Владимир Радимиров

ПРО ГЕРОЯ БУРИВОЯ

Хляби с неба воду льют,

Птахи в ветках гнёзда вьют.

За морями ж али тут

Жил да был немалый плут.

Раз поехал он на рынок

И купил себе … ботинок.

А потом в него залез

И потопал в ближний лес.

А в лесу-то страшновато:

Темень, жуть, земля мохната…

Стал тут плут совсем не рад:

Леший нашим ведь не брат.

И вдруг видит — что за диво!

Сердце стукнуло ретиво.

Возле речки, у ракит

Хатка ветхая стоит.

Та избушка с курьей ножкой

Повернулася немножко,

Плут — вовнутрь, глядит — ага!

В хатке ждёт его Яга.

«Вот что, плут, — Яга смеётся, —

Мне тебя сожрать неймётся.

Попадёшь ко мне ты в пасть:

Голодна я прямо страсть!

Но коль ты меня уважишь,

Бабке сказочку расскажешь,

Так и быть — я враз уймусь

И за щи тотчас примусь».

Что же, плуту делать неча.

Вот он, бабке не переча,

Хохотнул, прищурил глаз,

Да и начал без прикрас…

Лапоть по небу летит, сокол во поле пыхтит, слуги в бары подрядились, господа в хлеву трудились, мы рыдали на пиру, и нашли в игле дыру. Поп чертям поклялся нами, клоп гонялся за слонами, ну а мухи еле-еле с голодухи лошадь съели. Ковали сковали волю, власти хаяли недолю, а обжоры в жирном теле кушать сроду не хотели…

А в саду, в ночи безлунной, мы словили Гамаюна. Как распелся Гамаюн — вмиг размяк и стар, и юн. Три часа точил он лясы, и брехал нам для украсы: про любовь и про коварство, и про всякие мытарства, про красавиц и героев, и про драку чар и воев, про колдуний, колдунов…

Был сюжетец его нов.

Мы же слушали, хваля, и дыханье затая.

Знатно он там горло драл и народу сказку врал, а как вовсе изоврался, скок в окошко — и удрал!

Я же с детства был сметливым. Сказку ту неторопливо я без фальши расскажу, всё как было, доложу. Мне задор, а вам терпенье, и в придачу изумленье. Гамаюна долог сказ — вот вам в ухи мой рассказ.

* * *

Давным-давно, во времена незапамятные и сказочные, правил на острове славном Буяне князь один удалый по имени Уралад, и были у него два сына-погодка, Буривой с Гонивоем. И вот же какая вышла с братьями сими оказия: до того они меж собою отличалися, и внешне, стало быть, и своим нутром, что окружающие их люди только диву давалися — ну словно родились они от разных княжеских жён!

Буривой, сынок старшенький, пареньком рос отчаянным: и ростом он брата своего превосходил, и красотою лица, а также умом вдобавок сообразительным и живым приветливым нравом. Волосы на головушке бедовой были у него светлые и кудрявые, глаза голубые, словно цветы-васильки во ржаном поле, а кожа у него смуглою была слегонца и почти безволосою.

Да только не таков был братец его младший, своевольный Гонька. Ростом он от старшего брата довольно-таки отставал, да ещё при том и сутулился сильно, отчего казался даже чуток горбатым. Волосы же у него были прямыми и жёсткими, в точности по цвету как вороново крыло, глаза тоже были тёмными, а кожа — вот же странное дело! — бледною у него была, пребледною, словно кожура невзрачная у лесной поганки. Да и нравом младший княжич хуже был гораздо старшего брата, ибо не светлая половина ума у него почему-то развивалась, а сторона обратная, хитростью называемая, подлостью и коварством.

Отчего у них вышло так разно, и Уралад, и жена его, да и все прочие голову зело ломали, покуда волхун один знаменитый это дело им не растолковал.

Отчего у них вышло так разно, и Уралад, и жена его, да и все прочие голову зело ломали, покуда волхун один знаменитый это дело им не растолковал. Произвёл сей дедок уважаемый гадания свои тайные и таково объяснил супругам заинтересованным: тут де совершилось, сказал он, злобное колдовство, и на беременную Гонивоем княгиню Украсу колдун какой-то мерзопакостный чары навёл ужасные.

Только вот что это был за чародей злонравный, и как чары его крепкие с княжича снять, не ведал волхв седовласый ни мало. Да и никто не ведал из служителей радостных сияющего Световита, посылающего через солнышко красное — свой ослепительно-золотой лик — на Землю-матушку лучи живительные.

И хотя у Бога Световита лик этот был един, но люди земные, со стороны своей зрительной, натрое его как бы разделяли. Первым ликом Утренняя считалась Зорька, вторым — Ярило жгучее полуденное, а третьим — вечерняя закатная Заря. Почитали люди древние Световита Небесного за своего Отца, и пели они Ему на радениях праздничных великую благодарную славу.

Только вот солнце солнцем и день днём, но ведь сменяли их с неумолимой неотвратимостью тёмная холодная ночь и месяц неяркий, коими не Световит, как считалося, управлял, а его младший брат, Чернобог коварный. И у этого страшного тайного бога тоже были свои жрецы, которые прозывались ведьмами и колдунами. Скрывались они от прочего люда в чащобищах дремучих да в дебрях непролазных, а если и проживали в сёлах да в городах, то никто об их вере поганой даже и не догадывался. Вот они-то, эти злобные служители тьмы, колдуны, стало быть, да ведьмы, и наводили на добрых людей хвори и беды, поскольку не жизни божьей они служили, а чёрной смерти, и не лад с порядком им были надобны, а раздор да несчастья.

Большая была у князя Уралада держава. Далеко на материк простиралася его владетельная рука. Никто из соседей близких и дальних не дерзал нагло на их страну напасть, да ведь беда не снаружи частенько приходит, а из самого что ни на есть нутра.

Так и у них там случилось…

Сначала бедная Украса от злой лихорадки в бреду скончалася, и ни один ведун помочь ей выздороветь не в силах оказался. А спустя полгода и сам уже Уралад за женой своей любимой в светлый Ирий отправился. Поехал он с боярами своими на охоту, и напали они вскорости на след огромного чёрного волка. И вот гонятся витязи удалые за хищником тем лихим и уж совсем было в чистом поле его догнали… Да тут волчара остановился внезапно, будто вкопанный, и на князя приближающегося страшно глянул. Вспыхнули отчего-то волчьи глаза багровым жутким пламенем; заржали все кони тут от великого страха, вздыбились они на ноги задние, а конь Ураладов на землю вдруг пал бездыханным, и грянулся сам князь оземь со всего маха.

Ощерил тогда волк загадочный ужасную свою пасть и диким голосом он расхохотался, а потом поворотился он живо вокруг себя, обернулся со вспышкою дымною огромным коршуном чёрным, да и улетел себе прочь.

Подбежали тогда опомнившиеся дружинники к князю своему любимому, глядь — а он-то мёртвый пред ними лежит: убился свет-сокол о землю стылую!

Вот же горюшко-горькое в княжестве их наступило! Будто бы солнышко ясное в небе высоком туча-облако грозовая накрыла! Сожгли соплеменники тело князя погибшего на великой тризне, и отправилась его душа бессмертная к Богу Световиту в прекрасный лучезарный Ирий.

Ну а Буривой с Гонивоем остались на Земле-матушке сиротинками…

Так… Буривою тогда как раз пятнадцать годков минуло. Что ж, хоть и мал он оказался годами, но трон княжеский именно ему по праву наследования занимать надлежало — он ведь был сыном старшим. Венчали его на княжество волхвы главные на Великой Раде, и поклялся юный князь служить народу своему по старинной исконной Правде.

И вот же воистину чудеса — хоть был отец его, князь Уралад, правителем справным и вельми толковым, но молодой Буривой в деле управы не уступал опытному князю ни в чём, а может статься, и превосходил его даже малость.

Такой вот оказался к служению княжьему у него талант. Все, почитай, буянцы такой своей удаче весьма радовались и князю своему молодому чем могли помогали…

Один лишь Гонивой успехам брата совсем не радовался. Нет, на лице-то он радость эту изображал мастерски, но в душе у него зависть чёрная со злобою ядовитою густо смешались, и произошло от того смешения страшное одно коварство…

— Послушай-ка, братец, — обратился как-то Гонька к князю, когда наедине они осталися, — во всём-то, по моему разумению, поступаешь ты правильно, и управляешь княжеством нашим дюже ладно — а всё ж таки молва о тебе в народе не слишком-то и хороша!

— Как так?! — не поверил Бурша брату, — Быть того не может! С чего это ты, Гонька, взял? Ни от кого вообще за семь месяцев моего правления я и слова укорного не слыхал, не то чтобы охаивания с неприятием!

— Хэ! Не слыхал… — напустил хитрован вид на себя важный, — Коли ты не слыхал, так другие зато слыхали… Хочешь — я тебе докажу, что не вру я, а говорю правду?

А Буривой по характеру горячим был парнем, заводным.

— Ладно, братан, — заявил он азартно, — доказывай свою правду — я готов на всё!

И поведал ему Гонька такую интересную историю: он де в платье простое переодевался тайно и по городу вечерами тёмными гулял-похаживал. Ну, и слышал не один раз, как подданные князя молодого ни за что ни про что хаяли да лаяли, потому что в глаза они ему укоры молвить боялися.

Давай и мы, предложил Гонивой брату, переоденемся в какую-нибудь рвань, рожи себе грязью чуток замажем, а как стемнеет, на улицу выйдем прогуляться…

Так они и сделали. Спустя часик-другой, как стемнело, достал младший брат из закута одежду бедную, облачилися они оба в неё живо да через заднюю дверь наружу и вышли.

И вот идут они вдвоём по улочкам нешироким, от малочисленных прохожих уклоняются, а к стоящим и беседующим приближаются, и речи всяческие обывательские в уши себе внимают… Хм, удивляется старший брат — да ведь вовсе же никто о нём и не упоминает! Балакают, правда, горожане о всякой всячине, да только всё о бытовых своих делах они рассуждают, а не о молодом князе…

Побродили они эдак с часик где-то. Надоело юноше нетерпеливому пустое это хождение, ибо не услыхал он за то времечко и одного слова в свой адрес худого. Хотел было Буривой в палаты свои возвращаться, но Гонька в корчму одну захудалую, стоящую на городской окраине, завернуть ему предложил. Давай, говорит, хлебнём чаю по кружке горячего — да и до дому айда!

Ну что ж, Бурша на чаепитие оказался согласный, а то погода как назло оказалась довольно ненастная, и они продрогли там весьма основательно. Отворяют они со скрипом двери узкие, в полуподвал, освещённый лампами, заходят, и видят такую картину внутри корчмы: в помещении народу оказалося маловато, и лишь в дальнем углу на лавке пятеро каких-то бродяг гурьбою сидели, этак развалясь, и брагу или мёд из ковшей своих неторопливо они лакали.

Хозяин заведения оказался весьма любезен. Князей в оборванцах вошедших не признавши, смахнул он крошки тряпкой с ближайшего стола и чаю по заказу Гонивойкиному вскорости им подал.

Буривой-то на всякий случай помалкивал, чтобы по голосу его случайно не признали.

Испили братья из кружек глиняных малинового чаю, и тут слышат, как бродяги эти промеж себя стали громко базарить. Один из них, грубый видом детина, вот чего заявил:

— А я так вам скажу, братцы, что Буривойка этот нашенский — никчёмный князь. Полгода с лихвой он тут уже правит, а ни одной казни мы с вами при нём не видали. И разве ж так князья властью своей должны распоряжаться! Тьфу! Стыдоба одна, а не управа!

Буривой, как слова сии неласковые, направленные в свой адрес, услыхал, так кружку медленно на стол поставил и на Гонивоя удивлённо глянул. Ишь ты, а ведь ты, братуха, оказался, выходит, прав, говорил его недоумевающий взгляд — действительно меня ведь ругают!

— Ага, — поддакнул в это время второй бродяга, тоже обличьем своим далеко не ангел, — Кусок дерьма этот кня́зишка! Сладенький какой-то, нежненький, словно баба! Соплежуй, короче! Слизняк!. Не, не вояка!

У Буривоя от таких речей ажно сердце ретивое в груди молодецкой заколотилося. Хотел он уж было с места своего вскочить, да с этим грубияном потолковать по-мужски, да всё ж таки гнев пламенный он усмирил кое-как и на месте сидеть на сей раз остался.

— Точно, братан, — прогундел тут третий бродяга, огромный громила с рубленым шрамом на мрачной харе, — Хуже князя, чем этот Буряка, у нас досель не бывало. Морду бы ему набить за его слякотность да выпороть на площади по бабьей его заднице, а потом с княжеской должности прогнать ко всем чертям! Хэ, тюфяк с клопами, а не князь!

И вся отвязная банда до того похабно тут расхохоталась, что Буривой на сей раз утерпеть был уж не в силах: на ножки резвые он привскочил да кулаком по столешине — хрясь со всего маху!

Треснул столик от удара сильного аж пополам, и вскричал тогда князь оскорблённый голосом рьяным:

— А ну, посмотрим, каналья, кто из нас двоих тут баба! Выходи, мерзавец, драться — забудь покамест что я твой князь!

Только эти разбойники окаянные только этого окрика, видать, и ждали: не смутились они ну ни капельки и, словно по команде, бросились на парня всей своей оравой.

Да только не на того, гады, они напали!

Буривой-то наш не по годам был бравым, и силою своею и ухваткою он лучшим витязям ни мало не уступал. Врезал он порки любителю по харе его небритой, и тот кувырком через стол покатился, ноги аж кверху задрав… Но тут и Буривою по роже досталося. Отлетел он к стене шершавой, назад потом споро отшибнулся, от летящего в него кулачины ловко увернулся и вметелил по челюсти одному из злодеев, а второму ногою в пах заехал…

И пошла у них там такая драка ярая, что ежели со стороны поглядеть, то можно было даже ахнуть. Пятеро здоровенных вояк с одним витязем храбрым не могли справиться, и даже он их стал было как будто одолевать, ибо из пятёрки ватажников трое уже в отрубоне валялися…

Да тут вдруг взметнул Бурша громилу нападавшего себе на плечи, а потом на вытянутых руках его он поднял и швырнул тушу дебёлую во второго врага, сшибив его летящим телом, словно биткою кеглю. И… И!.. Помутилося вдруг отчего-то в ясных княжьих очах, по мышцам могучим вялая волна у него пробежала; закачался свет-сокол наш ясный, словно на ветру ясень, да в беспамятстве на пол он и брякнулся.

…А как стал он через времечко неизвестное опамятоваться и раскрыл, наконец, слипшиеся свои очи, то обнаружил с удивлением вот что: лежал он, оказывается, в полумраке на полу подвала затхлого, и руки да ноги его мощные цепями были прочными схвачены. Попробовал было обманутый князь цепи те гремящие сгоряча порвать — да куда там! Их, наверное, и сам медведь не порвал бы, не то что скованный и ослабевший юнак.

Горько, ох и горько сделалось у Буривоя на душе! Как комарик, в лапы злодеев он ведь попался! Обдурили его, опоили, гады, какой-то дрянью, и вот на́ тебе — пленённым оказался владыка державный!

А пуще всего то его огорчало, что предал его ни кто иной, как родной брат, коего их общая матушка, так же, как и самого Буривоя, под сердцем своим вынашивала.

Не иначе как на власть княжескую Гонивойка позарился, догадался в тяжких раздумиях старший брат — он же после него первый был наследник княжьей державы!

Три дня томительных в подвал сыроватый никто не заходил, несмотря на крики Буривоевы гневные и на его громкие призывы. Наконец, на день четвёртый, загремели запоры на дверях кованных, и вступили в тёмное подземелье двое. Одним из вошедших был, очевидно, слуга, крупный такой малый с безумными совершенно глазами, а зато вторым оказался, как Буривой того и ожидал, братец его коварный, Гонивойка-предатель.

Хотел было благородный пленник к совести братниной обратиться и язвить ужо её думал словами упрёка жгучего, да потом вдруг передумал. И то верно — разве у подлецов совесть-то имеется? Зряшное ведь дело искать у них то, чего у них нету. Этих негодяев без лишних слов бы — да к справедливому ответу!.

Только вот силы чинить расправу у князя скованного теперь не было.

Осветил Гонивой зажатым в руке факелом избитое и исхудалое лицо брата, усмехнулся он этак презлорадно и вот чего ему сказал:

— Здорово живёшь, бывший князь! Вот тут теперь ты и будешь править! Ха-ха! Крысами, значит, мышами и пауками… Покуда не околеешь здесь, как шелудивый пёс, на соломе на этой трухлявой!. Знай же, братец — теперича я Буянский князь! Я! Я!. А ты, хотя и жив пока ещё, но — нету, нету тебя! Ни для кого, кроме меня, нету!. Мог бы я тебя сразу убить, да только я пятнадцать лет твою особу удачливую возле себя терпел, так что и ты потерпи свою никчёмность столько же!

Раздулся Гонивой от спеси своей нутряной, и будто повеяло вокруг духовной вонью. Сумасшедшая злая радость плясала в очах его тёмно-карих, но мало-помалу она улеглась.

Не понравилось, видно, новому князю каменное спокойствие обманутого им брата…

— Почему молчишь, Бурша? — вопросил обманный князь узника сидящего, — Отчего великому правителю и слова в ответ не молвишь?

Усмехнулся и Буривой в свой черёд, ибо жалкою ему вдруг показалась Гонивоева подлая душонка. Ничего он предателю не ответил, а зато плюнул в его сторону липкою слюною и попал негодяю точнёхонько в его крысиную морду.

Аж перекосило от злобы уязвлённого мерзавца!

Подскочил он к пленнику не сдавшемуся и уж ногою на него замахнулся, чтобы его ударить, да… не нашёл в себе решимости сделать это под немигающим Буривоевым взглядом.

Позеленел Гонька от ярости, заскрежетал он скрипуче зубами, да и выскочил быстро вон, словно из паза гнилая пробка.

А преданный им брат остался бедовать в своём мрачном и страшном каземате.

И потянулись для несчастного пленника нескончаемо-тягучие дни тюремные…

Поначалу-то был он жаждой воли зело преисполнен, и искал князь различные способы к обретению милой свободы. Да только понял он через времечко изрядное, что дело это, как видно, зряшное… Подвал, в котором Буривой томился тоскою неуёмною, невелик был да весьма-то тёмен, и имелось в нём одно-единственное оконце под самым грязным потолком. В первый же день своего заточения Бурша это окно обследовал, вскарабкавшись наверх по стенным камням и ухватившись руками за витые решётки. И увидел он с той стороны вот что: сразу же за стенами толстенными находилось небольшое лесное озеро, окружённое сплошь густым лесом. Холодный, очевидно северный, ветер гнал по озеру волны в сторону каменного здания, и те волны разбивались о стену с тихим плеском…

И думать даже было нечего, чтобы те решётки оконные как-нибудь да сломать — это под силу, наверное, было бы герою лишь какому-нибудь сказочному, а не обычному, хотя и крепкому, парню.

Слуга, раз в сутки приносивший узнику скудную похлёбку и менявший в помещении ночной горшок, как оказалось, был полуидиотом. Его жестокие хозяева отрезали ему за какую-то провинность язык, так что Буривой и парой слов не мог с ним перекинуться. Ну а вдобавок этот молчащий недотёпа был огромным, словно буйвол, и одолеть его в схватке было бы делом трудным. Да и какую пользу получил бы Бурша от этого одоления, если убежать в открытую дверь он всё равно не смог бы, поскольку ножная его цепь была прикована ещё и к железному кольцу в массивной стене.

Буривой быстро худел и заметно слабел. Вонючая непитательная похлёбка и кусок чёрного хлеба с холодною водою были для молодого растущего тела явно недостаточными. Грызущий голод, хоть и притупился со временем, но всё же мучил его неизбывно и постоянно. Кроме того, наступили уже холода, и наш парень отчаянно мёрз в своих жалких лохмотьях, зарывшись от стужи в кучу прелой соломы.

Но воля князя была всё ещё крепка: он твёрдо верил в свою удачу и надеялся на счастливый случай, который непременно должен будет ему представиться, чтобы покинуть навсегда ненавистный и мрачный подвал…

Поначалу Буривой пытался выцарапывать на стене тонкие полосочки острым камешком, таким нехитрым образом отсчитывая прошедшие дни; но как-то раз он тяжело заболел и несколько дней метался в горячке, а когда всё же выздоровел, то потерял он к подсчёту времени всяческий интерес.

Оно, время, было почти однообразно, и каждый новый день от следующего ничем практически не отличался. Чтобы окончательно не ослабеть и не отупеть в тисках забвения, молодой князь заставлял себя делать различные движения и упражнения, используя для этого даже свои тяжёлые цепи. Кроме того, он постоянно проговаривал вслух различные стихи и пел песни, а также беседовал со всякой живностью, какая появлялась в его каземате: с потолочными мелкими пауками, с залетавшими в окно мухами, а также с забегавшими в камору поживиться оставшимися крошками крысами.

Так в тягучей смоле ненавистного плена прошло более трёх долгих лет. Буривой определил это по тому, что три уже раза озерцо сковывало зимним льдом, и три раза оно покрывалось затем обильным ковром из кувшинок жёлтых.

Наступила третья весна. В высоком и страшно худом парне было невозможно теперь узнать прежнего атлетичного молодого князя. Его длинные волосы отросли ниже пояса и, свалявшиеся и грязные, казались тёмными, а не светлыми. На лице у Буривоя появилась небольшая юношеская бородка, а его глаза казались огромными и были исполнены чисто звериным стеклянным равнодушием и душевною мертвящею немотой.

Три раза за прошедшие годы его навещал торжествующий и надменный князь Гонивой. Он сильно растолстел, отпустил жиденькую чёрную бородку, и его чванная прыщавая харя отчаянно просила какого-нибудь кирпича. Обманщик-князь злорадно и безжалостно потешался над униженным братом. Он рассказывал ему об упрочении своей державной власти, о большой толпе прислужников, лизоблюдов и прихлебателей, певших ему взахлёб хвалы и дифирамбы, о молодых роскошных красавицах, собранных со всех земель ему на усладу, и о железном твёрдом порядке, навязанном им народишку буянскому для его же, народишка, вящего блага…

Ужасный вид старшего брата особенно радовал гнусного предателя и заставлял его аж трястись от издевательского смеха. Да, это было для Гонивоя забавой и злобной потехой, ибо смелый и сильный от природы Буривой, превосходивший его всегда и во всём, представал перед ним жалкой на себя пародией.

Бывший герой превратился ведь за годы лишений в отвратительное и вонючее животное.

Единственной неприятностью, коя несколько расхолаживала буйное Гонькино злорадство, было то, что Буривой свои чувства при нём не выражал нисколько. Ну, даже ни капельки не выражал! Он просто-напросто смотрел пред собою безо всякого выражения на застывшем лице, а если и взглядывал на насмешника, то лишь как на какое-нибудь пустое и неинтересное ему место.

Он считал ниже своего достоинства внимать в себя этого спесивого негодяя и заставлял свой опустошённый рассудок вовсе о нём не думать и даже после его ухода о нём не вспоминать. Униженный верижник приучил себя жить одним лишь текущим мигом, и никакие воспоминания или тщетные упования больше не волновали его угасающий разум.

Не волновали почти никогда…

Но пришедшая в очередной раз тёплая и солнечная весна всё же встревожила немного окаменевшее Буривоево сердце. Уже ранним утром его будили весёлые трели окрестных вольных птиц, которые воскрешали в нём надежду на что-то дивное, восхитительное и прекрасное, но потерянное им, очевидно, навсегда. Он слушал витиеватые соловьиные рулады, бессильно лёжа на грязной гнилой соломе, и горькие слёзы текли у него из широко открытых, голубых, как синь неба, глаз.

…За последние полгода своего плена несчастный и одинокий узник подружился с неким маленьким живым существом. Это была крыса, вернее молодая крысиха. Она ничуточки не боялась большого человека, поскольку этот человек частенько одаривал её кусочком чёрствого хлеба, а также грел её у себя на животе, нежно поглаживая её мягкую шёрстку. Буривой постоянно разговаривал с крысой, вернее, он бредил, выталкивая из себя различные слова просто так, ради самих словесных звуков…

Сегодня ему сильно нездоровилось, на тело его и разум накатила ужасная слабость, и он даже не смог заставить себя позаниматься обычной своей гимнастикой. Расслабленный пленник рассказывал притихшей крысе о свободе. О, как прекрасна свобода, шептал он ей, как она мила, радостна и ни с чем не сравнима! Как я завидую тебе, дорогая Леля, искренне произнёс опустошённый Буривой! Ведь крысу он прозвал почему-то Леленой, а сокращённо Лелей. Помнится, в детстве ему нравилась одна боярская дочка; её тоже звали Лелей, но она очень рано умерла, причинив своим безвременным уходом огромное горе маленькому княжичу.

Это было довольно странным, но Буривою почему-то казалось, что небольшое хвостатое существо его прекрасно понимает. Крыса глядела на него своими глазками-бусинками очень внимательно и попискивала вполне даже сознательно.

Потом Бурша впал незаметно в опустошённое забытьё. Ночью его сильно залихорадило, горячий липкий пот скатывался у него по бокам на грязную солому, и какие-то отвратительные зловредные жабы строили ему из дальних углов гнусные и мерзкие рожи…

Это были болезненные видения…

Внезапно он понял, что находится по горло в каком-то топком зловонном болоте. Вокруг квакали зелёные лягухи, и те же самые уродливые жабы нагло лезли ему на голову. Буривой начал захлёбываться противной жижей и рванулся за глотком воздуха из последних своих оставшихся сил. И вдруг… жабы и лягухи шарахнулись почему-то в сторону, а к утопающему витязю плавно подплыла удивительно красивая белоснежная лебедица. Она махнула на князя своими сильными крылами-опахалами, и совсем было утонувший Бурша поднялся при помощи налетевшего ветрищи из гиблой этой трясины, и бережно перенёсся на спасительную для него земную твердь.

Тут он внезапно проснулся. Было раннее тихое утро. В приозёрных кустах начали уже пробовать голос сладкоголосые певучие пичуги. Буривой почувствовал себя значительно лучше. Он глянул рассеянным взглядом перед собой, и его брови полезли тотчас на лоб, поскольку на расстоянии вытянутой руки от себя он узрел свою любимую Лелю. Крыса сидела на полу и довольно глядела на него, а возле её лапок лежала — нет, Буривой не мог поверить своим глазам! — это была пилка, маленькая зубчатая пилка для пиления железа!

Пленник закрыл глаза и сильно зажмурился. Но когда он снова их распахнул, ожидая, что бредовое его видение исчезнет, то увидел, что крысы там больше не было, она бесследно пропала, но пилка — пилка по-прежнему лежала в том же самом месте!

Буривой медленно протянул руку и взял пилку непослушными пальцами. Нет, это был не бред — это и в самом деле была пилка для пиления металла.

Не иначе как таинственная крыса принесла это оружие узников через свою нору в дальнем углу.

Обстоятельства для немедленной и важнейшей работы складывались исключительно благоприятно. Погода, как это часто бывает у моря, вскоре испортилась: подул сильный северный ветер, полил холодный дождь, так что пилить можно было беспрепятственно, особо не опасаясь, что кто-нибудь тебя услышит. Поэтому всё утро и весь день, исключая время короткого обеда, Буривой потратил на трудное, изматывающее, но необыкновенно окрыляющее его дело. Вися на окне на одной своей левой руке, стоя босыми ногами на выступе стенного камня, правой рукой он перепиливал оконные решётки… Кропотливое и нудное пиление далось ему совсем не легко, узнику явно не хватало сил, левая его рука и ноги быстро уставали, поэтому приходилось спрыгивать на пол и подолгу отдыхать, умеряя гулкие удары ослабевшего сердца. Но всё это было сущею ерундою по сравнению с тем светом лучезарной надежды, который снова возгорелся в угнетённой и отчаявшейся Буршиной душе. Густая кровь стучала у него в висках, глаза безумно горели, и необыкновенные упорство и воля вспыхнули во всём его естестве факелом зовущей цели…

К ночи вся подготовительная работа была сделана. Буривой перепилил два толстых прута в окне, так что он вполне мог протиснуться в образовавшееся неширокое отверстие. Массивные обручи на руках и ногах он перепиливать не стал, зато звенья цепей распилил довольно быстро. Между тем совсем уже стемнело. Ветер заметно умерился, а потом и стих совершенно. Буривой вполголоса позвал Лелю. Но его избавительница как пропала, так больше в подвале и не появлялася.

Без всякого сожаления окинув взглядом смутные очертания каменного мешка, принёсшие ему столько мук, молодой князь решительно направился к окну. Вылезть в свободный проём стоило ему огромных усилий, поскольку мышцы, истощённые за годы плена и перетруженные долгим пилением, отказывались его слушаться. Но всё же, спустя несколько минут отчаянного напряжения, беглецу удалось выбраться из подвала наружу.

Воздух свободы был свеж и пьянящ. У Буривоя закружилась голова. Он напряг всё своё самообладание, чтобы не плюхнуться со всего маху в воду, и не поплыть, что было сил, на тот берег. Нет! Так поступить было бы последней глупостью. Насколько он знал по грубым голосам, иногда проникавшим в подвал, наверху, очевидно на башне, несли службу замковые охранники. Поэтому Буривой осторожно и медленно слез по щербатой стене вниз, всего где-то на три аршина, и так же медленно и почти неслышно погрузился в холодную воду. Раньше он плавал очень хорошо, но сейчас, из-за страшной своей слабости и тяжёлых обручей на руках и ногах, он едва мог держаться на водной поверхности. Поэтому, проплыв совсем немного, он решительно повернул вбок, и вскорости его ноги ощутили под собою вязкое илистое дно.

Буривой вышел на долгожданный берег и с беспокойством оглянулся назад. Каменный приземистый замок высился поодаль тёмной мрачной громадой. Ни единого огонька не было видно в его узких бойницах…

Внезапно на башне появился чей-то движущийся силуэт. Охранник! Буривой тут же присел и спрятался за густыми кустами. Сквозь листву он увидел, как часовой постоял-постоял, а потом повернул голову по направлению к озеру, и у съёжившегося в зарослях Буривоя отчего-то зашевелились волосы на косматом затылке…

У башенного таинственного часового были светящиеся пламенные глаза!

К великому счастью, он ничего подозрительного для себя не увидал и через минуту-другую медленно удалился восвояси.

Что же это за замок, подумал в страхе Буривой? Что-то смутно-знакомое зашевелилось в его памяти… Неужели он находится на Запретном проклятом острове?! Неужели он три года провёл в обществе заколдованных мертвецов?!

Об этом небольшом острове, находившемся неподалёку от великана Буяна, ходили жуткие слухи. Поговаривали, что в старину на нём жил один страшный безбожный колдун, а когда он умирал, то в бешеной злобе заколдовал всех своих приближённых и слуг, а затем отравил их всех до единого. Тот колдун провалился якобы в тартарары, а его слуги восстали из мёртвых и стали жить в замке призрачной непонятной жизнью. Всех, кто случайно или намеренно попадал к ним на остров, они старались поймать и тут же сожрать, ну а убить этих существ оказалось невозможно, потому что никакое оружие их вообще не брало.

Сколько мог быстро, пошёл Буривой прочь от этого проклятого места, и через какое-то время он действительно вышел на широкий морской берег.

Лёгкий ветер с морских просторов бодрил душу и свежил кожу. Вдали виднелся несомненно остров Буян, и его скалистые высокие берега манили вдохновенного беглеца к себе неудержимо. Он нашёл на берегу большое сухое бревно, выброшенное туда бурей или прибоем, скользнул вместе с ним в шипящие волны и поплыл по направлению к Буяну, держась за бревно и сохраняя скудные силы.

Когда он, наконец, достиг противоположного берега, радости его не было предела. Спасён! Наконец-то он спасён! Главная надежда и смысл жизни последних его лет были теперь воплощены в дело!

Но едва лишь измотанный до предела беглец вскарабкался кое-как на крутой берег, как смутная, но сильная тревога неожиданно им овладела. В это самое время из-за туч выглянула луна. Она осветила водное пространство между островами и — сердце у Буривоя заколотилось как колокол! — он заметил вдруг большую лодку, отчалившую только что от Запретного острова. Приглядевшись получше, он узрел три неясных фигуры, находившиеся в той лодке, причём один из преследователей сидел, а двое других быстро и сильно гребли. Но главный ужас, властно охвативший Буривоя, был вовсе не в этих заколдованных воинах, хотя он отчётливо видел их пугающие очи, пылающие злобно багровым огнём. Нет, это было не самым страшным, ибо на носу лодки сидело нечто невероятное, похожее издали на чудовищную собаку. Глаза у жуткого зверя были огромными, подобными ярким фонарям; он сидел сначала молча, а потом оскалил свою громадную пасть, в которой торчали тоже светящиеся большие зубы, и протяжно завыл. Низкие, ни на что не похожие звуки таили в себе неотвратимую угрозу. Они раскатились по окрестностям могучей волной и ударили в уши застывшего, словно статуя, Буривоя.

Его сильная, но ослабленная за годы лишений воля дала здесь очевидный сбой. Что-то похожее на неудержимую панику овладело его истерзанной за время заточения душой. Не помня себя, кинулся князь бежать вглубь Буяна, лишь бы быть подальше от моря и от троицы страшных мертвецов с их адской собакой.

Кругом рос сосновый высокий бор. Спрятаться в таком лесу было совершенно невозможно. Буривой хорошо знал, что находится сейчас на небольшом полуострове. Тут везде был один только пустой лес, и вовсе не было жилья человеческого. Никто не желал селиться близ Запретного острова, а и те, кто проживал там ранее, или бесследно пропали после совершённого встарь колдовства или, всё бросив, оттуда вскоре бежали.

Беглый князь невероятно устал. Его ноги отказывались ему подчиняться, они так забились и утомились, что Буривой поминутно падал, запнувшись в горячке бега за кочку или корягу. Отвыкшее от бега сердце до того часто билось у него в груди, что, казалось, вот-вот разорвётся на мелкие кусочки. Но останавливаться и отдыхать было ему нельзя, ибо неумолимые преследователи, очевидно, напали уже на его след и с каждой минутой неотвратимо к нему приближалися…

Ещё недавно так бурно радовавшийся своей удаче Буривой был теперь близок к совершеннейшему отчаянью…

Неожиданно впереди него посветлело. Там, кажется, должна была быть дорога, догадался о проблеске Буривой… Только — чу! — что это? Неужели там огонёк? Измождённый бегун остановился, переводя запаленный бегом дух, и тут вдруг услышал в двухстах шагах позади себя ужасающе громкое и страшное рычание. Стремительно обернувшись, он увидел, как прямо на него мчится эта колдовская собака, и её выкаченные, точно яблоки, бешеные глаза излучали из себя поистине пекельное пламя…

Бросив в перетруженные мышцы последний остаток ничтожных своих сил, загнанный тварью князь кинулся бежать. Он бежал как раненый олень, борющийся за свою жизнь до последнего мгновения!

— Помогите! — хрипло вскричал беглец, — Помогите ради Световита!

Совсем уже близко за собою он услышал тяжёлый топот и шумное дыхание огромного зверя. «Всё! — молнией пронеслось у него в мозгу, — Это конец!»

Обо что-то споткнувшись, Буривой без сил рухнул на землю. Он исчерпал себя буквально до конца и мужественно приготовился к лютой неминуемой смерти.

И вдруг… откуда-то спереди донеслись звуки свирели! Кто-то невидимый и неизвестный играл там весёлую задорную песню!

Позади Буривоя раздался сдавленный стон. Чудовищная тварь остановилась вдруг как вкопанная, не добежав до Буривоя совсем почти ничего. Но потом случилось ещё более странное дело: жуткая агрессивная псина испуганно и виновато заскулила и… стремглав бросилась наутёк!

В перенапряжённом сознании спасённого князя запрыгали огненные светлые зайчики. Он ткнулся лицом в черничный куст и, нырнув в тёмный омут беспамятства, совершенно лишился чувств.

…Много ли, мало ли времени прошло, о том беглец наш не ведал, а только очухался он, наконец, разлепил свои вежды и вот что увидал тогда в мягкой полутьме: в помещении он, оказывается, находился некоем… Лежал Буривой на полу, на бурой медвежьей шкуре, и понял он, что обретается в какой-то неведомой избушке. Помещение внутреннее было махоньким: тут тебе кровать деревянная в углу стояла с подушками да с периной, тут печка топленная торчала посреди избы, а возле окошка стеклянного столик притулился невеликий, и рядом с ним табуреток виднелась пара…

Ощупал свои члены убёгший от смерти князь, осмотрел их вдобавок внимательно — не, ничего, всё вроде ладом… Ран никаких на теле у него не было, а рубище его рваное висело на нём лоскутами, и было всё ещё после купания мокрым. Пригляделся тут Бурша получше — что такое? Никак на столике бересты лежал кусок, а на нём письмена некие были начертаны?

Взял он бересту в руки и вот чего на ней прочёл:

Здравствуй, юный светлый князь!

В баньке смой с себя всю грязь,

Облачись в одёжу нову,

Кушай кашку, зелье пей

И, чтоб быть тебе здорову,

Здесь пробудь ты десять дней.

Раскрыл Бурша двери наружу, из избушки, наклонившись, вышел, глядь — банька малюсенькая неподалёку виднелася, у самого лесного ручья, а сама избушка, из коей он выбрался, стояла посреди круглой цветистой поляны. И до того хатка эта замечательно была сработана да резами всякими оказалась украшена, что диву можно было даться. «Хм, — усмехнулся про себя Буривой, — если бы я в сказки верил, то можно было бы подумать, будто к бабе-яге я попал… Ишь, избуха-то какая ладная! Куриной ноги под нею лишь не хватает…»

Превозмогая сильную слабость, поплёлся он в баню, согнувшись в две погибели, туда захаживает — а она-то натоплена, оказывается, прежарко, и в крохотном предбаннике действительно порты полосатые с цветастою рубахою аккуратно сложенные лежат, а к ним ещё и сапоги добротные в придачу.

Раз пять Буривой в парилочке осиновой попарился, веником берёзовым себя нещадно охаживая, да в ручье неглубоком затем купаясь. Испил он водицы ключевой где-то с полведра и почувствовал, что и снутри и снаружи словно бы очистился совершенно.

Надел он затем одёжу, ему приготовленную, волосы свои длинные гребешком расчесал, подстриг их ножнями до плеч до самых — и пошёл в хату. А возле хаты бочка с водою дождевою стояла. Наклонился над бочкою князь, на своё отражение глянул заинтересованно, и насилу-то себя узнал. Что и говорить, изменился он за эти годы здорово: похудел, конечно, страшно, но и повзрослел явно.

Зашёл он в избу — и сразу к печке. Открывает её в нетерпении, сморит, а там чугунок каши гречневой стоит, его дожидается, да с кашею-то непростою, а с какими-то пахучими травами намешанною. Ну а рядом с чугунком кувшин глиняный постаивал, и в нём находился отвар некий духмяный. Навалился оголодалый князь на кашу и поел её жадно, но не всю, а только долю малую, а то он знал, что сразу-то вредно ему будет обжираться. Затем кружку отвара он выпил не спеша и, не раздеваясь, спать на кровать завалился, ибо сон липучий мгновенно его сморил.

И спал беглец наш прикаянный аж до самого до следующего утра. После же сна крепкого почувствовал он несомненно, что силушек молодецких заметно в его теле и душе прибавилось. Обвёл он глазами зоркими избёнку, глядь — опять на столике грамотка лежит берестяная.

Вот что на ней написано теперь было:

Здравствуй, смелый мой бояр!

Кушай кашу, пей отвар,

Девять дней здесь проведи

И пока не уходи.

Удивился Бурша, плечами пожал. Кто это меня тут привечает, голову он ломает? Ночью ведь спал он до того крепко, что ни звука постороннего ему не померещилось.

Ладно — не ходить, так не ходить… Почуял князь в себе достаточно силы, чтобы по полянке прогуляться, косточки свои поразмять. А чтобы зазря не скучать, нашёл он в углу палку дубовую суковатую, да и принялся с нею упражняться, навыки свои воинские понемногу вспоминая…

Так прошло ещё восемь дней. Каждое утро Буривой находил в печке для себя еду приготовленную, в кувшине ароматный отвар — а кто здесь по ночам кашеварил, ни сном, ни духом он не ведал, и даже о том не догадывался…

Наконец, в ночь последнюю, порешил наш воин бравый устрожить всё-таки загадочного хозяина. Не стал он на ночь отвара пить, потому как заподозрил, что сей отварец снотворное действие на него оказывает. И то верно — ну будто бы в яму глубокую Буривой проваливался, когда вечерами из кувшина-то хлебал.

И вот лежит князь с очами приоткрытыми и ко всему-то прислушивается…

Вот мышка по полу пробежала, вот мотылёк в оконце крыльями заколошматил, а вот сыч невдалеке закричал — а хозяин и не думает показываться…

К тому времени и утро почти настало. Стал героя нашего сон липучий одолевать, и так его в конце концов сморило, что взял он и забылся — в омут сна нечаянно провалился. И вот спит он себе, почивает и слышит сквозь сон, что кто-то песенку рядышком напевает. Навроде как девушка пела там молодая…

Проснулся князь ото сна, один глаз приоткрыл, глядь — утро уже стоит раннее, а возле окошка за столом девушка сидит красоты неописуемой: невысокая такая, ладная, лицо у неё премилое, глаза голубые, а светлые волосы в толстую косу заплетены. Одета незнакомка была в сарафан васильковый, а на голове у неё красовался розовый узорчатый кокошник. Пела девушка не очень громко, и таким удивительно мягким и приятным голосом, что Буривой даже заслушался. Про небо лазоревое дева пела, про солнышко ещё красное, про светел наш месяц, да про частые звёздочки… А того, что может услышать её спящий князь, она ничуточки, очевидно, не боялась, потому что считала его усыплённым надёжно при помощи своего сонного снадобья.

— Кто ты, краса ненаглядная? — воскликнул, наконец, Буривой, на локте приподнимаясь, — Как имя твоё, хозяюшка моя ласковая?

— Ах! — вскрикнула девица, рукавом заслонившись, — Нешто ты не спишь? Ой же, лишенько — нельзя тебе меня видеть-то! Да ты и не видишь, княже — ты просто грезишь наяву!

Подхватилась она прытчей прыткого на резвые свои ноженьки, стремительно к дверям кинулась и вон выскочила. А затем лишь хлопанье чьих-то крыльев снаружи раздалось…

Выбежал из избушки и ретивый князь. Смотрит, озирается — а девицы-то и след простыл. Лишь горлица по-над берёзами мелькнула, улетая — и тишина…

«Ах, как же жалко, что девушка сия меня испугалася! — подумал Бурша раздосадовано, — До чего она мила, до чего пригожа — в жёны для меня такая пава гожа. Ничего-то я не пожалею, а её найду. Слово в том крепкое себе же даю!»

И отправился он тотчас восвояси, прихватив с собою хлеба буханку да дубовую свою палку. Ну а за те десять дён, что в избушке он прохлаждался, до того силушек могутных князюшка наш набрался, что готов был не идти он, а даже лететь…

Вскорости выбрался Бурша из лесу, огляделся окрест и понял, что он, оказывается, в маленьком лесочке все эти дни гостевал. Лесок же этот на мысе Буяновом произрастал, как раз напротив островка Заколдованного. «Что за наваждение? — удивился озадаченный витязь, — Я ж в этом лесочке ранее часто охотился. Не было тут избушки никакой!.»

Вернулся он быстро на прежнее место, да вот же незадача — сколько он ни искал, а волшебной поляночки так и не разыскал: пропала она бесследно, словно тут её никогда и не было.

Делать нечего, вернулся Буривой на дорогу неторную да по ней и побрёл. Порешил он в город незамедлительно пробраться да с этим предателем Гонькой по справедливости разобраться. А путь до Арконы был ведь неблизким. И вот шёл князь свободный по дорожкам окольным, шёл и видит, что в его княжестве неладное что-то произошло. Селеньица окрестные захирели, обезлюдели, поля с огородами бурьяном лопушастым позарастали, а людишки остатние хмурыми да боязливыми стали.

И что за беда на остров Буян нагрянула?

Надо мне это дело скорей разведать, твёрдо решил раздосадованный князь. А чтобы лишнего внимания к себе не привлекать да несчастья на себя не навлекать, поизмазал он в грязи платье своё чистое, волосы на голове взлохматил этакой гривой, да пылью вдобавок ещё умылся. А сапоги снял и в сумку затолкал, поскольку его ноги за время заключения так огрубели и закалились, что по любому тракту идти они годились. Ну а на рожу Буривой выражение нацепил подурнее, будто бы он не в разуме находился, а был чуток не в себе…

По дорожке-то разный народец ему попадаться начал, и пеший, значит, и конный, но никто и не думал цепляться к плетущемуся по ней идиоту…

А зато у Бурухи ухи ведь были на макухе: то там, то сям он какое слово услышит, да всё на ус-то себе и намотает живо. И понял он вскорости, что за те годы лихие, покамест он в подвале своём маялся, в его стране законной, оказывается, весь строй наоборот поменялся. Гонивой-то, подлец, пару войн развязал на материке, да не простых стычек, а затяжных весьма да кровопролитных. Вот в тех войнах многое множество народишка и поубивало. Да ещё к тому вдобавок поборы он ввёл драконовские, чтобы казну свою оскудевшую поднаполнить. И дружину себе он лихую завёл, в большинстве не местную, а зарубежную: всех, кажись, лиходеев да разбойников отовсюду собрал, и теперь сей сброд сделался его охраною.

Сильно не по душе Буривою услышанное им пришлось. Ну да делать-то было ему нечего — плетью ведь обуха не перешибёшь. Нужно было ныне терпеть это положение незавидное, а там уж как бог даст, да куда судьбинушка вывезет…

Под вечер пришёл Буривой в одно махонькое сельцо и попросился в крайнюю избу на постой. Люди оказались там гостеприимными, и его переночевать они пустили. Ну, Бурша особо-то дурня в избе не валял — чего ему было перед бедняками этими комедию зря ломать? Жили там старик со старухой, у коих внучка была, по имени Малюта, девка годов пятнадцати на вид, ладная вся такая и миловидная. Сказал им Буривой, что в город он идёт, к родственникам, а те ему про себя поведали, что родители Малютины погибли в войне, и теперя им, старым, приходится одним воевать со всякими житейскими неурядами.

Поснедали они пищею скудною — щами пустыми, и Буривой ещё хлебца, с собой взятого, им подкинул, а то его в доме, противу тамошнего обыкновения, ни куска даже не было. А как стемнело, то легли они кто где дрыхнуть, а гостю на полу хозяева постелили, на тюфяке мякинном. Бурша-то с дороги подустал и заснул поэтому моментально.

Да только спал он недолго. Как заколотит кто-то среди ранней ночи в дверь кулаками, как загорланят снаружи наглыми весьма голосами:

— А ну-ка, такие-сякие, открывайте нам живо! Пущай Малютка с нами погулять выйдет!

— Ой ты, лишенько! — воскликнула старуха приглушенно, — То ж Гуляй с Буданом пожаловали, старостины сынки лядащие! Опять нашу Малюту будут они тиранить да донимать!

Позамешкались старики, открывать они не хотели, а Малютка так и вовсе как белуга заревела. А эти двое охальников пуще прежнего распоясалися:

— Эй, Малюта, — они заорали, — выдь-ка на час, погуляем! А ежели не выйдешь да в дому останешься, так мы крышу вам тогда подпалим!

Стала Малютка лихорадочно одеваться, дабы эти негодяи и впрямь крышу им не подожгли. Но едва она дверь входную быстро отворила, как Буривой с лежака своего споро поднялся и, деваху отодвинув к такой бабушке, наружу-то — шасть.

Глядь — пред ним два плюгавца-пацана стоят, близнецы вроде на рожу, по видону где-то лет шестнадцати эдак с гаком. Харри у них были самоуверенные и довольно-таки пьяные от выпитой, видно, браги.

— Кто такие?! — гаркнул на них наш витязь голосом рассерженным, — Пошто здесь бузите да честных людей будите?!

Те, вместо слабой девахи ладного парня пред собою увидав, от неожиданности ажно окосели. А потом один из них осмелел и в свой черёд вопросец киданул:

— А ты сам-то кто будешь, а, малый незнаемый?

— Я ейный брат! — ещё сердитее Бурша гаркнул, — Чего надобно, спрашиваю?

— Да это… погулять мы малость хотели, — нерешительно второй близнец прогундел, — С Малюткой оно ведь веселее гулять-то…

— Ах, вона чо! — взгорланил в негодовании князь, — Погулять, значит, дюже хоцца!.

Да — цоп обоих лоботрясов за ухи! Крутанул их безо всякой жалости и вверх на пол-локтя задрал.

— Ой-ёй-ёй! Отпусти, паря! — заскулили в один голос оба негодяя, — Оторвёшь ухи-то на фиг!

Попытались они было из Буршиных рук-клешней повырваться — да куда там! Как словно два щенка они оказались пред волкодавом!

Попёр их Бурша к околице, при том приговаривая:

— Придётся вам, братовья, чуток со мною погулять! А моя сестра не для вас, раздолбаев нахальных!

А как вывел он их на улицу, то за шкварники живо перехватил и так тряханул знатно, что у болванов зубы даже заклацали.

— Ну вот что, близнюки шкодливые, — суровым тоном витязь им выговорил, — Чтоб сюда более носу не совали, ясно? За Малюту вы теперь оба предо мною отвечаете. Если хоть волос с её головы упадёт, то вам сильно за то не поздоровится! Врубэ?!

Гуляйка с Буданкой головами быстро закивали и вразнобой согласно с данным указанием забормотали. Хмель же из их головёшек пустых вмиг повыветрился. А Буривой от себя их поразворачивал, да таких пендюлей им по очереди под зад засобачил, что те отскочили от него, словно мячики, да и задали по улице стрекача.

Только их наш князь и видал.

Возвернулся он в хату тотчас и, не слушая от хозяев благодарности, завалился на свой тюфяк, где и заснул сном богатырским почти что сразу.

А утром рано встал он ото сна, у колодезя быстро умылся и в путь-дорогу заторопился. Шёл-шёл, топал-топал и к полудню пришёл в одно большое село, называемое Белица. Оттуда до Арконы было с полдня всего пути. Прошёл Бурша по улице главной вперёд, смотрит — толпища на площади в центре села собралась в числе немалом. Он — туда, глядь — ёлы-палы! — никак судилище там происходило над неким схваченным старцем? Пригляделся Бурша повнимательнее — а то ж Богумира-слепца судили, великого мастера-гусляра и всенародного певца-сказителя!

Протолкался Буривой поближе к серёдке и видит, что на площади находится дружина вооружённая, а на дубовом резном стуле восседает бояр какой-то незнакомый, на вид дюже уж грозный и на рожу превесьма жестокий.

— …таким образом, — драл горло один из воев, глашатаем видимо назначенный за глас свой зычный, — бродяга Богумирка признаётся виновным во всём целиком и полностью! За свои непотребные песенки супротив княжеской власти приговаривается сей горлопан… — и воин сделал внушительную паузу, обведя притом присутствующих злобным взглядом, — к ста ударам карающего хлыста!

По толпе прокатилась волна возмущённого ропота, воплей и ора.

— Да разве ж можно так над древним стариком измываться! — послышался из гущи людской голос несогласный, — Ведь он же точно брыки откинет от ста ваших горячительных!

А главный боярин тут с места своего привскочил и, шаря по толпе полыхающим взором, завопил громко:

— Это кто ещё там пасть свою разевает, а?! Может, умник, ты сам за старого охальника спиняку свою подставишь?! Я на такой обмен согласный! Давай, иди сюда!.

Недовольный селянин сразу же завял и сник, а толпа опять загудела, но уже не возмущённо, а как-то примирительно.

— Тогда, может, кто другой желает? — продолжал боярин к публике обращаться, — Милости просим — скамейка для храбреца уже готова!

— Кто это такой, а? — спросил Буривой у отрока, который стоял рядом с ним и от бессилия заламывал свои тонкие руки, — Как имя у сего бояра наглого?

Что-то в своём войске такового он ранее не видал, а он всех до последнего своих воинов в лицо знавал.

— Да это же Борзан, подручный княжеский, — повернув к Буривою залитое слезами лицо, ответил отрок, — Лютый он зверюга, а не человек!

— А тебя как зовут, парень?

— Светолик я, Богумиров поводырь, — назвал паренёк своё имя и обречённо махнул рукой, — Эх, пропал деда Богумир! Говорил же я ему — не надо петь эту песню крамольную да злить этих волков, да разве ж он послушается!

С детских лет знал Богумира Буривой. Да и как его было не знать, когда он был знаменитейший на всю округу весельчак, певун и балагур. Был Богумир слепым от рождения, но сердцем чист и непорочен, поэтому духовные его очи зрели куда как зорче, телесных иных глаз. Его и Уралад привечал весьма, поскольку дюже охоч был батюшка-князь до пения умелого и до гусельной звонкой игры.

«Эх, что же делать-то мне? — в некотором замешательстве подумал Буривой, — Ведь запорют они старика, ей-ей ведь запорют!.» Оценил он быстро окружающую обстановку и с огорчением понял, что ему одному, да ещё невооружённому, с отрядом дюжих ратников будет не справиться. И на народ подавленный надежды никакой не было, поскольку не те это были люди, что прежде, совсем не те…

— Э-э-э! — взгорланил тут Бурша дурным голосом, — Я желаю, чтобы меня выпороли! Ага! Заместо хрыча старого!

— Ты что, совсем что ли дурак? — недоумённо уставился на парня Борзан, — Ведь со скамьи после порки не встанешь…

— Сам ты дурак! — заорал на него Буривой, глаза выпучив, — Ты Борзайка-дурак, поскольку у тебя ни совести, ни стыда отродясь не бывало! Ха! Борзайка-дурак, Борзайка-дурак!.

И он стал язвительно улюлюкать и пальцем на бояра принялся показывать, чтобы уж ни у кого сомнения не оставалось, кто тут, в самом деле, дурак…

А поступил наш князь эдак нагло-то специально. Чтобы, значит, вывести гневливого боярина из себя да отвести стрелы его ярости от связанного старца.

— А ну — взять этого мерзавца! — приказал своим подручным Борзан, — Раздеть его — да на лавку! Я ему покажу дурака!

Налетели тут на Буривоя воины исполнительные, рубаху с него живо они скинули и, подведя к лавке, на ней его вмиг и разложили. Руки и ноги скрутили ему палачи верёвками прочными, а поскольку приговорённый продолжал обзывать главного бояра обидными словами, треснул один из воинов Бурше кулаком по маклыге, отчего тот сразу же и призатих.

— Начинай! — скомандовал злорадно Борзан, — Устройте сему нахалу баню кровавую!

Свистнул над Буривоем распластанным хвост бича, и багровая полоса вздулась у него тотчас на лопатках.

— Борзайка-дурак! Борзайка-дурак!. — продолжал избиваемый кричать, а двое здоровых воинов поочерёдно спину ему принялись полосовать…

Боль от кручёных хлыстов была неимоверная, но Буривой терпел. Ругаться он вскорости перестал и, стиснув зубы, только головою кудлатою при каждом ударе мотал…

Перепуганный же народ, как всегда, безмолвствовал.

— …Двадцать пять, двадцать шесть, — отсчитывал количество ударов один из бояровой охраны, — двадцать семь, двадцать восемь…

Буривой истекал жарким потом. Его крепкая мускулистая спина постепенно становилась красною. Во многих местах белая его кожа лопалась, и из багровых стежков сочилась красная кровушка…

Но князь не стонал и не вскрикивал от боли. Ещё крепче стиснув зубы и собрав свою волю в кулак, он во что бы то ни стало решил не вопить и не визжать, а стойко и крепко наметил держаться…

Мгновения тянулись долгими минутами, а минуты казались часами…. Буривой уже ничего не соображал, он почти потерял сознание, а перед его глазами вертелись и крутились красно-розовые веретена…

— …девяносто девять! Сто! — отсчитал палач последние назначенные удары. По толпе прокатился вздох облегчения. Ещё бы — этот мужественный парень не умер под градом жестоких ударов, он до самого конца бесчеловечное мучение выдержал и спас тем самым бедного старика.

К поникшему и изнемогшему от бичевания Буривою подошёл неспешной походкой начальник Борзан. Он ухватил избитого парня за волосы и заглянул ему в самые затуманенные глаза.

— Ну, так кто из нас теперь дурак? — насмешливо ухмыльнулся бояр, — Ты — али всё же я?

— Бо… Борзайка-дурак, — еле слышно выдавил из себя обессиленный князь и даже плюнул в харю гада кровавой слюною.

— Ах, та-а-к! — отскочил тот назад, утираясь, — А ну — полсотенки ему всыпать вдобавок! Ну! Начинай давай, лупи!

Раздался очередной свист, и кнут ожёг испоротую спину Буривоя.

Пытка продолжалась с прежним остервенением…

Две дюжины ударов успел отсчитать Буривой в своём воспалённом разуме, а затем ткнулся он головою в лаву и потерял сознание.

…А очнулся он под вечер где-то. Лежал израненный князь на животе в каком-то прутяном шалашике, и чуял он, как некто втирает ему в спину снадобье остро пахнущее и бормочет при том лечебные заклинания…

Боль была уже вполне терпимой, хотя члены Буривоевы силу прежнюю ещё не набрали и находилися покамест в беспомощной весьма слабости.

— Где я? — хриплым голосом вопрсил князь, пытаясь на локте хоть чуть-чуть приподняться.

— Лежи-лежи, отдыхай, — раздался позади него голос властный, Богумиру явно принадлежащий, — Дай снадобью целящему в раны твои впитаться…

— Здравствуй, дед Богумир! — поздоровался Бурша со сказителем, — Рад слышать тебя я опять. Али не узнал ты меня?

— Как не узнать, княже Буривой, — ответил ему старец слепой, — Поначалу я даже не поверил, что это ты. И то — подрос ведь за годы пролетевшие, изменился ты сильно. Экий вон молодец-то, гляди, вымахал! Ну, да другие, может, тебя и не узнали, а от нас, от слепых, трудно ведь утаиться. Наши руки позорчее ваших глаз-то будут, ага… Ну-ка — на бок тихохонько поворачивайся…

Кряхтя и морщась, Буривой опёрся о локоть и медленно перевернулся на бок. Перед ним на корточках восседал представительный седовласый старец в белой рубахе, вышитой красными цветами и пышной зелёной листвой. Его незрячие глаза были направлены куда-то вбок, а лицо, как всегда, было ласковым, не скрывавшим внутреннего веселья.

— Спасибо тебе, князь, что спас ты меня от смертельного наказания! — торжественно возвестил Богумир, — А то бы помер я на той лавке, не сдюжил бы ярого бичевания…

— Да ничо, что там, — махнул рукою Буривой, и вновь скривился от саднящей боли, — Я ить бугай молодой. Не барышня чай какая… Заживёт моя шкурка как на дворовой собаке…

И тут он вспомнил, что отвар у него в баклаге должон был ещё остаться, коий ему его спасительница загадочная в кувшинчике приготовила. Находившийся неподалёку Светолик тут же принёс его сумку. Отвар, к счастью, и в самом деле ещё там был. Выпил его болезный князь до последней капельки и как-то вдруг сразу почувствовал он себя значительно справнее.

Рассказал он внимательно слушавшему его старцу обо всех своих злоключениях, а тот, ему внимая, ничего не говорил и лишь головою ободряюще покачивал.

А когда Буривой позакончил свой рассказ, Богумир подумал маленько и вот чего высказал:

— А ведь провели тебя тёмные души, князь, — и по колену он Буршу вдарил, — Обвели вокруг пальца, как телка на верёвочке. Да-а… Трудновато нам теперь будет всё в обрат-то вернуть — да надо! Али мы с тобой не славяне?! Духом своим не славные?!

И поведал он взгрустнувшему чуток Буривою вот что:

— Гонивойка лишь по телу братом тебе приходится, а душонка у него дрянная да поганая. Ежели хочешь знать, так он сам себе хозяином вовсе и не является. Да! Колдун страшный Мардух истый его господин! Гонивойка же — это так, подстава, холопская низкая душа…

— Мардух? — удивился непритворно Буривой, — Что-то я об этаком колдуне ранее не слыхивал. Что это ещё за ночной такой филин?

— Во-во! — усмехнулся Богумир задорно, — Именно филин! И уж точно ночной, сиречь тайный… Он же, гад, на острове Заколдованном обитает. Это ты у него три года в мешке каменном гостевал… Зачем ему нам, людям, на глаза показываться? Он скрытно, по думкам летучим человечками управлять насобачился…

— И как же его, стервеца, одолеть, а, деда Богумир? — с явным интересом в голосе Буривой вопросил, — Как к ответу чёрта призвать за его злые дела?

Посуровел весёлый гусляр, и головою в раздумии он покачал.

— Трудное это дело, парень, ох и трудное! — наконец, он воскликнул, — Непросто нам будет раздавить этого паучару… Одно лишь я знаю: говорят, за морем сестра его проживает, Маргоною величаемая, тоже ведьма, говорят, немалая. Бают, что враги они с Мардухом страшные. Так вот, у энтой каракатицы якобы оружие имеется супротив старшего братца, но что оно из себя представляет, того я, увы, не знаю…

Поговорили они ещё малость, и сильно наш князь умученный захотел вдруг спать. Лёг он животом на подостланную циновку, веки мгновенно слепил да сном глубоким и забылся.

А наутро — вот же, право, чудеса! — открыл Бурша глаза, и до того бодро он себя вдруг почувствовал, что ни в сказке об этом рассказать, ни борзым пером описать. Видать, снадобье Богумирово подействовало, а может, и отвар волшебный, а ещё может, что оба они подействовали вместе.

Подскочил Бурша на ножки свои резвые, из шалаша тут же выбрался и видит, что Богумир со Светоликом у костерка посиживают и кашу в котелке доваривают.

— Ну-ка, милок, — обратился Богумир к Буривою, — дай-ка я спину твою обследую…

— О, ничего, добре, — добавил он через времечко недолгое, ощупав и огладив широкую спинищу Буривоеву, — А и действительно ведь зажило, почитай и следа от ран не осталось…

Поблагодарил обрадованный князь старого мудреца за его справное врачевание, да и сели они втроём кашей завтракать. А после того, как поели, порешили они каждый в свою сторону податься: Буривой — в Аркону, на свидание с вероломным братцем, а Богумир со Светоликом — на материк, от греха, как говорится, подальше…

Ну а перед самым расставанием снял слепой ведун у себя с шеи шнурок с какой-то свистулькой и Буривою в ладонь её сунул.

— Это мой подарочек тебе, князь, — сказал он с улыбкой радостной, — Не простая это свистулька, а волшебная. Коли станешь в неё свистеть да дудеть, то сразу же на зов её пчёлы, осы, да оводы со слепнями слетятся. Слетятся и начнут жалить всех подряд безо всякой жалости. А того, кто свистит, они не тронут. Так что это тебе оружие тайное даётся супротив грозных твоих ворогов…

Поблагодарил Буривой старика искренне, до самой земли ему поклонился, потом в объятиях его стиснул, да и в путь, не мешкая, пустился. Идёт по дороге торной и мозгует, как бы ему свидеться побыстрее с подлецом Гонивоем. А кругом-то поля просторные… Луга травные… Одуванчики колышутся жёлтыми своими головами, а от них запах струится медвяный да сладкий. Солнышко яркое с неба ярко светит, и жаворонок поющий князя сверху приветствует. Радостно князю нашему после темницы треклятой на воле-то было оказаться, так что идёт он, поёт да вкруг себя поглядывает.

И прошёл он таким маршем кусок превесьма изрядный. Вот-вот надлежало уже и Арконе вдалеке показаться… А тут слышит ходок наш спешащий, что кто-то позади его скачет. Обернулся Буривой, пригляделся зорко — да ёж же твою в корень! — а это, оказывается, боярин Борзан едет со своей кодлой! Отряд с ним был ратников, человек эдак с двенадцать, все, несмотря на жару изрядную, облачены были в кольчуги и в латы, и вооружены, что называется, до самых зубов.

Это они, гады, боялися, видимо, своего народа. Да и какого там своего — не было ничего своего и родного у этого сброда.

Убежать Буривою было уже поздно. Да и не стал бы он никуда убегать — не тот у него был нрав да характер. А эти негодяи уже тут как тут нарисовалися. Догнали они его и в кольцо плотное взяли.

— Опа-на! — воскликнул удивлённо Борзан, — Да никак это наш дурак! Уже оклемался? Вот так-так! И чудесные же дела…

И он в зловещей ухмылке рожу себе оскалил.

— Послушай, боярин, — обратился к нему один из ратников, тот самый, который Буривоя хлыстом яро хлестал, — а ведь он по приметам на того малого смахивает, коего мы на прошлой неделе везде искали. Ну, на самозванца того опасного…

— Ага, точно, — согласно покачал башкою Борзан, — И как я сам об этом не догадался? Эй, ты, дурак — как звать-то тебя? Отвечай!

Для пущей строгости он ткнул Буривоя в плечо копьём. «Да, — подумал тот с сожалением, — видать, и впрямь я попал… Что ж делать-то, а?.»

И тут ему свистулька Богумирова вспомнилась внезапно.

— Как меня зовут, я сам ведаю, — ответил он боярину дерзко, — Тебе о том знать покамест будет рано…

— Это почему же рано? — усмехнулся Борзан, превосходством своим над босым пешеходом упиваясь, — Для меня ничего не рано и ничего не поздно, а всё только лишь в самый раз. Ха! А ну, молодцы — свяжите этому наглецу руки да привяжите его к седла луке. Пускай до города пробежится, как заяц, а там мы ужо найдём способ, как язык ему развязать!

— Рано радуешься, Борзайка-дурак! — воскликнул тогда Бурша в негодовании, — Это не я у тебя побегаю, а ты сам у меня сейчас зайцем станешь!

Сунул он свистульку себе в рот, да и засвистал в неё презвонко. И до того громким и пронзительным был у неё звук, что даже кони от неожиданности всхрапнули и в страхе прочь отпрянули.

Сначала-то вроде ничего не произошло. Пара пчёлок с полей, зудя пронзительно, мимо лишь пролетели. А потом и началось, да такое, что посмотреть на это было любо-дорого! Примчалась вдруг молниеносно пчела одна возмущённая да — бац! — прямо Борзану в глаз она и жиганула!

А за первой вторая, третья, десятая, двадцатая… Целые рои с полей окрестных взметнулися — и давай всю банду вместе с конями куда ни попадя жигать да жалить. Заорали мерзавцы не своими голосами, замахали они руками, словно ветряками в ураган, а кони их заржали что было мочи, и бешено понеслися прочь.

А Буривою зато хоть бы хны! Не тронули его совершенно взбешённые те рои, пожалели его, пощадили, покорились они свистульке волшебной силе…

Проследил князь со вниманием злорадным, как оголтелая вооружённая банда стремительно от него стрекача задала, а потом свернул он быстрёшенько в лесок и далее пошёл по лесным извилистым тропкам. Благо, места сии он ведь сызмальства знавал, а с тех пор, как он для всех пропал, ничего в округе, в общем-то, не поменялося радикально.

В мозгу у Буривоя уже созрел планец, как ему в родную Аркону поскорее бы попасть и, в то же самое время, в лапы захватчиков его законной власти не попасться бы.

Дело в том, что из княжеских палат за пределы города вёл тайный подземный ход. Об этом ходе знал лишь правящий в Арконе князь, и больше не знал никто. Батяня Уралад, когда Буривой уже отроком умным стал, этот ход ему как-то показал и строго-настрого запретил о нём кому бы то ни было рассказывать, даже и младшему брату. Этот ход давным-давно предки их предусмотрительные отрыли, чтобы в случае крайней нужды, в последнем, как говорится, случае, когда обложат их город врагов тьма-тьмущая, осаждённых людей наружу вывести было б можно.

А вот уже и сама Аркона на горизонте показалась… Радостно забилось сердце князя, когда он столицу свою вновь увидал. Но и печаль в душе его разлилась тоже, потому что ныне-то он был низложен…

Бурша твёрдо знал, что его уже вовсю ищут. Поэтому он влез на огромный дуб, ему с детства ведомый, и спрятался там в потаённом глубоком дупле. И точно — послышались вскорости голоса людские, и понял спрятавшийся бывший правитель, что это воины Гонивоевы в его поисках тут рыщут.

К счастью, дупло с земли было незаметно. Отсиделся там Бурша до самого вечера, а как стемнело, то он с дерева слез и пошёл к колодцу одинокому, где был устроен в подземелье потайной вход. Внимательно оглядевшись и ничего подозрительного не заметив, ухватился Буривой за колодезный журавель, да и стал вниз-то спускаться…

Ага, вот и дверь, в стенку вделанная! Отворил он её, вовнутрь открыл и оказался в тёмном, хоть глаз коли, подземелье. Благо, на стенах факелы оказались воткнуты, для ходоков приготовленные. Высек Бурша огня из кремня и кресала, запалил первый попавшийся факел и побрёл вперёд по проходу каменному…

Минуток с пятнадцать он по лазу тому пробирался без лишней спешки и, наконец, глядь — показалась впереди каменная витая лестница. Вела она прямиком в покои княжеские и оканчивалась махонькой незаметной дверцей, замаскированной с той стороны так, что её вовсе не было заметно.

Добрался Буривой до этой двери, факел потушил и с бьющимся сильно сердцем её чуток приоткрыл. Смотрит — Гонивой возле стола дубового спиною к нему сидит и на пергаменте что-то вроде как пишет. «Работает с документами, паразит!» — догадался Бурша и аж внутри взбеленился. Медленно, без скрипа и шороха, открыл он дверцу пошире, на пол ступил, дверь за собою закрыл и на цыпочках двинулся прямиком к Гоньке.

— Здравствуй, пресветлый князь! — воскликнул он зычно, к предателю вплотную приблизившись.

А тот как от неожиданности подпрыгнет! Обернулся он назад стремительно, перо гусиное из рук повыронил и… вдруг радостно и ликующе лицом осветился!

— Бурша! Братуха! Дорогой ты мой! — завопил он не своим прямо голосом, — Наконец-то ты вернулся! О, боже — счастье-то какое!

Вот всё что угодно Буривой готов был от Гоньки услышать, но только не этот радостный визг. Он даже слегка опешил и на месте застыл от неожиданности. А Гонивой уже к нему подскочил и ну его в объятиях своих сжимать да тискать…

— Стой, Гонивой! Стой, подлый брат! — придя немного в себя, вскричал истинный князь и, отстранив негодяя от своей особы, встряхнул его весьма здорово, а затем закорил его в сильном негодовании: Не ты ли меня посадил в тот мрачный подвал? Не ты ли ко мне в гости приходил и изгалялся там надо мною? Не ты ли власть мою законную вероломно себе захапал и правду исконную в стране нашей попрал? Отвечай же, гад! Отвечай!.

Ни тени замешательства, стыда или горького раскаяния не промелькнуло на лице Буршиного брата. Наоборот — оно всё сияло от несказанной радости и счастья…

— Нет, нет и нет! — завопил Гонька восторженным голоском, — Разве ж ты ещё не понял, что колдовством лихим был оморочен? Я тут тебя в нетерпении ждал, брата, значит, своего смелого и любимого, и искал я тебя везде, и награды за весточку о тебе сулил всем великие! Ну, а если ты где-то образ мой нехороший видел — так то не я ведь был-то, а злой морок тебе привиделся. Да!

Буривой уже ничего толком не понимал. До того искренним и радостным было поведение его брата, что душа князя прямая явно подрастерялася. А Гонивой той порою за руки его берёт, на креслице шикарное ласково усаживает, мчится к столу стремглав и из бутыли вина в два кубка златых наливает.

— Теперича снова ты у нас князь, а вовсе не я! — взахлёб Гонька загорланил, — Сей же час объявим мы об этой великой радости! А сейчас выпьем же давай, брат, за доверие между нами полное да за любовь нашу братскую! Твоё, Буривой, здоровье и счастье!

И Гонька отпил из кубка немалую толику.

И Буривой тоже кубок свой машинально пригубил. О, вино в нём оказалося превосходным! Давненько уж Бурша, акромя воды и отвара, ничего-то другого не пивал. Взял он и осушил свой кубок неспешно до самого дна.

Ну а Гонька к столу дубовому тогда вернулся, из маленькой бутылочки в другой кубок себе плеснул, выпил немедленно сиё зелье, запил из бутыли его винцом, и обернулся к брату с другим уже совершенно лицом, на коем играло презлое веселье.

— Ха-ха-ха-ха! — громко он расхохотался, — Провёл я тебя, братец — как словно олуха, тебя я околпачил! Баюшки-баю, бывший князюшка — вовек не видать тебе властительной моей шапки!

Вскочил тут на ноги разъярённый Буривой, да в ту же минуту и покачнулся он, словно пьяный пастух на лугу. Пред глазами у него поплыло всё, закачалося, и изображение подлого брата рассеялось постепенно в его очах, будто в тумане.

Свалился он тогда на пол, будто подрубленный, и беспросыпно там моментально заснул.

…А проснулся Буривой оттого, что почуял он, будто его укачивает. Сначала-то ничего понять он был не в силах, поскольку не видел буквально ни зги, а потом дёрнулся он мощно и — ёж твою рожь! — руки-ноги у него вдруг связанными оказались, а сам он не иначе как в мешок некий был посажен. И шум волн морских, ударявших в борт лодки, послышался явственно, а также плеск вёсел, производимых сидящими в лодке гребцами…

— А-а, оклемался, чёртов самозванец! — послышался совсем близко голос чей-то знакомый, в котором Буривой признал голос боярина Борзана, — Это ладненько. Как раз и смерть свою позорную полностью осознаешь, нахал!

Ощупал Борзан грубым образом тело князя и выпростал затем голову Буривоя из холщового мешка. В ярком свете факела боярская рожа выглядела страшно и одновременно очень смешно, ибо была она сплошь опухшею от десятков жал славных ядоносных пчёлок.

— Ха-а! — усмехнулся Буривой, глядя на этого урода, — Знатно тебя моя пчелиная рать приласкала, змеиная твоя душа! Ужо на медок более тебя не потянет, Борзайка ты дурак!

— У-у-! — замахнулся на князя факелом освирепевший вояка, но ударить и глазом не моргнувшего пленника почему-то не осмелился, — Моя б воля, ты бы, княжеское отродье, подыхал у меня долго — да вишь нонешний-то князь утопить тебя повелел в пучине, словно кота какого паршивого. Он сказал, что ты, мол, знаешь, за что тебе такая от него кара…

И вспомнил тут Буривой, как в детстве ещё далёком подлец Гонька утопил в пруду котёнка его любимого, а Бурша за это дело негодяя поколотил крепко. Ох, тот в истерике и ревел, да отомстить ещё ему грозился за побои сии справедливые!

Вот, значит, подошла и месть Гонивойкина — утопят его сейчас в море, как шкодливого беспомощного котёнка…

Ну, да делать-то было нечего — умирать, так умирать… Семи смертям, как говорится, не бывать, а от одной так и так не отбояришься… Жалко, конечно, было молодому парню погибать смертью безвременной, но пути к выходу из сего тупикового положения он не видел, поэтому особенно и не рыпался.

Море же вокруг них было не особенно спокойным. По небу неслись тёмные ночные облака. Время от времени между ними показывался полный блин месяца, и тогда он освещал морские окрестности призрачным своим светом…

— Может, хватит грести-то, боярин? — спросил у Борзана один из четырёх, находившихся в лодке, гребцов, — Уже ведь от берега отплыли мы достаточно…

— Ага, — согласился, подумав, тот, — Вёсла давай суши, робяты. А ты, Буяр, мешок опять завяжи, да его и кинем, пожалуй. Нечего тут сопли зазря жевать…

И в это как раз время в очередной раз на небе воссиял месяц. Поодаль послышался какой-то подозрительный скрип, и Буривой успел увидеть большую ладью, летящую быстро вперёд на длинных шумящих вёслах. На носу же судна стоял какой-то человек, зорко всматривавшийся вдаль. Он увидал лодку впереди себя и некоторое время напряжённо в неё вглядывался.

— Эй там, на челне! — послышался издали грубый голос, — А ну-ка стой! Чего это вы там везёте, а?

Борзан злобно ругнулся, затем быстро наклонился над мешком и, стукнув Буривоя кулаком по затылку, запихал его голову вовнутрь.

— Это же варяги проклятые! — выдохнул он испуганно, споро завязывая тесёмки, — Кидаем, давай, мешок да тикаем скорее отселя!

В помрачённом было сердце Буривоя вспыхнул яркий и сильный луч надежды. Варяги! Это была для него удача. Ежели эти мерзавцы утопить его не успеют, то он ещё маленечко на свете белом позадержится…

Поджав под себя ноги, он резко выбросил их под углом вперёд и попал кому-то из поднявшихся на ноги гребцов точнёхонько в пах. Тот охнул и грузно свалился назад. Буривой мощно провернулся в своём мешке, сбрасывая с него цепкие лапы злобных убийц, и отчаянно затем забился, борясь за свою драгоценную молодую жизнь, подобно попавшему в сети мощному барсу…

Однако силы всё же оказались неравными. На связанного и скрюченного в тесном мешке пленника посыпались со всех сторон тяжёлые безжалостные удары. Один из этих ударов оказался наиболее сильным и точным: он пришёлся сопротивляющемуся Буривою аккурат в подбородок. На короткое мгновение пленённый князь потерял даже сознание и бессильно в мешке своём обмяк. Воспользовавшись этим, Борзан и ещё один из его вояк приподняли на воздух мешок с Буривоем и уже сноравливались было его качнуть, чтобы бросить затем в синее море…

В этот решительный момент в воздухе пропела стремительная разящая стрела, которая вонзилась боярину Борзану точно между выпученных его глаз. Тот вскрикнул, выпустил из рук конец мешка, потом закачался и рухнул за борт лодки, где тут же камнем пошёл на дно. А за первой стрелой не замедлилась прилететь и вторая. Она воткнулась стоящему спиной к ладье гребцу между лопаток. Тот, не издав даже и звука, шумно повалился за борт и мгновенно ушёл под воду. Оставшиеся трое гребцов, с ужасом озирнувшись на быстро приближающийся зловещий для них корабль, сами кинулись в воду и что было прыти поплыли по направлению к видневшейся во мгле береговой линии.

Вскоре ладья была уже совсем рядом. Она замедлила свой спорый ход и остановилась возле самой качавшейся на волнах опустевшей посудины. Высокий воин отложил в сторону тугой свой лук и ловко сиганул на дно лодки, совсем рядышком с лежавшим на дне мешком. Он быстро вытащил из поясных ножен острый ножик и не спеша разрезал верёвочные тесёмки. В свете луны Буривой увидал одетого в кольчугу витязя со стальным остроконечным шлёмом на голове и стальной же забральной пластиной, защищающей его нос и глаза. На вид воин был довольно молод, хотя и носил он короткую русую бородку.

— Ба-а! — воскликнул громогласно незнакомец, как следует рассмотрев лежащего пред ним в мешке пленника, — Бурша! Ты что ли! Вот так неожиданность, право слово!

Он откинул забрало со своих глаз и радостно уставился на спасённого князя.

— Ояр?! — воскликнул в свой черёд и Буривой, едва сумел рассмотреть черты молодого героя, — Братуха! Ва-а-а! Видно, сам Световит тебя сюда послал! Экая мне выпала удача-то, а!

Ояр незамедлительно и быстро разрезал полотно мешка и перерезал своим ножом верёвочные путы, стягивавшие члены князя. Буривой тут же вскочил на ноги, и они крепко обнялись и трижды, по своему славянскому обычаю, поцеловались.

Качавшаяся, словно на незримых качелях, Буривоева судьба, видимо, снова решила вознести своего подопечного на вершину удачи и лада…

Когда бурная радость, неукротимо охватившая двух приятелей, понемногу улеглась, они ловко взобрались на ладейную палубу и тут же предались оживлённой беседе.

— Вот никак не ожидал я тебя тут встретить! Да ещё связанным, да ещё в этом мешке! — непритворно удивлялся Ояр, — Ты же, Бурша, вроде бы бесследно и загадочно пропал, а? Нечистая сила, поговаривают, тебя забрала…

— Да уж, — покачал головою Буривой, — Выходит, народная молва в этом деле не ошибалася… Я ведь, Оярша, и впрямь-то в лапы нечисти какой-то попался. Да-да! Сам не понимаю, где я в это время был… Чудом просто утечь мне оттуда удалось, а как утёк, так меня родной братец споил какой-то дрянью — хвать! — и в мешок затолкал. Выходит, что вовсе я теперича и не князь, а так, что-то вроде самозванца наглого… Ну, да ты же вон меня сразу признал, так, глядишь, и все прочие признают когда-нибудь!

А Ояр этот был сыном князька одного мелкого с берега западного. Во времена ещё славного Уралада папаша Ояров с отцом Буривоя дружбу вели, союзниками верными считаясь. Оба княжича и в отрочестве нередко встречалися. Ояр был на пару лет Буривоя постарше, но души их имели друг к другу тяготение явное, да и характеры их имели много похожего…

Буривой вкратце рассказал приятелю о своих злокозненных мытарствах, а потом принялся расспрашивать его, куда, дескать, он направляется, да ещё среди ночи спешит-поспешает…

— Э-э! — махнул тот рукою досадливо, — с тех пор, как ты с концами пропал, а власть в твоей державе захапал твой братец, всё у нас полетело кверху тормашками. Гонивой пошёл на нас и соседей наших походом карательным, несогласных да своевольных обломал и обложил наши княжества тяжёлой данью. А я вишь один ему не покорился, и теперя я не наследник престола своего княжеского, а вольный разбойный варяг… Вон и дружки мои боевые — изо всех окрестных народов они выходцы. Моим ребятам палец в рот не клади — оттяпают руку по самый локоть и не подавятся. Ну, а иду я, Бурша… хм, не поверишь, а — украсть желаю дочку князя Хоролада, Ланию-красавицу. Я с ней ранее о том сговорился, и она меня через пару деньков будет поджидать у города Старого, в одном укромном местечке.

— Украсть?! — удивился Бурша ему поведанному, — Это ты зря, братуха, затеял. Мог бы к Лании и посвататься. Ты ж ведь княжеский сын, так что возможно отдал бы Хоролад за тебя дочку свою и так…

— Да сватался я к Лании, сватался, — погрустнел преявно Ояр, — но ты же знаешь этого Хоролада — мужик он суровый, властный, да и княжество у него сильное, не в пример нашему… Отказал мне, короче, пень старый. Ну а теперь, когда я и вовсе изгоем у себя стал, так моей особе точно не следует туда соваться. Того и гляди, вздёрнут ещё меня на рее, как морского татя, и вся будет недолга…

Ну что ж, в словах Буривоева приятеля была своя явная правда. Горькою она, вестимо, была — ведь правда-матка куда как чаще на Земле-матушке сильно печалит да огорчает, чем подслащивает да умасливает… Буривой знавал этого Хоролада добре. Бирюком он слыл первостатейным, мало кто из соседей сношения с ним поддерживал, и в его княжестве, поговаривают, тоже было нечисто: оборотни с упырями тама, бают, пошаливали…

Порешил тогда Буривой с новоиспечённым морским этим разбойником до Хороладовой державы податься, а там уж как бог даст, да как сам он не оплошает…

И вот, через времечко известное, доплыли они до нужного им места. Высадился жених Ояр неподалёку от Старого города и пешком далее пошёл, дабы не привлекать внимание местного населения к их военной ладье. Как раз был уже вечер, и до условленного часа оставалось недолго ждать. Невеста Лания, по уговору их давешнему, должна была возле дуба огромного жениха поджидать. Одна, конечное дело, без подруг и без всяких мамок…

Ну вот, ушёл, стало быть, доблестный наш варяг — и как в воду после того канул. Ждал его Бурша с ватагою до самого раннего утра, да только всё-то зря. «Эх, — подумал Буривой тут встревожено, — что-то у товарища моего не так, как надо, пошло, где-то, видать, дал он большого маху…»

— Вот что, ребята, — наказал он тогда дружине Ояровой, — я в город сейчас подамся, разузнаю чего там и как, а вы туточки меня ожидайте. Ежели до вечера не вертаюсь и я, то плывите тогда восвояси. Нам с вашим вожаком вы тогда точно не поможете, это уж как пить дать…

Сошёл он на бережок и по тропке в сторону города направился. Старый град был собою немал, да и держава Хороладова, как уже было сказано, мощным была государством. Хоролад с Ураладом ранее не слишком-то друг дружку уваживали: Уралад был хлебосольным и приветливым князем, а Хоролад являл собою картину обратную. Но всё ж таки они несколько раз встречались. Ну а Буривой, в свою уже бытность Буяновским князем, так ни разу в Старгороде и не побывал, да и Хоролад тоже к ним в гости не изъявлял желания являться.

Притопал Буривой в город и сразу же пошёл на площадь торговую, где как бы между прочим слегонца потолкался. И услышал он для себя вести неважные: оказывается, попался горе-жених Оярша стражникам княжеским, выследили лазутчики сладкую беглую парочку и обоих под тем дубом их повязали. Теперь варяга и вора Ояра казнь публичная ожидала — надлежало ему вскорости с головою буйною порасстаться на лобном невесёлом месте.

Призадумался не на шутку Бурша, стал он думать тут да гадать, чего ему ныне делать, да как поступать…

«Эх, была, не была! — слегка помозговав, порешил он твёрдо, — Как бы там оно ни случилось, а надо мне этого неудачника выручить попытаться. Всё ж таки я у него в долгу, а долг, как говорится, платежом красен… Пойду-ка я к князу Хороладу да поручусь за него своею башкою. На что она мне теперь такая надобна, без моего родного украденного княжества…»

Сказано — сделано. Подходит он к стражникам княжьим и просит их доложить о себе Хороладу: мол, человек неведомый имеет к нему одно важное дело, и то дело их обоих, мол, касается… Что ж, правитель принять просителя не отказался и приказал тотчас его пред очи свои грозные доставить. Ввели Буривоя под конвоем в большую залу тронную, и видит он вот что: сам батюшка-князь на возвышении невысоком на троне резном восседает, а вокруг него советники в позах угодливых постаивают, да стоит близ трона могучая стража. Хоролад с тех пор, как видал его Бурша в последний-то раз, изменился собою весьма: постарел он, погрузнел, под глазами огненными лежали у него тёмные тени, и весь вид державного начальника здоровья великого явно не излучал.

Окинул князь Буривоя с головы до ног взором неласковым и таково затем рёк:

— Кто ты есть такой и чего от меня хочешь? Что-то я тебя вроде как не упомню…

А потом присмотрелся он получше и добавил в некотором раздумьи:

— Хм, подожди, подожди… Что-то знакомое в твоей личности я узреваю… Как будто мы с тобою ранее всё ж видались, а?

Поклонился Буривой князю и ему отвечал:

— Твои очи, княже Хоролад, тебя не обманывают. И я тоже тебя видывал ранее, да и ты меня раньше знавал. Только наше это знакомство в прошлом осталося, и я теперь не совсем-то и я…

— Эка ты загадками говорить-то горазд! — вскинул кустистые брови грозный князь, — Хоть меня режь, а вспомнить твою личность я не в силах!. Ну, да ладно — не желаешь себя назвать, так и быть, пока не называй. А только чего ты от моей особы желаешь?

Ещё ниже Бурша Хороладу поклон отвесил, а затем обратился он к владыке надменному с просьбою вежливой:

— О, великий князь! — он ему сказал, — Я прознал, что люди твои друга моего пленили, князя Ояра. Прошу тебя я нижайше — отмени его позорную казнь, а я тебе за его голову выкуп дам немалый…

— Что?!! — взревел Хоролад голосом весьма рассерженным, — Да как ты смеешь, неучтивый холоп, с просьбою такою дерзкой ко мне обращаться! Оярка осрамить меня вздумал, дочку мою любезную восхотел, гад, украсть — а ты ещё выкуп за этого подлеца мне предлагаешь! Да я и тебя за речи твои наглые вместе с ним обезглавлю!.

Однако Буривой смущения не выказал никакого и смотрел на разбушевавшегося князя твёрдо и спокойно.

— Эй, стража! — воскликнул тогда Хоролад, ещё пуще во гнев войдя, — А ну, взять его живо, крепко связать да бросить тотчас в подвал мрачный!

Стражники бросились к Буривою, точно псы на медведя, и, ухватив парня за руки его стальные, хотели было его повязать, да только он им не дался и в стороны дюжих молодцев расшвырял.

— Не спеши, княже, меня вязать да казнить, а вели мне слово тайное молвить! — гаркнул он голосом громким, — Ещё успеешь головушку мою с плеч снести, а пока она может тебе и пригодиться!

— Погодите! — остановил жестом Хоролад взбешённых стражников, — Постойте пока. Пусть он молвит, чего желает…

— Изволь, поведаю я тебе мою тайну, — продолжал тогда Буривой, на князя глядя, — Однако скажу, чего знаю, без лишних ушей да глаз. Пускай все до единого залу сию покинут и наедине нас с тобою оставят, а тогда уж, так и быть, и покалякаем…

— Хм, ладно, — подумав слегка и бороду свою не спеша огладив, согласился с предложением Буривоя князь, — Эй, вы — давайте отсюда проваливайте! Живо, живо у меня, разъэтак вас да растак!

Советники хитроумные да стражники могучие бросились к дверям нестройною кучею, и вскоре зала оказалася от них пустою.

— Ну, давай, герой, — усмехнулся тогда Хоролад недобро и откинулся назад вальяжно — рассказывай мне свою тайну…

Помолчал немного Буривой, смело уставился он в выпученные буркалы Хороладовы, откашлялся затем неспешно и негромко этак сказал:

— Моё имя Буривой, я князь законный Буянской державы.

Сиё известие услыхав, надменный князь аж вперёд весь подался и вперил пристальный свой взор в лицо Буривоево.

— Точно! — выдохнул он поражённо, — И впрямь ведь ты тот, за кого себя выдаёшь! Только… ты ж ведь вроде как сгинул неизвестно куда, и княжество твоё не в твоих ныне руках обретается…

— Будет в моих! — перебил его Бурша твёрдо, — Обоснованно надеюсь я законную власть себе вернуть и захватчика престола от кормила власти турнуть. Поэтому и прошу я у тебя за друга моего Ояра…

Задумался тогда Хоролад не на шутку. Он даже веки свои припухшие прикрыл и пальцами жирными о подлокотник принялся барабанить, а когда вновь отверз он глаза свои красные, то в них чёртики хитрые прыгали и скакали.

— Ладно, так тому и быть, — покачал он головою согласно, — отсрочу я пожалуй негодяя этого дерзкого казнь. И даю тебе, удалой Буривой, месяц я сроку. Выполнишь за то время одно моё задание пустяшное — отпущу я, так и быть, варяга твоего ко всем чертям. Ну а не выполнишь, али к сроку не поспеешь — покатится буйная его головушка с плеч, словно гнилой капустный кочан. Ну что, согласен ли ты, витязь неугомонный, на условия мои сии непреклонные, а?

— Согласен! — без всякого размышления ответил наш удалец, — Я на всё готовый. Что у тебя, князь Хоролад, за задание?

— Эх-хе-хе-хе-хе! — помрачнел тогда явно правитель староградский, — Болен я, Буривой, тяжко и сильно болен. Одному тебе я сию тайну рассказываю, а более ни одна душа о том не знает. Так я бываю недужен, что и света белого, бывает, не зрю, а вижу я тогда мрак один чёрный… В чём состоит моя болезнь, я, однако, тебе не поведаю. Одна лишь колдунья великая Маргона, за морем живущая далёко, по некоторым сведениям, помочь мне может. Вроде как есть у неё лекарство одно доброе против моей хворобы. Так что ступай-поспешай, опальный князь, за сине море и доставь мне то лекарство за тридцать полных дён. Отправляйся туда незамедлительно, ибо время, отпущенное тебе, витязь, уже пошло…

Хлопнул Хоролад громко в ладоши и приказал появившейся тотчас страже никакой обиды его гостю не чинить и за ворота городские его тут же проводить.

Пошёл Буривой на Оярову ладейку, слегка голову вниз повесив. Да, думает, задача предо мною лежит трудная прям донельзя — ан всё же решить её как-то да надо! Пришёл он вскорости на корабль и говорит: так, мол, и так, ватагушка бравая — попался де ваш вожак в силки расставленные, и теперь нам за море лежит путь-дорожка, за лекарством для князя болезного Хоролада, имеющимся, якобы, у ведьмы у одной загадочной.

Согласилися морские разбойнички Буривоя за море перевезть, ибо желали они сильно избавить Ояра от княжеской лютой мести. Что ж, вся-то недолга — взяли да и поплыли. Ветер, как по заказу, противным им не оказался, так что полетели они к великому северному полуострову на всех своих парусах. А как берега далёкого они достигли, так Буривой на песочек прибрежный спрыгнул, повелел ватажникам через месяц тут быть, а сам перекинул мешчишко с харчишками через широкое своё плечо, да и был таков.

Потопал он прямиком в северном направлении, куда глаза его, значит, глядели, а по пути всех подряд спрашивал: не знаете ли вы, дескать, любезные, где проживает Маргона такая, ведьма? Но ни одна душа местная, оказывается, вовсе о таковской ведьме ничего не ведала, или не хотела сообщать незнакомцу секретных этих сведений. Неделя уже миновала, как шествовал по чужой земле наш горе-князь, а разузнать об этой чёртовой Маргоне не сподобился он даже ни капельки.

Неслабо, надо сказать, он от этого расстроился, и надежда на свою светлую удачу таяла у него буквально с каждым днём…

И вот как-то раз забрёл он ненароком в лес дремучий, глядь — избушка впереди показалася, старая весьма да ветхая и вроде как жилая, потому что некто человекообразный у той избухи зримо в сумраке вечернем маячился. Подходит туда ходок наш усталый и видит пред собою картину довольно нежданную: старушенция наружности престрашной сидела, колоду огромную обхватив руками, а её длиннющий, как кочерыжка, носяра был в расщелине древесной крепко зажат.

— Здорово, бабуся! — поздоровался с ведьмою Бурша, — Чего ты тут делаешь? Али в колодке этой невесть что вынюхиваешь?

— Ох-ох-ох! — закряхтела старуха измождённо, — Возьми-ка топорик, милочек, да вбей его клином в расщелину сию дубовую. Освободи носик мой, пожалуйста! Век я тебе за дело это доброе буду благодарна!

Ну, это было дюжему нашему ходоку как словно раз плюнуть. Всадил он колун, тут же валявшийся, в расселину тесную и до тех пор по обуху поленом тяжёлым колотил, покуда нос старушенции из той расселины не освободился. Вытащила она живо свой носик и ну его мять да гладить, покуда он прежнюю свою форму полностью не возвертал. А как закончила ведьма сию восстановительную операцию, так вмиг на рожу она просияла и пригласила славного бояра в избуху свою полуразваленную.

Усадила она витязя за столик низенький, напоила его, накормила, затем на кроватку пуховую почивать уложила, и только потом его спрашивает:

— Как тебя звать да величать, свет мой, касатик, и куда ты идёшь да куда стопы свои направляешь?

Рассказал ей Буривой в кратком изложении о цели своего движения, а старуха, то услыхав, аж вся затряслась-то от радости.

— Это славно, князь Буривой, что ты именно на меня, а не на кого другого попал! — воскликнула она голосом каркающим, — Я ж Маргоны сестра старшая, Марлуша. И колдуна Мардуха ужасного тоже я сестра. Да только не любят они меня и мною помыкают, за ровню себе мою особу не считают, поскольку я людям недужным всегда помогаю и лечу хворобы их злые зельями всякими травными…

И поведала она витязю удивлённому, что это, оказывается, злая Маргона её так колодкою наказала за то, что она людишек местных, Маргоною недавно отравленных, на ноги живо поставила. Три месяца долгих и ещё вдобавок три дня ей в таком положении жалком находиться предстояло, да спасибочки Бурше удалому, что он туточки через три денька уже оказался и избавил старую ведунью от мук от этих ужасных…

Ну а поутру, после того, как поспал наш князюшка в избушке-развалюшке сном праведника, сунула ведьма носатая ему в руки суковатую палку и таково ему наказала:

— Сия палочка, Буривой, не простая. Бери её в руки, сокол мой ясный, да по дорожке вон той и ступай. Палка сама тебя к Маргоне путь укажет. Да гляди там в оба, ибо сестра моя хитра и коварна, так что держи ушки свои торчком, а не то деньки твои на белом свете враз позакончатся!

Поблагодарил Буривой добрую старушенцию, палку в руку ухватил и на север вновь поворотил. И вот же воистину чудеса — палка-то словно живая оказалася! Ну, будто бы сама собою она куда было надо вышагивала, а Буривой лишь за неё держался. И ещё вот чего было удивительно: местность вокруг Бурши постепенно разительно переменилася. Ага! Дерева некие агромадные стали везде расти, да корявые-то какие! А ещё трава — ну в рост человека точно была. И птицы тоже были странными, и дикие звери, ну а самым неожиданным оказалось то, что солнца на небе было не видать, ибо скрывали небеса чисто грозовые тучи.

Стало вдруг очень сумрачно, но Буривой в смущение не впал. «А-а! — подумал он браво, — Где наша не пропадала! На то я ведь и витязь, а не кисейная какая-нибудь барышня, чтобы смело на жизнь глядеть и труса тута не праздновать…»

Шёл он так, шёл и вдруг смотрит — ёк-макарёк! — показалось впереди жильё чьё-то. Пригляделся он получше, в строение это повглядывался — о, догадался! — да то ж наверняка кузня! Подходит поближе — ага, правда, точно кузница. Да только вот вроде как пустая, необитаемая, ибо ни тебе голосов каких-либо не было слышно, ни стука молотов, и ни собаки даже лающей в околице.

Растворил Бурша двери в ковальную мастерскую с некоторой опаскою, и видит вот что: помещение оказалось пустым и вправду, кроме предмета одного странного, сразу же привлекшего Буршино внимание. На полу, в полумраке закопченной ковальни, стояла огромная железная наковальня, из которой торчала… самая обыкновенная человеческая голова! Пригляделся Буривой ещё зорче. Хм, думает, голова-то вроде как живая, растудыть её в качель! Головища была крупною необыкновенно, дико кудлатою, бородатою и вдобавок ко всему спящей, поскольку глаза её были закрыты и отчётливо слышался рокочущий сильный храп…

— Кхе-кхе! — громко прокашлялся князь и, недолго думая, гаркнул: Здравия желаю, хозяин-коваль! Как живёшь тута, как поживаешь?

Перестала голова храп издавать, буркалы свои продрала, на вошедшего человека в недоумении уставилась, и такая вдруг в очах вспыхнувших засияла у неё радость, что и не передать…

— О-о, наконец-то бог спасителя мне послал! — взревела башка косматая, словно лев рявкающий, — Прохожий, друг, брат, дай мне, ради всего святого, воды кружак, а то я уже три месяца здесь торчу и дико пить, понимаешь, хочу!

Смотрит Буривой, а перед колодою ведро стоит большое, полное холодной водою. Кто-то его, видать, нарочно так близко поставил, чтобы над несчастною Головою добавочно посмеяться. Взял Бурша тогда кружку деревянную, водицы зачерпнул и поднёс её край к пересохшим губам заколдованного коваля.

Ох, и жадно тот воду сию пил! Ну, прямо взахлёб, ёж его в дышло! Потом вторую кружку он попросил, затем третью, а как напился странный этот вахлак, то снова принялся он Буршу благодарить радостно.

— Это как же, ты, мил-человек, в виде таком загадочном тут оказался? — не удержался Буривой от вопроса понятного, — Впервой я ведь наблюдаю, чтобы человечья голова из наковальни росла…

— Эх, парень, — скривилась голова печально, — коню же понятно, что не сам я в наковальню свою залез. Это Маргона, треклятая ведьма, надо мною эдак-то подшутила. Поспорили мы тут с нею, что есть сильнее в нашем мире — сила могутная или коварная хитрость? Я вестимо за силу ратовал, поскольку я ею обладаю в достатке, а та, негодяйка противная, вроде как с моими доводами согласилася. А потом выпили мы с нею волшебного вина по случаю победы моей правды, а она возьми да и подсыпь мне в вино какую-то ядовитую пакость. Вырубился я в умат, а когда очнулся, то уже в таком вот прискорбном виде здесь обретался. Плюнула ведьма окаянная мне в рожу и сказала, что сидеть мне в этой наковальне, покуда не пройдёт по дороге какой-нибудь прохожий, да не зайдёт он в кузню, между прочим. Тогда, дескать, и конец моим страданиям наступит. Ежели, конечно, прохожему этому будет охота меня от мороки сей освобождать…

— И чего делать-то для этого надо? — перебил Бурша кузнеца.

— А вона, браток, видишь колокольчик, на гвозде висящий? Сними его давай да позвони в него, будь ласков!

Поглядел Буривой туда — точно, какой-то бубенец невзрачный на гвоздике висит ржавом. Взял он его в руку тотчас, осмотрел со вниманием — не, самым обыкновенным на вид этот колокольчик казался, — да и зазвонил в него мелодично…

И едва лишь звуки колокольные по кузнице волнами распространились, как — брукш! — развалилась наковальня на части, и показался на том месте кузнец, на корточках сидящий. Бросился к нему князь и попытался ему помочь подняться, но это было делом трудным сначала, поскольку все суставы у сидельца наковального будто окаменели и заржавели…

Ну, да помаленьку да потихоньку, а распрямился коваль громадный со скрипом явственным и принялся он незамедлительно члены свои затёкшие разминать да гнуть.

— У-у-у! — аж скривился он от боли жгучей, — Ну, Маргона! Ну, змея! И впрямь ведь хитрость коварная силою грубою управляет…

А минуток через пять был кузнец-великан уже как будто бы в полном порядке. Заключил он тогда Буривоя в медвежьи свои объятья и лишь затем начал о цели его пути расспрашивать. Ну, а как узнал он, что Бурша идёт к самой Маргоне опасной, то вот что тогда ему он сказал:

— Накажи, Буривой-князь, эту мразь! И за меня и за всех прочих, ею обманутых, с ней рассчитайся. Да только силою с этой гадюкой коварной не тягайся, гляди — уж на что я был силён, а и то, словно баран дурной, взял да и опростоволосился… О! — словно бы он тут вспомнил, — На, Буривой, мой волшебный колоколец. Он, как ты видел, вовсе не простой. Его звуковые колебания всю, какая есть, мороку с человека снимают. Так что — на, держи его от меня в подарок!

Поблагодарил Бурша силача-кузнеца, поклал затем колокольчик в карман, взял в руки свою умную палку да оттуда и отчалил.

И не особо долго вперёд-то пройдя, глянул он по ходу пути машинально, и видит, что там обнаружилось нечто странное. Ну, а приблизившись на близкое расстояние, узрел уже отчётливо вот что: с правой стороны узкой тропочки находился явно кипящий и бурлящий пузырями водный источник. В этом же источнике бултыхался по горло погружённый некий дед или дядька. Был он огромным, косматым, бородатым, а кожа у него белою-пребелою оказалась, словно была она мелом намазана. Со стороны же левой, на узкой площадочке, по колена стояла в сугробе снеговом какая-то худющая и костлявая баба. Одета она оказалась в жалкие тонкие лохмотья, и кожа у неё была не белою, как у того деда, а наоборот, совсем почти чёрною. Вокруг головы купающегося мужика стояло облако горячего пара, а вокруг доходяги-бабы воздух был явно морозным и студёным, так что даже била ей в ноги колючая позёмка, а вокруг тела жалкого и скорченного вьюга закручивалась снежным смерчом.

Оба, и дед и баба, отнюдь не молчали. Они во всё горло друг с дружкою ругалися, и каждый из них вроде бы отстаивал свою правду…

— А я тебе говорю, что мороз жары сильнее! — орал громогласно из купели своей дед, и после его ора вокруг старухи метель сильнее, чем прежде, свистела и закручивалась.

— Нет, жара сильнее твоего мороза! — в ответ ему орала баба, и тогда вода в источнике взваривалась огромными пузырями.

— Нет, мороз сильнее! — не отставал дед.

— Тьфу на тебя, толстомясый! — ещё пуще ярилась баба, — Сильнее, говорю, жара!

— Нет, мороз!

— Нет, жара!

— Мороз!

— Жара!

— Да чтоб ты, зараза, пропала! — беленился дед полусваренный, — Мороз, утверждаю, сильнее стократ!.

На подошедшего вплотную к этому месту Буривоя они, казалось, не обращали ни малейшего внимания… Или, может, не замечали его в горячке своей перепалки…

Прокашлялся он тогда громко и заявляет странной этой парочке:

— Здорово живёте, люди добрые! О чём, не пойму, спор-то ведёте?

Те моментально, словно по команде, враз замолчали и с недоумением явным на Буршу стоящего уставились.

— О! — воскликнул радостно дед лохматый, — Никак прохожего нам бог-то послал! Это славно. Может, рассудишь ты нас, а, парень? А то мы с этой дурною бабою уже долгонько тута собачимся, а у кого из нас двоих правда, так доселе и не узнали…

— Ага-ага, — закивала головою и арапка старая, — рассуди нас, милочек, будь так ласков!

— Ну что ж, я на это готовый, — согласился с ними сразу же Буривой, — Валяйте, излагайте суть вашего спора. Только сначала себя вы назовите. Кто вы вообще-то такие?

— Я, парень, Дед Мороз, — назвался охотно купальщик толстый.

— А я, касатик, Баба Жара, — назвала себя и старая, — Ну, а ты кто таков будешь и куда идёшь-грядёшь по местам сим сказочным?

— Я, уважаемые, Буривой, — поклонился волшебным созданиям наш герой, — князь я Буянский. А иду я не куда-нибудь, а в гости к самой Маргоне коварной.

— К Маргоне! — воскликнул во гневе кипучем Дед Мороз.

— Ишь ты — к самой этой змее подколодной! — в тон ему возопила и Жара-баба.

— Угу, — усмехнулся снисходительно Бурша, — к ней самой…

— Тогда плюнь ты ей от нашего имени в рожу её хитрую! — наказал Буривою Дед Мороз, — Это же она, коварная, нас с этой Бабою здесь связала. До тех пор, постановила, вам тут мёрзнуть да париться, покуда не узнаете вы, что есть сильнее — мороз или жара?. Вот ты нам и ответь, мил-человек, а что действительно сильнее из этих двух явлений. А то мы тут бьёмся-бьёмся, а чтоб загадку сию решить, так дулю в нос!

— Хэ! — усмехнулся Буривой весело, — Тоже мне, нашли о чём спорить! Да ничто не сильнее… Оба они сильные… Ведь когда мороз на дворе стоит, то жары и в помине нету. А когда жара приходит, то нету в помине мороза. Вот вам и ответ на ваш вопрос…

И только лишь он эти слова промолвил, как вдруг загремело всё вокруг, затрещало, чудо-молния в землю неподалёку жахнула, и когда ослеплённый Бурша, наконец, открыл глаза, то всё уже было иначе, чем ранее. Пропала бесследно кипящая купель да исчез невесть куда сугроб с бураном, а Дед Мороз и Баба Жара стояли совсем рядышком и во всю ширь лица спасителю своему улыбалися. Мороз был облачён в роскошную голубую шубу, а Жара одета была не в лохмотья, а в расшитую бисером узкую юбку, и её тощие телеса всевозможные побрякушки богато украшали.

— Спасибо тебе, сынок, за то, что выпутаться из этой передряги нам помог! — прогрохотал торжественно Дед Мороз. — За это дам я тебе один подарок, чтобы смог ты Маргоне коварной как надо противостоять…

Подошёл он вплотную к опешившему слегка Буривою и крепко-прекрепко его обнял. И в тот же миг холод нестерпимый до самого сердца витязя нашего пронзил — да вдруг тут же его эта холодрыга невозможная и отпустила.

— Ежели нужно тебе будет остудить какую-либо жару ужасную, — стал Мороз Буршу поучать, — то ты дохни посильнее, и из твоих уст этот хлад выйдет. Никакая жарынь супротив духа этого студёного не устоит…

— А сейчас я тебя по-свойски награжу, — отстранив Деда Мороза, проворковала Жара услужливо и, подскочив к Буривою, чмокнула его горячо в румяную щёку. В то же мгновение в нутро Буршино словно водопад кипящий обрушился, да моментально там и пропал.

— Если у тебя появится надобность, — продолжала в энтузиазме Жара-баба, — растопить некий опасный хлад, то ты тоже дохни сильно, и от того холода не останется и помину.

Ну что ж, поблагодарил Буривой обоих им спасённых за дары их волшебные, отвесил на прощание им низкий поклон, да оттуда и пошёл своей дорогой, ибо не терпелось ему уже встретиться с ведьмой этой пресловутой Маргоной.

И вот же какая странная штуковина вскорости с ним приключилась: прошёл он ещё чуток, и вдруг ветер северный задул понемногу. Всё сильнее и сильнее дул этот колючий ледяной ветрюга, и под конец совсем уж невмоготу стало Бурше вперёд продвигаться. Пал он тогда на карачки и полез супротив гадского урагана, словно ящерица большая варан. Лез-лез, полз-полз, уморился страсть прямо как, и тут вдруг — раз! — несносного противного ветра как не бывало. Поднимается тогда путник наш усталый на не очень резвые свои ноженьки, глядь — ёж твою через рожь! — показался впереди него терем, из каменьев самоцветных сложенный. И до того этот терем был красивым да изящным, что Буривой волей-неволей на него аж залюбовался. «Да-а, — думает он, башку себе взлохмачивая, — это не иначе как ведьмы Маргоны обиталище. Во! — и палка моя туда поспешает…»

А палка действительно чуть ли из рук у него не рвалась, так, значит, спешила она к терему тому загадочному. Что ж, Буривою это видеть было радостно — ведь что ни говори, а достиг он, наконец, чего долго искал.

Передохнул он слегка, сердцебиение поуспокоил, да и направил к терему самоцветному свои стопы. Раскрывает он ворота широкие настежь, глядь — а посередь двора… не, не ведьма — а девица смазливая стоит-постаивает, хитро эдак усмехается и вроде как его тут дожидается…

— Здраствуй, ведьма Маргона! — смело поздоровался с красавицей весьма удивлённый её видом Буривой.

А та вдруг на рожу злою и недовольною стала и таково витязю многохожалому отвечала:

— А ты кто ещё таков здесь взялся, чтобы без спросу и приглашения на глаза мне показываться? Я ведь незваных гостей не уваживаю и всех до единого, куда они не хотят, спроваживаю…

Огляделся вокруг Бурша и видит, что внутри двора черепа человеческие и кости заместо украсы в терем были вставлены. «Эге, — он смекает, — да тут неважно, я гляжу, гостей-то привечают! Надо мне похитрее быть-то, а то не ровён час, и голову тута не долго будет сложить…»

Отвесил он ведьме-красавице поклонец изящный, насмешливо ей в глаза поглядел и вот чего прогундел:

— Моё имя… э-э… Воебур, ага. Я, чтоб ты знала, тоже колдун немалый. Да чё там немалый — ты мне в деле колдовства и в подмётки даже не годишься. Я с тобою то даже могу сделать, что тебе, Маргошка, и не снилося…

Ух, и взъерепенилась тут Маргона прегордая от Буривоевых наглых слов! Вытаращилась она злобнее злобного, руки с длиннющими ногтями вперёд себя выставила и чего-то быстро забормотала — очевидно, начала на Буривоя пакость какую-нибудь колдовать…

У бедового парня аж в голове от этих бормотаний помутилося, а в брюхе сделалось так гадко, будто его понос сей час прохватит…

А дальше — больше. Дёрнул Бурша ногою, дёрнул другой — что, думает, за ерунда ещё такая? — ну никак же ножки от земельки не отрываются! Он тогда на них глядь — ёж твою в раскаряку! — а ноги-то у него деревенеть снизу начали! Причём, в буквальном смысле деревенеть, не в фигуральном — в колоду они стали превращаться в дубовую!.

Ох, Бурша тут и испугался! «Ё-моё! — мысль шальная в голову ему вдарила, — да неужто я в колоде окажусь сидящим, как тот кузнец в своей наковальне?!» И в то же самое мгновение вспомнил он про бубенец волшебный, силачом-кузнецом ему подаренный. Сунул он тогда руку себе в карман и слегонца в бубенец этот звякнул.

Блукш! Отвалились в ту же секунду вериги дубовые с его ног. И сделался Буривой, как и прежде, свободным. Эге, смекает он тогда быстро — надо и мне эту ведьмочку как-нибудь проучить…

Поглядел он по сторонам и видит, что под застрехою вот такенная мячина висит, а вокруг той мячины кучка тутошних шершенюг роится. Вынимает он тогда свой свисток знаменитый, на Борзановой банде добре испытанный, щёки во всю ширь пораздул — да как в него подует!

Оказалось, что и здешние шершни волшебного свистка слушаются здорово. Взметнулся тотчас обозлённых тварей тучный рой — да на Маргону! Та, естественно, завизжала бешено, будто её там режут, замахала в остервенении руками, а когда это не помогло ни мало, бросилась от шершней страшных бежать. Да только куда ж ты от этих тварей убежишь-то? Они же чисто, злыдни этакие, осатанели: каждый почитай по разу, а то и поболее раз вреднющей ведьме в тело её ладное жалом вбубенил.

— Уйми ты этих чертей, Воебур мощный! — завопила, наконец, Маргона не своим голосом, — Не стану я более колдовать на тебя! Ты, подлец, победил! Твоя, мерзавец, взяла!

Не сразу Буривой в свисток свой дудеть перестал. Поглядел он ещё немножко на мучения заслуженные ведьмы моложавой, да чудо-инструмент от уст своих и отнял. Шершни сразу же интерес к своей жертве начисто потеряли и разлетелися моментально по своим шершенячьим делам, а Маргона тяжко тогда застонала и где стояла, там на землю и брякнулась. Поглядел Буривой на её личность и от смеха чуть ли не пырснул: вздулось личико доселе пригожее как не знаю как, боже, и такие волдыри на нём повыскакивали, что прямо вай!

— Ну что, ведьма ты окаянная, — Буривой тогда к посрамлённой хозяйке обращается, — видала, каков я хват, а? Я и не то ещё могу сделать. Хочешь — размечу этот твой терем на дощечки да на жалкие щепочки?

— Стой, Воебур! — возопила на это Маргона испуганно, — Не делай этого! Верю я в твою силу — ужо убедилась! Прошу тебя… гостем дорогим у меня побыть! И не прошу даже, а о том умоляю!

— Ну что ж, это ладно, — ответил Буривой снисходительно, как бы помозговав перед тем слегка, — коли ты гнев на милость решила переменить, то и я готов у тебя чуточек погостить. Чай от этого меня ведь не убудет, правда?

Пригласила Маргона Буривоя в горницу, за стол широкий его усадила, а сама на минутку выйти отпросилася. А когда она вновь предстала пред его очами, то, к удивлению Буршиному вящему, уже ни одного волдыря на лице у неё не наблюдалось. Очевидно, помазала она тело своё ужаленное некими целебными волшебными мазями.

— О, великий мой собрат, колдун знаменитый Воебур, — с лисьим выражением на лице сказать она не преминула, — до чего я рада видеть у себя такого сильнейшего чародея! Сейчас тебя я накормлю досыта да допьяна напою…

— Э, нет, дорогая, — усмехаясь, Буривой ей возражает, — Яства да питьё будет потом. А теперь мне бы в баньку завалиться да от пыли дорожной поотмыться… Есть ли у тебя баня али таковой нету?

— Как не быть! — радостно ведьма воскликнула, — у меня, уважаемый Воебур, такая знатная имеется баня, что отродясь в таковой ты не парился! Сей же час нагрев я организую…

Хлопнула она звонко в ладоши, потом руками в воздухе помахала витиевато, губами чего-то пошептало загадочно, да и говорит, наконец:

— Готова банька, Воебур-молодец! Изволь, провожу да дорожку туда покажу…

Вышли они снова во двор, и подводит Маргона Буривоя к строению некоему невысокому, оказавшемуся и вправду баней. Зашёл Бурша в предбанник и чует, что внутри действительно очень жарко. Ну, Маргона тут его, извинившись, оставила и сказала, что ждёт-де его особу у себя за столом, а Буривой быстро разделся и в парилку — шасть. Попарился он там знатно: семь потов с его тела сошло, и вся, какая была, усталость покинула его полностью и окончательно. Омылся он под конец водою холодную и только, значит, последние капли воды на себя вылил, как вдруг чует неожиданно — ё-моё! — а в баньке-то жарче сделалось троекратно. Он — к дверям, плечом на них поднажал и аж отдёрнулся прочь лихорадочно. И то — двери-то ведь не деревянными, а железными оказалися, и уже раскалёнными весьма порядочно.

«Вот же ещё зараза! — мысленно Бурша на ведьму коварную заругался, — Закрыла тут меня, заперла — надумала, бестия хитроумная, тушку мою тут зажарить! Ну, да меня-то так легко не спечёшь — у меня, слава богу, оружие супротив жару имеется, спасибо за то Деду Морозу!.»

Подождал он ещё немного, пока воздух в бане нагрелся ещё более, а затем набрал этого воздуху полную грудь — да как вдруг дунет из уст своих морозильным стылым духом! В один миг жар внутри помещения махонького на холод сменился невероятный, так что парильщик недавний почуял себя даже зябко. Стал тогда Буривой, враз пободревший, бить ногою в застывшую железную дверь и по ту пору в них он дубасил, покуда не вышиб, наконец, железяку к такой-сякой бабушке.

Выскочил он тогда в предбанник, быстро оделся, причесался и не особо спеша в горницу направился. Приходит, на ведьму поражённую глядь, и ну ей вовсю-то пенять, что она и баню-то вытопить не умеет. Гляди, орёт он возмущённо — я ж в твоей баньке от холода чуть ли не околел! Выхватилась Маргона тотчас из горницы вон, видно, что в баню стремглав она побежала, проверять, стало быть, Буривоем сказанное.

А как назад она возверталась, так на ней лица даже не оказалось, до того лёд внутри бани её напугал. Слова членораздельного не могла она даже молвить, бормотала лишь чего-то извинительно и таращила глазищи на Воебура этого поразительного.

А тому и горя было мало. Он же три часа в бане парился, так что сильно от этого перегрева жаждал. Ну а за то времечко, покуда ведьма в баню бегала, Бурша уже весь квас, на столе стоявший, выпил буквально до капли.

— Эй, хозяйка, — хмуря брови, к Маргоне он тогда обращается, — квас у тебя дюже добрый, да вишь кончился он. Имеется у тебя какой-никакой добавок, а?

То услышав, ведьма мгновенно в себя-то пришла, заулыбалася, закривлялася, заумилялася… «Как не быть квасу! — она сказала, — Да у меня этого квасу хоть залейся! Вона — в погребе имеется большущий запас, да только, милый Воебур, я туда ноне идти опасаюся: там мыши, я слышу, пищат, а я, надо сказать, их сильно побаиваюсь…»

— Ну что же, — предложил тогда Маргоне Буривой, — коли ты не хочешь, то давай, я туда схожу, ежели ты не против, конечно… Я ведь не боюся этих твоих мышей…

— О, смелый, о, бесстрашный Воебур! — воспела ведьма Бурше хвалу, — Сходи, дорогой, спустися по лесенке в подвалец, да и набери себе квасу сколько душенька твоя пожелает. А я здесь пока посижу да тебя за столом подожду…

Взял Бурша кувшин глиняный, да и айда в тот квасный подвал. Спустился он по лестнице глубоко под землю, отворил массивную дверь и оказался в большом леднике. Там было много замороженного провианту: рыба, мясо оленье, мясо кабанье, капуста ещё квашеная, огурцы пузатые, а ко всему этому ещё и чан с квасом вдобавок. Только вот никаких мышей там не было и в помине…

Ну, Буривой кувшин зачерпнул и только уже собирался оттуда уходить, как вдруг — бац! — захлопнулась дверь подвальная с шумом зловещим, и оказался витязь небрежный словно бы в западне.

Но этого было мало, поскольку начал вдруг в том подвале нагнетаться несусветный мраз. Прошло минут с пять где-то, а просто невозможно уже стало человеку легко одетому холод этот терпеть. Ну, Буривой и не вытерпел. Вспомнил он про дар Жары-бабы, воздуху в грудь набрал и жарою по морозу лютому жахнул.

В один момент наступило там тёплое лето: мороз сразу пропал, и словно бы в серёдке месяца червеня в подвале том стало. Посидел в подвале Буривой часика два, на лавке деревянной он покимарил, и тут вдруг слышит — открывают с той стороны замок дверной. Маргона, наверное, решила на труп его замерзший глянуть…

И каково же было её удивление, когда она очутилася вместо хлада в жарище летней! Вскрикнула она, Буривоя потягивающегося заметив, и где стояла, там на задницу и шмякнулась, ибо ножки её более не держали.

— Ай-яй-яй-яй-яй! — сызнова попенял Буривой нерадивой хозяйке, — Да разве ж это, Маргошка, холодильник! Гляди — ещё немного и твои запасы смердеть начнут! Нет, как ты себе там хошь, а я таки терем этот твой размечу, ага!. Пошли, давай, наверх, рассиделась тут, понимаешь!

Взмолилась тогда испуганная донельзя ведьма и попросила она великого колдуна за зло допущенное её чересчур не наказывать.

— О, Воебур мой могучий да загадочный! — обратилась она к Бурше, руки в отчаянии заламывая, — Не размётывай ты, пожалуйста, моего терема ладного, ибо он мне от папеньки ещё в наследство достался! Что хошь у меня проси — всё тебе дам я с радостью, поскольку разными я вещами колдовскими обладаю!

Почесал себе Буривой ряху для отвода глаз, да и говорит Маргоне занудливым весьма гласом:

— Э-э, да что у тебя есть-то путящего! Одна сплошная ерунда… Вот ежели бы у тебя оружие оказалось против всякого недуга да против колдовства — тогда да, тогда дело другое. Да только откуда у тебя, у такой завалящей ведьмочки, оружию сему великому взяться…

— Есть! — воскликнула Маргона звонко, распахнув во всю ширь глаза свои огромные, — Есть у меня такое оружие, славный Воебур! Пошли, сейчас покажу!

Схватила она Буривоя за руку и буквально наверх его поволокла. А как оказались они снова в светёлке, то кинулась Маргона тотчас к старинному комоду, в ящике одном судорожно порылася и достала оттуда наконец… тугую кожаную нагайку!

— Вот! — заорала она злорадно, — Вот моя плёточка заветная, с виду не дюже приметная!. — и она в Буршу огненно вперилась: Ну что, колдовская гадина — попался, а?! Ха-ха-ха-ха! Тут тебе, великий колдун, и карачун будет! Ни один волшебник против плётки этой божественной не в силах будет устоять!.

Да, подскочив, как Буривою по заднице плёткой этой треклятой перетянет!

— Ой-ёй-ёй! — вскрикнул тот непритворно, — Ты чё творишь, ведьмачье твоё отродье — больно же!

А Маргона, узрев, что Буривой в общем-то нормально удар хлёсткий вытерпел и превращаться во что-то другое вовсе не спешил, ещё шире глазищи в удивлении вытаращила и даже плётку из рук выронила. Ну а Бурша, не будь дурак, плёточку ту — хвать, да и стал ею, играючи, в воздухе помахивать.

Маргона же как мел побелела, на пол мешком осела и склонилася пред Буривоем аж ниже некуда.

— О, величайший! — она пробормотала, — На тебя даже божественная плеть не действует! Только меня ты ею не бей, только, умоляю, не бей!

«Э, нет, — подумал тут Бурша мстительно, — я полагаю, что порку волшебной плёткой ты как раз, дорогуша моя, заслужила!.»

Размахнулся он не очень сильно да по оттопыренным ляжкам ведьмачке и приложился. Та мгновенно комком сжалася и звука даже не издала, словно её парализовало. А как во второй да в третий раз стеганул её Бурша по заду, так в тот же миг полоснула его по очам преяркая вспышка, и раздался в светёлке приятный мелодичный звон.

Зажмурился Буривой от этого светового сполоха, а когда, наконец, раскрыл он свои глаза, то стоящую пред ним девушку едва он даже узнал. А потом поглядел он на неё взором внимательным и видит, что это вроде как Маргона та самая, да только с совсем-то другими глазами. У прежней ведьмачки глаза были хоть и красивые, но какие-то неприятные, а зато у этой кралечки ещё красившими они оказалися, и мягкий свет из себя излучающими…

Ощупала новая Маргона себя руками со всех сторон, словно это была не она, а деваха другая, а потом Буривою и говорит истерически:

— Мамочки мои, да ты же, Воебур, всю тёмную силу из меня выбил! Ой, спасибочки тебе за такую услугу великую! Ты ж душеньку мою от скверны почистил!

— Вот в первый раз я слышу, — отвечает ей наш витязь с улыбкой, — чтоб за порку сильную ещё бы тебя и благодарили!. Да и не Воебур я вовсе, Маргона, а Буривой, обманутый князь Буянский…

И поведал он вкратце обновлённой душевно хозяйке о мытарствах своих злосчастных, да о том, что ему друга Ояра надобно от казни выручать.

А та его выслушала со вниманием да таково затем отвечала:

— Что ж, Буривой, бери сию плётку чародейскую да этого негодяя Хоролада ею и огрей хорошенько. Он ведь, Худолад этот гордый, вовсе и не болен, а просто-напросто ужасно порочен: оборотень он, Бурша, конченный. Коли отлупишь князюшку-кровопийцу на славу, то, возможно, и его, как и меня, от чёрной пагубы ты избавишь. Ну, а если гиблая порча слишком глубоко его душу опорочила, то жизни на свете белом лишишь ты его в тот же час.

— Ага, ладно, — Буривой кивнул понимающе, — Ещё как огреть его я постараюся… Ну а теперь… прощевай что ли, Маргона-краса, пойду, пожалуй, я не спеша назад…

— Ох, витязь, витязь, — ведьма былая, а теперь ведунья младая, Буршу слегонца закорила, — ты думаешь, сколько денёчков ты у меня побыл, а?

— Каких тебе ещё дней? — не понял вопроса Буривой, — И дня ведь не будет, как я у тебя тут гостюю…

— Э, нет, сударь, — разуверила его красавица, — ни много, ни мало, а пребываешь ты в моём тереме аж двенадцать дён! Время просто-напросто течёт здесь по-иному. Три дня у тебя осталось всего в запасе, и ни одним деньком более…

— О, чёрт! — выругался в сердцах Буривой, — Вот так мороку ты на меня навела! Что ж делать теперь мне прикажешь, а?

Хотел было он уже бежать, что было прыти в ногах, к берегу далёкому морскому, да только волшебница хозяюшка поспешила его успокоить…

— Погоди, молодец, — попросила она его, — я получше придумала один способ! Останься, будь ласков, у меня ночевать, а я той порою вызову сюда коня моего, великого скорохода. Пасётся он, правда, отсель далеко, но примчится по зову моему в срок. Завтра поутру он будет уже тут и всего за три часика с минутами тебя до берега далёкого он доставит. Ну как, согласен? По рукам?.

Согласился Буривой у крали черноокой ночку последнюю переночевать, ну а поутру, едва-едва рассвело, как прискакал из дали дальней конёк махонький. Был он бурый по масти, лохматый, а грива да хвост длинными у него оказалися да косматыми. Заржал прегромко конёк-скороход и стал ждать спокойненько седока Буривоя.

Попрощался Бурша с Маргошей, обнялся с ней, поцеловался, и она его тогда спрашивает:

— Хочу я сделать тебе, свет Буривоюшка, свой волшебный подарок. Предоставлю я тебе возможность одну чудесную, но только, к сожалению, лишь одну! Выбирай, что ты желаешь всего более: уметь опускаться на дно морское, воспарять до ходячего облака, или же сквозь стены уметь прохаживать?

Подумал, подумал Буривой и выбрал умение последнее. Э, думает, чего я потерял на дне морском да на том облаке — мы чай среди стен живём, а не в воде да в воздухе…

Обняла тогда его волшебница крепче прежнего и в губы поцеловала его жарко. Всё, говорит, теперь ты сквозь стены будешь шагать…

И тут вспомнил Буривой про ту девицу загадочную, которая в лесу его спасла давеча от страшной собаки, и о ней вопрос Маргоне задал.

— Ничего я тебе о ней не скажу, — враз нахмурила та брови собольи, — знать я о ней ничего не желаю!

Видит Буривой — не иначе, как ревнует Маргона его к той красавице светловласой. Да только вот та девушка странная куда как больше ему по сердцу пришлась, чем Маргона прекрасная. Ну, да Буривойка был не такой дурак, чтобы о том хозяйке своей любезной сказывать. Поклонился он ей до земельки до самой, вскочил проворно на чудо-конька и стрелою летящей вдаль умчался.

И вот бежит-скачет конёк-скороход мохнатый, и до того-то быстро по земле-матушке он передвигается, что всё вокруг аж мелькает. Буривой только за поводья успевал держаться, но скакуном своим он не правил, поскольку тот сам навроде как дорогу ту знал. А по прошествии трёх часиков с малым гаком показалось впереди синее море раздольное, где у берега ладья стояла Буривоева, и возле неё варяги храбрые сгрудились, его поджидая.

Подскакивает Бурша к братанам-варягам, с конька мигом соскакивает да по ляжке его ладошкой ударяет: скачи, мол, чудо-конь, в свои поля дальние, и спасибо тебе за то, что меня ты сюда доставил!

Оборачивается он затем к варягам, здоровается с ними радостно и говорит им в энтузиазме:

— Надобно нам, братцы, через море широкое плыть-поспешать, а то как бы к сроку указанному нам не опоздать бы!

— А ты, Буривой-князь, — его варяги спрашивают, — достал у ведьмы Маргоны то лекарство? Не зря в плаванье сиё мы отправились?

— Ага, достал, — он им отвечает, — Выходит, что не зря мы сюда плавали…

Оттолкнули они тогда ладейку от берега песчаного, в неё быстро залезли, потом вёслами по воде ударили, а отойдя чуть подалее, парус белый поставили. Пошла ладья, поскрипывая снастями, по волнам горбатым, и ничего не оставалось теперь Буривою, кроме как терпеливо ждать…

Да только вот же незадача — полпути али даже поболее они уже миновали, как вдруг на небе со стороны западной как-то враз понахмарило, задул затем оттуда ветер ярый, и волны вольные вовсю разгулялися. Накатила на мал-корабль буря страшная, до того сильная да грозная, что едва-едва моряки наши неробкие в водах глубоких не утопли.

Долго их там трепало, и парус даже на клочья разорвало, а когда всё ж буря эта угомонилася, то пришлось всей дружине попеременно на вёслах идти.

А срок-то уж совсем вроде кончается…

И тут вдруг Староград на горизонте показался. Обрадовались гребцы утомлённые, налегли они на вёсла из последних своих силёнок, и как будто бы до вечера рокового успели. Ткнулась ладья носом в песчаную отмель, и Буривой тогда на бережок спрыгнул и в город что есть духу бросился…

Вот в ворота широкие он захаживает и заявляет городской страже, чтобы провели его без заминки и дрязг к самому князю, ибо он важное одно поручение Хороладово выполнял, и что князь, мол, его уже заждался…

Отбыл один из стражников на доклад, не особо спеша, и долгонько весьма назад он почему-то не возвращался. Ну, а когда всё ж он возвертался, вразвалку ступая, то говорит тогда, в зубах своих ковыряя:

— Ладно, гостенёк Буривой, идём что ли… Князь наш не особо-то и обрадовался, о тебе узнав…

Приводят стражники нашего ходока в тронную залу, Буривой глядь — князь Староградский на троне, насупившись, восседает, а перед ним бояре на лавках сидят, да воины вокруг стоят в кольчугах да в латах.

— Ну что, самозванец, — угрюмо рожей кривляясь, гаркнул Хоролад, — достал ты, чего я тебе наказывал, али сбегал за море так само?

— Как не достать — достал!

— Ну, тогда показывай, лапоть! Чего кота за хвост тянешь?

Удивился Буривой тону такому неласковому, но промолчал и лишь плечами пожал. А затем вытащил он из-за пазухи свою чудо-нагайку, по ладони ею себе постукал и даже в воздухе плетью свистанул с пронзительным звуком.

— Вот оно, — говорит, улыбаясь — то лекарство!

У князя же от вида сего лекарства челюсть вниз — бамс! Вылупил он на парня буркалы свои рачьи, опять же как рак побурел на харю, да вдруг как затопает в гневе ногами да как заорёт благим матом:

— Ах, ты ещё и издеваться надо мною удумал! Ну, буянский жулик, я тебе покажу! А ну-ка, молодцы, — приказал он воинам своим грозным, — связать этого негодяя по рукам и ногам да в темницу его тотчас бросить!

Кинулись стражники вооружённые на князя младого со всех сторон, да только он не стоял там столбом. Как начал разъяренный Буривой плетью своей волшебной нападающих охаживать да кулачиной своим крушащим по мордасам им всем стучать, так полетели стражники бравые от него кто куда. И уж вроде совсем было мощь Буривоева своё тут взяла, да вдруг какой-то гад накинул ему сзади на шею тугой аркан. Стянула петля-удавка Буршино горло, и свет белый в очах его смелых померк.

А когда сызнова вернулось к нему утерянное на время сознание, оттого что кто-то по щекам его больно стегал, то отверз он затуманенные свои глаза и увидал вот что: Хоролад перед ним, лежащим и связанным, гордо стоял и рассматривал брезгливо волшебную нагайку.

Увидал он, что Буривой наконец очнулся, плётку зашвырнул с отвращением в угол и пальцем страже на дверь указал:

— Убрать! — рявкнул он властно, — Бросить сего самозванца в самый мрачный подвал! А казним его завтра… Хм! Вместе с дружком его, ворюгой Ояркой…

Подхватили воины связанного, точно куль, Буривоя да и понесли его скорым шагом, куда было им приказано. По ступенькам вниз они быстро сбежали и бросили князя неудачливого в сырой и затхлый подвал. После чего плюнули они смачными харчками на узника лежащего и восвояси ретировалися.

Ох, и муторно же сделалось у Бурши на душе, когда он осознал, наконец, своё незавидное положение. И то ведь верно: княжество своё он потерял, и там сейчас настоящий бедлам, а не стоящий лад устаканился; другана Ояра он тоже не выручил да не спас, так ко всему ещё вдобавок он и сам в лапы негодного Хоролада попался. Недавно совсем был он волен, да вот той волюшки нет уже более — прихлопнут его скоро, точно ладонью моль…

И тут вдруг Буривой вспомнил — растудыть же его в дышло! — он же сквозь стены вроде может проходить!

Огляделся он тогда по сторонам и увидал, что помещение каменное было маленьким, пол соломой оказался покрыт гнилою, и между стеною и другою стеною было всего шагов с пяток, не более. Руки Буривою связали за спиною очень туго, да и ноги аж до бёдер были у него связаны верёвкой прочной, и поэтому подняться на ноги связанный узник никак не мог. Между тем уже довольно быстро темнело. Скоро в подвальной каморе и зги уже было не видать, не то чтоб разглядывать тут свои ноги. «Что ж, надо попробовать, — решился тогда Буривой, — в самом ли деле я через стенки теперь ходок или, может, подшутила надо мною ведьма Маргона?»

Не стал он к той стенке катиться, которая наружу вела, ибо там ведь была сплошная земля. Не стал и в проход попасть пытаться, поскольку в виде таком связанном не дало бы это ему ничего путящего. А подкатился Бурша-узник к соседней стене, за которой тоже должна была быть какая-нибудь камера. И вот же чудеса — прокатился он через толстенную стену каменную, будто через пелену некую туманную!

И с ходу на какого-то доходягу он, катясь, наехал. Тот, оказывается, возле самой стенки в трухлявой соломе спал.

— А-а-а! — вскрикнул второй узник от страха, но тут же умолк моментально, а затем приглушенно зашептал: Кто это ещё тут спать мне мешает? Домовой что ли, а?

К великой радости Буривоевой, в гневном негодовании собрата подвального узнал он знакомый решительный голос Ояра.

— Тш-ш-ш, Оярша! — он также зашептал, — Не удивляйся, братан, а только я это тут катаюся, я…

— Бурша, ты?! — снова не удержался от крика злополучный жених, — Да как же ты в мешке этом оказался, а? И как ты через стену ко мне пробрался?

— Потом всё объясню. Сейчас не время, — не уважил Буривой приятеля объяснениями, — Развяжи лучше верви у меня на руках…

Однако бравый варяг был тощ, как хвощ, и слаб, как ребёнок: он ведь цельный месяц пил тут одну лишь сырую воду и питался чёрствыми плесневыми корками. И так и эдак пытался он узлы тугие на Буршиных руках развязать, да только те, проклятые, и не думали ему поддаваться. Лишь где-то к самой полуночи удалось ему зубами один узел как-то распутать, и дело тогда пошло на лад…

Через пару минут путы совсем ослабли, а затем спали, и освобождённый Буривой руки затёкшие принялся разминать…

Ноги он освободил уже сам. Затем он медленно встал, потом поприседал и погнулся малость, погонял кровушку застоявшуюся по молодецким мышцам, и только после этого приятелю сообщил:

— Вот что, брат Ояр — ты пока здесь посиди да спасения своего жди, а я к гаду Хороладу наведаюсь тайно и должок ему за нас возвертаю. Коли дело это у меня удастся, то всё будет тогда как надо…

Припал он к стене в тот же миг, и моментально в проходе плохо освещённом очутился. А далее стал он, как вор, красться и огибать на цыпочках спящих на посту стражников. Один из них не ко времени даже проснулся, так Буривой ему ладонью пасть враз заткнул и так треснул по башке кулаком, что тот в обморок глубокий хлопнулся.

Ага, вот и тронная зала… Буривой тут же в стену вжался и в тёмном совершенно помещении оказался. «Надо мне будет плётку ту поискать, — наметил он себе планец, — Вроде бы Хоролад в угол её отбросил…»

Стал он по полу всюду елозить да искать — а плёточки заветной словно бы и не бывало! Неужели, думает князь наш в раздражении немалом, прибрали ужо моё чудо-лекарство? Ещё разок он по всем углам прошёлся — ну, нету нигде чёртовой плётки, хоть ты лопни!

«Что ж делать-то мне теперь? — почесал князь затылок в недоумении, — Без этой штуковины ведь дело худое — избежит излечения нужного Хоролад негодный… А, может быть, пойти да просто-напросто удавить эту гниду?.»

«Ладно, — решил наконец Буривой, — нету видно моей плётки. Проверю ещё стол для очистки совести да трон княжеский, а тогда уж отправлюсь к князю в опочивальню…»

Ощупал он стол дубовый тщательно — пусто, нету. Стал проверять трон безо всякой уже надежды — есть! Вот же она, плетица божественная — лежит и его дожидается!

Это, наверное, Хоролад жадный её туда прибрал.

Обрадовался сильно молодой князь и тут же отправился во вражескую опочивальню. Благо, обстановку в палатах староградского князя он сызмальства ещё знал достаточно, поскольку отец его, князь Уралад, гостил тут неоднократно и сынка с собой он тогда брал часто.

Так! — увидел, наконец, Бурша знакомые пенаты — вот и спальня княжеская, кажется…

Осторожно и не спеша вжался он в стену опочивальни, и вскорости весь там оказался. И только он в лежащего на роскошной кровати Хоролада очи свои вперил, как тот вдруг медленно, словно лунатик, на постели сел — а сам бледный такой, страшный, с глазами выпученными немигающими, — и вдруг рот он раззявил да и зарычал и зубами дико застучал! У нашего витязя даже дух от этой злобы лютой перехватило, и сердце молотом в груди широкой заколотило. А Хоролад той порою на пол-то — скок! — да и принялся вкруг себя оборачиваться…

Вертелся он в левую сторону с натугою огромною, словно бы лез князюка заколдованный из своей кожи. Да точно же — так ведь оно и было! Застонал Хоролад, завыл, а затем в третий раз он поворотился и… в оборотня жутчайшего превратился! Аж диву дался Бурша наш удалый, на упыря сего во все очи глядючи. Тело у князя-оборотня было странным: не медвежьим, и не волчьим, а вроде как гадовым. Не было на теле корявом ни шерстиночки, а чёрная шкура словно от масла на нём лоснилася. Головища же его зубастая похожа была на крокодилью, а за спиною у гада рубиновые топорщились крылья нетопырьи…

Онемел даже Буривой и столбом там стал, а оборотень гадский его враз увидал, хрипато расхохотался да голосом замогильным и заявляет:

— Сейчас я тебя порву, князь Буянский! Ха-ха-х! Долгонько я уже обитаю в теле слабом Хороладовом, и то тело меня пока устраивало! И знай, перед тем, как я тебя стану рвать: покуда ты за морем пребывал, я по ночам к братцу твоему в гости летал, пия кровь его поганую, и ныне князюшка Гонивой от немочи болезненной загибается! Ну а как сожру я тебя, то пойдёт мой раб Хоролад войною на твой Буян, и присовокупит он к своей державе твоё княжество! Здорово я придумал, правда? Что, княже, на это скажешь?

А за то время, покуда упырь крылатый свои гнусные словеса выкаркивал, пришёл уже Буривой полностью в себя и благородной преисполнился он яростью…

— Мечтай, мечтай, гад адовый! — прегромко в ответ он гаркнул, — Да только как бы тебе не дать маху!. Эй, иди сюда, каркалыга ты отвратная — я те сейчас порку-то задам!

И плечи свои молодецкие пошире расправил, да плётку карающую поотвёл чуть назад.

— Ш-ш-ша-а-а-а-а! — зашипел тут ящер крылатый, да и метнулся по воздуху на витязя стоящего. Пасть ощеренная сочилась у него слюнями, а глаза выпученные пылали багровым пламенем…

Мгновенно он подле Буривоя оказался, и уж хотел было когтями кривыми его хватать, да в этот миг свистнула в воздухе чудо-нагайка, да и ожгла она упыря хищного промеж буркальных глаз.

— Оу-у-у-у! — взвыл упырь не своим голосом, да на пол-то — шлёп! Лопнула у него кожа его чёрная от удара божественной плётки, и напали на гада скукоженного ужасные корчи…

— Получай, получай у меня, мерзкая тварь! — что было мочи в руках, Бурша оборотня стегал, — Ужо не пить тебе более кровушки человеческой!.

От каждого такого богатырского стежка рвалась и лопалась шкура упырская, и из глубоких разрывов пламя с клокотаньем выбрасывалось да искры снопами вокруг рассыпалися…

Вот размахивается Буривой плёткою в очередной свой раз, а тут глядь — пропал поротый гад с глаз долой моментально, и на его месте стонущий и спящий Хоролад показался…

Не успел Бурша полёт плётки вовремя остановить и хорошенько прижарил князюшку по толстой его заднице.

Тот аж на ноги птицею взвился да в крик:

— Что такое?! Где я? Что со мною? Почему так больно?.

Опустил тогда Бурша нагайку целящую, и пот с чела стал утирать.

— Да уж, князь Хоролад, — покачал он головою с укоризною явной, — коли поведать кому, что с тобой было, так и не поверит ведь никто. И ты сам даже в то не поверишь, каков у тебя внутри жил зверь!

— Буривоюшка! Дорогой ты мой! — возликовал тогда князь спасённый несказанно, — Да неужто от злого заклятия ты меня наконец избавил?!

А у самого лицо — ну совсем ведь сделалось другое: добрым-предобрым оно стало, а было доселе презлое.

— Меня же карга одна старая заколдовала, — Хоролад в объяснения тут ударился, — за то, что я на дочке её, уродине, жениться когда-то отказался. Знал я, чуял, что за чудище во мне обитало, да не в силах был я воле злой противостоять…

А в это время снаружи спальни шум послышался чрезвычайный. Гомон людской встревоженный заполнил весь коридор, и кулаки пудовые в двери забарабанили.

— Князь! Князь! — люди оттуда орали, — Князь наш, батюшка! Что за рёв там был в опочивальне? А ну-ка, братцы — давай, двери ломайте!

Только не пришлось им ничего-то ломать. Подскочил Хоролад к дверям, да и распахнул их настежь.

— Да вот же он я! — взгорланил он радостно, — Жив-живёхонек и здоровее прежнего во сто раз!

Хлынули в спальню бояре да стражники, на князя своего с Буривоем они уставились, и никак-то не сообразят, что тут была у них за буза…

А Хоролад уже к Буривою стопы свои направил, заключил парня тотчас в отеческие свои объятия и трижды благодарно его поцеловал.

— Вот, — к челяди он, наконец, оборачивается, — прошу любить и жаловать — Буривой это, друзья, молодой князь Буянский, а ещё спаситель мой отважный от страшной одной напасти!

В-общем, в ту ночь суматошную никто уже в палатах княжеских толком-то и не спал. Приказал Хоролад и Ояра к себе немедля доставить и повинился пред ним покаянно за самодурство своё окаянное. «Не желаю, — он орал, — я для дочери своей Лании любого иного мужа, нежели ты, бравый Ояр! Вот подлечу я тебя, свет Оярушка, а потом честным пирком, да за свадебку, а? Прости, сынок, глупого старика за дурь его рьяную!»

Короче, лучше некуда у них там всё сложилось. Закатил душою исцелённый Хоролад пир величайший в честь своего избавителя славного, и всю-то неделю весь Старый Град пил там, гулял и всяко жизни радовался.

Куда как лучше пришёлся по сердцу староградцам обновлённый их князь, ибо и хорошим он стал воистину, и действительно ладным!

Ну а Буривою вскоре сделалось на этом празднике скучновато. Хоролад уже предлагал женить его на дочке своей старшей или на одной из племянниц, да только Бурша от предложений этих лестных вежливо отказался. Благодарствую, говорит, он хозяину, за великую обо мне заботу, но есть де у меня в сердце уже заноза…

Это он ту девицу в виду-то имел, которая в избушке лесной недавно его пригрела. Втемяшился в эту деваху загадочную князь наш бравый ну буквально по самую маковку: бывало, целыми днями о ней он мечтал, и не хотел ни пить он тогда, ни даже питаться.

Второю же мыслью заветною было у него над княжеством Буянским вернуть себе владение. И тут энергичный Хоролад влез со своим предложением. Я, говорит, войну объявлю негодным твоим землякам, если они признавать тебя, мерзавцы, откажутся!. Э, нет, отвечал ему твердее твёрдого Буривой — так, дядя, дело не пойдёт, я со своими земелями воевать не собираюсь! Что, возмущался он, я буду за князь, ежели кровью народною обагрю свою власть!

И тут вдруг вспомнил он про слова упыря лихого насчёт того, что он кровь сосал Гонивоеву, и тем самым вверг его братца в немочную хворобу!

А не явиться ли мне в Аркону, мозгует Буривой, под видом лекаря какого-нибудь заморского да не полечить ли брательника непутёвого Маргошкиной плёткой? А что, он обрадовался — идея это неплохая, попробовать себя на стезе лекарства мне не помешает…

Посвятил он в свой план оклемавшегося заметно Ояра, и тот всецело приятеля своего поддержал. Благо и ладья его варяжская была тут же, у причала, а банда варягов отчаянных в Старом Городе вовсю пировала.

Ничего не сказал Хороладу Буривой о том, куда он сбирается. Да так, говорит уклончиво, поразвеемся малость, чуток по морю походим…

Собрались они живо в поход, да и отчалили от причала с настроем задорным.

А как прибыли они во град знаменитый Аркону, то нацепил Буривой на голову волосы седые накладные, ещё длинные усищи и бороду, приобретённые ещё в Старгороде у одного скомороха, оделся затем в одёжу заморскую диковинную — да и айда в город. Потолкался немного по торжищу, ухо держа востро, и понял вскоре он, что Гонивойка, стервец, всё ещё сильно болен. «Это ладно, — ухмыльнулся Бурша злорадно, — это я попал в самый раз! А тебе, Гонивойка, сия болезнь дана в наказание, чтобы ты, паразит, с нечистою силой не якшался!»

И вот грядёт князь законный по родному своему городу и видит на улицах множество своих знакомых. Правда, его самого не узнал никто, ведь всё обличье у него теперь было другое. Конечно, досадно было правителю настоящему играть тут во всякие тайны, ну да ведь время пока ещё не приспело ему народу своему как князю показываться.

Вот приходит он к своим палатам и говорит борзоватым нахальным стражникам: я де целитель великий из-за моря, сподобен я лечить любую хворь и прибыл я сюда специально, чтобы поднять на ноги вашего болезного князя.

— А как тебя звать-величать, великий заморский врач? — спрашивает у него главный стражник, сверля притом Буршу взором угрюмым.

— Воебур я, — ответствовал тот, не моргнув глазом, — Большой я мастак по порчам всяким да по сглазам.

— Тогда в палаты давай пожалуй, — наёмник Буршу в его же дворец приглашает, — Там как раз очередь образовалась из всяких целителей да врачевателей.

— А что, никто был не в силах князя вашего излечить?

— Да какое там излечить — и болезнь даже определить никто не может изо всех этих плутовских рож! Была бы моя на то воля, я бы сих шарлатанов на площади бы порол!

— Во-во — верно замечено! — кидает тут Буршу в смех, — Порка — это самое лучшее лечение для душ покалеченных…

Пришли они вскоре в большую залу. Буривой глядь — повдоль стен лекаря всякие сидят. И до того-то, действительно, хитрые были у многих из них хари, что Буривой коня бы им лечить не стал доверять, не то что особу княжескую…

Слишком-то долго никто из лекарей у больного не задерживался. Все выходили из спальни озадаченными, кто-то из них мрачно молчал, а кто-то, словно курица, кудахтал: совершенно, мол, неизученный тут случай, болезнь де абсолютно загадочная…

А тут уже и Бурше идти вроде надо…

Поднялся он не спеша, напустил на себя вид важный и вдруг видит: захаживает в залу какой-то старец страшный. Был он высокий, худой, имел очи огромные, горящие будто уголья, и громадный нос крючком, а облачён незнакомец оказался в одежды чёрные. Лекаря́ и целителя сразу же прикусили свои языки и все как один на старца удивлённо уставились. А тот ни на кого даже и не глянул и прямиком к дверям спальным — шасть.

— Погоди-ка, любезный, — обратился Буривой к старику вежливо, — тута ведь очередь живая и теперича иду я…

А тот на Буршины словоизлияния — ноль даже внимания. И дверь уже вовнутрь открывает…

— Э, да ты, старче, я гляжу, нахал! — заявляет тогда громко нашенский «врач».

Ухватывает он колдуна этого безгласного рукою мощною аккурат за шкварник и решительно назад его отбрасывает. И почувствовал он под стариковскою одёжею не тепло человеческой плоти, а невозможный просто холод!

Не ожидал старый кощей таковского к себе обращения, на ногах он не устоял и на задницу с размаху брякнулся. Лекаря́ неласковые подняли было его на смех, а тот вдруг как подскочит в лютом бешенстве, на Буривоя жутким взглядом как уставится — да и принялся неожиданно заклинания какие-то гортанные бормотать…

У Бурши от этих бормотаний шалых в очах даже всё смешалось да помутилось, и слабость какая-то на него навалилась. Понял он, что дед этот та ещё птица и машинально плётку волшебную из-за пазухи выхватил.

Как узрел плеть разящую старый этот стервятник, так в тот же миг выражение на роже у него поменялося кардинально. Ужас, ужас невероятный исказил черты его неприятные! Попятился он быстро назад, рукою от плётки заслоняясь, развернулся затем резко, к двери шастнул — и как пропал.

А Буривоя пот прошиб тут жаркий, и слабость вялая постепенно его оставила.

— Ну и дела, — улыбнуться он попытался, — Не иначе как с явным прибабахом этот врач! Это ж надо — вместо Гоньки меня лечить тут принялся!

Да сам в опочивальню княжескую и заворачивает.

Зашёл он и видит, что Гонивой на постели словно бревно лежит. А сам худой такой, прехудой, бледный сильно да вокруг глаз тени у него были вот такие…

Ну а рядом с постелью роскошной два воина огромных стояли стоймя, и следили они зорко, чтобы лекаря́ с князем чего худого не сотворили.

— Кхым-кхым! — прокашлялся Буривой для начала, чтобы, значит, пущую важность появлению своему придать. Поздоровался он с больным, ему не кланяясь, и к постели затем степенно этак подваливает.

Откинул он с Гоньки одеяло быстро, пробежался взглядом по его отощавшим телесам, словно бы причину болезни загадочной прозревая сим взором, обнюхал воздух вокруг лежащего и даже ноги его понюхал превесьма заинтересованно.

А потом на пол он с отвращением сплюнул и говорит, лукавя, стражникам:

— Гляньте, братцы, что за бяка у князя вашего на ногах!

Те меж собою переглянулись оторопело, а затем оба подошли несмело и наклонились эдак слегка, чтобы это нечто на ногах княжеских получше увидать.

А Буривой за шкварники их — хвать, да лбами — бумм! Аж даже стук послышался явственный от сего мощного сшибания.

Отшвырнул Бурша тогда стражей назад, и они в беспамятстве на пол шмякнулись. Ну а он к братцу тогда поворачивается, мишуру волосяную с себя срывает, плётку свою из-за пазухи вытаскивает, да к нему и обращается не совсем ласково:

— Ну что, Гонька-подлец — вот мы с тобою и встренулись! Сейчас я тебя, мерзавца сугубого, лечить тут буду! И уж за лекарство такое болючее, прошу, меня ты не обессудь!

— А-а-а! — взгорланил было липовый князь.

Перевернулся он на пузо и полез, точно ящерица, прочь с кровати.

А Бурша тогда к нему проворно подскакивает и с таким наслаждением перетянул братцу лекарством поперёк ляжек, что тот аж на воздух вознёсся и возопил в семь раз громче. Ну а Буривой на вопли его не обращает внимания и знай себе предателя вовсю-то стегает… У Гоньки над спиною и над задницей туман даже какой-то тёмный образовался. Это видно сила нечистая душу его с телесами так покидала…

Наконец, стеганул Бурша плетицей во последний свой раз, и туман этот гадский враз тогда и пропал. Обмяк Гонивой тут же студнем этаким бессильным, и слёзы очистительные из глаз у него покатились…

Буривой же рыдать ему не мешал. Засунул он плётку целящую опять себе за пазуху, рядом с плаксой этим уселся на мягкую кроватку и по плечу ему похлопал этак слегонца.

— Ну что, братишка, — Гонивоя он спрашивает, — лучше тебе теперь? Малёхи уже полегчало?

Обернул к нему Гонька лицо, слезами сплошь залитое, и, всхлипывая, ему говорит:

— Эх, брат, брат — где же ты раньше-то был со своим лечением пользительным? Полечил бы ты меня ранее, глядишь, и не натворил бы я бед этих страшных…

— А-а, выходит, это я виноват в том, что ты сволочью стал? — Буривой в ответ усмехается, — Ну, извини, брателло — чуток не доглядел!

Бросился тогда Гонивой брату в объятия, и крепко-накрепко его к груди своей он прижал.

— Прости меня, брат! — воскликнул он покаянно, — Это я во всём виноват, один лишь я! Ну, будто пелена теперь с души у меня спала — будто и я это ныне, и не совсем-то я!.

Быстро затем облачился Гонька в свою одежду, и Буривоя попросил он в княжеское платье обязательно переодеться. Затем вызывает прежний князь к себе глашатая и повелевает ему тотчас вече народное на площади собрать. А тех лекарей всевозможных отослал он к такой-сякой бабушке: я, сказал он радостно, теперь выздоровел полностью и окончательно, и спасибо за это не кому-нибудь, а родному моему брату!

Через час центральная Красная площадь была полным-полна местным народом. Взошли тогда Буривой с Гонивоем на помост высокий, после чего Гонивой брату знаки власти княжеской передал и поклонился ему в ножки его самые.

— Вот, — заявляет он громким голосом, — это мой брат старший и ваш князь законный великий герой Буривой! Прошу любить его, братцы, и жаловать!. Али, может, кто скажет, что его он не признал, а?

Толпа вначале ну будто обмерла. Такая тишина там наступила, что, казалось, муха пролетит, и её будет слышно. А потом словно гром по площади прокатился. Это взорвалась толпища криком неистовым, и в том крике радость великая явственно слышалась…

— Да это же и впрямь Буривой! — орал кто-то всех громче.

— Точно он! — не отставали и прочие.

— Ага, Буривой!

— Он, братцы, он!

— Слава князю Буривою!

— Слава князю Буянскому!

— Да здравствует Буянская наша держава!

Такими и похожими восклицаниями наполнилась площадь та агромадная…

А когда поутихло чуток ликование небывалое, то Буривой руку тогда поднял, тишины прося, и вот что возвестил он голосом громогласным:

— Спасибо, что признали меня, дорогие вы мои буянцы! Долгих три года я, обманутым будучи, в местах поганых мытарствовал, и те мытарства ужасные доброй школой для меня стали. Восстановим же поскорее в княжестве нашем исконную правду, и будет у нас сызнова добро везде да лад! С Богом, друзья мои! Всё отныне в наших руках!

И развернул Бурша деятельность страстную по восстановлению порядка в их государстве. Кликнул он клич громкий по всем городам и весям, чтобы дружину собрать себе прежнюю, и потянулись в Аркону те из его друзей боевых, кто ещё остался жив. Да и многие молодые витязи послужить любимому князю желание пылкое изъявили…

Наёмников же иноземных, за редким исключением, Буривой поразогнал на фиг, ибо на своих он куда более полагался, на молодцов, то есть, на буянских…

В общем, за короткое время воспрянула держава их духом бодрым, и всё, что было доселе там плохо, опять поделалось хорошо и здо́рово.

И вот однажды призвал Бурша к себе младшего брата и вот о чём его он спрашивает:

— А скажи-ка мне, пожалуйста, братуха, не знаешь ли ты часом, как нам победить колдуна этого, Мардуха? Ты ж ведь в замке его заколдованном не один раз бывал и должен там вроде бы многое знать…

Призадумался тогда Гонивой, помрачнел лицом сильно, а потом покачал он головою, да и говорит:

— Отбрось ты лучше эти мысли, брат Буривой. Колдуна Мардуха не одолеть нам с тобою. Супротив него оружия же никакого как будто нету, так что оставим лучше всё как есть…

— Э, нет, — Бурша ему возражает, — ты, брат, не прав. Есть оружие против этого колдуна, и ты сиё оружие уже испробовал на своих ляжках.

— Как?! — не поверил ему братан, — Да неужто эта вот простая нагайка самого Мардуха сумеет в ад спровадить? Вот эта вот плёточка, да?

— Ага, она, брат, самая…

Недолго Гонивой тогда колебался.

— Ладно! — по плечу он Буршу вдарил, — Где наша не пропадала! Пошли, давай, покажу я тебе кой-чего в том замке…

А как раз было полнолуние. Время это вполне подходящее для приличной драчки. Оставил Буривой воеводу заместо себя Арконою править, сели они с Гонивоем в ладью быстровёслую да и поплыли скорёшенько к Заколдованному тому Острову. Ну а как ткнулся их корабль в бережок песчаный, то велел князь команде прочь отчаливать, невдалеке стать на якорь и их с братом там обратно ждать.

Спрыгнули они на сыпучий песок и подались тут же вглубь острова.

Идут и промеж собой разговаривают.

— Послушай, брат, — спрашивает Бурша у Гонивоя, — а кто может быть та девушка, которая меня спасла? Ну, помнишь, я тебе об этом случае ещё рассказывал?

— Хм, — пожал плечами Гонька, — а бог его знает кто. Не ведаю я, кто она такая…

Но вдруг он резко остановился и на брата недоумённо воззрился.

— Постой, постой, — схватил он его за руку, — Слышал я как-то, что есть у Мардуха дочка единственная, да только он с нею будто бы на ножах… Ведьма она, говорят, страшная, облезлая вся такая, в соплях, во вшах, в бородавках…

— Хэ! — усмехнулся на это князь, — Тоже мне ещё скажешь! Нашёл с кем мою кралю сравнивать! Какие тебе ещё бородавки — она же красавица, ага!

— Ну, тогда я не знаю, — Гонивой ещё раз плечами пожал, — Волшебница какая-нибудь приблудная, может, то была. Или тебе просто-напросто всё это показалося.

А вот уже и замок. Чёрным он был, мрачным прям донельзя, и пустынным с виду совершенно. Ворота же главные раскрыты были буквально нараспашку.

Осторожно по брусчатке ступая и настороженно вокруг озираясь, прошли оба брата внутрь замка, и повёл Гонивой Буршу прямиком в большой зал. Смотрит князь, а кругом пылища везде лежит слоищем толстым, паутина в углах висит рваными лохмотьями, и такое подступило у него ощущение, будто бы в этом замке никто и не жил уже давненько.

— А где же здешняя стража? — опять Бурша брата спрашивает, плётку волшебную в руке сжимая, — И где собака та страшная с огненными глазами?

— А бог его знает, — тот ему отвечает, — таковых я тут не встречал…

Наконец, пришли они в нужную залу. Бурша глядь — преогромное зеркало висит на одной из стен, и в том зеркале движутся их тени.

— А ну-ка, брат, — попросил Гонивой князя, меч свой из ножен вытаскивая, — Жахни-ка по этому зеркалу мечом моим сплеча!

— Да ты чо, Гонька — оно же разобьётся к чертям! — удивляется Буривой предложению странному.

— Нет, ты жахни, жахни, — не отставал от него младший, — а не то я сам сейчас жахну…

Ладно. Сунул Буривой нагайку свою за пазуху, взял меч из рук брата, размахнулся молодцевато да — бац! — лезвием, значит, стальным по стеклянной поверхности!

И вот же чудеса — не только сиё зеркало не разбилось на части да не растрескалось, а даже и звука никакого от удара не было!

— Во-о-т, — протянул Гонька довольно, — а ты говорил, разобьётся…

Взял он у Буривоя меч свой вострый, вложил его обратно в ножны, а потом отходит от зеркала шагов на пяток и говорит Буривою задорно:

— За мною, братан! Делай, давай, как я!

Разбежался он затем прытко да в зеркало то — прыг!

И тут же за гладкой поверхностью он скрылся. И даже шороху какого-либо с той стороны не послышалось.

«Что ж, — думает Буривой, — надо, видно, и мне за ним прыгать. Эх, была, не была — где наша не пропадала!»

Разбежался он весьма стремительно и бесстрашно на зеркальную поверхность прыгнул. Да в тот же миг из залы он пропал, словно в той зале отродясь никого не бывало.

Никого-то никого, да только что это на полу у зеркала волшебного валяется? Никак плётка какая-то? — Да точно же плётка Маргонина, чья ж другая-то! Потерял её, видно, прыгун Буривой, когда от пола мощно отталкивался.

Вот так дела! Да куда ж без оружия-то в этом чёртовом замке!

Эх, пропала, как видно, Буривоева бедовая голова! Обмишурился он, бедолага, дал впопыхах крепкого маху…

А Буривой после прыжка того безоглядного очутился внезапно в месте каком-то непонятном. Осмотрелся он окрест перво-наперво — ну, думает, тут и красота!

Да что красота — красотища! Полный отпад! Рай прямо какой-то, лепота!.

Только вот Гонивоя нигде было не видать. Позвал его Бурша громким голосом, но не услышал в ответ ничего. Эх, думает он с досадою, куда ж это мой братан-то пропал? Надо его здесь поискать…

И пошёл он, куда глядели его глаза, не переставая обстановке чудесной искренно удивляться…

Там был роскошнейший золотой сад. Да-да, не зелёный, а золотой! Все деревья местные и пышные подстриженные кусты имели сплошь золотые ветви и стволы, и листва на них была золотою тоже. А зато вот цветы великолепные искрились и переливались всевозможными каменьями самоцветными. На ветках же сидели кое-где птицы чудесные райские, до того ярко и цветасто окрашенные, что можно было даже диву от вида их даться. Птицы пели каждая на свой лад невероятно приятными голосами и голосками, выводя всевозможные сложные рулады, чаруя собою слух и даря душе сладкую радость…

Им охотно внимая, Буривой пошёл в поисках брата по тому саду и вскоре увидал бегущую ему навстречу маленькую собачку. Собачка эта оказалась на удивление милой, пушистой и доброй. Она замахала Буривою завитым хвостиком и залилась мелодичным лаем…

Погладив и потрепав за холку собачку, Буривой пошёл дальше. Через короткое время вдали показался роскошный изумрудный дворец. Туда вела широкая аллея, покрытая утоптанным золотым песком и огороженная изысканнейшими цветочно-самоцветными клумбами.

К великому изумлению Бурши, по аллее гуляли какие-то люди. Это были молодые и прекрасные собою парни и девушки, одетые в до того потрясающие блистательные наряды, что их невозможно было даже и описать.

И то было воистину странным, но все эти шикарные кавалеры и дамы приветливо и ласково молодому князю улыбались. Парни ему с достоинством кланялись, махали дружески ему руками, а девушки подмигивали ему томно и загадочно, и поцелуи сладострастные воздушно ему посылали.

Буривой шествовал по аллее к сказочному сверкающему замку, а душа его быстро наполнялась великой гордостью за себя и потрясающим чувством собственной значимости.

О, это было колоссально — таким довольным и дюже важным он не чувствовал себя никогда!

У самого дворца Бурша остановился и принялся любоваться изяществом и совершенством его затейливых форм. Это было действительно великолепно! Дворец был воистину идеален и превосходен!

Внезапно ажурные дворцовые ворота растворились с мелодичным звоном, и в проходе показался некий высокий моложавый вельможа. Кавалеры и дамы тут же склонили пред ним свои головы. И Буривой понял, что это, наверное, здешний царь или, на худой конец, король.

— О-о! — воскликнул незнакомец певучим и звучным голосом, — Глядите, дорогие мои, кто к нам пришёл! Да это же сам князь Буянский Буривой, великий — нет, величайший земной герой!

И он артистически захлопал в ладоши.

Все придворные, естественно, не замедлили ему в этом вторить.

Шквал рукоплесканий приятно щекотал Буршины уши — он просто таял от восторга, сии звуки почитания своего жадно слушая…

Между тем моложавый этот господин подошёл почти вплотную и радушно повёл рукой, приглашая парня за собою.

— Прошу сюда, любезный мой князь, — вежливо он сказал, — Будьте моим долгожданным гостем, дорогой вы мой Буривой!

Они вошли во дворец и поднялись по самодвижущейся лестнице на широкую открытую веранду. Там стоял круглый малахитовый стол и ещё два стула, к столу приставленных и сделанных из какого-то прозрачного материала. Внутри одного из них явно просматривался человеческий скелет: он будто бы внутри кресла сидел, положив костлявые пальцы на подлокотники, и его белые зубы ясно из толщи прозрачной массы скалились и словно бы смеялись.

— Садитесь, князь, — указал хозяин Буривою на это странное кресло и сам тут же во второе кресло уселся.

Буривой осторожно присел на краешек своеобразного сидения, а затем внезапно соскользнул внутрь, будто бы в некое густое масло. Сидение моментально приняло форму его тела, и более удобного кресла он даже представить себе не сумел.

— Что это за кости? Чьи они? — спросил Буривой машинально. Спросил просто так, чтобы хоть что-то сказать, поскольку о пропавшем Гонивое он почему-то не думал больше нисколечко, да и всю свою прошлую жизнь не очень хорошо помнил.

— А, не имеет значения, — усмехнулся его загадочный собеседник, — ведь кресла нужны, чтобы нам служить, а обладатель этих костей вполне заслужил то, что получил…

— Разрешите представиться, князь, — слегка склонил голову незнакомец, — Моё имя Рамхуд, я царь и бог этого земного рая…

Тут он немного помолчал, сделав внушительную паузу, затем чуть заметно усмехнулся и проницательно глянул на князя, словно в душу его таким образом проникая.

А потом добавил решительно и властно:

— Я не люблю, дорогой Буривой, долго тянуть кота за хвост. Я предпочитаю брать быка, что называется, за рога. Мой девиз — это краткость, напор, победа и удача! Поэтому я сразу же предлагаю вам свою монаршую милостивую любовь, а также братскую крепкую дружбу. Забудьте вашу прошлую жизнь, князь — она была жалка и никчёмна. Возврат в неё более для вас невозможен. По всему, поэтому я предлагаю вам пройти обряд посвящения вас в высшие земные существа. В высшие, я повторяю — в избранные из избранных! Это величайшая честь для простого смертного, смею вас в том уверить!

— И что я буду должен для этого сделать? — подождав, пока Рамхуд окончит предложение, спросил заинтересованный Буривой.

— О, сущие пустяки! — в горящих очах царя запрыгали весёлые смешинки, — Ничего нету проще: вы, дорогой претендент, должны всего-навсего опуститься предо мной на колени и поклясться мне в вечной и преданной верности. Вот и всё.

Внимательно посмотрел Буривой на сидящего пред ним владыку. Что-то знакомое в его облике он уловил, что-то неуловимо знакомое…

Странное беспокойство зашевелилось у него в глубине души, под толстым слоем бездумного равнодушия и бесшабашного балдежа. Это чувство было едва ощутимым, но оно таки в нём проявилось.

— Э-э-э… пожалуй, нет, — покачал Буривой головою в знак сомнения, — Предложение ваше конечно лестное и интересное, но… как-то не по душе мне оно…

— Жаль… Жаль! — весело воскликнул моложавый царь, видимо, ни чуточки на отказ Бурши не обижаясь, — Ну, да этот ваш ответ сделаем пока не окончательным. Даю вам срок немного ещё подумать, друг мой нежный, скажем этак…до конца следующего вечера. Да!

И он предложил показать дорогому гостю всякие свои невероятные чудеса…

Что только наш князь там ни увидал: и плиты-самоварки, и разные кружилки и каталки, и улучшители радости, и увеличители сладости, и чудо-бани, и игры в балдоманию… Шик, блеск, красота, удивление — изыски хитроумные для ловли счастливых мгновений!

И обед был предоставлен ему просто великолепный!

Таковских вкусных яств и дивных напитков не пивал наш простак никогда и не едал!

Ну, а под вечер дан был в его честь гостеприимным хозяином грандиозный разгульный бал. Буривой вовсю танцевал с красотками-дамами, и преисполнился он от их вида ладноприятного восторженно-восхитительным обожанием.

Ажник упрел Буривой, рьяно по залу скакавши.

Вышел он на балкон шикарный воздухом слегонца подышать. Глядь — ёлочки-палочки! — на том балконе в золотой клетке шустрая белка на колесе скачет. Самая она была с виду обыкновенная: ни шерстиночки на ней не было золотенькой, и ни блёсточки от самоцветных каменьев.

А тут и сам Рамхуд на балконе объявился, тоже, видать, освежиться туда выйдя.

— Что это за белка такая? — вопросил у него Бурша голосом пьяным, поскольку немало он уже винца приятного тяпнул.

— А ну её! — махнул тот в ответ рукою, тоже, как и Буривой, уже весьма-то пьяной, — Скачет себе и скачет… Дура она! В клетке таким самое место, а больше нигде…

И он отвёл от белки злорадный взгляд и сплюнул с балкона с каким-то брезгливым отвращением.

Вернулись они под ручку тогда в залу и аж до самой полуночи пили там, пели и плясали.

А потом Буривой захотел очень спать. Отвели его друзья новые в роскошную опочивальню и на пышном ложе его там оставили.

«Э-э, нечего мне зря кочевряжиться, — засыпая, подумал князь пьяный, — Тут ведь здорово, мило и радостно, не то что у нас там… Завтра же сообщу Рамхуду сиятельному, что я ему поклониться согласен…»

Тут он заснул окончательно.

И вот спит наш гуляка отвязный, и снится ему вскоре сон какой-то странный. Да не сон — кошмар! Кошмарище даже! Будто бы идёт он по лугу сказочному, и аж душа у него поёт от счастья. И вдруг — бух! — провалился он нежданно-негаданно в какую-то ямищу вязкую, и стало его в ту яму неотвратимо засасывать. Сначала по колена его в топь засосало, потом по пояс, по грудь, а затем и по шею самую… А кругом-то насекомые какие-то мерзкие кишат, лягухи склизкие квакают и лазают пузатые жабы… Жутко сделалось Бурше необычайно, заорал он громко, забился там отчаянно, да и… проснулся внезапно.

«Вот же, — смекает, — гадство! И приснится же такая чушная мура!»

Встал он с постели, весь потный и взмылённый, и поплёлся затем на балкон, поскольку, как он помнил, там фонтанчик журчащий был устроен. Придя же туда вскоре, пил он, пил воду хладностудёную и наконец-таки ею напился вдоволь.

Смотрит, а белка эта на колесе своём более не бегает, остановилась она и пристально на него поглядела.

«Вот же ещё нелюди, — подумал Буривой о местных с некоторым осуждением, — бессловесную животину в клетке тесной содержат. Да хоть она какая — хоть железная, хоть золотая, — а воля вольная всё одно неволи слаще!»

Взял он, да и выпустил белочку из её тюряги.

Та оттуда вмиг выскочила, довольно этак зацокала — скок-поскок на перила балконные, да и была такова.

А Буривой опять завалился спать.

И спал он аж до самого до обеда. После перепою вечернего неумеренного чуток он поснедал и чует — снова готов-то он куролесить там напропалую, бить бездумно баклуши да погружаться вовсю в балду.

Ну а под самый вечер назначенный приглашает царь Рамхуд его в свои апартаменты, на прежнее кресло его особу усаживает и о принятом решении его выспрашивает.

— Ну что, — говорит он этак властно, — Готов поклониться мне, Буянский князь? Или, может, тебе тут не нравится?

А Буривой-то совсем уже к тому времени был пьяный. Хотел было он сказать, что да, мол, поклонюся сейчас, а сказал языком заплетающимся вот какие слова:

— По… по… пошёл-ка ты, лучше в зад, а!

Сам даже он не понял, как такие поганые словеса с языка у него сорвалися. Это, наверное, не ум Буривоев с царём прилипчивым разговор-то вёл, а душа его свободная с чёртом этим базарила.

— Что-о!!! — взревел царь райка земного не своим голосом, — Я — в зад!!! Ах ты, мерзкий паяц! Князишка жалкий! Дурак буянский! Дегенерат!.

И едва лишь царина ояренный хуления эти гневные прорычал, как изменилось всё вокруг чрезвычайно: пропал дивный сад с дворцом шикарным куда-то с концами, и на их месте появился прежний заколдованный замок. Вместо же Рамхуда моложавого увидел поражённый Буривой того самого страшного старца, который рвался тогда к больному Гонивою, да получил за то от Бурши полный укорот.

Ну а заместо благородных господ и милых дам появились в пыльной зале мертвецы ужасные с пылающими злобой глазами, которые не прежний фимиам, а гнилостный жуткий запах вокруг себя источали.

— Взять его! — указал Мардух-Рамхуд на оторопелого князя, — Руки ему крепко связать и подвесить негодяя под купол под самый! И впустите сюда Грызавра — пусть он сторожит этого подлеца. Будет чем позавтракать нам завтра…

И всё было мертвецами исполнено моментально. Буривоя они тут же поймали, покуда он впопыхах плётку свою потерянную за пазухой-то искал, связали прочнейшею вервью ему запястья и вздёрнули его аж под самый потолок зальный.

После этого вся нечистая банда восвояси оттуда убралася, и выскочила в пустынный зал та самая чудовищная собака, которая давеча в лесу его чуть не догнала.

«Всё, теперь я точно пропал! — с горечью подумал в который уже раз попавшийся князь, — И что у меня за судьба такая — ну, из тюрем всяческих буквально же не вылезаю!. Вот, сожрут меня завтра эти гадские упыри и косточек, наверное, от меня не оставят! Эх, садовая моя голова — и где же плётку я, болван, утерял-то?!»

Целую почти ночь мучился бедный князь, на верёвке своей кулём вися. Руки у него совсем онемели, а всё тело растянутое так болело, что и не передать. Пот катил с чела его градом, и он уже жизни своей даже был не рад…

И тут вдруг — тракш! — провернулся вдруг барабан, к которому другой конец верви был привязан, и опустился Буривой вниз на целую пядь. Потом опять что-то в барабане тракшнуло, после чего принялся несчастный князь помаленечку вниз опускаться…

«О, боже праведный! — пронзила его мысль ужасная, — Я ж, к чертям, опускаюсь! И скоро до меня эта тварь достанет!. Нет, уж лучше бы те упыри меня съели — они же, наверное, прикончат меня, прежде чем жрать будут, — а этот ведь гад живьём с меня мясо будет сдирать!.»

И действительно — едва Буривой пониже-то опустился, как страшная псина азартно завыла и стала тяжело вверх подпрыгивать, клацая в воздухе громадными клыками. Ну а Буривой стал при каждом его прыжке вверх подтягиваться и из последних сил пытался ноги повыше задирать, чтобы псина адова его в прыжке не достала…

Но слишком долго эта гимнастика продолжаться не могла: ещё чуть-чуть, ещё самую малость — и огненные клычищи Буривоеву ногу ухватят!.

Изнемогший до донышка Буривой приготовился уже к мукам дикой боли, а затем и к смертушке своей неминучей…

И вдруг он слышит — что за чушь? — послышалось где-то цоканье рассерженной белки! И едва лишь звуки эти не страшные долетели до слуха адского пса, как взвыл он испуганно, от Буршиных ног вмиг отскочил и в дальний угол, дрожа, забился.

А Буривой чуть ли не полумёртвый на верёвке своей повис.

Ещё громче тогда белка зацокала, соскочила она с окна на мраморный пол, трижды в правую сторону поворотилась и — в прекрасную девушку превратилась!

Та ж самая это была краля, которая Буршу в лесной избушке выхаживала! Она, она — ну она же самая!

У висящего Бурши от её прелестного вида аж даже силёнок в теле прибыло. Девушка же к верёвке проворно кинулась и медленно проворачивать барабан стала, вниз Буривоя таким образом опуская…

Однако совсем освобождать она его не спешила. Упёрся Бурша в пол ногами, но так и остался стоять с поднятыми вверх руками. Девица же к нему подплыла, будто пава какая, и насмешливо в глаза ему глянула.

— Ну что, герой Буривой, — сощурившись весьма ехидно, она его спросила, — так тебя здесь оставить или, может, совсем тебя освободить?

— Это дело твоё, — твёрдо ответил Буривой, — Коли желаешь смерти моей бесславной — так меня тогда оставь. Ну, а ежели… женою моею хочешь стать — то освободи меня тогда сей же час!

— Что? Что ты сказал?! — словно не веря своим ушам, вопросила красавица, — Ты и в самом деле выйти за себя мне предлагаешь — или просто надо мною прикалываешься?

— Жизнью своей клянусь! — воскликнул Буривой без раздумья голосом страстным, — Будь женою моею верной, девица прекрасная!

Обрадовалась тогда красава незнамо прямо как. Быстро она верёвку вниз опустила и развязывать принялась, торопясь, Буршины запястья…

— Как звать-то тебя, спасительница моя славная? — пожирая её глазами, вопросил радостный князь.

— Лелена я, дочь колдуна Мардуха коварного, — ответила она тотчас и, усмехнувшись, добавила: Удивлён, наверное, милый князь?

— Вовсе и нет, — таков был его ответ, — Ну ни капельки даже. Я так и думал, что ты дочка этого Мардуха, едва узнал от Гонивоя о её существовании. Помнишь, в подвале здешнем, когда ты крысою мне показалася, я ещё Лелею тебя называл? Ну, как знал, а! Выходит, это, Леля, судьба… Она навеки нас с тобою связала!

В это время путы были окончательно развязаны. Обнял тогда Бурша Лелену руками непослушными и поцеловал её, не спросясь, в алые её губы. И она его порыву страстному совсем даже не противилась.

Но потом всё же отстранилась она от него слегка и говорит ему этак ласково:

— Не время, свет Бурушка, сейчас нам миловаться. Видишь — утро уже настало. Пора нам с колдовским этим гнездом по-человечески разобраться…

И вытаскивает она у себя из-за пазухи Маргошину чудо-нагайку.

Ох, и обрадовался наш Буривой, когда оружие своё грозное вновь обрёл! Взял он плётку в руку правую да и принялся хлестать ею куда попало, словно с воображаемым врагом яро сражаясь…

— Грызавр — ко мне! — приказала тут Леля страшному зверю, который тихо и мирно в углу своём сидел.

Тот нехотя приказанию властному подчинился и приблизился к ним, шерсть на загривке вздыбив. Ужасно вблизи он был страшным — ну крупнее и грознее любого льва!

— А ну-ка, дорогой Буривой, — обратилась Лелена к напрягшемуся непроизвольно князю, — огрей-ка своей плёткой это чудовищное создание! Бей, не робей, да увиденному сильно не удивляйся!

Тот и лупанул грозному псу с размаху по спиняке.

Бах! Сполох взорвавшийся заставил его на мгновение прикрыть очи, а когда он веки свои разлепил вновь, то увидел вот что: на месте страшного громадного Грызавра сидела… та самая милейшая собачка, которая намедни в саду дивном его встречала!

Завизжал, затявкал пёсик сей забавный, и принялся вокруг них бегать и скакать радостно.

— Вот и славно! — оценил Бурша превращение это окончательное — Таким, Грызавр, ты мне больше нравишься…

— Давай, ему имя дадим другое! — предложила тогда Лелена задорно, — Пускай он Шариком теперь будет! Шарик, Шарик — голос!

И до того громким и звонким лаем Шарик новоназванный там залился, что у наших мстителей уши даже слегка позаложило.

— Ну что, — сказал задумчиво тогда Буривой, плетицей стуча себе по ладони, — приспело времечко сиё дело нам позакончить… Я, Леля сейчас к папаше твоему смотаюсь, и покалякаю с ним, с колдуном треклятым, по душам. Ты же тут пока оставайся и жди меня здесь терпеливо. Не следует тебе схватку нашу смертельную видеть…

— Ну, уж нет, я пойду с тобою! — ответила ему Леля непреклонно, — Что я тебе — барышня что ли какая напомаженная?

— Нет, ты останься!

— Нет, я пойду!

— Останься!

— Фигушки-макушки я тут останусь! Я ведь жена твоя будущая, и мне надобно быть с моим мужем!

Видя, что Лелю ему никак не переспорить, согласился тогда, скрепя сердце, Буривой и, крепко сжав в руках чудесную свою плётку, сказал азартно:

— Что ж, ладно, я согласен. Сигаем тогда оба в золотой сад!

Разбежался он, что было прыти, и за черту колдовскую враз перепрыгнул. И едва лишь он в саду дивном сызнова очутился, как тут как тут и Лелена уже оказалася. Да не одна, а с Шариком визжащим на руках.

— Он нам может тут пригодиться, — сказала она предприимчиво и улыбнулась Бурше премило.

Огляделись они вокруг и видят, что с садом этим какая-то случилась непруха. Птицы более там не пели — их вообще-то нигде и не было. А золотые листья и самоцветные цветочки вроде как на глазах у них засыхать стали, чернеть быстро и этак некрасиво корёжиться…

— Фьють! — присвистнул тогда Буривой поражённо, — А саду-то, видно, каюк пришёл! Тут теперь вроде как осень…

Опустила Леля на землю холодную своего шустрого пёсика, и он, тявкая, вперёд тут же бросился да и скрылся вскоре за дорожным поворотом. И Бурша с Леленой тоже туда направились, взявшись крепко за руки и вокруг оглядываясь. И то, что они скоро увидели, поразило их весьма-то немало. Они увидали, что кавалеры и дамы, стеная и причитая, по саду увядающему в панике металися и выкрикивали в большом отчаянии следующие слова:

— Мы пропали!

— Глядите, глядите — всё же разрушается!

— Нам конец!

— Нам кирдык!

— Нам всем тут крышка, господа!

— Ой, подходит времечко за зло своё нам отвечать!.

И тут вдруг эта оголтелая орава Буршу с Лелею вдруг увидала.

Пуще прежнего они тогда разъярилися и от бешенства свирепого аж заколотилися. И видят наши мстители, что прежняя яркая красота стала вдруг галантных этих кавалеров и дюже обворожительных дам на глазах прямо покидать. Лица их писаные быстро весьма пожухли и по-жабьи сморщились, одежда прекрасная в рубища какие-то начала превращаться, и не прошло и минуты даже, как на месте изысканной этой публики мертвецы стояли распухшие, смрадом протухшим вокруг разя и кулаками Бурше грозя.

— Это он во всём виноват! — орали трупы ходячие яростно и гнусаво.

— Он, он!

— До него тут всё было клёво!

— Это он мир наш отравил!

— Он, проклятый, его изничтожил!

— Убьём же его за то!

— Сожрём негодяя живьём!

— Сожрём их обоих!.

И они двинулись всей своей жуткой массой на стоящую, словно в ступоре, нашу парочку. Всё ближе и ближе они, вопя и визжа, подходили, всё явственнее и нестерпимее делался вокруг них смрад…

— Ну, уж это вряд ли, чтоб вам нас сожрать! — очнувшись внезапно, преисполнился Бурша ярью, — Руки у вас коротки, вонючие уроды! И у меня для вас, голубчики дерьмовые, гостинчик один ужо приготовлен!

Заслонил он Лелю собою да как хлестнёт ближайшему упырю по гадкой его морде! Тот, как подрубленный, на землю упал, скорчился, сморщился, да вмиг и пропал. А Бурша уже и второго, третьего, пятого со свистом разящим стегает…

И нескольких минут там не минуло, как исхлестал князь живых мертвецов всех до единого, и всю их мерзкую и страшную банду в небытиё он, кажись, спровадил.

— Гляди-ка, Леля, — воскликнул наконец Буривой, пот с чела утирая, — будто и не было их никогда! Ни следа, ни запаха от придворной братии не осталося!

— А ничего странного тут и нету, — спокойно ответила ему Леля, — Они же людьми никогда и не были. Искусственные это твари… Бездушные создания…

— Ладно, — переведя дух малость, сказал решительно князь, — Шут с ними, с гадами отвратными. Пойдём, давай, далее…

И приходят они через пяток минуток к самому изумрудному дворцу Рамхудову. Глядь — а он-то не изменился ни капельки. Стоит себе как ни в чём не бывало, и стенами драгоценными богато сияет. Словно ржа разрушения, постигшая дивный сад, его вовсе и не касалася.

И едва лишь наша парочка вышла на площадку каменную перед палатами, как с мелодичным звоном отворились главные ворота, и в проходе ни кто иной, как сам хозяин здешний показался.

К удивлению немалому Буривоя, он внешне не изменился нисколечко — по-прежнему был поджар и моложав невероятно, поскольку силою какою-то защитною обладал он, вероятно.

— Ну что, Буянский князь, гостенёк мой нежданный, — загремел Мардух, презрительно усмехаясь, — Никак за смертью своей ты сюда явился? И девку эту продажную с собою ещё притащил?

— Отец! — воскликнула тут Леля призывно, однако колдун руку вперёд быстро выкинул и перстом на дочь свою указал.

— Замри, несчастная! — взревел он властно, — Не смей двоим мужикам меж собою мешать разбираться!

Та и застыла недвижно, где стояла, будто и в самом деле превратилася в статую каменную.

— Так зачем бишь ты сюда пришёл-то, князь Буривой? — почти спокойно переспросил Мардух, — Ну, отвечай же царю Рамхуду — я тебя слушаю.

Смело глянул Буривой в холодные и злобные очи колдуна. Прокашлялся он слегка и, плётку крепко в руке сжимая, так ему отвечал:

— У меня к тебе два дела имеются, колдун Мардух. Во-первых, куда ты брата моего подевал, Гонивоя-князя, а?

— Ха-ха-ха-ха! — довольно расхохотался фальшивый царь, а потом злорадно прорычал: Он мой, этот Гонивойка, а вовсе не твой! Он имущество моё, мой раб, моя вещь! И ежели ты желание имеешь глупое вернуть себе этого недоумка, то разгадай, князь, одну мою загадку. Она такова: кто сидит, тот стоит, а кто стоит, тот сидит, и кто жив, тот мёртв, а кто мёртв, тот жив! Отгадаешь — получишь своего братца, не отгадаешь — получишь шиш!

Ничего не пришло в голову Буривою по поводу отгадки сей загадки. Он сейчас туго весьма соображал, поскольку в сердце его клокотала благородная ярость…

— Не время нам с тобою загадками тут баловаться! — вскипая, словно чайник, он гаркнул, — Выходи-ка лучше на бой, колдун поганый, поскольку смерть твоя за тобою пришла!

— Хэ, смерть! — скривившись презрительно, хмыкнул тот в ответ, — Да неужто ты думаешь, безмозглый ты олух, что плётка Маргонкина хоть чуть-чуточку тебе поможет? Ты дурак, Буянский князь! Это ты у меня сейчас подохнешь — ты, а не я!!!

Последние слова он прорычал до того яро, что Буривой даже отшатнулся назад. Чудовищная злоба, излучившаяся из очей колдуна, буквально его всего прожгла.

А Мардух той порою, не отрывая своего огненного взора от застывшего Буривоя, принялся вытворять руками мановения некие плавные и стал бормотать гортанно странные словеса…

Всё вдруг поплыло и смазалось у князя перед глазами: и дворец изумрудный, и колдующий Мардух, и сам воздух, кажется, бешено закачался…

Сколько длилось это чародейство чудодейственное — бог о том весть, а только пал на земельку наш бравый молоде́ц, и потерял он внезапно всякое равновесие. Плётка волшебная выпала из руки его ослабевшей, и утратил заколдованный Буривой управление всякое своими членами.

А Мардух, видя что враг его сделался парализованным, двинулся не спеша вперёд. Он вытащил из золотых ножен преострый кривой нож и впился очами безумными в откинутое Буршино горло.

Сама жуткая смерть, казалось, приближалась неотвратимо к застылому Буривою!.

И вдруг, когда никакого спасения вроде уже не было, произошло нечто совершенно нежданное, изменившее ход событий чрезвычайно.

Это звонкий и громкий позади колдуна раздался лай!

— Тяв-тяв-тяв-тяв! — буквально за спиною у Мардуха Шарик подкравшийся яро залаял.

И до того сильными и неожиданными оказались эти агрессивные звуки, что колдун аж вздрогнул, отвёл от лежащего Бурши свой ядовитый взор и назад непроизвольно обернулся.

В ту же секунду спали с Буривоева сознания колдовские вредные чары. Схватил он лежащую плёточку моментально, на ножки свои резвые быстро прянул, и едва лишь Мардух вновь к нему повернулся, с такою силою по лбу колдуна перетянул, что тот громко вскрикнул, ножик свой выронил и за лицо руками схватился.

И… начал мгновенно на глазах стареть, пребыстро в старца прежнего превращаясь!.

Вот сделался он уже тем стариком ужасным, чей отвратный образ суть его внутреннюю являл, но изменения разрушительные на этом его не оставили. Плоть вдруг с костей его начала пропадать, и в скором времени на месте колдуна человекообразного скелет страшный, качаясь, стоял… Но и это было не всё. Почернели вдруг даже его кости, и стали осыпаться они на землю чёрным зловонным песком. Да и сама кучка песка на поверхности площадки каменной лежать не осталась, а стала она куда-то вниз быстро просыпаться…

Скоро совсем почти песка того там не осталося.

И тут вдруг Лелена отмершая подбежала туда стремглав и успела ухватить в свою ладошку горсточку этого тлетворного песка.

— Ох, и холодный же он! — вскричала она мучительным голосом и к Бурше руку протянула, потребовав у него громко: Дай мне плётку Маргонину, Буривой, дай скорее!

Тот машинально нагайку свою ей отдал, а она по руке себе как вдруг ею перетянет! Вспыхнули чёрные песчинки в тот же миг ярчайшим пламенем и подлетели они на воздух облачком сверкающим. А потом это облако во что-то плотное внезапно соединилося, на камни затем медленно опустилося, и очутился вдруг у самых Лелиных ног… маленький серенький котёнок!

— Мяу! — пискнул он жалобно, — Мяу-мяу!

У Буривоя даже буркалы от этого оборота нежданного на лоб полезли. Ну, слова даже молвить он не мог, а лишь таращился, как идиот, на этого котёнка…

— Дадим ему последнюю возможность искупить своё зло, — улыбнувшись Бурше премило, Леля молвила, — Пускай душа его непутёвая в этом котике поживёт. Человеком быть пока ему рановато…

— Ну, что же, — пожал плечами Буривой, — значит, так тому и быть. Знать, судьба его так решила…

И тут вдруг он вспомнил:

— А где же брат мой, дорогой Гонивой?. Что там каркал Мардух про свою загадку? Мол, и стоит кто-то, и сидит в то же время?. Подожди-подожди — да это же стул тот чародейский, наверное! Он, он — больше некому! Стул ведь стоит, а скелет в нём сидит. И он вроде мёртв, а на самом деле жив! Ей-ей!

Тресь! Звук чего-то ломающегося и разрушающегося привлёк в этот миг их отвлёкшееся внимание.

— Смотри, Бурша, — воскликнула тревожно Лелена, — дворец-то как почернел! Того и гляди рухнет!

Кинул взор Буривой на изумрудные те палаты, а они и впрямь-то покосились изрядно и цвет свой прекрасный начисто потеряли. Были те стены роскошные изумрудными да зелёными, а сейчас они поделались чёрными такими, аж пречёрными. И трещины вдобавок зазмеились на них глубокие…

Приближалося явно мгновение, когда во прах грохнется сиё чудо-строение…

— Я сейчас! — крикнул Бурша отчаянно и стремглав бросился в покосившиеся врата. Внутри тоже уже всё рушилось: мебель шикарная падала и рассыпалась, а колонны полированные трескались и шатались…

Самодвижущаяся лестница, конечно же, не работала. Прыжками двухсаженными оленьими понёсся Буривой тогда наверх. Ага, вот наконец и та веранда треклятая! А вот и стул тот прозрачный со скелетом, внутри сидящим! Не помня себя, подбежал Буривой к заколдованному стулу и по сидению его с разбегу плетицей своей хлестанул. В то же самое мгновение прекратилося действие заклятия ужасного, и на месте стула прозрачного живёхонький Гонивой появился, будто бы на чём-то незримом сидящий. Без опоры своей колдовской оставшись, шмякнулся он тотчас на зад и на взмылённого Буршу недоумённым взором уставился.

— Что случилося, брат? — воскликнул он, ничего не соображая, — Что было со мною?. И где это вообще я?

А в это время грохот раздался в глубине здания. То начали палаты царские рушиться окончательно…

— Тикаем! — заорал Буривой, за руку Гоньку хватая, — Прыгай с балкона, братан! Да быстро же! Давай!

Подскочили они к балконному краю и соскочили, не телепаясь, на землю садовую, покрытую сплошь листвою чёрною. И едва лишь они кубарем по земле покатилися, как рухнул дворец с шумом великим, и на месте, где он только что высился, чёрные вихри, ревя, лишь взвилися.

— Фу-у! — выдохнул из себя Буривой с облегчением огромным, — успели мы таки, Гонька! Сделали всё же дело доброе!

А тут и Леля к ним бежит вместе с Шариком тявкающим, держа на руках котика своего пищащего.

То-то радости им было, что наконец-таки приключения их позакончились!

А спустя ещё какое-то время разрушился мир этот навный до последнего своего камешка, и очутилась наша троица боевая в прежнем заброшенном замке.

Никого-то он собою более не пугал, потому что обыкновенным каменным зданием теперь стал.

Возвратились они в свой дом, в град Аркону белокаменную, и зажили с тех пор дружно и счастливо. Буривой женился вскоре на красавице Лелене, да и Гонивой себе супружницу выбрал по нраву, и настали в их державе, как и в прежние славные времена, мир прочный да добрый лад.

Раз меня на пир позвали.

Я пришёл. Мне живо дали

Чашу мёда. Чем не рай!

Мёд плескался через край…

Шибанул я того мёду.

Прямо уй!.. И всем в угоду

Я там славицы запел

Ради лада душ и тел.

Только взвар тот был с изъяном.

Стал я ярым, стал я пьяным.

Как почал я вдруг плясать,

И хулой язык чесать!

Я орал, скакал вприсядку,

И буянил… Непорядку

Дюже много стало там,

И в пиру настал бедлам.

Дале боле. Стал я драться.

Своеволил… Задираться

Принялся с гостями я,

Словно бык, или свинья.

Я ревел! Вовсю колбасил!

Другу Васе нос расквасил!

И хозяев дюжа рать

Не могла меня унять.

Цельный час я с ними бился.

Бился б дале. Но явился

Вдруг мальчонка там малой

С кучерявой головой.

На меня он зорко глянул.

Я аж в угол враз отпрянул.

И вдруг красным стал как рак,

Ибо он сказал: «Дурак!»

Да, дурак я. Дурачина!

Пьяна харя! Сволочина!

Я прощенья попросил,

И домой заколесил.

Эх, ребятушки — не пейте!

Пойло то в канаву лейте.

Пьяный ведь не молодец,

Ну а сказочке

Конец

Content

Владимир Радимиров
ПРО ГЕРОЯ БУРИВОЯ