Роман Папсуев, Вера Камша

Битва за Лукоморье

Книга 3

© Камша В.В., Папсуев Р.В., текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Заветный курган

«Везучая ты, Варвара, – частенько повторяла Румяна. – Не иначе, одарил тебя Белобог удачей, что ни беда – тебе выгода».

Варя в ответ смеялась, вспоминая поговорку: «Кому страсти-напасти, кому смехи-потехи», но сейчас слова подруги-самовилы [1] казались более чем уместными.

Освещая путь факелом, Варвара шла по широкому проходу и рассматривала стены, дивясь умельцам, что смогли в камне выбить столь искусные изображения. Их смысл девушка не понимала, но резчики тут потрудились знатные: ишь какая работа старательная и тонкая! То ли долгие года корпели, то ли волшебство применяли. Письмена возле изображений казались странными – одновременно знакомыми и нет. Некоторые начертания и руны распознавать удавалось, некоторые она видела впервые, но сомнений больше не осталось: Варвара пришла куда нужно. Эту темную, мрачную и при этом красивую гробницу точно строили волхвы-русичи. С чего их занесло аж за Градимирские горы, так далеко на восток от Руси – не совсем понятно. Но ведь занесло, причем они потратили немало сил и времени, возводя в тайге столь причудливое сооружение.

А уж сколько времени ушло у нее самой на поиски этого места! В начале пути только и было известно, что где-то есть гробница, в которой давным-давно похоронили важного волхва по имени Всемысл, а вот где та гробница расположена, не знал никто. Сведений – с гулькин нос, с чего начинать – непонятно. Скольких людей Варвара потревожила, сколько свитков и книг перерыла, все без толку! И надо же такому случиться, что искомое нашлось в ставшем ей вторым домом Вышегорье, когда она навещала чародеек-самовил.

Заметив настроение уставшей от поисков и уже почти отчаявшейся Варвары, Румяна стала настойчиво ее расспрашивать. А узнав о причине, молча повела девушку к старшей жрице самовил. Усохшая, дряхлая и почти слепая старушка-Теменужка сильно отличалась от соплеменниц – статных красавиц с золотыми волосами до пят. Сколько лет она прожила на белом свете, не знал никто, даже она сама. Но прожила много и разум сохранила. Ее замечательная память и подарила Варваре ключ к разгадке.

Теменужка припомнила, что давным-давно знавала она этого самого Всемысла, и в один из последних своих наездов он, пропустив чарку-другую, разоткровенничался, поведал о своей мудреной задумке. Сказал, мол, времена суровые грядут, а я стар стал, силы истратил, срок уж близко, но даже после смерти буду караул нести. Самовила попросила объяснить, он и ответил: наказал, говорит, я братьям заранее гробницу построить, а после смерти похоронить меня вдали от родных земель, за горами, за лесами, далеко на востоке, в Великой Тайге. На вопрос «зачем же?» волхв только рукой махнул: мол, так надо, для кого-то смерть – отдых, а для меня – служба почетная. Что он имел в виду, жрица так и не поняла, но не удивилась: Всемысл чудил и в молодости, а под конец жизни так и вовсе частенько сумасбродничал.

Простившись с самовилами, воодушевленная Варвара времени даром не теряла – одного знакомца спросила, второго, так и разузнала, что в Великой Тайге недалеко от Градимирских гор и Кущанского перевала и впрямь есть некий странного вида холм, по описаниям – несомненно курган. На юге Славии такой никого бы не удивил, чай не редкость, одни волотки чего стоят – достойное и величественное напоминание о павших великанах. А вот таежные племена курганов не насыпают – земля в тех местах твердая, промерзшая, слишком муторно такую ковырять, семь потов сойдет. Откуда же там взяться именно кургану?

Зацепка была, прямо скажем, так себе, да цепляться за соломинку Варя привыкла. Долго ли, коротко ли, но добралась до цели. Путешествие подходило к концу – она нашла что искала.

А ведь поначалу казалось, что все идет не так. Едва Варвара с проводниками благополучно пересекли Кущанские Ворота, как началось! Четверо спутников, такие собранные и спокойные в горах, вдруг принялись бурчать: мол, на север надо идти, в Югрик-городок, зачем тебе в лес? В Югрике крыша над головой и горячее вино, а в тайге – сплошь мороз и ужасные чудовища. Она не спорила, отшучивалась, но твердо добавляла, что работа есть работа – раз плату приняли, не нойте. Поначалу эти слова приводили ворчунов в чувство.

За два дня, что они шли от перевала – сначала пересекли равнину с замерзающей рекой, а потом углубились в Великую Тайгу, – голос проводники стали подавать все чаще. А сегодня поутру, узнав, куда именно собирается чужачка, спутники разом затрясли головами, забормотали что-то о проклятом, запретном месте. Мол, идти туда ни в коем случае нельзя, древнее зло… и прочая чепуха.

Удивляться не приходилось. Варвара много где бывала, много с кем общалась и много древних руин облазила. Она не раз сталкивалась с подобным: местные о своих проклятых местах всегда и все знают. Одно и то же, оскомину набило. Спросишь – ворох преданий вывалят и непременно припомнят, что кто-то в жутком месте совсем недавно сгинул. «Не ходи, не смей, там зло»!

Сама же Варя всегда рассуждала просто: как узнать, проклято ли место, если туда не сходить? С одной стороны, то, чего не знаешь, пугает сильнее, с другой – ты не можешь бояться того, чего не знаешь. Глупым предупреждениям внимать, на слово верить, дрожа вечно, как осиновый лист, – так лучше вообще из дома носа не казать. Да и предусмотрительна Варвара: недаром же таскает с собой всякие полезные зачарованные штуковины! Амулеты, защищающие от происков зла, всегда при ней. И в одежду вшиты, и в доспех, да и в сумочках полно диковинных оберегов, добытых в разных частях Белосветья. Раз с Варей ничего страшного не случалось, значит, выручали. Выручат и на сей раз – от очередного «древнего зла» охранят.

Настораживало, конечно, что не только проводники предупреждали ее о кургане, но и самовилы. Румяна и та была на удивление серьезна.

– Знаю, что не отступишься, – разволновавшись, подруга по своему обыкновению принялась наматывать на пальчик роскошную светлую прядь, – но будь осторожна! Пожалуйста! Волхвы знали, что делают, и если забрались так далеко от Руси, значит, была веская причина. Не шла бы ты туда, Ласочка.

Ласочка… Прикипело к ней это прозвище, настолько, что Варвара часто сама себя так называла. Предупреждение подруженьки она, само собой, выслушала и даже согласно кивнула. Румяна не могла знать, что у Вари имелась веская причина отправляться в путь. Когда на кону жизнь хорошего человека, отступать нельзя, да и не взять Ласку страхами! «Древние проклятия» и «запретные тайны» ее никогда не пугали.

Дело надо делать, несмотря на жуткие слухи. Осторожно, обдуманно – но делать. Только местным этого не объяснить. Наотрез отказались провожать, еще и обзываться вздумали. Ишь, разговорились после перевала, один даже пару глупых шуток отпустил по поводу коротких волос, сложения и ума. Эх, дала бы она по морде шутнику, да так, чтобы надолго запомнил, как его, здоровенного силача, «девка стриженая, мелкая да безмозглая» отметелила. Но ссориться с проводниками Ласке не хотелось: они ей еще пригодятся, когда придет время обратно на Русь путь держать. Да и Ойка, старший над ними, был хоть и непреклонен, но достаточно разумен. Указал нужное направление и сказал: мол, хочешь идти на смерть – иди. Мы тебе не указ. Но и с собой не зови, не пойдем, никакое золото жизни не стоит. Будем ждать здесь, на опушке, ровно два дня. Потом отправимся к Югрику.

Варя задерживаться и не собиралась: вышла со стоянки затемно, в надежде управиться до полудня. Всю дорогу до кургана она злилась на суеверных проводников и переживала… но не из-за проклятия. По своему обыкновению девушка предпочитала думать о насущном, и волновало ее совсем другое – то, о чем рассказывали стражники-русичи, когда она гостила на заставе возле входа в Кущанские Ворота.

То ли волхвы так нарочно задумали, то ли все случайно так вышло, но курган был возведен на меже, рядом с землями чуди белоглазой. Таежные жители боятся этих свирепых диких людей не просто так. Договоров с ними никто не заключал, а потому рубежи, отделяющие людскую вотчину от чудинской, оставались очень размыты. Где заканчивалась одна земля, а начиналась другая – того даже китежанские землемеры сказать бы не смогли. Чем чудь и пользовалась, совершая набеги на межевые поселения. Недаром Югрик так мощно укреплен – отродья злобных великанов-асилаков людей ненавидели и убивали при любой возможности. И земли свои они стерегли пуще глаза, и, бывало, нападали на неразумных смельчаков, решивших добыть пушнину рядом с межой. Поэтому Варе тревожно и было – лучше внимания к себе не привлекать и с чудинами не встречаться. Они-то есть на самом деле, а потому куда опасней призрачных угроз, исходящих от какого-то там зла.

Расположение Всемыслова кургана смущало еще и по другой причине. Слава о «дурном месте», похоже, гремит далеко по округе. А в Великую Тайгу со всего Белосветья идут люди суровые, готовые на все, а порой – и отчаянные. Промышляют не только пушниной, ежедневно рискуя жизнями, и многих из них суевериями не испугать. Те, кому сам худ не брат, навроде ее самой, могли решить быстренько разбогатеть, покопавшись в кургане, благо стоит он не очень далеко от Югрика. Вожделенная гробница запросто может оказаться пустой… и что тогда делать? Да и неизвестно еще, сумеет ли Варвара найти вход… Если здешний курган похож на волотки в Славии, будет он глухим, и попасть внутрь без помощи волшбы или десятка крепких землекопов не удастся.

Вот такие, очень простые мысли о том, что она, возможно, проделала весь огромный путь впустую, сильно тревожили Варю-Ласку, когда она шла к кургану. Как оказалось, не напрасно.

* * *

Варвара оказалась права в своих опасениях, почти во всех. Гробница в самом деле была погребена под здоровенным курганом, оплывшие склоны которого заросли деревьями. И сюда и впрямь наведывались охотники за сокровищами – потому что один из склонов оказался разрыт, обнажая каменную стену усыпальницы. С краю раскопа Варя обнаружила полуобвалившийся проход: стяжатели рыли наобум, но им повезло, нашли вход быстро, все основание кургана сносить не пришлось. Судя по всему, случилось это довольно давно, ишь как зарасти успело. Несколько десятков лет назад – точно.

В расстроенных чувствах Варя достала из малого заплечного мешка надежную и крепкую лопатку и принялась расчищать заваленный вход, обрубая сплетенные мерзлые корни и отбрасывая в сторону стылую землю вперемешку с камнями древней кладки. Много времени потратила, но справилась. Убедившись, что расширила лаз достаточно, она пропихнула в отверстие мешок с вещами, а потом полезла и сама, извиваясь и костеря зимнюю одежку, из-за которой обычно ловкая Ласка сейчас напоминала самой себе неуклюжий капустный кочан. Протиснувшись внутрь, она неловко упала боком на каменный блок внизу и поневоле отметила, что только что мешавшая зимняя одежда на этот раз уберегла от сломанных ребер. Что ж, как говорят – нет зла без добра.

Поднявшись, Варвара огляделась. Впереди тянулся длинный и темный проход, узкий и невысокий. Дальше без света не обойтись. Достав из мешка один из заготовленных заранее факелов, девушка запалила его и, закинув мешок за плечо, осторожно двинулась вперед.

Возле лаза было сыро и холодно, но чем дальше шла Варя, тем теплее и суше становилось, а под ногами в толстом слое пыли все четче проступали человеческие следы. Предшественники. Судя по всему, их было трое, шли они друг за другом и торопились. Варя же не спешила, двигалась осторожно, время от времени останавливаясь, чтобы получше рассмотреть стены прохода. Кто его знает, что тут волхвы оставили, могли ведь и ловушки установить.

Непонятные картинки и надписи, оставленные на стенах мастерами-резчиками, завораживали, и она с сожалением подумала, что недостаточно знает и о волхвах, и о древнем языке Первых людей. Вот что здесь написано? Вдруг ответы на все загадки мира? Советы юным девам, как жизнь свою счастливо обустроить? Наставления юным мужам, как славу мировую добыть? Или – что важнее – как охотнице за сокровищами до клада быстрее добраться?

Впереди что-то зашуршало, по проходу эхом пролетел знакомый звук – камень ударил о камень, покатился и затих. Что это? Кто-то затаился в темноте древней гробницы или просто щебень с просевшего потолка посыпался? Сооружение-то старое, если не повезет – может и обрушиться.

От таежной свежести не осталось и следа, воздух стал спертым, сухим и пыльным, и Варе было жарко и душно. Она ослабила шерстяной платок у горла и расстегнула застежки тяжелой парки, сшитой на заказ в Велигоре. Так чуть полегче…

Дрожащий свет факела высветил глухую стену впереди. Неужели тупик? Нет, поворот направо, который можно заметить, лишь подойдя совсем близко. Варя осторожно выглянула из-за угла и обнаружила перед собой здоровенную дыру в полу от стены до стены. Факел высветил на дне нанизанный на заточенные железные колья скелет в истлевшей зимней одежде.

Так-так. Один из кладоискателей окончил свой путь в волчьей яме. И не только он – внизу девушка разглядела еще и кости каких-то зверьков. Падальщики проникли внутрь гробницы через разрытый вход, нашли мертвое тело и прыгнули вниз, полакомиться. Труп-то они обглодали, но сами выбраться наружу не смогли, так и остались лежать навеки рядом со своей трапезой. Возле останков валялись еще и осколки плоского камня, давая понять, как именно горемыка угодил в ловушку – наступил на «морочную» плитку, та раскололась и обрушила еще несколько вокруг. Похоже, стяжатели в самом деле торопились. Может, пока искали вход в гробницу, устали от раскопок и потеряли осторожность. Или просто новички, мозгов не хватило подумать о том, что здесь могут быть ловушки.

Справедливости ради стоило признать, что предшественнику просто не повезло, в такую волчью яму мог угодить любой. Место выбрано удачно – сразу за поворотом, – да еще и хитроумная «морочная» плитка в пол вмурована, что от веса ломается: по всему видно, ставившие западню дело свое знали. А сравнительно опытной Варваре свинью подложил бы именно ее опыт, ведь обычно руины – они и есть руины, все там запущенное, сломанное, негодное, и никаких ловушек нет. По крайней мере, ей не встречались. Но ведь недаром издревле известно, что мертвые не любят, когда их беспокоят. А уж богатые и наделенные властью умирающие запросто могли наказать могильщикам обеспечить им вечный покой после смерти. Если верить словам нанимательницы и старой Теменужки, Всемысл был волхвом очень важным, одним из старших, и явно не хотел, чтоб по его гробнице шастали чужие.

Надо глядеть в оба. Одно дело ловушки навроде волчьей ямы, а вдруг и волшебные имеются? Волхвы ведь строили, не абы кто! Наверняка что-то эдакое соорудили… Если знаний не хватит, а нужных зачарованных предметов при ней не окажется – придется сдаться и уйти ни с чем…

Решительно отбросив в сторону мысли о возможной неудаче, Варя подняла факел повыше, вглядываясь во тьму. По ту сторону дыры на полу виднелись смазанные следы – двое более везучих кладоискателей явно перепрыгнули через провал, оставив тело спутника в ловушке. Да и что им еще было делать?

Варя примерилась. Яма хоть и внушительная, но перескочить ее можно без особых трудов. Правда, места для разбега совсем не оставалось, угол же. И в тяжелой одежде особо не посигаешь. Придется разоблачаться.

Первым делом она сняла широкий большой пояс, на котором было навешано ее снаряжение, а затем стянула через голову тяжелое оплечье с капюшоном и треугольным плащиком с меховой опушкой. Сбросив с плеч парку и размотав длинный шейный платок, Варя зябко поежилась. Ничего, шерстяной серо-черной верховицы [2] с высоким воротом хватит. Сейчас нужно двигаться легко и ловко, а когда на тебе столько всего намотано, и не повернуться толком. Она бережно сложила снятую одежду на пол – пусть пока тут полежит, подождет, на обратном пути забрать можно. Высокие, выше середины бедра, унты снимать не стала – морока с ними возиться, отстегивая от малого пояса, да и не сильно они мешали: легкие, прочные, мягкие… Осталось только снова надеть пояс с кошелем и ножом – и вперед!

Эхнув, девушка закинула на ту сторону ямы заплечный мешок и без разбега с факелом в руках прыгнула следом, легко преодолев ловушку.

* * *

Она и раньше не торопилась, а теперь пошла еще медленнее, осторожнее, хотя умом понимала, что следы предшественников – вот же – перед глазами, а значит, путь впереди безопасен. Все верно. «Кому страсти-напасти, кому смехи-потехи». Страсти-напасти в виде раскопок входа и волчьей ямы свалились на горе-стяжателей, а ей, идущей на все готовенькое, остались только смехи-потехи. Хорошо бы так и было, но Варю терзали скверные предчувствия, и она вдруг сообразила почему. Следы вели в глубь гробницы, но не обратно.

Либо здесь имелся второй выход, а это очень сомнительно, ведь усыпальницы так обычно не строят, либо – что куда вероятней – ее предшественники так назад и не выбрались. Скорее всего, разделили судьбу своего товарища, навеки оставшись во Всемысловом кургане, а значит, впереди – смертельная опасность. Правда, в этой пригоршне горестей затесалась и крупинка радости: сокровища наверняка еще на месте, а значит, она недаром проехала тысячи верст.

Возможно, ей и в самом деле везет. Как и говорила Румяна.

Казавшийся бесконечным проход закончился стенкой, столь же красивой и резной, как и остальные. Снова какие-то картинки, надписи, символы, и пусть Варя их не понимала, общий – и очень знакомый – посыл она уловить смогла: поворачивай, впереди тебя ждет смерть, дальше хода нет, место не для смертных, и прочая… ерунда.

Это наверняка вход в сокровищницу, в сердце усыпальницы – огромная дверь из цельной плиты. Как же ее открыть? Варя занялась осмотром, искренне надеясь, что это не «заглушка» – так охотники за сокровищами называют выезжающие из стен плиты, навсегда отрезающие вход в гробницу. Тогда без волшбы точно не обойтись. Придется разрушать стену, чтобы проникнуть внутрь, благо у нее имелось нужное средство, но за ним нужно было возвращаться на стоянку. Впрочем, Варя почему-то не сомневалась, что эта причудливая стена – именно дверь, нужно лишь найти рычаг, чтобы ее отворить.

Пламя начало мигать. Варя торопливо присела возле мешка, доставая новый факел – оказаться в полной темноте, пусть всего на минуту, ей совсем не хотелось… однако пришлось. Мигающий огонек погас, и Варя отбросила ставшую ненужной палку в сторону. Достала кресало, быстро высекла огонь, зажгла факел… и прямо перед собой увидела справа в стене неприметную изогнутую рукоять, расположенную на уровне ее щиколоток. Надо же, проглядела, увлеченная стеной-дверью!

Неужели все так просто?

– Ну нет, так просто не бывает, – пробормотала Варвара, отвечая самой себе.

Натренированные чувства кричали о западне, а она привыкла своему чутью доверять. Девушка внимательно осмотрела и прощупала все вокруг, пытаясь понять, цельные ли стены, пол и потолок, нет ли потаенных ловушек – вдруг на нее что-нибудь рухнет, когда она нажмет на рычаг? Или пол провалится, открывая очередную волчью яму. Или из стен колья отравленные полезут.

Ничего подозрительного не обнаружив, Варя решила, что можно рискнуть. Отошла от стены-двери подальше, отложила в сторону мешок и вставила факел между плитами пола, освобождая руки. Минуту попрыгав на месте, потянулась, чтобы как следует размять мышцы, и отцепила от пояса свернутый длинный и толстый кнут. Точнее, за кнут это можно было принять со стороны, на самом же деле это была обрезанная когда-то давным-давно, в прежней жизни, Варина коса. Около трех локтей в длину, толстая у кнутовища, она постепенно сужалась, заканчиваясь тупым золотым наконечником-узлом. И это были уже не просто срезанные волосы, а «коса-вите́ня [3]», чудо-оружие, которое не раз выручало свою хозяйку в самых разных переделках.

Чародеи, с которыми Варвара имела дело, недаром называли ее «предметницей [4]» – зачарованные предметы она использовала часто и с удовольствием, особенно – любимую «витеню». Нажатие на голубой камень в основании рукояти пробудило оружие, и девушка мысленно велела косе распрямиться. Та, будто живая, гибко и со щелчком вытянулась и затвердела, став своеобразным древком. Новый мысленный приказ – и коса укоротилась до двух локтей, а ее золотистый наконечник превратился в багор с острием и крюком. Зачарованное самовилами железо никогда не подводило, изменяясь и обретая ровно тот вид, что был нужен хозяйке. Сейчас ей требовался именно багор – цеплять и, при необходимости, бить…

Ухватив крюком рукоять в стене, Варя вздохнула и дернула, готовая ко всему: отпрыгнуть, броситься назад, увернуться, ткнуть зачарованным острием багра в какого-нибудь волшебного врага… но заскрежетали механизмы, скрытые внутри стен, зазвенели цепи, посыпалась с потолка мелкая пыль – и стена-дверь начала лениво подниматься. Никаких ловушек…

Взяв в руки факел, Варвара вернула косе прежний вид, скатала и повесила на пояс, после чего медленно подошла к открывшемуся проему. Темнота не позволяла ничего разобрать, было ясно лишь то, что впереди какое-то большое, даже огромное помещение. Постояв несколько минут, Варя убедилась, что падать дверь не собирается, но тревога не отпускала. Девушка достала из мешка лопатку и кинула через порог, готовая в любой момент отскочить. И опять ничего: дверь не шелохнулась, ловушки не сработали, только весело зазвенела упавшая на каменные плиты лопатка.

Обрадованная и при этом слегка разочарованная добытчица закинула мешок за спину, одновременно дивясь: неужели все и вправду так просто? Ну, не отведав, вкуса не узнаешь – не поворачивать же? Отринув сомнения, Варвара решительно шагнула в темноту.

* * *

Новый зал оказался и впрямь большим – чтобы оценить размеры, света факела не хватало. К счастью, трепещущий огонь хорошо освещал широкие ступени под ногами. Мягко ступая унтами по древнему камню, Варвара осторожно спускалась по лестнице, пытаясь разглядеть хоть что-то.

Она не успела пройти и десятка шагов, как вдруг справа и слева что-то клацнуло, потом щелкнуло и за спиной, а затем раздался раскатистый грохот и гулкий удар – дверь-стена рухнула вниз. Варвара бросилась назад сквозь облако поднятой пыли, отказываясь верить, что все пропало… но пришлось смириться со случившимся. Девушка уперлась лбом в гладкий камень стены и от бессилия застонала. Дверь опустилась, и никаких рычагов-рукоятей поблизости не видно.

Ты же чуяла, что не все так просто, да? Ожидала подвоха? Знала, что ждет западня? Что ж, умна. Получи, чего ждала. Ловушкой была сама дверь. Заходить – заходи, но выйти уже не сможешь!

Варвара отступила от стены, пытаясь взять себя в руки, приказывая себе не реветь и не сокрушаться. Должен быть либо другой выход, либо дверь как-то можно поднять. Волхвы определенно собирались сюда вернуться, иначе зачем строили такое сложное сооружение, с проходами, дверьми и механизмами? Закопали бы Всемысла в земле, и дело с концом. Значит, есть способ выбраться, надо только как следует осмотреться.

Пыли здесь было намного меньше, а глаза уже привыкли к полумраку, благо темноту рассеивал свет факела. Круглое помещение, стены которого, как и все здесь, покрывали изображения и письмена, оказалось не сокровищницей, а своего рода сенями – залом меж двумя ходами. Напротив лестницы виднелась вторая каменная дверь – большая, круглая и тоже вся изрезанная картинками. Зал, впрочем, не был совсем уж пустым: по кругу возле стен стояли высокие светильники на кованых витых ножках, справа девушка приметила два небольших сундука, слева – полдюжины хорошо сохранившихся бочонков, а в самом центре темнело погасшее кострище, возле которого валялись два пустых бурдюка, разгрызенные кости, щепки от расколотых бочек и брошенная ею лопатка. А еще – обтянутые кожей скелеты.

Двое стяжателей, по следам которых она шла, встретили свой конец здесь, в этих «сенцах», так и не сумев найти выход. Один, одетый в парку и штаны из оленьей кожи, скрючился возле круглой двери, рядом с ним поблескивал большой охотничий нож. В сухом воздухе гробницы плоть мертвеца обтянула кости, но не обратилась в прах, и можно было различить даже черты бородатого лица, искаженного в предсмертной муке.

Второй кладоискатель лежал с другой стороны зала, возле ступеней. Этот был раздет: его обувь, парка и прочая одежка валялись неподалеку. А еще он был безногим. Подойдя поближе и склонившись, Варя осветила факелом останки и отшатнулась, сообразив, что здесь произошло.

На сухом торсе «неполного» мертвеца отчетливо виднелись следы ножа. Горло ему перерезали так, что едва не отделили голову от туловища, а из тела вырезали куски – аккуратно, неспешно, ломтями, когда человек был уже мертв. Проверять Варя не стала, и так было ясно, что обглоданные кости возле кострища – человечьи…

Тот, что скрючился у двери, убил и съел своего товарища, когда они оба, не в силах найти выход из темницы, умирали с голоду.

Никогда не отличавшаяся буйным воображением Варвара похолодела, давя поднимающийся к горлу ужас, отказываясь представить, каково было этим замурованным в гробнице искателям наживы. Хотя чего представлять? Она сейчас точно в такой же передряге, разве что спутника нет, и, если не найдется выход из этой мрачной усыпальницы, ждет несчастную Ласочку голодная смерть. А был бы спутник – решилась бы она?.. Смогла бы?..

Варвару аж передернуло. Займи себя, сосредоточься на деле, приказала она себе. Мысленный окрик подействовал, и девушка, сжав зубы, занялась подробным осмотром зала-ловушки. Сундуки, крепкие, с ручками по бокам, оказались пустыми: видать, стяжатели притащили их с собой, чтобы загрузить сокровищами, да не довелось. А вот в одном из бочонков Варя с радостью обнаружила вполне пригодное масло.

Не теряя времени, она быстро заправила и зажгла все светильники – сразу стало светло, и Варвара вновь пошла по кругу, внимательно рассматривая резные стены. Вскоре она убедилась, что открывающего рычага здесь и в самом деле нет. Оставалась вторая дверь, возле которой лежал скелет людоеда. Это ключ к спасению, в этом нет сомнений… Нужный рычаг расположен в следующем помещении – и никак иначе!

Варя подошла к спасительному выходу и принялась его изучать. В центре основной круглой двери располагался блок поменьше – он был оправлен широкой рамой, внутри которой отдельным слоем выпирали плитки с изображениями и знаками. Располагались они как-то беспорядочно, к тому же обращали на себя внимание странные желобки и один пустой прямоугольник в углу, словно там плитки не хватило. Это что, игра какая-то? Головоломка? Определенно создавалось впечатление, что плитки можно двигать туда-сюда – возможно, нужно их как-то правильно составить, и замок откроется.

Со странной дверью ее предшественники не справились, значит, отворить ее непросто, но в себя Варя верила, да и что ей оставалось делать? Ничего, разберемся! Что тут у нас? Картинки изображают людей, занятых всевозможными делами… Нет, так подробностей не разобрать. Подтащив к двери тяжелый светильник, чтоб получше рассмотреть плитки, девушка подошла поближе, протянула руку…

– Приветствую! – прямо из двери возникло полупрозрачное и зеленоватое бородатое лицо с горящими глазами.

От неожиданности Варя вскрикнула и отшатнулась. Попятившись, она споткнулась о собственный заплечный мешок и упала, больно приземлившись на зад, но тут же вскочила, потирая ушибленное место и ойкая. А прозрачное лицо выплыло в зал, и стало ясно, что это призрак кого-то кудлатого в темных одеждах.

Непритомников Варя раньше встречала, и они ее не пугали, но внезапное появление перед глазами светящейся морды да глухой голос ошарашат кого угодно. Источающий запах плесени и тлена призрак завис между невольной пленницей и дверью, не касаясь ступнями пола. Да и были ли они у него? От колен и вниз ноги чернели и растворялись в плотном тумане, что медленно клубился вокруг непритомника.

Обитатель подземелья вообще выглядел неопрятно и даже отталкивающе. Его грязная, спутанная борода и длинные патлы казались обмазанными смолой и налипали на темную робу мокрыми прядями, да так, что поди пойми – где заканчиваются волосы, а где начинается одежда. Полупрозрачная голова мерцала изнутри тусклой зеленью, напоминающей свет гнилушек в темноте, делая кожу настолько прозрачной, что были видны и череп, и хрящи носа, и даже паутинки вен. В темных глазницах горели маленькие бесстрастные глаза.

Привидение некоторое время рассматривало Варю, а затем участливо спросило:

– Испугал?

– Маленько, – призналась Ласка, отряхиваясь. – Грешным делом подумала, что ты вот этот, – она кивнула на покойника у двери.

Непритомник возмущенно фыркнул.

– Ну вот еще! Этот елдыга [5] меня обижал, ругался. Кричал: «Открывай двери, а то хуже будет!» Ну и кому теперь хуже? Мне-то спешить некуда – я к себе ушел, а он так тут и подох, и приятель не помог, даже не доел его. В общем, плохой был человек, нехороший. Отребье.

Зелененькие глазки скользнули по Варе, будто оценивая.

– А ты вроде не такая, – решил призрак. – Не боишься, не голосишь, не оскорбляешь. Ты какими судьбами здесь, да еще одна?

Лукавить Варя не стала, честно объяснив: так, мол, и так, пришла за вещицей, которая в сокровищнице Всемысла спрятана. Очень эта вещица нужна, судьба хорошего человека от нее зависит.

– Ты, часом, не Всемысл? – закончила она свои объяснения вопросом.

– Всемысл? – переспросил призрак и вроде как задумался. – Не знаю такого имени. Не мое оно точно, но своего не помню, так что какой с меня спрос… А внутрь тебе нельзя.

– Почему?

– Не поняла еще? Западни тут понаставлены неспроста же! Только не покой мертвых они оберегают, а хранят сокровищницу. Потому нельзя тебе туда, никак нельзя. Беда будет.

Варя недоверчиво прищурилась и с вызовом вскинула подбородок:

– И откуда ты все это знаешь?

Непритомник указал вокруг:

– Так написано же тут все на стенах, ты разве не читала?

– Язык Первых людей, – насупилась Варвара. – Я его не разумею.

– Неуч ты. Я вот даже имени своего не помню, а языки-то не позабыл, изучал, наверное… Ну, для таких, как ты, картинки вот нарисованы. Коли языка не понимаешь, догадаться же можно.

Варя не взбрыкнула чудом. Ну не для того же она за тридевять земель ехала, чтобы картинки всякие рассматривать! Но спор был не ко времени, и девушка со вздохом признала:

– Прав ты, не такая уж я и умная, что есть, то есть. Далеко мне до тебя, но, может, поможешь? Поделишься знанием, как в сокровищницу попасть, а потом наружу выйти?

– Нельзя, – отрезал бесплотный незнакомец. – Нечего тебе там делать. Мою сокровищницу тревожить нельзя.

«Мою сокровищницу»? Но при этом он не Всемысл… В голове у Варвары будто щелкнуло – да это же не просто непритомник! Это копша!

Знатоком потусторонних сущностей Варя себя никогда не мнила, но что призраки бывают разные, слыхала. Одни обращаются в болотные огоньки, другие привязываются к родному дому, третьи могут в живое вселяться – и в людей, и в животных, и даже в деревья! Всех их объединяет одно – не законченное при жизни дело, мешающее душе упокоиться с миром. Этот патлатый умник сначала показался обычным духом, застрявшим между дольним миром и Той-Стороной, но есть и особые сущности, охраняющие клады. Если тут засел копша, то за дверью и впрямь сокровищница, причем богатая. И большая удача, что при ней обретается такой вот страж.

Копши совершенно безвредны и по-своему несчастны. Зато могут помочь, если с ними обходительно обращаться. Уже ясно, что с наскока заручиться подмогой ученого призрака не выйдет, значит, надо с ним поласковей. Варя вздохнула, уселась на пол, поджав под себя ноги, и грустно сказала:

– Что ж, выходит, не видать мне больше света белого. Расскажи о себе, раз такое дело. Хоть время скоротаем, раз уж я тут застряла.

– Не ты одна тут застряла, – буркнуло привидение. – Я тоже пленник этой гробницы.

* * *

Копша помнил точно, что жил он на Руси, в Велигорской долине по ту сторону от Градимирских гор. Скрягой с младых ногтей был, жадничал, бедным не помогал, все себе греб. Думал в деньгах счастье найти, копил-копил, почти собрал вожделенное число золотых монет, но судьба по-другому распорядилась – хватил его удар, когда до желаемого оставалась сущая малость. А после смерти притянуло жадину сюда, во Всемыслов курган, к самому богатому кладу во всей округе.

– Поначалу я обрадовался, – грустно рассказывал копша, – мол, богатств сколько, всего ничего скопить осталось, чтобы дело неоконченное справить и мирно на Ту-Сторону уйти. Вот и связал себя с этим местом, начал из кургана выходить, людей искать, хотел им сделку предложить: вы мне монетки, а я вам – клад. Да только тут тайга и никого вокруг. А те, что есть, как меня видели – сразу голосить да наутек. А потом вовсе приходить перестали…

Варя кивнула. Понятное дело, ведь когда слухи о проклятом холме по округе поползли, местные начали обходить его стороной.

– Вот и сижу я тут прикованный к сокровищам. Уже почти век кукую, – призрак покосился на стяжателя у двери. – Несколько лет назад забрались сюда трое… Я в дреме был, упустил, когда они в гробницу пролезли. Пока дремал – один под пол провалился, а второй с третьим сюда дошли и застряли, дураки такие. Я им показываться-то не спешу, думаю, дай присмотрюсь. Лучше б не смотрел! Один, здоровый такой, у второго бурдюк с водой отнял, тот возмутился да драться полез, так бугай его ножом как пырнет, как по горлу полоснет! А потом и вовсе кушать стал. Противно и страшно, аж жуть…

И правда жуть, хоть и говорит это самый настоящий непритомник – нечисть, что и сама может такой ужас навести, что поседеешь.

– Ну, обессилел людоед, вода у него кончалась, – продолжал копша, – я и решился показаться, думал, он на пороге смерти сговорчивей будет. Я к нему – он от меня. Орет чего-то, руками машет. Дурной совсем стал, недаром же людоедствовать нельзя, заболеешь – и умом, и телом, и душой. В общем, обидел он меня, прогнал, да и сгинул сам без толку.

Призрак вдруг как-то поник и скуксился, словно в два раза меньше стал.

– И я скоро сгину. Выйдет отведенный мне срок, и уйду в небытие. Ты и представить себе не можешь, что это за мука – быть в шаге от покоя и его не получить…

Варя поджала губы. Ну, пришло время. Тут главное не спешить…

– Не пойму я никак, – произнесла она, поглаживая короткие волосы на затылке, – что сделать-то надо, чтоб ты на Ту-Сторону спокойно ушел?

– Говорю же, – терпеливо пояснил копша неразумной девчонке, – еще ценностей надо. Чтобы сокровищницу пополнить и набрать нужное число золотых монет. Тогда душа моя успокоится. Опять не поняла? Еще раз объясню. Не повезло мне – нас притягивает к самым богатым кладам, а меня закинуло к кладу запретному. Сюда никто не ходит, а если и ходят, то нахалы и грубияны. А так бы я сделку заключил: золотишко бы обменял на выход из гробницы. Я ж тут все знаю, как и что устроено. За долгие года весь курган излазил, все стены осмотрел, все прочел, все механизмы изучил – тут же все написано…

– И много тебе золота надо?

– В том-то и беда, что всего-навсего две золотые монетки. В этом-то и весь ужас моего несчастного положения.

Два золотых! Да, права Румяна, везучая ты, Ласочка, аж не верится. Ведь в кошеле лежат три златника, припасенные для оплаты обратного прохода через Кущанские Ворота, на Русь. Два отдашь, за оставшийся золотой да за серебряную и медную мелочь проводники через перевал не поведут… Но раздумывать было нечего, Варвара уже поняла, что монетами придется пожертвовать – иначе отсюда не выбраться. То есть, может, и выбраться, но сколько времени на это уйдет? Как там Ойка говорил? Жизнь важнее золота. К тому же, доброе дело можно справить, несчастному непритомнику помочь. А дальше? Дальше разберемся.

– Ну, – произнесла она, поднимаясь, – за чем дело стало? Сказочно тебе повезло, дружище. Отворяй дверь, добавим к кладу монетки, у меня есть!

Копша недоверчиво повертелся на месте и даже тумана вокруг себя напустил побольше, словно пытался в нем спрятаться.

– Правда поможешь? – в глухом голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что Варваре стало даже как-то неловко. А копша тем временем горячо затараторил: – Если ты мне поможешь да не обманешь – я и правда ведь тебя выведу! Обещаю, честное слово даю! А про деньги я никогда не шучу, сама понимаешь!

Варя развязала завязки кошеля на поясе, порылась в монетках и, достав два великоградских златника, гордо предъявила их ахнувшему от радости призраку. И все вроде хорошо, но кое-что Варвару смущало, тяготило. Конечно, она могла промолчать, но раз уж решила играть по-честному, надо уточнить правила.

– Послушай, – зашла она издалека, – ну вот положу я монетки в клад – и что дальше?

– Надо сказать: «Пусть лежат тут эти монеты веки вечные, преумножая клад», – торопливо объяснил копша, – и дело будет сделано.

– Нет, погоди. Я же тебе сразу сказала, что сюда не просто так пришла. Мне нужно забрать из сокровищницы одну вещь. Наверняка ценную, и без нее я отсюда не уйду. Так вот, если я возьму часть клада, получается, снижу тем самым его стоимость, разве нет? Это тебя не вернет ли назад, не прикует ли снова к неполному сокровищу?

Копша замер, уставившись на Варвару, будто не верил свои ушам…

– Ты, – наконец произнес он, – и вправду обо мне печешься?..

Варвара пожала плечами в ответ:

– Хочу, чтобы все было по-честному, а в делах ваших призрачных не разбираюсь.

Непритомник качнулся из стороны в сторону, исходящее из него сияние усилилось, на полупрозрачной коже явственно проступили все венки да жилки, казалось, приглядись – и увидишь, как по ним кровь течет. Хотя какая кровь у призрака? Да и вены у него откуда? Странные все-таки создания. Вроде бы бесплотные, а плоть видна. И запах от них исходит…

Додумать Варваре захватившую ее мысль не дали.

– Как только ты положишь монеты и скажешь заветные слова, – обрадовал копша, – клад будет считаться полным, собранным, завершенным. Душенька моя успокоится – и я смогу уйти на Ту-Сторону. А что ты дальше с кладом будешь делать – мне уже неважно, хоть целиком его забирай. Хорошая сделка, правда ведь?

– Правда. А если я нужную мне вещицу заберу до того, как монетки положу и слова скажу?..

Копша поник.

– Тогда обманешь меня, лишишь доброго посмертия, потому что никогда уже не соберу я нужного мне числа монет и ждет меня небытие…

– Ну-ну, не собираюсь я тебя обманывать, и в мыслях не было! – живо успокоила его Варвара, даже шагнула вперед, подняв руку, будто хотела похлопать по плечу, но вовремя вспомнила, что перед ней бестелесная сущность. – Сделаю все честь по чести, обещаю!

Непритомник висел, покачиваясь, рассматривал ее и молчал. Что у него в головушке светящейся сейчас творилось – неведомо, мысли сквозь кожу не просвечивают. Но явно зародились в нем сомнения в честности Варвары, несмотря на ее горячие слова.

– Ты лучше вот что скажи – как наружу-то мне выйти? – напомнила Варя. – А то ведь уйдешь на Ту-Сторону, а я тут куковать останусь, одна, со всем этим золотом… замурованная навеки.

– Покажу, – уклончиво отвечал копша и, повернувшись к ней спиной, заскользил к круглой двери.

Варя двинулась следом. В ней тоже зародились сомнения в честности собеседника. Может, покойный скряга и в самом деле хотел свою спасительницу тут навеки оставить, а она своим вопросом его замысел раскрыла?..

– Смотри сюда, – деловито сказал призрак, зависая возле каменной двери. – Видишь картинки на плитках? Их двигать надо по желобкам. В сторону отодвигай ненужные, а нужные я тебе укажу. Вот эту сдвинь вправо, на пустое место, эту – вверх, а эту – вниз. Ну да, туго двигаются, так их давно не трогали! Теперь вот эту сюда двигай, ближе к середке. Да, вот так.

Копша говорил и говорил, а Варя двигала плитки то туда, то сюда, поначалу бездумно, слепо выполняя указания, но вскоре девушка стала видеть разумность в этом, казалось бы, беспорядочном перемещении резных плиток – здесь был смысл и очевидная цель.

– Так-так, – наконец догадалась она. – Надо собрать четыре плитки в центре, но не просто так, а чтобы сложилось изображение.

– Молодец, сообразила, голова-то у тебя, оказывается, варит. И без моей помощи справилась бы… но со мной быстрее. Тут же не просто картинки, тут история гробницы рассказана. Присмотрись: вот волхвы сооружают гробницу, вот несут почившего друга в тайгу, вот кладут его и сокровища, вот творят волшбу и запечатывают, а теперь смотри – видишь, плитки с картинками сложились в одну, а в центре – дерево оказалось? Не простое дерево, Мировое!..

– Ничего не происходит, – расстроенно заметила Варя.

– Ну погоди уж минуту-то! Здешним непростым устройствам, почитай, много больше века!

Словно в ответ, что-то лязгнуло, зашумело и дверь пришла в движение, тяжело поползла в сторону, обильно осыпая Варю вездесущей мелкой пылью.

* * *

Затащив по совету копши в сокровищницу масляный светильник, Варя невольно хмыкнула, увидев ряды доверху набитых золотом и серебром раскрытых сундуков да старательно сложенные в нишах украшения и горсти самоцветов. Посреди немалой комнаты красовалось возвышение с окруженным всевозможной утварью каменным гробом, на бронзовой крышке которого покоился длинный витой посох с причудливым навершием.

Сокровищница вызывала уважение. Варя, правда, видала и побогаче, но собранных здесь драгоценностей хватило бы на десять беспечных жизней в любом уголке Белосветья. Интересно, для чего тут эдакое богатство? Это сокровища Всемысла, который не пожелал расставаться с ними и после смерти? Или часть какого-то обряда? А может, волхвы просто спрятали свои сбережения на черный день, думая вернуться, когда заставит нужда? Только вот не вернулись. Не понадобятся им, давно ушедшим на Ту-Сторону, все эти роскошества.

От раздумий девушку отвлек нетерпеливо заерзавший копша. Он смотрел выжидающе и с надеждой, и Варвара вспомнила о своем обещании.

Подняв руку с зажатыми в ней златниками над одним из сундуков, она торжественно произнесла:

– Пускай эти монеты лежат тут веки вечные…

– Стой!

Варя с недоумением подняла взгляд на разволновавшегося призрака, который ее так резко оборвал.

– Ух, душа-девица, – произнес копша, качая кудлатой головой, – ну и простецкая же ты! Совсем забылась, о себе думать перестала. Вот сказала бы слова, исчез бы я – и как бы ты отсюда выбралась? Ведь сама же только что про это говорила!

Девушка растерянно заморгала, будто очнувшись от сна. И в самом деле, как можно было так сглупить? Отвлеклась на мысли о богатствах, потом думала лишь о том, чтобы обещание исполнить, а о себе и вправду позабыла!

– Раз желаешь сделать все по-честному, так и будет, – продолжал копша, медленно скользя по воздуху к постаменту с гробом. – Сначала я тебе выход открою, а потом уже ты монетки добавишь. Рискую, конечно, да вижу, добрая ты. Иди сюда и делай, как скажу.

Варя послушно подошла к каменному постаменту.

– Трижды усопшему поклонись и нажми на три неприметных серых камушка, что в край встроены… да, вот эти. По очереди нажимай, слева направо. Они дверь внешнюю и откроют.

Варвара сделала все, как велел копша, и за спиной натужно заскрежетало – дверь-стена, открывающая проход наружу, честно поползла вверх. Призрак замолчал, снова замер в ожидании.

– Спасибо тебе, безымянная добрая душа, – искренне произнесла девушка. – Не знаю, каков ты был при жизни, тому Белобог будет судья, но после смерти ты меня уважил – спас. Будь счастлив на Той-Стороне!

Поклонившись ему в пол, Варя быстро подошла к сундукам и, сказав нужные слова, бросила златники на гору других монет. Копша счастливо улыбнулся, вздохнул и растаял, успев прошептать: «Спасибо тебе, душа-девица».

* * *

Теперь оставалось найти то, за чем пришла – некое ожерелье. Но вот какое именно, о том нанимательница не знала. А ожерелий тут много: и на отдельных постаментах, и в нишах, и в сундуках. И разные все. Какое же взять? Подумав, Варя решила забрать все, что можно было посчитать ожерельем, разумно рассудив, что Василиса сама разберет, какое именно – нужное.

Достав сумку, девушка принялась копаться в сокровищах, потратив на это занятие немало времени.

Кажется, собрала все… Выпрямившись, она утерла вспотевший лоб и бросила взгляд на постамент с гробом Всемысла. Что там говорила про него Теменужка? Что он и после смерти службу нести будет? Любопытно…

Варвара залезла на постамент, сняла странный, видать чародейский, посох и осторожно прислонила к стене. Затем, слегка поколебавшись, поднапряглась и сдвинула бронзовую крышку – к счастью, та оказалась не такой уж и неподъемной.

Лежавший в гробу скрестив руки на груди волхв Всемысл сохранился лучше, чем скелеты в «сенях», и выглядел умиротворенно… и даже торжественно. Одет он был в просторные белые одежды, тщательно расчесанная грива седых волос обрамляла узкое волевое лицо, а длинная белоснежная борода оказалась заботливо обвязана золотыми лентами. Обтянутые желтой кожей тонкие пальцы украшали перстни с самоцветами, а на груди, под ладонями волхва, лежало… что-то.

Поначалу Варя не могла сообразить, что именно она видит. То ли сложенная и широкая пластинчатая цепь, украшенная изумрудами и адамантами, то ли узкое оплечье. Но почему волхв это странное украшение держит в руках? Почему не надел на шею? Может, это именно то, что она ищет, та самая реликвия, которая поможет Василисе?

Что ж, будь это цепь или оплечье – и то и другое можно счесть ожерельем, а значит…

– Прости, пожалуйста, волхв Всемысл, – тихо произнесла Варя, вынимая из рук покойника загадочную диковину. – Поверь, не для себя беру, а для дела доброго.

Вернув крышку гроба на место, добытчица спрыгнула вниз и сунула увесистую сумку с ожерельями в заплечный мешок. Ну что ж, дело сделано. Посмотрев на окружающие ее со всех сторон богатства, девушка задумалась и по привычке провела рукой по коротким темно-русым волосам.

Походи Варвара хоть чуточку на давешнего копшу, она бы непременно пожалела об оставляемых ценностях. Но Ласочка отличалась от большинства искателей кладов тем, что не была жадной, и ей не раз доводилось покидать найденные сокровища. Такой уж склад ума – всегда думать лишь о насущном. Насущное же заключалось в том, что впереди долгий переход через горы на Русь. Волочь на себе груз, от которого пуп трещит? Нет уж, спасибо, и так набрала достаточно тяжести. Взять немного, на оплату проводников и возможные дорожные расходы? Это можно. Золото, конечно, оттянет поясной кошель, но это не сундуки по горам таскать.

Да и не за тем разыскивала она Всемыслов курган.

Собирая старинные монеты, Варя вдруг подумала: а, собственно, зачем ты, Ласочка, сюда шла? Ну не для того же, чтобы разбогатеть, верно? И так богатая – могла бы жить припеваючи и горя не знать до конца своих дней. Нет, отправилась ты в дальние земли не за золотом.

Конечно, обещанная Василисой награда – более чем достойная. Хорошая оплата всегда в радость, приятно, когда твой труд ценят, но… важнее было само дело, что нанимательница поручила. Сейчас она спасает человеческую жизнь, а что может быть важнее? Прошли времена, когда Варвара бралась за все подряд. Нынче она выбирает задачи сложные, чтоб вызов был, чтоб головой рисковать да опыта необычного набираться. К примеру, самой себе доказать, что не лыком шита. Что хватит ей и сил, и ума решить такую заковыристую загадку – найти гробницу, о которой на Руси все позабыли. И смогла же!

Так и зачем ей золото?

Что ж, можно уходить… но сначала – оставить свой след. Достав топорик с коротким шипом на обухе, Варя подошла к стене и решительно начертала шипом на голом камне сначала рогатую галочку, затем – перечеркивающую ее лунницу, а сверху выбила точку. Отошла, полюбовалась. Ну да, не резчица-мастер, но дело ведь не в красоте изображения, а во вложенном смысле. «Здесь была Ласка». Это ее знак. Знак первооткрывательницы, клеймо победителя.

Удовлетворенно хмыкнув и закинув на плечо тяжелый мешок, Варя направилась к выходу.

Ночь кромешная

Нет ничего бессмысленней заочного спора. Алеша это понимал и все равно спорил сразу и с Несмеяной – и ведь не дура же, если о делах ратных говорить, но в главном-то глупей глупого! – и с собой прежним, а всего сильней с кем-то незримым, что словно бы рядом пристроился, мешая наслаждаться последним осенним теплом да упругим конским бегом. Грядущей драки за Лукоморье китежанин не боялся, а вот зло на готовящего набег непонятного колдуна брало, и кабы только на него!

Умники великие яроместо от своих стерегли – мудрили, хитрили, скрытничали и доигрались до того, что всё на паре Охотников повисло, старом да молодом. А могло бы и вовсе на одном Стояне, который тревогу и поднял. Мало того, бывалый Охотник про затею гада-Огнегора узнал не в Китеже и не от княжьих людей, а от подавшейся в яги зазнобы. А если б не стала Марфа жутковатых чужачек слушать? Дождалась бы своего Стояна и зажили б они рядком да ладком? Совет да любовь – дело хорошее, особенно на склоне лет, но с Лукоморьем-то что бы сталось? С Лукоморьем, с Русью, со всем Белосветьем?

Негоже, когда младшие дальше старших видят.

Эх, не затем богатырь Алеша отказался от обузы воеводства, не затем броню на китежанский распашень сменял, чтобы опять сомневаться. Драться он шел, и чтоб ясно все было – вот зло, вот ты, обученный это самое зло бить, и дело твое пусть и не слишком приметное, зато нужное. Чтобы не было на Руси никакой дряни, ну а «то, не знаю что» пусть кто поумнее ищет. У них и мозги, и опыт, и от книг да свитков архив ломится! Старшие сотнями глаз смотрят, сотнями ушей слышат, а с Алеши взятки гладки. В Охотниках он без году неделя, ему бы не думать, а исполнять… Ну так и Несмеяна такая же. Чего ж от нее смелых мыслей да быстрых решений ждать, если сам разнылся? Прежде чем с других спрашивать, на себя оборотись!

Мир сложнее, чем кажется, простоты не найти. Нечисть выслеживать да супостатов иноземных рубить – еще не значит защитить Русь и Белосветье. Одним булатом, пусть и звездным, по нынешним временам не отбиться, хоть всех худов со змеевичами повыведи, не в них дело…

«Ноги в сапогах, – доложил не забывавший следить за дорогой Буланыш. – Сидят, отдыхают. Объедем, противно».

– Далеко? – уточнил, с радостью отбросив не самые простые думы, богатырь.

«С версту. Не хочу туда».

– Потерпишь, – отрезал Алеша. – Нюхать не будешь, обойдем, встанешь по ветру.

«Ты нюхай, а я пастись пойду. Противно».

– Я уже понял.

Прекращая перепалку, китежанин недвусмысленно шевельнул поводом. Буланыш недовольно мотнул гривой, но артачиться не стал: выказал свое мнение, и ладно. Нюхом даже обычные кони не всякой собаке уступят, а богатырские сильнее во всем. Впрочем, унюхать княжьего гонца смог бы и Алеша, пусть и не за версту. Запах был сильным и, прямо скажем, странноватым, но Охотник чего только не нюхивал, а тут всего лишь зачарованные сапоги, пусть и не снимаемые неделями. Иначе-то не выходит: боязно гонцам такую ценность из рук, то есть с ног выпускать. Украдут, не ровен час, век с казной не расплатишься, да и не всё меряется деньгами. У княжеских скороходов, а было их в Великограде куда меньше, чем Охотников в Китеже, есть и своя гордость, и свои правила, и своя волшба, и даже штаны особенные, чтоб ноги друг о дружку не слишком терлись.

Стать таким бегуном мог не всякий, требовалось для того врожденное чутье, и все равно приходилось годами учиться и самому бегу, и тому, как дорогу выбирать и препятствия обходить. Гору миновать еще полбеды, а ты попробуй на полном разгоне в человека или зверя не впечататься, но и это еще не предел. Случались среди гонцов искусники, что могли по верхушкам деревьев бегать: этих считали получародеями и слегка опасались.

В стародавние же времена от скороходов с их сапогами по понятным причинам и вовсе шарахались. Само собой, прежде чем допускать пред светлые княжеские очи, гонцов гнали в баню; вроде бы не такая уж и большая задержка, но однажды именно этого часа не хватило, чтоб отвести большую беду. После этого великий князь строго-настрого наказал вести скороходов к нему, как есть, а княгиня после первого же раза собрала чародеев и посулила награду тому, кто сумеет одолеть дорожно-сапожную вонь. Такой искусник сыскался, и с тех пор от скороходов, сколько бы дней они ни были в пути, пахло чем-то вроде распаренного банного листа, только не березового, а похожего сразу и на перечную мяту, и на таволгу. Людям это не мешало, а коней никто не спрашивал.

«Нечестно, – не желал униматься Буланко. – Я родился конем, я бегу. С подковами легче, но я и без подков – я. А этот надел сапоги и стал быстрее коня. И еще пахнет!»

– Тупой не пахнет, – напомнил про Стоянова коня Алеша, – он тебе что, больше нравится?

Буланыш не ответил, задумался, но ненадолго; вернуться к своим мыслям Алеша, по крайней мере, не успел.

«Тупой хуже, – торжественно объявил жеребец. – Он весь поддельный, а тут только сапоги нечестные. Близко уже. Спешишься?»

– Посмотрим, – вывернулся относившийся к скороходам со всем уважением богатырь. – Ты не злись, гонцы великоградские свой хлеб не зря едят. Сапоги волшебные, они не для всех, и управиться с ними немногим легче, если легче, чем с… Тупым. Тут и навыки нужны, и сила, и разум быстрый, и все равно погибнуть можно запросто. Случалось, и не раз.

Буланко смолчал, но на горку взобрался безропотно, даже не пытаясь увильнуть. Охотник усмехнулся и вдруг загадал, знакомый будет гонец или нет. Всего Владимир держал девять скороходов, по двое на каждую из сторон света и еще одного на всякий случай, Алеша в бытность свою в Великограде знал в лицо четверых, так что получалось четыре против пяти, почти как монетку бросить. Если выйдет знакомый, ущучат они Огнегора еще до зимы, ну а нет… Не последний день живем.

Зловредному колдуну не повезло – гонец оказался знакомым, Охотник даже имя вспомнил – Закат Полуденович. Крепкий, крутой, уже в годах, Закат всегда был настороже. Алешу признал сразу, правда, радости особой не выказал, спасибо хоть поздоровался.

– И тебе по здорову, Полуденович, – откликнулся, спешиваясь, китежанин. – Куда путь держишь, не в столицу часом?

– На юга, – буркнул гонец, убирая вынутый на всякий случай кинжал.

Подумывавший, не подать ли в Великоград весточку, Алеша чуток расстроился, но виду не показал, лишь подбородок вскинул:

– Новостями не побалуешь?

Ответ был ожидаемым:

– «Побалуешь», ишь. Не до баловства нам, – набычился Закат. – Что сказали донести, то и доносим. А что до самих дел – так они не нашего ума.

– Так и не моего, – отмахнулся Алеша, вдыхая столь противный Буланышу запах. – Княжьи дела мне теперь без надобности. Скажи лучше, не приметил ли чего по нашей части. Худов там или еще каких упырей.

– Худов не было, – сменивший гнев на милость Закат оказался не прочь поболтать, – но вообще-то беспокойно. Люди на дорогах всякое болтают. На побережье о чудах-юдах снова заговорили. Мол, топят лодки рыбацкие, житья нет. Люди лихие по лесам да горам расселись, куда ж без них. Сколько в той болтовне правды, не наше дело, но ваш брат вон разъездился, не на пустом же месте!

– Наш брат, говоришь? Охотник, что ли?

– Лясы я с ним не точил, и знака он мне не показывал, – вновь насупился гонец, но в подробностях объяснил, что обогнал караван, в голове которого ехали двое, и один, на гнедой белоногой лошади, был в китежанском распашне. Останавливаться Закату было недосуг, но запомнилось – тем более что и караван какой-то странный. На купцов с товарами не похоже, на переселенцев или воинский обоз тем паче, а лицедеи со скоморохами караванами не ходят и охранников не нанимают. Странно, короче, только зачем гонцу княжьему всякие странности? Он куда пошлют, туда и бежит, главное – вести в срок доставить.

– И то, – согласился китежанин, гадая, кто из братьев или сестер мог отправиться на юг. – Ну а для меня странности – милое дело. Спасибо тебе, поеду гляну, может, помощь требуется.

– Это вряд ли, – усомнился Закат, – спокойно ехали, не таясь, да и тихо тут. Или нет?

– Разбойники были, но не здесь, да и те кончились, а так да, тихо.

– Куда ж без них, – повторил, поднимаясь, скороход. – Ладно, бывай, Охотник, пора мне.

– И тебе доброй дороги без оврагов да буераков, – от души пожелал китежанин, но Закат уже сорвался с места, одним махом одолев золотой от солнца спуск. Алеша хмыкнул и приставил ладонь ко лбу, провожая взглядом негаданного собеседника.

А на что посмотреть было – скороходы ходят огромными скачками, часами двигаясь, будто таежные лыжники, потому и штаны у них такие – изнутри на бедрах толстенная кожа нашита для защиты. Без нее, будь ты хоть сто раз умелый, собственную шкуру там даже не сотрешь, стешешь.

Подошел Буланко, молча ткнулся мордой в плечо, дескать, чего здесь торчать, воды нет, а трава сухая да пыльная. Торчать и впрямь было нечего.

– Слыхал? – деловито осведомился Охотник, разбирая поводья. – Брат наш поблизости объявился, должно быть, из поиска летнего возвращается. Перехватим, и будет нас уже трое.

* * *

Примеченный скороходом караван полз небыстро, и Алеша, прикинув скорости и расстояния, рванул на перехват по полям да лесным тропам. Расчет оказался верным: на тракт они с Буланышем выскочили возле немалого села, где скучавшие на завалинке деды наперебой объяснили, что ничего похожего здесь не появлялось. Ну и отлично – Охотник, как и собирался, неспешно двинулся навстречу вряд ли сулящей неприятности загадке.

По всему, странный караван должен был уже появиться, но Буланыш пробегал версту за верстой, а тракт, тянувшийся сквозь густой – не свернуть, тем паче со здоровенными возами – лес, оставался пустым. Одинокие пешеходы и пара мужиков на телеге в счет не шли, да и двигались они в ту же сторону, что и Алеша. Впору было забеспокоиться, но китежанин, доверяя и своему чутью, и своим расчетам, упорно ехал вперед и оказался прав. Лес словно бы прогнулся, уступив место обширной, испятнанной валунами поляне, опоясанной не то слишком полноводным ручьем, не то речушкой. Тракт, повторяя ее изгиб, забирал налево, а направо, у самой кромки леса, весело пестрел лагерь. Непонятные караванщики предпочли устроиться на ночлег в чистом поле и сделали это основательно.

– Ну, – окликнул Алеша примолкшего к вечеру жеребца, – что скажешь?

«Зверинщики, – уверенно определил, принюхиваясь, Буланко. – Как на ярмарке, только всего больше. Медведей не чую, волков, лис тоже. На кабанов похожее есть, но не кабаны… Сильный запах, всех забить норовит. Люди есть, волы, коней много… Простых… И еще что-то… Непонятное, но не злое, нет. И ровно травой сладкой вешней тянет… Откуда? Осень ведь».

– Волшбы не чуешь?

«Чуял бы, сказал. Посмотреть бы…»

– Лады. Прятаться нечего – Русь вокруг, тракт наезженный…

Подъезжали медленно, не скрываясь. Буланко деловито принюхивался, то и дело норовя ускорить шаг, Алеша не давал, хотя любопытство и разбирало.

Уставшее солнце светило в спину, и по-ярмарочному пестрые шатры у опушки видно было отлично. Как и сгрудившиеся слева от них крытые повозки, из-за которых почти сразу выехала пара всадников, судя по легкой броне, из числа опекающих караваны охранников. С лошадьми, на первый взгляд очень приличными, пара управлялась неплохо, что до наездников, то передний, похоже, когда-то ходил не меньше чем в десятниках, да годы свое взяли. Второй, круглолицый и румяный, был с ног до головы обвешан оружием, отчего казался вовсе юнцом. Зато глядел, ну или пытался глядеть, матерым зверем. Съехались возле странного, словно сросшегося из двух камней, валуна, на который умудрился взгромоздиться растрепанный, почти высохший репейник. Буланыш, не дожидаясь приказа, встал, для порядка фыркнув и топнув ногой.

«Не боятся, – подсказал он. – Не злятся, не тревожатся. Довольны, встречей довольны… Любопытно им».

– А тебе нет, что ли? – шепнул Алеша, спокойно откидывая капюшон. – Здравствуйте, люди добрые.

– И ты здрав будь, Охотник, – степенно откликнулся ничуть не удивленный «десятник». – Ищешь чего?

– Человек всегда ищет, а наш брат и подавно, – начинать с расспросов про собрата-китежанина Алеша все же не стал. – Скажи, все ли у вас ладно-хорошо, не встречали ли нечисть какую, а не встречали, так, может, слышали?

– Пока ладно все, не жалуемся, – на словно бы рубленом лице старого вояки проступило нечто вроде колебаний. – Ты, вижу, не шибко торопишься, раз с дороги свернул?

– Спешить буду, когда дело найду.

– А коли не спешишь, то дело найдется, – старший обернулся к юнцу. – А ну, Зринко, дуй к хозяину. Скажи, Охотник китежский объявился.

– Да, дядько Боро, – брякнул железяками круглолицый, но свою кобылу заворотил ловко, – я мигом!

– Строго у вас, – хмыкнул Алеша, – ровно казну везете.

– Казну не казну, а ценности немалые. До Великограда чужих глаз стережемся, а дальше как выйдет.

– Чего же тогда меня не спровадил? Сказал бы, что не видели ничего, я б своей дорогой и отправился.

– С того и не спровадил, что к месту ты. Надо ярмарку эту, – для вящей убедительности вояка ткнул пальцем в сторону лагеря, – до Великограда дотащить. Нет, от лихих людей мы отобьемся, только нам скоро через лес, что за Гвоздеевым, ехать, а там, говорят, башня, и в ней колдунья-отшельница живет. Места страшные, дикие, да и сама Мирава, так ее кличут, дурная нравом, а то и вовсе ведьма. Местные ее десятой дорогой обходят.

– Ну так и вы обойдите, – посоветовал Алеша, прикидывая, не заглянуть ли ему в этот самый лес, который на картах вообще-то значился Сивым. С ведьмой всяко следовало разобраться, ну а если эта Мирава – волшебница, то хорошо бы ее на помощь высвистать. Люди незнающие склонны всякого чародея ведьмой или колдуном обозвать, им неважно. Знающим – важно.

– Нельзя обойти, – с явным сожалением вздохнул Боро, – то есть нам нельзя.

– Чем же вы так провинились?

– Да не мы… Лучше пусть хозяин обскажет, а то как бы я чего не того… Темнить не люблю, а без спросу говорить не велено.

– Тогда про зверье расскажи, – не сдержал любопытства Алеша. Нечисти и чудищ молодой Охотник навидаться успел, а вот диковины, от которых вреда никакого, а детишкам и не только – радость, богатыря влекли, как когда-то карусели с расписными деревянными конями.

– Непростые вы люди, китежане. Вроде и мимо ехал, а про наше зверье тебе уже ведомо. Откель?

– Ветром принесло, – не стал вдаваться в подробности Охотник, усмехаясь. На такие отговорки вояки не обижаются. Так и вышло.

– Ну ты и шутник! – хмыкнул «десятник». – Ветер… Ветрила… Мне ваши тайны нужны, как собаке пятая нога, только что тебе говорить, коли ты и так все знаешь?

– Не все. Кого везете-то?

– Да много всякого. Я в названиях ихних звериных не силен, но знаю, что верблюды горбатые есть, свиньи водяные, злющие. Еще змеи толстые, неядовитые, черепахи всякие, козы винторогие, кошка вроде нашей рыси, только прыгучая страсть… Птиц заморских до дури, мелочи носохвостой целый выводок, а всего ценней… как их… гирихтун порченый да безьян с единорожицей.

«Единорожица?! – до того скучавший Буланко аж гривой затряс. – Белая и рог хрустальный? Желаю видеть!»

– Надо же, какие чудеса везете, – богатырь тронул разволновавшегося жеребца коленом, мол, успокойся. – А прячетесь-то с чего?

– Мне не докладывали. Может, того… опасаются? Сдается мне, гирихтуна хозяин беззаконно добыл, с того на Русь и подался. У вас-то правил для зверинщиков нету, потому как мало их у вас. Скоморохи с медведями да козлами не в счет.

– Ну да, единорогов у нас днем с огнем не сыскать.

– И хорошо! Уж больно тварь норовистая, но уж лучше она, чем Огнегор!

– Огнегор?! – не поверил своим ушам Алеша, но быстро нашелся. – То есть… ну и имечко.

– Так здоровый он. Гора горой, и рыжий, с того и Огнегор. Жуткая зверюга, да еще и с придурью.

– Так он… зверь?

– Безьян лесной. Его Слобо, хозяин наш, у корабельщиков заморских сосунком откупил и растил как родного, вместе со Зденкой, младшенькой своей дочкой. Только безьян и есть безьян. Как в года вошел… ну того, сила-то бычья, а умом по-нашему, по-человечьи, дите дитем, все играть хочет да ласкаться. Других-то безьян, бедолага, в жизни не видал, так он хозяев за свою родню признал. Решил, стал быть, что это они самые и есть, безьяны-то. Сперва смеялись, потом не до смеху стало. Он же не только угукает, он же лапы тянет. Как разойдется, его только Филимон, обаянник наш, унять и может. Зденке, было дело, руку вывихнул. Ох, Слобо и разозлился! Не будь Огнегорка редким таким, нет, прибить бы не прибил, уж больно хозяин зверье любит, но с рук бы точно сбыл, а так велел дочке десятой дорогой обходить. Оно и верно, не дело девке с тварями дикими возиться. И так озорничает дни напролет. Замуж бы ее…

– Что, хороша?

– Костлява только, ну да ничего, как детки пойдут, так и раздобреет.

– Не всем лебедушками быть, – назидательно произнес китежанин, – журавушки тоже неплохи. Этот, на пегом, часом не хозяин ваш?

– Он, Слобо. Слышь, Охотник, я тебе про гирихтуна по дружбе сказал, ты того… не выдавай.

– Так ты и не сказал ничего.

– А и верно!

* * *

Слобо-зверинщик, моложавый, но седоусый, походил сразу и на торгового гостя с юго-запада, и на удалившегося от дел воина из тех же краев. Звали его Слободан, а если по-простому, то дядька Слобо, и был он говорлив и обходителен. Чистый трактирщик, сейчас меду поднесет, а потом за одну чарку сдерет, как за две. Впрочем, и средь воевод случаются болтуны, и харчевники порой сквозь зубы цедят, только о воронье не по белым воронам судят.

Начал дядька Слобо с того, что отчитал своих охранников. Нехорошо, дескать, дорогого гостя за порогом держать.

– Ну какой же я гость? – возразил Алеша. – Не жури стражу. Мимо ехал, любопытство одолело, они и приветили.

– Любопытство чужое меня и кормит, – подмигнул зверинщик, – сейчас все расскажу, покажу, а потом, глядишь, и ужин поспеет, а там и до дела дойдем.

«Про единорожицу скажи, – завел свое Буланко, – пусть покажет».

– Посмотреть не откажусь, – напрямую отвечать коню при чужих Алеша избегал, да и не ждал Буланко ответа. Вот напомнить о чем-то мог или совет дать, чаще всего толковый. – Говоришь, дело?

– После ужина. Коня можно у крайних возов оставить, там до ручья два шага и трава еще свежая, или овсом угостить?

– Он не откажется. Если заночуем.

– Еще бы не заночевать, солнышко вон как низко. Что тебе сказали уже? Повторяться не хочу.

– Да мы все больше про зверье говорили. Любопытство берет, что это за носохвосты такие.

«И единорожица!»

– Еще, говорят, единорожица у вас есть.

– Да много чего есть, проще показать. За тем и еду, надоело скитаться, а про Русь хорошо говорят. Спокойно здесь у вас да справно. И денежки у людей водятся, и любопытства хватает – самое то, чтобы нашему брату осесть, домом обзавестись, сыновей женить, дочку пристроить. Зверинец мой и сейчас неплох, а если дела пойдут, еще краше будет. Птиц-зверей заморских со всего света соберу, дай только срок…

Зверинщик болтал вроде и весело, и складно, но время от времени замолкал, точно ждал какого-то вопроса и дивился, что его нет. Когда добрались до первых возов, за которыми вперемешку паслись верховые и тяжеловозы, Алеша в этом уверился окончательно.

– Лошадок своих мы тут оставляем. Развьючивать твоего? – Слобо очередной раз значительно замолк. – Люди у меня знающие, надежные.

– Я сам, – отрезал, спешиваясь, Алеша. Подпускать кого-нибудь к своей поклаже он не собирался.

– Ну как знаешь… – протянул тоже слезший со своего пегаша зверинщик, следя за Охотником сразу с нетерпением и легкой обидой. – Собрат твой нам доверяет, не жалуется. Вон его Гнедко, у красного воза.

«Мерин, – немедленно доложил Буланко. – С того и жирный. Плохо быть мерином».

Лоснящийся гнедой с белыми бабками, на вкус Алеши и впрямь перекормленный, почуяв взгляд, поднял голову и добродушно фыркнул. Задираться он и не думал, обычные лошади редко задирают богатырских коней, разве уж вовсе дикие и гордые собой жеребцы, да и то до первой трепки.

– Хорош, – со значением произнес Слобо, – да твой лучше.

«Зачем сравнивает? – немедленно обиделся Буланыш. – Еще б тебя с каким увальнем сравнил!»

– Да, мой лучше, – согласился богатырь, со всем вниманием разглядывая злополучного мерина. При всей своей ухоженности Гнедко казался слишком уж заурядным, хотя братья на ком только не ездят. Хороший Охотник отнюдь не всегда хороший наездник, пусть это и приветствуется.

– Жди тут, – тихонько велел Алеша коню. – Гляди, с чужими конями не задирайся.

«Много чести, а травка хороша. Про единорожицу спроси».

– А звери-то ваши где? – словно бы ненароком полюбопытствовал богатырь. – Погода хорошая, неужто в повозках держите?

– Дальше, на опушке у ручья. И с дороги не видать, и лошадки не волнуются, – объяснил уже на ходу Слободан и внезапно насупился. – Хитро у вас, у китежан, все устроено. Плащи эти, знаки тайные… Я-то человек простой, привык людей по имени звать, особенно, если в пути, а с вами и того нельзя. Брат да брат…

– Отчего ж нельзя? Алешей зови. Мне скрывать нечего, это ты что-то крутишь.

– Да не кручу я! Просто с вами говорить, как меж яиц выплясывать да еще с завязанными глазами! То не поминай, туда не гляди, там не ходи… Голова кругом, а деваться некуда, сам я не справлюсь.

– Ну и с чем ты не справишься?

– Да все с тем же! Собрат твой, когда на помощь звал, не сказал разве, зачем?

– Собрат собратом, – выкрутился все меньше понимавший китежанин, – да голова себе я сам. Если помощь нужна, так прямо и скажи.

Зверинщик свел черные с проседью брови, походя рыкнул на кого-то с ведрами и принялся обстоятельно, с вывертами, объяснять то, на что у «десятника» Боро ушло с дюжину слов. Нужно было протащить караван сперва мимо засевшей в башне не то чаровницы, не то ведьмы, а затем мимо гиблых пустошей, в которых якобы гнездились какие-то «нети». Люди мимо ходить могли и ходили, потому что имели душу, а вот в зверей, особенно больших и диких, эти самые «нети» так и норовили вселиться, после чего в новом теле начинали людоедствовать. Все это очень походило на бабьи сказки и почти наверняка ими и являлось, однако зверинщик верил в гвоздеевские страхи твердо.

Про колдунью-отшельницу и опасные для зверья пустоши Слободан услыхал в Ольше, когда задумал податься на Русь и выяснял, как бы это половчее сделать. Добрые люди объяснили, что лучше всего найти Охотника и уговорить, чтобы проводил до самого Великограда. Слобо пригорюнился, и тут ему сказочно повезло – в пригороде Ольши по каким-то своим делам объявился китежанин. Сторговались, и сразу же в дорогу, только чем ближе был Гвоздеев, тем больше Охотник хмурился и наконец признался, что не рассчитал своих сил. И если за ведьму он ручается, то есть не за саму ведьму, а за то, что с ней управится, то протащить столько зверья через пустоши в одиночку сможет вряд ли, нужна помощь. Слобо тут же согласился, и китежанин послал весточку собрату.

Думали, ждать придется не меньше, чем с четверть месяца, а и дня не прошло, зато теперь все в порядке будет. Только и осталось, что с платой решить. Будет справедливо, если Алеша получит одну треть, а его собрат две, ведь он как-никак от самой Ольши караван охраняет, уже два дурных места миновали, никто и не заметил. Охотнику, правда, после того худо становилось, ну да дело его такое, сам выбрал.

– Ну, Алеша, – от волнения зверинщик аж остановился, – что скажешь? Возьмешься? Раз уж все равно здесь…

– Поглядим, – как мог спокойно бросил подобравшийся китежанин. – Для начала с братом побеседую.

– Оно конечно… Только я… ну… поиздержался. Нет, скажи мне Охотник сразу, что один не сдюжит, я б выкрутился. Может, продал бы кого… И работы меньше, и деньги б водились, а так, сам понимаешь…

Алеша понимал, но отнюдь не то, что суетящийся хозяин, которого впору было не то изругать последними словами, не то утешить, но все-таки больше – изругать.

– Хватит, я понял, – прервал затянувшиеся объяснения богатырь. – До Великограда вы если не так, то эдак доберетесь, но через голову брата ни о чем с тобой договариваться я не буду. Где он?

– Должно, с Филимоном, обаянником моим. Дела у них какие-то чародейские.

– Пошли к ним.

– Ну и суров же ты, парень.

– Каков есть, – отрезал Алеша, и Слобо послушно двинулся мимо повозок, больше похожих на расписные летние сторожки.

Возле одной на разрисованной ягодами и листьями подножке грызла орешки юная смуглянка в замызганном переднике поверх ярко вышитых одежек. Темные с бронзовым отливом кудри стягивала малиновая лента, на шейке поблескивали простенькие бусы из стеклянных шариков, а к обутым в видавшие виды сапожки ногам жалось нечто несусветное. Головой оно напоминало пресловутых шен-га, как их рисуют в китежских книгах, только поушастей, а телом – длинноногого кабана, но было безволосым и к тому же ярко-розовым.

– Зденка, – с явной гордостью представил девицу зверинщик, – дочка моя и помощница. Никто лучше нее с мелочью не управляется. Нет, сыны у меня тоже молодцы, увидишь их еще, но Зденка, она прямо чует…

Застигнутая врасплох помощница при виде батюшки с гостем выронила свои орешки и торопливо вскочила, явно огорчив розовое существо, бестолково затоптавшееся на месте и затрясшее ушами. В левом болталась дешевенькая серьга с малиновым стёклышком, похоже, хозяйкина.

– Кто это? – не сдержал улыбки Алеша, но девица поняла по-своему.

– Мальчик, – коротко бросила она, хмуро глядя на отца. – Зовут его так.

– А сам-то он кто?

– Слониша со Среднемо́рских островов. Батюшка, нам что, одного дармоеда мало было?

– Помолчи, – в голосе Слобо слышалась откровенная досада. – Не твоего ума дело. Не слушай ее. Взъелась она на вас, китежан, а с чего – не понять.

– Не понимаешь, потому что не хочешь, – отрезала девушка, а розовый слониша поднял нос-хобот и скрипуче протрубил. Видимо, согласился.

– Вот ведь крапива ходячая! – поморщился счастливый родитель. – Дождешься, выдеру, не посмотрю, что невеста уже.

Зденка не то пожала, не то передернула плечами, ярко блеснули бусы. Она в самом деле была крапивой, и красивой она тоже была, но сейчас о своей красе не думала.

– Постой, Слободан, – Алеша сам не понял, как ухватил закипающего зверинщика за плечо. – Пусть скажет, что с нами, Охотниками, не так. Страсть как узнать хочу.

– А ты головой подумай, – Зденка повернулась, явно собираясь уйти, – авось догадаешься.

– Куда?! – Слобо ухватил непослушную дочь за плечо. – С нами пойдешь! Ишь, расфыркалась тут…

Зденка неожиданно потупилась, потрясла головой, будто очнувшись. Раздражение с ее лица как стерли.

– Прости, батюшка, – негромко произнесла она. – И ты, гость, прости. Может, птиц моих посмотришь? А то солнышко сядет, уснут они, а с братом ты потом переговоришь. Как раз и ужин поспеет.

Может, Алеша бы и согласился, будь они вдвоем, а верней всего и нет. Уж больно хотелось побыстрей с собратом встретиться.

– Прости, Зденка, птиц я утром посмотрю, – Охотник тоже опустил глаза и увидел, как розовый слониша обнял хоботом ручку хозяйки. – А сейчас – дело.

– Была бы честь предложена, – вновь сверкнула карими с прозеленью глазами зверинщица. – Грозился петух утром кукарекнуть, да лиса ночью пришла.

– Примолкни, – прикрикнул отец, не выпуская дочкиного плеча. – Язва! Накличешь еще… И впрямь пошли, пока сговоримся, как раз чорба [6] поспеет.

Осеннее солнышко, словно прощаясь, ласкало все, до чего могло дотянуться, и отвергать эти ласки не хотелось. При таких погодах ничуть не удивляло, что обаянник с гостем устроились на открытой телеге, доверху заваленной тюками с каким-то особо душистым сеном, как тут же объяснил Слобо, для винторогих газелей, бывших большими привередами.

Обаянник, внушительный дядька в подбитой мехом ольшанской серой безрукавке, сидел к подошедшим спиной и что-то рассказывал, для пущей выразительности размахивая руками. Слушателя из-за него разглядеть толком не удавалось, Алеша мог оценить разве что ширину обтянутых распашнем плеч предполагаемого собрата и кусок ухоженной бороды.

Обойти воз китежанин не успел, не отстававший от хозяйки слониша вновь громко и совершенно не к месту протрубил. Прервавший на полуслове рассказ обаянник обернулся, явив гостю красный, говорящий о многом нос, и открыв собеседника, рослого парня, нет, пожалуй, пусть и молодого, но уже мужа. Русая борода и длинные усы прибавляли детинушке солидности, как и видневшаяся из-под распашня добротная одежда. На широком поясе богатырь углядел дорогущий кинжал западной работы, но всего занятнее оказались полезшие от удивления мало что не на лоб глаза.

– Вечер добрый, Охотник, – с достоинством произнес Слобо, – вот и товарищ твой подоспел, сейчас все и обсудим. А ты, Филимон, уж не обессудь, погуляй пока.

– Ну, привет, братец, – руку в китежском приветствии Алеша поднял для порядка, по привычке, хотя уже не сомневался, что перед ним самозванец – и распашень не в Китеже шит, и руны на капюшоне неправильные, и, главное – смотрит, ни худа не понимая.

Нет, понял! Не жест, не слова: то, что его раскрыли. Прибрюшистый обаянник и сморгнуть не успел, а лже-Охотник уже перекатился к дальнему краю воза, молодецким прыжком слетел наземь и в следующий миг исчез в густых кустах – те только и смогли, что затрещать под воистину лосиным напором. Не сплоховал и Алеша: под двойное оханье чародея и зверинщика сбросил распашень и метнулся через воз следом за беглецом. Давать обманщику время на то, чтобы затеряться в зарослях, китежанин не собирался – бегай потом по чащобам, вылавливай. Ничего зловредного ни они с Буланышем, ни вязь китежанская не чуяли уже давненько, но разобраться с самозванством было нужно.

В заросли Алеша нырнул, отстав совсем ненамного, лишь на мгновение задержался, чтобы по шуму определить, куда движется лже-собрат. Тут же выяснилось, что ходить по лесу хитреца не учили, ну или он был очень скверным учеником. Слышал его богатырь просто отлично и вначале, когда тот сохатым ломился прочь от лагеря, и дальше, когда свернул в сторону и попробовал красться тихо. То есть это ему самому казалось, что тихо, но шум дыхания и шорох то и дело цеплявшейся за ветки одежды выдавали голубчика с головой. Китежанин лишь хмыкал про себя, легко скользя сквозь заросли: подобные «хитрости» могли сработать разве что с неумехой-горожанином, к тому же обалдевшим, как глухарь на токовище. Обманщик, похоже, и обалдел; его перемещения, по крайней мере, Алеша отслеживал легко, незаметно приближаясь к пыхтящей добыче.

Особого азарта игра не вызывала: ни тебе усилий, ни хотя бы любопытства, разве что легкая злость, и все же расспросить самозванца требовалось, и с пристрастием. Верней всего нечистый на руку наглец решил заработать на незнакомом ни с русскими порядками, ни с китежанскими обычаями иноземце, но могло быть и что-то еще. Слегка прибавив шагу, богатырь обошел «дичь» по широкой дуге, чтобы появиться перед беглецом откуда тот не ждал – со стороны чащи. И появился, как из воздуха соткался, изрядно удивив выскочившего прямо на него умника. После пробежки лжесобрат выглядел уже не столь бодро – покрасневшее лицо расцарапано, борода растрепана, сам то и дело крутит головой, оглядываясь, в глазах опаска, движения суетливые. Не лось, а удирающий от лисы суслик.

– Ну и куда бежим, «охотничек»? – Алеша широко ухмыльнулся. – Не дело на полуслове разговор обрывать. Вежеству тебя не учили, что ль?

Схватить запыхавшегося хитреца за грудки и от души приложить о ближайшее дерево китежанину хотелось, но он как-то сдержался, да и самозванец, поначалу окаменевший от неожиданности, опомнился. В драку, надо отдать ему должное, не полез и за кинжалище свой хвататься не стал, а то быть бы ему без руки. Взгляд метнулся влево-вправо, и обманщик сорвался с места, надеясь вновь скрыться в зарослях. Не вышло – Алеша взмыл в рысьем прыжке и всем телом обрушился на спину беглеца, сбивая того с ног. Крепкий детина и тут не растерялся, крутанулся на земле, пытаясь вырваться, сбросить Охотника, только куда там! Правая рука как в капкан попала, выламывающееся из сустава плечо ударило непереносимой болью, и парень, взвыв, прохрипел:

– Всё… Всё… Хватит!

– А вот сразу так надо было, – с некоторым сожалением буркнул Алеша, стягивая локти самозванца его же поясом. – Ну, давай поговорим… Вопросы у меня к тебе, братец, есть, и ответить на них придется. Звать-то тебя как?

«Братца» звали Любодаром, и отвечал на вопросы он охотно, заливаясь прямо-таки соловьем. Оказалось, что был голубчик поиздержавшимся боярином из Алыра. Как его в Ольшу занесло, Алеша так толком и не понял, да оно и не нужно было. Вроде бы у любодаровой родни не сложилось с новым алырским царем, и мать, судя по всему, женщина пугливая, отправила единственное чадо от греха подальше. Чадо не возражало и, вырвавшись на свободу, пустилось во все тяжкие.

Все было прекрасно, пока не кончились деньги. Добыть их в Ольше не получалось, родня на слезные письма не отвечала, а возвращаться в Алыр было боязно. Любодар, успевший еще и зазнобой обзавестись, крутился ужом, и тут ему кто-то сказал, что наладившийся в Великоград богатый зверинщик ищет в проводники Охотника-китежанина. Промотавшийся умник счел это подарком судьбы и решил поправить свои дела. То, что на Руси иноземцев, если они явились по делу или по дружбе, не обижают, он знал, да и Охотников пару раз видеть доводилось. Люди как люди, только в распашнях. Пока ничего не случится, подмены не обнаружить, ну так на Руси ничего и не случается: на трактах спокойно, а задурить зверинщику голову, чтобы тот всю дорогу чужих сторонился, не штука.

Сказано – сделано. На последние монеты алырец добыл себе распашень, самолично расписал тем, что могло сойти за руны, и отправился наниматься. Все вышло донельзя просто, и караван тронулся на северо-восток.

Поначалу Любодар упивался своей хитростью, но потом забеспокоился, что продешевил и можно было взять подороже. Что Охотники единожды данное слово держат, самозванец знал, но почему бы не получить свое, якобы позвав на помощь? Дней через пять умник собирался объявить, что собратья заняты, да и он больше ждать не может, и «честно» вернуть задаток. Слобо, и к бабке не ходи, заметался бы и, в конце концов, приплатил бы хитрецу за риск, еще и уговаривал бы, только не вышло – худ Алешу принес…

– Не принес, а унес, – хмыкнул китежанин, сдерживаясь уже из последних сил, – совесть твою. Ну да то ваше с ним дело. Кто «нетей» этих выдумал? Ты?

– Э-э-э…

– Ты или нет?

– Сказку нянька-горянка сказывала, вспомнилось, а Слободан уши и развесил…

– А лесную колдунью?

– Она взаправду есть, про нее аж в Ольше сказывают. Слободан провожатого из-за нее искал… Отпустил бы ты меня, а? Вроде будто не догнал… Ну ведь не сделал я ничего такого… не навредил никому. А я тебе за это кинжал дедов отдам, он ведь ценный. Его даже не купил никто, мол, не доказать, что не краденый. И письмо к матушке дам, она отблагодарит, только ее найти надо.

– Дел у меня других нет, матушку твою искать! Вставай, пошли!

– К-куда?

– На кудыкину гору!

По закону обманщика следовало более или менее целым дотащить до ближайшего города и сдать с рук на руки тамошнему посаднику, но возиться с поганцем Алеше не хотелось. Хотелось отлупить смертным боем, а то и вовсе прибить. И даже не потому, что каждый дурак, что подлости творит, Тьму ими кормит. Мерзко наживаться на чужом доверии и беспомощности, а уж за то, что на Руси все задарма имеют, деньги драть…

– Слышь, Охотник, – похоже, алырец расценил Алешино молчанье как почти согласие и теперь «дожимал». – Ты только отпусти, а за мной не заржавеет. Отблагодарю. Чистым серебром. В охранники наймусь, что ли… Так отпустишь?

От богатырской затрещины Любодара избавил шум в кустах, не слишком громкий, но отчетливый. Кто-то умело пробирался по следу, вот и ладно. Алеша поморщился и сразу же глубоко вздохнул, унимая злость.

– Что с тобой делать, пусть Слобо решает. Ты его морочил, ему с тебя и спрашивать.

– Уж он спросит, – посулил, выбираясь из зарослей лещины, Боро. – А ловко ты заразу этого раскусил!

– Ты бы тоже раскусил, если б при тебе какой увалень мечником назвался.

– Оно так, – согласился охранник и вдруг засмеялся. – Увальни, они такие, только помяни…

На сей раз треск в лещине стоял такой, что хоть за кабанью рогатину хватайся.

– Зринко? – усмехнулся Охотник.

– Кто ж еще?

Не валяйся поблизости связанный проходимец, «десятник» наверняка б добавил еще что-нибудь, но над своими при чужих не смеются. Особенно при таких поганых.

Круглолицый Зринко вывалился из кустов, брякая плохо притороченным железом и шумно, по-собачьи, дыша, сейчас язык вывалит и хвостом завиляет. На переносице парня красовалась свежая царапина, глаза возбужденно блестели. Злоумышленника он бы изловил обязательно, да вот беда – старшие помешали.

– Берем, – Боро кивком указал помощнику на притихшего Любодара, – и к хозяину.

* * *

Китежанин опасался, что зверинщик пошумит, поохает да и простит обманщика, но добрякам порой тоже обидно становится. Слобо разозлился не на шутку, причем дело было даже не в деньгах, хотя и они при таком ремесле даются непросто – зверье-то еще добыть надо, а потом поить-кормить-обихаживать.

– До Вилова в клетке доедешь, – отбушевав и отбранившись, объявил самозванцу зверинщик. – Там властям отдам. И еще спасибо скажи, что с Огнегором не запру!

– Ну, «спасибо» ты от него вряд ли дождешься, – усомнился Алеша, глядя, как изрядно помятого и словно бы съежившегося самозванца уводит грозный Зринко.

Дрянью алырец был редкостной, такие жалеют не о том, что натворили, а о том, что попались. Когда вместо совести страх, хоть перед тумаком, хоть перед законом, это паршиво, пусть со стороны бессовестный трус и кажется приличным человеком. До поры до времени. Потом страх отступает, осмелевший трус грабит, насилует, убивает, а вокруг только руками разводят. Дескать, ничто же не предвещало…

– Раз уж я на Русь подался, пусть его по вашим законам и судят, – Слобо шумно втянул воздух. – Эх, моя бы воля, отметелил бы, живого места не оставил!

– А ты строг, как я погляжу, – не удержался Алеша, хоть и сам недавно раздумывал о том же.

– Так я же из-за этого пакостника чуть без Зденки не остался, – Слобо приобнял раскрасневшуюся от ярости дочку. – Нипочем прощелыгу этого терпеть не хотела, ровно чуяла, умница моя! Чуть в Ольше не осталась, из-за слониш своих только с нами и поехала.

– Надо же, – Охотник покосился на все еще сжимавшую кулачки смуглянку. – А не из-за батюшки с братьями?

– Какое там! Вдребезги разругались. Мы, зверинщики, ведь сумасшедшие – хоть огнем вокруг всё гори, хоть сами помирай, а любимцев холь да лелей. Вот и Зденка такая же. Ни за что не поверит, что другой не хуже ее сделает, так ведь и не сделает! Мальчика ее розового видел? Это он со Зденкой такой, с другими и не признать будет. Заморышем родился, чудом выходили! Тебе-то, небось, смешно…

– С чего бы? Мне мой Буланко тоже, считай, родной.

– Ой, не то это, – покачал головой Слободан. – Прости великодушно, только конь тебе для дела нужен, как меч там или сапоги. Случись с твоим красавцем, тьфу-тьфу, что дурное, ругнешься, да нового купишь. Сядешь, поедешь, через месяц про старого коня и не вспомнишь, а для нас каждая зверушка – дите родимое. Сами недоедим, накормим… Зденка, мы ж с этой беготней кормежку птичью предвечернюю прозевали!

– Не прозевали, – мотнула головой зверинщица, змейкой выскальзывая из родительских объятий, – но и впрямь пора…

Не проводить ее взглядом было трудно, Охотник и проводил. Слободан заметил и довольно усмехнулся.

– Ты уж прости мою крапиву, что о вас, китежанах, по прохиндею этому судила. Что, кстати, ему за обман причитается?

– Откуда мне знать, – отмахнулся Алеша, – я все больше по нечисти, а с ней разговор короток.

– Вот! – непонятно чему обрадовался зверинщик и ухватил гостя за руку. – Врун-то он врун, только мимо ведьмы нам все одно ехать! Вдруг она до зверья охоча? Век себе не прощу, если с красавцами моими что дурное приключится… Проводи нас, яви милость, а уж я отблагодарю! Все, что этому… обещал, твое будет.

– Ты разве не понял еще? – удивился богатырь. – Не берут плату Охотники.

– Как же так? – растерялся Слобо.

– Да вот так! Следующий раз как работников искать станешь, разведай прежде, с кем связываешься. Наше дело и есть наша плата, потому я Любодара этого, даже не видев, и заподозрил.

– А живете-то вы на что? – захлопал глазами зверинщик. – Да и снасть ваша не из дешевых.

– Все, что нужно, Китеж дает, а коли чего не хватает, берем и пишем расписку. По ней в любом городе посадник заплатит, а уж князь с Китежем всегда сочтутся.

– Как же мне тебя умолить тогда? Ну, хочешь, на колени встану?

– Я тебе что, злонрав какой? – прикрикнул Алеша. – Это они любят, когда перед ними на колени падают да на брюхе ползают… Мимо ведьмы я вас провожу, а дальше уже сами.

– Спасибо тебе! – Слобо расплылся в улыбке и тут же вновь насупился. – Только стыдно мне задарма на чужой шее ездить. Денег тебе не надо, может, другим возьмешь? Слушай, ну давай я тебе своих питомцев, пока не вовсе стемнело, покажу. Будешь знать, кого спасаешь, а там и за ужин.

– Лады, только ведьма, может, и не ведьма еще.

– А чего она тогда в лесу сидит да людей пугает?

– Откуда мне знать? Может, надоели ей все.

– Надоели? Ну ты, ха-ха, и скажешь…

Слобо смеялся долго, с удовольствием, так смеется человек, сбросивший с плеч непосильную тяжесть. Смеялся – и вел богатыря мимо повозок, у которых возились младшие зверинщики. Кто-то перекрикивался, что-то стрекотало, один раз вроде бы протрубил Мальчик, звякнуло оброненное ведро. Солнце еще не зашло, но начинало холодать, от близкого ручья тянуло сыростью, скоро и туман поползет, но пока была видна каждая травинка.

– Буланыш, – улучив мгновенье, тихонько, в кулак, окликнул Охотник, – давай вдоль бережка ко мне! Единорожицу смотреть будем.

«Понял. Бегу. Найду».

– Что-что? – некстати просмеявшийся Слобо слышал не хуже кота. – Прости, не разобрал.

– Кашлянул я, – выкрутился Алеша, – в горло что-то попало. Давно спросить хотел…

От необходимости врать Охотника избавил какой-то не то стук, не то скрежет. Китежанин обернулся на звук и увидел пару здоровенных черепах. В южных степях хватает похожих тварей, но мелких, эти же вымахали по мужское колено. Два живых черных с желтым казана замерли, упершись друг в друга, будто бараны на мосту, только бараны упираются лбами, а черепахи головы предпочли спрятать. Потом опять скрежетнуло, и один «казан» подался назад. Другой последовал его примеру, но пятились драчуны недолго. Отступивший первым стремительно выбросил вперед змеиную башку с приоткрытой пастью, но достать так и не высунувшего голову врага не смог, а тот вслепую рванул вперед, разгоняясь на кривых, но сильных лапах и явно собираясь наподдать вражине как следует. И наподдал, только башка противника успела втянуться, так что обошлось очередным стуком и оседанием на задние ноги.

– Здоровые какие, – с уважением заметил богатырь. – Чего это они?

– Соперники. Из-за самки, видать, сцепились… – Слобо нахмурился и уставился в траву. – Точно, вот она! Опять попастись не в очередь выпустили… Всё вверх дном, за всем глаз да глаз нужен!

– Не покалечатся хоть?

– Да нет, разве что опрокинет кто кого, а то и оба сразу кувыркнутся. Были бы сами по себе, тут бы им и смерть лютая приключилась, а так перевернем, и порядок.

– Помочь-то не надо? – без особого желания предложил китежанин, оценивая как нарочно высунувшуюся из травы третью тварь. Черепашья красотка ничем не отличалась от оспаривавших ее любовь драчунов, разве что была чуть поменьше. – И как ты их различаешь… В смысле, кто у них парень, кто девка?

– Да запросто! У парней и хвост толще, и когти длиннее, и вмятина в пластроне… в панцире брюшном, чтоб с девкой управляться удобней было. Не ошибешься. Еще посмотришь или дальше пойдем?

– Если разнимать не надо, давай дальше.

– Без нас разнимут, но шею я кому-нибудь намылю! Ведь говорил же… Ну, куда сейчас? Зденкиных птиц лучше на восходе глядеть, Мальчика ты видал… Давай-ка я тебе главное наше диво покажу. Такое если где и есть еще, так у самого царя Салтана, и то вряд ли. Гирифтен! Слыхивал?

А, так вот кого несведущий в названиях Боро обозвал «гирихтуном». Вояке простительно.

– Про гирифтенов читывал. Вроде золото любят, хотят его себе для гнезда заполучить, потому и пещеры золотые вместе с фригалами, всадниками своими, охраняют.

– Есть такое, но нашего мы от золота отучили.

– А разве так можно?

– Можно, если сам такой. Филимону-обаяннику до золота дела нет, он живое любит, вот и сумел. Если б он еще поменьше в кружку глядел!.. В дороге-то особо не разгуляешься, а в городах харчевни с винищем на каждом углу. Хотя нет худа без добра… Будь с Филимоном все в порядке, не пошел бы он с таким даром к простому зверинщику, а другой с Малышом бы не управился.

– Надо же! – совершенно искренне подивился Алеша, – а в книгах пишут, что гирифтены без пары не живут, двое их всегда: всадник-фригал и гирифтен, птицезмей когтистый. Один гибнет, и второму тоже конец.

– Оно и так, и не так, – Слобо самодовольно погладил усы, точно и не собирался только что на колени бухаться. – Бывает, хоть и редко, что добытчики привозят гирифтеновы яйца, еще реже из них птенец вылупляется, а вот вырастить его, почитай, никому не удается. А Филимон сумел! Сейчас сам увидишь.

Драгоценный гирифтен путешествовал в крытой повозке, но на привалах его выводили подышать и размяться, вывели и сейчас. Здоровенная, с хорошего тяжеловоза, страшная и при этом потрясающе красивая тварь смирно сидела на траве возле корыта с водой и таращилась на оседлавшего пустой бочонок красноносого обаянника.

Из всех виденных Алешей чуд и чудищ гирифтен по прозвищу Малыш больше всего напоминал пещерного василиска, но при этом был крупнее и не казался ни отвратительным, ни смертоносным, хотя подходить к такому близко богатырь бы не посоветовал никому. Конники шутят, что у лошадей перед кусается, а зад лягается; гирифтен был опасен еще и с боков, поскольку обладал крыльями. В том, что они могут поднять эдакую тушу, Алеша был отнюдь не уверен, а вот перебить хребет какому-нибудь раззяве запросто. Впрочем, сзади было еще хуже – мощный, постепенно сужающийся хвост ближе к концу украшали костяные лезвия, больше всего похожие на брюшные рыбьи плавники. Рубанет такими со всей силы – руку-ногу точно посечет, а то и пополам перерубит.

– Фригалы-наездники на шею садятся? – определил единственное подходящее место китежанин. – У самого основания?

– Куда ж еще? – удивился Слобо. – Филимон, разверни-ка Малыша к нам передом. И чтоб встопорщился.

Красноносый обаянник кивнул, снял с шеи одну из многочисленных висящих там свистулек и поднес к губам, однако никаких звуков не раздалось. Зато гирифтен словно бы приосанился, взмахнул оказавшимися разной длины крыльями и начал неспешно, как ладья на большой воде, разворачиваться на мощных лапах. Показалось брюхо, покрытое мелкой мерцающей чешуей, на боках переходящей в золотистые, словно львиная шерсть, перышки. Длинная, хоть и не чрезмерно, шея вытянулась, большой со светлым кончиком не птичий и не черепаший клюв приоткрылся, позволяя видеть прихотливо изрезанную костяную полосу. Казалось, в пасти бесценного зверя зубцами друг к другу вставлено два королевских венца.

– Ушки! Ушки-то каковы! – горячо шептал зверинщик, указывая на украшавшие голову зверя длинные изумрудные перья, как раз вставшие торчмя. Такие же, только покороче, росли и на шее, образуя нечто вроде короткой, постепенно сходящей на нет гривы.

– Ушки знатные, – согласился Алеша. – Любой филин обзавидуется, а с крылом-то у него что? Сломано?

– Родился таким. Может, яйцо порченое было, потому из гнезда и выкинули, а добытчики подобрали. Ничего. Если что с самого рождения не так, то оно уже так. В детстве кошка у меня была, трехлапка, видел бы ты, как она мышей ловила!

– Тут мышами не обойдешься, – китежанин попробовал поймать изумрудный, под стать «ушкам», взгляд калеки – не вышло, гирифтен глядел куда-то ввысь, – тут овец с козами подавай.

– Да все он ест, хоть траву, хоть рыбу. Курочку-другую при случае проглотит, молочко любит, яблочки. Кашу варим, репу парим… Главное не перекормить, двигаться вволю-то он не может.

– Из-за крыла?

– Сейчас из-за крыла, только, будь все в порядке, пришлось бы либо крылья подрезать, либо на привязи держать, а это и собаке вредно. Разве что Филимон что-нибудь придумал бы. Эй, друже, что бы ты делал, если б у Малыша оба крыла в порядке были?

– Не знаю, – обаянник вернул свою свистульку на место и взял другую. – Да и зачем об этом думать? Он живет с одним плохим крылом, но не понимает этого. Он счастлив, только хочет свежей рыбы, а ее нет. Я попросил подождать и обещал молока.

Человеческую речь гирифтен вряд ли понимал, так что калечное крыло он расправил по чистой случайности. Медью блеснули поймавшие отблески заходящего солнца перья, легонько прошелестело…

«Тут я, на берегу за дальними возами, – малость не ко времени напомнил о себе Буланко. – На опушке три больших урода пасутся, в ручье мелкие плещутся. ЕЕ нет. Куда бежать?»

За излишнюю торопливость Алеша себя ругал частенько. Ругал, давал зарок впредь быть умнее и опять спешил. Ну вот зачем было звать Буланко прежде времени?! Теперь размечтавшийся жеребец, чего доброго, отправится искать единорожицу в одиночку, а волшебные кобылицы с чужаками ладят редко.

– Жди, сейчас подойдем, – шепнул в кулак Алеша, сдавленно, для прикрытия кашлянул и окликнул зверинщика. – Стемнеет скоро, а мне на единорожицу глянуть охота.

– На лугу она, – зверинщик все еще любовался своим гирифтеном, – никуда не денется. Сейчас мы с Филимоном тебе Огнегора нашего покажем, обезьяна лесного.

– Так и он никуда не денется, – отшутился Охотник, – на обратном пути и посмотрим.

– Не получится, – Филимон аж свистульку от губ отнял. – Спать я его после вечерней кормежки уложу, а то всю ночь колобродить будет.

– Ну, значит, до завтра отложим. Обезьян-то я в Великограде видал. У скоморохов.

– Мелких, поди?

– С кошку.

– А мой здоровенный, – Слобо никак не мог оторваться от своего гирифтена. – Ну скажи, красавец?

«Где вы там? Я жду, но тут плохо. Это отсюда свиньями пахло, я тебе говорил!»

– Конечно, красавец, – поспешно согласился со зверинщиком китежанин, – только мне жуть как охота единорожку поглядеть.

– Охота так охота, – Слобо казался слегка удивленным. – Пошли.

Солнце уже наполовину сползло за лесную кромку, но света еще хватало. Первым, кого увидел Алеша, был Буланко, замерший возле выбежавшей на середину луговины одинокой березы. Дальше темными стогами высились длинноногие горбатые верблюды, еще кто-то, явно не мелкий, развалился в траве, а возле ручья на валуне сидел парень в лохматом пастушьем плаще и возились не слишком большие, зато толстенные животины с огромными головами.

– Водяные свиньи, – немедленно объяснил Слобо. – Гляди, конь твой! Отвязался, что ли?

– Я его не привязываю никогда.

– У вас так заведено, что ли?

– У нас много чего заведено, – не стал вдаваться в подробности китежанин. – Эти свиньи, они где водятся?

– На Среднеморских островах, как и слониши. Дальше на юг, за морем, такие же живут, только большие. С ними ни один зверинщик не свяжется, уж больно злы и без болота своего долго не протянут, да и дорога… Вот слона я, Белобог поможет, добуду, это те же слониши, только каждый на дюжину коней потянет. Слон, если его обучить, сам пойдет, его даже нагрузить можно, а свиней водяных только везти, а где под эдакие туши повозку взять?..

«Спроси, где ОНА. Я к НЕЙ побегу, а ты свиней своих смотри, сколько хочешь».

– У тебя, Слобо, и так всего много, – говорить сразу с двоими, причем с одним еще и украдкой, то еще удовольствие! – Да и зачем большие, если есть мелкие такие же. На опушке, это ведь верблюды?

– Они самые. Чем хороши, так это тем, что почти без пригляда пасутся. Вот за свиньями водяными глаз да глаз нужен, а уж за гирифтеном…

«Спроси! В нетерпении я!»

– Хорошо, что верблюды умные, – перебил очередной рассказ о зверинщиковом любимце Алеша, – а как с этим у единорогов? И где твоя красотка, в лес ушла?

– Красотка?! – расплылся в улыбке Слобо. – Так ее и зовем, но ты-то как узнал? Или Боро разболтал?

– Сам угадал. В ученых книгах их так и описывают.

– Ох уж книги эти ученые! – фыркнул зверинщик. – Имя-то ты угадал, а саму что, не признаешь? Вон же она, не доходя верблюдов разлеглась. Грязь там, а она любит в грязи валяться…

«Эта?! Вот эта?!»

Иногда лучше не просить, не знать и не видеть. Иногда лучше не мечтать. Забравшаяся в грязь серая толстоногая тварь с полусвинячей мордой, обвислой верхней губой, коротким тупым рогом и могучими глубокими складками на шкуре Алешу и то расстроила, а уж Буланко разве только в голос не взвыл.

– В тайге похожие водятся, только шерстистые и больше раза в три, – Охотник с сочувствием глянул на поникшего коня, но утешать его при Слободане все же не стал. – Только этих тварей носорогами называют, чудь белоглазая на них верхом ездит. Я-то думал, у тебя настоящий единорог…

– В смысле волшебный конь с рогом, который лишь девиц слушается? Это не по нашей части… хотя, попадись мне такой жеребенок, я б не отказался! Филимон, конечно, не девица, но, чем худ не шутит, вдруг бы да справился? С гирифтеном же получилось, ты сам видел! Ты извини, я отойду, сыну кое-что сказать надо, пока он спать не ушел.

– Лады, – пробормотал Охотник, запоздало коря себя за болтливость.

И вольно же ему было во время странствий со скуки расписывать Буланко всяких книжных тварей! Конь эти рассказы в одно ухо впускал, а в другое выпускал, пока богатырь не добрался до единорогов. Чистые, прекрасные, непорочные создания, Белобоговы любимцы, да к тому же почти кони, жеребца впечатлили необычайно, но на Руси единороги пропали даже прежде Первозверей. Узнав про это, Буланыш взгрустнул и вроде бы выкинул недостижимую мечту из головы, и тут худы подсунули Слобо с его Красоткой.

Рог у серой губошлепины, впрочем, имелся, причем единственный, так что обмана никакого не было, вернее, наслушавшийся о чудесных зверях Буланко обманул себя сам. Размечтался о белой кобылице с хрустальным рогом и нарвался на развалившуюся в грязи не то свинью, не то слониху.

«Единорожица… Лучше б ее вовсе не было, – страдал жеребец. – Вот не было бы и все… Это она пахла. Свиньей».

– А ее и нет, – утешил Алеша, косясь на что-то втолковывавшего сыну Слобо. – Забудь, дружище. Попасись. Водички попей.

* * *

Вкуса знаменитой слободановой чорбы Алеша так и не распробовал, проглотил наспех сколько влезло, и помчался унимать негодующего Буланко. Оскорбленный в лучших чувствах конь то сетовал на обман, то рвался скакать, очертя голову, куда глаза глядят, то желал втоптать в грязь злополучную единорожицу, то принимался жалеть себя.

– Ее бы кто пожалел, – не выдержал в конце концов Охотник, – мало того, что страшная и в зверинец угодила, так еще и ты взъелся.

«Она себя не нюхает. Она себя не видит. Легла в грязь и лежит. Ей хорошо, а мне плохо. Зачем смотрел? Зачем ты меня к ней звал?»

– Ты сам ее повидать рвался, чуть дыру мне в голове не сделал.

«Все обман… Не хочу. Ничего не хочу. Совсем».

– Слушай, я пойду, – решил наконец богатырь, – хоть высплюсь, что ли.

«Иди куда хочешь, – дозволил гривастый страдалец, – не держу».

У лагерных костров было пусто, только на сваленных возле крайнего шатра вьюках развалилась пара караульщиков, да за повозками кто-то не то бубнил, не то порывался петь. Всего умней сейчас было забраться в шатер и хорошенько выспаться, но не хотелось, да и ночь выдалась знатная, особенно небо. Глядел бы на звезды и глядел. И думал… Обо всем и ни о чем. Еще лучше было бы вытащить гусли, душа просила, но свои вьюки Алеша отволок в слободанов шатер, не будить же добрых людей… А добрые люди сами пришли. Раздалось сопенье, и из-за темных кустов выкатилось нечто светлое, оказавшееся слонишей.

– Доброй ночи, китежанин, – выбравшаяся из темноты вслед за своим любимцем Зденка несла в руках что-то вроде подушки. – Вижу, не спишь.

– Да, не спится.

– Хорошо, что не спится. При батюшке трудно мне с тобой говорить… Я вино принесла, хорошее, старое. Много чего в Ольше оставили, а его взяли. Будешь?

– Спасибо, – так вот что у нее в руках, мех с вином. – Не хочется.

– Может, потом?

– Может.

– Я прощенья попросить, – молодая зверинщица легко опустилась наземь. Близко, но не рядом. – Зря я на тебя накинулась.

– Пустое. Слобо… Твой отец говорит, ты зверье чуешь, может, и не только зверье. С Любодаром было что-то не в порядке, и ты это поняла. Чуяла ложь, а думала, что дело в нас, китежанах. Так бывает.

– Так бывает, – тонкая рука оттолкнула сунувшегося поближе слонишу, в словно бы атласном ухе зверенка светлячком блеснула серьга. – Если тебя, маленького, укусит пес, ты, уже большой, станешь сторониться собак. В каждом из нас своя собака… Почему ты не убил лжеца?

– Тебе бы этого хотелось?

– Уже не знаю. Ты не будешь пить?

– Нет, – и впрямь не хотелось, зато потянуло объясниться. – Зденка, не поняв, убивают только в большой опасности. Мне ничего не грозило, ведь я намного сильнее.

– Ты – чародей, все китежане – чародеи. Я попросила прощения, ты простил?

– Как я могу простить, ведь я не обижался. Зачем ему серьга?

– Чтоб не потерялся. У нас семеро слониш, но особенный только Мальчик. Он тебе нравится?

– Еще бы.

– Тогда и ты ему понравишься. Мальчик, это друг. Поздоровайся.

Слониша мотнул ушами и медленно протянул хобот. Свет костра делал розовое нежно-золотистым, такого цвета плоды на исходе лета привозят в Великоград с юга. Утром залюбовавшийся Зденкой богатырь слонишу особо не разглядывал, а был он занятным и наверняка сильным, всяко посильней большой собаки. Мощное, покрытое морщинистой, почти голой кожей тело опиралось на четыре толстые ноги без копыт, хвост напоминал крысиный, а шеи не было, туловище сразу переходило в большую ушастую, украшенную носом-хоботом голову. Глазки большие, влажные, умные… Красотой создание не блистало, но было забавным, куда лучше злополучной единорожицы и пузатых водяных свиней.

– Здравствуй, Мальчик, – Охотник позволил обхватить свою руку. – Сколько ему?

– Девять, он еще маленький, – девушка легко поднялась. – Нам пора, доброй тебе ночи.

– Давай вино донесу, негоже такую ценность бросать.

– Донеси.

Шли молча, светили звезды, пахло то осенью, то зверьем, то снова осенью. Зденка остановилась возле небольшой расписной повозки, почти домика. Протянула руку забрать оказавшийся ненужным мех. Иногда пальцы встречаются случайно. Иногда это ничего не значит.

– Зачем ты стал Охотником, Алеша?

– Так получилось. Ты – зверинщица, я – Охотник.

– Я такой родилась, ты стал. Прощай.

– Доброй ночи.

Слобо за ужином предлагал заночевать в его шатре, и Алеша с удовольствием согласился, однако отчего-то вернулся к прогорающему костру. Почему он Охотник? Да потому что, как оказалось, не может быть никем иным! Большое счастье – найти свою дорогу, и он нашел. Мелочей на выбранном пути нет, ведь в любом пустяке может зло проклюнуться. Черный цыпленок – и тот способен подбить дурака-хозяина отдать свою душу и тем добавить сил нечисти покрупнее, что за один раз губит уже по полсотни душ. А каждая загубленная душа падает на весы на Той-Стороне, и через то Чернобог со Тьмой набирают силу. Если наберут, всем придется жить во зле, но это уж дудки! Не обломится им ничегошеньки, пока стоит Китеж и разъезжают по Руси Охотники. Братья и сестры.

* * *

Под такими звездами о демонах думается плохо, жаль, самим демонам живые звезды не помеха, хоть и не помощники. Красоты Чернобогу с его Тьмой никогда не понять и нипочем не создать, потому, видать, упыри с вештицами, спутавшись со злом, и становятся мало-помалу уродами. Иначе просто не выходит.

Мысль была странной, но в последнее время Алеше чего только в голову не лезло, правда, требовались для этого свободное время, одиночество и малая толика не пойми чего, которое то появлялось, то исчезало. Сегодня оно нахлынуло, вот Охотник и просидел возле почти погасшего костра, пока прямо на него не выскочил непонятный зверь, которого богатырь незамысловато сгреб за шкирку. Похожая сразу на лисицу и обезьяну животина с полосатым хвостом, как ни извивалась, вырваться из богатырских рук не могла. В здешних лесах такое водиться не могло, значит, удрало.

– Сюда, сюда побежал!

Вылетевший из-за шатров Зринко не врезался в Алешу лишь потому, что китежанин успел отшагнуть. Схваченная животина недовольно заверещала, парень, кое-как погасив разбег, захлопал глазами.

– Куда его? – для вящей убедительности китежанин сунул добычу охраннику чуть ли ни в нос.

– Вот сюды… – Зринко затряс большой торбой с завязками. – Ахти, беда-то какая!

– Да ладно, беда, не гирифтен же удрал, – утешил китежанин. – Да и поймали уже! Раскрывай свой мешок. И держи! Крепко.

– Этого-то словили, – запричитал под крепнущий шум парень, что не мешало ему выполнять приказы Охотника, – а других?!

Зринко был тем еще треплом, а Боро, чтобы заткнуть подопечного, рядом не оказалось. Алеша в два счета вызнал, что красноносый Филимон напился так, что лыка не вяжет. И ладно бы, не впервой, но малое зверье, что в клетках в крайних повозках сидело, как нарочно именно сейчас вырвалось на волю – и ну носиться по лагерю! Старый Слобо с сынами всех подняли, мечутся, ловят, но куда там, в темнотище такой.

– Сперва самых шустрых отловить надо, – посоветовал, затягивая ремни на мешке, китежанин, – чтоб далеко не забрались. Идем, помогу.

– Так темнотища ж хоть глаз коли!

– Я в темноте неплохо вижу, – распространяться о свойствах китежанской вязи Алеша не стал.

– Ух ты, – восхитился Зринко.

Алеша через мгновенье тоже восхитился – поднявшейся суматохой. Зверье, казалось, было повсюду. Выскакивало из-за возов и под них же пряталось, цеплялось за шатры, откуда-то спрыгивало, шуршало под ногами, путалось в траве. Растерялось, видать, столько взаперти просидев. Или боялось леса. Большой дикобраз, забившийся подальше в угол настежь открытой клетки, явно боялся.

С грохотом рухнул какой-то чан. Свалившего его здоровенного, с гончака, зайца Алеша ухватил за уши и всучил оказавшемуся на пути Боро. «Десятник» с добычей исчез за покосившимся шатром, и тут потеха пошла всерьез. Шум, гам, писк, взлаивания… Из-под телеги торчит чей-то хвост… Кто-то с кем-то сцепился… Кто-то запутался в упряжи, кто-то бросился закапываться, да так, что комья во все стороны полетели…

– Не этого, этот не уйдет. Вот того, того хватай!

– Лады…

Китежанин носился по взбудораженному лагерю и по указке пристроившегося к нему сына зверинщика по имени Давор хватал улепетывающие сокровища кого за шкирку, кого за лапы. За одной птицей дурной, здоровенной, с хвостом цепким, змеиным, пришлось аж на березу лезть.

Ничего, залез выше по стволу и накинул змеехвостке мешок на голову, один хвост снаружи и остался. Обвила та с перепугу ветку своим хвостом намертво, толку-то от того. Алеша ту ветку переломил да так, с веткой, дуру пернатую вниз и спустил.

– Да худ с ней, с мелочью! – на подбежавшем Слобо, как говорится, не было лица. – Охотник, помоги ради Белобога… Гирифтен сбежал! И Огнегорку унять надо, пока к Зденке не вломился! Ведь убить же придется!..

– Так, – Алеша пихнул мешок со змеехвосткой в чьи-то руки, – по порядку давай. Зденка где?

– В повозку ее загнал, запереться велел. Ну, Филимон, ну бражник худов, пусть только проспится!..

– Худ с ним, с Филимоном, кого первым ловим? Гирифтена?

– Огнегорку…

Из охов и причитаний много не выудишь, но китежанин все же понял, что причиной ночных бед стал сбежавший обезьян, для начала разломавший клетки с мелочью, а затем добравшийся до гирифтена. Хуже же всего было то, что разбушевавшийся Огнегор носился по лагерю, очень похоже, что в поисках «сестренки» Зденки. Этого еще не хватало!

Бежать за вьюками и в них рыться было некогда, ну да ладно, нож так и так за голенищем, палок тут на каждом шагу, но помощь всяко не помешает. Буланко богатырь позвал, почти не скрываясь – не до того, даже если расслышат и поймут, что к чему.

«Хозяин?»

– А ну дуй сюда! Помочь надо.

«Бегу! – лошадиные печали как рукой сняло. – Ты только… осторожно! Подожди. Меня подожди».

– Гирифтен… Филимон… – зверинщики продолжали бубнить на два голоса, но широко шагавший Алеша почти не вслушивался. – Зденка… Огнегорка…

– Сети порвал, – мало не взвизгнул кто-то плюгавый, – почитай, все!

– Ой, лихо!

– Тоже мне лихо, – Охотник взял Слобо за плечо. – Сейчас успокоим.

Каким уродился нацелившийся на Лукоморье колдун, Алеша знать не мог, но обезьян свое имечко получил по праву. Здоровенная, плосколицая, покрытая медного цвета лохмами тварь, похожая и непохожая сразу и на человека, и на ополоумевшего лешака, с дикими воплями носилась меж шатров и повозок. То выскакивала к кострам, враз становясь огненно-рыжей, то отлетала в полумрак, крутясь как детский волчок. Неслась, опираясь на пальцы длиннющих «рук», пинала косматыми «ногами» попадавшийся под них скарб, колотила себя по достойной молотобойца груди и не забывала при этом ухать, хрюкать и визгливо орать. Зверинщики с охранниками от разгулявшегося обезьяна шарахались, как куры от волка, и понять их было можно.

– Ты ведь сможешь? – стонал над ухом Слобо. – Охотники, они ведь и не такое видывали?

– Убить смогу, – быстрым шепотом откликнулся Алеша, прикидывая, как это чудо сподручнее свалить да скрутить, чтоб никого не зашибло, – но тебе ведь не того нужно, так что обожди малость, дай подумать.

– Не того, – подтвердил зверинщик. – Только если иначе никак… Нельзя так оставлять, из-за Зденки нельзя, а гирифтен – дороже. Второго такого мне нипочем не найти, а Огнегорка… куда денешься… Сам я кругом виноват!

– Погоди, говорю, не все так плохо.

Буланыш уже бежал, вдвоем они бы точно управились, но представление закончилось само собой. Не успел верный конь ворваться в проход меж повозками, как обезьян как-то по-особенному загугукал, плюхнулся на задницу, махнул напоследок лапой, словно муху ловил, и повалился на бок. Стало тихо, если, конечно, можно считать тишиной трески, скрипы, вопли взбудораженной живности и близящийся конский топот. Потом кто-то испуганно промолвил:

– Ой, никак сдох!

– Стойте здесь, – велел Алеша, – все стойте. Гляну сейчас.

Охотник к неожиданностям готов всегда, но в этот раз ничего не произошло, разве что молодецкий храп раздался. Зверюга была вполне себе жива, она просто уснула. Отчего и почему – китежанин решил себе голову не забивать, но ответ нашелся сам собой, от храпящего Огнегорки вовсю несло брагой.

– Жив, – успокоил китежанин честно стоявшего, где стоял, Слобо, – только пьян. Похоже, на пару с обаянником веселились.

Дальше было просто. С помощью Боро и Зринко выволокли храпящую тушу из лагеря и оттащили все к той же одинокой березе, вокруг ствола которой и замкнули найденную Давором медвежью цепь. Цепь была с ошейником, так что пришлось Огнегорку сажать как пса на дворе. Две обезьяньи цепи, ручная и ножная, как назло куда-то запропастились, как ни искали, не нашли.

– И куда он их только упрятал, разбойник, – причитал Слобо, наскоро проверяя каждое звено. – Наверное, в кусты забросил. Ведь всё… Всё понимает! Хоть бы Филимон, зараза, прежде него очнулся…

– Цепь выдержит? Не сорвется, если что?

За цепь Слобо ручался: слона, если что, сдержит, а сломать толстое дерево, да еще березу, чья древесина славна своей неломкостью, сил у Огнегорки не достанет. На всякий случай Алеша откатил подальше пару валунов, чтоб проснувшийся обезьян не дотянулся, а то как бы не запустил в кого.

«Ну вот… – расстроился подоспевший Буланко. – Опять без меня? Зачем тогда звал? Зачем от беды моей отвлекал?»

– Тоже мне беда, – отмахнулся богатырь.

Буланко смолчал, зато Слобо принял это на свой счет.

– Это для тебя не беда, – зверинщик, подавая пример сыновьям, таки бухнулся на колени, – а для меня… для нас жизнь рушится! Верни гирифтена, нельзя ему без пригляда и без кормежки правильной, да по холодам вашим, сгинет…

– Лады, – Алеша с раздраженьем оглядел стоящую на коленях троицу. – А ну вставайте, надоели чуть что на колени падать! А это еще откуда?!

Выкатившееся откуда-то «это» прошмыгнуло меж растерянно глядящими то на отца, то на богатыря Слободановичами, встало над валявшимся Огнегоркой и горделиво протрубило. Алеша огляделся, Зденки видно не было, зато чуть поодаль топталось еще трое слониш.

– И эти разбеглись! – всплеснул руками Зринко. – Ну дела!

– Так делайте, – непонятно с чего разозлился Охотник.

– Алеша, – у Слобо на уме был лишь гирифтен, – время дорого! Всех бери, только поймай!

– На кой мне все? У тебя тут работы по горло, вот и займись. Мне десятка загонщиков за глаза хватит, а уж выйдет ли, нет ли, не скажу.

Рассвета, спасибо китежанской вязи, ждать не требовалось. Без возглавившего поход Алеши зверинщикам не только пришлось бы ждать утра, но и вооружаться всерьез, и идти целой толпой, а так обошлись охранниками во главе с Боро и Давором. Беглеца надо было брать живым, по возможности ничем ему не навредив, так что основной снастью у ловцов стали любимый Алешин аркан, мотки веревок да чудом не порванная пьяным Огнегоркой сеть.

– Буланыш, ты постереги пока этого… Огнегора, – шепнул напоследок коню китежанин, пока Слобо отбирал загонщиков. – Если что, копытом приголубь. Только чтоб не насмерть.

«Постерегу», – в подтверждение обещаний жеребец клацнул зубами, заставив попятиться плюгавого зверинщика с сетью. – Пригляжу, будь спокоен. Делай дело».

Гирифтен, хоть и юный, и увечный, весил уже изрядно, как хороший тяжеловоз, так что следы его когтистых лап да полоса от хвоста на покрытой росой траве читались просто отлично, не промахнешься. Судя по следам, крылатый здоровяк от лагеря удалялся длинными прыжками, видать, в испуге. Потом, отбежав подальше, успокоился, с прыжков перешел на шаг и уже этим шагом добрался до опушки на дальнем конце луговины, но вот полез ли вглубь?

Алеша присмотрелся к темневшим впереди деревьям – не так уж и высоки, зато стоят густо, да и низкие ветви должны мешать. Был бы зверь испуган, ломился бы в чащу, оставляя за собой целую просеку, но коль малость подуспокоился… Да и не лесные твари эти самые гирифтены, с их-то крыльями! На открытом пространстве им привычней, а если и прятаться, то в горных пещерах, ну или, если таковых поблизости нет, в густом и высоком кустарнике. Наподобие того еще не до конца облетевшего орешника, куда и ведут следы.

Самим лезть в заросли показалось Алеше неправильным. Мощные когтистые лапы, хвост с костяными лезвиями и крепкий клюв, когда ими орудует испуганный «малыш» размерами с боевого коня, – весомый повод для осторожности. Не всякий захочет столкнуться с этаким дивом нос к носу.

– Алеша, – торопливо напомнил Давор, – не убивать идем, а ловить…

– Помню, не забыл, – успокоил зверинщика богатырь. – Он ведь в самую чащу не должен рвануть?

– Ну… Нет, не должен.

– Тогда нечего мудрить. Выгоним на открытое место, а дальше мое дело.

– Все, братцы, – вмешался до того молчавший Боро, – расходимся по краям этого малинника и шумим.

– Как на свадьбе! – задорно выкликнул круглолицый Зринко, похоже, получавший от охоты немалое удовольствие.

– Не малинник то, – вмешался заморыш с сетью, – а орешник. Им тут все заросло.

– Малинник, орешник… Невелика разница. Главное, орем.

– И палками его… палками.

– Сами ноги не поломайте. Не видно ж ни рожна! Ночь кромешная.

– А ты не смотри, ты горлань.

Загонщики со смешками, но споро рассыпались по краям зарослей. Первым подал голос Давор, и тут же во всю мочь завопили остальные, от души хлеща по горемычным зарослям. Вопли, разбойничий посвист, треск ломающихся под ударами веток. Первыми не выдержали какие-то птицы, взлетели шумно, заметались над головой, усугубляя поднятую суматоху, потом наискосок по луговине рванул отъевшийся на обильных осенних харчах русак.

Помощники орали, Алеша, сбросив плащ на траву, ждал с арканом наготове. Видать, гирифтен не слишком уютно чувствовал себя в своем случайном убежище, так как появился быстро. Первая сотня ударов сердца не отстучала, как треск кустов стал гораздо громче и что-то крупное и темное ломанулось из глубины орешника на опушку. Есть!

Здоровенная крылатая зверюга вымахнула на открытое место и на мгновение замерла, оглядываясь и смешно топорща совиные «уши». Клювастая голова несколько раз повернулась, изумрудами сверкнули глаза, и гирифтен длинным скачком сорвался с места. Второго прыжка не получилось – петля аркана послушно легла куда положено, и узел затянулся на длинной мускулистой шее. Богатырю осталось, как следует уперевшись, напрячь спину и дернуть способный удержать великана аркан на себя.

Пойманный прямо в воздухе зверь грузно кувыркнулся на бок. Упал – еще не значит сдался, и гирифтен тут же попробовал вскочить на лапы, однако новый богатырский рывок – веревка, к счастью, выдержала! – повалил его на траву. Клацнул бессильно клюв; чуть-чуть не добравшись до натянувшейся веревки, Малыш еще сильнее изогнул шею, чтобы достать-таки вредную гадость, но Алеша уже сам взвился в воздух, в три скачка покрыв разделявшее их с добычей расстояние. Глазомер не подвел. Успешно миновав бестолково бьющие крылья и хлещущий направо и налево хвост, Охотник, подобно загадочному фригалу, оказался на шее чудо-зверя, прямо-таки сел верхом. Ну и грохнул кулаком беднягу по макушке.

Голова и шея у подобных созданий крепкие от природы, их так просто не разбить и не сломать, так что за жизнь слободанового сокровища Алеша не волновался. И все же бить со всей силы счел излишним, мало ли, животинка и без того калечная. Одного богатырского удара гирифтену, однако, хватило с избытком – мышцы зверя расслабились, лапы подогнулись, и он начал заваливаться вперед. Ну и отлично.

Спрыгнув с падающей добычи, китежанин откатился в сторону прежде, чем гирифтен ткнулся клювом в траву. Дело было сделано, ну, почти. Стремительно вскочив, китежанин махнул рукой благоразумно державшимся поодаль помощникам.

«Хозяин!.. Хозяин!»

Буланко и прежде чуял, когда богатырь в одиночку ввязывался в передряги, и переживал, как там Алеша без него управится. А ну как оплошает и беда приключится?

– Порядок, Буланыш, – успокоил друга богатырь. – Поймали, не волнуйся ты так! Не дело было, безделица… У тебя-то что? Погоди… Парни, лапы ему спутайте, пока в беспамятстве, и хвост не забудьте. Пусть отдохнет, чудо такое.

– Осторожней! – Подскочивший Давор оттолкнул слишком ретивого помощника. – С крыльями осторожней, не поломайте! Спасибо тебе, Алеша, век не забудем… Что хочешь… Когда хочешь…

– Сочтемся, – отмахнулся уставший объясняться Алеша. – Как по мне, лучше его здесь оставить. Пускай полежит, покуда бражник ваш звероумный не оклемается.

– Да, так лучше всего, – сын зверинщика со знанием дела оглядел недвижную груду. – Сперва – клюв. Палку давайте… Нет, эта длинная слишком, другую ищите.

– А эта как?

– Годится.

Негаданные звероловы, поглядывая на бесчувственную добычу с настороженностью, на Алешу – с восхищением, а на Давора с намеком – такая работа дополнительной платы стоит, – принялись опутывать драгоценного зверя всеми прихваченными веревками, как паук муху, а то мало ли что… Лапы-то вон какие, да и хвост со штуками этими, еще саданет чего доброго! Богатырь незамеченным отошел в сторонку и с чувством выполненного долга вернулся к прерванному разговору.

– Буланыш, – окликнул он, – прости, дела были. Ты-то как?

«Пасся», – словно бы нехотя сообщил не то все же обидевшийся, не то вспомнивший об уже вчерашнем разочаровании друг. – «Сейчас сплю. У тебя обошлось, и ты спи».

– Куда я денусь? – зевнул китежанин, поднимая с травы верный распашень. – Только до лагеря доберемся… Ладно, друже, отдыхай. Сон, он все лечит, утром свидимся, раньше вечера-то эта ярмарка с места точно не тронется.

* * *

Проснулся Охотник от того, что в лицо ему словно бы теплым ветерком дунуло, да не простым, а пахнущим сухой степной травой. Приоткрыв один глаз, богатырь обнаружил возле самых глаз серую толстую змеюку. Та изогнулась, снова подуло, и окончательно проснувшийся Алеша, не выдержав, расхохотался. Слониша словно бы чихнул и попятился. В здоровенном ухе – сережка, как у Мальчика, только в отличие от питомца Зденки было это чудо не розовым, а серым. Братишка, видать, из тех, разбежавшихся…

– И чего? – осведомился богатырь, переворачиваясь на бок и подперев голову рукой. – Потерялся и оголодал?

Слониша еще разок чихнул, а может, это и не чих был вовсе, богатырь по-слонишьему не понимал.

– Нечего тебе тут делать, – сев, Алеша пригладил волосы на макушке пятерней. – И уж прости, чем тебя кормить, я не знаю.

В ответ раздалось уже знакомое чиханье и хлопанье ушами. Веселый розовый цвет превратил бы слонишу в ходячую охапку кипрея, но такие, как Мальчик, рождаются нечасто. Серых, видать, больше.

– Эх, ты, – богатырь с непонятным сочувствием трепанул жесткую холку, – чудушко! Ладно, идем, что ли…

Чудушко задрало хобот, словно принюхиваясь к веселым белым облакам, и безропотно потопало за богатырем. С толстокожей мелочью возилась Зденка, стало быть, вернуть беглеца надлежало ей, и Алеша был этому только рад. Ночной разговор с девицей выдался странным и каким-то оборванным, потому, видать, его и хотелось продолжить.

Единожды пройдя любой дорогой, китежанин запоминает ее навсегда. Алеша с так и норовящим прислониться к его ноге носатиком уверенно шел суетящимся лагерем. Зверинщики как могли изничтожали последствия ночного разгрома, но, посулив Буланышу отъезд к вечеру, Охотник явно погорячился. Хорошо, если за пару дней разгребутся. Это если ждать, но их-то с Буланко к разбитым клеткам никто не привязывал, да и с загадочной колдуньей проще объясняться без каравана со зверьем на плечах.

– Утро доброе, Охотник, – «десятник» Боро самолично и очень умело возился с раскуроченной повозкой. – Где ты Мальчонку-то подобрал?

– Кого? – не сразу сообразив в чем дело, богатырь завертел головой, но вояка глядел на слонишу. – А… Какой же это Мальчик, он же серый!

– Серьга у него приметная, не ошибешься, а посерел бедняга со страху, что потерялся, а то и замерз. Ночка-то не из теплых выдалась. Ничего, хозяйку увидит, разрумянится. Занятно у него это выходит. Сперва уши розовеют, потом тело пятнами идет, словно у коровы какой, и напоследок носяра с хвостом. Такова уж ихняя природа. Смех, короче.

– Да уж, – Алеша покосился на серого спутника. – Обаянник-то как, оклемался?

– Как водой отлили, так и очухался, обормотище… Свезло ему, что гирихтуна воротили, а то, друзья не друзья, век бы с хозяином не рассчитался. И ведь всю дорогу, почитай, держался, и вдруг на ровном месте!

– Бывает, – припомнил собственные великоградские загулы Охотник и тут же заработал ощутимый тычок под колено. Мальчик рвался к хозяйке. – Ладно, пойду, пропажу доставлю.

Зденкину повозку богатырь отыскал сразу, хоть перед ней теперь высилась куча каких-то обломков, а возле расписной лесенки в явной растерянности торчал Слободан.

При виде хозяйкиного родителя Мальчик уже знакомо чихнул, но Алешу не покинул, так и мялся возле ноги.

– Утро доброе, Алеша, – оглянувшийся на чих зверинщик удивленно поднял брови. – Откуда он у тебя?

– Приблудился. Вернуть хочу.

– И то, – кивнул Слобо и проорал: – Зденка, вставай уже! Тут Алеша пропажу твою нашел!

– Прости, батюшка, – раздалось из повозки, – мочи нет, головушка болит. Дай поспать-полежать хоть до полудня.

– Эк заладила! А ну, вставай, кому говорят! Ишь, затейница, головушка у нее болит. Да у кого она не болит после эдакого?

Девушка отмолчалась. Зверинщик недоуменно сопел, слониша пару раз чихнул и, обхватив носом Алешину ногу, попытался подтащить богатыря к повозке.

– Потерпи, – велел китежанин и принялся объяснять. – Зденка, я Мальчика привел, он ко мне прибился. Посерел с горя, бедолага.

– Прости, батюшка, мочи нет. Головушка болит… Дай поспать-полежать…

– Зденка, – вылупил глаза зверинщик, – да ты что, с Филимоном на пару браги перебрала?! Это ж гость наш…

– Прости, батюшка. Головушка…

– Зденка!

– Нет тут ее, – уже все понявший Алеша отцепил от себя Мальчика и, одним прыжком вскочив в повозку, пнул расписанную птицами дверку. Та безропотно слетела с петель. Богатырь был прав: внутри было пусто и очень опрятно.

Чернокудрая зверинщица, уходя, не только ничего не разбросала, но и прибралась. Спальная лавка была застелена пестрым ковриком, вымытые миски выстроились на посудном ларе, рядом притулился знакомый мех с вином, а столик украшала крынка с яркой осенней веточкой. Чистота и порядок, только по полу раскатились стеклянные бусины, словно ожерелье лопнуло, а собрать было недосуг.

– Что за… – Поднявшийся вслед за Алешей зверинщик обалдело оглядывался. – Как это… Куда она?

– Русь велика, – с какой-то злой горечью откликнулся китежанин, – а мир еще больше. Ты дочкины вещи должен знать, глянь, что пропало.

– В приданом ее я не копался!

– Ну котомки да побрякушки знать-то должен.

– Это да… Постой, а говорил-то с нами кто?

– Они, – китежанин наклонился и поднял с пола бурый стеклянный шарик. – Эта уже свое сказала, а вон та, у окна, еще нет. Старый способ и простенький. Не для всех, вестимо. Я сейчас выйду и Зденку по имени окликну, а ты стой здесь да смотри.

В таких делах Охотники ошибаются редко, и Алеша не ошибся. Оторопевший зверинщик отчего-то шепотом поведал вернувшемуся богатырю, как одна из бусинок полыхнула алым и с того места раздался Зденкин голос, повторивший все то же про головушку и батюшку.

– Где она, Алеша? – простонал как-то враз постаревший Слобо. – Где?!

– В дороге, – нехотя объяснил китежанин, – и вряд ли одна. Коней проверить надо.

Коней проверили и не досчитались зденкиной любимицы, рыжей кобылки с белой звездочкой во лбу. Перекормленный любодаров мерин тоже исчез, подтвердив и так напрашивавшуюся догадку. Деревья качаются не сами по себе, их качает ветер. И звери сами по себе из клеток тоже не вырываются, их выпускают. А ловить-то некому, обаянник пьян. «Всю дорогу, почитай, держался, и вдруг на ровном месте…» Не такое уж ровное место, видать, было. Вина у Зденки хватило и на обаянника, и на обезьяна, и на Охотника, только Охотник пить не стал.

Для очистки совести и из нежелания говорить богатырь потащил не перестающего причитать Слобо к возу с клеткой, в которую сунули алырского красавчика. Разумеется, его там не оказалось, зато нашлись пропавшие обезьяньи цепи и зденкины ключи, аж две связки.

– Это что же… – зверинщик поднял цепь, поднес к глазам и вдруг отшвырнул, будто она стала змеей, – что же такое… Выходит, это Зденка?! Подстроила, чтоб с полюбовником сбежать? Филимона подпоила, Огнегорку выпустила… А мне с самой Ольши голову морочила?! Это же ее… Зденкина подружка про страхи дорожные первой разговор завела! А врала-то как, придурялась! Дескать, не верю я Охотнику, дурной он человек, гнать его надо… Он-то дурной! А сама-то какова?! И я хорош! Всех на ловлю погнал, а ей запереться велел. Чтоб Огнегорку не распалять… Дурень старый! Будало! Зрно грахово… У свему што йе имала, што йе имала майка ляжна коприва…

Языка, на котором то орал, то причитал оглушенный случившимся Слобо, Алеша не знал, но понимал почти всё. Получалось, что крапива Зденка удалась в мать, тоже сбежавшую с полюбовником и бросившую на мужа двоих сынов и совсем еще крохотную дочку. Та выросла и тоже предала, причем Алеше посеревшего слонишу было чуть ли не жальче, чем Слобо. У зверинщика оставались Давор с Никшей, любимое дело и драгоценный гирифтен, а у не отходившего от хозяйки Мальчика?

Да и сама Зденка…

Может, все было именно так, как решил Слободан, и странная смуглянка еще в Ольше сговорилась с дружком, как половчее обобрать отца, а может, все вышло еще хуже. Юная зверинщица влюбилась в ражего «охотника» и прятала свою любовь в показной ненависти, а когда оказавшийся самозванцем Любодар угодил в клетку, бросилась его спасать. Если так, то ничего хорошего ее не ждет, такие, как алырец, добра не помнят и долгов не отдают.

«Я такой родилась, ты стал. Прощай…» Какой «такой», Зденка? Чующей зверье или невластной над своим сердцем? А может, наоборот, готовой на все, только ради кого или чего? А если ты не хотела уходить, если поняла, с кем связалась, но не смогла бросить алырского дурака на произвол судьбы? Особенно, если и впрямь все сама затеяла? Мог же лже-Охотник в конце пути броситься в ноги Слободану, дескать, полюбил всей душой твою дочь, не нужен мне больше распашень, и Китеж никакой не нужен, с вами остаюсь! И обернулся бы обман правдой.

Только дорогу мошеннику настоящий китежанин перешел, а Любодар показал себя не соколом, а мокрой курицей. И все равно – не бросать же его в клетке в чужом краю… Не бросила. И как ведь рассчитала! Поняла, что по-тихому ни милого из клетки не вызволить, ни коней не свести, да и батюшка в погоню кинется, а от разбежавшегося зверинца он точно никуда, вот и устроила тарарам. И знала ведь, что кто-то из питомцев в нем и пропасть может, да из мелочи, наверняка, и пропал. Хорошо еще, Мальчик с гирифтеном уцелели…

– Успокойся! – Алеша ухватил с хрустом раздавившего злополучную бусину Слобо за плечо. – Все уже случилось, не исправишь. Вон вино стоит, выпей, полегчает. Только полегче с ним, кто знает, что она туда намешала…

– Нецу пити! – замотал головой зверинщик и вспомнил, что говорит с русичем. – Хочу, но не стану. Поймай их, Охотник! Знаю теперь, денег не возьмешь, но ведь ведьма же! Сейчас с бусами наколдовала, дальше хуже будет! А уж я отблагодарю…

– Дядька Слобо! Я же тебе говорил…

– Да не тебя отблагодарю, Китеж твой. Половину выручки отдавать стану… Да что там половину! Все отдам, только зверью на прокорм оставлять буду. Найдешь?

– Нет.

– Ты же сам про зло говоришь, ну так вот тебе оно! Отца с братьями предала, это ладно еще… Девки, они такие, ради милого хоть в огонь, хоть в полымя! Только кто младенчиков да зверье бессловесное обманет, обидит да без помощи бросит, от того любой беды жди. А Зденка еще и кровей непростых…

– Жена тебя обидела, понимаю, но ведь она больше ничего не натворила. Почему вдруг дочка натворит?

– Не в жене дело, во мне. Бабка моя знающей была, а Зденка исхитрилась с бусами наворожить. Да и Филимон говорит, она такое может, чему не враз выучишься…

«Прости, батюшка…» Россыпь стеклянных ягодок, в каждую по волосинке продето и кровью капнуто. Девичья волшба, простенькая, глупая, да не у всех выходит, это точно. У Зденки вышло.

– Так поможешь?

Простого «нет» недостаточно, объяснить следует. Хотелось поначалу прямо заявить, мол, не дело Охотника за влюбленными беглянками гоняться, но горевавшего Слобо лучше попробовать утешить.

– Лучше сам ее сыщи, как в Великограде обустроишься, глядишь, и помиритесь. Может, и сама Зденка, если не по дому, так по слонишам своим затоскует, особенно, если… милый опостылеет. – А такой может, ведь тупой, как Буланыш говорит. Если чем и взял, так статью да русыми кудрями. – Ладно, пойду коня обихожу, а там поглядим.

Буланко стоял, опустив голову у ручья, но не пил. И то, встретив вместо дивной кобылицы с хрустальным рогом подслеповатое страшилище, затоскуешь.

– Ну что, друже, – тихонько окликнул богатырь, – не застоялся? Пробежимся?

«Нет».

– Да ладно тебе. На cкаку любая тоска развеется, а как в Китеж вернемся, архивщиков расспрошу. Должны же где-то и настоящие единорожицы быть, те, о которых в книгах написано.

«Должны, только не видать мне их. И с тобой не скакать. Ослеп я».

– Ты… что?! – не понял Алеша. – Как? Когда?!

«Ночью. Ты далеко был… гирифтена ловил».

Да, ловил и поймал. Он как раз стоял над упавшим птицезмеем, когда Буланыш внезапно закричал. Потом подбежали загонщики и стало не до коня. Подумалось, друг прыжок на гирифтена почуял, хотя что там чуять-то было?!

– Ты ведь меня звал! Что ж правды-то не сказал?

«Ты дело делал. Обо мне бы стал думать, ошибся бы. Нельзя Охотникам ошибаться».

– А потом, потом-то зачем врать начал?!

Буланко едва заметно шевельнул хвостом, ну хоть что-то!

«Подумать надо было. Ты, как в Китеж вернешься, серого не бери. Глупый, хоть и нашей породы. Добро не помнит, обиды жует. Не такой тебе нужен».

– Ты мне нужен, – отрезал Алеша. – Не для того мы с тобой встретились, чтоб я всяких… тупых брал.

«Не для того, – конь поднял голову, обернулся, сморгнул. Глаза у него были обычными – большими, темными, в коротких густых ресницах. – На мне теперь только воду возить, а ты – Охотник. Тебе нужен…»

– Хватит чушь молоть, не с таким справлялись! – прикрикнул этот самый Охотник, привычно ероша теплую гриву. То, что никакой воды другу не возить, богатырь решил сразу же. – Давай, рассказывай, что с тобой стряслось, а там поглядим.

«По голове прилетело. Тяжелым. Сперва вроде ничего, а потом – темно. Совсем. Думал, ночь кромешной стала, только люди вокруг этого совсем не замечали. Тут и понял, что не с ночью худо, а со мной. Сам виноват, накликал. Не хотел ЕЕ такую видеть, теперь ничего не вижу. Нельзя глупого просить, услышат».

– Кто тебя ударил?

«Рыжий. Вначале валялся, храпел, потом очнулся. Злился, башкой мотал, с цепи рвался. Только не ударил, цепь коротка была. Бросил и попал».

– Вот же худовщина! Это я ослеп, не ты! Ведь поклясться же мог, что все валуны от него убрал, не было там камней рядом никаких, одна трава!

«Не было камней, ничего не было. Черепаха приползла… Сам накликал, теперь всё, теперь на мне только воду возить… а я не хочу. Навозился… И дружбой вязать тебя не хочу. Отведи меня к обрыву, только чтоб повыше. Отведи и оставь».

– А ты б меня отвел, умник?!

«Отвел бы, – соврал, сам веря в свои слова, конь. – Без пользы – жизнь не в жизнь, не хочу таким жить, овес на навоз переводить…»

– А ну хватит про смерть, найду решение! – рявкнул Алеша, чуть ли не впервые жалея, что не родился чародеем.

Китежанские зелья во вьюках у него, само собой, имелись, но от ран да ядов, не от слепоты. От бессильной ярости у богатыря в глазах тоже словно бы потемнело, и вдруг в этой тьме словно звезда путеводная сверкнула! Во всем нагороженном Зденкой с ее самозванцем вранье была одна правда: неподалеку жила сильная колдунья. Ради Буланко Алеша к любой ведьме бы сунулся, любой яге бы поклонился, но загадочная отшельница никому вроде бы особо не навредила, значит…

– Значит так, – как мог спокойно объявил китежанин. – Я тебя сейчас оседлаю и потихоньку поедем в Сивый лес к Мираве-отшельнице. Она поможет.

«Никто не поможет, сам я накликал!»

– Не поможет, если глупость эту твердить станешь! Ты мне живой и зрячий нужен, и не только мне. Нам еще Лукоморье выручать и Огнегору… настоящему Огнегору шею сворачивать. Накликал, говоришь? Ну так изволь откликать!

Нежданное знакомство

Не обнаружив в условленном месте своих провожатых, Варвара не удивилась – не может же везти вечно! Однако все равно досадно, двух дней, о которых договаривались, еще не прошло, а казавшийся честным Ойка обещал ждать… И на тебе!

Заснеженная поляна, где она рано утром рассталась со спутниками, была пуста. Лишь над потухшим кострищем вился слабый дымок. Спасибо хоть, мешок, который она оставила в лагере, чтоб не тащить к кургану лишнюю тяжесть, не тронули, а ведь могли и его унести. Хотя зачем? Ну да, имелась там пара-тройка важных оберегов, но на вид совсем непримечательных – несведущий их ценность бы не понял. А так, на первый взгляд, наживы в мешке никакой: старый котелок, почти пустой бурдюк, вяленое мясо, обычный походный набор мелочей, снегоступы да сменная одежда, вплоть до пары старых рубашек, которые Варя использовала как тряпки – чтобы обмотать факелы, к примеру. Эко богатство! Понятно, что зариться не на что, вот и лежал рамочный заплечный мешок с притороченными к нему плетеными снегоступами, где его и оставили, а над ним из сугроба торчала верная «рогатина».

Но вот рядом…

Внутри все стянуло от тревоги, когда она признала брошенную суму одного из проводников… как бишь его? Варя не могла вспомнить имени, оно было причудливое, северное, но лицо владельца сумы девушка хорошо помнила – широкое, обветренное, с неровным шрамом через сплюснутый нос. Чтобы опытный и бережливый путешественник так запросто оставил необходимое в дороге имущество? Чужое – еще ладно, не вор, но свое?! Немыслимо. Что-то не так.

Варвара быстро укрылась за стволом сосны, цепким взглядом разглядывая покинутую стоянку. Выходить на поляну не хотелось, но с этого места ничего толком не разобрать, а надо изучить следы, понять, что произошло. А что-то ведь точно произошло! Скинув капюшон, чтоб лучше слышать, девушка опустила ниже подбородка шерстяной платок и осторожно двинулась вперед, стараясь ступать как можно тише. Жаль, на ней обычные унты, а не меховые, охотничьи, но снег скрипит не слишком громко, уже хорошо. Шуметь в здешних местах не стоит.

Ну, Ласочка, что тут у нас? Первым бросается в глаза затоптанный костер. И затоптан он не людьми. Здесь опустилась чья-то огромная и, похоже, круглая нога, расплющив и вдавив в угли большой походный котелок Ойки.

Разобравшись, что к чему, Варя почувствовала острый стыд за то, как плохо подумала о своих проводниках. Нет, они ее не бросали. Бедолаги спасались от большой опасности, причем в прямом смысле «большой». Потому что на поляне потоптался великан – и совсем недавно, раз дымок от расслоившихся в труху и пепел поленьев еще вьется. Бежали спутники быстро и разом. Времени на сборы им не дали вышедшие к стоянке чудины и их шен-га.

Про свирепую чудь белоглазую и их верных слоноголовых великанов Варвара, конечно же, слышала. «Не ходи в тайгу, нарвешься на шен-гу!» Первая страшилка, которой пугают всех, кто идет за Градимирские горы и дальше на север, в тундру. Мол, бродят там чудины с глазами-бельмами, а страшней их только жуткие огроменные твари – твердолобые полулюди-полуслоны, сплошь поросшие шерстью, с клыкастыми длинными носами-руками и огромными кривыми бивнями. Сказки? Если бы!

Вот они, следы. Самые что ни на есть настоящие, и в снегу читаются отчетливо. Рядом виднеются отпечатки поменьше, но все равно раз в пять больше человеческих. Здоровенные ступни в обуви с плоской кожаной подошвой. Сколько же диких людей тут было? Пять… Семь… Похоже, восемь… Восемь чудинов и спутник-великан!

Да уж, не повезло проводникам! Так ведь не угадаешь, когда белоглазые в дозор выйдут: говорят, их отряды и днем, и ночью по меже шатаются. Тут либо пронесет, либо…

Варя тряхнула головой, собираясь с мыслями. Оставалось надеяться, что бывшие спутники окажутся достаточно прыткими и ловкими, чтобы спастись. Лес тут редкий, приближение чудинов, а тем более великана опытные таежники наверняка заметили, значит, вполне могли уцелеть, бросившись к спасительному Югрик-граду. С поляны-то убежали точно живыми и здоровыми. Кровь бы Варя приметила, на снегу она хорошо видна, а тут и следов борьбы не видать. Если кривая вывезет, успеют оторваться от преследователей. В глубь людских земель чудь не пойдет, заробеет.

А если не смогут уйти… Двинуться следом, попытаться помочь? А чем? Что она сможет сделать? Да ничего. Разве что разделит судьбу несчастных, угодив в брюхо таежным людоедам.

Похоже, тут, на этой поляне, их с проводниками дорожки расходятся, придется идти к Кущанским Воротам в одиночку. Неприятно, но ладно. Справимся! Один раз перевал преодолела – пройдешь и второй. Главное, времени не терять и отправляться сей же час, пока солнце еще высоко.

Чутье заставило девушку посмотреть в ту сторону, где скрылись проводники, и Варвара ошалело замерла. К ней торопились чудины и шен-га.

Те самые, следы которых она так внимательно только что рассматривала. Шли тихо, как настоящие охотники – не повернись она в их сторону, могла бы до последнего не увидеть! Даже великан высотой под пять саженей бочком и осторожно обходил деревья, ступая словно кошка, мягко и осторожно. И как ему подобное удавалось, с таким-то весом! Чудины, огромные, темные, обросшие, будто ходячие меховые холмы, со здоровенными топорами и толстыми копьями в мощных ручищах, крались, не сводя с нее белесых глаз. А когда поняли, что добыча их заметила, один что-то гортанно прокричал – и они рванули вперед, уже не скрываясь.

Сколько до них? Еще далеко, можно успеть! Варя стремительно сунула внутрь большого заплечного мешка кошель, набитый золотом, и малый мешок, с которым ходила ко Всемыслову кургану. Быстро застегнула вспомогательные лямки на животе, чтобы ноша не сильно болталась – и рванула в противоположную от чуди сторону, с толикой сожаления оставив на поляне любимую «рогатину».

* * *

«Клуша неповоротливая! Давай, вставай! Нечего отдыхать!»

Хотя чего себя ругать? Бегать по сугробам укутанной в многослойные одежки, да еще и со здоровенным заплечным мешком, задача не из простых. Споткнулась о спрятанный под снегом корень и растянулась, зарывшись лицом в колючий холод. Но не разлеживалась, мигом вскочила, продолжив бег.

Изо рта густыми облаками валил пар. В руке – свернутая верная коса-витеня. Правда, что с нее толку? Повеситься разве что. С чудью ей не справиться, какое там! Уродов много, они громадные, опытные воины, мало чем уступающие силой русским богатырям, да еще и на своей земле, где каждый кустик им знаком. Что уж говорить про жуткого шен-га? От него и на дереве не укрыться. Остается только бежать, пока хватит сил, а вот что делать дальше – совершенно не ясно!

Одно понятно, что дикие таежные жители не сумели догнать прытких проводников. Вернулись чудины по своим же следам на стоянку, в надежде чем-то разжиться, а на подходе заметили ее.

Что ж, проводникам повезло. А Ласке на этот раз – нет!

Девушка обернулась только единожды и увидела, что шен-га вырвался вперед, обогнав чудь. Страшилки не врали: он в самом деле напоминал человека со слоновьей головой, только был весь бурый и мохнатый, с космами в колтунах. Меж двух огромных, искривленных желтоватых бивней извивался толстый шерстистый хобот, и даже с такого расстояния Варя разглядела, что заканчивается он тремя жуткими когтистыми хватами. В маленьких для такой башки ушах поблескивали золотые серьги, на груди болтался странного вида доспех, похожий на скрепленные меж собой бревна, а из-под широкой лоскутной кожаной юбки виднелись толстые ножищи с круглыми ступнями. В руках шен-га держал дубину из цельного громадного ствола.

Темнокожие чудины по сравнению с ним казались карликами. Они тоже продолжали погоню, что-то угрожающе выкрикивая и рыча, но заметно отстали – ширина шага, видимо, сказывалась… Шен-га, позабыв о прежней кошачьей ловкости, неутомимо пёр напролом, снося встречающиеся на пути деревья, как тростинки, и, вторя чуди, время от времени издавал страшный трубный вой.

Больше Варя не оборачивалась.

Великан был медлителен, но и из девушки сейчас была та еще бегунья: в тяжелой одежде, да по снегу, пусть и не особо глубокому! Выходила эдакая полусонная погоня, будто улитка от улиток спасается. Для тихоходов все происходит невероятно быстро, усилия прилагают, стараются, а со стороны – животики надорвешь. В другое время Варя бы тоже посмеялась.

Но сейчас было не до смеха. Девушка понимала, что долго так бежать не сможет, не хватит сил, вес добытых в кургане сокровищ уже давал о себе знать. А вот чуди и сил, и выносливости не занимать – настигнут. И зачем им только такая добыча? Еды-то на зубок, не пожируешь… хотя из-за своих одежек она наверняка выглядит упитанной. Может, поэтому людоеды пустились за ней в погоню? Если догонят – в лучшем случае прибьют на месте. В худшем… о худшем не хотелось думать. Слухи о таежных дикарях ходили самые лютые.

Как назло, схорониться от чудищ было негде: земля тут плоская, как стол. Таежная осень – что зима, снег лег надолго, а тут еще и ясно, ни тебе метели, ни бурана. Редкий лес, пусть и спас от внезапного нападения, теперь играл против беглянки: только куцые кусты и спрятанные под снегом треклятые корни. Ни овражка, ни холма… холма!..

Курган! Эх, оказаться б сейчас у Всемысловой усыпальницы да спрятаться внутри! Чудь туда бы не пролезла, заскучала бы и рано или поздно ушла. Какая замечательная мысль, так и надо сделать!

Одна беда, Варя не представляла, где находится. Рванула с поляны наобум, виляя, как заяц, бездумно, поддавшись нахлынувшему страху. Страх-то прошел, а она по-прежнему несется, не разбирая дороги, не представляя, что впереди. «Невнимательность, нельзя таких промашек допускать», – решила Варвара, да только не время сейчас себя корить – выжить бы.

Опять вопли и крики за спиной… и ведь дыхания им не жалко! Что там она думала про неведомое? Мол, не увидев – как поймешь, что оно страшное? Ну вот, увидела… Сожрет ее это неведомое и не подавится! До чего обидно! Столько тягот пережить, дело справить, и вот так, по-глупому…

Крики сзади вдруг изменились. Из азартных они сначала стали удивленными, потом тревожными, затем злыми и наконец превратились в вопли боли. Показалось или в самом деле? Нет, все наяву, даже топот великана-слона становится тише.

Продолжая бег, Варвара все же позволила себе обернуться и невольно вскрикнула от удивления. Еще недавно нагонявший ее шен-га сейчас почему-то несся прочь, позабыв о выдыхающейся добыче. Рядом с ним драла пятки чудь… а меж деревьев мелькало что-то большое, бесцветное и какое-то… смазанное. Размытое. Глаз не поспевал, на бегу толком было не разобрать… но двигалось оно стремительно, от одного чудина к другому… И к кому метнется, тот падает – и больше не поднимается.

Хвала Белобогу, нежданная подмога, новый подарок судьбы. Ну и ладно, ну и хорошо! Пускай таежные обитатели промеж собой отношения выясняют, надо бежать дальше.

Все-таки везучая ты, Ласочка!

* * *

Вопли чудинов и вой великана давно затихли где-то далеко позади, а девушка все бежала – долго, пока несли ноги и хватало воздуха в груди. Лишь вконец обессилев, распаренная Варя почти рухнула в сугроб возле старой сосны, с трудом сняла заплечный мешок и, доставая флягу, едва не расхохоталась. И в этот раз спаслась!

Только все еще не представляет, где находится, и, главное, куда теперь, в какую сторону? Снова довериться чутью и понадеяться на везение? Уж на что Варя презирала всякие суеверия, но события последних дней волей-неволей заставляли поверить в удачу, впрочем, как говорят, на нее надейся, а сам не плошай. Головой думай да по сторонам смотри – справишься. Солнышко-то вон оно, по нему и пойдем на запад.

Утолив жажду, девушка запрокинула голову и, прижавшись взмокшим затылком к холодной коре, уставилась на скудную сосновую крону, сквозь которую просвечивала ясная синева. Тяжело дыша, прищурилась, всматриваясь… и снова улыбнулась. Так интересно: смотришь на ствол, вот так, прижавшись затылком, и словно наблюдаешь перевернутую дорогу в небеса. Пройтись бы по этой дорожке, ввысь, к облачкам… А что, отличная мысль! Поискать дерево повыше! С помощью верной витени можно вскарабкаться к самой кроне, а там осмотреться. Горы-то Градимирские в двух днях пути, их заснеженные пики всяко увидишь. К ним и надо идти. Только сперва малость отдохнуть, дух перевести, беготня всех сил лишила, во рту опять пересохло.

Продолжая пялиться в небо и выравнивая дыхание, Варя вновь подняла флягу и вдруг краем глаза заметила какое-то движение. Едва слышно скрипнул снег. Опустив сначала взгляд, а потом и голову, девушка растерянно замерла, не успев донести флягу до губ.

Прямо перед ней замер огромный – с лошадь – зверь. Подобные волки ей прежде не встречались. Вроде похож на обычного серого разбойника, но где вы видали эдаких громадин? С такой густой гривой на шее и холке, что южным львам-зверям завидно бы стало. С такой необъятной грудью. С такими мощными лапами. Смотри-ка, а космы за ушами в косички заплетены, спускаются с двух сторон от широкой головы да еще и поблескивают золотыми зажимами на кончиках. И шерсть серо-белая, блестящая, без буро-рыжих волчьих подпалин.

Из огня да в полымя. Спрашивается: где рогатина, когда она нужна? Нет, не брошенный на стоянке «рогалик» – обычный дорожный посох с обожженной вилкой на конце – а настоящая рогатина, охотничья…

Волк принюхивался и смотрел на девушку не мигая, опустив лобастую голову почти к земле, на уровень Вариных глаз. Морду и грудь зверя покрывала уже студенеющая на холоде ярко-красная кровь. Вид у хищника был, конечно, страшным… но отчего-то не слишком угрожающим, видать, потому что уши торчком стояли и он не скалился. И даже, похоже… улыбался? Что за диво такое?

– Доброго здоровия, – внезапно сказал волк и улегся напротив, скрестив перед собой широкие лапы и не спуская с Варвары глаз.

Он разговаривает! Губами не шевелит, просто пасть приоткрывает, а голос льется – приятный, глубокий, бархатистый… И слова произносит правильно, немного «окая», как раньше говаривали в новеградских землях… Да это же Первозверь! Из тех волшебных созданий, что жили в Белосветье со дня сотворения. Варина нянька утверждала, что все разумные говорящие звери повымирали, да выходит – не все!

– И… и тебе, – осипшим голосом проскрипела Варвара и покашляла, прочищая горло, – доброго здравия.

– Какими судьбами, красна девица, в такой глуши, так далеко от дому? – волк облизнулся.

Стараясь не показывать опаски, девушка медленно опустила флягу, мысленно оценивая случившееся. Окровавленное чудище не только умеет разговаривать, но и соображает отменно: несмотря на то, что Варвара одета, как богатая жительница севера, волк мигом определил в ней чужачку. Врать умному зверю смысла нет, уличит во лжи – будет только хуже. Пусть Первозверь и выглядит вполне благодушно, но он все же хищник и определенно мастак на раз головы откусывать. Теперь ясно, кто был той самой смазанной тенью, что давеча гонялась за чудью… И, судя по залитому кровью светло-серому меху, настиг он многих…

Варя ответила прямо:

– Да вот, с отрядом пришла, вещицу одну добыть в старом кургане. Тут неподалеку, знаешь?

Острые серые уши встали торчком, волк слегка склонил голову набок и снова облизнулся. В его левом ухе блеснула сквозь шерсть крупная золотая серьга.

– Ишь ты, храбрая. Курган тот все стороной обоходят. Даже я держусь подальше. Волхвы его возвели. Слыхала про таких?

– Да.

– Мудрецы были великие. Раз вход запечатали, на то была причина, и недобрая. Волхвы хорошими были, а место вот построили тревожное. Ужо и не знаю, зачем они так.

Высказавшись, волк вдруг уперся носом в сугроб и пополз в сторону, зарывая морду в снег, мотая головой и фыркая. Похоже, решил умыться.

– Давай помогу, волчок? – неожиданно для самой себя предложила Варя.

Зверь замер и поднял голову. Ставший розовым снег налип на длинные ресницы и на шерсть на морде – волк, моргая и облизываясь, уставился на Варю, и вид у него был до того потешным, что девушка невольно заулыбалась. Покопавшись в мешке, она достала одну из старых рубашек. Вот и снова тряпочка пригодится!

Набрав в ветошь снега, Варя медленно подошла к огромному собеседнику и принялась осторожно тереть окровавленный мех. Волк послушно сидел и терпел, только косился.

– Ты откуда родом? Здешний?

– Нет, – с явной неохотой ответил зверь, – раньше я по ту сторону гор жил.

– Так ты с Руси, – утвердилась в своих догадках Варя. – А сюда-то зачем, в глухомань стылую?

Волк вдруг отвернулся и ответил уклончиво:

– Были на то причины.

Варвара требовательно развернула его голову обратно, продолжая отчищать кровь. Расспросы она прекратила. Затянувшееся молчание прервал приунывший отчего-то волк.

– С давних пор тут живу. Пользу приношу. Русь стерегу на дальних подступах, не даю чуди шалить.

– А зачем тут сторожить? – искренне удивилась девушка. – Югрик отстроили – большой, крепкий. Да и Волотов Щит [7] есть, там покой Руси витязи хранят на перевалах. День и ночь стены охраняют, мышь не проскочит.

– Это смотря какая мышь, – невесело усмехнулся волк. – Коли тайга на Русь пойдет, поздно будет перевалы сторожить, не справятся витязи с таежной мощью. Надо здесь чудь покусывать, отгонять, не давать к рубежам приближаться. Югрик – крепкий-то крепкий, только один на много верст; случись что, не выстоит. Да и местных, живущих у гор, охоранять тоже надо. Детишки асилаковы человечину и сами жрут, и своим шеньга скармливают. Фу, фу, одним словом, нечисть немытая, чтоб им пусто было!

Варя повозила пропитавшуюся кровью рубашку в снегу, стараясь хоть чуть-чуть очистить ткань.

– Выходит, ты вот давешних, того… покусал? Их кровь с тебя смываю?

Волк снова фыркнул, а потом еще и громко чихнул.

– Фу, фу. Ну да, шестерых серорожих задрал. Двое сбежали. А лохматому нос его клыкастый прикусил, долго помнить будет. Ничего, угомонятся скоро, спокойная пора на меже близко. Зимой они редко из леса выходят.

– Тебя-то не ранили?

– Еще чего. Медленные они.

– Силен ты и отважен. В одиночку, да на таких опасных врагов, – задумчиво сказала Варя. – И ловок, раз ни один из них тебя ударить не успел…

Волку похвала пришлась по нраву – улыбнулся, обнажая здоровенные клыки и резцы, которые с такого близкого расстояния показались Варе и вовсе гигантскими. Стараясь не дрожать, она спросила:

– Слушай, а может, знаешь, мои-то как, сбежали?

– Ты про тех, что костер жгли? – с некоторым пренебрежением уточнил Первозверь и шевельнул лапой. – Да все с ними хорошо, успели удрать к Югрику. Я, по счастию, неподалеку обретался, услыхал вопли да великаний рев, вот и прибежал.

– Слава Белобогу, – тихо выдохнула Варя. – Опусти-ка голову, макушку протру как следует.

Волк послушно уронил голову в снег, прижал уши и снова замолчал, думая о чем-то своем, а Варя еще долго оттирала ему мех на лбу и затылке. Теперь было видно, что зверь отличался от обычных сородичей не только размерами и цветом шерсти, но и статью: тело у него оказалось намного длиннее… Вот ведь, нашла на что внимание обращать! Он разговаривать умеет и украшения дорогие носит, как его вообще можно с обычными волками сравнивать?..

– Ты один тут такой? Или в стае?

Волк недовольно дернул ухом.

– Не один, есть еще наши, помогают. У нас тут с чудью свои счеты… Но мы в стаи не сбиваемся, каждый сам по себе. Заведено так. Принято.

– Тяжко, наверное… Одиноко…

– Справляемся.

Он снова замолчал, часто задышал, вывалив розоватый язык и обдавая Варю клубами пара.

– Так-так. Кажись, готово, – девушка отошла и поджала губы, придирчиво рассматривая, что получилось.

Оттереть до конца не вышло – шерсть так и осталась розоватой, но по крайней мере сосульками не застынет, мешать не будет, да и волк теперь выглядит не так устрашающе.

– Спасибо, красна девица. Каково имя-то твое?

– Варварой называют. Можно просто Варей. Или Лаской.

– А я – Серый Волк. Можно просто – Серый. Или Волк.

Зверь потер морду лапой и опять уставился на собеседницу большими желто-карими глазами.

– Может, помочь тебе? – вдруг предложил он. – До Югрика довести? А то посинеешь скоро на морозе, вы же хлипкие такие, люди-то.

Варя улыбнулась и покачала головой, поднимая из снега заплечный мешок.

– Нет, спасибо, я к горам отправлюсь, к перевалу, а потом сразу – в Велигор. Проводников-то своих я уже не сыщу, так что времени терять не стану, рискну, одна пойду.

– Экая ты торопыга, – поднял темные брови Серый Волк.

– За мной водится, – согласилась Варя и в порыве откровенности добавила: – Опаздываю я, дружок. И так затянула, срок выходит. Людей подведу, если надолго задержусь. Судьба хорошего человека от меня зависит.

– Судьба, говоришь? – тихо переспросил Первозверь, задумавшись о чем-то своем.

Варя, крякнув, закинула мешок за плечи, оправила и затянула лямки, накинула на голову капюшон. Можно идти… если, конечно, Волк отпустит.

– А вот если объяснишь, как к горам выйти, – сказала она примолкшему зверю, – очень благодарна тебе буду, потому как на дерево лезть не придется.

В ответ Серый уселся, нависнув над девушкой, и решительно объявил:

– Вот что. Давай-ка я тебя до гор довезу. А там посмотрим.

– Да нет, что ты, я сама…

– Да вижу, что сама. Все сама, – заулыбался Волк, обнажая клыки, но не десны. – Сердечная ты, чую в тебе добро. И храбрая, пусть и обычный человек. Таким помогать – не в тягость. Садись на меня да держись крепче. Жаль, седла нет, да не беда. Если хорошенько загривок ухватишь, не упадешь.

– Седло? – растерянно спросила Варя.

– Да, – неохотно буркнул Волк, ложась на землю и вытягиваясь. – Было у меня снаряжение… когда-то… Давай, полезай.

Предложение оказалось неожиданным, но, признаться, своевременным. Варя устала, и неспешная поездка верхом казалась желанным отдыхом. Она на многих животных ездила, даже на южных, диковинных. Дело-то нехитрое – знай садись да держись покрепче, но прокатиться на спине Первозверя ей еще не доводилось. Вызовы она любила, потому и колебалась недолго.

– Спасибо тебе, Серый Волк.

– Рукавицы лучше сними, без них держаться удобней, – деловито посоветовал Первозверь. – И плат повыше подыми, а то все лицо обветришь.

И то верно. Затолкав рукавицы за пояс, Варвара схватилась за невероятно густую шерсть на загривке, залезла на крутой бок и устроилась на холке, крепко прижавшись коленями к волчьим плечам. Без варежек в самом деле было удобнее, а тепло, исходящее от зверя, грело руки. Тяжелый заплечный мешок тянул назад, но Варя быстро обрела равновесие и устроилась поудобней, склонившись к шее Первозверя.

– Уселась? – повернул к ней уши Волк, поднимаясь. – Крепко держишься, хорошо?

– Держусь.

И он побежал.

* * *

Неспешная поездка? Отдых? Какое там!

Только и знай, что прижимайся к загривку и до онемения цепляйся за густой мех. Все тело сковало судорогой, а перед глазами будто картинки замелькали: только что они были рядом с громадной сосной, но вот Варя моргнула – и они уже совсем в другом месте, средь пушистых елей. Еще раз моргнула – и лес вокруг уже опять совсем другой. Серый Волк мчался с такой скоростью, что, казалось, пожирал и расстояние, и время. В ушах свистел ветер, а под Варей двигалось, бугрилось и ходило ходуном мощное мускулистое тело Первозверя.

Скачка на Волке не шла ни в какое сравнение с размеренной поездкой на индейском слоне, не походила она ни на подергивающуюся качку верхом на верблюде, ни на галоп богатырского коня. Варя не могла понять, как у Серого это получается: он совершал прыжок, а спустя мгновение оказывался далеко впереди. При этом шел ровно и плавно, летел что птица: никакой тебе безумной тряски, только мерные рывки и плавные убаюкивающие движения вверх-вниз. И все равно платок сбился, навстречу бил упругий холодный ветер, пряча от него лицо, Варя прижалась к загривку… и снова удивилась! От Волка, гигантского дикого зверя, живущего в лесу, и не пахнет почти – лишь едва различимый запах мокрой шерсти чуешь. Какое же удивительное создание!

С каждым прыжком тайга вокруг редела, глянь – уже и край леса! Мелькнула внизу река, и вот они уже мчатся по открытой равнине прямо к предгорьям. Скачка заняла всего ничего, но они покрыли расстояние, что Варин отряд шел своим ходом два дня!

А впереди уже заснеженные холмы возле перевала! Серый Волк остановился и лег на снег, его бока мерно вздымались, из пасти вырывался белый пар.

– Ничего себе, – только и смогла выдохнуть Варвара. – Вот это поездочка!

– Дело нехитрое, – кивнул Волк, – привычное.

С ответом Варя замешкалась; в голове после удивительной скачки все спуталось, и она не знала, как благодарить зверя за помощь, как с ним прощаться, что напоследок говорить. Девушка дернулась, чтобы слезать, но Волк вдруг произнес:

– Слушай, раз уже сюда добежали, давай я и через перевал тебя перенесу? Силы есть. Мне не в тягость.

От такой щедрости у Вари перехватило дыхание, но обременять благородного зверя не хотелось.

– А как же твоя охрана рубежей? Дозор твой?

– То мой обет и мое решение, – фыркнул Волк. – Говорю же, спокойная пора близко. А за рубежи не переживай, и без меня охоронят, есть кому. И Югрик сторожат, и малые поселки, что люди на меже основали. Да и обернемся мигом, уж поверь.

– Верю, конечно… Спасибо тебе, Волчок, от души! – шепнула Варвара и не удержалась, погладила его между ушами.

Почувствовав прикосновение к макушке, Волк чуть заметно вздрогнул.

– Держись покрепче! – напомнил он и рванул вперед.

Только она успела натянуть платок под глаза, а вот уже вершина холма, еще один прыжок – и легко перемахнули сходившиеся вершинами валуны. Внизу и сбоку черной змеей завилась замерзающая речка – они помчались по едва приметной тропке на берегу, направляясь в глубь ущелья.

Варя едва не визжала от восторга. Она уже приноровилась к движениям волчьего тела и даже отваживалась смотреть вперед, меж ушей Первозверя. Стремительно сходились, расступались, а затем исчезали позади высоченные стены ущелья, проносились мимо заснеженные глыбы да валуны. Лоб жгло морозом, глаза слезились, но девушку настолько захватила скачка, что она не обращала на это никакого внимания.

Сколько они мчались? Да кто ж поймет? Солнце едва пошло на закат, окрашивая небо желтоватыми оттенками, а они уже остановились на нахоженной дороге неподалеку от каменной стены, из которой выпирала скала – в ее центре располагались высоченные железные двери, давшие название перевалу. Они добрались до Кущанских Ворот! Пройди сквозь них – и окажешься в Велигорской долине, в восточных землях Руси.

Из-за темнеющих в светлых стенах бойниц нависающая над дорогой скала походила на слегка скошенную гигантскую надвратную башню. Она считалась частью восточных укреплений Волотова Щита, и Варвара знала, что таких «башен» в Градимирских горах с десяток. Ворота же были саженей десять в высоту, а то и больше. Они закрывали проход через гору, и всякий человек, оказавшийся перед ними, чувствовал себя никчемной букашкой. Холодный небесный свет тускло блестел на древнем железе, темнил потеки ржавчины, отражался в великоградском солнце, вычеканенном на створках.

Стражники, с которыми Варя познакомилась накануне похода в тайгу, рассказывали, что Кущанские Ворота строили волоты, а когда пришло время ставить двери, то великаны и для простых людей вход предусмотрели, сделали в гигантских створках проход поменьше. Говорят, большие створки уже лет сто не открывали, только нижние, для путников, идущих через перевал. Такие же есть и со стороны Велигорской долины, в них упирается узкий, но крепкий мост, перекинутый над Волотовым Рвом от крепости русичей.

Варя хорошо помнила, как впервые увидела горные защитные сооружения Руси, как ахнула при виде врат. Помнила девушка и как шла по едва освещенному проходу внутри скалы-башни, крутя головой, стараясь получше рассмотреть обтесанные каменные стены и нависшие прямо под арочным высоким потолком галереи-заборолы [8], с которых стражники могли при случае расстрелять или угостить кипящим маслом незваных гостей.

Нет, Волку туда определенно нельзя, хорошо, что он остановился на почтительном от ворот расстоянии – караулившие подходы стражники не заметят. Варя поежилась и решительно сказала:

– Ну, все! Спасибо тебе, дружище! Службу ты мне сослужил немалую, даже не знаю, как тебя отблагодарить. Дальше-то мы с тобой не проедем, тут только через ворота, а русичи, охраняющие проход, тебя могут поранить. Уж не обижайся, но ты – волк.

Серый в ответ лишь хмыкнул и дернул ухом с серьгой.

– Эх, невеликого ты обо мне мнения, Варвара. Много есть способов пройти, уж поверь. Да и что мне эти ворота да стены? Как, думаешь, я с Руси-то сюда пришел? Через ворота? Разрешения у кого-то спрашивал? Держись!

Девушка едва успела снова ухватиться за волчьи космы, как Первозверь вдруг прыгнул куда-то налево, в сторону крутых слоистых утесов, что возвышались над дорогой и далеко впереди примыкали к оборонительной каменной стене. В это сложно было поверить, но Серый мчался почти отвесно ввысь, ловко, словно горный козел, прыгая с уступа на уступ, забираясь все выше и выше. Варвара еле сдерживала крик – и от восторга, и от ужаса, потому что несколько раз казалось, что Волк вот-вот оступится и сорвется. Но тот знал, что делает.

Внизу мелькнули припорошенные снегом покатые крыши обламов [9], встроенных прямо в горную породу. Раз-два – и они уже на широкой зубчатой стене, тянувшейся от одной сторожевой скалы к другой. К счастью, никого из стражи здесь не оказалось, а то крику было бы!..

После такого подъема передохнуть бы, прийти в себя, но у Первозверя были свои соображения, и он немедля ринулся вперед. Прыжком преодолел расстояние до противоположной стороны стены, оттолкнулся… и, не раздумывая, сиганул дальше. Варя не успела даже пискнуть: у нее засосало под ложечкой, а спустя мгновение перед глазами раскинулись просторы хвойной Велигорской долины, широкий и бездонный Волотов ров и стремительно приближающаяся земля.

Высота – с полверсты, не иначе. Волосы под капюшоном встали дыбом. Вот и все, им конец! И мокрого места от них не останется! Варя закрыла глаза и прижалась к спине Волка, слушая оглушающий вой ветра.

Тело Первозверя под ней будто бы вздрогнуло, потом девушка почувствовала упругий толчок, и шум затих, а ее саму обдало снегом. Варвара открыла глаза, подняла голову и недоверчиво огляделась. Волк, фыркая, стоял в глубоком снегу, а за ним в сугробах протянулась короткая колея от места, где они приземлились.

Зверь, как ни в чем не бывало, невозмутимо и ровно сопел, будто не летели они только что с огромной высоты навстречу погибели. А потом подергал ушами и опустился на землю, чтоб Варе было удобней спускаться. С трудом разжав закаменевшие пальцы, наездница начала слезать, позабыв о тяжелом заплечном мешке – потеряла равновесие, не удержалась и плюхнулась в снег, очумело вертя головой.

– Как?.. – спросила она усевшегося рядом Волка. – Как?..

– Мне высота нипочем, – невозмутимо пояснил Первозверь, – коли вижу, куда прыгать, вестимо. Прости, что такой долгой дорога вышла – чудью насытился, брюхо набил, неповоротлив слегка…

Не зная, что сказать, Варвара, открыв рот, таращилась в красивые волчьи глаза, что в свете уже заходящего солнца отливали цветом расплавленного золота. Видимо, Волк счел ошеломленное молчание особой похвалой, потому как вдруг засмущался, принялся переступать огромными лапами и оглядываться.

– Слушай, – наконец произнес он, – солнце заходит уже. Куда ты своим ходом, на ночь глядя? Раз уж я тебя сюда довез, давай, может, и до Велигора доброшу?.. Мне не в тягость.

Иной мир

– Да чтоб тебя, – раздраженно пробормотал Добрыня.

Бряхимов остался неведомо где – по ту сторону непроглядно густого, слабо светящегося тумана, колыхавшегося за спинами у троих русичей и алырской царицы. Прогалину, на краю которой они застыли с конями в поводу, тесно обступали дремучие заросли.

Лилово-синяя листва негромко шепталась с ветром, гулявшим в вершинах. Перекрикивались чужими голосами в чащобе птицы – то есть, на то, что это именно птицы, Добрыня очень надеялся. Пылали изумрудными огоньками меж метелок красной травы пышные головки незнакомых цветов, а над прогалиной и над лесом опрокинутой чашей нависало то, что заменяло этому миру небо.

Полукруглый, круто уходивший ввысь каменный свод, затянутый сизой дымкой.

В самой середине высоченного свода-купола сиял рыжий огненный шар – маленький, неподвижный. Жарил он вовсю. Воздух над поляной колебался, как знойным летом в полдень, а трава, разомлевшая под лучами этого странного, точно приклеенного к каменному небу солнца, пахла духмяно-терпко и тоже насквозь незнакомо. Бурушко потянулся к траве, чтобы ее обнюхать, и тут же из-под фыркнувших конских ноздрей, сверкая бирюзовыми надкрыльями, так и брызнули какие-то мелкие прыгуны-трескуны – здешние кузнечики, видать.

Всё вокруг сильно смахивало не то на сон, не то на причудливый растрепанно-пестрый морок. Казалось, потряси головой – и он рассеется без следа. Да только не бывает такого, чтобы один и тот же сон снился сразу четверым.

Вот, значит, какую вторую свою тайну берегли от всего Алырского царства Пров и Николай. И заодно с ними – царица Мадина, худы бы побрали ее бабьи хитрости!

Воевода знал, что при дворе князя Владимира поговаривают: мол, у Добрыни Никитича в жилах не кровь течет, а студеная вода, да еще зимним ледком прихваченная. Пока ее заставишь закипеть, с тебя семь потов сойдет. Но теперь великоградец с большим трудом пригасил в себе жарко вспыхнувшее желание припечатать супругу царя Прова парой-тройкой соленых богатырских словечек. Добрыня еще раз обернулся на золотистое марево, клубящееся, будто в распахнутых воротах, меж двух деревьев, из-под крон которых они вышли на прогалину. Перевел взгляд на товарищей.

У Терёшки вид был такой, словно под ноги парню громовая стрела ударила, а вот Василий Казимирович уже совладал с первой оторопью. Похлопывал, утихомиривая, всхрапывающего Серка по крутой шее и сверлил алырскую государыню тяжелым взглядом – похоже, тоже догадался, куда их занесло.

Алырка же, увидев, как на нее глядят богатыри, осталась на диво невозмутимой – такой выдержкой было впору восхититься. Разве что ресницы дрогнули да скулы слегка порозовели.

– Так. Ты в какие же игры с нами играть вздумала, Мадина Милонеговна? – взял быка за рога Добрыня. – Попросила, значит, мужу помочь – и словечком не обмолвилась, что его из подземного царства вызволять нужно?

У Терёшки, услыхавшего это, аж глаза расширились. Подземное царство! Чего-чего, но такого мальчишка из Мохового леса не ждал точно.

– Мы б тогда хоть изготовились к походу толком! – поддержал воеводу Казимирович. Вырвалось у него это запальчиво и резко. – Не ведая броду, в воду не лезут, а в драку дурняком – тем паче… А ты нам, государыня, знатную свинью подложила – не объяснила ничего да затащила в Иномирье, ровно слепых щенят!

Мадина вздернула подбородок. Как перед боем. Защищаться она настроилась до конца и достоинства царского ронять перед русичами не собиралась.

– Прости за обман, Добрыня Никитич, – ни единой капли раскаяния в негромком, но твердом и звонком голосе не было. – Но и меня пойми. Сам признайся: ты бы согласился Прову помочь, расскажи я всю правду?

– Слов своих я назад не беру, – отрубил, как мечом, воевода. – И на попятный бы не пошел, тут ты, государыня, сама себя перехитрила. Ну а врать тем, у кого помощи ищешь, совсем негоже. Обвела нас вокруг пальца и хочешь теперь, чтоб мы тебе доверяли?

– Я о муже своем пекусь да об Алыре! – красивое тонкое лицо вспыхнуло. – Вернуть Прова поскорее на трон вам с князем Владимиром не меньше моего надобно. Не так разве, господин посол?

– О долге своем я хорошо помню, – кое-как сдержал закипающее внутри бешенство Добрыня, – но так нам, Мадина Милонеговна, не поладить. Поворачиваем назад. Не будет у нас с тобой разговора дельного, пока не выложишь все начистоту. Ясно тебе?..

Ответить не на шутку разгневанному богатырю Мадина не успела. Громко заржал Бурушко, за ним – Серко, а русичи, все трое, так и замерли, где стояли.

Золотисто-янтарная завеса, мерцавшая меж двух сплетенных раскидистыми сучковатыми вершинами стволов, пошла крупной рябью. Точь-в-точь гладь омута на вечерней зорьке, куда с размаха швырнули камень. Побледнела. Задрожала, разбиваясь на искрящиеся осколки, – и разом погасла. Только ветер пригнул к земле траву и раскачал ветки деревьев-великанов, из-под корней которых выбегала на поляну стежка, плотно натоптанная конскими копытами.

Добрыня опомнился первым, и, сжав губы, развернулся к алырке. А ведь ушлая баба знала с самого начала, что сейчас случится, хорошо знала! Потому все и затеяла.

– Поздно, Добрыня Никитич, – подтвердила его догадку Мадина. Взгляд воеводы она встретила не сморгнув. – Врата волшебные всего дважды в сутки открываются, заклятие на них такое.

Глядя в дерзкие глаза царицы, богатырь внезапно понял, что, примирившись с неизбежным, начинает мало-помалу остывать, и сам себе удивился. Казалось бы, должен был, наоборот, еще сильнее распалиться, а вот поди ж ты… Деваться-то некуда, они союзники, а дело, ради которого великий князь отправил посольство в Бряхимов, важней всего. О нем и думать надобно.

– Хитро рассчитала, государыня, – сдвинул воевода густые брови. – А я-то гадал, почему ты нас точно в полночь в запретный сад потащила… Значит, пока в Алыре полдень не настанет, обратно не пройти?

– Нам – да. Свободно ходить через врата один только Николай может, с теми, кого с собой прихватит, – алырка уловила, что голос Добрыни стал помягче, и поняла: гроза если не вовсе миновала, то отдалилась. – У него талисман особый есть. Видели на нем браслет? С лиловыми камнями?

Добрыня кивнул. Широкое обручье белого золота, украшенное самоцветами, он заметил у деверя Мадины еще в тронном зале, когда тот куражился пред великоградскими послами. Воевода тогда еще немало подивился: ишь ты, как царь Гопон броские побрякушки любит…

– Такую красоту трудно не приметить. Не витязю впору, а купчихе-щеголихе, – с усмешкой отозвался русич. – Одного в толк не возьму: каким ветром Николая в Иномирье закинуло? Скрывался, что ли, от кого, а брат ему схорониться помог? Или разбойничью шайку сколотил да атаманствует?

– Бери выше, Добрыня Никитич, – невесело усмехнулась в ответ алырка. – Он тут царем сидит.

Побратимы переглянулись, а Казимирович опять тихо присвистнул.

Царь Пров и царь Николай, значит. Высоконько же взлетели бесшабашные близнецы-богатыри из села Большие Вилы.

Зря Добрыня давал себе зарок ничему в Алыре больше не удивляться. Открытия дивные, которые одно за другим обрушивались на великоградцев после приезда в Бряхимов, заканчиваться ни в какую не желали.

– Все чудней и чудней. Объясняй-ка всё по порядку, государыня, – решительно потребовал Никитич. – Да без утайки, хватит уверток.

Мадина прикусила губу – Добрыня уже подметил эту ее привычку. Сорвала и размяла травяной колосок, досадливо отерла испачканные буро-красным соком пальцы о полу плаща, подергала серебряную застежку, скреплявшую его у горла. Рядом с могучими и плечистыми богатырями она сейчас выглядела совсем девчонкой.

– Всё за полгода до смерти отца началось, – царица не то вздрогнула, не то поежилась. – Пров коня в саду проминал, проехал меж двумя дубами – и оказался на этой вот поляне… Про рощу, на месте которой наш царский сад насадили, старики много всякого рассказывают. Дескать, еще до войны с Кощеем Поганым в ней люди пропадали. Меня, маленькую, нянька этими байками часто стращала, чтоб не бегала я в сад за яблоками без спроса. Над рассказчиками смеялись, а вышло, что никакие это не выдумки… Мой муженек-сорвиголова и начни сюда тайком наведываться.

– В одиночку? – только и смог переспросить Добрыня. – То ли дурень, то ли храбрец отчаянный он у тебя, Мадина Милонеговна… а может, и то и другое. А ты сама-то отчего батюшку не упредила, что в саду у вас вход в Иномирье? Это ведь не шутки, мало ли что отсюда вылезти могло.

– Отец хворал уже, – глухо отозвалась Мадина. – Сердцем сильно мучился, с постели не вставал… Лекари мне признались, что до Зимнего Солнцеворота не доживет, побоялась я его добить этаким-то подарком. А уж сколько умоляла Прова: не суйся в эти врата, не буди Лихо, пока спит тихо… Не послушался. Ну, и угодил в беду… в плен к одной ведьме. Она здешним царством крутила как хотела, народ вконец запугала, а тех, кто вызов ей бросал, в камень обращала.

– Так тут люди живут? Не нечисть? – вырвалось у Терёшки, жадно ловившего каждое Мадинино слово.

– Пров как-то помянул, что здесь всего четыре больших города, а сама держава – чуть поменьше Алыра. И да, жители здешние – люди. Говорят по-нашему, да и имена те же, что у нас в Славии, – припомнила Мадина и продолжила, опустив глаза: – Ну, словом, прознал Николай, что с братом беда. У них ведь с Провом сабли не простые, заговоренные. Если один из братьев тяжко ранен окажется или околдован, у другого на клинке тотчас ржавчина проступит. А если на Ту-Сторону уйдет – кровь… Вот и примчался Николай в Бряхимов… Его за Прова приняли, он спорить не стал, сперва не до того было, потом понял, что так проще… Нахальство, не зря говорят – второе счастье, никому во дворце и в разум не пришло, что это не государев зять. И мне тоже…

Скулы у алырки снова залились жарким румянцем.

– Значит, выдал себя Николай за Прова, – сжалился над рассказчицей Добрыня, – и выведал у тебя про Иномирье. Ведьму одолел, брата спас, а местные его на престол усадили.

– Подданные души в паршивце не чают, – криво улыбнулась Мадина. – Как же – храбрец-богатырь, освободитель! Царский род-то незадолго до того прервался, наследников не осталось… К слову, моего деверька тут тоже не Николаем, а Гопоном кличут, вы уж про то не забудьте. И что чужак он, местным неведомо. Единственный, кто обормота раскусил, – дворцовый чародей, Остромиром его звать. Николай у него вызнал, что путь в Белосветье закрылся сто с лишним лет назад, а про врата здесь лишь царской семье известно было. Да еще придворным волшебникам и самым ближним государевым боярам.

– Как же тогда Пров этим путем пройти сумел? – подозрительно сощурился Василий. – Темнишь ты опять чего-то, Мадина Милонеговна.

– Деду последнего здешнего царя предсказали, что придет, мол, срок – и врата сами со стороны Белосветья заново отворятся. Но не перед кем попало, а лишь перед витязем отважным с богатырской кровью, – в голосе царицы колко звякнули льдинки. – Там еще про канун испытаний великих чего-то говорилось, про бурю какую-то… в общем, хватало тумана да красивых словес, как ведуны любят. Остромир и решил, что богатырь из предсказания – Николай. Братцы даже от него скрыть умудрились, что их двое.

Что ж, о том, что было дальше, можно пока не расспрашивать, главное понятно: начали новоявленные цари развлекаться. Выдавать себя перед подданными друг за дружку да головы честному люду морочить.

Великоградец окинул цепким взглядом сине-лиловую чащу, темнеющую на другом краю луговины. Место для засады – лучше не придумаешь. Деревья теснятся друг к другу сплошным частоколом, густой подлесок – из высокого, в человеческий рост, кустарника, видно оттуда прогалину, ровно на ладони. Проще простого расставить между стволами дозорных с луками, чтобы брать на прицел всякого, кто вывалится из золотистого ниоткуда… но теперь понятно, почему нет охраны. Прову Николай верит как себе, пусть нынче братья и рассорились, а о том, что врата ожили, в этом мире никто, получается, не знает, кроме придворного чародея. Так ли уж он силен в волшбе – вилами по воде писано, и с ведьмой вон не справился, и братья его на кривых объехали. Но, по всему судя, чародей этот – человек неболтливый да своему царю-богатырю преданный.

– Выходит, и нам лучше помалкивать, что мы из Белосветья явились, – воевода потер лоб, уже успевший взмокнуть под околышем шапки. – Хоть об этом ты нас упредила, государыня… и то хлеб.

– Пров меня сюда никогда не брал, говорила ведь я, – отбила выпад Мадина. – Какие здесь порядки да обычаи, мне эти два ветрогона тоже не шибко рассказывали, а что дело нас ждет опасное, разве я утаила? Прова нелегко освободить, может и до боя дойти. Ну а что до прочих опасностей… Муженек мой с Николаем без малого семь лет друг к дружке шастают, как через дыру в плетне – и до сих пор целехоньки!

«Злится, – Бурушко согнал ударом хвоста у себя с крупа сразу двух жирных багрянокрылых слепней и дернул ушами, косясь на алырку. – Копытом бьет. Но плохого тебе не хочет».

– Мы тоже не робкого десятка, твое величество, – колючек в Мадининых словах воевода решил не замечать. Настроение людей опытные дивокони читают превосходно, так что царица не лукавила. – Где твоего мужа братец его любимый держит, тебе ведомо? У себя в стольном городе, в детинце?

– Он же сказал: «Пров у меня сидит», – напомнила алырка. – От врат до Кремнева – столицы здешней – вроде бы рукой подать, но дороги я не знаю. Только и слышала от них обоих, что как пройдешь сквозь завесу, в заповедном лесу окажешься. А лес тот – царское владение, для всех прочих доступ в него строго-настрого запрещен.

– Они что, караулы вкруг леса выставили? – усмехнулся Василий, но в голосе побратима слышалась тревога.

– Не знаю, – честно ответила царица.

– Добро. Тогда мешкать не будем. Если столица недалече, то к ней тракт наезженный должен вести. Выберемся из чащи, там и разберемся, куда дальше, – решил Никитич. – А как само-то это подземное царство называется? Чтобы нам впросак не попасть?

– Синекряжье, – негромко отозвалась Мадина, снова вскидывая голову и всматриваясь в очертания далеких лазоревых холмов, горбящихся над неоглядным лесным морем.

* * *

Когда выдаются у воинов передышки меж ратными трудами да походами, заполняет их всяк по-своему. Кто-то охотой тешится, кто-то – веселыми пирами. Добрыня нелюдимом никогда не был и не чурался ни того, ни другого. Но товарищи по дружине знали, что больше всего Никитичу по сердцу проводить досуг или на борбище, где он оттачивает рукопашные ухватки, или за книгой. Читать богатырь любил запойно: и о диковинах чужедальних земель, и о свычаях и обычаях народов, там живущих, и, само собой, о битвах, что гремели в Белосветье в стародавние времена. А однажды ему в руки попала растрепанная толстая книжища, написанная каким-то чародеем еще при князе Радогоре. Рассказывалось там про чудеса Иномирья.

Проглотил ее воевода влет, за ночь, засидевшись над пухлым томом аж до предрассветных петухов. Тогда-то и появилась у Добрыни тайная мечта, в которой он даже лучшим друзьям не признавался: эх, вот бы самому заглянуть за грань, отделяющую родной мир от других миров Карколиста! Шагнуть на их тропы, прикоснуться к их тайнам, увидеть небеса, где сияют разноцветной алмазной обнизью нездешние звезды…

Лет с тех пор пролетело уже изрядно. Никитич немало постранствовал и по Славии, и по дорогам Рубежных государств, диковинного повидал – на десятерых бы хватило, но в Иномирье его не забрасывало ни разу. И всё же, несмотря на то что с годами эту мечту заслонили совсем иные думы, беспокойства да заботы, где-то в дальнем уголке богатырского сердца упрямо теплился ее огонек.

Однако ведуны и прорицатели недаром остерегают: поосторожней с тем заветным, о чем втайне мечтается. Оно ведь ненароком да совсем не ко времени может и сбыться!

Всю правоту этих слов Добрыня Никитич понял до конца, лишь когда они потеряли проложенную Николаем и Провом через лес тропу. А ведь сперва казалось, что с узкой, но наезженной дорожки не сбиться даже с завязанными глазами. Однако чем дальше набитая в пышном синем мху подковами богатырских коней стежка уводила отряд, тем больше она выписывала петель. То почти пропадала в зарослях, то перекрещивалась с выбегающими из кустарника звериными тропами, то ныряла в топкие низинки, то снова карабкалась в гору.

Далеко ли до опушки, Мадина не знала, но на всем пути русичам ни разу не попалось на глаза примет того, что в эту глухомань наведывается кто-то, кроме близнецов. Ни следов старых порубок, ни проплешин охотничьих кострищ под деревьями, ни затесей на стволах, какие оставляет топор бортника [10] или смолокура [11].

Дважды приходилось поворачивать и искать дорогу в чаще заново. А перебравшись через темноводный ручей, берега которого густо поросли голубой осокой, все четверо скоро поняли, что где-то на развилке, за бродом, с тропы сошли. Ровно кто взял и смотал стежку в клубок, из-под самых ног ее выдернув.

Воеводу ничуть не удивило бы, окажись, что так оно и есть. Доверенный придворный волшебник Николая и правда мог зачаровать путь к поляне с вратами. Нарочно для того, чтобы дорога выкидывала подобные шутки с незваными гостями, которым в эту заповедную глушь соваться не положено.

– А говорят, в таких местах сама Тьма правит, – вдруг подал голос непривычно молчаливый Терёшка, – и Чернобоговы твари кишмя кишат…

Отчаянный мальчишка уже доказал великоградцам, что храбрости ему не занимать, но воевода понимал, почему у парня душа не на месте. Байки о подземных царствах ходят на Руси одна другой страшней. Баснословнее разве лишь слухи о Проклятых Землях, огражденных от всего остального Белосветья Калеными горами и огненными реками.

– В корневых мирах Карколиста так и есть, парень, но от нас они далеко. Ты с подземными царствами их не путай, – объяснил сыну Охотника Добрыня, припомнив читанное когда-то. – В Иномирье немало мест, куда из Белосветья волшебными тропами попасть можно. Есть и такие вот, как это, вроде пещер каменных огромных. Оттого их подземными царствами и прозвали. В одних люди живут, в других – диволюды, но худов и бедаков в них не чаще встретишь, чем у нас. Хотя чудес всяких хватает.

– А я еще слыхал, будто все подземные царства отчего-то мелкие, – вставил Казимирович. – Иные даже, если не врут, гонец в сапогах-скороходах за час вокруг обежит.

– Коли с пути не собьется, – буркнул Добрыня. – Ладно, едем напрямик. Где-нибудь в опушку да упремся.

Выход был не из лучших. Близнецы, нечего и сомневаться, проторили самый короткий и надежный путь до Кремнева, а они, кружа наугад по лесу, невесть сколько времени потеряют. Да вот выбирать уже не приходилось. Оставалось запоминать подвернувшиеся по дороге приметы, чтобы хоть как-то держать направление, – и положиться на удачу.

Охотниками побратимы считали себя опытными. Тропить запутанный звериный след и ночевать у костра на подстилке из елового лапника обоим приходилось не раз и не два. Терёшка – тот и вовсе вырос в глухом лесном селе, а тесную дружбу с чащобными духами водил с малолетства. Будь этот лес обычным лесом да знай русичи хоть примерно, в какой стороне ближний край опушки, дорогу они сыскали бы без труда. По мху на стволах, по муравьиным кучам, южные скаты у которых пологие, по пятнам на березовой коре, ведь их с северной стороны ствола больше, по гущине веток на деревьях, а главное – по солнцу. Оно, если день стоит ясный, для заплутавшего в чащобе человека самый надежный проводник.

Но здесь, в странном и чужом мире, где светило висело в каменном небе недвижно, точно гвоздями приколоченное, сторон света не было. Ни севера, ни юга, ни востока, ни запада, обитатели Синекряжья наверняка и слов-то таких не знали. Как и слов «закат» и «восход». Да и здешний лес не походил ни на что хотя бы мало-мальски Добрыне знакомое.

Залитые солнцем поляны и прогалины просто ошарашивали диким буйством красок – оно без жалости било по глазам, непривычным к такому кричащему пестроцветью. Отдыхал взгляд лишь там, где лес густел, смыкаясь над головой ветвями, и где лучи, пробивавшиеся золотыми копьями сквозь чащобный полог, синеватого сумрака почти не рассеивали. Воеводе в какой уже раз вспомнилась Черная пуща, по которой его отряд вот так же недавно плутал. Только здесь к небу тянулись не обомшелые вековые ели, а неведомые русичам деревья высотой с добрую колокольню и толщиной в четыре-пять обхватов. Бугристая кора одних отливала на солнце темной малахитовой зеленью, других – кованым серебром.

Опирались лесные исполины на узловатые корни, по могучим стволам, покрытым наплывами кроваво-алого и бурого лишайника, карабкались цепкие плети чего-то похожего на дикий виноград с кружевными иссиня-черными листьями. А листва самих этих деревьев была бирюзовой и пурпурно-лиловой.

– Небылица, а не лес, – пробормотал Василий, когда, объехав очередной овражек-водомоину, заросший елочками белесо-розового хвоща, они остановились поправить вьюки. – Никитич, ты глянь: это мухоморы, что ли? Я такие только во сне один раз с похмелья видел, после жбана медовухи.

Грибов с изумрудными шляпками, усеянными белым крапом, которые Казимирович недолго думая обозвал мухоморами, во мху пестрели целые хороводы. С древесных стволов и пней свисали гроздья крупных багровых трутовиков, в ложбинах темнели заросли перистого папоротника – высокого, по стремена, раскидистого и, разумеется, разноцветного. Колючий спутанный подлесок сетями оплетала паутина, а кое-где меж корней и кочек жирно поблескивали лужицы стоячей воды.

– Может, мне на дерево залезть? – раздался сзади голос Терёшки. – Авось опушку увижу.

– Не вздумай! – прикрикнул воевода. – Глянь, сучья покрепче вон аж где начинаются. Сорвешься – костей не соберешь.

Резко заклекотав и шумно захлопав крыльями, тяжело взлетела из папоротников почти перед самой мордой Бурушки птица, похожая на тетерева, с круто выгнутым хвостом и грудью в светлых пестринах. В листве стайками перепархивали, пересвистывались и переругивались мелкие пичуги. Сновали по стволам и в гуще веток какие-то шустрые любопытные зверушки вроде белок – людей они не очень-то боялись, но и разглядеть себя до поры не давали. Пока одна не спрыгнула на сучок пониже – и не уронила, зазевавшись, в мох прямо к ногам Терёшки пупырчатый зеленый орех. Отряд аж остановился, уставившись в четыре пары человечьих глаз на иномирное диво.

Ушки с кисточками, потешная лобастенькая мордашка, выгнутая горбиком спина, задорно задранный хвост-щетка – будто бы и впрямь белка. Только вот не шерстка покрывала тельце невиданного зверька, а колючие иголки. Сплошь. Солнце падало сквозь прорехи в листве отвесно, целым пучком лучей, и было хорошо видно, что на спине, лапках и пузе иглы дымчато-голубые, коротенькие, а на хвосте и кончиках настороженных ушей – темно-синие, тонкие да длинные, с Добрынин палец.

Терёшка подобрал орех с земли, протянул на ладони зверушке и не удержался, негромко и ласково засвистел, ее подманивая. Та испуганно цокнула, пискнула, встопорщила дыбом иголки на загривке и мигом взлетела по стволу. А потом долго с возмущением что-то лопотала-тараторила вслед отряду, поблескивая с ветки глазами-пуговками.

– Сердитый какой белкоёж, – засмеялся Терёшка. – Ну, успокойся, будет тебе браниться! Не съел я твой орешек, вон, на пень положил!

– Как ты сказал? – фыркнул Василий. – «Белкоёж»? А ведь в точку!

– Так он и есть. В колючках весь, да еще в синих… Ох, Миленку бы сюда, – озорная улыбка на лице сына Охотника при воспоминании об оставленной в Бряхимове подружке враз потеплела. – То-то бы на это чудо подивилась!

Хватало в здешних дебрях и непуганого зверья куда как крупнее. Дважды на пути попались ямки свежих, но уже наполнившихся водой следов – по виду не то турьих, не то зубриных. Один раз – заплывшая смолой метка на стволе от чьей-то внушительной когтистой лапы, содравшей с дерева широкие полосы коры. А когда спускались с конями в поводу с неведомо какого по счету косогора, в кустах мелькнули ветвистые рога, широкие как лопаты, и пятнистый черно-белый бок.

Запахи в этом причудливом лесу тоже были диковинными. Под пологом чащи висела давящая влажная духота, но в нос било вовсе не древесной гнилью и не острой грибной прелью. Воздух хотелось смаковать, словно старое хмельное вино.

– До чего дивно-то пахнет, – не выдержала первой изумленная Мадина. – Только чем, не пойму.

Разобрать, что за незнакомый, нежно-сладкий и чуть терпковато-пряный аромат исходит от земли, мха и лесной подстилки, у Добрыни тоже не получалось. На губах и в горле ощущался тонкий привкус сразу и меда, и каких-то неведомых не то цветов, не то душистых смол, и чего-то напоминающего драгоценное розовое масло, которое в Великоград привозят торговцы из южных краев… Дышишь всей грудью – и не надышишься.

– Дух, ровно в богатой лавке с благовониями заморскими, – соглашаясь с царицей, хмыкнул Василий.

Но чудеса чудесами, а путь через лес легче не делался. Всё чаще попадались овраги и болотца, которые приходилось огибать, к разгоряченным потным лицам тучами липла надсадно зудящая мошкара. Кони богатырей едва успевали охлестывать себя хвостами по искусанным крупам.

– Это не комары, это упыри какие-то, – шипел Казимирович, размазывая ладонью у себя по лбу насосавшихся кровопийц.

Плащи Добрыня и его спутники давно сняли и сложили в седельные сумки. Терёшка не утерпел – послал к худам комарье, пробормотав: «Нате, ешьте!», и расстегнул домотканый полукафтан. Тяжелее всех приходилось Мадине, но держалась она на удивление стойко. На жару, духоту и гнус не жаловалась, а когда Добрыня спрашивал, не подсадить ли ее в седло, заверяла: «Невмоготу станет – скажу».

– Здесь, видать, сейчас лето – вон как солнце печет, – предположил Терёшка. Парнишка шел рядом с Василием у левого стремени Серка, впереди вела Гнедка под уздцы Мадина, а возглавлял отряд Добрыня. – А у нас дома через четыре дня Осенний Солнцеворот праздновать будут…

– Николай рассказывал, ни осени, ни зимы со снегом и морозами тут не бывает, – отозвалась алырка. – Облетят деревья, зарядят на пару месяцев дожди без перерыва – вот и вся зима.

– Живут же люди, – присвистнул Василий. Не понять – одобрительно или совсем наоборот. – А откуда дожди берутся, если небо каменное?

– Это как в бане, – бросил Добрыня через плечо. – Чем жарче пару поддашь, тем сильнее с потолка закапает.

– Эх, в баню я бы сейчас сходить не отказался. А потом – на боковую, – мечтательно протянул Казимирович. – Худ его знает, что со мной творится такое. И прошли-то всего ничего, а на мне как будто неделю без передыху дрова возили да кнутом погоняли.

Побратим, как всегда, балагурил, но воевода шутки не поддержал – нахмурился. С ним творилось ровно то же самое, и Добрыню эти странности начинали беспокоить.

Хоть дорога через чащу и оказалась трудной, им с Василием к походным трудностям было не привыкать. Оттого Добрыня и не мог взять в толк, почему на него с каждой верстой всё ощутимее наваливается усталость. Откуда она вдруг взялась? Мышцы как-то разом вязко налились свинцом, стальная кольчуга начала давить на плечи, а богатырь ее вес и за тяжесть-то никогда не считал. Тело под броней, кожаным подкольчужником и льняной сорочкой противно взмокло, по лбу ползли капли пота. Чувствовал воевода себя так, точно из боя вышел, намахавшись мечом до красных кругов в глазах.

Хворь какая неведомая на зуб чужаков пробует? Может, укусы местного комарья ядовитые? Навряд ли, Мадина бы несомненно об этом знала. Да и пили по дороге лишь из своих баклажек, наполненных колодезной водой еще в Бряхимове. К тому же не ощущал себя Добрыня занедужившим. Вымотавшимся крепко невесть с чего – и только. Ни озноб воеводу не тряс, ни кости не ломило, как бывает при лихоманке. Или это так им обоим до сих пор аукается переход через врата меж мирами?

«Я тоже устал, – передернув ушами, отозвался Бурушко. – Будто давно не пил и долго скакал».

– Тоже? – теперь воевода забеспокоился уже всерьез. Для идущего шагом и налегке дивоконя путь сквозь чащобу был и вовсе сущим пустяком, а на дорогу богатыри лошадей напоили. – Сильно устал, дружок?

«Не очень. Ты – больше, – конь с тревогой скосил на хозяина темный, навыкате, глаз. – Но это плохо. Непонятно».

Воевода был полностью согласен. Вот только такой пакости им в придачу и не хватало.

– Терёшка, ты как? – окликнул Добрыня. – Передохнуть, часом, не хочешь?

– Да нет покуда, – прихлопнув у себя на шее комара, удивленно заверил сын Охотника. – Я по лесу ходить привычный.

Нет, он не врал и не хорохорился. Ничего в голосе легконогого парнишки не выдавало, что тот устал сверх меры. А ведь и у Терёшки, отлично помнил воевода, лицо перекосилось от неожиданного приступа головокружения и дурноты, когда они шагнули в золотой туман.

Никитич нахмурился, протягивая руку, чтобы потрепать Бурушку по блестящей от пота холке. Худ побери, а не в том ли дело, что Синекряжье – мир, насквозь чужой и для богатырей из Белосветья, и для дивоконей? Не зря в песнях поется, что силу богатырям сама Мать – сыра земля дает. Помогает в трудный час своим детям и оберегает своих защитников. А сейчас они с Василием от родного дома далеко, и пуповина эта оборвалась, вот силы у обоих сразу и убыло, и у богатырских коней тоже… Значит, тут и в серьезном бою, где роздыха не дают и не просят, им с Казимировичем наверняка придется несладко… и раны дольше затягиваться будут, коли на шальную стрелу или на вражеский клинок нарвешься.

Препогано выходит, если он угадал. Придется себя беречь, осмотрительнее быть и под удар зря не подставляться. Помирать им с побратимом не просто рановато – никак нельзя. А еще надо бы потом спросить у Мадины, не сетовали ли на усталость муж с деверем. Подозревал Добрыня, что про Синекряжье алырка знает больше, чем рассказала. Не из того теста слеплены Пров да Николай, чтобы перед такой красоткой ну совсем уж не хвастаться местными диковинами и подарков ей отсюда не таскать.

Но коли влез в драку, шишки считать поздно. Остановить войну с Баканским царством можно, лишь вытащив Прова из Иномирья. И управиться надо поскорее, покуда Николай в Бряхимове не сообразил, куда подевались его невестка и посол князя Владимира.

Упорно не давало Добрыне покоя и еще одно. Окружала отряд дикая глушь, а между тем по пути совсем не встречалось ни упавших деревьев, подточенных старостью, гнилью и короедами, ни завалов бурелома. Правда, пни, торчавшие на месте сломанных когда-то ветром стволов, то и дело попадались. Густо поросшие грибами и синим войлоком мха, странные какие-то, оплывшие, будто свечные огарки.

Не выворотни и не поваленные стволы. Именно пни.

В Черной пуще было так же. А вдруг, неровен час, у этого заповедного леса тоже есть свой хранитель, такой же грозный, как пущевик, с которым русичи едва-едва разошлись миром?

Добрыня с чувством пожелал себе мысленно типуна на язык. Свести близкое знакомство еще и со здешними чащобными страхами, накликав ненароком с ними встречу, воеводе точно не хотелось.

– Никитич, а вдруг это духи лесные с нами, чужаками, шуточки шутят? – опять вступил в разговор Василий. Побратим, не иначе, тоже Черную пущу вспомнил. – И с пути сбили, и усталость вон напустили… Может, леший местный чудит?

Терёшка остановился. Повел плечами, поправляя за спиной ремни котомки. Рыжие брови над темно-голубыми, с раскосинкой глазами нахмурились.

– Да не похоже. Пуганые они какие-то, лесожители здешние, – серьезно сказал парень. – Не надивлюсь, почему так. Лес-то ими и правда кишит – и кущаниками, и ягодниками, и моховиками… Не такие они, как у нас, конечно, но сутью схожи да норовом. Чую я их, а на глаза бедолаги не показываются, прячутся. То ли нас боятся, то ли кого-то еще.

* * *

Наконец, ведя цепочкой под уздцы лошадей, отряд выбрался из зарослей, и деревья впереди малость поредели. Между кронами снова появились просветы. Ковер мха сменился стелющимся по земле серебристым кустарничком, похожим на вереск, и купами лиловатой травы. Кое-где начали попадаться россыпи гранитных валунов и торчащие между ними, как столбы, невысокие скалы-останцы.

– Никитич, ты посмотри! – выдохнул Василий, задрав голову.

Пробираясь под пестрым пологом леса, они и не заметили, как сиявший в каменном небе шар изменил цвет. Из рыжего стал тускло-желтым и на глазах продолжал бледнеть. Потускнела и матовая дымка, затягивавшая небесный купол, – над чащей сгущался вечер.

– Оно что, и солнце, и луна сразу? – охнул Терёшка, не сводя глаз с висящего у них над головами светила.

Всю дорогу от прогалины с вратами парень выглядел так, будто в ожившую сказку угодил и немалую цену дал бы, лишь бы она подольше не кончалась. Вот и сейчас ошеломление и восторг на веснушчатом лице сияли так неприкрыто, что Добрыня с трудом спрятал улыбку в бороде.

Воевода, будь его воля, и сам бы, как мальчишка, радовался каждому новому чуду, встречающемуся по дороге. Чистосердечно и без оглядки. Терёшка жалел, что они с собой Миленку не взяли, а великоградец то и дело ловил себя на мысли: вот бы тут, в этом сказочном разноцветном лесу, хоть на минутку вместе с ними оказалась Настя… Ахнула бы ведь, глазищи любимые синие так бы и загорелись, и тоже прошептала бы, сжав его руку в своей: «Ровно сплю, Добрынюшка, и мне всё это снится…» Почему он такой невезучий, а? Сбылось то, что раз в жизни случается, да и то с одним человеком на тысячу, попал нежданно-негаданно в подземное царство, но времени нет, чтоб на здешние диковины всласть надивиться. Добраться бы до Кремнева, прочее – побоку.

А чудеса вокруг продолжались. Шар солнца-луны сделался совсем уж бледно-пепельным. Посвежело, заблестела в траве и на листьях роса, из чащи потянуло сырым холодком. Завозился беспокойно ветер в вершинах, плотнее сгустились тени под деревьями. Смолкли дневные птицы, в чащобе пробудились ночные. Изменились запахи, которыми дышали заросли, – стали еще слаще, крепче и гуще. Лес накрыли зыбкие серебряно-жемчужные сумерки, но темнота прийти им на смену почему-то всё не спешила.

– На белую ночь похоже, какие летом в Поморских землях стоят, – подивился Казимирович. – Настоящей-то ночи тут не бывает, что ли?

– Хорошо бы, – Добрыня отвел с дороги шипастую ветку, норовящую хлестнуть по лицу. – Привал до утра разбивать – оно нам никак не с руки.

Непривычная усталость, навалившаяся на воеводу, не проходила, словно богатырь осушил ненароком пару полных ковшей чар-воды, которая силы отнимает. Василий перестал подбадривать спутников шуточками, Терёшка тоже всё чаще утирал рукавом лицо, Мадина начала через два шага на третий спотыкаться на корнях и кочках. И вот тут впереди, в зарослях, блеснул очередной ручей. Вытекал он из узкой балочки, над которой копился белесый туман. Берега, усеянные скальными обломками, поросли буйнотравьем и кое-где высокими кустами с темно-синими листьями. Сам ручей оказался говорливым и быстрым, прозрачная вода звонко шумела на галечных перекатах.

– Про водицу местную ты, государыня, ничего плохого не слыхала? – повернулся к Мадине воевода. – Пить ее без опаски можно?

– Пров говорил, вода здесь хорошая, – устало кивнула та.

– Добро. Напоим коней и баклаги в дорогу наполним, – решил великоградец.

Лошади, которых они с Василием осторожно свели к ручью по склону, припали к воде охотно и жадно. Добрыня тоже наклонился – и, набрав полные пригоршни, с наслаждением ополоснул лицо. На вкус вода, свежая, прохладная и чистая, чуть заметно отдавала сладостью.

Терёшка с Мадиной, прихватив оплетенные берестой дорожные баклажки, прошли чуть вверх по берегу. Заросли там подступали к самому ручью, нависая над перекатом.

– Смотрите!

На громкий вскрик алырки, в котором звучало совершенно девчоночье изумление, побратимы обернулись разом, уже готовые схватиться за оружие. И оба так и застыли на месте.

Зрелище того стоило. Околдовывающее – иначе не назовешь.

Они раскрывались на кустах в темной гуще листьев, один за другим – крупные цветки со светящимися лепестками. Каждый окруженный перламутрово-радужным сиянием венчик, похожий на резную чашу водяной лилии, был величиной почти с ладонь. Упругие плотные лепестки расправлялись медленно, как бы нехотя, а когда туго скрученный удлиненный бутон, точно с усилием выдохнув, распахивался, из него вылетало легкое облачко серебряной пыльцы – тоже слабо светящейся.

Цветков-огоньков на кустах зажигалось всё больше, а над берегом ручья поплыл сильный, почти осязаемый дурманящий аромат. Не то ландышем-молодильником отзывающийся, не то чубушником, приправленный еще чем-то травянистым, чуть вяжущим. От этого запаха замирало и щемило в груди, сладко кружилась голова.

– Ну и ну… – восхищенно цокнул языком Василий.

Богатыри не выдержали – подошли, чтобы разглядеть диковинные цветы поближе. Алырская царица стояла рядом с кустом, который окутывало дрожащее радужное мерцание, и лицо у нее было счастливо-завороженным. Точь-в-точь как у деревенской девчушки, прилипшей к ярмарочному лотку с расписными свистульками и тряпичными куклами-лелешками.

– И мой муженек про такую красоту молчал… – пробормотала Мадина.

Царица подалась к кусту, чтобы притянуть к себе ветку и понюхать светящийся цветок, и воевода ее остановить не успел. Не успел этого сделать и Василий. Терёшка, стоявший к алырке ближе, опередил их – первым перехватил и резко оттолкнул в сторону Мадинину руку, занесенную над цветком. Парнем двигало чутье… оно не подвело.

Тонкая и острая зазубренная игла, покрытая липким соком, выметнулась из середины венчика молниеносно. Терёшка ойкнул. Тут же, следом, со свистом вылетел из ножен меч Добрыни – сверкнул булат, и отсеченная ветка, на которой огоньком пылал хищный цветок, упала в траву. По лепесткам пробежала дрожь, точно они были живыми и страх как не хотели умирать. Их сияние померкло, сделалось из нежно-перламутрового тусклым, а потом и вовсе угасло.

– Ты как, парень? – Добрыне было не до царицы, отшатнувшейся от куста, как от клацнувшего ядовитыми клыками упыря. – Ужалило?

– Да ничего… будто шершень тяпнул, – мальчишка, морщась от боли, вытащил из ранки шип и вымученно улыбнулся.

На коже чуть выше правого запястья выступило всего несколько капель крови, но вокруг уже вздувалась опухоль.

– Ну-ка сядь, – увиденное Добрыне очень не понравилось, однако говорил воевода спокойно и уверенно. – Василий, живо поищи в седельных сумках тряпицу какую-нибудь.

– У меня есть, – Мадина протянула богатырю, склонившемуся над Терёшкой, вышитый платок.

Руки у нее тряслись.

Добрыня в виноватые женские глаза даже не взглянул и с треском разорвал платок пополам. Сноровисто перетянул парнишке руку, наложив выше ранки тугую давящую повязку. Второй кусок ткани намочил в ручье и прижал к распухающему запястью, всей душой надеясь, что холод снимет отек. И что одним отеком дело и кончится.

– Я же не знала… Я не нарочно… – губы у Мадины тоже дрожали. – Больно, парень?

– Пустое… Совсем… малость, – сидевший на траве Терёшка поднял голову. Он отчего-то щурился, часто моргал, глядя словно сквозь алырку, и это воеводе не понравилось еще больше. – А почему… темно так… разом стало?..

Добрыня осторожно развернул лицо парня ладонями к себе. Зрачки у того резко сузились – увидев это, великоградец испугался уже не на шутку. На лбу и висках Терёшки проступила испарина, губы заметно посинели. Говорил он с трудом, отрывисто и задышливо.

– Вася, пособи-ка. Вот так, пусть он спиной на тебя обопрется, – велел воевода, торопливо расстегивая на мальчишке ворот рубахи. – Дать попить, парень?

– Нет. Мутит… что-то, – выдохнул сын Охотника и вдруг сухо, рвано закашлялся. А когда прошел приступ, прошептал, жадно глотая воздух ртом: – Дышать… тяжко… В груди давит…

* * *

Яд действовал стремительно. К тяжелой одышке, мучительному кашлю и тошноте прибавились судороги, волнами пробегавшие по телу. Дышал бледный, как снятое молоко, Терёшка надсадно, со свистом и клекотом, в углах синих губ пузырилась пена, раненое запястье распухло. Сперва парень еще был в полусознании и даже, когда чуть отпускало, пытался храбриться, шепча, что вот сейчас встанет. Потом начался бред. Сын Охотника бормотал что-то бессвязное еле шевелящимися губами, хрипел, тянулся здоровой рукой к ножу на поясе.

Помочь богатыри ему не могли ничем. Ну, поддержать под плечи, чтобы хоть как-то облегчить дыхание, когда скручивал кашель. Ну, лицо обмыть… Из Великограда Добрыня захватил с собой в дорогу снадобья, что помогают от укусов ядовитой нечисти, но подчистую извел их на Яромира, когда тому досталось в Моховом лесу от зубов болотников. Да и неведомо еще, насколько полегчало бы от этих зелий Терёшке – яд-то иномирный.

Во дворце у Гопона Первого, то бишь Прова, может статься, разобрались бы, как поднять парня, но путь в Бряхимов был сейчас для отряда закрыт. А Терёшка мог даже здешнего утра не дождаться. Бедолага, впавший в забытье, и глаз-то уже не открывал. Тут нужен был местный лекарь, знающий толк в отравах и противоядиях… или чародей.

Добрыня не раз видел, что такое вздутые, почерневшие раны от отравленных стрел змеевичей. Багровые от жара скулы и искусанные губы Баламута у воеводы тоже до сих пор стояли перед глазами. Но о таких ядах, как тот, что свалил Терёшку, побратимы не слыхали никогда.

– Чем мне вам пособить? – уже раз в пятый негромко спросила Мадина, наклоняясь над неподвижным Терёшкой, чья голова лежала у Василия на коленях.

– Да чем ты тут поможешь, государыня… – отмахнулся от нее Казимирович, обтирая парню лоб и подбородок мокрой тряпкой.

Добрыня вновь вгляделся в синюшно-бледное, пугающе заострившееся мальчишечье лицо. Разогнулся, бросил взгляд на мерцавший над верхушками деревьев шар луны-солнца и поблагодарил про себя Белобога за то, что ночи в этих краях такие светлые.

– Сами мы ему не пособим. Надо из леса выбираться и у местных помощи искать. А ты, Мадина Милонеговна, не тяни руки больше без спросу никуда, – прозвучало это у воеводы жестко, как приказ. Вроде бы не к месту прозвучало, но непутевую дуреху стоило вразумить сразу, и желательно накрепко. – Своими очами теперь видишь: по Иномирью шляться – не в садочке прогуливаться… Не прибавляй нам хлопот.

Мадина в ответ только поджала губы, и воеводу это устроило: не спорит – и то ладно.

Терёшка даже не шелохнулся, лишь сдавленно застонал, когда Добрыня поднял его на руки и бережно устроил в седле Серка впереди Казимировича. Так устраивают в седлах раненых, если нельзя или не из чего сладить в походе конные носилки. В себя парень не приходил, дышал по-прежнему часто и неровно, с тяжелыми хрипами, и сердце билось слабо… Но главное – билось.

Двигаться решили берегом ручья, вниз по течению. Лес дальше вроде бы выглядел чуть посветлее, и побратимы приободрились: может, опушка уже близко? Там больше надежды кого-нибудь встретить. Да и вода текучая рано или поздно к людям выведет.

Ехали молча и сосредоточенно, на разговоры не отвлекаясь. По сторонам глядели в оба еще зорче, стараясь подальше объезжать заросли, в ветвях которых призрачно мерцали коварные цветки-огоньки.

Ручей стал шире, а за излучиной навстречу попалась звериная тропа, сбегающая к водопою по усыпанному пестрыми валунами береговому откосу. Развилку, где с ней пересекалась еще одна выбитая в подлеске стежка, первым углядел в папоротнике остроглазый Василий.

– Тропка-то эта, левая, кажись, плотнее утоптана, – окликнул он побратима. – Проверь-ка, Никитич.

Соскочив с седла и осмотрев развилку, Добрыня с первого взгляда увидал, что Казимирович не ошибся. Стежку, по всему, протоптали не олени с кабанами. Вскоре из чащи, куда она убегала, потянуло запахом печного дыма, перебившим сырые и сладкие запахи леса. Первыми дым почуяли заржавшие и забеспокоившиеся кони. Потом – люди. А большую круглую поляну, на которую выехал по тропинке отряд, трава покрывала, еще не виданная Добрыней и его спутниками. Черноватая, низенькая, редкая, с проплешинами и словно изрядно вытоптанная.

Дым поднимался над кровлей избы, стоявшей посреди поляны. Высокий подклет, резное крылечко, приветливо светившиеся оконца, переплеты которых затягивали вставки из слюды, – такую легко представить во дворе боярской усадьбы, но никак не в дикой лесной глухомани. Над крыльцом возвышалась островерхая шатровая крыша. Оконные наличники, ставни и причелины [12] тесаной кровли пестро раскрашены, охлупень [13] увенчан причудливым коньком-башенкой. Деревянные полотенца кровельных подзоров [14] тоже богато украшала резьба – тонкая, кружевная, узорчатая. Только вот всю эту красоту неведомые хозяева давненько не подновляли. То, как обветшала снаружи избушка, кидалось в глаза уже издали. Крыльцо и высокая труба у конька покосились, ставни покривились, краска и на них, и на крыше потускнела и местами облезла. По нижним венцам густо пополз лишайник, испятнав разводами потемневшие бревна. Деревянные чешуйки-лемехи, устилавшие крышу, кое-где почернели, тронутые гнилью.

– Уж не лесовик ли тут живет? – без тени обычной усмешки предположил Василий.

– Или колдун какой, – подалась вперед в седле Мадина, с подозрением разглядывая лесные хоромы.

Удивляло, что рядом с избой не виднелось никаких построек. Ни коровника, ни конюшни, ни амбара, ни сенного сарая. Даже собака, когда они выехали на поляну, из-под крыльца не забрехала.

Серко нерешительно переступил с ноги на ногу и опять коротко и тревожно заржал. Бурушко чутко повел ушами и прижал их к голове. Воевода огладил напряженную потную шею коня и ощутил, как по ней пробежала дрожь.

«Мне тут не нравится, – великоградец едва ли не кожей чувствовал, как не доверяет Бурушко этому месту. Как хочется коню объехать, будь его воля, поляну с избой десятой дорогой. – Тут совсем странно. Душно. Плохо».

– Опасность чуешь? – быстро уточнил Добрыня. – В избе? Или поблизости?

«Не знаю. Не пойму, – конь мотнул гривой и зазвенел уздечкой. – Само место плохое. Давит».

Снова с хрипом застонал Терёшка, которого поддерживал в седле, прижимая к себе, Казимирович. И воевода разом отбросил сомнения. Багника бояться – на болото не ходить. Несмотря на беспокойство дивоконей, избушка не выглядела зловещей, а парень того и гляди умрет у них с Василием прямо на руках. Вон, весь уже снеговой, смотреть страшно.

– Ничего. Нас тоже просто так с кашей не съешь, – Добрыня послал коленом Бурушку вперед и коротко бросил побратиму: – Будь наготове, Вася.

Конь седоку подчинился, пусть и нехотя. Захрустела под стальными подковами чахлая черная травка, неожиданно оказавшаяся ломкой, как тонкое стекло. Бурушко, дернув ноздрями, с отвращением захрапел, а у Добрыни вдруг промелькнуло в голове: что-то про такие поляны с такой травой, будто обугленной и в стекло спекшейся, он когда-то от кого-то слышал. Или читал где-то… в той самой книге о диковинах Иномирья, что ли?.. Но тут заскрипела дверь избы, и воевода эту мысль из головы выбросил, так и не додумав.

Молодке, показавшейся на крыльце, на вид было примерно столько же лет, сколько и Мадине – не больше двадцати пяти. Казимирович про таких любил говорить: «Есть за что подержаться». Статная, ладно сбитая, волосы убраны под нарядно вышитую бисером кичку, какие носят замужние женщины.

При виде суровых незнакомцев в кольчугах, при оружии и верхом на громадных богатырских конях, молодка ахнула и застыла в дверях, прижав руки к пышной груди.

– Здрава будь, красавица, – приветливо обратился к ней Добрыня. – Прости, коли напугали. Мы в столицу едем, по государеву делу, да заплутали в вашем лесу и с пути сбились. А с парнем нашим вон беда стряслась, лекарь ему нужен или знахарь.

Незнакомка и сама уже поняла, что с мальчишкой неладно. Лицо ее вмиг смягчилось, стало участливо-обеспокоенным, и она торопливо сбежала с крыльца.

Одета хозяйка избы была не затрапезно и с достатком. А еще Добрыне бросилось в глаза, что тяжелые серьги и височные кольца на незнакомке – серебряные. Ну, хоть не нечисть, не оборотень, уже радость.

– Ох ты, горюшко какое! – голос у молодки был грудным, глубоким, теплым и сразу располагающим к себе, как и звучавшее в нем сочувствие. – Что с ним? Ранило или хворь какая приключилась?

– Цветок его ужалил, – хмуро пояснил Василий. – Светящийся, с иглой ядовитой внутри.

– Вот оно что, – молодка снова изменилась в лице. – Вы, видать, издалече, раз про кусты эти поганые не знаете? Мы их так и зовем – жа́льцами. Сходите скорей с коней да заносите его в избу, добры молодцы. И ты, красна девица, – поправила она сама себя, обращаясь к Мадине, которую, видать, сначала сочла юношей, – не стесняйся, будь как дома.

Бурушко недовольно заржал и даже попытался прихватить Добрыню зубами за голенище сапога, когда тот спешивался, но воевода, успевший быстро переглянуться с Василием, решение уже принял. Даже если изба – разбойничье логово, а внутри поджидает с десяток головорезов, на кону стоит жизнь Терёшки. Вдвоем с побратимом, коли что, они с любыми лиходеями справятся. Да и не походит молодая хозяйка ни на пособницу татей, ни на лесную ведьму. Колдунья, балующаяся черной волшбой, серебро вряд ли наденет.

Добрыня осторожно принял у Василия с рук на руки лежавшего в тяжелом забытьи Терёшку и понес в дом. Рассохшиеся и щелястые ступени крыльца жалобно заскрипели и заходили ходуном под сапогами, когда богатырь поднимался вслед за хозяйкой. Перебрать крыльцо у избы давно уже не мешало.

Лошадей путники оставили под окнами. Коновязи нигде рядом с домом побратимы не заметили, да и надежнее так.

Запах сдобных пирогов и горячих наваристых щей встретил их еще с порога, в опрятных и чистеньких полутемных сенях. Жилая горница, отделенная от сеней второй дверью, которую молодка поспешно распахнула перед Добрыней, была большой, заботливо прибранной и уютной. Хоть и обветшала изба, в неряшестве хозяева не жили. Доски пола выскоблены дочиста и отливают янтарем. У входа – свежевыбеленная, расписанная малиновыми и синими розанами печь, устье которой обращено в сторону от двери, к дальней стене. Длинный стол, скамьи и лавки вдоль стен – все в резных узорах, наводящих на мысли о печатных пряниках. На столе – нарядная скатерть с кистями, в углу у двери – два ярко разрисованных тяжелых сундука, в другом углу – прялка.

В кованом светце горела лучина. Добрыня заметил посреди горницы крышку лаза в подпол с тяжелым железным кольцом, а у печи – лесенку-всход, что вела то ли в верхние горенки, то ли на чердак.

– Сюда, – молодка откинула с широкой лавки рядом с окном цветастое покрывало, поправила под ним набитый шерстью тюфяк и взбила в изголовье подушку.

Она всё делала ловко и споро. Богатыри с Мадиной и опомниться не успели, а незнакомка, отстранив в сторону попытавшегося ей помочь Василия, осторожно расстегнула на Терёшке пояс с отцовским ножом и топориком, стянула с уложенного на лавку мальчишки полукафтан и отнесла всё это в угол, на сундук. Отвела со лба парня потемневшую от пота прядь рыжих волос, жалостливо покачала головой и через мгновение уже гремела у печи ухватом, вытаскивая чугунок с кипятком.

– Как тебя величать, хозяйка? – спросил Добрыня.

– Премилой, – отозвалась молодка.

Казимирович, даром что места себе не находил от беспокойства за Терёшку, невольно чуть улыбнулся в усы, услышав ответ, – и задержал взгляд на пышном стане и крутых бедрах орудовавшей у печи хозяйки. Имя ей и в самом деле очень шло. Курносая, синеглазая и румяная, Премила была какой-то удивительно уютно-домашней. Лицо округлое, приятно полноватое, губы пухлые и сочные, будто спелая малина, на щеках – ямочки. Ярко-голубой сарафан, белоснежная вышитая рубаха и сине-красная короткая душегрейка с оборками тоже ее красили. От смуглой тонкостанной алырки, кареглазой и с косами цвета воронова крыла, молодка из лесной избы отличалась, точно светлое, согретое ласковым солнышком летнее утро от тревожных осенних сумерек.

А сама Премила как будто нарочно обернулась к Мадине:

– Будь ласкова, девица, – принеси мне еще и холодной воды. Кадушка в сенях, а кувшин рядом.

На просьбу алырка откликнулась мигом и без возражений, но соболиные брови насупила. Ну еще бы! Лесная отшельница, сама того не зная, царицей помыкает – нахмуришься тут; к тому же Добрыня видел: на Премилу Мадина посматривает с недоверием.

Великоградец и сам остерегался безоговорочно хозяйке доверять. Обжегшись на кипящем молоке, приучишься дуть и на воду, а он в бытность безбородым дурнем-юнцом однажды поддался чарам вот таких же невинных с виду очей-озер. Что из того вышло, до сих пор вспоминать гадко и тошно. Однако никаких примет того, что попал отряд в разбойничий притон или в гости к ведьме, углядеть русич не мог, как ни старался. Правда, под потолком и у печи висели пучки сухих трав и кореньев – от них, примешиваясь к наполнявшему горницу вкусному духу, исходил острый резковатый запах. Но над притолокой, над окнами и по углам были начертаны красной краской обережные руны, и это воеводу немного успокоило. Хотя то, что их повсюду столько, выглядело странновато. Может, в дом к знахарке попали? Хорошо бы…

– Жа́льцы эти, будь они неладны, в лесу у нас расплодились так, что добрым людям от них прохода не стало, – посетовала Премила. – Муж мой с утра как раз пошел со здешним лешим договариваться, чтобы тот мерзость эту приструнил. Да задерживается что-то, беспокоюсь за него уже…

Она успела накрошить в глиняную крынку два пучка сушившихся под матицей [15] трав, залить кипятком, укутать крынку полотенцем, поставить настаиваться и теперь накладывала Терёшке на распухшую руку какую-то черную и жирную, как деготь, мазь из обливного зеленого горшочка. Его, завязанный тряпицей, Премила попросила Казимировича снять с полки над печью.

– А кто у тебя муж, хозяйка? – не удержался Василий.

– Царский лесничий. Лес-то этот, знаете, небось, – царево владение. Три года назад царь Гопон мужа моего на эту должность поставил, с тех пор тут и живем. Вдвоем. Женаты уже четвертый год, а вот деток все нет и нет… Да вы сядьте, витязи, устали, чай, в дороге.

Молодка кивнула Добрыне на скамейку у стола – тяжелую, сколоченную из светлого дерева, похожего на дуб.

– Видать, нелегко в лесу приходится? – спросил великоградец, следя за тем, как лесничиха перевязывает Терёшке руку куском чистого холста. – У вас, смотрю, в хозяйстве даже скотины нет?

– Лошадь у мужа есть, да он ее у соседей на хуторе держит. Там же мы и молоко берем, и яйца. Огород у нас – на вырубке, за ручьем, – охотно объяснила Премила. – А скотину тут не заведешь. У вас кони ведь беспокоились, когда вы к избе подъехали?

– Было дело, – настороженно кивнул воевода.

– И недаром. Про ведьму-лису слыхивали чай?

– А кто ж не слыхивал?

Премила явно говорила о колдунье, обратившей семь лет назад Прова в камень. Что ж, сойти за уроженцев Синекряжья, где про эту Чернобогову прислужницу ведомо всем от мала до велика, у богатырей с царицей, похоже, получилось.

– Вот она, злыдня, хозяйкой этой избы и была, – огорошила меж тем гостей лесничиха. – Частенько сюда наведывалась, ворожбу здесь творила втайне от чужих глаз. Остатки чар и посейчас в округе держатся, не выветрятся никак. Для людей оно не опасно, но скот, лошади да собаки чуют и тревожатся. А после того, как царь Гопон ведьму одолел, дом этот долго пустым стоял. Пока государь нам с мужем его не пожаловал…

– Отчаянные вы, коли не боитесь в таком недобром месте жить, – сдвинул брови Василий.

– Эх, милок, так против царской воли не попрешь… Ну да ничего, живем… Вон, у нас и руны везде нанесены охранные. А изба еще хорошая, чего ей зря пустовать? – Премила принялась раскутывать горшок, где заваривались травы. – Только всё никак у мужа руки не дойдут ее снаружи подновить. Уж больно дел у него по лесной части много.

Подозрения насчет приветливой да разговорчивой молодой лесничихи у воеводы наконец улеглись, а вот жгучая тревога за Терёшку становилась всё крепче. Грудь у неподвижно вытянувшегося на лавке мальчишки еле вздымалась, и воевода боялся: еще чуть-чуть, и дышать сын Охотника перестанет совсем. Живчик на шее едва прощупывался. А когда Премила попросила Добрыню запалить еще одну лучину, поднесла к лицу парня и оттянула ему сначала одно, а потом второе веко, у Терёшки даже не дрогнули зрачки, сузившиеся, как черные точки.

– Давно ужалило-то его? – спросила лесничиха, процеживая в расписную глиняную кружку травяной настой из крынки.

– С час назад, – прикинул воевода. – Чуть больше даже.

Кружка в руках Премилы дрогнула. Молодка, озадаченно нахмурившись, так и уставилась на Терёшку.

– И он еще жив?.. – удивленно пробормотала хозяйка.

* * *

Товарищи по дружине считали Василия Казимировича зубоскалом и балагуром, сам же богатырь твердо верил: беды да напасти шарахаются от тех, кто их встречает широкой усмешкой, а не кислой рожей. Но сейчас великоградцу хотелось до хруста сжимать кулаки, когда он глядел на Терёшку. Степняцкие скулы, доставшиеся мальчишке от матери-южанки, проступили на истаявшем лице еще резче, виски запали, под закрытыми глазами – чернота… Эх, Вася, чего они стоят, твоя силища да острый меч, если не можешь ты хорошего парня от смерти заслонить?

Знал бы, даже не подпустил Мадину к тому подлому кусту! Оттащил бы за шкирку, не посмотрев, что царица. Визгу наверняка было бы на весь лес, зато не лежал бы смельчак и умница Терёшка без памяти пластом, и не тянула костлявая к нему стылые лапы…

Напоить сына Охотника зельем, приготовленным Премилой, кое-как удалось. Казимирович разжал Терёшке стиснутые зубы ножом, а лесничиха сумела влить мальчишке в горло несколько ложек теплого, горько пахнущего бурого настоя. Хоть и с немалым трудом. Когда молодка склонилась над парнем и начала над ним хлопотать, Терёшка вдруг захрипел и дернулся, опять выгнувшись в судороге. Голова запрокинулась и заметалась из стороны в сторону на промокшей от пота подушке. Едва у Премилы ложку из рук не выбил, а половина зелья выплеснулась у парня вместе с кашлем изо рта.

– Всё, что могла, я сделала, витязи. Парнишка ваш крепкий, первый раз вижу, чтобы яд жальцев так долго с человеком совладать не мог. Но сама я не справлюсь, – словно бы извинилась лесничиха. – Я ведь не лекарка. Так, от матушки переняла кое-что… Кому-то из вас надобно к нашим соседям на хутор съездить. Дед у них – умелый знахарь, многим помог, кого эта напасть едва не сгубила. А не случится старика дома, снадобья нужные его сноха даст, она в них разбирается…

Василий так и взвился со скамьи, чуть ее не опрокинув. Но, встретившись взглядом с жестким прищуром зеленых глаз побратима, стоявшего у Терёшки в изголовье, тут же понял: этого права Добрыня никому не уступит.

– Поеду я, – воевода тряхнул головой, отбрасывая со лба прядь темно-русых волос. – Только дорогу укажи, хозяйка.

Хмурая складка, залегшая над его переносицей, стала резче. Верный признак того, что переспорить не выйдет, проще гору каменную голыми руками своротить в одиночку. Горы, правда, поблизости не имелось, а тропка к хутору начиналась на другом краю поляны, прямо за домом.

– Смотри, никуда с нее не сворачивай, витязь. Заплутать у нас легче легкого. Там, дальше, овраг будет, тропа как раз вдоль него ведет. Потом выедешь на старую просеку, а за ней и хутор, – объяснила лесничиха.

– Добро, – отозвался воевода, поправляя на себе пояс с мечом. И уже с порога, нагибаясь в дверях, чтобы не задеть головой притолоку, коротко кивнул Василию с Мадиной: – Обернусь быстро. Даст Белобог, и самого знахаря привезу.

– Дай Белобог… – тихо повторила Мадина, когда за Добрыней и вышедшей его проводить Премилой затворилась дверь в сени. Покосилась вслед лесничихе и прибавила еще тише: – Не нравится она мне.

– Кто? Хозяйка? – удивился Казимирович. – Отчего же? Баба добрая, душевная.

– Такая душевная, что, того и гляди, на мед изойдет. А вы, два дурня с глазами маслеными, перед этой растетёхой [16] и растаяли, – слова алырки прозвучали неожиданно зло. – И травами этими вонючими несет у нее на всю избу так, что у меня аж виски разболелись…

Василий с недоумением пожал плечами. Запах трав, сушившихся в горнице, вонючим богатырю вовсе не казался. Горьковатый, слегка терпкий, примерно так растертая в ладонях степная полынь пахнет. И чего это царица взъелась?.. Может, ревнует? Мужа-то своего непутевого она крепко любит, но такая своенравная гордячка наверняка привыкла, что ее краса да высокий род должны всем встречным-поперечным головы кружить…

В сенях послышались шаги, и на пороге появилась Премила. Подошла к постели Терёшки, опять вздохнула и покачала головой.

– Не убивайся так, витязь, – участливо и тепло произнесла она. – Вон как извелся, даже с лица почернел. И старшой ваш весь за парнишку сердцем изболелся, хоть виду и не подает… Я же говорю: малец крепкий, есть надежда, что выдюжит. Давай-ка пока на стол соберу. Беду куском пирога не зажуешь, но вам силы надобны. Благо я к приходу мужа настряпала разного, все свеженькое да горячее еще, с пылу с жару.

Духом из печи, откуда принялась хозяйка вытаскивать наготовленное, потянуло таким, что Казимирович не выдержал, громко сглотнул набежавшую слюну. Хоть и стало великоградцу нестерпимо стыдно за себя, обжору. Что греха таить: поесть богатырь любил. Да что там, все вояки не прочь как следует брюхо себе набить, но Василий обычно ел за троих, за что еще юнцом получил от товарищей прозвище Обжирало. Кличка, правда, не прижилась, но про страсть Василия к еде в дружине знали все.

На столе тем временем появились и румяный пирог, накрытый вышитым рушником, и томленая в расписной глиняной плошке пшенная каша, залитая скворчащей сметаной с яйцами, и дымящийся горшок щей.

– Ты особо на ее стряпню не налегай, – шепнула Василию Мадина. – Осторожней будь.

Сама она за стол так и не села, отговорилась тем, что есть, мол, не хочется.

Богатырь лишь хмыкнул. Ясное дело, Мадина никак не может себя простить за то, что случилось с Терёшкой, с того и к хозяйке, ни в чем не виноватой, на пустом месте цепляется… Но заподозрить в добросердечной и радушной лесничихе отравительницу – это уж ни в какие ворота!

Обижать Премилу отказом Василию было неловко – от всей души ведь угощает, так что долго чиниться он не стал. Устроившись за столом, пододвинул к себе наполненную до краев миску. Зачерпнул первую ложку горячих, подернутых золотым жирком мясных щей с капустой, подул, отправил в рот… и убедился: готовит лесничиха так, что язык, гляди, невзначай проглотишь. Первая же ложка разбудила в нем лютый волчий голод, такой, словно Казимирович три дня не едал. А когда Василий откромсал себе поджаристый ломоть пышного, сочащегося маслом сдобного пирога-рыбника, то со стыдом понял, что от стола его уже за уши не оттащить. Пока не сметет хотя бы половину того, что выставлено.

– Уму помрачение, какая ты стряпуха знатная, хозяюшка, – пробормотал русич с набитым ртом. – Повезло твоему мужу.

На Мадину, украдкой делающую ему предупреждающие знаки, богатырь уже внимания не обращал. Совладать с собой он не мог, уплетая за обе щеки наготовленные лесничихой разносолы. Миску после щей чуть не вылизал, пирог мигом уполовинил, а когда перешел к рассыпчатой подрумяненной каше, Премила дважды накладывала гостю с горкой добавки. Да еще из сеней, куда ненадолго выходила, пока великоградец расправлялся с пирогом, принесла свежего творога и туесок с медом. Этим заедкам Казимирович тоже воздал должное.

– Молочка налить? – спросила Василия довольная хозяйка, когда тот наконец отвалился от стола. – Топленого?

– Можно, – крякнул Казимирович, тряхнув русыми кудрями и подкрутив усы.

Богатырь и сам не заметил, как его разморило. Бывает такое после сытной еды, в сон клонит. Или виновата во всем непонятная усталость, что навалилась еще в лесу? Поданную Премилой кружку великоградец осилил уже с трудом, то и дело зевая. Веки прямо склеивались.

– Глаза что-то слипаются, мочи нет… – еле выговорил он, растягиваясь на лавке и подкладывая под голову локоть. – Если что, сразу разбудите, красавицы…

Одолел сон Василия мгновенно. Свинцово-тяжелый и крепкий, точно провалился богатырь в бездонную черную яму.

* * *

«Почему не веришь? – в мыслях коня отчетливо сквозила обида пополам с неутихающей тревогой. Не за себя, за хозяина, который непрошибаемо почитает себя из них двоих самым умным. – Этой, в доме, веришь, а мне – нет?»

– Мне тоже не по себе, дружок, – Добрыня чуть пригнулся в седле, проезжая под протянутым над тропой суком, обросшим косматой бородой лишайника.

Чащоба за поляной, где стояла изба лесничего, снова стала глухой и темной, но тропка, что вилась краем глубокого и широкого, заросшего папоротником оврага, по которой ехал богатырь, была натоптанной. Ходили по ней часто.

– Мир этот – не наш, иной, – кому он это говорит, коню или себе? – А тут, в округе, еще и остатки темной волшбы воздух да землю пропитали, ведь в той избе когда-то ведьма сильная жила. Их ты и чуешь. Вот и тревожишься.

Бурушко принялся твердить, что вокруг нехорошие места, от которых жди беды, едва поляна с избой скрылась за деревьями, но упрямиться все же не стал. Лишь осуждающе всхрапнул: мол, если что, то я сказал, а ты услышал.

Воевода спорить тоже не желал, у него голова была занята другим.

Пробираясь по тропе, Добрыня запретил себе сомневаться в том, что знахарь с хутора Терёшке помочь сумеет. Судьба на узкой стежке людей зря не сводит, в этом богатырь убеждался не единожды. Не раз уже успел Никитич поблагодарить удачу и за встречу с парнем из села Горелые Ельники. И не в том даже дело, что мальчишка, смущенно признавшийся богатырям в дружбе с берегиней, умеет видеть нечисть и чащобных духов. Терёшка весь был как жаркий огонек, рядом с которым и на стылом осеннем ветру другим тепло, и на трескучем морозе.

Такие ребята золотые жить да жить должны. А не умирать по-глупому на чужой стороне в пятнадцать лет.

Деревья, тесно сомкнувшиеся над тропинкой, слегка расступились, воевода перевел коня на рысь… и тут же натянул повод. Овраг дальше круто изгибался вправо и делал петлю. Повторяя его изгиб, тропа тоже поворачивала направо, ныряя в гущу леса. Судя по всему, кругаля в объезд надо было дать изрядного.

Добрыня подъехал к краю оврага. Глинистые склоны, оплетенные древесными корнями, вниз обрывались почти отвесно, на дне глухо журчала вода и вспухал белой опарой туман. Спуститься с этакой кручи с конем, а потом вскарабкаться по скользкому склону наверх и думать было нечего. Но зато как раз в этом месте овраг слегка сужался и шириной был, на глаз, примерно саженей в пять. На другой стороне виднелась ровная поляна, очень похожая на ту, где стояла изба лесничего. Даже черная чахлая травка ее покрывала такая же.

– Ты как, сможешь перепрыгнуть? – наклонился Добрыня к уху жеребца. – Время дорого, а нам поспешать изо всех сил надо.

Понятно, что Премила беспокоилась за воеводу, здешних мест не знающего, потому и отправила по безопасной тропе, но этак они спрямят путь без малого вдвое.

Бурушко обиженно хрюкнул. Странности Иномирья действовали на него слабее, чем на хозяина. Ни силы, ни сноровки жеребец не потерял и тут же доказал это делом. Овраг перескочили играючи, плавным длинным прыжком, и дивоконь, захрапев, остановился далеко за краем обрыва. Добрыня легонько хлопнул любимца по лопатке, а Бурушко откликаясь на ласку, добродушно фыркнул, мол, а ты сомневался!

Трава на поляне, присыпанная наметенными ветром хвоинками и опавшими листьями, хрустко ломалась под конскими копытами. Больше в этом черном круге, зияющем обширными проплешинами, не росло ничего, зато были рассыпаны внутри него какие-то оплывшие холмики. Каждый локтя в два-три вышиной. Парочку таких же, правда, поменьше, русич заметил и у дома Премилы. Опять пни, мельком подумалось Добрыне, когда он посылал жеребца на рысях через поляну. От старости в труху почти превратившиеся и мхом обросшие… Или это муравейники?

Верхушку одного из «пней» левая передняя подкова Бурушки задела случайно. Затянутый тонкой пленкой темного дерна холмик-курганчик развалился, осыпался, и под копыта прянувшему в сторону коню покатилось что-то светлое и круглое.

«Смотри. Что это такое, недоброе-непонятное?»

Напрягшийся жеребец встал на месте как вкопанный, требуя, чтобы хозяин вгляделся попристальнее в непонятное «нечто». Добрыня наклонился с седла – и помрачнел пуще прежнего, рассмотрев, что именно лежало на пути. Это был череп, уставившийся на богатыря пустыми глазницами. На первый взгляд человеческий, с целыми, молодыми зубами, но и вправду донельзя странный. Черепная крышка выглядела какой-то смятой, а перекошенные лицевые кости словно бы невесть с чего взяли да вдруг оплавились, как оплывает нагретый на огне воск.

Или словно череп долго переваривался в чьем-то брюхе. Да так до конца и не переварился, и его изрыгнуло наружу.

Спешившись и вернувшись к потревоженному курганчику, воевода склонился над «пнем» и немедленно выругался.

Человеческие ребра, берцовые и тазовые кости, позвонки… всё это было не просто перемешано здесь в беспорядке, как попало, и свалено в кучу. Кости – обтаявшие, истончившиеся, полупереваренные – уже и на кости толком не походили. Друг с другом они слипались в бугристые комья, склеенные сухой, застывшей ломкой слизью. Нашелся в жуткой груде и еще один череп, такой же перекошенный и будто оплавленный, как и первый.

«Их сожрали. Не зверь. Чужое, голодное. Страшное».

Бурушко захрапел, ударив оземь копытом. А у Добрыни, пока он жуткую находку разглядывал, в голове как молния полыхнула.

Богатырь наконец вспомнил, откуда знает про такие поляны – «ведьмины плеши», где в кругах мертвой земли ничегошеньки не растет, кроме черной стекловидной травы. Читал о них воевода в трудах Ведислава-писаря, побывавшего в Китеж-граде и написавшего потом для князя Владимира толстенную книжищу о чудищах дивных и разной нечисти. Про яг-отступниц там тоже рассказывалось, хоть и мало. О подноготной этих лиходеек даже в Китеже ничего толком не ведомо. Кроме того, что служат они Тьме и что сила отступниц держится на волшбе Чернояра, а прочие яги их люто ненавидят.

Но одно Добрыня запомнил из книги Ведислава крепко: увидишь на такой поляне избушку, где живет ласковая красавица-хозяйка – уноси ноги без оглядки, пока цел. Не красна девица это и не молодка-лебедушка, а чудовище в женском обличье, заманивающее к себе путников. А когда вытечет из жил пленника кровь на ритуальном столе под ножом страшной ведьмы-людоедки, останки бедолаги доест и переварит… избушка. Чем жилище отступницы голоднее, тем оно с виду более ветхое да покосившееся. Ну а перестанет попадаться злодейке добыча, так изба перекочует на другое место, ведь, как у всех яг, они еще и ходить умеют.

Холмики на поляне – это погадки лесничихиной избы, которая отсюда перебралась за овраг, поближе к ручью. Но, видно, отступнице и там с поживой не больно везло, пока не сунулись в ее логово гости из Белосветья.

Где была Добрынина голова дурная – и почему он то, что у Ведислава вычитал, не вспомнил раньше?! Потому что исходил тревогой и страхом за Терёшку и ни о чем другом думать не мог, а встречи с ягой в Иномирье и подавно не ждал? Или его одурманили и заморочили не только ямочки на щеках Премилы, показное добросердечие да васильковый взгляд с поволокой, но и злые чары, незримо витавшие в избе? Ох, не сухими целебными травами там пахло… Да и тому, что хозяйка носит серебро, он напрасно доверился, видать, это тоже морок. Как и охранные руны на стенах.

Не решись Добрыня срезать путь да не будь Бурушко конем богатырским, которому широкий овраг нипочем, русич на курганчики эти не наткнулся бы. А хутора за оврагом никакого нет, сомнений в том уже не оставалось. Отступница решила их разделить, чтобы убить поодиночке.

Ничему-то тебя жизнь не учит, Никитич. Опять хватанул полным ртом кипящего молока и ладно бы одному себе губы обварил, так еще и товарищей подвел под беду.

– Едем назад, и быстро, – развернув коня и поставив ногу в стремя, воевода тихо добавил: – Прости меня, дурня. Впредь буду твоему чутью больше доверять…

Вот тут-то Бурушко и заржал, яростно и заливисто, предупреждая хозяина об опасности.

Они хлынули волной – твари, словно вылезшие из жуткого сна. Или даже из самого Чернояра. Шевелящаяся, клацающая жвалами, щелкающая клешнями волна, переливаясь через край оврага, покатилась к богатырю и дивоконю, пытаясь окружить с трех сторон и зажать в полукольцо.

Гадов было навскидку этак под четыре десятка. Добрыне многие из них еле достали бы до колена, но когда такое наваливается кучей, становится не до смеха. Одни страшилы ползли вперед, раскачиваясь из стороны в сторону на высоких, многосуставчатых лапах, усаженных шипами. Другие передвигались вприскочку, по-жабьи, шарами раздувая гнойно-белесые, лоснящиеся жирные животы. Еще нечто, смахивающее на привидевшуюся в бреду помесь зубастой ящерицы с ощипанным бескрылым петухом, прыгало-семенило на двух ногах, топорща острые, как лезвия, спинные гребни и тряся кожистыми выростами под горлом. Скрипели костяные панцири, таращились с бородавчатых многоглазых морд выпуклые паучьи буркалы. Влажно блестела слизь на зеленовато-бурых пятнистых телах, щерились кривые клыки-иглы, капала с раззявленных челюстей то ли слюна, то ли яд.

А тварям-то, не иначе, приказали следить за чужаком. И теперь они, скумекав, что Добрыня повернет и поедет вовсе не туда, куда надо хозяйке, решили напасть.

Первым, сиганув вперед, нацелился вцепиться жвалами русичу в сапог шипастый трехглазый паучище ростом с хорошего дворового кобеля. Или всё же не паук, а схожая с ним погань – жвал-то у пауков не бывает?.. Нож, выхваченный из-за голенища, сшиб гада в прыжке. Второй засапожник, отправленный в полет, по рукоять вошел в шею какой-то вовсе немыслимо мерзостной твари: кривоногой, со свисающими до колен длиннопалыми когтистыми руками, с широкой зубастой пастью и башкой-котлом, которую усеивал с десяток крохотных черных глазок. А дальше ножи у Добрыни кончились, и воевода рванул из ножен меч. Насквозь проткнул, наклонившись с седла, прыгнувшую на Бурушку сбоку шестилапую рогатую жабу – третья пара клешнястых лапок росла у нее прямо из-под клыкастой нижней челюсти. Развалил пополам второго паучину-громадину, залившегося гнойной слизью. После этого любоваться на лезущих из оврага страхолюдов стало некогда. Воеводу с Бурушкой таки окружили.

Грудью валить в жаркой сече вражеских лошадей, кусать и бить копытами врагов, вставать на дыбы, чтобы всадник, приподнявшись в стременах, мог с обеих сторон пластать клинком нападающих на него пеших, – всё это умеет любой богатырский конь. Отменно умеет. Что уж говорить о бое со злобной, но мелкой и тупой нечистью! Отбиваясь от хлынувших ему под ноги служек отступницы, Бурушко вовсю орудовал копытами. Брыкался и передними ногами, и задними, отшвыривая от себя тварей. Под тяжелыми стальными подковами хлюпала черно-зеленая, тошнотворно смердящая падалью и болотом жижа, вокруг разлетались ошметки растоптанных в лепешку тел. Меч Добрыни, чуть ли не по рукоять заляпанный зеленой слизью и черной кровью, только и поспевал рассекать воздух направо и налево.

А из дальнего уголка памяти всплыло-вынырнуло на какую-то мимолетно короткую долю мига давнее. Само собой всплыло, против воли…

Огненные искры и клубы дыма над смолисто-черной водой, отражающей в себе алые сполохи… Языки пламени, лижущие траву и подбирающиеся к босым ступням. Хищно извивающиеся на песке толстые кольца змеиных тел, на которые вот так же обрушиваются копыта совсем тогда молодого и вспыльчивого Бурушки. Блеск окровавленной золотой чешуи. И – взмахи огромных кожистых крыльев, закрывающих небо и поднимающих с берега тучи песка и пепла…

Всплыло это воспоминание… и пропало разом, так же стремительно, как закончилось и нынешнее побоище. Добрыня просто увидел, что рубить и топтать конем больше некого. Искромсанные тела мертвых и подыхающих тварей громоздились вокруг кучами, а с пяток уцелевших гадов удирали сломя головы к краю обрыва. Над поляной разливалась гнилостная вонь, от которой щипало глаза и свербело в горле.

Воевода стряхнул с клинка вязкие черные капли, благодарно взлохматил гриву зло храпящему и скалящему зубы коню, стянул с головы шапку и отер ею потное лицо. Дома, в Белосветье, после драки с такой мелкой дрянью Добрыня и тени усталости бы не почувствовал, даром что страшил было много. Размялся бы в охотку, порубив эту мерзость в капусту, и всего-то. А здесь правую руку, которой орудовал мечом, все-таки натрудил. Пусть и не так чтобы сильно, но заметно.

Только зря великоградец думал, что нечисть подарила ему передышку.

«Сверху! Берегись!»

Мысленный крик Бурушки богатырь услышал ровно в то же мгновение, что и резкие, трубные клики над головой. В лицо ударил хлесткий порыв ветра, пронесшийся над поляной и всколыхнувший верхушки деревьев на ее краю. На всадника и жеребца упала тень от широко раскинутых, с шумом рассекающих воздух могучих крыльев. И на какой-то бредовый миг воеводе почудилось: вставшее в памяти во время боя видение оделось плотью.

Наваждение сгинуло, стоило богатырю запрокинуть голову. Догадка Добрыни, что их заманила в ловушку яга-отступница, подтвердилась окончательно.

…Однажды великоградцу довелось увидеть высоко в небе над лесным проселком трех летевших куда-то по своим делам гусей-лебедей. Белых. Точнее, серебристо-серых: окраской мерно и неутомимо взмахивавшие крыльями дивоптицы ни лебедей-кликунов, ни диких гусей ничуть не напоминали. Уже тогда Никитича поразило, какие же это громадины, хотя разглядел он их лишь издали. А вот того, что у отступниц гуси-лебеди – черные, воевода прежде не знал.

Пара дивоптиц, вынесшихся из-за деревьев, впечатляла. Опустится такое чудо наземь да вытянет вверх шею, высотой сажени в полторы окажется, не меньше. Оперение у гусей-лебедей сплошь, от головы до надхвостья и хвоста, отливало цветом сажи, когтистые лапы покрывала чешуйчатая броня, тоже иссиня-черная. Клювы – громадные, топоровидные, а на макушках – кроваво-красные костяные гребни.

Передний гусь-лебедь, несшийся прямо на всадника, снова пронзительно и хрипло затрубил, разинув клюв-пасть.

Ни доскакать до деревьев, ни перепрыгнуть овраг Добрыня с Бурушкой не успевали. Плохо, что гуси-лебеди застигли их на открытом, как стол, месте, но ничего больше не оставалось, только принять бой.

Повинуясь движению колен седока, жеребец прянул с места в сторону.

От стремительного, нанесенного с разворота удара птичьей башки, на которой, под скошенным назад гребнем, злобно горели алые глаза, сумели уклониться и конь, и седок. Гусь-лебедь метил Добрыне в шею, но промахнулся: жеребец отпрыгнул вбок и закружился на месте. Меч воеводы описал один сияющий полукруг, второй… и все-таки задел левую лапу дивоптице, зашипевшей совсем по-змеиному.

С резким гоготом гусь-лебедь пронесся над ними, взмыл вверх, зато его более мелкий собрат тут же налетел на Бурушку сбоку. Взмах мощного крыла со свистом вспорол воздух, и Добрыня успел заметить, что на сгибе торчат два пальцевидных выроста с когтями на концах – острыми и блестящими, будто боевые ножи-серпы. Бурушко увернулся, вскинулся на свечку, молотя в воздухе передними копытами. А когда жеребец опять опустился на все четыре подковы, Добрыня резко привстал на стременах.

Гусь-лебедь решил напасть на богатыря с другой стороны и поплатился за то, что не в пример напарнику самонадеянно счел русича легкой добычей. Яро сверкнувший булат с маху обрушился на вытянутую шею дивоптицы. Тугой струей хлестанула из обрубка темно-багровая кровь, а клювастая голова рухнула почти под копыта коню. Следом тяжко грянулось и закувыркалось по земле бьющееся в предсмертных судорогах тело. Замер гусь-лебедь в черной траве, подвернув под грудь крыло и нелепо растопырив огромные трехпалые лапы. А ведь удар каждой запросто мог бы уложить на месте…

Уцелевший гусь-лебедь затрубил еще пронзительнее. Добрыня, вновь выставивший перед собой меч, не сомневался: сейчас нападет. Богатыря захлестнуло даже что-то вроде досады, когда громадная угольно-черная птица вдруг очертила над поляной еще один круг и, набрав высоту, пропала за вершинами деревьев.

Струсила? Или полетела за подмогой?

– Дома рассказать – не поверят, – хрипло пробормотал великоградец.

«Тебе поверят, – отозвался Бурушко, зло косясь на обезглавленного врага в траве. – Только до дому сперва добраться надобно».

Вот уж правда-истина, криво усмехнулся про себя воевода. Спешившись, он поискал в седельной сумке чистую тряпку и торопливо обтер клинок. Вынул из вьюка шлем, не мешкая надел. Достал из саадака лук, привычным движением натянул на него тетиву, расчехлил притороченный к седлу круглый щит с железной оковкой, обтянутый бычьей кожей, и закинул за спину. На всё это и на то, чтобы найти на месте побоища оба ножа, вытащить из тел тварей и оттереть от слизи, времени ушло совсем немного. Задерживаться у туши гуся-лебедя было некогда.

– Не оплошай, Бурушко, поторопись, – велел богатырь коню, и тот, перескочив овраг, захрапел и взял с места в намет.

Их ждала обратная дорога по уже знакомой тропе. И оба думали об одном – лишь бы не опоздать.

* * *

Вязкая чернота беспамятства отпускала Терёшку нехотя. Сначала возвратилось ощущение собственного тела. Только было оно, тело, совсем беспомощным, как у спеленатого натуго младенца. И пугающе непослушным. Парень попробовал пошевелиться и хоть голову чуть повернуть. Не получилось. Потом сквозь слипшиеся ресницы просочился слабый свет, и Терёшка почувствовал, как к вискам и лбу осторожно прикасается влажная холодная ткань.

С усилием он разомкнул веки. Это тоже удалось не сразу. Перед глазами всё расплывалось, но наконец из серо-кровавого тумана проступило женское лицо. Смуглое и тонкобровое.

Мальчишка узнал царицу Мадину и разом вспомнил, что с ним случилось. А склонившаяся над сыном Охотника Мадина громко охнула, увидев, что Терёшка открыл глаза и глядит на нее осмысленно.

– Очнулся наконец-то! Сам очнулся! – вырвалось у нее радостно, но так, словно алырка боялась себе поверить. Царица торопливо отложила в сторону тряпку, которой обтирала Терёшке лоб. – Парень, слышишь меня? Тебе получше?

Терёшка опять попытался приподняться, не смог, зашелся в кашле. Дышалось легче, однако в грудь всё равно точно железный кол вбили, тело сковывала лютая слабость, а язык да нёбо отчего-то противной горечью обложило.

Болеть парень ненавидел и, сколько себя помнил, болел редко: детские хвори и простуды к нему почти не липли. Но так плохо Терёшке не было даже позапрошлой зимой, когда он провалился на реке под лед и неделю пролежал в жестокой огневице, а мамка Зоряна растирала приемного сына барсучьим жиром и отпаивала сушеной малиной, девясилом и отваром багульника.

Вот тебе и цветы необычайной красоты, Чернобог их нюхай… Крепко же его скрутило. Хотел помочь Добрыне Никитичу да Василию Казимировичу, думал им в дороге пригодиться, а сам вместо того сковал отряду руки. Сколько же великоградцы драгоценного времени потеряли, пока с ним, болящим, возились? От мысли об этом Терёшку всего как варом обдало. Ох, одно хоть хорошо – алырскую государыню ядовитый цветок ужалить не успел…

Виски разламывались, в голове всё путалось, совсем как в то памятное утро, когда Терёшка, угодивший в плен к вештице Росаве, вот так же медленно приходил в себя в заброшенном охотничьем зимовье у Долгого болота. Как и тогда, парень насилу сообразил, что вокруг – не лес. И что лежит он, кажется, в избе, на лавке. Никак выбрался отряд из чащобы, покуда он, Терёшка, был в беспамятстве? Может, они уже в Кремневе?

Скосив глаза, мальчишка увидел, что рядом, на соседней лавке, сладко похрапывает Василий, подложив руку под голову. А вот рассмотреть толком, где же они, у Терёшки никак не получалось, хотя он вроде бы наконец-то проморгался.

Мадину и Василия парень видел ясно, но всё остальное перед глазами по-прежнему туман заволакивал. Оно казалось каким-то размытым и мигало, дробясь на цветные пятна и становясь то четче, то смазанней. Давеча так ведь уже было, кольнуло изнутри Терёшку… он еще перепугался, что со зрением у него неладно…

Мадина тем временем куда-то обернулась через плечо.

– Премила! – громко позвала царица. – Премила, иди сюда скорей!

И вот тут-то со слезящихся от острой рези глаз Терёшки, сумевшего чуть приподнять через силу с лавки голову, как будто пелену сорвало. Точно так же, как недавно в окрестностях Дакшина. На перекрестке двух лесных дорог у старой осины, во время боя с чермаком, напялившим личину светлого чародея.

Ловец душ с Лысой горы тогда едва не обвел поначалу Терёшку и его товарищей вокруг пальца, прикинувшись человеком. У здешних хозяев упрятать под морок свою странную и страшную избу получилось не хуже.

Стены горницы на первый взгляд казались бревенчатыми, но были осклизлыми, бугристыми и влажно блестели. И их, и потолок, и половицы, и черную громаду печи у входа пятнами покрывал слабо светящийся налет – то ли плесень, то ли еще какая дрянь. Из устья печи падали на половицы мертвенно-зеленые трепещущие отблески, а длинный стол посреди горницы и скамьи вокруг него сильно смахивали на затянутые бурой слизью обрубки пней. Узловатыми корнями, перекрученными, как змеиные тела, они уходили прямо в пол.

Пахло в избе гадостно. Свернувшейся, заветрившейся кровью, душком тухлых яиц… и еще какой-то пакостью, остро-едкой и кислой.

Что-то шустро пробежало у Терёшки по ногам и вспрыгнуло на стену над лавкой. Не вскрикнул парень только потому, что горло пережимала судорога: слюну и ту он сглатывать мог с трудом. Прямо над головой по стене распластался, раскорячив лапы, громадный паук величиной с раскормленного кота. Жирный, белесо-бурый, покрытый шипами, с подрагивающим вздутым брюхом. Выпученные черные буркала, каждое с добрый кулак, настороженно таращились на Терёшку с Мадиной. Еще одна такая же тварина, с тележное колесо, сидела в углу под потолком и пялилась на них сверху. За печью тоже что-то возилось и шуршало. И до похолодевшего Терёшки дошло, что он-то пауков видит, а вот Мадина – явно нет. Не замечала царица и других жутких странностей, а за плечом у алырки тем временем выросла темная тень, неспешно выплывшая из-за печи.

Дородная молодуха в красном повойнике и голубом сарафане, подошедшая к лавке, тоже вела себя как ни в чем не бывало. Словно в упор не видела, что всё вокруг нее с Мадиной напоминает оживший горячечный бред. А едва она над Терёшкой наклонилась, мальчишку не просто облило холодным потом. С сыном Охотника опять творилось что-то непонятное, и на миг Терёшке всерьез подумалось, что он еще не в себе.

Смотрели на парня с красивого женского лица ласковые, полные участия синие глаза… но, поймав их взгляд, Терёшка заледенел изнутри. Мальчишка глядел на незнакомку, и его всё стремительнее накрывало жуткое ощущение, перерастающее в уверенность, взявшуюся невесть откуда: это свежее румяное лицо – на самом деле не лицо никакое, а что-то вроде раскрашенной глиняной личины. Выглядит оно совсем как живое, человеческое… но вот-вот глина пойдет трещинами, с шорохом осыплется, и из-под личины проступит… что?..

– Смотри, хозяйка, он в себя пришел! – радостно сообщила молодке Мадина. – Теперь привезет Добрыня знахаря – и всё совсем ладно будет!

Та, кого царица назвала Премилой, алырку словно даже не слышала. Она уставилась на парня. Так же пристально, как Терёшка на нее. Сперва с недоумением, а потом васильковые очи молодухи полыхнули жгучей, тяжелой злобой. Их начала заливать чернота, затягивая сплошной пеленой сразу и зрачки, и белки, и из этой черноты на Терёшку, казалось, глянула сама Тьма. Холодно и брезгливо, как на таракана недодавленного. И к сыну Охотника пришло ясное осознание, что перед ним нечисть, а не просто ведьма, которая отвела гостям из Белосветья глаза чарами.

– Цари… ца… – каким-то чудом сумел прохрипеть Терёшка, снова дернувшись на лавке в отчаянной попытке привстать. Губы не слушались, точно чужие. «Государыня» и тем более «Мадина Милонеговна» он бы просто не выговорил. – Бере… гись!.. Она… не…

Алырка непонимающе вскинула брови. Зато хозяйка избы поняла прекрасно, о чем парень пытается предупредить.

Мадина не успела даже вскрикнуть, когда Премила, схватив со стола тяжелый медный кувшин и выплеснув оттуда на пол остатки воды, с размаху ударила ее по голове над ухом. Обмякнув, царица кулем повалилась с лавки на пол.

– Ах ты пащ-щенок! Поторопиться из-за тебя пришлось…

Это шипение уже никто бы не перепутал с женским голосом. Облик нечисти менялся на глазах, утрачивая всякое сходство с человеческим. Притворяться молодкой-красоткой никакой нужды у твари больше не было. Наводить морок на свою жуткую избу и на всё, что окружало в избе ее саму и пленников, – тоже.

Сарафан, вышитая душегрейка и рубаха, в которых щеголяла гадина, затрещали, расползаясь по швам в лохмотья. Слетел с головы повойник, брызнули в разные стороны серебряные подвески, украшавшие его у висков, лопнуло ожерелье на полной белой шее. По телу под одеждой пробежала дрожь. Тварь раздувалась, как копна сена, увеличиваясь в росте. А с лица, рук и всего тела Премилы – если это и впрямь было ее настоящее имя – лоскутами сползали лопнувшие кожа и плоть. Точнее, упругая студенистая мерзость, только казавшаяся со стороны человеческой плотью.

Так ядовитая гусеница выбирается из яйца.

И то, что пряталось в этом яйце, вогнало бы в оторопь любого.

Теперь у существа, деловито отряхивающего с себя обрывки одежды и ошметки наколдованной человечьей оболочки, не было даже намека на шею. Уродливая, вытянуто-раздутая голова росла прямо из плеч. Окружал голову воротник из четырех скользких и гибких серых щупалец. Два задних были чуть короче и чуть тоньше. За ними, на затылке твари, дыбом косматилась копна растрепанных сальных волос, свалявшихся в жесткие темные колтуны. Передние щупальца, покрытые ороговевшими зазубренными выростами, заканчивались костяными остриями. Серповидными и тоже усаженными с внешней стороны кривыми, бритвенно отточенными зубьями. Точь-в-точь у пилы или остроги. Как всё это помещалось внутри оболочки-личины, которую носила уродина, только Чернобогу известно.

Серая, бесформенно-оплывшая безносая морда чудища, вся в бородавках и струпьях, чуть ли не целиком состояла из одной клыкастой пасти. Маленькие, косо прорезанные глазки, поблескивавшие из складок кожи, походили на паучьи – и оказалось их не два, а шесть. Руки гадине заменяло что-то вроде гибких клешней. Бочкообразное брюхо защищали пластины, тускло блестящие, точно жучиный панцирь, спереди – два обвисших бурдюка, в которые превратилась высокая, налитая женская грудь. А туловище опиралось на загнутые толстые, мясистые щупальца. Их было с десяток, на них тварь и передвигалась, на диво ловко скользя по полу.

– Хорош-ш-о-о… Ох, хорош-ш-о-о… Наконец-то убожество это скинула!

Безгубая широкая пасть, из которой торчал частокол длинных желтых зубов-игл, почти не шевелилась, когда хозяйка избы выговаривала слова. Хриплый, взбулькивающий низкий голос исходил то ли откуда-то прямо из горла, то ли из утробы:

– Эй, помощнички, а ну в подпол девку! И вояку – тоже!

Два страхолюда, что выскочили на окрик хозяйки из-за печи, и еще трое, с топотом ссыпавшиеся в горницу по лесенке-всходу, ростом не вышли, но силой их Тьма не обделила. Увитые тугими узлами мышц тела, ручищи – будто лопаты. У двоих брылястые морды украшало что-то вроде птичьих клювов, с зубастых харь остальных таращились россыпью черные гляделки, такие же, как у хозяйки. Одежды на страхолюдах не имелось никакой, кроме тряпичных юбок-напашников да широких кожаных поясов с металлическими накладками.

– Василий Кази… мирыч! – Терёшка снова рванулся, да без толку! Тело не слушалось, рук и ног он почти не чувствовал, а хрип из горла вырвался сдавленный и сиплый. – Очнись!..

Василий не слышал, продолжая раскатисто похрапывать. Богатырь так и не проснулся, когда подскочившие страшилы вцепились в него и с натугой поволокли к черному зеву подпола, крышку которого уже отворотил один из клюворожих. Меч и длинный боевой нож с пояса русича сорвал другой брылястый уродище и, недовольно хрюкнув, швырнул под лавку. Следом за Казимировичем к подполу поволокли бесчувственную Мадину. Голова у царицы моталась из стороны в сторону, одна коса расплелась и мела половицы.

– Не старайся, он не очнется, – в голосе хозяйки, опять склонившейся над Терёшкой, прозвучала усмешка. – А в тебе, гляжу, не простая кровь течет, паренек, раз ты после яда жальцев выжил да так быстро в себя пришел. Редкая мне добыча перепала, сочная. И меня вон, видишь как я есть, и нож у тебя ой до чего любопытный…

Терёшку, с ненавистью глядевшего в буркала чудища, как ударило. Мальчишка лишь сейчас понял: пояса с отцовским ножом на нем нет. А проследив за взглядом твари, рассмотрел, что его полукафтан и пояс лежат на чем-то вроде ларя в углу горницы. Парню наконец сделалось ясно, почему камень в рукояти ножа, меняющий цвет при встрече с нечистью, не предупредил Добрыню и Василия. Видать, раздевала Терёшку сама хозяйка и догадалась убрать нож с глаз гостей подальше.

– С теми, кто его ковал, у меня счеты старые, – осклабилось чудище. – А что не из Синекряжья вы, я сразу раскусила. Для местных вы, русичи, за своих, может, и сойдете, а меня вам не провести.

Терёшка никак не мог оторвать взгляда от скалящейся жуткой морды. Что это за Чернобогово порождение иномирное такое? И откуда оно про Русь и Китеж знает?..

Служки, выбравшиеся из подпола, поухивая и урча, тем временем уже пристроили крышку на место. Двое присели рядом на корточки, остальные ожидающе уставились на хозяйку: какие, мол, приказания еще будут?

– Тобой я прямо сейчас полакомлюсь, – неспешно продолжала меж тем жуть со щупальцами. – Давно парного молоденького мясца не пробовала, соскучилась… Только кровушку сперва из тебя выцежу. Она мне на другое надобна.

Шипящий хриплый голос аж мурлыкнул, и сын Охотника невольно стиснул зубы. Страшно было до того, что заорать хотелось, но парень вдруг поймал себя на мысли, что еще чуть-чуть, и из пересохшего, сжатого судорогой горла у него против воли вытолкнется смех. Да что ж это такое делается: ведь и трех недель не прошло, как еще одна людоедка, чащобная ведьма-вештица, собиралась принести его в жертву Чернобогу, запугивая почти теми же словами… Медовый пряник он для отощавшей на скудных лесных харчах нечисти, что ли?

«Мне только кровь да сердце твои надобны, дитятко… Я твою кровь нынче выпью – и душа твоя на Ту-Сторону уйдет. К повелителю…»

И, как и тогда, отчаяние разом куда-то отступило. Терёшку захлестнула жаркая, упрямая и бесшабашно-злая ярость. Нельзя сдаваться. Рано гадина слюни роняет. Вештица клыки гнилые об него обломала, и этому неведомому отродью Чернояра он себя сожрать не даст.

Время надо как-то потянуть – на разговор тварь вызвать, что ли, пускай побахвалится… А там, дай Белобог, руки-ноги отойдут, его же на этот раз связать не озаботились.

И заодно, глядишь, к ним с Василием и Мадиной подмога подоспеет. Алырская царица помянула, что Добрыня Никитич за знахарем для него, Терёшки, куда-то поехал. Значит, жив богатырь и цел… Лишь бы с воеводой по дороге никакой беды не стряслось. Страшилище-то наверняка басню про знахаря выдумало, чтоб спровадить Добрыню прочь из своего логова и без помех с остальными расправиться… Не по зубам воевода ему, видать!

– Не… поперхнись… ненароком… – выдохнул парень. – Наш старший… вернется… и нас выручит…

– А ты смелый, – в гляделках твари снова промелькнуло удивление. – Хочешь поболтать напоследок? Что ж, храбрец-удалец, давай поболтаем. Я по душевным разговорам стосковалась. Путники сюда редко заглядывают, скуку разогнать нечем… А большого богатыря мои слуги в лесу задержат. Воротится он не скоро.

Повелась, подлюка! Проглотила наживку вместе с крючком. Как оголодавшая щука, что без разбору на любую добычу бросается – от плотвицы до утки и водяной крысы. Ну да, нечисти только дай про себя, любимую, байки потравить.

– Мы-то уже подумывали на новое место перебираться. Поживы тут мало, слезы одни. Так что спасибо вам, дурни из Белосветья, очень вы вовремя мне попались, – покачиваясь на ногах-щупальцах, чудище заскользило к ларю у двери. Откинуло крышку и вытащило странную посудину – что-то вроде здоровенного двухведерного самовара, но из черного стекла и на трех железных лапах. Поволокло к столу. – С теми двумя, в подполе, пусть избушечка развлекается, а то совсем она, бедная, изголодалась. Кто из них покрепче окажется, тот еще поживет… немножко. А я покуда тебя выпотрошу. Для моих дел, чтоб ты знал, мертвечина не пригодна. И лучше, чтоб живое человечье мясо в сознании было, вот я тебя отхаживать и взялась. Побоялась, подохнешь от яда раньше времени – а ты, эвон, сам оклемался, щенок неблагодарный, зря только старалась и на тебя снадобья изводила! Да еще, даром что в беспамятстве валялся, как-то учуял, что возится с тобой не человек… Сестрицы б такого оценили, сильный, смелый, волшба, жаль не девчонка, а то б переманили…

О чем это тварь вдруг отрывисто забормотала, обращаясь уже не к пленнику, а сама к себе, уразуметь парень не сумел. Чушь бессвязная какая-то, ни складу, ни ладу… А чудище, поставив «самовар» на стол, словно разом очнулось.

– Ну, ничего, как подзакушу, так сил наберусь, и с вашим старшим легко справлюсь. Даже волшбу в ход пускать не придется.

– Погоди… хвастать… – после непонятных, но донельзя жутко прозвучавших слов нечисти об изголодавшейся избе у Терёшки опять сердце прыгнуло к горлу, но уже от страха за Василия и Мадину, а не за себя. – Он… и не таких, как ты… одолевал…

– Ой ли? – с насмешкой отозвалось чудище. – Силушка-то его богатырская здесь, в чужом мире, почти вдвое убавилась. И у его приятеля – тоже. Вы что, ясны соколы, и про это не знали, когда сюда совались? А дивокони твоих дружков вам сейчас не помощники. Думаешь, с чего дряни мерзкие не почуяли, что с хозяевами беда? Я на них чары навела, пока тот вояка стряпней моей угощался…

Людоедка возилась с посудиной, а один из служек меж тем стащил с печи и приволок хозяйке большой плоский короб. Когда та принялась раскладывать на столе вынутые оттуда кривые тонкие ножи и иглы, Терёшка зло прикусил губу и ощутил во рту соленый вкус крови.

Не показывай ей, что боишься, с ожесточением приказал себе мальчишка. Не радуй эту погань зубастую, не хорони прежде смерти ни Василия Казимировича с алырской царицей, ни себя. Ты, Терёха, покуда ни до Китеж-града не добрался, ни об отце своем родном, чей серебряный крест-секирку на груди носишь, так ничегошеньки и не узнал. Так что рано еще сдаваться. Отец-то на твоем месте, поди, не сробел бы, придумал, как выпутаться и товарищам в подполе пособить… Не смей память о нем позорить, понял? А приемный твой батюшка Пахом чему тебя учил, когда ты мальцом нос расшибал, палец ножом рассаживал да с лошади падал и хныкал? «От напасти не пропасти, а на свете два раза не помирать…» Пока живой – барахтайся. Дерись. Даже если нечем.

Ну, а коли придется все-таки на Ту-Сторону уходить, плюнуть в морду твари напоследок у тебя сил хватит. Не дождется она, чтобы ты раскис, слезу пустил и портки от страха намочил.

– Я и не надеялась уже, что так повезет. Три года, как владычица меня от Охотников спасла и здесь укрыла. Только в этой глуши иномирной толком и добычей не разживешься. А как в Белосветье вернуться, не знаю, – чудище, кажись, даже вздохнуло, – ну ничего, ты мне подскажешь. Или тот из приятелей твоих, кого изба не доест. Под моими ножами вы, люди, разговорчивыми делаетесь.

– А кто хоть… ты такая? – прохрипел Терёшка. – Обидно-то… не узнать даже… кому на обед пойдешь…

И обнаружил, что язык слушается получше, меньше заплетается.

– Не понял еще? – уронила тварь с ленивой издевкой. – Или ты про нас не слышал? Коли так, тебе оно и ни к чему. А вот как ты умирать будешь, я, пожалуй, сначала расскажу. Позабавлю тебя, чтоб знал, чего ждать.

* * *

Овраг остался позади. Пестрые заросли наконец расступились, и в просвете между деревьями показалась «ведьмина плешь», посреди которой стояла изба отступницы.

Хозяйка наверняка не ждет, что он вернется так быстро, колотилось в висках у Добрыни во время скачки через чащу. Не срежь великоградец путь, они с Бурушкой еще огибали бы овраг, а задержать воеводу в лесу служки яги, видать, должны были на обратном пути к избе.

Именно задержать. Скорее всего, гадам велели оставить русича без коня, может быть, ранить, но не убить. Не просто потому, что яга не могла не понимать: сами сладить с богатырем ее уроды не сумеют. Из книги Ведислава Добрыня помнил, что на зелья, которые отступницы стряпают из тел своих жертв, человечья кровь годится лишь горячая. Еще не остывшая.

«Сверху! Снова!» – предупреждение неистово заржавшего Бурушки ворвалось в мысли, когда до заросшего багряными папоротниками края поляны оставался какой-то десяток саженей.

На этот раз поджидавший в засаде черный летун напал молча. Без крика. И напал в одиночку! Значит, гусей-лебедей у яги в запасе всего-то парочка и была.

То ли зубастая дивоптица, выцеливая их, кружила высоко над опушкой, то ли караулила в засидке, но врасплох богатыря на сей раз она не застала. Стрелять из лука с коня, по-степняцки, Добрыня обучился еще лет в одиннадцать. Снаряженный заранее лук он выхватил из саадака не глядя. Сжав коленями бока жеребца, потянул из колчана стрелу и привычным стремительным движением натянул тетиву к правому уху. Она звонко запела-загудела, когда усиленный роговыми подзорами [17] и лосиными сухожилиями лук послал стрелу в полет – длинную, с тяжелым, граненым железным жалом. Вслед ей с тугой сыромятной тетивы сорвались еще две.

Добрыня знал, что не промахнется, да и трудно было промахнуться по такой туше. Гусю-лебедю, который заходил на них с Бурушкой, широко расправив крылья, первая стрела угодила чуть выше основания шеи. Вторая – в грудь, третья – в правое крыло.

И от крыла, и от скользкой вороненой брони перьев, внахлест покрывающих грудину, обе отскочили. Хотя Добрыня из этого лука, который обычный человек не смог бы даже натянуть, наповал укладывал, бывало, тура на охоте. А стрелу, завязшую в мышцах шеи, дивоптица, кажется, даже не заметила.

Бурушко резко развернулся на скаку. Чернокрылый страх пронесся над ними и пошел вверх, набирая высоту для следующей атаки. Добрыня успел увидеть, как блеснул частокол острых треугольных зубов в распахнутом клюве.

Этот гусь-лебедь был не только крупнее и мощнее зарубленного воеводой, он и в драках был, видать, куда опытнее. Задетую клинком в схватке у оврага левую лапу берег, а вот когти-ножи правой один раз ухитрились скрежетнуть по кольчуге на плече богатыря и дважды оставить росчерки на щите, который Добрыня перебросил на руку. Лук, поняв, что стрелы бесполезны, русич отправил обратно в саадак и выхватил меч. Отбивая выпады клюва-пасти и когтей, воевода мельком успел подумать: все-таки это не нечисть – живая птица, пускай и небывало громадная. Нечистую силу от булатной стали, как и от серебра, корчит и корежит…

Но великоградский булат все равно выручил. Когда гусь-лебедь, снизившись, попытался хлестнуть Бурушку крылом по морде, Добрыня, выпрямившись в стременах во весь рост, рубанул мечом – сверху и наискось. Сталь клинка блеснула белой молнией, рассекая перья и кости, и одним ударом отсекла левое крыло.

Гусь-лебедь жутко вскрикнул. Обливаясь темной кровью, черная туша косо дернулась в воздухе и рухнула в папоротник. Сдаваться дивоптица не собиралась до последнего. Вытянула шею и разинула пасть, с усилием пытаясь приподняться на лапы, да не успела. На шею и голову гуся-лебедя обрушились копыта Бурушки. Подковы зло оскалившегося коня били, как молоты. Зубастый клюв судорожно раскрылся в последний раз, затянулись мутной пленкой красные глаза. По смятой черной груде перьев еще прокатывались волны дрожи, но всё уже было кончено.

– Умница мой, – прошептал Добрыня, чуть подаваясь вперед в седле и посылая пяткой сапога жеребца в намет.

Нет, не зря и по дороге к избе людоедки, и во время боя с гусем-лебедем он не переставал ждать от яги еще какого-то пакостного подвоха. Правильно ждал. Серко и Гнедко стояли у крыльца неподвижно, погруженные в тяжелый морочный сон-оцепенение. Головы опущены, глаза полузакрыты, чуткие уши поникли. Белогривый, в яблоках, красавец-жеребец Василия, похоже, и не чувствовал, что над ним целым облаком роится гнус, а по ноздрям и векам ползают мухи. У Гнедка, тоже облепленного мошками-кровопийцами, расслабленно отвисла нижняя губа – никакого внимания на крылатых мучителей не обращал и он.

Околдованные скакуны даже мордами не потянулись в сторону Добрыни, соскочившего с седла и поспешно к ним бросившегося. Словно и не почуяли его с Бурушкой, и не услышали… И только когда Бурушко тревожно заржал, окликая товарищей, оба жеребца встрепенулись, а Серко, будто медленно просыпаясь, ответил на зов тихим неуверенным всхрапом.

«Скорей! – вспыхнуло огненной вязью в мыслях Бурушки. – Я их разбужу, а ты – в дом! Там плохо!»

– Ждите! – крикнул Добрыня, взбегая на заскрипевшее крыльцо. – Начеку будьте!

Дверь в сени тяжело грохнула за спиной.

* * *

Тварь, так и не сказавшая Терёшке, кто она такая, в самом деле не сомневалась, что Добрыня Никитич воротится не быстро, а значит, и торопиться некуда. В том, что отравленный юнец еще долго останется беспомощным и неподвижным, гадина тоже была уверена. Прощупала окостеневшие, толком ничего не чувствующие мышцы рук и ног мальчишки, ткнула ему в здоровое предплечье и под колено длинной иглой, проверяя, не дернется ли от боли, и одобрительно хмыкнула.

– Вот и ладно. И привязывать тебя не придется, и закончу с тобой быстрее, – деловито-равнодушно объяснила она. Словно курице, которую собралась к обеду резать.

И эта холодная деловитость была даже страшнее, чем блеск безумия в бесцветных глазах вештицы Росавы.

Поставив на стол посудину, смахивающую на самовар, и разложив вокруг ножи, хозяйка избы принялась возиться у печи с какими-то скляницами. Сгоняла одного из своих уродов куда-то наверх, и тот притащил и плюхнул на скамью тяжелую ступку, вроде бы железную – зачем она, Терёшка даже гадать не хотел. Зажгла на столе причудливого вида курильницу, откуда заструился плотный, кисло пахнущий синеватый дым. А заточкой обоюдоострого кинжала с черной рукояткой и покрытым рунами клинком, который бережно достала со дна короба с ножами, осталась недовольна. Точила страхолюдина свой кинжал долго и тщательно, прикасаясь к зачарованному оружию с явным почтением и мурлыча под нос что-то непонятное – то ли песню, то ли заклинание. Клешни и щупальца управляться со всем этим колдовским хозяйством людоедке ничуть не мешали.

Для чего какой из ножей и какие из игл служат, она Терёшке, как и посулила, подробно да неспешно растолковывала. Никакого подвоха от жертвы, смирнехонько лежащей на лавке, нечисть не ждала, а у парня меж тем в груди захолонуло. Но не от ужасов, которые тварь расписывала. Он ощутил, что онемение в теле помаленьку начало проходить. Кисти рук ожили первыми, зазудело-зачесалось раненое запястье, следом колющие мурашки поползли вверх, от ступней, по ногам.

Терёшка боялся пошевелиться, чтобы себя ненароком не выдать. Лихорадочно метались мысли: только бы Казимирович с царицей там, в подполе, были еще живы… и только бы добраться до отцовского ножа… или до ножа Василия, его клинок тоже булатный, а нечисти булат ох как не по вкусу… Если не выйдет отвалить крышку подпола, то хоть жизнь свою продам незадешево. Шкуру тебе, погань, точно попорчу, зубами, если что, рвать буду…

И все-таки в собственную смерть, скорую и жуткую, парню упрямо не верилось. Ну никак. Плохо верится в такое, когда тебе сравнялось пятнадцать. «Ты, ягодка моя, далеко полетишь», – в какой раз вспомнилось мальчишке предсказание берегини Ветлинки. Не зря же та напророчила ему впереди удачу… Не может такого быть, чтобы Ветлинка ошиблась, гадая по воде и по ракушкам на Терёшкину судьбу!

А потом в сенях раздался грохот сапог. Дверь в горницу задрожала под градом ударов. Повисла на одной петле, едва не вышибленная вместе с косяком, и распахнулась настежь.

* * *

– Проснись! Да проснись же, задери тебя леший!

Сначала Василий смутно ощутил, как на щеку ему капнуло что-то горячее. Обожгло. Сильно. Это ощущение ожога разом вытолкнуло богатыря из омута непробудного сна, в котором он тонул. Великоградец услышал над собой сдавленные и злые женские всхлипывания. Потом разобрал, что в него вцепились чьи-то руки и безжалостно трясут, а сам он лежит на чем-то твердом и неудобном. Казимирович замотал головой, стряхивая с себя остатки сонного морока, зевнул, едва не вывихнув челюсть, и открыл глаза.

Под веки, которые он еле разлепил, словно песка насыпали, голова была тяжеленной. Сперва Василий понял только то, что вокруг темно. И запах… хоть ноздри затыкай. Воняло сразу и бойней, и выгребной ямой, а приправлял всё это резкий едко-кислый душок, очень напоминающий тот, какой исходит от свежеразрытой муравьиной кучи.

Богатырь широко и судорожно зевнул снова, еще ничегошеньки толком не соображая, и наконец угадал по голосу в склонившейся над ним и трясущей его за плечи молодке Мадину.

– Зараза худова… Это мы где? – выдавил русич.

– Слава Белобогу… – с облегчением вырвалось у алырки. Она была заплаканной, по щекам тянулись мокрые дорожки, одна коса наполовину расплелась и распустилась, и на лицо и левое плечо женщине падали растрепанные, спутанные волосы. – Я уж боялась, не проснешься. Говорила же, не налегай на здешнюю отраву, а ты знай лопаешь, как не в себя, обжирало…

Откуда она узнала про его прозвище?.. Лишь тут в голове у Казимировича всё окончательно встало по местам, да и глаза к полутьме попривыкли, но богатырь по-прежнему ничего не понимал. Заснул-то он после обильного угощения в горнице у Премилы, на лавке, а проснулся не пойми где. Холодный осклизлый пол, низко нависающий потолок в разводах тускло светящейся белесой плесени. Сыро, как в выстывшей бане. А еще Василий видел прямо над собой четырехугольник задвинутой крышки подпола. Вниз спускалась от нее узкая лесенка.

Казимирович потер затылок, сел, огляделся, и на макушке зашевелились волосы, хотя трусом великоградца отродясь никто не называл.

Ровный и гладкий пятачок пола рядом с лестницей, там, где сидели русич и алырка, оказался совсем махоньким. Василию еле-еле хватало места свободно ноги вытянуть. Дальше пол уходил под уклон, а подвальный сруб – да и сруб ли это был? – выглядел до того бредово и жутко, что стыл хребет. Ни дать ни взять, угодили богатырь с царицей в брюхо неведомого чудища, проглотившего их живьем.

Стены подпола бревенчатыми назвать язык не поворачивался, больше всего походило это на переплетение оголенных мышц, с которых кожу содрали. Синюшно-фиолетовых, подрагивающих. Сквозь склизкую упругую плоть сеткой прорастали не то вены, не то полупрозрачные хрящеватые трубки. Мерно пульсировали и гнилостно мерцали – таким светом сияют шляпки поганок ночью на болоте.

Из пола к своду подвала тянулись толстые, обхвата в полтора, опорные столбы-сваи. Тоже мокрые и блестящие, как только что освежеванное мясо. Их было четыре. Со свода между столбами свисала сопливая бахрома жирных белых сосулек, с их концов что-то дробно капало. Глубину подвала, насколько видел в полутьме глаз, заполняла перекрученная клубками мешанина каких-то отростков, раздутых, как громадные колбасы. Или как чьи-то судорожно сокращающиеся кишки…

Богатырь выбранился. Негромко, но цветисто.

– Как мы… сюда попали-то? – выдохнул он.

Великоградец уже представлял, что услышит в ответ, и мысленно честил себя, болвана-простака, на все корки самыми непотребными словами.

– Ты заснул, а я по голове получила от Премилы вашей распрекрасной, – огрызнулась Мадина. – В себя уже тут пришла, в подполе… Паренек ваш очнулся, я Премилу позвала, а малец ее как увидел – глаза вытаращил. Сказать что-то хотел, да не успел толком. Одно и прошептал: «Берегись!..» Вот тогда она меня и огрела… Что теперь с ним и с Добрыней Никитичем, не знаю.

Василий опять зло ругнулся. Потом – еще раз, когда обнаружил, что на поясе нет ни меча, ни ножа. И поздравил себя с тем, что они крепко влипли. Никакая Премила не жена царского лесничего, это ясно как белый день. Ведьма она, продавшая душу Тьме, причем ведьма не из слабых. У кого еще быть в избе такому подполу? Лиходейка уж точно тут не квашеную капусту с мочеными яблоками хранит… Да и помнил Казимирович, какой дар достался Терёшке от отца-Охотника. Что же за жуть увидел парень под личиной пригожей и участливой молодухи?..

Одно греет душу – Терёшка жив и в себя пришел, а Добрыню Премила ничем угостить не успела. Зато как бы не угодил ничего не подозревающий побратим в ловушку в лесу…

– Сказочку эта тварь для нас сплела знатную. Еще и серебро вон нацепила, охранные руны намалевала… И об заклад побьюсь, нет у нее никакого мужа, – пробормотал Василий, поднимаясь на ноги.

Во рту было мерзко, голова трещала, как с тяжкого похмелья. Подпол-утроба пугал до икоты, но чем дальше, тем сильнее казалось Василию, что это не просто темница для угодивших к ведьме в лапы пленников. Откройся перед ними с Мадиной сейчас где-нибудь в углу вход прямиком в Чернояр, русич даже не удивился бы.

– Слушай, государыня, а у той колдуньи-лисы дочки или внучки часом не было? – нахмурился Казимирович.

– Ты думаешь… Да нет вроде, Николай бы знал, – охнула Мадина. – И… в толк не возьму еще: почему нас не связали?

Великоградцу эта непонятная промашка Премилы тоже покоя не давала, но пока было не до того. Взобравшись по лесенке, ведущей к лазу в подпол, Казимирович попытался надавить на крышку. Сначала плечом, потом – обеими руками. Потом хорошенько добавил кулаком. Без толку, хотя кулачным бойцом Вася в дружине был не последним, любил это дело, а на батюшкином подворье, еще юнцом, как-то взбесившегося быка одним ударом промеж рогов наземь уложил. Ни сдвинуть крышку подпола, ни выворотить не получалось, та словно вросла в пазы.

Ни единого лучика света сквозь щели между ней и половицами не пробивалось. Снаружи, из горницы, не доносилось ни звука, как русич ни прислушивался. Будто отделяла от нее подполье толща земли и камня аршинов этак в пять.

Богатырь заколотил сильнее, и его передернуло от гадливости. Василию почудилось, что осклизлая крышка упруго проминается под костяшками кулаков. Как живое мясо под толстой влажной шкурой.

Позади, за спиной, что-то громко забурлило и выдохнуло-всхлипнуло. С таким звуком, нутряным и глухим, вырываются, лопаясь, пузыри из растревоженной трясины. Русич обернулся через плечо и увидел, как побежали по стенам подпола волны дрожи. Вспыхнула болотной зеленью сетка трубок-вен, оплетающая стены, налились изнутри гнойным желтым свечением сваи, что поддерживали свод подвала. Задергалась-зашевелилась мерзость, похожая на кишки, и тоже бледно заискрилась, истекая клейкими нитями светящейся слизи.

А потом великоградца накрыло.

Сознание у Василия помутилось так резко, что он пошатнулся, ушибся плечом о стену и тяжело опустился на ступеньку лесенки. В горле запершило, слюна во рту стала горькой, перед глазами потемнело. Это было как жесткий удар, прилетевший в затылок. А следом в сознании богатыря зашарили чьи-то липкие, скользкие и жадные щупальца, без жалости выворачивая разум наизнанку. Щупальца чего-то чужого, хищного, неистово голодного, пытающегося добраться до самых потаенных закоулков души, памяти и рассудка. Высосать из них живое тепло и до краев залить взамен черной отравой, в которой слабый человечишка захлебнется.

– Вспоминай, – велели Василию чьи-то холодные скрипучие голоса. – Всё то, о чем тебе вспоминать нестерпимо больно и стыдно… о чем ты хочешь забыть, да не выходит… Вспоминай всё, что гнетет… что лежит на сердце камнем… что сочится из него гноем и сукровицей… Вспоминай всё, что снится тебе в тяжких снах и заставляет холодным потом покрываться… Вспоминай всех, кого потерял, подвел, не сберег, перед кем никогда не искупишь своей вины… Эти раны не заживут, эту боль не исцелить, а жизнь – дурной бессмысленный морок… Уж лучше не быть, не мучиться… Сдавайся, воин. Так легче, так проще, так честнее, так ты больше никого не предашь, и никто не предаст тебя… Так не наделаешь новых непоправимых ошибок, никого не загубишь, нико…

– А вот хрена без сметаны вам… – прохрипел Казимирович, тряся головой.

Он словно из темной болотной воды вынырнул, тяжело дыша. Тело бил озноб, спина под рубахой взмокла, виски, затылок и темя раскалывались, но навалившееся наваждение отпустило, будто лопнули какие-то невидимые арканы.

В уши ворвался тихий, захлебывающийся и сдавленный плач. Мадина по-прежнему сидела на полу, сжавшись в комок и спрятав лицо в ладони. Плечи ее без удержу тряслись.

– Эй, Мадина Милонеговна! – хрипло, с тревогой, окликнул царицу богатырь, но та даже головы не повернула.

Спрыгнув с лесенки, Василий бросился к алырке. Опустился рядом на колени, осторожно тронул за руку. Плач прервался, царица отвела ладони от лица и подняла на русича глаза. Они были совершенно безумны, взгляд – остекленевший, к щекам, залитым слезами, липли разметавшиеся пряди волос, а губы мелко прыгали.

– Пусти, – простонала она. – Незачем… Всё – незачем… Мы отсюда… только на смерть выйдем… Сейчас придут… и скажут: пора ехать…

– Кто придет? – Василий вздрогнул. – Куда ехать?

– Они… Батюшкины люди… А батюшка… меня не обнял даже… напоследок… – всхлипнувшую алырку вновь всю затрясло. – Дядя Славомир сказал… прости его, Мадинушка… тяжко ему… совестно… А на взморье… цепи были холодные… ой, холодные… и чайки кричали… как плакальщицы на похоронах… И я Белобога молила… чтоб скорее… Чтоб сразу… Сразу – лучше, так и нынче надо… Пусти-и!..

Ее голос надломился, плач перешел в надрывный громкий смех.

У царицы в головушке тоже похозяйничали, сообразил Василий. Вот чего он не ожидал, так это того, что Мадина зашипит, как разъяренная кошка, вырвет руку и выбросит ее вперед, целясь растопыренными пальцами ему в глаза. Голову богатырь успел отдернуть, ногти алырки мазнули по скуле, а сама она проворно отползла на четвереньках назад. Вскочила на ноги и, оскальзываясь на влажном от слизи полу, метнулась в глубину подвала.

Теперь ясно, почему оружие-то у него отобрали, а вот связывать их с Мадиной не стали. Просто ни к чему было. Премила не сомневалась, что пленникам против чар избы не выстоять.

Опорная свая, к которой, пьяно шатаясь, подбежала алырка, еще муторней засияла холодной ядовитой желтизной, когда Мадина обхватила ее руками и прижалась-прильнула к ней всем телом. Василий, кинувшийся к царице, обмер. Влажно блестящая поверхность столба словно бы подалась, прогибаясь, навстречу Мадине… и сделалась полупрозрачной. Как мутное, запотевшее стекло или густой студень. В толще этого студня ветвились какие-то жилы и хрящи, что-то пузырилось и темнели непонятные бесформенные пятна.

Богатырю пришли на память куски янтаря с застывшими внутри жуками и мухами – такую диковину он как-то видел в Великограде, в лавке купца из Латырского царства, где присматривал сережки в подарок одной из своих зазноб. А вглядевшись в очертания самого большого пятна, обомлевший Казимирович понял: перед ним человеческий череп. Полупереваренный. Кожа, волосы, плоть – всё это растворилось в желтом студне дочиста.

Руки Мадины уже начали погружаться-втягиваться в эту дрянь, как в вязкую полужидкую смолу. Их Василий отодрал от сваи первыми, а затем ухватил алырскую государыню разом за плечо и за талию и с силой рванул на себя. Чавкнуло, сочно хлюпнуло, и ловушка выпустила жертву. Одежда, лицо и волосы царицы были перемазаны клейкой слизью, но толком прилипнуть к свае за несколько мгновений женщина не успела.

Подхватив обмякшую алырку, великоградец оттащил ее от столба. Усадил на пол у лестницы и принялся трясти за плечи. Мадина со стоном открыла глаза. Вскрикнула, дернулась в богатырских руках, снова пытаясь вырваться, и русич с маху отвесил царице хлесткую пощечину.

Алырка задохнулась. Прерывисто всхлипнула еще раз, и Казимирович с облегчением увидел, как стеклянная пустота из ее глаз медленно уходит.

– Спасибо, – еле слышно прошептала наконец Мадина, отвернувшись от богатыря.

Слезы и слизь рукавом со щек царица утерла размашисто, хотя руки у нее всё еще дрожали. Да и не только руки, колотило ее всю.

Казимирович перевел дух. Свечение у него за спиной медленно тускнело. Ведьмина изба, у которой прямо из пасти вырвали лакомый кусок, не дав даже надкусить, затаилась и настороженно выжидала, что будут дальше делать дерзкие людишки. Но надолго ли ее терпения хватит?.. А может, сил набирается и скоро снова за свое примется?..

– Вот что, Мадина Милонеговна, нечего нам тут куковать, а то сожрут. Одни только косточки и останутся, – решительно сказал Василий, окончательно убедившись, что алырка снова в себе. – Давай-ка вставай потихонечку… Вот так, за меня держись…

Великоградец сам себя оборвал на полуслове, напряженно вслушиваясь в гулкую стылую тишину подвала. Показалось ему или наверху раздался какой-то шум? Неужто пробились звуки сквозь толщу стен?..

Мадина меж тем кивнула. Уцепившись за Василия, поднялась на ноги. Ее качало, но на лесенку, ведущую к лазу в подпол, вслед за побратимом Добрыни алырка взобралась сама. А богатырь опять изо всех сил, с ненавистью стиснув зубы, налег на крышку подпола плечом.

И заколотил в нее еще яростнее, когда понял, что ему не померещилось. Колдовской морок, не дававший пленникам расслышать, что творится в горнице, тоже будто развеялся в одночасье следом за опутавшими Казимировича и царицу дурманными чарами. Наверху что-то грохотало, звенело железо – там явно шел бой.

* * *

В дверь, ведущую из сеней на жилую половину избы, воевода от души саданул сапогом, но вынести ее с одного удара не вышло. Все-таки аукнулись Добрыне схватки с нечистью да гусями-лебедями, поизмотали богатыря, а сама дверь вдобавок, как приросла к косяку. Пришлось садануть еще раз, а потом добавить плечом.

Он чудом не опоздал. Но когда, ворвавшись в логово людоедки, потянул из ножен меч, застыл на пороге. Хотя к чему-то такому и готовился.

Наваждение, напущенное ягой, сгинуло. Уютная веселая горница стала тем, чем на самом деле и была, – полутемной пещерой с осклизлыми стенами, мерцающими бледным гнилушечным светом. Никакие не охранные руны были густо поначерчены по ее углам и над подслеповатыми, узкими, как бойницы, окнами, а совсем незнакомые Добрыне символы, холодно отливающие зеленью. А хозяйка поджидала воеводу не в одиночку. Три зубастые и когтистые твари, застывшие у печи на корточках, очень походили на серокожего многоглазого урода, которого великоградец прикончил у оврага броском ножа. Правда, эти покрупнее были.

– Добрыня Никитич! Берегись!

Услышав хриплый крик Терёшки, с трудом привставшего на лавке, воевода чуть не охнул от облегчения и радости. Хвала светлым богам, парень живой, в памяти и в разуме! Тут же русича как ударило: ни Василия, ни Мадины в горнице нет. А уже потом великоградец встретился взглядом с повернувшейся к двери гадиной. В упор.

Хозяйку избы он застал хлопочущей у стола. Железяки, разложенные на столешнице, навевали мысли не то о пыточном застенке, не то о подземельях, где творят страшные обряды колдуны-некроманты. Дымилась курильница, что-то булькало в странного вида треногой посудине из темного стекла. Но причудливый обоюдоострый кинжал с черной рукоятью средь лежавших на столе ножей Добрыня опознал сразу.

Это был яг-кинжал. Ритуальный нож, которым пользуются чародеи-злонравы. Ходят слухи, что именно яги его колдунам людского племени первыми когда-то и показали – потому он так и зовется.

Но всё это Добрыня отметил краем сознания, исподволь. Он не сводил глаз с отступницы. Почему-то больше всего поразил воеводу рост застывшего перед ним страшилища. В личине Премилы людоедка и Василию-то до плеча макушкой не доставала, что уж говорить о самом Добрыне. Сейчас же клыкастое и клешнястое чудовище было выше русича головы на две с лишним. Так вот, значит, какое у этих тварей истинное обличье… и вправду ни в сказке сказать, ни пером описать…

Из ощеренной пасти вырвался глухой и низкий рык. Покачиваясь над полом на добром десятке толстых склизких щупалец, отступница метнулась к богатырю.

* * *

В бою Добрыню рывком севший на лавке Терёшка уже видел – в Моховом лесу, где отряд великоградцев столкнулся со стаей болотников. Тогда-то мальчишка и убедился, что рассказы о силе и воинских умениях прославленного змееборца не врут. Однако там, на болоте, всё закончилось быстро. Нынешний враг, с которым выпало схватиться Добрыне, был куда страшнее.

Гадина бросилась на великоградца с неожиданным для такой туши проворством, да только зажать противника в угол у двери людоедке не удалось.

Добрыня прикрылся щитом и принял на него удар щупальца-сабли, уже летевшего в лицо. Так же стремительно ушел от выпада острой, хищно щелкнувшей клешни. Не отпрыгнул даже, а неуловимо-мягко и легко, по-рысьи, перетек в сторону, одновременно отбивая мечом удар второго щупальца, – и тут же рубанул наотмашь.

Нечисть взвыла. Булатное лезвие прочертило у нее на груди косую полосу, сразу обросшую черной бахромой крови, что густо хлынула из длинного пореза. Один из многоглазых страшил, кинувшись на помощь хозяйке, попытался наброситься на Добрыню сбоку, но опять сверкнул булат, и в воздухе рассыпались черные брызги. Меч великоградца играючи снес с плеч урода башку, и Добрыня вновь занялся хозяйкой-гадиной. Верный клинок перехватил и отбил зазубренное острие щупальца, что змеей метнулось вперед, к горлу воеводы.

Пособить Добрыне в этом бою Терёшка ничем не мог. Разве что под ногами не путаться. Зато парню по силам было другое, он это и сделал. То, что задумал, пока валялся обездвиженной колодой, слушая похвальбу чудища.

На пол Терёшка не соскочил – свалился. Ноги не держали, и он больно ударился локтем, а на полу распластался ничком. Разлеживаться было некогда, мальчишка привстал, ухватился за сальный край лавки, глубоко вдохнул, отгоняя дурноту, и кое-как ухитрился приподняться на коленях. Кружившие друг против друга Добрыня и тварь как раз переместились к печи, и парень пополз на карачках к ларю, на котором были сложены его пожитки.

Пояс Терёшка стянул оттуда, чуть ли не теряя сознание – перед глазами уже мутнело. С облегчением стиснул в ладони рукоять ножа. Она была знакомо теплой, а полупрозрачный камень в серебряной обоймице полыхал темно-синим пламенем. И едва ладонь сыну Охотника согрело это тепло, муть в голове рассеялась, а в тело будто новые силы капелька за капелькой потекли. Сердце застучало ровнее, исчезла дрожь в ногах, и, торопливо застегивая на себе пояс, Терёшка понял, что сумеет встать.

Оглянулся на чудище и на воеводу – под ногами у Добрыни в черной луже валялись уже двое людоедкиных служек. Нечисти точно было не до пленника, и парень, спотыкаясь и прихрамывая, кинулся к лазу в подпол.

Встав на колени, он услышал глухие удары – в крышку подпола били изнутри! Терёшку обожгла буйная радость. Мальчишка изо всех сил потянул за кольцо, охнул от натуги и понял, что лаз в погреб не отворяется. А когда до него дошло, почему, коротко и крепко выругался.

Щелей между крышкой и половицами больше не было. Сверху их затянуло плотной белесой пленкой слизи, проступившей из пазов и застывшей вокруг вспученными твердыми натеками.

Парень снова дернул за кольцо. Убедился: толку – чуть. И, выхватив из ножен отцовский нож, принялся ожесточенно отскребать наросты с крышки.

В паз нож вошел нежданно легко, оттуда брызнула струей мутная вонючая жидкость, похожая на сукровицу. По доскам – если это были и вправду доски – пробежала судорога, и крышка наконец поддалась. Снизу, почувствовав это, на нее налегли крепче, и Терёшка услышал громкую брань, красочно поминающую многочисленную худову родню.

– Василий Казимирыч, я сейчас! – крикнул парень, еще торопливей орудуя клинком.

В тот же миг он почувствовал сильный удар в спину. Чудище, сообразив, что юнец вот-вот выпустит из заточения подмогу Добрыне, попыталось помешать – рванулось к наглецу и приложило его одним из своих щупалец, отбросив паренька к печке. Но ведьма опоздала, а дальше ей опять пришлось отвлечься на воеводу, тут же рубанувшего тварь по другому щупальцу.

Крышка подпола выворотилась с протяжным хлюпаньем, и из темной дыры показалась всклокоченная русая голова побратима Добрыни. Промедлил Василий, обведя ошарашенным взглядом избу, всего-то миг. Подтянулся на локтях, перебросил тело через край лаза и вскочил на ноги.

– Вася, выводи из избы… царицу и парня! – гаркнул с другого конца горницы Добрыня.

Стальное сверкающее кольцо, которое очерчивал вокруг себя мечом воевода, по-прежнему не мог прорвать ни один выпад клешней и щупальцев гадины. У слегка оглушенного Терёшки не получалось ни уследить за движениями богатыря, ни уразуметь, как Добрыне удается оставаться невредимым, да еще и шаг за шагом отжимать к стене громадную тварь, которую Чернобог не обидел ни ошеломляющей силищей, ни быстротой. Добрыня словно плясал по избе с мечом в правой руке и щитом – на левой, ни на мгновение не прекращая смертельного танца. Уворачивался и уклонялся от выпадов и ударов, пригибался, пропуская их над головой, и сам безостановочно рубил и колол, нанося удары в ответ.

Приходилось богатырю солоно – и крепко солоно. Стоит воеводе на какой-то миг открыться, пошатнуться, не рассчитать удара, поскользнуться на лужах крови и слизи, и всё будет кончено. Но Добрыню не так-то легко было одолеть – что силой, что напуском. Нечисть уже местах в пяти залилась черной кровью, а одно из четырех щупалец, растущих из ее плеч, укоротилось наполовину.

Над головой раздался топот, Терёшка обернулся и увидел, как по лестнице-всходу с чердака скатываются клюворожие страшилы, спешат на подмогу хозяйке. Следом по ступеням скакали по-жабьи и семенили вперевалку еще пять или шесть кромешно жутких тварин поменьше. Клешнястых, бельмастых, многолапых.

Свои меч и боевой нож, заметив их под лавкой на полу, Василий схватил вовремя. Прыгнул вперед, заслоняя Терёшку, на которого кинулся первый птиценосый урод. Свистнула сталь – и гад, так и не успевший полоснуть мальчишку по лицу страшенными кривыми когтями, распластался на половицах. Располовинил его клинок Казимировича надвое, от плеча до пояса. Следующий взмах меча снес полголовы второму.

Василий отвлекал служек, но и Терёшка времени даром не тратил и сиднем не сидел. Подобравшись к лазу в подпол, парень склонился над темной четырехугольной дырой, из которой отвратно несло гнилью и подтухшей кровью, и споро помог Мадине выбраться наружу.

На левой щеке у растрепанной и чумазой алырки горело красное пятно. Глаза были запухшими от слез, но при виде того, что творится в горнице, они распахнулись на пол-лица.

Меч Василия не переставал свистеть, пластая окруживших великоградца страшил. Отсек башку длинной клешнястой многоножке, которая, приподнявшись на хвосте, попыталась вцепиться богатырю в колено. Напополам разрубил прыгнувшую на русича бородавчатую четырехглазую ящерицу. Подкованные железом сапоги Василия уже были щедро заляпаны зеленым и черным.

Ухватив Мадину за руку, Терёшка потянул ее к двери, и тут женщина завизжала так, что парень чуть не оглох. С потолка на них с царицей, поджав шипастые лапы, кинулся один из «пауков» – тот, что побольше. Плюхнулся на пол, раздулся, ощетинив сочащиеся черной слизью иглы на спине, и, ощерив клыкастую пасть, заступил беглецам дорогу.

Терёшка загородил собой алырку от угрожающе напружившегося гада, тоже вот-вот готового прыгнуть, и выставил перед собой нож. Да только пустить его в ход не успел. Василий, уже разделавшийся со своими противниками, опередил парня, сгоряча не сообразившего, что с ножом к такой хищной да ядовитой дряни нельзя подходить близко. Из-под лезвия богатырского меча, отрубившего «пауку» одну из лап, хлестнула темная жижа, и, заваливаясь на бок, тот забился в корчах, точно на горячей сковородке. Вторым ударом Казимирович его прикончил.

– Ну куда полез, мало тебе было? – сердито бросил через плечо Василий Терёшке, махнув рукой обоим – и ему, и остолбенело застывшей за спиной у парня Мадине. – За мной, живо!

Но добежать до двери они не успели. В дверном проеме показались еще трое человекоподобных уродов, проскользнувших в горницу из сеней.

Да сколько же их там в запасе-то у людоедки?!

Та по-прежнему не давала Добрыне ни подобраться к ней со спины, ни прижать себя к стене. А воевода мешал ей добраться до освободившихся пленников. Одно из щупалец, заменявших чудищу ноги, неловко волочилось по полу, оставляя за собой темный след. Левую клешню Добрыня тоже зацепил. Но и у самого щит сплошь был иссечен следами ударов. Раны хозяйку избы вконец разъярили. До бешенства.

Василий метнулся наперерез лезущим из сеней страхолюдам. Первому всадил меч в горло. Второй, пошустрее и помельче, сунулся было к богатырю сзади, но на подмогу к Казимировичу подоспел Терёшка. Держа нож прямым хватом, лезвием вверх, парень выбросил руку вперед, нанося противнику короткий, без замаха, удар тычком прямо в подвздошье. Как учил Яромир. Гад взвыл, согнулся пополам, и сверху на толстую короткую шею, почти утопленную в искривленных плечах, молнией упал клинок Василия.

– Молодец! – крикнул мальчишке Казимирович, обрушивая меч на голову третьему страшиле.

Но охнувший Терёшка уже смотрел совсем в другую сторону. Мадина тихо вскрикнула и зажала себе рот ладонью.

Правая клешня твари все-таки задела Добрыню. Пока тот отбивал удар щупальца-сабли, рушившегося ему на шлем, второе щупальце оплело русичу щит, дернуло и вынудило богатыря открыть левое плечо и грудь. На полмига, не больше. Но ударить воеводу под ключицу двузубая острая клешня успела. Стальная кольчуга выдержала, спасла хозяина, да и сам Добрыня успел чуть отклониться назад, а второй молниеносный выпад клешни отвести краем щита. Однако равновесия не удержал, его шатнуло и отшвырнуло к печи. Великоградец еле устоял на ногах, а нечисть торжествующе взревела.

От ее броска воевода с трудом, но ушел. Качнулся-подался всем телом в сторону, сам прыгнул вперед, вновь пригнулся, полоснул чудище косым рубящим ударом и сумел подсечь еще два щупальца, на которых оно скользило по полу. Теперь уже людоедка пошатнулась, зашипев от боли, и на мгновение открылась. Добрыня этой возможности не упустил. Позволил твари вцепиться в щит и, отпустив его, поднырнул под левую, покалеченную клешню. Припав на колено, богатырь снизу вверх всадил гадине в брюхо меч почти до половины клинка. Левой рукой перехватил рукоять снизу, у яблока, надавил на нее уже обеими руками, вложив в это всю оставшуюся силу… и резанул справа налево.

Обычный человек и близко не смог бы рассадить клинком толстенную броню мышц, прикрывавших чудищу живот, – да еще из такого положения. И уж тем паче не смог бы ее прорубить одним ударом. Добрыня сумел, а булат великоградской ковки не подвел. Из длинного развала раны, протянувшегося до нижних ребер чудища через всю брюшину, потоком хлынули дымящиеся слизь и кровь. Падая и роняя богатырский щит, гадина взвыла так, что чуть не обрушились потолочные балки.

Казимирович бросился к Добрыне. За ним – Терёшка: пусть потом богатыри всласть бранят да распекают его за самовольство и за то, что полез вперед тятьки в Чернояр. Чем в силах, он должен пособить! Однако помощь была уже не нужна. Двумя взмахами меча Добрыня под корень снес упавшей на спину людоедке оба щупальца-клинка, беспорядочно мельтешащих в воздухе, и вбил меч в широко разинутую, воющую клыкастую пасть.

Вой перерос в бульканье – утробное, захлебывающееся. Тварь заскребла клешнями по полу, пытаясь отползти к двери и волоча за собой кишки, грудой вывалившиеся из распоротого брюха. Но всё, что она могла – это дергаться в судорогах. Черные буркала, таращившиеся на русичей с уродливой, искаженной ненавистью морды, одно за другим стекленели и угасали.

– Друже! – Василий подбежал к побратиму. – Цел?

– Да… – с усилием прохрипел Добрыня. Лоб и скулы воеводы были мокрыми, точно в лицо ему плеснули ведро воды. Дышал он тяжело, грудь под кольчугой вздымалась, как кузнечные мехи. – Терёха… ты молодчина…

Ладонь воеводы взъерошила и растрепала Терёшке волосы, и мальчишка напрочь потерялся от смущения. Туша людоедки меж тем вновь задергалась-заелозила на полу. Выгнулась в корчах – уже в последних. Из хрипящей зубастой пасти толчком выплеснулся еще один поток смолистой крови, чуть не залив Добрыне сапоги.

Тогда-то половицы под ногами у победителей и заходили ходуном.

Пол избы перекосился и вздыбился. Горницу наполнил невесть откуда исходящий гул, глухой и низкий. Разом заныли зубы и заломило в висках. Посыпались с печи и с полок по стенам короба и склянки, со стола – ножи, опрокинулась на столешнице и слетела, громыхая, на пол непонятная посудина, вокруг которой по полу растеклись ручьи пузырящейся пены. Изба завопила, будто бьющееся в падучей живое существо. Оплетавшая стены, пол и потолок паутина прожилок-вен налилась сначала дрожащим призрачно-синеватым светом, а потом вдруг вспыхнула лиловым огнем.

Терёшка не удержался на ногах, и его отшвырнуло к ларю, с которого как нельзя кстати свалился его полукафтан. Торопливо нашаривавшего на полу свою одежду парня подхватил под мышки подоспевший Василий.

– Наружу! Живо! – крикнул успевший подобрать щит Добрыня, подбегая к упавшей Мадине и помогая ей подняться.

В сени они выскочили как раз вовремя. Обернувшись на грохот за плечами, Терёшка увидел, как рушится, осыпаясь, в горнице печь, как сорвалась за спиной у Добрыни балка с потолка. Прямо в лужу черной маслянистой жижи, в которую уже на глазах превращалось, вслед за трупами служек, тело хозяйки избы. В сенях тоже всё трещало и шаталось, а когда выбежали на крыльцо, оказалось, что и оно наполовину обрушилось.

После спертой избяной духоты, пропахшей кровью, гнилью и жутью, у Терёшки закружилась голова. Свежий воздух и пряные запахи леса, ударившие в лицо, сразу опьянили, как кружка крепкой браги, выпитая залпом натощак. Мальчишка покачнулся и едва не споткнулся – хорошо, его снова ухватил за плечо Василий.

Остатки перил, надрывно скрипящих и грозящих вот-вот обвалиться, Добрыня просто снес пинком сапога. Соскочил вниз и помог спрыгнуть Мадине. За ней – Терёшке. Последним с рассыпающегося на глазах крыльца сиганул Казимирович.

Богатырские кони встретили хозяев заливистым победным ржанием. Они, тут же понял Терёшка, вели у крыльца свой бой, потому и прорвались в избу из леса на помощь хозяйке всего трое ее служек. Судя по разбросанным вокруг ошметкам тел, схватка здесь тоже выдалась жаркой.

Серко нетерпеливо потянулся мордой к хозяину, фыркнул ему в лицо и ржанул тонко, совсем по-жеребячьи. Казимирович прижался лбом к шее коня.

– Да хорошо все, хорошо, не переживай, – только и успел молвить он.

Времени на лишние нежности у них не было. Василий подсадил Терёшку на своего скакуна и вспрыгнул впереди. Добрыня помог взобраться в седло Гнедка Мадине и сам, не мешкая, вскочил на спину Бурушки.

До края круглой, покрытой проплешинами поляны, посреди которой стояла изба, оставалось всего ничего. И в этот миг, перекрывая треск и грохот у них за спинами, в уши Терёшке ударил крик Казимировича:

– Глядите!

Шатающаяся, перекосившаяся изба приподнималась над землей. Вместе с нижними венцами. На разлапистых ногах-корнях, напоминающих лохматые щупальца. Закачалась, грузно завалившись набок, и медленно, очень медленно двинулась вперед. Труба у нее уже обвалилась, рухнул конек, над крыльцом провалилась крыша, а в зияющих темных дырах окон метались фиолетово-зеленые сполохи.

По поляне она проковыляла шагов десять, судорожно дергаясь и переваливаясь из стороны в сторону, как полураздавленная исполинская многоножка. Остановилась. Замерла. Из провала в крыше, который стал еще шире, выметнулось вверх облако густого иссиня-черного дыма. Растеклось над кровлей, окутало избу плотной завесой-коконом. И со скрежетом, треском и всё тем же низким гулом, от которого задрожала земля, изба людоедки начала рушиться сама в себя.

* * *

– Яга-отступница, значит… – ошеломленно повторил Василий, запустив в разлохмаченные кудри пятерню.

Они стояли с конями в поводу у края широкого неровного круга, выжженного чужой и насквозь чуждой человеческому миру волшбой. А перед ними громоздился холм жирного, рыхлого и темного праха. Высотой сажени в три. Всё, что осталось от дома-людоеда и его хозяйки.

Подходить ближе к новоявленному курганчику у Добрыни никакого желания не было. У его спутников тоже – к такой мерзости лучше не прикасаться. Особенно голыми руками. А бой с отступницей, усмехнулся про себя воевода, ему еще долго по ночам сниться будет. В слухи о ярой ненависти прочих яг к этим отщепенкам, продавшимся с потрохами Тьме, Добрыня отныне поверил всей душой.

Как же Охотники с подобными тварями управляются? Гадин-то, оказывается, даже булатная сталь берет с трудом… Алеша – тот про такие вещи теперь должен знать куда больше, чем написано в книжке Ведислава, это уж наверняка… Только не дождется охламон, чтобы Добрыня его расспрашивать начал.

«Я тебе говорил, – вновь укорил Бурушко. – Ты не слушал».

– Ну-ну, не сердись, – Никитич ласково потрепал морду коня, ткнувшегося ему в плечо и почти совсем по-человечески вздохнувшего. – Впредь буду умнее.

В теле ныла каждая связка и каждая жилочка. Под левой ключицей тупо мозжило. Кровоподтек к утру нальется знатный, но им и обойдется, ребра целы – спасибо кольчуге и богатырским мышцам, принявшим на себя силу удара. А вот усталость на плечи Добрыне навалилась пугающая. Воевода не помнил, когда в последний раз в бою так выматывался. Да, с ягой он справился – благо та, долго голодавшая, пустить в ход еще и волшбу так и не смогла, но что будет, если ему встретится противник пострашнее? Как в Сорочинских Норах, где вместо одного врага пришлось драться с двумя…

Тогда Добрыню спасло лишь то, что за три года до побоища ему повезло искупаться в зачарованном омуте огненной Пучай-реки. Или, наоборот, не повезло – тут уж как посмотреть… Окунуться в ее колдовскую водицу – всё равно что со смертью в зернь сыграть, но для него в тот памятный денек кости выпали счастливо, будто судьба ему, молодому дураку, и вправду ворожила. Не это бы, он из подземелий Сорочинских гор живым бы не вышел и в битве, которую там принял, не победил… Так что нечего жаловаться, воевода, ты не раз глядел в очи костлявой и не единожды с ней в поединке еще схлестнешься. А отступница слишком рано обрадовалась богатой добыче, угодившей в ее силки. Вот что значит польститься на кусок шире рта…

– Прову про всё, что с нами тут было, даже заикаться нельзя… – ни к кому не обращаясь, пробормотала Мадина. – Он же, если узнает, с ума сойдет…

Стоявший рядом с Василием Терёшка, которого Казимирович поддерживал под локоть, выглядел и вовсе как на Той-Стороне побывавшим – жалость брала смотреть. Парень уверял богатырей, что оклемался. Но осунулся до того, что на лице одни глаза бедовые и остались. Веснушки, россыпью усеивавшие задорно вздернутый нос и скулы, – и те будто выцвели. Покашливал, то и дело потирал грудь, шатало Терёшку, как соломинку ветром. И всё же повезло сыну Охотника сказочно. Яга ведь не притворялась, когда изумилась тому, что яд парня не убил, а выкарабкаться Терёшке помогли наверняка не ее зелья.

Спасла мальчишку кровь неведомого отца-китежанина.

– Да уж, – усмехнулся Казимирович, покосившись на Мадину. – Твой деверь, государыня, должен нам теперь в ножки кланяться. Шутка ли, от такой гадины его царство избавили…

– Избавил-то, положим, воевода. Ему и честь, ему и славу петь, – поддела Василия алырка. – А кто эту гадину душевной да доброй бабой называл и пироги ее вовсю нахваливал?

Лучше бы она этого не говорила.

Василий судорожно сглотнул, кадык у него дернулся, и великоградец выпустил руку Терёшки. Добрыня и до этого заметил, что побратим нет-нет, да и поморщится страдальчески, словно прислушиваясь к себе. А теперь с лица Казимирович просто позеленел, как весенняя травка.

– Худ ее побери… – простонал богатырь. – Только сейчас дошло… а ведь это ж не пироги были никакие… И не щи с кашей…

Из чего на самом деле могло быть состряпано угощение, которое он наворачивал за столом у отступницы, Василий, видно, представил себе сочно, в ярких красках.

– И не молоко топленое, – с невинным видом продолжила Мадина.

Это Казимировича добило. Отворотиться в сторону он едва успел – богатыря, перегнувшегося пополам, от души вывернуло наизнанку.

Серко снова всхрапнул, тряхнув белой гривой, и заржал. Сочувственно, но, как показалось Добрыне – с той же самой, чуть ехидной укоризной, какая сквозила и в мыслях Бурушки.

А над притихшей поляной вдруг разнеслась птичья трель. Какая-то ночная певунья, притаившаяся в ветвях, неуверенно попробовала голосок – переливчатый, серебряный, разбивший испуганное безмолвие леса, окружавшего «ведьмину плешь», светлым звоном весенней капели. Чем-то Добрыне он напомнил голосок варакушки – синегрудого северного соловья, который великоградец не раз слышал в Малахитовых горах.

– Вася, в седле-то удержишься? – обеспокоенно спросил Добрыня у побратима. И, когда Василий кивнул, обернулся к Терёшке и Мадине: – Лучше здесь не задерживаться. Едем.

Под сапогом опять ломко хрустнула спекшаяся в стекло мертвая трава. Сколько пройдет лет, прежде чем эта поляна оживет?

Но оживет, что-то шепнуло воеводе. Непременно. Рано или поздно.

Одна голова хорошо, а три лучше

Осень в горах ощущалась явственно, особенно здесь, возле самой вершины Бугры-горы. Хорошо хоть в громадных напольных масляных светильниках-чашах трепетал и метался яркий огонь – он и освещал, и согревал. Кругом царила ночная тишина, лишь изредка гудели проносящиеся верхом порывы ветра да позвякивали железом немые люди-стражники, поставленные по обе стороны дверей. Ни мелких служек, ни худов, никого лишнего не должно быть на предстоящей тайной встрече, для которой Огнегор выбрал Зубастую террасу, самую просторную в Громовых Палатах. Часть площадки скрывалась под каменным козырьком, другая же располагалась под открытым небом и с нее открывался вид на раскинувшиеся к востоку земли. Нияде терраса напоминала зёв великана с выдвинутой вперед нижней челюстью, а зубчатые поручни добавляли сходства с клыкастой пастью.

Ведьма со скучающим видом разглядывала искусно обработанные стены с резными колоннами, что поддерживали свод. Каменных дел мастер Ярозор расстарался, не отнять: в пляске огня мудреные узоры оживали и казались шевелящимся кублом змей. К слову, о гадах – задерживается что-то Горыныч…

Нияда поежилась. То, что именно ей поручили встречать столь важного гостя, поначалу льстило, однако теперь в голову закралась неприятная мысль: а вдруг Огнегору просто не хочется мерзнуть, вот старый сморчок и сплавил это дело помощнице? Нет, не может быть! Считай колдун Нияду обычной прислугой, не стал бы он в подробностях сообщать ни о самом Змее, ни о пленнике, ради которого Горыныч летит аж с самих Сорочи́нских гор. Повелитель ценит в ней ум, обязательность и преданность – потому и доверил торжественную встречу. А сейчас Огнегор просто занят, возможно, допрашивает того самого добытого в Железных горах мастера.

Пресловутого Змёду Шестипалого Нияда увидеть еще не успела и потому терзалась любопытством. Уж больно его расхваливали на Руси и на прозвища не скупились: «Искусник превеликий», «Главный», «Великий мастер»… Увы, Огнегор, добыв Змёду, тут же заперся с узником в пыточных покоях и велел не мешать, так что на знаменитого русича не удалось взглянуть даже одним глазком… Ну ничего, скоро взглянет. И не только на него.

Торчать на одном месте Нияде надоело, и она, неспешно пройдя к краю площадки, встала у зубца. «Слугам Тьмы тьма не помеха», и ведьма могла во всех подробностях видеть и предгорья, и леса, и низкий облачный потолок над головой. Серые хмары клубились лениво – тяжелые, крепкие… стянутые невидимой волшбой. Понятно, почему Огнегор назначил встречу на темную пору да приказал тучи к горе согнать. Визит такого гостя и в самом деле следовало сохранить в тайне.

Зубастую террасу колдун тоже выбрал неспроста. Нияда Змея еще не встречала, но по слухам был он огромным, такой не везде поместится. Те же слухи утверждали, что хозяин Сорочинских гор отличается любвеобильностью, мол, огненным змеям в этом деле не уступит, страшно охоч до женщин, особенно людских. Почему именно людских? Да кто ж их, змеев-оборотней, разберет? Может, думают не тем местом? Вот как Горынычу в его дурные головы взбрело племянницу самого Владимира выкрасть?.. Говорят, Забава Путятична славилась красотой неописуемой, потому и рискнул Змей, позарился на девицу, не подумав о последствиях… за что и поплатился.

Впрочем, раз он большой ценитель женских прелестей, пусть и трехголовый, нужно показаться во всем блеске. Для встречи Нияда выбрала длинное платье из аксамита золотисто-коричневого цвета, с разрезами, открывавшими нужные части тела, – пусть гость рассмотрит неприступную красавицу как следует. Ей нравилось потешаться, распаляя похотливых мужланов.

Сзади лязгнули раскрывающиеся створки дверей, и на террасе появился Огнегор. Колдун шагал быстро, заложив руки за спину, а бороду – предмет своей гордости – заправил за пояс, чтоб не мешала. Одеяния его были, как всегда, дороги и изысканны, а голову венчал украшенный золотым шитьем и самоцветами причудливый колпак, увы, не столько прибавлявший Огнегору роста, сколько подчеркивающий его невзрачность. Как же сложно воспринимать всерьез того, кто на три головы ниже тебя! Если бы не великая колдовская сила, бурлящая в тщедушном тельце…

На открытую площадку повелитель Громовых Палат не вышел – остановился под каменным навесом, возле одной из колонн, и знаком велел помощнице приблизиться. Судя по недовольно сморщенному лицу, его что-то раздражало.

– Все готово? – хмуро спросил хозяин Бугры-горы, подтягивая пояс.

– Да, повелитель, – коротко ответила Нияда. – Наш гость, полагаю, еще в пути…

– Нет, он уже прибыл, – криво усмехнулся колдун, глядя куда-то за спину помощницы.

Обернувшись, Нияда заметила вдали движение – и сразу из самой глубины сизых туч вывалилась темная громада. Он! Змей! Наконец-то! Сделав круг над горой и увидев огни на террасе, Горыныч стремительно ринулся вниз, на некоторое время пропав из вида. Скрывая волнение, ведьма отступила за спину Огнегора и замерла, предвкушая необычное зрелище. И оно не разочаровало.

Вынырнув из темноты, Змей Горыныч завис в воздухе во всей своей красе: огромный, в черной броне из крупных пластинчатых чешуй, с четырьмя жилистыми когтистыми лапами и гибким хвостом, длинным и тяжелым. Гость, будто нарочно, картинно развернул в разные стороны свои головы, украшенные венцами из крупных и мелких рогов. Зловеще блеснули острые частые зубы, полыхнули огненные глаза… Змей взмахнул исполинскими крыльями, которые, казалось, закрывали полнеба, и порыв ветра мигом задул стоявшие возле поручней светильники. Другая бы на месте Нияды оледенела от ужаса, но глава шабаша смотрела во все глаза. И углядела, что крылья-то у Горыныча не простые, а механические, отдаленно напоминающие нетопырьи, с перепонками из неведомой ткани, натянутой меж крепких железных пальцев. Что ж, слухи не врали – за похищение Забавы Путятичны похотливый гад и вправду расплатился собственными крыльями, но – глянь-ка! – сумел заменить новыми…

Вдоволь накрасовавшись, Горыныч подлетел поближе и тяжело опустился на чуть шероховатый пол. В тот же миг Огнегор шевельнул пальцами, и погасшие светильники вновь вспыхнули багровым огнем.

– Рад видеть тебя, Змей Горыныч, – колдун развел руки, будто собирался обнять чешуйчатую тушу. Рядом с гостем повелитель Бугры-горы казался крохотной зверюшкой. – Легок ли был твой путь?

– Летел высоко, глядел далеко, путь не близок, да крылья сильны, – усмехнулись все три головы одновременно.

Слова они произносили разом, и голоса сливались в один – утробный, глубокий, оглушающий, под стать внешности. Сложив крылья за спиной, Змей Горыныч приподнялся и…

Что именно произошло, Нияда толком не разглядела, но суть поняла: Змей оборачивается своей людской ипостасью. Во всполохах огненного смерча тело его вдруг сузилось, сжалось, забурлило, распалось, роняя на пол быстро затухающие искры… и на месте трехголового чудища возникли три высокие мужские фигуры. Видом напоминающие братьев-близнецов, они отпрянули друг от друга и неспешно направились к встречающим. Смок, Змий и Змай. В человечьем облике они – одно существо, но в трех телах. Огнегор предполагал, что Змей будет оборачиваться, а потому и помощницу заранее предупредил, чтоб «без чувств ненароком не упала при виде трех молодцев». Порой казалось, что колдун очень плохо ее знает. Несмотря на незабываемые впечатления от прибытия дорогого гостя, в обморок Нияда уж точно падать не собиралась.

«Близнецы» были похожи, как горошины из одного стручка, однако различить их, припомнив объяснения повелителя, ведьма все же смогла. Тот, что справа, Змай, чуть коренастей, левый – Смок, самый вертлявый, а посередке – Змий, этот на вид умнее своих «братьев» и куда как серьезней. А еще у всех троих разные глаза. То есть они у них вообще странные: правый похож на человеческий, а левый – на змеиный, но при этом еще и оттенки различаются. У Смока зеленоватые, у Змая желтые, а у Змия с оранжево-красноватым отсветом.

На людей высокие во всех смыслах гости походили только издали, нечисть в них опознавалась без труда. Носолобые, с продолговатыми, лежащими внахлёст темными чешуйками вместо волос на головах… Поначалу Нияде показалось, что братья закованы в ощерившиеся пластинами и шипами доспехи, но вскоре ведьма поняла свою ошибку. То, что она приняла за вороненую сталь, оказалось змеиной кожей, так легшей на человеческие тела, что вышло нечто вроде цельной живой брони. Смоку и Змаю после оборота достались еще и странные скошенные длинные плащи – видимо, преобразившиеся крылья. У среднего, Змия, «плаща» не имелось, зато на грудной броне горел багровым причудливый выпуклый камень.

«Близнецы» шли к Огнегору и Нияде нога в ногу – и в самом деле, как единое существо.

* * *

Да, любит мерзавец пустить пыль в глаза! На того, кто змеевичей никогда не видел, трехголовое чудище произвело бы впечатление, и немалое, но Огнегор лично знавал Старшего Змея. Тот был в разы и крупнее, и страшнее, а внучок, пусть силен да внушителен, не дотягивает… Нет, не дотягивает.

Впечатлил он колдуна не своим истинным обликом, и даже не оборотом в трех молодцев, а тем, как изменились механические крылья, превратившись в плащи. Многоопытный Огнегор подобной волшбы раньше не встречал – а потому прищурился, приглядываясь. Камень в груди Змия, похоже, управлял преображением крыльев… Он что, вживлен в грудь? Ого, как любопытно. Может, не так прост Горыныч, раз столь занятными секретами владеет? Надо будет разузнать да разведать, но не сейчас. Поначалу нужно союз заключить.

Хорошо, что Змей обернулся, как и в предыдущие встречи. Разговаривать с задранной головой – то еще удовольствие, но даже в образе близнецов гость изрядно превосходил хозяина ростом. Смотреть на будущего союзника снизу вверх все же пришлось, однако долго терпеть подобное колдун не собирался.

Заставив себя настроиться на радушный лад, владыка Бугры-горы приветливо улыбнулся.

– Что ж, добро пожаловать в Громовые Палаты, дорогой гость!

Змей будто не услышал. В его светящихся глазах, казалось, плещется пламя – как в масляных светильниках-чашах. И сам взгляд стал масляным: Горыныч увидел Нияду.

– Это…

– …кто ш-ш-ш…

– …такой…

– …крас-с-с-с-ивый…

– …тут…

– …у нас-с-с-с?

«Близнецы» говорили по очереди, по кругу, друг за другом, быстро и складно, будто произносило слова одно существо. При этом выговаривали все чисто, а шипение и свист, вырывающиеся из тонкогубых ртов, совсем не отвлекали. Потому и сказанное прозвучало цельно и внятно: «Это кто ж такой красивый тут у нас?» Отчего Горыныч в змеином обличье говорит одновременно всеми головами, а как «близнецы» – по очереди, Огнегор не знал, да его это и не волновало, к причудливой речи владыки Змеиных Нор он уже успел привыкнуть.

– Хороша у тебя девонька, – продолжал гость, достаточно громко, чтобы «девонька» услышала. – Умеешь помощниц выбирать.

Ишь ты, ведь прямо раздевает и ощупывает взглядом… Огнегор мельком глянул на Нияду, заметив, как исказилось от гнева красивое лицо. Да что ж ты будешь делать! Чуть ли не все гости на ведьму облизываются, сил уже нет это безобразие терпеть! А она-то чего ожидала, так вырядившись? Что известный своей похотью сластолюбец на нее внимания не обратит? Приказать ей, что ли, принимать облик старой карги – может, меньше внимания к себе привлекать будет?..

Огнегора смущала непоследовательность помощницы, сам он подобное поведение не понимал и не принимал. Колдун любил лад и порядок, а потому всегда поступал в соответствии со своими убеждениями, у Нияды же – ветер в голове, и вся она из себя какая-то… противоречивая.

Впрочем, толк от красотки есть даже сейчас. Своим нарядом ведьма невольно подсказала, как из произошедшего извлечь выгоду. Слухи не врут – Змей баб любит, раз в такую стойку сразу встал. Это слабость, и ею нужно воспользоваться. Правда, не сейчас, и уж точно не с Ниядой – чересчур гордая, ишь, как яро глазюки сверкают, еще немного – и учудит со злости что-нибудь эдакое, переговоры сорвет…

Огнегор сделал знак головой, приказывая Нияде отойти подальше, и глава шабаша без разговоров поплыла к дальнему концу площадки, позволив колдуну и Змею вести важные беседы с глазу на глаз.

– Подкрепимся? – предложил хозяин Громовых Палат, продолжая улыбаться и указывая на приготовленный заранее стол, уставленный всевозможными яствами. Стояли там и три стула для Змея, и огнегорово особое кресло с высоким сиденьем. – Небось проголодался в дороге?

– Нет, благодарим, плотно поели три недели назад, – не сводя глаз с идущей прочь Нияды, сообщили «близнецы», но к столу направились.

– Послушай совета, – тихо и доверительно произнес колдун, забравшись в кресло, – с этой – не связывайся, не выйдет ничего. Мужчин она не жалует.

– А змеев? – плотоядно улыбнулась чешуйчатая троица.

– И змеев, коли они мужеска полу, – нашелся Огнегор.

На лицах рассевшихся за столом «близнецов» читалось разочарование.

– Вина не желаешь? – если не голоден, может, от крепкого не откажется, а там, глядишь, и языки змеиные развяжутся…

– Не желаем, – качнули головами «близнецы».

– Ну, коли от угощения отказываешься, значит, настрой у тебя деловой. Что ж, давай говорить по сути.

– Про дела поговорить – это мы завсегда готовы, это нам нравится. Сделали круг над твоей горой, рассмотрели огни в долине. Похоже, ты великое войско собрал…

– Собираю, – уточнил колдун, наливая себе в кубок темно-красного вина. – Жду отряды, что сейчас в пути. И, конечно, обещанных тобой турхау́дов.

– Будут тебе турхауды, – заверил Горыныч. – Готовы уже, только нашего приказа ждут. Как вернемся со Змёдой в Норы, так сразу их к тебе и отправим. Мы свое слово держим.

– Как и я – свое. Но прежде, чем отдать тебе Змёду, хочу обсудить кое-какие условия. В прошлый раз так ведь и не договорились толком, а потому спрошу прямо – могу ли я рассчитывать на дальнейшую помощь, и что ты за нее желаешь?

В их последнюю встречу речь шла лишь об одной разовой сделке; сейчас следовало убедиться, что Змей не против заключить долгосрочный союз. Огнегор не исключал, что у них с Горынычем цели могут не совпадать – трехголовый себе на уме и дела ведет по-своему. Определиться лучше сразу, чтобы понять, как вести дальнейший разговор.

Услышав вопрос, «близнецы» заулыбались. Огнегор уже и позабыл, насколько неприятные у них улыбки – холодные, змеиные. Губы, почитай, не размыкаются, зато уголки растягиваются чуть ли не до ушей…

– Зависит это от многого, – три пары внимательных глаз разом сузились. – Ты с нами своими намерениями и чаяньями не делишься, откуда же нам знать, что ты можешь предложить?

При первой встрече Огнегор и впрямь держал свои мысли при себе и соловьем не разливался. Жизнь научила лишнего не болтать, особенно при тех, кому мало веры, а со Змеем пока не все ясно… Но он определенно дает понять, что не против союза – для начала уже хорошо, – и колдун немного расслабился.

По меркам Ужемирья Горыныч еще совсем юнец, что, надо думать, и объясняет его поведение, подчас ребяческое. Чего уж там, возрастом, опытом и мудростью ему с Огнегором не равняться, не дорос еще. Однако ценность такого подельника глупо недооценивать, и сейчас, когда их союз стремительно укрепляется, можно и пооткровенничать… и даже кое-какие обещания дать. Кто знает, вдруг да удастся дорогого гостя на ответную искренность сподвигнуть? Эх, только бы он шутить не принялся, а продолжал, как сейчас – делово…

– Если мне удастся осуществить задуманное, – неторопливо начал Огнегор, тщательно подбирая слова, – в скором времени Русь станет беззащитна, и мы с тобой сможем поджечь всю Золотую Цепь. Посеем смуту среди русичей и прочих народов Славии, а потом, со временем, подомнем под себя все их земли от Немых до Градимирских гор, от Поморских земель до Синего моря. Ну а там посмотрим, может, расширим владения и в других частях Белосветья…

Смок быстро облизал тонкие губы, будто у него слюнки потекли.

– Велики твои мечты, как и наши, – слюнки слюнками, но отвечали «близнецы» степенно, – да только осуществимы ли? Мы вон с русичами бодаемся уже сколько лет, но, скажем честно, успехами особыми похвастаться не можем. Всеми способами пытались их одолеть – не выходит.

– Видать, не всеми, – усмехнулся Огнегор.

Горыныч его замечания будто не услышал, продолжая:

– Ты вот говоришь, что оставишь Русь без защиты. И как ты собираешься это провернуть? Собранного тобой войска не хватит, и никакие турхауды тут не помогут. Не первый век ведь живешь, должен помнить, какие полчища Кощей с собой привел. И что? Разбили да гнали аж до Проклятых Земель… Русичей бьешь изо всех сил, с ног сбиваешь, а они встают, кровавой слюной плюют – и побеждают. Как у них это выходит, ума не приложим.

– Историю я знаю хорошо, – с некоторым раздражением проронил Огнегор, который не просто слышал о Великом Вторжении, но и видел его воочию… правда, со стороны. – Кощей этой земли не понимает, Русь не понимает, русичей не…

– А ты понимаешь? – язвительно осклабились «близнецы».

– Лучше, чем многие, – твердо и без намека на улыбку ответил Огнегор. – Я – плоть от плоти этой земли, жил здесь, когда никакой Славии еще и в помине не было, потому и действую осмотрительно. Думаешь, войско мне нужно, чтоб на столицу идти, великого князя в полон брать и так Русью завладеть? Нет, Змей Горыныч, оно не для этого. Много разных правителей со всех концов света приходили на Русь со своими полчищами. Жгли-убивали, к Великограду рвались, дескать, захватят – и тут же получат все земли русские. Только ложились пришельцы во сыру землю удобрением, а то и вовсе отправлялись диким зверям на съедение. Неизменно русичи изгоняли захватчиков прочь – так было всегда, так будет и впредь. И ты от Сорочинских гор их не отбросишь, уж поверь. Силой Русь не взять. Только умом.

«Близнецы» молчали, не мигая глядя на колдуна.

– Ты как мысли наши читаешь, – наконец признали они. – Согласны мы, что умом брать надо. Вторжением русичей не одолеть. Смуту надо сеять, изнутри разваливать.

– И так тоже. К счастью, с каждым новым поколением из людей вымывается кровь Первых людей, они становятся слабее и чаще поддаются соблазнам. Именно этим и следует воспользоваться.

– Поспорили бы про слабость, – возразил Змей. – Богатыри да чародеи, что охраняют Славию…

Огнегор фыркнул, перебивая:

– Да они и в подметки не годятся былым героям, что жили на этой земле! Ни один нынешний чародей не сравнится с самым распоследним волхвом. Ни один великоградский богатырь не смог бы тягаться со Старшими богатырями, прямыми потомками волотов. Уверяю тебя, смешанная кровь рано или поздно станет концом Славии и Руси. Чистая кровь исчезает, величие Первых забывается, их дух стремительно угасает, их наследники мельчают и слабеют. Точно говорю, подождать подольше, и русичи выродятся, сами собой на нет сойдут, размякнут – голыми руками бери! Я недаром так долго ждал своего часа. По моим прикидкам сейчас они уже достаточно ослабли, и мы можем добиться успеха без особых затрат. Если решим нанести Великограду смертельный удар, то нынче самое время!

– Сдается нам, ты много об этом думал, – заметил Горыныч, и в его голосе послышалось напряжение. – Видать, волнует тебя тема чистоты человеческой крови…

Огнегор мигом умерил свой пыл, сообразив, что, возможно, разговорами о крови задел Горыныча за живое, ведь тот сам – не чистокровный змей… Но нет. Скорее всего, не только колдун изучает собеседника, но и хитрый гад старается выведать важное. И ведь справляется – сумел задеть за нужную струнку. Невольно коснулся того, чем колдун и в самом деле живо интересовался. Вызвал всплеск страсти, а теперь подробности пытается выпытать. Ну нет, дорогой гость, делиться заветными мечтами мудрый Огнегор не станет, оставит при себе.

– Кровь – не водица, – слабо улыбнулся колдун, отпивая вина. – Но ты прав в одном – пока на страже стоят богатыри и волшебники, захват Славии невозможен, да и любую смуту они одолеть смогут. К счастью, я нашел на них управу и намерен в ближайшее время справиться именно с этой напастью.

В бездушных разноцветных глазах Змея не читалось ни единого чувства, разве что задумчивость.

– Видим, придумал ты что-то хитрое, – медленно произнес он, – но раскрывать свои мысли не спешишь. Что ж, настаивать не будем. У нас тоже задумки имеются, трудимся день и ночь, чтоб их в жизнь воплотить… кто знает, возможно, наши мечтания с твоими и совпадут.

– Не сомневаюсь, – веско произнес хозяин Громовых Палат. – Поэтому и предлагаю тебе союзный договор заключить. Ждут нас впереди великие дела. Я – не Кощей, не хочу Русь огнем и мечом воевать, мне выжженными владениями править не с руки. Малыми силами обойдусь, свое получу… и готов с тобой делиться щедро, коли дело мое поддержишь и помощь в нужное время окажешь.

– Щедро, значит? А как там у русичей говорят? «Не дели шкуру неубитого медведя?» Не рано ли нам о подобном рассуждать?

Огнегор пожал плечами и снова отпил вина.

– Конечно, рано, – признал он. – Сперва дело надо справить, но уж коли добьюсь успеха – не сомневайся, «шкуру медведя» поделим по-честному, никто в накладе не останется.

– Кто у тебя в войске? – словно бы нехотя полюбопытствовал Горыныч. – Худы, небось?

– Всех понемногу, – хозяин Бугры-горы поставил кубок на стол и поморщился, поди разбери, от вина или от вопроса. – И худы, и упыри, мертвяки разные, даже волколаков малость прикормил. Предпочел бы рать человеческую, но пока это невозможно. С другой стороны, воинам моим и платить особо не надо, и погибнут – не жалко.

– Нам наших турхаудов жалко, – разом нахмурились «близнецы». – Уж не собрался ли ты их на верную смерть послать?

– Нет, – улыбнулся Огнегор. – Я потому твоих великих воинов и просил в малом числе. Охраной они будут – моей и военачальников Бугры-горы. В гущу битвы их посылать не стану, слишком они ценны.

– То дело, – ответ, похоже, Змея устроил. – Осталось решить, как именно нам их к тебе переправить. Границы Великой степи русичи пуще глаза стерегут, да и возле наших гор застав понатыкали, камню некуда упасть. В Норы-то малый отряд турхаудов тайными тропами просочился, а вот как по Руси пробираться будут, то задачка. Не близок путь от Сорочинских гор до Соколиных…

Заранее продумывая разговор со Змеем, Огнегор ожидал, что речь в какой-то момент пойдет о том, что для колдуна важнее – время или средства. При торге условия сделки имеют большое значение, а хороший делец во всем выгоду ищет. Например, время можно потянуть, чтоб сберечь силы. Или, напротив, приложить усилия – и сократить время. Сейчас хозяин Бугры-горы должен был сделать выбор. С одной стороны, он мог ждать турхаудов еще полгода, ведь неизвестно, когда удастся определить точное расположение яроместа. С другой же – лучше, чтоб ордынцы под рукой были, так спокойней. Огнегор решил жертвовать средствами.

– Похоже, мы с тобой и в самом деле одинаково думаем, – чародей достал небольшой ларчик и, раскрыв его, показал содержимое Змею. – Загодя отыскал я у себя десяток амулетов особых, для отвода глаз. Если турхауды их на шею наденут да на кружки́ в центре нажмут, укроет их завеса невидимости: ни человек, ни зверь их нипочем не заметит и не учует.

– Полезные, – «близнецы» аж запыхтели от жадности. – Нам бы сотню-две таких… а то и тысячу…

– К сожалению, делать их невероятно сложно, – с грустью вздохнул Огнегор. – Мы, колдуны, не всесильны. Да и век этих амулетов недолог, через шесть дней после пробуждения испарятся их чары и станут они бесполезными безделушками.

Почти не соврал. Создавать подобные амулеты особого труда не составляло, но то, что эти колдовские вещицы быстро растрачивают заложенную в них волшбу, было чистой правдой.

– Так что главное, чтоб турхауды в дороге не задерживались, – закончил хозяин Бугры-горы, едва скрывая довольную улыбку.

Вот так средства сокращают время. Змей, похоже, подвоха не уловил, он радовался подарочкам, как дитя малое. Подвинув ларчик к себе поближе, произнес:

– А еще нам бы связь крепкую наладить, чтоб срочные вести передавать…

Огнегор неторопливо и картинно, будто трюк показывал, вытащил из-за широкого пояса небольшое зеркало:

– И про это я подумал, вот, приготовил тебе еще один подарок.

– Да ты прям чародей, – разом ухмыльнулись «близнецы».

– Не без того, – усмехнулся в ответ Огнегор. – Это особое зеркальце, парное. Одно у меня останется, другое – на, возьми. Как придет нужда, будем через него говорить. Держи у себя в палатах, отряди кого-нибудь за ним присматривать.

В сокровищнице Бугры-горы парных зеркал разных видов и размеров хватало, отдать одно союзнику – не велика потеря. Змай принял дар, покрутил в руках, разглядывая, и тут Огнегор сообразил, что у Горыныча нет ни карманов, ни сумы. В руках, то есть в лапах дары понесет? Как бы не раздавил ненароком или не выронил. Змай тем временем вытряхнул в горсть амулеты из ларца, приложил их к мощному предплечью, и… они исчезли, втянулись под чешуйчатую кожу. За амулетами последовало и зеркальце. Вот это да! Неплохие «карманы»!

– Отлично, отлично, – объявил довольный собой срединный «близнец», наверняка приметив, как округлились глаза у Огнегора. – Годные дары, полезные.

Повелитель Громовых Палат лишь торопливо отпил вина, скрывая смущение. Гость-то, оказывается, совсем не прост! То превращающиеся в плащи крылья и вживленный в тело камень, теперь вот это… а ведь колдун мнил себя знатоком по гадам Ужемирья… Что ж, век учись…

Огнегор не сомневался, что уже скоро отыграется. Главный-то подарочек впереди, он наверняка сильно удивит Змея Горыныча. И удивит неприятно.

Свет взаймы

Усадьба пылала. Пламя рвалось из окон палат, обдавало жаром, бросалось искрами, но стены и балки перекрытий еще держали. А на самом верху, на краю еще не охваченной огнем крыши, жались друг к другу двое. Худая старуха и мальчонка лет пяти. Дыма было немного, так что обреченных Алеша видел ясно, их видели все, сбежавшиеся на пожар, только видит око… Чтобы вытащить замешкавшихся бедолаг, нужно было пробежать меж чудовищных факелов, в которые превратились стерегущие подъезды к крыльцу вековые осокори [18], высадить дверь, подняться наверняка уже занявшейся лестницей и вернуться, волоча за собой спасенных.

– Ой, горе-то какое! – заходилась воем простоволосая тетка в подоткнутой юбке. – Ой, горе горькое!

Рядом бессильно сжимал кулаки седой здоровяк и беззвучно роняла слезы молодка с опаленными косами. Осенняя сушь выпила ближайшие колодцы, превратив приусадебный пруд в ямину с потрескавшимся дном.

– Ой, горюшко… – завела свое тетка.

На нее зашикали, но Алеша больше не мог просто стоять. Вырвав из рук недотепы с перемазанной щекой свернутую в кольца веревку, богатырь быстро пошел, почти побежал вперед, выбросив из головы все мысли, кроме одной. Проскочить под сплетеньем полыхающих ветвей и добраться до крыльца. Дверь, даже такую, он вышибет, а дальше… будет дальше. На самом краю огненного желоба китежанин остановился. Не из страха, прикидывая, как ловчей броситься вперед, и тут за спиной простучали копыта.

«Садись! – ворвалось в голову. – Поскачем. Проскочим!»

Размышлять, что это тут за диво, было некогда. Схватившись за гриву, Алеша взлетел на спину неоседланного, явно сорвавшегося с привязи коня, огромного, золотистого, со словно бы закопченными ногами.

«Держись, – велел все тот же голос. – Крепче».

Буланый рванул с места в дикий галоп. Богатырь припал к вытянутой в струну шее, помня, что над головой сплетаются охваченные огнем сучья. Конем он не управлял, тот сам мчал к дому, сам замер в аршине от крыльца.

«Я прыгну. Высоко. А ты снимай. Этих там…»

– Лады, – бросил китежанин, прежде чем сообразил, что говорит, и понял, с кем.

Толкнувшись всеми четырьмя, черногривый взмыл вверх. Жаркой рыжей тряпкой мотнул возле глаз и ушел вниз огонь – и вот они, старуха с мальчонкой. Бабка не растерялась, не то швырнув, не то толкнув – внука? правнука? – в руки спасителю, Алеша обхватил показавшееся невесомым тельце, и они обрушились вниз.

– Давай назад! – крикнул богатырь. – Оставить надо!

Вновь над головой огненная сеть, ноги сжимают конские бока, по ушам лупит грохот копыт. Мальчишку Алеша постарался прикрыть собой, но на них так ничего и не свалилось. Проскочили! Навстречу выбежала давешняя молодка, протянула руки, закричала, почти завыла. Отдав добычу, богатырь оглянулся. Кровля все еще не занялась, и на ее краю по-прежнему чернела одинокая фигурка. Несколько минут, и конец. Душа уйдет к Белобогу, а от тела и угольков не останется. Да и то сказать, пожила бабка, всем бы так…

– Сможешь? – шепнул, склоняясь к взмыленной золотистой шее, Алеша. – Еще раз?

«Я смогу. Ты сумей!»

У них получилось! Второй прыжок вышел даже лучше первого, должно они с буланым свыклись. Китежанин сдернул старуху с края крыши, прижал к себе, как не всякую красавицу прижимают, но на обратном пути их наконец накрыло. Рухнул, перекрывая дорогу, здоровенный сук, огненными росчерками брызнули в стороны ветки поменьше, одна мазанула богатыря по шее, другая, пятипалая, вцепилась в лошадиную гриву худовым гребнем. Конский волос вспыхнул сразу, но буланый головы не потерял. С громовым ржаньем перемахнул предательский сук, понесся дальше. Негустая толпа шарахнулась в обе стороны, Алеша, прижимая к себе спасенную, спрыгнул на ходу, а конь, сбивая пламя, принялся кататься по иссохшей земле. Сбил и, похоже, даже не очень ожегся. Поднялся, тряхнул остатками гривы, победно заржал, и словно в ответ заголосила, бухнувшись спасителю в ноги, бабка, так и норовя обхватить запыленные сапоги. С ней тоже все было в порядке, а благодарностей, тем паче таких, будущий Охотник не выносил.

– Обошлось, и ладно, – китежанин поднял старуху на ноги и впихнул в объятья все той же молодки, явно намеревавшейся грохнуться на колени рядом со спасенной. – Удачи вам, люди добрые, а мне коня проведать надобно.

Буланый стоял на месте, настороженно косясь на идущего к нему богатыря. Если кто не видел, как они на пару дважды смерть обгоняли, за чужих бы принял.

– Спасибо тебе, друже, – Алеша провел рукой по сразу закопченной и запыленной шкуре. – Ты чей? Откуда? Звать-то как?

«Водовозные мы нынче, – раздался слышный лишь китежанину смешок. – Звать по-всякому. Худово отродье. Злыдень. Чума. Змей. Да, Скот Безрогий еще…»

– Буланко тебя звать, – прикрикнул Алеша, понимая, что отберет чудо-коня хоть бы и у самого князя. – Буланыш.

«Годится. А ты кто?»

– Алеша. Охотник китежский. Верней… буду скоро…

Если бы не пожар, они бы не встретились. Если бы не пожар, кто его знает, признали бы они друг друга, поняли бы… На пожаре, как и в бою, все выходит проще и быстрее. Некогда удивляться, не верить, сомневаться – надо делать дело.

Дивокони богатырские лишь с теми говорят, кого за хозяина признают. Тихоня-архивариус, получивший жеребца в счет старого долга, знать не знал, каким сокровищем владеет. Ненужного ему коня он сплавил тестю-водовозу, с которым у Буланко не сложилось. Избавиться от разбившего уже третью бочку буяна оба родича были радешеньки, тем паче что выкуп Алеша предложил честный. Ну и что, что истинной цены Буланко книжный червь не ведал, дальнюю дорогу с обмана не начинают.

О постылой бочке Буланыш забыл быстро и, казалось, навсегда, да только зарекаться нельзя ни от чего. Другое дело, что ни запереть ослепшего друга в конюшне, пусть и лучшей, ни дать ему с собой кончить Охотник не мог, тем паче беда приключилась по его вине. Нет бы прибить самозванца на месте да не мешкая ехать своей дорогой! Хотя ни один ведун не скажет, что бы тогда Зденка натворила. Одной босоркой или вештицей на Руси запросто могло стать больше, а сила у юной зверинщицы была…

«Нельзя с ведьмой сговариваться, – мерно шагавший лесной тропой Буланыш внезапно встал и топнул ногой. – Обещай, что не станешь».

– Ее бы сперва найти, ведьму эту, – пробурчал Охотник, разглядывая осеннее многоцветье.

Сивый лес на поверку оказался пестрым, прямо-таки расписным – красным, рыжим, желтым, багряным, лиловым с темной еловой прозеленью. Сквозь редеющие вершины ясными лоскутами проглядывала небесная синева, цеплялись коготками за кору непуганые и от того любопытные белки, стрекотали сплетницы-сороки. Пахло то грибами, то смолой, то отчего-то давно отошедшей малиной, пару раз вдали раздавался призывный олений клич: рогатые красавцы вовсю играли свадьбы. И все бы хорошо, только пресловутая Мирава ровно сгинула, хотя местные в один голос твердили: башня в лесу и впрямь стоит, и живет в ней колдунья-отшельница. Красотка – на диво, глянешь – голова закружится, только строга больно, хоть порой и помогает. Не всем, правда. Тех, кто несолоно хлебавши возвращается, не в пример больше. Платы вроде не просит, хотя кто знает, как оно на самом деле… Не за все деньгами берут, бывает – и чем подороже.

«Обещай, – вновь потребовал Буланко. – А то дальше не пойду».

– Душу в заклад не отдам, – заверил Охотник, – за дурное дело не возьмусь, а с прочим – поглядим. Только не похоже, что среди этакой красы Тьма угнездилась. Там, где слуги чернобоговы заводятся, лес если не гниет, то чахнет, а тут все как на дрожжах прет. Другое дело, что по этой чащобе если кто и шастает, то лешие.

«Куда едем?»

– Погоди, дай подумать.

Они кружили по Сивому лесу второй день, переходя с тропы на тропу, пили из ручьев, замирали, слушали. Буланко вбирал ноздрями лесные запахи, Алеша вглядывался в заросли, выискивая хоть какой-то намек на присутствие чародейки. Их никто не водил, не морочил, не запугивал, только башня, о которой твердили в округе, как сквозь землю провалилась. Молчали и китежанские наколки, хотя они могли просто не чуять угрозы. Охотник поморщился, и тут его осенило.

– Буланыш, – хмыкнул он, – а что это мы сюда ввалились – ни здрасьте, ни до свидания? Хозяина уважить надо, поздороваться, гостинчика поднести!

Нужное отыскалось в первом же кармане, будто ждало своего часа. Серебряная великоградская монета, непонятно откуда взявшийся девичий перстенек с синим камешком и припасенные для Буланко еще до беды леденцы – всё это, брошенное богатырской рукой, взметнулось над тропой пестрой стайкой и улетело в кусты на дальнем краю небольшой круглой полянки.

– Здравствуй, хозяин ласковый, – слова старого приветствия Алеша произносил раздельно и медленно, – мы не тати лихие, мы гости честны́е! Кланяемся тебе, как старшо́й родне! Прими наш гостинец, да не пугай нас, не балуй – порадуй! Убери с дороги зверя лютого, проведи тропами тайными, покажи места красивые, сделай видимым невидимое!

С духами, что домашними, что водяными, что лесными, китежанин всегда ладил, но такого прежде видеть не доводилось. С поляны будто покрывало сдернули, и грибов на ней открылось неисчислимо, на телеге не увезти! И все один к одному: крепкие, чистые, не мелочь, но и не старье трухлявое.

– Спасибо тебе, хозяин ласковый, – богатырь спрыгнул с не перестававшего принюхиваться Буланыша и земно поклонился, – только мы не за грибами явились. Ни ножей у нас при себе, ни корзин. Дозволь лучше тебя про путь-дорогу расспросить. Помоги сыскать то, что никак не находится…

* * *

Заветный жар-череп который день мирно спал на своей подставке. Тревожный багровый огонь почти погас, лишь в самой глубине глазниц что-то чуть заметно поблескивало красным. Раньше Веселина прикрывала смертоносное сокровище расшитым огненными язычками платком, потом привыкла. Ну, череп на палке, ну, в девичьей светлице – и что? Кому он мешает? Все равно здесь никого, кроме нее, не бывает.

Волшебница скользнула скучающим взглядом по разукрашенному серебристыми звездочками темно-синему потолку и уставилась в стену. Прихотливая белокаменная резьба под взглядом хозяйки начала сглаживаться, превращаясь в большое круглое зеркало. Девушка небрежно шевельнула рукой, и пальцы ощутили тепло древесины.

Мать любила хрустальные гребни, мачеха с дочками мечтали о заморских, черепаховых с золотом, яги хвалились и соблазняли костяными, а она предпочитала простенькие, березовые. Веселина неторопливо расплела косу и принялась разбирать темно-русые пряди. При желании молодая чародейка привела бы себя в порядок одним взмахом руки, но зачем торопиться, если делать все равно нечего, только ждать? Странная все же это штука – время. Кажется, три года – это много, а они пролетели, будто три дня. Думаешь, что месяц короток, а он тянется, тянется, тянется…

Девушка разжала пальцы, и переставший быть нужным гребешок тут же исчез, зато на колени легла синяя, шитая серебряными ивовыми листочками лента. Зеркало послушно отражало рождение косы, которой нельзя было не гордиться, только Веселина собой не любовалась никогда. Руки привычно и равнодушно затянули узел, сделавшее свое дело стекло потускнело, пошло озерной рябью и исчезло, осталась изукрашенная неповторимой резьбой стена.

Прихотливые завитки перетекали то в виноградные гроздья, то в волчьи лапы, то в беличьи хвосты. Понять, где кончается зверь и начинается лоза или лист, было непросто. Когда-то Веселине нравилось создавать из камня узоры и оживлять их, потом наскучило и это. Девушка начертила указательным пальцем в воздухе завитушку, и на голове не то собаки, не то льва возникли оленьи рога, потянулись, изгибаясь, расцвели причудливыми цветами, из сердцевин которых вылетели длиннохвостые хохлатые птицы. Получилось красиво и бессмысленно. Нахмурившись, волшебница смахнула со стены свое творенье, но разозлиться как следует не успела.

– Невежа явился, – не то прошептал, не то пропел тоненький, памятный с колыбели голосочек, – незваный-негаданный. Слов не слушает, воли хозяйской не чтит. Вели прогнать.

– Ох уж эти деревенские… – поморщилась чародейка, как ей думалось успешно отгородившаяся от местных увальней. – Ничего, постоит, потопчется да и пойдет, откуда пришел.

– Не деревенский это. Одет непонятно, сам высок, статен, лицом пригож. Чего надо, не говорит, страха не ведает, вежества не знает. Видать, боярин, а то и царевич, про красу про твою несказанную прознавший. Вели прогнать.

– Ты это уже говорила, – Веселина покосилась на словно бы прилипшую к стене соломенную куколку в алом сарафанчике. Благуша в последнее время повадилась подсматривать за привратниками, а за хозяйкой она подсматривала всегда и всегда же зудела, умудряясь сразу и льстить, и корить, и поучать. Получались какие-то комары в меду.

– Потому и говорила, что нечего ему тут делать, – назидательно пискнула куколка. – Ты и получше видывала!

– Может, и видывала, но и на этого посмотрю, – девушка привычно ухватила соломенную советчицу поперек туловища и сунула в поясной кошель. – А ну, привратнички, покажите-ка мне гостя незваного-непрошеного!

В ответ почти по-собачьи гавкнуло, и часть цветочного узора зашевелилась и начала раздуваться. Это не было зеркалом и тем более окном: на белом камне сперва возникло что-то вроде тех наплывов, что случаются на стволах старых лип, затем в нем прорезалось дупло, из которого на Веселину глянуло молодое мужское лицо. Большое и искаженное, как отражение в стеклянном шаре. Деревенским непонятный парень не был точно, но и на знатного жениха не походил: те и выглядят глупо, и расфуфырены, как павлины заморские, а за царевичами еще и слуги толпой таскаются. А, кого бы ни принесло, все лучше, чем глядеть в стену и ждать!

– Убери, – велела привратнику чародейка, – и отвечай: гость один? Засады не чуешь ли?

– Мы на страже, – пролаял все тот же голос. – Засады не чуем. Один он. Слов наших не слушает, уходить не желает, страха не ведает. Мы на стра…

– Замолкни, – бросила, поднимаясь, Веселина. Голос послушно смолк, зато Благушу так просто было не унять.

– Ярится, невежа, терпения нет совсем, – пискнула она. – Не выходи к нему. Не прост он.

– Так и я не проста, – волшебница усмехнулась, задержав взгляд на сверкнувшем красными искрами черепе, но брать его с собой все же не стала. – Отобьюсь, если что.

* * *

– Мы на страже! – в который раз гавкнула каменная собачья морда с вислыми ушами. – Ходу нет!

– Нет ходу! – подтвердила клювастая змеехвостая птица, резная сестра той, что Алеша две ночи назад поймал в лагере зверинщиков. – Назовись! Кто таков? Зачем пожаловал?

– Я вам не сорока, сорок раз одно и тоже талдычить, – не выдержал Охотник, пытаясь понять, где тут все же дверь и что лучше для начала разнести.

– Ты не сорока, – подтвердила вислоухая голова.

– Сорока с крыльями, – согласилась птица. – У меня крылья есть, у тебя нет. Ты не сорока, я не ты.

Ее длинный тонкий хвост оторвался от опоясывавшей башню орнаментной ленты, частью которой и были каменные зануды, стеганув по наполовину исписанной медной табличке.

– Коли дело пытаешь, – велела змеехвостка, – говори.

– Коротко, – уточнила песья пасть. – Кто таков? Откуда идешь? Чего надобно?

– Охотник я! – рявкнул китежанин, но все же ухватил себя под уздцы. – Из Китеж-града. Мираву-отшельницу ищу.

– Сказано, – лупнула глазами распростершая над табличкой крылья сова, и на горящей меди проступили буковки, в точности повторяя предыдущие записи. – Записано.

– Записано, – подхватила собака. – Мы на страже! Пускать не велено!

– Ходу нет! – кукарекнула птица. – Ступай восвояси. Мы доложим.

– Мы доложим, – посулила сова. – Приходи через семь дней.

– Приходи через семь дней. Будет ответ.

– Будет ответ. Мы доложим…

– Мы доложим. Ступай восвояси…

– Да чтоб вас! – в бешенстве заорал Алеша, не представляя, что ему делать дальше.

Леший в благодарность за уважение и гостинцы бросил им с Буланышем под ноги нужную тропку. Очень похоже, что без нее они так бы и бродили по лесу, раз за разом проходя мимо словно надевшей шапку-невидимку башни. Разглядев среди поредевших наконец ветвей что-то белое, Охотник воспрянул духом, однако найти жилище отшельницы оказалось проще, чем в него попасть.

Высадить отсутствующую дверь не по силам даже богатырю на пару с богатырским же конем – коня, впрочем, Алеша оставил подальше, на всякий случай. С испереживавшегося за хозяйскую душу Буланко сталось бы встрять в разговор с колдуньей, и богатырь уломал друга подождать у кстати подвернувшегося родничка, рядом с которым зеленела словно бы и не осенняя трава. Было это непросто, но к видневшейся за тремя одинокими соснами башне Алеша отправился один.

Чародейка обосновалась на пологом, понизу заросшем отцветшим шиповником холмике, переходящем в стиснутый со всей сторон чащобой луг. Выглядел он странно, хоть и не так, как сама башня, к которой вела узкая тропка, бравшая начало на засыпанной сухими иглами проплешине все у тех же сосен. Дальше никто, похоже, не забирался: трава на лугу высохла на корню и казалась нетронутой. Оставалось предположить, что обитатели стоявшей на опушке Сивого леса деревеньки поднимались к Мираве с другой стороны, там же должна была быть и дверь. Китежанин обогнул холм, цепляясь распашнем за колючки, пробрался сквозь усыпанные рыжими ягодами кусты и… уткнулся в стену – совершенно гладкую, без всякого намека на ход, хоть бы и тайный.

Обойдя загадочное сооружение, Алеша обнаружил, что у белоснежного, словно бы выросшего из земли дива не имелось ни окон, ни дверей. Просто цельная глыба с остроконечной, вроде бы медной крышей и почти без украшений на стенах – только на высоте человеческого роста всю постройку охватывала широкая полоса искусной каменной резьбы. Переплетающиеся цветочки-росточки не походили ни на руны, ни на другие известные китежанину колдовские знаки и вряд ли что-то означали, а вмурованная в стену ровно над тем местом, где полагалось быть двери, медная табличка не несла на себе ни единой буквы. От растерянности богатырь хлопнул по медяшке ладонью, и тут же каменные узоры над головой зашевелились и из цветов и растений соткалось что-то вроде вислоухой собаки, чьи широко расставленные лапы переходили в корни.

– Кто ты, чуж чуженинович? – пролаяла она. – Мы на страже! Зачем пожаловал?

Деревенские предупреждали, что башню охраняют волшебные стражи, на три голоса расспрашивая всякого гостя, зачем пожаловал, и обрадованный Алеша пустился в объяснения. Увы, обрадовался он, как оказалось, преждевременно. К псу в самом деле присоединилась еще пара резных птиц – змеехвостка и сова – и началось. Каменные привратники либо издевались, либо были совершенно бестолковыми: узнать у них, дома ли хозяйка, и то не вышло.

Троица стражей бубнила свои вопросы, богатырь, потихоньку зверея, отвечал, табличка покрывалась веселенькими лазоревыми буковками, но и только. По третьему разу Алеша заметил, что остаются лишь первые слова, и стал изъясняться предельно кратко. По десятому решил дождаться, когда худова медяшка сплошь исчезнет под записями. После этого что-то могло произойти, а могло и начаться по новой, однако вернуться к Буланко с пустыми руками богатырь не мог. Он слишком долго убеждал друга, что в Сивом лесу ждет помощь.

– Мы на страже! Ходу нет! – пошел на очередной заход каменный пес, устали он явно не знал.

– Мы на страже. Назовись! – не отставала от собаки змеехвостка. – Назовись! Кто таков? Зачем пожаловал?

– Охотник я, китежский, – устало произнес Алеша, потирая лоб. – Мираву-отшельницу ищу.

– Зачем тебе Мирава? – стройная женская фигура отделилась от стены, очертив рукой нечто вроде круга, и каменные привратники разом смолкли.

Слегка одуревший от пустых расспросов китежанин ошалело уставился на невесть откуда взявшуюся красотку.

– Как найду, так и отвечу, – не подумав, брякнул он.

Незнакомка, судя по одинокой перекинутой на грудь косе незамужняя, удивленно раскрыла глаза. Глаза красивые, васильковые, да и сама ладная, не отнять. Ни на ведьму, ни на волшебницу не похожа, боярышня и боярышня, может, даже княжна. Правда, такие без нянюшек да подруженек шагу не ступят, а тут – глушь лесная… да и балаболы каменные сразу подчинились…

К взявшейся из ниоткуда собеседнице Охотник шагнул словно бы из любопытства, на самом деле пытаясь разглядеть, что та прицепила к поясу. Оказалось, шелковый кисет, из которого высовывалась потрепанная куколка в красном сарафанчике. Обычная, соломенная, в такие детишки малые играют, только вот на округлой головке темные глазки влажно поблескивают… живые!

Больше никаких сомнений: волшебница, причем не из последних. Нашел.

– Ты и есть Мирава-отшельница, – твердо произнес Охотник.

– Тебе виднее, – задрала бровь «боярышня». Издевается, что ли? Ну да чародейка, что возьмешь…

– Не до шуток мне, красавица, – какие уж тут шутки! – Дело у меня неотложное.

– И какое же? – нахмурилась синеглазка. – Говори толком, чего тебе надобно?

С китежанскими чародеями Алеша ладил отлично, с красными девицами в последнее время выходило не очень, правда, девицы попадались со странностями: мертвячка, поленица, зверинщица, теперь вот волшебница и в придачу отшельница, только деваться-то некуда.

– Лады! – решился богатырь – В общем, тут такое вышло… Конь у меня ослеп, помощь нужна.

– Другого купи, – равнодушно посоветовала Мирава. – Или сведи, все дешевле обойдется.

– За ценой не постою, называй!

* * *

Странный он был, этот китежанин. Не помнила Веселина, чтобы на нее смотрели, словно бы не видя ни темно-русой косы, ни синих, как васильки во ржи, глаз, ни румяных губ, но этому гостю до красы неодолимой дела не было. Взглядом скользнул, усмехнулся – и ну допросы устраивать. Да, красавицей признал, да и кто бы не признал, но замуж сходу не зовет, целоваться – и то не лезет… Сколько лет о таком мечталось, а как нагрянуло, стало обидно.

– Говори, – холодно велела отшельница, – сколько тебе за помощь не жаль.

– А ты с делом справишься? – прищурился гость. – Прости, увериться хочу.

– Ну и я хочу, – хмыкнула, давя досаду, чародейка. – Чем, кстати, докажешь, что Охотник?

– А по одежке не видно?

– По одежке не встречаю.

В его серо-голубых глазах мелькнуло что-то… уважение? Удивление? Улыбнулся широко, головой качнул, будто сам себе не веря:

– И то верно. Доказать могу этим.

Знак китежанский она, само собой, узнала сразу. Его не подделаешь, разве что за дело примется совсем уж великий чародей, да и то наверняка промашку даст.

– Вижу, – протянула и прежде не сомневавшаяся в словах гостя Веселина. – Ну что, Охотник, пойдем, поговорим?

Небрежный взмах руки, и резные стражи теряют свое обличье, вместо них изгибаются по камню резные, усыпанные сразу цветами и плодами ветви, образуя высокую арку, в которой проступает дверь со слюдяным зарешеченным окошечком. Отданный шепотом приказ, и дверь распахивается, позволяя видеть внутренность башни – светящиеся, как в ясный полдень, стены, витую лесенку, лазоревый ковер на полу, цветущие деревца в кадках у стен.

Недовольно возится в своей сумке куколка – боится, как бы ее «дочка» неразумная об осторожности не позабыла. Мол, таких, как этот сероглазый, только пусти, сразу лезть-приставать начнут. Только что с нее, тряпичной да соломенной, взять? Глядеть – глядит, а не видит. Кровь у гостя от страсти не кипит, не нужна ему хозяйкина краса, за другим явился.

– Что не входишь, китежанин? Неужели боишься?

– Некогда мне гостевать, конь ждет, худо ему. Давай здесь поговорим. Какова твоя цена, отшельница?

– Сперва ответь, чего не пожалеешь.

– Душу не отдам, дело свое не брошу, об остальном сговоримся. Чего просишь?

– Коня для начала покажи, – решила Веселина. – Возьмусь – назову цену, нет – не обессудь.

– Сюда привести или до опушки дойдешь?

– Дойду, не калечная, – девушка незаметно поправила пояс с мешочком, успокаивая разволновавшуюся советчицу. – Ступай первым, да смотри, не оглядывайся, худо будет.

Охотник рванул под горку так, что чародейке пришлось за ним чуть ли не бежать. Приказ не оглядываться она многим отдавала, да исполнить его так никто и не смог. Много их было – молодых и старых, умных и дурных, воинов, купцов, пахарей, скоморохов… Случались и волшебники, только не спасало их ни слово данное, ни ум, ни колдовство. Так и норовили оглянуться, задержаться, коснуться если не руки, то платья. Морок их и тот не брал, хоть уродиной прикидывайся, хоть старухой, без толку. Правда, и забывали быстро – с глаз долой, из сердца вон. Зато пока рядом – с башни прыгнуть готовы, лишь мигни; в дверь выгонишь – в окно полезут… потому и нет у нее теперь окон.

– Как звать-то тебя? – крикнула в широкую спину Веселина, загадывая, обернется или нет.

– Алеша, – бросил на бегу китежанин. Экий неразговорчивый, ну и она помолчит, сколько той дороги-то.

Коня Алеша оставил у самой опушки за прибрежным ивняком; воды и травы там хватало, но могучий длинногривый красавец не пил и не пасся. Стоял неподвижно, вытянув шею, вбирая темными ноздрями принесенные ветром запахи. Чуть поодаль, у кромки кустов лежали вьюки и сбруя. Прежде чем идти за помощью, Алеша друга расседлал, но треножить не стал, хотя куда слепой уйдет?

– Вот он, Буланко, – соизволил объяснить китежанин. – Ты, Мирава, постой здесь, я его придержу.

Ответа он не ждал, и Веселина не ответила. Чудной гость, и день чудной выдался. Хорошо бы и впрямь помочь напоследок удалось.

Исполнять чужие просьбы чародейке давно надоело, да и от людей она подустала, но этот был каким-то особенным. Веселина стояла, придерживая настырную ивовую ветку, что так и норовила сунуться в лицо, наблюдая за встречей коня и человека. Буланый ткнулся мордой в хозяйское плечо, Охотник откинул шелковистую челку, погладил светлую звездочку на конском лбу, что-то сказал. Жеребец передернул ушами, замер.

– Шла бы ты домой, – зазудела, пользуясь случаем, Благуша. – Шалый он, ишь как зыркает. Как есть бабник!

– Мне-то что? – раздраженно хмыкнула чародейка.

Может, китежанин и впрямь был бабником, но сейчас его занимал лишь ослепший конь. Потрепав жеребца по шее, Охотник слегка толкнул его плечом, вынуждая повернуться, и они бок о бок двинулись к роднику. Со стороны нипочем не скажешь, что один другого ведет. Ждать Веселина не стала, поправила кисет и пошла навстречу. Легкий ветер играл с желтыми листьями, небо наискось пересекал птичий клин, наливалось алым вечернее солнце, и что-то было не так. Что именно, хозяйка башни не понимала, просто стало любопытно и немного тревожно.

* * *

От яги Марфы толку наверняка было бы больше, чем от этой «боярышни», но и на том спасибо. Силы чародейской у Миравы довольно, без силы с такой башней не управиться, а что до умения… Алеша мог лишь надеяться, что лесная затворница окажется толковой.

– Вот он, Буланко мой, – Охотник остановился в шаге от чародейки. – Что дальше?

– Дальше ты будешь его держать, – равнодушно велела Мирава. – Как пойму, в чем дело, так и скажу.

– Лады, – Алеша поудобнее перехватил уздечку под самым мундштуком. В Буланко он не сомневался, но «боярышня» опытной лошадницей не казалась – как бы не испугалась, если жеребец дернется. Это поленицы любого коня на скаку остановить способны, а тут богатырской силой и не пахло…

«Я стоять буду, – заверил Буланыш. – Смирно. Сколько надо, скажи ей».

Говорить под руку Алеша не стал, просто придвинулся ближе к другу. Волшебница кивнула и вытащила из кисета свою куколку, поднесла близко к лицу, дунула, что-то шепнула и вдруг подбросила. Алым маком сверкнул сарафанчик, плетеные из соломы ручки вцепились в конскую гриву. Буланко выдержал, только вздрогнул и навалился плечом на хозяина.

«Что это?! Кто?! Зачем?»

– Спокойно, – негромко велел сам слегка оторопевший Охотник, – так надо.

– Да, – подтвердила больше не казавшаяся теремной красоткой Мирава, – так надо.

Куколка пауком доползла до лошадиной головы и устроилась между ушей, словно украшение из числа тех, что так любят иноземцы. Ничего страшного в ней не было, но Алеше отчего-то захотелось сорвать тряпичную дрянь и зашвырнуть в кусты. Ничего, сдержался.

Богатырь стоял, чувствуя, как колотятся два сердца, его собственное и конское, Мирава широко раскрытыми глазами глядела на свою игрушку и молчала, китежанину показалось, что целую вечность, но тени на траве вырасти не успели. Наконец чародейка, не отводя взгляда, протянула руки вперед. Как в них вернулась куколка, Алеша не разобрал, хотя глаз от отшельницы не отрывал.

– Подойди, – коротко велела та, – не кричать же.

– Стой здесь, – твердо велел Алеша напрягшемуся Буланко. – Я сейчас вернусь.

Почуял ли правду конь, Охотник не понял, но сам он, подходя к возившейся со своим кисетом Мираве, ответ уже знал.

– Ничего я с тебя не возьму, – не стала ходить вокруг да около отшельница. – Не за что. За человека, и то не всякого, я бы еще взялась, но за коня… извини. Не выйдет.

– Почему? – вцепился в призрак возможности Алеша. – Если с человеком можно, то и с конем.

– Человек поймет, что все для его же пользы, а если воля есть, то потерпит. А коню, собаке, ребенку ясно одно – больно им, значит плохо всё, значит надо кричать, бежать, драться…

– Так дело в этом?! – отер разом взмокший лоб Алеша. – Не бойся, удержу я его. Или зелье какое свари, что боль снимает. Ты возьмись только.

– Ишь, спорый какой! Зелье ему сразу свари. Не в зелье дело и не в боязни. Зачем живую тварь понапрасну мучить – пусть она тебе и верит, да только…

Волшебница вдруг замолчала, задумчиво глядя на Буланыша. Даже словно бы подалась вперед, как увидевшая дичь охотничья собака. Поняла что-то новое? Что?

– Скажи честно, – Мирава вновь перевела взгляд на Алешу, – навредил ты кому-то недавно?

– Подумать надо… – такого вопроса богатырь уж точно не ожидал. – Мы только и делаем, что нечисти вредим да тем, кто с Тьмой спутался.

– Здесь не Тьма, – уверенно сказала волшебница. – Тут другие напасти в колтун сбились. Нет, не возьмусь я, Охотник, не проси.

– Да что ж такое… – начал Алеша и вдруг понял, что главного-то Мирава про них не знает. – А меня, меня врачевать взялась бы?

Ответа пришлось дожидаться долго: сдвинув брови, отшельница сосредоточенно смотрела на китежанина, точно мерку снимала.

– Взялась бы, – наконец решила она. – Если б ты всерьез захотел. Так захотел, что удача дороже жизни стала бы.

– Так исцели Буланко! Мы с ним два сапога пара, только он о четырех ногах.

– Погоди, значит… – начала Мирава, но договорить ей Алеша не дал.

– Буланко – дивоконь богатырский. Он всё понимает, только говорить, как люди, не может, я-то его слышу, другие – нет. Объясни ему, что станешь делать, как мне бы объясняла, пусть решает.

– Дивоконь богатырский? – васильковые глаза широко распахнулись. – Слыхала про таких, да не видала. А ты тогда что же, богатырем выходишь? Теперь понятно, чего сам не взялся. Я-то думала, все Охотники – чародеи…

– Так и есть, – скривился Алеша, – один я богатырь.

– А по виду не скажешь, – с язвинкой усмехнулась чародейка. – На первый взгляд – просто высокий, быстрый да… приставучий, как банный лист.

– Спорить не буду. – Не до споров тут! – Хоть горшком обзови, только возьмись.

Чародейка задумчиво погладила пальцем голову куколки и наконец кивнула:

– Что ж, тебя бы я вылечить точно сумела. Вы, богатыри, с Матушкой-землей связаны, из нее силы набираетесь, тебе она бы и помогла… А раз так, то и коню богатырскому помочь должна. Только б головы он от боли не потерял.

* * *

«Выдержу. Все выдержу! – для убедительности Буланыш, будто перед боем, топнул ногой. – Только ты не уходи, рядом будь».

– Куда я денусь? – с нарочитой лихостью хмыкнул Алеша, исподтишка наблюдая за чародейкой.

Мирава обходилась без скарба, на который так охочи не слишком сильные волшебники, – с чем вышла из башни, с тем и осталась, только косу за спину отбросила.

– Уложи коня на бок, – велела чародейка, сплетая и расплетая пальцы. Извлеченная из своего кисета куколка пристроилась на плече хозяйки странным алым цветком. – Сам рядом садись. Так, чтоб не зашиб он тебя ненароком.

Огрызаться богатырь не стал, просто опустился на траву рядом с дрожащим от возбуждения Буланышем.

«Что она делает?»

– Руками машет. Так надо.

«А ЭТО, оно с ней?»

– С ней. Говорю же, так надо.

«Я передумал, уходи. Не хочу, чтоб ЭТО тебя трогало».

– Будь другом, успокойся.

Буланко лежал, Алеша сидел рядом, положив руку на вздымающийся словно после хорошей скачки бок, а вокруг странным медным огнем горела и не сгорала сухая трава. Ни дыма, ни жара не ощущалось, просто исчезло все, кроме мечущегося темно-рыжего пожара. Это было красиво, но любоваться мешала тяжесть в затылке и невидимый обруч, словно бы сдавивший виски. Больше не происходило ничего, а наколки молчали. Еще бы, ведь самому Алеше не грозило ничего!

– Буланко, – потребовал богатырь, – не молчи! Говори, что с тобой.

«Змеи… – отмалчиваться Буланыш не стал. – Змеи! Много! Меня укусила… Серая, с раздутой шеей. Больно. Душно… Терплю, видеть хочу».

– Ты уж постарайся, – попросил Охотник и тотчас увидел чешуйчатые гибкие тела и почти почувствовал их касание. Буланыш и прежде делился ощущениями, которые не мог передать словами, сейчас это было особенно сильно.

Змея обвила сапог, змея проползла по руке, змея прикоснулась к шее. Буланко рванулся подняться, богатырь навалился всем телом, не позволяя этого сделать. Бесплотный огонь поседел, став серебряным. Конь вновь дернулся встать, его шкура взмокла, жила на шее билась, как безумная. Теперь он словно бы по брюхо в снегу пробивался сквозь сугробы, пытаясь уйти от волков, а вокруг бушевал буран, нет, песчаная буря. Раскаленный песок давил своей тяжестью, заживо хоронил, слепил, не давая ни видеть, ни дышать. Перейти эти пески невозможно, невозможно, невозможно…

«Все, не могу больше. Все!»

– Можешь! – рыкнул Охотник. – Вперед!

Снег и вдруг сразу песок? Почему? Уж не потому ли, что серебро бесплотного огня сменилось золотом. Змеи, холод, жар… Медь, серебро, золото… Оно должно быть последним!

– Буланко, немного осталось! Терпи. Слышишь?!

«Слышу… Терплю».

Они вечно идут друг за другом, три царства, медное, серебряное, золотое, три леса, три реки, три горы, и в конце или беда, или радость. Алеша надеялся, а что ему еще оставалось? Только не отнимать рук от взмыленной шкуры.

Они выдержали. Оба. Лесная трава отпылала червонным золотом и погасла, напоследок расплакавшись вечерней росой.

– Поднимайтесь, – велел из сгустившихся сумерек женский голос. – Что смогла, я сделала, а вот вышло ли, поймем, когда солнце встанет.

«Ждать… Опять ждать?»

– Ерунда, ночь как-нибудь скоротаем.

Поднимался Буланко тяжело, ноги жеребца дрожали и разъезжались, а глаза прикрывало что-то вроде туманной повязки. Неужели все было зря?

Подошла Мирава, протянула руку, кончиками пальцев коснувшись конской шеи. Буланко шумно вздохнул и опустил голову.

– Пусть спит, – негромко сказала волшебница, – утро вечера мудренее. Пошли, гостем будешь, заодно расскажешь и что вы натворили, и как меня нашел. А за коня не бойся, Благуша за ним приглядит, да и тихо у меня. Волки не заходят, люди – не находят.

* * *

Великой чародейкой Веселина себя не считала, бывают куда искусней. Силой молодую волшебницу судьба не обделила, но возиться со сложными заклятьями и творить волшебные инструменты ей было скучно. Зачем выкаблучиваться, когда все уже придумано: бери да работай, при необходимости что-то подправишь, поднажмешь – и порядок. Да и советчица-куколка, память мамина, всегда рядом – и подскажет, и поможет, пусть и все жилы при этом вымотает. Так она их и без дела мотает, а тут хотя бы с пользой.

До сегодняшнего дня промашек хозяйка башни почти не знала, а если что-то вдруг не выходило, злилась недолго. За невозможное она не бралась, а с остальным худо-бедно справлялась. Сглаз вольный и невольный Веселина снимала легко, нечисть домашнюю гоняла без труда, лечить тоже доводилось, но сейчас уверенности в успехе не было. Конь и впрямь терпел, как не всякий воин сможет, и вытерпел, но человеком он все же не был. А она не была целительницей в полном смысле этого слова.

– Хоть теперь скажи, – Охотник Алеша отодвинул нетронутый кубок с медовухой, – что в уплату возьмешь?

– Рано цену называть, – чародейка для вида отщипнула пару виноградин. На столе остывали и уже остыли достойные царских палат яства, но ужинать не тянуло. – Поймем, что вышло, тогда и поговорим. Скажи лучше, как ты меня отыскал?

– Местные помогли.

– Местные с лета мимо по малину да по грибы ходят, смотрят в упор, да не видят ничего. Укрылась я, надоели все.

– Ну, извини…

– Как вышло, так вышло, дело прошлое. Так как тебе удалось заклятье обойти?

– Говорю же, местные. До опушки – люди, дальше – леший. Скрытничать ты его не просила, а я с ним по-хорошему, с уважением… Справный у вас тут хозяин, солидный, потому и лес чистый, любо-дорого посмотреть. Познакомься при случае, не пожалеешь.

– Поглядим. – Ничего-то она глядеть не будет, незачем уже! – А вы, Охотники, значит, с духами дружбу водите? Не думала.

– Так для дела бывает нужно, видят они многое, да и помочь порой могут. Хорошие они, хоть и шутить любят, не без того. Меры порой не знают. Помню, было дело, водил меня леший по кругу вокруг двух озер, никак выехать к тракту не получалось. Я раз его пристыдил, два – потом пришлось за нож китежанский браться. Как всадил в дерево с северной стороны, так и увидел нужный поворот, чары-то совсем простенькие были. Только он не со зла, просто забавлялся со скуки… А того раньше, я тогда распашня не носил еще, с меня на скаку шапку ветром сорвало и в лес унесло. Ну что с ним поделаешь, с таким? Засмеялся да крикнул: «Носи и меня вспоминай, щеголь!»

Он и сейчас засмеялся, первый раз за кончавшуюся ночь. Права, права была Благуша – так смеяться умеют лишь бабники. Только бабник – не значит насильник, скорее уж наоборот, да и не до красы девичьей ему – как думал о своем жеребце, так и думает.

– С тебя станется, – задумчиво произнесла Веселина. – Кто с лошадьми ладит, тот и с духами договорится; лесожители, они все-таки ближе к животным, чем к человеку. И разумом несовершенны, как дети или умные звери. Что глядишь? Так в книгах написано.

– Поспорил бы с твоими книгами, да лень. Только жаль мне, что этих ребят и… девчат многие за вражью силу держат, – с горечью бросил китежанин, видать вспомнил что-то невеселое. – Они ведь и волю Белобогову чтут, и праздники знают, и гостинца желанней нет для них, чем хлеб с солью. А еще – когда совсем к горлу подступает, защищают они свою родную землю. На Руси после Кощеева вторжения мало леших оставалось. Старики говорили – перекинулись кто конем, кто человеком, ушли на Колобухово поле и не вернулись. Погибли. Сейчас, правда, выправилось все. Надолго ли?

– Ты о чем? – не поняла задумавшаяся отшельница. Когда свое на уме, чужое словно бы мимо течет.

– Так, ни о чем… – казалось, Алеша сам своим словам удивился. – Рассвета жду. И ведь знаю же, что нельзя прежде времени спрашивать, а язык так и чешется.

– Лучше не спрашивай, а рассказывай.

– О чем, Мирава?

– О себе, о Буланко, о том, как с вами такое вышло, – девушка заставила себя улыбнуться, – а то продешевлю еще, не знаючи. Слушай, а ты точно богатырь? Вы ж как не в себя есть должны, а ты который час за столом и хоть бы куренка какого попробовал.

– Прости, – гость словно бы впервые оглядел выставленную снедь. – Хорошо живешь.

– Не жалуюсь. Волшебница же как-никак. Так что с вами приключилось?

Теперь он ел быстро, но опрятно, все больше налегая на заливное и свежий хлеб, ел и рассказывал, кажется, не таясь. Не то чтобы душа совсем нараспашку стала, но то, что дров ее гость по младости наломать успел немало, Веселина поняла, коню же с хозяевами не везло отчаянно, вот тот и дурил и додурился до водовозной бочки. Зато как встретились Алеша с Буланко, так и сложилось у них. И странствовали вместе, и сражались – а тут беда такая…

– Разум да сердце у Буланыша, считай, человечьи, – объяснял, трудясь над подсунутой перепелкой, Охотник, – но тело-то конское. А коню главное – двигаться, бегать, без этого ему долго не протянуть, да и не жизнь это! Буланыш меня просил к обрыву его отвести да там и оставить, думал, не пойму, что он сотворить с собой надумал.

– Чего же тут понимать, никто не хотел бы так жить!

– Слепой Ведане это скажи! – усмехнулся Охотник. – Нельзя надежды терять. Никогда. Но у коней немного по-другому все. В общем, насилу уломал его с тобой счастья попытать… Приключится же такая нелепица! Скажи кому, что пьяный обезьян черепаху бросил да коня ослепил, за шута ведь примут!

– Не в обезьяне дело, – волшебница нахмурилась, подбирая слова. – Зденка эта, похоже, сама своей силы не ведает. Разозлилась она на тебя, да не один раз, а целых три. Нарочно вряд ли вредила, но в сердцах, видать, всякого нажелала, вот и аукнулось.

– Тогда бы мне прилетело, – богатырь с силой оттолкнул ковш с квасом, – Буланко-то за что? Да и не станет зверинщица коню мстить. Видела бы ты ее…

– Я ее не видела, но слонишу своего она бросила, а предательство даром не проходит, меняет оно человека. Это уже не та девушка, что с больным зверьем нянчилась и любила отца с братьями. Другая. В душе уже завелась гниль, которую она сама в себя впустила, исправить такое и трудно, и больно… Ну да не о Зденке речь, а о тебе. Похоже, первый раз она осерчала, когда ты объявился, загубив тем любодарову затею. Потом обидно ей стало, что ты и сильней ее милого оказался, и толковей, ну а в третий раз ты мало что вина пить не стал, так еще всю ночь у костра сидеть наладился. От отца с его недотепами они, может, и по-тихому сбежать бы рискнули, только Охотника не обойдешь и не обманешь. Пришлось шум поднимать, зверьем рисковать, и все из-за тебя! Люди часто за свои вины на других злятся.

– Но Буланыш-то почему?

– А тебе в Китеже не говорили разве, что злых духов безнаказанно только одиночки гонять могут? Если у тебя есть хоть собака, не говоря о людях родных, – нельзя. Погибнут они. Цель не ты. Цель те, кого ты любишь. С твоим верным конем так и вышло, тем паче, что Зденка зверинщица. Она не только на тебя ярилась, но и о слонише своем думала, дескать, и это из-за тебя, вот за ее любимца твоему и аукнулось. Сам удар иголочкой был, а за ним ниточка потянулась. Не из зла свитая, из злости, что на любого накатить может, но Буланко от того не легче. Разорвать-то я ее разорвала, вот только не поздно ли? Зверей хворь быстрее нашего съедает, да и сглаз они хуже переносят. Там, где скотина падет, человек всего лишь приболеет. Конечно, твой конь не простой, но ты все же подумай, что делать станешь, если ворожба моя не сработала.

– Думаю уже. – Врасплох вопрос китежанина точно не застал. – Советы давать, быть мне товарищем, спутником Буланко сможет по-прежнему, только бы дошло это до него! Гусляры слепые с поводырями ходят, ну и Буланко пойдет, а начну с простого. Тут и нужны-то всего ровная поляна да кобыла подобронравней, к которой слепого можно на первых порах привязывать, чтобы не упал… Как пообвыкнет, постоянного напарника подыщу, чтоб рядом бежать ноздря в ноздрю. Сюда-то мы легко добрались, на торной дороге ничего, кроме «прямо – вправо – влево», почитай, и не нужно. В лесу или в полях трудней придется, а боевым конем слепой быть не может. В бою за миг единый столько всего происходит, куда коню приказывать, самому бы отбиться…

– Дивоконя найти трудно, – покачала головой Веселина, решив, что лучше до поры до времени не обнадеживать, хотя ей яги дадут. Должны дать. – Вот только поладят ли они?

– Простого найду, хорошего, но простого. Второго дивоконя при живом Буланко у меня не будет.

– Ну, тебе виднее… – отшельница посмотрела на гостя с невольным уважением, а ведь сперва его слова покоробили.

Друг, пусть и о четырех ногах, себя кончить хотел, а тут о какой-то ерунде – поляна, как бегать учить… Только… только это и есть настоящая дружба! Руки заламывать и слезы лить просто, а ты сумей облегчить родному существу ставшую невыносимой жизнь. Бурное горе, оно для себя, чтоб самому стало полегче, а вот мелочи всякие незаметные – для другого. Мама, она ведь тоже не рыдала, слова жалостливые не говорила, куколку она делала да волшбе, пока еще могла, учила. Хотела для дочки счастья да перемудрила, а может, это дочка оказалась – нет, не неблагодарной, неправильной. Не того хочет, не от того прячется…

* * *

Окон в башне у Миравы не было, но время отшельница чуяла. Сказала, что пора, и угадала. Они вышли, когда почти рассвело. Утро выдалось ясным и до дрожи холодным, на поникших травах лежал иней, но волшебница даже плащ не накинула.

– Не замерзнешь? – на всякий случай спросил Алеша и услышал ожидаемое «нет».

Что ж, ей виднее. Буланко стоял там же, где его оставили, похоже, за ночь он даже не шевельнулся. Миравина куколка тоже так и не сдвинулась со своего насеста, издали казалось, что в гриву жеребца вплетен огромный красный цветок.

– Стой здесь, – негромко велела Мирава, глядя на сиреневое с переливами небо. – И молчи.

Китежанин кивнул: понял, мол, пытаясь унять разгоняющееся сердце. Ночью он почти себя уговорил, что ничего не выйдет. И что будет делать, тоже придумал, но сейчас все умные мысли как корова языком слизала. Алеша просто надеялся, безоглядно, как в детстве. До нынешнего рассвета он не понимал ни что для него значит Буланко, ни что значит свет. И дело не в том, то есть не только в том, что слепой беспомощен, в одиночку ему ни дороги не найти, ни еды раздобыть. Есть еще и красота, остаться без которой страшно. Жить во тьме, помнить, но больше не видеть меркнущих звезд, серебряных от инея веток, осенних листьев, вешних цветов… Не видеть солнца! Ох, недаром хозяйку зла назвали Тьмой, Тьма и есть.

– Смотри! – громко приказала Мирава. – Смотри! Солнце!

Вздрогнув, китежанин поднял голову и встретил первый луч, ясный и теплый.

– Видь!

Дурак, это же она не ему говорит, это она Буланко!

Конь стоял, широко расставив ноги, вытянув шею к встающему над лесом солнцу. Куколки на его голове больше не было, от туманной повязки остались лишь два белесых пятна, прикрывших глазницы.

– Смотри! Видь! Ну же!

Еще лучи. Золотые, тонкие, как струны, впору песню сыграть, только тихо. Очень тихо. Кусочки тумана розовеют, желтеют, вспыхивают тем ярым золотом, что горит на куполах великоградских колоколен, тишину разрывает неистовое ржанье. Мотнув гривой, Буланко взлетает на дыбы, не переставая ржать, молотит по воздуху копытами.

«Солнце! Солнце!!!»

Вперед, на передние ноги с хорошо согнутых задних. И еще раз. Свечка, громовое ржанье, а теперь – на спину, в полыхающие росными алмазами травы. Несколько раз перекатиться с боку на бок, вскочить, сигануть вверх на всех четырех, как тогда, на пожаре…

«Солнце! Травы! Вижу!!!»

Зато Алеша такого еще не видел, хоть, считай, жил в седле. Буланко скакал то на передних ногах, то на задних, козлами, горбами, свечками, бил задом, высоко вскидывая золотящийся на солнце круп, опять взлетал на дыбы…

– Что это с ним, ты знаешь? – позабытая Мирава стояла рядом. – Это он с радости или… наоборот?

– Он в порядке, – выдохнул Охотник, – у тебя… вас вышло.

– Ты уверен? – волшебница явно прежде не видела конской радости, да еще такой. – Он тебе сказал?

– Сказал! Да ты сама глянь – слепой сразу бы шею себе свернул и ноги оторвал.

– Я рада.

Нужно было отвечать, благодарить, спрашивать, в конце концов, про цену, но слова застревали в глотке засахаренным медом. Приторные, никчемные, ненужные.

– Спасибо, – только и смог сказать Алеша.

«Солнце! Трава! Ручей! Ты!.. Теперь мы поскачем… Поскачем!»

Отплясав на одном месте, Буланыш выдал последнюю сумасшедшую свечку и, хвост трубой, диким галопом полетел в сторону леса.

* * *

Имя Веселина дали единственной дочке отец с матерью, да только жизнь у «Веселинки ягодки-малинки» стала потом совсем не весела, вот и начала юная чародейка звать себя Миравой. Про дарующую крылья радость она забыла прежде, чем сбежала со своим «благословением» в лес, но сейчас отшельница была счастлива. Не потому, что смогла, сумела, прыгнула выше головы – а потому, что эти двое и дальше будут вместе встречать и провожать солнце. И неважно, что станется с ней самой.

Горечь налетела на радость, и Веселина, справляясь с собой, принялась заталкивать в кисет на диво молчаливую Благушу. Затолкала и подняла голову, через силу улыбнувшись, хотя Охотник смотреть на нее даже не думал. Он пришел за помощью, получил ее и уйдет, напоследок попробовав расплатиться. Ну что ж, пусть уходит, и чем скорее, тем лучше. Хозяйка башни привычно поправила кошель и подошла к вглядывавшемуся в конские прыжки гостю.

– Не думала я, что твой Буланыш так разойдется.

– Так конь же, – не оглядываясь, откликнулся Алеша, – вот и ведет себя, как… конь.

– И что, даже к тебе не подбежит?

– Подбежит, но когда вволю наскачется. Чтобы не зашибить ненароком.

– И долго он так будет?

– Кто ж его знает… Пока все, что на сердце скопилось, не сбросит, у лошадей иначе не выходит, только через придурь с плясками.

– Так это он пляшет? Никогда такого не видела.

– Ты же в лесной башне сидишь, была б степнячкой, еще б не то повидала. Все, Мирава, называй цену. Пора.

– Пожалуй… – протянула отшельница, спехом придумывая подходящий ответ. – Слушай, что он сейчас творит?

– Свету радуется, – засмеялся Охотник, – Буланко, как наиграешься, спасительницу поблагодарить не забудь!

Конь, само собой, не услышал, продолжая самозабвенно носиться вокруг словно бы светящихся в утренних лучах сосен. Счастья ему, да и хозяину заодно.

– Мирава, – Охотник больше на своего коня не смотрел, – не увиливай! Не вынуждай нас с Буланко взаймы жить. Чем мы тебе помочь-отслужить можем?

Взаймы он жить не хочет… Свет взаймы – это еще не беда, бывает и хуже.

– Ты ведь ехал куда-то, когда зверинщиков встретил? – услыхала собственный голос Веселина. – Дела у тебя были? Верно?

– Были и есть.

– Тогда вот что тебе скажу… Езжай спокойно, ни о чем не думай, делай, что должно. Вы, Охотники, в дороге и дорогой живете, чего только по пути не находите. Вдруг да попадется то, что мне нужно, как Буланко твоему – глаза, это и будет моя цена. Ну а не попадется, значит, не судьба.

– Постой, постой, – свел черные брови китежанин, – откуда мне знать, что тебе нужно? Ты хоть намекни…

– Так я сама не знаю. Знала бы, в башне не пряталась… Ой…

Как она даже не села, плюхнулась наземь, волшебница сообразила не сразу, просто постучали копыта и налетевший вихрь с налету саданул ее в грудь. Как оказалось, лбом. О Буланыше они позабыли оба, а он, видать, устал дурить вдали от хозяина.

– Ох, дочка, – немедля запричитала в своем кисете Благуша, – не зашиб тебя зверь этот? У, змей-изверг…

– Это он благодарит так, – китежанин уже протягивал руку. – Прости бродягу, не рассчитал.

– Не рассчитал, значит? – испуг сменился веселой досадой, а протянутая рука была сильной. Очень. На ногах хохочущая волшебница оказалась так же быстро, как свалилась. – Я ужасно глупо выглядела, да?

– Почему глупо? Весело, – Алеша погладил успевшую рухнуть ему на плечо золотистую морду. – Непривычный к лошадиным нежностям человек только так и сядет. Конь еще и облизать может, как собака, только язык больше…

– Не надо, – простонала сквозь смех Веселина, – не надо меня лизать и бодать… А тебе не надо… второго коня искать… Одним теперь обойдешься.

Охотник усмехнулся, Буланко согласно фыркнул и, шутник такой, прихватил хозяина за ухо, хозяин расхохотался. Ночью он был готов к худшему, не понадобилось, можно теперь и посмеяться.

– Что ж, Мирава-отшельница, – китежанин отпихнул конскую голову и поклонился, – спасибо тебе, что ради нас из башни своей вышла. Слово твое мы с Буланко запомнили, как и долг свой. Считай, свет у тебя взаймы взяли, теперь смотреть будем в четыре глаза, глядишь и сыщем, чем отдать. Прощай, пора нам.

– Доброго пути, – Мирава неловко погладила сунувшегося к ней Буланыша по носу и, не оглядываясь, зашагала к башне, которая еще два дня будет ее.

Хотела бы она для себя такой вот любви и заботы без вывертов? Да, хотела бы! Только не видать ей того, значит, правильно она все решила. Старой жизни конец, а что будет потом, загадывать нечего.

Железный мастер

Стадо баранов, иначе и не назовешь, – Огнегор задумчиво поболтал вино в кубке. – Без твердой руки разбредутся кто куда и сгинут. Сам посуди: пашут, охотятся, торгуют, мастерят, воюют, убивают, рожают, сочиняют, даже управляют – кто семьей, кто деревней, кто городом, а кто и царством. И неважно, чем занимаются, ведь каждый живет в понятном ему маленьком мирке, с четкими правилами и неким своим порядком. Они даже не осознают, что этот их мирок – выдуманный. Понимаешь? Они придумали его, чтоб жить было проще и удобней. И каждый из них в какой-то момент своей никчемной жизни сталкивается с настоящим миром: большим, безжалостным и непостижимым. Много я подобного повидал в Иномирье, когда сытое и ленивое сталкивается с диким и жестким. Как благостные бараны встречаются с голодными волками. Русичам эта встреча только предстоит. Я просто помогу ее ускорить…

Горыныч глухо хмыкнул, и Огнегор, моргнув, поставил кубок на стол, ругая себя за беспечность. Похоже, коварный напиток развязал язык не гостю, а хозяину. Колдун любил говорить по душам со своими подопечными, вот и забыл, что перед ним – Змей, который точно не был ни «своим», ни «подопечным».

– Глубокие мыс-с-с-сли, – трехголовый в этот раз протянул шипение, то ли насмехался, то ли нарочно хотел позлить. – Великие дела задумал ты, не поспоришь. Мы-то все больше о насущном печемся. Ты же знаешь Ужемирье, верно? Нам вот оно никогда не нравилось, хоть и считается прародиной всех змеев. Но мы-то родились в Белосветье, и оно, как ни извивайся, покраше будет. Земли плодороднее, недра богаче, еды и воды больше. С духами местными мы справимся без труда, а вот людишки мешают – лезут, куда не просят, торговле и прочим делам вредят. Но, думаю, вместе мы сумеем их обуздать да приструнить. Мы с родней все для этого делаем, но пока без особых успехов – только в силу входим. Впрочем, и жаловаться не на что, многого добилис-с-сь…

Чтоб тебя! Похоже, гость почувствовал себя как дома и принялся бахвалиться. Затрещал без умолку о своей родне: и Тугарин-то у него великий воин, русичам покоя не дает, почти всю Великую Степь к рукам прибрал; сухопутные чуды-юды на границе Проклятых земель неприступную крепость отстроили, а морские в Сурожском море порядок наводят; аспиды границы Сорочинских гор стерегут, а кусалы новые ходячие машины мастерят…

Встречу следовало заканчивать, а гостя гнать в три шеи. От перечисления подвигов бесконечной змеиной родни у Огнегора аж голова разболелась, и он, сверля взглядом воодушевленных «близнецов», едва скрывал раздражение, размышляя, как бы болтуна побыстрее спровадить.

Змей, видать, почуяв настроение внезапно посмурневшего хозяина, примолк, а затем вдруг подался всеми телами вперед:

– Ну ладно-ладно, давай к главному. Змёду ты ловко добыл, признаюсь, не ожидали. Допросил, небось?

– Попробовал, – не стал юлить Огнегор. Потянулся было к кубку, но передумал, и так выпито было изрядно. – Твой мастер оказался крепким орешком, так что узнал я не слишком много.

«Близнецы» разом кивнули. Похоже, откровенность хозяина пришлась им по нраву. Знал бы Горыныч, что удалось от Змёды узнать…

– Ну, веди его сюда, будем в путь-дорогу дальнюю собираться.

– Как скажешь.

Хозяин Бугры-горы величественно поднял руку и звонко щелкнул пальцами. Тут же двери на террасу отворились, пропустив пару вооруженных стражников, толкавших перед собой связанного пленника. Скучавшая в отдалении Нияда вытаращила глаза от изумления. Ну да, откуда ведьме было знать, что знаменитый русский мастер Змёда Шестипалый, которого она помогла выследить, окажется не человеком, а кусалой – разновидностью змеев из Ужемирья.

Впрочем, больше он походил не на змею, а на вставшую на задние лапы ящерицу. Сравнительно невысокий, узкий и легкий в кости, с кривоватыми шестипалыми ногами… И уже заметно в летах: кусалы обычно буро-красные, но у Великого Железного мастера покрытая мелкими чешуйками кожа выцвела и красивые узоры на спине поблекли.

Сидящая на длинной, толстой и дряблой шее голова тоже напоминала голову ящера. Изумрудные глаза располагались высоко и смотрели вперед, а не в стороны. Как у многих змеевичей, под подбородком у пленника торчал ороговевший шип черного цвета, еще два коротких острых рога высились над чешуйчатыми надбровьями, а от макушки и до кончика длинного хвоста по хребту тянулся ряд треугольных пластин-гребней. Крыльев у Змёды не было – кусалы не летают, но зато отличаются юркостью и ловкостью, а их тонкие и при этом крепкие пальцы выделяют, когда нужно, липучую субстанцию, которая позволяет передвигаться хоть по потолку. Полезная способность… ставшая для Змёды роковой.

Хозяин Бугры-горы с трудом сдержал усмешку, увидев, что Горыныч неподдельно обрадовался встрече. Едва не опрокинув стулья, Змей бросился к мастеру с распростертыми объятьями.

– Змёда, друг наш! Ну наконец-то! Признаться, не думали мы, что Огнегору удастся тебя выручить из постылого плена, а ведь смог же! Развяжите его, чего стоите?

Последнее «близнецы» резко бросили стражникам, но те сняли с пленника путы, лишь дождавшись кивка Огнегора. Потирая запястья, Змёда бесстрастно смотрел прямо перед собой и молчал. Смок, присев рядом, легонько хлопнул кусалу по узкому плечу.

– Ну как ты? Сколько лет не виделись? Почитай, десять? Много же воды утекло с тех пор, как русичи тебя увели! Ну ничего, дни твоего рабства позади!.. Ты чего молчишь-то? Тебе язык, что ли, отрезали?

Глаза Змёды равнодушно скользнули по плечам Смока и Змая.

– Смотрю, крылья сладили, – наконец произнес он скрипучим голосом. – Крив Шипун поработал?

– Он самый, – хохотнули «близнецы». – Как тебя похитили, стал он в наших мастерских старшим. Толков Шипун… да ты лучше! Мы ведь уже надежду потеряли, все время тебя искали, да без толку. Пока вот он, Огнегор, за дело не взялся. Умелый колдун, ничего не скажешь, теперь обязан я ему…

«Умелый колдун» оглаживал бороду, не спуская глаз с Горыныча. То, что трехголовый покинул свои Норы и самолично примчался в Громовые Палаты, едва получив весточку о добытом мастере, поначалу Огнегора удивило. Разумнее было сидеть в безопасных Сорочинских горах и ждать, пока пленника доставят пред его разноцветные очи. Но нет, Змей решился на вылазку, а значит, Змёда Шестипалый ему в самом деле дорог. Огнегор задался вопросом, уж не продешевил ли он со сделкой, и сейчас, глядя на радость Горыныча, уверился, что мог затребовать много больше, чем отряд турхаудов.

Змей тараторил, улыбался в три рта, размахивал руками; по всему было видно, что он пребывает в чудесном расположении духа. Просто так выказывать подобные чувства он бы не стал, видать, рассчитывал, что Змёда падет перед ним ниц и примется благодарить за спасение. Какая прекрасная возможность произвести впечатление на союзников! Наверняка ради этого представления он и прилетел.

Ребячество чистой воды, и все же Огнегор за происходящим наблюдал внимательно, да только не с восхищением, а с возрастающим злорадством. Потому что знал, к чему идет.

– Ну, теперь все позади! – продолжал ликовать Горыныч, однако в глазах «близнецов» Огнегор уже приметил недоумение и даже легкую тревогу. Неудивительно, ведь Змёда-мастер падать ниц перед грозным спасителем, похоже, не собирался… – Из постылого плена тебя освободили, теперь будет все, как встарь. Столько нового мы открыли, сколько нового задумали! Сам сможешь выбирать, где работать. Хочешь, домой вернешься, в Ужемирье…

– Нет.

– Ну и ладно. В Сорочинских горах первым станешь. Норы-то у нас нынче богатые, расширили мы их…

– Нет, – тихо, но твердо повторил Змёда.

Огнегор впился глазами в Змея. Горыныч осекся, длинные лица «близнецов» вытянулись еще больше – от изумления.

– То есть как «нет»? – растерянно произнес Горыныч.

– Да вот так, – Змёда задрал шипастый подбородок. – Не получишь ты меня снова, Змей Горыныч. Ты прав, постылое рабство осталось позади. Не твой я уже давно, свободен я, волен сам своей судьбой распоряжаться. Потому и говорю тебе – нет!

Змей отшатнулся, будто ему оплеуху влепили. Три оплеухи… Он наконец-то сообразил, что все пошло не так, как задумано, и что мастер ему отказывает. Да еще при свидетелях, на глазах у союзника и его прислуги!

Вот она, цена ребячества и неуемного желания произвести впечатление. Рассчитываешь на одно, получаешь прямо противоположное.

– Совсем ты за десять лет ум потерял, мастер? – просипел Змей, заметно понизив голос. – Забыл, с кем говоришь? Забыл, кто тебя взрастил, кому ты всем обязан?

Змёда сложил руки на груди, глядя с откровенным вызовом.

– Ума-то, смотрю, у тебя не прибавилось, Змей. Тебе, видать, до сих пор невдомек, что сам я из Нор ушел вместе с освобожденным полоном? Ты что, и правда думал, что меня русичи похитили? Нет, сбежал я от тебя подальше. И думать о тебе забыл, пока не… напомнили…

Ишь ты, какой гордый, ящерка ящеркой, а отважен, будто целое чудо-юдо… Молодец, конечно, только Горыныч такого не стерпит.

Огнегор бы не стерпел…

– Сбежал? – новость эта, похоже, в самом деле стала для Змея неожиданностью. – От нас? К русичам? Сам?!

– Сам, сам, – в голосе мастера отчетливо слышался смешок, хотя считать чувства с чешуйчатой морды было невозможно. – И русичам вызвался помочь тоже сам, и великому князю служить.

Разговор выходил настолько неловким, что Огнегор не выдержал, отвел взгляд от остолбеневшего Змея и даже потянулся к кубку. То немногое, что сейчас говорил бывшему хозяину Змёда, колдун успел вызнать ранее в пыточной. Немало поломал он голову над тем, как Шестипалого разговорить – чего только в ход не пускал, использовал все способы устрашения, лично разработанные, столетиями отшлифованные. И что? Только впустую потратил время. Змёда говорил лишь то, что хотел, а на вопросы отвечать отказывался. У каждого есть свой предел, и, если бы не договор со Змеем, шкуру строптивцу хозяин Громовых Палат попортил бы. Что-что, а уж пытать и искусно скрывать следы пыток волшбой Огнегор умел… Увы, пленник мог нажаловаться Горынычу, тем самым поставив под угрозу будущий союз. На такой риск колдун пойти не мог, слишком многое стояло на кону. Обидно получилось и глупо. Похитить Змёду оказалось проще простого, а вызнать у него что-то ценное – не вышло.

Захватить Шестипалого удалось без сучка, без задоринки. Нияда прознала, где место отдыха Железных мастеров, а дальше Огнегор пустил в дело соглядатаев-муринов, и те справились выше всяких похвал. Доложили, что и правда, есть у мастеров тайная долинка, как колодец, окруженная отвесными стенами, куда никому не пробраться, разве что через подземные лабиринты. Донесли мурины и о том, что Змёда частенько вылезает из «колодца», чтобы погреться на вершине. И то сказать – что ему с мастерами-русичами делать, не зелено ж вино пить да байки травить? Как ни верти, а мир тут для него чужой, малопонятный. Вот и уползал в одиночку по отвесным стенам на высоту, видать, чтоб мышцы совсем не ослабели.

Русичей-стражей наверху не было… это и решило дело.

Стоило Шестипалому в погожий денек беспечно выбраться из долины и пригреться на солнышке, как Огнегор налетел вихрем, спеленал кусалу особым заклятьем, подхватил не такую уж тяжелую ношу – и был таков. Разумеется, рисковать, тратить силы и вихрем нести добычу к Бугре-горе колдун не стал. Убравшись на безопасное расстояние, он открыл волшебные врата и в мгновение ока оказался с добычей в Громовых Палатах.

Змёда толком ничего и понять не успел. А как понял, что попал в руки могущественного темного волхва, союзника Змея Горыныча, повел себя странно. Вроде и примирился с судьбой… но не сдался. Ни единого секрета не раскрыл. Огнегор так и не понял, отчего мастер, который и не человек вовсе и даже родом не из Белосветья, такую преданность русичам хранит, но главное все же узнал. Змёду никто не похищал, ушел он от Змея добровольно. Это расходилось с тем, что говорил Горыныч, однако предупреждать союзника о своем открытии хозяин Громовых Палат не стал, не без удовольствия наблюдая сейчас за тем, как трехголовый принимает новости. Поначалу колдуна забавляло, как мнящий себя всесильным гость обламывает зубы о несговорчивого кусалу, но сейчас стало не по себе.

А Змей вышел из себя. «Близнецы» осклабились, подобрались, кулачищи сжали и… вдруг успокоились. Повернулись к Огнегору и почти равнодушными голосами осведомились:

– Он тебе нужен?

Колдун, не ожидавший вопроса, малость опешил и слишком поспешно отрицательно покачал головой.

В то же мгновение в руке Змия с шипением и треском само собой появилось огненное искрящееся лезвие.

* * *

Время остановило свой бег для Змёды Шестипалого, лучшего мастера-оружейника из племени кусал, а ныне Великого Железного мастера Руси. Он смотрел на возникающий в руке бывшего хозяина меч равнодушно, хотя знал страшные свойства этого оружия. Колдовские «Змеиные зубы»! Эти лезвия не только режут, но и воспламеняют, и раны остаются жуткие – сплошное горелое мясо… «Змеиный зуб» приближался, языки пламени медленно ворочались на лезвии, тягуче срывались мелкие искры…

Змёда успел перевести взгляд и глянуть на светлеющее на востоке небо. Что ж, как говорят его друзья, двум смертям не бывать, а одной не миновать! А еще говорят, перед концом вся жизнь мимо глаз проносится.

Не врут.

…Кусалы считались неудачным потомством одной из жен Старшего Змея, и каждое новое поколение ждала одна и та же судьба – рабский труд и служба другим, «удачным» змеевичам. Увы, бо́льшая часть кусал разумностью и впрямь не отличалась. Туповатые и смирные, они исполняли черную работу, а тех, что посмышленей, отправляли либо в мастерские, либо в войско, управлять механическими ходоками. Но изредка рождались не просто умные, а одаренные – эти становились мастерами.

Тяга к созданию всяких хитромудрых штуковин проявилась у Змёды уже в раннем детстве. То придумает головоломку, которую можно собрать лишь определенным способом, то соорудит самоходную тележку, управляемую рычагами, то распознает новые свойства особых камней, которые питают своей волшбой создаваемые искусниками Ужемирья устройства.

Сам Змёда себя высоко не ставил, просто занимался тем, что ему нравилось, но его заметили – и определили в одну из ужемирских мастерских. Тут уж пошла настоящая выучка, от детских забав юный кусала перешел к освоению истинного ремесла. То, что раньше делалось по наитию, теперь проверялось точными расчетами и воплощалось в жизнь при помощи сложных инструментов. Вскоре слава о молодом кусале пошла по всему Ужемирью, достигла она и Горыныча.

Испокон веков завелось, что искусные ремесленники и мозговитые умельцы нужны всегда – и ценятся повсеместно. Даже у водяных есть свои кузнецы-шуликуны, даже у леших работают головастые ловкачухи. Ну и, конечно, умник Горыныч не был исключением и за даровитыми мастерами охотился по всему Иномирью. Кого завлекал словом, а кого и силой.

Змёда в работники к трехголовому повелителю не рвался, но пришлось покориться чужой воле и делать то, к чему душа не лежала. Он хотел облегчать жизнь, а не отнимать ее, только вот хозяина больше всего интересовало как раз оружие – и не простое, а никому не ведомое, причудливое, и чтоб равного нигде не было!

Горыныч, в отличие от своей матери, Пламенной Змеи, механизмами и хитрыми машинами увлекался без меры. Даже сам что-то выдумывал, но все же больше полагался на умельцев, а потому Змёду ценил и по-своему баловал. За каждое удачное изобретение награждал, поручал самую важную работу, ну и собственные замыслы первым делом обсуждал именно с ним. При этом всегда держался по-господски: помыкал как хотел и частенько самодурствовал. Неудивительно, что визиты Горыныча Змёду отнюдь не радовали.

Еще хуже стало, когда Змей с матерью перебрались в Белосветье, потащив за собой не только всех родственничков, но и слуг, включая кусалу-мастера, которого и поставили старшим над новыми мастерскими. Норы в Сорочинских горах оказались попроще, чем в Ужемирье, но зато просторнее, ну а дармовой рабочей силы было вдосталь. Сюда пригоняли людские полоны, поначалу малые, а потом пленников стало больше. Держали их в черном теле, кормили кое-как, потому неудивительно, что гибли бедолаги, так и не увидев вновь света белого.

В новом непривычном мире Змёду все чаще стали одолевать сомнения и тревоги, он долго не мог освоиться, ходил смурной и мрачный. Поступающие от Горыныча приказы еще больше усугубляли тоску: изготовь то броню, то оружие, то искусственные конечности для волколаков. Да машин хитроумных побольше: ходячих – для истребления людей… мощных, стенобитных – для штурма городов… страшных, пыточных – для допросов… Только боль, смерть и разрушение…

Кусала с куда большей радостью изобретал бы новые инструменты, выдумывал устройства для исследования тайн мироздания, возился бы со сплавами, волшебными камнями и механизмами… Именно поэтому старался он сбагрить самые смертоносные заказы на младших мастеров, исхитряясь больше времени уделять созданию искусственных конечностей, которые позволят калекам вновь ощутить радость движения. Тем и утешался, хотя все отчетливее понимал: работая на зло, сам творишь зло.

Горыныч печалей мастера не замечал, чужие настроения никогда его не волновали. Да и с чего бы? У него таких умников полным-полно. Неужто время тратить на то, чтоб каждого слугу выслушивать? Вот еще! Пусть оружие мастерят и помалкивают! Торговля идет бойко, Змеиные Норы процветают, и отлично! Все остальное не имеет никакого значения!

По крайней мере, так это виделось кусале-мастеру.

Все изменилось, когда в Сорочинские горы привели новый полон. Пойманные невесть где парни-русичи были как на подбор – молодые, здоровые, вот и использовали их в основном на тяжелых работах: подай-принеси, меха качай, камни коли, воду лей, уголь в печи кидай. Несчастные так и делали, а что им еще оставалось? Только затесался средь пленников один приметный – с пытливыми ясными глазами на чумазом лице, не отупевший от тяжелой работы, но нашедший в себе силы присматриваться ко всему, что происходит вокруг. И не просто смотреть, а пытаться понять да разузнать. Змеевы мастера над парнем кто посмеивался, кто прогонял – мол, знай свое место, раб!

Змёде поначалу не было до пленников никакого дела, он был сосредоточен на работе, но мало-помалу ясноглазый русич мастера заинтересовал. Почуял кусала-мечтатель родственную душу, а потому стал позволять потереться рядом, понаблюдать за работой. Имени раба кусала не знал и не спрашивал, но то давал рассмотреть новый механизм, то разрешал поработать дорогим инструментом. За время работы в Сорочин-горе Шестипалый успел кое-как освоить чужой язык, а чего не мог выразить словами, до того сообразительный пленник своим умом доходил.

В тот памятный день работали над новыми волколачьими доспехами. Змёда так увлекся прилаживанием шарнирного налокотника к железному плечу, что не заметил, как угрожающе накренился плохо закрепленный на верхней полке здоровенный сундук с инструментом. Услышал лишь отчаянный окрик по-русски:

– Поберегись!

И в тот же миг ощутил толчок в спину, сверху навалилось чье-то тело, а когда стихли лязг и грохот, тот же голос заботливо спросил:

– Не зашиб я тебя, мастер?

Змёда неуверенно покачал головой, поднимаясь с пола. На том месте, где он только что стоял, валялись обломки сундука и высилась гора тяжеленных железяк. Из-под инструмента виднелись куски бронированного доспеха. Кабы не русич…

– Как тебя звать, спаситель? – буркнул Змёда.

Парень белозубо усмехнулся:

– Алексей, Михайлов сын.

Долго потом разбирались, почему сундук на верхних полках никто не закрепил и отчего он сдвинулся к самому краю… Ответов так и не нашли, а свои подозрения касательно младших мастеров, метивших на высокое место, Змёда оставил при себе. Зато с той поры начал он учить своего спасителя по-настоящему, еще и подкармливая: мастерам-то харч шел не в пример лучше, чем пленникам.

Алексей оказался веселым и обстоятельным. Дома у него остались жена с маленьким сыном, мысли о них и побуждали продолжать жить, не опускать руки, не сдаваться. К Змёде русич относился с уважением, кажется, даже забывал, что принадлежат они к разным мирам. Подумаешь, кожа у мастера другого оттенка да хвост растет. Зато сколько всего знает и умеет! С парнем можно было часами обсуждать особенности самоцветных каменьев применительно к оружейному делу; чем латные доспехи лучше кольчужных и наоборот – чем кольчуга лучше громоздкой брони. Можно было поспорить над новым чертежом… а то и просто помолчать. Для Змёды Алексей стал первым в жизни другом. Поглощенный своим ремеслом застенчивый и замкнутый кусала нелегко сходился даже с сородичами. А вот леворукий русич понимал его с полуслова.

Захваченный неожиданной дружбой Змёда почти позабыл о Горыныче и знать не знал о его затее покорить все Белосветье. Что ж, оказалось, Змей разинул роток на слишком большой кусок… Постоянные набеги на Русь не остались незамеченными, а уж когда Горыныч умыкнул Забаву Путятичну, терпение Великограда лопнуло.

И в Сорочинские горы пришел Добрыня.

Мир кусалы-мастера тогда перевернулся – и не только его. Пламенная Змея погибла, Горыныч, лишившись крыльев, сбежал зализывать раны в Ужемирье, а богатырь-воевода со своей дружиной освободил не только княжескую племянницу, но и всех пленников.

Шестипалый решил бежать вместе с русичами. Подальше от грубого жестокого хозяина, подальше от опостылевших завистливых соперников. Пока еще Горыныч оклемается, пока вернется в Белосветье, пока сообразит, что к чему… Другого такого случая не представится.

Было боязно, конечно. Чужой мир, чужие обычаи. Как-то примут кусалу-змеевича в новом отечестве? Сгодится ли он там на что? Пока другие мастера прятались по щелям, не без основания опасаясь богатырского гнева, Змёда бесстрашно шагнул навстречу Добрыне. Тот уже занес было огромный меч, но Алексей Михайлов сын снова закрыл собой и упросил пощадить. Слова Добрыни Змёда запомнил надолго.

– Щедр я сегодня на пощаду. Если ты, парень, ручаешься за змеевича, то пусть живет.

«Пусть живет». С этих слов и началась настоящая жизнь Змёды.

Он не ожидал, не верил, что такое возможно, но на Руси его приняли с распростертыми объятьями. Добрыня, выслушав объяснения Алексея, лично сопроводил их в Великоград. Оказалось, великий князь давно подумывал, как бы перевооружить своих воинов, и познания чужака пришлись к месту. Молодой владыка Руси лично принял у себя беглецов из змеиного полона. И поразился мастер, сколь просто и при этом по-деловому отнесся к нему Владимир Ярославич по прозвищу Красно Солнышко. Мол, ну и что, что умелец – не человек даже, а змеевич-кусала? Раз решился на Руси жить и дело разумеет, как не поддержать такого?

Долго изучал Владимир вынесенные из Нор чертежи, долго расспрашивал об особенностях брони для волколачьих доспехов, велел нарисовать и общий вид, и отдельные части. Попросил прикинуть, за какое время можно изготовить защиту для обычных ратников и богатырей и что для этого понадобится. Оробевший поначалу Змёда увлекся и, напрочь позабыв о своих опасениях, показывал, рассказывал, а если затруднялся объяснить что по-русски, на помощь приходил Алексей.

– Толково! – произнес наконец Владимир. – Что ж, большое дело начинаем.

Великий князь и впрямь сперва задумал немыслимое – а затем и осуществил. Руды да каменьев волшебных на Руси всегда хватало, и умельцев было в избытке, но кусала со своими иномирными секретами побудил Владимира действовать. По его приказу возвели в Железных горах просторные, хорошо охраняемые мастерские, а под начало Змёды привлекли лучших мастеров, мол, пускай учатся, опыт перенимают, тайные ремесла осваивают. Само собой, первым учеником Великого Железного мастера стал Алексей. А первые чудо-доспехи получил змееборец Добрыня, спаситель Сорочинского полона, тот самый богатырь, что жить позволил…

С тех пор стала жизнь Змёды счастливой да яркой, мало кто такой похвастать может. Да, поначалу казалось, что сменил он шило на свайку, что русичам от него только оружие и надобно, но вскоре понял мастер, что не зря ушел он из Змеиных нор. Как подарил секрет чудо-доспехов новым друзьям, так и осуществил свою мечту: не только для войны поработал, но и для мира. Множество новых и полезных механизмов изобрел – и ему в том не препятствовали, напротив, только поддерживали. Дело в Железных мастерских Шестипалый наладил, почти все свои замыслы воплотил, сотни учеников обучил…

Теперь Алексей Михалыч Главным будет. Да что там, у Михалыча уже старший сын наравне с мастерами работает. Не останется Русь без умельцев.

Эх, а как полюбил чужак-кусала неспешные разговоры с ремесленниками-единомышленниками и шумные гулянья по праздникам! В вине, правда, вкуса так и не распробовал, а вот в баньку хаживал с удовольствием. И тепло, и влажно, что еще надо для полного счастья? Думал, вот уйдет на покой, обязательно себе баньку выстроит, уже придумал, как туда пар подавать, чтобы не из ковша лить на каменку…

Что ж, не судьба. Платить рано или поздно приходится всем и за все. Злое прошлое настигло его… так тому и быть. Главное – правое дело его живо… и жить будет.

Нет. Ни о чем не жалел старый кусала Змёда Шестипалый, с улыбкой глядя, как медленно, будто во сне, опускается на него огненный меч.

* * *

Огнегор аж дыхнуть боялся, чтобы ничего не упустить. Да уж, не отнять, Змей в гневе страшен, а на расправу – скор. Это необходимо учесть… но мастер-то каков! Жаль, конечно, что никакой пользы с него так и не поимели…

Шипящий огненный меч исчез в руке Змия, и над террасой повисла тишина. Наконец «близнецы» одновременно скривили тонкие губы:

– Нерадивые, дерзкие работники и нам не нужны. Прощения просим, Огнегор, напачкали тут у тебя.

– Пустое, – с нарочитым равнодушием отмахнулся колдун, гадая, что будет дальше.

А Змей удивил.

– Мы дельцы справедливые, – отрывисто произнес Горыныч. – Ты слово сдержал – и мы сдержим. За труды твои расплачусь сполна и сверх. Змеевичей Тугарина получишь непременно, турхауды отправятся к тебе сегодня же. Если же тебе еще какая наша помощь понадобится, обращайся смело.

Змей поступил на удивление здраво – бравада и ребячество как испарились. Ударили по рукам, подтверждая сделку. Видать, все еще испытывая смущение, гость невпопад бросил:

– Великие дела нам предстоят… Да… великие.

Задерживаться «близнецы» не собирались. Мгновенно обернулись – и трехголовое чудище взмыло ввысь, исчезнув в светлеющих облаках.

А Огнегор еще долго смотрел на располовиненное тело кусалы, теребя бороду и хмурясь. Интересно, показалось ему или нет: в момент удара будто бы отделилось от тела Змёды легкое белое облачко. Пар от закипевшей крови или дымок от обуглившейся плоти?.. Говорят, так уходят к Белобогу праведные души…

Да по́лно, какая там душа у змеевича!

Иной враг

Первым чутко напряг уши Бурушко. Следом, зазвенев удилами, вскинул голову конь Василия, и тут же сзади раздался всхрап Гнедка. Тот тоже насторожился и с шумом втянул ноздрями воздух, заплясав под чуть поотставшей от богатырей Мадиной.

«Впереди – люди. Веселые. Смеются, – мотнул Бурушко челкой. – Там, за деревьями».

Добрыня и Казимирович быстро переглянулись. На незаданный вопрос Никитича Василий ответил кивком – мол, Серко тоже ничего опасного не чует – и слегка натянул повод. Оба великоградца поняли друг друга без слов – как всегда бывало, когда дивокони одновременно докладывали им об одном и том же.

Склоны распадка, куда сворачивала зажатая меж двух горбатых пригорков дорога, густо щетинились деревьями да кустами. Тут, в Иномирье, вообще всё перло из земли радостно и буйно. Тянулось к каменному небу наперегонки, жадно спеша-торопясь жить, пробивать стрелами побегов бурый, маслянистый лесной перегной, выбрасывать лист и пышно цвести. К обочинам бирюзово-алые заросли подступали почти вплотную.

Воевода и его спутники наткнулись на этот изрытый колдобинами проселок в холмах еще поутру, вскорости после того, как снялись с привала и выбрались из леса на опушку. Заночевать в чащобе у ручья, хочешь не хочешь, пришлось – отдых, пусть и короткий, потрепанному отряду был нужен. Остаток щедрой на жуткие передряги ночи прошел спокойно, но Добрыню грызла тревога, как бы Николай, теперь уже точно хватившийся великоградских послов и невестки, не поспел в Кремнев первым. Тогда освободить Прова без большой драки вряд ли получится.

А надо сделать всё, чтобы получилось.

– Что такое, Добрыня Никитич? – вырвалось у Мадины, поравнявшей Гнедка с конем воеводы.

Туго заплетенные косы царица вновь уложила венцом вокруг головы и убрала под войлочный мужской колпак. Изгвазданный кафтан, как смогла, привела в порядок, и лишь темные полукружья под глазами да синяк на щеке выдавали сейчас, через что пришлось пройти алырке в подвале яги-отступницы.

Эх, правду говорят, что в дороге да в бою верней всего проверяется, каков на самом деле человек и какая ему в черный час красная цена… Мадина держалась молодцом, так что Пров за такую отважную жену должен благодарить судьбу. Да и Премилу царица заподозрила в притворстве раньше всех – жаль, к ней не прислушались…

– Услышали лошади кого-то, – пояснил воевода сразу и алырке, и сидевшему за его спиной Терёшке. – Видно, обжитые места начались – дорога-то на заброшенную не похожа.

– Ну, хоть узнаем наконец, правильно ли едем, – буркнул Василий, сдвигая на затылок шапку – шар солнца-луны припекал всё жарче. – А то смеху будет, коли окажется, что Кремнев совсем в другой стороне.

Лицо у него, мрачного, как зимнее ненастье, было желтым и помятым. Животом несчастный побратим промаялся до самого утра. Терёшке-то к рассвету полегчало, хотя бледностью парень всё еще мог поспорить с простыней, а вот Васе, тяжело ссутулившемуся в седле, ведьмины разносолы до сих пор аукались. Вояка из него покамест аховый. Казимирович в этом ни за что не признается, да только правда жизни такова – когда живот крутит, не до подвигов.

Едва въехав в перелесок, всадники услыхали донесшуюся сквозь кусты песню. Выводили ее весело и слаженно сразу несколько женских голосов. Сперва слов было не разобрать, но вскоре голоса приблизились – озорные и звонкие:

Алу ленту вдену в косу,

Ой ты, ладо, ладо.

Едет мил дружок с покосу,

Ой ты, ладо, ладо.

У милого конь соловый,

Ой ты, ладо, ладо,

Сам он – статный, чернобровый,

Ой ты, ладо, ладо.

Гляньте, матушка да батюшка:

По душе ли будет зятюшка?..

Певуний оказалось пять. В руках у всех – кузовки, за плечами – плетеные короба-пестери. Увидев выезжающих из-за деревьев конников, они разом подались к обочине, заросшей чем-то похожим на тонкоствольный синелистый рябинник. Три девушки в ярких платочках, худенькая девчонка-подлеток и смуглая от загара молодушка в клетчатой поневе, верховодившая этой пестрой стайкой.

Песня оборвалась, а пять пар бойких, широко распахнувшихся глаз дружно уставились на Добрыню и его товарищей. С удивлением и жадным любопытством, однако без всякого страха. Держались певуньи так, словно сталкиваться с воинами-великанами верхом на дивоконях им не в новинку – пускай и не часто такие встречи судьба посылает.

– Ой, Стёшка, никак богатыри! – громко ахнула черноглазая пышка в красном платке, подтолкнув локтем подружку. – Целых двое!

Вот, значит, почему и в Николае с Провом никто не заподозрил чужаков, и отступница бросила Терёшке: «Для местных вы за своих, может, и сойдете…» Мир этот к богатырям неласков, но среди его уроженцев люди с богатырской кровью в жилах явно попадаются.

А миг спустя стало ясно русичам, что не просто попадаются, но и в дружине у Николая служат.

– Здравы будьте, витязи, – низко поклонилась Никитичу и Василию смуглянка. – Девки, чего столбами встали, вежество забыли? Уж простите, бояре! Дурехам этим богатырей из государева войска редко видеть доводится.

– И вы будьте здравы, красавицы, – отозвался Добрыня, подъезжая вплотную к разноцветной стайке. То, что путников посчитали за дружинников Николая, было удачей – не придется юлить да объясняться. – Откуда ж вы такие?

– Из Малых Чугоров, боярин. Деревня наша на отшибе стоит, к нам царских витязей хорошо ежели раз в полгода ветер занесет. Так что уж звиняйте.

– Да пустое, – усмехнулся в усы Добрыня. – Далеко ли до Кремнева, не скажете?

Великоградец ничем не выдал, что разглядывает первых попавшихся на пути жительниц Синекряжья с крепнущим удивлением.

Кузовки у песельниц были с горкой наполнены ягодами, напоминающими отборную луговую клубнику-полуницу, только сизо-черную. Головы туго, по самые брови, повязаны от лесного гнуса платками, на ногах – кожаные лапотки-постолы, рубахи – цветные, из крашеной холстины. Народ в округе, судя по всему, не бедствовал. Но чтобы деревенские ягодницы ходили в лес, обвешавшись золотом, – такое Добрыня видел впервые в жизни.

Вся пятерка щеголяла золотыми тяжелыми височными кольцами-заушницами, а шеи красавиц обвивали нитки бус из медово-рыжего сердолика и пестрых шариков красно-желтой и зеленой яшмы. На молодушке-смуглянке красовались бусы из золотых и синих лазуритовых горошин, на правой руке поблескивал золотой перстенек с алым яхонтом-капелькой – надо думать, обручальный. Даже среди оберегов на поясе – золото.

Сперва Добрыня принял всё это богатство за начищенные медь и бронзу да за цветное стекло… но нет, и золото, и самоцветы были настоящими, глаза да опыт воеводу не обманывали. Похожее ожерелье он в первый год после свадьбы привез Настеньке из Малахитовых гор. Купил сразу, не торгуясь – так шли васильковые камни к глазам жены. Настя, эту красоту примерив, обрадовалась ей чуть ли не больше, чем другому подарку – боевому ножу с резной рукоятью рыбьего зуба в расшитых бисером ножнах. Со счастливым ойканьем повисла на шее у мужа, воевода вскинул ее на руки и закружил по горнице, а мать, улыбаясь, добродушно разворчалась на сына со снохой – мол, как маленькие…

Добрыня бросил быстрый взгляд на спутников. Что там поделывает Терёшка, сидящий за спиной, он не видел, но парень, похоже, вовсю переглядывался с седла с самой младшей из девчонок, румяной тоненькой егозой в зеленых бусах. Она-то, не стесняясь, так и ела сына Охотника бедовыми карими глазищами.

Василий тоже перемигивался с ягодницами, разом приободрившись и приосанившись, даже слегка порозовел лицом. Похоже, как перескочили мысли на пригожих девиц, так и забыл про поганые харчи.

– Вы, боярин, правильно едете, – затараторила молодка, поправляя ремни пестеря. – Держитесь проселка, он на тракт выведет, а там направо свернете – и до Кремнева уже недалече будет. Только зачем такой крюк-то понапрасну сделали? Коли из Шишима путь держите, так оттуда к столице тоже хорошая дорога ведет – царский заповедный лес по краю огибает. А коли из Черной Ляги, так там перевоз на реке есть, до тракта верст пять срезать можно…

Любопытные тут названия в ходу, однако. Вроде и по-русски звучат, а что означают, не поймешь. И слова девицы произносят забавно. На северный, велигорский говор немножко похоже.

Воевода всё больше укреплялся в догадке, что сюда, в этот уголок Иномирья, люди пришли из Белосветья. Из краев, что нынче зовутся Славией. Но давненько. Скорей всего, еще в кровавые да неспокойные Смутные времена…

– Издалека мы. Округу не знаем пока, вот и заблудились, – прервал Добрыня разошедшуюся болтушку. – Благодарствуем, красавица, как камень с плеч упал. Нам мешкать нельзя, по важному делу едем.

– Оно сразу видно, что вы люди важные, – блеснула зубами смуглянка. – Луки, эвон, у тебя да у товарища твоего – дорогущие, такие абы у кого не увидишь… Легко вам добраться, боярин, да не плутать больше! Возьмите-ка сладенького на дорожку… Таютка, бессовестная, хватит парубка в краску вгонять! Отсыпь государевым витязям ягодок!

– Да не в шапку же я их боярину насыплю, тетка Млава, подкладку ведь замараю. Пускай с корзинкой забирают! – румянощекая Таютка ничуть не смутилась. К стремени Бурушки подошла без боязни, встала на цыпочки и протянула наклонившемуся к ней с коня Терёшке кузовок, одарив мальчишку озорной улыбкой. – Ешьте на доброе здоровье!

Заворачивая на указанную тропу, Добрыня оглянулся – ягодницы так и глядели им вслед, а ведь в Алыре простой люд от чернобронников Прова как от моровой язвы шарахается. Тех бы уж точно не стали вот так, от души, посреди дороги ягодами угощать… Видно, местным и впрямь при Николае, каким бы тот ни был бесшабашным обормотом, живется привольно, без страха. Правду Мадина сказала – любят здесь ее деверя.

– Приветливый тут народ, и девки красивые, – словно подслушал Добрынины мысли Казимирович. – Вон какой цветик аленький на Терёху засмотрелся – через годик от женихов отбоя не будет… Смотри, парень, всё Милене расскажу!

– Ты, Вася, другое-то разглядел? – Добрыня осторожно отправил в рот пригоршню ягод из Таюткиного кузовка, к которому уже успели приложиться Терёшка с царицей. На вкус угощение, сочное, сладкое, с чуть заметной кислинкой, отдавало еще и чем-то свежим, холодящим язык, будто богатырь заодно веточку душистой лесной мяты разжевал. – Откуда бы на деревенских девицах – да вдруг золото и самоцветы?

– Так это всё золото было? Настоящее? – Терёшка едва не подавился. – У нас в Ельниках и серебро-то не у каждой бабы али девки в укладке сыщется… Мамка моя – старостиха, а серебряных сережек у нее всего пара. Ничего ж себе, как богато здесь живут…

– Богато? – приподняла бровь Мадина. К разговору она прислушивалась с легкой усмешкой. – То, чем красавицы эти обвешаны, по здешним меркам – побрякушки дешевые. У золота самородного, серебра, меди да железа в Синекряжье цена бросовая, слишком уж этого добра в земле много. Николай с Провом говорили, в Кремневе миски в корчмах – и те серебряные да золотые, а крыши медью кроют. И с самоцветами так же… Гранатовый мой убор помните? Камни в нем отсюда. Муженек их столько надарил, девать некуда.

– Из чего же тогда синекряжские цари монету чеканят? – на сей раз скрыть изумления Добрыня уже не смог.

То, что рассказала алырка, казалось небылицей, но если не Мадининым словам, то своим глазам верить приходилось.

– А ее, монету, тут не чеканят. Ее из дерева режут, – еще пуще удивила русичей царица. – Гляди, господин посол, что у местных настоящим богатством считается. И ты, парень, тоже – у тебя в селе такого точно не видали.

Она забросила повод на луку и отцепила от пояса вышитый замшевый кисет. Развязала, вытряхнула что-то на ладонь – и, подавшись в седле к ехавшим рядом Добрыне с Терёшкой, протянула богатырю.

Это были плоские четырехугольные кусочки дерева, черного с зеленоватыми прожилками, густо-красного и желтовато-белого. Размером чуть побольше великоградского златника и толщиной с половину Мадининого мизинца. Добрыня взял с ладони царицы парочку, с любопытством покрутил в руках. Деревянные плашки оказались теплыми на ощупь и неожиданно тяжелыми – крупная серебряная монета на весах потянет примерно столько же. Были они гладко, до шелкового блеска отшлифованы и с обеих сторон покрыты искусной и затейливой резьбой, воевода невольно залюбовался. На одной стороне каждой плашки красовалось изображение крепостных ворот с двумя островерхими башнями по углам, на другой – царская корона и знакомые скрещенные сабли, обрамленные вязью каких-то неведомых Добрыне рун. Придумывая себе гербы, близнецы из села Большие Вилы долго не мудрили, только у Прова на гербе корона была о пяти зубцах, а у Николая – о трех.

– Эти денежки мне Пров отсюда как диковинку притащил. Лежали-лежали без пользы, а теперь, глядишь, пригодятся, – пояснила Мадина. – Черные у местных – всё одно что наши златники, а красные и белые – что серебряники да медь.

– Чего на свете только не водится, – присвистнул Казимирович, подъезжая поближе к алырке, чтобы тоже разглядеть как следует странные монетки. – Даже деньги деревянные.

– Подделать такую денежку умелому резчику легче легкого, – хмыкнул Добрыня. – Или на них какое-то редкостное дерево идет?

– Толком не знаю, но, похоже, так и есть, – кивнула алырка. – Да это еще не самое главное диво, а полдива! В тутошних краях всё не как у людей… Помнишь, Добрыня Никитич, что та молодуха про ваши луки обронила? Как думаешь, почему?

Богатырю, сказать по правде, и самому слова Млавы показались странноватыми. Луки, собранные из посаженных на осетровый клей ясеневых и можжевеловых планок, у них с Василием хорошие, это верно. Но отчего ягодница из деревушки со смешным названием Малые Чугоры зацепилась взглядом именно за саадаки проезжих витязей? А не за мечи в узорчатых, обтянутых сафьяном ножнах и не за кольчуги, сработанные лучшими великоградскими мастерами-бронниками?

– Здесь вообще всякая древесина – драгоценность, – снова огорошила спутников Мадина. – Лесные урочища в Синекряжье густые, сами видели, но деревья, когда умирают, в светящуюся жижу расползаются. И поваленные, и сломанные, и сухие. Пров говорил, что она на мед подтаявший похожа… Ой, а я и не сообразила – этой жижей, не иначе, в лесу и пахло так сладко!

Царица неприкрыто наслаждалась изумлением русичей, у нее даже глаза лукаво, с озорством заблестели.

– Срубишь дерево – через час-два оно мокрым пятном растечется… Ветку потолще с живого ствола срежешь – и с ней то же самое будет. Я вам про это хотела рассказать, еще когда те цветы поганые на кустах засветились, да не успела. А потом не до того стало…

Василий с Терёшкой дружно впились недоверчивыми взглядами в алырку. Нет, Мадина не шутила. А Добрыня тут же припомнил, как его удивили в лесу пни с оплывшими верхушками и как насторожило, что дремучая и старая чащоба – чистая, будто прибранная. Значит, вот в чем разгадка… Почему они с товарищами не заметили в попадавшихся по пути деревьях ничего необычного, кроме цвета листвы да коры, тоже понятно. Костра-то на привале решили не разводить: мало ли что на огонь из чащи выползет, да и света от солнца-луны ночью хватало. Топорики дорожные из вьюков не доставали, на подстилки, устраиваясь на ночлег, нарезали папоротника, а с ним никаких чудес не происходило. Как и с травой здешней, которую щипали лошади – сначала недоверчиво, а потом распробовав и войдя во вкус.

– Ничегошеньки себе… – протянул Казимирович, задумчиво подкручивая усы. – Выходит, на эти денежки чары какие-то наложены – или что?

– А из чего же здесь избы рубят? – выдохнул сын Охотника. – А печки топят чем? Да и как же в хозяйстве-то совсем без дерева – на что оно только не надобно! Ни топорище не выстругаешь, ни корыто не выдолбишь, ни телегу не смастеришь…

Лесному жителю Терёшке поверить в слова Мадины было еще тяжелее, чем великоградским богатырям. Тем-то, много чего на своем веку повидавшим, доводилось сталкиваться с самым причудливым волшебством – и со светлым, и с темным.

– Пров с Николаем сказывали, что топят кизяком да соломой. Еще вроде бы горючий черный камень в горах добывают, на нем же и железо из руды плавят. Простой люд тоже из камня да из самана строится, а бревенчатые терема себе ставят прихоти ради лишь наипервейшие богачи да знать, – объяснила алырка. – Есть тут искусники, которые умеют особый состав готовить – не ведаю, в чем там хитрость, но пропитаешь им срубленное дерево, высушишь, и тогда оно уже киселем не растечется. Одно плохо, зелье это – дорогущее, а древесина от него так затвердевает, что совсем не гнется…

– Понятно, – прищурился Добрыня. – На телегу или на корыто такое дерево сгодится, а вот лук из него попробуй сделай. Тут без чародея точно не обойдешься.

– Ох, государыня, знай мы про всё это раньше, к отступнице-то, поди, в избу соваться бы поостереглись. Увидали бы хоромы деревянные посреди глухой чащобы – и сразу неладное заподозрили, – пробурчал Василий, а воевода, хоть уже поулеглась у него в душе былая досада на Мадину, не смог про себя не признать, что побратим прав. – Да и Николай, чтоб ему икалось, тоже раззява хороший. Такое кубло гадючье у него под носом пригрелось, а он – ни сном ни духом…

На лицо Милонеговой дочери, еще миг назад улыбавшейся, набежало облако. Алырка вздохнула, перебирая в пальцах повод. Точно перед каким-то новым и очень неприятным признанием храбрости набираясь.

– Николаевой сабле три года назад тут работы и так хватало, в ножны вкладывать не поспевал. Да я решила, вам про это тоже знать ни к чему – дело-то уже прошлое… Когда Николай на престол сел… ну, в общем, в Синекряжье частенько Червоточины открывались. И лезло из них… всякое…

Воевода развернул коня к Мадине, и Бурушко всхрапнул, почуяв, как охота седоку снова выбраниться. Резко полуобернулся к алырке в седле и Казимирович. Оба богатыря хмуро уставились на царицу.

– Ну, государыня… – еще бы чуть-чуть, и у Добрыни с языка слетела одна из его любимых поговорок. Про то, что бабий ум – ни дать ни взять коромысло: каким концом ни поверни – и криво, и зарубисто. – С тобой не соскучишься. Деревья зачарованные – еще ладно, но про такое ты почему молчала?

– А Червоточины – это что? – непонятное слово, разом заставившее помрачнеть великоградцев, Терёшка явно услыхал впервые.

– Дрянь еще та, парень, – Василий произнес это так, будто что-то мерзкое выплюнул. – Дырки такие, сквозь которые из Иномирья к нам в Белосветье чудища разные зловредные пролезают. Никитич лучше растолкует, он умных книжек больше читал.

– Да что тут рассказывать. Иногда случается, что невидимая граница меж мирами Карколиста разрывами идет. Чародеи эти прорехи Червоточинами прозвали, ну и прижилось словечко, – продолжая хмуриться, объяснил мальчишке Добрыня. – Предсказать, в котором месте Червоточина распахнется, – всё одно что угадать, куда из тучи молния ударит. Она где угодно отвориться может: хоть в лесу дремучем, хоть на болоте, а коли какой город волшбой не защищен, так хоть на площади торговой в ярмарочный день. В том и самая пакость.

– А отчего оно бывает-то? – охнул сын Охотника.

– Никому не ведомо, ни нашим мудрецам, ни китежским, – покачал головой воевода. – Может, и впрямь сама Тьма руку приложила. Добро еще, открываются Червоточины ненадолго, а схлопываются быстро, но и этого порой довольно, чтобы больших бед наделать… Про аспидов слышал, небось – змеев-людоедов летучих, которые из пасти яд выдыхают? Они на Русь как раз через Червоточину попали, а потом у нас в горах плодиться начали.

– Похожие беды и в Синекряжье творились, – решилась выложить всё до конца Мадина. – У нас и не слыхать про тварей таких страшенных, с какими тут Николаю схлестнуться пришлось. Они и на людей охотились, и скотину давили, и на деревни нападали… А года два с лишним назад непотребство это вдруг взяло и прекратилось. Как отрезало. Народ здешний спокойно вздохнул, а деверь мой с тех пор на стенку от скуки лезет. Славу-то, как костер дровами, надо подвигами питать, а с подвигами здесь нынче туго.

Добрыня видел, как неловко всё это из себя выдавливать наконец-то разоткровенничавшейся алырке, пусть и потянуло ее на откровенность с запозданием. То, что они пережили вместе в логове людоедки, раскололо трещинами ледок настороженного недоверия между русичами и царицей. Были союзниками, оценивающе друг к другу приглядывавшимися, а стали товарищами, вместе смотревшими в глаза смерти. Мадине, видать, очень не хотелось, чтобы этот ледок опять окреп.

Воеводе – тоже.

– Ладно уж, Мадина Милонеговна, – прервал Никитич царицу, подбирая поводья, – чего из пустого в порожнее переливать – повинную голову меч не сечет. А если Тьма в Синекряжье нахоженную тропку проторила, ей и отступницу ничего не стоило сюда через Червоточину протащить. Видать, ни Пров, ни Николай про нее не знали. Сейчас у нас поважнее заботы есть. И так в дороге замешкались, а Прова вытащить, чую, еще труднее будет, чем с ягой поганой управиться.

– А мне вот что невдомек, – подал голос Василий. – Ежели твоему мужу, государыня, с братом повидаться надо, как он Николаю об этом знать дает, когда в Кремнев приезжает? Во дворец-то открыто заявиться ему нельзя… Волшбой они для связи пользуются, что ли?

– Не знаю… – от такого вопроса алырка еще пуще растерялась. – Я об этом как-то не думала никогда…

Да ты много о чем не подумала – и сейчас, когда всю эту кашу заваривала, понадеявшись перехитрить великоградских послов, и семь лет назад, когда Пров в саду твоего батюшки вход в Иномирье нашел. Расскажи твое величество сразу об этом если не отцу, одной ногой уже на Ту-Сторону шагнувшему, так хоть дяде любимому, боярину Славомиру, не наломали бы близнецы столько дров. С другой стороны, тайну мужа хранила, никому не выдала, – за одно это уже уважать можно.

– Может, просто ларчик открывается, – предположил воевода. – Сдается мне, есть у Николая среди местных человек, который в царскую тайну посвящен. Должен же кто-то, Мадина Милонеговна, за твоим супругом присматривать, покуда тот в узилище сидит, а его братец – в Алыре?.. Надо бы к Николаеву советнику-чародею приглядеться, к Остромиру, вдруг да все-таки он это? Ну а если не Остромир Прова стережет, нужно ему всю правду рассказать. По твоим словам, государыня, он и чародей ученый, и положиться на него можно – авось получится уговорить нам помочь.

– Это если Николай нас не опередил, – жестко произнес Казимирович. – Тогда-то что делать будем?

– Образумить попробуем, – над переносицей Добрыни залегла складка. – А не прислушается к разумным речам – на рукопашную его вызову. С условием: коли проиграет, пусть Прова освободит… С мечом против царской особы мне на ристалище выходить невместно, но, может, хоть кулаки Николаю мозги вправят.

– Я ради такой надобности тоже с ним схватиться не откажусь. А то давненько мы с тобой на борбище не разминались, кулаки без дела аж затекли, – мрачно усмехнулся Вася. – Ну, а уж на крайний случай…

– Совсем уж на крайний, – не дал ему закончить Добрыня. – Кровь я лить не хочу, ни свою, ни чужую. Мечи в ход пустим, только если нас к тому вынудят.

С места Бурушко нетерпеливо взял первым, подчиняясь движению колен всадника. С синих холмов, цепь которых маячила по левую руку, тянуло настоенным на запахе спелых трав ветром, ерошившим конские гривы. Над головами пронеслась, звонко вскрикнув и заложив в воздухе круг, какая-то птица, сорвавшаяся с одинокого дерева у обочины. А сердце Добрыни вдруг сжала тревога. И впрямь как перед боем.

Такое с воеводой случалось не однажды. Приволье вокруг, ветер, отдувающий волосы со лба, скрип седла, дорога, верста за верстой ложащаяся под копыта коню, – слаще этого, щедро дарящего сердцу крылья, мало что на свете сыщешь. Пока не проснется внутри богатырское чутье – и не начнет нашептывать, что впереди караулит что-то пакостное. Вроде бы ничего беды не предвещает, но когда накатывает такое, лучше глядеть в оба, а не отмахиваться беззаботно от этого шепотка. Не раз и не два проверено.

* * *

Скоро меж пригорков и рощиц начали попадаться лоскуты полей. Сжатых, покрытых колючей щеткой стерни – и уже распаханных под зябь. Каменное небо вовсю дышало зноем, когда проселок вывел всадников на пыльный и широкий желтый тракт. По обеим его сторонам, как и вдоль проселка, тянулись поля, невысокие холмы, заросшие кустарником, и лиловые стены густых перелесков, а где-то версты через две дорога заметно пошла на подъем.

– С тобой всё там ладно, парень? – обернулся Добрыня в седле к Терёшке. – А то примолк чего-то, и голоса не подаешь.

– Задумался, – смутился сын Охотника. – У нас в селе уже тоже рожь с полей свезли и молотьбу начали… А бабы на угощение молотильщикам караваи из новинки пекут, дежень на кислом молоке стряпают да кашу варят.

– Стосковался, чай, по дому да по родным? – понимающе улыбнулся великоградец.

– Есть немножко, – не стал скрывать мальчишка. – Я-то всё мечтал поглядеть, какой он, белый свет, а вышло, что дом из головы не идет… Как там без меня малышня, не плачет ли мамка – да как тятька Пахом с хозяйством управляется. Снятся они все даже… Чуть не каждую ночь.

– Так всегда бывает, когда крылья первый раз расправляешь, – негромко ответил Никитич. – Привыкай. Мне тоже, орясине здоровенной, в первый-то год в Великограде, в княжеской дружине, мать снилась. И тоже думалось: каково ей там, дома, я ведь один у нее… Я тогда чуть постарше тебя был и малость помладше Яромира. Только матушка моя – кремень, она меня в Великоград без слез провожала. Да и не упомню, чтобы она при мне плакала хоть раз…

Душу свою перед чужими богатырь редко открывал, но от того, как широко и доверчиво Терёшка распахнул ему свою, внутри будто оттаяло что-то. Добрыне даже неловко отчего-то на миг сделалось, когда у него это признание вырвалось, не перед притихшим парнишкой, перед самим собой. Разоткровенничался да волю языку дал… ну и хватит, осадил себя Никитич.

– Родная сторона всяко милей чужой, – все же добавил он. – А коли знаешь, что ждут тебя там, любят да сердцем о тебе болеют, в бою словно вдвое сил прибавляется.

Эх, насчет сил – лучше бы про это не поминать… Добрыня повел плечами под кольчугой – затекшими, чугунными, будто его между мельничными жерновами мололи. В теле разлилась вялость, под ключицей ныло – от удара двузубой клешни там расплылся страшноватого вида синячище. Будь они дома, крепкий богатырский сон и от усталости бы великоградца вылечил, и от всего прочего… А тут, в Иномирье, пара часов беспокойной, вполглаза, дремоты не освежила ни на каплю. Ворочался-ворочался с боку на бок на застеленной плащом охапке папоротника, но толком так и не отдохнул. Да еще холодный бледный свет луны-солнца назойливо сочился под сомкнутые веки, мешая уснуть.

Воевода видел, что и Василию тоже муторно. Спасибо и на том, что хоть выглядел побратим уже не таким сникшим и потирать украдкой ладонью под ложечкой почти перестал. Каково же здесь, в чужом мире, приходится Николаю с Провом? Или притерпелись братья как-то за семь лет к тому, что Иномирье из них силы тянет?..

Мадину Добрыня об этом на привале все-таки спросил, и та озадаченно нахмурилась. Оказалось, близнецы про такое даже не заикались ни разу. Пров, не иначе, молчал, чтобы не пугать жену. А Николай – вообще из тех, кто скорей удавится, чем признается, что он не из булата выкован, а из мяса да костей слеплен.

Теперь, когда Добрыня об этой парочке сорвиголов размышлял, мучила его еще одна загадка. Если золота и серебра в Синекряжье хоть лопатой греби, чего ж Николай не пособит брату наполнить доверху пустую алырскую казну? Да и сам Пров о чем думает? Набрал бы золотишка да притащил в сокровищницу… Хотя тогда тайна близнецов запросто может наружу вылезти, такого длинного шила в мешке не спрячешь. Или что-то, в придачу к самоцветам для Мадины, хитрец-Пров в Бряхимов все же привозит? Потихоньку даже от Карпа Горбатого и других доверенных сановников? Понемногу, чтоб никто не заподозрил ничего?

Откуда-то ведь алырец, на изумленье всем соседям, звонкую монету на жалованье своему личному войску берет… Может статься, вовсе не случайно брякнул в запальчивости царь-наемник о чудо-доспехах, выкованных для Добрыни Железными мастерами: «Захочу – в такую же броню диковинную своих лучших ратников одену, уж наскребу на это золота!..» Не в Иномирье ли его наскрести Пров собирался, если подопрет?

И не потому ли сумасбродный правитель Алыра ведет себя так нагло с Русью, самой сильной и богатой державой Славии? Не вбил ли себе в голову дуроломную мысль, что коли, не приведи Белобог, дойдет до войны с Великоградом, золото в Бряхимов рекой потечет и даже с князем Владимиром позволит тягаться на равных?.. Хотя нет, как бы Пров ни бахвалился, не может быть он настолько глуп, чтоб самому войны с Русью искать, особенно, когда с Баканом вот-вот свара начнется…

– Никитич, слышишь? – окликнул меж тем Добрыню Казимирович. – Что-то у меня на душе неспокойно. Едем, едем, а дорога пустая… С чего бы?

Воеводу безлюдье на тракте тоже начинало тревожить. Если верить смуглянке-тараторке Млаве, до Кремнева было уже близко, но дорогу точно метлой вымело. Много ли в округе людей живет, неизвестно, однако окрестности любого стольного града всегда место бойкое. По тракту сейчас должны тянуться купеческие обозы и крестьянские телеги, нестись верховые, гнать коров и овец на скотные рынки гуртовщики, торопиться пешие, собравшиеся наведаться в город по делам… Отчего же вокруг ни души?

Где-то через полверсты забеспокоились и дивокони. Первым – Гнедко. Мадина в испуге ойкнула, когда он, тревожно захрапев, встал посреди тракта как вкопанный. Повел ноздрями, приподнял верхнюю губу. Гнедку откликнулся таким же встревоженным храпом замерший на месте Серко, а следом весь напрягся, повернув к ним голову, Бурушко.

«Гнедой говорит – гарью пахнет. Как бывает, когда впереди пожар и много дыма, – доложил Добрыне верный друг и добавил, обиженно хрюкнув: – И еще говорит – у нас с серым носы заложило, раз не чуем. Обзывается».

Мысленную речь богатырских коней слышат только хозяева, но меж собой они переговариваться умеют и охотно этим даром пользуются – и по делу, и просто так, коли поболтать приходит охота. А чутье у них – даже острее, чем у обычных лошадей, и самым тонким оно в отряде было как раз у Гнедка. Воевода знал об этом хорошо.

– Не было печали… – нахмурился Добрыня. – Далеко горит?

«Говорит, не очень», – Бурушко переступил с ноги на ногу, тоже шумно нюхая воздух.

– Может, торфяники занялись? – Казимирович подобрался в седле, а по его лицу ясно читалось, что побратим сам своим словам не верит.

Лес тут сырой, вряд ли займется. А торфяники загореться могли бы, но есть ли они вообще в этом чужом мире… кто его знает?

– Что случилось? – Мадина переводила взгляд с одного богатыря на другого, ничего толком не понимая.

– Неладно, похоже, в округе, – великоградцу очень хотелось надеяться, что тревогу кони подняли напрасно, но нехорошее предчувствие шевелилось в сердце у воеводы всё сильнее. – Не отставай, Мадина Милонеговна. Терёшка, никакой погани поблизости не чуешь?

– Нет, – отозвался парень, напряженно вглядываясь в пестрые заросли кустарника вдоль дороги. – И камень не светится.

На всякий случай богатыри быстро натянули тетивы на луки и проверили крепления мечей. Отряд тронул коней с места, переходя на рысь. Разговоры прекратили, ехали молча, готовые ко всему: впереди Добрыня, замыкающим Василий, посередке Мадина, которую прикрывали великоградцы. По сторонам смотрели с неослабным вниманием, но тракт по-прежнему был пуст, только ветер ветками придорожных деревьев шелестел.

Гнедко не ошибся. Скоро дым учуяли и кони побратимов, а потом и всадники. И не только учуяли, но и увидели, когда тракт вскарабкался на округлый пологий холм и деревья словно отпрыгнули от обочин.

В низине, куда плавно сползала с нагорья желтая змея дороги, голубело большое озеро. Дальний его край даже отсюда, сверху, был еле различим, ближний берег – кое-где заболочен, а кое-где покрыт редким мелколесьем и россыпями цветастых валунов. За трактом лежали черные и золотые заплатки полей, за полями опять поднимались неровной грядой-дугой лесистые холмы, а у берега озера, верстах в пяти впереди, стоял город. Обнесенный белокаменными стенами и опоясанный полукольцом предместий да разбросанных здесь и там среди пашен деревушек.

Это мог быть только Кремнев.

А над его посадом висел дым пожара. Слоистые клубы, вспухшие тяжелым облаком над столицей Синекряжья, медленно сносило ветром в противоположную от тракта сторону, потому и увидели дым богатыри лишь сейчас. Затянуло грязно-серое марево и городские стены с башнями, едва сквозь него различимые.

– Ах ты ж худова мать… – вырвалось приглушенно у Василия.

Что-то неразборчиво пробормотал сквозь зубы и Терёшка, а Мадина, замерев в седле, так и вцепилась в поводья.

Добрыня привстал в стременах, пристально всматриваясь из-под ладони в сторону Кремнева. Толком разглядеть, какая дрянь творится под стенами, отсюда, с холма, не получалось – уж слишком далеко. Но очень походило на то, что горел городской посад, причем не в двух и даже не в трех местах.

* * *

Ветер сек лица, раздувал плащи всадников, стальные подковы гулко и слитно грохотали по твердой утоптанной дороге. Мелькали мимо размытыми синими и багряными полосами деревья, а следом вихрем клубилась-стелилась пыль. Лошадей послали в намет, тем паче что тракт впереди по-прежнему пустовал. Сзади – тоже. Ни встречного, ни попутчика, ни конного, ни пешего.

Некого было остановить по пути и расспросить, что стряслось. Не доносилось со стороны Кремнева и многоголосого колокольного набата, как при большом пожаре всегда бывает. Скверные предчувствия, дравшие упыриными когтями Добрыне душу, крепли с каждой минутой.

Когда за очередным выгоном показались каменные изгороди и плоские, чуть покатые крыши прилепившейся почти к самому тракту деревни, воевода натянул повод. Слегка ослабил его и сжал бока Бурушки коленями, поворачивая послушно перешедшего на рысь жеребца к темнеющим недалеко от дороги домам. За Добрыней и Терёшкой свернули с тракта и Василий с Мадиной.

Деревня оказалась большой, утонувшей в лиловых садах. Невысокие ограды с кованными из железных прутьев калитками, хлева, амбары и приземистые, длинные жилые постройки были сложены из серого булыжника и черного плитняка. Кое-какие дома были даже возведены в два жилья [19]: над нижним, каменным, надставлено второе, саманное, с выбеленными известью стенами и открытой галерейкой-гульбищем. Так строят на юге Бакана и в Кавкасийских горах, где леса тоже мало, а нижнее жилье нередко служит хозяевам сразу и стойлом для скота, и сараем.

Повсюду было тихо. Странно тихо. Очажные дымки над глинобитными кровлями нигде не поднимались, и путники поняли, что деревня пуста.

Следы поспешного бегства виднелись повсюду. Распахнутые настежь калитки, дворы, где хлопали на ветру забытые на веревках рубахи, рассыпавшиеся узлы с каким-то пестрым тряпьем, втоптанные в лужу у круглого каменного колодца на маленькой деревенской площади, – от всего этого по спине бежали мурашки. Не лаяли за заборами собаки, не мычали коровы. Пустовали на подворьях и хлева, рядом с которыми под навесами был сложен сухой кизяк, шедший здесь на топливо, – скотину хозяева угнали.

– Что тут случилось-то? – пробормотал Василий, когда они, проехав деревню из конца в конец, ни на одну живую душу нигде так и не наткнулись. Если не считать стайки куриц, бродивших в одном из дворов, и рыжего кота, стрелой взвившегося при виде чужаков на забор. – Ни дать ни взять, набег вражеский…

Богатырям не раз приходилось видеть такое на востоке: и на границе с Мертвыми пустошами, и у Сорочинских гор, в селах и порубежных городках, спешно покинутых жителями во время налетов змеевичей. Это если успевает кто оттуда ноги унести. Да только после того, как в брошенном селе похозяйничают змеевичи или наемники-волколаки, в нем, выпотрошенном и разоренном подчистую, повсюду кидаются в глаза следы грабежа. А здесь всё, что не успел народ увезти и унести с собой, осталось нетронутым.

– Тут уже почти лет двести никто ни с кем не воюет, – растерянная Мадина повернулась в седле к Казимировичу. – Случались, Пров говорил, усобицы меж удельными князьями, пока Синекряжье единым не стало, да это когда было… Может, не дай Белобог, моровое поветрие? От него люди и бежали?

Голос у нее дрогнул.

– Скоро узнаем, – у Добрыни и у самого мелькнула мысль: уж не зачумленные ли дома в предместьях жгут? – Что бы здесь ни приключилось, стряслось оно после того, как Николай из Кремнева уехал. Коли он так гордится, что народ его заступником да надежей своей почитает, то столицу в беде не бросит.

– Это уж точно, – подтвердила Мадина. – Трусом прослыть для него – что нож острый.

Выбравшись из опустевшей деревни, больше нигде по дороге не задерживались. Оставшиеся версты проскакали единым духом, как на крыльях пролетели. И чем ближе подъезжали к Кремневу, тем плотнее становились клубы дыма над посадом. Мглисто-серая пелена заволокла белые городские стены, а запах гари в воздухе ощущался уже отчетливо – горький и едкий, от которого першило в горле.

У въезда в предместье никто их не остановил, хотя воевода ждал, что тракт будет перегорожен заставой, заворачивающей приезжих прочь от столицы. Не увидел Добрыня и того, чего больше всего боялся, – черных тряпок, развевающихся вдоль дороги на шестах и предупреждающих о бушующей в городе заразе. Но когда вдоль обочин потянулись булыжные заборы, из-за которых выглядывали крыши первых домов посада, стало ясно, что и здесь тоже пусто. Кованые узорчатые железные калитки и ворота там и сям – нараспашку, и снова – давящая, мертвая тишина.

Столица Синекряжья, насколько разглядели богатыри еще с холма, по величине мало чем уступала Бряхимову, и ее предместья, лепившиеся к городским стенам, были застроены густо. На окраине, как водится, теснились друг к другу лачужки победнее и попроще, окруженные огородными грядками да курятниками. Дальше шли дома из смахивающего на ракушечник желтовато-белого тесаного камня и из все того же черно-бурого плитняка, скрепленного известковым раствором. Узкие, стреловидные слюдяные окна, выходившие на улицу, были забраны медными и бронзовыми переплетами. За каменными оградами голубели и алели верхушки деревьев, ветер тоскливо скрипел приотворенными створками ворот. Глинобитных крыш в этой части предместья встречалось мало. Кровли, видневшиеся из-за оград, почти везде были или черепичными, или обитыми листами красной меди. Где новенькими, ярко блестящими, а где потемневшими, в зеленых разводах патины.

Пров с Николаем Мадину не обманули: в Синекряжье такое и вправду встречалось сплошь да рядом и роскошью не считалось. Зато – ни единой бревенчатой избы, крытой тесом или дранкой. И хоть забралась эта мысль в голову Добрыне ну совсем не ко времени, воевода, дивясь про себя на непривычный чужой уклад, решил, что завидовать местным ни к чему. Пускай в этом уголке Иномирья и железо гроши стоит, и каменные хоромы подвести под медную крышу может любой справный мастеровой, и девчонки деревенские, в домотканину одетые, щеголяют золотыми височными кольцами да перстеньками с яхонтами, Русь Белобог всё равно одарил куда щедрее. Редких руд, железа, самоцветов да хорошего камня, идущего на возведение городских стен и крепостей, в землях князя Владимира хватает, но Русь вдобавок еще и сплошь покрыта строевыми да корабельными лесами. Вековыми, дремучими, кондовыми. Переводу этому богатству нет и не будет, покуда Отец-Солнце Матушку-Землю греет.

Да ведь и Алыр – край лесной. Не стремись цари-близнецы так ревностно оберегать от подданных свою тайну, Пров мог бы завязать с Синекряжьем на диво прибыльную торговлю. Однако братцам, похоже, даже задуматься неохота о том, сколько бы она принесла обоим выгод. Один, беспечная и шалая голова, довел свое царство до ручки, отдав на растерзание советникам-казнокрадам да недобитым разбойникам с Вольного полуострова, другому в войну поиграть захотелось… а пока Николай в Бряхимове дурью мается, на Кремнев свалилась большая беда. Это уже яснее ясного, но что же здесь за худовщина творится?

Жители предместья тоже бежали из домов второпях, успев прихватить с собой из пожитков лишь самое ценное. У третьего по счету перекрестка отряд наткнулся на перевернутую двухколесную арбу с плетеным из лозы кузовом. У нее треснула и переломилась ось, лошадь выпрягли из оглобель, а подбирать ничего из раскатившейся утвари не стали – не до того было, пропадай нажитое добро пропадом… Среди свалившихся с телеги побитых глиняных горшков блестели два уцелевших пузатых, серебряных с позолотой кувшина. Голова кругом пойдет, как прикинешь, сколько бы они стоили в Великограде… А дерево, из которого были вытесаны оглобли, ось и обитые железными обручами колеса арбы, и впрямь выглядело диковинно. Темное, почти черное, в каких-то ржаво-зелено-серых пятнах, похожих на проступающую изнутри досок соль, оно очень напоминало мореное.

Свежих конских яблок и коровьих лепешек нигде на дороге не попадалось – одни подсохшие. Значит, неведомое лихо обрушилось на округу накануне вечером или в начале ночи. Причем гнавшие с собой скотину и нагруженные пожитками посадские, ища от этой беды спасения, кинулись не прочь от города, а внутрь, за его стены. Сельчане из брошенной деревни, видать, тоже укрылись в Кремневе? От какого же страха-ужаса люди надеялись отсидеться?

Вспыхни в округе черный мор, кто бы вот так, настежь, открыл ворота перед беженцами, любой из которых мог принести заразу, не щадящую ни старого, ни малого?..

Стиснутый с двух сторон тесными рядами домов тракт вел, взбираясь на подъем, прямиком к городским воротам, но почти все столбы расползавшегося над посадом дыма тянулись в небо левее.

– Поглядеть надо, что там, – кивнул в сторону пожара Добрыня. На разведку воевода сперва собирался в одиночку, но потом решил, что лучше не разделяться. – И давай-ка шлемы наденем, Вася… Терёшка, по сторонам как следует поглядывай – нам твой дар видеть сквозь мороки сейчас крепко может пригодиться. Мадина Милонеговна, держись ближе.

Пробираться к пожарищу кривыми, запутанными улочками пришлось долго – без проводника как срезать дорогу не разберешься. Теперь дым ветром гнало навстречу, и он тяжело стелился над крышами, удушливый запах гари всё сильнее забивал и царапал горло. Эта часть посада тоже обезлюдела подчистую.

– В Кавкасийских горах сказка есть, – полушепотом вымолвила Мадина, поравняв Гнедка с Бурушкой. – Про селение, где весь народ в одночасье пожрала живьем старуха-великанша: один клык в небеса упирается, а другой в землю вонзается… Здесь – как в той сказке…

Дальше открылся переулок, застроенный то ли амбарами, то ли купеческими лабазами на высоких каменных подклетах и с плоскими кровлями. Из-за них и поднималось распухшее черное облако – горело уже совсем близко. И тогда-то под седоками опять забеспокоились лошади. Гнедко весь встрепенулся, закусив железо удил, а Бурушко прижал уши. Врагов впереди нет, но любимец учуял что-то очень скверное, понял Добрыня еще до того, как услышал:

«Пахнет смертью. Сильно. И еще – гадким, вонючим».

– Вася, прикрой государыню, – немедля бросил воевода.

Казимирович в ответ лишь коротко кивнул: Серко чуял то же, что и Бурушко.

Зрелище, которое увидел отряд, выехав из переулка, заставило всадников сразу же натянуть поводья. Широкая улица перед ними лежала в развалинах. Черные от копоти остовы домов с провалившимися крышами и зияющими дырами окон тянулись впереди по обеим ее сторонам. В грудах битого камня и черепицы кое-где дотлевали обломки обугленных кровельных балок. Ну да, ведь не поставишь же ни каменный, ни глинобитный дом без опорных столбов и без стропил – как бы дорого ни стоило здесь дерево, пропитанное составом, о котором рассказывала Мадина…

Дым полз над улицей клубами и неспешно карабкался к небу. Среди пепла и углей поблескивало искореженное огнем железо, из золы торчали почерневшие, закопченные, точно оплавленные пни – всё, что осталось от деревьев, шелестевших еще совсем недавно во дворах.

Добрыня с первого же взгляда понял, что превратил улицу в развалины не только огонь. На подворьях просто не нашлось бы столько поживы для пламени. Здешние дома – это тебе не бревенчатые избы, по тесовым кровлям которых красный петух прыгает стремительно, с легкостью обращая застроенную впритирку округу в пепелище.

Ограда первого же разрушенного дома, к которому подъехал отряд, выглядела так, словно ее разнесло тараном. Сам дом тоже наполовину превратился в груду каменного крошева – ни дать ни взять на него с маху обрушился удар великаньей булавы.

– Ох твою ж… – ругнулся Василий, оглаживая Серка, храпящего и выкатывающего глаз в сторону развалин. – Знатно же тут какая-то тварь порезвилась…

От двух соседних подворий, на другой стороне улицы, и вовсе не осталось почти ничего. Полосы черно-смолистой копоти и пепла покрывали и булыжную вымостку перед домами. А чем отдает разлитая в воздухе чадная вонь, Бурушко, с его острым чутьем, распознал куда быстрее, чем хозяин.

«Похоже на горючку змейскую, – жеребец с отвращением дернул мордой. – Хоть и смердит не совсем так».

Добрыня послал скалящегося и шумно втягивающего ноздрями воздух дивоконя вперед, вплотную к остаткам ограды. Тронул ладонью закопченный камень. На кожаной перчатке остался жирный след. Рассмотрев черную дрянь поближе, воевода согласился с верным другом: это не простая сажа, а еще понял, почему дома вдоль улицы так споро занялись и отчего дым над развалинами такой густой.

В орде у степных змеевичей в ходу хитрая горючая смесь, дающая схожую копоть, – делают ее из земляного масла и серы, сдобренных какой-то колдовской пакостью. Какова эта липкая, резко-вонючая жижа в деле, Никитич знал не понаслышке. Водой ее, полыхающую жарко и чадно, не затушишь. Облитый ею бревенчатый крепостной тын от зажигательных стрел занимается вмиг, только охраняющие дерево от огня руны и помогают. И не дай Белобог попадет эта мерзость на стальной доспех или на живую плоть…

К острому запаху гари, висевшему над пожарищем, примешивался другой душный смрад, который богатыри не перепутали бы ни с чем. Мадина торопливо отвернулась, зажав себе рот ладонью, когда они проехали мимо первого распростертого на мостовой обугленного человеческого тела. Мужского или женского, уже не понять. Чем дальше по улице, тем больше попадалось трупов людей, лошадей и коров, превратившихся почти в головешки. Местами – заваленных каменными обломками, а кое-где… очень похоже на то, что растерзанных и растоптанных. Люди, пешие, на телегах и гнавшие перед собой обезумевший от ужаса скот, спасались, не помня себя, от громившего посад… чего-то. Огромного и наделенного невиданной силищей, раз это «что-то», то ли преследуя убегающих, то ли просто со злости, разметало вот так, походя, дома по камешку.

Было ясней ясного, что замешкавшихся и отставших людей накрыл вал катившегося по пятам пламени, сжигая заживо. И появившаяся сразу же догадка о том, кто здесь бесчинствовал, окончательно переросла у Никитича в уверенность.

У Бурушки – тоже.

«Как тогда! – ворвались Добрыне в голову полные ненависти и яростного омерзения мысли коня. Жеребец заплясал на месте и стукнул копытом по мостовой. – Только оно – очень большое! Больше, чем те, оба…»

В том, какого рода-племени эта огнедышащая тварь, Бурушко, как и его друг-хозяин, уже не сомневался.

«Смотри!..»

На что смотреть, воевода и так углядел, без подсказки. Он этого ожидал. Выехав на середину улицы, спешился с замершего коня, опустился на колено и склонился над следом громадной, трехпалой когтистой лапы, что отчетливо отпечатался на груде слабо дымящегося щебня и пепла.

– Добрыня Никитич… Что тут было? – подал голос Терёшка.

Великоградец не ответил.

Пусть и не совсем такое, но похожее Добрыня Никитич в своей жизни видел дважды, о чем ему Бурушко и напомнил. Хотя напоминать было ни к чему – оно само перед глазами встало.

Огонь… дым… красные отблески на сверкающей чешуе… Огромные неподвижные глаза с вытянутыми зрачками, полыхающие злым пламенем… Оскал длинных клыков… Волны жара, бьющие в лицо…

Понятно, что лютовавшая здесь тварь – родня змеев, может, даже вылезла прямиком из Ужемирья. Но вот какая именно гадина напала на столицу Синекряжья?.. Размеров она была исполинских. Одни когтищи чего стоили! Каждый аршина с два. Выходило, прикинул русич, оценив величину следов и расстояние между ними, что тварь длиной около двадцати пяти саженей, а то и побольше. Оторопь берет. Вот почему она в щебенку дома разносила – не только из-за того, что исходила лютой злобищей; человеческие постройки ей попросту мешали, не развернуться было… А что это за следы на пепле дальше? Целая борозда… и пропахал ее хвост толщиной никак не меньше чем с вековое дерево, волочившийся по мостовой за чудовищем, явно бескрылым. Отпечатки страшенных когтистых лапищ – тоже немного иные, чем у змеев. Расстояние между лапами, то, как выворачиваются стопы при ходьбе и как извивался за тварью из стороны в сторону по пеплу хвост, – всё говорило о том, что она должна быть больше похожа на ящерицу.

Как там Мадина говорила? Раньше, мол, в Синекряжье Червоточины частенько открывались, а пару лет назад перестали, будто отрезало?

Ругательство у Добрыни с языка слетело приглушенное, но забористое. Распрямившись, он повернулся к подъехавшим товарищам.

– Ящер это огнедышащий. Из Червоточины, – отрывисто произнес воевода и процедил сквозь зубы: – Придется повозиться.

* * *

Распахнулась Червоточина прямо в окрестностях Кремнева. Будь иначе, в столице к сражению с выползшим из Иномирья чудищем подготовились бы и навязали ему бой еще на подступах к посаду. А может, зло подумал Добрыня, драгоценное время упустили потому, что некому было отдать воеводам да воинам толковые приказы. Царя-то на месте не случилось…

Дорога, опять вильнув, вывела Добрыню и его спутников к торговой площади, тоже затянутой дымом дотлевающего пожара. Неведомо, что успел ящер натворить в округе, но через предместье, не защищенное даже земляными валами, он пер к городским стенам напролом. Круша дома и поливая улицу за улицей пламенем. Ни одного целого дома тут больше не было. Рухнула и возвышавшаяся над площадью, на углу, башня колокольни, на ее месте громоздился высокий завал из битого камня, потемневшего от гари и засыпанного пеплом, – его пришлось объезжать, осторожно пробираясь среди обломков. Тесаные камни, которые недавно были звонницей, разметало, точно пригоршню игральных костей. Колокол наполовину превратился в бесформенную блестящую лужу расплавленной бронзы, растекшуюся по мостовой и на ней застывшую.

Дышать здесь было еще труднее. Дым, плывущий над руинами, ел глаза и горло. На зубах хрустела зола, и ее хлопья, кружась в воздухе, оседали серым снегом на лица, плащи и конские гривы.

К площади сходилось сразу несколько улиц. Самую широкую успели все же перегородить опрокинутыми набок возами, гружеными булыжником, саманным кирпичом, железными брусьями и черепицей. Защитники предместья, засевшие за наспех сооруженным валом, встретили чудовище градом стальных болтов, выпущенных из самострелов. Мостовая была прямо-таки засеяна коваными стрелами, тускло поблескивающими в пепле под копытами дивоконей. А среди полегших здесь были не только городские стражники – судя по хорошим доспехам, дорогому оружию да обгорелым белым плащам с гербом Николая, еще и царевы дружинники.

Разглядывая место побоища, Добрыня понял, что прочие ратники попробовали в это время напасть на гада из боковых проулков. Думали зажать в клещи, пользуясь тем, что в проулки такая туша толком не протиснется, и завязать с тварью ближний бой. Бились храбро, себя не щадя, да только враг, с которым они схлестнулись, оказался слишком силен.

Остановить чудовище храбрецы не смогли. Всё, что сумели – задержать его в этой части предместья и отвлечь огненную беду на себя, чтобы дать возможность посадским укрыться в городе.

Тела пеших и всадников лежали на мостовой друг на друге, вповалку. Десятками. Обуглившиеся до костей, расплющенные, разорванные, в оплавленных, закопченных кольчугах и шлемах. Расправившись с державшими здесь оборону воинами и превратив дома вокруг площади в закопченные обломки, обозленный ящер разметал оставшийся без защиты завал и пополз дальше.

То, что этот бой – почти безнадежный, воины-защитники явно понимали с самого начала, но держались до последнего. Жизней горожан они, ушедшие в Белояр, выкупили у Той-Стороны своей гибелью немало.

– Да как же это… – еле слышно, потрясенно и горько вырвалось у Терёшки.

Да вот так, парень. Это лишь в сказках витязям, насмерть бьющимся с лютым ворогом, всегда приходит в последний миг подмога, откуда не ждали. На деле бывает и по-иному… и куда чаще, чем хочется.

Площадь русичи пересекли молча, осторожно объезжая мертвецов. Ожесточеннее всего бой кипел у перевернутых возов, откуда по ящеру садили из самострелов. Уже давно остывших тел здесь лежало больше всего. Кровь на камнях мостовой успела заветриться и почернеть – там, где не выкипела.

Дальше, за завалом, дорогу перегораживали два рухнувших дома. Один как мечом напополам рассекло, от второго только и осталось что задняя стена и кусок плитняковой ограды. Ящер переполз через руины прямо поверху и хорошенько по ним потоптался, оставив вмятины от огромных лап да уже знакомую борозду от исполинского хвоста.

На мостовой, усыпанной жирным зернистым пеплом и спекшимися комками чего-то похожего на бурый ноздреватый шлак, тоже лежали обгорелые трупы в кольчугах. Уцелевшие дружинники отступали вверх по улице, и чудище, ворочаясь в развалинах, дохнуло им вдогонку огнем.

Чем дальше пробирались воевода с товарищами, тем гуще становилась дымная завеса. Будто снова поблекло здешнее солнце-луна и настали ночные сумерки – серые, как пепел, хрустевший под конскими подковами. Впереди, у ворот столицы, тоже что-то горело. Туда и направились, держа путь на дым, но дорога оказалась непростой. Поначалу ехали верхом, только вот скоро это стало невозможно: слишком часто перегораживали мостовую каменные завалы. Пришлось спешиться и дальше вести жеребцов под уздцы.

Устать-то лошади не слишком устали, все-таки уже долго шли шагом, а теперь еще и в поводу, но бока у Серка с Гнедком взмокли и покрылись пеной. Оба дивоконя волновались, чуя, что скоро предстоит схлестнуться с незнакомым и страшным врагом. Для Бурушки встречи с чудищами змеиного племени были не в новинку, и он то и дело товарищей гривастых ободрял, вскидывая на ходу голову и тихо, успокаивающе всхрапывая.

Зато богатырям на плечи усталость наваливалась всё тяжелее. Добрыня-то держался, а вот мокрый от испарины Вася пусть и храбрился, но на глазах скисал. Мадина и вовсе будто закаменела, только по сторонам озиралась да губы время от времени кусала. Живые краски с ее осунувшегося лица точно выпило. Бледному, как непритомник, Терёшке тоже приходилось нелегко – думая, что товарищи не видят, он всё чаще прикладывался к баклаге с водой и потирал разнывшиеся виски и лоб.

Подбодрить бы их всех… да что тут скажешь, если сам противника не видел еще? Нет, нарваться по дороге на ящера воевода не боялся – такую громадину издалека и услышишь, и заметишь, да и кони знак подадут. Тяготило богатыря, что тварь ему незнакома и слабых мест чудища он не знает. В бой очертя голову рваться – удел юных да неопытных, а воевода не был ни тем, ни другим и, прикидывая, с кем предстоит иметь дело, всё сильнее тревожился.

В том, что боя не избежать, Никитич не сомневался. Выхода у них с Василием нет, надо помочь местным. Разумом-то богатырь понимал, что обязан, как посол и великокняжеский советник, радеть прежде всего о благе Руси, однако ни один посол не должен забывать, что он еще и живой человек, у которого, кроме холодного рассудка, есть и сердце, и совесть. Иначе сам однажды чешуей изнутри обрастешь и превратишься в чудище похлеще всякого ящера.

Людей в беде бросать нельзя. Если можешь помочь – значит, нужно сражаться.

Тем паче, что, не управившись с чудищем, Прова не вытащить.

Пелена дыма впереди становилась всё плотнее. Походило на то, что длинная извилистая улица, куда свернули русичи, вела к городским стенам. На ней, зажатой меж развалинами домов, ящер почти нигде не оставил камня на камне. Спасибо, хоть обгоревшие трупы на мостовой уже не попадались, значит, жители из этого околотка успели спастись.

Кони встревожились, когда отряд миновал третий по счету поворот. Все разом. Опять захрапели, прижав уши и грызя удила. Бурушко напряг лоснящуюся от пота шею и оскалил зубы: «Чую его… Берегись, оно рядом! Впереди!»

– Наготове будьте, – спокойно велел товарищам Добрыня. – Если что, живо в седла.

На углу открывшегося впереди узкого кривого проулка громоздился очередной курган из ломаного камня. Едва отряд его обогнул, все замерли – и люди, и кони.

Еще по дороге царица помянула, что перед главными воротами Кремнева, между стенами столицы и предместьем, лежит луг, который местные зовут Ярмарочным полем. В праздники, как рассказывал ей Пров, там разбивают шатры торговцы, а горожане и посадские устраивают гулянья. Так что выехал отряд из развалин как раз туда, куда надо… но не зря воевода подозревал, что дела у защитников – как сажа бела, и пробраться в город окажется не так просто.

Терёшка втянул с присвистом воздух сквозь зубы. Мадина не сдержалась, сдавленно охнула.

– Сюда! – приказал Добрыня, ухватив Бурушку под уздцы и заводя его под прикрытие наполовину обвалившейся каменной изгороди. Отсюда всё, что творилось на Ярмарочном поле, было видно, как на ладони.

«С таким ты еще не дрался, – отдались в голове у воеводы мысли коня, так и сыпавшие искрами ярости. – Будет трудно».

Добрыня, успокаивая, быстро огладил морду любимца, но про себя с ним мрачно согласился.

Свое имя – Кремнев – город носил не зря. Такой камешек-кремешок поди-ка расколи. Обведенные широким и глубоким сухим рвом внешние стены, поднимавшиеся на высоту почти в тридцать локтей, облицовывала кладка из тесаных белокаменных плит. Прясла [20] стен прикрывали круглые башни с медными шатровыми кровлями, а внутри, на крутом холме, возвышались сложенные из белого и багряного камня укрепления детинца, однако сейчас их было толком не разглядеть из-за дымной пелены. Над покрытым горелыми проплешинами полукольцом Ярмарочного поля и над пряслом стены, куда были врезаны ворота, дым и вовсе нависал тяжелой шапкой: плыл над заборолом, окутывал верхушки башен, защищающих въезд в столицу справа и слева. Добрыня узнал их мигом. Именно эти четырехъярусные башни были вырезаны на синекряжских монетах.

Задумку строивших укрепления мастеров воевода оценил по достоинству. С башен, выступающих за внешнюю линию стены, рвущегося к городским воротам неприятеля можно было плотно обстреливать, забрасывать камнями и поливать кипятком и горячей смолой сразу с двух сторон. И сверху, и с боков.

К воротам вел переброшенный через ров каменный арочный мост. Последнее, навесное его звено сейчас было поднято, а сами ворота, глубоко утопленные в стену, оказались, как и следовало ожидать, железными, тяжелыми и двустворчатыми. Видать, когда возводился Кремнев, княжеские усобицы в Синекряжье вспыхивали часто, раз позаботились город так укрепить.

Только вот враг, нацелившийся сейчас на столицу, уразумел, что ему незачем тупо, в лоб, переть по мосту к воротам и подставляться под обстрел… А может, чудище побоялось, что мост под ним возьмет да рухнет? Но то, что именно в этом месте, у ворот, удобнее всего подобраться к стенам, за которыми засели пытающиеся огрызаться людишки, до него как-то дошло, мозгов достало. Чуял ящер и другое – то, что стены Кремнева перед ним не устоят и рано или поздно превратятся в груду обломков. Слишком уж торопиться было незачем, и, видать, подуставшая тварь решила чуток отдохнуть перед тем, как вновь испробовать их на прочность.

Воевода и его спутники, скрытые развалинами, молча разглядывали то, что свернулось посреди луга огромным чешуйчатым серо-стальным полукольцом. Да уж… тут не просто попотеешь, тут до смерти упаришься…

Незваный гость и вправду куда больше походил на ящерицу, чем на змея, а если подбирать сравнения поточнее – на бескрылого западноземельского дракона. Длиной он был, прикинул про себя воевода, саженей под тридцать, а зубастая башка, покачивающаяся на массивной толстой шее, в высоту доставала ровно до половины городской стены.

Чернобог его знает, может, этакая громадина и впрямь из Ужемирья, однако она точно не змеевич, не чудо-юдо, и на выверну не похожа. Аспиды – тоже тварюги здоровенные, быка с пастбища в лапах запросто утащат, но они не серые, а черные, с пестрым узором на спине и с раздвоенным, шипастым ядовитым хвостом, а главное – крылатые, и перепончатые крылья у них огромные, что твои паруса. Говорят, в дальних землях Белосветья обитают бескрылые огнедышащие звероящеры – не из той ли породы гадина? Но Добрыня о них только слыхал, самому видать не доводилось.

Это же чудовище сложением напоминало песчаного варана из пустынь за Хвалунским морем, хотя мощные мускулистые трехпалые задние лапы были у него все же подлиннее, а тяжелые шея и загривок смахивали на бычьи. Чувствовалось, что ящер при всей кажущейся неповоротливости и объемистом раздутом брюхе не только силой не обделен, но и стремительностью не обижен.

Под шкурой и тускло сверкающей чешуей, холодно отливающей цветом дымчатого булата, грозно ворочались мышцы – тоже словно выкованные из стали. Густо усаженный кривыми шипами толстый хвост хлестал по земле, подергивался и извивался. Завершался он обоюдоострым копьевидным выростом-наконечником длиной с туловище взрослого мужчины. Один небрежный удар – и человека раскроит пополам, даже если на нем железный доспех.

Частые гребни из коротких шипов тянулись в два ряда и по горбатому хребту. Под горлом, весь в морщинистых складках, висел огромный зоб: он был внахлест покрыт сверкающими пластинами чешуи, как и грудь ящера, и брюхо, и загривок. Основание шеи окружали зазубренные костяные выросты, а громадную голову и тупоносую морду усеивали шишковатые наплывы. Не череп, а готовый таран.

И поди разбери, где у гада уязвимые места и куда и как его бить. Копьем уж точно не взять…

– Вылупится же на свет… такое… – прошептал Терёшка, и его ладонь дернулась к рукояти отцовского ножа на поясе – не нагрелась ли?

Рукоять оставалась холодной, да и камень в ее обоймице полыхнуть васильковым светом не спешил. Нечистью чудовище не являлось, было оно по всем признакам просто немыслимо огромной и жуткой хищной зверюгой, пускай и огнедышащей, только вот защитникам Кремнева от этого легче не становилось.

Прясла стен по обе стороны ворот почернели от копоти, а белокаменную кладку покрывали следы ударов и расходящиеся вокруг трещины, словно по ней прицельно били из пороков [21]. Досталось и заборолу, и мосту, а сильнее всего – башням, защищающим ворота. Особенно – левой. Ее крыша обрушилась, половина зубцов с наружной стороны превратилась в обломки, и разбитый верхний ярус еще дымился. Добрыня аж прищурился с недоумением. Повредить так кровлю башни мог огонь, хлеставший из пасти ящера, – широкая струя чадного пламени, превращающего в жидкий расплав колокольную бронзу, туда запросто достанет. Но в стены-то гад башкой, что ли, с маху долбил? Или хвостом по ним шарахал – так же, как разносил дома в предместье?

И ведь, по всему видно, воротами чудище еще как следует не занялось. Примеривалось. А вот когда возьмется за дело по-настоящему, людям на стенах и за стенами придется туго.

Враг Кремнев осадил страшный, однако местные, готовя свою столицу к обороне, сделали всё, что могли. Несмотря на то, что делать это явно пришлось впопыхах. Воинов с самострелами, мелькавших на стенах, десятники да сотники, насколько сумел рассмотреть издали Добрыня, расставили толково. Человеческие фигурки в шлемах и кольчугах хлопотали и у трех установленных на забороле тяжелых крепостных стрелометов, и на пряслах, и на площадке боевого хода над воротами.

Кованая железная стрела длиной в четыре локтя, пущенная из такой штуковины, уложит на месте великана, коли удачно попасть. Против змееподобных тварей это тоже оружие серьезное, беда лишь в том, что даже из стреломета пробьешь чешую не всякого гада и не во всяком месте… Ну а от обычных стрел и бронебойных болтов тут пользы и вовсе мало, если, опять же, не угодишь твари в глаз или другое уязвимое место, да притом не единожды.

– Камнеметы бы на стену… – зло уронил Василий. – Да приласкать урода хорошенько…

– Не поможет, – покачал головой Добрыня, не сводя глаз с ящера. – Чтоб такую башку проломить, на нее целую скалу свалить нужно.

Чудовище тем временем зевнуло. Ровно напоказ осажденным. Сверкнули в широченной пасти два ряда изогнутых кинжалоподобных клыков… да нет, это никакие не кинжалы, это ни дать ни взять ятаганы восточные. Неуловимо быстрым для такой туши движением ящер приподнялся с брюха на лапы и для начала хлестнул хвостом по земле. Так, что пыль и зола облаком поднялись. Передвигался на коротких сильных лапах он на диво проворно, извиваясь всем телом и поводя на ходу из стороны в сторону рогатой головой, но потек-заструился отчего-то не к воротам.

– Это он чего делает?.. – растерялся Терёшка.

Гад, подползший к руинам на краю поля, и впрямь занялся чем-то совсем странным. Из укрытия было хорошо видно, как он роется в грудах каменных обломков, словно что-то там настойчиво пытается найти – только щебенка и крупные комья земли во все стороны летят. Оказалось, и точно искал. Ящер трудолюбиво выворотил из-под развалин парочку серых валунов, из которых был сложен подстенок [22] обрушенного им дома. Каждый – не меньше аршинов трех в обхват. Откатил добычу в сторону, вытянул шею, снова разинул зубастую безъязыкую пасть и принялся неспешно заглатывать тот валун, что покрупнее. Когда камень пропихнулся чудищу в глотку, оно так же деловито взялось за второй.

– Жрет он их, никак? – изумился Казимирович.

В Поморских землях Добрыня слыхал от добытчиков морского зверя, что моржи, киты-белухи и тюлени глотают обкатанные волнами камни-голыши, чтобы груз этот помогал им быть устойчивее в воде да ловчее нырять. А в желудках добытых глухарей и тетеревов воевода, как и всякий охотник, не раз находил мелкие камешки, которые те проглатывают, чтобы лучше перетирались березовые почки, побеги брусники и хвоя. Богатырю хотелось думать, что ящеру валуны нужны для чего-то похожего – мало ли как устроены эти иномирные твари, может, они без каменюк попросту чахнут да помирают, но от еще одной догадки, мелькнувшей у Добрыни, когда он снова бросил взгляд на городские стены, на душе стало скверно. Если она верна, дела защитников Кремнева плохи.

Проглотив оба камня, ящер малость подумал и сожрал третий. Развернулся и вот теперь уже споро пополз в сторону рва и ворот.

Рой болтов, вылетевший из бойниц, его не остановил: от горбатой спины, шеи и головы чудовища они отскакивали как горох. Такую гадину разве что под горным камнепадом похоронишь, если заманишь ее куда-нибудь в ущелье. А всё, что могут сейчас защитники на стенах, – попытаться выбить вражине глаза… но попробуй прицелиться, когда чудище без конца головой дергает…

Попытаться защитники Кремнева всё же решили, уже, видно, не в первый раз. На правом прясле стены, к которому тварь повернулась боком, засновали ратники. Стрелометные машины на забороле были изготовлены к бою загодя, оставалось их навести, развернув на станках. Темная молния сорвалась с желоба стреломета, вылетела из проема между белокаменными зубцами, а вдогонку ей просвистела, рассекая воздух, вторая – это вступили в бой дружинники, оборонявшие стену над воротами.

– Чтоб тебя… – снова стиснул кулаки Терёшка.

Обе стрелы метили ящеру в голову – и обе прошли мимо. Не потому, что стрелки их наводили косорукие. Чудовище вовремя и очень ловко завертело башкой, и первая стрела скользнула по броне чешуи на его плече, даже не поцарапав шкуру. Вторая разминулась с целью на пару аршинов, едва не задев лоб твари.

Над лугом, точно громовой раскат, прокатился глухой и низкий взрык. Гад как-то весь подобрался, напружинился и распахнул пасть. Во всю ширь.

Из ноздрей повалил сизый дым, а из пасти с рокочущим воем ударил темно-багровый поток огня и вырвались грязно-серые тяжелые клубы. Их Добрыня сначала тоже счел дымом, но тут же, увидев, как наливаются они изнутри алым свечением, понял, что это раскаленный пепел. Смешанный со шлаковой крошкой.

Про тварей, такое умеющих, воевода прежде и слыхом не слыхивал. Теперь стало ясно, откуда на пожарищах столько пепла взялось и почему он целыми грудами-сугробами и длинными полосами покрывает даже мостовую, где гореть нечему.

Метил ящер своим плевком по защитникам левого прясла стены, хлопотавшим у третьего стреломета, и с выстрелом они поторопились. Еще одна железная стрела, выпущенная по чудищу, ушла сквозь огненное облако совсем уж в сторону, ткнувшись в траву за краем рва. Волна пламени и густого, удушливого и жгучего пепла уже рушилась на забороло, когда над воротами появилась человеческая фигурка. В полный рост. Без шлема, без брони, в долгополых светлых одеждах. Безумца заволакивали рваные клочья дыма, но было хорошо видно, как взметнулись на горячем ветру черные волосы и длинные откидные рукава и в руках серебряно блеснул посох, навершие которого, всё ярче разгораясь, пылало бело-голубой звездой. Надо думать, был это тот самый Остромир, Николаев придворный чародей.

Из навершия посоха хлынули, расходясь в стороны, сияющие лучи. Держа чародейское оружие обеими руками, черноволосый волшебник, казавшийся с другого конца луга совсем крохотным, выставил его перед собой. Воздух заискрился, кладку стены окутала дрожащая сетка, сотканная из лазорево-белых сполохов, и сгустки багрового пламени и пепла словно ударились с маху о невидимый щит. Пламя разом опало и угасло, серо-алое облако зависло-замерло в воздухе и начало осыпаться в ров. Точно грязный снег повалил.

– Силен… – восхищенно слетело с губ Василия.

Бело-голубой узкий луч, вырвавшийся следом из посоха, целил чудищу в шею. Выглядело это так, будто алмазно сверкающий гибкий хлыст выметнулся из-за щита и попытался обвиться вокруг горла твари. Обвился. И… ничего не произошло. Сплетенная из боевых чар удавка соскользнула со стальной чешуи и рассыпалась искрами, едва ящер резко дернул головой.

Чародей, может, и был силен, но близко с огнедышащими гадами раньше не сталкивался. Вот и не знает, что таких тварюг волшбой почти невозможно одолеть, да еще один на один. Последние сомнения в этом у Добрыни рассеялись, когда чародей пошатнулся, словно его тяжело ударило в грудь. Смельчаку бы не пытаться поразить ящера, бесполезно это, а заняться бы защитой стен. Иначе Остромир лишь измотает себя понапрасну до полного опустошения или до смерти. Хотя, не будь у города такого защитника, столько времени сдерживать тварь вряд ли бы удалось.

Рядом с волшебником на стене показались еще несколько бойцов, уже в доспехах. Один из них, в белом плаще поверх брони, рослый и плечистый, выше Остромира на две с лишним головы, первым кинулся к зашатавшемуся чародею и его подхватил. Явно богатырь. Кто-то из царских воевод? Или… неужто сам Николай – поспел все-таки обормот в Кремнев прежде Добрыни со спутниками? Отсюда не разобрать…

А вдруг это… Да нет, не может быть!

Добрыня мельком глянул на Мадину. Та тоже не отводила глаз от воина на стене, а побелевшие губы царицы что-то беззвучно шептали. Не иначе мелькнула у нее та же мысль, что и у воеводы. Или помощи у Белобога просит?

Что ж, на Белобога, знамо дело, надейся, но сам не плошай. Подмога защитникам Кремнева нужна – и немедля. Если сейчас не отвлечь ящера на себя, а того лучше, прикончить, ворота могут и не выдержать.

По большому счету уже все ясно. Тварь определенно не безмозглая, стремящаяся лишь тупо жрать и поливать без разбора огнем то, что на глаза попадается. Какие-никакие мозги в зубастой башке имеются, и справиться с гадом будет трудно. Но управу на всякого врага найти можно, коли просчитать всё как надо. Пока воеводе казалось самым разумным атаковать тварь с коня, вымотать, а затем ослепить стрелами. То, что не выходит сделать со стен, может получиться с земли, благо на открытом лугу простора много больше, чем было у ратников на площади, которым эта затея тоже не удалась. Зенки-то у чудища, похоже, самое уязвимое место, в них и надо метить. Главное, чтоб у дракона этого других подарочков для супротивников про запас не нашлось…

И вот тут-то над Ярмарочным полем снова раскатился густой рык. Тварь вздернула башку, и зоб, болтающийся под горлом, начал надуваться-распухать. Округлился, на глазах превращаясь из обвисшего складками мешка в тугой шар. Как у лягушки, собирающейся сыто квакнуть. Брюхо у гадины вспучилось, запульсировало, а горло дернулось – казалось, ящер, отдуваясь, готовится рыгнуть.

Огнедышащие горы Добрыне приходилось видеть, но совсем другое дело, когда извергает каменный расплав из себя живая злобная тварь… Из глотки ящера хлестанули уже не огонь с пеплом – струи жидкой багровой лавы. И вместе с лавой, рассыпающейся в воздухе пылающими брызгами, вытолкнулось еще что-то – круглое, охваченное пламенем.

Невозможная догадка оказалась верной. Чудище наглоталось валунов, чтобы раскалить их у себя в зобу, выкупав в слюне-лаве, – и шарахнуть по городской стене, как из осадной машины. Вот откуда взялись черные выбоины и следы ударов, покрывавшие кладку, и вот почему развалины, через которые ехал отряд, выглядели так странно. Словно в иные из домов то ли громовые стрелы били, то ли великан из пращи обломками скал запускал.

Выстрелившая из пасти вишнево-красная глыба с грохотом врезалась в угол многострадальной башни, прикрывающей въезд в город слева. И кладка, которой и без того успело достаться, не выдержала. Полетели каменные обломки, башню заволокла туча известковой пыли, смешавшись с дымом и еще не осевшим до конца пеплом, и остатки зубцов рухнули.

Обвалился и верх третьего яруса, из бойниц-скважней которого по ящеру били стрелки, да и на забороле от струй лавы и от посыпавшихся сверху градом каменных осколков убереглись не все.

Крики боли и бессильной ярости донеслись даже до Никитича и его спутников. Воевода увидел, как на площадке над воротами богатырь в белом плаще взметнул вверх щит, пытаясь прикрыть от каменного града сразу Остромира и еще какого-то дружинника, и как чародей, дернувшись из-под щита к парапету, вновь заслонил воинов на стене ярко засиявшим посохом. Да только пустить волшбу в ход толком не успел, а может, сил уже не хватило. Вторая раскаленная глыба, которой плюнуло чудовище, прорвала вспыхнувшую у нее на пути завесу из голубых искр и жахнула в упор по искалеченной верхушке башни.

Каменную облицовку рассекли трещины, побежали вниз, и, осев и накренившись, башня начала оползать в ров. По ушам опять саданул раскатистый грохот, и Добрыне на миг показалось, что из-под ног ушла земля. Следом городскую стену еще раз щедро окатил огонь, взметнув над ней жадные красные языки на высоту человеческого роста. И в кладку рядом с воротами лупанул третий валун.

Когда чуть рассеялась новая туча бурой пыли и серо-черного дыма, Мадина тихонько застонала, будто всхлипнула.

Ров у моста был засыпан битым камнем, а от наполовину рухнувшей башни, похожей теперь на раскрошенный, обломанный почти под корень клык, остались одни развалины. Слева же от ворот со стены снесло два зубца, и там зияла брешь.

* * *

Ящер добился своего. Уже неважно, что тварь выберет – продолжит обстреливать и поливать пламенем прясло, чтобы расширить пролом, заодно не давая защитникам его заделать, или сразу полезет через ров и примется разносить стену башкой-тараном. И так, и эдак городской дружине долго не выстоять. Сколько-то ратники продержатся, прежде чем чудище ворвется в город, но слишком многие полягут на стенах и под стенами… и останется на месте Кремнева дымящееся пепелище. Кто-то, конечно, укроется в детинце, но опять же – надолго ли?..

А людьми город сейчас набит под завязку, как бочка – солеными грибами. Хорошо, если кремневские воеводы, поняв, что внешний пояс укреплений столицу от такого врага не защитит, велели, пока чудище осаждает главные ворота, выводить народ с другой стороны. В любой большой город Славии можно попасть самое малое через два въезда – вряд ли здесь иначе, да и подземные ходы за стены тоже должны вести… А если всё же нет? И если не успеют люди уйти? Там ведь женщин полно, детей малых, стариков беспомощных…

Ящер пока близко соваться к воротам не спешил, решив дать себе очередной роздых. Горловой мешок обвис, брюхо мерно вздымалось и опадало – чудище ни дать ни взять запыхалось и пыталось отдышаться. И при этом измотанным не выглядело. Конец хвоста молотил-метался по обугленной траве, когтищи передних лап нетерпеливо скребли землю. На самострельные болты, вновь посыпавшиеся на него из бойниц, гад внимания не обращал – отвернул от заборола башку, и только.

Глядя на подавшееся назад от края рва страшилище, Добрыня опять не сумел отогнать от себя воспоминания, нахлынувшие незваными-непрошеными. Он словно наяву… ощутил, как сжимает обеими руками рукоять меча, занося отсвечивающий алым клинок для удара. Раскалена она, рукоять эта, до того, что толстая кожа боевых рукавиц начинает тлеть, дымиться и прогорать… но ладоням толком и не горячо даже, хотя боль от соприкосновения с почти прикипающим к рукам металлом должна быть дикой… В лицо тоже шарахает волной жара, от которого, нестерпимого и убийственного, должны сползать со лба и скул клочья кожи, выгорать глаза и трещать, вспыхивая, брови и волосы на голове… но не сукровица и не кровь запекаются на лице черной коркой – всего лишь пот, смешанный с золой и копотью… И воздух, превратившийся в жидкий огонь, упрямо не опаляет горло и легкие, хотя должен бы уже в хрипящей груди всё выжечь дотла изнутри… Богатырь шагает вперед… шатается, но меча из рук не выпускает…

И в трех парах огромных, нечеловеческих очей с вытянутыми змеиными зрачками, встречающих его взгляд, вдруг вспыхивает искрами не просто изумление, а оторопь и самый настоящий, никогда прежде не испытанный страх…

«Пощ-щ-щады… Милос-сс-сти…»

Воевода тряхнул головой, велев себе не думать о том, давнем. Посопротивлявшись, воспоминания отступили, и богатырь мысленно усмехнулся: бой с отступницей – это были цветики лазоревые. Ягодки спелые волчьи – вот они, но надо хоть костьми тут, на лугу, лечь, а гада остановить.

Десять лет назад Добрыня победил в схожей битве – обязан победить и сейчас. Ящера из Червоточины тупым не назовешь, соображает он неплохо, однако ума и хитрости у него всяко меньше, чем у хозяев Сорочинских гор. Какая-никакая, но все-таки удача.

– Что делать-то будем, Никитич? – Василий тоже не сводил глаз с замершего под стеной чудовища. – Силой-то эту гадину не возьмешь…

То-то и оно. Нет, вовсе не на свою богатырскую силу, наполовину повытянутую Иномирьем, надеялся Добрыня, прикидывая, как лучше провернуть задумку, стремительно, на ходу, складывающуюся в голове из пестрых кусочков в цельный узор. Надеялся он на кое-что иное.

Мадина молча ломала пальцы. Терёшка смотрел на воеводу так, точно ждал от него волшебства похлеще, чем от Остромира, но не ужас и не растерянность были в глазах мальчишки, а упрямая и отчаянная готовность действовать. Отдай богатырь приказ, и сын Охотника за ним в огонь шагнет.

– Драться буду, – просто и коротко бросил Добрыня. – Выйду против твари один. Ты, Вася, сейчас не боец, будешь парня с царицей охранять.

Выбить гадюке глаза стрелами, если получится, а там – как повезет. Булатный меч в ход пойдет, сухожилия на лапах подрубить попробуем… Эх, дурная, конечно, затея, но уж какая есть. Медлить-то нельзя!

– Да у него ведь шкура крепче железа! – не выдержала Мадина, подумавшая, не иначе, что посол князя Владимира рехнулся. – Как ты с ним справишься, Добрыня Никитич, будь ты хоть десять раз богатырь?..

«…крепче железа…» Железо!

Вот же оно! Встал-таки на место последний кусочек узора, которого так недоставало! Как раз туда встал, куда надо… А звонкий голосок Милены, Терёшкиной подружки, воевода услышал будто наяву.

«…Травка это не простая. Если из нее настой сделать и на железо капнуть – разъест в труху… Ее не только воры да разбойники, ее и чародеи на вес золота ценят. Есть ворожба одна, сильная да опасная: надо сухую разрыв-траву в порошок растереть и поджечь. Говорят, одна его щепотка может целую скалу в мелкий щебень разнести…»

* * *

Бурушко встревоженно повел на хозяина глазом, когда великоградец, ничего не объясняя товарищам, принялся быстро рыться в притороченных к седлу переметных сумах. Как всегда, нужное оказалось плотно упиханным на самое дно. Запасливый воевода за всеми заботами и передрягами о нем почти забыл – благо места в седельной сумке легкий похрустывающий сверток занимал совсем немного.

Что задумал Добрыня, Терёшка с Казимировичем сообразили, едва он коротко бросил: «разрыв-трава». Сын Охотника тут же кинулся помогать. Пока парень торопливо перетирал в ладонях сухие веточки, осторожно ссыпая зеленовато-серое, горько и резко пахнущее крошево обратно на холстинку, куда была завернута драгоценная Миленкина находка, Никитич вытащил из саадака лук и колчан. Отобрал три стрелы с широкими наконечниками-лопаточками и придирчиво проверил на луке тетиву.

Вернется он в Бряхимов живым – поблагодарит юную знахарку низким поклоном за то, что показала эту травку да растолковала, как ее правильно высушить. Хрупкие и ломкие стебли, усаженные серебристо-пушистыми листочками, легко растирались в пальцах. Из тугого снопика получилось всего-то полторы Добрыниных пригоршни невзрачной с виду сенной трухи.

– Ох, Никитич, а ежели не выйдет ничего? – пробормотал Василий, наблюдая, как побратим делит волшебный порошок на три равные части, увязывает каждую горсточку в тряпичный лоскут, свернув его вдоль, как обматывает древки стрел этими туго скрученными полотняными жгутами.

– Не выйдет – за меч возьмусь, – убедившись, что к древку последней стрелы тряпица с разрыв-травой прилажена у наконечника надежно, великоградец отправил стрелы обратно в колчан. – А ты, государыня, не смотри на меня такими глазами. Вы мне в этой драке ничем не поможете, только отвлекать будете и сгинете зазря.

– И всё равно ты голову смерти в пасть суешь, Добрыня Никитич, – не сдавалась алырка. – Разрыв-трава – разрыв-травой, я тоже слыхала, какие про нее сказки ходят… да только как тебе заживо сгореть-то не страшно?..

Ответить Добрыня не успел. Замешкался, пытаясь половчее подобрать слова, а сумрачное лицо Казимировича, повернувшегося к царице, уже осветила усмешка. Широкая и неожиданно почти веселая.

– Вот за это не переживай, Мадина Милонеговна. Никитич в Пучай-реке однажды искупался. Тех, кто после этого жив остался, огонь не берет. Ну, то есть не всякий огонь, знамо дело, а тот, который чудища змеиной породы выдыхают.

Обращался-то Василий к алырке, но Терёшка, ошеломленный не меньше Мадины, первым понял, на что намекнул побратим воеводы. Глаза у парня аж вспыхнули:

– Пучай-река?.. Это ж там, где…

– Там. У Сорочинских гор. Да, было дело, проверил на себе, на что та водица способна, – кивнул Добрыня. – Сразу, как на берег вылез…

– Ты-то, может, и заговоренный, – упиралась Мадина, – а конь твой?

– А конь мой – быстрый, – только и ответил Никитич.

За Бурушку воевода переживал, но в ловкости боевого товарища не сомневался. Быстро развьючил, оставив лишь чепрак и седло с подвешенным к нему саадаком.

«Я быстрый, я справлюсь, не волнуйся, – заверил жеребец, мягко ткнув Добрыню лбом в плечо. – Но за тебя боюсь. Это, мерзкое, не устало. Ты – устал. Сильно».

– И ты тоже устал, не обманывай, – русич ласково потрепал взмокшую лошадиную шею. – Но отдыхать потом будем, дружок. Сейчас надо показать, на что мы способны – да чести богатырской не уронить.

Терёшка с Мадиной слитно ахнули, когда следом Добрыня снял шлем, стальной ворот, наручи, отцепил от перевязи всё оружие, кроме меча, и потянулся к застежкам брони у горла. Оба догадывались, зачем это, но всё равно глядели на Никитича как на человека, который собирается налегке прогуляться в Чернояр.

– Опять забеспокоился что-то гад, – встревоженный голос Казимировича раздался, когда Добрыня, выпростав со звяком руки из рукавов брони, сдирал через голову кожаный подкольчужник. – И на стены вон народ как густо высыпал…

Затягивая на себе пояс с мечом поверх льняной нательной рубахи, Никитич поспешно шагнул к полуразрушенной каменной ограде, за которой укрылся отряд, и, пригибаясь, тоже из-за нее выглянул.

Что почуял ящер, насторожившийся, выпустивший из ноздрей две густые струи дыма и снова подползший ближе к краю рва, и отчего за зубцами изуродованного, черного от копоти заборола показалось столько голов в шлемах, Добрыня понял, когда распахнулись городские ворота. Поднятое звено моста начало опускаться, и воевода нахмурился: вылазку защитники Кремнева, что ли, задумали?

Но всадников из ворот выехало всего двое.

Один – на игреневой тонконогой лошади, хрупкий и черноволосый, с чародейским посохом в левой руке. Доспехов Остромир не надел, так и остался в своей хламиде с откидными рукавами. Ехавший рядом с волшебником воин восседал на широкогрудом богатырском скакуне караковой масти. Плаща, скрывающего кольчугу, на витязе больше не было – подпалил, видать, на стене, а может, решил сбросить, чтобы в бою не мешал. Отблескивают сталью броня и островерхий шлем-шишак, у седла – вытянутый, овальный белый щит и лук со стрелами, в правой руке – длинное тяжелое копье. А еще сразу бросилась в глаза Добрыне высокая, приподнятая посадка богатыря в седле и то, что на основание стремян он опирается только носками сапог. Так ездят в Кавкасийских горах.

До ворот было далековато, лица витязя не разглядишь, но сложение всадника, осанка и конь – всё это было знакомым, не спутаешь. Не знал их лишь Терёшка, который с царем Гопоном еще не встречался.

Кто это? Николай? Или всё же…

– Пров… – вмиг осевшим голосом выдохнула Мадина. – Это он по-кавкасийски любит ездить… Николай на коне иначе сидит… и стремена не так подтягивает…

Глаза царицы распахнулись еще шире, хотя великоградец думал, что пуще уже некуда. Алырка вскрикнула, рванулась вперед, но ее удержал Василий, не дав выбежать из-за руин изгороди. Без всякого почтения-уважения к титулу сгреб в охапку.

– Пусти! – забилась та в руках богатыря. – Пусти… я туда!..

– Не дури, Мадина Милонеговна! – Добрыня повысил голос. – Смерти хочешь – и ему, и себе?

Значит, вот оно как. Как-то все ж таки выбрался царь-наемник из темницы и выдал себя за Николая. Сам о себе умудрился позаботиться – или тот, кто Прова сторожил, пошел против царской воли? Увидел, что Кремневу грозит беда, и выпустил пленника из узилища? Ладно, не до того сейчас…

В храбрости Прову, конечно, не откажешь. Чародея с собой взял, чтоб издали помогал, а сам решился выйти на смертный бой, надеясь на свой опыт змееборца. Хоть и понимает наверняка, что надежды одолеть гада – с воробьиный нос. Сшибать головы морским чудам-юдам, которые на суше слабее раза в два, – это не с закованной в непробиваемую чешую огнедышащей горой сражаться. Один смертоносный плевок превратит всадника вместе с конем в головешку. Но алырец не мог усидеть за стенами, пока с ящером дерутся и умирают другие. За это сумасбродному царю-наемнику Добрыня сейчас был готов простить многое. Правит бестолково, взбаламутил весь юг Золотой Цепи, доставил немало головной боли Владимиру… но когда в трудный час дошло до дела, показал, что готов за старых да малых жизнь положить.

Только что пользы будет от этой жертвы, если, погибнув, городу Пров ничем не поможет? Остромир в драке с чудищем мало чем пособит. Чародей, видно, убедился, что на его заклинания ящеру чихать огнем да пеплом, и решил хотя бы богатыря прикрыть волшбой. Выйди они оба против того же аспида или чуда-юда, оно бы, может, и получилось… но не сейчас.

Спасать надо бесстрашных дурней. Немедля.

В седло Добрыня вспрыгнул, больше не раздумывая и мига. Время на размышления кончилось.

– Присмотри за государыней да Терёхой и в драку не суйся! – напоследок гаркнул воевода Казимировичу, посылая захрапевшего Бурушку вперед.

Сразу – рысью.

* * *

Неведомо, что уж там подумали ратники на стенах и сам Пров, остолбенело придержавший жеребца, когда увидели, как на Ярмарочное поле стрелой вылетает из развалин бурый конь, несущий на себе всадника-богатыря. Да еще когда разглядели, что всадник – без щита и доспехов. В самое первое мгновение ошарашенному царю-наемнику, наверное, помстилось, что на выручку ему явился Николай.

Только бы коронованному сорвиголове не взбрело на ум прийти на подмогу, от души попросил про себя русич не то светлых богов, не то предков, не то судьбу. Иначе вся задумка сорвется!

– Если попаду стрелой гаду в глотку – уворачиваемся и скачем подальше во весь опор, – прокричал Никитич Бурушке. – Не выйдет – закинь меня ему на спину, а сам со всех ног прочь. Придется мне тогда мечом поработать…

«Сделаю, – пообещал дивоконь. – Но лучше попади. Не хочу тебя бросать».

В глотку попасть проще, чем в глаза, главное, чтоб враг на наживку клюнул… Что ж, поднесем ее твари прямо к носу мало не на тарелочке.

– А ну-ка, дружок, окликни гада! – велел Никитич Бурушке. – Поздороваемся.

Новых противников ящер покуда не замечал – таращился на распахнувшиеся ворота и выезжающих на мост всадников. Ничего, сейчас ему не до Прова будет.

В песнях часто поется, как богатырские кони в битве с грозной вражьей силой «кричат по-звериному». Странно оно звучит лишь для тех, кто не только боевого клича дивоконя никогда своими ушами не слыхал, но и ни разу не видал, как дерутся обычные лошади. Рычат, визжат и орут они в сече так, что человек, с конскими повадками близко не знакомый, ни за что не догадается, какой это лютый зверь голос подает. А уж когда впадает в боевое бешенство дивоконь, скакуны простых кровей на задние ноги приседают и, дрожа всем телом, пеной покрываются.

Ржание Бурушки раскатилось на весь луг. Трубное, яростно-лютое, неистовое. «Звериный крик», полный дерзкого вызова – мол, выходи, вражина-супостат, на честную драку, не боюсь я тебя, будь ты хоть с гору, хоть с три!

Чудовище недовольно дернуло хвостом, повело вбок громадной башкой и развернулось к новому противнику. Темно-рубиновые глаза, уставившиеся на всадника с высоты в дюжину локтей, зажглись злобным удивлением: это кому тут жить надоело?

Дразня тварь, воевода вздернул жеребца на свечку. Бурушко снова заржал, забил в воздухе копытами, опустился на все четыре ноги и закружился-загарцевал на месте, выгибая в сторону страшилища крутую шею – дескать, догони да поймай! А русич еще и меч из ножен потянул, так, чтобы чудище видело. И ящер повелся. Взрыл когтями правой передней лапы землю, оставив на засыпанном пеплом дерне глубокие борозды, в глотке у гада глухо заклокотало, и он стремительно кинулся на наглецов. В точности как пустынный варан, что лишь притворяется медлительным и неуклюжим, но стоит ему заметить на бархане суслика-песчанку – отсечет резким, как молния, броском добыче путь к норе, опрокинет ударом хвоста и сожмет-стиснет мощными челюстями.

Никитич развернул коня и пустил вскачь. В ушах засвистел ветер, сзади оглушительно рыкнуло, в спину жарко ударило горелым смрадом. Обернувшись через плечо, Добрыня увидел, как ящер оскаливает клычищи-ятаганы и прикрывает-прищуривает алые зенки. Воевода уже приметил, что так тварь делает перед тем, как плюнуть огнем. Добро хоть она камней еще не успела сызнова нажраться и ничего увесистого да раскаленного докрасна не выхаркнет.

– Поберегись, дружок! – шепнул богатырь, припадая к взмыленной конской шее.

Боялся он сейчас не за себя, только за вымотанного любимца, выкладывающегося сверх сил.

«Я берегусь», – отозвался Бурушко.

Дивоконь прянул влево, потом, уворачиваясь от прошедшей сбоку широкой огненной струи, вправо. Вторая струя пламени тоже ударила мимо, богатырский скакун вовремя подался в сторону. Обычная лошадь, даже отменно выезженная и не раз бывавшая в бою, вряд ли бы смогла проделать такое, но Бурушко справился.

Сзади дохнуло третьей волной жара да облаком искр, сверху хлопьями посыпался пепел, вспыхнула рядом с конскими копытами трава. Багровый язык пламени, едва не обвившийся вокруг ног жеребца и выстреливший вверх, успел лизнуть Добрыне левое плечо.

Мазнуло горячим, но боли не было. Ожогов, знал Никитич, на коже под обугленными прорехами тоже не будет. Ни единого. Она даже не покраснеет.

А вот рубашку теперь только выбросить, мельком пожалел воевода, сбивая рукой огонь на занявшейся ткани. Эх, а Настенька-то старалась, вышивала, шелка в цвет подбирала…

Луговая стерня впереди горела, пламя вздыбилось над ней аршина на два, однако Бурушку этим было не напугать. Пылающую преграду жеребец, чутко откликаясь на посыл колен седока, взял играючи – и снова наддал, уходя от разъярившегося вконец преследователя.

Вот теперь играть в догонялки хватит, решил Добрыня. От городских ворот они гада увели, пора браться за то, что замыслили.

Тварь аж опешила, когда всадник-нахал, вырвавшийся вперед локтей на сто, круто повернул ей навстречу и выхватил из саадака лук. Ящер с полурыком-полушипением выбросил вперед шею, мотнул мордой и вновь до отказа разинул пасть.

Распахнулась она, как печное жерло. Не отводя взгляда от страшного ало-багрового зева, откуда тянуло гарью и сухим раскаленным жаром, Добрыня выдернул из колчана стрелу. Первую из трех.

Ну, помогай Белобог! Пусть и невеликий это груз – скрученная в жгут льняная тряпица с разрыв-травой, а всё одно заметно стрелу утяжелит и сделает неустойчивой в полете. Потому-то, опасаясь промазать, и разделил воевода заветный порошок на три части. Хоть одна стрела в цель да попадет. Благо коня быстрее Бурушки – еще поискать, и подобраться поближе к чудовищу они смогут. На то и расчет у воеводы с самого начала был.

Смогут. Справятся.

Должны.

Тетива, до отказа натянутая к мочке правого уха, резко зазвенела. Стрела сорвалась с нее, мелькнув в воздухе белым оперением, и понеслась вперед, виляя на лету. У Добрыни, привставшего в стременах, захолонуло сердце: а ну как мимо пройдет?

Воевода целился верно и не промахнулся бы, если бы чудище неожиданно не мотнуло мордой. Стрела ударилась о чешуйчатую губу, отскочила и ткнулась в траву.

Бурушко на всем скаку отпрыгнул вправо. Ящер рявкнул, багровые глазищи опять начали прикрываться громадными, как щиты, веками, тоже сплошняком покрытыми чешуей. Во второй раз запела тетива, и тут уж богатырь, воспользовавшись тем, что гад зажмурился, промаха не дал. Вторая стрела исчезла в дымящейся пасти, меж двух рядов оскаленных кривых зубищ. Следом великоградец твердой рукой послал и третью.

Загодя прилаживать к стреле запал и поджигать его перед тем, как спускать тетиву, Добрыня не стал. Пламени у страшилища в глотке и без того довольно, тряпица сама вспыхнет. Лишь бы разрыв-трава не подвела.

Сквозь частокол клыков хлынули первые струйки огня, и, хлопнув скакуна по лопатке, русич снова поднял его на дыбы. Чуть ли не перед самой оскаленной мордой.

Нет, не просто так Добрыня поснимал и с коня, и с себя всё, что только можно, уменьшая вес, который нес на себе Бурушко. Дивоконь оттолкнулся от земли сразу четырьмя копытами. Громко заржав, прямо с места взвился вверх. «Богатырский скок» у Добрыниного жеребца всегда получался на зависть, и нынче Бурушко, несмотря на усталость, сполна показал, на что способен.

Лязгнули жуткие клыки, да только попусту воздух вспороли. Мелькнули под ногами и брюхом жеребца широченные вывернутые ноздри, запоздало ударившие дымом. Полыхнули кроваво буркала – каждое величиной с огромное блюдо. Тварь вскинула голову, торчащий на лбу острый гребень нацелился было поддеть живот дивоконя, но Бурушко перемахнул и через него. Подковы скакуна опустились на загривок гада, загрохотав по отсвечивающей булатным блеском чешуе.

Со стороны глянуть – ну и зрелище, наверное: богатырь верхом на коне по громадному чудищу скачет! Жеребец вихрем пронесся по чешуйчатой спине. Соскочил с нее, пластаясь в новом длинном прыжке. Увернулся от ящерова хвоста, удар которого поднял с земли тучу пепла… а во второй раз садануть хвостом по ускользающей верткой добыче гад не успел.

Он вдруг замер, точно его чарами сковало. Или как будто, подвоха ниоткуда не ожидаючи, плюху по морде словил. Застыл неподвижно, вытаращив зенки, прислушиваясь к чему-то у себя в одышливо раздувающейся утробе, а потом заметался да завертелся на месте, тряся башкой. Ему было уже не до воеводы. Взревело Чернобогово отродье так, что у Добрыни уши на миг заложило, и тут же рев захлебнулся, словно гадина подавилась рвотой.

Остановив Бурушку на безопасном расстоянии от бьющейся в корчах твари, богатырь пристально смотрел с седла на то, что с ней делается, стараясь ничего не упустить и запомнить всё увиденное до мелочей.

Вспученное брюхо ящера сотрясали судороги. Зоб под горлом раздулся совсем уж жутко, пошел трещинами, как лопающаяся от спелости чудовищная серо-стальная ягода. Из покрывшей его сетки разрывов хлестануло огнем – уже не багровым, а яростно-белым, ослепляющим, брызжущим во все стороны. Закапали-заструились наземь ручьями и расплавленная плоть, и то, что еще несколько мгновений назад было чешуей, которую не брали ни стрелы, ни клинки. Страшный белый огонь, заживо пожиравший тварь изнутри, разгорался всё ярче, и Добрыню будто что-то толкнуло: хватит любоваться, пора убираться подальше да не медлить!

Богатырь развернул жеребца, тот взял с места крупной рысью, перешел в намет – и позади грохнуло. Так, что аж земля затряслась. Порыв горячего ветра толкнул Добрыню в спину, взвихрил гриву Бурушки, над головой пролетели, падая с маху в траву, какие-то горящие ошметки, и русич обернулся в седле.

Голова чудовища отвалилась от туловища. Развороченные остатки шеи и грудины доедало белое пламя, и не понять уже было, где там кости, где плоть, а где шкура. Всё спеклось в обугленное черное месиво. Лапы застывшего посреди луга тушей-горой ящера еще дергались, по шипастой спине и хребту перебегала дрожь, но тварь уже была мертвее мертвого.

Добрыня, вновь остановивший коня, медленно смахнул пот со взмокшего лба, не в силах отвести взгляда от того, к чему только что руку приложил. Его, змееборца, не понаслышке знающего, как тяжко дается победа над такими вражинами, словно ударом грома оглушило понимание того, какая в разрыв-траве кроется мощь.

Надо было радоваться хорошо сделанному делу, и воевода вправду радовался, как же иначе… но ему вдруг стало не по себе. Вот так просто… всего-то горсть безобидного на вид травяного крошева угодила в глотку к гадине, что едва целый город не погубила… и нет гадины. На диво полезная в битве штука этот порошок, спору нет, но Никитич даже вообразить не мог, насколько же страшная. Недаром творящаяся с помощью разрыв-травы огненная волшба по всей Славии считается запретной. Не приведи Белобог Руси столкнуться с врагом, против которого понадобится, вот как ему сейчас, пустить такую силищу в ход… Или схватиться с врагом, который добудет разрыв-травы.

Бурушко тряхнул гривой и звонко заржал, ударив подковой оземь. Его-то радость прямо распирала, бурля в каждой жилочке, несмотря на то что дивоконь был весь в мыле и тяжело поводил боками.

«Мы его одолели! Смогли! И чести не посрамили! Почему ты невеселый?»

– Да думы одолели, уж прости, – Добрыня, словно опомнившись, погладил шею жеребца. – Ты – золото, умница мой. Что бы я делал-то без тебя?

«Ты – тоже молодец, – вернул похвалу конь. – Будешь смотреть ближе на это, дохлое?»

– Потом. Наши ждут, да и тебя поводить надо. И, чую, ждет нас сейчас разговор по душам… кое с кем.

Приподнявшись в стременах, Добрыня обернулся на городские ворота. Из них уже высыпала толпа, а от моста через луг к воеводе несся во весь опор всадник на караковом богатырском коне. Прову хватило и выдержки, и ума не лезть на подмогу, когда Добрыня играл с ящером в догонялки, но, если бы им с Бурушкой пришлось плохо, царь-наемник вмешался бы наверняка. Никитич махнул рукой Прову – мол, давай за мной – и послал коня вперед. К развалинам, у которых, уже не таясь, Добрыню поджидали товарищи.

До цели они домчались почти одновременно, и с седла Пров соскочил, едва остановив жеребца. Торопливо расстегнув подбородочный ремень, стянул шлем. Лицо царя-наемника было чумазым, в копоти, лохматые темно-русые кудри – подпалены, над левой бровью красовалась ссадина.

Коротко охнувшая Мадина, не стесняясь никого, кинулась к мужу. И на нее, и на спешивающегося Добрыню, к которому бросились Терёшка и Казимирович, правитель Алыра глядел так, словно не мог поверить, что не спит и не во сне их видит. Но брови он тяжело насупил, серые глаза потемнели, как грозовое небо, вот-вот готовое молниями полыхнуть.

Кого благодарить за то, что посол князя Владимира отыскал дорожку в Иномирье, Пров, само собой, сообразил еще на мосту. И наверняка, покуда Добрыня сражался с чудищем, сердце у бесшабашного алырца не переставало леденеть от тревоги. Слишком хорошо царь-наемник знал свою Мадину, чтобы поверить: да нет, его лада ненаглядная всего лишь волшебные врата русичу показала, а сама в Бряхимове осталась, супруга у окошка поджидать. В безопасности.

– Ты чего творишь?! С ума спрыгнула?! – зарычал Пров, грозно таращась на царицу. Он и сам, видно, с трудом понимал, чего все-таки ему хочется больше – то ли к груди жену прижать, то ли сгрести в охапку да за плечи тряхануть, как куклу соломенную, дав полную волю гневу. – Я с тебя какую клятву брал? Ни единой живой душе об этом месте не рассказывать! И самой сюда носа не совать, а ты?!..

– Ну понятно, как же иначе-то, умная жена у неблагодарного муженька завсегда дура… – царица, только что готовая броситься супругу на шею, отшатнулась от Прова и сверкнула глазами не хуже разъярившейся поленицы в боевом раже. – Как у тебя язык под корень не отсохнет, чучело бессовестное! Мы его выручать явились, а от него «спасибо» – и того не дождешься!

Воеводе мигом вспомнилась встреча супругов у дворцового крыльца, когда они с Казимировичем доставили царицу-беглянку в Бряхимов. Ох, ну и парочка ему на голову свалилась, оба хороши!

И любят друг друга тоже оба.

– Я тебе, солнце ты мое, не малец бесштанный, чтоб меня за ручку водить да сопли утирать! – Пров навис над женой, как скала, и щека у него знакомо дернулась, когда при этих словах царь-наемник покосился на русичей. – Сам бы все дела уладил! Без помощничков незваных… Голова, чай, у меня на плечах есть!

– Уладил бы?! А с тварью этой тоже сам бы управился?! – распалившаяся и раскрасневшаяся Мадина все же не выдержала и зло всхлипнула. – Да я думала, у меня сердце разорвется, когда ты против ящера выехал. Красиво помереть собрался, небось? Обо мне даже не подумал, да? И не ори тут, а Добрыню Никитича благодари да в ноги падай! Он тебя от верной смерти спас!.. И не тебя одного…

Вот тут воевода решил, что пора вмешаться, иначе эти двое, чуть с ума не сошедшие от страха друг за дружку, докричатся невесть до чего. Василий уже кусал ус, чтобы не заржать в голос, а Терёшка, глядя на раскипятившихся супругов, глаза вытаращил. У парня, видать, в голове не укладывалось, что венценосцы могут, как простые смертные, промеж собой браниться почем зря, в словах не стесняясь. Ровно и не царь с царицей, а первый на деревне ухарь-задира, явившийся домой за полночь с подбитым глазом, – и встретившая его на пороге со скалкой в руках измаявшаяся от беспокойства жена.

– Мы пока в сторонку отойдем, ладно? – спокойно подал голос Добрыня. – Обождем, когда вы доругаетесь.

Осеклась царица разом, словно над ней ушат холодной воды опрокинули, но первым на попятный неожиданно пошел Пров. Накрыло, видать, бузотера понимание, что выглядят они с Мадиной глупее некуда. Досадливо тряхнул кудрями, но губы у него сами разъехались в усмешке. Притянул замершую жену к себе, прижал к широченной груди крепко – и та сдалась. Вновь всхлипнула, обняла, заплакала тихонько.

– Ну вот и ладно, – пробормотал, не утерпев, Казимирович. – Где любовь да совет, там и горя нет.

Уставившись в упор на великоградцев, Пров опять было помрачнел и вдруг еще раз широко усмехнулся. Осторожно отстранив Мадину, шагнул к Добрыне. Стащил с правой руки кольчужную рукавицу и первым протянул воеводе раскрытую ладонь.

Совсем как неделю назад в Бряхимове, когда давал слово замириться с баканцами взамен на обещание вернуть во дворец жену. Только не было на сей раз в глазах Прова шалой дерзкой горечи и вызова. Никитичу, пожимающему протянутую руку, даже неловко сделалось – царь-наемник смотрел на него, как на чудотворца, явившегося на подмогу неведомо откуда в самый нужный миг.

Или нет, не как на чудотворца. Как на собрата по оружию, чье превосходство над собой нельзя не признать – иначе или дурью заносчивой это будет, или черной неблагодарностью.

– Ну, Добрыня Никитич, посол великоградский, не знаю уж, что там за стрелы у тебя волшебные, но вовремя ты подоспел. Спасибо превеликое… – Пров произнес это смущенно и как-то очень искренне. – Мы теперь у тебя в долгу.

«Соколко… караковый тебе тоже спасибо говорит, – тут же поспешил сообщить Бурушко. И уточнил: – Нам обоим. Он боялся за этого, норовистого-необъезженного. Сильно боялся. Как я – за тебя».

Русич с алырцем и не заметили, когда их дивокони успели с настороженным интересом потянуться друг к другу мордами, а потом, осторожно обнюхав друг дружку, соприкоснуться носами. Бурушко фыркнул, и конь царя-наемника всхрапнул в ответ, шумно выдувая воздух через атласные черные ноздри. Это до того походило на рукопожатие, которым только что обменялись богатыри, что Добрыня с Провом не выдержали – разом, точно сговорившись, улыбнулись. И воевода окончательно уверился: ему не придется напоминать Мадининому мужу, что долг отдачу любит.

Алырский государь и так об этом не забудет.

Доброе дело

– Почти на месте, – сообщил Серый Волк, замедляя бег.

Частокол крепких сосен заметно поредел, а вскоре и вовсе разошелся в стороны. С вершины холма открылся величественный вид на Велигорскую долину. Слева возносились в звенящее голубое небо пять острых высоченных скал, напоминающие расчерченные белыми полосками снега когтистые пальцы – будто когда-то давным-давно ушел под землю исполин, лишь успел руку к небу протянуть, да так и застыл навеки. Недаром прозвали эту гряду Обериновой [23] Дланью. Разрывая утреннюю дымку, она нависала над заснеженными хребтами и крутыми склонами Синей Чаши – круглой впадины, которую до краев заполняло горное озеро. С отвесной каменной стены низвергались вниз четыре водопада, сливаясь в реку, питавшую многочисленные лазурные озера долины.

Места эти русичи осваивали уже почти сотню лет. И дороги проложили вдоль края озер, на которых ютились рыбацкие поселения, и мосты перекинули через бурную реку… ну и большая застава с городом со временем здесь выросла. С дальнего берега, правда, людские постройки казались игрушечными – слишком пестрые, слишком неуместные в этом суровом краю, заросшем вековыми хвойными лесами.

– Ты уверена, что тебе туда надо? – в голосе Волка почудилось беспокойство.

– Да, – твердо ответила девушка. – Нужно забрать вещи и кое-какие дела закончить.

Про себя Варвара давно решила, что первым делом пойдет в баню. Сколько уже не мылась – страшно подумать. Мелочи жизни, конечно, обычная доля путешественника, не привыкать, но горячая вода и жаркий пар… При мысли о них рот отчего-то наполнился слюной. А может, из-за голода – давненько она горячего не едала… И устала, хоть и старалась скрыть это от своего неутомимого спутника.

Время поездки от Кущанского перевала до Велигора промелькнуло почти незаметно, а ночью они останавливались в лесу, чтобы поспать и набраться сил… но их Варе хватило ненадолго. Непривычная езда на Волке утомляла. Вот вроде бы и не делаешь ничего, просто сидишь, а через полчаса и спина свинцом налилась, и ноги-руки – будто мешки ворочала весь день. В самом деле, с седлом было бы удобнее… Где же он сбрую свою оставил, интересно? И почему?.. Впрочем, на что жаловаться? Уж точно не на бесценную помощь чудесного зверя.

– Поем, соберусь, да снова в путь, – продолжила Варвара, глядя вниз, на широкую, бегущую вдоль берега дорогу. – Но сперва отдохну чутка, в баню схожу – отогреюсь…

Вроде осень еще, и по эту сторону гор намного теплее, но утром морозит так, будто зима давно в своем праве. Даже снег уже лег, пусть и не такой колючий, твердый и уже успевший слежаться, как в тайге. Ничего, солнышко пригреет, землю отогреет – и снег наверняка растает.

– Мерзлячка ты, Варвара, – заметил Волк, дергая одним ухом. – Говорил тебе – платом укутайся.

– Да укуталась я, укуталась. И парка у меня теплая, да толку-то, на таком ветру… Добросишь до большака?

– Делов-то, – только и буркнул Первозверь, в несколько скачков спустившись с холма, но на дорогу выходить не стал, остановился в ельнике возле обочины.

Варя сползла вниз, натужно потянулась, хрустнув позвонками. Что ж, вот и подходит к концу очередное приключение…

– Спасибо тебе еще раз, Волчок! – от души сказала она, прижимая ладонь к груди. – Век тебя не забуду, выручил ты меня – ни в сказке сказать, ни пером описать…

– Чего это ты прощаешься? – Серый склонил лобастую голову и глянул с явным упреком. – Аль бросить меня тут порешила?

Огорошенная Варя замычала, не зная, что отвечать, а потом забормотала, будто извиняясь:

– Я думала… там же город… людей полно… нельзя тебе туда…

– Мне везде можно, – насупился Волк. – Я с тобой пойду.

– Но… – начала было девушка, – как же…

– Тихо! Спрячься!

Прежде чем Варвара смогла хоть что-то ответить, Волк прижался к земле и пополз вперед, к кустам у дороги. Только сейчас Варя приметила запряженную приземистым конем телегу, которая неспешно тащилась на запад. Значит, едут из Велигора, наверняка с ярмарки. Что именно собрался делать Волк, девушка понятия не имела, но отчего-то не сомневалась: зла Первозверь не замышляет, а значит, надо послушно затаиться. Так она и поступила, наблюдая за приближающейся телегой.

Правил ею тщедушный старичок, а на мешках клевал носом, обняв немалое копье, бородатый детина в расстегнутом овечьем тулупе и меховой шапке набекрень. Судя по тому, что телега была полна, северяне в самом деле возвращались с велигорской ярмарки, что шумит на главной площади аж с Праздника Урожая. Скоро закончится Солнцеворотная неделя, наступит зима, и Велигор-град поутихнет, успокоится, но пока на торжище съезжаются со всей округи.

Варя как раз и думала прибиться к проходящему обозу, дойти с ним до города, забрать у Шабарши вещи, подыскать новую лошадку… но, похоже, Волк все решил за нее – и по-своему.

Телега, поскрипывая да позвякивая, проползла мимо и скрылась, а Первозверь фыркнул, развернулся и тихо направился обратно к Варваре. Только не дошел – кувыркнулся вперед, да так резко и неожиданно, что девушка отшатнулась.

В стороны полетел, тая в воздухе, серебристый пух… и перед ошарашенной Варей выпрямился давешний детина. Та же меховая безрукавка под тулупом, те же светлая рубаха, штаны, сапоги и широкий кушак с тонким кожаным поясом, даже кошель на левом боку, и тот имелся. Один в один, только борода серая, волосы седые и длинные, с косичками за ушами, и копья нет.

– Ну вот, – сказал Волк, отряхиваясь. – И всего-то делов.

Спрашивать у чудо-зверя «как?» Варвара уже устала, да и нужды не было – заметив выражение лица спутницы, Волк сам все выложил.

– Да. Оборачиваться умею. В кого угодно. Вперед кувыркнусь – в человека, назад – в зверя любого. Но не люблю. В родной шкуре мне удобнее.

– Ты еще и оборотень, – проговорив это вслух, Варя будто сама себе подтвердила то, что увидела. – Но не как волколак, да?

– Фу, фу! Вот еще, – скривился Серый, снимая шапку и отбрасывая в сторону. – Волколаки – колдуны поганые. А я – Первозверь. Не всякий оборотень – волколак…

– Это я знаю, – торопливо заверила приятеля Варя. – Про обертунов тоже слышала. И многие чародеи, говорят, оборачиваться умеют… Но вы, Первозвери, похоже, особая порода…

– То правда, – гордо ответил Волк. Надо же, точь-в-точь, как человек, не отличить! Даже губами шевелит, а вот голос не изменился, все такой же, глубокий и бархатистый.

Серый меж тем скинул тулуп на припорошенный снегом густой ковер сосновых иголок, приговаривая:

– Жарко в нем будет, не нужон.

– Ты прям вылитый давешний охранник.

С трудом веря глазам, Варя подошла ближе, протянула руку, тронула белую рубаху. Ну ведь один в один!

Впрочем, нет… Лик у Первозверя сейчас и впрямь человеческий, не отличишь, но поведение выдает. Стоит присмотреться, живо почуешь что-то не то. Носом шевелит не по-людски, глаза свои красивые таращит, не мигая, а само лицо пустое и неживое, как маска.

– А одежда-то откуда?

– Не знаю, само собой выходит.

– Как не знаешь?

– Да так и не знаю. Ты вот знаешь, как волосья отращиваешь? Или как дышишь?

– Ну… дышу…

– Вот и я так же. Захотел обернуться – присмотрел кого-нибудь, все разглядел, запомнил – обернулся. Откуда одежка появляется, не знаю, но она только на мне и сохраняется. Стоит снять, пропадает, вишь?

Он указал на брошенную шапку, которая успела рассыпаться то ли пеплом, то ли снегом, и теперь исчезала на глазах.

– С тулупом так же будет. Ладно, пойдем к мосту, тут недалече, ноги хоть разомнешь. И давай мне мешок свой. Эх, все-таки слабенькие вы, люди. Я еще пару дней бежал бы.

– За пару дней мы бы до западных королевств доскакали, с твоей-то скоростью!

– А тебе туда? – встрепенулся Волк.

– Нет, – засмеялась она. – Мне ближе.

– Только давай недолго там, в городе, ладно? – Волк с тревогой смотрел на дорогу. – Не люблю в чуждом обличье ходить, не нравится. Особливо средь людей, отвыкший я.

– Хорошо, – Варя послушно отдала мешок. – Не переживай, задерживаться и привлекать внимания не станем.

– Вот-вот. Главное – тише воды, ниже травы.

* * *

Когда Варя оказалась в Велигор-граде впервые, место ее впечатлило безмерно. И Оберинова Длань, величественней которой она не встречала нигде в Белосветье. И протянувшиеся за ней невероятные, заслоняющие окоем на востоке пики Градимирских гор. И серо-коричневые скалы, островами возвышающиеся над буро-зеленым хвойным морем. И огромные, поросшие мхом и лишайником валуны. И высокие крутобокие холмы-горы.

Как раз на вершине одного из таких холмов темнела Велигорская застава, поставленная тут в стародавние времена русичами-первопроходцами. Если сказания не врали, укрепления эти помогали возводить волоты – и наверняка так и было, потому что глаза не обманешь. Без помощи могучих великанов или без волшбы тут точно не обошлось.

Военным делом Ласка никогда особо не интересовалась, но на первый взгляд казалось, что штурмом столь большую и причудливую крепость не взять: почти со всех сторон – обрывы-пропасти или слишком крутые склоны, лишь на востоке длинный узкий хребет соединяет Заставный холм с Синей Чашей, а на западе люди возвели каменный мост от Велигор-града к заставе. Высокий детинец с реющим над ним знаменем, три кольца высоких и толстых каменных стен с угловыми башнями… Сам вид крепости напрочь отобьет у любого желание штурмовать Заставный холм, ведь всякому ясно, что место это суровое и волшебное.

А еще друг Шабарша рассказал любопытной девице, что несколько лет назад чудо случилось. Мол, рыли у детинца колодец и обнаружили источник, да такой, что целая речка полилась и теперь водопадом на скалы у подножия падает. Чудо чудное, да радостное, потому как появилась теперь у защитников питьевая вода в избытке, и, если погреба провизией загодя заполнить, заставу даже долгой осадой не взять.

Крепость стерегла весь юг Велигорской долины, а разъезды русичей порой добирались аж до побережья Северного моря. Дружину здесь держали большую, Великоград ее исправно пополнял, платил хорошо, и службу ратники несли усердно. Юг Велигорья по праву считался спокойным и потому процветал. Дальше-то на полночь шли края дикие, тревожные, их только-только начинали осваивать, но дай время – и там Русь порядок наведет…

На самой заставе Варе побывать не довелось – слишком торопилась, да и не было у нее там никаких дел, зато перед походом через Градимирские горы девушка пару дней провела в Велигор-граде, что расположился на соседнем холме. Был тот холм побольше Заставного, с плоской вершиной и не такой обрывистый, будто оплывший. Видать, княжьи люди сочли это слабиной и потому город вовсю укрепляли – вместо некогда поставленного частокола уже почти закончили возводить каменные стены, благо уж чего-чего, а камня здесь было вдосталь.

Стены и башни Западных городских ворот предусмотрительно исписали рунами, чтоб нечистая сила не проникла, и Варя слегка заволновалась – а вдруг волшба Первозверя с чародейской защитой не совладает? Тревога оказалась зряшной, Серый прошел спокойно и глазом не моргнул. Очевидно же – потому что не нечисть.

Благополучно миновав и руны, и стражников, Варя с Волком неторопливо двинулись по широкой мощеной улице в сторону Большой Торговой площади, откуда доносился праздничный гомон. Волна запахов и голосов накрыла Варю с головой, и, отвыкшая от шума толпы, она таращилась по сторонам, будто впервые оказавшись на ярмарке.

«Большой Торговой» эту со всех сторон окруженную лавками и постоялыми дворами площадь называли неспроста. По меркам Велигора она казалась огромной и считалась местным сердцем торговли. Когда же по осени здесь выставили торговые ряды и пестрые шатры для приезжих купцов, торжище забурлило еще сильнее и продолжало шуметь по сию пору, будто Праздник Урожая и не думал заканчиваться. Встретить тут можно было не только северян, но и гостей со всей Славии – и даже из заморских стран.

– А вот пряников кому! Медовых, во рту тающих! Леденчики на палочке, любого вкуса, любого цвета! Торопись, не глазей, скажу по секрету: сейчас есть, завтра – нету!

– Хмельное заморское! А зелено вино – так в избытке! Кому – чарку, а кому – бочку!

– К брадобрею искусному заходи! Подстрижем, поголим, ус-бороду поправим, молодцом поставим!

Откуда-то неслась веселая – ноги сами рвутся в пляс! – музыка, пестрое людское море колыхалось, двигалось, дышало, будто тысячеликое живое существо.

– Птица жирная, жареная, вкусная! Хоть курочки, хоть уточки, хоть перепела – кому что любо!

– Хлеб пышный, мягкий, только из печи! Пирожки горячие, какие хошь!

– Добры молодцы, налетай да кафтаны покупай! Девы красны, не отставайте, сарафаны выбирайте!

– Свежая рыба велигорская, сегодняшняя, утренняя! Торопитесь, люди добрые! Нам лишь бы сбыть да покупателю угодить!

– В зверинец заходите! Чудеса заморские поглядите! Такого дива чудного нигде не найдете, коли к нам не придете!

Зазывалы рвали глотки, стараясь перекричать друг друга. Гул над площадью висел невероятный, плотный, почти осязаемый. Люди торговались, спорили, веселились, хохотали, просто гуляли да глазели на диковины, сновали в толпе детишки с яркими леденцами-петушками в руках… А еще тут визжали поросята, кудахтали куры, мычала скотина… После лесной тиши этот гам чуть с ног не сбивал, особенно Волка – бедняга крутил головой, вздрагивал, шарахался и определенно нервничал. Наверняка еще и ошалел от всевозможных запахов, несущихся отовсюду. Варя взяла спутника за руку, успокаивая:

– Нужная лавка недалеко. Держись ближе да не отставай.

– Хорошо, – коротко бросил в ответ Серый и забавно облизал усы, видимо, пытаясь по волчьей привычке дотянуться до носа.

Первозверь послушно последовал за девушкой, которая ловко и уверенно пробиралась сквозь толпу к дальнему концу площади. Миновав хлебный ряд, они наконец-то вышли на свободное место, где приметили отряженных для охраны порядка дружинников. Всадники стояли вкруг ярмарки, а пешие ходили среди народа, следили, чтобы все было по уму, по совести и по справедливости, чтоб драк не было, да воришки не шалили. Что ж, где много людей, завсегда может беспокойство приключиться, предусмотрителен посадник велигорский… А может, и заставный воевода сам вызвался помочь, кто знает?

– Нам сюда, – Варя потянула Волка к узкой улочке.

За углом шум-гам притих, и чудесный Ласкин спутник подуспокоился. Дорога была недолгой, хоть и располагалась лавка Шабарши в удалении от центра города, почти у самой Дозорной площади с ведущим к Заставному холму мостом.

Висевшая над неприметным входом темная вывеска не то что не зазывала, а чуть ли не отпугивала. Рисунка на ней не имелось, лишь белела скупая надпись «Старьевщик». Шабарша Лыкович случайных посетителей не жаловал, предпочитая вести дела с людьми проверенными. Вывеску завел по необходимости, куда деваться, если городской глава приказал. Мол, коли дела в Велигоре ведешь, изволь о них честно заявить да в казну налог исправно платить, проверять, мол, будем. Шабарше такое внимание со стороны власти было не по душе. В Велигор он перебрался всего год назад, с юга, из Углича. Там-то у него все было схвачено, крутился-вертелся, как сам хотел, и от строгости отвык. Но ничего – за год пообжился, смирился со строгими северными порядками.

У входа в лавку Волк вдруг забеспокоился, головой закрутил, носом зашевелил, на лице даже тревога нарисовалась. Не по душе ему города, ох, не по душе… Всё беспокоит, всё непривычно.

Варя поспешно толкнула тяжелую дверь, первой заходя в гостевой покой. В нос немедля ударил знакомый запах пыли и старых книг, чувствовался здесь и еле ощутимый приятный аромат каких-то цветов и трав. Едва переступив порог, Волк тихонько охнул.

– Что такое? – забеспокоилась Варвара.

– Волшба, – он снова задергал носом, широко раскрытыми глазами рассматривая полутемное помещение. – Много ее тута.

Так он еще и волшбу чует! Немудрено тогда, что тревожился – лавка была непростой.

Из-за обилия резных глубоких поставцов [24], полки которых ломились от всяческих диковинных предметов, гостевой покой казался маленьким и неуютным. Чего тут только не было! От посуды и утвари до книг и свитков, от шкатулок до шапок, от оберегов до оружия… лавки старьевщиков во всех городах похожи одна на другую. Впрочем, Шабаршина лавка от прочих отличалась полным отсутствием уюта и порядка. Присесть – и то было негде, разве что на каком-нибудь рундуке [25], а товары громоздились на полках вперемешку и небрежно. Хозяин делал все, чтобы отвадить случайных зевак, чтоб как зашли, так и сбежали.

Лавочник появился неожиданно, вынырнув из прохода, скрытого за углом поставца. Вида Шабарша был неказистого. Невысокий, с широким бледным и не сильно запоминающимся лицом. Плоский нос да жидкая бороденка – те еще приметы. Одевался старьевщик под стать внешности, неброско: темный кафтан без украшений, серые широкие порты, простые черные сапоги. Неискушенному глазу и невдомек, что такую одежку не каждый боярин себе может позволить: кафтан и порты – дорогущей поморской шерсти, а обувь делали на заказ из среднеморской бычьей кожи.

Карие глаза Шабарши прятались под густыми бровями, над переносицей залегла глубокая складка, отчего казалось, что лавочник вечно хмурится, даже когда улыбается. Но стоило ему увидеть Варвару, как угрюмое лицо чуть просветлело, а потом еще и вытянулось от удивления.

– Уже вернулась? – сходу, даже без приветствия, изумился хозяин. Говорил он громко, потому как на ухо был туговат. – Быстро ты, однако. Неужто передумала в тайгу идти? Или перевал закрыт?

– Да сделала я все уже, – заулыбалась в ответ Варвара, снимая оплечье с капюшоном. – Я за вещами. Знакомьтесь! Это Шабарша Лыкович, давний мой друг, а это Серый Волк, знакомец мой новый. Первозверь.

– Э-э-э, – только и успел вымолвить потрясенный Волк.

– Да успокойся, – беспечно махнула рукой Варя. – Я Шабарше доверяю, как себе. Ему любую тайну поведать можно, не выдаст.

Услышав, что к нему заглянул самый настоящий Первозверь, лавочник если и удивился, то виду не подал – лишь несколько мгновений разглядывал Волка цепкими карими глазами, после чего усмехнулся уголком рта.

– Первозверь, значит. Можешь меня Ша называть, если тебе так проще будет.

Варя с облегчением сняла парку. Эх, как же приятно тяжесть с плеч сбросить да как следует отдохнуть перед грядущей поездкой!

Но отдохнуть не вышло.

Шабарша кинул взгляд на одну из полок рядом с гостьей и внезапно скривился, будто кислого съел. Он бы, может, и промолчал, но Ласка настроение друзей читала, как книги, а прочитав, бросалась выяснять, не помочь ли чем. Вот и сейчас…

– Так, ты чего это? – напрямик спросила Варвара. – Случилось что?

Шабарша еще разок поморщился и неохотно признал:

– Случилось. Не поверишь, обокрали. Вот прямо перед вашим приходом.

– Тебя? – растерялась девушка. – Как?

– Сам не понимаю, – развел руками лавочник. – Не хотел говорить, стыдно уж больно. То ли старею, то ли злодейка слишком ловкая попалась. Заходит – представляешь? – такая, в платке цветастом, ну, думаю, очередная ротозейка. Присматриваю за ней, конечно, на вопросы глупые отвечаю. Все вроде, как всегда, походила, поглазела и ушла, – Шабарша указал на полку. – Вот тут вещица одна лежала, а теперь пропала. Ума не приложу, как воровка ее увела – я ж рядом был, глаз не спускал, но не заметил, как она это провернула. Спохватился, когда от разбойницы и след простыл.

– И что, дорогая вещица? – с сомнением спросила Варвара.

В гостевом зале Шабарша ценностей не держал, для них у него имелось особое хранилище. А если прихватили безделицу, чего он так расстроен?.. Пропажу жалеет или на глаза свои зол, что подвели? И впрямь ведь немолод уже…

– Дорога́ она мне, – снова скуксился лавочник, подходя к поставцу, – только не ценой денежной, а памятью. У меня на этой полочке много памятных вещичек завалялось. Из прошлого далекого… Матушка покойная мне эту чашу подарила. Роспись там красивая, будто мороз узор выписывал, да и сама чаша зачарованная. Холодное холодит, горячее согревает. Я ее в зале держал не для продажи, а чтоб хоть что-то родное глаз радовало… Эх, да что уж там… Научен буду!

Они говорили, а Волк осторожно прислонил Варин заплечный мешок к одному из рундуков и теперь мотал головой, без устали шевеля носом. Чего это он?.. Но сейчас не до того, Шабаршу бы утешить.

– Может, просто переставил куда да забыл?

– Э? – обернулся глуховатый хозяин, задумчиво крутивший в руках странную холщовую шапку – была она на вид самой обыкновенной, но почему-то верх ее оказался распорот.

– Говорю, может, сам потерял? У тебя тут худ копыто сломит!

– Обижаешь, – насупился лавочник, бережно укладывая причудливую шапку обратно на полку. – Я же старьевщик. У меня все вещи наперечет, точно знаю, где что лежит. Это для тебя тут кавардак. А для меня – задуманный порядок хранения!

– О краже заставным доложил? Может, поймают воровку?

– Помилуй, ради такого пустяка заставных тревожить? На смех меня подымут. У них вон ярмарка в самом разгаре… Да и не с руки мне их дергать, сама знаешь.

Все верно. Не с руки лишнее внимание к лавке привлекать. Ради краденой утвари княжьи люди и пальцем не пошевелят, а объяснять про волшебные свойства диковины – так у служивых свои вопросы появятся, хозяину ненужные. Зайдут в лавку, увидят здешние чудеса… Нет, тут надо хитростью да ловкостью. Шабарша, конечно, хитер… да не так ловок, как Ласка.

– Ладно, – Варвара решительно развернулась, направляясь к двери, – значит, сама найду.

Громоздкую парку с оплечьем и платком она решила оставить в лавке, хоть и опасалась не ко времени простудиться. В городе было тепло, а в лавке – и вовсе жарко, даже душновато, но коварные сквозняки могли подкараулить где угодно, болеть же Варваре было некогда. Ничего, шерстяная верховица с высоким воротом от нежданной хвори убережет, зато хоть двигаться легче будет.

– Пустое это, прекрати! – запротестовал лавочник. – Только время зря потратишь!

– Мое время, как хочу, так и трачу, – без злобы огрызнулась Варя, поправляя косу-витеню на поясе. – Серый, пойдем, помощь твоя пригодится.

Волк недовольно пробурчал что-то под нос, но послушно отправился следом. Заговорил он уже на улице:

– И охота тебе не своим делом заниматься?

– Охота – не охота, – нахмурилась Варя, – не люблю, когда друзей обижают ни за что ни про что. И ворье не люблю.

Волк пару мгновений смотрел на нее с удивлением, потом заметил:

– Так тебя-то тоже, знаешь, можно воровкой обозвать. Курганы ж ограбляешь.

– У живых я не ворую, а мертвым до богатств дела нет, – отмахнулась было Варя, но, чуть подумав, добавила: – Если они не копши, конечно…

Серый в ответ лишь хмыкнул, и Варвара решила время впустую не тратить:

– Сдается мне, воровка умелая, но, возможно, не очень опытная. Такие – часто заносчивые, безнаказанностью и ловкостью своей упиваются. Если нам повезет, она уходить станет не спеша, чтобы не привлекать внимания. Это нам на руку, отыщем, схватим, дружине сдадим и заставим чашу вернуть…

– Здорово ты придумала, – заметил Волк, перебивая, – токмо самое главное забыла у дружка своего выспросить. Воровкины приметы. Он лишь цветастый платок упомянул, а тут девиц в цветастых платках – каждая вторая. Как искать-то собираешься?

Варвара ласково и лукаво улыбнулась и по-дружески ткнула кулачком Серого в плечо:

– Так ты и поможешь мне злодейку изловить, даром, что ли, в лавке носом дергал? Ты ведь волшбу чуешь, а значит, и след зачарованной вещицы взял, да?

Поначалу ошарашенный Волк лишь хлопал ресницами, таращась на Варю. Но вдруг нахмурился – да так, что девушке стало не по себе. Неужели разозлился?

– Неправда то! Ничего я не взял! – резко ответил Первозверь, и в голосе его проступило грозное рычание. – Носом дергал, потому как привыкал, волшбы в лавке много – вот и ошеломило меня такое изобилие. Ну, сама посуди – как след взять можно, коли не знаешь, как искомое пахнет? Глупости ты себе напридумывала! Нет чтоб разобраться как положено! Не ожидал от тебя такого!

Когда того требовали обстоятельства, Варвара соображала быстро. Девушка мигом поняла, что дала маху, попробовав заручиться волчьей помощью с наскока. Зазналась, решила блеснуть умом-разумом – вот я какая, догадливая! – и в лужу села. Но гнев Серого напускной, явно пытается что-то скрыть. Врать не умеет, поэтому злость изображает. Выходит, нежелание прежде безотказного Первозверя помогать с чем-то связано… имеется у него на то причина, понять бы, какая…

Привыкшая добиваться своего Ласочка решила брать хитростью. Изобразив на лице разочарование, она вздохнула и поникла головой.

– Эх, жалко-то как. Ты прав, ошиблась я… Что ж, ничего не поделать. Пойду к страже городской, попробую их уговорить. Как ворота закроют да разъезды по улицам пустят, найти злодейку будет проще… Помощь я другу обещала, значит помогу.

Варя решительно повернулась, якобы уходя искать дружинников, но успела сделать лишь один шаг.

– Не надо.

– Что «не надо»? – с трудом сдерживая улыбку, Варя повернулась к Волку.

– Стражи не надо, – Серый как-то смущенно замялся, втянув голову в плечи.

Так-так. Значит, не ошиблась она. Осталось только, задрав брови, ожидать объяснений.

– Ну, это… – только что грозно рычавший Первозверь теперь напоминал нашкодившего щенка. Переступал с ноги на ногу, прятал глаза, а потом выпалил: – Знаю я, кто вещицу увел. След свежий, недалече ушла. Найду, принесу, делов-то. Только не спрашивай ни о чем. И главное – без стражи. По рукам?

Ага, вот оно что! Значит, в лавке Серый не вещицу почуял, а воровку, след ее взял, пройти по нему сможет! Хорошее, конечно, решение предлагает, плохо, что скрытничает. И отказаться нельзя… но сразу согласиться мешало внезапно проснувшееся жаркое любопытство.

– По рукам будет, – твердо заявила Варвара, – если меня с собой возьмешь.

– Не пойдет так, – нахмурился Серый. – Сам справлюсь.

– Так и я сама справлюсь. Стражу позову – и делу конец.

Волк молчал, видимо, взвешивая все за и против. Варя решила приятеля поторопить – махнула рукой и вновь решительно направилась в сторону площади. К ее удовлетворению, сзади немедля донесся голос Серого:

– Хорошо, хорошо, погодь! Вместе пойдем. Договорились.

* * *

С Шабаршей Варя познакомилась давно, когда он еще жил в Угличе. Судьба Лыковичу выпала непростая, по миру сильно помотало, но со временем он остепенился. Осел на юге, принялся торговать всевозможными вещами, в том числе и зачарованными. О делах своих старьевщик не трубил, был скрытен, умен и, несмотря на хитрованство да пронырливость, на удивление честен. Словом своим дорожил, за что его в узких кругах знатоков очень ценили. Варя-Ласка Шабарше доверяла безгранично: он всегда приходил на выручку и еще ни разу не подвел.

Потому и сочла Варвара внезапный переезд Шабарши на север большой удачей, ведь других друзей в Велигорской долине у нее не имелось. Когда девушка, направляясь в Градимирские горы, отыскала Шабаршу на новом месте, они никак наговориться не могли – несколько часов кряду обсуждали общих знакомцев да рассказывали друг дружке, что в мире делается. Лавочник хвастался новыми приобретениями и предлагал помощь, а Варя и не думала отказываться: мигом перечислила, что понадобится в дороге. Безотказный Лыкович все исполнил – и одежку зимнюю достал, и снаряжение, и Пылюгу, коника крутобокого, помог выгодно купить, и проводников на Кущанской заставе посоветовал, и хранилище свое зачарованное предоставил, чтобы тяжесть лишнюю с собой не таскать.

Друзья для того и нужны – делить радость в добрые времена и поддерживать в злые, так что Варя не лукавила, сказав, что раз обещала другу помочь, то обязательно поможет.

А вот что двигало Волком, было неясно, но сейчас за ним было не угнаться. Серый почти бежал впереди, сосредоточенно глядя в землю перед собой, похоже, шум и гам города его больше не смущали. Как подобает настоящему хищнику, Первозверь вышел на охоту и теперь был занят привычным делом – выслеживал добычу.

Изредка он замедлял широкий шаг и водил головой из стороны в сторону, принюхиваясь, а один раз ненадолго остановился у трактира «Веселый оберин». Постоял, втягивая воздух широко раздутыми ноздрями, покрутился на месте, чихнул – и, снова взяв след, споро направился на восток, прямиком к мосту, ведущему на Заставный холм.

– Поторопись, мы уже недалече.

Надо же, как осмелел, еще и подгоняет!

Узкая улочка вывела их на Дозорную площадь. Холм, на котором стоял Велигор-град, здесь резко обрывался, будто срезанный ножом. Высокая городская стена на площади не замыкалась, а заканчивалась угловыми башнями, стоявшими прямо над пропастью справа и слева. Сама же Дозорная, огражденная лишь каменными поручнями, выдавалась сильно вперед, выходило так, что стены льнули к ней с двух концов, словно пытались обнять.

Отсюда на восток тянулся каменный мост: прямой, длинный, но не слишком широкий – едва четверо верховых разъедутся, – и вел он к соседнему холму, где темнела на фоне белых заснеженных вершин Велигорская застава. У въезда на мост замерли два каменных воина: были они красивы и величественны, ни дать ни взять – вечная стража на вечном же посту. Имелась тут и обычная стража: у подножия статуй маялись от скуки двое дружинников и, прямо сказать, выглядели они куда скромнее изваяний.

На площади было безлюдно. Если не считать ратников, лишь пара мужчин что-то увлеченно обсуждала у поручней слева, и все.

– Ступай за мной, – шепнул Волк.

На Серого и Варю никто не обратил внимания, и они направились направо, к горе сложенных друг на друга деревянных ящиков. Варвара послушно отправилась за своим чудесным спутником, хоть и не понимала, чем его могли привлечь какие-то ящики… Оказалось, Волка интересовали не они, а небольшой пятачок площади за ними, где у каменных поручней Серый и остановился. Отсюда открывался вид на южную – крутую и скалистую – сторону Заставного холма. Можно было даже разглядеть тот самый водопад, о котором в прошлый раз рассказывал Шабарша. Издали странный поток казался длинной белой нитью, протянувшейся от вершины до самого подножия горы. Плотный клубочек водяной пыли далеко внизу лишь усиливал сходство.

– Нам туда, – кивнул Волк за поручни и с очевидным сомнением спросил: – Справишься?

Поначалу Варя подумала, что Серый предлагает ей прыгнуть в пропасть, но потом перегнулась через массивную ограду и увидела, что с другой стороны имеется довольно широкий выступ, окаймляющий всю площадь… и тянущийся на холм, к подножию сторожевой башни. Варвара прищурилась, оценивая тропку. Так-так, похоже, выступ – природный, еще несколько таких полос-тропок виднеются ниже по стене.

А воровка-то отчаянная! Или сумасшедшая? Никому в здравом уме не придет в голову пользоваться столь необычным путем отхода: слишком сложно и опасно. Особенно вон тот полукруглый участок, где, упираясь в скалу, заканчиваются поручни и начинается отвесная стена, выводящая к подножию башни. Там пусть и плавный, но поворот, и держаться не за что… придется идти, прижимаясь к камню… используя любую неровность… равновесие удерживать будет трудно… да и ветер может налететь…

Жаль, не перемахнуть, коса-витеня тут не поможет – цепляться не за что: ни выступа, ни дерева подходящего…

Варя мельком глянула вниз, на крутые склоны и острые скалы на дне. Высота не пугала, но дело же не в самой высоте, а в возможной смерти. Стоит оступиться – и поминай как звали. Впрочем, ее же недаром прозвали Лаской, и не такими тропами хаживала. Видела и пострашней.

– Справлюсь, – решила Варвара, засовывая рукавицы за пояс.

– Хорошо, – обрадовался Серый. – Значит, мне оборачиваться не придется. Ступай за мной след в след.

С этими словами он легко перемахнул через поручни и быстро пошел по выступу к башне. Удивляться ловкости Первозверя не приходилось. В виде волка он по скалам сигал, что твой горный козел, и, похоже, человечий облик ему прыти не убавил. Эх, наверное, хорошо быть Первозверем, а вот людям в таком деле торопиться не с руки, хорошо хоть погода стоит сухая и солнечная… Для начала Варвара набрала горсть щебня и пыли с земли, потерла ладони, чтоб не скользили, и только после этого осторожно последовала за Серым. Она твердо решила не ударить перед чудесным спутником лицом в грязь. Лицом в грязь… Если оступиться и сорваться – никакого лица не останется… Бррр.

Девушка шла осторожно, внимательно глядя, куда ступает. Не торопилась, дышала размеренно и жалась спиной к холодному камню. Хорошо, что парку в лавке оставила, она бы сейчас жутко мешала. А что до холода… его порой не замечаешь. Не до жиру, быть бы живу…

Волк – вот зазнайка, нет чтобы подождать! – тропку уже проскочил и теперь стоял на холме у основания башни, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Ему явно не терпелось продолжить охоту, а эта неуклюжая девчонка еле ползет, весь азарт на корню убивает! Ничего, Волчок, подождешь. Может, Варя и не Первозверь, но тоже не лыком шита!

Последний отрезок пути всегда самый опасный. Беспечность просыпается, думаешь, что дело уже сделано, трудности позади… и тут рука не так дернется или нога оскользнется… И не суждено тебе до конца пройти, сгинешь, когда до цели рукой подать. Об этом Варвара знала не понаслышке, а потому на холм выбиралась все так же неторопливо и размеренно.

Отряхнувшись, глянула на Серого и, задрав брови, спросила:

– Ну и чего ждем? Пошли дальше!

Волк в ответ только фыркнул.

Они обогнули основание башни и двинулись вдоль городской стены по еле приметной дорожке из светлого щебня. Вскоре тропа резко пошла вниз по склону к далекому буро-зеленому лесному морю у подножия холма, запетляла меж обросших мхом и лишайником валунов. Камней самого причудливого вида здесь было множество, ровно веселый оберин слез с вывески и потешный городок соорудил, на «улочках» которого заблудиться – проще простого.

Варя всю дорогу недоумевала. По всему выходило, что таинственная воровка двигалась как-то неразумно, бесцельно: от лавки на востоке – на Торговую площадь на западе, от Торговой на Дозорную – то бишь обратно, на восток. Но нос вряд ли подводил Волка, который ходу не убавлял, и Варя едва за ним поспевала. Так торопилась, что едва не врезалась в широкую спину, когда Серый резко остановился, повертел головой и, спустя мгновение, словно бы поник.

– Что такое?.. – только и успела произнести девушка, выхватывая витеню, и тут позади раздался шорох осыпающихся камушков.

Обернувшись, Варвара щелкнула кнутом не глядя, наугад. Железный наконечник косы едва не задел невесть откуда взявшуюся женщину… в цветастом платке. Воровка! Варя собралась уж было заарканить мерзавку вторым ударом зачарованной косы, но на плечо легла тяжелая рука Волка.

– Не надо.

Обидевшая Шабаршу воровка в широкой рыжей юбке и опрятном красноватом полушубке, из-под которого выглядывала белая сорочка, сидела на плоском валуне, покачивая ножками в черных сапожках. Просвистевший у самого носа наконечник витени женщину, похоже, нисколько не смутил, по крайней мере, она беспечно улыбалась, как ни в чем не бывало. Рядом стоял прочный плетеный короб, к бокам которого лямками были прикручены два больших запечатанных глиняных кувшина.

Возраст незнакомки угадать не выходило. Черты лица указывали на зрелую женщину, но бледная кожа была гладкой, без морщинок, даже «гусиных лапок» у глаз и тех не виднелось. А уж таким длинным и густым – как углем подведённым – ресницам любая красавица позавидовала бы!

На тонких губах воровки застыла усмешка, но в больших оранжевых глазах смеха все-таки не наблюдалось. Взгляд чужачки равнодушно скользнул по Варваре и тяжело уперся в Серого. А тот так и стоял, напрягшись, будто аршин проглотил, утопив голову в плечи.

– Ну здравствуй, Кузьма. Давно не виделись, – поздоровалась незнакомка. Голосок у нее был негромкий, мелодичный, с едва заметной хрипотцой.

Внезапно оказавшийся «Кузьмой» Волк вздохнул – как простонал, и неохотно поднял голову, глядя на красотку с очевидным неодобрением. Та, удовлетворенно хмыкнув, развязала платок, и по ее плечам рассыпались густые ярко-рыжие волосы с темными прядями.

– Давно, Лизавета, давно, – произнес Волк, глядя на злодейку исподлобья. – Какими судьбами тута?

– По делам забежала, – коротко ответила та, пряча платок за пазуху и лохматя волосы. – А ты, гляжу, из добровольного изгнания вернулся? Ненадолго же тебя хватило. Сколько лет прошло, пять? Десять?

Волк не ответил, таращась на Лизавету и угрюмо сопя. Воровка, не дождавшись ответа, перевела взгляд на Варю.

– А эта, с веревочкой, кто? – невежливо указала рыжая кивком.

Варя хотела съязвить, но не успела, Серый опередил:

– Варвара.

– Новый друг? – с усмешкой спросила Лизавета. – У нее тоже коня съел?

– Не твое дело, – с внезапной злостью отрезал Волк, вставая между Варей и рыжей.

– Ох, Кузя, ничему-то ты не учишься.

– А то мое дело, – снова огрызнулся тот.

– Твое, конечно, велеречивый ты наш, – воровка перевела взгляд на Варю. – Ну, де́вица, может, хоть ты расскажешь, с чего наш затворник-молчун из глуши вылез? Да отложи бич свой, не укушу.

Может, и рассказала бы, если б знала. О чем идет речь, Варя вообще не понимала. И почему эти двое мило беседуют, когда воровку надо немедля хватать и отбирать украденную чашу! Впрочем… было в незнакомке что-то такое странное… Стоило это осознать да присмотреться, как Варя заметила: глаза-то у Лизаветы вроде бы обычные, пусть и странного желто-оранжевого цвета, да только зрачки вытянутые, овальные… почти кошачьи. Ого! А человек ли она? Нечисть? Нет, Волк с нечистью не свяжется и разговаривать, пусть и сквозь зубы, не станет… И глазеет рыжая не мигая, ровно как сам Кузьма… Неужели?..

– Так ты тоже Первозверь, – догадавшись, прошептала Варя.

Лизавета вздернула брови, еще больше округлив глаза.

– Ого! Умна твоя подружка не по годам. Я уж думала, люди про нас вовсе забыли.

Слегка ошарашенная навалившимися впечатлениями Варя беззастенчиво рассматривала рыжее диво: яркую одежку, бледное лицо, янтарные глаза, сильные пальцы, волосы… Ох, недаром говорят, что чем дальше на восток, тем больше чудес! Кто бы мог подумать, что поручение раздобыть ценную вещицу из Всемыслова кургана приведет к целой череде чудесных встреч! Сначала копша, потом чудь с шен-га… И целых два Первозверя… а ведь их на Руси давно считают вымершими. Что же выходит? Все уцелевшие к Градимирским горам перебрались?

Зато теперь понятно, отчего Волк помогать отказывался. Свою почуял и не желал выводить на Лизавету чужих, то бишь людей. Интересно, как она в такой юбке по тропке над пропастью прыгала? Да легко и непринужденно небось. Первозверь же.

– Лиса? – решила уточнить Варвара.

– Ага, – скучающим голосом подтвердила Лизавета. – Ты глазки-то не таращи, а то вывалятся.

– Оставь ее в покое, – с тоской в голосе попросил Волк.

– Да я вроде и не пристаю, не я же по вашему следу шла. Объясниться не желаете, любезные?

Лиса, видать, погоню учуяла, вот и устроила засаду, чтобы разобраться, кто это на нее охоту устроил. Что ж, обманула их с Волком, застала врасплох, ловкачка, но церемониться с воровкой, кем бы она ни была, Ласка не собиралась.

– Ты у моего друга из лавки чашу зачарованную увела, – прямо и твердо сказала она, на всякий случай пустив косой-витеней «волну» по земле, дескать, если придется, огреет, не постесняется. – Вещицу ту ему покойная матушка подарила. Добром вернешь – не сдадим тебя городской страже. А не вернешь…

Лизавета звонко рассмеялась.

– Ох, умора-уморила, – сквозь смех произнесла она, даже не думая отвергать обвинения. – Понятно, почему она тебе, Кузьма, приглянулась. И сердцем чиста, и ликом красна. Варвара-краса прям, – пригляделась к витени и добавила: – Длинная коса.

Варя и впрямь почувствовала, как наливаются кровью щеки, так что ликом она сейчас в самом деле наверняка была красна – может, даже краснее свеклы. Ох, не любила она, когда ее угрозы всерьез не воспринимают!

– Язычок-то попридержи, Патрикевна, – хмуро бросил Волк, пока Варя собиралась с мыслями, придумывая ответ позлее. – Она дело говорит. Ворованную вещь по-хорошему верни, иначе по-плохому будет.

– Испугали, – закивала Лиса. – Оба. Аж дрожу.

– И правильно делаешь, – Волк не обратил внимания на издевательский тон Лизаветы и продолжил уже с укором: – Ты, выходит, снова с пути сбилась, за старое взялась? Смотрю, тебя жизнь тоже ничему не учит? Что за худ тебя дернул чужое увести?

Лизавета спрыгнула с валуна, и Волк дернулся слегка, будто готовился к драке. Обошлось, воровка всего лишь достала из короба заветную чашу и задумчиво на нее уставилась.

– Сама не знаю, – призналась она, наконец. – Могла бы и заплатить… но, видать, старые привычки знать о себе дали. Вещицу в подарок взяла. Не себе.

– Так ты все еще в ледяной избе живешь? – удивился Волк.

– Да.

– Тогда ясно.

Разговор опять оборвался. Насупившийся Волк глядел на Лису, та продолжала вертеть в руках чашу, а Варвара переводила взгляд с одного Первозверя на другого, не понимая, чего ждать. Будет драка или нет?

Волк, похоже, Лисы опасался – судя по всему, лукавая воровка была противником сильным. Раз так, надо быть готовой ко всему, и витеня тут поможет. В своих силах Варя не сомневалась, но недооценивать рыжую не стоило…

– Ладно, держи, – Лизавета кинула чашу Варе.

Уже настроившаяся на бой Варвара с трудом поймала негаданную добычу, а Лиса невозмутимо закрыла крышку короба, скрепив ее ремешками.

– Ничего, – приговаривала она, – другой подарочек присмотрю.

– Только не воруй, – буркнул Волк.

– Ой, помолчи, Кузьма, – поморщилась Лизавета. – От твоих нравоучений тошнит, честное слово.

Волк молча отвернулся. Лиса так и осталась стоять, не поднимая глаз, да и дыхание у нее слегка перехватило. Видать, при всем нарочитом пренебрежении к сородичу, его «нравоучения» Лису все же зацепили, так что совесть она не всю прогуляла. И то хорошо.

– Я вообще в город не за тем шла, – теперь рыжая будто оправдывалась. – Случайно мимо лавки этой треклятой проходила, волшбу учуяла, вот и заглянула.

– Не за тем, так зачем? – фыркнул Волк, перебивая. – Ты людей всегда сторонилась, в глухомани своей сидючи. За каким таким делом в Велигор наведалась?

– Да так…

Пусть лица у Первозверей как маски, читать их настроение у Вари получалось все лучше и лучше. Или, по крайней мере, ей так казалось. Сейчас Лизавета определенно наладилась врать – чуть помешкала с ответом, косой взгляд бросила, на губах кривая ухмылочка заиграла… Но врать воровка умела куда лучше Волка, не отнять.

– За зайчатиной и сметаной приходила, запастись, – легко и беззаботно объявила Лиса, кивая на короб и кувшины. – В нашей глухомани, как ты ее называешь, сметаны не добыть, а тут есть местечко одно, там сметанку готовят – объеденье!..

– «Веселый оберин», – подсказал Волк. – Чуть след там не потерял, думал, ты внутри. Долгонько ты там гостевала.

– Долгонько, да, – согласилась Лизавета.

– Токмо это после лавки было, – угрюмо уточнил Серый, сложив руки на груди и задрав подбородок.

Ни дать ни взять – Дознаватель, да только Лизавете допросы явно докучали. Бледное лицо скривилось в недовольной гримасе, воровка гордо тряхнула волосами и аж ножкой топнула.

– Отстань, Кузьма, надоел ты мне! От Дозорной площади к «Оберину» шла той улочкой, где лавка стоит, вот и заглянула по дороге. Глаза у тебя на месте? Вот сметана, а в коробе – зайчатина, чуешь ведь? Так чего пристал?

Снова повисла гнетущая тишина. Подерутся?..

– А я думала, вы, лисы, колобков любите, – брякнула Варя, думая шуткой снять словно бы повисшее в воздухе напряжение.

И ошиблась. Волосы Лисы встали дыбом и взлохматились, а сама она зашипела, будто змея, и сжала кулаки. Она даже шагнула к Варе, словно собиралась ударить, но Волк вновь резко заступил ей дорогу.

– Не шипи! – тихо прорычал он, предупреждающе поднимая руку. – Откудова ей знать?

– А что я такого сказала? – не ожидавшая такой вспышки ярости Варя растерянно заморгала. – Сказку про колобка все же знают…

– Не сказку, а быль, и не знают, а врут! – огрызнулась Лизавета, буравя Варвару злым взглядом. – Всё вы, люди, перевираете, как вам хочется! Мелкие, приставучие, тупые невежды с короткой памятью! Одни беды от вас!

А ярость-то у нее всамделишная, не напускная, даже на лице-маске отражается. Ох, не любит Лизавета людей! Понять бы, за что.

– Не обращай внимания, – произнес как будто даже смущенно Кузьма. – Она на ровном месте вскипает, что ведьминский отвар, только не со зла, а от обиды.

– Сам ты – от обиды! – возмутилась Лиса. – Тебя эти россказни что, не злят? И века не прошло, а они байки нелепые травят! Еще через сто лет что придумают? А через двести? И вовсе ведь позабудут, решат, что нас и не было никогда!

Волк издал какой-то странный звук, то ли вздох, то ли глухое, тихое рычание, и тут Варя решилась.

– Не сильно ты человечий род жалуешь, Лизавета.

Сказала спокойно, но при этом внутренне собравшись, готовая ко всему, но заговорил Серый.

– У нее есть причины, – попытался он оправдать Лису, – уж поверь.

– Кто бы говорил! – Лизавета фыркнула точь-в-точь как недавно Кузьма. – Мы все от людей сполна лиха отхватили, и ты тоже. Только я на своих ошибках учусь, а ты – нет, ахлуша [26]!

– Я от тебя больше зла видел, чем от людей, – отрезал Волк.

– Тоже мне, сравнил! Я-то шутя, а эти…

– Хвоста чуть не лишился.

– Ох, ну ты вспомнил! Не лишился ведь!

– Хвоста? – совсем уж растерялась Варя.

– Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, – усмехнулась острая на язык Лизавета. – Давай, Кузя, расскажи, увидишь, потом по Руси новая сказка пойдет, как коварная лиса у дурня-волка хвост оторвала!

Волк промолчал, а Варя, снова не удержавшись, заметила:

– Забавно. Людей ты не любишь, а глянь: сама-то вон – в человечьем обличье расхаживаешь. Посреди человечьего города в человечьем трактире приготовленной человеком сметанкой запасаешься.

Лиса склонила голову, глаза ее впились в Варю, и лицо вновь стало безучастной маской – теперь настроение рыжей не разобрать, как ни пытайся. Что это? То ли гнев, то ли милость. Любопытство? Жалость?.. Не понять. Нападать вроде не собирается – и на том спасибо.

– Все так, – на удивление спокойно отвечала Лизавета. – От вас, людей, тоже польза имеется. А что в человека обернулась – так это способ в живых остаться, не боле, – она подняла и покрутила ладони, рассматривая их, будто в первый раз… и даже с брезгливостью. – Кузьма-то промолчит, а я не стану. Думаешь, приятно нам вот так ходить? Нас Белобог не такими создавал. Но слава ему, даровал способность к обороту, иначе уже никого бы из Первозверей не осталось.

– Так никого, почитай, и не осталось, – тихо буркнул Волк. – И не люди в том виноваты.

– Это как посмотреть, – возразила Лиса, забирая роскошные рыжие волосы под платок. – Ладно, заболталась я с вами, пора мне. За чашу расписную – звиняйте, не со зла.

Собравшись, Лизавета закинула за спину свой короб с кувшинами. Варю она на прощанье не удостоила и взглядом, но, проходя мимо Волка, хмыкнула:

– Рада была повидаться, Егорыч.

– Не болей, Патрикевна, – без улыбки бросил Волк вслед легко зашагавшей в сторону леса красотке.

Лиса уже скрылась за валунами, а Варя с Кузьмой так и стояли на месте, не зная, о чем говорить.

– Надо же, – наконец нарушил тишину Серый. – Думал, драка будет. Подобрела Лизавета…

– Ничего себе, – не удержалась Варвара, сворачивая косу-витеню и вешая на пояс. – Это ты называешь «подобрела»?

– Эх, знала бы ты ее раньше! Безобразница была, каких свет не видывал. Она ведь от природы хитра. Воровала все, что плохо лежит, дралась, обижала всех подряд, сквернословила, житья от нее не было – ни людям, ни лесожителям, никому. Как говорят, «палец в рот не клади, по локоть руку отымет». А теперь ишь… Помягчала нравом, ворованное вернула без боя… Видать, сегодня оступилася просто… Хорошо, что мы стражу не позвали.

У Варвары сложилось собственное мнение, но вслух его высказывать было рано.

– А как вы познакомились, расскажешь? – решила сменить тему девушка.

Серый встрепенулся, будто от дремы очнулся, и, бросив на Варю хмурый взгляд, буркнул:

– Не сейчас. Пойдем уже к Ша. Дело-то сделано.

– Только давай через главные ворота, а не по-над пропастью, ладно?

Спорить Кузьма не стал.

* * *

До лавки Шабарши было неблизко – считай, весь город обходить – и Варвара своего не упустила. За воротами принялась пытать-расспрашивать Волка про Лизавету Патрикеевну. Серый поначалу лишь ворчал в ответ что-то маловразумительное.

– Ну скажи! – настаивала Варвара.

– Да долго рассказывать.

– Ну так и лавка неблизко. Сам знаешь, беседа дорогу красит.

– Не знаю. Я когда в дороге – не разговариваю. Отвлекает.

– Но ты же сейчас не волк, а человек! Ну пожалуйста, расскажи, страсть же как интересно!

– Неохота.

– Ну Серый, ну пожалуйста! А почему она тебя Кузьмой называла?

Под таким напором и бревно бы сдалось, а Серый бревном отнюдь не был.

– Мы в человечьем обличье называемся людскими именами, – нехотя объяснил он. – Я вот Кузьма. Она – Лизавета.

– А когда в облике зверей – просто Волк и Лиса?

– Бывает, по отчеству еще величают. Ее – Патрикевной, меня – Егорычем. Патрикей, отец ее, известный Лис был. Они с моим отцом очень дружили до… – он осекся.

– До чего?

Волк вздохнул.

– Говорю же, долго сказывать. Сложно.

– А я говорю – дорогу скрасим за беседой. Ну давай, что там было?

Волк застонал, да так искренне, что Варвара испугалась, уж не перегнула ли она палку? Вдруг своими расспросами она его допекла, и он возьмет, да и сбежит от «любопытной Варвары»? Но нет, терпения Волку-Кузьме было не занимать.

– Не знаю, с чего начать, – наконец произнес он, смирившись с неизбежным. – Не знаю, что ты знаешь, а что нет.

– Ну, то, что вы с Лизаветой – Первозвери, то понятно…

– А кто мы такие, тебя учили?

– Так, рассказывали немного, – пожала плечами Варвара. – Няня на ночь всякими историями потчевала, да еще в книгах и свитках я про вас читала. Мол, как у нас были Первые люди, так и среди зверей были Первые звери, считались созданиями леса. И жили все Первые душа в душу, пока не проникла в Белосветье Тьма. Тогда все друг с другом перессорились, войны начались, черная волшба… Все так?

Волк кивнул:

– Не совсем, но близко. Со временем становилось все хужее и хужее. Люди мельчали, звери мельчали… Зло на зверей так сильно повлияло, что многие и вовсе разум потеряли, стали бессловесными, дикими. Все это, конечно, не сразу случилось. Многие века прошли с Нисхождения Тьмы…

– А вы с Лисой почему не измельчали и немыми не стали?

– Потому что родители наши сильны были, сохранили Белобогову искру в душе, вот и могли противиться злу. Заветы предков не только людям помнить положено, но и нам. Поступать по совести, на выручку другим приходить, если надо… Добрыми быть.

Варя покосилась на спутника, раздумывая, задавать ли следующий вопрос. Волк разоткровенничался, так может, не обидится?..

– Людей-то Лиса точно не жалует, – решилась Варя. – Хоть убей, не показалась она мне доброй.

– Говорил уже: у нее причины имеются, – скривился Волк. – Я и сам, признаться, порой с пути сбиваюсь, но уж в таком мире мы теперь живем… сложном. Выживаем.

Мимо прогромыхала повозка, и Варя, уступая ей дорогу, остановилась, задумчиво хмурясь.

– А почему она вспылила, когда я про колобка вспомнила? Ты ведь знаешь причину, встрял же, защитил, так что рассказывай!

– Потом, – отрезал Волк. – Сейчас желания нету никакого, и так настроение вдребезги.

– Ну хорошо, – смирилась Варвара. – Только не куксись! Дело доброе мы сделали, Шабаршину чашу нашли, да еще и Лису твою страже не сдали, так что – все хорошо! Ты уж прости, что докучаю, мне и в самом деле хочется про вас узнать побольше. Надо же, Первозвери! Кому расскажешь, не поверят.

Кузьма Егорыч только буркнул что-то в ответ: похоже, расспросы в самом деле его утомили. Ничего, пусть отдохнет, завтра снова допросим… А пока помолчим, благо идти уже осталось недолго…

Иной пожар

Над обломанным белым зубом колокольни и почерневшими остовами домов по-прежнему стелился дым. Жирные клубы медленно тянулись вверх, а в воздухе висел горький смрад гари. Пожар в развалинах вокруг площади почти прогорел, но до конца еще не угас.

Скорбная работа на руинах уже шла. Ратники в зеленых кафтанах кремневской стражи и пришедшие им на подмогу горожане выносили тела павших, укладывая их на застеленные рядном [27] телеги. Скрипели колеса, хлопали кнуты, артачились и хрипло ржали в постромках лошади, с испугом косясь на покрытые обгорелыми плащами носилки.

Разбирать завалы на улицах посада только начали, но его жители уже потянулись из-за стен столицы на родные пепелища, а матери, жены и дети воинов, не вернувшихся из предместья, уже искали своих близких среди тех, кто полег здесь, на рыночной площади. Искали… находили, хотя многих опознать было нелегко, и то здесь, то там разносились над развалинами безутешные женские причитания и плач.

– Наза-арушка-а! Сыночек!.. Кровиночка моя ненаглядная, деточка мо-ой!..

Новый рвущий душу протяжный вопль захлебнулся рыданиями. Остановился и резко обернулся через плечо Пров, и шедший рядом Добрыня успел заметить, как перекатились желваки на перемазанных копотью скулах алырского царя.

К носилкам, которые только что подняли с мостовой двое стражников, подбежала, спотыкаясь, женщина в наполовину сползшем с головы платке. Не помня себя, рухнула на колени и припала к опаленному телу, трясясь от плача и судорожно гладя обгоревшие светлые кудри. Следом из-за груды щебня с таким же отчаянным вскриком выбежала совсем молоденькая девушка – тоже светловолосая, с запухшим от слёз лицом, видать, сестренка… Кинулась к мертвому, обхватила его ноги и надрывно заголосила, вторя матери.

Сколько же еще в Кремневе домов, где сегодня будут плакать да причитать по сыновьям и братьям, мужьям и отцам… По тем, кому бы жить да жить, если бы не поганое Чернобогово порождение из Иномирья!

Терёшка невольно опустил голову. Будто в чем-то виноват был. Казимирович молча положил парню руку на плечо. Остромир, стоявший рядом с Василием, только тяжко вздохнул – мол, чем уж тут теперь поможешь, а Мадина, сама того не замечая, прижалась к супругу и вцепилась в его локоть. Остаться бы ей в детинце, а не увязываться за Провом, ведь и без того досыта нагляделась на обгорелые трупы и на человеческое горе… но алырка, до полусмерти перепугавшаяся за мужа, ему прямо заявила: «Я теперь от тебя никуда ни на шаг не отойду!..» Милонегову дочь ничуть не смущали взгляды, которые на нее украдкой бросали бояре и дружинники Николая, гадающие втихомолку, что же связывает чернокосую незнакомку с царем Гопоном и кто она вообще такая. Хотят считать ее государевой полюбовницей – ну и пусть себе считают…

А Прова уж и вовсе не заботило, что думают о нем с Мадиной братние сподвижники. Неотложных дел у недавнего пленника хватало. Надо было навести порядок в городе и окрестностях, разослать по округе гонцов с вестью о победе над чудищем, позаботиться о раненых и беженцах, распорядиться, чтобы людям, лишившимся крова и всего добра, начали выдавать помощь из государевой казны… И еще отдать последний долг и последние почести тем, кто, закрыв собой хлынувших в город посадских, принял бой с тварью из Червоточины. Ратникам городской стражи и царским дружинникам, которых поднял по тревоге кремневский воевода Годослав Велезорич. Тоже из боя не вернувшийся…

Вырвалось из предместья и отступило за стены столицы меньше четверти его воинов. Вот тогда-то и поднялся в переполненном беженцами Кремневе плач да стон, а люди совсем было опустили руки. Почти погасшая надежда отстоять город начала разгораться заново лишь после того, как в детинец неведомо откуда и неожиданно для всех вернулся государь Гопон. Словно с каменного неба свалился. Никто из советников его возвращения так скоро не чаял: накануне правитель Синекряжья объявил, что едет в горы проверить, как идут работы на царских медных рудниках. А заодно, мол, поохотиться собирается, отлучится надолго.

Кому из приближенных Николай тайно приказал присматривать за заточенным в подземелье детинца братом, Добрыня не угадал. Остромир оказался ни при чем, были у синекряжского государя и другие верные люди. Касьян, начальник личной царской стражи, о тайнах Гопона знал всё и за своего господина без лишних слов лег бы на плаху. Среди тех, кого алырец избавил от чар ведьмы-лисы, были обращенные в камень Касьянова жена и грудной сынишка-первенец…

Нарушить приказ Николая и освободить пленника Касьян набрался смелости не сразу. Лишь после того, как понял, что на весах лежит судьба столицы. Решение он принял верное – заменил брат брата достойно, и на стенах себя истинным государем показал, и сейчас показывает. А еще, глядя на Прова, Добрыня видел, что царь-богатырь мысленно просит прощения у воинов, бившихся на площади против чудовища. За то, что, сидя в узилище, ничего не знал о свалившейся на город беде, не смог встать с ними рядом и не сам повел их в бой… Собой алырец владел отменно, но было ясно, какой червяк ему сердце сосет.

– Идемте, – негромко бросил Пров спутникам и кивнул в сторону носилок одному из дружинников, сопровождавших отряд: – Узнай, кто такие и из чьего десятка парень был. Семья, похоже, без кормильца теперь осталась… Надо помочь, чем можно.

– Постой! – Мадина торопливо отцепила от пояса замшевый кисет с деревянными денежками и сунула в руку дружиннику. – Это тоже им отдай. Им нужнее…

Деньги павшего не вернут, горькие слезы не иссушат, разбитое сердце не успокоят. Может, только со временем горюющие смогут понять и принять бескорыстие незнакомки, идущей рука об руку с царем Гопоном. Что передала она деревянные монеты в кошеле не откупаясь, а стараясь помочь, от чистого сердца. Только со временем, возможно, смогут осознать и тихо поблагодарить…

Догоняя ускорившего шаг царя-богатыря, Добрыня еще раз подивился тому, какие странные да прихотливые узоры подчас выплетает судьба. Дерево, из которого резали здешнюю монету, не просто оказалось по меркам Синекряжья редкостью. Такие деревца росли лишь в одном-единственном на всё это подземное царство урочище, неподалеку от Кремнева. Из их же древесины, как выяснилось, и луки здесь для самых знатных воинов гнули, и на украшения драгоценные женские она шла. Обнесенная стеной и охраняемая государевой стражей, роща так и называлось – Монетная, и стерегли ее пуще глаза. Рядом с ней и отворилась Червоточина, из которой вылез ящер.

Стену он порушил, округу рощи, как рассказали добравшиеся до Кремнева беженцы с окрестных хуторов, выжег начисто, но в самом урочище отчего-то ни веточки не тронул. А потом пополз прямиком к столице.

Стража Монетной Рощи в коротком неравном бою с гадиной полегла вся, в живых остался лишь один воин, отправленный гонцом к царскому двору со страшными вестями о чудовище. Да и боем это нельзя было назвать. Что уж говорить о легковооруженных ратниках, по большей части пеших, если даже государевы дружинники, закаленные в стычках с тварями из Червоточин, оказались бессильны. Хоть были вооружены как надо и постарались закрепиться здесь, в предместье, приготовив ящеру западню.

Не выстояли. Но стояли насмерть, до конца. Те, кого они спасли, жертву эту великую не забудут и внукам с правнуками накажут крепко помнить.

Останавливаясь то и дело над погибшими, Пров и его спутники молча склоняли головы. Слова ни у кого с языка не шли, да и любые слова были бы сейчас лишними.

Тут, в середине площади, разъяренная тварь учинила даже не побоище – бойню. Растерзанные и обгорелые трупы, людские и конские, на засыпанной пеплом мостовой лежали грудами. Видно, как раз на этом месте, у заслона из перевернутых возов, царевы дружинники предприняли последнюю попытку остановить чудовище – отчаянную и безнадежную.

Лицо у Прова снова потемнело, и царь-богатырь остановился возле мертвой саврасой лошади в усаженной оплавившимися золотыми бляшками сбруе. Конская туша – обугленная наполовину, с распоротым брюхом – придавила изломанное человеческое тело, облаченное в черную от копоти кольчугу. Всадник, не успевший даже вынуть ногу из стремени, чтобы соскочить с седла, так и не выпустил рукоять меча. Широкий и длинный обоюдоострый клинок был иззубрен, словно им сплеча рубили железо, а у перекрестья рукояти и вовсе треснул.

Рядом с конным мечником полегли сразу трое пеших. Долгополые брони и плоские каплевидные щиты, какие Добрыня уже видел в городе у царевых ратников, не спасли от хлестнувшей из пасти твари огненной струи.

Не окажись при себе у Добрыни порошка разрыв-травы, богатырю в схватке с ящером тоже пришлось бы тяжко. Так тяжко, как, пожалуй, ни разу не бывало, не считая боя в Сорочинских Норах – и еще неизвестно, чем бы кончилось… Народ в Кремневе встречал спасителя с ликованием и со слезами радости, когда они с Провом въезжали в городские ворота, но по большому-то счету, одолел гадину воевода не силой, а смекалкой да удачей. Те, кто достоин почестей по-настоящему, дрались и умирали тут, в безнадежном бою, на залитых их кровью развалинах…

– Торг теперь на этом месте вести – всё одно что на жальнике вприсядку плясать, – не выдержав наконец, глухо уронил Казимирович. Словно мысли побратима прочитал. – Сколько храбрых ребят гад проклятый погубил!

– А с чего он все-таки на город напал? – тихо подал голос Терёшка. – Пополз туда, где добычи много? Или просто охота была жечь да убивать?

– Видно, в другом дело, – парень спросил как раз о том, над чем Добрыня сам ломал голову, но в догадке своей великоградец уже почти уверился. – Твари змеиной породы частенько на сокровищах себе логова устраивают. Разлягутся на них – мол, не тронь, мое, а кто меня ограбить захочет, пусть на себя пеняет… У нас в Белосветье сокровища – это золото, серебро да каменья дорогие, а здесь – что?

Обращался Никитич к товарищам, но первым, к чему он клонит, сообразил Остромир. Чародей аж остановился, чудом не споткнувшись.

– Дерево, – выдохнул синекряжец. – То, которое на монеты идет… Ох, а ты ведь, пожалуй, прав, Добрыня Никитич! Так вот почему ящер первым делом к Монетной Роще пополз… Потянуло жадную тварь на богатство, ровно слепня на теплую кровь…

– А под самым боком у Монетной Рощи – Кремнев, – кивнул Добрыня. – Вот гад и решил город в золу превратить. Чтобы от людишек поблизости и духу не осталось да чтобы на его сокровища не зарились.

Воевода всю дорогу до столицы гадал, какой окажется встреча с придворным чародеем Николая. Представлял его почему-то осанистым величавым старцем, а оказался Остромир щуплым, близоруко щурящимся и донельзя усталым. Лет всего-то сорока на вид, хотя у чародеев определить возраст на глаз непросто. Ни за что не скажешь, что у этого тихого мягкого книжника в трудный час хватит спокойного, непоказного мужества на троих дюжих вояк – и еще останется… А вот почему синекряжец за семь лет так и не раскусил близнецов, Никитич понял быстро. Среди волшебников-добронравов то и дело попадаются искусники с золотым сердцем и пытливым умом, влюбленные в свое ремесло до беспамятства. При этом они настолько далеки от житейской суеты, что диву даешься. Чарами, если надо, гору сдвинут, а спроси, какого цвета глаза у родной матушки – растеряются. Подслеповатые, и не только в прямом смысле слова, хоть и умницы. Остромир из таких и был.

Но то, что во время боя с чудищем Добрыня пустил в ход какую-то совсем незнакомую в Синекряжье волшбу, учуял советник Николая мигом. Великоградца он сходу записал в друзья своего бесшабашного государя, рассудив просто: мол, кому же еще царь Гопон мог доверить тайну врат, ведущих из Синекряжья в Белосветье? А для всех прочих придумывать объяснение, кто такие Добрыня и Василий, пришлось быстро и наспех. Выдал царь-богатырь русичей за доверенных людей воеводы Годослава, несущих службу в дальней горной крепостце. Дескать, живет рядом с ней знахарь-отшельник, большой силы кудесник – он-то и заговорил стрелы против тварей из Червоточин. Так, мол, и одолели страшного ящера.

Забросать спасителя столицы целым ворохом вопросов Остромира так и подмывало, однако он хорошо понимал, что ответит Добрыня далеко не на все. Воеводе тоже о многом хотелось расспросить кремневского чародея, только вот времени на это не было. Может, Николай из Бряхимова уже полки к баканской границе выдвинул и вот-вот над югом Золотой Цепи встанет пожар… Распорядиться, чтобы погибших защитников Кремнева достойно проводили в последний путь, – дело необходимое, и Прова можно лишь уважать за то, что он, не успев даже пот с лица отереть, занялся этим самолично. Но как только отряд вернется в детинец, надо собираться в Алыр, не тратя ни единого лишнего часа.

– Ну вы оба и нашли, о чем гадать… Сдохла тварь – и сдохла, туда ей и дорога! – Пров не особо-то и прислушивался к разговору: смотрел в другую сторону, туда, где на краю площади, у развалин, плотной кучкой столпились люди. – Гляньте вон лучше – никак стряслось чего?

Вслед за алырцем в ту сторону повернули головы все остальные, а мигом позже над площадью разнесся заполошный крик:

– Госуда-арь!..

Запыхавшийся детина в прожженном зеленом кафтане подбежал к Прову и торопливо поклонился царю.

– Государь! Велезорича нашли!.. – стражник никак не мог отдышаться, грудь у него ходила ходуном. – И еще… там под завалом… кажись, живые есть!..

* * *

Ни Пров, ни Остромир впопыхах не успели рассказать великоградцам, что Годослав, кремневский воевода, был богатырем, но Добрыня понял это сразу, едва увидел полузасыпанный битым камнем труп жеребца под алым чепраком. Оказался жеребец дивоконем. Не таким огромным, как Бурушко и Серко, но определенно конем богатырским. А его хозяин, чье изувеченное тело застыло рядом в луже засохшей крови, ростом не уступил бы Казимировичу. Могучий, плечистый, темнобородый, облаченный в вороненый пластинчатый доспех и усыпанный самоцветами шлем с длинной кольчужной бармицей. С первого взгляда видно, что при жизни он был отменным бойцом.

Тяжкая потеря для Николая. Воевода Годослав успел ему стать такой же надежной опорой, как и Остромир… хотя тоже не заподозрил, что царь Гопон един в двух лицах.

В похолодевшей руке богатырь всё еще сжимал древко-ратовище сломанного копья – тяжелого, со стальным, украшенным позолотой подтоком. Почти такого же, с каким против ящера на Ярмарочное поле выехал царь-наемник. К поясу павшего воеводы был подвешен сафьяновый колчан, где не осталось ни одной стрелы.

Лоб в лоб сошелся в схватке с гадиной. Чтобы задержать чудище у завала и загородить собой отступающих вверх по улице товарищей… Сколько их жизней боярин-ратоборец сумел сохранить, отдав взамен свою?

Пров, склонившийся над мертвецом, осторожно закрыл ему глаза и поднялся с колен.

– Хороший воин был, – негромко пояснил он Добрыне. – Заносчивый, но честный. Это я ему копье подарил, когда он…

Пров не договорил, развернувшись, и окружившая тело воеводы толпа поспешно перед ним расступилась. Следом за алырцем прочь заторопились и великоградцы с Мадиной. Павшим – вечная память и вечная слава, а оплакивать храбреца-богатыря будет весь Кремнев… но сейчас надо, не мешкая, позаботиться о тех, кого, может, еще удастся спасти.

У груды тесаного камня и черепицы, навалившейся на покосившиеся остатки плитнякового забора, хлопотали люди с ломами и лопатами. Среди них уже сновал, отдавая им распоряжения, Остромир, а рядом с одним из горожан яростно орудовал лопатой Терёшка. И ведь только-только со смертью на волосок разминулся… но как у этого неслуха упрямого лопату отберешь?

– Стонет под развалинами кто-то! – тут же доложил неслух. Чумазое вспотевшее лицо парня было встревоженным и напряженным. – Мне сперва подумалось, домовой осиротевший плачет. А вслушался – нет, стон человеческий…

– Ну-ка, Вася, пособим, – бросил Добрыня побратиму. Шагнул к Терёшке и подставил плечо под закопченную кровельную балку, отваливая ее в сторону. – Осторожней только, не то поползет всё к худам.

Переломанные стропила пламя почти не тронуло. Остромир еще в городе объяснил воеводе, что бревна и свежераспиленные доски синекряжцы вымачивают в особом соляном растворе, замешанном на светящейся пахучей жиже, в какую растекается древесина. Эта пропитка, о которой поминала Мадина, неплохо защищала дерево и от огня. Даже, как оказалось, от драконьего… если повезет и поток пламени не ударит из зубастой пасти в упор.

Бок о бок с великоградцами без лишних слов встал и царь-наемник. Каменный курган богатыри раскидали быстро – хотя в родном мире у них это получилось бы еще быстрее. Первому погребенному под обломками рухнувшего дома, чье искалеченное тело Пров с Добрыней вытащили из-под руин, ничем помочь было уже нельзя. Мертвые глаза ратника припорошила известковая пыль, засохшая кровь стянула лицо и темными подтеками залила броню на груди. Второй дружинник, помоложе, был без памяти. Никитичу хватило полувзгляда, брошенного на раненого, чтобы увидеть: дело – сквернее некуда.

Вызволенного из-под развалин парня бережно уложили на Васильев плащ, и над ним в четыре руки захлопотали Остромир с Мадиной. Когда алырка обмыла синекряжцу лицо из протянутой кем-то баклаги, стало видно, что он в одних годах с Ваней Дубровичем. Скулы, подбородок и руки ратника покрывали красные пятна и пузыри ожогов, лоб был рассечен и волосы склеились от крови, а под глазами набрякли жуткие сине-черные полукружья. Но оно бы – полгоря. Дышал ратник со стонами, из ноздрей и угла рта тоже сочилась кровь, по успевшему залубенеть подкольчужнику расплылось темное пятно во весь левый бок. Грудь перекосило. Не спасла броня хозяина, половину ребер, видать, перемололо в крошево – чудо, что продержался столько… И как бы еще хребет не был сломан и внутри чего не размозжено.

Добрыня с надеждой метнул взгляд на Остромира. В целительстве чародей, ясное дело, разбирался, хоть и признался Никитичу со вздохом, что ставить щиты против огня и зловредных заклятий у него получается лучше, чем лечить. Когда потушили пожар на забороле, он, сам едва державшийся на ногах, сразу занялся ранеными, которых сносили в детинец, а Терёшку с Васей без лишних разговоров заставил хлебнуть каких-то зелий из своих запасов. По словам Казимировича, вкус у снадобий был преотвратным, но побратиму они живо вернули на щеки румянец. Может, и спасенному из-под руин бедолаге Остромир помочь сумеет?.. Однако лицо у волшебника, сжимающего ладонями виски раненого, было сумрачным.

Дружиннику смочили губы водой, он опять застонал и приоткрыл глаза.

– Госу… дарь… – прохрипел раненый, дернувшись под руками Остромира, когда понял, что наклонившееся над ним лицо Прова – не морок. – Чудище… Прикон… чили… его?..

– Лежи спокойно, – быстро велел алырец. – Молчи, силы береги. Всё хорошо. Убили тварь. И столицу отстояли.

Мутный от боли, блуждающий взгляд так и впился в царя, а в расширившихся зрачках вспыхнул слабый огонек. Услышанному парень, похоже, сразу даже не поверил. Боялся поверить.

– Цел… город?..

Каждый вдох и каждый выдох давались раненому с трудом, а шепот его богатыри еле разбирали.

– Цел, – твердо произнес Пров. – Не по зубам гаду Кремнев. И за посадских не тревожься, спасли вы их… Успел народ за стенами укрыться.

Углы спекшихся черных губ дрогнули – и раздвинулись в чем-то похожем на подобие улыбки:

– Тогда… и правда… хорошо… А наши… отойти… успели?..

– Кому сказано – молчи, говорить тебе нельзя, – ушел от ответа алырец. – Раны разбередишь. А о вашем с товарищами бое люди песни сложат – и в вашу честь сыновей называть будут… Слышишь, друже?

Губы парня снова шевельнулись – то ли он попытался в ответ что-то вымолвить, то ли хотел опять улыбнуться. А следом грудь ратника судорожно приподнялась, лицо исказилось. Воздух он втянул в себя с булькающим хрипом, и кровь хлынула у него изо рта густо, заливая подбородок.

* * *

В себя дружинник так больше и не пришел. Сотворить невозможное, как ни горько, не по плечу даже чародею, но главное Остромир сделал: ушел раненый на Ту-Сторону легко и без боли. Затих, и перед самым концом с искусанных губ сорвалось женское имя – умирающий звал какую-то Веснавку. Невесту? Молодую жену?..

Имени его самого великоградцы так и не узнали. Не знал этого ратника и Пров – в дружину к Николаю парень был взят недавно. Но всегда хочется тряхануть за грудки судьбу, когда вот так уходят в Белояр те, кто себя не жалел, других закрывая. И спросить ее хочется, зубами скрежетнув: да что ж ты творишь? Или о справедливости напрочь забыла, а совесть растеряла?.. Это ведь вранье, будто всякий воин со временем привыкает к смертям, а на сердце у него непробиваемая шкура нарастает на три пальца. Привыкнуть к такому нельзя, что бы там ни плели с теплой печки иные мудрецы, ни разу своими глазами не видевшие, как умирают на войне…

«Не печалься. Не надо, – Бурушко стукнул копытом по мостовой и вскинул голову, пытаясь утешить товарища-хозяина. – Бой – это бой. Смерть – это смерть. Зато теперь то, мерзкое, тут больше никого не убьет. Мы всё сделали хорошо».

Добрыня невесело усмехнулся, благодарно потрепав верного друга по холке. Да, сделали – но лишь полдела. Главное дело по-прежнему впереди, и оно обещает быть непростым, хотя Пров уже на свободе.

Превратить алырского царя в союзника, который будет крепко помнить, как великоградские послы подставили ему плечо, – на такое Никитич даже надеяться не мог, отправляясь на переговоры в Бряхимов. Но не только долг требовал от Добрыни прийти на подмогу Прову, открывшемуся перед русичами совсем по-новому. Сердце – тоже… Братец у царя-наемника, конечно, тот еще упрямый балбес, однако надо сделать всё, чтобы близнецы помирились. И нужно наконец разобраться, что за хитрую игру ведет Карп-казначей, столкнувший Николая с Провом лбами. Мутно там всё… и нехорошая это муть, печенками чувствовал воевода.

– Горестные вести мы Николаю привезем, что и говорить, – повернулся он в седле к Мадининому мужу. – Но если даже это его не образумит, то уж и не знаю тогда, как до твоего брата по-хорошему достучаться.

– Коли вожжа Николахе под хвост попала, по-хорошему с ним говорить без толку, – буркнул Пров. – Чтобы он что-то понял, ему надо сперва морду набить. Такой он человек.

– Оба вы – два сапога пара, – не удержалась ехавшая рядом с супругом Мадина. – Ох, и вправду Белобог всё видит!.. Николай же в лепешку готов разбиться, чтоб сбылось наконец пророчество. А тут такой случай упустил змееборцем прослыть да с тобой сравняться.

– Что за пророчество, Мадина Милонеговна? – подался вперед Добрыня. – Про которое ты давеча в Бряхимове поминала?

– Оно самое, – с сердцем выпалила алырка. – Пусть Пров рассказывает, я уже ни говорить, ни слышать про эту дурь спокойно не могу.

Жеребец царя-наемника напряг шею, застриг ушами, и хозяин, чуть ослабив повод, погладил его по гриве.

– Это дела давние, – неохотно пояснил алырец. – Нам с братом богатырских коней помогла добыть одна бабка-ведунья. И она же Николахе предсказала: мол, на роду тебе написано великими подвигами себя прославить. Здесь-то, у себя, он и правда первый ратоборец. Одна беда, в Синекряжье развернуться толком негде, а славы моему братцу охота большой…

– Вот он и войну с Баканом ради этого затеял, – резко перебила мужа Мадина.

– Ты ж вроде говорить про это устала? – усмехнулся Пров.

– Устала, не устала, а если вы слепые? Вас же за руку вести надо! Кто братца твоего подогрел да распалил? Карп твой Горбатый! А тебя он предал! На прямую измену пошел – открыто на сторону Николая встал!.. Ты ему и это спустишь?

– Ну уж нет, – Пров еще сильнее потемнел лицом. – Много чего спускал, на многое глаза закрывал, но этого не спущу! Закончим здесь, вернемся в Бряхимов, поговорю с казначеюшкой так, что небо ему с овчинку покажется. И с Николахой – тоже…

– Дел тут невпроворот, твое величество, а времени у нас нет, – вмешался Добрыня. – Придется тебе Синекряжье на Николаевых бояр оставить да на Остромира. Думаю, не подведут, справятся, а сам ты уж изволь ехать в Алыр немедля. И без того боюсь, как бы нам не опоздать.

Пров хотел что-то возразить, но поймал взгляд великоградца… и промолчал. Понял: посол князя Владимира прав. Им удалось потушить один большой да страшный пожар, пожравший сотни человеческих жизней. Сейчас нужно гасить второй, пока он не пожрал тысячи.

Кончился переулок, по которому растянулся цепочкой отряд царя-наемника, возвращающийся в детинец, и всадники свернули на открывшуюся за ним улицу, тоже наполовину превращенную в развалины.

Старое кряжистое дерево во дворе полуразрушенного дома на углу огонь пощадил не иначе как чудом. Ветки уцелели только с одной стороны, бирюзовая листва на них почти вся почернела и скрючилась, серебристую кору ствола покрывали пятна копоти. Однако дерево стояло – искалеченное, но все-таки живое.

С его нижней ветки и спрыгнула трехцветная черно-рыже-белая кошка. Где ей повезло спрятаться от огня и пересидеть беду – неведомо, скорей всего, схоронилась в погребе или в подпечье. Соскочила вниз, на груду булыжника и битой черепицы, оттуда, с громким хрипло-радостным мявом – на мостовую. Высоко задрала подпаленный хвост, еще недавно, должно быть, на загляденье роскошный и пушистый, и пестрой молнией, со всех лап, понеслась к остановившейся напротив сожженного подворья телеге. Хозяева домой вернулись, понял воевода. Сухощавый седой дед, широкоплечий чернявый бородач с перевязанной головой, крепкая высокая женщина и четверо ребят. Темноволосый парнишка лет двенадцати, еще один малец – русоголовый, на пару годков помладше, и две девчушки со смешными косичками-крендельками.

– Ца-апка! – звонко и ликующе, на всю улицу, закричала одна из малявок, бросаясь к кошке.

Подхватила под пузо любимицу, по которой наверняка пролила немало слёз, крепко прижала к себе, зарылась личиком в теплую шерсть. Подбежавшие сестренка и братья тоже наперебой гладили кошку, шепча ей что-то ласковое, дед торопливо отвернулся, делая вид, что поправляет хомут, а женщина, не сводившая широко распахнутых глаз и с детей, и с разоренного родного подворья, не выдержала. Опустилась на узел с пожитками, сваленный с телеги на мостовую, и закрыла лицо руками. Муж склонился к ней, обнял, осторожно помог встать – и так они и застыли рядом, обнявшись.

Добрыня вздохнул.

Жизнь – она пробьется молодой травой на любом пепелище. Потянется к солнцу и снова пойдет в рост, упрямо и дерзко. Потому что, как бы тяжко человеку не было, живой – наживает, и поправимо на свете почти всё. Кроме самого непоправимого – смерти.

Судьба

Варя протянула Шабарше заветную чашу, и радости лавочника не было предела, от счастья он разве что не прыгал! Налюбовавшись возвращенным сокровищем, хозяин позвал гостей во внутренние покои, и пока шли в глубь дома темным проходом со множеством дверей, болтал без умолку:

– Не верил я, что справитесь, уж не обижайся. Думал: раз воровка столь ловка, что меня обхитрила, значит, не поймать ее никому. А вы – вона как!.. Страже сдали?

– Нет, – легко ответила Варя. – Отпустили.

Шабарша аж встал.

– Как это – «отпустили»?

– А она тоже Первозверем оказалась.

– О… Вот оно что, – лавочник покосился на Серого, кивнул понимающе. – Ну, то дело ваше. Чашу я в хранилище уберу, от греха подальше. Да, кстати, вещи твои там лежат, в целости и сохранности, как положено. Еще что оставлять будешь?

– Зимнее снаряжение, коли тебе не в тягость.

Вещи справные, но не тащить же с собой. Пусть у Шабарши полежат, подождут. Кто знает, вдруг придется вернуться в здешние края?

– Мне-то что? – Лыкович пожал узкими плечами и хихикнул: – Какая это тягость? Я ж вещички не на себе таскаю, да и хлеба они не просят. Лежат себе – и пусть их. Закрома, чай, не лопнут.

Это точно, ведь хранилище у Шабарши зачарованное, безразмерное. На вид – самый обычный погреб с единственной неприметной дверцей, над которой висит ржавая подкова рогами вверх. Но за дверцей тянется невероятно длинный хорошо освещенный проход с десятками окованных железом дверей – и каждая ведет в отдельную комнату. Есть побольше, есть поменьше, но зачарованы все. Чтобы войти, просто ключа мало. Над каждой замочной скважиной выгравирована своя особая колдовская печать, и только владелец хранимых вещей может открыть дверь, приложив к ней ладонь.

Да и, если уж на то пошло, вся лавка Шабарши пропитана какой-то странной пространственной волшбой, недаром Волка поначалу так накрыло. Снаружи глянешь – вроде как неприметный домишко, а дальше гостевой пройдешь, и окажется, что размерами эта лавчонка – с хороший дворец. Десяток залов, просторные покои, длинные проходы, даже зимний сад с фонтаном имеется…

Владел бы лавкой кто другой, Варя бы не отстала, пока тайну не выпытала, но со старым другом и отношения особые. В свое время девушке хватило такта не допрашивать Шабаршу, что за причудливая волшба помогла ему так обустроиться; захочет – сам расскажет. И так ясно, что хранилище создано с помощью сильных и сложных заклятий, а уж каких именно – то других не касается. Придет время, и все тайное станет явным, а пока свое неуемное любопытство лучше придержать.

Внутренние покои были не в пример красивей гостевой. Просторные, со вкусом обставленные и с большими окнами, за которыми сейчас разливалось предзакатное сияние. В широком потоке льющегося теплого света танцевали вездесущие пылинки.

– Голодные? Покормить вас? – захлопотал хозяин и, не дожидаясь ответа, вдруг громко рявкнул: – Эйты!

Волк, как раз опускавший Варин заплечный мешок на пол, замер:

– А? Что?

– Да не ты, – поморщился лавочник.

Из боковой комнаты, зевая и почесывая грудь, вылез заспанный бедак в коротких портках и черной курточке на голое тело. Был он шуликуно́м, а звали его Эйты, потому что Шабарша поленился придумать служке имя, самому же нечистику было все равно, как его кличут. Связаны они со старьевщиком были какой-то давней историей, но подробностей Варвара не знала.

Выглядел Эйты неприглядно. Невысокий, локтя полтора от силы, издалека он мог бы сойти за мальчонку. Кожа вся в пятнах, лягушачья на вид, серо-зеленая, а пузо и часть морды – светлые, желтоватые. Руки тонкие, похожие на человечьи, но с четырьмя острыми пальцами, ноги же, как у козлика, мохнатые и с копытцами. На вытянутой, остроконечной головенке с рожками красовалась причудливого вида красная шапочка с длинными «ушами». Нос у бедака был короток, зато рот – широк и полон мелких острых зубов. А уж глаза… И впрямь удивительные – выпуклые, кожистые, вращаются постоянно и часто в разные стороны глядят. Как у ящериц, которых Варя на южных рынках видала, но чье название напрочь забыла… они еще цвет меняют. Эйты цвет менять не умел, зато был полезен во многом другом.

– Так что, голодны? – снова спросил Шабарша, потирая руки. – Эйты мигом стол накроет.

– Мигом, – согласился бедак.

Голос у Эйты был скрипучий, квакающий. Смотрел он одновременно и на девушку, и на Первозверя, и зрачки его светились теплым желтым светом. Меж острых зубов тоже прорывались огненные отблески, и оттого складывалось ощущение, что внутри бедака полыхает пламя.

Заметив, как Серый вновь быстро провел языком по усам, Варя ответила:

– От угощенья не откажемся, конечно, но давай попозже.

– А… ну можно и попозже, – указав гостям на большие кресла с мягкими подушками, лавочник подхватил с заваленного всякой всячиной рабочего стола большой позолоченный кувшин с тонким горлышком. – Ну от винца-то не откажетесь?

– Мне – не надо, – тут же бросил Волк.

– И я, пожалуй, откажусь, – улыбнулась Варя.

– Тю, – Шабарша щедро плеснул себе в кубок вина. – Зря чинитесь. Хорошее, среднеморское, из старых запасов.

– Я буду! – поднял когтистую руку шуликун.

– Сгинь, – беззлобно бросил хозяин, и, отпив из кубка, громко причмокнул.

Варя, развязав шейный платок, заговорщицки улыбнулась:

– Слушай, Лыкович, мне бы в баньку.

– Э?

– В баньку бы мне! Сможешь помочь?

– Ох, если с парной, тебе в городскую надо. У меня только бочка большая, где этот вот лодырь, – кивнул он на Эйты, – нежится. Но коли просто помыться с дороги желаешь, будет тебе бадья с горячей водой. Отвары душистые, щелок – все имеется. Комнатка у меня особая есть для умывания, простенькая, но уютная. Годится?

– Ох, спасибо!

– Для тебя – все что угодно, – поднялся из-за стола Шабарша. – Давай тогда за вещами сходим, а потом в умывальню провожу. А ты, – повернулся лавочник к Волку, – пока тут посиди, да смотри – ничего не трогай!

– И в мыслях не было, – ответил Серый, отдергивая руку от дорогой масляной лампы, что стояла на сундуке возле его кресла.

– Эйты, развлекай гостя, пока нас не будет.

– Как? – поинтересовался бедак, почесывая голову, сбив набекрень шапочку и обнажив остроконечную лысую макушку с россыпью мелких рожек.

– Не знаю, – раздраженно отмахнулся Шабарша. – Спой-станцуй, что ли. Будь полезен.

– Я всегда полезен, – насупился Эйты, тараща на Волка свои подвижные кожистые глаза с маленькими светящимися зрачками.

Ерзая в жалобно скрипящем под его весом кресле, Серый неодобрительно смотрел на пятнистого служку и почему-то опять облизывался – намного чаще обычного. Как бы не задрал ненароком, с тревогой подумала Варвара. Сама-то она к Эйты привыкла, хотя поначалу тоже нос воротила, и неудивительно.

Бедак своим видом кого угодно испугать сможет, а уж если кто особо бдительный ненароком увидит, непременно донесет городской страже!.. Потому-то шуликуну и запрещено появляться в гостевой, нечистик трудится внутри дома, подальше от чужих глаз.

Лыкович как-то упомянул, что Эйты одному из водяных прислуживал, а теперь занимался хозяйством, поддерживал чистоту во внутренних покоях, колдовал по мелочи, распознавал волшебные предметы, кузнечное дело неплохо знал, охранял лавку по ночам – в общем, чего только не делал, заменяя собой добрый десяток слуг. Ну а то, что нечистик… так бедак бедаку рознь. Шуликуны́ – они, как и анчу́тки, не из злобных, хотя нравом круты и боевиты. Могут быть опасны, конечно, но только если их сильно рассердить. И пьяных не терпят, зимами частенько топят забулдыг в прорубях.

Варя помнила, что многие иномирные создания уже не первую сотню лет в Белосветье живут и мир этот домом своим считают. Есть средь них такие, с которыми и дела вести можно, и даже дружбу. Не враги они роду человеческому, как худы и те племена бедаков, что Лысой горе и Тьме прислуживают. Жаль будет, если Серый Волк нечаянно Эйты съест…

– Кузьма Егорыч, ты не шали, пожалуйста, – тихонько попросила Варвара. – Посиди, передохни, а я скоро.

– Не задерживайся, – посоветовал Волк, не мигая глядя на шуликуна…

* * *

Задерживайся – не задерживайся, а в бадье Варя просидела долго, наслаждаясь запахами мяты, чабреца и душицы, чувствуя, как уставшие мышцы наконец-то расслабляются, – и так девицу развезло, что задремала. Мысли блуждали где-то на грани яви и сна, когда думается только об отстраненном да возвышенном.

Вот ходят по западу и югу Славии сказы о судженицах. Мол, родился человек – и они ему сразу судьбу выдают, предназначение, которое и определяет ход всей жизни. В детстве Варя в суджениц верила, потому что о них говорили взрослые, а кому еще верить, как не им, умным да опытным? Чуть повзрослев и разобравшись, что возраст не всегда равен мудрости, она в существовании таинственных суджениц засомневалась. Потом усомнилась и в судьбе как таковой, а позже поняла и вовсе решила, что всякий человек – кузнец своего счастья. Главное – понять, чего именно хочешь, приложить усилия, и тогда нет ничего невозможного, всего добьешься. Ведь вся Варина жизнь была тому подтверждением!

Будущая Ласка и в самом деле могла разделить долю старших сестер и тысяч других девиц: довольствоваться тишиной и спокойствием уютной домашней гавани, выйти замуж, родить детей, вести хозяйство, и так до самой смерти. Однако же не разделила. Сама выбрала свой путь, вопреки воле родителей и наперекор судьбе. Почему? Потому что точно знала, какая жизнь ей по сердцу.

Дальние земли будоражили ум Варвары, сколько она себя помнила, и девочка всем сердцем желала стать путешественницей. Ей, как и всем, рассказывали сказки, и приставучая егоза изматывала каверзными вопросами и нянек, и заезжих сказителей, выспрашивала подробности, требовала продолжений полюбившихся историй. Едва выучившись грамоте, стала читать те немногие фолианты, что хранились в доме, – и читала много и взахлеб. Воображение неистово бурлило, а душу будоражило желание своими глазами увидеть чужие страны. Во многом – потому что не до конца верилось в прочитанное. Ну не могут на юге жить настоящие великаны, они же давно вымерли! Или люди с собачьими головами! А чуды-юды многоглавые? И кто только такое придумывает? Ведь не бывает такого… а если бывает, то надо найти и убедиться! «Вот увижу своими глазами – тогда и поверю!» – решила наконец юная Варвара.

Из жажды знаний и недоверия к чужому слову родилась жаркая и неизбывная страсть к исследованиям. Варя желала разгадывать древние тайны, искать и находить ответы… Нет, не только ответы – но и сокровища! Некоторые ответы сокровищем и стали.

Жизнь складывалась в точности так, как она хотела. Впрочем, за мечты всегда приходится платить – и чем безумнее желание, тем выше цена. Варя-Ласка расплатилась той самой «тишиной и спокойствием уютной домашней гавани», безрассудно шагнув навстречу буре. Лишения, невзгоды, трудности? Все они – лишь вызов, с которым предстоит справиться. Беспокойная жизнь девушку не только не пугала, она ее манила. Варвара жаждала новых загадок и новых приключений, подолгу нигде не задерживалась, странствовала по миру, не зная устали. Со временем научилась слушать разум больше, нежели сердце, но при этом не превратилась в ходячую деревяшку, напрочь лишенную всяких чувств.

Человеческие страсти не были ей чужды, но важные решения странница принимала, хорошенько все обдумав. Когда на пути возникали новые причудливые испытания, Ласка старалась не терять головы. Она полагала себя хозяйкой собственной жизни, смело шла по выбранному пути и набиралась опыта, который помогал выпутываться из самых страшных передряг. Но тот же самый опыт снова все смешал.

Со временем стало ясно, что держать происходящее в узде удается не всегда и многое случается словно бы само собой. Пришло осознание, что есть в мире нечто, чего нельзя объяснить. То ли судьба, то ли удача, то ли еще что – но оно на человека влияет, как ни крути. Порой попадаешь в такую круговерть, что только рот успевай разевать от удивления – как все складывается. Увы, складывалось чаще всего отвратительно, но бывало и наоборот. Встреча с Серым, например. Может, все же судьба?

Если вдуматься, то весь поход за Градимирские горы стал чередой случайностей и счастливых совпадений! «Везучая ты, Варвара», – в сотый раз всплыли в голове слова Румяны. И ведь не поспоришь. Громадный Первозверь, который, будучи в дурном настроении, запросто мог бы встречной девицей перекусить, внезапно вызвался помочь. И не раз, и не два… Она пыталась отказаться, сделать все сама… но почему-то не получалось. В конце концов Волк стал попутчиком, помощником и верным скакуном… да еще каким! Любой богатырь обзавидуется.

Мысли о скакунах пришли не просто так: Варя вспомнила о Пылюге, на котором добиралась от Велигора до Кущанской заставы. Смешной, послушный и выносливый конек северной породы был лохмат и пузат, как бочка на ножках. В горы девушка его не потащила, оставила в дружинной конюшне, а потом попросту забыла. Нет, за Пылюгой возвращаться уже нет никакого смысла – пусть крепыш послужит дружине, а Варя, как распрощается с Кузьмой Егорычем, раздобудет себе нового коня. Шабарша, как всегда, поможет.

Предстоящее расставание с Волком печалило Варю все сильнее. Пусть и знакомы они были всего ничего, но Первозверь успел запасть девушке в душу, и отнюдь не потому, что был полезен. Чувствовались в нем и доброта, и отзывчивость, и бескорыстность, какие и в людях-то не часто встретишь… С Лисой уж точно не сравнить…

Мысли о Первозверях и вытолкнули Варю из полудрёмы. Сколько же времени прошло?! Праздно отмокать Варя не собиралась, но усталость – чтоб ее! – взяла свое.

Как там Волк? Не съел ли Эйты?.. И вообще, нельзя время терять, пора в путь. Василиса уже наверняка заждалась. Надо бы весточку отправить, успокоить, назначить встречу…

Быстро помыв короткие волосы, Варвара вылезла из бадьи, вытерлась мягким полотенцем, оделась в чистое и поспешила к друзьям. Волновалась девушка, как оказалось, зря, могла бы и еще понежиться.

Хмурый Волк-Кузьма все так же сидел в кресле, мученически поджав губы и сцепив пальцы.

Шабарша потягивал вино и ехидно улыбался.

А Эйты стоял посреди горницы и, пуча глаза и раздувая щеки, усердно исполнял какую-то малоприятную мелодию на толстой дудке.

Едва распаренная и румяная Варвара переступила порог, как шуликун перестал дудеть и повернулся к лавочнику:

– Ну? Все? Хватит? Достаточно унижений?

– Хватит, хватит, – смилостивился Шабарша. – Ступай пока.

Что-то скрипя под нос, Эйты отправился восвояси, расстроенно помахивая дудкой.

– С легким паром, – лавочник поднял чашу с вином. – Может, все-таки выпьешь чутка да расскажешь про свои дела?

Варвара только покачала головой, роясь в принесенном из хранилища кожаном дорожном мешке, который величала «заплечником». Вещь хорошая. Поменьше таежного, но зато кожа крепкая, отделений много, ремни плечевые широкие и удобные, крепежи надежные. Девушка достала заранее приготовленный малый кошель, в котором лежал десяток великоградских златников, и протянула Шабарше.

– Обижаешь, Ласочка, – насупился лавочник.

– Так за хлопоты же, – слегка растерялась Варя.

– А я не про монеты, – Шабарша легко принял кошель и кинул небрежно на стол. – Думалось, дружны мы с тобой и без утайки вестями любопытными делимся, а ты и словечком со мной не перемолвишься. Не успела вернуться и уже опять бежишь куда-то.

– Да помилуй, Лыкович, при встрече только и делали, что языком чесали! Забыл, что ли? А сейчас я и впрямь тороплюсь, пора мне в путь-дорогу неблизкую.

– Торопыга ты, – сделал неизбежный вывод лавочник, а Волк кивнул, молча подтверждая правдивость этих слов. – Неужто прямо в ночь поедешь?

– Времени терять не хочу.

– И что, так и не расскажешь, какими судьбами тебя в здешние края занесло? – сразу и удивленно, и с упреком произнес Шабарша. – Прошлый раз смолчала – и сейчас туда же? Брось! Куда тебе с мокрой головой на мороз? Посидим, побеседуем, пока волосы сохнут, да и поесть ты хотела. Или забыла? Эйты!

– Ну что опять? – возникший на пороге бедак был определенно чем-то недоволен.

– Еду приготовь для дорогих гостей. Чтоб все в лучшем виде! – Шабарша осекся и глянул на Волка. – Э-э, а тебе, друг Кузьма, что приготовить? Тебе человечью еду-то можно?

– Всякую можно, – успокоил Серый и, немного подумав, добавил: – Слабо прожаренной зайчатинки бы…

– Будет тебе зайчатина, как раз недавно на торжище закупился всяким. Эйты, мне как обычно. А Варваре – как мне, – отдал распоряжения лавочник.

Бедак, хмуро кивнув, отправился поварничать, а Шабарша уставился на гостью, ожидая рассказа о том, что привело ее в Градимирские горы. Расспросов Варвара не любила, но и промолчать не могла, а потому попыталась по своему обыкновению схитрить.

– Ты вот меня попрекаешь, а сам так и не рассказал, отчего вдруг из Углича сюда перебрался. Я ж тебя не пытаю.

– Так ты потому такая скрытная? – рассмеялся Шабарша. – Ох, ну дела! Да нету никакого секрета! Помнишь, я в прошлый раз говорил, что приезжала в Велигор сменная дружина с Сорочинских гор? Что рассказывали они, будто из Великой Степи зачастили змеевичи, и что Моревье царство их пока сдерживает. Так вот, то, говорят, лишь до времени. Змеевичей в степи расплодилось страсть как много, того и глядишь, ордой на Славию полезут. А еще дружинники сказывают, с самих Сорочинских гор налетает время от времени всякое: то аспиды страшные, то змеи многоглавые. Даже какими-то ходячими железными страшилами пугали. Врут – не врут, мне неведомо, но земли у степи точно самые неспокойные на Руси. А Углич-то рядом, там это беспокойство ох как сильно ощущается.

– А когда тревожно – торговые дела идут не бойко, – догадалась Варвара.

– Именно. Торговля постоянство и даже скуку любит, а когда война грядет – спокойствие пропадает. В воздухе что-то такое витает, знаешь? Тяжелое, давящее. Носом чую, а я привык ему доверять.

– Правильно, – одобрительно вставил Волк, и Варя тоже кивнула, соглашаясь.

– Вот видишь! Понял я, что пора мне лавку свою продавать, обозы собирать да искать новое пристанище. Выбор у меня был. Либо в Великоград махнуть, но там новичку несладко придется, места-то торговые уже давно расхватаны. На запад податься, к Сурожскому морю? Но и там, говорят, зреет что-то.

– Что зреет? – прищурилась Варвара.

– А непонятное что-то, но тоже нехорошее. Надежные знакомцы о том сказали. Вот и решил я на северо-восток перебраться. Слава Белобогу, у Градимирских гор пока тихо и из тайги никто на Русь не лезет…

– Это пока, – буркнул Волк.

– Э?

– Чудь белоглазая с шен-га в тайге по меже ходит, – ответила за Серого Варя. – Думала, сказки, а собственными глазами их увидала, еле ноги унесла. Волчок меня спас.

– Чудь, говоришь? – Шабарша задрал бровь. – Дурные вести. Мне-то сказывали, чудины в глубине тайги в холмах да пещерах прячутся, к меже не суются.

– Раньше так и было, – подтвердил Волк, почесывая нос. – Уж не знаю, с чего они зашевелились, но в последнее время осмелели – частенько посылают отряды свои к рубежам да перевалам. То шеньгу с собой прихватят, то носорогов шерстяных, фу, фу!

Лавочник заметно помрачнел, беспокойно забарабанив пальцами по столешнице.

– Да ты не волнуйся, – решила подбодрить его Варя, – Серый говорит, зима близко, чудь утихомирится. Да и Первозвери на страже стоят, рубежи стерегут, Югрик-град и малые поселки сторожат. Верно же?

– Верно, – кивнул Волк.

– Что ж… – Шабарша махнул рукой. – Рад слышать, конечно. Не хотелось бы еще и отсюда съезжать. Лавочку вон удачно прикупил да обустроил, пусть и не посередке города, да недурное место. Знакомствами оброс… К тому же, много на севере Славии… нам с тобой интересного, а осваивать некому. Ладно, посидим на месте ровно, вот и весь сказ. Глядишь, пронесет. Ну а теперь – твоя очередь. Выкладывай, за каким таким делом тебя сюда занесло?

Шабарша с Волком выжидательно вытаращились на Варвару, но та упрямо насупилась, скрестив руки на груди.

– Не могу рассказать, Лыкович. Прости, пожалуйста, но не могу. Сам знаешь, часто у меня заказчики скрытные, а чужие тайны я выдавать не стану. Именем своим дорожу.

Лавочник разочарованно вздохнул, но все же кивнул понимающе:

– Ну да, имя беречь надо. Часто у человека ничего кроме имени не остается. Что ж, раз не можешь, неволить не стану.

– Она и мне ничего не говорит, – утешил Шабаршу Волк. – Только про то, что торопится и что судьба другого человека от нее зависит.

– Так и есть, – подтвердила Варвара. – Потому и спешу. Мне еще к оружейнику надо, топорики да тесаки подправить. И весточку в Кулигов отправить почтовым голубем. А потом – сразу в дорогу.

– Ладно, милая, – окончательно сдался Шабарша. – С голубем помогу, знакомцы есть, за небольшую плату скоролета дадут.

– Спасибо.

– Ты только записочку напиши, я ее на голубятню заставную отнесу да прослежу, чтоб отправили, – лавочник допил вино и поднялся. – Пойду проверю, чтоб Эйты ничего не учудил, да заодно велю провизии вам в дорогу собрать. И подарочек тебе принесу, есть у меня одна вещица полезная, пригодится…

Выходя, Лыкович крепко затворил за собой дверь. Говорите, дескать, о чем хотите без опаски. Варвара снова принялась копаться в «заплечнике», но, почувствовав взгляд Волка, подняла голову:

– Что?

– Думу думаю, – протянул Серый. – Что ты скрытничаешь – то понять я могу. Да и ясно мне, что зла не мыслишь. Токмо еще вижу я в тебе сомнения. Чуешь ты, что не все ладно с твоим заданием, и вот это понять у меня не выходит.

– Нет у меня никаких сомнений, – как можно беспечнее отмахнулась Варя.

И как Первозверь это почуял, когда она сама не может понять, что именно ее в Василисином деле беспокоит?

– Надо задание исполнить в срок, только и всего, – твердо сказала девушка, убеждая то ли себя, то ли Кузьму Егорыча. – Как в Кулигов доберемся, так и беспокойствам конец. Вот снаряжение подправлю, коня куплю – и в дорогу.

– Какого такого коня? – возмутился Волк. – Опять за старое? Фу, фу! И думать забудь! Я тебя туда доставлю! Я лучше всяких коней!

Варя вздохнула. И вот снова. Ну и как ему отказать?..

Да и не хочется.

* * *

Дни на севере короткие, а потому вышли, почитай, совсем в ночь – отошли от городских стен, и в ближайшей роще Кузьма Егорыч обернулся в быстроногого волка. Темнота Первозверю не помеха, так что неслись по неприметным лесным дорожкам так же стремительно, как при свете дня.

И все бы хорошо, но уже через полчаса Варвара поняла, что переоценила свои силы. Почувствовала, что еще чуть-чуть, и не удержится она на волчьей спине – заснет, свалится, расшибется насмерть, пришлось просить о ночевке. Серый спорить не стал, знал, что люди слабенькие-хиленькие. Шмыгнул в сторону, отыскал неприметную полянку, со всех сторон окруженную большими соснами, там и устроились.

Костерок потрескивал и поплевывал искрами, отбрасывая теплые отблески на морду лежащего Волка, который, казалось, спал, положив громадную голову на лапы. А вот Варе отчего-то не спалось, устать – устала, а сон не шел. Прислонившись спиной к сосенке, девушка вспоминала то одно, то другое, кутаясь в замечательный подарок Шабарши.

«Плащ из самого Леденца. Завернешься, закроешься с головой – и никакой мороз тебе страшен не будет, хоть на голой земле спи». Не обманул щедрый друг. Большой и просторный походный плащ из толстой, но легкой ткани больше походил на одеяло с застежками. Для ночевки под открытым небом, да еще когда зима на носу, – незаменимая вещь. Только и оставалось, что от души благодарить, когда они прощались.

– Для тебя – все, что угодно, – грустно улыбнулся в ответ Шабарша, а потом вдруг взял Варю под локоток, отвел в сторону и, косясь на Волка, зашептал: – Ты смотри, поостерегись. Говорят, Первозвери себе на уме, так что ты за своим чудесным спутником приглядывай.

– Пригляжу, не волнуйся, – Варвара глянула на Серого, нетерпеливо переминающегося с ноги на ногу. Он уже приладил к «заплечнику» суму с провизией и теперь всем видом показывал, что готов немедленно пуститься в путь. – Присматриваюсь к нему еще, но чует мое сердце, что добрый он, зла мне не причинит.

– Ну и ладно, раз так. Да, кстати, ты, как дело свое закончишь, возвращайся. Спрашивала тут про тебя одна… особа. Из важных. Хочет поручить заданьице, сулит кучу денег. Может, интересно тебе, возьмешься?

– Может, – согласилась Варвара, в глубине души понимая, что следующее приключение будет не скоро. – Обещать не стану, но кто знает… Если что – голубя ко мне в Немые горы отправь.

Нужно и отдохнуть, и к самовилам заглянуть, а там… Она тряхнула головой, приказав себе не думать о далеком будущем.

– И, кстати, друг дорогой, не забудь голубя-скоролета отправить в…

– Первым делом, с утра, – кивнул, перебивая, Лыкович, похлопал по груди, где за пазухой лежала написанная Варей записка.

– И, главное, помни: роток – на замок. Не желает Кузьма Егорыч, чтоб о нем прознали, пусть так и останется.

– Тайны друзей никогда не выдавал, – насупился Шабарша, – и впредь не выдам.

– Верю тебе, как и всегда. Ладно, пора нам, пожелай удачи.

– От всего сердца.

Эх, когда они еще свидятся? Вернется ли еще в эти края Варвара? Да кто ж знает?.. Может, когда-нибудь и приедет… Или Шабарша с Эйты снова снимутся с места и обоснуются в каком-нибудь другом городе…

Волк вдруг что-то тихо буркнул под нос, приоткрыл глаз.

– Чего не спишь? – спросил он, поднимая уши. – Говорила, что устала, вроде?

– Да вот, не спится что-то, – не стала юлить Варя. – Всякие мысли в голове ворочаются, покоя не дают.

– Много думаешь, – заявил Первозверь, как ей показалось – с осуждением. – Вредно это.

– Может, и много, – девушка лукаво прищурилась. – Да ничего не поделаешь, поговорить-то не с кем. Только и остается с самой собой беседы вести.

– А я на что? – сходу влетел в ловушку Волк.

– А ты скрытный.

– Я-то? Не скрытный никакой.

– Про Лису и колобка так и не рассказал, – немедленно напомнила Варвара.

Серый долго на нее таращился, потом с досадой фыркнул.

– Фу. Приставучая ты, что банный лист. Что знать-то хочешь?

– Все то же – почему Лиса на меня взъелась?

Волк поднял голову и скрестил перед собой лапы.

– Хорошо, но сначала ты ответь. Что там у вас про колобка сказывают?

Пересказать одну из любимых сказок труда не составило. Мол, жили-были бабка с дедкой, испекли колобка, а тот взял – и сбежал. Встретил сначала медведя, потом волка, от всех ушел, а от хитрой лисы не сумел. Съела его рыжая.

– Любила я эту сказку, – закончила Варя. – Нравилось, что колобок на месте не стал сидеть, решил сбежать, приключений искать. Ну, съели, конечно… но его и так бы съели. А он решился – и жизнь, пусть и короткую, но интересную прожил, мир посмотрел.

Слушая Варю, Волк не двигался, будто закаменел, а потом резко бросил:

– Лиса права, всё вранье.

– Так сказки же все – вранье, разве нет? – растерялась Варя. – Поучительное, но вранье.

– Сказки просто так не появляются, всегда причина есть. Мы, Первозвери, тоже сказки своей малышне сказываем, чтоб помнили важное. В них, вишь, намеки запрятаны, предупреждения… мудрость и опыт предков. Вы-то, люди, вглубь нечасто смотрите, вам все по верхам надобно, в одно ухо влетело, в другое вылетело. Повеселила байка – и ладно. А зачем она, почему такая – и знать не желаете. Вот и то, что ты мне сейчас поведала, взаправду было, а вам и невдомек.

– Да ладно! – подалась вперед Варя. – Хочешь сказать, что хлеб ожил, по дорожке побежал?

– Если бы, – поморщился Волк. – Ты про Колобухово поле слыхала?

– Да кто ж про него не слышал? Там русичи хребет войску Кощея сломали, отбросили нечисть прочь, гнали из Славии аж до Проклятых Земель… А при чем тут оно?

– Раньше это поле Голчистым прозывали. Как думаешь, откуда новое название взялось?

Варя озадаченно прикусила губу. Никогда об этом не задумывалась. Ну, назвали, потому что кому-то в голову пришло, прилипло имя – и все. Только сейчас она вдруг сообразила, что «колобух» – это одно из названий небольшого круглого хлеба… колобка!..

– Не пойму я, – призналась девушка, – зачем кому-то понадобилось поле в честь хлеба называть? Там же сеча была страшная…

– Именно. Страшная. Но ты о ней, небось, и не слыхивала?

– Как это не слыхивала? Только что ж сказала – хребет войску Кощея…

– Я про подробности.

Варя почесала лоб, вспоминая, но была вынуждена согласиться:

– Ну… нет, настолько хорошо не знаю. Только, как и все, с кем дрались, кто победил…

– Об том Лиса и говорила. Не знаете вы историю свою, память теряете и другими становитесь из-за этого…

– Скажешь тоже! История случилась – и прошла, зачем прошлым-то жить, когда все будущее впереди? – произнося эти слова, Варя сама понимала, что несет чушь, а спорит лишь бы поспорить.

Ведь все ее ремесло на знании истории построено. Не разобравшись, где и что происходило, как узнаешь, где и что лежит?..

– Ты лучше толком расскажи, – решила слегка схитрить Варвара, – что же там такое случилось? При чем тут вообще колобок?

Волк вздохнул.

– Ну, слушай. Как ты и говорила, сеча на том поле случилась. Страшная и кровавая. Русичи стали верх брать, и тут Кощей на поле выпустил чудище из Иномирья, какого свет еще не видывал – пожирателя миров. Эта гадина, почитай, из одних пастей да щупалов слеплена, жрет все, что ей на пути попадается, растет на глазах да еще при этом плодит себе подобных. Мелких, но таких же прожорливых.

К чему Волк клонит, Варя не понимала, хорошо, он сам пояснил:

– Никто в Белосветье раньше такого страшилища не видывал, как с ним справиться не знал, да что там – как называть и то не понимали. А чудище-то круглое было, желтоватое, вот и крикнул кто-то, назвал его «Колобухом», а мелких – колобками. Остальные, кто там был, прозвище это подхватили. Летописцы так потом и записали, мол, «Колобух и колобки»…

Волк рассказывал, а Варвара слушала, испытывая странное чувство, похожее на стыд. Да, выбрав столь непростое ремесло, она, бывало, просиживала долгие часы в архивах, изучала старые книги и свитки, узнавала о событиях давно минувших дней… Изучала, исследовала и… никогда не вчитывалась. Точнее, не так. Не вдумывалась. Летописцы обожали приукрашивать, добавляли ради красного словца всяческие небылицы, и разобрать, где правда, а где ложь, бывало подчас очень сложно. Варя и не разбирала, в погоне за сокровищами она выискивала подсказки и указания, упоминания мест, событий и имен, но никогда не задумывалась над самими историями, отмечая лишь нужные ей сведения, а прочее отбрасывая, как шелуху. В конце концов, она уже давно не дитё, сказки ее больше не занимают. Даже природное любопытство не могло заставить Варю-Ласку в чужие россказни вникать.

Другое дело – услышать про битву на Колобуховом поле из уст потомка тех, кто на этом поле воевал!

Сами-то Кузьма и Лизавета были в те времена слишком малы, и на войну щенят, конечно же, не взяли. Зато взрослые Первозвери, выполняя свой долг перед Белосветьем, пришли на большое Голчистое поле, раскинувшееся рядом с Сорочинскими горами. Тогда под стягом первого великого князя Радогора Освободителя собралась вся Русь. Даже нечистики, не желавшие пускать отродья Чернобога на свою землю.

Среди тех, кто не на жизнь, а на смерть сражался в той битве, были и Лис Патрикей, и Волк Егор, и их жены, сородичи, друзья. Когда на поле появился Колобух, именно Первозвери схватились со страшилищем, не давая добраться до людской рати…

Варя видела, с каким трудом дается Волку его рассказ, особенно когда он описывал схватку с Колобухом.

– Бесчисленные сотни сгинули. Почти все Медведи, Росомахи, Зубры, Лоси, Волки… Мой отец, сам тяжело раненный, пытался спасти мать Лизаветы, но не смог… А Патрикей заднюю лапу потерял, когда издыхающий Колобух из себя двух последних колобков изверг… Так что победа над чудовищем была добыта… чудовищной ценой…

Такая боль в его словах прозвучала, что сердце Варвары сжалось от тоски и сочувствия.

– Ужас какой, – искренне распереживалась она. – Но ведь твои родители выжили?

– Отец от ран умер через месяц, – глухо откликнулся Серый. – Меня мать растила. И она же позаботилась о том, чтобы я правду знал.

Теперь понятно, с чего Патрикевна так взвилась, стоило Варе упомянуть о колобке. Нет ничего хуже, когда правда превращается в кривду! Когда твой подвиг обесценивают. И ладно, когда врут по незнанию, некоторые ведь – по злому умыслу. Ведь если подумать – какова несправедливость! О самой-то битве все слышали, а вот про то, что именно там произошло… Можно, конечно, найти оправдания. Мол, немудрено, дело давнее, очевидцы-люди уже померли, летописи не всем доступны, а чудесные создания-долгожители, способные рассказать, как все было, разбросаны по всему Белосветью. Вот и перевираются события, забывают потомки сражавшихся на Колобуховом поле свою историю… Мало-помалу, но забывают. Эх, как ни крути, память человеческая коротка, а забудешь что-то – так начинаешь додумывать да придумывать…

Будто подслушав Варины мысли, Волк поспешил закончить рассказ:

– У нас, Первозверей, и жизнь длиннее, и память. Никто из нас никогда не забудет Колобухова поля. Ведь для нас оно стало началом конца.

Девушка прикусила губу. Так вот о чем говорили Волк и Лиса. После войны с Кощеем таких, как они, на всем белом свете осталось по пальцам перечесть, а кто в этом виноват – и не поймешь. То ли люди, что призвали Первозверей на помощь, то ли сами Первозвери, отважно вышедшие на поле брани, потому как не могли иначе, то ли чудовищный Колобух, уничтоживший большую их часть, то ли Кощей, что эту тварь впустил в Белосветье…

– Неправильно это, – почти прошептала Варя. – Жалко вас очень… Всех.

Волк снова положил голову на лапы.

– Потому и не хотел рассказывать, – объяснил он, закрывая глаза. – Невеселая эта история. И сложная.

– Да уж, – только и смогла ответить Варя, поежившись. Вроде и тепло, а по коже будто озноб.

В угасающем костерке треснул еловый сук, взметнулась ввысь стайка ярких искр. Волк прянул ушами и поинтересовался:

– Ты мне вот что скажи – мы же в Кулигов едем, так? У тебя там встреча с кем-то или просто так?

– Встреча, – подтвердила Варвара.

Встреча… Знакомство с Василисой Ласка помнила хорошо. Случилось это ранней весной недалеко от Кулигова на постоялом дворе со звучным названием «Утёс». Варя там часто останавливалась: тихо, спокойно, кормят вкусно, кровати удобные, с мягкими перинами, хозяева честные, а гости – богатые. Что еще страннице надо, чтоб силы восстановить? Вот и тогда сидела она в любимом закутке, наслаждаясь теплым пряным вином, и вдруг подсела к ней незнакомка, красивая и статная. Такую увидишь – за боярышню примешь, а то и за царевну. Ликом пригожа, сама холеная, и одежда – дорогая, шелками да золотом расшитая. Не то что Варя: в привычном мужском платье, только что с дороги, замызганная с ног до головы.

Оказалось, подсела к Варе «царевна» неспроста, дело у нее было. От кого она про Ласку узнала, про то назвавшаяся Василисой красавица умолчала, лишь хмыкнула да многозначительно заметила, что «слухами земля полнится, люди добрые посоветовали». Поначалу Варя хотела эту Василису отправить восвояси. Чужакам да без поручительства надежных людей Ласка не доверяла, но бывают такие люди обаятельные: стоит им слово сказать, и ты сам как не свой. Не просто выслушаешь, еще и проникнешься всем, что тебе поведают.

Василиса была как раз из таких и историю рассказала невеселую. Мол, есть у нее подруга задушевная, а у той жених, Иван. И вот ведь какая беда приключилась: заколдовала Ивана злая ведьма. Что он ей сделал, чем разозлил, неведомо, но обездвижило добра молодца страшное заклятье, будто закаменел он. Сама Василиса кое-что в таких делах понимала, знахарством промышляла, только – чего уж греха таить? – силой да знаниями ей с городскими чародеями не тягаться. Бросилась она у волшебников помощи искать, а те лишь руками разводят. Твердят в один голос: заклятие сильное да сложное, видать, ведьма-злодейка у самих волхвов его выведала. Как зима придет, Иван закаменеет окончательно, но средство его расколдовать все же есть. Волшебное ожерелье, которым владел когда-то волхв Всемысл. С ним его и похоронили в некоей гробнице… Да вот беда, никто не знает ни кто такой этот Всемысл, ни где жил, ни где упокоился. Только обрывки слухов, а с какой стороны за поиски браться – даже столичным чародеям не известно.

В Великограде уже отчаявшаяся Василиса и прознала про охотницу за сокровищами, равной которой на Руси нет. Отыскала она Варвару и теперь умоляет о помощи, надо будет – на колени встанет. И ведь встала бы, только не дошло до того.

Настроение Вари менялось прямо по ходу рассказа. Поначалу все какой-то нелепой сказкой казалось – поди туда, не знаю куда, найди иголку в стоге сена. Волхвы давным-давно вымерли, а могилы их по всему свету разбросаны, ищи свищи. Варя совсем уже собиралась отказаться, но потом вспомнила про столичные архивы. Благодаря своему не слишком богатому, зато яркому опыту Ласка знала, что иные тайны раскрыть можно, не носясь по белу свету, бесцельно тыкаясь туда-сюда да попусту тратя силы, а сидючи среди бесконечных полок за стародавними книгами да картами. Коли повезет – может, и выйдет разузнать, где искать гробницу волхва Всемысла. Задача переставала казаться невыполнимой, напротив, она захватывала, бросая очередной вызов.

И, в конце концов, кому как не ей понять желание Василисы помочь подруге?

Ласка согласилась, причем отказавшись от щедрой предоплаты. Правда, точных сроков называть не стала, только, само собой, пообещала до зимы управиться. Связь держать договорились через голубятню в Кулигове – как появятся новости, Варя сразу же даст знать, а уж когда добудет ожерелье – назначит встречу тут же, в «Утёсе».

На том и порешили. Увы, поиски затянулись; зима шла за Варварой по пятам, но время еще было. И главное – был стремительный Серый Волк, который помог с недостатком времени совладать.

– Только мне не в сам Кулигов надо, а в трактир «Утёс», – уточнила добытчица. – Он за городом стоит, на Смолягинском тракте.

– Да неважно. Покажешь, – ответил Волк и широко зевнул. – Мигом домчу.

– Вот уж не сомневаюсь, – рассмеялась девушка. – Главное, чтоб я живой туда добралась, а то свалюсь с тебя ненароком – костей не соберу. Ты хоть изредка останавливайся, чтоб я передохнула.

Волк, казалось, насупился и даже покряхтел-побурчал что-то под нос, явно недовольный Вариными жалобами. Сказать, правда, ничего не сказал, просто положил голову на лапы и прикрыл глаза. Варя же, мысленно выругав себя за неуместное нытье, уставилась на огонь, размышляя, кто быстрее доберется до Кулигова – голубь-скоролет или они с Волком?

– Нам надо заехать в Ражий лес, – неожиданно произнес Серый, приоткрыв глаз.

– Зачем?

– Надо. Это по пути в Кулигов. И недолго.

Если Первозверь говорит, что надо – значит, надо. Если говорит, что недолго – значит, точно недолго.

– Будь по-твоему, – согласилась Варвара и закуталась с головой в леденцовский плащ, надеясь перед дальней дорогой как следует выспаться.

Толченое стекло

Нияда глядела вслед улетающему Змею с жестким прищуром, даже не думая скрывать отвращение. Похотливый, наглый, да еще и припадочный гад, не способный держать себя в узде! Какое жестокое разочарование! Она так рвалась увидеть прославленного Горыныча, молвой о котором полнится вся Славия… Легендарное создание, хозяин Сорочинских гор, великий властитель Ужемирья, внук того самого Старшего Змея… Встретиться с ним – мечта. Не терпелось познакомиться лично. Что ж, познакомилась на свою голову. Как такому порывистому чучелу можно доверять? А что, если в его три башки еще какая блажь взбредет? Нужен ли вообще такой блажной, непредсказуемый союзник?

Устроил безобразное представление со злополучным кусалой и удрал. А ведь великий Железный мастер, обойдись с ним по-умному, мог много пользы принести. Дай только время – переманили бы, умаслили, убедили. Она бы и убедила, сноровки не занимать. Нет, эти… этот полоумный сразу за меч схватился! Эх, была бы ее воля!..

Нияда покосилась на Огнегора и, хоть и с трудом, взяла себя в руки. Нет в Бугре-горе ее воли. С кем союзы заключать, какую выгоду из них извлекать – дело повелителя. Он знает, что делает. Наверное…

Глядя на располовиненное тело Змёды, колдун по привычке гладил бороду, но, почувствовав взгляд верховной ведьмы, поднял глаза. Похоже, хозяин случившимся тоже… нет, смущаться Огнегор не умеет… раздосадован? Или тоже разочарован? А если все же рискнуть высказаться?

– Зря он так, – словно бы не сдержавшись, пробормотала себе под нос Нияда. – Жаль кусалу, смелый был, мог бы пригодиться.

– Упрямый дурак он был, – поморщился Огнегор. – И жить ему явно надоело. Ты вот что, прибери тут, от тела избавься, а как сделаешь… лучше завтра к вечеру загляни ко мне, обсудим… всё.

Нияда молча склонила голову, а когда владыка вышел, недовольно поджала губы. Опять все то же! «Приготовь, встреть, прибери, загляни… челядь!» Неужели она ошибалась, думая, что колдун воспринимает ее как равную? Верховная ведьма сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев, а кольца больно впились в кожу. Она не позволит так с собой обращаться! Горе тому, кто рискнет ею помыкать! Нет, открыто бросать вызов Огнегору не станет – чай не дура. Недомерок слишком силен. Ничего, есть и другие способы навредить… Сжатые губы растянулись в кривой усмешке.

Волю хозяина она, конечно, исполнит – от тела мастера избавится. Только по-своему…

* * *

Собиралась Нияда тщательно, кто его знает, что по дороге попадется. К тому же сборы ее всегда успокаивали, заодно помогая сосредоточиться. Правду сказать, избавиться от мертвого кусалы было проще простого, даже не вызывая служек. Можно испепелить останки на месте, а можно сунуть в волшебный, облегчающий любую ношу короб, приладить к метле, отлететь малость от Бугры-горы да и вытряхнуть в любой расселине. Остальное доделают стервятники и уже близкие снегопады. Ведьма так бы и поступила, не разозли ее Огнегор со Змеем до предела.

Нет, приказывать главе своего шабаша хозяин мог, и Нияда, соглашаясь принять должность, шла на это совершенно осознанно, но приказы бывают разные. Одно дело, когда владыка отдает распоряжения доверенному советнику или полководцу, и совсем другое, когда он на ходу бросает слуге «подай кафтан!» или «почисть сапоги!». К первому ведьма была готова, ко второму – нет.

К несправедливости мужского верховенства можно было бы уже и привыкнуть, но Нияда сдаваться не собиралась. Что великие чародеи, что деревенские невежи, что трехголовая нелюдь из Иномирья – все едины. Самцы только и делают, что используют ее в своих целях. Вместо награды – изгнание, вместо похвалы – пренебрежение. С чувствами не считаются, на устремления помощницы им плевать! Хуже того, еще и палки в колеса по возможности вставляют, и самое главное – не считают себе ровней!..

Нияда моргнула, и, подняв глаза на отражение в зеркале, некоторое время придирчиво разглядывала казавшееся чужим лицо. Неприятности лучше поскорее забыть, приказала она себе. Унывать не время, надо думать о будущем. Главное, никогда не думай, будто ты чего-то в этом мире недостойна. Ты сможешь добиться всего, чего пожелаешь!

Верховная ведьма покосилась на закуток, в котором уже который день лежало в коробе опутанное зачарованным коконом тело Змёды. Сегодня она наконец-то преподаст хозяину и трехголовому дураку урок. Всё обдумала, взвесила за и против, теперь пришла пора действовать.

Привычно покусывая нижнюю губу, Нияда застегнула кожаный с накладками пояс и натянула высокие сапоги, после чего занялась метлой. Обычно она летала на легкой черной с серебристыми прутьями, но нынешний полет мог оказаться долгим, да и держать в руках пусть и легкий короб неудобно. Ведьма дважды прошла мимо ряда поставленных прутьями вверх летучих красавиц и остановилась на тяжелой темно-красной с золотистым древком метле, снабженной зажимами для груза и подвесной подставочкой для ног. На дальние расстояния Нияда предпочитала летать, сидя боком, как садятся на коня знатные всадницы. Так было и удобней, и красивей… правда, никто этой красоты не увидит, потому как метла делала наездницу невидимой. Неважно. Одеваться следует для себя, а не для других. Темно-красная метла не слишком сочеталась с зеленым платьем, пришлось переодеться и сменить украшения, а заодно и волосы переплести. Занятая своими мыслями ведьма собиралась обстоятельно. Она никуда не торопилась.

Огнегор в последнее время как будто позабыл о шабаше и о своей ближайшей помощнице. Хуже того, слишком уж грубо стал себя вести. Уже давно не доверяет никаких тайн, перестал учить чародейству, а ведь поначалу все не так было!

Хозяин Громовых Палат некогда и покорил ее тем, что отличался обходительностью и вежливостью, поощрял, подбадривал. Оценил, возвысил… но со временем все изменилось. Да, поставил старшей над шабашем, но коли подумать, что этот титул значит? Да ничего! Просто пустой звук. Все равно приходится быть у карлы на побегушках, играть роль прислуги, принимать мелкие, ни на что толком не влияющие решения. Огнегор до сих пор не доверил ей ни одного большого совета провести, только мелочью помыкать позволяет! Чем она тогда лучше шутиков, которые кузутиков гоняют? Ничем!

Пренебрежение, раздражительность и холодная отстраненность хозяина вызывали тревогу – потому Нияда и задумала какое-то время под благовидным предлогом не показываться Огнегору на глаза. Попадать в немилость не хотелось, но еще меньше хотелось разъярить. В гневе колдун был страшен и скор на расправу. Нияда не раз и не два видела, какая кара ждет тех, кого Огнегор назначал провинившимися. Нет уж, лучше на время исчезнуть, а повод для отлучки всегда найдется, и не всегда – надуманный.

На голубятню ведьма поднималась во всей красе. Старичок, приставленный следить за почтовыми птицами, к визитам Нияды привык, но даже он вылупил глаза, увидев ее дорожный наряд. Все верно, одеваются для себя, но так, чтоб другие смотрели, рты раззявив от восторга. Платье с разрезами, высокие сапоги с боевыми режущими шпорами, готовые ужалить браслеты… Надо всегда быть готовой к двум вещам – вызывать восхищение и убивать.

Получить важные известия именно сегодня Нияда не рассчитывала, а на голубятню заглянула, чтобы показать: она улетает по делу. И надо же такому случиться, что среди дюжины ничего не значащих донесений именно сегодня затесалось долгожданное, с востока.

Торопливо развернув записку, ведьма прочла короткое послание и едва не заплясала от счастья. Ничего не скажешь, сегодня ей повезло – да еще как! – но торопиться с докладом не следует. Новость надо преподнести Огнегору с умом и ко времени.

Записку Нияда скомкала и, бросив в неглубокую чашу на служившем для этой цели мраморном столике, мгновенно испепелила под очарованным взглядом смотрителя голубятен. Если что, глупец засвидетельствует, что верховная ведьма, прочитав некое письмо, нахмурилась и заторопилась прочь. После этого ее отлет и долгое отсутствие никого не удивят, тем более, если она по возвращении сразу же явится с докладом к хозяину.

* * *

Громовые Палаты ведьма покидала в более или менее сносном расположении духа, но проплывающие внизу кишащие войсками долины внезапно взбесили, напомнив сразу и о пролетавшем здесь трехглавом придурке, и о недавней незаслуженной обиде – одной из великого множества. Всю жизнь сталкиваясь с несправедливостью, она должна была бы уже ко всему привыкнуть, но не выходило.

Сколько Нияда себя помнила, она всегда хотела быть первой во всем. Желала главенствовать даже в непонятных ей проказах сверстников. Когда видела, что детвора делает что-то неправильно, стремилась подсказать, направить. Увы, несмотря на очевидные красоту, ум и рассудительность, ее недолюбливали.

Вечно занятые своими малопонятными делами родители и не подозревали, как трагично складывается судьба их дочери. Робкие попытки юной Нияды поговорить с отцом и матерью по душам всегда заканчивались одинаково. Запуганная и молчаливая мать только по голове гладила и ничего умного не говорила, а отец, едва завидев девочку на пороге, небрежно отмахивался – мол, иди к себе, не мешай взрослым, не до тебя. Большую часть времени Нияда была предоставлена себе и с младых ногтей училась самостоятельности.

Главным ее соперником среди ребятни стал соседский сынишка Расмус. Щербатый весельчак был и роду не слишком знатного, и лицом не вышел, да и умом не блистал. Вечно лез драки разнимать, за что не раз сам был бит. Что уж говорить о его нелепом стремлении брать на себя чужую вину! За что дурня так любили окружающие, Нияда поначалу не понимала, но потом все же сообразила. Расмус – мальчишка, а значит, в глазах других по рождению – существо более высокого порядка. Вот и выбирают приятели – даже девчонки! – его ведущим в играх, бегают за ним, слушаются… Так и узнала Нияда, что такое несправедливость, и тогда же решила с ней беспощадно бороться.

Тайное соперничество со стороны будущей ведьмы переросло в обоснованную ненависть. Очень уж хотелось доказать сверстникам, что Расмус не достоин их обожания, что он – всего лишь жалкий выскочка, который ей и в подметки не годится. В борьбе за место под солнцем все средства хороши – это Нияда тоже уяснила рано. Ее проделки забавляли и саму мстительницу, и окружающих. То одежку гнусному мальчишке незаметно испортит, то гнилой плод подсунет, то по свежей болячке ударит. Что может быть лучше? Ловко поставишь подножку, чтоб соперник в лужу шмякнулся, да смотришь, как другие ребята потешаются, тыча пальцами в беспомощно барахтающегося в грязи дуралея! Ух, каким приятным огнем сердце исходит!..

Точку в соперничестве Нияда поставила, когда Расмус где-то подобрал щенка. Недотепа к этой грязной твари привязался сразу, души в ней не чаял. Щенок же рос дурным да доверчивым, как и его мелкий хозяин. Был настолько тупым, что ко всем на руки шел, позволял трепать себя по пушистому загривку, норовил облизать вонючим языком, еду брал ото всех… Решение напрашивалось само собой. Нияда и любимого браслета не пожалела, истолкла – а уж напихать мелких осколков стекла в кусок мяса было проще простого. Слюнявый щенок ей даже пальцы вылизывать взялся в благодарность, тьфу, гадость какая!

Со сладострастным удовольствием Нияда наблюдала, как медленно подыхает мерзкий звереныш, и с еще большим наслаждением – как рыдает над корчащимся и вопящим от боли щенком глупый мальчишка. Долго бы это длилось, если бы не отец Расмуса, избавивший щенка от страданий быстрым и точным ударом ножа. Оставалось только нашептать убитому горем мальчонке нужные слова – и Нияда добилась своего. Недели не прошло, сбежал Расмус из поселка, а она стала заправлять местной детворой.

Даже сейчас при воспоминании о той своей первой настоящей победе Нияда улыбнулась и облизнула острым розовым языком пухлые губы. Уж если она в шесть лет додумалась, как изжить врага, то и ныне тем более не отступит.

* * *

До тайной долины в Железных горах Нияда добралась без труда – не зря она долго и усердно сопоставляла добытые подручными приметы. Задача была не из простых, и ведьма ее решила… Точнее, решила Малка, одна из младших ведьм в шабаше, отыскавшая и нужную гору, и тайный колодец на вершине. Девчонка определенно была талантлива… даже слишком. Выслуживающихся мало кто любит, а Нияда таких терпеть не могла, поэтому Малка немедля отправилась на южное побережье с невероятно «важным» заданием: следить за судоходством. Пусть ждет у моря погоды, может, ума поднаберется. Ну а радостную новость о том, что мастер найден, глава шабаша доложила Огнегору лично… и хоть бы спасибо сказал! Ничего. Зато теперь смеяться будет она, и смеяться долго.

Вернуть кусалу туда, откуда его похитили, заодно дав русичам понять, кто убил их бесценного мастера, ведьма решила, едва получив приказ избавиться от тела. Змей заслужил, чтобы в его Норы еще разок вломились озверевшие богатыри.

Князь Владимир, как и положено властолюбивому самцу, Горынычу смерти Змёды не спустит. Чудо-мастер ему всяко важнее племянницы, какой бы красоткой та ни была, так что со Змея спросят, причем скоро. Это осложнит союз хозяина с трехголовой тварью, и тогда, возможно, Огнегор вновь сосредоточится на приближенных, одарит своим вниманием и покровительством. Вспомнит, что шабаш Громовых Палат – сила, с которой не сравнится какой-то проходимец из Ужемирья. А во главе шабаша стоит она, Нияда.

К тому же, занятым Сорочин-горой великоградцам недосуг будет смотреть в сторону Бугры-горы, а это облегчит Огнегору жизнь. Так что, как ни крути, дело со всех сторон выгодное.

Подлетая к нужной вершине, верховная ведьма внимательно огляделась – за людьми водится охранять конюшню, когда свели лошадей, особенно если времени немного прошло. После похищения русичи, если не дураки, должны были выставить стражу. Так и есть, на вершине торчит караул, но это как раз не страшно, ведь она невидима. Гораздо важней, не затесался ли среди вояк чародей. Ведьма облетела гору по кругу несколько раз, потихоньку снижаясь. Похоже, чародеев среди русичей нет, но лучше убедиться, не держат ли стражники при себе обережных амулетов, предупреждающих о творимых поблизости чарах.

На третьем круге Нияда вытащила зачарованный плат и бросила вниз – если стражники стерегутся от волшбы, они встревожатся. Нет, платочек осенним листом спокойно опустился на россыпь каменных обломков, растекся-растянулся в полупрозрачную туманную «лужицу», после чего испарился, будто и не было. Сидевшие на каменных обломках стражники даже не дернулись – вовсю болтали с кем-то бородатым и сутулым в кожаном фартуке. Видать, кто-то из кузнецов выбрался подышать. Ну и отлично, если уж везет, то везет во всем.

Метла зависла на месте, в локте от земли, и ведьма сняла почти невесомый короб. Какой-нибудь мужлан сбросил бы тело убитого в долинку-колодец и убрался, дескать, сами разбирайтесь. Нияду это не устраивало, она хотела насладиться произведенным впечатлением. Волшебный короб послушно опустился на указанное место, ведьма прошептала заклинание, убирающее дно, и чарами подняла опустевшую плетенку. Разрубленное тело осталось на камнях, теперь следовало снять кокон, чары которого не давали телу разлагаться.

Вот так, порядок… Можно уходить… а можно рискнуть и продолжить игру. Нияда решила продолжить. Приладила короб и, оседлав метлу, отлетела слегка в сторону, подальше от края, зависнув над пропастью – чары невидимости скрывали надежно, но на звук порой стреляют, а луки у стражников были. Ведьма сосредоточилась, складывая нужные пассы. Над горной вершинкой, с места, где лежало тело Змёды, раздался стон, достаточно громкий, чтоб его услышали. Русичи, надо отдать им должное, болтовню оборвали сразу же, вскочили, завертели головами, и тут раздался еще один стон.

Старший над караульщиками уверенно ткнул рукой в нужную сторону. Вояки быстро переглянулись и трое двинулись на звук. Насколько могла понять Нияда, действовали они толково и осмотрительно, прикрывая друг друга. Четвертый вместе с кузнецом остался стоять, где стоял, таки подняв лук и наложив стрелу на тетиву. На мгновение стало тихо, затем шедший первым сдавленно ахнул, и нет, вперед не бросился, но шаг ускорил.

Несколько ударов сердца, и трое склонились над мертвым кусалой. Змёда лежал, свернувшись калачиком, так, что страшных ран видно не было. Только потускневшая чешуя. Ничего, сейчас приглядятся, перевернут…

– Мастер… – пробормотал, явно не веря своим глазам, караульщик, и вдруг яростно замахал рукой, подзывая остальных.

Лучник остался на месте, зато бородатый в фартуке рванулся на зов, будто с цепи сорвался. Домчался. На мгновенье замер, рухнул на колени, тронул тело и, увидев, как оно распалось на две части, обернулся, мазнув по лицу ведьмы невидящим отчаянным взглядом.

– Мертвый он, – едва слышно прохрипел один из стражников.

– Кто же его так? – пробормотал другой.

Пора.

Нияда снова сделала несколько коротких движений руками, складывая пальцами нужные знаки. Забавному заклятью, рассеивающему звук, ведьмочек учат на первых занятиях, чтоб никто не мог определить, кто и откуда произносит слова. Как раз чтоб в говорящего стрела не прилетела.

– С-с-с-з-зме-е-е-е-ей…

Лишь одно слово прошелестело над камнями, будто ветерок в уши нашептал. Одно слово… но его услышали, разобрали, и оно произвело нужное впечатление.

Русичи заоглядывались, но, никого не увидев, ошеломленно замерли, глядя на мертвеца. Затем здоровяк в кожаном фартуке вдарил кулачищем по щебню, издав горестный вой. Почти как Расмус над своей собачонкой, или нет, как собачонка взвыла бы над Расмусом, если бы сдох он. Ведьма брезгливо поморщилась и привычным движением направила метлу на юг.

Она была довольна – и произведенным впечатлением, и тем, как удачно насолила Змею. Горыныч своей наглостью напросился на хорошую взбучку. Жаль, конечно, что гад не узнает, кому обязан свалившимися на его тупые головы неприятностями, но что поделать. Пока она в подчинении и может разве что подсыпать втихую зарвавшимся самцам толченого стекла. Сегодня досталось Змею, но дойдет черед и до любимого хозяина. Не сейчас. Позже. До поры до времени она с Огнегором связана, и успехи Громовых Палат – еще и ее успехи.

Но дай время, попомнишь ты, батюшка-благодетель, Нияду!

Иной выбор

Глядящая из туч на Бряхимов луна, с трудом выпутавшись из облаков, нависла над внутренним дворцовым двором, как багряный щит – казалось, вот-вот за стенные зубцы зацепится. Идущая на ущерб, уже успевшая чуть похудеть с одного бока, она честно старалась сделать ночь светлее, но не справлялась, и ей, как могли, помогали факелы, горевшие в железных кольцах у распахнутых дверей конюшни. Чадное пламя отбрасывало рваные отблески на лица людей, кольчуги и лошадиные крупы. Побрякивали уздечки, кони грызли удила и нетерпеливо переступали с ноги на ногу, втягивая ноздрями сырой, по-осеннему стылый воздух.

– Не задерживайся, Гюрята, – велел Пров полусотнику дворцовой охраны. – Отвезешь мальца к русичам, известишь их, что мы с воеводой вернулись, а оттуда – живой ногой за Карпом! Силой холеру с перины сволоки, коли упираться начнет!..

– Мигом обернемся, государь, – заверил чернобронник, устраивая впереди себя понурого Терёшку.

Гюрята и не думал скрывать свою радость. Мог бы – птицей полетел бы, чтоб поскорей доставить казначея пред гневные царские очи.

– Ивану Дубровичу скажи, пусть наготове будут и моих приказов ждут, – добавил стоявший рядом с Провом Добрыня. – Да приглядывай по дороге за нашим удальцом, а то сам он нипочем не сознается, что ему худо.

Терёшка, и без того несчастный, еще ниже опустил голову. Крыть было нечем, напугал сын Охотника старших на совесть. К заповедной поляне Добрыня со товарищи успели вовремя – из золотистого тумана выехали с последним, двенадцатым ударом колокола, протяжно отбивавшего полночь на бряхимовской дворцовой звоннице. Терёшка смирно сидел за спиной Добрыни, и Василий, ехавший позади, заметил, что дело плохо, лишь когда Пров распахнул зачарованную садовую калитку.

Соскочить с седла и подхватить сползающего с крупа тревожно захрапевшего Бурушки мальчишку Казимирович едва успел. «Въехали в туман, и опять в глазах потемнело…» – признался Терёшка, когда обморок миновал. От горлышка поднесенной к губам баклаги парень никак не мог оторваться, холодная вода помогла ему прийти в себя, но в седле сын Охотника еле держался, и на то, что всему виной – переход через врата между мирами, это было уже не списать.

– Остромир меня на все корки изругал, когда Терёху своими снадобьями пичкал. Мол, с ядом жальцев не шутят, поберечься бы парню, а он у вас, вон, скачет уже как здоровый – глядите, снова доскачется… Вот и накаркал, – проворчал Василий и подбодряюще потрепал болящего по плечу: – Ну, ничего, друже, теперь за тебя Милена с Молчаном возьмутся. Отлежишься, и всё как рукой снимет!

– У Миленки не забалуешь, – через силу улыбнулся Терёшка. – Ох, разворчится она, поди, – куда там Остромиру…

Видать, тягостно у парня на душе, даром что старается этого не показать. Напугать подружку сын Охотника и вправду боялся, стать обузой товарищам – не меньше, чудило гороховое, но всего сильнее исходил беспокойством за остающихся во дворце богатырей. Хоть и понимал: в тех делах, что предстоят нынче ночью великоградцам и Прову, он не помощник.

С места жеребец Гюряты Елисеевича, несший двойную ношу, сразу взял рысцой. За ним – кони сопровождавших своего полусотника чернобронников. С собой Гюрята захватил на всякий случай десяток людей понадежнее, и эту предосторожность воевода про себя полностью одобрил – мало ли чего от Карпа можно ждать.

– Всё никак не придумаю, чем наградить мальчишку вашего за Мадинку-то, – задумчиво вымолвил царь-наемник, провожая взглядом сворачивавших за угол конюшни всадников. – Не он бы… Кошель с золотом пожаловать – так обидится ведь.

– И прав будет, – откликнулся Добрыня. – Не ради золота он государыню у того куста ядовитого собой прикрыл.

– А ты, муж любимый, подбери ему в подарок что-нибудь в оружейной, – вмешалась молчавшая всё это время Мадина. – Как воину взрослому. Боевой нож у него знатный, да к этому ножу пояс бы хороший… Или лук, что ли, подыскать по руке. С луком охотничьим он, надо думать, управляться умеет, коли в лесу рос.

– А вот это ты, жена, толково решила! Разберусь с братцем – так и сделаю, – одобрил Пров. И вдруг осекся. – Слушай, Мадинка… может, ты всё же в покоях своих обождешь? Не лезть бы тебе Николахе на глаза…

Будь Добрынина воля, он бы на этом настоял жестко и сразу. Разговор между шалыми близнецами пойдет крутой, а язычок у царицы острый и на деверя она обозлена сильно. Как бы, вмешавшись, не напортила чего.

– И не проси, – вскинула голову Милонегова дочь. – Не бойся, братцу твоему бесстыжую рожу не расцарапаю! Хотя смерть как тянет…

Прозвучало это так, что Пров только с досадой вздохнул и больше не спорил. Тратить время, убеждая царицу мужские дела мужчинам оставить, было бесполезно. Проще бездонную бочку решетом наполнить.

* * *

Стражников, несших караул у дворцового крыльца, посвящать в царские тайны Гюрята Елисеевич, понятное дело, не стал, и при виде торопящегося к ним через двор Прова дюжие молодцы в синих туниках пооткрывали рты. Охрана покоев Гопона Первого привыкла ко всякому, но на дворе глухая ночь, государь должен быть у себя в опочивальне – когда же он успел из дворца незаметно отлучиться и обратно вернуться? И куда ездил без телохранителей и свиты? В кольчуге, в дорожной одежде, хмурый, вон, как грозовая туча…

Лица у караульных и вовсе вытянулись, едва они увидели, что поднимается по ступеням рука об руку с супругом еще и государыня, тоже почему-то одетая в дорожное мужское платье. А следом за ней – послы-русичи. Этих-то за каким лешим во дворец принесло, да еще в такой неурочный час? Вот ведь странные дела творятся!..

Воистину, усмехнулся про себя Добрыня. Дела – страннее некуда. И страже на лестнице совсем не обязательно о них знать.

Западное крыло царских палат давно уже видело десятые сны. Полумрак галереи, под сводами которой отдавался стук тяжелых сапог, рассеивало лишь красноватое мерцание масляных каганцов в стенных нишах. По расписному потолку прыгали-метались дрожащие тени.

– Елисеич говорил, Карповы соглядатаи глаз не спускают с постоялого двора, где наши остановились, – озабоченно напомнил Василий. – Как бы, государь, казначей твой ушлый не пронюхал чего прежде времени…

– Хоть бы и пронюхал, поздно уже, – зло ухмыльнулся Пров. – А Елисеичу быть теперь сотником, на том мое слово крепко. Заслужил.

Кабы ведать, где упасть, там соломки бы подкласть. С Гюрятой Николай и впрямь промахнулся, хотя вроде бы обо всем подумал. Молодого чернобронника, устроившего Добрыне и Василию Казимировичу встречу с Мадиной, он взгрел без жалости, как и посулил невестке. Едва в поруб не отправил – и озадаченный полусотник весь день ломал голову: с чего это царя Гопона опять будто худы на ровном месте подменили? «Норов у его величества не изюм сладкий, но я-то ведь знал, господин посол, какую он тебе клятву дал. Раньше такими обещаниями государь никогда попусту не бросался – умрет, а исполнит», – признался потом алырец Никитичу. А ночью один из десятников царевой охраны, проверявший стражу возле посольских покоев, заглянул от скуки на дворцовую конюшню и обомлел, увидев оглушенных русичами конюхов. Развязал обоих, допросил, выяснил, чьи лошади из денников пропали, – и кинулся со всех ног с докладом к Гюряте.

Дальше полусотник взялся за дело сам – благо, давно подозревал, что с запретной садовой калиткой не всё так просто. У своей любушки, Мадининой старшей чернавки, места себе не находившей от тревоги за хозяйку, парень вызнал, что перед полуночью царица, переодевшись в охотничий кафтан, потихоньку выскользнула из восточного дворцового крыла. А перед этим намекнула своей доверенной служанке: с мужем стряслась беда… Алырец сложил два и два, охнул – и понял, что надо немедля поговорить начистоту с великоградскими послами.

Нет, не зря Добрыня был уверен, что из Вани Дубровича выйдет, дай срок, отменный воевода. Молодой богатырь всё взвесил и не побоялся довериться Гюряте, а тот долго не мог от услышанного отойти. Сам-то чернобронник, как и русичи поначалу, подозревал совсем другое: уж не замыслил ли Карп-казначей двойника царя Гопона на алырский престол посадить, испугавшись, как бы государь не замирился с Баканом?..

Когда утром стало ясно, что у отправившихся выручать Прова что-то пошло кувырком, Гюрята по совету Вани доложил Николаю: дескать, русичи-побратимы уехали из дворца еще до рассвета. Мол, царица их попросила завезти весточку дяде, боярину Славомиру – и сам же полусотник обоих богатырей и выпустил через боковые ворота… Со стражей, несшей там ночной караул, Гюрята дело уладил, а конюхи клятвенно обещали молчать.

– Я пуще всего боялась, что Николай ко мне опять заявится, – подала голос Мадина. – Тогда бы всё точно раскрылось…

– Не тем у него, видать, голова была занята, на наше счастье, – отозвался Добрыня. – А Гюряте с подружкой его, государыня, и впрямь надо великое спасибо сказать. Не прикрыли бы они нас – неведомо еще, как бы всё повернулось.

Полутемная галерея кончилась у очередной внушительной двери, украшенной вездесущим Гопоновым гербом, – они пришли. Сени, откуда можно было попасть на заднюю половину государевых покоев, охраняла парочка крепких молодцов с бердышами. Вытаращились оба на царя и его спутников так же оторопело, как стража на лестнице.

– Ко мне, кроме Гюряты Елисеича, никого не пускать! – рыкнул на ходу Пров, берясь за дверное кольцо. – Всех гнать в шею, коли вдруг кого нелегкая принесет – хоть худа лысого, хоть ведьму носатую!

Через две примыкавшие к сеням горенки царь-наемник промчался не останавливаясь. Шагал по устилавшим полы коврам так быстро и размашисто, что развевались на ходу разрезные рукава кафтана, под которым поблескивала броня.

Из-под следующих дверей, окованных серебряными узорными накладками, падала на половицы неровная желтая полоса.

Дубовую створку Пров толкнул так, что дверь, громко лязгнув петлями, грохнула о стену. Порог он переступил первым.

– Не ждал, братец? – процедил сквозь зубы алырский государь, делая шаг навстречу застывшему возле стола Николаю.

* * *

Близнецы замерли друг против друга, словно два кулачных бойца перед дракой. Не шелохнутся – и не двинутся. Зрелище было… впечатляющим, что и говорить.

Николай еще не ложился, хотя слуг уже отпустил. Белая холщовая рубаха с расстегнутым вышитым воротом заправлена в широкие темные порты и перепоясана огненно-алым кушаком, на ногах – сафьяновые сапоги, тоже красные. Одетым вот так, без парадной пышности, русичи увидели его впервые. А похожи были стоящие рядышком, лицом к лицу, братья до пугающего, немыслимого невероятия, точно два зерна из одного колоса. Как их родная матушка-покойница не путала, один Белобог ведает. Или тоже путала?

В горнице ярко горели свечи. На медвежьих шкурах по стенам – щиты и отблескивающее позолотой оружие, стол завален пергаментами и бумажными свитками. Край одного свитка, раскатанного на полстолешницы, придавлен серебряным кубком с недопитым вином. Добрыня узнал карту Бакана, искусно исполненную и раскрашенную, – над ней и сидел Николай до того, как услышал за дверью грохот шагов. Появления брата он и вправду не ждал никак, но держать удар умел. Даже в лице почти не переменился, смерив тяжелым взглядом незваных гостей – всех четверых по очереди. Только глаза нехорошо и уже знакомо сузились, встретившись с глазами Прова.

– Ну и ну, – широко осклабился Николай. – Знал я, что жена твоя – змея, да не думал, что такая хитрющая… Растаял ты, значит, Провка, третий ключ ей заместо новых сережек подарил? А она тайну нашу русичам продала?

– Ах ты, поганец бессовестный!.. – царица задохнулась от негодования. – Да как у тебя только язык…

– Помолчи, солнце мое! – перебил ее супруг. – А ты, Николаха, на Мадинку пасть разевать не смей, в зубы огребешь! Не она бы и не Добрыня Никитич, я бы сейчас и правда тут не стоял. Но из-под замка меня твой Касьян выпустил.

– Врешь! – яростно выпалил Николай. – Никогда бы он…

– Сам спросишь, коли мне не веришь. Как только лекари дозволят, – рубанул Пров. – Сейчас он пластом лежит – камнями сверху приложило и руки чуть не до костей обожгло… Это когда надвратная башня рушилась, и я Остромира на забороле прикрывал. А Касьян – нас обоих.

Если он хотел хорошо рассчитанным ударом у брата землю из-под ног выбить, а не просто вывалил сгоряча первое, что на язык полезло, то удалась затея лучше не придумаешь. Николай уставился на своего близнеца так, словно у того, самое меньшее, на лбу рог вырос.

– Ты… ты чего плетешь?! Какая башня? Ты о чем вообще? Пьяный, что ли, или умом тронулся?!..

– Я-то в разуме. А вот у тебя в Синекряжье беда стряслась. Пока ты тут в войну играл да дурь свою тешил, на твое царство ящер огнедышащий из Червоточины напал! Рядом с Монетной Рощей три хутора спалил, половину посада вокруг столицы сжег – и Кремнев едва по камешку не раскатал! А людей сколько погубил… Почти вся твоя дружина в бою с тварью полегла – и Годослав Велезорич погиб! Да, не ослышался ты, братец, Годослав погиб, рука твоя правая! А мне пришлось тебя, остолопину, на стенах заменять… Только и от меня там мало толку было. Кабы не Остромир и не Добрыня Никитич – не отстояли бы мы город!..

Вмешиваться в запальчивый, пересыпанный крепкими словечками рассказ Прова о том, что произошло с ними в Иномирье, Добрыня пока не хотел. Пусть царь-наемник выговорится до конца, пускай сперва сам попробует братцу мозги на место поставить. Не перебивала покуда мужа и Мадина, сдерживалась кое-как. Метала, правда, на деверя такие взгляды, что диво дивное, отчего у Николая русы кудри не задымились и не вспыхнули.

Огорошенный новостью о свалившихся на Синекряжье напастях, Николай слушал брата молча. Ни единого вопроса не задал – слишком уж оторопел, но даже при свечах было видно, что от закаменевших скул медленно отливает кровь. Такое лицо, как у него сейчас, Добрынина матушка Афимья Александровна называла метким словечком: «опрокинутое».

На какой-то миг Никитичу даже жаль стало обормота. Пускай Мадина и честила деверя бессовестным, идущая от чистого сердца любовь подданных – не лопух придорожный, на пустом месте не вырастает. Ее делами заслужить надо. Николаю это оказалось по плечу. На бой с ящером он бы вышел не колеблясь, тут даже и думать нечего. И собой бы, как Пров, Кремнев заслонил – зная наперед, что может из боя не вернуться… За свое Синекряжье этот сорвиголова считал себя в ответе, а вышло, что он крепко подвел тех, из чьих рук принял царский венец. Пускай и ненароком, но подвел.

А еще, похоже, до Николая всё яснее доходило, что он чуть не потерял брата.

И что если бы потерял, весь остаток жизни винить за это ему пришлось бы только самого себя.

– Вот так, Николаха, всё и было, – закончил царь-наемник. – Спас Добрыня Никитич твою столицу и мою голову. За твоих людей да за меня на смертный бой вышел, себя не жалел. Коли мы его должниками останемся, значит, мы с тобой оба шкуры неблагодарные. Без чести да без совести, только в морды таким плюнуть… И ты уж как хочешь, а я свою клятву перед ним сдержу. Не будет у нас войны с баканцами! Как накручу Карпу хвост, созову вельмож да воевод – и объявлю об этом с трона.

Каждую фразу государь алырский отчеканивал веско и жестко. Будто гвозди заколачивал.

– Войска от Кесеры отведу немедля. А потом сам соберу посольство – и поеду в Бакан-город о мире договариваться. Нерушимом, на тридцать лет и три года, и пусть Великоград в этом деле между Алыром и Баканом посредником быть обяжется. Так-то оно надежнее, ежели баканцы обман замыслят…

Николай по-прежнему молчал, не сводя с брата глаз, и на какой-то миг Добрыня поверил, что балбеса все-таки проняло. Бледное лицо дрогнуло, молодой богатырь подался вперед – вот-вот переломит себя и, отбросив обиду да злость, сделает шаг навстречу Прову… но длилось это лишь мгновение. Плотно стиснутые губы Николая снова повело усмешкой. Кривой, дышащей нехорошим весельем.

– А жирно Великограду не будет? А, братец?

Так и есть – этот жеребец норовистый опять взбрыкнул и начал грызть удила. Ошарашило его крепко, но ничегошеньки упрямец не понял из того, что ему втолковывал Пров. Какое там понимание, когда красная пелена глаза затянула. Или понял, да упорно не хочет признавать, что не прав?

– Не ждал я, что ты в бабу трусливую превратишься, Провка. И что в спину мне ножом саданешь, не ждал… Думал, опомнишься, сообразишь, что я ради тебя же всей душой стараюсь. А в тебе, видно, пыл богатырский начисто прокис! Сперва меня предал, теперь Алыр продаешь?

Пров вскинулся так, точно его по лицу ударили.

– Сам-то, что несешь, соображаешь? – выдохнул царь-наемник.

– Соображаю – это у тебя с мозгами худо, – Николай ощерился еще шире. – Нельзя Великограду доверять, не то Алыр с потрохами сожрут! Нынче ты по указке Руси перед баканцами честь свою в свином навозе вывалять готов, а там, может, и вовсе Владимиру в холопы запродашься? В рот ему смотреть будешь, сапоги языком до блеска начищать?

– Повтори, что сказал! – щека у Прова не просто задергалась – заплясала.

– И повторю. Трус ты, рохля да размазня – не венец бы тебе царский носить, а бабий повойник! – Николая уже несло, не остановишь. – А господину послу за помощь – что ж, спасибо… коли ты, братец, не наплел мне тут три телеги сказок про того ящера. Да только как бы Алыру эта помощь горькими слезами не отлилась… И Синекряжью – тоже. Мы и сами бы с чудищем совладали – ни тебе, ни мне, поди, не впервой иномирным тварям рога отшибать!..

– Не видел ты, деверек, что это за чудище. Не то по-другому бы заговорил!

Очи алырки, подскочившей к царям-богатырям, сверкнули, как у разозленной рыси. А набросилась на Николая она еще яростнее, чем давеча у себя в покоях.

– Ради брата, значит, стараешься, бесстыжая душа?! И ради Алыра? Ой ли?!

– Ай, замолкни! – зло прошипел Николай, но Мадина и не думала его слушать.

– Да с тех пор, как тебе славу великую напророчили, ты ни спать, ни есть, ни девок обнимать не можешь, об одном только и думаешь – когда ж это пророчество сбудется! Ох, повыдергала бы я космы той ведунье-балаболке, попадись она мне под руку… Сабелькой всласть за перевалом намахаться, вот для чего тебе война с Баканом нужна! А на Алыр тебе плевать, хоть провались он к Чернобогу!..

На лице Николая проступили багровые пятна – куда только делась вся ухарская бесшабашность. Его словно с цепи сорвало. В точности как в прошлый раз, когда они с Мадиной ругались, и царица ткнула деверя в больное место той же самой колючкой.

– Не твоего это бабьего ума дело! – волколаком рявкнул правитель Синекряжья. – И не тебе о том рассуждать! Знай свою светлицу да пяльцы!

– Не мое дело?! Это ты бы помалкивал, бугай дуроломный, – не тебя на съеденье чудам-юдам родной батюшка трижды отдавал, чтоб Алыр в пепелище не превратился! И ты, муженек, тоже хорош! – Мадина круто развернулась к Прову. – Сам виноват, что не окоротил братца вовремя и во всем на поводу у него шел! Два здоровых лба, силищи немереной, кулаки – с тыкву, а не повзрослеете никак! Хоть носы обоим утирай да с ложки кашкой корми! Потому и убежала тогда из дворца прочь, так опостылели ваши игры дурацкие! Придумали себе Гопона Первого – и тешитесь, как дети малые, все не уйметесь, а казнокрады да тати Алыр по кускам растаскивают…

– Уйми свою змею, Провка, или я ее уйму! Много что-то воли ты ей дал! – Николай уже себя не помнил и вряд ли соображал, что швыряет брату и невестке в лицо. – Вот чего бывает, когда в жены девку-ехидну берешь на пять лет старше себя! Кто у вас в доме голова – ты или она?!..

Что?

Добрыня успел порядком устать от алырских дворцовых тайн и после возвращения из Иномирья надеялся: ну, наконец-то они перестанут вываливаться, точно из набитого под завязку мешка… Ага, как же! Мешок этот никак не оскудевал.

И сейчас оттуда опять вытряхнулось такое, чего не ожидали ни воевода, ни его побратим, ошалело помянувший за спиной Никитича худа рогатого.

Сколько Гопону Первому лет, при дворе Владимира точно не знали, а вот дочке царя Милонега после Осеннего Солнцеворота исполнялось двадцать четыре года. Когда Мадина выходила за своего спасителя, ей всего-то шестнадцать было… Никто не сомневался, что победитель чудищ старше жены, да и выглядели близнецы примерно ровесниками Казимировича. А Николай только что проболтался, что им на самом деле… по неполных девятнадцать.

Вот так гром гремучий из зимней тучи… Выходит, в те годы, когда Пров завоевывал себе громкую славу змееборца, Николай спасал брата в Иномирье, а Карп Горбатый, втершись к ним в доверие, подгребал потихоньку под себя Алыр, близнецы были еще совсем огольцами желторотыми. Даже младше Терёшки…

Богатыри растут и мужают по-разному, это как раз ни от кого не тайна. Одни, как сам Добрыня, полную телесную мощь обретают не раньше чем годам к семнадцати, хотя рождаются намного крупнее и крепче обычных младенцев. Но иногда будущий богатырь, появившись на свет, начинает тянуться вверх и раздаваться в плечах не по дням, а по часам. Из пеленок вымахивает месяца за четыре. В год выглядит трехлетним. В десять лет – здоровенным двадцатилетним верзилой. Силушка буйная по жилушкам переливается, выхода ищет, кровь ключом бурлит… а на самом-то деле перед тобой – отрок, чьи сверстники еще с приятелями в бабки играют да босиком по лужам взапуски носятся.

Прову с Николаем, перебранка меж которыми уже грозила вот-вот перерасти в драку, судьба удружила именно так.

– Не трогай Мадинку, я сказал! – от рыка алырского государя аж пламя свечей на столе пригнулось. – Давно юшкой из носа не умывался?! Гляди, я тебе еще за ту плюху должок не вернул!

– Пров, не надо! Дурак он, а чего возьмешь с дурака! – царица резко повернулась к разъяренному Николаю. – Распыжилась лягушка, заквакала, что еще малость надуется и с вола вырастет… Да хоть ты лопни, деверь, – не выйдет из тебя ни Святогора, ни Вольги, ни Самсона-богатыря, тебе с бабами только и воевать! И с тараканами запечными!..

Что сейчас будет, Добрыня сообразил, едва Мадина это выпалила. К Николаю воевода и Казимирович рванулись почти одновременно. Но перехватил и остановил в воздухе занесенную руку брата все-таки Пров, стоявший к нему ближе всех, – и залепить невестке увесистую пощечину Николай не успел.

Коротко ахнувшая Мадина отшатнулась, чуть не налетев спиной на Василия. Не подхвати тот ее под локоть, не удержалась бы на ногах. А Никитич заслонил собой обоих – и Милонегову дочь, и побратима.

Вышло, как он и боялся… но не вмешайся в перепалку Мадина, это пришлось бы делать самому Добрыне. Тянуть дальше было нельзя: воевода видел, как Николая корежит. Бузотеру наверняка хотелось протянуть брату руку и пойти на мировую, наплевав на всё, что худы в левое ухо нашептали, да гордость мешала. Глупая и упрямая гордость юнца. Ни в какую не желая сознаваться в своих ошибках, правитель Синекряжья сам распалил себя до того, что впору уже его скручивать да вязать.

– Н-ну, Николаха…

Царь-наемник скрипнул зубами. Железная хватка его пальцев с трудом разжалась – и Пров выпустил братнино запястье.

Других слов – таких, чтобы жена от них жгучим маковым цветом не зарделась – он подыскать не смог. А чего Прову стоило не заехать братцу, как только что обещал, кулаком со всего плеча в переносье, лишь Белобог ведает.

– Охолони, парень! – Добрыня произнес это очень спокойно.

Хотелось успокоить, помочь… но лучше бы воевода смолчал.

Мадининого деверя накрыла, подхватила и поволокла за собой жаркая дурная волна, совладать с которой сам он уже не мог, даже если б вдруг захотел. Губы судорога дергает, на шее жилы взбухли, белки глаз, с ненавистью уставившихся на русича, налились кровью. Как у быка, роющего землю копытом.

Зря великоградец надеялся как-то образумить сумасброда словами. Разумных слов Николай больше не понимал, а брань его лишь заводила – как и бывает со своенравными юнцами, чуть что, вскидывающимися на дыбы.

– Подал голос наконец, господин посол? Я думал… ты язык проглотил да подавился… – прохрипел буян, скалясь. – Принес вас Чернобог на нашу голову!.. Из-за тебя… всё… А коли ты не трус – дерись!..

Вот теперь царица не сумела сдержать вскрик. Николай рванул из ножен заткнутый за кушак нож. Блеснула сталь. Пров метнулся вперед, попытавшись ударить брата плечом и сграбастать в охапку, – и, сбитый подножкой на пол, зацепил по дороге тяжелую дубовую скамью. Опрокинулась она с грохотом.

– Худова мать!..

Отпихнув Мадину к двери, Казимирович кинулся на подмогу, но опоздал. Хотя промедлил всего ничего, какую-то пару мгновений.

Оружия Добрыня выхватывать не стал. Он стремительно подался влево, уходя от занесенного ножа. Так стремительно, что клинок провалился в пустоту. Николай даже понять не успел, куда противник делся, а правая рука воеводы уже захлестнула его руку – и подбила запястье ударом кулака, нанесенным снизу вверх. Из обмякшей ладони зашипевшего сквозь зубы от боли буяна нож просто вынесло и отшвырнуло в сторону. Второй богатырский удар отбросил Николая к столу.

– Ополоумел, дурило?! – медвежьим рыком зарычал на брата Пров, вскакивая на ноги. – Ты что творишь?!..

Николай будто и не услышал. Потирая запястье, он зверем глядел на русича. Виски и лоб – в каплях пота, из разбитой левой брови сочится красная струйка.

Добрыня стиснул зубы. К худам их, правильные вроде бы мысли о том, что послы чужеземным царям не няньки. Да, им с Василием надобно вести себя так, чтобы великого князя ничем не осрамить. Речи вести по-писаному, поклоны класть по-ученому, семь раз отмерять, а уж потом осторожно резать. Не давать воли ни чувствам, ни языку, не говоря уже о кулаках… Но не сможет он уехать из Бряхимова спокойно, если не поступит сейчас, как сердце велит. Нужно преподать Николаю урок. Жесткий, такой, чтоб запомнился надолго. Для его же, дурака, блага – и для блага Прова с Мадиной, как-то незаметно успевших стать для воеводы уже совсем не чужими.

«Чтобы он что-то понял, ему надо сперва морду набить…» Что ж, в самую точку попал Пров, когда в сердцах сказал так в Кремневе о своем близнеце, а Никитич-то думал, что брякнуто это было сгоряча да ради красного словца.

– Погоди, твое величество! – остановил великоградец разогнавшегося алырца. – Коли хочет твой брат поединка – будет ему честный поединок. Переведаемся на кулаках, кто кого – пускай лишний пыл повыпустит…

– Никитич, постой! – внезапно подал голос Василий. – Дай мне вперед тебя выйти! А то у меня руки уже так чешутся спесь из этого огурялы выбить – аж сил нет…

Побратим рвался в бой, как застоявшийся конь, услышавший звук дружинного рога. От хвори, навалившейся на него в Иномирье, уже и помину не осталось, глаза богатыря блестели, а выражение, написанное сейчас на его лице, Добрыне было знакомо лучше некуда. Когда на Васю накатывало такое веселье, ничего хорошего его противникам это не сулило. А еще воевода понял, что отказать сейчас побратиму – значит всерьез его обидеть.

– Добро, – кивнул Никитич и повернулся к Николаю: – Как оно там в сказках говорится? «Одолей-ка сперва моего меньшого брата…» Не сумеешь с Василием справиться – не взыщи!

Пояс с оружием Казимирович расстегнул на себе рывком, широко усмехнувшись. Оправил рубаху и встал в боевую стойку. А Николай облизал пересохшие губы и медленно сделал шаг ему навстречу.

Добрыня и не сомневался, что вызов задира примет. И скоро об этом пожалеет.

Едва выйдя со своими спутниками из врат, Никитич ощутил, как в его тело возвращается прежняя сила – она начала наполнять мышцы напористо, точно свежая вода, потоком хлынувшая в пересохшее русло. Сразу повеселел и Бурушко, сообщив хозяину: «Легко стало. Будто вьюк с железом со спины сняли». Отпустило воеводу, правда, еще не до конца; Казимировича, надо полагать, тоже, но того, что это даст Николаю хоть какой-то перевес в рукопашной, Добрыня не боялся.

В дружинах не зря ходит бородатая шуточка, навязшая в зубах даже у новобранцев: «Как в лютой сече не на живот, а на смерть одолеть врага голыми руками? Да проще пареной репы – остаться в одних портках, без всего. Без меча, без лука, без копья, без секиры, без ножа-засапожника, без поясного ремня, без щита, без доспехов – и подыскать себе в поединщики такого же разгильдяя…»

Смех смехом, однако своя правда тут есть. Не все истории про умельцев, наловчившихся руками стрелы на лету ловить и древки копий ребром ладони ломать, – сказки. Но многие забывают, их наслушавшись, что искусство боя без оружия – это не волшебство, наделяющее бойца неуязвимостью. Это искусство побеждать противника, сопрягая воедино работу ума, тела и закаленной, как булат, воли. Не научится воин-рукопашник думать в схватке холодной головой и давить в себе глупую самонадеянную удаль – не помогут ему победить никакие хитромудрые приемы.

Василий, перенимая у Добрыни его боевые ухватки, в свое время этот урок усвоил хорошо, к немалой радости учителя. А в Николае самонадеянность и злость бурлили сейчас через край. Казимировича как бойца он явно недооценил, и потому уже проиграл, едва приняв вызов. Только этого пока не понял.

Ударил братец Прова первым. Набычился, сделал обманное движение левым плечом, притворяясь, что именно слева и влупит великоградцу со всей дури в скулу, а сам вместо того пригнулся, резко перенес вес тела на правую ногу – и выметнул правый кулачище Василию в живот. Бил точно молотом, всю ярость, клокотавшую внутри, в удар вложил.

Неплохо, кто спорит. Оно бы наверняка получилось с неискушенным в таких играх поединщиком, привыкшим слепо переть вперед, как медведь на рогатину… но здесь не выйдет. Среди выучеников воеводы Казимирович уступил бы в схватке на борбище, пожалуй, только одному человеку. Алеше.

От Николаева броска Вася ушел, быстро и плавно шагнув в сторону. Отвел удар чуть вбок встречным движением слегка согнутой в локте и обманчиво расслабленной правой руки, заставив летящий навстречу кулак пройти мимо. Обормота, никак не ждавшего, что русич успеет уклониться, с разгону шатнуло-повело вперед – да так, что ноги уже просто никак не поспевали за головой и плечами. В такой миг противнику нужно только чуточку «помочь», чтобы он окончательно потерял равновесие, и великоградец не оплошал, помог. Правитель Синекряжья готовился к тому, что Казимирович ударит в ответ по ребрам или в голову, но богатырь пускать в ход кулаки пока не собирался. Припас он для буяна кое-что иное.

Правая ладонь Василия опустилась детинушке на плечо. Развернувшись на пятке и одновременно протягивая руку Николая дальше, по направлению удара, Казимирович надавил парню на основание шеи – и этак вроде бы мягко подтолкнул его, и так летящего головой вперед. Чтобы Мадининого деверя от этого толчка стремительно повело-занесло по дуге, точно в водовороте вокруг Васи закрутив.

Ничего сделать братец Прова уже не успевал, да и не смог бы – собственное тело перестало его слушаться. На правую руку великоградца, поддевшую подбородок Николая сгибом локтя, разогнавшийся задира налетел, словно взбесившийся конь – на рогатку, перегородившую въезд в крепостные ворота. Его резко остановило на месте, выгнув, как натянутый лук, а ноги сами сделали еще пару шагов вперед, выбежав из-под тела. Взмыли вверх красные сапоги… и Николай, кувыркнувшийся назад, с маху рухнул на спину, припечатав лопатками ковер.

– Ах ты ж, покусай тебя шишига… – пробормотал стоявший рядом с Добрыней Пров, впившийся глазами в поединщиков.

Для алырского государя, видать, стало откровением, что рукопашный бой может быть не только сшибкой на кулаках, в которой противника давят и ломают силой.

– Ну что? – осведомился тем временем Казимирович. – Роздыху уже дать?

Взвился на ноги Николай будто ошпаренный, процедив сквозь зубы черное ругательство. Лицо ошеломленное, грудь задышливо вздымается.

А ведь Пров не хочет, чтобы братец победил – как раз потому, что всей душой переживает за сумасброда, пошедшего вразнос. Бросив искоса взгляд на лицо Мадининого мужа, Добрыня понял это яснее ясного.

– Не дождешься… – прохрипел Николай, выбрасывая в лицо балагуру-русичу теперь уже левый кулачище.

Ставку он упрямо решил делать на таранный напор и быстроту – раньше, видать, это в лихих переделках всегда выручало. Когда голову мухоморовым настоем дурманит бешенство, тело в драке обычно принимается думать само. Без затей, так, как ему привычнее…

Трезветь пьяный от ярости бузотер начал очень скоро. До него стало доходить, что товарищ Добрыни даже половины своей силы и своих умений не пускает в ход. Но при этом достать вертлявого, словно вьюн, гада-великоградца не получалось никак. Хоть ты умри.

Никитич с неудовольствием отметил, что раза три или четыре Вася даже нарочно открывался, почти поддавшись противнику. Не такому Добрыня Казимировича учил. Объяснял же горячей голове – и не раз! – что подобная небрежная самоуверенность бедой обернуться может. Но сегодня Вася, уже оценивший противника, в своих силах не сомневался, потому и красовался так нарочито. Каждый раз, когда Николаев кулак был уже вот-вот готов встретиться с его грудью или виском, Казимирович преспокойно уходил каким-то непостижимо хитрым для синекряжского правителя вывертом из-под удара. Кулачищи обормота только попусту молотили воздух.

Слабаком братец Прова не был – и силой великоградцу не уступал. Неумехой не был тоже. Поднаторел и в жестоких, грязных драках, уличных да кабацких, – хотя сапогом ниже пояса все-таки не угостил Василия ни разу, можно чести приписать. И новыми обманными ударами его защиту пробовал прощупать, и носком сапога заехать под колено и сбоку по голени… но с настолько быстрым и искусным соперником он, считавший себя непобедимым бойцом, столкнулся впервые. Рубаха у Николая, насквозь мокрая на спине, липла к лопаткам, волосы на потном лбу склеились и потемнели, а дыхание сбилось напрочь, как у запаленного жеребца.

Слепая злость, сменившаяся растерянностью, в рукопашной – плохой помощник. Двигался Николай всё медленнее и нападать начал реже – Вася его совсем загонял. Иные из младших товарищей по дружине выстаивали против Казимировича на борбище, бывало, и дольше.

В конце концов, на хитрые ухватки громила из села Большие Вилы плюнул, решив пойти напролом. Недолго думая, Николай прыгнул на Василия сбоку, отчаянно вложив в прыжок и в попытку ударить великоградского посла в подбородок все оставшиеся силы. Угоди его кулачище в цель – своротил бы челюсть, шарахни чуть выше – пару зубов точно бы высадил… Хорош был удар, ничего не скажешь, только вот отбил его побратим с левой и не поморщился.

– Василий Казимирович, хватит! – Мадининому вскрику Добрыня почти не удивился. Женское сердце жалостливо да отходчиво, даже такое пылкое – как ни злилась алырка на деверя, оно всё же дрогнуло. – Получил он уже свое, довольно!

Царица верно молвила. Хватит. Пора урок заканчивать.

Василий тоже это понимал, и как он завершит поединок, Никитич без труда просчитал по движениям побратима. Полшага назад. Стремительный уход в сторону. Еще разворот… и кулак Казимировича влетел-впечатался сверху вниз прямехонько в лоб Николаю, опять никак не успевавшему ни поднырнуть под локоть противника, ни отклониться, ни толково закрыться.

Обычному человеку такая плюха вогнала бы голову в плечи, вдрызг переломав шейные позвонки. Богатыря-алырца всего-то сшибло с ног, но вышло все же чувствительно. Приземлился искатель великой славы на пол с грохотом, проехался портками по половицам и смачно впечатался спиной в стену. Хватанул воздух ртом и ошалело замотал-затряс головой.

– Ну, остыл? – Василий шагнул к сидящему на полу дуралею. – Может, теперь поговорим спокойно, твое величество?

Помогать ему подняться Казимирович сперва не собирался – боялся, видно, что не привыкший проигрывать в драках строптивец, которого на глазах троих свидетелей разделали под орех, сочтет протянутую руку оскорблением. Но тут же сообразил, что на сей раз это чудо само от половиц себя не отскребет.

Не дожидаясь, пока на подмогу придут Пров с Добрыней, великоградец без лишних слов подхватил под мышки бывшего супротивника, слабо попытавшегося его руку оттолкнуть. Вздернул на ноги упрямца, у которого, судя по его виду, горница неостановимо кружилась перед глазами, а в голове нестройно гремели набатом колокола. И Николай, обмякший, как рогожный куль с мукой, волей-неволей навалился, пошатнувшись, всей тяжестью Васе на плечо.

Пров, кинувшийся к ним, подхватил брата с другой стороны. А Добрыня, глядя на алырского царя, понял, что у них с Казимировичем теперь точно появится еще один ученик. Вцепится в русичей – и не отстанет, пока Васины приемы досконально не вызубрит.

* * *

Где что у мужа в горницах лежит, Мадина знала и помнила лучше его самого. Разом отыскала чистый льняной рушник, вышитый васильками, намочила в вине из не допитого Николаем кубка и сноровисто, не нежничая, принялась промывать деверю ссадину на лбу и разбитую бровь. Тот, усаженный на лавку, морщился, мычал, однако терпел. Взглядом с хлопочущей над ним невесткой старался не встречаться, с братом и с великоградцами – тоже, но уши у Николая пламенели совсем по-мальчишески, уже что-то! Опамятовался буян, теперь, будем надеяться, с ним хоть говорить можно будет как с человеком…

Воевода, понятно, не ждал, что балбес вот прямо тут же кинется Прову на шею, поклонится Мадине в пояс, попросив у нее прощения, и признает перед всеми свою неправоту. Такое лишь в сказках случается – нужно время, чтобы улеглась буря в гудящей и раскалывающейся молодецкой головушке, до которой впервые в жизни дошло, что на любого богатыря может найтись другой богатырь, посноровистей да посильнее. Само собой, обида у Николая в одночасье не пройдет, но с решением Прова он смирился, пускай и против воли, и никаких новых взбрыков уже можно не ждать.

Брат-то у Николая все-таки один. И ближе человека у него на всем свете нет.

Он сидел подавленный, тихий, и один Белобог знает, о чем сейчас думал, но недавней пугающе смахивающей на одержимость ярости в угрюмом прищуре больше не было. Схлынула, ушла. Прорвался в душе нарыв, вскрытый прокаленным на огне ножом, гной выхлестнуло наружу, и теперь чистая рана, хотелось верить воеводе, начнет заживать – а там, глядишь, и рубец рассосется.

– Больно? – не выдержал молчания нависавший над плечом Мадины Пров. – Терпи, сам виноват… Ты, Николаха, и правда с этим своим пророчеством ровно дурмана опился.

– А Карп тоже опился? – буркнул Николай, но уже без прежней злости и издевки. – Сколько раз он нам говорил, что из выгребной ямы Алыр не вытащить, пока баканцев под свою руку не приберем? Ладно, я, по-твоему, дурак. Но он-то – нет… Ведь о твоем же благе радеет!

– О своей мошне он все эти годы радел да о том, как вертеть похитрее вами, безголовыми! – вырвалось у Мадины, продолжающей заниматься рассеченным надбровьем. У Прова над левым глазом, будто нарочно, красовалась одна в одну такая же отметина, заработанная на стенах Кремнева, но уже запекшаяся. – Когда до вас до обоих дойдет уже, что Карп ваш разлюбезный – не овечка белая, а бирюк в овечьей шкуре?

– С Карпом у меня сейчас особый разговор будет. Такой, что его в пот бросит, – мрачно посулил Пров. – От кого угодно предательства ждал, только не от него!.. Знал, что он себе на уме и скользких делишек за ним немало, но за верность всё прощал. А вышло, что верности его цена – ломаный грош в базарный день…

Алырский государь уже не скрывал нетерпеливого недовольства: куда там провалился Гюрята – и когда привезет казначея во дворец? Задать Карпу напрямик пару-тройку вопросов да поглядеть, как пройдоха станет изворачиваться, хотелось и Добрыне, ничуть не меньше, чем Прову. Но совсем по иной причине. Царь-наемник рвал и метал из-за того, что получил от советника, на чью преданность полагался безоглядно, хладнокровно рассчитанный удар в спину. Какими бы оправданиями Горбатый ни прикрылся, доверять казначею, как раньше, прямодушный и пылкий богатырь отныне уже не сможет. Кончено – и отрезано. Да только вот паутина, плотно сотканная Карпом вокруг близнецов, плестись начала не сегодня и не вчера. И воевода всё сильнее укреплялся мыслями в том, что есть у этой истории какая-то темная и мутная подоплека. Ради чего все-таки Горбатый так настойчиво подзуживал близнецов развязать войну с Баканом?

Не о благе Алыра ведь казначей пекся – и навряд ли о том, чтобы под Провом престол не пошатнулся, хотя Николай в эту сказочку и верит. Вон каким набыченным взглядом сейчас уставился на брата, разом перестав рассматривать рукав своей закапанной кровью рубахи – похоже, опять за мерзавца своего заступаться примется. Ну, точно!

– Ты бы всё же не рубил сплеча, Провка… Может, помиришься с Карпом-то? – угрюмо выдавил побитый умник. – Сколько лет он тебе опорой был – и сколько нам добра сделал… Забыл разве? А что в стране дела худо идут, так не чародей же он, чтоб дунуть-плюнуть и разом Алыр в золотой Ирий превратить…

– Я-то всё помню. Это Карп зарвался да позабыл, кто в Алыре царь! – отрезал Пров. – И не упрашивай, братец, не прощу я его! Даже коли повинится да посулит мне свою шкуру на сапоги отдать – не прощу… А игру нашу в Гопона Первого пора кончать. Права Мадинка – и Добрыня Никитич прав. Заигрались мы так, что дальше некуда, а Карп тем временем нас друг с дружкой чуть не стравил…

– Дело не в том даже, государь, что он против твоей царской воли открыто пошел, когда узнал, что ты готов с Баканом мирный договор подписать, – покачал головой Добрыня. – Твой брат вон выгребную яму помянул, из которой Алыр вытаскивать надо, а кто державу вашу в нее сталкивал? Три четверти вины тут – на твоем советнике. Только и с Гопона Первого вины снимать нельзя – хотите обижайтесь, ваши величества, хотите нет… Сами вскормили ядовитую змейку на свою шейку, самим и исправлять. И не на соседей-баканцев для того поход собирать надобно, а рукава засучить и в родном доме прибраться! Если дорог вам Алыр, само собой…

– Не тебе, господин посол, нас учить, как родной дом-то любить! – исподлобья зыркнул Николай на воеводу. – Чужестранец ты и ничего в наших делах не смыслишь! Провка ради Алыра кровь проливал, жизнь свою на кон швырнул!.. Это вы у себя в Великограде спите да видите, как бы половчей на других хомут надеть…

– Этой чуши вы тоже от Карпа понаслушались?! – повысил голос Добрыня. – Да поймите наконец оба, у Руси совсем не о том голова болит… Знали бы вы, сколько у Владимира Ярославича забот! Выше горла… И у нас, и по всей Славии, куда ни глянь, неладное что-то творится. В воздухе ровно грозой пахнет, вот-вот в тучах громыхнет… Неужто вы, добры молодцы, сами того не чуете?

А ведь гляди – и вправду прислушались! Николай подался вперед на лавке, а у Прова брови над переносицей в мохнатую гусеницу сошлись.

– Со времен Радогора Освободителя такого не было. – Чтобы достучаться до близнецов, надо отбросить недомолвки и разговаривать с братьями откровенно и прямо, как воину с воинами. – Нечисть в лесах распоясалась, колдуны-злонравы зашевелились, в Сорочинских горах и Великой степи опять змеевичи обнаглели. Из Мертвых пустошей, что ни лето, жди набегов, в Синем да в Сурожском морях чуды-юды лютуют – не мне про то вам, алырцам, рассказывать. Из Великой Тайги разведчики тоже такие вести приносят – холод по спине… Моя бы воля, я бы не в Бряхимове с вами сидел, а по заставам пограничным мотался, с коня не слезал!..

Слушают. И, кажется, слышат.

– Нынче Русь и все тридевятые царства-королевства едины должны быть, – продолжал Добрыня спокойно и уверенно. Не стоит забывать, что с юнцами разговариваешь. Сложное простыми словами нужно объяснять, вдруг хоть так смысл уловят. – Стоять друг за друга локоть к локтю, коли вдруг придется, а не в глотки друг другу вцепляться! И мы Алыр с Синекряжьем не врагами своими хотим видеть, не бельмом на глазу у всей Золотой Цепи, а соседями добрыми да друзьями. Руси мир важен, когда у соседей тихо да спокойно. Но если уж закипает у границ война да смута, мы в стороне остаться не можем, права не имеем. Вот о чем оба мыслями пораскиньте.

– Никитич верно молвил. Волосы дыбом встают, как понасмотришься, что у вас в Алыре делается! – жарко поддержал своего воеводу Казимирович. – Что в городах, что в деревнях – разор да нищета неприкрытая. Лихоимцы и тати над безответным людом вовсю измываются, в судах у кого сила, тот и прав, а стражу царскую от разбойников только по доспехам и отличишь, не в укор тебе, государь, будь сказано… Ну а что до Карпа твоего Горбатого – так не удивлюсь, ежели он ушкуйником недобитым окажется! Из Корсы или из Сурожа…

– А он и есть ушкуйник бывший с Вольного полуострова, – спокойно и даже как-то равнодушно, словно речь шла о чем-то незначащем, отозвался Николай. – Провка вам еще не сказал про это разве?

У Мадины, напряженно вслушивающейся в разговор богатырей, поджались губы. До того гадливо, будто на стол перед алыркой жирная навозная муха тяжело шлепнулась. Может, у Милонеговой дочки и раньше мелькали догадки, откуда Горбатый перебрался в Алыр, но до сей минуты оставались лишь догадками… А Добрыня с Василием неожиданному признанию Николая не изумились нисколько – к тому все и шло.

– Вот тебе и черная ворона, залетевшая в царские хоромы! – крякнул Казимирович. – Не зря Горбатый, выходит, эту прибаутку любит… И перстнями дорогими недаром напоказ щеголяет – у лихого люда оно в обычае. Где же, государи, вы такую рыбину выловили?

– Мы с Николахой своих ближников об их подноготной не выспрашиваем, покуда сами душу открыть не захотят. К чему? – Пров опять нахмурился. Того и гляди, кулак украдкой из-за спины покажет брату – мол, не болтай лишнего… – Нас еще матушка учила: не судите людей по прошлым делам, а судите по сегодняшним…

Ну, ребята, снова слов нет, кончились… Матушка-то вам правильные вещи говорила, да только понимать надо, к кому ее присловье приложить можно, а к кому нельзя. Люди – они на разную колодку кроятся, нет таких, чтобы изнутри одинаковыми были. Даже вы сами – и то вон норовом разные, хотя похожи с лица, не отличишь.

– Сперва-то Карп молчал, кто он да откуда, – пришел на помощь брату Николай. – Занесло нас как-то с Провкой в один кабак на Южном тракте, мы в кости продулись, а он за нас проигрыш уплатил. Видим, человек не бедный, сердечный да разговорчивый… Сказал, что сам из Загорова, с чужеземными мореходами на паях торговые дела ведет и еще постоялый двор там у него есть. Заезжайте, мол, в любое время, гостями желанными будете.

Добрыня с трудом подавил невеселую усмешку. Ясно как светел месяц, что за чужеземные мореходы такие останавливались у Горбатого на постоялом дворе, что за дела там велись… Ну, а близнецов Карп выручил вовсе не по доброте душевной. Решил, что парочка простаков с пудовыми кулачищами ему в будущем полезной может оказаться, и ведь как еще оказалась!

– А месяца три спустя беда с Мадинкой стряслась, с чудами-юдами этими, – подхватил рассказ Пров. – Я в Загорово примчался и как раз на подворье у Карпа на постой встал… Ну а как слег через два года мой тестюшка, его бояре на меня волколаками зыркать начали. Им ведь с самого начала не больно-то по нраву пришлось, что мужик-лапотник в царскую семью влез… Кое-кто уговаривал тестя даже, это я уж потом узнал: мол, обласкай, государь, зятя как хочешь, но царство откажи дочке… Тогда Карп в Бряхимов и приехал. Со мной тайно встретился, да не один раз. Обещал поддержку верных да денежных людей, что за меня, спасителя Алыра, горой встанут…

Он вздохнул, покосившись на насупленную жену.

– Чтоб я с придворным гадюшником ухо востро держал и ни к кому во дворце спиной без разбору не поворачивался, Карп меня тоже упредил. Ну, а вскорости Мадинкин батюшка на Ту-Сторону ушел. Я-то думал, проскрипит он еще хоть лет пятнадцать, не старый же совсем был… а тут мне, царскому зятю да царскому воеводе, венец на голову свалился, и что хочешь с этаким худовым подарочком, то и делай. Помочь в казначействе беспорядок разгрести я Карпа сам попросил. А потом он два заговора подряд распутал, что против меня здешняя знать сплела…

Добрыня чудом не отпустил соленое словцо. Вот так, значит, и втерся Карп в доверие к простодушному юнцу, которому не на кого было в государственных делах опереться. И против Милонеговых бояр его искусно настроил, и объяснил, что у любимой жены только волос долог, нечего к ее советам прислушиваться… А потом и Николая в оборот взял – по всему видать, даже крепче, чем Прова. Дескать, стань, добрый молодец, надежным щитом для занявшего алырский престол брата, чересчур мягкосердечного и оттого слишком часто поступающего себе во вред, – да оберегай его хорошенько от него же самого… Умно, ничего не скажешь.

А заваруха с крамольными боярами стала просто подарком для Карпа, решившего, что пора выползать из тени на свет. Мадинин дядя тоже эти заговоры поминал. Только еще вопрос, сколько пошло тогда на плаху и отправилось в ссылку настоящих крамольников… и сколько ни в чем не повинных людей, мешавших казначею-ушкуйнику крутить-вертеть венценосным рубакой. Пров твердит, что тестевы сановники с самых первых дней на него немилым оком глядели, но не убедил ли царя-богатыря в этом всё тот же Карп – уже задним числом? Были среди Милонеговых бояр, конечно, и такие, кому зять его величества не по нутру пришелся… но вряд ли ближники покойного государя чуть не все поголовно точили зуб на храбреца, закрывшего собой Алыр, а для Мадины ставшего любимым мужем.

– А не обвел ли Карп тебя вокруг пальца? Не оклеветал ли часом кого из твоих бояр, чтобы местечко себе расчистить? – в лоб спросил о том же подумавший Василий. – Плохо верится, что все, на кого тебе Карп указал, и вправду измену замышляли.

– Я ему про это самое не по разу говорила, и дядя Славомир тоже – да разве Пров нас слушал? – не стерпела Мадина. – Кто в Бряхимове чем дышит, уж мы-то хорошо знаем! В тех списках поганых добрая треть точно ни в чем не замешана была… Краешком даже! Ну, хоть Перфила Анкудиныча возьми – какой из него крамольник? Сорок лет Алыру верой и правдой с саблей в руках служил, в боях весь изрублен, а ты, муженек, его в темницу бросил, в колодки заковал, помиловал только по моему заступничеству – и до сих пор на бедолагу как на упыря смотришь… Или Бажен Велегостич, посадник из Атвы. Не он ли тебя упреждал: не приближай, мол, к себе Карпа? Вот Горбатый с ним счеты-то и свел!.. А ты одно гнул: «Молчи, жена, ты этих дел не разумеешь – и дяде своему, пню старому, закажи в них путаться, не то допрыгается!..»

Пров взвился было, но столкнулся глазами с горьким, полным укора взглядом жены – и смолчал.

– Разорвать договоры с соседями о выдаче лиходеев тебя тоже Карп надоумил, твое величество? – раз уж пошла беседа начистоту, Добрыня решил и это прояснить до конца.

– Он, – не стал запираться Пров. – К тому времени Горбатый нам с Николахой признался, что в Корсе, еще до того, как Русь там шороху навела, у вольного люда одним из вожаков был. Мол, со многими тамошними молодцами по-прежнему дружбу водит, а Гопону Первому они немало пользы принесут, коли по-умному дело поставить… Ну и про законы Вольного полуострова рассказывал. Про то, что те, кто под черным парусом ходит да волчьему солнышку присягнул, – всё одно что братья до гробовой доски. Во всем друг за друга стоят, товарищей не предают, золото для них – сор, а удаль молодецкая – всего дороже…

Понятно. Сколько умникам тогда было? Лет по четырнадцать?.. Самое время уши развесить. В разбойничьи шайки так и заманивают: красивыми байками про лиходейскую честь, удалые подвиги да про любовь к вольной волюшке. Слава или смерть, свобода превыше всего и прочее… Иные потом, в грязную да кровавую изнанку этих баек носом ткнувшись, трезвеют… но из трясины вырываются единицы.

Понятно и то, почему Карп сохранил от всех тайну Гопона Первого. Оно ж ему только на руку играло. Чем больше времени тратят близнецы на мальчишеские дурости, тем меньше его остается, чтобы дотошно вникать во в самом деле важное. Ловить поживу в мутной воде умной скользкой рыбе всегда легче, а карп – рыбина, жрущая в три горла и никакой добычей не брезгующая, от сладких камышовых побегов до падали, навоза да своей и чужой молоди… И лиходею из Корсы нашлось в Алыре на чем зажировать да отъесться.

Тайной царского сада Горбатый, скорее всего, не обеспокоился по той же причине. Пускают в ход братья-богатыри какую-то волшбу, чтобы из дворца незаметно выбираться и местами на троне меняться, – ну и пусть себе тешатся, Карпу-то это не мешает…

– Ну, ясно-понятно все, – протянул с нескрываемой насмешкой Василий. – Царь хороший, бояре плохие, так, что ль, выходит?

Пров и Николай, будто сговорившись, разом брови сдвинули и поморщились.

– О том, что твой казначей-ушкуйник Алыр как липку ободрал, вы тоже не ведали? – поддержал Василия Добрыня, по-прежнему не спуская с братьев тяжелого взгляда.

– Да знал я, говорю же, что Карп в казну руки по плечи запустил! И что своих людей на теплые местечки везде пропихивает – знал! – вызверился Пров. – А где мне таких советников найти было, чтоб и доверять я им мог, и воровать их не тянуло? Из-под земли выкопать али со дна морского выловить? Ну а про Карпа я так думал: хоть и ушкуйник бывший, хоть и казнокрад, зато не предаст. Раз я его возвысил, значит, пока я на престоле да в силе, ему от того одна сплошная выгода. А куклой на веревочках, какими скоморохи в балаганах народ веселят, ему меня не сделать, кишка тонка…

Губы Мадины тронула горькая улыбка.

– К тому ведь всё и пришло, – устало вздохнула царица. – Скажешь, нет, супруг любезный?

– Ничего! – Пров треснул кулаком по столешнице. – Теперь за всё разом спрошу. И с Карпа, и с тех его подельников, что по маковку в воровских делах замазаны! А казначеюшка пускай одно из двух выбирает. Поможет мне дружков своих прищучить да в Алыре порядок навести – опалой отделается, а не кандалами. Ну а коли не захочет…

Царь-богатырь не договорил. За дверью послышалось торопливое буханье сапог по половицам.

– Государь! – Гюрята ворвался в горницу, даже не постучав – раскрасневшийся, в съехавшей набекрень шапке. То, что вести он привез нерадостные, разом поняли по лицу полусотника все. – Прости, государь, опоздал я… Удрал Карп!

Вот о такой тишине, как та, что повисла в горнице, и говорят – «гробовая».

– Как удрал?!

Глаза у Прова сверкнули железным блеском, а медвежий рык, вновь готовый прорваться в голосе, алырец подавил с трудом. К черноброннику он шагнул стремительно, и на миг Добрыне показалось, что сейчас царь-наемник Гюряту за грудки сгребет да из кафтана вытрясет. Но злость на безвинном Пров срывать все же не стал, взял себя в руки – и нетерпеливо кивнул: докладывай, мол, да поживее.

– Сдали мы парнишку с рук на руки Дубровичу и помчались к Карпу в усадьбу, – послушно начал багровый от досады полусотник. – Пока достучались, пока нам ворота отперли… Выскочил во двор управитель, объясняет: нет хозяина, спешно уехал, мол, по государеву делу, а когда воротится, не сказал. Мы на дыбы – какое, к бедакам, государево дело?.. Обыскали все хоромы – и точно, нет нигде Карпа. Из мордоворотов, которых он при себе в усадьбе держал, – тоже никого, а на конюшне почти все денники пустые. Слуги одно твердят: ничего не знаем, ничего не ведаем. Управитель – тоже, а у самого глаза бегают да трясется весь… А как нажал я на него, он и выложил: хозяин среди ночи весточку из дворца получил…

– Ясно, – процедил Казимирович. – Донесли ему, что мы вернулись. Вот и сообразил мигом живоглот, что жареным запахло…

Мадина замерла у стола, комкая в руках покрытое мокрыми пятнами полотенце, а вскочивший с лавки Николай растерянно переводил взгляд с Гюряты на Прова и обратно. Словно никак не мог сообразить, не ослышался ли он. Балбес ждал другого: шагнет сейчас Карп через порог, поговорят они с Провом… хоть бы и так, что посуда на полках дрожать будет и секиры со стен падать… и всё уладится. Сделается как раньше. Как до приезда русичей, чтоб их худы взяли, – насквозь понятно сделается, просто и привычно… Николай и подумать не мог, что казначей сдастся без боя. Сам-то Гопон Синекряжский на его месте дрался бы до последнего…

– Да что ж он стрекача задал, как трус… – ошеломленно пробормотал Николай. – Где его искать-то теперь?..

– Там, где ветра ищут, – в поле! – огрызнулся Пров. – А ты меня еще помириться с Горбатым уговаривал… Поднимай, Гюрята, людей, пущай округу прочесывают! Ежели только не уплыла уже рыбка… От западных ворот, где его усадьба, прямая дорога на Садильников, он туда, видать, и подался!.. Либо к переправе через Афеню. На струге по реке до Ваворока спуститься, к морю, – так даже быстрей, чем по тракту…

– Это если Карп не задумал нас на ложный след навести. Тракт и округу прочесать – само собой, но столицу тоже нужно закрыть, государь. Немедля, – вмешался Добрыня.

Еще сутки назад, прежде чем давать Прову такие советы, богатырь трижды поразмыслил бы, не берет ли он, посол великого князя, на себя слишком много. Но это было до Кремнева. До Ярмарочного поля – и до того, как они с царем-наемником стояли плечом к плечу над телом воеводы Годослава, а потом вытаскивали из-под развалин умирающего дружинника… Тогда Пров понял многое, но не все. Чем может обернуться бегство казначея, царь-наемник не представлял, а бывший вожак душегубов способен на любую хитрую пакость. Никитич, хоть убей, не верил, что Карп вот так сразу сложил оружие. Пусть на это Николай покупается, простая душа.

– Надобно у всех городских ворот караулы усилить – чтоб ни из Бряхимова, ни в Бряхимов без ведома твоих людей ни одна мышь подозрительная не проскочила. Да наведаться нынче же ночью к тем умникам, что с Карпом общими делишками повязаны… Проверить, не прячет ли кто из них дружка у себя… Ты ведь, государь, их и сам потрясти за загривки собирался. А стража городская пускай следит в оба за кабаками да притонами, где лиходейский сброд кучкуется. Тьма его знает, сколько меж этой шатии-братии Карповых знакомцев по Корсе затесалось – и сколько их еще может в город незаметно просочиться…

Добрыня запоздало спохватился, не выглядит ли сейчас со стороны всё так, будто он Прову приказы отдает… но помрачневший лицом царь-богатырь слушал внимательно, не перебивал, и Гюрята тоже.

– Думаешь, Горбатый старых дружков науськает мятеж в Бряхимове поднять? – только и спросил Пров. – Да неужто хватит у него наглости на такое?

Несчастный рушник Мадина уже весь истерзала, а Николай молчал, по-прежнему не сводя глаз с брата. И с Добрыни. Во взгляде у него тоже читалось: вы это что, всерьез и взаправду?..

– Лучше упредить беду, чем потом себя поедом за беспечность есть, – отрезал Никитич.

– Выжигать каленым железом эту заразу и в столице, и по всему Алыру всё равно придется, начисто, – подхватил Василий. – Иначе спокойной жизни тебе, государь, не видать…

Добрыня кивнул, соглашаясь:

– Но сейчас главное – Карп. Коли упустишь его, он тебе, боюсь, немало крови попортит. Прикормленных сторонников и подручных у него не только в разбойничьих притонах да в вельможных палатах хватает. Но и в войске. Особливо – в наемных полках… Так что потом тебе и войском заняться надо будет.

– Отыщем татя, – у Прова снова холодно блеснули глаза. – Весь Алыр перевернем, а отыщем! Коли он пятки салом не смажет… Эй, братец, ты чего?

Так и не проронив ни слова, Николай выбрался из-за стола. Грохая сапогами, протопал к порогу, рывком, ни на кого не глядя, распахнул дверь – и так на прощанье ею саданул, что едва не обвалилась притолока. На пороге он на миг задержался, помедлил… и Добрыня почти уверился, что обормот все-таки обернется. Не обернулся.

Останавливать его тоже никто не стал.

– Ну и норов… Кипяток с перцем! – проворчал Казимирович. – Какая его муха бешеная опять укусила?

– В Синекряжье помчался, – объяснил Пров. – И правильно. У меня тут дела, у него – там… Займется ими – не до пустых обид станет.

* * *

– Не вертись, добрый молодец. Еще чуточку потерпи.

Легкие Миленкины пальцы легли на Терёшкины виски. Скользнули к переносице. Голову словно охватил и мягко сжал обруч, усаженный теплыми, слабо покалывающими кожу иголочками, под закрытыми веками вспыхнули живые зеленые искорки, а потом тепло сменилось прохладой. Свежей, волнами прокатывающейся по всему телу, растекающейся по жилам веселыми ручейками и вымывающей из мышц да суставов последние остатки нездоровья.

Пахнуло лесом, земляникой, растертым в ладонях папоротником… и еще – речной водой. Аиром, ивовой корой, кувшинками. Закачались на голубой водяной глади солнечные блики, самоцветами заблестели капли росы на листьях осоки, зависла над склоняющимися с берега белыми цветами таволги синяя стрекоза… и зазвенел в ушах знакомый серебряный смех, а в лицо полетели, рассыпаясь в воздухе бисером, сверкающие холодные брызги. Переливчатые озорные глаза Ветлинки глянули на Терёшку словно наяву – весело и лукаво. А Миленка продолжала шептать что-то про зорю утреннюю, звезды частые и воду текучую, что смывает все хвори и болести, уносит из тела молодецкого злой недуг, отраву да порчу. Чтоб уплыли, как гнилой весенний лед по реке, чтобы сгинули навек да не возвращались…

– Ловкие да искусные у тебя руки, девонька, – раздался в изголовье у Терёшки голос Молчана Даниловича. – Я-то думал, наш недужный с неделю пролежит, а ты его за два дня в людской вид привела. Теперь только окрепнуть осталось, яд из тела весь вышел.

Ладони подружки отнялись от Терёшкиных висков, и мальчишка тут же открыл глаза, нетерпеливо приподнимаясь на локтях в подушках. Голова еще самую малость кружилась, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что творилось с ним после возвращения из Иномирья. То в озноб, то в пот кидало, от слабости подламывались колени, всё время хотелось пить – Терёшка даже горькие отвары да настои, которыми его пичкала Миленка, глотал покорно и без споров, а вот от еды его воротило. Зато теперь он себя до того голодным чувствовал – дай волю, горшок гвоздей бы в охотку без хлеба умял, как шутил, бывало, тятька Пахом.

В горнице уже смеркалось. На столе потрескивали свечи в затейливом бронзовом светце, от изразцовой печи, еще днем протопленной дворцовыми слугами, уютно веяло теплом. С постоялого двора обратно во дворец русичи вернулись вчера утром. Царь Пров заявил Добрыне, что за обиду сочтет, если великоградцы откажутся от его гостеприимства, а задержаться в Бряхимове посольству предстояло недели на три, не меньше. Помощь русичей могла понадобиться алырскому государю и на переговорах в Бакане, и здесь, в столице, если Карп все-таки покажет зубы. Не зря Молчан беспокоился – сердце ему будто подсказало, что семью свою он еще не скоро увидит…

Девчонка уже знала, что неразговорчивый обычно богатырь словами попусту не разбрасывается и если кого-то хвалит, то от всей души, а потому от похвалы смутилась донельзя. Не меньше, чем когда Добрыня Никитич отдал ей поясной поклон, рассказав, как пригодилась ему найденная юной знахаркой разрыв-трава.

– Да я-то что… Ты, дядька Данилович, от Терёшки и сам целую ночь не отходил. А пуще всего нам Ветлинку благодарить надо. Это ее заклятье одолеть отраву поганую помогло. И боярина тогда, на болоте, тоже оно на ноги поставило…

Примостившийся на скамье рядом с Терёшкиной постелью Яромир расстроенно покосился на Миленку. Товарищей Добрыни девчонка, перестав стесняться, запросто называла по именам да отчествам, а Молчана, Богдана Меткого и мастера Стоума и вовсе кликала «дядьками». И лишь к Баламуту упрямо продолжала обращаться: «боярин». Хотя и перешучивалась с ним запросто, и болтала весело и по-свойски.

– Я и дивлюсь, как ты этому заклятью так легко выучилась, – серьезно сказал Молчан. – У берегинь да и у других лесных духов волшба – своя, особая, не каждому она в руки дается… Не скромничай, Милена. Такой дар, как у тебя – редкое сокровище.

– Она сама – сокровище. Только в это не верит, дурища несусветная, – наябедничал оживающий на глазах Терёшка. – Уж я ее пилю-пилю…

– Не был бы ты хворым, я бы тебя стукнула по макушке, – отмахнулась внучка знахарки. – Боярин, займи его пока разговором, что ли, ты умеешь, а я этому добру молодцу похлебки с потрошками куриными принесу с поварни… И питье для него у меня уже настоялось.

– Опять такое, что не проплюешься? Вы с Остромиром будто потягаться решили, у кого зелья пакостней… – скривился болящий и чуть взаправду не словил от подружки подзатыльник.

– Чабрец тебе заварила, шиповник, зверобой, лист смородиновый и еще кое-что. Даже меду, так и быть, две ложки положу, – хмыкнула Миленка. – А будешь умницей, во двор выпущу, воздухом подышать.

– Не девица, а воевода! А со стороны поглядеть, воды не замутит… – усмехнулся Яромир, когда закрылась дверь. И тут же, вроде бы ни с того ни с сего, с языка у Баламута сорвался вопрос, которого Терёшка не ждал никак: – Слушай, рыжий, ты не знаешь, почему Милена бусы не носит? Ей бы очень к лицу пришлось. Я тут, пока вас не было, в городе приглядел одно ожерелье… веселенькое такое, с красными да желтыми камушками. Хочу подарить…

Терёшка так и сел на постели, в упор уставившись на молодого великоградца. О том, что они пережили в логове вештицы, мальчишка богатырям особо не рассказывал, сама Миленка тем паче не упоминала о своем трехлетнем рабстве у безумной Росавы… зато сейчас перед глазами у парня снова со всей отчетливостью встали синяки и ожоги на худенькой девичьей шее. Обмотанной в три ряда страшным знаком этого рабства, который ни снять, ни разорвать – ниткой красно-желто-зеленых бус, ярких, как волчьи ягоды…

– Не дари ей бусы, – тихо, но твердо попросил Терёшка. – Никогда. Не надо.

– Что так? – нахмурился Яромир. – Не возьмет? Ты не подумай чего не того. Я же от чистого сердца… чтоб ее порадовать…

– Да понимаю, что от чистого, не в том дело… – замялся сын Охотника. – Подари ей лучше что другое, только не ожерелье. Не выпытывай, почему… Ни у меня, ни у Миленки. Захочет – сама когда-нибудь расскажет.

По лицу Баламута было видно, что вопросов у него теперь еще больше. Но уважать чужие тайны, на защиту которых так встают грудью, молодой богатырь привык – к тому же, на Терёшкино счастье, снова заскрипела дверь.

Яромир и Молчан разом поднялись навстречу Добрыне и Ивану Дубровичу. Терёшка тоже поспешно спустил босые ноги с постели на пол, но воевода, подойдя к нему, решительно припечатал парню тяжелой ладонью плечо: сиди, мол, не вставай.

И Никитич, и его молодой помощник были в плащах, из-под которых поблескивали брони. Сапоги – запыленные, оба – только что с седла.

– Как поговорили? – шагнул к ним Молчан.

Ездили послы великоградские вместе с Провом да Мадиной к царицыному дяде Славомиру и изрядно у него в усадьбе задержались. Им было что порассказать старому боярину и было что с ним обсудить.

– Поговорили сперва крутенько, – усмехнулся Добрыня. – У Прова нрав горячий, а у Славомира Пересветовича – тяжелый… Но главное – помирились они, пускай и со скрипом. А мир меж царем да не сгнившей знатью Алыру нужен сейчас крепко… Парень-то наш как? Мадина Милонеговна с супругом про него много спрашивали.

– Парень молодцом, – заверил воеводу Данилович. – В постели долго не удержишь.

– Добро, – острый зеленый прищур Никитича потеплел. – Пров бровь залечил, синяком больше не щеголяет, в себя пришел. Решил договор с Русью насчет Бакана да приграничных дел завтра подписать, ну и заодно пир задать в честь Осеннего Солнцеворота. Сановников для этого собирает, даже кое-кого из опальных бояр в столицу успел из ссылки вернуть. Мы там все должны быть, и Терёшка с Миленой тоже.

– И мы?.. – до того испуганно вырвалось у сына Охотника, что все четверо богатырей не выдержали, дружно заулыбались. – Разве ж мы такую честь заслужили?..

– Еще один скромник записной! – фыркнул Яромир. – То Милена тут краснела, как вишня переспелая, то этот вот теперь… Неловко на коня задом наперед садиться – за хвост держаться трудно. Понял?

– Если про заслуги говорить, то краснеть вам за себя нечего. И смущаться ты, парень, брось, – Добрынина ладонь взлохматила Терёшке волосы. – А что до посольских наших дел, то, похоже, Данилыч, мы куда большего добились, чем надеялись… Пров обмолвился, что собирается еще один указ подписать. Силу возвращающий всем старым договорам, которые он с Русью разорвал. И о свободном проезде наших купцов да путников по алырским трактам, и о выдаче разбойников да душегубов.

– Карпу, небось, сейчас икается, – хмыкнул Молчан в рыжеватую бороду. – Ничего об этом тате нового не слышно?

– Царевы люди носом землю роют, но пока – ни слуху, ни духу, – отозвался Ваня Дубрович. – Видно, и правда рыбина под корягу ушла…

– Так ли с его бегством всё просто – один Чернобог разберет, – нахмурился Добрыня. – Сдается мне, Карп не наказания за предательство, взятки да казнокрадство испугался. Чего-то другого он боится. И как бы не того, что когда его вины да провинности раскапывать начнут, еще какая-то скользкая ниточка ненароком размотается…

– В наших краях крупных да матерых карпов горбылями зовут, – отважился вклиниться в разговор старших оживившийся Терёшка. – И хитрющие же они, заразы! В донных ямах глубоких хоронятся, где их неводом не достать. А как почует горбыль подсечку – или снасть оборвет, или хвостом к берегу развернется и ну в воде крутиться-вертеться… Захлестнет леску за спинное перо, перепилит, будто пилой, – и уйдет вместе с крючком. В точности как этот гад…

Он запнулся и умолк, опять увидев на лицах великоградцев улыбки. Но улыбались богатыри по-доброму и вовсе не собирались подтрунивать над парнем, ненароком оседлавшим любимого конька.

– Миленка так и говорила, что ты рыбак заядлый. Рассказываешь про рыбалку – как песню поешь, – весело подмигнул Терёшке Дубрович. – Эх, а я сто лет уже ни удочкой, ни острогой не баловался – и у костерка над речкой не сидел!.. Может, по пути домой время выкроим, наловим как-нибудь на привале язей с окунями и порадуем отряд ушицей, а? Наваристой да с дымком!..

Дальше помечтать у Вани не получилось – дверь скрипнула в третий раз.

Терёшка подумал было, что вернулась Миленка, но тут же понял по стуку подкованных сапог, что ошибся. В горницу ввалился Казимирович, еще даже не успевший снять плаща.

– Никитич, там Гюрята явился, – доложил Василий. – Говорит, Николай приехал. С тобой хочет увидеться, на южную дворцовую стену подняться просит.

* * *

Вид на алырскую столицу сверху, из-за каменного зубца, открывался на загляденье. И на путаницу улиц и переулков, сбегавших к пристани, и на стальную излуку полноводной Афени, повитую туманом, на правом берегу которой раскинулся город. А над рекой раскаленным углем проваливалось в облака солнце, жарко и тревожно подсвечивая их рваные края. Закат нынче выдался знатный – густой, красный, с проблесками тусклого золота. Такая багряно-алая вечерняя заря, расплескавшаяся на полнеба, обычно сулит погоду ветреную да переменчивую.

Добрыня догадывался, с чего это правитель Синекряжья решил говорить с ним не у брата в покоях, а на вольном воздухе – и почему такое место выбрал. В палатах Прова упрямому гордецу каждая мелочь будет напоминать о том, как он огреб на орехи от русичей, и никакой толковой беседы не получится. А здесь, на стене, примыкающей к дворцовому саду, их и подслушать некому, и подняться незамеченными сюда удобно… Никитича больше удивляло другое. Так скоро повидаться с Николаем воевода не чаял – и уж совсем не думал, что побитый задира сам будет искать встречи.

А может, братец Прова из тех, кто любит на огненное закатное небо смотреть, особенно когда на душе темно и тошно?.. У него-то в Иномирье подобной роскоши не увидишь…

Гадая, чего же Николаю надобно, Добрыня никак не мог отделаться от мысли: догнало тебя, воевода, прошлое. Столкнуться с ним в Алыре ты уж точно не ждал, а оно ожило, из-под кургана могильного поднялось – и встало перед тобой во плоти… Лишь сейчас до Никитича как-то вдруг, разом дошло, на кого похожи бесшабашные близнецы, особенно – Мадинин деверь. Не лицом, нет – у братьев глаза серые, не синие. И скулы да подбородки не острые, и вьющиеся кольцами кудри – темно-русые, а не цвета выгоревшей на солнце пшеничной стерни… И ростом оба пониже. Но прищур этот… и дерзкий излом бровей… и угол рта, с вызовом вздернутый в усмешке…

Такая же в точности усмешка была у Дуная. Побратима. Лихого воина из западных земель, пришедшего в дружину князя Владимира… Дунай уродился богатырем на ту же самую стать, что и Пров с Николаем, – рядом с безусым и совсем молодым тогда Добрыней он смотрелся как веселый, шальной да отчаянный старший брат рядом с младшим. Очень немногие знали, что парни – погодки.

Не было у Добрыни Никитича в те времена товарища вернее и удалее, чем Дунай Иванович. В битвах рубились спина к спине, в походах один сухарь на двоих делили, на пирах – одну чашу, вместе добыли-высватали невесту Владимиру… а оборвалась жизнь побратима страшно. И вроде бы давно стянул рубец эту рваную рану в памяти, поджила дыра в душе… но заденешь ее нечаянно, разбередишь – и снова старый шрам начнет кровью подплывать. Вот как сейчас…

Воевода глядел на тревожно-красный пожар в облаках и на тонкие струйки печного дыма, отвесно поднимающиеся в небо над тесовыми крышами, а перед глазами у него стояло белое от ярости лицо Николая. Как есть Дунай. Вылитый. Бедовая голова – и дикое сердце, ни в чем не знавшее меры и удержу… Вот так же и Дунаю ударили в виски гордыня и обида на том проклятом пиру в великокняжеской гриднице, которого Добрыне до гробовой доски не забыть. Только побратим тогда еще и зелена вина в себя вдобавок не один лишний ковш опрокинул… И кончилось тем, что стал он нечаянным убийцей любимой жены и еще не рожденного сына. И сам себе всадил в сердце по рукоять боевой нож, догоняя обоих, ушедших от него на Ту-Сторону…

Не слушать бы Добрыне тогда ничьих уговоров: мол, не дело в ссору вмешиваться – муж с женой бранись, а третий не вяжись, сами разберутся меж собой. Остановить Дуная надо было – и разум в голову вколотить, хотя бы и кулаками… Не остановил. Не смог, не успел, не думал, что дойдет до такого – как и все, кто на пиру сидел… Сколько он потом себя за это запоздало клял, сколько казнился, да толку?.. А было побратиму всего-то чуть за двадцать. Немногим больше, чем нынче Николаю с Провом…

Нет, пытаясь достучаться до Мадининого деверя, воевода не думал о том, что еще и в память Дуная это делает – и вину перед мертвым другом искупает, столько лет лежащую на совести неподъемным камнем. Когда ведешь бой за что-то важное, без разницы, мечом ли, кулаками или словами, бывает не до того, чтобы в воспоминания ударяться и старые раны в сердце растравлять. Только потом огнем обожгло душу понимание: а ведь друг незримо стоял у него за плечом, пока они с Казимировичем Николая уму-разуму учили. Всё время стоял…

На каменной лестнице, ведущей на стену, загремели подковки сапог, и Никитича разом выдернуло из раздумий. Застывшая у парапета стража тоже подобралась и звякнула бердышами.

Братец Прова взбежал по ступеням торопливой размашистой поступью. Шитый серебром плащ взметнулся за широченными плечами темным крылом, и воевода в какой уже раз подивился тому, до чего же близнецы схожи и лицом, и статью, и походкой. Немудрено обознаться. Если бы не тяжелый браслет-талисман белого золота на левом запястье, блеснувший из-под рукава…

– Здрав будь, Николай, – тихо и коротко вымолвил русич, шагнув навстречу.

– И ты здрав будь… господин посол, – синекряжский царь тоже произнес это тихо, покосившись на караульных. – Отойдем в сторонку, коли не против…

Воевода и Мадинин деверь встали у бойницы, откуда их негромкий разговор точно никак не мог донестись до стражи.

– Беда опять какая-то в Кремневе, твое величество? – великоградец спросил первое, что пришло на ум.

Выглядел Николай усталым и сумрачным – куда только подевалось позавчерашнее нахальство. Лицо осунулось и как-то даже посуровело, что ли. Под запавшими глазами точно серой краской мазнуло, веки припухли и отяжелели… и разбитое надбровье тоже еще до конца не затянулось, на месте ссадины – темная корочка. Оно и неудивительно, Добрыня успел убедиться на себе, что в Иномирье синяки да раны на богатырском теле куда медленнее заживают…

– Да нет, не стряслось больше ничего. Порядок в городе да в предместьях наводим… – Николай так и норовил отвести в сторону взгляд и уставиться на каменную кладку за спиной русича, будто на ней узоры невесть какие диковинные нарисованы. – Помощь горожанам и посадским из казны выдаем, как Провка распорядился. Развалины разгребаем, погибших хороним… Монетную Рощу под охрану взяли. Там вокруг всё дотла сожжено, в пепел… А ночью, как я вернулся, ратники подошли из Усть-Вексы. Мы с боярами их сразу к делу приставили…

Добрыня кивнул. Усть-Вексой именовалась большая крепость в полутора днях пути от Кремнева, туда Пров посылал гонца за помощью.

– По воеводе Годославу и по ребятам из моей дружины тризну справили. Как положено… – Николай запнулся и сглотнул, словно в горле у него разом пересохло. – Я ведь чего приехал-то. Провке рассказать, что да как… и тебя поблагодарить, господин посол. По-настоящему поблагодарить, а не сквозь зубы, как давеча. Ты меня уж пойми по-человечески. Подумал я тогда, что брат старого советничка на нового меняет, и веры вам у меня не было… Потому и погнал в Синекряжье – всё своими глазами увидеть, убедиться, обдумать…

Молодой богатырь потупился, крутя на запястье браслет-талисман. Еще в Кремневе Пров рассказал Добрыне, что эта чародейская штуковина, открывающая проход в Белосветье, была родовой драгоценностью прежних синекряжских царей. Пропал браслет много лет назад и отыскался потом в сундуках у ведьмы-лисы. Близнецы не переставали досадовать: ну почему таких полезных вещиц там нашлось не две?..

– Как я увидал ту тварину дохлую… да всё то, что она в городе да в округе учинила… сердце обмерло, – теперь Николай и вовсе глядел на носки собственных сапог. – Знаешь, подумалось вдруг даже… а чем бы я лучше того ящера был, коли прошелся б, как задумал, по Бакану огнем и мечом?.. И ты… это… В общем, я… Ну, не держи обиды на дурака, короче… Стрелы-то волшебные – стрелами, но ты и правда воин – не мне чета. Я бы к гаду даже подобраться не сумел… не то что провернуть такое…

Николай окончательно смешался и смолк.

Мальчишка. Как есть мальчишка, которому хорошего леща по загривку дали и он понял, что по заслугам. Может, и не наворотили бы близнецы в Алыре столько дури, если бы нашелся кто-то вовремя и спросил обоих жестко, без обиняков: «Братья, как же вам не стыдно?..»

– Касьян-то твой как? – пришел парню на подмогу Добрыня, переводя мучительный для собеседника разговор на другое. – Оклемался?

– Полегчало, есть запросил, – лицо Николая сразу посветлело. – Жена с ним там… Он тоже всё как надо сделал… я ему спасибо сказал уже… Остромир тебе кланяться велел. Этот, когда от раненых отлучается, чего-то всё с той дохлятиной мудрит. Доискаться непременно хочет, как нутро у твари устроено да почему у нее шкура такая непрошибаемая… И еще сказал, что подарок тебе какой-то готовит.

Правитель Синекряжья усмехнулся, но вышла усмешка невеселой.

– А мне самому… хоть в Чернояр провались. Меня ж в Кремневе теперь просто на руках носят, а в том, что город отстояли, моих-то заслуг ни крохи! Всё Провка сделал, ратники мои да ты… Видать, наврала та бабка… не добыть мне великой славы, мечты это пустые. И змееборца из меня не вышло, и с Баканом один позор получился…

– С Баканом, уж прости на неласковом слове, вы с Карпом такое придумали, что и с души воротит, и толку для тебя никакого, – нахмурился Добрыня. – Сам посуди, начнись война, кому бы придворные лизоблюды всю славу приписали, тобой добытую? Не тебе ведь, не Николаю-богатырю… а Гопону Первому. Да и что это за слава была бы, в крови измазанная да сиротскими и вдовьими слезами политая? Невестка тебе правильно отлуп дала… хоть, может, и наговорила в сердцах лишнего.

– С Мадинкой тоже плохо вышло. Вспомнить тошно… Ты поверь, господин посол, – никогда я руку на женщину не поднимал… И не подниму, надеюсь. Та ведьма-лиса не в счет, это не баба была, а тварь-кровопийца, Чернобогу продавшаяся… А Мадина… Как начнем с ней лаяться, так я просто себя не помню… бешеный делаюсь… – Николай снова осекся. – Были у нас с Провкой и до нее зазнобы… да какие заразы-девки попадались, те еще шлёнды… ни одна меня так из себя не выводила! Знаешь, когда женился он… ну, словом, мы с ним всегда были – одна душа на двоих и одни мысли, а тут между нами она влезла… И ровно отобрала у меня Провку … Хотя как увидал я Мадинку в самый первый-то раз – позавидовал ему люто. Не будь она братишкиной женой… может, я голову и потерял бы, когда себя за него выдавал…

Вот, значит, в чем дело. Не красавицу-невестку Николай, положивший когда-то меж ней и собой на ложе саблю, втихомолку к брату ревнует, а наоборот – брата к Мадине… Тоже – совсем по-мальчишески. Такое никакой знахарь не вылечит, а пройдет оно лишь когда парень сам найдет себе суженую. Такую, что для него светом в окошке станет.

А вот про ведьм Николай чистую правду сказал. Бывает, что у лютого черного зла – личико нежное, улыбка – вешний цвет, очи – незабудки лесные и золотая коса до пояса… а в сердце – клубок змей, истекающий ядом… Нет, нельзя давать снисхождения да пощады злу лишь за то, что оно женское обличье приняло, косы заплело и в сарафане щеголяет.

– Женщина женщине рознь, а с ведьмами разговор один. Булатной сталью да по шее, – отчеканил воевода, отгоняя от себя мысли о до сих пор не забытом и запредельно мерзком и горьком. – Но невестка у тебя хорошая. Ради Прова в огонь прыгнет, себя не пожалеет, и ты это пойми. Не сердцем, так хоть умом. Если б не ее любовь к мужу, остался бы ты сейчас без брата, и плакать бы сабле твоей зачарованной кровавыми слезами. А в Алыре она, твоя сабля, Прову крепко понадобится. Трудно ему будет, и кто, как не ты, должен брату плечо подставить?

– Да ну? – угрюмые серые глаза чуть оживились, прояснели, хотя по-прежнему смотрели виновато. Обалдую было совестно, он не притворялся.

– Уж поверь, дел будет невпроворот, – сказав это, великоградец поспешил развить успех. – Что же до славы доброй, которая тебе спать не дает, так к ней не одна дорога ведет. Почему бы тебе дружину из надежных и отчаянных людей не сколотить – да не дать укорот татям, которые Алыр в притон превратили? И народ тебе за это спасибо скажет, и брат родной…

Молчит. Продолжает брови супить. И все-таки огонек, вспыхнувший в глазах, потихоньку разгорается… Кажется, зацепило царя синекряжского услышанное. Глубоко зацепило.

– Подумать надо, – уронил наконец Николай. Вскинул голову, тряхнул кудрями, отбрасывая их со лба – в точности так, как это делал брат. – Только сперва, Добрыня Никитич, я у себя в Синекряжье всё до ума доведу. Там я пока больше нужен… А как управлюсь, затею твою как следует обмозгуем. Втроем – с Провкой да с тобой… Согласен? Вы ведь на Русь, я так понял, еще не собираетесь?

– Не собираемся, – покачал головой великоградец.

А ведь это первый раз, когда Николай назвал его не «господин посол», а по имени-отчеству. Хороший, обнадеживающий знак.

Парень-то Николай на самом деле неплохой. Поначалу казалось, в пустой башке да в пустой душе нет ничего кроме наглости и слепого бычьего упрямства… но душа у него ни грязью не затянулась, ни шерстью не обросла. Хоть и старался изо всех сил Карп Горбатый двух подвернувшихся ему юных балбесов на свою колодку переделать, не вышло.

Всего-то и нужно было, чтобы кто-то вывел братьев из топкого болота на торную тропу, помог понять, что не туда их занесло. А дальше выбор близнецы сделали сами… Если не споткнутся больше, не собьются с этой тропы, всё у Алыра будет хорошо. Не сразу, конечно. Ломать – не строить, а тут сломанное придется заново отстраивать.

Но воевода не сомневался, что братья справятся.

* * *

Сквозь цветные оконные стекла тронного зала празднично лилось солнце, и под ноги ложились широкие косые полосы света – алые, васильковые и медово-золотые. С утра небо было серым, грозило разрыдаться дождем, как и сулил вчерашний закат, но поднявшийся ночью ветер разогнал тучи, и к полудню окоем засиял веселой синевой. Чистой, точно вымытой, почти совсем летней. Как тут не поверить в добрые приметы?

Разубрали зал, готовясь к сегодняшней церемонии, на славу. Солнце играло в складках вышитых золотом знамен, дробилось разноцветными искрами на оружии, развешанном по стенам, плясало на умбонах щитов, парадных доспехах и начищенных до блеска шлемах стражи, выстроившейся вдоль стен и у царского трона. Пол от самых входных дверей выстелили пунцовыми, дорогого южного тканья коврами. По этой-то протянувшейся к трону дорожке и шествовали сейчас сквозь заполнившую зал толпу придворных послы великого князя. Торжественной поступью, высоко держа головы. Первым – Добрыня. За ним – Василий и Ваня Дубрович. В левой руке Ивана пламенел на длинном древке багряный великоградский стяг, а следом шагали остальные русичи.

Воевода не видел лиц идущих позади товарищей, но знал и чувствовал, что каждый из них сполна разделяет его радость от завершенного, как должно, дела. Напряженный, будто струна, Ваня-знаменосец. Четко печатающий шаг Казимирович. Невозмутимый, как всегда, Богдан Меткий, на лоб которому падает полуседой темный чуб, упрямо выбившись из-под собольего околыша шапки. Суровый русоволосый Волибор Громобой – и плечистый да кряжистый Михайло Бузун, чьи светлые прищуренные глаза вглядываются в пеструю толпу бряхмовских сановников внимательно и цепко. Смуглый, горбоносый и статный Зоран Ланович, положивший, по привычке, широкую ладонь на рукоять меча, висящего у бедра, – и Молчан Данилович, с утра повороживший украдкой на рунах: без сучка ли без задоринки пройдет сегодняшнее торжество? Яромир Баламут, в чьем шалом взгляде пляшут веселые и дерзкие огоньки – вечером на пиру наверняка дрогнет сердечко не одной боярышни, залюбовавшейся чернобровым сорвиголовой-великоградцем. Чуть растерянно улыбающийся в бороду Стоум Некрасыч, к прихрамывающей походке которого бережно примеривают шаги подмастерья – Васька, Федька да Сомик. И Терёшка с Миленкой. Слегка побледневшие от волнения, но справляющиеся с ним на удивление хорошо… На сыне Охотника новый боевой пояс из турьей кожи, с серебряными бляшками – подарок Прова и Мадины, а внучка знахарки, принаряженная алырской царицей в вышитый по подолу синими травами лазоревый сарафан, похожа на нежный лесной колокольчик. Яромиру, когда тот увидал ее в обновке, Казимирович шепотом велел закрыть рот – а то, мол, ворона залетит.

Сам Добрыня, как и в день приезда в Бряхимов, облачился в чудо-доспехи, изготовленные Железными мастерами, – и на него, закованного в броню-диковину, сияющую сталью, золотом и серебром, алырские вельможи снова глядели во все глаза. Тем паче что многие из тех, кто собрался нынче в тронном зале, видели эту броню впервые… Русич сначала не собирался ее надевать, но об этом неожиданно попросил Пров. «Чего ж такой красоте зря в углу стоять, коли уж вы ее в Алыр привезли? – усмехнулся царь-богатырь. – А поглядеть еще раз, какая мощь у наших новых союзников в запасе, моим боярам полезно!..»

Новых лиц в зале было много, но кое-кого из приглашенных Провом на церемонию сановников Добрыня уже знал. Зато из разнаряженных в пух и прах придворных, с которыми по-свойски беседовал в тот давний день казначей-ушкуйник, нет почти что никого. И – ни одной разбойного вида рожи, какие при Горбатом во дворце успели примелькаться.

Вельмож, тесней всего повязанных с Карпом одной веревочкой, чернобронники Прова за эти два дня успели взять под стражу, а за что – нашлось без труда. Кто-то сейчас трясся от страха в дворцовой темнице, у чьих-то подворий пока просто выставили крепкий караул. О том, что всесильный казначей попал в немилость и сбежал из Бряхимова, знала уже вся столица. Царский двор гудел от слухов, будто растревоженное пчелиное дупло, но никто не мог толком понять, что за черная кошка пробежала между Гопоном Первым Сильномогучим и его ближником. Большинство придворных сходились на том, что государь давно уже собирался Горбатого сместить за его дурно пахнущие делишки – и лишь удобного случая выжидал. А бурную ссору с великоградскими послами, ясное дело, разыграл нарочно, войдя с ними в сговор, чтобы Карпу глаза отвести. Тот ведь и с Русью не сближаться настойчиво убеждал, и за войну с Баканом яростно ратовал…

Но то, что в Алыре теперь многое поменяется, уже видели и понимали при дворе все. И те, кто перед Карпом заискивал, и те, кто его люто ненавидел. Первые ждали перемен со страхом и затаенной злобой, вторые – с надеждой… И вторых нынче в тронном зале собралось явно больше.

Однако сейчас важнее всего, что граница Алыра и Бакана не заполыхает. Что войне на южных рубежах не быть, а налеты алырских разбойников на русские земли прекратятся. Что долг свой перед Русью и Золотой Цепью великоградское посольство выполнило с честью. И что у князя Владимира отныне станет меньше целым коробом тревог…

Последний широкий шаг по огневеющей дорожке, рассекающей зал надвое, – и Добрыня остановился у подножия царского трона. Сзади замерли товарищи-соратники, учтиво склоняя вслед за воеводой головы перед восседающим на троне Гопоном Первым и государыней Мадиной Милонеговной.

Нарочно ли, случайно ли, но Пров сегодня оделся так же, как в тот день, когда впервые принимал русичей. Лазурный кафтан, светло-голубая рубаха, богато вышитая золотой и серебряной нитью, пояс, украшенный вставками из бирюзы. В золотом обруче царского венца, низко надвинутого на темно-русые кудри, сверкают сапфиры. Мадина, сидевшая по левую руку мужа, была в красном. Огненное, как степной мак, платье, густо-алый аксамитовый летник [28] с длинными рукавами, расшитый золотыми виноградными листьями, в уборе, покрывающем смоляные косы, жарко горят крупные рубины. Не иначе, привезенные мужем из Иномирья.

Щеки у царицы слегка разрумянились, а темные очи, встречая взгляд Добрыни, заблестели. Тоже волнуется, понял воевода. Пров, положивший руки на подлокотники трона, держался величаво и невозмутимо, хоть парадную парсуну [29] с него пиши, но в серых глазах на миг по-заговорщически сверкнула веселая искра. Сверкнула – и тут же спряталась. Время для веселья и шуток еще придет. На пиру, где за союз Алыра и Руси царь-богатырь поднимет первый кубок.

Справа от царского трона стояло пустое дубовое кресло, изукрашенное богатой резьбой. Поставили его для главы великоградского посольства. А рядом с троном замерли двое парубков в синих кафтанах. У одного в руках – раскрытая яшмовая шкатулка. Внутри, на малиновом бархате, два одинаковых пергаментных свитка, скатанных покуда в трубки. Второй парубок держал серебряный поднос с чернильницей и двумя тонко очиненными лебедиными перьями.

– Подданные наши, бояре алырские, воеводы да служилый люд – и ты, господин посол великоградский Добрыня Никитич со товарищи! – голос Прова раскатился по залу, заполняя все его уголки. Говорил царь-богатырь как по писаному – долго, видать, готовился и не один раз витиевато ругнулся сквозь зубы, сочиняя сегодняшнюю речь. – Радея о спокойствии да согласии в Золотой Цепи, решили мы, Гопон Первый Сильномогучий, заключить мир с Баканским царством – и отвести войска от Кесерского перевала. Тем решением выказываем мы соседям волю свою добрую и призываем их споры наши приграничные уладить без крови. Готовился Алыр к войне, вам всем это ведомо. Но для сильного меч в ножны вовремя вложить, чтобы ненужная кровь не пролилась, – значит не трусость проявить и не слабость, но мудрость… А дабы заверить всех соседей наших в чистоте намерений Алырской державы, скрепляем мы нынче подписями да печатями договор с Великоградом. О том, чтобы Русь в благом этом деле посредницей меж Алыром и Баканом стала…

Тот же зал. Тот же висящий на стене над троном цветной тканый ковер с гербом Гопона Первого – двумя скрещенными саблями. Тот же человек на троне, глядящий Добрыне в глаза… да уже не тот. И взгляд у него иной.

Теперь глаза Прова – это глаза друга. И – царя, имеющего полное право так называться. Правителя, понявшего наконец, что за свою державу и за своих подданных он отвечает прежде всего перед собственной совестью. И что власть – груз нелегкий, такой, что жилы и кости трещат…

Волчья прыть

Со временем ко всему привыкаешь, даже к невероятному волчьему бегу. Было дело, даже полчаса верхом на Первозвере казались Варваре суровым испытанием, а сейчас – хоть бы хны! То ли и правда освоилась, то ли выспалась хорошенько да сил набралась. Перед поездкой Серый честно предупредил: «До Ражего леса далеко, так что пойду быстро. Коли устанешь или худо станет, пару раз за загривок дерни, я пойму, ход сбавлю», но час пролетает за часом, а она в порядке! И пальцы привыкли к постоянному напряжению, и спину не так ломит, и бьющий в лицо ветер не помеха. Не поездка, а сплошное удовольствие! А что? Лежишь себе на мохнатой спине, прячешься за мощным загривком, только и дел, что держаться крепко, чтоб ненароком не свалиться.

Варя и прежде не сомневалась в прыти Волка, но стоило им выбраться из велигорских лесов на открытые просторы, как Первозверь показал, на что способен. Прежде он так не бегал, а тут – помчался быстрее, чем в тайге, быстрее… молнии! Вокруг заревел ветер, пришлось, чтоб не сдуло, утопить лицо в густом меху, но вскоре девушка с изумлением отметила, что упругие потоки воздуха словно бы обходят их с Серым стороной. По звуку – будто летучкой одуванчика в урагане несешься, а по ощущениям – всего лишь крепкий ветерок! Не сильнее, чем когда они бежали по ущелью к Кущанским Воротам. При желании даже голову поднять можно и слезящимися глазами по сторонам поглядеть, если, конечно, не боишься, что замутит. Варя не боялась – и время от времени озиралась, чтоб хотя бы примерно понять, где они скачут.

Вот пронеслись мимо Когтистых скал, их причудливые острые очертания не узнать сложно. Пересекли словно бы обугленное Черное поле, на котором в незапамятные времена бились китежанские Охотники с таежной нечистью. Слева протянулась на юг гряда Вертогорья, можно было даже разглядеть темную Лысую гору с плоской вершиной, а справа полезли ввысь Оболоковские горы. Мимо пролетали редкие дворы и заставы, но Волк, хоть и держался Восходного тракта, людских поселений сторонился – как говорится: люди дорогой, а волк стороной.

Было что-то бесконечно волшебное в этом пожирающем время беге. Привычное понимание расстояния как-то совсем смялось и спуталось, и это кружило голову почище мелькавших перед глазами постоянно сменяющихся рек и лесов.

Обогнув южные отроги Оболоковских гор, они понеслись по каменистым холмам на север, удаляясь от большака, и тут Серый слегка замедлил свой бег, видимо, жалея наездницу. Ветер утих, и Волк, повернув к Варе голову, поинтересовался:

– Ты как там? Держишься?

– Держусь, – она и впрямь вцепилась в густую шерсть как клещ.

– Молодец! – одобрил ее выносливость Первозверь. – Давай-ка тут в лесу остановимся ненадолго, мне перекусить надо.

– Как скажешь, – с легким разочарованием согласилась девушка. Она совсем не устала и готова была скакать и скакать! Да только скакун, видать, притомился.

Обещанный лес оказался рядом, сразу за холмами. Там поблизости от опушки они отыскали небольшую полянку, поперек которой лежала давным-давно упавшая толстенная сосна, уже целиком обросшая толстым слоем ярко-зеленого мха.

– Тут подожди, – велел Волк, задирая голову и принюхиваясь. – Я скоро.

Сказал – и тут же исчез в кустах, даже удачной охоты не дал пожелать. Варя уселась на сосновом стволе и, повесив любимый «заплечник» на обломанный сук, вытащила собранные Эйты разносолы. Раз уж Волку необходимо подкрепиться, то и она отставать не будет! Перекусив, девушка решила отдохнуть и улеглась на стволе. Ну чем не кровать с мягкой периной? Красота! Можно праздно поваляться, поднабраться сил в дорогу.

Кто его знает, сколько Волк будет охотиться? Закинув руки за голову, Ласка прикрыла глаза, вслушиваясь в лесные звуки: вот дятел где-то далеко застучал, убаюкивающе зашумели ветви высоко над головой, прошелестели падающие на землю листья, букашка какая-то мимо прожужжала… Здесь уютно, спокойно и тепло – да так, что девушка сама не поняла, как задремала.

– Я готов.

Голос Волка раздался так неожиданно, что Варя чудом не свалилась в сухую траву. Серый с перемазанной кровью мордой сидел рядом и невозмутимо облизывался.

– Быстро ты, – заметила Варя, спрыгивая на землю.

– Дело нехитрое.

– Морду-то вытереть?

– Времени нет, – Волк потянулся и улегся на живот, – и так задержались. Ничего, в речке потом искупаюсь. Полезай.

Варя послушно сняла с ветки «заплечник» и под объяснения Серого вскарабкалась на волчью спину:

– У Ша зайчатинка неплохая была, да только на один укус. Немудрено, что вы, люди, такие слабенькие. Я вот поохотился недурно, теперь полон сил – не переел, не недоел, а ровно сколько надо съел, так что побежим быстро.

– Тебе не тяжело меня таскать?

– Вот еще! Ты легче пушинки.

И опять они мчались во весь дух вперед и вперед, влет перепрыгивая холмы да ручьи. Мимо мелькали поля и леса, названия которых Варя-Ласка не знала, а когда ближе к закату на горизонте вырос знакомый двойной пик Елеонской горы, Варя аж глазам не поверила. Они же только что были на далеком-далеком востоке, и вдруг – раз! – уже почти в самом сердце Руси! На обычной лошади месяц-полтора пришлось бы ехать, если не больше.

Волк сбавил скорость, помчался полем, вдоль края уже вовсю желтеющего древнего леса, обходя горы с севера. Эта часть поездки Варю утомила настолько, что она даже стала сомневаться, сможет ли разогнуть пальцы, так их свело. Будто почуяв ее усталость, Серый бросил, обнадеживая:

– Недалече уже, потерпи малёк.

Несколько минут бодрой рыси вдоль восточных отрогов Светозарных гор, и Серый меняет направление, поворачивая к лесу, – похоже, отыскал нужные приметы. Над путниками смыкают ветви могучие дубы, Волк переходит на шаг и принимается принюхиваться да фыркать.

– Добрались? – спросила Варвара, выпрямляясь и разминая онемевшие пальцы.

– Почти. Нужную тропку ищу. Давно тута не бывал, подзабыл. Ничего, справимся.

– И спросить некого, – заметила девушка. – Сколько вокруг леса скакали – ни одной деревни на глаза не попалось, даже странно.

Когда Варя, еще только направляясь на восток, проезжала мимо Светозарных гор, ее изрядно удивило почти полное безлюдье. Вроде же исконно русские земли, ан нет – ни городка тебе, ни села, лишь пара застав на большом Восходном тракте. Отчего так?

– Здешние края на Руси заветными почитаются, – пояснил Волк. – Говорят, с давних пор тута запретили селиться, потому и деревья не рубят, и жилья не строят, и вообще стороной обоходят. И правильно делают, лесожители местные суровы больно, людей не жалуют.

– И они тоже? – расстроилась Варя, вспомнив про Лису.

– У них тоже причины имеются. Причины всегда есть… – Волк дернул ухом с серьгой и вдруг остановился. – Ты вот что… Когда до места доберемся, схоронись – и сиди тихо, как мышка. Я-то тебя в обиду не дам, но лучше будет, если укроешься. И про разговоры да вопросы свои вечные пока забудь, тут уж точно привлекать внимание незачем, пойдем молча. По рукам?

– По рукам, – согласилась Варя, оглядываясь и поеживаясь.

Древние леса на любого гнетущее впечатление произвести могут, и Ражий не был исключением, особенно в осеннюю пору. Неторопливо роняющие медную листву огромадные, раскоряченные дубы стояли плотной замшелой стеной, переплетаясь корнями, раскинув узловатые толстые ветви в вышине и покачивая ими, будто угрожая. Еще густые кроны больших деревьев скрывали землю от солнышка, а жмущиеся к черным дубам осины и расцвеченные красными гроздьями рябины тонули в зарослях можжевельника и лещины. К счастью, подлесок был не слишком плотным и передвигаться пока не мешал. Было в лесу тихо и тревожно, лишь изредка раздавались какие-то жуткие скрипы да шуршала под лапами Волка устилавшая землю толстым ковром листва.

Ехали долго. Уворачиваться от ветвей становилось все сложнее – и Варя не выдержала, спешилась, пошла за Волком на своих двоих. Близился вечер, и на душе становилось все неуютней. Лес вокруг стремительно темнел, над землей пополз негустой туман. В сумерках посреди старой чащи будет просто страшно, а судя по рассказам Серого, тут и костерок не развести – не любят лесожители огня…

Волк вдруг совсем по-собачьи завилял хвостом и обернулся.

– Пришли, – шепотом сообщил он.

Ласка глянула вперед и увидела маленькую прогалину, окруженную дубами, вязами и разлапистыми елями.

– Вон там – видишь? – указал головой Волк, – вяз старый? Спрячься в кустах под ним и сиди молчком, покудова я тебя не заберу. – Чуть подумав, он добавил: – И будь наготове. Может, бежать придется.

Варя честно уняла любопытство и лишних вопросов задавать не стала – всё как договаривались. Прокралась к указанному вязу, скрылась за кустами и, прижавшись щекой к прохладной коре, стала смотреть, как Волк неспешно выходит на поляну.

Остановился Первозверь перед дубом, что сильно отличался от своих собратьев – был невысоким, будто молодым, но при этом кряжистым, темным и толстенным, обхвата четыре, не меньше. Мощные нижние ветви тянулись низко над землей, а некоторые так и вовсе, похоже, в землю вросли, из-за чего дерево напоминало многоногое чудовище. Света пока хватало, и можно было разглядеть, что странный дуб уже почти полностью облетел, лишь на самом верху кроны, состоявшей из переплетения тонких ветвей, виднелись пяток жухлых листочков да с десяток желудей.

Волк уселся перед морщинистым стволом, склонил на бок голову и заговорил тихой скороговоркой, причем слов Варя разобрать не могла, как слух ни напрягала. Что это Кузьма Егорыч делает? Неужели заклинание читает? Слыхала Ласка раньше, как чародеи волшбу творят – очень похоже…

Когда дуб шевельнулся, девушка едва не вскрикнула от удивления и с силой зажала рот ладонью, наблюдая, как оживает чудо-дерево. Толстая кора на стволе вспучилась и разошлась в двух местах кругами, оттуда хлынул зеленоватый свет – будто глаза открылись. У корней возникло третье отверстие, треугольное и широкое, напоминавшее рот. Дуб зашатался из стороны в сторону, сбрасывая последние листочки, приподнялся над землей, опираясь на корни и толстые нижние ветви и нависнув над Волком, издал то ли скрип, то ли стон. Звук был настолько жуткий, что Варя вжала голову в плечи, затаив от ужаса дыхание.

Пока дуб просыпался, Волк сидел совершенно неподвижно, и только чуть подергивающийся хвост и прижатые уши указывали на то, что Первозверь напряжен и готов ко всему. Заскрежетало. Серый снова что-то тихо, но уверенно сказал дереву, и то замерло, будто задумавшись. Варвара забыла, как моргать, во все глаза наблюдая за непонятным общением и не понимая, что происходит. Дуб снова зашевелился: заскрипел, разрывая землю кривыми корнями и разбрасывая в сторону комья грязи и опавшие листья.

И минуты не прошло, как образовалась здоровенная яма, к которой и подошел Волк – глянул вглубь, склонился, вытащил большущий грязный мешок… Мотнув головой, отбросил добычу в сторону и снова что-то быстро заговорил, на этот раз в тихом голосе чувствовалась твердость, будто приказ отдавал. Дуб, повинуясь, закрыл свои дупла, пошатался еще немного из стороны в сторону, затвердевая, и наконец замер.

Серый схватил мешок в зубы и метнулся к кустам, где скрывалась Варя. Пасть зверя была занята, говорить он не мог, да нужды в том и не было: Ласка и так поняла, что пора уносить ноги. Вскочила на волчью спину, и они помчались прочь по своим собственным следам.

Остановились, лишь когда вырвались из леса. Солнце уже висело над самым окоемом, небо залило закатным пламенем, сухие травы шевелил ленивый ветерок, а с севера неторопливо наползали грозовые тучи. Волк выплюнул свою ношу и, дождавшись, когда Варя слезет, сообщил:

– Удачно мы дело справили, думал, труднее будет.

В ответ Ласка не сдержалась, попеняла:

– Лучше б ты предупредил, я от неожиданности чуть не заорала. Столько чудес с тобой насмотрелась, уже привыкнуть должна, да как тут привыкнешь, когда дерево оживает?

– Скрежедуб это, – пояснил Волк, усаживаясь. – Ты разве таких не видела?

– Не доводилось как-то.

– Ну, извиняй, – Серый дернул холкой, будто пожал плечами. – Я, было дело, с местным пущевиком договор заключил, он мне за услугу зачарованный желудь дал, чтоб я его на месте захоронки посадил. Из желудя того скрежедуб вырос, он мое добро и сторожил все это время. Пока я в тайге шастал, подрос он, дуболом эдакий, но меня узнал-признал, нападать не стал – и мешок сберег…

– Так мы ради мешка сюда приехали? – Варя с нескрываемым любопытством уставилась на таинственную добычу.

– Ну да. Давай, развязывай да вытряхивай. Посмотрим, не попортилось ли за долгие годы.

Дважды просить не пришлось – Варя сокровища любила, так что живо схватила тяжеленный вощеный мешок, развязала узел и вытряхнула содержимое прямо в траву.

– Ого, – не удержалась она, рассматривая скарб Первозверя. – Ну, вроде все цело…

Это была сбруя. Та самая, о которой рассказывал Волк. Вот, значит, где он ее оставил – в Ражем лесу, под охраной скрежедуба.

Первым в куче вещей Ласка распознала седло – по вроде бы привычному виду: кожаное сиденье на широком ленчике [30], высокие луки, ремни да застежки… Сбруя-то на конскую похожа только на первый взгляд. Присмотревшись, Варвара поняла, что все вещи необычные и непривычные, даже то самое седло. А еще золотые браслеты на шарнирах тут лежат, и изогнутые пластины какие-то, а уж ремней – будто змеиное кубло!

– Ну, – произнес Кузьма, – теперь дело за малым, надо меня снарядить. Сбруя волчья тебе в новость, так что буду направлять да подсказывать. Сначала разложи ее на траве по отдельности, вещица к вещице, а потом уж и делом займемся. Все надевать нужды нет, но важное – надо. Как думаешь, управишься до захода?

Варя со вздохом глянула на красное низкое солнце.

– Справлюсь, – решительно ответила она и, не удержавшись, передразнила: – Делов-то!

* * *

Снаряжать Волка оказалось непросто. Пока Варвара возилась, Волк сообщил, что чудо-сбрую ему смастерили лесные ремесленники – ловкачухи. Этих лесожителей Ласка никогда не видела, но слышала, что они пущевикам и лешим служат, украшения да оружие им мастерят. Вот и Серому помогли – придумали особое седло, чтоб можно было «человеков» на спине возить.

Волк давал советы, объяснял, какую часть – куда, какой ремешок как крепится, какие вещи пока не понадобятся… Больше всего мороки было с похожим на чепрак многослойным кожаным покрывалом, что надевалось на волчью спину, закрывая бока. Первозверь ерзал, дергался и хихикал из-за щекотки, а Варя злилась и ругалась, подтягивая «крылья», скрепляя их ремешками и застежками.

Браслеты на шарнирах, изукрашенные пластины брони, налобник и несколько причудливых ремешков отправились обратно в изрядно похудевший мешок, а сам мешок – в большую переметную суму у задней луки седла. Собрались – и тут же в путь отправились, время и впрямь поджимало.

Скакали по лесам да по долам всю ночь до рассвета, когда над полем заклубился густой сизый туман, скрывая не только небо, но и вообще все. Как Серый Волк видел в этой плотной мгле и видел ли, оставалось загадкой, но бежал Первозверь по утренним росам уверенно. Притомившаяся Варя клевала носом в седле, крепко держась за рукояти у передней луки. Она уже примерилась под шаг Волка и сейчас дремала, благо смотреть было не на что, а серая завеса вокруг баюкала, укутывая не хуже одеяла. В полусне мысли путались, как в паутине, мельтешили и прыгали с места на место…

На ночной поездке настояла уже пожалевшая о своем решении Варвара. В последнее время она частенько переоценивала свои силы, и это начинало раздражать. Ну вот почему не заночевали у Ражего леса, если голубь все равно позже их прилетит? К чему такая спешка? Василиса и так долго ждала, потерпит еще чуток… Но нет. Ответственность вынудила гнать Волка в темноту, и теперь вот приходилось бороться со сном.

Варвара моргнула, отгоняя сон, покрепче ухватившись за рукояти седла. Впрочем, свалиться со спины Первозверя и переломать все кости девушка уже не боялась – сбруя Волка в самом деле оказалась удобной. Сиденье – вытянутое, с высокими луками и чуть приподнятой задней частью, передняя лука пониже, к ней крепится железный короб, а по его сторонам торчат рогами две удобные рукояти.

– Управлять ты мной не смогёшь, – улыбнулся тогда Волк, – я ведь бегу, куда хочу. Но держаться всяко удобнее, чем за загривок.

«Удобнее»! Да просто небо и земля, не сравнить! Из-за необычной формы седла получалось, что Варя может и просто сидеть, и лежать на спине Волка, причем в обоих случаях – как влитая. Причудливый механизм у передней луки позволял переводить рукояти в два положения. Захочешь сидеть – чуть на себя рукояти дергаешь, тянешь их на себя, и они поднимаются, с щелчком встают в паз. Захочешь при быстром беге к спине Волка прижаться, от ветра укрыться – делаешь то же самое в обратную сторону, и они вперед и вниз опускаются. Красота! Стремена-корзины на подтянутых крепких путлищах обеспечивали упор и дарили дополнительную остойчивость, а потому, чтоб вывалиться из седла, нужно очень сильно постараться.

Ражий лес и Светозарные горы остались далеко позади. Впереди ждала встреча с заказчицей. Голубь с запиской к Василисе уже летит, но Варя сомневалась, что даже скоролет сумеет долететь до места прежде их с Волком. Особая заговоренная крупа, позволявшая крылатым гонцам ускорять полет в несколько раз, – это, конечно, хорошо, но с невероятным бегом Первозверя вряд ли сравнится. Обгонят они голубя, на место прибудут много раньше, и теперь уже Варе придется ждать. Ну и славно! Варвара искренне надеялась, что у нее будет хотя бы пара дней, чтобы отдохнуть, отоспаться и набраться сил для будущих приключений.

Уже рассвело, туман потихоньку рассеивался, но солнышка из-за плотно слежавшихся облаков было не разглядеть. Небо хмурилось, явно собираясь залить землю холодным дождем. Интересно, каково это – на Волке сквозь ливень по просторам мчаться?.. Вряд ли много радости…

Слева меж мелькающих елей заблестела речка, но какая именно – Варя не представляла. Она окончательно запуталась и во времени, и в пространстве, не имея ни малейшего понятия ни где они сейчас бегут, ни сколько осталось до цели. Справа показался хорошо наезженный тракт, он был пуст, но Первозверь выбегать на дороги не рисковал. Прыснув в сторону, Серый помчался краем леса вдоль большака, прячась средь деревьев. Время от времени он вскидывал голову и водил носом из стороны в сторону – наверное, направление определял.

Как Серому удавалось так ловко сигать через буреломы, так безупречно уворачиваться от стволов, так легко перепрыгивать пруды да топкие места, заодно заботясь о том, чтобы ветки наездницу по лицу не хлестали?.. Варя уже сама устала от постоянно лезущих в голову вопросов. Ясно же, что Волк в очередной раз ответит: он и сам не знает. Как оборачивается – не знает. Как дорогу выбирает – не знает. Создание леса, чему тут удивляться? Наверное, природа да чутье помогают. А может и волшба…

В какой-то момент Волк все же пересек тракт, одним прыжком перескочив на другую сторону, и углубился в лес, по-прежнему принюхиваясь. Через пару минут бега он сбавил ход, а потом и вовсе остановился.

– Слезай-ка, – велел он наезднице, плюхнувшись на землю.

Удивленная девушка послушно спрыгнула, про себя отметив, что в этот раз ни разминать спину, ни растирать пальцы не понадобилось, да и усталости особо не чувствовалось – седло в самом деле здорово упростило жизнь волчьей наездницы.

– Передохнуть мне надо, – со вздохом пояснил Серый, вывалив язык и роняя слюни.

Бедолага! Варя, не удержавшись, подошла к огромной морде и принялась гладить Волку мех на щеках.

– Прости, пожалуйста, – виновато шепнула она. – Не хотела я тебя загонять…

– Да ты ни при чем. Отвыкший я от сбруи, а впереди речка широкая, перескакивать придется. Вот и нужна передышка. Так-то я еще два дня готов бежать!

Вот два дня назад он то же самое и говорил. Бахвалится, небось, а на деле устал – и все из-за неуемной Варвары!

– Отдыхай, сколько пожелаешь, – твердо объявила девушка. – Не так уж я и тороплюсь, чтоб тебя сил лишать. Я бы, знаешь, и сама бы вздремнула часок.

– Часок? – задрал брови Волк. – Да я через минуту готов буду. Эх, все-таки слабе…

– …слабенькие мы, люди, – заулыбалась Варя. – Так и есть. Может, все-таки передохнем?

– Тут осталось всего ничего, – заупрямился вдруг Серый. – Не люблю у самой цели останавливаться. Давай-ка, волю в кулак – и полезай в седло. Потом отдохнешь.

Тоже верно. Чего разлеживаться, когда до назначенного места недалеко?

– Приметные места знаешь возле трактира твоего?

– Да, там недалеко холм голый стоит, а на холме – камень большой с дыркой посередке. Приметнее некуда.

– А… Знаю, где это.

И нескольких минут не прошло, как они оказались на крутом берегу широкой реки, про которую и говорил Серый. Ни один скакун бы ее не перепрыгнул, но для Волка водная гладь оказалась пустяковой преградой – он чуть разбежался, взвился в воздух… и через мгновенье оказался на другом берегу. Приземлился Первозверь по-кошачьи мягко, но седло под Варей от толчка жалобно скрипнуло.

– Держись! – крикнул задорно Серый и помчался в глубь леса.

* * *

Как оказалось, к дырявому валуну и уж тем более к постоялому двору Волк идти не собирался. Едва в просвете меж деревьев показался искомый холм, Серый остановился и опустился на землю, позволяя всаднице слезть.

– Дальше ты сама, – произнес он… и у Вари словно что-то оборвалось в груди.

Значит, вот он – миг расставания. А она так прикипела душой к своему чудо-спутнику, хоть и понимала, что рано или поздно придется расстаться. У Первозверя своя жизнь, у Вари-Ласки – своя. Для безотказного Волка от нее никакой пользы нет, сплошные заботы да печали, так чего удивляться? И все равно на душе стало сразу тоскливо до невозможности, аж слезы на глаза навернулись.

– Понимаю, – тихо произнесла девушка, поправляя лямку «заплечника» и стараясь не смотреть на спутника. – Спасибо тебе, Волчок, за все. Век доброту твою не забуду.

Серый уставился на Варвару.

– Ты чего? – поинтересовался он, нахмурившись. – Опять прощаешься?

Так выходит?..

– Я думала…

– Ты слишком много думаешь, – перебил Волк, – и хуже того – выдумываешь. В трактир я опосля приду, попозже. Надо мне по лесу порыскать да друзей проведать.

Такая смесь чувств одолела Варю, что и не описать – намешано было и счастье, и стыд, и облегчение. Словами такое не выразишь, поэтому девушка просто обняла Волка за шею, утопив лицо в густом мехе.

– Ну-ну, – только и пробормотал Первозверь. – Я завтра вернусь. Облик-то поменяю, но по косичкам да мешку с вещичками признаешь. По рукам?

– По рукам, – улыбнулась Варя. – Доброго тебе пути.

Серый что-то буркнул и мигом исчез среди деревьев, как ветром сдуло, а Варвара, выбравшись из леса, двинулась вкруг поросшего бурой травой холма к большаку.

* * *

Случайному прохожему стоявший на Смолягинском тракте постоялый двор мог показаться боярской усадьбой. Высокие и недавно побеленные на зиму палаты [31] увенчивал искусно сложенный огромный терем [32] с гульбищами [33], огороженными резными перилами. Мощный частокол из крепких заостренных бревен и окованные железом ворота намекали, что лихим людям в «Утёсе» не рады. Отчего трактиру дали такое имя, Варя взять в толк не могла, ведь никаких скал поблизости не наблюдалось. Ну не считать же утёсом валун на холме! Уж лучше б двор «Дырявый камень» назвали – пусть и не слишком благозвучно, зато по делу. Но названия дают владельцы, а уж какие причины побудили трактирщика такое выбрать, девушка спрашивать стеснялась, хотя и останавливалась в «Утёсе» не раз, и с хозяевами зналась.

Хозяйство здесь было немалым: дом упирался с одной стороны в просторную трехворотную конюшню, а с другой – в склады да амбары. Все постройки отличались основательностью и роскошью: узорчатая резьба, как по дереву, так и по камню, свежая побелка, раскрашенные в яркие цвета рамы крепких дверей. За порядком в «Утёсе» следили исправно.

Воздвигшийся под вывеской у распахнутых ворот румяный и дородный удалец был Варе не знаком. И осанкой, и ширью плеч, и мощью рук он напоминал богатыря. Висевшая у верзилы на поясе деревянная дубинка определенно указывала на то, что ее хозяин – охранник. Рядом зевал уставший худой парень в чистом белом переднике – кажется, старший сын хозяина.

При виде путницы пара оценивающе смерила ее взглядом, и худощавый расплылся в улыбке – вспомнил. А вот Варе пришлось память напрячь, вспоминая, как же его зовут, Станимир, кажется…

– Здрава будь, красна девица! – воскликнул вроде бы Станимир, когда гостья приблизилась. – С возвращением!

– Спасибо, добрый человек, – Варя тепло улыбнулась в ответ.

Верзила же продолжал мерить незнакомку хмурым взглядом – мол, кто такая? Видок-то у нее и в самом деле вызывал подозрения. Пешая, да еще и без сопровождения! Голова платком замотана, отороченная мехом накидка-безрукавка – вся в капельках грязи, из-под короткого платья виднеются заправленные в замызганные сапоги штаны… Да еще и «заплечник» странного вида. У простого человека подобный наряд неминуемо вызвал бы оторопь, а охранник определенно был простым. Пялился невежливо, будто спрашивал: что это за ободранку-голодранку к нам принесло? Всем своим видом бугай показывал, что, будь его воля, такую кошку драную он бы и на порог не пустил! Только, вот беда, решал не он, а хозяйский сын.

– Комнату желаете? Ваша свободна, – продолжая улыбаться, предложил тот.

– Еще как желаю, устала с дороги.

Следуя за парнем по широкому мощеному двору, Варя выдохнула: она добралась до цели! Серый Волк прямо как счастливый оберег – как встретила его, так все и заладилось. Кстати…

– Ко мне в ближайшие дни несколько гостей пожалует, – сообщила Варя в спину провожавшему. – Девица красивая, Василисой зовут. И э-э-э… с мешком человек, Кузьма Егорыч. Ты скажи своим, чтоб пропустили без помех.

– Сделаем, – немедленно заверил Станимир.

Людей в трактире оказалось немного. Ближе ко входу за большим столом устроился важный купец с своими ратниками-охранниками. Еще несколько мужчин и женщин сидели тут и там, вразнобой и поодиночке. Кто-то бы удивился, что такой справный двор, да еще и единственный на много верст, не забит под завязку, но Варя хорошо знала здешние цены.

Владельца «Утёса» все звали Суровичем, хотя прозвище ему не шло: ну никак не походил трактирщик на грозного ратоборца, его жена и та боевитей выглядела. Детишек у Суровичей было много, и они, хоть слуг на постоялом дворе и хватало, не бездельничали: кто еду разносил, кто в гостевых комнатах убирался, кто лошадей обихаживал, кто стирал, кто за скотиной на заднем дворе присматривал, а кто и гостей встречал, как Станимир.

Отличался хозяин строгим нравом, ценил порядок и чистоту, а вот лоботрясов не терпел. Был он трактирщиком уже в третьем поколении и за семейным достоянием следил ревностно, не забывая вовсю пользоваться удачным расположением своего заведения. Цены заламывал столичные, но при этом обеспечивал гостей всем необходимым, лиходеить не позволял и вообще был весьма щепетилен. Так что далеко не всякий мог позволить себе заночевать в «Утёсе» и даже просто поесть.

Варя – могла. Деньги у нее водились, но над златом девушка не дрожала, при случае себя всегда баловала, вот и останавливалась у Суровича всякий раз, когда проезжала мимо. Ей тут нравилось.

Подошла хозяйка, как и ее сын, сразу узнавшая щедрую постоялицу. Обрадовалась искренне, захлопотала, сказала, что сама в комнату проводит. Предложила поесть, суля и жаркое, и свежеиспеченный хлеб, и зелень, и разносолы, но Варя отказалась. Сейчас она желала одного – выспаться.

– Может, принести тебе пряного вина подогретого, деточка? – женщина улыбнулась Варе, легко вышагивая по ступеням.

– Благодарствую, хозяюшка, да только утро сейчас. Куда уж вино? Устала я, отдохнуть хочу.

– Ну, воля твоя…

Наверху у входа в покои сидела и вышивала совсем молоденькая служанка. При виде хозяйки и гостьи она мигом вскочила со скамьи и низко поклонилась.

– Это Манька, – небрежно представила Суровичиха. – Недавно у нас. Понадобится что, позови – мигом сделает.

Уже в комнате, пока Варя снимала «заплечник», Суровичиха все же не стерпела, поцокала неодобрительно языком, глядя на заляпанную грязью одежду.

– Давай-ка, деточка, одежку свою сымай. Пока спать будешь – постираем, почистим. А потом бадью тебе горячую нальем, сама помоешься с дороги.

Варя слишком устала, чтобы рассыпаться в долгих благодарностях. Послушно отдала и сапоги, и всю одежку, оставшись в одной только сорочке. Хозяйка сгребла вещи в охапку и, выходя, напомнила:

– В звоночек-то позвони, как проснешься, Манька тут же прибежит. И бадью притащит, и воду, и одежку чистую.

– Спасибо, позвоню обязательно.

Едва за Суровичихой закрылась дверь, Варя упала на неразобранную кровать и закрыла глаза, счастливо улыбаясь. Добралась!..

Спустя минуту она уже спала.

Господин будет доволен!

Что и говорить, у шутиков в жизни мало хорошего, ведь рождены они с помощью черной волшбы, на вид неказисты, собственной воли лишены и созданы с одной-единственной целью – служить своему создателю. Любая ошибка грозит унижением, наказанием, а то и вовсе развоплощением, так что поводов для радости маловато. Ежечасно сталкивается беззаветно преданный господину шутик со сложными вопросами, на которые не в силах найти ответы, терзается сомнениями и тревогами…

Мнущемуся у хозяйского порога Пыре было очень плохо и очень страшно, он уже несколько дней пребывал в мучительных раздумьях, не представляя, что ему делать… а все из-за этих страшных гостей!

Так уж вышло, что Рябе и Мыши надоели яства, которые им готовили служки-кухарики. Каких только кушаний не предлагал ответственный Пыря привередливым насельцам. Тут тебе и ягнятина, и телятина, и дичь, и живая рыба, и отборнейшее зерно, и сыры самые вонючие, и свежая зелень… Но нет, демоны принялись жрать… кормящих их кузутиков.

Схарчили уже пятерых подносчиков еды, и Пыря сильно из-за этого переживал – как бы всех служек дорогие гости не поели. При одной мысли о посланцах Тьмы у шутика шерстка дыбом вставала и на голове, и даже на спинке, а по телу бежала неприятная дрожь, аж коленки слабели. Век бы этих тварей не видать, но приказ есть приказ. Только как его исполнять, если не станет кузутиков?

Сколько бы Пыря ни ломал голову, так ничего и не придумал. А когда в голове пусто, нужно совета просить, да только тревожить господина без важного повода строжайше запрещено… а важное ли это дело? Кузутики-то мелочь, но Ряба с Мышью хозяину нужны, вон какую им встречу устроили, никому другому таких почестей не оказывали! Опять же, приказ был угождать всячески и не гневить, а оголодавшие гости точно разгневаются. И Пыря все же решился.

Робко семеня, вжав голову в плечи и сложив руки на груди, он вошел в Малый зал и уставился на господина, размышлявшего в любимом кресле о чем-то важном. Батюшка Огнегор медленно поднял голову – видать, услышал стук коготков по камню, – но не прогнал. Значит, можно говорить.

Приблизившись к хозяину, личный мохнатый помощник с почтением поклонился и пропищал:

– Йа прийнес вести, пойвелийтель.

Батюшка-Огнегор поморщился, прикрывая лицо рукой, видать, притомился от великих трудов! А может, все же осерчал, но деваться Пыре было уже некуда.

– Эйто… – выдавил из себя шутик. – Эйто… про найших гойстей на трейтьем яруйсе…

– Говори, – отрывисто велел повелитель, встрепенувшись, – не тяни!

И запинающийся Пыря принялся объяснять. Это было трудно, потому что шутик боялся страшных демонов, боялся за свою шкурку, но всего больше – огорчить батюшку Огнегора дурной вестью. У него и так дел великих невпроворот, а тут жалкий Пыря со своим нытьем да жалобами. Шутика била дрожь, язык у него заплетался, но он кое-как добрался до главного, то есть до опасений, что прожорливые гости сами лишат себя пищи, чем нарушат волю хозяина.

– Если им не нойсить ейды, ойни мойгут сдойхнуть, – подвел итог шутик и замолчал. Стало совсем тихо. Пыря, сразу и с ужасом, и с обожанием глядя на Огнегора, отчетливо слышал хриплое дыхание хозяина. Неужели простыл, горе-то какое!

– Если они хотят есть кузутиков, – решил наконец чародей, отнимая руку от лица, – пускай едят. Одним больше, одним меньше…

– Пяйть уйже, – осмелился напомнить Пыря, но господин лишь отмахнулся.

– Не убудет. Тьма новыми одарит. Вот тебе мой приказ: старых, нерадивых и особо склочных кузутиков отправляй на третий ярус, пусть дорогие гости лакомятся. А присланных Тьмой новеньких бери под свое крыло, воспитывай, отправляй на нужные работы, но главное – не допускай, чтоб они мне надоедали. Понял?

– Пойнял, пойвелийтель, – склонился в поклоне шутик, понимая, что его не только не отругали, но даже возвысили, доверив важное дело. Неприятное, конечно, но раз батюшка так решил…

– А раз понял – ступай. И впредь, если что, у порога не мнись, я тебе не для того браслет дал, чтоб ты как мышь под веником сидел.

* * *

Пыря докажет, что достоин браслета личного помощника, докажет! Шутик ласково погладил дар хозяина, будто питомца приласкал. Как же хорошо, что батюшка вручил ему этакую ценность! Есть теперь управа на нерадивых и глупых кузутиков: и волшебным хлыстом лодырей погонять можно, и спеленать заклятием да об стенку побить играючи. А можно и вовсе красным камушком на браслете пригрозить, ведь скрытое в нем заклятье любого кузутика погубит! Правда, Пыря пока никого не убивал, даже самых наглых служек, но теперь их придется отправлять страшным Рябе с Мышью на съеденье. Брррр!

Шутик боялся посланцев Тьмы и отнюдь не горел желанием лишний раз к ним наведываться, но куда деваться, раз велено? С другой стороны, батюшка Огнегор великими делами занят, вряд ли будет вызнавать, сколько кузутиков на лютую смерть отправлено! Как бы так сделать, чтоб и хозяину угодить, и к жутким гостям лишний раз не заглядывать?..

Пыря выпятил нижнюю губу, задумавшись. Велено именно «старых, нерадивых и особо склочных» на убой отправлять, так? А какого кузутика можно считать старым? А нерадивость и особую склочность кто определять будет? Нельзя же каждый раз за советом к хозяину бегать… Нет уж! Пыря – личный помощник владыки, он и решит, кого казнить, а кого миловать! Так и приказ исполнит, и лишний раз к Рябе с Мышью ходить не придется.

Довольный собой, шутик широко улыбнулся и вздохнул с облегчением. Да, лучше оставить все, как есть. Пускай «старые, нерадивые и склочные» кузутики таскают гостям с поварни всякие яства, ну а если кому не свезет, то не свезет, Пыриной воли в том не будет. А с прочими подручными шутик будет управляться по-свойски, по-привычному. Пинки, подзатыльники, хлыст поперек спины – вот это по-нашему!

Размышляя о своих будущих деяниях, Пыря свернул не туда и, кажется, заблудился, по крайней мере в гематитовом арочном проходе он прежде не бывал. Вот же чудеса! Вроде бы каждый закуток Громовых Палат изучил, исследовал – а тут… Стены были отделаны полированным кровавиком и освещены красноватыми светильниками, отчего ход казался бесконечным и темным, с алыми всполохами на стенах. Сказать по правде, даже на не слишком впечатлительного шутика эти кровавые переливы во тьме производили угнетающее впечатление. Вокруг – никого, тишина… Пыря повел коротким носом, принюхиваясь и пытаясь учуять точное расположение батюшки Огнегора, чтобы вернуться назад. Хозяин был где-то не слишком далеко, к нему тянуло, но кто знает, сколько в этой части горы ответвлений, сколько ходов, как бы окончательно не заплутать…

Пыря медленно шел по блестящему, словно стеклянному полу, чутко вслушиваясь в тишину. Непонятное бормотание впереди ударило по ушам набатным колоколом, от неожиданности шутик едва не бросился наутек, но быстро взял себя в руки. Тонкий голосок не казался опасным, зато там могло твориться требующее вмешательства надзорника безобразие, да и дорогу от бормочущего вызнать можно. Звуки доносились с того места, где проход в очередной раз разветвлялся, туда приосанившийся шутик и отправился, правда, стараясь ступать потише – нерадивых лучше заставать врасплох.

Крадучись Пыря заглянул за угол и… обомлел от увиденного. Да что же это деется?! Какой-то мелкий кузутик со светлой прядью на остроконечной башке стоял посреди хода, растопырив лапки и запрокинув голову, и быстро-быстро нес вполголоса какую-то белиберду. Пыря аж задохнулся от возмущения. Что этот поганец тут делает? Почему бездельничает?! И что он там бормочет? Слов скороговорки не разобрать, но по тону Пыря понял, что ослушник кому-то что-то докладывает!

Похоже, непонятный кузутик находился под влиянием то ли чар, то ли зелья и разговаривал с кем-то… посторонним. Раз посторонний – значит, чужак! А раз так – значит, враг батюшки Огнегора! Действуя не по уму, а скорее по наитию, Пыря поднял лапку с браслетом. Нечего тут секреты врагам раскрывать! Смерть поганцу!

Направив руку с браслетом на ничего не подозревающего изменника, Пыря нажал на красный камушек, которым прежде еще не пользовался. Полыхнуло, коридор заволокло белым дымом, а когда все рассеялось, на месте, где только что торчал предатель, серела лишь горстка пепла. Ошеломленный силой своего оружия, Пыря некоторое время стоял столбом, но потом все же приблизился, присел на корточки возле дымящегося холмика и всмотрелся.

Вроде пепел как пепел, ни шерстинки, ни косточки, ни клочка кожи от проклятущего изменщика не осталось. Теперь еще надо объяснить хозяину, что не зря сила браслета истрачена… А это что такое? Блестит что-то…

Пыря сунул пальцы в теплый пепел, нащупал круглую штуковину размером с горошину и поднес к глазам. Так и есть – горошина или большая бусина, только очень уж странная: темно-синего цвета, гладкая, а в глубине какие-то огоньки мелькают. Принюхался… Чары! Чужие, непонятные, сложные. Такие только великомудрый хозяин разберет!

Шутик зажал находку в кулачке и со всех ног рванул обратно по проходу.

* * *

В зал, куда, как подсказывал нос, удалился хозяин, доступ служкам был заказан строго-настрого, и Пырю вновь одолели сомнения. Да, он – личный помощник батюшки и только что уничтожил коварного врага, но все равно негоже запреты нарушать. Хотя… хотя ему же батюшка велел у порога не мяться, видать, чуял, что скоро верный Пыря принесет важные вести. И все равно надо показать, что доверенный надзорник не только службу знает, но и приличия блюдет: в открытые двери без спросу не лезет, как ни взволнован, и первым говорить не смеет, только присутствие свое обозначает.

Набираясь смелости, Пыря погладил заветный браслет и заскреб коготками по заветной двери.

– Заходи, – раздалось изнутри, должно быть, батюшка Огнегор видел сквозь доски, – не бойся.

– Хойзяйин? – шутик с опаской шагнул в запретный зал, тараща глаза и восхищенно пыхтя.

Вокруг было столько всего непонятного и, чего уж там – жуткого. Истуканы кругом, один страшнее другого, того и гляди, оживут, набросятся на нарушителя запретов…

– Случилось что? – небрежно осведомился хозяин, откладывая какую-то блестящую штуковину. Сидел он на подушках возле небольшого ларца, смотрел строго, но без злости, что Пырю сильно успокоило. Поманив служку, Огнегор поинтересовался: – Что, опять гости?

– Нет… Ну… Как бы эйто…

– Говори уж.

Пыря перевел дух и уже спокойнее продолжил:

– Туйт войт что! Ойдин куйзутик. Я иду туйда, а он… он… Страшно так. Бормойчет чтой-то. Не пройсто так. Перейдавал свейдения о нас, не ийначе. Я его брайслетом – вжуйх! Он – бах! А там, войт!

Пыря разжал кулачок, на испачканной пеплом ладошке лежала странная то ли горошина, то ли бусина. Исходящую от нее волшбу даже шутик ощущал, а уж батюшка Огнегор…

– Та-ак, – протянул чародей, кажется, отнюдь не взволнованный известием. – Садись рядом, рассказывай все подробно, ничего не пропуская. Где все произошло, как ты обнаружил предателя, что он говорил, отвечал ли ему кто?

Пыря прежде и помыслить не мог, что будет сидеть рядом с господином, прямо как равный, но, несмотря на волнение, вспомнил всё и даже смог внятно рассказать. На все вопросы до единого ответил, все мелочи припомнил, а ведь вроде бы глазеть да запоминать некогда было, уж больно быстро оно произошло. Задав последний вопрос и выслушав ответ, повелитель надолго замолчал, задумчиво разглядывая кольца на руках. Шутик сидел, боясь шелохнуться, хотя у него страсть как чесалось под коленкой, должно быть кто-то укусил, а он и не заметил.

– Что ж, Пыря! – окликнул чародей, когда терпеть стало почти невмочь. – Ты молодец. Бдительно стоишь на страже наших секретов…

– Сойздан слуйжить! – вскочил счастливый надзорник, разом позабыв и про противную коленку, и про казнь предателя, и даже про ненасытных демонов.

– …да только неладно вышло, – неторопливо проговорил Огнегор. – Ты ж знаешь, что служек мелких нам Тьма поставляет. Так вот, твой кузутик с самой Тьмой связь и держал, а ты, получается, ее создание уничтожил ни за что ни про что. За такое никто по головке не погладит, развоплотить могут. У темной владычицы терпения немного, а жалости – так и вовсе нет. Если прознает, кто ее служку уничтожил… ну, сам понимаешь.

Пыря сжался в комочек и задрожал мелкой дрожью.

– Я же слуйжил… Я же не знайл…

– Верю, верю, – Огнегор благожелательно улыбнулся. – Вернее тебя слуги и не сыскать. И ошибку ты свою искупишь, не сомневаюсь. Я-то Тьме ничего не скажу, не переживай. Главное – ты сам рот на замке держи и о том, что сегодня произошло, никому ни полсловечка, даже намека. Ты мне живым нужен.

Он, Пыря, нужен господину! Нужен! Господин его спасет, от беды защитит!

Шутик грохнулся на колени и подполз, пытаясь поцеловать край полы парчового одеяния.

– Ладно, хватит об этом, – отмахнулся Огнегор. – Удачно вышло, что гости наши кузутиков едят, вот и скажем Тьме, что этого – тоже.

Он поднялся, огляделся по сторонам и указал шутику на статуи:

– Раз уж ты тут, собери-ка все мои поделки, упакуй надежно, подготовь к перемещению в Вертогорье. А те статуи, что побольше да пострашнее, как вон тот дикий человек или вон то чудище многоногое, оставим тут. Они еще сумеют послужить. Вот тебе ключ от зала.

Просиявший Пыря радостно пискнул:

– Гойтов слуйжить!

Батюшка Огнегор широко усмехнулся, он не сердился, совсем нет!

– И вот еще что, – чародей расправил свои одеяния. – Как закончишь тут, заходи ко мне в личные палаты. Поручу тебе самое главное задание. Великой важности дело! Никому не могу его доверить, только тебе.

Шутик чуть не лишился чувств от переполнившей его радости.

* * *

Пыре хотелось подпрыгивать да насвистывать, что скворец на ветке, а умел бы петь, обязательно запел бы. Никогда еще верный служка огнегоров не был так доволен своим положением, даже заветная мечта – шапка с огненной опушкой – не казалась ему сейчас такой уж вожделенной наградой. Далеко теперь противному Линяле до Пыри. Подумаешь, шапка! Подумаешь, старший надзорник в Громовых Палатах! Вот личный помощник хозяина – тут особое доверие, великая милость! Это ли не признание верности да заслуг?!

А уж то, что оставил его милостивый батюшка Огнегор прибираться в тайном месте рядом с мастерской, в зале, куда не ступала лапка ни одного шутика, даже Линялы… Сколько же тут тайного и ценного, что никому не может доверить великий чародей, а вот ему, лучшему из всех, самому расторопному, самому умному, самому преданному, доверил!

Ненавистный Линяла колдунам да ведьмам шабаша помогает скарб собирать, а вот Пыря – отвечает за вещи самого Огнегора! И уж Пыря расстарается, ничего не позабудет: ни одежек дорогих, ни обуви, ни посуды золотой да серебряной, с которой батюшка-благодетель кушать изволит, ни зелий необходимых. Все соберет верный Пыря, все самолично уложит в сундуки, хрупкие вещицы мягкими тряпочками обернет, чтоб ничего не помялось, не погнулось, не разбилось. Переезд в Вертогорье пройдет без сучка, без задоринки, чтобы ни в чем нужды на новом месте у хозяина не было!

Жаль, не умеет верный служка читать мысли величайшего из повелителей, а то бы исполнял желания прежде, чем Огнегор приказать изволит… Пыря зажмурился и представил, как на новом месте усталый батюшка захочет помыться, а усердный помощник уже тут как тут: добавляет в воду масло лавандовое да розовое, приносит пушистый халат из ткани заморской. А захочет чародей отдохнуть, так вот оно, любимое кресло, стоит у печки, а рядом, на столике – кувшинчик с настойкой медовой на ста травах. Тут и чарочка особая серебряная, а вот и книжка в красном сафьяновом переплете, куда Огнегор любит на досуге свои мысли великие записывать – и перо с чернилами и песочком, все наготове!..

Господин всегда будет им доволен!

Чутье

Первый день в «Утёсе» пролетел незаметно. Варвара проспала до вечера, а как встала, позвала Маньку. Та оказалась на редкость расторопной, и помывшаяся, переодевшаяся Ласка спустилась поужинать.

В от души протопленном трактире вкусно пахло жареным мясом. Обеденный зал был заставлен столами и лавками, а для любителей уединения чуть дальше, отделенный стеной от общего покоя, располагался ряд укромных комнаток-клетей с толстыми дверями. То, что нужно! Мозолить глаза другим посетителям Варя не собиралась, а потому сразу попросила отдельный закуток, еды повкуснее да здешнего замечательного пряного вина.

Наевшись до отвала и вернувшись к себе, Ласка принялась разбирать «заплечник», готовясь и к встрече с Василисой, и к предстоящей дороге. Неторопливо разложила всё по местам, а добытые во Всемысловом кургане сокровища рассовала по отдельным мешочкам – за этим занятием девушка провела почти всю ночь и легла лишь под утро.

Сны ее одолели тревожные, но вспомнить их Варя не смогла, как ни старалась. В «Утёсе» заняться было решительно нечем, и сытой, отдохнувшей и не привыкшей к безделью Ласочке стало скучно. Не думала она, что после недавних приключений так быстро в дорогу потянет, однако ж – потянуло, да так, что аж пришлось со двора выйти, в лесочке прогуляться. Надеялась: вдруг Серого встретит? Он же где-то тут по окрестностям рыщет…

Не встретила, только зря замерзла. Чтобы согреться, решила размяться с витеней, а то уже давно с ней не забавлялась. Приметив на поляне сухое и обломанное сверху ветвистое дерево, Варвара набрала с десяток шишек и приладила на ветвях, а затем, поразмыслив, отщёлкнула и сняла с кончика витени золотой наконечник – зачарованный утяжелитель в предстоящем деле только помешал бы.

Использовать волшбу Варвара не собиралась – оживляющий косу самоцвет и то не тронула. Сегодня она решила отработать мастерство обращения с кнутом, чему в свое время посвятила немало времени, упорно и болезненно тренируясь. Именно болезненно – Ласка на собственной шкуре узнала, что такое обжигающий удар кончиком кнута: по неопытности исполосовала себе спину, ноги и даже по лицу пару раз прилетело, спасибо, глаза не выбила. Зато уроки усвоила и прежних ошибок не повторяла.

Девушка задумчиво провела пальцами по длинному и тонко заплетенному кончику косы, который обычно скрывал сунутый сейчас в кошель наконечник. Коса-витеня не только обладала волшебными свойствами, но и была в своем роде единственной. Обработанные особыми растворами волосы не секлись, а на ощупь мало чем отличались от плетеного ремня из сыромятной кожи. Но, в отличие от обычных кнутов, витеню не было необходимости смазывать маслом, она всегда сохраняла гибкость, не изнашивалась, не ссыхалась, не промокала, не рвалась и грязь на нее не липла.

Размяв плечи, руки и кисти, Варя отвела косу назад – и начала разминку. Витеня со свистом и громкими хлопками завертелась вокруг девушки. Восьмерка, прокрут над головой, вывод на прямой удар – щелчок, снова круг над головой… вынос влево, восьмерка, поперечный удар… переброс рукояти в левую руку, удар снизу вверх, снова восьмерка… Варя не напрягалась, управляя косой легко и непринужденно, неспешно поворачиваясь, мягко двигаясь по кругу, быстро перекидывая кнутовище из одной руки в другую, стремительно нанося удары по воздуху и громко щелкая кончиком. Умение одинаково хорошо владеть обеими руками пригождалось ей не раз, спасибо учителю-степняку, который в детстве заставлял Варвару тренироваться каждый день по нескольку часов кряду… Умение это пригодилось и много позже, когда пришло время обучаться владению оружием – и не только витеней.

Равновесие точности, скорости и силы – вот к чему следует стремиться, любой толковый пастух или возница это знает. Сегодня Варвара больше всего уделяла внимание хвату и управлению ударами, отрабатывала хлопки и получала истинное наслаждение от послушности своего чуда-оружия.

Три удара подряд, три резких щелчка, прокрутка над головой – и можно заканчивать. Не выпуская из правой руки кнутовища, а из левой – туго стянутого кончика косы, Варя закинула витеню назад, так, что та легла на плечи за шею подобием воротника. Что ж, поразмялась, позабавилась и, главное, согрелась. Теперь можно и удары по целям отработать.

Оценив расстояние, Варя приблизилась к дереву, наскоро примерилась – и, раскрутив косу над головой двойной восьмеркой, ударила наискось, целясь в крупную шишку, прижатую к стволу. Промазала! Кончик угодил в ствол, в лучах солнца брызнули в стороны ошметки сухой коры.

– Да чтоб тебя, – расстроенно ругнулась Варвара.

Докрасовалась, стыдобища! Злясь на себя, она пустила в ход прием попроще, коса злобно щелкнула, и шишку разнесло на кусочки. Дальше все пошло как по маслу. На кураже била и прямыми, и косыми, и продольными, и сверху, и снизу – и всякий раз без изысков, ровно так, как следовало, потому и не промахнулась больше ни разу, сбивая шишки одну за другой.

Все верно, в бою или беде не до хвастовства, уж кому, как не Ласке, это знать! Когда, спасаясь от камнепада, прыгала в пропасть в Вышегорье, зацепившись витеней за дерево и используя ее, как канат, чтобы перелететь на безопасную сторону; когда отбивалась от разбойников в лесу у реки Каменки; когда спасала проезжего купца от стаи бебоков; когда на Куминском острове сражалась с мертвяками – охранниками древней пещеры – ох, и пришлось же тогда покрутиться-повертеться!.. Времени щеголять своим мастерством не было, вот и делала всё просто и безыскусно. Со стороны это наверняка выглядело нелепо… Зато – выбиралась из передряг живой.

Сейчас ей опасность не грозила… разве что помереть со скуки. Забава с витеней на время отвлекла, но радость от тренировки внезапно сошла на нет – и продолжать ее расхотелось.

Ладно, напоследок – захват. Витеня послушно и крепко закрутилась вокруг сухого ствола, Варвара резко дернула ее на себя, и хлипкое деревце разлетелось в облаке щепок. Ну и ладно! Нечего тут больше делать, пора возвращаться в «Утёс», там хоть поесть можно…

* * *

Вернувшись в комнату и рухнув на кровать, Варвара громко, со стоном выдохнула. Хотелось схватить подушку и заорать в нее что есть сил. Как же Ласка ненавидела безделье! Особенно вынужденное, когда приходится просто сидеть и ждать. Где Василиса, где Волк? Почему не идут? Сколько еще тут томиться?!

Тихо постучали.

– Кто там? – спросила Варя, вскакивая с кровати.

В открывшуюся дверь просунулось бледное личико Маньки.

– Нижайше просим извинить. Вы велели сообщить, когда гости к вам пожалуют…

Она даже не успела договорить – дверь распахнулась и, отстранив служанку, в комнату вплыла Василиса.

– И где моя любимая искательница приключений? – произнесла она, улыбаясь до ушей и раскрывая объятья.

Никак не ожидавшая увидеть заказчицу так скоро, а потому малость сбитая с толку Варвара ошарашенно моргала. Неужели голубь-скоролет так быстро добрался до Кулигова? А если и добрался – от города до «Утёса» путь неблизкий…

– Ласочка, дорогая! – не унималась «царевна», крепко обнимая Варю. – Ну наконец-то! Я прямо заждалась, так рада тебя видеть!

От разодетой гостьи сладко пахло цветами и травами, будто ушедшим летом повеяло. Темно-серые глаза Василисы смотрели с лукавой усмешкой и при этом – с радостью и заботой. Похоже, и в самом деле тревожилась, а теперь искренне рада встрече. Немудрено, сколько времени прошло!

– Да, задержалась я в дороге, уж прости, – извинилась Варя, отстраняясь и одновременно делая знак Маньке, мол, все хорошо, можешь идти. Девчушка торопливо кивнула и закрыла дверь. – Задачку ты непростую задала, но я справилась.

– Ни минуты в тебе не сомневалась, красотуля моя, – Василиса скинула просторный вишневый плащ и небрежно бросила его на стоявшую у окна скамью. – Мне прямо не терпится! Расскажи все-все! С самого начала!

Василиса и по первому разу запомнилась Варе эдакой царевной, но в этот раз перещеголяла саму себя. Богатое платье будто обнимало роскошное тело, подчеркивая округлые формы, тонкие пальцы левой руки были унизаны причудливыми перстнями, а блестящие темные волосы собраны в толстую косу. Варе даже немного неловко стало – рядом с такой красавицей она, наверное, выглядела сущим заморышем.

– Все-все рассказывать? – заулыбалась Варя, потихоньку приходя в себя. – Садись тогда, а то это надолго.

Заказчица послушно уселась прямо на плащ и, сцепивши пальцы, наклонилась вперед, всем своим видом показывая, с каким нетерпением ожидает обещанной истории.

Однако хватило этого интереса ненадолго. То ли Варя оказалась дурной рассказчицей, то ли стали одолевать Василису собственные мысли, но, когда сказ дошел до ловушек в кургане, Ласка заметила, что взгляд гостьи заскользил по комнате, как у человека, который слушает вполуха. Что ж, похоже, не так уж и важны ей подробности. Поэтому и не стала Варя докладывать о своих чудесных встречах. Умолчала и про копшу, и про чудь белоглазую с шен-га, и уж тем более не заикнулась о Шабарше и Первозверях.

– …Так что отыскала я сокровищницу, – закончила свою повесть Варвара, поднимаясь, – собрала там все ожерелья, что имелись, – да и была такова. Долго ли, коротко ли, но удалось сюда добраться…

– Все ожерелья? – не поняла Василиса. – Их что, там много было?

С ответом Варя чуть замешкалась, пока доставала из «заплечника» подготовленную заранее малую суму.

– С десяток, – с улыбкой уточнила Ласка, вручая добычу. – Ты ж мне не описывала, что именно нужно, пришлось сгрести все, что походило на ожерелье. Подумала, что сама разберешься.

– Умница моя, – расплылась в улыбке заказчица. – Все правильно сделала. Разберу, отыщу нужное…

Взяв суму, Василиса даже раскрывать ее не стала – похоже, всецело доверяла, но почему, ведь они едва знакомы? А если бы «любимая искательница приключений» обман замыслила? Нет, похоже, подобное «царевне» даже в голову не пришло. Красавица сняла с пояса невероятно красивый, расшитый яркими узорами кошель-мошну и протянула Варе.

– Нет, – замотала головой Ласка. – Не приму оплату, пока не убедишься, что получила искомое. А вдруг там нет того, что тебе нужно?

– Есть, – уверенно произнесла Василиса. – Уж поверь, я волшбу нужную чую, а ею прямо разит. Так что бери заслуженную плату, чтоб все по чести было.

Варвара, поколебавшись, приняла кошель и тут же снова заволновалась:

– Ты мне лучше скажи, не опоздала я? Успеешь обряд провести, чтобы Ивана спасти?

– Что? – похоже, мысли гостьи и в самом деле витали где-то далеко, потому что глянула она поначалу недоуменно, но потом растерянный взгляд просветлел. – Ох, прости! Конечно, не опоздала.

Какая-то рассеянная она сегодня, как бы не заболела. Бывает такое, вечером с мыслями не собраться, утром с постели не встать… А очнувшаяся Василиса, перекидывая суму с ожерельями через плечо, продолжала:

– Заклятье губительное я теперь легко сломаю, считай, все беды позади. Прямо сейчас в путь и отправлюсь, ух, как не терпится подруженьку дорогую обрадовать! Век тебя не забудем. Спасла ты Ивана! Спасибо тебе!

– Мне добрым людям помогать – только в радость, – вспомнила Варя слова Серого Волка.

Отчего сомнения гложут? Отчего тяжело на сердце? Неужто из-за кошмаров, что ночью мучили?.. Или это с Василисой связано? Да нет, не может быть. Тут что-то другое…

Накинув плащ, Василиса обняла Варю крепко и, уже выходя, шепнула:

– Надеюсь, не в последний раз видимся, Ласочка! Береги себя!

– И ты, – рассеянно откликнулась Варвара, силясь совладать с внезапно проснувшимся чутьем.

Сейчас оно сжимало сердце тисками, предупреждая о чем-то скверном, да так, что аж душно стало. Девушка распахнула окно, глотнула холодного вечернего воздуха. Закусив губу, заметалась по комнате, не зная, как унять не пойми откуда взявшуюся тревогу. Что за беспокойство такое непонятное? Вроде бы не с чего! А это еще что за шум такой?

Варя торопливо отворила дверь, выводящую на гульбище, и, перегнувшись через поручни, выглянула во двор.

У ворот ругались двое – давешний верзила, на этот раз державший свою дубинку в руках, и какой-то здоровенный дядька… с косичками! И с мешком! Волчок!

– Эй! – со всей мочи заорала Варвара, заметив, что к воротам спешат прочие охранники, с дубинками наготове. – Он ко мне! Пропустите немедля!

Так вот отчего тревожно стало, почему чутье вдруг проснулось! Почувствовала Варя, что Волчку не по себе – и сама разволновалась.

Но как же все удачно сложилось! Ведь только что маялась от скуки, мечтала, чтоб Василиса с Кузьмой побыстрее пожаловали – и на тебе, будто наворожила!

Волк едва дверь в комнату с косяка не снес, а как ворвался, тут же уже знакомо принялся принюхиваться да облизываться – только нос у него в этот раз был длинный и кривой, а бороды не имелось, одни вислые длинные усы.

– Ты как? – отрывисто спросил Серый, швыряя звякнувший мешок на пол. – Все ли спокойно?

Варя для начала подошла к другу, обняла крепко и лишь после ответила:

– Хорошо все, разве что скучала по тебе сильно.

– Да-да, – пробормотал тот, высвобождаясь из объятий и разглядывая светлицу.

Добрых слов будто и не услышал, аж обидно. И вообще странный он какой-то! Хмурится, оглядывается, неласковый совсем. И кабы только он – Василиса ведь тоже рассеянная была, да и сама Варя…

Да что с ними со всеми такое?!

– Ты чего у ворот бузил? – осведомилась Ласка.

– Дурак там стоит, пущать не желал. Голодранцем обзывался. Хотел я ему мешком – да по голове, но тут ты кричать принялась, так что пропустили.

Ох, надо бы Суровичу со стражем этим ретивым по душам поговорить, объяснить, как с гостями себя ведут. По одежке встречать – дело нехитрое, но последнее. Не долог час, на кого поопасней да несдержанней Волка верзила нарвется, может и головы не сносить… А уж сколько добрых гостей такой невежа отпугнет! И хозяевам убыток, и слава дурная про «Утёс» пойдет.

– Тебя-то Кузьмой можно называть, пусть и облик другой ты принял?.. – начала было Варвара, но вдруг поняла, что вести беспечную беседу не выйдет, и спросила напрямик: – Что с тобой такое? Чего носом дергаешь да ершишься?

– Беду большую чую, – отрывисто сказал Волк. – Я друзей в Рогатых горах проведал, а как обратно побежал, отчего-то встревожился. Ужо и не знаю почему.

Так-так, любопытно. Варя присела на кровать. То, что Серый успел сбегать к далеким Рогатым горам на юге, ее не удивило, но вот слова про чутье…

– Не пойму, – призналась она. – Меня ведь тоже тревога накрыла, правда, совсем недавно, прямо перед твоим появлением. Думала, за тебя беспокоюсь…

Кузьма Егорыч скривился, прошелся по комнате, водя носом, и его взгляд замер на собранных вещах Вари.

– Что-то исчезло, что-то появилось, – уверенно объявил Первозверь, указывая на «заплечник». – Что именно?

Варя развела руками.

– Я с Василисой встречалась, с заказчицей своей, отдала ей ожерелья из кургана…

– Это исчезло, – нетерпеливо кивнул Кузьма. – А появилось что?

– Ну, не знаю, – девушка склонилась над «заплечником» и достала кошель с монетами, – разве что вот, плата за работу…

Серый замер и словно сжался. Казалось, даже вислые усы встали дыбом. Перевел взгляд с расшитого кошеля на Варю, будто видел ее впервые, а потом вдруг обмяк, успокоился.

– Красивый, – заметил он, приглаживая волосы, – Фу, фу! Вот же ж, а я думал, беда какая стряслась. Показалось, видать.

– Показалось, не показалось, ты мне лучше скажи, как это ты замену учуял? Ты что, правда волшбу по запаху определяешь?

– Конечно. Я ж Первозверь, – Волк уселся на кровать. – От любой волшбы разит, а у меня-то нюх отменный. Я еще в тайге понял, что ты с собой зачарованное таскаешь.

Все верно. Амулеты, обереги, печати чародейские, а еще знахарские смеси в коробочках, склянки с лекарственными зельями, камни с разными свойствами… Много всего Варя добыла во время своих странствий, и некоторые вещицы неизменно с собой в дорогу брала. На всякий случай.

– И что косу твою самовилы смастерили – знаю, – продолжал Серый. – Все зачарованное разной силой и духом отличается. То, что пропало – оно слабенькое было, старое, дряхлое, едва различимое. Не опасное.

Варя озадаченно выпятила нижнюю губу. Странно, а Василиса сказала, что от сумы нужным волшебством аж разит. Ох, не поймешь этих «знающих».

– Выходит, сделала ты свое дело? – сменил тему Волк, барабаня пальцами по одеялу.

– Да, могу гулять смело. Без тебя не справилась бы! Не знаю, как тебя благодарить…

Серый досадливо всплеснул руками.

– Вот опять! Все время благодаришь, сил уж нет!

– Так я же от всего сердца! – заупрямилась Варя.

– Ёжки-кошки! Ну подари мне какую-нибудь безделицу и успокойся ужо! Вот кошель красивый, вместительный, мне нравится. Золото себе оставь, а его мне отдай – и будем считать, что квиты.

– Да я тебе его и с золотом отдам!

– Золото-то мне зачем? – рассудительно заметил Волк. – В кошель хоть что-то полезное сунуть можно. Память, опять же…

Варя немедля высыпала монеты в карман «заплечника» и без сожалений протянула расшитую красоту приятелю.

– И хватит меня уже благодарить! – велел Кузьма, пряча подарок за пазуху. – По рукам?

– По рукам! – закрывая «заплечник», Варя покосилась на довольного Волка. – Слушай, я тоже хочу к друзьям заглянуть, к тем самым самовилам, что косу мне зачаровали…

– Вот кстати! – перебил Серый, неожиданно оживившись. – Вилы твои не из Триозерья, случаем?

– Нет, с Немых гор.

– А… – слегка приуныл Волк, – этих не знаю.

– Хочешь познакомиться? – весело предложила Варя. – Погостим, отдохнем от долгого пути, тебе у них наверняка понравится. Привольно там.

Лицо-маска Кузьмы Егорыча осталось бесстрастным, зато в голосе зазвучала искренняя радость:

– А давай!

Расплачиваясь с Суровичами, Варя от души поблагодарила их за заботу, пообещав заглядывать при случае. Не забыла и расторопную Маньку похвалить, и дурня-охранника поругать. Пока девушка прощалась с хозяевами, Волк умудрился потеряться – шмыгнул в сторону и пропал. Ласка было забеспокоилась, но выйдя в трактирную залу, сразу же заприметила свою пропажу: Кузьма сидел на лавке рядом с каким-то захмелевшим боярином. Тот слушал волчьи речи и улыбался во весь рот, а Кузьма Егорович вдруг взял, да и сунул незаметно выпрошенный кошель собеседнику в карман! Варя аж рот раскрыла от изумления и хотела всерьез обидеться – где это видано, дареное всяким бражникам отдавать? – но потом сообразила, с чего Волк такое учудил.

Вот же плут! Его же в самом деле утомили бесконечные благодарности, но грубить не хотел и вот так, обманом, обязал больше не любезничать без причины, а принимать помощь, как должное. Если подумать – ну в самом деле, зачем Серому кошель, пусть и богато расшитый? Но каков хитрец! От Лисы подобного еще можно было ожидать, но не от Волка. Видать, лишь кажется, что он прямой да простой, душа нараспашку. Прав, прав был Шабарша – Первозвери себе на уме, похитрее иных людей.

А боярин даже не понял, что ему подарочек подсунули, продолжал лыбиться и что-то лепетать. Волк же резво поднялся, подхватил мешок со сбруей и, заметив Варю, направился к ней, смущенно улыбаясь. Его выходку Ласка обсуждать не стала, просто усмехнулась в ответ и кивнула головой в сторону выхода. Идем, мол.

– Знакомого встретил, – Кузьма отвел глаза в сторону. – Давно не виделись… Хороший человек, только на вино налегает не в меру.

Может, он и хитер, да врать толком так и не выучился. А тебе, Ласка, выводить друга на чистую воду не следует, никому от этого лучше не будет.

– А-а-а, – протянула Варвара. – То-то я подумала: что это за странный человек, с которым ты беседы ведешь? Теперь ясно! Ну что, пошли?

* * *

В ближайшей роще Кузьма вытряхнул из мешка свою сбрую и мигом превратился обратно в Волка.

– Как же ты все это добро снял, когда в человека оборачивался? – не удержавшись, полюбопытствовала Варя.

– Так снимать – дело нехитрое. Кувыркнулся, оно все само собой и свалится. А вот снаряжаться, то другое. Тута снова попотеть придется. Тебе.

– Не беда, – слабо улыбнулась Ласка.

Почуяв, что подруга расстроена, Волк подошел поближе и склонил лобастую голову набок.

– Ты чего?

И в самом деле, чего это она? Сложное дело позади, былой тревоги и след простыл, а впереди – отдых у самовил и новые испытания… но вот отчего-то грустно.

– Эх, не знаю даже, как объяснить, – Варвара потрепала Серого по мохнатой щеке. – Со мной бывает такое после исполненного дела. Вроде бы радоваться надо, а накатит иногда, знаешь…

Хоть песни пой, хоть волком вой. Кузьма Егорыч выть не стал, сочувственно вздохнул и, положив громадную морду Варе на плечо, коротко потерся о шею и лицо, будто ободряя.

– Ничего, мигом пройдет, – решительно заявила Ласка, поднимая с земли «чепрак». – Как в путь-дорогу отправимся – так и пройдет.

Уж кому как не ей знать, что лучшее лекарство от тоски – новое приключение.

Одно к одному

Заботливо прислонив метлу к стене, Нияда распустила косу и провела рукой по голове, возвращая волосам привычный цвет. Скоморошничать верховная ведьма не слишком любила, еще меньше ей нравилось изображать заботу и радушие, но порой напялить на себя маску бывало не только забавно, но и полезно. Вот и в этот раз представление удалось на славу!

Пусть Варвара считает, что давшая ей почти невыполнимое задание «подруженька» Василиса – честная заказчица и добытчице теперь обязана по гроб жизни. Справедливости ради, с последним и не поспоришь: девчонка в самом деле совершила невозможное, пусть и заняло это больше времени, чем хотелось. Пригодится еще искательница, послужит… Жаль, на месте егоза не сидит, вечно где-то шляется, потому и приготовила Нияда искусно расшитый кошель, который царям не стыдно носить: канитель золотая, рисунок дивный, настоящие самоцветы нашиты, да и работа искусная.

У любого, кто в ценностях разбирается, рука не поднимется такой подарок выкинуть или передарить, а потерять не выйдет – Нияда все предусмотрела, пропитав мошну чарами под завязку. По-хорошему, надо было подсунуть нечто подобное непоседе-скиталице при первой же встрече, но… задним умом все крепки, а не ошибаются только бездельники. Нияда таковой себя не считала, все учла и ошибку исправила: Варваре теперь не скрыться, ведь с помощью зачарованного кошеля сразу увидишь, где носит его хозяина.

Раскрыв Варварину суму, ведьма высыпала на стол ее содержимое и хмыкнула. Хорошо, что Огнегор объяснил главе шабаша, что ему нужно. Вожделенный предмет больше напоминал не ожерелье, а оплечье, но исходящую от него волшбу не спутать ни с чем – именно эту вещь хозяин годами и искал. Колдун сгорает от нетерпения, ничего, подождет еще чуток…

Нияда подошла к зеркалу и, покрутившись перед ним, примерила оплечье. Выглядело не очень – очевидно, что украшение делалось для мужской шеи. Ну да ладно, невелика печаль, все равно отдавать, пора нести драгоценный подарок хозяину Бугры-горы. То-то он обрадуется!..

Увы, глядеть с должным выражением на радость все больше досаждавшего ей господина ведьме не хотелось. Слишком ретиво грызла сердце обида, а в таком настрое к Огнегору идти не стоило. Да и к разговору надо хорошенько подготовиться, все продумать. В этот раз она не позволит владыке закрыть глаза на ее успехи! В этот раз она добьется и почтения, и одобрения! Надо только понять, как…

Схватив метлу-невидимку, Нияда вышла на небольшой выступ-террасу, решив проветрить голову, все обдумать, а заодно облететь окрестности Бугры-горы: мало ли что могло там измениться, пока ее носило по своим да чужим делам.

В воинской науке Нияда понимала мало и именно поэтому за расположенными у Бугры-горы войсками следила тщательно. Она все может, разберется и в этом, хотя чего тут разбираться? В одной части долины – худы да бедаки, в другой – немногочисленные отряды лихих людей, у самой Бугры-горы местечко для змеевичей припасено, а в дальние западные пещеры нежить всякую согнали…

За время ее отсутствия никого не прибавилось, и Нияда совсем уж было повернула к Громовым Палатам, но тут ее внимание привлекли доносящиеся из-за полосатой скалы вопли. Заинтересовавшись, ведьма погнала метлу на звук и оказалась свидетельницей не то солидной драки, не то небольшого сражения. До сотни худов, которым здесь явно нечего было делать, со злобными воплями отмахивались от окруживших их по приказу колдуна-надзорника мертвяков. Этих было заметно больше, но их выгнали из нор не воевать, а что-то копать, и они копали, пока не заявились худы. В руках нежить держала кирки, лопаты да ломы, которыми и размахивала неохотно, медленно сжимая вокруг рогатых кольцо.

Нияда брезгливо сморщила носик и, уклоняясь от источаемой участниками схватки вони, поднялась повыше, не забыв развернуться спиной к ветру. Случившееся верховную ведьму ничуть не удивляло. Худы, окончательно загадившие окрестности собственного лагеря, принялись совершать вылазки за границы выделенного им участка с упрямым желанием испоганить и соседские земли. Мерзкая их природа проснулась – эти твари без подобного вредительства жить не могут. Где ни появляются, немедля начинают портить, ломать, крушить, задираться и гадить, а как запакостят все вокруг, лезут дальше. Ничего удивительного, что в итоге они забрели на чужой надел, наткнулись в западном конце долины на нежить и устроили с ней потасовку.

Что до самой нежити, то под присмотром надзорников упыри и мертвяки вели себя смирно и никаких беспокойств не доставляли. По сложившемуся укладу кровопийцы днем сидели по своим норам и носа наружу не казали, по ночам же их сгоняли в ущелье и занимали важной работой: копать проходы и таскать камни с одного места на другое. Там же, на новом перевале, работали и мертвяки: солнца некросы не боялись, трудились день и ночь, в прямом смысле слова на износ, ведь многие разваливались, теряли руки-ноги или с концами погибали под обвалами. Меж собой нежить не ссорилась: как говорится, «комар комара не укусит, упырь упыря не обидит». Ну а худы решили обидеть и, похоже, нарвались.

Хилый надзорник в темном одеянии, размахивающий магическим жезлом, оказался толковым, а кирки и ломы в руках не чующих боли и, считай, неубиваемых некросов исправно колотили сбившихся в кучу худов. Под ногами дерущихся уже валялось несколько рогатых тел и немалое число мертвяцких рук и голов. Зрелище было рвотным на редкость и обещало стать долгим.

Нечисть могла биться грудью в груди до полного взаимного извода, и Нияда решила вмешаться, но тут послышался топот, и из-за скалы выскочило еще пятеро худов. Мчавшийся первым здоровенный краснорожий триюда Хардан, что-то проорав окруженным на грубом языке, который ведьма так и не удосужилась выучить, подскочил к колдуну-надзорнику.

О чем они говорили, Нияда само собой не расслышала, но мертвяки неуклюже попятились, а уцелевшие худы опустили оружие, зато загалдели пуще прежнего – видать, жаловались прибежавшему начальству на обиды. Колдун же, выслушав Хардана, без лишних слов погнал свое шаркающее стадо куда-то в сторону, даже не подумав убирать кучу дохлятины. Зачем? Падальщики и так приберут.

Задумчиво покачав головой, Нияда направила метлу к Бугре-горе. Что ж, похоже, не все ладно в войске нечисти, надо учесть. Может, в разговоре с повелителем про это упомянуть? Мол, там все плохо, а тут я – молодец, ожерелье принесла. Добыть расположение хозяина непросто, а будущее туманно, но при этом полно возможностей. Главное, их вовремя использовать.

* * *

Огнегор с кряхтением приподнялся, потер набухшие веки – в глаза как песку насыпали. И проклятый колпак на голове будто пуд весит, шея жуть как разболелась… Да, повелитель Громовых Палат устал, но отдыхать некогда.

Приметив в углу дежурного кузутика, колдун подозвал его и велел принести нужное зелье. Служка поклонился и немедля унесся прочь. Что ни говори, польза от них определенно имелась, но давешний случай, когда в самом сердце Бугры-горы обнаружился подсыл, настораживал, да и без этого… То, как мелкий нахал потребовал от Огнегора работы, врезалось в память намертво. Память же у владыки Громовых Палат была хорошая, и лучше всего она держала обиды. Те, кто отваживался перейти колдуну дорогу, всегда об этом жалели. Пусть не сразу, пусть через час, день, год или столетие – но свое они получали сполна.

Тот же Черный Щегол, что засел со своей шайкой на Вольном полуострове и бросил вызов Огнегору, прислав в Громовые Палаты голову чернокнижника Фрогарда… Наглец заявил о своих правах на Вадмерский перевал – оставлять без ответа подобное нельзя. Разбойник должен умереть, но просто подослать убийцу, чтоб меткую стрелу из кустов пустил, не годится, это слишком быстрая смерть. Мерзавец должен страдать, и чем дольше, тем лучше. И он будет страдать, а вот с ягами, худ их побери, сложнее. Этим так просто не отомстить… Огнегор в очередной раз достал из-за пояса проклятую бусину и злобно уставился на вспыхивавшие внутри нее искры.

Давненько он не испытывал такого стыда: проворонить вражьего подсыла в собственных палатах! Нет бы проверять время от времени своих служек! Привык к ним, примелькались, вот почти и не замечал. Кто замечает грязь под ногами? Хотя нет, грязь как раз заметишь и обойдешь стороной, чтоб не вляпаться. А эта мелочь вроде столов да скамеек, не станешь же их каждый день пристально рассматривать! Делу служат – и ладно. Вот и проворонил…

То, что подсыла случайно раскусил не слишком искушенный в волшбе Пыря, стало большой удачей. Окажись на месте шутика кто-то из чародеев шабаша, позора было бы не избежать, а этот, кажется, ничего не понял. По-хорошему паршивца следовало бы наградить, да тот возгордился бы, языком чесать начал, восхвалять себя, бдительного и незаменимого, хвастаться перед сородичами… Такое хозяину Грозовых Палат ни к чему. Проще всего было от шутика избавиться… но Пыря с его безграничной преданностью еще пригодится, главное, чтобы помалкивал – вот и пришлось пригрозить прямодушному дурачку гневом самой Тьмы.

В происхождении непонятной штуковины колдун не сомневался – яги смастерили, больше-то некому! Любую другую волшбу, даже иномирную, Огнегор бы давно распознал и обезвредил, а у этих уродин все не по-людски, ведь и не люди они вовсе.

Разобравшись, что случилось, владыка Громовых Палат времени не терял, взялся за дело споро. Устроил общий смотр: пересчитал всех кузутиков и шутиков, проверил-допросил, убедился, что больше никто среди его служек к врагам не переметнулся. Затем принялся ненавязчиво и между делом допрашивать колдунов и ведьм шабаша, пытаясь найти ответ на терзавшие его вопросы. Когда подосланный кузутик проглотил волшебную горошину? Когда перешел на чужую службу? Сколько успел разболтать врагам? А главное, кто именно эти враги? Только ли яги или с ними в союзе кто-то еще?

Сюда костеногим не сунуться, выходит, все произошло за пределами Бугры-горы. Яги как-то отловили огнегорова кузутика, скормили ему бусину и вернули в Громовые Палаты, чтоб связь держал да докладывал о колдовских делах. Оставалось выяснить – выводил ли кто-то кузутиков наружу? Брал ли к ягам? Очень быстро выяснилось, что никто кузутиков за пределы горы не таскал, а яг и вовсе не видел – значит, некого больше винить. Оплошал сам Огнегор.

Мозаика складывалась. Все указывало на то, что бусину кузутику подсунула придурочная Марфа, у которой он коня сторговал. Именно к ней Огнегор и наведывался, когда в последний раз брал с собой кузутиков. Похоже, не уследил – скормила коварная яга одному из служек колдовскую гадость, и с ее помощью все это время сведения выведывала. Спасибо, что лишь одному скормила, видать торопилась.

Огнегор недовольно поморщился. Мстить ягам опасно. Одно дело какой-то голодранец на перевале, совсем другое – таинственный Орден, о котором до сих пор никто ничего толком не знает, а уж поведение их и вовсе не предсказать. Связываться с «сестрами», пожалуй, себе дороже. Да и за что мстить? Взглянешь на это с другой стороны – так произошедшее даже немного льстит. Ведь, выходит, интересуются делами Огнегора, вызнают, следят… Уважают. Соперником, а то и угрозой считают…

Колдун вновь внимательно осмотрел мерцающую бусину. Поверхность гладкая, чуть продавливается под пальцами, словно кожей покрыта, а под ней – огоньки время от времени вспыхивают… Чужая волшба, непонятная. Надо бы изучить, разобраться, что к чему, только с какой стороны подступаться?

Условный негромкий стук заставил Огнегора сунуть неразгаданную загадку назад за пояс. Владыка Громовых Палат терпеть не мог, когда его отвлекают от ученых занятий, но зря бы Нияда не явилась, он ее слишком хорошо вышколил. Кроме того, потянуло от вошедшей ведьмы чем-то знакомым, давно позабытым, и сердце Огнегора ёкнуло.

* * *

При виде помощницы недомерок поначалу недовольно нахмурился: не любил, когда его отвлекают от дел. Но затем густые брови поползли вверх, а на губах заиграла улыбка – колдун почуял знакомую волшбу. Не скрывая волнения, он вскочил на свои коротенькие ножки и засеменил навстречу Нияде.

– Ну наконец-то! Не подвела, значит, твоя предметница?

– Подзадержалась немного. Сложное было дело, но все чин чином выполнила. Ловкая девка.

– Ловкая, – согласился Огнегор, дрожащими руками принимая оплечье и придирчиво осматривая. Удовлетворенно цокнув языком, он с прищуром глянул на главу шабаша: – Порешила или одарила?

Верховная ведьма, пряча злость, опустила глаза. Это тупые мужланы запутают, облапошат, украдут золото, оттолкнут толковую помощницу, а то и убьют. Нияда обманывать и морочить, выдавая за драгоценность уголь или навоз, не любила, и с нужными людьми всегда расплачивалась настоящим золотом. Хозяйская казна не обеднеет, да и кто знает, может, придется еще раз воспользоваться услугами удачливой искательницы?

– Одарила, – ведьма все же заставила себя улыбнуться. – Полный кошель красна золота насыпала.

– Думаешь, она еще пригодится?

– Возможно, – Нияда тряхнула каштаново-рыжей гривой. – Толковых охотников за сокровищами отыскать сложно, потому и кошель я ей дала непростой. С его помощью всюду отслежу.

– Все продумала? – рассеянно спросил хозяин Бугры-горы, убирая оплечье в один из колдовских ларцов. – Не потеряет? Не выбросит?

– Сроду не слыхивала, чтобы такие вещи кто-то терял или выбрасывал, – отчеканила Нияда, едва скрывая раздражение. – Формулу Дифания использовала, она надежная.

Как же он замучил своими постоянными сомнениями в ее уме и способностях! Пора бы уже смириться с тем, что Нияда давно уже не та несмышленая ведьмочка, которой все требовалось на пальцах объяснять!..

– А если своруют или отнимут? – плутовато улыбнулся Огнегор. – Заклятие Дифания годное, но защиты от принудительного отъема не имеет.

Бедак побери, а вот про это она как-то не подумала…

– Пустяки, – не дождавшись ответа, отмахнулся Огнегор. – Просто я предпочитаю прямо от муринов сведения получать, а уж если при них еще и нюхачи, то надежнее соглядатаев не сыскать.

– Мурина можно убить, а нюхач без него погибнет.

Ах, как приятно! Нахмуренный лоб колдуна показал, что удар пришелся в самую точку, ведь несколько муринов недавно сгинули бесследно вместе со своими волосатыми спутниками.

– Живое убить можно, а неживое – потерять, – поспешила закрепить успех Нияда. – Недостатки имеются у всего.

Глаза Огнегора сузились и потемнели, однако ведьма, как ни в чем не бывало, пожала плечами, мол, а что такого? Правда, ведь.

Становящийся неприятным разговор прервал тот самый триюда Хардан, которого Нияда видела давеча в долине, – смердящий худ явился доложить о случившихся неприятностях. Хозяин поморщился, но выслушать согласился, и Нияда незаметно отступила к стене. Нет, уходить она не собиралась, она подождет и все-таки узнает, зачем Огнегору тяжеленное оплечье – не красоваться же. Да и послушать, что наплетет трехрогий, было любопытно.

Хардан не придумал ничего лучшего, чем заявить, что упыри и мертвяки пролезли в лагерь худов и учинили драку. Триюда требовал обеспечить безопасность худова войска и приструнить распоясавшуюся нежить. Именно требовал, а не просил, и подобная дерзость Огнегора не разозлить просто не могла. Хардан же, полагая, что хозяин Громовых Палат занят важными делами и разбираться в стычках между худами и нежитью не станет, врал напропалую и нагло.

Дурак будто позабыл о существовании ратных надзорников – младших колдунов шабаша, обязанных присматривать за нечистью в долине. Странно, ведь с одним из них он совсем недавно пререкался – чему Нияда и стала свидетельницей. Может, он не знал, что без приказа чародеев полоненная нежить и шагу ступить не может, не говоря о том, чтобы своевольно вылезать за пределы своего участка? Или думал, что Огнегор, не разобравшись, разгневается на надзорника? Что ж, тогда худ сильно просчитался. Он явно плохо знает повелителя Громовых Палат.

В правдивости и усердии надзорников Огнегор не сомневается – и не без оснований, ведь самолично отбирал. Их, правда, не так много, за всем не уследят, да и опыта у большинства маловато, но за нежитью присмотреть они способны, а уж врать верховному колдуну определенно не решатся, поскольку знают, чем это чревато.

А Хардан – ишь ты! – решился наплести с три короба. Что ж, худы особым умом не блещут, зато горазды валить с больной головы на здоровую. Неудивительно, ведь что такое ответственность, честь, гордость и совесть, рогатые не знают, почитая эти человечьи придумки глупостью. И Нияда с ними во многом согласилась бы, но отговорки и оправдания триюды, который упрямо отказывался отвечать за свои поступки, были столь безыскусны, что ведьма невольно поморщилась.

Видимо, Хардан полагал себя если не умнее Огнегора, то хитрее, однако хозяин Бугры-горы подобного не терпел и потакать краснорожему наглецу не стал. Для начала напомнил ему слова ярона Лихорада: мол, худы должны исполнять все прямые приказы Огнегора. А когда Хардан эти слова вспомнил, колдун велел ему выставить охранение вокруг лагеря и следить за тем, чтобы ни один рогатый – ни худ, ни бедак – не совался за межу без разрешения ратных надзорников. Получив недвусмысленный приказ и поняв, что спорить да дерзить бесполезно, триюда погрустнел и перечить не отважился.

– Можешь идти, – раздраженно бросил худу Огнегор и, заметив Нияду, прибавил: – И ты тоже.

«И ты тоже!» Как ушатом ледяной воды окатили! От неожиданности ведьма аж задохнулась. Глаза заволокло пеленой от бессильной обиды. Как же так?! Опять прогоняет? Опять ни слова благодарности?! Она ведь думала поприсутствовать при проведении ритуала, считала, что заслужила… Ведь добыла то, что сам хозяин никак не мог найти, и что в благодарность – пошла вон?! Как же это несправедливо, почему он так с ней обращается? Вспомнив обещание, что в этот раз она не позволит хозяину себя унижать, Нияда открыла было рот, чтобы высказать накипевшее, но Огнегор, понявший ее промедление по-своему, неожиданно улыбнулся и произнес:

– Занят сейчас. Ты молодец, отлично справилась. Заходи вечером, будем готовить шабаш, заодно и другие дела обсудим.

* * *

Повелитель Громовых Палат обмяк в своем кресле с высоким сиденьем, время от времени покашливая. Служки перестарались: ароматный дымок заполнил Малый зал густым туманом и щекотал ноздри пряными запахами сандала и роз. За рвение чересчур усердных кузутиков Огнегор ругать не стал, от отвратительного запаха триюды Хардана лишь благовония и спасали. От худов вообще – сплошная головная боль. Если даже их военачальник не способен порядок в собственном войске навести, чего ждать от младших чинов?.. Как они поведут себя в походе, когда ими управляет такой недоумок? Надо бы Смаге подсказать во время первого же боя невзначай отрубить триюде голову. В битве ведь всякое случиться может: махнул мечом не туда – ай, незадача! – и красная башка покатилась с плеч… Превосходно!

Эх, распустить бы рогатых к худовой матери, вернуть Лихораду: мол, не пригодились, извини, оставь себе. Но молва о воинских способностях и кровожадности худов шла по всей земле, поэтому Огнегор и решил с изгнанием повременить. Вдруг в бою и в самом деле пригодятся? Для себя же он решил, что никаких дел с Лысой горой в будущем вести не станет.

Урок усвоен: от дармовых сообщников толку никакого, а ярон был как раз таким – навязанным, согласившимся помочь лишь по приказу Тьмы. И вот, пожалуйста! Случилось то, чего Огнегор опасался: простаивающее без дела войско забродило, вспенилось и забурлило. Новости сильно бы расстроили колдуна, не будь напастей посерьезней. Яги все никак не шли из головы. Ведь неведомо, что успел разболтать околдованный кузутик и, главное, как Орден эти сведения использует. Одно хорошо, «сестры» в дела людей не вмешиваются, знания о Громовых Палатах если им и нужны, то лишь для себя, а значит, можно, в случае чего, сторговаться.

А все же, что если о его делах прознают люди? Помнится, докладывали, что Марфа эта с китежанами якшается и есть у нее любезный дружок из Охотников. Если она ему все передала… тогда плохо дело. Впрочем… Даже если допустить, что люди знают вообще все, что задумал хозяин Бугры-горы, ничего предпринять они уже не успеют.

Огнегор доковылял до обсидиановой плиты, что стояла у дальней стены, и положил ягино устройство на плоскую поверхность. Раз не удалось загадочную бусину разъяснить, придется немедля ее уничтожить. Жаль, конечно, но в таких делах лучше не рисковать. Огнегор быстро прочел заклинание, сделал нужные движения руками – и спустя мгновение от искрящейся тайны остались лишь капля медленно испарившейся вонючей слизи и досада обломавшего зубы о загадку исследователя. Чувство было не из приятных, и сглаживала его единственная радость – добытое ожерелье Всемысла.

Нияда – молодец. Правда, и она что-то глазками своими во время встречи стреляла да дерзить пыталась, но Огнегору было не до причуд красотки, потому и отослал ее прочь. Прижимая к груди драгоценное оплечье, колдун заторопился в личные покои, где располагалась секретная дверь в хранилище с Волховой Плитой. Эту тайну Огнегор не собирался доверять никому.

* * *

Найденную в развалинах волховского капища Плиту колдун изучал много лет. С большим трудом ему удалось разгадать, зачем она нужна и как ее можно пробудить. Потратил много сил, чтобы добыть первый камень, позволявший вкупе с кровью волхвов Плиту оживлять, но как же долго он искал оплечье-ожерелье Всемысла, чтобы узнать точное месторасположение первого яроместа! Волхвы хранили свои тайны ревностно, а следы умели заметать лучше многих, потому и пришлось нанимать через Нияду умелую сыщицу-предметницу.

К удивлению Огнегора, ритуал много времени не занимал и сложностью не отличался, хотя само устройство Волховой Плиты простым не назвал бы никто. Три сажени в высоту, темная и плоская, она обликом напоминала надгробие, какие ставят над могилами в западных землях.

Помимо искусной резьбы, на плоской каменной поверхности было несколько пазов, расположенных в виде кольца: в них были вставлены едва выпирающие над поверхностью кругляши с орнаментными рамками. У всех дисков в центре имелись отверстия: у четырех они были овальными и одного размера, а у той, что на самом верху, – круглое и крупное. В центре кольца была еще одна выемка, глубже и больше прочих – и без украшений. Именно к ней от пяти пазов тянулись широкие неглубокие бороздки.

Ниже был еще и шестой паз – поменьше и в виде ромба. На первый взгляд он казался частью круга, но от него к центру бороздка не тянулась. А еще чуть ниже торчал из плоского камня небольшой выступ, да не простой – в виде перевернутой каменной пирамидки, с углублением на плоской поверхности, будто неглубокая чаша с треугольным основанием. Загляни в нее, присмотрись как следует, и увидишь внутри почти неприметные крохотные дырочки. Как удалось старым мастерам подобное с камнем сотворить, оставалось только гадать, но Огнегор не сомневался, что без чар не обошлось. Жаль, что многие секреты тонкого волшебства волхвов давно утеряны, пригодились бы и в наши дни…

Огнегор начал с того, что выковырял из оплечья Всемысла крупный круглый изумруд – именно этот камень источал волшбу, которая поможет отыскать яроместо. Подлетев с помощью волшбы к верхушке Волховой Плиты, колдун сунул изумруд в круглое отверстие верхнего диска. Затем спустился и, достав добытый много лет назад оживляющий устройство огненно-алый яспис, вставил его в ромбовидное отверстие.

Любой другой разочаровался бы, ведь не произошло ровным счетом ничего и запыленная древняя Плита оставалась недвижима, но чародей знал, что ключом к головоломке были не самоцветы. Ключом была кровь самого Огнегора.

Кровь волхва.

Колдун надрезал большой палец левой руки небольшим ножом, протянул руку к выступу с дырочками и выдавил туда несколько капель крови. Устройству поиска безразлично, темный или светлый его оживляет, ему важна лишь кровь чародея Первых людей. Трех капель оказалось достаточно. Волхова Плита задрожала, с нее посыпалась пыль, внутри что-то защелкало и загудело, замерцали огни в узорах резьбы, а вставленные самоцветы неспешно налились ярким светом: верхний – ослепительно зеленым, нижний – зловеще красным. Шайба с изумрудом выдвинулась слегка вперед и медленно заскользила по бороздке вниз, в центр круга, к глубокому отверстию в центре. Там она замерла на мгновение, провернулась и с глухим звуком вошла в паз.

Огнегор во все глаза смотрел на оживающую Плиту и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он дождался, из камня раздался голос. Мужской и глубокий, он говорил на старом наречии, и последнему из волхвов пришлось напрячь память, вспоминая язык, который он последний раз слышал больше трех веков назад. Огнегор едва разбирал слова, но вскоре сообразил, что произносится заклинание. Причем произносится, как делали это первые чародеи – все слова скороговоркой, внахлест, сумбурно и неразборчиво.

Понимание сказанного приходило не через сами звуки – волна древней волшбы окатила хозяина Бугры-горы с ног до головы, захлестнула сознание образами и мыслями; в душу проникло что-то сразу и родное, и незнакомое. Камень не объяснял, не показывал, через сердце он обращался к разуму, вкладывал нужные знания напрямую в мозг. Колдун едва держался на ногах, его трясло и шатало, руки безвольно болтались, глаза закатились, а нижняя челюсть отвисла. Огромный вал знаний наполнял его, как губку… а он впитывал… и впитывал жадно.

Голос, читавший заклинание, умолк, волна волшбы схлынула, и Плита омертвела. Дрожь исчезла, огни угасли и в самоцветах, и в строгих линиях узоров. Растворились в тишине тайной комнаты и гул, и щелкающий звук.

Едва пришедший в себя Огнегор бросился к столу, чтобы записать все, что узнал, и времени, чернил, песка и пергамента ушло у него на это немало. Наконец, устало откинувшись на спинку кресла, колдун отложил перо и удовлетворенно выдохнул, громко и прерывисто. То, что он задумал – сбывалось. Верилось в это с трудом, но Волхова Плита сделала свое дело: подарила первый ответ, открыв путь к победе – да такой, о которой не мог мечтать даже самый отчаянный завоеватель.

Чтобы одолеть могучего врага, вовсе не обязательно быть равным ему по силе. Нет нужды бряцать оружием или возглавлять великое войско. Достаточно хладнокровия, острого ума и умения рассчитывать. Русичи пока что и понятия не имеют, что их ждет. Уже совсем-совсем скоро…

Перед началом ритуала колдун полагал, что определение яроместа потребует куда большего времени – уж слишком сложен был путь к сегодняшнему успеху. С самого начала, когда Огнегор лишь задумывал нападение на «сочные места», он точно знал, что всего их пять. То, что открылось сегодня – всего лишь первое, при этом чтобы отыскать следующие, следует заполучить с растущего в яроместе заветного дуба пестрый желудь и вставить его в паз на Плите. Колдун задумчиво посмотрел на диски с овальными отверстиями – так вот для чего они. Для желудей. Судя по всему, каждое «сочное место» дает свой желудь-ключ, и так еще четыре раза.

Все же удивительно, что яроместо и в самом деле называется Лукоморьем. Название это Огнегору, разумеется, было знакомо. Слыхал его, будучи еще совсем дитём, но полагал сказками, общим названием для всякого яроместа. О Лукоморье ходили всевозможные слухи, пока были живы чародеи Первых людей, а потом вся эта болтовня сошла на нет, как и сами волхвы. С тех пор обрывочные упоминания о волшебном месте можно было услышать разве что в деревенских байках. То ли нынешние люди о его расположении вовсе не знают, то ли наконец-то научились крепко держать рот на замке. Уж сколько Огнегор разнюхивал, сколько расспрашивал, сколько выпытывал, сколько золота потратил – и все без толку, Лукоморье считалось выдумкой, сказкой, глупостью. Где именно яроместо находится, удалось узнать только сейчас… А повезло-то как! Оказывается, оно совсем рядом, в Тригорье…

Огнегор торопливо пробежался глазами по сделанным записям и повелительно взмахнул рукой. Тут же перед ним опустился огромный свиток и развернулся в подробную карту Славии, начертанную в соответствии со всеми новейшими сведениями о землях Руси и государствах Золотой Цепи.

Палец заскользил по пергаменту. Вот оно, Тригорье, отмечено ровно как на прочих картах: прямоугольное, сплошь состоящее из остроконечных пиков и неприступных скал, непроходимое и безжизненное. Упирающееся с севера в пущу, а с юга – в Синее море… Что ж, выходит, врут либо все карты в мире… либо Волхова Плита, ведь она указала, что именно в юго-восточной части Тригорья и расположено яроместо – утопающая в лесу богатая и обширная долина с двумя пресноводными озерами. Ясно, почему Лукоморьем зовется – в южной своей части оно обрывается излучистым морским берегом в форме дуги.

Уже сейчас сведений достаточно, чтобы понять – попасть в «сочное место» будет непросто. Волхова Плита сообщала, что вход туда – с севера, от пущи, через горную гряду, и закрыт зачарованными воротами, которых так просто не миновать. Мало того, прикрыто Лукоморье еще и защитным сводом, навроде Завесы, что отваживает прочь всякого, кто замыслил сотворить зло. А Огнегор как раз зло и замыслил… К счастью, колдун отлично знал, как справляться с Завесами, так что волшебный свод его особо не беспокоил.

Палец скользнул правее, уперся в обозначение богатырской заставы. А она-то здесь зачем? Рядом ни больших трактов, ни портов, ничего, что положено охранять… Вот это тревожит куда сильнее. Может, неспроста русичи обосновались так близко к Тригорью? Впрочем, нет, относительно недалеко – Ольша, оттуда идут на север большие торговые тракты, их-то застава и прикрывает. Недооценивать противника нельзя, но и переоценивать – не след. Русичи не настолько умны и прозорливы, чтобы ставить заставы для защиты яромест. Скорее всего, это просто совпадение.

Расстроенно цыкнув, хозяин Бугры-горы выпрямился. Радость от удачно проведенного ритуала сменилась угрюмым пониманием, что работы предстоит еще очень много. Нужно напоследок еще раз все как следует обмозговать, а изначальные замыслы – подправить. Беда в том, что время поджимает, а значит, придумать что-то толковое будет трудно.

Взгляд уперся в Гиблые острова, полукругом откусывающие северную часть Синего моря – как раз возле Тригорья.

Море… Это интересно.

К неожиданностям Огнегору было не привыкать, за свою долгую жизнь колдун убедился, что все подчас идет не так, как задумывалось. Приступая к большому делу, всегда следует учитывать непредсказуемость событий и действовать по обстановке. Хозяин Громовых Палат был готов к тому, что в почти готовый замысел придется вносить изменения – к этому сейчас вынуждали свежие сведения, полученные о Лукоморье.

Увы, новая придумка казалась, мягко говоря, не слишком удачной, но на что-то сложное времени уже не хватало, поэтому Огнегор и решил действовать пусть и скоро, но споро, тем более что основные части головоломки уже сложились. Имелись на руках и средства для достижения заветной цели. Где расположено Лукоморье – известно. Что с ним делать – вот-вот прояснится, но подобраться к Тригорью непросто. Близок локоть, да не укусишь, потому-то колдуна и не оставляла мысль про заход с моря. Там, конечно, свои сложности, но с ними может помочь Змей Горыныч.

Вернувшись в личные покои, Огнегор торопливо достал из ниши волшебное зеркальце.

Неловко, неуютно, даже омерзительно выступать в роли просителя и должника, но ничего, победа все окупит, все спишет. Похоже, посуливший несказанные выгоды колдун оказался весьма убедителен: Змей на предложение согласился на удивление быстро и замысел одобрил. А вот Огнегор, хоть и держался уверенно и величаво, по-прежнему в успехе сомневался.

Слишком много обстоятельств, на которые он никак не мог повлиять, сплошные «а что, если?». Но трехголовому союзничку об этом знать не обязательно.

Распрощавшись со Змеем, Огнегор тяжело вздохнул. Следует собрать совет, обсудить мелочи с ближайшим окружением, чтобы потом лишних вопросов ни у кого не возникало. Главное – держаться уверенно, говорить веско и делать вид, что все пройдет, как задумано.

Пришло время действовать!

Заныл палец, Тьма его побери, и колдун наконец сообразил, что, увлеченный сперва ритуалом, а затем переговорами, не залечил порез. Ранка была неглубокая и исчезла мигом, стоило прошептать нужное заклятье. Помянув Тьму, колдун понял, что нужно немедленно с ней связаться, доложить об успехе и напомнить об уговоре. Увы, Тьма сама решала, когда им говорить, и последний раз они общались несколько десятков лет назад.

Но сейчас в Бугре-горе гостили ее избранники…

Вбежал кузутик, протараторил сообщение с голубятни, и сообщение это заставило Огнегора приосаниться. Турхауды Тугарина, лучшие воины Горыныча, наконец-то на подходе! И ровно в срок, как Змей и обещал! Одно к одному! Сошлось всё – и сразу. Уничтоженный подсыл, найденное, наконец, оплечье, согласие Змея помочь, слуги Тьмы, знающие, как воззвать к госпоже, подошедшее подкрепление, и, самое главное, его, Огнегора, разум и воля. Никто иной не смог бы из всего этого выковать победу, а он сможет! В этом повелитель Бугры-горы не сомневался.

Болотные премудрости

Обнаглевший овод, не переставая жужжать, упорно кружил за спиной, норовя найти уязвимое место. Конечно, прокусить плотную одежду у кровососа не выйдет, но это кружение и назойливый звук раздражали. Давно пора бы всякому гнусу исчезнуть, осень вступила в свои права даже здесь, в Рудных топях, но овод, видать, об этом не подозревал. Жужжание приблизилось и стихло, значит, уселся на шее. Пора проучить. Ловким движением руки Василиса пришлепнула ворот под левым ухом, ощутив меж пальцев шевеление крупного насекомого. Вот теперь бы и придушить, но противно, да и не стоит без крайней надобности лишать жизни даже овода.

Царевна вздохнула, исподлобья глянула на кусачую тварь, поднесла пальцы ко рту и… плюнула прямо на головенку с огромными переливчатыми глазами. Вот теперь лети, куда знаешь. Оскорбленное насекомое вырвалось из пальцев, взмахнуло прозрачными крылышками и, набирая круги, стало подниматься все выше в глубокое синее небо.

Не царское это дело – плеваться, но полузабытая детская забава, которой они частенько развлекались с Радеем, отвлекла от невеселых мыслей. Как все было раньше просто и понятно: вот надежный друг; здесь родные места, Рудные топи; тут мама, Первуна, готовая помочь и защитить; там опасность, но от нее можно укрыться в болотном городе. А нынче все запутанно. Радей повзрослел и пошел своей дорогой, в Виров-граде она нынче гостья, а страннее всего мать, которую уже не тянет обнять и прижаться к теплому плечу, укрыться в кольце родных рук. Изменилась матушка за этот год еще сильней, отдалилась, стала будто чужой…

А может, Василиса сама взрослее стала и уже не нуждается в материнской защите? Но пусть опека и не нужна, дельный совет от самого родного человека всегда в цене. Только вот советы Первуна дает странные, непонятные, а все больше отмахивается да ругается: мол, о чем ты думаешь, глупостями себе голову забиваешь! Рубашки какие-то, муж тоскующий, тоже мне!

Но даже отчитать нагрянувшую в гости дочку владычица Рудных топей толком не успела: вбежал в горницу запыхавшийся служка, сообщил, что вернулся отряд вировников с железняком, что-то там у них случилось, а что – не понять… Первуна о глупой Василисе тут же забыла и ушла по своим неотложным делам, а как вернулась – пожалуйста! Внезапное срочное поручение!

Пойди, мол, немедля в глубь болот, найди оржавиника, принеси талисман волшебный. И чтоб никаких мамок-нянек в помощь, никакого чародейства. Иди своим ходом, обернуться птицей-зверем не смей, вещами магическими не пользуйся, даже «шкурку лягушачью» оставь – мол, не понадобится. Только и можно взять с собой обычный ножик да в котомке запас харчей на три дня – простой еды, не зачарованной. Как в детстве, когда они бродили с Радеем по пуще: краюха хлеба житного, кусок сала, огурцы-желтяки да соли щепотка – вот и вся снедь.

Необычные условия, конечно, но Василисе к материнским странностям не привыкать. Волшбу в себе уняла-погасила, амулеты-обереги и украшения сняла – все, кроме наконечника стрелы, благо это обычная подвеска. Жаль, конечно, что «шкурку» пришлось оставить – без нее, даже в плотной болотной одежке, чувствовала себя Василиса голой. И Нежани рядом нет, поговорить не с кем: по наказу Первуны, строго-настрого велела царевна верховной мамке-няньке за ней не следить, призывов не слушать. Нежаня неохотно, но смирилась, дала нерушимое слово. Раз уж нельзя использовать в походе волшбу, то все должно быть по-честному!

Собиралась Василиса обстоятельно, будто в дальнее путешествие. Еды на всякий случай взяла побольше: тут и мясо вяленое, и хлеба целый каравай, и огурцов да лука запас приличный. Большая баклажка [34] с чистой водой – на болоте воды хватает, а вот пить ее в сердце топей не стоит, даже кипяченую. Захватила еще овсяного киселя в отдельной посудине, его сильно уважают нечистики, а мало ли кого повстречаешь? Лакомство не помешает.

Одежку выбрала самую прочную и удобную. Сапоги выше колен, непромокаемые, без каблуков, порты и кафтан пятнистой «болотной» раскраски из крепкого, вощеного льняного полотна, а вокруг головы – платок, чтобы волосы за сучья не цеплялись. Длинный шест лещиновый вырезала, глубину в топях щупать, да и палка в руках – всяко подмога в возможных передрягах.

В котомку сунула плащ, чтобы по ночам укрываться, запасную рубашку с платком и единственный чародейский предмет – заговоренную Первуной берестяную шкатулочку с руной на крышке, куда следовало положить добытую у оржавиника вещицу.

И на что маменьке эта побрякушка сдалась? Ничего про нее толком не сказала, лишь намеками многозначительными ограничилась, словно от талисмана судьба мира зависела. Ну, конечно, судьба мира, что же еще? И где еще такому могущественному магическому предмету храниться? Только в болоте, в самой вонючей его части. «Судьба мира», ишь ты… Тут бы со своей судьбой разобраться…

Прощание с Первуной вышло сухим да скорым, но, хоть задание матушкино было трудным и странным, радовалась ему Василиса в глубине души, как дитя малое. И матери поможет – не самой же ей по кочкам скакать, – и на любимые Рудные топи еще разок глянет, будет что вспоминать в мужнином тереме. Многим ли удается по местам детства пройтись, прикоснуться к временам, что теперь кажутся проще и светлее? Нечего тут печалиться, надо наслаждаться!

Потому и смотрела по сторонам царевна, стараясь все-все приметить и запомнить, потому и вдыхала воздух полной грудью, и все не могла надышаться знакомым запахом трав, растущих на мокром лугу.

Хорошо на родном болоте, а нынешней осенью и вовсе загляденье! По краю камышовых зарослей багровеют прихваченные недавними заморозками листья ежевичника. Всего-то разок иней выпал, а ежевике хватило. Таится в гуще зелени отцветающая мята, розовеет корневищами аир, и притаившийся по краю озерка мяун [35] кивает бледными головками. Шуршит под ногами высокий жесткий хвощ, «оловянная трава». Олово им точно чистить хорошо, будто железной щеткой. А среди хвощинок – грибы! Опята! Ишь, нашли место, и поодиночке растут, и березовые пни ими усеяны, вот повезет каким-то грибникам! Впрочем, откуда им взяться? Люди-то сюда не ходят, разве что совсем отчаянные…

А ей опенками недосуг заниматься, надо дальше идти, туда, где никаких грибов и берез не будет, только редкие кочки в ржавой воде – во владения Ражитопа Безрадушного. В царство вечной вони. Там уж точно никакой зелени не встретишь! Оржавина – она и есть оржавина [36]. Унылое мрачное место с редкими кочками, тучами комарья, чахлыми больными деревцами да глубокими топями. От обычного болота тем и отличается, что лежит на всем красноватый налет ржавчины. А еще смрад нестерпимый от гниющих растений да испражнений ненасытного болотного царька.

То ли дело здесь, в средних областях Рудных топей! Пока еще зеленеет камыш, над зарослями поднимаются коричневые, словно бархатные, кочанчики-початки рогоза, еще немного, и полетит из них желтоватый пух. В ее старой горнице до сих пор стоят в высоком заговоренном кувшине собранные два года назад зеленые стебли с темно-коричневыми верхушками. Ничего-то в девичьей светелке не изменилось: все так же лежат на полках свитки с записями старинных заговоров и стоят книги в кожаных переплетах. На столе – резной деревянный стаканчик с перьями да кистями и стопка старых детских рисунков. Даже лук самодельный, который она смастерила в десять лет, так и висит на стене рядом с вышитой картиной. На застланной узорчатым покрывалом кровати манит покоем груда подушек, в изголовье – книга, которую она читала перед встречей с Желаном…

Интересно, почему матушка ничего не меняет? Может, заходит иногда повздыхать, поскучать? Или Первуне уже все равно, что там творится, и в светелку никто не заглядывает, только служки по привычке пыль смахивают?

Год назад Василиса определила бы точно, а теперь душа болотной владычицы – потемки. В прежние времена, после такого долгого отсутствия, мать бы наглядеться на нее не могла, усадила бы за стол, самолично угощала любимыми лакомствами. Говорили бы допоздна, сплетнями да новостями делились. А нынче чмокнула небрежно в щеку, проводила в горницу, выслушала про беду с Желаном, поругала малость – и все.

Вот чем плоха задумка дать мужу волшебную рубаху? Ведь как ощутит себя Желанушка богатырем истинным, почувствует себя ровней жене-чародейке, так и перестанет кручиниться, опять будет веселым да нежным. Отчего же и друг, и мать думают, что не справится он с силой нахлынувшей? Радей говорит, мол, Желан кинется удаль молодецкую показывать да и наделает дел. Первуна и вовсе мнит зятя несмышленышем, не оценившим доставшуюся ему жену.

– Видели очи, что покупали, – бросила она в раздражении. – Теперь терпи, сама себе муженька выбрала…

Не выбирала Василиса ничего – судьба их свела, да не спорить же с матерью. И нет, не такой Желан, не испортит его кусок волшебной сермяги… Или все же испортит? Василиса едва не застонала от беспомощности. Эх, кабы знать наперед да предвидеть все последствия наших поступков! Увы, не ведунья она, в будущее заглянуть не способна.

Мать тоже не ведунья, хоть и столь сильна в волшбе, что дочке до ее мастерства еще учиться и учиться. Василиса никогда не хотела тягаться с матерью в чародейском искусстве, это Первуна поблажек ей не давала, бросая вызов за вызовом – даже самые суровые наставники-воеводы вряд ли так своих ратников натаскивают. Будто готовила ее к чему-то. К чему? К замужеству и самостоятельной жизни? Действительно, дорожки родителей и детей рано или поздно расходятся. Может, потому Первуна так рьяно и обучала дочку? Чтобы не пропала на чужой, враждебной стороне? Или, наоборот, надеялась, что Василиса всегда рядом будет, и станут они Рудными топями вместе править? А вдруг обиду затаила на упрыгавшую из родного болота лягушку?.. Не понять.

Всякое в жизни бывает, но нет одной судьбы на всех. И люди все разные, и заботы их. Кому-то везет, поговорить есть с кем, совета или помощи попросить. Добрые друзья всегда на выручку придут… Только не у кого Василисе совета спрашивать, мало кому печали да тревоги лягушачьи знакомы и понятны.

Мало у кого родная мать, сильная и добрая чародейка, медленно, но верно превращается в истинную ягу.

Платить приходится за все, а уж за волшбу яг… Первуна об этом не раз говорила, только Василиса по малолетству не понимала. Сейчас-то ясно стало: мать изменилась чудовищно. Где та веселая, молодая красавица, с которой можно было подурачиться, посмеяться, посидеть, обнявшись, укрывшись одним платком? Ведь были когда-то прогулки на заросший ромашками луг и вечерние посиделки у теплой печурки, пусть и нечасто такие минутки выпадали: слишком много дел было у хозяйки Виров-града, грозной Матушки Юги́…

За последние несколько лет Первуна-Юга даже внешне преобразилась. Лицо – уже почти безносое, кожа – бледная, будто растянутая, разлет поредевших бровей – выше, один глаз стал еще зеленее, даже светится немного, зато левый потускнел и начал мутнеть, будто бельмом затягиваться. Вместо легкой походки – тяжелая поступь костяной ноги. Страшно…

Но больше всего пугала не внешность матушки. Приводила в ужас волшба, ею источаемая, – чужая, незнакомая и отталкивающая. Став полноценной чародейкой, пыталась Василиса в ней разобраться и не смогла. Сил и ума хватало лишь некоторыми заклятиями и зачарованными предметами пользоваться, а вот понять, докопаться до сути – нет, не выходило. Магия яг – не черная, не от Тьмы, но непонятная, не связанная с Белосветьем, поначалу незаметная, но с каждым годом усиливающаяся, подминающая, создающая из человека истинную ягу.

На глаза невольно навернулись слезы. Мама, мамочка, что же ты с собой делаешь? Ведь ты не яга, ты из этого мира, ты ему принадлежишь! Зачем с чужачками страшными связалась? Можно ли платить столь непомерную цену за могущество и знание, менять на них свою суть человеческую? Однажды Василиса не выдержала, спросила напрямик, но Первуна лишь отмахнулась, мол, так надо было – и весь сказ. А как же счастье, как любовь, наконец?!

Впрочем, что мать может знать о мужской любви? У нее ведь на памяти Василисы никогда никого не было, а об отце спросишь, лишь губы поджимает, говорит, что есть вещи поважнее. Видать, не познала она настоящего женского счастья. Щеки царевны зарделись. Негоже такое о матери думать, да только не идут из головы ее сухие, как прошлогодняя листва, слова о бренности земной радости и ненужности любовных утех.

Василиса вздохнула. Эх, неужели не получится невеселые мысли прогнать, так и придется с ними всю дорогу шагать? Ведь такая красота кругом, но в одиночестве толком не порадуешься, а на сердце будто валун давит…

* * *

От горьких дум избавиться все же удалось – отвлекла непонятная, но шумная возня в зарослях камыша. Хрип какой-то, хлопанье крыльев, сдавленный писк. Заинтересовавшись, Василиса осторожно раздвинула высокие стебли… и опешила. Сколько ни жила на болоте, такого не видела – огромный аист отчаянно бил крыльями и дергал головой, пытаясь избавиться от сплетенной из тонкой лозы удавки на шее. Удавку держало в лапках-ручках странное существо. Голова создания почти полностью исчезла в глотке птицы, ножки, обутые в лапотки, отчаянно молотили и воздух, и разинутый красный клюв, в котором ворочалось тельце добычи. Зато руки с лозовой оплеткой все туже и туже сдавливали грязно-белую птичью шею. Казалось, у аиста уже глаза на лоб от удушья лезут.

Сначала царевна аж попятилась, уж больно страшно было приближаться к крылатому чудищу – вспомнились детские кошмары… но тут же опомнилась. Она теперь взрослая женщина, а не маленький лягушонок, что ж ей ото всяких длинноклювых наглецов шарахаться?

Чтобы разобраться в случившемся, хватило мгновения. Аист попытался слопать лозовика, да не на того напал! Болотный нечистик, не будь дурак, сумел не только врага, не давая себя заглотнуть, за шею ухватить, но еще и оплел ему крылья – точно уж ни охнуть, ни взлететь. Надо спасать лозовика, да и аиста заодно. Позарился на добычу не по своим силам, так будь добр, отпусти. А не хочешь по-хорошему – можно и посохом дорожным приласкать.

Царевна замахнулась было на аиста, но тот еще сильнее забил крыльями в тщетной попытке взлететь, и рука замерла-застоялась. Нет, так дело не пойдет. Тут лучше спокойно, по-хорошему, объяснить, что спасти хочет.

– Тише, тише, не дергайтесь, я помогу, я сейчас…

Отбросив в сторону посох, Василиса одной рукой ухватилась за дрыгающие ножки, а другой вытащила нож и полоснула по удавке. Затем быстро и осторожно распутала ивовую сеть. Освободившийся аист судорожно дернулся, расставаясь с добычей, и шарахнулся прочь, роняя на ходу перья. Взлететь спустя несколько мгновений ему все же удалось, только голова немного клонилась на бок, да вместо победного стрекота из клюва вырывалось какое-то шипение.

Спасенный лозовик забился в руках, что-то возмущенно бурча под нос, и царевна поспешно опустила нечистика на траву, с любопытством его разглядывая. Ростом в половину локтя, тельце пузатенькое, штаны цвета травы, оранжевый кафтан, а на ножках – коричневые лапти. Головенка большая и лысая, зато седая борода – по грудь… а самое главное – во лбу один глаз! Большой и желто-зеленый.

Не часто ей доводилось иметь дело с этим скрытным болотным племенем. Лозовики славились своими каверзами и слыли несказанными гордецами – никому не подчинялись, даже Матушке Юге. Могли посмеяться над забредшим в болото путником, заманить в трясину, искупать в вонючей черной жиже, но потом сами же и спасали, протягивая гибкие упругие ветки. Прятаться эти проказники умели: никто из людей не мог похвалиться, что видел их домик, укрытый в зарослях вербы. Что ж ты, такой осторожный да ловкий, чуть не угодил на обед неразумной птице?

– И чего было соваться не в свое дело, парень, – будто в ответ проворчал лозовик, прищурил единственный глаз и поправился: – То есть девица! Ятрыш-кукиш! [37] Шастают тут всякие, лезут не в свое дело…

Василиса аж опешила от такой черной неблагодарности. Ведь оба б погибли: и аист, и нечистик! А еще говорят, что лозовики – добрые…

– Шапку мою тут не видала?

– Нет.

– Эх, видать, гадкий птиц сожрал, – произнес лозовик, отряхиваясь. Голос у него был странный. Вроде бы и тоненький, но при этом будто бы басовитый.

Василиса для порядка посмотрела по сторонам, но никакой шапки не приметила.

– Думал, уж совсем пропала моя головушка в глотке ненасытного бусла [38], – продолжал бурчать дед. – С лягухой меня спутал, поганец, хорошо хоть насквозь пробить не успел. А я изловчился да лозой его горло и опутал, а потом и крылья. Он меня заглотнуть не может, удавиться побаивается, а я освободиться не могу, чтоб его молнией поджарило!.. Но я бы и сам справился, безо всяких бродяжек мимохожих.

– Осторожнее надо быть, – улыбнулась царевна. – Аисты к перелету в теплые края готовятся, жирок нагуливают.

– А то не знаю, – фыркнул нечистик. – Осторожен я… просто о внучатах беспокоился сильно, сбежали с утра пострелята. Не видала?

Василиса лишь покачала головой в ответ, и лозовик горестно вздохнул:

– Ишу-ищу, отвлекся, а тут этот налетел. Да еще ты влезла с какого-то перепугу… Ты, человечка, что тут делаешь? Куда путь держишь? Таким, как вы, на болотах не место.

– Ну и горазд ты допрашивать, – не осталась в долгу чародейка. – Лучше скажи, как величать тебя, такого неласкового?

– Шурыш меня кличут, – буркнул лозовик. – Дед Шурыш.

– А меня Василисой.

– Ну и ладно.

– Мне в сердце топей надо, – объяснила царевна, невесть с чего решившая рассказать новому знакомцу о своих делах. Видать, успела соскучиться по Нежане, да и поговорить захотелось. – К царю Ражитопу иду.

– Рыжий Клоп? – фыркнул Шурыш. – Велика честь эту тушу вонючую царем звать! Да только соваться туда не стоит, особенно такой, как ты, ни к чему толком не приспособленной, – сгинешь понапрасну. Дальше ведь только хуже будет. Трясина там гиблая, я и сам избегаю к оржавине ходить. Нипочем не пошел бы, да за внучат опасаюсь.

То, как отозвался Шурыш про Безрадушного, Василису не удивило. И впрямь, какой из Ражитопа царь, если разобраться? Засел в самой середке топей, лопает все, что попадется, сказывают, уже до комарья и пиявок докатился. Никто его не слушает, никто не подчиняется, всем болотным царством заправляют вировники и их нынешняя царица – Матушка Юга.

– Надобно мне туда по делу важному.

– Важные дела? У тебя? – неодобрительно покосился на нее лозовик. – Сидела бы в тереме, жемчуг в бусы низала или розы поросячьи крестиком вышивала. Не бабье дело в сапогах по кочкам прыгать. Топи там непролазные, а сам горе-царь жрет, как не в себя, брюхо ненасытное, да тут же и нужду справляет – вонища жуткая. Не ходила бы ты туда.

– Да век бы глаза мои его не видели, – вздохнула Василиса, – только надо.

– Упрямица, видать? Как только таких замуж берут? Как там у вас, человеков, принято? Жена должна быть мужу покорной, сидеть в светелке у окошка, хозяина поджидать. А ты, видать, еще та змеюка, тоща больно.

– Отчего же сразу змеюка, дедушка Шурыш? – растерялась царевна, дивясь тому, что склочный дедок как-то понял, что она замужем, и тому, что тощей обругал. Так Василису еще никто не обзывал, даже жены деверей. Или у лозовиков в красотках ходят лишь круглощекие да пухлые, как пышки?

– Так где ж это видано, чтобы на гадюке сало нарастало, – уколол в ответ нечистик. – Ладно, худосочка, коли приперлась в наши места, так и быть, дальше вместе пойдем, а то сгинешь тут еще… Может, и пригодимся друг другу. Я тебя к болотному царю отведу, а ты мне поможешь проказников моих отыскать. В три глаза смотреть-высматривать лучше.

То бранится, то помощь предлагает, вот же чудной! На мгновение Василиса задумалась. То, что не запрещено – разрешено. Волшбу использовать нельзя, но о помощи местных нечистиков матушка ничего не говорила, а вдвоем всяко веселее. Да и эту часть топей лозовик наверняка знает куда лучше ее. Не слишком, конечно, приветлив дед, так и то сказать, мало хорошего болотные жители от людей видели, разве что от самых первых, с которыми жили душа в душу.

– Хорошо, дедушка Шурыш, пойдем. Только, может, сперва поедим, а то солнце уже высоко стоит?

– Мне еда без надобности, а за честь спасибо, Василиса-царевна, – буркнул Шурыш.

– Стало быть, знаешь меня? – усмехнулась путница, снимая котомку.

– Кто ж тебя и матушку твою не знает! Ятрышная сила! Мы тут хоть и в глухомани живем, обо всем понятие имеем. Сначала, врать не буду, не признал, ведь давненько тебя в наших местах не было. Болтали, ты замуж вышла да куда-то в чужие земли сбежала, а тут – на тебе, объявилась. Так что разобрался, кто ты, чай, не дурак. Садись вон на сухой пригорочек, дальше уж вовсе мокрые места пойдут. Туда красно солнышко не заглядывает, туманы там вечные да полумрак безотрадный, а еще парилка, как в бане, каждый шаг с трудом дается, дышать нечем. Так что тут подыши, пока есть чем.

Василиса осмотрелась: и впрямь, лучше перед трудным походом передохнуть. Вот виднеется ствол поваленного дерева, хорошо легло, ровно, только половина в воде скрылась. Не само ведь упало, ишь как подрублено… Не топором, конечно. У местных нечистиков и железа-то нет, не умеют они болотную руду добывать да обрабатывать. Вировники и те предпочитают отнятым у людей железом воевать. Тут бобры поработали, вон и щепки валяются. Еще весной подгрызли, сейчас воды меньше, больно осень сухая, а по новой весне зверушки тут снова свою плотину сооружать начнут. Пока же в ближней заводи жируют, к зиме готовятся. Плеск слышно – широкими хвостами по воде лупят, ныряют, хатки к зиме готовят. Трудяги. Спасибо им за удобное место для привала, лучше расположиться на вербовом стволе, неподалеку от чистой воды, чем на сырой кочке посреди грязных луж.

Василиса разложила на расшитом петухами полотенце кусочки мяса и хлеба, уронила несколько крошек на траву – местным нечистикам, плеснула из баклажки каплю овсяного киселя. Шурыш повел носом.

– Есть не ешь, а кисель будешь? – прищурилась девушка, заправляя под головной платок выбившуюся челку.

– Не больно-то и хотелось, – отвернулся было лозовик, но не сдержался, придвинулся чуть ближе: – Ну, разве капельку, проверить, что ты там за отраву наварила.

– То-то, – Василиса протянула Шурышу свернутый из бересты стакан. – Угощайся, не побрезгуй.

Глядя, как жадно осушает стакан лозовик, царевна невольно улыбнулась.

– Как добуду то, за чем иду, угощу тебя молочным киселем, – пообещала она довольно крякнувшему деду.

– А что ищем-то? – смягчившийся лозовик уставился единственным глазом, мигнул.

– Вещицу матушкину. Ее некогда на хранение оржавинику отдали, а теперь вот понадобилась. Самой-то некогда, сам понимаешь, за хозяйством глаз да глаз нужен. Вировники, конечно, матушку слушаются, да мало ли что…

– Оно так, – согласно кивнул Шурыш. – Только Раджишлеп Беспортошный – тварь жадная и беспамятная, может и не отдать вещицу-то.

– Ничего, исхитрюсь как-нибудь, добуду. Не выпрошу, так украду, не украду, так силой возьму. Мне главное до него добраться. Болото я хорошо знаю, но в самой середке прежде не бывала, лишь по границе тумана ходила. Не тянуло как-то вонищу нюхать да в ржавой воде бултыхаться.

– Редкая птица туда долетит, – наморщил нос лозовик. – Да по правде сказать, и не летают они в те места, брезгуют. А ты и вовсе птица невысокого полету. Разве что с печи на лавку да вниз головой.

– Птицей мне никак нельзя, – вздохнула Василиса, предпочитая дедовы подначки не замечать. – Матушка сказала, ей еще и потому туда ходу нет, что волшебством эту вещь не добыть, только безо всякого чародейства можно. Вроде как благодаря уму и смелости. Уж не знаю, в достатке ли у меня того и другого, но матушка решила меня к Ражитопу отправить: и дело нужное справлю, и прогуляюсь.

Василиса вздохнула, про себя добавив: «Заодно, авось, и дурь из башки повыветрится, и кручина сгинет».

– А что ж вировники-то не подсобят? – прищурился Шурыш. – Им плевое дело вещицу добыть. И незачем девку несмышленую в болота посылать.

– Отказались наотрез. Противно им дело с оржавиником иметь, не хотят его вонищу нюхать.

– Ишь, задаваки! Повезло Юге с войском! Видано ли? Приказы выполнять отказываются! А беда придет, что делать-то будете с эдакими воротящими нос вояками?

Не дождавшись ответа, лозовик потянулся, разминая кисти маленьких рук.

– Что ж, коли готова, пойдем, путь неблизкий, заночевать придется на болоте, а утром поглядим, как сподручнее к Рукожопу подобраться. Эх, хорош кисель был, ятрышная сила! – Шурыш облизнул усы, словно пытаясь подольше сохранить вкус редкого для него лакомства. И, спохватившись, тут же добавил: – Да я и без киселя мог бы обойтись, не велика важность, кисель…

* * *

Дорог на болоте, конечно же, не было. До сих пор Василиса полагалась лишь на собственное чутье, выбирая участки посуше, поросшие низенькими соснами и ольхой, стараясь не приближаться к открытой воде. Но все равно ясно было, что озер не избежать, их тут, в среднем круге болота, хватало: и совсем мелких бочажков [39], и больших, поросших чарусьими кувшинками и белыми лилиями. Вскоре выбрались как раз к такому.

Грусть еще не отпустила царевну до конца, и лозовик это заметил.

– Не печалься, дальше повеселее будет, – утешил он, поправляя новую, недавно сплетенную из сухой травы шляпу с широкими полями. – Нам на тот берег надо, там уже не до кручин будет.

– Вплавь? – насторожилась Василиса.

– Ишь удумала: вплавь! Никакого соображения нет. Понятное дело, лодочку сейчас соорудим.

– Вот и ладно, – улыбнулась царевна. Очень не хотелось в воду лезть.

Василиса не удержалась, понаблюдала немного за тем, как работает ее спутник, а работал он ловко. Вот не поймешь, откуда лоза берется, будто из рук, меж пальцев вырастает, сама закручивается и ложится, как надо. Несколько мгновений – и готова оплетка первого ряда, глазом моргнуть не успела, а уж пошел второй ряд, скоро весь борт лодочки будет готов. Однако некрасиво над душой – или что там у нечистиков вместо души – стоять. Лучше по берегу пройтись.

Слишком далеко царевна отходить не стала, присела на пригорок у самой воды, засмотрелась на солнечные блики. Она могла бы часами любоваться покоящимися среди широких листьев горделивыми красавицами-кувшинками. Словно из белого воска вылеплены! А внутри у каждой – солнышко яркое. У берега они обычные, размером с чашку, а чем дальше от берега, тем крупнее. Здесь, в средних топях, растут и чарусьи кувшинки, такие огромные, что человека выдержать могут. Имя свое они не зря получили, чаруса́ницы часто в них свои жилища обустраивают.

Как же ей всего этого не хватало в царских хоромах! Жизнь в столице Черговского царства суетная, мысли в порядок – и те не успеваешь привести. То ли дело здесь. Сидишь себе тут на бережку, среди душистого аира и малинового дербенника, смотришь на чуть подернутую рябью водную синь, лениво наблюдаешь за голубыми стрекозами, за желтоголовым ужом, плывущим по своим ужиным делам, подмигиваешь взгромоздившейся на глянцевый круглый лист златоглазой лягушке, слушаешь тихое пение…

Василиса прислушалась. А ведь точно, поет кто-то! Тоненько так, жалостно. Слов не разобрать, а хочется вскочить, броситься неведомой певице на помощь. Да вот же она: девушка с длинными распущенными волосами. Бредет себе, странно переваливаясь из стороны в сторону, опустив голову, украшенную венком из желтых кувшинок и осоки. Густые зеленоватые волосы словно от невидимого ветра развеваются. Бледная, будто никогда солнца не видела, и одета в какое-то тряпьё, едва прикрывающее пышную грудь.

Певица приблизилась, подняла голову, и Василису кольнула невесть откуда взявшаяся ревность – уж больно красивой та была. Но потом взгляд скользнул вниз, и царевна будто очнулась. Ноги-то у незнакомки гусиные, с черными перепонками, потому и идет она так странно, вперевалочку.

Чарусаница, болотная русалка. Стоило Василисе опознать нечисть – и затуманивший разум морок развеялся без следа. Огромные глаза с темно-зелеными радужками уставились на гостью, усмешка искривила пухлые бескровные губы, а голос окреп… такой тоскливый… страдающий… и длинная рука с когтистыми пальцами тянется к горлу. Нет уж, поздно, девонька.

Василиса легко уклонилась. Бледное лицо чарусаницы осклабилось, показались мелкие острые зубки:

– Вот какая! Не жалко тебе меня? Не обнимешь горемыку?

– Жалко, – кивнула Василиса, поднимаясь. – Но обниматься не станем.

– И не боишься…

– Не боюсь. С чего мне тебя бояться?

– А коли на дно утащу?

– Не утащишь, – уверенно усмехнулась царевна. – Я ж не добрый молодец, чтоб на твои прелести заглядываться.

– То верно, – прищурилась певица. Похоже, она сообразила, что чары на Василису не действуют, однако решила попробовать еще раз: – Может, тогда просто в гости заглянешь? На чарусу2 [40] ко мне. Я тебе клад покажу. Лежит тут, на дне, прямо под моей кувшинкой. Вместе его разберем, поделюсь, станешь мне подружкой верной.

– Подружками и без этого стать можно.

– Не получается. Другие боятся со мной дружить, нечистью кличут, – грустно протянула болотная дева, проведя рукой по длинной шее и откинув в сторону невесомые, ходящие волнами пряди. – Мало кто сюда заходит, а те, кто заходит, – обижают.

Василиса чудом – аж приложила ладонь ко рту – сдержала ехидный ответ.

– Мелочь пузатая меня сегодня опять дразнила, – продолжала жаловаться чарусаница. – Все кувшинки перевернули, лихи зеленые, пришлось вот по твердой земле идти к соседкам, просить о помощи.

Не иначе без шкодливых внучат Шурыша не обошлось. Значит, неподалеку где-то шныряют…

– Не обращай внимания. Они маленькие, пошалят и одумаются.

– Так дом мой опрокинули вверх тормашками, как мне теперь там жить? Может, поможешь обратно перевернуть, а?

Хороша попытка, да не на ту напала.

– Прости, дел у меня много, а времени нет вовсе.

– Зря ты ко мне не хочешь, – вздохнула чарусаница, опускаясь на землю. Тряпье скрыло уродливые ноги, и теперь она опять казалась красоткой. – У меня хорошо, отдыхали бы вместе на ложе из кувшинок, рыбаков да путников мимохожих завлекали… Или у тебя есть милый?

– Есть, – улыбнулась Василиса.

– Расскажи о нем… Любит тебя, балует? Меня вот никто не любит… Ты своего любимого где нашла?

– На болоте.

– То-то же! Мои товарки смеются, говорят, на болоте никого путного не найдешь, – всхлипнула чарусаница.

– Еще как найдешь, – утешила царевна.

– Значит, буду искать. Приданое-то у меня есть. Сундук с золотыми перстнями да кругляшами чеканными, люди их денежками именуют, на них что хочешь купить можно. Показать?

Никак не успокоится лгунья болотная, очень уж ей хочется путешественницу в топь утащить.

– Приданое – это хорошо, – одобрила царевна, – только счастье не купишь. Слушай, а давай-ка лучше я тебе подарю что-нибудь?

Грустное личико сначала вытянулось от изумления, а мгновение спустя озарилось непритворной радостью:

– Подаришь! Взаправду? Не обманешь?

– Еще чего не хватало, несчастную девоньку обманывать, – приговаривала Василиса, роясь в котомке. Нарядов да украшений с собой на болото никто не тащит, но запасной узорчатый платок царевна прихватила. Вот и пригодился. – На вот, держи. Это тебе!

Чарусаница аж рот от изумления приоткрыла.

– Ты добрая, – прошептала, словно самой себе не веря, болотная русалка. – Ты на других не похожа, я вовек не отдарюсь.

– Пустое, – отмахнулась Василиса. – Мы же подруги! Носи на здоровье.

– Ах, спасибо! Побегу, похвастаюсь перед Желтопузкой и Растрепкой, какая у меня обнова есть! Прощай, подруженька!

Взмах длинной тонкой руки, промельк цветастым крылом-платком, и стройная фигурка тает в туманной дымке. Даже имени своего не назвала, егоза! И куда только подевалась неспешная походка вразвалочку…

– Ну, ты даешь, царевна! – Шурыш возник, будто из-под земли. – Беседы с чарусаницей вести! Совсем сдурела? Аль не на болоте всю жизнь прожила? Я как увидел, что ты с эдакой гнусью разговариваешь, обмер весь, думал, придется тебя из ее лап выдирать, чтоб не утопила.

Болота множество тайн хранят, даже для местных неожиданности в запасе имеются. Василиса при всем желании не смогла бы сказать, что знает родные места как свои пять пальцев. Но…

– Утопить лягушку не так-то просто, да и чары ее только на мужчин действуют. Она хорошая, несчастная только, – вздохнула Василиса. – Этих красавиц я еще в детстве навидалась, когда мы с другом по болотам лазили. Его чарусаницы частенько завлечь пытались. Ох, и сражались мы с ними, волшба-то в нас бурлила, выхода требовала… а ведь можно было и без волшбы, по-хорошему, как сейчас.

– Не со всеми можно по-хорошему, – назидательно взмахнул пальчиком Шурыш. – Раньше – можно было. Сейчас – нет. Топи у нас большие, всякое можно встретить…

Договорить дед не успел, осекся. Стало слышно, как ломится через заросли прошлогоднего сухого камыша что-то большое и шумно сопящее. Час от часу не легче! Это-то уж точно не чарусаница, а что-то потяжелее да погрубее…

Шумного незнакомца Шурыш опознал мигом. Схватив Василису за подол и дергая вниз, он громко прошипел:

– Ох, накаркал я! Прячься! Дикий вировник идет!

О том, что в топях водятся дикие вировники, которых люди ученые называют «ви́рниками», Василиса, конечно же, знала. Те, что встречались в Рудных топях, были изгоями, за страшные провинности с позором отвергнутые общиной Виров-града. Такие изверги либо погибали, либо дичали: переставали носить одежды, оружие изготавливали из чего придется, питались чем попало и жили поодиночке. Встреча с вирником для обычного человека была смертельно опасной, да и им с лозовиком не сулила ничего доброго.

Как бы исхитриться, чтобы не заметил? Волшбой пользоваться нельзя, иначе не выполнить материнского поручения! Царевна пригнулась, почти вжалась в кочку, покрытую пожухшей осокой, а лозовик, казалось, растворился среди травы.

Затаившись в укрытии, Василиса напряженно наблюдала за вирником. Издали темное, сплошь покрытое водорослями и тиной чудище еще можно было бы принять за человека, но вблизи все сомнения исчезали. Вирник был высоким, худым, с длиннющими руками и короткими ногами. Выбравшись из камыша, он замер ненадолго на берегу и принюхался. Перепончатые уши болотного изгнанника зашевелились, широкий рот открылся, обнажая частые ряды грязных зубов, а маленькие белесые глазки внимательно осматривали окрестности. Вирник чуял еду, знал, что она рядом, но пока ничего не видел.

Сердце Василисы бешено колотилось, стук отдавался в ушах. Только бы не обнаружить себя! Не чихнуть, не шевельнуться, не притянуть к себе взглядом. Без волшбы на болотах, конечно, как без рук. Хотя, если придется выбирать между жизнью и выполнением странного поручения…

Додумать царевна не успела. Вирник повел уродливой головой, высокий перепончатый гребень на макушке встал торчком, и он уставился прямехонько в то место, где затаилась девушка. Еще немного, и заметит…

Не успел: среди прибрежных зарослей мелькнула фигурка в ярком платке, послышался всплеск, крик. Вирник, ломая кусты и шлепая лапами по грязи, ринулся на испуганный плачущий голос. Чарусаница! Уводит опасного хищника подальше – делает вид, что деревенская девчонка заблудилась в топях, и хорошо делает. Шум и плеск постепенно отдалялись и, наконец, стихли, только эхо от короткого смешка чарусаницы еще таяло в воздухе. Ай да подруженька болотная!

– Видать, долг и впрямь платежом красен, – лозовик удивленно крякнул, вновь появляясь словно из ниоткуда. – Еще б чуть-чуть…

Верно. Еще бы чуть-чуть, и пришлось бы возвращаться в Виров-град с пустыми руками. Интересно, что на это сказала бы мать? Как бы глянула?.. Будто воочию представив уставившиеся на нее разные глаза, Василиса невольно передернула плечами, борясь с противными мурашками.

Шурыш тем временем махнул ручкой в сторону озерной заводи:

– Так, ну все. Сейчас лодочку быстренько доплету и поплывем, царевна. Знаешь, лучше так и лежи тут, а то ты будто медовый кисель – вся местная нечисть на тебя как мухи слетается.

Спасибо хоть с киселем сравнил, а не с чем похуже. Василиса в ответ чуть было не заметила, что люди лозовиков тоже нечистью считают, но сдержалась. Дедушка Шурыш хороший, он ей помогает, зачем его обижать?

* * *

Вербовая лодочка вышла на славу. Василиса аж не поверила сперва, что за какой-то час можно сплести такую плотную непромокаемую посудину из обычной лозы. Шурыш гордо подбоченился, демонстрируя свое творение.

– А что, царевна? Могём! Не боись! И тебя, человечку, выдержит, и меня, старого, в придачу. Весло я тоже сплел, коли не побрезгуешь грести. Умеешь весла-то в руках держать? Мозоли на нежных ручках не натрешь?

Василиса, не ответив, уже оттолкнулась от берега, и тут в челнок с воплями «А нас позабыли!» кубарем скатились с веток склонившейся над водой вербы трое лозников.

– Ятрыш-кукиш! Ишь, пострелята! Ужо я вас прутом-то приласкаю! – возмутился восседавший на корме Шурыш. – Объявились наконец!

«Пострелята» забегали по лодочке, косясь на царевну и делая вид, что дедовы угрозы их нисколько не беспокоят. Шурыш же, как ни пытался, не сдержал улыбку – по всему видать, в самом деле испереживался за внучат.

– Ну, знакомься, царевна. Этот, самый наглый да рыжий – Чубчик. Точно шило в одном месте имеет. Братишку его Листиком кличут, а вот Ясочка, – тут голос старика дрогнул и потеплел, – внученька моя любимая! А это сама царевна Василиса, дочь Матушки Юги, хозяйки Виров-града. Вы пошто сбежали? – тут голос Шурыша опять посуровел. – Сгинуть же могли!

– А мы, дедуня, с Кудрявчиком соседским поспорили, что чарусаницу позлим хорошенько и живы останемся, – заявил самый бойкий из внучат, веснушчатый, похожий на игривого котенка.

Да и все они походили на пушистых веселых котят, недаром весенние вербовые сережки называют котиками и барашками. Росточком пострелята были не больше ладони, как и положено лозникам; одноглазые, босоногие, а одеты все, даже Ясочка, в зеленоватые рубашки без пояса и штанишки. На макушках пострелят торчали острые ушки, словно узкие зеленые листочки вербы. Главарем, конечно, был рыжий Чубчик, но ни светловолосый братец Листик, ни зеленоглазая сестричка Ясочка в проказах от него не отставали. Все трое умудрялись говорить одновременно, дополняя друг друга:

– А еще мы цапель видели…

– …белых…

– …и голубых тоже…

– …а у старого явора…

– …засел дикий вировник…

– …волосатый…

– …а на башке гребень…

– …мы за ним следили…

– …да вас и приметили!..

– …а это что?..

– …никак шапку новую ты сплел?..

– …красива-а-ая!..

– …а мне старая больше нравилась…

Забавные малыши. Куда ж их теперь деть? Неужто дед назад вернется? Сомнения развеял сам лозовик:

– Вот что, внучки дорогие, обещал я Василису-царевну к оржавинику проводить, да только и вас тогда придется с собой взять, а это уж совсем ни к чему. Опасно вас одних отпускать, не наша здесь власть. Так что ничего не поделаешь, пошли-ка назад, а она уж пускай дальше сама. Лодка есть, весло есть – и без нас справится.

Решение Шурыша Василису не удивило – нечистики всегда себе на уме, «дедуня» и так уже достаточно помог. Лодка и в самом деле имеется, весло – тоже, а дальше… Ну, дальше и верно, как-нибудь сама. И не в таких передрягах бывала, выкарабкается.

Василиса-то деда поняла, но вот внуки… Ответом лозовику стало бурное возмущение, листоухие озорники чудом не перевернули легкую лодчонку.

– Дедуня, как же так?

– Ох, не тому ты нас учил!

– Ты же ей обещал?

– Ты слово давал!

– Выходит, нам тоже можно слово свое нарушать?

– А ну цыц! – прикрикнул Шурыш. – Не наше это дело человечкам помогать. Нас ихние дела не касаются!

– Наше это дело!

– Не прав ты, дедуня!

– Матушке с батюшкой пожалуемся на тебя!

– И розог не побоимся!

– Сам нам сказки сказывал про то, как мы, лозовики да лозники, слово держим!

– Вот-вот! Не по совести это, не по заветам!

Настойчивость и совестливость малышей царевну немало удивили. Ай да листоухие! И ведь – чудеса! – сумели-таки уломать деда-ворчуна. Под тройным напором Шурыш сдался и направил лодку к противоположному берегу. Ругался, конечно, пока плыли, да, видно, и в самом деле совестно стало.

На берегу шалуны немедленно затеяли игру с незамысловатыми правилами – в «цветные» салочки. Надо только успеть ухватиться за предмет названного водящим цвета, чтобы не успел осалить. «Красное!» – Листик уцепился за кушак деда, Ясочка за вышитый рукав рубашки Василисы, а водящий Чубчик на сей раз остался с носом. Только не таков был рыжик, чтобы мелюзге проигрывать! Хитро прищурился и провозгласил:

– Малиново-буро-серо-фиолетовый!

Растерянная Ясочка огляделась по сторонам, Листик метнулся к ближайшей кочке, но не успел, брат его уже осалил.

– Нечестно! – завопил Листик.

Василиса невольно хихикнула. Да, с такими пострелятами надо ухо востро держать, запросто сгинуть могут. Ни ума, ни страха, хотя все дети такие, что уж там. Сама не лучше была…

– Дедушка Шурыш, – попросила Василиса, – сплети-ка ты короб с крышкой. Мы их туда посадим, чтобы не сбежали, а котомку вниз подложим, чтоб им помягче было. Я их сама и понесу, а то умаются за дорогу. Так и нам спокойнее будет.

Лозовик, все еще с виноватым видом, лишь головой покачал, но замысел оценил и короб в считаные минуты сплел, приговаривая при этом:

– Понесет она! Ишь ты! Ятрыш-кукиш, самой бы в трясину не ухнуть.

* * *

За озером болото стало почти непроходимым. Меж покрытыми жухлой осокой кочками масляно поблескивали лужицы воды, сапоги уходили в темную грязь почти по колено, несколько раз Василиса едва не провалилась в глубокие бочаги. Сперва ухватилась за ствол кривой сосенки, выбралась сама, потом помог Шурыш – протянул крепкую длинную ветку. Вновь показалось, что лоза растет у него прямо из руки. Или из рукава?

– Ты меня, дедушка, вытянуть не сумеешь, – пыталась поначалу возражать царевна.

– И не таких худосочек вытаскивал, – буркнул Шурыш. – Тем летом мужик из дальней деревни поперся за какой-то надобностью на болото, да так и ухнул в трясину, уж по шею его засосало. А мужик справный, что кабан откормленный! Одна голова из ряски торчит да рот разевает. Не поверишь, я ему ветку прямо в зубы и сунул, он уцепился, мычит только. Так я его до пояса подтянул из ловушки, а там уж жерди подсунул. Выкарабкался он, а ветку изо рта выпустить не может – челюсти не разжимаются. А как разжал, давай болото честить, мол, сапоги в трясине потерял новые совсем, и пяти лет не проносил… Ятрышная сила! Чудные вы, человечки: нет бы радоваться, что жив остался, так еще и недовольствует.

– Чудные, – кивнула Василиса, выбираясь из грязи.

Солнце из слепящего сделалось красным, покатилось к синеющим вдали холмам, мазнуло напоследок болото багровым отсветом и растворилось в сизой дымке. Сразу стало холодно и неуютно, потянуло стылой сыростью. Василиса выбрала кочку побольше – по всему выходило, что ночевать придется тут, – осторожно опустила на нее короб с лозничками, и те проворно выбрались из своего убежища. Теперь надергать сухой травы побольше, подмостить несколько старых стволов, вот и ночлег готов.

Шурыш заломил шляпу на затылок и вытаращил на царевну глаз.

– И это, по-твоему, ночлег? Так, отойди. Ну-ка, внучки, помогайте! Шевелите ручонками. А ты, недотепа, гляди да смекай, как лучше на болоте обустроиться.

Из-под проворных пальчиков лозовиковой семейки быстро соткалась основа для постели, что-то похожее на большой округлый щит. Если такой положить на жерди да сухой травой выстелить, знатное ложе получится. Вскоре над ложем вырос шалаш из плотно переплетенных ветвей. Усталой Василисе он показался роскошными палатами.

Царевна достала из котомки плащ, удобно устроилась на постели и кивнула мальцам: полезайте! Те не заставили себя упрашивать, юркнули под накидку, пошуршали немного, угрелись и засопели. Ясочка почти клубочком свернулась, только что не мурлыкала. И то сказать, умаялись все за день. По болоту ходить вдвойне тяжелее, чем по земле. А лозники хоть и в коробе полдороги ехали, тоже устали, укачались, малы еще для таких приключений.

Рудные топи, да еще осенней ночью, не самое подходящее место для отдыха, но Василиса провалилась в сон мгновенно.

* * *

– Ты что же, не ложился даже, дедушка?

Утро было сырым и хмурым, а болото укутывала плотная пелена тумана. Ни просвета, ни проблеска, даже Шурыша, сидящего недалеко от шалаша, Василиса еле разглядела.

– Я старый, могу и вовсе не спать, – откликнулся лозовик, немедленно добавив: – Не то что неженки человечьего роду! Покараулил, заодно вот обувку тебе сплел, дальше простой дороги не будет, а для топи мокроступы в самый раз. Небось до такого не додумалась куцым своим умишком?

Будто лопатки: рамка из крепких прутьев, середка лозой заплетена, снегоступы напоминают. В таких по трясине идти можно, не провалишься. Да, про них царевна не подумала, собираясь в дорогу, а ведь знала, куда идет. Прав дедушка, «куцый умишко» был слишком занят размышлениями о другом…

Трясина издавала странные звуки, будто обжора, сыто рыгающий после плотного обеда. А вверху – еще и тихий шорох. Птицы?..

Внучата Шурыша вылезли из шалаша и засуетились вокруг, но толком поиграть им не дали – пора было отправляться в путь. Наскоро перекусив влажным хлебом и мясом, Василиса закинула короб с листоухими за спину и, оглядевшись, пробормотала под нос:

– Как же тут рассмотреть, куда идти?

– Рассмотрю, не волнуйся, – немедленно отозвался дед Шурыш, – я одним глазом вижу больше, чем некоторые – двумя. Да мы и по запаху, и по теплу почувствуем. Парит там, туман этот – дух смрадный от Резопупа.

А вонища и впрямь все сильнее, аж в нос шибает, но привыкнуть можно ко всему. Многие век живут в грязи и смраде – и даже не замечают, помыслить не могут, что может быть иначе.

Шли осторожно. Впереди Шурыш, за ним прощупывала дорогу своим длинным посохом Василиса. Трясина под ногами пружинила и прогибалась. Туман слегка рассеялся, поднялся, но до конца не исчез, и лучи солнца едва пробивались сквозь клубящуюся завесу над головой. Становилось все теплее, парило, будто снизу кто-то невидимый подогревал гигантскую чашу. Болотоступы, конечно, выручали, но несколько раз царевна едва не провалилась в прикрытые ряской и водорослями «окна». Всякий раз лозовик успевал протянуть гибкую, но крепкую хворостину, помогая сохранить равновесие. В одиночку, без магии сюда не сунешься, даже если всю жизнь на болотах прожил. Если бы не случайные попутчики…

Передохнули только добравшись до относительно сухого островка среди топей. Дед принялся плести что-то мудреное, а Василиса блаженно привалилась к покрытому лишайниками, кривому и хилому сосновому стволу и прикрыла глаза. Шурыш был прав, когда говорил, что «дальше будет веселее». Когда все тело от усталости ноет – не до горестей душевных, радуешься, что просто жива. Одно хорошо, что комаров и гнуса нет, а то зудели бы над ухом. А так – только булькают, выходя из глуби топей, пузыри, да шелестят вверху крылья невидимых летунов. В этом Шурыш все же ошибался – летают тут птицы.

* * *

Сколько еще верст в тумане они одолели, снявшись с привала, Василиса сказать бы не смогла – ей казалось, что путь сквозь трясины занял целую вечность. Но любая дорога когда-нибудь да кончается.

– Все, – выдохнул лозовик, – на месте. Ятрыш-кукиш!

Василиса выпустила из короба лозничков и отерла пот со лба, разглядывая висящую на месте неподвижную стену плотного тумана. Они дошли до границы, которую царевна никогда раньше не пересекала – дальше лежали владения Ражитопа Безрадушного.

Казалось, густой желтовато-серый воздух перед ними можно черпать ложками, как прогорклый кисель, только никто на такое лакомство не позарится. И как в такой беспросветной мгле дорогу сыскать, ведь там даже на расстоянии вытянутой руки ничего не разглядишь? Ползком, что ли?.. Еще и попахивало оттуда чем-то гнилостным, неуловимо-отвратным. Словно нужник недавно почистили.

На душе стало так тоскливо, что впору руки опустить, присесть на кочку да заплакать. А вот листоухие, выбравшись из короба, принялись скакать вокруг, зачарованно охая и ахая в предвкушении грядущего приключения, да и дед глазом своим не моргнул, будто каждый день здесь ходит.

– Туточки он, – беспечно произнес он, оглаживая бороду, – в самой трясине-оржавине и сидит. Недолго осталось.

Василиса поправила платок, сжала покрепче палку и решительно шагнула вперед. Показалось, будто ее ударили под дых да швырнули в натопленную баню – настолько горячим и плотным оказался воздух в царстве Ражитопа. Влага мгновенно пропитала волосы и одежду, залезла за шиворот, прокралась в рукава и сапоги. В стене тумана и в самом деле было невозможно ничего разглядеть, но предусмотрительный Шурыш успел сплести из лозы что-то вроде крепкого кнута, протянул один конец Василисе – держись, мол – и повел вглубь топей.

Жирная и плотная грязь протяжно-смачно хлюпала при каждом шаге, не желая отпускать приглянувшиеся ей ноги. Шурыш размышлял вслух о том, как одолеть Ражитопа, если тот вдруг заартачится, но царевна слушала его вполуха, сосредоточившись на собственном дыхании да на том, чтобы не провалиться в трясину. Эх, жахнуть бы волшбой по туману, мигом его рассеять, ощутить на щеках свежий ветерок! Но нет, нельзя, надо терпеть. И что за глупые условия матушка выдумала, когда прятала у оржавиника талисман? Зачем себе так жизнь усложнять? Спросить бы… да известно, какой будет ответ – никакого.

Лозники ловко прыгали по маленьким кочкам, то пропадая в тумане, то появляясь прямо под ногами. Пот заливал глаза, и Василиса поморгала, оглядываясь. Показалось или туман стал не таким плотным? Действительно – вот уже видны бурые от ржавчины кочки, выступающие из булькающей темной воды, то тут, то там торчат обломанные тонкие стволики деревьев…

Дед Шурыш внезапно остановился, и царевна чудом на него не наступила.

– Пришли, – шепнул лозовик. – Он впереди, царевна, так что ступай осторожно. Давно тебя почуял, теперь примеряется, как бы поудобнее съесть. Ему лишь бы брюхо набить, а уж человечинка – самое то, так что остерегись. Внучата, вперед! Дальше делаем, как договорились.

Сказав это, Шурыш бросил кнут и резво поскакал с малышней куда-то в сторону, растворившись в тумане и оставив Василису одну. Царевна некоторое время постояла, постукивая пальцем по посоху и размышляя. Ражитоп и в самом деле не дурак человечинкой побаловаться, да так она ему и позволит себя без соли и без лука съесть! Усталость и гнетущая тревога отчего-то ослабли, их сменил невесть откуда взявшийся азарт.

– Эгегей, царь Болотный, Ражитоп Безрадушный! Принимай гостью нежданную!

Звонкий крик, казалось, всколыхнул мертвую трясину. Туман качнулся и еще больше посветлел, приподнялся, будто занавес. По засохшим кустам и моховым буграм прошелестел ветерок, а в лужах ржавой воды что-то булькнуло и плеснуло, пошли радужные круги. Наконец самая большая кочка шагах в двадцати от Василисы начала медленно приподниматься над темно-бурой жижей. Неспешно поворачиваясь, пядь за пядью, над поверхностью поднималось нечто – то ли груда грязи, то ли копна пожухшей травы, то ли залежь насквозь прогнившего бурого железа.

Василиса взялась за посох покрепче, не спуская взгляда с ворочающегося болотного царя. Маленькие мутноватые глазенки, нелепый нос, огромный, зубастый рот. А чудище все поднималось и поднималось… Царевна поджала губы и нахмурилась. И как такую тушу без волшбы одолеть-то? Но не бежать же назад, когда так долго и с таким трудом сюда добиралась? Справимся! Поначалу добром попробуем, а по-плохому захочет – так бельма его противные выцарапаем! И вообще – подбоченилась Василиса, гордо задрав подбородок, – негоже царевне перед всякой нечистью страх выказывать! Сам пускай боится!

Шишковатая головенка, вдавленная в расплывшееся, бесформенное тело… бесполезные, никогда не ходившие хиленькие ножки, наполовину утонувшие в багне [41]… ручки под стать – тоненькие, смешные, перепончатые… и как только трясина этакую тушу выдерживает? Почему его не засосет, как дурную, отбившуюся от стада корову? Мокрое туловище – все в потеках и наплывах ржавой коросты, будто пролежавший в земле сотню лет кусок железа. Как с таким говорить, чего требовать? Да полно, понимает ли он речь человечью, помнит ли хоть что-нибудь?

Сквозь гнилую ржавь, через напластования грязи и водорослей Василиса приметила слабый отблеск волшебных каменьев. Точно, тут она, дивная вещица, похищенная ее матерью у загадочного колдуна! Теперь надо быть предельно осторожной, чтобы не спугнуть оржавиника, умаслить и выменять амулет или – если до этого дойдет – украсть или отобрать.

Чудище наконец-то замерло. На человечью букашку оно смотрело растерянно и недоуменно. Какая-то козявка отважилась обеспокоить великого и могучего повелителя? Разбудить-потревожить?! Как посмела?

Нижняя челюсть со скрипом поползла вниз, раздался то ли лязг металла, то ли утробный звук с бульканьем. Василиса съежилась, ожидая услышать могучий рык… но голос у оржавиника оказался неожиданно по-комариному тоненьким:

– Ты кто такая? Я тебя не звал. Чего надо?

Надо – поскорее убраться отсюда, чтоб тебя, урода, не видеть, а главное, не вдыхать нестерпимый смрад. Только сперва – свое получить, без материнского талисмана она не уйдет! Пора вспоминать дворцовые этикеты.

– Позволь представиться, твоя Безотрадность! Зовут меня Василиса, я – царевна, дочь Первуны, некогда твоей гостьи, доверившей тебе на хранение одну безделушку. Нынче моя матушка пожелала получить свое украшение назад. Разумеется, за то, что сберег вещицу, тебе будет предложено достойное вознаграждение, – краем глаза Василиса заметила, как справа в воде что-то мелькнуло, будто бурая спинка змеи скользнула по поверхности. – Не прими это как оскорбление, речь не о плате, что было бы унизительно для особы такого положения. Просто дружеский подарок в благодарность за услугу.

Василиса говорила, но слова казались сухим горохом, которым проказливые мальчишки стреляют из трубочек. Горошины стучат о стенку, отскакивают назад, сыплются на половицы… Вот и слова сейчас с таким же стуком осыпались, не производя на Ражитопа ни малейшего впечатления.

Тяжелая голова медленно повернулась с неприятным мокрым лязгом. В круглых глазенках мелькнуло нечто осмысленное. Неужели понял и вспомнил?..

– Первуна? А, эта… давно дело было, – в горле оржавиника словно булькала болотная вода. – Говоришь, хочет она чего-то? Позабыла, видать, кто в топях царь? Тут только я могу хотеть.

– Амулет, тот, что у тебя на груди, желает возвернуть, – терпеливо повторила царевна. – Взамен предлагает вот это.

Большой золотой диск, усыпанный блестящими яркими камушками, Василиса вытащила из котомки, едва Ражитоп начал вылезать из своего логова. Диск крепился к причудливого плетения золотой же цепи. Безделушка, но сделанная искусно. Глазки Безрадушного во всяком случае засветились алчным блеском. Вот теперь все и решится – отдаст добровольно или…

– Так что же, ваше величество, обменяемся?

– Да ты мне не пойми что даешь! На такое царю и смотреть зазорно, – вознегодовал оржавиник, едва не сорвавшись в визг.

– Чистое золото с каменьями дорогими, яхонтовыми, – возмутилась в ответ Василиса.

– Не-а, не хочу, – пискнул Ражитоп и снова побулькал, как показалось – коварно.

Надо быть осторожней. Небось, задумал что-то, мечтает, как бы и новое сокровище урвать, и гостью незваную погубить…

Плюх! Темная вода взрывается фонтаном, из ржавой глуби выстреливает здоровенное щупальце-копье, метит в голову… да только где ж ему! А ведь с кем другим номер бы и прошел, не у всякого чутье на опасность в крови. Василиса просто чуть отклонилась вправо – смертоносная плеть просвистела возле плеча и ухнула назад, в ржавую грязь. Второе щупальце метнулось к царевне с другой стороны, его она, уворачиваясь, отбила палкой. Ах, как грубо сработано, твоя Оржавность! Щупальца свои распускать, царевну обижать?!

В подлых глазках так и читается полное разочарование: как же так, еда не могла уклониться, щупальце метило правильно! Наглые нынче Василисы пошли! Кабы хитрость удалась, можно было бы все сразу заполучить – и украшение дивное, блестящее, и вкусного мясца на закуску. Тело молодое, женское, сладенькое… Из полуоткрытого рта оржавиника поползла на вдавленный подбородок тягучая слюна.

Останавливаться болотный царь не собирался – добыча сама в рот лезет, нельзя такую упускать! Щупальца вновь вспенили воду, пытаясь нанизать наглую человечку. И тут возле колен чудища взметнулись несколько мелких фонтанчиков, тело задергалось и завалилось на бок, прямо в вонючую грязь.

– Эт-то что еще такое, пустите!

Писк и визг Ражитопа разносится далеко, только вряд ли кто услышит, сам ведь устроил так, что редкая тварь забредет в ржавое сердце трясин: никому неохота угодить на царский обед в качестве блюда.

– Кто вы такие? Как смеете! Ужо я вас! Я же царь! – урод дернулся, неловко завалился назад, его щупальца враз исчезли под грязной водой, а по толстому телу поползли, пеленая, крепкие ростки лозы.

– Царь – подколодная тварь!

– Царь – тухлых пиявок нажарь!

– Царь – попробуй, вдарь!

– Царь – с грязюкой ларь!

– Это неуважение! – вопил оржавиник.

Лознички! Вот ведь молодцы! Все у них «по задуманному идет», как Шурыш и затеял. Поработали на славу – оплели незаметно подводные щупальца и ноги чудища, резко и разом стянули, а теперь уже и тело оплетают, Ражитоп даже приподняться толком не может.

– Ну как, твое величество? Поговорим? – Василиса вытерла капли воды с лица и ступила ближе.

– Ты! Дрянь ты… подлая, а не… царевна!

– Мое предложение остается в силе: матушкин талисман в обмен на золотой кулон с самоцветными каменьями. За твое вероломство могу и не оставлять ничего взамен, сам знаешь, я в своем праве. Но раз уж предложила – слово сдержу. Ну как, согласен, твое Болотство?

Оржавиник булькнул нечто невнятное, затем разразился отборной бранью, поминая нехорошими словами и саму Василису, и Первуну, и всех обитателей болота, которыми он, по его мнению, правил, но в конце концов пробулькал-пропищал:

– Куда денешься… По ногам-рукам связали. Согласен…

Ржавая цепь и то скрипит приветливее.

– Вот и ладненько. Не утруждай себя, сама вещицу добуду.

Хорошо, что оржавиник полулежит в трясине, иначе до талисмана и не дотянуться. Василиса забралась на ржавую тушу и, аккуратно ощупав грудь чудища, попыталась вытащить украшение. Как же его выколупнуть из-под слоя ржавчины и густой болотной грязи? Придется ножом доставать.

Осторожно, слой за слоем, царевна освобождала оберег от напластований ржавчины и тины, из-под лезвия комьями сыпалась бурая крошка. Увлеченная делом, Василиса даже про нестерпимую вонь немного забыла!

Ражитоп внезапно задергался и захихикал:

– Ой, щекотно!

– Потерпи.

Ох, и не просто выцарапать амулет из вонючих, плотных наплывов!

Сверху мелькнула тень, послышалось хлопанье могучих крыльев, длинные красные лапы угнездились на груди оржавиника. Аист! Неужто тот самый, спасенный?! А бусел уже долбил крепким длинным клювом рядом с лезвием, усердно помогая доставать драгоценность. Ох, и силен – крошки ржавчины во все стороны летят, отслоившиеся пластинки в воду падают! А потом украшение само скользнуло в ладонь, засияло первозданным светом, словно не пролежало десятки лет в топкой грязи.

Все, как матушка говорила: металлический бант, покрытый рунами, в центре – кольцо, посередке банта горят, переливаются три камня – красный, синий, желтый. Словно три звездочки, а внутри камушков мерцает что-то, будто живое, шевелится, пузырится. Руны непонятные – Василиса таких никогда не встречала, а думалось, уже почти все выучила.

Спешить надобно, лоза против железа, хоть и ржавого, слабая защита. Шурыш с внуками недолго Ражитопа сдерживать сумеют, пора ноги уносить. Вон аист уже взлетел вверх, помахал крыльями, издал победное щелканье.

– Держи, как обещала! – Василиса сунула в лапу оржавиника золотую цепь с кулоном. – Негоже царевне слово нарушать, хоть и распоследнему поганцу данное. Уж извини, к обеду не останусь, и так загостилась. Уходим, ребята! Спасибо! – это уже парящему в сером небе аисту. Огромные крылья качнулись, словно в ответ.

От добытой у болотного царя вещицы ощутимо тянуло неприятным, колючим холодом, аж по коже озноб скользнул… Ох, неспроста матушка шкатулку дала для хранения находки! Пускай там полежит. Отложив посох в сторону, Василиса уселась прямо на необъятном животе Ражитопа и, вслепую копаясь в котомке, едва слышно хмыкнула. Вот же царю унижение! Расселась какая-то блоха на его величественных телесах, да еще и обижает нарочито – неторопливо своими делами занимается. Так заигрывать с судьбой Василиса не любила, но шкатулку-то достать надо! Уходить, конечно, тоже надо – спеленавшие чудище путы уже трещат вовсю, того гляди лопнут. Пальцы наконец-то нащупали искомое, и тут сверху раздался задорный смех лозников.

Ох, проказники! Листик с Чубчиком затеяли танец прямо на плечах Ражитопа, норовя повыше подпрыгнуть и непременно зацепить гибкими веточками подобие ушей, выступавшее из массивной башки оржавиника.

– Ржавая вонючка, дерьма кучка…

– Тухлый царь, навозный государь!

Зловещее бульканье исторглось из груди Безрадушного. Взметнувшееся из воды щупальце рванулось к задорно орущим лозникам… Едва успевшая выхватить матушкину шкатулку Василиса изловчилась подставить ее под удар, отводя неминуемую смерть от детенышей. Выбитая из рук вещица плюхнулась в темную воду, а разогнавшееся щупальце вдарило самого Ражитопа куда-то под ключицу.

– Ужо я вас, пострелята! – охнувший Шурыш выбросил вперед вербовую петлю, стаскивая внучат со спины болотного царя. – Беги, царевна, беги, долго его держать не смогу, ятрышная сила!

Подхватив слетевших в мутную воду Листика с Чубиком, Василиса рванулась за показывающей дорогу Ясочкой. Вслед неслось бульканье разъяренного Ражитопа и бурчание тоже вошедшего в раж Шурыша.

Опомнились только на границе владений болотного царя.

– Кажись, пронесло, ятрыш-кукиш, – проскрипел догнавший их на полпути лозовик.

– Пронесло, – тусклым голосом подтвердила Василиса, пряча добытый талисман в поясной кошель.

Радости не было и близко. Шкатулку утопила, нравоучений теперь не избежать. При мысли о матушке разом навалилась усталость, даже не усталость, слабость. Ох и приключение выдалось! Видать, отняло оно у Василисы последние силы. Что там дедушка спрашивает?

– Царевна, ты чего это? Побледнела вся…

Василиса рассеянно провела рукой по лбу, смахивая пот и пытаясь улыбнуться.

– Хорошо всё, дедушка. Наволновалась я, притомилась.

– Притомилась, говоришь? – Шурыш недоверчиво прищурился. – Ну так соберись! Отдыхать будем, как из этого поганого места выберемся.

* * *

Ведомая лозовиком Василиса шла, с трудом вытаскивая сапоги из чавкающей трясины. Ноги казались сделанными из соломы, а по спине липкими струйками сползал холодный пот. Упасть бы вот прямо тут, на месте, в болотную жижу, и никуда не ходить больше. Перед глазами все плыло и качалось. Что происходит, она не понимала, поначалу списывая все на жару, усталость и ожидание предстоящей взбучки от матери.

Василиса впервые в жизни думала о ней отрешенно, как о чужом постороннем человеке. Или уже не человеке? Яге? Знала ли Первуна о том, что ждет ее дочь в топях? Откуда? Она не ведунья… Да и не пошлет мать дочь на верную смерть. Смерть… Интересно, а что в ней страшного-то? Отчего все люди ее так боятся? Тихо ведь, покойно, никуда не нужно идти, лежи себе, отдыхай… Что там несносный Шурыш опять требует? Шагать?

– Шагаю, шагаю, – едва разлепляя губы, прошептала Василиса.

Что-то не так, усталость эта непростая… Наверняка связана с загадочным талисманом. Он что, отравляет? Голову морочит? Сил лишает?.. Царевна положила ладонь на кошель, куда сунула добытую диковинку. Кажется, или кошель холодный, как лед? Неважно. Надо идти вперед. Из владений болотного царя они уже выбрались, осталось всего-ничего – до дома добраться…

Кровь словно закипает, колет иголками – тело чародейки распознает угрозу, оно хочет использовать волшбу, чтобы противодействовать чужим вредоносным заклятьям, но нельзя. Нельзя! Все оставшиеся силы уходят на то, чтобы унять самочинно вскипающую внутри волну магии. И зачем матери такой талисман сильный да опасный? Даже, наверное, смертельно опасный… Ничего, Василиса справится… надо просто ноги переставлять, одну за другой, одну за другой, одну за другой… Это несложно… но сначала все же отдохнуть, набраться сил…

Коленки подогнулись сами собой, и царевна мягко сползла на моховую подстилку. Да, вот так… в темноте… уютно… спокойно…

Очнулась она от назойливого писка над ухом:

– Тетя Вася! Тетенька Васенька! Слышь! Не умирай, пожалуйста!

Туман перед глазами рассеивается, не совсем, но все же. Что ж такое, даже головы толком не поднять? Кулон-стрела тяжестью налился, давит, мешает дышать… Попытавшись подняться, Василиса тут же со стоном откинулась назад. Тело отказывалось повиноваться, голова ужасно кружилась.

– Я не умираю, – попыталась улыбнуться царевна, но у нее не вышло.

А точно ли она не умирает?..

– Напугала ты нас, – перед глазами мелькнуло расплывчатое лицо Шурыша. – Опамятовалась? Поесть-попить тебе, видать, надо.

Василиса брезгливо искривила губы. О еде даже думать не хотелось. Хотелось спать. Да, надо набраться сил. И донести талисман… Еды не надо. Надо отдохнуть.

– Ладно, не хочешь есть, не ешь, – смирился лозовик. – Но, ятрышная сила, что с тобой такое? Ума не приложу…

– Талисман, – прошептала Василиса. – Тяжелый он, сил лишает…

Глаз Шурыша, казалось, стал еще больше.

– Так выбрось эту дрянь в трясину! – всплеснул руками лозовик. – Тебе что, жить надоело?

– Не надоело, – едва улыбнулась Василиса. Веки слипались… как же тяжело их поднимать… – Донести надо… Матушке отдать. Шкатулка для него была… в воду канула…

– Какая-такая шкатулка?

– В нее талисман велели спрятать… а я потеряла… бестолочь… так мне мама и скажет…

– Шкатулка! Точно! – пискнул кто-то из лозничков, а кто – не ясно. – Это когда тетя Вася нас спасала!

Пострелята листоухие… Не видно их, а голову поворачивать – нет сил… Василиса попыталась проморгаться. Да, вот же они, сгрудились вокруг деда…

– Точно-точно, в воду она упала!

– Рядом с Ражитопом безмозглым! Я все видел!

– Дело дрянь, – признал Шурыш в ответ на вопросительно-испуганные взгляды внучат. – В талисмане этом волшба сильная, нам не по зубам. Слышь, Василиса, ты же сама чародейка, так исцели себя!

Отвечать и объяснять не было сил, но царевна все же хрипло прошептала:

– Нельзя. Волшбу использовать нельзя… Надо… добыть вещицу…

– Так добыли уже! Теперь-то отчего нельзя-то, ятрыш-кукиш? Можно уже! Давай, исцеляйся, упрямица, чтоб тебя!

Да, точно, добыли. Но талисман надо донести, не используя волшбу… Кажется, таковы условия…

– Нельзя, – твердо повторила Василиса, прикрывая глаза.

– Эй-эй, ты не засыпай, слышишь?

Слышит. Она все слышит, но хочет спать… Солнышко греет неподъемные веки, а голоса доносятся как будто издалека.

– Дедушка, что же делать? – пищит Ясочка.

– Надо ее срочно к Юге. Только она помочь сможет, сильнее чародейки на болотах нету. Только далеко, не успеем. Эх, где этот аист, когда нужен, послали бы его…

– Я побегу! Приведу помощь! – это Листик или Чубчик? Какая разница…

– Побежишь ты, как же. Набегались уже, теперь расхлебываем!

Зачем они ругаются?

– Не надо… – прошептала Василиса. – Я только посплю… и пойдем дальше…

– Разберемся, – пробурчал из темноты Шурыш. – Вот, что царевна, давай-ка сплету я тебе сейчас ложе, отлежишься – к утру, авось, полегчает. А вы, пострелята, ну-ка сюда идите, поговорим!

О чем они говорили, Василиса не слышала, не дождалась и обещанного ложа – уронила голову на грудь и мгновенно уснула.

Ее мучили кошмары. Вот они идут с Желаном рука об руку, разговаривают, смеются. Внезапно земля под мужем разверзается, и он соскальзывает в темное круглое отверстие с яркими фиолетовыми всполохами по краям. Василиса пытается ухватить, удержать любимого, тщетно, Желан канул в бездну. Вот здесь, на глазах… За ним бы! Но провал тоже исчез… и вновь вокруг ровное поле, она стоит одна-одинешенька, сжимая в сведенных судорогой пальцах лоскут от сермяжной богатырской рубахи.

Царевна вздохнула, всхлипнула, крепче сжала в руке нечто… поднесла к глазам. Это был край ее же собственного плаща, которым дед Шурыш бережно укрыл спящую. Старый лозовик оказался тут же:

– Оклемалась маленько? Вот и ладно, вот и хорошо. Идти сможешь?

Идти? И рукой-то пошевелить сложно… Хотя… Василиса поднесла ладонь к глазам, поморгала. Зрение – ясное, усталость по-прежнему сковывает все тело, но стало явно лучше. Она потрясла головой, потерла виски.

– Похоже, сон помог, – с удивлением произнесла царевна, сама в это не веря.

– Ага, сон, – усмехнулся в бороду Шурыш. – Как же! Это мои храбрецы шкатулку твою добыли да дрянь из кошеля в нее сунули!

Василиса, не веря своим ушам, посмотрела на стоявших рядом с дедом гордо подбоченившихся чумазых лозников.

– Ражитопа снова навестили, – подтвердил Листик.

– Обвели его вокруг куцего носа, – уточнил Чубчик.

– И в воде шкатулочку отыскали, принесли, – радостно завершила короткий рассказ Ясочка.

Царевна попыталась подняться, и ей это удалось, хоть и с большим трудом.

– Спасибо вам, храбрые лозники, – слабым голосом произнесла она, попытавшись поклониться, но едва не упала.

– Эх, царевна, ты еле на ногах держишься! – возмутился Шурыш. – Видать, немало из тебя силы эта поганая побрякушка выпила! Солнце на закат идет, а ночью тебе шляться по трясине не след. Давай-ка еще поспи, глядишь, сил поднаберешься – и с утра в путь отправимся.

Царевна с облегчением снова села на землю, положив руку на котомку, лежавшую рядом. Туда отважные лозники сунули шкатулку с матушкиным талисманом: углы проступали сквозь ткань, и царевна ожидала вновь ощутить холод, тянущий от враждебного амулета, но ничего не почувствовала. Тяжесть и впрямь, хоть и нехотя, но отступала, силы – медленно, но возвращались. Василиса прижала котомку к груди.

– Прав ты, дедушка, – признала она. – Во всем прав… Надо мне… просто отдохнуть да выспаться.

– Вот и давай. А я пока шалашик смастерю.

Василиса улеглась на мох, прикрыв глаза. Закатное солнышко грело лицо, слышалось кваканье лягушек и жужжание каких-то жуков… Подумать только, ведь чуть не умерла! Зато, выходит, с заданием справилась, матушка будет довольна. И все благодаря старому лозовику и его внучатам-лозничкам!

Что-то закрыло солнце, тень упала на лицо царевны. Знакомый глубокий голос повелительно произнес откуда-то сверху:

– Посторонитесь.

Не веря своим ушам, Василиса разлепила веки. Оторопевшие, вмиг онемевшие лозники отскочили в стороны, а на островок, где решили укрыться на ночлег путники, опустилась тяжелая ступа. Первуна неспешно вышла и нависла над Василисой в ореоле закатного солнца.

– Мама, – прошептала царевна, думая, что ей это снится.

Первуна легко подхватила дочь на руки и понесла к ступе.

– Талисман… – прошептала Василиса, слегка ошарашенная таким обращением. – Я добыла, он в шкатулке… Вот, в котомке, возьми…

Яга глянула на нее как будто осуждающе и бесстрастно приказала:

– Спи.

И царевна послушно провалилась в темноту.

* * *

Она стремительно летела вперед головой по широкому, выложенному грязно-желтыми и серо-голубыми плитками коридору. Коридор петлял, расширялся, сужался, но она всякий раз успевала не впечататься теменем в гладкую стену, уворачивалась, поднималась, опускалась… Становящийся все стремительнее полет наконец закончился в высокой, выложенной изнутри все теми же изразцовыми плитками башне. Тело взмыло вверх и очутилось в странном помещении с пузырящимися, танцующими стенами. Тут же захотелось закрыть глаза и убежать. Только вот даже шевелиться оказалось трудно и больно.

Василиса открыла глаза, попыталась оторвать затылок от подушки. Подушки? Откуда посреди топей такая роскошь? И что это торчит у нее из рук? По серой трубке – в каждом предплечье… Стены вокруг какие-то бесцветные, над изголовьем светится холодным голубым светом прямоугольник… мертвый свет, хоть и яркий. Стены неохотно прекратили танец и отодвинулись, встали на свои места. В тот же миг нежный голосок напевно промурлыкал:

– Очнулась, дитятко! Радость-то какая!

Нежаня! Значит, она дома, в Виров-граде…

– Радость, – сухо подтвердил холодный голос матери. – Василиса, ты меня слышишь? Понимаешь?

Царевна разлепила пересохшие губы и с трудом ответила:

– Да, матушка. Что со мной?

Тонкие губы Первуны скривились, зеленый глаз будто потускнел.

– Упадок сил. Побочное свойство талисмана, который ты позабыла в шкатулку положить.

– Не забыла, выронила… Думала, что и так донесу, но…

– Если бы училась как следует, знала бы, что у мощных артефактов почти всегда есть дополнительные магические качества, опасные даже для их владельцев, – голос Первуны звучал холодно и отчужденно. – Еще немного, и даже я не смогла бы помочь.

Ни поцелуя, ни руки на волосах, как прежде. Только разочарование и упрек в каждом слове.

– Про такие пакости чародейские не всем известно… – попыталась вступиться за Василису верная Нежаня.

Первуна даже не удостоила ее взглядом, просто бросила равнодушно: «Молчать!», и поникшая мамка-нянька отлетела в сторону.

Оправдываться Василиса не собиралась, да и нет невежеству оправдания. Подумать только! Всю жизнь занималась волшбой, про смертельные свойства некоторых зачарованных предметов во многих книгах читала, но уяснила, лишь испытав действие одного из них на собственной шкуре. И как тут оправдываться, когда выставила себя полной дурой?

– Где я? – хмуро спросила Василиса.

– В моей избе. Надо было побыстрее восстановить твои силы. А теперь помолчи.

В полученной матерью от яг избе Василиса прежде не бывала – входить туда ей было строго-настрого запрещено. Конечно, еще ребенком она пыталась пробраться в запретное и потому манящее место, но укрытая от посторонних глаз на заднем дворе избушка ее не пускала. Только ворочалась и изредка раздраженно топала куриными ногами, отгоняя назойливую девчонку прочь. Кто же знал, что когда-нибудь мать сама принесет дочь в свое странное и тайное жилище…

Первуна проворно отсоединила трубки и мигом заживила ранки. Прикрыв зеленый глаз, она таращилась на дочь другим – мутным и белым, водя ладонями над головой и грудью Василисы, и царевна чувствовала, будто кто-то шарит по ее внутренностям. Ощущение было не из приятных.

– Хорошо, – наконец деловито произнесла Первуна. – Теперь можно перенести тебя в твою горницу. Завтра будешь как новенькая, тогда и поговорим.

Последние слова показались почти угрозой.

* * *

– Я же выполнила все условия и добыла амулет, – уже оправившаяся Василиса сидела у раскрытого окна в своей бывшей горнице, бездумно касаясь кулона-стрелы.

В открытое окно заглядывают теплые лучи все еще ласкового осеннего солнца. Когда-то родной Виров-град виден, как на ладони. Дома на сваях посреди трясины, плавучие дозорные острова на озере, избушки-плетенки, скопление деревянных мостков, лестниц, переходов, высокие сторожевые башни… Город за время ее замужества немного разросся, но жизнь в нем текла все так же: суетятся вировники-строители, подлаживая, починяя, достраивая; плетут сети рыбаки; возвращаются с дневного дозора воины верхом на могучих букаваках… Все по-прежнему, вот только ей тут места нынче нет. Чужая она теперь в Виров-граде. Никто ей не рад, даже мать.

– Добыла, – Первуна, сидевшая напротив, смотрела будто сквозь нее. – Мало того что с помощью нечистиков, так еще и умудрилась потерять доверенную тебе шкатулку.

Она что, собирается постоянно об этом напоминать?

– Ты не сказала, что шкатулка защищает от вредоносных чар талисмана, – попыталась возразить Василиса.

– Разве это не очевидно?

Вот вечно так. «Зачем предупреждать об опасности? Сама догадывайся!» Бесполезно спорить, так что лучше о другом.

– Где сейчас лозовик с внучатами? Ты их там и бросила?

– Что значит «бросила»? Они – болотные жители, вот и остались дома. Но если тебе и вправду интересно, сейчас они у городских окраин шныряют, похоже, хотят убедиться, что ты оправилась.

Спасибо, хоть кто-то о ней волнуется…

– Как ты нас отыскала? – спросила Василиса и отпила брусничной воды, чтобы промочить горло… и чтобы не смотреть на мать.

– Странный и неуместный вопрос. Я повелительница Рудных топей.

Ясно. Прямого ответа не дождешься.

– С твоим лозовиком я вчера переговорила, – размеренно продолжала Первуна. – Он мне все рассказал – и лучше бы мне этого не знать. Рановато все же тебе дали прозвище Премудрой. Лезть на рожон, спасая двух мелких нечистиков и рискуя всем, было истинной глупостью.

– А что, по-твоему, надо было дать им погибнуть? Они же мне помогли, долг платежом красен, сама ведь меня тому учила. И без них было бы трудней справиться. Я могла принять помощь, твоих условий это не нарушило.

Мать небрежно пожала плечами.

– Да все можно было: и помощь нечистиков принимать, и магию использовать…

Чашка дрогнула в руке Василисы.

– Ты же говорила, что нельзя!.. Талисман особый… Что без волшбы надо…

– Твое волшебство никак не повлияло бы на талисман, – бледное лицо матери оставалось безучастным и холодным, как и ее слова. – Я лишь хотела показать тебе, что человек может сам со всем справиться, без всякой магии. Так и муж твой может сам с собой совладать, выбросить дурные мысли из головы и жить да радоваться. Не нужны ему волшебные костыли, рубашка эта богатырская, если сам духом силен. Главный подвиг человек совершает, когда себя понимает, принимает и побеждает собственные слабости, после этого любые горы свернуть можно. Только потом их и сворачивать окажется ни к чему. Коли себе все докажешь, о чем еще спорить – и с кем? Если твой муж – человек достойный и умом не обделен, он к этому рано или поздно придет.

Урок! Очередной урок. Почти смертельный, куда тому талисману!

– Так ты это все удумала, чтобы меня уму-разуму поучить? – резко бросила Василиса, чувствуя, как ее захлестывает злость.

– Не совсем, – Первуна настроения дочери, казалось, не замечала. – Талисман этот мне действительно нужен, от него многое зависит. Но урок тебе преподать следует, и не один. Уже очевидно, что твои силы и возможности я переоценила. Подумать только, еле справилась с таким простым заданием!.. И вот еще что мне нужно знать – почему ты сразу же не использовала для исцеления магию?

Дочь внимательно посмотрела на мать. Ответить честно? Что не хотела подводить? Что решила сделать все, как велено, а потому сдерживала волшбу до последнего, тратя на это остатки сил? Что надеялась увидеть одобрение в глазах родного человека… и была готова ради этого рискнуть даже жизнью?

Горящий зеленым бесстрастный глаз и мерцающее тусклым светом холодное и страшное бельмо…

– Насколько могу судить, магия талисмана подействовала мгновенно, сковав волю и разум, – сухо ответила Василиса, отворачиваясь. – Ты права, мне еще есть чему учиться.

– Рада, что ты это понимаешь, – Первуна поднялась, глухо стукнув костяной ногой.

Материнские слова падали каплями раскаленного свинца на голое тело. Кожа на лице онемела, горло перехватило. Василиса снова ощутила себя маленькой несмышленой девочкой, вот только мать в те годы была доброй и ласковой, не то, что теперь. Теперь она уходит, так и не сказав ни словечка ободрения, даже не попрощавшись…

Уже на пороге Первуна все же обернулась:

– Твое тело должно было само начать исцеление, едва почувствовав угрозу от враждебных чар. Этого не произошло, значит, ты собственной волей подавила волшбу внутри, подвергнув риску свою жизнь. Я не допущу, чтобы это повторилось вновь, ты слишком важна, чтобы так собой рисковать. Останешься здесь, пока полностью не восстановишь силы. Потом тебе предстоят дополнительные тренировки. Это не обсуждается.

На закрывшуюся дверь Василиса смотрела еще долго.

Полно, да осталось ли что в этой властной жесткой владычице от ее мамы? Да и вообще – от человеческой женщины? Как же хочется все это забыть, выкинуть из головы и вернуться к своей собственной, настоящей жизни. Туда, где ее ждут и где ей рады. Туда, где она никого не подводит… Домой.

Но перво-наперво нужно время навестить новых друзей. Мама – тогдашняя, добрая и молодая – учила словом своим дорожить и обещания выполнять. Василиса провела пальцами по лбу и хлопнула в ладоши.

– Нежаня, – обратилась она к тут же возникшей мамке-няньке, – приготовь жбан свежего молочного киселя. Меня ждут за околицей.

Как вскипело, так и поспело

Сбор назначили в Лазуритовой гостиной. Собрались все, кто понадобится для исполнения Огнегорова замысла: от верных Смаги и Нияды до младших колдунов и ведьм, от Хардана до дюжины шутиков. Служки-надзорники приютились у стен, колдуны и ведьмы шабаша расселись на мягких подушках, триюда остался стоять. Как и Чаба – безумно преданный Огнегору умелый колдун, один из первых членов шабаша, предпочитавший не мерять, а сразу резать.

Начинать хозяин Бугры-горы не спешил, ласково оглаживал холеную белоснежную бороду, многозначительно молчал, а затем поудобнее устроился в кресле на возвышении и обвел собравшихся тяжелым взглядом. Колдуны заерзали, даже Нияда коснулась волос, якобы поправляя прядку и скрывая волнение. Только Смага оставался невозмутим, но поди пойми, что там кроется за отдающими багровым светом глазами, какие мысли бродят под восковым лбом, покрытым алыми рунами.

Огнегор выждал еще несколько мгновений и дважды звонко стукнул посохом по полу, открывая совет. Заготовленную речь колдун прокрутил в голове уже несколько раз, а потому заговорил спокойно и уверенно:

– Собрал я вас всех, мои драгоценные соратники, чтобы сообщить: настает великий час. Час нашего торжества. Уже скоро мы осуществим то, к чему, не покладая рук, готовились столько лет. Теперь я точно знаю, где находится наша цель, которую мы усердно искали все это время. Говорю про яроместо – «сочное место», питающее волшбой землю русскую. Много веков назад сведения о нем были утеряны, его не было и нет на картах, но теперь, – Огнегор слегка кивнул Нияде, и та аж покраснела от удовольствия, – вернейшие мои помощники разведали, что находится яроместо в Тригорье, на побережье Синего моря, и называется оно Лукоморье…

Слова падали ёмко, увесисто, четко. Чародей снова умолк, наслаждаясь произведенным впечатлением. Ответом ему были восторженные перешептывания и отдельные радостные возгласы, даже Хардан одобрительно качнул рогатой головой. Можно было продолжать.

Два неспешных движения руками, и из пустоты возникла и повисла на стене огромная карта, с помощью которой предстояло объяснить великий замысел. Страсть к картам у колдуна была сызмальства. Юный Огнегор подолгу рассматривал очертания морских побережий, извивы горных хребтов, тонкие ниточки рек, вчитывался в названия стран и городов, мысленно прокладывая путь из одного поселения в другое. Что-то было понятно сразу, над чем-то предстояло поломать голову. В детстве его занимало, почему маленькая деревушка на севере и огромный город на западе носят одинаковое название. Что это название означает? Кто придумал его? С возрастом подобные вопросы занимать колдуна перестали – как сложилось, так и сложилось. Сегодня одно место называется так, завтра – по-другому. Меняются границы, появляются и исчезают княжества и царства – время идет своим ходом. Главное – не застрять в прошлом, понимать толк в настоящем и успеть позаботиться о будущем.

Поднабравшись знаний и опыта, Огнегор стал создавать карты сам. Некоторые из них были «живыми». С помощью несложной волшбы колдун навострился не только воссоздавать в точности складки местности, направлять к нужной точке ветры, показывать бури и грозы, но даже запускать движущиеся караваны купцов или отряды ратников. Однако все это лишь забавы ради. Рассчитать по подобным картам предстоящие военные действия было сложно, волшба тут не столько помогала, сколько отвлекала. Лучше взять обычную, на добротном пергаменте, вычерченную разноцветной тушью, – вроде той, что сейчас висит на стене.

– Перед вами самый полный и подробный чертеж южных земель Славии. Вот тут, – повинуясь указующему персту черного волхва, на карте зажглась мерцающим огоньком выбранная точка, – в юго-восточной части Тригорья, и находится Лукоморье. Как видите, это долина, со всех сторон окруженная неприступными горами, а с юго-востока упирающаяся в море. Одна из наших задач – взять ее. Это станет первым шагом, первым звеном задуманного, что приведет нас к полной победе, когда Белосветье падет перед нами ниц!

По лицу Смаги словно темная молния промелькнула, глаза Нияды засияли ярче, на лицах прочих тоже читалась несказанная радость. Ча́ба так вообще осклабился в ядовитой ухмылке, сжимая обеими руками свой высокий черный посох. Предвкушает небось, сколько душ загубит в предстоящих схватках.

– Однако взять яроместо непросто, защищено оно лучше некуда. Первый слой защиты – «отводящий свод», что не пропускает враждебных чужаков. – Повелитель Громовых Палат почертил в воздухе пальцем, и на карте вокруг сияющей точки возник большой красный круг. – Свод этот похож на известные вам волшебные Завесы, но в отличие от них, по сути своей – природный, а потому снять его невозможно, не уничтожив источник чар. Свод призван отваживать посторонних, морочить головы, не позволяя врагам обнаружить яроместо, и, как вы можете заметить, область его действия куда больше самого Лукоморья…

– Как же мы пройдем сквозь эту Завесу, если снять ее можно только уничтожив источник внутри? – не понял один из младших колдунов, чье имя Огнегор вспомнил с трудом: кажется, Тодор, выкормыш Чабы.

– Вы и не сможете, – скривился в неприятной усмешке Огнегор. Вот ведь наглец, смеет перебивать… но спишем это на общее приподнятое настроение и переполняющие всех чувства. Наказывать пока не стоит, лучше объяснить, что к чему. – Вам не хватит ни знаний, ни умений. К счастью, теперь мы обнаружили расположение Лукоморья и осознали, с чем имеем дело. Силу отводящего свода я на некоторое время преодолею и проведу за собой отряд избранных воинов. Однако обо всем по порядку… и не вздумайте меня снова перебивать.

Разом побледневший колдунишка сжался и смущенно устремил глаза в пол. То-то же!

– Второй слой защиты, – продолжил повелитель Бугры-горы, – это яроместные ворота, вот тут, – на карте посреди изображенной северной гряды зажглась новая, ядовито-голубая точка. – Они закрывают проход в долину Лукоморья, и там наверняка стоит охрана. Какая именно – неведомо, соглядатаев туда не подослать, лесожители в Тригорской пуще сильны, мигом обнаружат чужаков и уничтожат. Мало того что до ворот надо идти вдоль леса, так там, на подступах к Тригорью – еще и богатырская застава, – в новом месте засветилась очередная точка, на сей раз ярко-красная. – Про Лукоморье русичи, судя по всему, не знают, иначе построили бы крепостицу ближе, но проход все же невольно охраняют, осматривая дозором тамошние земли.

Губы Смаги искривились презрительно: видали, дескать, мы этих богатырей! Вот же сорвиголова, того и гляди начнет шапками кидаться…

– Недооценивать врага не стоит, – строго обронил Огнегор. – Впрочем, припасен у меня для них подарочек, не обрадуются. Дальше. Я вполне допускаю, что есть у Лукоморья и третий слой обороны. Как видите, долина яроместа обширна и поросла зеленью, а значит, там наверняка есть лесожители. Без боя они нам пройти не дадут.

На этот раз уже Хардан громко фыркнул, выказав свое презрение к вечным супротивникам. Худов мясом не корми, дай повоевать с лесными духами. Но нет, триюда, тебе уготована другая судьба.

– Делая вывод, – Огнегор ласково улыбнулся, – можно уверенно сказать, что проход в Лукоморье нам не по зубам.

Он ожидал, что совет примется шуметь и возмущаться, – и не ошибся. Стараясь перекричать друг друга, колдуны и ведьмы принялись доказывать повелителю, что им все по плечу, собранное войско сметет с лица земли любую охрану, а единой силы шабаша хватит одолеть любые волшебные преграды… Короче говоря, верные слуги своего господина не подведут!..

Это воодушевленное возмущение Огнегор и желал услышать. Едва скрыв усмешку, темный волхв величаво поднял руку, призывая к тишине.

– Благодарю за уверенность, – веско произнес он. – Но как я и сказал, Лукоморье – лишь первый шаг к нашей полной победе. Я уделил ему столько времени по одной простой причине: чтобы вы лучше поняли его значимость. Можете быть спокойны, Лукоморьем я займусь самолично, ведь лишь у меня достанет сил, чтобы добраться до цели. Как проникнуть в яроместо, я уже придумал, не сомневайтесь. Посмотрите сюда, – он снова повел пальцем, на карте зажглась новая точка, синяя. – Именно здесь я с отрядом охраны пройду в Лукоморье, и никто не сможет нам противостоять!

В зале повисла гробовая тишина. Сборище таращилось на отмеченное на карте побережье и на большую бухту с оградой из Гиблых островов.

– Там же сплошные скалы и вечные штормы! – наконец отрывисто произнесла Нияда. – Не проще ли по воздуху горы перелететь?

– Не проще, – отрезал Огнегор. – Рассматривал такую возможность, но преодолеть отводящий свод смогу лишь я, а в одиночку мне в Лукоморье делать нечего. Для осуществления задуманного потребуется достойный отряд, но перенести его вихрем, даже по частям, – слишком затратно и рискованно. Ведьмы со своими ступами да метлами тоже не справятся. На нашей стороне неожиданность, упустим ее – проиграем. Поэтому остается один выход: пройти морем, там, где нас точно не ждут.

– Но там же такие страшные воды…

– Туда никто не плавает… Обходят стороной, даже самые безрассудные…

– Разве можно подобную преграду преодолеть?

– Можно, – усмехнулся повелитель Бугры-горы. – Я недаром заключаю сделки и союзы. Нам помогут. Утихомирят ветер, позволив кораблям подойти к берегу, и напустят тумана, чтобы скрыть высадку.

Совет зашевелился, но на сей раз без особого восторга. Было очевидно, что сомнения мучают даже Смагу.

– Страйшно, – пискнул, не выдержав, один из младших шутиков. – Войда, вейтер…

Пыря грозно цыкнул на труса – он-то в хозяине нисколечки не сомневался.

– На кораблях со мной пойдут не просто умелые, сильные воины, но те, кто не боится морской пучины и качки, – размеренно сообщил Огнегор. – Их я отберу чуть позже лично.

При словах о морском походе краснорожий Хардан аж побледнел, то есть порозовел – видать, испугался, что его включат в число «умелых». Худы воду ненавидят и боятся, а морская, равно как и родниковая, для них губительна, так что страх триюды не удивлял. Впрочем, для худов заготовлена другая работенка.

– Теперь, – Огнегор тяжелым взглядом обвел подчиненных, – пришло время поведать вам о других звеньях задуманного. Как я сказал, у каждого будет свое дело, необходимое для нашей общей победы. Нужна слаженность и стремительность действий! Решительность и воля! Мы разделим наше войско надвое. Малая часть, под командованием… – Огнегор выждал несколько мгновений, чтобы все затаили дыхание, – Чабы пойдет на Тригорскую заставу и сотрет ее с лица земли. Не миловать никого!

– По колено в крови пройду, а дело сделаю! – истово выкрикнул Чаба, воодушевленно грохнув посохом о каменный пол. – Смешаю богатырей с сырой землицей!

Этот точно будет врагам лично глотки рвать, никого не пощадит: ни дите малое, ни старца дряхлого. Собак-котов и тех передушит, ни перед чем не остановится, лишь бы господину угодить – своей бездумной верностью он напоминал Огнегору Пырю. Поумнее шутика, конечно, посильней да половчей, но, увы, скорее всего, и на него укорот найдется: тригорцы так просто не сдадутся. Сумеет Чаба одолеть заставных – хорошо. Ну а нет – хотя бы отвлечет русичей от Огнегорова отряда, что куда важнее. Недооценивать противника нельзя, и хозяин Бугры-горы очень сомневался, что его безумный обожатель вернется, исполнив порученное. Что ж, у всех свое предназначение. У Чабы – погибнуть, дабы обеспечить господину безопасный проход в Лукоморье.

– Что касается остальной части нашего войска, – торжественно продолжал повелитель Громовых Палат, причем голос его постепенно крепчал, – то задача у него будет самая важная и самая сложная. Мы должны показать русичам, на что способны. Должны сказать им: теперь мы хозяева на этой земле! Мы сами будем решать, как жить! Ни один холуй Великограда не посмеет нам перечить! Все они должны быть уничтожены! Все они будут уничтожены! Покажем им нашу волю, наше мастерство и нашу мощь!

Теперь все восторженно шумели, а Чаба разве что в припадке не бился от исступления.

– Истина, батюшка! – хрипло вскрикивал он, потрясая посохом. – Истина!

Нияда улыбалась во весь рот, Хардан приветственно потрясал кулаком, а шутики чуть ли не плясали. Даже неподвижно сидевший на подушках Смага позволил себе криво усмехнуться, когда Огнегор указал на него рукой.

– Наш лучший воин поведет вас в бой! – уже почти кричал Огнегор. – Огнем и мечом вы пройдетесь по Руси и покажете всему Белосветью, что ждет наших врагов! Русичи на зиму запаслись, закрома до отказа набили, вы знаете, сколько сокровищ вас ждет в Аргунове! Вы знаете, что делать! Берите всё и не щадите никого!

За поднятой им бурей чувств, захватившей собравшихся, колдун наблюдал сразу с удовлетворением и презрением. Ему нравилось устраивать представления, произносить громкие и пустые слова, кипятя кровь своих прислужников. И в то же время та легкость, с которой эти простаки верят каждому его слову, заставляла Огнегора презирать их недалекость. Что ж, пусть порезвятся, пусть искупаются сполна в пьянящем их ликовании. Пусть не задумываются о том, что их ждет… Когда восторженный гам несколько стих, Огнегор стукнул перстнем по подлокотнику, вновь приковывая к себе внимание. Пришло время итогов, и колдун снова принялся зажигать огоньки на карте.

– Значит, так и сделаем. Выступаем двумя ратями. Смага с большей – идет на Аргунов. Мы с Чабой меж тем переместимся с помощью волшебных врат в долине вот сюда, в Тригорье, между заставой и побережьем. Там разделимся: Чаба пойдет брать заставу, а я с отрядом – на корабли да в море.

Нестройные одобрительные возгласы заполнили зал.

– Есть еще одно мелкое, но существенное препятствие, – признался владыка Громовых Палат, пытливо рассматривая собравшихся. – Чего-чего, а вот кораблей у нас нет. Нет и мореходов умелых да отчаянных, а нам понадобятся именно такие, чтоб смогли дойти к Гиблым островам и высадить отряд на побережье Лукоморья. Подобных морских волков еще найти надо…

– С этим я помогу! – отозвалась Нияда, поднимая руку. – Недавно одна из ведьм докладывала, что знает купца, дерзкого да отчаянного. Думаю, по меньшей мере один корабль с мореходами в придачу у нас будет.

– Превосходно! – хлопнул в ладоши Огнегор. – Пусть помощница твоя тому купцу пообещает, что он захочет. Хоть золото, хоть в делах любых помощь, хоть саму себя, потом разберемся. Главное, чтоб корабль был ладный, а мореходы опытные.

– Будет исполнено.

– И последнее, – объявил колдун. – Как вы поняли, мы покидаем Бугру-гору. Мастер Ярозор доложил, что новые палаты в Вертогорье готовы, там мы все и соберемся после победы. Линяло уже занялся переездом, но сейчас его следует ускорить. Поручаю Нияде назначить старшую по решению этой непростой задачи – выбери кого-нибудь поумней да порасторопней. Избраннице нужно проследить за сборами, а также проводить последние обозы. Я готов выделить для этой цели столько помощников и охраны, сколько потребуется. Амулеты невидимости тоже предоставлю. По землям русичей нужно двигаться с осторожностью, стычек избегать, а за добро – головой отвечать! Сама же, моя верная помощница, отправишься со мной в Лукоморье, как и положено главе шабаша.

Нияда тряхнула волосами и молча поклонилась. Стоявший неподалеку Пыря недовольно выпятил губу, но тут же едва не прикусил ее от счастья, когда Огнегор произнес:

– А Пыря, как и велено было, пускай собирает мои личные вещи. Все ли вам понятно?

– Сделаем, батюшка Огнегор, как следует, по твоему веленью! Всё поняли, всё ладно! – выкрикнул Чаба, и вопль его потонул в одобрительных возгласах ведьм и колдунов.

Повелитель Бугры-горы погладил бороду, выказывая неколебимую уверенность, а на деле скрывая презрение. Эх, дурачье… Чего уж тут ладного, если придумано все на ходу да начерно? Добавь в наскоро состряпанный замысел любую неизвестную переменную – и конец, посыплется все. Но пусть думают, что все пройдет гладко, иного-то пути нет. Как вскипело, так и поспело. Остается надеяться на авось, как эти несносные русичи. Может, и вправду выгорит, время покажет.

Что ж, совет прошел недурно, пора заканчивать… Горделиво выпрямившийся Огнегор уже открыл было рот, но вдруг заметил мнущегося у входа кузутика-посыльного.

– Новости? – вопросил подозревавший, в чем дело, колдун. – Какие?

– Просили передать, хозяин – гости пожаловали. Говорят, змеи Тугарина в долину пришли.

Огнегор поднялся, хватая стоявший у кресла волшебный посох.

– Так чего ж ты молчишь, бездельник! – воскликнул он.

– Я… – кузутик не знал, что ответить, ведь он же не молчал, но хозяину Громовых Палат ответ не требовался.

– Друзья, подошли лучшие воины нашего союзника, и я намерен их встретить, как должно, – громко объявил Огнегор, радуясь тому, как удачно все сложилось. О подходе тугаринцев колдун, разумеется, знал, но объявились змеевичи у Бугры-горы как нельзя вовремя, чем и следовало немедленно воспользоваться. – То, что это произошло именно сейчас, является добрым знаком. Нас ждет великий успех. Мы нанесем удар, от которого русичи никогда не оправятся! Мы пойдем на Аргунов и сотрем с лица земли этот никчемный город! Сожжем дотла их оплот в долине и вырежем всех, кто посмеет встать у нас на пути! Мы заявим о себе так, что их бабы будут выть от ужаса, а мужики – дрожать при одном упоминании наших имен! В этой беспощадной войне мы лишим русичей будущих поколений! За дело! Совет окончен!

* * *

Огнегор редко пользовался своей способностью пари́ть, предпочитал передвигаться стремительным вихрем, не тратя попусту время. Но чтобы произвести на посланцев Змея должное впечатление, последний отрезок пути хозяин Бугры-горы преодолел величаво: ступил со скального уступа в пропасть и полетел ко входу в долину неторопливо и даже торжественно. Зрелище он собой представлял внушительное: полы халата слегка трепетали на ветру, воздух вокруг тела дрожал в мареве, будто от колдуна исходит нестерпимый жар, а диамант в навершии чародейского посоха переливался всеми оттенками красного – от ярко-алого до багрового, почти черного.

Царственно ступив на землю, колдун неспешно приблизился к собравшимся, и все согнулись в поклоне, даже воины-турхауды почтительно опустили головы. Впечатлил ли чудесный полет степных воителей – по змеиным мордам было не разобрать, но вели они себя пусть и горделиво, зато с должным почтением, чем уже выгодно отличались от своевольных худов.

О тугаринских ордынцах повелитель Бугры-горы знал не слишком много. Ему было доподлинно известно, что пришельцы из Великой степи были прямыми потомками Старшего Змея и считались свирепыми воинами. Еще читал хозяин Громовых Палат, будто родичи степных змеевичей по сию пору обитают где-то в южных землях, то ли в Индее богатой, то ли в султанатах… По большому счету Огнегоровы познания этим и ограничивались, а потому рассматривал он гостей очень внимательно.

Нижних конечностей у змеелюдов не имелось, только длинный, гибкий и толстый хвост – сплошные упругие мышцы, покрытые крупной чешуей. Опираясь на хвосты, турхауды и передвигались – скользя по земле, держа верхнюю часть туловища в стойке, будто змея перед броском. Своей внушительностью торс хвосту не уступал: плечи у змеевичей были широкие, руки могучие, кулаки пудовые, шеи бычьи, а головы здоровенные. Сами морды не походили ни на змеиные, ни на человечьи: были они широкие, с почти целиком вдавленными в череп носами, вместо кожи – мелкая чешуя. Широко расставленные гадючьи глаза почти не двигались, оттого взгляды казались, как и положено змеям, завораживающими… На тяжелых подбородках торчали два острых роговых отростка; похожие росли и из макушек, но были тоньше, длиннее, гибче – и косичками падали на плечи. Остроконечные уши турхаудов оказались проколоты, и в них тускло блестело золото.

Свои причудливые шлемы со скалящимися личинами-забралами, длинными волосяными хвостами и пластинчатыми бармицами степняки сейчас держали в руках, и все они носили отороченную мехами чешуйчато-пластинчатую броню. На могучие плечи были накинуты кожаные лямки, которые спускались вниз и застежками-крючками скреплялись с широкими поясными ремнями, а на них, в свою очередь, висели тулы со стрелами, колчаны с луками, кривые сабли и кинжалы. У многих воинов страсть к оружию нарочита и выставляется напоказ, турхауды исключением не были. Даже на кончиках хвостов у них красовались пластинчатые насадки с листообразными обоюдоострыми лезвиями, страшно подумать, какой урон может нанести степной змеевич, задумай он просто хлестнуть хвостом…

Сильные и страшные бойцы, да только не чета могучему колдуну, так что смотрел Огнегор на них с любопытством, но без единой толики страха.

Колдун потратил немало времени, выясняя способы борьбы со степными змеевичами, ведь союзники – союзниками, но коли возникнет нужда, лучше заранее знать, как от них избавиться. Обитатели Ужемирья невосприимчивы к ядам, но выяснилось, что турхаудов точно можно убить волшбой – правда, сложной, требующей тщательной подготовки. Долгие часы провел хозяин Бугры-горы, заряжая свой посох нужным набором заклятий, смертоносных для змееногих воителей, потому и не испытывал сейчас трепета. Пугает ведь только неведомое.

– Добро пожаловать в Бугристую долину! – произнес наконец повелитель Громовых Палат, обращаясь к турхауду рядом со Смагой.

Еретник успел спуститься в долину первым – пока хозяин Бугры-горы готовился предстать во всем блеске, Смага приветствовал подошедших воителей и занимал их беседой, но сейчас пришел черед Огнегора.

Змеевич, с которым заговорил колдун, одет был богаче прочих, да еще и с причудливым длинным мечом за спиной – лезвие прямое, но волнистое, будто извивающаяся змея, в западных землях подобные мечи называли фламбергами. Роскошный раззолоченный наряд вкупе с необычным оружием позволили колдуну безошибочно определить в этом рослом турхауде вожака. Звали меченосца, как выяснилось, Итларом, и был он столь рослым, что макушка его оказалась вровень с головой Смаги, восседавшего на своем звере-скакуне.

Повелителю Бугры-горы и вовсе пришлось задирать голову, что не помешало разглядеть у змеевичей на шеях знакомые обереги.

– Легок ли был ваш путь? – вежливо осведомился Огнегор, опираясь на посох. – Помогли ли вам мои подарки?

Итлар чуть склонил голову набок и улыбнулся. Точнее, попытался. Как и у самого Горыныча, улыбка змеевича вызывала не симпатию, а отвращение. Растянув безгубый рот в стороны и обнажив клыки, турхауд сообщил:

– Амулеты с-с-сгодилис-с-сь. Прош-ш-шли зас-с-ставы легко, по землям Рус-с-си промчалис-с-сь…

Слова Итлар произносил с шипением-сипением, а голос его, хоть и был глубоким, но звучным его не назвать, речь больше походила на шепот. Змеевичи, что с них взять? Огнегор к этому шипению привык быстро и даже перестал его замечать.

– …но иссякла сила их у Бастыльного поля, – подвел итог степной воевода. – Пришлось повоевать.

Огнегор едва сдержался, чтоб не выругаться, позволил себе лишь желваками поиграть, прежде чем уточнить:

– Повоевать? С кем же?

– На дозор русичей нарвались. Невелика беда, положили их быстро.

«Невелика беда»? Вот она, цена воинской удали! У свирепых бойцов кровь – кипучая, а голова – дурная. Огнегор и без того привлек слишком много внимания к Бугре-горе, а тут эти образины, которых хлебом не корми, дай саблей помахать… Ведь простой же приказ им отдали: тайно пробраться из Сорочинских гор в Соколиные. Но – куда там! – напортачили, ввязались в бой. Посох в руке колдуна налился жаром и мелко задрожал, чувствуя гнев хозяина.

– Уверены, что всех положили? – хмуро осведомился Огнегор. – Живые свидетели нам не нужны…

– Эй, карла! – вдруг подался вперед один из турхаудов, скользнув по пыльной земле в сторону колдуна. – Мы свое дело знаем – и получше, чем ты свое! Если б твои побрякушки не истощились, нас бы и не заметил ник…

Договорить наглец не успел. Огнегор небрежно взмахнул посохом: турхауда опутало воющими огненными сетями и подбросило в воздух. Пару мгновений он висел, извиваясь, лишь издавая хриплые шипящие стоны, пока его скручивало и ломало. Вниз рухнула уже бесформенная опаленная груда, состоящая из смятых невидимой силой дымящихся доспехов, оружия, чешуи и обугленных внутренностей.

Колдун вновь оперся на посох, лишний раз стукнув концом по земле – успокаивал жаждущий крови колдовской инструмент. Тот послушался, дрожать перестал, но налившийся багряным адамант угрожающе помигивал, выказывая готовность к бою.

Быстрая и жуткая смерть сородича турхаудов, казалось, не сильно смутила, но они, как по приказу, разом приложили правые руки к подбородкам и что-то прошипели, похоже, какие-то поминальные слова. Только Итлар не шелохнулся, не спуская глаз с хозяина Бугры-горы. Да что там, он даже не обернулся, чтобы посмотреть, что произошло с наглецом, – видать, был готов к подобной участи дерзкого соратника.

– Спасибо, – неожиданно просипел он, на сей раз без тени улыбки. – Владыка преподал урок нерадивому и показал себя. Уверен, владыка знает, что силу мы ценим превыше всего.

Воины множества племен были того же мнения, но Огнегор не собирался переубеждать змеевичей. Все вышло лучше не придумаешь: он и мощь колдовскую показал, и уважения безусловного добился. Эх, жаль, не со всеми это срабатывает.

– Так всех вы убили или нет? – резко повторил предыдущий вопрос колдун.

– Всех, – подтвердил Итлар. – Один русич попытался уйти, но тот… кому вы урок преподали, его снял – одной стрелой пробил и всадника, и коня. Мы потом не поленились, разорвали тела и людей, и лошадей, разметали в чистом поле. Долго их искать будут. К Бугре-горе след не протянется, причин для тревоги нет.

Огнегор задумчиво кивнул, хотя сомнения его все же не оставили. Оставалось надеяться, что русичи просто не успеют разобраться, кто стоит за исчезновением дозорного отряда. А если и успеют, да еще и определят, что дружинников убили именно турхауды, вряд ли увяжут колдуна с Бугры-горы и змеевичей из Великой степи. Скорее всего, подумают, что шальной отряд на Русь проник…

– Смага, – обратился к опиру Огнегор, – проводи дорогих гостей в южную часть долины, где для них уже приготовлены шатры.

Еретник коротко поклонился, его примеру последовал Итлар, а за ним и прочие турхауды. Быстро собрав в кожаный мешок все, что осталось от наглеца-сородича, змеевичи молча последовали за провожатым.

Когда отряд убрался подальше, к повелителю Бугры-горы подошел один из старших колдунов-надзорников.

– Будут ли какие-то важные поручения, хозяин? – прошелестел он, замерев в поклоне и почтительно уперев взгляд в землю.

– Стоянку турхаудов охранять день и ночь, – велел Огнегор, неспешно направляясь к выступу, с которого открывался хороший вид на долину. Надзорник следовал за господином, не разгибаясь и внимая. – Места остается мало, нужно проследить, чтобы никто туда без спросу не лез – особенно худовы худы. Исполняйте.

Немногословный колдун немедленно удалился, а Огнегор, глядя с высоты на кишащую войсками долину, задумчиво цокнул языком и тяжело оперся на посох.

«Как вскипело, так и поспело». Многое может пойти не так. Слишком многое. Как же он ненавидел, когда все висит на волоске – и, главное, когда нужный кончик этого волоска держит кто-то другой, – но догадаться о слабости великого Огнегора не должен никто. Если выглядишь и говоришь уверенно, если силу свою выставляешь напоказ, а мудростью кружишь головы – тебе поверят, за тобой пойдут.

Войско собрано. Все готово и натянуто, как тетива, остается лишь ее отпустить. Потому самое главное сейчас – спокойствие и терпение. Как говорится: «Терпеть не беда, было б чего ждать». Хозяину Громовых Палат чего ждать было. Норов свой он покажет позже. Со всеми рассчитается, ведь обид и промахов он не прощает. Жалко, что весь белый свет об этом не знает… но узнает. Пока же волю чувствам давать нельзя. И так все рискованно, несмотря на очевидные успехи. Он сделал все, что мог, и отлично сделал; не хватает лишь одного маленького кусочка головоломки.

Темный волхв уже в шаге от победы, но каким он будет, этот шаг, зависит, увы, не от него, а от ответа, который даст – а даст ли? – через своих демонов Тьма.

Купеческие обычаи

Садко застонал и заворочался в гамаке. Ох, как же голова-то трещит… С трудом приоткрыл глаза, никак не в силах сообразить, проснулся он уже или еще досматривает тяжелый похмельный сон, – и чуть не подскочил от испуга и неожиданности. Над ним склонялось-нависало чье-то перевернутое лицо. Лазурно-синие очи глядели на капитана «Сокола» с укоризной, черные брови хмурились. Оранжевые солнечные лучи, бьющие в окошко каюты, зажгли золотом кокошник из перьев на изящной головке – не то девичьей, не то птичьей, и только тут до Садко, едва не ругнувшегося в сердцах, наконец дошло, что перед ним всего лишь Аля.

Чудо-птица сидела у его изголовья – видно, уже давно. Прикосновение к щеке ее четырехпалой когтистой ручки новеградца и разбудило.

– Чуть заикой не оставила! – сердито прохрипел Садко, кое-как садясь в гамаке, и скривился от острой боли, опять прострелившей голову. – Перепугала… спросонок… до смерти… Ой!..

– Это ты сам до смерти когда-нибудь себя непременно доведешь, если будешь так хмельным пойлом наливаться! Ляжешь в могилу молодым и ни подвигов в дальних морях не совершишь, о каких мечтаешь, ни славы не добьешься! – алконост осуждающе покосилась на капитана. – И что вы, люди, находите в этой отраве? Тебе же совсем плохо, погляди только, на кого ты сейчас похож! Стоит оно того, такое удовольствие?

– Ну, пошла пилить… – недовольно сморщился Садко. – Не скрипи, не жена!

Признавать Алину правоту упрямо не хотелось, но плохо ему было, да еще как… Башка точно свинцом налилась, перед глазами плавали мерцающие радужные круги, в ушах шумело, а во рту и в горле пересохло так, словно новеградец дня три тащился пешком через безводную пустыню. И при этом еще и мутило. До того крепко, что капитан боялся, как бы его не выполоскало на пол прямо на глазах у чудо-птицы из светлого Ирия. Вот позорище-то будет…

Свою способность подолгу не пьянеть Садко прежде считал счастливым подарком судьбы, но со временем понял, что это его проклятье, не дающее вовремя остановиться. Всякий раз на шумных гулянках, поднося ко рту чарку, капитан убеждал себя, что вот сегодня-то точно сумеет сказать себе «хватит» и лишнего не выпьет… Заканчивалось это почти всегда так, как сейчас. Жесточайшим похмельем и одним-единственным желанием, крутящимся в разламывающейся голове: немедленно помереть, чтобы не мучиться.

Тихо бормоча ругательства, Садко выполз из гамака. Нашарил на полу каюты сапоги с портянками, обулся – тоже с трудом – и принялся искать рубаху. Куда он, раздеваясь после возвращения на корабль, ее зашвырнул и когда вообще успел снять, новеградец, хоть убей, не помнил. Хорошо же он вчера на берег сплавал по делам, ничего не скажешь!

«Соколик» добрался до Ольши к вечеру, когда порт уже начал закрываться. Стало ясно, что разгрузиться не успеют, вот и встали в море, неподалеку, дожидаясь местного лоцмана, который не заставил себя долго ждать. Капитан быстро с ним сговорился, объяснив, что лоцман-то как таковой им не нужен, а вот перевозчик пригодится. Старый моряк оказался понятливым и в накладе не остался. Расставшись с парой монет, Садко с Милославом сели в лоцманскую лодчонку-дощаник и отправились на берег решать насущные дела.

С ночным смотрителем порта выбрали причал, к которому «Соколик» подойдет утром, тут же наняли и грузчиков, чтоб утром помогли товары выгрузить, ну а потом отправились навещать одного за другим купцов-перекупщиков из числа знакомцев Садко, а было их немало. Уходя в дальнее плавание на юг, новеградец уговорился с ними, что привезет с края света, где никто из русских корабельщиков еще не бывал, побольше разных заморских редкостей. Все заказчики ждали возвращения «Сокола» в Ольшу с самого открытия осеннего торга, так что внезапно объявившегося Садко каждый встретил с бурной радостью, несмотря на поздний час – особенно узнав, что привез он все, что обещал, и даже больше.

Немало выручил Садко и за пряности, закупленные в Бинджае, и за золотую парчу и тончайшую шелковую кисею индеянского тканья, и за самоцветы, благовония, слоновую кость, причудливые морские раковины и крупные жемчужины с юго-востока Ангаманских островов… Каждая сделка после рукобитья, как водится, щедро обмывалась – так что скоро очень довольный капитан «Сокола» захмелел, хоть и старался наливать себе поменьше.

И остался бы он лишь слегка навеселе, да вот незадача: один из купцов предложил по дешевке партию доброго фряжского вина, и Садко, позабыв об осторожности, рискнул образец товара испробовать. А потом еще. И еще… Уж больно вино оказалось хорошо – договор заключили, по рукам ударили, и десяток больших бочек Садко мигом выкупил. Решение, впрочем, принимал отнюдь не на пьяную голову: такое вино на торгу в Новеграде точно оторвут с руками по цене втрое дороже. Северяне южное вино дюже уважают, как и южане – забористое зелено вино северян…

Затянулись деловые встречи до вторых петухов, и как добрались обратно на «Сокол», Садко, хоть режь его, не мог припомнить. Это сколько же он вчера на грудь принял? Сейчас на дворе, похоже, уже давным-давно белый день… Вот уж поспал, так поспал…

Скомканная рубашка обнаружилась в углу. Продолжая шепотом ругаться, Садко оделся. Жадно потянулся к кувшину с водой, стоящему на рундуке, еще раз пожелал самому себе три якоря в печенку, убедившись, что ночью успел весь кувшин до капли выхлебать, – и, толкнув дверь каюты, вывалился на палубу, на свежий воздух. Следом выпорхнула обиженно замолчавшая Аля.

Яркий дневной свет после полумрака каюты ударил по глазам безжалостно, так, что Садко аж ослеп на пару мгновений и замычал от боли. Кое-как проморгавшись, капитан вновь невольно выругался. Что ж, отдохнул он и в самом деле на славу, считай, весь день проспал. Солнце уже стало клониться к западу, за бурые скалы мыса, прикрывающего вход в гавань. Скоро над частоколом корабельных мачт нальются брусничным цветом бока облаков, вода в бухте станет розово-золотой, и лишь тогда, в сумерках, висящий над берегом разноголосый гомон малость поутихнет. Но пока на пристани, запруженной народом, стоял привычный портовый шум, который сегодня бил похмельному Садко по ушам злыми колотушками.

Даже не заглядывая на палубу, капитан кое-как добрался до лежака на корме, со стоном улегся на подушки, пытаясь прийти в себя. Свежий морской воздух должен помочь, надо только подремать чуток…

– Вечер добрый, – голос Милослава заставил Садко приоткрыть один глаз. – Долгонько спишь.

Кормчий зашел под навес и стоял, заложив пальцы за кушак и склонив голову набок, будто оценивал нанесенный капитану ущерб. Отвечать на приветствие не было ни сил, ни желания, и Садко только простонал в ответ что-то неразборчивое.

– Неужто так худо? – тихо спросил помощник, присаживаясь рядом с Садко. Шутливый тон он отбросил, и на том спасибо. – Вот как чуял я: опять этим кончится… Знаешь же, что нельзя тебе с вином перебарщивать, а как дорвешься в недобрый час до выпивки – ни меры, ни удержу не ведаешь.

– Еще один, – собравшись с силами, буркнул Садко. – Ведаю я… всё… Мне что, на молоко да на кисель перейти, как Аля? Совсем вина в рот не брать? Я – мореход и купец, мне без этого никак. Откажешься сделку обмыть или новое знакомство спрыснуть – сразу на тебя косо смотреть начнут: мол, брезгуешь нами, что ли, не уважаешь?.. Ты, друже, будто вчера родился.

– Обычаи купеческие я знаю, – без улыбки ответил Милослав. – Только вчера мы их так соблюли, что пришлось тебя к лодке волоком тащить. Меру знать надо…

– Да знаю я твою меру, – перебил Садко, потирая ноющие виски.

– Мою, может, и знаешь. А свою? – хмыкнул кормчий.

– И свою знаю. Вчера, когда сделки последние заключал, забоялся, что развезет, так чарки через плечо выплескивал – тайком, разумеется, чтоб хозяев не обижать…

– Ага, видел, – Милослав подал Садко еще одну подушку, чтоб болезный капитан поудобнее устроился. – Хитро́, да тоже ведь не дело. Раз сойдет, другой, а потом заметят. Замаешься объясняться. Вчера вон у Завида ты чарку на его кошку случайно выплеснул, хорошо я успел свою скамью опрокинуть – пошумел, отвлек…

– А, так ты нарочно? Я думал, тоже напился…

Милослав усмехнулся.

– Мне веселиться с чаркой в руке нет нужды, чай не купец с обычаями. Мне за тобой присматривать надобно.

– Ну вот и что делать прикажешь? Совсем от хмельного отказаться? Говорю же, нельзя…

– Да никто тебя о том и не просит. А вот потихоньку отраву в чарке квасом разбавлять или ну хоть взваром ягодным, коли от выпивки никак не отвертеться, я бы на твоем месте попробовал, – серьезно произнес кормчий. – Если не умеешь ты с рассудком пить, на эту беду другую управу искать надо! Не то однажды точно за старое возьмешься и себя загубишь…

– Да чтоб вас, сговорились вы все, что ли, меня жизни учить? Ой!.. – повысив голос, Садко привстал было на локте – и тут же вновь со стоном схватился за голову. – Мать моя каракатица, ну что же мне так погано?..

За последние три года капитан «Сокола» успел отвыкнуть от долгих загулов, а былые отличались таким размахом, что память о них в Новеграде до сих пор не поистерлась. Милослав тем «подвигам» был свидетелем, потому и наседал сейчас. Чего Садко тогда только не отчебучивал, всем землякам на изумление! Пиры закатывал такие, что на них по полгорода собиралось! Мостовые перед кружалами, где гулял, приказывал красным сукном выстилать, а вино народу на вечевую площадь бочками выкатывать – подходи, мол, да пей, сколько душа примет… Трезвым его в ту пору редко кто видел – и даже лучшие друзья не сразу разглядели, что веселый гусляр-мореход, чья удача среди новеградцев вошла в поговорки, топит в выпивке боль, отчаяние и крепнущее день ото дня нежелание жить. О тех временах Садко сейчас вспоминал с неприязнью, о многом жалел, а с вином старался быть осторожнее… но иногда не получалось. Как не получилось вчера, хотя что уж там, могло быть и хуже…

Одна радость, что все дела уладил да со всеми заказчиками свиделся.

– Купцы-то приходили? Товар забрали?

– Почти, – кормчий указал на толстые кошели, рядком расставленные у столика. – Рассчитались по совести, я проверил, но ты лучше перепроверь. А так – только Тимофея ждем, бочки с фряжским вот-вот должны привезти.

При упоминании вина Садко опять замутило, и он тяжело и протяжно вздохнул.

– Может, имбиря заварить? – спросил Милослав без одобрения, но с сочувствием. – Или рассолу капустного нацедить? Он от похмелья не хуже помогает.

– Чуть позже. Команда-то как?

– Хорошо, трудились весь день. В нетерпенье – ждут не дождутся, когда на берег их отпустишь. В «Летучую рыбу» хотят.

– Ну вот дела доделаем, расчет получат… и можно в харчевню… Покутят… Знаешь чего? Неси все-таки рассолу, а то, боюсь, не доживу я до выхода в город.

* * *

Команда «Сокола» успела переделать с утра целый ворох дел – Милослав, на которого всегда можно было положиться, спящего капитана подменил, за всем проследил. Еще накануне договорились, что задерживаться в Ольше надолго не станут, поэтому решили сразу запастись припасами на дорогу: порядком опустевший трюм заполнился бочками с вином и мешками да корзинами со снедью.

За хлопотами да заботами день пронесся незаметно. Занятым по горло мореходам было недосуг даже от пристани далеко отлучиться, как ни манила их соблазнами твердая земля. Лишь под вечер, с чистой совестью переделав всё намеченное, выкроили наконец время, чтобы размять как следует ноги в порту и в городе. Садко каждому в команде выплатил долю и отпустил на берег, а встретиться уговорились после захода солнца в харчевне «Летучая рыба» у восточных городских ворот, где новеградца и его товарищей всегда радушно привечали.

В караульщиках «Соколик», заходя на стоянку в порт, не нуждался. Проникнуть на его борт не смог бы никакой охальник – волшебный корабль надежно защищало особое заклятье, ставившееся по нужному слову капитана. Даже очень сильному чародею пришлось бы изрядно попотеть, чтобы снять эту защиту. Так что остался на корабле только Витослав. Молодой обаянник был парнем веселым, но малость брезговал портовыми забавами, чуждаясь незатейливого, а подчас и буйного веселья – и нынче отговорился тем, что кому-то надобно присмотреть за Алей.

Сама же Аля выглядела какой-то поникшей, хотя Садко перед ней и извинился, едва пришел в себя после рассола. Извинения она приняла, но все равно хохлилась, молчала, а огромные лазурные очи вскидывала на Садко встревоженно и озабоченно. Лишь перед тем, как команда «Сокола» сошла вечером на берег, алконост-птица вдруг спорхнула капитану на плечо и прижалась точеной пушистой головкой к его щеке.

– Ты что? Все еще обиду держишь? – тихонько спросил Садко, протягивая руку, чтобы погладить мягкие жемчужно-серебристые перышки. – Или худое чуешь?

– Нет, – раздался в голове у новеградца голос, сейчас отчего-то печально дрогнувший. – Не обижаюсь и плохого пока не чую. Здесь, на берегу, ни тебе, Садко, никакая злая беда не грозит, ни товарищам твоим. Но на сердце у меня тяжко, а с чего, не пойму сама. С моря будто холодный ветер задувает, вот-вот шторм разразится…

– Моряку ли шторма бояться? – отшутился капитан. – Нашему «Соколу» любая буря нипочем.

– Хорошо, если так, – не приняла шутки Аля. Вздохнула, и ее белое нежное личико с круто выведенными черными бровями стало совсем грустным. – Только бури разные бывают… И на городе этом тоже какая-то тень лежит. Словно затаилось что-то в темном углу – скользкое да гадкое. Покуда прячется оно, сторожится, на свет не выползает. Но настанет срок – высунется и может ужалить больно, если не раздавить…

Садко только хмыкнул в ответ, но слова дивоптицы в душу запали, а встревоженный взгляд лазурных очей пробудил на время позабытое. Нахлынуло, будто волной накрыло.

Хрустальный терем северного морского царя, роскошь, нега и богатство дивных подводных палат – и упрек да недоумение в темно-изумрудных девичьих глазах, переливчатых, точно океанская глубь. Ласковая, чуть лукавая полуулыбка на нежных губах, словно из розового коралла выточенных: «Оставайся с нами, Садко. Разве тебе здесь плохо? Мил ты мне – за отвагу лихую, за сердце горячее, за песни веселые. А у батюшки моего, коли на службу к нему пойдешь, в великой чести будешь…» Что ты, капитан, вымолвил на это, не колеблясь ни мига? «Прости, царевна. Человек я, а сердце человеческое, ты сама сказала – горячее да неуемное. Оно к людям рвется, и без людей мне не жить…»

Та, на чью просьбу ты ответил отказом, тогда всё поняла, обиды не затаила и помогла тебе на землю вернуться. Да только вот ее грозный батюшка на строптивца-человека крепко разгневался. Почесал в затылке лапищей в алмазных перстнях – и нашел-таки способ, как поймать в хитро сплетенную сеть беглого ослушника, посмевшего перечить царской воле…

Набрасывая на плечи кафтан, Садко мотнул выгоревшими на солнце русыми кудрями, гоня прочь назойливые воспоминания. Хватит себе сердце травить! Удача тебя любит – и, дай Белобог, не оставит. Срок, когда по договору придется в очередной раз платить, тоже подойдет еще не завтра. Вот доберешься до Новеграда, там и покручинишься перед постылой встречей!

А пока дурные мысли – прочь! Время веселиться!

* * *

Давка в порту стояла – еле протолкнешься, и мореходы с «Сокола» с трудом прокладывали себе путь сквозь толпу. Бурлила она на причале, как густая пестрая похлебка в котле.

Богатый и славный город Ольша недаром слыл южными морскими воротами Руси, а корабельщики да купцы часто сравнивали его с путевым камнем, от которого расходятся три дороги – на восход, закат и полночь. Направо ладью поведешь – попадешь через узкий и бурный Батурский пролив в Сурожское море. Налево пойдешь, к Вилову и Синеморцу, – откроется перед тобой путь вверх по Кметь-реке далеко на северо-запад, аж до самого Новеграда. А хочешь сбыть товары побыстрее – бросай якорь прямо здесь, в гавани, откуда ведет на север, к Шумгороду и Аргунову, оживленный и бойкий Ольший тракт. Порт, раскинувшийся на берегу широкой двурогой бухты, был сердцем города, и билось это щедрое, настежь распахнутое перед заезжим людом сердце весело, споро и без устали.

Ухо Садко привычно выхватывало из несущегося со всех сторон галдежа да гама обрывки не только русской, но и иноземной речи: вокруг жарко торговались на доброй дюжине языков. Плескалась о дубовые сваи причалов вода, скрипели канаты, хлопали на ветру снасти, перекликались да ругались грузчики, скатывая по сходням бочки, а в вышине надрывались, будто передразнивая людей, подуставшие и охрипшие за день чайки. Крепко пахло соленой рыбой, водорослями, смолой и сосновой стружкой.

Над пристанью нависали резные борта всевозможных кораблей – здесь новеградская торговая шняка покачивалась по соседству с крутобокой ладьей алырской постройки, пузатый одномачтовый северный когг, щеголяющий высокими зубчатыми надстройками на носу и корме, – рядом с двухмачтовой, пестро раскрашенной багалой из южных султанатов.

– Ох и суматоха-то! – восхищенно протянул Нума, чуть поотставший от шедших впереди Садко и Милослава. – Капитан, а тут всегда так?

Индеянину, как и Руфу, бывать в Ольше раньше не доводилось, и он, широко распахнув глазищи, таращился по сторонам, похрюкивая от восторга и любопытства. Что ж, Ольша и не таких, как Нума, удивлять умела.

– Это мы еще к началу осеннего торга крепко припоздали! – усмехнулся в русую курчавую бородку Садко. – Тогда кораблей здесь собирается – что моржей в Поморских землях на лежбище, воды в гавани не видно…

– Суетное место, – с неодобрением буркнул Милослав. – Толчея сплошная. Мне наш степенный Новеград милее. Порядка больше.

– Ох ты, никак бинджаец? – изумленно пробормотал Нума, провожая взглядом смуглолицего здоровяка в белом тюрбане. – Далеко же его от дома занесло…

– В Ольше кого только не встретишь, – пояснил Милослав. – Со всех концов Белосветья сюда корабли приходят. И из твоей Индеи Богатой, и с островов Средне-моря, и из Латинских земель, и из Датских… Южан много – и людей, и диволюдов. Тут всякому торговому гостю да моряку-бродяге рады, лишь бы законы Руси уважал да с Тьмой не знался. Будь он хоть с хвостом, как ты, хоть с зеленой кожей да с жабрами, как Мель…

– В Ольшу даже Руфовы сородичи товары привозят. Нечасто, правда, – Садко тоже решил, что новичкам, не так давно пополнившим команду, не помешает побольше узнать о городе, куда их занесло. – Бывает, они и в «Летучую рыбу» заглядывают – там свинину на углях готовят, как нигде.

Псоглавец Варауграуруф при этих словах капитана разом навострил стоячие уши, поросшие короткой темной шерстью, сморщил влажный черный нос и что-то прорычал-проворчал, блеснув длинными белоснежными клыками.

– Слыхал, Руф? Может, за эти дни тут, в гавани али в городе, заодно с кем из земляков свидишься, чем ваш Золотой Бык не шутит! – обнадежил кашевар Радята диволюда-никоверянина. – Жаркое в харчевне у дядьки Сушилы и точно знатное, язык проглотишь. Уж насколько я на кухне хорош, а до тамошних умельцев мне далеко. Сколько ни выспрашиваю у них, с какими пряностями мясо в вине вымачивают, – никак выведать не могу…

Успевший порядком упариться в давке корабельный повар не переставал обмахиваться на ходу любимым веером, прихваченным с корабля. Садко опять подумал о том, что после приключений, пережитых командой «Сокола» на острове с золотой горой, в душе у Радяты словно что-то распрямилось. Выказавший всем на удивление в той переделке недюжинную храбрость, он поверил в себя – и отбросил свою вечную боязнь подвести в трудный миг товарищей. Не зря Каратан шутит, что такая перемена в Радяте – это, мол, и есть самое хитрое да удивительное колдунство, с которым они столкнулись на треклятом острове. Куда там чародейским побрякушкам злодея Товита, без жалости выброшенным за борт капитаном…

Садко невольно поджал губы, вспоминая, как уходил под воду, в темно-синюю глубину, кошель с черными амулетами. Витослав тогда посулил, что в морских пучинах наследство Товита потеряет силу – и вымолвил еще: «Невелика дань, да сойдет…» Может, и впрямь тот, кто сделал гусляра-морехода из Новеграда своим данником, связав непростым договором, останется этим подарком доволен? Позабудет о Садко и его товарищах хоть на время – и займется другими игрушками? Или напрасно ты, капитан «Сокола», на такое чудо надеешься?..

Невеселые мысли опять нахлынули совсем некстати, и Садко себя обругал: ну какой прок зря терзаться, думая о том, чего теперь всё равно не изменишь. Сейчас тебя и твою команду ждут отдых после долгого плавания, вино и веселье. Вот и наслаждайся – и не наводи своей мрачной мордой тоску на команду! Милослав уже вон коситься обеспокоенно начинает.

– И то правда, Радята. Прибавим шагу, не то в «Летучей рыбе» все столы позанимают! – загорелое лицо Садко снова осветила усмешка, лихая и озорная. – Нынче так гулеванить будем, что небу жарко станет. Потому что заслужили!

* * *

За пристанью, вдоль впадающей в бухту речушки, потянулись гостиные дворы, а дальше, ближе к тракту, громоздились склады, амбары и лодочные сараи. У глиняных мазанок, теснившихся к воде, сушились на вешалах рыбачьи сети. А на широком каменном мосту, что вел к восточным воротам Ольши, Садко с товарищами опять основательно застряли. Народ и тут кишмя кишел. По обеим сторонам моста лепились прилавки и навесы торговцев, у которых толкались покупатели, сновали в толпе, нахваливая свой товар, коробейники и сбитенщики, потешали зевак прибаутками скоморохи, скрежетали оси телег, ржали лошади.

Кое-где торг уже сворачивался, но текший через мост поток пеших и конных, торопившихся попасть в город до темноты, редеть и не думал. От диковинных одежд и лиц – человеческих и не только – рябило в глазах. Иных то ли диволюдов, то ли нечистиков Садко даже опознать сходу не мог, хотя по белому свету его поносило изрядно.

На диволюдов в человеческих городах обычно поглядывают настороженно – иногда с любопытством, а порой и с опаской. Однако в Ольше было по-другому. Даже громадине-троллю с далеких северо-западных гор или фригалу верхом на драконоподобной птице-гирифтене тут, пожалуй, не удивились бы – мол, эка невидаль. Не таращил ошалело глаза никто из местных и на Руфа с Нумой. Похоже, никому не было дела до того, как затесались в дружину моряков-людей высоченный дюжий псоглавец да индеянин-ванара с озорным шерстистым лицом и длинным рыжим хвостом, торчащим из-под кафтана.

Даже стража в воротах, к которым толпа наконец вынесла новеградца и его спутников, особым интересом мореходов из разношерстной команды «Сокола» тоже не удостоила. Суровых парней в лазоревых плащах и обшитых железными пластинами куяках занимало только одно: нет ли при себе у Садко и его спутников, кроме ножей на поясах, другого какого оружия. В порту торговым гостям дозволялось обвешиваться остро отточенным железом хоть с ног до головы, но проносить за городские стены мечи, боевые топоры, луки с самострелами и всякое такое прочее строго запрещал приказ посадника. У тех бесшабашных ребят, кто решал, что запрет не про них писан, оружие в воротах без разговоров отбирали, а взамен вручали особую зачарованную бирку: предъявишь на выходе – получишь свое имущество обратно. Так что Руфу волей-неволей пришлось оставить на «Соколе» секиру, самому капитану – верный палаш, а всем прочим – сабли да тесаки. Абахай и силач Новик ворчали, что себя голыми чувствуют, но деваться было некуда.

Правила есть правила.

Рядом с распоряжавшимся у ворот десятником городской стражи стоял седоватый человек в неброском сером кафтане. Острые внимательные глаза скользнули по мореходам с «Сокола», ни на ком, впрочем, долго не задержавшись, и Садко ощутил, как по вискам словно протянуло ветерком, а в затылке кольнуло. Чародей. У всех трех въездов в Ольшу несут службу такие дозорные – ежели углядят отметину Тьмы на каком подозрительном чужаке со странным и непривычным обличьем, вмиг тревогу поднимут. Что ж, правильно – доверяй гостям, но проверяй.

Охранные руны над створками ворот тоже должны были сразу отбить охоту у Чернобоговых прислужников соваться в город, а Руф еще на мосту ошеломленно рыкнул, разглядывая внушительную восточную стену Ольши и массивные зубцы белокаменной проездной башни. На то, чтобы содержать в порядке городские укрепления, тут денег не жалели.

На площади за воротами торг шумел и гомонил еще веселее, а глаза от изобилия товаров просто разбегались. Грызя на ходу каленые орешки, купленные у разносчика, Садко с друзьями не отказали себе в удовольствии неспешно прогуляться по рынку.

И то ли сладкие орешки свое дело сделали, то ли капустный рассол, унявший похмельную боль, то ли задорная суета вокруг, но Садко наконец-то и думать позабыл о тревогах и печалях. Особенно, когда наткнулись у прилавка квасника на Каратана с Бану. Дальше отправились глазеть на россыпи товаров вместе, да и не только глазеть, но и обновочками себя радовать.

Задержались надолго только раз, засмотревшись на веселое представление, развернувшееся у палатки брадобрея. Колдовали там над посетителями двое: бойко сыпавший прибаутками пожилой мастер и молодой русый подмастерье. Оба – в закатанных до локтей белых косоворотках, синих портах и в холщовых красных фартуках. В руках у них так и летали ножницы, гребни, полотенца, стальные клинковые бритвы с широкими и узкими лезвиями и морские губки, которыми цирюльники ловко взбивали в медных тазах мыльную пену. Помогавший им мальчишка-ученик едва поспевал таскать в палатку кувшины с кипятком из-за занавески, где дымилась жаровня, выплескивать из тазов грязную воду и подметать обрезки волос, сыпавшиеся наземь из-под ножниц.

Завороженные зрелищем мореходы и сами не заметили, как, протолкавшись через толпу, подошли поближе. Садко не утерпел – протянул руку, чтобы поднести к носу да понюхать лежавший рядом с бритвенным тазом желтоватый кусок мыла. Новеградец слыхал, конечно, что варят эту штуку из смеси золы со свиным салом или деревянным маслом, но видеть мыло ему только у цирюльников обычно и доводилось: на Руси моются и стирают всё больше или со щелоком, или с красно-бурым корнем травы чистухи, тоже дающим обильную пену. А мастер, как раз закончивший брить рыжего толстяка в нарядной тунике и отсчитавший довольному иноземцу сдачу, весело подмигнул капитану и его друзьям:

– Эй, мореходы! А ну давай живой ногой к нам! Подстрижем-поголим, водой заморской побрыжжем, все красотки будут ваши! А то эвон обросли все в море, как лешие косматые, аж страх берет!

Садко невольно провел рукой по волосам, сбив на затылок суконную шапку, оглядел свою команду – и фыркнул, не сдержался. Немалая доля правды в словах брадобрея была. Ну, Руф и Нума – о них разговор особый, а вот у того же Ждана отросшие патлы и правда во все стороны торчат, да и остальные вряд ли упомнят, когда в последний раз у цирюльника были.

– Благодарствую, мне не надобно, – замотал головой Бану. Густую бороду матрос-северянин себе сам подравнивал, а волосы, схваченные кожаной повязкой, носил длинные, ниже плеч, и на висках заплетал в косицы.

– А ты, гусляр, красоту навести не желаешь? Ох и кудри у тебя, парень – просто смерть девкам! – брадобрей, скользнув глазами по ремню гуслей на плече Садко, перевел взгляд на лицо новеградца – и вдруг шагнул вперед. – А это что? Рубец совсем свежий, это чем тебя так зацепило?

С деловитой бесцеремонностью человека, привыкшего, как все цирюльники, не только стричь-брить, но и нарывы посетителям умело вскрывать, и зубы рвать, и раны перевязывать, мастер приподнял прядь волос над левым глазом Садко. Полоска красноватого шрама, пересекавшая бровь и висок, всё еще была заметной – хоть Витослав и постарался на совесть, залечивая капитану рану своими снадобьями.

– Жутко вспомнить: ворона-людоедка когтем задела, – с озорством усмехнулся новеградец. Настроение у него теперь было лучше некуда – так почему бы не ответить честно на участливый вопрос хорошего человека? – Чистая правда, чтоб мне провалиться! Громадина страшенная – крылья аж солнце закрывали, да еще вся в броне из железных перьев! Ничем ту броню не пробить было, только кинжалище зачарованный ее и взял… А схватился я с той вороной на одном дальнем острове волшебном, там чудищ лютых не счесть. Такие злющие – чуть друг друга не едят!..

Рассказать брадобрею о своих недавних подвигах Садко постарался почти не преувеличивая. Ну разве что самую малость приврал, для пущей занятности: железноклювая гигантская ворона у него, увлекшегося, незаметно превратилась в трехголовую да огнедышащую, а подлец и убийца Товит – в могучего чародея-чернокнижника. А пока новеградец рассказывал, вокруг как-то сам собой успел собраться добрый десяток зевак. Одни зачарованно развесили уши, другие понимающе хмыкали через губу, но расходиться не спешил никто: не каждый день услышишь такую красочную и лихо сплетенную байку!

– Повезло еще, что без глаза тебя эта ворона не оставила… Эх и складно ты, друг, сочиняешь – любо-дорого послушать! – мастер тоже счел ответ шуткой, но историю, которой его угостили, оценил. – А вот примочки я тебе, парень, поприкладывать всё же советую. Есть у меня зелье хорошее, продам недорого… Так что, неряхи, никто из вас себя в порядок привести не хочет? А то на Руси да в таком виде непристойном показываться – совесть не замучает?

– А, ладно, давай! – сдавшись, тряхнул медной серьгой в ухе Каратан. – Всё же идем веселиться, а там ведь и девицы пригожие будут… Негоже к ним вваливаться ахлушей [42].

Тут как раз подошли управившиеся с покупками Милослав с Радятой – и вместе с капитаном да остальными, добродушно посмеиваясь, приготовились смотреть на Каратаново преображение. А брадобрей с помощником уже усадили их товарища на скамью и закутали до подбородка белой холстинкой.

– Как стричь? – прищурился мастер, оглядывая черную шевелюру Каратана. – В кружок, просто лишнее везде снять – или, может, виски да затылок подбрить, как китежане носят?

– Подбривать не надо! – аж подскочил тот. – И бороду сбривать – тоже! Подровнять малость. И хватит.

Дело свое цирюльник знал до тонкости. Полетела в кипяток мыльная стружка, защелкали ножницы, очень похожие на те, какими овец стригут, только поменьше, запела на оселке и заблестела бритва – и скоро брадобрей, в последний раз коснувшись чернявой макушки матроса гребнем, гордо поднес к лицу Каратана зеркало: готово, мол.

Преображенный охнул. А Милослав пробасил, высказавшись разом за всех:

– Слов нет… Хоть на княжеский пир впору!

Выглядел Каратан теперь до того молодцевато и щегольски – прямо жених. Зеваки и соскучиться толком не успели, а цирюльник и лохматую гриву волос ему подкоротил, и зачесал набок волнистую челку, и искусно подправил бороду да усы. Садко тоже согласился про себя, что это стоило серебряной монеты, которую потрясенный мореход вытащил из кисета и вложил брадобрею в ладонь.

– Ну чистый султан!.. – только и вымолвил Каратан, восхищенно подкручивая перед зеркалом лоснящийся тугой ус.

Все прочие слова у него, как и у Милослава, куда-то делись. А брадобрей, видно, решил ковать железо, пока горячо:

– А в баньку у вас, ребята, сходить охоты нет? Просолились ведь небось, хуже селедок… Видите дом на углу, прямо через площадь – во‐он где на вывеске над воротами шайка с веником намалевана? И попаритесь на славу, и кости вам разомнут, и одежу вашу выстирают да выгладят… А после парной там, вдобавок, сперва в воде студеной можно охладиться, потом в воде вареной с травами понежиться, а потом, ежели кому угодно, еще и в бадье с молоком – это уже за отдельную плату! Ручаюсь, довольны останетесь!

– Прямо как в сказке звучит! – широко улыбнулся Садко. – От хорошей баньки мы бы не прочь, да сейчас некогда, ждут нас. Вот завтра, может, и заглянем!

* * *

Их и правда ждали.

От торговой площади, где команда «Соколика» так подзадержалась, к детинцу вела извилистая широкая улица. В нее, как ручьи в реку, вливались улочки поуже. Почти все дома – добротные, окна украшены кружевными наличниками и расписными ставнями, каменные крылечки – узорными коваными навесами. Мостовые под ногами – не из деревянных плах настеленные, а булыжные, над дверями богатых купеческих лавок и харчевен пестрели яркие вывески. Поглядеть любо-дорого. Правда, встречались по дороге и избы победнее, и ворота с пооблупившейся краской, но это уж как водится – такое повсеместно попадается, хозяин хозяину рознь, а тут еще и город портовый: воздух влажный, ухаживать за домом непросто.

Небо над крышами налилось алым, в переулки стремительно вползали сумерки. На перекрестках, где заступала в ночной караул городская стража, уже зажигались угловые уличные светильники с горящими внутри толстыми сальными свечами. В больших и богатых русских городах они диковинкой давно не были, недаром ходила присказка: «На Руси светлой – и ночью свет на каждом углу».

Харчевня «Летучая рыба», куда сейчас направлялась команда «Сокола», стояла почти сразу за площадью. Раскрашенную деревянную вывеску даже в сумерках было видно издали: красовалась на ней, залихватски подмигивая прохожим, танцующая на хвосте над гребнем волны развеселая рыбина, покрытая золотой чешуей. В плавнике она каким-то образом держала пузатую кружку, увенчанную белой шапкой пивной пены.

О заведении Сушилы Мокеевича шла добрая слава и в городе, и среди заезжих мореходов, а торговые гости нередко назначали друг другу встречи в «Летучей рыбе». Благо там можно было не только закусить-выпить-повеселиться в общей зале, но и о делах без помех побеседовать за корцом меда в отведенных для того особых горенках наверху. Сушила умел угодить посетителям, побратавшимся с синей волной и со свежим соленым ветром. Держал харчевню чисто, кормили там вкусно и от пуза, вином угощали отменным, как и крепкой до изумления малиновой и перцовой медовухой, а смешливые девки-подавальщицы были, как на подбор, одна другой краше. И это еще не всё. На каждый накрытый для гостей-моряков стол в «Летучей рыбе» всегда ставили бесплатную миску с нарезанными лимонами, одним из лучших средств против «красной слюны». Квашеная капуста с брусникой или моченая клюква обходились бы корчмарю куда дешевле, чем эта заморская редкость, но тут он, сам бывший мореход, с расходами не считался.

У входа в харчевню капитана и остальных уже нетерпеливо поджидали Полуд, Абахай, Новик и Мель. Все четверо тоже всласть набродились по рынку – и, как и товарищи, успели понаделать покупок в торговых рядах.

Тяжелая дверь знакомо заскрипела, распахиваясь перед Садко. Порог просторной полутемной трапезной, наполненной гулом голосов, смехом, стуком посуды и дразнящими запахами жареного мяса и чеснока, капитан переступил первым. Следом в харчевню, продолжая весело переговариваться на ходу, гурьбой ввалились прочие мореходы с «Соколика».

Зал был забит чуть ли не до отказа, как Садко и опасался – «Летучая рыба» никогда по вечерам не пустовала. Ярко горели свечи, отбрасывая желтые круги на столешницы, заставленные снедью и кувшинами с вином, по бревенчатым стенам и резным балкам потолка прыгали вытянутые тени от голов и плеч – человеческих и диволюдских. Рокотал бубен, заливалась жалейка да гудел смык. В одном углу хмельные голоса вразнобой тянули что-то душевное про синие очи да белую березоньку, в другом, на северном языке – про троллиху, влюбившуюся в красавца-рыцаря и сулящую бедолаге богатые подарки, ежели он ее в жены возьмет. Между столами сновали с мисками и кружками девицы-подавальщицы. Перешучивались задорно с посетителями и заодно успевали звонко хлопать по чересчур игривым мужским рукам, тянущимся куда не надо.

– Ой, кто к нам пожаловал, батюшки-светы! Садко, да ты ли это?!

Обернувшаяся на скрип двери бойкая молоденькая девчонка в нарядной льняной рубахе и красно-синей юбке-плахте брякнула на лавку поднос с пустой посудой и, звеня монистами, вихрем подлетела к капитану «Сокола». Не стесняясь ни его товарищей, ни заухмылявшихся гуляк за столами, радостно повисла у Садко на шее и чмокнула гусляра-новеградца в бороду.

– Я самый, – приобнял капитан чернокосую красотку, с удовольствием целуя ее в ответ в тугую свежую щеку. – Всё хорошеешь, Даринка, цветешь, как яблонька! Местечко свободное для дюжины оголодавших мореходов найдется? А то, вижу, у вас нынче, как и всегда, присесть некуда.

– Для тебя и для твоих молодцов-удальцов – как не найтись? – Даринка лукаво стрельнула глазами в сторону восхищенно уставившихся на нее Абахая с Каратаном. – Расстараемся. Только, чур, уговор – потом на гуслях сыграешь? Стосковалась душа по твоим песням! Почитай ведь больше года ты у нас не бывал…

– Для такой красы ненаглядной хоть всю ночь играть буду, пока струны не лопнут! – пообещал Садко, поправляя на плече ремень гуслей. – Дядька Сушила как, поздорову ли?

– Поздорову, – Даринка ловко наклонилась, подхватывая поднос, и на высокой груди снова звякнули мониста. – Сейчас у него человек посадника сидит, а как разговор закончат, скажу хозяину про вас, он обрадуется… Покуда проходите, располагайтесь – вон у стены как раз стол освободился. Заказывать чего будете?

– Да всё, что есть в печи, на стол мечи! – рассмеялся Садко. – И вина лучшего не забудь, милая. Хотя у вас плохого не держат.

– Вина сейчас принесу, красного да белого, – повела плечиком Даринка. – И сыру с оливками солеными. А там скорым часом и уха поспеет, и мясо по-кавкасийски, и севрюга по-ольшански, и всё прочее!

Копуш среди прислуги в «Летучей рыбе» не водилось, и стол, за которым уютно устроились капитан с товарищами, быстро заполнился закусками и кувшинами. Разлили по первой, разгонной – и выпили для начала за ветер удачи да за хорошую волну, чтобы помогало всегда «Соколику» в пути и то и другое.

Садко, цапнув горсть оливок, в ожидании ухи и жаркого потихоньку рассматривал жующих, чокающихся и хохочущих гуляк за соседними столами. Безалаберную суматоху и шум портовых харчевен он, не в пример Витославу, любил: каких только занятных нечаянных встреч у их очагов не случается – и каких только песен да баек в таких местах не понаслушаешься! Да и знакомства с веселящимися купцами часто хорошим барышом оборачивались.

Народ в «Летучей рыбе» собрался, как всегда, разномастный. Больше всего было моряков и торговцев, одетых по-славийски, но хватало и иноземцев. Кроме северян, догорланивших песню про троллиху и заказавших еще жбан пива, обнаружилась в зале троица южан в клетчатых бурнусах. Рядом с ними расправлялись с жареным гусем крепкие чернявые парни в широких цветных шароварах, вышитых безрукавках и повязанных набекрень косынках. А вон, на лавке напротив, нянчит кружку какой-то темнокожий диволюд с сомовьими усами – и тут же раскатисто храпит, уронив голову в миску с холодцом, кто-то мохнатый. Соседи-люди на него никакого внимания не обращали – эка невидаль, пускай себе отдыхает болезный.

– Капитан, смотри! – потянувшись к Садко через стол, затеребил Нума новеградца за рукав.

– Ох ты! – Милослав тоже оторвался от тарелки и чуть колбасой не поперхнулся. – Ангамане, чтоб мне утонуть на мелком месте! Радята, тебе впору в ведуны подаваться – вот так встречу Руфу напророчил!..

По лестнице, что вела из обеденного зала в верхние горницы, спускались двое псоглавцев, одетых в легкие синие набедренники. Оба – такие же здоровяки, как Руф, но отличались на вид от морехода с острова Никоверан они сильно. Да и не диво: принадлежали эти его сородичи-земляки совсем к другому племени.

У Руфа вытянутая вперед морда смахивала на волчью. Уши были заостренными, густые пучки серо-черной шерсти, росшие на щеках и спускавшиеся до плеч, он скреплял на концах медными зажимами, а длинные волосы на голове зачесывал назад и собирал в хвост. Силища плечистого могучего псоглавца не переставала удивлять Садко и его товарищей, но оба Руфовых земляка были сложены еще тяжелее, крепче и мощнее. Короткие морды, широкие и массивные челюсти, висячие маленькие уши, а гладкая иссиня-черная шерсть на мордах и мускулистых телах – в подпалинах. То ли рыжих, то ли светло-бурых, издали да при свечах не разберешь. Доходящие до лопаток смоляные гривы за ушами заплетены в тонкие косички и перевиты пестрыми нитями бус, а на лбах, над бровями, у обоих был нарисован золотой краской круг с расходящимися в стороны рогами. Руф носил на груди амулет с тем же символом – двурогой головой Золотого Быка-Солнца.

На юго-восточных островах живут разные племена псоглавцев, и самое могущественное, богатое и воинственное – ангамане. Или анги, как именуют их для краткости. Именно они объединили родной архипелаг в империю, тоже получившую, само собой, название Ангаманской. Несколько столетий назад перешел под ее руку и остров Никоверан, откуда Руф был родом.

Псоглавец и сам уже заметил ангов – даже раньше, чем Милослав подал голос. Точнее, сперва учуял, с силой втянув носом воздух, а потом медленно, словно себе не веря, повернул в их сторону голову. Приподнялся со скамьи – и застыл, так и впившись в сородичей глазами. Кончики ушей у него напряглись, разом встав торчком, и Руф принялся неторопливо вылезать из-за стола.

Оба пегих человека-пса, успевшие спуститься в зал, тоже увидели пробирающегося к ним сквозь толпу Руфа. На миг у Садко в груди захолодело от тревоги за товарища: а если эти трое зубастых здоровил сейчас, чего доброго, возьмут да сцепятся? Капитан слыхал, что никоверяне с ангами меж собой вроде ладят неплохо, но кто их знает, вдруг псоглавцы припомнят здесь, вдали от родных краев, друг дружке прадедовские распри?.. Ведь не прочтешь же ничего толком по этим мордам – и не разберешь, что у них на уме…

– Ох, лишь бы без драки обошлось… – стиснул в могучем кулаке пустую чарку Полуд, которого обожгла та же мысль.

Тот анг, что был повыше, шагнул к никоверянину первым, и у капитана сразу отлегло от души. У всех его товарищей – тоже, судя по тому, как разгладились их лица. Псоглавцы церемонно потерлись щеками, и Садко поймал себя на том, как забавно, на человеческий взгляд, это смотрится. Хотя – чего забавного? Не он ли недавно Даринку в щечку целовал? А Руф тем временем что-то прорычал и коротко поклонился собратьям, наклонившим учтиво в ответ большелобые головы.

– Наш Руф и точно что везунчик. За семью морями земляков встретил, да еще, видать, неплохих ребят, – пробормотал Бану. – Не оставляет его удачей Золотой Бык.

Садко подумал о том же самом, глядя, как сородичи забрасывают растерянного и радостного псоглавца вопросами на своем урчаще-лающем языке. А еще у капитана аж внутри екнуло: до чего же, наверное, истосковался Руф по родине, хотя виду не подает… На «Соколе» никоверянина приняли как своего, и он щедро платил новым товарищам доверием и дружбой. Но все-таки, должно быть, Руфу порой до того одиноко делается вдали от дома и соплеменников, что на луну выть охота. На родимой-то стороне, где тебя в колыбели качали, и горелая корка – слаще пряника, а на чужбине и мед полынью отзывается да горло дерет…

Уж кто-кто, а ты, Садко Новеградский, бывший пленник морского царя, знаешь об этом не понаслышке… Капитан решительно потянулся за кувшином, плеснул себе еще вина и, подняв чарку, произнес:

– Выпьем за Руфа. И за то, чтобы все мы из странствий дальних без помех домой возвращались! Хоть с края света, хоть со дна морского!

Предложение капитана все дружно одобрили, а там подоспела и уха: янтарная, дымящаяся, прямо с огня. Даринка вместе с еще одной подавальщицей, пухленькой белокурой синеглазкой, принялись споро, в четыре руки, разливать ее по мискам.

– Каким это ветром к вам ангов занесло? – спросил у девчонки Садко.

– А они второй день подряд к нам наведываются, с купцами городскими сделки обговаривают, – охотно пояснила Даринка, покосившись через плечо на оживленно беседующих у лестницы псоглавцев. – Сушила Мокеич сказал, привезли на продажу сандаловое да розовое дерево, жемчуг и кость черепаховую. Договор с посадником уже подписали, что в Ольше лавку откроют. Ой, да это еще что! С ними же девушки приехали, псоглавицы! Две сейчас наверху как раз сидят. Боевые да грозные с виду, а волосы в косы убирают совсем как наши молодки… и обе чудно этак в простыни цветные замотаны! Накидка не накидка, платье не платье, но красиво!

– Скажешь тоже – простыня! Это на юге зовется сари! – засмеялся Садко. – А девки да бабы у псоглавцев и верно боевые. В дружинах вместе с мужчинами служат, и на кораблях ходят, и торговлей занимаются… Ну а что у Руси с ангами дружба крепнет, то дело хорошее. Так что привечайте их получше!

– Ох, добрых гостей угощать – оно всегда в радость, да только иной раз такие охламоны попадаются, глядеть тошно! – неожиданно резко вырвалось у Даринки. – Вон сидят, красавцы. Еще днем заявились… Уж и не чаю, когда наконец уберутся!

Она досадливо махнула рукой, указывая на самый дальний от входа угол трапезной. Там, за сдвинутыми столами, пировала шумная ватага гуляк. Раскаты буйного хмельного гогота, то и дело долетавшие оттуда, разносились на всю харчевню.

– Кто такие? – нахмурился Садко, проводя рукой по бороде.

На этих весельчаков он внимание уже обратил, но покуда к ним не приглядывался.

– Лесоторговец, что ли, какой-то, с подручными, – Даринка скривилась так, словно что-то поганое раскусила. – Отвальную празднует: завтра с утренним приливом с якоря снимается. Похвалился, что он, дескать, большой человек с тугой мошной, все новеградские корабелы его знают… Круглая такая морда, холеная, а глаза – злые да колючие, будто два шила. Всё ему не так: и уха почему без шафрана, и мясо пережарено, и скатерть в пятнах… И у людей его рожи – надо б хуже, да некуда! Ровно и не купеческие охранники, а тати с большой дороги!

От возмущения она раскраснелась, как спелый шиповник.

– Под юбки нам при всех лезут, за грудь, не спросясь, хватают… Я не стерпела, так купцу и говорю: коли вежества не понимаете, гостюшки дорогие, ступайте в портовую забегаловку к дешевым девкам! А тут у нас место приличное – и такие дела по-другому делаются!..

Садко прекрасно понимал Даринкину обиду. Мореходу без женской ласки нельзя, и в Ольше, как и в том же Новеграде, нравы всегда были свободнее, чем во многих других городах Руси. В порту и в предместье здесь хватало кабаков и притонов, где моряк мог недорого сторговать любовь на час. Посадничья стража следила только за тем, чтобы в таких злачных местах обходилось, по возможности, без поножовщин и смертоубийств, а если подсыпали тебе там чего в дешевое пойло, без кошеля оставили и до портков раздели, сам виноват. Но работавшие подавальщицами в «Летучей рыбе» бойкие, хорошенькие и чистенькие девицы, не чуравшиеся пристального мужского внимания, цену своим достоинствам знали. С непотребными девками себя не равняли, и коли уж позволяли себе провести ночь с приглянувшимся посетителем, щедрым на подарки, то лишь по обоюдному полюбовному согласию.

– И пьют эти купцовы подручные тоже как ушкуйники – только подноси! – продолжала жаловаться Даринка, не на шутку раскипятившись. – Уже четвертую корчагу медовухи опростали, на вино перешли. Мы тут аж разволновались – а заплатят ли? Попросили рассчитаться, так те хоть и заплатили, да осерчали сильно. Сейчас вот сидят знатно подогретые, соседей задирают… боюсь, как бы драку не учинили… И разговоры промеж собой ведут мутные. Не таятся даже. Болтают при нас с Анфиской о своих делишках преспокойно, будто и нет рядом чужих ушей…

– И о чем болтали? – лениво спросил Садко, цепляя ложкой из ухи кусок рыбы.

– Хвастались, что сорвали какой-то жирный куш. Кругломордый, значит, говорит: давайте за это выпьем, ребята, удачу спрыснем. А один из подручных его, верзила бородатый в кафтане раззолоченном, ругаться начал: дескать, сорвали-то сорвали, да в последний раз, – принялась припоминать Даринка, перейдя на громкий горячий шепот. – Тут и сам купец помрачнел было, как сыч. Но опять захорохорился: ничего, мол, Гаврила, небо для нас на землю не рухнет из-за того, что человеку с мозгами среди дураков-недоумков дела вести нельзя… А потом брякнул еще этому Гавриле – будто ядом плюнул: мы, мол, и за морями не пропадем, по Руси смрадной да болотной рыдать не станем…

– Прямо так и сказанул? – перебил девчонку Садко.

Вот теперь ему правда стало интересно, и про уху новеградец позабыл разом. Даринке с ее наблюдательностью да памятью в княжьи приставы бы податься, татей ловить! А самое главное, у капитана кровь в жилах взбурлила: это что же за паскуда позволяет себе Русь и русичей срамными словами крыть?! Да еще вроде бы с Новеградом гад торгует… Может, знакомый какой?

– Слово в слово так и ляпнул, не вру! – пылко заверила Садко подавальщица. – Еще какую-то девку-воеводу они поминали. Сдохнуть ей на княжеской службе поскорей от разбойничьей стрелы желали, да хвалились, как вокруг пальца ее ловко обвели. И Охотников китежских, не в свое дело полезших, на все корки по-черному костерили, житья, дескать, от них не стало…

Любопытства пополам с разгорающимся негодованием Садко сдержать больше не мог. Знакомый зуд в крови, так часто толкавший новеградца на безрассудные и отчаянные поступки, опять подбивал его на приключения. В воздухе повеяло заварушной потехой, и кулаки зачесались нешуточно. Не обращая внимания на нахмурившегося Милослава, который всё это время прислушивался к разговору друга с Даринкой, капитан торопливо глотнул вина и привстал со скамейки, всматриваясь в гуляк, пирующих в дальнем углу зала.

На зрение Садко никогда не жаловался, оно у него было отменно острым, а к полутьме трапезной уже притерпелось. Так-так, охраны у купца где-то полтора десятка человек: и впрямь, значит, не мелкая сошка. Во главе стола сидит какая-то бородатая рожа в дорогом кафтане. Надо думать, тот самый Гаврила. Рядом с ним – кто-то плотный, в шапке с меховой опушкой, одетый тоже солидно и небедно. Видать, хозяин… только, как назло, морду не разглядишь. Ковш ко рту обеими руками поднес и никак от него не оторвется… а вот сейчас наконец поставил на стол, вытер губы и потянулся к блюду с наполовину растерзанным пирогом…

Отблеск свечей упал на круглощекое лицо, отороченное кудреватой бородкой, и узнал Садко торгована вмиг. Хоть и далековато было. Сперва ошарашенный капитан даже самому себе не поверил.

– Чилига! – это имя новеградец, подавшись вперед, прошипел, как черную брань. – Чилига Бурбело, акула меня сожри!

Садко сорвал с плеча перевязь с гуслями и торопливо, не глядя, пристроил их на скамью рядом со своим кафтаном. Ярость ударила ему в голову горячей волной, не хуже, чем вино. Из-за стола капитана «Сокола» аж вынесло. Он не видел уже ничего вокруг – ни ошеломленных и непонимающих глаз товарищей и Даринки, ни того, как следом поспешно вскочил со скамейки Милослав.

Нет, справедливость на свете все-таки есть! Давно напрашивался подлец-лесоторговец, чтобы морду ему расквасили, – и судьба снова свела их с Садко на узенькой стежке-дорожке!.. И где? Посреди ольшанской харчевни!

* * *

Друзья не раз журили капитана «Сокола» за то, что он ни в чем не знает меры. Коли любит – так без рассудку, коли рубит – так сплеча, коли терпеть кого не может – так всем сердцем… Богатому гостю Чилиге Евсеевичу по прозвищу Бурбело, что уже лет десять сбывал корабельный лес новеградским мастерам, Садко не подал бы руки, даже если бы ее отсечь пригрозили. Чилига платил в ответ тем же, и всякий раз, когда оба ненароком сталкивались лицом к лицу, взаимная неприязнь вспыхивала с новой силой.

Давненько они уже не встречались. В последний раз полаялись в новеградском порту почти три года назад, вскоре после того, как Садко стал хозяином «Сокола». Тогда на плечи капитану, рвавшемуся к торгашу, навалились сразу аж четыре человека, не дав ему сцепиться с Бурбело – только потому тот и остался с целой, непобитой рожей. А началось когда-то всё с того, что Чилига подсунул одному из приятелей Садко большую партию гнилой сосны и разорил бы наивного корабела подчистую, не схвати совсем молодой еще купец-гусляр сладкоречивого плута за руку…

Трапезную Садко пересек стремительно, невежливо расталкивая народ плечами, и догнавший его Милослав остановить друга не успел. Да и не смог бы. Внутри у капитана всё клокотало, но, шагая к столу Чилиги, он как-то ухитрился заставить себя пересчитать подручных торгаша еще раз. Все-таки их оказалось не полтора десятка, а больше. Семнадцать. Рослые, крепкие, с загорелыми ухарскими мордами, красными от выпивки. Гаврилу, плечистого щеголя-красавца, Садко тоже теперь вспомнил. Людей Бурбело он в лицо знал плохо, не было никогда охоты к ним присматриваться, но эту приметную рожу рядом с торгованом-хитрованом однажды видел.

Чилига как раз что-то оживленно втолковывал своему помощнику. О чем у них шла речь, было не разобрать из-за ржания купцовых охранников, громогласно обсуждавших достоинства какой-то Матрёнки, у которой «и вот тут – ого-го, и вот там – не обхватишь». Но, уставившись на выросших перед столом Садко и Милослава, Бурбело аж икнул. Хватанул ртом воздуха и разом замолчал, будто подавился. Вытаращил глаза, медленно ставя кружку на стол, и заморгал, как сова, вытащенная на белый свет из дупла.

– Ох ты, кого я вижу, продажная твоя рожа! – широко ухмыльнулся Садко в лицо торгашу, подбочениваясь. Унимая злую дрожь, он заложил ладони за пояс. – Не думал не гадал тебя в Ольше встретить. Ну что ж, со свиданьицем!

Бурбело уже справился с собой, и, надо отдать ему должное, быстро. Прищурился, и глаза торгована так и полыхнули ненавистью. Какие там два колючих шила – блеснули они, будто два стилета стальных… Изменился в лице и Гаврила – тоже узнал новеградца, а прочие подручные торговца затихли и напряглись, злобно уставившись на Садко. Кто-то на дальнем конце стола, скрытый кувшином, громко выругался. Еще один знакомый по Новеграду, что ли?

– А, это ты, дружок нечисти, скоморох-песельник! – издевательски протянул Чилига. Отодвинул скамью, выбираясь из-за стола, и, выпрямившись, тоже упер пухлые кулаки в бока. – Еще не утоп вместе с кораблем своим проклятым, за который морскому царю душу в заклад отдал? А гусельки твои звончатые где? Даже рыбы с каракатицами, видать, за песенки дурацкие тебя засмеяли – мол, ни складу в них, ни ладу, – и ты гусли с горя в море зашвырнул?

Пара-тройка рыл за столом угодливо загоготала, однако остальные настороженно молчали, шкурой чувствуя, что дело стремительно катится к чему-то нехорошему. Милослав, возвышавшийся на шаг позади капитана, шумно задышал-засопел, но Садко на ядовитую подначку Чилиги не повелся, лишь хмыкнул в ответ. Торгаш по его песням всегда прохаживался – дескать, толковые купцы за амбарными книгами и счётами-абаками дни да ночи проводят, а не на пустячки глупые время растрачивают в ущерб делам. Это было обидно. У любого душа огнем гореть начинает, когда в нее плюют да топчутся подкованными сапогами по дорогому и заветному. Однако глумливые и насквозь несправедливые слова «дружок нечисти» резанули сейчас Садко по сердцу куда острее.

Вот же гадина… Именно Чилига пустил три года назад по Новеграду эти поганые сплетни о новоиспеченном капитане «Сокола». Поверили им многие… даже те, вместе с кем Садко съел не один пуд морской соли. Мол, дыма без огня не бывает… А располагать к себе людей и втираться к ним в доверие Бурбело всегда умел. Не хуже, чем Товит с его колдовскими амулетами. Недаром же перед отплытием с зачарованного острова Милослав тоже торгаша вспомнил: «Эх, похож этот Товит на одного нашего общего знакомца из Новеграда, не находишь?..»

– Гусли, само собой, при мне, сыграю для тебя плясовую, коли заскучал, – усмехнулся Садко еще шире, приглаживая кудри. – Я-то, может, и скоморох, да в своих песнях родные края помоями не поливаю! Это ты, мразь двоедушная, полощешь тут поганым языком Русь да плачешься, как тебе, умнику, среди дураков жить тяжко! А раз уж мы про нечисть беседу завели, расскажи лучше, чего с китежанами и с княжьими ратниками не поделил? На клад какой заклятый, что ли, лапу хотел наложить, да тебя Охотники задом в лужу усадили?

– Откуда знаешь-то про китежан да про остальное? – перебил новеградца Гаврила, так весь и вскинувшись. Глаза верзилы бегали туда-сюда, будто ждал он чего-то.

– А вы бы с хозяином погромче орали за выпивкой, добрый молодец! – пробасил Милослав, делая шаг вперед. – Глядишь, и не то бы еще на всю харчевню разболтали!

Краем глаза Садко заметил, что к столу Чилиги начал кучно подтягиваться народ, прислушиваясь к их перебранке. А Гаврила с купцом быстро, зло и как-то непонятно переглянулись, и капитан окончательно уверился, глядя на обоих: утопи меня водяной, да ведь они не пьяные! Остальные люди торгаша – те да, налились вином изрядно, сидят багровые, распаренные, как из бани. Но сам Бурбело и плечистый щеголь на удивление почти трезвые. Сколько-то чарок, само собой, за вечер они опрокинули, однако хмельная муть в глазах не плавает, языки не заплетаются… Это оба так отвальную отмечают да удачную сделку обмывают?

Ответить Чилига старому недругу ничего не успел. Плотно обступившая их толпа раздалась, пропуская торопящихся к новеградцам ребят с «Сокола». Рядом с капитаном и кормчим они молча встали, словно стена: по правую руку от Садко – насупленный Полуд и недобро оскаливший клыки на Чилигу Руф, слева от Милослава – Абахай, Новик и Нума, сзади – остальные.

– Ого, смотрю, приятели твои подоспели, вертопрах [43] скоморошный! – хохотнул Чилига, явно обрадовавшись подвернувшейся так кстати возможности перевести разговор на другое и опять броситься в бой. – Давно не встречались, Полуд! По здоровьичку ли, не кашляешь? О, и рыболюд ваш здесь… А я-то думал, вы эту тварь зеленую зажарили давно да сожрали с голодухи!

– У них, на корабле ихнем колдовском, всяких тварей хватает! – подал голос с дальнего конца стола верзила в красной рубахе. Тот самый, что выругался при виде Садко. – Вон какие страшилы, глядеть мерзко – что псоглавец зубастый, что облизьяна в кафтане!

– Сам ты обезьяна бесхвостая! – неумело огрызнулся Нума, а новеградец наконец-то и голос узнал, и в лицо как следует рассмотрел уставившегося на него исподлобья охранника Чилиги.

Узнали парня и Милослав с Полудом. Воеводу аж перекосило. В свое время этот малый, Устин, ходил под его началом корабельным ратником. А после того, как Садко сделался капитаном «Сокола», верзила одним из первых начал кричать на новеградских улицах, что купец-гусляр связался с морской нечистой силой и душу ей продал.

– Прикуси язык, Устяшка! – резко бросил Полуд, а по сердцу Садко опять точно ножом полоснуло. Ведь неплохой же вроде парень был, через столько переделок вместе прошли в те годы, когда ходили торговой флотилией в южные и северные моря… и разве Устинова вина в том, что даже храбрые до отчаянности люди часто боятся странного да непонятного хуже погибели?

– Вот, значит, у кого ты теперь служишь, – с горечью произнес капитан «Сокола». – Хорошего же хозяина себе нашел…

– Уж получше тебя! – выплюнул Устин. – Правду сказал Чилига Евсеич: диволюды да нечисть тебе дороже прежних товарищей стали, срамота глядеть!

– Да оно бы и ничего, если тварей этих диких умный человек для дела использует, к выгоде своей, – глаза у Чилиги опять вдруг прищурились и холодно блеснули. – Всё одно как меч или лопату. А обниматься с нечистью да с диволюдами и дружбу с ними водить, за один стол с ними садиться – вот это и вправду мерзость… Что ж, на Руси народец добренький, сердобольный да на головушку скорбный, разницы меж золотом и дерьмом не видит. Тем и погубит Русь когда-нибудь! И поделом ей будет!..

Зря он это ляпнул. И насчет Руси, которую опять вдруг начал оскорблениями осыпать, и насчет диволюдов. Видать, позабыл торгаш в пылу перебранки, что за город Ольша, и совсем вылетело у него из головы, что в «Летучей рыбе» нынче не одни люди собрались.

Народ, сгрудившийся вокруг, нестройно и глухо зашумел: мол, чего эта спесивая рожа себе позволяет? Садко услышал за спиной сдавленный взрык кого-то из ангов, Руф тоже ощерил клычищи по самые десны. А самому капитану снова сжало горло бешенство. Однако прежде, чем стиснувший кулаки новеградец рванулся к Чилиге, сзади громыхнула створка двери и раздался знакомый стук.

Топ! – и в зале мигом, как по волшебству, стало тише. Топ! Еще тише. Топ!

Бурбело опять поперхнулся от неожиданности, а Садко рывком обернулся, уже зная, кого сейчас наконец-то увидит. Дверь рядом с поварней, ведущая в хозяйскую горенку-боковушу, оказалась распахнута настежь, и толпа поспешно расступалась перед огромной фигурой, молча двинувшейся к бранящимся.

Хватало одного взгляда, брошенного на дядьку Сушилу, чтобы понять, почему ему еще в молодости дали странновато звучащее прозвище Морской Леший. Роста хозяин «Летучей рыбы» был воистину богатырского. Плечищи, обтянутые темно-синей рубахой, – громадные, кулачищи – пудовые. Глыба. Именно это слово каждый раз всплывало у Садко в голове при виде корчмаря. Седая окладистая борода лежала на широченной груди лопатой, грива взлохмаченных волос, когда-то русых, но давно уже тоже почти седых, спускалась ниже плеч. А увечье, полученное в бою с морскими разбойниками, только добавляло Сушиле пугающего сходства с лешим. Тогда он потерял правый глаз, но повязки на лице не носил. Через неподвижное полуприкрытое веко и бровь тянулся кривой белый шрам, спускавшийся на скулу и исчезавший в бороде.

Опирался корчмарь на тяжелый, окованный снизу железом дубовый костыль, зажав его под мышкой. Обороняясь от ушкуйников, он не только глаза лишился – левую ногу Сушиле ни лекари, ни волшебники-целители тоже спасти не смогли, и ее пришлось отнять выше колена. Приспособить для ходьбы деревяшку при таком увечье оказалось нелегко, однако назвать Сушилу калекой язык не поворачивался никак. Передвигался он на деревянной ноге на диво ловко, а с костылем, больше смахивавшим на палицу, управлялся играючи. То, что в «Летучей рыбе» всего двое вышибал, никого из ее завсегдатаев не удивляло: больше и не требовалось. Сушилу крепко уважали даже самые бесшабашные задиры-буяны и до трясовицы боялись даже самые отъявленные охальники. Рассказывали, что в той последней драке с ушкуйниками, сломав тесак о чей-то боевой топор, Морской Леший без оружия, в одиночку, с пятерыми противниками расправился, насевшими на него кучей. И Садко этому верил безоговорочно.

– Вот это дядя так дядя!.. – прошептал за спиной у капитана Ждан, а Нума лишь тихонько языком цокнул, и вовсе дар речи потеряв.

Сушила невозмутимо прошествовал через замершую толпу людей и диволюдов прямиком к Садко и Чилиге. Ступал он на своей деревяшке вразвалку, как по качающейся палубе, а костылем стучал о половицы до того грозно, словно каждым ударом вгонял в дерево по шляпку здоровенный железный гвоздь. Топ!

За Мокеевичем шел невысокий человек неприметной внешности, одетый в лазоревый кафтан, – видать, тот самый «человек посадника», о котором доложила Даринка. Серые глаза незнакомца смотрели с любопытством, но холодно и отстраненно.

– Здрав будь, Садко Новеградский! – гулко, точно из бочки, грохнул корчмарь, пожимая огромной лапищей протянувшуюся ему навстречу ладонь капитана. – То-то слышу: в зале шум, а драки покуда нет… и один голос больно знакомый. Только-только из-за морей воротился, шальная душа, и уже у меня в харчевне народ булгачишь, ссору затеваешь?

Могучий хриплый бас, когда-то с легкостью перекрывавший на корабельной палубе рев ветра да грохот волн, сейчас звучал спокойно, почти ласково, но смотрел Сушила строго и тяжело, значит, недоволен.

– Этого раздорника бешеного гнать бы отсюда поганой метлой, взашей да в тычки! – ощерился Бурбело, выходя из-за стола к хозяину «Рыбы». Сытые щеки купца и так уже раскраснелись от злобы, а то, что корчмарь обратился к Садко хоть и с упреком, но по-дружески, Чилиге еще больше кровь подогрело. – Или тебе, хозяин, наплевать, что он твоих честных гостей оскорбляет да грязью поливает?! Еще руку ему, бесстыжему, жмешь!

– Да кто еще тут бесстыжий!.. – так и вздернулся на дыбы капитан «Сокола».

– Не встревай, Садко! – Сушила насупил седую бровь над здоровым глазом, а в басе бывшего морехода разом добавилось холода. – А ты, гость богатый, невинную девицу из себя не строй, я перепалку вашу слышал хорошо! Особливо твои последние слова… У нас в Ольше за такие речи, коли говорятся они в здравом уме да на трезвую голову, запросто можно зубами выбитыми поплатиться! Так что за языком-то последи, охолонись, не то тебя первого и выставлю на улицу! И подручные твои пускай это на ус намотают. Сказанное одному – для всех сказано!

Гуляки вокруг одобрительно загудели. На Бурбело и его людей они глядели исподлобья, без всякого сочувствия. Чилига тоже понял, что расклад выходит совсем не в его пользу, но торгашу, похоже, уже Синее море было по колено, а Градимирские горы по плечо. И вот тут-то его с якорей и сорвало.

– Да иди ты знаешь куда, старый худ? Испугались его, как же!.. – четко и громко, с ненавистью, произнес Чилига. – Еще один защитничек Руси-матушки выискался, калека немощный!.. Да пусть хоть заполыхает она, проклятая, синим пламенем с четырех концов, и сгорит в пепел! Верно в западных землях ученые люди в книгах пишут: даром что от щедрот Белобоговых Руси столько богатств перепало, всегда была она дикой да сиволапой – и такой до скончания веков останется! Задворки Белосветья… Медвежий угол, тараканья дыра гнилая, да чтоб ее Тьма со всеми потрохами побрала!

Несдержанность за Бурбело порой водилась, как-то умудряясь уживаться в этом лисе-притворе с осторожностью да хитростью. Когда у торгована начинало наливаться бурачным цветом лицо, это был верный признак: сейчас он вспыхнет, как сухая солома. Но такого от Чилиги Садко не ждал совсем. Напейся купец в доску, до поросячьего хрюканья – оно бы еще понятно, но мерзавец-то, хоть и знатно разгорячился, хорошо соображает, что несет! Как по писаному чешет, а слова подбирает да чеканит, будто на вечевой площади речь держит…

Ах ты гнида поганая… А ведь как бил себя этот гад при каждом удобном случае пяткой в грудь – и как, бывало, витийствовал, что он, дескать, до мозга костей русский человек и ради Руси живота своего не пожалеет, если придется!

– Чего рты пораззявили? – Бурбело тем временем снова набрал полную грудь воздуха и обвел прищуренным злым взглядом застывшую перед ним толпу. – Или не правда это? Разве дадут человеку с головой тут развернуться во всю ширь, как в иноземных странах? Жди! Ни с народишком тупым да ленивым этому болоту стоячему не повезло, ни с теми захребетниками, что Руси на шею удавку набросили!

В сторону Чилиги повернулись уже все головы в трапезной. А у Садко внутри опять поднялась и вскипела жаркая волна бешенства. Подкатила от сердца к горлу и молотом шарахнула в виски.

Новеградец, чувствуя, что его всего колотит, перехватил тяжелый взгляд дядьки Сушилы. Старый мореход каменно молчал, слушая, как Чилига исходит на гадючий яд, а изрезанное шрамами лицо стремительно темнело. Какую это предвещает бурю, Садко знал, и поняли они с корчмарем друг друга без слов. Сушила едва заметно кивнул капитану «Сокола», усмехнулся, не разжимая губ, – и трижды притопнул о половицу деревяшкой. Топ-топ-топ!

Бурбело непонимающе вытаращил на корчмаря глаза. Но ни новеградцу, ни почти всей его команде не надо было объяснять, что означает этот условный знак. А смысл у него был простой: коли уж задул такой крепкий ветер, руби, парень, причальный канат и дай парусу полную волю – мешать тебе не буду.

Но едва Садко шагнул вперед, грохнула входная дверь, и у порога тяжело загремели подкованные сапоги. В харчевню ворвалась городская стража: четверо рослых, плечистых воинов в лазоревых плащах, при оружии и с короткими дубинками в руках. В «Рыбе» повисла такая тишина, что можно было расслышать, как гудит в очаге огонь да потрескивают дрова.

При виде уличных караульных люди торгаша сразу замерли и напряглись, а сам Бурбело принялся беспокойно кусать губы.

– А ну, на выход! – гаркнул им один из стражников, но те и с места не двинулись – похоже, как и все в корчме, ошарашенные появлением нежданных гостей.

Другой воин, повыше да постарше, подошел к Сушиле, придерживая левой рукой ножны с широким мечом.

– Соседи на шум жалуются, хозяин. Сказали, мол, вот эти, – он кивнул на Чилигу, – тут драку затевают. Непорядок!

Судя по озадаченному и недовольному лицу Сушилы Мокеевича, появление стражников застало врасплох и его. Звать их он, ясное дело, не собирался – старый мореход сам себя перестал бы после такого уважать. С обнаглевшими буянами в его заведении не церемонились: и так вышвырнули бы, без посторонней помощи. Но произнести в ответ Сушила ничего не успел – вперед вышел тот самый человек посадника, до того молча стоявший за спиной хозяина харчевни.

– Расторопны вы, служивые, хвалю, – сказал он негромко, окидывая взглядом вооруженных молодцов. – Только вы же правила ольшанские знаете. Коли гости на кулаках и без смертоубийства дракой тешиться собрались – вмешиваться вам не след. Удалью молодецкой меряться в Ольше не запрещено.

У стражника аж губа верхняя дернулась от удивления.

– Нам за порядком да спокойствием следить велено, – не слишком уверенно произнес он, буравя взглядом скривившегося Чилигу. – А тут…

– А тут вам отойти в сторону следует, – с улыбкой, но твердо, будто приказ отдавал, отрезал сероглазый, поправляя дорогой пояс, обхватывающий лазоревый кафтан. – Многое здесь было сказано, на что добрым людям ответить надобно.

Старший стражник мрачно обвел взглядом людей Бурбело, задержал взгляд на побледневшей морде торгаша и едва заметно качнул головой. То ли с одобрением, то ли с сожалением – Садко так и не разобрал.

– Мы, люди русские, за справедливость испокон веков стоим, – все так же негромко продолжал человек посадника. – Коли кто хулу на Русь-матушку возводит, значит, ждет ответа справедливого, правда ведь?

И тут Чилига, до того растерянно глядевший на стражников, вдруг озверел, будто бешеная вошь укусила.

– Справедливость?! – рявкнул он, размахивая руками. – Нету на Руси никакой справедливости! Честных да щедрых гостей оскорбляют, а проходимцев чумазых привечают! Да чтоб на вас на всех Чернобог чуму, порчу да несчастья наслал!..

Дальше все произошло быстро и легко, как по маслу. Как положено.

Собравшиеся зашумели. Убравшие до поры до времени дубинки стражники быстро отошли к входной двери. Садко же, закатывая рукава, шагнул вплотную к торгашу.

– Знаешь, Чилига, как меня, мальца, батюшка учил? – оскалился в усмешке капитан. – Ежели драки с поганью не миновать – бей первым!

В сопатку гаду он, больше себя не сдерживая, заехал от души. С маху, коротким прямым ударом кулака.

Отшатнуться купчина не успел, закрыться от удара тоже, и с тонким взвизгом схватился за разбитый нос. Кровь из-под пальцев хлынула неслабо, ручьем стекая на подбородок и обильно капая на атласный кафтан.

– Хозяина бьют! – заорал дурным голосом кто-то из людей Чилиги, опрокидывая скамью.

За ним сорвались с мест остальные. Бурбело, попятившись от надвигающегося на него Садко, налетел задом на край столешницы, не удержался на ногах и плюхнулся на пол. Зазвенел, разлетаясь на черепки, кувшин с вином, который торгаш по дороге снес со стола. А к Садко уже несся Гаврила, целя обидчику хозяина кулачищем в висок.

Капитана успел заслонить метнувшийся вперед Полуд. Отбил удар Гаврилы и приложил красавца с левой под ложечку. Бил воевода – точно сваи заколачивал, и пошатнувшегося щеголя-бородача аж согнуло пополам. Драться он явно умел, но у разъяренного Полуда на дороге было лучше не становиться.

Садко в это время, прикрыв локтем лицо, встретил в кулаки еще одного Чилигиного подручного – вихрастого дюжего малого. А команда «Сокола» уже сошлась в потасовке с остальными людьми купчины, бросившимися на товарищей Садко всей ватагой разом.

Даже если бы допрашивали потом новеградца под присягой, требуя рассказать по порядку, с толком и с расстановкой, что было дальше, он бы ничего путем припомнить не сумел. Голову у капитана, дорвавшегося до драки, окончательно повело от ярости и от зажегшего кровь азарта, и всё в памяти смешалось в одну кучу-малу. И мелькание кулаков, въезжающих в чужие скулы и подбородки. И заполошный визг девчонок-подавальщиц, шарахнувшихся к дверям поварни. И то, как вокруг трещали скамьи, переворачивались и ломались столы, со свистом рассекали воздух и разлетались об пол, стены и головы дерущихся миски да кружки.

Когда же это им с Милославом, дубасившим противников спина к спине, кинулся на подмогу моряк-иноземец в синей головной косынке и ловкой подножкой свалил на пол мордоворота, заехавшего кормчему в ребра? После того, как кулак Сушилы отправил в полет другого Чилигиного молодца, наладившегося огреть Радяту по затылку спрятанным в рукаве кистенем, или раньше? Одно с другим у Садко в голове напрочь спуталось. Запомнилось еще, как Ждан, выкрикнув что-то задорное и злое, запустил скамейкой в двух купцовых охранников, еле успевших пригнуться, и как Нума, вспрыгнув на плечи Устину, отвешивал верзиле длинными руками смачные оплеухи. И еще как визгливо орал что-то своим людям Чилига, а очухавшийся Гаврила, загородив купца, отбивался ножкой стола от Абахая… А после этого всё опять слилось в сознании Садко в какую-то мешанину, пеструю и бестолковую. Он раздавал направо и налево крепкие затрещины, сам их получал, хрипел в лицо наседавшим на него противникам ругательства, и крутить по сторонам головой было просто некогда. Отвлекался капитан лишь на то, что творилось впереди и рядом.

Потасовка в «Летучей рыбе» разгулялась не на шутку, быстро выплеснувшись из той части зала, где вспыхнула и разгорелась. Ребятки Бурбело попытались было проложить себе дорогу то ли к выходу, то ли к лестнице, ведущей в верхние горницы: понимали, что дело примет совсем пакостный оборот, если их зажмут в угол, а так хоть будет при нужде куда отступить. Дрались они отчаянно и сноровисто, хмель только придал им пыла и злости. Но ни рассвирепевшая вконец команда «Сокола», ни ее помощники просто так, за здорово живешь, проигрывать огурялам Чилиги не собирались.

Полуд лихо орудовал, как дубинкой, черенком от метлы, Бану раздавал направо и налево удары липовой кадушкой для воды. Рядом отбивался от противников Новик, задвинувший себе за спину Меля. Руф и оба влезших в самую гущу драки анга, рыча и вовсю работая кулаками, разбушевались так, что оторопь брала смотреть – хотя Садко видел, что псоглавцы дерутся далеко не в полную силу, боясь ненароком убить кого-нибудь или искалечить. А Даринка, единственная из подавальщиц, кто не спрятался в поварне, когда началась потасовка, с визгом вскочила на стол и обрушила оттуда пустой поднос на макушку верзиле в зеленом кафтане – тот как раз нацеливался приложить Каратана сзади. Громила, грязно ругнувшись, развернулся было к девчонке, но его остановил Сушила. «Калека» без лишних слов показал, сколь немощен: просто двинул кулачищем детинушке по темечку, тот и растянулся мгновенно во весь рост на половицах.

На подмогу команде «Соколика» пришли четверо моряков-русичей: суровые ребята в суконных армяках навалились с тыла вместе с Милославом и Руфом на тех парней из купцовой ватаги, кто еще держался на ногах, и Чилигины охранники не выдержали, дрогнули.

– А ну хватит! – крик старшего стражника перекрыл звуки потасовки. – Прекратить! Немедля, я сказал!

Противники ненадолго замерли, но окрик подействовал лишь на мгновенье – все тут же сызнова кинулись в забурлившую ключом драку. И совсем Чилиге с его молодчиками не поздоровилось бы, но тут рявкнул уже Сушила:

– Довольно! Потешились, и будет!

Слово хозяина в харчевне – закон, драка тут же сошла на нет. Чилига и его люди, оттесненные к двери, толпились, как стадо баранов, а стражники расторопно принялись выталкивать их на улицу, одного за другим. Кто-то из Чилигиных людей уперся, выкрикнул что-то бранное, но тут же получил дубинкой поперек спины от стражника и взвыл от боли.

– Чтоб ты сдох, леший одноногий! – выдавил уже в дверях Бурбело, ненавидяще глядя на корчмаря. Нос, из которого продолжала капать на измятый кафтан кровь, у торговца распух чуть ли не вдвое, а хорохористый и чванливый вид с Чилиги слетел начисто. – Гляди, как бы тебе за всё это не поплатиться!..

– И тебе не хворать, мразь, – равнодушно отозвался Сушила. – А заглянешь еще ко мне в харчевню, гость богатый, – не обрадуешься!

– И ты тоже, Садко, перья не распускай… Волком взвоешь, как встретимся с тобой в следующий раз! – прошипел Чилига, поворачиваясь на пороге к новеградцу. – Умолять меня тогда станешь о милости, только поздно будет!

– Да я утоплюсь лучше, чем у тебя хоть горсть снега зимой попрошу! – усмехнулся Садко уголком рта. Ухмыляться шире было больно – рассаженная чьим-то кулаком губа кровоточила. – С вами, поганью, по одной земле ходить – и то с души воротит!

– Ох, гусляр, пожалеешь ты о своих словах. Сильно пожалеешь, – мрачно посулил капитану «Сокола» Гаврила. Глаз у Чилигиного помощника заплыл от кровоподтека, рукав был полуоторван, а помятая правая рука висела плетью. – Верно Евсеевич сказал: встретимся еще. Гора с горой не сходится, а человек с человеком – запросто…

– А ну молчать! Выметайтесь, да поживее! – снова рявкнул стражник, угрожающе подняв дубинку.

Устин, шмыгнув расквашенным носом, тоже на прощанье оглянулся в дверях на Садко с Милославом. Зыркнул на них так, что еще бы чуть-чуть, и дыры взглядом в обоих прожег. Ругаясь на чем свет стоит, торгован с подручными наконец исчезли за порогом харчевни, сопровождаемые стражей.

Подавальщицы приволокли из поварни лохань с водой и забегали от одного победителя к другому с мокрыми тряпками, унимая кровь и прикладывая холодные примочки к подбитым глазам да скулам. Садко с тревогой оглядел свою команду, и у капитана отлегло от сердца: все вроде целы, не считая синяков да рассаженных костяшек пальцев. Зато во что превратилась трапезная, по которой словно Кощей Поганый прошел… ой-ёй-ёй… Одни только переломанные столы да скамейки заменить – это Сушиле уже в немалую цену встанет, а посуды они сколько побили…

Рука сама нащупала на поясе кисет, уцелевший в свалке, и Садко принялся торопливо развязывать его ремешки. Подошел к корчмарю и молча высыпал горкой содержимое кисета перед Сушилой на столешницу. Серебра в город новеградец прихватил с избытком: и чтобы команда как следует погуляла, и на случай, если вдруг на рынке попадется товар, к которому стоит присмотреться.

– Возьми, Сушила Мокеевич, – виновато сказал Садко. – И за ущерб, и за то, что вечер твоим гостям испортили.

– Справедливо, – усмехнулся сидевший рядом человек посадника. Ему в драке тоже досталось, рассекли бровь.

– Ну да, – кивнул капитан, поводя плечом. – Накуролесили мы тут знатно…

– Ничего, – покачал головой корчмарь. – Проглотить эту гнусь да утереться никак нельзя было. Даже жаль, что стража объявилась, не упомню, когда такое в последний раз было.

– Караульная стража в такие дела обычно не вмешивается, – пояснил новеградцу сероглазый, прижимая к рассеченной брови платок. – Молодые, видать, недавно набранные. Не знаю их, хотя со многими стражниками знаком. Небось выслужиться решили, проявить себя, вот так рьяно и встряли.

– Дурачье, – буркнул Сушила и наконец глянул на серебро, высыпанное на стол Садко. – Что-то отсыпал ты мне, парень, многовато. Прибери половину-то, не разбрасывайся деньгами! Тут хватит, чтобы новые столы не из осины, а из розового дерева сколотить!

– За такой разгром я тебе еще и больше должен, Сушила Мокеич, – сдвинул брови новеградец. – А столы лучше из нашего русского дуба сколоти. Они хоть и не такие красивые, но, поди, попрочнее будут!

Он отер рукавом лоб и облизал разбитую губу. Прав корчмарь: по заслугам подлецу Чилиге досталось! И сероглазый прав – справедливо! И всё же на чем гаденыша княжьи люди да Охотники так прищучили, что из-под личины приветливого да участливого весельчака высунулась оскаленная звериная харя? Стой, а не о Бурбело ли предупреждала Аля, когда помянула, что в Ольше что-то скользкое да гадкое в темном углу затаилось? Змея он еще та… хотя насчет «может ужалить больно» – это, пожалуй, перебор, жало коротко у купчины.

– Ну и повеселились!.. – кивнул подошедшему Садко Милослав. Кормчий окидывал взглядом разгромленную трапезную, и лицо его было сумрачным, словно победе он совсем не радовался. – И все-таки не пойму я кое-чего.

– Что? – Садко не услышал последних слов друга, проверяя, целы ли гусли. К счастью, оказалось, что целы.

– С чего это вдруг Чилига так странно себя повел? – все так же хмуро спросил Милослав. – Как с цепи сорвался. Совсем ведь на него не похоже.

– Видать, надоело ему личину ласковую носить. Ну и худ с ним! – с трудом, но усмехнулся Садко. – Плюнь – да не бери в голову.

– Ну да. У тебя на всё один ответ, – буркнул кормчий, и Садко согласно кивнул.

Не поспоришь.

* * *

Малка чуть поежилась от гулявшего над причалом сырого ночного ветерка и передернула плечами. Несмотря на теплый кожушок из куньего меха, она уже начинала зябнуть. Те, кому молоденькая ведьма назначила встречу здесь, на самом дальнем от восточных городских ворот конце пристани, изрядно опаздывали. Наставница наверняка бы уже рвала и метала: сколько же можно ждать «этих невеж-мужланов», так задержавшихся в кабаке, куда их отправили вовсе не затем, чтобы жрать да пить в свое удовольствие? Но Малка терпеливой быть умела, а вспыльчивость госпожи Нияды всегда вызывала у нее брезгливую неприязнь. Что проку зря исходить по пустякам желчью, будто ты не колдунья высокого посвящения, а вздорная базарная торговка? Никуда эти двое не денутся. То, что с Малкой лучше не шутить, оба уже поняли, да и приманку, им брошенную, проглотили в облизку. С крючка не сорвутся.

В темноте, за длинным приземистым срубом портового склада, к стене которого прислонилась девушка, негромко ворочалось и вздыхало море. В разрывах облаков над головой слабо мерцали зеленоватым звезды, обещая на завтра погожий день. Где-то у моста, ведущего к городским воротам, стучала колотушка сторожа и лаяли собаки, но на палубах кораблей, стоявших чуть дальше у причала, было тихо. Суета в порту почти улеглась. А того, что какие-нибудь припозднившиеся хмельные мореходы примут ее за гулящую девку, заскучавшую в одиночестве, Малка не боялась. Умением прятаться за мороком, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, юная ведьма владела едва ли не лучше всех своих товарок по шабашу. Нет, знала она, конечно, и другие чары – те, что заставляют простофиль, подкатившихся к занятой делом девушке, хвататься в корчах за горло, хрипеть, давиться кровью и медленно терять сознание от боли… Иной раз это зрелище забавляло, что правда, то правда, но сейчас Малке совсем не до подобных развлечений.

Встретиться на окраине гавани ведьма условилась с теми, кого поджидала, не только потому, что тут, на отшибе, было меньше чужих глаз. Проникнуть в Ольшу под мороком у нее не получилось бы никак: мало того, что городские стены, как и повсюду на Руси, защищены проклятыми охранными рунами, так еще и к воротам приставлены стражи-волшебники. В порту на светлого чародея или, того хуже, на Охотника тоже запросто можно нарваться, да и колдовать там почти невозможно: сила рун, оберегающих Ольшу, заодно прикрывает от темной волшбы почти всю гавань, точно щит. Попытаешься сотворить заклятие – или кровь носом от натуги хлынет, или судорогой тебя корежить начнет. Проще уж сразу закричать: «Вяжите меня, люди добрые, я – служительница Чернобога!..» Этим и опасны большие города не только на Руси, но и почти по всей Славии для таких, как Малка. Ведьмам и колдунам приходится осторожничать, прятаться в глуши, плести чары с оглядкой… и как же хочется верить, что это – всего лишь до поры, что не за горами время, когда и на твоей улице праздник настанет!..

Приближающееся топанье двух пар мужских сапог по деревянному настилу разом заставило девушку отвлечься от размышлений. На миг ведьма насторожилась, но обостренный волшбой слух тут же уловил, что шаги – знакомые. Следом приглушенный злой голос ругнулся, помянув нелестным словом темноту и расхлябанную доску под ногой, и Малка чуть улыбнулась. Они. Ну, хвала владыке Чернобогу, наконец-то явились!

Из-за угла длинного лодочного сарая, выстроенного напротив склада, показались двое: высокий осанистый молодец и его сотоварищ, сложением поплотнее и ростом пониже. Разом замедлили шаг при виде одинокой женской фигурки, неподвижно застывшей впереди на причале, в полосе лунного света… и остановились.

– Я это, я. Не признали в потемках? – окликнула их Малка. Девушке вдруг захотелось немножко поозорничать, хотя наставница Нияда ее бы не поняла и опять завела бы свою извечную волынку про то, что с похотливыми козлами-мужланами надо держаться холодно и надменно, не роняя в грязь женского достоинства. – Подходите, не бойтесь, купцы-удальцы. Неужто я такая страшная?

Навести на себя морочные чары ведьма, разумеется, и сейчас не забыла. Незачем этим двоим знать, какой у нее настоящий облик, хотя стыдиться его Малке не приходилось, наоборот, она гордилась тем, что хороша и подать себя умеет. Но свой вопрос молодая колдунья задала обоим не ради красного словца. Заклинания, которые Малка пустила в ход, заставляли мужчину видеть перед собой не просто чаровницу с пышной гривой волос, соблазнительной грудью и крутыми бедрами, а именно такую красавицу, какая ему больше всего по вкусу. Кому-то мерещилась стройная и статная русокосая пава с бирюзовыми очами, кому-то – черноокая и черноволосая знойная смуглянка, кому-то – гибкая, как ива, зеленоглазая рыжуля с молочно-белой кожей и задорными золотыми веснушками. Это еще и следы заметать помогало: спроси потом десятерых мужчин, как Малка выглядела… и каждый опишет красотку на свой лад. Любопытно, какой она кажется этой парочке – круглолицему пухляку и рослому бородатому красавцу?

Однако ни тот, ни другой на сей раз Малкиной шутки не поддержали, угрюмо что-то пробурчав в ответ. А когда подошли вплотную, молодая колдунья окончательно поняла, почему оба такие мрачные. М-да, им сейчас точно не до женских прелестей! Представить страшно, как они на свою нанимательницу злы. Особенно из-за того, что выплеснуть свою злобу ей в лицо не могут, волей-неволей глотать приходится…

С этими двоими – с богатым купцом, мечтающим насолить князю Владимиру, и с начальником его охраны – ведьму свел случай. Наставница Нияда отправила ее в Ольшу как разведчицу, незаметно понаблюдать за городом и округой и разузнать, не происходит ли здесь чего-нибудь такого, что могло бы заинтересовать повелителя Огнегора. Убежищем для Малки стала заброшенная рыбацкая лачуга в дюнах, и девушка взялась за дело споро: быстро обзавелась в гавани целой сетью глаз и ушей среди кабатчиков, торговцев, менял, воришек и портовых девок. Потом свела через своих людей полезные знакомства за стенами Ольши. Одни подручные исправно поставляли ей свежие новости за деньги, к другим Малка искусно втерлась в доверие, третьих, самых слабодушных, без затей взяла на испуг, прямо намекнув, кто она такая и что умеет. А несколько дней назад ведьма обратила внимание на два струга, бросивших якоря на окраине порта среди рыбачьих судов.

Их хозяин никакого товара в Ольшу не привез, ничем закупаться не спешил – и явно кого-то ждал, а его люди, дюжие неразговорчивые удальцы, казались с виду лихими и бывалыми ребятами. Однако привлекло к ним Малку не это. От купца и его охранников исходил уже слабый, но всё еще отчетливый запах темной волшбы, подтверждающий, что совсем недавно они тесно имели дело с волколаками. С шаманом и, похоже, с бешеным. Не всякий служитель Тьмы и далеко не каждый светлый чародей почуял бы этот запах, но девушка уловила его сразу. Осторожно проследила за подозрительным торговцем, убедилась, что он точно не колдун и не чернокнижник. Но чутье, редко подводившее юную ведьму, вопило в полный голос: съесть тебе, Малка, без соли и без масла подошву от собственного сафьянового башмачка, если перед тобой человек с чистой совестью, ни в какие скользкие дела не замешанный… И лазутчица решила сообщить обо всем Нияде.

Наставница бурно обрадовалась, вцепившись в эту новость, как собака в мозговую кость. Выяснилось, что повелитель Огнегор как раз ищет в южных портах Руси купца-корабельщика или морехода, который согласится поработать для него перевозчиком и доставить кое-кого до некоего тайного места на побережье Синего моря. Малке приказали прощупать, годится ли купец для такой работы. Справилась с поручением она легко и снова заслужила похвалу Нияды. Торгаш, носивший имя Чилига и смешное прозвище Бурбело, оказался далеко не простачком, а той еще дрянью – корыстной, хитрой и совсем не глупой, но, как молодая ведьма и ждала, он с готовностью клюнул на сладкую наживку. Золота, полные сундуки которого ему щедро пообещала Малка, купцу хотелось, а отомстить тем, кто ему дорожку перешел, – не меньше.

Однако Нияда предупредила: использовать Чилигу втемную нельзя. Слишком серьезное дело ему будет поручено, и сперва лесоторговец должен доказать, что достоин доверия нанимателей. Вот наставница и придумала для него проверку – и сама от своей выдумки, делясь ею с ученицей, пришла в полный восторг.

Малка слушала Нияду, поддакивала и ахала, прилежно изображая восхищение, и еле сдерживалась от кривой ядовитой усмешки. О владыка Чернобог, это же надо было родить насквозь вывихнутыми мозгами такую дурь! Да, конечно, наставница – сильная и даровитая чародейка, отменно владеющая искусством темной волшбы, но порой то, что она с умным видом изрекала, вгоняло девушку в оторопь: и эта самовлюбленная пустомеля с шорами на глазах – глава шабаша, одна из ближайших помощниц повелителя Огнегора?! Окажись молодая колдунья на месте Нияды, она испытала бы Чилигу как-нибудь по-иному, проделав всё намного тоньше и изящней. Но наставница считала: грубый путь напролом – почти всегда самый простой и надежный… Малке даже стыдно было объяснять купцу, что именно от него требуется: ведь дурочкой пустоголовой ее сочтет! Но, хвала Тьме, Бурбело не подвел.

– Выполнил я обещанное, – с ходу начал разговор торгаш, хмуро сверля ведьму взглядом. – Обеднел сегодня и деньгами, и здоровьем, но сделал всё как уговаривались, красна девица.

– Уже знаю, – Малка тряхнула волосами, и в ее ушах коротко звякнули тяжелые кованые серьги, украшенные темно-багряными лалами. – Что ж, Чилига Евсеевич, слову своему ты хозяин, проявил себя!

На ладони ведьмы тускло блеснул золотой перстень, который купец еще утром по ее просьбе сам снял с пухлого пальца. На крупный граненый топаз, вставленный в оправу, Малка капнула тогда немного крови Чилиги, а над перстнем слегка поворожила. Теперь камень из голубого стал черным, мутным и непрозрачным, подтверждая, что с поручением девушки Бурбело справился.

– Ишь ты, – протянул помощник торгаша, разглядывая перстень. – А если бы мы тебя всё же надули, красавица, что тогда? У Чилиги Евсеича тоже чего-нибудь почернело бы да отсохло?

Бравого молодца звали Гаврилой. Как раз его и поджидал в порту купец, а история, из-за которой их ватагу занесло в Ольшу, оказалась очень занимательной. Ведьма понимала, конечно, что многое от нее Чилига утаил, об этом рассказывая, но приняла его скрытность как должное: только круглый дурак доверчиво раскрыл бы душу перед опасной незнакомкой. А зачем с дураком и размазней связываться?

– Ничего бы не отсохло. Но нехорошо бы ему пришлось, ворожба на крови шуток не любит, – не стала вдаваться в подробности Малка. – Да вам и так, смотрю, досталось! На славу вас отделали в кабаке, ой, не могу… Я-то думала, ты много умнее, Чилига Евсеевич. Думала, даже если колотить тебя полезут, выкрутишься, а люди твои непременно хозяина оборонят. Чего же это вы так оплошали? И что за удалец тебе нос разбил?

– Нарвались на одного… знакомца старого с дружками, чтобы его худы побрали, – угрюмо уронил Чилига. – Сделал я всё как ты потребовала. Русь да русичей прилюдно ругнул позлее, Чернобога в своих речах помянул… Народу в зале, понятно, оно не понравилось, за дверь бы нас так и так выставили, но до кулаков, может, и не дошло бы… Предусмотрел я такой поворот, своих доверенных людей на всякий случай городскими стражниками нарядил. Чтоб вовремя появились и драки не допустили… но не повезло…

– А скоморох-то как разбушевался! – сплюнул помощник-верзила. – Не думал, что у него хватит наглости в рукопашную полезть.

– Да он-то ладно, – скривился Чилига, осторожно трогая разбитый нос. – Кабы не посадничья шавка, певун и не дернулся бы – и прошло бы все, как задумано. А этот плюгавый мелкий гаденыш всё нам испортил, всю хитроумную придумку на корню загубил. Пришлось на рожон лезть – знак нашим ряженым стражникам давать, мол, не вмешивайтесь пока, придется драться. Хорошо хоть под конец все-таки развели. Кабы не они…

– Поножовщина началась бы, не иначе, – поддакнул Гаврила.

– И что же, никто подвоха не заметил? – заломила бровь Малка.

– Да не успели. Снаряжение-то на моих людях настоящее было – раскошелился я, серебра на это не пожалел. А выспрашивать, кто они такие, с какого караула, как да что – не до того там было. Я человек осторожный, предпочитаю все продумывать да предусматривать.

– Судя по вашему виду, не все предусмотреть можно, – съязвила ведьма.

Купец нахохлился.

– Ты, красна девица, ядом с язычка поменьше-то капай! У тебя да у того колдуна, который нас нанять хочет, нужда сейчас во мне да в моих ребятах куда сильней, чем у меня в вас. Так что лучше не будем ссориться, а поладим мирно да полюбовно. Коли сорвется наша сделка, тебя же первую твои старшие по головке небось не погладят!

Малка улыбнулась про себя. Да, слизняком и рохлей купца не назовешь, хоть и смотрится хитрован Бурбело далеко не лихим храбрецом, выкованным из булатной стали. Так что надо продолжать держаться с ним полюбезнее, до тех пор, когда наставнице и повелителю Огнегору купец, сделавший свое дело, будет уже не нужен. Для нее самой Чилига тоже ведь может полезным человечком при случае оказаться.

– А ты обидчив, как я погляжу, гость богатый! – усмехнулась ведьма. – Но сам признайся: легче ведь тебе стало, когда на людях выговорился да всё им в лицо выплеснул, что в душе под спудом годами таил? Это побоев стоит! Ну, а поквитаться с твоими недругами мы тебе поможем. Мы многое можем… Покажи-ка мне синяки, не бойся!

Малка с силой провела ладонями по лицу Чилиги, и не успевший отшатнуться купец сперва болезненно ойкнул, а потом, когда ведьма отняла руки, снова начал недоверчиво ощупывать покалеченный нос. Опухоль с его лица стремительно спадала. Следом громко охнул Гаврила, которому молодая колдунья так же небрежно, парой касаний, залечила подбитый глаз и помятый локоть. Но дело надо было довести до конца, раз уж она взялась за врачевание, и девушка заученным быстрым движением выхватила из-за пояса магический жезл. Выточен он был из толстой сухой ветки орешника, выросшего на жальнике. Навершие увенчано знаком черной волшбы – кругом, разделенным пополам продольной чертой, а нижний конец жезла напоминал когтистую лапу, и в нем сверкал темно-красный камень, такого же оттенка, как в Малкиных серьгах.

Ведьма взмахнула жезлом и начертала в воздухе, прямо напротив сердца каждого из мужчин, несколько полыхнувших багровым огнем рун. Чилига снова ойкнул, втянув в себя со всхлипом воздух, его помощник, не сдержавшись, коротко застонал и выругался, а девушка удовлетворенно улыбнулась. Да, то, что оба ощутили – очень неприятно и больно, белые волшебники-целители работают куда нежнее, но зато Малка помогла этим двум дуралеям, верно? Сейчас у них и намятые бока пройдут, и ноющие ребра успокоятся. А о том, что такая несложная и действенная ворожба забирает взамен у исцеленного три-четыре года жизни, им рассказывать не обязательно.

– Благодарствую, красавица, – буркнул Чилига, но на девушку покосился с заметно возросшим уважением. – А что до обещаний твоих… То, что дела на Руси начисто свернуть придется, – это, врать не буду, подножка для меня крепкая. Хоть и был я к этому готов. За такое душа не просто поквитаться просит – вдесятеро с обидчиков виру взять… Ждет нас чужбина, да мы люди тертые, не пропадем, нужен разве что золотишка запас, потому и согласился я вам послужить за награду щедрую. Только поторопиться бы нам: в Аргунове на меня розыскную грамоту составили, теперь ее по всем большим городам да по заставам приграничным разошлют. Обвинений-то мне за дело с бакаутом еще не предъявили, но к Дознавателям на допрос сразу потащат, коли схватят. И сгорю я тогда как свеча – слыхала никак, у лихого люда такая присказка есть? Это у Гаврилы получилось выкрутиться перед судебным волшебником, у меня не выйдет.

– А как ты выкрутился? Я что-то, признаться, не совсем поняла, – Малка повернулась к Чилигиному подручному. – Чары какие-то в ход пустил, что ли? О таких я не слышала.

Ведьма хорошо знала, что Дознаватели – сами по себе волшебники слабенькие, никакущие. На зависть всем прочим чародеям, и светлым, и темным, получается у них лишь одно: безошибочно распознавать правду и кривду. Считается, что обмануть Дознавателя невозможно… но, выходит, лазейка в обход их волшбы все-таки есть?

– Да какие там чары! – хмыкнул Гаврила. – Из меня чародей, как из кабана – жар-птица. Чистую правду отвечал на допросе, вот и всё. Мол, затея с бакаутом – не моя, а оговорил я себя нарочно, чтобы хозяина спасти. Вот и выиграл для Чилиги Евсеевича время, а это нам важнее всего было. Мы уже давно так уговорились, на всякий случай. Вот он и настал. Пока со мной в Аргунове возились, он с заказчиками объяснился, золото наше с них стребовал и до Ольши добрался.

– А кто они, ваши заказчики? – Малку и вправду это заинтересовало. Она почти не надеялась, что Бурбело пойдет на откровенность, но вдруг да растает торгован после того, как его от синяков исцелили? – Тайком столько бакаута закупить – это невесть какими богачами надо быть! Вы же сказали, что из-за девки-воеводы да из-за того Охотника молодого только последний плот потеряли, остальное покупатели до бревнышка получили…

– Про то, красна девица, тебе знать незачем, – скривил пухлые губы Чилига. – У тебя свои тайны, у меня – свои… Лучше скажи, когда мы с твоими хозяевами повидаемся, чтобы по рукам ударить. За задаток-то спасибо, но, повторюсь, время поджимает. В Ольше мне даже на лишний час задерживаться никак нельзя, и без того который день как на иголках. Скоро приставы за мной охоту начнут, а мы из-за тебя нынче в городе и так наследили знатно…

– Когда будет надо, вас найдут, – небрежно бросила ведьма, снова давая купцу всем своим видом понять, что ссориться с ним не будет, но последнее слово в их разговоре останется за ней. – Отплывать можете хоть сейчас, не держу.

Зачарованный перстень Чилиги позволит отыскать его хоть на краю света, но купцу совсем не нужно знать, что он носит на пальце следящий за ним предмет. Подождав, пока сообщники удалятся, Малка подозвала метлу – та, спрятанная до поры до времени в кустах неподалеку, вынырнула из темноты, повинуясь приказу хозяйки. Спустя мгновение ведьма уже мчалась низко да вдоль берега, над плещущими о гальку морскими волнами, и улыбалась своим мыслям.

Нет, податливой гончарной глиной в своих пальцах ей Бурбело так просто не сделать, тут потрудиться придется, но все-таки, несмотря ни на что, с этим хитрецом Малке очень повезло. Повелитель Огнегор останется доволен, а там, дай владыка Чернобог, однажды придет день, когда старик спросит себя: а не чрезмерно ли он так осыпает милостями Малкину наставницу… и не пора ли приблизить к себе одну из ее лучших учениц? Ну а если с этим не выгорит… что ж, разве на хозяине Громовых Палат свет клином сошелся?

Жаль, не родилась Малка во времена Вторжения Кощея Великого! Вот такому господину она служила бы с беззаветной преданностью, радостью и гордостью. Но Белосветье большое, и если встретится ей могучий и щедрый чародей, готовый ценить усердие своих помощников по заслугам, девушка распрощается с Огнегором и Ниядой без всякого сожаления. Это мать Малки, деревенская ведьма из-под Вилова, всю жизнь довольствовалась тем, что соседкам тлю на капустные грядки насылала, молоко коровам портила да приворотные зелья в грязном горшке стряпала. С прозябанием в своем захолустье она смирилась, а то, чего дочь уже достигла, показалось бы старухе неслыханным счастьем и удачей, но Малка хочет большего. Куда большего.

И обязательно добьется.

Имя старое, имя новое, имя истинное…

елокаменная гроздь тихонько, по-синичьи, тенькнула и начала медленно наливаться красками, становясь розоватой, малиновой и, наконец, лиловой. Теньканье повторилось и перешло в раскатистую, соловей позавидует, трель.

Веселина поморщилась: она и так помнила, какой сегодня день. Сама ведь себе врала, когда стену зачаровывала, чтобы та о назначенной встрече напомнила: дескать, не так уж это и важно, могу позабыть. Как же, забудешь такое!.. Сегодня день сравняется с ночью, и она наконец избавится от того, за что другие готовы душу отдать. Веселину никто не спрашивал, хочет ли она такой судьбы и такого дара, они ей достались вместе с оказавшимся издевкой именем.

Обмануть других просто, обмануть себя не выйдет: ты знаешь, кто ты есть, и помнишь всё, что с тобой было. Можно сбежать за тридевять земель и укрыться в лесной башне, можно назваться хоть Грустиной, хоть Миравой, от себя не убежишь. Единственный выход – перестать быть собой, но как же это страшно!

Смотреть на лиловеющие грозди не хотелось, как и перекрашивать их, не хотелось вообще ничего. Волшебница рассеянно оглядела чисто прибранную горницу, а затем и себя. Равнодушное зеркало отразило бледное недовольное лицо. Веселина раздвинула губы в достойной упырицы улыбке и загнала зеркало вместе с виноградом-напоминалкой вглубь стены; немного подумала и переделала остатки резьбы в пару каменных ворон, заодно присобачив им павлиньи хвосты и венцы из перьев. Получились почти жар-птицы.

И что ей было не отправить Охотника Алешу за такой же, дав ему срок до следующей осени, а ягам сказать, что не все дела улажены, не все ответы найдены? Не догадалась, уж больно неожиданно все вышло, ну и пусть! Охотник со своим конем не расстанется, значит, нет-нет, да и вспомнит, может, даже заедет с какой-нибудь диковиной; такие гордецы в долгу оставаться не любят.

– Некому отдавать будет, – угрюмо объявила волшебница, водя пальцем по березовому гребню. – Некому и незачем.

– Ой, не дело ты, дочка, затеяла, – немедленно завела свое Благуша, хотя уж ее-то никто не спрашивал! – Одумайся! Ну зачем тебе с твоей красой этакие страхолюдины? Сами толком не живут и других с пути сбивают!

Веселина не ответила. Детское желание упрекать, орать, топать ногами у нее давно пропало, да и на кого топать? Матушка который год в могиле, и она дочке добра желала, а Благуша… В соломенную голову свои мысли не впихнешь, и кабы только в соломенную! Дурех, пытавшихся кто за курицу, кто за холстину выпросить любовное зелье, отшельница навидалась. Пыталась она с ними говорить – ни до одной не дошло, что счастья из морока не слепишь. Ну, станет за тобой милый как на привязи бегать, только не любовь это – ошейник с цепью. Завороженный хоть за уродиной побежит, хоть за старухой, хоть за козой… Будь на то воля Веселины, избавилась бы она от матушкиного подарка, только его не сбросить и не смыть, пропиталась она волшбой до костей.

Под ухом вновь настырно затенькало: загнать свою придумку вглубь стены волшебница загнала, а вот приказ отменить позабыла. Неживые помощники в душу не лезут и лишнего не говорят, зато пока не остановишь, будут делать, что единожды велено. Хоть кашу варить, хоть песни петь, хоть напоминать…

– Помню, – бросила отшельница. – Замолкни!

Разговор с ягой будет долгим, потому что она так до конца и не решила… вернее, не решилась. Жить как прежде сил больше нет, бросаться в новое, как в омут головой – жутко. Недоброе оно, это новое, чужое насквозь. Такое чужое, что в свой дом, хоть бы и напоследок, впускать больно. Под себя ведь всё устраивала, а тут эта… с железной ногой.

– Что за стенами? – Веселина раздраженно бросила гребень на расшитую лазоревыми цветами скатерку. – Льет или светит? Отвечай.

Павлинохвостая ворона тут же каркнула, что и светит, и греет. Осенний Солнцеворот редко бывает дождливым. Лето на прощанье улыбается, а осень до поры до времени прячет злобу, как будущая мачеха на смотринах. Сварливые дожди да ледяные иголки – это потом, когда в силу войдет, хозяйкой себя почувствует. Девушка поежилась, словно ей уже сейчас стало зябко, и взяла с подставки дождавшийся своего часа посох с жар-черепом.

– Хватит бездельничать, – объявила она не то себе, не то Благуше, не то черепу, – пора гостью встречать. На лугу поговорим, день теплый, солнечный.

– Да где же это видано, – тут же вскинулась куколка, – чтоб к пакости безносой-немытой-нечесаной навстречу выходить. Пусть на пороге топчется, ждет, когда смилостивишься. А всего лучше дай от порога поворот… И покушать дай, оголодала я.

– Вечером. Все вечером.

Благуша злилась, бурчала, то уламывая, то пытаясь приказывать, то прося покушать… Девушка слышала тоненький, памятный с детства голосок, но не слушала, выйдя из башни и готовя место для переговоров. Совсем недавно вокруг этих сосен носился прозревший конь. От радости, охватившей и негаданных гостей, и саму Веселину, только и осталось, что переломанные сухие травы, в полуденном сиянье ставшие золотыми. Золотыми были и тянувшиеся к небу высокие смолистые стволы, и жавшаяся к ним юная березка. Зато словно бы отступившая в сторону осина куталась в алый платок, а заросли боярышника на границе леса манили целым хороводом красок. Такими красивыми Веселина их еще не видела, денек вообще выдался дивным, но лучше бы небо стало серым: в серятину с прошлым рвать легче.

Возникшие по щелчку пальцев стол, пару лавок и подставку под едва ли не силком врученный ей залог отшельница развернула так, чтобы боярышниковое буйство оказалось у нее за спиной. Черный с красным короб отшельница за год так ни разу и не открыла. Молодость у нее своя не кончилась, подглядывать было не за кем, а богатство и сила… на что они в лесу?

Верная Благуша, не переставая бурчать, закрутила небольшой вихрь, подхвативший ворох пестрых листьев. На стол они опустились богатой аксамитовой [44] скатертью.

– Да ты никак кормить-поить злодейку костеногую надумала? – не унималась куколка, наколдовывая еще и полавочники. – Нет бы меня накормить! А еще лучше – детушек завести, их, родимых, холить-лелеять, мужа потчевать, так ты эту…

– Никого я потчевать не собираюсь, – устало откликнулась волшебница. – Яги нашего не едят.

– И худ с ними! Ну, зачем тебе эта жуть? Неужто хочешь как они стать?

– Хочу! – соврала Веселина, вспоминая безносое синюшно-белое, как снятое молоко, лицо и пустые глаза воительницы-вербовщицы.

Нет, не яга сбила купеческую дочь с веками заповеданной женщинам светлой дороги, а родительская любовь. Хотела матушка как лучше, вот и оставила родной кровиночке нечестное счастье. Думала, та не поймет, а если и поймет, то примет, но Веселина так и не смогла.

– И все одно, пусть упрашивают-уговаривают, – упорствовала помощница. – Пусть под дверью стоят! Не по чину царской-то невесте к колдовке залетной навстречу выходить.

– Давно я уже не царская невеста. Помолчи!

Новый щелчок пальцами, и вот уже на скатерти красуется расписной кувшин с пышными розанами. За цветочной охапкой собеседницу будет толком не разглядеть. А ведь если она подтвердит договор, от нее тоже загораживаться станут. Загораживаться, кричать от ужаса, бросаться прочь, не чуя под собой ног.

– Ну чего тебе не хватало? Мачеха не донимала, жених надышаться не мог. Хороший ведь жених был! И роду царского, и смирный, и собой пригож… Другая бы руками-ногами за такое счастье держалась, а ты? Дрянь эту свою лупоглазую откопала и бежать! Своей силы не хватало, ну так я на что?

– Душу мотать!

И ведь не отцепишь сварливый кошель с надоедливой куколкой, в башне не запрешь: вербовщица не поймет, вернее, поймет так, что лесная чудачка уже согласилась, вот и избавилась от матушкиной памяти. Благуша не только склочничать умеет, будь она сыта, вмешалась бы точно, а так сил только на воркотню и хватает.

Ворчала соломенная нянька, сколько Веселина себя помнила, и это тоже было проклятьем. С того ее волшебница со слепым конем и оставила, что захотела хоть на одну ночь без пригляду остаться. Ну, осталась, поглядела, как Охотник пироги наворачивает да Буланого своего нахваливает.

– …а может, он, Алеша этот, не такой уж и бабник? – угодила по больному куколка, будто мысли прочла. – Раз уж даже на тебя, ягодку-малинку, рот не разинул?

Потому и не разинул, что китежане амулетами с ног до головы обвешаны! А без них так же, как и все, губу раскатал бы, и точно так же сразу позабыл.

– Сказала же, помолчи! – прикрикнула на непрошеную советчицу Веселина, борясь с желанием грохнуть только что сотворенный кувшин оземь и сбежать.

Благуша, диво дивное, замолчала, и поляну окутала хрупкая солнечная тишина. Скользнула по щеке паутинка, проплыла по небу хищная птица, кажется, сокол. Крылатому добытчику не повезло – в травах никто не шевельнулся, и разочарованный красавец исчез за поредевшими кронами. Стало как-то особенно пусто и одиноко, но Веселина упорно смотрела вверх. Нет, она не ждала, но возникшую над лесом черную точку заметила, едва та появилась.

Вот и все, вот и прилетела…

* * *

Прежде ступу в полете Веселина не видела – это было красиво и одновременно страшно. Молодая волшебница со странной отстраненностью смотрела, как точка растет, становится пятнышком, обретает причудливые, все более четкие очертания. Наверное, воины на стенах осажденных городов так же смотрят на летящие их убить камни – но запущенные стенобитными машинами глыбы не имеют ни воли, ни разума. Единожды взлетев, они несутся туда, куда их бросила неодолимая сила, а яги свои дороги выбирают сами. Во всех смыслах.

Бескрылый полет пугал и зачаровывал своей сразу и мощью, и невероятностью. Огромное сверкающее гнездо уверенно неслось к башне, и Веселина быстро хлопнула в ладоши. Чуть слышный хлопок перешел в чистый, сильный звон, казалось, что на поляне ударили в дорогой тяжелый колокол.

Гостья услышала и слегка шевельнула внушительной совней, которую, как и водится, сжимала в правой руке. Ступа, слегка накренившись, повернула и неспешно заскользила к поляне, казалось, она спускается по невидимому пологому желобу. Яга-вербовщица, почти наверняка воительница, стояла в ней неподвижно, как аист в гнезде, только развевались длинные серо-стальные космы да нарезали сужающиеся круги воро́ны-спутницы.

Богато украшенный край ступы не доходил гостье и до пояса, так что отшельница могла в подробностях разглядеть прижатое грудастой кирасой темно-синее одеяние, кованые массивные браслеты и обвешанный амулетами да кошелями пояс. Из того же, почти черного с багряными искорками, металла были и височные кольца вербовщицы, и головной обруч, на котором горела опрокинутая лунница, а вот навершие совни и что-то вроде песта, которыми яги погоняют свои ступы, казались откованными из черного льда.

Над зарослями боярышника ступа еще развернулась и теперь плыла прямо на Веселину. «Страхи-то какие! – сразу и горестно, и зло пискнуло внизу. – Гнала б ты ее от беды подальше… Не к добру…»

Не к добру, только где оно, это добро?

– Сиди тихо! – шикнула девушка, на всякий случай затягивая завязки на кошеле.

Благуше яги не нравятся. Можно подумать, они нравятся самой Веселине! Был бы у нее выбор, она бы вербовщиц и слушать не стала, только по-другому «прекрасной» быть не перестанешь, хоть в плат замотайся, хоть нос с ушами себе отрежь, хоть старухой прикинься!

Захлопали крылья, возле самого лица пронеслась огромная, с доброго петуха, ворона и с карком метнулась с докладом к своей госпоже. Та махнула совней, и волшебница равнодушно отметила, что конец древка украшен пучком прутьев, отчего диковинное орудие обретало сходство с обычной метлой. Охотник Алеша наверняка так бы и сказал и еще хмыкнул бы в придачу.

Охотник Алеша уехал, даже ни разу не оглянувшись.

Веселина зачем-то тронула косу, глядя на как раз посадившую ступу ягу. Девушка думала, что в стенке прорежется невидимая дверца, но вербовщица выпрыгнула наружу, словно огромная блоха. Взметнулись и опали прикрывавшие железные ноги без ступней лоскутья – гостья, как отшельница и подозревала, оказалась воительницей. Впору было гордиться как собственной смекалкой, так и оказанным лесной чародейке почетом: абы к кому сестры столь важных особ не посылают.

Под угрюмым взглядом волшебницы яга деловито смахнула с верхнего обода шустрые разноцветные огоньки, после чего сунула «метлу» в ступу прутьями вверх, а пест бережно положила поперек. Пригляделась, что-то поправила, лязгнула, вцепляясь в землю нижними дугами железных лап, и, вышагивая, словно перекормленная ворона, тяжеловесно двинулась к столу. Как воительницы умудряются ходить на своих подпорках и зачем им эдакие сложности, Веселина взять в толк не могла, но зрелище было сразу и нелепым, и жутким. Хотелось не то закрыть глаза и юркнуть под стол, не то броситься наутек. В башню никакой яге не ворваться, туда вообще не войти без дозволения хозяйки, но самой-то хозяйке каково сидеть в резной клетке год за годом? Что ей вообще делать? Смотреть то на снег, то на листопад? Вышивать? Забавляться с живыми узорами? Кидаться на стены?

Веселина изобразила улыбку и, как и положено вежливой хозяйке, шагнула навстречу важно переваливающейся воительнице. Сестра, с которой отшельница говорила прошлый раз, была тоньше и не щеголяла железными грудями, видать, яги и впрямь заняты каждая своим делом. Одна ищет, другая зовет, третья забирает…

Вновь прошумели вороньи крылья; верные спутницы яг описали круг над головой хозяйки и устремились к пустующей ступе, на край которой и уселись. Нет, уселось лишь две, третья принялась кружить над поляной, а вот яга остановилась, раскорячившись на своих чудовищных лапах. Грубо и сухо брякнули кошели и кошельки, ощерился огромный безгубый рот. Надо было что-то говорить, хозяйке положено говорить первой, но в горле внезапно пересохло. Гостью молчание, однако, ничуть не смутило, а может, она ждала чего-то подобного.

– Да увидит тебя Великая Мать, – вербовщица кивком отбросила за спину длинные, отливающие металлом космы. – Срок вышел, пора ответ держать. С нами ты или сама по себе?

– Будь здрава, гостья дорогая, – ровным голосом произнесла чародейка. – Нет у меня ответа, вопросы есть. Садись за стол, поговорим, потолкуем, а для начала скажи, как мне тебя величать.

– Вечерней Гончей зови, – яга уселась лицом к лесу, как Веселина и рассчитывала. – Станешь сестрой – узнаешь больше. Не станешь – и того много будет.

– Как скажешь. Чем тебя потчевать, Гончая?

– Не нужна мне твоя пища, – ничуть не удивила гостья, – за другим послана. Что узнать хочешь? Боишься чего? Или жалеешь?

– Жалею, – смотреть в меловое безносое лицо с глазами-зеркалами было трудно, но взгляд отшельница опускать не стала. – Красу свою да молодость. Страшны вы больно.

– Не мы страшны, а ты непривычна, – и не подумала обижаться яга. – Каждому своя краса и своя цена. Станешь одной из нас – поймешь, а поняв, привыкнешь. Ну а до того можешь любую личину надеть. Смотри.

Костлявая рука неспешно поднялась, описывая круг вокруг лица, побежали по широкому браслету искры-сполохи, заколебался, ровно над костром, воздух – и выправился. Напротив Веселины сидела смуглая скуластая красавица с множеством тонких косичек. Алые губы приветливо улыбались, в раскосых живых глазах плясали смешинки. Веселина быстро глянула вниз и увидела две маленьких ножки в сафьяновых башмачках. Только мертвому живым не стать, а железо мертво.

– Хорош морок, – медленно проговорила волшебница, – только я не хуже наведу.

– Не морок это, – равнодушно объяснила красавица, отодвигая в сторону кувшин с цветами. – Сейчас у тебя одно тело, и жить тебе с ним, покуда до смерти не истреплешь, а у нас тел столько будет, сколько захотим. Какое нынче глянулось, такое и носишь. Как платье. Опостылеет или испортится – другое наденешь, а наскучит рядиться, станешь такой, какая есть.

– Не верю. Железо в плоть не обратить.

– Не обратить, – подтвердила Гончая, – но железные ноги еще попробуй выслужи, хотя у тебя может и выйти. Только начинать тебе всяко с ног костяных, а кость – та же плоть.

– Стань собой, – потребовала в ответ Веселина, – и впредь не лги, если хочешь, чтоб я тебя слушала.

– То, что по сути есть правда, ложью не называй, – ничуть не смутилась вербовщица, но свое обличье вернула, заодно сотворив за спиной большой тканый ковер с летящими к невиданному зеленому солнцу гусями-лебедями. Будто расшитое знамя развернула. – Чтобы тело менять, нужны время и изба. Я тебе показала, что ты сможешь делать.

– Допустим, – цветочная охапка теперь стояла на краю стола, и хорошо! Надо смотреть на то, чем собралась стать, внимательно смотреть. – Про тело я поняла, теперь хочу понять, зачем я вам, а вы – мне.

– Для пользы взаимной, – назидательно произнесла Гончая. – Ты сильна, ты умела, ты быстро научишься и займешься нашим делом. Каким – уж прости, до поры до времени не скажу. А мы тебе нужны, потому что нет для тебя в Белосветье места.

– С чего ты это взяла?

– Не я, ты.

– Я еще не решила!

– Решила. Когда жар-череп второй раз по доброй воле в руки взяла. Вспоминай, будущая сестра, как из отчего дома сбегала, сперва в лес, а потом и вовсе куда глаза глядели. Как с родным отцом говорить не стала, как жениха бросила…

– Я не забывала!

– Так признайся, что не нужен тебе муж-хозяин, будь он хоть сын царский, и что заботы да увертки бабьи не про тебя, – зеркальные глаза переливались плавленым серебром. – Почестей-богатства ты тоже не хочешь, а красоты и молодости тебе не жаль. На что они тебе? Другим они нужны, чтоб мужа поймать, гнездо свить, детей нарожать, а ты от этой доли прячешься и правильно делаешь. Сейчас, коли за ум возьмешься, воительницей стать сможешь, в иные миры заглянешь, – яга подняла украшенный перстнем-когтем палец, и на ковре, скрывая чужое солнце, заклубились зеленоватые облака, сквозь которые проступали очертания словно бы парящих рогатых зданий, теперь гуси-лебеди летели к ним. – Изба для тебя – лишь начало пути: обучишься, помощников верных заведешь, – железный коготь указал на последнюю из вытканных птиц, и та, блеснув глазками, обернулась. Веселине показалось, что дивоптица глянула ей прямо в душу. Стало страшно, но волшебница лишь досадливо поморщилась.

– Ну, допустим… Дальше что?

– Станешь бо́льшим, чем ты есть, – торжественно объявила яга, вновь уставившись на собеседницу. – Много бо́льшим, только спешить надо, лет через десять уже не выйдет. Прирастешь навеки к Белосветью, корни пустишь, в цене и для нас, и для себя самой упадешь. Нет, польза от тебя и тогда какая-никакая будет, да и ты от смерти избавишься, только зачем ждать? Хотела бы иного – уже бы повойник носила, мужу ноги мыла. Тебе нужно с силой своей примириться, а для того скорлупу человечью разбить. Ну так разбей.

– Как, Гончая? – с внезапной усталостью спросила волшебница, уже понимая и то, что согласится, и то, что не принесет это ей ни радости, ни покоя, только избавление от проклятого материнского дара. А тел-обманок она носить не станет, хватит ей быть «прекрасной», костяная нога так костяная нога…

– Ну, наконец-то! – в глазах-провалах ничего не мелькнуло, но в голосе вербовщицы послышалось торжество. – Начнем мы с тобой с малого…

– С того, что ты уберешься к худам! – рявкнул висящий за спиной яги ковер и, отлетев в сторону, свалился в высохшую траву, мелькнув вспоротыми башнями облаками. На поясе Веселины радостно задергался кошель с Благушей, но отшельнице было не до куколки – она смотрела и не верила своим глазам, которые видели разъяренного Охотника.

Алеша уехал, не оглянувшись.

Алеша вернулся.

* * *

Взять себя в руки китежанину удалось почти сразу. Нарочито спокойно он обошел украшенный единственным цветочным веником стол и уселся рядом с Миравой, не забыв откинуть капюшон и положить рядом мешок с никому уже не нужной платой. Слепошарая карга, надо отдать ей должное, при появлении нежданного гостя даже не поморщилась.

– Это Алеша, Охотник китежский, – первой нарушила молчание отшельница. – День добрый, Алеша, не ждала я тебя назад так быстро. Буланко здоров ли?

– Как конь, – не стал вдаваться в подробности богатырь. – Ты впрямь в яги собралась или шутки шутишь?

– То не твое дело, Охотник, – скрипнула яга, – ступай отсюда, пока цел.

– После тебя, – огрызнулся китежанин, наскоро оценивая возможного врага.

Судя по железным лапам и кирасе с грудями, к Мираве подослали воительницу. Это было скверно, то есть было бы, заявись зараза со своей избой. На что способны плюющиеся огнем бродячие дома, китежанин помнил, но избы не было, а до ступы, на которой вербовщица прилетела, еще нужно было добраться. Значит, если дойдет до драки, бить надо первому, не сходя с места и наверняка.

В Китеже о загадочных Сестрах знали даже меньше, чем о Тьме, но они хотя бы были смертны, и их главная мощь крылась в избах, так что шанс справиться имелся. Если, конечно, Мирава не поддержит гостью званую против гостя незваного, но отшельница молчала. Значит, еще не решила или решила не до конца.

– Ступай отсюда, – повторила яга и поскребла когтями по столешнице.

Ни в руках, ни на поясе у нее ничего похожего на оружие не имелось, оставались… ноги? И что с того, что железки казались гладкими, мало ли что из них выскочить может. Про огромных котов с железными когтями в Китеже знали, тут вряд ли придется легче, только звездный булат и не такое рубит. Волшба ягина Алешу не тревожила. Главное – не пустить страхолюдину к ее ступе, с летучим вражиной совладать непросто, однако Миравина гостья, кажется, не принимала китежанина всерьез. Сидела, таращилась на хозяйку пустыми, без зрачков, зенками, но Алеша готов был поклясться: видит яга не хуже его самого.

– Я не к тебе пришел, – отрезал богатырь, – не тебе меня и гнать.

– Прогони его, меньша́я сестра, – чуть повысила голос воительница. – Недосуг тебе на дурней захожих размениваться.

– Постой, Гончая, – свела брови отшельница, – не сестра я тебе еще, так что пусть скажет сперва, с чем пожаловал, с делом али с безделицей.

– С безделицей, – отворачиваться от врага всегда опрометчиво, но не взглянуть Мираве в глаза Алеша не мог. – Только я, как разговор ваш услышал, разом про нее позабыл. Ты что творишь, подруга? С ума съехала?! Видел я, что яги с теми, кого окрутить сумели, выделывают, это… как по доброй воле в корягу болотную превратиться. Ну не сгорит она, а триста лет на одном месте мхом обрастать будет, только не жизнь это, слышишь?!

– А что, по-твоему, жизнь, Охотник?

– Шутишь?

– Нет, не шучу. Ответь, если знаешь.

– О таком, пожалуй, скажешь… – Вот спеть, пожалуй, можно, но не при этой же уродине! – Оно само слышится. В стуке копыт, в свисте ветра… Манит, зовет, бьется, как сердце.

– Вот и будь этим счастлив. Прощай.

– Ну уж нет! – Алеша коротко зыркнул на ягу, та вроде сидела смирно. – Ты Буланышу свет вернула, теперь мой черед. Не дам я тебе лежать колодой с червями в носу, чтобы хуже не сказать!

– С червями? – в васильковых глазах мелькнуло что-то странное. – Какими червями?

– Длинными, – немедля уточнил богатырь, словно вживую увидевший лежащую бревном Марфу, – бледными. Толстыми. Один конец в тебе, второй – в потолок врос. Станет халупа эта худова по капле из тебя твою суть тянуть да дрянь заместо нее впрыскивать, от которой ноги коленками назад выворачиваются. Тебе это нужно? Это, да?!

Приврать про кишащих на бесчувственных недоягах тараканов и пауков китежанин не успел, потому что по спине, будто обдав ее кипятком, побежали его собственные мураши. Китежские наколки ожили, предупреждая о скором ударе. Алеша как раз успел вскочить, свалив злополучный мешок, и тут ему в лицо ударило резко пахнущим стылым ветром. Сил воительница не пожалела, ну так их и Вещор не жалел, толку-то! Охотник хмыкнул, повел плечами и, уперев кулаки в столешницу, подмигнул взъерошенной яге.

– Что, вспомнила, бабка, как девкой была? Зря.

– Не ровняй меня с меньшухами, – сварливо потребовала та. – Я – истинная. И не лыбься, не буди лихо! Волшба тебя не берет, так лавкой по голове приголублю или столом.

– Как бы ты сама чем по лапам не получила, – посулил Алеша, с нарочитым спокойствием расправляя сбитый полавочник и усаживаясь так, чтобы видеть еще и ступу.

Немедленной драки богатырь не боялся, но как бы вербовщица не притворилась, что уходит. От скамьи, пусть и брошенной с помощью волшбы, увернуться не штука, а вот от ступы, если карга до нее доберется… Или, того хуже – ступа доберется до хозяйки. Стоян о таком не рассказывал, но мало ли! Это кони у яг тупые, а ступы могут быть и умными. Если летучая холера дернется, придется бить по ее хозяйке, причем сразу же, отпускать вербовщицу нельзя. А что можно? Буланко незаметно не позвать, а Мирава сидит, как истукан!

– Так-то ты сестру старшую привечаешь, – яга, похоже, тоже прикинула расклад и предпочла покуда обойтись без драки. – Срок настал, пора ответ держать, но сперва…

Может, вербовщица и впрямь замышляла коварство, а может, просто собралась взять в оборот волшебницу, договорить заразе в любом случае не удалось. Сбоку что-то метнулось, резко и визгливо, на пределе слуха заверещало, зашумел рассекаемый крыльями воздух, и по шее богатыря мазанул длинный чешуйчатый хвост.

Удар яги зря все же не пропал! Нет, Алеше он не навредил, зато разлетелись стягивавшие мешок Охотника ремни. Добытая для Миравы диковина вырвалась на свободу, и началось…

То ли заморское диво питалось воро́нами, то ли просто их не любило, но, с треском взлетев, оно устремилось к бестолково заметавшимся спутницам яги. Первая, та, что кружила над поляной, была сбита сразу и черной кляксой упала в траву, две оставшиеся, будто куры в курятник, бросились в ступу.

Змеехвостка не растерялась и рванула за удирающей добычей, зацепив крылом лежавшую поперек ступы железяку, та с каким-то чиханьем хлопнулась наземь, и тут же вспыхнули и побежали по ободу зеленые огоньки. Не переставая каркать и визжать, набитая птицами ступа подскочила на месте, грохнулась оземь, накренилась, выправилась, трижды повернулась вокруг своей оси, снова подпрыгнула и резко устремилась вверх, подняв тучу мертвых листьев. Визжала она сама или сцепившиеся в ней твари, Алеша не понял, но было громко.

«Что такое?! – ждавший на опушке по ту сторону башни Буланыш визг да гам тоже услышал. – Я нужен? Будем драться? Я бегу?»

– Давай! – шепнул Охотник, на всякий случай скользнув от стола в сторону так, чтобы видеть сразу и вскочивших Мираву с ягой, и выплясывающую над головой ступу.

Пляска, впрочем, оказалась короткой. Взмыв на высоту приличного дерева, летучая холера дернулась и зигзагами, словно удирающая от товарок утка, устремилась к лесу. Запахло горелым, и Алеша опустил взгляд. На месте, с которого взлетела ступа, образовалась черная проплешина, будто от костра. Рядом валялся пест или что-то в этом роде… То есть пест валялся рядом с «кострищем», а возле Алеши потрясала кулаками яга, мало чем отличаясь от растяпы, у которого средь бела дня свели коня. Зрелище было впечатляющим, однако Охотник глянул и вниз. Он верно догадался, из лап воительницы таки вылезли шпоры наподобие петушиных, но строенные и с тягучими каплями на остриях. Удар от таких получить… Значит, держим ухо востро и, чуть что, сразу рубим голову.

Короткий топот, такой знакомый, такой своевременный!

«Я тут, – Буланко вынесся из солнечного сиянья и замер рядом с богатырем, недвусмысленно оскалившись на воительницу. – Почему не бьешь? Она враг! Тебе зла желает!»

Не согласиться было трудно, да и момент был самым подходящим. Если думать о яге, но Охотник думал о Мираве, вдруг бросившейся между ним и бушующей каргой.

– Поймай свою птицу, – коротко велела волшебница, и Алеша кивнул, хоть и понятия не имел, как будет гоняться по лесу за свихнувшейся ступой и сможет ли отманить змеехвостую задиру от уцелевших ворон.

– Не верю ему, – вербовщица как-то сразу успокоилась, что китежанину сильно не понравилось. – С ним езжай, проследишь.

– А ты? – вот теперь Мирава казалась растерянной.

– Мои дороги в небе, – приосанилась яга, – а вы по земле ползайте, коль ни ума, ни силы нет. Не мешкайте.

«Эта плохое замыслила, за ней пригляд нужен. Пусть хозяйка остается. Мы сами справимся. Я догоню».

Буланко был кругом прав, но прихоть яги позволяла уволочь Мираву от раскатавшей на нее губу жути с железными ногами.

– Поехали, – только и сказал китежанин, подсаживая не сказавшую ни да, ни нет волшебницу.

Мелькнула шалая мысль вовсе не возвращаться, мелькнула да пропала, потому что без спросу из огня вытаскивают или там из омута. Из человечьей беды человеку самому и выбираться. Ты можешь разве что руку протянуть.

* * *

Ступа была уже с перечное зернышко и металась по небу как бестолковая муха, но взявший во весь опор Буланко нагонял, и нагонял быстро. На скаку не особо поговоришь, и Охотник молчал. Молчала и Веселина, слишком уж много на нее сразу свалилось. Возвращение Алеши, неожиданная сшибка, сменившийся облегчением страх за сцепившегося с воительницей богатыря, непонятное решение Гончей и короткая скачка на спасенном коне. Слишком короткая.

Они как раз достигли конца луговины, когда ступа, описав немыслимую петлю, высоко взмыла, застыла на месте и вдруг понеслась вниз, раскручиваясь как какой-то волчок. Увидеть, что было дальше, не дали деревья.

Волшебница и Охотник, задрав головы, вглядывались в синеву до рези в глазах, но небо было пустым.

– Свалилась, – мотнул, наконец, головой Алеша, – похоже, с концами.

– Пожалуй, – согласилась отшельница, с трудом представляя, что делать теперь. – Ты знаешь, что тебя волшба не берет?

– Знаю, – Охотник упорно вглядывался в заросли. – Надо глянуть, куда она шмякнулась. Это с версту, вряд ли дальше. Не в лесу сразу бы отыскалась, а тут по кустам шуровать придется. Вы с Буланко обождите-ка здесь, а я пойду, погляжу.

Оставаться хоть бы и с богатырским конем Веселина не хотела, как и возвращаться к вербовщице. Все вышло глупо донельзя, но она нашла человека, которого не берет волшба, а значит, для него она никакая не «прекрасная»! Теперь ясно, и почему Алеша не на нее пялился, а об ослепшем друге горевал, и почему уехал, не обернувшись. Оставалось понять, с чего вернулся и в их с Гончей разговор встрял, да как рьяно. Долг отдает или что-то большее? И как быть с ягой, которая явно что-то замыслила. Зачем-то же она их обоих погнала на поиски своей ступы…

– Помоги мне сойти, – попросила волшебница, радуясь, что Охотник не может сейчас видеть ее лица. – Откуда у тебя неяг-птица и зачем она тебе?

– Так это ж плата… за Буланко, – с коня китежанин ее снял так же ловко, как и подсадил. К себе прижать даже и не подумал, чуть ли не на вытянутых руках держал. – То есть не вся плата, а так, задаточек… У тебя такая же на башне, вот я и подумал, что весело выйдет.

– У меня? – растерялась Веселина.

– Ты что, всего в своей башне не знаешь? Болтуны твои каменные – пес, сова и вот эта змеехвостка, как, бишь, ты ее? Неяг-птица?

– Алеша, у меня там страж-павлин.

– Какой еще павлин-мавлин? Змеехвостка! Я ее признал, когда еще первый раз к тебе ломился. Решил доброй приметой считать.

– Допустим… – Ну Благуша, ну удружила! – И где такую редкость добыл?

– Да у зверинщиков же своих! Встретил их, как от тебя ехал, – и как по башке ударило. У них такая же змеехвостка, только всамделишная, надо тебе отвезти, так, для начала… Сговорился, забрал, повез. А откуда они такие, кстати? Никогда прежде не видал, даже в книжках.

– Толком не скажу. – И никто не скажет. – Знаю только, что один не то волшебник, не то волхв из последних уцелевших с ягами заелся и назло им особую тварь создал. Летучую. Крылья птичьи, хитрость змеиная, упрямство баранье. Извести ягу ей, само собой, не по силам, но чем может навредит. Взрослая неяг-птица, а растут они лет до ста, может даже гуся-лебедя одолеть, если тот один будет. Откуда эта радость на моей башне взялась, я поняла, а вот как зверинщик твой ее добыл?

– Говорит, гусляр какой-то перехожий даром отдал, надоела она ему… Гусляр! Ох ты ж, твою…

– Что с тобой?

– Ничего… Так, совпадение. Глянь-ка!

Ничего особенного в пламенеющем мухоморе на самом краю зарослей не было, разве что ветки рядом топорщились не так воинственно.

– Смелый какой, – через силу пошутила Веселина, понимая, что должна вернуться к вербовщице и выяснить, что та задумала. – Даром что на одной ноге, а вон куда вылез. Я и не заметила, пока ты не сказал…

– Нечего было замечать, он только сейчас появился. Сдается мне, хозяин лесной стежку-дорожку нам открыть решил. – Алеша замолчал и свел брови, как в прошлый раз, когда говорил с конем. – Я мигом обернусь, а вы тут ждите. Лады?

– Вместе пойдем, – отрезала волшебница, и тут же, словно присоединяясь, топнул ногой Буланко.

– Заединщики, – хмыкнул Охотник, но отговаривать не стал. – Лады, пошли, только, чур, не пенять, коль ноги переломаете… Спасибо тебе, хозяин ласковый, за доверие да за помощь. Мирава, ты потом, как вернемся, подыщи подходящий гостинчик для соседушек. Рядом же живете!

– Хорошо, – пообещала Веселина, пытаясь вспомнить, что дарят лешим.

С лесными хозяевами непривычная к диким местам чародейка дел не вела никогда, она и в лес-то, хоть в нем и укрылась, не заходила, а зря: под пестрым пронизанным солнцем пологом было на удивление светло и радостно, так в редком саду бывает. За боярышниковой стеной прятался смешанный с березняком ельник. Солнечный свет без труда пробивался сквозь зеленые и желтые кроны, косыми полосами ложась на сжатую подлеском узенькую – вдвоем не пройдешь – тропку.

За спиной отшельницы позвякивал уздой и иногда фыркал конь, а глаза упирались в руны на откинутом капюшоне Охотника, по невысказанной договоренности шедшего первым. Алеша молчал, Веселину на разговоры тоже не тянуло, просто хотелось идти и идти, переступая через узловатые корни, никуда не спеша и не загадывая дальше, чем на десяток ударов сердца. Когда-нибудь они куда-нибудь придут, тогда она и решит – а сейчас можно просто вдыхать горьковатый запах осени и любоваться словно бы обтянутым зеленым бархатом пнем, изящными кустиками с похожими на розовые цветочки плодами, очередным гордецом-мухомором, словно подбоченившимся на изгибе тропы… Последнем изгибе, как оказалось.

Казавшиеся непролазными заросли раздались в стороны, позволяя спуститься то ли к заросшей протоке, то ли к странно вытянутому неширокому озерцу. Дремотную зеленую воду возле берега клинками вспарывали острые зеленые стебли, меж ними носились, поблескивая слюдяными крыльями, поздние стрекозы. Желтые березовые листочки на водной глади казались отчеканенными в неведомых странах монетками, на которые можно купить все. Даже покой, даже счастье.

– Мирава, ты не туда глядишь! – разбивший наваждение голос был весел и при этом деловит. – Вон она! Похоже, с концами – не соберешь. А соберешь, так не склеишь.

Веселина торопливо обогнула усыпанный все теми же цветочками-ягодками куст, за которым был такой же бережок с такими же стрекозами и зелеными клинками, среди которых одиноко торчала раздерганная «метла». Шагах в пяти от кромки черно-зеленого водного зеркала стоял Алеша и сосредоточенно разглядывал что-то у себя под ногами. Веселина решила тоже посмотреть, но покрытый густой изумрудной травой берег оказался топким.

– Мокро тут, – запоздало предупредил Охотник, – сапожки замараешь.

– Не беда, – с непонятной ей самой лихостью отозвалась отшельница. – Я же чародейка, пальцами щелкну, чище прежнего будут! Могу и твои заодно отчистить.

– Лады, – засмеялся китежанин и внезапно в два прыжка очутился рядом. Веселина и охнуть не успела, как оказалась у него на руках. – Смотри, не забудь, что обещала. А то что про меня яга подумает? Мало что волшбы не боится, так еще и сапоги не чищены!

Смех Веселина сдержала чудом. Наверное, она дернулась, потому что Алеша сжал руки, прижимая ее к себе.

– Тише! – шикнул он. – А то придется тебе не только обувку сушить. Глянь-ка лучше на это безобразие! Да не туда, правее.

Волшебница послушно повернула голову и тихонько ахнула. Ступа врезалась в землю со всего маху и, не выдержав удара, разлетелась на множество кусков и кусочков. Те, что побольше, вспороли ковер болотной травы и увязли в буро-желтой земле, из которой уже выступила мутная жижа. Самый большой осколок – добрая половина днища с похожим на клык куском боковины – стоял торчком, и об него остервенело точила клюв неяг-птица, судя по разбросанным вокруг перьям и окровавленным ошметкам только что закончившая трапезу. Внимания на Охотника и волшебницу хищница не обращала.

– Что ж, ступу мы нашли, – деловито произнес Алеша, – змеехвостку тоже. Что дальше?

Давить радость было жаль, но и впрямь пора было брать себя в руки и думать, как и самой выкрутиться, и Алешу с Буланко под удар яг не подставить. Подавив вздох, девушка вновь окинула взглядом изувеченный берег.

– Живьем мне ее не изловить, – честно призналась Веселина. – Тут обаянник нужен.

– Так у меня свистулька есть, – обрадовал китежанин. – Зверинщики в придачу дали, как раз обаянник и сотворил. Поймать – не штука, если ты ее, конечно, хочешь.

– Пригодится, – решила затворница. – Яге покажем, а то еще не поверит, что мы в самом деле искали. Ступу и впрямь не собрать, разве что метлу прихватить, если ты ее вытащишь.

– Сперва я вытащу тебя, – решил богатырь и замолчал. – Погоди еще маленько…

– Ты о чем?

– Это я не тебе, а Буланко.

* * *

«Не надо ждать. Давай ускачем все вместе, а эта пусть сидит, не надо ее…»

Мысль была заманчивой, но оставлять за спиной разъяренную воительницу, которая так или иначе доберется до своих сестриц и очень может быть, что наврет, причем не только про заезжего Охотника, было опрометчиво.

– Буланыш советует не возвращаться, – лошадиными мыслями Алеша с Миравой все же поделился. – Что скажешь?

– Я вернусь, – волшебница ответила сразу, без колебаний, – так надо. А вот вам с Буланко и впрямь лучше уехать. За меня не бойся, я знаю, что делаю.

– Так и я знаю, – Алеша широкими шагами пересек топкое место и поставил затворницу рядом с кустом бересклета. – Жди тут, я мигом! Потом змеехвостку поймаем и назад, к твоей подружке.

Вызволить из вязкого прибрежного ила метлу оказалось проще простого, заодно выяснилось, почему она так странно воткнулась. Прутья прутьями, но другой конец внушительного металлического древка оканчивался навершием-лепестком, острым, как хорошая бритва. Хочешь – руби, хочешь – коли. Оказавшаяся совней «метла», хоть и вонзилась с маху в речное дно, не только не обломалась, но и не затупилась. Богатырь коснулся пальцем лезвия, примерился и одним ударом снес с дюжину камышин. Рубил черный клинок отлично и, кажется, ему было все равно, кто им орудует, другое дело, что сам Алеша предпочитал меч.

Присваивать смертоносную метлу богатырь не собирался, но о ягах слишком мало знали, да и черно-серый металл мог хорошему мастеру поведать многое. Совню нужно переправить в Китеж, но попробуй скрой такую добычу, а пускать Мираву к карге в одиночестве богатырь не собирался.

В то, что затворница все еще хочет в яги, даже если прежде и собиралась, Алеша не верил, но вдруг вербовщица ее околдует или как-нибудь еще голову задурит? Наставники чуть ли не месяц потратили, втолковывая будущему Охотнику, как злонравные хитрецы обманом добывают у простаков клятвы, которые не отменишь и не обойдешь.

Выходит, вернуть метлу-то? Алеша обвел глазами протоку, и тут его осенило. Лесные жители падки на человечий хлеб, водяные – на человечьи же побрякушки, но и те и другие превыше всего ценят уважение и вежливость. Не угодливую, корыстную, а искреннюю. Перстней-запястий молодой китежанин не носил, златники за серьезную услугу предлагать неловко, но на дне кошеля обнаружился еще и золотой оберег на удачу, купленный давным-давно в Великограде. Вот и ладно!

Золото разбило сонное зеркало и кануло на дно, унося с собой старые, как леса да болота, слова. Незваный гость извинялся за потревоженную воду, желал спокойных зимних снов да светлого пробуждения, а заодно просил сберечь до поры до времени малую вещицу, за которой явится, когда снега сойдут да пролески отцветут. Не просто так явится, с гостинчиком.

Теперь оставалось ждать, и Алеша дождался: рядом словно огромная рыбина плеснула, и на поверхности, там, где исчез оберег, начал вспухать водяной пузырь. Раздуваясь, он шел рябью и вытягивался, все сильней напоминая всплывающий сундук, полупрозрачный, перевитый для верности желто-зелеными веревками увядающих водорослей. Вода в протоке казалась стоячей, не было и ветра, но «сундук» уверенно и неторопливо поплыл к Алеше. Внутри него беспокойными рыбками кружила пара листочков, и шевелил клешнями растерянный рак.

– Спасибо тебе, – от души поблагодарил водяного китежанин. – По весне вернусь… А не я, так от меня. Придут, поклонятся, скажут, мол, от Алеши-Охотника.

Невидимая рыба плеснула еще разок, мол, ясно-понятно. «Сундук» с хлюпаньем открылся, и богатырь, вытащив за хвост незадачливого рака, сунул внутрь тяжеленную «вещицу». Новоявленное хранилище с залихватским чмоканьем захлопнулось и, неспешно откочевав на самую середину протоки, ушло в глубину.

– Готово, – весело доложил богатырь возившейся со своей куколкой Мираве. – Если твоя яга спросит, скажем, что метла ее на дне, и ведь ни словечком не соврем! Кусок ступы я с собой тоже прихвачу, вдруг на слово не поверит, что разбилась.

– Может, и не поверит, – волшебница не отрывала взгляда от соломенной помощницы. – У тебя снедь какая-нибудь при себе есть?

– Проголодалась?

– Не я, Благуша, – девушка указала взглядом на свою куколку. – Я ее не кормила, чтоб не мешала с ягой говорить, а теперь разговор у нас такой пойдет, что любая помощь лишней не будет.

– Благуша, значит? – пробормотал охотник, вспоминая ползавшего по шее Буланко красного паука. – А по виду жуть жуткая.

– Благословение это матушкино и помощница моя. Без нее нам солоно прийтись может.

«Зачем к этой ехать? – слышавший все Буланыш недовольно стукнул копытом. – Лучше от нее. Поедем, поскачем, никто не догонит».

– Буланко говорит, незачем нам возвращаться. Лучше я тебя отвезу хотя бы к тем же зверинщикам, они люди славные, а сам – к яге. Так, мол, и так, тебе с ними не по пути. Ну а драться вздумает, мы отобьемся, ни избы, ни ступы у нее здесь нет.

«Отобьемся! Я с ног ее железных собью, а ты мечом!»

– Избы у нее здесь нет… – медленно повторила отшельница. – Дай слово китежское, что никому слов моих не передашь.

Душу излить Мираве хотелось, уж это-то Алеша видел, но для спокойствия волшебнице требовалось слово, дать которое богатырь не мог. Вернее, мог, зная, что нарушит, если отшельница скажет что-нибудь в самом деле важное. Китежане не вправе такое скрыть от Китежа, но не обязаны в этом налево и направо признаваться. И вообще откуда ему знать, что за тайны у Миравы? Может, от них Охотникам никакого толка, да и старшие не болтливы… Выслушают, запомнят, никто и не узнает, кто и когда вести добыл.

– Не дам я тебе слова, – буркнул Алеша. – Не могу. Я – Охотник, мое дело Белосветье от Тьмы беречь, а это не только мечом махать, но и ушки держать на макушке. Про яг мало что известно. Сила у страхолюдин немалая, а чего от них ждать, неведомо, тут каждое лыко в строку, ты уж прости.

– Спасибо, что врать не стал. Про яг, если нужно, можешь рассказать, вот про меня не надо.

– Лады, – такое слово он даст, хотя Миравиных тайн он и так бы никому не выдал. – Ты про харчи спрашивала. В сумах у меня сухари есть и зайчатина. Вяленая. Годится оно твоей Благуше?

– Ей все годится, лишь бы еда человечья была.

«Зачем зайчатину? – немедленно расстроился Буланко. – Сам ведь любишь, а этой все равно! Пусть сухари грызет!»

Вяленую зайчатину Алеша и впрямь уважал, потому и вывалил перед Миравой всю, что была. Чем и как станет эта… Благуша есть, богатырь не представлял. Рта у нее не имелось, на соломенной головенке только пара глазок поблескивала. Почему-то подумалось, что сейчас под этими глазками прорежется рот, но все оказалось куда заковыристей. Отшельница разложила на земле сухари вперемешку с мясом, вытащила куколку из кошеля, шепнула «покушай да про мое горе послушай», положила изрядно с прошлого раза выцветшую советчицу на сухари и отошла, почти отскочила.

Куколка прилипла к угощению, словно была намазана смолой. Что творилось под соломенным тельцем, китежанин, само собой, не видел, но выцветший до серости сарафанчик стал понизу розоветь и розовел, пока не обзавелся алой каймой, затем Благуша дернулась и перекатилась вправо, накрыв немалый кусок зайчатины. С мясом пошло быстрее, богатырь не успел толком удивиться, а куколка, сверкая покрасневшей почти до пояса одежкой, переползла на кучку сухарей. Там, где она только что возилась, не осталось ни крошки, зато раздался уверенный тоненький голосок.

– Ох и дел ты, доча, по глупости наделала, ну да управимся! А добрый молодец поможет…

* * *

Возвращались шагом по своим же следам. Ехать было всего-ничего, но поговорить они успели. Алеша теперь знал, считай, все, только не то, какой худ толкнул синеокую красавицу спутаться с жуткими каргами.

Это, впрочем, терпело, сперва требовалось избавиться от вербовщицы, не разворошив при этом осиного гнезда. Яги стояли одна за одну и свято блюли свои правила. Пока их избранница не вступила хозяйкой в новую избу, она могла, вернув полученный задаток, разорвать заключенный сдуру договор, но не сбежать. Бегство считалось шагом к отступничеству – и за беглянкой начиналась настоящая охота. Воительницы не успокаивались, пока не настигали свою жертву, а настигнув, били сразу и насмерть. Справиться с ними, по словам Миравы, было невозможно. Алеша думал иначе, но понимал, что одолеть даже одну ягу с ее избой у него сейчас выйдет вряд ли. Самым умным выходило объясниться и распрощаться, но тут имелись свои закавыки.

Соломенная Благуша, не желая отдавать свою воспитанницу ягам, втихаря переделала одного из каменных привратников в неяг-птицу. Дескать, увидит ее вербовщица, сочтет ответом и уберется восвояси. Сработать это, само собой, не могло, к тому же Мирава, вопреки куколкиным уговорам, не стала ждать в горнице, а поставила стол на лугу. И ладно бы, только отшельница подозревала, что к башне загодя наведались вороны-разведчицы, заметили каменную врагиню и донесли о том хозяйке. Гончую это ожидаемо не остановило, но начавшиеся переговоры сорвали сперва нагрянувший китежанин, а потом и настоящая неяг-птица, в случайность появления которой поверить было трудно. Сам Алеша в эдакое совпадение уж точно не поверил бы, вербовщица же запросто могла решить, что Мирава задумала и договор разорвать, и задаток не возвращать.

Уверенности в том, что без избы и даже без ступы она совладает сразу с волшебницей и Охотником, у Гончей не было. Вот она и спровадила их якобы за ступой, сама же то ли подмогу вызвала, то ли взялась за колдовство, которое требует времени и полной сосредоточенности…

«Грозой пахнет, – прервавший хозяйские размышления Буланко был явно встревожен. – Но грозы нет. Небо ясное».

– Буланыш грозу унюхал, – не стал скрывать от спутницы Алеша. – Это что-то значит?

В ответ Мирава лишь головой покачала, словно боясь спугнуть тишину. Расступились рыжие боярышниковые ветки, легкими волнами пошла сухая трава. Дивоконь, не дожидаясь приказа, двинул медленной напряженной рысью в сторону башни. Сперва Алеша не замечал ничего необычного, потом почувствовал тревожный свежий запах, только трава оставалась сухой, а в вышине не проплывало ни облачка.

– Я поняла, что это, – внезапно подала голос Мирава. – Вам надо бежать.

– Еще чего!

– Иначе будет хуже. Всем.

– А так только тебе?

Коня Алеша не останавливал, Буланко замер на месте сам.

– Может, и не будет, но ягой мне не бывать, это точно.

«Мы не уйдем? Правда ведь? Не уйдем?»

– Если бежать, то всем, – ответил сразу и коню, и волшебнице Алеша. – И драться, если драться, тоже всем. Это Гончая натворила? Она что-то задумала? Что?

– Одно из двух. Либо меня убить, либо отпустить на все четыре стороны, может оказаться и так, и эдак.

– Ага. Это как Первозверя на ярмарке встретить: либо встретишь, либо нет. Вот и проверим.

«Надо бить первыми».

– Хорошо, – Мирава больше не спорила, поняла, видать, что бесполезно. – Дай мне осколок ступы. Как из лесу выедем, нас видно станет, так что разделимся. Я пойду лугом, а вы в обход отправляйтесь, вокруг башни. Дорогу знаете. Первым не начинай, слышишь? Если все так, как я думаю, то сразу по двум целям Гончей не ударить. В разговор не встревай, а бой будет, тебе решать. Мы с Благушей продержимся, пусть и немного.

– За себя я решу, а тебе-то как подсобить сподручней?

– Неяг-птицу выпусти, а дальше как получится.

– Лады, – иногда возражать и расспрашивать глупо, и китежанин не возражал и не расспрашивал. – Зайдем из-за сосен, как прошлый раз. Жаль, ковер свалился, уж больно висел хорошо.

«Нам удастся! Удастся!»

– Только помни, пусть сама волшба тебя и не берет, волшбой можно и валун бросить, и огонь запалить.

«Не успеет. Не попадет. Промахнется».

– Я помню, – не стал вдаваться в подробности богатырь. – Удачи тебе, Мирава.

Отшельница уходила не быстро и не медленно, ровно выбиралась в лес грибов набрать и набрала, да малость подустала. Алеша смотрел девушке вслед, пока она не скрылась за золотисто-рыжим лесным выступом. Разумеется, не обернувшись.

«Ну и норов!» – пробормотал китежанин, для спокойствия проверяя Звездный клинок. К бою он был готов, как, впрочем, и всегда.

– Давай, – шепотом велел богатырь, и дивоконь, сорвавшись с места, по широкой дуге помчался к башне. Так было дольше, и намного, но обогнать Мираву и затаиться за соснами они успевали.

* * *

В том, что Гончая их спровадила, чтобы прибрать к рукам жар-череп, Веселина почти не сомневалась: грозой ни с того ни с сего не запахнет. Оставалось дивиться собственной наивности. Хотя это потом, сейчас надо и самой не сгинуть, и Охотника с конем не загубить.

Сестры-яги любят сравнивать себя с пчелами, что собирают мед в единый улей, но и у пчел есть матка. Всего отшельница, само собой, не знала и знать не могла, но что воительницы, когда речь не заходит о чем-то для них главном, рады перейти друг дружке дорожку, подозревала. Талисман, доставшийся Веселине, когда она была еще зеленой девчонкой, для воительницы – что меч-кладенец для обычного воина. Заполучишь такой – сразу среди главных окажешься. Другое дело, что вербовщица вроде бы относит все, изъятое у несостоявшейся сестры, в общий котел и утаить ничего не вправе, как и взять лишнего.

Если Гончая честна со своими товарками, она произнесет положенные при расторжении сделки слова, заберет залог и уберется. Как она это проделает, оставшись без ступы, Веселина не представляла, но ягам подвластно многое. Может, они, расписывая свое могущество, и привирали, но вряд ли слишком, то ли дело солгать, что сестра сестру, даже будущую, нипочем не обманет. Дескать, невозможно это, а почему, потом объясним, когда одной из нас станешь.

Почему она проглотила эту байку, Веселина сама не понимала. Видать, сперва слишком тошно было, а потом, когда Алеша вернулся, слишком радостно, вот и сглупила. Побежала за добрым молодцем, ни о чем не думая, зато Гончая не растерялась, сообразила, что ей само в руки падает. Если так, у вербовщицы один выход – убить хозяйку талисмана, объяснив убийство попыткой бегства с задатком, а краденый жар-череп до поры до времени припрятать. Разбитая ступа и неяг-птица убедят сестер в ее правдивости, а лет через тридцать все забудется…

– Лучше б ты Охотника вперед себя пустила, – буркнула в своем кошеле Благуша. – Чего своей головой прежде времени-то рисковать?

– Я знаю, что делаю, – отрезала отшельница и почти сама себе поверила. – Нам с тобой главное – первый удар сдержать.

Замыслив кражу с убийством, яга какую-никакую чародейку близко к себе не подпустит, будет бить издалека. Ступы у нее больше нет, остается пустить в ход жар-череп, который, судя по грозовому запаху, ей уже опробован, но прикрыться от огневого взора, умеючи, можно.

Долго им с Благушей, конечно, не продержаться, но долго и не потребуется. Главное, чтобы Алеша не оплошал. Второй пары глаз у жар-черепа на затылке не имеется, а времени, чтоб взмахнуть мечом, Охотнику хватит: растяп в Китеж не берут. Потом, правда, придется с ягами объясняться, ну так это потом…

Веселине всерьез ни с кем драться еще не доводилось: кикиморы да курдутики, шайка разбойников, блудливый колдун и пара деревенских ведьм не в счет. Прежде она смерти не боялась, прежде ей никогда так не хотелось жить. Волшебница поправила кошель с набычившейся Благушей и невольно ускорила шаг – пусть все случится быстрее!

Под сапожками бодро хрустели подсохшие стебельки, солнце, словно ободряя, гладило по щеке, и стучало, разгоняясь, сердце. Девушка почти бежала, не сводя глаз с приближающегося стола, за которым возвышалась неподвижная синяя фигура. Яга не шевелилась, просто смотрела и ждала, хотя ударить уже получалось. Неужели обойдется? Тогда откуда взялся тревожащий запах, впрочем, уже рассеявшийся? Неужели в здешних травах лежит камень-грозовик? Но тогда с чего он проснулся? Хотя день сегодня особенный, солнце на зиму перекидывается…

До стола со словно бы проглотившей свою совню вербовщицей оставалось с полсотни шагов. Отшельница вгляделась: руки яги были скрещены на груди.

– Ой, доча, – тут же зашуршала Благуша, – дрянь-то твоя лупоглазая торчит, где ты поставила… Точно говорю!

Веселина с трудом подавила смешок. Это надо ж было такого навертеть-навыдумывать! И сама чуть ли не к смерти готовилась, и Алеше голову задурила, а яга и не думала обманывать! Сестры и впрямь свое слово держат, а отступницы… Кто их вообще видел? Может, это вообще сказки!

Волшебница облизала внезапно пересохшие губы и раздвинула их в улыбке. Теперь, когда обошлось, ей стало чудовищно неловко и перед заподозренной в подлости вербовщицей, и перед Охотником, которому она наговорила какой-то ерунды.

– А эта-то образина, – плеснула масла в огонь Благуша, – так и пырится, так и пырится… И что у тебя только в голове было, с такой страстью спутаться! Ведь говорила же я тебе…

– Говорила, а теперь помолчи, – шикнула чародейка, но Благуша унялась не поэтому, просто они были уже слишком близко.

Гончая шевельнулась лишь тогда, когда так и не подобравшая нужных слов Веселина положила на столешницу кусок ступы.

– Делу время, – объявила яга, даже не удостоив взглядом поблескивающий на сколах обломок, – а потехе час. Отвечай, девица, с нами ты или сама по себе?

– Сама по себе, – Веселина старалась говорить спокойно. – Не по пути мне с вами.

– А коли не по пути, – все так же равнодушно объявила гостья, – верни по счету то, что брала.

– Так тому и быть, – волшебница опустилась на скамью напротив яги. – Вот он, ваш залог, проверяй, здесь все.

Налопавшаяся зайчатины Благуша грохнула злосчастным коробом об стол, будто сварливая жена миской с кашей перед мужниным носом – мол, на, подавись!

Гончая в ответ что-то буркнула, и черная крышка, подмигнув багровыми огоньками, послушно поднялась, позволяя оглядеть не тронутое Веселиной содержимое.

– Все на месте, – холодно удостоверила вербовщица. – Будь ты честна, я бы тебя на том и отпустила, но ты зло замыслила, помощниц моих верных загубила, ступы меня лишила. Хочешь миром разойтись – возмести убыток, не то хуже будет.

– И чего же ты хочешь? – чужим голосом спросила волшебница, понимая, что ничего еще не кончилось. Объясняться с ягами сподручней было одной, но придумать, как подать весточку Алеше, Веселина не успела. Она вообще ничего не успела, китежанин оказался слишком быстр, хорошо хоть, сообразил, что боя не будет.

– Садись, добрый молодец, – процедила через губу вербовщица, но Охотник остался стоять, только слегка отошел, так, чтобы видеть их обеих. Суму с неяг-птицей он, похоже, оставил с конем.

– Была бы честь предложена, – яга поскребла крючковатыми пальцами скатерть, словно желая содрать золотое шитье, на Алешу она больше не глядела. – Не ты обман задумал, не с тобой и разговор. Много ты, девица, мне вреда нанесла, и все обманом, исподтишка! Воронушки мои мне триста лет служили, а ступа новая пока еще облетается… Если в цене не сойдемся, сестры с тебя спросят дороже.

– Говори, чего хочешь.

– Голову Охотника хочу, – осклабилась Гончая. – Из-за него убыток мне вышел, а уж приворожила ты молодца или купила, мне без разницы. Не отдашь его голову, свою потеряешь, чужой не спасешь.

– Я головами не откупаюсь, – услышала свой голос Веселина. – Алеша, уходи. Не про тебя разговор наш.

– Как раз про меня и про голову мою! – немедленно вскинулся Охотник. – Да и коли по совести судить, то неяг-птицу я приволок, мне и платить, это ты с ягами в расчете. Ступай в башню, я скоро.

– Не тебе мне указывать, китежанин, – одернула храбреца чародейка. – Гончая, нет того закона, чтобы жизнью человечьей за воронью платить, а за мертвое железо тем паче. Другое что проси, отдам.

– Ну, хорошо, – яга неторопливо поднялась, кажется, она успела стать выше и раздаться в плечах. – Отдай мне жар-череп и будем в расчете. Не отдашь – перед старшими ответишь.

– Бери. – Не просила она этого подарка, избавиться от него хотела, так и жалеть нечего! А уж Благуша-то обрадуется… – Цена справедливая. Я тебе больше ничего не должна.

– Глупа ты, – осклабилась Гончая, выбираясь из-за стола, – но то уж не мое дело. Давай плату.

Может, и глупа, но пусть забирает и уходит. Навсегда.

Волшебница без сожаления сомкнула пальцы на сразу и деревянном, и костяном посохе. Вербовщица ждала, не сводя взгляда с собеседницы, она была умна. Зачем нападать, зачем красть, если и так свое получишь, причем не обманом, а по доброй воле? Сестрам залог вернешь, как и положено, но череп – плата за нанесенный вербовщице ущерб. Личная плата.

– Не хотела я тебе вредить, – объясняться даже с довольными ягами нужно, не оставляя им ни малейшей лазейки, – не звала я Охотника, не заводила неяг-птицу. Ждала тебя в условленный срок, чтоб ответить честь по чести, расторгнуть договор и вернуть задаток, от сестры твоей полученный. Не было ничьего умысла в том, что случилось, но причиной твоих потерь и впрямь оказалась я, так возьми отступного. Ты из всего выбрала жар-череп, быть по сему. Сестрам-ягам скажи, что нет моего согласия и моей вины тоже нет.

– Быть по сему, – подтвердила вербовщица. – Сестрам ответ твой передам и скажу, что сполна ты расплатилась…

Два алых луча коротко ударили вербовщице в железную грудь, и она отшатнулась, испустив приглушенное рычанье, с которым сплелся бесстрастный негромкий голос.

– Не за свой ты кус принимаешься, ты этим кусом подавишься.

* * *

Заговорил череп, тот самый, на палке! Голос, по крайней мере, исходил от него, так же как грозовой запах, куда более сильный, чем в первый раз. Костомахи не разговаривают, а тут даже не цельный скелет – лишь мертвая голова, которую Охотник поначалу принял за обычную колдовскую штуковину из тех, что чародеи вешают на заборы, набивая себе цену и отпугивая нежеланных гостей.

Напугать такой череп и впрямь может, а если его накачать волшбой, то и припечь. Но разговор, да еще осмысленный? Но самочинные выходки?! О таком Охотник и не слыхивал, и еще вопрос, слыхивали ли об этом в Китеже. Мирава тоже растерялась, морду яги китежанин, успевший скользнуть вероятной противнице за спину, само собой не видел, но при первых же словах зараза встала, как вкопанная.

– Не тобой я был отдан, – не унимался пустоглазый говорун, – не тебе на меня рот разевать. Украсть не сумела, на обман пошла? Не выйдет, нет на то моего согласия! Я сам решаю, с кем остаться, так что убирайся, пока цела, и дорогу ко мне забудь. Да смотри, врать не вздумай! Сама кругом виновата! Ступу оставила, не зачаровав, ворон толком не обучила, а главное – на сторону глядишь, власти для себя ищешь, с того меня к рукам прибрать и надумала. Наведешь на нас сестриц-душегубиц – все им про тебя скажу, сама знаешь, что с тобой станется. Отвечай, поняла ли?

Спорить и тем паче лезть в драку вербовщица не стала: то ли приложило ее крепко, то ли в самом деле испугалась, что о ее самоуправстве проведают. Буркнула что-то на чужом грубом наречии, но череп, похоже, понял и успокоился. Красные точки в провалах глазниц стали тускнеть и почти погасли, остался лишь легкий отсвет, будто в непроглядной ночи за поворотом костер догорает.

Охотник утер рукавом взмокший лоб и быстро огляделся. Мирава с ягой так и каменели друг против друга, похоже, не зная, что дальше делать и говорить. Словно бы усохшая Гончая явно боялась, а вот знала ли отшельница, что за штуковина к ней в руки попала?

«Опять гроза. Пуще прежнего. Что делаем? Бьемся? Скачем?»

– Ждем пока.

Буланко верно унюхал: грозой пахло из-за черепа, то ли он так ярился, то ли дело было в вылетавших из его глазниц лучах.

«Я выйду. Видеть хочу».

– Выходи, – богатырь с сомнением покосился на ягу, с которой нужно было что-то делать, и решился. – Слушай, воительница, пора бы тебе и честь знать. Ступу ты из-за меня потеряла, так что, худ с тобой, подвезу до тракта и лошадь с телегой сторгую. Только обернись кем-то, не дело добрых людей железными ногами пугать.

«Чепрак смени, – ткнулся в плечо подоспевший Буланко – Этот я люблю, а после яги только выкинуть останется».

– Гончая – моя гостья, – опомнилась и Мирава, – мне ее и выпроваживать.

«Троих выдержу, только чепрак…»

– Спасибо, Алеша, но мое это де…

– Чепрак сменим, – шепнул в лошадиное ухо Алеша и добавил уже громко. – Гостья твоя, да конь мой. Втроем поедем и нечего тянуть, день короток, путь не близок.

– Не будет того, чтоб я пылью да духом конским дышала, – просипела опомнившаяся наконец-то вербовщица. – От вас, жеребцов, толку никакого, один вред!

«Обзывается! Проучить надо!»

– Уже проучили, – богатырь трепанул друга по шее, Буланко мотнул головой и прижал уши. Ему хотелось драться, хозяину – ехать сквозь вечер на одном коне с Миравой, но отшельница играла в гляделки с ягой.

– Голова твоя дурная! – карга пялилась на волшебницу, будто тут никого больше не было. – Пожалеешь еще, да поздно будет. Наплачешься и с бродягой своим, и с жар-черепом. Сама не ведаешь, чем владеешь, не по тебе ноша.

– То мне решать, – Мирава, не сводя глаз с вербовщицы, отступила к столу и села, красноречиво придерживая палку с замолчавшим черепом. – А ты на чем хочешь, на том и убирайся, только побыстрее!

– Не больно много радости здесь торчать, – огрызнулась яга, сжимая когтистые пальцы в кулаки, – пусто, холодно, да еще русским духом пахнет… Фу!

Фыркнула Гончая – впору хорошему битюгу, только на фырканье далеко не уедешь, а осколки ступы вязнут в дальнем болотце. Яга что-то бормотала себе под нос, крепко сжав кулаки, и Охотнику подумалось, что не пожелавшая глотать пыль колченогая страхолюдина зовет гусей-лебедей, на которых и улетит. А что? Здоровущие же, и поклажу таскать приучены, а из так и валявшегося на траве ковра соорудить что-то вроде люльки, какую меж двух коней прилаживают, раз плюнуть.

– Спокойно, – китежанин надавил на холку напрягшемуся Буланышу, – она носильщиков зовет. Летучих.

«Не верю. Лапы железные режут, колют, таких на себе не возят. И тяжело».

Алеша в ответ лишь плечами пожал, но прав оказался не он, а Буланко. Вместо того, чтоб таращиться на небо в ожидании подмоги, яга что-то развязала и к железным ногам упала юбка, под которой, к счастью, оказалась вторая, поуже и покороче. Воительница провела рукой над лежащей тряпкой, та замерцала и зашевелилась, точно куча багровых змей, нет, не змей – щупалец. Поблескивая на солнце и не переставая извиваться, они сперва поползли во все стороны, а затем принялись сплетаться, как сплетаются стебли повилики. Не прошло и нескольких минут, а на траве лежала густая плотная сетка вроде тех, что плетут в южных краях и продают корабельщикам, только поменьше.

Яга переступила с лапы на лапу и, переваливаясь, заковыляла к Мираве. Охотник подался вперед – при малейшем намеке на угрозу он бы вмиг оказался между девушкой и каргой, но обошлось. Вербовщица всего лишь набросила сетку на позабытый Алешей короб с залогом. По черной поверхности заметались багровые мурашки, сперва бестолково, потом повторяя очертания ячей, и словно бы раздвоившаяся сетка начала стягиваться, сжимая короб. Не прошло и минуты, как от него остался небольшой кошель, который яга и прицепила к поясу.

– Ковер, – раздвинула губы Мирава, – забери ковер и… вон!

Налетел ветер, взметнул жухлые листья, растрепал патлы яги, словно тоже велел убираться. Гончая фыркнула что-то непонятное, и валявшийся на траве ковер, как был комом, неуклюже подкатился к хозяйке и развернулся. Серебром блеснули вытканные гуси-лебеди, яга ловко закинула себе за спину грозящее острыми чужими башнями полотнище, еще разок фыркнула и… поскакала.

Именно поскакала, пригнувшись и отставив словно облепленный диковинным ковром зад. Зрелище было – отворотясь не насмотришься, но богатырь на всякий случай не спускал с вербовщицы глаз. Двигалась яга длинными, не похожими ни на что скачками. Лягушка тоже прыгает, но она приземляется на все четыре лапы, яге же хватало ярко блестевших на солнце ног, а руки она согнула, одновременно прижав к бокам.

«Мои дороги в небе, – припомнилось Алеше, – а вы по земле ползайте, коль ни ума, ни силы нет». Много ты со своим умом и силой без ступы налетаешь, жаба колченогая!

* * *

Только сейчас Веселина поняла, как устала и, чего уж там, перепугалась. Ныли непривычные к долгим прогулкам ступни, в голове шумело, было сразу и зябко, и жарко. Привести себя в порядок чародейке нетрудно, но девушка почему-то этого не делала. Так и сидела, глядя на скачущую краем леса беду.

– Заяц не заяц, блоха не блоха, – Охотник, не спросясь, присел рядом, хотя когда это он спрашивал? – А туда же! «Дороги в небе…» Ну лети, лети, горлица худова, коленками назад!

– Горлица?! – сперва волшебница растерялась, потом ее бросило в хохот. От усталости, пережитого ужаса, от осознания того, что она чудом не сотворила с собой, и от будущей пустоты.

Она никогда не станет ягой. Она никогда не станет такой, как все. Так и будет сидеть в своей башне, а к ней станут бегать со своими просьбами дуры, которым приспичило стать «прекрасными». Любой ценой.

В груди кололо, из глаз текли слезы, девушка задыхалась, но остановиться не могла, как заведенная твердя сквозь приступы смеха: «Коленками… назад… назад…»

А потом ее с маху ударило по щеке – слабо, почти ласково, – но все прошло. Веселина, все еще задыхаясь, сидела на лавке, руки упорно сжимали посох с жар-черепом, а на столешнице потирала ручку Благуша, и прежде угощавшая малолетку-воспитанницу тычками да оплеухами. Порой по делу, порой нет, но сейчас пришлось к месту.

Отшельница осторожно прислонила посох к столу и потерла щеку, глядя на несущееся вдоль опушки причудливое темное пятно, что уменьшалось на глазах.

– Такое уже было, – заплетающимся языком пробормотала Веселина, – только наоборот. Она летела сюда… За мной.

– А теперь – отсюда, – хмыкнул китежанин. – И не летит, а скачет. Ну и здорова же ты, подруга, смеяться!

– Сама не знаю, что на меня накатило, – девушка привычно затянула кошель. – Смеяться-то не с чего. Эта Гончая и без избы, и без ступы опасней любой ведьмы. Яг если что в узде и держит, то их закон, а эта… его переступила, когда жар-черепом завладеть надумала. Для себя, не для сестринства, а ты ее еще везти куда-то собрался! Да она бы вас в дурное место заманила и…

– Мы с Буланышем тоже не первый день живем, – отмахнулся китежанин. – Ну ее! Убралась, и ладно, хотя приличных яг предупредить и не мешает… Слушай, Мирава, а давай ты, как отойдешь, со мной поедешь.

– Что? – вот сейчас Веселина в самом деле растерялась. – Поеду? Куда?

– Для начала на заставу, – принялся объяснять богатырь и вдруг перебил сам себя: – Ты только чего плохого не подумай, я тебя не в игрушки играть зову. Время сейчас настает… непростое. Каждый, кто хоть на что-то годен, на счету, а у тебя мало что своей силы немеряно, еще и череп этот, и Благуша. Не сидеть же с таким добром в лесу, когда вокруг полыхает!

– Так ты хочешь… хочешь, чтобы я вам помогала?

– Не нам – Белосветью, – поправил Алеша. Ответь он иначе, Веселина бы разозлилась, а так непонятно с чего очередной раз стало обидно, но китежанин, к счастью, не заметил.

– Я тебя с Несмеяной познакомлю, – продолжал убеждать он, – это поленица наша. Ты ее смеяться научишь, а она, если что, ухажеров непрошеных от тебя отвадит, при ней не забалуешь. Ну, по рукам?

– Надо подумать, – увернулась чародейка, которой меньше всего хотелось знакомиться с какой-то Несмеяной. – Мне жар-череп на место вернуть надо, ну и еще кое-что… Обождешь?

– А то у меня своих дел нет! Как раз Буланко обихожу. Неяг-птицу-то куда деть прикажешь?

– Надо подумать, – повторила девушка, берясь за посох с жар-черепом. Он, кажется, спал, зато Благуша, стоило отойти на пару шагов, разбурчалась не на шутку.

Намолчавшаяся и к тому же сытая куколка всю дорогу от сосен до башни и от двери до горницы выговаривала Веселине за все – от промокшей обувки до нелепого смеха, а всего больше за то, что заморила верную советчицу голодом, а ведь можно было подлую ягу и на порог не пустить!

– Я и не пускала, – устало напомнила волшебница, водворяя череп на его подставку. – Это ты хотела, чтоб я вербовщицу в горнице ждала. Павлина в неяг-птицу переделала, всех нас под беду подвела…

Спорить с соломенной нянькой всегда выходило себе дороже. В детстве будущая чародейка могла лишь глотать слезы, потом тоже все больше отмалчивалась, лишь изредка огрызаясь, но сегодня не выдержала, уж слишком много на нее свалилось. В ответ раздались визгливые попреки. Благуша не забыла ни мачехиных злодейств, ни упущенных женихов, ни собственную Веселинину глупость. Была бы девка поумней-потолковей, сидела б сейчас в боярском, нет, в княжеском, в царском тереме! В злате-серебре купалась, прислугу школила, а что сталось?! Видела бы матушка-покойница, все бы глазоньки выплакала! Она-то дочке единственной счастье великое неизбывное наворожила, а та от него в лес сбежала, с ягами сговаривается, с шалыми Охотниками знается. А все потому, что уму-разуму никто толком не учил, прутом березовым не хлестал, в подполе не запирал…

– То-то ты мне пощечину залепила.

– Так по заслугам. Нечего было…

– Хватит!

Утро выдалось горьким, день, будто на качелях, швырял от безнадежности к радости и от радости к страху, но губить вечер Веселина не собиралась. Торопливо сунув расходившуюся куколку вместе с кошелем в сундук и захлопнув тяжеленную крышку, девушка, не глядя, переплела косу и заменила ленту. Вспомнила о запачканных сапожках, отчистила и вдруг взяла да и сменила платье на алое с золотым шитьем. Постояла перед зеркалом, подумала и вдела в уши яхонтовые сережки. А что? День-то, как ни крути, особенный, как же лето не проводить да осень не приветить?!

Нужно только усталость снять с себя… да и с Охотника, ну не железный же он! Ужин тоже придется делать, прошлый раз они всю ночь просидели, не заметили.

* * *

Прихорашивалась красна девица не так чтобы долго, но добрый молодец успел заждаться. Выбежав из башни, Веселина чудом не налетела на препиравшегося с каменными стражами Алешу. Особо усердствовала резная неяг-птица, ни в какую не желавшая докладывать хозяйке о настойчивом госте.

– Оставьте, – цыкнула на привратников отшельница. – Служба сослужена, спать ступайте. Экий ты, Охотник, нетерпеливый, или случилось что?

– Мирава, – странным голосом откликнулся китежанин. – К тебе гости пришли, да какие!

– Какие? – Про врагов бы Алеша сказал иначе, а друзей у нее нет. – И где они?

– Все там же, под сосенками. Ты леших с лешачихами прежде видала?

– Н-нет, – вот уж не было печали! – Им-то здесь что нужно?

– Пусть сами объяснят, но со злом средь бела дня да еще во всей красе лесожилы не ходят.

– Тебе не сказали разве?

– Сказали, только за глаза не считается. Ты, главное, не упади и рот не раскрой, глупо получится. Хотя после яг тебя вряд ли чем-то проймешь.

– Не после яг, а после тебя! Лешачиха, она какая?

– Да всё как водится. Была кикимора, а как замуж выскочила, раздобрела да подобрела. Теперь всех, кто под руку подвернулся, осчастливить рвется.

– Про меня за спиной тоже гадости говорить станешь?

– Тоже стану. Правду. Лешие на кикиморах женятся, только леших меньше, вот незамужние кикиморы с горя и пакостят. Или не с горя, некоторые это дело, в смысле пакости, любят. Ты, главное, самого Пущеслава не испугайся. Он, чтоб ты знала, сразу и на медведя, и на сохатого похож, да еще и с дубиной.

Лишним предупреждение не оказалось, однако не охнуть при виде вольготно расположившихся на траве под березой гостей волшебнице удалось. Веселина с легкой оторопью разглядывала ветвистые рога, сивую полумедвежью-получеловечью морду, тяжелый медвежий плащ, ожерелье из клювастых птичьих черепов…

Леший был громадиной, а вот лешачиха оказалась кругленькой, курносенькой, быстроглазой, обряженной в многослойные красно-желтые одежки и моховую безрукавку цвета болотной травы.

– Ой, здрасьте, – живо затараторила она, – наконец-то резвы ноженьки до соседушки дошли-добежали! Как живешь-поживаешь, чего к нам носу не кажешь? Ты молодешенька, тебе бы первой и почтить, ну да ладно, умные не чванятся, это глупые дурью маются! Рядом нам жить, одну водицу пить, одни ягодки собирать, пора в глазоньки друг другу взглянуть, медку хлебнуть, попеть-поплясать, гостинцами обменяться…

– Уймись, Моховна, – пробасил, поднимаясь, леший, и Веселина поняла, почему он уселся наземь, точно какой-то степняк: такой туши ни одна лавка не выдержит. – Ну, здравствуй, соседка. Ждали мы тебя, ждали, да после сегодняшнего решили все ж наведаться. Дело у нас к тебе, вот он знает.

– Так не сказал он мне ничего. За глаза, говорит, не считается.

Стоявшая рядом легковесная лешачиха не доходила мужу и до пояса, но это обвешанную монистами болтушку ничуть не смущало.

– Это от вежества, – встряла она. – За спинушками языками сплетники-склочники чешут, норов тешат, а он…

– Моховна! – великан чуток повысил голос, и словно в ответ наверху зашелестели ветви сосен. – Ну что, Охотник, теперь хоть скажешь?

– Теперь скажу, – китежанин учтиво поклонился гостям, и леший утопил в седой с прозеленью бородище довольную улыбку. – Хозяин Сивого леса батюшка Пущеслав Староёлович и супруга его любимая Купава Моховна тебя, Мирава, приглашают на праздник осенний. Лето проводить, зиму приветить. Редкая честь тебе оказана.

– Вам обоим, – поправил Пущеслав, – и по праву. Яги на угодья наши давно глаз положили, боялся я, что корни здесь пустят. А где яги, там и разорение ползучее. Доят они землю-матушку, от чего окрест душно становится, не можем мы, лесожилы, рядом с ихним подлым племенем жить-поживать, неуютно нам от чужести их.

– С чего ж ты мне раньше не объяснил? – только и смогла сказать Веселина. – Кабы я прежде знала…

– Что было, то сплыло, – блеснул ясно-зелеными глазками леший. – Обошлось, и ладно! Надо то, что грядет, привечать, а коли нужда выйдет, так и подправлять… Моховна, опять ты не доглядела!..

Светлый, чуть окутанный пылью шар выкатился из-за сосен так стремительно, что Веселина вздрогнула; следом, чудом не столкнувшись, выскочило еще два, но испугаться чародейка не успела.

– Лесавки это, – быстро шепнул ей в ухо китежанин, – детки лешачьи. На ежей похожи, да не ежи.

Первый шар налетел на отцовскую ножищу, отскочил от копыта и впрямь развернулся в большого ушастого ежа с длинными белыми иголками, на которых красовались розовые коробочки бересклета. Еж привстал на задние лапки, дернул курносым розовым носиком и вцепился в лешачихин подол. Как ни странно, они были похожи, только щеки Моховны были гладкими, будто яблочки, и щеголяла она в почти человечьих одежках, а лесавка довольствовалась иголками да шерсткой.

– Матушка-любимушка, – запищала она, – прости-извини, скучно-грустно нам стало…

– Скучно-грустно, – подхватил, разворачиваясь, второй шар, этот был весь в красных ягодках. – Без вас и мед не сладок, и миг долог! Тяжело ждатеньки…

– Тяжело ждатеньки, – затараторила и третья лесавка. Самая большая, она изукрасилась мелкими пестрыми листочками. – Лучше догонятеньки… Ой, а это кто? Ой, сарафанчик какой…

– Ой, ленточка аленькая…

– Ой, бусики яхонтовые…

– Цыц! – топнул леший, и колючая болтушка отвалилась от материнской юбки, совсем по-человечьи хлопнувшись на задницу. – Все бы вам шкодить да рядиться. Ужо разберусь я с вами…

– Прости, батюшка…

– Цыц, я сказал. Прежде чем на цацки зариться, с добрыми людьми поздоровайтесь.

– Ой, здрасьт…

– День добрый, красна девица…

– И добрый молодец…

Прежде не говорившая с ежами, пусть и особенными, Веселина замялась, а вот Алеша не сплоховал. Со словами «здравы будьте, лесавушки-красавушки», Охотник опустился на корточки и ловко пощекотал так и сидевшую лесавку по круглому розоватому пузику. Та что-то пискнула и блаженно опрокинулась на спину, выходка китежанина ей явно понравилась. Завидев это, оставшиеся сестренки подбежали к богатырю с двух сторон и тоже перевернулись. Алеша усмехнулся и взялся за дело всерьез, даже не глядя на нависшего над ними умиленно сопящего лешего.

– Нашим-то сейчас не до нас, – позабытая Веселиной лешачиха ухватила засмотревшуюся на разнежившихся лесавок девушку за подол и поволокла в сторонку. – Когда и поговорить по душам? Ты, девица, меня слушай, кто еще тебя уму-разуму научит, если не я? Ты слушаешь ли? Понимаешь ли?

– Понимаю, Купава Моховна, – волшебница покосилась на веселье под соснами. Алеша старательно чесал лесавок, умудрявшихся отпихивать друг друга даже лежа. Пущеславу тоже было не до жены.

– Ты, девица, это, – бойким шепотком тараторила Купава, размахивая пухлым пальчиком, на котором красовался человечий перстенек с синим камушком, – не зевай! Свезло добра молодца ухватить, его и держись, носом-то не крути! Хорошего мужа по нынешним временам днем с огнем не найдешь, особенно среди ваших, хотя и лешие нынче… Да ты слушаешь ли? Понимаешь ли?

– Слушаю, Купава Моховна…

– Не те сейчас лешие, ох не те! Мой-то еще ничего, работящий, белену не жует, дурман не нюхает, по сторонам не зыркает, а вот Колдобич из Буерачного леса… Это который за Долгим болотом. Беда! Сырость, гниль, комарье лютует, куда тебе волки! Сухостой не прибран, грибы поганка на поганке, а Колдобичу, балбесу эдакому, хоть бы хны! Пьет, как не в себя, да лешачиху свою колотит. Еще и вопит, как напьется, аж у нас слыхать! С таким жить – умом тронешься, а куда деваться? Доля наша такая, либо замуж, либо в приживалках по людским избам, и то прогнать норовят, дескать, кудель им путаем и по ночам шумим. А мы не шумим, мы помочь хотим да плачем от своей неприкаянности да от одиночества… Да ты понимаешь ли?

– Тебя, пожалуй, поймешь, – фыркнул подоспевший Пущеслав, своих лесавок он как-то сгреб в охапку, но они все одно порывались хихикать. – Цыц вам, проказницы! Ну как, соседка, придешь к нам на вечерней зорьке, не побрезгуешь? Дорогу к заветной поляне я вам с Алешей открою, мухоморами для верности укажу, не заплутаете.

– Приду, – потупилась Веселина, – спасибо тебе.

– Рады будем, – кивнул Пущеслав. – Ну давай, Моховна, забирайся.

Лешачиха вцепилась мужу в край рубахи – и проворно взобралась на огромное плечо, по дороге не умолкая ни на мгновенье:

– А уж как лесавушки-красотушки обрадуются! Семеро ведь их у нас, одна другой краше… Одна беда, ленточек-бусиков на всех не хватает, а по зиме и того не будет. Ложные у нее, у зимы, кружева да самоцветы, вроде и красиво, и богато, а дохнешь, и нет их, растаяли. Вот и со счастьем так обернуться может, – лешачиха подняла палец, и синее стеклышко в перстеньке весело блеснуло. – Так что, ты, девица, носом-то не верти! Держи-хватай, коли уж повезло найти-встретить…

– Ох, Купава, Купава, – покачал рогатой головой леший, – опять ты за свое. Ты, соседка, ее не шибко слушай, а то заговорит до смерти. Ладно, пошли, что ли.

– Ага-ага! – заторопилась и Купава Моховна. – Бежать нам надо, девица, а то вечер на носу, а готовить-прибирать еще немерено. Ну а ты гляди, не прохлопай своего счастья, чтоб живо бычка да на веревочку!

– Счастье у каждого свое, – Пущеслав слегка прижал пищавших в него в руках лесавок, и те вдруг взяли да притихли. – И у лягвы, и у волка, и у вас, людей, и у нас. Это красно солнышко одно на всех, а через то и осень с весной, и зима с летом. Глядишь, стоит осинка зеленая, а как зорька вечерняя встанет, вроде такая же, только красная. Все, солнце на зиму повернуло. Ну да сама увидишь.

Куда и как они подевались, Веселина не поняла. Вроде бы уходили, как положено, но до сосен не добрались. Засеребрился медвежий плащ, веселым огоньком подмигнул мухомор на плече, мелькнула заплечная дубина, и все – как корова языком.

Позади сухо зашуршало. Волшебница оглянулась, но это был Алеша.

– А бусы из птичьих черепов, – быстро спросила первое, что пришло на ум, Веселина, – они для чего?

– Дятлы это. Были. Лешие поспать любят, ну а дятлам без разницы, кто рядом, лишь бы долбить. А почему бусы? Может, предупреждение, чтобы не стучали, а может, чтоб добро не пропадало, а то и вовсе для красоты, лесожилы любят принарядиться, – объяснил не слышавший лешачихиных поучений Охотник и вдруг как-то сразу подобрался. – Утро вечера, конечно, мудренее, но как бы ты за медком да плясками ответить не забыла. Поедешь на заставу или здесь останешься, с Купавой Моховной беседы вести?

– Что бы соседушкам такого подарить? – ушла от ответа отшельница. – Неудобно без подарков идти.

– Неяг-птицу подари, – пожал плечами Алеша. – Объяснишь, что никакую ягу не подпустит, да и лесавушкам-красавушкам забава. За хвост ухватятся, над родимой чащей полетят, полюбуются-порадуются.

– Нехорошо подарки передаривать…

– Какой же это подарок? – суховато бросил Охотник. – Я долг тебе вернул, а дальше что хочешь, то с ней и делай. Хоть лесавкам отдай, хоть на волю отпусти, хоть суп свари. Ну, счастливо тебе повеселиться, отшельница.

– Тебя тоже звали.

– Звать-то звали, только нас с Буланышем другие пляски ждут. И в другом месте.

– Не в эту же ночь! – Вот так и решаются, сразу и безоглядно. – Отпляшем, уважим лесных хозяев, да и поедем на твою заставу… Соберусь я быстро, у меня и добра-то – Благуша да птица.

– Жар-череп еще, – совсем другим голосом напомнил Алеша. – Постой, ты ж мне сапоги грозилась отчистить! Чтоб стыдно не было.

– Не будет. – Чародейка сощурилась, пальцами повела – и бурая корка грязи, замерцав, рассыпалась пылинками, показалась видавшая виды черная кожа. Охотнику большего и не требовалось: чистые, и ладно, но Веселину уже понесло. Щелчок пальцев, и черное становится бересклетово-розовым. Чуть поднятая бровь, и по голенищу идут малиновые узоры в виде ежей, а каблуки расцветают красными ягодками.

– Готово, – волшебница отшагнула назад, любуясь делом рук своих. – А уж как лесавушкам-красавушкам понравится!

Сперва китежанин не сообразил, в чем дело, потом догадался глянуть вниз.

– Это… – только и смог пробормотать он, – это… что?

– Сапоги, – расхохоталась Веселина, – праздничные. Как раз по тебе!

Это был другой смех, не тот, которым она провожала вербовщицу, а веселый и легкий, как коробочки-цветочки бересклета. Да, это был другой смех, но остановиться было так же трудно.

– Нет, ты не Мирава, – глядя на нее, решительно объявил Алеша, – хохотушка ты! Слушай… а давай я тебя… Веселиной звать стану?

Она моргнула.

– Как? Как ты сказал? – дрогнувшим голосом переспросила чародейка. – Веселиной?

– Ну да, – расплылся в улыбке ничего не понимавший китежанин. – Имечко как раз по тебе. Ну какая из тебя Мирава, если ты, чуть что, в смех?

Знал бы он, когда она до встречи с ним последний раз смеялась… Слез, впрочем, тоже не было, только крепнущее, как зимний лед, отчаянье и желание вырваться из ловушки. Как угодно, но вырваться, а потом принесло этих двоих и почему-то захотелось помочь. Вот и помогла, думала, коню… оказалось, себе.

– Пусть будет Веселина, – медленно, словно пробуя забытые звуки на вкус, произнесла чародейка. – Зови, но чур, только ты. И Буланко, куда ж без него…

– Лады! – просиял китежанин и тут же окликнул своего красавца. Конечно, они же за версту говорят. – Такие дела, друже. Мирава нам с тобой больше не Мирава, Веселина она.

Да уж, дела так дела… И времени-то с первой встречи минуло всего-ничего, а кажется – полжизни. Она коню свет вернула, а китежанин ей – имя, внезапно оказавшееся и правильным, и желанным. Все, что мучало годами, отвалилось, будто… грязевая корка с сапог. Впереди – дорога, впереди – застава, впереди – жизнь, а с матушкиным даром она теперь совладает! Особенно если его не в одиночку тащить.

– Ему нравится, – доложил, закончив неслышный разговор, Охотник. – Говорит, всё верно. Он буланый, значит, Буланко. Ты веселая, с тобой весело, ты – Веселина. Так теперь и зовись.

– Лады! – выдохнула больше не Мирава, утирая слезы не то веселые, не то просто счастливые.

Долг платежом красен

Вчерашний румяно-золотой закат не обманул – погода выдалась что надо. С моря дул ласковый ветерок, весело блестела-переливалась гладь бухты, пестрели на ней, как цветы на голубом лугу, разноцветные паруса кораблей… а вот чайки, носящиеся над мачтами, могли бы орать и потише. И Радята, который отскребал с песочком здесь же, на корме, котел от нагара, тоже мог бы так громко по железу не шкрябать… ох!..

Вся команда уже пришла в себя после ночной гулянки и занималась своими делами. Не хватало только Руфа, который должен был бы сейчас упражняться с оружием в паре с Полудом, Абахаем или Новиком, но загулявший псоглавец еще не вернулся от красотки-ангаманицы.

Садко развалился на любимом лежаке и неспешно прихлебывал рассол из кубка, оставленного на столике заботливым Милославом. Предусмотрительный кормчий догадался, что целительный напиток капитану непременно понадобится. Захлопали крылья, и под навес влетела Аля, уселась рядом на подушку и встревоженно заглянула новеградцу в лицо.

– Да в порядке я, – сообщил Садко, осторожно проведя пальцами по переливчатой спинке. – Сегодня куда лучше, чем вчера, грех жаловаться.

– Верю, – в голоске, прозвучавшем в капитанской голове, почудился то ли упрек, то ли насмешка.

Дивоптица не отстранилась, приняла ласку и даже пилить не стала, а Садко сделалось еще совестней за вчерашнее. Ведь Аля же ему только добра желает – и Милослав тоже…

Новеградец, успокаивая алконоста, не врал. Голове в этот раз и в самом деле было полегче, только рассеченную губу щипало, порезанный струной палец ныл, да ободранные в драке костяшки на руках саднили.

– Болит? – поинтересовался как нельзя вовремя подошедший Витослав, кивнув на разбитые кулаки капитана.

– А сам как думаешь? – усмехнулся Садко.

– Смотрю на тебя – и аж зависть берет, – холодно произнес обаянник, снимая с плеча сумку с целебными мазями. – Недурно же вы вчера погуляли.

– Что правда, то правда.

Да уж, на славу удался вечер, начавшийся из-за гада Чилиги так мерзко.

За стол радушно пригласили и людей, и диволюдов, что помогли команде «Сокола» проучить охрану поганого торгаша. А купцы-анги позвали из верхней горницы своих землячек. Сложены девушки-псоглавицы – высокие, плечистые, с толстыми черными косами до пояса, увешанные золотом и одетые в яркие сари – были так же богатырски, как и их сородичи-мужчины, но, должно быть, по меркам своего племени считались редкими красавицами, потому что Руф, увидев обеих, просто обомлел. Подсел к той, что в красном, тоже сразу принявшейся поглядывать на никоверянина с явным интересом и благосклонностью, и больше от нее не отходил.

Гуляли так, что харчевня гудела. Весело обсуждали подробности потасовки, хохотали, звонко чокались чарками да кружками и за удачу, и за всё хорошее, и за то, чтобы всякие уроды поменьше Белосветью жизнь портили, а выпив, травили байки об увиденном и пережитом в плаваниях. Ну а потом новеградец, памятуя, какое обещание дал Даринке, взял в руки гусли.

Был он в ударе – забыв о боли, играл до тех пор, пока не лопнула сразу пара струн, а пел, покуда не охрип, и спел почти все свои песни.

Возвращались в порт в самом прекрасном настроении, душевно распрощавшись с новыми знакомыми и дядькой Сушилой… но за всё хорошее неумолимо приходится расплачиваться.

– Радята, – громко позвал Витослав, присаживаясь рядом с Садко, – будь другом, принеси-ка водицы, да побольше. Боевые раны отважному кулачному бойцу промыть надо.

В трюм кашевар слетал мигом и притащил объемистый деревянный ковш воды с ледника. Расстарался, выбрал чуть ли не самый большой в своем хозяйстве – и водрузил на лежак перед обаянником. Тот благодарно кивнул Радяте, потянулся было к ковшу, чтобы намочить тряпицу… и, громко охнув, отпрянул.

Вода в ковше ни с того ни сего колыхнулась, всплеснулась и бурно пошла пузырями. На глазах у остолбеневших мореходов из нее высунулась, шлепая губами, причудливого вида морда. Круглая, как раздутый шар – и напоминающая сразу и рыбью, и человечью.

Толстый нос-капля, лоснящаяся пятнистая кожа, пухлый сомовий рот, украшающие верхнюю челюсть острые клычки, два ряда зеленоватых плавников… или те, что выше, – это все-таки лопушисто торчащие в стороны хрящеватые уши, а не плавники? Меж ними топорщилась россыпь мелких колючих шипов, а из кожистых складок над щеками в упор глядели на Садко выпученные бесцветные глазки. Тварюшка выглядела сразу и забавно, и страшненько. Не диво, что у капитана мелькнула бредовая мысль: вот, оказывается, что значит «допиться до бедаков»…

Если бы это чудо и впрямь примерещилось ему с перепою, новеградец только порадовался бы, но перед ним в самом деле был бедак – морской анчутка. Существо, в общем-то, не особо вредное и не сказать чтобы злобное, хотя и проказливое. Правда, рыбаки и мореходы встречу с этими мелкими нечистиками считают приметой не из лучших: мол, и дурную погоду они накликать могут, и на сети заклятье наложить, чтобы рыба не ловилась. Садко в такие слухи не слишком верил, зато знал, что подводным царям морские анчутки служат гонцами и посыльными – как обычные пресноводные анчутки служат водяным.

– Здрав будь, Садко, данник мой верный! – нечистик опять зачмокал толстыми губами, и капитан «Сокола» ощутил, как по хребту пробежала дрожь. Вырвавшийся изо рта тварюшки густой басовитый голос, грозный и холодный, как океанская пучина, ничем не напоминал обычный для морских бедаков тоненький визгливый писк. – Давно мы по душам не беседовали, но тобой я доволен! Малые дани-подати без задержек присылаешь, договор наш блюдешь честно. А теперь настало время нам с тобой снова повидаться!

Этот голос Садко узнал, едва услыхав. Сгрудившаяся вокруг команда, оторопело уставившаяся на ковш, тоже вмиг поняла, кто говорит с их капитаном устами морского нечистика. Замерла пестрым изваянием на подушке рядом с Садко и Аля, встопорщив хохолок-кокошник. А в голове у самого капитана крутилось сейчас только одно: вот это и называется – приплыли…

– Повидаться? Постой, царь-государь морской, так не подошел же еще срок мне пред твои очи явиться! – хрипло выдавил новеградец, аж поздороваться забыв с могущественным подводным владыкой. – В договоре сказано, что ты меня раз в три года в свой чертог призывать будешь… а они не истекли покуда, три с лишним месяца в запасе осталось! У нас тут, на земле, осень даже за середину не перевалила, до зимних штормов далеко… Да и не поспею я так быстро в северные моря! От Ольши до Новеграда путь долгий… А «Сокол»-то – корабль хоть и волшебный, птицей всё же не летает…

– В северные моря, на место условленное, плыть не надобно. Путь тебе держать обратно в моря южные, такова моя царская воля! – властно пророкотал стылый голос, и в воздухе точно дыханием надвигающегося шторма повеяло. – Собираются там на встречу в честь Осеннего Солнцеворота подводные владыки со всех концов Белосветья, веселье будет превеликое и пир на весь мир! Каждый из нас должен, по обычаю, на том пиру перед собратьями невиданным под водой чудом похвалиться. Диковинным – да забавным. Вот и решил я: покажу соседним государям тебя, своего данника, пусть они твои гусли послушают!

– Да как же… – застигнутый врасплох и плоховато с похмелья соображающий Садко и без того никак не мог толком собраться с мыслями, а теперь его точно под ложечку без жалости ударили. – Так сразу и плыть? Прямо сейчас?..

Толстощекий посланец морского владыки выпучил круглые буркала и сердито всплеснул болтающимися под брюхом щупальцами, почти перевесившись за край ковша. Получилось смешно, но капитану было не до смеха.

– Приказ мой ты услышал, данник! – могучий рокочущий бас, прокатываясь над палубой, стал совсем ледяным, и в нем отчетливо послышались вой буйного северного ветра и рев штормовых волн, бешено бьющихся в береговые утесы. – Дважды повторять не стану! Отправляйся в дорогу сегодня же на закате, чтобы на пир день в день поспеть, а путь тебе волшебная карта укажет!

Анчутка еще пуще растянул в зубастой ухмылке рот, нырнул в воду – и исчез. Садко ошалело наклонился над ковшом. Внутри никого не было. Словно привиделся им всем посланец морского царя. На дне колыхались остатки воды, вокруг по лежаку растекалась лужа.

Капитан осторожно взял ковш в руки. Пересек палубу, выплеснул воду за борт, а следом, чуть подумав, отправил и саму посудину. Вряд ли кто-нибудь после такого из нее пить осмелится – сам Садко-то уж точно нет… Отер сгибом локтя лицо и замер у борта, вцепившись в теплое шершавое дерево обеими руками.

На пристани, как ни в чем не бывало, суетился народ. На палубе ладьи, стоявшей рядом у причала, двое парней безмятежно во что-то играли, еще один мореход, устроившись у мачты, латал парус. Когда подводный владыка говорил, Садко не сомневался, что громовой голосище морского царя разносится на всю гавань, но слышала их разговор, судя по всему, одна лишь команда «Соколика». Морское волшебство есть морское волшебство, чтоб ему провалиться…

Пришла беда, откуда новеградец не ждал; разразился-таки над его макушкой шторм, который вчера напророчила Аля… Значит, похвастаться своим данником подводный царь-государь на пиру задумал. Как зверушкой удивительной. Да еще хочет, чтобы Садко на гуслях сыграл. Только горе в том, что где пир шумный да звон струнный – там и пляски буйные, а как пляшут морские цари, Садко хорошо помнил. Хоть умри, забыть не получалось… и не получится никогда.

– Капитан… – тихонько окликнул его Полуд.

От этого оклика новеградец будто в себя пришел. Поднял тяжелую голову и повернулся к товарищам.

Собравшаяся команда смотрела на своего вожака с неприкрытой тревогой. В тринадцать пар глаз – это если считать еще и алконоста-птицу. Рядом с Витославом стоял Руф, как раз вернувшийся на корабль, пока Садко предавался у борта невеселым размышлениям. Вид у псоглавца был обескураженный – ну еще бы, такое пропустил… Молодой чародей-обаянник ему что-то шепотом втолковывал, помогая себе жестами.

Впрочем, главное Руф понял сразу. О договоре новеградца с северным подводным владыкой он знал. Как и все на «Соколе».

– Вы всё слышали, друзья, чего уж тут еще скажешь, – глаза капитана, зеленовато-голубые, как пронизанное солнцем летнее море на глубине, прищурились и разом потемнели. – Мы домой наладились, дни считали до возвращения в Новеград, думал я, что есть у меня в запасе время до зимы… а оно вон как получилось. Не плыть на тот пир нельзя, сами знаете, да только что меня там ждет, Белобог весть. Норов у морских владык крут да вспыльчив, рука тяжела… Крепко огневается мой знакомец, ежели ему не угожу да перед соседями осрамлю.

– Десять болячек тебе на язык, Садко! – так и вскинулся Милослав. – Ты чего это, помирать готовишься, что ли?! Не кличь беду прежде времени!..

– Погоди, друже, договорить дай! – прервал кормчего капитан. – Помирать я не хочу и не собираюсь, но тянуть вас за собой в пасть неведомо чему мне совесть не велит. Наш «Соколик» – корабль особый, не чета прочим, я с ним и в одиночку управлюсь, а вы ждите меня в Ольше. Это – приказ! Жив буду – вернусь, ну а коли нет – значит, не судьба…

Новеградец запнулся. Слова эти дались ему нелегко, но сказать их было надо.

Тишина на палубе после того, как он замолчал, не продержалась и мига. Заговорили товарищи все разом – возмущенно, громко и горячо.

– Ай, капитан, ты за кого нас держишь?! – запальчиво взвился Абахай. – За трусов паршивых? Если мы тебя бросим, нам самим себе в глаза только плюнуть останется!

– Чушь ты городишь, Садко, уж прости меня! – нахмурился Полуд. – Куда иголка, туда и нитка. Авось Белобог не выдаст – и морская свинья не съест!

– Если друзья рядом будут, любую бурю одолеть легче! – выкрикнул Каратан, и Садко вновь подивился тому, как в южанине это сочетается: к волшбе с подозрением относится, хватается, чуть что, за оберег, а на «Сокол» нанялся, подумав всего ничего – и сейчас тоже в бой рвется. – Не в первый раз с судьбой в кости играем!

– Капитан, мы ведь и припасами на дорогу как раз вовремя запаслись! – подал голос Радята. – Трюм под завязку загрузили, хоть сейчас якоря можно выбирать… Не дадим мы тебе одному на такое дело идти!..

Остальные поддержали кашевара нестройным ропотом, а Руф коротко рыкнул, соглашаясь сразу со всеми. И у Садко невольно стиснуло горло.

Ни от кого из товарищей капитан не скрыл, на каком корабле им придется ходить – и все они согласились на это, хорошо понимая, на что решаются. Пережитое в дальних морях пеструю дружину по-настоящему сплотило и как следует проверило на излом. Ему, своему капитану, команда доверяла, пошла бы за ним хоть за край земли – и нынче, в трудный для новеградца миг, вновь оказалась готова подставить плечо.

Как же ему повезло с ними со всеми…

Но именно поэтому тащить за собой друзей на сей раз никак нельзя. Слишком опасно. От морского царя всего можно ждать, с ним шутки плохи.

Грозный подводный владыка, если распалится гневом на своего данника, может, чего доброго, сорвать зло на его товарищах, а они-то за Садко – не ответчики!

– Нет, ребята! – решительно отчеканил новеградец, и вокруг сделалось тихо. – Спасибо вам от всей души да от всего сердца, но дело это – только мое. Не могу я вас в него впутывать – и не стану!

– Не годится так, друже, – упрямо покачал головой Милослав. – Не хочешь всех с собой брать – ладно, на то твоя капитанская воля, но возьми хоть пару человек! Меня – и Полуда. Кормчий да корабельный воевода тебе точно не помешают, а пособить могут крепко!

– И моё возьми! – шагнувший вперед Мель просительно потянул Садко за рукав кафтана. – Моё под водой – дома, всё знать… Тоже может много помогать!

Сперва Садко и этим троим собирался отказать, но, глядя в глаза кормчего, Полуда и ихтифая, понял, что они от своего намерения не отступятся, хоть ты вдребезги расшибись. Милослав и Полуд – не просто правая да левая руки капитана. Оба – его старые соратники и земляки, самые верные и самые близкие из друзей, они были рядом всегда – и в торжестве, и в отчаянье… и вот как им приказывать? Не послушают – да и всё… А неожиданно заартачившийся Мель, никогда с Садко раньше в споры не вступавший, и вовсе за «Соколиком» следом поплывет, прихватив любимый гарпун… Можно было, конечно, обхитрить товарищей и увести корабль в одиночку… Но хитроумность задумывать, когда голова раскалывается, а на душе кошки скребут, – невмоготу…

– Ладно, – принял решение новеградец. – Уговорили, худы вас побери! Вчетвером поплывем.

Эх, заулыбались, не понимают, чем рискуют…

– Впятером, Садко. Обещала я тебе служить и семь лет с тобой не расставаться, а мы, алконосты, клятв своих не нарушаем!

Опустившись капитану на правое плечо, Аля легонько погладила его ладошкой по скуле.

– Всё будет хорошо, – прозвенел у новеградца в голове знакомый голос. – Духом не падай, а я тебе помогу, чем сумею, обещаю! Мне же долг тебе возвращать. Только расскажи мне по пути, что тебе так сердце гложет…

И, словно откликаясь на слова алконоста, «Сокол» вздрогнул всем своим деревянным телом, от носа и до кормы. Будто рвался уже нетерпеливо обратно, в море. На встречу с тем, кто создал волшебный корабль – и подарил его Садко, выполняя свою часть договора.

* * *

От пристани отошли с закатом. Прощание было коротким – без лишних слов да ненужной суеты, но в каждом взгляде новеградец читал один и тот же наказ: «Не робей там, капитан. И непременно живым возвратись».

Путь, который указала им карта, «Соколик» проделал, точно на крыльях. Шли ходко, не останавливались ни днем, ни по ночам, якорей нигде у чужих берегов не бросали. Съестного в трюме было довольно, да и много ли надо четверым морякам и чудо-птице, а пополнять запасы пресной воды не требовалось. Для этого на корабле имелся особый талисман – зачарованная ветка коралла, превращавшая соленую забортную воду в годную для питья.

Курс их лежал из Синего моря в Средне-море, а дальше – прямиком в южные воды, в сторону султанатских земель. Попутный ветер звонко гудел в тугих снастях, до отказа наполняя парус-самодув. С погодой на диво везло, будто мореходам кто ворожил – да так, скорей всего, оно и было. Над окоемом – ни облачка, ни клочка тумана, а солнце из волн поднималось на рассвете чистое, розово-алое, точно умытое.

В этой части южных морей, вдали от нахоженных торговых путей, ни Садко, ни его товарищам бывать еще ни разу не доводилось. От осознания, что вокруг – неведомое, у всех на «Соколе» в другое время захватывало бы дух. Но на сей раз впереди ждала цель, о которой они даже говорить между собой старались поменьше. Капитан понимал: и друзья-новеградцы, и Мель боятся за него, хотя виду не подают…

Сам же Садко то, что ему предстояло, не обсуждал ни с кем – кроме Али.

– Расскажи все, да без утайки, – вновь потребовала дивоптица, едва «Сокол» вышел в открытое море и берега скрылись за кормой в вечернем тумане. – Видела я, как лицо твое переменилось, когда морской царь заговорил, – знаю, что неспроста это.

Капитан невольно поежился. Права Аля: от одного звука этого стылого голоса ему разом всю кровь в жилах вымораживает, а из легких словно выдавливает воздух. Будто опять захлестывает новеградца с головой грохочущий пенный вал темно-зеленой соленой воды – и камнем идет Садко вниз, стремительно погружаясь в бездонную студеную мглу, на глубину, никем из живых людей не измеренную…

Тогда, без малого три года назад, вышел он в штормовое море на утлой ладье осознанно, заранее попрощавшись с белым светом, решив, что лучше смерть, чем постылая жизнь сухопутная. Спасло чудо. Едва волна разнесла его лодочку в щепки, сомкнулся вокруг гусляра-русича невесть откуда взявшийся воздушный пузырь с тонкими, но плотными прозрачными стенками, подхватил – и доставил прямиком во дворец северного подводного царя.

Не думал не гадал Садко, что увидит волшебные чертоги снова, после дерзкого побега со дна морского, когда помогла ему Чернава-краса, одна из дочек сурового правителя северных морей. Гневливый царевнин батюшка пригрозил обманщику, что утопит при первой же возможности. Казалось бы – ну чего бояться, живи себе счастливо на берегу да век коротай, тебе судьбой отпущенный! Но разлука с морем стала для новеградца невыносимым испытанием, искромсавшим душу в рваные лохмотья. Вот и не выдержал, плюнул на все, поднял в бурю на старенькой ладье залатанный парус. Думал, исполнит свою угрозу морской владыка – и утонет Садко-гусляр, уйдет на дно, хоть так останется навеки с любимой стихией.

Но нет, не дал ему своенравный водяной царь сгинуть. Запомнил он ослушника, и в самом деле ждал, пока тот в море выйдет, а дождавшись – пожелал снова увидеть. Оказалось, сменил государь гнев на милость, да только милость та смахивала больше на западню. Выбирай, мол, непокорный человечишка: или дашь клятву мне служить, а взамен одарю тебя чудо-кораблем, сможешь, ничего не боясь, ходить по морям, славу лучшего на всем белом свете капитана добудешь… или уважу твою последнюю волю, пущу на корм своим подданным. Согласился Садко, не раздумывая – да и о чем думать-то? Так и обзавелся «Соколиком», так и стал данником…

Все бы ничего, но теперь требует владыка северных пучин, чтоб новеградец пред его собратьями-царями на гуслях сыграл. Видите ли, пляски для них желает устроить. Да только когда государь подводный, раззадоренный веселой музыкой, пускается в пляс, наверху поднимается буря – и буря страшная. Ревут и бушуют волны, сверкают огненными росчерками в тучах молнии, смешиваются воедино взбесившаяся вода и небо – и десятками идут ко дну корабли…

Оказавшись впервые в гостях у северного морского владыки, Садко этого не знал, да и не мог знать, но теперь новеградец лучше умер бы, чем снова дотронулся по царскому приказу до гуслей. А коли запляшут на пиру в южных морях все подводные государи разом, шторм такой грянет, коего белый свет еще не видывал! Сколько судов потонет, сколько пристаней смоет, сколько людей погибнет… Нельзя подобного допустить!

Выслушав его рассказ, Аля чуть заметно кивнула и вновь помощь посулила. Капитан лишь невесело улыбнулся в ответ, а про себя подумал: алконост – дивоптица морская, в подводных чертогах ей вряд ли что грозить будет, да только разве под силу такой крохе тягаться с подводным царем? Но хоть выговорился, на сердце легче стало, и потихоньку к Садко вернулась его прежняя упрямая лихость. Кручиной моря не переедешь, так что засучим-ка рукава да ввяжемся в драку, а разберемся потом!

Утром того самого дня, когда поход, если верить указаниям волшебной карты, должен был подойти к концу, из-за окоема показалась россыпь мелких островков. Поросшие буйной зеленью и высокими пальмами, они напоминали пригоршню изумрудов, небрежно разбросанных на синей скатерти. А войдя в пролив меж двумя такими островками, мореходы увидели, что их цепочка замкнута в широкое кольцо. Темно-сапфировая, искрящаяся на солнце вода внутри лагуны была на диво спокойной, как в тихом озере, легкий ветерок ее почти не морщил, зато в самой середине волны яростно пенились и вскипали белыми бурунами. Там ведьминым котлом клокотал огромный водоворот, а вокруг него, в полосе гладкой, будто зеркало, воды, скованной волшебным штилем, неподвижно застыло еще одно кольцо – из кораблей.

Их было, навскидку, больше двух десятков – парусников и галер с самых разных концов Белосветья, теснившихся здесь почти как у пристани в Ольше. Садко, приложив ладонь к глазам, удивленно нахмурился: неужто вокруг водоворота так мелко, что якоря достают до дна? Но тут же понял: корабли стоят вовсе не на якорях. «Соколик», словно повинуясь чьему-то безмолвному приказу, сам развернулся левым бортом, огибая застывший перед ним строй судов, выбрал в этой толчее свободное местечко, осторожно туда протиснулся – и замер, а парус-самодув на его мачте разом обвис.

– Шишига меня утопи! – пробормотал Полуд, разглядывая соседей по этой странной стоянке. – Кого тут только нет!

Собрались в лагуне сплошь иноземцы – ни одной русской ладьи. Слева покачивался на воде северный дреки на шестнадцать скамей, с резной драконьей головой на штевне и красными щитами вдоль бортов. Хлопотавшие на его палубе светловолосые крепкие парни тут же побросали свои дела и с любопытством уставились на «Сокол». Один даже крикнул что-то мореходам-русичам, приветственно махнув рукой. А с правого борта в соседях оказалась какая-то совсем неведомая и непонятная плавучая диковина.

– Никак плот? – изумленно пробасил Милослав. – Ну и отчаянные же ребята – на такой хреновине в открытое море пуститься!

Это и правда был большущий плот, связанный из девяти толстых бревен: самое громадное, длиной в десяток саженей, – посередке, остальные покороче. Нос «хреновины» выдавался вперед тупым углом, палубу покрывал бамбуковый настил, ближе к корме, оснащенной длинным рулевым веслом, – низенькая хижина, тоже из бамбука. Перед хижиной – двуногая мачта с красным приспущенным прямоугольным парусом. Ветерок, гулявший над лагуной, лениво его пузырил, и было видно, что изображено на парусе ястребиное, сухощавое мужское лицо с острыми чертами и сросшимися бровями. Диковинно выглядели и моряки, выбравшиеся из хижины поглазеть на «Соколика». Все – меднокожие, с черными волосами ниже плеч, в пестрых набедренных повязках и головных уборах из перьев.

– Это их всех… тоже на пир позвали? – сумрачно уронил Полуд.

– Выходит, так, – отозвался Садко. – А мы, видать, одними из самых последних заявились. Остальные гости наверняка уже, где надо… Ну, на дне…

Новеградец кивнул в сторону водоворота. Именно там, где он был обозначен на «живой» карте светящимся голубым пятном, и обрывалась алая черта, день за днем отмечавшая курс «Соколика».

– Ты прямо сейчас туда собрался? – поймал Милослав взгляд капитана.

– А чего тянуть? – усмехнулся тот. – Всё готово. Небось хозяева уже заждались – и двери мне честь честью отворят, и в горницы проводят!

– Утешил… – сердито хмыкнул кормчий.

Еще во время плаванья он, мастер на все руки, сколотил для друга из прихваченных в Ольше сосновых досок легкий верткий плотик. Совсем небольшой – только-только одному человеку поместиться, выпрямившись в полный рост и широко расставив ноги. Не Белобог весть что, но всё лучше хлипкой кипарисовой досочки, на которой Садко пустился когда-то в штормовое море – и угодил в первый раз к морскому царю в гости.

Плотик Милослав с Полудом спустили на воду на канатах, а Мель закрепил на борту «Сокола» веревочную лестницу.

– Может, не стоит тебе всё же в одиночку туда? – кормчий положил руку на плечо капитану и пристально вгляделся в его лицо, будто искал там… сомнения? страх?

– Давай моё с тобой поплывет? – подал голос ихтифай. – Брать гарпун – и твоё охранять!

– Сказал же, друзья, не стану я ваши головы под удар ставить, – отрезал новеградец, набрасывая на плечи праздничный кафтан, который берег для таких вот важных случаев. Правда, праздником сейчас даже не пахло… – Ждите нас с Алей – и кулаки покрепче за нас обоих держите.

– Гусли все-таки оставляешь? – негромко спросил Полуд. – Уверен?

– Уверен, – Садко поправил высокий ворот кафтана и переглянулся с чудо-птицей, сидевшей на резном зубце кормовой надстройки. – Пусть что хочет царь-государь морской, то со мной и делает, но больше я перед ним играть не стану!

– Не бойся и не унывай! – алконост-птица качнула золотой короной из перьев, расправила крылья, а ее голос прозвучал в голове у капитана тепло и ободряюще. – Я все улажу, как и обещала.

Садко снова чуть усмехнулся. Новеградец по-прежнему не понимал, почему Аля настояла, чтобы он ее с собой взял, и чем дивоптица может там, на морском дне, пособить.

По сброшенной с борта веревочной лесенке-трапу капитан спустился ловко и быстро. Спрыгнул на плотик, качнувшийся и заплясавший на воде, утвердился на шатких досках, махнул рукой – и Аля слетела сверху ему на плечо.

– Удачи! – крикнул перегнувшийся через борт Милослав.

– К худу морскому! – отозвался капитан.

Двое русичей и зеленокожий рыболюд не сводили глаз с подхваченного волнами плотика. Еще мгновение назад густая сапфировая вода вокруг него была почти неподвижной, а теперь он вовсю танцевал-кружился на вскипевших в одночасье у бортов «Сокола» пенных гребнях. Моряки на палубах чужеземных судов тоже вовсю глазели на фигурку в алом длиннополом кафтане, стоящую на плоту, и на восседающую у нее на плече диковинную птицу. А Садко с Алей уже стремительно несло к водовороту.

Волосы капитана трепал ветер, бурлящая вокруг пена захлестывала сапоги. Плотик закрутило течением, бросило вверх, потом вниз, в ложбину меж двух синих водяных горбов, потом снова вверх.

Ноги разъезжались на скользких досках, и Садко с трудом сохранял равновесие. Полуд настаивал, чтобы он прихватил с собой весло, но капитан объяснил, что проку от этого не будет, и оказался прав. Плотиком сейчас управлял не он. Казалось, утлые доски вместе с каким-то чудом удерживающимся на них человеком подхватила чья-то огромная невидимая ладонь – и несет над клокочущими волнами, точно щепку, в которую вцепился муравей. А вторая исполинская пятерня храбрую букашку от соленых брызг прикрывает… До капитана вдруг дошло, что он почему-то не вымок, если не считать сапог, а ведь на нем уже ни единой сухой нитки не должно было остаться. Волшба, так и есть.

– Аля, держишься? – заорал он, сам себя не слыша из-за рева водоворота.

– Держусь! – отозвалась дивоптица, еще крепче вцепляясь лапами в сукно. – За меня не тревожься, всё хорошо!

Да куда уж лучше, пронеслось в голове у Садко – и тут же капитан поймал себя на том, что ему не только до обмирания жутко, но и отчаянно весело. От скачки на спинах белогривых водяных чудищ захватывало дух, хотелось сразу и петь, и кричать во всё горло что-то дерзкое.

Позади вздыбился очередной водяной вал, и доски под ногами со всего маху ухнули вниз. Догоняющая Садко и Алю волна подтолкнула плотик, швырнула вперед и потащила, вертя и подбрасывая, к самой пасти водоворота.

В бешено крутящуюся водяную воронку их втянуло, точно креветку – в жадно распахнутую глотку кашалота. Садко был уверен, что сейчас волны захлестнут его с головой и вокруг них с Алей сомкнется переливчатая, как стекло, оболочка волшебного пузыря. Так было и в первый раз, когда он попал на морское дно, и во второй – когда Садко вышел в зимнее море, всей душой надеясь, что обжигающе ледяная вода убьет его быстро… Однако в этот раз морские хозяева приготовили что-то новенькое.

Вихревая мешанина из воды и пены поглотила плотик, и в тот же миг снизу разверзлась бездна. Новеградец упал на колено и изо всех сил вцепился в мокрые доски, а Аля, взмыв с плеча капитана, закружилась у него над головой.

Их словно всосало в какую-то светящуюся изнутри трубу – и теперь тащило неведомо куда, швыряя меж изгибающихся, зыбящихся и мерцающих голубыми искрами водяных стен. Стены эти то сужались, то раздвигались, плотик то как будто несся по грохочущей речной стремнине, прыгая через пороги, то словно рушился с обрыва в пропасть, то опять взлетал ввысь, и в голове оглушенного Садко колотилась лишь одна мысль. О том, что теперь он точно знает, каково приходится рубахе, которую трудолюбивая прачка сперва на совесть отбила вальком, а теперь не в меру усердно выкручивает.

А потом стало тихо до звона в ушах – и труба водоворота выплюнула их, взъерошенных, но невредимых и сухих, на белый коралловый песок.

* * *

Лучи солнца пронизывали воду, и пятна света шевелились на песчаном дне, словно ожившая мозаика. Между разноцветных кораллов шныряли рыбки всевозможных оттенков и размеров: кусали каменные веточки, гонялись друг за другом, а то и просто висели на месте.

Больше всего это напоминало сказочный каменный лес. Кораллы тут были и круглые, как валуны, и плоские, как колючие столы. Неровные, покрытые сеточкой извилин, похожие на шляпки грибов, разлапистые, словно огромные лосиные рога, и ветвистые, как деревца. Причудливые и пестрые каменные цветы с хитро закрученными лепестками; игольчатые ярко-красные кусты; бледно-розовые и лиловые веера-опахала; буро-желтые каменные всплески… Один из валунов вдруг ожил и оказался осьминогом – сменив цвет, он ринулся прочь, вздымая за собой облачко мелкого песка.

Точно курчавый мох, покрывали дно меж коралловыми кустами заросли губок – огненно-алых, золотистых и изумрудных. Величаво проплыла улыбчивая и мудрая морская черепаха – большая, старая и из-за сплошь поросшего зелеными водорослями панциря походящая на холмик с ластами. Следом, торопливо перебирая грудными плавничками, проследовали по своим делам какие-то пузатые пятнистые рыбки с выпученными глазами. Над коралловыми веточками зависли пестрые, как попугаи, большие рыбы с клювастыми мордами – они без устали долбили розоватый пористый камень в поисках пропитания. Копошились на белом песке многолучевые морские звезды и щетинились длинными голубыми да оранжевыми иглами морские ежи.

У края рифа, навстречу друг другу, вытягивались бесконечными цепочками многочисленные рыбьи стаи. Целеустремленно и деловито они плыли куда-то вдоль бело-красного обрыва, и это размеренное движение туда-сюда напоминало Садко родной Новеград и снующие по портовым улочкам людские толпы и повозки. Но если в земном городе порой случалось, что возницы дорогу не делили, а то и того хуже – сталкивались, то подводные обитатели подобных забот не знали. Море большое, всем места хватит. Здесь царили лад и согласие… ну, по крайней мере, так виделось со стороны чужаку.

Садко усмехнулся собственным мыслям. Что ж, недаром южный морской царь возвел подводный дворец именно в этом уголке своих владений, есть чем пришельцев с земли поразить.

Ведь подумать только, этот риф – лишь ничтожная часть огромного морского мира, полного невероятных красот и причудливых обитателей. Мало кто из земных жителей видал его вот так, изнутри, а вот Садко довелось, по дну морскому капитан уже хаживал. Правда, мрачный серо-зеленый полумрак северных пучин от пестрого балагана здешних вод отличался разительно.

Мир подводный, как ни крути, и впрямь для людей чужой, и полон он не одними дивными чудесами, хватает на дне морском и пугающих тайн, и смертельных опасностей. Прозрачная стена-завеса, огромным сводом окружающая дворец, сдерживала толщу воды, не давая ей раздавить букашку-человека, но стоит ей треснуть… А если отвлечься от красочного представления, что перед тобой развернулось, и посмотреть чуть дальше и глубже? Вглядишься в бескрайнюю однообразную синь и увидишь, как вспыхивает там яркими огоньками-звездочками чешуя неведомых рыб и изредка проносятся темные и хищные размытые тени. Внизу же, за краем рифа, и вовсе раскинулась бездна: навевающая жуть, густо-фиолетовая, почти черная, словно выпустил чернильное облако чудовищный кракен, скрывая от глаз чужаков свои владения.

Пытаясь избавиться от тяжелых мыслей, новеградец поднял глаза, глядя, как в немыслимо прозрачной, будто стеклянной, водной толще неподвижно висят большие розоватые медузы с нарядной бахромой и неспешно проплывают рыбьи косяки. Где-то там, за границей этой яркой колеблющейся завесы – друзья, родной «Соколик», родной мир… Увидимся ли еще?..

Садко, прищурившись, прикинул: а ведь не так уж и далеко до нее, до поверхности! Вода обманчива, глаза морочит – большое маленьким представляет, а маленькое – большим, любой рыбак об этом знает. Но тут, кажись, и в самом деле не слишком глубоко. Вон те неподвижные, вытянутые темные пятна, которые он сперва принял за туши пасущихся китов – это же днища кораблей, выстроившихся в круг в лагуне! Коли дыхание как следует задержать да руками-ногами пошустрее работать, выбраться можно… если, конечно, хозяева тебя выпустят и если ты пловец хороший. Вокруг – не Северное море, где царский дворец укрыт глубоко на дне, а в студеной воде долго не побарахтаешься, мигом околеешь. Здешние моря иные – ласковые, теплые. Надежда спастись есть…

Капитан «Сокола» по привычке потеребил бородку. Интересно, а Аля-то как? Воды она не боится, даже любит, аж потомство на ней выводит, а вот нырять умеет ли? Надо спросить…

Сквозь прозрачную преграду деловито проплыл морской конек, направляясь к песчаным лужайкам вокруг дворца, засаженным разноцветными куртинками кораллов и водорослей. Видать, непростой малыш, может, посыльный чей-то, ведь обычной подводной живности вход в царские палаты заказан – волшебный купол пропускает сюда лишь морян и их питомцев. Потешный, похожий на резную фигурку красный конек замер, покачиваясь туда-сюда и косясь на человека. Капитан с улыбкой протянул ладонь, и проказник принялся подпрыгивать на ней, сворачивая и разворачивая хвостик. Наигравшись, малыш шустро отправился дальше, ко дворцу, будто намекая, что Садко ждут там, во внутренних покоях. Или и вправду за собой звал?

Нет уж, пусть ждут! Новеградец отнюдь не рвался увидеться с тем, кто велел ему сюда явиться, а сам даже рыбешку малую встретить не отрядил. Надо будет – разыщут земного гостя и позовут вежливо, как у всех добрых людей и нелюдей водится.

Заложив руки за спину, Садко еще раз прошелся по широкой открытой террасе, украшенной бело-розовыми коралловыми колоннами, рассеянно наблюдая за цветастым миром по ту сторону купола.

Именно к подножию лестницы, что вела на тянущуюся вдоль всего левого дворцового крыла террасу, их с Алей и выбросило из водоворота. Алконост-птица – та наверняка привыкла в светлом Ирии еще и не к таким чудесам, но Садко при виде чертогов, которые отгрохал южный морской царь, просто дар речи потерял. Роскошь и красота потрясали – и просились в песню.

Палаты северного подводного владыки выглядели снаружи сурово и грозно. Походили они на крепость, сложенную из громадных каменных глыб и обнесенную зубчатой стеной. Да и сама глубь морская вокруг них была угрюмой и сумрачно-зеленой, почти черной – ни худа не разглядишь… Этот же дворец, возведенный из белого, красного и розового коралла, казался прихотливой драгоценностью, родившейся под резцом ювелира-кудесника. Или – сказкой, выплетенной на коклюшках искусницы-кружевницы. Легкие стрельчатые башенки, маковки-купола, похожие на витые, конусовидные панцири морских улиток, изящная резьба колонн и карнизов, оконные витражи из розово-зелено-серебристого перламутра… Кровли дворцовых теремов и галерей, выложенные вместо черепицы половинками гребенчатых раковин, тоже переливались мягким перламутровым блеском. В каждой ракушке матово сияла жемчужина, белая, розовая или золотистая – величиной с детский кулак, не меньше. За одну такую на земле можно пару кораблей купить… А ребристый купол дворца, напоминающий перевернутую чашу-братину, был почти прозрачным, точно вырезанным из голубого горного хрусталя. Ажурный и невесомый, почти невидимый на фоне синеватой толщи воды, он словно парил над царскими палатами.

«Обожди пока тут, а я на разведку слетаю, осмотрюсь», – велела Садко Аля, когда стало ясно, что двери-то им хозяева отворили, но хлебом-солью встречать на пороге не торопятся. Дворцовые ворота располагались, судя по всему, с противоположной стороны, а капитан и чудо-птица попали то ли на черное крыльцо подводного чертога, то ли на задний двор. Это тут всех гостей так привечают, что ли, сразу ставя чужаков на место, чтобы не очень-то много о себе мнили? Или только гусляра-русича?.. Стражи нигде видно не было – ни на лестнице, ни на террасе, ни на крытой галерее, к которой терраса примыкала, так что алконост без помех упорхнула внутрь царских палат, а Садко остался. Полюбоваться подводным миром – и пораскинуть мозгами.

Дышалось здесь, внутри зачарованной завесы, точно на палубе корабля во время шторма. В воздухе – если это был воздух – будто плавала тонкая водяная взвесь, и Садко то и дело ловил себя на том, что слишком часто разевает рот. Словно рыба… Капитан поморщился, замедлив шаг.

Словно рыба. Кем он был для северного морского владыки? Рыбой на крючке. Редким уловом, коим хвастаются на празднике. А рыбе не след отказываться, ежели ее призывают к ответу. Рыба в садке лежит, и мыслей-то у нее в голове нет, кроме как «лишь бы брюхо не взрезали, лишь бы обратно отпустили»…

Угодил Садко в садок.

Крепко держит его за жабры морской царь – и выпустит ли? Новеградец закусил губу и сжал кулаки. Нет, всё ж не рыба он бессловесная да безмозглая! Неужто не вывернется? Неужто не найдет способа увильнуть? Единожды ведь смог… и опять сумеет!

Эх, знать бы, взял ли морской царь с собой дочек? Повстречает ли Садко сегодня Чернаву? Встреча с ней стала бы для гусляра единственной радостью в нынешней передряге… Взять за едва теплые руки, заглянуть в бездонные глаза, рассказать о друзьях да странствиях…

Топтался Садко в полном одиночестве уже долго. Тревога не отпускала и росла, хотя новеградец велел себе не унывать. Аля не возвращалась, капитан начинал уже и за нее беспокоиться. И ни души вокруг! Будто вымерло всё в этом уголке огромного дворца, готовящегося к шумному пиру-торжеству. Ни слуг, снующих с поручениями, ни гостей, прогуливающихся по террасе, лишь морской конек походя навестил… По человеческим меркам такой прием никак не назовешь добрым, но и не злой ведь. Может, так у здешних обитателей заведено? Им на дне морском неведомы порядки, что в ходу на суше. Или нарочно жилы мотают, чтобы гость самообладание потерял?

Владыки океанских пучин своенравны и опасны, как опасен для людей и сам чарующе прекрасный водный мир – уж кому как не мореходу это знать.

Стоило об этом подумать, как из синей бездны вынырнуло здоровенное страшилище, заставив Садко отшатнуться и крякнуть от удивления. Было чудище размером с большую акулу и таким же зубастым. Правда, морда не акулья, а сильно вытянутая, с мощной нижней челюстью, а над огромными передними плавниками скрючилась пара когтистых лап! Вот же пугало какое! И поди пойми, зачем рыбе лапы? Задние плавники – поменьше и смахивают скорее на ласты, шкура – серо-стального оттенка, хвост – узкий, с гребнем на конце… Таких тварей Садко раньше не встречал и потому опешил от неожиданности, растерянно глядя, как здоровенная туша, ловко изгибаясь, стремительно несется прямо к нему.

Чудище круто повернуло перед прозрачной стеной, и новеградец увидел, что оно не одно. Был еще и наездник… Ну, как наездник. Верхом он не сидел. Держался рукой за свободный ошейник на горле зубастой твари, а сам плыл рядом, едва шевеля длинным и гибким рыбьим хвостом. Торс у незнакомца был человечьим, да и весь облик от пояса и выше казался бы людским, если б не жабры на толстой шее.

Таких рыбохвостов Садко уже видал, а потому не удивился и даже почувствовал при виде подводного жителя некоторое облегчение: знакомое не пугает. Один из морян – морского народа. Зеленовато-лазурная кожа отличалась от серо-бурой северных морян, но в целом морские племена были очень схожи. Этот диволюд, судя по всему, был воином. Блестящий грудной доспех искусной выделки из неведомого нержавеющего металла, из него же – массивное копье-гарпун в руке, а на голове обруч-налобник, закрывающий щитками еще и щеки. Слуги такого не носят, значит, охрана тут все-таки есть, только сторожит она дворец не изнутри, а снаружи, за оградой, но от кого? Неужто волшебной защиты царским чертогам недостаточно?..

Засмотревшийся Садко даже не успел толком додумать эту мысль, когда ощутил сзади прикосновение чьей-то тяжелой руки. Вздрогнул, оборачиваясь, и увидел, что ошибся. Стража имелась и в царских покоях.

Будь подводные ратники людьми, врасплох бы им новеградца не застать, Садко вовремя услыхал бы за спиной шаги по каменному мозаичному полу, но двое воинов не подошли, а подплыли, беззвучно работая чешуйчатыми хвостами. Были они по-своему красивы и величавы, а снаряжение их внушало уважение. Узорчатые серебристые доспехи, украшенные изображениями рыб, волн и морских звезд, на мускулистых руках – латные перчатки до локтей, у поясов – мечи в ножнах, обтянутых акульей кожей. Суровые зеленовато-голубые лица с чеканными чертами, узкими губами и выдающимися вперед твердыми подбородками бесстрастием напоминали рыб. Носы без переносиц, уши острые, как у Меля. Прищуренные глаза цвета морской воды смотрели равнодушно и холодно. Длинные изумрудные волосы, отброшенные за спину, колыхались, как копны водорослей, а от линии волос над серединой лба и у висков отходили по три гибких, пятнистых кожистых отростка, похожих на осьминожьи щупальца. Они тянулись через всю голову к затылку, почти теряясь в густых шевелюрах, и спускались на плечи – выглядело это не то как охватывающий голову диковинный шлем, не то как причудливое украшение.

Было совершенно непонятно, как воины-моряне плавали и дышали жабрами внутри окружающего дворец пузыря-купола. Видно, так же, как сам Садко умудрялся здесь без помех дышать легкими, а Аля – летать. Хитрая волшба морская – вот и всё объяснение, умом человечьим ее не объять, остается принимать все чудеса как должное… Новеградец и не удивлялся – во дворце северного морского царя всё было устроено похоже.

Один из стражников, в доспехе побогаче и со шрамом на щеке, жестом указал Садко: мол, следуй за нами, гость. В быстром взгляде, смерившем человека с ног до головы, не сквозило ни радушия, ни любопытства, и капитан «Сокола» молча подчинился, задавать этим ребятам вопросы было бесполезно.

Вели Садко запутанными узкими переходами, светелками и лестницами. Всюду – богатство и красота несказанная, стены и потолки выложены мозаикой из пестрых раковин, жемчуга и черепашьей кости, в боковых нишах ветвятся вездесущие кораллы и извиваются, поблескивая разноцветными огоньками, пышные морские лилии на длинных мясистых стеблях. Откуда-то струился свет – зеленоватый, рассеянный. Скоро новеградец совсем перестал запоминать дорогу, надеясь лишь на то, что Аля сумеет разыскать его и в этом лабиринте.

И по-прежнему нигде никого, разве что порой стайка мелких пестрых рыбешек промелькнет… но где-то рядом кипела жизнь. Из боковых проходов то и дело долетал отдаленный шум, гул голосов, смех, а иногда доносилась тихая напевная музыка, напоминающая сразу и шорох волн по песку, и рокот прибоя, бьющего в береговые скалы. Как будто раковину к уху приложил, да только не одну, а дюжину! Стражи-проводники свернули в очередной такой проход и остановились перед резной дверью, прикрытой завесой из разноцветных водорослей.

Здесь несли караул еще двое воинов-морян, но уже с серовато-смуглыми лицами, и при первом же взгляде на них у Садко захолодело сердце. Капитан догадался, к кому его привели. Ну, понятно… должен же перед началом пира владыка со своим данником переговорить, убедиться, что тот ему покорен…

Зеленокожие остались за дверью, дальше Садко сопровождали уже темнолицые. Новеградца провели чередой пышно обставленных покоев и перед ним открылась арка, выводящая в крохотный внутренний дворик-сад. Тут росли темно-синие и пунцовые коралловые деревца, сновали среди губок полосатые рыбки, шевелили щупальцами-лепестками плотоядные морские цветы – розовые, ярко-желтые и бирюзовые. Вдоль стен замерли неподвижными изваяниями слуги в расшитых мелкими белыми раковинками туниках из рыбьей кожи.

На резной каменной скамье, опираясь на тяжелый кованый трезубец с украшенным золотом и изумрудами древком, восседал старый знакомец. Грозный повелитель полуночных вод, омывающих берега Руси и Датских земель.

Садко никогда не считал себя трусом, а благоразумный и рассудительный Милослав вечно упрекал друга в безрассудстве: мол, кто бы тебе наполовину убавил отчаянной храбрости да бесшабашности… Но сейчас, встретив взгляд темно-серых, с яркой прозеленью, очей морского царя, новеградец почувствовал, как рубаха на спине взмокла от ледяного пота. И – не выдержал, опустил глаза. Это было всё равно что смотреть в лицо грохочущей над морем грозе, шквалу, в любой миг готовому перерасти в ураган, самой пучине океанской… На Садко взирало не просто создание, с чьим могуществом в Белосветье мало кто мог поспорить. Это была сила, способная поднимать из морских вод острова, обрушивать двадцатисаженные волны на прибрежные города и повелевать бурями. Ей стоило всего лишь чуть-чуть, играючи, сжать кулак, чтобы сердце Садко перестало биться.

Поднимись сейчас морской царь со скамьи, ростом он оказался бы ровно вдвое выше новеградца. Кряжистый, как подводная скала, плечистый, грузный, но не расплывшийся, несмотря на то, что его возраст исчислялся не одним десятком веков. До пояса спускалась бородища, перевитая живыми водорослями и усаженная ракушками – косматая, серо-седая, словно осенний туман над морем. Седые волосы спадали ниже лопаток, а голову подводного государя охватывал золотой венец, в котором, как и на трезубце, горели крупные изумруды. Одет повелитель северных морей был неожиданно просто – в переливчато мерцающую бледно-зеленую рубаху из чего-то похожего на рыбью чешую, да и всех украшений, помимо венца – золотой пояс со вставками из драгоценного зеленого янтаря, обхватывающий мощный стан, да пара тонких перстней на перепончатых пальцах.

– Здрав будь, царь-государь! – поклонился грозному хозяину Садко. Истинного имени царя он не знал, поэтому величал подводного владыку всегда по титулу, а про себя называл Северянином. – Призвал ты меня пред свои очи – вот я и явился.

Голос у новеградца охрип и сел от волнения, но капитан «Сокола» изо всех сил старался держаться спокойно. Не из тех был Садко, кто перед сильными мира сего на брюхе ползает, даже если речь о собственной жизни идет – всё равно, земной это государь или подводный. Да и не терпел морской властитель, когда перед ним пресмыкались и лебезили, зато отвага и упрямая стойкость его сразу и забавляли, и заставляли с известной толикой уважения относиться к храбрецу – насколько, конечно, владыка вообще был способен уважать людей. Именно этим и привлек когда-то Садко высочайший интерес. Так, по крайней мере, думал сам новеградец, а уж как оно было на самом деле…

– И ты здрав будь, данник мой, – пророкотал Северянин. Грозный холодный бас звучал благодушно и даже приветливо, но суровый, точно из камня вырубленный лик не дрогнул, а зеленовато-стальные глаза продолжали испытующе всматриваться в лицо Садко, словно на самое дно души пытаясь заглянуть. – Прибыл ты на пир без задержки, не опоздал. Хвалю.

Да уж, попробовал бы опоздать… Крепко бы ему не поздоровилось, и это – самое малое.

– Заслуги в том моей нет, – скромно отвечал новеградец. – Корабль чудесный меня без промедления к тебе доставил, мне только на досочку встать и осталось.

– То правда, – кивнул повелитель северных вод. – Вижу, мой подарок тебе хорошо служит. Немало морей он за три года килем перепахал – и немало берегов повидал, мне неведомых… Будь и впредь так же усерден да смел, это тебе зачтется! К слову, дары твои недавние, безделушки чародейские диковинные, меня тоже развлекли. Много в моих сокровищницах редкостей с земли, а таких еще не было… Верно ты сделал, что ими отдарился: и меня уважил, и не для вас, людей, эти игрушки. Опасные они, у меня в сундуках им самое место.

Усмехнулся он сейчас чуть заметно в бородищу – или это Садко показалось?

– Договор наш я чту, царь-государь, – учтиво наклонил голову капитан. – Про обязанности свои помню.

Ох, мягко да ласково стелет владыка морской, но, похоже, прямо сейчас к главному перейдет – долгих обменов пустыми любезностями он не терпит. Ну да, так и есть!

– А коли помнишь, то не подведешь меня сегодня! – в могучем раскатистом басе словно бы громовой отзвук послышался. Это был даже не приказ, это была уверенность, незыблемая, как гранитные скалы над северными заливами-фьордами. – Много нынче на пиру у моего южного брата забавных гостей с земли будет, много диковинок прочие морские государи припасли, чтобы их перед всеми напогляд выставить, но я всех за пояс заткну! И себя заодно потешу: давно твоей музыки не слыхал… – он осекся, прищурившись. – Да только что-то гуслей, смотрю, при тебе не видать. Где они?

Началось. Ну, держись, Садко – и надейся теперь лишь на свою удачу…

– Не захватил я с собой гусли, царь-государь, уж прости, – новеградец облизал пересохшие губы и упрямо вздернул подбородок. Трудно было выдержать взгляд подводного владыки, потемневший от гнева, точно штормовое море, но Садко на сей раз как-то справился. – Струны у них порвались…

Это была чистая правда.

– Так новые почто не натянул?! – гром в ледяном голосе загрохотал уже явственно, потемнело и лицо царя. – Или ты мне голову морочишь?!

– Да позволь, куда мне? – Садко упорно не опускал глаз, хотя спину колотила морозная дрожь. – Струны-то полбеды, да вот палец лопнувшей струной рассекло и костяшки, сам погляди, разбил, играть не смогу.

Это тоже была, к слову, правда, только после мазей Витослава и разбитые в драке костяшки зажили, и порез давно затянулся, не такой он глубокий был…

– Видел я, как ты и в пару пальцев с гуслями управлялся! – могучая длань так сжала каменный подлокотник, что еще бы немного – и раскрошила б в щебень.

Надеяться на простодушие Северянина было глупо, только ничего другого Садко придумать не сумел, а потому продолжал упрямиться.

– А самое главное – бочок яровчатый у гуслей треснул, так что я их в Ольше оставил, отдал в починку…

– Врешь! – морской владыка стремительно поднялся во весь свой огромный рост, нависнув над невольно отступившим Садко. Полыхнувшие зелеными молниями очи царя заледенели и сузились, вышитый жемчугами сапожище зло притопнул по песку, и колыхавшийся рядом со скамьей синий морской цветок испуганно схлопнул лепестки-щупальца. – Насмехаться надо мной вздумал?! Или опозорить меня перед соседями да перед всеми гостями собрался?! Хорош бы я был, если бы не поговорил с тобой перед пиром! Вот как чуял, что строптивость в тебе взыграет… Да понимаешь ли ты своим человечьим жалким разумением, что мною на кон брошено?! Речь о чести моей идет! И не только о ней одной!

Страх проступил даже на невозмутимых лицах слуг-морян, застывших у стен, а их повелитель, вконец разбушевавшись, жахнул трезубцем о каменные плиты под ногами. Грива седых кудрей Северянина аж дыбом встала от ярости.

– На осенних пирах мы, государи морские, всегда об заклад бьемся, чья диковина чуднее окажется! Коли выиграю, в немалой прибыли останусь, а ежели проиграю, придется расплачиваться и сокровищами из подводных пещер, и кладами древними затонувшими да не одно китовое стадо им из северных морей пригнать… Убытки понесу превеликие, а во всех морях-океанах надо мной из-за тебя, червя, целый год потешаться будут! Или тебе голова собственная надоела, коли ты ею не дорожишь?! Обещал играть, так играй! Договор тобою подписан!

Капитан с трудом сглотнул слюну. Как растолковать освирепевшему государю, почему Садко идет против его приказа? Начнешь объяснять, что царская забава тысячи людей погубит и сотни кораблей потопит – лишь плечищами пожмет: мол, мне-то что с того? Это всё равно что пытаться со штормом по душам поговорить – или с огненной горой, извергаться задумавшей… Пробовал ведь уже новеградец однажды до Северянина достучаться – но лишь посмеялся тот от души, держась за бока.

Договор есть договор, коли подписал – выполняй…

Садко моргнул, вдруг сообразив, что есть и другой крючок, за который можно попытаться зацепиться. Правда, неизвестно, сохранит ли сейчас капитан голову на плечах, но… рискнуть стоит.

– Все ты верно говоришь, царь-государь, – капитан чувствовал, как заледеневшее сердце мерно бухает в груди. – Только сказано в договоре нашем, что я тебя развлекать должен, скуку твою развеивать. И всё. А что на гуслях играть обязан, о том ни словечка нет! Хочешь – спляшу на пиру вприсядку, хочешь – на руках пройдусь, как скоморох, или байками веселыми тебя да твоих собратьев потешу. Но играть да петь не буду… да и, как и поведал я, не на чем мне играть!

От такого нахальства подводный владыка вконец оторопел. Глянул он на Садко так, словно размышлял, куда трезубец наглецу всадить – сразу в горло или в живот, чтобы дольше промучился. А потом поднял руку и щелкнул пальцами. По этому знаку из-за алого кораллового куста за спиной царя тотчас выметнулась большущая, аршина в три длиной, синевато-полосатая рыба-зубатка – их еще морскими собаками зовут. Тряханула уродливой тяжелой головой, вильнула изогнутым, сужающимся к хвосту телом, получила тихий приказ, и скрылась в проеме арки, что вел во дворцовые покои. И тотчас вернулась, таща в клыкастой пасти резной футляр, выточенный из цельного куска янтаря. Ткнулась мордой в ладонь хозяину, и властелин северных вод, приняв у рыбины то, за чем послал, небрежно потрепал чудище по длинному спинному плавнику. Словно любимого пса – по загривку.

Янтарную поделку Садко сразу узнал, а подводный государь, прислонив трезубец к скамье, уже вытряхнул из футляра скатанный в трубку свиток из тонко выделанной рыбьей кожи. Тот самый, на котором был записан договор, обязывающий новеградца присылать Северянину дань и раз в три года являться по его зову на дно.

Будто темная туча набежала на лицо владыки полуночных морей, когда он перечитал свиток. Про гусли в договоре и в самом деле не говорилось ничегошеньки, но капитан «Сокола» рано радовался.

– Хитер ты, Садко, – царь недобро усмехнулся в усы. – Однако кое-что ты позабыл. Тут помянуто, что ты все мои повеления, на дно морское спускаясь, должен исполнять беспрекословно. Значит, и это – тоже!

Сердце у новеградца опять пропустило удар. Вот так подвох, об этом он не подумал… Последняя надежда выкрутиться на глазах рушилась. А в голосе северного повелителя вод вновь загремел-забушевал шторм:

– О гуслях не беспокойся – будут тебе новые гусли! Самолучшие подводные мастера постарались, в подарок для тебя сделали по моему приказу. Хотел я достойной наградой после пира тебя пожаловать, что ж, не вышло! А ты покуда голову буйную охлади, поостынь – время на это еще есть! Так и быть, чтоб ты в разум успел прийти, когда за скатерти браные сядем, пропущу вперед кой-кого. Ну а коли сам не боишься смерти, гусляр-мореход, поразмысли крепко вот еще над чем: до всего, что к моим дарам прикоснулось, я в любое время дотянуться могу! Хоть на море, хоть на суше – у меня руки длинные… Это мое последнее слово – я сказал, а ты услышал!

Глаза морского владыки торжествующе блеснули: сбил он спесь с дерзкого ослушника! А ослушник невольно сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, снова ощутив себя рыбой в садке. Бьющейся без толку, хлещущей отчаянно хвостом, но не знающей, как из плена вырваться…

* * *

Пока жив человек, жива и надежда. На то, что, вопреки самому страшному, всё сложится, срастется, образуется… После разговора с морским царем новеградцу было бы впору впасть в отчаяние, но Садко с изумлением понял: он не сдался, хотя надеяться мог разве что на чудо. Бежать отсюда нельзя. Через волшебную ограду не пробиться, охраняющую дворец стражу на зубастых рыбоящерах не миновать, да и наверху Садко и его товарищи останутся в полной власти Северянина, а уж он-то их не помилует. Оставалось лишь воззвать на пиру к морским владыкам – попробовать тронуть да растопить их сердца. И была еще невесть куда сгинувшая Аля с ее «Я всё улажу»… За эти две соломинки капитан «Сокола» и цеплялся.

Садко ожидал, что до начала пира так и протомится под строгим караулом в отведенных северному морскому царю покоях, но покинуть их новеградцу позволили без всяких возражений. Мол, всё равно никуда не денешься, так что поброди пока по дворцу, полюбуйся на его чудеса, а заодно одумайся… Капитану даже показалось, что смуглолицые стражники-моряне были лишь рады от него отделаться. У них и своих забот, похоже, хватало.

– Иди, сухопут, – отрывисто бросил новеградцу воин, проводивший его к выходу из покоев. На правой руке морянина, выше локтя, поблескивал янтарный браслет десятника. – Не до тебя.

Наречие северного подводного народа Садко в свое время освоить так и не смог: многие его звуки человеческое горло просто было не в силах воспроизвести, а ухо – расслышать. Выручало, что в чертогах морских царей, благодаря действовавшим там чарам, хозяева и гости друг друга понимали, будто на одном языке общались.

– Что так? – полюбопытствовал капитан, чтобы хоть как-то отогнать черные мысли. – Праздник ведь, да и государя вашего здесь вон с каким почетом приняли.

– Южные говорят, за рифом видели разведчиков чуд-юд, – хмуро пояснил десятник. – Мы должны оберегать владыку и царевен.

Вот, значит, от кого наездники на рыбоящерах стерегут коралловый чертог! Садко знал, что морские чуды-юды и подводные цари – непримиримые враги. Но неужто у змееподобных тварей, успевших понастроить своих поганых крепостей в морях-океанах Белосветья, хватит наглости потревожить окрестности дворца? Да еще во время пира в честь Осеннего Солнцеворота, когда тут столько гостей собралось?

А Северянин, значит, все же взял с собой на пир кого-то из дочек… Всех или нет? Спросить у десятника о Чернаве Садко постеснялся.

Всё сильнее сжимала капитану сердце и острая тревога за Алю. Не попала ли алконост-птица ненароком в беду? Может, в плен угодила, в клетку – и сидит теперь в заточении? Или мечется, Садко по всему дворцу ищет?..

Пытаясь найти дорогу обратно на террасу, новеградец вскоре окончательно заплутал. От ярких красок, великолепия и пышности, на каждом шагу окружавших здесь пришельца, разбегались глаза и кружилась голова, в другое время дивиться бы и дивиться на всю эту красоту, какой на земле не увидишь… но сейчас Садко было не до нее. Любая красота померкнет, когда над твоей шеей топор навис…

На него самого тоже никто внимания не обращал. Ни слуги, которых на пути попадалось всё больше, ни охрана, застывшая у лестниц и забранных решетками дверных проемов, что выводили во внутренние дворики – такие же, как тот, где Садко беседовал с Северянином.

Сколько он так бродил, перебирая в голове невеселые думы и пытаясь разыскать Алю, капитан сказать бы не смог. И когда по дворцу разнесся низкий троекратный гул, похожий одновременно на гудение штормового ветра в скалах и на трубный рокот исполинского рога, дорогу в главный пиршественный зал Садко тоже нашел не сразу. Хорошо, пособил проплывающий мимо юный слуга-морянин с пузатым кувшином в руках – мальчишка торопился туда же, то ли с поварни, то ли из винного погреба.

Много чудес видел капитан на своем веку, в землях родных и заморских, но, пройдя сквозь громадные двери, густо покрытые резьбой и украшенные перламутром, невольно замер в восхищении. Позабыл ошеломленный и зачарованный Садко на мгновение даже о том, что этот пир может стать в его жизни последним.

Зал был огромен. В высоченные полукруглые окна вставлены пластины перламутра, мягко искрящиеся нежно-розовым и зеленовато-синим блеском. Стены покрыты мозаичными узорами из жемчуга и разноцветных кусочков коралла, между окон – ниспадающие до пола струйчатыми складками занавеси из чего-то смахивающего на легкий серебристый шелк. А вот потолка у зала как будто и не было. Царскую пиршественную палату сверху накрывал громадный, невесомо прозрачный ребристый свод-купол, на него-то Садко с террасы и дивился, рассматривая дворец снаружи. Солнечный свет, льющийся сквозь толщу воды, дробился в хрустальных гранях на множество золотистых всполохов, рассеивался и не резал глаза. Только вот точно ли это хрусталь? Или купол-невидимка – волшебный, сотканный из тех же чар, что заменяют дворцу ограду? Скорее всё же второе… А еще кружились под сводом зала, пущего великолепия ради, бледные синевато-белые огни. Те самые, что порой плывут в тумане над гладью морской, заманивая мореходов на скалы и рифы.

Пол в зале был выложен из черепаховых панцирей, отшлифованных до зеркального сияния. В темной, с прозеленью «глубине» его плясали отражения волшебных огней и солнечных зайчиков. Вдоль стен в стеклянных – или тоже зачарованных? – колоннах, заполненных морской водой, колыхались резные ленты исполинских водорослей. Хризолитовые, красные, золотые, лазорево-синие, они словно танцевали с водяными струями; если слишком долго смотреть на них, покажется, будто не во дворце ты, а на невиданном корабле подводном плывешь вдоль водорослевого леса куда-то вдаль, все дальше и дальше…

Народу в пиршественном чертоге было уже полным-полно, однако Садко оказался не единственным опоздавшим. Задержавшихся гостей, толпившихся у четырех входов, провожали к их местам за длинными столами слуги. Новеградцу в провожатые достался большущий лилово-коричневый осьминог: смерил лупатыми глазами с козлиными зрачками, приглашающе махнул гибким щупальцем и повел за собой к одному из ближних столов.

Садко опустился с краю на коралловую, чуть шершавую скамью. Застеленная узорчатой скатертью столешница перед ним ломилась от яств. Рыба такая, сякая и этакая – на любой вкус, горы огненно-алых вареных лангустов и крабов, растопыривших клешни на громадных блюдах-раковинах, жареное черепашье мясо, густые похлебки из водорослей, исходящие паром в глубоких мисках… да всего не перечесть! Горячие кушанья, понятно, тоже не без помощи волшбы приготовлены: откуда под водой, на морском дне, огню взяться?

Подплывшая к Садко лазурноволосая служанка-моряница учтиво, но без улыбки поставила перед ним кубок с чем-то бирюзовым и искристым. Терпко-сладкая, покалывающая язык влага на вкус напоминала легкое ягодное вино, однако отхлебнул капитан из кубка с осторожностью. Кто знает, насколько коварна здешняя выпивка. Воспоминания о попойке в Ольше были еще слишком свежи, а голову следовало сохранить ясной.

Гостей с земли за трапезой сидело несколько десятков. И в богатых нарядах, и в одеждах попроще. Садко без особого труда угадывал, кто из них с какого корабля, ждущего сейчас наверху, в лагуне. Заметил он за столами двоих псоглавцев и еще каких-то сухопутных диволюдов, но в основном, само собой, собрались в зале морские жители. Моряне и ихтифаи с разным цветом кожи, человекоподобные создания с тюленьими головами, покрытые гладким черным, серым и пятнистым мехом, кто-то – в чешуе и с ластами, кто-то – с вытянутой башкой, смахивающей на кальмарью, и с восемью руками-щупальцами… Одних Садко раньше видал на картинках, о других знал по рассказам старых моряков, а о третьих и слыхом не слыхивал.

На небольшом круглом помосте в середине зала кружилась, покачиваясь, гибкая девица в прозрачных шелках. Сидевшие у помоста разряженные в пух и прах музыканты играли на причудливых инструментах, мерно позванивали колокольчики на запястьях и щиколотках танцовщицы, и плыла над пиршественными столами песня на языке незнакомом. То тягучая и медленная, как покидающая берег волна, то прерывистая и резкая, словно крики чаек на рассвете. От нее становилось тревожно и горько, точно забыл что-то важное, потерял то, что у сердца самого хранил, и никак не можешь ни найти, ни припомнить, что же это было.

Однако не гости-люди, не гости-диволюды и не танцовщица-индеянка занимали внимание новеградца. Он не отрывал взгляда от морских владык, восседающих рядом с помостом на золотых тронах. Когда еще доведется вот так поглядеть на собравшихся вместе за одним столом царей-государей подводных – тех, что властвуют над течениями и волнами, над штормами и штилями, над рыбками мелкими и тварями страшными?

Может статься, никогда. Если из нынешней переделки Садко выйдет живым, ему сказочно повезет.

Трон во главе стола занимал хозяин празднества – царь-южанин, повелитель морей, плещущихся у побережий султанатской державы. Смуглое, красивое и строгое лицо, широкие сросшиеся брови, окладистая черная борода, в гуще которой извиваются лазурными и малахитовыми прядями живые водоросли… Гордо посаженная голова плотно повязана полосатым сине-золотым платком, двумя вырезными концами спускающимся на плечи. Надо лбом укреплена золотая фигурка свернувшейся кольцами морской змеи, сжимающей в пасти огромный голубой алмаз. Статную, высокую и крепкую фигуру подводного владыки облекало длинное, в пол, складчатое одеяние, ослепительно белое, как коралловый песок. Наряд дополняло тяжелое широкое ожерелье из золота, малахита и лазурита, сияли алмазы и на оковке государева трезубца.

Имен морских царей Садко, разумеется, не знал, потому по привычке принялся раздавать собравшимся властителям прозвища. Южанина он, не задумываясь, нарёк Смугляком.

По правую руку от хозяина пира развалился на своем троне безбородый улыбчивый толстяк с округлым добродушным лицом. Буйная копна волнистых смоляных волос была собрана сзади в узел, голову покрывал пышный убор из желтых и алых птичьих перьев, перламутра и коралловых бусин. Всей одежды – юбка из золотистых и красных водорослей, на груди – ожерелье из раковин и акульих зубов. Видать, это океанский царь, властелин дальних островов, лежащих, как говорят, где-то за землями псоглавцев.

До пояса тело дородного веселого богатыря покрывали темно-синие причудливые узоры, и их части двигались, словно живые, беспрестанно перетекая с места на место по бронзовой коже. Из-за них Садко тут же прозвал толстяка Расписным. Обычно знак власти подводного царя – трезубец или копье-гарпун, но у этого на коленях лежала короткая и плоская боевая палица из полированного зеленого камня. Наверняка зачарованная… А вот ног у Расписного не имелось. Из-под подола юбки тянулся длинный, как у мурены, медно-золотой рыбий хвост, кольцом обвивавшийся вокруг подножия трона.

Еще причудливее выглядел властитель соленых вод, омывающих берега Индеи Богатой. Его новеградец опознал по чалме цвета морской волны, расшитой золотом и увитой нитями драгоценного голубого жемчуга. Синяя кожа, молодое точеное лицо с большими миндалевидными глазами, яркие переливающиеся одежды… В ушах – серьги, на пальцах – целая радуга перстней с крупными самоцветами… а самих рук, унизанных сверкающими браслетами, целых шесть! И вместо ног не то десяток, не то целая дюжина осьминожьих щупалец! Вот уж поистине чудо морское так чудо… Да будет он… Синим Осьминогом!

Дальше расположился царь Средне-моря, могучий и рослый. Вьющаяся борода спускалась до груди, лицо властное, величавое, горбоносое – имечко Носатый в самый раз подойдет. Облачен среднеморец был в простую лазурную накидку, заколотую на плече серебряной застежкой в виде дельфина, на буйных светлых кудрях красовалась золотая диадема; на ногах – сандалии с высоким переплетом, а трезубец с длинной рукоятью казался в тяжелой загорелой руке игрушкой.

А кто же это с ним рядом устроился? Каких неведомых морей-океанов властелин? Садко так и впился глазами в худое, орлиное медно-красное лицо следующего гостя, словно высеченное из коралловой глыбы. Прищур – темный, узкий, по плечам разбросаны, как плети морской травы, гладкие иззелена-черные волосы… или это морская трава и есть? На голове – вычурный убор из зеленого нефрита и очень длинных пестрых перьев, в придачу украшенный еще и клыкастой рожей-маской. Руки и грудь густо разрисованы цветными узорами, желтый набедренник богато вышит ракушками, а поверх надет широкий пояс из пятнистой звериной шкуры, похожей на леопардовую. На широких обнаженных плечах лежит воротник-оплечье из нефритовых и золотых бусин, а опирается краснокожий царь на длинное копье с каменным наконечником и бунчуком из полосок меха всё того же пятнистого зверя.

Не из тех ли он краев, откуда мореходы на бревенчатом плоту приплыли – и не его ли лицо у них на парусе намалевано? И где же эти края незнаемые – на юго-востоке? Или за западным океаном, который ни один корабль ни из Руси, ни из Латинских земель еще не пересек? Вот бы куда повести «Соколик» – вслед за солнцем закатным, грудь встречных волн проламывая, к далеким берегам!.. И как бы этого царя прозвать, уж столько слов в голову лезет! Может, Пестряком?

Гостю, воздвигшемуся мрачной седой горой по левую руку от хозяина, ноги заменял чешуйчатый рыбий хвост. Почти такой, как у Расписного, но отливающий серебристым блеском. Хмурый лик точно изо льда вырезан, волосы и борода – белоснежные, глаза сверкают колючей морозной синевой. Будет зваться Ледяным, уж больно обликом самого Карачуна напоминает, каким его байки расписывают… На плечи наброшен плащ из дымчато-серых, ровно инеем припорошенных тюленьих шкур, царский венец с молочными опалами и звездчатыми сапфирами – серебряный, а у плеча покоится трезубец, украшенный самоцветами, каждого из которых хватило бы целый город купить… И еще бы девицам на побрякушки осталось.

Во дворце Северянина Садко как-то рассказывали: есть, мол, у государя родной брат, чьи владения лежат на другом конце Белосветья. На самом дальнем юге, куда уходит зима, когда на север является в гости лето. В тех краях Отец-Солнце по полгода не поднимается над окоемом, стужа стоит такая, что плевок замерзает на лету, в морях плавают ледяные горы, а на редких бесплодных скалах, кроме мхов, ничегошеньки не растет, даже морошка и карликовые березки. Никак снежноволосый и есть тот самый братец?

Чудно все-таки: «сухопутов» подводные цари презирают, а одеваются и украшают себя, как люди. И сами с виду изрядно смахивают на людей, живущих по берегам подвластных им морей, – только у одних в облике больше человеческого, а у других меньше…

– Ишь ты, и у этого, Ледяного – хвостище какой! Я-то думал, они все с ногами… – не удержавшись, пробормотал себе под нос новеградец.

Произнес он это негромко, но один из сидевших рядом гостей расслышал и улыбнулся. Это был рыжеволосый малый в белой тунике, на вид примерно ровесник Садко. Одежду такого покроя носят на северо-западном побережье Средне-моря. А к скамье около него был прислонен деревянный чародейский посох с витым резным навершием.

– Русич? – с улыбкой спросил иноземец.

Садко, не ожидавший, что его слова разберут, смутился и только кивнул в ответ.

– Морские цари придают себе тот облик, какой пожелают, – волшебник говорил по-русски – то ли язык знал, то ли здешние чары позволяли ему свободно с соседом разговаривать. – Захотят, отрастят рыбий хвост или щупальца, захотят – руки-ноги… Ибо они – духи водной стихии, и телесная суть их текуча и изменчива, как волны и ветер.

Садко поблагодарил обладателя посоха вежливым кивком. Было за что, ведь этого он не знал. Невольно усмехнулся про себя: забиваешь ты, капитан, себе голову всякой ненужной чепухой, а тут впору волком выть от мыслей о том, какая участь тебя ждет, если господина ослушаешься…

Сам грозный Северянин восседал за столом бок о бок с Ледяным. Пожалуй, они и впрямь братья – вон, как лицом похожи. Глядел повелитель северных морей, как и все, на томную индеянскую пляску, но лохматые брови у него были сдвинуты, а лицо словно туманом подернуто. Перед пиром он принарядился – облачился в чешуйчатый кафтан зеленовато-стального цвета, расшитый мелким жемчугом, надел золотое оплечье, украшенное, как и пояс, темно-зеленым янтарем, ну и на пальцах пара-тройка перстней прибавилась. По сравнению с расфуфыренными соседями выглядел Северянин скромно и просто, но за этой величавой скромностью таились сила, мощь и жесткость, что сразу приковывали к себе взгляд – и уже не отпускали.

Танцовщица на помосте изгибаться и петь перестала, почтительно поклонившись морским властителям. Те переглянулись. Смугляк улыбнулся искуснице и вежливо, но сдержанно похлопал, Ледяной скривился, будто горсть кислой мороженой клюквы разжевал, а Синий Осьминог снял с пальца кольцо с рубином, бросил девушке и жестом дозволил ей и музыкантам удалиться. Выглядел синекожий морской царь огорченным: понял, что на соседей его диковина особого впечатления не произвела.

Отпустив красотку, морские цари разом оживились, и первым заговорил, обращаясь к Синему Осьминогу, белобородый Ледяной.

– Плясунья твоя хороша, брат, но не великое это диво – пригожая девица! – в студеном голосе, разнесшемся на весь зал, отчетливо слышалась усмешка. – У меня во владениях найдутся диковинки позабавнее да почуднее!

– Это что же такое ты для нас припас, братец? – хмыкнул Северянин. – Края твои – они ведь и безлюдны, и зверем бедноваты. Ни белых медведей, как в моих угодьях, ни моржей, ни песцов, ни оленей северных… Разве что вот…

– Коли угадал, помалкивай! – недовольно прервал его брат. – Слыхать-то ты про способности моих забавников от меня слыхал, да только лучше наконец один раз увидеть, чем сто раз услышать!

Ледяной прищурился, усмехнулся и резко ударил трезубцем об пол. Пахнуло холодом, над помостом закружился белый метельный вихрь и плотной стеной повалил из ниоткуда снег. За считаные мгновения выросли пышные сугробы саженной высоты, а там, где недавно извивалась в томной пляске танцовщица, задымилось круглое и широкое черное разводье, окруженное нагромождениями голубого и зеленого льда. Поверхность воды взволновалась, над прорубью взметнулись столбы брызг, и из нее один за другим появились до того удивительные и странные создания, что Садко аж глаза протер: не мерещится ли ему?

Это вроде бы были птицы, но донельзя несуразные. Громадные, с семилетнего ребенка, со спины они напоминали трогательно-нелепых толстеньких человечков в длинных меховых шубах-малицах. Головы, спины и бока – черные, упитанные брюшки – белые, хвосты и перепончатые лапы – совсем коротенькие. Оперение тоже не очень-то тянет на птичье, скорее уж на гладкую плотную шерстку. Маленькие глазки блестят, черные вытянутые клювы украшены красными полосами, на щеках и под короткими шеями светятся рыжевато-золотистые пятна.

Существа эти выскакивали с разгона из воды, смешно трепыхая куцыми крыльями, похожими на ласты, взмывали в воздух больше чем на высоту своего роста и на изумление ловко опускались на лед. Всего их выбралось четыре – выстроились в ряд и важно выпятили животы, давая себя со всех сторон как следует разглядеть. Передвигались они вразвалочку, переваливаясь с боку на бок. Должно быть, летать эти пузаны совсем не умели, в такой тушке не меньше двух с лишним пудов веса, нелепым крыльям-ластам от земли ее никак не оторвать. Зато наверняка плавали отменно.

Глядя на уморительно потешную суету, которую по щелчку пальцев Ледяного навели на помосте пернатые пухляши, заулыбались все – даже Северянин. Четыре черно-белых чуда бойко прыгали по ледяным уступам-ступенькам, играя в чехарду и в салки, лихо съезжали на пузах со снежных горок, водили вокруг проруби хоровод, танцевали, звонко шлепая лапами по льду, задорно кувыркались в воде, гоняясь за удирающей от них серебристой рыбиной…

Прежде чем в последний раз нырнуть в разводье, чтобы в нем исчезнуть, толстячки поклонились залу, как заправские скоморохи, дружно мотнув головами и звонко да трубно крикнув. Вышло это у них так слаженно, что, должно быть, не один Садко в тот миг подумал: а точно ли это птицы? Может, наговоренные переворотни какие-нибудь или люди ряженые?

– Нескончаемы чудеса Белосветья, и увиденное нами удивления достойно! – высказался сразу за всех Носатый, когда повелитель южных льдов вновь стукнул по полу трезубцем и помост обрел прежний вид. – Не знал я, что можно их обучить столь забавным трюкам… Ну что ж, у меня для вас, собратья, приготовлено зрелище не хуже!

Он слегка хлопнул по подлокотнику трона ладонью, и с места поднялся рыжий волшебник в белой тунике – сосед Садко по столу.

Новеградец не раз видел, как умельцы-чародеи плетут заклятия на боярских пирах и ярмарочных площадях, развлекая зрителей огненной потехой, но этот и впрямь был мастер! И хозяева, и гости смотрели на него, затаив дыхание. Из ладоней рыжеволосого вылетали стаи пылающих разноцветных бабочек, по мановению его посоха неслись в беге ввысь, к куполу зала, сотканные из золотого пламени кони, расцветали в воздухе алые сияющие цветы, осыпая собравшихся душистыми лепестками.

Садко следил за происходящим, однако внутри у капитана всё было напряжено, как перед битвой, а во рту пересохло. Не иначе, следующим будет он – вон как поглядывает Северянин в сторону стола, где сидит новеградец… И что тогда делать? Спорить? Хитрить? Или раскрыть душу перед царями, честно объяснив, отчего он не может на гуслях играть? Авось к нему прислушаются… Ведь не чуды ж юды кровожадные собрались во дворце!..

– Успокойся, Садко, не изводи себя. Я обещала, что всё будет хорошо – и обещание свое исполню!

Капитан едва кубок с вином себе на колени не опрокинул. Облегчение и радость захлестнули его бурно, с головой. Аля! Наконец-то!

– Ты где? – пробормотал Садко, поднося кубок к губам и делая вид, что пьет. – Я чуть с ума не сошел, искал тебя по всему дворцу! Думал, стряслось с тобой что…

– Оглянись, – вновь прозвучал в голове тихий нежный голос дивоптицы. – Только осторожно.

На новеградца никто не смотрел: рыжий чародей как раз сошел с помоста, и пиршественный чертог разразился громкими криками одобрения и восторга. Садко обернулся через плечо, быстро окинул взглядом зал у себя за спиной и увидел Алю в углу у двери, на верхушке одной из прозрачных колонн, внутри которых извивались разноцветные водорослевые ленты. Алконост-птица сжалась в комок, сложив крылья, и казалась, если не приглядываться, очередным причудливым украшением.

– Не сердись, – Але даже не понадобилось читать мысли Садко, чтобы ощутить, как отчаянно капитан за нее волновался. – Надо было облететь палаты да проверить, смогу ли я здесь, под водой, чары в полную силу творить. Могучей да хитрой волшбой во дворце всё насквозь пропитано, боялась я, что мне она помешает…

– Да поведай хоть, что ты придумала? – шепотом перебил чудо-птицу новеградец, все так же прикрывая рот ладонью. – А то был у меня тут уже разговор задушевный с северным морским царем! Зол он да гневен. Пригрозил: коли играть на пиру откажусь, лишусь головы…

– Будь тверд! – в голосе Али точно колокольчики серебряные прозвенели. – Делай то, что решил и что сердце тебе велит. А я подскажу, как час придет.

Садко едва зубами не скрипнул – вечно у алконоста тайны какие-то, неужто даже сейчас нельзя растолковать всё попросту?.. И как раз в этот миг за столами снова стало тихо. Смугляк величаво поднял руку.

– Что ж, собратья мои, развлекли вы нас на славу! Трудно рассудить, чья диковина лучше! – голосище у хозяина дворца оказался густой да зычный. – Сдаваться я не собираюсь, еще потягаемся – до конца пира времени много. Но вижу уже, нелегко будет и мне, и всем остальным вас двоих сегодня превзойти…

– Не зарекайся, собрат! – пробасил, прервав его, со своего трона Северянин. – Пришла, пожалуй, пора и мне бахвалиться. Призвал я на пир гусляра отменного. Лишь только тронет струны он, все в пляс пускаются. Лишь только заведет песню, само море танцует… Эй, Садко, а ну потешь нас!

Подводные властелины, все как один, уставились на новеградца, медленно поднимающегося из-за стола. Начали с любопытством поворачиваться в сторону капитана и головы пирующих гостей, а сам Садко вдруг почувствовал, как внутри будто горячая волна взбурлила. Семь бед – один ответ! Не игрушка он северному морскому владыке, не зверушка покорная ручная! Даже не подбодри его Аля, всё равно бы сейчас сделал то, на что решился с самого начала. Иначе потеряет право человеком называться, превратится в тварь трусливую да подлую, готовую ради спасения собственной шкуры через сотни чужих жизней переступить…

Взгляд Северянина, не отрывающийся от Садко, словно в корабельный канат превратился, которым обвязали за грудь да тащат к помосту на потеху всему залу… на позор? Или на казнь? Но глаз новеградец не опустил. Спокойно прошел меж столов, хоть и непросто ему было казаться невозмутимым, и поднялся по невысоким ступеням.

А к нему уже подплывал слуга-морянин. Подводный диволюд держал на расшитой золотом подушке гусли, и были они такими, что глаз не отвести. Из неведомого отливающего красным блеском дерева сработанные, покрытые резьбой и украшенные накладками из янтаря и рыбьего зуба.

Садко вздохнул, снова переводя взгляд на выжидающе смотревших на него повелителей вод.

– Благодарю за дар и за ласку, царь-государь морской. Гусли – загляденье, не налюбуешься, – тряхнул головой новеградец. – Да только простите меня, властители подводные… не буду я перед вами на гуслях играть!

Пройдись он по помосту на руках, как северному морскому царю давеча предлагал, застывшие на тронах владыки морей-океанов изумились бы куда меньше. У них аж лица вытянулись от неожиданности, каждый, видать, подумал в первый миг, что ослышался. Пестряк подался вперед, недобро нахмурившись и словно самому себе не веря: какой-то смертный с царями морскими препираться смеет да пир портить?! Синий Осьминог, как раз отпивавший из наполненной слугой-виночерпием чаши, едва не поперхнулся, а на Северянина смотреть было страшно. В царских очах снова зеленые гневные молнии заплясали, а могучая лапища стиснулась на древке трезубца так, что перепонки меж пальцев сделались белыми.

Вот прямо сейчас он меня и прибьет, отрешенно подумал Садко. На глазах у всех. Знатно сородичей-государей позабавит…

– Строптивый у тебя гусляр, собрат! – хохотнул опомнившийся первым Смугляк. – Не знаю, как он со струнами ладит, а вот дерзостью своей этот малый нас уже развлек!

– Наглостью, – поправил, как отрубил, Ледяной.

– Может, не в себе он с перепугу? – усмехнулся Расписной, тоже поворачиваясь к отцу Чернавы. – Или пьян?

– Скажи им, что припас взамен чудо куда как лучше гуслей! Не медли! – раздался в голове у капитана голос Али, и новеградец вдруг явственно уловил в нем, взволнованно-звонком, теплоту и радость. Будто только что на глазах у дивоптицы испытание важное с честью выдержал, а она до самого конца сомневалась, хватит ли у Садко на это сил. – Скажи, что я для них петь буду!

Неподвижно замерший на помосте капитан вновь весь заледенел, но не потому, что в лицо ему глядела гибель. Рваные, спутанные мысли понеслись вскачь, бешеным хороводом. Как – петь?! Нельзя! Даже чтоб меня спасти… не надо! Песня алконоста… она ведь или убивает, или калечит! А не станет владык морских – не будет и жизни в морях! Зацветут, высохнут, на нет сойдут! Как же тогда…

– Вы, люди, о волшбе нашей мало знаете. Морские цари знают больше, – нетерпеливо успокоила Аля, будто мысли его тревожные подслушав. – Скорей, а то твой знакомец уже расправиться с тобой готов!

Медлить и правда было нельзя: северный подводный владыка, словно не слыша насмешек собратьев, тяжело поднялся с трона. Вот-вот шагнет к Садко и…

– Постойте, цари-государи, дослушайте! – новеградец возвысил голос, успокаивающе разводя руки. – Не гневайтесь, если обидел кого невольно да по недомыслию. Я для нынешнего праздника свое чудо припас, только до поры до времени решил о нем молчать, чтобы и владыку морского северного, и всех вас пуще удивить да сильней порадовать. Гусли-то что? Безделица. На них у нас, на земле, в каждом трактире играют! А вот птица волшебная, из Ирия золотого родом… Часто ли такие под воду спускаются, чтобы ваш пир пением украсить?

Повинуясь наитию, Садко картинно повел рукой, и алконост, расправив пестро-переливчатые крылья, спорхнула с верхушки колонны. Пролетела через зал, разом замерший и обомлело на нее уставившийся, опустилась Садко на протянутую руку и величественно оглянулась по сторонам. Улыбнулась владыкам морским, склонила перед ними в изящном полупоклоне головку в золотистом венце из перьев, сложила на груди ручки и, охорашиваясь, расправила серебристый хвост.

Аля знала, что делала. Казалось, ничего уже не могло поразить да огорошить морских государей больше, чем недавняя дерзость Садко, но теперь они от изумления словно в каменные изваяния превратились.

– Очам не верю… – вырвалось у Носатого. – Алконост! Птенцов в моих водах они выводили, но песен их ни разу не слышал, не доводилось…

– Мне тоже… – с трудом разомкнул уста Синий Осьминог. – И его приручил человек? В подвластных тебе краях живут смелые люди, северный собрат! А еще у нас говорят, что небесные птицедевы благоволят лишь тем, кто бескорыстен и горяч сердцем…

Северянин медленно опустился обратно на трон. Выглядел он совершенно ошеломленным, и при этом до него уже дошло: победа в споре с собратьями безоговорочно доставалась ему.

Смугляк негромко отдал какой-то приказ одному из свитских, и в зал внесли высокий золотой шесток – такие насесты для ручных попугаев и других редких заморских птиц новеградцу не однажды доводилось видеть при дворах богатых вельмож. Установили посреди помоста, и Аля, вновь широко развернув крылья, перелетела на шесток с руки капитана. Устроилась поудобнее, обвела морских владык сияющим синим взглядом, горло дивоптицы дрогнуло, затрепетал воротничок из пушистых темных перышек вокруг шеи… и алконост завела свою песню.

Да такую нежную и светлую, такую ликующе-звонкую и летящую, что все тревоги и горести из сердца разом исчезли. Сгинули, словно их и не было, отступили-отодвинулись куда-то далеко-далеко, на самый край то ли сознания, то ли мира… И сердце у Садко замерло, наполняясь до краев сладкой и радостно-щемящей болью, вздрогнуло, оборвалось, а потом вновь взмыло куда-то на невидимых качелях. Ввысь, к звездам и к солнцу, в бездонную хрустальную синь…

Повинуясь чарующему голосу, волшебные огоньки, что плясали под сводом зала, опустились ниже, образовав над помостом искрящееся кольцо. Замигали еще ярче и закружились еще стремительнее. Будто снежинки, подхваченные ветром… Садко сперва завороженно следил за их танцем, а потом не выдержал, закрыл глаза. Голова тоже кружилась и точно плыла сквозь какой-то серебристо-алмазно-золотой звездный туман, делаясь невесомо легкой. Ноги стали ватными, колени подогнулись, он против воли, точно хмельной, осел на помост, слушая Алю и чувствуя, как под веками становится горячо, а губы растягиваются в улыбке…

Вспомнились «Сокол» и лица друзей, вспомнились путешествия и приключения, вольный ветер морских дорог… И тот восторг, когда стоишь на носу корабля, в лицо хлещут соленые брызги, разливается в небе розоватое вино рассвета, а ты смеешься, встречая новый день… Заветное, загаданное, дерзко приснившееся – всё это казалось сейчас готовым само упасть в ладони, точно созревшее румяное яблоко… Мечты и самые светлые затаенные чаяния волновались в груди, звали за собой… Звал голос алконоста в неведомые дали, в дни грядущие, туда, где нет места злу и тьме, а есть лишь счастье…

– Осторожней, Садко, мои чары песенные могут слишком крепко опьянить! Слышишь меня? Возвращайся, стряхни морок!

Встревоженный мысленный Алин голос ворвался в сознание новеградца – и словно разбудил его, разрубив острым стальным клинком сверкающий туман. Садко вздрогнул и открыл глаза. Алконост продолжала петь, покачиваясь из стороны в сторону на шестке, призрачные огни по-прежнему танцевали над помостом, но теперь, слушая дивную песню, от которой по-прежнему всё сладко холодело внутри, капитан сохранял ясность ума. Сплетения чар, утянувших его в мир грез, рассеялись, остался лишь буйный восторг перед красотой и могучей волшебной силой Алиного голоса.

– Вот так, хорошо. Прости, я позабыла, что ты сам – гусляр да певец! – в мыслях Али промелькнули виноватые нотки. – Тебя еще сильнее накрыло, чем их…

Стряхнув с себя остатки наваждения, капитан обвел глазами зал. Пиршественный чертог замер, а взгляды диволюдов и людей за столами, напрочь позабывших, кто они и где они, будто приковало к чудо-птице. Не шевелясь, слушали ее и морские владыки. На губах Смугляка блуждала светлая улыбка. Суровый лик повелителя льдов смягчился и потеплел, словно тот вспомнил что-то очень давнее и очень дорогое сердцу. Синий Осьминог о чем-то глубоко задумался-замечтался над недопитой чашей, темные глаза Пестряка сияли. Остальные тоже сидели вконец зачарованные, а у Северянина, опустившегося обратно на трон, по щеке ползла крупная слеза.

Садко не сомневался, что сейчас, в эти мгновения, на поверхности морей да океанов по всему бескрайнему Белосветью утихли бури, перестали бушевать штормовые волны, а над успокоившейся водной гладью развеялось серое марево тумана и разошлись тучи. И пока внимают морские цари пению алконоста, ни единому, даже самому легкому дуновению ветерка этого спокойствия не нарушить…

Когда же затихла песня, долго еще над пиршественными столами звенела ее последняя солнечно-радостная нота, будто рожденная хрустальным колокольчиком. И лишь после того, как она смолкла, рассыпалась круговерть взмывших вверх волшебных огней, а зал начал медленно приходить в себя.

– Благодарю тебя, дивная птица из Ирия – и тебя, северный собрат! – растроганно, с чувством, вымолвил хозяин дворца. – Выиграл ты состязание, можно его не продолжать, всё равно ничего чудеснее мы нынче не увидим и не услышим! Словно молодость мне на миг вернули…

В ладоши южанин ударил на сей раз громко, от души. Остальные морские владыки подхватили, а за ними – вся пиршественная палата. Аля, вновь перелетевшая на плечо к поднявшемуся с колен Садко, наклонила головку набок в ответ на рукоплескания и восхищенные возгласы и улыбнулась. А у новеградца будто гора свалилась с плеч, и ему немедленно захотелось сесть, чтобы унять дрожь в ногах, да влить в себя добрый кувшин вина. Крепкого, не чета здешнему, слабенькому да сладенькому… Эх, низкий поклон алконосту-птице и ее голосу волшебному! Кажется, пронесло.

Северный морской царь торопливо отер рукавом глаза и наклонил голову, кивком дозволяя капитану спуститься с помоста, но едва Садко направился к своему месту, властно поманил его к себе пальцем.

Новеградец послушно остановился у подножия трона, на котором восседал Северянин, но тот нетерпеливо поморщился, велев русичу жестом: мол, не стой столбом, поднимись ближе, на верхнюю ступеньку.

– Ну и хитрец ты, Садко! Как меня вокруг пальца-то обвел. И ведь ничем себя прежде времени не выдал, медузу стрекучую тебе за шиворот! – восхищенно вымолвил, понизив голос до полушепота, владыка Северного моря, склонившись к новеградцу. Выглядел он изрядно обескураженным, но довольным донельзя. – Экое чудо припас, и впрямь далеко до него твоим гуслям… А если бы не совладал я с собой, вспылил? Ты ведь с жизнью мог запросто расстаться, данник мой своевольный!

– Так не расстался же, царь-государь! – если бы в ответ на это Садко не усмехнулся задорно да бесшабашно, он не был бы Садко. – Рад, что тебе угодил.

От капитана «Сокола» не укрылось, что сидящий рядом Ледяной прислушивается к их разговору. Но без досады и тем паче без злости. Пусть синеглазый повелитель южных льдов и уступил победу родичу, однако за проигрыш, похоже, был не в обиде, как и прочие за царским столом.

– Может, уступишь мне птицу-то свою? – Северянин запустил пальцы в бороду и прищурился. – Будет жить она у меня в неге и холе, баловать да лелеять ее стану – так, что ей даже в родном Иномирье не снилось! А тебе за это всю дань на дюжину лет вперед прощу, богатств наживешь…

– Чего захотел! А меня саму прежде спросил, согласна ли я? – в мысленном голосе алконоста звякнули ледышки, а Садко от слов подводного владыки снова аж вздрогнул.

– Нет, – твердо ответил новеградец, глядя в глаза морскому царю. – Не могу, государь. Она ведь не вещь и не забава прирученная. Друг она. А если я друга продать посмею, кем после такого прослыву-то? Так что прости, не уступлю птицу.

Владыка северных вод вздохнул, насупился, но, к удивлению Садко, настаивать не стал.

– Пообещай тогда, что и впредь будешь ее ко мне в гости брать на дно морское! Пусть и на других пирах поет.

– Это уж как она сама… – начал было капитан, но осекся. Не к чему судьбу гневить, коли уж на этот раз беду отвела. – Попрошу ее. Умолять да уговаривать буду, лишь бы тебя, о царь морской, потешить.

– Гляди, на слове ловлю! – пророкотал Северянин. – А теперь ступай, своевольник. Отдыхай да веселись!

Как за стол вернулся, Садко не помнил. Кровь стучала в висках, воздуха не хватало – снова хватал его ртом и всей грудью, словно рыба. Рыба, которой повезло: не выпотрошили, не отправили на сковородку, а в воду обратно бросили. Живи, мол!

– Спасибо тебе, Аленька! – опускаясь на скамью, прошептал новеградец. Совсем тихо, чтобы не услышали соседи, так и евшие их с чудо-птицей глазами. – Спасла ты меня… Только чего ж ты раньше не рассказывала, что еще и такое умеешь? И Витослав говорил, что голос твой погибель несет…

– И он, и я сказали тебе правду. Но ты, не иначе, думал, что от песен моих глохнут, впадают в безумие – или сердце у человека разрывается? – алконост-птица тихонько рассмеялась – и будто пригоршня хрустальных горошинок о серебряное блюдо зазвенела. – Нет. Мое пение наводит на тех, кто его слышит, грезы о самом сладком, самом желанном и дорогом. От него забывают обо всем, и если я того захочу, оно может стать и чар-водой, исцеляющей душу, и вином, ее веселящим и радующим… но может стать и ядом. Навсегда сотрет память – или погрузит в забытье-беспамятство, от которого уже не очнешься. Потому что сам не захочешь вернуться из мира видений…

– Ну да, услышишь такую песню – и смерти бояться перестанешь… – пробормотал Садко.

Залпом допил свой кубок, придвинул к себе, не глядя, первую попавшуюся миску и бездумно зачерпнул из нее. В миске оказалась слегка остывшая острая похлебка из морских огурцов с водорослями и ракушками, но капитан, отправляя в рот ложку за ложкой, даже толком вкуса не чувствовал. А Аля погладила его легонько ладошкой по волосам, точно паутину какую-то невидимую с них снимая, и только тут новеградца по-настоящему отпустило.

Он опять свободен от воли морского царя. На целых три года. Ну, почти свободен… Дань подводному владыке в срок выплачивать, подарки ему посылать – обязан, не отвертеться. Да только это уже сущие пустяки.

* * *

Пир становился всё шумнее. После Алиной песни ледок отчуждения между гостями с земли и гостями подводными, приглашенными на торжество, начал бурно таять. То ли чары алконоста-птицы были тому причиной, то ли ее песня собравшимся в зале сердца отогрела, немало заветного и светлого в них разбередив, но народ вспомнил, что отмечает не абы какой праздник, а Осенний Солнцеворот. Один из самых великих переломных дней в году и для людей, и для диволюдов, и для волшебных созданий, населяющих Белосветье.

В пиршественном чертоге зазвучали оживленные разговоры и смех, вино развязало языки, гости принялись переходить и переплывать от стола к столу с кубками в руках. С лиц развеселившихся морских владык исчезла надменность. Победу северного собрата в состязании на лучшую причуду признали без споров, но на помосте продолжали чередой сменять друг друга, развлекая хозяев и гостей, певцы, лицедеи и скоморохи – уже подводные. Кружились в танце под рокот барабанов девушки-моряницы, жонглировали пестрыми раковинами и коралловыми шарами восьмирукие кальмароподобные диволюды, прыгали через пылающие волшебным зеленым огнем обручи морские коньки и летучие рыбки… Садко побаивался, как бы властителей морей-океанов все-таки на пляску не потянуло, однако чародейство алконоста настроило всех на умиротворенный и благостный лад.

Аля, спорхнув с плеча новеградца на стол, устроилась над чашей с кокосовым молоком. Садко прихлебывал по глотку вино, не забывая отдавать дань стоящим перед ним закускам – капитан внезапно ощутил, что зверски голоден. И почему-то совсем не удивился, когда сзади, за спиной, раздались легкие шаги, а на глаза ему легли две прохладные узкие ладони.

– Угадай, кто? – прозвенел серебром знакомый голос, а следом раздался тихий девичий смешок.

– Ты, – не колеблясь, ответил Садко. – Здрава будь, царевна! Давненько не видались, как поживаешь?

Легкие ладошки отнялись от его глаз, прошуршал по полу подол летника, и Чернава-краса присела рядом на скамью, подобрав широкие вышитые рукава. Любимая, балованная дочь Северянина. Отцовская радость и гордость, затейница, причудница с переменчивым и упрямым нравом. Она все-таки здесь…

В темно-изумрудных очах царевны плясали лукавые искорки, а от тонкой холодноватой красоты лица, обрамленного длинными жемчужными подвесками, у Садко, как всегда, захватило дух. Губы, точно выточенные из розового коралла, светло-золотистые косы с серебряным отливом, переплетенные жемчугами, бледно-зеленый узорчатый летник…

Эх, премногим обязан был ей новеградец и не однажды втайне жалел про себя с легкой грустью, что слишком разные у них дороги, что он смертный человек, а она – прекрасное, бессмертное и холодное, как волна, диво морское…

– Не видались мы с тобой и правда давно, три года как один миг пролетели, – губы Чернавы тронула усмешка, унизанные перстнями пальчики с едва заметными перепонками потеребили конец падающей на колени роскошной косы. – А ты, гусляр, опять голову в акулью пасть суешь? У меня чуть сердце нынче из-за тебя не оборвалось.

– Значит, беспокоилась за меня? – улыбнулся в ответ капитан. – Ох, как слышать-то приятно!

– Ты по-прежнему дерзок, Садко, – изумрудные глаза чуть прищурились. – Не забывай, с кем говоришь, блюди вежество! Конечно, беспокоилась… за мир ваш земной. Большой потерей для него станет, коли он такого искусника-гусляра лишится.

– Она и впрямь за тебя испугалась, но признаваться в том не хочет, – в раздавшемся у Садко в голове голосе Али, искоса поглядывающей из-за чаши на Чернаву, тоже промелькнула усмешка… и еще что-то. Уж не ревность ли? – Мысли ее я читать не могу, не человек она… но что у нее на сердце, чую хорошо.

– Колючая ты, царевна, как ерш, – не остался в долгу перед любимой дочкой морского владыки новеградец, продолжая улыбаться и ничем не выдав Чернаве, что Аля ее раскусила. – Тоже не меняешься… Неужто вправду ни слезинки бы по мне не уронила, ежели вдруг что?

– Ты удачливый, ни в воде не тонешь, ни в огне не горишь, – ушла та от ответа, перебирая складки на платье. – А выкрутиться на сей раз тебе помогли отменно. Ловко ты друзей находишь, на всё для тебя готовых. Даже вон в Ирии светлом…

– Язычок у нее острый, но на самом-то деле она мне от души благодарна, – алконост тряхнула венцом-хохолком на голове. – А еще чую, гнетет ее что-то, камнем на душе лежит. Просьба какая-то к тебе у нее есть… Так с язычка и рвется.

Новеградец вздохнул про себя. Он-то надеялся, что царевна к нему просто так, по-дружески, подошла, соскучилась… но спроста она, видать, ничего не делает. Ну что ж, подыграем красавице.

– Что верно, то верно, царевна, я везучий, – кивнул Садко. – И о помощи тем, кто мне однажды пособил, сам тоже не забываю. Долги свои возвращаю честно.

Чернава вновь усмехнулась, подняв глаза, и перевела пристальный взгляд с новеградца на Алю.

– Нешто ты в мысли чужие заглядывать обучился в дальних морях да чародеем заделался? – О волшебной способности алконостов читать в мыслях и в душах Чернава наверняка знала. – Пойдем-ка пройдемся, побеседуем в тишине.

Они потихоньку выскользнули из зала, но далеко не пошли – уселись на мраморную лавку в подводном садике рядом. Шум пира долетал сюда, но приглушенно. Аля примостилась на голове стоявшей неподалеку статуи и старательно делала вид, что разговор ее не интересует.

– Должок-то за тобой и вправду остался, – прямо и строго сказала Чернава. Словно совсем другая девушка теперь рядом с капитаном сидела – ни тени озорного лукавства в глазах, улыбка сбежала с губ, лицо закаменевшее. – Пришла пора заплатить.

– Спору нет, крепко ты меня тогда выручила, – согласился Садко. – Что ж, теперь я на три года свободен от воли твоего батюшки. Могу и на подвиги отправиться ради прихотей девичьих. Что тебе добыть нужно? Какое чудо из заморских земель привезти?

– Весточку передать надо, – негромко произнесла царевна. – Ты спросил, как я поживаю… буду с тобой говорить начистоту. Неспокойно да тревожно мне, Садко. Весь последний год неспокойно. Думала я раньше, что беды земные нас, морских жителей, не касаются, да ошибалась сильно… Все мы – одного мира дети. Все скверное, что на суше творится, нам под водой рано или поздно сполна аукается, и наоборот… Понимаю, не до того тебе наверняка было… но разве ты не удивился, почему здесь, на пиру, за царским столом нынче кое-кого не хватает?

Сперва Садко непонимающе нахмурился, но потом до него дошло. А ведь верно! Берега Руси омывают кроме Северного еще три моря – отчего же их владыки на праздник не явились? Ну ладно, Латырь-морем правит супруг одной из Чернавушкиных сестриц – и тестюшка, как старший родич, его на пиру, видать, собой заменил. Но где властители Синего да Сурожского морей? Обошли их, что ли, приглашением? Быть того не может…

– У Сурожского моря государя больше нет, – горько вырвалось у царевны. – Два года назад погиб он. В бою с чудами-юдами… Эти твари три четверти его владений захватили. Хозяин Синего моря, его отец, поклялся за сына отомстить. Сейчас синеморцы вместе с сурожскими морянами войну против чуд-юд ведут… Не до пирований и забав их владыке.

– Ох ты… – чего-чего, но такого Садко услышать никак не ожидал. – Нам, людям, из-за этих вражин по Сурожскому да по Синему морям тоже ходить стало опасно. Я-то сам с ними не сталкивался еще, Белобог миловал, но в Алырском царстве восемь годков назад морские чуды-юды чуть ли не всё побережье дотла разорили! Дошло до того, что царь тамошний от них родной дочкой откупиться хотел. Хорошо, нашелся богатырь да навалял гадам…

– Всё так. У павшего морского царя-сурожанина тоже дочка-наследница осталась, но покуда она совсем несмышленая, – грустно вымолвила Чернава. – А если еще и Синее море чуды-юды захватят да укрепятся там… нет, даже думать не хочу, что тогда случится! Эта погань и так уже в южные моря дорожку проторила, с каждым годом всё наглей становится. Думаешь, почему здесь столько охраны? Хозяин опасается, как бы незваные гости на праздник не нагрянули. Вряд ли, конечно, но дерзости чудам-юдам не занимать…

– Отчего ж вы, морские владыки, против них не объединитесь? – Садко подергал себя за бороду. – Дружно – не грузно, а один и у каши загинет!

– А вы, люди, всегда ли эту поговорку вспоминаете, когда против общего врага плечом к плечу встать надобно? – царевна вздохнула и повернула на пальчике одно из своих колец. – Гордые мы слишком; каждый государь себя непобедимым мнит да считает, что сам с усами… Правда, батюшка мыслит, как ты. Два года назад он царю Синего моря помощь предлагал, да только тот сперва нашим послам отказом ответил: благодарствую, мол, один управлюсь. А когда мы военный союз с синеморцами всё же заключили, нелады у батюшки начались уже с моим дядькой. Рассорились они страшно, а отец на дядьку рассчитывал, когда владыке Синего моря пособить обещал…

– Ты про Ледяного, что ли?

– Что?

– Про брата батюшки твоего, он на Карачуна похож, потому я его так прозвал.

– Не про него, – покачала головой царевна. – Про другого дядьку – матушкиного брата. Черномор – могучий воин да искусный воевода, его дружина не один век в Синем море важную да почетную службу несет. Помочь тамошним морянам не отказался бы, да почудилось ему, что батюшка его об этом просил без должного уважения. Он и оскорбился: мол, я тебе не малец на побегушках, по какому праву мне приказы отдаешь? Ну, отец ему тоже в ответ всякого в сердцах наговорил… С тех пор вестей от дядьки нет, ровно сгинул без следа со своими богатырями… Вот и хочу я тебя попросить: найди его. И слово в слово повтори ему, что скажу.

– Коли такова твоя воля, сделаю, – удивленно поднял брови Садко, – но я ж не посыльный, вроде анчутки морского? Скажешь потом: то ж пустяк был, как такой безделицей должок избыть?

– Будь дело простым, я тебя о помощи не просила бы, – Чернава опустила голову и переплела пальцы. – Нарочно для того уговорила батюшку меня на праздник взять, знала, что здесь с тобой увижусь… Проведала я о кое-о чем важном – и для нас, и для вас, земных жителей. Вести эти дядьке Черномору как можно скорее переслать нужно… Но все посыльные мои возвращаются ни с чем. А иные… и вовсе не возвращаются.

– Правду она говорит, – коротко подтвердила Аля. – И встревожена очень.

– Так что нужен ты, Садко, и корабль твой волшебный, чтобы добраться к Черномору, – продолжила царевна. – Не ведаю, что встало между нами, что разделило нас – дядькина обида, ворожба темная или вражьи козни. Одно чувствую: большая беда грозит и вам, на суше, и нам, под водой, если мои новости вовремя не дойдут… Плыви сперва на остров Луда в Синем море, говорили мне, что там его видели. А не найдешь на острове, по всем морям ищи! И послание мое ему передай. Грамотка, даже зачарованная, может в чужие руки попасть, а чернила – расплыться… Им не верю. Тебе – верю. Слушай и запоминай накрепко!

И, приникнув к самому уху Садко, зашептала.

Свои слова она повторила трижды, прежде чем убедилась, что новеградец затвердил их наизусть.

– А что это значит-то, царевна? Не понять, хоть убей… – не выдержал капитан. – Любишь ты загадками говорить!

– Понимать тебе ничего пока и не надо, – серьезно, без тени улыбки, ответила Чернава. – Просто перескажи всё дядьке, он тебе и растолкует, что к чему.

– Ежели снизойдет до сухопута, – Садко честно не хотел язвить, но смолчать не сумел. – Я и без того уже три года голову над другой загадкой ломаю: с какой нечаянной радости твой батюшка так расщедрился, что мне обиду простил и «Соколика» подарил… Дар драгоценный, спору нет, благодарен за него безмерно… но всё же ради чего меня таким чудом пожаловали? Для того лишь, чтобы сундуки у северного морского царя безделушками из дальних стран пополнялись?

На дне темно-зеленых очей Чернавы блеснули серебряные искры. Словно вода в двух бездонных омутах всплеснулась, вспышки дальних зарниц в себе отразив. Царевна поджала губы, будто решая, отвечать или нет, и вдруг поднялась с лавки.

– Пойдем назад. Отцовские слуги меня наверняка уже ищут.

Знает она что-то, а говорить отказывается! Нет, так не пойдет! Садко нагнал царевну у дверей в зал и придержал ее, легонько взяв под локоток.

– Ответ хочу получить, Чернава, – настойчиво произнес он. – Вижу, что знаешь – так скажи!

Дочка морского владыки мягко отвела руку капитана, стрельнула взглядом на сидящего на троне отца, хохочущего над чьей-то шуткой. Посмотрела на Алю, которая уже уселась на стол, возвращаясь к недопитой чаше. Наконец решившись, Чернава развернулась к Садко и, положив ладонь ему на грудь, приблизила губы почти к самому уху новеградца.

– Ты и впрямь думаешь, что батюшка тебе такой подарок сделал из прихоти, а сам ты для него не больше, чем скоморох или игрушка занятная? – царевна произнесла это торопливо, будто чего-то боялась. – Ох, Садко, много чего ты не знаешь об отце да о его замыслах тайных… А дары его… они всегда щедрые, истинно царские, но… вспомни, чем батюшка тебе напоследок пригрозил, когда вы в саду беседовали.

Выходит, она и там была, подслушивала…

– Ты, видать, его слова мимо ушей пропустил, а зря. Поразмысли над ними, как он тебе велел, – и поймешь, какую плату страшную с тебя отец взять может, если из покорности выйдешь… Сказал ведь, что достанет тебя – и на море, и на…

Докончить фразу Чернава не успела. Посуда на соседнем столе зазвенела, мелко задребезжав. Подпрыгнули кубки на скатерти, опрокинулся набок кувшин с вином, и между блюд и мисок потек бирюзовый ручей. А следом заходил под ногами пол, задрожали стены, погасли в зале волшебные огни, будто задутые резким порывом ветра. Прозрачный купол чертога полыхнул холодным, ослепительным бледно-лазоревым сиянием, и дворец сотрясся от рокочущего трубного звука.

Теперь исполинский подводный рог пел уже не торжественно и не радостно-звонко, как совсем недавно, созывая гостей коралловых палат на праздник. В его голосе гремело предупреждение: «Беда! Тревога!»

Первыми поднялись с тронов, схватившись за оружие, морские владыки. Переглянулись, на глазах суровея лицами, молча обменялись короткими кивками. Пирующие тоже вскакивали со скамей, ничего толком не понимая и растерянно озираясь. Расправив крылья, взмыла со стола Аля, взлетела к сияющему бледно-голубым пламенем своду зала, а в зал уже торопливо вплывали зеленокожие воины дворцовой охраны, вооруженные как для боя – при обнаженных мечах и копьях-гарпунах, с закинутыми за спины круглыми чешуйчатыми щитами. Трое морян в богатых узорчатых доспехах – видать, сотники или даже воеводы – подплыли к южному морскому царю. Что-то принялись быстро ему докладывать, и лицо Смугляка чем дальше, тем больше каменело.

Землетрясение подводное, что ли? Это было первое, о чем подумал Садко, прижав к себе сдавленно ахнувшую Чернавушку и готовясь в любой миг заслонить царевну своим телом от неведомой опасности. Но, когда в зале раздались испуганные вскрики, а народ начал задирать вверх головы, новеградец понял: нет, никакое это не землетрясение. Это кое-что похуже.

– Смотри! За окном! – услыхал он тревожный и звонкий мысленный крик алконоста-птицы.

Мимо высокого полукруглого окна промелькнула гигантская вытянутая тень. Смутная, темная, размытая – перламутровые витражи, украшающие зал, отменно справлялись с тем, чтобы пропускать снаружи мягкий рассеянный свет, но что творится вокруг дворца, видно сквозь них было плохо. Однако Садко уже догадался, что это такое.

Точнее, кто.

Хватило все-таки наглости чудам-юдам морским испоганить Смугляку и его гостям пир в честь Осеннего Солнцеворота. Гады не просто потревожили окрестности рифа – они осмелились напасть на дворец!

Еще одна черная тень пронеслась за другим окном. Да ведь чудища эти – прямо за стенами, ошарашенно сообразил Садко, еще крепче прижав к себе Чернаву. Что же так поздно-то врагов заметили? Не иначе ворожбу какую-то хитрую они в ход пустили? И что случилось с защитой царских чертогов? Не выдержала, поддалась? Ну да, у морских чуд-юд, говорят, есть свои колдуны, умеющие творить боевые заклятия, а еще погань из Иномирья зачарованным оружием вовсю пользуется, вдобавок к когтям и клыкам… Но сколько же тогда там, снаружи, вражин собралось?! И что с охранниками дворца, наездниками на рыбоящерах?

Видать, южный морской царь тоже до последнего не верил, что чуды-юды настолько обнаглеют. Однако, как бы там ни было, врасплох его не застали, а в зале никто не заметался бестолково и малодушно меж столами, вопя от ужаса. Подводные жители не привыкли праздновать труса, сталкиваясь с опасностями, скрытыми в океанских глубинах, а люди и сухопутные диволюды, приглашенные на пир, в жизни навидались всякого и головы не потеряли.

Садко обернулся в сторону помоста. Царь-южанин, стиснув в руке трезубец, быстро отдавал короткие приказания воеводам. Вокруг высились остальные подводные государи, а дворцовая охрана и слуги уже расторопно выводили гостей из пиршественной палаты, следя за тем, чтобы в дверях не возникало давки.

– Пока целы ворота, дворец им не взять, моя волшба его защитит! – прогремел бас Смугляка, раскатываясь по залу. – Еще два отряда стражи туда – и половину чародеев! Остальных – на помощь воинам за стенами! А здесь я сам справлюсь!

– Мы тебе пособим, брат! – ответным громом отозвался голосище Северянина. – Да заодно потешимся всласть!

– Царевна, идем! – к Садко и Чернаве стремительно подплыли трое смуглолицых воинов-морян, и старший в тройке поспешно поклонился дочери своего владыки, одновременно смерив капитана «Сокола» настороженно-подозрительным взглядом. – Государь велел тебя увести, тут может быть опасно! Скорее!

– Прощай, Садко! – Чернавушка отстранилась от новеградца, и тот ощутил, как прохладные пальцы, высвобождаясь из его ладони, торопливо и ласково ее сжали. – Береги себя… и исполни мою просьбу!

– Исполню, царевна! – выдохнул Садко, в последний раз ловя брошенный на него изумрудный взгляд. – И ты себя тоже…

Договорить капитан не успел. Над самым куполом, залитая потоками хлещущего из него света, проплыла, извиваясь, черная тварь-громадина. Длиной не меньше четырех саженей, с хорошую рыбачью лодку. И вот тут-то Садко наконец рассмотрел ее во всей красе. Походил морской чудо-юдо на жуткую помесь ящера с человеком: тяжелая, покрытая шипастым металлическим шлемом башка на вытянутой шее, причудливые пластинчатые доспехи, в которые заковано всё тело, когтистые перепончатые лапы, гибкий, утончающийся к концу хвост, чуть ли не вдвое длиннее самой туши… В правой передней лапе у гада блестел странного вида трезубец. Посередке – насаженный на древко прямой стальной шип-наконечник, по бокам – два отходящих от основания шипа скошенных кривых лезвия-топорика.

Плыла тварь неспешно, словно нарочно давая людям и нелюдям внизу как следует разглядеть себя сквозь прозрачные стенки купола. А потом развернулась, и громадная пятипалая лапища, сжимающая оружие, взметнулась в замахе.

– Садко, берегись! – снова ворвался в голову новеградцу крик кружившей над залом Али.

Ударил трезубец не по куполу дворца – видать, исходящая от него волшба была чуду-юду все-таки не по зубам. Шарахнуло зачарованное оружие чуть ниже, целясь прямо в окно-витраж. Блеснула алая молния, раздался глухой треск, и огромное, чуть не в полстены, окно не выдержало. По нему паутиной побежали трещины, а второй удар довершил начатое. Сверху сверкающей лавиной посыпались зазубренные острые осколки перламутра, а следом из выбитого окна… в зал хлынуло море.

Царь-южанин рванулся вперед с такими проворством и быстротой, что морская змея, изображение которой украшало его венец – и та бы позавидовала. Из трезубца, блеснувшего в воздетой вверх руке, выплеснулся лазурно-зеленый огонь, подводный государь что-то выкрикнул, и рушившийся на головы гостей и стражников ливень перламутровых осколков так и не долетел до пола. Замер на полпути, подхваченный облаком ярких звездочек-искр, на которые распалась струя холодного волшебного пламени. А Смугляк вновь взмахнул своим оружием, рисуя в воздухе какой-то знак.

Теперь вокруг трезубца заплясал целый рой бледно-бирюзовых светящихся пузырей. На глазах раздуваясь и увеличиваясь в размерах, они полетели-понеслись в разные концы зала к гостям с суши – людям и диволюдам.

Спорхнувшей сверху Але Садко вовремя подставил руку, и алконост-птица опустилась ему на запястье, вцепившись лапами в рукав кафтана. Капитан, уже нутром чуявший, что сейчас случится, подхватил ее второй рукой и торопливо прижал к груди. Крепко, но бережно, как хрупкую расписную статуэтку из драгоценной заморской белой глины, стараясь не помять нежные перышки.

И вовремя: не успел Садко и глазом моргнуть, как они оказались заключены внутри одного из волшебных пузырей, сомкнувшегося с хорошо знакомым новеградцу громким чмоканьем-всхлипом. Сквозь тонкую и гибкую, мерцающую бирюзовыми искорками оболочку, отгородившую их с Алей от стремительно заполняющей зал воды, капитан сумел напоследок рассмотреть, как южанин повелительно вскинул левую ладонь. Взметнулись концы сине-золотой головной повязки и полы белоснежного одеяния, точно подхваченные штормовым ветром, и с лезвий царского трезубца сорвались, ударив вверх, новые струи лазурно-зеленого света. Сияющий купол зала вспыхнул еще ярче, мигнул – и погас.

Исчез.

Море, врывающееся в пиршественный чертог теперь уже с двух сторон, сверху и через выбитое окно-витраж, затопило зал доверху в считаные мгновения, разметав все диковинное убранство. Вода переворачивала коралловые скамьи, опрокидывала столы, меж которыми поплыли-закружились хороводами чаши и блюда, одна за другой начали рушиться вдоль стен колонны, зато зачарованный пузырь, потеряв вес, понесся ввысь, как поплавок.

Поднимаясь над затопленным дворцом в плотных столбах мелких пузырьков, Садко с Алей сумели все же разглядеть, что вокруг кипит битва.

У самих чертогов тварей кружило трое, еще два чуда-юда, покрупнее, прикрывали напарников сбоку. Один был вооружен прямым и длинным зазубренным мечом, второй, двухголовый – копьем-гарпуном. Нападавшие схватились с отрядом морян, пытающихся взять их в кольцо. Воины Смугляка ловко орудовали своими гарпунами, но чудища явились не одни: вокруг них мельтешили шесть или семь хищных подводных гадов. Таких Садко еще видеть не доводилось, что-то вроде не то огромных кальмаров, не то осьминогов: ворох щупальцев с присосками, ощеренная зубастая пасть, а на морде – острый костяной рог, как у нарвала…

Сражались моряне отчаянно храбро, но чтобы одолеть нагрянувшую погань, полсотни ратников было слишком мало, и тело уже не одного защитника дворца медленно опускалось на дно в облаке крови.

Пузырь тащило течением вокруг коралловых чертогов, и, болтаясь в нем, как сухая горошина в погремушке, Садко видел, что бой, рассыпавшийся на отдельные ожесточенные стычки, вовсю кипит и у главных ворот. Большой отряд воинов на рыбоящерах отбивался здесь сразу от пяти вооруженных до зубов чуд-юд и целой стаи какой-то подводной дряни. Одни клыкастые твари походили на акул, но морды у них были клювастыми, одетыми массивными пластинами костяной брони. Другие напоминали гигантских мурен. А перед воротами, в самой гуще сражения, вспыхивали какие-то лазурные сполохи – похоже, вступили в дело чародеи, которых помянул царь-южанин.

Совсем рядом мелькнули закованный в железную броню хвост, толстое брюхо, прикрытое доспехом, уродливая клыкастая морда и злые желтые глаза, блеснувшие в прорезях гребенчатого шлема. Чудище беглецов, само собой, заметило, но ему было не до удирающей мелюзги. Пускай, дескать, сухопуты спасаются, не до них!

Только бы не затянуло в эту кровавую кашу да незамеченными мимо пронесло, уж больно медленно пузырь к поверхности поднимается, мелькнуло в голове у новеградца – и Садко будто накаркал. Чудовищная клюворылая рыбина вынеслась снизу, из коралловых зарослей, прямо наперерез им. Клацнули жуткие челюсти, усаженные в три ряда частоколом белых клыков… и тут же тварь отшвырнуло вбок, и она забилась в судорогах, исходя лиловой кровью. Подоспевший на подмогу беглецам рыбоящер саданул страхомордине головой, точно молотом, в белесое брюхо, вцепился в него зубами и когтями, а гарпун плывущего рядом воина-морянина метко ударил гадину в глаз.

– Гляди! – вздрогнувшая всем телом Аля, высвободив голову из-под локтя новеградца, легонько ткнула его кулачком в бок.

Во время свалки с худовой рыбиной пузырь отбросило в сторону, закрутило течением и теперь всё быстрее несло вверх. Дворец остался далеко внизу, под ногами, но Садко все же увидел, как над стенами пиршественного чертога взмывают величественные грозные фигуры: одна с палицей наперевес, другая с копьем, остальные с трезубцами. Капитану даже показалось, что он слышит трубный рев подводного рога, под который вступили в битву морские владыки… А пузырь, вращаясь и кувыркаясь в толще воды, уже мчался над рифом.

Там, у края коралловой гряды, тоже шла битва: мелькали багровые и лазурные огни, метались громадные черные тени, а среди силуэтов чуд-юд и морян новеградец различил еще какую-то тварь. Чудовищную, большеголовую, похожую на извивающегося исполинского червя с оскаленной зубастой пастью. Неужто чуды-юды приволокли с собой из океанских глубин морского змея, о котором столько баек рассказывают?!

Дно на глазах отдалялось, зато поверхность лагуны, колыхавшаяся над головой, становилась всё ближе. А потом заплескались наконец за стенками спасительного кокона волны и закачалось сбоку что-то массивное и темное. Это был корабельный борт.

Борт «Соколика», с дрожью радости понял Садко.

Пузырь, будто с силой кем-то подброшенный, вылетел из воды и высоко подскочил над волнами. Мягко, почти невесомо опустился на палубу у мачты – и с трескучим хлопком лопнул, окатив их с Алей водой. Ошарашенный новеградец, жадно глотая ртом свежий соленый воздух, разжал руки, дивоптица выпорхнула из его объятий, а капитан не удержался на ногах, вдруг как-то разом ослабевших и подогнувшихся, и растянулся плашмя на теплых, нагретых за день солнцем палубных досках.

– Друже!

– Садко!

– Капитан!

Кто первым ликующе заорал у него за спиной, Садко так и не понял. Все трое кинулись к нему разом, подхватили в шесть крепких рук, помогая подняться.

– Наконец-то! – Милослав с облегчением вздохнул, убедившись, что друг вроде бы невредим. – Ох и поволновались же мы за тебя! Чуть не рехнулись…

– Твоё как? – встревоженно вырвалось у Меля. – В порядке быть?

– В порядке… – прохрипел новеградец, ощущая, что губы у него сами, против воли, растягиваются в широкой счастливой улыбке. – Утопи меня водяной… как же я вас видеть-то рад, ребята!

Опираясь на плечо Полуда, Садко встал на ноги – и только тут заметил, что дневной свет над морем померк. Свинцовая полоса воды между окружавшими лагуну островками и клокотавшим в ее середине водоворотом по-прежнему оставалась неподвижно-тихой, и «Сокол» даже на волнах почти не покачивался… но вот за пределами этого зачарованного круга, где царил мертвый штиль, ярилась и бесновалась буря.

Ветер чуть ли не до земли сгибал пальмы, зеленеющие на берегу островка, напротив которого застыл на воде «Соколик», рвал с них листья. Потемневшее море кипело и ревело, вздымая к небу высоченные валы, белые от пены. В тучах сверкали разветвленные синие молнии, били в воду, а окоем зловеще подсвечивали сполохи зарниц.

Садко торопливо перевел взгляд на лагуну. Из воды у бортов кораблей, стоящих рядом с «Соколом», один за одним выпрыгивали другие волшебные пузыри, зависали над палубами и лопались. Хозяин кораллового дворца и его собратья-государи позаботились о земных гостях, вернув всех на поверхность живыми и целыми, и сердце Садко резанула тревога: как дела у самих подводных владык и их воинов? Как идет бой, на чьей стороне перевес? Спаслась ли Чернавушка?..

– Не сомневайся, с Чернавой все хорошо! – алконост-птица, опустившаяся на мачту «Соколика», то ли опять мысли новеградца прочла, то ли просто угадала, о чем тот подумал. – Морские цари тварей одолеют. Ты, Садко, свою битву тоже выиграл, не поступился тем, что человека человеком делает… Я же говорила тебе: только духом не падай!

Капитану и самому всем сердцем хотелось верить, что владыки морских вод надолго отобьют чудам-юдам охоту лезть в их владения, но что-то настойчиво шептало новеградцу: пора отсюда убираться, не дожидаясь конца сражения. Нет, это вовсе не трусость была и не слабодушие, а чувство, которое Садко толком не знал даже, как и назвать-то. Внутри будто струну гусельную до отказа перетянули, грудь как тисками сдавило, а на душе становилось всё тяжелее, тоскливее и беспокойнее. Не по силам человеку долго находиться рядом с разбушевавшимися, вошедшими в боевой раж морскими духами.

– Это где-то с час назад началось, – по мрачному лицу Полуда новеградец прочел: корабельный воевода чувствует то же самое, что и он. – Сперва тучи собрались, а потом море на дыбы встало. Мы не знали, чего и думать, Мель уже за борт прыгать хотел, тебе на выручку плыть… Какая худовщина там, на дне, творится-то? Пустились-таки морские цари в пляс?

– Нет. Там бой идет, на дворец чуды-юды напали, – объяснил Садко и тут же коротко бросил товарищам, уже готовым наперебой засыпать его вопросами: – Всё потом объясню! Ставим парус, ребята, – и уходим! Пока лагуну волшба защищает, гады к кораблям не сунутся… но нам в тихой заводи бурю пережидать ни к чему. «Соколику» шторм – не помеха!

– Твоя воля, капитан, – с явным облегчением отозвался Милослав. – Идем-то хоть в Ольшу, надеюсь? Наши там, поди, извелись…

Прищурившись, новеградец окинул взглядом черный окоем, располосованный бело-синими вспышками молний. Тучи неслись по небу, как табун бешеных вороных коней с раскосмаченными гривами, ветер над морем крепчал.

И чутье морехода подсказывало: уляжется ненастье не скоро.

– В Ольшу. Только как до Синего моря доберемся, еще кое-куда заглянуть придется, – твердо сказал Садко. – На Луду. Это всё равно по пути, от Ольши не так уж и далеко… Дело срочное, никуда не денешься.

– Ну, так я и знал… – проворчал кормчий. – Опять ты во что-то веселое вляпался по самую макушку! Какого худа морского мы на Луде забыли? Камни да дубы там, ничего интересного.

– Я и сам толком не понял, – не стал кривить душой капитан. – Бессмыслица какая-то. Только и ясно, что про какое-то Лукоморье речь идет, что бы это ни значило… Приплывем – разберемся.

Дар Тьмы

Больше пользы от тех союзников, которых сам выбираешь, – хоть и с ними тоже все непросто. Иные позволяют себе всякое, взбрыкивают, дерзят, не слушаются… подчас даже не уважают. Люди говорят: «уважение следует заслужить». Заслужить? Служить? У Огнегора нет времени чье-то там доверие заслуживать и что-то кому-то доказывать, тем более он знает, как это долго, муторно и унизительно, а часто и бесполезно. Нет, проще отсекать все лишнее и оставлять рядом лишь тех, кто верен безраздельно, не задает лишних вопросов, не ставит твои слова под сомнение и уважает тебя всецело. Найти таких сложно, но бывает, они сами собой находятся. Как тот же Смага.

– Смага здесь?

– Да, господин. Только что явился, желает разговаривать.

– Зови!

Вошедший еретник неспешно приблизился к колдуну. Полы его плаща плавно покачивались из стороны в сторону, подкованные каблуки черных сапог чеканно звенели под каменными сводами, а бледное восковое лицо словно светилось в полутьме Лазуритовой гостиной.

– Хорошего утра, повелитель, – упырь учтиво склонился в поклоне.

Огнегор окинул соратника быстрым взглядом. Весь запыленный, явно только что с дороги; полы плаща в крови, капли темнеют и на подбородке… Выходит, снова на ночную охоту ходил.

– Удачно съездил? – коротко поинтересовался Огнегор.

– Как всегда, – легкая улыбка тронула тонкие губы.

Время от времени Смага уезжал из Громовых Палат поохотиться. И возвращался, как сегодня, заляпанный кровью. Что ж, истинного хищника нельзя держать взаперти, пусть и в золотой клетке. Огнегор был достаточно умен и знал, что жажда живой крови определяет само бытие высшего упыря, потому и потакал этим потребностям, не возражая против ночных отлучек.

– Как там змеевичи? – лениво поинтересовался Огнегор.

– Вчера обустроились. Шатрами довольны, собрата своего похоронили, готовятся к походу.

– Хорошо, хорошо. Доложили, что ты говорить о чем-то хотел?

– Спросить, – уточнил еретник. – Это касательно последнего сборища, да не при всех же было… Как долго нам с войском нужно будет отвлекать русичей у Аргунова?

Умен, понимает, что крупный город с наскока не взять, на верную смерть идут, а все пламенные речи на совете – для тех, кто в войне ничего не смыслит. Врать ближайшему соратнику, поставленному во главе обреченного войска, Огнегор в этот раз не собирался.

– Как можно дольше, – спокойно ответил он. – Конечно, рано или поздно полягут все, но лучше – чтоб поздно. Если что, турхауды тебя прикроют, они для того и выписаны, а тебе об их безопасности волноваться нет нужды. Как увидишь, что пора, – уходи. Твоя черногривая тварь тебе поможет.

Опир вновь отвесил короткий поклон.

– Главное для нас – выиграть время, – предостерег Огнегор. – А еще надо исключить ошибки и уменьшить число случайностей. Врага следует убедить в том, что твое войско представляет смертельную для Руси опасность, так что, как в Аргуновскую долину выйдете, все деревни, что на пути попадутся, стирайте с лица земли, как я и говорил. Напугайте русичей так, чтоб у них поджилки тряслись, чтобы живот судорогой сводило от ужаса. Ну, не мне тебя учить. Руки у вас развязаны, вы вольны делать все, что угодно. Потешайтесь, как пожелаете.

– Будет исполнено, но вы еще говорили про беспощадность. Могу я предложить?..

– Да-да-да, – перебил Огнегор, в точности зная, о чем собрался сказать упырь. – Ты прав, в каждом поселении оставляйте в живых пару местных, пусть уходят. Чтобы как можно скорее весть о ваших бесчинствах долетела до самого Великограда. Чем больше сил вы на себя стянете – тем лучше, может, и от Тригорской заставы дружину снарядят, тогда Чабе легче будет ее сжечь, – колдун с прищуром глянул на опира: – Если русичи будут мяться, ждать чего-то и в бою ошибки допускать – воспользуйся. Сейчас не понять, кто их войско возглавит, может, дурак какой. Чем худ не шутит, вдруг и впрямь Аргунов взять сможете? В общем, смотри, как сложится – и действуй сообразно.

Огнегор посмотрел на все еще висящую на стене карту.

– Войско я собирал не для похода на запад, – признался он. – Думал, на Кулигов пойдем, но по большому счету – Аргунов, Кулигов – неважно. Ведущий из долины проход, который мы копали для отхода, станет главными вратами в Аргуновскую долину, выведет к Сокол-горе. Я оставлю здесь часть войска на всякий случай, вдруг вам подкрепление понадобится? Пускай до поры до времени наши владения сторожат, а по первому твоему зову – на подмогу выйдут. Ты уж сам выбери колдуна потолковей, кого воеводой поставить. Главное, чтоб в военном деле разбирался.

– Будет сделано, – Смага склонил голову. – Попрошу только еще ратных колдунов-надзорников дополнительно выделить, за мелочью присматривать. Это облегчит управление и даст мне больше возможностей.

– Будут тебе надзорники, не сомневайся… отчего же не уважить просьбу смертника, – тонко улыбнулся Огнегор, а потом легонько хлопнул себя по лбу. – А, чуть не забыл! Хорошо бы триюда Хардан случайно погиб в каком-нибудь бою с русичами, так что ты… проследи.

– Встретимся в Вертогорье, повелитель, – осклабился еретник. – А теперь, если не возражаете, хотел бы отдохнуть после бессонной ночи.

– Конечно. Ступай.

Огнегор смотрел вслед опиру и тер виски.

Смага… У великого князя есть богатыри, а у Огнегора – хищник-еретник. Холодный, как лед, свирепый, как огонь, беспощадный, как смерть, кровожадный… ну… как упырь. Лучший воин Бугры-горы.

* * *

…Хозяин Громовых Палат уже и не помнил, в какой точно год Смага объявился, но обстоятельства их первой встречи врезались в память навсегда – ведь в тот день колдун чудом избежал смерти. Когда же это случилось? Совсем ведь недавно, лет сорок или пятьдесят назад, светлым весенним днем. Угораздило ж тогда попасть в засаду… А все отчего? Изменил своим привычкам, поехал на ежегодную ярмарку в Кулигов.

Как притоки наполняют одно речное русло, так и множество причин собираются воедино и побуждают к единственному решающему поступку – и не всегда верному. Так уж получилось, что в ту пору одиночество нахлынуло, тоска подступила, дела не ладились, да порой и от хоро́м каменных устаешь, хочется выбраться из пещер стылых, на зеленой мураве ноги размять, вдохнуть аромат ландышей. А тут как нельзя кстати пришла весть, что привезли на кулиговскую ярмарку разные травы и зелья заморские, а кое-что – даже из Иномирья. Потребность в ценных товарах была велика, а магическую защиту от слуг Тьмы русичи на стенах своих городов в те поры еще не ставили. Это лишь потом, много позже, наученный горьким опытом великий князь подписал такой указ. Вот и решил Огнегор посетить торг, благо ехать было не слишком далеко. Дорога – по наезженному Южному тракту, а часть – лесом, но по приличным тропам.

В такое время да по такой погоде одно удовольствие прогуляться. И ведь не любил Огнегор странствовать ни пешком, ни тем более верхом. Наездником себя хозяин Бугры-горы ощущал никудышным и лошадей ненавидел, потому как своенравные твари так и норовили сбросить с себя хилого всадника. То ли дело вихрем обернуться! Волшебные врата, опять-таки: хоть и выпивают живую силу и ползаешь потом, ровно таракан калеченый, зато перемещаешься быстро и надежно.

Но нет, пришла ему в голову блажь отправиться в крытой повозке, запряженной старой, послушной лошадью. Тогда показалось это ему отличной придумкой: и товары погрузить можно, и в седло лезть не надо. Охрану с собой взял небольшую, чтобы особого внимания не привлекать – все ж таки в крупный русский город собрался, – из тех же соображений захватил людей, а не нечисть.

Все поначалу шло хорошо. Тоска отступала, а душа радовалась при виде ясного синего неба, теплого солнышка, весенней листвы. Листочки еще не запылились, не утратили яркой юной сочности, да они и в полную силу-то не вошли. Полный лист только после праздника Зеленца отрастет, до тех пор горят на ветвях изумрудные нежные огоньки, а из-под палой листвы пробиваются темно-зеленые трубочки ландышей, готовые развернуться широкими листами… и возле каждой трубочки бледный стебелек с белыми пахучими колокольчиками. Подумалось: надо бы на обратном пути набрать цветов, поставить в покоях самолично собранный букет.

Резкий свист и громкий шум привлекли внимание Огнегора, он высунул голову из повозки, чтобы глянуть, что происходит… и тут же провалился во тьму.

Очнулся спелёнатым по рукам и ногам, с вонючим кляпом во рту. По щеке ползла наглая лесная букашка. Лежал колдун под дубом, уткнувшись носом в заросли ландышей, чьи растоптанные сапогами стебли пахли просто одуряюще. Огнегор попробовал шевельнуть руками, чтобы сотворить заклятие. Тщетно, ни слова сказать, ни знак изобразить. Даже пальцы опутали – знали, как вязать, сволочи, значит, были осведомлены, кого брать станут.

Непонятные враги стояли вокруг и настороженно следили за пленником.

Ни одного чародея промеж них не было, обычные вояки, одетые кто во что горазд, может, даже разбойники. Судя по всему, Огнегор им был нужен живым, но кто поручил им такое дело, кто захотел пленить темного волхва? Допросить бы гадов… Только дайте слово молвить, уж вы у меня запоете…

Увы, мерзавцы и ему слова молвить не дали, и сами не успели. Темная тень вдруг заслонила пробивавшееся сквозь весенние кроны дубов солнце, брызнула прямо на лицо теплая липкая влага. Кровь! И сразу две головы покатились в заросли ландышей. Остальные успели развернуться к нападавшему, кто-то даже меч в замахе поднял, и тут же лишился оружия вместе с кистью – а потом упал, проткнутый насквозь.

Казалось, непонятный спаситель играет со своими противниками, сам недоступный для их оружия. Неестественно ловкий и быстрый. И невероятно сильный. В одной руке меч, в другой железная дубинка. Серый плащ с глубоким капюшоном и повязка под глаза скрывали его внешность, но исходящую от неведомого воина волшбу Огнегор распознал сразу. Опир. Колдун-упырь, заключивший сделку с самой Тьмой. И не просто опир, а еретник, посвятивший свою долгую жизнь как изучению черной волшбы, так и владению воинским искусством. Еретники – самые сильные из опиров, а в ратном деле ничем не уступают богатырям. Тут задумаешься, радоваться ли такому защитнику, ведь уж кто-кто, а высшие упыри всегда себе на уме… Кто знает, как он поступит со связанным и беспомощным колдуном? Сам в полон возьмет? Принесет в жертву Чернобогу? Или, коли повезет, быстро прикончит?

Еретник меж тем оглушил дубинкой последнего воина, пытавшегося укрыться в кустах орешника. Убрав оружие, подхватил жертву одной рукой – легко, будто не человека держал, а соломенную куклу, – неспешно снял со своего лица повязку, наклонился, припал к шее разбойника… Вероятно, был упырь очень голоден и жаждал живой крови, потому и пустил в ход не меч, а дубинку – чтоб только оглушить, не проливая понапрасну драгоценную жидкость…

Насытившись, опир небрежно отбросил иссушенное тело в сторону и только после этого неспешно подошел к связанному колдуну. Не произнеся ни слова, присел рядом, и Огнегор, затаив дыхание, исподволь смог рассмотреть жуткого спасителя. Бледное, некогда, вероятно, красивое лицо было обезображено красными знаками рун и выступающими костями черепа. Длинные темные волосы струились из-под капюшона, глаза зловеще отдавали багрянцем, но взгляд не как у гулей или стриг, а осмысленный, даже умный.

Еретник достал из-за пояса длинный кинжал с витой черной рукоятью… и полоснул по стягивающим Огнегора путам. Чародей осторожно пошевелил руками. Не успели затечь, недолго он пробыл без сознания. Опираясь на ствол ближайшего дуба, колдун поднялся и первым делом вытащил кляп изо рта, коротко кашлянув:

– Благодарю.

– Не стоит, – коротко бросил еретник. – Тьма велит своим слугам друг другу помогать.

– Знаешь меня? – удивленно поднял брови Огнегор.

– Нет, – усмехнулся опир, – но чую печать Тьмы. Ты ее ставленник и слуга. Как и я.

Экий немногословный… Он снова поднял повязку, скрывая лицо, – солнце для высших упырей не смертельно, но долго переносить его лучи они не могут.

Опир уже развернулся, собираясь уходить, но Огнегор его остановил.

– Постой. Как зовут тебя?

– Смага.

– Ты, видать, не из этих краев?

– С юга. Иду на запад.

– Знаешь, кто на меня напал? Ты встречал их раньше?

– Не знаю и не встречал. Услышал на подходе, издалека, когда засаду на тебя готовили. Прошел бы мимо, но кто-то из них обмолвился, что захватывать колдуна будут и ждет их хорошая награда. Мне любопытно стало, вот я и проследил. Дальше – сам знаешь.

Слух у опиров действительно отменный, не поспоришь. Ловкий, сильный еретник…

– Послушай-ка, Смага, – решился Огнегор. – Сдается, мы друг другу пригодиться можем. Оба Тьме служим, а мне великое задание поручено. Помощь понадобится, и такой искусный воин, как ты, будет к месту. Ну и я тебе пригожусь, не сомневайся, со мной преумножатся твои колдовские навыки… и нужды ни в чем знать не будешь.

Последние слова он произнес не так уверенно, поскольку видел, с каким сомнением смотрит на него опир.

– Я подумаю, – наконец ответил Смага.

– Подумай, – согласился Огнегор. – Не обижу, уж поверь. Ты хотя бы погоди, пока я тут осмотрюсь. А то мало ли, кто еще в кустах прячется.

Тут колдун лукавил. Если бы кто и прятался, освобожденный от пут Огнегор и сам бы с врагом справился. Еретник на столь ребяческий предлог ответил лишь ухмылкой:

– Нет тут уже никого, кроме нас.

И то правда. Лошадь с повозкой – и та сбежала, только трупы остались. Огнегор внимательно осмотрел десяток мертвых разбойников, но ни одежда, ни оружие не объясняли, кто они и откуда. Все самое простое, обычное, ни значков, ни примет особых. Никаких зачарованных предметов, только след темной опирьей волшбы, оставленный зачарованным мечом Смаги.

Неподалеку валялись и слуги Огнегора. По положению тел было ясно, что охрану мгновенно перебили из самострелов. Самого колдуна сняли метким броском из пращи – причем камень предусмотрительно обмотали толстым слоем ветоши, чтоб не угробить ненароком… Кто же отдал приказ? И как прознали, что Огнегор на городскую ярмарку поедет? Да еще именно по этой дороге? Загадки, загадки, и ответов не найти, потому что расспросить уже некого.

Все, что остается, это прислать сюда кузутиков, забрать тела в Бугру-гору, чтоб из свежих покойников бебоков и мертвяков наделать, а то и допросить…

Огнегор мелком глянул на стоявшего в тени дуба Смагу.

– Конь у тебя есть?

Тот ответил витиевато:

– Я коней люблю, а они меня… уже нет.

Хорошая зацепочка. Видать, Смага раньше скакунов обожал, а как стал упырем – так и все. Живые лошади норовом разные бывают, но в одном едины – ни нечисть, ни нежить не терпят. Но то обычные. Ничего, отблагодарю тебя, спаситель мой, не сомневайся…

Чародей потряс кистями рук, прислушался к себе – силы уже полностью вернулись, но о поездке на ярмарку можно забыть. Надо возвращаться домой, причем немедленно.

– Держись за меня, полетим к Соколиным горам…

– Нет, – качнул головой Смага, напомнив: – Подумать мне надо.

Что ж, с наскока не вышло. Огнегор разочарованно вздохнул.

– Будь по-твоему. Коли надумаешь стать мне союзником – приходи в Громовые Палаты, что в Бугре-горе. Встретим с почетом и радостью.

Обернулся вихрем – и след простыл.

Спустя неделю Смага пришел. И со временем стал ближайшим помощником, вернейшим слугой. Одинаково хорош и в ратном деле, и в колдовстве. По Огнегоровым меркам был еретник еще молод – всего-то сто двадцать лет, – но нужными знаниями обладал и все равно был не прочь еще учиться. Немногословный, любопытный – кажись, все книги в архивах Бугры-горы перечитал. Еще и свирепый, как укодлак…

Правда, поначалу природная настороженность и недоверчивость Огнегора вынуждали думать о худшем, особенно когда колдун успокоился да обдумал все хорошенько. Больно уж картинным вышло знакомство, в деревенских сказках о таком рассказывают: ехал-ехал герой и вдруг злодеи напали! И сгинул бы герой, если бы не спас его таинственный витязь, невесть откуда взявшийся… Гладенько все как-то, не по-настоящему, будто подстроено…

К тому же, так и не удалось выяснить, кто были те лиходеи, откуда взялись, как узнали о поездке волхва. Ватага была такой разношерстной, что напрашивался единственный вывод – то ли наемники, то ли разбойники. А вот кто их нанял, не удалось узнать даже с помощью некромантии: мозги у мертвецов оказались набекрень. Воспоминания стерты, на обрядовом допросе только и твердили о самом задании – поймать колдуна-коротышку, спеленать и оставить у приметного дерева, где будет ждать награда. Больше ничего. Воспользовавшись зацепкой, Огнегор отправил к указанному дереву своих помощников, но без толку. Награды там никакой не было, и след оборвался окончательно.

Странная история – и подозрительная, но сомнения сомнениями, а судить лучше по делам. Да, Смага, конечно, себе на уме, но пока не подвел ни разу. Опир столько раз доказывал свою верность, выполняя самые сложные приказы, даже те, которые ему явно были не по нраву, что Огнегор отринул все тревоги. А странности… так у кого их нет? У людей полно, а тут и вовсе нежить. Сложно разобрать.

Вспоминая тот злополучный день, Огнегор был наверняка уверен лишь в одном – с той поры он совершенно не выносит запаха и вида ландышей…

– Хойзяин?

Голос Линялы отвлек темного волхва от воспоминаний.

– В чем дело? – нахмурился Огнегор.

Шутик, почтительно склонившись, принялся докладывать про Рябу и Мышь. Дорогие гости были накормлены-напоены и теперь желали видеть батюшку-благодетеля, но вот ведь еще беда какая… О гибели кузутиков Огнегор уже знал и выслушивать жалобы старшего надзорника на нерадивого Пырю не собирался. Прервав разболтавшегося помощника повелительным взмахом руки, колдун с кряхтеньем поднялся.

Ничего не поделать, пора навестить незваную парочку…

* * *

На встречу с Рябой и Мышью колдун отправился переходами Громовых Палат пешком. Неспешно. Уговорив себя, что ему нужно время поразмыслить о предстоящем разговоре. Не хотелось себе признаваться, но в глубине души Огнегор робел перед жуткими демонами. С чем это связано, колдун пока не разобрал, но знал одно: справиться со своим страхом он не в состоянии. Это пугало и злило еще сильнее. Хозяин Бугры-горы чувствовал себя неуютно в собственном доме, оттягивал момент встречи с посланцами Тьмы, как мог, но… любая дорога рано или поздно кончается.

Достигнув нужного яруса, Огнегор угрюмо поморщился. Посланникам Тьмы он выделил просторные и богато убранные залы, но теперь их было не узнать. Запах стоял жуткий – такой, что глаза слезились. Вокруг никого, вещи поломаны-разбросаны, светильники горели еле-еле, и ощущение – будто не в богатые палаты зашел, а в темницу спустился. Но гостям в подобном ужасе жилось, похоже, неплохо.

Ряба и Мышь поджидали у входа в длинный, закрученный, как раковина улитки, зал и… Неужели счастье привалило? Похоже, они собрались уходить. Видать, еще с утра в дорогу снарядились: торба подушками набита, на боковых крюках приторочены уже разделанные тела двух мертвых кузутиков и заляпанный то ли вином, то ли кровью бурдюк. Мышь сидел на корточках, совсем по-человечьи, прислонившись задом к стене и догрызая третьего кузутика. Подкреплялся, верно, на дорожку. На Огнегора он даже не взглянул, только смачно всосал костный мозг из бедра невезучего служки.

Ряба же равнодушно повела очами, но прокудахтала недовольно:

– Заждались уж. Чуем, что тебе с госпожой поговорить надобно, а ты всё не идешь и не идешь.

– Здравствуйте, гости дорогие, – попытался улыбнуться колдун, чувствуя, как по спине покатились капли пота. – Угадали вы – надо мне ей весточку передать, срочную.

– Ясно, что срочную. Несрочных не бывает, – глубокомысленно заметила Ряба, щуря свои жуткие глаза. – Ничего, устроим. Через меня с повелительницей поговоришь.

Она запрокинула голову, издав крайне неприятное шипение, больше подходящее какому-нибудь змеевичу. Голова ее замоталась из стороны в сторону, будто кто-то невидимый пытался свернуть курице шею, – и в конце концов Ряба замерла, неестественно склонившись, уронив на бок голову с приоткрытым клювом, из которого потек слабый черный туман, каплями растворяющийся в воздухе. Красноватые веки курицы посинели, глаза стали черными, как у паука, а тело с взъерошенными рябыми перьями словно закаменело. Из горла послышался странный звук, похожий на шепот сотен голосов, вперемешку с тихим свистом…

На мгновение опешивший от такого зрелища Огнегор собрал волю в кулак и степенно поклонился.

– Госпожа наша Тьма, принес я радостные вести. Собрана великая рать, подготовлены врата, удалось достать ожерелье Всемысла… – колдун запнулся.

– Продолжай, – нетерпеливо проскрежетала кура голосом, от которого стыла кровь.

– Благодаря ему сумел я раскрыть местонахождение первого яроместа. Нашей целью станет Лукоморье, расположенное в Тригорье. Осталось туда проникнуть.

– Невелико дело, – с насмешкой проскрипела Ряба. Сквозь ее хрип прорывались какие-то жуткие треск и визг. – Попробуй. Только не так все просто, как тебе мнится.

– Я нашел способ, – заверил чародей. – А пока хочу напомнить о нашем договоре. Мне по-прежнему нужна помощь с решающим ударом. Мы договорились, что она будет, когда я обнаружу яроместо. Подсказка, как его уничтожить…

– Так и было. Тебе нужно пролить на землю яроместа кровь владыки.

Огнегор моргнул, не веря своим ушам. Она говорит про… кровь Чернобога?!

– То есть Порчу? – дрожащим голосом уточнил он.

– Именно. Как выльешь – дальше она сама все сделает. Главное, до Лукоморья ее в целости донеси и как выльешь – уничтожь источник силы. Тебе нужно будет провести несложный обряд, так что слушай внимательно и запоминай.

Огнегор сделал, как было велено – выслушал и запомнил.

– Так просто? – пробормотал он, когда Тьма закончила объяснять. – Но…

– Ты сперва доберись туда.

Показалось или в голосе, рвущемся из горла Рябы, снова прозвучала насмешка? Сидевший у стены Мышь уж точно напоказ хмыкнул, да еще с издевкой.

– Ритуал проведу без сучка без задоринки, – хмуро и твердо заверил Огнегор. – Есть и мысли о том, кто мне в этом поможет. Осталось понять: где мне взять Чернобогову кровь?

– Будет тебе Порча, не сомневайся, – пробулькала курица. – Возьми какую-нибудь посуду.

Не ожидавший такого приказа хозяин Бугры-горы растерянно оглянулся и приметил на полу миску – вроде из-под крупы…

– Поторопись, – злобно прошипела Ряба.

Колдун суетливо схватил миску и поставил ее перед пернатым демоном.

Курица внезапно отмерла – гортанные звуки пропали, голова задвигалась, глазенки захлопали. Выпрямившись, тварь встрепенулась, разбросав вокруг перышки. Глянула недоуменным взглядом на Огнегора, но сказать ничего не успела – вдруг вытаращила зенки и наклонила голову над посудиной, издавая рыгающий звук. Спустя мгновение из широко раскрытого клюва в миску хлынула дымящаяся темная жидкость.

– Вэ-эээээ…

Огнегор отступил на шаг, глядя, как извергается из нутра Рябы кровь Чернобога. Суть черной волшбы, самая опасная субстанция в мироздании… Колдун наконец осознал, отчего при виде демонов его всегда в дрожь бросало. Они – плоть от плоти Тьмы, а она – плоть от плоти самого Чернобога. Ряба и Мышь лишь сосуды, в которых плещется Порча! Они ее переносчики и могут по надобности выхаркивать жуткую жидкость… Похоже, страшнее этих тварей в Белосветье и впрямь не сыскать…

– У-эээх, – проворчала Ряба, откашливаясь и отплевываясь. Зыркнула на Огнегора с удивлением, кивнула на миску. – Ох, ну дела! Видать, доверяет тебе госпожа безмерно, раз соком нашим одарила. Смотри, не расплескай да не трать понапрасну!

Отобедавший кузутиком Мышь смачно потянулся и направился к собранной торбе, ковыряясь в зубах осколком косточки.

– Пора нам, – глухо напомнил он Рябе.

– И куда вы нынче? – поинтересовался Огнегор, с трудом скрывая радость.

– Куда, куд-куда. То наше дело, – огрызнулась Ряба, устраиваясь в своем коробе. – Ты, главное, наказ повелительницы не забудь, а то хлопот не оберешься, колдунишка.

Мышь раскорячился, закинул лямки на плечи и с кряхтением поднял привычную ношу. Неразлучная парочка миновала хозяина, не попрощавшись, и двинулась к выходу, даже не оглянувшись, но обижаться Огнегор и не подумал. Едва демоны скрылись из виду, он потер ладони и с облегчением вздохнул. Что ж, все складывалось как нельзя удачно! Незваные гости убрались – и словно гора с плеч свалилась. Казалось бы, сколько жути навидался, ко всему, даже самому страшному, привык, но их уход обрадовал несказанно.

Намусорили тут, все кровью заляпали, костями пол завалили… Ну и ладно. И то, что нескольких кузутиков слопали, не беда. Если вдуматься, что кузутики, что зашедшие погостить демоны – все исчадия Тьмы, раз жрут друг друга, значит, так надо, это исключительно их дело. Впрочем, Огнегор был уверен, Ряба и Мышь повадились служек есть, да еще живьем, разбрасывая останки кровавой трапезы по покоям, нарочно, чтобы позлить гостеприимного хозяина и лишний раз подчеркнуть свою вседозволенность. Уж точно жилистые работяги никак не вкуснее отборных яств, которыми потчевали демонов-гостей в Громовых Палатах. Бедняга Пыря, кажется, аж седеть начал – небось воображал, как и его в один прекрасный день слопает бесстрастная парочка. Теперь успокоится.

Эх, да что там! Ушли демоны – и ушли. Что было, то прошло.

Покусывая ус, Огнегор присел у миски и с любопытством уставился на Порчу. Тех, кем она овладевала, он встречал не раз. Тех, кого она калечила и убивала, видел даже чаще. Но вот экстракт, да еще чистый – если можно так называть Чернобогову кровь, – наблюдал впервые. Маслянистая, с фиолетовым отливом… тягучая, слегка похожа на деготь или кровь худов, но не такая густая… И живая. Поверхность подернулась зыбью, вспучилась бугорками, опала, успокоилась… Захваченный исследовательской страстью Огнегор никак не мог отвести глаз от завораживающего зрелища.

– Хойзяйн?

Голос Пыри вывел колдуна из оцепенения. Шутик стоял у входа в покои, прижимая кулачки к груди.

– Найши гойсти… тойго… саймого… уйшли, кайжись. Нийкто йих не ойстайновил, как вы и прийказывайли.

– Знаю, – Огнегор осторожно поднял миску с Порчей с пола. – Уберитесь тут. Чтоб духу… дорогих гостей не осталось.

– Буйдет сдейлано!

Колдун неспешно двинулся в свои покои, держа в руках миску и изо всех сил стараясь не расплескать драгоценную жидкость. Все к лучшему. Ходячая жуть убралась восвояси, а он теперь стал обладателем самого страшного колдовского оружия в Белосветье… Теперь все срослось.

Теперь можно начинать.

Осенняя тоска

– Скучаешь?

Она промолчала, продолжая смотреть на клубящийся тьмой окоем. Солнце заливало щедрыми лучами море и пляж далеко внизу, а вдали небо, как обычно, темнело свинцовыми тучами, среди которых время от время вспыхивали короткие зарницы.

Он встал рядом, проследил за ее взглядом и недоуменно хмыкнул. Зачем глазеть на одно и то же, раз оно изо дня в день не меняется? Он терпеливо ждал ответа, и смолчать было совсем уж невежливо.

– Хорошо в гостях, кому дома скучно, – произнесла она, кутаясь в распашень. Убеждала себя, что здесь, на краю обрыва, ветрено, оттого и озноб. А тревога, сжимающая сердце холодными липкими пальцами, тут ни при чем. – Мы здесь в гостях, а я по дому стосковалась. В Китеже скоро зимний сбор, странники домой вернутся, пир начнется. Все новыми историями будут делиться, подвигами похваляться, о диковинах да о чудесных местах рассказывать…

– Ну, уж тебе-то будет, что рассказать… – заулыбался было он, а потом сник, поняв, что сказал глупость.

Никому она ничего не расскажет. Да если подумать – и рассказывать по большому счету не о чем. Придет срок весной, поедет она в Китеж тихой мышкой, ниже травы, тише воды, держа язык за зубами. Как того требует долг и оказанная ей великая честь.

– Не знал я, что у вас пиры, – скрывая неловкость, произнес он. – Ужель прям как у нас? Чтоб вино рекой, а хвастовство трубой?

– Наши пиры не такие, как у Владимира, – улыбнулась она. – Более… чинные.

– Скукотища, – заявил он, отряхивая руки.

Она наконец-то повернулась к нему и по песку на руках поняла, что он снова бродил по берегу в поисках своих сокровищ.

– Нашел что-нибудь? – полюбопытствовала она из вежливости.

– Да сегодня немного. Смотри, – он с готовностью раскрыл поясную сумку, вытряхнул в свою гигантскую ладонь несколько ракушек и затараторил: – Смотри какие! Вот эта вот, витая, красивая, да? Цвет необычный. А вот эта, с розоватым оттенком, смотри – повернешь, а она на солнце радугой переливается!

Таких ракушек в избе – уже сундук наберется. Неуемная его страсть тащить с берега в дом всякую ерунду у нее вызывала лишь легкую улыбку, а вот кот постоянно жаловался на тяжелый запах.

Он снова смутился, поняв, что выглядит, как дите малое, при его-то росте и плечах…

– Я у моря не был никогда, – убирая добычу в сумку, пробормотал он, будто оправдываясь. – Для меня тут все в диковинку. Жене с дочкой отсюда хоть гостинцев привезу… если разрешат, конечно.

– А мы и спрашивать не будем, – улыбнулась она, взяв его под руку и едва обхватив толстенное предплечье. – Ладно, пойдем, ветрено тут что-то, озябла я… И тревожно.

Неожиданно для себя самой призналась, глянула испуганно, будто ждала, что он смеяться начнет. А он нахмурился.

– Почему тревожно? Беду чуешь, что ли?

Богатыри к собственному чутью всегда серьезно относятся, а уж когда оно просыпается у чародеев…

– Не чую, – призналась она. – Просто печаль вдруг нахлынула. Не могу понять, отчего. Еще эта вечная гроза на окоеме, ветры буйные… беспокойство навевают…

– Тоска это, – уверенно произнес он. – Осенняя. Не бери в голову, встряхнись! Вон, смотри, солнышко как светило, так и светит – и всю зиму светить будет! Мне, к слову, даже нравится, что небо вдалеке темное, клубится, а у нас тут – красотища, тишь да благодать! Думай о хорошем, тоска и сгинет. О! Думай о Китеже – и как вернешься. Мне вот мысли о доме всегда помогают.

– Так и сделаю, – кивнула она. – Пойдем, что ли. Находки свои к другим положишь. Послушаем, как кот опять свою песню заведет.

Рука об руку они пошли от края обрыва, где далеко внизу лениво плескалось о скалы спокойное синее море. Пошли по мягкой траве, усыпанной яркими цветами, прямиком к краю густого изумрудного леса. А за их спиной печально шелестел листьями нависший над пропастью гигантский зеленый дуб, опоясанный золотой цепью.

Краткий словарь

А

Алконо́ст – амбивалентное существо. Иномирная дивоптица, способная петь волшебным голосом, которым может навредить. Считается, что в Белосветье прилетает из Ирия, чтобы высидеть птенцов, после чего возвращается с потомством обратно в свой мир.

Амбарники – амбивалентные существа. Амбарник – домашний дух, хозяин амбара. Самый спокойный и тихий из домашних духов. Поддерживает в амбаре чистоту и порядок, прогоняет мышей и прочих гадов, покушающихся на зерно.

Амуле́ты (другое название – обере́ги, талисманы) – общее название предметов, обладающих всевозможными волшебными свойствами. Обычно используются для защиты от нечистой силы или демонов с Той-Стороны. Главным оберегом-амулетом у русичей считается знак защиты души – крест-секирка, носимый на шее с детства.

Ангама́не (упрощенное название – а́нги) – доминантное племя диволюдов на Ангаманском архипелаге, псоглавцы. Единственное число – ангама́нин, ангама́ница.

Анчипы́ри – злонравы, бедаки, иномирные чудища. Крупные и самые разумные среди бедаков. Подчиняются худам по собственной воле, во всем им подражают и желают угодить. Военачальники бедаков, часто возглавляют шайки разбойников. Единственное число – анчипы́р.

Анчу́тки – амбивалентные иномирные бедаки. Попали в Белосветье давно, успешно ассимилировались, прислуживают водным духам. Различают обычных речных анчуток, которые прислуживают водяным, и морских анчуток, которые служат морским царям. Речные анчутки также могут встречаться и на болотах, но подобное происходит крайне редко. Единственное число – анчу́тка.

Асила́ки (другие названия – аси́лки, оси́лки) – племя злонравных, сильных и удалых великанов, живших на территории современной Славии. Во время Нисхождения Тьмы перешли на сторону Чернобога. Развязали Войну Великанов, в результате которой были практически полностью истреблены. Единственное число – асила́к.

А́спиды – жители Ужемирья, родины змеев, злонравные гады (в данном случае «гад» – термин, обозначающий полуразумных или неразумных тварей, неспособных к обороту). Агрессивные летающие змеи с парой очень больших нетопырьих крыльев и когтистыми ногами. Внешним обликом отдаленно напоминают выверн. Могут парализовать жертву своим свистом во время атаки. Очень ядовиты, даже раздвоенный кончик длинного и гибкого хвоста – с отравленными шипами. Боятся ступать на землю, живут в горах. Единственное число – а́спид.

Б

Банники – амбивалентные существа. Банник – домашний дух, хозяин бани. Характером строгий и грозный. Слушается только домового, может игнорировать приказы даже хозяина-человека. Следит за исполнением всех правил и запретов, применимых к бане. Не позволяет над собой шутить. По ночам позволяет париться в своей бане другим домашним духам и даже нечистикам – в это время в баню ходить строжайше запрещено. Банник может предсказывать будущее и считается главным ведуном среди хроможителей, помогает и с гаданиями.

Бебо́ки – злонравная магическая нежить-нави. Бебоки – очень тихие, ловкие и быстрые, им не страшны никакие обереги, но они панически боятся «теплого» света, огня и материнского гнева. Единственное число – бебо́к.

Ба́гники – см. «Болотные цари».

Бедаки́ – общее название отдельного вида иномирных чудищ (фольклорный аналог – бесы). Бедаки либо амбивалентны, либо злонравны. Некоторые ассимилировались в Белосветье и считаются частью группы нечистиков. Те, что появились в Белосветье недавно, как правило, злонравны, воинственны и часто подчиняются худам. Единственное число – беда́к.

Белобо́г – создатель Карколиста, творец всего сущего, добрый и справедливый бог.

Белосве́тье – мир, где расположена Русь в структуре Иномирья.

Белоя́р – обитель Белобога на Той-Стороне.

Береги́ни – добронравные духи-нечистики, живущие на берегу водоема. Берегини обычно имеют внешность молодых красивых девушек, благожелательно настроены к людям, помогают тонущим, защищают от нечисти. Недолюбливают русалок и мавок-навок. Формально подчиняются водяным, однако обычно действуют самостоятельно. Единственное число – береги́ня.

Бе́резь (другое название – ху́дова бе́резь) – диворастение. Иномирное дерево, семена которого были занесены худами из своего мира. Ствол черно-белый, как у обычной березы, однако у берези кора черная, а полосы – белые и не частые. Цвет листвы круглый год – гнойно-желтый. Особенности: ствол мелко дрожит, дерево испускает вокруг себя волны негативной энергии, отпугивая в том числе местных нечистиков. Рядом с березью злонравная нечистая сила чувствует себя превосходно.

Бирюки́ – злонравные иномирные бедаки. Бирюк – самый крупный из известных бедаков, величиной с медведя. Охотится по ночам, но если потревожить, то может напасть и днем. Живет в заброшенных постройках и покинутых медвежьих берлогах. Бирюкам не страшны никакие обереги и навредить может только железо. Единственное число – бирю́к.

Болотники – злонравные духи, живущие группами на гиблых болотах. Большую часть своей жизни сидят неподвижно в воде, притворяются кочками. На лбу у них есть манок, как у рыбы-удильщика. Манок – очень длинный, телескопический, фактически симбионт, т. е. отдельное существо – заманивает-гипнотизирует путников, заводит их прямо в трясину к болотнику. Этот же манок «производит» парализующие «болотные огоньки»-бусины, которые болотники носят в виде браслетов. Болотники неразумные и дикие. Среди них есть самки. У болотниц есть два ключевых отличия от самцов – они менее антропоморфны и слепы от рождения.

Болотные цари (другие названия – ба́гники или оржави́ники, в зависимости от типа болота) – неповоротливые, огромные болотные духи, формально считающиеся болотными царями. Сидят на месте, из центра болот не вылезают, болотными делами не занимаются – эту функцию на себя взяли вировники. Обычно болотные цари злонравны, поэтому центральную часть болот люди стараются обходить стороной.

Босо́рки – сельские ведьмы, обычно злонравные. Есть три типа – с одной чужой душой, с двумя чужими душами и с тремя чужими душами. Босо́рка с одной чужой душой – способности как у любой ведьмы, но силы ограничены территорией. Одна душа своя, вторая – чужая, с Той-Стороны, и природная душа находится у чужой в подчинении. Босо́рка с двумя чужими душами – способна призывать иномирных демонов, договариваться с местной нечистью, особенно – с бохинками и другими злонравами. Им часто прислуживают мелкие злобные духи с Той-Стороны или местные мелкие нечистики-пакостники. Силы ограничены территорией. Босо́рка с тремя чужими душами – самые сильные из босорок. Получают способность управлять мёртвой материей и поднимать мертвецов. Силы ограничены территорией.

Босо́ркин плющ – диворастение. Ползучий, колючий, вьющийся, живучий кустарник, способный покрывать большие области, цепляясь за деревья, камни и т. п. Плотнокожистые листья покрыты волосками, которые жгут незащищенную кожу сильнее крапивы.

Бохи́нки (другое название – боги́нки) – злонравная нечисть-мара. Бохинки промышляют похищением и подменой детей, а потому чрезвычайно опасны для младенцев и маленьких детей. Обитают в лесах, возле водоемов и болот. Единственное число – бохи́нка.

Букава́ки (другое название – бу́каваци) – считаются нечистыми болотными животными. Букава́к представляет собой чудище с большим зубастым ртом и с шестью конечностями – четырьмя ногами и парой когтистых рук спереди. Покрыт склизкой кожей, имеет длинный плоский хвост и огромные, многократно изогнутые и скрученные оленьи рога. Букаваки одомашнены вировниками, являются их ездовыми животными. Отлично плавают, обладают определенной разумностью, не сильно жалуют солнце. Чрезвычайно агрессивные плотоядные хищники, способные мгновенно задушить человека передними лапами. Единственное число – букава́к.

Бу́ки – злонравные демоны с Той-Стороны. Бука наполовину материален, может принимать как физическую, так и призрачную форму. Очень опасен для детей. Единственное число – бу́ка.

В

Вана́ры – амбивалентное племя диволюдов. Ванары обитают в тропических лесах на юге, в Индее Богатой. Единственное число – вана́ра.

Василиски – злонравные порождения черной волшбы. Долгожители. Хорошо видят в темноте. Могут летать. Четырехглазые – первая пара позволяет им видеть, вторая пара – смертоносная, с ее помощью василиск способен обратить любое живое существо в жив-камень. Питается жив-камнем, но с голодухи может есть и обычный камень. Единственное число – васили́ск.

Ведуны и ведуньи – чародеи-прорицатели, способны видеть будущее, обычно при помощи магических предметов – кристаллов, зачарованных тарелок или зеркал и т. п.

Ведьмы – общее название злонравных чародеек. Способности слабее, чем у колдунов, больше завязаны на природной магии, на зельях. Свободолюбивы, социальны, устраивают шабаши, выбирают главу шабаша, которым может стать как ведьма, так и сильный колдун. Чаще, чем колдуны, селятся близко к людским поселениям. Окружают себя массой слуг и служек-фамильяров. Сильные ведьмы творят высшую черную магию, способны создавать мощные зачарованные предметы и впитывать в себя большое количество магической энергии, по силам приближаясь к колдунам.

Великаны – общее название разумных племен, живших в Эру Гармонии и изредка встречающихся в наше время. Считаются наследниками исполинов-оберинов, которые были созданы для обустройства мира Белосветья. Их сила напрямую связана с землей – они способны постоянно качать в свои тела Сок Карколиста, при этом трансформируя полученную энергию в немыслимую силу.

Великоград – нынешняя столица Руси. Крупный город в Белогорье, расположен на девяти холмах.

Ве́леты – см. «Волоты».

Верго́и – опасные злонравы. Природа до конца не изучена, предположительно – худы. Единственное число – верго́й.

Ве́штицы – злонравные ведьмы. Вештицы – либо одержимые демоном безумные ведьмы, либо сошедшие с ума босорки-троедушницы. Живут подальше от людей. Существуют «обычные» и «дикие» вештицы. Дикие – кочуют, обычные – обустраивают логово. Магия демоническая, исходит от чужой души. Магическими инструментами практически не пользуются – только накопленной в теле силой. Способны летать по воздуху самостоятельно, без зачарованных предметов. Обычная вештица часто заводит змору, дикие же живут в одиночку. Единственное число – ве́штица.

Ви́рники – одичавшие и изгнанные из племени вировники. Чрезвычайно опасны и агрессивны. Единственное число – ви́рник.

Виро́вники – племя диволюдов-нечистиков. Вировники амбивалентны, но воинственны. Обитают только на очень больших болотах, где есть внутренние озера. Самые разумные из болотных жителей. Единственное число – виро́вник.

Вите́ня (другое название – коса-витеня) – изм. «ви́тень», одно из названий пастушьего бича, кнута, уникальное оружие Варвары, ее отрезанная коса, зачарованная самовилами. В обычном виде выполняет функции кнута, когда же задействуется волшба, коса способна изменять свою длину, а зачарованный наконечник из особого металла способен принимать всевозможные формы и может становиться битком, крюком-кошкой, крюком-багром, лезвием и т. д.

Водя́ники – амбивалентные мелкие водяные духи-нечистики. Водяники живут группками, охраняют малые водоемы, ручейки, речки, источники. Дружат с берегинями, формально подчиняются водяным. Единственное число – водя́ник.

Водяно́й – амбивалентный дух-нечистик, управляющий крупными водоемами – реками и озерами. У русичей считается, что в каждом большом водоеме – свой водяной.

Война Великанов – легендарная война между волотами и асилаками в начале Смутных времен. Закончилась поражением и изгнанием асилаков.

Волкола́ки – оборотни. Злонравные люди-колдуны и ведьмы, через сложный ритуал становящиеся волкоподобными прямоходящими чудовищами. Ключевой магический предмет – кинжал Волчий Клык, с помощью которого волколаки оборачиваются. Людоеды. Промышляют войной и грабежом. Долго на одном месте никогда не сидят, кочуют с места на место. Живут поодиночке или в стаях от 3 до 30 особей. Очень сильны, очень быстры на коротких дистанциях, крайне выносливы и обладают человеческим разумом. Единожды ступив на путь зла, волколаки с него уже не сворачивают. Умелые, относительно дисциплинированные воины, очень ценятся злодеями-нанимателями, поскольку среди наемников очень сложно найти равных им по свирепости и кровожадности. Единственное число – волкола́к.

Во́лоты (другое название – ве́леты) – добронравные великаны, жившие на территории современной Славии. Во время Нисхождения Тьмы волоты не поддались уловкам Чернобога и сохранили верность Белобогу. В ходе Войны Великанов сумели одолеть злых асилаков, навсегда изгнав их со своих земель. Единственное число – во́лот.

Волхвы – первые чародеи, появившиеся в Белосветье. Волхвы – Первые люди, владеющие очень сильной волшбой и призванные бороться с кознями Чернобога. Нынешние чародеи считаются наследниками волхвов.

Волшебная палочка – чародейский инструмент. Используется в момент сотворения заклятия, когда чародей произносит нужную голосовую формулу и направляет через неё свою силу. Обычно изготавливается из особых пород дерева, особенно часто – из «громобоя».

Волшебники и волшебницы – добронравные, обычно прирожденные чародеи. Ремеслами практически не отличаются от колдунов, но обычно используют магию во благо, а не во вред и крайне редко практикуют «пограничные» или «серые» виды волшебства – например, некромантию. Живут в гармонии с окружающим миром, преумножают благо, людям не вредят, в отличие от колдунов и ведьм.

Волшебство, волшба, чародейство, колдовство, магия (белая и чёрная) – искусство владения сверхъестественными силами, управление которыми позволяет вызывать явления, недоступные обычному человеку, т. е. творить чудеса.

Вунтери́хи – злонравные иномирные чудища. Вунтериха убивает жертву на месте и сразу пожирает душу. Сильная способность морока. Может оборачиваться красивой девушкой, заманивает в лес, нападает и убивает. Может атаковать и взрослых людей, морочить голову женщинам, и те сами отдают ей ребенка. По осени охотится на младенцев. Единственное число – вунтери́ха.

Вы́верны (ва́йверны, ви́верны) – иномирные злонравные гады (в данном случае «гад» – термин, обозначающий полуразумных или неразумных тварей, неспособных к обороту). Агрессивные летающие твари с парой очень больших нетопырьих крыльев и когтистыми ногами. Этим отдаленно напоминают аспидов, однако тело выверн массивнее и короче, они имеют лишь один шип на хвосте и не боятся ступать на землю. Единственное число – вы́верна.

Г

Гады – общее название полуразумных пресмыкающихся, не способных к обороту. Тот же термин может быть применим к любым тварям, обликом напоминающим змеев или ящериц.

Гирифте́ны – драконоподобные дивоптицы, обитающие в горах на юге. Амбивалентны. Живут в симбиозе с фригалами. Единственное число – гирифте́н.

Громобо́й – древесина, опаленная молнией. Если в дерево ударила молния, считается, что пострадавшая часть дерева получает особые волшебные качества и, при проведении нужных ритуалов, может использоваться для изготовления волшебных палочек.

Гули (другое название – упи́ры) – злонравная нежить-упырь. Гули – обращенные упыри, создаются опирами из людей. Размером меньше, чем стриги и укодлаки, но намного быстрее. Довольно трусливы, обычно неразумны, говорить не способны, только шипят. Трупоеды, обитают на кладбищах, откапывают мертвецов и пьют мертвую кровь. Сильно оголодав, могут напасть на человека. Очень опасны для детей. Во рту – клыки с парализующим ядом, а на зубах – ядовитый трупный налет, который может вызвать смертельную инфекцию. Различают «диких гулей» и «гулей-рабов». Дикие – беззаветно преданы хозяину, но крайне глупы и ведут себя как дикие звери. Рабы – сохраняют зачатки разума, носят в себе частицу души опира, действуют умнее и потому много опаснее. Если гули долго не питаются кровью, они разлагаются и слабеют, начинают напоминать мертвяков. Однако обычно они не голодают, всегда находят себе пропитание, потому что не брезгают кровью трупов. Солнечный свет для них смертелен. Единственное число – гуль.

Гуси-лебеди – дивоптицы неизвестной природы. Считаются иномирными. Питомцы яг.

Д

Дворовые – амбивалентные, но строгие существа. Дворовой – домашний дух, помощник домового, смотритель двора. Считается хозяином всех хозяйственных построек. Его власть не распространяется только на избу и баню.

Демоны – злобные и очень опасные создания Чернояра. Демон – порождение Чернобога, бесплотная сущность с Той-Стороны, никогда не знавшая физического воплощения. Демоны могут обретать плоть посредством вселения в физическое тело (одержимость) или же через магическую манифестацию, происходящую во время особых обрядов черной волшбы.

Деревяники – лесные духи-нечистики слабой силы, покровители деревьев.

Диволюди (другое название – диволюды) – общее название племен человекоподобных существ, не причисляющихся к людскому роду. Обычно разумны и умеют разговаривать.

Дивокони – общее название чудесных волшебных коней. Обычно разумны и умеют разговаривать с человеком с помощью телепатии. Свойствами и способностями разительно отличаются.

Дивоптицы – общее название чудесных волшебных птиц. Обладают самым разнообразным набором чудесных свойств, некоторые умеют разговаривать, в том числе и с помощью телепатии.

Домовые – амбивалентные существа. Домовой – домашний дух, главный из хроможителей, контролирующий все хозяйство.

Доможилы – см. «Хроможители».

Древнеместо – заброшенное место силы, хранящее в себе остатки могучей магии. Привлекает к себе нечисть, как источник дармовой волшбы.

Дух – общее название для сверхъестественных существ, обычно – бесплотных или невидимых.

Душа – суть человека, бесценное и бессмертное человеческое естество, вместилище всей личности, остающееся после смерти тела человека. Дар Белобога всякому, рожденному в мире Карколиста. Посмертное существование души обуславливается поступками человека при жизни. После смерти душа может отправиться в Белояр или Чернояр, а может и уйти в небытие, растворившись без следа. При определенных условиях душа может быть возвращена в мертвое тело владельца, умерший оживает и продолжает жить как человек. В других обстоятельствах в мертвое тело может быть помещена чужая душа, тогда умерший становится нежитью.

Е

Еретники́ – опиры-воины, посвятившие свою долгую жизнь не только изучению волшбы, но и ратному искусству. Считаются среди опиров особо опасными, поскольку могут в равной степени противостоять и богатырям, и Охотникам. Единственное число – еретни́к.

Ж

Железняки (другое название – железные люди) – амбивалентные великаны. Тела целиком состоят из руды и железных наростов. Рост – 14–16 локтей (7–8 метров). Живут в Рудных топях, что расположены в Тригорской пуще. Считаются охранителями топей. Происхождение и особенности не ясны. Единственное число – железня́к.

З

Злыдни (другие названия – недоли, лихи) – злонравные существа, природа которых не до конца изучена. Паразиты, считающиеся детьми Лиха Одноглазого. Владеют сильным волшебством, которое способно изменить судьбу человека, приносят несчастье и бедность. Присосавшись к шее хозяина дома, становятся абсолютно невидимыми и ездят на шее до тех пор, пока человек не умрет или пока их не снимут знающие люди. Чем больше присосалось злыдней, тем хуже у человека будут идти дела. Часто злыдней используют в качестве инструмента порчи и сглаза – чтобы отомстить обидчикам.

Змеевичи – общее название, обозначающее как разумных змей в целом, так и потомство Старшего Змея, пришедшего в Белосветье из Ужемирья. Практически все змеевичи способны оборачиваться в людей.

Змеехвостки – см. «Неяг-птицы».

Змо́ры – злонравные ведьмы. Дочери оседлых вештиц. Могут быть приемными и родными. Родные зачаты от связи с нечистой силой, с рождения – двоедушницы. Способны душить людей по ночам. Приемные дочери – украденные у людей дети, околдованные вештицами. И приемные, и родные выполняют всю черную работу по хозяйству и практически не колдуют. Живут на положении рабов. Со временем и те и другие могут стать вештицами, если в них вселится демоническая душа матери. Единственное число – змо́ра.

Знахари и знахарки – добронравные чародеи или (чаще всего) знающие люди. Способности наиболее тесно связаны с природой, знают свойства растений, минералов и животных. Основное ремесло – врачевание, искусные целители. Чародеи-знахари, помимо базовых знаний о свойствах природы, обладают еще и врожденными магическими способностями управлять волшбой, поэтому могут заключать союзы с природными духами, могут влиять на погоду и т. п.

Знающие люди – общее название всех людей, так или иначе связанных с волшебством или хорошо его изучивших. В эту категорию попадают все чародеи, а также те люди, что не способны управлять волшбой напрямую, но обладают о ней исключительными знаниями, что помогает им творить чудеса опосредованно, через своё ремесло. К таким относятся знахари, некоторые мастера-ремесленники (например, кузнецы), ученые люди, архивариусы, старейшины, повивальные бабки и т. п.

Золотая Цепь – общее название государств, имеющих общую границу с Русью и являющихся ее протекторатом. В народе называются «тридевятыми царствами». Отличаются большим количеством чудесных аномалий, которые встречаются в этих землях. Де-юре – независимые, де-факто – сильно зависят от Руси и ее военной поддержки, поскольку своими размерами царства невелики и не могут обеспечить собственную защиту сами.

И

Иномирье – совокупность миров, составляющих Мировое Древо Карколист.

И́рий – по традиционным представлениям русичей – небосвод над головой, населенный некими сверхъестественными сущностями. Расположен между миром земным и Той-Стороной, там живут Отец-Солнце и его чадо – Месяц-Луна. Отношение русичей к этому царству – как к светлому, чистому, красивому, недоступному. Ученые Китеж-града, в отличие от обывателей, полагают, что Ирий – один из миров в кроне Карколиста (мир, расположенный выше Белосветья в структуре Мирового Древа), а не мифическое небесное царство.

Ихтифа́и – амбивалентное племя диволюдей. Обитают в северных морях, внешним обликом напоминают людей, питаются сырой рыбой. Могут жить как под водой, так и на суше. Единственное число – ихтифа́й.

К

Карколи́ст – Мировое Древо, гигантская структура, состоящая из бесчисленного числа миров.

Ке́гри – злонравы, худы, иномирные чудища. Управленцы и военачальники. Способны оборачиваться в людей и животных. Считаются охотниками за людскими душами. Единственное число – ке́гря.

Кики́моры (другое название – шишимо́ры) – злонравные бедаки-нечистики. Условно кикимора может считаться хроможителем. Появляется в неблагополучном доме сама или насылается злонравными знающими людьми. В доме кикимора только безобразничает и пакостит, нанося урон хозяйству, мучает животных, особенно кур и овец. Пытается «жить, как люди», но у нее ничего не получается, и за что ни возьмётся, всё выходит не так, как надо. Нервная, обидчивая и склочная. Основным своим занятием считает пряжу и шитье, но и там всё только портит. Кикимора способна причинять столько неудобств, что может выгнать из дома семью.

Китежская (китежанская) вязь – волшебные татуировки, секрет которых известен лишь в Китеж-граде. Наносятся на тело Охотников, главным образом на спину, плечи и грудь, защищают от простых враждебных заклятий, а также способствуют обострению чувств, прежде всего зрения и слуха, и предупреждают о творящейся поблизости чужеродной или враждебной волшбе. В сочетании с кровью Первых людей позволяют видеть в темноте, как в сумерках, и облегчают общение с нечистиками.

Кладовики и лаюны́ – злонравы. Происхождение неизвестно. У кладовика острые пальцы с острыми ороговевшими кончиками, фактически – когти. Может наводить морок, способен проклинать людей, которые воруют у него, обладает примитивным телекинезом. Владеет и другими способностями, которые до конца не изучены. У лаюна громкий и страшный лай, в остальном же он безобиден. Оба падки на сладкое – от сахара теряют рассудок.

Клобуки́ – злонравные иномирные демоны. Клобук прикидывается черным цыпленком, обустраивается в доме, наводит морок, пытаясь склонить людей к заключению сделки по продажи души. Единственное число – клобу́к.

Книги зачарованные (черные книги и волшебные книги) – чародейские инструменты. Черные книги содержат в себе списки рун, заклятия, формулы, символы, схемы, описания обрядов и ритуалов, проводимых чародеями-злонравами для достижения нужных им целей. Обычно заряжены страшной волшбой и сами источают чары, а чернокнижнику остаётся лишь направлять заклятия, указывая цель. Различаются и по свойствам, и по наполнению, и могут быть опасны для тех, кто не владеет волшебством или же недостаточно подготовлен для обуздания тёмных сил, скрытых в подобных книгах. Обычные же волшебные книги для чародея смертельной опасности не представляют.

Колдуны – злонравные чародеи. Способности – как у любого чародея. Обычно очень амбициозны, жаждут власти и богатства, подчиняются Тьме. Некоторые способны стремительно перемещаться с места на место в виде черного вихря. В зависимости от того, где черпают силы, могут быть обычными людьми (но тогда упираются в «потолок» своих магических возможностей), а могут продавать душу в обмен на знания или силы (тогда чаще всего становятся опирами). Некоторые могут быть и многодушниками, но подобное случается крайне редко.

Копита́ры – злонравы, худы, иномирные чудища. Гвардия ярона. Обладают невероятной физической силой, могут летать, владеют примитивной магией, с ее помощью способны на время парализовать противника. Оборачиваться не умеют. За душами не охотятся. Единственное число – копита́р.

Ко́пши – амбивалентные непритомники, неупокоенные души корыстных людей. Обитают возле сокровищ, стремятся пополнить эти богатства новыми, чтобы душа успокоилась. Живут ровно 100 лет, если не упокаиваются, то растворяются в небытии. Безвредны, могут только напугать. Единственное число – ко́пша.

Костома́хи – злонравы. Магическая нежить-нави, ожившие скелеты. Способности практически идентичны мертвякам, но плоть по большей части отсутствует. В черепе горит «Огонь Таната», потребностей нет, высокая выносливость (см. также «Мертвяки»). Единственное число – костома́х.

Краснолюды – амбивалентные диволюди. Родственники скарбников, но более цивилизованные. Живут в горных подземных городах. Искусные мастера-каменщики и изобретатели. Людей избегают, из своих городов практически не выходят, но границы своих владений охраняют ревностно. Не переносят колокольного звона.

Кузу́тики – злонравные иномирные бедаки. Мелкая нечистая сила, которая выдается колдуну при заключении договора по продаже души. Их постоянно нужно занимать делом, иначе они буду мучить своего хозяина. Магически не сильны, в основном помогают по хозяйству, на кухне (кухарики), но могут и колдовать, и выполнять всевозможные поручения колдуна. Свирепы и безрассудны в бою, нападают большим числом. Единственное число – кузу́тик.

Курду́тики – злонравные иномирные бедаки. Атакуют хроможителей, убивают, занимают их место, вредят по хозяйству. Они очень быстро передвигаются, огнеупорны, их основное оружие – раскаленные хвосты с шипами. Единственное число – курду́тик.

Куса́лы – жители Ужемирья, родины змеев. Напоминают вставшую на задние лапы ящерицу, отличаются проворством и скоростью реакции. Сильно различаются по степени разумности. В основном занимаются примитивным трудом в мастерских Змея Горыныча, однако отдельные кусалы могут стать мастерами-изобретателями, некоторых определяют в разведчики, другие же становятся воинами, управляющими особыми боевыми машинами – их называют «Железные кусалы». Единственное число – куса́ла.

Кусти́ны (другое название – куща́ники) – лесные духи-нечистики слабой силы, покровители всех кустов в лесу. Единственное число – кусти́н.

Л

Лаюны – см. Кладовики и лаюны.

Леса́вки – мелкие лесные духи-нечистики, детеныши лешего и кикиморы. Проказливый добронрав, способен передвигаться клубочком с огромной скоростью, поэтому часто используется лесожителями в качестве гонца. Единственное число – леса́вка.

Лесовики́ – лесные духи-нечистики. Лесовик – хозяин леса, самый сильный из лесожителей. Амбивалентен.

Лесожители – общее название лесных нечистиков.

Ле́шие (другое название – лешаки́) – лесные духи-нечистики, хранители леса, подчиняющиеся только лесовику. Амбивалентны, но обладают дурным нравом, строги к нарушителям покоя в лесу.

Листовики – мелкие и слабосильные лесные духи-нечистики, отвечают за листву. Амбивалентны.

Ловкачу́хи – слабосильные и амбивалентные лесные духи-нечистики. Умелые мастера, занимаются ремеслами, прислуживают сильным лесным духам. Единственное число – ловкачу́ха.

Лозники и лозовики – амбивалентные болотные духи. Представляют собой крошечных человечков, похожих на детей, ростом с половину локтя. У них всего один большой глаз, расположенный в центре лба. Отличаются проказливым нравом, но обычно вреда людям не причиняют. Обладают примитивной природной волшбой, могут управлять лозой и ползучими растениями. До вхождения в возраст и инициации называются лозниками, а после – лозовиками. Единственное число – ло́зник и лозови́к.

М

Ма́вки-на́вки – злонравные духи-нечистики. Обитают на берегу водоемов, отличаются дурным нравом. Могут атаковать и убивать людей. Дружат с русалками.

Мамки-няньки – порождения волшбы. Служки ведьм и волшебниц. По отдельности магические способности малы, но когда колдуют вместе – могут составлять сложные заклинания и аккумулировать общую силу. Незаменимые помощники и в хозяйственных, и в волшебных делах.

Ма́ры – порченая нежить из эндемиков. Мара владеет магией и имеет либо полную, либо частичную физическую оболочку. Не обладает свободой воли, подчиняется Тьме. Единственное число – ма́ра.

Мертвяки (другое название – не́кросы) – злонравная магическая нежить-нави. От других ходячих мертвецов отличаются полным отсутствием души. Трупы людей, оживляемые с помощью черного волшебства. Волшебство связывает тела мертвяков с разумом некроманта, через него мертвяки получают от него приказы, знания или умения. Сгусток волшебной энергии, располагающийся в голове мертвяка и контролирующий его тело, называется «Огнём Таната». Убить мертвяка можно, только разрушив этот сгусток, т. е. раскроив, пробив или размозжив голову. Со временем их плоть распадается, и когда мертвяки сгнивают до костей, автоматически становятся костомахами (см. также «Костомахи»).

Метчики-нюхачи – иномирные волшебные создания, природа которых до конца не изучена.

Мировое Древо – см. «Карколист».

Мо́рок – здесь – волшебное заклятие, одуряющее, очаровывающее, помрачающее рассудок человека. По своему эффекту может расцениваться как гипноз, иллюзия или мираж.

Моря́не – амбивалентные диволюды. Внешне напоминают людей с рыбьим хвостом вместо ног. Морские жители, населяют моря и океаны, подчиняются морским царям. Единственное число – моря́нин, моряни́ца.

Моховики – мелкие лесные духи-нечистики, отвечают за мох и лишайник. Амбивалентны, но раздражительны и могут быть опасными, особенно для малых детей.

Мури́ны – злонравы, бедаки, иномирные чудища. Летающие шпионы бедаков и худов, могут долго планировать в воздухе, но обычно боятся хищных птиц, поэтому летают только, когда хищников в небе нет, обычно – ночью. Живут в предгорьях, холмах, возле курганов, на возвышенностях. Превосходно видят в темноте. Могут убить человека, если успеют впрыснуть через длинный ядовитый язык достаточно яда. Достаточно разумные, могут говорить на своем наречии и сообщать владельцам о том, что видели. Падальщики. Вместо зубов – костяные крепкие пластины, которыми могут дробить кости. Используются главарями преступников в качестве питомцев, чтобы избавляться от трупов. Зимой спят. Единственное число – мури́н.

Н

На́ви – общее название нежити, оживлённой с помощью некромантии. Нави не обладают душой. Единственное число – навь.

Не́жить – общее название всех ходячих мертвецов.

Некромантия – колдовское ремесло, практикующееся чародеями-злонравами, в крайне редких случаях – чародеями-добронравами. Включает в себя волшебные манипуляции с покойниками, всевозможные способы общения с духами мёртвых, а также оживление мертвецов разными способами и для всевозможных целей.

Не́кросы – см. «Мертвяк»

Неприто́мники – неупокоенные духи-привидения, не способные перейти на Ту-Сторону, пока не закончат не завершенное при жизни дело.

Нечистая сила (не́чисть) – общее название всей потусторонних и сверхъестественных существ, злокозненных по отношению к людям.

Нечи́стики – эндемики, собирательное название сверхъестественных существ, обычно природных духов, живущих в данном мире испокон веков. Считаются частью нечисти, однако обычно не являются злокозненными.

Нея́г-птицы (другое название – змеехвостки) – дивоптицы, выведенные заморскими волшебниками для борьбы с ягами. Уникальны тем, что вместо хвоста у них очень длинный, цепкий змееподобный отросток с жалами. Также эти дивоптицы отличаются красочной расцветкой, капризным нравом, агрессивны по отношению к другим птицам. Единственное число – нея́г-птица.

Нисхождение Тьмы – первое появление Тьмы в Белосветье, ознаменовавшее наступление Смутных Времён. С Тьмой в Белосветье проникло зло Чернобога.

О

Обая́нники и обая́нницы – добронравные чародеи. Прямые наследники волхвов – чародеев Первых людей. Способны понимать речь всех живых существ, кроме рыб (потому как рыбы немы). Способны управлять животными, часто даже дивными и иномирными, но их силы не действуют на волколаков, поскольку волколаки – не животные, а колдуны-оборотни.

Обере́ги – см. «Амулеты».

Обережные журавли – дивоптицы, вид журавлей. От прочих журавлей отличаются большими размерами, исключительно белым оперением и голубыми глазами. Обладают способностью чуять злую волшбу на большом расстоянии.

Обери́ны – мифические неразумные гигантские исполины, служащие богам. Дети Матушки-Земли и Отца-Солнца, созданные ими для помощи в обустройстве мира Белосветья. Размерами выше гор. Были распространены повсюду. Меняли ландшафты, двигали горы, меняли русла рек. В какой-то момент ушли обратно в землю, а их волшебная суть дала жизнь великанам. Единственное число – обери́н.

Обертуны́(другое название – «перевёртыш») – оборотни. Добронравные чародеи, способные обращаться в крупных, звероподобных созданий. Ипостась для оборота обычно – волк, медведь, рысь. Носят прозвища «белые», «бурые» и «крапчатые», соответственно. Единственное число – оберту́н, оберту́нья.

Обменыши – см. «Подменыши».

Оборотни – общее название всех существ, что без наведения морока способны существенно менять свой телесный облик. Оборотни встречаются и среди обычных людей, и среди чародеев, и среди диволюдей, и среди змеев, и среди духов, и среди Первозверей. Обстоятельства оборотничества, его свойства, его влияние на сознание оборотня могут разительно отличаться.

Опи́ры – злонравные колдуны-упыри. Нежить, считаются высшими упырями. Колдуны заключают сделку с Тьмой, чтобы добиться силы и бессмертия, и становятся опирами. Становятся двоедушниками – в них заселяется демоническая душа с Той-Стороны, которая подчиняет себе душу человеческую. Выучившись, опиры получают доступ к чёрной магии Чернояра, способны черпать оттуда чародейские силы, призывать из корневых миров Карколиста демонов и страшных иномирных чудовищ. Будучи сильной в волшебном плане нежитью, способны создавать других упырей – гулей и укодлаков. Солнечный свет для опиров не смертелен, хотя доставляет неудобства. Опиры, посвятившие свою долгую жизнь не только изучению волшбы, но и ратному искусству, называются еретника́ми (см. «Еретники»). Ведьмы-опиры называются «опи́рьями» или «опи́ршами». Единственное число – опи́р, опи́рья.

Оржави́ники – см. «Болотные цари».

Орисницы (другие названия – судженицы, рожаницы) – мифические существа женского пола, определяющие судьбу ребёнка при рождении. Считается, что их трое. Реальное их существование в Белосветье не подтверждено.

Охотники Китеж-града – добронравные чародеи и воины, призванные бороться с отродьями Чернобога. Способности – самые разнообразные. Разведчики – изучают окружающий мир, помогают, где могут, докладывают о наблюдениях архивариусам. Ведьмары – специализируются на истреблении ведьм, колдунов и прочей нечисти. Звероловы – ловят или истребляют необычных или иномирных тварей. Архивариусы – изучают древние знания, вносят новые сведения и систематизируют данные. У Охотников много зачарованного оружия, одно из самых эффективных – чаробой (см. «Чаробой»).

П

Первозвери – волшебные животные, обитающие в Белосветье с начала времен, обладающие разумом, способностью говорить и оборачиваться. В своем истинном облике отличаются огромными размерами.

Первые люди (другое название – Ушедшие) – люди, жившие в Белосветье с начала времен, создания Белобога. Им была дарована неестественно долгая жизнь, но не бессмертие. Умели превращаться в животных и птиц. Их кровь, пропитанная природной магией, позволяла владеть сверхъестественными способностями. Из Первых людей вышли Старшие богатыри и волхвы – первые чародеи. Считается, что кровь с каждым новым поколением слабеет, уменьшаются волшебные способности, но в любом обычном человека есть частичка крови Первых людей. В ком эта кровь сильнее – тот лучше понимает волшебство и владеет магией, при этом не обязательно может быть чародеем. Первые люди почитаются обычными людьми как предки. Заветы предков – заветы Первых людей.

Переворо́тни – оборотни. Люди, превращенные в животных или птиц против воли. Переворотень – обычный человек, ставший подневольным оборотнем на определенный срок или до выполнения определенного обряда обратного оборота. Сохраняет разум человека, будучи в шкуре животного. Волшебными особенностями обычно не владеет, не считая того, что это фактически животное с человеческим разумом. Добронравность или злонравность определяется характером человека. Если человек злой, то он использует свое положение, нападая на людей. «Наговоренные переворотни» – люди, попавшие в магические ловушки и обращённые в человекоподобных животных.

Перекидыши – см. «Обертуны».

Подкидыши – см. «Подменыши».

Подменыши (другие названия – обменыши, подкидыши) – детёныши нечистой силы, подброшенные людям взамен похищенного младенца. Часто подменыш неотличим от человеческого ребенка, но может и выделяться какими-то внешними уродствами. Все подменыши ведут себя странно и необычно, не как обычные дети, могут обладать сверхъестественными способностями.

Познайки – добронравные порождения волшбы. Ходячие энциклопедии – у познаек феноменальная память и сверхъестественная скорость усвоения информации. Также часто выступают в роли поваров. Единственное число – познайка.

Порча – «кровь Чернобога», в общем понимании – волшебная зараза, отравляющая Сок Карколиста. В более узком понимании – магическая болезнь, которой Тьма заражает различных существ. Увеличивает волшебную силу, но при этом лишает воли и часто разрушает тело. Сама Тьма считается «рожденной из крови Чернобога», т. е. может называться «порождением Порчи».

Посмертие – общее название загробной жизни.

Посох магический – чародейский инструмент. Основной инструмент любого сильного колдуна или волшебника. Каждый чародей-мужчина, будь он злонравом или добронравом, в определённый момент обучения набирается достаточно опыта и силы, чтобы создать собственный магический посох, с которым впоследствии уже не расстанется никогда. Этот инструмент становится частью самого чародея, самым важным и значимым его орудием, с помощью которого он может творить сильную волшбу. Нет двух одинаковых посохов, и каждый обладает определенными свойствами, присущими только ему.

Предметники (предметницы) – обычные люди, сами чародеями не являющиеся, но постоянно использующие зачарованные предметы, и подчас так эффективно, что их по ошибке принимают за чародеев. Так можно назвать любого человека, который либо владеет волшебным предметом, либо долгое время его использует. В подобных людях, как правило, сильна кровь Первых людей, но недостаточно, чтобы они могли стать настоящими чародеями.

Псоглавцы – плотоядные диволюди с собачьими головами. Их разнообразные племена населяют далекие юго-восточные острова, в частности – Ангаманский архипелаг. Некоторые племена весьма развиты цивилизационно. Считаются отважными воинами, искусными охотниками, умелыми мореходами и любознательными исследователями. Единственное число – псоглавец.

Пущевики – лесные духи-нечистики. Пущевик – хозяин центральной, самой старой части леса – пущи. В своих владениях он сильнее даже лесовика. Амбивалентен, но людей недолюбливает и чрезвычайно опасен.

Р

Разгрёбы – добронравные порождения волшбы. Охранники волшебника и помощники по хозяйству. Практически не спят. Очень сильны физически. Единственное число – разгрёба.

Разрыв-трава – очень редкая волшебная трава, которая обладает разнообразными чудесными качествами. Основное ее свойство – борьба с любыми металлами. Считается, будто разрыв-трава может сломать любой замок, сокрушить любые железные оковы, даже разорвать скалы, если в них достаточно железа.

Распаше́нь (другое название – китежанский распашень) – верхняя дорожная одежда Охотников Китеж-града. Представляет собой длиннополый разрезной плащ с рукавами, пелериной длиной до локтей и с глубоким капюшоном, который украшен знаком защиты души и рунами. Края могут плотно застегиваться на крючки, но обычно распашни носятся внаброс, скрепляясь либо завязкой у ворота, либо застежкой от плеча к плечу. Материалами и фасонами могут отличаться друг от друга, но непременными атрибутами являются пелерина и капюшон. Различают летние, осенние и зимние распашни.

Рубежные государства – страны, граничащие со Славией.

Руны – магические начертания и символы, помогающие творить волшбу. При начертании чародей наполняет их волшбой, и они нуждаются в постоянной подпитке, поскольку со временем заряд иссякает. Активные руны способны существенно упростить проведение обрядов, обеспечивают защиту от нежелательных гостей в людских поселениях, оберегают начертавшего их чародея, а в некоторых случаях могут усиливать чародейские способности. Различают «добрые» и «злые» руны.

Русалки – духи-нечистики, обитающие на берегу водоемов. Считается, что русалками становятся утопленницы-самоубийцы. Обладают дурным нравом, завистливы и могут утопить тех, кто не соблюдает правила поведения на воде. Дружат с мавками-навками. Враждуют с берегинями.

С

Самови́лы (ви́лы, самоди́вы) – амбивалентное племя диволюдов, почти целиком состоящее из женщин-чародеек. Самовилы обитают в горных лесах, ведут ночной образ жизни.

Синекряжье – один из миров Карколиста, непохожий на Белосветье. Небольшой размерами, тип – «подземное царство», населен людьми, имеет уникальную экосистему.

Ска́рбники – амбивалентные диволюди. Родственники краснолюдов. Живут в горах и пещерах. Искусные мастера-каменщики. Носят волшебные красные шапки-колпаки. С их помощью способны творить волшебство. Ценят хорошее к себе отношение, часто сотрудничают с людьми, но злым людям могут страшно мстить и даже убивать.

Скрежеду́бы – диворастения. Ожившие, способные перемещаться деревья, растущие в пуще – самой древней части леса. Охрана пущевика. Амбивалентны, но чрезвычайно опасны для тех, кто нарушает покой пущи.

Сла́вия – общее название Руси и её протектората – сопредельных государств Золотой Цепи.

Слони́ши – дивозвери. Безобидные карликовые слоны, обитающие на островах Среднеморя. Обычно они серого цвета, но иногда среди слониш встречаются особи, обладающие интересной особенностью. Они рождаются серыми, но к году их кожа обретает яркий розовый цвет, который сохраняется, пока животное здорово и находится в комфортных условиях. Больной, голодный, замерзший или оказавшийся в стрессовой ситуации розовый слониша становится серым, как и его собратья. Единственное число – слони́ша.

Смутные времена – в летописях – временной отрезок, переходный период от Споконной эры (Эра Первых) к Золотой (Эра людей). Знаменуются пришествием Тьмы в Белосветье – это событие названо Нисхождением Тьмы и привело к появлению зла Чернобога в Белосветье.

Сок Карколиста – источник природной волшбы, магическая сила, питающая мироздание, почерпнув которую, чародеи способны творить волшбу. Пропитывает всё сущее.

Сороки-вороны – дивоптицы. Похожи одновременно на воронов и сорок, но при этом много крупнее. Обитают обычно в пуще, прислуживают пущевикам или лесовикам. Встречаются довольно редко. Амбивалентны, но опасны, особенно в стае.

Стри́ги (другое название – стриго́и, стры́ги) – злонравные стихийные упыри. Появляются сами по себе из людей, которые вели неправедную жизнь или покончили жизнь самоубийством. Считается, что происходит обмен душ – человечья душа отправляется к Чернобогу, а вместо нее в мертвое тело вселяется душа демоническая с Той-Стороны. Неразумные, медлительные, но кровожадные, свирепые, очень сильные и опасные упыри. Говорить не способны, только издают булькающие звуки. Солнечный свет для них смертелен. Если долго не питаются кровью, разлагаются и слабеют, начинают напоминать мертвяков. Мёртвую кровь не пьют. Сами умереть не могут – не дает вселившаяся в них демоническая душа, но совсем оголодав, становятся беспомощными и их можно легко убить. Погибая, лопаются и растекаются склизкой лужей. Единственное число – стри́га.

Стриго́и – см. «Стриги».

Стры́ги – см. «Стриги».

Т

Та-Сторона – загробный, посмертный мир, другая реальность, куда уходят души после смерти физических тел. В представлениях русичей Та-Сторона связана с землей, небом и звездами. Мир богов и демонов, где ведется вечная борьба Добра и Зла. Обитель богов. В Чернояре на Той-Стороне живут темные боги, демоны и души неправедных людей, служащие Чернобогу. В Белояре – души праведных людей и светлые боги, верные Белобогу.

Те́кри – злонравные худы, иномирные чудища. Воины худов, костяк войска, занимаются только военным делом. Магией не владеют, сильно развиты физически, но не очень умны. Оборачиваться не умеют, за душами не охотятся. Единственное число – те́кря.

Тра́вники – лесные духи-нечистики слабой силы, покровители всех трав в лесу. Амбивалентны.

Трию́ды – злонравные худы, иномирные чудища. Воинственны и умны, могут управлять армией. Владеют черной магией, способны стремительно перемещаться в виде черных вихрей. Могут оборачиваться и могут ловить души, заключая сделки. Единственное число – трию́да.

Турхау́ды – воинское звание среди степных змеевичей. Лучшие воины орды, гвардия Тугарина Змея. Единственное число – турхау́д.

Тьма – порождение Порчи, могущественная магическая сущность, глас Чернобога, его манифестация в структуре Карколиста. Практически вся нечистая сила считается ее слугами.

У

Ужеми́рье – один из корневых миров Карколиста, родина всех змеевичей.

Укодла́ки – злонравные упыри. Обращенные упыри, создаваемые опирами из тел воинов и богатырей. Воинская элита. Создаются только с помощью особого магического ритуала. Солнечный свет им не страшен. Единственное число – укодла́к.

Упи́ры – см. «Гули»

Упыри́ – общее название нежити, пьющей кровь живых существ, будь то человек, скотина или дикий зверь. Кровь для них – основная пища и главный источник сил, как телесных, так и волшебных.

Ушку́йники – речные разбойники.

Ф

Фрига́лы – южное племя диволюдов, живущих в симбиозе с драконоподобными птицами – гирифтенами. Единственное число – фрига́л.

Х

Хапуны́ – злонравные иномирные демоны. Хапун умеет летать, становиться невидимым и обращать свои жертвы в таких же хапунов, как и он сам. Имеет волшебный кошель, который превращается в большой безразмерный мешок, заглушающий любые крики.

Хроможители (другое название – хороможители, доможилы) – общее название домашних духов.

Ху́ды – общее название отдельного вида иномирных чудищ (фольклорный аналог – черти). Способности разнообразны и зависят от чина. Непримиримые враги человека, ловцы и осквернители человеческих душ, верные слуги Чернобога из корневых миров Карколиста. Единственное число – худ.

Ч

Чаробой – оружие Охотников Китеж-града, внутри которого помещены списки заклятий, которые можно активировать, не прибегая к сложным устным формам и проведению ритуалов. Мощь чаробоя зависит от волшебных способностей Охотника. Различаются размерами, изготавливаются из всевозможных материалов: дерева особых пород, магических камней, зачарованных костей и т. п. Это оружие есть только у Охотников, и каждый чаробой служит только своему владельцу.

Чародеи – общее название тех, кто владеет и напрямую управляет волшбой. Чародеями называют как добронравов, так и злонравов.

Чаруса́ницы – болотные женские духи. «Болотные русалки», заманивающие путников мужского рода в трясину. Амбивалентны, но склонны ко злу. Единственное число – чаруса́ница.

Чермаки́ – злонравные худы. Иномирные чудища. Разведчики и ловцы душ. Исполняют желания и терпеливо ждут смерти продавшего душу. Умные и хитрые. Способны оборачиваться в людей, но делают это неумело. Единственное число – черма́к.

Чернобог – враг Белобога, отец зависти, лжи и всего зла в мироздании. Злобный поверженный бог, манифестацией которого считается Тьма.

Чернокнижники – злонравные колдуны среднего ранга. Могут творить магию только с помощью черных книг. Учат их наизусть, вбирая в себя и знания, и черную волшбу, что хранится в книгах. Считаются недоучками, а потому стремятся выучиться достаточно, чтобы создать себе колдовской посох и стать полноценными колдунами. Чернокнижником считается любой колдун без посоха – будь то человек или опир.

Черноя́р – обитель Чернобога на Той-Стороне.

Чудь белоглазая – диволюди огромного размера, потомки асилаков. Рост – 6–9 локтей (3–4,5 метра). Отличаются свирепостью нрава и дикостью. Исконные враги Руси.

Чуды-юды – общее название иномирных чудовищ из породы змеев. Могут быть многоглавы (до 12 голов), с разным количеством конечностей. Некоторые виды могут жить в воде, другие – летать, некоторые обладают разумом, другие – только зачатками. Считается, что все чуды-юды – потомки Старшего Змея. Единственное число – чудо-юдо.

Ш

Шен-га – злонравные таёжные великаны. Люди с головами мамонтов, людоеды. Ростом около 15 локтей (7,5 метров). Прямые потомки асилаков.

Шиши́ги – злонравные иномирные бедаки. Шпионы, вредители и убийцы. Ненавидят пьяниц – при первой же возможности топят. Атакуют детей без присмотра. Действуют только в сумерках и ночью. Только самки считаются настоящими шишигами, самцов нет. Единственное число – шиши́га.

Шишимо́ры – см. «Кикиморы».

Шишко́ – злонравные бедаки, иномирные чудища. Воинственные бедаки, мелкие, не очень умные, но быстрые, юркие и коварные. Длинные хвосты являются пятыми конечностями, позволяют ловко скакать по ветвям. Сильные для своего роста. Хорошие следопыты. Используют партизанскую тактику, на честный бой никогда не выходят, устраивают засады, ловушки, атакуют большим числом. Анчипыри выставляют шишко в армии худов, когда нужна дополнительная поддержка. Из шишко составляются отличные диверсионные отряды. Единственное число – шишко́.

Шуликуны́ – ассимилировавшиеся на Руси иномирные бедаки, находящиеся под прямым контролем водяных. Самые доверенные слуги, а также искусные воины-ремесленники. Единственное число – шулику́н.

Шу́тики – злонравные порождения черной волшбы. Надзиратели (надзорники) и домоправители. Создаются в качестве главных помощников и распорядителей колдуна. Управляют всей мелкой нечистой силой в доме. Весьма сильны в магии и могут приструнить любого мелкого служку. Могут оборачиваться в животных и в виде оборотня следить за людскими поселениями.

Я

Яги – общее название существ, природа которых до конца не изучена. Некоторые полагают их диволюдьми, другие считают, что они – иномирные чудища. Таинственный Орден Яг считается иномирным, однако доказательств этому нет. Состоит целиком из женщин (зовут себя либо Бабы, либо Сестры). Известно, что яги бывают трех видов – добытчицы, воительницы и отступницы. Добытчицы – наполовину люди, наполовину яги. Наиболее приветливы к людям. Воительницы – истинные яги, агрессивны и людей не жалуют, хотя иногда и с ними можно договориться. Отступницы – самый страшный вид – людоедки, которых даже другие яги не любят и при возможности сами же истребляют. Все яги связаны со своими ходячими избушками, которые благодаря ногам способны перемещаться с места на место.

Ягодники – мелкие и слабосильные лесные духи-нечистики, отвечают за ягоды. Амбивалентны.

Яроместо – ключевое сакральное место силы, местонахождение которого тщательно скрывается, чтобы к нему не получила доступ нечисть. Питает волшбой обширные области, наполняя землю Соком Карколиста.

Яро́ны – злонравы, худы, иномирные чудища. Ярон – старший среди худов, имеет очень сильные магические способности. Способен открывать порталы в иные миры. Способен оборачиваться и ловить души. Подчиняется только Тьме. На один мир – один ярон.

Примечания

1

Самовилы (вилы, самодивы) – амбивалентное племя диволюдов, почти целиком состоящее из женщин-чародеек. Самовилы обитают в горных лесах, ведут ночной образ жизни.

2

Верховица – северная вязаная шерстяная «рубашка» с высоким разворачивающимся воротом, свитер-водолазка.

3

Вите́ня – изм. «витень», одно из названий пастушьего бича, кнута.

4

Предметники (предметницы) – обычные люди, сами чародеями не являющиеся, но использующие зачарованные предметы. Так можно назвать любого человека, который либо владеет волшебным предметом, либо долгое время его использует.

5

Елдыга (нар.) – бранчливый, сварливый, грубиян.

6

Чорба – густой наваристый суп.

7

Волотов Щит – длинная цепь фортификационных сооружений в Градимирских горах, защищающая Русь от нашествия враждебных племен из тайги. Протянулась от Велигора до Северного моря. Состоит из 12 крепостей, соединенных между собой проходами, которые защищены рукотворными стенами и скалами. Частью Волотова Щита считается и Волотов Ров.

8

Забороло – оборонительное сооружение, брустверы с переходами, защита стрелков, верхняя, слегка выступающая наружу часть крепостной стены с бойницами.

9

Обламы – немного выступающая вперед, за плоскость стены, конструкция, напоминающая машикули, позволяющая стрелять не только вперед, но и вниз, к подножию стены.

10

Человек, занимающийся бортевым (лесным) пчеловодством.

11

Работник, занимающийся смолокурением – выгонкой смолы из хвойных деревьев.

12

Причелины – доски, закрывающие торцы бревен, удерживающих кровлю, и расходящиеся от конька.

13

Охлупень – деталь крыши на избе. Изготовлялся из целого бревна, укладывался на вершину тесаной крыши, прижимал ее верхние концы.

14

Подзоры – деревянные доски с глухой или сквозной резьбой, окаймляющие свесы кровли.

15

Балка, поддерживающая потолок в деревянных постройках.

16

Растетёха – плотная, толстая девка или баба.

17

Подзоры – здесь – роговые полосы, которыми усиливался лук.

18

Осокорь (тополь черный) – дерево, достигающее 30–35 м высоты и 1–2 м в диаметре ствола.

19

Здесь – этаж.

20

Прясло – участок стены между двумя соседними башнями крепости.

21

Пороки – общее название метательных машин.

22

Фундамент.

23

Оберины – мифические неразумные гигантские исполины, служащие богам. Дети Матушки-Земли и Отца-Солнца, созданные ими для помощи в обустройстве мира Белосветья.

24

Поставе́ц – устар. Здесь – разновидность высокого шкафа с открытыми полками.

25

Рунду́к – устар. Здесь – большой ларь с поднимающейся плоской крышкой, используемый как скамья.

26

Ахлуша (бранное) – косматый.

27

Толстый холст из конопляной или грубой льняной пряжи.

28

Летник – женская верхняя одежда с длинными широкими рукавами. Аксамит – плотная, часто узорчатая шелковая ткань, расшитая тонкими нитями золота и серебра.

29

Портрет.

30

Ленчик – каркас седла.

31

Палаты – каменный дом.

32

Терем – верхний жилой ярус постройки.

33

Гульбища – балконы с перилами.

34

Баклага – фляжка.

35

Мяун (или кошачья трава) – одно из русских названий валерианы.

36

Оржавина – болото, покрытое ржавчиной, с элементами железной руды. Место обитания оржавиника, болотного царя.

37

Ятрышник (кукушкины слезки) – болотное растение, имеет характерные клубни, напоминающие мужские гениталии. Из клубней можно варить столь любимый нечистиками кисель.

38

Бусел (черногуз, лелека) – южные названия аистов.

39

Бочаг – яма на дне реки, озера, болота.

40

Чаруса́– трясина, топь, заросшая сверху травой.

41

Багно – грязь, болотистое место.

42

Ахлуша – долговолосый, косматый.

43

Вертопрах – гуляка.

44

Аксамит – напоминающая бархат плотная ворсистая, часто узорчатая ткань из шелка и золотой или серебряной нити.

Content

Роман Папсуев, Вера Камша
Битва за Лукоморье
Книга 3

Заветный курган

Ночь кромешная

Нежданное знакомство

Иной мир

Одна голова хорошо, а три лучше

Свет взаймы

Железный мастер

Иной враг

Доброе дело

Иной пожар

Судьба

Толченое стекло

Иной выбор

Волчья прыть

Господин будет доволен!

Чутье

Одно к одному

Болотные премудрости

Как вскипело, так и поспело

Купеческие обычаи

Имя старое, имя новое, имя истинное…

Долг платежом красен

Дар Тьмы

Осенняя тоска

Краткий словарь

Примечания