В крайнем случае, поганые арктические сигареты.

Но главное не зацикливаться.

Холод — не проблема. Проблема в том, что это последнее подтверждение линейной реальности. Мы в Сибири зимой — значит, холод. Теоретически. А на практике нет сколько-нибудь значащей температуры.

Изменения в климате ощущают, наверное, только бомжи, да и те пока трезвые. Все так, словно тебя пригласили на торжественное чаепитие, и когда ты пришел разодетый и в самом лучшем расположении духа, тебя приставляют к грязному рукомойнику и говорят:

«Ждите». Поток неудержимо хлестал в мою чашку, переливаясь, бурля. Это считалось полнотой жизни и новизной чувств, но то, что лилось, было ржавой водой. Оставался один выход: перевернуть чашку кверху дном. Я сделал это мгновенно, однажды и после многих лет сомнения. А толку? Очень скоро кончился кислород. Я пробовал перестать дышать, просто перекрыть себе трахею и скрыться в себе, но однажды так сдавил себе гланды, что чуть не обделался со страху.

Вот тогда-то я впервые поднял глаза и увидел кран, из которого лился родник бытия. Кран был кондовый, нормальный железный кран, хоть и начищенный целованьями миллионов паломников. Завернуть его нет никакой возможности, я понял это сразу. Но что же делать? Когда мне надоело думать, я взял чашку и убрал ее в сторону. Воцарился вакуум. Но ведь не свобода, пилатт. Чашка остается для меня.

Хорошо, есть еще честные налогоплательщики. По утрам они смотрят на градусник, чтобы выйдя из дома не выглядеть белой вороной. Любопытно, что они не замечают несознательных граждан в легких тапках и гражданок в купальниках. Мне рассказывали в школе, что по идее — по Старой Идее — чем дальше от экватора, тем холоднее. Когда-то на Земле был порядок, и поддержание его не считалось ретроградством. Люди нуждались во внешней опоре.

Думаю, это миф, но звучит неплохо. Время, впрочем, еще осталось. Что касается пространства, тут давно все смешалось.

Первой этой факт отметила критика. Героям книг перестали сочувствовать, поскольку с ними в любой миг может произойти что угодно. Нет эффекта сопереживания, а без него какой катарсис? Он исчез, когда все узнали друг друга.

Мир пустеет, Олег. Литература, соответственно, тоже, хотя кто способен точно сказать, что чему предшествует? Нынешняя литература — стремительно летящий порожняк. Что ни возьми, везде одно и то же, хоть там сиськи-пиписьки с мудомудрствованием, хоть какая-нибудь хрень про месть и бандитов. Содержания нет давно. Кафка был не первым, а последним. Форма не изменяется — она умирает. Форма — это боль. Все, что локализовано, подвержено страданию. Что ни пиши сейчас, все будет правильно, потому что все — порожняк. Сознание теряет форму, но не как гаишник в выходной. Потеря абсолютна. А-Б-net, TV, PR — всего лишь костыли. Выбей их — что останется?

В общем, я нисколько не удивлен тем, что наши ретроградусники пользуются большим спросом. Ясно, это аппарат для искусственного поддержания ума. В прошлом году мы продали больше тысячи штук по $ 1,000 каждый. Не знаю, кто транслирует их показания, или они работают по заложенной в них программе — мы не вскрывали аппарат, там ртуть все-таки. Наверное, сверка внешних показателей укрепляет людей в мысли о внутренней стабильности.

То же касается геодезических карт, но с ними немного сложнее. Очертания материков не изменялись последние тысячи лет и наш Китежск как стоял на 50-й параллели, так и стоит. А парадоксы — как куски хлеба: сколько бы их ни было, утолить голод невозможно. От них просто устаешь. Есть вроде бы родная страна, но нет Родины. Есть женщины, но ни одна не посвятит тебе жизнь.

Как это смешно — ждать разверзания хлябей небесных, особенно когда понимаешь что никаких хлябей нет.

Однажды просыпаешься в три часа ночи, разбуженный муссоном, и глядя на свой костюм, приготовленный к выходу на работу, начинаешь понимать что костюм старый и грязный, что его давно пора чинить или выбрасывать, потому как не на что чинить, что твоя фирма — это худшее, что может случиться с тобой, что твоя работа — полное дерьмо по определению, что тебя кидают внаглую, и давно пора на выход, и твое дело — лишь кусок навоза на круговом конвейере, который привчно лижут быки и коровы, что тебе уже 35 и нет ни энергии, ни энтузиазма, ни иллюзий, ни сил. И вот лежишь ты словно АКМ с одним-единственным патороном и вдруг осознаешь, что этот патрон кто-то уже давно прописал в твоей голове, но — хер они получат, а не твое капитулирен, и наутро ты одеваешь костюм, жрешь свой бутерброд на поганой закопченной кухне и пилишь на фирму, отворачиваясь от победоносных взглядов соседей. Вот это и есть — бунтующий человечек.

Наташа вчера выдала:

— Мы находимся под прямым покровительством Индры и Зевса. Ты никогда не задумывался, что слова тундра и thunder подозрительно похожи? Гром и молния, вот кто мы! Триппербореи! Потому весь мир шугается нас.

— Видишь ли, между словами тундра и гром такая бездна человечского идиотизма…

Она не позволила мне договорить.

Ладно, хватит о погоде…

Вчера я видел Замдиректа. Он шел в цветастых шортах по тридцатиградусному холоду, прекрасно себя чувствовал и беседовал с кем-то, кого я не заметил.

Он находился в Майами, это было ясно и коню. Видел ли он меня? Шафу он тоже не заметил. Шафа выходил из своего «мерина» под самым носом своего зама. Ведь именно он, квась меня мордой, отправил его в командировку за океан. (Мне туда не дорога. Денег нет.) Не исключено: программа работает таким образом, что объект 1 не замечает объект 2, хотя для объекта 3 и так далее он доступен. Выходит, я никогда не встречу Рину на улице».

Ретроградусники… Майкл работает в Китежском отделении Бюро Окончательных Прогнозов (БОП). Его создали много лет назад. В те оптимистические времена мои коллеги-вохвы создали алгоритм вечного погодного цикла. На основе секретных данных, предоставленных Параэкхартом, они точно рассчитали, какая погода наступит в любой период вплоть до 7000 года. 10 лет назад начались первые сбои. Трудно было усомниться в правоте Параэкхарта, и поэтому сбои списали на возмущение Психического Поля планеты, вызванное перестройкой и связанными с нею ужасами. Расчеты подправили, но уже через месяц вновь обнаружились нестыковки. Я тогда учился и на полставки работал в департаменте отчетов Закутского отделения БОП. Мы сверили данные о погоде с Великим Циклом и решили пойти на риск: ввели данные от обратного. То есть пересчитали все наоборот, установив сбалансированный график. Но система продержалась ровно два месяца, и снова начались проблемы. (Ретроградусники — это обычные ртутные измерители температуры, поспешно отмененные, но позже вновь поступившие в продажу — для того, чтобы оттенить гений Параэкхарта сравнительно с его безотказной погодной системой.)

Затем мы отказались от участия в программе БОП, ссылаясь на непредсказуемость местного микроклимата.

К городу подтянули войска. Все лето я провел с подпиской о невыезде. Неизвестно, чем это могло закончиться, если бы не вмешательство Нимица, заместителяч Верховного; он начинал прокурором в Закутске и обожал этот город. Вскоре Верховный сменил гнев на милость и признал, что Закутск стоит на линии разлома земной коры и в непредсказуемой точке земного Психического Поля. Отдел закрыли. Так я потерял работу в первый раз.

Я не разделяю оптимизма Ч.Люскина. Рита, книги и вся эта бизнес-свора вместе с их коксом будут преследовать его неотступно, сколько бы он еще ни принимал вещество, пытаясь вернуть себе ощущение реального времени. Будь он свободен от всего этого, то не ломал бы, не крушил. Это похоже на злополучный опыт некоторых монахов: пытаясь спастись от когтей похоти, они переключаются с девочек на мальчиков.

Нет, такое освобождение пусть он оставит себе.

* * *

«Favorites» МММ.КОВЧЕГ.РУ.

Enter.

Обстановка напоминает аэропорт в какой-нибудь северной, благополучной и малонаселенной стране.

Мягкий свет, легкий малиновый звон разносятся из ниоткуда. В круглый зал вплывает женский голос. Такие нежные интонации я слышал только во сне.

— Добрый день. В Закутске 12 часов 06 минут. Вас приветствует научный международный онлайновый сервер духовно-полового образования…

ERROS 4004 Вас приветствует m-lle Даша.

Я почувствовал вкрадчивое движение за спиной, словно шелк терся о полные ляжки — но оборачиваться не стал.

Медленно, кругообразно, точно молодая лошадка по цирковой арене, вышла улыбающаяся 1D-блондинка в коротком белом медицинском халате. Ее тонкий совершенный нос венчали большие очки. Пухлые губы лоснились помадой. В тонких пальцах с огромными алыми ногтями она держала изумрудную указку с круглым набалдашником, увитую двумя змейками; время от времени она медленно поглаживала набалдашником туго накрахмаленное плечо.

— Да, Вы не ошиблись, — продолжила m-lle Даша. — Именно ERROS 4004, сайт, среди сообщества российских архипровайдеров справедливо названный ССС — Самый Супер Сайт.

Возле дамы возник двухтумбовый янтарный стол с большой столешницей из яшмы, и стенная доска наподобие школьной. Она присела на стол краешком бедра и влажно потерла одну персиковую ляжку о другую.

— Как вы уже знаете, Григорий, мы успешно обновляем информацию на наших великолепных страничках, — прожурчала Даша приятным, лопающимся губным звуком. Доска залилась черной блестящей смолой. На ней возникли белые буквы и почему-то формулы со схематично изображенными женскими ножками на полях. Я видел такие на иллюстрациях к ПСС А.С.Пушкина.

— Наверняка Вам также известно, что духовная сила каждого народа, и непременно сила арийского космоса, наиболее полно выражается в его подходе к такому важному оккультному вопросу, как ебля. В глубокой древности этой воистину неисчерпаемой теме уделялось весьма пристальное внимание. Доказано, что древние египтяне изображали половой орган женщины знаком (), в центре которого находилась точка, символизировавшая зрачок, а если точнее — матку. Это был египетский иероглиф Ру (на нашем сайте Ковчег. Ру вы найдете чат, посвященный этой теме. Среди участников — академики из США, Европы, Японии и Китая). Иероглиф Ру обозначал врата, рот, влагалище, место входа, а также в некоем роде Луну. Реакционные жрецы Аммона, пытаясь захватить в свои руки власть над порабощенным пролетариатом Египта и академией материалистической профессуры, утверждали, что этот знак есть верхушка священного креста Анх — ключа к бессмертию, клятвы, завета, и символизирует Врата бога Ра, из которых, по их скучным абсурдным верованиям, изошел весь проявленный мир. Глаз — якобы — символизировал Первую Точку Божества, позже развернувшегося в пространство. Однако видный ученый древности, сексолог, политолог и основоположник множества других наук Моисей Бен Мисраим развеял эти сказки, доказав, что глиф (.) символизирует влагалище. Позже он блестяще изложил свое открытие в Книге, которая до сих пор остается мировым бестселлером.

Произнося свое вступление, m-lle скинула халат, оставшись тем не менее в белье. Несомненно, у нее 1D-мэск Мэрилин Монро, но эту грудь я уже где-то видел и ни с чем не спутаю. Сосок, торчащий как вывернутый бутон… Жанна?

— Итак, что есть величайшая загадка веков — таинственный глиф Ру? Напоминаем, что спонсор регионального провайдинга нашего журнала — мясокомбинат «Закутскпищепром».

Ctrl+Alt+Del.

End task.

Мезальянц начал долбиться в дверь, едва я успел вернуться в тело. Не без удовольствия чихнув, я встал и повернул ключ в замке. Гриша сиял свежестью помидора.

— Ну, как развлекся?

— Не до развлечений. Учиться, учиться и еще раз…

— Со словарем облом. Пилсудского срочно отправили в командировку.

— Adieu.

— Ну ты пиши, из Парижа-то! — крикнул он вслед. — А то у нас командировки перекрыли. Закиснем тут на фиг.

…В коридоре — пыльная тьма. Вдруг сталкиваюсь с упругим изящным телом. Ба! Астрал в руку. Жанна! Вот кого не ожидал увидеть.

— Ты что тут делаешь, Жанни?

— А ты, Олежик?

— Да вот. Принес заметку про вашего мальчика.

— Какого мальчика? — насторожилась Жанна.

— Шютка.

Она работала завотделом космической флоры и достигала оргазма только на работе. Мне приходилось закрываться с ней в кабинете после обеда, потому что я не мог затащить ее к себе домой. Короче говоря, мы дружили.

За неделю до моего увольнения она сказала, закуривая «Парламент»:

— Олег, я поняла: главное — библейские ценности. Мне нужна семья.

— Зачем?

— Ну, понимаешь… Положение завотделом такое нестабильное. Максимум, что мне светит — это замредактора и редактор. А дальше?.. В конторе за пять лет сменились три главных. И куда идти? В рекламу? Там такой сучий коллектив. А свое дело открывать поздно. Нынче не перестройка. Нынче — только по большому блату. А если менты повяжут, тогда никто не отмажет. Такая линия…

— Хорошо. Допустим, ты устроишь свое семейное гнездышко. Обустроишь его под офис. Какие вопросы ты будешь решать?

— А ты думаешь, нет вопросов? Где памперсы правильные взять, например. Или ты думаешь, что все памперсы — правильные?

— Ты слишком много думаешь о завтрашнем дне.

— Все это так… — произнесла она сомневаясь. — Но кого бы ты мне порекомендовал?

Камень упал с моего сердца.

— Марксим подойдет, как ты думаешь?

Я не удержался и прыснул со смеху. Меня начало натурально трясти. Жанна поднялась и покинула кабинет.

С тех пор мы не запирались в обеденное время.

— Ну, тебя подбросить? Я на машине, — произнесла она с неподражаемой гордостью.

— Подвези, конечно. Куда-нибудь в центр.

— ОК. А хочешь, покажу тебе свою дачу?

— И когда ты все успеваешь?..

— А вот! — прикусила она губки и шаловливо повела зрачками.

По пути на улицу мне лениво соображалось — вряд ли Жанна сама купила авто. Наверняка у нее богатый любовник, точнее — очень богатый, ведь я не представляю ее на побитой «тойоте» или, упаси Бог, на «шестерке». Выйдя во двор, мы подошли белому «мерседесу». Жанна с птичьим изяществом отперла дверь и бросила на заднее сиденье свой плащ. В машине звякали какие-то невидимые колокольчики с уютным отстраненным звуком. Нехотя я прикинул, что мне придется написать никак не меньше двадцати романов по шестьсот тысяч символов в каждом и пережить двадцать инфарктов, общаясь с издателями, чтобы купить нечто похожее. Но хозяйку можно иметь бесплатно. Парадокс?

Жанна завела машину и вырулила на трассу Аэропорт — Синее Предместье.

— Что-то я не вижу колечка на твоем пальце, — заметил я, чтобы начать беседу. Жанну слишком переполняли чувства, чтобы начать разговор.

— Колечко не здесь, — улыбнулась она. — Вы, волхвы, ничего не знаете о других людях. Я вышла замуж, да, ты догадался. Но мой супруг — D-торговец, бизнесмен. У них принято крепить кольцо перед свадьбой на других местах тела… Понимаешь, это ближе к правде. Ведь пальцы тут не очень задействованы, по сути.

— Понял. И кто же сей счастливец?

— Иван Борисыч. В Облкосмосовете работает. Но вряд ли его имя расскажет тебе о чем-нибудь…

Еще бы я не знал Иван Борисыча. Меня отправили к нему на интервью в тот день, когда я познакомился с Алиной. Он трудится Архистратигом Священной Инквизиции Астрала (СИА), — хранитель красных звезд и синих планет в нашей областной вселенной. Иван Борисыч поджидал меня в фойе Облкосмосовета. У него выпуклое чиновничье лицо с маленькими монголоватыми глазками, зрачки которых не бегают, но медленно перемещаются из угла в угол, как у человека, слишком много укравшего, чтобы врать по мелочам. В кургузом своем пиджачке он больше походил на зарплатного бюджетника из 3D-института, всю жизнь разрабатывающего новые булавки. Сзади подошел секьюрити, молча приставил к моему затылку ствол пистолета и сдвинул планку предохранителя. Иван Борисыч протянул мне мятую ладонь и расположил к себе фразой:

— Только не подъебывай. Ага?

В целом он довольно жизнерадостный тип.

Весь долгий путь по коридорам он педалировал тему православия, властной вертикали и патриотства, что, несомненно, было новейшим веяньем Кремля вместо прежней моды на иудаизм, властную горизонталь и космополитические убеждения. Пожалуй, с таким супругом Жанне скучно не будет.

* * *

Дача возникла мгновенно, едва я выглянул в окно. Жанна остановила машину, мысленно произнесла кодовое заклинание, и стальные черные ворота с уверенным гулом разъехались. Дача представляла собой четырехугольную башню из красного кирпича, высотой в пять этажей и с круговой трехметровой оградой. Вход в башню предварял портик с семью белыми ионическими колоннами. Слева от входа реял ввысь обелиск с белыми подтеками, оставленными, вероятно, дождями. Ветер овевал у его подножия детскую деревянную рогатку, выкидной нож, порнографические карты, гантели, презервативы, поллитровку водки, россыпь сигарет, пачку чая, перстень с черепом, справку об освобождении, автомат Калашникова, золотой мобильный телефон, пузатую бутылку текилы, пластиковую карту, ключи от BMW, героиновый чек, шприцы, резинового юношу и вибратор. Жанна оставила дверцу машины открытой.

— Обычай такой, — ответила она, заметив мой удивленный взгляд. — Нужно оставить, чтобы добрые духи проветрили салон. Изгнали какодемонов.

— Признаться, я не совсем хорошо знаком с этим обычаем.

— О господи, — выдохнула Жанна. — Какие вы… блин… мухоморы. Сидите в своих астронетах и ни во что не въезжаете. Ты знаешь, что кошка в доме облюбует лишь то место, через которое проходит негативная энергия? Так вот, это проявление одного и того же закона, который повторяется везде и особенно заметен в дорогих машинах. Злые силы обживают автомобиль и притягивают к себе пули, бомбы, гаишников и всякие дэтэпэ. Теперь понял?

— Кажется, до меня начал доходить смысл. А что это?

Я показал на обелиск.

Жанна приблизилась к гранитному ребру кончиками красных ногтей.

— Десять лет назад мой муж еще не был таким могущественным, как сейчас, — произнесла она глубоким и тихим голосом. — Но уже тогда он возвел на этом месте свое первое поселение, ныне ушедшее в анналы. В ту эпоху забор еще не был таким большим. В сущности, по расчетам археологов, он не превышал двух метров. И был у мужа моего младший брат. Как-то раз он появился в этих местах и насмехаясь перепрыгнул через ограду. Мой муж не вынес такого оскорбления и застрелил его в затылок. В полете. Потом он рухнул на колени перед телом брата своего, и рыдал, и рвал на себе волосы… Спи спокойно, дорогой брат.

Жанна медленно сняла с себя чулки и положила в изножие обелиска. Почему-то стало заметно, что боль в плече несколько успокоилась, как бы вошла в русло и только щекочет не без приятности, когда ткань сорочки приближается к коже.

Тишина висела над башней. Вокруг не было ни птиц, ни людей. Я оглянулся. Чистое вольное поле простиралось во все видимые стороны и прятало свои края за горизонтом. Это было странным, поскольку мы ехали со скоростью 85 километров в час и не прошло и трех минут, как позади исчез последний дом частного сектора. С неожиданной уверенностью подумалось, что даже с высоты пятого этажа я вряд ли замечу признаки окрестного жилья. Было бы неплохо жить здесь.

Жанна отперла массив дубовой двери. Мы вошли.

Обстановка потрясала размахом. Первый этаж вытягивался в широкую мраморную лестницу, обитую мягкими подушками. Поднимаясь, мы вдохнули свежий воздух, напоенный запахом тропических растений.

Второй этаж представлял собой клубок расходящихся в разные стороны лестниц. Вероятно, подумалось мне, Иван Борисыч почитывает Борхеса. Действительно, как мало я знаю о людях.

Повернув куда-то влево, мы вошли в путаную череду коридоров. Любопытно, каким образом они умещаются в относительно небольшом, если смотреть со стороны, здании? Когда мимо моих плеч тянулись старинная мебель, пылившаяся в полумраке, мерцающие корешки книг, к которым уже много лет никто не прикасался, когда темные кишки коридоров выворачивались в ослепительные залы, где било ключом виртуальное 3D-бытие, гремели залпы, звякало железо, мелькали с тонким ржанием трикстеры, меня не покидало чувство, к кторому я так привык за последние несколько месяцев.

Среди людей на остановках — утрами, под падающей луной, вечером, под усталым солнцем, — я улавливаю их мысли, не сиюминутные, а базовые, повторяющиеся часто, словно больной сон, и в эти мгновения я чувствую себя единственным человеком. Я не в восторге от этого чувства. Не хочу стрелять в толпу или находить ей определения — в том и дело, что я глубоко равнодушен к ним, и равнодушие крепнет день ото дня, открывая все новые смыслы. «Отрезанный ломоть», как говаривает моя мать, которая тоже — одна из капель тумана, плывущего по стеклам этой башни.

В преддверии гостиной я обнаружил Виманоид. Он был поставлен на правое крыло и прислонен к стене.

Грусть нахлынула в сердце. Этот легкий летательный аппарат — кастовая принадлежность 2D-жрецов, но неполное дхармическое соответствие и коррупция сделали свое дело, и теперь каждый торговец может купить Виманоид, если у него найдутся двести тысяч долларов. Виманоид — типичный пример смешения грубой и легкой материи (группы 4-го и 5-го Круга). Он использует энергию воздушных потоков и похож на дельтаплан. Его главная функция — поддержка левитационного парения. Когда вы летите, используя не 3D-крылья, а Вриль — энергетический центр, имеющий выход между лопатками — Виманоид поддерживает ваше тело в воздухе, чтобы не тратить слишком много сил на антигравитацию. Поток Вриля отражается от медного экрана, выполненного с вкраплением Пелениума — металла астероидного происхождения. Этот черный камень упал на Землю 37 лет назад, вдребезги разбив директорский корпус Закутского нейролингвистического университета.

Здешний ксендз Кшишдецкий утверждает, что астероид украшала надпись на латыни: «Здесь была Дева Мария», но православная церковь выступила с решительным протестом и обоснованной иронией. В городе начались массовые беспорядки. Костел подвергся кощунственнному граффитиначертанию, войска оцепили мечеть, синагога ушла в подполье и обратилась в ООН, однако Лорд-Аватар пресек волнения, сообщив, что надпись произведена на языке индейцев сиу-сиу и содержит несколько каббалистических откровений, безусловно доказующих наличие свинца на одной из планет в созвездии Кентавра.

Впрочем, все это детали. Я давно не летал на Виманоиде. Свой аппарат разбил пару лет назад — попал в ураган в небе над Байкалом. Если события будут развиваться по законам жанра и ружье выстрелит во втором акте, то день можно считать прожитым не зря.

Продвигаясь по коридорам в этих мыслях, я старался не терять ориентир — роскошные бедра Жанны, качавшиеся под синим муаром платья и в конце концов силой инерции вынесших ее в большую желтую гостиную, где все сверкало пламенной парчой обоев, занавесок, подушек, разбросанных по низкому огромному дивану, укрытому глубоким ковром и заменявшему ковер. На потолке вращались хрустальные сферы по тысяче фунтов каждая, издавая тонкий звон, как на рекламе зубной пасты. От электрического камина отделилась высокая атлетическая фигура (я принял ее вначале за статую) и приблизилась к нам. В комнате зашевелился запах сандалового дерева.

Существо заставило меня усмехнуться — не без ностальгии по детству, ибо перед Жанной стоял многофункциональный антропоидный биоробот с широким оскалом лакированных зубов, с угрожающе длинным носом и в дурацком кумачовом колпаке. Всю его могучую грудь покрывали майорские звезды и ордена, пришпиленные прямо к коже. Пожалуй, — подумалось мне, — пролетарский рерайтер А.Толстой не додумал последний момент антуража.

— Буратино, развлеки Пьеро, — лениво произнесла Жанна и подошла к столику, в изобилии уставленному темными бутылками.

— Виски, содовая? — деревянным голосом поинтересовался Буратино, надсадно улыбаясь.

— Мачо Эс А? — спросил я. — Сверхобщественная архетипная модель?

— Эс Эн Гэ. Супер-нейро-героическая. Странная фантазия пришла в голову папе Карло, ты не находишь?

Буратино витиевато отдал честь, щелкнул каблуками и отключив экран камина скрылся где-то в огненной глубине.

Жанна отпила из бокала, старательно облизнулась.

— Подожди меня, Олежик. Я сейчас… А пока почитай «Черты и резы». Ты ведь еще не видел?..

Тихо шурша, Жанна исчезла в потайной двери.

«Стареет, — подумалось мне. — Чары становятся пошловатыми».

Под левой рукой обнаружилась толстая книжка in folio, непереносимо пестревшая голографической обложкой: переливаясь в основной трехцветной гамме, куда-то шел похмельный мужик в мятом гусарском ментике, с толстой золотой цепурой на шее и надписью «Народъ» на спине.

Кажется, я уже говорил, что-то по поводу книг. Не люблю длинные романы — забываешь их смысл, добравшись до середины. Но, вероятно, я сказал не все. Вначале я обнаружил, что не могу читать газеты и смотреть TV.

Затем нашел, что чтение книг производит на меня еще более тяжкое действие. Я даже не совсем точно понимаю, зачем пишу.

Однако заняться все равно нечем. Состояние слишком нервозное, слишком твердое, чтобы погрузиться в размышления. Ладно. Откупорим крышку…

Степан Глоедов

ЧЕРТЫ И РЕЗЫ

Демо-прозо-версия Гимна Предгималайской Федерации редакции с.г.

Автор отдает себе отчет в неизмеримой необъятности своего труда, нападках космополитов, уменьшении рождаемости, плохой эко-и логичности, происках Запада, просчетах внутренней/внешней политики, низкой зарплатности, пьяности населения, китайскости компьютеров, повышенности содержания холестерина и принимает таковой (отчет) с большой настороженностью и верой.

Степан Глоедов. Из раннего.

Душа моя. Душно. Ни одного окна. Голографические фотообои от пола до потолка. Гутые бордовые шторы.

Скрываю обложкой сальный брикет знаков. Мне никогда не написать ничего подобного. Я слаб. Я ничего не понимаю. Голый человек на голом ужине, в пенатах каннибальских, из котлов фараоновых ел он. Жанна.

Куда ты запропастилась? Не исключено, что ты примешь один из эротических 1D-образов — пускай тактильные ощущения и не очень способствуют нынешней…

Сияющая — синяя — вьюга влетела в комнату и устремилась ко мне, обволокла теплом, покалываньем ноготков, скольжением невидимого языка — он ощущался каждую секунду в разных частях тела, — рассыпаясь прозрачным смехом, поднимая в воздух, укрывая, скользя, обнажая, охватывая упругой влагой, касаясь кожи, словно пронимая сквозь рану легкий прохладный шелк.

— О, Жанна… Покажись. Я хочу тебя видеть!

В ответ раздался мелодичный летящий смех, кувыркаясь в толще света словно дельфин в воде, распыляя брызги, и этот голос заставил меня вздрогнуть, хоть я и не очень хорошо запоминаю голоса; он приходил во сны, виляя призрачным хвостом, сжимаясь, распускаясь, осыпая ромашками — как мог я спутать ее с Жанной?

— Лаура, где ты?..

Пространство начало сгущаться, становясь все более и более плотным, играющим, а запах ее духов — все менее отчетливым, притупляя чутье уверенностью, что она рядом, в руках. Мои глаза уже видели блеск в ее зрачках, пальцы чувствовали тело; изогнувшись, отстранившись от меня, Лаура спросила печально:

— Угасание духа, торжество плоти — эти четыре противоположны друг другу, ведь так, о волхв?

— Да, моя милая, так, так…

— Но де же тогда мы?

— Между ними…

Она отстранилась так же внезапно, как окрепла в моих руках, и растворилась, утекла, и ветром, струящейся змеей, выпорхнула из гостиной.

Я бросился за ней.

— Между мной и тобой, — звучал ее смеющийся голос, — между мной и тобой — все это!

Голос начинал таять. Ждать невозможно, но как догнать? До Виманоида — слишком далеко. Я рванул по лестницам, сшибая стулья, чаши, кувшины династии Мин, руша чучела птиц, падая и вставая — все на бегу. План перерезать ей путь не удался. Вырвавшись из башни, я рухнул на колени и оглянулся, прислушался. Никого. Легкий синий хвост мелькнул над далекой лесопосадкой. Серебристый звук отразился от облаков.

Вперед.

… Я шел, должно быть, час или два. Уже темнело.

Нет ни малейшей надежды догнать Лауру. Башня скрылась из виду. Слишком долго ее искать. Но куда идти?

Остановившись посреди поля, дальний край которого пересекал ряд тополей, мне оставалось только перевести дыхание и сориентироваться по звездам. Я шел на север. Если пойду на восток, есть шанс пробиться домой. Если эта земля под ногами — не прототип эскалатора.

Охватив голову руками, я сел на почву и закурил.

Вдруг издалека раздались плавные и громкие, какие-то надсадные причитания; ветер относил их в сторону, однако можно было определить, что раздаются они рядом. Я повернул голову на звук.

Несколько женских фигур в странном согбенном ракурсе выступили из мрака. В неверном свете Луны можно было заметить, что их семеро и все обнаженные, но их головы украшены платками, цвет которых, может быть, черный. В какой-то миг мне показалось, что на женщинах облегающие сапоги, но приглядевшись, я обнаружил, что это грязь, облепившая их щиколотки.

Впереди шла беременная с длинной изогнутой, словно вывернутой, шеей; в руках она держала икону, которая отсвечивала чем-то зловеще-латунным. За ней тянулись три согбенные фигуры с низко отвисшими грудями. Они раскачивались тяжело, словно маховик с огромным отточенным лезвием из некоего horror movies. На манер бурлаков перекинув ремни через свои плечи, бабы тащили упряжь, влекшую плуг; ручки его вжимали в землю еще две женщины. Беременная громко причитала:

— Ой, опахиваем, опахиваем землю-матушку, от злыдней, от Диавола оберегаем! Чтоб не пройти тебе, злыдень падший, через границу нашу! Ой яко богиню Землю нареки! Ой ты Джонни Угодник, да помоги нам!

Тишина прерывалась этим заклятием каждые три минуты.

Мое сердце переполнилось состраданием, и вроде бы некстати, к стыду, вспомнилась песня Эдика, где был только рефрен. Похоже, в заклинании использовалась та же структура, потому что музыкой и словами было все вокруг, и припев подчеркивал — или напоминал — о незавидном человеческом бытии и его желании вернуться Домой — в абсолютное бытие. Бабы провлеклись мимо, низко выгибая спины и врезаясь в землю белыми ногами.

После них остался запах пота и свежевспоротой земли.

В небе — какая-то горластая птица. Подняться… Не остаться в этой траве.

Садомозоль моя, в чашке кофе

ложка Ассоли

as «solо miа»

non solо

non miа

ma

постарайся не падай духом

не впадай в стихи и выражайся прозой, чтобы возврат в бессмысленность пенатов не делал тебя пернатым по свойству гусей, чьи перья макаешь в чернильницу сердца

да.

В полном мраке и безмолвии сделал шаг. Здесь все как прежде. Неспешно вышел за лесопосадку. Теперь — только прямо. Мимо Лимнологического института, мимо химического факультета, мимо панельных девятиэтажек.

Пересек дорогу, пустынную в этот поздний час. Лишь пара автокентавров пронеслась, не оборачивая злобные головы поверх глянцевых капотов.

Вот и мой дом. Остановился возле подъезда, нашаривая ключи в кармане. Закурить?.. Нет. Дома. Ничего не ел весь день. Стакан чаю — и тогда…

Вдруг сзади раздался пронзительный горизонтальный шорох. Едва успев обернуться, упал. Сильнейший удар в плечо. Растрепанная женщина в плаще ушуршала дальше, с криками «Паша, Паша, не улетай!»

Поднимаясь, не без удовольствия почувствовал, что боль в плече вспыхнула и погасла окончательно.

19

Радио бормочет бойко и внятно. Чирикают воробьи.

Яркий теплый день. Пятница.

И тем не менее, я на работе. Пахнет дешевым чаем и плесенью. В редакции пусто, жарко. Передо мной на круглом столе разложены полдюжины отпечатанных на машинке рукописей и десяток фотографий: убиенный царь, Колчак в картузе. Милые радости провинциальной духовности.

За окном цокают каблучки. Золото разлито в воздухе.

Цветение тополей приглушено пылью. С танковым лязгом по плавной дуге в центр движется трамвай.

Рисую макеты. Верстальщицы настолько старомодны, что им требуется макет. Мне нравится это занятие.

Макет — уходящая в прошлое вещь. Есть в нем что-то неисправимо классическое. Это занятие упорядочивает мысли, но только если не вчитываться в текст. Однако придется.

КАК РАСПОЗНАТЬ СКРЫТОГО ХАСИДА Плодотворная тема. Автоматически исправляю:

«КАК РАСПОЗНАТЬ САЛАТ ОЛИВЬЕ В ТРЕТЬЕМ ЧАСУ НОВОГО ГОДА».

Нет, не так. «КАК РАСПОЗНАТЬ НЕГРИТЯНКУ В ТЕМНОМ ЧУЛАНЕ. Особенно когда ее нет». Давно пора вводить в журнале длинные заголовки. Хотя редактору, конечно, не понравится: превышение полномочий. Возможно, заговор, агент мирового сионизма. Но что дальше?

Заглядываю в раскладку. Практически все готово.

Осталась только вторая полоса. Взлетная.

Прежний текст перечеркнут. Редакторским карандашом — надпись: «ПАРАЭКХАРТ: см. gloria.doc» Интригующе… А вот и файл.

ОБРАЩЕНИЕ ЛОРДА-АВАТАРА ПАРАЭКХАРТА

Предназначается для публикации в СМИ.

Уточнения по индивидуальным 1D-каналам.

Дети мои!

К вам обращаюсь я, Верховный Председатель Всемирной коллегии волхвов и прочая, Лорд-Аватар Шри Шримад Ребе Архиглориабундус Параэкхарт Второй.

Дети мои! Вот и закончился период глубинной реструктуризации, более известный как перестройка. Мы пережили великое очищение. Зерна отделены от полевел, паршивые овцы изгнаны из стада нашей касты. Настало время заявить о решительной стадии в истории мира, переломной для всего прогрессивного человечества. И этот период знаменуется возрождением древней, изначальной Кастовой Системы.

Напомню исторические факты. Пять тысяч лет назад, вступая в Черный век, мы стремились избавить народы от чудовищного хаоса, царившего на Красном и Черном архипелагах, ныне погруженных в мировой океан.

Возводя пирамиду Кастовой Системы, мы не вторгались в естественный порядок вещей, а только подчеркнули его законодательно. Согласно своим заслугам в предыдущем воплощении, человек обретает новое тело в духовной или недуховной среде. Духовность неразрывно связана с маитериальным достатком и высоким положением в обществе, адекватным духовной заслуге. И чтобы сделать поток сознания однонаправленным, чтобы охранить процесс Эволюции от случайностей, мы создали все возможное для дальнейшего успешного роста каждого эго. От ступени к ступени продвигался человек, получая то, в чем он нуждается на достигнутом этапе.

Проще говоря, мы возвели нечто вроде ГЭС, полагая, что мощный поток сознания позволит выработать целенаправленную энергию, достаточную для просветления миллионов.

А теперь давайте мысленно перенесемся к событиям последних лет. Все вы помните, какая вопиющая бездуховность, сколь огромное число подонков, негодяев и моральных уродов наполнили мир. Мы принудительно остановили эту ГЭС и распахнули створы.

Мы сбросили все лишнее. К сожалению, не обошлось без жертв… и предательств. Враг — хитрый, двуличный, коварный — притаился с дьвольской хитростью. Мой бывший заместитель, бывший Президент Евразийской Конфедерации, бывший старейшина рода Озириса и глава Международной Статистической Комиссии Александр Нимиц уличен нами в дезинформировании, приеме запрещенных наркотиков, коррупции и клятвопреступлении. К сожалению, справедливая гневная кара не застала его вживых. Два дня назад Нимиц обнаружен мертвым в своей служебной машине после одного из своих сомнительных вояжей.

Следствием неопровержимо доказано, что Нимиц возвращался с секретного заседания группы заговорщиков, которую он возглавлял. Выявлено, что группа разрабатывала планы свержения D-Системы, работая в интересах секты Отступников, укрывшейся от грозного возмездия на вершинах Тибета. Но от карающей руки Провидения не уйти, в чем вы легко убедитесь на примере г-на Нимица.

Это неизбежные потери. Ценою тысяч мы спасли миллионы! Ковчег Спасения уже отправился к вам, дети мои! И теперь, когда воды подсознания улеглись, настало время действовать.

Вы обрели неоценимый опыт. Мы видим, что мир нуждается в обновлении ГЭС. Электричество необходимо. Солнца недостаточно. И теперь, отбосив апатию, вы должны с удвоенной силой взяться за восстановление Диалектико-Кастовой (Determinans — D) Системы.

Турбины готовы к работе! Политическое и конфессиональное руководство одобрило мой План, ибо оно с самого начала находилось под моим личным контролем.

Дети мои! День настал, и молвил мне Господь: «Иди в землю человеческую и возделывай запущенный сад». Я возвращаюсь.

Лорд-Аватар Параэкхарт.

2 февраля Текущего Года.

* * *

Празднество в разгаре. Наверху, в фойе с секвойями, выступает местный аватар-атташе, проконсул Восточной Сибири Кугулинов. Снова клеймит позором космополитские настроения масс, увлеченные доктриной недвойственности. Отвлечение от интересов государства и общества в целом… сквернодушное поклонение Пустоте… Страдальческий тенор отдается во всех углах. Кугулинов страдает постоянно. Особенно в праздники, поскольку в будни страдать умеет кто угодно. Почитатели Кугулинова возбужденно стучат копытцами и хлопают в ладошки.

Запах плесени становится невыносимым. Гляжу в окно. Прохожие. Каблучки. Дребезг железных дисков: танковой колонной движутся трамваи. Ровно год назад я снимал квартиру в центре, неподалеку отсюда. Утром девятого мая мы с Егором пили пиво на болконе, под которым тянулись праздничные колонны. Егор резвился в своей идиотской манере, басовито крича: «Да здравствуют кшаттрии рабоче-крестьянской красной армии!» — и толпа автоматически отбивала «Ура!». Мне охватила легкая эйфория, и глядя на проходившие брикеты бытия, я думал: что движет ими?

Зачем это все?.. В уме ползли ученые фразы о падении Рима, вызванном пролетаризацией легионов, но Рим и Россия, и прочие страны, рассеялись как будто в поле дым. Какая бессмысленная жизнь, полная служения фантому — если не пенсии и карьере, что не редкость, особенно в штабах. Как легко попасться на удочку полового архетипа. И какое преступление перед смыслом: мысли, идеи, и та инерция, что ведет их теперь. Ведь если есть у нас какая-то родина, то разве нужно запихивать ее как червонец в карман и ставить сигнализацию в доме? Напяливать форму, вливаться в ряды, строиться в колонны, пускать кишки и кровь? Если Родине что-то может грозить, то это не Родина. Если Родина грозит кому-нибудь, если ей может стать лучше или хуже, оставь этот бред. Родина — что-то вне этих мест. Вне любого места, и даже все планеты — всего лишь ностальгия по Дому, дурацкие полустанки в угаре поездов, давно забывших станцию назначения. Родина — вне мира сего. Она никогда не рождалась и не умрет, это не слово и не кровь, и не собачья привязанность. Это то, куда достаточно вернуться — и просто быть в ее свободном ласковом сиянии, и как это глупо — биться с самим собой, потрясая собственным ликом на знамени, одном для обеих сторон. Почвоведы-генетики… Если бы в них было хоть немного смелости, — думал я, — они давно бы умерли за Родину, потому что это единственный способ вернуться. Эта мысль пронзила меня с макушки до пят. Кровь хлынула в лицо. Джунгли. Сибирские джунгли, крепки и черны, будто сон старовера, и какая разница, кем ты считаешь себя в этих проклятой чащобе — охотником, грибом или юным натуралистом. Фауна и флора… Бросай вперед свой танк, рви рычаг до упора. Рви вперед, и пускай дизельный выхлоп задушит богов Валгаллы. Прокладывай путь. Все это мелочи, все это так ничтожно. Впившись пальцами в перила, в живом, навылет ясном оцепенении я глядел на них, и Егор, откашлявшись, ушел в комнату.

Когда я последовал за ним, меня усадили за стол и принялись поить горячим чаем. На улице хлестал дождь. Я вновь проповедовал собственной тени.

* * *

System is loaded

WELCOME TO THE LINGA SHARIRA WORLD.

A: zone1Center/rune25/KLHNS*********

ENTER

Здравствуйте, Олег Навъяров. В настоящий момент Виртуальный Зал 2-D волхвов пуст. Если вы хотите оставить сообщение, прочтите мантру На Вхождение и нажмите клавишу Message/Up. После подтверждения об отправке сообщения его получат все представители Касты Волхвов.

Начинайте.

Message/Up Братья и сестры!

К вам обращаюсь я, Олег Навъяров, волхв из рода Одина. Только что я прочел сообщение Лорда-аватара. Я почувствовал себя обманутым.

Что обещает Лорд? Он обещает восстановление кастовой системы и нашего (в первую очередь — своего) D-статуса со всеми социальными выгодами. Что еще он обещает? Новые неисчислимые страдания для всех живых существ.

Он обещает наступление на доктрину Недвойственности, ибо она лишает Лорда того самого общества, выгоды от которого он хотел бы обрести. Без этих выгод он — просто зарвавшийся монах, просто жадный старик, просто дешевый диктатор. Братья! Параэкхарт — непросветленный. Он никогда не испытывал Просветления.

Мне кажется, пришла пора ответить на несколько вопросов.

Первый. Существует ли Параэкхарт? (В данный момент мы не рассматриваем этот вопрос с точки зрения буддизма и адвайты, ибо согласно учениям Ересиархов этот вопрос ясен). Напомню, что во время т. н. проводов Лорда, состоявшихся десять лет назад в Москве, охрана не подпускала к нему ближе чем на шаг, что противоречит обряду причастного касания перстня и является грубейшим нарушением этикета. Нам объяснили, что Лорд опасается происков оппозиции — при том что летное поле было оцеплено тройным кольцом спецназа, а психо-и астроканалы наглухо блокированы. Я полагаю, проводы были инсценировкой, а Параэкхарт — лишь визуальная модель, проекция некоего ума. Он — программа, и я прошу прощения, если эта догадка слишком явно перекликается с модным кино (финансирование всех кинопроектов давно находится в руках Системы, это известно). Для чего был устроен этот спектакль? Для того же, что и т. н. перестройка, и дальнейшие события. Для создания видимости, потому что Система не способна предложить ничего кроме иллюзий. Что произошло в стране за последние двенадцать лет? Сменились властные группировки и социально-экономический строй. Сознание людей еще глубже увязло в визуально-психических привязанностях.

По существу, Система осталась прежней и только упрочила свои позиции. Во главе мирового правительства остается Параэкхарт — персонификация Системы, некий образ, который мы можем лицезреть только в Сети и в голографических копиях. В политике, проводимой Системой, превалирует все тот же идеологический принцип: война абсолютного добра с абсолютным злом. Замкнутый круг. Ислам враждует с христианством, христианство — с иудаизмом, все вместе — друг с другом и оппозицией, которая на самом деле не участвует в этой борьбе, сохраняя самодостаточность. Я не упомянул вражду на внутриконфессиональном уровне, когда каждое течение, каждая церковь именует себя единственной пеемницей Истины. Воистину, Параэкхарту не нужно физическое тело, ибол править нами можно вечно.

Второе. Что такое Бог, служить которому мы все призваны? Это — некая идея, удобная для Системы. Я заявляю: то, что мы все называем Богом — не Бог.

Не буду углубляться в теософские дебри: вы можете почувствовать это сами. Откуда возьмутся добро и зло, если То едино, если То — Абсолютная любовь?

Что есть мир, если не мебель в доме ума, и что есть ум, если не заколдованный замок, где все — проявлено, где все — ложь? Достаточно и этих объяснений.

Власть Параэкхарта держится на ваших мыслях, на вашем страхе, на вашем эгоизме. Главная функция Параэкхарта — поддержка матча на Психическом Поле планеты, где играют разные концепции Бога, Его разные имена, где команды обманутых рвут друг друга на части за кубок чемпиона мира. Как бы ни повернулись события, в выигрыше останется только Параэкхарт с его идеей дуализма и диалектки. Параэкхарт — egо человеческой расы, ее посредник между тем Богом, которого он предлагает, Богом, который не есть Бог, ведь он имеет бытие только в нашем воображении и исчезает, едва мы откроем свое сердце Истинному.

Сказав «да», вы неизбежно вовлекаетесь в игру, в итоге которой вас заставят сказать «нет». И снова вас заставят сказать «да», и так до бесконечности. Что мешает нашему молчанию?

Третье. Какой смысл в D-Системе? Как известно, она опирается на теорию Постепенной Эволюции. Возможно, когда-то Систему можно было оправдать. То было время не столь разветвленного, развращенного интеллекта, не столь глухих привязанностей. Эпоха, лишенная того агрессивного напора виртуально-чувственной горизонтали, которую мы наблюдаем сейчас. Духовность означавала свою суть: осознанное единение с Неописуемым, полнокровное расстворение в Нем мыслящего ego. Теперь иначе. Развитый, но недисциплинированный интеллект легко поддается привязанностям самого разного плана, заземляя естественный духовный порыв. Вчерашних духовных людей, под гнетом эгоизма и сиюминутных интересов не достигших Окончательной Свободы, встречают ужасные воплощения. Такова гармония и великий закон компенсации. Волной отлива их бросает в низшие касты, чтобы тяжелым трудом и лишениями они смогли очистить себя от скверны гордыни. Но происходит ли очищение на самом деле? Вы можете проверить сами: нисхождение в tamasa-уровни сейчас приносит только озлобленность и подавленность, толкающие к новым ошибкам. Живые существа ничему не учатся. Их свобода познания блокирована умом, находящимся под контролем Параэкхарта. Если даже человек терпеливо сносит свое унизительное положение, что принесет ему т. н. следующая жизнь? Возможность обрести почет, славу и те вещи, доступ к которым был для него закрыт. Проще говоря, на короткое время он обретает социальный и имущественный комфорт, утоляет свои амбиции, но дальше все начинается вновь.

На планете создалось настолько черное, зараженное эгоизмом Поле, что несчастные становятся еще более несчастными, в падении порою достигая адских областей. Во многих случаях тормозящий негативный остаток еще дает о себе знать. Множится преступность, становясь все более изощренной, циничной, приобретая видимость обыденной практики. Преступеность охватила все общество сверху донизу: кшаттриев, вайшьев, ее заражены даже волхвы, предавшие интересы миллиардов людей ради своих личных или групповых эгоистических интересов. Все мы знаем о вражде различных конфессий, забывших, из какого Истока они проистекают, забывших, что они суть одно. Все перечисленное дает почву для усугубления болезненных мутаций Поля Вселенной, омрачая также иные миры. Прогрессу угрожает зацикленность и как следствия — новые сокрушительные катастрофы.

Братья и сестры! Что мешает нам сделать решительный шаг?

Очевидно, что в Системе присутствует серьезный изъян, сводящий на нет всю духовную работу, все страдания.

Полагаю, этот изъян коренится в самом сердце Системы, в ее оси. Название этому изъяну — ego.

Это открытие не ново. Все мы знаем суть учения Отступников. Открытием его делает лишь одно обстоятельство: наш собственный опыт. Так трудно решиться на отчаянный шаг.

Я не революционер. Я опираюсь только на собственное переживание, что, возможно, покажется вам недостаточным. Не верьте мне — верьте своему опыту. Я знаю, вы согласитесь со мной, избежав бегства в фальшивое сияние эгоизма. Пора избавить этот мнострадальный мир от поддельного золота, от шизофренической раздвоенности.

Что это означает? Первое: отменить все существующие конфессии и местные культы. Объединить их в единое Изначальное Сообщество.

Второе: сменить кастовую систему на исконную парадигму «наставник — ученик».

Третье: особая дисциплинирующая работа с интеллектом непосвященных с целью освобождения от привязанностей и других средств Спасения, известных каждому из вас, на опыте глубочайшего Любовного Служения, избегая агрессии, пресекая ее проявления на корню.

Как вам известно, Неведение опирается исключительно на условность — феномен иллюзорного ума, единственным объектом которого служит эта условность, или так называемое «я». Ум держит нас в ощущении, что условность реальна, чем порождает и умножает страдание. Ныне мы должны признать, что идея Бога, Вселенная, ум, условность и кастовая система в сущности одно и то же.

Братья и сестры! ГЭС, о которой сказал Параэкхарт, не остановлена. Она лежит в руинах, если, конечно, она когда-нибудь существовала на самом деле. Все люди, каждый человек изначально обладает равной возможностью к Освобождению. Тем не менее, большинство, в силу инерции Потока Сознания, продолжает считать себя заложником воинства Мары (Сатаны, Шайтана, царства Иллюзии или проявлений периферийного ума). В наше время, насыщенное необходимой информацией, главной трудностью на пути к Освобождению являются три фактора: 1) отсутствие должной сосредоточенности и решимости; 2) привязанность к объектам сознания и 3) недостаточно гибкий индивидуальный подход к основному методу. По поводу последнего можно решительно заявить, что единственный верный способ найти свой путь — просто следовать Гармонии, пребывая в состоянии Единства и ненапряженности. Привязанность к объектам сознания (или точнее ума, считающего считающего себя заложником) и отсутствие должной сосредоточенности в значительной мере ослабляется, если найден индивидуальный, творческий выход. Это великое искусство, и кому как не вам, волхвы, владеть его приемами в совершенстве, наставляя страждущих и спасая их от круговорота страданий.

Я бы не стал обращаться к вам, если бы мы не могли спасти людей. Мы можем спасти их. Но вначале нужно спасти себя.

Ворота зовут туда, где Неизреченное, Неизъяснимое, Непознаваемое ТО. Все здесь, и вы знаете об этом не хуже меня. Так проявите Спасение! Сделайте этот шаг!

Да поможет нам Великий Сострадательный Бог.

* * *

Из прострации меня вырывает пение телефонного звонка. Поднимаю черную эбонитовую трубку. Это мой старый знакомый — Ахмед. «Тут сегодня намечается маленькое пати… Ну, на даче у меня. Ты подходи к нам в контору где-то в пять часов. Ну, давай. Не скучай».

Это значит: там будет Лаура.

И хляби разверзи. Наверху начинаются пляски и крик.

Звучат гортанные призывы крушить скрытых хасидов, буддистов, Отступников. Медленно, словно исподтишка, закипает кровь… Я закуриваю, поднимаюсь по витой лестнице и смотрю на хоровод. Пройти по жизни под усиленным конвоем. Шире шаг! Шаг вправо, влево, в себя квалифицируется как побег. Все более сгущаясь, каменея, покрываясь трупными пятнами, танцующие под автоматами развивают невероятную скорость. Из каждой поры их кожи воняет, но, разумеется, они гневно отвергнут сие замечание, ибо гнить тоже значит меняться.

Бросив окурок в жестяную бадью с гербом СССР, удаляюсь в свои катакомбы. Черт, как все это знакомо.

С первого дня после рождения на карту было поставлено все, абсолютно все. По мысли родителя и прочих учителей я не должен был расти. Они так много сил потратили, дабы вколотить в мою голову правильные мысли, что теперь я должен стоять неприступной скалой, о которую разбиваются волны чужих заблуждений, стоять насмерть, а лучше взять в руки «Калашников» и резать всех врагов очередями. Над нами — флаг и око свято, и да помогут нам березки. Все учтено, каждый промах. И совершенно не важно, что вы об этом думаете. Если вы один раз оступились — все.

Враги вам не простят. Враги втопчут в грязь. Они подойдут к вам с улыбкой, шепнут на ухо, и как честный человек вы тут же обязаны сдохнуть. А потому, дабы не проколоться, умрите заблаговременно.

Правда, задница врага тоже была в дерьме, и еще круче, но вы должны быть так честны, и так совестливы, что не имеете права обсуждать этот маленький недостаток, и пусть тебя обоссыт последняя шавка. Тупой патриотизм, продажное космополитство, тюремная половая честь. Названий много, вонь — одна.

На сегодняшний день это самое ценное мое открытие.

Выключи радио.

Кто говорит?

На часах — 13.46. До редакции газеты «Еврейский шахтер», где секретарит Ахмед, я могу дойти прогулочным шагом за полтора-два часа. Время нужно размагнитить.

Знаки, знаки, все прочь. Не разделять, не властвовать.

Следуй обратно. Утром Егор оставил записку: «Может, для тебя это и не открытие, но все дело в отношении к тексту. Смотря как на него смотреть. Можно как на священное откровение, можно как на газетную статью. У нас раньше путали одно с другим, и в этом заключаются все беды несчастной дурочки-интеллигенции, такой пылкой, такой преданной дудке крысолова, а теперь эти вещи не путают, поскольку никто ничего не читает, или просто никак не относится. Я тут, когда уже собрался, внимательно изучил упаковку из-под вчерашних пельменей. Вдумайся, одно только название — ЗАКУТСКПИЩЕПРОМ. Не говоря о целой композиции, эта мантра начинается на Z, руна Sowelu, а оканчивается на ОМ, и это знак, потому что все восходящее к Истоку обычно начинается как раз на ОМ, а не напротив. Ты понимаешь? Эта мантра закрывает миры. И что такое пельмень, если не циничная интерполяция образа человека в нашу постреальность? Кусочек мяса — не совсем здорового — в тонкой коже адамова теста. Мы пили Дух и Солнце, и Обман, три в одном флаконе, а поглощали человечество, павший Дух и севшее в тюрьму Солнце. Этот разговор не мог прояснить ни одной из тех вещей, которые нас одолевают. А ведь я лег спать с мыслью, что вот-вот что-то родится в моем Я и найдутся ответы, и сдвинут эту махину с краеугольного камня преткновения.

Конечно, ты назовешь это все говном, да все и есть говно, побочный продукт духовного горения. Возможно, ты и прав был вчера. Наш национальный герой — Воля, в смысле, свобода от всего. Сбежать — а там пусть все сгорит. Но что-то не получается у наших сбежать.

Прикованы к станку. В крайнем случае — напиться, или сколоться, обслушавшись Высоцкого и Цоя. Наш герой, Олег, покоится в кенотафе, пустом заупокойном доме для героя, тела которого нет, но он присутствует в горнем смысле. Да, наша душа — Кенотаф. Другие, например, европейцы, давно с почестями похоронили своих национальных героев, и у них полный порядок, но герой-то мертв. А наш незрим-неуловим, как Яхве.

Потому-то у нас есть будущее, а у Запада нет… Это просто потрясающе, как русские сохранили все архетипы арийцев! Но если ты не видишь руснацгероя, то придется очень хреново.

Знаешь, Олег, я тут еще подумал… Вспомнил… Что Бог — это Сознание, а ум — это Сатана. Разум в его эгоистическом аспекте. Падший ангел, князь мира сего, низшее проявление сознания, даже когда сознание рассуждает о происках Дьявола. Подумаешь о нем — и он тут как тут. Он призрак, как и все остальное, все объекты сознания. А если забыть и ловить себя на эгоизме, он исчезнет, вместе со своей противоположностью. И я подумал о христианах, иудеях, мусульманах. Они борятся с Сатаной его средствами и считают, что это круто. Как ум может бороться с собой? Его можно только оставить. Их теология — сплошной интеллект, коллективный эгоизм конфессии.

Если они признают, что Бог безличен, что понятие Бог — это не Бог, то кончится их власть над умами.

Конечно, у христиан было прозрение, когда они еще не зажрались: Августин с его сферой, и это «абсурдно — значит, верую». Но я не знаю, как объяснить это. Да, нужно держать ум в его рамках. А говорить об Освобождении — значит польнзоваться средствами Сатаны. Кришнаиты, те, по крайней мере, изобрели свое «харе-Кришна», круговую мантру, чтобы оградить сознание от ума. Это не панацея, это даже не средство, но для начала, наверно, сгодится. Дзен…

Возвращайся в дзен. Тебя ведь отчислили с курса жрецов — за что, ты помнишь? Да что «возвращайся»!

Ты всегда в нем. А Родина… Какая Родина? Где она здесь?

Да, a propos насчет символов. Майк передал тебе 10 баков, просил забыть о долге, типа, он сам себе его вернул через тебя транзитом, что-то вроде этого, я точно не понял, сплошной трансцендент. Возьми, в «Пособии» Параэкхарта, стр. 25. Я вычел за водку и закуску.

Шютка».

Забавное начало дня. Стоило только в него вляпаться.

Войдя в актовый зал, я откидываю ряд сидений и погружаюсь в лакированные коричневые кущи. Лепной потолок, слоновьи толстые стены. Последний частный хозяин этого дома или расстрелян или сбежал. Не могу представить, как он жил здесь. Наверное, пил чай в охране толстых белых камней. Был май… Служанки, дети, колокольный гуд, баранки, самовар, жена, сборы к обедне. Я бы сошел с ума.

20

На улице Торговой — ажиотаж. Скучающе-взвинченные люди. Глядя на них и, возможно, в себя, я вновь начинаю думать о книге, в которой разложу по полкам все произошедшее со мной, и как знать — может быть, найду выход. Нет ничего хуже для человека, решившегося говорить и уже неспособного остановиться, если он понимает, что его речь слишком груба и бьет мимо, — твержу я себе. Говори, говори…

Забудь о химической формуле крови. Сколько ее ни выплескивай, не облегчишь душу.

Итак, господа, день в разгаре, настроение самое бодрое. Наступает ясность, господа. Теперь уже не столько туман, сколько книга о тумане, которую я все-таки намерен написать, снедает меня. Иду по улице словно чужой, и свой до последнего сухожилия. Люди, витрины, прически, страхи, восторги — все не то чтобы стало мимо, а лишь утонуло в пространстве.

Абсолютная потеря неабсолютных вещей. От нее светлеет на сердце. Нужно родиться заново, чтобы жить. Не хочу воздействовать ни на одну точку пространства, расположенного вне меня. Меня слишком долго не было — я был для других, для их идей, иллюзий и потребностей, и теперь ничего не понимаю. Все вокруг делятся на четыре типа: кто-то с мечом, кто-то со щитом, кто-то с тем и другим, а кто-то безоружный, но тоже рвется в драку. Я принадлежу к последним. У меня нет даже камня за пазухой. К дьяволу завоевательскую политику. Но на какую кнопку жать? Кто решил утвердиться в прекрасном, видит только прекрасное, а остальное — мгла; кто хочет пустить корни в помойке, видит только помойку, и ряд можно продолжить до бесконечности. Все нажимают на клавиши, чтобы выявить что-то и затемнить остальное. Мне скучно в этом компьютерном зале. Мне ничего не нужно от них. Мне скучно с ними и параллельно, и это относится абсолютно ко всем человеческим расам, народам и национальностям.

Снова тянет отвлечься в окружающее. Прочь от черных мыслей и артерий, полных чужой жизнью, прочь от каменных извилин, по которым стелется сухой сигаретный дым. Прочь из этих улиц, сжавших до треска костей, изыди на свежий воздух, одурмань себя кислородом еще раз, до боли в висках, до рвоты, и забудь, и перестань не быть.

Сегодня чувствую силы, чтобы начать книгу. Эта тема — особая, и нужно иметь мощь титана, чтобы сдвинуть с места первое слово. Но как раскрыть?

Не с чем сравнивать: прошлого нет, а будущего, как известно, может не быть. Настоящее заволокло сном, в котором маешься бессонницей. В настоящем нет особой ценности. Будь там какой-нибудь Орден Красной звезды или другой формальный повод для почтения, я бы, возможно, цеплялся за него как полупьяные старики, паразитирующие на своей памяти или, точнее, фантазмах. К счастью, здоровый внутренний инстинкт никогда не пускал меня далеко в объятия общества; случались мимолетные мгновения, поднимавшие меня в чужих глазах, но они воспринимались как несущественный парадокс, вызывая лишь иронию и тесня сердце. Я шагнул в вакуум с подходящего трамплина, созданного будто специально для меня. Я не чувствую полет — хотя логично согласиться с догадкой, что полет реален, — но чувствую, что череда поверхностных слоев, позорных кирас, одетых друг на друга, сейчас покрываются трещинами. Это настолько неотменимо и мощно, настолько это мое, что словно новый бог я рождаю необъяснимую надежду, надежду о мире, которого нет во вселенной. К сожалению, это звучит слишком темно и, если верить некоторым свидетелям, достаточно избито. Стремление показаться оригинальным беспокоит меня меньше всего, и спокойно оглядывая народ на улице Торговой, я вижу в них самого себя.

Однако кое-то выделяется. Возле распальцовочного шопа «ZZ-market» замечаю старого знакомца — Антона. Тащит коробки со снедью в свой джип. Покупки, shopping[22]. Quoi dono lepidum novum dollarum?[23] Длинный хвост бодро бьется о ноги, но все знают, что в любой момент он может стать хлыстом.

Здравствуй, тебя туда же, как дела и прочее. Антон чем-то озабочен, но у него есть какой-то разговор и он увлекает меня в кафе на первом этаже бывшей фабрики-кухни.

Voila: Антон Моневский, дата последней реинкарнации 12 августа 1967 года, 1D-basis — род Фафнира, 2D — каста воинов (орден караван-эскорта), 3D — Бледный Лис. Антон всячески поддерживает мнение тех, кто считает его воплощением здравого смысла, лишь иногда смеясь над ними и их здравым смыслом. Теперь он грабит тех, кого по идее должен оберегать. Он уважаемый российский мародер, один из тысяч. Долгими зимними вечерами, когда в окне оплывают огоньки звезд, мне чертовски хочется верить, что где-то на небесах есть идеальные бизнесмены, радеющие не только о себе, но и о том, что случится с миром после них, но Антону плевать на завтрашний день. Он не загадывает так далеко. Для него остается загадкой, почему древние греки, тоже мыслившие одним днем, не превратили Аттику в помойку. «Наверное, им просто нечем было поживиться, — предполагает Антон. — Да и промышленности не было. Все создано для одного: чтобы смерть была быстрой и глобальной. Все эти атомы-ядеры, индустриальные количества… Усек? Мир катится в могилу. Между прочим, — добавляет он, — римляне думали о дне грядущем. Потому и разорили свою Италию на хрен».

Последние два года с ним что-то происходит. Его оптимизм становится мрачным. Похоже, Антон привыкает к обманчивой абстрактности, дарованной деньгами, укореняется в тесноте, словно выйдя из купе затем лишь, чтобы запереться в целом составе. Редкие минуты алкогольных озарений, когда он думал о будущем планеты и страны, для него уже в прошлом.

Страна не дала ему денег.

Мне все трудней понять его. Я не радею ни за Россию, ни за Швейцарию. С еще большей легкостью я не верю в вечнозеленый глобус. Точка равноденствия пройдена; впереди только инволюция. Мир обречен, мир умирает.

Распад — его естественное состояние. За ним — абсолютная чистота. Но почему мне так тошно говорить с Антоном? Не потому ли, что люди вроде него повсюду оставляют только пепел и дерьмо, и битые бутылки?

Deep пепел, deep дерьмо. ОК. Трудно влезть в бутылку, особенно когда ее нет.

Вагончик кафе мягко движется сквозь законную толпу. Стряхивая жирный пепел своего Marlboro в чашку кофе (он уверяет, что на бульваре Raspail так делают все), Антон начинает приходить в глубокомысленный экстаз от звуков собственной речи.

Надо отдать должное: несмотря на бизнесменство, он еще не забыл литературного русского языка. Конечно, он знает, что мне нравится Лаура и я не пользуюсь взаимностью. Потому Антон дает советы, считая свою половую жизнь эталоном. Как я и думал, сегодня он вновь забрался в свою любимую берлогу, начиная делиться советами относительно нейролингвистического программирования — в сексуальном «разрезе», конечно.

— Одно только скажи ей, как в «Двенадцати стульях»: «Ты нежная и удивительная». Как в «Золотом теленке»? Ну ладно, фигня… Они же все — нимфоманки.

Взглядом он дает понять, что эта фраза — единственное, что нужно для добывания женской души и тела, а если я одумаюсь, то и неплохой квартирки где-нибудь в микрорайоне Лунный. Это также значит, что с помощью этой магической фразы он, Антон Великолепный, изящно завоевал сердце рекламщицы Ирэн, недоступной для всех остальных. Помимо воли представляю, как эта поджарая сука расхаживает по квартире, подаренной Антонем, в чем мать родила, трепыханьем длинных пальчиков подсушивая лак на ноготках. «Да-да, хо-хо! Я нежная и удивительная».

Она только что выпроводила Антона. Трусы одевать нет смысла: сейчас придет Танюша по кличке Тати, и для нее начнется настоящий секс. Может быть, Тати приведет с собой дружка, обходительного гопника, или нескольких. Она большая забавница… А из Антона только тянет фунты, доллары, рубли, песеты, лиры, иены, тугрики и прочие, известные только биржевым маэстро, валюты. Он ее директор.

Брат Антона, Эдуард — сильная натура. Он пишет стихи, и весьма неплохие. За бугор его вытолкнул дурацкий случай, в котором никто не был виноват. Однажды ночью Эдик спьяну нарвался на милицейский патруль. Вспыхнула драка, Эдик угодил в сизо. В тюрьме ему отбили все что можно. Под занавес ему пришили мелкое хулиганство, дали год условно и выпустили. В течение этого года Эдик тотально ударился в коммерцию. За тринадцать месяцев Эдик сколотил около тридцати тысяч долларов, отказывая себе во всем, кидая всех и вся. В 90-м он уехал по туристической визе во Францию. Больше его никто не видел.

Впрочем, «никто» — поспешно сказано. Три месяца назад, в самом начале февраля, мне позволил Антон и попросил прийти к нему, как можно поскорее, плиз. Я понял, что назревает регулярная пьянка и Антону невтерпеж, потому не торопился. Приехал в его квартиру на улице Маркса вечером — как обычно в таких ситуациях. Однако вместо амбициозных амеб из антоновой конторы застал его брательника.

Не имею представления, что именно называется парижским лоском, но Эдик выглядел точно не по-закутски. Он приехал погостить. Около года скрывался от полиции, затем влез в какой-то благотворительный фонд и едва ли не чудом получил гражданство. Мыл посуду в каком-то бистро вместе с арабами и неграми. Теперь у него небольшой бизнес и он предложил приобрести гражданство мне. Он практически его навязывал.

— Ты ведь творческий человек, — заметил он без отечественной издевки. — Ты должен жить там. И ты не должен жить здесь. Что, по-твоему, ждет эту страну? Вспомни, что было. Страна бесноватых идеалистов. Слънчев мрак. При чем каждый негодяй терзался высокими принципами, от чего всем становилось еще хуже. Когда из них выбили эту дурь, логично началась другая. Десять процентов отстрелили, в основном себе подобных, тридцать — посадили, еще десять померли с голодухи, пять покончили с собой, а сколько попало в психушки, никто не знает. Остались самые умные и гибкие. То есть безнадежные. В основном. А также рабы, которых ничем не изменишь. Они родили потомство. Тут процент отсева примерно такой же будет. Только вместо стрельбы их выкосит наркота, СПИД и пьянство. Ну и бандитизм, конечно.

Кто останется? Совершенные подлецы. Да, и не забывай о диктатуре. Она неизбежна. И никто их не избавит — ни Бог, ни царь и не герой. По одной простой причине: они не хотят свободы. И ради этого всего ты…

— Курить есть?

Эдик вынул пачку «Gitanes caporal». То ли заимел привычку, то ли часть антирекламной акции. Черный табак взбодрил, но только первая затяжка.

— Тебе в турагентcтве работать — самое то.

— Я не работаю. Я тружусь.

— И ты, по-твоему, не совок?

— Стал бы совком, куда бы делся. Если б не свалил отсюда. Я мечтаю о революции. Совок не мечтает о революции. Или о той революции, которая без невинных жертв, а таких не бывает. В общем, речь не обо мне.

Вот видел вчера соседку моего брательника. Молодая баба, симпатичная, в принципе. Он ее не трахает, и я понимаю, почему. Она в какой-то замызганной футболке, морщины от пьянства, пьянство от неудовлетворенности, еще немного — и матом заорет… Или русскую-народную-блядную-хороводную. Так херово выглядеть можно только в России. Не скажу, что где-нибудь в Марселе бабы лучше. Просто там все мягче как-то… По-домашнему, что ли. Не висит там пространство над всеми. Никто не акцентирует на этом внимание, истерии нет. А здесь — все на виду. Как будто больше нет никаких оправданий. Они, конечно, есть, их больше чем где-либо, но никому, бля, не придет в голову подумать о них в первую очередь.

Только после смерти, но эта традиция сейчас отмирает.

Я не говорю о шоковом состоянии, в котором тут все бесились в перестройку. Это базовая ситуация… Ну как, ты еще ждешь чего-то? Servando liminum servians![24] — заключил он. — Остающийся в рабстве по причине пребывания дома.

Краем уха мне удалось тогда уловить, что фраза касается меня, но слово limen Эдик использовал во множественном числе. Стало быть, не один, этот, порог, а пороги всех домов, которые я переступал или еще переступлю, что вселило в его речь гораздо большую убедительность, поскольку говорило о том, что переступать очередной порог бессмысленно. Впрочем, может быть, он имел в виду и не пороги вовсе, а границы, к тому же окончание падежа вызвало во мне некоторые сомнения. Я представил себе огромное количество порогов, микрорайон, город, континент, планету, где нет ни стен, ни дверей, ни крыш, только пороги, за которыми томятся или которые переходят героического вида граждане, упорно и с большим мужеством спрягающие глаголы serveo и servo. Картина получилась настолько потрясающей, что я увлекся ею и пропустил две или три минуты исходящих от Эдика ментально-звуковых вибраций. Когда же нашему вниманию удалось соединиться, он говорил:

— … а если этот идиот на небесах опять уничтожит все лучшее, и Париж, то надо сгореть там, это лучше, чем тухнуть в твоих сибирях, утешаться боговдохновенным мусором… Бог негуманен. Он относится к людям как к животным или траве, ты сам об этом знаешь. Здесь выживают только тараканы.

Задумавшись о чем-то своем, я придал его словам так мало значения, что забыл о них мгновенно. Но что-то вспомнилось сутки спустя, когда мы похмелялись в какой-то хибаре на берегу Байкала. Лучшее…

Саблезубые коты из моего журнальчика придумали бы тысячу страшнейших проклятий на счет этой ереси, но бродя по февральскому льду залива, я пытался убедить себя в обратном и не нашел ни одного убедительного довода против очевидной детали: искусство развивается вопреки христианству, и человек — вопреки человечеству. Что ренессанс не нуждался в инквизиции, а Рим — в Аттиле. Смешение, внутренний рост могли происходить столь же плавно, как и раньше…

После я потерялся. Лауре срочно затребовались деньги и я спешно чем-то торганул, впарил кучу макулатуры гениям местного дилерства, одним из тех, кто уверен, что продать можно хоть черта лысого. Антон сказал, что Эдуард уехал немного расстроенный. Наверное, глупо было отказаться. Еще глупее — согласиться. Потом. Не знаю. Но все равно я не смог бы сходу бросить… не женщину, не родину и уж тем более не сомнительное право именовать себя патриотом. В общем, Эдик умеет залезть в душу, где оставляет после себя яд и разложение. Однажды он задал мне дурацкий вопрос — люблю ли я родину? Я никогда не думал об этом. Напомню, был 1990-й год, угар разоблачений.

Посмеявшись, позже я заметил, что вопрос превратился в занозу. Он проник в мозг и теперь все больше обрастает нервными клетками, вживаясь и усиливая боль. Сейчас это похоже на усталость от неудовлетворенной страсти. Изматывающий рубиновый дождь, пряный и душный. Тотальное беспокойство. От него надо избавиться. Он обманывает ощущением полноты взамен реально утраченной свободы. Эта страна. Эта страна. Я не могу назвать ее Россией. Россия — это что-то личное. Ее здесь нет. Нигде.

Бедная Лаура. Я хотел получить от нее ответ на все вопросы. Точно также можно спрашивать о своих шансах выжить у капельницы, скальпеля, марлевой повязки. Я просто хочу ее. До первого дождя.

21

…Слушаю знакомца, мы в забегаловке на Торговой, четвертый час дня, цоевский драйв, в руках сигареты, все в кольцах дыма, кофе на столе. По словам Антона, его брательник снимает жилье где-то на северо-западе.

Пытаюсь представить рю Клиши, но вспоминаю лишь карту Парижа с рекламой какого-то отеля, подаренную мне редактором журнала Holy Wave Лелькой Мадиевой. Чертовски профессиональная Лелька мечтала работать уборщицей в редакции National Geografic. Эдик живет в районе Клиши. Если это именно те Клиши, а не одноименный boulevard. Да и является ли северо-запад северо-западом на карте, где центр Вселенной — Галери Лафайет? После тридцатых Клиши стали другим районом, не тем, чем он был в эпоху Бретона, Миллера и Анаис Нин. Тогда у карты я сорвался в густой сумрачный поток, бурлящий в катакомбах беспокойства, и начал собирать весь негатив, что только может возникнуть при мысли о переезде, о безденежье, обледеневших крыльях. Прекрасно понимаю евреев, вопреки общему мнению отнюдь не чуждых наивности, влекущей их в Израиль и на совершенно тупые Галанские высоты. Прекрасно понимаю всех, кто летит, закрыв глаза, на родину своего духа, к стенам плача или бешенства, чтобы разочароваться в мифах личного пользования, и выплыть из течения, и стать собой.

Генри был неправ. Париж — не Китай. Париж — Израиль. Но, пожалуй, я веду себя словно американский турист. Мне все подавай на блюде. Эта новая Мекка недоверчива, она вещь в себе, как заметил однажды Эдик. Она ничего не открывает о себе туристу. Там нужно жить, хлебать его сатуру без различий и потрясания мошной. Закутск стремится выложить себя, вывернуть на изнанку все свои seesights за неделю. Все свои церквушки и, естественно, Байкал.

После отъезда Эдика я получил от него пять или шесть писем, из коих явствует, что во Франции он способен писать лишь о Закутске. Что за чудовищная привычка. Совсем как какой-нибудь козлобородый беженец, что единственный верный поступок в своей жизни оскверняет ностальгией и тоскливым бредом a la doukhovnost russe.

«Олег! я прекрасно помню мой последний год в Закутске. На цветущей окраине вашего города, где улицы пропахли гашеной подлостью, я проводил лето в старой постампирной квартире за созерцанием ТВ-новостей и чтением современных классиков — в общем, хандрил. Иногда, чувствуя голод, я выходил в магазин; вечерами добирался до станции Заводская, там молча сидел в бетонной тени навеса и считал вагоны проносившихся товарняков, с человеческой настырностью лезших под виадук. Несколько раз выбирался в город, по проездному билету узнавая число, месяц. Печаль моя была светла; под потолком ажурнопыльной листвы текла масса, которую я рассекал своими скулами на негнущейся шее, ощущая с каким-то твердым равнодушием, что чем больше в тебе света, тем сильней ты выделяешься из этой черно-красной биомассы, чьи щупальца неопасны для тебя сейчас, но отнесены на твой счет в банке случайности, неизбежности и прочего зла. Скоты. Их надо либо лечить каким-то особым методом ресублимации, антимифом, что всегда неоправданно с моральной и материальной точки зрения, или просто убивать. Я бы предпочел систему концентрационных лагерей. Пусть живут там, плодятся, пьют, колются, бьют друг дружке морды и разводят по понятиям, и при этом производят некий продукт. У них всегда найдется производитель, и собственный контроль надежней официального, как в армии и тюрьме. Но ваши псевдогуманисты вряд ли решатся на простой решительный шаг. Они все — временщинки. Система демократических выборов порочна. Царь — это на всю жизнь. Воин — тоже. Это судьба. Путь. Всем сразу станет легче, если расставить все точки над «е». Но этого не будет. Ей-богу, жду не дождусь, когда у вас там начнется поголовная гражданская бойня. Тогда окончательно приеду, навсегда. Руки чешутся помочь им в самом спасительном для них занятии — самоуничтожении. У меня там много должников осталось.

Я никого не забыл. А если забудешь ты, то я напомню.

Или сделаю за тебя».

Далее в прежнем духе. Тем летом он точно знал, что уедет. В сентябре.

22

Антон что-то говорит, я слушаю его как часть природной среды, издающей звуки, наблюдая краем глаза, как изо рта его вытекает пар; эфирная масса принимает форму облака, раздувается, пестрит, заполняет мозг. Он говорит без особого информационного повода, так, как я писал в своем таблоиде, когда понял, что бросаю камни в болото — свое окаменевшее сердце, не оставляющее после падения кругов. Если повод и есть, то кроется он в нем, Антоне, и еще в толстом слое жирной суетности. Он хочет сказать, что я еще не погряз в Закутске слишком глубоко и надо «делать ноги».

Крепкий табак не проясняет голову. Кофейные толчки крови проносят дурман сквозь туман. Колышется пьяная трава в подступивших водах. Однако Антон сегодня в ударе. Его суждения ветвятся, меняют цвет и направления. Я хочу понять эту речь. Он — абориген.

С одной бесплодной темы мы перескакиваем на другую.

Он сообщает, что из Нью-Йорка вернулся Черя, наш одноклассник. По липовому приглашению он просочился за бугор в том же 90-м. Приглашение состряпал некий американец, из бывших совковых «нонкомформистов», двоюродный братец его матери.

Взамен Черя достал для него триплекс, в один день смотавшись в Красноярск и обратно. Так вот, рассказывает Антон, он жил на Брайтоне, где чуть не спился и не скололся, среди расейской братвы.

Какой-то питерский нарк посоветовал ему бежать в Айдахо, но Черя сумел добраться только до Гарлема; его затормозила алкогольная ностальгия. «Самое интересное, — замечает Антон, — что он совершенно не видит разницы. Нью-Йорк, Закутск, Новосиб… Все едино. Россия — большой Гарлем, et nimium ne crede colori». Столь же изящно, сколь и незаметно он переводит разговор на что-то другое, мне это начинает надоедать, и я спрашиваю его, прервав:

— У Костика сегодня вечеринка. Поехали?..

— Не-а… — отвечает он, сощурившись. — Это же затянется, party ваша, а мне завтра со своей супружницей в церковь идти. Дочку крестить.

— Понял… Ее инициатива?

— Нет. Моя.

Я отвожу взгляд в сторону. Антон спрашивает с издевкой:

— Это все-таки лучше, чем думать о бабах, а?

— В самом деле?

Теперь взгляд отводит он.

— Я не проповедник, Олег, но там нет упований, сплошная логика. Потом, вспомни схоластов, доказательства Его бытия.

— Тебе нужно доказательство, что у тебя есть дочь?

Он сосредоточенно мешает ложкой черную бурду в чашке.

— Ты ничего не знаешь… В последнее время я много думаю о церкви. Это облагораживает… На меня покушались месяц назад. Пугали, дешевки… Дверь в хате вынесло, за две минуты как я пришел домой.

Задержался у машины — в зажиге бензин кончился, спички искал. Потом, в прошлый четверг, попал в ДТП. Перевернулся на ровном месте. Моей «блюберде» — звездец, а мне — хоть бы царапина… Это второй звонок, Олег… Я решил учредить духовный альманах.

Религия, психология, экономика, реклама. Все. И еще духовность. Сам понимаешь, нас ведь интеллигенты ваши сраные чертями считают. Исчадьями ада какими-то.

Но ты вот не ходишь в церковь, а я хожу. И столько церкви отдал, что ты за всю жизнь не заработаешь.

Нужно.

— Знаешь, Антон… К нам тут недавно, в журнальчик, один человек приходил. Святой. Он только что вернулся откуда-то с севера, где жил последние десять лет.

Наши — ваши — в общем, его пригласили, потому что он когда-то был православный священник. Отец Никон.

Его приход был самый лучший. А потом он исчез. Говорили, кровь взыграла — старообрядцы подложили генную мину. Ну вот, значит. Я вопрос ему задаю, для протокола: за что нам эти все грехи? И к чему ведет опыт искупления? Да ник чему он не ведет, — говорит.

— У Бога нет ничего личного к людям, потому что нет никакой боголичности. Он не участвует. Здесь, в этом аквариуме, есть определнные законы, а в них — никакой определенности. Если ты вверху, тебя опустят, если внизу — поднимут, и так постоянно. Смысла никакого, заслуг никаких, просто закон: равенство-братство. Ты либо участвуешь в нем, либюо уходишь. Но это уже не ты и не твоя противоположность. Я спрашиваю: а как относится Бог к этим законам? Он: да никак. Ты ведь, говорит, Эпикура читал? Он был единственный по-настоящему просветленный, из всех греков. Ну, может быть, что-то у Платона было… Подумай: вот ты вроде борешься за абсолютное добро, а потом — хлоп! И все по камерам.

— Ну что же… Такое бывает. Они ошиблись, твои коллеги. Беса в дом пустили. Я читал обо все этом… Это бегство от проблемы. От реальности. Ты ни хрена не понимаешь народ. Открою секрет: все очень просто. Они кланяются и черному, и белому. Все эти Молохи, Ваалы. Почему? А на всякий случай. У белых сила, и у черных сила. Значит, обоим кланяться будем. А я думаю, надо все радикально. Или ты с Богом, или с Дьяволом. Вопрос такой: ты за какую команду играешь?

Меня прошиб хохот. Он бьет, сотрясает, вышибает слезу, стол скрипит, чашки падают, треснувший потолок рушится нам на головы. За соседним столом оживление: рассказывают длинный анекдот.

Не знаю, сколько времени я сидел молча. О Глубочайшее…

— Какая команда? — спросил я. Стегнув плетью химеру жалости.

— Антон, ты же знаешь: я немного предсказатель. Ты будешь бегать от своих бесов, пока они снятся тебе. И меч у тебя — бутафорский. Такой же как бесы.

— Ну, тебя-то я прихлопну, — ухмыльнулся Антон. Глаза его забегали. — Сдохнешь ведь. Раздавят.

Итак, мы наблюдаем пример неоспоримой жизненной логики. «Сдохнешь». Это вполне реальная перспектива, учитывая обстоятельства. Но, по крайней мере, я сдохну без премудростей змиевых. Никто не познает собственной смерти, только чужую. Эта вода, постоянно уходящая от лица, вселяет только бешенство. Иногда умирают друзья и близкие, но что я могу почувствовать, кроме фантома утраты?

Может быть, Антон понимает, что ведет его не столько вера, сколько страх смерти, потому что любимым его наставлением является mementе mori, на языке, столь неприятном его братьям по разуму. «Римляне, они всегда об этом помнили», говорит он. Не знаю, что думали квириты на сей счет, но я тоже вырос в одной империи и не заметил почтения к смерти — разве что к геройской, за идею, на войне. Помню, как приехав домой я первым делом отправился в «Берегинский» — ритуальный мегацентр на северо-западе Новосибирска. Я не был здесь пять лет. По срединному проходу, в сектор 17, отдел 21, меня провела девушка из обслуживающего ангел-персонала — как того требует традиция, обнаженная и с черной лентой в волосах. Обстановка (или мое восприятие) — все осталось прежним: не гнетущим, а скорее трансцендентным, и потому, несмотря на все великолепие ангельской девичьей фигуры, греховных помыслов я не ощутил. В рядах одежды с немногчисленными группами скорбящих я разглядел костюм отца — светлокоричневый, с искрой и должностными позументами. С наивной гордостью пленного поблескивало шитье — надпись СССР. Поверх мраморной вешалки все так же улыбалась его голографическая имажинация. Что-то шевельнулось в моем сердце. Совершив зеркальный жест, я вынул из внутреннего кармана паспорт и военный билет родителя.

Некоторые прячут их за подкладку, но отец не сочувствовал диссидентам. Он выхватывал этот набор как нервный пограничник оружие и показывал при каждом удобном случае. А я даже не знаю, где мои 2-3D-грамоты. То ли выбросил, то ли забыл где-то.

Я погладил рукою ткань и попытался окунуться в детство, вспомнить что-нибудь сентиментальное, но не смог и только очистил полинявший лацкан от увядших ромашек, прикрепив свежую бутоньерку. Ткань не слишком испортилась. Отец ушел молодым, но жизнь его была нелегкой. Да, такие костюмы нынче не делают.

Мой суровый 3D-отец получил свой первый и последний инфаркт на трибуне горкома. Он умер будто римский офицер, сраженный парфянской стрелой на гребне атаки. Меня допустили к нему только на третий день, когда стало ясно, что он уходит. В палате реанимации все казалось стеклянным: воздух, цветы, тишина. Мне предстояло свершить обряд Передачи. Я укрыл тело отца белым знаменем его когорты (он был воин), усыпал комнату душистыми травами, установил золотую лампаду и серебряную чагу с водой, затем бережно приподнял его за плечи и усадил на подушки.

Отец шелохнул правой рукой, давая знак к началу.

Он говорил тихо, но очень собранно и ясно. Я чувствовал, как тяжело ему дается этот шепот.

«Оставляю тебе мой разум». «Я принимаю твой разум».

«Оставляю тебе мое дыхание». «Я принимаю твое дыхание». Отец вздрогнул. По прямой морщине к губам пробежала предательская слеза. Я поцеловал его в щеку, стерев слезу своей кожей. Взял его руку в свою, и он смог продолжить. «Оставляю тебе мои жизненные силы». «Я принимаю твои силы, отец». Я встал, поклонился и уходя произнес финальную фразу, вложив в нее всю невыраженную любовь к нему: «Да достигнешь ты высших миров».

Мне было четырнадцать. Отходные, похоронные и поминальные ритуалы — главная обязанность легионных волхвов, первое, чему нас учили, и я старался как мог. Но когда я выходил за дверь, где ждали местные светила медицины и аватар-атташе со свитой, меня пронзила внезапная мысль: разве могут миры, даже высшие, быть окончательным освобождением? Ведь я желал ему свободы навсегда, не на веки вечные, а больше, навылет, насквозь, так, что выразить невозможно. Но что же я сказал ему?

Жизнь отца была кошмаром, кошмаром битвы за идею.

Ради нее он пожертвовал всем. Неужели он вернется?

Да, воины не святы, но среди воинов он был святой — настоящий воин. Ничего ради себя. Отца уважали даже те, кто ненавидел. Он был не знаменосцем — знаменем.

И вот теперь он вернется в этот подлый мир. Жертва была напрасна.

Я вышел в больничный дворик. Черные стволы деревьев, чистый декабрьский снег, приглушенный серостью неба.

Все так просто. Так невыразимо. Только тогда я понял, что плачу.

Похороны были весьма торжественны. Красота этой смерти никого не оставила равнодушным. И траурный бархат, и гром барабанов, и коленопреклонение друзей, проконсул с мраморным лицом — все впечатляло, однако на поминках моментально забыли, что это не свадьба.

Ведь пища и питье, и приятное общество, это всегда праздник, и хватит терзаться. Вечереет, градус растет, моя мать с младшим братом ушли на кухню и забыты, на меня стараются не смотреть, потому что я назло всем серьезен как никогда, друзья батяни, благочестивые советские римляне, глотают пшеничный фалерн и уже затянули свой Harundo strepebat. Salsa, risus, optimi stomachi[25], пока вдруг кто-то из дородных матрон не замечает, что Александр Васильевич все-таки умер и, наверное, сейчас смотрит на нас. Однако замешательство — лишь на минуту. Никакому идиоту не приходит в голову поверить, будто он действительно здесь. Он умер на работе, защищая друзей, он привязался слишком сильно к совершенству идеи, его похоронили как положено герою, и к чему впадать в мировую скорбь? Тупые, но такие здоровые люди.

— Пусть мертвые сами хоронят своих мертвых, — успокоившись, говорю я. — Так Иисус говорил…

Антон вздыхает, роняя голову и глядя за стекло.

— Не советую. Думаешь, мне трудно с говном тебя смешать? Я куплю тебя и продам.

— Это вряд ли.

— Берсерк… Вы все, с вашим Одином… Идиоты. Неуправляемые. Но я найду подход — уверяю тебя.

Антон ухмыляется. Prosthe leon, epitenthe dracon.[26]

Но похоже, все становится серьезным. Он смотрит на меня без всякого выражения на лице, чем выдает свою предельную собранность, высочайший накал чувств. Его начинает нести.

— Ты кто такой, чтобы меня осуждать?.. А? Да, я поднялся на рэкете. А что не рэкет?.. Мы забираем у пчел излишки меда, забираем у коров излишки молока, мы убиваем животных и рубим лес. Причем мы сами забили межу, что для них является излишками, а что нет. Мы считаем себя царями природы и ставим все живое в положение пролетария. Только воспроизводство — и все. Баста! Нет, не из гордости. Потому что жить надо. И если без животных и леса еще можно обойтись, если не жить в Сибирях, то без молока и меда остается только самогон. Ты любишь самогон? Тебе пить его бесполезно, потому что предки увлекались.

Нахлебамшись на три поколенья вперед. Кстати, предки… Богатейшая тема. Давай-ка вспомним, что такое князья и дружины? Местная братва, которая доила всех: деловых, фермеров, ремеслуху, крестьян. А кто дворяне? Потомки дружинников и слуг при князе, то есть — братва. Их поместья — что? Бандитские наделы. Их потомки обучались в Сорбоннах, и там нахватались идей. Вот тебе декабристы, которые возбудили Герцена… Лев Толстой прекрасно понимал эту парадигму. А с монголами кто боролся? Крестьяне?

Братва не хотела отстегивать Орде, вот и собрались на стрелку, ныне ставшую гордостью нации. Вот это и есть особый путь России. Саморегуляция на местах. Кремлин только делает вид. Кремлин — это image.

Калашная рожа в свином ряду. Пришла в палаты новая бригада — быстро набила карманы и легла на дно. Ну и по ситуации — нужную политику проводит. Типа звери мы, чи шо? И отлично. Пускай царь будет ленивым и сытым. Пускай набивает карманы, мы поможем. Оно нам надо, лишние турботы? У Италии, заметь, тот же самый путь. Они с мафией сколько борются? А это ж народ.

Чего ты с ним сделаешь? Ну, разогнал Дуче Коза ностру. Так ведь она в Америке устроилась о’кей, и спонсировала армию. А сеньора Муссолини подвесили вниз головой… Нету третьего Рима. Они — первый. Мы — последний. Все. Писец!

— Я не осуждаю тебя. Это все равно что плевать против ветра. Сначала я думал, ты живешь в семнадцатом году, потом — в семнадцатом веке, а теперь не знаю. Теперь вообще ничего не знаю.

Щурясь, Антон устало смотрит в опустевшую чашку.

Мешает мыслями гущу на дне. Я курю, разглядывая улицу за витриной.

— Антоха, у меня на Байкале остался железный плот. На даче Макса.

Он медленно всплыл из оцепенения и уставился на меня.

— Воздух, — сказал я. — Чугунные бочки. Держат любую волну. Дарю. Невинное китайское воровство. Когда ты научишься плавать? Прыгай с плота. Какой смысл?

Антон откинулся на спинку стула. Пластмасса хрустнула. Лицо его стянулось кверху, будто подцепленное на крюк. Он всхлипнул раз, другой, и тут разразился диким, освобождающим хохотом, с насморком, кашлем, охами, грохотом, и вдруг раскрыл глаза как будто филин, ничего не различая в свете дня. Где-то луна плыла, на другой стороне планеты. Он смотрел на нее, а мне больше нечего было сказать.

Кофе выпит, сигареты потушены, и я ушел, толкнув стеклянную дверь.

* * *

Отпусти. Отпусти все.

Снова — жесткий гитарный драйв, наполяющий голову.

Приходят случайные, неизбежные мысли. Антон, Майк, Эдик. Земля моего прошлого пропитана нефтью. На ней ничего не может вырасти, ни травинки; она горит, ее тепло сжигает легкие, а впереди — сухой туман, обволокший коробки зданий. Я никого не осуждаю…

Однажды вы находите себя в окружении людей, враждебных к вашему настоящему. Эти люди — ваши друзья. Они помнят вас совершенно другим и не могут принять перемены. Вы не меняете ориентацию, не предаете, не падаете на помойку, но что-то в вас происходит — и вы становитесь непонятным. Когда я обдумывал предложение Эдика, я помышлял не о Париже, а о том, чтобы оставить их всех. Но если вы абсолютно один — даже дома; если дом есть, но вам еще тяжелее — и если вы потеряли веру в себя, то можно опустить руки, смириться, и подставив шею под веру других, капитулировать.

Это было январским вечером. Мы опоздали с Лаурой в кино и гуляли по парку, среди гробов увязая в сугробах. Над нами вращалось пустое чертово колесо; там, вверху, гулял ветер, и став под сетью черных веток, мы целовались — два взрослых человека, не пощаженных тысячелетней войной. Но так бывает — когда решишь сдаться той, кого любишь, и направившись с белым флагом навстречу судьбе, встречаешь автоматную очередь. Прямую и честную, как слово «нет».

23

В Закутске 16 часов. За бортом — плюс 20, облачность высокая, ветер восточный умеренный, влажность не больше чем при потопе. Девушки цветут и сверкают ножками, и неспешно проплывая в толпе улицу Торговую, я погружаюсь в нежный омут предвкушений. Я отнюдь не уверен, что не хочу Лауру, а точнее, уверен в обратном, и меня сей факт отчего-то обескураживает и вместе с тем ободряет. Можно ли хотеть свою душу? И что такое душа? и есть ли она? В этот день хочется верить, что есть, но есть ли этот день? Все может быть в мире, которого не существует. И все это хорошо, просто изумительно, но, видимо, боги решили меня доконать.

Впереди возникает Марксим.

Непричастность к миру выражается по-разному. Кто-то становится неловким и чуждым, как бронепоезд, снятый с рельсов японским подъемным краном, кто-то развивает чудовищную легкость и устрашающий оптимизм, аналог предсмертных конвульсий. Последнее вполне относится с Марксиму.

Он живет в ведомственном доме на улице Алой Звезды. Его бабушка — бывшая чекистка. С началом перестройки она спятила. Марксим убрал ее в психушку и сейчас его квартира представляет собой разбухшую от похоти медузу, у которой вместо щупалец — член.

Сверху донизу все забито банками с йохимбе, китайскими экстрактами и девственными плевами, сданными в утиль. Дилдо — и никакой идеологии, но бардак жутчайший. В комнатах с огромными потолками и фундаментальными комодами все чисто вылизано, как в утробах его женщин, все на месте, как в голове его бабули до освежающего душа Горбачева, но это именно тот бардак, который сводит с ума. Марксим бредит идеей — снести перегородки и сделать планировку a la studio. Тогда он точно съедет крышей. Его снесет ветром. Потоки воздуха, смешанного с спермой, или ураган спермы со случайными вкраплениями озона вышвырнет из его головы то немногое, что в ней осталось. В закатной мгле, производя свои cumshot’ы, он терзается обелиском на бульваре Белки-и-Стрелки.

Обелиск не дает ему спать. Он ходит к нему по ночам и приносит жертвы: старый ботинок, новый пюпитр, «Сумерки богов», плавки Валентины Терешковой. Его мускулатура внушает ужас. Он мастурбирует, когда пишет, когда ест, спит, читает, испражняется, ловит рыбу, ловит такси, разгружает вагоны, покупает сосиски, имеет очередную babe. Это даже не стиль жизни: это его жизнь. Марксим — роддом для сперматозоидов и кладбище для них, он щепка в потоке оргазмов, уже не различающий, где радость, где тоска, ибо все в одном процессе. Я испытываю симпатию к самоотверженности Марксима. Это очень жизненно, очень по-человечески, словно человек захотел стать богом.

Марксим глубоко религиозен. В сущности, он жрец Баала, а их религиозность, их напор был образцом для христиан, ненавидевших свою истинную родину — Вавилон. Просто поразительно, что люди вроде Марксима живут в стране, где женщины, прощаясь, никогда не помашут рукой, где все делается так, будто мы — машины или проклятые.

Признаться, мне жаль Марксима. Наши общие знакомцы мрут как мухи, что приводит Марксима в экстаз. Месяц назад урки казнили Виктора. Его привязали за ноги к бамперу авто и размазали по Байкальскому тракту.

Говорят, кишки тянулись ровно 35 метров.

— Байкальский тракт стал пищеварительным, — беснуясь кричал Марксим по телефону. — Полное слияние объекта и субъекта! Кстати, не хочешь написать новую Илиаду?

В тот момент он находился в состоянии крайней усталости, крайнего возбуждения. Он не спал двое суток, потому что от сильного переживания снял сразу трех студенток иняза, им неожиданно понравилось, они выкачали из него все соки, деньги и надежды, и не мог бы я приехать, помочь их ублажить или выкинуть за дверь, представившись сотрудником милиции. Марксима колбасит давно. Паника — нормальное состояние его нервной системы. Он зажат в угол и бьется в судороге.

Так он реализует спасительный жизненный инстинкт. Все мы привыкли к бандитизму и ждем вдобавок диктатуры, так что Максу гарантирован источник возбуждения.

Сегодня он благодушен. Наверняка опять кто-то помер и Макс успел как подобает отыметь пару замужних баб.

Мы знакомы давно, однако приятельские отношения у нас завязались пять лет назад. Я зарабатывал на хлеб, возделывая ниву rewriting’а. Марксим счел меня братом по разуму, поскольку несколько лет после окончания университета он занимался лишь тем, что писал репродукции классических картин и ютил у себя бывших жен своих знакомых. Это явления одного порядка.

Картины классиков он считает несовершенными, то есть в милиметре от совершенства. Комплекс Пьера Менара.

По мнению Марксима, полотну художника такого-то недостает неких тонкостей, и только он, Марксим, завершит их совершенство. Итог — полсотни репродукций, которые не берет ни одна комиссионка, и дюжина вторично обманувшихся дам, коих он наградил непроходимой депрессией. Под моим косвенным влиянием Марксим тоже не избежал чаши газетной. Два года кряду он таскал информашки из дома областного правительства, не вылезал из всевозможных презентаций, пресс-конференций и прочего дерьма, но так не могло продолжаться долго. В конце концов родители сдали его в психушку — надо заметить, сработали они оперативно. Не приходя в сознание, Макс написал кандидатскую о перспективах развития русского языка, после выписки с блеском ее защитил и, ободренный успехом, создал труд, в котором доказал, что влечение женщин к российским политикам, гопникам и ворам является признаком скрытой зоофилии. Отрывки из его работы я опубликовал в сексуальной рубрике, которую тогда вел. Статья пользовалась бешеным успехом. Об этом говорили участившиеся драки Марксима с местными дворовыми авторитетами. Та публикация изменила весь его образ жизни. Его нынешний распорядок дня таков: с четырех до десяти утра он пишет, до 17 часов спит, а затем, вооруженный до зубов разнообразными ножами, удавками и нунчаками, выходит на улицу, где гуляет до трех часов ночи.

Любопытно, что он делает на улице в столь ранее время, думаю я, но предоставляю времени возможность самостоятельно дать ответ…

Итак, Марксим стоит напротив, внимателен и тяжел.

Хвост вызывающе выпячен вверх, полосатая шерсть на груди тщательно расчесана. Длинный, как винтовка Драгунова, он традиционно одет в черный джинсовый костюм, тщательно выглаженный. Очки в мощной оправе придают его виду нечто зловещее. Боевая оптика.

Оправа сломана — в очередной раз. Зигмунд Психоаналитик и дворовое воспитание оставили в его сердце глубочайшую борозду, а филология его добила, и Марксим заимел дурную привычку повсюду искать латентных педерастов. Стоит допустить неправильный, с его точки зрения, лексический оборот, как он тут же начинает гнусно хихикать, елейно заглядывать в глаза и задавать наводящие вопросы. Антон выбил ему левый резец, мой брательник — правый, а я сломал ему ключицу.

Тот вечер начинался вполне пристойно. Мы выпивали на моей арендоплощади в Академе, хрустели чешскими огурчиками. Ни дать ни взять — 70-й год, deep zastoy; к молодому специалисту, только что получившему квартиру, пришел его заводской товарищ.

Вдруг Марксим начал яростно тереть правое ухо, морщась болезненно.

— Эх, черт, отморозил. Перепились на Новый год, выползли погулять… Теперь болит, вспыхивает ни с того ни с сего. Блин, как я хочу на юг…

— Сиди здесь… Есть такое слово — Родина.

Он улыбнулся, вспомнив анекдот о куске навоза и двух червях, и посерьезнев тихо начал рассказывать:

— Это не про меня. Я не местный. То, что я тут родился, ничего не значит. Моих предков занесло сюда в конце шестидесятых. Они были романтики. Бросили родную Тавриду и рванули в тайгу, идиоты. Я зачат в брезентовой палатке, посреди морозной тишины!..

Вообще-то они хотели двигать не свои горячие тела, а историю. Покорять природу. Такая вот была Идея. И что?.. Сначала родился я, побочный продукт истории. А потом они сбежали с БАМа, Закутск все-таки южнее.

Повзрослели, стало быть… Я их не осуждаю, боже упаси. Я просто сбежал раньше их, в душе своей, так сказать. Или точнее так: устранился. Слушай, чего ты тут делаешь? Я-то ладно: жена, квартира. Не все равно ведь. Не лучшее это место для жизни.

Марксим снизил голос и заговорил весьма учено, будто читая вслух:

— Ты знаешь, я всегда ставил себе в похвалу пристрастие к вечным образам. Все по Юнгу. Но это выродилось во что-то стадное. Да, Олег, когда-то я был полноценным членом общества. То есть не знал личной ответственности. Я отсутствовал, зато была тяга к некой усредненности и самопожертвованию. Тогда я считал невозможным быть идеалистом настолько, чтобы искать причины зла в обществе, а не в себе самом. В себе — на поверхности, в сумеречной и почти противоестественной тяге к анализу — я находил только общество. Закутск, точнее говоря. А под этим слоем кипела ненависть. Когда началась чеченская война, я был даже рад этому. Перспектива погибнуть меня не страшила. Я был спокоен среди всеобщего страха, и оставался бы хладнокровным, если бы взорвали соседний подъезд, а до невинных жертв мне не было дела. Масса не имеет лица, но образ — имеет. Образ мести.

Бессознательно я хотел видеть страну разрушенной.

Разумеется, осознавание этого сейчас не доставляет мне радости. Но это правда. Я не на допросе, и потому это надо признать… Прозрением стала мысль, что со мной что-то неладно. По крайней мере, я понимал это. Это походило на побег со взломом.

Откуда? Из этого Инкубатора. Дух коллективности, соборности и тому подобное здесь чувствуется очень сильно. В большинстве своем те, кого я вижу, не подходят под определение Persona. Уберем приставку per — коя означает, как ты знаешь, «через», — по причине чистой ее здесь номинальности. И останется Sona — матрица, нечто от стада. И это словечко, оказывается, было в лексиконе у древних. Его писали также как Zona. И кому какое дело, что у греков оно значило «пояс как знак девственности». У нас оно значит совсем другое. У нас оно значит всю страну.

Хотя в каком-то смысле — личностном, я хочу сказать — мы девственнее эмбриона.

Сам подумай. В Закутске нет истории. Когда я еду из Нового Района, минуя Узловую, это обстоятельство почему-то бывает мне особенно ясным… Что тут было?

Мелкие разборки между племенами, и между Ермаком и татарами. Были плотины, стройки века, но это же новое время. Здесь нет солнечного духа — как, например, в Средиземноморье, хотя там тоже все давно засрано миазмами этой цивилизации. Здесь — чисто.

Царство первородного мрака и холода. Мы воюем с природой. Никто не понимает, как можно жить в согласии с ней. Сибирь нас отрицает. Мы ей не нужны.

Если ты видел таежников, то поймешь, что значит у нас согласие с природой. Стать таким же зверем, что и Сибирь, и Россия. И тогда я понял самое важное: что страну нельзя спасти в целом, а только разбив на маленькие самостоятельные части.

Что мешает нам жить по-человечески? — вдруг встрепенулся он и ответил: — Москва. Империи существуют лишь для одной цели: для обогащения ее центра. Москва растет как раковая опухоль. Мы платим ей дань, а взамен — презрение и больше ничего. Надо стать маленькой страной под западным протекторатом, как Кувейт. В нашей области есть все: три ГЭС, пушнина, море леса, уголь, золото, рыба, курорты, сельское хозяйство, куча заводов, а скоро начнут добывать нефть. Отдельное государство: например, Баргузин. Или, ладно — Срединная Туле. Но для этого нужна революция. Заговор и преданность начатому делу.

— Невозможно, стукачи, — возразил я, на минуту увлеченный этим вихрем.

— Наполеону тоже говорили, что невозможно. Тысячи сильных людей мечтают о деле, которое продлится в их потомках и принесет славу, процветание! Для сыновей, внуков, правнуков, а не для того, чтобы их бляди покупали себе новые шубы. И что?.. Они не видят такого дела! Одни тащат детей в свой бизнес, другие строят терема, которые продадут их потомки, третьи пишут книги, которые никто не печатает и не читает даже в Бодинете. Они просто не знают, куда приложить свои силы. Отсюда эта густота, трудная для понимания масс. Но это место для приложения — есть! Ты сейчас, наверное, принимаешь меня за одного из тех придурков, которые считают, что Москва должна заботиться о нас. Не надо так думать. Я понимаю, в чем тут дело. Все регионы — это подданные Москвы.

Ее империум. Мы не СНГ, не Россия, а вассалы Московского княжества, разросшегося до масштаба Евразии. Это началось еще при Иване Грозном.

Потому-то хохлы до сих пор не могут нам простить, что это сделали не они. После Ивана Грозного события пошли по нарастающей. Теперь все губернаторы — по сути генерал-губернаторы, прошу заметить — это не кто иные как прокураторы Москвы. И горе тому из них, кто вознамерится править самостийно. Метрополия не позволит, потому что это ее право. Все эти разговоры насчет суверенности регионов — чушь.

Имидж, который мы высунули из окошка избы, чтоб другие, за бугром, на все это пялились. Мы живем в четырнадцатом веке. У нас монархия: а все остальное зависит от того, каков монарх по складу своего характера. Если он демократ — значит, демократическая монархия, если диктатор — тогда монархия в чистом виде. Мы были и суть империя с избираемым Москвой правителем. Теперь о суверенности… Конечно, отдельно взятая область не провернет такую акцию. Задушат в корне. Генералы паркетные, само собой, трусливые и подлые, а солдаты не станут стрелять в своих, если отобрать у них водку и анашу с героином, менты не в счет — денег для них хватит, если этого захотят серьезные люди, но — все решит тайная полиция. Поэтому ей в заговоре отводится главная роль. Монастырь не продает, пока верит. Вообще, это когда Беловежская пуща и так далее. Но до ума никто не довел затею. Хохлы с бульбашами — в дерьме, потому что ими правят те же самые. Одни прибалты молодцы, очухались вовремя, и сейчас дрожат от страха — такой сосед никого не радует. Надо, чтобы все это началось из Москвы.

Центр заговора должен быть там… Тайное общество должно создать все условия для распада, и когда новые вожди дадут приказ, все должно стать как следует.

Множество небольших по территории государств — ну, небольших по нашим меркам. Старых руководителей — расстрелять. А как же американское вмешательство, ты спросишь? А я отвечу: где ты видел, чтобы Кувейт жаловался на американское вмешательство? Это нужно хорошо попросить, чтобы тебя приняли в НАТО. Пусть присылают своих советников, ФБР, ЦРУ, пусть охраняют нас от Москвы, а мы будем с ними делиться, и все будет о’кей. Пусть из нас сосут, все равно.

Американцы не такие удальцы в смысле финансового минета. На всех нас хватит, и не на один век.

Недовольных — расстрелять, закопать, сжечь. Пусть выползут на свои митинги. Еще устроить референдум. По итогам всех аккуратно собрать и — в лагеря с щадящим, но все-таки впечатляющим режимом. Провести работу по разъяснению, зачем это все произошло, что это даст и так далее. Нормально, без зверств поговорить. Выслушать все вопросы, ответить. Я сам смогу вразумить тысячи человек. На фоне колючки и перловой каши через месяц 99 процентов собранных согласятся с мнением нового правительства, и больше: станут его убежденными адептами. Один оставшийся процент уничтожить немедленно. Все должно быть наглядно, просто, аккуратно, без лишнего цинизма.

Всех казаков и желающих — в платную профессиональную армию. В основном ВВ и ФСБ. Зэков по тяжелым статьям и блатных — закопать. Тюремные сроки — максимум два года на объектах народного хозяйства, с жесточайшим контролем качества и расстрелом. Гопников ловить прямо на улице, круглосуточно, и сразу казнить. Разрешить многоженство. И только тогда, Олег, у нас будет покой и порядок. Ради такого будущего я готов быть самой последней сявкой в стране, быть кем-то преданным, и сдохнуть в лагере, и сгнить. Потому что это ИДЕЯ. Ради нее стоит все это… В маленькой стране демократия возможна. В империи — никогда.

Помолчав минуту, он вдруг побагровел, тяжело взглянул на меня и, схватив кухонный нож, прошептал:

— Ну ты че, сука… Тоже Родину не любишь?!

Я автоматически хрястнул его в ключицу и не насчитал удар. Пришлось срочно ловить такси и везти его в больницу.

Однако похоже, что сегодня он находится в расслабленном, лирическом состоянии духа, и, проговорив в мою сторону минуты две, Макс спрашивает, в голосе-интрига:

— Ты же помнишь Клеща? Он все время спал в автобусе.

Макс делает паузу. Клещ. Сорокалетний Василий Петрович, замдиректора фирмешки, в которой я когда-то работал на пару с Максом. «Специалист ценового отдела». Так было написано в моей визитке. У Макса была такая же. В основном мы занимались нашими конторскими девочками и пинали балду, в особенности когда поняли, что шеф кидает всю контору — за исключением бухгалтерии, натюрлих — и платить деньги не желает принципиально. И все это несмотря на то, что мы приносили прибыль фирме с регулярностью и в размерах, поражавших нас обоих. Мы были моложе на пять лет, что в нынешних условиях равно целой цепочке существований. Что касается Клеща — а этот паразит, как ни странно, был его 3D-basis — он поражал нас своей бытовой разумностью. Клещ действительно спал в гортранспорте, то был его конек. Клещ утверждал, что сон в пути держит его в хорошей психологической форме. Позволяет сохранять баланс и служит залогом долголетия. Двадцать лет он учил школьников русскому языку, прославился строгостью и свихнулся на слове «пизда». Ни один разговор с ним в мужской компании не обходился без этой идиомы. Неважно, объяснял ли он механизм действия рынка или правописание гласных после шипящих — у него всегда центральным словом являлась пизда. Он вворачивал ее в любой контекст с виртуозностью фокусника. Порой казалось, что он в бешенстве от необходимости использовать другие слова, не говоря о лексических конструкциях, которые он именовал не иначе как менструации. Он хотел царить в своей вселенной, созданной им из одного слова, где все объясняло все благодаря его воле и умению.

— Люди привыкли к этим словарным менструациям, — говорил он, жуя сигаретный фильтр. — Я понятия не имею, почему это такой умный мужик, как Камю, вдруг предпочел разнообразие мира Богу. Какое разнообразие?! Это ложь, Майя. Человечество просто тупо. Они рассеивают мир, цельность мира, и потому теряют все, без остатка. Когда до них дойдет, что все можно выразить одним знаком, они перестанут болтать. И обожествят слово, как было на заре цивилизации. Например — Нирвана. Или пизда. Ведь это корень жизни для нас, настоящих мужчин. Не так ли?

Мне всегда казалось, что он плохо кончит.

— Помню, как не помнить. Что-то случилось?

— Короче, мне пацан знакомый рассказывал, опер. Ехал он, ехал, Клещ. Спал. Вечер, часов 11, в автобусе пять человек. Тут с заднего сидения встают два космонавта, уже обдолбаные, но еще на ногах, подходят к нему. «Ну ты чо, мужик?» «А в чем, собственно, дело, ребята?» Ну и они ему, конечно, перышком под ребро. Хоронили позавчера.

Не надо бы переспрашивать, хотя меня и покоробило его «конечно». Макс примет мой вопрос за детский лепет.

Я или придуриваюсь, то бишь стебаюсь, или я космонавт. Уж он-то знает, что тогда нужно было поступить иначе. Это еще не все. Закурив, он продолжает отходную молитву. Помню ли я Мишу?

Прыщавый паренек, сын знакомых шефа, ибо все более-менее хлебные места в Закутске даются исключительно по блату. Чем он занимался в фирме, одному ГРУ известно. Пятнадцатилетний баклан, романтическо-лагерный, как почти все его сверстники в Закутске, он рано обнаружил склонность к маргинальному героизму. Его взяли на вооруженном ограблении с газовым пистолетом. Без особого напряжения Миша сознался в также в автоугоне и взял на себя грехи некоего вора, но торговлю наркотиками, разумеется, отрицал. И все было прекрасно, пока он находился в тюрьме, но вскоре ему дали срок и отправили в красную зону, а там он скоропостижно скончался. Само собой, инфаркт. Это мятежное дитя считало особой доблестью побывать в тюрьме, как некогда считалось доблестью побывать в армии. Это словно были ворота в жизнь, освобождение, эмансипация в ее древнем значении, до того как армия стала позорной и ничего не значащей зоной-малолеткой, где каждый прыщавый урод давит менее расторопного, увлеченно облизывая сапоги пьяному офицерью — и все ради того, чтобы скорее смыться на волю и повествовать дауноватым подросткам о собственной крутости.

Любимое ругательство Антона — постмодернист.

«Паразитарное занятие, — говорит он. — Сколько можно рубить под корень героев?» Все так, кроме одного: нечего рубить. Героев нет. Тюрьма и казарма — две трубы на адской кухне — ядовитым выхлопом отравили некогда живую страну. Десять тысяч верст Помпей, а на вулкане делят деньги и дерутся за престиж. Чтобы найти себя, нужно разгрести тонны пепла, под которым спрессованы мумии сотен тысяч имен статистики. Нужно вытряхнуть из серой пыли тех, кто способен дышать — и тогда, может быть, сюда вернутся лебеди. Но кому под силу такой героизм? кто может подняться над дьявольской кухней? Я не вижу ни одного. Мой меч в зазубринах, крылья заледенели, а руки повисли как плети. Все выстрелы — в молоко, а молоко обречено расслоиться на хлопья риторики и тухлую воду. Страна не выродилась — всего лишь умерла, но беда заключается в том, что теперь ее призрак рвет разложившийся труп, толкает его на форум. Страна-фантом. Страна-вампир. Не нужно меча, Отец — дай осиновый кол. Или даруй спасительный дождь, пусть даже он будет кровавым. Я хочу видеть кровь, Отец — кровь, а не эту землистую гниль цвета чифиря и хаки. Убей до конца или верни дыхание, ведь все, что существует сейчас — только призрак и смерть. В конце концов, Миша был последователен, метнувшись во все тяжкие, ибо жить здесь можно только так.

— Ну и неделя, — заключает Макс. — Сплошные похороны.

Неделя как неделя. Смурь подробная. Эдик сказал в последний день: «Это не эмиграция, это эвакуация». В тот вечер он как-то сломался, сдал. «Ты думаешь, я хотел уезжать? Я люблю этот город… Я плачу, когда смотрю на него ночью, из окна… Черта с два я б уехал. Но посмотри, во что они превратились. Это варвары, они поклоняются только силе… Раньше были какие-то идеи, надежда, душа, теперь — ничего. Nihil. Но они хуже чем животные. У них тоже все просто, как по рельсам, но пока зверь не голоден, он не убивает, не калечит. А эти — просто дурики. Это не преступность, это — беспредел… Они все — самоубийцы, потому что сил нет жить как люди, разумом. Всех за собой в могилу тащат. Мне ничего не оставалось здесь делать. Подожди, они и до тебя доберутся, — , добавил он зло и устало. — Ты же поэт. Шишка на ровном месте, сплошные непонятки. Ты все видишь иначе. Может, у тебя хватит ума и злобы выкрутиться, но тут без крови не обойтись. Тебя и синие воры приберут. Просто с твоим мотыльковым универсом ловить тут нечего. Станешь жестким и зацикленным, без альтернативы. Как эти рабы. В конце концов или начнешь убивать, или сопьешся, или сойдешь с ума».

Я порядком устал от его надрывных интонаций и постарался ответить как можно проще:

— Нам не грозит смерть. Нам грозит только рождение, хоть это одно и то же.

— Напиши об этом в Плейбой. Или в Вэнити фэйр. По крайней мере, денег получишь.

— Это близнецы из индийского фильма, — после эдикова Martin’а я не мог остановиться, — ищут друг друга, единосущные — винительный и родительный, они так похожи друг на друга, даже без чисто человеческой параллели, но как только скажешь, то вспоминаешь еврейское «Эта дверь, я ее закрыл».

Сказываются века монгольского рабства, мы стали похожи. Еще одно: по правилам, «денег» значит «немного денег», потому что все деньги не заработаешь, и этот интуитивный интеллектуализм в русском языке присутствует на уровне подсознания или бессознания.

Неожиданно мне понравилось то, что я говорил Эдику. Стараясь припомнить, что еще я ему сказал, я, должно быть, замер. Макс смотрит на меня, отсутствующего. Он резюмирует в вполне жизненно, уместно, в духе фильма ужасов, в котором кошмар никогда не окончателен.

— Вообще, год этот херовый. Эти затмения… И цифры, если их сложить и потом разделить, дают три шестерки. Тут все зависит от того, как крутанешься. Ты же Лебедь тоже, ага? Должен понимать. Вот и Гера был Лебедь. Макара? Ну, и фиг с ними, с Глобой и Экхартом, пусть будет этот крокодил. Ты, кстати, куда идешь? Трахаться, поди? Да ла-а-адно… А чего такой спинозный? Ты уже как Гера, в натуре. Он всегда шел на съем как стихи писал. У него есть вдохновение, я не спорю, и эти его пикап-слоганы, по идее, гениальные, но как их применять? Типа: «Я не Будда, но ты — Ясудара», «Я не пользуюсь членом без кондома»… Постановка вопроса верная, и можно попробовать, но я ленив, к сожалению, всегда тяну до последнего, когда уже надо верняк, не до искусства, но Гера ведет себя как мужик, он не опускается ниже мозгов, я тоже смотрю ей в глаза, мне важны чувства.

А если не дает, но тебе ее надо, ну, типа, необычная любовь, тут главное — смириться с тем что есть и ничего не трогать. Она или сама придет, или переживешь. А если начинаешь менять ситуацию, переделывать там, брать корову за рога, то отпускать уже нельзя, потому что создается поток, который несет в совсем новые вещи. Я вот сегодня утром видел монашку из Знаменского. А потом был у своей тетки, старая дева которая, картошку ей отвозил, мать просила. Знаешь, в чем разница между монахиней и старой девой? Монашка на самом деле не отрекается от брака, у нее жених — Христос, семья — церковь, в общем, трансцедент, а старая дева — она ни для кого, и не для себя тоже. У монашки под одеждой — вера, и одежда — вера, а эти не только в тряпки сверху донизу затянуты, у них и думки все в одежках. Но что интересно: когда наворачиваешь на себя снаружи и изнутри, все больше, больше, то переходишь какую-то точку икс и становишься голым. В каком смысле, ты понял, да? Другим голым. Это чужая нагота. Можно сказать, имидж откровенности или откровенный имидж, хоть это все не те слова. Это переход во что-то другое. Вот если переписываешь одну страницу много раз, изо дня в день, и что-то меняешь, хоть си нтаксис, то в итоге получишь совершенно другую вещь.

Она хуже, или лучше, не важно, важно что она другая.

Так расширяются вещи. Переходят в другое и в самих себя. Это трудоемкий путь, но исходный материал, остается ли он, это большой вопрос, на самом деле. У старых дев усыхает тело, как семенная картошка на грядке, но появляется другое тело — образное на общем уровне, для людей, окончательно-образное для себя и эфирное для космоса. Эманация, пища богов.

Это их объединяет, монашку и старую деву, они обе направлены вовне, но монашка это делает сознательно, а старая дева-как бы под принуждением, и для нее это минус. Монашка готовит ложе для бога, а старая дева готовит закуски.

— А что там делаем мы?

— Мы — копуляция божества. Или его мысль о копуляции, то бишь творении. Я к чему говорю? Главное, не киснуть и смотреть в глаза проблеме, а если ниже, то это признак пидораса, вниз смотреть, на член. Короче, так относиться к проблеме значит то же самое, что когда встречаешься с женщиной и думаешь не о чувствах, а о том, чтобы скорей избавиться от спермы, а в таком случае подошел бы самый обычный онанизм, но тебе давно не хватает женского, женского присутствия, ее тепла, ее энергии навстречу, в душу, в плоть! Ну ладно, допустим, есть такой французский способ альтернативы, можно попросить ее, а потом уже заняться сексом, но ты теряешь при этом что-то плотное, нет, не то, а то, что ты хотел так долго, это утрамбованное желание, в нем как бы записано все, и муки, и радости этих дней перед оргазмом, и все остальное, да хоть эту толпу у этого ебаного шопа, ты в этом весь со всем своим будущим и прошлым, латентно, потому что все в настоящем, но это, этот момент, это же все неповторимо, такой секунды уже не будет, как ни переворачивай партнершу, куда ей не вставляй, и к тому же в плоти твои гены, а в них записано все, абсолютно все, и ты их теряешь просто так, ради искусства и ее, в данном случае, публики, удовлетворения. А сам ты остаешься как бы нейтральной сущностью, короче, творцом, но расходуешь ты, а они воспринимают, хотя катарсис, конечно, тоже требует определенных психофизических затрат, я не говорю о восстановлении баланса внутреннего мира, его не восстановить.

Вдруг мне вспомнилось признание Егора, в ужасе сказавшего, что по пьянке он подарил Марксиму какой-то редкий эзотерический компилят. Егор свято верил в действенную силу этой книжки — в смысле расширения сознания. Сам он, конечно, испытывал недостаток времени, жил на другой Multi-D-волне и вообще социум одолевал, и теперь находился в ужасе.

Когда Марксим спустил книжку в мусоропровод, Егор был счастлив. Он сказал мне: «Прямо камень с души свалился. Не знаю, что меня заставило преподнести ему эту вещь. Может, помочь решил?.. Прикинь, я десять дней думал о том, что будет, если Макс расширит свое сознание. Такое сознание… Он же больной». На мой взгляд, Егор несколько преувеличил опасность. Марксим давно прошел через книги Ницше, Кастанеды, всех проповедников от дианетики до бизнесменства, и стал разве что немного параноичней.

…Вокруг бурлит народ. Марксим уверенно засаживает фразы в воздух, но так, что кажется: еще немного, и он идиотски заулыбается, или начнет орать как потный пролетарий порнобизнеса, взобравшийся на партнершу и согласно сюжету работающий трубочистом.

Остановившись, он устремляет взгляд на мелькающих у карниза воробьев, пока они не начинают смотреть на Марксима. Затем он поднимает голову, и сощурившись на Солнце, произносит очень спокойно, даже как-то смазанно и скучно:

— Ты должен знать, Олег. Я не согласен с Егором.

Он треплется всем, что ты типа говно. Извини, конечно. Это он так говорит. Типа, в понятия жизненные не въезжаешь, сидишь вечерами и гоняешь мечталки. Вот ты тоже считаешь меня сексуальным маньяком. Не надо отнекиваться, я вижу… Так вот.

Нет ничего более далекого от истины. Просто я религиозен. Когда я кончаю, я отдаю Земле земное, и снова космос входит в мои вены. Древние ацтеки резали головку своему вождю, имитируя менструацию. Но это не выход. Кончить — вот что главное. Это значит — очиститься. Вернуть себе истинную природу и достичь Пустоты. Ведь все люди — космополиты по своей сути. Ты сам говорил, что мы не принадлежим в своей основе никакой стране. Мы даже Земле принадлежим только отчасти, от очень малой части — пуповиной и привычками. И если случается потоп — надо уплывать… Матерьялизм и патриотизм — патологии. Видишь, я помню твои слова. И я понимаю их так: быть материопатриотом — значит утонуть.

Пригвоздить себя к земле воздержанием, чтобы оставаться землей, а воздержание — это сублимация импотенции. Это значит — стать аскетом низшего плана. Тут ты опять прав. Но кончать надо по-крупному. Мне уже надоели эти дабл-точки-ру. Я тоже уеду. Мы трахнем Францию! Очистим ее отшлаков!

Встречай меня в Париже второго сентября. Кстати, ты никуда не торопишься?

— Да в общем-то нет.

— Тогда пошли на рынок. Мне надо 3D-пищи купить. Мать просит чего-то естественного.

До здания Центрального рынка — метров двести. Марксим разглагольствует о карме, мастурбации и девочках из бизнес-колледжа. Недалеко от входа останавливаюсь, сославшись на желание покурить. Из кармана его джинсовой китайщины торчит нечто книгообразное.

— Это что у тебя?

— О! Чуть не забыл. Я тут из Астронета файлик один скачал. Буквально полчаса назад. Вроде запищало на браслете, а я был занят, ну ты понимаешь, пока туда-сюда — блымс, какие-то проблемы, кипиж, все бегают, орут, фильтры новые ставят, ну я и залез в архивы Параэкхарта. Так просто, здоровое любопытство. Там какая-то фигня в основном, отчеты какие-то, но один документик весьма… На, посмотри. Я распечатал. Не скучай.

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Лорду-Аватару Параэкхарту

от председателя Особой Статистической Комиссии

Александра А. Нимица

В ответ на Ваш запрос от 02.III.с.г. сообщаю:

Синдром заложника, или так называемый стокгольмский синдром, характеризуется его полной покорностью перед террористами. Термин появился в начале 70-х годов в Стокгольме, где два террориста удерживали мирных граждан в захваченном ими банке. После недели, проведенной в плену, под психологическим прессом и в постоянной угрозе смерти, заложники не только приняли идейную сторону террористов, но и оказали сопротивление полиции, пытавшейся вызволить их на свободу. Впоследствии две заложницы сочетались браком с террористами.

Психология заложников по категориальному соответствию выглядит следующим образом.

Отчаянные. Процентное соотношение — от 0 до 0,5. Но если их нетерпеливое возбуждение передастся остальным, соотношение отчаянных может возрасти до 60 %. Социальный состав — интеллигенция, пролетариат.

Устойчиво-рассудительные. От 5 до 12 %. Наиболее полезны для захваченных. Невзгоды только мобилизуют их внутреннюю уверенность, которая передается окружающим. 2D-статус — боевая часть кшаттриев.

Мятущиеся. От 30 до 50 %. Внезапное одиночество, унизительность обстановки, зависимость от ситуации вызывают в них подавленность, моральную оглушенность. Религиозны. 2D-статус — поэты, литераторы, художники, музыканты.

Жертвы Стокгольмского синдрома. Их два типа. 1). Преуспевающие. Сближаются с захватчиками с расчетом, чтобы улучшить условия своего существования, избежать боли, уменьшить угрозу для себя лично и (нечасто) для своих близких. По половому признаку чаще всего мужчины, по социальному положению как правило бизнесмены. Составляют 10–25 %. 2). Иррационально сострадающие. Чем дольше контактируют с захватчиками, тем сильнее сближаются с ними, ощущая некую родственную связь, проникаясь неприязнью к своим спасителям. D-статус — волхвы и высшие ступени кшаттриев. Составляют 20–30 %.

* * *

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Лорду-Аватару Параэкхарту

от председателя Особой Статистической Комиссии

Александра А. Нимица

По итогам гипнотрансовой проверки, осуществленной силами возглавляемой мною Комиссии с целью установления 2D-базиса испытуемых в режиме минус один (прошлая инкарнация), выявлено следующее.

Исследовано 250 человеческих существ (ч.с.) из касты шудр (крестьян, пролетариата, служащих etc), 120 чандала-шудр (люмпен-пролетариата) и 90 чандала (среди рецидивистов российских и европейских учреждений пенитенциарной системы. Полный список см. в Приложении 1) в возрасте от 30 до 50 лет. Общая статистическая таблица выглядит следующим образом.

Группа 1. Чандала 75 ч.с. — волхвы всех существующих 2D-родов, конфессий и внутрикастовых специализаций, от жертвоприносителей до творческих разделов, а также философов, теологов, теософов и ученых.

10 ч.с. — воины.

05 ч.с. — храмовые торговцы.

Группа 2. Чандала-шудры 53 ч.с. — храмовые торговцы.

46 ч.с. — воины.

11 ч.с. — торговцы.

Группа 3. Шудры 104 ч.с. — чандала.

62 ч.с. — чандала-шудры.

74 ч.с. — воины (чиновничьего ранга).

10 ч.с. — храмовые торговцы.

Полный список адресов, фамилий и прочие необходимые уточнения см. в Приложении 2.

Очевидно, мы наблюдаем именно те потери, которые понесены нами за истекшие 50 лет. Остается выяснить нахождение пяти Отступников дзэнского толка из касты вохвов (семьи Одина, Прометея, Иисуса) и восьми из касты воинов. Надеюсь, мы обнаружим их в других кастах, хотя созданная мною Программа исключает такую возможность на 99,999 процента.

Считаю возможным и необходимым заявить о моем недоверии к Системе. Считаю в высшей степени непродуманным возврат к DС. Необходимо рассмотреть причину, согласно которой FL не производит естественный Исход из высшей касты.

* * *

— Алло. Костя Пилсудский на месте?

— Одну минуту.

…

— Ты, Олег? Здорово!!! Ну ты, блин, бучу поднял! Я ОГЛОХ!!!

— Я в редакции дискету забыл. Черная, с надписью «Нифльхейм». Заберешь?

— Базар нэт!

— Я зайду к тебе завтра. Часов в девять.

— Давай, а то я в десять уже на работе буду. Весь отдел подняли. На тебя нынче работаем. Так что лови компромат!

— Уже?

— А то! Я тут на виртуальном заседании еле убедил Параэкхарта, что ты уезжаешь на днях. А то ведь ты знаешь… Нет человека, нет проблемы… Так что терпи. Все лучше нежели чертвей кормить, а? Кстати: ты учти, к телефонам уши приделали. Бодинет, Астронет — все пишется. Фильтры вот новые поставили. Чистку в рядах обещают, суки… Приезжает спецотряд из Москвы. У тебя когда самолет? В воскресенье? Ну ладно. Регистрацию можешь не проходить. Проводы по высшему разряду. Чтоб не передумал. А мы сидим вот, гороскоп твой сочиняем для народа. Ну там все мрачно, ты понимаешь… Ломброзо отдыхает.

— Вызов моим бывшим женам послали?

— Обижаешь! Час назад. Ну что еще? Лингво-сексуальный анализ текстов, воспоминания коллег и знакомых… Епперный тиятр, да с таким пиарищем тебя в Париже президент встречать обязан. Может, мне тоже?.. Типа, вставай, проклятьем заклейменный?.. А то пашешь тут за сотню баксов, а перспектив никаких… Удачный ход, Олег. Правда, круто. Я всегда в тебя верил. Так точно все рассчитать…

— До свидания.

— Завтра жду. Пока!

Трубка телефона компактно звякнула на металлическом рычаге. Скрип остекленевшего воздуха. Минус тридцать в каждом. Это бодрит.

24

:Ли прокуды ли жизни ради ныришта своя отиде. И тма абие бысть. И виде разводеншта се небеса и доух яко голонбь сходеншть на нь.[27] И вот стоит он, нереальный, лаская голубя вельвет сквозь шелест крыльев в черепной коробке. Колесницы несутся, роняя грязь на палимпсест. Уже не докопаться до первого слоя. Стерто. Навек.

Сажусь на лавку, рука скользит за сигаретой во внутренний карман, и как раз на полпути, где-то в районе тепла и прикосновения, меня озаряет.

Философский коллапс. Сигарета рядом. Я могу ее достать, я знаю ее. Но это ничто. У меня нет наличного опыта. Чтобы понять, нужно почувствовать сопротивление, преодолеть или нет — дело десятое, но как раз сопротивления я не встречаю. Все это — абстрактное и конкретное — превратилось в зыбучую массу, и так как я не уверен, что понимаю ее конкретно, я сомневаюсь в его ценности абстрактно.

Раздражение подбирается к диафрагме, стартуя в сплоченный мозг. Три! два!! один!!! Поехали!

Орбитальные станции взорваны. Летите, товарищ Гагарин, летите насквозь, и никогда не возвращайтесь, ибо в одной реке дважды не тонут, а степь одна и ныне и присно. Где здесь начало и где предел, с чего я начал, уже трудно вспомнить. Я разгребаю это море день и ночь и все никак не наткнусь на что-то плотное. Дно усеяно обломками кораблей и чешуей русалок, но поди разберись, что чему предшествует, если все исходит из Ничто и в нем исчезает.

Неделю назад покончил с собой Грегуар. В пять часов утра он вышел в сад, выпил чашечку сомы, погрузился в медитацию и 2D-оруженосец снес ему голову тонким ритуальным топором. Эксперты отметили, что обряд выполнен безукоризненно. Не так утонченно, как у японцев, но столь же убедительно… Оруженосец накануне прибыл из Питера, где возглавляет охранную фирму. По его словам, решение патрона не связано с его профессиональной деятельностью.

Торгово-эдипов комплекс тянется к земле. Толпа шумит.

Мимотекущий мейнстрим несет беременных суккубами гражданок и граждан, готовых к зачатию, исполненных рогатых микротварей. Микрогалактика сосет золотистый кончик моей сигареты, выгнувшись во весь горизонт.

Она лезет в каждую микрощель, хотя ворота небес распахнуты настежь. Где-то в чистом поле воет на Солнце Лаура. В ее животе мраморное яйцо, и при каждом гортанном крике оно стучит о ее каменное сердце.

Стою у бочки с порохом, спичка в руках. Я где-то уже видел это голодное небо, жадные горла тополей. Не запрокидывай голову, Лаура. Не урони свою тоску: она прольется дождем твоей злости. Сигарета промокла от слов. Огонь выдыхается. Сжатые губы, и какого черта брехать? Какого бога курить? Что даст сигарета?

Десять затяжек, дактиль-хорей, гекзаметр дымный, и прими все как есть, как будто это и впрямь существует, и все забудь. Не смотри вокруг. Нет причины смотреть, если все что видишь — лакуны, паузы, монеты, угасающий экран, если все и ничто — одно и то же.

Ладно, оставь это, не грузись, Олег, не смурей, проживи еще день, придумай еще одни сутки, год, или два, да какая разница, осмотрись, ведь Лаура твоя — лишь игра и обман. Два последних слова вдруг производят странное действие. Я вскакиваю с места и бросаюсь вперед, цепляясь за выступы города, в невесомости, в центре урагана, ибо натура-мать не терпит пустоты, еще немного — и в меня хлынет Байкал со своим омулем, эпишурой, гамарусом, аквалангистами, интуристами, отдыхающими, БЦБК и лимнологическим институтом. Вперед! Сей just, Лаура, приступ острый сна моего, Олега Навъярова, свободнорожденного, тридцатилетнего, приснившегося Богу.

Скользят полозьями червеобразные улицы. Город, эдемский плод, изъеден насквозь. Мутная волна поднимается от сердца, заливает мозг. Хождение по улицам сродни чтению газет. Какой бы глубокой ни была мысль, угодив в них, она становится плоской. Город выходит из берегов. Камни ползут вверх, опережая напряженные скулы пешеходов. Полные груди сельских учительниц уносят их в небо. Под пышной триумфальной евроаркой, мимо хрущовок, мимо СИЗО, ШИЗО, ОМОНа и бандитских легионов, мимо кривых халуп и алкогольных срубов стройными колоннами шествуют они. Горожане, сбросив покровы кожаные, сплошным потоком струятся в Цирк. Шоппинг души, господа! Исход обратно в Египет. Все бешено вращается, люди, звезды, вселенные, духи, времена, ангелы, престолы, 3, 7, 10, 12, 13, 21, чертово колесо, семеричные цепи, и Кто-то давит на педали, и рвется к цели своей, и сорит кусками плоти. О небесный Велосипедист, узрю ли тебя не сзади? У церквей, мечетей, костелов, синагог, молелен, баров и притонов клубятся толпы фанатеющих.

Далеко от всех, в арктических льдах, сквозь свинцовую мглу светятся два невыносимо живых глаза.

Ледовая глыба сковала меня, туман наполнил меня. Я дышу тобой, Лаура, и ты далека. Я должен тебя увидеть. Подтачивает одна мысль: неужели ты снова исчезнешь? Реальность расширяется, реальность становится большей, чем что-либо доступное взгляду.

Мимо струится весь мир, и ты исчезаешь вместе в видимым. Над головой — панический щебет птиц. Они ищут спасения от вечной зимы, но вокруг — стекла.

Время — сфера и в ней мало воздуха. Гибнут Микены.

Карфаген задыхается в огне. Над Стоунхенджем повисли полчища мух. Солнце пробивается сквозь точно выверенные щели, чтобы осветить красную грязь.

Сегодня опять было жертвоприношение. Пахнет свежей человечиной, глиной, влажной землей. Минуя глыбы, чувствую свою силу. Я, неспособный сдвинуть с места ни один монолит. Смотрите. Мы проходим.

Лаура… Всегда удивлялся твоей походке. Она похожа на струю течения, которую никогда не потеряешь в речных извивах. Твой текучий шаг разбудил болезнь, в которую превратилась моя память. Жизнь состоит из черных кругов, пытающихся вытянуть из нас все соки.

Разорвав очередное кольцо, исторгаешь не победный клич, а усталость и опустошение. Мы не боги желаний наших, царевна моя. Мы не созданы для произвола. Но силы приходят вновь и вновь, и тогда я радуюсь, что не сдался и не заперся в круге, словно в норе. Как просто сорваться вниз. Верить только в успех и силу.

Как трудно быть человеком. Как легко впасть в варварство. Многие ломаются, и от ежесекундного треска, грохота, падения сходишь с ума.

Август, бульвар на набережной, полночь. За три дня до того, как я выпал из твоей жизни словно из самолета — на высоте стратосферы. Пока еще все ощутимо. Ночь сменила жаркий день, и кровь еще струится в наших объятиях. Яростно вращая языком в поцелуе, мы втягивали в наше нутро асфальт, деревья, звезды, реку. В нас не осталось ничего человеческого: только любовь. Вдруг, оглянувшись на шипение пены в реке, ты задрала платье и став спиной, выгнула бедра.

— Ну что же ты.

Я впился в тебя. Самое маниакальное соитие в моей жизни: абсолютная страсть. Оргия Осириса и Изиды в чреве матери, а та — с Супругом в чреве Мирового Кита Йохимбе. «Ну что же ты»! Это значило: «Возьми меня». Эта архаика куда лучше выражает суть. Если бы можно было взять тебя без остатка! С этой травой, птицами, мертвыми киосками и фригидным мерцанием звезд. О боги мои, я вносил в свои толчки тектоническую мощь планеты, и твоя лава взорвалась; я зажал тебе рот, впитывая крик ладонью. Город проглотил мой стон, как пил он дневные фонтаны. Я, неуклюжий, заброшенный, с дрожащими от безумия руками, я навалился на тебя, качаясь от мысли, что не могу поглотить тебя полностью и навек.

— Что это с тобой? — смешок, прикосновением пальцев к глазам.

— Ничего. Просто показалось…

Те, кто любят, обладают проклятым даром: они всегда правы. Фраза «я люблю», если это искренняя фраза, передает нас в руки объективности. Власть над ней достигается только полной капитуляцией. Она оставляет без защиты, иллюзорной, но в которую вы свято верим, открывает словно молитва, и в минуты страха вспоминается о том, что если у молитвы есть высокий покровитель, то у этой фразы ни дна ни покрышки.

Отныне весь мир становится слишком реальным для нас, привыкших к молчаливым компромиссам; он становится объективной истиной, бессильной или убийственной без нашей личной и самой непосредственной поддержки. Если вы открыли ее глубину, и готовы следовать к последнему пределу, тогда вы проживете свою собственную, а не украденную у других созданий, жизнь. Цена открывающегося пространства — наша собственная цена. Все прочее — лишь декорации или попытка нас разрушить. Но к чему говорить об этом? По крайней мере, сейчас? Ты ускользнула, летя дальше.

Следя за тобой, я диктовал себе грамматику рая, я танцевал на его волнах точно лист назаретской смоковницы. И развратив себя надеждой, я расширился до небес; смерть воробья или мыши доставляла страшную боль. Я надеялся, Каннибель. Это было единственное занятие, оставшееся мне. Позвоночник вонзился в созвездие Скорпиона и каждую ночь я спускался по нему вниз со своей верой в кармане. Я надеялся в одури остановок, в колыбельном ритме электричек, в лязге серебряных молний, в грохоте входящих в город колесниц. Я стал маньяком надежды: от меня шарахались даже фанатики. Я верил и надеялся, и это было бессмысленное бешенство агонии, когда тело перед смертью хватается за косы беспечной дурочки-души.

Иногда ты сходила на землю. Тогда я окружал тебя.

Вращеньем вертолетных лопастей нависал над твоей макушкой, и поле волос твоих волнилось. За поворотом улицы, в районе набережной и острова покачивалась ночь, абсолютная полупрозрачная ночь. На берегу раздалось шипение. Тот, кто выходил из нечистых волн, был предсказан патмосским узником[28], и тот перевернулся в раю, когда увидел, во что превращается мечта. Зверь смердящий покинул воду и стал передо мной. «Я — твоя надежда», сказал он. И было на голове его семь глаз, каждый впивался в душу, глодал печень. И силу его питали такие как я, и он жрал нас, покинувших небо, громыхающих в словесах и жестяных молниях. И на плече его восседала ты.

Впрочем, я сходил с ума. Легко соскочив с плеча, ты обняла и извинилась за исчезновение. На перекрестке в центре города ты остановила машину; мы отправились в ночь.

Нас примирила «Волна». Бог снова был рядом, на сей раз одетый в серый пиджак и джинсы, и без насмешки попросил у меня прикурить.

Перетекая друг в друга через сплетенные пальцы, черноволосый щетинистый мачо и белокурая скромница, мы слушали наше дыхание. Мы были столь идеальной, столь нереальной парой, что бармен поинтересовался: кто из нас работает в эскорт услугах? Ты удержала мою руку; это и в самом деле было смешно. Маленький Тантал, вытиравший стаканы, находился в атоллах других широт, в доме земном, которого больше нет.

Ночь струилась в жадное брюхо рассвета. Мы совлекали с себя слова точно одежду, словно ловили тишину из старого радиоприемника, доносящего лишь шум океана.

Пар алкогольный стоял в мягких сумерках, будто у ночного затона. Я искал в тебе ясности и любви, сознавая, что не осталось в тебе ни того, ни другого, и жизнь твоя мало отлична от моей, разве что более изменчива внешне, когда пресность сменяешь ядом.

Отчаянная, хрупкая красота таилась в краешке твоего ушка, под которым поблескивала древняя серьга. Все же это была ночь, моя ночь и моя женщина, мой Бог, улица и солнце, восходящее из моря на исходе мостовой.

Никогда не было так хорошо. Расслабленный, я тонул в тебе, — как банально звучит все искреннее…

Бездна привычна, но к ней нельзя привыкнуть. Осталось во мне что-то такое, что боится фатальной нежности.

Нежность убивает. Я не смел прикоснуться к твоей душе, и рассвет прибывал словно пустыня. Моя любовь не дотянула до причин, где нет ни одной причины.

Когда я сжал твою талию в танце, когда твои груди коснулись моего сердца, Бог неспешно покинул ресторан и сошел вниз по улице.

25

Черный лебедь неспешно взмахнул крыльями и в нисходящем потоке воздуха завис над тайгой, железной дорогой и пассажирским составом, уже четвертую ночь двигающимся с Запада к центральному вокзалу Закутска.

Лебедь смотрел вперед. Все возникло за один миг в тени его крыльев и распространилось вдоль, параллельно вечереющему небу и цепочке вагонов, окатывая теплой воздушной волной верхушки сосен, занавески на окнах купе и дребезжащую медную ложку в пустом стакане, которая неритмичным своим звоном заставила подумать о колокольчиках женщину по имени Лаура, что смотрела в окно на летящую птицу, и когда я понял, что вокруг не купе поезда, а веранда загородного дома, все уже изменилось и вновь предстояло жить в настоящем.

Лебединая стая слетает на озерное дно небес и, с криком пролетая над маковым полем, разрывает еще одну струну в сердце. Двенадцать часов. Упоительно страдает магнитофон, хрипловатый инглиш наполняет ночь.

Стол усеян опустевшими рюмками, бокалами с отпечатками lipstick, недоеденной закуской. Лампы в саду рассеивают комариные тучи, внизу, у изножия усталого дома, проистекают танцы. Жорж объял рекламщиц Свету и Лялю, в покачиванье сладостного медляка ощупывая их попки. Ахмед давно свалился в душной маленькой кухне, Ванек заперся в туалете.

Лаура беседует о чем-то смешном, бросая на меня авансовые взгляды. Добрая беседа старых друзей. Море разливанное. Держись, Олег, потока — сонду и ононду, да в пустоши и бляди бы не колиждо сотворих.

Из мрака появляется Леха. Развеваясь винным духом, он слету приземляется на стул.

— Олег, тебе не кажется, что ихняя «Вlond» как-то подозрительно напоминает нашу «Блядь»? Опять же, юс большой, носовой звук арийский. «Он», как известно, значит у нас «у». Значит, блонд — это блуд.

Сон в руку.

— Да, тут без юса мелкого не обошлось. Экий ты ученый.

— А я думал, ученый — ты. Кстати, как там поживает Шопенгауэр?

В беседу вклинивается Жорж.

— Мужики, вы типа объясните мне. Чего там у Шопенга вашего? Читывал я книжку евонную, одну страницу смог — и все. И то один лишь раз. Темный лес… Понятно, что там стебалово какое-то крутое, но где смеяться, я не понял.

— Nel mezzo del cammin di nostra vita, — отозвался Леха. — Озимый край пройдя до середины.

И поскучнев, налившись лимфой, он стряхивает с шерсти пепел, оскаливает клыки и начинает длительно-сопливый монолог о своей потерянной судьбе, о судьбах России, о мужицкой крутости и тюрьмах, но заметив выражение моих глаз, абсолютно трезвых, он затыкается рюмкой водки. Тем временем Жорж мягко увлекает дамочек в баню. Вдруг все уплывает в сторону, сливается на другой край ночи. Лаура вынимает из сумочки пудреницу, открывает ее и, мельком взглянув в мою сторону, спрашивает:

— Кстати, Олег. Откуда это странное имя — Лаура? Рильке? Саади?

— Тулуз-Лотрек, madame.

— Кроме шуток. Ну?..

— Увидел в одном журнале. «Vita Nova XXX». Это о загадках мировой поэзии.

Она распахнула кровавый рот, выбросила длинный раздвоенный язычок и пошипев немного в зеркало, осторожно захлопнула пудреницу. Лаковый пурпур ее коготков: лунный свет.

— Зови меня лучше Бастет. Впрочем, — качнув плечами, произнесла она, — в нашу эпоху имена решительно ничего не значат. Все так перемешалось… Хорошее время, да, Леша? Перемирие на фоне этой… как еe… войны?

— Любое перемирие в интеллектуальном мире усугубляет народные распри, — выкрикивает Жорж, появившись из бани. — Зона, она и в Африке зона.

Возникший Ванек задумчиво подытожил вопросом:

— Диалектика и манихейство — это одно и то же?

— Пожалуй, нельзя так сказать. Это два одного и того же, — отвечает Леха и обратившись ко мне вопрошает:

— А ты чего не пьешь?

— Здесь такой воздух. Пить не нужно. Как будто трезвеешь… в глубину.

— Мне Ахмед говорил, что ты не пьешь. Я не поверил.

— Это потому что ты трезвых давно не видел, — резонирует, качаясь, Ванек. — А может, он трезвее всех, хоть и пьет одну минералку.

— Ахмед говорил, ты от водки трезвеешь.

— Круто! — заметил Ванек.

— У нас очень разные представления о трезвости. Полярные. Царство вечного холода, царство вечного жара…

— Это что?

— Да так… Поэзия народов Севера.

— Чукчи. Понял. Одурманенные звери. Озверевшие люди. Вочеловеченные боги… Но что прежде богов? Что? Там… Здесь… Они скажут, что я пьян. Они скажут, что — нет.

Появляется Ахмед, покачиваясь, в спортивных трусах и майке.

— Короче! Я пошел пробежку делать.

— Во нажрался… — мечтательно произносит Ванек.

— Спорт, — коротко, со значением бросает Ахмед. — Каждое утро. Тут неподалеку турник есть. В лесу. Фиг знает, кто его поставил. Может, геологи?

Леха хмыкает.

— Так вот, я до этого турника — и обратно.

— Мы писали, мы писали, наши мальчики устали, — со вздохом констатирует Лаура.

— Не устают только те, кто плохо писает, — вновь встревает Жорж. — У них там какой-то гормон в крови. Спать не дает. Соловьев или Бердяев, кто-то из них помер от этого. Ребята плохо пИсали. Или писАли. Да хрен их разберет.

Лаура встает, слегка раскачивая бедрами воздух, подходит ко мне.

— У кого-нибудь есть зажигалка?

Шарю по карманам. Нет. Еще раз. Может, упала? Хоть глаз выколи. Жорж улыбается ей интимно, чиркает спичкой, подносит огонь.

— Весна… — вздыхает Лаура. — И рассвет часа через четыре…

— В Австралии сейчас осень. Там наступает ночь.

Она взглянула на меня. И что-то случилось. Как будто я сделал неосторожный шаг и все перевернулось, и я упал в облака будто в проспасть.

Сердце поплыло. Полетело к самой глубине, и я уже ничего не чувствовал кроме полета. Я ощутил себя крохотным, но едва подумав об этом заполнил весь сад.

Лаура отняла дымящиеся пальцы от лица. Скользнули искорки в синеве ее глаз, как будто рыбки промелькнули подо льдом.

Вздох. Отвлечение.

— А душ здесь, конечно, отсутствует, — произносит она.

Леха растекается в улыбке.

— Нет, возле спальни есть. Комнатка. И горячая вода.

— Ну ладно, — произносит она уходящим голосом. — Я пошла спать…

Ее золотистая луковая головка медлительно растворяется в тени. Она будет ждать. Ванек смотрит ей вслед и сглатывает слюну. Через минуту сама собой всплывает перед взглядом зажигалка. На столе. Прямо напротив.

…Час или полчаса ночи. Руки по плечи во мраке, ладони увязли в звездах. В округе стоит мокрая пустота. Навстречу походным отрядам деревьев летят лепестки. Шары ламп горят в переплетениях веток.

Ночуя в саду Гесперид, на постаменте Брамы, там, где плещет Байкал, центральное море страны Нефельхейм.

Это было тысячи раз и уже не кончится. Это не в пространстве и лишь отчасти во времени. Это в доме, где не бывает смерть и вечно царит битва, а вокруг — закатнорассветная пустыня и снег, и никого на сотни верст вокруг, только шесты с конскими головами да сухой помет льда, и безжизненная ясность, и мне никогда не остаться в этом доме, потому что я ношу его на своих плечах. Все точки мира серебрятся в одной капле росы.

* * *

Осирис, Исида. В плену египетском у этих двух. Все ищут исхода, а эти — только друг друга, но никогда не пересекаются их пути, каждый фараон знал об этом. И хлебая из котлов фараоновых, однажды отрыгнешь тоской и обнаружишь себя в пирамидах тополей, на мертвом побережье города, разящего мазутом, и вдруг покинув этот кенотаф поймешь, что остался живым, но без всякого смысла. Кому поклоняться, сестра моя? Где ты? Нет тебя и меня нет, но есть гробница и расходятся следы двух близнецов единочревных, что ищут друг друга, уткнувшись носами в пупки. Право победителя ни черта не значит в толпе побежденных. Они тихо сводят с ума. Ты или свой, или тебя нет. О Исида и Осирис! Вы — религия несовпадений, единственное, что имеет место быть, и какая разница, весна ли это, зима ли — под почвой в одной утробе старуха и младенец, и так всегда. Боги мои, как противоестественна зима, но беременность весны ужасна. Сморщенная кожа земли покрыта волосками сосен. Под нею зреет солнце точно нарыв, и нет сомнения, что трава и сок, бурлящие в глубинах, питаются лишь гангренозным Стиксом. Все по ту сторону зрачка, текучее, расходящееся, купаясь в начальной листве, и этот выдавленный вечер — тень от ветром наклоненных тополей, и даже пыльное золото августа не окончательно, утекая в сентябрь, а дальше будет снег; я ничего не хочу оставить со мной и ничего не хочу так сильно, и это так просто, что тонешь в самом себе. Это не значит вскрывать асфальт, стрелять по плоти окон, апельсинов в ночи сияющих, пить чай на кухне в сумерках осенних, блевать под утро и курить пятирублевую сигару, сухопорно грезя о любви. Это похоже на поверхность, и скоро будет дождь. Она ждет, ее бедра пылают, нагие яблочные бедра, ладони сжимают грудь и губы сочатся вином. Но завтра настанет, и завтра ничего не будет, кроме…

Помолчи. Хаос. Хаос приходит в движение. Масса вращается — один оборот, изгиб, другой оборот. Это втягивает. Не могу удержать.

И вдруг все вздрогнуло и потекло как расплавленная бронза, смешиваясь в одно, возвращаясь во что-то, чему я лихорадочно ищу название, и не нахожу. Как будто я снова лежал на койке, читал переводное французское и думал о смерти, скользя по гранитной крошке слов. Ведь это не было — это продолжается, и думая о том, что все кончено, и дело даже не в бандитских банках из-под денег, маринованных предательством и кровью, я с первобытным изумлением спросил себя: неужели это все? Неужели не останется ничего, что я считал своим, неужели я никогда не раскрою себя и не наполню собой этот мир, каким бы он ни был? Ведь я казался, а не был; как много сказано!

Но не сказано ничего. И как, и за что мне зацепиться?

Меня уносит, уносит…

С колоссальной неохотой, через не могу, пробивая сальный лед и горные породы, сквозь голоса и мелькание лиц и привычек, будто в круге хохочущих надо мной поднялась такая простая догадка, что — ДА, ЭТО ВСЕ, и у меня ничего нет и никогда не было, даже того, кто спрашивал об этом.

Я готов был взорваться. Я сжался в укол, оставленный иглой на поверхности воздушного шара до миг до хлопка. И сверкнув на самой глубине высот, пошла взрывная волна, через обманчивую тяжесть, через тьму и свет, сквозь болото, где спрятались миллионы людей, пряа страдание в нем самом… Как трудно увидеть даже край истины. А чтобы принять ее, придется изменить в себе все, и смести перегородки окончательно, как римляне смели останки Карфагена и своего вечного страха, и позже перестали быть. Господи, — подумал я, — так много слов и ошибок, а ведь я даже не начинал дышать. При чем здесь это тело? При чем лицо в этом паспорте? Мысли?.. Какое будущее? Какое прошлое, в конце концов? И кто эти люди, кто впустил их в мой ум?

Неточно, неуклюже, некрасиво. Взрыв бомбы там, где хватило бы одной-единственной пули, — если, конечно, цель ясна… Но что думать? И кому? Что, из чего я должен выбирать, если все одно?

Пора на выход. Смотри, уже спадают титры: тела, потребности, судьбы. Эго. Я не знаю, что это такое, но вряд ли оно нуждается в геройском служении, в прыжках на амбразуру и даже в стакане чая на столе, если все — попытка ухватиться за бумажный лист, плывущий в необъятном океане. И что еще ты видел в нем, кроме листа? И что же, спас он тебя?

Билет на парижский рейс горит так же, как все остальное. Поднеся лучину к сигарете, бросаю пепел в лужу будто в туман. Круги по воде, скользнув, исчезают в сосновых иголках. Тишина. Сидя в саду Гесперид, на побережье Байкала, центрального моря страны Нифльхейм. Центральное море каждой страны, отчаянно ждущей рассвета, артезианская скважина, ушко иглы, сквозь которую идут караваны иллюзий.

Ветер несет запах свежевскрытого арбуза. Накрапывает дождь. Комната с сиянием внутри все дальше уплывает в темные кущи. Мягкий мощный шелест тишины: там снова начался прилив.

Мысли струятся, уходят как боль. Сердце дышит свободно. Согнувшись на скамейке триумфальной аркой сквозняка, я говорю себе что-то простое до полной невразумительности, загадочное, странное, величественное, словно наблюдаю Старшую Эдду с сурдопереводом. Не уходи. Останься еще день, ночь, осмотрись, повторяю тебе, пусть все слишком серьезно, но это проходит, даже это. Побудь немного, говорю тебе. У них нет власти над тобой, будь правилен, будь весь, не казни себя, останься. Вы здесь. Вы — последние люди. Дальше только деньги и слова.

Пустая чугунная чаша накрыла тайгу. Посреди леса в глубоком хвойном настое высятся ворота.

Ароматная духота пожирает воздух, распространяясь все дальше. 24 янтарные печати покрывают ворота сверху донизу и светятся с перекладины, точно прожекторы на зоновской запретке. Здесь нет воздуха. Его становится все меньше, чем ближе становятся ворота. На ощупь камень сух, пыль смыта черной росой, текущей со стенок опрокинутой чаши. Тропа, ведущая к воротам, истончается, раздваивается за несколько метров перед проемом, обходит его стороной и выводит к обрыву — туда, где, как говорят местные жители, можно в одном прыжке достичь небес. Проем ворот закрывает сияющая завеса. Протягиваю руку и не встречаю сопротивления. Несколько шагов сквозь загородь даются с трудом. Камешек в ботинке рвет кожу стопы. Тишина всасывает в себя, тащит обратно. Где же я? На кого же оставить? И что будет со мной? Паника. Дрожь колотит.

Сдерживая дрожь, спотыкаясь, делаю несколько шагов вперед. Все. Не оборачиваться. Ощущение тихого ужаса не отпускает, но тяжесть падает с плеч, шуршит за спиной точно занавес, и свежий воздух вливается в каждую клеточку мозга. Глотаю кислород словно загнанное животное у реки, подавшись корпусом вперед, и не остановить, и незачем.

Где-то вдалеке появляется звук, первый живой звук за многие годы: корова мычит и звякает колокольчиком.

Светлый остов проходит сквозь макушку. Остов превращается в длинный шест, мешающий меня изнутри словно застоявшуюся массу в кувшине из кожи, отупевших страстей, автоматизма эмоций. Это не похоже на взбивание сливок; скорей, это действие принесет и уже приносит обратный результат. Солнечные лучи тревожат глаза, но не мешают мыслям. Внешняя весна обманчива. Она ничего не значит, потому что имеет значение лишь для моего гардероба и летних перспектив кожи. Брось… Все брось. Никто ни в чем не виноват, никто не нуждается в оправданиях.

Мне 32, уже 32, а я все еще здесь, хотя снаряжен для похода. Брось, говорю я себе. Разожми руку… Дыши свободно, широко. Как необычно. Как просто. Все имеет или слишком большое значение, или решительно никакого, как существование гусей, назначенных в жертву этой субботой. Это позднее лето или зима, если обращать на это внимание, но все едино, и забавно наблюдать за тем, что происходит на другой стороне глаз. Желания крутятся в желаниях, объекты разговаривают с объектами, щупают их, не породив даже слабое эхо. Бойня. Тихая бойня, загнанная в книги психологов, конституции, идеи, страхи, неудовлетворенности, долги перед пьющими яд народами.

Можно было бы сосредоточиться в своей душе, но где моя душа? Я столько лет искал ее, но не нашел ни единого признака. Общий свет, общий воздух, общие слова, только смысл — тоже общий — сверкает для всех по-разному, пока все это плывет, находится в пути. Следуя дальше.

Рейс не отменят, если мое кресло будет пустовать.

Улетай, моя пестрая тень, мой призрак. Броди по Европе, минуй океан. Кедровые ветки хлещут, потоки льда, по хлопковому панцирю сорочки. Жизнь, я люблю тебя! Россия, Европа, Америка… Чувствуя, как подкатывает смех, я открываю сердце и выплескиваю хохот. Франция, Америка, Россия! Где они? И кто обязан ехать? куда? Буквы на карте, таможни в башке, ловчилы из правительственных лож, тысячи зверей, сосущих кровь и деньги, и еще — миллионы обманутых.

Темя жадно пьет высокую свежесть. Я наливаюсь небом, я исчезаю, я начинаю танцевать. Шаги становятся плавными, они несут меня как щепку в океане. Ау! Кто обязан бежать? Куда? И откуда?

Кедровые джунгли объяты огнем зари. Туман улетает вверх, разжав свои влажные когти. Иду по тропе, впереди — дорога. Мозг пьет небеса, вливая чистую свежесть. Не гонись за всем этим. Что ты поймаешь, кроме собственных ошибок? Воздух… Только дыхание… Оно течет, течет, оно вечно, и больше нет ничего… Откройся, совершенно откройся… Потеряй себя в этом океане. Оставь энергию — она луч этого Солнца; рассей образы — ты придумал их сам, или тебе навязали другие, и как долго они пожирали тебя. Чистый воздух… Боже, как много любви.

Примечания

1

…neti, neti… — …не то, не то… Брихадараньяка Упанишада II, 3.

2

Крайняя Туле (Ultima Thulе) — страна вечного холода на северном краю земель, согласно представлению римских писателей.

3

Один — верховный бог в скандинавских мифах. Покровитель молодых героев, мистиков и поэтов, для которых выковывал волшебные мечи.

4

Черный Лебедь (Калаханса — санскр.) — образ божественной творческой силы в символизме древней Индии.

5

Frauenzimmer — бабы (нем.)

6

Katzenjammer — похмелье (нем).

7

Тескатлипока — верховный бог индейцев Центральной Америки. Имя означает «повелитель дымящегося зеркала».

8

Volare cadente — лететь в падении (лат.)

9

— What has gone down? Still got a blends? — Что случилось? Все еще хандришь?

10

— I’m dog-sick. — Устал как пес.

11

— OK. God-sick… — Ясно. Устал как Бог…

12

— Set lost. — Убирайся (англ.).

13

Di, servate Cimmerion! — Храните, боги, киммерийцев! (лат., греч.). Киммерийцы — народ, обитавший, согласно Гомеру, на краю света, в преддверии царства мертвых, в стране холода и вечного тумана («Одиссея», X:508; XI:).

14

Dasa — злые демоны в индийской мифологии, едоки сырого — злобные дикари, ракшас, нечто вроде «снежных людей».

15

«Уйти на золотой» — принять смертельную дозу наркотика (сленг).

16

Донн — Тьма, кельтский бог смерти.

17

И ютро пробрезгу… — А утром, встав весьма рано, он вышел и удалился в пустынное место… (транскрибир. старослав., Евангелие от Марка 1, 35, Зографский список).

18

Candido velamine… — покровом незапятнанным коснись нас, бредущих по горло в тумане (лат.).

19

Уддалака Аруни и его сын Шветакету — герои Бхандогья-упанишады.

20

…deverberante verbis veris — избивая словами праведными (лат.)

21

THERE IS NO TIME… — Время не существует. Пространство не существует. Денег нет. www.сознание. com/самиздат (англ.).

22

Shopping — делание покупок (англ).

23

Quoi dono lepidum novum dollarum — перифраз стиха Катулла, здесь — «кому я дарю новый хрустящий доллар» (лат.).

24

Servando liminem servians — Остающийся в рабстве по причине пребывания дома (лат.).

25

…«Harundo strepebat». Salsa, risus, optimi stomachi… — (здесь) «Шумел камыш». Соленые шутки, громкий смех, отличное настроение… (лат.)

26

Prosthe leon, epitenthe dracon — Спереди лев, дракон серединой (греч.)

27

Ли прокуды ли жизни ради… — Ради жизни или смерти он покинул свое убежище. И сразу наступила тьма. И увидел он разверзающиеся небеса, и дух, словно голубь, слетел на него (искаж. старослав.).

28

Патмосский узник — Иоанн Богослов, отбывавший срок на каменоломнях острова Патмос.

Content

Олег Навъяров
ДЫХАНИЕ

Предисловие от издателя

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Примечания