Настя Орлова

Вне игры

Люди недооценивают силу любви.

Порой только ради нее мы оказываемся

способны переступить через свои страхи.

© Орлова Н., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Пролог

– Здравствуй, Рита. – Лидия, мой психолог, опускается в кожаное кресло и поправляет на переносице очки в модной роговой оправе.

– Здравствуйте. – Прямо встречая ее взгляд, я сажусь на диван напротив.

Лидии около сорока. Она красивая, успешная и очень популярная. В нашем городе – почти звезда, потому что как эксперт регулярно участвует в телешоу на федеральном канале. Мне сложно судить о ее профессиональных навыках, потому что сама я никогда не хотела общаться с психологом и эффекта от наших встреч не вижу. Но мой отец считает, что походы к ней идут мне на пользу.

– Как твои дела?

– Все хорошо, – неопределенно пожимаю плечами, глядя на часы за ее спиной. Двенадцать ноль одна. Еще пятьдесят девять минут, и я смогу встать и уйти.

Лидия кивает. Посылает мне ободряющую улыбку, на которую я не отвечаю. Ждет продолжения, но я молчу. Это привычный ход наших сессий – за полтора года почти ничего не изменилось, разве что в кабинете стало больше зелени, а у меня зарубцевались шрамы.

– В прошлый раз мы обсуждали с тобой лето. У тебя появились планы на каникулы? – сделав вид, что не заметила моего молчаливого протеста, продолжает Лидия.

– До лета мне надо сдать сессию, – отвечаю уклончиво, чтобы не говорить о том, что планов у меня нет. Я давно их не строю, и мой психолог должна об этом знать не хуже меня. – Еще два экзамена.

Лидия делает какую-то пометку в блокноте. Снова поднимает на меня глаза. Снова улыбается.

Раздражает. Я никогда не была ярой фанаткой наших сессий, но сегодня меня бесит буквально все. Чему, черт возьми, она улыбается?

– Как твой сон?

– Кошмары мне не снятся, если вы об этом. Последний был более двух месяцев назад.

– Как ты думаешь, почему они тебе больше не снятся?

– Наверное, это благотворное влияние наших с вами встреч, – говорю, не скрывая иронии. Может быть, хоть она поможет стереть эту раздражающую улыбку с ее лица. – И время.

– Значит, ты согласна с мнением, что время лечит?

– Отец так говорит.

– Ты с ним согласна? – напирает Лидия.

– Отец часто бывает прав, – отвечаю с нервным смешком.

– Я спрашиваю про тебя, а не про твоего отца, – замечает она, улавливая мимолетную перемену в моем настроении. – Это твои чувства. Твои страхи. Твоя жизнь, в конце концов.

– Лидия, при всем уважении, мы обе знаем, что я здесь только потому, что этого хочет отец. – Я делаю глубокий вдох. – Мне наши встречи не нужны. Я в порядке. Меня в моей жизни все устраивает.

Ее моя грубость ничуть не смущает. Она делает еще одну пометку в блокноте, поправляет очки.

– Что ты чувствуешь сейчас, Рита?

– Раздражение.

– Хорошо.

– Это хорошо? – оказываюсь не в силах сдержать саркастический вопрос.

– Да, потому что раздражение – это путь к исцелению. Любые проявления эмоций в твоем случае – это хорошо. Ты так долго закрывалась в своей раковине, отказывая себе в возможности снова чувствовать, что даже такая малость, как раздражение, – это уже победа, – объясняет Лидия.

– Мне это не кажется победой.

– А что для тебя победа?

– Мы сейчас говорим про какой-то определенный контекст? – уточняю я, неожиданно для самой себя попадаясь на ее удочку.

– Разумеется. Что ты для себя воспринимаешь как победу?

– Я буду считать, что победила, когда отец согласится, что мне больше нет нужды посещать психолога, – бросаю небрежно.

– Ты опять говоришь о своих чувствах в связке с отцом, – замечает Лидия, внезапно нахмурившись. – Как будто бы твоя жизнь всецело зависит от него. Скажу так: его решение не может быть твоей победой. У тебя должна быть цель – личная цель, чтобы посещать психолога.

– Я не хотела вас посещать.

– Но ты хотела пережить свою травму. Ты сама говорила это на одной из наших первых встреч. Я лишь инструмент, которым ты могла пользоваться, чтобы достичь своей цели. – Лидия откладывает блокнот, наклоняется вперед и добавляет, понизив голос: – Но, к моему сожалению, со временем ты отступила. И вместо того чтобы пережить и отпустить боль, решила закрыть на нее глаза, затолкав глубоко внутрь себя. Это тоже вариант справляться с травмой, но откровенно плохой. Боль тикает внутри тебя, как бомба. Рано или поздно рванет.

Чтобы избежать проницательного взгляда Лидии, я опускаю голову и с особой тщательностью изучаю бежевое покрытие на ногтях. На самом деле у меня есть много такого, что я могла бы сказать, чтобы поставить ее на место. Чтобы она перестала снисходительно смотреть на меня со своей недосягаемой колокольни. Но я упрямо молчу, потому что не вижу в этом никакого смысла. Некоторые слова не должны быть сказаны. Некоторые тайны не должны быть раскрыты. А она… она ни черта обо мне не знает!

– Говорят, что непрожитая травма – это заблокированная злость. Это деструктивная эмоция, – не сдается Лидия, пытаясь в очередной раз сломить мое сопротивление.

– Я не чувствую злости, – возражаю тихо. – Я приняла все, что со мной произошло.

– Если бы это было так, разве ты не вернулась бы к привычной жизни?

– А что есть привычная жизнь? – отвечаю вопросом на вопрос. – Кто устанавливает правила, что есть привычно, а что нет? Мне едва исполнилось восемнадцать, когда я познакомилась с Владом, в девятнадцать я смогла от него уйти. Сейчас мне двадцать один. Меня давно не интересуют те вещи, которые я делала до восемнадцати. Так что же вы относите к моей «привычной» жизни? Может быть, сейчас я живу именно так, как всегда хотела. И ничто другое меня не интересует.

– А что тебя интересует?

– У меня есть папа, есть лучшая подруга. Я учусь в хорошем университете. У меня есть работа, которая доставляет мне радость и удовлетворение. Это все, что мне нужно.

– А как же развлечения?

– Я много читаю.

– Тебе нужно вновь ощутить комфорт, находясь в кругу людей.

– О, я знаю, что это вашими устами говорит мой отец. Слово в слово, – бросаю колко. И после этого Лидия еще хочет, чтобы я ей доверяла? Предательница. – Но у меня с этим нет проблем, я просто не люблю толпу. Комфортнее всего мне в одиночестве.

– Но ведь так было не всегда, правда?

– Люди меняются. – Я демонстративно пожимаю плечами. – К тому же в субботу у папы юбилей, и я занимаюсь организацией банкета на сто человек. Непохоже, чтобы я боялась людей, правда?

– И вот мы с тобой снова в исходной точке. – Уголки губ Лидии слегка приподнимаются, словно она хочет победно улыбнуться собственной гениальности, но профессиональная этика ей не позволяет. – Юбилей отца – это не твое развлечение. Ты делаешь это не для себя, а для него.

– Допустим, – соглашаюсь я. – Но тогда вам будет приятно узнать, что сегодня я иду на вечеринку.

– Что за вечеринка? – брови Лидии ползут вверх.

– Просто вечеринка. В честь победы нашей хоккейной команды в молодежном чемпионате. Подруга очень хочет пойти.

– А ты?

– А я просто иду, – бросаю раздраженно.

– Ты идешь, потому что этого хочет твоя подруга?

– Я не понимаю, к чему вы клоните, Лидия, – отвечаю резко, выдержав паузу. – Друзья часто составляют друг другу компанию.

– Хорошо. – Она кивает. – Значит, ты идешь на вечеринку. Что ты чувствуешь? Ты ведь долгое время не ходила никуда, кроме университета и центра. Ты радуешься? Ты боишься?

– Не думаю, что боюсь или радуюсь – это подходящие определения. Наверное, я просто чувствую, что должна пойти. – Я пожимаю плечами и перевожу взгляд на часы.

– То есть ты не хочешь идти.

– Я этого не сказала. Я сказала, что приняла решение пойти. Но у меня нет каких-то особых эмоций по этому поводу.

– Как отреагировал отец на твое желание пойти на вечеринку?

– Я не ставила его в известность. Пока. Но я знаю, что он хочет, чтобы я больше общалась со сверстниками, – напоминаю я. – И одновременно не хочет, чтобы со мной произошло что-то плохое.

– Это объяснимо. Твой отец, как и любой другой человек, борется со своими собственными демонами.

– Отец винит себя в том, что со мной случилось, – даю более конкретную оценку тому, что происходит с папой.

– Ты с ним не согласна?

– Не согласна, – говорю уверенно. Если уж Лидия обсуждает с отцом наши сессии, пусть и эту мысль до него донесет. Хоть какой-то прок от нее должен быть, правда? – Я читала много книг и статей на тему насилия. Психологи считают, что тираны интуитивно ищут жертв, которые в прошлом уже пережили абьюз в той или иной форме. Будто бы детский травматический опыт жертв помогает абьюзеру умело ими манипулировать. Но у меня ничего такого не было. Родители меня любили. В школе у меня было много друзей. Я была счастливым и самодостаточным ребенком. Я не была легкой добычей для психов, у меня не было никакой предрасположенности к насилию, просто я влюбилась в очень плохого человека. А когда поняла это – ловушка захлопнулась и я уже не могла соскочить.

На несколько минут в кабинете воцаряется звенящая тишина. Будто бы не только Лидия, но и я сама поражена тем, как много сокровенного невольно рассказала.

– Что ты чувствуешь, когда говоришь об этом сейчас?

– Ничего, – отрезаю я. Потом тяжело вздыхаю: – Ладно. Может быть, я злюсь на себя и до конца не понимаю, как могла допустить все то, что этот человек со мной сделал.

– Возможно, в тот период твоей жизни ты была эмоционально нестабильна. И он этим воспользовался, – предполагает Лидия.

– И снова я не понимаю, к чему вы клоните.

– Возможно, отношениями с Владом ты заглушала боль от смерти твоей мамы? – поясняет психолог.

Я пожимаю плечами.

– Мама долго болела. Мы знали, что рано или поздно она уйдет. – Я беру паузу, вспоминая тот день, когда вернулась из школы и застала обычно занятого и отсутствующего папу дома. Он тогда посадил меня на диван, взял мои руки в свои ладони и сказал, что мамы больше нет. – Когда я познакомилась с Владом, отец навел о нем справки и запретил мне с ним встречаться. А я… Может быть, я просто очень сильно хотела доказать отцу, что уже взрослая, чтобы принимать самостоятельные решения.

– Хочешь сказать, что ты терпела насилие из протеста? – прощупывает Лидия почву для новых откровений. – Не хотела признавать, что отец был прав?

– Я хочу сказать… – я хватаю ртом воздух, чувствуя, что в этом разговоре мы коснулись чего-то очень личного и болезненного, – хочу сказать, что наше время вышло. Мне пора.

Глава 1

Рита

– Лиз, я отойду на минуту. – В попытке перекричать громкие басы, летящие из колонок, я наклоняюсь к самому уху моей лучшей подруги Елизаветы Грачевой.

Лиза рассеянно кивает, но на меня даже не смотрит. Все ее внимание приковано к капитану хоккейной команды «Комета» Илье Свечникову, который вальяжно развалился на диване с бутылкой пива в руках.

– …И потом на последней минуте периода шайба рикошетит от ноги голкипера и залетает в пустые ворота. Бум! – Илья делает красноречивый победный жест, и все вокруг, включая Лизу, начинают дружно аплодировать. Я же едва сдерживаюсь, чтобы демонстративно не закатить глаза.

Не спорю, парень молодец: за год он почти единолично вытянул прозябающую во втором эшелоне городскую команду в элиту молодежного спорта страны, но от потока самолюбования, который Свечников льет на всех вокруг, меня уже подташнивает.

Поднявшись с места, с трудом протискиваюсь к выходу сквозь плотную толпу, выстроившуюся вокруг хоккеистов-триумфаторов.

Сегодня вечером команда отмечает окончание победного для себя сезона МХЛ [1]. В честь этого выдающегося достижения ребята из группы поддержки сняли огромный дом на окраине, завезли тонну выпивки и выписали клубного диджея, который пока так и не понял, что всем нравится, потому что в просторном зале одинаково хорошо танцуют и под заборное техно, и под попсу.

Я на этом празднике жизни явно лишняя. Не пью, не курю, в хоккее ни черта не понимаю, а от громких басов у меня развивается мигрень. Все из-за Лизы. В капитана «Кометы» она влюблена с тех пор, как год назад он перевелся в наш университет из Уфы и в первом же матче сделал хет-трик. Получить от него приглашение на финальную тусовку сезона было ее мечтой. Надеюсь, подруга хотя бы счастлива. Впрочем, конечно, счастлива – щеки Грачевой горят, глаза блестят, и я в жизни не слышала, чтобы она столько смеялась над банальными шутками.

Так как самое интересное сейчас происходит в большом зале, коридор практически пуст. Очередь выстроилась только у одной двери с табличкой WC. Предсказуемо, конечно. Любители бесплатного алкоголя не расстаются с полупустыми пластиковыми стаканчиками даже в очереди пописать.

Прикинув свои шансы попасть в туалет до того, как мочевой пузырь скажет мне adios, я без особой надежды осматриваю коридор и, заметив в углу лестницу на второй этаж, едва ли не вприпрыжку несусь к ней.

Бинго! Дверь с изображением знаменитого «Писающего мальчика» я нахожу точно над нижним туалетом, а главное, вокруг – ни души!

Дергаю за ручку, но, к моему разочарованию, дверь оказывается запертой. Правда, судя по тому, что в помещении горит свет и слышны приглушенные звуки льющейся воды, внутри уже кто-то есть. Опираюсь спиной о стену и терпеливо жду, но когда через три минуты туалет все еще остается запертым, я весьма невежливо тарабаню в дверь.

А потом снова.

И снова.

– Занято, – доносится сдавленный женский голос, а следом автоматной очередью идет серия глухих всхлипов.

За дверью кто-то… плачет?

Флешбэки того, как я сама лила слезы, запершись в ванной, застигают меня врасплох. Тело прошибает озноб. Сердце в груди подпрыгивает и начинает биться где-то в горле. Прошло почти два года с тех пор, как все закончилось. Месяцы терапии. Я должна была оставить все в прошлом…

Лиза любит говорить, что я часто лезу не в свое дело. Но что такое быть наедине со своими страхами, я знаю не понаслышке, поэтому принимаю осознанное решение вмешаться в чужую беду. Если кто-то плачет, значит, есть обидчик. А степень нанесенного морального или физического ущерба невозможно оценить, находясь с человеком в разных помещениях.

– Откройте! – ощущая, как по венам несется адреналин, прогоняющий страх, я со всей силы тяну на себя металлическую ручку.

В ответ получаю еще один всхлип, который болезненным эхом отдается в груди.

– Откройте. Давайте поговорим.

Внезапно прекращается шум воды, слышится какая-то возня, а через несколько секунд замок начинает проворачиваться. И пока я стою, готовая броситься с утешением к расстроенной жертве, в дверном проеме появляется она – немного взъерошенная, с отпечатавшейся под глазами тушью и покрасневшими губами. Но, глядя на нее, я начинаю сомневаться, что за запертой дверью она действительно плакала…

– Туалет для гостей на первом этаже, – весьма недружелюбно цедит блондинка, бросая на меня взгляд, в котором отчетливо читается раздражение. – Что за необходимость ломиться в дверь? Сказали же, что занято.

Слова поддержки замирают на моих губах. От несправедливой отповеди я теряюсь, но в настоящий шок прихожу, когда вслед за девушкой из туалета выходит рослый парень (на первый взгляд очень привлекательный, но на второй – просто фу-у-у), который с надменной улыбкой на ходу поправляет ширинку.

Они тут что?.. То есть…

– Это общественное место! – Моему возмущению нет предела.

– Так мы и занимались работами на благо общества, – насмешливо бросает парень. – А ты такая нетерпеливая была, потому что хотела присоединиться?

От непристойного намека я буквально впадаю в ступор. Кем этот хамоватый мачо себя возомнил? Джастином Бибером на пике славы?

– В твоих мечтах!

Парень окидывает меня скучающим взглядом, призванным продемонстрировать полное отсутствие интереса, не говоря ни слова, обходит меня стороной, и следующее, что я слышу, – скрип лестницы, когда по ней сбегают двое.

Уму непостижимо!

Залетев в туалет, я брезгливо осматриваюсь. Обычный и, кажется, чистый унитаз с закрытой крышкой, белый стеллаж со свежими полотенцами и тумба с мраморной раковиной. Где они делали это? На раковине? У стены? Бр-р-р… Насколько нужно не уважать себя, чтобы позволить парню вот так поиметь себя в туалете съемного дома во время вечеринки?

Если бы был хоть один шанс, что внизу волшебным образом рассосалась очередь, я бы обязательно ушла отсюда. Но мой мочевой пузырь категорически не готов к подобным проявлениям природной брезгливости, поэтому я вынуждена остаться.

Спустя время, нажав на кнопку смыва, я подхожу к раковине. Мою руки с мылом, вытираю их бумажным полотенцем и оглядываюсь в поисках мусорного ведра. Нахожу его под раковиной. Пустое. Только на самом дне лежит надорванный пакетик от презерватива.

Ужас. Это не моя буйная фантазия. Они действительно делали здесь это.

Когда я возвращаюсь обратно в почетный круг восхищения капитаном «Кометы», принципиально ничего не меняется. Только теперь у Свечникова на коленях восседает длинноногая Катя Вебер из параллельной группы, а побледневшее лицо моей Лизы выражает крайнюю степень разочарования. Господи, ну чего еще она ожидала от этого парня? На лбу же у него написано, что заинтересован он как раз в таких, как Катя, – пустоголовых королевах красоты из популярной соцсети, единственная забота которых – какой оттенок лака для ногтей выбрать для свежего маникюра.

– Поедем домой? – предлагаю тихо, накрыв ладошкой вспотевшие от волнения пальцы подруги.

– Нет, Рит. – Она качает головой. – Не поедем. Мы приехали, чтобы отдохнуть и расслабиться! Так давай это делать.

Лиза резко поднимается с дивана и отворачивается от Ильи.

– Где тут наливают?

После приезда на вечеринку это вторая плохая идея за вечер, но я слишком подруга, чтобы сказать об этом Грачевой. Мы вместе вечность. И она доставала меня из такого эмоционального дерьма, что не мне читать ей нотации о том, почему объект ее романтических чувств – настоящий козел.

За барной стойкой хозяйничает Леонид Абрамов. Он учится на курс младше, чем мы, но авторитета у него как у выпускника. Он действительно классный бармен и по вечерам работает в пафосном ресторане в центре, но сегодня даже он здесь. Говорю же, для студентов нет ничего важнее, чем отпраздновать первый в истории хоккейный трофей городской команды, которая наполовину состоит из учеников нашего университета.

– Дамы, – Леня с обаятельной улыбкой надвигает на лоб бейсболку с логотипом Бэтмена. – Чем вас угостить?

– Что-нибудь вкусное, но крепкое, – выдает Лиза, усаживаясь на пустой барный стул. – Чтобы унесло.

– Давай уноситься будем дома, а не в чужой компании, – робко предлагаю я, но подруга делает вид, что меня не слышит. А Леня, хоть и вскидывает в удивлении брови, игнорирует мольбу в моем взгляде, виртуозно мешая Лизе коктейль.

– А тебе, Воскресенская?

– Мне минералку с лимоном.

– Ты чего скучная такая? – негодует Лиза, отпивая глоток из бокала, который Абрамов украсил лавандовой веточкой.

– Ну кто-то же из нас должен, – бурчу в ответ.

Лизе хватает трех коктейлей, чтобы опьянеть до того состояния, в котором она согласна на все – даже на мое предложение вызывать такси и поехать домой. Поэтому я не теряю понапрасну времени, и пока Грачева гоняет трубочкой льдинки на дне бокала, вызываю в приложении машину.

Вечеринка в разгаре. Кто-то включил стробоскоп. Студенты на импровизированном танцполе извиваются под рваные ритмы техно. Очередь у туалета выросла втрое. Лиза цепляется за мою руку, пока я прокладываю нам в толпе путь к выходу из дома. Почти у самой двери мы вдруг сталкиваемся с Ильей. У него в руках новая банка пива, волосы в художественном беспорядке, фирменная толстовка с гербом «Кометы» живописно обтягивает рельефную грудь и широкие плечи. Нет, он, безусловно, хорош, но Лиза напрасно растрачивает свой запал. Такой, как он, просто не может принадлежать одной. Не того поля овощ.

– Уже уходите? – спрашивает Свечников, окинув меня беглым взглядом, но задержавшись на Лизе, которая, не заметив рядом с ним королевы красоты, снова начинает таять.

– Да, – отрезаю безапелляционно, крепче стискивая руку подруги.

– Ну, пока.

Если Лиза рассчитывала, что этот мачо будет сожалеть о нашем уходе, то ее настигает еще одно разочарование. Надеюсь, что хотя бы не столь болезненное – должна же быть какая-то польза от литра алкоголя, который она в себя влила.

В напоминание, что пора поторапливаться, в руке у меня вибрирует мобильный. Такси уже у ворот, поэтому я без сожаления оставляю позади себя вечеринку и тащу подругу на свежий воздух.

Наша желтая тачка с шашечками и номером, который я сверила с приложением, стоит у ворот с включенными фарами. Пассажирская дверь рядом с водителем открыта. Склонившись над ней, стоит парень в яркой ветровке, а рядом мнется девушка на высоких каблуках. Света, кажется. Из свиты Кати Вебер.

– Это наше такси! – сразу заявляю права на машину, потому что мы за городом и ждать новую мы будем еще минут пятнадцать.

Парень выпрямляется, и еще до того, как он поворачивается лицом ко мне и Лизе, я с ужасом понимаю, что знаю его. Это тот самый извращенец из туалета!

– Не вижу на нем твоего имени, – насмешливо бросает он.

Кто вообще такой этот тип? Сложен по-спортивному, но в хоккейной команде его точно нет (благодаря Лизе я знаю все составы, включая резерв). В университете я его тоже не замечала, а он, будем откровенны, не из тех, кто легко теряется в толпе. Залетный? Кто-то из друзей Ильи или его партнеров по команде?

– Зато вот тут – его номер. – Одной рукой я тычу в лицо наглецу экран мобильного с открытым приложением такси, а другой дергаю ручку задней пассажирской двери, чтобы усадить Лизу.

– Я с водителем уже договорился.

– Водитель получит от меня единицу и выговор от работодателя, если отменит мой заказ, – бросаю раздраженно.

– Ну в свете такой угрозы… – Парень лезет в карман ветровки и достает несколько стодолларовых купюр.

– Ты вместо того, чтобы так пошло светить валютой, уже давно бы тачку себе вызвал.

– Я телефон дома забыл, – произносит он с неожиданной улыбкой, и я впервые улавливаю в его речи странный акцент. А еще, когда он улыбается, у него на щеках появляются ямочки, которые придают лицу почти мальчишеское очарование.

– Беда, – тяну я, разозлившись на себя за излишнюю наблюдательность. – Придется устраивать свидание с твоей новой подружкой прямо под луной.

– Ой, брось, Никит, – слышу томный щебет девицы за спиной. – Вызови на моем телефоне тачку.

– А она дело говорит, – напоследок смерив наглеца презрительным взглядом, я усаживаюсь рядом с Лизой на заднее сиденье такси и, громко хлопнув дверцей, бросаю водителю раздраженное: – Поехали!

Глава 2

Никита

Домой я приезжаю за полночь. Вообще не планировал так задерживаться. Думал, поздравлю ребят из «Кометы», в которой сам играл в детстве, выпью бутылочку пива и вернусь, но то одно, то другое. Спонтанно залетел в ватерклозет с симпатичной девчонкой, потом со знакомыми ребятами пообщался, а перед самым отъездом двоюродная сестра Света ко мне прибилась. Пришлось ее домой подвозить, сделав с таксистом приличный крюк по городу. Надеялся, что в награду хотя бы с отцом по приезде не пересекусь, но и тут не повезло.

Когда я захожу в дом, Сергей Васильевич Любимов собственной персоной восседает в гостиной в компании моего старшего брата Михаила. Первый пускает в воздух сизый дым от кубинской сигары, второй неспешно поигрывает виски в бокале. И оба как по команде замолкают, едва меня завидев. Словно у них на двоих что-то секретное, что меня совершенно не касается.

По хрен. Меня это давно не трогает. Когда-то хотел наладить с ними отношения, убедить, что они ошибаются на мой счет, но потом просто махнул рукой. Смысл долбиться головой о стену? Крепкими родственными узами наша семья никогда не славилась. Так что, если бы не мама, я бы без какого-либо сожаления провел все межсезонье в Штатах.

– Ты рано, – тянет брат насмешливо. – Хоккейные вечеринки в регионах не вставляют?

– И тебе привет, – отвечаю спокойно.

Отец и брат ненавидят хоккей. Точнее, не так. Брат в свое время тоже играл, но сдулся из-за травмы колена, заявив, что этот спорт ему неинтересен в принципе. А я ведь в хоккей пошел вслед за ним. Когда учился в школе и был просто подающим надежды спортсменом, вся семья за меня болела. Но когда пошли серьезные успехи и появились подкрепленные результатами амбиции сделать хоккей делом своей жизни, у отца резко развилась аллергия на этот вид спорта. У брата тот же заразный недуг проявился на фоне моего триумфа на драфте НХЛ. Меня выбрал скаут «Миннесоты» в четвертом раунде, и через полтора года я переехал в США по трехлетнему контракту новичка. Ни брат, ни отец этому рады не были.

Сейчас хоккеем я зарабатываю едва ли не больше, чем они оба совокупно. Я ношусь по льду. Они с утра до ночи просиживают штаны в офисе строительной компании. Для меня все очевидно. Для отца очевидно лишь то, что я не оправдал его надежды и не пошел работать на благо семейного бизнеса. Причем я почти уверен: если бы он не был таким гордым засранцем, он бы давно признал, что мой выбор в пользу хоккея был правильным. Но, к сожалению, некоторые люди просто не умеют признавать ошибки. В случае отца до такой степени, что он бы предпочел, чтобы я облажался.

– Выпить хочешь? – предлагает брат, указывая пальцем на початую бутылку виски.

– Валяй, – соглашаюсь я.

– Послезавтра у сенатора Воскресенского юбилей, – начинает отец. – Мы приглашены.

– Кто «мы»? – уточняю я. – Вряд ли мое имя указано в приглашении. Никто даже не знал, что я буду в городе.

– Позвали всю семью. Ты тоже пойдешь, – безапелляционно заявляет отец.

– Зачем?

– Потому что я так сказал.

– Без обид, пап, но я уже не в том возрасте, чтобы «потому что ты так сказал» являлось для меня аргументом, – напоминаю сухо.

– Сенатор – влиятельный человек. И он знает, что ты в городе, – недовольно поджав губы из-за необходимости объясняться, отец снова затягивается сигарой. – Мы должны пойти вместе. Тем более в перспективе объединение наших семей.

– В каком смысле?

– У сенатора есть дочь, – поясняет отец. – Она составит прекрасную партию Мише.

– Прекрасную партию? – При всем своем желании не влезать в перепалку я оказываюсь не в состоянии сдержать саркастический смешок. – Мы в каком веке? В девятнадцатом?

– Не паясничай! – рубит отец. – Тебе, конечно, нет дела до нашего бизнеса, но связи с семьей сенатора позволят нам укрепить положение в городе.

– За счет брака по расчету?

– За счет удачного бизнес-решения. В наших кругах в этом нет ничего удивительного. К тому же Рита Воскресенская очень хорошенькая.

– А если бы она была до отвращения страшной? – спрашиваю иронично, обращаясь к брату. – Ничего бы не поменялось, правда, Миш? Главное, бизнес.

– Отвали. Это тебя не касается, – скалит зубы брат, явно раздражаясь.

– А девчонка уже в курсе, что за нее все решили большие дяди? – Я понятия не имею, кто такая эта Рита Воскресенская, но мне ее заочно жалко. У человека всегда должен быть выбор. Сдается мне, у нее его не будет. Впрочем, почему я так в этом уверен? Девчонки находят Мишу неотразимым – таинственным, брутальным, сексуальным. Может быть, эта неведомая дочь сенатора будет счастлива заполучить его в качестве мужа.

– Девочка тише воды, ниже травы. Возражать отцу она не станет, – говорит папа.

– Все настолько запущенно? – уточняю я, недоумевая, как в наше время может происходить подобное.

– Мама умерла пять лет назад. У девчонки печальный опыт отношений. Бойфренд-садист ее год третировал, пока она не оказалась в больнице. Того мудака сенатор не одобрял, но девчонка упрямилась, хотела свободы. Учитывая болезненные уроки прошлого, в этот раз она его послушает.

– У нее с психикой могут быть проблемы, а вы собираетесь этим воспользоваться? – Я морщу нос, будто в помещении дурно пахнет. – Это низко даже для тебя, Миша.

– Ой, давай захлопнись, мистер Моралист, воспитанный забугорной псевдотолерантностью. – Брат раздраженно хлопает ладонью по столу. – Я возьму Риту в жены. Со мной она будет в безопасности. На психиатров, если потребуется, не поскуплюсь.

– Мне ее уже искренне жаль, – произношу колко, поражаясь, как брат, который для меня всегда и во всем был примером, за последние пять лет смог превратиться в расчетливого засранца.

Осушив одним глотком бокал с виски, я покидаю во всех смыслах душное общество отца и брата и поднимаюсь в свою комнату в семейном доме. Хочется забыть обо всем этом бизнес-дерьме, завалиться спать и проснуться в своей квартире в Сент-Поле. Но вместо этого вечером через два дня я надеваю смокинг и как послушный пес иду в дом сенатора Воскресенского в компании матери, отца и брата.

До последнего хотел послать все к черту. Мама уговорила. Ей важно продемонстрировать окружающим наши нерушимые семейные узы. И если отца и Мишу я могу со всем этим послать, то маму – нет. Она очень… ранимая. И все еще тяжело переживает мой переезд в США.

Дом Воскресенских – огромный особняк у противоположного от города берега реки с живописным садом и бассейном. Им даже снимать ничего не нужно, чтобы устроить достойный юбилей. Человек сто самых высокопоставленных гостей с семьями вольготно прогуливаются по территории дома и сада под живой аккомпанемент кавер-группы. Бокалы в руках, бриллианты в ушах, пустые светские беседы. Как же я отвык от подобных сборищ за два года жизни в американской глубинке.

Я не ханжа. Но от всей этой показухи меня мутит. И костюм, который я достал из шкафа, мне стал явно мал. По работе мне приходится бывать на официальных мероприятиях – у хоккеистов, даже тех, кто, как и я, большую часть регулярки сидит на скамейке запасных, много медийных обязанностей, но я даже не думал, что мне нужно брать с собой смокинг в эту короткую поездку домой.

– Никит, лицо попроще сделай, – цедит отец мне на ухо. – К нам именинник идет.

Проследив за взглядом отца, вижу высокого мужчину в темном костюме, который с бокалом шампанского движется в нашу сторону.

– Юрий Борисович, с днем рождения. – Отец делает несколько шагов навстречу сенатору и с готовностью жмет протянутую ладонь. – Долгих лет жизни и, конечно, стабильного роста в делах.

– Благодарю. – Воскресенский сдержанно улыбается отцу, коротко здоровается с мамой, переводит взгляд на меня и наконец концентрирует внимание на Мише. Смотрит цепко и явно оценивающе. Еще бы, перед ним жених, которого он расчетливо выбрал для дочери. – Рад, что смогли прийти.

– Мои сыновья, Михаил и Никита. – Отец улыбается так широко, что у него вот-вот треснет лицо. Очевидно, ему очень важно, чтобы мы понравились этому человеку.

– С днем рождения, Юрий Борисович, – произносит брат вежливо. – Спасибо за приглашение. У вас прекрасный дом. И не менее прекрасный праздник.

Миша – мастер small talk. Он отлично чувствует себя в любой компании. Даже в такой, как наш отец и сенатор Воскресенский, который производит впечатление жесткого и бескомпромиссного человека.

– Добрый вечер, – говорю я спокойно и только потому, что от меня этого явно все ждут. – С днем рождения.

Получив в ответ равнодушный кивок в знак того, что мое скупое поздравление услышано, Воскресенский снова обращается к отцу.

– Сергей Васильевич, оставлю вас, чтобы поприветствовать других гостей, – а потом многозначительно добавляет: – И давайте уединимся с вами минут через пятнадцать. Дела не ждут.

Когда сенатор удаляется и единственная причина стоять в кругу семьи отпадает, я делаю то же самое. Шепнув маме, что хочу подышать свежим воздухом, я ставлю бокал с нетронутым шампанским на поднос мимо проходящего официанта и выхожу через распахнутые парадные двери в сад.

Глава 3

Рита

Ненавижу подобные сборища. Ненавижу. Сотня незнакомых людей, шумно, душно, тесно, а от необходимости улыбаться у меня давно сводит зубы. Была бы моя воля – поднялась бы в свою комнату и заперлась там на все время, пока в доме продолжается празднование юбилея отца. Но вместо этого я половину праздника руковожу обслуживающим персоналом на кухне, а в остальное время прячусь на террасе, скрытая от любопытных глаз густой тенью деревьев.

Блеск. Именно так я всегда и мечтала провести субботний вечер.

За спиной слышится хлопок открываемой двери, и я специально ухожу еще глубже в сад, чтобы не встретиться ни с кем из знакомых (и незнакомых тоже). Мне не хочется покидать свое укрытие. Говорить тоже не хочется. Отчаявшийся покинуть праздник интроверт во мне молит просто держаться от людей подальше.

Тяжелые шаги по тропинке. Чиркает зажигалка. Воздух наполняется тяжелым ароматом сигары. Такие курит только отец. И я почти готова выбраться из своего укрытия, как вдруг ночную тишину разрезает другой голос, чужой:

– Я уверен, что из них получится отличная пара.

Подслушивать нехорошо, я это знаю с детства, поэтому думаю о том, как тактично дать гостям понять, что на террасе они не одни, но следующая фраза, сказанная знакомым голосом, заставляет меня застыть на месте.

– Твой сын готов? – это, без сомнения, говорит отец.

– После того как я показал ему фотографии твоей дочери, он только за. У него есть политические амбиции, и Маргарита станет для него прекрасной спутницей. Ты уверен, что она согласится на подобный союз?

Мой желудок наполняется свинцовой тяжестью. На спине выступает холодный пот. Ладони сжимаются в кулаки, оставляя полукруглые лунки от ногтей на нежной коже, но эта боль ничего не значит в сравнении с той, которую я чувствую в сердце.

Папа, что же ты делаешь?

Подтекст разговора, который ведет отец с неизвестным мужчиной, подозрительно точно совпадает с моими не озвученными никому страхами. Страхами, что он, устав ждать перемен, возьмет мою личную жизнь в свои руки.

В двадцать один я точно знаю, что отношения – это не для меня. Я была в них почти год и в итоге не вынесла ничего, кроме синяков, сломанных надежд и разочарования. Когда магия взаимных чувств проходит, начинается неумолимый процесс разрушения. Я едва выстояла после расставания, чтобы повторять этот опыт еще раз.

Отец, к сожалению, со мной не согласен. Дав мне время, чтобы зализать раны, душевные и физические, которые нанесли мне отношения с Владом Зарецким, он начал подыскивать для меня новую партию. Ту, которую он одобрит, ту, с которой не будет таких проблем, как с «беспредельщиком Зарецким, у которого нет тормозов».

– А ей не надо ни о чем знать. Рита одна уже довольно долгое время. Пора двигаться вперед. – Я слышу, как отец затягивается сигарой и снова невозмутимо продолжает: – Познакомим их сегодня, а дальше пускай Михаил действует. Он видный парень. Думаю, разберется, как девушку заинтересовать. А уж мест, где им с Ритой можно пересечься, предостаточно. Приезжайте на ужин в среду.

Слишком потрясенная услышанным, чтобы как-то среагировать, я продолжаю тупо стоять, пока отец и его спутник бесстрастно обсуждают деловое сводничество. И даже когда терраса пустеет, а сигарный дым окончательно растворяется в вечернем воздухе, я не могу заставить себя сдвинуться с места. Шокированная. Растерянная. Преданная единственным родным человеком.

Сколько еще судьба будет испытывать меня на прочность?

Я давно знала, что отец всерьез озабочен моим будущим – намеков на это в последнее время было более чем предостаточно, – но я точно не ожидала, что с его стороны все будет настолько… настолько хладнокровно и расчетливо.

– Подслушивать нехорошо, знаешь?

Вздрогнув от неожиданности, я резко поворачиваюсь, едва не врезавшись в широкую мужскую грудь, обтянутую черной шелковой рубашкой.

– Прошу прощения! – бормочу я, стараясь обрести равновесие. – Я не знала, что здесь еще кто-то есть.

– Была слишком занята чужим разговором?

Подняв голову, я встречаюсь с мерцающими серыми глазами. Что за?.. Что он здесь делает? Парень из туалета, похититель чужих такси! Понятно, что на юбилее отца сотня человек, и не всех из них я знаю. Но этот плюс-минус моего возраста и уже тусил в компании хоккейных звезд университета. Значит, теоретически мы должны быть знакомы. Но я никогда раньше его не видела, а за последние три дня встречаю уже второй раз!

– Полагаю, ты тоже? – В первый момент, увидев его, я теряюсь, но едкий тон и насмешливый блеск в глазах заставляют меня сжаться, словно пружина, и приготовиться дать отпор.

– Туше. – Он усмехается. – Но они сами виноваты. Когда пытаешься устроить чужую личную жизнь, обсуждать ее нужно там, где никто не услышит. Хотя мне даже жалко малышку, которую собираются одурачить.

– Возможно, эта малышка не даст себя одурачить! – воинственно вздергиваю подбородок.

– Я бы на это не рассчитывал.

– Почему?

Парень надменно цокает языком, отчего на его щеках появляются ямочки, которые я заметила еще при первой встрече.

– Потому что ставки слишком высоки, – саркастически произносит он. – В этом обществе только так и происходит. А ты, значит, из этих?

– Из этих? – повторяю в тон ему, приподняв брови.

– Богатые и знаменитые. Тут сегодня только такая публика.

– А ты, значит, не из этих?

– Я работаю под прикрытием. – Он смеется. – Но с радостью оказался бы в другом месте.

– В туалете, полагаю?

В его глазах на мгновение вспыхивает удивление, словно он не ожидал от меня подобной откровенности, а потом он начинает хохотать. Громко, искренне и дерзко.

– А ты хочешь составить мне компанию?

– Не в этой жизни, – огрызаюсь я.

– Уверена? – Наглец бросает на меня откровенно оценивающий взгляд, под которым мне становится неожиданно жарко.

– На все сто.

Не желая продолжать разговор в подобном ключе, я отступаю с явным намерением удалиться.

– Уже уходишь? – с притворным сожалением спрашивает парень.

– Тут стало душно.

– Никто и никогда мне такого не говорил.

– Они тебе льстили.

– А ты, значит, всегда говоришь правду?

– Слушай, ты не в моем вкусе, ясно? – бросаю резко. – Понятия не имею, как ты оказался здесь, но, прошу тебя, обходи меня стороной.

– Вау. Какая экспрессия. – Он снова надо мной смеется. – Ты во всем такая страстная?

Посчитав, что я выше того, чтобы отвечать на очередную провокацию с его стороны, я отворачиваюсь от парня и, гордо расправив плечи, иду обратно в дом, но все время в пути ощущаю на себе вязкий, как патока, взгляд туалетного незнакомца.

В зале я первым делом ищу глазами официанта и беру бокал шампанского. Не то чтобы мне очень хотелось выпить, скорее – занять руки. А потом желательно слинять отсюда до того, как папа начнет воплощать в жизнь свой замысел свести меня с отпрыском своего богатого и влиятельного приятеля.

– Маргарита!

Черт-черт, что за невезение!

Через секунду на мою талию ложится крепкая ладонь отца.

– Пойдем, хочу представить тебя семье Сергея Любимова.

– Пап, можно в другой раз? – делаю пробную попытку сбежать, но отец неумолимо тянет меня за собой.

– У него два сына, – продолжает он невозмутимо. – Михаил окончил МГУ, работает вместе с отцом, очень интересный молодой человек. Младший Никита в хоккей играет где-то за океаном. В отпуск приехал буквально на несколько недель.

Внутри меня все протестует против слов отца, но изо рта не вырывается ни слова. Когда-то я позволила себе побыть вольной птицей, которая слушала только себя, но судьба жестоко посмеялась надо мной, обломав крылья. Отец – моя единственная опора в этом мире. Сбежать сейчас – значит подвести его. Снова. Я не могу. Не могу.

Я еще придумаю, как мне отделаться от сына Любимова. А если нет, то, в конце концов, ему обязательно станет со мной скучно, и он уйдет сам. Пока же… Пока же я ставлю нетронутый бокал с игристым на поднос и послушно следую за отцом.

– Сергей Васильевич, обещал показать вам мою Маргариту.

Отец подводит меня к представительному мужчине, в котором я узнаю владельца крупной строительной компании Сергея Любимова. Рядом с ним два парня. Один – лет тридцати, высокий и темноволосый, улыбается мне вежливой улыбкой, которая не касается его глаз. Второй, который в этот самый миг нехотя отрывает скучающий взгляд от сцены и переводит его на меня…

Туалетный незнакомец!

Глава 4

Никита

– Сергей Васильевич, обещал показать вам мою Маргариту. – Голос сенатора Воскресенского дает понять, что в наш тесный семейный круг он возвращается не один, а со своей бедной жертвенной овечкой.

Не знаю, почему меня так это бесит. Но бесит же. От раздражения даже желудок сводит, настолько мне претит быть молчаливым свидетелем этого расчетливого безумия.

Это не твое дело. Не твое.

Повторяю про себя эту фразу, как чертову мантру. Не помогает. Даже смотреть на именинника и его дочь не хочется, поэтому до последнего пялюсь на сцену, где под джазовые мотивы гнется сексуальная певичка. А когда поворачиваюсь, утомленный этим сборищем и лицемерием, которое мастерски прячут за маской добродетели, мои глаза встречаются с мятежным янтарным взглядом.

Взглядом, мне уже определенно знакомым.

Естественное изумление выливается выбросом адреналина в кровь и чем-то горячим, медленно растекающимся в груди.

А вот это уже интересно. Воинственная девчонка с вечеринки и любительница подслушивать в одном лице теперь еще и суженая Миши? Так вот какая ты, единственная и неповторимая Рита Воскресенская.

– Добрый вечер, Маргарита Юрьевна, – звучит сочащийся довольствием голос отца, который, обращаясь к девчонке, кивает в нашу с братом сторону: – Мои сыновья – Михаил и Никита.

– Приятно познакомиться, – галантно приветствует девчонку брат, протягивая руку для деликатного рукопожатия. – Отец много рассказывал о тебе, Рита.

– Здравствуйте, – отзывается она чопорно, избегая смотреть на кого-либо из нас.

– Прекрасный праздник. Юрий Борисович говорил, что ты занималась организацией, – не сдается брат, пытаясь расположить к себе девчонку.

Она молчит. Давит из себя вежливую улыбку, но глаза – о эти глаза – выдают ее с головой. В этот миг она напоминает мне испуганную лань, которую окружили волки. Мой отец, ее отец, брат – все они смотрят на нее взглядами хищников. Каждый заинтересован по-своему. У каждого есть выгода. Она же…

– Рита, ты могла бы показать Михаилу сад? – предлагает сенатор Воскресенский, прерывая затянувшуюся паузу.

Я вижу, как девчонка вздрагивает, как по ее лицу бежит тень, как судорожно она сглатывает. От моего взгляда не укрываются даже мурашки на ее обнаженных руках.

А ее отец… Не пойму, он делает вид или действительно не понимает, что его дочь на грани нервного срыва? Или, что еще хуже, он настолько сильно желает сбагрить свою проблемную дочь Мише, что ему на ее состояние в принципе наплевать?

– Я… М-м-м… – неопределенно тянет она, комкая в тонких пальцах ткань шелкового платья.

Ну давай же, Рита, придумай что-нибудь вразумительное, мысленно обращаюсь к растерянной девушке. Поставь этих мудаков, решивших сыграть тобой как пешкой в хитроумной шахматной партии, на место. Но по ее взгляду, полному отчаяния, я вдруг понимаю, что у нее не хватит духу. Судя по тому, что говорил отец, ей как минимум двадцать, а то и больше, но выглядит она не как взрослая девушка. Скорее как растерянный, слабый, не уверенный в себе ребенок. Или как маленькая птичка, которая запуталась в сетях и не знает, как выбраться.

Это не должно меня волновать – у меня своя жизнь вдали от этого цирка. Но почему-то волнует.

– Я против, – неожиданно для самого себя вступаю в разговор, будто с разбегу ныряю в ледяную воду, уже понимая, что делаю ошибку.

Все в нашем тесном кругу изумленно таращатся на меня, а я, не задумываясь о последствиях, вдруг делаю шаг вперед, обхватываю хрупкие плечи Риты Воскресенской и, прижав к себе, говорю:

– Прости, братишка, но девушка уже занята, – приподнимаю бровь, с вызовом глядя на брата, который пронзает меня недоумевающим взглядом. – Мной. И любоваться на садовые клумбы она тоже пойдет со мной.

С каким-то мстительным удовольствием я смотрю, как гаснет улыбка Миши. Как вытягивается лицо отца. Каким бешенством вспыхивают глаза сенатора. Тишина, которая опускается на нашу компанию, почти осязаемая. Подозреваю, такой афтершок бывает после того, как рядом разрывается бомба. И хотя я вообще ни разу не рыцарь в сияющих доспехах, сейчас я рад, что вмешался в этот фарс.

– Вы знакомы? – Этот потрясенный вопрос – все, на что оказывается способен мой обычно весьма красноречивый отец.

У меня нет времени для логического осмысления ситуации, поэтому я действую интуитивно. Это как в хоккее: когда ты пробиваешь буллит – нужно просто довериться инстинктам.

– Ага. Познакомились на вечеринке пару дней назад, – подтверждаю я, решив максимально придерживаться правды. – Представляешь, пап, это была любовь с первого взгляда.

– Что… – девушка в моих объятиях вздрагивает, я кожей ощущаю панику, исходящую от нее, но лишь теснее прижимаю ее к боку, чтобы не брыкалась.

– Думали вам сюрприз сделать, – продолжаю врать я.

– Ты же улетишь через несколько недель, – говорит Миша ошарашенно.

– Ну так у нас еще куча времени! – парирую я. – А там, кто знает, может быть, распробуем отношения на расстоянии. Да, птичка?

Опускаю голову в поиске глаз Воскресенской. Улыбаюсь ей в попытке немного снизить градус напряжения и подмигиваю, чтобы мне подыграла.

– Рит, ну чего молчишь? – спрашиваю я мягко, демонстративно убирая с ее щеки выбившийся из прически локон. – Я знаю, что ты не хотела торопиться. Но как тут молчать, когда вся семья в сборе?

Она упирается маленькими ладошками мне в грудь – то ли отталкивает, то ли просто удерживает на расстоянии. Но я ощущаю, как дрожат ее пальцы.

– Маргарита? – Сенатор, которого тишина явно нервирует, строго обращается к дочери. – Объяснись. Что это за новости?

– Да, пап, извини, – рассеянно шепчет она, продолжая смотреть на меня янтарными глазами, в которых застыли десятки вопросов. – Нам с… с Никитой нужно поговорить.

Неожиданно крепко схватив меня за локоть, Рита Воскресенская тащит меня прочь от наших обескураженных родственников. И впервые за этот вечер она совсем не кажется мне хрупкой.

Глава 5

Рита

– Ты сошел с ума? – почти кричу я, едва мы с Любимовым снова оказываемся один на один на террасе. – Считаешь удачной шуткой заявить моему отцу, что мы влюблены?

– Ш-ш-ш. – Никита фамильярно прижимает палец к моим губам. – Ты уж, Рита, должна знать, что у ночи тысяча ушей.

Намек на то, что нас могут услышать, немного приводит меня в чувство, но я, конечно, все еще вне себя от бешенства. Шлепаю ладонью по его плечу, чтобы убрал от меня пальцы. И когда он это делает, нервно спрашиваю:

– Что ты, черт возьми, наделал? Ты хоть представляешь, что ждет меня, когда отец узнает, что ты обманул его?

– Я обманул? – Никита невинно вскидывает брови. – А почему ты не протестовала?

Я немею. В прямом смысле этого слова. Я не знаю почему. Я была настолько шокирована развитием событий, что просто не подумала протестовать. Я тогда все еще не отошла от «потрясающей» новости, что отец за спиной решил устроить мою личную жизнь, так что этот хоккеист со своим любовным выпадом застал меня врасплох.

– Успокойся, а? – говорит Никита миролюбиво, пряча руки в карманах брюк. – Ты, насколько я понял, не хотела играть в любовь с моим братом, я жаждал увидеть выражение полной беспомощности на лицах Миши и отца. Как по мне, так все это было бесценно. Это взаимная выгода, Рита Воскресенская.

– В чем моя выгода, Никита Любимов? – бросаю резко. Голова идет кругом. Вечер пошел по какой-то ужасающей траектории, за которой мой мозг просто не поспевает. – Ты сказал всем, что мы влюблены!

– Но это, конечно, не так. Извини, малышка, ты не в моем вкусе, – иронично произносит он, не без удовольствия бросая в меня моей собственной фразой, сказанной на этом самом месте двадцать минут назад.

– Зачем тогда ты это сделал? – Я честно не понимаю его мотивов. А когда я чего-то не понимаю, стараюсь сохранять бдительность. Один из многих уроков, горько усвоенных на собственном опыте.

– А ты хотела породниться через моего брата? – спрашивает Никита, демонстративно хватаясь за сердце. – Если так, можешь вернуться и сказать всем, что это был розыгрыш. Твой отец будет только рад. Мой, возможно, выгонит меня из дома, но это даже к лучшему.

– Ничего такого я не хотела! – порывисто вздыхаю я, ежась от перспективы встречаться с Михаилом Любимовым. Внешне он, безусловно, привлекательный, но ощущается холодным, расчетливым и далеким. Мне с таким не справиться. – Я просто…

– Ты просто должна быть благодарна мне, потому что я спас тебя, – перебивает Никита насмешливо.

– Ты спас меня? – Я отчаянно пытаюсь взять себя в руки, но голос звенит от негодования. – Да отец теперь от нас не отстанет! Думаешь, все так просто? Он будет следить и все проверять. Если он узнает, что мы его обманули…

– Тебе потерпеть всего пару недель в моей компании. – Никита беспечно пожимает плечами, словно не понимает, из-за чего я паникую. – Потом я улечу в Штаты, а ты сможешь и дальше играть роль неприступной королевы, делая вид, что твое сердце навсегда отдано мне.

Уму непостижимо! В его мире все так просто, но в моем совсем не так. Я слишком хорошо знаю отца. Ему будут нужны доказательства.

– Что конкретно ты предлагаешь? – спрашиваю напряженно, потирая вспотевшие ладони. – Если можно, по факту. У меня нет ни сил, ни желания упражняться в остроумии.

– Фиктивные отношения на две недели. Покажемся вместе на паре вечеринок, чтобы твой отец и мой брат убедились, что мы действительно пара. А когда я уеду, можем сказать, что ты собираешься приехать ко мне погостить. У тебя есть американская виза?

Я отрицательно качаю головой.

– Прекрасно. Бюрократия нам в помощь. Получение визы можем растянуть минимум на полгода. Никаких лишних вопросов со стороны родственников не будет.

– А потом?

– Да не вопрос, можешь приехать в Штаты в отпуск. – Никита улыбается, отчего на его щеках снова появляются ямочки. Очаровательные, думаю я, но тут же себя одергиваю. Вообще не важно.

– Я не об этом. Эти отношения… А если ты встретишь кого-то?

– А если ты встретишь кого-то? – отвечает вопросом на вопрос с плохо скрытой насмешкой.

– Я – нет. – Одна мысль об этом посылает по спине холодок.

– Ну и за меня не волнуйся. Я отношений тоже не ищу.

– А как же девушка из туалета?

– Рит, ну мы же с тобой не дети малые, – смотрит на меня изучающим взглядом. – Это просто секс.

Смутившись, отвожу глаза.

– То есть ты предлагаешь мне две недели делать вид, что мы встречаемся, а потом поддерживать вид отношений на расстоянии? И при этом быть свободной?

– Что-то в этом роде.

– И все же я не понимаю. – Я прикусываю губу и заглядываю в дерзкие серые глаза. – Почему ты это делаешь?

– Потому что могу.

Это не тот ответ, который может меня успокоить, но по выражению его лица я понимаю, что единственный, который Никита готов мне дать. И хотя в голове у меня звенят сотни тревожных звоночков, взвесив все за и против, я внезапно принимаю решение.

– Ладно, – говорю я, наблюдая, как торжествующе вспыхивают его глаза. – У меня есть условия.

– Не сомневаюсь, – усмехается Никита.

– Никто не должен знать об этом, кроме нас. Друзья, подруги – никто. Это очень рискованно.

– Не вопрос, – легко соглашается Никита. – Что еще?

– Это все.

– Ты сказала «условия». Подразумевается, что оно не одно.

Я судорожно втягиваю воздух через нос. Отвожу глаза.

– Никакого… Никакой близости…

Никита молчит и, кажется, впервые с чисто мужским интересом окидывает меня с ног до головы.

– Да я и не планировал, – произносит наконец. – С моей стороны это чисто благотворительная акция. Но если ты сама попросишь…

– Никогда! – фыркаю я.

– Осторожнее, птичка. А то я восприму это как вызов. А мы бы этого не хотели, правда?

В этом нет никакой логики, но я снова проглатываю его наживку и замолкаю. Этот парень… Он мне определенно не нравится. Чересчур самоуверен, чересчур нахален, чересчур откровенен. Впрочем, последнее должно меня радовать. Я не в его вкусе. Он не в моем. Значит, какая-либо недосказанность между нами исключена. Это полностью отвечает моим интересам.

– И что теперь? – интересуюсь резко.

– Let the game begin [2], – с нахальной улыбкой произносит Любимов на прекрасном английском. – Пойдем, невеста. Подарим жаждущим шоу.

– Для тебя это игра, для меня – моя жизнь, – успеваю возразить, когда Никита обхватывает пальцами мою ладонь.

Его прикосновение – как ожог. Не потому, что, в отличие от моих дрожащих ледяных рук, его излучают тепло и уверенность, скорее, здесь играет роль эффект неожиданности. За два года я отвыкла от случайных касаний. Люди, зная о моем прошлом, сторонятся меня. Никто просто так не ломает барьеры, которые я выстроила вокруг себя. Никто… До него.

– Не будь такой драматичной, птичка. – Никита игриво подмигивает мне и переплетает наши пальцы, словно не замечает моего состояния. – Вся наша жизнь – игра. Просто лучше нам самим задавать ее правила, чем следовать чужим. Согласна?

Это еще один риторический вопрос, на который я предпочитаю не отвечать.

Рука об руку мы возвращаемся в дом. Праздник в честь отца в самом разгаре. Большая часть гостей сидит за накрытыми столами, между которыми снуют официанты с подносами. На танцполе покачивается всего несколько пар. Я непроизвольно ежусь, представив себя и Любимова рядом с ними. И тут же пальцы Никиты легонько сжимают мои, а его дыхание согревает мой висок:

– Потанцуем?

Подавляю в себе желание сказать «нет». Мой спутник так уверен в себе, что я тоже не пойми откуда нахожу в себе силы сохранять внешнее спокойствие.

– Давай сделаем это, – говорю твердо, делая решительный шаг в сторону танцпола.

Наше с Никитой появление не остается незамеченным. Стоит нам выйти в центр зала, я ощущаю, как нас бомбардируют сотни любопытных взглядов. Еще бы, зашуганная дочка сенатора после двух лет гордого одиночества наконец-то нашла себе пару. Пусть даже просто для танцев.

Мы останавливаемся друг напротив друга. Секунду смотрим глаза в глаза. Когда ладони Никиты ложатся на мою талию и как куклу придвигают меня ближе, я едва сдерживаю потрясенный вздох.

– Расслабься, – шепчет Любимов на ухо, начиная медленно покачиваться в такт мелодии.

Расслабься? Он понятия не имеет…

Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю.

– Ты как струна, Рита, – горячий шепот у виска рассыпается мурашками на моей коже. – Просто позволь мне вести.

Я понимаю, о чем он говорит, но никак не могу подчиниться – тело превратилось в ледышку. И хотя в зале, полном народу, мне ничего не угрожает, защитные инстинкты оказываются сильнее, чем мой здравый смысл.

– Твой отец смотрит на нас. – Никита поглаживает большими пальцами мою талию. – И моя мать. Она тоже в зале.

Облизываю губы, пересохшие, словно я бежала стометровку. Изо всех сил пытаюсь подавить нелепый приступ паники. За моей спиной стоят отец, Сергей Любимов и мой несостоявшийся жених Михаил – я не могу позволить себе расклеиться.

– Я расслаблена, – выдыхаю сипло, позволяя партнеру задать ритм в нашем танце.

Никита усмехается. Впервые, будто нервно. Но мой судорожный ответ никак не комментирует.

Песня, под которую мы танцуем, какая-то бесконечная. Или это только для меня время в незнакомых объятиях человека, которого я вижу второй раз в жизни, растянулось до невозможности. Я же… Я просто потеряна.

В голове немного шумит, будто я перебрала с шампанским, сердце от пережитого волнения неистово колотится, кровь в венах кипит от явного эмоционального перевозбуждения. А вечер ведь только начинается. И теперь, после этого танца-заявления, нет ни единого шанса, что я смогу просочиться в свою спальню незамеченной и провести там остаток праздника.

Внезапно я ловлю в толпе взгляд отца. Сбиваюсь с ритма, но Никита мастерски маскирует мою оплошность своей грацией, делая легкий выпад, словно мы с ним повторяем эффектное танцевальное па. И я не знаю, может быть, это неприятие и неодобрение в глазах отца или просто тело устало держать свой ледяной стержень, но в следующий миг я делаю для себя немыслимое. Судорожно сжав пальцы на плече Никиты, я инстинктивно придвигаюсь к нему ближе.

Остаток вечера проходит как в тумане. По рассадке банкета, которую я сама контролировала, мы с отцом должны сидеть с семьей Любимовых и моим дядей. Последний, к слову, уже изрядно пьян, а ведь еще даже не подавали горячее…

– Извини, Миш, еще одна случайность, – непринужденно сообщает Никита, на глазах наших родственников меняя карточки на столе так, что я оказываюсь рядом с ним.

– Я делала рассадку до того, как… как мы с тобой… – Я смущенно улыбаюсь, ощущая, как от нелепости происходящего вспыхивают пламенем мои щеки.

– Присаживайтесь уже, – грохочет отец.

Я сознательно избегаю гневного взгляда, но явно чувствую его тяжесть на своем лице. Отец умеет так смотреть – подавлять без единого произнесенного слова. Но сейчас сила его воздействия будто бы уменьшилась вдвое, потому что Никита оттянул на себя половину. Надо же. На моей памяти он первый человек, который так легко, почти играючи, противостоит сенатору Воскресенскому.

– Вот так сюрприз, – не без удовольствия замечает Элла Владимировна Любимова, наблюдая, как младший сын галантно отодвигает для меня стул. – Может быть, теперь Никита чаще будет приезжать в Россию.

– Или Рита переедет в Штаты, – беспечно отвечает Никита.

Бокал отца с глухим стуком опускается на стол. Я едва не подпрыгиваю, вовремя напоминая себе, какие нынче ставки, и бросаю в сторону Любимова негодующий взгляд. Совсем с ума сошел?

– Ничего такого мы не обсуждали, – с удовлетворением отмечаю, что мой голос звучит ровно и спокойно. – Никита просто шутит.

– Шутки в адрес моей дочери я воспринимаю болезненно. – Отец даже не пытается скрыть раздражения.

– Прошу прощения, Юрий Борисович. – Никита прямо встречает взгляд отца, а его голос, несмотря на непринужденную улыбку, звучит поразительно серьезно. – Шутить не буду, но возможности такой не исключаю. В конце концов, настоящим чувствам расстояние не помеха, правда?

Господи, да он точно сошел с ума!

– Никита, не подашь мне салат? – прошу резко, только чтобы он прекратил болтать.

– Конечно, птичка.

Напряжение за столом ощущается почти физически. Отец выглядит так, словно проглотил кол. Михаил хмуро изучает содержимое тарелки. Сергей Любимов с женой переглядываются. Я ерзаю на стуле. Кажется, два единственных человека, которым все нипочем, – это Никита, спокойно уплетающий стейк из лосося, и мой дядя Петр.

– У меня есть тост, – говорит дядя, поднимая бокал. – За семью! Скоро она станет еще больше.

Если до этого мне казалось, что вечер превращается в кошмар, то сейчас у него все шансы перейти в категорию трагикомедий. Потому что, очевидно, на уме у подвыпившего Петра совсем другие данные по семейным слияниям. И гневно поджатые губы отца это подтверждают.

– За семью! – Никита как ни в чем не бывало поддерживает тост и, пригубив вино, накрывает ладонью мою руку. – Если ты не голодна, пойдем еще потанцуем, Рит?

Меня сложно назвать поклонницей танцев, но облегчение, которое я испытываю от перспективы убраться из-за стола, не идет ни в какое сравнение с моим нежеланием вновь оказаться в жарких объятиях Никиты.

Глава 6

Никита

– Как же вкусно, – прикрыв глаза от удовольствия, Рита вгрызается зубами в маленькую тарталетку с морепродуктами. – Попробуй!

Я послушно отправляю в рот закуску, не переставая разглядывать хозяйку дома. Наверное, впервые с искренним интересом. Сейчас, когда над ней не довлеет тень договорных отношений с моим братом, она расслабилась, из глаз исчезло затравленное выражение безысходности, а на лице появился намек на улыбку. И она еще с таким откровенным удовольствием наслаждается едой… Никогда не думал, что следить за тем, как кто-то ест, может быть настолько занимательно.

– Вкусно, – соглашаюсь я больше для проформы, понимая, что Рита замерла в ожидании моего ответа.

– Я ж говорила, что найду, чем утолить твой голод! – Она дерзко прищелкивает языком и с торжествующей улыбкой, будто только что сорвала джекпот, пододвигает ко мне тарелку с канапе и микроскопическими бутербродами. – Налетай.

И когда я демонстративно запихиваю в рот сразу несколько порций отменных закусок, она вдруг смеется – так мелодично и звонко, что я даже жевать перестаю, настолько не вяжется у меня этот смех с образом зашуганной Риты Воскресенской, который я успел нарисовать в воображении. Здесь и сейчас она – беззаботная маленькая девочка в теле уже вполне оформившейся привлекательной девушки. На мой вкус чересчур худая, но это с лихвой компенсируется пропорциональностью фигуры и такой тонкой талией, что на ее фоне даже скромные объемы груди и бедер кажутся очень аппетитными.

– Хорошо, что мы пришли сюда, – говорит Рита, запивая тарталетку стаканом сока. – Мне под взглядом отца кусок в горло не лез.

– Ничего удивительного, – хмыкаю я, беря с тарелки кусочек мясного рулета. – Твой отец у кого угодно отобьет аппетит.

После нескольких танцев и завершения официальной части, на которой Рита как дочь именинника должна была присутствовать, мы с ней сбежали с праздника и спрятались на кухне. Сидеть и дальше за столом в компании наших родственников было невыносимо, а здесь, в отличие от основного зала, где некомфортно было даже мне, привыкшему к повышенному вниманию, никому нет до нас дела. Официанты суетливо наполняют подносы, чтобы начать подавать гостям кофе и десерты, а горы несъеденных закусок так и остаются стоять на банкетных столах нетронутыми.

– На самом деле папа заботится о моей… – Воскресенская замолкает и несколько мгновений нервно покусывает губу, тщательно обдумывая слова. – Он за меня очень волнуется.

– Так волнуется, что решил выдать тебя за незнакомого парня? – Не знаю, в каких зефирных облаках витает эта девчонка, но я не собираюсь потакать ее иллюзиям. В том, что могло произойти сегодня, нет ничего от волнения и заботы.

Рита тяжело вздыхает, явно раздосадованная моей откровенностью, но возражать не спешит.

– Значит, ты скоро уедешь? – весьма неумело меняет она тему.

Что ж. Ладно. Я не против. Тем более нам действительно нужно обсудить некоторые детали.

– Девятнадцатого, – подтверждаю я.

– И мы… Ну, то есть чтобы все было правдоподобно. – Она смущается, на бледных щеках проступает румянец. – Мы с тобой сходим куда-нибудь до твоего отъезда?

– Конечно. Я же обещал. Каких-то особых планов на этот отпуск у меня нет, поэтому я в твоем распоряжении.

– Хорошо. – Рита касается пальцами небольшой бриллиантовой сережки в ухе и нервно ее теребит, выдавая нервозность. – Спасибо тебе, Никита. Я не знаю… Я не знаю, что бы делала, если бы не ты…

Если еще полчаса назад я мысленно ругал себя за то, что во все это ввязался, то сейчас я уверен – это было единственно правильное решение. Судя по всему, если бы не я – при всем своем нежелании заводить отношения с Мишей Рита бы пошла на поводу у отца.

Интересно, чем он ее так держит? Деньгами? Авторитетом? Или я просто ошибся в том огне, который, как мне кажется, в ней заметил чуть ранее, и в дочке сенатора просто нет внутреннего стержня?

– Номер скажешь? – спрашиваю я, доставая мобильный. – Созвонимся завтра.

– Как удобно, что сегодня ты свой телефон не забыл, – говорит она иронично, намекая на сцену, когда я едва не увел у нее из-под носа такси, и в этот миг в глубине ее глаз зажигаются дьявольские искорки.

Я удовлетворенно усмехаюсь. Нет, все же не ошибся. В Рите действительно что-то есть. Эта птичка еще себя покажет. Надо просто дать ей расправить крылья.

Девчонка диктует номер своего мобильного, потом спрыгивает с барного стула, отчего разрез на ее платье на мгновение распахивается сильнее, демонстрируя мне полоску молочной кожи на внутренней стороне бедра.

В паху у меня совершенно неожиданно становится тесно.

Ну, блин, нет. Благотворительность, напоминаю себе. Доброе дело. Незачем усложнять.

– Будешь еще что-нибудь? – спрашивает Рита, инспектируя подносы. – Есть рыба, мясо, овощи…

– Нет, я наелся, – произношу грубовато, ощущая в этот момент голод совсем другого толка.

– Столько еды остается. – Она сокрушенно качает головой, не замечая моего состояния. – Я говорила папе, что будет много, но он же не слушает. Лучше бы передали продукты в центр к девочкам.

– В центр к девочкам? – переспрашиваю я.

– Да. Не важно. – Рита вновь закусывает губу и отводит взгляд, словно понимает, что сболтнула лишнего. – А вообще я просто рада, что этот день заканчивается.

Согласен. Безумный день, в который случилось много такого, что я не планировал. К тому же мой организм до конца не перестроился на непривычный часовой пояс.

– Как думаешь, сможешь сбежать? – спрашиваю у Воскресенской, подавляя зевок.

– В смысле? – Она настороженно смотрит на меня исподлобья, как зверек, который почувствовал опасность и приготовился удирать.

– В том смысле, что я бы поехал домой, но если тебе нужно еще оставаться на празднике, то побуду с тобой.

– Нет, думаю, моего исчезновения уже никто не заметит, – говорит она с таким откровенным облегчением, что я снова задаюсь вопросом о том, что она скрывает. – Папа выпил и расслабился. Кстати, твой отец тоже. Я вполне могу улизнуть в свою комнату.

Я киваю. Поднимаюсь на ноги.

– Тогда до встречи, Рита Воскресенская, – протягиваю ей руку, чтобы скрепить нашу договоренность.

– Спасибо, Никита Любимов, – отзывается она с улыбкой и тянет ко мне маленькую ладошку.

Соприкосновение наших пальцев подобно вспышке молнии. Разряд ударяет четко по центру, искрит от кисти к локтю, огненной лентой опоясывает грудную клетку. В один миг абсолютно формальное рукопожатие превращается во что-то большее. Почти интимное. Мы ведь танцевали с ней сегодня, я держал ее в объятиях, но ничего подобного этой неожиданной вспышке не испытывал. Сейчас же… Сейчас все ощущается иначе. Рита испуганно вскидывает на меня глаза, в глубине которых мелькает тревога. Горячая волна смущения поднимается по ее шее и заливает щеки.

Она отдергивает ладонь, будто от горячего, инстинктивно подается назад.

– Спокойной ночи, Никита, – несмотря на явное нервное напряжение, прощается она с прямо-таки царским достоинством.

А уже через мгновение я вижу, как ее тонкая фигура скрывается от меня за дверью пустеющего банкетного зала.

Глава 7

Рита

Завтракать я спускаюсь поздно, когда компания, которая занималась обслуживанием вчерашнего банкета, под присмотром нашей домработницы Светланы загружает последние ящики с посудой в небольшой грузовик. Получается, я проспала не только окончание праздника, но и всю уборку, наблюдать за которой было моей негласной обязанностью! Блестяще!

Когда накануне ночью поднималась в свою комнату, совсем не по-хозяйски улизнув с юбилея отца, была настолько измотана эмоционально и физически, что думала, засну, едва голова коснется подушки. А в итоге промаялась почти до рассвета. Сначала тупо глядела на причудливые тени, которые отбрасывали садовые деревья на потолок, потом, не выдержав искушения, взяла телефон и набрала в поисковике «Никита Любимов».

Лучше бы я этого, конечно, не делала. Залипла. Оказалось, что парень – настоящая звезда. Не кто-то типа Ильи Свечникова, которого за пределами нашего уральского города никто не знает. Нет, Никита Любимов – звезда международного масштаба для всех, кто хоть сколько-нибудь интересуется хоккеем. Я даже не понимаю, почему я о нем никогда раньше не слышала… Возможно, пик его карьеры в стране пришелся на период моих отношений с Владом, а тогда мне откровенно ни до чего не было дела.

Возвращаясь к Никите – у этого полный набор спортивного краша. На коньки встал в четыре года, в хоккей пошел вслед за старшим братом Михаилом, который на юниорском уровне показывал неплохие результаты, но получил травму. Всю жизнь играет на позиции нападающего. Призер юношеского чемпионата мира, лучший бомбардир не самого последнего российского клуба и потом сразу – новичок года в НХЛ. Да господи, напротив его имени в соцсети синяя галочка, а по хэштегу #nikitalubimov можно найти тысячи постов, в которых ему на всех языках мира признаются в любви фанатки! И этот человек просто так вызвался спасти меня от нежеланных отношений? Чересчур фантастично, чтобы быть правдой.

Несмотря на верифицированный аккаунт, очевидно, мой спаситель не особый любитель соцсетей. Фоток в его аккаунте всего три. Одна с ЮЧМ, одна в форме «Миннесоты», видимо, уже после переезда в США, и еще одна – просто закатное небо через иллюминатор самолета. Сторис, естественно, никаких. Составить хоть какой-то психологический портрет по этим скупым данным просто нереально. Поэтому по крупицам собираю хоть какую-то личную информацию о нем на просторах Википедии: рост 189 сантиметров, день рождения 30 декабря, по слухам, предпочитает блондинок. Не то чтобы меня это волновало – я и он в любом случае из разных вселенных.

– Доброе утро, Рита. – Громкий голос отца заставляет меня замереть в дверном проеме кухни.

О черт!

– Пап, не ожидала тебя увидеть, – бормочу тихо, подходя к обеденному столу, чтобы поцеловать его в щеку. – Думала, после вчерашнего будешь отдыхать.

– Полдень почти, – резонно замечает отец. – Ты тоже сегодня вставать не торопилась.

– Я… Да… Устала вчера.

– Поэтому ушла рано?

– Я… Не рано я ушла. Я была с Никитой. – Под пристальным взглядом отца я привычно краснею. – Сад ему показывала.

– И как?

– Что как, пап? – усаживаясь за стол, накрытый к завтраку, стараюсь держаться максимально непринужденно, чтобы не вызвать у отца подозрений.

– Понравился ему наш сад?

– Ну его не сад интересовал в первую очередь, – подчеркнуто небрежно пожимаю плечами и наливаю себе чай.

– Твой Никита через две недели укатит в Штаты, – жестко говорит отец. – А ты что делать будешь? Сопли на кулак наматывать? У него девиц за океаном не счесть. Не думаешь же ты, что он тебе верность хранить будет, пока у него регулярка и он невыездной?

– Пап, ничего такого я не думаю, – говорю вполне откровенно. – Я вообще ни о чем не думаю. Ни я, ни Никита этого не планировали. Все спонтанно случилось.

– А стоило бы подумать! – гремит отец, в сердцах комкая бумажную салфетку. – Ничему тебя опыт не учит, Маргарита! Что в Зарецкого втрескалась, меня не слушала, что теперь… Парень тебе давно нужен, но не хоккеист, у которого ветер в голове и забугорная прописка, а кто-то серьезный и основательный, кто сможет ответственно подойти к отношениям с тобой.

– В любви так не бывает, папа…

– В любви! – выплевывает отец негодующе. – Ты этого Никиту сколько знаешь? Три дня? О какой любви может идти речь! По твоим словам, любовь у тебя с Зарецким была. Напомнить тебе, чем все кончилось?

– Спасибо, пап, не надо. – Я тоже срываюсь, болезненно реагируя на сравнение Влада и Никиты. – Напоминания я вижу ежедневно, когда смотрюсь в зеркало и вижу шрамы.

Словно почувствовав, что перегнул палку, отец смягчается и следующую фразу произносит куда более миролюбиво:

– Я люблю тебя, Рита. И я волнуюсь за тебя.

– Я это знаю, папа.

– Тогда доверься мне, когда я говорю, что Никита Любимов тебе не пара.

– Я думала, тебе нравятся Любимовы! – демонстративно вскидываю бровь.

– Любимовы – да. Вот Миша, например…

– Пап, я уже с Никитой! – перебиваю я, не желая слушать, как отец будет в красках расписывать мне достоинства старшего из братьев.

Так странно. Еще вчера я не знала Никиту, а сейчас с пеной у рта готова доказывать отцу, что в него влюблена. Пусть понарошку, но все же. И мне даже не страшно. Вселенная порой принимает совершенно причудливые формы.

– И где сейчас твой Никита?

– В смысле?

– В том смысле, что порог нашего дома он явно не обивает, несмотря на то что сказочно влюблен и знает, что через две недели улетит в закат. Не слишком сильно ты ему нужна, а, Рита?

– Мы собираемся встретиться сегодня! – вру я.

– Дома у нас встретитесь, – говорит отец. – Пусть приезжает. Я с ним потолкую.

– Но мы… Пап, мы собирались погулять в городе.

– Сначала он со мной поговорит как мужчина с мужчиной, а потом посмотрим.

– Но, папа!

– Я все сказал, Маргарита! – Я тяжело вздыхаю, понимая, что, когда отец в таком настроении, спорить с ним бесполезно. – Звони своему хоккеисту. Если ты ему так нужна – пусть приезжает.

Я растерянно смотрю на телефон, который лежит рядом на столе, мысленно ругая себя, что вообще его притащила. Как я буду звонить Никите? Он номер мой взял, а я его – нет. Черт-черт…

– Я жду, – напоминает отец нетерпеливо. – Я тебя никуда не отпущу с ним, пока не поговорю.

Ощущая на себе тяжелый взгляд отца, медленно беру в руки мобильный и открываю контакты, делая вид, что ищу нужный номер. Параллельно судорожно соображаю, кому из знакомых набрать, чтобы точно не дозвониться и не спалиться.

Господи, из меня такая никудышная лгунья. Отец раскусит меня, стоит мне…

«Привет, птичка. Какие планы на сегодня?»

С мягкой вибрацией на телефон падает сообщение с незнакомого номера. Птичка. Это он!

От облегчения я едва не плачу. Тыкнув в контакт, звоню абоненту. И стоит Любимову на другом конце провода снять трубку, быстро тарахчу:

– Никит, привет! Планы поменялись. Папа хочет поговорить с тобой. Заедешь к нам?

Глава 8

Никита

Несмотря на позднее возвращение домой, утром я просыпаюсь строго по будильнику и заставляю себя пойти на пробежку. Впереди критически важный для меня сезон, который должен завершиться подписанием полноценного контракта с клубом НХЛ. Не время сбрасывать форму, даже если я в отпуске.

Элитный район, где стоит наш дом, расположен недалеко от центра, в зеленом массиве. Разумеется, сделан по проекту строительной фирмы отца. Мы переехали сюда лет шесть назад, но из-за разъездов по миру я все еще не могу привыкнуть к этому месту. Порой на автомате хочу поехать в старую панельку, в которой мы жили до тех пор, пока бизнес отца не пошел в гору. Бизнес, кстати, расцвел с приходом Миши. Вот и не верь после этого в то, что у каждого свое предназначение. Старший брат всегда относился к хоккею как к обязаловке, а я им бредил. В итоге каждый из нас нашел себя именно в том деле, к которому лежала душа. Жаль, отец этого не понимает, постоянно выпячивая передо мной бизнесовые успехи Миши и обесценивая мои спортивные.

Вернувшись после пробежки домой, нахожу на кухне маму. Ей давно не нужно готовить – у нас есть домработница, но она не изменяет себе и каждое утро накрывает на всех завтрак.

– Сынок, омлет из трех яиц с помидорами и зеленью? – уточняет мама, заметив меня на пороге.

– Привет, ма. Так точно, – отвечаю с улыбкой. – И еще порцию сыра. Я душ приму наверху и спущусь.

– Миша уже уехал, – сообщает она, хотя я не спрашивал. Но в этом вся мама – у нее в крови отчаянное желание гнездования и чтобы все птенцы были рядом. – Дела какие-то у него нарисовались. А папа еще спит.

– Ну у него есть достойный преемник, – говорю иронично, намекая на брата и их горячую любовь друг к другу. – Теперь он может спать спокойно.

– Никак вы общий язык не найдете, – сокрушенно покачивает головой мама. – Взрослые мальчики, а ведете себя как малые дети.

– Не бери в голову, ма. Все нормально. Я скоро.

Наспех приняв душ и переодевшись в чистую одежду, возвращаюсь на кухню, где уже накрыт стол.

– Кофе или чай?

– Я буду кофе. Но ты сиди, мам, я сам сделаю, – останавливаю ее за мгновение до того, как она снова начнет хлопотать вокруг меня.

Пока кофемашина плюется в чашку тонкими струйками американо, рассеянно смотрю в окно, внезапно думая о том, проснулась ли Рита. Она мне приснилась сегодня. Точнее, не она, а ее молочное бедро в разрезе юбки. Встал с каменным стояком между ног и потом все утро старательно отгонял мысли о ней. А сейчас чуть ослабил защиту – она снова перед глазами. И мама тоже, интуитивно (как все мамы) чувствуя мою слабость, тут же атакует меня со спины.

– Расскажи мне об этой девочке, Рите, – просит она будто бы невзначай. – Вы вчера нам такой сюрприз устроили. Отец весь вечер бубнил, что она тебе не пара.

– Да нечего там рассказывать, – отвечаю небрежно. – Познакомились, понравились друг другу, теперь общаемся.

– Но ты так рьяно бросился к ней, стоило Воскресенскому попытаться ее с Мишей погулять отправить, – напоминает мама.

– А чего удивительного, мам? – с чашкой кофе в руках усаживаюсь за стол. – Я своим никогда не делился.

– А она, значит, твоя? – Мамины брови удивленно приподнимаются.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Не очень. Я знаю, что у девушек ты пользуешься успехом, но не припомню, чтобы ты кем-то увлекался настолько, чтобы вот так демонстративно заявлять права. Еще и на глазах у всех нас.

– То есть считаешь, мне нужно было промолчать, чтобы моя девушка пошла в сад с Мишей? – От одной мысли о подобном развитии событий желудок очень неприятно скручивается.

– Никит, я ничего такого не считаю. Просто говорю, что ты нас всех вчера удивил. – Озадаченная моей бурной реакцией, мама бросает на меня изучающий взгляд, под которым я чувствую себя нашкодившим мальчишкой. – Знаю же, что тебе не терпелось обратно в Америку уехать, а тут раз – и девушка.

– А что изменилось? Рита знает, что моя жизнь и карьера в Штатах.

– То есть вы планируете через две недели расстаться? Ты уедешь, а она останется здесь.

– Ничего такого мы не планируем, мам! – бросаю раздраженно, понимая, что ко всей этой благотворительной истории вопросов уже больше, чем я рассчитывал. – Вообще ничего не планируем. Посмотрим, как пойдет. Мы, может, поругаемся через неделю, и мой отъезд будет всем только на руку.

– А может быть, вы полюбите друг друга так, что не захотите расставаться, – замечает мама осторожно.

– Когда или если это произойдет, мы с Ритой все обсудим и вместе найдем решение. Кажется, железный занавес на нас еще не опустился и самолеты через океан летают.

– Ты лукавишь сейчас, сынок, – говорит мама. – Для отношений жизнь на две страны – это серьезное испытание.

– Мам! – тяну я, теряя терпение.

– Ладно-ладно! – соглашается она, но я чувствую, что с ее стороны это лишь временное тактическое отступление. – Ешь давай, а то остынет.

Пока я завтракаю, мама заполняет возникшую паузу рассказом о семье одного из моих одноклассников, у которого родился ребенок, потом сетует на то, что новый сорт роз в палисаднике перед домом никак не зацветет. Я слушаю ее вполуха, изредка вставляя короткие междометия. Но думаю не о цветах и младенцах. И даже не о хоккее, в мысли о котором обычно проваливаюсь, чтобы отвлечься. Нет, блин. Я думаю о Рите Воскресенской, злясь на маму (хотя она, будем откровенны, вообще ни при чем), потому что заставила меня вспомнить об этой девчонке.

Поев и загрузив посуду в посудомойку, я целую маму в щеку и поднимаюсь к себе. Парни из «Кометы» звали меня к ним на вечернюю тренировку. И я собираюсь пойти, но до шести у меня никаких планов. Вот поэтому я не люблю приезжать домой – потому что здесь для меня уже не дом. Просто место, где живут мама, брат и отец. Друзья остались, но у них у всех своя устоявшаяся жизнь и заботы. А я, кроме тренировок и вечерних тусовок, уже никуда не вписываюсь. И не потому, что меня не зовут – просто это уже не мое. К тому же на таких сборищах я ощущаю себя белой вороной.

Промаявшись от безделья почти до обеда, сдаюсь. Беру в руки телефон и набиваю сообщение Воскресенской.

«Привет, птичка. Какие планы на сегодня?»

Нет, я ничего ей не предлагаю. Просто уточняю на случай, если кто-то спросит, чем занимается моя лжедевушка. Но вместо того чтобы бросить мне ответный текст, Рита перезванивает. И стоит мне снять трубку, торопливо тарахтит:

– Никит, привет! Планы поменялись. Папа хочет поговорить с тобой. Заедешь к нам?

Глава 9

Рита

В ожидании Никиты я занимаю себя уборкой. Это что-то вроде медитации. Как в старые добрые времена – лечение депрессии трудотерапией. У Светланы, которая после смерти мамы помогает нам с отцом по дому, глаза на лоб лезут, когда я спрашиваю, где у нас чистящие средства, и, вооружившись поролоновой губкой и резиновыми перчатками, иду к плите.

По телефону мой лжепарень сказал, что может быть у нас через час. А я себя знаю – если не займу себя чем-то, то так накручу, что еще до его приезда пойду к отцу с повинной признаваться, что мы с младшим Любимовым всех одурачили.

Отец, к слову, после напряженного завтрака заперся в кабинете и глаза мне не мозолит. Видимо, размышляет о Римской империи и курит сигары, потому что этот тяжелый сладковатый аромат я даже через закрытую дверь ощущаю. А я, вымыв и без того идеальную плиту, вдруг думаю о том, стоит ли что-то приготовить. Вдруг Никита голоден? Я просто не знаю, чего от него ждать, потому что из двух наших сумбурных встреч сложно вынести хоть что-то дельное.

«Что-то приготовить» выливается в инспекцию холодильника, который после вчерашнего банкета забит едой. Прикинув, чем в случае необходимости утолить аппетит звездного хоккеиста, бросаю взгляд на часы. Если Никита пунктуальный, то приедет минут через пятнадцать, так что у меня как раз есть время переодеться и немного привести себя в порядок. Не то чтобы я прям сильно волновалась, как выгляжу. Просто… Ну в самом деле, не в домашнем же костюме с феями Винкс мне его встречать.

Поразмыслив, во что можно переодеться, иду к лестнице на второй этаж, но застываю на третьей ступеньке, потому что за спиной открывается входная дверь. Резко обернувшись, столбенею. На пороге дома стоит Никита. В шортах цвета хаки, льняной рубашке с расстегнутым воротом и модных кроссовках. Пока я со скоростью улитки прихожу в себя, Любимов снимает солнцезащитные очки и улыбается, сверкнув ровными зубами и чертовыми ямочками.

– Кто тебя впустил? – выдыхаю напряженно, впиваясь пальцами в лестничные перила.

– И тебе добрый день, дорогая, – ничуть не смутившись, отвечает Никита. – Твой отец был настолько любезен, что, заметив в окно мою скромную тачку, открыл ворота.

– Ты рано, – обескураженно бормочу я, украдкой облизывая кончиком языка почему-то пересохшие губы.

Никита не отвечает. Зато его взгляд весьма красноречиво скользит по моим босым ногам, задерживается на узкой полоске голой кожи на животе, потом зависает на груди, пока наконец не упирается в глаза.

– А у тебя какая суперсила, птичка? – внезапно спрашивает он, пряча под опущенными ресницами лукавые огоньки в глазах. – Или мне стоит называть тебя фея?

Я инстинктивно прижимаю ладони к футболке с изображением Винкс, вызывая у Никиты хриплый смешок.

– Рита, почему держишь гостя в дверях? – грохочет голос отца откуда-то сбоку.

Мы с Никитой синхронно поворачиваем головы.

– Она просто дар речи потеряла от радости, – беззлобно подтрунивает надо мной Любимов, а потом, быстро сократив расстояние между нами, обнимает за плечи. Секунда. Две. В очередной раз беспечно переступив через мои оборонительные укрепления, он притягивает меня ближе и касается теплыми губами щеки. – Соскучилась, птичка?

Его бархатистый шепот согревает мое лицо и будто бы обволакивает каждый нерв. Я не люблю, когда меня касаются. Я вообще не терплю прикосновений мужчин, но близость Никиты хоть и вызывает внутреннее смятение, но какого-то резкого отторжения или привычного столбняка не оказывает. То, что я ощущаю… Это скорее внутренний диссонанс психологических установок и приятных вибраций.

– Никита, зайди ко мне. Есть разговор, – вмешивается отец, явно не впечатленный сценой приветствия.

– Конечно, Юрий Борисович. – Никита кивает и отпускает мои плечи.

– Пап, – начинаю я. – Я с вами. Это меня тоже касается!

– Рита, мужской разговор, – подчеркивает отец и демонстративно скрывается за дверью.

– Никит, – шепчу я, едва справляясь со странным ощущением, будто мне не хватает воздуха.

– Не волнуйся, птичка. – Он, кажется, совсем не переживает. – Твой папа может быть большим серым волком, но я ему все равно не по зубам. А ты со мной на свидание в этом собралась?

Он снова с любопытством пялится на мой домашний костюм и улыбается.

– Нет, конечно, – бормочу смущенно. – Я как раз шла переодеваться.

– Ну так иди! – Он кладет ладони на мои плечи и разворачивает к лестнице. – Что бы там ни было у твоего отца, я собираюсь разобраться с ним максимум минут за десять. Успеешь?

– А какие у нас планы? – оборачиваюсь к нему.

– Понятия не имею. Погода хорошая. Погуляем, пообедаем где-нибудь. – Никита пожимает плечами. – Я до пяти абсолютно свободен. Потом иду с «Кометой» на тренировку.

– Ты с ребятами из команды тренируешься? – Я удивлена, хотя, наверное, можно было предположить что-то подобное. В конце концов, он был на победной вечеринке «Кометы».

– Ну да. Я знаю нескольких ребят и тренера. Мы когда-то вместе играли.

– Понятно, – от волнения прикусываю губу, потому что заранее ругаю себя за следующий вопрос: – А можно посмотреть?

– Ты поклонница хоккея? – спрашивает Никита, явно удивившись.

– Моя подруга Лиза, – поясняю коротко, представляя, в какой восторг она придет, когда я скажу ей, что есть шанс попасть на тренировку команды. – Так можно?

– Можно.

– Может, надо спросить?

Вместо ответа Никита смеривает меня таким высокомерным взглядом, что я стыдливо замолкаю.

Ну, конечно, он же звезда. Ему, наверное, все можно, хотя обычно простым смертным доступ на тренировки команды строго воспрещен.

– Ладно, я переодеваться, – взлетаю на несколько ступенек, ощущая на себе любопытный взгляд Любимова. Оборачиваюсь: – Один совет, ладно?

– Давай.

– Во всем соглашайся с отцом. Так будет проще.

– Ага, принял к сведению. – Он салютует мне ладонью. – Но я, Рит, знаешь, люблю сложности.

Закатив глаза и услышав тихий смешок, я поднимаюсь к себе. И пока переодеваюсь, думаю только об одном – для Никиты все это в шутку, а для отца – всерьез. Даже интересно, кто кого обставит в их противостоянии.

Удивительно: впервые я не готова ставить на отца.

Глава 10

Никита

– Так и не скажешь, о чем вы говорили? – пыхтит на пассажирском сиденье рядом со мной Воскресенская. – Меня это тоже касается, между прочим!

Моя машина неторопливо катится по полупустым воскресным дорогам в сторону набережной. Мы с Ритой уже несколько минут обмениваемся колкостями – она никак не уймется, я пока не готов раскалываться.

– Отец твой сказал – мужской разговор. Не нагнетай. Я по твоему совету во всем с ним соглашался, – отвечаю спокойно. – Ну почти.

– Я думала, мы партнеры, – бросает Воскресенская возмущенно, выразительно скрестив на груди, едва обозначенной объемной толстовкой, тонкие руки.

Вижу, ее и правда задевает, что я не говорю с ней о содержании короткого тет-а-тета с ее отцом. Если бы мы встречались по-настоящему, я бы точно не поддался на ее притворные обидки – есть вещи, которые должны оставаться между мужиками, а так вдруг чувствую, что не прав. В платоническом треугольнике с ее отцом Рита мне, конечно, ближе, поэтому я сдаюсь. Полное содержимое разговора ей знать не нужно, но в общих чертах обрисовать картину мне несложно.

– Если вкратце, он сказал, что если я тебя обижу, то для того, чтобы отрезать мне яйца и скормить их медведям, океан между странами помехой не станет, – говорю с сухим смешком.

Рита демонстративно закатывает глаза:

– Папа просто шутит.

– Да нет, у меня создалось впечатление, что он абсолютно серьезен. Не то чтобы я боялся твоего отца, но его воинственность произвела на меня впечатление. – Свернув на светофоре к реке, я паркую машину на свободное место и поворачиваюсь к Воскресенской. – Он очень сильно волнуется за тебя. Я бы сказал, даже больше, чем того предполагают грани разумного.

Рита, словно ей неприятно это слышать, отворачивается от меня. И даже делает вид, что увлечена креплением на ремне безопасности. Странная, а она что ожидала? Что за закрытыми дверями кабинета ее папаша нас благословлял?

– У него есть на то основания? – спрашиваю с неожиданным напором, как-то по-новому воспринимая информацию моего собственного отца о том, что в прошлом Воскресенской – абьюз и психологические травмы.

– Не понимаю, о чем ты, – сухо отмахивается она, щелкая ремнем, чтобы поскорее выбраться из тачки.

– Еще как понимаешь, но лезть тебе в душу я, Рит, конечно, не стану, – заявляю спокойно. – Но мне кажется, ты должна понимать, что в случае чего можешь мне доверять.

Длинные ресницы, скрывающие от меня выражение ее глаз, мгновенно взмывают вверх, а настороженные янтарные озера прямо встречают мой взгляд.

– Если вкратце, доверие – это не та материя, которая возникает после трех встреч, – ее голос звучит подчеркнуто отстраненно. – Без обид, Никита. Я благодарна тебе за то, что вчера ты меня выручил. И твоя готовность поддерживать нашу игру на протяжении двух недель вызывает у меня восхищение. Но лезть ко мне в душу тебе действительно не стоит. Там много такого, что тебе не понравится.

– И опять звучит как вызов, – произношу задумчиво, с интересом наблюдая, как бледная кожа Риты покрывается румянцем.

– Ничуть, – отзывается она. – Я не совсем дура, чтобы провоцировать тебя. Я просто… Я просто хочу, чтобы, когда ты уехал, меня оставили в покое.

– Тебе сколько, двадцать? Рановато для того, чтобы идти на покой.

– Мне двадцать один, – поправляет она. – А что касается «рановато» – это субъективная оценка. Рановато жить самостоятельно с восьми лет, но миллионы детей в Индии и Сирии это делают.

Ставя финальную точку в этом разговоре, Воскресенская открывает пассажирскую дверь и выпрыгивает на улицу, не оставляя мне ничего другого, кроме как последовать ее примеру.

Хотя напрямую мы не ссорились, сцена в машине оставляет у меня тягостное послевкусие. Будто бы я невзначай коснулся чего-то очень серьезного и тут же получил от Риты щелчок по носу. Такое вежливое уведомление, чтобы не лез куда не следует.

Мне должно быть наплевать. Да господи, вся эта ситуация – просто игра. Но, наверное, сейчас я впервые ощущаю себя так, будто играю с противником на его поле. Вроде бы веду, но счет на табло говорит об обратном. Воскресенская меня переигрывает, но я никак не могу понять в чем.

– Так и будешь дуться? – спрашиваю я, когда мы проводим в молчании минут десять. Все время просто идем рядом вдоль набережной на пионерском расстоянии друг от друга. Увидели бы нас сейчас мой или ее отец – сразу бы поняли, что мы с ней чужие друг другу люди.

– Я не дуюсь, – отвечает Рита угрюмо, пряча руки в карманах толстовки.

– Дуешься, конечно. Но это лишняя трата энергии, птичка. Сама говорила, что мы с тобой партнеры, а партнеры должны договариваться, а не дуться.

– Ладно, – на удивление быстро соглашается она. – Давай договоримся.

– Слушаю.

– Я не знаю о чем, – внезапно она издает сдавленный смешок. – Я вообще не понимаю, почему так вспылила. Это на меня не похоже. Извини.

– Ого! – искренне изумляюсь я. – Девушка, которая признает свои ошибки.

– Это не ошибка, Любимов. – Она широко улыбается. – Это разные взгляды на некоторые вещи. Мне, в сущности, не за что извиняться.

– Как скажешь, – произношу я с коротким смешком.

Мне ее извинения вообще не упали, я просто удовлетворен, что Рита наконец расслабилась и улыбается мне. Ей, к слову, удивительно идет улыбка.

– Хочешь мороженое? – спрашивает девчонка, когда мы равняемся с небольшим киоском.

– Можно.

– Я буду пломбир в вафельном стаканчике, а ты? – задумчиво прикусив губу, Воскресенская изучает ассортимент вкусов на табличке.

– И я по классике.

– Два пломбира, – просит Рита у продавщицы, вытаскивая из сумки карточку, но я оказываюсь быстрее.

Под негодующий взгляд своей спутницы ввожу пинкод и, улыбнувшись молоденькой продавщице, забираю из холодильника два упакованных в целлофан вафельных стаканчика.

– Вообще-то я собиралась тебя угостить, – тянет Рита хмуро, принимая мороженое.

– В следующий раз, Воскресенская.

Она снова лукаво улыбается. Я снова думаю о том, какая красивая у нее улыбка. Как вдруг девчонка резко дергается и, сократив между нами расстояние, повисает на моей шее, едва не впечатав в мою грудь вафельный стаканчик.

– За нами стоит хороший знакомый моего отца. – Испуганный шепот касается моего уха. – Он вчера был на празднике.

Удерживая одной рукой стаканчик с мороженым, другой рукой я обнимаю Риту за талию и придвигаю к себе еще ближе.

– Давай не будем его разочаровывать, – шепчу в ответ, а потом мои губы осторожно, чтобы не напугать, касаются нежной кожи ее виска.

Глава 11

Рита

Теплые ладони Никиты на моей талии, аромат его одеколона в моих легких, губы мягко касаются виска – это пионерский набор шестиклассников, а я цепенею. Глупо так – сначала сама бросилась ему на шею, а теперь начала думать о последствиях…

Браво, Воскресенская.

Подобное поведение в корне противоречит установкам, которые я приняла после расставания с Владом. И до Никиты в моей жизни после не было парней, которые бы заставляли меня совершать необдуманные поступки.

Доверие не может возникнуть за три встречи.

Это мои слова. Тогда почему Никите я… будто бы доверяю?

– Здравствуй, Рита, – доносится до меня голос полковника Всеволода Дмитриевича Рыжова, старого приятеля отца, который изо всех сил пытается не показать удивления при виде меня в компании парня. Не виню его. По городу обо мне ходят самые странные слухи. Самые безобидные – что я тронулась разумом и сменила ориентацию.

– Добрый день, – отзываюсь я. – А это…

– Никита Любимов, – представляется мой спутник, продолжая удерживать меня за талию.

– Сын Сергея Любимова? – В глазах Рыжова загорается огонек любопытства. – Так вот почему ты показался мне знакомым.

– Он самый. Рад был познакомиться, но мы спешим. – И Никита мягко, но непреклонно уводит меня от озадаченного полковника.

Мы проходим метров пятьдесят, прежде чем я позволяю себе отстраниться. Никита, надо отдать ему должное, не делает попытки меня удержать, и его рука, еще недавно согревающая мою талию, прячется в кармане шорт.

– Извини, – произношу натянуто.

– За что?

– За то, что на тебя набросилась. Всеволод Дмитриевич часто общается с отцом. В общем, я подумала… – Сделав глубокий вдох, я пытаюсь справиться с охватившим меня волнением. – Ну, ты понял.

– Не надо за это оправдываться. – Никита неожиданно хмурится. – Всегда к твоим услугам, птичка.

В молчании мы гуляем еще какое-то время. Едим мороженое. Глазеем по сторонам.

– А берег неплохо так застроили, – говорит Никита, глядя на возвышающиеся над рекой краны и высотки.

– Там ваши строят торговый центр и новый микрорайон.

– Наши? – Он непонимающе вскидывает брови.

– Твой отец и брат, – поясняю я. – Думала, ты в курсе.

– Я не особо вникаю в бизнес моей семьи.

– Потому что тебе это неинтересно? – позволяю себе утолить любопытство.

– Потому что у меня своя жизнь, а у них своя. Стройка никогда меня не интересовала.

– Значит, ты в принципе не рассматриваешь свою жизнь здесь, в этом городе?

Никита удивленно смотрит на меня.

– Я не для того уезжал, чтобы возвращаться.

– Должно быть, это так здорово – быть свободным, делать что захочется, смотреть мир.

– А что тебе мешает? Ты совершеннолетняя.

– Это не так просто.

– Да нет, на самом деле просто, – возражает Никита. – Люди любят усложнять. Но давай откровенно. У тебя есть внешность, молодость и, что немаловажно, деньги. Ты бы могла жить где угодно и как угодно. Быть, как ты выражаешься, свободной.

От нарисованной им картины я ощущаю в груди легкий трепет, но реальность подобных решений обрушивается на меня бетонной плитой. Когда-то я уже выбирала свою свободу и жестоко поплатилась за это, оказавшись в клетке. Сделать это второй раз? У меня не хватит духу.

– Я вчера ночью читала о тебе, – признаюсь я, чтобы сменить тему. – В интернете.

– Да ну? – Никита прищелкивает языком. – И что интересного узнала?

– Ты звезда, – говорю просто.

– Ерунда, – отмахивается он, метко забрасывая в мусорный бак упаковку от мороженого.

– Не ерунда. У тебя много поклонников. И хорошая команда.

– Хорошая, – соглашается он задумчиво. – Жаль только, что на ее игры я чаще всего смотрю со скамейки запасных.

– Разве ты не играешь? – Теперь мой черед удивляться. – Я видела фотографии.

– Резервный состав, птичка. Свой единственный матч в регулярке я провел с полезностью минус три.

– Я ничего не понимаю в хоккее. – Еще одно признание с моей стороны. – Должно быть, это не очень.

– Ну, слушай, это рабочие моменты. Такое случается. Просто в «Миннесоте» слишком много звезд – пробиться в основу почти нереально.

– Но ты это сделаешь, правда?

– Через год у меня закончится контракт. – Никита пожимает плечами, не давая никакого конкретного ответа.

– А что потом?

– Если клуб меня не подпишет, стану свободным агентом. Но мой менеджер утверждает, что у него есть как минимум три команды, заинтересованных в моем переходе. Вопрос в деньгах. И в том, какие условия мне предложат.

– Но ты сам хотел бы остаться в «Миннесоте»?

– Мне нравится клуб, нравится город, но я не исключаю возможности переезда. Хоккей в каком-то смысле подразумевает кочевой образ жизни. И в Сент-Поле меня ничего особенно важного не держит.

– Девушка?

– Ха, и кто теперь лезет в душу? – спрашивает Никита, прищурившись.

– Извини, ты прав, – чувствую, как к щекам приливает горячая волна смущения.

– Да это не секрет, в общем-то, Рита. Постоянной девушки в Штатах у меня нет. В данный момент ты – моя единственная, – добавляет с дьявольской усмешкой.

От меня не ускользает его уточнение про постоянную девушку. Постоянной, может, и нет. А просто девушки наверняка есть. Если вспомнить, за один вечер я видела его с двумя – не думаю, что в Штатах, где он так популярен, он ведет себя иначе.

– Ты нахмурилась, – замечает Никита проницательно.

– Глупости. Просто задумалась, – говорю я, ощущая, как резко испортилось мое настроение. Зачем только я вспомнила про тех девушек на вечеринке «Кометы»?

– Стой.

Любимов останавливается, протягивает руку и касается кончиком пальца уголка моих губ.

– Мороженое осталось.

Отняв палец, он подносит его к своему рту и, слизав каплю мороженого, сладко причмокивает. От его действий мне становится жарко: горячая вспышка в груди, выброс адреналина в кровь. Я чувствую, как реагирует на Никиту мое тело. А я ведь и не думала уже, что оно когда-нибудь еще сможет так откликаться!..

– Еще не все, – произносит Никита хрипло.

Я судорожно вздыхаю, когда мягкая подушечка его пальца начинает нежно трогать мою нижнюю губу, проводя по ней вверх и вниз. Я знаю, что надо остановить его, прервать, но его ласка, его тепло, его близость – все препятствует здравому смыслу.

Наши глаза встречаются. В потемневшей глубине его глаз я вижу всполохи желания, которые обязаны напугать меня, заставить отстраниться, спрятаться в скорлупу. Но я продолжаю стоять и смотреть.

Что, если он меня поцелует?.. На какой-то момент мне действительно кажется, что это произойдет, но внезапно Никита с шумом втягивает в себя воздух и, отвернувшись, небрежно произносит:

– Говоришь, что в хоккее ничего не понимаешь, а на тренировку пойти захотела.

– Моя подруга Лиза… – бормочу я, пытаясь вернуть самообладание. – Она болеет за «Комету».

– Кто ей нравится? – без обиняков спрашивает Никита.

– Почему сразу нравится? – возмущаюсь я.

– Ну come on, птичка, за идиота меня держишь?

– Ладно, – говорю со смешком, отдавая должное его проницательности. – Обещаешь сохранить тайну?

– Обижаешь.

– Илья Свечников. Капитан.

– А, понятно, – тянет Никита. – И объяснимо.

– Ты его знаешь?

– Да вот на той вечеринке и познакомились. Он же новенький, а я знаю только тех ребят, с которыми играл в молодежке.

– Значит, никакого компромата на него мне не дашь? – вздыхаю с притворным сожалением.

– А тебе нужен компромат?

– Я думаю, что Лиза достойна лучшего, – признаюсь откровенно.

– Но при этом хочешь привести ее на тренировку. Где логика?

– Не ищи ее, – советую я, широко улыбаясь. – Просто Лиза, если бы была на моем месте, сделала бы то же самое.

Глава 12

Рита

– Ты – что? – если бы я не была так напряжена, я бы даже посмеялась над тем, как комично выглядит лицо Лизы, когда я говорю ей, что нашла возможность пойти на тренировку «Кометы». – Как ты это сделала?

– Связи, – заговорщически склоняюсь к уху подруги, хотя единственный, кто может нас услышать, – это ее кот Савелий.

– Колись, Воскресенская!

– Мне помог друг, – отвечаю расплывчато, не желая вдаваться в подробности.

– Ну тогда это кто-то, кто держит тренера Борисовича за яйца. – Лиза заливисто смеется. – Он же как сторожевой пес. Даже корреспондента и фотографа местной газеты не пустил – заставил прийти до начала тренировки.

– Так пойдешь? – уточняю я.

– Ты еще спрашиваешь! – Лиза пищит и стискивает меня в объятиях. – Я в душ, а ты пока побудь у меня в комнате. А то мама тебя в оборот возьмет, а ты же знаешь – заставит слушать обо всем: от закруток на зиму до лекарства от блох для Савелия.

– Уговорила, – шутливо рапортую я, скрываясь в ее комнате.

На сборы у подруги уходят рекордные тридцать минут, а перед поездкой на хоккейный стадион она предлагает заскочить выпить по стаканчику кофе в кофейню недалеко от дома. Это играет с нами злую шутку, потому что на пути к арене наше такси попадает в пробку и к началу тренировки мы опаздываем.

– Нас точно теперь не пустят, – хнычет Лиза, маниакально гипнотизируя часы на экране мобильного. – И сдался мне этот кофе.

– Прекрати паниковать. Разберемся.

Не знаю почему, но в Никите я абсолютно уверена. Он сказал, что нас пустят, значит, пустят. Какая разница, опоздаем мы или нет? Не нам же лед полировать, в самом деле.

И все же у входа на каток нас останавливает охранник.

– Рита Воскресенская, – говорю спокойно. – Нас пригласили.

– Да, проходите.

– Вот так просто? – пораженно шепчет Лиза мне на ухо, когда мы проходим мимо поста охраны. – Я тебя прям зауважала сейчас, Воскресенская.

– Только сейчас? – спрашиваю, демонстративно хватаясь за сердце.

– Обожаю тебя! – скалит зубы подруга. – Подумать только, мы на тренировке «Кометы»…

К моменту, когда мы с Лизой заходим на тренировочную арену, вокруг которой стоит лишь три ряда невысоких трибун, хоккейная команда в полном составе на льду толпится вокруг тренера. И хотя парни в шлемах и тренировочных джерси без фамилий, а у меня к тому же не стопроцентное зрение, я почему-то сразу узнаю в толпе Никиту. Он стоит чуть поодаль от основной группы, оперевшись на клюшку, и притягивает к себе мой взгляд.

– Ого, у нас гости! – Наше появление, естественно, не остается без внимания.

Пара десятков голов поворачивается в нашу сторону, включая одну конкретную голову моего лжепарня, а у меня слабеют колени.

– Приветики, – выпаливает Лиза, густо краснея, получая в ответ хоровое «У-у-у-у».

– Дисциплину мне тут не разлагать. Сели и сидите как мыши, – недовольно гавкает Борисович под затихающие перешептывания своих игроков.

Схватившись за мою руку, подруга тянет меня к трибуне, и мы усаживаемся на первые попавшиеся места.

– Обалдеть. Тренер нас ненавидит, Рит. – От возбуждения шепот Лизы срывается на писк. – Но как же это круто.

Следующие полчаса мы с подругой, к радости Борисовича, действительно сидим как мышки, наблюдая за тренировкой. Ребята по давно усвоенной схеме разминаются, выполняя много упражнений на координацию и скорость, отрабатывают броски и пасы, зачастую получая весьма резкие отзывы тренера. К моему удивлению, даже Никита по полной огребает за тактические ошибки, но безропотно выслушивает комментарии. И не скажешь ведь, что звезда и в команде чужак…

– Так, орлы, – басит Борисович, сложив ладони в форме рупора. – Делимся на команды! Борцов, Семенов, Ладыгин, Мальцев и Киреев к Свечникову. Басилашвили, Резцов, Рыков, Соломатин и Носков к Любимову. Никита, раздай своим майки.

Игра начинается по свистку и сразу переходит в режим турбо. Команда Свечникова давит и по большей части владеет шайбой, а сам капитан рвется к воротам, правда, без особого успеха.

Если я правильно понимаю то, что происходит на льду, Илья снова рисуется, но вот удивительно – внимание привлекает именно Никита. Он не самый высокий или самый крупный. Он не делает никаких запредельных трюков. На нем абсолютно та же униформа, что и на других парнях, но какой бы динамичной ни была обстановка, я всегда без труда нахожу его фигуру на льду.

В какой-то момент игра выравнивается. Острые моменты случаются у ворот каждой из команд. Как вдруг Никита получает удачный пас, обводит одного защитника, потом другого, рвется к воротам… Мне кажется, я даже дышать перестаю, когда он замахивается и метким броском посылает шайбу прямо под перекладину.

– Е-е-е! – Никиту со всех сторон окружают парни из его команды, а он сначала поднимает руку в победном жесте, потом вытягивает клюшку, будто указывая ею… на меня.

– Это что за демонстрация? – дышит Лиза мне на ухо. – Он на тебя смотрит.

– Не на меня. На нас.

– Ты меня разводишь, – говорит подруга уверенно. – Это он? Благодаря Любимову мы с тобой здесь?

– А если и да?

– Ох, Рита, – голос Лизы переходит в свистящий шепот. – Откуда ты его знаешь?

– На той вечеринке в честь победы «Кометы» три дня назад, – не вижу смысла лгать. – Мы с ним пересеклись.

Лиза сосредоточенно хмурит лоб. Я знаю, что из-за коктейлей Лени Абрамова тот вечер она помнит процентов на сорок, не больше. И хотя я ненавижу лгать, сейчас предпочитаю тактически скрыть подробности.

– Что значит «пересеклись»?

– Встретились. Потом еще раз вчера на юбилее отца, – поясняю подчеркнуто небрежно, будто все это для меня в порядке вещей.

– Вот просто так? – недоверчиво уточняет подруга. – Ты же говорила, что больше никогда никого к себе не подпустишь.

– Ну говорила, Лиз. И что? Мне только двадцать один.

– Да я только за, Рита! Тебе давно пора выбираться из своего кокона, но, боже мой, Любимов? – шепчет Лиза. – Это худший вариант, который ты могла придумать.

– Почему?

– Ну, если не считать того, что он скоро уедет, он же ужасный бабник.

– А ты откуда знаешь?

– Да все знают! – Лиза округляет глаза, будто я с луны свалилась. – Это не секрет. Он пока не уехал из города, такого наворотил.

– Например?

– Каждую неделю у него новые пассии были. Потом он одно время с Катей Шанаевой встречался. Говорили, что она от него забеременела, а он ей просто швырнул деньги на аборт и в закат свалил.

– Почему я ничего об этом не слышала? – Внезапный укол в сердце, который я испытываю после слов подруги, становится для меня неприятным сюрпризом.

– Потому что тебе было не до этого. – Лиза тактично умолкает, но мы обе знаем, о чем она – о том, что тогда я уже была в отношениях с монстром.

– Это не имеет значения, – резюмирую я подчеркнуто равнодушно. – Между нами ничего нет.

– Он организовал нам проходку на тренировку, посвятил тебе гол, и ты покраснела, когда мы это обсуждали. Не морочь мне голову! Конечно, между вами что-то есть.

– Дружба? – предполагаю я колко.

– Такие, как Никита Любимов, с девушками не дружат. – Лиза отметает эту идею как абсолютно бредовую.

– Для меня он сделал исключение, – говорю я, но в собственном голосе не чувствую уверенности. – Наши отцы тесно общаются.

– Допустим. А ты?

– А что я?

– Не будь такой наивной, Рита. Никита Любимов не из тех, кто дружит, но он из тех, кто разбивает сердца.

– Я не собираюсь позволять ему разбить мне сердце!

Лиза смотрит на меня сначала задумчиво, потом… почти с сожалением.

– Думаешь, он тебя спросит?

Глава 13

Никита

Хоккей – это мое на сто процентов. Откуда я это знаю? Я с детства был непоседой, мне всегда было сложно сосредоточиться на чем-либо одном и монотонно делать одну и ту же работу. Но с хоккеем все было не так. Когда я был на льду, я забывал обо всем: я мог сто раз отрабатывать один и тот же прием, бросать шайбу в пустые ворота, тренировать пасы и обводки. Про игру я вообще молчу – там я всегда сосредоточен на максимум. Но сегодня, когда я знаю, что на трибуне сидит Рита Воскресенская, хоккей как будто отходит на второй план. Это какая-то полнейшая дичь, которой я не могу найти объяснение. Да даже то, что я вообще пытаюсь найти объяснение, когда на льду мою команду размазывает соперник, – за гранью разумного.

После первого гола, когда я, рисуясь, поднял клюшку и посмотрел на Риту, соперники наколотили нам четыре шайбы. Мы больше ни одной. И это так неприятно корябает мое эго, как железом по стеклу.

Орет финальная сирена, команда Свечникова шумно празднует победу, а я ищу глазами свою лженевесту. Она все так же сидит на трибуне, глядя на меня, пока ее подруга с широкой улыбкой аплодирует моим соперникам. И я вдруг совершенно не к месту думаю, что если бы Рита вот так радовалась моей победе, то стоило бы ради этого постараться…

Пока я стою, занимаясь странной рефлексией, Свечников, Ваня Мальцев и Семен Ладыгин подъезжают к девчонкам, которые стали центром интереса на сегодняшней тренировке. Это нормально. Я ожидал чего-то подобного, когда просил тренера пустить на арену мою подругу, а он хоть и согласился, но еще минут пять ворчал, что женщины разлагают атмосферу и тренировка накроется медным тазом.

Зря я его не послушал. Сам потерял концентрацию, так теперь еще вынужден смотреть, как команда, которая надрала мне зад, обхаживает мою Риту.

Сука, да что ж это такое…

Откуда взялась эта «моя»? И мама тоже заметила. Не моя Воскресенская. Абсолютно нет. Все это фикция, игра. А я до недавнего времени был лучшим, по крайней мере, из этого города, кто играл в игры.

– Никит, хорошая работа. – По плечу меня хлопает напарник из моей команды Коля Резцов. Мы с ним вместе играли в молодежке, и именно он приглашал меня на ту самую победную вечеринку, на которой я впервые столкнулся с Ритой. – Сорри, что не поддержали твою голевую серию. Сложновато нам накатывать новые тройки – очень уж сильно ты выделяешься по качеству игры. А Илья сегодня как с цепи сорвался. Мне кажется, он даже в финале так не тащил. Видимо, хотел показать, что ничуть не хуже энхаэловца.

– Брось, – отмахиваюсь сухо. – Всякое бывает. Я мог бы играть лучше.

– Завтра не хочешь в клуб сходить? – спрашивает товарищ. – Мы с ребятами хотели немного расслабиться. На Ришельевской новое место открыли, знакомый там в управляющих.

– Может быть. Не знаю пока, Коль. – Честно, не могу связно думать, потому что из того угла, где банда Свечникова окружила Риту с подружкой, постоянно доносится смех.

– А-а-а, понимаю, – Резцов покровительственно похлопывает меня по плечу. – Которая из них твоя? Я сразу так и понял, что это благодаря тебе у нас сегодня появились зрители.

Да не моя, блин! Просто Рита. Моя… подопечная. Вчера еще дрожала от страха перед отцом и перспективой встречаться с моим старшим братом, а теперь беззаботно улыбается половине состава «Кометы». Что, блин, вообще происходит?

– Брюнетка. Рита, – говорю Коле.

Не собирался выставлять конкретно в этой компании наши с Воскресенской отношения, но теперь понимаю, что зря. Она, в конце концов, хотела, чтобы ее оставили в покое. А если все будут думать, что она моя девушка, ни один хоккеист не станет подкатывать к ней свои лезвия даже после того, как я уеду в Штаты. Прекрасно. Меня это устраивает.

– Воскресенская? – Коля удивленно вскидывает брови. – Ну, должно быть, если кто-то и мог сорвать этот пугливый цветочек, то только ты.

– Что ты имеешь в виду?

– Она же дикая. Никого к себе не подпускает. Не без причины, но, полагаю, ты и сам в курсе. – Коля опирается подбородком на палку клюшки и, как и я, смотрит в сторону Риты.

– В курсе чего?

– В курсе ее отношений с бывшим.

– В общих чертах, а что там? – Мой голос звучит небрежно, но желудок скручивается от паршивого предчувствия. Эта тема с бывшим начинает всерьез меня беспокоить – об этом слишком много болтают по углам, чтобы там было что-то проходное.

– Слушай, ну… – Резцов мнется. – Я думал, ты знаешь.

– Коль, давай без этого. Говори, раз уж начал.

– Ее бывший – конченый псих. Он ее неделю взаперти держал. Когда спохватились и начали ее искать, ментам пришлось дверь в их хату выламывать. Риту нашли в полуживом состоянии. Она голодная была, избитая, наручниками к батарее прикованная. Не знаю наверняка, но, по слухам, у нее было сломано несколько ребер. И синяки по всему телу, – произносит Коля торопливо, словно говорить об этом ему стыдно. – Резонансное дело было для нашего городка. Не знаю уж как, учитывая влияние сенатора, родителям Зарецкого удалось все замять, но он вроде в СИЗО всего месяц провел и потом условным сроком отделался. Но там бабки судье занесли огромные, конечно. Говорят, у его родителей железные связи в правоохранительных органах.

Еще до того, как Коля заканчивает сбивчивый монолог, я ощущаю, как внутри меня раскатывается натуральный армагеддон. Это ненависть в чистом виде – бесконтрольная и ядовитая, которая впрыскивает в кровь жажду мести. Я понятия не имею, кто такой этот Зарецкий, а когда он мучил Риту, я даже не знал о ее существовании, но отвращение к нему отравляет каждую клетку моего тела. Кажется, здесь и сейчас я бы не сомневался ни мгновения – окажись этот мудак передо мной, я бы придушил его голыми руками.

– А сейчас он где? – спрашиваю тихо, впервые понимая, что может толкнуть человека на кровавую вендетту.

Стоит представить Риту в таком состоянии, грудь затапливает горячим. Это не злость, нет. Это очень пресное слово, чтобы описать мое состояние. Это пылающая ярость. Будто бы сердце облили бензином и подожгли. Языки пламени жрут кожу. Едкий дым туманит мозг. И весь я, как обнаженный провод. Хочется крушить все вокруг, и вместе с тем гложет опустошающая беспомощность перед насилием, совершенным в прошлом. Когда я бился за место в «Миннесоте», Рита буквально билась за свою жизнь…

– Не в городе. Поговаривают, что это было одно из условий сенатора, чтобы Зарецкие сынка отсюда подальше держали. А ты не знал, да? – спрашивает Коля растерянно.

– Не знал, кого убивать, – поправляю севшим от накативших эмоций голосом. – Теперь знаю.

– Да брось ты, давно это было, – произносит друг напряженно, явно сожалея, что стал тем, кто открыл мне глаза на правду. – Рита с тобой теперь.

– Со мной, – соглашаюсь тихо, впервые всерьез размышляя, что вкладываю в эти простые слова. – Моя.

Моя. Моя. Вторит внутренний голос.

И когда с трибун вновь доносится смех, я стаскиваю с головы шлем и еду к веселой компании.

Моя. Моя. Бьется в голове как мантра.

А свое я не только не отдаю, свое я защищаю.

Глава 14

Рита

Когда Никита подъезжает к нам уже без шлема, так что я могу видеть его лицо, я сразу понимаю – что-то стряслось. Его обычно искрящиеся глаза потемнели, и теперь там не тлеющие угольки насмешки – там полноценное дьявольское пламя.

– Никита, – произношу я, робко улыбаясь, безуспешно пытаясь успокоить ритм сердца, которое при виде его ринулось вскачь.

Вся компания, включая Илью и отчаянно флиртующую с ним Лизу, тут же оборачивается, чтобы взглянуть на присоединившегося к нам хоккеиста. Но Никита, вместо того чтобы как-то обозначить свое присутствие, намеренно игнорирует любопытные взгляды, перегибается через бортик, хватает край моего легкого бомбера и тянет к себе.

– Здравствуй, птичка, – говорит небрежно. – Извини, в игре сегодня не мой день. В следующий раз я тебя не разочарую.

Чтобы сохранить равновесие, я хватаюсь за широкие плечи Никиты, упакованные в спортивное джерси и твердый «панцирь». А он, будто только этого и ждал, касается теплыми губами моей щеки, снова беспечно отодвигая границы, которые я для себя выстроила в отношениях с противоположным полом.

– Ого, у вас темпы, – выдыхает за моей спиной Лиза.

Я ее понимаю. Вся эта демонстрация – чересчур. Мы хотели, чтобы в наши отношения поверили родители, но в компании наших приятелей подобное – совершенно лишнее.

– Хорошая игра, – говорю нервно, осторожно выдергивая края куртки из пальцев Любимова и отступая. Делаю это чисто по инерции, но он поджимает губы. Заметил.

– Хорошая, – не без удовольствия повторяет за мной Илья Свечников, явно в восторге от того, что его команда выиграла.

– Дождешься меня? – спрашивает Никита, глядя мне в глаза, не обращая никакого внимания на парней и мою подругу. – Я приму душ, переоденусь и отвезу тебя домой.

– Я… Мы… – Я растерянно смотрю на Лизу, потом вновь на Никиту. И даже не понимаю, почему вдруг начинаю нервничать.

– А мы хотели все вместе поужинать в пиццерии неподалеку, – приходит на подмогу Лиза. – Вот как раз обсуждали. И ты, конечно, тоже, поехали с нами.

На мгновение я зажмуриваюсь. Все не так. Лиза говорит все совсем не так. Будто бы мы приглашаем Никиту с собой по доброте душевной, на самом же деле без него я бы никуда и не поехала в компании малознакомых парней из хоккейной команды.

– В другой раз, – отказывается он спокойно, не сводя с меня изучающего взгляда. – Я обещал твоему отцу, что привезу тебя домой не позднее восьми вечера. Если ты голодна, заедем по пути взять что-нибудь навынос.

И, не дожидаясь моего ответа, он коротко кивает парням и Лизе и уходит в раздевалку, оставляя за собой лишь неловкую паузу, которую никто из собравшихся не знает, чем забить.

– Ты уверена? – шепчет Лиза мне на ухо, когда Свечников и его друзья следуют за Никитой, а мы выходим с ледовой арены в гостевую зону. – Ни в чем не сомневаешься?

Сомневаюсь ли я? О да! В собственном рассудке. Потому что, несмотря на горький опыт в прошлом, я не готова спорить с Любимовым. Потому что боюсь его реакции? Потому что он может рассказать о нашей лжи отцу? Я не знаю. Мне сложно принять его собственнические замашки, но при этом я ему доверяю. И сейчас… Я просто чувствую, что за пару часов, которые прошли с тех пор, как Никита высадил меня возле дома Лизы, с ним что-то случилось. Он сам не свой. Он резкий. Мрачный. Напряженный. А я… я хочу понять, в чем причина столь резкой смены его настроения.

– Да, не волнуйся, Лиз, – все же говорю я, делая попытку улыбнуться. – Зная папу, он действительно поднимет на уши всех, если я не вернусь ко времени, которое он обозначил.

– Ну и ну. Значит, ты и Любимов – все серьезно? – произносит подруга, не скрывая изумления. – Не пойми меня неправильно, я рада, очень рада за тебя, просто все как-то быстро… На тебя совсем не похоже.

Вместо ответа я лишь пожимаю плечами. Что тут скажешь… Можно было бы признаться Лизе, что все это лишь игра. Но я сама выставила Никите условие, чтобы о нашей договоренности никто не знал, чтобы исключить слухи, которые могут дойти до отца и все испортить. И хотя я полностью доверяю Лизе, я знаю, что порой она просто физически не в состоянии держать язык за зубами. И не со зла может сболтнуть лишнее в совершенно неподходящее время в совершенно неподходящем месте.

Никита появляется из раздевалки уже в обычной одежде со спортивной сумкой через плечо без малого через десять минут. Увидев нас с Лизой у кофейного автомата, уверенной походкой направляется к нам.

– Грачева, тебя домой подкинуть? – спрашивает он у Лизы, при этом беря меня за руку и переплетая наши пальцы, отчего я опять испытываю дикий вихрь эмоций, в котором сливаются нервозность, удивление и странное удовлетворение. – Или ты настолько хочешь пиццу?

Если подругу и смущает прозрачный намек Никиты на ее желание пойти на ужин с хоккеистами, то виду она не подает.

– Нет, я уже девчонок из группы позвала, – отвечает она, воинственно вздернув подбородок. – Пойдем большой компанией.

– Тогда хорошего вечера, – равнодушно бросает Никита и только сейчас впервые смотрит на меня.

Не знаю, что он видит на моем лице, но внезапно выражение его глаз смягчается. И он, легонько сжав мои пальцы в руке, произносит:

– Извини, птичка. Я с игры что-то сам не свой. Проигрывать – не мой конек.

В ответ на улыбку, которая моментально понижает градус напряжения, я тоже улыбаюсь. Тугой ком в желудке немного расслабляется. И даже дышать становится легче.

– Еще бы, – насмешливо прищелкиваю языком. – Но, знаешь, тот первый гол… Я оценила.

Пару секунд он внимательно вглядывается в мои глаза, словно пытается отыскать в них ответы на свои вопросы, потом вздыхает и, опустив голову, вдавливает лоб в мою переносицу.

– Поехали домой, Рит.

Глава 15

Никита

Я не выпускаю ладонь Риты все время, пока мы идем к машине. Внутри все протестует от одной мысли, чтобы оставить ее без этой банальной защиты, которая даже и не защита вовсе. Чисто внешнее проявление собственничества, сигнал всем мудакам мира, чтобы держались от нее подальше. Пусть отношения между нами чисто платонические, но Рита Воскресенская под моей защитой, и я разобью любого, кто даже в мыслях допустит что-то скверное в отношении этой девушки. Хочу, чтобы это уяснили все. Точка.

Так удивительно, вчера в это время я даже не знал ее имени, а сейчас задыхаюсь от мысли, что кто-то может причинить ей боль…

Прохладные пальцы в моей ладони дергаются, заставляя меня взглянуть на Риту.

– Замерзла? – спрашиваю тихо, впервые замечая, что свитер на ней такой тонкий, что под ним просвечивается топ.

Уже стемнело. Вечер принес с собой сырость с реки и прохладу. А еще ей наверняка было непривычно сидеть на неотапливаемой арене два часа, пока идет тренировка.

– Нет.

– Ты дрожишь, – замечаю я, борясь с желанием стянуть с себя толстовку и отдать ей. Под ней у меня нет ничего, даже футболки, а значит, это будет чересчур… чересчур покровительственно. А я и так уже вышел за грань фиктивных отношений, которые мы закрепили вчера.

– Не от холода, – смущенно возражает Рита, пытаясь высвободить ладонь из моего захвата. – Это просто рефлексы.

Мне не хочется отпускать ее – слишком правильным ощущается то, как тонут ее тонкие пальцы в моей руке, но я заставляю себя разжать хватку. Иначе… Чем я лучше одноклеточного мудака, который ее истязал? Сила мужчины в том, чтобы слышать женщину.

То, что в жизни полно несправедливости, для меня не секрет. Но когда ты сталкиваешься с ней вот так носом к носу, воспринимается, конечно, иначе. И когда сталкиваешься… Я не знаю, как вести себя с Ритой. Мне в принципе не свойственно сдерживаться, и, конечно, я не привык выступать в роли психотерапевта. Я – человек действия. Прежде чем принять решение, долго не раздумываю. Мне еще на арене после откровений Кости хотелось схватить Риту в охапку, спрятать ото всех, чтобы никто больше не посмел даже пальцем ее коснуться. Но опять же, это порочный рефлекс, который, конечно, не имеет никакого отношения к тому, что нужно девушке. Господи, и как только ее угораздило встретить такого, как это животное?

Думаю о ее бывшем и зверею. А мне нужно успокоиться. Вижу, что Рита испугалась. Виду не подает, но напряжена. А если так, почему идет со мной?! Я ее не обижу, но, помня свое печальное прошлое, неужели она не думает о том, что доверять мне еще рано? Откуда такая беспечность?

Подобными метаниями довожу себя до ручки. Отпускает немного, только когда Рита садится в мою машину. Тихая, задумчивая, вся такая тоненькая и деликатная.

– Хочешь мне что-то сказать? – спрашивает она проницательно, и я вдруг понимаю, что мы молча сидим в машине уже минуту, а я даже не завел двигатель.

Хочу ли я что-то сказать? Не сейчас. Самому бы для начала разобраться.

– Извини, задумался, – делаю попытку улыбнуться. – С игрой не задалось.

Это ложь. Интересно, Рита это понимает? Мне плевать на счет в сегодняшнем матче, меня бомбит от того, что я узнал после…

– Нельзя быть лучшим всегда, – замечает она философски. – Главное, быть лучшим, когда это особенно важно. Что тебе игра с нашим клубом? У тебя карьера за океаном. О сегодняшнем проигрыше ты вряд ли еще когда-нибудь вспомнишь.

В ее словах есть смысл, но в моем случае все не так, как она предполагает. Эту игру я не забуду. Чересчур многое теперь с ней связано.

– Наверное, ты права. – Я снова лгу, но так сейчас проще. И наконец поворачиваю ключ зажигания.

Некоторое время мы едем с ней в тишине, каждый погруженный в свои мысли.

– Так что насчет ужина? Проголодалась? – спрашиваю я спокойно, стараясь не замечать вихря эмоций, бушующих в душе.

– Пока нет. Но скоро проголодаюсь, наверное.

– Хотела бы пиццу?

– Мне все равно, – отвечает Рита, неопределенно пожимая плечами. – Я не особо привередлива в еде.

И в людях, видимо, тоже…

– А «Гастропорт» еще работает? – спрашиваю я, вспоминая, что на этом модном фудкорте в прошлом году был неплохой набор корнеров.

– Да.

– Можем заехать туда, – предлагаю я.

– Это на другом конце города, – замечает Рита. – До восьми ко мне домой мы не вернемся. Если ты обещал отцу…

– Я соврал, – вылетает из моего рта раньше, чем я успеваю как следует подумать. – Ничего такого я ему не обещал.

– А зачем соврал? – спрашивает Рита, бросая на меня беглый взгляд.

– Не знаю. Не хотел идти с ними. А одну я бы тебя в той компании не оставил.

– Почему?

– Потому что, Рита, – этим вопросом она ставит меня в тупик, – потому что ты приехала со мной. Значит, отвезти тебя домой должен тоже я.

– Ты мне ничего не должен, Никит. Я это к тому, что быть для тебя обузой я не хочу, – говорит она спокойно, но я почему-то не верю этой показной легкости. – Можешь просто отвезти меня домой, я поужинаю там. Да и еще не поздно оставить меня с ребятами.

Идея развернуть машину и отвезти ее обратно к ее подруге и ораве хоккеистов неприятной тяжестью оседает в желудке. Я не могу понять, что конкретно чувствую, но убеждаю себя, что это просто раздражение.

– Я редко делаю то, что мне не хочется, Рита. В отношениях с противоположным полом – вообще никогда, – говорю без обиняков. – Если бы я не хотел отвозить тебя домой, я бы не стал этого делать. Если бы я не был готов поужинать с тобой – не предлагал бы этого. В моих словах и предложениях тебе нет подтекста. Запомни это, и давай закроем тему, ладно?

Рита растерянно хлопает глазами. К подобной отповеди она явно была не готова. Но меня бесит, что она думает, что я с ней из-за примитивного «долга». Плевать мне на это. Мне просто приятно, что она со мной. Может быть, благодаря ей я впервые за этот отпуск дома не чувствую себя одиноким.

Глава 16

Рита

– Какие планы на сегодня? – спрашивает отец, лениво помешивая кофе в чашке.

По вторникам занятия в университете начинаются для меня в одиннадцать, потому что у меня освобождение от физкультуры, и я по давно сложившейся традиции завтракаю с папой. Он тоже ради времени со мной чуть позже едет на работу. Это никого не удивляет – после того как не стало мамы, мы с ним каждый год ищем дыры в своих расписаниях, чтобы найти возможные точки соприкосновения. Отец очень много работает – это нелегко.

– Я после пар хочу встретиться со своим научным руководителем, чтобы показать проект курсовой. Все почти готово, – отвечаю небрежно, но, поймав на себе внимательный взгляд-лазер отца, быстро добавляю: – А потом с Никитой погуляем.

На самом деле, будем ли мы с ним гулять, я не знаю. С тех пор как он привез меня домой после хоккейной тренировки и молчаливого ужина в «Гастропорту», мы не общались. Я, к своему ужасу, вчера весь день безрезультатно ждала его звонка, вздрагивая от каждого уведомления на телефоне. А звонить ему сама и навязываться я не хотела.

Все же на воскресной тренировке что-то произошло. Может быть, ему не понравилось, что я была рядом. Может быть, кто-то что-то ему сказал. Но Никита изменился. Стал мрачным и задумчивым. И вообще, может быть, пожалел о том, что вызвался мне помочь.

– Мне сегодня придется улететь в Новосибирск, Рита, – говорит отец. – Встреча важная, не могу пропустить.

– Хорошо, пап. Я поняла.

– Я вернусь только завтра во второй половине дня.

Удивленно вскидываю глаза на отца, понимая, почему его голос звучит так осторожно. С тех пор как я вырвалась из лап Влада, отец всегда ночевал дома. Несмотря на его видную позицию в правительстве, он всегда ставил рабочие поездки на дневное время и возвращался домой к ночи. Ко мне. Это было правило, которому он следовал неукоснительно.

– Это ничего, пап, – произношу я, делая попытку улыбнуться. – Все нормально.

– Светлана останется с ночевкой в доме. И я попрошу Дмитрия, чтобы остался тоже.

Дмитрий – водитель отца, который иногда возит меня. И у него семья с маленьким ребенком. Вряд ли он будет в восторге от подобной перспективы. И вообще… Пусть мои страхи до конца не прошли, но жизнь идет, я не могу ожидать, что отец постоянно будет со мной рядом. Это всего одна ночь. Я, конечно, справлюсь.

– Не нужно напрягать Светлану и Дмитрия, пап. У них своих забот хватает. Я позову Лизу переночевать со мной или… – я осекаюсь, потому что к щекам приливает жар, – или Никиту.

– Лизу зови. И Светлана останется, – говорит отец, тем самым давая мне понять, что идея с ночевкой Никиты в нашем доме даже не подлежит обсуждению.

– Я уже взрослая, пап, – напоминаю осторожно.

– Свои дети будут – тогда поговорим.

– Откуда же они появятся, если я буду ночевать с подружкой и домработницей?

– А ты что, с Любимовым внука мне сделать собралась? – Голос отца звучит иронично, но брови грозно сведены. И настроение у него явно не для шуток.

– Нет, конечно. Ничего такого я не собиралась делать, пап. Это все гипотетически.

– Гипотетически он еще должен доказать свои серьезные намерения, прежде чем получит разрешение ночевать в нашем доме, – отвечает отец. – Закрыли тему.

Собственно, я и сама не желала продолжать этот разговор. Слишком сложно все было с Никитой. Он мог даже не согласиться приехать, посчитав, что уже сделал для меня больше, чем то, на что мы договаривались.

После завтрака я возвращаюсь в свою комнату и быстро собираюсь в универ. Отец сказал, что они с Дмитрием сначала подкинут меня, а потом водитель отвезет его в аэропорт. И хотя сначала я не так остро восприняла его отъезд, в машине ощущаю, как на меня волнами накатывает паника.

В детстве я никогда не была папиной дочкой, но смерть мамы и особенно фиаско моих отношений с Зарецким все изменили. В какой-то момент я стала зависима от отца не только материально, но и эмоционально. И то, что он все два года неизменно был рядом, вселяло в меня обманчивую уверенность в том, что со мной больше не произойдет ничего плохого.

– Давай, выше нос, – говорит отец, от которого, конечно, не укрылось мое расстройство. – Вернусь завтра.

– Я знаю, пап, – выдыхаю я, крепко обнимая его. – Счастливого пути. Я люблю тебя.

– Кому звонить, если я не отвечаю, ты помнишь же? – строго уточняет папа, напоминая про ряд экстренных номеров, вбитых в память моего телефона, среди которых есть прямая связь с начальниками городской полиции и частного охранного агентства.

– Помню. Не волнуйся.

Еще раз обнявшись с отцом, я выскальзываю из машины. И потом долго смотрю ей вслед, пока черный «Мерседес» не скрывается за поворотом.

В университете я сознательно растягиваю время. После пар долго общаюсь с научным руководителем, потом неспешно пью кофе в кафетерии, ожидая Лизу с дополнительных занятий.

– Приедешь ко мне сегодня с ночевкой? – спрашиваю у подруги, когда она усаживается за столик напротив меня и я протягиваю ей уже остывший стаканчик с капучино, который брала для нее. – Папа неожиданно улетел в Новосибирск.

– Ничего себе, так ты сегодня свободная! – хитро улыбается Лиза. – Конечно, переночую. Зажжем с тобой, Воскресенская!

– Что ты собралась зажигать, Лиз? – спрашиваю беззаботно, ощущая, как расслабляется тугой узел в животе, который возник там после отъезда отца. – Завтра на пары к девяти.

– Вот не умеешь ты расслабляться, Рита! – возмущается подруга. – Мы уже почти зафиналили семестр. Какие пары?

– Вот как зафиналим, тогда и поговорим, – возражаю я. – Завтра социология. Ты же помнишь, что нам Бояринцев говорил: прогул без причины – до свидания экзамен автоматом.

– Бояринцев зануда.

Не желая спорить с Лизой, беру ее под руку и тяну прочь из университета. Но на последней ступеньке вдруг стопорюсь – недалеко от остановки я вижу ярко-синюю машину. На такой ездит Никита.

– Это же он? – шепчет мне на ухо подруга, тоже замечая броский автомобиль. Таких в нашем небольшом городке почти нет. – Любимов приехал?

– Я… не знаю, – отвечаю растерянно, пытаясь успокоить отправившееся в безумную скачку сердце. – Мы не договаривались. Может быть, он не ко мне?

– Ага, конечно. – Подруга демонстративно закатывает глаза. – Откуда в тебе столько наивности, Воскресенская? Я говорю, он на тебя запал.

– Мы просто друзья.

– А еще коровы летают. Пойдем к нему, – предлагает Лиза, но еще до того, как мы успеваем сделать пару шагов, водительская дверь синей тачки открывается, и из нее появляется Никита в ярком спортивном костюме с цветными блоками и в модных кроссовках.

У меня даже дыхание застревает в горле, когда я смотрю на него издалека. И как только я раньше не замечала, какой он привлекательный? Хотя нет, конечно, замечала. Даже при нашей первой встрече на пороге туалета он показался мне отвратительным, но красивым. Просто раньше меня его внешность не трогала так, как сейчас. Как сегодня.

– Капец, он, конечно, красавчик, – мечтательно вздыхает подруга, вторя моим мыслям. – И, учитывая его репутацию, в постели, уверена, хорош.

– С ума сошла? – Мой голос похож на шипение змеи. – Прекрати, Лиза.

– А что такого? Мы все взрослые люди, – возмущается она. – И до его отъезда ты просто обязана перейти с ним на горизонтальный уровень. А то потом жалеть будешь, гарантирую.

Я толкаю Лизу в бок, чтобы замолчала, потому что Никита уже перешел дорогу по зебре и стремительной походкой идет по тротуару. Все ближе и ближе, не оставляя сомнений в том, что он действительно приехал ко мне…

Я оказываюсь совершенно неподготовленной к взрыву эмоций, опаляющих грудную клетку. Здесь радость, смущение, удивление и, наверное, немного обида. Потому что вчера я его ждала, а он даже не позвонил… Как так получилось, что этот, по сути, чужой парень вдруг стал играть такую значимую роль в моей жизни? А главное: не повторяю ли я своей прошлой ошибки?

– Привет! – остановившись перед нами, говорит Никита и наклоняется, чтобы коснуться губами моей щеки.

У него это так естественно выходит, так просто, а я столбенею. И совсем не от страха или ощущения, что кто-то нарушает мое личное пространство. Нет, я столбенею, потому что это мимолетное касание мне приятно. И я хочу большего.

– Привет, Никит, – щебечет Лиза, пока я пытаюсь отойти от шока, вызванного реакцией на парня, и вернуть себе способность разговаривать. – Как дела?

– В порядке, спасибо. Рит, я за тобой. – Хотя глаза Никиты скрыты за солнцезащитными очками, я чувствую на себе его взгляд.

– Не помню, чтобы мы договаривались, – отвечаю робко.

– А я что, должен договариваться, чтобы увидеть свою девушку? – Его брови демонстративно ползут вверх, но губы складываются в кривую усмешку.

Для кого сейчас эта комедия? Отца здесь нет. А Лиза… Она и так чересчур впечатлена его появлением. Громкие заявления – это уже лишнее.

– Можешь ее забирать. – Лиза-предательница подталкивает меня к Никите. – А я к тебе к восьми приеду, нормально?

– Нормально, – бормочу я, негодуя, что подруга так запросто сбагривает меня на парня.

– Ну я пойду тогда, – говорит Лиза, порывисто обнимая меня на прощание, и небрежно бросает: – Не обижай ее, Любимов. Я за тобой наблюдаю.

Ага, конечно. Наблюдает она. Уже сдала меня с потрохами. Хотя, надо признать, Грачева неплохо разбирается в людях. Зарецкого, например, она на дух не выносила, а это о многом говорит, потому что он умел быть очаровательным.

– Как дела? – спрашивает Никита, когда подруга скрывается за поворотом.

– Нормально все. – Я пожимаю плечами, пряча взгляд. Ничего не могу с собой поделать – мне неловко, тревожно и еще как-то волнительно. Меня смущает, что Никита так близко. Хотя на самом деле он даже не близко. Нас разделяет едва ли не пионерское расстояние, но легкий ветер доносит до меня аромат его одеколона – свежий и мускусный. Приятный. И поэтому кажется, что он рядом, захватил меня и окружил со всех сторон.

– У вас с Грачевой планы на вечер? – не дождавшись от меня подробностей, спрашивает Любимов.

– Да. Она останется у меня ночевать, – отвечаю, не видя смысла скрывать от него эту информацию. – Папа улетел по делам.

– Понятно. А я думал, составишь мне компанию.

– Компанию? – переспрашиваю, как болванчик, ненавидя себя за то, что рядом с ним становлюсь неловкой и косноязычной.

– У Коли Резцова из «Кометы» день рождения, – поясняет Никита, склонив голову набок и наблюдая за мной.

– Но я его не знаю толком.

– Но ты же моя девушка, – насмешливо напоминает он. – Коля удивится, если я приду один.

– Ты не предупредил заранее, я уже Лизу пригласила к себе, – говорю растерянно. Сам факт того, что Никита хочет пойти на день рождения друга со мной, меня немало удивляет. Я просто не думала, что наше соглашение зайдет так далеко. – Да и, честно говоря, я не особый любитель местных тусовок.

– Я тоже. Если поедем вместе, будет повод побыстрее сбежать. А Лизу можешь с нами взять, – предлагает Никита.

– Нельзя приглашать чужих людей на чей-то день рождения, – говорю с укором, но почему-то улыбаюсь. Его самоуверенности, его дерзости, тому, как все у него легко.

– Коля рад будет. Он любит большие компании. И девушек, – а потом добавляет: – Илья там тоже будет, кстати.

Я закатываю глаза.

– Что за сводничество, Любимов?

– Это ты начала, не я, – ничуть не смущаясь, отвечает он. – Так что?

– А подарок? – спрашиваю я, признавая свою капитуляцию.

– Разберемся, Рит, – с улыбкой говорит Никита, беря мою ладонь в руку.

– Ладно. Только ненадолго, – предупреждаю я. – У меня с утра пары.

– Как скажешь.

Глава 17

Никита

Решение позвать Риту на день рождения Резцова было абсолютно спонтанным. Вчера брат и отец устроили показательное семейное выступление, взяв меня с собой за город на рыбалку и шашлык. И я, сначала потея в бане под плоские шуточки Миши, а потом за перепалками с отцом обжаривая на мангале пойманную рыбу, прекрасно понимал, что только мое бурлящее раздражение от этого фэмили трипа отвлекало меня от зудящей потребности позвонить Рите. Очень хотелось ее услышать. И это в принципе стало огромной проблемой.

Сегодня отвлекающих факторов в лице семьи у меня нет – брат и отец заняты в офисе, а мама на очередном чекапе в модной клинике. Сам я утром успел загнаться пробежкой и упражнениями в спортзале. Больше делать нечего. И даже перспектива потерпеть еще чуть-чуть и напиться на тусовке у Коли не выдержала испытания временем – аккурат под завершение учебного дня я припарковался напротив университета, чтобы гипнотизировать парадный вход и ждать, пока оттуда появится Воскресенская.

И она появилась. Под руку с любвеобильной подружкой. Снова вся в черном, что лишь сильнее подчеркивало ее природную худобу и бледность, с блестящими распущенными волосами, в беспорядке упавшими на грудь, и с большой папкой в руках, которую она держала перед собой, как щит. Очень хрупкая и очень… Не знаю, будто родная.

В детстве у нас на даче был щенок Рори. С черной шерсткой, янтарными глазами и заливистым лаем, который буквально взрывал воздух деревни. Он не был нашим, жил то там, то сям, но стоило нашей машине заехать во двор, щенок тут же был рядом, бурно выражая свою радость от новой встречи. А если я его гладил, он казался самым счастливым псом на земле. Как-то раз, когда мы после долгого перерыва снова приехали в дом и я по привычке свистнул, подзывая к себе Рори, он не выбежал мне навстречу и не оглушил мир лаем, а в будке, которую я сколотил для него, я нашел исхудавшего раненого малыша, над которым вдоволь поиздевались соседские дети и который грустными глазами смотрел на мою протянутую ладонь, будто ожидая очередного подлого удара.

Рита напоминала мне этого щенка. В ее глубине я чувствовал огонь, возможность радоваться и дарить тепло, но на поверхности она стала холодной принцессой, в глазах которой была тихая грусть. И, как и в случае с Рори, я ощущал бессилие и ярость, потому что, когда я был нужен, когда злые люди убивали в ней доверие и веру в хорошее, меня не было рядом.

В мой следующий приезд на дачу щенка уже не стало. Мне было восемь, и я тогда проплакал все выходные, коря себя за то, что не защитил его, когда еще была возможность.

Почему я вспомнил про Рори, я не знаю. С тренировки все думал о том, что мне рассказал Коля про Риту и ее бывшего. И потом в голове щелкнуло: я вдруг отчетливо понял, что Рита тоже нуждалась в защите, даже если не показывала, но я интуитивно чувствовал это. И тогда, на юбилее ее отца, когда вызвался избавить ее от навязанных отношений с братом, и вообще всегда. Правда, как это озарение вязалось с тем, что через одиннадцать дней у меня самолет в Штаты, я пока не понимал. А то, что она была такой красивой, все ухудшало. Ее внешность не была броской, очевидной, постерной. Она была тихой и чарующе женственной, отчего сердце начинало стучать сильнее, а кровь приливала к голове… и неожиданно к паху.

– Куда мы едем? – спрашивает Рита, устраиваясь на пассажирском сиденье.

– Заедем в «Горизонт» за подарком, а потом можно где-нибудь поесть, если ты голодна, – предлагаю я, неожиданно смущаясь.

Господи, если бы она только знала, о чем я думал.

– Можно. Я сейчас еще Лизе про день рождения напишу. Тебе… – Она запинается и смотрит на меня как-то настороженно. – Тебе… Нам… Будет удобно ее забрать? Если нет, то я с ней приеду.

– Сможем забрать. Напиши ей, что мы заедем за ней в восемь тридцать. Коля собирает всех в девять в «Моджо».

– В клубе? – восклицает Рита удивленно.

– А что такого?

– Вторник, – резонно замечает она. – Завтра рабочий день. И вообще я не думала…

– А в чем проблема? – перебиваю я. – Он снял отдельный зал. Побудем там час-полтора, и если тебе надоест, то отвезу вас с подружкой домой. Отец надолго уехал?

– Завтра уже вернется, – отвечает она, но как-то осторожно, с заминкой, будто дозирует информацию.

– Расслабься, Рит. Я не собираюсь на тебя нападать, – говорю я, потому что, кажется, верно считываю ее опасения.

– Даже если собираешься, я могу за себя постоять, – отвечает она неожиданно резко.

В этот момент девчонка снова напоминает мне испуганное животное. Она становится такой, когда ей кажется, что кто-то вторгается в ее личное пространство. И мне физически неприятно, что этим кем-то прямо сейчас она считает меня.

– Серьезно можешь? – С моей стороны это любопытство и немного иронии.

– А что такого? – бросает она мне мой же вопрос. – Я хожу на занятия по самообороне.

– Давно?

– Два года. Хочешь проверить мои навыки? – Рита дерзко выгибает бровь, но я замечаю, как она нервно сглатывает.

Поразительная девчонка. Тихоня-тихоня, а потом выдает такое.

– Разрешаю потренировать их на мне, как только почувствуешь, что я делаю то, что тебе не нравится, – говорю миролюбиво.

– А ты собираешься делать то, что мне не понравится? – мгновенно ловит она.

– Туше, Воскресенская, – искренне улыбаюсь, наслаждаясь этой неожиданной перепалкой. Кто бы мог подумать, что она так легко заводится. – Но вообще, чтобы ты знала, я хорошо понимаю слово «нет». Тебе достаточно сказать только его. Жаль тебя разочаровывать, но твои навыки джедая со мной останутся невостребованными. Впрочем, для справки, я рад, что ты можешь постоять за себя.

– Почему? – спрашивает она шепотом.

– Потому что в мире полно дерьма. И если не получается держаться от него подальше, полезно уметь надрать ему задницу.

Глава 18

Рита

– Скажу тебе так, Воскресенская: кто бы мог подумать, что ты за один вечер станешь такой крутой! Тренировка, теперь день рождения у одной из звезд хоккейной тусовки… – шепчет мне Лиза на ухо, пока Никита снаружи заправляет автомобиль. – Все-таки Любимов на тебя серьезно запал.

– Никто ни на кого не запал, Лиза. Мы просто общаемся, – в который раз произношу я, чтобы унять пыл подруги, но это не так-то просто. С тех пор как я написала ей, что вместо тихого вечера у меня дома мы идем на тусовку к Резцову, Лизу не остановить.

– Рассказывай мне. – Она демонстративно закатывает глаза. – Видела я, как ты на него смотришь.

– И как же?

– Как ты ни на кого не смотрела уже очень давно, – отвечает Грачева. – С одной стороны, я очень рада этому, а с другой – переживаю. Ты ведь помнишь, что он в отпуске и скоро уедет?

– Я все это знаю, Лиза, – шепчу я, потому что Никита за окном заканчивает заправку и вешает пистолет. – Хватит за меня волноваться. И давай потише. Мы не одни.

Хлопает дверца автомобиля. Никита усаживается обратно на водительское кресло, принося с собой запах бензина, мужского одеколона и вечерней прохлады, и Лиза, к счастью, внимает моим просьбам поменьше болтать, позволяя музыке из динамиков заполнить возникшую тишину.

До «Моджо» мы добираемся, опоздав к назначенному времени почти на час. И, несмотря на раннее, по меркам тусовщиков, время, парковка возле клуба уже забита, так что Никита с трудом вмещает машину в узкое свободное место перед входом.

– Готовы? – спрашивает Любимов у меня и Лизы, доставая из бардачка красиво упакованный сертификат в модный спортивный магазин, который мы с ним недавно купили в торговом центре. И только дождавшись нашего дружного «да», глушит мотор.

Именинник Коля Резцов в компании друзей-хоккеистов стоит у входа в клуб и с порога вручает нам в руки напитки. Мы с Лизой послушно принимаем по бокалу игристого, а Никита от коктейля отказывается.

– Обижаешь, Любимов! – ворчит уже порядком подвыпивший именинник, но Никита остается непреклонен, так что Резцов быстро сдается: – Наша зона сверху над танцполом. Отдыхайте! Мы покурим и подтянемся.

Вручив Коле подарок, мы проходим в клуб. Громко звучит музыка, глаза слепит от вспышек стробоскопов, со всех сторон – море людей. Обычно в такой обстановке я ощущаю себя растерянно и неуютно, но сегодня все иначе. И пусть технически я держу за руку Лизу, именно ладонь Никиты на моей пояснице заставляет меня чувствовать себя уверенно.

– Здесь все! – бормочет подруга мне на ухо, когда мы поднимаемся по лестнице на второй этаж в ВИП-зону.

И она права. Здесь действительно все. Не только хоккейная команда в полном составе, но и тусовка моделей во главе с Катей Вебер, включая… включая блондинку Свету, с которой я видела Никиту уезжающим с вечеринки «Кометы», кажется, столетие, а по факту – всего несколько дней назад. Я ощущаю мгновенный болезненный укол в сердце, подозрительно напоминающий ревность, но заставляю себя вспомнить, что я и Никита – это несерьезно, это игра, мое спасение, поэтому мне не стоит переживать из-за его бывших. И даже настоящих.

Меня не касается его личная жизнь. Точка.

– Привет! Какие люди! Что пьете?

Предсказуемо наше с Лизой появление в компании Любимова вызывает всеобщее оживление. Я слышу голоса, звуки, ощущаю чужие запахи и надвигающуюся со всех сторон толпу людей, которые хотят поздороваться. Мне с трудом удается подавить внезапную нервную судорогу, сковавшую грудь, и не броситься бежать. Но я все же рефлекторно дергаюсь, и это резкое движение не остается не замеченным Никитой.

– Все в порядке? – я ощущаю теплое дыхание у виска. – Рит. Ты в порядке?

– Да-да, – бормочу я, делая попытку улыбнуться. – В порядке. Спасибо.

Давление его ладони на мою поясницу усиливается. Тьма отступает. Я снова различаю отдельные звуки. Мир перестает качаться под ногами. И в той же степени, в которой я благодарна Никите за поддержку, я злюсь на себя за то, что, несмотря на годы терапии, так и не научилась справляться с паническими атаками самостоятельно. Уже пора. Мой психолог говорит, что я готова…

Почему же тогда я все это время избегаю толпу, хотя мучил меня лишь один конкретный монстр?

– Никит, виски будешь? – спрашивает какой-то парень и, получив отрицательный ответ, обращается к нам: – Дамы?

– А что есть? – интересуется Лиза.

– Все, что угодно! Покрепче?

– Полегче, но повеселее, – смеется подруга, ловя мой укоризненный взгляд, и одними губами произносит «расслабься».

Мы садимся на диван. Рука Никиты опускается на спинку за моей спиной. Она как бы говорит «мое», помечает территорию. Если бы это был кто угодно другой, я бы воспротивилась подобной демонстрации, но с Никитой все иначе. Я почти рада, что он сделал так, потому что знаю – теперь никто не посмеет меня доставать. По крайней мере, публично. А не публично… К перешептываниям за спиной я давно привыкла. И к взглядам украдкой. И к сочувствующим улыбкам. Сейчас, правда, никакого сочувствия на лицах нет. Только изумление и где-то даже зависть.

Конечно, дикая Рита Воскресенская, которая два года вела жизнь монашки-затворницы, вдруг появляется в клубе в компании звезды НХЛ с еще не забытой репутацией главного ловеласа города. Есть чему удивляться.

– Все смотрят на нас, – озвучиваю мысли на ухо Лизе.

– Не на нас, – возражает подруга. – Они смотрят на тебя и на него. Потому что ты выглядишь потрясающе, а он не отходит от тебя. Вы с Любимовым – главная новость вечера и, боюсь, всей следующей недели. Так что готовься.

Я знаю, что Лиза права. Вряд ли в студенческом сообществе найдется история интереснее, чем наша с Никитой. Хитроумный план, который мы с ним придумали и осуществили для наших отцов, неожиданно вышел из-под контроля. И теперь свидетелями наших фейковых отношений стали не только близкие. Неожиданно мы оказались под прицелом у всего города. Правда, Никиту это, кажется, совсем не волнует. Понять бы, волнует ли это меня…

Вскоре за стол возвращается Коля в компании других ребят из «Кометы». На горизонте появляется и Свечников, но не один, а уже привычно в компании новой девушки. Я инстинктивно нахожу руку Лизы и легонько сжимаю ее пальцы, но она, поймав мой взгляд, лишь качает головой.

– Плевать. В мире чересчур много мужчин, чтобы я страдала из-за одного мудака, который не видит дальше своего носа.

Она пододвигает мне бокал с игристым, и я, чтобы поддержать ее, делаю глоток. Пузырьки шампанского щекочут нёбо и горло, в груди становится тепло. Я долгое время вообще не притрагивалась к алкоголю, и, наверное, сейчас не лучшее время прерывать свою аскезу. Но почему-то я делаю второй глоток. И еще один. Неожиданно для себя оказываюсь с пустым бокалом в руках.

– Давай сегодня оторвемся, Рита, – как дьяволенок, нашептывает мне на ухо Лиза. – Мы с тобой заслужили немного веселья.

Немного веселья в моем понимании и понимании моей лучшей подруги – это, конечно, две большие разницы. Но я не могу оставить ее без поддержки по двум простым причинам. Во-первых, именно я позвала Лизу на эту вечеринку. Во-вторых, как бы она ни старалась делать вид, что все в порядке, я вижу, что поведение Свечникова ее очень ранит. И пусть я от него не в восторге, мы не выбираем, в кого влюбляться. А Лиза крепко запала на капитана «Кометы», и любые мои заверения, что она достойна лучшего, ей сейчас как мертвому припарка.

– Тогда давай веселиться, – соглашаюсь я одновременно с тем, как подруга вручает мне бокал, повторно наполненный шампанским кем-то из толпы.

– За нас, – торжественно произносит Лиза, но еще до того, как мы успеваем выпить, с противоположной стороны стола летит протяжное «А как же я?» Коли Резцова, и вся компания шумно поднимает бокалы за здоровье именинника.

Отпивая шампанское, ловлю на себе внимательный взгляд Никиты, который поигрывает стаканом с минеральной водой, и почему-то краснею.

– А хотела домой вернуться пораньше, – напоминает он без тени упрека, но его взгляд все же фокусируется на полупустом бокале в моей руке.

– Я взрослая девочка, – защищаюсь я, мгновенно напрягаясь.

– Да я не против, Рит. Отдыхай. – Его губы трогает тень улыбки. – Норму свою знаешь? Не хочу, чтобы у тебя с отцом были проблемы.

И все? Конечно, у нас с ним все не по-настоящему, но воспоминания о том, как Влад контролировал то, что я пью, ем и делаю, даже на том этапе, когда мы только начинали общаться, все еще болезненно свежи в памяти. Другого отношения я просто не знаю, поэтому реакция Никиты ставит меня в тупик.

Ему все равно или это… просто здоровое доверие?

Как бы то ни было, после двух бокалов игристого меня охватывает легкость, приятно дурманящая голову и пузырьками бурлящая в крови. Так что думать о мотивах Никиты мне совсем не хочется. Лиза права. Мне нужно расслабляться хотя бы иногда. В конце концов, мне всего двадцать один. И пусть раны прошлого оставили на сердце уродливые шрамы, будущее еще может быть прекрасным. Должно быть прекрасным. Потому что если не верить в это, зачем тогда жить?

– О-о-о! – Лиза внезапно вскакивает со своего места, расплескивая шампанское, и поднимает руки. – Обалденный трек. Рит, пойдем танцевать.

– Я не… – «не танцую», хочу напомнить подруге, но потом вспоминаю, как я любила танцевать раньше. Перестала, чтобы не раздражать Влада. А потом мне просто было негде… И раз уж сегодня тот день, когда я беспечно живу в прошлом, до того, как все изменилось, почему бы мне не потанцевать?

Я встаю с дивана и тут же ощущаю прикосновение теплой ладони Никиты к руке. Все это время он сидел рядом, но практически не обращал на меня внимания, занятый разговором с парнями из команды. Только его рука лежала на спинке дивана, а большой палец иногда задевал кожу на моей шее в мимолетном ласкающем движении, посылая волну мурашек вдоль позвоночника.

– Я с Лизой танцевать, – произношу я, по привычке настороженно ожидая реакции.

Он кивает, еще раз проводит кончиками пальцев по моей руке. И пока я иду с Лизой к лестнице, я чувствую его взгляд на спине.

Кто бы мог подумать, но без Никиты рядом в окружении толпы на танцполе ко мне возвращается нервозность. Почему мне с ним спокойно, а без него в радиусе двух метров одолевают страхи? Потому что он добрый и помог мне? Потому что его все боятся и уважают?

– Ну давай же! Такой офигенный вечер, Рит! – кричит Лиза, чтобы я услышала ее сквозь ревущую музыку. – Расслабься.

Подруга держит меня за руки, заставляя синхронно двигаться вместе с ней. И ободряюще улыбается. Несмотря на разницу в темпераментах, Лиза очень хорошо меня чувствует. И я знаю, что она понимает, что для меня сейчас переломный момент. Мне страшно и волнительно. И я стесняюсь. И, кажется, тело меня не слушается. Но чем больше времени я провожу на танцполе, чем глубже под кожу проникают громкие биты, чем дольше Лиза держит меня за руки, тем раскованнее я себя ощущаю. Отдаюсь энергии музыки, позволяю ей себя вести.

Мое тело словно просыпается от долгой спячки, каждая клетка плывет в потоке эмоций, в груди пульсирует от какой-то бесшабашной радости. Я снова чувствую себя живой. Я здесь. Я существую. Я дышу.

Когда в какой-то момент на талию опускаются чужие ладони, я по привычке цепенею. Тело сковывает льдом. Чувство умиротворения сменяется тревогой. Резко разворачиваюсь, чтобы дать отпор неизвестному захватчику, но вижу перед собой смеющиеся глаза Никиты. И сразу отпускает. Лед топит жаркое пламя. Ступор сменяется энергией. Кровь бросается в лицо, а стук моего сердца, кажется, слышен на весь клуб. По крайней мере, для меня он заглушает даже музыку.

– Ну привет! – произносит он одними губами.

Его ладони все еще на моей талии. Он стоит достаточно близко от меня, хотя и не вплотную, но даже через разделяющее нас расстояние я ощущаю жар его тела. Я привыкла игнорировать мужчин, безжалостно отсекать любые эмоции. Но Никиту так сложно игнорировать. Невозможно, наверное. Он собой заслоняет все.

То, что происходит следом, – это инстинкты. Моим действиям нет разумного объяснения. Разве что списать все на шампанское, разгоняющее бурным потоком кровь и разум. Или я просто слишком потрясена и сбита с толку той стремительностью, с которой Никита вошел в мою жизнь, чтобы соблюдать осторожность. Это как прыжок в холодную воду – поздно сожалеть, когда ты уже летишь с трамплина.

Мои руки робко обвиваются вокруг его шеи – сначала нерешительно, а затем с растущей уверенностью. Пальцы сцепляются в замок на затылке, я прямо встречаю задумчивый взгляд серых глаз. Он удивлен? Я тоже. Я не из тех, кто проявляет инициативу.

Какое-то время мы просто стоим, практически не двигаясь. Вокруг беснуется толпа. В ушах звучат громкие басы танцевального хита. Адреналин разгоняет кровь. Руки Никиты медленными движениями поглаживают мою талию через ткань футболки.

В море людей, которое раньше пробуждало во мне панику, я вновь ощущаю странное спокойствие. И снова это происходит в компании Никиты. Моя голова устало склоняется, пока не оказывается на крепком мужском плече. Кончик моего носа почти касается загорелой кожи на шее, от которой тянется едва уловимый аромат лосьона после бритья.

Наверное, когда туман в голове рассеется, я буду обо всем этом сожалеть. Никита не мой друг, не моя тихая гавань. И безопасность рядом с ним – лишь временная иллюзия, которую он мне подарил. Но сейчас это все не важно. Я впитываю в себя приятный мужской запах, с наслаждением прижимаюсь к теплому мускулистому телу, понимая, что за эту слабость мне очень скоро придется расплачиваться…

Глава 19

Никита

Эта Лиза – опасная девица. Я с самого начала интуитивно чувствовал, что из-за нее могут быть проблемы. И не ошибся.

Рита улетела уже со второго бокала шампанского. Тут два варианта: либо она в принципе плохо переносит алкоголь, либо она очень давно не выпивала. В любом случае ее подруга, конечно, в курсе этого. Вспоминаю нашу самую первую встречу, когда я едва не увел у них такси. Рита была абсолютно трезвая, Лиза даже не помнит тот вечер. И как теперь спокойно спать, зная, что они могут пойти куда-то вдвоем?

Ничего удивительного, что, когда я нахожу Воскресенскую на танцполе, она в одиночестве. Лиза кружится в объятиях незнакомого мне парня на другом конце танцпола, а Рита… Она просто кружится – мягко, грациозно, искушающе, – и взгляды всех мужчин в радиусе десяти метров прикованы к ней.

Я готов испепелить каждого. Серьезно, Любимов? Это одновременно интригует и бесит. Между мной и Ритой не должно быть такого. Мы с ней случайные попутчики в этом поезде, тогда почему стоит представить время, когда нас будет разделять океан, в груди неприятно тянет?

Я подхожу ближе. Рита танцует, прикрыв глаза, кажется, полностью растворившись в музыке. Меня она, конечно, не замечает. Нервные лучи стробоскопа пляшут на ее очаровательном лице. Пряди волос тонкими змейками струятся по спине и плечам. Наблюдать за ней гипнотически приятно. Но я не могу позволить себе подобную роскошь – со всех сторон нас окружают гиены, которые взглядами облизывают Риту, желая сделать первый шаг, поэтому я обозначаю территорию, чтобы никто не лез к ней даже в мыслях.

Кладу ладони ей на талию, разворачиваю к себе лицом. Выражение испуга на выразительном лице быстро меняется на мечтательную сонливость. Рита улыбается мне, склоняет голову и доверчиво опускает ее на мое плечо.

Так мы и стоим какое-то время. Почти не двигаемся, мягко переступая ногами на месте. Рита тихонько дышит, согревая дыханием мою шею, и перебирает пальчиками волосы на моем затылке, я медитативно поглаживаю ее талию через ткань ее футболки. И таким естественным все это кажется: ловлю себя на мысли, что, когда я уеду, мне будет этого не хватать.

– Я хочу домой. – Сквозь грохот музыки едва различаю ее голос.

– Сейчас?

– Да. Только еще немного потанцуем.

– Мы не танцуем, – бормочу с улыбкой, зарываясь носом в ее волосы. – Мы стоим на месте, Рита.

– Так хорошо. Давай тогда еще немного постоим, – просит она и ближе придвигается ко мне, так что ее тело теперь тесно прижимается к моему.

Не знаю, понимает ли она, что делает, но я отчетливо ощущаю, как кровь от действий девчонки в моих объятиях начинает бурлить, разгоняется по венам и стремительно несется вниз, весьма недвусмысленно натягивая джинсы в области паха.

Да твою ж мать. Этого только не хватало.

Хватит морочить самому себе голову. Рита мне нравится. Это очевидно. Она умная, интеллигентная, внимательная. Красивая, наконец. «И сексуальная, – добавляет мой внутренний голос. – Ради бога, признай это».

С каждой встречей мне все тяжелее игнорировать ее близость. Тонкий цветочный запах, который исходит от ее волос, прозрачную бледность кожи, деликатность и ранимость, пробуждающие во мне первобытное желание защищать ее. И явную чувственность, которую она будто бы даже не замечает. Зато прекрасно замечаю я.

– Пойдем, я отвезу тебя домой, – произношу хрипло, с трудом отвлекая себя от мысли, что бы я мог сделать с ней, такой податливой и сонной.

– Надо забрать Лизу.

– И Лизу заберем, – соглашаюсь я, сканируя клуб поверх макушки Воскресенской в поисках ее легкомысленной подруги.

Рита нехотя отстраняется от меня, заглядывает в глаза. В глубине ее зрачков я вижу отражение разноцветных огоньков цветомузыки и невысказанные вопросы. Что она хочет узнать? Я терпеть не могу юлить – если спросит, отвечу.

Этим вечером все между нами усложнилось. С любой другой девушкой я бы знал, куда идти и как себя вести, чтобы все вылилось во взаимное удовольствие. С Ритой я блуждаю в темноте. Слишком много всего обещано и замешано в наши с ней отношения. Да и ей… будем откровенны, вряд ли это нужно.

Беру Риту за руку, сплетаю наши пальцы, веду ее за собой, чтобы вызволить из лап ушлого мальца Грачеву. Лиза, к удивлению, быстро соглашается ехать домой. Видимо, изучение гланд нового знакомого ее не впечатлило.

Усадив девчонок в машину, бросаю эсэмэс Коле, чтобы не ждал меня обратно. Завожу двигатель, тихо включаю радио. Рита почти сразу засыпает, что еще раз наводит меня на мысль, что за свои действия на танцполе, за объятия и прикосновения она не отвечала. Зато Лиза с заднего дивана прожигает в моем затылке дыру.

Ловлю ее взгляд в зеркале дальнего вида, вопросительно приподнимаю брови.

– Что ты от нее хочешь? – Грачева сразу переходит к делу, даже не пытаясь сделать вид, что ничего не происходит.

– Не совсем понимаю вопрос.

– Прекрасно понимаешь, – шипит она, чтобы не разбудить Риту. – Ходишь вокруг нее, свои собственнические замашки кидаешь, втираешься в доверие. А дальше что? Ты скоро уедешь, а что будет с ней? Об этом ты подумал?

– Она взрослая девочка. Вряд ли ей нужны адвокаты.

– Ей – нужны. Она доверчивая и ранимая. Такие, как ты, легко могут вскружить голову, а разбираться с последствиями…

– Такие, как я? – перебиваю я раздраженно.

– Самодостаточные, наглые, порхающие из одной койки в другую, – перечисляет Грачева воинственно.

– А ты свечку держала у моей койки? Откуда такие познания в моей личной жизни?

– Слава о тебе идет впереди тебя, Любимов. Не прикидывайся наивным девственником. Если ты обидишь Риту, я тебе обещаю, я достану тебя даже в Штатах.

– Вас уже двое, – произношу иронично, сбрасывая скорость перед поворотом к дому Воскресенских.

– Двое?

– Ты и Юрий Борисович.

– Нас не двое, – она качает головой. – Нас – армия. Я знаю много людей, которые стеной встанут за Риту.

– Неужели? Почему же не стояли два года назад, когда это действительно требовалось? – спрашиваю жестко.

Даже в темноте салона я вижу, как меняется лицо Лизы. Можно не сомневаться – удар попал точно в цель.

– Ты понятия не имеешь, что было два года назад, – выталкивает она сдавленно. – Это был урок, который очень дорого всем нам обошелся. Я с себя ответственности не снимаю, но сделаю все, чтобы больше ничего подобного не произошло.

– Считаешь, что я могу причинить Рите боль? – Мой вспыльчивый характер дает о себе знать.

– Ты причинишь, – отвечает Лиза без тени сомнения, но голос ее звучит не воинственно, а скорее грустно. – Просто она еще этого не поняла.

Глава 20

Рита

– М-м-м, – мычу недовольно, ощущая, что меня куда-то тянут.

– Давай, Спящая красавица, обхвати меня за шею, – сквозь розовую дымку дремы доносится до меня хриплый мужской голос.

Испуганно распахиваю глаза, инстинктивно набираю в легкие воздух, но крик умирает у меня в груди, так и не вырвавшись наружу. Я узнаю человека, который в сумраке ночи пытается вытащить меня из машины.

Никита. Это Никита.

– Что ты делаешь? – выталкиваю из себя, едва ворочая языком. У меня кружится голова, а сердце все еще грохочет в груди от испытанного шока.

– Мы приехали. – Поняв, что я проснулась, Любимов отстраняется от меня.

Я остаюсь сидеть на пассажирском месте, он нависает надо мной в проеме автомобильной двери.

– Куда?

– К тебе домой, естественно, – отвечает Никита насмешливо. – Можешь идти сама?

– А где Лиза? – Я резко оборачиваюсь, понимая, что подруги нет в машине. А я точно помню, что с вечеринки мы уезжали вместе.

– Пошла в дом, чтобы открыть дверь.

Наверное, облегчение, написанное на моем лице, чересчур явное, потому что Никита усмехается и демонстративно закатывает глаза.

– Не волнуйся, Красавица, серый волк тебя не съест, – говорит он, подавая мне руку, чтобы помочь выбраться.

– Это другая сказка, – замечаю я, безропотно вкладывая пальцы в его теплую ладонь. – В истории с волком была Красная Шапочка.

– В любой сказке есть свой «серый волк», Рита, – парирует Никита, вытягивая меня из машины так резко, что я от неожиданности теряю равновесие и падаю на него.

– И прекрасный принц? – выдыхаю прямо в его шею, которой едва касаюсь губами.

– Наверное. – Голос Никиты становится ниже, а я даже через одежду ощущаю, как между нами громко и размеренно бьется его сердце и неистово трепещет мое. – Тебе виднее.

Я вдруг думаю, что, несмотря на то что этого парня я знаю совсем недолго, могу точно сказать, что он – прекрасный принц. Ему даже не нужно ничего делать, в каком-то смысле он уже меня спас.

– Пойдем, – говорит Никита прозаически, внезапно отстраняясь. – Лиза панику поднимет, если я тебя не доставлю в течение тридцати секунд.

– Почему? – удивляюсь я.

– Выборочно печется о твоей добродетели.

– Почему выборочно?

– Потому что мне так показалось.

– Ты несправедлив к ней, – защищаю я Лизу. – Она хорошая подруга.

– Как скажешь, – отвечает Никита скептически.

Одновременно мы с ним делаем несколько шагов по направлению к дому. Ну как, он делает, я пытаюсь, потому что ноги как ватные и в голове немного шумит. Смешно даже, смешно и унизительно, я ведь выпила всего три бокала шампанского, а ощущение, будто три бутылки.

– Давай, Красавица. – Никита подхватывает меня под руку, заметив, что идти по прямой самостоятельно мне удается с большим трудом. – Шаг, второй.

– Не смешно, – огрызаюсь я, но в ответ Никита лишь усмехается. – И не называй меня так.

– Как? Красавица?

– Угу.

– Почему, если это правда?

Потому что так меня называл Влад. С этим словом слишком много болезненных воспоминаний, пусть от тебя его слышать очень приятно.

– Просто не надо, – произношу тихо. – Меня устраивало, когда ты называл меня птичкой.

– Договорились, птичка.

Мы вместе поднимаемся по ступенькам дома, заходим через парадную дверь, которую Лиза оставила для нас открытой. Почему-то я ожидаю, что Никита пойдет дальше, но он останавливается в гостиной.

– Давайте, голубки. – В этот момент из кухни со стаканом воды выходит Лиза и, бросая на нас любопытные взгляды, легко взбегает по лестнице на второй этаж. – Не задерживайтесь. Воскресенская, нам через семь часов вставать на пары.

Когда мы остаемся одни в полумраке гостиной, свет в которую проникает только через приоткрытую дверь в коридор, Никита придвигается ближе ко мне. Я ощущаю тепло его дыхания, как приятно пахнет его одеколон, вижу каждое движение его век и ресниц…

– Спокойной ночи, Рита, – говорит он тихо, задумчиво поглаживая мою щеку подушечкой указательного пальца.

– А ты? – спрашиваю удивленно, понимая, что он со мной прощается.

– Поеду домой. Не думаю, что на меня распространялось приглашение твоего отца переночевать в этом доме, – отвечает с ироничной улыбкой.

Он прав, но… Сейчас я почти готова рискнуть навлечь на нас гнев отца и попросить Никиту остаться. Лечь на диване, в комнате для гостей – где угодно. Просто чтобы я знала, что он рядом. Но хотя все внутри меня кричит, чтобы я сказала ему обо всем, что сейчас крутится в моей голове, из моего рта не срывается ни звука.

Несколько мгновений Никита выжидающе смотрит мне в глаза. Я замечаю, как напрягаются желваки на его скулах и от глубокого вдоха вздымается грудная клетка. А еще его голова склоняется ниже, как будто… Господи, а если он меня поцелует?

В груди я ощущаю бурю противоречивых эмоций, в которых сливаются страх, желание, изумление и любопытство. В ушах шумит. И я не понимаю: это новое головокружение – последствия выпитого шампанского или воздействия на мои органы чувств этого парня. И пока я в болезненном ожидании жду продолжения, Никита как-то грустно улыбается чему-то своему и отступает. Не сказав больше ни слова, он уходит, а я, как выброшенная на берег рыба, лишь беззвучно открываю рот, оказываясь не в силах его остановить.

Позднее, лежа в своей постели и слушая тихое сопение Лизы, я вспоминаю прошедший вечер. Ужин. Выбор подарка Коле. Вечеринку. Нас с Никитой на танцполе. Его заботу, внимательность и предупредительность, граничащие с ожиданием чего-то. То, как он хотел взять меня на руки, как проводил домой и просто ушел. И то, что он едва меня не поцеловал. Едва… Чего же он ждал? Первого шага от меня? И если я права, почему же я его не сделала? Я ведь в какой-то момент отчаянно хотела узнать, как он целуется.

Все просто, – подает признаки жизни мой внутренний голос. – Ты знала, что после первого шага пути назад уже не будет. Ты все сделала правильно.

Глава 21

Никита

– Любимов, ты каши мало ел утром? – орет тренер, когда я в самом начале тренировки теряю шайбу после чистого силового приема Свечникова.

Смачно ругнувшись про себя, мчу вперед исправлять ошибку, но Илья оказывается быстрее – точным броском посылает шайбу прямо под перекладину.

Ну, звездец. Пусть у меня межсезонье и тренер «Миннесоты» меня не видит, но я-то чувствую – с физикой у меня колоссальные проблемы. И с настроем побеждать тоже.

Можно попробовать списать это на отсутствие реальной конкуренции. Без обид, но парни из «Кометы» и близко не энхаэловцы, даже если брать резервный состав. Но раньше меня это не останавливало – я грыз лед даже на городском междусобойчике на открытом катке. А сейчас меня играючи обставляют не только Свечников и Резцов, но и другие парни из команды, которые никогда звезд с неба не хватали.

– Каши мало или сексуальная фрустрация? – Коля по-братски хлопает меня по плечу. – Вряд ли Воскресенская уже тебе дала.

– Коль, рот помой, когда о ней говоришь, – отражаю раздраженно.

– Ого! – Он даже присвистывает от удивления. – Вон оно как.

– Что ты имеешь в виду?

– То и имею, – успевает сказать приятель, прежде чем тренер снова начинает истошно орать:

– Любимов, Резцов, вам семок отсыпать? Как бабки на лавке треплетесь.

Мы с Колей разъезжаемся каждый на свою позицию для вбрасывания после забитого гола. Я резко выдыхаю в попытке сбросить напряжение и выкинуть из головы отвлекающие мысли.

Хоккей. Моя жизнь – это хоккей. Я, сука, люблю хоккей. Я на нем женат. Все остальное просто не важно.

Остаток тренировки проходит без эксцессов. Запретив себе всякую сентиментальную дурь, у которой карие глаза испуганного Бэмби и тихий голос, я наравне с ребятами принимаю участие в дриблинге, пробиваю буллиты, по полной выкладываюсь в финальной игре, отличившись тремя шайбами.

– На хера тебе это надо все в отпуске, а, Никит? – спрашивает Коля, когда мы, потные, переодеваемся в раздевалке. – Когда ты на льду, Борисович считает, что мы тут все энхаэловцы, и жестит с нами как никогда. А мы вообще-то после победного сезона должны почивать на лаврах.

– Мне не приходить в пятницу? – усмехаюсь я. – Как девицы под окном покатаетесь.

Коля кидает в меня своей старой крагой и ржет.

– Ага, юморист. Дай нам отдохнуть. Трахни кого-нибудь.

– Что у тебя за фиксация на моей личной жизни?

– Видел, как ты с Воскресенской терся на танцполе, – без обиняков задвигает Резцов. – Чики из свиты Вебер чуть собственным ядом не подавились, когда ты ее домой повез.

– А им какое дело? – спрашиваю хмуро, не разделяя этого нездорового интереса общественности к моим отношениям с Ритой.

– Ну ты как маленький, Никит, честное слово. Хоккеист из Штатов в нашем захолустье, еще и смазливый, как Лео на тонущем «Титанике», – ты, конечно, очень горячий приз для наших звездных девочек. Света, кстати, спорила, что у вас с Воскресенской ничего серьезного.

– Света пусть своими делами занимается, – раздраженно бросаю я, готовый придушить сестричку собственными руками. – Поговорю с ней.

– А что ей скажешь, со мной поделишься? – Коля вопросительно выгибает бровь и понижает голос, потому что из душевой показываются напарники по команде. – Значит, с Воскресенской у вас все серьезно? Не пойми меня неправильно, но если она снова на рынке, когда ты уедешь, то найдется немало парней, готовых предложить ей плечо для утешения.

– Даже ты? – спрашиваю с внезапной злостью.

– А тебя это волнует? Ты мне неделю назад говорил, что трах без обязательств – это все, что тебе нужно в отпуске.

– Блин, Коль, ну серьезно, заканчивай! – Закинув в сумку вещи и схватив с вешалки полотенце, я иду в душевую. Как же, сука, все это бесит.

После тренировки сразу собираюсь домой. Обещал маме быть к ужину, поэтому от предложения Коли пойти в какую-то модную едальню на районе отказался. С искренним сожалением, потому что жрать после тренировки очень хочется, а за общим столом с отцом у меня порой кусок в горло не лезет.

– А ты почему один? – удивленно спрашивает мама, когда я появляюсь на пороге.

– В смысле? – уточняю я, бросая сумку с формой на пол и отмечая, что все уже в сборе – за столом сидят и отец, и брат. Какое они все-таки образцовое семейство с единственной паршивой овцой в роли меня.

– Риту почему не позвал?

– Действительно, – встревает отец. – Создается впечатление, что ты скрываешь от нас свою зазнобу. Или уже расстались?

– Не скрываю, а оберегаю, – парирую я. – У нас с ней все прекрасно.

– Это не дело, – не сдается отец. – Ты к Воскресенским регулярно ездишь, а нам девушку не показываешь.

– Регулярно – это два раза? – спрашиваю я хмуро. – Мы с Ритой не маленькие, чтобы под присмотром нянек встречаться.

– Сынок, да мы не это имели в виду! – пытается потушить разгорающийся огонь скандала мама. – Просто хотели бы с ней поближе познакомиться. Она очень приятная девушка, насколько я могла судить по встрече на юбилее Юрия Борисовича.

– Привезу ее на обед. Когда-нибудь, – говорю пространно, только бы отвязались. Я не понимаю, что за мания у всех разговаривать со мной о Рите. То Коля, то вот теперь мать с отцом. Других тем нет, что ли, в мире?

– Может быть, в субботу? – с надеждой спрашивает мама.

– Может быть, – отвечаю хмуро, направляясь к раковине, чтобы вымыть руки.

– Ты же в отпуске, на фига опять на хоккей ходишь? Заняться вообще нечем? – влезает брат, раздражая меня вкрай.

– А ты за собой следи. А то папочка на работу устроил, невесту подобрал. Жаль, она меня выбрала.

Лицо Миши мрачнеет, как небо перед бурей. А не хер было влезать! Я знаю, как болезненно брат реагирует на мои уколы относительно его места в бизнесе. И пусть он давно доказал свое право быть топ-руководителем, в соревновании со мной он всегда теряет голову. Его бесит, когда я тычу ему в нос протекцией отца. Его бесит хоккей. И, сдается мне, история с Ритой и то, что она выбрала (ну ладно, технически не выбирала, но Миша же не знает этого) меня, тоже не прошла бесследно для его эго.

– Давайте мы закроем эту тему, – миролюбиво, но твердо произносит мама. Когда она говорит таким тоном, все мы ее слушаемся. Такая у нее потрясающая особенность – не повышая голоса, всех нас ставить на место. – Никита, поговори с Ритой и скажи мне, на какой день планировать обед.

Быстро поужинав, я поднимаюсь в свою комнату и, растянувшись на кровати, несколько минут тупо пялюсь в потолок. На часах начало восьмого. У меня совершенно никаких планов. И хотя я гоню от себя мысли о Рите, от желания написать ей даже ладонь чешется. Утром она прислала мне сообщение с благодарностью за то, что доставил ее и Грачеву домой в целости и сохранности (как будто меня стоит за это благодарить). Но больше ничего – ни намека на внезапно возникшее притяжение между нами. Ни слова про почти поцелуй. Что, если она даже не помнит? Она вчера выпила явно больше своей нормы.

О, если она не помнит… Какой смачный удар по моему эго: у меня ведь до сих пор во рту горечь от злости на самого себя за нерешительность. И она так смотрела… Так смотрят, когда желания взаимны. А мои были предельно просты – прижаться губами к ее рту, проникнуть языком глубже и понять, такая ли она сладкая, какой кажется на вид.

К черту!

Перекатившись на живот, беру в руки телефон и пишу Рите:

«Какие планы на вечер, Воскресенская?»

Глава 22

Рита

– Ритуль, уже уходишь?

Обернувшись в дверях, встречаю удивленный взгляд Елены Валерьевны Евсеевой, директора благотворительной организации, которая помогает женщинам, попавшим в трудную жизненную ситуацию. Когда-то я пришла сюда как пострадавшая в поисках ответов и утраченного ощущения безопасности, а в итоге уже больше года работаю в центре волонтером. Сколько сломанных девчонок прошли мимо меня… На их фоне даже моя собственная печальная история не кажется настолько дикой.

– Да, за мной приехали, – говорю с улыбкой, которая, впрочем, и так не сходит с моего лица с тех пор, как Никита написал мне этим вечером. Я терпеть не могу самообман – я ждала и хотела, чтобы он появился, и, наверное, если бы он этого не сделал, я бы связалась с ним сама.

– А как же ужин?

По традиции волонтеры всегда остаются на ужин в центре. Я, например, за два года не пропускала его ни разу. И не потому, что мне нравится, как готовит местный повар, а потому, что здесь я давно ощущаю себя в компании друзей. Нужной и важной. Как дома.

– Сегодня без ужина. Не волнуйтесь, Елена Валерьевна, – поясняю я, видя обеспокоенность на лице женщины, которую все в центре считают ангелом. – Я обязательно поем в другом месте.

– Тогда доброй ночи, девочка.

– И вам.

Выхожу на улицу, на ходу застегивая молнию на толстовке. Взглядом ищу машину Никиты. Но машины нет, а Никита есть. Стоит у пешеходного перехода, задумчиво ковыряя носком модной кроссовки тротуарную плитку. Меня он не видит, поэтому у меня есть пара секунд, чтобы перевести дыхание – оно предательски сбилось, стоило мне поймать в поле зрения широкоплечую фигуру Любимова.

Я так рада его видеть, что мне даже удивительно. Словно мы не провели вместе половину вчерашнего дня. Дня… и ночи. Это как вспышка. Несмотря на пронизывающий ветер с реки, мне становится тепло. И ощущения у меня в груди – будто там что-то медленно волнуется и дребезжит – до боли напоминают давно забытое, что-то, что я не только не надеялась, а осознанно не хотела больше испытывать.

Я делаю шаг вниз по лестнице и замираю, потому что в тот же момент Никита поднимает голову и наши взгляды сцепляются, как звенья цепочки. Все время, пока я лечу к нему, а он идет ко мне, никто из нас не нарушает эту зрительную связь.

– Привет, – выдыхаю я, счастливо улыбаясь, оказываясь не в силах побороть эту естественную реакцию на его приезд.

Никита молчит. Делает шаг вперед, внезапно обхватывает ладонями мое лицо, запрокидывает мою голову, а сам наклоняется навстречу.

– Рит, я собираюсь тебя поцеловать, – говорит скороговоркой, не здороваясь. – Если ты хочешь сказать «нет», у тебя есть пять секунд.

От его прямоты я теряюсь. Сердце колотится. Мысли скачут в голове, опережая одна другую. Хочу ли я сказать «нет»? Вчера я ждала его поцелуя. А сегодня, когда голова абсолютно трезвая, когда интуитивно я уже чувствую, во что превращаются эти фиктивные отношения…

– Пять, – выдыхает Никита, словно действительно считал. И в следующую секунду его губы накрывают мои.

От неожиданности я ахаю, и Любимов тут же этим пользуется: его язык проникает в мой рот, нежно трется им сначала о мой язык, а потом в мимолетной ласке касается нёба. Ни доли сомнения, ни секунды заминки… Никита целует меня так, будто мы с ним тысячу раз делали это прежде, словно этот момент для нас обоих был логическим завершением того, что началось там, на заднем дворе дома, во время юбилея отца. Может быть, еще раньше – когда наши глаза впервые встретились на вечеринке «Кометы».

Мне даже не приходит в голову сопротивляться: вместо того чтобы напрячься, в крепких руках Никиты я расслабляюсь, позволяя потоку чувств подхватить меня и нести вперед. Туда, где я сгораю в пламени, которое обволакивает мое тело, не пропуская ни единой клеточки, так что в какой-то миг я почти уверена, что в конце этого безумия превращусь в пепел.

Наконец Никита поднимает голову. Я смотрю на него, испуганная и очарованная одновременно, не понимая, что делать и что говорить, как справиться с этим жарким огнем, бушующим в теле, и сладкой тяжестью, сосредоточившейся в груди.

– Все плохо, Рита. – Одна-единственная фраза и отрывистый вздох. Никита выглядит по-настоящему расстроенным.

– П-плохо? – заикаясь от волнения, повторяю я, как болванчик. Мне показалось, что это был потрясающий поцелуй. Лучший в моей жизни.

– Очень, – подтверждает он, делая шаг назад, засовывая руки в карманы, словно больше не хочет меня касаться. Лицо его становится суровым и мрачным, что совсем ему несвойственно.

– Почему? – спрашиваю я, неловко облизывая кончиком языка губы, на которых все еще сохранился его вкус.

– Потому что мне понравилось. И я хочу еще, – отвечает он, прямо и как-то даже нагло глядя мне в глаза, словно испытывая на прочность. – Это не входило в планы.

Он прав. Поцелуи не входили в наши планы. Да господи, если подумать, то в мои планы не входила ни одна из встреч, которые произошли после юбилея отца.

Мне вдруг становится не по себе – будто только сейчас до меня начинает доходить изнанка этого невинного на первый взгляд розыгрыша, который мы устроили для родителей.

– Ничего. Это… – В инстинктивном защитном жесте я обхватываю себя руками. – Это просто поцелуй. Ничего страшного не произошло.

Я произношу это почти небрежно, будто мне действительно все равно. Но сама чувствую фальшь. То, что произошло, – непросто и по-настоящему страшно. Никита сказал, что хочет еще. Я ведь тоже. Одного поцелуя мне недостаточно. Было бы проще, если бы его не было вовсе. Тогда я смогла бы удержаться на расстоянии от него, а как это делать теперь, когда я знаю, каково это – быть объектом его ласки, его нежности и страсти?

Наверное, впервые за все время нашего с ним знакомства я начинаю бояться. Неделю назад в груди было просто пусто. А теперь там страх. Никита меня пугает. Не тем, что он может причинить мне физическую боль. Нет, этого я не боюсь. То, что он одним-единственным поцелуем поднял в моем сердце, куда опаснее.

Но… Разве я не устала бояться?

Будем честны, после истории с Владом я сознательно законсервировала свои чувства. Спрятала свою женственность. Забросила свои мечты. Жила ли я эти два года? Скорее существовала. Делала то, что ждали от меня отец, друзья, общество, но когда я в последний раз чувствовала, что счастлива? Когда в последний раз эмоции бурлили у меня в груди? Когда сердце перехватывало от бесшабашного веселья? Когда?.. Когда?..

А потом в мою скучную серость ворвался Никита. Нагло, дерзко, самоуверенно, с диким предложением, на которое я должна была ответить однозначным отказом. Он закружил меня в водовороте событий, ощущений, эмоций. И вместе с ним в мою жизнь вернулись сомнения, волнения, острота и яркость. И хотя, что скрывать, мне страшно, еще страшнее упустить этот момент, когда ко мне начал возвращаться вкус к жизни. Настоящей жизни, а не картонной пародии, в декорациях которой я провела два пугающе долгих года.

Никита открыл мне глаза на то, как глупо было отгораживаться от мира и людей. С ним я научилась не думать. Не просчитывать наперед каждый шаг и каждое движение, которые могут быть расценены двусмысленно. Не загоняться, как будут восприняты мои слова. Просто быть самой собой. Ходить на вечеринки. Танцевать. Выпивать. Делать то, что должна делать девчонка в моем возрасте.

– Моя мама приглашает тебя на обед в субботу, – говорит Любимов, прерывая затянувшееся молчание. – То есть нас.

– Это тоже плохо? – уточняю иронично, раззадоренная его недовольным тоном и хмурым лицом.

– Это ожидаемо. – Он пожимает плечами, будто бы ничуть не обиженный моим вопросом. – И мама, и отец задают вопросы о… нас. Если ты свободна, я скажу ей, что мы будем.

Он говорит так, как будто ему все равно. Как будто он уже поставил крест на нас. Как будто поцелуй заставил его пересмотреть все…

– Я смогу после двух. У меня утром пары, – произношу сухо, потому что горло перехватывает внезапной судорогой.

– Хорошо. Тогда я заеду за тобой в университет?

Я киваю, потому что говорить становится все сложнее. Так неловко в компании Никиты мне еще никогда не было. Ну зачем он меня поцеловал? Я хотела, мне понравилось, если бы была возможность, я бы прошла весь путь снова, но если ценой этому минутному удовольствию станет утрата наших теплых дружеских отношений, то лучше бы ничего не происходило. Это просто несправедливо!

– Ладно, давай двигаться, – предлагает Любимов. – Моя машина за поворотом. Тут с парковкой совсем беда.

С минуту мы молча идем по тротуару. Каждый из нас погружен в собственные мысли. Никита даже не пытается взять меня за руку, а я ведь уже привыкла к его прикосновениям и сейчас без тепла его ладони ощущаю неожиданный холод. Так теперь всегда будет? Тогда скоро этот парализующий холод снова проникнет и в мое сердце…

Возьми себя в руки, Воскресенская!

– По телефону ты сказала, что работаешь здесь. Что это за место? – внезапно спрашивает Никита с проскользнувшим в голосе любопытством, отвлекая меня от гнетущих мыслей. – Вывески нет. В навигаторе просто метка офисных зданий.

– Это долгая история, – произношу я, не уверенная, что могу поделиться с ним информацией о центре. Из соображений безопасности его адрес скрывается. Еще до того, как я впервые пришла за помощью, на центр было совершено нападение радикально настроенной банды, потому что девушка ее главаря скрывалась здесь после зверских побоев. После этого случая центр сменил прописку, а место перестали разглашать.

– Я не спешу. А ты?

– Это не моя тайна, Никита, – говорю осторожно. – Я не могу сказать.

– Подпольно наркотой торгуешь, Воскресенская? – шутит он мрачно.

– Не выдумывай. Это обычная работа. Я занимаюсь чем придется.

– Папа одобряет занятия чем придется?

– Это вопрос или осуждение? – парирую я.

– Ладно, согласен. Не хочешь говорить, я не настаиваю, – соглашается Никита иронично. – А на ужин скажешь, куда ты хочешь? Или тоже тайна?

– Предлагаешь мне выбрать?

– Предлагаю. Но если тебе все равно, то можем поехать в итальянское бистро на Ямской. Коля говорил, что там неплохая кухня.

– Я там ни разу не была.

– Это согласие?

– Я не против поехать туда.

Этот диалог – как игра в пинг-понг. Резкие короткие ответы, ни следа былой теплоты. Так я могла бы говорить с кем угодно.

Черт. Почему это так больно? Так не должно быть. Так мало времени прошло с нашего знакомства… Я же не могла?..

Мы доходим до машины, Никита в своей привычной галантной манере открывает для меня дверь и помогает сесть. Но прежде чем я сажусь, он склоняется надо мной, так что я вновь ощущаю аромат его лосьона после бритья, и лениво произносит:

– Расслабься, Рит. Я больше не стану целовать тебя.

– А я напряжена? – спрашиваю я, на самом деле напряженная, как струна, чувствуя, как мои лопатки прижимаются к металлической раме машины.

– Еще как.

– Ну, для справки, я напряжена не из-за того, что ты меня поцеловал, – выдыхаю я.

Никита улыбается мне в ответ, и твердые суровые черты его лица вдруг приобретают теплоту и мальчишеское очарование.

– Правда? А почему же?

– Потому что ты сказал, что это плохо, – выдаю резко. – Ни одной девушке это не понравится.

– Для справки, я сказал, что мне понравилось и я хочу еще. – Его голос становится ниже, а взгляд фокусируется на моих губах, которые все еще немного горят. – Это плохо совсем по другим причинам.

– Например?

– Я через неделю уезжаю, – напоминает он. – А ты… ты достойна лучшего.

– Я в курсе, что я – это я, – вспыхиваю я. – Если ты думаешь, что после одного поцелуя я стану обрывать твой телефон и умолять о продолжении, то ты крупно ошибаешься! Я не одна из твоих фанаток.

Внезапно он склоняется еще ниже. Его губы почти касаются моих.

– А после двух, Рит? Будешь умолять меня после двух поцелуев? Потому что я умираю, как хочу продолжить прямо сейчас. И плевать мне на последствия…

Глава 23

Никита

Говорят, что глаза – это зеркало души. Я считаю, что это ерунда, но с Ритой работает – у нее очень выразительные глаза, так что я точно улавливаю момент, когда ее возмущение сменяется любопытством, а следом – желанием. Целоваться она хочет не меньше, чем я. Проблема лишь в том, что, если я прикоснусь к ней еще раз, одними поцелуями я не ограничусь. А это… ну совсем лишнее.

Рита не одна из тех, с кем можно переспать и бросить. Она другая. Всегда была другой. Возможно, если бы я не знал о ней того, что узнал от отца и Коли…

– Непохоже, что ты готов продолжить, Любимов, – шепчет она с вызовом в ответ на мою медлительность и облизывает губы. – Много говоришь, а действовать – не действуешь.

На одно короткое мгновение я закрываю глаза и выдыхаю через нос, пытаясь овладеть внутренним демоном, который жаждет наброситься на Риту и повторить своими губами движение ее языка.

– И то правда, Воскресенская, – соглашаюсь наконец с горькой усмешкой и отстраняюсь от нее. И это дается мне с колоссальным усилием, потому что вжать ее в машину и целовать я хочу больше всего на свете. – Садись, и поедем.

С тихим вздохом, в котором я улавливаю разочарование, Рита послушно усаживается в пассажирское кресло. Я закрываю дверцу, обхожу автомобиль и падаю на водительское.

Стоит отъехать, включаю музыку, чтобы не тяготиться тишиной. Трусливо избегаю смотреть Воскресенской в лицо, достаточно того, что мои глаза то и дело задерживаются на ее острых коленках и аккуратных кистях с тонкими пальцами. И слегка приоткрываю окно, чтобы прохладный воздух с улицы немного разбавил концентрацию запаха Риты в моих легких. Помогает не очень.

Я в таком дерьме.

– Можешь отвезти меня домой, – предлагает она внезапно, заставая меня врасплох.

– В смысле? Ты хочешь домой?

– Я не хочу. Но, кажется, ты не горишь желанием находиться в моей компании. – Ее голос звучит обиженно и немного дрожит, а я вдруг таким мудаком себе кажусь.

Несмотря на то что мы едем по центру, резко выкрутив руль, сворачиваю на обочину и включаю аварийку.

– Что за бред, Рита? Я приехал к тебе.

– А зачем ты приехал? – спрашивает она решительно.

– А ты как думаешь? – бросаю я просто потому, что не знаю, что ей ответить.

– Понятия не имею, Никит. Просвети меня.

– Мы с тобой связаны. Мы должны видеться, чтобы родители…

– Чушь собачья! – перебивает она, на глазах превращаясь в разгневанную фурию. – Мы вчера были вместе. Никто не удивится, если этот вечер мы проведем порознь.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Мне вчерашний вечер покоя не давал. Все думал, что будет, если я тебя поцелую. Довольна?

– Ты поцеловал. И что дальше? – Она приподнимает брови, словно бросает мне вызов. – Я для тебя эксперимент, Любимов?

– Не говори глупостей. Это не так.

– А как? Ты ради того, чтобы взять верх над братом, устроил эти фиктивные отношения. Теперь смотришь, устраивают ли тебя мои поцелуи. Когда я на них отвечаю – даешь заднюю.

– Рит, это ерунда. Не поэтому все было. – Я чувствую себя почти устало. Этот идиотский порыв – порыв поцеловать ее – очень дорого нам обходится.

– А почему?

Если бы я знал… Мне нравится проводить время с Ритой. И если бы на ее месте была любая другая, мы бы уже давно перешли в следующую фазу. Особенно после этого поцелуя, который все еще горячит кровь. Но с Ритой меня сдерживает не только то, что ее отец – сенатор. Меня сдерживает ее прошлое. Она уже пережила серьезную травму. Я… Мне, наверное, просто страшно нанести ей еще одну. Я не дурак и все прекрасно понимаю – судя по тому, что я слышал от отца, Коли и потом вскользь от других людей, Рита два года вела жизнь монашки. Волей случая ее выход в свет совпал с моим приездом. Морально она уже была готова начать новую жизнь, я лишь удачно оказался рядом. Но я не принц в сияющих доспехах, я здесь не для того, чтобы ее спасти. Я предложил ей фиктивные отношения, потому что ей нужна была помощь и потому что отец и брат меня взбесили. Если бы не тот вечер – я бы дважды не посмотрел на нее, потому что она не похожа на девушек, с которыми я обычно провожу время. А теперь все слишком запуталось. Часы тикают. Я скоро уеду, а она останется. Втягивать ее в близость при всех наших вводных просто несправедливо.

– Давай откровенно, – предлагаю я, вдохнув. – Между нами есть некоторая напряженность, Рита. Сексуальная. Я не буду врать – я тебя хочу. Но секс между нами будет грандиозной ошибкой.

– У тебя кто-то есть в Штатах? – спрашивает она внезапно. – Девушка.

– Что? – Я растерянно хмурю брови, не сразу понимая, о чем она.

– Постоянная подруга. Любимая.

– Нет, конечно. Я уже говорил, что нет.

– Тогда, может быть, ты связан с одной из девушек, с которыми я видела тебя на вечеринке «Кометы»?

– Какая чушь!

– Тогда почему? Не пойми меня неправильно, я не приглашаю тебя в свою постель. – Она нервно смеется, ее карие глаза вопросительно смотрят в мои. – Но я тебя не понимаю. Это если уж мы откровенно.

– Есть разные причины.

– Например? Это из-за моего отца?

– Нет.

– А из-за чего?

– Я скоро уезжаю.

– Ерунда. Это не причина. Ты был с девчонкой в туалете на той вечеринке, – говорит она, едва дыша.

– Не сравнивай! Ты заслуживаешь лучшего.

– Так говорят, когда человек тебе неинтересен.

– Ты мне интересна, – возражаю я, не понимая, почему я вдруг вынужден защищаться.

– Тогда почему? – Ее вопрос повисает между нами, как тикающая бомба. Я смотрю на нее, но почему-то вижу другую Риту – измученную, обезвоженную, прикованную к батарее наручниками. Девушку, которую два года назад могли не спасти…

– Я не рыцарь в сияющих доспехах, Рит. Я…

Она судорожно вздыхает. На мгновение прикрывает глаза, а когда открывает – я замечаю в них боль, ранимость и стыд.

– Спасибо, Никита. – Она берется за ручку и дергает автомобильную дверь от себя, собираясь выйти. – Я думаю, что вот тут мы с тобой как раз и можем разойтись. Спасибо за помощь. Дальше я сама.

– Стой, – успеваю схватить ее за руку, потому что от мысли, что она уйдет, меня прошибает холодный пот. – Рит…

– Не надо, – обрывает она, демонстративно вырывая руку из моего захвата.

Всего мгновение – она оказывается на улице. Обиженная и взволнованная. А я не могу ее просто так отпустить. И не только потому, что уже темно и я бы ни за что не позволил ей добираться до дома одной. А потому, что я ненавижу себя за то, что из-за меня она расстраивается.

– Рита!

Она делает вид, что не слышит меня. Продолжает идти по аллее, с каждым шагом удаляясь все дальше. Я не понимаю, как вечер, который начинался так хорошо, превратился в это. И почему у меня в груди при виде уходящей от меня Риты какое-то тектоническое движение. Сердце бешено стучит в ребра, отдаваясь гулким эхом в ушах, в желудке, в горле. И хочется орать.

Я давно научился не заниматься самообманом. В этом нет ничего хорошего. Как правило, это лишь отдаляет неизбежное. Я не собирался влюбляться в Риту. Вся моя жизнь – за океаном, я не хотел оставлять что-то здесь. Но как-то неожиданно подсел на ее улыбку, на ее мелодичный смех. На то, как она заправляет за уши волосы и как прикусывает нижнюю губу, когда о чем-то задумывается. Мне нравится, как она произносит мое имя. И то, что даже когда мы не вместе, ее запах – что-то легкое и цветочное – я могу ощущать на своей одежде и руках.

– Рита! – Мне приходится ускориться, но я ее догоняю. Кладу руку на плечо. Заставляю остановиться, потом развернуться ко мне.

– Как давно ты знаешь? – спрашивает она, даже не пытаясь скрыть слезы, которые заволокли глаза.

Я не дурак. Понимаю, о чем она меня спрашивает. И хотя знаю, что это причинит ей боль, не могу соврать.

– С хоккейного матча. Мне рассказал Коля, – говорю с сожалением, делая попытку ее обнять.

– Не надо меня жалеть! – выкрикивает Рита, делая шаг назад, так что мои руки обнимают лишь воздух. – Я думала, что у нас с тобой все иначе. Я, черт возьми, была счастлива, что ты ничего обо мне не знаешь! Что общаешься со мной на равных…

– Это ничего не меняет, Рит, – делаю попытку ее успокоить, но замолкаю, когда вижу, как по ее щеке медленно катится одинокая слезинка.

– Ты сам знаешь, что это меняет все. Я, Никит, больше так не хочу. Я сыта по горло жалостью. И от тебя я ее никогда не приму.

Она отворачивается от меня, но я кладу ладони ей на предплечья, не позволяя уйти. Наверное, я ее понимаю.

– Позволь мне отвезти тебя домой, – прошу мягко. – Ты знаешь, что я не могу оставить тебя здесь.

Она всхлипывает. Молчит, потом просто кивает.

Когда мы в гнетущем молчании возвращаемся к машине, а Рита рядом со мной беззвучно плачет, я себя ненавижу.

Глава 24

Рита

Беги, беги… Рита, умоляю, беги…

Не могу. Ноги будто налились свинцом. Грудь сдавило. Сердце бьется в животе, горле, пульсирует в висках. Я беспомощно смотрю на искаженное яростью лицо приближающегося ко мне мужчины и хочу закричать, но, когда я открываю рот, не могу издать ни звука. Я немая. Обездвиженная. Слабая. И не могу сделать ничего, чтобы остановить это…

Звонкий удар по щеке. Ожог. Автоматная очередь бранных слов. Тонкая струйка крови из рассеченной губы. Сбитые колени. Посиневшие от недостатка кровообращения пальцы…

Ты дрянь, Рита. Ты не заслуживаешь любви.

Знакомый кошмар приходит из ниоткуда в предрассветный час. Такой яркий и реалистичный, что, когда я резко сажусь на постели, прижав к себе простыню, как броню, все еще ощущаю дрожь, сотрясающую тело, и тонкую струйку холодного пота, стекающую под ночной рубашкой по спине.

Это просто сон, Рита. Все хорошо, – тихо нашептывает внутренний голос. – Ты в безопасности.

Мне так давно не снились кошмары. Думала, все уже позади. Расслабилась. Но они настигли меня, стоило мне ослабить оборону.

Тяжело дыша, убираю дрожащей рукой влажные пряди с лица. Тянусь к светильнику. Это рефлекс. Я не боюсь темноты. Влад никогда не нападал на меня в темноте. Он предпочитал свет – всегда. Его расчетливому извращенному мозгу казалось, что так мне будет больнее. И, наверное, в чем-то он был прав. Принято считать, что насилие и страх живут в ночи. Но на самом деле насилие существует всегда. Для него не нужны особые условия. Но при свете дня оно по-особому жуткое. Без купюр. Без налета мистики. Поверить в него сложнее, но осознание необратимо.

Несколько минут я сижу на постели, ожидая, когда успокоится дыхание и замедлится участившийся пульс. Потом, откинув одеяло и сунув ноги в тапочки, спускаюсь на первый этаж. На кухне включаю чайник, ставлю на стол любимую кружку, нахожу в шкафчике какой-то успокоительный сбор, который давным-давно принесла Светлана. Сто лет не пила ничего подобного…

– Ты чего не спишь? – От неожиданности я подпрыгиваю на месте. Сердце уходит в пятки. Чайный пакетик падает из моих рук.

– Пап! Ты напугал меня, – говорю с нервным смешком, опускаясь на корточки, чтобы поднять пакетик. – Нельзя так подкрадываться.

– Извини, я вроде бы не подкрадывался, это ты задумалась. – Отец внимательно изучает мое лицо. – Что случилось?

– Ничего, – лгу я, не желая его беспокоить. – Просто не спится.

– Я думал, ты давно избавилась от бессонницы.

– Со всеми бывает, – подчеркнуто-беспечно пожимаю плечами и отворачиваюсь к закипевшему чайнику, чтобы скрыться от изучающего взгляда отца. Я чувствую, что он мне не верит: из меня всегда была паршивая лгунья.

– Как дела в университете?

– Все хорошо, пап. Скоро сессия. Чай будешь?

– Нет, Рит, чай не буду, – отвечает отец, подходя ближе. – Как у Любимова дела?

– У Н-Никиты? – повторяю я, вспотевшей ладонью беря за ручку чайник.

– Ну вряд ли я спрашиваю у тебя про Сергея Васильевича.

Напоминание о Никите заставляет мое сердце болезненно сжаться. Мы не общались два дня. Когда я уходила от него тем вечером, думала, что все делаю правильно. Спасаюсь. Сохраняю свою гордость. Теперь же мне кажется, что я совершила самую большую ошибку в жизни… Но я просто не была готова к тому, что он знает. Было глупо полагать, что мое прошлое навечно останется для него секретом, но я так надеялась, что его неведение продлится чуточку дольше, чтобы у меня было время рассказать ему самой.

– Нормально все, – заставляю себя улыбнуться. Отцу совсем не обязательно знать обо всем этом.

– А не приезжает почему?

– А ты следишь? – опешив, выдаю я.

– Не слежу, а замечаю, – поправляет отец. – То проходу тебе не дает, то пропадает на несколько дней.

– У меня были дела… И у Никиты тоже.

– И какие же у тебя были дела в последние два дня? Сидеть перед телевизором весь вечер и есть чипсы? – Отец по привычке не ходит вокруг да около, излагая голые факты.

– Пап!

– Что, Маргарита? – строго говорит отец, с глухим стуком опуская ладонь на мраморную столешницу. – Я говорил Любимову, что уши ему оторву, если тебя обидит. Пора?

– Он меня не обидел! Мы просто… – я тяжело вздыхаю, – не сошлись во мнениях.

– Так вот как это теперь называется, – ворчит отец. – Вот и потолкую с ним о мнениях.

– Пап, ты же шутишь, да? – спрашиваю в панике, нервно смеясь. – Не трогай, пожалуйста, Никиту. У нас все нормально. Ты знаешь меня – мне нелегко так сразу нырнуть в отношения. Мне нужна свобода. Но завтра… то есть уже сегодня я иду на обед к нему домой.

– На обед, говоришь? – Отец сканирует мое лицо, очевидно, рассчитывая поймать на лжи.

Я уверенно киваю. Мне это дается легко, потому что технически я не лгу. Никита действительно приглашал меня на обед. Не важно, что это было два дня назад и с тех пор мы не обмолвились друг с другом даже словом…

– А у тебя как дела, пап? – спрашиваю я, чтобы сменить тему, заливая кипятком пакетик с травяным чаем в кружке. – Мы после твоей поездки толком и не виделись.

– За меня не беспокойся, Рита. Все хорошо у меня, – отмахивается отец.

– И у меня хорошо, – улыбаюсь я, подходя к папе и обнимая его за плечи. – Правда. Не волнуйся.

Поцеловав его в колючую щеку, забираю чашку с чаем и торопливо поднимаюсь в свою комнату, чтобы папа снова не завел разговор о Любимове. Думать о нем слишком больно, но говорить о нем… На это у меня просто не хватит выдержки.

В спальне, пощелкав пультом, нахожу киноканал с серией «Друзей» и, устроившись поудобнее на постели, тупо сижу, пока первые лучи солнца не окрашивают небо за окном в сизый цвет.

Глава 25

Никита

– Как думаешь, Рите больше понравится рыба или мясо?

Я поднимаю взгляд от тарелки, потому что мозг из вялой беседы за столом вычленяет одно-единственное слово, на которое у меня рефлекс, – это имя Рита. Все остальное как белый шум. Я вообще не слежу, что родители и брат так живо обсуждают за субботним завтраком.

– Ты что-то мне сказала? – уточняю, обращаясь к маме.

– Спрашивала, какие у Риты предпочтения в еде, – повторяет она. – Ты же помнишь, что мы ждем ее на обед?

Помню ли я? Сука, разумеется. Но я вовсе не уверен, что после двух дней тишины я могу сунуться с напоминанием об этом. Воскресенская, скорее всего, не желает иметь со мной ничего общего, и я даже ее не виню: в последнюю нашу встречу я вел себя как осел.

– Она ест и то и другое. Никаких особых предпочтений я не заметил. Разве что она отовсюду просит убрать лук, – говорю угрюмо.

– Без лука, записываю, – смеется мама, явно воодушевленная предстоящей встречей. А я даже не знаю, согласится ли прийти Рита…

– Спасибо за завтрак. – Я поднимаюсь с места и убираю за собой грязную посуду. – Насчет Риты, мам… Я с ней поговорю и тебе скажу.

– По поводу рыбы и мяса? – уточняет мама.

– Угу, насчет этого и всего.

Накинув ветровку, выхожу на улицу. Небо хмурое, моросит дождь, и ветер бросает в лицо холодные дождевые капли – погода сегодня максимально нелетная. Но я два дня просидел дома, выбирался только на пятничную тренировку с «Кометой», так что тупо хочется подышать свежим воздухом. Ладно, и Рите позвонить. Дома, где меня могут услышать, делать это не кайф.

Втягиваю в легкие воздух, медленно выдыхаю. Я курил в последний раз лет в пятнадцать, но как в профессиональный спорт ушел, это баловство из жизни вычеркнул. А сейчас впервые за долгое время отчаянно манит затянуться. Сублимация в сигареты? Ну ты дошел, Любимов.

Разблокировав мобильный, заношу палец над строкой с именем «Рита» в телефонной книге. Написать было бы куда проще, но я твердо решил позвонить. Потому что это по-мужски, и потому что я просто хочу услышать ее голос. Даже если она меня пошлет, пусть лучше это будет вербально, чтобы я запомнил. Я знаю, что пройдет время, и я буду воскрешать в памяти малейшие детали своих отношений с Ритой. Даже такие…

Звоню. Слушаю длинные гудки, которые лишь оттягивают то, что я и так уже предчувствую. Она не возьмет. Не придет. Даже не пошлет, потому что я…

– Алло, – раздается в трубке знакомый голос за секунду до того, как я бы сбросил, а следом – тишина и сбивчивое дыхание.

– Привет, – говорю я ошарашенно, размазанный напрочь самим фактом, что мы снова разговариваем.

– Привет.

И снова тишина. Некомфортная. Напряженная.

– Сегодня суббота. Мама ждет тебя на обед. Ты… помнишь? – выдаю на одном дыхании, понимая, что все это похоже на какой-то бред. Почему это должно было случиться со мной?.. С нами?

– Помню.

Что это за ответ? Она помнит, но не хочет идти? Или она помнит и согласна?

– Я заеду за тобой в час, – говорю я, делая выбор за нее. Потому что… Что еще мне остается? Это мой шанс увидеть ее сегодня. Я не могу его слить в трубу из-за собственной нерешительности.

И, блин, с каких пор я стал нерешительным? Я всегда иду напролом. Я послал отца, чтобы играть в хоккей, когда он сказал мне, что перестанет давать мне деньги. Я переехал в Штаты по контракту новичка, не дающему мне никаких преимуществ в команде, хотя у меня было солидное предложение от клуба дома. Я за секунду принял решение стать фиктивным бойфрендом Риты, когда она была в беде. Так что, черт возьми, со мной сейчас?

Устав рефлексировать и, если честно, серьезно промокнув, потому что дождь припустил не на шутку, возвращаюсь домой. Настроение, несмотря на хлюпающие кроссовки, у меня теперь замечательное.

Топлю в душ, делая воду погорячее. Думаю о Рите. Наверное, впервые очень серьезно в этом контексте. Я себе раньше не позволял присматриваться к ней внимательно. А сейчас закрываю глаза и вижу все – длинные ресницы, немного выгоревшие на кончиках, несколько веснушек на переносице, молочную кожу, которой отчаянно хочется касаться пальцами, мягкие губы… И да, теперь я точно знаю, что они такие же сладкие на вкус, как и на вид.

У дома Воскресенских я оказываюсь в 12.40. Я в принципе пунктуальный, но не настолько, чтобы в субботний день закладывать плюс тридцать минут на пробки. Это все мое нетерпение поскорее увидеть Риту – я даже не помню, когда в последний раз испытывал нечто подобное. Это почти то же чувство, с которым мне обычно не терпится встать со скамейки запасных «Миннесоты» и броситься в бой. Всепоглощающее.

Рита выходит из-за ворот ровно в 13.00. Такая красивая, что меня как-то даже врасплох застает. Волосы собраны в высокий хвост, глаза подведены, на щеках алеет румянец. На ней короткая бежевая юбка и черная водолазка. Обычный наряд, ничего вызывающего, а у меня ощущение, будто я в жизни не видел ничего сексуальнее. Похоть бьет в голову и в пах. После того единственного неожиданного рандеву в туалете десять дней назад у меня ведь никого не было. Я даже об этом не думал, потому что у меня была Рита. А теперь не могу не думать об этом по той же самой причине – потому что есть Рита. И я ее хочу.

– Привет, – говорю я, выбираясь из машины, чтобы открыть для нее пассажирскую дверь.

Никогда не отличался особым красноречием, но сейчас вообще утратил способность нормально изъясняться. Я здороваюсь с ней второй раз за день. Это просто смешно.

– Привет, – отзывается Рита, усаживаясь в машину.

– Послушай…

– Знаешь…

Мы начинаем говорить одновременно и так же одновременно замолкаем. Каждый из нас, видимо, ожидает, что другой продолжит начатое. Я же готов откусить себе язык – лучше бы она сказала первая. Что бы там ни было.

– Я слушаю, – говорю я.

– Да, – говорит Рита, смущенно опуская глаза на сложенные на коленях ладони. – Я хотела сказать… Мы могли бы забыть обо всем, что произошло в нашу прошлую встречу? Ты был прав. Это было ошибкой. Поцелуй и… Нам незачем возвращаться к этому.

Серьезно? Ошибкой? Чем дольше я об этом думаю, тем меньше в этом уверен. Нечто столь сладкое и приятное не может быть ошибкой.

– Предлагаешь просто забыть? – спрашиваю напряженно.

– Да, – подтверждает она, вздыхая. – Так и есть. Ты скоро уедешь. Я буду свободна. Нам не стоит забывать, ради чего все это затевалось.

– Конечно, – произношу медленно. – Ты будешь свободна.

Я завожу мотор. Машина срывается с места. Я уже ненавижу следующее воскресенье. Мой самолет улетит в пять вечера. В пять ноль одну Рита будет свободна от всех обязательств по отношению ко мне.

До дома родителей мы едем в звенящей тишине. Единственный раз, когда Воскресенская со мной заговаривает, – это когда просит притормозить возле модной кондитерской. Я останавливаюсь, она тут же выбегает в магазинчик, через пять минут возвращается с розовой картонной коробкой, которую ставит себе на колени. И все. Остаток пути Рита рассеянно смотрит в окно, но по тому, как ее пальцы непрерывно теребят ленту на коробке, я понимаю, что она нервничает.

Я тоже. Я мог бы испытывать облегчение, что она предлагает все забыть. Я должен испытывать облегчение. Но по непонятной иронии судьбы, я совсем не хочу ничего забывать. И от мысли, что она забудет, хочется крушить все вокруг.

Я, конечно, все испортил. Ей сделал больно, себе душу вспорол, а результата ноль. Один-единственный поцелуй. Потрясающий, горячий, крышесносный. Но, господи, один поцелуй… Стоил ли он той пропасти, которая разверзлась между нами?.. Это риторический вопрос, но я продолжаю задавать его себе снова и снова весь путь от ее дома к моему.

Из-за того, что сегодня выходной и дороги свободные, мы добираемся до места за пятнадцать минут. Когда я заезжаю в гараж и глушу мотор, Рита сразу берется за дверную ручку, словно находиться со мной в закрытом пространстве ей в тягость. Я тоже отстегиваю ремень безопасности и быстро выбираюсь наружу. Стоя у раздвижных ворот, девчонка нетерпеливо переминается с ноги на ногу, прижимая к себе коробку с десертом. Я же настолько вымотан этим идиотским напряжением между нами, что просто хочу попросить у нее прощения, хотя до конца и сам не понимаю за что.

– Рит, – начинаю я, но до того, как успеваю выдавить из себя извинения, в гараж заходит Миша.

– Привет! – небрежно здоровается он с нашей гостьей. – Мама вас уже заждалась.

– Здравствуй, Миша, – отвечает Рита с вежливой улыбкой. – Спасибо вам за приглашение.

– Угу, – бормочет он, окидывая ее изучающим взглядом, в котором я однозначно улавливаю интерес.

Меня это бесит. Я сокращаю то небольшое расстояние, которое разделяет меня и Риту, и обнимаю ее за плечи. Мечу территорию? Возможно. Слишком мало времени, чтобы это анализировать. Но достаточно, чтобы почувствовать, как она сначала напрягается, а потом выскальзывает из моих объятий, чтобы вслед за Мишей пойти в дом. С таким демонстративным отторжением она не отскакивала от меня даже в тот самый первый день на юбилее ее отца…

Подавляю в себе волну негодования, которая едва не заставляет меня броситься за ней следом, обхватить ее за плечи и развернуть к себе, чтобы, глядя ей в лицо, демонстративно сжать в объятиях. Отпускает, когда я вспоминаю слезы в ее глазах два дня назад. Она ничего из этого не заслужила. И у меня уже был шанс обнимать ее, но я его мастерски разбазарил.

Я скоро уеду. Не стоит сейчас начинать того, что невозможно закончить.

Когда я вслед за Мишей и Ритой захожу в дом, мама уже хлопочет вокруг нашей гостьи. Благодарит за десерт, делает комплимент ее наряду, велит моему брату показать Рите, где ванная, чтобы она могла вымыть руки.

– Она просто чудо, – шепчет мама мечтательно, провожая взглядом удаляющиеся фигуры Миши и Риты. – Вы такая красивая пара.

– Мам, прошу тебя, давай этого поменьше, – как можно мягче произношу я. – Не смущай Риту и меня. Мы не торопимся, и ты не торопись.

– А что я такого сказала? Вы красивая пара. Это очевидно же, – всплескивает она руками.

– Мам.

– Ладно-ладно. – Мама покачивает головой, но я сильно сомневаюсь, что у нее хватит выдержки. Она неисправимый романтик. И я уже давно понял, что сейчас для нее я и Рита – герои ее любимого реалити-шоу.

– А отца не будет? – спрашиваю я, замечая, что стол в гостиной сервирован на четверых.

– Ему пришлось срочно уехать на работу. Сказал, что постарается вернуться до вашего отъезда. – Голос мамы полон сожаления, а я только рад. С отцом этот обед был бы невыносимым.

Через минуту вместе в гостиную возвращаются Рита с Мишей, и мама тут же усаживает всех за стол. Миша открывает бутылку белого вина. Я помогаю маме разложить по тарелкам стейки из рыбы и салат.

– Как хорошо, что мы сегодня собрались, – говорит мама с довольной улыбкой. – Жаль, папы нет, но, надеюсь, он успеет к нам присоединиться. Рита, попробуй вот этот сыр. Это местный производитель.

Мама по своей природе дружелюбная и открытая, поэтому я совсем не удивлен, что они с Ритой быстро находят общий язык. Но то, что всегда избирательный в своем круге общения Миша с явным интересом разглядывает нашу гостью, – вот это уже новость. Я думал, что для него дочка Воскресенского – это просто трофей, удобная партнерша для идеальной жизни, одобренной родителями. Но когда я смотрю на их общение со стороны – на то, с какой готовностью отвечает на его вопросы Рита и смеется его шуткам, я начинаю осознавать, что, возможно, если бы я тогда не вмешался, они действительно могли быть вместе. Не по договоренности, а просто потому, что у них могло бы со временем появиться что-то общее…

– Никит, ты уже думал, когда в следующий раз прилетишь? – спрашивает мама, заставляя меня прекратить мысленную порку. – Теперь чаще придется мотаться из-за девушки.

Застигнутый врасплох, я поднимаю глаза от тарелки и встречаюсь взглядом с Ритой. Это логичный вопрос мамы. И если бы я в последние дни не был так озабочен нашей ссорой, я бы обязательно его предвидел и подготовился. Но сейчас я просто смотрю на Риту.

– Возможно, мы встретимся на нейтральной территории, – внезапно говорит она, соображая быстрее, чем я. – У меня американской визы нет, но, учитывая, что у Никиты в Штатах работа, может быть, я прилечу в ближайшую к нему безвизовую страну.

– Как романтично. – У мамы от восторга даже глаза загораются. – Двое влюбленных пересекают континенты, чтобы провести время вместе.

– Мам, – прошу я.

– А что такого, Никита? Мама что, не может интересоваться личной жизнью сына? – возмущается она.

– Ты смущаешь Риту.

– Я не смущена, – говорит моя «благоверная», стреляя в меня насмешливым взглядом. – Все нормально, Элла Владимировна. Это Никита, похоже, смущается.

– Вот видишь, сынок! – Мама довольно хлопает в ладоши. – Женщина женщину прекрасно понимает.

К счастью, развить эту тему она не успевает, потому что рядом с ней на столе оживает мобильный.

– О, это Светик, – произносит мама удивленно и сразу же принимает видеозвонок. – Привет, милая.

– Тетя Элла. А Никита, случайно, не рядом? – Я слышу щебетание двоюродной сестры. – Не могу ему дозвониться.

Она не врет. Утром у меня был от нее пропущенный. И я ей так и не перезвонил. Интересный заход – искать меня через маму.

– Рядом, – подтверждает мама и разворачивает телефон так, чтобы сестра по видеосвязи могла увидеть меня за столом.

– О, привет! – говорит Света бодро, но улыбка на ее лице стремительно вянет. – Извини, не знала, что у вас гости.

Скосив глаза, вижу, что Рита с немым изумлением смотрит на экран. Что ее так поразило?

– Что случилось? – спрашиваю я, желая поскорее завершить этот разговор.

– Мы в кино собирались толпой, – отвечает сестра. – Хотела тебя позвать. Все наши будут.

– Наши?

– Ну, Костя, Коля, Илья, девочки. В семь вечера встречаемся в «Факеле».

– Ладно. Я буду с Ритой.

Рядом со мной под столом дергается нога. Под пристальным взглядом брата и мамы я накрываю ладонью пальцы Воскресенской и легонько сжимаю.

– Ты же не против?

– Не против, – выдает она, хмурясь.

– Хорошо, – это снова говорит Света, но пыла в ее голосе явно поубавилось. – Ждем тогда вас обоих.

Глава 26

Рита

Света Казанцева – его сестра? Как так вышло, что я этого не знала? Получается, на той самой первой вечеринке он пытался украсть наше с Лизой такси, чтобы отвезти домой подвыпившую сестру? Уму непостижимо. Осталось только узнать, что в туалете он делал искусственное дыхание попавшей в беду незнакомке, и окончательно причислить Любимова к лику святых. А что? Он туда явно стремится.

– Рита, девочка. – Мама Никиты тепло обнимает меня у двери. – Спасибо, что приехала. Я надеюсь, мы теперь будем видеться чаще.

– Спасибо вам за гостеприимство, Элла Владимировна. Я прекрасно провела время, – отвечаю искренне.

Да, конечно, хмурый Никита рядом меня тревожил, но это никак не сказалось на общении с его матерью и братом. Они были очень милыми и вежливыми. Миша даже шутил, хотя в ту нашу единственную встречу произвел на меня впечатление угрюмого и закрытого человека, который ничего не делает просто так.

– Нам пора, иначе опоздаем к началу сеанса. – Младший Любимов торопит меня, помогая накинуть ветровку.

Я еще раз прощаюсь с его мамой и братом, а потом мы вместе с Никитой выходим на улицу. Резкий порыв ветра заставляет меня поежиться от дискомфорта. Погода к вечеру окончательно испортилась. А с неба поливает как из ведра.

– Давай скорее в машину, – бормочет Никита, беря меня за руку и утягивая за собой в гараж. – Промокнешь.

В салоне автомобиля сухо и тепло. Я усаживаюсь на пассажирское место и пристегиваю ремень, незаметно наблюдая, как Никита заводит мотор и выезжает на дорогу.

– Спасибо, что согласилась приехать, – говорит он после продолжительной паузы, когда машина вливается в автомобильный поток на дороге.

– У тебя прекрасная семья. Я получила удовольствие.

– Нам повезло, что не было отца. – Никита иронично усмехается. – Он бы, конечно, обязательно сказал тебе, что ты выбрала не того брата.

– Мне кажется, все с этим смирились. Мой отец больше даже не заикается о Мише.

– Твой – может быть, – отзывается Любимов. – Мой все еще тяжело переживает крушение своих надежд породниться с сенатором.

– То есть на тебя он даже не рассчитывает? – уточняю я, с трудом проглатывая тугой ком горечи.

– Он считает, что у нас все закончится, когда я уеду в Штаты.

– А разве это не так? – уточняю я, приподняв брови.

– Ты знаешь, что это не так.

– Правда? Думаю, твой отец прав. Как только ты уедешь, необходимость притворяться отпадет и…

– Что за чушь?! Я давно не притворяюсь. Да я вообще не притворялся с тобой, Рит. Мне нравится проводить с тобой время, нравится с тобой общаться и…

– И что, Никит? Я не входила в твои планы. Это не мои слова – твои. Так что не вижу смысла менять свои планы из-за меня.

– Да, блин, Рит, ты серьезно? – вспыхивает Любимов, со всей дури ударяя по тормозам перед светофором.

Машина резко тормозит, меня бросает вперед, а ремень больно врезается в грудную клетку и плечо.

– Извини, – я слышу внезапно притихший голос Никиты, – не ударилась?

– Все нормально, – отзываюсь я тихо, расслабляя ремень.

Загорается зеленый. Машина плавно стартует. Никита ругается под нос.

– Я не знаю, Рит, почему с тобой веду себя как последний дурак.

– Я никогда такого не говорила, – возражаю я. – Более того, я никогда так не думала.

– Тебе и не надо говорить или думать. Я это сам вижу.

Я глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю. Наверное, это двухдневное молчание меня так раззадорило, но я вдруг понимаю, что устала скрывать то, что тяжелым камнем лежит на сердце. Что я обдумывала все это время…

Рядом с Никитой я с самого начала ощущала странное волнение. Но теперь к нему прибавились новые эмоции, еще более сильные и пугающие.

– Проблема в том, Никит, что ты ведешь себя со мной так, будто я стеклянная ваза. Что я разобьюсь от одного неосторожного движения или слова. Я не стану отрицать, что твоя забота обо мне – это очень ценно и до определенного момента приятно. Но то, что ты сдерживаешься во всем и меня отталкиваешь…

– Я тебя не отталкиваю!

– Ты оттолкнул меня после поцелуя, который сам же и инициировал! – выпаливаю я, не понимая, откуда во мне столько смелости. – И это глядя мне в глаза и говоря, что тебе понравилось и ты хотел бы большего!

– И это говоришь мне ты? Да в тот вечер на юбилее твоего отца ты вздрагивала всякий раз, как я тебя касался! Я тогда не понимал причины. Но, господи, когда Коля мне рассказал…

– А если бы Коля вовремя заткнулся и не лез не в свое дело? – грубо спрашиваю я. – Что было бы тогда?

Никита молчит. Мои глаза изучают его профиль. Сжатые в линию губы. Сведенные брови. Напряженные желваки на скулах.

Мы оба знаем, что было бы тогда. На том поцелуе он бы не остановился. И плевать бы ему было на моего отца, на отъезд и на то, что будет после. Это не он такой порядочный, это я в его глазах настолько разрушенная, что со мной опасно связываться.

– Я устала, Никит. Я устала быть бедной раненой Ритой. Я устала, что при моем появлении все тактично замолкают и отводят глаза. Я устала, что за спиной все еще обсуждают, что парни боятся лишний раз со мной заговорить. Прошло два года, Никит! Я два года почти никуда не ходила. Я за неделю знакомства с тобой тусовалась больше, чем за все время до этого. И я поняла, сколько всего упускала. И я больше не хочу, чтобы моя жизнь стояла на паузе, понимаешь? Я хочу целоваться, смеяться, встречаться, я…

– Хочешь сказать, что открыта к предложениям? – рычит он.

– А даже если и так? Какая тебе разница? До твоего отъезда сколько? Шесть дней? Улетай, Никита! Улетай, и закончим все это.

– Хочешь сказать, что после моего отъезда предпочтешь прекратить любое общение? – уточняет он напряженно, с такой силой сжимая пальцы вокруг руля, что белеют костяшки.

– Для чего нам общаться, Никит? В этом нет никакого смысла.

– А в том, чтобы проводить меня в аэропорт и тут же смотреть по сторонам в поиске лучших вариантов, есть смысл?

– Кто сказал, что я собираюсь провожать тебя в аэропорт?

Никита с шумом вдыхает воздух, словно готовится к очередному раунду перепалки, но внезапно произносит тихо и спокойно, так что у меня от его голоса по спине бегут мурашки:

– Ты права, Рит. Если бы на твоем месте была любая другая, я бы уже тащил тебя в направлении спальни, не испытывая никаких угрызений совести. Но потому, что ты для меня особенная, я не могу быть с тобой эгоистичным. Ты заслуживаешь больше того, что я могу тебе сейчас дать.

– А ты спросил меня, что я хочу получить?

– И чего же ты хочешь?

– Жить, Никит. Я хочу жить.

– И что это значит? – спрашивает он с нажимом.

– А тебе разве есть до этого дело? У тебя хоккей и жизнь за границей. Я же не наивная дурочка, Никит. Гарантирую, что через две недели ты и имени моего не вспомнишь.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

– Так просвети меня! Пока я вижу лишь то, что физически я тебе интересна, но недостаточно для того, чтобы брать на себя какую-то ответственность, которую, по твоему мнению, накладывают на тебя поцелуи, – выдаю на одном дыхании то, о чем думала все эти долгие два дня. От откровенности этих слов у меня горят щеки и колотится сердце, но я не жалею, что их произнесла. Лучше так, сразу, чем позже изводить себя, жалея, что не сказала того, что хотела. – Но я открою тебе секрет, Никит. Мне не нужна твоя ответственность. Я два года ни с кем не целовалась – это не шутка. Я уже забыла это ощущение, когда кто-то целует тебя, а у тебя в животе щекотно и будто невесомость. Ты мне обо всем этом напомнил. Я будто очнулась от долгого сна и поняла, как это классно. Как приятно. И как многого я себя лишала, отгородившись от мира. Раз уж мы говорим начистоту, Влад именно этого и хотел – чтобы я была одна, чтобы я ни с кем не общалась, чтобы похоронила себя и свою молодость за жесткой броней страха и отчаяния, в которые он меня погрузил.

– Отлично. То есть теперь ты прозрела, готова броситься из крайности в крайность и после двух лет воздержания идти с первым попавшимся без разбора?

– Почему без разбора? – спрашиваю я, прямо встречая его разъяренный взгляд. – Я не планировала этого и не думала, что так будет… Но я… я захотела тебя. Только ты решил, что тебе это не нужно.

– Я такого не говорил!

– Ладно, – говорю устало, отворачиваясь от него к окну. Этот бессмысленный обмен колкостями меня вымотал. – Ты такого не говорил. Окей, Никит. Давай заканчивать этот разговор. Я думаю, мы сказали все, что хотели.

Сложив руки на груди, я до скрежета стискиваю зубы и, глядя в темноту дождливой ночи за окном, отчаянно стараюсь не заплакать. Не жалею ни о чем. Ни об одном слове. Только больно оттого, что парень, который смог сломать мою глухую защиту от неидеального мира, скоро уедет. А на остаток времени рядом со мной выбрал такой путь – путь полного отрицания нашего взаимного влечения из-за каких-то рамок в его голове.

Когда мы приезжаем в кинотеатр, вся компания уже в сборе. Это не мои люди, здесь компашка Вебер, Света, хоккеисты. Мне отчаянно не хватает Лизы, которая всегда вливается в любой коллектив. И сейчас Никиты тоже, потому что он, хотя и находится рядом, держится подчеркнуто отстраненно, а его ладонь, которая лежит на моей талии, кажется абсолютно безжизненной, для галочки. Ведь хотя он не собирается меня целовать, свое слово он держит – для всех мы по-прежнему пара.

В зале мы с Никитой садимся сбоку – других мест просто не было. Экран видно под углом, кресла расшатанные. И когда я опускаюсь на сиденье, меня вдруг ни с того ни с сего одолевает приступ паники, так что на спине даже выступает холодный пот. Раньше такие приходы у меня случались часто. Видимо, возвращение ночных кошмаров было лишь первым звоночком. А как самонадеянно я убеждала своего психолога, что исцелилась…

Глубоко вдохнув и медленно выдохнув, чтобы прийти в себя, пытаюсь сосредоточиться на фильме. Но он оказывается полнейшей ерундой. Я надеялась, что сюжет захватит меня и даст возможность не думать о Никите, но все, что я могу, – это под максимально наигранные сцены снова и снова прокручивать в голове откровенный разговор в машине.

Когда наконец на экране ползут финальные титры, я ощущаю, что у меня адски болит голова, а от попкорна и колы, которые я по глупости взяла в баре перед сеансом, тяжело в животе.

– Я зайду в уборную, – говорю Никите, стоит нам выйти из зала.

– Хорошо, я буду ждать тебя возле касс.

В туалете я быстро привожу себя в порядок, насколько это возможно. Расчесываю волосы. Смачиваю лоб и виски холодной водой, представляя, что дома выпью какой-нибудь анальгетик и завалюсь спать. Морально этот день меня просто изнасиловал: улыбаться брату и маме Никиты было естественно, я действительно хорошо провела время, но напряжение, которое явно циркулирует между мной и Никитой, свело на нет все хорошее, что со мной произошло. Я просто устала.

Вымученно улыбнувшись отражению в зеркале, иду на выход. Толкаю дверь, делаю шаг вперед, но выйти не успеваю. Цепкие пальцы больно хватают меня за плечо – я уверена, потом останутся синяки, – и кто-то очень сильный швыряет меня в стену коридора, отчего я больно ударяюсь затылком.

– А я все думал, не обознался ли, – тянет над ухом до ужаса знакомый голос. – Но нет. Все та же шлюха, что и была раньше.

Про такие моменты говорят, что сердце уходит в пятки. Со мной так и происходит. Хотя я все еще стою на ногах, внутри меня все ухает вниз, как бывает в воздушной яме в самолете.

– Пусти меня, Влад, – говорю четко, стараясь не показывать паники. – Или я закричу.

– Давай, сука, кричи, – выдыхает мне в щеку мой бывший мучитель, еще сильнее стискивая плечо, так что от острой боли у меня даже в глазах темнеет. – Я уже забыл, как ты это делаешь.

– Тебе запрещено ко мне приближаться! Если отец узнает…

– Ну ты же ему не расскажешь, правда? – вкрадчиво уточняет он, свободной рукой хватая меня за подбородок и заставляя посмотреть ему в глаза. – Моя маленькая послушная дрянь. Когда я приду за тобой снова, папочка тебя не спасет.

– Ты же уехал из города. Твои родители…

– Ну так я вернулся, сука! – рычит он, внезапно теряя терпение, и с размаху бьет меня по лицу. – Пошли слухи, что ты нашла себе нового олуха. Так я быстро положу этому конец… Напомнить тебе, что стало с твоим жалким дружком из университета, который после встречи со мной потратил сотку на дантиста? Этот получит еще…

– А ну-ка быстро отпусти ее! – еще до того, как заканчивается эта фраза, а Никита, не церемонясь, отдирает от меня Влада, врезает тому локтем под дых и бросает на пол, я ощущаю, как от облегчения у меня на глазах выступают слезы. – Не смей к ней прикасаться, ублюдок!

– О, а вот и защитничек нарисовался, – язвительно цедит Зарецкий, хватаясь за бок. – Уже знаешь, что она любит пожестче? Если ее привязать…

– Заткни. Свою. Пасть, – по слогам выдает Никита, и эффект от его холодного тона такой, что даже у меня трясутся поджилки. – Я не посмотрю, что мы в общественном месте…

– Эта сука не стоит…

Последнее слово Влада тонет в жестком хрусте его челюсти. Брызжет кровь. Стон. Грубый мат. Я зажмуриваюсь.

– Никит, не надо, пожалуйста, – шепчу я, отчаянно борясь с подступающей тошнотой. – Забери меня отсюда…

Я слышу, как глухо ругается Любимов. Как мои одеревеневшие плечи обнимают его горячие руки, как мое лицо утыкается в его грудь, обтянутую свитером.

Что-то ломается внутри. Я начинаю всхлипывать.

– Ш-ш-ш, малышка. – Горячие губы касаются моей щеки. – Я о тебе позабочусь.

Глава 27

Никита

Рита в моих объятиях мелко дрожит. Она больше не плачет, лишь изредка ее остаточные после истерики всхлипы нарушают тишину, но это пугает даже больше.

Господи, ну какой же конченый псих этот ее бывший! Меня прошибает холодный пот от одной мысли, что бы произошло, не появись я в коридоре вовремя. Он бы ее просто убил – такая нездоровая одержимость была написана на его лице.

Кулак до сих пор ноет от соприкосновения с его челюстью, и все же кажется, что этого было недостаточно. В хоккее меня учили не выносить конфликты в зону рукопашного. Лучшее наказание для обидчика – это полная доминация над ним на льду. Да и я никогда не был кровожадным. Но тут… Я на каком-то совершенно новом уровне ненавижу Влада Зарецкого, и жажда физической расправы над ним затмевает все остальное. Хотя нет, не все. Рита волнует меня больше.

– Рит, – начинаю осторожно, как маленькую, поглаживая ее по волосам, но она отчаянно мотает головой, будто не хочет ничего слышать.

Откровенно говоря, я и не знаю, что сказать. Мыслей так много, а облечь их в слова не получается. Но на часах перевалило за десять вечера, и хотя я с удовольствием просидел бы вечность, держа Риту в объятиях на заднем сиденье, я понимаю, что нужно двигаться. Машина остыла, и даже несмотря на то что она сидит у меня на коленях и я крепко ее обнимаю, она может замерзнуть.

– Мы должны ехать, – говорю я, не сумев сдержать вздох сожаления.

– Я… не хочу домой. Не хочу сейчас быть одна. Папа увидит…

– Хорошо, потому что я не хочу, чтобы ты была одна, – отвечаю тихо, касаясь губами ее волос. – Ты мне доверяешь?

Я не слышу, но ощущаю, как Рита кивает. Нехотя пересаживаю ее с колен на сиденье. Когда мои глаза находят в темноте салона ее бледное измученное лицо с рассеченной губой, я чувствую, как внутри что-то сжимается. Мягко касаюсь пальцами ее щеки с давно высохшими ручейками слез, убираю прилипшую ко лбу прядь волос.

– Я о тебе позабочусь, – зачем-то говорю снова.

Я пока не знаю, что и как я собираюсь делать, но то, что я не допущу, чтобы кто-то еще хоть раз тронул ее пальцем…

Я в этом уверен.

Помогаю Рите выбраться из машины и открываю для нее пассажирскую дверь спереди. Усевшись на место водителя, завожу мотор и набираю Мишу. Брат может быть удивительным засранцем, но в ситуации как сейчас он становится первым, кому я хочу позвонить.

– Да, – отвечает он после нескольких гудков.

– В твоей квартире можно сегодня остаться? – спрашиваю я.

Не знаю, может, это мой напряженный голос играет свою роль, но Миша вообще не задает лишних вопросов, на которые прямо сейчас у меня нет ответов.

– Пароль от ворот – восемь, шесть, девять, четыре. Ключ у консьержа возьми. Имей в виду, что холодильник пустой, – лишь предупреждает он спокойно.

– Спасибо.

Пауза.

– Никит, помощь нужна?

Я вздыхаю, совершенно не готовый к этим словам брата. Может быть, мы не так уж далеки друг от друга, как я считал все это время. Может быть, он чувствует, какой на душе раздрай.

– Я обращусь, если понадобится, – обещаю я. – Спасибо, Миш.

Мы отъезжаем от кинотеатра. Дождь барабанит по крыше. Рита время от времени всхлипывает. Но это единственное, что говорит мне, что она вообще жива. Потому что ее совершенно пустой взгляд направлен в одну точку за окном, а сама она сидит абсолютно неподвижно. Я интуитивно беру ее безжизненную ладонь в свою и переплетаю наши пальцы. Она никак не реагирует, но мне самому будто становится легче. Удивительно, жест, который призван поддержать ее, позволяет расслабиться мне.

Весь путь до квартиры Миши мы проводим в тишине.

– Папа будет волноваться. – Это первые слова, которые говорит мне Рита, когда мы поднимаемся в лифте и заходим в темный коридор квартиры брата.

– Я с ним поговорю, – обещаю я, помогая ей снять обувь и забирая из рук сумочку. – Не думай об этом.

Рита фокусирует на мне грустные глаза. Потом отводит их, словно смотреть на меня ей невыносимо.

– Мне жаль, что ты стал этому свидетелем, – произносит она тихо.

Господи, ей жаль? Этому мудаку должно быть жаль! Я просто… Я в жизни не испытывал такой ненависти к другому человеку, какую испытываю к нему. Впрочем, такая всепоглощающая нежность и примитивная потребность защищать – чувства, которые вызывает во мне Рита, мне тоже раньше были незнакомы.

– Тебе нечего стыдиться, Рита. Он просто грязь. Не стоит ни одной твоей слезинки. – Я обнимаю ее за плечи. Рита рефлекторно морщится.

Еще не понимая точно, но предчувствуя причину, я мягко отвожу ее волосы назад и слегка оттягиваю в сторону ворот ее джемпера. На бледной коже уже проступили два лиловых отпечатка пальца там, где Зарецкий ее хватал.

Глухо выругавшись, я на секунду прикрываю глаза. Я хочу оставить Риту в безопасности, найти этого ублюдка и вытрясти из него все дерьмо. Сделать так, чтобы у него не было сил даже тупо смотреть в сторону этой девушки. Но я заставляю себя вспомнить о том, что сейчас важнее, и, мягко коснувшись губами лба Риты, обещаю:

– Мы все решим завтра.

– Мы останемся здесь? – спрашивает она.

– Да. Это квартира Миши. Нас здесь никто не побеспокоит.

– Хорошо. Я могу сходить в душ?

– Конечно, – спохватившись, я веду Риту в спальню. Открыв несколько ящиков, нахожу полотенце, халат. – Могу дать тебе одну из футболок брата.

– Давай.

Когда Рита скрывается в ванной, я жду, пока зашумит вода в кране. После этого достаю мобильный и набираю номер сенатора.

– Юрий Борисович, здравствуйте. Это Никита Любимов.

– Угу, я заметил, – весьма недружелюбно тянет Воскресенский. Этот человек меня явно испытывает. И теперь, своими глазами увидев причину, я его прекрасно понимаю. – Рита почему на звонки не отвечает?

– Она со мной.

– Это я и без тебя понял.

– Влад Зарецкий в городе, – говорю прямо. – Он снова угрожает ей.

На другом конце провода возникает напряженная пауза. Потом сенатор очень нелицеприятно ругается.

– Он подкараулил ее возле женского туалета после кино, куда мы ходили вместе с ней, – продолжаю я ровно, хотя внутри все пылает от ярости, стоит мне вспомнить события вечера. – Я успел вовремя, но Рита в шоке. И он снова оставил на ней синяки.

– Привози Риту домой, – говорит Воскресенский требовательно.

– Нет. Сегодня она останется со мной, – отвечаю твердо, готовый противостоять и сенатору, и всему миру. – Я хочу понять, что делать с ним.

– Я решу.

– Я убью его.

– Без этого давай, – грубовато обрывает меня сенатор. – Он нарушил судебный запрет приближаться к ней. В этот раз я добьюсь, чтобы он, несмотря на влияние родителей, получил реальный срок.

– Кто его родители?

– Большие люди, Никита, – отвечает он скупо. – Я разберусь. Позаботься о моей дочери.

Слова сенатора Воскресенского звучат в моей голове все время, пока я жду, когда Рита выйдет из ванной. Позаботиться о ней – это все, чего я хочу. Не знаю лишь, позволит ли она, учитывая обстоятельства. Конечно, ее желание остаться со мной этим вечером вселяет в меня надежду, но разве у нее был какой-то другой выбор…

Сука. Почему во взрослой жизни все так сложно?

Чтобы занять себя чем-то, проверяю кухню. Миша не соврал: холодильник пуст, но на полках я нахожу чай и кофе. Поразмыслив, завариваю чай. Может быть, Рита захочет…

Чай успевает остыть. На часах одиннадцать вечера. Риты все нет.

Прождав еще минуту, начинаю испытывать неясное беспокойство. Иду к ванной, чувствуя, как пульсирует в висках. За дверью шумит вода. Коротко стучу, но не получаю никакого ответа. Стучу громче, ощущая, как страх становится сильнее, а мысли, вихрем проносящиеся в голове, рисуют самые ужасные сценарии.

– Рита?

Наплевав на правила приличия, распахиваю дверь, потому что больше не могу ждать. Потому что мне жутко. Потому что я не знаю, что могло произойти с ней за закрытой дверью, не знаю, что творится у нее в голове после жесткого столкновения с прошлым, не понимаю, что у нее на душе…

– Рита…

Она сидит в огромной ванне, которая до половины наполнена водой. Ее голова с закрытыми глазами лежит на коленях, подтянутых к груди. Хрупкие позвонки выступают на обнаженной спине, на которой я замечаю несколько давно заживших продольных шрамов. Рассеченная губа опухла, синяк на щеке стал лиловым, а по ее лицу… По нему катятся тихие слезы.

Ком в горле становится таким большим, что я с трудом его сглатываю. Гнев на Зарецкого, как раскаленная лава, вновь вскипает в жилах, угрожая выплеснуться наружу неконтролируемым потоком. Но я сдерживаю его, заталкиваю подальше, понимая, что сейчас важна не месть ему, а утешение для нее.

На смену гневу быстро приходит жалость. Она как волна смывает борозды ярости на песке, оставляя после себя желание защищать Риту, отгородить ее от жестокого мира, причинившего ей столько боли.

Я понятия не имею, как действовать в подобной ситуации. Мне казалось, что я всегда ко всему готов, но сейчас ощущаю лишь беспомощность и страх. И Рита кажется мне особенно маленькой и беззащитной.

– Рита…

Она не отвечает, не открывает глаза. Я понимаю, что она услышала меня, только по дрожанию ресниц, из-под которых выкатывается еще одна слезинка.

Едва дыша, подхожу к бортику ванны. Действую импульсивно. Не успеваю подумать, что хорошо, а что плохо, потому что эмоций так много, что через них сложно продраться здравому смыслу. Стягиваю носки. Переступаю через борт и как есть, в джинсах и футболке, опускаюсь в воду позади Риты.

Тихий плеск воды. Сбивчивое дыхание. И воздух между нами звенит от напряжения. Я протягиваю к Рите руки осторожно, боясь спугнуть. Она вздрагивает, когда мои ладони мягко ложатся на ее плечи, но не отстраняется. Замирает, как испуганный зверек, почуявший опасность…

– Я не знаю, что сказать тебе, – говорю глухо, с трудом подбирая слова. Немного ослабляю давление рук на ее плечи, хотя жажду лишь его усилить. – Я хочу помочь, но не понимаю как. Хочу пойти и убить его, чтобы он больше никогда не смел приближаться к тебе. И одновременно боюсь оставить тебя…

Рита всхлипывает.

– Позволишь мне? – спрашиваю сдавленно, ощущая, как неистово колотится сердце в клетку ребер. – Я хочу просто тебя обнять. Больше ничего. Обещаю.

Едва заметный кивок. Надеюсь, он мне не привиделся, потому что Рита молчит, а я отчаянно хочу поддержать ее, разделить с ней боль, страх, сомнения…

Я подтягиваю ее ближе к себе, не заботясь, что она обнажена, а моя одежда полностью намокла. Усаживаю ее между ног, так что ее спина прижимается к моей груди. Кладу подбородок на ее макушку, испытывая благодарность за то, что она позволяет мне быть ближе.

Рита беззвучно плачет, а я просто держу ее, крепко обнимая. Потому что нет ничего другого, что я мог бы сделать, чтобы здесь и сейчас облегчить ее страдания.

– Я в порядке, Никит, – шепчет она сипло много мгновений спустя, когда водопад слез иссякает. – Спасибо тебе.

Мои губы касаются ее виска. Руки мягко гладят плечи.

– Я хочу сделать больше.

– Ты уже сделал больше, чем должен был. – Я не вижу ее лица, но по голосу понимаю, что она находит в себе силы улыбнуться. – Спасибо.

Это значит, что кризис миновал. Что моя Рита снова рядом. Сильная и смелая. Такая восхитительно прекрасная.

– Ты напугала меня, – признаюсь я.

– Я знаю.

Рита начинает двигаться, пытаясь выбраться из моего тесного объятия. Теперь ей явно некомфортно. Возможно даже, она только сейчас понимает, в каком виде мы оба сидим в ванне.

– Подожди, я сейчас.

Поднявшись на ноги, я скидываю с себя мокрую футболку и бросаю ее на кафельный пол. Встаю на коврик, на который льется вода с джинсов. Быстро избавившись от остатков одежды, протягиваю руку, чтобы взять полотенце. Обматываю им бедра.

Рита сидит, уткнувшись лбом в колени и обхватив грудь руками. Смущается, а мне ее нагота… дурит голову, конечно. Но сейчас вообще не до нее. Я просто хочу, чтобы она была в порядке.

– Рит, надо выходить, – говорю я.

– Хорошо, – соглашается она.

– Тебе помочь?

– Нет, не надо. Я справлюсь.

– Полотенце, халат, – перечисляю я. – Все здесь. Я буду ждать тебя снаружи.

Оставив Риту, спешу в спальню, чтобы зацепить какие-нибудь вещи Миши и переодеться. Потом возвращаюсь в кухню, чтобы снова вскипятить воду для чая, прислушиваясь к звукам, доносящимся из ванной.

Через пять минут хлопает дверь. Развернувшись лицом к коридору, жду, когда в проеме покажется Рита.

– Я заварил чай, – говорю охрипшим голосом, когда она нерешительно застывает на пороге кухни. Босая, с влажными волосами, в огромном халате, который подчеркивает ее хрупкость. У меня сердце сжимается от того, как сильно я хочу, чтобы у нее все было хорошо… И как сильно я в принципе ее хочу. Точка.

– Спасибо, – отвечает она, избегая смотреть мне в глаза.

– Иди сюда, – приглашаю я, неловко отодвигая для Риты стул. – Есть нечего, но, если хочешь, закажем что-нибудь.

– Нет. У меня попкорн все еще где-то в районе горла, – тихо усмехается она, присаживаясь.

Я ставлю перед ней чай и сахарницу. Она обхватывает ладошками чашку и тихонько дует на горячее. Очевидно, обсуждать случившееся в ванной не хочет.

– Я поговорил с твоим отцом, – начинаю я.

– Он злится?

– Да, на то, что ты не отвечала на звонки. Я рассказал ему о том, что случилось, – признаюсь сразу.

Рита поднимает на меня укоризненные глаза. Неужели она собиралась скрыть это от отца? Дурочка.

– И не смотри на меня так. Этому животному место в тюрьме, – стараюсь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, чтобы лишний раз не пугать ее, но сам понимаю, что злость прорывается наружу. – Твой отец должен знать о том, что Зарецкий вернулся.

Рита опускает глаза и гипнотизирует чаинки, которые вихрем кружатся в чашке. Меня нервирует, что она молчит. Нервирует, что не доверяет мне настолько, чтобы сказать, что творится у нее в душе. А понимание, что у нас осталось так мало времени до моего отъезда, кислотой разъедает внутренности.

– Хочешь поговорить об этом? – все же спрашиваю я, протянув руку и осторожно коснувшись ее подбородка.

Она мотает головой. В общем-то другого ответа я и не ожидал. Хочется верить, что однажды настанет день, когда она расскажет. Сама. По собственной воле. Я даже не знаю, почему мне это так важно.

Пока я борюсь с противоречивыми чувствами в душе, Рита делает глоток чая, еще один. Морщится, задевая рассеченную губу. Потом отставляет кружку в сторону.

– Я нашел у Миши мазь, – говорю я, беру в руки тюбик. – Будет щипать, но поможет снять отек и боль. Позволишь мне?

Рита кивает, глядя в невидимую точку над моим плечом. Стыдится.

Я подхожу к ней, бережно обхватываю пальцами одной руки подбородок, второй откручиваю крышку тюбика. Рита судорожно втягивает воздух, когда мой палец с мазью касается уголка ее губы, на котором запеклась кровь.

– Прости, птичка, – шепчу я и дую на рану. – Станет легче…

Мы пьем чай в молчании. Я хочу задать ей тысячи вопросов, но держу их при себе. Не время, не место. Ей нужно отдохнуть.

– Готова идти спать? – уточняю я.

Рита кивает.

– В спальне чистая постель. Можешь ложиться. Я тоже быстро схожу в душ.

– А где ты будешь спать? – спрашивает она, нервно прикусывая губу.

– Рядом. Или, если хочешь, лягу на диване, – добавляю мягко.

– Рядом, хорошо, – на ее губах мелькает тень смущенной улыбки. – Я бы не хотела оставаться одна.

– Хорошо.

Взяв из шкафа еще одно чистое полотенце, я скрываюсь в ванной. Быстро принимаю душ. Чищу зубы гостевым набором. Потом упираюсь ладонями в мраморную столешницу и несколько мгновений просто смотрю на отражение в зеркале.

Там в спальне девушка, от которой я без ума. Глубоко раненная, но такая поразительно сильная. Мне страшно представить то, что она уже пережила по вине своего бывшего, но то, как она справляется с реальностью его появления сейчас, вызывает у меня только уважение и даже где-то потрясение. Я думал, что она слабая, что ее нужно защищать, но на самом деле она смелее и отважнее многих.

«Если понадобится, готов проходить по делу свидетелем?»

Сообщение от Воскресенского заставляет меня задержаться в ванной. Я пишу ему «Конечно», потом жду, пока сообщение будет доставлено и прочитано. Думаю, что отец Риты напишет что-то еще. Но он покидает чат.

Вздохнув, выхожу из ванной. В коридоре горит свет. Из спальни доносятся приглушенные звуки работающего телевизора. Размышляю о том, что сказать Рите, чтобы как-то сгладить неловкость. Но когда захожу в спальню, застаю картину, которая сводит на нет все мои думы о том, что делать дальше.

Она спит.

Я не удивлен. Вечер у нее выдался не из легких. И я еще днем, когда забирал ее из дома на обед к себе домой, заметил круги под глазами, которые не мог скрыть даже макияж. Эмоционально она, должно быть, вымотана.

Делаю шаг в направлении кровати. Пользуюсь такой редкой возможностью как следует рассмотреть Риту. Ее темные волосы разметались по подушке. Уголки губ опустились, словно когда она засыпала, думала о чем-то грустном. На ней все еще надет халат, только ворот распахнулся, так что под ним через тонкий хлопок футболки я вижу очертания груди. Усилием воли подавляю неуместный приступ возбуждения.

Стараясь не шуметь, подхожу к постели и забираю из расслабленных пальцев Риты пульт. Выключаю телевизор. Подтянув одеяло, укрываю ее. Обойдя кровать, ложусь рядом.

Сон не идет. Думаю о всяком. О том, что у меня карьера за границей, а тут Рита. О том, что я не могу уехать, зная, что ей угрожает опасность. О том, что я никогда еще никого так сильно не желал. О том, что я не меньший мудак, чем Зарецкий. Потому что, даже понимая, каким стрессом стал для Риты этот вечер, я не могу думать ни о чем, кроме того, что мы лежим в одной постели. И она так близко, что мне достаточно протянуть руку, чтобы ее коснуться.

Устав от собственных мыслей, снова беру телефон и забиваю в поиск имя Зарецкого. Хочу понять, что у него за крыша, задаваясь вполне логичным вопросом, почему даже влияния сенатора не хватило на то, чтобы упечь его в тюрьму.

Дядя в погонах. Мама подполковник полиции. Отец судья. Наверное, что-то подобное можно было предположить…

Рядом со мной тихо вздыхает Рита. Я поворачиваю голову, оказываюсь не готов к тому, что она не спит. Ее глаза распахнуты, зрачки блестят в темноте.

– Проснулась? – спрашиваю шепотом.

– Я проснулась, еще когда ты пульт забирал, – отвечает она тоже тихо. – Хотела снова заснуть, но не смогла. Все думаю…

– Извини.

Рита снова вздыхает. Я вижу, как кончик языка смачивает ее губы. Осторожно касается ранки на губе. Но на этот раз она не отводит взгляд.

– Знаешь, о чем я думаю? – произносит она внезапно. Ее голос – низкий, сиплый, очень сексуальный – отзывается во мне горячей волной, простреливающей низ живота и пах.

– О чем?

– О том, что если Влад меня все же убьет, он останется единственным, кто меня касался, – произносит она на выдохе. – Как мужчина, я имею в виду. И что его прикосновения будут последними…

– Рита, – начинаю я, цепенея от ее слов. – Он больше тебя не тронет. Я…

– Ты не можешь этого знать, Никит, – говорит она с какой-то мрачной обреченностью в голосе и вдруг придвигается ближе, так что ее халат задевает мое плечо.

– Рита…

– Одна ночь. – Ее ладонь несмело ложится на мою грудь, колено касается моей ноги. – Пожалуйста, Никита. Она не будет стоить тебе Штатов и твоей карьеры. Она не наложит на тебя никаких обязательств и ответственности. Это просто одна ночь. Как с любой другой девушкой.

Наши глаза встречаются. Дыхание, тяжелое и прерывистое, смешивается.

– Рит, ты не любая другая, – выдыхаю я, чувствуя, что противостоять ей и здравому смыслу почти не в силах. – Неужели ты еще этого не поняла?

– Но ты не хочешь…

– Я не хочу? – повторяю шокированно, распахивая глаза. – Разве ты не замечаешь, как сильно бьется мое сердце, когда ты рядом? Разве ты не чувствуешь?..

Поворачиваюсь к ней. Беру маленькую ладонь и кладу на свою грудь, туда, где бешено тарабанит в клетку ребер сердце. А потом для убедительности придвигаюсь к ней ближе, позволяя через спортивные штаны ощутить каменный от возбуждения член.

– Тогда, пожалуйста, не сдерживайся, – просит Рита. – Не думай о том, почему мы здесь. Ни ты, ни я этого не планировали, правда? Но не позволяй моему прошлому забрать наше настоящее, которое есть здесь и сейчас.

Не в силах сдерживаться, я склоняю голову: мои губы касаются мягких губ, доверчиво раскрытых в приглашении, язык проникает в теплый рот.

– Сделай так, чтобы я забыла… – просит она прерывистым шепотом, когда я даю нам обоим возможность вздохнуть. – Сделай так, чтобы был только ты.

Соблазн взять ее столь велик, желание быть в ней столь сильно, что перед глазами летают красные звезды, но я качаю головой. Я знаю, что, если мы займемся любовью сейчас, я об этом пожалею. Не о том, что взял ее, нет. А о том, что взял ее в тот момент, когда она находилась во власти стресса и не могла мыслить трезво.

– Ты забудешь, Рит, – обещаю я, целуя ключицу в распахнутом вороте халата, спускаясь вдоль ее тела.

– Что ты?.. – шепчет она, пытаясь свести колени. – Никита…

– Чувствуй мои прикосновения, – велю я, стаскивая с нее черный кусочек кружева и неумолимо разводя в стороны ее ноги. – Ни о чем не думай. Позже, если ты не изменишь своего решения, мы займемся любовью, но тогда я тебя уже не отпущу. А то, что произойдет сейчас, ни к чему тебя не обяжет…

Устроившись между ее ног, целую внутреннюю поверхность ее бедра, с удовлетворением отмечая судорожный вздох, который Рита испускает, и как покрывается мурашками нежная кожа.

– Никит…

– Ш-ш-ш, – бормочу я за секунду до того, как мои губы касаются ее там, где она больше всего этого хочет, где она влажная и теплая. – Расслабься. Я о тебе позабочусь.

Я медленно и нежно ласкаю ее языком, пальцами, губами, осторожно прикусывая влажную плоть, которая дрожит под моими прикосновениями. Довожу ее до безумия, но и сам натурально дурею. От ее вкуса, запаха, от того, как сладко она стонет, прижимая мою голову ближе к себе, и беспорядочно двигается, доверчиво раскрываясь.

Когда Рита достигает пика, ввожу в нее два пальца. Она резко дергается, громко стонет, взрывается, разлетаясь на миллионы осколков… И я едва не взрываюсь следом, находя пьянящее удовольствие в ее оргазме.

Давая ей прийти в себя, падаю на спину с ней рядом. Смотрю в потолок, отчаянно борясь с жаждой ворваться в нее прямо сейчас, сломать все оставшиеся границы между нами, сделать ее своей…

– Я… никогда раньше… – бормочет Рита приглушенно. – Я… даже не знала… Это было потрясающе.

Я удовлетворенно улыбаюсь. Меня сложно назвать поклонником орального секса, но сейчас внутри меня все ликует от этих бесхитростных слов. Наверное, правду говорят, что с любимым человеком все ощущается иначе.

Рита переворачивается на бок. И хотя я лежу с закрытыми глазами, чувствую на себе ее пристальный взгляд. С минуту она просто смотрит, а потом касается меня: сначала ее ладошка робко ложится на мой живот, который рефлекторно сжимается от этой ласки, потом скользит ниже.

– Нет, – произношу твердо, накрывая ее ладонь и внутренне умирая, потому что хочу ее до безумия. – Не сейчас. Ты должна поспать. Если завтра ты не передумаешь…

Моя фраза повисает между нами невысказанным обещанием. Рита разочарованно пыхтит. В смущении пытается вырвать у меня ладонь, но я не позволяю – обхватив пальцами, подношу ее ко рту и мягко целую в центр.

– Завтра, Рита. Я сделаю все, что ты захочешь. Все, на что ты будешь готова. А сейчас постарайся поспать.

* * *

Я резко просыпаюсь от сигнала входящего сообщения. Едва разлепив веки, протягиваю руку, чтобы нащупать мобильник на тумбочке. И одновременно ощущаю непривычное тепло и тяжесть на груди.

Воспоминания о прошлом вечере и ночи ярко вспыхивают в сонном сознании. Обхватив пальцами телефон, поворачиваю голову, чтобы посмотреть на спящую рядом со мной Риту. Ее голова покоится на подушке рядом, волосы щекочут мое плечо, ладошка лежит на груди, как раз там, где сбивается с ритма сердце. Оно сейчас от стремительно наполняющих его чувств, кажется, готово взорваться.

Я прикрываю веки, чтобы справиться с эмоциями. Считаю до пяти, прежде чем снова открыть глаза. Смотрю на Риту, стараясь разом охватить ее всю. Синяк на щеке, который еще сильнее потемнел, налившись синевой. Запекшуюся в уголке губ кровь. Мрачные тени под глазами. Даже в таком состоянии она кажется мне самой красивой на планете.

Девушкой, которая все для меня изменила.

Стараясь особо не двигаться, чтобы не потревожить ее сон, я снимаю блокировку с телефона и читаю сообщение от сенатора Воскресенского.

«Ты нужен мне в участке». А следом открывается точка геолокации.

«Насколько срочно? Рита спит. Я не могу оставить ее одну», – набираю ответ.

«Сейчас. Риту заберет водитель».

Мысль о том, чтобы оставить ее, отзывается болезненным спазмом в сердце. И все же я понимаю, насколько важно быстро устранить для нее опасность в лице Зарецкого. Если мои показания позволят посадить его на цепь – это самое малое, что я могу сделать. Нужно действовать.

«Нет. Она останется здесь. Ей нужно время, чтобы прийти в себя. Я позабочусь, чтобы она была в безопасности».

Отложив телефон, я позволяю себе несколько мгновений полюбоваться Ритой. Продлить это эфемерное ощущение счастья от ее присутствия рядом, которое искрит в груди яркими фейерверками. Потом, осторожно обхватив ее запястье, убираю маленькую ладошку со своей груди и кладу ее на свободное пространство между нами. Рита, к счастью, не просыпается.

Перекатившись на край постели, встаю, стараясь не издавать лишних звуков. Забираю с тумбочки телефон, выхожу из спальни, аккуратно прикрыв за собой дверь. Надеюсь, к тому моменту, как я вернусь к ней, Рита еще не проснется.

– Миш, извини, что так рано, – бормочу в трубку, стоит брату принять мой вызов. – Мне все-таки нужна твоя помощь.

– Говори, – отвечает брат без малейшего колебания.

– Прошу тебя присмотреть за Ритой. Она была со мной ночью. В твоей квартире. – Я ненавижу отчитываться перед кем-либо. Еще меньше – говорить с родными о своей личной жизни. Но кандидатуры лучше, чем Миша, мне сейчас просто не найти. – Мне нужно уехать, но я не хочу оставлять ее одну.

– Случилось что?

– Да. Объясню позже, – говорю нетерпеливо. – Как скоро ты сможешь приехать?

– Двадцать минут.

– Я жду.

Глава 28

Рита

Сладко зевнув и потянувшись, я открываю глаза. Но дрема мгновенно проходит, стоит мне понять, что я проснулась в незнакомой обстановке. Несколько лихорадочных взглядов по сторонам, а потом память ко мне возвращается. И вместе с ней возвращается приятное ощущение в животе. Легкое, щекочущее, поразительно напоминающее невесомость…

Никита.

Щеки начинают гореть от воспоминания о тех безумных моментах наслаждения, которые он подарил мне ночью. Абсолютно безвозмездно. Не потребовав в ответ ничего взамен, хотя я готова была отдать ему всю себя…

Мои губы непроизвольно растягиваются в улыбке, но резкая боль заставляет поморщиться. И вспомнить остальное. Важное. То, что этой ночью смог затмить собой Любимов, укутав меня в кокон удовольствия и страсти, под тяжестью которых отступили демоны прошлого. Впрочем, уже не прошлого. А вполне реального настоящего.

Зарецкий вернулся. Он жаждет крови. Моей крови. И он никогда не остановится.

Тяжело вздохнув, я осторожно прикасаюсь пальцами к припухшей щеке, на которой, я могу поспорить, расплылся синяк, – еще одна отметина на теле, полученная мною в наказание за сделанный однажды неправильный выбор.

Позволив себе мгновение слабости, я прячу лицо в ладонях. Испытываю боль, страх, отчаяние, но больше всего в какофонии чувств стыда… Он обрушивается на меня, как водопад, грозя утопить в мутном потоке. В глазах закипают слезы, в груди начинает саднить, а зажившие шрамы начинают фантомно гореть – от этих напоминаний мне никогда не избавиться, сколько бы ни прошло времени.

Никита видел. Он видел Влада. Он видел беспомощную меня. Он… Боже. Мне даже нечем замазать синяк, поэтому, когда я выйду из спальни, он увидит его тоже. В самом неприглядном свете дня…

Стряхнув с себя оцепенение, заставляю себя собраться. Как бы ни хотелось мне спрятаться здесь, в этой комнате, засунув голову под подушку и сделав вид, что ничего этого не было, столкновение с внешним миром неизбежно. И я… я должна быть сильной. Потому что откладывать неизбежное – это удел слабых. А я очень долго работала над собой, чтобы перестать быть той, кто прячет голову в песок, закрываясь от проблем.

Сев на кровати, прислушиваюсь к звукам в квартире. Даже через закрытую в спальню дверь до меня доносится аромат свежесваренного кофе. Встав на ноги, натягиваю на бедра сбившуюся вокруг талии футболку. Потом ищу глазами трусики, которые Никита сбросил куда-то накануне.

Бинго. Нахожу их под подушкой, заметив черное кружево, выделяющееся на фоне белого постельного белья. Натянув их на себя, оглядываю комнату в поисках телефона. Он был в сумочке, которую Никита принес сюда вместе с другой моей одеждой.

Взглянув на экран, листаю уведомления. Несколько пропущенных вызовов от отца и еще один – от Лизы. Но папа уже обо всем знает, а подруге я пока не готова говорить… У нее свои демоны, связанные с Зарецким. Демоны, которые два года шепчут ей, что, если бы не она, я бы никогда не познакомилась с Владом.

Разблокировав экран, включаю фронтальную камеру, чтобы оценить масштабы бедствия. Синяк есть, но, к счастью, не такой большой, как я опасалась. Плотный слой тональника исправил бы ситуацию, но я с собой давно не ношу ничего такого… За два года вдали от монстра отвыкла от необходимости прятать от других следы его ярости.

Вернув телефон обратно в сумочку, натягиваю на себя халат. Взбиваю волосы и встряхиваю головой, чтобы несколько прядей упали на лицо, насколько возможно, прикрыв пострадавшую половину. Никита все равно заметит, но, может быть, мне хотя бы удастся минимизировать его шок от увиденного.

Тихонько открыв дверь, я осторожно ступаю босыми ногами по теплому паркету. Направляюсь в кухню, но иду не только на аромат кофе – оттуда доносятся звуки, а значит, Никита именно там. Мне нужно увидеть его, поблагодарить за все и уйти. Он уже сделал больше, чем должен был, поставив себя под удар. Зарецкий никогда не бросает угроз на ветер, и однажды он уже избил моего сокурсника, который попытался за меня вступиться. Вчера я была чересчур шокирована, чтобы думать и рассуждать здраво, позволила себе поддаться иллюзии безопасности, которую обещали мне объятия Никиты, но сейчас я отчетливо вижу все подводные камни своей слабости.

Я не хочу, чтобы Никите причинили боль. И сейчас, невзирая на тянущую боль в сердце, я мечтаю, чтобы он уехал. Поскорее. Пока моя защита не обошлась ему слишком дорого.

На пороге кухни я застываю. В удивлении выпускаю из себя растерянное «ой» и даже инстинктивно отступаю, потому что у кофемашины хозяйничает не Никита. С кружкой в руке ко мне оборачивается его брат, мой несостоявшийся жених Михаил Любимов.

– Привет, – произносит Миша, цепляясь взглядом за мой синяк, который, конечно, не удается скрыть за волосами.

– Я… Прошу прощения. Я думала, что Никита… – лепечу я, нервно теребя пояс халата.

– Ему пришлось срочно уехать. Но он вернется. – Миша оттягивает манжету деловой рубашки и бросает выразительный взгляд на дорогие часы на запястье. – Уже скоро.

– М-м-м, – тяну я, судорожно соображая, как быть.

– Кофе? – предлагает старший Любимов, игнорируя мою нервозность. – У меня американо, но эта штука в состоянии приготовить и сносный капучино. Садись.

Больше всего мне хочется убежать, но я послушно прохожу в кухню и забираюсь на высокий стул у острова. Бросив на меня еще один долгий изучающий взгляд, Миша отворачивается к кофемашине и сосредоточенно готовит для меня напиток. Подозреваю, что тем самым тактично дает мне время прийти в себя. В данных условиях даже за это я ему благодарна.

– Извини, кроме кофе, ничего нет. Никита должен привезти завтрак, – сухо произносит Миша.

– Я… я сейчас соберусь и поеду. Не стоит беспокоиться.

Глаза Любимова сужаются, заставляя меня поежиться от дискомфорта.

– Эта опция отсутствует.

– Опция? – повторяю непонимающе.

– Брат запретил мне выпускать тебя из квартиры, – поясняет он. – Впервые в жизни я готов его послушаться.

– П-почему?

– Ты мне скажи, – отвечает Миша спокойно, но в его глазах тлеют угольки ярости и сожаления. Точь-в-точь такие я видела у Никиты накануне. – Я думаю, тебя надо показать врачу. Это, – он фокусирует взгляд на моей щеке, – выглядит болезненно.

От его слов синяк начинает пульсировать, словно по нему нанесли повторный удар. Кровь приливает к лицу. Уши закладывает, будто от жесткого перепада давления.

– Со мной все в порядке, – произношу сипло, соскальзывая со стула. – Я схожу в ванную.

Избегаю его взгляда. Я надеялась, что Миша сделает вид, что ничего не заметил… Было бы проще, если бы он сделал вид, что не заметил. Потому что его слова и его взгляд прорывают плотину моей сдержанности. Потому что стыд сжирает меня изнутри. Потому что под ногами у меня не твердый пол, там разверзлась трясина самобичевания и осуждения. И ощущения, будто повторно мне от этого никогда не отмыться.

Я отворачиваюсь от Любимова и торопливо иду прочь из кухни. Это выглядит как побег, но мне плевать. Слезы застилают глаза. Я… я задыхаюсь в пучине собственного отчаяния.

Заперевшись в ванной, поворачиваю кран и подставляю ладони под холодную воду, а потом прикладываю их к пылающему лицу. В отдалении глухо хлопает дверь. Кто-то пришел или вышел? Не все ли равно…

Слезы капают мне на руки, затекают в вырез халата, солью разъедают рану на губе. Я думала, надеялась, что выплакала все в этой самой ванной вчера, но колодец внутри меня оказался бездонным. И пробить путь к нему смог один-единственный жалостливый взгляд вчерашнего незнакомца.

Что будет, когда на меня так посмотрят отец, Лиза, Никита?..

Я вздрагиваю, услышав размеренный стук в дверь.

– Рита, – сквозь шум воды из крана я узнаю обеспокоенный голос Никиты.

Кусаю губу, стараясь заглушить в себе новое рыдание. Судорожно промокаю глаза и щеки полотенцем. Пытаюсь смыть с себя вкус соли и отчаяния.

– Рита, выходи, – это уже похоже на требование.

– Две минуты, – выталкиваю из себя, умудрившись не всхлипнуть.

– Хорошо.

Я умываю лицо ледяной водой, пока кожу не начинает щипать, как бывает на морозе. Жадно хватаю ртом воздух, стараясь выровнять дыхание. Думаю о том, что мне надо побыть сильной немного, чуть-чуть, чтобы хватило до дома. Там моя крепость. Там моя тюрьма. Там я снова могу закрыться от людей, чтобы попытаться повторно склеить те осколки, которые от меня остались.

Осторожно отворив дверь, я выглядываю в пустой коридор. Боялась, что Никита будет ждать меня здесь, но он, кажется, обосновался на кухне. Возможно, с братом, который рассказывает ему про мою истерику.

Я делаю несколько шагов. Замираю в нерешительности, нервно накручивая пояс халата на палец. Все ощущается слишком. Слишком болезненно. Слишком сложно. Слишком лично.

Я смотрю на босые ноги. Почему бы мне просто не уйти? Это тоже кажется сложным. Но легче, чем встретиться лицом к лицу с Никитой, когда я в таком состоянии. На самом дне.

– Рита!

Приходится резко поднять взгляд, чтобы посмотреть на Любимова. На то, как вытягиваются в тонкую линию его губы и обозначаются желваки, стоит ему рассмотреть меня. Он видит то же, что и его брат минутами ранее: синяк и рассечение, к которым добавились опухшее от слез лицо и покрасневшие глаза.

– Извини. Я сейчас соберусь и уеду, – произношу сдавленно, отводя взгляд.

– Никуда ты не поедешь, – заявляет Никита с бескомпромиссной категоричностью.

– Я не хочу здесь оставаться.

– Почему?

– Я хочу побыть одна.

Никита приближается ко мне. Останавливается на расстоянии вытянутой руки, словно он боится ненароком вступить в зону, которая граничит с моим комфортом. Его тяжелый взгляд буравит мое лицо.

– Тебе сейчас не стоит оставаться одной.

– Отец… – начинаю я тихо.

– Он сейчас занят, – перебивает меня Никита. – Я обещал ему, что о тебе позабочусь.

– Я не маленькая. И в состоянии о себе позаботиться.

– Не сейчас.

– Ты не можешь держать меня здесь против воли.

– Не могу. Да и не хочу, – произносит Никита спокойно. – Но я прошу тебя остаться со мной, потому что не готов тебя отпускать.

Он все же сокращает расстояние между нами. Склоняет голову, так что я ощущаю, как его шумное дыхание горячит кожу на моем виске.

– Я дал показания против Зарецкого. Еще несколько свидетелей из кинотеатра сделали то же самое, а твой отец смог забрать записи с камер наблюдения до того, как их подчистили, – перечисляет Никита так, словно сообщает мне сводку прогноза погоды. – Ему предъявят обвинение, как только найдут. На этот раз он сядет, Рита. Тебе не нужно бояться.

Я судорожно втягиваю воздух. Молчу, потому что не знаю, что могу сказать. Слов чересчур много, но они отказываются складываться в осмысленные предложения. Никита думает, что я боюсь… Но здесь не только страх. Все то, что я о себе думала, оказалось ложью. Я не выздоровела. Я не стала сильнее. Я посыпалась при первом же дуновении ветра. А Никита… Ему совсем не обязательно видеть это. Я и так показала ему свою слабость, умоляя заняться со мной сексом вчера. Слабость, на которую он ответил так благородно, как только мог…

– Миша… – начинаю с самого неподходящего.

– Он уехал. Я просил его побыть здесь, пока меня не будет, – поясняет Никита. – Не хотел, чтобы ты проснулась в этой квартире одна. Не волнуйся из-за него. Он все понимает.

Понимает ли? Я ведь сама порой ничего не понимаю…

Никита бережно берет в ладони мое лицо. Его теплые пальцы осторожно гладят мои щеки.

– Позволь мне позаботиться о тебе, Рита. Пожалуйста, – просит он мягко. – Хотя бы только сегодня.

Я всхлипываю. Снова. Сердце отчаянно жаждет откликнуться на его призыв. Принять его утешение. Ослабить контроль, подпитав свою слабость его силой. В ванной я обещала себе, что не потяну Никиту с собой на дно. А сейчас не могу отказаться от спасательного круга, который он мне бросает, продлевая тем самым мою агонию.

Не доверяя своей способности говорить, я киваю. С тяжелым вздохом Никита обнимает меня за плечи. И я, снова всхлипнув, бросаюсь в его объятия, словно вся моя жизнь зависит сейчас от него одного.

Глава 29

Никита

– Вкусно? – спрашиваю я вечером, когда мы с Ритой устраиваемся на кухне, чтобы разделить заказанный навынос ужин.

– Вкусно, – отвечает Рита, слизывая с пальца острый соус. Так сексуально, что у меня температура тела подскакивает на пару градусов, а в паху начинает натурально дымить. – Я такой курицы никогда не ела.

Столько всего можно сказать, но мы обсуждаем с ней еду. Эта тема кажется нормальной. Безопасной, наверное. Такой, что не потянет за собой лишние эмоции, которые с прошлого дня и так искрят как оголенные провода. Не только из-за Зарецкого, но и из-за того, что произошло между нами… Близость. Условие Риты, озвученное в тот первый день нашего соглашения, которое мы беспечно перешагнули. Никакой близости трансформировалось в обратное. Тотальную и полную близость, которая бывает между мужчиной и женщиной.

– Давай посмотрим что-нибудь, – предлагаю я, выкидывая остатки еды и салфетки в мусорку. Стараясь не зацикливаться на том, как выглядят ее ноги в короткой мужской футболке, которая заменяет ей платье. – У Миши вроде бы есть подписка на какой-то онлайн-кинотеатр.

– А мы ему не мешаем?

– Мише? – уточняю я, и когда Рита кивает, поясняю: – Это его квартира, но он тут не живет. Он передал ее нам в безраздельное владение настолько, насколько потребуется.

– Что ты ему сказал? – Она не смотрит на меня, но по напряженному выражению лица я понимаю, что ответ ей важен.

– Для него ты – моя девушка. Ничего удивительного, что мы хотим проводить время вместе. Что до остального… – Я перевожу дыхание. – Миша знает про Зарецкого. Мне пришлось ему сказать, но он и сам бы все понял, когда увидел тебя… Извини.

– Ничего. Я… я понимаю.

Чтобы не дать ей снова погрузиться в пучину отчаяния, я беру Риту за руку и увлекаю в гостиную. Это – брать ее за руку – кажется совершенно естественным. Как естественно трогать ее, разговаривать с ней, быть рядом. Иногда у меня возникает ощущение, что мы уже были знакомы когда-то, может быть, в прошлой жизни, потому что такого комфорта в общении с девушкой я еще никогда не испытывал.

– Комедия? Драма? Мелодрама? – перечисляю разделы, щелкая пультом меню онлайн-кинотеатра.

– Давай комедию, – говорит Рита, а потом даже находит в себе силы улыбнуться. – Драмы мне на сегодня достаточно.

Два часа мы с удовольствием смотрим фильм, смеясь над глупыми шутками и обсуждая игру актеров. Рита порой удивительно остроумно иронизирует над сюжетом, заставляя меня улыбаться. И если бы не видимые следы встречи с Зарецким на ее лице, я бы мог подумать, что она такая же как раньше – до роковой встречи в кинотеатре, которая едва ее не сломала.

Едва. Но все же не сломала.

Я слышу твердость и уверенность в ее голосе, когда она чуть позже разговаривает по телефону с отцом. Я не хочу подслушивать, но улавливаю тот момент, когда он предлагает ей поехать домой. И, затаив дыхание, ожидаю ее решения. Потому что у меня нет никакого права ее задерживать. Потому что она свободна и может делать все что хочет. И потому что Зарецкого закрыли и она может больше не бояться.

«Нет, пап. Я хочу побыть с Никитой».

И словно гора сваливается с моих плеч. Потому что я не готов ее отпускать…

– Как долго мы пробудем здесь? – спрашивает Рита, когда я выдаю ей свежую футболку из гардероба Миши и его спортивные шорты, в которых она точно утонет.

– Столько, сколько ты захочешь. Никто тебя не торопит.

– То есть это мое секретное место? Тихая гавань? – уточняет она с грустной улыбкой.

– Если ты этого хочешь.

– Лиза мне звонила. Я не ответила ей. Не смогла… Люди, наверное, уже говорят разное… О нападении. О том, что он вернулся в город, – произносит она горько, наталкивая меня на мысли о том, сколько сплетен она уже вынесла на своих хрупких плечах.

– Скоро они будут говорить лишь о том, что он проведет годы за решеткой, – отвечаю, не скрывая злости.

– Ты этого не знаешь, Никит. В прошлый раз его отпустили.

– Сейчас все иначе. Я разговаривал со следователем. С полицией. С твоим отцом. Он добьется того, чтобы Зарецкий сел, – говорю убежденно.

– Я боюсь за папу. У его родителей слишком много власти в нашем городе, они могут… – Рита отводит глаза, как делает всегда, когда не хочет дать мне увидеть ее истинные чувства. – В прошлый раз ему пришлось многим пожертвовать.

– Послушай, Рит, – я кладу ладони ей на плечи и легонько встряхиваю, заставляя поднять голову и взглянуть на меня. – Твой отец готов на все ради тебя. На любые жертвы. Он любит тебя. Деньги, влияние – это все мишура. Ради твоей безопасности он пойдет на все. И в этот раз он не один.

– Не один?

– Мой отец и Миша подключили свои связи, – говорю я, в этом вопросе чувствуя свою полную никчемность. – Зарецкого найдут.

– Надо же, – выдыхает Рита, переминаясь с ноги на ногу.

– Ты небезразлична многим людям. А для мужчин Любимовых ты теперь тоже семья. И я могу быть не согласен с отцом и братом тысячу раз, но в том, что касается защиты близких, я их полностью поддерживаю. Мы не дадим тебя в обиду.

– Даже если мы скоро расстанемся? – Она поднимает на меня выразительные глаза, в которых застыли печаль и неясная тоска.

– Никогда.

Ничего не сказав на это, Рита уходит в ванную, чтобы подготовиться ко сну. Я, погасив в кухне свет, задумчиво смотрю в окно на подсвеченную яркими огнями ночь. Думаю о сутках, которые мы провели с ней в уединении этой квартиры. Перебираю в памяти моменты. Болезненные. Печальные. Личные. Упоительно сладкие. Те, что горячат кровь и наполняют низ живота томлением. Прошлой ночью мы с Ритой были максимально близки. Она мне доверилась. Открылась. Но за весь день не было даже намека с ее стороны на то, что нас ждет продолжение. И это лишь убедило меня в том, что я поступил правильно. На эмоциях Рита была сама не своя, шла на отчаянные меры, чтобы заглушить боль и страх. Сейчас она успокоилась и…

– Я все, – оборачиваюсь на девичий голос.

Рита стоит в дверном проеме, подперев плечом стену. В футболке и шортах, которые я ей выдал. Босая. На ее висках завиваются влажные волосы, щеки порозовели. Отек на одной из них спал, но синева заметна. А вот уголок губы благодаря мази заживает гораздо лучше. Осталась лишь едва заметная трещина.

– Тогда ложись. У тебя был сложный день, – произношу спокойно, впитывая в себя ее образ. Такой простой, понятный, женственный – без уловок и мишуры. Сильный в своей ранимости. Прекрасный в своей естественности. Сотканный из противоречий, которые будоражат разум и разгоняют кровь.

– А ты?

– Я в душ и тоже лягу. В соседней спальне.

– Не со мной? – вырывается у нее, но она тут же прикусывает губу, словно сболтнула лишнего.

Я бы многое отдал, чтобы лечь с ней. Держать ее в объятиях. Уловить тот момент, когда она заснет. Но я тоже не железный. Прошлая ночь далась мне слишком тяжело. Второй раз удержаться от соблазна, который представляет собой эта девушка, я не смогу, а Рита… Она бы дала знать, если бы была готова.

– Ты можешь позвать меня, если я понадоблюсь. Я чутко сплю и услышу. – Прочистив горло, я прячу руки в карманы брюк.

Она кивает. Кусает губу. Смотрит на меня, покачиваясь на пятках.

– Тогда спокойной ночи, Никита. И спасибо тебе. За все.

– Тебе не за что меня благодарить, – возражаю я.

– Ты знаешь, что это не так. – Уголок ее рта приподнимается, но лицо выглядит печальным. Глаза светятся доверием, но в их глубине тлеет огонек осторожности. Говорю же, девушка контрастов. Единственная в своем роде.

– Тогда пожалуйста.

Рита уходит, а я, еще немного потоптавшись на кухне, занимаю место в ванной, где все еще тепло и влажно после ее посещения. Принимаю душ, холодный, чтобы сбить градус напряжения, сковавшего тело. Потом тщательно бреюсь. Чищу зубы. Думаю, чем еще занять себя, чтобы потянуть время. Хочу, чтобы Рита заснула, а меня не терзали желания…

– Никит! – доносится до меня голос из соседней комнаты, едва моя голова касается подушки.

Я вскакиваю с кровати, испытывая страх и волнение. Голос Риты – как из сладкого сна, в котором я ее ласкаю, и одновременно из жуткого кошмара, в котором я не смог ее защитить.

С ней ничего не может случиться, она в безопасности, но все же адреналин гонит меня вперед.

– Что такое? – спрашиваю я, застыв на пороге ее спальни, ощупывая взглядом хрупкую фигуру под одеялом.

– Ты говорил… – Рита приподнимается на локтях, склоняет набок голову, отчего темные волосы шелковой волной падают ей на грудь. Кажется смущенной, но при этом взгляд, как обычно, не отводит. Смотрит прямо и будто даже с вызовом. – Ты говорил вчера, что сделаешь все, если я не передумаю.

– Рита, – я качаю головой, чересчур взволнованный, чтобы здраво воспринимать ее слова.

– Ты обещал! – напирает Рита. – Я не передумала.

– Ты не передумала, – повторяю, как болванчик.

– Нет, – она демонстративно прикусывает губу, накручивает на указательный палец темный локон.

– Рита, нам нельзя… – держусь из последних сил. Говорю, а тело протестует, как бы говоря мне: «Можно. Еще как можно и нужно».

– А я думала, Любимов, ты умеешь держать обещания, – произносит Воскресенская насмешливо.

Зараза. Может быть и такой, оказывается. Провоцирующей. Дерзкой. Такой одуряюще восхитительной в своей дерзости.

Наплевав на все, я в два счета сокращаю расстояние между нами. Закинув ногу на кровать, склоняюсь над Ритой.

– Повторить сможешь? – выгибаю бровь, прижимая упакованный в хлопковые боксеры член к ее бедру. – Или только на расстоянии такая смелая?

– Легко повторю, – шепчет она, облизывая губы. – Я не передумала. Я хочу… хочу тебя. Не из-за него. Я хочу тебя из-за тебя.

Глава 30

Рита

Тяжесть его сильного тела, твердость горячих губ, жадный напор языка, то, как я ощущаю биение его сердца кожей и как дрожь моего тела дребезжащей кривой уходит в него, заземляясь, замедляясь, растворяясь в его теплоте и желании… Это все какой-то новый для меня вид магии, а Никита – точно волшебник, который пробует на мне свои заклинания. Языком, руками, губами… Если этой безумной ночью я каким-то чудом попала на обратную сторону сказочного зазеркалья, я не хочу возвращаться в реальность.

– Все хорошо? – сипло шепчет Любимов, когда я жалобно стону в ответ на ласкающее прикосновение к моей груди.

– Д-да, да, – выдыхаю торопливо, больше всего на свете опасаясь, что он прекратит меня трогать. – Пожалуйста…

Я сама не знаю, о чем молю. Наверное, чтобы не останавливался. Какой бы заржавевшей ни была моя душа, тело сумело сохранить свои потребности. Несмотря на боль и презрение, которые все еще возвращали меня в прошлое, в настоящем я отчаянно жаждала физического удовлетворения, мечтая переступить ту грань, где секс стал ассоциироваться с болью и наказанием.

Это было правдой. Но не всей. Я могла бы обманывать себя, что Никитой я просто заглушаю физиологические потребности и пытаюсь вытеснить из головы воспоминания о другом, но правда заключается в том, что я просто хочу его. За одну короткую неделю он проник в мое сердце и душу. Исцелил раны, незаметно для нас обоих нанеся новые. Глубже, потому что и чувства к нему не идут ни в какое сравнение с тем, что я испытывала к Владу. И у меня уже не осталось ни моральных сил, ни желания бороться с непреодолимой тягой, влекущей меня к этому человеку. Без надежды на взаимность, без планов на будущее…

– Рит, ты такая красивая.

Я настолько захвачена происходящим, что даже не замечаю, как Никита избавляет меня от футболки. Секунду назад я еще была одетой, а теперь он лишает меня защиты – через голову стягивает с меня футболку и опускается на мое обнаженное тело своим. Горячим, требовательным, очень мужским.

Я бы соврала, если бы сказала, что мне не страшно. Я весь день думала об этом, и страх фигурировал в моих мыслях постоянно. Но этот страх… Он какой-то пьянящий. Одуряющий. Дарящий крылья. От него тело покрывается мурашками, сердце работает на запредельной частоте, мышцы внизу живота сходятся спазмами.

Мои ладони ложатся на рельефные плечи, гладят широкую грудь, руки. У Никиты сильные руки. Сильные, крепкие, с упругими жгутами вен, проступающих через кожу. В них заключена сила, которая могла бы быть разрушительной, но в том, как он касается меня, нет ничего от агрессии, только бесконечная нежность и восхищение. Он мной восхищается…

Я сжимаю его плечи, потому что не знаю, что сделать еще, чтобы его отблагодарить. За то, что он делает со мной, за то, как возвращает мне уверенность в себе, за то, что заставляет чувствовать.

В ответ на мою примитивную ласку Никита целует меня жадно и жарко, будто наконец отбросил все оковы, которые держали его на расстоянии. Его руки бесстыдно исследуют мое тело, ласкают спину, грудь, плечи, сжимают талию, а затем скользят на живот.

– Рит… Ты уверена? – хрипит он у моих губ.

Подняв руку, я нежно провожу ладонью по красивому лицу, скулам, губам. Не могу ничего сказать: голос мне не повинуется. Впрочем, я вряд ли смогла бы подобрать нужные слова, поэтому просто закрываю его рот поцелуем. Это мое «да» на все его вопросы.

Его ладонь на моем животе рефлекторно сжимается, скользит вниз, туда, где невыносимо жарко и влажно. Меня топит смущение, потому что Никита все чувствует, но бедра сами собой раскрываются навстречу его прикосновению.

Я чувствую, как в меня проникают его пальцы. Сначала один, потом другой. Застываю, но не делаю попытки остановить его. Никита сипло ругается, но движение не прекращает, медленно, нарочито медленно лаская меня там, где все дрожит и пульсирует, рисуя одному ему понятные узоры.

Его тело на мне. Его пальцы во мне. Его взгляд на моем лице. Пристальный, изучающий. Словно он хочет проникнуть в мои мысли, прочитать их все, чтобы не осталось ничего, что я могла бы от него утаить.

– Никита… – Шелест собственного голоса кажется мне чужим и незнакомым.

Я не могу унять дрожь, и при этом мне не холодно, а жарко. Я беспомощно смотрю Никите в глаза, ощущая, как он трогает меня и ласкает.

– Я знаю, – отвечает он, снова припадая к моим губам. – Я знаю. Рит, ты потрясающая.

Ночь окутывает нас в кокон. Все, что осталось вне его, перестает иметь значение. Остаемся лишь Никита и я. Шум нашего дыхания. Горячие тела. Лихорадочные касания. Влажные звуки поцелуев.

Удовольствие как вспышка сверхновой заставляет меня вскрикнуть, а потом застонать глубоко и протяжно. И этот стон отскакивает от тишины голых стен, рикошетит в сердце, бьет в душу. Из моих глаз от бешеной концентрации облегчения и удовлетворения брызжут слезы. Я жадно хватаю ртом воздух, до боли стискиваю крепкие плечи.

Убрав пальцы, не давая мне опомниться, Никита входит в меня одним плавным, но неумолимым движением. Сразу глубоко, но стремится еще глубже. Перед закрытыми веками вспыхивают искры, по телу разливается что-то теплое, приятное, хотя и с отголосками чего-то болезненного. Никита шумно дышит. Его влажный лоб упирается в мой. Его темные сверкающие глаза берут в плен мои.

Он двигается чуть лениво, медленно, словно раскачивается. Мне этого мало, но я не хочу его торопить. С ним мне нравится быть беспомощной, доверчивой, отдавать контроль.

Никита, словно услышав меня, набирает темп. Там, где наши тела стали единым целым, полыхает огонь. Жар бежит по позвоночнику. Оттуда расходится по телу, охватывая меня целиком. Когда я конвульсивно дергаюсь, царапая его спину, я слышу его низкий протяжный стон. Он начинает двигаться быстрее, приподнимает ладонями мои ягодицы, подстраивая под себя.

Что-то с тумбочки с глухим стуком падает на пол. Хотя, возможно, это просто так отчаянно бьется мое сердце в груди. Я снова жалобно кричу, выгибаю спину. Никита ловит мои крики губами, а тело – руками.

Оргазм накатывает стремительно и продолжается маленькую вечность, за которую я успеваю достигнуть вершины и вернуться обратно. Кажется, я сотню раз произношу его имя. Слышу его ленивый удовлетворенный смех перед тем, как он сам содрогается в оргазме. Я все еще в прострации, реальный мир остался где-то за гранью, которую я успешно перешагнула, но, кажется, Никита на своем пике тоже произносит мое имя.

* * *

Кажется, я отключаюсь лишь на мгновение. Но на самом деле, когда просыпаюсь, за окном уже светло. Вот он, финал моей сказки. Сказки, которую подарил мне Никита Любимов. Мужчина, от которого, теперь уже совершенно очевидно, я без ума. Без надежды на взаимность. Без планов на будущее. И пусть. Ни о чем не жалею. Когда он уедет, я буду воскрешать в памяти эту ночь, находя в ней успокоение.

Я, конечно, подозревала, что Любимов окажется бережным и щедрым любовником, но то, что он позволил мне почувствовать в своих объятиях… Будто для него я самая большая драгоценность на этой земле, будто его руки созданы, чтобы меня обнимать, а губы – целовать. Будто я красивая, и нужная, и такая единственная. И будто не существует ничего, что может помешать ему в желании любить меня, защищать, обожать.

Сейчас я лежу к Никите спиной, не вижу его лица, но ощущаю его горячее тело рядом, как размеренно поднимается его грудная клетка, когда он дышит, как лежит его ладонь на моем обнаженном бедре. Мне не хочется шевелиться, мне хочется прижаться к Никите и остаться с ним навсегда, и если бы мне совершенно прозаично не нужно было в туалет, то я бы так и сделала. Закрыла глаза, прижалась спиной к его груди и еще немного продлила сказку, которую он мне дарил, пока реальность не ворвалась в ускользающую ночь.

Осторожно выбравшись из-под одеяла, хватаю с пола халат и натягиваю его на себя. Белье искать даже не пытаюсь. Кто его знает, куда Никита его бросил, когда снимал с меня ночью. При воспоминании о том, как именно он стягивал с меня трусики – зубами, – мои щеки начинают гореть. А стоит мне бросить взгляд на постель, где все так же безмятежно спит Никита, сердце наполняется сладким трепетом. Он такой… Потрясающий. Красивый. Сексуальный. Щедрый. Добрый, отзывчивый, нежный. Сильный, когда нужно. Может быть напористым, даже наглым. И иногда ужасно меня бесит. Но зато с ним я впервые ощущаю, что могу положиться на другого человека. Это такое потрясающее чувство – знать, что ты не одна…

Наивно, правда? Никита улетает через неделю, даже меньше. И он никогда ничего не обещал мне. Но он уже так много сделал для того, чтобы я не чувствовала себя одинокой, что даже возвращение Влада ушло на второй план. Подумать только: Зарецкий едва не придушил меня два дня назад, у меня на плечах синяки от его рук, губа рассечена, на щеке кровоподтек, а все, о чем я могу думать, – это Никита и наша ночь.

В туалете я задерживаюсь дольше, чем планировала. Посмотрев на взъерошенное отражение в зеркале, решаю принять душ. Не найдя фена, долго сушу волосы полотенцем, чищу зубы, пытаюсь привести себя в порядок. А когда выхожу, снова укутанная в огромный халат, сталкиваюсь лицом к лицу с Никитой.

От неожиданности я застываю, чувствуя, как смущение бросается в лицо, а адреналин – в кровь. И до боли в пальцах стискиваю узел на поясе халата.

– Доброе утро, – говорит он спокойно.

У него такой приятный голос: хрипловатый, тягучий, еще немного сонный. И сам Никита сонный. Но такой одуряюще красивый. Без футболки, так что я могу по достоинству при свете утра оценить размах плеч, рельеф грудной клетки и кубики пресса. Спортивные штаны низко сидят на бедрах. На лице задумчивое выражение. Волосы в беспорядке – своим видом напоминают мне, как много раз прошедшей ночью я запускала в них пальцы.

– П-привет, – выдавливаю я. Господи, я ни о чем не жалею, но эта неловкость… Я просто не знаю, как смотреть ему в глаза. Я ведь предложила ему себя. Я буквально на него набросилась. Ночью это казалось нормальным, даже естественным, но при свете дня…

– Рит? – Никита приближается ко мне, а в следующую секунду его пальцы обхватывают мой подбородок и приподнимают голову.

– Что?

– Все нормально? – спрашивает он с нажимом, всматриваясь в мои глаза.

– Да. Почему что-то должно быть ненормально?

– Как ты себя чувствуешь? – Теперь его голос звучит мягче, даже участливо.

– Все хорошо, – произношу торопливо, отстраняясь от него.

Кажется, Никита хочет сказать еще что-то, но лишь вздыхает. Его рука, которая секунду назад держала мой подбородок, падает вдоль тела, но глаза продолжают настороженно изучать меня.

– Пойдем, я сделаю нам кофе, – наконец говорит он, прерывая напряженную тишину.

– М-м-м…

Никита разворачивается и идет на кухню. Я послушно иду за ним следом, остро ощущая, что под махровой тканью халата я обнажена, а все мои чувства обострились до предела…

– Поговорим? – внезапно спрашивает Любимов, ставя передо мной чашку ароматного кофе. – О вчерашнем.

– Зачем? Я… – Я не хочу сделать из себя еще большее посмешище. – Спасибо тебе, Никит. Я правда ценю все, что ты для меня сделал.

– Я сделал? – тянет он удивленно.

– Ты знаешь.

– Да будто бы нет. – Он пожимает плечами и с непонятным выражением на лице рассматривает меня.

– Ты… – Я запинаюсь. – Эта ночь… Я благодарна тебе за нее и за поддержку. Спасибо. Правда.

– Это даже не смешно, – отвечает Никита мрачно.

– Я не смеюсь.

– Тогда прекрати говорить ерунду, – вспыхивает он. – Я говорил тебе, что, если мы переступим определенную черту, обратной дороги не будет? Я предупреждал. Я давал тебе время все обдумать. А теперь уже поздно. Ты теперь моя, Рита, это понятно?

– Твоя? – шепчу я, игнорируя горячие всполохи в груди и животе. – То, что мы переспали, не дает тебе права…

Никита стремительно сокращает расстояние между нами и обхватывает мои плечи руками.

– Ты мне дала это право, Рита. Ты.

– И что это значит?

– Что отныне ты и я связаны не только фейковыми отношениями, которые мы разыграли для родителей и Миши.

– А чем еще? – спрашиваю я тихо.

– Этой ночью.

– Это просто секс, – возражаю я, зная, что лгу.

– Это не просто секс, – почему-то смеется Никита. – И ты это прекрасно знаешь.

– Если в тебе говорит жалость…

– Дурочка, – произносит он мягко. – Жалость к тебе – это последнее, что я сейчас ощущаю.

И его губы накрывают мои.

Глава 31

Никита

Мне нравится целовать Риту. Не совсем так. Вряд ли в жизни найдется еще хоть что-то, что здесь и сейчас понравится мне больше, чем целовать ее. Напористо, жадно, наслаждаясь тихими стонами, которые она роняет мне в рот, и сбивчивым дыханием, ласкающим мои губы. Зачем только я так долго сопротивлялся? Потратил на никому не нужные метания драгоценное время, и к чему это привело? К единственно возможному финалу – рядом с ней, в ней, да, блин, все сейчас в моей жизни о ней.

Бережно лаская ее губы своими, чтобы не причинить боль, запуская пальцы в ее влажные волосы, притягивая к себе ближе, я в очередной раз убеждаюсь, что эта девушка, которая вошла в мою жизнь непрошено, была создана специально для меня. Для моих рук, губ, тела. И даже мысль о том, что кто-то другой коснется ее, вызывает в моей душе острое несварение.

Она моя. Теперь окончательно. И, возможно, эти дни, когда я так отчаянно держался на расстоянии, помогли мне понять это с особой ясностью. Я не знаю почему, не знаю когда и понятия не имею как, но отчетливо понимаю, что без Риты мне уже нельзя. Осталось лишь разобраться с частностями. С ее бывшим, с моим отъездом, с нашими общими планами.

– Чувствуешь? – спрашиваю я, отстраняясь, чтобы вдохнуть в легкие воздух.

– Что? – шепчет Рита непонимающе.

– Как это хорошо, – отвечаю я, касаясь лбом ее лба. – Офигенно.

Ее глаза темные и сверкающие, щеки покрывает румянец, губы припухшие и все еще влажные. И волосы, в которых мгновение назад хозяйничали мои пальцы, в беспорядке падают на махровый халат, распахнувшийся на груди.

Проследив за моим взглядом, который упирается в деликатную ложбинку, Рита еще сильнее краснеет и поправляет халат. Смешная. Я все уже рассмотрел.

– И что теперь? – спрашивает она смущенно.

В этот момент начинает пищать домофон. Я широко улыбаюсь. Звонко целую Риту в нос.

– А теперь поедим, – сообщаю мягко и с сожалением отпускаю ее, чтобы открыть дверь курьеру.

Через три минуты мы с Ритой с наслаждением уплетаем сэндвичи с курицей и яйцом, сидя за кухонным островом. Она немного расслабилась и явно проголодалась. Я хоть и ем, но больший кайф ловлю от того, что в этот момент я с ней. Боже, в жизни не думал, что смотреть, как кто-то ест, может быть возбуждающим.

– Почему ты так смотришь? – спрашивает Рита, заметив мой нездоровый интерес.

– Нравится смотреть, – говорю честно. – Ты красивая.

Красивая, правда. А когда я смотрю на ее рот, то вспоминаю мягкость ее губ, нежность языка, вкус ее поцелуя.

Рита снова вспыхивает, а у меня снова встает. Да, блин, я хочу ее все утро, но сейчас желание достигает апогея, доставляя мне ощутимый дискомфорт в штанах.

– Только не говори мне, что ты этого не знаешь, – произношу я, наслаждаясь ее смущением. – Ты красивая, женственная и очень сексуальная.

– Я самая обычная.

– Ерунда. Это тебе твой бывший внушил?

Она застывает. Поднимает на меня испуганный взгляд.

– Я не хотела бы об этом говорить.

– Рано или поздно тебе придется поговорить со мной об этом.

– Почему?

– Потому что.

– Это не ответ.

– Потому что нет ничего, что я бы не хотел о тебе знать! Нормальный ответ?

– Почему? – спрашивает она снова.

– Потому что я без ума от тебя, – отвечаю я. – Потому что все, что он тебе внушил, – гребаная чушь. Потому что ты должна от него освободиться. От него и от того дерьма, что он тебе внушил.

– Ты не мой психолог, – бросает Рита резко.

– И слава богу. Но, как твой парень, я хочу знать.

– Парень? – Она потрясенно таращит на меня удивительные глаза с золотистой окантовкой вокруг зрачка. – Не помню, чтобы я соглашалась встречаться с тобой.

Я улыбаюсь. Сам в шоке, что принять неотвратимость отношений между нами оказалось так легко. В уме еще не оформленные до конца, но уже зрели планы. Как ни странно, впервые с момента знакомства с Ритой я ощущаю умиротворение вместо обреченности. Будто бы замудренный пазл идеально сложился, и я наконец выдохнул. Потому что принял то, что неосознанно знал с того момента, как наши с Ритой глаза встретились на юбилее ее отца.

– Ты согласилась, когда пригласила меня в свою постель, – говорю просто.

– И что, все, с кем ты ложишься в постель, автоматически становятся твоими девушками? – бросает она иронично.

Туше. Тут она права. Горизонтальная плоскость никогда не была для меня поводом даже для того, чтобы пойти с девушкой на свидание. Про отношения я даже не думал. Ну а кто думает про отношения в двадцать с небольшим? В этом возрасте ни один парень не планирует встретить кого-то на всю жизнь.

– Ты – не все. Сколько можно повторять? – произношу нравоучительно.

– Несколько дней назад ты не хотел иметь со мной ничего общего, – напоминает она запальчиво, но я отчетливо считываю в ее словах обиду. – Ты сказал, что поцелуй со мной был ошибкой. А секс, если он случится, станет грандиозной ошибкой.

– А ничего и не изменилось. Это все еще ошибка. Но за последние несколько дней я понял, что с тобой готов ошибаться снова и снова. – Против воли мои губы растягиваются в улыбке. – И, для справки, секс инициировала ты.

Ее щеки заливает густой румянец. Рот беззвучно открывается, но она так ничего и не произносит.

– Но я не в претензии, Рит. Это было офигенно. И теперь я хочу тебя еще больше.

– А что я хочу, тебе неинтересно?

– Напротив. Скажи мне, что ты хочешь.

Она смотрит на меня в упор – смело, дерзко, будто собирается мне противоречить. Но эта игра в гляделки лишь мне на руку. Потому что зрительный контакт воспламеняет нас обоих. И воздух вокруг начинает сгущаться от отчетливого чувственного напряжения.

– Я вне игры, – произносит упрямо.

– А я не играю.

– И что дальше?

У меня нет прямого ответа на этот вопрос. Я наклоняюсь вперед, поднимаю руку и обвожу кончиком большого пальца ее нижнюю губу.

– Я пока не знаю, Рит. – Не хочу врать ей. Кому угодно, но не ей. – Возможно, тебе все же придется подавать документы на американскую визу.

– А меня ты спросил?

– Вот и спрашиваю, – говорю серьезно, понимая, что этот шаг для меня такой же важный, как и для нее. – Вся моя жизнь сейчас в Штатах. Поехали со мной, Рит.

Ее лицо, такое живое и красивое, сначала выражает непонимание и недоумение, словно я сказал нечто в высшей степени глупое, потом шок и удивление.

– В смысле? – шепчет она.

– В прямом. Я предлагаю тебе поехать со мной в Америку, – я уже второй раз произношу это вслух, и с каждым разом уверенность в правильности этого спонтанного решения крепнет. Да, я хочу, чтобы Рита была рядом. Это осознанный выбор. Не порыв. В Штатах она будет в безопасности. Она сможет расправить крылья. А я в это время буду рядом. Как сложится дальше – посмотрим. Но сейчас мне просто очень важно знать, что у нее все хорошо. Чувства? Они есть. Явно же грудь печет и сердце молотит не просто так. Но не чувства сейчас первичны, в этом я себя не обманываю. – Я уже написал своему агенту. Возможно, команда сможет как-то ускорить бюрократический процесс с визой. Теоретически они могут сделать какое-то приглашение или…

– Стоп, стоп! – Рита поднимает руки ладонями вверх. – Прекрати! Вся моя жизнь в России. Если ты действительно хочешь быть со мной, почему бы тебе не остаться здесь, а, Никит?

– Я сейчас серьезно.

– Я тоже.

Я даже теряюсь от безапелляционности ее тона. Не знаю, чего я ожидал в ответ на свое предложение, но точно не такого явного отторжения. В конце концов, для Риты переехать в Штаты логичнее, чем для меня бросить все и вернуться. Чтобы что? Играть за «Комету»? Или ждать, что меня заберет кто-то из команд КХЛ? Но это тоже не имеет смысла, потому что я тогда вынужден буду переехать в другой город. Вместе мы не будем. Неужели Рита не понимает? Или понимает, но общего будущего не видит?

– То есть ты предлагаешь в пятницу просто разъехаться в разные стороны и обо всем забыть? – напираю я, отодвигая в сторону чашку кофе. Злюсь. Очень злюсь.

– Ты уедешь. Я останусь, – подтверждает она, отводя глаза.

– Почему?

– Почему? – повторяет она. – Потому что у меня здесь обязательства. Потому что здесь моя учеба. Мой отец. Друзья. Это мой дом. Я не могу так, как ты, все бросить и уехать в другую страну. В конце концов, ты шел за своей мечтой. А я? Зачем туда поеду я?

– За мной.

– Очень мило, – вспыхивает Рита, но в ее взгляде нет ничего милого. Она явно раздражена и даже обижена. – Был у меня один такой, который хотел, чтобы я повсюду следовала за ним.

– Даже не думай сравнивать меня с ним… – От шока мой голос становится ниже на пару октав. – Возможно, я неправильно выразился…

– А я не сравниваю. Я говорю факты. Мотивы у вас, может быть, разные, но ни ты, ни он о моих желаниях не думали.

– А чего хочешь ты, Рит?

– Чтобы ко мне перестали относиться как к вещи! – выпаливает она.

Ее глаза наполняются слезами, а я просто теряюсь, потому что ни черта не понимаю. Разве не этого хотят девушки? Почему предложение поехать со мной в Штаты вызвало у Риты такую реакцию? На что она рассчитывала, ложась со мной в постель? На то, что я пересплю с ней и укачу в закат? Этого не будет! Только не с ней.

– Я не отношусь к тебе так. О чем ты, черт возьми, говоришь? – спрашиваю я растерянно. – Я спросил у тебя!

– И сразу же добавил, что уже написал своему агенту насчет моей визы. Даже не дождавшись моего мнения!

– Потому что не хочу терять время! Потому что Зарецкий…

– Вот! – впервые Рита повышает голос. От возмущения ее щеки раскраснелись, глаза блестят. – Потому что Зарецкий… Не я, а он! Ты хочешь не меня, ты хочешь увезти меня от него. А я на это никогда не соглашусь.

– А разве это плохо? Я хочу, чтобы ты была в безопасности.

– Безопасность может обеспечить мне отец. Ты знаешь, что в первые два месяца, когда стало понятно, что Влад не сядет, отец не выпускал меня из дома? Что по периметру стояла охрана? Что все мои друзья проходили через сканер? – Теперь по ее щекам текут слезы. – Ты знаешь, что дома всегда дежурили медсестра и психолог из травмы? Ты понятия не имеешь, что было со мной! И я никогда и никому больше не позволю принимать за меня решения и ограничивать мою свободу.

– Даже если это для твоего же блага? – спрашиваю напряженно.

– Даже если я умру, – говорит она твердо. – Ты сам сказал, что твоя жизнь в Штатах. Что ты меня не планировал.

– Я тебя не планировал. Это правда. Как и ты меня, полагаю. Но мы уже случились. Что касается жизни… Я предлагаю тебе разделить со мной мою.

– Почему, Никит? Откуда вдруг такое рвение? Хотя, знаешь, можешь не отвечать. – Рита вздыхает. – Ты хороший парень. Очень хороший. Лучше я даже не встречала. И еще ты почему-то чувствуешь за меня ответственность. Но мне твоя ответственность не нужна. И тебе тоже она не нужна, поверь. Сейчас… у тебя состояние аффекта. Вряд ли ты привык к тому, что на твоих глазах избивают девушку. Но это пройдет. И ты поймешь, что у тебя своя жизнь, у меня – своя.

– Во всем, что ты говоришь, вспоминая прошлое, нет никакого смысла. Я уже сказал тебе, что все изменилось. Ничего, что было неделю назад, да, черт возьми, вчера, уже не работает.

– Просто потому, что мы переспали? Или потому, что ты своими глазами увидел, на что способен Влад?

– Потому что ты мне дорога! И потому что я хочу быть с тобой, – выпаливаю я. – Не из-за жалости, не из-за какой-то там ответственности… Мне хорошо с тобой. Нам хорошо друг с другом. Разве последние дни не убедили тебя в этом? И я не хочу это терять. Неужели так сложно в это поверить?

Мою тираду прерывает телефонный звонок. Переворачиваю трубку, секунду смотрю на имя сенатора на экране.

– Слушаю, – говорю я, вставая из-за стола.

– Его взяли, – отвечает Воскресенский. – Рите пора домой.

– Папа звонил? – спрашивает Рита осторожно, когда я в бессильной злобе швыряю телефон на стол.

– Да. Зарецкий в изоляторе, – отвечаю отрывисто. – Твой отец хочет, чтобы я привез тебя домой.

– Хорошо.

– Нет, Рит. Ничего хорошего в этом нет.

Глава 32

Рита

Я такая дура. Редкостная. Всю неделю как заведенная повторяла, что Никита ничего мне не обещал и не предлагал, тем самым оправдывая собственное глупое поведение, а теперь, когда предложил, повела себя как форменная идиотка. Не просто отказала ему, нет. Нагородила ерунды, обвинила черт знает в чем… А он в ответ сказал, что я ему дорога и ему хорошо со мной.

Наверное, это защитная реакция моей психики. Закрываться не только от боли, но и от любви. Почему? Потому что внутри я сломанная. Возможность еще раз полюбить и довериться, чтобы еще раз разочароваться, пугает меня. Да и, будем откровенны, я не верю, что кто-то настолько потрясающий, как Никита, может всерьез мною заинтересоваться.

Я скучная, пугливая и, да, сломанная. Никита ведь это сразу заметил, еще на папином юбилее, пусть тогда и не знал всего масштаба трагедии. Мне, конечно, очень хотелось перемен, я даже почти поверила, что мне под силу исцелиться. Но все мои громкие заявления о том, что я хочу жить, на поверку оказались лишь пустыми лозунгами. Потому что, столкнувшись лицом к лицу с возможностью перемен, я трусливо отступила.

– Спасибо, что подвез, – произношу чопорно, когда Никита, дождавшись, пока откроются ворота, заезжает во двор.

В горле комом стоят слезы. В желудок будто накидали камней. Я даже не знаю, чего хочу больше – сбежать или остаться, чтобы попытаться все исправить и объяснить Никите, что на самом деле я не думаю так, как говорю. Что в глубине души я…

– Ага, пожалуйста, – бурчит он в ответ, заглушая мотор.

– Ты не уезжаешь? – спрашиваю удивленно, наблюдая, как он отстегивает свой ремень безопасности.

– Серьезно, Рит? – изумляется Любимов, пронзая меня взглядом, а потом добавляет, не скрывая сарказма: – Ага, вот сейчас помашу тебе на прощание и уйду в закат.

Пока я вожусь с ремнем безопасности, Никита обходит автомобиль, открывает мою дверь и помогает мне выбраться.

Одно короткое мгновение соприкосновения наших рук, а мое сердце выходит на опасную частоту сокращений. Мне жарко. В голове вата, в груди – пожар. Я просто жалкая…

– Спасибо, – еще раз бормочу я, ощущая, как от смущения печет щеки. – Я… Э-э-э…

– Я с твоим отцом хочу поговорить, – видя мою полнейшую растерянность, поясняет Никита.

– Понятно.

– А потом, когда ты немного отойдешь, и с тобой.

– От чего отойду?

– От неотвратимости перемен в твоей жизни, – говорит Никита на удивление спокойно. Когда мы уезжали из дома его брата, казалось, что он взвинчен до предела, но сейчас от былого раздражения нет ни следа. – Не хочешь переезжать в Штаты – ладно. Готовься тогда, как обещала моей маме, летать по безвизу. В Латинской Америке полно таких стран.

– То есть мое «нет» ты не услышал? – уточняю я, не зная, плакать мне или смеяться. Потому что в глубине души я испытываю огромное облегчение от того, что Никита такой… легкий. И что он настолько хорошо меня чувствует.

– Услышал. Принял к сведению. Но не считаю, что ты сейчас способна размышлять на сто процентов здраво. – Он беспечно пожимает плечами. – Подумаешь еще, потом обсудим.

– Считаешь, что я передумаю?

– Без обид, Рит. Почти уверен. – Он улыбается, демонстрируя мне очаровательные ямочки.

– Почему?

– Потому что, если я тебя сейчас поцелую, ты мне ответишь. Я это по твоим глазам вижу, – шепчет он, внезапно наклоняясь так низко, что его дыхание касается моих губ.

– И как это относится к переезду? – выдыхаю я.

– Потому что целоваться со мной ты будешь хотеть все больше и больше. Как и я с тобой. Это очевидно.

И пока я ошарашенно смотрю на него, шокированная самоуверенностью, с которой он все это сказал, Никита мягко щелкает меня пальцем по носу и, захлопнув за мной дверь автомобиля, идет к дому. А я иду следом… Просто потому, что у меня нет других вариантов.

В доме нас с порога встречает отец. Я даже обувь снять не успеваю, как он хватает меня в медвежьи объятия.

– Пап, все нормально, – спешу я успокоить его. Представляя, что он испытал за эти дни.

– Сейчас еще нет, – вздыхает папа, выпуская меня из объятий. Он берет мое лицо в ладони и напряженно изучает следы агрессии, которые оставил на мне Влад. – Но скоро обязательно будет. Я не успокоюсь, пока этот урод не окажется за решеткой.

– Пап, пожалуйста, будь осторожен, – прошу я, прекрасно понимая, с чем, а точнее, с кем он имеет дело.

– Разберусь, Рит. Никита, – отец наконец обращает внимание на парня и крепко пожимает его ладонь. – Спасибо. Я рад, что моя дочь была с тобой.

Никита кивает.

– Поговорить можем?

– Да, в кабинет пойдем, – соглашается отец.

– А я? – спрашиваю я.

– Рита, – неодобрительно начинает он, хмуря брови.

– Она имеет право знать, – внезапно вступается за меня Любимов. – В конце концов, это ее безопасность. И ее жизнь.

Папа явно не привык, чтобы ему перечили, потому что, судя по его лицу, он готов отчитать Никиту за вмешательство. Но внезапно плечи его будто поникают, и он кивает.

– Значит, поговорим.

Учитывая, что в доме, кроме нас, никого нет, обсудить возвращение Влада мы могли бы и в гостиной, но папа идет в кабинет, будто там ему привычнее вести переговоры, и мы с Никитой молча следуем за ним.

Обстановка напряженная. И на душе тяжело. Я давно не видела папу в таком одновременно боевом и растерянном состоянии, но, наверное, это было ожидаемо. Все, что произошло с нами два года назад, было чересчур болезненным. И дверь, ведущая в прошлое, все еще не закрыта. Да и будет ли когда-нибудь закрыта, учитывая обстоятельства?

– Не буду тянуть, – говорит отец, опускаясь в массивное кожаное кресло спиной к окну. – Благодаря Никите, который своевременно поставил меня в известность о произошедшем, мы сработали на опережение. Я смог забрать записи с камер наблюдения в кинотеатре до того, как за ними пришли Зарецкие.

– Это хорошо, правда? – спрашиваю я, усаживаясь на край дивана.

– Этого достаточно, чтобы предъявить ему обвинения за нарушение судебного предписания, – отвечает папа, нервно барабаня пальцами по столу. – Но основная битва впереди.

– Пап, ты же знаешь его родителей…

– Я прекрасно знаю, кто его родители. Но и я тоже не на бобах сижу, – раздраженно бросает отец. – Людей подключили из Москвы. Два дня ублюдок пробудет в СИЗО, я постараюсь, чтобы там он и остался до слушания. На время к тебе приставим охрану посерьезнее – чтобы никто из его окружения не мог до тебя добраться. Одна никуда не ходи и, будь добра, ставь в известность обо всех своих планах меня или Никиту. Это не шутки. Я не успокоюсь, пока он не сядет.

Ого. Меня или Никиту. И как это понимать? Давно Любимов пользуется таким доверием отца?

– Никита в пятницу улетает, – напоминаю я, ощущая, как болезненно сжимается от этой мысли сердце.

Отец хмуро переводит взгляд на моего лжепарня.

– Это правда. Со следующего понедельника у меня начинается предсезонная подготовка в Штатах, – говорит Никита спокойно. – Я обсуждал разные варианты со своим агентом. Маловероятно, что, даже если мы очень постараемся, сможем сделать Рите визу за неделю, но…

– Стоп! – Отец поднимает руки, призывая парня остановиться. – Визу для Риты?

– Я хочу, чтобы она была со мной, – твердость, с которой Любимов говорит это, поражает и меня, и папу. Словно для него не существует другого варианта.

– Ты хочешь увезти мою дочь в США? – уточняет отец, нахмурив брови.

– Я просто хочу, чтобы мы с Ритой были вместе. В данный момент в США, потому что у меня контракт еще как минимум на год. И рядом со мной она будет в безопасности.

– А ты? Ты тоже этого хочешь? – Отец вдруг пронзает взглядом меня.

– Мы с Никитой не сходимся в этом вопросе, – произношу я, избегая смотреть на Любимова. – Моя жизнь здесь.

– Мы пока не сходимся, – поправляет Никита, сокращая расстояние между нами и обнимая меня за плечи. – Но я собираюсь сделать все, чтобы ваша дочь изменила свое мнение за оставшееся до моего отъезда время.

– Да уж, молодежь. – Отец озадаченно трет подбородок. – Быстрые вы.

– Я к Рите отношусь серьезно.

– Как будто бы я позволил тебе стоять здесь, если бы это было не так, – парирует папа.

– А меня никто слушать не хочет? У меня вообще-то жизнь здесь, – вставляю я.

– Какая жизнь, Рита? Два года не общалась ни с кем, кроме Лизы. В универ да в центр свой ездила таким же раненым, как ты, сама помогать, – отмахивается отец. – А жить не жила. Да и я не позволял. И хотя перспектива тебя какое-то время не видеть меня не радует, в твоем отъезде есть смысл.

– Класс! – огрызаюсь я, выбираясь из объятий Никиты. – Вот вы все и решили! Побегу собирать вещи. Тапочки в зубах вам принести?

– Рит!

– Я никуда не поеду! – цежу я. – Дальше можете без меня обсуждать мою жизнь. А я, с вашего позволения, пойду ее жить.

Покинув кабинет отца, я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и закрываюсь в своей комнате. На мне позавчерашняя одежда, которую я с удовольствием скидываю, чтобы переодеться в домашнее, в телефоне – несколько неотвеченных звонков от Лизы. Вчера звонить ей я была не в состоянии, а сегодняшнее утро тоже как на американских горках. Все еще не могу отойти от предложения Никиты. А реакция отца? Вообще ничего подобного от него не ожидала! Он после смерти мамы таким собственником по отношению ко мне был. На любых парней в моем окружении волком смотрел. Влада ненавидел еще тогда, когда тот никаких поводов для этого не давал. А Никите прям зеленый свет на все дал: и на встречи со мной, и на ночевки, и вот даже на совместный отъезд на другой континент!

Переодевшись в домашние шорты и рубашку и плюхнувшись на кровать, я беру в руки телефон. Возможно, в моем взвинченном состоянии звонить впечатлительной Лизе – это безумие, но мне кажется, что я взорвусь, если с кем-то не поделюсь.

– Рита, ну, слава богу! Я уже не знала, что и думать… – скороговоркой выдает подруга, стоит мне набрать ее. – Коля сказал, что вы были в кино, а потом была драка и… Это правда, что он на тебя напал? Ты где? Ты в порядке?

– Лиз, Лиз, – говорю я, стараясь успокоить ее. – Все нормально. Я дома.

– А Зарецкий?

– Он в СИЗО.

На несколько долгих секунд в трубке воцаряется тишина. Слышно только, как тяжело дышит Лиза.

– То есть это правда?

– Да, – не вижу смысла врать. Об этом уже говорят. А будут говорить еще больше. Неделю назад я бы с ума сходила от бессилия и злости, а сейчас все, о чем я думаю, – это Никита. Своей отчаянной просьбой стереть с моего тела отпечатки прикосновений Влада я добилась куда большего – Любимов вытеснил Зарецкого даже из моих мыслей.

– Я не могу, какой же он урод… Конченый ублюдок… Я… Его же посадят? Рит?

– Я не знаю. Ты понимаешь, кто его родители.

– И что, ему теперь все можно? Я… – негодует подруга. – Я его сама придушу, если его отпустят!

– Лиз, пожалуйста, успокойся, – прошу я.

– Успокоиться? – Она почти визжит в трубку. – Я в такой ярости! Господи, я проклинаю тот день, когда я вас познакомила. Знаешь, сколько раз я об этом думала? Если бы не я…

– Так, стоп! – Теперь моя очередь повышать голос. – Лиз, не смей винить себя! Ты нас познакомила, но не ты толкала меня к нему в объятия. Это решение я приняла сама.

– Я должна была…

– Ничего ты не должна была! Ты все время была рядом. И до, и после. И ты моя лучшая подруга.

Внезапно Лиза всхлипывает.

– Рита… – Ее голос дрожит. – Ты сильно пострадала?

– Нет. Совсем нет, – спешу ее успокоить, сознательно умалчивая о двух синяках на плече, рассеченной губе и опухшей щеке. – Никита вовремя оказался рядом.

– Господи! Я почти люблю Любимова, – сквозь слезы смеется Лиза. – Правда, что он набил Владу морду?

– Правда.

– Ну все, точно люблю, – выдыхает подруга.

– Он хочет, чтобы я поехала с ним в Миннесоту, – выпаливаю я без какой-либо подготовки.

– Что? – произносит Лиза после секундной заминки.

– Он предлагает мне уехать с ним в Штаты, – повторяю я, вставая на ноги и начиная мерить шагами комнату.

– Охренеть… Прости… Но… Охренеть! – Голос Лизы срывается на шепот. – Он признался тебе в любви?

– Нет. Сказал, что я ему дорога, – вспоминаю об этом, и так тепло становится на душе. – И что без ума от меня.

– Охренеть! – взвизгивает Лиза. – Рита, ты, блин, тихоня-тихоня, а урвала себе лучшего жениха города.

– Никого я не…

– Ой, да ладно! – отмахивается она. – Без ума он от тебя! Такие, как Любимов, подобными заявлениями направо и налево не разбрасываются. И в Штаты с собой не зовут. Значит, любит. А ты?

Я зависаю над вопросом Лизы. Должна бы сказать «нет», но не могу. Люблю? Сейчас он меня ужасно бесит! Но с ним тепло, спокойно, и он умеет меня смешить. От его поцелуев все у меня внутри трепещет и плавится, а когда он мне улыбается, я готова на все на свете. И мысль о том, чтобы жить с ним в одном доме, видеть каждое утро, а по вечерам засыпать в одной постели…

– Любишь! – шепчет Лиза потрясенно. – Ты тоже его любишь!

– Я не знаю… Я…

Уверенный стук в дверь заставляет меня застыть на месте. Прийти ко мне могут лишь два человека. И я точно знаю, что сейчас за дверью не папа.

– Лиз, – шепчу я в трубку. – Он пришел.

– Кто?

– Никита. Он за дверью.

– Открывай! – смеется Лиза. – Только когда он уйдет, обязательно мне позвони. Или… Можно я приеду? Ты же дома?

– Приезжай.

– Господи, Воскресенская. Беру свои слова обратно. Твоя жизнь даже лучше, чем сериал на Netflix!

Глава 33

Никита

– Можно? – спрашиваю я, когда Рита открывает мне дверь.

– Можно, – отвечает тихо, переминаясь с ноги на ногу.

За то непродолжительное время, которое я провел наедине с ее отцом в кабинете, она успела переодеться и, очевидно, успокоиться. Но я не теряю бдительности – оказалось, что вспыхивает Воскресенская, как спичка, от одного неосторожного слова. Эту бы страсть да в нужное русло…

Одергиваю себя, потому что мысли о страстной Рите неумолимо воскрешают воспоминания о прошедшей ночи. А у меня и так в паху жарко, когда я смотрю на ее потрясающие голые ноги в коротких домашних шортах.

Неторопливо прохожу в спальню, с интересом оглядываясь по сторонам. Не знаю, чего я ожидал от комнаты Риты, но мне здесь нравится. Ничего кричаще девчачьего – очень сдержанный интерьер в серо-бежевой гамме. Из того, что его отличает, лишь фортепиано у стены и огромный стеллаж от пола до потолка, заставленный разноцветными корешками книг.

– Играешь? – спрашиваю я, кивая на фортепиано.

– Для мебели тут стоит. – Она демонстративно складывает руки на груди.

– А вместо книг муляжи? – предполагаю с усмешкой, замечая в глубине карих глаз огоньки пламени.

– Догадливый.

– Брось, Рит. Ты же не такая.

– Какая? – Приторно-сладкий тон лишь подчеркивает иронию, которую девчонка вкладывает в одно это слово.

– Колючая, – говорю я, делая шаг по направлению к ней.

– А что, если я как раз такая?

Не такая. Она теплая. Добрая. Любящая. Просто жизнь заставила ее нацепить колючки.

– Почему ты не хочешь быть со мной? – спрашиваю в лоб и замечаю в ее глазах мгновенную растерянность. – Точнее, не так. Ты же хочешь быть со мной. Почему упрямишься?

– Откуда такая самоуверенность, Любимов? – отражает, насмешливо выгибая бровь.

– Годы практики, – отвечаю, ничуть не смутившись. – Но я же прав, Рит. У нас с тобой все по-настоящему. Я думаю, что ты потрясающая. Умная, красивая, невероятно сексуальная. Я хочу тебя постоянно. А теперь, когда знаю, как идеально мы сошлись в физическом плане, хочу еще больше.

Говорю начистоту, потому что знаю: с Ритой любые игры бесполезны. Она интуитивно чувствует фальшь и реагирует на нее резким отторжением. Да и, будем откровенны, у меня просто нет времени на долгую игру. Наверное, было бы проще, если бы наша с ней встреча произошла при других обстоятельствах. Было бы проще, если бы часы не тикали, напоминая мне о том, как стремительно утекает время. Но у нас есть то, что есть. И я намерен извлечь максимум даже из этого положения вещей.

– Я с тобой никуда не поеду, – наконец говорит она спокойно, а ощущение такое, словно обороняется.

– Ты меня боишься?

– Я тебя не боюсь, – бросает она уверенно.

– Тогда в чем дело?

– Я тебя не боюсь, – повторяет она и вдруг добавляет: – Но мне страшно.

– Что тебя пугает? – спрашиваю мягко, делая еще один шаг ей навстречу.

– Ты не поймешь. – Рита отступает.

– Испытай меня.

– Я готова была испытывать нас обоих несколько дней назад, когда ты терялся, – напоминает она. – А теперь я не хочу.

– Что изменилось, Рита? Я не отстану, ты знаешь.

– Все изменилось. Ты, я… Возвращение Влада. Эта ночь. Все вышло из-под контроля. Я вышла из-под контроля.

– Тебе не надо контролировать себя со мной. Зачем? – склоняю голову набок, разглядываю ее пылающее лицо. – Ты нравишься мне любая. А я тебе?

– Для меня это чересчур.

– Что именно для тебя чересчур? – Я действительно пытаюсь понять, но Рита порой как закрытая на замок книга. Подозреваешь, что там в сюжете, а проверить не можешь.

– Это все! Я… Рядом с тобой я себе не доверяю, Никита! Однажды я уже позволила себе раствориться в другом человеке, и ничем хорошим это для меня не закончилось. С тобой я начала ощущать то же, что когда-то было с ним… – Она переводит дыхание. – Даже хуже. С тобой все хуже. Сильнее. Я… С тобой я теряю себя.

– Глупости, – сразу отметаю эту ересь, чтобы она даже не смела так думать. – Со мной ты себя снова обретаешь. Настоящую. Живую. Смелую.

– Смелую?

– Рит, я не психоаналитик, но кое-что в этой жизни понимаю. Нельзя закрываться в себе. И нельзя сравнивать всю свою жизнь с одним неудачным опытом в прошлом. Ты уже другая. Я другой. Не такой, как он. Мне не нужно, чтобы ты во мне растворялась. Я хочу сохранить тебя самой собой. Потому что я без ума именно от этой Риты. От той, которую узнал за эту неделю.

– Ты меня не знаешь.

– И правда, и нет. Считаю, что мы прошли ускоренный курс по узнаванию. И то, что я уже знаю, делает тебя в моих глазах неотразимой. То, чего пока не знаю, заставляет меня гадать и мечтать. Я не хочу терять это, Рита. Не хочу терять тебя.

Она смотрит мне в глаза. Потом отворачивается.

– Я хочу тебя кое о чем попросить, – предлагаю мягко.

– Попросить меня? – удивляется она.

– Да. – Я делаю еще один шаг к ней навстречу. За Ритой стена, так что отступать ей больше некуда. – До моего отъезда осталось всего четыре дня.

– И?

– Подари их мне. Позволь мне убедить тебя, что отношения между нами – это не страшно, а прекрасно. Что тебе нечего бояться.

– Я не совсем понимаю… – Она хмурится, нервно сглатывает.

– И не надо, Рит. – Я делаю последний шаг, заключая ее в ловушку между стеной и своим телом. – Просто доверься мне и чувствуй.

Я наклоняю голову, запускаю пальцы в ее волосы, касаюсь губами ее лба. Не форсирую события, не захватываю контроль. Позволяю Рите действовать так, как ей хочется, веря, что в конце концов, она пойдет туда, куда велит ей сердце, а не страх.

Довольно продолжительное время она стоит, не шелохнувшись. Рвано дышит. Кусает губу. Изредка моргает, так что я вижу, как дрожат ее ресницы.

Выжидаю.

Я понятия не имею, куда приведут нас эти чувства, нежданные и во многом даже нежеланные, но свернуть с этого пути уже не могу. Рита нужна мне. А я нужен ей. Она может отрицать это сколько угодно, но ее глаза говорят об обратном. И ее вздох, вздох капитуляции, после которого ее губы находят мои и сами инициируют поцелуй, тоже говорит мне об обратном.

– Я не знаю, могу ли я дать тебе что-то. Я сломана, – шепчет она в перерыве между своими поцелуями.

– Ты уже даешь мне больше, чем я ожидал, – уверяю я, перехватывая инициативу. Заключая ее в объятия, жадно исследуя ее рот, прижимая к себе. – Ничего не бойся, Рит.

Глава 34

Рита

– Готова? Отпускаю! – Голос Никиты, такой уверенный и успокаивающий, заставляет меня вспомнить все, чему он меня учил. – Ты сама, Рит, видишь? Умница. Не забывай про согнутые колени.

Я смеюсь. Нервно и одновременно счастливо, потому что впервые в жизни сама стою на коньках. Все еще очень неуверенно, но без страха, который всегда вызывал у меня лед. Я прекрасно понимаю, что, стоит мне пошатнуться, Никита тут же меня поймает. Такой он. Приходит на помощь всегда, когда мне это нужно.

– Круто! – выдыхаю я, неумело отталкиваясь лезвием конька, чувствуя, как прохладный воздух на арене приятно холодит щеки, как мягко скрипит под ногами лед.

– А то, – отзывается Никита, подстраиваясь под мою скорость черепахи. – Сначала полюбишь лед, а там…

– Что «там»? – попадаюсь на его удочку.

Его лицо расплывается в заговорщической улыбке, глаза искрятся удовольствием, и сам он такой прекрасный… Засмотревшись, забываю обо всем и тут же едва не сажусь попой на лед.

– А равновесие кто держать будет? – насмешливо шепчет Любимов мне в макушку, прижимая меня к себе.

– Я безнадежна, – вздыхаю я, наслаждаясь ощущением его сильных рук на талии.

– Практика и терпение, Воскресенская. И все у тебя получится. – На этих словах его ладонь скользит по моей руке, пока не обхватывает, переплетая наши пальцы. – Держись за меня.

Некоторое время мы с Никитой медленно скользим по льду. Его рука ни на секунду не выпускает мою, а с его поддержкой все кажется куда проще. Лед уже не враждебный и холодный. Такие же, как я сама, неуклюжие неофиты на катке не внушают опасения. И так легко представить, что за периметром этого ледяного круга нет никаких проблем. И разлука не маячит на горизонте…

– Завтра у тебя будут болеть мышцы, – сообщает Никита часом позже, помогая мне расшнуровать коньки, которые мы взяли в аренду. – Рекомендую горячую ванну перед сном.

– Составишь компанию? – спрашиваю я, невинно хлопая глазами, прекрасно понимая, что с моей стороны это чистой воды провокация.

– Ну и ну, Воскресенская! Будешь продолжать в таком духе, начну думать, что ты ко мне неровно дышишь. – Никита подмигивает мне, ловко снимая с меня коньки.

– Конечно, неровно. Ты меня загонял, – смеюсь я.

– Ну на коньках кататься тебе понравилось.

– Понравилось, – соглашаюсь я, не пытаясь отрицать очевидного. – Это было круто. Не знаю, почему я никогда не делала этого раньше.

– В Сент-Поле тебе бы тоже понравилось, – мгновенно посерьезнев, произносит Никита. – Там много ледовых катков. И есть один очень классный под открытым небом.

– Никит. Мы это уже обсуждали.

– Ага, – вытащив из ящика мои кроссовки, он снова опускается передо мной на корточки и помогает обуться. – И еще обсудим. Обязательно.

Ответить на это мне нечего. До его отъезда – три дня. И хотя я старательно гоню от себя мысль о том, что, когда я проснусь в субботу, Никита будет пересекать океан, это стремительно приближающееся будущее вызывает в душе вязкую тоску и тяжесть на сердце.

– Отвезешь меня домой? – спрашиваю я, избегая этой болезненной для нас обоих темы.

– Не хочешь остаться со мной? – Никита ловит мой взгляд. – С твоим отцом я утрясу.

– На ночь?

– На ночь, – подтверждает он. – Так уж и быть, устрою тебе расслабляющую ванну.

И хотя он пытается шутить, все это совсем не шутка. Я это понимаю. И он понимает тоже. Потому что с того дня, когда Никита попросил у меня дать ему возможность показать, что отношения между нами могут быть прекрасными, а я согласилась, он действует с поражающей меня самоотверженностью. Атакует меня вопросами, когда я меньше всего этого жду. Выводит на эмоции. Своей нежностью, терпением, настойчивостью кирпичик за кирпичиком ломает мое сопротивление. Делая нас ближе. Делая приближающуюся со скоростью света разлуку в сто тысяч раз сложнее.

– А что скажут твои родители? – неловко спрашиваю я.

– Рит, я взрослый мальчик, – тянет он иронично. – А ты – большая девочка. Моя девочка.

Словно это все само собой разумеющееся, он касается моих губ в мимолетном поцелуе и, обхватив руками за талию, ставит на ноги.

– Хорошо.

– Я собираюсь к тебе приставать, – предупреждает Никита с привычной прямотой. – Раз романтика и воздержание на тебя не действуют, буду пробовать новые способы.

– Думаешь, ванна и сон в твоей кровати заставят меня поехать с тобой в США? – уточняю ему в тон.

– Кто говорил про сон, Рит? Лично я планирую бодрствовать как минимум до полуночи.

Это недвусмысленное обещание посылает по моему телу теплую волну предвкушения. С той самой ночи в квартире его брата Никита больше ко мне не прикасался. Он целовал меня. Часто. Мимолетно и глубоко. Почти по-дружески и страстно. Но никогда не переступал черту, за которой лежала интимная близость, хотя я видела, каких трудов ему порой стоило держать себя в руках. Как и мне…

Я так боялась этого, но все же стала от него зависима. От того, что он каждый день ко мне приезжает. Что когда не рядом – всегда на связи. Что я думаю о нем все время. Даже тогда, когда учусь или работаю в центре. Что когда он улыбается – я не могу не улыбаться в ответ. А когда касается – на это откликается все мое тело. И что я уже сама не понимаю, почему так отчаянно сопротивляюсь его желанию увезти меня с собой в Америку. Ведь, по сути, никакой жизни в этом городе у меня действительно нет. Есть только папа и Лиза. И еще девочки в центре, которых я не могу бросить, потому что некоторым не за что держаться, кроме меня.

– О чем вы говорили с папой так долго? – задаю вопрос, когда мы с Никитой едем к дому его родителей. Пять минут назад он тормозил на заправке, и пока я сидела в машине, звонил отцу. И разговаривал куда дольше, чем я ожидала. – Он был против, чтобы я оставалась у тебя?

– Против? – Никита удивленно вскидывает брови. – Он был очень даже за.

– Не похоже на него, – говорю с сомнением.

– Просто он мне доверяет.

– Отец никому не доверяет.

– Для меня он сделал исключение. Видишь, даже твоего папу я смог очаровать. – Никита снова улыбается. – Ты когда сдаваться будешь?

– Да я уже сдалась, Никит, – говорю тихо. – С тобой в твоей машине еду к тебе домой.

– Ты знаешь, что я говорю не об этом.

– Знаю. Но давай притворимся, что сегодня тебе достаточно этого, – прошу я, протягивая руку, чтобы погладить ладонью его колено.

Вздохнув, Никита накрывает рукой мои пальцы. Согревает, чуть сжимает, потом обхватывает кисть и, приподняв, касается губами тыльной стороны ладони.

– Мне недостаточно, Рит. Я хочу тебя всю. – Еще один вздох. – Это пугает тебя?

– Пугает? – повторяю я, пробуя на вкус это слово. – Нет, наверное, не пугает. Это другое, Никит.

– Ты сказала мне, что я похож на него, помнишь? Этим своим желанием получить тебя, несмотря ни на что.

– Чушь. – Мне хватает совести поморщиться, потому что Никиту те мои слова и правда задели. – Я так не думаю. Это было несправедливо по отношению к тебе. Я сказала это на эмоциях…

– Да, я помню, что ты считала, будто многие действия мы совершили в состоянии аффекта.

– А это не так? – хочу произнести это игриво, но выходит как-то очень уж серьезно.

– Ты должна знать, что не так. – Никита еще раз целует мою ладонь, потом опускает ее обратно к себе на колено. Машина плавно тормозит у светофора. – Я не могу остаться здесь, а ты не хочешь поехать со мной. Что с этим делать, Рит?

– Я… Не знаю, – облизываю пересохшие губы и смотрю, как меняются сигналы светофора на перекрестке. Хочется плакать и кричать одновременно. Зачем Никита снова завел этот разговор? Все же было хорошо… – Мы можем поговорить об этом в другой раз?

– Когда? Ты старательно избегаешь этой темы.

– Я просто не хочу портить то время, что у нас осталось…

– Да, черт побери, Рита! Почему осталось-то? У нас все только начинается.

– Ты сам сказал, что не можешь быть здесь, а я не могу поехать с тобой, – напоминаю мягко. – Вряд ли ты веришь в отношения на расстоянии.

– Не верю. Ты права, – отвечает напряженно, недовольно поджимая губы.

Оставшуюся часть пути до дома Любимовых мы едем в тишине. Кажется, будто поругались, но, когда я пытаюсь убрать свою руку, Никита не позволяет. Сжимает чуть крепче, придавливая к бедру, а потом, когда я прекращаю попытки отстраниться, просто поглаживает мою кисть большим пальцем. Сохраняет контакт. Успокаивает.

Я к такому не привыкла… Влад в любом конфликте подчеркивал мою ничтожность. Демонстративно унижал молчанием, дистанцией, холодом. Никита же… Смешно, что я все еще их сравниваю. И несправедливо в первую очередь к парню, который сидит рядом со мной.

– Хочешь что-нибудь поесть или выпить? – спрашивает Никита, когда мы снимаем верхнюю одежду в коридоре его дома. – Родителей, кстати, нет. Миша тоже вряд ли дома.

– Мы же на катке поели, – напоминаю я смущенно, отчего-то испытывая неловкость.

– Ага. Ну, как джентльмен, хотел дать тебе шанс отсрочить неизбежное, – без тени улыбки отзывается Никита.

– Неизбежное? – повторяю непонимающе.

Резко наклонившись, Никита подхватывает меня на руки, так что я даже не успеваю ничего предпринять. Лишь цепляюсь за его плечи, чтобы не упасть, и изумленно вскрикиваю, но этот звук заглушают горячие губы. Никита меня целует.

Как и предупреждал, он не теряет времени. Удерживая меня на руках и не переставая целовать, торопливо поднимается на второй этаж, идет по коридору, толкает какую-то дверь.

– Неизбежное, Рит. Это, – выдыхает Никита, опаляя горячим дыханием покрасневшие от его поцелуев губы. – Я люблю тебя.

Ответное признание застревает у меня в горле, но, кажется, он его и не ждет. Опустив меня на ноги, Никита нетерпеливо снимает с меня свитер и спускает джинсы, избавляется от одежды сам. Его руки гладят мое тело. Губы и язык покрывают нежными поцелуями и влажными касаниями мое лицо и шею. Царапающие прикосновения его зубов заставляют меня содрогаться.

Я люблю тебя.

Повторяю про себя его признание, ощущая, как печет в груди. Как жар поднимается к горлу, как обдает кипятком щеки.

Я люблю тебя.

Даже не замечаю, как мы оказываемся на его постели. Обнаженные. Не только телами, но и душами. Никита мне признался. Я – нет, не могу, хотя чувствую, что тоже. Но пока голос отказывается меня слушаться, я стараюсь вложить все свои чувства в действия. Я целую его так, будто хочу поглотить. Мои руки судорожно сжимают его плечи, скользят по мускулистым рукам, потом накрывают живот и неуверенно спускаются…

– Черт… – выдыхает Никита, когда мои пальцы обхватывают его член. Горячий, пульсирующий, твердый. – Рит…

То, что происходит между нами, даже с натяжкой нельзя назвать сексом. Это безумие, огонь, это жизненная необходимость. То, как касается меня Никита – напористо и одновременно бережно, – выбивает из моего тела мучительную дробь вожделения. То, как касаюсь его я – жадно, потому что хочу насытиться наперед, и одновременно неуверенно, – посылает волны дрожи по его крепкому телу.

– Если ты не прекратишь сейчас… – Голос Никиты звучит глухо и на октаву ниже, чем обычно. Закрыв ему рот еще одним поцелуем, я крепче сжимаю ладонь, глотая его протяжный стон. – Дурочка.

Его грудь впечатывается в мою грудь. Его руки обхватывают мои ягодицы и рывком дергают на себя. Я глухо всхлипываю, когда ощущаю его внутри. От силы и глубины его стремительного проникновения на глазах выступают слезы, но я не отступаю. Сама жмусь к Никите крепче, будто хочу слиться с ним в одно целое, чтобы ничто не могло нас разъединить.

– Ш-ш-ш, – шепчет он, начиная медленно во мне раскачиваться, затрагивая нервные окончания, о существовании которых я даже не подозревала.

Электрические разряды по венам. Адреналин в кровь. Ни тормозов. Ни смущения. Ни запретов. Ни тайн. В груди бьется не сердце – там пульсирует любовь. И дикая потребность друг в друге…

– Я люблю тебя тоже, – выдыхаю я вместе с тем, как горячая пульсация, которая до этого момента концентрировалась внутри живота, взрывается и кипящей лавой разливается по всему телу.

– Расскажи мне что-то, что я о тебе не знаю, – просит Никита тихо, когда мы в обнимку лежим на постели. Его сердце бьется у моего виска. Его пальцы неспешно поглаживают мое обнаженное бедро.

– Я не люблю тушеную капусту, – выдаю первое, что приходит в голову.

Я не дурочка. Понимаю, что вряд ли Никита спрашивает меня о моих вкусовых предпочтениях, но открыться ему все еще сложно…

– Принято. Еще.

– В детстве я занималась балетом, но потом сломала палец на ноге и так и не вернулась в класс, – вспоминаю я.

– Засчитано. – Его губы касаются моей скулы в нежном поцелуе. – Еще, Рит.

Закрыв глаза, я позволяю себе насладиться этой лаской. И все хорошо, но почему-то в горле зреет горький ком и хочется плакать…

– Я… Помнишь, тот вечер, когда ты приехал за мной в город. И мы поругались. – Я судорожно вздыхаю, тычусь лбом в его грудь, жадно тяну носом его запах. – Ты спросил, где я была и что делала. Я сказала, что это не моя тайна.

– Помню, – шепчет Никита. И все. Просто ждет, давая мне время, не прекращая гладить меня. Только теперь в его прикосновениях нет никакого сексуального подтекста. Есть лишь поддержка и тепло, которые прорывают плотину моей сдержанности, так что признания начинают литься из меня нестройным потоком.

– После Влада меня долгое время мучили кошмары. И я… не могла общаться с людьми. Впадала в ступор, стоило кому-то приблизиться ко мне. И папа связался с центром помощи жертвам насилия. У меня к тому времени был свой психолог, но это почти не помогало. И я пошла на групповую терапию.

– Все еще ходишь? – Его дыхание вибрирует возле уха.

– Нет. Давно нет. Я там вроде как волонтер. Ты даже не представляешь, сколько девчонок… – Слезы все же начинают течь из моих глаз. – Руководство центра скрывает его местоположение. Несколько лет назад им пришлось переехать, потому что один ненормальный пришел со своей бандой за беглой женой.

Объятия Никиты становятся крепче. Мои слезы капают на его обнаженную грудь.

– Папа был прав, когда сказал, что у меня здесь нет жизни, – всхлипываю я. – У меня есть только он, Лиза и девочки в центре. Они чудесные, Никит. Сломленные, но очень любящие жизнь. И многим из них больше некуда пойти.

– Понимаю, – говорит мягко, обхватывая мой подбородок пальцами, заставляя меня поднять зареванное лицо и посмотреть на него. – Я все понимаю, Рит. Ты молодец, что этим поделилась. Ты даже не представляешь, какая ты сильная.

И когда он снова целует меня очень нежно, почти осторожно, я ему верю.

Глава 35

Никита

– Ну как, готов к отъезду? – спрашивает Миша за завтраком, лениво развалившись в кресле со стаканом протеинового шейка в руке.

Поднимаю голову, встречаясь с изучающим взглядом старшего брата. Пока я, проснувшись, загонял себя мыслями о Рите и скором возвращении в Штаты, он успел выйти на пробежку и теперь выглядит свежим и подтянутым. До тошноты идеальным, тогда как я после бессонной ночи чувствую себя развалиной.

– Как всегда, – говорю небрежно.

Да, так и есть. Я уже много раз уезжал. В этом нет ничего нового для меня.

– А девочка твоя что?

– А что с ней? – делаю вид, что не понимаю, о чем речь, но брат сегодня отличается особой проницательностью. Или же просто хочет меня выбесить.

– Брось, Никит. – Миша выразительно изгибает черную бровь. – Я слышал, как Воскресенский с отцом обсуждали дело Зарецкого. Там все непросто.

– Если ты слышал это от них, что ты хочешь у меня узнать? – спрашиваю я, начиная закипать. И чтобы занять руки, которые от отчаяния сжимаются в кулаки, наливаю себе кофе.

– Просто уедешь, а ее оставишь здесь? – скептически уточняет брат. Говорит и смотрит при этом так, что я начинаю ощущать себя полным ничтожеством. – Насколько я понял, Зарецкого могут отпустить под домашний арест. А учитывая, какой он псих, это не гарантирует того, что он не попытается закончить однажды начатое.

Сука. Сука. Миша режет по больному. Потому что пока так все и выглядит: завтра я просто уеду, а она просто останется здесь. И Зарецкого действительно могут сегодня отпустить под домашний арест. Об этом мне сказала сама Рита накануне, отводя взгляд, чтобы я не заметил обреченности в ее глазах, а потом еще контрольно добил звонок сенатора, который подтвердил эту информацию. Сказал, что, если это случится, к Рите приставит круглосуточную охрану, и после этих слов просто отключился.

– Я не могу заставить ее сделать то, чего она не хочет, – вырывается у меня с бессильным вздохом.

– А ты пытался ее убедить? – спрашивает он.

– Я сказал, что люблю ее, – бросаю в сердцах, выходя на недосягаемую ранее откровенность в разговоре с братом.

– Как романтично, – насмешливо тянет он. – А сделал-то ты что?

– Ты, черт возьми, на что намекаешь, Миш? – вспыхиваю я, с громким стуком опуская чашку кофе на стол. – Или думаешь, я не предлагал ей поехать со мной?

– Да я не намекаю даже. Прямо говорю, что две недели назад ты взял на себя ответственность за девчонку, а теперь собираешься свалить за океан, бросив ее здесь одну с вечно занятым отцом и неадекватом из ее прошлого, – без обиняков говорит брат. – Стоило ли вмешиваться изначально, раз тебе настолько наплевать, что с ней будет?

– Мне не наплевать! И она здесь не одна. Ее отец заботится о ней и больше не даст в обиду.

– Отец? – Миша саркастически усмехается. – Ты в детский сад вернулся? Девчонка стала твоей заботой в тот момент, когда ты заявил на нее права на юбилее Воскресенского! И ты это знаешь не хуже меня. Существуют негласные правила. Это – одно из них. Ты, блин, в своей толерантной Америке совсем охренел. Любишь ее? Пока это не больше, чем слова. Где действия, Никит?

– У меня контракт. Как минимум еще на год, – напоминаю яростно. – Я не могу не поехать. Иначе мне такие штрафные выкатят…

– Контракт дороже Маргариты, получается? Если да – у меня больше нет вопросов. – Миша демонстративно поднимает ладони, как будто признавая свой провал наставить меня на путь истинный. – Просто подумай, почему она должна ехать за тобой, а не ты – остаться с ней. Из вас двоих в опасности сейчас она, а не ты. Подумай, как ты будешь засыпать в своей кровати в Штатах, зная, что оставил ее здесь. Да, с отцом. Да, возможно, с толпой охранников. Но без тебя.

С грохотом отодвинув стул, я встаю из-за обеденного стола.

– Приятного аппетита! – бросаю язвительно, прежде чем покинуть кухню под тяжелым взглядом Миши.

Комната встречает меня укоризненно раскрытым чемоданом, лежащим на полу. Достал его утром, потому что вечером веду Риту на последнее свидание. А завтра утром у меня уже рейс. И я не могу… не должен его пропускать. У меня контракт и будущее в НХЛ. Моя жизнь. Мечты. Все там, в конечной точке маршрута, лежащего через океан. Я хотел, чтобы Рита поехала со мной. Но я не знаю, что еще сделать, что еще сказать, чтобы она решилась на перемены.

Прокручиваю в голове свою жизнь до этого отпуска. Хорошую жизнь. Простую. Относительно беззаботную. В достатке. С поклонницами. С успехами. Пытаюсь снова почувствовать вкус той жизни. Но чувствую лишь горечь разочарования. Будто бы всего этого уже недостаточно.

Брат, как бы ни хотелось мне это признавать, прав. На мне лежит ответственность за Риту. Не на ее отце, на мне. То спонтанное решение защитить ее изменило не только ее жизнь. Мою тоже. Я уже признался ей в любви. Я уже сделал для нее то, чего не стал бы делать ради любой другой девушки. Так неужели я оставлю ее здесь одну просто потому, что меня ждут в Сент-Поле?

В мыслях о том, что делать дальше, я ни разу всерьез не обдумывал идею остаться ради нее в родном городе. В шутку, с иронией, принимая, что этого не сделаю, может быть, но так, чтобы серьезно…

Внезапно ощутив прилив адреналина, беру в руки телефон. Пишу своему агенту, потом сразу тренеру Льюису. Не жду мгновенного ответа из-за разницы часовых поясов, но из-за принятого решения чувствую облегчение. Будто бы тяжелый груз с плеч свалился. Это не так, конечно. Это лишь временная отсрочка. Но это уже что-то. Для Риты и для меня.

Потому что Миша был прав еще в одном. Мужчину от мальчика отличают поступки. Действия. И я только что совершил одно из них.

Глава 36

Рита

– Чего хмурая такая, а, Маргарита? – басит отец, заставая меня врасплох появлением на кухне.

Хотя, может быть, он и не пытался подкрасться незаметно – это я настолько погружена в себя, что ничего вокруг не замечаю.

– Задумалась просто, пап. Все в порядке, – давлю улыбку, но сама чувствую, насколько фальшивой она выходит.

– Конечно, в порядке! – иронично соглашается отец, усаживаясь за стол. Рядом с ним тут же появляется домработница Светлана, ставит на стол чашку крепкого кофе, от которого исходит бодрящий аромат, и тарелку с омлетом и зеленью. – Тем более что волноваться тебе больше не о чем.

– Что ты имеешь в виду?

– Зарецкого под домашний арест не отпустили. Оставили в СИЗО, – отвечает отец, не скрывая удовлетворения. – На этот раз даже мамаша не помогла. Но я не успокоюсь, пока этот мудак не получит свой реальный срок.

Слова папы приносят мне облегчение. Огромное. Но… В моем прибитом состоянии виноваты вовсе не Зарецкий и не перспектива того, что он мог сегодня выйти на свободу. С тем, что мне снова придется жить под присмотром охраны, я уже будто бы смирилась. Куда мне ходить, если Никиты не будет рядом?..

– Не вижу восторгов.

– Я… – поднимаю глаза на папу и уже не могу отвести. Он держит. Цепко, как умеет. И проницательно, так что пробирает до костей. – Спасибо за все, пап. Правда.

– Ты – моя дочь. Спасибо мне за такое говорить не надо. А вот порадоваться, что тебе не стоит в ближайшие пару месяцев шугаться собственной тени, могла бы.

– Я радуюсь.

– А слезы почему в глазах стоят? Тоже от радости?

Под влиянием какого-то неожиданного порыва встаю с места, обхожу стол и, остановившись за спиной у папы, склоняюсь и обнимаю его за плечи.

– Пап, я тебя люблю, – мой голос дрожит и ломается, когда отец накрывает мои скрещенные у него на груди руки ладонью. – Очень.

– А плачешь чего? Явно же не из-за своей любви ко мне, Рит, – бормочет он мягко. – Ну, давай же, расскажи своему старику.

– Ты знаешь, – говорю я, уже не контролируя поток слез, который течет по щекам, шее и заползает под ворот футболки.

– Знаю, конечно. Но, может, если ты это вслух произнесешь, самой станет легче.

Утыкаюсь носом в шею отца, к чертям заливаю слезами его деловую рубашку.

– Ну, Маргарита Юрьевна, – одной рукой он продолжает удерживать мою ладонь на своей груди, другой касается моих волос. – Накрутила ты себя, конечно, знатно. Не пойму только, чего плачешь. Потому что он уезжает или потому что с ним не едешь?

– Я не знаю, – всхлипываю я, потому что правда не знаю. Запуталась. И в себе, и в своих желаниях.

– А стоило бы знать, малышка. Стоило бы. – Папа встает и, обернувшись, кладет ладони на мои плечи. Смотрит в заплаканное лицо, вздыхает. – Я тебе тут не советчик, Рит. Не советчик. Сама должна понять, что тебе вот тут, – он прикладывает ладонь к своей груди, – говорит. Останешься – я буду только рад, потому что сердце болит от мысли, что ты будешь жить на другом континенте. Решишь поехать – держать не буду, отпущу. Сложно мне будет, конечно, сложно, но так уж устроено в мире, что дети рано или поздно улетают от своих родителей. А Любимов кажется парнем, с которым мне не страшно тебя отпустить. Надежный он, хоть и молодой еще.

– Я сказала ему «нет», – прерываю шепот новым потоком рыданий. – Поздно. У него рейс уже утром. А я… У меня нет ничего. Ни визы, ни билетов.

– Сказать «да» никогда не поздно, если ты так чувствуешь. – Папа качает головой и, приобняв, прижимает к груди. – Это жизнь, Рит. А с визой все решаемо, сама знаешь. Не завтра, конечно. Но решаемо.

– Я… – набрав в легкие воздух, формулирую и озвучиваю отцу свой самый большой страх, – я не понимаю, что он во мне нашел. Я сломанная. Скучная. Обыкновенная. А он – звезда. Что, если он… побыв со мной, это поймет…

Из груди папы вырывается приглушенный рокот. Это он так смеется.

– Обыкновенная? Сломанная? – повторяет он недоверчиво. – Ты самый сильный человек из всех, кого я знаю, а я за свою жизнь повидал немало. Ты добрая, умная, нежная, светишься изнутри. И красивая, конечно. Как твоя мама. – Папа вздыхает. Он так редко говорит со мной о маме. Видно, что ему все еще тяжело. Что еще не забыл, не отпустил. – Никита не дурак и все это видит. И в том, что без ума от тебя, я, может быть, на юбилее еще сомневался, но уже в следующую нашу встречу отчетливо понял. Иначе ничего из этого бы не позволил. Знаешь же?

– Знаю, – шепчу я.

– А раз знаешь, то чего сомневаешься?

– Боюсь. – Откровения из меня сегодня так и льются. – Все, что ты там перечислил, может быть, во мне есть, а еще я трусиха. Я так ошиблась однажды… Я очень боюсь ошибиться еще раз.

– Считаешь, что Любимов может тебя обидеть? – хмурится отец.

– Не специально. И точно не физически, если ты об этом. Но… Я просто знаю, что с ним будет больнее.

– Это потому, что у тебя к нему чувства глубже и взрослее, Рит. Но от такой боли я тебя уберечь не могу. Любовь и разочарование в ней – это две стороны одной монеты, малышка. Это жизнь. И тебе давно пора снимать свою с паузы.

Папа замолкает. Я тоже. Обдумываю все, что он сказал. Прислушиваюсь к собственным чувствам. Обнимаю его, наслаждаясь этим редким моментом близости.

– Что собираешься делать? – спрашивает наконец папа.

– Пойду в университет. А потом с Никитой… – чувствую, как щеки обдает кипятком, стоит подумать о нашей с ним сегодняшней встрече, которая может стать последней. – Он пригласил меня на ужин.

– Уже решила, что ему скажешь?

Мотаю головой, потому что… Правда, не знаю.

– Когда придет время, – уверенно говорит отец, – ты поймешь. И сделаешь правильный выбор.

Глава 37

Рита

– Привет! – запрыгиваю в автомобиль к Никите, виновато улыбаясь. – Прости, что пришлось ждать. Преподаватель по психологии устроил внеплановый зачет. Его вообще не было в плане на летнюю сессию, никто не готовился даже. Представляешь? А он…

Замолкаю, потому что внезапно кажется, что Никите это все неинтересно. И вообще лишнее. Зачем ему знать про мою сессию? Он через считаные часы уезжает. И хотя слушает с мягкой полуулыбкой, от которой всегда екает мое глупое сердце, ничем не выдавая своего неудовольствия, я вдруг явно ощущаю неловкость. Вот почему я такая? Так ждала Никиту. Сотни раз проигрывала в голове эту встречу, а стоит мне его увидеть – все идет не по сценарию. Могла же поцеловать его, когда села. Хотя бы в щеку. А сейчас лезть к нему глупо.

– И что же он? – спрашивает Любимов, разглядывая меня с непонятным выражением на лице.

– Не важно, – отвожу глаза, ломаю пальцами плотный кожаный ремешок рюкзака. – Куда поедем?

– Вообще я забронировал столик в «Ницце», – говорит Никита задумчиво. И хотя я на него не смотрю, его внимательный взгляд на себе ощущаю отчетливо. У меня под рубашкой и простой джинсовой юбкой вся кожа пылает. А он меня даже не касается!

– Папа любит этот ресторан, – замечаю нервно.

– А ты? Хотелось бы сегодня делать то, что ты любишь, – ни тени иронии в его голосе. Понятно. Что-то приятное для меня. Этот ужин – вместо прощания. И я уже его ненавижу, потому что представляю, как мы будем чинно сидеть друг напротив друга в роскошном ресторане, поедая баснословно дорогую еду, вкуса которой я даже не почувствую. Потому что все, что я хочу чувствовать сегодня, – это Никита. Его вкус, его запах и его руки на моем теле. За эти последние несколько дней он превратил меня в нимфоманку.

– Я есть не хочу, – говорю тихо, а голос такой сиплый, низкий, с придыханием. Звучит так, будто я не от похода в ресторан отказываюсь, а Никиту в постель зову. Впрочем… Наверное, да. Если это наш последний вечер, я хочу провести его в уединении спальни.

Мягко урчит мотор. Никита переключает передачу.

– Ты знаешь, его не выпустили, – вспоминаю я, когда автомобиль трогается с места. Мне совсем не хочется портить этот вечер воспоминаниями о Зарецком, но сказать надо. Лучше сразу, чтобы больше к этому не возвращаться. – Влада. Он до суда будет в СИЗО.

– Твой отец мне сказал.

– Вы с ним прям регулярно общаетесь, – замечаю растерянно.

– Просто твоя безопасность волнует нас обоих. – Никита бросает на меня мимолетный взгляд, быстро возвращая его на дорогу. – Что ж тут удивительного?

Пожав плечами, я откидываю голову на спинку автомобильного кресла. Смотрю в окно, быстро понимая, что поворот на «Ниццу» мы уже проехали. Открываю рот, чтобы спросить, куда же мы все-таки едем, но Никита внезапно кладет ладонь мне на ногу.

– Почему ты нервничаешь, Рит? – спрашивает прямо.

– Я не нервничаю.

– Угу, – тянет недоверчиво, поглаживая большим пальцем мое бедро через плотную ткань юбки.

– Ладно! – раздраженно выпаливаю я. – Нервничаю. И ты знаешь почему. Потому что это последний вечер.

– Конечно, он не последний, – произносит Никита с такой ошеломляющей уверенностью, что я даже теряюсь. А когда он переплетает наши пальцы и подносит мою ладонь к губам, чтобы поцеловать, я окончательно перестаю что-либо понимать.

– Никит…

– Я взял ключи от квартиры Миши. Давай закажем что-нибудь на его адрес.

– В смысле, еду? – лепечу я, как маньяк, гипнотизируя то место, где его губы соприкасаются с моей кожей. Вот как он это делает? Прикосновение почти целомудренное, а все мое тело в мурашках и между ног сладко сводит.

– Нет, приват-шоу, – смеется Никита, на секунду отпуская руль и передавая мне телефон с открытым приложением доставки. – Конечно, еду. Я не ужинал, рассчитывая поесть с тобой. Но в ресторан я теперь тоже не хочу.

– Почему теперь?

– Потому что как тебя увидел в этой твоей юбчонке, меня совсем другой голод одолел. – Он подмигивает и ужасно пошло облизывает губы, а я… А я пыхчу, краснею и пытаюсь вздохнуть, потому что в груди внезапно становится очень тесно.

– Никита, – мычу укоризненно, чувствуя, как пылает мое лицо.

– Да брось, Рит. Мы оба знаем, что ты меня тоже хочешь, – самоуверенно заявляет Любимов, возвращая наши сцепленные ладони на мою ногу, только на этот раз не на бедро, а на голую кожу чуть повыше колена, как раз туда, где начинается край юбки.

Я даже возмутиться забываю, потому что все мое внимание теперь приковано к нашим сцепленным рукам, которые почти под юбкой, но нет… Он нарочно это сделал? Потому что я пылаю. И хочу. И между ног у меня горячо и уже влажно. И я почти готова умереть со стыда, только бы завести его руку туда, где я больше всего хочу ощутить его пальцы. Но до того, как я набираюсь решимости сделать это, на телефон Никиты приходит уведомление об электронной регистрации на завтрашний рейс. И мое настроение, а вместе с ним и возбуждение стремительно покрывается коркой льда.

– Что там? – интересуется Любимов, пока я таращусь на экран.

– Ты забыл зарегистрироваться на свой рейс, – отвечаю механически.

– Не забыл, – отвечает он спокойно. – Просто не стал этого делать.

– Понятно.

– Что тебе понятно, а, Рит? – произносит он будто бы даже с вызовом, который я совсем не понимаю.

– Что ты из тех, кто предпочитает регистрироваться у стойки в аэропорту.

Никита пару секунд молчит. Потом устало вздыхает.

– Неправильно. Не зарегистрировался, потому что не полечу.

– Не полетишь? – Это единственное, что я могу прошелестеть пересохшими губами.

Шок. Недоверие, неконтролируемая вспышка радости, потом чувство вины. И… Нет, все же это радость. Эгоистичная радость, что завтра я смогу снова его увидеть. Хотя вина тоже здесь… Просачивается сквозь розовую дымку, терзая острыми когтями. Если из нас двоих кто-то и должен был поступиться чем-то, то это не Никита…

– Завтра не полечу, – подтверждает он сухо.

Пока я таращусь на него, ожидая продолжения, Любимов включает поворотник и сворачивает в переулок, в котором стоит дом его брата.

– Еду заказывать будешь? – интересуется он невозмутимо, будто бы не взорвал только что рядом со мной информационную бомбу.

– Что значит, ты не полетишь завтра? – спрашиваю требовательно, забыв и про еду, и про его телефон в моих руках. Сейчас только его ответ имеет значение. – А как же хоккей? Твоя команда? Тебе нельзя оставаться, Никита!

Говорю это все спонтанно, на эмоциях. Я больше всего на свете хочу, чтобы он был со мной. Но эгоистично забрать у него его будущее только потому, что он имел неосторожность в меня влюбиться?.. В трусиху, которая боится даже собственной тени?

– Ты не понимаешь, что значит «не полечу завтра»? – Не позволяю насмешке в голосе Никиты сбить себя с толку. – Все так, как я и сказал.

– Ты знаешь, о чем я!

Машина притормаживает у подъезда. В несколько уверенных маневров Никита паркует ее вдоль дома в колонне других машин. Глушит мотор. Только после этого смотрит на меня.

– Я не полечу завтра. А когда полечу в следующую среду в Баку, надеюсь, ты полетишь со мной, – говорит прямо.

– В Баку? – повторяю, как болванчик.

– Там был свободный слот на интервью в американском посольстве. Теперь он занят. – Никита делает выразительную паузу. – Тобой.

– Мной?

– Давай поднимемся в квартиру. Там поговорим, – предлагает Никита лаконично.

На нужный этаж в лифте мы едем молча. Я взбудоражена и растеряна. Никита выглядит сосредоточенным, но спокойным. Держит меня за руку. Уже привычно поглаживает тыльную сторону моей ладони большим пальцем. Будто бы успокаивает.

– Ты остался из-за меня? – спрашиваю я, едва мы переступаем порог квартиры.

– Да. Я остался из-за тебя. Но лишь на несколько дней, – говорит так естественно, а у меня сердце сжимается от любви и нежности к нему. – Но остаться навсегда я не смогу, Рит. У меня карьера в Штатах. Обязательства. НХЛ – это венец того, к чему я стремился. Тренер дал мне еще полторы недели отпуска. За это время реально завершить твои дела здесь, решить вопрос с университетом и собрать нужные для визы документы. Твой отец обещал посодействовать, если ты решишь поехать. В среду мы должны быть в посольстве в Баку.

– А если я не захочу? – Я даже не знаю, зачем спрашиваю это. Это какая-то мазохистская потребность причинять себе боль. Только на этот раз я знаю, больно не только мне.

– Тогда в следующую среду я улечу один. – Голос Никиты твердый, уверенный, лицо выглядит расслабленным, только стальной блеск глаз говорит мне о том, что он далеко не так спокоен, каким пытается казаться. – Будем думать, как и где встречаться.

Я отвожу глаза, на которые наворачиваются слезы. Хочу их спрятать, быстро-быстро моргаю, но остановить соленые ручейки оказываюсь не в состоянии.

– Почему ты плачешь, Рит? – ласково спрашивает Никита, мягко касаясь моего подбородка и заставляя посмотреть на него.

– Ты из-за меня остался, – всхлипываю я.

– Не навсегда.

– Это не важно. Ты все равно остался.

– Ты сомневалась?

Сомневалась? У меня нет на этот счет однозначного ответа. Я не могла знать, что он останется. Но, наверное, чувствовала, что он найдет возможность сделать так, чтобы мы не потерялись. Потому что это Никита. Он еще ни разу не подводил меня. И я ему верю. Как оказалось, в некоторых вопросах даже больше, чем себе.

Отбросив все свои предрассудки, я шагаю вперед и буквально налетаю на Никиту. Прячу лицо у него на груди, руки обвиваю вокруг его шеи, сталкиваю наши бедра. Вдыхаю его аромат. Плачу, но еще и смеюсь. И сама не понимаю, почему делаю и то и другое.

Ради меня он остался.

Эта мысль, как пойманная в силки птичка, бьется в висках, запускает тепло по венам, сияющим кольцом радости опоясывает грудь.

Ради меня поговорил с тренером.

Никита гладит меня по волосам. Молчит. Я слышу, как под моей щекой бьется его сердце, и думаю, что я просто дурочка. После ничтожества в лице Влада судьба подарила мне лучшего человека, которого только можно вообразить. Я почти готова была его отпустить, но он не дал мне совершить самую большую ошибку.

Ради меня полетит в Баку. Несмотря ни на что, хочет забрать меня с собой в Штаты.

– Рит, прекращай плакать. Я же не для этого тебе рассказал. И вообще не хотел пока, – сокрушается он вполне искренне.

– Не хотел?

– Да это дурацкое уведомление о регистрации на рейс, которое ты увидела, меня с толку сбило, – сокрушается Никита. – Понесло.

Я открываю заплаканное лицо от его толстовки, заглядываю в гипнотические глаза. Они светятся теплом и нежностью, а в их глубине искорки добродушной насмешки.

– Без него бы не сказал? – хмурюсь я, пытаясь понять его логику.

– Не так и не сейчас.

– А когда?

– Когда бы ты через пару часов лежала в моих объятиях после самого лучшего секса в нашей жизни, я бы гладил твои волосы, а ты бы тихо дышала и молчала. И в голове твоей крутились колесики, и сердце бы билось быстро-быстро, вот как сейчас… – мечтательно произносит Никита, проводя указательным пальцем по влажной дорожке на моей щеке. – Ты бы поняла, что расставаться нам вообще не вариант, и сказала бы мне, что не можешь меня отпустить.

– А если бы не поняла и не сказала бы?

– Конечно, сказала бы, Рит. – Голова Никиты склоняется к моему лицу. Губы останавливаются в сантиметре от моих, согревая их горячим дыханием. – Я в тебе ни капли не сомневаюсь.

Я снова начинаю плакать, но еще – улыбаться. И когда мы целуемся, я уже знаю, что Никита снова оказался прав. Я бы поняла. И я бы его не отпустила.

Глава 38

Рита

– Я не верю, что ты действительно улетаешь, – сложив ноги в позе лотоса, Лиза с грустью смотрит, как я, уложив последнюю пару кроссовок, застегиваю чемодан.

– Я сама не верю, – говорю с нервным смешком. – Просто… Я не могу остаться. Никита…

– Знаю, знаю, – перебивает подруга. – У тебя с Любимовым любовь с первого взгляда, и все такое. Неужели так бывает…

– Ну у нас точно не с первого, – отвечаю с улыбкой, вспоминая, при каких обстоятельствах я впервые увидела Никиту три недели назад. – Но он… умеет убеждать.

– Ладно, Воскресенская, признаюсь. – Лиза театрально вздыхает. – Я тебе страшно завидую. И парня такого горячего отхватила, и в Америку едешь. Подумать только, ты и Любимов…

– Не факт, что мне дадут визу, – напоминаю я. – Может, просто в Баку на несколько дней съезжу и вернусь.

– Ой, ладно тебе. С чего бы им тебе ее не давать? Я так понимаю, хоккеист твой подсуетился и у тебя приглашение есть.

– Есть, – подтверждаю я, опускаясь на постель и обнимая Лизу.

– И с документами полный порядок, – заключает она. – Значит, все будет хорошо.

– Я буду приезжать.

– Ага, будешь… – Теперь голос подруги отчетливо дрожит, и я обнимаю ее крепче.

– Лиз…

– Я просто буду очень скучать, – шепчет она, роняя на мою футболку соленые слезы. – Не представляю, что больше не смогу вот так запросто сидеть у тебя в комнате, и на какой-нибудь вечеринке никто меня спасать не будет… Но ты все делаешь правильно, Рит. Правильно.

Правильно? Я чувствую, что да. Просто я не думала, что расставаться будет так сложно. Вчера я носила тортики и фрукты девочкам в центр. Очень боялась, что некоторые из подопечных меня не поймут, но получила от них колоссальную поддержку. Несмотря на то что в отношениях некоторые когда-то прошли через ад, не перестали верить в хорошее и светлое. И когда я, поддавшись на уговоры, показала им фотографию Никиты, дружно решили, что ему можно доверять. Как? По глазам. Девочки сказали, что они у него очень добрые. А еще улыбка сексуальная. Мне даже возразить на это было нечего.

– Обещай писать мне каждый день, – просит Лиза, когда я провожаю ее к такси, которое уже десять минут стоит перед воротами моего дома.

– Обещаю. И ты мне тоже. Рассказывай обо всем.

Мы снова обнимаемся. Порывисто, крепко.

– И Свечникову многое не позволяй, – вырывается у меня напоследок. – Я знаю, как бывает, когда чувства заслоняют здравый смысл, но ты – потрясающая. Его упущение, что он этого не видит.

– Ничего я ему позволять не буду, – фыркает подруга. – Много чести. Я вообще решила теперь его игнорировать.

– Ладно, – соглашаюсь я, все же переживая, как она будет без меня справляться. – Лиз, береги себя.

– И ты.

Когда подруга садится в такси, я долго стою у ворот, провожая взглядом удаляющуюся машину. Сотни раз это делала раньше. Не верится, что сегодняшний может оказаться последним.

Прежде чем зайти в дом, внимательно изучаю потемневшее небо на горизонте, будто хочу запечатлеть в памяти расположение звезд на всю оставшуюся жизнь. Кажется, что сейчас хочется запомнить все. И звезды, и камни на дороге, и то, как шумит листва деревьев в саду, которые когда-то любовно высаживала мама…

– Проводила? – Стоит мне войти в дом, в холле меня встречает отец.

Он в домашнем. Сегодня вернулся с работы рано, чтобы со мной пообедать, потому что знал, что вечером приедет Лиза и мне будет не до него…

– Проводила, – киваю я, глотая слезы.

– В своей жизни мы много раз кого-то провожаем, Маргарита. Это грустно, – произносит отец философски. – Но эта грусть во много раз компенсируется радостью будущих встреч.

– Я буду скучать, пап, – бросившись ему на грудь, я снова захожусь в рыданиях.

– И я тоже, малышка, – бормочет отец мне в макушку. – И как бы сложно мне ни было, я должен тебя отпустить. Ты сделала правильный выбор.

В аэропорт ранним утром нас с Никитой везет его брат Миша. Прощаясь с отцом у ворот, там, где прошлым вечером расставалась с Лизой, я удерживаюсь от слез. У папы глаза предательски поблескивают, а я не хочу делать это расставание еще тяжелее, чем оно есть.

– Береги ее, – говорит отец, пожимая руку Никите.

– Буду, – просто отвечает мой Любимов. – Мы приедем в отпуск, как только закончится регулярка.

– Что ж, в плей-офф даже не надеетесь выйти? – иронизирует отец.

– Вы правы, – соглашается Никита. – Надеяться, конечно, можно.

– Я, может, ближе к осени сам к вам нагряну, если с делами все утрясу.

– В любое время, – говорит Любимов. – Ну все, нам пора.

Даю волю слезам уже в машине. Жалко всхлипываю на заднем сиденье, неловко утираю слезы рукавом толстовки.

– Держи, – порывшись в бардачке, Миша передает мне упаковку бумажных салфеток. – Рановато расклеилась.

– Давай не нагнетай, – бурчит Никита с пассажирского, развернувшись, чтобы в успокаивающем жесте накрыть ладонью мою коленку.

– Спасибо. Все нормально.

Вытерев слезы, смотрю на светлеющее небо на горизонте. Новый день. И впереди у меня совсем новая жизнь. Невообразимая. Три недели назад еще совершенно невозможная.

– Удачи, Рита Воскресенская, – говорит мне Миша. Никита пошел сдавать наш багаж, а мы с его братом топчемся у выхода в чистую зону. – Следи за этим оболтусом. Пусть играет.

– А я думала, ты не хочешь, чтобы он играл.

– Чтобы играл, хочу. Чтобы дурака валял, как он это делал весь последний год, не хочу, – бурчит старший Любимов. – На скамейке ему делать нечего. Пусть задницу рвет на тренировках, чтобы тренер его наконец ценить начал.

– Я ему передам, – говорю с улыбкой.

– Что передашь?

Подошедший сзади Никита по-хозяйски кладет руку мне на талию. Мое, словно говорит его жест. Миша усмехается, в совершенно несвойственной ему манере подмигивает мне.

– Давно не претендую.

– Так что там у вас? – бурчит Никита.

– Велел тебе передать, что ты засранец, – сухо отвечает Миша, но тут же на контрасте со своими словами крепко обнимает моего Любимова.

– Миша, – прошу я, когда мы окончательно прощаемся. – У вас же с моим отцом дела есть… Присматривай за ним, пожалуйста. Он совсем один остался.

Кивнув, он внезапно обнимает меня. И хотя ничего не говорит, я чувствую, что он присмотрит. Они с Никитой совсем разные – и внешне, и в поведении, и даже в количестве слов, которые выдают. Но в главном они очень похожи – на них можно положиться.

Паспортный контроль, таможня, чистая зона… Я к этому моменту едва дышу. Нервы как канаты, в животе все скрутило не то от страха, не то от предвкушения.

– Рит, все будет хорошо, – перехватив мой паспорт с распечатанным посадочным на наш рейс в Баку, Никита обнимает меня за плечи. – Ты же мне веришь?

Смотрю ему в глаза. Родные, вдумчивые и… Девочки в центре были правы, они у него очень добрые.

– Верю, Никит, – улыбаюсь я совершенно искренне, чувствуя, как напряжение понемногу оставляет меня.

– Тогда пойдем.

– Куда?

– Посадка уже началась, – поясняет Никита, переплетая наши пальцы. – Давай закончим рефлексию и рванем в эту новую жизнь.

– Это для меня она новая, – напоминаю я. – Ты летишь к себе домой.

– Глупышка, Воскресенская. У меня с тобой тоже все в новинку.

– Правда?

Мы уже перед стойкой выхода, сотрудник авиакомпании ждет нас, чтобы пропустить в рукав, но Никита тормозит. Разворачивает меня к себе. Целует.

– Правда. Мне тоже страшно. Но я охренеть как рад, что ты со мной.

– Люблю тебя, Никит, – шепчу я, касаясь его губ в легком поцелуе.

– Люблю тебя, Рит.

Когда самолет, разбежавшись по полосе, взмывает вверх, на мои глаза снова наворачиваются слезы. Пока облака не скрыли от меня город, таращусь в иллюминатор, отыскивая в бесконечном городском пейзаже знакомые с детства места. Столько всего с ними связано.

Когда-то Влад Зарецкий сказал мне, что я жалкая и слабая. Что сломить меня для него не составит труда. Он ошибался.

Я оказалась достаточно смелой, чтобы открыть сердце и полюбить снова.

Вместо эпилога

Три месяца спустя

Никита

– Любимов! Сегодня играешь во втором звене Стивенсона на позиции справа. Все, как на тренировке. Понятно? – строго выдает тренер Льюис на английском, расстреливая меня взглядом в упор.

– Я? – спрашиваю потрясенно.

– Нет, я! – бесится он, бросая на лавку журнал, в котором обычно рисует комбинации. – Или на скамейке предпочитаешь посидеть?

– Нет, я готов, – отвечаю бодро, все еще не веря собственному счастью.

– А остальные готовы? – Льюис обводит бычьим взглядом раздевалку.

Сезон для команды начался, мягко говоря, неважно. В первой же игре травмировался наш ключевой нападающий Эрик Робертс. За этим последовало три поражения кряду. Тренер пробовал разные комбинации, чтобы укрепить первую пятерку, в итоге выдернул из второго звена Марка Криста. И место нападающего во втором внезапно стало вакантным. На него претендовало как минимум трое – я был одним из них. И, прямо скажем, не самым заметным хотя бы потому, что у меня минимальное количество игровых минут за команду в последние два года. Поэтому решение Льюиса выпустить меня на важную игру с «Колорадо» становится для меня полной неожиданностью.

– Раскачивай игру, бро. – Дон Эванс, защитник, с которым мне предстоит играть в связке, хлопает меня по плечу. – Давно пора.

– Раскачаем, – соглашаюсь я, неловко поигрывая шлемом, чтобы унять нервозность.

– Давайте, парни, играем. – Крист, по совместительству капитан «Миннесоты», хлопает в ладоши. – Нам отступать некуда.

Некуда – это слабо сказано. Еще несколько проигранных матчей, и мы лишимся даже теоретических шансов на плей-офф. Да, сейчас только начало сезона, и никто из нас всерьез не думает о матчах навылет, но атмосфера в инфополе такая мрачная, что руководство команды готово к крайним мерам. Никому из нас не хочется знать, насколько «крайними» они будут. Из Юты в прошлом году прямо в разгар сезона уволили тренера. Льюис может быть строгим и иногда грубит не по делу, но он отличный стратег. И никому из нас не хочется его терять.

«Сегодня в стартовом. Второе звено».

Быстро набираю и отправляю сообщение Рите. Знаю, что она уже выехала на стадион. Будет сегодня на матче. Впрочем, она всегда рядом. Раньше даже на на выездных матчах со мной была, но после того, как поступила в колледж в Миннесоте, это ей не всегда удается.

– Опять зазнобе своей строчишь? – спрашивает Дон, когда я откладываю мобильник.

Он больше всех моих приятелей сокрушается, что из России я привез девушку. В прошлом году мы с ним в свободное время колесили по вечеринкам, а в этом я предпочитаю проводить время дома с Ритой. Она мне вечеринки устраивает такие, что закачаешься. Скромница такая, что у меня при мысли о том, какие восьмерки она выписывала на моих коленях вчера, в паху привычно тяжелеет.

– Сорри, бро. Тебя однажды тоже настигнет, – давлю улыбку.

– Лет в сорок, – говорит Дон убежденно, натягивая защиту. – Раньше ни одна цыпа меня к себе не привяжет.

Я даже не спорю. Глупо это. Глупо и бесперспективно. Сам все поймет, когда ту самую встретит.

Арена сегодня забита до отказа. Еще бы, домашний матч с топовой командой дивизиона. В море зеленого, основного цвета «Миннесоты», ярко выделяется красная фанатская трибуна «Колорадо». Болельщиков мало, но они знают, что у них есть все шансы увезти сегодня победу, укрепив свои позиции наверху таблицы. И это знание дарит им раскованность – ведут себя как хозяева.

Когда мы выходим на лед, зал взрывается. Бушующая энергия болельщиков шоковыми импульсами врывается в кровь. Я ощущаю волнение, возбуждение, нервозность. Соврал бы, если бы сказал, что привык к такому. Глазами ищу на трибуне Риту, но, конечно, в такой толпе не нахожу. Но она здесь, я просто чувствую. И так хочу сегодня выиграть. Для команды, да, но и для нее тоже. Она очень многим пожертвовала, чтобы прилететь сюда со мной точно не для того, чтобы я сидел в запасных.

…2:0 летим в первом периоде. «Колорадо» просто сильнее. Они быстрее, маневреннее, лучше чувствуют себя в связках. И их защитник Клайв Оуэнс – это стена, о которую я и товарищи за первую двадцатиминутку успеваем набить немало шишек.

– Да что ж вы все на себя тянете игру, – негодует тренер в раздевалке. – О передачах слышали? Стивенсон! Учись делиться, раз с прицелом у тебя сегодня не очень.

На второй период выходим, как на бой. Сидя на скамейке, дожидаясь своего выхода, ищу глазами Риту. Знаю, что она здесь, но мне этот единственный зрительный контакт необходим как воздух.

Свисток. Бросок. Внимание на игру. Выдох. Взрыв.

Марк в первой же атаке обманывает защитника и резко посылает шайбу в правый верхний угол.

1:2

Жить можно.

Когда ступаю на лед, похлопываю по плечу Эванса. Он отвечает мне щербатой улыбкой – пару игр назад в столкновении лишился зуба.

– Давай разыграем, – шепчу я.

Он кивает. Понимает, о чем я.

Выигрываем вбрасывание, но атака захлебывается, толком не развившись. Максимально быстро уходим в защиту. Отрабатываем. За грубое столкновение удаляют нападающего «Колорадо». Остаемся в большинстве. Надо давить.

Воздух буквально наэлектризован. Звук клюшек, глухой скрежет льда. Болельщики скандируют, машут шарфами, рябит в глазах. От напряжения на затылке у меня выступает пот. Пульс зашкаливает.

Получаю шайбу. Несусь к воротам, натыкаясь на глухую оборону «красных». Ищу глазами партнеров.

Открывается Стивенсон. Есть соблазн пробить самому, но угол сложный, и вратарь меня держит в поле зрения. Делаю ложный замах в направлении ворот, но пас отдаю.

Щелчок, обработка. Доли секунды.

Гол! Моя первая голевая передача в основной сетке НХЛ. Кричу вместе с болельщиками. Наполняюсь их энергией, выплескиваю ее в объятиях с партнерами по команде. Снова ищу глазами Риту. На этот раз – бинго. Будто бы все вокруг расступились, чтобы я мог ее увидеть. Она в фирменном миннесотовском джерси с моей фамилией и желтой шапке. Как солнышко в море зеленого. Смотрю на нее, пока еду на сменку. Она смотрит на меня. Улыбается так широко, а в глазах будто слезы радости. Знает, как много это для меня значит. Моя девочка.

Третий период раскатываем в ноль. «Красные» немного проседают, но и мы дожать не можем. Осторожничаем. Не хватает буквально сантиметров для броска.

В раздевалке перед овертаймом тренер собирает нас в круг. Раскладывает на пальцах возможности для атаки. Понятные вещи говорит, правильные, а попробуй на льду такое сотворить, когда «Колорадо» давит по всем фронтам.

Снова лед. Снова арена. Снова глаза в глаза с Ритой. Теперь я знаю, где ее искать. И будто даже дышать легче становится. За три месяца какую-то запредельную связь с ней развили. Я ее чувствую, она меня чувствует. И доверяет. От этого вообще голову сносит, потому что я понимаю, насколько ценно ее доверие после всего, что она перенесла, после всего, что она мне про свое прошлое открыла, выплескивая долгими ночами боль и страх, которые годами копила в сердце.

Я когда все от нее узнал, про все детали, про все шрамы, которые он ей оставил, едва снова в Россию не собрался – убить мудака на хрен. Спасло лишь то, что ждали итога процесса, после которого его посадили. Уже окончательно.

Возвращаюсь в игру.

Накал запредельный. От него шумит в ушах. Когда встаю в стартовую позицию, даже свисток арбитра не сразу разбираю. Запаздываю на долю секунды. Упускаю момент.

Три минуты до конца первой пятиминутки. Щелчок. Рывок. Помчали.

В особенно важные моменты жизни я обычно крайне хладнокровен – знаю, что нужно делать, и действую. Со «спасением» Риты так было, и вот сейчас, когда получаю шайбу на пятачке, вдруг испытываю странное спокойствие. Такая ясность в голове. Клюшка – мое продолжение. И шайба. На ней весь фокус. Ее место – в воротах.

Стивенсон открывается справа. Можно отдать пас. Но у меня такая выгодная позиция. И никто не давит, весь обвес защитников на партнере. С резким выдохом, от которого джерси натягивается на груди, делаю бросок.

Точно по центру, между щитками вратаря «красных».

Оглушающая тишина до яркого взрыва. На табло загорается 3:2. Такое безумное ощущение, словно сделал то, к чему шел всю свою профессиональную карьеру.

Ребята кидаются на меня с воплями. Я вроде бы знаю, что забросил победную шайбу, но все еще не до конца осознаю. Это осознание придет позже…

По завершении матча вся команда по традиции собирается в раздевалке. Марк под всеобщие аплодисменты вручает мне первую забитую в регулярке шайбу с наклейкой. Фотограф щелкает кадр для соцсетей.

– Первая, – говорит тренер Льюис. – Давай, чтобы не последняя, Никита.

Ребята обнимают меня. Я обнимаю их. Рад. Безусловно. Но сил нет быть тут, когда я знаю, что Рита там… Ждет меня, знаю. Домой не едет.

Когда неформальные поздравления завершаются, я быстро переодеваюсь и вылетаю из раздевалки. В холле все еще дежурят журналисты местного канала, но я просачиваюсь мимо них, надвинув на лоб бейсболку и накинув капюшон. По пути принимаю звонок Миши. Не ожидал даже, что он смотрел матч. Дома глухая ночь.

– Молоток, – как всегда, кратко выдает брат. – На заставку себе на телефон поставлю, пока второй не забьешь. Уж сжалься, я на твою физиономию слишком долго смотреть не хочу.

Смеюсь. А самому приятно. В этой хамоватой шутке какой-то особый братский коннект. Не думал, что он у нас с Мишей еще хоть раз проявится, но судьба и тут преподносит сюрпризы.

– Спасибо, Миш.

– Давай. А то мне скоро вставать.

Отключаюсь. Выхожу на улицу. Метет, а я в одной толстовке, но мне так жарко. Адреналин все еще качает кровь, радость от звонка брата патокой растекается по груди, а скорая встреча с Ритой раздувает жаром сердце.

Как я и ожидал, она ждет меня на парковке для команды. Оперлась аппетитной попой о капот нашей «Теслы», что-то сосредоточенно изучает в телефоне. Даже не замечает, когда я подхожу, позволяя мне запалить, что она на повторе мой гол смотрит.

– Подвезешь, красивая? – спрашиваю небрежно.

Рита поспешно сворачивает приложение, будто я застал ее за чем-то постыдным, поднимает на меня глаза. Улыбается. Такая она… Настоящая. У меня слов нет. За три месяца мог бы привыкнуть, но нет – как в те первые дни от нее штырит.

– Не могу. Жду своего парня, который победный гол в овертайме забил. – Она игриво щелкает языком.

– Красавчик! – хвалю я.

– Еще какой, – подтверждает Рита, распахивая объятия. – Заслужил сегодня подарок.

А дальше все как в кино. Целуемся – жадно, влажно, безумно – прямо на паркинге. И плевать мне, что кто-то может увидеть.

– Это было сногсшибательно, – успевает шепнуть Рита, прежде чем я подхватываю ее под ягодицы и тащу к машине.

– Поцелуй или матч?

– Все это. Но твой гол особенно. Я так тобой горжусь. – Ее голос дрожит от радости.

– Думал пас отдать. В последний момент передумал. Эмоции отступили. Понял, что могу, – выдаю я откровенно. Я редко обсуждаю игру с кем-то, кроме партнеров по команде, но с ней так легко открываться.

– И правильно. Я-то знаю, что ты можешь. Теперь и ты это знаешь. – Рита в мимолетной ласке касается подушечками пальцев моей щеки.

В машине я снова ее целую. На этот раз позволяя себе посмаковать момент наэлектризованной событиями вечера близости. Ласкаю любимые губы языком, прикусываю их зубами, легонько сжимаю шею, чтобы удобнее было целовать. Много позже завожу мотор.

– Домой?

– Домой, Никит, – отвечает Рита тихо.

Домой. Это уже я повторяю про себя, и ощущение, будто после сегодняшней игры это слово наполнилось еще одним смыслом. Будто бы Сент-Пол наконец-то принял меня окончательно.

Оглавление

Примечания

1

МХЛ – Молодежная хоккейная лига.

2

Пусть игра начнется (англ.).

Content

Настя Орлова
Вне игры

Пролог

Глава 1 Рита

Глава 2 Никита

Глава 3 Рита

Глава 4 Никита

Глава 5 Рита

Глава 6 Никита

Глава 7 Рита

Глава 8 Никита

Глава 9 Рита

Глава 10 Никита

Глава 11 Рита

Глава 12 Рита

Глава 13 Никита

Глава 14 Рита

Глава 15 Никита

Глава 16 Рита

Глава 17 Никита

Глава 18 Рита

Глава 19 Никита

Глава 20 Рита

Глава 21 Никита

Глава 22 Рита

Глава 23 Никита

Глава 24 Рита

Глава 25 Никита

Глава 26 Рита

Глава 27 Никита

Глава 28 Рита

Глава 29 Никита

Глава 30 Рита

Глава 31 Никита

Глава 32 Рита

Глава 33 Никита

Глава 34 Рита

Глава 35 Никита

Глава 36 Рита

Глава 37 Рита

Глава 38 Рита

Вместо эпилога

Примечания