Евгения Михайлова

Бальзам из сожалений

«Вы больше будете сожалеть о том, чего не сделали, чем о том, что совершили. Поэтому поднимайте якоря и уплывайте из тихой гавани. Ловите попутный ветер в свои паруса».

Марк Твен

Детектив-событие

© Михайлова Е., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все персонажи и события новелл вымышленные. Любые совпадения с реальными людьми и фактами случайны.

Неумолимая жестокость любви

Алена считала себя в меру коммуникабельным человеком. Она охотно общалась с самыми разными людьми, хотя ее могли изумлять чьи-то размышления, ставить в тупик отсутствие связи хода мысли с выводами и непоколебимая уверенность в собственной правоте, которую легко опрокинуть с помощью общеизвестной информации. Но Алена никогда так не поступает: не продавливает свое мнение, не опровергает и, само собой, никого не обижает. Она прекрасно понимает, что люди чаще всего ищут не критика и даже не собеседника, а благодарного слушателя. Им нужен человек, согласный без сопротивления принять плотный ком их соображений, догадок и убеждений, что крепко застрял в мозгу, стал непосильной тяжестью, которую требуется на кого-то сбросить. Только так Алена понимает свою миссию собеседника. И когда кто-то хвалит ее за то, что «умеет слушать», она отвечает себе на свой же вопрос: почему? Почему умеет? Потому что Алену не раздражают люди с другой точкой зрения, даже если та никогда не приблизится к ее собственному мнению. Она просто принимает плоды чьего-то умственного напряжения или всхлипы зашкаливающих эмоций и делает выводы. К примеру: с этим на такую тему – больше никогда. Эту лучше мягко обходить, сославшись на занятость. Да, Алена оставляет за собой право щадить и себя. А вот тут имеет смысл задержаться на столько времени, сколько понадобится. Потому что этого человека терзает настоящая боль, нерешаемая проблема. Ему нужно дать выговориться. Другого способа помочь чаще всего и не существует.

В последние годы Алена иногда задумывается о том, почему знакомые люди, постоянные собеседники, по-прежнему говорят с ней только о себе и никогда не спрашивают у нее: а у тебя как? Тебе плохо? Нужна помощь?

Алена овдовела три года назад. Разумеется, все, кто ее знал, после похорон выразили свои соболезнования. И все. Тема была закрыта. Некоторые даже явно решили, что у нее теперь больше времени и желания вникать в чужие горести.

Алена, конечно, допускает вариант коллективной деликатности по отношению к ней и ее горю. Кому-то оно может казаться слишком сложным в качестве темы для обсуждения. И на самом деле у ее потери даже не пятьдесят, а сто пятьдесят оттенков черного. И оттенок номер один – это инстинктивный и страстный протест Алены против самой невинной попытки вторжения в ее закрытые границы. Видимо, это многим показалось очевидным. Тогда все в порядке. Алена по-прежнему коммуникабельна со всеми, кому нужна, а ей самой не требуется строго и бдительно бросаться на защиту неприкосновенности своей потери, боли и тайны.

Наверное, сейчас сутью тайны стала их с Владимиром любовь. Они прожили вместе всего пять лет. Это было непростое, неспокойное, иногда откровенно тяжелое время. Но они оба никогда не давали поводов для всеобщего обсуждения, ни с кем не говорили о своих проблемах. Только он знал, что Алена – его жизнь и судьба. Но это, к сожалению, не стало для него ни непрерывной эйфорией, ни даже поводом для умиротворения. Только она была уверена в его преданности, как и в том, что никогда раньше не встречала настолько умного и доброго человека. Такого привлекательного, притягательного для себя мужчину. Но и для нее их встреча и взаимная любовь не оказались полем, на котором растут лишь цветы радости. Все-таки чаще ее кожу до крови ранили острые шипы ядовитых растений. И Алена запирала свою душу на замок даже от Владимира. Ей казалось, что кровь тех отравленных ран может смешаться с ее слезами и выдать ее тайны. Это и сейчас самые болезненные откровения. Володя никогда не уйдет от нее совсем, не остынет пламя ее сожалений. Они иногда так похожи на обвинение и приговор самой себе.

Сегодня воскресенье и тот редкий случай, когда Алене, как большинству нормальных людей, не нужно ехать на работу. Она – помощник режиссера на студии документальных фильмов. Раньше режиссером был Владимир Зимин, который сначала влюбился в Алену, а потом переманил ее к себе от своего коллеги. Они поженились, когда получилось вырвать из плотного графика съемок один свободный день.

Сейчас на месте Владимира – Катя Слуцкая. Она непростой человек и уникальная женщина. У Кати породистое лицо восточной княгини, большой талант и неровный, изменчивый характер. От властной уверенности в безупречности своих идей она может вдруг, почти мгновенно перейти в глухую стадию сомнений, стремящихся к панике. Алена объясняет это себе огромным диапазоном Катиных эмоций. Друг друга они понимают, но любой отдых от такого сотрудничества и бурления творческих страстей – конечно, благо.

Алена выглянула в окно. На газоне, посреди завалов, возведенных снегоуборочной машиной, по своему обыкновению ковырялась с лопатой соседка Галя. Какие-то годы назад ее покойный муж работал в доме дворником. Но Галя и тогда даже не помогала ему, она просто делала всю его работу. Он беспросветно пил.

Алена влезла в джинсы, свитер, куртку и быстро спустилась вниз. Вот кого она всегда рада видеть. И это то самое исключение из ее правил, когда она готова не только выслушать другого человека, но и немного выговориться. Не так, чтобы вывалить на Галю все, что превратилось в тяжкий груз незавершенных мыслей, не до конца понятых чувств и боли сожалений. Нет, просто поговорить обо всем понемногу и при этом не бояться сказать слишком многое. Только Галя поймет и услышит недосказанное «слишком многое». Без слов поддержит и пожалеет. У нее нет образования, кроме школьного, наверное. Она не знает ничего из того, что происходит рядом и в мире. Галя живет лишь трудами во имя семьи, обожает внучку и постоянно помирает от страха за нее. У Гали очень красивое лицо с невероятными синими глазами, и ни возраст, ни труды, ни постоянные переживания не могут погасить эту красоту. А ее ум – это любовь, считает Алена. Желание помогать, спасать тех, кого любит, дарить нежность и ласку. Алена – любимица Гали.

– Здравствуй-здравствуй, деточка, – ответила Галя на приветствие Алены. – Какая ты сегодня свеженькая. Сразу видно, что тебе дали выспаться.

Голос у Гали грудной, богатый, дикция прекрасная. И Алена, как всегда при взгляде на нее и после ее первой фразы, думает о том, до чего все напутали природа и судьба. С такими данными Галя могла бы стать великой актрисой, прославиться, как Софи Лорен, которая тоже родилась и выросла в бедности. Но удача Гали началась и закончилась замужеством. Красивый, безответственный и жестокий парень привез ее из деревни в Москву – и это оказалось его единственным свершением в жизни. После рождения сына муж Федя только пил, третировал близких, а на работе лишь числился. Галя стала кормилицей семьи и покорной жертвой мужа. Сын Егор красотой пошел в мать и отца, характером и привычками только в папу. Правда, он постоянно работал: увольняли в одном месте, тут же устраивался в другое. В его случае красота лица, фигуры, бархатный баритон и способность прекрасно выражать свои мысли, часто довольно интересные, действовали на людей безотказно. Егор после школы получил права, работал водителем, что само по себе почти невероятно: он, как отец, был сильно пьющим, и на очередную работу его принимали после ЧП на предыдущей. Работал Егор без перерыва, потому что мать, а затем и жена не могли обеспечить его тем, что ему казалось необходимым для существования, а это красивая одежда, хорошая машина и электроника последних версий. И, конечно, лучшее спиртное. В этом смысле Егор не опустился на дно деградации, как отец, который пил любой суррогат, от чего, наверное, и помер. Егор умел получать осознанное удовольствие от того, что пьет и чем закусывает. Тем, кто не видел своими глазами, изнутри, жизнь семьи, Егор казался мужественным и цивилизованным человеком. Женщины падали штабелями на его пути. Алена же вскоре после знакомства узнала, что его деградация была более коварной, чем у отца, даже по отношению к себе самому. Она умело пряталась, как голодный хищник, в мирном и тихом укрытии живописной природы – и однажды совершила внезапный прыжок с неотвратимо тяжкими последствиями. Егор во время жутких приступов ярости стремился к уничтожению всего: покоя и мира семьи, привязанностей, собственного разума и красоты. Это выглядело, как жестокий приказ извне, из какой-то пещеры, которая уцелела сквозь века.

Так получилось, что Алена и Владимир, переехав в этот дом пять лет назад, когда поженились, оказались сразу включенными в сложный, временами страшный мир семьи синеглазой дворничихи Гали.

Сейчас Галя живет с невесткой и внучкой. Сын Егор переехал на соседнюю улицу в съемную квартиру. Разумеется, он там не один. Несколько недель назад их дом в потрясении наблюдал стремительную и невероятную историю любви. До этой истории соседи знали Егора как жестокого и неуправляемого мужа, который регулярно избивал до полусмерти свою жену Лиду, обычную, не слишком красивую, но неглупую и работящую женщину. Он привез ее из Сибири, где был на заработках. Галя отбивала невестку, прикрывая ее собой, бросалась под кулаки сына. Но Егор умудрялся в своем озверении даже пальцем не коснуться матери. Он ее боготворил, как и дочку. А преданную, безумно влюбленную в мужа Лиду выбрал главным и единственным объектом своей неукротимой агрессии, для которой не нужен был повод. Владимир и Алена бросались на зов Гали, все вместе оттаскивали то, что оставалось от Лиды, подальше от смертоносных кулаков Егора, вызывали «Скорую», Лиду увозили в больницу.

Полицию Галя до поры запрещала вызывать, и все ей подчинялись. Понятно же было: как только все зафиксируют, Егора закроют надолго и поставят на его жизни крест. Но однажды терпение матери лопнуло, и она сама позвонила в полицию. Не дала это сделать Владимиру:

– Не лезь, Володя. Гоша тебе не простит. Вернется – может отомстить. Он же себе не хозяин. А от меня стерпит.

Егор отделался легко. Пятнадцать суток в СИЗО и штраф. Его харизма сработала даже там. Вернулся домой мрачным, угрюмо вошел в квартиру. Обжег Галину синим пламенем глаз и сказал:

– Ты мне больше не мать.

Затем крепко прижал к себе дочку Машу и шепнул ей на ушко:

– Ты уж прости меня. Такой я больной придурок. А поехали покупать собаку? Ты же хотела.

Собаку – смешную длинношерстную таксу – Егор полюбил так же сильно, как и Маша. Именно он занимался кормлением и прогулками. Следил за ее здоровьем, возил в ветклинику на осмотры и прививки. Маша только играла с новой подружкой и веселилась.

С Галей Егор долгое время вообще не разговаривал. Но, когда у нее вдруг прихватило сердце, он так кричал: «Мама, мама, ты что!!! Не вздумай!», что к ним прибежал чуть ли не весь дом.

Да, женщины района укладывались штабелями на пути Егора, женился он на нелюбимой, вероятно, потому, что Лида забеременела. А внезапная и неукротимая любовь настигла Егора, когда ему было уже под сорок, а к ним в дом приехали новые соседи. Муж Вася, жена Света и их пока еще не родившийся ребенок. Света была на четвертом месяце. Внешне казалась совсем девочкой: нежной, хрупкой, со светлыми легкими волосами и большими доверчивыми серыми глазами.

Все произошло так стремительно, что никто ничего не успел заметить. Просто однажды утром Галя вышла во двор и не стала хватать, как обычно, ни метлу, ни лопату. Она стояла неподвижно, опустив свои натруженные руки, и, казалось, ничего и никого вокруг не видела. Именно поэтому никто и не прошел мимо. Ее окружили соседи, стали задавать вопросы. И Галя сначала засмеялась, потом вдруг заплакала. Опять засмеялась, а слезы полились из синих глаз прямо в красивый, улыбчивый рот.

– Вы не поверите, что мой дурень сотворил, – сказала она. – Он вчера вечером явился к новым соседям, которые ребенка ждут… Сгреб Свету в охапку и понес ее в свою машину вместе с тем, кого ждут. Только мне сказал на ходу, что они едут в квартиру на Волгина, которую он для них снял. «Потом, – говорит, – со всем разберемся».

Публика была в изумлении и шоке. Люди даже забыли, что спешили на работу. Наперегонки задавали вопросы. «Это было похищение?» «Его уже ищут?» «Что сделал муж?» «Как она сама реагировала? Кричала, звала на помощь?»

А Галя все плакала и смеялась.

– Светка его обнимала и целовала. Вася сначала не хотел ее пускать, но как он справится с Гошей? Потом Вася плакал, я ему водки принесла. Он спрашивал у меня: отдадут ли они ему его ребенка? Я ответила, что сомневаюсь. Мой сын жадный до всего, что полюбил. А Свету он полюбил целиком и полностью, вместе с твоим ребенком. Сожалею, говорю, очень сильно. Но Света пошла с ним радостно. Что тут поделаешь. Давай подождем, посмотрим.

– А как Лида? – спросила соседка.

– Лида кричала, все швыряла, угрожала куда-то заявить и материлась при ребенке.

– А как реагировала Маша? – спросила Алена.

– Только Машука и повела себя, как нормальный человек, – ответила почти довольно Галя. – Она сразу набрала Егора и спросила у него, когда они с собакой Боней могут прийти к ним в гости. Егор ответил, что сегодня за ними приедет, повезет туда и даст Маше ключ. Это же близко: она сможет туда часто ходить. Потом, говорит, что-то придумаю с квартирой, может, куплю эту, она недорогая. Смех и грех, что за история вышла, – заключила Галя.

И надо сказать, что эти невероятные перемены не так уж плохо повлияли на жизнь семьи, членов которой стало больше на Светлану и нерожденного ребенка. У всех появилось много новых проблем, но их решения все же были во имя любви и жизни. Только любовь и смогла укротить сильного и грозного хищника, который таился в чаще разума Егора. И только потому, что любовь – не укротитель с хлыстом, который сильный нрав лишь ожесточает. Она яркий свет, способный остановить разум, если он есть, подвести разъяренного зверя к чистому озеру и показать ему отражение его же преданности и доброты.

Как странно видеть спокойное лицо Галины, ее нежную улыбку и вспоминать багрово-черные часы и дни ее несчастий. И не вспоминать невозможно. Алена и Владимир обо всем узнавали первыми, мчались на помощь… А потом долго были не в состоянии вытащить самих себя из провала ужаса, паники, гнева и острой жалости.

Как только они с Владимиром поселились здесь, Алена, по своему обыкновению, сразу начала общаться почти со всеми новыми соседями, жильцами этого большого старого дома. Владимир не был настолько всеядным в общении. Его вообще по жизни не интересовало большинство. Он сам выделял своих избранных, для которых не жалел ни времени, ни эмоций. Этими избранными никогда не были звезды профессии, активно-агрессивные тусовщики или влюбленные в себя самоназначенные философы с их застывшими выводами или паническими предсказаниями в степени паранойи. Владимиру были интересны необычные люди, выделяющиеся из ряда, и те, которые многим казались «странными». В этом доме Владимир для дружеского общения выделил двоих. Первой стала Галя, нищая труженица, лишенная человеческой поддержки, убивающая свои силы, красоту и здоровье во имя спасения других. А они, эти другие, и не всегда хотели этого спасения и вряд ли его заслуживали. Владимир не просто сочувствовал Гале, но всегда приходил на помощь, он вообще ее не столько жалел, сколько уважал за стойкость и преданность… Преданность чему? Наверное, тому, что она сама решила считать главным в жизни. Все вместе казалось Владимиру ее уникальной силой.

Вторым другом Владимира в доме стал старый ученый Лев Сергеев. Его труды, открытия, его светлое имя вписаны в историю науки, это множество страниц в интернете. А Владимир познакомился с Сергеевым, когда он стал просто Левой, седым, больным и растерянным чудиком. Люди смотрели на него в лучшем случае иронически. Люди, которые не поняли бы ни строчки, ни знака, ни вывода в его великих работах. Они и не знали о них.

Лева, лишенный яркого света под сводами науки, ее строгих, безусловных законов, которые защищали большой смысл его существования и давали ему право проверять, уточнять, дополнять эти законы и даже управлять ими, – в обычной серой и будничной жизни совершенно потерялся. Он превратился в старого беспомощного ребенка, забытого всеми в лесу домов и улиц, по которым ходят чужие и опасные люди. Он не понимал, почему у них с женой Ларисой совсем исчезли деньги, почему он постоянно хочет есть и совсем разучился спать. Лева, высокий, с опущенными плечами и удивленными светлыми глазами под серебряной шапкой волос, бродил, как призрак прошлого, который по ошибке попал не в то настоящее. Когда Алена с Володей в первый раз поздоровались, заговорили с ним о науке, его известных открытиях, Лева заплакал. С того дня сердце Владимира принадлежало и ему. В любую свободную минуту дома он вдруг вспоминал, что ему нужно сбегать за сигаретами. И действительно шел в магазин. А потом шел искать Леву, набив карманы пирожками с капустой, которые тот любил, конфетами, пирожными, фруктами. Это удивительно, сколько общих тем у них оказалось. Сколько интересного, неожиданного и необычного, оказывается, умел рассказать Лева, заклейменный страшным диагнозом другого ученого – Алоиса Альцгеймера. Владимир потом все это пересказывал Алене, удивлялся и восхищался. А она… Она сразу подумала, что сердце Володи ищет и, возможно, в какой-то степени нашло компенсацию. Дело в том, что бывшая жена запретила Владимиру видеться с горячо любимой дочерью. И ему теперь кажется, что судьба послала ему такого уникального, никем не понятого ребенка для любви, защиты и заботы. Такого великого и беспомощного ребенка. Володя осветил своей привязанностью последние месяцы Левы. Горько плакал, узнав, что он умер. Из друзей в доме у него осталась лишь Галя, которую он жалел все острее.

Спасать Галю или ее близких приходилось чаще всего по ночам. Ей стоило позвонить и просто что-то простонать в трубку, а они тут же вставали и шли на ее первый этаж.

…Галя вдруг поскользнулась на уцелевшей льдине, которую сама же очистила от снега, и упала. Рассмеялась: «Ну, ты видела еще такую корову?»

Алена протянула ей руки, чтобы помочь подняться. Увидела, что под курткой Гали – ее круглогодичный ситцевый халат, а ноги в резиновых сапогах голые. Галя не боялась ни морозов, ни жары. Все, что дает природа, принимала с благодарностью. Эта гармония – такой контраст с постоянно тлеющими опасностями ее закрытой и жутковатой жизни. В этой жизни она единственный борец с любыми демонами. Главный защитник всех.

Алена увидела на полной красивой ноге Гали большой, глубокий шрам – пожизненную метку и память о муже Федоре. Алена не просто помнила каждую секунду того события. Ее до сих пор мучило в кошмарных снах то, что пришлось увидеть и пережить.

Они с Владимиром вернулись домой после работы. Алена сразу открыла все окна. Жаркий солнечный день опускался в розоватые сумерки с запахом жасмина. У них очень тихий, зеленый и мирный район. Рядом лес, озеро, люди допоздна там отдыхают. Тишина, покой, почти идиллия после напряженной, нервной работы. Володя сидел с бутылкой пива на балконе, Алена просто выдыхала дневную усталость у окна в спальне. И вдруг тишину разбил пронзительный крик. Они сразу узнали голос Гали и бросились по лестнице вниз. Дверь квартиры – дворницкой была открыта.

Они вбежали в столовую… Картина, как из фильма ужасов. На полу лежит Федор, муж Гали, лицом вниз. На его затылке кровавая рана, но он явно жив. Стонет, скулит и хрипло матерится. В комнате сильный запах алкоголя: вокруг Федора лужа крови и осколки того, что явно было бутылкой водки. Галя стоит на коленях у стены и прижимает к себе плачущего ребенка. Это ее внучка Маша, которой тогда было пять лет. У девочки разбиты губы и огромная шишка на лбу. А нога самой Гали залита кровью. В ней мокнет такой же халат, какой и сейчас на ней.

Алена бросилась к женщине с ребенком, помогла им встать. Машу положили на диван. Алена принесла из ванной мокрые полотенца, нашла на кухне какие-то лекарства и бинты. Владимир склонился над Федором. Перевернул на спину. Затем что-то поднял с пола и показал Алене. То была массивная скалка, вся в крови. Происхождение крови было очевидным. Неподалеку лежал нож с окровавленным лезвием. Он объяснил рану на ноге Гали.

– Галина, – подошел Владимир к дивану. – Прежде чем нам вызывать «Скорую» или полицию, надо бы точно узнать, что произошло. И как-то исключить неприятные для вас последствия.

Галя стала рассказывать, ее муж затих. Она вечером вышла на этот самый газон, чтобы подергать сорняки и полить свои цветы. Машенька вернулась с озера, куда ходила с подругой и ее родителями, и увидела в комнате новый мяч, который Галя ей купила в тот день. Муж Федя достал из холодильника очередную бутылку водки. Все, как всегда. Только Маша после веселого дня с таким восторгом стала играть, бегать с мячом, что ворчание деда ее никак не останавливало. Галя услышала их голоса, когда предотвратить что-то было уже невозможно. Она увидела в окно разбитую мячом бутылку водки на полу. А ее муж держал за плечи внучку, по лицу которой уже текла кровь из разбитых губ, и ударил ее о стену – сначала затылком, а потом, схватив за волосы, лбом. В глазах Гали стало темным-темно. Она помнила только, как влетела в кухню и схватила скалку. Да, она была готова его убить. Муж часто поднимал руку на нее, она, как могла, отбивалась. Но не делала из этого большую драму. Ничего необычного: ее родители тоже так общались. Но до того дня Федя никогда не трогал ребенка. И это было единственным и главным смягчающим обстоятельством в деле его никчемной жизни. А тут такое! Он мог убить маленькую, золотую Галинину внучку. Она вложила в удар все свои силы и всю ненависть…

Убить, к счастью, не получилось. Федор после удара даже умудрился извернуться, схватить нож со стола и вонзить его в ногу жены.

Алена с Владимиром тогда решили вообще обойтись без «Скорой» и полиции. Объяснили соседям, что ситуация настолько плохая для всех, что могут посадить обоих – и Галю, и Федора. А их внучку – изъять из семьи, в которой ее безопасность не гарантирована.

– И беда в том, что забирают в места, где опасность часто наиболее сконцентрирована. И нет помощи для сироты поневоле, – сказал Владимир. – Мы с Аленой такое видим, снимая фильмы о детдоме.

– Господи, – произнесла Галя, – даже не говори таких страшных слов: детдом, сиротство. Для нас с Машенькой разлука страшнее смерти. Никому ее не отдам.

В общем, суть дошла не только до Гали и Феди, Маша тоже поняла, что не стоит никому об этом рассказывать. Даже папе. Егор мог так разобраться с отцом, что перспективу последствий страшно вообразить. Родители Маши узнали щадящую версию случившегося: Маша упала на камень у озера, Галя поранила ногу, когда полола бурьян, а Федор подрался с собутыльником у магазина. Родителей объяснение устроило.

Алена ходила каждый день менять повязки пострадавшим, давать антибиотики и успокоительные. Сжимая зубы от отвращения, лечила и Федора. Она не могла на него смотреть. Возможно, и его самого мучили то ли вина, то ли унижение, то ли страх посадки, но через пару месяцев он напился до такой степени, что его уже не смогли откачать.

…Галя, смеясь, наконец сумела твердо встать на ноги.

– Спасибо, дочка, что спасла, как всегда, – сказала она. – А я сегодня одна. Лида с Машуткой поехали к друзьям на дачу с ночевкой. Я поставила тесто на пирог с капустой. Готовить себе первое-второе неохота. Тесто дрожжевое, капуста квашеная. Как ты любишь. Может, зайдешь вечером? Сегодня день рождения моего Федора, покойника. На кладбище не поеду. А с тобой бы помянула. Уже дозрели наливки – вишневая, черничная, из черной смородины. Как-никак жизнь прожили. Сына подняли, дождались такой радости, как внучка-красавица. Ты согласишься?

Что-то странное было в напряженном взгляде Гали. Похожее на мольбу, что ли.

– Конечно, – легко произнесла Алена. – Тогда и я себе готовить ничего не буду, чтобы больше места осталось для пирога. От одних слов слюнки потекли.

Интересно, сумела бы Алена принять это приглашение, если бы знала, что ее ждет.

А начинался их спокойный, теплый и тихий вечер так приятно, мило, душевно. В чистенькой кухне Галя задвинула занавески в меленький цветочек, включила две настольные ретро-лампы «Тиффани»: медные основания и абажур из цветного стекла. Это подарок Егора на тридцать пятую годовщину свадьбы родителей. Галя очень дорожила им, каждый день протирала множество таинственно мерцающих разноцветных стекол в общей тональности «колибри». Это, в общем, были единственные яркие и стильные предметы в их скудно-скромной квартире. Не сильно вписывались, но в том и суть. У Егора есть вкус и любовь к экстравагантным поступкам. И он, вероятно, так воспринимал и себя самого: яркое украшение посреди унылой нищеты и тяжких преодолений. Он с детства и мать считал прекрасной заколдованной королевой в плену подвала судьбы. Ей и сделал красивый подарок, может, как надежду на яркий просвет их жизней.

Пирог показался Алене вершиной гастрономического совершенства. Наливки были очень вкусными, как, впрочем, все у Галины. И наступил момент… Никогда, ни на одну минуту, ни наяву, ни во сне Алена не забудет тот миг, когда Галя заговорила. Своим прекрасным голосом, спокойно, выразительно, без надрыва, придыханий и слез она сделала признание, которое перевернуло жизнь Алены, как и все ее представления о нежности, любви и жестоких преступлениях. Галя стремилась спасти каждую травинку, не просто вырастить цветок, а отдать ему частичку сердца. Галя собственную жизнь преподнесла сыну и внучке на блюде: берите, дети, рвите ее на части, прикладывайте к больным местам, топчите ее, как теплые коврики, – только сами живите лучше, богаче и счастливее, чем я… Эта Галя почти буднично сделала страшное признание. И, наверное, это эгоизм, но все, о чем могла думать Алена тогда: «И как мне с этим знанием жить…»

Галя держала в руке стакан с бордовой наливкой, любовалась ее цветом под лучами разных стеклышек лампы и на протяжении всего ужина говорила только свой единственный тост – в память о муже. Она вспоминала его красоту и молодую силу. Как ему хватило часа, чтобы смертельно в нее влюбиться, попросить стать его женой, схватить и потащить в Москву. И он на самом деле за всю свою жизнь ни разу не взглянул на другую женщину. У него было все, чего он хотел. Как Федя обращался с тем, что хотел и имел, – дело другое. «Выше головы никто не прыгнет», – сказала Галя и так же спокойно говорила о скандалах и побоях мужа. «Наверное, за любовь мужчины как-то расплачиваются все женщины, – произнесла она. – Ты тоже, думаю, это знаешь по себе».

– Я не любила Федю, но жалела за его непутевую жизнь и была сильно благодарна, – продолжила Галя. – За то, что спас, вывез из нашей глухомани. За сына-красавца. И больше всего за внучку Машеньку. Знаю, что она любит меня больше, чем мать и отца. Мы с ней похожи. Обе понимаем любовь ко всему живому. А то, что я хочу тебе сказать, – больше никому доверить невозможно. К попам на исповеди я не хожу, родню беспокоить, отравлять им сознание не имею права. Вообще ни к кому нет такого доверия, как к тебе. Ты уж меня прости за такую наглость. Я очень сожалею, что могу сейчас сделать тебе больно. Но иначе жить больше не получается с тем, что приходится таскать в себе, и никуда от этого не денешься.

– Господи, Галя, говори же скорее, я уже помираю от страха. А окажется, наверное, что ты соседке не вернула вовремя пятьдесят рублей. Какие у тебя еще могут быть грехи и тайны.

– Да, деточка, жизнь моя простая, рабочая, копошусь, как пчела…Только мед у меня не получается, – улыбнулась Галя. – Ты, наверное, помнишь, какой я подвиг недавно довела до результата. Крысы у нас в подвале завелись. Никому было ни до чего. Я этих работников, которые обрабатывают от них, за свой счет приглашала. Крысы на день попрячутся, а потом опять лезут. Какие-то особые попались. Один сосед сказал: мутанты, наверное.

– Галечка, нельзя ли об этом короче, – взмолилась Алена. – У нас такой стол, пирог не доеден, а меня уже мутит от одного слова «крысы».

– Конечно, дочка. Там все решилось. Мне одну женщину посоветовали, у нее свои рецепты. В общем, померли все гады. Теперь в подвале чисто, я там даже горшки с цветами поставила… Алена, ты помнишь тот день, когда Федя набросился на Машеньку, а я его по голове ударила?

– Что за вопрос. Я об этом и не забывала. Такой шок пережили все. Я думаю, это логично: поминая Федора, вспомнить об этом его диком поступке. Мы же с тобой сидим не для того, чтобы рисовать сладкие картинки и покрывать их лаком. Мы себе и друг другу должны говорить правду. Только такой разговор и облегчает тяжесть души.

– Как правильно и красиво ты сказала. Как быстро, смело и чисто вы с Вовой тогда нас всех спасли. Включая Федора. После того страшного дня я перестала спать. Федор еще больше пил, с Машенькой почти не общался. Мы с ним тоже совсем не говорили. Так, думала, мы и дотерпим свой брак. Семья, что тут поделаешь. Но кое-что еще случилось. Нет, не так дико и ужасно, как тогда. Просто Федя вдруг рявкнул на Машу, велел зачем-то подойти к нему, но взглянул на меня и сдержался, а кулаки сжал. Маша вздрогнула, испуганно посмотрела на него и выбежала. Она тоже ничего не забыла. А у меня эти кулаки просто стояли в глазах – на что ни посмотрю, только их и вижу. А дело не только в них было. И не только в той сцене. Взгляд у Феди стал такой плохой, когда он смотрел на Машу, что у меня ноги подкашивались от ужаса. И личико, ручки-ножки Машеньки рядом с ним видела. Она становится такой хорошенькой, что одну на улицу страшно выпускать: больно много злыдней там всяких. Даже Егор заметил, понял и записал ее на занятия по самообороне в спортшколе. А тут дома такая опасность… Федя же себе совсем не хозяин был: мозг полностью проспиртован, в любой момент вспыхнет.

– Боже, Галя… К чему ты все это…

– Да ты уже поняла, наверное. У тебя же сердечко мудрое. Да, Алена. Федор не сам умер. Помогла я ему. Принесла очередную бутылку водки и долила туда то, что крысы оставили моему мужу в наследство. Целый пузырь остался неиспользованный. Он не сильно и не долго мучился, никто разбираться не стал… И знаешь, я ищу в себе сожаления, но не могу их найти. Вот такая я злодейка, жестокая убийца. А думаю только о том, что Маша может дома чувствовать себя при полной защите и в покое… Что хочешь с этим делай, Алена. Можешь прямо сейчас на меня заявить. Я во всем признаюсь и все приму. Даже доказательство в подвале осталось на дне бутылки. Егор меня не просто простит. Если бы он узнал про тот день, когда дед истязал Машу, он бы сам его убил. Его бы надолго заперли. А я как будто нужное дело сделала. Кому-то небеса велят – подвиг совершить, кого-то посылают на преступление. У кого-то такая тяжкая жизнь, что и преступление может стать подвигом. Я тебе противна?

– Да нет, – проговорила Алена. – Мне просто стало страшно, холодно и темно. Трудно такое принять, но я поняла безысходность твоей любви. К ребенку, к жизни, которая должна была быть мирной и красивой, но не стала. Галя, я пойду к себе. Мне нужно это пережить. Может, даже побыть тобой, пройти сквозь этот адский мрак… И, наверное, пожалеть тебя… Я не отказываюсь от нашей дружбы. Извини, боюсь заплакать. А посидели хорошо. Помянули так, как никому не снилось.

В ту странную ночь Алена, конечно, существовала вне времени и пространства. Она была в розе ветров. В центре зарождения ураганов и столкновений смерчей. Она была сухим лепестком, который не знает, куда его несут могучие и темные силы. Где в этом векторе ветер любви, где – ненависти и возмездия. К кому летит, гонимый порывом, пыльный клубок смертного приговора.

Возможно, так поступают многие женщины. Алена примеряла на себя рубище суровой судьбы Галины, страх, унижение и опасности для Маши… И даже ярость Егора, если бы мать решилась ему рассказать о том чудовищном происшествии. Она никого не обвинила, не оправдала. Алену захватил в плен и закрутил вихрь собственной судьбы. Та непонятая, не до конца принятая суть их с Володей постоянного, драматичного и не законченного диалога. В нем было столько панической любви и отчаянных попыток пробиться сквозь преграды того, что иногда казалось неумолимой жестокостью. Как, у кого узнать – мучила ли и Володю, как Алену, та стена неоткровенности между ними… Алена так ничего и не сумела понять. Владимир так страстно хотел, чтобы они не расставались, так искал ее каждую минуту до того, как они поженились. А тут, в их общем доме, вдруг возникла и крепла отчужденность, в глазах отражалась скрытность, а слова перестали подчиняться чувству. Было что-то очень серьезное и важное за пределами слияния сердец.

Алена могла объяснить это только тоской Владимира по дочери. Его сожалением из-за того, что они больше не вместе постоянно. При его жизни Алене казалось, что она поняла и приняла его позицию. Но спутницами ее разочарования стали обида и даже раздражение. И, наверное, эти ее реакции могли стать отравленным оружием, которое убивало ее мужа. Алена четко обозначила для себя то, что чувствует на самом деле в эти годы после его смерти. Это гораздо больнее и резче, чем сожаление. Вот, прямо сейчас, воспаленный мозг Алены предъявил ей обвинение. Она виновата в смерти мужа. Она не смогла утолить, смягчить его печали, залечить его горечь. Она смогла только все усугубить, довести до крайности. До жестокости. А у него не получилось без такой помощи больше жить. Так кого ей сейчас обвинять или оправдывать в трагедии Гали…

На рассвете она больше не могла оставаться в своей квартире. И куда ей еще идти… Алена спустилась на первый этаж, звонить в дверь не стала, а просто прислонилась к стене. Может, постоит тут и уйдет домой. А Галя почти сразу открыла дверь. Привела в кухню, налила стакан наливки и спокойно, участливо, как всегда, выслушала историю того, как Алена обвинила себя в смерти мужа.

А дальше было вообще что-то невероятное. То был рассвет окончательного и неумолимого торжества правды над тайнами.

– Володя очень сильно любил тебя, Алена, – сказала Галя. – Он, конечно, и дочку любил, но без придуманных тобой страданий. Любил, как многие разведенные отцы, заботился в меру. Даже мой Егор так любит Машу, и никто от этого не страдает. У Володи было и другое горе, о котором он узнал уже после того, как начал строить с тобой вашу счастливую жизнь и любовь. По-другому он себе не представлял вашу семейную жизнь… Как-то, когда ты поехала к родителям в Калининград, он позвонил мне, попросил прийти. Выглядел ужасно: его скрутила сильная боль. Он не мог добраться до своего тайника в квартире, где прятал лекарства. Короче, дочка, дела были такие. После того как вы поженились, обзавелись общим домом, Володя узнал, что у него неизлечимая форма рака желудка. Вот что он от тебя скрывал, от чего мучился – не только и не столько от боли, а от того, что так подвел, обманул тебя, получается. Создать семью предложил тебе здоровый, сильный и влюбленный мужчина, а в общий дом вошел калека, обреченный мучительно умирать. Ты не поверишь, но Володя считал это своим позором, предательством по отношению к тебе. Он хотел видеть тебя только возлюбленной, а не нянькой-сиделкой.

– Я не могу поверить… То есть Владимир умер на последней стадии рака не потому, что болезнь какое-то время проходила бессимптомно, как мне сказали врачи… Он долго страдал, терпел, работал, притворялся здоровым, чтобы не разочаровать меня?!!! Это же невероятно, бесчеловечно со всех сторон. И ты, Галя… Какая же ты подруга, если вместе с ним скрывала это от меня.

– Наверное, плохая подруга, – ответила Галя. – Но тут уж пришлось выбирать – предать тебя или его. Я выбрала Володю. Я хотела помочь ему продлить то, что было ему так важно. Он хотел, чтобы ты в нем видела полноценного мужчину и человека. Он воспринимал болезнь как постыдную слабость. Он считал, что теряет не жизнь, а возможность любить тебя. То есть вместо счастья подарил тебе горе. И не представлял, как долго такие муки могли продлиться. Если бы ты узнала, они бы стали не только его, но и твоими. Я приняла его правду, очень ее поняла. Вот почему Володя так был привязан к Леве, так старался того опекать, так жалел. Он считал, что только они вдвоем по-настоящему чувствуют страдания друг друга. Я старалась, как могла. Привела его к Софье Борисовне из соседнего дома, она очень хороший онколог. Она осматривала, проверяла в своей клинике, выписывала хорошие лекарства. Операция была невозможна. А лекарства на самом деле хорошие, Софья их где-то для него доставала: он мог какое-то время чувствовать себя нормально.

– Господи, – простонала Алена, поднялась из-за стола и добрела до дивана. Упала, скрутилась там в клубок, хотела что-то сказать, но была не в состоянии прервать свой стон.

Галя села рядом, смочила ее губы, лоб холодной водой, положила мокрый компресс на сердце.

– Давай я тебе заварю ромашку, и ты попробуешь уснуть, – просила она.

– Да нет же, – выговорила Алена. – Ты не понимаешь. Дело не в том, чтобы выжить, вынести эту дикую боль. Дело в том, насколько с ней бессмысленно, невозможно жить. Несчастье не в том, что была такая болезнь, что его больше нет, а в том, что имелось столько времени, когда я могла его любить, жалеть, ласкать, как единственного ребенка, и успокаивать тем, что моя любовь пойдет с ним. А я боролась с какими-то невидимыми препятствиями, я думала только о своей обиде, даже заброшенности и забывала внимательно посмотреть на него. Как я могла все пропустить… Как ты могла оставить меня в таком преступном неведении…

– Подожди, детка, – произнесла Галя. – Не кричи, не обвиняй нас обеих, просто послушай. Володя был счастливым с тобой, он верил в твою любовь и боролся сам со своей черной тучей. Ради тебя. Не мог он это делить с тобой. И у него же получалось. Ну, ругались вы немного, но любой скажет, что вы были самой прекрасной и неразлучной парой. Тяжело иногда договаривались, а у кого такое получается легко, даже без такой трагедии. Ты была с ним, когда он уходил?

– Да. Врач мне сказал, что все, но он еще жив, только уже не может говорить. Но ему сделали уколы, поставили капельницы, и ему не больно. Разрешил лечь с ним на кровать, только велел не плакать. Сказал, что он все чувствует. И я не плакала, я обняла его и шептала, как мне жаль, что мы не можем уйти вместе, что я могу жить только для того, чтобы продолжать любить его. Я знаю, что он слышал это.

– Видишь, как хорошо вы простились, девочка. Я много раз порывалась тебе все рассказать, но всякий раз вспоминала, как он меня умолял этого не делать. Он плакал, когда просил. Я не могла его подвести. И остались мы с тобою – две вдовы. Одна со своей любовью, другая – со своими преступлениями. И против Федора, и против тебя. Но я тоже полюбила Володю, как сына, и мне казалось, что он доверил мне охранять вашу любовь. Я так надеялась, что у нас с ним что-то получится… Лекарства были такие хорошие. Но не с нашим счастьем. Не прошу у тебя прощения, хотя сердце рвется.

– О каком прощении речь, Галя, – произнесла Алена. – Я столько узнала за эту ночь. О безумно самоотверженной любви. О жестоких, смертельных ошибках. О страшных приобретениях и кровопролитных победах. О вине без конца и края в бесконечном тумане из слез и сожалений.

…Алена попросила у режиссера Кати Слуцкой неделю отпуска за свой счет, объяснила депрессией. Та сначала отнеслась не слишком серьезно. Процитировала очередной мем интернета: «Алкоголь для слабаков. Сильные наслаждаются депрессией». Потом стала допрашивать с профессиональным интересом охотника за информацией. И Алена рассказала все, подчинившись доминанте большого таланта, который находится в постоянном поиске уникальных людей, событий и чувств. Катя слушала, как богиня. И сказала:

– Невероятно. Обычные люди, в одном месте… Мы могли бы снять шедевр по мотивам этой истории с реальными людьми в главных ролях. С художественными игровыми фрагментами реконструкции подлинных событий. Мы загнали бы все мировые сериалы под плинтус. Подумай об этом.

– Подумала, – мгновенно ответила Алена. – Нет.

Прошло какое-то время, Алена не считала дни. И вдруг среди ночи ей позвонила Галя. Попросила вызвать «Скорую» и позвонить Егору.

– Сердце сильно прихватило, а телефон Егора занят. Сама врачам звонить боюсь. Ты лучше расскажешь и, может, зайдешь, чтобы до их приезда помочь мне привести себя в порядок. Вдруг это в последний раз. Не хочу, чтобы нашли… неживой.

Алена позвонила в «Скорую», нашла Егора, бросилась вниз, дверь оказалась открытой: Галя всегда предвидела все. Примчался Егор, потом «Скорая»… Алена вышла во двор, чтобы не мешать. И слышала, как над домами до облаков раздаются крики, призывы и мольбы красивого мужского баритона… Никто не мог ни оттащить Егора от матери, ни заставить его замолчать.

– Мама! Мама! Ты что делаешь??? Не вздумай, мама!!! Вернись сейчас же! Ты не смеешь меня так бросить. Мама, мама, люблю… Моя мама…

«Скорая» уехала без Гали. А потом не вышел, а выпал из подъезда Егор.

– Откачали, – произнес он сорванным голосом. – Она отказалась ехать в больницу. Ты иди, Алена, спать, я тут останусь, сколько надо.

– Значит, откричал ты маму, – произнесла Алена. – Я так верила в это. Спасибо тебе. Я тут, рядом, если что.

Ничего не осталось

Ирина лежала на кухонном диване и с интересом наблюдала за неизменным ритуалом матери, которая примерно раз в две недели проводила ревизию холодильника, всех кухонных шкафчиков и драматично констатировала:

– У нас ничего не осталось! Господи боже мой, опять ничего нет. И деньги у нас кончаются, я уже не знаю, как их растягивать.

Большие серые, широко расставленные глаза Ирины смотрели на мать иронично и в то же время ласково. Крупный красивый рот прятал улыбку. Ира любила этот искренний драматизм и способность Тамары так вдохновенно впадать в панику по поводу любой ерунды. Ну, закончился в кастрюле ее борщ, сваренный на несколько дней, в большом котелке для жаркого остались два маленьких кусочка, в ящике для фруктов скучает единственное яблоко… А мамино милое, нежное лицо выражает почти горе.

Дальше действие начнет развиваться по линии позитива. Мама обнаружит, что в банке для муки есть содержимое, найдутся в холодильнике спрятавшийся кусок сливочного масла и пара яиц, и что-то еще в шкафчике, о чем она забыла, а это очень важно и полезно для здоровья. К примеру, пакетик с рыжей и непонятного вкуса куркумой, на которую буквально молится интернет, как на панацею от всех болезней и средство для радости. После чего Тамара просмотрит в своих документах в ноутбуке старательно собираемые уникальные рецепты… И начнется следующий акт не такой уж драмы. Мама приступит к созданию шедевра. Это могут быть тоненькие дырчатые блины, в которые завернут найденный кусок подсыхающего сыра, чья судьба – быть выброшенным. Но теперь он протерт, перемешан со сливочным маслом и посыпан вкусной приправой, что превращает блюдо в объедение. А яблоко, запеченное в духовке, оказывается наполненным вкуснейшим джемом. Он тоже случайно оказался не совсем доеденным.

И Тамара смотрит, как Ира уплетает столь нестандартный обед, слушает, как она восхищается и неизменно произносит свою обязательную реплику в мамином шоу:

– А ты говорила, что ничего не осталось. А оно у тебя всегда такое вкусное, это «ничегонеосталось»…

Тамара прерывисто вздыхает. Этот ее страх перед нищетой и голодом – что-то генетическое, видимо. Они с дочкой не голодают и не ходят в обносках. Слава богу, обе умеют выглядеть, как картинки, в самых дешевых тряпках с интернет-торгушек.

– Да и зарплату на днях обещали, – улыбается она Ире. – И могут премию дать к Новому году.

Возможно, Тамара так пытается обмануть судьбу, не признаваясь в том даже себе. Ее панический страх перед угрожающей нуждой, ее жалобный вопль, обращенный к высшим силам: «У нас ничего не осталось», – на самом деле изобретательное, хотя и мучительное прикрытие того факта, что однажды, в час страшного крушения всего, у нее осталось главное и самое дорогое. Об этом даже не стоит вспоминать не только вслух, но даже в мыслях. Позавидовать способны даже небеса.

Пятнадцать лет назад погиб при исполнении ее муж Валерий, летчик гражданской авиации. Ире не было пяти лет. Девочка с нетерпением ждала папиных не слишком частых возвращений домой. И не из-за подарков, экзотических фруктов и сладостей, которые он привозил в большом количестве. Она даже в младенчестве не была меркантильной и всеядной. Она просто очень любила папу с его миролюбивым, спокойным характером, ласковым пониманием самых сложных и недоступных большинству взрослых детских потребностей и проблем. Они и внешне были очень похожи – большие серые, широко расставленные глаза, крупный красивый рот.

Тогда, в дни горя, Тамара надеялась лишь на одно: Иру должна спасти от слишком сильной боли детская безмятежность, неспособность понять безнадежную суть необратимых потерь. Но не зря говорят, что широко расставленные глаза – признак развитого ума. Этот детский ум оказался, к несчастью, настолько развитым, что принял случившееся именно как катастрофу, без всяких наивных иллюзий. Утешить Иру было невозможно. Ее нежный организм оказался настолько твердым и стойким в своем горе, что девочка перестала говорить. На преодоление ужасной проблемы ушли два года и все семейные сбережения, оставшиеся после гибели Валерия. А Тамара тогда только нашла себе работу. У нее было высшее техническое образование, но они с Валерием решили, что для них троих самым комфортным и разумным вариантом станет ее ответственная и такая приятная работа матери и жены. Ни в коем случае не домохозяйка, а «доктор мамкиных наук», как шутливо говорил Валерий.

Тогда Тамара устроилась в одну небольшую и небогатую фирму бухгалтером. Сначала планировала как-то выкарабкаться из-под вороха обрушившихся проблем и найти дело по специальности. А потом появилось столько причин ничего не менять: ее фирма близко к дому, обязанности простые, зарплату какую-никакую платят регулярно. И голова не занята таким муторным вопросом, как карьерный рост. Да бог бы с ней, с этой карьерой. Тамаре бы только больше времени быть с дочкой, делать все, чтобы той было уютно на этом свете, чтобы не мучила тоска воспоминаний. И чтобы росла, не зная новых горестей, потрясений, обид и унижений.

– А для всего этого, – говорила она подрастающей Ире, – нужно быть здоровой и красивой. Второе у тебя есть от папы и природы, первое – наша с тобой задача.

И если смотреть на их жизнь объективно, то все у них получалось. Конечно, в пределах возможного, с учетом специфики общества. Но ведь главное для ощущения собственной полноценности это не столько вписаться в общество, сколько умело и тонко изолироваться от него. Ирина сейчас учится на первом курсе юридического факультета университета. Поступила легко: как она сама считала, потому что любит детективы. А Тамара не хотела лишь одного: чтобы дочка тоже стала бухгалтером. И обе знали, что Ира может быть кем захочет: ученым, актрисой, писательницей. Но она решила стать воительницей на страже закона. Того закона, который на стороне всех людей. А хороший адвокат – это и ученый, и актер, и повествователь бесчисленных историй.

Воскресное утро, которое прошло под знаком тревоги «у нас ничего не осталось», завершилось мирными и теплыми посиделками и просмотром очередной серии совместно выбранного сериала. Тут Ире и позвонила Даша, подруга и бывшая одноклассница. Предложила пойти с ней на модный показ с распродажей дизайнерских вещей.

– Да у нас как раз ничего не осталось, – рассмеялась Ира. – В смысле денег, но посмотреть можно, конечно.

– У меня есть деньги, – заверила Даша. – Если что-то тебе понравится, купим. Так я заеду за тобой к шести часам. Не ешь дома, сходим в кафе рядом, там много наших будет.

Даша – хорошая, добрая, воспитанная и скромная девушка. Трудно даже предположить, что она дочь одного из самых богатых предпринимателей. И она, кажется, очень привязана к Ирине. Может, потому, что Даша – единственный ребенок в семье. Как и Ира, которую, впрочем, такой статус не только не напрягает, а даже радует. А Даша иногда кажется одинокой. Но, возможно, дело в другом: Ира – красивая, притягивает мальчиков. А Даша тоскует не по гипотетической сестре, а именно по вниманию парней, которое рядом с Ирой перепадает и ей. Впрочем, Тамара всегда готова признаться самой себе в том, что она пристрастна, когда речь идет о дочери, и во всем видит особые причины интереса к Ире. А дети дружат просто потому, что дружат. И все хорошие дети к двадцати годам остаются для мам детьми. А дальше посмотрим. С этим все ясно и просто у Тамары. Ее девочка выглядит, как взрослая, для всех, может даже показаться уверенной и самостоятельной. А когда Тамара заходит перед сном в ее комнату, чтобы поцеловать на ночь, на нее смотрят те же серые глубокие озера из-под той же густой русой челки, что и пятнадцать лет назад. Они по-прежнему ищут в ней главную опору и защиту. Они стремятся видеть только безграничное и теплое море любви «доктора мамкиных наук» и хотят передать в ласковые руки свою беспокойную просьбу-мольбу «только не уходи, будь всегда со мной». Вот это и есть главное для Тамары, то, что она прячет даже от небес и ради чего готова постоянно сражаться с коварными происками обстоятельств под названием «У нас ничего не осталось».

А так все путем. Девочки уехали развлекаться, и надо чем-то плотным забить голову, чтобы время прошло быстрее, и не начинать сходить с ума, если Ира не приедет ровно в одиннадцать часов вечера, как обещала. Да еще не предупредит по телефону, что задержится. Тамара сама старается не звонить слишком рано и часто, как она всегда обещает. И она нашла для себя самый нашумевший триллер…

В кульминационном моменте фильма безумных ужасов герои метались по старинному особняку, спасаясь от огня, обломков потолков, лестниц и стен. И это все повторялось так много раз по однообразному кругу, что временами утомляло самих создателей. И тогда несчастные герои были вынуждены натыкаться на доведенные до абсурда спецэффекты, которые должны были прямолинейно намекать на явление призраков. Тамара взяла пульт и все это выключила. Сколько еще лет и веков можно спекулировать на давно засушенных темах, создавать «ужасы», от которых только тянет в сон, погрузиться в который не дает желание позвонить дочери, думала она. И кому это нравится, кого пугает? А ведь пугает наверняка, раз с такой настойчивостью продолжают лепить эти фильмы. И смотрит это далеко не ясельная группа, которой сказали: «Дети, сейчас будем дружно бояться».

Тамара решительно взяла в руки смартфон и увидела, что уже семнадцать минут двенадцатого. Стараясь не размышлять о своих обещаниях, она нажала вызов Иры. Мелодия телефона дочери раздалась в прихожей… Тамара вылетела из комнаты и увидела, что дочка сидит на полу у все еще открытой входной двери. Выглядит она ужасно и не зовет маму, а тихо скулит, как щенок.

Вот теперь, кажется, и начался настоящий триллер. Тамара почти внесла дочь в гостиную, уложила на диван. Дальше обнаружилось что-то совсем ужасное. Ира не плакала, на ней не было повреждений, она не жаловалась на боль. Но она пыталась и не могла заговорить. Как тогда, в детстве. Тамара растирала ей руки, вливала в рот теплую воду, положила грелку к ногам… Пыталась уговаривать, заговаривать эту напасть:

– Деточка, ты же не маленькая уже, ты сможешь. Попробуй сказать мне или показать, что тебе мешает…

Что-то получалось. Взгляд Иры стал сосредоточенным, она показала рукой на свой телефон, который Тамара положила на стол. Дала понять, что в него нужно заглянуть. Тамара посмотрела журнал вызовов. Ира звонила в полицию. Она много раз подряд звонила в полицию!

– Тогда давай с этим и разбираться, – ровно произнесла Тамара. – Вы с Дашей были на показе, потом пошли в кафе, так получается по времени. Потом… Потом что-то произошло, и ты начала звонить в полицию. Первый звонок был в десять часов пять минут… Попробуй сказать, что случилось перед этим. Не напрягайся сильно, просто два слова… Ты же помнишь, как мы тогда учились говорить.

Ира крепко сжала руки матери и начала говорить. Каждое слово давалось с трудом:

– Мы вышли. Было темно. Нас провожали ребята… Не помню кто. Потом…

Сразу рассказать, что было потом, не вышло. Она наконец сумела отпустить что-то в себе и бурно, потрясенно разрыдалась. Это помогло. Ира встала, побежала в ванную и просто сунула голову под струю холодной воды. Вернулась и сказала Тамаре:

– Надо куда-то звонить, ехать, искать. Дашу похитили, увезли в ее же машине. Меня оттолкнули. Я упала и не смогла закричать, чтобы кто-то услышал. Но встала и начала звонить в полицию. Рассказывала, просила соединить с ближайшим отделением, но мне сказали, что я пьяная.

– Вы пили в кафе? – осторожно спросила Тамара.

– Я выпила три бокала красного вина, а Даша вообще не пьет, ей от алкоголя плохо. Я не была пьяной, если ты об этом. Просто говорила с трудом, еще хуже, чем сейчас. А после очередного хамства вообще не смогла говорить. Боялась остановить машину и даже войти в метро. Всех боялась. Я домой пришла пешком.

– Боже, что же это за ужас, – выговорила Тамара. – У тебя есть телефон родителей Даши?

– В том-то и дело, что нет. Я была у них только один раза. За городом. Большой дом, прислуга, на минутку выглянула мать. И все. Я там ни с кем не знакомилась, телефонами не обменивалась. Только Даше звонила, а она мне. Я ее набирала по дороге, но телефон не отвечает.

– Но это, конечно, не проблема, – произнесла Тамара. – Ее фамилия Грачева? Отец бизнесмен, можно найти по интернету. Хотя, конечно, вряд ли там есть его личный номер. Плохо, что сейчас уже ночь. Но не вскакивай… Куда мы пойдем, где искать… Нужно просто подумать и… Даже не знаю. Нужно что-то придумать.

Тамара посидела за ноутбуком, нашла сайты предприятий Ивана Грачева, там были телефоны для справок, но, разумеется, ночью можно лишь послушать автоответчики. Ира собрала свои силы и выдержку и даже выпила чашку горячего черного кофе. И наконец сумела заговорить почти без затруднений:

– Мама, ты же понимаешь, что это бесполезно. Ничего по интернету мы сами не узнаем. Был бы у нас знакомый продвинутый айтишник, он бы уже выяснил многое. И локацию телефона Даши, и маршрут ее машины. Меня убивает, что ночь проходит, ее увозят все дальше, могут поменять транспорт: бросить Дашино авто, угнать чужое, запутать следы.

– И где же нам сейчас найти такого айтишника? – растерянно спросила Тамара. – Может, просто еще позвонить в полицию? Ты ведь уже нормально говоришь. Или я могу рассказать с твоих слов.

– Не верю я, что это поможет. В лучшем случае диспетчер велит позвонить утром. Нет, тут нужно другое… А если… Я как-то видела в интернете объявления частных детективов.

– И ты считаешь, что по звонку к нам сразу явится такой весь из себя детектив, как в сериалах, и сразу все разгадает… Я тут без тебя пыталась один триллер смотреть. Даже в кино на этой теме халтурят. А что стоит любому бездельнику и мошеннику кинуть в сеть объявление о том, что он частный детектив, приехать, слупить с наивных людей типа аванс и исчезнуть с концами?! Нет, это не вариант. Ты же сама почти юрист, должна понимать, что настоящего детектива нанимают как минимум по рекомендации. Я уже не говорю о том, что у нас не осталось не только еды, но и денег. А бесплатно какая может быть помощь? Ты уже пыталась не один час, нормальный человек сразу бы понял, что ты в большой беде, но найти среди полицейских и сыщиков нормальных людей – уже большая удача.

– Пока ты произносила свою правильную, как всегда речь, мама, я кое о чем подумала. Помнишь, к нам приходил новый участковый? Он опрашивал соседей по поводу того, что в квартире под нами организовали наркопритон. Помнишь?

– Да, конечно. Я была в шоке тогда. Но участковый мне очень понравился, и потом мне рассказали, что он с этим делом разобрался очень быстро. Не помню, как его зовут… Такой интеллигентный парень, образованный. Но ведь и он сейчас наверняка дома, спит. А дежурный в отделении тоже скажет – звонить утром.

– Я тоже не помню, как зовут… Но, подожди. Он мне тогда карточку оставил, там рабочий телефон, а он от руки дописал еще номер личного мобильного… Сейчас найду… Да вот он: Андрей Петрович Николаев. Телефон…

– Но ты же не собираешься будить человека среди ночи?

– Будить не собираюсь. Но если человек очень хочет спать, он отключает телефон, особенно при такой работе. А если не отключил, значит, не спит. И он, кстати, тогда взял и мой телефон, наверное, сохранил с нашей фамилией… В общем, попробовать стоит.

Решили, что Ира наберет этого Николаева и сразу включит громкую связь на тот случай, если опять возникнет проблема с речью, чтобы Тамара помогла общаться.

Ожидание длилось ровно два гудка. Потом раздался молодой и ясный голос:

– Слушаю вас, Ирина Кравцова. Добрый вечер, в смысле ночь. Чем могу быть полезен?

– Андрей Петрович, – взволнованно, но без затруднений заговорила Ирина. – Простите, что так поздно. Вы можете нам помочь всем, наверное. У меня на глазах похитили подругу, увезли куда-то на ее же машине. Полиция вообще не стала со мной общаться, решили, что я пьяная. Но, вероятно, вы тоже сейчас уже не на работе… Мне позвонить утром?

Тамара одобрительно сжала руку дочери, кивнула: все правильно.

Участковый молчал недолго. Потом произнес:

– Я не на работе, но спать еще не собирался. А случай такой, что до утра не ждут, раз уж узнали. Просто нужно получить полную информацию о деталях произошедшего. Местность, приметы напавших, номер машины. Желательно фото похищенной девушки, ее данные, все, что известно о ее знакомствах и семье. Короче, по телефону полную информацию получить не удастся. Я живу в квартале от вашего дома. Если вам удобно, могу подскочить. По дороге подумаю, что мы можем прямо сейчас сделать.

– Спасибо, Андрей, – выдохнула Ирина. – А мы с мамой уже стали терять всякую надежду из-за моих неудачных попыток привлечь внимание полиции. Я потом объясню, из-за чего еще была проблема. И я уже думала о том, что кто-то мог бы определить локацию телефона Даши, маршрут ее машины… Если не поздно. Я на такое не способна.

– Да и я – не крутой айтишник, к тому же оборудование у нас самое примитивное… Но люди такие есть, и они чаще всего не спят по ночам. Так я собираюсь. Буду минут через двадцать. Заранее прошу прощения за поздний визит.

Дальше последовала короткая, но насыщенная сцена паники Тамары. Ее напряженные нервы и перегруженное сознание, получив импульс надежды, требовали привычной разрядки. Она заметалась по кухне, вновь открывая и закрывая холодильник, обшаривая шкафчики.

– Ну, это же надо! – с новой силой негодования восклицала она. – Такая жуткая ночь, такие события, к нам едет участковый, которого мы сорвали с подушки. Он, наверное, и поесть не успел… А у нас ничего не осталось. И денег от силы на бутылку пива. Как ты думаешь, Ириша, может, мне выскочить в круглосуточный магазин и купить эту чертову бутылку пива? И какую-то плюшку или сосиску. Хоть что-то на стол поставить.

– Успокойся, мама, – ласково произнесла Ира. – Ты сейчас совершила очередное чудо, вытащив меня из онемения меньше, чем за час. Перестань впадать в эту свою фобию-манию. Человек среди ночи мчится к нам, чтобы помочь в большой беде. И кого он тут увидит? Одна бегает по кухне, кричит: «У нас ничего не осталось» – и сует ему под нос бутылку пива, а другая пытается что-то сказать, но у нее вдруг перестают получаться слова.

– Ты это брось – насчет перестают получаться слова. У тебя не было серьезного срыва, как в детстве. Это просто отголосок того несчастья, когда ты была слишком маленькая, чтобы справиться с большим горем. Сегодня было короткое потрясение, которое вызвало то воспоминание, мы вместе победили рецидив. Просто возьми и срочно забудь этот короткий провал. Нет у тебя больше такой проблемы. А я могу выскочить за пивом, но это не обязательно. Хотелось, конечно, угостить человека, но что делать, если…

– У нас ничего не осталось, – продолжила Ира, и они обе наконец улыбнулись.

А в дверь уже звонили.

Андрей Николаев, не в форме, а в обычных джинсах, свитере и куртке, непринужденно вошел в квартиру, стряхнул с куртки снег. Тамара сразу выпалила:

– У нас не нужно снимать обувь и… – она явно в последний момент подавила свой вопрос: «Хотите что-то поесть или выпить?»

– Хорошо, спасибо, – ответил Андрей. – Где мы можем поговорить? У меня смартфон не очень хорошо дышит, я захватил свой ноутбук. Тут в принципе много всего. Но сначала поговорим обо всем подробно.

Ира проводила его в гостиную, они устроились за столом. Она начала рассказывать, он нашел место похищения на карте Москвы. Марина сбросила ему фото Даши, рассказала, кто ее отец. Стала напряженно вспоминать, с кем они общались на показе, потом в кафе. И кто из тех, кто был в заведении, мог выйти с ними.

– Я не исключаю, что среди похитителей – их трое или четверо – был кто-то из парней, которые сидели с нами в кафе, может, даже присутствовали на показе. Проблема в том, что те, которые были в кафе, больше друзья Даши, я их могла раньше видеть пару раз, но вечером даже не очень рассмотрела. Мы были в кафе недолго, и все время обсуждали с Дашей то, что увидели на показе. Она выбирала платье на Новый год, но не хотела ничего покупать сразу. Она всегда такие вещи тщательно продумывает, взвешивает все за и против, советуется со мной. А те, на улице… Они все были в черных куртках с капюшонами, теперь в таких ходят все, включая женщин. С небольшого расстояния отличить одного от другого невозможно, особенно в темноте.

– Как вам показалось: эти люди сознательно выбрали вашу подругу или наугад схватили одну из двух девушек? Может, просто ту, которая уже открывала машину, из чего было понятно, что она владелица? Как это произошло? Что делали вы?

– Мне кажется, Дашу схватили до того, как она начала открывать машину. Боюсь, что не наугад. И вряд ли тут имеет большое значение, что она владелица машины. Угон есть угон. С владелицей, с ее подругой или без обеих. Речь о гораздо большем преступлении – похищении человека, и это актуально в обоих случаях – Даша или я.

– Логично, – заметил Андрей. – Вы, кажется, говорили, что учитесь на юридическом?

– Ну, это обычное бытовое рассуждение. Как юрист я пока, конечно, ноль. А повела я себя так, что вспомнить стыдно. Но для точности ситуации расскажу, конечно.

Андрей очень хорошо выслушал печальное повествование Ирины о том, как она пыталась привлечь помощь после того, как ее оттолкнули, буквально бросили на дорогу.

– Черт, – произнес он. – Как же стыдно бывает за людей, которые получают деньги за спасение сограждан, а фактически помогают криминалу…

– Прервитесь буквально на минутку, – торжественно провозгласила Тамара, появившись в гостиной с подносом, на котором возлежали и благоухали пышные оладьи из того, что все-таки осталось. – Оладушки из дрожжевого теста и зеленый японский чай, усталость прогоняет сразу.

– Выглядит замечательно, – отметил Андрей. – Я только сейчас вспомнил, что не поел после работы. Обнаружил, что в холодильнике ничего не осталось, а выходить было лень.

– Мама у меня тот еще сыщик, – произнесла Ира. – Дрожжи вдруг отыскала. У хорошей хозяйки всегда найдется то, что она спрятала от самой себя.

– Ладно, захвалили, – польщенно отмахнулась Тамара. – Так что вы думаете, Андрей, о том, почему схватили именно Дашу, а Иру оттолкнули?

– Думаю, что это не просто так. Тут или финансовый расчет, или личные счеты… Решили бы по пьяни увезти одну из двух девушек для развлечения – взяли бы Ирину. Так мне кажется. Не стану уточнять, почему.

Он еще раз внимательно просмотрел фото Даши в галерее смартфона Иры.

– Вот и я так подумала, – сказала Тамара. – Но вы уже знаете, что Даша – дочь богатого предпринимателя? Может, действительно ради выкупа? Это, наверное, был бы самый щадящий вариант. В таком случае не должны причинить ей вред.

– Возможно, – ответил Андрей. – Но этот вариант более опасный для похитителей. У серьезного человека может быть такая охрана, которая подонков из-под земли достанет и размажет. Особенно, если это любители. Но тут главное – не сделать ошибок и не опоздать. Охрана – это тоже любители по большому счету. Размазать бандитов им часто легче, чем вернуть девушку невредимой. Знаю немало таких случаев: победа над похитителями с драматическим результатом для жертвы. Так. Я, кажется, в одиночку умял все оладьи. Большое спасибо. Чай тоже чудесный. У меня после еды благодарный мозг обычно выдает идею, иногда удачную. Понятно, что я сейчас узнаю телефоны Ивана Грачева и сообщу ему о том, что случилось. Возможно, семья уже ищет Дарью. Но общаться отдельно с айтишниками, отдельно с детективом среди ночи – это слишком долго. У меня в контактах есть, конечно, такие люди, но пока каждому объясню… У всех свои обстоятельства и планы. А я не большой начальник в полиции. Кто им простой участковый? Но есть и один человек-оркестр. Это известный частный детектив, с которым я познакомился недавно, когда в нашем отделении взяли на трупе одного студента и завели против него дело об убийстве. Он с самого начала говорил, что увидел лежащего человека и пытался оказать ему помощь. Сам и вызвал полицию и «Скорую». Но вы такую практику знаете, наверное… Это так удобно – сразу раскрыть и взять на трупе. Начали прессовать парня. И прямо перед судом явился детектив, которого наняла мать студента. В общем, прошло два месяца, тот студент на свободе, ему обещали компенсацию за ошибку, а настоящего убийцу взяли. Короче, все это сделали не мы, а частный детектив Сергей Кольцов. И если он мне сейчас ответит, если он в Москве, – то смею надеяться, что Даше повезло. С ним, кстати, сотрудничают лучшие айтишники, так что тут все в одном флаконе. Конечно, он работает не на благотворительной основе. Поэтому, пожалуй, сначала позвоню Грачеву, чтобы узнать, на какую помощь он рассчитывает. Потом Сергею, если отцу жертвы подойдет идея с частным детективом.

– А если все же отец не захочет нанимать частного детектива? – осторожно спросила Тамара. – По разным причинам, но такое может быть. Что тогда?

– Тогда мы его наймем, – решительно произнесла Ира. – Я практически виновница этой трагедии. Я все видела и не смогла помешать, да еще по телефону мычала вместо того, чтобы кого-то убедить.

– Да, конечно, – согласилась Тамара, – мы обязаны принять участие. Просто хотелось бы узнать: можно с этим сыщиком договориться, что мы потом заплатим? У меня на днях зарплата и премия.

– А я могла бы попробовать попросить у кого-то деньги взаймы, – сказала Ира, – но это же тоже только утром…

– Не беспокойтесь вы обе по поводам, которые волнуют уже не только вас. Сергей открыт для любых приемлемых вариантов. Кроме того, он бывший работник генпрокуратуры и сотрудничает, даже дружит с начальником отдела убийств и похищений Земцовым. Другой вопрос: захочет ли отец Даши такую огласку. Она неизбежна, если привлечь и официальное следствие такого уровня. В общем, мы отвлеклись на технические вопросы, которые сейчас могут отпадать один за другим: если узнаем, что Кольцова нет в Москве, а Грачев не захочет частного детектива. Тогда попробуем пристроиться к другому плану. Вот я тут по ходу написал кое-кому, мне прислали личный телефон Ивана Грачева. Узнаю, в Москве ли Кольцов.

– Давайте сразу договоримся, – произнесла Ира. – Если Грачев не захочет детектива, его надо нанимать нам. В конце концов я первая заявительница, несмотря на все мои неудачи. И я не собираюсь ждать в сторонке, пока подруга может подвергаться пыткам и насилию. Я считаю себя ответственной. Я взрослый человек, и ничей папа мне не указ. В конце концов поиски и любые действия по освобождению Даши могут быть параллельными.

– Время очень позднее, – подытожил дискуссию Андрей. – Нам надо торопиться и уточнять позиции сторон. Набираю Грачева.

– А можно включить громкую связь? – попросила Ира. – Чтобы потом вам не пересказывать нам разговоры? Тоже время.

– Конечно, – кивнул Андрей. – Отличная идея.

Был уже третий час ночи, телефон долго не отвечал.

– Слушаю вас, – наконец произнес недовольный мужской голос. – Только коротко: кто вы и почему звоните среди ночи?

– Извините, пожалуйста, Иван Дмитриевич, – скромно, но твердо произнес Андрей. – С вами говорит участковый уполномоченный отдела полиции номер… лейтенант Андрей Николаев.

– Что-то случилось, Андрей Николаев? Это не наше отделение.

– Случилось, Иван Дмитриевич. Я сейчас нахожусь в квартире свидетельницы преступления. Ее зовут Ирина Кравцова, она подруга вашей дочери Дарьи Грачевой. Она была свидетельницей похищения Дарьи, которую увезли неизвестные лица в ее же машине. Кравцова не сумела этому помешать, потом не получалось связаться с полицией. Только из дома Ирина дозвонилась по моему мобильному. Все произошло несколько часов назад.

– Что за чушь! Это теперь развод такой?

– Прошу, не бросайте трубку, – быстро проговорил Андрей. – Я вас очень хорошо понимаю, мошенников сейчас больше, чем людей. Но тут все очень просто проверяется. Вы можете посмотреть сайт нашего отдела, найти там мою фамилию, уточнить у дежурного номер моего мобильного. Могу вас соединить с Ириной, подругой Даши, она была у вас дома, ее видела мать Даши. Кто-то из ваших домашних работников наверняка помнит ее.

– То есть… Вы хотите сказать, что дочь не дома, не спит?.. Подождите, я посмотрю, спрошу у жены. Дело в том, что я полчаса назад приехал из аэропорта, был в другом городе.

Андрей положил телефон на стол и посмотрел на своих соратниц. Они обе сидели, буквально не дыша, с побледневшими, потрясенными лицами.

Потом в его телефоне звякнул сигнал сообщения и раздался голос Грачева.

– На этом фото и есть Ирина Кравцова? Это было на тумбочке Даши.

– Да, – ответил Андрей. – Видел это фото в телефоне Кравцовой, где они вдвоем в парке.

– Тогда говорите быстрее, как и что произошло. И что вы предприняли или собираетесь предпринимать. Дочери на самом деле нет дома, машины ее тоже нет. Жена говорит о каком-то показе, она долго ждала Дарью, а потом уснула.

– Понял, – ответил Андрей. – Собственно, я потому дома у свидетельницы, а не на рабочем месте, что сейчас в отделе только дежурный. До утра мне не собрать ни следователей, ни команду. Да и людей у нас маловато, если честно. А происшествий море. На утро у всех уже есть задания. Вот мы с Ириной и ее мамой сейчас обсуждаем различные варианты, прежде чем предложить их вам. Ирина же первая заявительница о преступлении. И ее беспокоит возможность громкой огласки, если нам придется обратиться в городской отдел убийств и похищений. Тогда информация ляжет на многие столы, неизбежны утечки. Для Дарьи это может быть травматично. Никогда нельзя исключать, что случившееся, к примеру, было чьей-то неудачной шуткой.

– И что же предлагает наша заботливая подруга? – не без сарказма произнес Грачев.

– Есть один проверенный и востребованный частный детектив. У него много серьезных и даже уникальных раскрытий. Не знаю, не занят ли он сейчас и вообще в Москве ли. Хотел сначала решить с вами. Частный детектив – это конфиденциальность и договор, разумеется. И если он в Москве, а вас заинтересует такой вариант, то допускаю, что он не станет ждать утра. Его рабочий день не кончается. У него, кстати, свои айтишники, в отличие от меня, и они могли бы в ближайшее время узнать локацию телефона Даши, маршрут машины, что-то еще. Впрочем, у вас тоже могут быть такие работники. Видимо, и охрана есть.

– У меня программисты для работы и не по ночам. К тому же мне не нужно, чтобы вся фирма обсуждала и фантазировала на темы моих личных проблем, вместо того чтобы заниматься делами. Что касается охраны… Это два человека, которые в случае чего прикроют, отобьют, накажут вора или хулигана. Но они не гиганты мысли и не компьютерные гении. Давайте так. Вы уточняете вариант с детективом, его условия, если согласен работать прямо сейчас. То, что ваша роль в подобных ситуациях чисто формальная, вы и сами сказали. А я немного подумаю, и мы всем, так сказать, коллективом свяжемся на конференции по скайпу. К этому времени у меня будут решения и вопросы. И, надеюсь, без моего ведома ни вы, ни детектив, ни заявительница о преступлении не станете проявлять инициативу.

– Хорошо, – ответил Андрей. – Это отличная мысль.

Он разъединился, достал из кармана платок и вытер пот со лба. Попросил у Тамары стакан холодной воды.

– Сложный человек этот Грачев, да? – сочувственно уточнила Тамара.

– Это точно, – ответил Андрей. – Как многие начальники, оказавшиеся в затруднительном положении, наверное. Мне кажется, для таких унизительнее всего – показать свою слабость, уязвимость, зависимость от кого-то. От каких-то отморозков в капюшонах и без лиц. От простого участкового… Особенно, когда речь идет о происшествии в личной жизни. Любое следствие, даже я, обязано получать подробную информацию о семье, отношениях. Людям, имеющим власть, нужно хотя бы голосом, тоном давать понять: вы все должны мне служить. И при этом не совать нос не в свое дело. Им отвратительна сама мысль, что теперь вся жизнь семьи становится нашим делом, без этого не раскрывают преступления. Я не в обиде, у меня нет комплексов по таким поводам, и я очень хорошо понимаю, как по-разному действует на людей беда. Просто лейтенантские погоны начинают сильно жать, когда чувствую давление сверху – просто так, без необходимости. Погоны жмут даже, когда остались дома. Ладно, все это не суть, набираю Кольцова. Вот кому не надо надуваться, чтобы изображать величие. Это естественный человек.

Кольцов ответил сразу, прервал извинения и длинное представление Андрея с упоминанием обстоятельств знакомства.

– Я отлично помню тебя, Андрей. И сейчас вовсе не поздно и даже не рано. Я вообще вне времени и в состоянии блаженства. Растворяюсь в горячей ванне после десяти часов прозябания практически в лесной глуши. У меня в руке бутылка пива из морозилки, и я, может, и не готов к подвигам, но поговорить о них с приятным собеседником могу и даже хочу.

– Хорошо, – облегченно рассмеялся Андрей. – Тогда рассказываю…

Отчет вместе с ответами на вопросы занял минут двадцать.

– Скинь инфу по номерам, именам-фамилиям и фотки обеих девушек. И да, пусть отец жертвы собирает скайп-конференцию. Мне только нужно время, чтобы вытереться и одеться. Хотя… Знаешь, давай поступим иначе. Скажи мне адрес твоей свидетельницы, где ты находишься, и я просто подскочу к вам. Я близко, помню местность по тому нашему делу со студентом. Хотелось бы напрямую пообщаться с Ириной, тобой, взвесить все позиции и рассмотреть детали. Думаю, Ирине будет легче общаться с живым человеком, чем с его изображением. А все, что она может вспомнить, очень важно. В том числе чувства, ощущения, мнения о Дарье, ее друзьях, знакомых. Все, что знает о родителях и других родственниках. Так что можешь звонить Грачеву и сообщить, что я готов принять участие в обсуждении. По итогам которого и приму решения, в идеале конкретный план. Да, это отцу придется усвоить: решения о действиях принимаем мы с тобой, Андрюха. Тем более что он сам сообщил об охране, которая способна только пьяных олухов катать по асфальту. А в делах с похищениями требуется очень тонкая и профессиональная работа. И с этого момента для нашей совместной работы уже не так существенно, наймет меня отец или нет. Я принял твою обеспокоенность, стремление предотвратить возможную трагедию, желание помочь девушке, попавшей в беду, и явную симпатию к свидетельнице, которая страдает из-за того, что не смогла помешать банде похитить ее подругу. Остальное уточним уже по ходу. Буду через полчаса.

Кольцов легко вписался в компанию измученных и, похоже, павших духом. Андрей ему искренне обрадовался, женщинам он понравился, а это уже начало предприятия, которое может стать успешным. До конференции оставалось еще семь минут, их хватило, чтобы Ирина сообщила все, что знает о семье Даши. Мать – домохозяйка, у нее есть сын от первого брака. Тот живет отдельно, старше Дарьи на пять лет. Этого брата зовут Петр, он однажды подвозил их с Дашей до киноцентра «Домжур» на Никитском бульваре. Ира его почти не рассмотрела, они с Дашей сидели на заднем сиденье. Помнит только, что светлый, довольно высокий. Они даже не говорили, только поздоровались-попрощались. Информация о знакомых, в том числе тех, которые были на показе и в кафе, – очень скудная и поверхностная. Ира сама удивилась, как мало она уделяла внимания людям, с которыми встречалась не раз для неспешного и праздного проведения времени. Это, наверное, плохо ее характеризует, думала она, как человека невнимательного, замкнутого или даже высокомерного. Но зато говорить с Кольцовым ей было не просто легко и свободно. Она как будто отдавала тяжесть своих воспоминаний, наблюдений и переживаний в надежные руки. Как будто наконец была при деле в этом жутком событии и могла стать еще более полезной.

– Не переживайте, Ирина, из-за того, что вы не особенно рассматривали всю компанию. Нам вся, наверное, и не понадобится. А когда появятся какие-то зацепки и сможем получить материалы с видеокамер – а там, где вы были, их должно быть немало, – мы с вами сможем с этим работать. Поверьте мне, детали чьей-то внешности, жесты, голос – это то, что разбудит самые мелкие и в то же время самые важные впечатления, которые пока просто затаились в памяти.

Время конференции настало, все обитатели квартиры сели полукругом у стола, на котором стоял компьютер. Сеанс начался. Лицо человека на мониторе не очень вязалось с услышанным по телефону властным голосом с надменными интонациями: тот должен был принадлежать всесильному боссу, уверенному вожаку и вообще хозяину любых ситуаций. Иван Дмитриевич Грачев оказался довольно щуплым человеком в очках, с тщательно приглаженными редкими бесцветными волосами над широким лбом, который прорезали несколько глубоких морщин. Трудно, конечно, сразу сделать вывод, но он произвел впечатление сильно переживающего человека. Тамара подумала, что его безапелляционный тон, резкая манера разговора могут быть защитной реакцией того, кто внезапно оказался в беспомощном положении: он сам не может помочь своей дочери.

Собравшиеся в квартире по очереди представились Грачеву.

– Работаем, – скомандовал Кольцов.

Общая констатация того, что известно уже всем участникам, заняла немного времени. Затем Сергей обратился к Грачеву с просьбой:

– Иван Дмитриевич, вы не могли бы пригласить к обсуждению вашу супругу Антонину Васильевну?

– Вы считаете, это разумная просьба – посылать меня опять будить среди ночи жену, которая уже выпила лекарство от стресса, спит, и, главное, знает так же мало, как и все мы? Если не считать бдительную подругу и единственную свидетельницу. Которая тоже рассказала нам лишь о черных силуэтах.

– Я считаю, что именно это и разумно. Мать чаще всего ближе к дочери, чем отец. Тем более что вы крайне занятый человек, а она дома. Так что – да, она может помочь. Для того чтобы понять случившееся, нужно получить представление, что могло этому предшествовать.

– Не совсем понял, в качестве кого вы можете настаивать на чем-то, – Грачев произнес это с явной неприязнью. – Я еще не предложил вам заключить договор.

– Можно я скажу? – внедрился Андрей. – Иван Дмитриевич, это я пригласил специалиста по расследованиям такого рода. Считаю, что только он способен помочь нам прямо сейчас, среди ночи, когда стремительно исчезает время, в течение которого, буквально в каждую минуту, может случиться непоправимое. И мы с Сергеем уже решили, что он подключится в любом случае. Если вы не заключите с ним договор, я вправе от имени полиции обратиться с просьбой о сотрудничестве. Прецедент именно с этим частным сыщиком уже был. Гонорар заплатить не в состоянии ни полиция, ни лично я, но отслужу тем же когда-то. Свои люди.

– А я могу подписать договор, только с отсрочкой выплаты гонорара, – заявила Тамара. – У меня зарплата на днях. И новогодняя премия.

– Боже мой, – вдруг всхлипнула Ира. – Новый год через три дня… А Даша… А мы не знаем, где она и что с ней делают сейчас…

– Только еще рыданий тут не хватало, – раздраженно произнес Грачев. – Согласен с тем, что времени нет. И я не против того, чтобы подписать договор с частным детективом. Теперь, когда возникло столько желающих, даже настаиваю на этом. Мою дочь по договору со мной должен искать детектив, нанятый именно мною. Остальные варианты – нелепость и наш привычный бардак. Но я должен быть уверенным в целесообразности каждого действия. И главное! В гарантиях того, что за пределы этого круга никогда не просочится ни единое слово.

– А то что?.. – беззлобно произнес Кольцов. – Вы опытный человек и прекрасно знаете, что ни один договор не способен уничтожить информацию и запереть на замки все рты, фигурально выражаясь. Чаще всего острые материалы и слухи разлетаются по интернету, и никто не вычислит источник, если он сам не заявит о своем авторстве, работая на личный пиар. Инфа – это товар, который бывает максимально востребован в один миг, разлетается по свету, заставляя плакать в сторонке бывшие вожделенные горячие пирожки. Но если бы я – в порядке экзотики, бреда или выгоды – позволил себе как-то использовать чужие тайны и горе против интересов заказчика, меня бы ни один человек на земле не пригласил найти даже выпрыгнувшую из окна кошку. В нашем деле главное Р – репутация. Вы – руководитель немалого бизнеса, должны такое знать. И вообще я предлагаю начинать работу, а формальности оставить на потом, когда что-то будет ясно. Так что пригласите, пожалуйста, Антонину Васильевну. Сомневаюсь, что она так крепко спит в эту ночь.

Мать Дарьи Грачевой выглядела плохо, что понятно в ее ситуации. Всклокоченные волосы, потерянный, перепуганный взгляд, одутловатое лицо, что, вероятнее всего, говорило не столько о ситуации, сколько о нездоровом образе жизни вообще и выпивке в частности. Но не облик Грачевой в целом произвел впечатление на расследователей в квартире Тамары. Одна щека Антонины была явно более припухлой, чем другая, да и по цвету отличалась. Конечно, у людей бывают, к примеру, флюсы. Но в данном случае это было бы слишком большим совпадением. Никто, конечно, не отреагировал ни словом, ни откровенным взглядом, но некоторые взаимоотношения в семье для новых зрителей уточнились.

Антонина говорила путано, на вопросы отвечала неуверенно, да и дикция ее подводила. Но сведения, которые могут представлять ценность, сообщила. Телефон Дарьи всю ночь не отвечал, сейчас вне доступа. Старший сын Антонины, которому она много раз звонила за ночь, тоже не отвечает.

– Но Петя вообще редко отвечает на звонки, он очень занят, – объяснила она.

– Петр Хмельницкий – владелец онлайн-казино? – взглянув в свой смартфон, спросил Кольцов.

– Да, – испуганно ответила Антонина. – А что?

– Ничего, все нормально, – сказал Кольцов. – Наверное, миллиардер? Извините за любопытство.

– Все шло вроде хорошо, даже очень, но сейчас есть большие проблемы, – ответила Антонина.

– Так у них на одну рекламу уходят миллионы-миллиарды, наверное, – вдруг выпалила Тамара.

– Мама, – изумленно произнесла Ира, – ты-то откуда такое знаешь?

– Да знаю, дочка. Снаружи, конечно. Это мы с тобой, как порядочные, качаем сериалы за деньги, а я сама смотрю их бесплатно на сайтах, где то и дело крутят рекламу этих казино. Это ужас, если честно, что они придумывают, чтобы приманить людей. И постоянно из мешков сыплются такие сумасшедшие деньжищи, в основном зеленые, что иногда завораживает. Я как-то подумала: а что, если попробовать… И сразу представила себе такие адские картины, что побежала пить валокордин. Извините, что помешала. И спасибо, что выслушали. Я это даже от дочки скрывала.

– Нам бы ваши проблемы, Тамара, – произнес с улыбкой Андрей. – Скрывать такие страшные тайны и считать их адскими картинками.

– Кстати, Антонина Васильевна, – произнес Кольцов, в очередной раз взглянув на смартфон, туда постоянно приходили сообщения. – Ваш сын Петр может не отвечать, потому что он не в Москве. Его «Хаммер» с номерами… засекли под Подольском. Может не быть связи. И вот что сообщают для вашего спокойствия: никаких ДТП или нападений поблизости нет и не было за ночь.

– Спасибо, – благодарно проговорила Антонина. – На самом деле отлегло.

– Да твою ж ты… – выдохнул с ненавистью Иван Грачев. – Криминал – он и есть криминал. Угораздило с женой и родственничком… Не удивлюсь, если этот Петя и послал похитителей. Ради выкупа. Раз дела пошли плоховато.

– Картина маслом, – задумчиво произнес, глядя в потолок, Кольцов. – Милые бранятся. А работать между тем пора. И есть с чем. Мои ребята определили и локацию телефона Дарьи, и маршрут ее машины.

– То есть как? – вскочил со стула Грачев. – И ты молчишь о самом главном? Разговоры дурацкие затеял… Где она?

– Выдохните, Иван Дмитриевич, – участливо проговорил Сергей. – Информация не стабильная, локация несколько раз менялась, как и маршрут машины. Это я сказал просто для понимания. А вообще все конкретные факты – уже тайна следствия. А вы, пардон, для нас даже пока не заказчик, не формальный заявитель. Вы отец жертвы, и мы относимся к вашему положению с сожалением и сочувствием. Это все, что мы можем. Наверное, пора прощаться.

– Подождите! – завопил Грачев. – Что значит прощаться? Что вы будете делать? Где искать? И что делать мне???

– Отвечу сразу на последний вопрос. Могу только предполагать, но вам нужно ждать сообщения с требованием выкупа. В этом случае срочно звоните нам. Зарядите и перезагрузите телефон и не выпускайте его из виду. Постарайтесь не уснуть. Остальное я вроде бы прояснил со всем терпением, какое могу себе сейчас позволить.

– Но у вас же должна быть версия? Как без нее? Если все еще неизвестно, кто похитил Дашу, то хотя бы – по какой причине…

– Иван Дмитриевич, вам нужно немного расслабиться и подумать. Мы не можем ни утешать вас, ни развлекать. Это время нашего дела. И насчет версии вам только что дали понять: ждите требования выкупа. Допускаем такой мотив как основную версию. Так получается со всех сторон, – мягко сказал Андрей.

– И какие же еще стороны, кроме того, что меня кто-то мог посчитать богачом? – саркастично уточнил Грачев. – Не слишком ли это на поверхности?

– Не слишком, – ответил Андрей. – А еще, к примеру, такая сторона. Если допустить, что отморозки хотели похитить одну девушку из двух исключительно для преступных утех, то наверняка взяли бы Ирину. У ее мамы, как вы слышали, зарплата через три дня, а деньги кончились. И в холодильнике ничего не осталось. Так что мотив выкупа к данному варианту не применим.

– Зато применимо соображение, что моя дочь – такая замухрышка рядом с вашей свидетельницей, что даже пьяные отморозки в ее сторону не плюнули бы. Только за бабки отца, – Грачев явно входил в раж.

– Применимо, – резко произнес Кольцов. – Важны каждая деталь и логика. И трудно игнорировать тот факт, что Ирина Кравцова выглядит более заметной и привлекательной, чем Дарья. А пьяные или не пьяные отморозки тоже любят сладкое. Прошу прощения у женщин за подобный цинизм, но это тоже факт следствия. И очень хочется, чтобы отец пострадавшей девушки сохранял хотя бы адекватность. В своей роли только наблюдателя, как ни крути. Мы не обязаны отчитываться даже за свои мысли перед вами, Грачев.

– Боже, какая гадость, – в отчаянии произнесла Ирина. – Я что – всем кажусь такой доступной? Такой тупой матрешкой, что даже безмозглым алкашам это должно быть заметно?

– Только без комплексов, Ирина, – уже нетерпеливо произнес Кольцов. – И перед вами никто не обязан извиняться за предположения следствия. Вы тоже допущены к обсуждению дел в порядке исключения. За отвагу, за самоотверженность и преданность подруге. Не заставляйте нас об этом жалеть. И если мы в порядке констатации назвали вас привлекательной, то стоит доказать нам, что тут нет тупых матрешек. У меня все. От любительского спектакля уже скулы сводит. Поехали, Андрей. Нас уже ждут.

– А можно напоследок выступить еще раз одному никому не интересному любителю? – произнес Грачев. – Послушайте на всякий случай, может быть интересно. Как вам такая версия, которую изложу без имен, условно. Живет себе одна бедная, но красивая девушка и вдруг встречается с дочерью миллионера. У той есть деньги на дорогие тряпки, она живет в большом доме, у родителей есть еще квартира в центре Москвы. А вокруг полно нищих бездельников, которые любят не только сладкое, но и деньги. И они делают бедной девушке предложение, от которого трудно отказаться. Или она им его делает, поскольку не тупая матрешка. И снабжает отморозков нужной информацией, чтобы они оказывались в разных местах рядом с подругами. Влезали в доверие к богатой девушке. И, наконец, они выбирают самый удобный момент. И все случается. Кто в этом заговоре заподозрит бедную девушку, которая из последних сил пыталась спасти подругу и подняла шум среди ночи… Вот только беда: разговоры с полицией у нее перестали получаться, типа онемения… А время, за которое бандиты увозили жертву все дальше, критическим образом уходило и, возможно, ушло совсем… Такая версия не сходится с вашей, не уточняет ее?

– На этот раз ваша мысль выражена предельно ясно. Да, Иван Дмитриевич, – серьезно ответил Кольцов. – Мы не отвергаем сейчас никакие предположения. Нас интересует истина. Я тут, кстати, только что получил сумму, на которую оштрафовали Петра Хмельницкого. Пока ноли не успел сосчитать. Тоже может быть мотивом, нет? Искать мотивы родственников – едва ли не главное правило следствия. Но ни по одному поводу у нас пока нет достаточных оснований для выводов. А задача сейчас одна: спасти похищенную девушку.

– Что же это такое?! – заголосила Антонина Грачева. – Вы на моего сына хотите повесить похищение моей же дочери?!

– Заткнись, безумная тварь, – налетел на жену Грачев.

Конференция завершилась.

– Мне попробовать найти кого-то из наших ребят для операции? – спросил в прихожей у Кольцова Андрей.

– Не стоит, – ответил тот. – Мало толку от невыспавшихся людей, которые совершенно не в теме. У меня набралось пять человек. Они, конечно, в основном шарят по сети. Но держат себя в хорошей физической форме и в исключительных случаях, например ради спасения жизней, умеют применять оружие – реальное, а не виртуальное. И мы с тобой – два проверенных бойца.

– Понятно. Я рядом живу, нужно заскочить за пистолетом.

Они кивнули на прощание хозяйкам. Андрей посмотрел на Ирину виноватым взглядом и тихо произнес:

– Я очень сожалею.

Когда за ними закрылась дверь, Тамара крепко сжала руку дочери.

– Только не думай сейчас о том кошмаре, который услышала со всех сторон. Давай вместе все это просто отбросим. Это сейчас не то, от чего стоит страдать. Нам нужно ждать какой-то победы, спасения – и не только Даши, но и нас самих. А эти два человека похожи на таких, которые знают, что делать. Кольцов, конечно, местами кажется жестоким, но это можно понять. Дело у него жестокое. А глаза такие синие… Даже обидно. Мне так жаль, что тебе пришлось такое пережить и столько неприятного услышать… Нет слов, как мне жаль. И в то же время я только сейчас испытываю невероятное облегчение, понимая, насколько чудовищно эта история могла бы обернуться для нас. Есть у тебя ангел-хранитель, он и лишил тебя речи вечером, когда ты пыталась звонить в полицию. Представляешь, ты бы дозвонилась, они бы приехали, узнав, чья дочь похищена, привлекли бы такого влиятельного папашу – и все вместе состряпали бы для тебя обвинение в заговоре и похищении. Этот Грачев настолько гнусный мужик, что и денег бы не пожалел на такое дело. И мучили бы тебя, и добивались «признания», и дальше что угодно… Если бы ты не позвонила Андрею, если бы он не привлек Кольцова… И все это он, твой ангел-хранитель. Можешь и меня назвать тупой матрешкой, но я в него верю. – Тамара закрыла лицо руками, потом вытерла глаза и продолжила: – В общем, у нас есть кусочек ночи, в течение которого ничего не может произойти: людям нужно время хотя бы на дорогу. Залезай в горячую ванну, а я поставлю чай и наскребу еще остатков для оладий. И мы на какое-то время опять будем только вдвоем, черт бы побрал все эти жуткие конференции.

– Да, мама, – устало и печально согласилась Ира. – И найди какой-то из своих халявных сайтов, а на нем самый глупый сериал. Будем ждать рекламу казино. Там на самом деле сыплются из больших мешков сумасшедшие зеленые деньжищи?

– Не то слово, детка! – горячо заверила Тамара. – Там счастливчики, на которых свалился выигрыш, вопят, как резаные, и даже матерятся, пытаясь выкарабкаться из-под денежных гор. И это буквально и реально показывают.

– Просто мечтаю такое увидеть.

Наконец обе улыбнулись.

Кольцов и Андрей уже были в машине, когда позвонил Грачев.

– Прислали, – почти кричал он. – Они прислали сообщение с требованием выкупа. Сто восемьдесят миллионов рублей наличными. Сложить в сумку и позвонить уже с дороги. Они будут говорить, куда ехать, не называя конечного адреса. Если не заплачу и сообщу полиции, пришлют руку дочери.

– У вас есть такая сумма наличными? – спросил Андрей.

– Найти можно, но… Что им стоит взять деньги и просто грохнуть и меня, и Дашу, если она еще жива, конечно.

– Постарайтесь держать себя в руках, Иван, – взял трубку Кольцов. – Мои люди подключились к вашим устройствам, мы постоянно будем рядом. Ответьте им, когда сможете выехать. Ваше условие – сумку бросаете в их сторону, когда Даша подходит к вам. О любых неожиданностях старайтесь сообщать сразу. Речь о том, что вы можете увидеть, услышать. В ваших телефонных контактах мы уже участвуем, то есть о своих перемещениях сообщать не надо. На месте будем вместе. Не тревожьтесь, если вы нас не увидите. Мы не потеряем вас из виду ни на минуту. Вы не один, это все, о чем сейчас стоит думать. А они – не самоубийцы, раз точно знают, какая сумма требуется на ближайшее поганое будущее. Ни два трупа, ни один им ни к чему.

В таком четком и безошибочном режиме компьютерной программы началось самое невероятное и самое страшное приключение Ивана Грачева.

Он даже не заметил, как, подчиняясь телефонным командам похитителей, оказался в дальнем и глухом Подмосковье, посреди пустого заснеженного поля. Там, где ему велели остановиться, не было ни строений, ни деревьев и кустов. Грачев вышел из машины со своей сумкой. Огляделся: вокруг серое утро – и больше ничего. Ни банды с замученной Дашей, ни сопровождения Кольцова. В какой-то миг крайнего малодушия остро захотелось, чтобы никто и не появился. Он отстоит тут, сколько сможет, а потом поедет домой, забьется в свою нору, чтобы отдышаться, отогреться, растопить ледяной панцирь страха.

Но тут они появились. Возникли, как из сугроба. Возможно, так и было. Четыре черные фигуры в одинаковых куртках, брюках и балаклавах с узкими прорезями для глаз и ртов. Двинулись ему навстречу. Потом остановились, буквально в нескольких метрах, и одна из фигур сделала знак – бросить сумку с выкупом.

– У меня было условие! – Иван с ужасом слышал свой голос, который стал вдруг тонким, прерывистым и визгливым. – Ко мне должна приблизиться Даша. Иначе сделки не будет. Где моя дочь?

Две фигуры подошли к нему совсем близко. Одна сжала ручку сумки, другая стянула с лица балаклаву.

– Так вот я, папа. Ты меня не узнал? Богатой, наверное, буду.

Грачев застыл в оцепенении. Это было страшнее самых страшных снов. Абсолютно невредимая, уверенная и спокойная Даша смотрела на него с откровенной насмешкой и, кажется, презрением. Сумка уже была в руках второй черной фигуры, которая стремительно мчалась вдаль по полю. За ней двинулись остальные два похитителя, или как их теперь…

– Стоять! – крикнул Андрей, который тоже появился как будто из ниоткуда.

На каком-то расстоянии беглецов, включая того, что с сумкой, тормознули люди Кольцова и в считаные минуты поставили рядом с Грачевым и Дашей.

– Да нет, – вдруг громко и властно произнесла жертва похищения. – Это вы теперь стойте. У меня для папы есть небольшой подарок. Или большой, я не финансист, как он, мне трудно судить. Но, пожалуйста, посмотри, папа, стоит ли он сто восемьдесят миллионов деревянных. Уверена, что я сильно продешевила. Это же вся твоя репутация, жизнь и в конечном итоге те деньги, над которыми ты так трясешься. Это вся твоя любовь и нежность, какие не снились ни твоей жене, ни твоей дочери. Не говоря о прочем потомстве… Да, я у тебя не единственная кровиночка, как выяснилось. И все это мягко говоря.

Даша достала из сумки планшет, открыла и предупредила всех присутствующих:

– У вас есть шанс спокойно посмотреть, но если кто-то дернется, шевельнется, я без предупреждения нажимаю команду «отправить». И все станет необратимым, если вы поняли, о чем я. Все адреса забиты – их не меньше сотни. И через секунду наш ролик будет в инете. Так смотрим или отправляем сразу?

– Не мешайте ей, – мертвым голосом произнес Грачев. – Пусть показывает.

– Да уж, – согласился Кольцов. – Нажать пуск она успеет, даже если кто-то выстрелит ей в голову. Это качественная программа. А мы приехали спасать девушку, а не убивать.

Адские муки Грачева, который кипел в снегах, как в котле со смолой, продлились минут сорок. Только через такое время ему хватило сил попросить дочь о прекращении пытки. Всем с первого кадра было понятно, что киберсталкинг велся давно. Ивана Грачева снимали в разное время, в разных интерьерах, с разными людьми. Сцены грубого секса с одной партнершей или несколькими были далеко не самыми компрометирующими. Гораздо грязнее и отвратительнее для репутации были сцены избиения жены. А дальше пошел вообще криминал. Грачев выводит из маленького помещения в каком-то поселке женщину с младенцем в одеяльце. На помещении вывеска «Роддом». Ведет ее к машине, сажает, а через короткое время останавливается в совсем безлюдном месте. У машины его ждет мужчина бомжеватого вида. Грачев выталкивает женщину из машины, вырывает из ее рук младенца, передает типу вместе с деньгами, которые они оба пересчитывают по одной купюре, явно проверяя оговоренную заранее сумму. Тип с ребенком убегает, женщина кричит, плачет, Грачев сильно бьет ее по лицу… Она падает. Он уезжает.

– Хватит! – отчаянно закричал Грачев. – Даша, прекрати.

– Почему? – невинно спрашивает Даша. – Это был только разогрев. Самое интересное и не начиналось.

– Я сказал – прекрати. Ты можешь все это уничтожить на моих глазах? Если да, то сделай это. Да, я тебя прошу. Забирайте деньги, и мы все просто забываем обо всем.

– Считаешь, нам пора вернуться к нашей добропорядочной семейной жизни? – легко уточнила Даша. – Так я всей душой – за. Мои товарищи тоже. Их так задолбало барахтаться в твоей грязи, собирая материл. Воняет от твоей богатой личной жизни, как из выгребной ямы. А мне так надоело наше общее существование с постоянным аккомпанементом твоего хамства и воплями истязаемой мамы, просто до смерти осточертело. Вот я и присмотрела себе квартирку, чтобы быть подальше от тебя. По-хорошему не получилось. Ты отказал мне даже в отдельной однушке, объяснив тем, что должен присматривать за моей нравственностью. Вот и присмотрел. Нам пришлось заняться твоей. Ни рубля лишнего мы не попросили. И ты же прекрасно понимаешь, что среди элитной недвижимости это самая скромная цена. Потом сообщу адрес, сможешь уточнить. И спасибо тебе за то, что бросился спасать. Спасибо за счастливое, как говорится, детство. Многое ты помог мне узнать и понять. Вот только есть проблема. Как нам теперь поступить с твоими людьми, которых ты не пожадничал нанять, чтобы разыскать дочурку. Мы уже в курсе, кто это, послушали вашу дивную конференцию. Ты был в своем репертуаре. Мою единственную подругу облил дерьмом, просто так, на всякий случай. Потому что ты только это и умеешь. Ты одних людей только ненавидишь, других только боишься. А любишь исключительно деньги. Так что теперь делать с ними, с этими свидетелями, которые теперь в таком материале? Мне лично не жалко, пусть любуются. Но ведь торговать этим начнут. Но мне и это пофиг, если честно.

– Сергей Кольцов, Андрей Николаев, – произнес Грачев. – Мы с вами сейчас подпишем такой договор. Я нанимаю вас для того, чтобы заранее истребить возможность любого упоминания об этой прискорбной истории, которую затеяла моя дочь. Уничтожение материалов – гарантированное и окончательное. Вы просто поучаствовали в передаче мной указанной суммы дочери для приобретения ею собственного жилья. Ваш гонорар за такое дело с учетом всех потраченных сил, ресурсов, времени обсуждается отдельно. Точнее, меня устроит любая сумма.

– Ну, не гений мой отец? – восхитилась Даша. – Так все красиво разрулить. Теперь мы с друзьями поедем в одну сторону, вы все в другую. Маме я позвоню и все объясню. Признаюсь, что пошутила. И мы с папой ее порадуем тем, что он к Новому году подарит мне скромную и милую квартирку. Может, встретимся все под семейной елочкой.

– Минуточку, – произнес Кольцов. – Планшет передай мне прямо сейчас. Он закрыт сейчас, в сумке, мы спокойно успеем взять его сами вместе с выкупом. Поняла? Бритву не оставляют в руках пьяных, сумасшедших и слишком сообразительных. Разумеется, материал у вас останется в исходниках, но мы после короткого изучения сумеем его отследить везде и всегда. А это не без последствий для всей компании. Если потребуется, придем за исходниками, и лучше вам это иметь в виду. Мы вооружены, к слову, и некоторые из нас имеют прямое отношение к правоохранению, о чем вы, наверное, в курсе.

– Угрожаешь? – миролюбиво улыбнулась Даша. – А я просто не успела отдать эту прелесть. Как-то привязалась. Столько времени тщательно отбирала и редактировала, что самой обидно, если никто не посмотрит. Даже думаю в режиссеры податься. Так что принимай с наилучшими пожеланиями. И тебе спасибо за мое спасение.

Черные фигуры скрылись за сугробами, раздался рев рванувшей с места машины. Кольцов обратился к своим помощникам:

– Ребята, вы слышали суть договора. Костя, ты сможешь написать коротко и четко. Укажите сумму вашей работы, расходов времени, использование техники. Мы все подпишем обязательство о неразглашении. Андрей, советую тебе присоединиться к моим ребятам в смысле оплаты сверхурочного труда. И не скромничай, ты был на высоте. Лично я от гонорара отказываюсь. Скажем так: результат был настолько познавательным, что это дороже любых денег. Благодарю всех за сотрудничество. Мои сожаления, Иван Дмитриевич. Мы все стали невольными свидетелями очень горькой для вас сцены. Такой удар от родной дочери. Но есть у нас и кое-что хорошее, светлое, обнадеживающее. Девушка жива, здорова и, на мой взгляд, прекрасно выглядит даже в балаклаве. Гораздо лучше, чем на фото. Да и репутация спасена за адекватную цену.

– Я тоже рад, что подруга Ирины жива и в отличной форме, – сказал Андрей. – Немного обидно, что Дарья оказалась жестокой и по отношению к единственному человеку, который так переживал за нее. Но тут, как говорится, вся в папу. Гонорар тоже не возьму. Не из таких рук. Прощаемся, Грачев. Я договор о неразглашении выполню.

– Везу тебя домой? – спросил в машине Кольцов у Николаева.

– А куда еще, – пожал плечами тот. – Если быстро доедем, получится еще часок поспать. Надо только башку отключить. Вытряхнуть из нее весь этот гадюшник с их паскудными видосами. Стараюсь даже не представлять, что там дальше. Она же сказала, что начало – только разогрев.

– Хороший ты парень. Чистый. А я изучу с интересом. Как написал мудрец: «Если Хаос стучится в твою дверь – не бойся, впусти его. Может быть, он расставит все по своим местам». Это Конфуций, на всякий случай.

– Вообще здорово, – согласился Андрей. – Но я, наверное, тот, кто боится и хаоса, и гадюк.

– С кем ты живешь?

– Один. Родители в Подольске. Поступил в Москве на юрфак, а там лекции по криминалистической экспертизе читал доктор наук Масленников. Для меня это все было откровением – то, о чем он говорил. И застряли в голове его слова о том, что настоящий юрист никогда не получит достаточно опыта, если не поработает «на земле». Вот и пошел в полицию. Понимаю сейчас, насколько правы и Александр Васильевич, и Конфуций. Боюсь не боюсь, но приходится открывать хаосу дверь, если ты работаешь «на земле».

– Прекрасный спич, – произнес Кольцов. – Масленников – один из главных моих соратников, спасает любое дело. Обязательно передам ему от тебя привет.

– Спасибо, – Андрей даже счастливо улыбнулся.

– Так я насчет твоего дома. Ты уверен, что хочешь поехать туда и отбиваться от всех чертей в одиночестве?

– Какие варианты?

– Я мог бы предложить тебе выпить со мной, но перед работой это плохая идея. А ты не подумал, что надо рассказать Кравцовым, чем дело кончилось? Они же ждут наверняка, переживают.

– А им можно такое рассказывать? Мы ж подписали эту бодягу… А они не спят, по-твоему?

– На первый вопрос – категорическое ДА. Даю тебе «добро». Достаточно устного договора с ними о неразглашении. Эти женщины – главные в теме. Никто не имеет права скрыть от них или подменить результат. На второй вопрос – ответ НЕТ, разумеется. Они похожи на людей, которые после таких событий мирно хрюкают в подушку? Сам понимаешь, что не спят.

– Тогда давай к ним. Звонить не буду, чтобы не передумать. Только… у них же ничего не осталось… Тамара опять начнет извиняться.

– Андрюха, я оценил твой гордый жест, когда ты отказался от гонорара Грачева. Понимаю, но сожалею. Именно из таких рук и надо брать честно заработанные деньги, чтобы потратить их с умом, на добро. Например, устроить торжественный завтрак в компании двух красивых женщин, каждая из которых думает о себе в последнюю очередь. Именно у таких и случается ситуация «ничего не осталось». Так исправь же ее срочно, старик. Возьми эту скромную сумму, которая ни разу не гонорар, но моя инвестиция в один светлый праздник честных, искренних людей. Может, я им в Новый год пришлю елку с шампанским от своей команды. Мы с тобой так редко видим радость других людей по жизни. Так сделай же что-то с этим от нас двоих.

…Ира и Тамара старательно смотрели глупейший сериал, заставляя себя вникать в суть, которой не было и в помине. Не менее сосредоточенно, до зелени в глазах, рассматривали детали рекламных заставок онлайн-казино, как приговоренные к их изучению. Они пили чай и по умолчанию не произносили ни слова о событиях ночи, то есть о том, что так волновало и мучило обеих. Но каждая по очереди бегала проверять свой телефон: не разрядился ли, не пропала ли связь. Ничего такого. Просто они не звонят.

– Андрей может думать, что мы уже спим, – наконец произнесла Тамара, выключая верхний свет и раздвигая шторы. – Потому и не звонит.

– Не может он так думать, – упавшим голосом ответила Ира. – Наверное, там все ужасно.

И тут раздался звонок в дверь. Тамара бросилась в прихожую, открыла, не посмотрев в глазок. На пороге стоял их участковый Андрей Николаев с таким количеством пакетов в руках, которое ей показалось огромным.

– Извините, что без звонка, боялся побеспокоить. Но мы тут с Кольцовым проезжали мимо и вспомнили, что у вас ничего не осталось… А вы ведь у нас сегодня – главные герои. Можно войти?

– Да нужно! – воскликнула Ира. – Мы уже измучились совсем. Мама, забери у него пакеты. Вы с Кольцовым просто с ума сошли, наверное. Накупить всего, как для сельской свадьбы. Спасибо, конечно, большое, мы от нормальной еды на самом деле стали отвыкать… Но сначала скажи главное: как все прошло? Где Даша? Кто ее украл? В каком она состоянии? Она жива или…

– Дарья Грачева жива и в прекрасной форме, – отрапортовал Андрей. – Но есть нюансы.

…Когда Андрей ушел, даже убежал, чтобы успеть переодеться и поехать на работу, Ира и мать в полном ошеломлении стояли перед накрытым в гостиной столом, растерянно глядя на почти нетронутый роскошный торт «Красный бархат», горы чудесных фруктов, бутылки с вином и даже три баночки икры – две с красной, одна с черной. Они все еще ничего не могли осознать, связать с реальностью, дать оценку случившемуся с каких-то вменяемых, объективных позиций. «Нюансы» настолько их потрясли, что смятение поглотило даже самые простые чувства: сочувствие, желание понять, доверие, ощущение человеческой солидарности… И эти дары странных людей, которые посвятили их в чудовищные тайны, доверились им и даже считают, что они доверие заслужили.

– Я не знаю, как все понять, – жалобно, как ребенок, произнесла Ира. – И что с этим всем теперь делать… Я имею в виду не эту еду.

– Ну, что делать с едой, мне понятно, – заявила Тамара. – Я сейчас разолью нам вино, положу по большому куску торта… Нет, сначала будем есть икру ложками. Потом позвоню на работу и скажу, что простудилась. Дальше спать, а потом опять начнем пить и есть. Я все поняла, дочка! И тебе объясню. Когда я бегаю по квартире и вою, что у нас ничего не осталось, на самом деле я в душе уверена в том, что мы храним самое ценное и главное сокровище. И оно у нас не может пропасть. У нас есть наша любовь, наша вера друг в друга. Наше общее желание, чтобы все и всегда было честно и справедливо. Это и есть наше богатство, оно и поможет нам принять тот факт, что на свете столько зла и вообще дряни. Понять, принять и уцелеть. Не хотелось произносить то, что может прозвучать, как приговор, но… Это у Грачевых ничего не осталось, кроме иллюзии «богатой жизни» на месте доверия и родства. Мне очень понравилось то, что сказали Андрей и Конфуций насчет хаоса. У нас теперь достаточно сил и закалки, чтобы открыть дверь и хаосу. Мы знаем, что непременно будет лучше, если уже не может быть хуже.

– Это тронная речь, мама, – заключила Ира. – Под нее можно и выпить, и съесть торт. Посмотрим, пришлет ли Кольцов елку, как обещал. Мне кажется, мы никогда не были настолько готовы встретить Новый год. И даже переступить через эту ночь, чтобы побыстрее оказаться в другом году, который станет чуть новее и лучше, если нам повезет.

Ира все же не удержалась и всхлипнула.

– Это я от облегчения, – виновато объяснила она Тамаре. – Даша жива и даже в прекрасной форме. Николаев не соврет. И да. У нас осталось все и даже больше, чем было.

Обнять и плакать

Юлия Смирнова сознательно и последовательно всегда стремилась лишь к одному – быть незаметной. В школе ей хотелось сливаться со стеной, тенью деревьев. В институте – казаться окружающим смутным и блеклым пятном. А сейчас, работая не первый год специалистом проектно-сметной документации в крупной строительной фирме, Юлия старается, чтобы ее облик не просто сочетался с массой документов, ей хочется быть для всех плоским и четким фрагментом этой казенной ленты – без оттенков, интонаций и поводов для любых отклонений. И, похоже, получается. Коллеги и начальство общаются с ней вежливо и отстраненно, как с функцией. Юля видит и слышит, как люди вокруг что-то оживленно обсуждают, шутят, откровенничают, временами флиртуют. И всякий раз чувствует облегчение, когда общепризнанные любимцы коллектива, которые только что охотно, с явным удовольствием вступали в любой контакт с окружающими, подходят к ней по делу – и их взгляды тут же гаснут, выражение лиц становится застывшим и скучным, а тон подчеркнуто деловым. Таких любимцев, которые неизменно развлекают отдел и вносят ноты яркого и естественного дыхания жизни в ровную ленту будничных дел, серую, как асфальт, – всего двое. Самоуверенный, стильный, нарочито небрежно одетый Антон и эффектная Элина – в самых модных тряпках, с ярким макияжем поверх деликатного ботокса. Когда они говорят с Юлией, наверное, не только ей кажется, что они общаются с помощью не голосов, а шороха бумаг и стука клавиатуры. Разница в их позициях заключается в том, что Юлию именно такой контакт устраивает, а они выносят его как часть обязанностей за зарплату.

И никто, конечно, не догадывается, что образ функции, севший на Юлю, как футляр на чеховского персонажа, – это не ее врожденная безликость, бесчувственность и дефицит любых красок, которые ей при рождении пожалела скупая природа. На самом деле все наоборот. Слишком много чувствительности, слишком сильные переживания по самому незначительному поводу. И как результат – напряженная воля, натренированная, замученная собственными приказами, ограничениями, которая заставляет обладательницу существовать в режиме секретности, постоянного побега в тень, видимой изоляции.

Начиналось все с детства. С маленьких страхов и комплексов, которые разрастались до страданий из-за подростковых проблем, а во взрослой, самостоятельной жизни превратились в одну большую тайну-фобию. Она жила в душе Юли, как невидимый миру сиамский близнец. И хотелось бы расстаться, но как… Сиамские близнецы умирают или вместе, или сразу друг за дружкой. А в моменты острой жажды независимости они иногда мечтают убить друг друга.

Ничего страшного и непоправимого с Юлей не происходило в жизни. Воспитывала ее мама-одиночка, работящая, заботливая, она жалела и невинно баловала дочь, стараясь скрасить ей существование в неполной семье. Такой считала их семью только мама Полина. Юле их жизнь вдвоем казалась не просто самой полной из всех известных ей вариантов. Она временами с ужасом представляла себе, что в их квартире мог бы находиться теоретический папа, то есть чужой мужчина. Или другие дети, которые рождались бы для того, чтобы обижать Юлю и пытаться раскрыть ее тайну. В душе Юли прочно поселился страх без конкретных поводов. Просто страх перед возможностью любых страхов.

А начиналось осознание собственной печальной уникальности невинно и почти смешно. Полина родила вполне удачного ребенка. Девочка была физически пропорциональной, с аккуратными чертами лица, лишенной физических и умственных дефектов, психологических особенностей. Сочетание всего, что называется нормой.

Юля росла и развивалась в точном соответствии с параметрами, указанными в литературе по педиатрии. В школу она пришла милым, скромным и в меру упитанным ребенком. А потом вдруг перестала поправляться и начала худеть. При этом она практически никогда не болела и отличалась не просто хорошим аппетитом. Вкусная еда была едва ли не главным удовольствием девочки. Она ела не из-за чувства голода, а потому что вкус еды ее радовал, доставлял приятные ощущения. С богатством ощущений были связаны и остальные удовольствия, которые открывала для себя Юля. Ее слух выбирал самую хорошую музыку. С возрастом появился безошибочный вкус к хорошим книгам и фильмам. А до удовольствий, после удовольствий и больше удовольствий Юля любила только тишину. Ее тишину могло нарушить все, даже шепот листьев за окном. Лишь Полина никогда не нарушала тишину Юли, даже если гремела ведром с водой и трясла шваброй сразу во всех местах квартиры. Она наполняла уютом и жизнью тишину Юли. Так стало понятно, что Юле доступна преданная любовь к человеку. Правда, этот человек всего один – мама.

Юля переходила из класса в класс и с каждым годом все больше худела. Педиатры сначала успокаивали Полину тем, что девочка просто растет, это часто совпадает. С возрастом природа сама выберет формат ее фигуры, и это наверняка будет нормой. Но природа как-то зазевалась, и худоба Юли стала предметом насмешек сверстников, которым всегда не хватало поводов для дурацких шуток и выходок. Почти все дети проходят сквозь строй своих обидчиков, цель которых – находить у других места, уязвимые для их жестокости и цинизма. Так крепнут детские характеры, так рождаются самозащита и сила отпора. У всех, кто стремится стать устойчивым и уверенным в себе. Но не таков характер Юли. У нее лишь окреп страх перед все более разнообразными страхами. Особенно перед унижениями, словами, отравленными злобной насмешкой. Как ее только ни называли «остряки»: «кочерга», «скелетина», «мумия»… Юля просто бежала в свою тишину. Она испытывала настоящие муки, когда нужно было для урока физкультуры переодеваться в спортивные трусы и обтягивающую майку. Никто на нее уже не смотрел, все занимались выполнением команд физрука, а Юле казалось, что все ее косточки светятся под лампами зала или солнца, как будто намазанные фосфором. Она начала болезненно реагировать даже на похвалы другим девочкам. Однажды увидела, как преподаватель физкультуры помогает однокласснице Наде подтягиваться на перекладине, услышала, как он ей ласково говорит:

– Смелее, не жалей так себя, напрягись, покажи свою силу… Такая красивенькая девочка, а висишь, как мокрый чехол на веревке.

– Потому и красивенькая, что не дергаюсь, как макака, на ваших перекладинах и кольцах, – буркнула, вырываясь, Надя. – У меня и так будут пузыри на ладонях. А мне на пианино еще играть.

Юля почувствовала себя больной из-за этой сцены. И потому, что грубоватый, не слишком добрый физрук назвал Надю красивенькой, и потому, что Надю это не порадовало, а только разозлило сравнение с мокрым чехлом. Она сама знает себе цену, и ей плевать, кто и как ее называет. Вот это и есть сила, с которой можно спокойно встать перед толпой и посмеяться над тем, как та беснуется. Кому-то такое дано, но не Юле.

Мама потащила Юлю к детскому психологу, и это уже после всех проверок, анализов и рентгенов, которые показали, что болезней у девочки нет и худеть она вроде не должна, раз хорошо ест. А психолог сказал именно то, что уже знала о себе Юля, о чем догадывалась и Полина. Просто не хватало знаний, чтобы сформулировать.

– Все то, что Юля получает с продуктами, витаминами, от чего большинство людей поправляются или держат стабильно нормальный вес, у вашей девочки сжирают негативные эмоции. Да, так бывает и в случае совершенно здоровой психики. Слишком низкий именно моральный болевой порог. А любая хроническая боль повышает сенсорную чувствительность и вызывает развитие психологических черт, таких как склонность к депрессии и катастрофизация боли. Это не болезнь, но уже и не просто страх боли. Это уже сама боль, даже от того, что еще не случилось. Можно подумать о приеме успокоительных препаратов…

– Нет, – прервала доктора Полина. – Спасибо, лекарств не надо. Это всегда одно лечит, другое калечит. Мы попробуем что-то придумать без них. Но вы очень хорошо нам все объяснили.

Дома она разогрела обед. Первое, второе. Достала на десерт шоколадный торт и мороженое.

– Иди, дочка, лечись, – обняла она Юлю. – Начинаем биться всерьез с твоей катастрофизацией боли. Какая может быть боль и какая, к чертям, катастрофизация, если человек не просто хочет есть. Он, этот дорогой человек, так любит покушать с удовольствием, умеет получить радость от еды. На такое мало кто способен, это я тебе как шеф-повар говорю. Люди чаще всего тупо жрут, а у тебя ко всему есть вкус и любовь. Видела бы ты себя, как я, худышка ты моя прелестная. И не смотри на меня такими ранеными глазами. Что я могу, если ты сама себе не поможешь. Только обнять и плакать.

Но Полина продолжала настойчиво помогать дочери по своему, постоянно обновляемому плану. Например, у них уже была практически библиотека с глянцевыми журналами и подборка портретов мировых супермоделей. Юлю уже подташнивало от одного вида этой глянцевой горы, но она никогда не обижала мать и старательно разглядывала новые экспонаты. Комментарии Полины ее иногда даже смешили.

– Ты посмотри на эту, дочка. Такими костями можно линолеум резать без ножа. А эта… Ключицы, как клинки топоров, ребра, как стальные прутья, а между ними две горы силикона… А прочитать тебе, какие миллиарды им за такой вид платят? И при этом еще и голодом морят.

– Пощади, мам, – смеялась Юля. – Про миллиарды за голод я не вынесу.

В такие моменты у Полины появлялась надежда. Но со временем рядом с надеждой поселилась привычка. Она привыкла к тому, что они с дочкой ходили летом на озеро рядом с домом, только когда совсем темно. И на море съездили один раз. Все удовольствие от солнца и пляжа задавила катастрофизация от чужих взглядов. Пустых и безразличных, к слову, взглядов.

И все же от провала в хроническую депрессию они вдвоем Юлию оттащили. Она стала уверенным в своих действиях профессионалом. А ее немногие, но такие весомые удовольствия все же при ней. Вот только если бы она так не убивала собственную внешность, если бы так успешно не стремилась стать незаметной… Только об этом иногда очень печалилась Полина.

…В тот день все сотрудники отдела пришли на работу раньше обычного и работали, даже пахали, не разгибаясь, допоздна. Фирма дрогнула и покачнулась под ударами кризиса. Людям стали задерживать зарплату, начались сокращения. В офисе все реже раздавались шутки и смех. Кажется, пропали все поводы и темы для праздного, освежающего и ободряющего трепа. В офисе царила всеобщая подавленность.

И только Юлия среди напряженного дискомфорта была неизменно спокойной и уверенной. Владелец без сомнений уволил начальника отдела, который в трудной ситуации действовал не во спасение дела, а часто наоборот. И назначил начальником отдела Юлию Смирнову. Она не удивилась и не испугалась. В ее системе страха перед страхами не оказалось таких поводов, как рабочие и жизненные сложности, возникшие сами по себе. Она знала, что этому могут противостоять лишь знания и умения. Но ведь могут! Необходимость профессиональных решений не вызывает такой темной паники, как случайный взгляд, в котором читаешь то, чего на самом деле, возможно, нет, о чем шепчет лишь собственная спрятанная тайна – сиамский близнец. И, как приближение катастрофы, ощущаешь лишь проявление отношения: насмешки, вздох отвращения, гримасу презрения. А любая шутка, которая всем кажется невинной, впивается в кожу и ткань души острее и больнее бритвы. Но сейчас время действий и решений воли Юлии, натренированной, приученной подчиняться приказам разума. А разуму больше не на что отвлекаться, он включил только программы общего спасения.

И все сразу почувствовали не просто уместность, а необходимость присутствия Юли для решения многих задач. К ней стали постоянно обращаться за советом, объяснениями, помощью. На нее по-прежнему смотрели, как на функцию? Наверное, но тут уже дело в том, что они все превратились в функции в разной степени жизнеспособности или угасания. Никто больше не замечал, в каком платье пришла Элина и насколько эффектна поза автора остроумных спичей Антона. Не было больше ни поз, ни острот.

Поздним вечером в глухой тишине напряженной работы, конец которой вообще не был виден ни в какой перспективе, прозвучал голос Антона:

– Люди, только мне кажется, что через минуту у меня начнутся голодные судороги и миражи типа наступления со всех сторон горячих пицц, котлет, издевающихся кусков жареного мяса? А в глазах строчки и цифры давно уже по-садистски превращаются в бутылки пива…

Люди хором облегченно выдохнули:

– Да! И мы!

И буквально за минуты собрались и почти все исчезли. Остались на местах лишь Юля, Антон и Элина.

– Вы идите, – сказала коллегам Юля. – Мне нужно еще немного времени. Я запросы должна отправить обязательно сегодня. Есть, конечно, тоже хочу, но до судорог и миражей пока не дошло.

– А мне ехать домой вообще не имеет смысла, – заявил Антон. – Меня там ждет только пустой холодильник. Все мои на даче, включая кота. Из чего вытекает, что нет даже кошачьего корма. Легче выскочить за какими-то бутерами или хотя бы за батоном с куском колбасы и вернуться, чтобы тоже закончить то, что надо именно сегодня.

– А я даже за едой сейчас не могу выскочить, – жалобно произнесла Элина. – И дело не в этой клятой работе. Я бы ушла с превеликим удовольствием. Но мне позвонил знакомый из аэропорта, и мы сдуру договорились, что он заедет за мной сюда, чтобы ехать ко мне. Сейчас пыталась ему позвонить и сказать, что еду домой, а он вне доступа. Моего домашнего адреса он не знает. И придется мне его тут ждать.

Антон и Элина по привычке последнего времени посмотрели на Юлю, ожидая решения. И она по той же новой привычке сразу его приняла.

– Давайте так, – предложила она. – Антон пойдет за едой… Нет, мы с Антоном пойдем за едой. Не потому, Антон, что сомневаюсь в твоем выборе, просто я могу есть только то, что люблю. Чтобы хорошее, свежее и вкусное. Это актуально даже во время голодных судорог, не дай бог, конечно. Не хочу тебя обидеть, Антон, просто у меня мама – шеф-повар ресторана. Я в продуктах разбираюсь, можно сказать, с грудного возраста. Извините за подробности. Сходила бы сама, но насчет пива могу не угодить. И много не потащу, а у нас получается целая компания. Давай так, Антон? А Элина подождет своего знакомого. Мы вернемся, вместе поедим, закончим дела. Как вам?

– Мне кажется, отлично! – восхитилась Элина. – Тогда и для Васи захватите побольше и еды, и выпивки, он прилетел издалека.

– А я вообще ничего более экзотического не слышал. – Антон даже встал в одну из своих самых эффектных поз. – У нашей Юли мама – шеф-повар! А она сама, оказывается, любит вкусную еду, а не кромешную работу, как думал всегда весь наш дружный коллектив. И я не просто не обижен, я практически в восторге: у меня появился шанс узнать, что такое хорошая еда, с точки зрения едока-профессионала. Всегда был уверен, что еда – это то, что возможно прожевать и глотать до тех пор, пока не заполнится желудок. Я даже не подозревал, что она может быть нехорошей. Разве что картонная и раскрашенная с витрины.

Только в темноте безлюдной улицы Юля осознала, каким редким событием в ее жизни является такая, в принципе, обыденная для всех остальных людей совместная вылазка на охоту за едой всего лишь в магазин. Разумеется, Юля много раз оказывалась в магазине, на улице, в кинотеатре с одноклассниками, однокурсниками, соседкой по дому, знакомыми семьи… И никто, конечно, не догадывался, что подобная ерунда требует от нее внутренних преодолений. Она выносит общество самых нормальных и доброжелательных людей в настороженности дискомфорта, рожденного скрытыми опасностями. Только для нее. Она боится собственного страха взглядов, любых непринужденных слов. Ей страшно увидеть свое отражение рядом с другим – часто знакомым и приятным – человеком: «Неужели он (она) уже тоже рассмотрел, какая я страшная с такого близкого расстояния…» И ноет тайный сиамский близнец, и хмурится чертова катастрофизация.

А тут… Юля как со стороны слышала их с Антоном легкую болтовню, которая доставляла обоим равное удовольствие после долгих часов сосредоточенного рабочего молчания. Они отдыхали от угрюмых стен, сжимающих их существование до размера однородной озабоченности, потребности постоянно держать тяжесть общих проблем, испытывая подавленную необходимость просто вздохнуть, расслабиться, отвлечься. Юля слышит собственный вздох облегчения и чувствует себя свободной рядом с человеком, которого знала много лет и воспринимала как совершенно постороннюю личность по отношению к себе. Она опасалась Антона даже больше, чем всех остальных, из-за его общительности, наблюдательности, остроумия и потребности иногда превращать серьезные дела в развеселое шоу. Она же функция, а он слишком живой человек. Но как-то так получилось, что они сейчас вместе – как соратники, идущие к одному результату, как люди, которые протянули руки, чтобы поддержать друг друга, и почувствовали неожиданную теплую опору. Вдруг испарились страх взглядов и подсказки подозрительного близнеца-тайны на тему: «представь, какой он тебя видит после пятнадцати часов торчания в тесном помещении без душа, в несвежей одежде». И не то чтобы такого опасения не было. Просто Юле было все равно, сколько недостатков в ее внешности увидит Антон. Их объединило что-то гораздо более важное. Трудно такое определить с непривычки, но похоже на сознательную избирательность. Они удачно выбрали друг друга для одного маленького приключения. Ему явно интересно слушать все, что она говорит. А ей кажутся такими понятными и совершенно не чужими его мысли, ярко и даже забавно выраженные впечатления от этой замороченной жизни с коварно заготовленными ухабами, ловушками. Ее даже устраивали его вполне милые ругательства по адресу всего и всех, кто против их комфорта и свободы.

Они вошли в небольшой магазин с кафетерием под названием «Пекарня» со стеклянными стенами-витринами. Снаружи это было похоже на фонарь с теплым оранжевым светом, а внутри изголодавшиеся охотники за едой обнаружили вообще райское убежище, пропитанное смесью вкусных и призывных ароматов. Здесь стояли столики со стульями, но можно было сразу купить продукты или готовые блюда.

– Привет, Антон, – радостно произнес черноглазый парень за прилавком. – Давно тебя не видел. Наконец ты пришел с девушкой. Сядете за столик?

– Здравствуй, Ренат, – Антон пожал парню руку. – Я бы с удовольствием, но мы до сих пор работаем. И еще не все на сегодня сделали. Девушка – моя коллега. А в офисе страдает от голода еще одна сотрудница. И сейчас к нам еще едет гость. И всей этой компании жизненно необходима еда, от запаха которой я начинаю терять сознание.

– Не падай в обморок, – попросил Ренат. – Уже бегу собирать на четверых. Ты же, как всегда, мне доверяешь?

– Конечно, – пылко ответил Антон. – И, как всегда, буду в восторге. Но есть уточнение. Юлия, моя спутница, не просто так пришла. Дело в том, что она коллега не только мне, но и тебе.

– Не понял, – заинтересовался Ренат.

– Тебе понравится. Мама Юли шеф-повар хорошего ресторана.

– Серьезно? – Ренат посмотрел на Юлю с любопытством, но не без подозрительности.

– Да, – рассмеялась Юля. – Это не прикол Антона. Моя мама – шеф-повар небольшого, но популярного ресторанчика. Ее зовут Полина Володина. Может, слышали.

– Что значит – может? – Ренат вышел из-за стойки и подошел к Юле. – Кто же из нас не знает Полину! Для тех, кто имеет понятие в деле, Полина – икона кулинарного стиля. Я не сильно доверяю москвичам и женщинам на кухне, но Полина – это класс. У меня есть несколько ее блюд. Могу пригласить вас на кухню. Сами выберете, раз такое дело. И немного перекусите со своей голодухи. Вам, наверное, и вино пригодится на четверых.

На кухне обнаружился закуток со столиком для особых гостей. Ренат очень хотел угостить их с пылу-жару и посмотреть, как им понравятся его любимые блюда. Да и бутылку хорошего вина он уже выбрал. Но Юля и Антон мужественно отказались. Муки оставленной в одиночестве Элины стучали в их сердца. Ренат давал попробовать разные блюда с вилки или ложки только Юле. Он смотрел на нее, как на знаменитость. Позвал других сотрудников и представил «дочь самой Полины». И все смотрели на нее приветливо и, кажется, с радостью. А тайный близнец, похоже, уснул. Юле не было ни страшно, ни неловко. И она не терпела. Она отдыхала и почти наслаждалась, пробуя отличную еду.

Антон выпил бокал красного вина, Юля сделала глоток из его бокала, чтобы оценить качество. Все ее похвалы и короткие замечания знатока получали эмоциональный отклик коллектива «Пекарни». Антон явно уже не испытывал судорог голода и не видел миражей.

Они оказались на улице, увешанные пакетами и корзинками. В одной руке Юля бережно несла маленькую красивую коробочку с «комплиментом» для Полины от Рената – его фирменным пирожным, которое он создал по мотивам ее кондитерских изделий, но все же по собственному уникальному рецепту. В коробке была карточка с его телефоном. Он сказал, что будет счастлив, если Юля или Полина просто скажут «хорошо» или «дрянь»: «Только так: одно слово. Буду очень ждать. И не обижусь, если не понравится. Целую руки Полины».

Ночная улица стала еще пустыннее, но более теплой и нежной. Их милое путешествие продолжалось. И даже Юлин бдительный и подозрительный близнец не понял, что ночь перестала быть томной, а приключение приятным.

Последней беззаботной фразой, которую произнес Антон, констатируя особое настроение этой ночи, была:

– У меня такое ощущение, будто мы вышли не из привычной «Пекарни», а из знаменитого фильма о кулинарах, типа «Шоколад» или «Пряности и страсти». Вкусно, ярко, смешно и трогательно. Я так гордился, что пришел с дочерью шеф-повара Полины.

Тут они оба недоуменно застыли перед зданием офиса. Окна их кабинета на втором этаже были темными. Они все выходили на одну сторону. Остальные окна погасли давно, до их ухода. Только их отдел остался работать.

– Наверное, что-то со светом, – сказал Антон. – Если пробки выбило, Элина сроду не сообразит, как включить. Но, может, уже позвонила в аварийку.

Он набрал номер Элины, долго слушал длинные гудки, потом пожал плечами.

– Она не отвечает. Допустим, ушла домой, но телефон-то при ней.

– Может, она его забыла, – погасшим голосом произнесла Юля.

Она уже почти не сомневалась, что произошло что-то плохое. Близнец проснулся, заскулил и стал царапаться в ее сердце. Слишком легко, просто и даже с удовольствием она жила целых два часа подряд. Расплата никогда не заставляет Юлю ждать.

Они подошли к парадному входу, который оставили открытым. Антон дернул дверь, но та оказалась запертой изнутри.

– Может, разбудить Николая, охранника? – спросила Юля.

В кризисной ситуации последнего времени у компании остался один охранник из четырех. На него свалилась масса обязанностей, и он по вечерам иногда предупреждал:

– Я спать. Телефон выключу. Помру, если не посплю несколько часов.

– Я звонил Коле перед тем, как мы ушли. Сказал, что мы выскочим за едой, что Элина работает и чтобы он не запирал входную дверь. Он сказал, что ложится спать. Наверное, выключил телефон. Но я попробую, конечно.

Телефон Николая был вне доступа. Каморка, в которой он спал, вообще без окна и расположена довольно далеко от двери. Если стучать – он все равно не услышит. Звонок не работал, вероятно, потому, что не было света.

Они сложили пакеты и коробки у ступенек входа. И вдруг Антон хлопнул себя по лбу так громко, что Юля вздрогнула.

– Вот же я дурак! Как же сразу не допер. Элина ждала своего приятеля. Он приехал. Мы с тобой ушли. Они вдвоем… Какая тут первая мысль, спрашивается? Пользоваться ситуацией, пока нас нет. Закрываются изнутри, вырубают свет, бросают на фиг телефоны и занимаются любовью. Ты согласна?

– Не берусь ответить, – с сомнением произнесла Юля. – Слишком много «но». Мы могли прийти очень быстро… И вообще – неудобно, негигиенично и… как-то некрасиво. Но я в таких вопросах не авторитет. От слова «совсем». Только пойми меня правильно. Я не критикую сам факт, скажем так, тайны любви. И ни в коем случае не осуждаю влечение любящих людей друг к другу. Я говорю лишь о том, как это может выглядеть в ситуации, подобной этой. Они, мне кажется, должны были подумать о таком повороте: мы вернулись. Мы же не случайные прохожие. Мы – люди, с которыми Элина работает.

– Ну, да, я даже забыл о твоей способности существовать вне человеческих потребностей, желаний и над любой схваткой. Но, оказывается, ты любишь и умеешь хорошо поесть, а прямо только что была такой общительной и понятной. И сейчас сможешь мне поверить на слово: моя версия более чем возможна. Другой вопрос: как ее проверить… Чертов второй этаж. В общем, придется лезть на это дерево, пытаться рассмотреть помещение с ветки, чтобы тут же закрыть глаза из деликатности. И как-то постучать в окно. Камешков надо набрать, наверное.

– Очень много опасностей, – неуверенно сказала Юля. – От стука камней могут проснуться все вокруг. Люди подумают, что в офис лезут грабители. Начнут звонить в полицию. Ты можешь испугать Элину с приятелем до смерти, если все окажется так, как ты придумал. Ты можешь что-то рассмотреть, не дай бог, и как потом при свете нам посмотреть людям в глаза. И ты, наконец, можешь свалиться с ветки и что-то себе сломать.

– Да елки же, – нервно выпалил Антон. – Ты еще и Кассандра, как выясняется. Было бы интересно послушать весь список твоих предсказаний, которые вытекают из моего невинного желания залезть на дерево… Но лично мне торчать тут без смысла, информации и результатов как-то в лом. Допускаю все, даже то, что Вася приехал с водкой, они напились, не дожидаясь, пока мы принесем закуску, и храпят на том диване, на котором согрешили, если это им удалось. С таким идиллическим предположением могу просто пойти домой, предварительно поделив с тобой эти горы яств и оставив за тобой твой собственный выбор. Но…

– Но… – подхватила Юля. – К сожалению, там может быть и менее романтическая картина. К примеру, кому-то стало плохо. И вообще: все документы на столах, файлы открыты на компах… Этот Вася – человек неизвестный и нам чужой. Мой выбор – остаться и что-то сделать. В идеале вместе с тобой. Но могу и одна. Ты на самом деле очень устал сегодня. Даже щеки ввалились. Сразу договоримся: если ты уйдешь – будет без обид и каких-то упреков.

– Тебе осталось добавить: «Мне так жаль, что ты испытал эти неудобства. Иди домой, чтобы пожрать и поспать в чистоте и уюте. Толку от тебя тут все равно ноль. Но я искренне тебя уважаю. Просто в жизни оказалось место подвигу, а тут только я и ссыкло в штанах. Так что останусь я. До связи». Я точно изложил ход твоей мысли? Просто смотрел на тебя и слышал именно эти слова, причем твоим голосом.

– Кончай, Антон, – улыбнулась Юля. – А по факту получается так: если там что-то не то, хотя бы со слухом Элины и ее приятеля – от эмоций или выпивки, то они не обратят внимания на стук мелких камешков в окно. Боюсь, может понадобиться что-то более серьезное. Возможно, орудие, чтобы разбить окно. И умудриться как-то влезть внутрь с ветки. А дерево не так чтобы впритык к зданию. Значит, надо не просто найти большую палку, но и лезть вдвоем, чтобы помогать друг другу, поддерживать и хватать, если кто-то будет падать. А у меня такая неудобная юбка, как нарочно. Она узкая в бедрах и коленях, дальше расклешенная.

– Придется юбку снимать, раз тебя так с ней угораздило, – деловито заявил Антон. – Когда в жизни появляется место для подвига, тут или выбираются из дурацкой юбки, или тихо плачут в сторонке. Пока ссыкло лезет в герои.

Видимо, в тот момент произошло очередное чудо странной ночи. Сиамский близнец просто зевнул и зажмурился, а Юля совершенно спокойно расстегнула длинную молнию сзади на юбке из плотной джинсы и переступила через нее, стряхнула с ног босоножки. «Позовите мне того психолога, – мелькнула единственная мысль. – И пусть покажет, где сейчас моя родная катастрофизация боли от страха моей не менее родной худобы и всеобщего ужаса по ее поводу». Она забыла даже о своей непреодолимой застенчивости. Юля думала только о том, как удобно теперь лезть на дерево – босиком, ногами, которые ничем не спутаны. Хорошо, что уже так жарко: она не носит ни колготок, ни чулок. Стягивать их в присутствии Антона было бы не очень нормально. Сумочку с телефоном и документами Юля повесила на шею. Она готова. Надо спешить. Юля не озвучивала больше свою версию о том, что внутри офиса кому-то стало плохо, но сама верила в нее или что-то похожее гораздо больше, чем в непотребные сюжеты Антона.

Тем временем он нашел массивную и длинную палку, практически дубину. Юля взяла ее в руки, чтоб прикинуть вес.

– Подходит, чтобы разбить окно, учитывая, что оно из стеклопластика, – заключила она. – Но взять ее придется двумя руками. Значит, мне нужно будет держать тебя. А камешки есть?

– Полны карманы, – ответил Антон. – Лезем, подруга по подвигам?

Как им удалось взобраться на дерево и устроиться на ветке, которая была расположена ближе остальных к нужному окну, Юля впоследствии не могла вспомнить. Дальше все пошло в режиме часового механизма взрывного устройства. Антон с тяжелой и неудобной оглоблей в руках мог полететь вниз головой в любой миг. Конечно, они на уровне всего лишь второго этажа, но при неудачном падении шею можно сломать и на земле. Юлия перестала чувствовать себя. Она вся сделалась страховкой. Впилась ногами в ствол, левой рукой вцепилась в ремень Антона на брюках, правую протянула так, чтобы хватать его за шиворот в случае чего. Попытка вызвать обитателей темного офиса с помощью стука камешков в окно не привела ни к какому результату. Стало ясно, что это потеря времени. И тогда Антон, собрав все силы, разбил своим орудием окно. Да, чуть не свалился. Но Юля крепко держала его двумя руками. Он бросил вниз свою дубину и удивленно посмотрел на Юлю, оценив ее позицию на дереве:

– Жалко, сфотать тебя не смогу сейчас. Такое выложить в сеть – и через минуту все макаки планеты попытались бы самоубиться от зависти.

Юля хотела сказать ему, что клоун всегда остается клоуном, но у нее не разжимались зубы. Антон дотянулся руками до подоконника, вскрикнул: «Черт, порезался», но сумел взобраться на него.

– Антон, – негромко окликнула его Юля, – когда спрыгнешь туда, не забудь помочь и мне забраться. Сама не смогу.

Юля больше не сомневалась в том, что внутри их ждут ужасные открытия. Никто ведь не появился у окна, когда его разбили, никто не издал ни звука.

Она доползла до конца ветки, протянула руки вперед, Антон сжал их уже из комнаты и перенес соратницу через подоконник. Юля опустилась босыми ногами на пол, почувствовала боль от пореза в ступне, но даже не охнула. Неожиданно для себя самой она крепко обняла Антона за шею и выдохнула:

– Наконец. Мы тут и не потерялись.

– Просто повезло, – невозмутимо ответил Антон. – Я был практически уверен, что не удержу тебя за руки на весу. Решил попробовать. Но ты оказалась легкой, как ангел. И куда только девается то количество блюд, которое ты способна умять в один присест.

Он не вышел из своего ироничного образа, но Юлю с близнецом не обманешь. Антон прижал ее к себе, как родной человек. Почти, как мама Полина. Понятно, что это все еще чудо такого редкого момента, когда два человека полностью доверились друг другу и обрели совпадение во всем. Когда серьезным словам нечего делать, без них все гораздо яснее. Когда говорят могучие инстинкты. Хватать, удержать, прижать, не дать упасть, не выпустить из виду. Приказы таких инстинктов актуальны лишь для ЧП, конечно… Но как же дорого такое ощущение стоит.

– Оставайся тут, – сказал Антон. – Не шевелись. На полу полно осколков. Как же я не сообразил взять твои босоножки. Я-то сам в обуви. Сейчас дойду до щитка, разберусь со светом. Дальше по обстановке.

Не прошло и пяти минут, как в помещении зажглись все светильники на потолке и столах. Людей в кабинете не было. Юлия осторожно, на цыпочках, преодолела полосу осколков, подошла к своему столу, включила компьютер. Работа на месте. Она быстро закрыла и сохранила документ и бросилась к столу Элины. На спинке стула висела ее сумка, рядом с компом лежал мобильник. А под столом валялись ее туфли на высоких шпильках… Эля с начала лета неизменно приходила в них, а во время работы сбрасывала под столом и сообщала всем, от каких мук избавилась. Что же это…

– Юля! – раздался крик Антона из коридора. – Срочно сюда! Тут Элина…

Антон стоял на пороге туалета и смотрел на Юлю страшными глазами.

– Там… Она в луже крови. Я не смог войти один… Не знаю, жива ли она. Надо звонить, но сначала посмотри. Они будут спрашивать.

Юлия прошла по белой плитке к раковине, у которой на полу лежала лицом вниз Элина. Она была в том же черном облегающем платье, в котором пришла с утра на работу. Но один рукав был оторван и висел у локтя. Как будто ее схватили за руку, она вырвалась, и рукав оторвался. А на шее сочилась кровью открытая рана, в ней тонули светлые волосы Элины.

– Ее ударили сзади ножом, видимо. Безжалостно, подло и умело… Приятель Вася? Занятия любовью, говоришь? – Юля говорила резко, отрывисто, не узнавая собственный голос. Впервые в жизни она испытала настоящую, испепеляющую ненависть. Поистине великая ночь.

Юля осторожно перевернула Элину на спину. Прижала ладонь к ее сердцу, коснулась виска. Затем сняла свою блузку. Смяла в комок и зажала ею рану, пытаясь остановить кровь.

– Жива, – сообщила она Антону. – Еще жива… Но большая кровопотеря, видимо, перерезана артерия или вена… Я не разбираюсь. Знаю только, что надо зажимать, пока не приедет помощь. Буду держать, а ты звони. Да, она без сознания.

– Куда сначала звонить? – Антон был совершенно потерян

– В «Скорую», полицию, СК, прокуратуру, в ООН, куда дозвонишься! Назови наши фамилии обязательно и скажи, что я начальник отдела. Меньше вопросов будут задавать. И чтобы срочно. Человек жив, но может умереть в любой момент. Теперь по их вине. И убийца, вероятно, все еще в помещении. Антон, в нашем кухонном закутке есть нож. Правда, он для хлеба, но возьми его. Для нашей защиты. У меня руки заняты. Да, и говори всем, до кого дозвонишься, чтобы ломали дверь. Не факт, что ты успеешь спуститься и открыть им до того, как убийца появится здесь.

Антон не успел найти нож. Открылась одна из дверей в коридор, из кабинета выбежала крупная фигура в черной толстовке с капюшоном и метнулась к лестнице.

Юлия слышала бег по коридору – шаги бандита, за ним Антона, звуки схватки… Потом выстрел… И она просто застыла, как ледяная статуя. Она не может оторвать руки от раны Эли, а там…Там может быть убит только Антон. Ему стрелять было не из чего…

Так ее и оттаскивали от Элины работники «Скорой» – скрюченную, всю в засохшей крови, с окаменевшими, неразгибающимися руками.

– Вколите ей камфору, под нос нашатырный спирт, в коридоре есть ванная. Прямо под горячий душ суньте, потом холодный. Это шок. Заверните ее во что-то и пусть рассказывает полиции, что произошло, – услышала Юля как будто издалека голос врача. – Эй, – похлопал он ее по щекам, – соберись, девушка, тут все свои. Мы пришли помогать. Полиция уже тут. Но тебе придется рассказать как можно яснее все по порядку. Ты можешь говорить? Ладно, потом выясним. И да, на минуточку. Если ты уже в состоянии понимать. Ты спасла жизнь этой несчастной.

– Антон… – простонала Юля.

– Это парень, который бросился на бандита? И он жив.

– Но был выстрел.

– Да, преступник выстрелил в него, причем когда они были впритык друг к другу. Но к этому времени ваш товарищ умудрился сломать противнику правую руку. А левой тот явно плохо владеет. Возможно, старая травма. Следствие уточнит. Короче, пуля прошла по касательной. Вашему Антону уже помогают.

– Я Надя, – подошла к Юле медсестра и подняла ее с пола. – Пошли приводить тебя в порядок. Выглядишь ты, как ночной кошмар. Всклокоченная, окровавленная, практически голая, лицо синее, глаза красные… Ты и есть начальник? Так сказал тот, кто нас вызвал. Такого начальника только обнять и плакать…

Тут и пришло спасение Юли. Мамины слова произнесла незнакомая женщина, и все сразу стало приобретать человеческие, понятные и даже добрые очертания. Она освободилась из крепких теплых рук Нади и самостоятельно направилась в ванную. Этот кусочек этажа был ее детищем и гордостью. Став начальником отдела в столь трудное время, Юля в первую очередь попыталась улучшить условия работы людей, которым приходится иногда сутками сидеть в офисе. Она на чем-то еще сэкономила и выкроила из скудного бюджета сумму, достаточную для переоборудования пустого отсека на этаже. Там обустроили удобную, уютную, почти домашнюю ванную. Необходимые мелочи Юля приобрела за свой счет. Так что сейчас после горяче-холодного душа Надя помогла ей вытереться большим махровым полотенцем и закутаться в чистый банный халат, рассчитанный на любой размер. Юля регулярно носила полотенца и халаты в прачечную.

– Сколько тебе лет? – спросила Надя. – Извини, конечно, но любопытство разбирает. Начальник, все дела, фирма довольно крутая, всю ночь с кем-то сражалась, кого-то спасала, была вся в крови… А выглядишь в отмытом виде, как моя дочка. Она в девятом классе учится. И ничего не жрет, чтобы не «обабиться», как она выражается.

– Надо же, – улыбнулась Юля. – А я в девятом классе ела после первого блюда два вторых и три десерта. Оставалась такой же худой. Страшно было самой посмотреть в зеркало. Меня в школе «скелетиной» дразнили. Мне тридцать три года.

– А как сейчас умудряешься оставаться такой тоненькой? Диета?

– Есть все, что мама готовит, – вот моя диета. Она у меня шеф-повар ресторана. Из простой капусты приготовит такой шедевр, что оторваться невозможно. Всю жизнь хотела, чтобы я поправилась. В общем, ем, как всегда, и с удовольствием, но остаюсь «скелетиной».

– Первый раз такую счастливицу вижу. Я сама от одного взгляда на котлету с пюре или пирог толстеть начинаю. А ты сейчас, когда порозовела после мытья, как девочка-картинка. Теперь понимаю, почему вы тут все выжили в закрытом пространстве с преступником, который был вооружен до зубов. Это так работает твое счастье. Ну, еще твоя упертость. Ты же окаменела, зажимая рану той практически зарезанной блондинки. Доктор не шутил: ты спасла ей жизнь.

И это очередное чудо самой страшной ночи Юля приняла уже как должное. Только отметила про себя и для близнеца. Ее первый раз в жизни назвали счастливицей и даже девочкой-картинкой. Ее, которая все тридцать три года тащила свое темное, непонятное и угрюмое несчастье, как черепаха панцирь. Сказал бы ей кто-то такое тогда, в тринадцать, пятнадцать лет, – может, все пошло бы по-другому. А теперь она спокойна именно от того, что все шло, как шло. Она не отвлекалась на несбыточные мечты и планы, делала что могла. Так они с Антоном прошли это испытание. И Элина будет жить, как и Антон.

– Надя, скажи мне, пожалуйста, правду: каково состояние Антона? Нет опасности для жизни? Его будут оперировать?

– Нет необходимости. Врач предложил ему госпитализацию, помощь хирурга с обработкой раны, но он не просто отказался. Такой чудной мужик, я бегала в коридор смеяться. Он напечатал на компьютере заявление о том, что, если его госпитализируют сотрудники такой-то бригады «Скорой», он просит считать это похищением и насильственным вмешательством в организм. И грозился запустить это в сеть. Я успела эту прелесть сфотать, буду всем показывать. Доктор сказал мне: «Да замажь зеленкой его царапину, забинтуй и вколи обезбол и успокоительное. У меня от него голова кружится». Антон еще пытался нам указывать, как спасать тебя, посылал на улицу за пакетами с какой-то едой. Типа для тебя самое главное – поесть, иначе помрешь. Мы сначала подумали, что у него начинается горячечный бред. Но температура оказалась нормальная, и я позвонила водителю, а он на самом деле нашел у входа пакеты с очень приличной едой. Они сейчас стоят нетронутые в вашей кухоньке. Почти нетронутые. Признаюсь, я не удержалась: открыла крошечную коробочку, а там пирожное. Хотела закрыть, но это было выше человеческих сил. Короче, только это и съела. Сначала восторг, потом чувствую – зад стал тяжелее. Как всегда.

– Боже, – Юля смеялась и плакала. – Я что-то делаю, слушаю, говорю – а мне все время кажется, что я сплю и смотрю какой-то сумасшедший сон.

– Тебе на самом деле не помешало бы поспать. Сделать тебе укол легкого успокоительного? У вас остался еще один диван, поспала бы до утра. А ты матери позвонила? Сообщила, что произошло?

– Нет. Наоборот поступила. До того как мы с Антоном полезли на дерево и мне уже было понятно, что попали в беду, я послала маме сообщение, что сильно задержалась на работе и останусь тут ночевать. В последнее время так не раз было, она, конечно, поверила. А потом я отключила телефон: если мама позвонит, то подумает, что он у меня разрядился. Кто знал, как все могло кончиться. Я хотела, чтобы она подольше ничего не узнала… Если все кончится очень плохо.

– Дуреха, одним словом, – заключила Надя. – Вот и моя Нинка такая, наверное. Но тогда тем более ложись тут спать и до утра не беспокой свою шеф-маму. Только поешь на самом деле как следует, раз есть у тебя такая потребность. И не буди ни в коем случае этого победителя преступности и борца за свободу и неприкосновенность одного организма – своего. Потом его тебе не унять. Оставляю тебе номер своего мобильного. Потребуется помощь – подскочу и сделаю укол. Антону, конечно. Я ему не интернет, вторгнусь в организм только так, если будет тебя мучить своими выходками. Понравилась ты мне очень, Юля-начальник. Да и в долгу я – пирожное твое сожрала.

Пока Надя занималась Юлей, подъехала еще одна бригада помощи из хирургического центра со своим специальным оборудованием. Элину транспортировали, оставили контакты для справок. Полиция уехала еще раньше. Юле передали через Надю, чтобы она спокойно приходила в себя, ее найдут позже, если понадобится. А полную информацию они уже получили от Антона и забрали ноут и телефон Элины для расследования. Антон им вроде даже помог с версией преступления. «Насочинял что-то в экстазе от собственного героизма, – прокомментировала Надя. – У него это здорово выходит».

Диван, на котором спал Антон, стоял у окна, за которым уже светлело утро. Юля погасила верхний свет в офисе и тихонько подошла к спящему победителю и борцу. Она по-прежнему была босиком. Крупный мужчина с широкими плечами сложил большие ладони под головой, как делают только дети. На лице уже торчит щетина, а длинные ресницы вздрагивают на щеках, как будто под ними показывают яркие младенческие сны. Этот взрослый человек еще сутки назад был для Юлии совершенно посторонним, чужим по множеству параметров и даже опасным в силу ее фобий. Он вдруг открылся ей в случайной ситуации и оказался таким искренним, доверчивым, смешным и бесстрашным. И если бы у одного подонка хорошо работала левая рука, пуля попала бы в сердце не только Антона. Она убила бы и сердце Юлии, оставив ей только пустую и мученическую жизнь. Она бы никогда не смирилась с такой несправедливой потерей в отсутствие каких-либо приобретений. Получается, что Надя права и у Юли на самом деле есть особое счастье, которое так долго скрывалось от нее самой, потому что ему не хотелось вмешиваться в ту ерунду, которая казалась ей существованием, страданиями и катастрофизацией боли. Счастье взошло как солнце, когда в этом был смысл. Вот эта жизнь, которая мирно дышит в теле уже не постороннего человека. Элина, которая увидит сегодняшний день. И Юля, которая выбралась из своего панциря, узнала столько ярости, жалости, преданности и страха. И это не абстрактный, неврастенический страх перед мифическими ужасами. Это реальная битва с настоящей кровавой бедой. Вот в какой момент взошло Юлино странное счастье. Стояла бы и смотрела, как дышит человек, которого она так сильно боялась потерять этой ночью.

– И давно ты так пялишься на меня? – Антон открыл глаза и поставил вопрос четко, ясно и требовательно.

– Давно, – спокойно ответила Юля. – И еще бы стояла. Ты такой милый, когда спишь. Я ведь слышала выстрел и решила, что ты убит.

– Ты меня пожалела? – спросил Антон, потянулся, сел и с интересом стал всматриваться в лицо Юли.

– Не так чтобы… Я почему-то подумала, что это станет для меня таким горем, какое мне не поднять.

– Ты серьезно? – Антон явно был изумлен. – У меня чувство, что мы с тобой только этой ночью познакомились. Я даже стал забывать ту, прежнюю Юльку – грымзу-начальницу, которая маскировалась под казенный отчет. Ты не могла бы присесть рядом? Обалдеть! Я ведь на самом деле в первый раз на тебя смотрю. Внимательно, сознательно, открытыми глазами… Ты помылась, что ли? Извини, не хотел обидеть, я к тому… Что ты делала до сих пор с этими роскошными пепельными волосами? Как ты умудрялась их зализывать и скручивать фигой на затылке… И черт бы с ними, с волосами, но как ты превращала в тусклые гляделки такие чудесные глаза самого редкого орехового цвета… Я не могу понять. Я в красках, оттенках и красоте не новичок. Верю своему вкусу и только ему. И что же за морок был с нами со всеми раньше или что за обострение зрения у меня сейчас? Этот урод случайно не ударил меня по голове, повредив мозг? Что тебе сказала тетка-медсестра?

– Надя сказала, что ты смешной и чтобы я тебя не будила, потому что после этого не смогу унять. Я читала твое обращение к миру по поводу неприкосновенности организма. Впечатлило. И спишь ты, как велят малышам в детском саду: «Положите ладошки под ушко». А бросился ты на вооруженного убийцу с голыми руками, как будто у тебя есть запасная жизнь. Это было невыносимо страшно. Голова твоя не пострадала в той схватке, разве что мозг еще не до конца справился с потрясением. И да, я помылась, и волосы еще не высохли, поэтому не закрутила их фигой на затылке. У меня предложение: пойдем поедим. Ты же после своего ранения потребовал, чтобы сотрудники «Скорой» нашли на улице нашу еду. Они ее принесли. И заодно расскажешь мне свою версию, которую ты подарил полиции. Как ты считаешь: это был приятель Элины или кто-то проник вместо него? Может, этот налетчик убил Васю, которого ждала Эля?

– Пошли питаться, – поднялся Антон. – Разложу тебе ситуацию по полочкам. У меня не версия, я просто провел расследование. И это все точно.

Все, что Антон буквально в считаные минуты узнал только по компьютеру и телефону Элины и подарил полиции в качестве расследования, было им изложено так просто, четко и обоснованно, что сомневаться на самом деле не приходилось. Юля слушала и тяжело, с горьким недоумением по поводу массированного нашествия деградации, убивающей человечность, пыталась справиться с этим опытом. За самыми простыми вещами, за обычными отношениями прячутся подлые души, людоедские мозги, а жестоким, примитивным существам легко удается выдавать себя за людей.

Элина познакомилась с «Васей» на сайте знакомств. Этот сайт и личная переписка двоих есть в ее компе. По фото на аватарке это явно тот человек, который пришел к ним в офис. Он думал, что убил Элину, и пытался застрелить Антона. Причина – в личном кабинете Элины ее банка-онлайн. Этот незавершенный сеанс Антон и увидел в первую очередь на мониторе Элины. Все ее деньги с трех счетов и двух карт были переведены на счет, с которым сейчас работает следствие. Этот человек, конечно, не Вася, его настоящие имя-фамилию полиция уже пробила. Общительная и доверчивая Элина считала его приятелем, милым другом, хотя по жизни они еще не встречались. Таков темный омут виртуальных знакомств. Но «Вася» уже писал страстные письма, полные признаний и комплиментов, а Элина явно испытывала к нему почти влюбленность. Антон погнался за ним, когда «Вася» выскочил из кабинета, который был их бухгалтерией. Там сразу стало понятно, какую информацию налетчик выбивал еще из Элины после ее ограбления. Он явно пытался взломать компьютер бухгалтера, чтобы добраться до счетов компании. Получилось или нет, требуется выяснять. А сейф, в котором бухгалтеры хранили большие суммы наличных, распахнут и пуст. Вор открыл его какой-то отмычкой. Все действия говорят о том, что он – грабитель с опытом. Скорее всего, и убийца – тоже. Наличные из сейфа после захвата нашли в рюкзаке у него за спиной.

У Юлии не было ни сил, ни желания задавать вопросы, выслушивать уточнения. Только вырвалось:

– Но зачем ему понадобилось убивать ее…

– Ну, это проще простого, – ответил Антон. – Свидетелей убирают. А ложный Вася явно был уверен, что в эту ночь уже никто не придет. Слышал, наверное, как мы поскреблись во входную дверь… Потом прошло довольно много времени, пока мы решились лезть, а он, конечно, подумал, что мы ушли. Мне от другого тошно. Эля – неглупая баба, наблюдательная, замужем была, читает, как и все, эти ежедневные уродские новости о том, как легко мошенники обувают нормальных людей… И как она могла? По каким ощущениям она так изголодалась, что поверила тупой и кровожадной твари, вписала себя и нас в его не менее тупую схему преступления. Если бы мы не полезли, его бы никто не нашел: он к утру бы скрылся с концами. А она бы погибла… Как можно помочь человеку, который только кажется умным и продвинутым, а сам не в состоянии сложить в голове два и два… Я не знаю.

– А я думаю… Совсем иначе я думаю, – произнесла Юля. – Эля – яркая. Она так любит общение, смех, наряды, все эти женские заморочки именно потому, что в ней живет неистребимая вера в роковые встречи, в любовь, родство душ и тел. Ее вдохновляют великие надежды на собственную привлекательность, даже неотразимость. Это ее жизнь, уверенность, полнота ощущений и ее радость. Исчезнет все это – и ее жизнь может потерять смысл. И в этом страшная печаль. Тупой подонок украл у Эли гораздо больше, чем деньги, и даже больше, чем здоровье. Он украл ее веру в чудо встреч. Ее влюбленность в саму возможность любви.

– Ты добрая, – заключил Антон. – А у меня, между прочим, болит бок, подстреленный в результате веры Элины в возможность чуда любви на офисном столе. Только бешеная горилла, которая ни разу не Вася, даже не использовала ее в этом смысле. Ладно, готов разделить твои сожаления по поводу украденного доверия одной женщины к кому попало. И я вообще больше обо всем поганом бедламе не думаю. Я просто хочу, чтобы эта ночь не померла в судорогах утром на наших глазах. Когда ты затянешь свою фиговину на затылке, сделаешь глаза похожими на щели прохудившегося сарая и посмотришь на меня, как на прошлогодний засохший навоз.

– Да тьфу на тебя с твоими жуткими образами, – с досадой проговорила Юля. – В таких ожиданиях никто никому не может помочь. Как говорит моя мама, человека в запущенных ситуациях можно только обнять и плакать. Нам с ней помогает. А за то, что не хочешь конца этой ночи, – спасибо. Приму это как подарок жизни ни с того ни с сего. И я тот самый человек – несчастный случай, который не просто не ждет ничего похожего на удачу, но страшно боится ее противоположности. Что-то хорошее приблизится, а я только опозорюсь. Лучше ничего. Но тут вроде и сама к чему-то прорывалась. К самому неожиданному результату. И теперь вижу одно важное дело. Давай я тебе замажу твой бок, перебинтую, дам лекарства, которые оставила Надя. А когда уснешь, буду сторожить, тянуть минуты и прогонять утро. Может, и сотрудников сегодня не пущу. Повешу на дверь объявление «Переучет», как в старых совковых комедиях. Я начальник, мне можно.

– Во-первых, тебе можно меня обнять. Плакать не обязательно, это будем держать в уме. Иди сюда. Надеюсь, шприц тебе эта маньячка не оставила. Мне от ее уколов было больнее, чем от выстрела придурка. Но если ты на самом деле решила прогонять утро и готова отменить рабочий день – я стерплю даже укол.

Найти мужа

– Самое страшное, что может произойти с человеком, – это одиночество.

– Страшное?! Вы шутите!!

Из сети

Как-то так получилось, что в сознательной, взрослой жизни Вероники осталась только одна постоянная, верная подруга. И странность даже не в том, что Вероника с детства была общительным человеком и притягивала к себе многих, сама привязывалась на годы или на пару дней. Странно то, что Лариса не была похожа на нее абсолютно ни в чем. Если бы драматург Судьба специально искала для своего плана образ, противоположный всему облику и сути Вероники, то ее выбором могла стать только Лариса. Возможно, так и было. Конечно, ряд формальных критериев и обстоятельств сделал возможной эту встречу. Один социальный слой, уровень образования, общее дело и в некоторых случаях общие предпочтения и вкусы. А прочной основой этих достаточно крепких отношений стало то, что они обе в любых условиях и ситуациях соблюдали принятый по умолчанию устав: каждая признавала индивидуальность другой. Очень часто не понимала, но принимала. В этом была их общая честность и отвага. То есть получалось, что общего не так и мало. С остальным можно и нужно было смириться во имя чего-то очень важного. Трепетная и чувствительная Вероника ждала от несгибаемой Ларисы только правды, откровенности без малейшей примеси лукавства. Лариса от одной Вероники принимала сочувствие, советы и даже сожаления по поводу того, чем она делилась лишь с ней. И да. Преодолевая ухабы и провалы взаимного непонимания, а довольно часто и раздражения, подруги, как за канат спасения, держались за общую уверенность. Каждая верила в порядочность другой. А это дороже любого сходства характеров, представлений, целей и надежд.

Но с какой же безумной скоростью, на пределе крайнего риска мчатся дни, годы и десятилетия, оставляя за собой шлейф сумбурных событий, нежизнеспособных лучей радости и громоздкие завалы потерь! Веронике было восемнадцать, Ларисе двадцать, когда они впервые увидели друг друга вот дворе факультета журналистики МГУ у списков поступивших абитуриентов. То был год последнего обязательного заезда первокурсников на «картошку», куда их повезли в начале осени. В большом деревянном бараке посреди огромного поля, окруженного лесополосой, стояли рядами узкие металлические кровати. Бараки были отдельно для девушек и парней. Соседкой Вероники по кроватям оказалась Лариса. Они коротко поприветствовали друг друга, и на какое-то время Вероника совсем потеряла соседку из виду. Необычная среда, пьянящий осенний воздух и какое-то нескончаемое веселье городской молодежи, выпущенной на простор самой природы, – все это кружило голову домашней девочки как выход в открытый космос. Она перестала понимать, что менее реально – это условно вольное существование под охраной леса в жизнерадостном стаде молодняка или вся предыдущая жизнь под неусыпной опекой родителей в тихом, упорядоченном и благоуханном уюте книг, пианино, красивых штор и мягких пижам. Там же остались первые, взволнованные и робкие свидания в яблоневом саду рядом с домом, из окон которого легко просматривался весь сад.

С той осени на «картошке» прошло больше двадцати лет. А Вероника не забыла ни сладкий дурман осеннего воздуха, ни веселые развлечения, ни горьковатый запах костра, ни вкус шашлыка из мяса, которое ребята покупали у поваров или в ближайшей деревне. И свидания в лесополосе, и признания в любви сокурсников, которые ей казались такими взрослыми, сильными и умными по сравнению с неловкими и смешными одноклассниками. Вот чего она точно не помнит, так это трудовой процесс. Когда ехала туда, ужасно боялась собственной неумелости. А потом все пошло как по маслу. Ника дотрагивалась до лопаты, которую выдавал бригадир, а кто-то мягко отбирал орудие труда из ее рук, шептал на ухо какой-то взрослый комплимент, назначал свидание вечером… Давал большое яблоко и делал ее работу. Что-то такое, помнится, случалось и с большим ножом, которым надо было отрезать ботву от свеклы. Вероника уверена, что ни к одному случаю обезглавливания несчастной свеклы она не причастна. Хотя выполненную норму бригадиру всегда показывала.

…Тот вечер был особенно упоительным. В воздухе блуждало терпкое облако дыма, нервы тревожил и томил запах сосен, а ветер с озера как будто приносил чей-то зов… Вероника вернулась в барак, когда большинство девочек уже спали. Она была взволнована и потрясена тем, что произошло. Они с черноглазым красавцем Рустамом ушли от общего костра в темень сосен, там целовались. Он говорил горячие слова, она не была в состоянии их запомнить и даже расслышать, только чувствовала жар и неукротимую, почти беспощадную правду сказанного. Жаркий туман путал сознание, земля начинала качаться под ногами. А когда они вышли из леса, им навстречу шагнул Виктор Иванов, самый старший и авторитетный на их курсе. Он уже успел поработать в штате не одной газеты, выглядел совсем взрослым, уверенным и интеллигентным мужчиной. Но в тот вечер у костра он явно перепил вина, принесенного ребятами из деревни. У Вероники не было сомнений, почему он за ними следил и зачем поджидал. Он постоянно оказывался рядом с ней, явно искал ее и демонстративно опекал, как старший брат. Виктор завязал какую-то глупую возбужденную перепалку с Рустамом. Потом они подрались. Вероника малодушно сбежала. Сидела на своей кровати, переживая и мучаясь. Потом успела снять «рабочие» штаны и свитер, закутаться в халат… И тут в женский барак вошел, шатаясь, Виктор, подошел к ней, начал сумбурно, грубо и не очень внятно предъявлять какие-то претензии, оскорблять и тут же жалко, униженно что-то объяснять, о чем-то просить. Вероника была в панике: она не знала, что делать. И тогда со своей кровати поднялась Лариса. Она всегда очень мерзла и спала в рабочей одежде. Но в ту ночь она не была сонной. Видимо, еще не успела уснуть.

– Как все это ужасно, – произнесла она четко, ни к кому конкретно не обращаясь. – Если бы Вероника жила в девятнадцатом веке, перед ней бы все преклонялись, как перед первой красавицей высшего общества. С тех пор люди столько узнали, открыли, такой путь прошли… И все для того, чтобы пьяный хам мог ворваться в помещение, где спят девушки, и оскорбить самую нежную и ранимую из них…

Виктор онемел. Он на самом деле был интеллигентным человеком, и его потрясло, каким его увидели со стороны. Пьяное возбуждение слетело, он извинился и почти выбежал вон. А Вероника впервые внимательно посмотрела на Ларису, оценив ее принципиальность и прямоту. Они тогда не только не были подругами, они еще толком ни разу не разговаривали. Но Лариса, в отличие от Вероники, уже имела свое мнение.

Да, разумеется, это именно Лариса выбрала Веронику своей единственной подругой и наверняка сразу приняла решение как можно дольше держать контроль над этой дружбой в своих сильных и жестких руках.

В Москве Вероника сразу попала в очередной омут, какие судьба с редкой маниакальностью стала создавать на ее жизненном пути. Все сразу вылетело из головы – и сладкий воздух осени, и дымная горечь костров. И черные глаза Рустама, и уверенная харизма Виктора. И четкая, отточенная логика соседки по бараку на «картошке», которая суховатым тоном предложила еще не подруге собственное участие в качестве бронежилета на случай выстрелов обезумевшей судьбы.

Через несколько месяцев Вероника совершенно сознательно, как ей казалось, впала в брак, опасность и безнадежность которого даже ее богатое воображение не могло предвидеть в полном объеме. Ее нашел пропавший года на два из ее жизни мальчик Дима, тот самый, с которым она бегала на свидания в яблоневый сад рядом с домом. Но он перестал быть мальчиком, он сделался тяжелым и токсичным человеком. Она не то чтобы забыла о нем, просто прекрасно себя чувствовала без него. Но он явился, положил к ее ногам свою любовь, которая не прошла, как Дима ни старался от нее избавиться, и заявил, что без нее не будет жить вовсе. Вероника поверила, потому что об обмане тут не могло быть и речи. Человек за порогом своего трогательного и пленительного отрочества оказался не просто тяжелым, но и слишком примитивным даже для лжи. Примерно потому она тогда, в школе, и прекратила их свидания. Личность с таким набором качеств на самом деле не сможет справиться со своим жутковатым чувством. Именно это и стало для Вероники веским поводом ответить: да. Она согласилась на совместное существование, потому что не хотела, не могла стать причиной страданий, мук и возможной гибели другого человека, пусть даже он и похож только на ее большую ошибку жизни. В первую брачную ночь Вероника сжимала зубы, ощущая властные прикосновения мужа как надругательство над собой. Ничего, кроме отвращения, отчаяния и жалости она так и не испытала в своем первом замужестве. Но погрузилась в такую депрессию, что чуть было не бросила университет.

Тут-то ее и нашла Лариса. Приехала к ней домой и потребовала:

– Объясни все.

Слушала она очень хорошо и пришла, наверное, в самый нужный час. Вероника только ей и попыталась объяснить все причины и следствия собственных решений. Только ей, малознакомой, в общем, тогда сокурснице описала свои чувства. Все, что скрывала даже от родителей и старшей сестры.

– Можно уточнить? – ровно произнесла Лариса, когда Вероника замолчала. – Я правильно поняла тебя? Ты его не любишь, не хочешь, тебе с ним плохо, некомфортно, ты ощущаешь только отторжение в любом контакте с ним, но именно это все, вместе взятое, вызывает в тебе такую непреодолимую жалость, что ты просто взяла и подарила ему свою жизнь? В качестве жилетки для рыданий, соплей и платформы для унижения тебя же за бесхребетность и неспособность постоять за себя. Ты понимаешь, что стала подельницей крайне непорядочного человека в преступлении против самой себя? Что с тобой не так, Ника?

– Тебе бы на юридический поступить, – грустно проговорила Вероника. – Стала бы шикарным прокурором. Отличная обвинительная речь. У меня даже нет оправданий, настолько ты верно все изложила. Все так и есть. Моя жалость острее, больнее, сильнее и трусливее даже инстинкта самосохранения. Даже страха гибели от своей нелюбви или его агрессии. Все возможно. Кроме моего существования без этой жалости. Я знаю себя: одно резкое движение – и на смену жалости придет такая тяжелая и безнадежная вина, что мне свет станет не мил.

– А сейчас он тебе мил?

– Не очень. Но чувствую, что может быть намного хуже.

– Ты понимаешь, что отстаиваешь право на уничтожение своего настоящего и будущего? Во имя такого главного, как жалость, которая требует принесения страшных жертв. Бессмысленных и противоестественных.

– Наверное, так все и выглядит. Но что делать, если нет сил сломать себя. А что для тебя главное, Лариса?

– Гармоничное существование, – не задумавшись, ответила Лариса. – Путь к нему в преодолении очень многих препятствий. Ты даже не представляешь, как много их у меня. Начиная со сломанного в детстве позвоночника, который я до сих пор держу силой воли, с помощью напряженных тренировок и многих ограничений. И кончая контактом с родителями, в нем требуется каждую минуту бороться не только за свои права, но и за каждый свободный вздох и даже за каждый кусок еды и глоток воды, грубо говоря. У меня, кстати, состоятельные родители, но я у них в неоплатном долгу за этот проклятый позвоночник, из-за которого им приходилось тратиться на врачей и лекарства.

– Никогда бы не сказала, что у тебя проблемы с позвоночником, – растерянно произнесла Вероника. – Ты такая стройная, походка, как у балерины.

– Стараюсь, – пожала плечами Лариса. – Сплю я только на голой доске. Иногда мне снятся мягкая постель, теплые одеяла, пышные подушки. Просыпаюсь вся в слезах. Это я во сне от радости плачу.

– Господи, – выдохнула Вероника, – я чувствую себя идиоткой. Загнала себя в клетку трагедии в то время, как ты отважно пробиваешься сквозь немыслимую боль. А ведь ты выбрала именно битву за жизнь такой ценой. Ты выбрала ее еще тогда, кода была маленьким ребенком. У меня сердце рвется. И что же для тебя главное на пути к гармоничному существованию? У тебя есть цель?

– Конечно. Она одна, эта цель. И только она решает все. Найти мужа. Для гармоничной жизни нужен идеальный муж. Конечно, любой сейчас скажет, что таких не бывает. А я считаю иначе. На свете такое огромное количество разных людей, что в одном человеке непременно сойдутся лишь те качества, которые я ищу и могу принять. И постараюсь вызвать в нем ответ.

Вероника не просто не оценила универсальность и жизненную ценность единственной цели подруги. Нику шокировала категоричная прямолинейность Ларисы и ее почти безумная убежденность… И это после того, как она с такой беспощадной и резкой справедливостью изложила суть зависимости от другого человека, когда наводила порядок в горестном смятении Вероники. Но спор тут, конечно, был неуместен. Слишком разные они люди, их позиции несравнимы. Лариса все еще проходит сквозь строй своих суровых обстоятельств и мук, которые в высокой степени изолировали ее от реальности. Но она поверила в свои силы, победив врагов – тяжкую инвалидность или участь горбуньи. Она, несомненно, наивный борец, у которого нет другого выхода, кроме веры в свой выбор. В свое упорство. Вероника ей не судья и даже не советчик. Она в своем изнеженном существовании до замужества лишь лелеяла и культивировала собственные нежные чувства. И застыла в ужасе от полученных результатов. Так что она может только протянуть руку поддержки Ларисе, если та об этом попросит. А это и есть дружба.

А тот разговор, наверное, определил ход дальнейших событий. Возможно, Вероника даже не отдавала себе в том отчета, но Лариса разбудила в ней настороженность, бдительность и почти растоптанную гордость. И эти простые причины однажды в критической ситуации с Дмитрием, поверившим в свою безграничную безнаказанность, сделали ее способной на отпор. Она нашла способы избавить себя от кабалы брака-катастрофы и вернуться из этого плена в собственную жизнь. Ее не остановили даже стенания Димы на тему «не буду жить без тебя». Привычную, как хроническая болезнь, жалость вдруг вытеснило презрение к столь откровенной спекуляции и даже шантажу. Ника больше не верила в то, что так может выглядеть любовь. Так уродливо и так, в общем, подло. Она произнесла фразу, и даже Дмитрий понял, что это приговор их союзу:

– Я перестала понимать, почему меня должна так занимать твоя жизнь, если она не сильно нужна тебе самому. Ты взрослый человек, так распорядись же ею сам, как пожелаешь.

Было ли то освобождение победой Вероники? Конечно. Ей как будто удалось вздохнуть после удушья. Она вернула в свою жизнь краски, чудесные звуки и ослепительно яркие чувства. Настолько ослепительные, что влетела в очередную ошибку, на этот раз на волне не только жалости, но любви к человеку-беде номер два. Сейчас Вероника в третий раз замужем. Ее муж Вадим – заместитель главного редактора газеты, в которой она работает корреспондентом. По просьбе Ники Вадим около десяти лет назад принял на работу в отдел новостей и Ларису.

Сейчас Вероника, пересматривая в галерее памяти свою богатую коллекцию воспоминаний, листая дни, как картинки в самой важной книге судьбы, часто думает о том, что в самые бурные периоды жизни присутствие Ларисы никогда не становилось просто фоном. Каждая встреча, разговор, событие, связанное с Ларисой, память хранит как ценность. Как раритет редкой дружбы. Как знак важных перемен. И как скорбный, изысканный цветок на могиле единственной подруги.

Вероника приходит сюда раз в неделю. Ей по-прежнему легко и просто рассказать Ларисе то, чего она не доверит больше никому. А прощаясь, она никогда не забывает прошептать:

– Ты спи спокойно. Не беспокойся: я скоро вернусь. А если тебе все еще снится сон про мягкие подушки и теплые одеяла, плачь, пожалуйста, только от счастья. Я это чувствую. Такие твои слезы меня омывают теплым и родным дождем. Он мне милее солнца.

И Вероника бежит к машине, чтобы спрятать собственные слезы, которые топят свет в ее глазах. И это не теплый дождь, а кипяток из сожалений. Как редко, как скупо она говорила Ларисе слова преданности и поддержки. И даже не потому, что не приходило в голову высказать то, что чувствует. Просто Лариса, казалось, не испытывала потребности в сентиментальных признаниях. Ее стиль – сухие факты и четкие выводы. Так она излагала Нике этапы всех своих бед. Это помогало ей выстроить путь к преодолениям и только к ним. Вероника никогда бы не оскорбила Ларису жалостью, которая со временем становилась все более острой. А теперь воспоминания о том, каким нарочито небрежным и внешне бесстрастным был их контакт, сжигают сердце Ники на костре вины. Она так много поняла… Но не сразу. Она опоздала.

Тогда, десять лет назад, Веронике было тридцать лет, Ларисе – тридцать два. Лариса после университета реально мыкалась по каким-то конторам, куда ее брали в основном на временную замену. Она не стала настоящим журналистом. И дело не только или даже не столько в отсутствии таланта. Дело в том, что работа в ее планах была лишь средством достижения главной цели – найти мужа. Того самого, который будет состоять лишь из отобранных и отвоеванных Ларисой у судьбы достоинств. Ни о каком другом варианте не могло быть и речи. У Вероники, как повелось у них, все было наоборот. Для нее работа стала вдохновением, без которого и чувства гаснут, как угли без огня. Ей повезло с Вадимом в том, что они соратники и единомышленники. Что, конечно, не избавляет их союз от множества «но». Иногда после ночи ссор и выяснений отношений Вадим вылетал из квартиры один, а Вероника делала вид, что досыпает, в то время как все нервы были натянуты до степени звона и норовили разлететься в клочья в любой момент. Она с трудом поднималась, приводила себя в порядок, добиралась до редакции и планировала страшную месть: не заходить к нему, не общаться, не сдавать материал в номер. Пусть видит, что ей все это перестало быть нужным. Как и он сам. Муж явно не был идеальным ни по каким параметрам. И тут же он звонил, велел зайти. И она бежала в его кабинет, застывала на пороге и вздрагивала от вопроса:

– Где материал в номер?

А через минуты они уже воодушевленно обсуждали материал и не только этот. Вадим не скрывал ни от кого, что считает лучшим корреспондентом газеты собственную жену, не видит ей равных и требует особого к ней отношения всех служб. На этот аспект отношений не влияли никакие его претензии к жене в личном плане. И в этом тоже не было ничего идеального по понятиям Вероники, но зато как его признание ей помогало, каким смыслом наполняло ее дело. Ее вера в его профессиональный авторитет тоже непоколебима. А ночью так хотелось швырнуть ему в голову большую вазу. Ее она и пожалела, не голову, которая ночью казалась такой непрошибаемой. Самым взрывчатым веществом в отношениях Вероники с мужем была его ревность. Вероника уже много раз подрывалась на этом минном поле и не сомневалась в том, что мужская ревность – признак дремучего примитива. Воспринимала ее как собственное проклятие.

А утром она смотрела на открытое, интеллигентное лицо Вадима и думала о том, что это везение – видеть мужа в работе. Понимать, какой это умный, проницательный и одаренный профессионал. Да и человек отходчивый. Он уже забыл, как она ночью кричала: «Ты идиот, тупой зацикленный осел!» – во время устроенной им сцены. Как он сам швырял предметы и хлопал дверьми. Теперь она видела самого рассудительного человека. Самого жесткого в своей чистой логике и самого доброго в ней же. Как-то так получается у него одного.

– Да, – говорил Вадим в конце разговора. – Я скину тебе заметку твоей Ларисы. Сделай что-то с этой засушенной жвачкой. Ей говорить бесполезно, да и неохота расстраивать. Она мне нравится: организованная, исполнительная, но писать – это не ее. Но факт изложен, ты сможешь.

– Господи, без проблем. У Лары особый склад ума, она не привыкла, даже опасается с кем-то делиться чем-то важным, даже с читателями. Пришлю через двадцать минут.

А потом Вероника выходила в коридор. Навстречу шла Лариса своей походкой балерины. Алое платье из тонкой шерсти облегало стройную фигуру, открывало красивые ноги выше колен. Ее прекрасные белокурые вьющиеся волосы окутывали плечи, оттеняли нежно-голубой цвет глаз. И у Вероники теплело сердце. Как изменилась Лариса с тех пор, как стала работать в их редакции! Начала получать нормальную зарплату, освободилась в значительной степени от диктата родителей с их патологической скупостью и откровенной жестокостью по отношению к дочери, научилась совершать чудеса изобретательности. Она была, наверное, самой стильной, изысканной женщиной в их коллективе. И только Ника знала, на какие скромные деньги Лариса умудряется так шикарно выглядеть.

Сейчас Вероника с горечью вспоминает, как сдерживала свое восхищение переменами во внешности Ларисы. Прятала его за шутками. Дело еще и в том, что подруга с удовольствием выслушивала комплименты других коллег, а Веронику всегда прерывала:

– Да ладно, Ника. Не мучайся, чтобы сделать мне приятное. Я все знаю о себе. Да, фигура, волосы, прекрасные глаза… Такое всегда хвалят, как повелось с княжны Марьи, чей грустный взгляд делал ее некрасивое, болезненное, худое лицо еще более некрасивым. Это цитата, одна из сотен. Я как-то попыталась посчитать, сколько раз Толстой описал ее некрасивое лицо с ужасными подробностями, причем одними и теми же. Не справилась, бросила. Склероз, что ли, у него был.

– Боже, Лариса, мне кажется, никто не относится к тебе так плохо, как ты сама. С чего ты взяла, что у тебя некрасивое лицо? Оно у тебя не кукольное от природы и не примитивная маска клоунессы после пластической операции. Твое лицо настоящее, интересное и значительное.

– Ты мой профиль видела? Он, как у верблюда! И да, худое, болезненное и некрасивое тысячу раз, как и писал Толстой о своей героине-жертве. Когда женщина рождается с таким пленительным личиком, как у тебя, ей, наверное, хочется ходить и хвалить всех подряд. Хотя бы для того, чтобы никто не обвинил ее в том, что она знает себе цену. Ника, я не упрекаю тебя в неискренности, но я уже читаю, как букварь, твою доброту, неистребимую жалость. Не нужно. Я принимаю себя такой, как есть. И знаю, как использовать, подчеркнуть достоинства, произвести эффект. Тебе, кстати, нужно иначе постричься и поменять помаду. Я сама тебе выберу и куплю. И перестань ходить в этих жутких джинсах.

– Да, давай займемся моей помадой и нежуткими джинсами. Мне в них удобно ездить на задания. А когда я надеваю платье или юбку на работу, Вадим смотрит на меня, как на врага, пойманного на горячем: «Ты куда-то сегодня собралась?» Ненавижу эти взгляд и вопрос. И что за чушь насчет верблюда. Чем они тебе не угодили. Всегда считала их лица милейшими, а какие прекрасные глаза…

– Вот-вот! Глаза!!! О чем и речь. И раз зашла речь о верблюдах. Тебе никогда не кажется, что твой Вадим – козел? Временами, конечно. При всем уважении.

И они обе смеялись.

Идеальный муж для Ларисы тогда еще не просматривался даже на горизонте. Но, как выяснилось, надо было глядеть не на горизонт, а гораздо ближе. Что и произошло. Гром свершений грянул.

Заведующего отделом экономики Михаила Кострова за глаза называли «Замороженный». И это было не столько насмешливым прозвищем, сколько озадаченной, даже изумленной констатацией почти мистического явления. Михаил – один из наиболее опытных и уважаемых сотрудников – был и по возрасту едва ли не самым старшим. Тогда, десять лет назад, Кострову перевалило за пятьдесят.

Теперь, когда Вероника вспоминает Ларису, – а она ее не забывает ни на минуту, – перед ее внутренним взором неизменно возникает Михаил.

Она с нереальной четкостью видит, как он идет по коридору, слышит его негромкий, всегда ровный голос, которым он приветствует людей с одинаковой холодной вежливостью. Он ни с кем не задерживается для разговора. Относительно дружеское расположение выказывает только Вадиму. Женщин он вообще приветствует, глядя в пространство мимо них. Нет сомнения в том, что Михаил утомлен и пресыщен их вниманием. Он – красавец. Вне сравнений и вне возраста. Высокий, сухощавый, всегда в элегантном костюме и дорогих туфлях, Михаил гордо несет свою породистую голову, и всем кажется, что она у него окутана облаком недосягаемости. У него невероятно красивое лицо, как будто выточенное скульптором из мрамора. Четкий профиль, классические черты.

Девушки – секретарши, стажерки и курьеры – возникают по сторонам его пути взволнованными стайками, шепчутся, старясь не показывать на него пальцами. Если он к одной из них обращается по делу, девушка пытается подойти как можно ближе, даже если для этого приходится притвориться глухой. Вообще-то у всех сотрудников, особенно сотрудниц, есть задача: как можно тщательнее и подробнее рассмотреть это точеное лицо. Обнаружить что-то типа подтяжки, следов ботокса или хотя бы тонального крема. Но все бесполезно. На лице Михаила просто не возникли складки, морщины, отеки и все, что оставляют время, переживания и пороки на лицах тех, кто по возрасту годится ему в сыновья.

Вероника однажды в буфете слышала, как стажер Вася говорил двум девушкам:

– Достали вы с этим Костровым. Да, я хожу с ним в один тренажерный зал. Видел его в сауне, в бассейне, под душем. Могу всех успокоить. Он не красится, не подтягивается и вообще, наверное, не живет, а только сохраняет себя. Он просто статуя типа Аполлона. Если еще точнее, это надутый индюк, который всех презирает и отпугнул от себя даже возраст. И вас всех распугает, если, конечно, заметит.

Вероника тогда подумала: какая точная и талантливая характеристика. Она сама была в нормальных отношениях с Михаилом. Считала его просвещенным и неглупым. Но все его мысли, озвученные мнения были такими же безупречными, как внешность. То есть Вероники они представлялись никакими. Она не ощущала в Михаиле ни тепла, ни холода. Он, казалось, не испытывает волнения, раздражения или радости ни по одному поводу. Ника не чувствовала ни малейшего желания подумать о Кострове, когда не видела его перед собой. И вдруг…

Вадим сообщил ей, что Лариса переходит из новостного отдела в экономический… Секретаршей!

– Она тебе сообщила об этом? – спросил Вадим.

– Ну, как Лариса могла сообщить мне такую чушь, – изумилась Вероника. – Ты что-то перепутал. Кто тебе сказал?

– Сам Костров.

– Наверное, у него такое чувство юмора, – пожала плечами Вероника.

Но это оказалось правдой.

– Извини, что не сразу тебе рассказала, – позвонила вечером Лариса. – Нам обеим ясно, как бы ты отреагировала. Как бы напала на меня. Но не делай этого. Всем понятно, что я – не журналист. А зарплата у Кострова будет ненамного меньше. Но дело ведь не в этом. Я нашла его, Ника. Такого, какого искала. Между нами, разумеется, ничего нет, возможно, и не будет. Но он мне предложил это место. И я должна попытаться.

– Как он тебе предложил? Почему? С какой стати?

– Хорошо предложил, – произнесла Лариса. – Он попросил сделать для него заметку об экономическом форуме. Я прислала и зашла узнать, подошло ли. Он сказал коротко: «Нормально. Пойдет». И так посмотрел на меня, как вообще еще не смотрел ни один мужчина. Внимательно, с интересом, но ничего похабного… И сразу это предложил. Как будто не сейчас принял решение, а гораздо раньше. В принципе он только так и поступает. Сказал, что надо будет не только делать работу секретаря, но и писать заметки, а это гонорар. Ника, милая, это мой шанс.

– Он тебе нравится?

– В большей степени, чем я могла вообразить.

– Ты знаешь, что Костров женат давно и прочно?

– Конечно. Кто не знает. Так это пока не имеет значения. Он мне ничего такого не предлагал и даже не намекал. К слову, я не понимаю, что такое «прочно женат». Ты разве не прочно была замужем два раза до Вадима?

Лариса была мастером умозрительных заключений и собственных выводов на основе чужого опыта. Не от больших возможностей, конечно. Ее уделом стала очень прямая и узкая тропа, по которой можно было совершать движения лишь по диктату острой боли. В самом прямом и неумолимом смысле: расслабила на секунду спину, повернула слишком быстро голову – и мозг выдает такую сирену, что слепнут глаза и вспыхивает кровь. Такими и были условия, в которых Лара развивала наблюдательность, критичность и навыки сравнения всех со всеми. Ей тогда было за тридцать, а весь личный опыт отношений исчерпывался тяжелым контактом с властными, нечуткими и требовательными родителями и странной дружбой с Вероникой, которая совсем другая, даже противоположная, а дышит в унисон и, главное, рядом, когда она нужна.

В общем, Лара с готовностью и воодушевлением спустилась на ступеньку вниз в своей карьере, громко говоря. Такая себе журналистка, уныло тащившая небольшой груз несложных, но постылых обязанностей, буквально вмиг превратилась в лучшую из секретарш. Всегда ухоженная, очень стильно, изысканно одетая, Лариса создала какую особую профессию. Она неустанно, с талантом и вдохновением совершенствовала атмосферу для плодотворной деятельности одного человека, которого без сомнений и оговорок считала эталоном профессиональных, человеческих и мужских качеств. Она наслаждалась возможностью украшать его жизнь, которая со стороны казалась такой суровой. Лариса находила красивые решения технических проблем, старалась добавлять милые детали в интерьеры их смежных кабинетов, покупая изящные пустячки за свой счет. И да, она, конечно, делала ставку на одежду, теперь по-настоящему хорошую и дорогую. До этого периода жизни Ларисы Ника считала ее скуповатой, что тут же объясняла привычкой существования в условиях искусственной нужды, какие создали для нее родители. Но для того, чтобы выглядеть особенно стильно и ярко для Кострова, она не жалела денег. Для Ларисы это было самое выгодное и перспективное вложение.

– Как ты думаешь, – спросила однажды Вероника у Вадима, – Лариса нравится нашему замороженному Кострову? Он вообще способен кого-то замечать?

– Что за вопрос, – удивился Вадим. – Конечно. У него что, мало возможностей найти любую профессиональную секретаршу? С опытом по крайней мере. Я вообще убежден, что она ему не нужна. Он способен работать в режиме компьютерного робота. Но он обратил внимание на НЕ секретаршу Ларису, заказал ей заметку из трех слов и сделал предложение, от которого многие не смогли бы отказаться.

– Ты не понял, – настойчиво произнесла Вероника. – Я спросила не о том, как ты сам оценил ситуацию. Меня интересуют конкретные слова или реакции Михаила, какие говорили бы об отношении к Ларе.

– Что-то было, – послушно задумался Вадим. – Вспоминаю. Да! Недавно в день зарплаты я зашел к нему в кабинет, а он такой типа разогретый. Предложил мне тоже выпить с ним. Поставил хороший коньяк. И тут заходит Лариса с какой-то папкой. В красном, сильно обтягивающем платье с большим декольте. Миша ласково так, как сытый кот, вдруг говорит: «Ларочка, ты сегодня умопомрачительна». И скосил глаз в ее декольте. На мой вкус там ничего особенного не было, но сам факт произвел впечатление. Прикинь? «Ларочка»! Непрошибаемый Костров с постоянной температурой охлажденного мрамора.

– Какая пошлятина, – задумчиво произнесла Ника. – А ты знаешь его жену?

– Да видел пару раз. Не опишу, не настаивай. Общее впечатление: обыкновенная грымза. Лицо недовольное, взгляд подозрительный. Они ровесники, но она тянет в лучшем случае на его пожилую тетю. Если не бабушку. Да, самое главное чуть не забыл. Миша еще до перевода Ларисы однажды сказал мне под выпивку: «Как-то надоело все, старик. Особенно жена. Вдруг понял, в какой степени она украла мою жизнь. И даже пользоваться ею по уму не сумела. Развестись хочу. Хоть какое-то свое время вернуть». Только не вздумай Ларисе рассказывать. Иначе больше ничего от меня не узнаешь.

– Ничего себе… – потрясенно произнесла Вероника. – Такой пустячок ты мне забыл рассказать. Так это же все меняет. Конечно не скажу. В таких вещах я могила.

Она была бы ужасной подругой, если бы на следующее утро не изложила Ларисе все дословно, сократив лишь некоторые ремарки Вадима. Лариса слушала, не дыша, ее бледное лицо даже порозовело. Ника впервые увидела, какими голубыми звездами могут сиять глаза подруги. Это даже испугало ее: Лариса может быть мудрой для кого угодно, но опыта отношений с мужчиной у нее нет, а чужие примеры не работают, когда человек попадает в ловушку, приготовленную только для него.

– Лара, – мягко произнесла Вероника. – Я ничего не хочу тебе навязывать, только поделюсь своими соображениями. Не огорчайся и не обижайся. Просто пусть они у тебя будут. Но если не хочешь – забудь.

– Хочу, конечно. Говори.

– Я всю ночь думала об этом повороте с разводом, о его словах. Для конкретных выводов слишком мало материала. Просмотрела в уме какие-то варианты и прислушалась к своей реакции на них. Говорю, что получилось. Вариант один: Михаил заметил тебя, проникся, условно говоря, а затем вдруг ощутил, как надоела ему жизнь без любви. Возможно, он такой замор… в смысле суховатый из-за ее отсутствия. Увидел тебя и подумал, что его жизнь украли. Допускаю даже, что ты показалась ему недоступной, и он по этой причине затеял историю с заметкой и переводом. Это хороший вариант. Но есть и другой. Семейная жизнь Михаила не удалась, достала, жена тоже вряд ли в восторге. Вадим говорил, что у нее недовольное и подозрительное выражение лица. И Михаил принимает решение – освободиться. Но… Они в браке много лет, точно не знаю, может, двадцать или тридцать. Он привык к семейному порядку, уходу. Он ведь весь в работе. И решил найти качественную замену надоевшей супруге еще до развода. Конечно, выбирал моложе, но такую, чтобы точно взрослая по уму. И порядочная. Не шалава, короче. Проблемы ему не нужны. Ты молодая, современная, эффектная, а в плане рассудительности и порядочности с тобой никто не сравнится. И это, на мой взгляд, плохой вариант. Ты меня поняла? Одно дело – сломать и бросить к твоим ногам всю свою прошлую жизнь во имя тебя же, что и есть любовь. Другое – найти удачную замену опостылевшей жене. Это тоже любовь, но лишь к себе.

– А на мой взгляд – нет, не плохой ни один вариант, – серьезно, но немного напряженно ответила Лариса. – Когда речь идет об отношениях мужчины и женщины, перестают иметь значение причины, мотивы и замыслы в плотном, подробном существовании двоих. И если у обоих есть какое-то стремление к этому союзу, настойчивость и терпение, то и цели рано или поздно окажутся общими.

– Не стану спорить. Возможно, ты права. Ничего нельзя предугадать. Будем просто наблюдать и думать. Я хочу, чтобы получилось. Надеюсь, он достаточно необычный человек, чтобы понять и принять твою уникальность.

– Спасибо, Ника. Но есть у меня проблема…

Проблема Лары показалась Веронике если не безумной, то настолько выходящей за пределы естественных забот и поиска их решений, что непонятно было вообще, как к ней подступиться. Сразу исключалось лишь одно – спорить и переубеждать Ларису. Это фобия Вероники – причинить Ларисе лишнюю боль. И она просто согласила подумать и попытаться помочь, будучи почти уверенной, что ничего не получится. Сначала решила это скрывать от Вадима, но поняла, что без него невозможна даже попытка. Без его здравого смысла, приправленного капелькой цинизма и щепоткой доброты.

А дело было вот в чем. У Ларисы никогда не было физической близости с мужчиной, как впрочем, и платонической. Вероника не видела в этом никакой проблемы. Если до решающего момента дойдет, хорошо, что ее избранник – человек с большим жизненным опытом и как минимум просвещенный. Но Лариса категорически отвергала вероятность такого унизительного разоблачения своей постылой невинности. Она считала, что любой мужчина сделает единственный вывод: она никому не была нужна, а это начало полного и окончательного разочарования. Лара выносила одну идею: найти добровольца, возможно, за деньги, но чтобы был очень порядочный и умеющий хранить тайны. Вероника даже предлагала рассмотреть безопасное, стерильное хирургическое вмешательство в больнице. «Так делают, – сказала она, – я точно знаю». Но Лариса отвергла подобный вариант.

– Нет. Тут даже не в самом факте дело, – заявила она. – Ты не подумала о главном: на том кресле и под местным наркозом я не получу естественных и таких важных впечатлений. Лишь дискомфорт со всех сторон. Станет только хуже.

Как и следовало ожидать, Вадим долго хохотал, выслушав просьбу жены о поиске идеального решения проблемы Ларисы.

– Охренеть, офигеть и не встать. Какие мозги бывают у зрелых женщин с повышенным образованием. Нанять за бабки практически насильника, поскольку без желания и любви, для технического и противоестественного увечья, иначе такое не назову. И чтобы был сильно порядочный. А давай по инету кинем такой призыв… Неет! Не делай страшное лицо и не бросай меня за неспособность к эмпатии, как предыдущих мужей. Это была шутка! Ты со своей Ларой всегда теряешь чувство юмора.

– Ладно, – грустно сказала Вероника. – Рада, что развлекла. Сразу забудь. Я просто сама не могла ничего придумать. Как ни крути, дело серьезное, интимное и страшно секретное. К кому попало не обратишься. А твоим рекомендациям я доверяю.

– Так я же не отказался, – постарался серьезно произнести Вадим. – У меня даже кандидатура мелькнула. Этот может согласиться без денег. Он у нас внештатник, мечтает о штате. Гриша Панин… А попробую.

Гриша оказался довольно щуплым, скромным и забавным «ботаником». Вероника «совершенно случайно» вошла в кабинет мужа с каким-то вопросом, когда тот читал материал Гриши на мониторе. Вадим сосредоточенно ей кивнул и продолжил усердно изучать репортаж из трех страниц, давая жене время оценить кандидатуру для исторического эксперимента. Вероника сказала Вадиму, чтобы он не торопился, она подождет. Затем заглянула в новости на смартфоне и ненавязчиво завела с Гришей разговор на разные темы. По ходу незаметно разглядывала его. Результат ее в принципе обнадежил. Не красавец и не мудрец, конечно, но человек мягкий, спокойный. В то же время он смотрел на нее с явным удовольствием и даже не без некоторой озабоченности. То есть неожиданное свидание с интересной женщиной может оказаться для него сюрпризом. Он хорошо реагировал на шутки, сам делал остроумные замечания и с нежностью отзывался о животных. Когда он ушел, взглянув при прощании на Веронику долгим выразительным взглядом, она сказала Вадиму:

– Трудно, конечно, решить, что в нашей фантастической ситуации нужно искать в человеке, но мне кажется, этот подходит… Теоретически.

– По-моему, не то слово, насколько это наш клиент – ответил Вадим. – За тобой явно готов был бежать на край света впереди собственного визга. Вынесет и Ларису, и дикий формат заказа. Я бы не смог даже под гипнозом и наркозом. Но Грише собираюсь намекнуть, что возьму в штат и не скрою связи с выполнением нашей маленькой просьбы.

Тянуть не стали. Буквально на следующий день Гриша «случайно» встретился с Ларисой в кабинете Вадима. Гриша уже был в подробностях проинструктирован, полностью в материале и явно взволнован. В отличие от Ларисы, которая преисполнилась холодной решимости и смотрела на потенциального соратника по достижении только своей цели, как на предмет практического применения типа зубной щетки. Но они пообщались в рамках профессионального вопроса, который подкинул им Вадим. Вероника, конечно, тоже присутствовала в качестве наблюдателя, эксперта и специалиста по безопасности. Для нее было главным – помочь подруге осуществить свою идею без потерь, стресса и раскаяния. Она смотрела на этих двоих, слушала их треп ни о чем и отгоняла от себя мысль о том, что в нормальной ситуации они могли бы понравиться друг другу. Оказаться совместимыми по человеческим параметрам и в результате пойти вместе по жизни – спокойно, держась за руки и теряя по пути все свои комплексы, тайны и фобии. Если бы не мощный, недостижимый символ идеала Ларисы над их простыми и скромными головами. Если бы не замороженный Костров. Не только Веронике, но и ежу было бы понятно: Лариса не откажется, не отступит от покорения этой вершины. Других у нее может не быть.

Событие состоялось быстро, в рабочем темпе. Вадим заказал паре столик в хорошем ресторане, перевел Грише на карту деньги на достойный ужин и вручил ключ от их с Вероникой квартиры.

– Не думаю, что вы сильно увлечетесь. Но в любом случае мы с Никой будем ждать тебя в редакции. Так что поимейте совесть и не заставляйте нас спать на столах.

Гриша молча мотнул лохматой головой и посмотрел на работодателя жалобно, как щенок, которого выталкивают на улицу.

Мероприятие закончилось гораздо раньше, чем ожидали Ника с Вадимом. Что, конечно, хорошо. И завершилось как завершилось, в чем был свой великий смысл.

Вероника только начала по-настоящему нервничать, метаться по редакции, смотреть в окна и бить себя по рукам, чтобы не звонить Ларисе. Ее новая мысль о том, что серийные маньяки-убийцы могут выглядеть милейшим образом, производить самое приятное впечатление, только начала обретать болезненные очертания в ее мозгу. И тут Вадиму позвонил Гриша

– Я в лифте, шеф. Поднимаюсь. Готов доложить лично.

Вероника заметалась еще сильнее: хотелось выслушать доклад, но нужно, конечно, чтобы Гриша говорил только с Вадимом. Со всей мужской откровенностью. Вадим, видимо, уже продумал этот вариант и спокойно запихнул ее в закуток с ширмой в углу кабинета, где были раковина, полотенца, настенный холодильник и посуда. И она там, сжав до боли руки, выслушала этот невероятный отчет.

В ресторане посидели хорошо. Осталась даже сдача, которую Гриша порывался перевести обратно Вадиму. Лариса ему в принципе понравилась. Показалась воспитанной, образованной, внешне эффектной.

– И в твоей квартире все было не так страшно, как можно было ожидать. Я открыл шампанское, которые ты разрешил взять из вашего холодильника. Мы поцеловались. Вадим, я бы смог… Но она вдруг отказалась. Без объяснений. Как бы описать… Все было мило, тепло и вроде с доверием. Но она вдруг встала и сказала: «Нет, не могу». Совсем не грубо, кажется, без отвращения, но очень решительно.

– У тебя есть конкретные предположения о причине?

– Да, – четко сформулировал Гриша. – Лариса очень много думает об этом своем месте. Понимаешь, она над ним трясется, как нищий над последним пятаком. Это что-то особенное. Она случайно не в секте? Но я не стал домогаться, конечно. Не мое это. Так мне о штате забыть?

– Нет, конечно, – ответил Вадим. – Ты сделал все, что мог. Неплохой ты малый. Мне даже кажется, что Лара многое потеряла. Но хозяин – барин. Так что спасибо за попытку. Выходи завтра на работу.

Ника появилась из-за ширмы, когда за Гришей закрылась дверь. Бессильно опустилась на диван и спросила у мужа:

– Это было хорошо или плохо? Лара что-то поняла или, наоборот, решила поставить на себе крест?

– Это было отлично, – уверенно ответил Вадим. – Думаю, тут дело не страхе, не в отвращении к несчастному и вполне симпатичному Грише и не в том, что она утвердилась в своей доле старой девы. Мне кажется, все наоборот. Лариса – патологически верный человек. Она влюбилась впервые и, как понятно не только ей, в последний раз. Гриша не был ей противен, это даже я заметил. Но она не могла себе позволить изменить Михаилу даже на таком этапе, не имея к нему практического отношения. Лариса Мише никто по сути. Но она в ожидании гипотетического свершения попробовала избежать тягостных, унизительных для нее вопросов-ответов. Таким образом. И прямо по ходу выбрала непоколебимую верность Кострову, о которой он даже не догадается никогда. На стадии отношений – ноль. И готова за близость с ним одним заплатить даже унижением, которого так боится. Она хороший человек, будет самой преданной и надежной женой. Но это очень тяжелый случай, как мужчина скажу. Это тяжелее, чем надоевшая, недовольная грымза, которая ему ни по одному поводу не интересна.

– Да. Твой анализ кажется мне полным и достоверным. Более того, ты выразил все, что чувствую я. Думаю, мы старались не напрасно. Нам всем нужно было это понять. У тебя тут есть что выпить? Не знаю, как сейчас Лариса, но меня всю трясет. Да, и частично Лариса какой-то цели достигла. Она хотела естественных впечатлений, а Гриша оказался не пугалом, а вполне милым и деликатным парнем.

Костров развелся с женой через месяц. Переехал с вещами в небольшой загородный дом, оставшийся ему от родителей. Они с Ларисой сразу же подали заявление в ЗАГС. Отметить событие решили очень узким и малочисленным кругом в квартире Ларисы: только ее родители, двоюродная тетя и Вероника с Вадимом.

Тот вечер узкого круга навсегда застыл ярким и живописным полотном в галерее памяти Вероники. Это было незабываемое, ни с чем не сравнимое и почти нереальное, завораживающее зрелище. Таких уникальных персонажей, пожалуй, еще не сводила судьба за одним столом. Вероника тогда запрещала себе слушать внутренний голос, расшифровывать тревожные сигналы интуиции и четко видеть то, от чего не спасла бы и черная повязка на глазах. Из всего этого удавалось только не формулировать догадки и предположения для себя или Вадима. Пусть остается как безумная фобия, как трусливые и коварные подозрения… И пусть будет день, когда Вероника посмеется над этим сама с собой. И никто даже не узнает о той грозе, которая ей почудилась, а потом быстро отступила, не причинив вреда…

Молодые были невероятно выразительны. Михаил, элегантный и совершенный от высеченного из мрамора профиля до носков туфель, излучал сдержанный и благородный свет эталона. Он был, несомненно, крут, и Вероника только нервно фыркнула, когда Вадим прошептал ей на ухо: «Горжусь Костровым. Он достоин миссии первопроходца, которую мы у него пытались похитить с помощью прелестного Гриши. Миша получил первым и по законному праву нашу милую Ларису, а смотрится, как повелитель Вселенной. И мне ни разу не кажется, что он смахивает на надутого индюка при параде. Разве что чуть-чуть».

Лариса была душераздирающе трогательной, трепетной и беззащитной. В белом платье она казалась одинокой розой, немного поникшей после буйства слишком яркого дневного солнца. Розой, которая томно сбросила все свои защитные шипы за ненадобностью.

Родителей Лары Вероника увидела впервые. Подруга была с ней достаточно откровенной, чтобы Ника могла составить себе впечатление о людях, которые дали Ларисе жизнь и приложили немало усилий для того, чтобы условия той стали настолько суровыми, насколько им хватало для этого холодного, эгоистичного и жестокого воображения. Вероятно, это не такая уж редкость, когда люди в силу необходимости и общественного запроса скупо поддерживают существование больного ребенка, будучи тупо уверенными в том, что это «неполноценное» дитя обязано им по гроб жизни платить за такую милость всем: судьбой, привязанностями, любыми доступными человеку радостями и растоптанными иллюзиями о назначении родства. А у вполне удачной девочки просто пострадал позвоночник, что оказалось в значительной степени поправимо и никак не сказалось на человеческой полноценности и достаточно сильном интеллекте.

Эти родители – Альбина и Константин – были для Вероники настолько токсичными людьми, именно в умозрительном плане, что она никогда не пыталась их себе представить. И вот увидела. Она была потрясена.

Константин, военный в отставке и вполне успешный бизнесмен, выглядел типичным представителем «добытчиков», не брезгующих любыми способами. Стоял такой, с глуповатым лицом постаревшего малолетнего карманника и плутовато-дурашливым взглядом светло-голубых пустых глаз. Он пытался казаться радушным и щедрым хозяином, но не в его возможностях было скрыть суть алчного, бескультурного и бесчувственного куркуля.

Альбина, которой было за пятьдесят, оказалась шикарной шатенкой знойного южного типа. Таких женщин многие считают красавицами. Большие карие глаза, пристальный, даже прилипчивый, подозрительный и оценивающий взгляд и яркий хищный рот. Дорогая стрижка густых каштановых волос. Платье и туфли изысканно-скромные, такие у любой современной женщины сразу вызывают видение очереди нолей на ценнике. Веронику даже немного затошнило, когда она сопоставила этот облик с тем, давно живущим в ее сознании образом бледного, истощенного, измученного болью и голодом ребенка, который в одиночестве пытался продолжать свой мученический путь для того, чтобы добраться до единственно возможного счастья – найти мужа, а с ним гармонию и свободу. Да, Лариса рассказывала о чувстве постоянного голода с детства и до первой зарплаты. Только из нее отец и мать разрешили что-то оставлять себе на еду. Подробности были настолько чудовищными для человека с нормальными родителями, что Ника очень пыталась об этом забыть. И вот вспомнила.

Она нашла туалет в большой, достаточно дорого и стильно обставленной квартире, где имелась самая маленькая комната с доской вместо кровати для Ларисы, и постаралась наладить сбившееся в комок дыхание. Она долго умывалась там холодной водой, смывая, конечно, весь свой парадный макияж. Там ее и нашла Лариса.

– С тобой все нормально, Ника?

– Да. Просто очень душный вечер. Наверное, будет гроза.

– Я заметила твой удивленный взгляд, когда знакомила тебя с мамой, – сказала Лариса. – Не помню, говорила ли я тебе, что она красавица?

– И я не помню. Возможно, говорила, но как-то не отложилось. Да, действительно очень яркая и выразительная внешность.

– Не сомневалась, что ты оценишь, – в голосе Ларисы явно звучала гордость. – Эта ее красота в нашем доме – что-то вроде божества, перед которым мы с отцом преклонялись. Мой папаша кажется примитивным барыгой, он такой и есть, а на маму никаких денег не жалеет. У нас иногда неделями в доме не было ничего, кроме картошки, а он ей выдавал по первому требованию деньги на бриллианты. И по вечерам она чаще всего ужинала с друзьями в ресторанах. И, знаешь, наверное, такая мама и сформировала для меня главный критерий удачи, к которому нужно стремиться. Самая красивая мама, самая красивая подруга, самый красивый муж. Даст бог, будет и самый красивый ребенок. И тогда окажется, что все муки и лишения были не зря.

– Господи, Лара, какой ужас ты сейчас сказала… Муки и лишения никто не должен воспринимать, как неизбежность или как путь к счастью. Извини, но скажу прямо: муки и лишения одних – это всегда преступления других. Но давай не будем отклоняться от того, что у тебя сегодня великий день. И не потому, что ты ради него так намучилась, а потому что ты достойна того счастья, о котором мечтала.

Лариса так хотела верить своему узкому кругу в тот вечер, что даже не заметила в словах и поведении подруги тени грозового предчувствия и тоски. А ведь она знала свою Нику, как никто.

Красавец-муж Ларисы по кличке Замороженный произнес красивый, чистый тост, он был даже прочувствованный в меру эмоциональных возможностей Михаила. Красавица-теща обняла долгожданного зятя с властной уверенностью вечной победительницы. А Вероника смотрела на эти два образчика замороженной красоты почти с ужасом. Они выглядели слишком картинными, выставочными экспонатами. И что показалось Нике самым страшным: они были невероятно похожи, и не только внешне. Как два эталона одной победы. Как соратники по темным тайнам, свершениям и преступлениям.

Таким мрачным запомнился Веронике тот вечер. Вряд ли и остальным представителям узкого круга он показался обычным, спокойным и позитивным. И только двоюродная глухая тетя блаженно улыбалась без передышки и глушила бокалами шампанское, заедая всем, что было похоже на еду.

Предгрозовой гром прогремел. А теперь расскажем о тех предчувствиях, которые, к несчастью для Ники, не оказались ее фантазией, игрой взвинченных нервов.

Со дня свадьбы прошло пять месяцев. Лариса так старалась выглядеть счастливой и уверенной, что каждый взгляд на нее становился для Вероники ударом холодного стального клинка в сердце. Вероника продолжала стойко скрывать свои самые тяжелые догадки… И вдруг оказалось, что они есть не только у нее. Однажды она совершенно спокойно спросила у Вадима:

– Я, конечно, в курсе, что у наших молодых все в порядке. Просто интересно: Михаил тебе что-то рассказывает о своей семейной жизни? Как с его точки зрения? Он ведь такой перфекционист с опытом неудачной семьи. Теперь все хорошо?

– Да, – невыразительно произнес Вадим. – Он говорит, что все нормально. Без фактов и эмоциональных подробностей, как Миша рассказывает обо всем, – в своей замороженной, ужатой манере. У меня не возникло желания уточнять, да и поводов не вижу. Они работают, вместе появляются по утрам, общаются друг с другом. А почему ты спросила? Неужели просто так?

– Странный вопрос, Вадик. Тебе кажется, что у меня есть какой-то особый повод?

– Мне не кажется, – ответил Вадим. – Он просто есть. Мне ли не понимать и не видеть твоих попыток скрывать от меня какие-то соображения о том, чего ты не можешь знать, но чувствуешь, когда речь о Ларисе. Так вот. Скажу то, что сама не узнаешь, потому что ты ни с кем, кроме меня и Ларисы, не обсуждаешь в редакции свои и чужие проблемы. А я по роду делового общения постоянно оказываюсь рядом с теми, кто именно это и делает. Меня не замечают, как постоянный фон или старый компьютер.

– Что, Вадик? – дрогнувшим голосом спросила Вероника.

– Да говорят, что Костров сначала познакомился с матерью Ларисы, а потом начал всю эту процедуру с якобы вдруг надоевшей женой, разводом и переводом твоей подруги в свои секретарши. Потом стремительная свадьба. И говорят, что почти сразу после нее Лариса стала по вечерам уходить с работы одна. А он остается поработать допоздна. Самые любопытные и глазастые видели не раз, как ближе к ночи у редакции паркуется машина Альбины, матери Лары. Миша иногда сразу спускается, но бывает, что она поднимается за ним. Отправляются в ночь вместе. Ника, сплетни – это настолько не мое, что меня сейчас всего передергивает. Тем более что Миша, в общем, мой приятель. Но по множеству признаков я понимаю, что все это не праздные выдумки, скажем так, завистников, которым не в радость чужое счастье. В конце концов любой, кому все это очень интересно, может проверить хотя бы наши видеокамеры. Сразу скажу, что это буду не я. Я долго старался оградить тебя от такой пошлости. Но мы же оба понимаем, что Лариса должна знать правду. Так будет порядочно и справедливо по отношению к ней. Иначе ты замучаешь себя. Реши, что делать, я помогу. О чем ты думаешь?

– О том, как безумно я надеялась, что все мои бредни рассосутся и я посмеюсь над собой. И что ты даже не узнаешь, какой я была безнадежной психопаткой. Такого навоображала. А секретарши, оказывается, давно уже обсасывают косточки жертв на пиру вожделенного скандала. Подбрасывают угли в огонь разгорающейся драмы и великого горя. А оно у Ларисы будет именно такое. Слишком высоки ее ставки.

– Какая жалость, что ты не оказалась в данной ситуации психопаткой. И не могла ею быть. Просто подумай и найди для этой истории тот прямой и чистый путь, который только ты умеешь прокладывать в сюжетах своих очерков.

– Легко сказать, – вздохнула Ника. – А у меня за короткое время нашего разговора сердце стало тяжелее мешка с булыжниками. Мне встать и вздохнуть тяжело. А самой нанести такой удар Ларе… Для него нужны нечеловеческие усилия.

Существует несомненный эффект внезапно озвученной истины. Кто-то что-то и где-то увидел, сказал, и события с разных сторон начинают выстраиваться в ряд очевидностей, неотвратимых, как мчащийся по рельсам оторвавшийся от состава вагон, набитый открытиями и разоблачениями, которые вот-вот взорвутся при любом столкновении.

После разговора Вероники с мужем на следующее же утро к ней в кабинет вошла Лариса. Тщательно затворила дверь, даже проверила, достаточно ли плотно она закрыта.

– Привет. Извини, что прямо с утра, не могу больше терпеть. Проснулась среди ночи и поняла, что должна срочно с тобой поделиться.

Ника в очередной раз увидела в подруге что-то новое, совсем незнакомое. Эти неяркие, мало кому заметные изменения в облике Ларисы после главной перемены в ее жизни для Вероники и стали основанием для осознанной тревоги, стремящейся к панике и отчаянию. Лариса всегда стремилась к стабильности и сохраняла ее даже в полной безнадежности, только без устали искала просвет. Вероника понимала: при всех сложностях нового образа жизни, естественных проблемах не сразу создаваемой семьи, достигнув цели, Лариса должна быть стабильной. А не пугливо дрожать на ветру неуверенности, которая сейчас мешает ей даже передвигаться по земле походкой победившей боль балерины. Да, Лара стала ходить тяжелее и словно с опаской. Как будто под ногами не пол, не асфальт, а шаткий мост над болотом.

– Да что с тобой, Лара, – выговорила Вероника. – Ты еще передо мной не извинялась за то, что пришла. Я сама постоянно борюсь с собой, чтобы лишний раз к тебе не бегать. Вижу, что тебе не просто дается так резко менять уклад всей жизни. Ты же такая старательная и аккуратная, тебе нужно, чтобы все было идеально. Даже не спрашиваю, как это в подробностях. Ясно, что для тебя сейчас нет деталей, одни глобальные перемены.

– Да, все так, конечно, – произнесла Лариса таким замирающим голосом, что Нике стало холодно. – И я стараюсь не бежать к тебе с каждой мелочью. Даже не стала сразу говорить… Никому, кроме мамы. Боялась, что не смогу выносить, но теперь вроде нет опасности…

– Боже, – выдохнула Ника. – Ты беременна? Сколько?

– Да уже больше четырех месяцев. Врач сказала, что можно уже не носить себя, как хрустальную. Сердечко бьется ровно и правильно, ножка даже толкается.

– У меня нет слов, – Вероника изо всех сил боялась разрыдаться. – Ларка, дорогая, скажи, что я могу сейчас сделать, чтобы не было так трудно и страшно. Чтобы ты поверила врачу, что опасности нет, и просто радовалась встрече с толкающимся человечком. Что сделать, чего ты хочешь? Скажи, пока я не начала тебя заваливать самыми глупыми подарками на свете?

– Ника, я же сказала, что поверила врачу, – спокойно ответила Лара. – Сообщила об этом тебе, когда почувствовала, что мы уже вместе. Связаны навсегда. И любая твоя глупость – для меня большой подарок. Но раз ты спросила… Мне нужно другое. И я подозреваю, что ты знаешь, о чем я. Со мной никто в редакции ни о чем не говорит, но… Я же тебе рассказывала, как с детства натренировала слух, чтобы слышать сквозь стены любой шорох и шепот в комнате родителей. Я всегда хотела знать, что меня ждет. Ника, ты поняла… Что именно я сейчас иногда слышу сквозь стены, о чем шепчутся за моей спиной. Мне нужно это. Правда. И только от тебя.

Вероника поднялась со стула и выпрямилась за своим столом, как для произнесения самой важной присяги.

– Я отвечу тебе, Лара. Я знаю, о чем ты, но у меня реально нет сейчас конкретной информации. Сказать по правде, я об этих разговорах узнала только вчера. Но до этого меня мучили страшные сомнения. Из-за этого и отдалилась немного от тебя, чтобы ты со своим слухом ничего такого не уловила. Я отвечу. Только дай мне слово, что ты до этого времени отпустишь в себе всю тревогу и ненужные мысли. Ты будешь думать о главном. Оно с тобой, вы вместе, как ты и сказала. А я буду искать, ни от чего не прятаться, ничего от тебя не скрывать. И я очень надеюсь на то, что все не так, как хочется скучающей публике. Мы справимся. Это будет точно недолгое время, я умею собирать материал.

После того как Лариса ушла – кажется, она покачнулась у порога, – Вероника влетела в кабинет Вадима, который говорил по телефону.

– Срочно прервись, Вадим. Это важно. Ты можешь связаться со своим приятелем, частным детективом Кольцовым, который помогал тебе, когда в редакции взломали личную переписку? Пусть делает все, что нужно, и как можно быстрее. Требуются не только точные факты, но и профессиональный анализ, который не оставлял бы вопросов ни по одному поводу. Я о Ларисе, если ты не понял.

– Да понял. О ком еще. Кроме тех, по чьи души и должен отправиться Серега.

И Вадим тяжело вздохнул с обреченностью безнадежно порядочного человека, которого посылают на преступление против права каждого на личные границы ради торжества истины, которая может оказаться на редкость безобразной и отталкивающей.

Сергей Кольцов появился в редакции с отчетом через неделю. Вадим и трясущаяся Вероника решили, что сначала ознакомятся без Ларисы. Фактов было такое количество, с датами, обозначением мест, ссылками на материалы видеокамер, что вопросы вроде бы и не могли возникнуть. Костров познакомился с Альбиной Самойловой, когда та заехала к дочери в редакцию. Видимо, с этими людьми случился тот самый «солнечный удар», который не просто разбудил в них взаимную страсть, но активизировал специфические свойства достаточно одиозных личностей.

– Они встретились в номере гостиницы через неделю, – деловито сказал Кольцов. – Вот, удалось добыть старые записи видеокамер. Тут и название гостиницы, и номер. Через некоторое время Костров приобрел однокомнатную квартиру в Бабушкинском районе. Тихо и зелено. Оформил только на себя, отремонтировал, обставил. Вот документы. Там они встречаются и по сей день. Нередко ночуют в квартире Самойловых. Муж Константин часто бывает в командировках. Есть вопросы?

– По фактам их, конечно, нет, – произнесла Вероника. – Но существует то, что для нас всех важнее фактов. Потому я и просила о профессиональном анализе мотивов, намерений, целей. Проще говоря: мне необходимо знать, что это за чудовищная, жестокая, людоедская идея – выдать Ларису замуж за человека, выбранного ее мамой себе в любовники? Как они могли на такое пойти? В чем, черт же их побери, смысл?!

– Присоединяюсь к вопросу, Сережа, – хмуро произнес Вадим. – Да, в чем смысл? И да, черт бы их побрал. Особенно Кострова, которого я столько лет считал нормальным мужиком. Или почти нормальным.

– Попробую ответить, – произнес Кольцов. – Меня самого настолько заинтересовала эта совершенно отмороженная схема, что пришлось пойти на особые меры. Мы взломали переписку парочки. Вы как заказчики имеете право ознакомиться. Я это вам тоже оставлю. А пока поделюсь лишь выводом. Пусть он и будет моим коротким анализом. Встретились два невероятно похожих человека. Случайно, можно сказать, на закате жизни. Похожих во всем – в мании величия, в презрении к остальным людям, в выношенном и почти вдохновенном цинизме, патологическом практицизме. Они сами были потрясены таким родством душ и таким, к слову, даже внешним сходством. Их, как говорится, сильно вштырило. Как следует из переписки, оба считали, что до этой встречи никого не любили. По причине того, что было некого и не за что. Итак, почему надо было выдать за него дочь? И, к примеру, не разводиться Альбине со своим мужем, как поступил Костров, а сожительствовать, оставаясь в законном браке с Самойловым? Вы не поверите, пока не прочитаете все это в их переписке, но ответ прост, как топор, вонзенный в бревно. Это их циничная алчность. Они выбрали такую схему, как отвечающую всем их запросам и снимающую проблемы. Все должно остаться в их фактической семье: муж, жена, дочь, зять-любовник. Кстати, вот документы о том, что Костров разменял квартиру, в которой осталась бывшая жена, на двухкомнатную себе и комнату в коммуналке ей. Кроме того, что до развода приобрел на себя однушку для встреч с возлюбленной. И этот кусочек к добру их нового союза. Альбину содержит Константин Самойлов: так пусть и продолжает. Лариса выполняет роль ширмы в любовной связи мужа и матери, что тоже очень удобно и практично. Она тоже вносит в дом зарплату. И так не нужно решать вопрос с выделением ей какого-то отдельного жилья. Вот, не для несчастной Ларисы Самойловой, а лишь для вас. Цитата из письма ее матери Кострову: «Лара с детства увечная, она долго не проживет, а без нас и вообще сразу пропадет, да еще скандал на весь свет устроит. А так мы позаботимся о том, чтобы она жила, как жила». То есть речь о заботе, о милосердии, вы поняли?!

– О, господи, Сергей, извините, но я больше не могу, просто начну кричать сейчас, – прервала его Вероника. – Хочется голову о стену разбить. Не вижу возможности рассказать Ларе о таком адском, подлом и ублюдочном плане. Особенно сейчас…

– А что сейчас? – осторожно спросил Кольцов.

– Она ждет ребенка! Врач уже сказал, что она его точно сможет выносить. До сих пор была опасность выкидыша. Этому малышу в ней больше четырех месяцев.

– Вот скоты! – Вадим с такой силой оттолкнул от себя стол, что тот опрокинулся. – Ничего не поправить, ничему не помешать, но хоть морду я могу набить этому мерзавцу. Эту проклятую замороженную морду.

– Не советую, – спокойно ответил Сергей. – Вы обратились ко мне с целью как-то помочь Ларисе, поддержать ее хотя бы информацией об истинном положении дел, а не добивать, устроив еще и бойню до кучи. Как я понимаю, самое тяжелое в ее положении – это осознание униженности обманутой жертвы. Мы можем ей помочь выйти из круга темноты на свет правды. А раз вы друзья, то ваше дело – вернуть ей веру в себя, и в результате – в свое полноценное будущее. Она ждет ребенка – значит, оно у нее на двоих. А это уже совсем другая история, особенно если хватит сил переступить через подлую родню и почувствовать себя независимой и уверенной. Я правильно понимаю вашу цель, Вероника?

– Да уж точно – не морды бить, – облегченно произнесла Ника. – Сережа, ты очень верно все сформулировал. Я даже поверила в то, что у нас получится. Вадик уже думает об условиях для них – жилье, другая зарплата…

Лариса просила Веронику сказать ей всю правду. Трудно было даже вообразить, как может принять такую правду настолько порядочная, прямолинейная и чистая женщина, как Лара, которая способна двигаться лишь по идеально прямому лучу, ведущему к выстраданной цели? Где взять ей силы, чтобы вникнуть и объективно, отстраненно оценить подобный материал расследования… Веронике казалась нечеловечески жестокой собственная миссия, ее клятва – дать полный и четкий ответ. Ника была до краев заполнена кипящей смолой жалости, когда Лариса пришла к ней в кабинет. Они закрылись изнутри и отключили свои телефоны. Выбора у Вероники не осталось. Правду нельзя было смазать ни каплей жалости, ни волной сожалений, которые могли бы смягчить беспощадный смысл. Она показала Ларе все – материалы слежки, видео и даже эту проклятую взломанную переписку. И все время ждала, что Лариса закричит от боли и ужаса, упадет прямо тут, сжимая свое разорванное сердце.

Но она не упала и даже ни разу не застонала. Изучала все сурово, молча. И только когда прочла фразу своей мамаши о заботе об увечной дочери, которая «пусть живет, как жила», произнесла:

– Узнаю маму. Их обоих уже узнаю. Спасибо тебе, Ника. Сейчас я думаю о том, что самым страшным наказанием за мою слепоту был бы еще один день этой кромешной лжи. Нет, не день, даже одна минута добила бы мою способность думать и решать. Не смотри на меня такими страдающими глазами. Это не ты причинила мне смертельную боль. Ты, наоборот, спасаешь от нее. Правда – лучший компресс для души. Я больше не люблю этих двоих, и мне от этого легче.

– Я хочу быть рядом, Лариса. Мы найдем варианты. Снимем квартиру для вас с малышом… Короче, будем решать проблемы без спешки, по порядку, чтобы ты смогла вернуться в стабильность, которая так тебе необходима. А из нее есть выходы и к радости, и к счастью. Как это ни безумно сейчас звучит… Ты начнешь принимать свой новый опыт. Он будет и нашим с Вадимом. Есть еще сильный помощник, который и собрал этот материал. Скажи что-нибудь.

И Лариса сказала.

– Разумеется, мы вместе справимся с этой ужасной, позорной и такой унизительной для меня бедой. Я привыкла выживать. Дело только в одном. Хочу ли я, чтобы мой прекрасный, белоснежный ребенок пришел в настолько грязный мир, где даже самая родная кровь оказывается отравленной подлостью, испачканной преступлениями. Мама, видимо, права в одном: «Лариса долго не проживет». Я не могу поручиться за свою жизнеспособность. Но мне нельзя разлучаться со своим единственным, драгоценным человечком, оставлять его без себя. Только такой стимул сейчас есть. Не пугайся. Ты же знаешь, как тщательно я все обдумываю, как взвешиваю свои решения. Я верю тебе в том, что вместе мы можем справиться со всем.

Сейчас Вероника постоянно думает о том, как ее могли успокоить тогда ровный и спокойный тон Лары, ее, как всегда, взвешенная и справедливая логика. И то, что она больше не любит этих двоих якобы самых близких людей. Но как же Ника недооценила самозабвенную любовь к нерожденному ребенку, которого нужно спасти от грязного мира… Как непростительно, преступно недооценила. Она не должна была вообще выпускать Ларису из поля зрения ни на минуту. И, главное, она должна была вовремя сказать ей самую главную вещь, но не нашла в себе решимости произнести это тогда…

А подруга продолжала вести себя совершенно спокойно. Но она не бездействовала. У Ларисы феноменальная зрительная память, и она после первого просмотра документов запомнила все адреса и явки. Какое-то время ездила, проверяла. Рассказывала о каких-то результатах Веронике. И той казалось, что у подруги появилось практически журналистское дело – проверка фактов, а это само по себе спасение. От фактической основы – путь один: к самостоятельному и верному выводу.

Прошли какие-то дни, заполненные работой и хлопотами с приобретением и обустройством квартиры для Ларисы с ребенком. Ника с Вадимом синхронно пришли к выводу, что о съемном жилье не может быть и речи. Нет более тягостного обстоятельства для человека, попавшего в столь невероятную беду, чем чужая квартира. Посчитали свои сбережения, подумали, что можно продать. Вадим успел поговорить с главным редактором о ссуде Ларисе Самойловой, которая ждет ребенка, осталась без помощи родных (не озвучивая подробностей). Она может и готова полноценно работать, но ее положение обострило давнюю проблему с позвоночником. То есть квартира Самойловой требуется не только как жилье, но и как рабочий кабинет, откуда она будет контролировать и направлять расследования самых важных и сложных материалов. Такой контракт Вадим предлагает с ней подписать.

– А неплохая мысль, – заинтересованно сказал главный. – Я как раз недавно читал свежий номер и думал, что у нас каждый гребет сам по себе, кто во что горазд. Нет четкой профессиональной установки, доминирования объективной логики. Важные, больные темы иногда отлично заявлены в одном материале, а затем просто брошены и забыты. А это порой лишает смысла сам факт публикаций. А Самойлова… Она не гений журналистики, ей не хватает таланта, мастерства описаний, но зато у нее есть четкая логика и способность ясно видеть задачу. Я согласен. Поговорю с бухгалтерией, решим вопрос со ссудой. И заодно обсудим новый оклад, чтобы хватило для двоих, один из которых на подходе. Мы же люди, женщину в таком положении не оставим без поддержки. Раз это та женщина, которая нужна делу.

…Телефонный звонок от Ларисы раздался около часу ночи. Вероника была в постели, смотрела какой-то сериал исключительно для усмирения собственных мыслей и чувств, обволакивания мыльной пеной извилин мозга, которые от постоянного напряжения уже, кажется, кровоточили. Она испуганно схватила трубку:

– Лара, что? Ты где?

– Все нормально, – ответила Лариса. – Не пугайся ты так. Я в машине, еду домой. В смысле в нашу с родителями квартиру. Мама с Михаилом сейчас в его доме в Кратове. Я от них еду. Решила наконец посетить.

– Ой, – только и сумела выговорить Вероника.

– Да нет, ничего страшного. Никаких скандалов. Нормально поговорили. Ты знаешь, Ника, я даже поняла то, что тебе и всем остальным кажется таким диким. Во всей этой истории с маминой любовью к моему мужу, его предательством меня, с их связью на самом деле присутствует забота обо мне. Как эти два человека все себе представляют. Им кажется, что они устроили мою жизнь, они оба остались моими опекунами и гарантами какой-то стабильности. Все наше остается у нас. И они уверены в том, что нашли самый правильный и выгодный вариант решения сложных отношений. И да, мама уже говорит о моем ребенке как о своем… Нет, как о своей собственности. Она сказала, что у Михаила нет своих детей, а она пережила неудачу с такой дочерью, как я – больной и несговорчивой, – и верит в свой второй шанс. Вырастить своего по крови и духу ребенка, наследника всего ими нажитого, включая бизнес отца.

– Ты не поблагодарила их за такую заботу?

– Практически поблагодарила. Я хорошо с ними попрощалась. На самом деле никто их не поймет так, как я. У меня нет другой семьи. И даже уродство душ этих самых красивых в моей жизни людей я воспринимаю как их беду, а не вину. Они такие, как есть. С чего мне было ждать от них другого… Я так и сказала. Мама даже смахнула слезу, Миша выпил стакан водки. Посмотрел на меня вдруг… как будто с сожалением. В общем, нормально расстались. Я сказала, что еду в нашу квартиру, папа в командировке, я буду рада побыть там одна. А потом перееду… Мама спросила: «А как же ребенок?» Я ответила, что любому ребенку нужна только его мама… И тогда она уже своим уверенным и барским тоном заявила, чтобы я не сомневалась: ребенок всегда будет в семье, обеспечен и все такое. Даже если не станет меня…

– Господи, – не вынесла Вероника. – Какое же она чудовище. Прошу тебя: срочно забудь этот разговор. Приедешь домой, сразу прими ванну, смой с себя все это и выпей снотворное, поспи. Утром все обсудим. У меня хорошие новости.

– Не переживай так. Такой у мамы стиль. У нее может даже возникнуть добрая мысль, но она способна выразить ее только такими железобетонными словами. Они ничего не значат, когда имеешь дело с подобными людьми. У них плоский мозг. Тут другое… Я вдруг посмотрела на обоих не своими глазами, которые уже ко всему пригляделись и притерпелись. Я как будто увидела их доверчивыми глазками того, кто родится их внуком-сыном. Их собственностью, как они уверены. Да, это мальчик, мне сказали в поликлинике. Посмотрела – и увидела то, что никогда бы не сформулировала для себя самой. Эти люди имеют право на свою любовь и даже мою признательность – облагодетельственной увечной родственницы. Я с этим согласна. Но я со страхом и ненавистью отвергаю другое. Их уверенность в праве на людоедскую заботу и использование следующей жертвы. Этого не должно случиться ни при каком раскладе. Просто потому, что эти двое – убийцы. Они охотники за дичью в виде беспомощных, полностью зависимых душ.

– Какие страшные и верные слова, Лара. Может, приедешь сейчас к нам? И я сразу расскажу о твоей новой работе и квартире. И еще одну вещь никак не решаюсь сказать. Приезжай.

– Не сегодня, – ответила Лариса. – Мне на самом деле нужно побыть в нашей квартире. Там многое осталось. Старые альбомы, школьные платья… Я люблю тебя, моя Ника. Ты – моя удача. Прощаемся, у меня зарядка кончается. Спокойной ночи.

Этой ночи не суждено было стать спокойной ни для кого. Она взорвалась и сгорела дотла. То был взрыв и полет двух нежных, белых душ, одна из которых зажгла факел ярости. И это была ярость любви. Смертельная защита и последнее спасение.

…Вероника набрала Ларису через час, обеспокоенная тем, что та долго не звонит. Телефон не ответил – ни через час, ни через два, три. Потом Ника подняла тревогу. Кольцов узнал сводки происшествий за эту ночь, проверил локацию машины Ларисы в момент разговора с Никой. Перезвонил:

– Ждите. Нужно проверить одно происшествие. Если это не наш случай, я поеду в ее квартиру, узнаю точно. Войти смогу. Вдруг по дороге сломалась машина, и она добралась на такси… или ей стало плохо, или просто крепко спит.

Кольцову не пришлось вскрывать квартиру Самойловых. Вадим и Вероника приехали на место смертельного ДТП. Водитель на сумасшедшей скорости врезался в бетонную стену. Дымились обломки машины. Спасатели вытащили водителя…То была женщина с длинными белокурыми волосами, которые продолжали гореть…

Эксперт сказал: скорее всего, несчастный случай. Возможно, что-то с тормозами.

Когда Ларису увезли, Ника произнесла:

– Это не несчастный случай. Лариса невероятно осторожный и аккуратный водитель. Она сделала это и практически призналась мне. Когда она позвонила, я включила запись, чтоб сохранить для вас рассказ об этой встрече. Как информацию о планах этих людей. Вот послушайте…

– Да, ты, наверное, права, Ника, – заключил Сергей. – Но пусть это останется между нами. Не нужно праздных пересудов вслед ушедшим. И все же… Какой все же это несчастный случай. Немного бы ей терпения, и вырвалась бы на свободу из кабалы и лжи, и ребенка бы спасла для жизни, а не…

– Я виновата, – заплакала Вероника. – Только я. Я все время собиралась ей сказать, что если с ней что-то случится, мы примем ее ребенка, как своего. Мы бы даже заранее все документы с ней оформили. Я просила ее, чтобы заехала к нам. Хотела все это сказать. Ох, какая страшная беда, невыносимая боль. У меня не может быть детей, я все время думала о ребенке Лары, как о нашем. При счастливом исходе это могло быть наше общее счастье. И да, эти люди, которых Лара видела ночью последними, они убийцы. Они убили ее и сына. И я обвиняю этих людей только в этом. Никогда бы не смогла осудить сам факт их внезапно вспыхнувшей страсти. От роковых встреч никто не застрахован. И у запретной любви всегда бывают жертвы. Никто не виноват, если люди способны думать о близких и не вести себя, как преступники. Альбина и Костров могли уехать, оставить Лару в покое и вить свое долбаное гнездо. Но они предпочли довести ее зависимость и унижение до крайности. Им удалось убедить ее в том, что ее рабство бесконечно и безысходно. И что оно по наследству распространяется на ее ребенка. Вот почему я считаю, что они недостойны даже воздуха, которым дышат.

Мужа и родителей Ларисы Самойловой не было на ее похоронах. Их организовала редакция. Кострову хватило ума не приходить в этот день и на работу. Его новая секретарша рассказала всем, что он усердно ищет другое место. Какие-то дни еще ходил, как призрак, по коридорам. С ним никто не общался, многие даже не здоровались. Как-то он сам при встрече с Вадимом протянул бывшему приятелю руку.

– Прости, – произнес Вадим, не поднимая руки, и осторожно обошел Замороженного, как будто боялся случайно коснуться.

А Гриша Панин, наоборот, однажды пошел прямо на Кострова, приблизился, почти уткнулся носом в его картинную грудь и с вызовом сплюнул ему под ноги:

– Тьфу. Извини, промахнулся. Задумался и пошел на запах дерьма…

Вероника живет, работает, справляется с грузом потери. И точно знает, что у нее никогда больше не будет подруги. Потому что она у нее есть. И это навсегда.

Интервью

…Однако мы думаем, что ничего плохого, кроме хорошего, не произойдет.

Михаил Зощенко

Оля Журавская обожала свою работу, и та отвечала ей взаимностью. Даже соседи по огромному дому знали, что Оля существует в своем мире и полна желания посвятить в него любого, кто проявит минимальный интерес. Только она могла не знать, у кого в подъезде пожар, кто живет в квартире по соседству и какой скандал обсуждает домовый чат, как подорванный. Ей даже в голову не могло прийти, что можно потратить минуту своего, считай, рабочего времени на чтение потоков не очень грамотных и не всегда вменяемых комментариев в этом чате – современном варианте «бабкиных лавочек». Оля была упоенным профессионалом-репортером двух гламурных изданий и не менее вдохновенным блогером с большим количеством подписчиков. Только в ее мире существовали настоящие скандалы, сенсации. И только Оля могла объективно и тактично, без спекуляций на чужом горе, поведать публике о сложных судьбах известных людей, их взлетах и падениях. Она даже имела право раскрывать тайны самых загадочных личностей, с их позволения, конечно. Люди ценили искренность, честность и способность к сопереживанию этого неутомимого репортера. Этой миниатюрной девушки с широко распахнутыми голубыми глазами и мальчишеской стрижкой практически белых, как у альбиноса, волос. Нередко герои интервью и репортажей Оли становились ее добрыми знакомыми, сами звонили, чтобы она сообщила миру их новость, рассказала о событии или проблеме. Оля тут же принимала чужие радости, тревоги и беды как свои. Вот в этот интересный, сложный мир незаурядных людей она и приглашала всех благодарных слушателей. Даже совершенно случайных, к примеру в очереди на кассу.

Правда, не все понимали в принципе, о ком и о чем идет речь. А главный хохмач дома Кирилл, насмешливый и высокомерный эстет, постоянно пытался сбить Ольгу с темы работы и, потерпев неудачу, в очередной раз напоминал ей свой любимый афоризм. Столько раз повторял его, что Оля иногда во сне слышала глуховатый голос Кирилла:

– Запомни это. Мой дядя сказал. «Труд сделал из человека обезьяну». Дядя умный был человек. Не благодари. Можешь использовать в своих опусах.

Этим ярким июльским утром Оля готовилась к интервью с очень непростым, во многом непредсказуемым и, мягко говоря, нестандартным собеседником. Точнее, собеседницей. Марина Алексеева стала известной как автор необычных, даже странных и загадочных книг, сюжеты которых ведут читателя из самых заурядных обстоятельств в непостижимые и потому завораживающие мистические чащи подсознания. Оля, которая по жизни тянулась только к ясности и логике реальности, до знакомства с творчеством Алексеевой была твердо убеждена, что терпеть не может любого рода «чертовщину», даже если это вполне облагороженная мистика.

Она встретилась с Алексеевой на одном мероприятии. Ее поразило в Марине все. Выразительная внешность: в ней и особая, утонченная женственность, и спокойная уверенность глубокой личности, внутренняя сила. Алексеева хорошо, внимательно слушала и очень ясно, доступно, с уважением к собеседнику говорила. Но странная вещь: это были исчерпывающие ответы на вопросы. А у Оли они вызывали только новые вопросы. Ей как будто не давалась та глубина, на которую среди самого простого разговора погружалась Марина и где только она могла что-то обнаружить, рассмотреть, принять или отвергнуть. Ольга поняла одно: она впервые в жизни встретилась с очарованием тайны. Почему такое, почти гипнотическое обаяние? Потому что сама тайна приняла облик женщины и она просто так не откроется никому.

Оля сразу подумала об интервью и взялась читать произведения Алексеевой. Местами раздражалась, временами уставала, а оторваться не могла. То же обаяние тайны и разбуженная потребность читателя прорваться за пределы четко и вроде бы навсегда очерченной реальности. Оказаться там, где нет ничего обычного, заданного, примитивно объяснимого. Где в колдовских зеркалах можно рассмотреть смысл, свет и тени даже собственной судьбы.

Необходимость интервью с таким необычным человеком казалась очевидной. Но Оля, пожалуй, впервые в работе почувствовала неуверенность и не стала торопиться. Она хотела узнать все, что возможно, об Алексеевой до встречи с ней. Получить объективную информацию. Она ее, конечно, собирала из открытых источников и от тех коллег, которые знают все обо всех и коллекционируют события и секреты разных людей. Временами казалось, что личная информация Марины становится для Оли слишком тяжелым грузом. Появилось примерно то же ощущение, что и с мистическими книгами Алексеевой: хотелось вырваться из-под неподъемного гнета чужих событий, предчувствий и страданий, но что-то в душе Оли отчаянно сопротивлялось. Как будто она вдруг разлюбила ту простоту и ясность, к которой так стремилась всегда.

Нет, в реальной жизни этой женщины ничего таинственного, загадочного и непостижимого не было. И это – тоже сложность. Потому что речь идет о суровой и несчастливой жизни. Если называть вещи своими именами – без гламура, лака и софитов. Такое можно знать, но признаваться в этом знании жестоко и даже стыдно. Оля, конечно, поедет на интервью с Мариной, но она ни за что не выдаст свою осведомленность. В этой беседе будет один профессиональный автор – Алексеева. Расскажет, что посчитает нужным.

А все то, что узнала Оля о прошлом своей собеседницы, следует просто оставить себе как невидимую основу для портрета интересной и значительной личности. Скрытую осведомленность, которая поможет многое понять, но нигде не будет озвучена.

Двенадцать лет назад Марина Алексеева была юной театральной актрисой, только мечтающей о настоящем успехе. Она рано вышла замуж за довольно известного актера Артема Бородина. Оля сразу вспомнила его, видела в нескольких кинокартинах. Крупный, не очень молодой человек с тяжелым выразительным лицом. Резкие, даже грубоватые черты, жесткий неулыбчивый рот и как будто прищуренные, настороженные глаза под густыми темными бровями. Взгляд исподлобья. Бородин – очень профессиональный и, главное, органичный исполнитель. Он не обслуживает образ, он подчиняет его собственной сути. Говорят, ни один режиссер не берется с ним спорить. Результат, как правило, впечатляющий: угрюмая прямолинейность, медлительность хищника, который уже выбрал жертву, а затем всегда неожиданный короткий, стремительный рывок то ли агрессии, то ли страсти. И вдруг, неожиданно, лицо теплеет, массивные руки бессильно опускаются, а во взгляде появляется робкая, почти детская надежда на что-то простое и милое, прорвавшаяся из суровой и недоверчивой души. Такого исполнителя не забудешь. Но в последние годы Оля точно не видела его на экране.

И Артем, и Марина – достаточно скрытные люди. Мягко говоря, они не из тех, кто делает пиар на личной жизни. В открытом доступе ни одного интервью, в котором они упоминали бы о семье, о чувствах. Максимум, что удалось найти, – это оценка друг друга как профессионалов. Хорошая оценка, благодарность соратнику за поддержку и верность. Но, как говорит герой одного сериала: «Я не верю фактам. Только сплетням». И Оля при своем очень скромном личном опыте была согласна с этой не совсем шуткой. Она наслушалась столько неприкрытой лжи на темы отношений, что просто отключается, когда дело доходит до этого заранее оговоренного куска беседы. Она слушает не слова, а интонации. Видит не отработанные умиленные и трогательные взгляды, а язык тела, который так часто говорит об обратном. Нет тут никакой любви и сладостного упоения друг другом. В самом лучшем случае – терпят из последних сил. Есть, конечно, уникальные союзы глубоких людей, которые на самом деле вместе и в счастье, и в горе, и в богатстве, и в бедности. Но им слова на публику вообще не нужны. Им под запись друг на друга умиленно смотреть ни к чему, потому что они уже – один человек.

Сдержанность Марины и Артема Оле импонирует. Но эти двое явно не стали одним человеком. В них даже не возникло ни малейшего сходства ни в чем. Оля смотрит на их портреты рядом и кожей чувствует, насколько они разные люди и как тяжело было им вместе. Они развелись после пяти лет брака. К этому времени уже многие знали о болезненной, неразрешимой ситуации, которая едва не убила обоих.

Вот она, причина. Маститый, седовласый, прочно женатый театральный режиссер с одним моральным императивом – требовать от всех признания собственной гениальности. Впрочем, талант у него на самом деле есть.

Режисер Николай Крылов пригласил Марину Алексееву в свой театр, увидев ее в небольшой роли в проходном спектакле ТЮЗа. Она была удивлена и польщена, конечно, но не сомневалась, что привлекла его внимание из-за отсутствия исполнительницы определенного амплуа. Полагала, что может рассчитывать в самом блестящем случае на роли третьего-четвертого плана. Кому не известно, какое количество актрис с именами, опытом и устойчивой репутацией готовы передавить друг друга за главные роли у Крылова. Об этом у Алексеевой было короткое интервью с «акулой пера», мастером саркастического освещения театральных новостей.

Однако вскоре Крылов в своих обильных интервью, которые обожал, стал с восторгом говорить о своем удивительном открытии: начинающая актриса поразила его редким дарованием и у него на нее большие планы. Те оказались намного больше, чем наивные читатели и слушатели могли вообразить. Прошло не так много времени, и все заговорили об одном: Марина Алексеева стала получать одну главную роль за другой. И, разумеется, тут же миру поведали сплетни, они в очередной раз напрочь затмили факты. А когда якобы сплетни исходят от людей, которые что-то наблюдают собственными глазами, то это уже другое. Это показания свидетелей обвинения.

И никто не мог опровергнуть сплетни о том, что Крылов ежедневно по вечерам обучал свою актрису особой науке: как в считаные дни взлететь с узкого пространства дебюта к безграничным высотам мастерства примы, вскоре главной и единственной. И тут ответ на все вопросы не в том, чему обучал, а как. Долгими часами, до ночи, за закрытой дверью и всегда только вдвоем.

Надо отметить, что терпения всем действующим лицам по обе стороны двери хватило на годы. Даже надменной и властной супруге режиссера Екатерине. Карьера Алексеевой была стремительной и уникальной, пламя коллективного негодования, зависти и даже ненависти, казалось, никак не опалило ни Алексееву, ни Крылова. И никто, даже самый коварный и изобретательный разоблачитель, ни разу не выследил этих двоих больше нигде: ни в публичном месте, ни в отеле или съемной квартире. Только в его кабинете за закрытой дверью. Только до ночи.

«Неужели такой козел? – немного ошарашенно читала все это Оля. – Это же пытка в застенке для женщины – такая «любовь», он же ее, конечно, имел в виду.

Закончилось все ожидаемо. Избежать жуткого скандала было бы возможно в одном случае: если бы мужем новой примы Крылова не был Бородин. Однажды ночью он взломал эту ставшую легендарной дверь и выбил Крылову челюсть. От удара тот сильно ударился головой. Нюансы остались неизвестными. Говорят, дело против Бородина завели, но его закрыл сам Крылов. И еще говорят, что после избиения и травмы Крылов перенес инсульт. Но вся информация по поводу его восстановления скрыта. Известно лишь, что он сейчас в строю и на посту. Артем и Марина развелись. Он не снимается, живет уединенно в маленьком загородном доме, оставив бывшей жене квартиру. О нем даже сплетен нет. Она возникла уже как автор туманно-загадочных книг, таких же притягательных и непостижимых, как ее собственный образ, который она не сыграла на сцене.

…Ольга позвонила из машины, когда подъехала к дому Алексеевой. Та встретила ее на одиннадцатом этаже в проеме открытой двери квартиры. Оля очень постаралась, чтобы ее взгляд не выдал голода любопытства, которое требовало рассмотреть сразу все: детали внешности, калейдоскоп выражений, степень открытости или замкнутости. И самое первое, что необходимо понять: соглашаясь на разговор, эта странная женщина думала лишь о своем интересе, продвижении книг и прояснении позиции автора для широкой публики или она почувствовала что-то похожее на симпатию и доверие именно к ней, Оле? Многие говорят, что она отказывает журналистам.

– Привет, Оля, – сказала Марина. – Проходи. Давай сразу на «ты». Так обеим будет проще. Ты мне симпатична.

«Черт, – подумала Оля. – Все-таки ясновидящая? Уже читает мои несчастные мысли?» – И ответила:

– Доброе утро, Марина. И я рада встрече. Конечно на «ты». У меня даже нет заготовленных вопросов. Сразу решила: это тот случай, когда я хочу только слушать.

– Хорошо. Как получится. А пока пошли на кухню. Я сварила кофе и разогрела тосты, но сама есть не стала. Решила подождать.

– И я не смогла есть дома. Всегда волнуюсь перед интервью.

В ярко освещенном холле с зеркалами от пола до потолка по одной стене она видела Марину, как на крупном плане кинопленки. Рассматривала, успокаивалась и утоляла самый острый голод любопытства. Марина была в тонких бежевых бриджах и черной майке без рукавов. Легкие, прямые светло-русые волосы до плеч. Лицо без капли косметики. Движения спокойные, мягкие. О напряжении, позе, желании произвести впечатление не может быть и речи. Актриса всегда ощущает невидимую публику, хочет того или нет. Эта актриса не тратит усилий на попытки заявить о своей демократичности, глубине чувств, мудрости опыта и причастности к кругу очарованных тайной. Ей ничего не нужно демонстрировать, на что-то намекать. По самой простой причине: она такая и есть. И воспринимает собственную уникальность так же обыденно, как другие излишнюю стеснительность, склонность к раздражению или вообще проблемные сосуды, произвольно меняющие цвет лица. У каждого свой груз и свои мотивы его нести.

Они прошли в кухню. Запах кофе и тостов разбудил в Ольге такой аппетит, что она предложила:

– Мы можем начать разговор прямо за едой. Я никогда не записываю беседу, даже на диктофон. Запоминаю дословно. Увидишь, когда пришлю материал.

Вот и получилось похвастаться.

– Хорошо, – Марина поставила перед Ольгой чашку с кофе и тарелку с тостами. – Но журналист тут ты. Может, скажешь, с чего начать?

– С этой минуты. С того, как именно сейчас ты оцениваешь ту резкую и мгновенную перемену в судьбе, которая разделила жизнь на совершенно непохожие части. Жизнь востребованной актрисы – это всегда переполненный зал. Жизнь автора загадочных книг, создание которых требует полного уединения, – совсем другое. Противоположное. У такой перемены есть плюсы, минусы? Или просто так получилось и уже не имеет смысла считать потери и приобретения?

– Так получилось и не имеет смысла считать. Есть потери, есть приобретения. Но я уверена, что именно сейчас я вышла на прямой контакт с собой. Я там, где мое место. Да, тут нет переполненного зала, но только так я способна слышать шорох моих страниц в незнакомых и невидимых руках. И я такая, какой наконец могу себе позволить быть.

– Независимой и естественной?

– Да. Ты поняла, потому что мы в чем-то похожи. И давай сразу обозначим. Вижу, ты по мере возможностей изучила перемены моей судьбы, причины, следствия и, вероятно, такие подробности, за какими журналист пойдет босиком по гвоздям. А ты похожа на упорного и увлекающегося репортера. Так вот: этой темы у нас не будет. Без обид. Не потому, что мне есть что скрывать. Я способна спокойно обозначить и проанализировать самые болезненные воспоминания, коснуться самой острой темы. Просто именно этой темы у меня больше нет. Я удалила все из памяти и души, как файл, зараженный опасным, разрушающим вирусом.

– Понимаю, – произнесла Оля. – Честно, я и не собиралась касаться тех событий. Не буду, правда, говорить, что мне все это безразлично. Конечно нет. Такое невозможно узнавать без эмоций и желания услышать правду, очищенную от шелухи сплетен. По крайней мере для меня так. Но я достаточно хорошо знаю среду, воспаленный мир бурлящих драм и людоедской страсти к перемыванию чужих косточек. Так что просто скажу: сожалею, что все это случилось. И на этом закроем тему, у нас есть много других. Например: как, откуда, по каким причинам возникает в тебе потребность отправиться в нереальный, туманный и не всем понятный мир? Отправиться самой и увлечь за собой большое количество читателей, то есть совершенно незнакомых людей. Это возможно передать простыми, доступными словами?

– Только так и возможно сказать о той могущественной силе, которая завладевает мыслями и чувствами человека, ищущего смысл собственного существования и готового за это платить даже покоем. Или именно покоем. Я о том, что в моем, столь тщательно созданном уединении так и не появился покой, хотя было время, когда я не сомневалась, что хочу лишь его. Но я принесла свой долгожданный покой в жертву беспощадной и чаще всего болезненной истине. Так что мои туманные блуждания за гранями обыденности – это не побег. Это совсем наоборот. Я создала мистический помост для открытого произнесения тех мыслей, чувств и констатаций, какие на плоском фоне реальности так трудно, так больно и так бесполезно озвучивать. Я подарила читателям выбор – понять или отказаться. Связать с собственными явными и тайными терзаниями и надеждами или посчитать сказкой на ночь.

Ольга сразу увидела название своего интервью: «ЭТО НЕ ПОБЕГ».

У нее не было сомнений в том, что в ее работе, а может, и в жизни случилась особая встреча. Она скажется на том, что будет потом. От места одного интервью до следующих неизбежных перемен. Заразилась, что ли, у мистического автора, но еще никогда Олю не мучило такое количество предчувствий, какие туманили голову, когда она возвращалась домой. Но и в затуманенной голове, в отдельном, особо охраняемом месте сохранились в точности не только все слова, произнесенные героиней интервью, но и каждая интонация, пауза, невольный вздох. И почему-то возникла мысль о том, что эта работа не закончится, когда материал будет опубликован. Разумеется, далеко не все, о чем они говорили, Оля использует. Марина не рвалась откровенничать, но она ни разу не слукавила, говоря о людях и событиях. Все четко, конкретно – причины, следствия, вывод. Никакой щадящей лакировки чужих проявлений или собственных восприятий и оценок. Никакой снисходительности или демонстрации всепрощения к низости, подлости, зависти, злобе.

– Так получилось, что я рано узнала, что такое настоящее преследование человека ни за что, не по какой-то причине, а потому, что он именно такой, какой может разбудить в ком-то все самое уродливое, – говорила Марина. – Мне вообще кажется, что носители ненависти и злобы выбирают своих жертв с бо́льшим сладострастием, чем нормальные люди – объекты любви. Никогда не испытывала желания ответить кому-то тем же, отплатить или хотя бы помечтать о мести. Но и не переступала через чужую подлость смиренно и безропотно.

– А как?

– Есть много способов не скрывать свое презрение, отвращение. Для этого далеко не всегда требуются слова. Уверена, никто никогда не сомневался относительно моих чувств. Я в напряженный момент даже не посмотрю на преследователя с яростью. Я с яростью отвернусь. Могу назвать несколько имен, не для печати, конечно. Я все поняла об этих людях, а лиц совершенно не помню, хотя встречалась с ними не раз.

Марина не называла этих имен, но круг узок. И Ольга не раз за каким-то обобщением ясно видела конкретного человека. Причем не из тех больных прошлых событий, которых они обе по умолчанию даже не касались. А именно сейчас, в этой тихой, одинокой жизни Марины. Она вроде бы спокойно сидит на диване, а на самом деле ни на минуту не прекращает свое нелегкое, часто мучительное путешествие туда, где только мысль пробивается к мысли. Где есть поле боя, раны, увечья, но это битва одних лишь чувств. И Ольга спросила:

– Я могу оставлять места, в которых угадывается чей-то образ? Не проясняя его? Или это не для печати?

– Не проясняя – можно. Это не о них, а обо мне. Мне нечего скрывать, но в склоках я не участвую.

Ольга тогда ничего не сказала Марине, даже поблагодарила за честность и доверие, но потом в ней возникло неприятное ощущение. Такие откровения на широкую публику могут быть опасными для человека, который сам в курсе, что вызывает у многих нездоровый интерес. Но ведь такая прямолинейная смелость, твердая резкость оценок – это, наверное, самая главная характеристика личности. Надо оставлять и трястись, что у них обеих могут возникнуть проблемы.

Она писала всю ночь, практически не задумываясь, как под диктовку. Писала и знала, что Марине понравится. Рано утром отправила ей текст и через пятнадцать минут получила ответ: «Хорошо. Спасибо. Поехали. С Богом». И файл со снимками.

Из трех прекрасных снимков Оля сразу выбрала один, но не торопилась отправлять его в редакцию вслед за текстом. Ей не хватало чьего-то постороннего, объективного мнения. В этом Марина не помощник, потому и прислала несколько. Видимо, тоже затруднилась с выбором. Тут-то и позвонил сосед Кирилл:

– Слушай, мать, не сочти за наглость оборзевшего фраера, но мне больше не у кого попросить кусок хлеба. В прямом и трагическом смысле. Очнулся после провального сна, а поблизости ни крошки. За окном гроза, если ты не в курсе, а я с детства боюсь грома. Не думаешь ли ты, что это повод и возможность преломить нам с тобой твой хлеб? Забыл спросить, он у тебя есть?

– Ты не поверишь, Кирилл, но тебе нереально повезло. Я вообще не покупаю хлеб в магазине, я его терпеть не могу. Нормально живу без него. Но именно сейчас – по погоде и настроению – вынимаю из духовки сказку собственного приготовления под названием «банановый хлеб». Прочитала когда-то рецепт то ли французского, то ли итальянского кулинара, сидел он у меня в голове, а сегодня утром вдруг все ингредиенты оказались под рукой, и я отправила их в одну миску, затем в духовку. Запах – даже не с чем сравнить. Как в раю, наверное.

– Я не совсем понял: ты хочешь этим со мной поделиться или наоборот, по-садистски усугубляешь мои муки?

– А я похожа на такую, которая усугубляет по-садистски?

– Если честно, то очень. Так что мы решили?

– Спускайся ко мне. Я даже кофе сварю. И мне нужен кто-то, кто помог бы сделать один выбор. Это по работе.

– А. Тогда все понятно. Я – рефери высочайшего класса по всем вопросам. Даже побреюсь ради такого случая. А ты пока поищи какую-нибудь колбасу к своему банановому извращению. Можно еще яйцо или даже суп. Работников нужно кормить.

В общем, у Кирилла под банановый хлеб хорошо пошел винегрет, исчезли остатки заливного из индейки и даже полкилограмма ванильного пломбира. Хлеб они преломили однозначно. Не поровну, конечно. Но теплый ароматный кусочек успела ухватить и хозяйка.

Оля спросила у Кирилла в ожидании, когда он насытится:

– Слышала, ты хороший айтишник. Это правда?

– Нет. Категорическая ложь. Я не хороший айтишник, я компьютерный гений. Если что – обращайся. Твоя жизнь сразу станет иной.

– Отличная новость. Я примерно в таком качестве и хочу тебя использовать. Пока всего лишь выбрать один снимок из трех. Мне интересно, совпадет ли твой выбор с моим.

– Ладно. Выводи сразу три. Я сделаю две вещи. Определю, что выбрала ты, и точно скажу, что нужно по уму и профессионализму.

На одном фото Марина стояла у большого панорамного окна. Черное облегающее вечернее платье с овальным декольте. Очень стройная, пропорциональная фигура, нежная шея, красивое лицо с профессиональным макияжем, взгляд спокойный с оттенком печали. Это, конечно, самый эффектный и пиарный снимок. На втором она за компьютером. На мониторе текст. Марина в очках, она повернула голову к фотографу и улыбнулась почти робко, как будто ее поймали за чужим, непривычным делом. Милый и талантливый снимок. И третий. Марина в каком-то заброшенном саду. Старые деревья, высокая трава. Видимо, дует ветер, потому что волосы немного растрепаны, светлая прядь прильнула к щеке и губам. А над ней такой потерянный и горестный взгляд, как будто женщина заблудилась, не слышит живых звуков, а вокруг не сад. Это непроходимые чащи ада с деревьями-скелетами, которые тянут к жертве плети своих хищных ветвей.

– Я так понимаю, тебе нужно фото для твоего материала и это снимки героини, – произнес Кирилл. – Газета или журнал, конечно, выберут первый снимок. Подойдет и второй. Думаю, твой выбор – как раз первый. А я скажу так. Не показывай им первые два. Отправь только третий.

– Даже не знаю, как ответить, – задумчиво произнесла Оля. – За выбор – пять. За то, что так недооценил меня, не поставил с собою рядом, – два. Да, взяли бы первый и второй. Я выбрала третий и мучаюсь. Здесь как будто Марину подловили в момент самой страшной слабости, растерянности и неверия больше ни во что. Я боюсь, что такой снимок ей только навредит. У нее тяжелая судьба, и люди к ней бывают беспощадны. Но, с другой стороны, она сама прислала и этот снимок.

– Нельзя навредить человеку, показав его в момент сильных переживаний. Снимок в вечернем платье сделает твой материал очень красивым. Второй – милым и занятным. Третий – значительным и сложным. Умные поймут, дураки навредят в любом случае. Я встречал фото этой женщины. Она кто?

– Марина Алексеева. Актриса и писатель. Нет сил и времени рассказывать сейчас подробнее. Всю ночь работала. Погугли сам. Теперь я верю, что ты меня поймешь. Спасибо за помощь.

– Да не за что. Мы, спецы, банановый хлеб не даром едим.

Когда материал Ольги Журавской «ЭТО НЕ ПОБЕГ» появился на сайтах изданий, его выложили некоторые каналы, Оля отправила ссылки Марине и позвонила Кириллу.

– Привет. Прислать материал?

– С целью? – уточнил Кирилл.

– Ну, просто мнение. Как получилось с нашим общим выбором и вообще… И есть небольшая просьба.

– Раз просьба, я готов. В таком случае не нужно присылать. Скажи, когда зайти. И не то чтобы я был голодный, но не откажусь.

– Тогда через два часа. Будет тебе и первое, и второе. Я, к слову, ем по очереди – один день первое, на следующий второе. Иначе лопну и стану бочкой: слишком вкусно готовлю.

– В таком случае тебе со мной повезло. Участь лопнувшей бочки мне не грозит. Вкусной и здоровой пищи требует только мой пытливый разум. Ему не отказывают ни в качестве, ни в количестве.

Кирилл пришел, в хорошем темпе умял все, что получилось, и включил комп Оли с явным интересом и даже нетерпением.

– Мне нравится, – он быстро прочитал текст и оценил, как он смотрится с выбранным драматичным портретом. – Даже супер. Написано ясно, живо и местами лихо. Ты в своем деле, конечно, профи, но материал получился таким значительным из-за героини. И фото это очень подчеркивает. Она – личность непростая, даже интригующая. А в чем просьба?

– Ты не мог бы потратить немного времени на продвижение материала? Разместить его в разных местах? Я заплачу, только заранее скажи, сколько, чтобы мне быть готовой.

– Серьезно? Ты хочешь стать моим работодателем? Сразу скажу: очередь большая. Но, с другой стороны, хлеб преломил я только с тобой. Так что договоримся. А почему продвижение предлагаешь ты, а не Алексеева, ведь это именно ее пиар?

– Это как посмотреть. Я вижу в первую очередь свою работу, которая стала одной из моих удач. Хочу, чтобы ее видели многие. Это залог интересных предложений и тем. А во‑вторых, Марина не поддержит инициативу с продвижением. И не из-за избыточной скромности. Для нее широкое распространение – опасность лишнего преследования и травли. А этим она сыта. Самые грозные дни вроде прошли, а фобия осталась. Что не должно сказаться на моем деле. Допускаю, что это интервью разлетится и без наших усилий. Но хочется самой это организовать и контролировать.

– Ты уверена, что все так непросто у этой Алексеевой? Первый раз встречаюсь с такой логикой.

– Так ты и с человеком таким не встречался. Могла бы многое тебе рассказать, но это все равно что просвещать гугл. Почитай сам. Ты точно сразу найдешь больше, чем удалось мне.

– Подожди, Оля. Вот тут пошли комментарии, они довольно обильные. Есть очень хорошие. Но, божечки же мой, сколько полезло дерьма. И тут, и тут… Все страньше и страньше. Все чудесатее и чудесатее, как сказала Алиса. Красивая, талантливая женщина – и такая бешеная злоба. Реальное гадство. Да тут же открытые угрозы! Вот вообще: «Сдохни, мразь!» Это меняет дело. Мне самому интересно разобраться. По поводу наших расчетов остаемся на своих местах. Работаю за кусок хлеба, образно говоря. Есть пожелания по порядку действий?

– Да. Ты, наверное, сумеешь вычислить клонов реальных людей или одного человека. Кто-то должен стоять за такой организованной травлей, да еще так оперативно. Я исключаю вероятность, что это обычные читатели на ровном месте вдруг так возбудились по поводу человека, которого в глаза раньше не видели. А я никогда не видела такого количества комментариев под моими материалами. Я вообще их не видела больше десяти. И один из них всегда пишет моя подружка Света. Обычно одно слово: «круто» или «супер».

– Мыслишь разумно. Что-то нарою. Уже вижу в разных комментах следы ДНК одной клавы. А если присмотреться к грамматическим ошибкам, можно по следу выйти и на конкретные мозги. И о ней почитаю, чтобы понять, в чем причина. Ладно, пойду к себе. До связи. Да, могу написать от себя «круто и супер». Хочется влиться в безумный хор на стороне света.

Так оправдалось одно предчувствие Оли о том, что работа не закончится в день публикации. А участие Кирилла и перспектива настоящего расследования придавали всему особый смысл. Это уже не просто записать чужие слова и создать из них хороший, имеющий смысл текст. Возможно, только сейчас Оля и ступит в поле настоящей журналистики: искать, срывать покровы, разоблачать. До сих пор она была уверена, что такой высший пилотаж доступен избранным, отважным и очень умным. То есть не ей. Но с Кириллом… Но ради Марины, которая при всей своей внутренней силе и твердости все же такая беспомощная. Как на этом фото. И совершенно лишена поддержки. Все, к чему привел ее тяжелый, мучительный опыт, – это «отвернуться с яростью». От тех, которые не только оскорбляют, но и откровенно угрожают ей, совершенно непонятно, по какому поводу.

Пока Кирилл пытался расследовать личности комментаторов, Оля читала все, что можно, о людях и событиях судьбы Алексеевой. Искала упоминания о ней в соцсетях, просматривала комменты на страницах ее книг в интернете. Сам поиск настолько увлекал, что Оля даже не заметила, как пролетело время.

Марина позвонила через три дня.

– Здравствуй, Оля. Только сейчас собралась тебя поблагодарить. Я давно никому не давала интервью. Даже забыла, что бывает после этого. Многие позвонили. Актеры, с которыми давно не общалась: они сейчас в других странах. Мама из Карелии, сестра из Риги. Даже бывшие сокурсники меня нашли.

– Здорово! – воскликнула Оля. – И как им?

– Они звонят именно потому, что понравилось. Даже очень. Сестра сказала, что сильно и немного грустно. Она литературовед, кстати. Мама сначала очень хвалила, а потом почему-то расплакалась. Мы давно не виделись и редко всерьез о чем-то говорим. Щадим друг друга. По-своему. В общем, я хотела сказать, что все это благодаря тебе. Столько своих людей откликнулось по-доброму и от души, что я совсем растерялась.

– Я очень рада, – сказала Оля. – Только голос у тебя немного странный. Ты здорова?

– Да, конечно. В смысле – наверное. Просто слишком сильные переживания после этих звонков. Отвыкла. Сама вообще никому не звоню лет сто.

– И все-таки мне не очень нравится твой голос. Я тут обед приготовила. У меня тоже появился почти друг и соратник, который до нашего материала был просто соседом и временами казался надменным козлом. Но он айтишник, и я показала ему твои фото, чтобы помог выбрать. Ну, он вроде очень впечатлился, теперь интересуется продвижением материала. А это ценная поддержка, я его за это подкармливаю.

– Как мило, – Марина, кажется, улыбнулась. – Привет ему.

– Передам. Он Кирилл. Но я предложить хотела: давай подъеду с какой-то свежей приготовленной едой? Могу даже бутылочку красного вина захватить. Нам же есть что отметить. Телефонные звонки – это отлично, но после них ты все равно остаешься одна.

– Одна – это моя норма. Тут другое. После неожиданных звонков я думаю не о том, о чем хочу, а о том, что получается. От каких-то мыслей трудно отбиваться. Не сплю, да и есть не хочу… Не могу поверить: я пожаловалась тебе! Прости, ради бога. Даже не вспомню, когда я была настолько не в форме.

Оля была потрясена. Марина не просто пожаловалась, она изо всех сил скрывает что-то серьезное. То ли болезнь, то ли опасность… И если она сама позвонила именно Оле, значит, ситуация хуже, чем можно предположить. По сути Ольга ей никто, случайная знакомая. Но ведь очевидно, что больше Марине поделиться не с кем! Некому сообщить о недомогании или смятении. А это практически катастрофа для человека.

По дороге к Марине Оля старалась настроить себя на позитивное развитие ситуации. Все ведь просто. Марина – женщина, которая предпочла реальному общению с обычными, разными, бесхитростными и откровенными людьми мир собственных иллюзий и блужданий в тумане всего скрытого, непознанного и загадочного. Этот выбор легко объясним: у нее масса поводов разувериться в самой возможности простого, честного и доверительного контакта с другими людьми. Тот мир, который стал сутью и защитой ее жизни, создан на могиле ее доверия. И вот кое-что случилось: появилось ее с Олей интервью. К Марине пробились какие-то нормальные, доброжелательные люди. А ее реакция – не радостная, не удовлетворенная, а потрясенная. Это слишком резкая перемена для чуткой, израненной души. Оля чувствует эту душу, хотя у нее толком и нет конкретной, достоверной и подробной информации. Просто ее душа откликнулась на тихий зов другой души. И Марина это поняла. Она же по сути позвала ее на помощь! Оля едет, везет сумку с теплым, по-настоящему домашним обедом, какой и должен объединить тех, кто понимает друг друга. У самых одиноких людей бывают минуты, когда важнее всего – открыть кому-то дверь. Марина ее откроет сейчас, Оля накроет стол на ее кухне – и все наладится. И Оля даже сумеет сказать, что бывают события и встречи, которые непременно потянут за собой что-то хорошее и совсем неожиданное. Себя Оля в этом уже почти убедила.

Марина открыла дверь… И сердце Ольги оборвалось. Какая чушь – все, что она себе напридумывала позитива ради. Она увидела не Марину, какую ожидала увидеть. Она увидела образ беды. Лицо бледное, измученное, в глазах страдание, боль и, возможно, страх. Марина попыталась улыбнуться, но губы только вздрогнули и скорбно сжались. Оля, конечно, сумела скрыть собственную реакцию. Шагнула в квартиру с приготовленными по дороге бодрыми и почти радостными словами. Прошла в кухню, стала выставлять на столе свои яства, сама ощутила острый голод от чудесных запахов. И на минуту вернулась надежда: вот сейчас и Марина поймет, что ее состояние вызвано и тем, что она забыла поесть или просто нечего было. Но Марина вдруг зажала руками рот и побежала в ванную. Оля бросилась за ней и с ужасом увидела руки Марины, которые судорожно вцепились в край ванны. Она включила холодную воду и подставила под струю голову, лицо.

Оля бросилась помогать. Когда Марина поднялась, накрыла ее волосы полотенцем, повела в комнату, уложила на диван. Метнулась в кухню к аптечке, нашла там капли с запахом валерианы и еще какой-то ерунды. Она все еще уговаривала Марину и себя, что такое недомогание может быть вызвано чем угодно: переживаниями, переутомлением, недоеданием. Ну, в самом плохом случае – что-то не то съела. Марина послушно глотнула капли, поморщилась, запила стаканом холодной воды. Постаралась сесть и глубоко вдохнуть.

– Олечка, – тихо сказала она. – Я понятия не имею, что со мной. Ничего подобного никогда не было. Это не первые сутки. И дело не только в мыслях и чувствах. Мне очень плохо физически, и я не могу понять, что это. Нет, это точно не отравление. У меня здоровое пищеварение, и я всегда покупаю и готовлю только качественные и проверенные продукты. Это едва ли не самое важное для актрисы, которая всегда должна быть в форме.

– Ты не думала о том, чтобы вызвать «Скорую»?

– Нет. Для этого нужно как минимум предположить причины. У меня нет хронических заболеваний. А симптомы… Тут дело не просто в тошноте и головокружении. Не только в постоянно подавленном настроении. Оля, у меня что-то похожее на галлюцинации… Я пытаюсь уснуть и вижу…Сама не знаю, что: какие-то тени, слышу звуки. И это не те образы, которые сама вызываю у себя, когда пишу мистический роман. Это какое-то грубое и агрессивное вмешательство в мой внутренний мир. Что-то враждебное и угрожающее. Временами мне страшно шевельнуться и вздохнуть. Как я могу такое рассказать незнакомой бригаде «Скорой»? Они тут же потащат меня в психушку.

– Так, – произнесла Оля. – В этом нужно разбираться как-то иначе. И сначала самим. У меня пока два вопроса. Ты принимаешь какие-то антидепрессанты, снотворные или типа того? И ты читала комментарии в интернете под нашим интервью?

– Таблетки – категорически не принимаю. Можешь проверить. Даже от головной боли ничего не пью. Боюсь всего, от чего мозги тупеют. Комментарии никогда не читаю, но догадываюсь, о чем ты. Когда-то читала. Оскорбления, угрозы – непонятно, кто это и за что.

– Марина, – почти умоляюще произнесла Ольга, – разреши мне позвать нам на помощь Кирилла, я тебе говорила о нем, он продвигает наше интервью. Он не врач, но зато айтишник, то есть он точно в курсе, где и как искать тех, кто что-то или все знает. Я сейчас не могу ничего придумать лучше. Просто чувствую, что ему можно верить. Разреши.

– Позови, – прошептала Марина. – Мне очень плохо.

Кирилл выслушал Ольгу без своих обычных шуток-прибауток и сказал:

– Еду. Скинь адрес. По дороге подумаю, кого искать. Не исключено, что приеду не один. Если нам повезет.

Марина и Ольга провели минут сорок в общем плотном безвоздушном пространстве. Кажется, они обе могли дышать только в помощь друг другу. Ольга даже успела малодушно помечтать о том, чтобы забиться, к примеру, под ванну, закрыть глаза, заткнуть уши и спрятаться в глубокий сон. Чтобы не умереть от страха. Она, конечно, не видела тех теней или призраков, которые превратили умную и сильную Марину в затравленную жертву – непонятно кого или чего. Но сердце Оли обрывалось всякий раз, когда Марина вздрагивала и с ужасом смотрела на штору, качнувшуюся от легкого ветерка или в сторону любого шороха. Вся ситуация казалась Оле, которую всегда спасали здравый смысл и неутомимый оптимизм, какой-то особо извращенной пыткой. Но ни на одну минуту она не подумала, что дело в Марине. В том, что она просто сошла с ума и поэтому ее страх так заразен. Нет, Оля по-прежнему, не только разумом, но всеми нервами и даже кожей ощущала безошибочно ровный поток ясных мыслей Марины. И, стало быть, обоснованность ее паники. Опасность на самом деле не в ней, она извне. Быть может, очень близко.

Они обе вскочили, когда раздался звонок в дверь.

– Оставайся здесь, я открою, – сказала Оля. – Надеюсь, это Кирилл. В любом случае сиди спокойно, не нервничай. Я разберусь.

Оля открыла дверь и почти в благоговении уставилась на вроде бы давно изученное продолговатое породистое лицо Кирилла. Оно вдруг показалось ей таким значительным без привычно насмешливого или дурашливого выражения. Вот так проведешь час рядом с человеком, чей мир перевернулся с ног на голову, наберешься чужих страхов – и тебе обычный сосед явится как посланник небес, спаситель и защитник с мечом и люлькой для мягких приземлений.

Оля даже не сразу осмыслила тот факт, что Кирилл – не один. За ним стояли высокий мужчина со светлыми волосами и синими глазами и женщина в темном костюме с чемоданчиком, какие бывают у врачей «Скорой». У Кирилла так быстро получилось? Они с Мариной больше не одни? Им уже помогают? Так захотелось пореветь или кого-то обнять, но Оля просто произнесла с достоинством журналиста, которого суровая жизнь и обширный опыт приучили любые события принимать с мудростью и отвагой:

– Здравствуйте. Добро пожаловать. Как ты оперативно все организовал, Кирилл. Спасибо. Проходите, пожалуйста. Мы с Мариной сейчас все объясним.

– Не за что, – ответил Кирилл уже в прихожей. – Знакомься, Оля. Это мой работодатель номер один – частный детектив Сергей Кольцов. А это Татьяна, сотрудник лаборатории криминалистических экспертиз, которой руководит известный и гениальный профессор Масленников. Сразу скажу: не трать время на объяснения. Ты все очень четко описала по телефону, за что Александр Васильевич Масленников тебя благодарит. У него уже возникли предположения и версии. Дадим возможность Татьяне взять у Марины анализ крови и что там еще нужно. И Таня срочно отвезет это в лабораторию. Плясать будем именно от заключения Масленникова. У него уникальная аппаратура. Думаю, ждать придется не очень долго.

Тут-то время и исчезло. Когда Оля почувствовала потребность взять телефон, чтобы посмотреть, который час, она обнаружила, что прошли почти сутки. Все это время Оля и Марина были вместе. Марина очень стойко держалась, но ей явно становилось все хуже. Кирилл сидел у окна со своим ноутбуком, почти не отрываясь от него. Временами говорил с кем-то по телефону. Сергей Кольцов бесшумно уходил и так же появлялся. С разрешения Марины он взял ее ключ от квартиры. И, наконец, вместе с ним вошел человек, который показался Оле совершенно фантастической личностью, как будто он – повелитель событий из мистической книги Алексеевой. Это, конечно, и был эксперт-криминалист Масленников. Очень высокий и худой, с суровым, жестким лицом – острые скулы, резкий подбородок и проницательный взгляд серо-стальных глаз. Он на ходу кивнул Оле, но при этом умудрился посмотреть на нее приветливо и ободряюще. Сразу направился к Марине, которая уже полулежала в изнеможении на диване. Склонился над ней, коснулся руки и представился. Затем сел рядом на стул.

– Не буду вас томить, Марина Александровна. Сразу сообщу вывод после необходимых проверок и тестов. Еще до анализов, после описанных Ольгой симптомов, я предположил, что причиной может быть сильнодействующее вещество, которое могло попасть в организм либо случайно, либо по чьему-то намерению. Допускал малые дозы ртути, которая могла оказаться в каком-то продукте, скажем, по халатности производителя или поставщика. Такое бывает, и это можно считать несчастным случаем. Но по результатам анализов вывод другой. Это наркотический препарат фенциклидин, который имеет сленговое название «ангельская пыль». Могу предположить, что препарат попадал в организм неоднократно, малыми дозами. Обнаружить его в крови можно в течение нескольких недель. Даже не задаю вопроса, могли ли вы принять такое вещество. Однозначно – нет. «Ангельская пыль» давно запрещена из-за чрезмерной токсичности. Действие именно такое, как описали вы с Ольгой: кроме тошноты и головокружения – изменение сознания, необъяснимая тревога и галлюцинации. Вывод: несчастный случай практически исключен. На данной стадии все поправимо. Я начинаю вам помогать. Но есть и вторая, не менее важная задача. Найти человека с подобным злым умыслом, который следствие наверняка сочтет покушением на убийство. Выяснить его источники и мотивы. И в идеале обезвредить в рамках закона. Но это уже задачи детектива Кольцова, и он работает. В контакт с официальными правоохранительными органами имеет смысл вступить, имея на руках убедительный материал. А мы с вами приступаем к делу преодоления интоксикации, которую сейчас оцениваю как состояние средней тяжести, и возвращения к нормальной жизни. Предлагаю вам собраться и поехать в мою клинику. Вам там понравится. Тем более что здесь будет произведен тщательный обыск и поиск улик. Думаю, вы в ближайшее время уже сможете помогать нашему поиску и отвечать на вопросы детектива. И последнее: я поклонник ваших книг. Люблю ненавязчиво-интеллектуальную прозу автора, способного заглянуть за границы реального. Уверен, что мы справимся, а у вас появится новый, очень напряженный сюжет. У меня, кстати, тоже, но в другой области.

Дальше Оля ловила фрагменты происходящего вокруг с восхищенным ужасом, как будто попала в центр триллера, который не на экране, а наяву. Перед тем как Масленников и Марина вышли из квартиры, Сергей с монтером отключили камеры видеонаблюдения в подъезде и на проезжей части у двора. Затем в квартире появились люди в защитных комбинезонах, масках и перчатках. Они вынимали все емкости с продуктами, напитками, лекарствами, брали пробы, остальное отправляли на утилизацию, а посуду тщательно мыли. Затем те же емкости заполняли такими же продуктами. После людей в комбинезонах появились деловые ребята, которые осмотрели стены, приборы, электронику и занялись чем-то похожим на установку шпионских жучков. Именно этим их занятие и оказалось. Об этом сообщил Кирилл, когда они с Олей возвращались домой.

– Мы не можем исключить, что человек или люди, проникающие в квартиру Марины, – не просто маньяки, а продвинутые мерзавцы-исполнители, которые обеспечили слежку за квартирой и хозяйкой, а также свое безопасное проникновение. Поэтому нам очень важно, чтобы никто не заметил, что Марины в квартире больше нет. В постоянных емкостях будут привычные продукты и напитки, но они теперь точно чистые. Наши ребята не обнаружили скрытых камер в квартире. Но теперь они есть. Более того, сейчас в квартире появится помощница Кольцова. Ее роль – быть спящей Алексеевой. Повезло с тем, что вторая квартира на этаже закрыта, ее владельцы живут за границей. Вообще в подъезде очень мало соседей, люди на дачах. С тобой все в порядке, Оля? Ты забыла закрыть рот.

– В порядке?! Я в шоке и восторге! Не могу поверить, что все это происходит на самом деле. И как же мы узнаем, приходил ли отравитель и кто он?

– Нам теперь и узнавать не надо, дорогая моя двоечница. Мы уже подключились ко всем устройствам и жучкам. Мы просто это увидим.

– Где, как?

– На мониторе моего компа, к примеру. И не только моего.

– И где будет твой монитор?

– Ты не поверишь, но на моем столе и перед моими глазами. Ты немножечко врубилась?

– Нет, совершенно нет, Кирилл. Это все должно быть и перед моими глазами. Ты не забыл, с кого все началось? Я теперь не могу ничего пропустить. Иначе я не знаю, что сделаю. Взорвусь точно.

– Ладно. Договоримся. Но на моих условиях. Я довожу тебя до твоей квартиры, ты там спишь в течение, скажем, четырех часов. Снимаешь усталость, возбуждение и некоторое умопомешательство, которое временами смахивает на бешенство. Затем спокойно печешь банановый хлеб, может, чего-то сваришь. И потом после обязательного звонка по телефону спокойно и медленно поднимаешься ко мне. И там сидишь тихо, беззвучно, пока мы с Сергеем будем работать. Только так и не иначе.

– Но…

– Ты хотела сформулировать примерно следующее: «Но я же все пропущу»? Нет, прожженный ты репортер. Пропустить ничего невозможно. Все останется в компе. Мы это будем изучать, увеличивать до результата. Если, конечно, идея с западней для отравителя сработает. Но мы готовы ждать сколько понадобится.

В своей квартире Оля долго металась без цели и системы. Самой себе казалась кошкой, которую заперли в клетке с подозрением на бешенство. Затем организм напомнил, что его очень давно не кормили, заскулил. Оле удалось зафиксироваться, проглотить какие-то куски, запить жидкостью. Мозг продолжал пылать, но руки-ноги наконец ослабели, глаза стали слипаться. Раздеться она не успела. Упала на кровать, в чем была. Когда открыла глаза, сразу посмотрела на часы и дату, судорожно посчитала, сколько прошло с того момента, когда Кирилл ее запихнул в квартиру. Он сказал, чтобы спала четыре часа. Столько и прошло. «Какой умный у меня организм», – восхитилась Оля. Но ведь Кирилл же сказал, чтобы приходила только с едой. И не просто с едой, а со свежеиспеченным банановым хлебом. Вроде бы все ингредиенты есть, но это же все рано не меньше часа. Надо сначала бежать к нему и посмотреть на монитор. Нет, лучше сделать, как он велел, и никого не раздражать. Они, эти, которые возомнили себя великими сыщиками, такие строгие. Чуть что – выставят ее из квартиры Кирилла без минимальных угрызений совести. И им наплевать, что это, в общем, Олино шоу. Она все начала, довела до решающего этапа и позвала их на помощь именно она, а никак не наоборот.

Оле удалось унять нетерпение и жгучее любопытство лишь с помощью воспоминаний о муках Марины. Боже, получается, что ее на самом деле пытаются убить. В интернете были не пустые угрозы от нечего делать. Такая дикая мысль даже в голову не помещалась. Но только она смогла заставить Олю сделаться кроткой и выполнять все требования Кирилла, даже если он и остальные умники будут ее очень бесить. Главное, чтобы они ничего не скрывали от нее. Она не вынесет отсутствия информации или утаивания самых мелких деталей. Лучше пусть допустят ее и тут же перестанут замечать. Пусть считают неодушевленным предметом, как мультиварка, к примеру. Вот для чего Ольге сейчас понадобится вся выдержка. Ее мудрость, хитрость и страстное желание победы над злыми силами судьбы Марины. Это сейчас главное зло и для Ольги. А Кириллу с Кольцовым еще понадобятся наблюдения и выводы Оли Журавской. Еще как понадобятся.

Так Оля ступила навстречу опасностям и риску. Она чувствовала себя готовой к самым жутким открытиям. Она вдруг обнаружила в себе и стремление к самопожертвованию ради справедливости, и даже готовность к подвигу. По крайней мере, так ей сейчас казалось.

Оля переступила порог квартиры Кирилла – и оказалась по ту сторону границы. Позади нее ровная, спокойная жизнь с небольшими успехами и маленькими огорчениями, впереди – узкие тропы самого важного поиска и грозная схватка со злом.

Олю, преисполненную мудростью и смирением, нисколько не смутила будничная и даже немножко хамская небрежность Кирилла, который сразу затолкал ее в кухню и при этом, даже не взглянув ей в лицо, нетерпеливо принюхивался к еде, которую она выставляла на стол. Он уже протянул руки, чтоб схватить кусок теплого бананового хлеба, но Оля отважно встала между Кириллом и едой.

– Сначала покажи, – потребовала она.

Только тут он взглянул ей в глаза, понял, что это серьезно, и сказал:

– Ладно, пошли. Смотреть только пока не на что.

Они вошли в его кабинет, встали у стола с ноутбуком… Оля ахнула. Что значит, не на что смотреть! Она видит каждый метр квартиры Марины, по очереди все комнаты, кухню, ванную… А в спальне… Господи боже мой, да на кровати же лежит Марина. Она спит, спрятав лицо в подушку. Видимо, Оля издала то ли стон, то ли всхлип, потому что Кирилл дернул ее за руку.

– Только без воплей. У тебя с памятью совсем плохо? Я же сказал: там будет помощница Кольцова, мы постарались, чтобы была похожей на Марину. Она старается выглядеть естественно спящей. А, может, и на самом деле дрыхнет. У Веры напряженная жизнь.

– И она там часами? – в ужасе уточнила Оля. – И сколько дней она должна лежать в такой засаде?

– Нет, конечно, не часами и не днями – в смысле подряд. За квартирой присматривают снаружи. Вере позвонят, когда нужно типа спать. Днем она вообще может уезжать по своим делам. Если кто-то придет без нее, мы же увидим. Это все задумано не для того, чтобы она кого-то ловила. Ничего такого она делать не должна. Ее задача – создавать эффект присутствия Марины в квартире, зажигать в разных помещениях свет, раздвигать и задвигать шторы. По ночам спать. Спящей ей нужно выглядеть только после сигнала, что кто-то заходит. Как видишь, пока никто не являлся. Слушай, ты можешь пялиться, сколько хочешь. Только не вздумай до чего-то дотронуться. А я пока пойду пожру. Забыл, когда вообще со мной это было. И не спал я пару дней точно.

– Да, конечно, – потрясенно произнесла Оля. – Приятного аппетита. А что делать, если никто не придет?

– Это вообще не вопрос. Наше дело пока ждать. А параллельно Кольцов уже ищет людей с мотивами и возможностями.

– Как ищет? Только не начинай злиться, как только я пойму, сразу замолчу.

– Очень просто: анализирует события жизни Алексеевой, тексты интернет-угроз, информацию соцсетей.

– И что?

– Только работа детектива. Собирается встретиться с теми, кто подходит на роль фигуранта. Дальше его профессиональные приемы.

– Кольцов будет встречаться с этими людьми?.. Мне даже жарко стало. Кирилл, но я знаю то, что только мне говорила Марина, и я это не использовала в материале. Только я могу помочь Кольцову… Я вас умоляю. Я должна это видеть и слышать. И не потом, не в записи, а в процессе. У меня могут сразу возникнуть такие догадки…

– Только без причитаний, – нервно произнес Кирилл. – Я тут вообще ни при чем. Знаю только рамки собственной компетенции. У Кольцова есть помощники-профессионалы.

– Но… – у Оли сорвался голос, слезы уже обжигали глаза изнутри. Она почувствовала страшное бессилие. Нет, она не сможет в чем-то убедить этих бесчувственных чурбанов. А ей так нужно, ей необходимо участвовать в этих встречах. Она же в ответе за все тайны Марины. Пусть она не сыщица, но у нее есть, по крайней мере, женская интуиция. И только ей Марина доверит то, что еще не рассказала никому. То, что, возможно, все окончательно прояснит.

– Успокойся, Оля, – вдруг почти нежно произнес Кирилл. – Я понимаю, что это твоя история. И даже верю, что без тебя тут не обойтись. Мы все решим. А пока у Сергея чисто технические вопросы. Он выясняет, у кого могут быть ключи от квартиры Алексеевой. Где эти люди бывали в последнее время, входил ли в их маршруты адрес Алексеевой. Постарайся пока расслабиться. Пойдем поедим вместе. Сварим кофе. У тебя еще будет масса поводов сходить с ума, трястись и плакать. А потом вдруг случится победа. Твоя победа.

– А если…

– На кухне тоже есть по чему следить. Я просто показал тебе в большом размере.

Главное, кухня – это то самое место, где можно унять даже нетерпение, особенно если людям хочется есть, а Оля способна в любой ситуации готовить с вдохновением и любовью. Она еще на пару минут поставила в микроволновку Кирилла форму с банановым хлебом и круглую овальную сковородку с фирменным омлетом, в который завернута начинка из козьего сыра со сливочным маслом. Кирилл никогда не сумеет оценить, какого упорства и мастерства требует такое блюдо. Оно призвано стать румяным, благоухающим полукругом с нежным содержимым, которое непременно должно остаться внутри. Рассказывать секреты создания шедевров тут некому, конечно. Но утробные звуки восторга, которые издавал Кирилл с набитым ртом, подействовали на Олю самым ободряющим образом. Ну, любит она, когда ее хвалят, особенно таким, практически животным образом. У самого великого болтуна из всех, кого Оля знает, даже слов не хватает для описания своего восторга. Но эту маленькую радость можно рассмотреть потом, для себя, в момент какой-то передышки.

Оля налила им кофе и уткнулась носом в лежащий на столе планшет. Как хорошо, что помощница Кольцова Вера наконец зашевелилась, поднялась и тоже, кстати, ест бутерброд на кухне, запивая чаем. Оля уже чувствовала жаркую благодарность по отношению к этой спокойной женщине, которая там, совершенно одна, безоружная, в чужом халате, ждет преступников. Она, наверное, видела Марину только на фото в интернете, но сейчас рискует своей жизнью ради правды и справедливости. Нельзя же совсем исключить возможность того, что злодей или злодеи сразу поймут, что это ловушка, и станут стрелять в Веру. А людям, которые снаружи наблюдают за квартирой из другой квартиры, потребуется время, чтобы вмешаться, как ни крути… Оля изо всех сил сдерживала желание спросить у Кирилла, что он думает о такой вероятности. Понятно, что не надо спрашивать, но нет же сил выносить подобные предположения безмолвно, без ответов. Она уже открыла рот, но тут раздался звонок в дверь.

– Кольцов приехал, – бросил Кирилл и пошел открывать.

Кольцов вошел в кухню, поприветствовал Олю и сразу присоединился к трапезе. Хорошо, что Оля благоразумно сделала омлет сразу из десяти яиц, что, возможно, станет началом традиции массовой кормежки. Он тоже все хвалил, временами смотрел на планшет и не торопился с отчетом.

– Ну, что у тебя? – не вынес Кирилл.

– Нормально, – ответил Сергей и мельком взглянул в сторону Оли.

Она сразу расшифровала этот взгляд так: «А при этой можно говорить?» Настроение тут же рухнуло. Сейчас они доедят все, что она приготовила, и уйдут в кабинет для обмена информацией, а она останется в кухне, как посудомойка. Но тут же услышала голос Кирилла:

– Сережа, рассказывай при Ольге. Она же по сути и есть наша заказчица. И точно знает о контактах Алексеевой больше, чем мы. Пока, по крайней мере. Главное в том, что Алексеева доверяет Оле и, возможно, только ей поведала какие-то важные детали.

– Да я так и собирался, – непринужденно соврал Кольцов. – Надеюсь, Оле не будет скучно. Пока информация чисто технического плана. На этом этапе мой главный информатор – помощница Алексеевой по хозяйству Людмила Петровна Никитина. Она приходит в ее квартиру два раза в неделю еще с тех пор, когда Марина в ней жила с мужем. Наблюдала их отношения, развод. Знает, кто может навещать Марину, у кого есть ключ от квартиры. И вам обоим, конечно, понятно, что для официального следствия Никитина и стала бы главным и самым удобным подозреваемым. Она убирает квартиру, ходит за продуктами, готовит. Знает все и всех – телефонные контакты Марины, ее мейлы, пароли от компа и личного кабинета банка. Говорит, иногда Марина не может оторваться от работы и она сама платит по счетам за квартиру, электричество, интернет и все такое. Алексеева в бытовых делах оказалась на удивление доверчивым человеком. Примерно по принципу: если доверять, то во всем и безоговорочно. Никитина – однозначно доверенное лицо. Тем более что родственников у Алексеевой поблизости нет, а друзей она ликвидировала как класс. Бывший муж, которого тоже можно отнести к родственникам, живет теперь в дальнем Подмосковье. Ну и доверенным лицом Артем Бородин не может быть по определению. Я имею в виду скандальность развода и предшествовавшую ему выходку Бородина, которая по сути криминал. И да, как сказала Людмила, у экс-мужа точно есть ключ от квартиры. Приходил ли он в нее – с ведома Марины или без, – она не в курсе. Все знакомые Алексеевой знают, что рабочие дни Людмилы – вторник и пятница. Остается в квартире по 10–12 часов. Оплата очень достойная. А количество рабочих часов – ее выбор. Она мать-одиночка больного ребенка и наняла няню, которая остается с ним в эти дни. Очень долго выбирала и проверяла, чтобы няня точно была надежная и компетентная. Эти подробности я к тому, что не вижу у Никитиной ни одного мотива как-то вредить хозяйке, пытаться от нее избавиться и рисковать собственной свободой. Для человека в ее ситуации – место золотое. Да и Алексеева – не столько хозяйка, сколько соратница. Помогает Людмиле решать проблемы, особенно со здоровьем ребенка.

– Хороший источник, – заключил Кирилл. – Женщина, которая столько времени проводит в чужой квартире, способна заметить очень многое.

– Точно, – кивнул Сергей. – Это для нас возможность уточнять и проверять события разных дней. У Людмилы, как мне показалось, хорошая память.

– Я думаю, – постаралась уверенно произнести Оля, но голос ее предательски подрагивал от волнения, – что тему разговоров с людьми, которые причастны к несчастьям Марины, нужно прежде всего обсудить именно с Мариной. Вряд ли в такой тяжелой ситуации она станет возражать, но у нее могут быть свои условия.

– Поддерживаю, – живо отреагировал Кирилл. – Сережа, мы тут с Олей говорили обо всем. И я согласен с ней в том, что Алексеева никому из нас так не доверяет, как Ольге. Это видно даже по их интервью. Не говоря о том, что она именно Олю позвала, когда уже сама себе не могла помочь. Я к тому, что…

– Да понятно, к чему, – серьезно произнес Кольцов. – Как только Масленников допустит к Марине, я попрошу Ольгу поехать со мной. И, возможно, будет правильно, если она сначала поговорит с Мариной без меня. Женщины… Им так будет проще, особенно в вопросах пикантных. В тех, о которых сплетен много, а вменяемой информации нет вообще. Не знаю, Оля, насколько тебе это покажется этичным, но для нас было бы великим подспорьем, если бы ты записала разговор с Алексеевой на телефон. У нас все же следствие, с какой стороны на нашу помощь ни посмотри. А ему требуется предельная точность, важно каждое слово.

– Мне не нужно ничего записывать ни на что, – запальчиво возразила Оля. – Я запоминаю дословно любой разговор, даже если он продолжался несколько часов. Можете меня сейчас же проверить. Все равно больше пока делать нечего у этих мониторов, а еда закончилась.

– Может, поверим ей, Сережа? – рассмеялся Кирилл. – Я ее уже хорошо знаю. Она похожа на такую маньячку, которая способна запомнить любой текст вместе со вздохами, стонами и паузами.

– Я с радостью поверю, – добродушно откликнулся Сергей. – Очень ценю человеческие способности и увлеченность в стадии диагноза. Это всегда гарантия прорывов и открытий.

– Я обожаю вас.

Оля почувствовала, как ее непослушный подбородок вздрогнул в предвкушении плача. На секунду она замерла и вдруг искренне и заразительно рассмеялась:

– Как легко оказалось что-то объяснить мужикам, которые слишком много о себе понимают и нас ни во что не ставят. Их надо хорошо покормить.

– Обязательно запатентуй авторский метод, – торжественно заключил Кирилл.

– А я чуть не забыл одну важную вещь, – хлопнул себя по лбу Кольцов. – Память уже не та. Ключи от квартиры могут быть у многих, я бы сказал, у кого угодно. Вот что сообщила мне Никитина. Когда Алексеева развелась с мужем и прожила какое-то время одна, она потеряла свой ключ от квартиры. Страшно испугалась, позвонила Людмиле. Пришлось долго ждать ее у дома. И когда они вошли в квартиру, сразу вызвала мастера и заказала ему чуть ли не два десятка дубликатов. И они все висят на полке-ключнице в прихожей, но их становится все меньше, кажется Людмиле. Никто их не считает. Один ключ, к примеру, может быть у соседки по дому, или не у нее одной. А история была такая. Как-то среди дня Алексеева собиралась лететь в Питер на книжную выставку. До самолета оставалось несколько часов. И тут ей в дверь звонит девушка, представляется соседкой Лилей с пятого этажа и говорит, что попала в неприятность. Ей на занятии в институте стало плохо, она отпросилась домой. Не помнит, как добралась до дома, и только тут поняла, что оставила в институте сумку, в которой были и ключи от квартиры. Ее родители на работе, сейчас приехать не смогут. Лиля позвонила в квартиры на этаже, но никто не открыл. Было рабочее время. А ей обязательно нужно полежать пару часов из-за какой-то проблемы со здоровьем. Якобы побродила еще по этажам, но никто не открыл. Марина, конечно, тут же впустила, что-то дала – воду, лекарство, – показала, где ключи от ее квартиры, и сказала обязательно ее закрыть, когда будет уходить. По дороге в аэропорт позвонила Людмиле и попросила вечером заехать и проверить, не оставила ли Лиля что-то включенным – плиту, телевизор, ну и закрыла ли дверь. Людмила приехала после десяти вечера. Квартира была обитаема. И более того: в спальне, на кровати хозяйки резвились двое. Сильно «больная» Лиля и ее не менее страждущий и совершенно голый кавалер. Людмила их деликатно выпроводила, убрала за ними бардак с бутылками и огрызками, поменяла белье. Марине позвонила и сказала, что соседка ушла, в квартире теперь все в порядке. Ключ от квартиры Алексеевой мог остаться у Лили, нельзя исключить, что еще один она преподнесла хахалю для подобного случая. Такой поворот никто не проверял. Меня, видимо, ждали. Этот милый случай говорит не столько о возможных подозреваемых, сколько о беспечности Алексеевой в бытовых контактах. Такой парадокс получается. Человек изолируется от целого мира, утратив доверие к человечеству, и при этом проявляет младенческую безмятежность по отношению к тем, кто возникает рядом, буквально под носом.

– А я это понимаю, – задумчиво произнесла Оля. – Марина добрый человек, очень интеллигентный. Ей так и не стали до конца понятными причины злобы и преследования со стороны малознакомых или совсем незнакомых людей. И она не в состоянии связать эту реально существующую враждебность с конкретными людьми. Так ей легче это принимать. Она сказала, что есть люди, которые сознательно и старательно выбирают для себя лишь объекты ненависти. Им просто не нужны объекты любви или обычной симпатии. Но она предпочитает представлять таких людей лишь абстрактно. Не допускает, что это может быть знакомый или сосед. Это есть в нашем интервью: «Я не смотрю с яростью на носителей злобы. Я с яростью отворачиваюсь от такого. Я их не вижу».

– И садится за комп, – продолжил Кирилл. – Придумывает мистические образы, сотканные из грозовых облаков и острых обломков абстрактного зла.

– Интересная характеристика, – заключил Кольцов. – Если исходить из нее, у нас с вами практически не остается людей из окружения Алексеевой, которых можно освободить от подозрений. Я делаю исключение лишь для Никитиной. По крайней мере до того момента, когда преступник войдет в квартиру, где лежит Вера. Никитиной, кстати, об этом пустячке ничего не известно. А надежды на этот визит потихоньку тают. Мы, конечно, асы, но у столь изощренного противника тоже могут быть серьезные профи на подхвате. Впрочем, как говорится, еще не вечер.

…Вечер принес Оле настоящую тоску. Никогда ей не было так одиноко в своей квартире, которую она очень любила. Ей вообще, кажется, не бывало одиноко. Разве современный человек может остаться один, когда перед ним открыты окна и двери сети. Там тысячи друзей: Оля никого из них, наверное, не встретит в жизни, но они ей кажутся куда более близкими и приятными, чем соседи за стеной. Но история Марины изменила даже этот чудесный мир доверительных откровений, обмена мыслями и эмоциями без решеток и цепей. Мир уверенности в безграничной поддержке невидимых и оттого не просто безгрешных, а практически идеальных людей, которых можно наделить любыми достоинствами.

Так и было буквально несколько дней назад. А сейчас Оля не в состоянии нажать пуск компьютера. Ее милый, наивный и понятный мир, кажется, отравлен навеки. Она знает, что отныне за каждым словом, шуткой, самым безобидным комментарием ей будет чудиться тяжелое дыхание отравителей. Кто знает, их может быть на свете так много, что хватит на всех. Стоит только расслабиться, приоткрыть душу, как всегда, в поисках отклика, продолжения мелодии собственного настроения – и крышка западни захлопнется. Как же становится страшно на этой забитой людьми планете, когда точно знаешь, что один человек уже вышел из своего угла с единственным, бешеным желанием отобрать жизнь другого, который об этом даже не догадывается.

Спасение пришло в виде телефонного звонка Кольцова.

– Добрый вечер, Оля. Не отрываю? Я только сказать, что Масленников завтра утром пустит нас к Марине Алексеевой. Ты не передумала?

– Что за вопрос. Когда и где встречаемся?

– В десять утра у вашего подъезда.

Клиника Масленникова оказалась небольшим двухэтажным кирпичным строением в одном из старых и пустынных переулочков центра. У ворот охранник проверил их документы и позвонил, чтобы за ними пришли.

– Как тут все сурово, – нервно произнесла Оля.

– Необходимость, – ответил Кольцов. – Тут настоящая наука раскрывает секреты криминала, а серьезная медицина пытается спасать его жертв. Требуется, чтобы злодеи не проникли сюда по души недобитых.

Строгая медсестра провела их в прохладный, стерильный и очень тихий коридор. Оля смотрела на казенные двери нескольких палат и думала о том, какой беспомощной, зависимой и, возможно, униженной чувствует себя здесь Марина, гордая и свободная даже в своей печали. Такой она была за стеной старательно созданного уединения из стекла и мистических образов. С ней случилось, наверное, самое страшное. Ее хрустальная крепость оказалась разбитым аквариумом с одной золотой рыбкой. Оля сразу и безоговорочно поверила в то, что Масленников спасет Марине жизнь и полностью восстановит здоровье… Но что делать с самооценкой, со способностью к выживанию человеку, который уже терял доверие ко всему свету, а сейчас может утратить и веру в себя…

Когда перед ними возникла высокая фигура Масленникова, Оля и Сергей встали, как школьники перед учителем. Масленников пожал им руки и спросил:

– Мы можем не ограничивать ваше общение по времени, но я хотел бы знать: в каком формате будет разговор? Марина Александровна сейчас в удовлетворительном состоянии. Никаких изменений когнитивных, эмоциональных и поведенческих функций в результате тяжелого химического отравления я на сегодняшний день не нахожу. Что значит: нейродегенерации удалось избежать, а это после неоднократного попадания в организм «ангельской пыли» – хорошая новость. И это благодаря тому, что Ольга вовремя подняла шум и привлекла помощь. С временными нарушениями в работе сердечно-сосудистой системы, пищеварения, моторики организма мы понемногу справляемся. Тревожные последствия преступления, совершенного против Алексеевой, – это подавленность, неуверенность в себе и страх, который так просто не лечится. В ее случае это даже не страх смерти, ее она как раз не боится. Это страх собственной слабости перед лицом чужой и пока не разгаданной агрессии. Для умного, сильного и нестандартного человека это проблема. Марина пока тревожно реагирует даже на обычный осмотр и появление медсестры, которая приходит для плановых процедур. Потому я и спросил насчет формата общения. Вы будете говорить втроем? Она должна отвечать на вопросы? Кто их станет задавать?

– Как хорошо, что со мной Оля, – произнес Сергей. – Честно скажу, Александр Васильевич, я сам до всего этого не додумался. У меня одна когнитивная и психическая реакция: «по коням». Хотел приехать и допрашивать Алексееву, как обычную пострадавшую. Притом что уже прекрасно знаю, насколько она необычна. Это Ольга подсказала, что Марина может что-то серьезное доверить только ей. Она же сама позвала ее на помощь и тем самым спасла свою жизнь. И я сейчас хочу предложить следующее. К Марине войдет только Ольга. И она вообще не будет задавать вопросов сегодня. Просто попросит Марину поделиться тем, что ее мучает, что вспомнилось в результате вторжения в ее жизнь. Мы ведь сами не знаем, о чем именно спрашивать. Она даже в интервью сказала, что не видит тех уродов, которые ее преследуют годами, угрожают по инету даже убийством. Не видит, потому что брезгует. А мне сейчас для поиска мотивов нужны впечатления и воспоминания именно такого свидетеля событий, который по своей сути созерцатель, наблюдатель и аналитик. Такое впечатление о ней по ее текстам. Так что у нас пока один свидетель преступления против Алексеевой – она сама. Как вам такой расклад?

– Потрясающе, – произнес Масленников. – Что я больше всего ценю в тебе, Сережа, так это обучаемость. Захочешь сменить профессию – возьму инструктором по выживанию.

– Да, – растерянно сказала Оля. – Немного отлегло, раз не надо формулировать вопросы, которые мне, если честно, страшно произносить. Где мой маленький ум и где высоты Марины. Мне даже в мечтах не долететь до ее уровня. Но я тебе обещаю, Сережа, что не забуду ни одного слова. – Она повернулась к Масленникову: – Это я к тому сказала, что не хотела записывать разговор на телефон. Это только собьет Марину. А я любой разговор запоминаю без потерь.

– Так и понял, что насчет маленького ума – это было кокетство, – рассмеялся Масленников. – Отлично. И, кстати, мы можем проверить любопытства ради, насколько феноменальна ваша память. Дело в том, что у нас в палатах видеокамеры. Все постоянно записывается. Необходимость: у нас жертвы преступников, всякое бывает. Так что сможем сверить то, что вы запомните, с тем, что будет сказано и зафиксировано камерой.

– Ничего себе, – проговорила Оля. – Я сейчас очень страшная, Сережа? Минутку, достану пудреницу и помаду. Марину тоже не хочется пугать своим видом.

У Оли не было сомнений по поводу сути комплиментарных оценок Кольцова и Масленникова ее умственных способностей и героической роли в спасении Марины. Тот случай, когда похвалы ее не просто не радовали, но вызывали немыслимое напряжение от понимания собственной ответственности. Оля, конечно, не терпит пренебрежения по отношению к себе. Но и преувеличения ее значения ей тысячу лет не надо. Ее устраивает одна роль – быть на подхвате у настоящих профи, которые не должны затыкать ей рот. И это единственная миссия, когда она уверена в том, что никого не подведет. Но сейчас у них получается, что она чуть ли не главная в расследовании, что от нее зависит чуть ли не все. От этого рукой подать до вывода, что только она им все может провалить, ни с чем не справиться. И как им всем от этого будет удобно.

Оля переступила порог палаты окаменевшими ногами. Увидела бледное, измученное лицо Марины… Оно показалось ей таким родным, что сердце заныло. В голове теснился сплошной туман непонимания, неуверенности, а в нем жгучие капли собственной вины. Осознает ли Марина, что сигналом к покушению на ее жизнь стало для какой-то сволочи это чертово интервью, на которое ее уговорила Оля..

– Господи, Оля, как я рада, что пришла ты, – произнесла Марина. – Мне сказали лишь, что со мной хотят поговорить детективы о случившемся, о моих предположениях и все такое. Я подумала, что придут Кольцов и Кирилл. С ночи так нервничаю, что вздохнуть не получается. Как же приятно видеть тебя после всего этого провала в кошмар.

– А я… – Оля так хотела сказать что-то хорошее и не очень глупое, но слова просто разбегались от напора ее чувств. – Я даже выразить не могу… И лучше не буду, а то разревусь. Марина, врач сказал, что у тебя все будет хорошо. Собственно, потому меня и пустили. И повидаться, и потому что детективу нужно хоть что-то узнать. Он считает, что у нас, кроме тебя, пока нет свидетелей. В общем, мы вместе решили, что ему пока не стоит тебя мучить вопросами. Марина, я понятия не имею, о чем у тебя спрашивать. Давай я просто посижу рядом с тобой, а ты скажешь все, что захочешь или сможешь. Мысль у них пока такая, что подозреваются все, с кем ты по жизни встречалась. Или даже не встречалась. Есть еще кое-что интересное, но об этом потом. По времени нас не ограничивают.

– Помнишь, Оля, чего мы с тобой решили не касаться в интервью? – задумчиво начала Марина. – Того, что связано с конкретными причинами резких перемен в моей жизни. Уход из профессии, разрыв с мужем, поиск совершенно другого способа существования. Главное в нем – отсутствие публики. Теперь я антипубличный человек. Я все еще надеюсь, что случившееся со мной окажется недоразумением, несчастным случаем. Но после разговоров с Масленниковым понимаю, что это практически безумная надежда. И мне понятно, что теперь все будут искать ответы в тех событиях и тех людях. Просто потому, что другие не появились в моей жизни. Я исключила из нее и людей, и события. А те, что были… Они не чужие мне люди. Не стали и никогда не станут такими. Нас разделили, видимо, навсегда тяжелые последствия драматичных, даже трагичных отношений. В них никто не виноват. Не бывает правых и виноватых в котле кипящих чувств, страстей и стремлений, которые еще никому не удавалось контролировать и гасить. Что случилось, то случилось. Но сейчас каждый эпизод, каждая фраза, каждый итог будут рассматриваться под микроскопом в поисках мотивов и улик преступления. И тут возможна любая подмена. Потому что правды не знает никто, кроме участников событий, зато злопыхателей, сплетников, мифоманов – море. Ты сказала, что сейчас только я могу помочь разобраться. Попробую. Знаешь, Оля, я не верю в то, что кто-то из людей, которые были мне близки, мог замыслить такую дикую, уродливую месть. Это нелепое предположение, но оно наверняка будет основной версией, и людям потребуется бередить наши раны, которые и так никогда не заживут. Мне было так плохо в последние дни… Да, временами я почти не сомневалась, что умираю. И теперь, когда способность понимать и анализировать вернулась, я не могу не почувствовать источник беды, если хотя бы в мыслях сумею к нему приблизиться. Не увидеть тот яростный мозг, в котором родилась жестокая идея. Не узнать тот взгляд, в котором горит ненависть. Это непременно произойдет, если мне помогут пойти в нужном направлении. Понимаешь? Я не знаю имени, не вижу лица, не помню каких-то деталей, но, когда мы приблизимся к настоящему виновнику, я сразу узнаю его. Даже если раньше вообще не видела. Я не ошибусь. А сейчас я констатирую лишь одно: во мне ничего не изменилось по отношению к тем, кто для меня так много значил. И я могу помочь только таким способом: рассказать тебе, какого рода чувства породили события, разрушившие наши жизни. Может, следствие что-то поймет. Это важно только в том смысле, что возникла сумасшедшая сила и от нее могут пострадать другие люди. Вряд ли отравитель – адекватный человек. Если бы речь шла только обо мне – я предпочла бы оставить все это нераскрытым. Разоблачение бывает ужаснее и позорнее, чем само преступление. Мне очень не хотелось бы тащить дальше по жизни такой груз. Но раз надо… Мое твердое мнение: убийц не было со мной на сцене наших судеб. Разве что в партере, если вообще не на галерке. Но тут я вряд ли помощник.

Кажется, только через сутки Оля осознала, что ее мозг все это время работал в режиме компьютерной программы, а она сама как эмоционально развитая личность существовала лишь в качестве фиксирующего устройства. В палате Марины она напряженно слушала ее речь: ощущала, как каждое слово впечатывается в подкорку. И никаких эмоций. Только невероятное напряжение ответственности. То есть она там точно не вникала в сказанное. Потом они с Сергеем оказались в ее квартире. Спустился Кирилл. Включили запись, и Оля заговорила. Долго, без перерыва и запинки она диктовала устройству не свои слова. И во время этого процесса все еще ощущала себя не мыслящим существом, а тупо прибором.

Потом она провалилась в глубокий сон еще до того, как ушли ее соратники или подельники, кто знает, как это теперь называется. Проснулась от того, что над нею стоял Кирилл и спокойно ее рассматривал.

– С возвращением, – произнес он. – С тех пор как ты вырубилась, я уходил к себе и возвращался сюда не менее пяти раз.

– Ну и что? Вы послушали? Что-то узнали?

– Пока мне известно лишь то, что тебя могут забрать в лабораторию для изучения как особо загадочный феномен. То, что ты наговорила у нас, на сто процентов совпало с текстом, записанным камерой в клинике Масленникова. И при этом ты смахивала на зомби.

– Ты что! Вы с ума сошли?! Какая, к чертям, лаборатория?!

– Да, тебе до адекватности еще далеко. То была моя невинная шутка, дорогая. Но, как говорится, в каждой шутке есть доля… в данном случае открытия. Масленников был впечатлен твоим аномальным дарованием, Сергей даже решил выпить, чтобы справиться с потрясением. А я… Знаешь, что думаю я? Твоя Алексеева таки колдунья в самом прямом и дремучем смысле слова. Она превратила тебя в мистический персонаж для своих фантазий. И это не шутка. Когда ты мне показала ее фотки, я сразу понял, насколько она сильнее и опаснее тебя.

– Это не шутка, а просто твоя привычная дурь. Кирилл, я должна срочно послушать текст. У меня сейчас голова совершенно пустая.

К Оле вдруг вернулись ее постоянное нетерпение и голодное любопытство. Как же так! Опять эти горе-сыщики узнали первыми что-то важное из того, что Марина доверила только ей, Оле. А она сама даже приблизительно не помнит, о чем там была речь.

Ольга вскочила, сбегала в душ, включила комп, с благодарностью обнаружив на столе большую чашку горячего кофе со сливками, и оценила деликатное отсутствие в квартире Кирилла. Все-таки есть в нем что-то пленительно приятное. Сейчас это вообще кажется похожим на чуткость.

А Марина… Только Марина может быть такой страстно откровенной и такой благородной… Оля прослушала ее повествование с горящим от сострадания сердцем, в каких-то местах зажимала руками рот, чтобы не вырвался стон жалости. Каждое слово Марины находило в Оле отклик, каждая мысль казалась единственно верной. Но…

Но получалось, что Марина всех прямых участников тех несчастных событий полностью вывела из поля малейших подозрений. И что же тогда? Оля переслушивала какие-то места вновь и вновь. И всякий раз преодолевала угрызения совести. Она как будто не просто подслушивала самые выстраданные, от всех оберегаемые мысли Марины, она еще и сделала их достоянием бесстрастного и беспощадного следствия. Кто знает, придут ли Кольцов и Масленников к таким же выводам, как Оля. Согласятся ли с Мариной, которая рассказала о том, на чем сама себе поставила запрет. Рассказала, чтобы защитить от подозрений тех, кто причинил ей боль. Она же сама говорит, что раны никогда не заживут.

Вот. О муже Артеме. Марина:

– Нас притянула друг к другу, наверное, наша непохожесть. Артем – скрытный, самолюбивый, вспыльчивый и бывает даже неукротимым. У меня, кажется, все наоборот. Когда мы познакомились, он виделся мне олицетворением человеческой уверенности, отваги и мужской силы. И он был в моих глазах первым человеком, которого я могла назвать настоящим взрослым в самом привлекательном для меня смысле. Я была в свои девятнадцать лет совершенно беспомощной, в душе робкой и готовой к зависимости от того, кто подарит мне ту самую великую любовь в обмен на мою свободу. Я не видела в том западни. Артему удавалось сохранять благородство в своих самых неистовых проявлениях. Но я взрослела, делала выводы и понимала, что его властность и категоричность – именно то, что мешает мне не только жить, любить, но и дышать. Я даже не пыталась ему что-то объяснить, он просто не смог бы дослушать. И случилась та ночь, когда Артем взломал дверь кабинета Крылова… Наверное, он его убил бы, если бы не сдержал следующий удар… Но Артем сумел остановиться… Мы все в той страшной сцене были виноваты и все страшно пострадали. Мы не спасли друг друга от самих себя. Но сейчас, после стольких лет полной разлуки, я знаю только то, что по-человечески люблю и жалею Артема, но мы больше никогда не окажемся рядом. Это запрет. Наш союз оказался взаимным покушением на убийство душ. Но я ни на секунду не сомневаюсь, что в главном Артем остался благородным человеком и для всего мира, и для меня. Он никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не способен на подлое, тайное злодейство. На жалкую и позорную месть.

О режиссере Крылове:

– Николай по-настоящему талантливый мастер. У него гениальное чутье, это известно всем. И он, конечно, осчастливил меня своим выбором. Он назначил меня единственной примой не только театра, но и своей жизни. Оля, я никогда и никому не могла рассказать, что этот бурлящий океан слухов, сплетен и предположений по поводу наших отношений даже на сантиметр не приближался к правде. Правда куда более шокирующая, чем могли бы себе представить бесчувственные и толстокожие охотники за чужими тайнами. Она настолько проще и сложнее, что понять ее способен только умный и добрый. А я после случившегося была уверена, что таких не бывает. Оля, только ты и сможешь поверить в то, что между нами ничего не было. Ничего по-настоящему серьезного и взрослого. Не было секса в самом откровенном смысле слова. Николай на самом деле был в меня влюблен. Как в сбывшуюся мечту. То была мечта режиссера об идеальной актрисе, о венце его творения. Он хотел из меня создать свою Галатею. Да, конечно, в этом было и мужское отношение, с которым он с трудом справлялся. Но это проявлялось почти по-детски невинно. Крылов на самом деле по вечерам торопился передать мне все, что подарил ему богатый опыт. Он говорил, что только со мной сумеет осуществить свои самые амбициозные планы и проекты. И беда лишь в том, что для такого осуществления ему была нужна не только идеальная актриса, но и идеальная женщина. Крылов внушил себе, что это я, чем и превратил наше существование в адскую пытку. Мы работали до полуночи, и он постоянно боролся с собой, боялся оскорбить и напугать меня самым легким прикосновением или слишком интимным словом. А истинное отношение постоянно прорывалось, он терял контроль и тут же испытывал вину и страх. Да, Коля больше всего боялся нарушить границу нашего молчаливого договора – и за ней потерять все, чего добивался по своему великому счету. А я… Я мучилась от неловкости ситуации. И… Я страшно жалела его. Николай – ни в коем случае не тот человек, который способен на ненависть к женщине, которую по-настоящему полюбил. И, конечно, у него не могла появиться мысль о мести. Он страдает и потому, что считает себя виноватым в том, что наши жизни оказались разрушенными.

Когда Кирилл с Кольцовым пришли к Ольге, они застали ее в состоянии полной растерянности, смятения и вины.

– Мы все испортили и усугубили, – сразу заявила она им. – Вроде уже совершенно понятно, что ваше расследование – полная ерунда. Невозможно поймать преступника, если не удалось его вовремя схватить за руку. А эти пустые рассуждения о том, чего нет… Я уже не знаю, зачем это все нужно и кому. Точно не Марине. И не мне. Я послушала ее такую выстраданную и откровенную исповедь, пережила каждую ее боль. И поняла, что с нашей стороны было страшной жестокостью заставить ее произнести все это вслух. Это никому ничего не даст. Только одно: Марина своих людей оправдала, причем совершенно объективно. Ну, не убийцы они, блин! Но все эти прекрасные откровения разорванного сердца сейчас начнут слушать и просматривать на свет люди, которые ничего не смогут понять, даже если их долго бить по голове молотком. А подозрительных эпизодов они нароют сколько угодно. Уверена, что в лучшем случае у вас ничего не получится, а в худшем выйдет превратить участь ни в чем не повинных людей в окончательный ад.

– Твои предложения? – с интересом уточнил Кирилл.

– Кончать все это. Выручать из клиники Марину, сделать все, чтобы история с ее отравлением не попала в интернет, не дай бог нам всем такое! И дальше только мое дело – помогать талантливому, хорошему и несчастливому человеку выживать среди жаб и гадюк.

– Красиво, правда, Сережа? – радостно улыбнулся Кирилл Кольцову.

– Не то слово, – авторитетно заверил друга Кольцов. – Как ты думаешь, Кирилл, нам сейчас стоит обременять нашей ерундой эту прекрасную воительницу с золотым сердцем, какого никогда не отыщешь среди жаб и гадюк? Отрывать ее от возвышенных намерений теми пустяками, которые только и доступны бесчувственным и толстокожим пням? Как ты думаешь, Кирилл? Я, в частности, и о той руке, которую вовремя никто не схватил.

– Что?.. – потрясенно пролепетала Оля. – Какой еще руке?.. В смысле – кто-то пришел??? Перестаньте тупо молчать! Вы кого-то видели? В квартиру приходили? Вера видела? Кого-то поймали? Если мгновенно не скажете, я просто побегу и разобью твой комп, Кирилл. Я не знаю, что со мной сейчас случится.

– Выпей, сядь и успокойся, – Кирилл сунул Оле стакан с водой. – Прости, это из-под крана. Не до изысков сейчас, когда надо гасить приступ буйства, переходящего в падучую болезнь. Полегчало? Да, Оля. Рука была. Человек пришел среди ночи в квартиру Алексеевой. Передвижения, разного рода действия с добавлением чего-то в емкости с продуктами есть на камерах. Вера старательно «спала». Но есть нюансы. За квартирой следили дистанционно. Хватать кого-то, опознавать – у нас нет таких полномочий. Запись только для информирования официального следствия. Человек пришел пешком, дворами, то есть что-то установить по машине нет возможности. Дверь открыл своим ключом. Упакована личность, как гусеница в коконе. Руки в обтягивающих перчатках. Морда и голова в балаклаве. На обуви явно бахилы. Так что – оно ушло, как пришло. Но яд в еду, даже в соль и сахар, добавлен. Он тот самый. Ангельская пыль.

– То есть – ничего? – подавленно спросила Оля. – Совсем ничего?

– У Масленникова не бывает «совсем ничего», – сказал Кольцов. – Он сейчас там работает со своими людьми. И я пока уверен лишь в том, что ни кокон, ни скафандр, ни сплошной футляр не помогут человеческому содержимому скрыть все свои следы от Масленникова. Он что-то обязательно найдет. Там у нас жучки во всех помещениях. А люди, пока они живы, имеют обыкновение дышать, кашлять, плеваться, цепляться за что-то. Кстати, гость посещал ванную. Ангельская пыль обнаружена в бутылочке с шампунем. Люди просматривают каждый миллиметр видеозаписей. И да, если интересно. Пока ты, Оля, находилась в столь объяснимом ступоре, я встретился с Артемом Бородиным и с Николаем Крыловым.

– Не может быть! – выдохнула Оля. – Мы же договаривались… Мне же так нужно…

– Ну, что делать, – миролюбиво произнес Кольцов. – Мне же не материал писать для гламурного журнала. Мне результат расследования нужен. И эти непростые, своеобразные, но в целом интересные люди мне с готовностью помогли. А к известию о происшествии с Алексеевой отнеслись одинаково – с гневом, возмущением и тревогой за нее. И заметь: ни один из них не удивился! Как будто ждали чего-то такого. Конечно, выражают свои чувства эти талантливые люди по-разному. Крылов порывался как-то помочь Марине, а Бородин выразил желание «зарыть эту падлу с ядом». Очень просил сообщить, когда узнаем, кто это. У Крылова возникли интересные соображения и зацепки, которые могут пролить на что-то свет. Тот еще гадюшник был в том театре, если честно. Марина, похоже, права, утверждая, что на сцене рядом с ней не было убийц, а по части партера и галерки – режиссеру виднее. Тут есть теперь от чего плясать.

Плавного перехода не случилось. Ольга стремительно вылетела из меланхолически-сентиментальных настроений и резко впала в экстаз поисковой собаки. Если эти сыщики-частники так продвинулись в своем расследовании, если сам Масленников обследует каждый миллиметр квартиры Марины, если Кирилл, как он сам скромно заметил, почти вычислил интернет-ботов, которые писали оскорбления и угрозы Алексеевой явно под копирку, то что же может открыться Оле, если она приступит к делу, как настоящий журналист, проверенный в боях? Пусть это ее первый бой, но она никому не обязана об этом сообщать.

Конечно, понадобилось все терпение и масса усилий, чтобы научиться понимать факты и выводы Кирилла, который о своем деле может изъясняться только жуткими терминами. Но Оля тут же открыла свой способ внедрения в суть того, что он пытался до нее донести. Довольно пренебрежительно пытался, к слову. Но Оля сумела его так прижать, не без помощи коварства и шантажа, что он как миленький стал говорить по-человечески. И выяснилось, что Кирилл не только вычислил IP-адреса, с которых писали грязные комменты, но и взломал профили на разных сервисах. Конечно, боты регистрировались под липовыми именами-фамилиями, меняли никнеймы, оставляли разные телефоны и мейлы, но внимательный человек неизменно обнаружит, что адреса, почты и телефоны повторяются в разных местах. Ни у кого под рукой нет десятков устройств, ушлые люди умудряются обходиться несколькими. А дальше – проще. Дело у Кирилла уже дошло до локации телефонов. И он уже близок к реальным персональным данным. Но уже ясно, что речь в основном об одном человеке, в самом сложном случае – есть еще пара помощников на подхвате.

Виртуальная охота так увлекла Олю, что она почти утонула в сетевых дебрях. Но тут началось время таких невероятных, таких фантастических новостей и открытий, что загадочный виртуальный мир треснул, а на поверхности появились очень даже реальные очертания одной личности.

Ключевыми моментами разоблачения стали два фактора. Масленников обнаружил на раковине в ванной Марины что-то вроде прозрачных чешуек. Оперативно исследовал и объявил результат.

– Это корочки с поверхности экземы в стадии шелушения. К одной чешуйке прилип волосок с луковицей. Значит, мы имеем человека, страдающего хронической экземой под волосами: на шее или затылке. Форма распространенная, заболевание довольно тяжелое. У нас ДНК, надо искать, к кому приложить. По фрагментам можно заключить, что человек получал лечение, применял препараты. То есть одно из направлений поиска – дерматологи и профильные клиники.

Вторым моментом стал звонок Кольцову Артема Бородина.

– Сергей, старик, я в шоке! – почти прокричал он. – Я все думаю о том, что ты рассказал. И о Марине, конечно. Я вообще давно не сплю, а сейчас роюсь в сети в поисках новостей о ней. Сам не знаю, почему я до сих пор боялся даже посмотреть, что за книги она пишет. Наверное, страшно узнать себя или что-то о нас… Короче, только вчера ночью решил найти на гугле ее страницу. Нашел! Ты не поверишь, что обнаружил! Там много статей, везде ее фото, биография, названия спектаклей и книг. А вверху вместо ее фото – какая-то незнакомая баба, даже отдаленно не похожая на Марину. Скорее – противоположность. Я взял и накатал жалобы в поддержку и в администрацию. Представился, доказал, что я – есть я и все такое. В общем, они проверили и поменяли фото. Поставили хороший портрет Марины, я его, кстати, и предложил из ВИКИ. И только когда тот, фейковый, снимок убрали, я сообразил, что на нем может быть отравительница. Может, она совсем ку-ку. То есть, возможно, у нас был портрет убийцы, а я сам, получается, его убрал. Готов свою голову разбить о стену.

Тут даже Кольцов растерялся. Но Бородина постарался успокоить:

– Артем, это обалденная информация. Я сам, конечно, не айтишник. Но, как говорят программисты, интернет сохраняет все. То есть для профессионала найти предыдущее фото – небольшая проблема. Сейчас же поручу это своему айтишнику. Тебе спасибо. Буду держать в курсе. Голову береги на всякий случай, видишь, как пригодилась.

Кирилл справился с задачей быстро. Вскоре у Кольцова был снимок женщины с продолговатым лицом, застывшими темными глазами и стянутыми на затылке черными волосами. С этим снимком он и приехал еще раз к Николаю Крылову. Тот очень внимательно разглядывал фото при разном освещении, увеличивал. Затем произнес:

– Я не уверен. Но женщина на снимке очень похожа на… На Ингу Васину, бывшую сотрудницу сценарного отдела нашего театра. Примерно так она выглядела лет пятнадцать назад, когда появилась в театре. Ей было двадцать шесть лет. Васина – вполне приличный человек, дочь моего давнего приятеля, он же был нашим администратором. Инга окончила актерский факультет МГПУ. Я после него даже взял ее как актрису, в основном на выходах, то есть как замену. По просьбе отца – Феди Васина, конечно. В общем, как актриса Инга – никакая, да и образование не совсем то. Я вскоре перевел ее в сценарный отдел, она в основном писала заметки и рецензии на наши спектакли, занималась распространением. Сейчас она вроде театральный критик, но я как-то не слежу за ее творчеством.

– Ничего такого не помните о ней? Я имею в виду отношение к Алексеевой, – спросил Сергей. – В тот драматический период острых отношений, наверное, многие проявились?

– Да вроде нет. Ничего такого критичного. Инга никогда не была со мной особенно откровенной. Но… Кое-что вспоминаю. До появления Марины в театре Васина исполняла одну роль второго плана в спектакле. Я заменил ее Мариной. Все произошло в рабочем порядке. Но через какое-то время читаю рецензию, написанную Ингой, она публиковалась под разными псевдонимами, – и застываю в изумлении. Она пишет о новой исполнительнице этой роли. И так пренебрежительно замечает: «Конечно, это бледная копия настоящей исполнительницы этой роли – Инги Васиной». И дальше полный бред, восхваления себя и унижения Алексеевой. Мне тогда было некогда делать из этого историю. Просто вызвал ее и сказал: «Убери эту мерзость из интернета, а в дальнейшем все перед публикацией показывай мне». Сказал и забыл. Но… Вот прямо сейчас вспомнил еще. Прошло время, я как-то просматриваю в инете ленту публикаций о наших спектаклях. И вижу, что везде вместо фото Марины торчит фото Инги. То есть и в тех спектаклях, в которых Марина исполняла главные роли, а Инга вообще к ним не была допущена, даже в массовке. Тогда пришлось пойти на скандал. Я озвучил этот поступок на собрании коллектива, поручил программистам узнать, как это случилось. Оказалось, что сайты были взломаны вульгарным хакерским образом. Дальше я даже выяснять ничего не стал. Просто уволил Ингу. Ее отец ушел на пенсию по состоянию здоровья. А она сама иногда появляется на разных мероприятиях. Держится самоуверенно, даже важно. Мне кивает издалека. В моем театре с тех пор не была ни разу.

– Так. Вот это фокус! Фото! Смахивает на манию! – Кольцов поднялся, готовый бежать по следу. – Да, вы не помните, эта Васина не страдала экземой?

– Не в курсе таких подробностей, конечно… Хотя минутку… Вспоминаю сейчас разговор с гримершей… Тогда Инга еще играла в спектакле. Я спросил, почему она не в том парике, который я выбрал, а Таня-гримерша сказала, что у Инги какая-то болячка на шее, тот парик натирает. А что?

– Да то, что все складывается у нас. Николай Константинович, простите за бестактность, но теперь это важно. Инга Васина проявляла к вам какие-то чувства? Я имею в виду – более нежные, чем уважение или преданность режиссеру, руководителю.

– Скользкая и не слишком приятная тема, – поморщился Крылов. – Она появилась у нас как начинающая актриса в том возрасте, в котором многие девушки бывают слишком экзальтированными, особенно по отношению к режиссеру. Не хотелось бы подробностей. Скажу лишь, что мне приходилось ее пару раз резко ставить на место. Сразу замечу, что как женщина она меня не только не интересовала, но даже несколько отталкивала. Внешность, как у монашки или революционерки, прямой немигающий взгляд, а в нем какая-то исступленность, что ли.

Людмила Никитина, помощница Алексеевой по хозяйству, узнала Васину и по фото с ее сайта театрального критика, и по тому снимку прошлых лет, который был размещен на странице писателя Алексеевой.

– Эта женщина, – рассказала Людмила, – как-то пришла к нам в пятницу, когда я работала. Без предупреждения, сразу позвонила в дверь. Помню, Марина удивилась и не так чтобы обрадовалась. Скорее наоборот. Дама же бросилась к Марине с объятиями и очень громко говорила. Что-то типа «сколько лет, сколько зим», «мы же так дружили в театре, а потом потерялись». Сказала, что случайно узнала, что Марина пишет книги, а потом не менее случайно увидела из машины, как она заходит в этот дом. Нашла квартиру легко… Помню еще: она сказала, что купила квартиру в этом же районе. О себе рассказала, что замужем за чиновником из Минздрава, есть дочь. И что они с мужем решили какое-то время пожить отдельно. Все в порядке, но надо отдохнуть друг от друга. Мог ли у нее быть ключ от квартиры Алексеевой? Исключено, чтобы Марина дала. При мне эта женщина больше не появлялась, но она сразу спросила, в какие дни я работаю. А ключ легко снять с ключницы, вы же сами видели, сколько их там висит. Мы их не считали.

Да, все сложилось до безобразия четко и откровенно. И в такой ситуации даже не скажешь, что охотнице за чужой жизнью не хватает ума для изобретения сложных, запутанных ходов, способности скрываться и заметать следы. Опыта скрытой подлости было как раз предостаточно. Васина просто не могла себе представить, что найдутся профессиональные люди, которым захочется связать самый тупой и грязный пост с сознательно вставленными грамматическими ошибками с количеством списанного в связи с окончанием срока годности препарата феноциклидин, она же «ангельская пыль», в одной из лабораторий Минздрава с сомнительной репутацией. И все это привязать к манипуляциям со снимками в интернете – один хакерский почерк с перерывом лет в четырнадцать, не меньше. Плюс вычисленные IP-устройств, с которых отправлялись оскорбления и угрозы. Это оказались адреса гаджетов (довольно многочисленных) самой Инги Васиной, ее мужа и даже несовершеннолетней дочери.

Конечно, высшим пилотажем и венцом расследования Масленникова, Кольцова и Кирилла с Ольгой стали «чешуйки», обнаруженные экспертом на раковине Алесеевой. Они вписались, как родные, в историю болезни Васиной, которая чуть ли не всю сознательную жизнь наблюдалась в одном НИИ дерматологии по поводу тяжелой формы экземы, а также получала помощь в частной клинике Москвы.

Оперативники отдела убийств и похищений полковника Земцова задержали Ингу Васину в ее квартире, которую она приобрела неподалеку от места жительства своей жертвы. В это же время уже шел обыск в кабинете ее мужа и чиновника Минздрава, которого давно подозревали в коррупции и крышевании сомнительных «лабораторий». Пожалуй, это направление расследования группы энтузиастов заинтересовало официальное следствие больше всего. Даже больше, чем многолетняя, бессмысленная и по здравом размышлении безумная деятельность одной женщины, которая по жизни оказалась настолько токсичной, что, наверное, не могла не прийти к идее с ядом. Эта бесноватая и бессонная деятельность была не просто бескорыстной. Она требовала немалых расходов для привлечения подельников, поисков и способов приобретения яда. Организация медленного убийства сожрала с потрохами жизнь самой Васиной.

– Как ты думаешь, Сережа, – спросила как-то вечером Оля, когда они втроем сидели на ее кухне за столом, – Васину признают ненормальной? Она мне ненавистна как преступница, но я даже не могу оценить ее поступки с человеческих позиций. Настолько она мне кажется неадекватом, шизиком и законченной сволочью. Такой набор бывает смягчающим обстоятельством? Типа суд заплачет от жалости и попросит врачей лечить ее до полного просветления?

– Хороший вопрос, – удовлетворенно отреагировал Кольцов. – А можно, я свой ответ начну с другого вопроса? Ты видишь большую разницу между своими опеределениями «неадекват-шизик» и «законченная сволочь»?

– Большой разницы не вижу, – сразу ответила Оля. – Но я же не прокурор, не адвокат и даже не медик-эксперт. А они все вместе увидят эту разницу, как ты думаешь?

– Дорогая наша мисс Чистота и Наивность, вот что я тебе скажу. Не нужно каждый день читать статистику преступлений и заглядывать в глаза бешеным отморозкам, которые охотятся за многими жизнями, чтобы прийти к выводу, что понятия «ненормальность» и «норма» давно имеют два исключающих друг друга значения. Существа, способные мучить и убивать людей, кажутся ненормальными только тем, кто способен что-то понимать, сочувствовать, любить и жалеть. И самым большим заблуждением, даже для суперпрофессиональных экспертов, было бы отрицание альтернативной «нормы». Нормы убийц, которая заменяет им человеческую суть. Ежу понятно, что таких не вылечить. Такая норма помогает многим смириться с собственной ущербностью, уродством и даже дарит им единственно доступное удовольствие. Это своего рода власть. Так что на практике будет так. Васину признают настолько больной, насколько много у нее и ее муженька денег на адвокатов и связей для давления на суд. Была бы она уборщицей или посудомойкой – загремела бы очень надолго, как и все ее подельники по «коллективному сговору». Но и в этом случае, и во множестве других бал правит не норма судей, а ее отсутствие. И всем будет понятно, что в магазине за углом «ангельской пылью» не торгуют, то есть речь идет об очень даже вменяемо организованном преступлении. Так что надежда лишь на то, что с помощью Масленникова и нормального обвинения ее сумеют изолировать от других людей и лишить людоедских возможностей. Хотя бы отпугнут. Кстати, Алексеева наотрез отказывается быть жертвой на суде. И она права: она свои грязевые ванны уже вынесла. А следствие наверняка найдет и других жертв фигуранта-маньяка.

– Мое предложение, – вмешался Кирилл. – Для нас всех сейчас главное – суметь резко прекратить мысли и разговоры о сути уродства, подлости и жестоких намерений. Это реально противно и даже вредно для мозгов. И на реальность никак не повлияет. Мы настолько нормальные друг для друга люди, что даже от наших проклятий никому не станет хуже. И любимый многими артист Артем Бородин никакую «падлу с ядом» никогда не зароет. Это все – просто поговорить… Лучше начинать думать о другом. Узнаем, когда можно забирать Марину, Ольга начнет печь банановый хлеб. Мы купим вино, отпразднуем… В общем, есть что. Мы без яда сделали больше и быстрее, чем одна гадюка за всю свою жизнь. Мы стали богаче на интересных знакомых и даже на приятные открытия о людях, опороченных злобной и завистливой молвой. И мы вознаграждены тем, что можем быть вместе. Пусть Марина напишет новую мистическую историю, в которой последний и самый недоразвитый призрак будет умнее и возвышеннее многих из тех, кто в реальности тупо бьется с придуманными «врагами», соперницами и конкурентами. А я сумею так подать эту книгу и ее многострадального автора, что публика станет ломиться в мягкие лиловые облака тревожно-успокоительных иллюзий, которые не похожи ни на одну жизнь.

– А почему облака лиловые? – с любопытством спросила Оля.

– Да потому, что это цвет твоей майки, и она очень тебе идет, – серьезно объяснил Кирилл.

Марина и Оля большую часть пути домой из клиники молчали, сидя на заднем сиденье машины Кирилла. Слишком много информации и переживаний, чтобы выразить хоть что-то словами. И только когда машина уже въезжала во двор, Марина сжала руку Оли и произнесла:

– Не знаю, поверишь ли ты, но я сейчас понимаю и чувствую только одно. Я страшно сожалею о том, что ты из-за меня попала в этот мрачный переплет всего того, с чем ты не должна была встретиться в своей жизни. В своей милой жизни светлого, доброго и чистого человека. А я… Себя я точно не жалею. И даже думаю, что получила тот опыт, которого мне не хватало для верного освещения людей и событий. Для выводов, решений и запоздалого раскаяния по отношению к тем, кто страдал не меньше меня. Или больше: кто способен рассчитать степень боли.

– Да и мне этот опыт не помешает, – вздохнула Оля. – Даже не надеялась, что ты так быстро и просто все сумеешь сказать. Я к тому, что мы теперь свободны: можем говорить о том, что было, можем забить на все воспоминания. Главное, мы уверены, что все понимаем одинаково. А Кирилл, кстати, ждет от тебя новую книгу. Хочет продвинуть. У нас даже возникло название. «ЛИЛОВЫЕ ОБЛАКА». Попробуй догадаться, почему они лиловые, раз ты такая умная и талантливая.

Эпилог всех новелл

Если бы Бог время от времени не укладывал нас на лопатки, нам некогда было бы посмотреть на него.

Блез Паскаль, великий философ, математик и физик

Content

Евгения Михайлова
Бальзам из сожалений

Неумолимая жестокость любви

Ничего не осталось

Обнять и плакать

Найти мужа

Интервью

Эпилог всех новелл