Владимир Радимиров

КУКОЛОКА

Как-то раз в селе Крюки

Народились дураки.

Чисто ржака с тех Крюков —

Урожай на дураков!

В тех краях ну прямо мрак:

Что ни харя, то дурак…

Каждый плачет: не Крюки

Тут у нас — а Дураки!

Что ни делает дурак —

Ладу мало — гонит брак…

Надо б тихо, а он — хак!

Вот и будет кое-как.

Я же тоже с тех Крюков.

Знамо, дурень — я таков.

Да хоть как меня реки!

А живу я у реки.

……………………………..

Раз пошёл я удить щуку.

И поймал — ну прямо с руку!

Открывает рыба пасть

И орёт: «Чтоб те пропасть!..

Сей же час кидай мя в воду!

Живо делая мне угоду!

Иль ты сказку не учил,

Что Емеля получил?!»

Заорал я там со страху,

Облажался, дал я маху.

Лучше, мыслю, был бы рак!

Мне простительно — дурак.

Швыранул я щуку в воду.

Ну её, таку уроду!

А она башкою моть,

И давай фигню пороть…

«Ты, милок меня не бойся, —

Щука молвила, — готовься

За добро твоё зараз

От меня услышать сказ…»

Не наврала мне рыбина.

Я же слушал там, дубина…

Этой сказкой сей же час

Я порадую и вас.

Что там быль, а чё там враки,

Мне плевать, ведь я собаки

Стал брехливей — я ж дурак.

В общем, дело было так…

Заварилась вся эта каша, как немые глухим рассказывали, в прошлое зимолето. Позавчера было которое, перед самым восходом завтрашним. Тогда ещё жарища несусветная стояла, так что у моего деда сосульки аж до земли заместо бороды повырастали. А у моего батяни волкопёс без дела по цветочкам еловым порхал. Послал его татка коз своих свинячьих на море дальнее пасти, которое крот в нашем огороде выкопал. А то они так тама гоготали, что никакого спасу от их кукареканья не было. Раздобыл волкопёс кусочек спасу у соседского чёрта, да и полетел с теми козами на море. А море-то было совсем зелёным, ещё оно, вишь ты, не расцвело. И таким огромным, что его мышонок за один потяг мог бы выпить до капли. А в той капле, говорят, луна целиком утонула, когда в салки с солнцем играла. Ну а Митька Дылдин из этой капли утопшую луну вскоре выудил, когда карасей жареных в ней ловил. На червяка сахарного, вестимо. А наши мужики, не будь дураки, у Митьки луну ту отняли, распахали её живо и посеяли тама ячменя. Урожай получился у них знатный — ни единого тебе зёрнышка. А бабка Макариха из того зёрнышка намолола мучицы цельную гору, напекла с неё пирогов полное корыто и нас ими щедро угостила. Мы их ели-ели, ели-ели и еле-еле их не доели. Спать зело захотели. И приснилась нам такая сказочка завлекательная, что хоть не просыпайся, а спи себе далее. Я эту сказку хорошо помню, хотя и забыл её подчистую. И сейчас как раз вам энту дребедень расскажу. Сказка, говорят, ложь — это правда. Но то, что она не правда — это ложь. И ту правдивую ложь пущай каждый к своему уму приложит, и далее живёт себе как может.

Ну а началась вся эта запутанная катавасия во, значит, каким макаром:

Было это или не было, мы точно не знаем, а только жил, говорят, в старину один царь, по имени Дарилад, и были у него три дочки-красавицы: Узора, Дивзора и Миловзора. Не чаял Дарилад в дочерях своих души, поскольку действительно они были хороши, особливо младшая из них, семнадцатилетняя Миловзора. Уж такая она была собою раскрасавица, что не только парням молодым ужас как нравилась, но ещё вдобавок и усатым дядькам и даже тщедушным бородатым дедам. Да что там люди — птицы, бывало, в ветвях замолкали, когда царевна молодая по саду гуляла, ветер буйный явно стихал, и даже солнце красное ярче с неба сияло…

Сами стихии земные и небесные красоту несравненную ценили, выходит, и прославляли.

Ну а Дарилад и подавно дочек своих уваживал, и хоть нравом царь крут был невероятно, но в их присутствии сразу же он осаживался и душевно как бы разглаживался. Многие из местной и дальней знати свататься к царевнам пыталися, богатые дары им присылали, горы золотые и райскую прямо жизнь девицам обещали, но… Дарилад всем женихам отказывал, поскольку не хотел с дочерьми расставаться.

Конечно, эгоизмом его это объяснялося и форменным ещё самодурством, ибо, как ни крути и разлуку ни оттягивай, а на то они и дочки, чтобы их отдавать, а не возле себя чтоб держать. Только вот указчиков себе великий царь не терпел, и то зная, все вокруг помалкивали, поскольку владыкою Дарилад был первостатейным, и распространялось его могущество аж на целых полсвета.

И вот как-то раз поехали три царевны на лодке по реке кататься. Не одни, само собою — царь дочерей всемерно охранял и никуда без челяди верной их не пускал, так что были там мамки всякие да няньки, и стражников вдобавок малый отряд. Так вот, поплыли они, значит, по водной речной глади, песни весёлые притом напевая, да и… пропали. Как словно в омут канули! Вечер уже наступил, затем ночь тёмная везде разлилася, а от уплывших гуляк ни слуху, ни духу…

Всполошился Дарилад жутко, разъярился очень, огневился, послал он на поиски дочерей людей верных, а сам от волнения не сомкнул даже глаз: словно тигр бешеный по клетке метался…

Вот и утро уже наступает, солнце на востоке красит небосвод ярким светом, и приносят слуги бойкие царю страшную весть: все три его дочери похищены неведомо кем!

Нашли слуги лодку от города далече, у самого, значит, песчаного берега, а в той лодке все были мёртвые, акромя одной бабки, с ума сошедшей; ну а царевен, выходит, вовсе там не было. Учинил воевода опытный на месте происшествия тщательный розыск, да только следов нападавших не обнаружил он вовсе. По осмотру же павших тел никаких ран и увечий сыскано на них не оказалось, так что сделано было заключение, что умерли людишки от великого страха. Частично это подтвердила и бабка оставшаяся, вопя непрестанно о каком-то чудище крылатом, дочек царских вроде бы как укравшем.

Вот такие-то дела: было в царстве их ранее счастье, да настала там вдруг беда!

Поседел царь Дарилад от горя-печали, а царица-матушка так и вовсе чан слёз по дочкам своим пролила. И очень многие в государстве том искренне убивалися, особливо молодые парни, поскольку любили люди умыкнутых царевен и впрямь.

И кликнул тогда государь клич великий по всем своим краям: помогите, мол, люди добрые, пропавших царевен сыскать, а кто их отыщет, то любую из них в жёны сможет тогда он взять, и получит ещё за храбрость целых вдобавок полцарства!

И надо сказать, охотников на это дело рисковое нашлось немало. Не только местные витязи на зов царя в стольный град явилися, но понаехали ещё и из других стран всякие авантюристы. И уж выяснить истый мотив их порыва было трудновато: кто-то и в самом деле любовью к девахам знатным пылал, а кто-то просто-напросто на земли обещанные позарился. Да царю Дариладу копаться в их душах не хотелось ни мало, ибо был он довольно стар, часто весьма уже похварывал, и смерть свою видел совсем не за горами — а посему без дочек любимых жизни своей более он не желал.

Получили воины бравые из царских уст себе задание, да и разъехались оттуда кто куда, а венценосная чета обречена оказалась на долю жалкую, ибо ничего нету хуже, чем догонять да ждать.

А надо вам сказать, что среди вассалов царя Дарилада был один захудалый князь, кня́зишка даже, по имени Улад.

Хм, имечко конечно у этого дядьки было то ещё — ну вовсе же для него не гожее! Вот ежели бы его звали Неладом, то попало бы такое именование в самую десятку, поскольку никакого лада он отродясь в руках своих не держал. Да и князем он назывался не по чину, а больше по наследству, ведь личных земель да имений у этого неудачника никогда не было, а был всего лишь дом большой деревянный, старый-престарый и почти собою развалина, один-единственный тоже старый слуга, и ко всему этому три сына в придачу. Матушка их лет пять назад уже как скончалась, и жениться по новой старый князяка не стал, хоть и имел ещё такое желание. Слыл ведь Улад горьким пьяницей и никудышным хозяином, а такого муженька ни одна даже дура приобресть себе не чаяла.

Зато по душевному своему складу был Улад-Нелад натурою поэтической и мечтательной. Поэтому именами наделил он своих сыновей звучными весьма и ко многому обязывающими. Старшего звали Грома́н, только громы-молнии он не метал, а был парнем весёлым, развязным чуток и с виду толстоватым. Средний, То́ран, тоже не торил ничего и не таранил, а день-деньской как рыба молчал и рассудок имел явно туповатый. Ну а младшего звали всех краше — Бронебоем, да только о том, чтобы пробивать броню, не шло и речи, поскольку был он дурачком, умом слегка увечным. И хоть стукнуло княжичу осьмнадцать уже лет, но вёл он себя странно и был, как говорится, «с приветом»: игрался в бирюльки всякие и в куклы со всеми окрестными малолетками. Поэтому имя Бронебой по отношению к нему не звучало вовсе: все звали его Куколо́кой, за то что в куклы он был игрок. Бедный дурак только на эту кличку и откликался, а ежели папаша звал его Бронебоем, то он на сей звук и ухом, бывало, не вёл…

Олух он и есть олух, взятки с такого гладки: умом он просто до среднего понимания не дотягивал. Ну, дурак…

А к тому времени, как безбожный этот разбой случился, прошло уже месяца этак с три. Дарилад начал уже помаленьку надежду даже терять, поскольку охотники стали постепенно возвращаться, и все как один разводили они руками: нету, мол, нигде царевен-красавиц, пропали, дескать, оне с концами. Дарилад и войска во все стороны посылал, и с соседними владыками посланцами сообщался, и к знахарям да колдунам назойливо обращался, а ещё вестимо к жрецам, да только всё-то оказалось зря: толку от всего этого было меньше, чем кот бы, к примеру, наплакал.

А когда царь дознался, что один из охотников-искателей обманул его нагло и вместо того, чтобы царевен разыскивать, в имении своём пьянствовал, то разгневался он страсть прямо как и этого обманщика послал враз на плаху.

Поток добровольцев после этого как-то и поиссяк. Растаяла надежда в людских сердцах, словно дым курительный на жреческих капищах да жертвенный от кострищ чад.

Тут-то Громахе и втемяшилась в бо́шку одна мысля: а не попытать ли и им с Торшей в деле этом счастья? А что — царь Дарилад уже наёмников стал на розыски посылать и немало деньжат каждому охочему отваливал. Ну, съездят они отсюда куда-нибудь подалее, денежки даденные проедят да назад и возвертаются. Чё с того — головы, чай, за то не лишатся…

— Мне это… — агитировал Громан брата, — Узора пуще всех из царевен нравится. Бойкая она да весёлая. Я таковых уважаю. А тебе какая больше по нраву?

Молчун Торан лишь плечами на это пожал.

— Дивзора что ли? — пытает его далее Громан, — Да вижу, вижу, что она, не отрекайся…

— Угу, — кивнул головой братан хмыреватый.

— Вот и славно! — подытожил разговор старший братец, — Стало быть, себе их и берём… Коли найдём, конечно… Ну а ежели нет — хэ! — и печали нету: не мы первые, не мы последние — вона какие орлы царевен искали, да все до единого с носом они осталися!

И отправились они к царю Дариладу.

По дороге туда Громаха не переставая языком чесал, и пришёл он к такому мнению, что третья царевна, Миловзора то есть, их с Тораном вовсе даже не достойна. Красотуля она была хотя и взаправду, да зато чересчур уж считалась умна, а коли жёнка мужа умнее окажется, то это не годится ну никуда же.

И верзила Торша его своими угуканьями в этом умозаключении твёрдо поддержал.

Наконец, предстают они пред самые очи царские. Дарилад сидел суров да печален, и его грозный вид ничего хорошего никому не сулил и доброй встречи не предвещал. Однако узнавши, с какой целью припёрлись оба этих молодца́, царское величество маленько духом воспрянул и заинтересованным оком на волонтёров глянул. А что, шурупит он мозгою, Уладовы отпрыски боярского ведь роду: хоть и бедняки, а вона зато какие — в плечах косая сажень…

Дал он им резвых коней из своих конюшен и доспехи вдобавок ратные, поскольку их батя давным-давно пропил все латы — а ещё маленько деньжат. Громаха перед царём ещё чуточек пораспинался, поклялся в верности ему и в любви к его дочерям и… к такой бабушке восвояси они отправились.

И вот долго или коротко блукали оба брательника по белому свету — скорее, конечно, долго, чем коротко, — а только достигли они в своём путешествии самих Алатырских гор. Как их в этакую даль занесло, сам чёрт даже не знает. Наверное, привела их к тому судьба. Глядят братаны — что за диво ещё такое образовалося? — туман какой-то зелёный на землю вдруг пал. И тихо сделалось вокруг ну невероятно. Стали они по туману тому вперёд пробираться, ехали-ехали, а тут глядь — никак впереди здания некие показалися? Пригляделись они получше, буркалы кулаками протёрли — точно же вырисовываются пред ними дома!

Туман сей загадочный постепенно растаял, и видят Торан с Громаном, что оказались они в заброшенном сказочном городе. Постройки окрест были странными, сплошь каменными, и поражали они взоры путешественников формами своими невероятными. И ни души-то кругом не было видать, ни единственного нигде человечка там не сыскалося. Лишь коты бродячие по углам и закоулкам шарились во множестве изрядном, но витязей проезжающих они как видно боялися и лишь злобно на них зыркали из своих подвалов.

— Чего-то мне тут не по себе! — передёрнул плечами Громаха, — Настроение ну словно в могильном склепе…

— Угу, — согласился с ним братень, — Ага.

— Однако вечер уже наступает, — размышлял далее старший, — Надо нам где-то на ночлег тут определяться…

Проехали они ещё чуток, копытами коней по брусчатке поцокали, потом смотрят — ва-а! — показался впереди дворец громадный. Тоже, вестимо, безлюдный, ибо только лишь они к нему приблизились, как вдруг выскочила из дверей и окон кошачья большая стая, и во все стороны отродья сии хвостатые вмиг поразбежалися.

Чувствительный Громаха от испуга внезапного аж назад подался, а его брат туповатый повылупил лишь сильнее глаза. Ну а кони под ними заржали встревожено и ушами от страха запрядали.

— Тьфу ты! — сплюнул в досаде Громан, — Ишь, расплодилась здесь, нечистая сила! И чего они тут едят?..

Привязали они коней у каменной коновязи, а сами в палаты дворцовые направились. Заходят, окрест озираются — ну, думают, здесь и лепота!..

А и действительно — вокруг колонны стоят беломраморные, потолки сводчатые красками яркими играют, везде позолота, шик, блеск, красота…

И два трона резных на постаменте возвышаются.

Правда, вот, мебели никакой совсем нету. Одни полированные тебе полы. И нигде вообще ни пылинки.

— Странно, — почесал голову Громан, — Вроде никто тута не живёт, а гляди-ка — чистым же чисто. Хм! Может, тут невидимки обитают, а? Или бесплотные какие-нибудь твари?

Ничего ему не ответил этот вахлак, лишь в очередной раз пожал он плечами.

— А-а! — махнул рукою Громаха, — Давай, братан, на полу укладываться. Чего уж тут выбирать-то…

Сказано — сделано. Подложили они под голову по седлу и мал-помалу на полу цветастом заснули.

А уж ночь-то тёмная на землю легла. Спят-храпят витязи аховые, в кошмарах страшных метаются, да вдруг оба разом и просыпаются. Слышат — дикий вкруг дворца вой поднялся, и ещё отчаянное конское ржание там раздалося. Кинулись они к окнам стремглав, глядь — двор огромный залит лунным сиянием, и в том сиянии видна масса копошащаяся — кошачья само собою, какая ж иначе-то! Облепили жуткие котяры коников братьевых, с ног их свалили, да вмиг и загрызли и почали, урча, жрать.

Переглянулись братовья в ужасе несказанном, и у нервного Громана волосы даже дыбом на голове поднялися.

И тут вдруг двери в залу тронную заходили аж ходуном, а потом только тресь — настежь они распахиваются, и вваливается в палаты дюжина чёртова котищ агромадных, из коих двое так и вовсе были с собаку немалую.

Попятились братья назад, и у Громана даже зубы начали от ужаса клацать, а те котяры медленно этак да плавно к ним стали подступать, и их жуткие глаза горели зловеще багровым пламенем. Окружили они людей полукружьем и принялись расстояние меж ними сокращать. Вот они уже ближе подступили, ближе, ещё поближе…

Совсем уже близко подошли страшные коты и… вдруг как прыгнут!..

…На этом месте интересном мы братьев несчастных покинем и возвертаемся к князьку Уладу, коий пил там всё это время и от влаги хмельной буквально не просыхал. Случилось у него в доме большое несчастье: помер внезапно старый верный слуга. Бедолага хоть и недостаточно, а всё ж таки негодяя Улада с Куколокою вдобавок, а как-то прокармливал. А тут схоронили они его, и поесть-то в дому стало нечего. Начал тогда папаня дурака-сына из дому гнать: иди, говорит, отселя куда знаешь — братьев ступай искать или пропавших царевен окаянных!..

О! — в помутнённый разум ему вдруг втемяшилось: а и действительно, пойду-ка я к царю Дариладу, возьму с собой Куколоку-раздолбая и отряжу его на розыск царёвых дочек. Глядишь, и деньжат царь отсыпет немножко. Монеты в плюс мне пойдут, а Куколока в минус, а там глядишь, может и ещё чего-нибудь судьба мне подкинет…

Пошёл он сынка свово убёгшего искать и обнаружил его в саду играющим. Тот сидел на траве и смеялся, а вокруг него голубиная стая порхала.

У чокнутого Куколоки с животными вообще отношения были особенные. Любил он всякую живность любовью прямо великой, и те ему — странное дело! — отвечали полной взаимностью. Когда он с куклами своими не играл, то уж непременно с кошками, с собаками да с пернатыми забавлялся. Так и сейчас — облепила его голубиная целая стая и с рук у дурачка крошки шумно клевала. А он, оболтус, и рад: рот прямо до ушей у него был распахнут, и слышался из уст его идиотский смех…

— Эй, Куколока, — позвал его отец, — иди скорее сюда!.. Вот же ещё дурака бог мне послал, — рассерженно он добавил, — нет бы парочку голубей на обед нам поймать, а он с ними лишь цацкается!

Переодел он сумасшедшего в лучшую, какую была, одежду, взял его за руку, чтобы не убежал, и повёл затем в палаты царские. А по дороге втолковывает в голову его садовую: пойдёшь-де отныне прочь из моего дому, надобно, мол, тебе поискать пропавших братьёв…

Услышал то Куколока да в рёв:

— Не пойду я никуда! Братья плохие, они меня забижают!

— Цыц, болван! — рявкнул на него Улад. — Тебя никто здесь и не спрашивает! Пойдёшь, как миленький, а не то выпорю так, что ляжки на горбу загорятся!

И он плётку дураку показал, чем напугал его страшно. Уж чего-чего, а порки Куколока побаивался, ибо поколачивал папашка олуха прям нещадно.

Перестал дурачок от испуга плакать, вытер он сопли со слезами и замолчал.

— Вот и ладно, — сказал успокаивающе батяня, — А кроме братьёв, царевен ещё пошукаешь. Царевны, они красавицы — у-у-у! Нравятся тебе девахи красивые, дундук?

— Не-а, — покачал головой тетёха Бронебой, — Я их боюся. Они надо мною смеются…

— Хэх! — усмехнулся князюка. — Святая душа… Бабу ещё не знает…

И добавил ханжески:

— Прости мне, господи, окаянный мой грех, что посылаю я этого дурачка на верную смерть! Да уж иначе поступить я не могу — чем я его пропитаю, чем прокормлю?..

Наконец, заявляются они в палаты белокаменные, и просит Улад приставуче, чтобы пропустили его к царю. Дарилад был занят, но когда узнал, что охотник-розыскник опять сыскался, то немедленно приказал он претендента этого к себе впущать. У него там было какое-то совещание важное с князьями да с боярами, но ради спасения своих дочек царь дела все пока оставил.

Заходят Улад-выпивоха с испуганным Куколокою в тронную залу, глядь — царь-батюшка грознее тучи на троне своём восседает, а повдоль стен за столами сановники государевы сидят и помалкивают. Как узрел Дарилад князька-аутсайдера с отпрыском его неудатым, так ажно рот от изумления он раззявил, а брови его полезли на самый лоб.

— Это кто же из вас царевен искать пойдёт? — вопросил он не очень громко, — Кто охотник?

Поклонился ему в пояс Улад, а потом стоявшего словно дубина сына он схватил за шею и, превозмогая его сопротивление, кланяться царю заставил.

Из среды сидящих бояр послышалось лёгкое похохатывание.

А Уладка улыбнулся царю натянуто и отвечал ему так:

— Не извольте это… как его… а — казнить, ваше величество, только мой младшенький сынок, свет стал быть Бронебоюшко, изволил поискам доченек ваших послужить… Прошу любить его и жаловать!.. Нам бы это… того-этого… как его… деньжат маленечко и завалящего какого-нибудь конька, да к нему бы справу…

Дарилад в последние месяцы вовсе даже не смеялся, а тут поглядел он на эту уморную пару, да вдруг как пырснет в кулак. А потом пальцем на Куколоку он показал и расхохотался уже громогласно. Ну и, естественно, боярская камарилья тоже повторила ужимки свово господина: так они там заржали, что стёкла в окнах задребезжали.

Да и как им было от смеху-то удержаться, ежели более потешного вояку, чем Куколока, трудно было даже и представить. Не, ростом и статью был он вполне ладен, волосы он имел русые, а глаза голубые-голубые, только вот выражение его рожи совсем уж казалось ненормальным, и сразу было видно, что это стоит дебил.

Узрел бедный сумасшедший, что попал он чёрт-те куда, вырвался он тогда из рук Уладовых и принялся по зале той метаться, вопя при том и визжа. Тут уж царь так захохотал, что бороду кверху даже задрал и по пузу себе руками забарабанил.

Насилу папаша Улад словил, наконец, сынка своего метавшегося. Прижал он его к себе и стал по возможности успокаивать, пока тот выл что-то нечленораздельное и трясся как в лихорадке…

Отсмеялся царь Дарилад, повытирал слёзы с глаз и приказал всем угомониться, а потом посурьёзнел враз, да и говорит:

— Ну что же, твоё сиятельство князь Улад, разтак твою за ногу, за то что меня ты потешил, я тебя прощаю, а то уж было на плаху за дерзость хотел было я вас направить…

Улад сызнова чего-то заблеял и стал царю низко кланяться, а тот усмехнулся криво и делово продолжал:

— Так и быть — пускай твой дурак отправляется ко всем чертям. Только коня я ему не дам, ибо добрыми конями я не разбрасываюсь. А насчёт деньжат… Подойди-ка сюда.

Уладка засеменил к трону на полусогнутых, и, подбежав, согнулся аж в три погибели, а Дарилад руку вперёд вытянул и… дулю под нос ему сунул.

— Вот тебе деньги, пьяный обалдуй! — грозный царь ухмыльнулся. — На пропой твоей души у меня одни шиши!

Все князья и бояре сызнова хохотом там грянули, а растерявшийся Улад не нашёл ничего лучшего, как дулю царскую поцеловать, чем новую волну ликования пустил он по рядам.

— Вот чего, — через времечко успокоившись, резюмировал Дарилад, — При всех лучших людях я обещаю: коли идиот Куколока и впрямь дочек моих спасёт, то я любую из них в жёны ему отдам и передам ему вдобавок… всё своё царство! На то даю я моё твёрдое царское слово!

И добавил уже будничнее и суровее:

— А теперь пошли вон! И не смейте мне на глаза больше показываться, покуда дочери мои любимые тут не окажутся!

Ухватил Улад задубевшего от страха Куколоку за бока и к выходу беднягу поволок, то и дело его пиная. А как очутились они на дороге, то показал папаша сыну направление куда-то на восток и продемонстрировал ему свою плётку, чтобы тот был сговорчивей.

Вздохнул тяжко бедный малый, да и потопал, понурив голову, невесть куда, а Улад домой облегчённо зашкандыбал пойлом своим, как водится, упиваться.

А Куколока шёл-шёл себе по дороженьке ухоженной, шёл-шёл, да и проголодался. Припасов никаких у него с собою ведь не было, а подпитывать свои силушки как-то всё ж было надо. А тут он смотрит — яблоки в саду за плетнём в глаза шибко бросаются. Сами красные такие, наливчатые, огромные, так в рот-то ему и просятся. Перемахнул умишком увечный через плетень, яблоки румяные рвёт да их жрёт, ибо живот у него аж весь подтяло.

Но не успел он их съесть даже пару, как появляются там два здоровых амбала, которые на вора тут же нападают, и принимаются его по чём зря дубасить…

Насилу бедолага-дурак из цепких их лап вырвался. Кинулся он бежать без оглядки, да так, что засверкали аж пятки, и по те поры он бежал, покуда деревеньку эту треклятую не миновал.

Ну, Куколока дурак дураком, а морда у него осколком: допетрил он как-то умишком своим небогатым, что явно-то красть не надо. Достиг он под вечер следующей уже деревни, дождался в кустах тёмного времени, а затем в сад богатый нагрянул и употчевался втихаря самыми сладкими плодами: яблоками, сливами да грушами.

Нажрался там аж до пуза!

И, ему на счастье, собаки невольного татя отчего-то не трогали, даже и самые из них злые. Только лишь какая-нибудь псина на него впопыхах тявкнет, а потом воздух носом потянет — и всё! Брехать враз завязывает и принимается хвостярой махать…

Видимо, чуяли псы, что Куколока от прочих-то людишек отличен — добрый он дюже внутренне и к ним любовно расположенный, поэтому почитали они его, наверное, за своего собачьего бога.

Ну, да ягодами и яблоками особо сыт ведь не будешь. Переспал спасатель наш не бравый на чьём-то сеновале, весьма там поозяб и поутру стал еду у деревенских клянчить.

— Куколока есть хочет! Куколока есть хочет! — орал он что было мочи, — Подайте, пожалуйста, мне пожрать!..

И повторял это заклинание он всем там буквально и каждому. Видят люди — парень-то не в себе, мешком явно трёпнутый, — дали ему хлеба кусок и его спрашивают: кто ты, дескать, такой и куда идёшь?

А дурачок людям отвечает:

— Куколока братьев идёт спасать! Куколока дочек царских вызволять собирается!

Ох, и смеху же было по той деревне! Все так и покатилися, на горе-вояку глядючи. Стала ребятня дурака шпынять да гонять, покуда он сломя голову оттуль не умчался.

Перекусил хоть немного, и то ведь было неплохо.

И так, куда он только ни заходил, везде принимался о себе всё рассказывать: что зовут его Куколокой, что он братьев Громана и Торана разыскивать бредёт и что царских дочек тоже спасёт в придачу…

Особо сумасшедшего никто из сельчан не трогал — мало ли на свете всяких юродивых! Досыта его обыватели не кормили, но и с голоду помирать не давали, а взамен вовсю над беднягою насмехалися. Одна баба дурная облапила его как-то раз, к грудям пудовым прижала и говорит ему с придыханием: я-де и есть царская дочка, Куколока — давай, мол, меня спасай, а то я вся горю и таю!..

Да куда там спасать! Это его от неё надо было спасать…

Насилу он вырвался из бабьих объятий и задал по дорожке стрекача.

Баб он почему-то боялся, ага…

А чуть позже присобачился Куколока на дудке за еду играть. Так вот, оказалось, что в этом деле он был мастер. Дома-то его игру никто особо не слушал, поскольку домашние его были тупые, и им «медведь на ухо наступил». Не понимали они, короче, игры, не могли её оценить — им казалося, что дурачок так само стебается, а он-то, оказывается, во как на ней играл! Ну, мастер!..

Зато люди знающие оценили его умение враз. Бывало, целую толпу Куколока вкруг себя собирал, и ухи всем услаждал неземною мелодией…

И как такое было возможно? Дурак ведь стёбнутый, а играет ну чисто как музыкант!

Это, очевидно, играла его тоскующая душа…

Таким образом, полностью был решён вопрос с харчами. Куколока даже ряшку себе отъел за те недели, пока по свету белому шествовал: дома-то его кормили куда как похуже. А вдобавок к еде, одели его люди признательные и обули, поскольку наступила уже осень поздняя, а в промозглую погоду летнюю одёжу ведь не носят…

Раз случилася погодка особо дурная и несносная. Дело клонилось уже к вечеру, и никакого жилья ходок наш не встретил. И тут он смотрит — большущий в стороне маячится дом. Направил дурачок туда свои стопы, стучится гулко в тесовые ворота и орёт, как всегда, сведения про себя: что он, мол, такой-сякой Куколока, что топает он невесть куда братьев своих да царевен спасать…

Ворота вскорости открываются, и в них мужик ухмыляющийся появляется — здоровый такой, ряха у него откормленная…

— О! — восклицает хозяин довольно, — никак бог послал нам юродивого? Это на удачу, на удачу… Заходи, давай, спасатель.

Паренёк зашёл, вокруг поглазел, видит — во дворе загон большой, из кольев сделанный, а в том загоне свиней орава целая. Тут же и баба какая-то пузатая толклася, и ещё двое парней толстомясых — убиралися они, значит, по хозяйству…

Рожи умильные они сквасили, заулыбалися и прохожего в дом приглашают. Покормили его, правда, не дюже богато — пшённой холодной кашей, — но Куколока и этому был рад. Съел он кашу и хозяев благодарить стал. А потом, как водится, дудку из-за пазухи вытаскивает и принимается там играть, как бы за хлебосольство этим благодаря.

Хозяева, по правде-то сказать, не особенно его игру приветили, видать и им по ушам походил медведь, а зато вышла из комнаты девочка небольшая, и вот она-то игре виртуозной явно обрадовалась.

Пригляделся игрец наш к девашке и видит, что ведёт она себя как-то странно: ходит прямо, как столбик, ни на кого вообще не смотрит и вдобавок руками вокруг пошаривает. Спрашивает он у бабы, что это, мол, с девахой сей за беда, а та ему отвечает: ты что, не видишь что ли — она же у нас слепая!

А Куколока никогда слепых-то не видал, пожал он плечами и говорит:

— Человеку видеть надо. Плохо, когда человек не видит…

Заплакала девчонка, слова сии услыхав, закрыла быстро лицо руками и в комнату свою ушла.

Ну а тут мужик в избу заваливает со двора и гостя к себе подзывает.

— Слушай, Куколока, — просит он парня, — пошли-ка, дружок, мне надо помочь…

Дудочник наш на это рад, конечно, стараться. Вышли они во двор, подходят затем к погребу и по ступенькам туда спускаются. А там вроде как устроена была холодная: туша свиная на столе лежала, и кровью свежею сильно воняло.

— Во — прохудился подвал-то, — мужик на потолок указывает, — сейчас подпорку будем укреплять. Будь ласков, Куколока, обхвати бревно руками да подержи его так.

А там брёвна-подпорки стояли от пола до самого потолка. Ну что ж, обхватил дурачок одну подпору да крепко её в объятиях и сжал, а этот гад мурлатый взял да руки ему и связал. А потом и тело его обвязал вервью, чтобы уж и не рыпнулся молоде́ц.

— Что ты делаешь?! — воскликнул обманутый паренёк, — Отпусти меня! Куколока хороший!

— Хэх! — усмехнулся на это свинарь, — А нам хороших-то и надобно. Сию ночку будет Чёрная Луна, так мы тебя зарежем да в жертву принесём Чернобогу Славному, чтобы дал он нам лада. А мясо твоё скормим свинья́м. Ха-хах!

Поглядел хозяин на пленника своего злорадно да восвояси и убрался, подвал на замок закрыв. Куколока же покричал там, пожалился, в путах своих побился, да вскорости и затих.

Ум-то у него более походил на животный, вот он пойманному зверю и уподобился.

А уж вечер там наступил, темно снаружи стало, а потом ночь пришла, и уж полночь даже начала приближаться. И тут слышит жертва связанная — звяк! — замок с той стороны открывают, и по лестнице слышатся шаги приближающиеся, а затем двери отворяются, и кто-то в подвал вступает. А ночь-то безлунная, не видать ничего вокруг, ну а у этого вошедшего и свечки в руках даже нету.

И вдруг чует наш пленник — этот некто верёвки на нём режет ножом, и в скором времени освободился он от пут полностью.

— Ч-шш! — услыхал Куколока шёпот негромкий, и догадался он умом своим убогим, что это ни кто иной-то был, как та дивчина, кою словом бестактным он обидел.

Взяла она спасённого парня за руку и по лестнице его повела, тихим голосом приговаривая:

— Беги, паренёк, отсюда что есть мочи. Мои родители злыдни, а этот их Чернобог просто гад какой-то. И свиньи мне тоже не нравятся — не люблю я свиного мяса.

Вышли они на свежий воздух, и Куколока спасительницу свою стал пытать, как её звать-то да величать.

— Баютой меня кличут, — та ему отвечает, — Любила я во младенчестве поспать, поэтому так меня и прозвали.

— У тебя пелена какая-то висит на глазах, — говорит ей тогда дурак, — как словно бы липкая паутина. Дай-ка я её сниму. Человеку, Баюта, надобно видеть!

Приложил он руки свои горячие к незрячим Баютиным очам, подержал их слегонца прижатыми, а потом резко прочь отнял, словно бы что-то с них срывая. И в тот же миг вскрикнула негромко слепая, ибо узрела она в отсвете с окон улыбающуюся рожу Куколокину.

— Тихо, не кричи, — почти шёпотом дурачок воскликнул, — а то Куколоку споймают и не видать ему тогда ни царевен, ни братьев…

Перелез он споро через ограду и кинулся по дороге бежать, а о том что он сделал доброе дело, скоро и памяти у него не осталося.

Да уж, оказывается, способностями целительными дурак наш обладал, да ещё какими! Правда, об этом диве ни у кого и мысли даже не закрадывалось, ибо по своему статусу идиот на последней ступеньке в обществе всегда обретается. А всё ж, видимо, светлою дюже была дурачкова душа. Светлою, да!..

А на следующий день пришёл он в селение большое, расположенное в красивой долине, а там горский князь пировал с гостями со своими. Увидали слуги князевы, что какой-то юродивый по улицам шляется, схватили его и пред очи княжьи вмиг доставили. Принялся грозный властитель у божьего человека про судьбу свою выпытывать, предложил поесть ему баранины жареной и всякой дичи, но гость невольный есть жаркое не стал и вот чего князю сказал не очень почтительно:

— Куколока мясо не кушает! Куколока животных любит! А ты, князь, злой — ты не человек вовсе, а хищник! Судьба же у тебя такая: на земле ты будешь жить вроде бы в ладу, зато после смерти своей окажешься в аду! Там ты сильно пожалеешь, что людям и зверям глотки резал. Все их страдания ты почуешь на своей шкуре, и жажда крови у тебя там пройдёт…

Оскорблённый князь на ножки тут прянул, на пророка нехорошего очами гневно засверкал, схватился даже рукою скорою за кинжал, но потом поуспокоился он мал-мало и такову свою волю громко сказал:

— За то, что ты хозяина посмел здесь не уважить, придётся тебе ответить, несчастный дурак! Я было думал, что ты и впрямь юродивый, а ты ведь просто-напросто идиот!

И хохотнув, добавил с усмешкою злою:

— Так ты говоришь, зверей больно любишь, Куколока? Это хорошо. Очень хорошо! У меня тоже есть зверь, который страшно любит людей. Я тебя зверюге этой подарю, а мы поглядим, как он тебя полюбит!..

Схватили слуги дюжие бедного Куколоку и поволокли его во двор, а князь-хозяин тоже туда последовал не спеша со всеми своими знатными гостями. А во дворе том, от дома подалее, ямища была выкопана большая, обнесённая прочным забором. Подвели слуги идиотика к забору и дали ему туда заглянуть. Он вниз глянул — мамочка родная! — прохаживался по дну ямы львина огромный, жидкогривый такой, толстоспинный. Ну, страшная же зверина!

Узрел лев людей, вокруг ямы собравшихся, клыки белые оскалил и зарычал на них плотоядно.

— Кидайте дурака этого в яму! — приказал строго князь своим амбалам, — Пускай мой лёвчик им полакомится!

И не успел парень несчастный даже квакнуть, как уже на дне ямы глубокой он оказался, да на ногах-то не удержался и на спину там упал.

Гости в азарте аж все взбормотали, лев сызнова грозно рявкнул, а Куколока от боли не мог на ноги даже подняться, ибо крепко об землю он ударился. И тут он чует — дыхание неблагоуханное на него пахнуло. Это лев подскочил стремглаво и свою пасть над ним раззявил.

Зажмурился Куколока от неожиданности, а лев ужасный возьми… да в щёку его и лизни!

Ну, всё лицо упавшему он облизал, а потом рядышком с ним лёг и лапищей громадной его приобнял. Кукололка же не испугался ну ни капельки; стал он лёве гриву его кашлатить, при том приговаривая:

— Ах, ты бедняга! Замучил тебя подлый князь, волюшки лишил тебя вольной! Тошно тебе, муторно в этой яме, и некому тебя приласкать…

Все это наблюдавшие ажно ахнули. Где ж это было видано, чтобы жуткий людоед с жертвой своей мирился! Не иначе, смекнули они, это и впрямь человек-то божий, раз его даже лев голодный не трогает.

— Эй ты, как там тебя, — кричит Куколоке князь поражённый, — давай-ка вылазь, я тебя прощаю!

А тот отвечает: нет, мне и здесь хорошо; вы все злые, а этот лёва добрый; не вылезу, дескать, ни за что!

И до тех пор он ямы той не покидал, покуда князь и льва не пообещал выпустить. Только тогда укротитель удивительный по канату подняться согласился.

Стал он перед князем и ему говорит:

— Куколока здесь ни за что не останется. Куколока спешит братьев своих спасать. А всё, что я про тебя сказал — чистая правда! Плохой ты человек, князь, жестокий больно!

Князь тогда зажмурился крепко и голову долу опустил, а Куколока спину к нему поворотил да и был таков: потопал вперёд он по горной той дороге.

А дело между тем было к вечеру. Стало уже смеркаться. И тут видит наш дурак — впереди на лугу отара овечья сбилась в кучу, а на пастуха с его собакой волчья стая яро напала. Волков было числом пять, из них трое дрались насмерть с громадной овчаркой, четвёртый овечку зубами рвал, а пятый волчара, самый из них сташный, на высокого старика злобно наседал. Дед сражался прямо отчаянно и из последних сил посохом от зверюги отбивался, от наскоков его непрестанных к стаду своему отступая…

Ну, Куколока дурак дураком, а морда у него осколком, схватил он камень из под ног, да и запустил его в того волка. И ишь ты — вот же удача! — угодил камень острокраий аккурат вожаку стаи по бочине. Завыл хищник от боли нестерпимой, на паренька подбегавшего испуганно зыркнул, а потом поворотился и… наутёк пустился. И все прочие волки тоже вдогон за ним бросились, посчитав, очевидно, что это не один человек появившийся на выручку стаду бежит, а за ним ещё и другие…

Так Куколокин дурацкий порыв человека с его животными от смерти, может быть, выручил!

Что ж, пастух оказался ему за это признателен. Развёл он костёр и стал жарить убитого волком барана, а потом тем мясом принялся спасителя своего угощать. Да только Куколока есть мясо отказался: нет, говорит, дядя — я животными не питаюсь! Сварил пастух ему тогда травяного отвару и предложил сыру с лепёшками заместо мяса жареного. Согласился странный парень на это угощение, и стали они там вечерять…

Понаблюдал старик-пастух за своим спасителем невольным и утвердился скоро во мнении во таком, что имеет он дело с чокнутым дураком. Куколока-то разговаривал несвязно, о себе говорил он в третьем по большей части лице, и постоянно упоминал о братьях своих пропавших и об украденных ещё царевнах…

— Нет, — покачал головою чабан, — где их искать, я не знаю. А только далее тебе идти не советую, ибо долина там заклятая лежит, запретное это место. Кто в ту сторону по дурости своей отправляется — никогда больше назад не возвращается!

— А Куколока туда пойдёт, — покачал головою дурачок, — Куколока братьев спасти должен…

— Да ты что, дурак? — удивился такому решению чабан, — Совсем что ли ты спятил?

— Ага, — охотно кивает его собеседник, — Я сумасшедший. Совсем-совсем…

Попытался было пастух как-то уговорить парня, но тот оказался упрям и ни в какую на уговоры не поддавался. Плюнул тогда старый в сердцах, костёр побольше развёл и завалился спать.

А поутру даёт он Куколоке бурдюк с овечьим молоком и все свои оставшиеся вкусные лепёшки. И указывает ему посохом направление: иди, мол, во-он туда, в лощину меж тех камней. А я, добавляет, и шага в ту сторону не сделаю, поскольку пожить ещё маленько желаю!

Поблагодарил паренёк старика доброго и в указанном направлении потопал, а где-то через часик с четвертью прошествовал он между громадных камней и очутился вроде бы как в некой долине.

Видимость оказалась там никудышной, поскольку туман зеленоватый стоял везде недвижно. Пошёл Куколока по тому туманищу да и заблудился. Аж целый день по долине каменистой он блудил да шастал, а тут он глядь — никак чуточек впереди проя́снело? И вроде бы строения некие сквозь зыбкую пелену показалися… Ветерок тут пахнул долгожданный, и видит путешественник притомлённый, что оказался он в загадочном каком-то городе…

То был тот самый город, коего достигли ранее его бедные братья. Он был также таинственен, также пуст и мрачен. Лишь кошачьи стаи по углам и подвалам в нём шныряли, а что касаемо людей, то таковых там отродясь, видать, не бывало.

Пошёл Куколока по каменной мостовой, и достиг вскорости дворца огромного, в коем Торан с Громаном постоем стояли. Повторяя братьевы действия ну буквально, раскрыл дурачок дверь скрипучую и очутился в просторной тронной зале.

А уж совсем-то темно стало. Лишь полная с неба луна через окна высокие помещение освещала. Куколока за день проголодался, поискал он по палатам и нашёл на подоконнике серебряную большую чашу. Налил он себе из бурдюка молока, вытащил из торбы лепёшки, да и принялся там чавкать, молочком еду запивая и с удовольствием, таким образом, насыщаясь…

И в эту самую минуту со скрипом жутким двери распахиваются, и входят в палаты роскошные тринадцать огромных котов. Замяукали котищи зловещими голосами, уставились на человека глазищами своими горящими, и начали полукружьем к нему подступать. Всё ближе, значит, и ближе, ближе и ближе…

Совсем уже близко они к дурачку подобрались и стали уже приседать, прыгнуть на него намереваясь…

Да только Куколока не испугался нимало, наоборот — улыбнулся он во весь свой рот да котярам этим орёт:

— Здравствуйте, котики мои дорогие! А не желаете ли вы молочка свежего попить?

Быстро он тут наклоняется, бурдюк с пола поднимает и полную-преполную чашу молоком наливает. Да и махает котам приглашающе: нате, мол, усатые, налетайте!

И те себя уговаривать отнюдь не заставили!

Первыми два самых больших кота принялись жадно молоко лакать, грозно притом урча, и лбами у чаши толкаясь. Совсем немного они этак полакомились, как вдруг — шарах! — яркая вспышка весь зал осветила, и превратились те коты шерстистые в двух статных и гордых витязей.

И сразу же, как по команде, начали и прочие коты в людей превращаться. Только пок-пок-пок — заместо чёрных котов образовалися вдруг сиятельные двуногие вельможи. И снаружи раздался тысячеголосый человеческий вздох, сменившийся скоро ором ликования и воплями восторга…

Вся огромная зала в тот же миг тоже преобразовалася и осветилася праздничными огнями. Ну а Куколока поражённый от страха к стене попятился и свалился, запнувшись, на зад. Никак не ожидал он такого превращения, произошедшего, конечно же, из-за его угощения.

— Да здравствует наш милый спаситель! — гаркнули двое этих витязей, чем вызвали целый шквал славиц в адрес Куколоки и всякоразных вдобавок похвал.

А в открытые двери вваливается тут радостная толпа. То были расколдованные горожане, люди видные все и одетые богато.

Подхватили двое витязей, оказавшихся близнецами, подмышки опешившего дурака и усадили его на один из тронов шикарных, а потом колена пред ним преклонили и также и прочим велели поступить.

— О, дивный волшебник! — протяжно они пропели. — За то, что освободил ты нас от заклятья древнего — будь же нашим царём! Все как один мы о том тебя молим! Просим о чести этой все до единого!

Испугался Куколока пуще прежнего. Ведь привык-то он к одиночеству, а тут такое людское скопище…

Ни в какую быть царём он не согласился, залопотал что-то невнятно про царевен украденных и про исчезнувших братьев. А тут раз — ряды горожан перед ним раздвигаются, и вот же они — Громаха с Торшей перед ним появляются! Живы-живёхоньки, как оказалося, а то уж так казалося, что их обоих тогда коты сожрали.

Вот же Куколока братьям и обрадовался! Кинулся он к ним стремглав и принялся тискать их крепко и обнимать. А те смущённые такие стоят: вроде бы они были и рады, что их брат спас, да всё ж таки не привыкли они дурака ровней себе считать, и посему чувств особо бурных они не проявляли…

И поведали им расколдованные горожане, что сам Чернобог ужасный заклятие на них наложил за то что воле его они противились. Повелел же демон подземный так: до тех пор быть вам всем котами, покуда светлая душа вас не убоится и не даст вам молока напиться!

Тех же, кто случайно в этих краях оказалися, но кто их боялися, приказал он тоже в котов превращать. Так вот стали котами и Куколокины братья.

Двое близнецов ещё и то рассказали, что они в сём городе попеременно правили, а государство их в древности было могучим и сплочённым. Сам бог единый их среди прочих народов выделил особо и послал им за благочестивость два источника с живою и мёртвою водою. Много в сии края приходило паломников воду ту брать, и их город благоденствовал и процветал.

Куколока тоже чего-то в ответ бормотал. И вот же какое странное дело: никто из спасённых тех людей как будто и не замечал его дурачества. Никто, кроме его братьев. И хоть Куколока каким был дурнем, таким и остался, но лишь восхищение и искреннюю признательность со стороны людей расколдованных он к себе вызывал…

Поведали ему близнецы-князья, что царевен, вероятно, сам Чернобог и украл, ибо он издавна такими злодействами забавлялся. Охоч, гадючина, он до красивых дивчи́н — мясом прям его не корми, а дай только красотку какую-либо со света белого стибрить!..

Да тут, добавляют, как раз вход в несусветье невдалеке имеется — в виде глубокой подземной пещеры. Только вот, плечами они пожимают, попасть туда простым людям нельзя, ибо лишь душа святая сможет к пещере той подобраться, а всех прочих незримая сила от входа отталкивает…

Сильно этой пещерой Куколока заинтересовался.

— Пошли, давай, братья! — воскликнул он требовательно, — Надо нам царевен спасать! Царь Дарилад нас за ними послал, так что не попытаться туда добраться мы не имеем никакого права.

Не хотели, ой не хотели Торан с Громаном туда подаваться, да вишь стыдно им стало: дурак, мол, смел и брав, а они хоть и умные, а вроде как труса празднуют…

Ладно. На следующее утро они туда и отправились. Проводили их горожане до заветного места и указали издалека на чёрную в горе дыру, а сами назад тут же повернули. Первым в том направлении Куколока недалёкий тронулся, за ним туповатый двинулся Торан, ну а последним и Громан трусоватый нехотя поплёлся. И вот идут они по тропе каменистой, идут, и тут чуют оба старших брата, что стала их какая-то сила прочь от дыры той отталкивать. С каждым их шагом противодействие вязкое возрастало, и вот — ни шагу уже не может ступить ни тот, ни другой; будто бы против урагана они вперёд продирались…

Совсем скоро из сил братовья повыбились и, наконец, на землю мешками упали.

— Всё, притопали! — прохрипел, задыхаясь, Громан, — Иди сам, Куколока! Ты, выходит, у нас святоша — тебе туда и дорога, а мы тута тебя обождём, на той вон горке.

Что ж, делать нечего, помахал Куколока братьям отставшим рукою и к дыре той легко потопал. Никакого противодействия не ощущал он ну ни капли — легко туда шагал, чуть ли даже не напевая.

А вот и она — дыра. Круглая такая, тёмная и уходящая под землю спиралью кручёной. То, что это была именно спираль, дурачок догадался, пока во тьме кромешной вниз спускался. Долгонько так-то он там брёл, ажно ноженьки стали у него подгибаться от усталости ядрёной. И тут вдруг свет впереди показался, и дыра видимой сделалась. Обогнул Куколока изгиб очередной и вышел, наконец, на широкий простор.

Огляделся удивлённый ходок, и вот что он увидал. Прямо перед ним была равнина пустынная, холмистая такая и усыпанная тёмными камнями. Небо в выси было мрачным, исполосованным сплошь багровыми стёжками, по нему мчались тучи взвихрённые, и отсвечивали зловещие сполохи. Солнца на небе не было вовсе, но всё окружающее пространство светилось само собой. Ну а прямо перед Куколокой разверзлась бездонная пропасть, довольно узкая и подобная изогнутой ленте. Извиваясь, точно змея, концы этой ленты уходили за горизонт…

Самое же важное из увиденного было вот что: с этой стороны пропасти на сторону противоположную был перекинут шаткий-прешаткий мосток, сделанный из истлевших досок. Прямо же за мостиком стоял вплотную к пропасти невзрачный какой-то домик, скорее даже избушка, у которой заместо фундамента торчали… куриные ноги. Пригляделся Куколока получше и увидел, что избушка как бы надвое была разделена: левая её сторона была ветхою и невзрачною, а правая будто бы только что сделанною и изукрашенною очень умело.

«Хм, — подумал Куколока нерешительно, — делать тут нечего, надо через идти. Да ещё нужно исхитриться, чтобы вниз не свалиться…»

И тут он по лбу себя ударил. «Ба-а! — громко он воскликнул, — Да я же вроде дурнем быть перестал! Ишь как башка-то у меня ныне варит!..»

А и действительно, едва лишь лазутчик подземный из пещеры адовой вылез, так будто туман безумный из головы у него повыдуло. Почуял он в сознании своём ясность небывалую, коей отродясь у него досель не бывало.

И как такое диво получилось, удивляется Куколока? Да, странно…

Ну да тут он размышления эти оставил и, подойдя к мостку, ножку на доски поставил. Закачались досочки связанные, заскрипели, словно от глупой затеи отвадить его хотели. Да только душа у Куколоки была не робкая, ступил он на мостик и по нему пошёл.

И вот идёт наш ходок, настил ненадёжный под ним раскачивается, а тут он возьми да в пропасть разверзтую и глянь. А там видно-то не особо много, ибо края у пропасти не прямые были, а неровные. Дна за выступами и буграми совсем было не видать, только зарево некое временами внизу блистало, и чуялся оттуда немалый жар. И ещё звуки… Страшными они были, жуткими даже — ну будто бы сама земля от раны ужасной стонала…

И тут — тресь! — подломилась доска гнилая у Куколоки под ногою, и ушла нога по пах самый в открывшийся проём. Да только наш парень крепко держался за поручни верёвочные, и хоть испугался он немало, но ногу осторожно из дыры вытащил и далее, отдуваясь, зашагал.

Подошёл он к избе этой треклятой, а она же ему мешает, не даёт идти далее.

Почесал Куколока башку свою лохматую, да и говорит заклинание, слышанное им в сказках:

— Эй, избушка-избушка, стань как надо: ко мне передом, а не ко мне задом!

И ух ты — гляди-ка! — та к просьбе его безучастною не осталася и повернулася к Куколоке, как он ей и сказывал. Видит путешественник — в стенке две двери: одна, та что слева, покосившаяся и серая, а вторая, которая была справа, ровною оказалася да белою. Между дверями же колоколец висел серебряный, под самою, значит, застрехою, и верёвка к нему была приделана, очевидно — для гостей.

Трижды Куколока колокольчиком погремел, покуда не открылась вдруг дверца белая, и в той двери девица появилася чернявая, одетая в красное роскошное платье. Дева оказалась очень красивою, но выражение на её лице было не слишком-то и приветливым, а скорее было оно хитрым.

Всплеснула деваха руками в удивлении непритворном и воскликнула громким голосом:

— Шесть тысяч лет я здесь уже обитаю, а ни разу не видала, чтобы кто-то по мосту сему расхаживал! Ты кто такой, прохожий отважный?

— Э-э! — отвечает Куколока укоризненно, — Ты бы, прежде чем спрашивать, лучше бы в избу меня пригласила! Там и поговорим…

— Ну что ж, проходи, — та рукою ему махает, — хоть ты гость и незваный, а я тебе всё же рада.

Захаживает Куколока в домик не без облегчения, а хозяйка его за столик сажает и ставит пред ним угощения: молоко в сосуде глиняном, булки там, фрукты ароматные… Стали они знакомиться, Куколока себя назвал и о цели своего посещения не соврал, а правду сказал.

Выслушала его девка прикольная внимательно довольно и говорит, покачав головою:

— Считай, Куколока, что крупно тебе повезло! Я ж ведь ни кто иная, как Баба-Яга. Да-да, она самая! Это я потому сейчас в молодом теле, что с той стороны пещеры теперь стоит день. А была бы там нынче ночь, то я страшною показалась бы тебе очень…

Куколока лишь крякнул, на деваху прекрасную глядя.

А она усмехнулася его реакции и продолжала:

— Съела бы я тебя тогда. Ага, не сумлевайся! А сейчас осталось до моего превращения в каргу ещё целых полдня. Ну а пока я добрая да молодая, так и быть — помогу я тебе сыскать царевен украденных.

И поведала парню добрая пока ещё Баба-Яга, что дочек Дариладовых и впрямь Чернобог-то украл. Узору с Дивзорою он подарил своим братьям, а красавицу Миловзору себе оставил для забавы.

— Ты давай поспешай, — торопила Куколоку карга-красава, — ибо трое суток всего лишь осталось до того, как погибнут все три пленницы смертию страшной. Жертвами их сделают по случаю местного пированья… Эх, — покачала головою ведьма, не на пользу человекам любовь-то демонская, а на большой вред!

— А это правда, что Чернобог бессмертен? — спрашивает Ягу Куколока.

— Хм! — усмехнулася та, — Ну как тебе сказать… Всё что рождается, обязательно умирает. А бессмертен один лишь бог. Братец же мой старший, рекомый в миру Чернобогом, по сути никакой ведь не бог, а всего лишь чёрт. Но жизнь его действительно очень долгая, и ты, Куколока, убить его не сможешь…

— Зато сможешь его ослабить! — добавила злобно она. — И царевен сможешь у него отнять, да навсегда от белого света гада этого отвадить. Ежели, конечно, не подкачаешь. Всё отныне в твоих руках…

Посидели они ещё малость, о том да о сём побазарили, Куколока между делом Ягу и спрашивает: а почему, дескать, я более не дурак? А та в ответ рассмеялася. Это потому, отвечает, что ты вроде как дуба тут дал! Ты ж не на белом свете теперь обретаешься, а совсем наоборот, на небелом, и законы того света тута не действуют. Помереть, короче, надобно, чтобы от прежнего тела избавиться — понял, не?

Куколока чего уж там — как такую ерунду и не понять! Новая его голова соображала у него знатно.

И тут смотрит он — посерела собеседница его на личность и в худшую сторону вдруг изменилася: стала постепенно стареть…

— Давай-ка, чеши скорее отселя! — решительно она заявила, — Время ночи белосветской уж близится, и тебе меня в страшном моём обличье лучше не видеть! На-ка вон клубочек ниток, на землю пред собою его кинь и за ним иди. Куда тебе надо, туда он тебя и приведёт: аж до самого братца мово Чернобога!

Протянула она ему клубочек красненький, и ещё больше подурнела на харю. Вроде бы как назад клубочек отнимать стала, не желая его давать. Куколока тогда, не будь дурак, клубок из рук её — хвать! — из избы выхватился шибко да оттуда бежать!

Кинул он клубок путеводный перед собою, тот по кочкам прыг да скок, и вскоре скрылися они за большою горою.

Быстро катился вперёд клубок. Споро поспешал за клубком Куколока. И вот, когда времени прошло довольно много, начал ходок наш, спасатель, чуточек приуставать. А пришёл он тою порою в лес чисто колдовской. Все деревья в этой странной чащобе казались не живыми, а засохшими, ибо не виднелось на корявых ветвях ни единого даже листочка. И то ли из-за тёмных этих деревьев, то ли может воздух там светился тусклее, а только неуютно было в этом лесе, хладно этак да сумрачно. Стали Куколоке и звери некие попадаться, ага — таковские страшенющие по виду, что прямо вай! Напоминали они собою всего более наших пресмыкающихся, хотя значительно всё же от них отличались. Трудно вообще-то их описать — адские же твари!

И было довольно странно, что Куколоку, идущего в общем-то не таясь, эти хищные гады как будто и не замечали. Сначала бывший дурак сей загадки не понимал, а потом умом-то догнал: а, хлопнул он себя по лбу — так их ведь пугает Ягихин клубок! А и действительно — от клубка отходили какие-то гудящие волны, которые на человека не действовали совершенно, а зато на всю эту гнусь — отменно и офигенно.

Что ж, Куколока был не против этого. Пускай, думал он довольно, ведьмин клубок на них страх нагонит, чем кто-нибудь из этой кодлы догонит и съест меня.

И тут он слышит — что за ерунда? — послышался где-то в стороне рёв устрашающий. Весьма, правда, от дороги далёкий… Куколока клубочек — цоп, постоял маленько, послушал раскатистый звук, а потом с пути своего свернул и пошёл, крадучись, в ту сторону́…

Попетлял он меж корявых стволов минуток этак пятнадцать, глядь — открылась пред его очами широкая весьма поляна, усеянная странными колючими цветами, а на той поляне астрашенный зверина пребывал, слегка напоминавший обличием нашего льва. Ростом он был с доброго быка, только длиннее того намного, морда у него была грозная до невозможности, грива прямо роскошная, и весь он оказался раскрашен такими красивыми красками, что трудно было даже себе представить…

Посмотрел Куколока на лежащего пред ним великана и сразу увидал, что тот попался в капкан. Правая толстенная его лапа была зажата острыми железными жвалами, и жуткая эта напасть являлась, несомненно, причиной его рычания.

Зверь тоже парня узрел, перестал вдруг реветь и уставился на человека совершенно недоумённо. Ну а Куколока улыбнулся зверюге широко и бесстрашно к нему подошёл.

— Здравствуй, зверь незнаемый! — ему он сказал, — Чего ты тут ревёшь, чего жалишься? Да неужто из-за этого вот капкана?

А зверь ему человеческим вдруг отвечает гласом:

— Шесть тысяч лет я в краях этих проживаю, а такого не видал, чтобы живой человек по лесу моему шлялся! Ты кто такой, а?

— Я Куколока.

— А я Великий Рев, царь местных всех зверей!

— Вот так-так! — удивился бывший дурак. — Царь — и в капкан попался! Это кто ж на царей капканы тут ставит?

И поведал ему словленный Рев, что страшный один враг у него имеется, Песиголовец ужасный. Он-де тут невдалеке в замке своём обитает и является, между прочим, братом самого Чернобога. Давно он мечтал Рьва поймать и шкуру с него снять, да только это ему никак не удавалось, ибо он, Рев, силён невероятно и до сих пор был догадлив.

Эх, посетовал великанище — теперь-то мне точно амба: не открыть мне никак этого капкана!

— Послушай-ка, парень, — пытливо вдруг он на Куколоку глянул, — а может, ты с железкой этой треклятой справишься, а? Ох, я тебе буду и благодарен!..

Что ж, спасателю девах осмотреть капкан было не в тягость, благо дураком-то он быть перестал, и кумекалка у него как надо теперь соображала. Да только осмотрев устройство сиё ловильное, вот что он в конце-то концов установил: открывался страшный этот агрегат только лишь ключом, который находился, по всей видимости, у Песиголовца.

— Нет, — покачал он башкою, — без ключа я капкана не открою. Разве что руками его разжать попытаться, да где же мне силу такую взять…

— Есть такая сила! — воскликнул тут Рев предприимчиво, — Во мне она бурлит, ага, да вишь приложить я её не в состоянии, ибо тут две руки надобны, а не одна лапа.

— Послушай-ка, Куколока, — предложил царь зверей немного заискивающе, — а давай-ка я вдуну силы в тебя чуток, а ты уж того… капканчик разжать попробуй…

Подумал немного паренёк и согласился Рёве помочь.

Раздул тогда зверь волшебный на четверть грудную свою клетку и подул на парня стоящего дыханием очень горячим. И ух ты — вот же чудеса! — почувствовал тот, что силушки в нём вдесятеро супротив прежнего стало, а может быть и намного даже больше, кто ж его там разберёт!

Ухватился Куколока, не мешкая, за челюсти те за железные, поднапрягся во всю свою новую мощь, да только сии жвалы не дрогнули даже, заразы.

— Маловато у тебя силёнки, брат, — констатировал зверина раздосадовано, — Придётся чуточек ещё добавить…

Набрал он сызнова воздуху вполовину аж своих лёгких, да как дунет им на помощника смелого. И тот в два раза противу прежнего сильнее мгновенно сделался!

Да только как Куколока ни пыжился, как ни старался, а опять у него вышла неувязочка: не поддавался проклятый капкан, и всё тут! Что-то в нём, правда, потренькивало, а вот чтобы ломаться, так то нет. Более в нём было крепости, чем усилок новоявленный силёнок в себе имел.

— Ладно, Куколока, так уж и быть, — подытожил Рев попытку сию голосом зело решительным, — отдам я тебе всю свою силушку. Себе на донышке лишь её оставлю. Ведь ежели с железкой ты не сладишь — убьёт меня Песиголовец так и так. Ну а коли сломать капкан чертовский тебе удастся, то отнеси меня тогда во-он в ту пещеру. Видишь — там дыра. Я в пещере той три года ваших буду спать да силушек новых набираться. А ты, брат, с Песиголовцем попытайся справиться — ты же человек, у тебя вон две руки, а не две лапы. Мочи же в тебе поболее вскоре будет, чем у энтого гада…

Раздул Рев грудь свою ёмкую аж до отказа и так на Куколоку дунул, что у того волоса даже на башке заполоскались. А как выдул зверь великий из себя могучую силу, то в тот же миг захрапел он на всю округу и на бок мешком повалился.

Ну а в нашем витязе опять, значит, мощи-то прибыло. Ажно опять в целых два раза! Ухватился он тогда за жвалы капканьи могучими руками — кракш! — и сломал-то его ко всем-то чертям. Взметнул он затем спящего Рьва себе на плечи широкие и отнёс его в логово его глубокое, где на ложе каменное бережно уложил.

И тяжеленная двутонная зверина показалася ему ну легче пушинки!

«Вот теперь и к Песиголовцу этому не грех будет нагрянуть! — подумал Куколока радостно, — Видно, мне сам Бог помогает, что я этаким силачом-то стал!»

Кинул он клубок Ягин пред собою и быстрым шагом за ним пошёл.

Через времечко известное достиг он нужного ему места и увидал стоящий на горе серебряный замок. Форма у замка вычурною была и странною, никакого рва под ним не оказалось, но толстые врата были заперты, а стены гладки. Приблизился Куколока к воротам, глядь — а над ними герб прибит с изображением пса страшного, с остервенением слона огромного терзающего.

И ни стражников тебе каких-либо, ни слуг привратных. Ну словно повымерло всё здесь, ей-богу!

Поскрёб усилок себе голову, а потом свернул направо и вдоль стены пошёл. И тут слышит он — никак кто-то там плачет? Девичий плач то был, чей же иначе…

Обогнул Куколока поворот, смотрит — в высокой башне оконце открыто, и в том оконце фигурка человеческая видится. «Ба-а, да это и впрямь ведь девица! — смекает наш витязь, — Только, что это у неё на лице за тряпка такая висит?..»

Девушка была одета в некий балахон из пёстрой ткани, ну а лица её видно не было, ибо широкое покрывало его закрывало, наподобие тёмной вуали.

— Здравствуй, девица милая! — зычно воскликнул витязь, — О чём ты так горько плачешь? О чём, скажи, убиваешься?

— Ах! — всплеснула та руками, молодца внизу увидав, — Не чаяла я в краю этом безбожном с человеком повстречаться — а вот же он и пожаловал! Как звать тебя, парень удалый?

— Куколока я, князя Улада сын и царя Дарилада подданный, — отвечал он ей с поклоном.

— А я Узора, Дариладова старшая дочка. Меня, Куколока, Чернобог злобный украл и отдал брату своему Песиголовцу на забаву. Мой хозяин в балдежу ныне обретается в своих покоях, а когда проснётся, то ко мне он тогда придёт.

— Погоди, друг Куколока, — воскликнула Узора чуть ли даже не весело, — Я сейчас простынки свяжу и тебе их сброшу, а ты по ним ко мне залезь-ка…

Так она и сделала. Влез богатырь по канату по простынному, и моментально в спальне девичьей он очутился.

— Спаси меня, Куколока! — заломила Узора руки в причитании, — Замучает меня Песиголовец ужасный, а потом, наверное, съест! Гляди — это всё черепа девичьи!

Оглянулся силач удивлённый окрест себя и видит, что всюду там были черепа. И потолки, и стены, и мебель резная оказались украшены черепными оскалами. Судя по размерам, принадлежали они именно женщинам, и, ежели по зубам определять белоснежным — то молодым да юным совсем.

— Вот же гнусный людоед! — возмутился Куколока украшениям сим демонским, — Мало того что эти черти девушек наших воруют, так они их ещё и едят! Ну, разве это не гады, а?!

Подошёл он тотчас к стоящей Узоре и откинул у неё с лица покрывало позорное. И такую-то красавицу перед собою увидал, что просто атас!

— Что это ты лик свой закрываешь, царевна прекрасная? — деву в восхищении он спрашивает, — Такую красу открытой нужно держать, для всеобщего показу!

— Да это Песиголовец меня заставил, — отвечает ему та, — Он утверждает, что женщины закрытыми обязаны хаживать и лишь господину своему личину должны являть.

— Экие чертовские же тут порядки! — не согласился с этим правилом бывший дурак, — Красота на то ведь и красота, чтобы людей собой радовать!

Стали они между собою гутарить, и поведала Узора парню вещи престранные. Этот Песиголовец, оказывается, почитай что всё время пребывал в навьем угаре. То ли он спал, то ли в состояние некое непонятное погружался, а только большую часть времени он в зале нижнем пребывал и будто статуя каменная в кресле роскошном восседал. Ну а когда просыпался, то бешеной ярью он моментально наполнялся и бил её тогда, истязал, и муку мучительную ей причинял.

Подняла Узора рукав и руку Куколоке показала. И была её рученька в ссадинах, синяках и в кровавых вся перевязках.

Песиголовец ей ещё сказывал, что сими муками он, гад, питается. Ну а перед тем как снова в омут кайфа незнаемого упасть, пообещал он Узоре плотоядно, что сыграет с ней вскоре демонскую свадьбу, после чего замучает её окончательно.

Также девушка поняла из злодеевых разглагольствований, что он с братом своим Чернобогом не особенно-то и ладит. И хотя Чернобог у них тут считается за главного, но он Песиголовца немного опасается, ибо у того булава волшебная имеется, коя оголоушить может его на время. Убить, правда, булава эту тварь не может, поскольку неубиваемый он какой-то, а может статься, что и смерти не знающий.

Ну, вот эту-то булаву Песиголовец и держит в своём подвале.

— Это ладно! — воскликнул Куколока, весть добрую услыхав, — Это как раз то, что мне надо!

И придумал он отчебучить такую каверзу: порешил платье Узорино на себя напялить и подлого Песиглавца в нём дождаться. Так они и сделали: сняла деваха с себя балахон этот цветастый, Куколоке его передала, а сама спряталась в шкаф. Ну а наш парень, хоть и не без труда, а всё ж в одёжу эту облачается, а потом усаживается возле окна и хозяина неласкового в таком виде дожидается.

Довольно долго посиживал он тама, от нечего делать окрестности обозревая. Местность здешняя была неинтересная, мрачная такая да пустая. Стал весёлый парень даже скучать там малость. А Узора так и вовсе в шкафу своём душном заснула и принялася даже слегка похрапывать, так что её стражу пришлось языком немного поцокать, чтобы храп перебить.

Наконец — чу! — послышались по лестнице чьи-то грузные шаги, затем дверь медленно растворилась, и какая-то музыка зловещая в спальне той включилась.

И, наконец, сам хозяин-садист во проёме дверном появился!

Глянул на него ряженый витязь и не преминул виду его страшному удивиться. Перед ним мужик стоял громадный, облачённый в чёрное сплошь одеяние, а заместо человечьей красовалась у него на плечах… безобразная собачья голова! И была эта башка до того огромною и пугающей, что немудрено было человечку пужливому и оробеть даже.

Только вот на Куколоку робость вовсе не напала. Наоборот — смешно ему сделалось от вида сего урода. Едва то едва от смеха он удержался, чтобы не выдать вражине себя.

И, чтобы показать свой страх липовый, затрясся он в Узорином балахоне, будто осиновый лист.

— Га-а! — ощерил адский мутант слюнявую свою пасть, и в дрожащую жертву багровыми буркалами впился, — Чего колотишься, дурища безмозглая? Да неужто ты меня боишься?

— Боюся, ой боюся я тебя, немилый хозяин! — Куколока голос свой утоньшить попытался, — Не губи ты душеньки моей, пожалуйста! Не терзай тела моего белого!

— Ха-ха-ха! — расхохотался злорадно гад, — И думать об этом не смей! Сейчас я на тебе жениться стану, а потом я тебя съем, не сумлевайся!

— Не надо! Не на-а-а-до! — Куколока завыл жеманно, едва-едва с голосом своим справляясь.

— А что это у тебя с голосом твоим сталося? — подозрительно вопросил великан, — Уж больно грубым он у тебя стал…

— Э-кхым! — прокашлялся витязь под своим покрывалом, — Да это меня продуло возле окна. Сквозняки тут, понимаешь…

— Ну, это не важно, — махнул рукой его враг и азартно добавил: Начнём что ли, пожалуй?..

Музыка тут вдруг переменилась и заиграла какая-то бешено плясовая, а Песиголовец ручищи корявые растопырил и почал на «невесту» свою наступать.

Заметался Куколока по спальне, уморно от людоедовых объятий уворачиваясь, а тот за ним грузно шастал, цапая воздух своими загребалами. Ежели со стороны на это глядеть, то картина была весьма и весьма отпадная.

Наконец, Песиголовец жертву вожделённую в угол загнал и возможность убежать перекрыл ей начисто.

— Цып-цып-цып-цып!.. — стал он ручищи к «невестушке» протягивать, — Попалася, милаша! Теперя ты моя!

Ну а Куколока от лапищ громадных принялся отбиваться, истеричку этакую из себя изображая, а потом как даст ладошкой нахалу по харе. Несильно этак, правда, мощь свою богатырскую до времени не выказывая. Но и от этого удара вся морда у Песиголовца в противоположной стороне собралася.

— Ого! — воскликнул недоумённо тот, а затем почему-то обрадовался, — Это ладно! Бей меня, дорогая, сопротивляйся — я это ужас как уваживаю!

Ну, тут уж наш ряженый на силушку не поскупился — ежели просят, то отчего же не уступить! Ка-а-к врежет он справа оплеушину гаду, так тот и покатился чёрт те куда, через стол дубовый шустро кувырнулся и кверху ногами на пол шибанулся.

— А-а-а! — взревел он яро, на ноги подхватываясь, — Кто ты такая, ведьма проклятая?!!!

Подскочил он живо к стоявшему Куколоке да и сорвал у него с лица тёмный намордник. А Куколока до того дебильную рожу ему скроил, каковых у него не было, когда он и взаправду дураком-то был.

Увидав заместо пленницы-красавицы незнаемую им харю, ажно попятился назад гад Песиглавец, а затем слюну он сглотнул насилу и Куколоку вопросил сипло:

— Ты кто такой, идиот? И где жертва моя, Узора?

Стянул тогда усилок с себя балахон ненужный, ноги широко расставил, руки в бока упёр и таково рёк:

— Это ты у меня сейчас жертвою станешь, собачья морда! Меня зовут Куколока, и я пришёл взыскать с вас, с чертей, должок!

Музыка тут опять поменялася — с дурашливой на ярую, ну а Песиголовец побагровел аж на харю и злобно рявкнул:

— Ну что ж, ангелов Куколока — давай бороться! Я тебе сломаю все кости, незваный ты гость!

Подскочил он живо к стоявшему парню и что было силы за торс его руками облапил. Ну и Куколока, вестимо, столбом там стоять не остался и так вражину наглого в тисках ручек своих сжал, что у того аж рёбра все затрещали.

Недолго они этак топталися: взметнул наш силач противника громадного себе на плечи, а потом на руках его поднял, как следует раскрутил и… в тот же угол его зафинтил, куда он и ранее укатился.

Заревел Песиголовец от ярости и боли, поднялся, шатаясь, на ноги да… сызнова на Куколоку и бросился. Но едва лишь приблизился к нему он вплотную, как тот размахнулся и кулаком по лбу его ухнул.

Удар получился воистину бронебойный! Шмякнулся зверолюдь на спину мешком — и дух поганый с него вон!

Обыскал победитель поверженного врага и нашёл ключ от подвала, на шее у него обретавшийся. Спустились они с Узорою в глубокий подвалище каменный, глядь — булава на стене висит, сделанная из сверкающего металла, оружие волшебное супротив Пёсьего братца. Забрал Куколока булаву с собою, а потом тело Песиголовца на костре он сжёг, и пепел его чёрный по ветру развеял.

Да и говорит спасённой им деве:

— Оставайся, Узоро-краса, покамест в этом месте. Ты тут будешь в безопасности, ну а я сестёр твоих подамся искать…

Вышел он из замка, клубок путеводный на землю кинул и далее себе двинул. И захотелось ему оружие добытое испытать. Видит Куколока — у дороги камень лежит громадный, размахнулся он да булавою по нему как даст! Разлетелся каменище великий в прах от сего удару, и лишь пыль обильная от него там осталася. «Да, — обрадовался силач, — оружие это против нечисти доброе, и мне оно подходит полностью!»

И вот идёт он, идёт и через времечко изрядное замаячили там горы невысокие с холмами, а затем и вовсе крутняк утёсный начался. И промеж тех гор дерева росли необъятные, безлистные сплошь, как и положено было в местах этих адских.

Видит тут Куколока — дерево растёт на взгорке, середь прочих особенно громадное, а на верхушке его устроено оказалось гнездо, тоже, вестимо, не малое. И слышит витязь удивлённый, что птенец в гнезде пищит встревожено. Пригляделся он получше — мамочка родная! — ползёт вверх по стволу змеище огромный, на удава видом похожий…

«Это он птенца, видимо, сожрать хочет! — догадался враз Куколока, — Надо мне будет этому воспрепятствовать…»

Сунул он клубочек себе в карман, к дереву затем скоренько подбегает, да этого удавища за хвост-то — цап! И вниз его потянул неслабо. Зашипел хищник пекельный громогласно, на Куколокино нахальство завозмущался, а лезть-то далее и не может — фигушки, как говорится, макушки! Силушка ведь у дурака когдатошнего совсем не та, что была давеча — наипервейший же он ныне силач, как иначе-то!

Подался тогда змей назад и принялся быстро спускаться, а потом взял и напал на птенцова спасателя, оплетя тело его кольцами своими ужасными. Стал он богатыря жать да давить, норовя очевидно весь дух из него повыдавить — да не тут-то было! Ухватил усилок змея за шею его толстую, а потом взял и оторвал ему голову на фиг, а когда враг убиённый кольца давящие ослабил, то размотался Куколока от них, затем за хвост змеюку схватил и раскрутил его над собою, словно пропеллер. Да — сь-сь-сь-сь! — зашвырнул его в такую высь да даль, куда сам макар телят не гонял.

И тут он смотрит — птенчик из гнезда сторожко выглядывает. Да какой там птенчик — птенчище, птеняга! — огромный такой комок беловатый ростом с собаку-волкодава.

— Спасибо тебе, человек не адовый, что меня ты спас от удава! — запищал птенец радостно, — За это папа с мамою тебя наградят!..

А тут и вот же они — легки на помине! Такущие здоровущие два орла с верхотуры вниз спикировали, что Куколока ажно поразился. Крылья у этих громадин метров в семь были шириною, а цвет перьев у них был золотой. Хотели они явно когтями хватать нашего спасателя, да тут птенец им заорал, чтобы они это делать завязывали. Так, мол, и так, завопил он, тата с мамою — этого парня вы не хватайте, ибо он меня от змея спас!

— Ах, вот оно что! — восклицают тут орлы хором, и далее говорит папа-орёл: А то мы смотрим — змей по воздуху летит безголовый, и не иначе как от нашего гнезда. Думали, что это Птицеголов коварный сынка нашего хочет украсть…

И поведали они Куколоке вот что: у них-де с этим Птицеголовом вражда уже тыщи лет длится. Ни он их, ни они его не могут победить. Так этот мерзюка чего тогда удумал-то? Птенцов ихних, подлюга, ворует! Уже незнамо сколько птенчиков он, гад, сожрал, и они три тыщи лет птенцов на крыло не поднимали…

Поблагодарили родители сердечно Куколоку, а потом орлица перо золотое у мужа своего с башки выдёргивает и парню его подаёт.

— Это не простое перо, а волшебное, — кидается она в пояснения, — воткни его себе в волосы, и приобретёшь ты враз твёрдость руки и зоркость глаза. Тебе сии качества возможно понадобятся. Таков тебе от нас подарок за спасение нашего сынка.

Воткнул Куколока перо золотое себе в лохмы, и в тот же миг будто очи себе настроил: до того он вдруг сделался зорок, что видеть стал песчинку даже аж за тыщу шагов. А ещё система нервная окрепла у него заметно, будто бы он хлебнул успокоительного волшебного зелья.

Пожелал Куколока орлам спасения божьего и всего наидоброго, а затем клубочек Ягихин бросил он пред собою на камни и, довольный, прочь оттуда отчалил.

Как того и следовало ожидать, появился в скором времени перед ним другой замок. Стоял этот замок поодаль на горке и сиял чистым червонным золотом.

Приблизился к городским стенам наш ходок, глядь — крепостица-то про́чна. Ворота замка были толстыми, а стены гладкими и высокими. Наверху же ворот герб гордый красовался в виде чудовищного орла, терзающего большого слона.

Постучал храбрый силач булавою по вратам, да только литое злато волшебству булавиному не поддавалося. Ладно, думает Куколока, делать тут больше нечего, а вот обойти вокруг стенок мне будет полезно. Положил он клубочек себе в карман и свернул затем направо. Идёт-бредёт, не шибко-то поспешая, и вдруг слышит — никак кто-то плачет опять да рыдает?..

Обогнул он вскоре выступ мурованный, вверх поглядел — так и есть: сызнова девушка плачет в башенном оконце!

— Здравствуй, девица красная! — обратился герой наш к фигурке цветастой, — Али ты судьбой своей недовольна, что слёзки горькие тут льёшь? Ты это дело давай прекращай, а лучше свяжи-ка простынок связку да мне их бросай! Я пришёл тебя от Птицеголова спасать.

Обрадовалась девушка башенная несказанно и споро да ловко выполнила Куколокино приказание: простыни узлом посвязала и вниз их скинула насколько могла. Подпрыгнул витязь ввысь, за конец простынный крепко ухватился и живо в оконце вскарабкался. А очутившись в спальне, первым делом он покрывало с лица девичьего снял и красотою её младою залюбовался. Дивзора — а это была она — действительно была хороша и ничуточки сестре своей в красе не уступала, даже может и превосходила её малость.

Засмущалась она и парня незнакомого спрашивает:

— Кто ты есть, витязь мой смелый? И что ты делаешь в безбожном этом месте?

— Куколока я, — отвечает он ей с поклоном, — князя Улада сын младший, царя Дарилада подданный. Послан я сюда вас от беды спасать. Старшую твою сестрицу Узору я уже спас, и она сейчас в замке серебряном нас дожидается, а теперь, значит, очередь пришла твоя…

Дивзора услышать то была рада. Поведала она Куколоке, что мучитель её Птицеголов теперь в покоях своих обретается, в кайфе навном дрыхнет, мерзавец.

Ох, и мучил он её, ох и терзал! И Дивзора руки свои исклёванные охотно показала. Ну а в последний-то раз, она добавила, пообещал этот урод безжалостный свадьбу демонскую с нею справить, а уж потом-то угробить её окончательно. Также она рассказала, что, по словам этого хвастуна, у него вервь неразрывная имеется, оружие страшное против старшего братца. Ежели этой вервью Чернобога связать, то он уже никогда не сможет развязаться. А держит эту чудесную вещь Птицеголов вроде бы в подвале.

— Вот это ладно! — воскликнул Куколока азартно, — Видно, сам бог мне помогает, чтобы с нечистью этой сладить!

Не стал он, как давеча, в женское платье переодеваться, не стал и недруга своего в спаленке дожидаться, а взял и в палаты его пошёл. Приходит, смотрит, а вокруг умопомрачительная просто роскошь, и посередь зала на троне восседает сам Птицеголов.

Ну что про него сказать-то? Мутант он и есть ведь мутант. Снизу до плеч Птицеголов ничем, пожалуй, от братца своего Песиголовца не отличался, а зато голова у него была другая — похожая на орлиную всего более. Сидевший монстр скорее на мёртвого больше смахивал, чем на живого: он вроде даже и не дышал и напоминал собою некое изваяние.

Подошёл к великану Куколока, усмехнулся слегка, а потом ка-а-к даст ему щелобана по птичьим его мозгам! Ажно тот прыгнул до самого потолка, нежданным таким образом просыпаясь.

А когда сызнова на трон он упал, то встопорщил перья на башке своей клювастой и трескучим голосом заорал:

— Ты кто такой, дерзкий нахал, чтобы так со мною обращаться?! Как ты сюда попал и кто тебя внутрь впустил?

А богатырь в ответ лыбу ему широкую дарит и издевательски говорит:

— Меня Куколокою звать, куриная твоя голова. А впустил меня сюда Сам Господь Бог, так что готовься к смерти, урод!

И он к Птицеголову приблизиться попытался слегонца, чтобы булавою по башке евоной дерябнуть.

Да только как же, ага! Изображение сидевшего врага пред очами его будто поплыло, словно волны на отражение водные накатили. Несколько раз махал Куколока булавою великою, да только всё-то зря, всё-то мимо: не сумел он цели нужной достичь, и вражина его целым остался и невредимым.

— Ха-ха-ха-ха! — громко птицелюдь захохотал и закрекотал, к витязю обращаясь: Что, силач липовый — ничего не получается?!

Привскочил он живенько на ноги и в свою очередь кулачищем Куколоку ударил, а потом и клювищем острым ещё добавил. Да только и наш усилок лохом-то не оказался: отбился он рукою от удара кувалдиного, а от страшного клевка уклонился преловко.

— У тебя, нежить, чары — а у меня сила правая! — задорно он вскричал, — Сколько б ты навь на меня не напускал, а всё-таки я тебя доконаю, или я не буду я!

Перестал Птицеголов тут клеваться да кулаками махаться и вот чего тогда он предлагает:

— Ну что же, одному из нас суждено будет пасть. Видимо, это судьба. Давай, человек, биться по честному — я предлагаю тебе стреляться!

И выдал он противнику своему этакий дуэльный вариантик: взять каждому из них по луку тугому и по колчану стрелок вострых, выйти затем во широкий двор, и друг в дружку стрелять там на здоровье. Ну а у Куколоки взор-то теперь острейшим был, а рука верною как никогда, спасибочки тем орлам; согласился он на предложение гадово и дальнобойное оружие от него взял.

Лук был воистину богатырским, и растянуть его мог силач лишь великий. Ну, как Куколока теперича… Он-то это с лёгкостью сделал, пробуя тетивы натяжение. Потом осмотрел и стрелы. Те оказалися странными, ибо на конце острейшего жала наконечник огненный ярко сиял. Это для того, объяснил ему Птицеголов-хозяин, чтобы самую прочную бронь пробивать. «Нету сих стрел в мире опаснее!» — гордо он добавил.

Вот выходят они во двор. Немалым был тот двор, шагов в сто. Расстояние было вполне достаточным, чтобы стреляться — и то! — не в упор же им стрелы свои пущать! Договорились они так. Первым будет Птицеголов окаянный стрелять, как в сиём деле обиженная, сиречь, побитая сторона. Ну а Куколока, стало быть, стреляет вторым, ежели конечно останется он живым.

Вот разошлись они по своим местам, и Птицеголов лук скрипучий натягивать стал. По всему-то было видать, что стрелком он был классным, поскольку оружие в его руках ну ни капельки даже не дрожало. Куколока же стоял себе и ждал беспечально. Расслабился он так, что тела своего даже не ощущал.

Наконец, спустил тетиву его противник, и полетела стрелочка огневая быстрее быстрого. Казалось, и мига даже не минуло, как она уже цели своей достигла.

Только что это?! Вот же для стрелявшего оказался сюрпризец — словил Куколока стрелу летящую, как есть рукою словил-то! У самых своих глаз он жало сиявшее недвижным увидал, и поразился он сам своей хваткости. «Ай да рученька у меня! Ай да глазик! — мысленно он чудо это восславил, — Спасибо вам, орлики дорогие, за волшебный подарочек!»

А уж его-то очередь стрелять настала.

И только лишь прицелился зоркий парень во вредного своего врага, как видит он — поплыло вражье изображение опять перед его глазами, словно в зыбкое погрузилось оно марево. «Ну, уж дудки! — озлился решительный стрелок, — теперь-то ты от меня не уйдёшь!..» Навострил он свои чувства, и без того изощрённые до предела, и в самую серёдку зрачка Птицеголова прицелился. Марево это колышащееся и перестало для него существовать, ибо тёмная точка была лишь перед его очами.

Спустил Куколока звенящую тетиву, и полетела стрела язвящая вперёд со страшным гулом. Бац! — пронзила она моментально вражий выпуклый глаз и череп его птичий насквозь проткнула тоже.

Грохнулся застреленный Птицеголов оземь, и дух поганый с него вон!

Что ж, и с этим чёртом Куколока расправился. Сжёг он тело Птицеголова в огне костра, и пошёл на свидание со старшим его братцем, наказав Дивзоре в замке златом его ждать. Ну а перед тем спустился он в подвал и снял со стены верёвку висящую, коя оказалась тонка и спокойненько в кармане у него поместилась.

Клубочек чародейный катился весьма целенаправленно, и спустя где-то денька два привёл он ходока, наконец, к третьему замку.

За это время Куколока ни минутки даже не спал, потому как не хотелось ему спать, и не ел и не пил ну ни капельки. Но вот жажду и голод понемногу он начал ощущать… Странно, удивляется он про себя — ну будто бы во сне каком я пребываю! Хотя какой там ещё сон-то! Всё же вокруг совершенно явственное, просто жизнь здесь совсем другая.

И вот смотрит он, значит, на стоящий перед ним замок, и довольно его виду неожиданному удивляется. Он-то было ждал замка сапфирового или там алмазного — ан тебе нет — оказалось обиталище Чернобогово железным.

Железо, правда, было тут особое, нержавеющее, и в свете этом небелом оно серебристо блестело.

Поглядел Куколока на герб, над вратами висевший, и увидел там золотое изображение. Страшный гад с человечьим туловом и головою ящера вздымал за спиною рубиновые крылья, и глаза его огневые лютым пламенем ярко светились.

«Пойду, пожалуй, пройдусь повдоль стен, — подумал Куколока уверенно, — не иначе, как всё будет по-прежнему, и я Миловзору теперича встречу…»

Как-то, думает он, здесь всё повторяется…

Свернул он живо в сторонушку правую и под стенами гладкими не спеша побрёл. Дошёл до примерно того же места, где прежних девушек он встретил, наверх глядь — а окошко-то башенное заперто и в нём никого не видать. Взял он тогда камешек и в окошечко его бросил. Звяк — ударился камень об оконное стекло, но так на место видное никто и не подошёл. «Да-а, тута, выходит, чуток по другому… — чешет усилок себе головушку, — А-а, пойду-ка я к воротам и буду по те поры булавою в них долбить, покуда к чертям их не вышибу!..»

И только он так-то про себя подумал, как вдруг раскрылось окно с мелодичным звуком, и в нём… не, не Миловзора — сам Чернобог появился собственною персоною!

— Хх-а-а! — громко он хакнул и продолжал неласково: Ну что, Куколока-богатырь, никак у тебя облом на сей раз получился? Пришёл ты за Миловзорою пленённою, а она тю-тю? Хэ! Ни в жисть тебе её не сыскать, и даже не надейся!

— Отворяй давай ворота, змеиная твоя голова! — в ответ ему Куколока гаркнул, — Коли я уже здеся, значит цель свою имею, и так легко ты от меня не отделаешься!

— Ну что ж, заходи, гость незваный, — сузил Чернобог вараньи свои глаза, — Посидим с тобою, побеседуем, авось и договориться о чём-либо сумеем…

И жестом ему показывает, чтобы он к воротам тотчас бы отправлялся. Потопал Куколока назад, а ворота-то распахнуты настежь, словно внутрь его они приглашают. Захаживает герой наш во двор широкий и заворачивает в главное здание, потом по лестнице кованой он поднимается, и вот — встречает его у открытого входа сам хозяин прегрозный.

Пригляделся к облику Чернобожьему бравый парень, и не по себе ему чуток стало. Более злобной твари, чем этот монстр, трудно было даже себе и представить… Ростом он был высок необычайно, тело имел мощное невероятно и громадное, а его крылья блистающие за спиною у него были сложены аккуратно. Выражение же чешуйчатой его морды несказанно хищным оказалось — хищней и представить было нельзя.

— Проходи, гостенёк нежеланный, присаживайся, — проговорил Чернобог голосом шелестящим, и его змеиные глаза впились в богатыря с нескрываемой жадностью, — Садись вон туда, в кресло то шикарное, а я напротив тебя присяду.

Прошествовал Куколока в огромную весьма залу, то и дело башкою окрест вертя. Никакой роскоши, противу его ожидания, он вокруг не увидал, ибо всё там было массивным таким и грубым прям донельзя. А из всех украшений на стенах оружие лишь висело: топоры да мечи разнообразные, копья острожалые да булатные кинжалы, а ещё палицы шипастые да булавы шишастые.

Уселся Куколока в кресло громадное, а свою булавицу рядышком поставил, чтобы под рукою всегда была. А потом локти в столешню он упирает и подпирает руками свои жвалы, не спуская ни на миг взгляда с этого упыря.

— Ну что, наглец Куколока, — чванливо сказал Чернобог, — говори скорее, чего ты хочешь, а я тебя послушаю. Коли будешь вежлив да ласков, тогда, может быть, с тобою мы поладим, ну а ежели нет, то не миновать тебе многих бед…

— Это ты чего здесь порядки извечные нарушаешь? — твёрдо Куколока змею отвечает. — Вякаешь про какие-то беды поперёк обеда. Честны́е хозяева сначала гостей потчуют да питают, а уж после того про дела свои гутарят. Али у вас, у адских, не так?

— Хм! — ухмыльнулся коварный хозяин, — Так, Куколока, так. Ежели хочешь пожрать, то это у меня всегда пожалуйста…

Хлопнул он когтистыми руками, и в тот же миг стол яствами да питиями оказался уставлен. Кушанья там были сплошь мясными, а напитки хмельными.

Поглядел на всё это богатство Куколока, скривился потом недовольно, да и говорит:

— А ведь я, Чёрный Демон, стервоту не ем! Благодарствую за мясо жареное, да только жри его сам!

— Ха-ха-ха-ха! — рассмеялся Чернобог одними губами, а потом угомонился и сказал: — Ну и дурак, коли так. Плоть жертвиц кровавая — это и есть самый смак!

И силача спрашивает:

— Так ты, выходит, у нас это… никак вегетарианец?

— Чего-чего? — не понял мудрёного названия Куколока, — Какой тебе ещё ветеринарец? Я просто не ем своих младших братьев. Я их люблю!

— Хэх! — опять стало весело этому ублюдку, — Я тоже их люблю, ещё как люблю-то! Ужас прямо как обожаю!..

Ухватил он тушу жареного барана и почал её, чавкая, жрать. Да так-то быстро её сожрал, что Куколока поди и до десяти раз не сосчитал бы, а уж одни косточки от туши осталися.

— Ладно, — расплылся Чернобог в ухмылочке довольной, — Хотя вегетарианского я не держу, но тебя так и быть уважу…

Хлопнул он в ладоши опять, и на столе корзинка появилась с какими-то странными плодами. Похожи они были на крупные весьма орехи, но по виду были явно железными. Взял Чернобог один орех, затем большие щипцы достал из корзины, да и принялся дробить скорлупу щипцами этими великими. Усилий это потребовало у него неимоверных. Он даже взмок весь, покуда скорлупища наконец не треснула. Поднял тогда хозяин ядро белое двумя пальцами и гостю своему его показал.

— Во!.. — стал он ему хвастаться, — Вкуснее сих орешков на свете плодов нету. Их даже я охотно ем…

И — ам! — проглотил орех чудесный даже не жевавши. А потом корзину Куколоке он подвигает и жестом ему показывает: на, мол, гостенёк жалкий, угощайся…

Что ж, тот щипцы тяжёлые в десницу берёт, орех железный в углубление пристраивает — тресь! — и без всяких лишних усилий скорлупку твердейшую одолевает. Кинул он ядрышко себе в рот на пробу — да, думает, вкус и впрямь обалденный! В пару минуток очистил он орехов с три дюжины и все до единого их съел. Моментально ощутил он внутри сытость полную и приятный смак, и такою-то силушкой богатырской наполнился, что не горюй, мама!

Ну а змей ехидный, когда увидал, с какою лёгкостью Куколока с орехами-то управляется, то вмиг весёлость свою он потерял и дюже мрачным сделался на харю.

— Ну что, гость незваный — нажрался? — весьма грубо он у Куколоки спрашивает, а ответа от него не дождавшись, брякнул нахально: Пора и делом заняться…

— Вот чего, Куколока, — предложил он витязю без обиняков, — давай так: ты отселя сей же час уматываешь — естественно, без Миловзоры, — а я тебе злата-серебра за то даю гору! Идёт?..

Поглядел на изверга змееголового наш герой и покачал несогласно буйною головой.

— Не-а, — сказал он спокойно, — не пойдёть…

— Ладно, — предлагает гад далее, — Не пойдёть, так не пойдёть. Тогда вот чего: сделаю я тебя царём мира всего! Хочешь, Куколока, мировой власти?

Посмотрел усилок праведный в горящие змеевы глаза да в слюнявую его пасть, и пуще прежнего оказался с ним несогласный.

— Нет, — сказал он со спокойствием в сердце, — Чертячья власть — это гадость, а божья милость — радость! Из рук такого поганца, как ты, я власть принимать отказываюсь!

— Ну, ты и вправду дурак! — рявкнул змеина досадно, — Идиот какой-то, ага! Это ж надо — от власти мировой отказывается!..

И до того-то он расстроился от собственной неудачи, что Куколока, на его морду глядючи, весело расхохотался.

— А я и есть дурак! — издевательски он заявляет, — Али ты не знаешь, кем я на белом свете пребывал?

— Хэ! — откинулся змей в кресле, — Не всяк дурак, кто отстранён от благ.

А потом помолчал чуток и вопрошает Куколоку:

— Ты за Миловзорою сюда явился али как?

— Ага.

— Так вот она!

И он опять хлопнул раскатисто. В тот же миг марево светящееся возле стола образовалося, которое, уплотнившись, приняло очертания девушки полупрозрачной. Глянул Куколока в лицо этой крали и… ажно остолбенел он там! Ну до того призрачная царевна по сердцу ему пришлася, что не передать даже словами. Никого милее и краше и представить он даже не мог. А девушка омороченная огляделася вокруг себя встревожено и тоже увидала сидящего Куколоку. Очи её ясные разгорелися в ту же минуту, но она их мгновенно потупила. Видно было, что и Куколока стал ей мил. Ну, будто бы пробежала меж ними искра великой любви!

А потом руки к силачу девица протянула и стала о чём-то беззвучно кричать, словно моля его о спасении из этого ада. «Помоги мне, витязь!» — прочитал Куколока по губам её крик.

Да тут враг его наглый на видение царевнино дунул рассерженно, и тень эта навная в воздухе порассеялась.

— Я же тебе говорил, богов ты ангел, — усмехнулся змеина злорадно, — для тебя её более нету!

Тут уже Куколока разъярился не на шутку. Как даст он кулаком по столу чугунному, так аж трещина по нему побежала до змея, значит, до самого.

— А ну, кончай здесь дурака-то валять! — угрожающе он заорал. — Возвращай, давай, Миловзору сворованную, а не то!..

— Что, что не то?! — наклонился змеище над столом хищно, а его огневые крылья с шумом за ним встопорщились, — Никак биться со мной хочешь, идиот?! Такой ты, сякой, немазаный! — грозно он вскричал, — Да куда тебе со мною тягаться! Думаешь, одолел моих глупых братцев — и ты уже силач? Хх-а-а! Да я же бессмертный! Бессмертный! Да!!!

И он кулачиной себя по груди постучал, а затем добавил брезгливо:

— А ты — тля! Я тебя раздавлю сейчас ко всем ангелам!..

Ухватился он за края стола покрепче руками, ещё более подался вперёд с гримасою ярою и… рычажок тайный ногою нажал.

Крякш! Обернулось кресло Куколокино мгновенно назад, и полетел богатырь недоумевающий чёрт те куда. В глубокую какую-то яму. И едва лишь он пребольно о дно стальное ударился, как в то же мгновение и булава его вниз упала да по башке евоной — шарах!

Тысяча искр из глаз у Куколоки сыпанула, и до того головушку его садовую оголоушило, что поплыло у него всё пред очами и закачалося. Добро ещё, что жив он остался, ибо выдержала сии удары богатырская его новая стать.

Прежнему-то дурачонку уж точно там было б не встать.

— Ха-ха-ха-ха! — донёсся до него сверху хохот издевательский, — Что, Куколока — попался? Не на того ты, придурок, напал — вот в яму за то и попал! Тут тебе и каюк, дерзкий ты недоумок! Прощай навсегда, горе-спасатель!

Поразъяснелось маленько у Куколоки в очах, наверх он глянул, а там шахта такая круглая ввысь уходила, навроде глубокого колодца, и в верхнем проёме виднелася морда хитромудрого Чернобога. Была она спесивою, гордою, ухмыляющеюся и падением своего врага явно наслаждающеюся.

И тут зрит Куколока — ёк твою макарёк! — выдвинулась сверху и сбоку массивная стальная плита, и быстро она стала проём собою закрывать…

Заслонила она вскорости и змеиную эту харю, и вообще всё-превсё, поскольку стало вдруг в ямище той темным-то-темно. Прислушался долбанутый булавой Куколока — ё, думает, моё! — а плита-то начала опускаться, и опускаться, зараза, прямиком на него!..

Всё, решил он — крышка! Сейчас опустится эта махина ужасная до конца и его тут, словно клопа какого вонючего, собою раздавит…

Вскочил он на ноги, руки ввысь вытянул, и встренул вскорости энту давилку. Сгоряча попытался даже её удержать, да только куда там — всех его силушек богатырских оказалось для этого маловато. Присел он тогда быстро, затем лёг и, нашарив булаву валявшуюся, стоймя её вверх торкнул. Стук! Навалилась на чудо-булавицу плитища стотонная и… и… застыла вдруг недвижимо, как будто колдовская сила на самое дно её положила.

Удержала волшебная вещь тяжесть эту неимоверную, не погнулась она и не сломалась от сильнейшего того давления.

Полежал в кромешной тьме силач наш попавшийся, пот горячий со лба поутирал, поуспокоился мал-мало, а затем вот чего и соображает: «А ведь этот мерзавец плиту-то должен поднять. А как иначе-то? Надо же ему поглядеть на тот блин, что от меня остался — не удержится ведь, тварь, как пить дать не стерпит!..»

И действительно — пару мигов всего минуло, как булава в руках богатыря освободилася, и плита давящая вверх заторопилася…

«Ну, теперь не зевай, хренов спасатель! — сам себя Куколока подначил, — У тебя будет единственный шанец, чтобы спасти свою задницу, и исполнить потом задание!..»

Вытащил он из кармана моток неразрывной верёвки, привязал один её конец к запястью своему левому, а другой конец к булаве, потом взял оружие за рукоятку рукою правою и принялся нервно там ждать.

Вот плита доехала до самого конца. Вот в стену она стала задвигаться, белый потолок открывая. А вот в колодце появилась змеиная харя, и с любопытством она в шахте глазами зашарила…

«Пора!» — прожгла Куколокино сознание мысль огневая. Метнул он булаву в чёртового Змееглава и постарался во что бы то ни стало по башке ему попасть.

Бумм!!! Врезалась летящая булавица в челюсть поганого мутанта, и раздался такой звон, будто кто-то ударил в стотонный колокол. Отбросило Чернобога от проёма шахтного прочь, и слышно было как он на пол там грохнулся. А булава полетела дальше и тоже упала, но с той стороны массивного стола.

Подёргал Куколока верёвку натянутую и быстро по ней наверх взобрался. Глядит он, а подлый хозяин в отрубоне глубоком пребывает, руки раскинув вяло и мешком на полу валяясь. Отвязал наш витязь вервь неразрывную от руки своей и от булавы и тою вервью Чернобога опутал с ног прямо и до головы. А потом принёс он ведро воды и оголоушенного ею окатил.

Не сразу Чернобог в чувство-то возвратился, а когда он всё же оклемался, то задёргался в путах своих яростно и завыл так, что стёкла в окнах задребезжали.

— А-а-а, проклятый негодяй, — ревел освирепевший ящер, — обманул-таки ты меня! Да только рано радуешься, ангелов дурак, ибо жить-то тебе всего ничего осталося! И Миловзоры тебе вовек не видать, да!

И он захохотал так, будто с ума только что спятил.

— Я бессмертный! — орал он вперемешку со смехом безумным, — Бессмертный я, долбанный ты недоумок! Меня убить-то нельзя! Нельзя-а-а! Ах-ха-ха-ха-ха!

Постоял там Куколока, уперев себе руки в бока, дождался пока буйный припадок у пленного гада чуток ослабнет, да и говорит ему так:

— Слушай ты, чертяка! Смертный ты или бессмертный — мне на это наплевать! Все мы в духе бессмертны, так что ничем ты от прочих-то не отличаешься. Но уж коли ты тело такое прочное себе сварганил, то тем хуже будет для тебя. Я сейчас сделаю с тобой то, что ты со мною сделать желал!

Схватил он недвижного врага и бросил его на дно стальной шахты. А потом отыскал рычаг потайной под столом и даванул его своею ногою. Поехала плита массивная вбок, и пока она проём собою не закрыла, праведный мститель вот чего успел проговорить:

— Полежи под плитою этой давящей, змеиная твоя голова! Тебя там ничто не будет от мыслей раздумных отвлекать. Вся эта тяжесть непосильная — отместка за то зло, что ты другим причинил. Как говорится, не рой яму другим — сам в неё угодишь! И до той поры не видать тебе, дьявол, воли, пока не покаешься ты искренно перед Богом! Спокойной ночи, чёртов Змееголов!

Опустилась плита до самого низу и остановилась, дыра же в полу плотно закрылась. Сгинул демон поверженный в своей темнице, и срок его заключения заслуженного как бы открылся.

А Куколока замок железный принялся обыскивать. Все углы и закоулки он там обошёл, но не только омороченную Миловзору, но и вообще ничего живого-то не нашёл.

Акромя, правда, кошечки одной небольшой.

Эту кошку сыскал он в подвале. Она была беленькая такая, пушистая, мягкая. Увидав вошедшего Куколоку, замяукала кошка радостно, а потом к нему она подошла и стала о ноги его тереться, мурлыкая при том звонко и спинку дугой выгибая.

— Откуда ты здесь, тварь земная? — вопросил Куколока кошку недоумённо, — Не иначе как злыдень этот держал тебя для забавы… Да-а, — добавил он с энтузиазмом, — придётся мне с собою тебя взять — не оставлять же животину в адском этом замке!

Взял он кошечку на руки, пошёл в главную залу, высыпал орехи железные себе в карман, напихал затем в корзинку тряпок всяких и устроил в ней ложе для кошки премягкое.

Вот он кошку в логово устроил, булаву на плечо пристроил, да в обрат-то оттуда и пошёл, не желая тут оставаться долее. Быстро Куколока по дороженьке топал, спеша покинуть сии места. И вскорости в замке златом он оказался, в коем Дивзора его, маясь, ждала. Так, мол, и так, доложил ей бравый силач: Чернобога самозваного я устроил куда надо, а вот Миловзоры, к сожалению, нигде не сыскал и то воистину мне жалко…

Повздыхала Дивзора по сестре своей пропавшей, поплакала малость, да уж делать-то было нечего, и пошли они далее вместе.

Таким же образом и Узору они забрали и направились затем прямоходом к Ягихиной хатке. Шли-шли, шли-шли, наконец глядь — а вот же и она, у пропасти стоит у самой. И опять же стоит-то неладно — к провалу треклятому передом, а к троице нашенской вестимо задом.

— Эй, избушка-избушка, — гаркнул громко силач, — стань-ка как надо: к нам своим передом, а не к нам задом!

Скри-и-п! Та и развернулась, как было сказано.

— Хэ! — усмехается Куколока, — Тут Бабуся Яга живёт, моя знакомая. Да какая там бабка, право слово — девица она клёвая, ага!

И давай в колокольчик настенный вовсю названивать.

Сперва-то никто ему не открывал. Стало даже казаться, что Бабы Яги дома не оказалося. Мало ли где она шастала по своим-то делам. И тут вдруг — ба-бам! — растворяются неожиданно двери ветхие, не правые которые, а те, что были слева, и в дверном проёме такенная появилась уродина, что ни в сказке, как водится, сказать, ни борзым пером её описать…

Да описать-то всё ж надо. Была она старая очень и жутко собою страшная: порастрёпанная вся, крючконосая, горбатая… Рот клыкастый у неё перекошенным был от ярости, а глазки-уголья пылали багровым пламенем…

— Что, гости незваные, — визгливо вскричала карга, — не ждали?!! Вам, мерзавцам бестолковым, только хорошенькое подавай! Ан природа ведь двояка: тут тебе ладно, а тут и беда вдруг пришла!..

Вскинула она пред собою руки свои, крюки, и с такою силою Куколоку в грудь пихнула, что тот ажно отшатнулся.

— Пошёл вон, паразит Куколока! — пуще прежнего она заорала, — Давай, давай, проваливай! Убирайся туда, где ты нагадил!

Упёрла она руки в бока и вдруг запела голосом ведьмачьим:

Ну-ка, жулик Куколока,

Я гляжу — с тобой морока.

Ты не гость — ты мне брехал…

Куды мостисся, нахал?!

Вы в природе словно воры,

Нету в мире вам опоры.

Вам бы сеять бы да жать,

Ну а вы — уничтожать!..

Вы всё жжёте и крушите,

По планете шебуршите,

И на всё ваш гад-народ

Разевает жадно рот.

И не злись, меня тут хая!

Я, Яга, для вас — лихая.

Так что, хищник, хай, не хай,

Коль попался — подыхай!

Понял опешивший малый, что с этою ведьмою не так-то легко будет сладить, передал он корзинку кошачью девахам перепужавшимся и принялся Ягу уговаривать.

— Успокойся, Бабуся! Успокойся, Ягуся! — миролюбиво поднял он руки, — Мы тебя не обидим. И природу мы любим. Мы не те люди, которые на Земле бедокурят…

А та ещё более озлела на рожу, вся как-то скорёжилась — да как ткнёт ему посохом в пузо! Аж усилок в дугу-то согнулся.

— А мне вас сортировать-то некогда! — взорвалася она гневом, — Мне что правый, что виноватый — один хрен! Вы вместе ответственны за дела свои скверные!.. Ну, ярой никчёмный, не хочешь добром улепётывать — пеняй тогда на себя! Изничтожу я тебя ко всем чертям!..

И ногою ему по харе — ба-бац!

Полетел Куколока по воздуху, словно мячик, и на землю шагах в двадцати оттуль брякнулся. Палица его потерялася, и пока он на ноги вставал да будто пьяный шатался, энта зараза уже тут как тут топталася, вся наполненная ядовитой яростью. Ухватила она витязя битого за грудки и давай его тузить вовсю да возить. А он и сопротивляться толком-то не может: вроде и пытается как-то силе пересильной противостоять — да куда там! Не та у него мощь оказалася — меньшая, чем у Яги, гораздо.

Наконец, приволокла страшная Баба ослабленного силача к самому провалу да над пропастью бездонной и наклонила его слегка.

— Ну, природный враг, — злорадно она прорычала, — отправляйся теперь в тартарары! Нету злодеям места на теле Земли!

И вот уже совсем ничего осталось бедному Куколоке, чтобы кувырнуться в невыразимое это Ничто, как вдруг… что это? Перестала Ягиха его толкать, и слегонца в лице она поменялася.

Ну да! Ей-ей же поменялася! Не такою ужасною на харю она вдруг стала!

Оттянула она Куколоку от края провального и плавненько этак прежнею красавою оборотилась. Ну, в точности она сделалась такою же, каковою герой наш узрел её впервой.

— Твоё счастье, Куколока, — ласково девица сказала, — что на белом свете сейчас день занялся. Одно лишь мгновение тебя отделяло от смертушки невозвратной…

— Фу-у! — выдохнул помилованный силач, — Ну и страху ты на меня нагнала, Яга! Вот же и сила-то у тебя — куда как покруче она, чем у твоих братцев!

— А природа, Бронебой, необорима, — улыбнулась она ему мило, — Никому из её созданий свою мать победить ведь нельзя. А если какой дурак это сделать попытается, то неминуемо ему кирдык настанет. Помягче надо с природой-то, поумнее да поласковей…

Ну что ж, Куколока с Ягою в этом деле был согласен.

А Баба к себе их троицу уже приглашает, погонять с утреца чаи. Посидели они за столиком деревянным, попили отвару духмяного со сладкими баранками, а потом Куколока Яге клубочек путеводный передал, поблагодарил её за помощь искренно и стал уходить оттуда торопиться.

— А ты слишком-то не спеши, герой Куколока, — усмехаясь, говорит ему красава черноокая, — Дураком-то побыть чай ещё успеешь. Побудь хоть немножко умником напоследок…

— Как так? — удивляется тот преявно.

— А вот так, дорогой! Едва ты сквозь пещеру-то пройдёшь, как прежний свой вид тотчас обретёшь: дурнем опять сделаешься, ага.

— Ай-яй-яй-яй-яй! — превесьма наш парень раздосадовался, — А я-то было надеялся, что от дури своей я избавился. Вот же ещё незадача! Мало того, что Миловзору я не сыскал, так ко всему вдобавок опять дураком стану. Эх, несчастный я, несчастный!..

Рассмеялася звонко красавица и, кошечку мурлыкающую на коленях своих поглаживая, таково обречённого утешала:

— А ты зазря-то не плачься, паренёк удалый! Как говорится, не было бы счастья, да несчастье вишь помогло. Не всё ещё пропало-то, чтобы нюни здесь распускать. Слушай внимательно и запоминай: коли ты ещё разок на свете умрёшь, то сызнова ум обретёшь, и тогда беду на радость вновь оборотишь. А она, радость-то, может быть, совсем рядом. На!

И она кошку ему бережно передала.

— Ну а теперь идите себе с богом! — поторопила Ягуся нашу троицу, — Путь-дороженька на ту сторону уже готова.

Развернулася избушка к провалу передом, а там мостик добротный красовался на месте прежнего. Попрощалися человеки с хозяюшкою приветливой, по мостку к горе перешли и в пещеру тёмную углубились.

И вот шли они, шли по подъёму винтообразному, ножки себе весьма утруждая, пока не выбрались, наконец, из тьмы кромешной на свет ласковый. И едва лишь солнечные лучики душеньки их обрадовали, как случилися там два дела важных, одно приятное да славное, а другое зело печальное.

Миловзора там объявилася — вот она, значит, радость!

Оказалось, что кошкой была оборочена наша красава, а кем же ещё иначе! Выходит, что этот свет адскому-то не брат — все заморочки потусторонние он отменяет.

Вот же Узора с Дивзорою и завизжали, когда сестру свою любимую увидали! Кинулись они к ней стремглав, стали тискать её в объятиях да целовать, плача притом от счастья и одновременно смеясь…

Обернулись они к Куколоке, намереваясь и его в это буйство весёлое втянуть, глянули повнимательнее на него — и вмиг-то смеяться тормознули. И то — их ведь спаситель бравый сызнова сделался дурак, заболмотал он чего-то несвязно, рот себе ослюнявил, и стать его богатырская куда-то вмиг подевалась.

— Рад, рад, Куколока рад, рад! Ха-га! — заорал он, на Миловзору пальцем показывая, — Ай да кра… кра… красавица! Ха-ха-ха-ха!

А та посмотрела на парня пристальным взглядом и горько-прегорько заплакала. Да и сёстры её всплакнули за компанию, а всё их веселье бесшабашное словно ухнуло в яму.

Ну, да делать-то было нечего — чего уж тут поделаешь! Как есть, так оно и есть. Взяли Узора с Миловзорою обезумевшего Бронебоя под ручки его белые и повели его по дорожке вдаль, а то он сам-то идти забоялся. И едва лишь они на взгорок поднялися, как вот же они — Торан с Громаном сидят там, развалясь, и невесть чего у костра потухшего дожидаются!

Как узрели они Куколоку тронутого, да не одного, а с тремя царевнами под руки, так обрадовались оба ужасно. Принялись они царским дочкам представляться да вкруг них увиваться, Куколоку отпихнули от них на фиг, и таким образом бразды правления оказалися ими захапанными.

— Это мы тут главные! — брызгая слюною, Громаха орал, а Торша ему поддакивал, — Ведь дурак нашу волю сполнял, ваших высочеств с ада вызволяя! Умный-то в гору не пойдёт и в ад тоже — на это дураки лишь гожи… Короче, так — награда от царя за вас не Куколокина вовсе, а по праву наша! Али, может, вы с этим не согласны, барышни? А?!!!

Испугались царевны нахальных этих хамов и, удручённые спасителя своего дурачеством, практически им не возражали. А и в самом-то деле — сперечь чего-нибудь в сей глухомани против воли братьев — того и гляди ещё придушат их, негодяи отъявленные…

Пошли они, наконец, в сторону дома родного и добрались вскорости до бывшего кошачьего города.

И описать даже трудновато, до чего близнецы-князья им оказались рады! Закатили они пир да гулянье по поводу похода их удачного в бездну адову, и аж целых три дня такое веселье там бушевало, что не горюй мама!

Ну а вскоре настала им пора малость поудивляться. Пригляделся Громан к городским зданиям и никак в толк-то не возьмёт: ну вроде тот самый это город — и как будто совсем другой… Домов новых было там много довольно, и гораздо больше народа, чем ранее. Что, думает он, тут за дела? Или я, может, тоже в дурака, как младший братан, начал превращаться?..

Спрашивает он князей-правителей: чё, мол, тут за дурильня? Как-то плохо-де я соображаю… А туда ли я вообще попал?

А те в ответ говорят: да ведь три года уже минуло, как вы к пещере провальной направились. Разве, спрашивают, не видишь, что постарели мы малость?.. Э-э, добавляют они, смеясь — вам переживать не надо, ибо вы молодыми осталися, за три дня-то шибко не состаришься…

Оказалось, что таково было свойство зелёного тумана. Это он, туман, штуки колдовские со временем вытворял!

Поразился услышанному Громан и всё рассказал середнему их брату, а на Куколоку он слов тратить не пожелал: дураку-то всё одно, хоть три дня, а хоть три года, и для размышлений его ум был не годен.

А вскоре заметил Громан ещё одну неприятность. Оказалось, что царевны старшие дико обоим князьям понравились. Каждому, к счастью, своя: одному Узора, а другому Дивзора. Оба прям не отводили от них взора, везде и всюду за ними таскались и ублажали красавиц сверх меры всякой.

Наконец, князья Куколоку спрашивают: дозволь, говорят, братень, попросить у тебя руки обеих царевен! Ну, а тот же дурак, и всё как есть им враз дозволяет. Женитесь, смеётся, князюшки, хоть на ком — мне-то чё, мне по барабану!

Это как же так, возмутились тут Торан с Громаном — нам же надо царевен к папане Дариладу доставить, какие ещё тут могут быть женихания! Э-э, отвечают им братья-князья — да нету-де на свете вашего Дарилада, помер он с год уже как назад, за женою своею на тот свет отправился, а у вас теперь боярская дума правит во главе с боярином Худеяром. Дочки царёвы, добавили они рассудительно, никому более там не надобны, потому как женщины наследницами престола не считаются, а сынка Дариладу Господь не дал.

Их ещё там, не дай бог, отравят, домыслили они свою фантазию!

Короче, ни за что они не соглашались царевен любезных от себя отпускать. И те моментально на это сделались согласными. Порыпался егозистый Громан ещё немного да и угомонился вскоре. И действительно — у князей ведь сила, а у них с Тораном лишь языки борзые; вернее, это у Громахи язык, а у Торши лишь мыканья да хмыканья по большей-то части. Нет уж, порешил догадливый Громан, уж лучше подобру-поздорову отселя нам отчалить, чем тебя попрут пендалями…

Собрались они, слишком не телепаясь, да дай бог ноги по дороге оттуда и дёрнули. Случилось это на четвёртый день поутру, когда после пира все спали ещё. Прихватили эти два долбня Куколоку чокнутого с собою, а также опекавшую его Миловзору — и ходу. Князья им дали повозочку конную, вот на ней-то они и тронулись…

И вот не дюже далеко они отъехали, как захотелось Громану сильно очень до ветру. Соскочил он с повозки — и в кусты за гору. Присел толстяк тама, с удовольствием оправляется и вдруг — торк! — мысль шальная в голову ему шибает. Чёрт, думает он ревниво, а зачем нам Куколока этот дебильный? Ну, в самом деле — зачем?.. Миловзорка эта, раскрасавица офигенная, буквально же к нему приклеилась. Мешает им дурак — ей-ей мешает. Надо срочно от Куколоки избавиться, решил твёрдо негодяй, а деваху эту к Худеяру доставить.

Ну, размечтался алчно Громан, полцарства не полцарства, а награду хоть какую-нибудь он нам даст…

Худеяра энтого Громан ранее знавал. При Дариладе тот особо не возвышался и в любимчиках у величества не хаживал. Мужиком боярин был не слишком старым, и в народе его не уважали за хитрость да за богачество, а ещё за то, что был он охоч до баб.

«Хм, — ухмыльнулся Громан, портки на зад натягивая, — Миловзорка Худеярке как пить дать понравится. Ага! Мне-то на неё наплевать…»

Отозвал он Торана в сторону и стал с ним шептаться. Так, мол, и так, говорит — то-то и то-то сделать нам будет надо. Погубить, в общем, ненужного дурака…

Согласился со старшим братом середний брат, и они Куколоку до себя позвали, а когда он подбежал, повели его к обрыву за ближайшие скалы.

— Гляди, Куколока — вона цветы, — указал Громан брату на цветочки яркие, росшие на уступе на самом, — Сорви их давай и подари своей крале. Ох, она будет и рада! Ты дотянуться до цветов попытайся, а мы тебя подержим за ноги.

Согласился дурачок на этот обман, лёг он на пузо и начал в пропасть съезжать, пытаясь рукой до цветов дотянуться. А заговорщики за ноги его удерживали, каждый, значит за свою… И вот уже всего ничего Куколоке осталося, чтобы цветочки те сорвать, как вдруг братья коварные по Громановой команде отпустили его разом. Полетел бедный дурошлёп в пропасть глубокую, вскрикнув от ужаса только, а потом ударился он о крутой склон и замолк. Сознание, видать, потерял. И куда он далее подевался, братья не видали — очевидно, в провал каменный упал.

Возвратилися Торан с Громаном назад и встревоженной Миловзоре рассказали о горе-несчастье. Так, мол, и так, разводят они руками — упал-де дурак по глупости в провал, и достать его труп оттуда нельзя никак.

Миловзора было возмутилася и стала винить обоих подлецов в умышленном Куколокином убийстве, но те враз надавили ей на психику, закричав на деваху яро и побоями ей заугрожав.

— Ты таперича тут помалкивай! — пугал царевну амбал Громан, — Дарилад-то, слава богу, преставился, и защищать тебя более некому, ага! Ишь, цаца ещё какая нашлася! Или, может, тоже за дураком желаешь отправиться?

Та и замолчала, скрепя сердце своё измочаленное, лишь горько по Куколоке она заплакала.

Сели они тогда в повозку и поехали себе далее.

И вот долго они там ехали или коротко, только заявляются они, наконец, домой. Как приехали, так погнали прямиком во дворец царский, где теперь дума боярская заседала, возглавляемая Худеяром. Впустили их, правда, не сразу, а заставили сперва подождать, и лишь спустя часика этак с два ввела стража всю троицу в тронную залу.

Боярин Худеяр, как главный претендент на трон царский рядом с ним и сидел, а прочие бояре бородатые посиживали на прежних своих местах. Ну а доставленных под конвоем посреди залы в рядок поставили.

Худеяр по виду был хитрован: невысокий такой, щупловатый, глазки маленькие были у него словно у лисы, а на губах тонких улыбочка играла змеиная…

Начал он Громана допрашивать, чуток его брехню послушал, а потом вот о чём его спрашивает:

— Так ты, говоришь, не видал, как Куколока-дурак сестёр выручал?

— Ага, не видал.

— Хм. Странно. Все же знают, что царевен нечистая сила украла, а вы вот так легко их назад возвертали? А не врёшь ли ты часом, парень? Может, ты того… с нечистой этой силой знаешься, а?

Перепугался Громан, взволновался, уши у него стали красные.

— Да я… это… как его… — принялся он запинаться, — Нет! Что ты! Знать не знаю я нечисти этой поганой! Чистый я, чистёхонький как слеза!..

— Эй, стража! — приказал тут Худеяр, с царевны прекрасной взора сладострастного не спуская — А ну-ка взять двоих сих мерзавцев! Живо их обоих в подвал пытальный! Ужо дознаемся, чего там было да как…

Как услыхали весть зловещую лиходеи, так рухнули они пред боярином на колени, и Торан замычал, А Громан орать почал:

— Помилосердствуй, твоё велико, не пытай нас, не надо! Мы и так всю правду тебе скажем! Эту вот девку, — и он на Миловзору пальцем указал, — Куколока-дурак привёл из недр ада!

— Вот оно как! — взвизгнул азартно Худеяр, — Не зря я чуял, что дело тут неладно!

— Да-да — из треклятого ада! — продолжал Громан в горячке, — Там она у самого Чернобога в замке вроде жила, а Куколока этого чёрта то ли убил, то ли сил лишил, а Зорку на белый свет возвратил.

По боярским рядам аж волна бурливая прошла. Закричали бояре в адрес царевны что-то нелицеприятное, а Худеяр в кресле своём откинулся и наблюдал всю эту вакханалию с ухмылочкою умильной…

Наконец он руку поднял, дождался боярского спокойствия и таково рёк:

— Так, этих, значит — в подвал! В цепи их заковать и посадить на хлеб да на воду, чтобы врать им было не угодно!

Подскочили стражники к завопившим братьям и уволокли их, куда было сказано. А Худеяр объявил перерыв в заседании боярском, всех лишних прочь спровадил и один на один с Миловзорою в зале остался. Встал он, обошёл кругом гордую красавицу, стать девичью плотоядно оглядывая, и восхитился прелестью её несказанной, снизу вверх на неё поглядывая.

— Ай да красавица ты, бывшая царевна! — бородёнку себе пощипывая, он прогундел, — В жизни такой ядрёной я не видал! Ха-ха-ха!

Потом берёт он её за руку и за стол резной усаживает, а сам садится рядышком.

— Вот что, Миловзора, — предлагает ей старый греховодник, — Выходи давай замуж за меня! Я без пяти минут уже царь… Коли согласишься — как плюшка в масле будешь кататься. Да-да, правда, не обманываю. Ай же ты моя радость!..

И он полез лапать её да целовать.

А Миловзора ка-ак даст ему с размахом по мордасам! У блудливого поганца от сего удара даже шапка его богатая с башки упала.

— Уйди прочь, козёл ты лядащий! — воскликнула красавица в негодовании, — Лучше мне умереть, чем жить с таким котярой!

Ну и взъярился от слов её Худеяр! Ударил он по столу кулачишкою звонко и позвал громким голосом стражу дворцовую. А когда та появилась, приказал он царевну схватить и в заточение её увести.

Да напутствовал её такими словами:

— Добро, ядовитая змея, спасибо за любовь да за ласку! Значит, не гож я для тебя, для девы прекрасной? Хх-а! Короче, так: даю я тебе на раздумье три дня. Будешь покладиста да умна — на предложение моё согласишься. Ну, а нет — сожгу я тебя на костре как зловредную ведьму! Иди, думай да маху, гляди, не дай! Хэ! Красавица чертячья!

И увели Миловзору в тёмный да гадкий подвал.

…А той порою выехали два князя горских на птичью охоту. Смотрят — цапля полетела между холмов. Спустили они на неё по соколу ловчему, и те соколы устроили за цаплей погоню. Таким образом, скрылись они с глаз и долго затем не показывались. И тут вдруг на́ тебе — оба впустую назад летят и принимаются в воздухе беспокойно метаться да встревожено вдобавок кричать.

— Что-то там неладно, брат, — говорит один из князей другому, — Вишь — соколы нас отчего-то зазывают…

Поскакали они по ущелью глубокому вперёд, глядь — мать честная! — человек убитый лежит на камнях, не иначе как со скалы упавший. И только они к мертвецу приблизились на немного, как сразу узнали в нём Куколоку.

И в самом-то деле был он мёртвый, мертвее, как говорится, не бывает.

— Ай-яй-яй! Эка беда-то! — воскликнули близнецы, с коней соскакивая, — Никак убили нашего избавителя? Со скалы видать скинули…

— Вот что, ребята, — приказал один из братьев сопровождающим, — скачите быстро к источникам тайным и живой да мёртвой воды сюда доставьте. Скорее, скорее, братцы — время ведь не ожидает!

Быстро исполнили слуги проворные приказание строгое и привезли вскорости два бурдюка с теми водами. Взяли князья по бурдюку в руки и к лежащему у их ног Куколоке нагнулися. Один из них мёртвой водою его полил, и его раны и переломы моментально срослися. А другой наклонился и в Куколокин рот живой водицы брызнул. Полилась влага живительная в нутро убитого, и в ту же минуту вздохнул он полной грудью и глаза открыл.

— Где я? — спросил он, взглядом окрест блуждая, — Зачем вы меня из рая назад возвертали?

А князья и вся их свита немалая ура воскресшему закричали.

А потом Куколоке оживлённому вот чего близнецы говорят:

— Поживи ещё, брат!

— Не все дела ты ещё справил, чтобы в рай отбывать!

— Ты нас когда-то спас, а мы теперь тебя!..

— Долг-то платежом красен…

Вскочил Куколока на ноги, головою буйной потряс и тоже рассмеялся.

— Э-э! — вскричал он голосом молодецким, — Да никак я опять поумнел-то? Как Яга сказывала, так оно всё и стало: умер я да ожил опять, и голова моя садовая дурною быть перестала!

Ну, тут уже было не до охоты. Понял Куколока, что спешить ему надо очень, а то чегой-то сердце у него защемило насчёт Миловзоры. Отдал ему один из братьев своего скакуна, а другой кошель тугой с деньгами, обнялися они на прощание и пообещали друг друга в будущем навещать, после чего наш витязь умчался оттуда стремительно.

О том, как он добирался до столицы царства, мы не будем особо-то распинаться. Быстро он туда мчался, коню же понятно! И хоть голова у бедового парня более всего любовью была занята, но он и окрест успевал поглядывать и многое замечал.

Не понравилось ему увиденное, ох не понравилось!

Да и как порядочному человеку спокойным было там остаться, когда кругом разор один лишь виделся да всяческие ещё напасти. Нещадно народишко стал притесняем от боярской этой власти. Царя-то батюшки более не было? Не было. Вот они, гады, и беспредельничали да лютовали без всяких преград. В три шкуры с податных поборы они брали, и всё-то им было мало да мало…

А и как не быть малому, когда алчность да хамство по доброй воле — пороки неунимаемые. Маньяк ведь внешнею силою угоманивается, а от слабости да покорства аппетит у душ нечистых ещё пуще лишь разгорается…

Везде был слышен взрослый стон да плач ребячий, и защиты населению утесняемому не было никакой. Даже на Куколоку всяческие разбойники да чиновники покушаться пыталися, да только он от негодяев шутя отбивался, ибо сила опять в нём бурлила, подарок Великого Рьва…

Таким вот макаром на родину он и прискакал.

Ночь как раз там была, так что ни одна душа любознательная его не видала. Смотрит богатырь удивлённо — вот так дела! — дом-то их пуст-пустёхонек стоит-постаивает, двери все настежь, а внутри из обстановки и табуреточки нету. «Эх, — подумал усилок горько, — не иначе как папаня мой помер, а братья где-то в беду попали. Ишь, дом-то наш подчистую разграблен…»

Отвёл он коня боевого в конское стойло, а сам пошёл в дом и на полу улёгся. Так с седлом под головою и проспал наш Бронебой до самого до утра, ибо лето тогда как раз стояло, и погода была благодатная.

Наконец, проснулся герой ото сна липучего и почуял, что давно-то не спал он лучше. А как же иначе — в отчем дому чай не на чужбине, — так бы тут и дрых, коли бы дела не манили.

А какие у бывшего дурака дела? Хэ — вестимо, по городу родному пошататься! Спала ведь с разума его пелена мрачная, и любопытно ему сделалось, как всё привычное теперь ему глянется…

Вышел Куколока из дому, возле колодца умылся, волосы причесал и к центру города почесал. И вот же странная ерунда его заинтриговала: с кем только он ни здоровкался — ну никто его не узнавал! Куколока даже в лужу посмотрелся: может, думает, у меня с рожей какие изменения?.. Да вроде не — та ж самая мордень с лужи на него глядела.

Или всё же не та?..

Э, наконец он смекает — а ведь выражение на моей личности явно же поменялося: было оно дурнее и не придумаешь, а теперя умнее стало умного.

Ладно. Перестал наш парень здоровья знакомым желать и пошёл по улице далее. И видит он, что и народишко к центру чего-то подтягивается. Ага. Идут-бредут горожане, смеются да разговаривают.

Спрашивает он у одного малого: куда это все идут, брат? А тот в ответ ухмыляется. Нешто ты, говорит, не знаешь, что сёдни ведьму будут сжигать? Ага, добавляет с азартом, оборотиху какую-то страшную, царевну из себя изображающую…

Куколоку будто колом по кумполу вдарили. То ж Миловзора, враз он догадался! Ни хрена себе, возмущается, обвинение — на де́вицу честную навели тень!

Понаддал он ходу и, лавируя среди народу, вышел вскорости на красную их площадь. Протолкался он, покуда толпища не уплотнилася, к лобному месту поближе и видит там такую картину: на возвышении был устроен помост из дров, с бревном, торчащим в серёдке, и к тому брёвнышку служители палаческие как раз кого-то привязывали.

Да неужто и впрямь это Миловзора, подумал наш витязь взволнованно? И так и этак он шею вытягивал, покуда локоны золотые не увидал, прекрасное любимое лицо, искажённое тяжкой мукой и наглые рожи палаческих этих сук.

«Ах вы ж такие-сякие негодные босяки! — взыграло ретивое внутрях Куколокиных, — Ах вы законники беззаконные! Ну, я вас счас!..»

А потом внезапно он осаживается. Э, думает, а я ведь всё ещё дурак — ну куда я с голыми руками супротив толпищи-то громадной! Не, тут надобно похитрее… Нужно чуток подождать…

И хоть мощь в нём бурлила невероятная, но устраивать тут кровавую баню не входило нисколько в его планы. Как-никак, а ведь земляки его окружали, не басурмане какие-нибудь поганые.

И вот смотрит Куколока внимательно — появляется на площади кодла боярская в окружении ратников. Рассаживаются они на сидениях чуток на возвышении и приготовляются лицезреть ужо представление с бесовским сиим аутодафе. Пригляделся усилок к представителям власти и сразу же определил из них главного. Боярин-то Худеяр, в роскошном зело одеянии, повыше прочих устроился бояр, злорадно он чего-то бурчал, и его хитрая рожа явственно просила кирпича…

Вот сощурил он свои глазки поросячьи и повелел глашатаю речь держать.

Тот вперёд вышел, слегка прокашлялся и затянул густым басом:

— Внимание, горожане-державники! Волею высшего нашего суда здесь будет ведьма злокозненная казнена, оборотиха зело преужасная! Вы не смотрите, что она лицом-то мила и царевною Миловзорою себя называет, ибо видимость это навная и полная брехня!..

Тут он к помосту картинно поворотился и палец свой с перстнем драгоценными в приговорённую будто вонзил.

— Ужо поджарит святой огонь твою тёмную душонку! — сколько мог, усилил он голос, — Ужо не отвертисся ты от суда праведного, ведьма позорная!

— Я не ведьма! — раздался из кучи дров девичий высокий голос, — Я Миловзора, царя Дарилада дочь! Вы не смеете меня казнить — это не по праву! Я не признаю вашего суда!

По толпе прокатилась волна смеха вперемешку с ругательствами. Большинство народное явно было оболванено и стояло на стороне бояр.

— А какой суд ты признаёшь, ведьма окаянная? — крикнул резко какой-то обыватель, — Чай, выше державного суда-то нету!

— Божий!.. — вскричала несчастная отчаянно, — Божий суд выше человеческого!

Ох, и весело стало боярам после сего замечания. Ох, они и заржали там да возрадовались! Ханжа же там был на ханже, и в бога из них никто ведь не веровал.

Тут и Худеяр с места своего вскочил и без помощи глашатайской визгливо завопил:

— А может кто из вас, горожане, заступиться желает за ведьму поганую? — и он от хохота аж затрясся, — Божий суд это когда заступник победит в поединке воина нашего великого. Эй, Ярдар Могрищевич, выйди-ка сюды!

Ряды воинов тут пораздвинулись, и подался вперёд такой громила, что по толпе охи и ахи прокатилися. Был он закован в кольчугу и латы, а на роже его бородатой улыбки, наверное, не показывалось никогда.

— К твоим услугам, княже Худеяр! — грознее некуда верзила рявкнул, — Готов я драться хоть с самим аспидом!

«Вот оно! — ёкнуло сердце у Куколоки, — Вот он, случай прекрасный!..»

— Ну, есть желающие? — продолжал Худеяр прикалываться, — Поединщик за ведьму нашёлся?

Сквасил тут наш силач рожу дурацкую да как гаркнет:

— Есть! Куколока драться хочет!

Проскочил он между людей и выбрался на видное место.

Как увидал дурачка народец собравшийся, так чуть не лёг он от ржаки вповалку. Нашли тоже себе представление! Ну, будто в театре они были на комедии, а не на страшном и подлом деле.

— Ты откуда взялся, дурак? — отреготав, вопросил Худеяр, — Ты ж вроде с концами пропал, а?

— Меня сюда Бог послал! — крикнул в ответ заступник новоявленный, — Куколока целый! Это вы все ущербные!

Подскочил он неожиданно к Ярдару этому Могрищевичу да по харе его бугристой — хлесь! Знатную плюху ему отвесил, хотя силушки Рьвиной ему не потребовалось: свою он силу потратил, человеческую.

— Ах ты, поганец! — взревел громила яростно, — Ах ты, тля! Да я тебя!..

Маханул он хватко ручищами, норовя нахала споймать, да только — ага! — как ты его поймаешь! Тот-то был ловок да весьма проворен — такого шустрика сходу ведь не уловишь…

Выхватил тогда Могрищевич ножик из-за голенища и попытался зарезать врага своего, словно ягнёнка жертвенного. Помахал он ножищем булатным со свистом, в Куколоку им быстро потыкал — а фигу! Тот-то более был не дурак, хотя дурку включил он по полной программе: с такими ужимками дикими скакал он тама да от горе-вояки уворачивался, что и стар и млад устали даже смеяться.

— А-а-а! — взревел великан Ярдар, ножик к чертям отбрасывая, — Ты такой, да?! Тогда я мечом тебя порубаю!..

Да вжик — лезвие смертоносное живо обнажил. Рубанул он сплеча дважды, крест как бы накрест и очень удивился, что Куколоку в капусту не порубил. Ну а он просто вправо да влево молниеносно уклонился и головушки своей буйной не лишился. Тогда боярин поперёк тулова ему жахнул со свистом пронзительным, да только Куколока вниз приклонился, и меч над ним проскочил. И ещё раз Могрищевич удар свой повторил, а его противник на сей раз в вышину подскочил.

Осатанел воин великий от сего дива невиданного. Это ж надо — мозгляка-дурилу ему не удаётся порешить! Да и многие из бояр во главе с подлым Худеяром тоже смеяться вдруг перестали. Почуяли они явно, что что-то пошло не так.

— Ну, держись у меня, скоморох лядов! — заскрипел зубами Ярдар, — Счас я дырку в тебе продырявлю!

И он руку метнул вперёд, норовя в пузо поразить Куколоку. А тот скок — в сторону споро отпрыгнул да по запястью Могрищевичу ладошкой блызнул. Меч из длани боярской и вывалился. Ухватил Куколока за ручку обезоруженную недруга своего грузного и приёмчик болевой ему продемонстрировал, на землю его свалив. Завопил громила от боли дурным голосом и о пощаде просить почал Куколоку.

Выходит, не кто иной как тупой дурачонок выиграл поединок этот божий! Тут уж двух мнений быть не могёт…

Не стал наш силач поверженного Ярдара доламывать, вскочил он быстро на ноги и водрузил сапог на грудь великана.

— Бог не Микишка, боярин Худеяр! — на всю площадь он гаркнул, — Моя взяла, так что дева оправдана. Живо давай её отпускай!

Но тут Худеяр заорал стоявшим столбом палачам:

— Чего встали? Поджигайте дрова, негодяи!

И ратникам своим приказал:

— Взять этого мерзавца! Это колдун Куколока! Он с ведьмою заодно!

Бросилась на богатыря разом целая бравая рать, а тот, не будь дурак, быстро весьма наклоняется, взмётывает на воздух тушу Ярдарища и — на! — в толпу бегущую его запускает. Повалил летящий великан всех своих собратьев, а Куколока кулак возвысил и не в шутку палачам им погрозил. Те ажно оторопели и поджигать дрова не посмели.

В толпе началось сильное брожение, а в боярском стаде даже паника. И тут уж Куколока не растерялся. Бросился он, аки барс, к удиравшему Худеяру и, словно котяру паршивого, за шкварник его поймал.

Да как тряханёт его со всей-то силы!

— А ну-ка стой, козёл греховодный! — гаркнул он на негодника, да так громко, что тот ажно приоглох. — Не спеши, гад, бежать — спеши ответ перед правдой держать!

И он приказал всполошившимся боярам на месте стоять и не орать там благим матом. А потом попросил он тишины и с такими словами к народу обратился:

— Здорово, земляки-горожане! Признаёте вы меня, али, может, скажете, что я чужак?

— Как не признать! — в ответ ему заорали, — Ты ж Куколока-дурак, сын князя покойного Улада!

Все вдарились в хохот, не исключая и самого Куколоку.

— Правильно! — вскричал он, улыбаясь, — Только имечко моё вы назвали не так. Был Куколока да весь вышел! Исцелили меня добрые силы от дурачества, и теперь я Бронебой Уладович, прошу любить и жаловать!

— А ну, — непреклонным тоном приказал он палачам, — Отвяжите быстрее царевну Миловзору! Да поживее у меня там, канальи!

Моментально приказ сей был исполнен, и привели палачи Миловзору пред очи Куколокины.

— Здравствуй, свет очей моих Миловзорушка! — звонким голосом поздоровался Куколока, — Перед всем нашим народом я тебя спрашиваю: пойдёшь ли ты замуж за меня, дева моя дорогая?

И та улыбнулась ему радостно и скромно сказала «да».

Бомба ликования от слов сих в народе взорвалася. Всклокотал народец в радости и криками вовсю разорался.

— На царство Бронебоя Уладовича! — громче всех кто-то гаркнул, — На царство героя-богатыря!..

И клич сей толпа тысячегласно поддержала.

Ничего не оставалось боярской банде, как право такое за героем Бронебоем признать. Подтвердили они принародно, что Куколока царскую волю сполнил, и повинились пред народом в своём греховодье.

Ну, народец на расправу-то скор. Хотели ужо разъяренные обыватели бояр тех казнить да пытать, но новый вождь им то не позволил.

— Ша! — сказал он твердее твёрдого. — Лишнего кровопролития я не дозволяю! Пускай убираются отсюда куда подалее — мы более в боярской власти не нуждаемся!

…Ну что ещё рассказать-то? Возвел Куколоку на трон народный Великий Собор, и стал он вскоре царём Бронебоем. Ладно правил царь Бронебой и справедливо весьма. Думу богаческую он к чертям разогнал и из представителей сословий Державный Совет учредил. Братьев своих провинившихся и покаявшихся пред ним искренно он тоже простил, но от себя навеки спровадил. Вы мне более не братья, сурово он им сказал, раз любовь братскую предательски попрали. Идите отседа, сказал он, к такой-сякой бабушке!

И стали они с женою Миловзорою жить-поживать да добра наживать. И то добро не златом-серебром у них измерялося, а любовью, разумом и правдой. И хоть славен стал царь Бронебой очень, но в народе за глаза звали его любовно Куколокою, и он о том знал, но лишь усмехался.

Тут и сказочке нашей пришёл конец, а кто слушал её да читал — вестимо, что молодец!

А как же иначе?!

А иначе-то никак!

Скажет вам любой дурак.

Коль ты сказку добрехал,

Дык заканчивай, нахал!

Люди вон её внимали,

Осовели, приустали…

Так что точка, разнобай!

Им пора уже бай-бай!

Сказка — плод ума вруна.

А приснится коль она,

Возопите: «Боже — нет!

Ну, за что нам этот бред?!»

Дай-ка людям отдохнуть!

От брехни не продохнуть!

Пекло, черти — просто жуть!

Вон из мыслей эту муть!

Вдругорядь чего умнее

Расскажи. И подлиннее!

Не про дурней там и дур,

А культурней — про ля мур!

Заковыристей бреши!

Мы те чай не малыши.

И маклыгу не чеши!

Да иди уже — пиши!

Content

Владимир Радимиров
КУКОЛОКА