ЭЛИЗАБЕТ РОЛЛЕ

Тихое местечко

Дом, где живет смерть

Семейный пикник

ТИХОЕ МЕСТЕЧКО

ГЛАВА I

После недолгого затишья море снова грозно пенилось, хотя ожидавшегося шторма так и не было. С запада по-прежнему дул холодный, пронизывающий ветер. Мимоходом бросив взгляд на берег, Этвуд замер: волны катали по песку чье-то тело.

Этвуд сложил газету и внимательно оглядел зал аэропорта: слева расположился десяток молодых людей, громко и увлеченно обсуждавших предстоящие футбольные матчи, справа — пожилая чета молча рассматривала журналы, группы улетающих и встречающих были рассеяны по залу, концентрируясь возле баров и киосков. Посадка на самолет заканчивалась, а Джеймса все не было. Наблюдая за входом, Этвуд раздумывал, что могло помешать тому явиться вовремя. Наконец Джеймс, разгоряченный и взъерошенный, влетел, отыскал взглядом стройную и, как всегда, подтянутую фигуру Этвуда, махнул рукой и кинулся к стойке, на ходу вытаскивая из кармана билеты. Когда они вошли — последними — в самолет и заняли свои места, Джеймс сказал:

— Извини, что пришлось ждать. Это все из-за репортеров.

Этвуд бросил на своего спутника насмешливый взгляд.

— Вот оно, бремя славы.

Джеймс сердито фыркнул и, застегивая ремни, принялся объяснять:

— Я вышел вовремя, но внизу столкнулся с двумя репортерами. Чтоб им явиться на пять минут позже или, на худой конец, на полчаса раньше! Набросились, как изголодавшиеся тигры! А потом еще фотограф!

— Разве они не договариваются с тобой заранее?

— Утверждали, что договаривались. Сначала я собирался заказать билеты на следующий рейс, тогда, наверно, и договорился, а потом это интервью вылетело у меня из головы.

Этвуд сказал, что раз в конечном счете они все-таки успели на самолет, то все это пустяки, и достал карманное издание Дафны Дюморье. Джеймс порылся в спортивной сумке, которую взял в салон, затем обратился к Этвуду:

— Филипп, у тебя есть какая-нибудь газета или журнал? Совершенно точно помню, что приготовил новый сборник о немом кино, но его здесь нет. Должно быть, остался на столе.

Этвуд молча извлек из кармана плаща газету.

После первой встречи Филиппа Этвуда и Джеймса Уэстона прошло два года. Нормальное общение, а тем более дружба с Джеймсом были возможны лишь при условии полного равенства, а равенство с Этвудом представлялось самому Джеймсу весьма сомнительным, слишком многим он был ему обязан: во-первых, карьерой — Этвуд устроил решившую будущее кинопробу у знаменитого Дорна, во-вторых, вытащил из истории, грозившей осложнениями с полицией, когда нелепая, безрассудная выходка Джеймса, продиктованная отчаянием, едва не погубила его. У Джеймса был трудный характер — вначале он держался так, словно специально добивался, чтобы Этвуд, потеряв терпение, назвал его неблагодарной тварью, затем наконец понял, что этого Этвуд никогда не скажет, скорее просто прекратит с ним общаться, и сам тогда признался, что вел себя глупой очень сожалеет об этом. С тех пор они прекрасно ладили друг с другом, хотя, казалось бы, свойственная Этвуду ироничность плохо сочеталась с неровным характером Джеймса Уэстона, впрочем, насмешливость Этвуда в отношении Джеймса всегда оставалась в рамках дружеской шутливости, не пересекая границы, отделяющей ее от сарказма. Этвуд был единственным человеком, не исключая и жену Джеймса, Анну, способным добиться того, чтобы Джеймс сказал «да», если перед этим он уже сказал «нет».

Последний фильм, вознесший Джеймса Уэстона на гребень известности, крайне измотал его. Он играл человека, который на протяжении всего действия фильма постепенно сходит с ума и в последних кадрах окончательно лишается рассудка; роль была сыграна блестяще, но к концу съемок Джеймс был близок к нервному расстройству. Это был его третий фильм вообще, третий у Дорна и третий в главной роли — он счастливо избежал неминуемого для большинства начинающих актеров периода незначительных, эпизодических ролей. После первой же пробы Дорн понял, что Джеймс обладает редким талантом, после первых съемок — что это именно тот актер, который ему нужен. Игра Джеймса отличалась удивительной тонкостью, сразу отмеченной критикой и публикой, на лице отражались малейшие оттенки чувств, передающиеся порой лишь изменяющимся выражением глаз; он был актером, как говорится, от Бога. Однако его колючий характер, на который наложили отпечаток и трагическая участь матери (в прошлом известной театральной актрисы, умершей в психиатрической лечебнице), и собственная трудная юность, окутанная мрачной тенью ее судьбы, часто приводил к столкновениям с Дорном, привыкшим по-диктаторски повелевать на съемочной площадке, и Дорн не раз в ярости громогласно проклинал тот день и час, когда Джеймс впервые переступил порог студии. Последний фильм достался Джеймсу особенно тяжело еще и потому, что эта роль служила источником тягостных воспоминаний о матери, чья искалеченная жизнь, закончившаяся помешательством, вновь предстала перед его мысленным взором — вечная кровоточащая рана.

Узнав, что жена Этвуда, Кэт, собирается погостить у тетки, Джеймс предложил ему провести недельку-другую вдвоем в каком-нибудь тихом местечке в Италии. Когда Этвуд поинтересовался, где Анна, Джеймс хмуро ответил, что это ему неизвестно. Такое неведение относительно собственной жены было достаточно красноречиво — Этвуд воздержался от расспросов, а про себя подумал, что нервозное состояние Джеймса, очевидно, вызвано не только переутомлением от съемок.

Получив принципиальное согласие Этвуда, Джеймс сказал, что все сделает сам, после этого они не виделись до самого вылета, оба были заняты: Этвуду пришлось закончить кое-какие дела на службе, а Джеймс прилагал немало усилий и изобретательности, чтобы избавиться от репортеров, поклонников и знакомых, досаждавших похвалами и поздравлениями, в то время как он хотел одного — чтобы все оставили его в покое. Позвонив Этвуду, он сообщил только номер рейса и время и сказал, что опаздывает, поэтому все подробности потом; в результате Этвуд имел весьма смутное представление о том, куда они едут, и теперь решил, что самое время все выяснить.

— Джем, скажи, пожалуйста, куда мы, собственно, едем?

— Разве я не говорил? Это самое уединенное место на всем западном побережье, — с гордостью сообщил Джеймс, отложив журнал. — Там абсолютно никого нет и в ближайшие две недели не будет, как сказали в агентстве. Вода еще холодная. Я снял там коттедж.

Брови Этвуда удивленно приподнялись.

— Коттедж? Разве нельзя остановиться в отеле?

— В отеле всегда много народу. Придется с кем-то знакомиться, потом здороваться в коридорах, в ресторане, на пляже. Не хочу. Я же говорил, что подыщу очень тихое, уединенное местечко. Тебя это не устраивает?

— Устраивает, — несколько неуверенно согласился Этвуд, воображению которого предстал унылый ряд пустых, заброшенных домиков.

— В конце концов, если будет плохо, ничто не помешает нам переехать, — сказал Джеймс. — Мне предлагали разные курорты, отели, расписывали, какие там прекрасные номера, рестораны с кухней на любой вкус и так далее, но я требовал в первую очередь уединенности, и тогда выбор пал на эти коттеджи. Меня заверили, что если главное — уединенность, то я буду доволен.

Италия встретила безоблачным небом и приятным летним теплым воздухом. Джеймс оптимистично заявил, что пока все прекрасно, купил подробную карту побережья и занялся ее изучением, а Этвуд, говоривший по-итальянски намного лучше, отправился брать напрокат машину. Вернувшись, Этвуд застал Джеймса на прежнем месте в баре, рядом сидела симпатичная брюнетка, одаривающая соседа улыбками и обещающими взглядами, однако Джеймса это лишь раздражало, на его лице появилось выражение нервозности и недовольства. Увидев Этвуда, он сразу расплатился, встал и, на ходу складывая карту, двинулся навстречу. Брюнетка разочарованно вздохнула. Этвуд сел за руль, Джеймс устроился сзади и вскоре задремал: последние дни он не высыпался.

Проснувшись, Джеймс потянулся, разминая затекшие ноги, и хрипловатым со сна голосом осведомился, далеко ли еще ехать.

— Выспался? Уже почти приехали.

Джеймс бросил недоверчивый взгляд на часы.

— Надо же, а я думал, что вздремнул совсем чуть-чуть. Может, остановимся где-нибудь поесть? — Отоспавшись, он почувствовал зверский аппетит.

— Я бы предпочел поужинать уже на месте. Если хочешь есть, возьми пакет рядом со мной.

Джеймс отнесся к этому предложению положительно и проворно перетащил к себе с переднего сиденья большой бумажный пакет с булочками и фруктами.

— Когда ты успел это купить?

— Останавливался, чтобы уточнить дорогу, заодно и купил.

— На карте и так все понятно, — самоуверенно заметил Джеймс.

— Возможно, но ты на нее улегся.

— Гм… да, действительно. Где мы сейчас едем?

— По-моему, осталось меньше получаса.

Джеймс опустил боковое стекло, и ворвавшийся ветер ударил в лицо упругой струей, насыщенной тем особым запахом, который ни с чем нельзя сравнить: запахом моря. Дорога, довольно узкая, вилась вдоль берега на высоте метров десяти над уровнем моря, чья сверкающая синь то и дело мелькала с одной стороны дороги в просветах между растущими вдоль нее деревьями; с другой стороны в отдалении стачала появилась утопающая в зелени белоснежная вилла, затем — аккуратные домики с черепичными крышами, а потом на дорогу упала тень от вздымающейся справа горы.

— Скоро должен быть поворот, — предупредил Джеймс, глядя на разложенную на коленях карту.

Этвуд сбавил скорость. Дорога, стиснутая горой и обрывом, стала настолько узкой, что две машины разъехались бы с трудом. Наконец поворот остался позади и взору открылась бухта, ограниченная с дальней стороны высокой пикообразной скалой, а с ближней — каменистым мысом, кое-где поросшим редким кустарником. Вдоль берега на равном расстоянии друг от друга стояли маленькие белые домики, сверху геометрическая правильность этого ряда бросалась в глаза, производя впечатление унылой стандартности, но когда они съехали вниз по довольно крутому спуску, то благодаря обилию окружающей коттедж зелени, отгораживающей каждый домик от прочих, это впечатление полностью исчезло.

— По-моему, здесь недурно, — сказал Джеймс, обозревая окрестности. — Во всяком случае, тихо.

Среди листвы что-то мелькнуло, через несколько секунд на дорожке показался загорелый мальчик лет четырнадцати, с курчавыми черными волосами и белозубой улыбкой.

— Добрый день, синьоры! — воскликнул он, подбегая. — Я увидел вашу машину еще на дороге и сразу подумал, что вы едете сюда.

— Почему ты так решил? Ты ясновидец? — серьезно спросил Этвуд.

Мальчик заразительно рассмеялся, и его живые карие глаза весело блеснули.

— О, синьор шутит! Дальше по этой дороге только одна маленькая деревушка, всего восемь домов, туда редко кто ездит. И такой машины там ни у кого нет. Я сразу догадался, что вы сюда, а не в деревню. Нам сообщили, что два синьора сняли коттедж.

— Тебя как зовут, несостоявшийся ясновидец?

— Джованни.

— А кто еще тут есть?

— Мои родители. Когда народу много, приезжает помогать еще Лючия. Но это только когда все коттеджи заняты, а так мы сами справляемся. Сейчас все свободно, выбирайте любой коттедж. Все приезжают обычно позже, считают, что сейчас вода еще холодная и купаться нельзя.

— А ты купаешься?

Джованни ослепительно улыбнулся.

— Да, синьор, я уже давно купаюсь, хотя мама сердится.

— Что он говорит? — спросил Джеймс. — Так тараторит, что я ничего не понимаю.

— Он говорит, что коттеджи обслуживают его родители, — сказал Этвуд по-английски. — Который мы займем?

— Мне нравится тот, крайний. — Джеймс кивнул в сторону скалистого края бухты. — А тебе?

— С краю лучше, — согласился Этвуд. — Джованни, мы будем жить в последнем коттедже.

— Да, синьоры. Сейчас мама все там приготовит. Я отнесу ваши вещи.

— Скажи ему, чтобы аккуратнее обращался с моей синей сумкой, там кинокамера, — попросил Джеймс и направился к воде.

Этвуд тем временем подогнал машину к выбранному коттеджу.

Мальчик перенес вещи, оказавшиеся довольно многочисленными из-за того, что Этвуд взял снаряжение для подводного плавания, а Джеймс — вообще набрал много лишнего, так как собирался второпях, думая при этом совсем о другом и машинально складывая в чемоданы все, что попадалось под руку. В результате, когда он разобрал свои чемоданы, то выяснил, что взял три свитера, хотя вполне хватило бы одного, две щетки для волос, ботинок, которому не было пары, и забыл бритву; отсутствие бритвы привело его в дурное расположение духа. Когда Этвуд заглянул в его комнату, Джеймс сидел на кровати и хмуро обозревал разбросанные повсюду вещи.

— Живописно, но несколько хаотично, — прокомментировал зту картину Этвуд, переступив через кучу рубашек и обходя раскрытый и опустошенный большой коричневый чемодан, второй, тоже почти пустой, лежал на столе.

— Я забыл бритву, — мрачно сказал Джеймс, с отвращением пнув ногой непарный ботинок.

— Только бритву?

— На что ты намекаешь? Думаешь, я еще что-нибудь забыл?

— Я ни на что не намекаю, просто спрашиваю.

Этвуд поднял с пола серый с черным свитер и положил на кресло, где уже лежали два других.

— Зачем тебе столько? Ожидается наступление ледникового периода?

Джеймс оставил этот вопрос без ответа и снова с силой пнул лишний ботинок, тот отлетел прочь и упал в пустой чемодан, возле которого уселся Этвуд. Этвуд чуть наклонился, затем выпрямился и, сохраняя серьезное выражение лица, сказал:

— Между прочим, он на меху.

Джеймс посмотрел на ботинок, затем перевел взгляд на Этвуда и расхохотался.

— Черт знает что! Я очень торопился, когда собирался.

В коттедж вошла полная круглолицая женщина лет тридцати пяти, неся стопку постельного белья, и сказала, что ее зовут Лукреция и что сейчас она все приготовит. Созданный Джеймсом беспорядок поверг ее в замешательство, и она нерешительно осведомилась, не лучше ли зайти попозже, чтобы не мешать синьорам, однако Джеймс заявил, что лично ему она нисколько не мешает, и удалился на веранду.

Вскоре Этвуд собрался искупаться, а Джеймсу вода показалась довольно прохладной, и он удобно устроился на веранде в кресле-качалке с книжкой, взор голубых глаз лениво заскользил по строчкам, выразительное и подвижное лицо обрело редкое для него выражение безмятежности и полного удовлетворения собой и окружающим. Низкое солнце приятно пригревало затылок и плечи, слабый ветерок, теряющий силу среди декоративного кустарника и дикого винограда, ласково шевелил каштановую с рыжеватым отливом шевелюру, сдувая волосы на лоб, и Джеймс медленным, ленивым жестом время от времени откидывал их назад.

— Ты вполне можешь служить моделью для картины под названием «Блаженная праздность», — сказал Этвуд, с полотенцем через плечо проходя мимо.

Джеймс оторвался от книги, глянул на Этвуда, затем неторопливо повернул голову к окнам, осмотрел золотистую полосу пляжа с мерно накатывающимися мелкими волнами и удовлетворенно произнес:

— Блаженная праздность… мне нравится. Готов позировать сколько угодно.

Этвуд скептически хмыкнул и отправился купаться, а когда вернулся, на веранде уже был накрыт стол; пока он переодевался, Джованни принес поднос с едой. После ужина Джеймс почувствовал, что засыпает несмотря на то, что поспал днем в машине. Одолев еще две страницы, он пожелал Этвуду спокойной ночи и ушел в свою комнату. Этвуд еще некоторое время возился со своим снаряжением для подводного плавания, затем сложил все в низкий и длинный шкаф на веранде, неизвестно для чего предназначенный, и последовал примеру Джеймса.

ГЛАВА II

Пошел уже десятый час, а Джеймс продолжал спать. В половине десятого терпение Этвуда иссякло и он тронул Джеймса за плечо, но тот лишь натянул на голову одеяло.

— Пора вставать! — громко сказал Этвуд. — Уже половина десятого. Я велел Джованни принести завтрак к десяти.

— К одиннадцати, — запротестовал Джеймс из-под одеяла, однако Этвуд был неумолим.

— К десяти. Я уже проголодался.

Невнятное бормотание носило явно протестующий характер.

Этвуд всегда предпочитал грубой силе дипломатию.

— А вишневого джема ты хочешь? — коварно вопросил он, прекрасно зная, что Джеймс, которого вообще-то никак нельзя назвать гурманом, обожает вишневый джем.

Расчет оправдался — Джеймс высунулся из-под одеяла и с живейшим интересом спросил:

— Ты заказал к завтраку вишневый джем?

— Дже-м, Дже-м, дже-мо-ежка! — проскандировал Этвуд. — Я купил вчера банку вместе с фруктами, пока ты спал. Эту банку ты получишь только в том случае, если встанешь немедленно.

— Это меняет дело… сейчас я оденусь. Дай твою бритву, пожалуйста, я потом куплю в городе.

Ровно в десять Джованни принес завтрак вместе с сообщением о неожиданном появлении синьора и синьоры Берни. Это известие явилось неприятным сюрпризом для Джеймса, твердо рассчитывавшего, что они будут единственными хозяевами всего пляжа; когда же выяснилось, что супружеская чета заняла соседний коттедж, Джеймс заявил, что это просто возмутительно. Этвуд примиряюще сказал, что между коттеджами растет очень плотная стена деревьев и кустарника и соседи им не помешают, на что Джеймс хмуро ответил, что лучше б этих соседей не было вовсе. После завтрака он расположился в шезлонге под натянутым метрах в пяти от воды тентом, а Этвуд отправился выяснять, есть ли моторная лодка и где здесь подходящие места для плавания с аквалангом. Вернувшись, он сказал, что Гросси, отец Джованни, вел себя довольно странно.

— Что значит странно?

— Когда я произнес слово «акваланг», он так дернулся, будто его змея ужалила, и стал с жаром убеждать меня, что с аквалангом здесь делать совершенно нечего. Послушать его, так во всем Средиземноморье нет такого скверного места для подводного плавания, как эта бухта.

На пляже они пробыли до полудня (из соседнего домика никто не показывался), а когда подошли к своему коттеджу, из-под навеса, являвшегося как бы продолжением крыши, метнулось какое-то крупное темное животное, опрокинуло один из легких плетеных стульев и скрылось в кустах. Шедший первым Джеймс от неожиданности отпрянул назад.

— Это собака, — спокойно сказал Этвуд.

— Ничего себе собака, размером с теленка! Только ее здесь и не хватало. Сначала соседи, а теперь еще и собака!

Джеймс невзлюбил собак и предпочитал держаться от них подальше после того, как при съемках эпизода, в котором он убегал от собаки, четвероногий партнер прокусил ему руку. Подозвав оказавшегося поблизости мальчика, Джеймс весьма энергично выразил свое недовольство тем обстоятельством, что собака не привязана и бегает где вздумается. Джованни ответил, что своей собаки у них нет, но он знает, про какую собаку синьор говорит: эта собака ничейная и порой забегает сюда; перспектива встречи с дикой собакой понравилась Джеймсу еще меньше. Разговор о собаке был прерван шумом мотора.

— Сюда едет еще кто-то, — констатировал Этвуд.

— Еще кто-то?! Это уж слишком! — взорвался Джеймс. — Меня уверяли, что здесь не будет ни души. Безобразие!

С этими словами он стремительно направился к подъехавшей машине; Этвуд, помедлив, пошел следом и, приблизившись к четвертому, если считать с их края, коттеджу, возле которого остановилась машина, с удивлением услышал голос Джеймса, звучавший, вопреки его опасениям, мягко и приветливо.

— … тоже первый раз. Вам здесь понравится, красивая бухта и пляж отличный.

Обогнув кустарник, Этвуд понял причину этой неожиданной доброжелательности: Джеймс разговаривал с молодым человеком, сидящим в инвалидной коляске. Вновь прибывший, Витторио Ольми, обладал тонкими чертами лица, грустными светло-карими глазами и чуть вьющимися на концах русыми волосами; верхняя часть его тела и руки с красивой удлиненной формы кистями были прекрасно развиты, а ноги тщательно закрывал плед.

Крепкий мужчина лет пятидесяти с заросшим черной бородой лицом и глубоко посаженными темными глазами с помощью Джованни вносил в дом вещи.

— Странно, что он сюда приехал, — сказал потом Этвуд. — Что он тут будет делать?

— Ему хочется быть таким же, как все… Я пообещал вечером зайти, он приглашал. Одному в таком положении тоскливо… Видел слугу? Мрачная личность.

Этвуд устроился на веранде, а Джеймс вынес из дома и поставил под навес кресло-качалку, он покачивался, потягивая холодный коктейль. На ведущей к коттеджу дорожке появился высокий и широкоплечий мужчина лет тридцати; коротко постриженные светлые волосы торчали ежиком, а короткий нос, в форме которого было что-то неестественное, наводящее на мысль о полученной травме, и приплюснутые уши придавали ему сходство с боксером.

— Добрый день, — приветствовал он Джеймса.

— Добрый день, — не слишком любезным тоном отозвался Джеймс.

— Мы с вами соседи, — продолжил тот, не заметив или не придав значения холодности оказанного приема. Он махнул рукой в сторону своего домика. — Мы с женой поселились рядом с вами. — Он сделал паузу, однако Джеймс промолчал, ибо то, что ему хотелось сказать по этому поводу, было лучше вслух не произносить. — Я зашел попросить сигарету. Ужасно хочется курить, а Нелли уронила мои сигареты в воду. Нелли — это моя жена. Извините, я не представился: Бат Берни.

В ответ Джеймс нехотя назвал вымышленную фамилию, под которой записался здесь, поставил недопитый коктейль на стол, поднялся, буркнул, что сейчас принесет сигареты, и направился в свою комнату, оставив Берни снаружи. Получив сигарету, тот поблагодарил, и ушел, а Джеймс, помня, что сладкое успокаивает, достал уже начатую банку вишневого джема, тщательно намазал толстый слой на тоненький кусочек хлеба, предусмотрительно отложенного для этой цели во время завтрака, положил хлеб на тарелку, закрыл банку и отнес обратно на веранду. Сказав Этвуду, что коктейль очень неплохой и он зря отказался, Джеймс пошел назад под навес.

— Проклятая тварь! — негодующе воскликнул он, едва переступив порог.

В ответ раздалось глухое рычание. Этвуд выскочил наружу: очень крупная черная собака подбирала что-то с земли. Подняв голову, пес снова предостерегающе зарычал.

— Эта тварь сожрала мой джем! — возмущался Джеймс, благоразумно держась у самой двери.

Подобрав широким розовым языком последние крошки, собака нырнула в кусты.

— Безобразие! Она теперь все время будет здесь шнырять? Ничего себе удовольствие — ждать, что зта громадина вот-вот выскочит из кустов!

Взбешенный Джеймс отправился к дому Гросси и напрямик высказал ему свое мнение о возможности отдыха в условиях, когда повсюду натыкаешься на одичалую собаку, которая к тому же таскает со стола еду. В ответ посыпались многословные заверения, что с этим будет покончено и синьору больше незачем волноваться.

Когда Джованни принес обед, Этвуд поинтересовался, откуда взялась эта собака.

— Она ничейная. Осенью прибежала откуда-то и осталась. Я хотел взять ее себе, но папа не разрешил. Сказал, слишком большая, много еды надо. В деревне ее гоняют, даже застрелить пытались. Рыбаки считают, что она таскает рыбу. Может, и правда таскает, надо же ей что-то есть.

— А она кого-нибудь покусала? — небрежно осведомился Джеймс.

— Рыбака одного. Он утверждал, что она первая бросилась, но я не верю. Наверно, он ее ударил. Я-то не боюсь, но папа говорит, что она совсем дикая стала.

Джеймс нахмурился, а когда мальчик ушел, раздраженно произнес:

— Только этого и не хватало! Эта мерзкая собака… — Он осекся, уставившись на открытую дверь: в двух метрах от порога стояла собака.

— Сиди, она в дом не войдет, — сказал Этвуд, взял с тарелки кусок холодного языка и пошел к двери, на пороге он остановился и спокойно протянул руку с мясом вперед.

Пес настороженно следил за каждым движением.

— Иди сюда, — позвал Этвуд. — Иди, не бойся.

Джеймс про себя подумал, что кому-кому, а этой громадине бояться нечего, опасаться следует скорее самому Этвуду, чей поступок представлялся Джеймсу весьма опрометчивым. Собака подошла мелкими шажками и, вытянув шею, быстро, но осторожно схватила мясо и тотчас отошла, однако совсем убегать на сей раз не стала, а уселась в некотором отдалении. Этвуд вернулся на веранду, выложил из глубокой тарелки фрукты и перелил туда оставшееся содержимое супницы.

— Филипп, не делай этого, — предостерегающе сказал Джеймс. — Если ее будут кормить, то она станет приходить сюда. Ее вид действует мне на нервы, посмотри, какая большая, такая если прыгнет, сразу собьет с ног.

— Нормальная собака ни с того, ни с сего на человека не кинется.

— Она дикая.

— Голодная, а не дикая, раз еду из рук берет. Между прочим, это чистокровный ньюфаундленд.

Этвуд взял тарелку, поставил снаружи у порога, сам сел рядом и посвистел. Пес насторожился, потом медленно приблизился. Вылакав весь суп, он облизнулся, вильнул пушистым хвостом и сел, глядя на Этвуда.

— По-моему, мы с ним друг другу нравимся. — Этвуд спокойно протянул руку и погладил мохнатый загривок. Пес придвинулся ближе и доверчиво положил тяжелую лобастую морду ему на колени. — Смотри, он совсем ручной, обычная домашняя собака.

— Мне она не нравится, — непреклонно изрек Джеймс. — Почему я должен отдыхать в обществе какой-то собаки?

— Жалко пса… Если отдыхающие станут жаловаться, что он мешает, Гросси придется его пристрелить.

Джеймс покраснел, припомнив собственное требование, чтобы собаку убрали любым способом и немедленно.

— Филипп, я вовсе не хочу, чтобы пса застрелили, но ты же знаешь, с собаками у меня отношения напряженные, — сказал он жалобным тоном. — Как посмотришь на его зубы…

— Водолазы — добродушные собаки. У меня раньше был ньюфаундленд по кличке Тимми, не такой крупный, правда.

Этвуд почесал псу шею, и тот вдруг ткнулся носом в его ладонь и заскулил.

— О Господи! — вырвалось у Джеймса. — Если его застрелят, виноват теперь буду я! В хорошенькое положение ты меня поставил! Я ведь не живодер все-таки. Ладно, делай что хочешь.

— Для начала попробую его вымыть, Джованни поможет. Ньюфаундленды любят купаться — надеюсь, операция пройдет без осложнений.

Мокрый пес выглядел совсем худым, к мытью он отнесся спокойно и послушно поворачивался то одним, то другим боком, подчиняясь придерживающему его за остатки истрепавшегося ошейника Этвуду, в то время как Джованни орудовал мылом и щеткой.

— Назову его Тимми, — сказал Этвуд, расчесывая густую длинную шерсть.

— Тимми? — повторил Джованни. — Но его зовут, — мальчик запнулся, смешался и неловко закончил: — Раньше звали как-то по-другому. Как он поймет, что это его новая кличка?

— Ничего, поймет. Я же не знаю, как его звали прежде.

— Я тоже не знаю, — торопливо сказал мальчик, бросив на склонившегося над собакой Этвуда быстрый тревожный взгляд.

Джеймс в безмолвном унынии наблюдал за приближающимся Этвудом с ньюфаундлендом. Перспектива оказаться под одной крышей с собакой размером с теленка, притом, по существу, с чужой собакой, которая в любой момент могла выйти из повиновения, несмотря на свою кажущуюся покладистость, — эта перспектива нравилась Джеймсу все меньше и меньше. Он представил, что теперь придется постоянно следить, как бы ненароком не задеть этого огромного пса, потому что неизвестно, как он отреагирует, если случайно, к примеру, наступить ему на лапу.

— Он не будет тебе мешать, — сказал Этвуд, догадавшись по выражению лица Джеймса о направлении его мыслей, — только не трогай его во время еды.

— О, об этом тебе беспокоиться нечего, я не собираюсь трогать этого зверя ни во время еды, ни в какое-либо другое время. Хотелось бы верить, что он ответит мне тем же.

— Ты не возражаешь, если он будет спать на веранде?

Джеймс, не отвечая, с минуту меланхолично созерцал сидящего у порога ньюфаундленда, затем сказал:

— Повешенного спросили: хорошо ли вам висеть?

— Ты в самом деле считаешь из-за собаки отдых испорченным? — обескураженно спросил Этвуд, испытывая некоторые угрызения совести.

— Я рассчитывал на тихий, спокойный отдых, — горестно сказал Джеймс, переводя взгляд с собаки на Этвуда. — На тихий и спокойный, — скорбно повторил он, выделяя каждое слово. — И что же? Не говоря уже о соседях, меня еще вынуждают жить под одной крышей с бродячей собакой. Если бы я знал, чем это обернется, лучше бы остался в своей лондонской квартире.

— После слов «тихий и спокойный», когда ты произносишь это во второй раз, надо возвести очи горе́, так получится эффектнее, — с улыбкой заметил Этвуд. — Или после «под одной крышей с бродячей собакой» — тоже будет неплохо.

— В советах дилетанта не нуждаюсь, — высокомерно отрезал Джеймс, но в его голубых глазах запрыгали смешинки, и в следующую секунду он расхохотался. — Ладно, держи здесь кого хочешь, собаку, слона или крокодила, но спать этот зверь будет в твоей комнате. Вдруг я встану раньше тебя? У меня нет ни малейшего желания оказаться с ним один на один.

Этвуд отвел пса в свою комнату, тот обнюхал все углы и, закончив осмотр, растянулся возле окна.

Вечером Этвуд с Джеймсом отправились к своему соседу-инвалиду. Английским тот владел намного лучше, чем Джеймс итальянским, и любезно предложил говорить по-английски, сообщив, что в детстве прожил с родителями в Лондоне два года. Витторио Ольми оказался приятным собеседником и с легкостью поддерживал разговор на самые разнообразные темы, от проблем послевоенной экономики до новых течений в современной европейской литературе. Потом он спросил, теплая ли вода, и Джеймс ответил, что не очень, но купаться уже можно, а затем с запозданием подумал, что про купание сказал напрасно.

— Люблю смотреть на купающихся, — спокойно заметил Витторио. — Я думал, здесь еще никого нет, и очень рад, что ошибся.

Заговорили о капризах весенней погоды, Витторио заверил, что здесь нечего опасаться тех неприятных сюрпризов, какие преподносит этот сезон в Англии. Потом он заговорил о новых фильмах, которые шли в Риме перед его отъездом. Этвуд этих картин не смотрел, поэтому разговор шел между Витторио и Джеймсом, и Витторио вскоре заметил, что Джеймс говорит о кино так, будто сам имеет к нему какое-то отношение. Джеймс прикусил язык, мысленно возблагодарив судьбу за то, что предусмотрительно записался под вымышленной фамилией, и, стараясь исправить положение, сказал:

— Кино — это мое хобби, с детства увлекаюсь, а работаю я клерком в банке. Когда целый год торчишь за конторкой, так хочется вырваться к морю! Правда, Филипп?

Застигнутый врасплох Этвуд пробормотал:

— Да, конечно.

Витторио любезно сказал, что такая работа по нынешним временам совсем неплоха, а Джеймс, покосившись на Этвуда, заявил, что лично его она вполне устраивает. На прощание Витторио сказал, что всегда рад их видеть, и пригласил заходить в любое время.

Выйдя из коттеджа, Этвуд недовольно спросил:

— Что за фантазия взбрела тебе в голову насчет банковских клерков? Если хочешь сыграть еще одну роль, пожалуйста, но при чем здесь я?

— Я не говорил, что ты тоже работаешь в банке, — стал оправдываться Джеймс.

— Ты так сказал, что подразумевалось, будто мы работаем там вместе.

— Это получилось случайно. Мне следовало попридержать язык и не болтать о съемках, но он первый начал. А когда он в лоб спросил насчет моей работы, я растерялся и, возможно, экспромт получился не слишком удачный. По-твоему, следовало сказать правду? Сказать, что я актер? А вдруг он попросил бы автограф? Можешь считать меня психом, но если хоть один человек тут заикнется об автографе, весь отдых для меня пойдет насмарку. Меня трясет от одного упоминания об автографе. Нет, уж лучше буду изображать клерка.

— Но почему именно клерка?

— Это первое, что пришло мне на ум. В конце концов, какая разница? К тому же выглядит вполне правдоподобно, эти коттеджи относительно дешевые, для двух клерков в самый раз. У тебя есть возражения?

Выражение лица Этвуда свидетельствовало, что он отнюдь не в восторге от этой выдумки, однако дело было сделано.

— Клерк так клерк… Надеюсь, мне не придется вести разговор о подробностях банковских операций.

Пока они сидели у Витторио, стемнело. Кромка песка сливалась с морем, и лишь высокая пикообразная скала на краю бухты смутно вырисовывалась впереди.

— Надо было перед уходом включить наружное освещение, — сказал Джеймс, когда они свернули на ведущую к домику дорожку.

На дорожке было совсем темно, густая листва окружала ее плотной, шелестящей стеной. Шедший первым Джеймс помнил о ступеньке в конце дорожки, но совсем забыл о стоящих под навесом плетеных стульях, налетел на один, чертыхнулся — в ответ раздался басистый лай. Джеймс предусмотрительно отступил, пропуская вперед Этвуда.

Через четверть часа свет в их коттедже погас, в доме семейства Гросси, у супругов Берни и у Витторио Ольми тоже было темно. Бухтой завладела ночь.

ГЛАВА III

Утром Джеймс с Этвудом поехали в город, Джеймс — чтобы купить бритву, а Этвуд — ошейник и поводок для собаки. Когда Этвуд сел в машину, ньюфаундленд забеспокоился. Встав передними лапами на капот, он потянулся мордой к стеклу, залаял, покрутился возле закрытой дверцы, а потом, когда Этвуд уже был готов тронуться, встал прямо перед машиной.

— Глупый пес, — пробормотал Этвуд, вылезая. — Нашел место…

Ньюфаундленд, виляя хвостом, заскулил.

— Боится, что его бросят. Придется взять с собой. — Этвуд открыл заднюю дверцу. — Иди сюда.

Повторять приглашение не пришлось, ньюфаундленд моментально забрался в машину и улегся, заняв все сиденье; в городе он следовал за Этвудом как привязанный. Джеймс сначала собирался зайти в бар, но потом передумал и, купив бритву, заявил, что в такую жару самое лучшее — спокойно лежать на берегу. Этвуд хотел осмотреть изнутри возвышавшуюся в центре старинную церковь, однако из-за ходившей за ним по пятам собаки был вынужден отказаться от этого намерения.

— Он так и будет постоянно сопровождать тебя? — ехидно осведомился Джеймс на обратном пути.

— Он хороший пес, просто ему хочется иметь хозяина. Правда, Тимми? — Ньюфаундленд зашевелился и втиснул морду между Этвудом и Джеймсом. — Тимми, лежать! — Пес послушно улегся. — Видишь, понимает — он принадлежал англичанину или американцу. Потерялся, должно быть.

Возле поворота Джеймс попросил остановиться и достал кинокамеру.

— Сниму отсюда бухту, красивое место. Как-нибудь потом поднимусь на скалу за нашим коттеджем, оттуда должны быть видны все окрестности. Как ты думаешь, туда можно забраться?

— Да, если подниматься не от моря, а ближе к дороге. Со стороны моря очень круто, почти отвесный обрыв. Кстати, Гросси предупреждал, что нырять оттуда нельзя, на дне крупные камни.

Пока Джеймс снимал, мимо проехало такси, а когда они добрались до спуска, такси уже стояло возле самого дальнего коттеджа.

— Наши ряды пополняются, — с усмешкой заметил Этвуд.

— Какого черта они сюда притащились? Хотел бы я сейчас посмотреть на физиономию того субъекта, который уверял меня, что более безлюдного места не сыскать на всем побережье. Какая бесстыдная ложь!

Возле крайнего коттеджа суетились две девушки, одна — миниатюрная брюнетка с длинными волосами, вторая — очень крупная блондинка с короткой стрижкой. Две девушки — это был самый худший вариант.

Джеймс с размаху сел в кресло-качалку и стал яростно раскачиваться, так, словно хотел перевернуться. Некоторое время Этвуд молча поглядывал на него, а затем сказал:

— Если ты будешь так нервничать из-за каждого нового человека, то лучше нам сразу уехать, хотя, по-моему, это глупо. Даже с чересчур назойливыми людьми всегда можно поставить себя так, что они не будут докупать.

— Извини, у меня нервы не в порядке. Не обращай внимания.

Хорошо зная Джеймса, Этвуд видел, что его нынешняя раздражительность не является капризом изнеженной кинозвезды, а носит болезненный характер, и потому мягко сказал:

— Сейчас нелегко найти какой-нибудь небольшой малолюдный отель или снять виллу. Лично мне все равно, где жить, здесь или в другом месте.

— Не стоит… — Джеймс встал, подошел к окну, провел пальцем по стеклу и, стоя к Этвуду спиной, сказал: — Ты не спрашиваешь об Анне… Мы разошлись. Она потребовала, чтобы я перестал сниматься, сказала, что денег нам и так хватит. Но ведь дело не в этом… Не знаю, что на нее нашло, я ведь уже снимался, когда мы поженились. Наверно, вначале она представляла это как-то иначе…

— А ты не думаешь, что она просто-напросто ревнует?

— У нее нет для этого никаких оснований.

— Нет, не то. Сама атмосфера съемок, она так много для тебя значит… возможно, Анне кажется, что слишком много.

— Но я не могу иначе! Это моя жизнь, понимаешь?

— Я-то понимаю, но ей это понять труднее… Почему бы вам, — начал было Этвуд, но Джеймс перебил его:

— Довольно, оставим эту тему.

Этвуд смолк, а Джеймс, испытывая чувство неловкости из-за своей грубости, добавил извиняющимся тоном:

— Не надо мне было заводить этот разговор. Прости, пожалуйста.

В сопровождении ньюфаундленда они направились к морю, Джеймс растянулся на песке, а Этвуд пошел на мыс. Когда он проходил мимо последнего коттеджа, оттуда выбежали две девушки в купальниках.

Блондинку звали Тельма Лус, а брюнетку — Сильвия Рашли. У Сильвии было хорошенькое смуглое, кареглазое личико и хрупкая, тоненькая фигурка, держалась она с живостью, к которой примешивалась изрядная доля кокетства, рожденного сознанием своей привлекательности. Рядом с маленькой Сильвией вторая, Тельма, выглядела особенно массивной, ростом она всего чуть-чуть уступала Этвуду, а широкие плечи в сочетании с плоской грудью лишали ее всякой женственности; черты лица были под стать фигуре: крупный нос, крупный рот, большой лоб, прикрытый редкой челкой, серые глаза навыкате под широкими светлыми бровями. Хотя Тельма была откровенно некрасива, в ее манере вести себя не чувствовалось никакой ущемленности, держалась она свободно и уверенно.

Сильвия засыпала Этвуда вопросами, словно он был здесь старожилом, потом стала восхищаться собакой, спросила, теплая ли вода, и со смехом добавила, что если говорить честно, то к своему стыду она должна сознаться, что предпочитает купаться в бассейне с подогревом. Тельма снисходительно слушала ее болтовню, а при упоминании о бассейне презрительно скривилась, заявила, что бассейн — это убожество, и решительно зашагала к воде. Погрузившись по грудь, она, не промедлив ни секунды, поплыла. Сильвия направилась следом, обернулась, помахала Этвуду рукой и стала медленно и осторожно, то и дело останавливаясь, заходить в воду. Когда Этвуд поднимался на мыс, она все еще стояла по пояс в воде, не решаясь окунуться.

Взобравшись наверх, Этвуд дошел до конца мыса, затем, прыгая по камням, спустился вниз. Ньюфаундленд следовал за ним с легкостью горного козла, странной для столь крупной и тяжелой собаки, очевидно, он знал здесь каждый выступ. Этвуд посидел на последнем уступе, затем оттолкнулся от скалы и поплыл. Нырнув, он убедился, что здесь очень глубоко и скалистое основание мыса отвесно уходит вниз. Обследовав мыс, он поплыл в открытое море, ньюфаундленд плыл сзади.

Когда затишье спокойных вод бухты сменилось ровным и сильным дыханием моря и волны покрылись гребешками белой пены, Этвуд повернул к берегу и выбрался на песок как раз около Джеймса. Ньюфаундленд тоже выскочил из воды и энергично отряхнулся, несколько капель долетели до Джеймса, тот чертыхнулся, но странно вяло, впрочем, эта пассивность тут же получила объяснение: пока Этвуд купался, в домик, расположенный между коттеджем девушек и коттеджем Витторио Ольми, въехали две женщины, таким образом, все домики, кроме одного, оказались занятыми, и Джеймс, на чьих глазах восхитительно уединенное место за два дня превратилось черт знает во что, воспринимал прочие мелкие неприятности как не имеющие существенного значения на общем мрачном фоне. Сейчас он с запозданием думал, что, приехав сюда, совершил ошибку, следовало с самого начала снять небольшую виллу у моря, где они были бы избавлены от непрошеного соседства; ни для него, ни для Этвуда расходы значения не имели, и теперь Джеймс сам удивлялся, чего ради снял коттедж. Переезд и связанные с этим заботы заранее вызывали раздражение, раздражала уже сама мысль о том, что придется что-то предпринимать; менять коттедж на отель представлялось Джеймсу бессмысленным, а быстро подыскать подходящую виллу на очень короткий срок — затруднительным.

Однако пока нельзя было сказать, что соседи им докучали; когда Джеймс с Этвудом во второй половине дня вышли из коттеджа, залитый солнцем пляж был совершенно пуст, лишь напротив домика, занятого последним, под тентом виднелась чья-то одинокая фигура. Они направлялись на мыс и потому должны были пройти мимо всех коттеджей; приблизившись, они увидели высокую пожилую женщину, читающую книгу и закутанную в такое количество одежд, что от одного взгляда на нее сразу становилось жарко.

Уложенные в строгую прическу седые волосы, красивые темные глаза под высоко поднятыми дугами бровей, едва наметившиеся на лбу и щеках морщинки, несмотря на солидный возраст (ей было не меньше шестидесяти), почему-то напомнили Джеймсу благородную матрону из пьес с любовной интригой и счастливым концом, вот только взгляд — взгляд у этой женщины был слишком умный. На приветствие она ответила низким, звучным, но чуть хрипловатым голосом, а заметив у Джеймса кинокамеру, спросила, разбирается ли он в фотоаппаратах. Джеймс опрометчиво ответил «да», тогда она попросила, если это не очень затруднит его, как-нибудь зайти и посмотреть ее фотоаппарат: там что-то заедает.

Джеймс про себя угрюмо подумал, что вот они, неприятности, начались, как и следовало ожидать; какое ему дело до неисправного аппарата этой синьоры, сдала бы в ремонт прежде, чем брать с собой, однако вслух пообещал, что вечером непременно зайдет.

Вечером Джеймс весьма откровенно намекнул Этвуду, что неплохо бы тому пойти тоже, мысль о том, что придется одному вести беседу с двумя старушками, наводила на него тоску; второй женщины он вблизи не видел, но решил, что это совсем древняя старушка, раз за весь день она так и не появилась на пляже.

Пригласившая их синьора Форелли, по-прежнему закутанная так, будто температура окружающей среды была градусов на десять ниже действительной, в плотной темной шали, провела их на веранду (все коттеджи были одинаковыми, с двумя комнатами, верандой и примыкающим к дому навесом), обстановка которой, так же как и их собственная, состояла из стола, кресел и дивана, только вместо шкафа здесь стояла тумбочка с вазой, а рядом на стене висело зеркало. Синьора Форелли принесла фотоаппарат, допотопную модель, которую Джеймс прежде никогда не встречал и потому не сразу сообразил, в чем причина неисправности. Завязавшийся тем временем разговор был обычным для незнакомых людей, ненадолго сведенных вместе обстоятельствами. В речи и манерах синьоры Форелли чувствовалась внутренняя уверенность, а любезность соседствовала с некоторой долей снисходительности, словно про себя она говорила: «Все это мне давным-давно известно».

— Летом Рим — ужасный город: туристы, шум, сутолока. Мы с племянницей решили отдохнуть от суеты и пожить в тихом, безлюдном месте. Джулиана не любит шума, а мне полезно погреться на солнышке.

Упоминание о племяннице развеяло в прах предположение Джеймса о ветхой старушке, но, в сущности, это было ему безразлично — копаясь в аппарате, он лишь вскользь заметил, что девушке здесь наверняка покажется скучновато.

— О, Джулиане развлечения не нужны, — сказала синьора Форелли, — а я уже слишком стара для увеселительных поездок. Эта бухта нам вполне подходит. Правда, мы думали, что кроме нас тут никого не будет.

Этвуд едва удержался от смеха: похоже, все собравшиеся рассчитывали на отсутствие других отдыхающих. Наконец Джеймс собрал аппарат.

— Теперь он будет работать.

— Очень вам благодарна, а то я уже думала, что напрасно взяла его с собой. Я, знаете ли, к нему привыкла.

Джеймс предложил зарядить пленку, но синьора Форелли сказала, что с этим она справится и сама. Когда Джеймс и Этвуд встали, собираясь уходить, наружная дверь открылась и в дом вошла молодая женщина лет двадцати — двадцати двух в бледно-зеленом платье с короткими рукавами и широкой юбкой, стянутом в талии узким белым поясом.

Высокая грудь, тонкая талия, широкие бедра и крепкие, стройные ноги — от всей ее фигуры веяло очарованием цветущей женственности, полной сил и радости жизни, однако отчужденно-враждебное выражение лица противоречило этому впечатлению столь резко, что рождало тревожное ощущение. Широкий лоб, высокие скулы, прямой короткий нос, широко расставленные светло-зеленые глаза с тяжелыми веками, взлетающие к вискам черные брови с наметившейся между ними сердитой складкой, полные, но крепко сжатые губы и круто очерченный подбородок — это лицо отражало внутреннюю силу и глубину чувств и вместе с тем способность скрывать их, если надо. Тяжелые черные волосы свободно падали на плечи, а выбивающиеся спереди из-под белой ленты короткие пряди обрамляли лицо темной рамкой.

Она окинула мужчин неприязненным взглядом и в ответ на «добрый вечер, синьорина», холодно и словно бы нехотя сказала: «Здравствуйте».

Голос у нее был низкий, но чистый, без хрипловатых ноток синьоры Форелли.

— Синьоры были так любезны, что починили мой фотоаппарат, — сказала синьора Форелли.

— Я бы сама починила.

— Ты ведь уже пробовала.

— Я бы починила, — повторила Джулиана, подчеркнуто обращаясь лишь к своей тетке.

— Сомневаюсь, что из этого получился бы толк, — возразила синьора Форелли, затем повернулась к мужчинам: — Я вам очень признательна.

Визит был окончен. Девушка сказала «до свидания» точно так же, как «здравствуйте», едва разжимая губы, и удалилась в комнату раньше, чем они вышли.

— Как тебе это понравилось? — спросил Джеймс, когда они вернулись к себе. — Знаешь, как эта синьорина на нас смотрела?

— Прямо скажем, не слишком любезно.

— Не слишком любезно? — Джеймс возмущенно хмыкнул. — Да она смотрела на нас, как на дохлых крыс, отвратительных дохлых крыс!

Повинуясь подсознательному импульсу, Джеймс подошел к зеркалу, а Этвуд пересек комнату и уселся в низкое мягкое кресло. Подбежавший ньюфаундленд затеял с ним игру — то прыгая вокруг, то вставая передними лапами на кресло. Этвуд махнул перед носом собаки свернутой в трубку газетой и быстро спрятал руку за спину прежде, чем ньюфаундленд успел схватить ее. Движениям Этвуда была присуща небрежная грация спортсмена-любителя, гармонирующая со стройной, хорошо сложенной фигурой; продолговатое лицо, обрамленное волосами цвета темного прозрачного янтаря, отличалось правильностью черт, а внимательный и твердый взгляд темно-голубых глаз свидетельствовал о том, что это лицо принадлежит человеку умному и решительному — ни у него, ни у Джеймса, признанного одним из самых красивых актеров Европы, не было ни малейших оснований ожидать, что женщина станет смотреть на него, как на дохлую крысу.

— Тебя это задело? — с усмешкой спросил Этвуд, успокаивающе поглаживая возбужденного игрой ньюфаундленда.

— Разумеется, нет, — чересчур быстро ответил Джеймс. — С какой стати?

— Ты мечтал, чтобы все оставили тебя в покое, однако стоило очаровательной синьорине не проявить внимания и ты уже недоволен.

— Я недоволен? С чего ты взял? Мне это совершенно безразлично, однако если человек оказывает любезность и тратит время на починку допотопного фотоаппарата, то он заслуживает хотя бы элементарной вежливости.

Разговаривая, Этвуд перестал гладить ньюфаундленда, и тот занялся обследованием комнаты. Вскоре из-под широкой деревянной кровати послышались фырканье и какая-то возня.

— Что он там нашел? — обеспокоенно сказал Джеймс, прикидывая, что из его вещей оказалось под кроватью.

— Тимми, Тимми! — позвал Этвуд.

Ньюфаундленд с трудом выбрался из-под кровати, куда, ввиду своих внушительных размеров, ему лезть вообще не следовало, и замотал головой, держа в зубах меховой ботинок.

— Нашел себе игрушку, — сказал Этвуд, отбирая у пса добычу. — Наверно, он еще совсем молодой. Когда поеду в город, куплю ему мячик.

— Надо было взять его с собой, — заметил Джеймс. — Если бы с ним обошлись так нелюбезно, как с нами, он без всяких церемоний облаял бы юную леди. Собаке нет нужды подавлять свои эмоции в угоду хорошим манерам, как этого требуют условности цивилизации от людей. Правда, Тимми?

Ньюфаундленд, уже усвоивший свою новую кличку, вильнул хвостом.

— Впрочем, эта леди тоже не потрудилась скрыть свои чувства… Меня удивляет не то, что она столь откровенно проявила свою неприязнь, — задумчиво продолжил Джеймс. — Странно другое: откуда эта неприязнь вообще взялась? Мы не сделали ничего такого, что даже при самом предвзятом отношении могло хоть как-то задеть ее.

Этвуд с затаенной усмешкой скользнул взглядом по лицу Джеймса, на котором отражалось искреннее недоумение.

— За одним-единственным исключением, о чем сообразить в первую очередь следовало бы именно тебе.

— Да? Каким же?

— Мы явились туда, где эта синьорина рассчитывала пожить в полном уединении, точно так же, как и ты сам. Только неизвестно, какие у нее для этого причины…

ГЛАВА IV

Утром Этвуд проснулся рано и решил, не дожидаясь Джеймса, искупаться. Он полагал, что в такой час единственным, кто составит ему компанию, будет ньюфаундленд, однако напротив третьего коттеджа уже сидел загорелый молодой человек и грыз яблоко. Завидя Этвуда, он положил недоеденное яблоко на полотенце и направился к нему.

— Доброе утро, сэр. Позвольте представиться: Фрэнк Тейн. Я живу вон в том коттедже. — Он широко улыбнулся и махнул рукой в сторону своего домика. — В таком месте можно без церемоний, верно? Вчера по дороге сюда у меня стала барахлить машина, подсовывают черт знает что! Я добрался сюда уже за полночь, везде уже было темно. А вы тут давно?

Этвуд ответил, что живет здесь четвертый день.

— Отличная погода стоит! Вода уже прогрелась, хотя считается, что для купания еще не сезон. Сам-то я первый раз сюда приехал, это другие так говорят. А по-моему, в самый раз. Какое удовольствие плавать, если вода как в ванне? Верно я говорю?

У молодого человека было открытое, добродушное лицо с веселыми карими глазами, и в целом он казался симпатичным, единственным недостатком, по мнению Этвуда, была некоторая бесцеремонность, являвшаяся, скорее всего, следствием профессии: Фрэнк был коммивояжером, рекламирующим изделия мужской галантереи. Выложив, кто он и чем занимается, Фрэнк, похоже, ждал от своего собеседника того же, однако Этвуд обманул его ожидания, назвав только свое имя и оставив на долю Джеймса историю о двух банковских клерках, целый год изнемогающих за конторкой и наконец-то вырвавшихся на природу; сам он ограничился сообщением, что приехал сюда недели на две вместе с другом. Фрэнк поинтересовался, кто еще здесь живет. Этвуд ответил очень коротко.

— Моя болтовня вам уже наскучила, — с подкупающей улыбкой сказал Фрэнк. — Я знаю, что иногда становлюсь назойливым, но ничего не могу с собой поделать, вы уж извините. Люблю знакомиться с разными людьми, я и коммивояжером-то из-за этого стал. Ездишь с места на место, постоянно видишь что-то новое, с людьми встречаешься. В конторе я бы не усидел. Все время одно и то же — такая скука! Вы уже собрались купаться? А я еще погреюсь на солнышке.

Вода с утра была холодновата, и Этвуд через четверть часа вернулся на берег, Фрэнк к тому времени уже ушел с пляжа. Ньюфаундленд притащил откуда-то палку и кружил с ней вокруг хозяина, предлагая поиграть. В половине девятого Этвуд направился к коттеджу с твердым намерением стащить Джеймса с кровати, если тот еще не встал добровольно, однако Джеймс уже плескался под душем и вопрос о насильственном извлечении его из постели отпал. Когда Этвуд сообщил о появлении еще одного, теперь уже последнего, так как все коттеджи были заняты, человека, Джеймс философски ответил: одним больше, одним меньше, разница невелика. Пока они на веранде завтракали, ньюфаундленд куда-то исчез, а затем выбежал из комнаты Джеймса, держа в зубах приглянувшийся меховой ботинок, и устроился под навесом. Сначала он катал свою добычу лапами, а потом постарался засунуть нос внутрь ботинка. Его морда была для этого слишком широка — убедившись, что голова туда не влезает, пес засунул внутрь ботинка лапу.

— Что это он потрошит? — сказал Джеймс, а приглядевшись, воскликнул: — Опять добрался до моего ботинка! Филипп, посмотри!

— Для полного комплекта ему надо еще три. Если ты не уберешь этот ботинок в недоступное место, боюсь, от него скоро мало что останется, — заметил Этвуд откладывая свой акваланг, которым он занялся после завтрака, и направляясь к собаке. — Тимми!

Ньюфаундленд завилял хвостом и, оставив ботинок, подбежал к Этвуду и начал ласкаться. Вдруг он глухо зарычал, кинулся на веранду, где на полу лежал акваланг, и со злобным лаем набросился на него, в мгновение ока превратившись из спокойной, послушной собаки в разъяренного дикого зверя. Этвуд схватил пса за ошейник и рванул назад, но ньюфаундленд кидался на акваланг с такой силой, что Этвуд не устоял и упал на колени. Обхватив пса за шею, он с трудом удерживал его.

— Убери акваланг! — крикнул он Джеймсу, тот схватил акваланг и поспешно запихнул обратно в шкаф.

Едва он захлопнул дверцу, как пес вырвался, подскочил к шкафу и с исступленным яростным лаем заметался вокруг, хватая зубами рельефные украшения, однако закрытая на защелку дверца не поддавалась.

— Он взбесился! — сказал Джеймс, отступая подальше от остервенело лающей собаки.

— Тимми, Тимми! — позвал Этвуд, поднявшись. — Ко мне!

Не обратив на это никакого внимания, ньюфаундленд продолжал бросаться на шкаф. Этвуд взялся правой рукой за ошейник и, ласковым тоном повторяя «Тимми, Тимми», притянул пса к себе, левой рукой поглаживая при этом взъерошенный загривок. Постепенно ему удалось оттеснить ньюфаундленда от шкафа, однако тот продолжал рычать и угрожающе скалить зубы. С большим трудом Этвуд наконец сумел отвести его в свою комнату, там ньюфаундленд вскоре успокоился и улегся возле хозяина.

— Что это на него нашло? — в недоумении сказал Этвуд. — Бывает, что собаки чего-нибудь не любят, но такой безобидный предмет, как акваланг… Он не тронул здесь ни одной вещи, кроме ботинка, но с ботинком он просто играет, а акваланг привел его в ярость. Странная реакция.

— Он прокусил шланг, — мрачно сообщил Джеймс. — Хорошо еще, что не чье-нибудь горло.

— Надо же ему было наброситься именно на акваланг! Придется теперь искать в городе новый шланг. Тимми, ты негодяй!

Пес смотрел на хозяина грустными и преданными глазами.

— Негодяй! — повторил Этвуд. — И нечего теперь изображать раскаяние.

Однако никакого раскаяния ньюфаундленд не испытывал: проходя потом через веранду, он снова злобно зарычал на шкаф.

Когда Этвуд спросил у Гросси, можно ли здесь купить шланг для акваланга, тот бодро заверил, что на это нет абсолютно никакой надежды, однако Этвуд все же решил съездить в город. Джеймс поспешно заявил, что не собирается оставаться наедине с этим зубастым чудовищем; заперев ньюфаундленда в доме, они уехали оба.

Объездив весь городок, Этвуд нигде шланга не нашел, лишь в одном магазинчике сказали, что, если синьору очень надо, к вечеру шланг достанут. Был еще только полдень и ждать здесь так долго не имело смысла.

— Придется вечером снова сюда ехать, — недовольно сказал Этвуд и оглядел узкую улочку, на которой располагались магазинчики, торгующие всякими мелочами, в основном сувенирами. — Посмотрим, нет ли тут чего-нибудь стоящего для Кэт.

Ничего подходящего для жены он не нашел, покупки ограничились ковриком для собаки, Джеймс при этом заметил, что пес не заслуживает даже рваной половой тряпки.

На перекрестке Этвуд внезапно замедлил шаг, глядя на пересекающую улицу пару: высокого мужчину лет сорока пяти с бледным узким лицом и его более молодого смуглого спутника.

— Вот уж никак не ожидал, — пробормотал Этвуд, провожая их взглядом.

— Это твои знакомые? — без особого интереса спросил Джеймс.

— Нам доводилось встречаться прежде, — несколько уклончиво ответил Этвуд, — и меня крайне удивляет…

Умышленная неопределенность и незаконченность фразы заинтересовали Джеймса, и он напрямик спросил, кто эти люди. Этвуд чуть помедлил, а затем довольно неохотно сказал:

— Они из Скотленд-Ярда. Однажды наши интересы пересеклись и мы работали вместе.

— А, так это твои коллеги!

— Почему коллеги? Я же не в полиции работаю.

— Скажем так: в соседнем ведомстве, с усмешкой заметил Джеймс. — Интересно, что привело их в эту Богом забытую дыру?

— Ерундой они не занимаются, — задумчиво сказал Этвуд.

Лицо Джеймса омрачилось.

— Если здесь что-то затевается… Следом за полицией явится толпа репортеров и начнется шумиха. Только этого и не хватало! Нет, с меня довольно! Я согласен терпеть соседей и собаку, но нашествие прессы — это уже слишком.

— Твое воображение разыгралось на пустом месте! Увидел двух полицейских и за их спинами тебе уже мерещатся толпы газетчиков. У тебя просто нервы не в порядке.

— Да, не в порядке, и именно поэтому я стараюсь быть подальше от всякого шума, — упрямо сказал Джеймс. — И мне хотелось бы знать, что понадобилось здесь Скотленд-Ярду и что от этого следует ожидать.

— Я не могу спрашивать в лоб, это некорректно.

— Меня волнует одно — будет ли тут тихо в течение ближайших двух недель. Это-то ты можешь выяснить?

— Хорошо, попробую, — сдался Этвуд и пошел вдогонку за уже скрывшимися из глаз полицейскими.

Джеймс посидел в баре, затем купил местную газету и стал добросовестно изучать ее, хотя его знания языка хватало лишь на то, чтобы составить весьма приблизительное представление о написанном. Когда он добрался до последней страницы, наконец появился Этвуд, хмурый и чем-то явно озабоченный.

— Случилось что-то серьезное?

— Ситуация сложная… Начну с начала. Год назад в Лондоне у Саймона Этериджа похитили коллекцию опалов. Если ты тогда читал газеты, то наверно помнишь, об этом ограблении много писали. Преступников не нашли, известно только, что действовала пара, мужчина и женщина. Их видел привратник, но толку от этого свидетеля было мало, он не разглядел их как следует.

— Кажется, я припоминаю, о чем ты говоришь. Отключенное электричество, коллекция, выложенная из сейфа на подставки в ожидании гостей, да?

— Да, а в итоге — бесследное исчезновение коллекции и никаких улик. Преступление было продумано очень тщательно и, как сказал Хилсон, который ведет это дело, с изрядной долей фантазии. Там имелись необычные детали, ранее нигде не отмеченные. Хилсон считает, что это люди, прежде не вступавшие в конфликт с законом. Умный новичок — для полиции самое сложное, ни прошлого, ни связей, не за что зацепиться. Единственное, на чем они еще могут попасться, — это продажа камней.

— Хилсон — один из тех двоих?

— Да, старший.

— Как он оказался здесь?

— Итальянской полиции стало известно об одном письме, полученном неким синьором… скажем, Чезаре, которого давно подозревали в скупке краденых драгоценностей. Речь шла о редких экземплярах опалов. Однако похоже, что синьор Чезаре заподозрил неладное и, будучи человеком очень осторожным, скорее всего, не приедет, но обладателям опалов это неизвестно. Они будут ждать его здесь.

— Здесь? Что значит здесь? В этом городке?

— Нет, хуже. «Здесь» означает наши коттеджи.

Некоторое время Джеймс безмолвно переваривал это сообщение, а затем сказал совсем не то, что следовало ожидать, лишний раз тем самым показав, что обладает чувством юмора:

— Значит, можно твердо рассчитывать, что по крайней мере двоих из наших соседей посадят в тюрьму. Это меня радует. Между прочим, парочка-то только одна: Берни.

— Это ничего не значит. Во-первых, вовсе необязательно, что они приехали сюда оба. Во-вторых, каждый из них может явиться как один, так и вместе с кем-то другим, не имеющим к ограблению никакого отношения. Эти люди умны и предусмотрительны, и вполне вероятно, что после преступления они держатся порознь.

— Если так, то получается, что из числа подозреваемых исключаются лишь Витторио — он инвалид, и синьора Форелли — возраст уже не тот.

— Что касается синьоры Форелли, согласен, а вот Витторио… Если мне, к примеру, придет в голову фантазия сесть в инвалидную коляску, меня тоже примут за инвалида. Коляска — прекрасная маскировка.

— Думаешь, он прикидывается?

— Такую возможность нельзя исключить.

— А по-моему, это Берни, — упрямо сказал Джеймс. — Они ведут себя подозрительно, на пляже не показываются, целый день просидели в коттедже.

— Гросси сказал, что они молодожены.

Джеймс скептически хмыкнул.

Этвуд все ждал, что мысли Джеймса, поглощенные поиском подходящей кандидатуры на роль преступника, наконец обратятся к другой стороне этого вопроса, и он тогда скажет: «Все, с меня довольно, пора отсюда уезжать», но Джеймс, как ни странно, ничего подобного не говорил и всю дорогу перебирал различные варианты, по-всякому комбинируя обитателей коттеджей за одним-единственным исключением: рассматривая разнообразные сочетания, он ни разу не упомянул Джулиану.

Когда они вошли в дом, запертый там ньюфаундленд встретил Этвуда с такой бурной радостью, словно тот отсутствовал по крайней мере неделю, и с отрывистым лаем возбужденно тыкался мордой в его руки. Успокоив расшумевшуюся собаку, Этвуд сказал:

— Надо решить вопрос: мы уезжаем или остаемся? Выбирай сам, я согласен на любой вариант.

— Спокойный отдых в тихом местечке, — пробормотал Джеймс. — В тихом, безлюдном местечке…

С моря донесся громкий хрипловатый женский голос:

— … на эту скалу. Джулиана, ты бы надела шляпу.

Вдалеке, за двойной рамкой дверного проема и зеленого коридора кустарника, окаймлявшего ведущую от коттеджа к морю дорожку, показались синьора Форелли и Джулиана. Синьора Форелли, одетая в темное и длинное закрытое платье и коричневую шляпу с широкими полями, медленно ступала по песку, тяжело опираясь на массивную палку. Джулиана, в легком кремовом платье без рукавов, держалась позади; она шла по мокрому песку у самой воды, и волны накатывались на ее босые ноги; туфли и желтую соломенную шляпу она, слегка помахивая ими, несла в руке; ветер трепал распущенные черные волосы, колышущиеся за спиной темным облаком. Через несколько шагов она скрылась за пределами ограниченного двумя зелеными стенами видимого пространства, оставив после себя опустевшую желтую ленту песка с монотонно набегающими мелкими волнами.

— Я за то, чтобы остаться, — сказал Джеймс, отводя взгляд от рамы, из которой исчезла картина. — Любопытно посмотреть, чем все это кончится.

— Значит, мы остаемся, — подвел итог Этвуд. — Хилсон будет доволен: он считает, что наш внезапный отъезд мог бы насторожить преступников.

Когда Джеймс с Этвудом вышли на пляж, там уже все были в сборе. Фрэнк загорал, лежа на ярком красно-синем надувном матрасе, Витторио в своей коляске сидел под тентом, синьора Форелли с книгой в руках тоже расположилась под своим тентом (небольшой тент был натянут напротив каждого коттеджа), Джулиана лежала рядом с ее шезлонгом на полосатом коврике. Девушки из последнего коттеджа играли в бадминтон, а мистер Берни, стоя по колено в воде, резвился со своей женой, брызгал на нее водой и хватал за руки, делая вид, будто собирается затащить на глубину. Молодая женщина то смеялась, то испуганно вскрикивала, потом вырвалась и выскочила на берег.

— Нелли, иди сюда! — кричал Берни, но она только помахала в ответ рукой и уселась на большой плоский камень, откинувшись назад и подставив лицо солнцу.

Она явно была итальянкой и довольно хорошенькой, однако ее внешность носила отпечаток стандартности: смотреть приятно, но, отвернувшись, тотчас забываешь.

Этвуд уплыл далеко в море, чтобы покачаться на волнах, однако увязавшийся следом ньюфаундленд вдруг ни с того ни с сего стал толкать его, оттесняя к берегу. Все усилия Этвуда отогнать собаку кончались одним и тем же: ньюфаундленд неизменно оказывался рядом и упорно подталкивал хозяина к суше. Джеймс с интересом следил за бесплодными стараниями Этвуда избавиться от непрошеной опеки, затем подплыл ближе и ехидно сказал:

— Он принимает профилактические меры, чтобы ты не утонул.

Убедившись, что ньюфаундленд не отстанет, Этвуд взялся за ошейник.

— Тимми, домой! Раз хочешь вытащить меня на берег, вези.

Пес словно только этого и ждал. Развернувшись, он энергично заработал лапами и быстро поплыл вперед.

На берегу к ним подошел Фрэнк.

— Отличный у вас пес! — Ньюфаундленд отряхнулся, окатив его тучей брызг, но Фрэнк только рассмеялся. — После купания приятно как следует побегать и разогреться. У меня есть мяч, поиграем?

Энергия во Фрэнке била ключом — получив согласие Джеймса и Этвуда, он позвал супругов Берни, затем побежал на другой конец пляжа, чтобы пригласить девушек. Тельма и Сильвия с удовольствием согласились, а Джулиана отказалась. Ньюфаундленд тоже решил принять участие в игре и кидался за мячиком, всем мешая, пока наконец Этвуд не придумал, как от него избавиться; подведя пса к своим вещам, он внушительно сказал: «Охраняй!» Ньюфаундленд вильнул хвостом, обнюхал доверенные предметы и уселся радом; когда Этвуд направился обратно к играющим, он сделал несколько шагов следом, потом вернулся к вещам, снова обнюхал их и растянулся на песке.

Джованелла Берни играла неважно, Сильвия — немногим лучше, и обе весело смеялись над своими промахами, зато Тельма нисколько не уступала мужчинам. Джеймс играл кое-как, его взгляд то и дело обращался туда, где покинувшая тетку Джулиана разговаривала с Витторио. Когда, описав над головами играющих широкую дугу, брошенный Джеймсом мяч упал на песок возле коляски Витторио, Джулиана не двинулась с места, хотя ей ничего не стоило бросить мяч обратно.

— Я принесу! — быстро сказал Джеймс.

Подняв мяч, он неторопливо отряхнул его от песка, потом зачем-то подавил, словно проверяя, не спустил ли, и только после этого пошел назад.

После игры Этвуд решил еще раз искупаться и, чтобы ньюфаундленд снова не увязался за ним, повторил приказание охранять свои вещи. При виде уплывающего хозяина пес заволновался, заметался по берегу, потом по брюхо вошел в воду и залился тревожным лаем, а на попытавшегося успокоить его Берни так зарычал, что тот счел за лучшее отойти подальше. Когда Джеймс — первым — вышел из воды и взял свое полотенце, лежавшее рядом с вещами Этвуда, ньюфаундленд кинулся к оставленному под его охраной имуществу, настороженно следя за каждым движением Джеймса.

— Чтоб тебя, — пробормотал Джеймс, адресуя это то ли собаке, то ли Этвуду, который был еще метрах в десяти от берега. — Твой зверь мне сегодня не нравится, — сказал он потом, когда Этвуд уселся рядом. — Я всего-навсего взял свое собственное полотенце, а он так на меня уставился, будто выбирал, куда лучше вцепиться.

Ньюфаундленд снова залаял.

— Сегодня он какой-то беспокойный. Тимми, ты почему расшумелся? — сказал Этвуд, поглаживая мохнатый бок собаки. — Прокусил шланг и еще лаешь. Не крутись, а то я из-за тебя весь в песке буду. Лежать, Тимми, лежать!

Пес протяжно вздохнул и втиснулся между Этвудом и Джеймсом.

— Другое место он не мог выбрать, — проворчал Джеймс, отодвигаясь.

Вскоре Этвуд с собакой ушел с пляжа, а Джеймс составил компанию Фрэнку и супругам Берни, искавшим четвертого для бриджа. Явившись потом в коттедж, Джеймс сообщил, что проиграл два фунта, что Фрэнк в общем производит приятное впечатление, но уж очень много болтает, а мистер Берни и его жена заняты исключительно друг другом; еще они просили подвезти их вечером в город.

— Ты сказал, что я поеду за шлангом?

— Да. Ты не хочешь их брать?

— Нет, почему? Я поеду часов в семь, это их устроит?

— Они сказали, что им все равно когда. Собираются пойти в ночной бар, а обратно доберутся на такси.

Ньюфаундленд упорно пытался влезть в машину, и Этвуду, вовсе не желавшему брать его в город, пришлось запереть пса в своей комнате. Ньюфаундленд стал лаять, а Джеймс заявил, что, если это безобразие не прекратится, он будет вынужден искать себе другое пристанище.

У магазина Этвуд расстался с четой Берни и, получив шланг, сразу поехал обратно. Джеймса он застал вместе с собакой в своей комнате.

— Он воет, — сказал Джеймс тоном свидетеля, изобличающего злодеяния закоренелого преступника. — Черт бы побрал эту псину! Стал выть, как только ты уехал, у меня от него уже голова гудит. С какой стати я должен это терпеть?

— Извини. Сегодня с ним что-то странное творится, однако я не слышал, чтобы он выл.

— А я, по-твоему, для чего сюда перебрался? Он один воет, а в моем обществе не воет. Одиночество ему, видите ли, не нравится. Теперь я иду спать, и если эта тварь посмеет издать еще хоть один звук, я за себя не ручаюсь. Не знаю, как он, а я точно начну кусаться.

Среди ночи Этвуд проснулся: где-то снаружи выла собака. Он прислушался: протяжный, заунывный вой доносился со стороны моря, наполняя затишье теплой южной ночи леденящей тоской. Временами вой почти сливался с отдаленным шумом штормившего моря, тревожа чуткое ухо странным звучанием, затем отделялся, выплывал из смутного гула и тянулся на одной невыносимо долгой ноте, заполняя все пространство призрачной от неверного лунного света бухты, замирал, и обрывался, и начинался снова. Этвуд вышел из коттеджа: у самой воды виднелся темный силуэт собаки.

— Тимми! — позвал Этвуд.

Ньюфаундленд повернул к нему свою массивную голову, потом опять обратился к морю и завыл. Этвуд присел на корточки, обхватил его за шею и стал медленно поглаживать по голове.

— Ты же всех разбудишь, глупый пес, — ласковым тоном сказал Этвуд. — На луну воют только волки, а ты собака, и надеюсь, хорошо воспитанная собака. Веди себя прилично, Тимми, замолчи и пойдем домой. Домой, Тимми, домой!

Когда Этвуд заговорил, ньюфаундленд смолк, вслушиваясь в интонации его голоса. В доме пес вел себя тихо и улегся на свой коврик у окна.

Когда Этвуд заснул, пес встал, подошел к его кровати и положил голову на одеяло, затем вернулся к коврику, схватил его край зубами, перетащил к кровати и лег, привалившись боком к деревянной планке.

ГЛАВА V

Утром первым проснулся Джеймс. Приоткрыв дверь к Этвуду, он убедился, что тот еще спит. Лежавший рядом с кроватью ньюфаундленд встал и, вильнув хвостом, подошел к Джеймсу.

— Тимми, пойдем купаться.

Пес оглянулся на спящего Этвуда.

— Твой хозяин смотрит сны и никуда не денется. Купаться, Тимми!

Слово «купаться» обладало для ньюфаундленда неотразимой притягательностью — он побежал за Джеймсом. Вода в столь ранний час была холодная, и Джеймс, сделав один короткий заплыв, выскочил на берег, растерся махровым полотенцем, постоял, подставляя низкому солнцу то грудь, то спину, затем улегся; ньюфаундленд устроился рядом и положил голову ему на грудь.

— Ты воображаешь себя порядочной, благовоспитанной собакой, а на самом деле ты хвостатое безобразие. Хвостатое безобразие, — повторил Джеймс, теребя его висячие уши. — Набросился на акваланг и еще лаешь и воешь в самое неподходящее время.

Введенный в заблуждение ласковым тоном, ньюфаундленд явно воспринял это как перечисление своих добродетелей и с удовлетворенным вздохом передвинул морду поближе к лицу Джеймса.

— Вдобавок ты, очевидно, считаешь, что твоя голова весит как крылышко цыпленка. С какой стати ты на мне развалился? Занял половину покрывала и еще на меня лезешь! Мохнатого агрессора вон с захваченной территории! — провозгласил Джеймс и решительно выпихнул пса на песок.

Тот недовольно фыркнул, обошел его и пристроился с другой стороны. Джеймс провел с ним воспитательную беседу на тему о том, что это его покрывало, а посягать на чужую собственность в хорошем обществе не принято. Пес слушал очень внимательно, а под конец речи снова положил голову ему на грудь.

— В довершение всего ты еще и лицемер. Слушать слушаешь, а сам лезешь, куда тебя не приглашают.

Ньюфаундленд вдруг насторожился, глядя на коттедж, затем вскочил и крупными прыжками помчался к появившемуся из-за кустарника Этвуду.

— Ты уже купался? — спросил тот, подойдя.

— Да. Температура очень бодрящая. С аквалангом тебе лучше плавать попозже, когда вода нагреется.

— Возьмем лодку ближе к полудню. Ты сейчас еще будешь купаться?

— Нет, спасибо, с меня довольно.

Этвуд уплыл один и вернулся так же быстро, как Джеймс.

— И правда холодновато, — сказал он, энергично вытираясь. — Ночью штормило, пригнало холодную воду с глубин.

Джеймс лениво перевернулся на спину и, прикрывая ладонью глаза от солнца, спросил:

— А как же ты ночью купался? Ночью еще холоднее.

— Я купался ночью? Тебе это приснилось, я и не думал купаться, только выходил за собакой.

— Но я сам видел, как ты вылезал из воды!

— Ерунда! — Этвуд бросил мокрое полотенце. — Мне лучше знать, купался я или нет. Почему ты решил, что это был именно я?

— Я слышал, как выла собака и как ты вышел из дома, а после этого задремал. Когда я проснулся, луна светила в лицо, и я встал, чтобы задернуть шторы. Из моего окна видна часть пляжа возле скалы, там кто-то как раз выбирался из воды. Я думал, что проспал всего несколько минут, а ты пошел за собакой и заодно искупался. Потом я еще раз подходил к окну: на пляже было пусто. Я заглянул к тебе, но ты уже спал, и тогда я решил, что просто не слышал, как ты вошел в дом.

— Ты видел кого-то другого. Странно, что в такую ночь кому-то взбрело в голову лезть в воду, было довольно ветрено и холодно. Кто бы это мог быть?

— Это был мужчина, а больше я ничего не разглядел. Не приглядывался, так как сразу решил, что это ты.

— Когда я уходил с пляжа, там никого не было. Скорее всего, это Фрэнк. Берни вряд ли, а больше некому. Хотя… мы все время упускаем из виду слугу Витторио.

Завтрак вместо Джованни принес рослый, смуглый молодой человек с пышными бакенбардами, сообщивший, что его зовут Марчелло и он с сегодняшнего дня помогает семейству Гросси обслуживать коттеджи.

— Мальчик говорил, что обычно им помогает какая-то девушка, — вскользь заметил Этвуд, в ответ на это Марчелло сказал, что Лючия заболела и он вместо нее.

Подождав, пока тот уйдет, Джеймс задумчиво спросил:

— Твой Хилсон точно знает, что Чезаре сюда не явится? Ни он сам, ни какой-нибудь человек от него?

— Итальянцы полагают, что Чезаре выбыл из игры.

— Ах, они так полагают… А если сам Чезаре полагает иначе? — Доев кусок яблочного пирога, Джеймс задал следующий вопрос: — А как насчет полицейского? По-моему, они должны подселить сюда своего человека.

Этвуд кивнул.

— Безусловно, они это сделали.

Джеймс бросил на него пытливый взгляд.

— Филипп, скажи честно, ты знаешь, кто здесь сотрудник полиции?

— Нет. Я был совершенно уверен, что ты захочешь отсюда уехать, и так Хилсону и сказал, поэтому он не сообщил мне никаких подробностей.

— Тебе надо снова повидаться с ним и все выяснить. Ты знаешь, как его найти?

— Понятия не имею, ведь я думал, что на следующий день нас здесь уже не будет. Конечно, в случае крайней необходимости я разыщу его, хотя бы через карабинеров, но сейчас мне бы не хотелось этого делать.

— Раз среди нас есть полицейский, Хилсон узнает, что мы остались, и, надеюсь, как-нибудь свяжется с тобой. Досадно, что мы пока не знаем, кого они сюда поселили. Это может быть и женщина… И еще я хотел бы знать, действительно ли Лючия заболела?

Учитывая вчерашний инцидент, Этвуд, прежде чем достать из шкафа акваланг, отвел ньюфаундленда в свою комнату и запер дверь на ключ.

Море было гладким и спокойным. Когда Джеймс заглушил мотор, лодка неподвижно застыла метрах в двадцати от оконечности скалы. Надев акваланг, Этвуд мягко, без единого всплеска ушел под воду. Джеймс следил за его силуэтом, довольно хорошо видным в прозрачной воде, пока Этвуд не достиг зоны, накрытой тенью скалы, там его сразу поглотила темнота.

На берегу супруги Берни недвижимо распластались на самом солнцепеке, синьора Форелли благоразумно укрывалась в двойной тени: тента и своей широкополой шляпы, а Фрэнк рассказывал девушкам из крайнего коттеджа что-то веселое, судя по долетающим взрывам смеха; Джулианы на пляже не было. Потом слуга вывез из коттеджа коляску с Витторио, а вскоре появилась и Джулиана. Она вышла из коттеджа в купальнике — черном, без единого яркого штриха — и по-мужски быстро, без остановок вошла в воду и поплыла. В этой ее манере было нечто общее с Тельмой, но в отличие от последней Джулиану ничто не могло лишить присущей ее облику женственности. Плавала она прекрасно, увенчанная черной короной поднятых волос голова быстро и ровно скользила над водяной гладью. На берег она вышла напротив тента Витторио, перекинулась с ним парой фраз и скрылась в своем коттедже. Через несколько минут она появилась снова, одетая в легкое желтое платье, и направилась к своей тетке, но на полпути повернула к Витторио и села около него.

Вынырнувший Этвуд прервал наблюдения Джеймса.

— Там глубже, чем я предполагал, — сказал он, освободившись от акваланга.

— А я думал, там мелко. Гросси говорил, что нырять со скалы нельзя из-за камней на дне, — рассеянно отозвался Джеймс.

— Под водой скала сначала довольно пологая и с выступами, если прыгать с берега, действительно можно разбиться, но потом почти отвесно идет вниз. Масса водорослей и мелких рыбешек, а на глубине скала изрезана всякими щелями, но очень узкими. При таком положении солнца там темно, надо брать фонарь. Плывем к берегу, я замерз.

Джеймс завел мотор, и лодка, описав изящную дугу, устремилась к причалу, оставляя за кормой белый след пены.

— Останови! — вдруг крикнул Этвуд, когда они были метрах в двадцати от берега.

— Зачем?

— Собака!

На самом краю причала, нетерпеливо вытянувшись всем телом вперед, стоял ньюфаундленд. Джеймс присвистнул.

— Вот это номер! Ты же закрыл дверь на ключ.

— Значит, он выбрался через окно. Окно я только прикрыл, но не запер. Дверные ручки он уже освоил, хватает зубами и поворачивает, я видел, как он это проделывает, а теперь и до окон добрался. Сообразительный пес… Если мы причалим, он, чего доброго, спрыгнет в лодку и опять набросится на акваланг.

— Нет уж, спасибо, постарайся обойтись без этого. Битва за акваланг в лодке кончится тем, что мы перевернемся.

— Придется мне снова искупаться. Подожди, когда я уведу его домой, и, пожалуйста, положи акваланг туда, — Этвуд кивнул на небольшую постройку возле причала, где хранился лодочный инвентарь.

Спрыгнув с лодки в воду, он поплыл наискось в сторону их коттеджа — ньюфаундленд помчался туда же.

Когда, привязав лодку, Джеймс взялся за акваланг, к причалу подошел Гросси.

— Вы все-таки достали новый шланг?

— Как видите. Найдется в этой постройке место для акваланга?

Гросси безмолвно пошевелил губами, озабоченно глядя на акваланг, затем нехотя сказал:

— Место найдется… Давайте, я сам положу, налево от двери полки, туда и положу. Только аккуратней, когда будете брать, там весла стоят, смотрите, не свалите на себя.

Отдав акваланг, Джеймс уселся на причале, однако очень скоро почувствовал, что еще немного — и он рискует получить солнечный ожог, и направился к коттеджу. Откуда-то из-за домика донесся высокий и резкий женский голос. Джеймс обогнул коттедж и увидел странную картину: возле Этвуда с собакой стояла высокая старуха, вся в черном, с длинными седыми волосами, беспорядочно свисавшими из-под помятой войлочной шляпы; в руке, сухой и костлявой, она сжимала изогнутую ручку толстой, сучковатой палки.

— Все так, все так! — пронзительно выкрикнула она. — Стеклянное лицо и собака, да, да! Потом черная собака будет выть на берегу, будет выть ночами, долгими темными ночами. Я знаю, знаю! Кто ушел, уже не вернется. Мертвые зовут! Тем же путем со стеклянным лицом, с черной собакой и стеклянным лицом! — Она подпрыгнула, завертелась вокруг своей палки, издавая странные клокочущие звуки — то ли хохот, то ли всхлипывания, затем остановилась и протянула руку к Этвуду: — Мертвые ждут гостей! Иди к ним, иди! Не заставляй их ждать, иначе они придут сами и заберут свою добычу. Они придут!

Она зловеще расхохоталась, подхватила стоящую у ног ветхую корзину с раковинами и стала взбираться вверх по склону с поразительным для своего возраста проворством.

— Что здесь происходит? — спросил ошеломленный Джеймс.

— Эта женщина кинулась ко мне со своей корзиной, и я было подумал, что она хочет продать раковины, но какое там! Она, конечно, сумасшедшая.

— Да-да, совершенно верно, синьоры, совершенно верно! — раздался сзади голос Гросси, чье прерывистое дыхание свидетельствовало, что он очень торопился. — Это местная сумасшедшая, из деревни, а сюда она приходит продавать раковины. Вообще-то старушка тихая, но порой на нее находит… Не обращайте внимания, синьоры, она сама не понимает, что говорит. Оба ее сына утонули во время шторма, с тех пор она и тронулась умом. Когда поднимается ветер, она все время бродит по берегу — то ли ждет, что море отдаст их тела, то ли еще что. Они тогда как ушли в море, так больше никто их и не видел. Ни их самих, ни их лодки. Такие вот дела…

— У них была собака? — спросил Этвуд.

— Собака? — Гросси перевел взор на море, потер переносицу и шумно вздохнул. — Нет, кажется, не было. А может, и была, всего не упомнишь… О, мое мясо, совсем забыл! Простите, синьоры. — И он удалился с такой же поспешностью, с какой появился.

Хотя Джеймс ни за что бы в этом не сознался, сумасшедшая произвела на него крайне тягостное впечатление, которое было невозможно объяснить никакими разумными доводами, и он под конец решил, что всему виной болезненное состояние его нервной системы, слишком сильно отреагировавшей на резкий контраст между тишиной и спокойствием залитой полуденным солнцем приветливой бухты, где все дышало безмятежностью, и мрачным обликом сумасшедшей, ее зловещими выкриками и дикой пляской, а самое главное тем, что жутковатые пророчества сумасшедшей были обращены к Этвуду. Джеймс тряхнул головой, сбрасывая наваждение: вокруг все по-прежнему источало умиротворение, а сам Этвуд вместе с собакой уже ушел в дом.

Переодевшись, Джеймс направился к Витторио, возле которого все еще сидела Джулиана, причем вопреки обычной необщительности, оживленно разговаривала со своим собеседником и ее красивое лицо отнюдь не было замкнуто-враждебным, как в тот вечер, когда Джеймс ремонтировал фотоаппарат. Однако стоило ему остановиться рядом, как она тотчас замолчала, и все попытки Джеймса завязать общий разговор разбивались о ее холодное безразличие, которое она даже не пыталась скрыть хотя бы из вежливости; в результате Джеймс почувствовал себя неловко и обрадовался, когда его позвала синьора Форелли.

В отличие от племянницы, синьора Форелли была не прочь поговорить с ним, а когда Джеймс вскользь упомянул сумасшедшую старуху из соседней деревни, она вдруг проявила к этому необычайный интерес и заставила пересказать все подробности; позднее Джеймс слышал, как она говорила о том же с Гросси.

Неугомонный Фрэнк организовал парную игру в бадминтон: он сам с Этвудом против Тельмы и Бата Берни, Джеймсу досталась роль судьи. Тельма оказалась прекрасным игроком, ее точные и сильные удары заставляли противников бегать по всей площадке; Фрэнк, как он сам потом признался, не умел играть в паре с кем-то и в результате только мешал Этвуду, кидаясь к волану, куда бы тот ни летел, и в конце концов столкнулся с Этвудом на его половине поля, после чего Этвуд со смехом сказал, что не может одновременно следить за воланом и увертываться от своего партнера и что с него вполне достаточно. Смущенный Фрэнк стал извиняться, а Берни самоуверенно заявил, что они с Тельмой все равно выиграли бы. Этвуд предложил это проверить и сыграть еще раз в другом составе, заменив Фрэнка Джеймсом. Противники согласились, однако Фрэнк отказался быть судьей и отправился подыскивать для этого кого-нибудь другого. Вскоре он несколько смущенно сообщил, что быть судьей вызвался Витторио.

Молчаливый слуга прикатил коляску и установил ее так, чтобы Витторио не слепило солнце. Джеймс с Этвудом играли на редкость слаженно, и вскоре счет стал таким, что у их противников не осталось ни малейшей надежды на выигрыш. Раздосадованный Берни, положив ракетку, что-то невнятно буркнул и скрылся в своем коттедже.

— Мистер Берни определенно не умеет проигрывать, — с усмешкой сказал Джеймс, затем обратился к Тельме: — Позвольте сделать вам комплимент: вы прекрасно играете.

Тельма весело рассмеялась, блеснув крупными, ровными зубами.

— Спасибо. А мистер Берни, похоже, всерьез огорчился.

— Проигрывать всегда труднее, чем выигрывать, хотя большинство думает иначе.

Подошла Джулиана и остановилась возле Витторио.

— Хотите поиграть с нами вместо мистера Берни? — спросил Джеймс.

— Нет, — коротко ответила она и отвернулась.

Джованелла Берни в ярком красном платье и кокетливой шляпке с большим букетом искусственных цветов вышла из коттеджа и присоединилась к собравшимся.

— Кажется, мы огорчили вашего мужа? — спросила ее Тельма.

— О, не принимайте этого всерьез! В отношении всяких игр Бат настоящий ребенок. Когда мы вчера ездили в город, я даже не дала ему сыграть в баре на бильярде, потому что если бы он проиграл, весь вечер был бы испорчен. Смешно, верно? — Она улыбнулась ярко накрашенными губами и обвела глазами присутствующих, словно приглашая посмеяться вместе, затем взгляд ее красивых, но пустых глаз остановился на Витторио. — Знаете, синьор Ольми, мы вчера видели вас в городе.

Витторио всем телом подался вперед так, что, казалось, еще чуть-чуть и коляска опрокинется.

— Этого не может быть, — глухо сказал он.

— То есть не вас, конечно, простите, я неудачно выразилась, а человека, который очень на вас похож. Так похож, что муж, когда увидел, остановился как вкопанный. Тот человек стоял на другой стороне улицы, Бат даже хотел подойти поближе, но нас задержали проезжавшие фургоны, а потом этот человек куда-то исчез.

— Вы хорошо его разглядели? — вкрадчиво спросил Джеймс.

— Вообще-то было уже совсем темно, часы как раз пробили полночь, но он стоял около освещенной витрины. Поразительное сходство! Скажите, синьор Ольми, у вас есть брат?

— Да, двоюродный, — нехотя произнес Витторио. — Говорят, что мы с Лукино очень похожи… Только я не думал, что он здесь появится.

— О, тогда я уверена, что это ваш брат! Такое сходство не может быть случайным. Наверное, он навестит вас?

— Нет, вряд ли. У нас отношения как-то не сложились, — еще более хмуро и словно через силу ответил Витторио. — Знаете, как это иногда бывает…

Фрэнк тотчас с живостью заговорил о другом, спасая положение, и все вздохнули с облегчением, избавляясь от чувства неловкости, которое возникает, когда совершенно случайно вдруг становишься свидетелем чего-то личного, что не принято показывать на людях; все, кроме Джеймса, который вопреки присущей ему тактичности, в данном случае был бы не прочь продолжить этот разговор.

Накануне вечером Этвуд привез из города целый ворох газет и журналов.

— Тут все в двух экземплярах, зачем? — спросил Джеймс. — Я на итальянском мало что понимаю.

— Это не тебе, а Витторио, он просил купить ему что-нибудь.

— Отнести?

— Да, если нетрудно.

Джеймс разложил все на две стопки и понес одну Витторио; слуга сообщил, что синьор Ольми спит, и Джеймс отдал журналы ему.

Вечером Джеймс с Этвудом, захватив с собой собаку, отправились на прогулку в соседнюю деревню. Деревушка оказалась совсем крошечной, всего восемь домов. То ли из-за освещения — на дома падала густая тень от скалы, скрывшей заходящее солнце, — то ли из-за ветхости большинства строений, хранивших следы напрасных усилий хозяев придать им свежий вид, деревня производила впечатление заброшенности и обреченности, усиливавшееся тем, что все обитатели были людьми пожилыми, к тому же крайне необщительными и неразговорчивыми. Этвуд хотел выяснить, как в этих местах появился ньюфаундленд, и Джеймс при первом же вопросе приготовился услышать многословный и эмоциональный ответ, даже если говорившему по сути нечего было сообщить, и уж во всяком случае, подробное описание причиненных собакой убытков — воровство рыбы и все такое прочее, — однако ответ оказался на редкость кратким и неопределенным:

— Эта собака, синьор? Кажется, бегала здесь похожая, эта или другая, не знаю, я не приглядывался. Мое дело рыбу ловить.

Ответы других представляли собой вариации одного и того же: «Сожалею, синьор, но я ничего не знаю». Сумасшедшая больше на глаза не попадалась.

Поразмыслив, Джеймс сказал:

— А правда, чего ради им интересоваться собакой? Они не знают, откуда пес взялся, а ругать его неловко, потому что теперь он твой.

Странно не то, что они ничего не знают, а то, как они это говорят, — задумчиво отозвался Этвуд.

Домой вернулись в сумерках; Этвуд сразу прошел в свою комнату, а Джеймс задержался на веранде. Через несколько минут Этвуд открыл дверь и спросил:

— Ты к себе еще не заходил?

— Нет, — ответил удивленный этим вопросом Джеймс.

— Взгляни, все ли у тебя в порядке.

— А в чем дело?

— Кто-то рылся в моих вещах, — сказал Этвуд.

Вопрос о том, как неизвестный проник в коттедж, не стоял: уходя, они оставили окно на веранде открытым. Тщательный осмотр показал, что ничего из вещей не пропало, однако Этвуд был убежден, что кто-то побывал в доме в их отсутствие. Джеймсу тоже казалось, что кое-какие предметы лежат иначе, чем прежде, но его смущало то, что в итоге все, включая деньги, оказалось на месте.

— Может, это Джованни? — неуверенно предположил он. — Пошарил из любопытства…

— Исключено, мальчик уже достаточно большой, чтобы понимать, чем грозит такой поступок. Скандал в агентстве — и у его родителей будут серьезные неприятности. Нет, это не Джованни. У тебя точно ничего не пропало?

— Ничего, даже деньги на месте.

Неожиданно Джеймс расхохотался и в ответ на вопрошающий взгляд Этвуда сказал:

— Знаешь, какой самый забавный вариант, объясняющий этот обыск? Тут рыскал полицейский. Если Хилсон не предупредил его, что нас следует исключить из числа подозреваемых, то такой вариант вполне реален.

— Занятно… — Этвуд задумался, потом покачал головой. — Даже если Хилсон действительно нс предупредил своего человека, тут есть одно «но», а именно: обыск делал непрофессионал.

— Ты уверен?

— Да. Профессионал проделал бы все гораздо аккуратнее.

— Если это не вор и не полицейский, то ситуация вообще абсурдная. Что будем делать?

— Сейчас самое разумное лечь спать, все равно ночью мы не в состоянии что-либо предпринять.

— Разве что получше запереть дверь, — предусмотрительно заметил Джеймс. — Мне пока спать не хочется, полистаю твои журналы. — Он взял всю стопку.

— Оставь мне один, — сказал Этвуд, — хочу дочитать статью. — Он стал перебирать журналы, не нашел того, который искал, оглядел свою комнату, затем снова просмотрел всю стопку. — Что за ерунда! Я точно помню, что читал здесь и не выходил из комнаты.

— Какая там была обложка?

— Яхта с желтым парусом. Журнал посвящен гонкам, с очень красивыми фотографиями, не рекламного типа, а действительно очень хорошими. Море, заснятое настоящим художником. Жаль, я даже не досмотрел до конца.

Несколько минут оба сосредоточенно занимались поисками и вскоре убедились, что в доме журнала нет.

— Бессмыслица какая-то! — сердито сказал Джеймс. — Получается, что единственная украденная вещь — журнал, который свободно продается в ближайшем городишке и вообще где угодно. Стоило из-за этого залезать в дом!

— Возможно, эти два факта не связаны друг с другом…

— Вот как? Некто влез к нам из чистого любопытства, просто чтобы посмотреть, как мы живем, а в это же время один журнал сам собой исчез, растворился в воздухе, — саркастически заметил Джеймс. — Раздела судебной хроники там не было?

— Я просмотрел только до середины, точно не знаю, но вряд ли. В изданиях подобного типа судебную хронику не печатают. Модные курорты, сплетни о знаменитостях, реклама дорогих товаров, спортивные новости. Впрочем, зачем зря гадать? Этот вопрос решается очень легко: возьмем завтра у Витторио его экземпляр.

ГЛАВА VI

Когда на следующий день Этвуд попросил у Витторио журнал, сказав, что куда-то засунул свой, тот любезно ответил: «Пожалуйста» — и велел вечно хмурому слуге принести все журналы, однако интересующий Этвуда экземпляр отсутствовал.

— Одного не хватает, как раз того, который я хотел посмотреть, — заметил Этвуд, внимательно наблюдая за реакцией собеседника.

— Очень жаль, но боюсь, я уже не смогу вам ничем помочь, — без малейшего замешательства сказал Витторио. — Вчера я собирался почитать на берегу, и Бруно отнес под тент все журналы, а пока ходил за мной, ветер разбросал их по пляжу. Следовало прижать их сверху камнем, вчера было очень ветрено. Потом я видел на волнах что-то красочное, вероятно, тот журнал унесло ветром в море.

— Да, наверно, — согласился Этвуд, хотя одна деталь вызвала у него сильные сомнения.

— Там было что-то интересное?

— Право, не знаю, я видел только первые страницы.

— Мне очень жаль, — повторил Витторио.

— Не стоит беспокоиться.

Этвуд как бы машинально перелистал вытащенный наугад из середины стопки журнал, отметив про себя, что все они довольно помятые, а между страницами полно песка — объяснение Витторио на первый взгляд выглядело правдоподобно.

Когда Этвуд пересказал это Джеймсу, тот заметил, что еще неизвестно, был ли пресловутый журнал вообще вынесен на пляж: слуга имел возможность беспрепятственно изъять его раньше, сразу после того, как получил от Джеймса всю пачку.

— Да, конечно, — рассеянно подтвердил Этвуд. Некоторое время он размышлял над чем-то, а затем сказал: — И все-таки один раз Витторио определенно солгал. Он заявил, будто видел, как этот журнал носило на волнах, чего быть не могло.

— Почему?

— Я прекрасно помню, что это был толстый журнал, напечатанный на плотной глянцевой бумаге, слишком тяжелый, чтобы удержаться на поверхности воды. Если бы его снесло ветром в море, он сразу пошел бы ко дну.

— А ты уверен, что у Витторио не хватает только одного журнала?

— Одного или двух — какая разница? Другие меня не интересуют.

— И напрасно, поскольку существует совершенно безобидное объяснение: один журнал, тонкий и легкий, сдуло в море, где он и плавал некоторое время на поверхности, а второй, который мы ищем, тоже куда-то унесло ветром, и слуга или просто не нашел его, или же он, как ты говоришь, пошел на дно. Что же касается нашего экземпляра, то его могла утащить собака еще до того, как мы пошли в деревню. В конце концов, ты должен признать, что пес со странностями. Ни с того ни с сего набросился на акваланг — кто знает, на что еще он способен?

— Тимми здесь ни при чем, — упрямо сказал Этвуд. — Я раздобуду этот злополучный номер, даже если придется заказать его из Рима.

— Раз уж он так тебе нужен, я съезжу в город, — великодушно предложил Джеймс, справедливо полагая, что Этвуду вряд ли хочется в такую жару вместо отдыха на пляже повторить вчерашнюю поездку. — Или ты купил последние экземпляры?

— Кажется, там были еще, — неуверенно ответил Этвуд. — По правде говоря, я не обратил внимания.

Вернулся Джеймс ни с чем.

— Безрезультатно, — коротко сказал он, опускаясь на песок рядом с загорающим Этвудом.

— Я взял последние?

— Нет, после тебя оставалось еще два экземпляра, но вчера вечером их купили. Я собирался поискать в других местах, но хозяин магазина любезно предупредил, что я напрасно потрачу время. До начала летнего сезона этот журнал заказывает только он и то всего четыре экземпляра: издание дорогое и плохо расходится, местные его не покупают.

— Кем же в таком случае был вчерашний покупатель?

— Моих познаний в итальянском не хватило для выяснения подробностей, этот человек говорил слишком быстро. Знаешь, что пришло мне в голову по дороге? Допустим, судебной хроники в журнале нет, а как насчет объявлений? Если между осторожным синьором Чезаре и продавцами опалов существует договоренность о некоем условном сигнале при помощи объявления? Годится любое объявление, даже рекламного типа.

Однако от этой идеи Этвуд за две минуты не оставил камня на камне.

— Во-первых, для такой цели никто не выберет дорогое малотиражное издание, которое далеко не везде продается. Во-вторых, даже если подобное объявление все же было напечатано, нет причины красть у нас журнал, для посторонних условный текст не содержит никакой информации.

— А если речь идет о фотографии? — выдвинул Джеймс новое предположение. — Не в качестве условного сигнала, разумеется. Фотография, глядя на которую любому из живущих здесь сразу станет ясно, что один из нас совсем не тот, за кого себя выдает. Тогда получается, что у Витторио журнал тоже украли.

— Сначала надо было знать, что у нас и у Витторио есть этот номер.

Джеймс подумал о хмуром молчаливом слуге.

— Филипп, это еще не все… На всякий случай я потом зашел на почту и встретил там… кого бы ты думал? Бруно, слугу Витторио. Он спрашивал письма для синьора Феррара.

— Феррара? Значит, либо он сам, либо его хозяин живет здесь под вымышленной фамилией. Впрочем, это никому не запрещается, на то могут быть разные причины и вовсе не обязательно преступного характера. Кстати, пока тебя не было, приходил Джованни и передал, что синьор Ольми приглашает всех на ужин, хочет угостить привезенным с собой каким-то особым вином. Лично мне будет жаль, если Витторио окажется замешанным в это дело с опалами. Он приятный собеседник, и вообще в нем есть нечто подкупающее.

Однако заявить этим вечером, что Витторио — приятный собеседник, значило бы вступить в вопиющее противоречие с истиной. Он был, как всегда, любезен и внимателен, умело направлял и поддерживал общую беседу, а когда, несмотря на его старания, разговор, в силу специфичности выбранной темы, все же стих, нимало не смутившись, единолично завладел вниманием собравшихся, но вряд ли заслужил за свои усилия благодарность: Витторио говорил исключительно на одну тему, о болезнях. Начал он с рассуждений о человеческих недугах вообще, что не вызвало отклика у гостей, затем перешел на конкретные заболевания, уделяя особое внимание неизлечимым случаям, чем поверг всех в состояние замешательства и уныния, а под конец напрямик заговорил о себе, жалуясь на жестокость судьбы, обрекающей его на невыносимое существование прикованного к коляске калеки.

Все, за некоторым, впрочем, исключением, не знали, куда деваться. Бату Берни повезло: к этому времени он был совершенно пьян (вино и впрямь оказалось великолепным), Фрэнк поглядывал на него с откровенной завистью, Тельма с Сильвией, поначалу выражавшие сочувствие, вскоре увяли и с нетерпением ждали, когда кто-нибудь решится уйти, чтобы тотчас кинуться следом. Джованелла Берни с озабоченным выражением лица наблюдала за мужем, прикидывая, как довести его до коттеджа, когда этот невыносимый вечер кончится. Одна синьора Форелли казалась вовсе не подверженной гнетущей атмосфере и даже внесла свою лепту в развиваемую хозяином тему, заговорив о сумасшедшей из соседней деревни, но, поскольку никто о ней ничего толком не знал, этот вопрос быстро исчерпал себя, и Витторио смог беспрепятственно продолжить повествование о собственном недуге. Впрочем, рядом сидела единственная по-настоящему заинтересованная слушательница, чье внимание, похоже, значило для него больше всего остального. Сочувствие Джулианы не допускало сомнений в его искренности, и наблюдавший за ними Этвуд подумал, что, пожалуй, именно ее поведение подталкивает Витторио продолжать свои излияния.

«Она, безусловно, ему нравится, допустим, что и он ей тоже, но зачем провоцировать его играть столь унизительную роль? — размышлял Этвуд. — Завтра ему будет стыдно встретиться с нами. Положим, он выпил еще до нашего прихода и теперь плохо соображает, что делает. А она? В ее поведении есть что-то ненормальное… Болезненное пристрастие к чужим страданиям… Как хищник, бередящий чужую рану, чтобы напиться крови».

И тут Этвуд заметил, что не он один следит за Джулианой и Витторио — глаза синьоры Форелли были устремлены туда же, и на ее красивом лице отражалось совершенно неподобающее ситуации выражение веселого удовлетворения и сообщничества, будто она вот-вот подмигнет и звучно скажет: «Продолжайте в том же духе и дальше, все идет отлично!»

Джеймс за весь вечер не произнес и двух десятков слов и, поглядывая на Джулиану, становился все мрачнее.

Первыми сдались девушки. Сильвия робко сказала, что очень устала сегодня и, хотя вечер получился чудесный, все-таки хочет пораньше лечь в постель. Все вздохнули с облегчением и тотчас стали прощаться. Джулиана с теткой ушли последними; Фрэнк помог Джованелле довести мужа до домика.

— По-моему, у Витторио не в порядке не только ноги, но и голова, — с обычно чуждой ему грубостью заявил Джеймс, пока Этвуд отпирал дверь. — Меня тошнит от его нытья.

— Говорят, здоровому больного не понять.

В этой фразе Джеймсу почудилась укоризна, и его лицо мгновенно вспыхнуло.

— Филипп, пожалуйста, не выставляй меня бесчувственной скотиной! Я всего лишь хотел сказать, что Витторио вел себя противоестественно. Так можно говорить с близким другом, если на душе совсем уж скверно, а не с десятком едва знакомых людей.

Этвуд успокаивающим жестом коснулся плеча оправдывающегося Джеймса.

— Согласен, но не стоит из-за этого так горячиться. Ушел бы пораньше, если он так уж действовал тебе на нервы.

— Я хотел увидеть, чем это кончится, — угрюмо сказал Джеймс.

— Теперь увидел. Доволен результатом?

Ирония этого замечания разозлила бы Джеймса Уэстона, если бы ее позволил себе любой другой, кроме Этвуда; он или ответил бы грубостью или сделал бы вид, будто не понял намека, но насмешка Этвуда была слишком явной и вместе с тем дружеской, что исключало оба варианта, и Джеймс в ответ лишь вполне миролюбиво сказал, что чересчур глупые люди его всегда раздражают, но порой кажется, что чересчур умные еще хуже.

— Это комплимент или порицание? — с улыбкой спросил Этвуд.

— Комплименты я говорю только женщинам, — отрезал Джеймс, затем тоже улыбнулся и заметил: — Филипп, иногда ты бываешь просто невозможен! Если же говорить серьезно, то поведение Джулианы выглядит еще более странным, нежели поведение Витторио. Никогда не думал, что, ухажива за женщиной, можно преуспеть, расписывая свои болезни.

Ужин у Витторио оказался не единственной странностью этого дня. Перед тем как лечь спать, Этвуд стал звать собаку и обнаружил, что ньюфаундленд крутится на причале, возле сарая, где хранится акваланг. Обеспокоенный этим обстоятельством, он отправился проверить, все ли там в порядке; хотя на двери сарая имелся замок, обычно ее запирали только на задвижку, чтобы не затруднять тех, кто брал оттуда весла. Дверь была закрыта, но Этвуд все же зашел внутрь и, осмотрев акваланг, сделал озадачившее его открытие: баллоны со сжатым воздухом были практически пусты. Утечка исключалась — заменив шланг, Этвуд проверил аппарат, и значит, оставалось лишь одно объяснение: кто-то или пользовался аквалангом, или же намеренно выпустил воздух.

ГЛАВА VII

Около полудня, когда на пляже стало чересчур жарко, Этвуд поехал в город, чтобы зарядить баллоны и купить новые часы, так как накануне случайно утопил свои; очевидно, он не защелкнул до конца браслет и когда, играя на скалах с собакой, взмахнул рукой, часы слетели и, описав широкую дугу, упали в море.

Подходя к ювелирному магазину, Этвуд через стекло витрины увидел стройную фигуру молодой женщины, рассматривающей нечто в длинном темно-синем футляре, который держал перед ней продавец, слегка поворачивая, вероятно, чтобы лучше продемонстрировать игру камней. В манерах посетительницы удивительно гармонично сочетались спокойная уверенность человека, располагающего достаточной суммой, чтобы делать дорогие покупки, и грациозная небрежность красивой женщины, сознающей, что она не нуждается ни в каких украшениях, чтобы произвести впечатление. Даже не видя лица, Этвуд сразу узнал ее: Джулиана.

«Я бы ничуть не удивился, если бы нашелся мужчина, способный ради нее на все, что угодно, даже на преступление, — подумал он, глядя, как она расплачивается за покупку. — А она? Способна ли она сама?..»

Когда Джулиана выходила из магазина, он отступил за рекламный щит, повинуясь интуитивному ощущению, что встреча будет Джулиане неприятна, — она откровенно избегала общества кого бы то ни было, за исключением Витторио, и Этвуд вовсе не хотел показаться назойливым, — в результате она прошла мимо, не подозревая о его присутствии.

Пока Этвуд выбирал часы, из глубины магазина появился представительный мужчина, которому обслуживавший Джулиану продавец сообщил, что продал браслет с рубинами. Их разговор показывал, что браслет был дорогой, хотя сумма, известная обоим, не называлась.

Когда Этвуд вернулся обратно с новыми часами и заряженными баллонами, Джеймс сразу выложил свежую новость:

— Берни собрались удирать.

— Почему именно удирать?

— Потому что это походило не на обычный отъезд, а на бегство.

— Они уехали?

— Пока нет. Послушай, как все было. Я заходил к Гросси и вспомнил, что надо позвонить в Лондон. Хотел позвонить прямо оттуда, снял трубку, а там уже разговаривают, очевидно, Гросси еще до моего прихода переключил телефон на один из коттеджей. Я услышал конец фразы: «… приехали и спрашивали, где ты и с кем». Голос был женский, незнакомый. Я, конечно, сразу опустил трубку и пошел обратно, чтобы позвонить позже из коттеджа. В домике Берни окна были открыты. Бат и Джованелла ссорились, она говорила по-итальянски, быстро, а он отвечал на английском, поэтому из их диалога я понял ровно половину. Он сказал, что раз их разыскивают, надо немедленно уезжать, требовал собирать вещи, говорил, что не хочет, чтобы на него набросились зги дикари. Сказал, что это она виновата, надо было сразу ехать в Нью-Йорк. Она кричала, что если бы знала, каким он окажется трусом, то ни за что не связалась бы с ним. Тогда он пошел на понятный, сказал, что, может, все обойдется. В итоге они помирились и раздумали уезжать.

— Рассмотрим сложившуюся ситуацию, — сказал Этвуд, усаживаясь в кресло. — Мистер Берни имеет серьезные основания кого-то опасаться. Слуга Витторио получает письма для некоего синьора Феррара. В магазине я встретил Джулиану, покупавшую вещь, которая должна быть ей не по карману, судя но весьма скромному месту отдыха. Кто-то залез в наш коттедж, после чего исчез журнал, и кто-то добрался до моего акваланга.

— Добавь, что Сильвия вовсю заигрывает с Фрэнком, и весьма успешно, а Тельма этим очень недовольна, — поделился Джеймс своими последними наблюдениями.

— Разве это тоже относится к числу подозрительных фактов?

— Вообще-то нет, — поразмыслив, признался Джеймс. — Сильвия кокетка, сразу видно, а Фрэнк здесь самый подходящий для нее объект: общительный и веселый и живет один. Что касается Тельмы, то ее реакция тоже естественна, из-за увлечения подруги ей грозит проводить время в одиночестве, а это никому не понравится.

— Тогда что тебя настораживает?

— Опалы похитила пара, мужчина и женщина… Давнюю связь легко выдать за новое увлечение.

Разговор был прерван появлением на дороге немыслимо яркой красной машины, приближающейся с опасной стремительностью, вскоре она сияющей каплей скатилась со склона и замерла возле домика Витторио. Из машины выскочила девушка, с размаху хлопнула дверцей и вихрем ворвалась в коттедж. Заинтригованный Джеймс тотчас собрался купаться, чтобы приблизиться к месту действия, и быстро занял наблюдательную позицию на пляже, напротив домика Витторио.

— … опозорил нашу семью! — донесся изнутри напряженный звонкий голос. — Как ты мог пасть так низко! Ты не смеешь, слышишь, не смеешь! — Судя по интонациям, посетительница была на грани истерики. — Ради нее ты на все готов, готов втоптать в грязь наше имя. Ненавижу ее, ненавижу, и тебя тоже ненавижу!

Судя по всему, девушка находилась в доме наедине с Витторио, вряд ли она вела бы себя так в присутствии слуги. Объяснение становилось все более бурным, к ее выкрикам добавился какой-то грохот и звон разбитого стекла, что побудило Джеймса отбросить свое мнимое безразличие и приблизиться к коттеджу.

— Извините, вам помощь не нужна? — спросил он, открывая дверь. — Кажется, у вас что-то упало.

При появлении постороннего девушка отпрянула от сидящего в своей коляске Витторио и повернулась к вошедшему; очень юная, лет шестнадцати, с пылающим гневом лицом и стиснутыми кулачками, она, казалось, была готова кинуться на неожиданную помеху подобно разъяренной тигрице. Витторио в крайнем замешательстве поднял руку к лицу, стараясь прикрыть пятно на левой щеке, похожее на след от пощечины.

— Нет, спасибо, мы сами справимся, — пробормотал он, запинаясь. — Я случайно разбил вазу…

Пол возле дальней стены был усеян множеством мелких осколков темно-синего цвета — чтобы так разбить вазу, надо было не просто уронить ее, а бросить в стену со всей силы; несомненно, это сделал не он, а девушка. За те несколько секунд, пока внимание Джеймса переключилось на Витторио, ее облик разительно изменился: спокойная поза и сдержанно-вежливое выражение лица свидетельствовали о прекрасном воспитании, выработавшем, несмотря на природную несдержанность натуры, умение подавлять внешние проявления своих чувств ради общепринятых норм поведения; появления постороннего оказалось достаточно, чтобы заставить ее мгновенно надеть маску хорошего тона.

— Пожалуйста, извините, что мы напрасно побеспокоили вас, — произнесла она с безупречной любезностью.

Витторио явно не собирался их знакомить и с откровенным нетерпением ожидал, когда Джеймс уйдет.

«Кем она ему приходится? — раздумывал вынужденный ретироваться Джеймс. — Их объяснение более всего походило на сцену ревности, но она слишком молода, а он инвалид. Если, конечно, он действительно инвалид…»

Среди ночи Этвуда разбудили доносившиеся снаружи царапающие звуки; сообразив, что это скребется ньюфаундленд, стараясь открыть дверь, Этвуд встал, чтобы впустить пса прежде, чем он разбудит Джеймса. Ньюфаундленд привычно ткнулся холодным влажным носом в ладонь хозяина, а затем отпрыгнул в сторону, приглашая поиграть, невзирая на поздний час. Совершенно не разделявший его намерений Этвуд хотел взять пса за ошейник, но тот увернулся и, ошибочно решив, что хозяин вступил в игру, отбежал еще дальше. Этвуд пошел по дорожке, подзывая собаку к себе. Свет во всех коттеджах быв погашен, но неожиданно возле домика Фрэнка вспыхнула и тотчас потухла какая-то яркая точка. Поглаживая подбежавшую собаку, Этвуд всматривался в темноту. Вспышка напоминала огонек зажигалки — значит, там стоял Фрэнк и курил. Ньюфаундленд насторожился, принюхиваясь. Этвуд успокаивающе положил руку на его загривок. Вдруг Фрэнк что-то сказал, что именно, разобрать было невозможно, в ответ прозвучал женский голос. Хотя Этвуд не видел ровным счетом ничего, складывалось впечатление, что сначала Фрэнк стоял один, женщина подошла позже. Очевидно, это не Джованелла Берни; ночной посетительницей могла быть Джулиана или Сильвия. Или Тельма — смотря зачем она сюда явилась. Окна одной комнаты в доме Фрэнка слабо засветились, такой тусклый свет давал ночник. На фоне портьеры возникли два силуэта, мужской и женский. Женщина, слишком изящная для Тельмы, закинула руки на шею мужчины и притянула его к себе, потом свет погас.

«Наверняка это Сильвия, — думал Этвуд, улегшись в постель. — Джеймс утверждает, что Фрэнк ей нравится. Либо она из тех, кто считает, что незачем попусту терять время, либо они давно знакомы…»

Пролежав с полчаса и так и не заснув, Этвуд решил искупаться. Воспрепятствовав намерению ньюфаундленда составить ему компанию, Этвуд запер пса в своей комнате; ньюфаундленд непременно полез бы вместе с ним в воду, а пускать потом в дом мокрую собаку Этвуд не хотел. Днем он предпочитал купаться у скалы, около которой стоял их коттедж, но сейчас было слишком темно, чтобы заходить в воду среди камней, и он направился к середине пляжа. Миновав коттедж четы Берни, а затем Фрэнка, Этвуд услышал впереди чьи-то шаги. Сам он ступал по песку и потому не производил никакого шума, а тот, другой, шел по каменистой дорожке, тянущейся вдоль всего пляжа. Этвуд поспешно отступил за кусты.

Человек двигался навстречу, следовательно, это не Сильвия; если свидание с Фрэнком уже закончилось, то она, возвращаясь домой, шла бы в ту же сторону, что и он. Тельма, обнаружившая исчезновение подруги и отправившаяся на поиски? Гадать было уже некогда. Закрытая тучами, луна не давала никакого света, и Этвуд едва различал контуры ближайших деревьев. Когда незнакомец (мужчина, как удалось разглядеть) поравнялся с ним, Этвуд шагнул навстречу — неизвестный с невнятным возгласом стремительно отскочил в сторону и бросился бежать; хотя они почти столкнулись, Этвуду не удалось разглядеть его лицо.

Преследование в такой темноте было обречено на неудачу, налетевший порыв ветра отозвался глухим шелестом листьев, лишая Этвуда последней возможности по звуку определить местонахождение беглеца, помчавшегося прочь от моря, в сторону дороги, однако затем он мог свернуть к любому из коттеджей. Быстрота движений свидетельствовала, что он молод и в хорошей форме; очертания плеч и посадка головы показались Этвуду знакомыми. Да, этот человек определенно походил на Витторио. Витторио или все же кто-то другой?

Этвуд в нерешительности медлил: какие у него, собственно, основания врываться среди ночи в чужой дом и выяснять, на месте ли хозяин? Тут Этвуд подумал о том, что не он первый столкнулся с человеком, очень похожим на Витторио, супруги Берни уже видели его в городе. Витторио говорил, что это его двоюродный брат и отношения между ними плохие. Принесенное Джованеллой Берни известие, что кузен находится поблизости, неприятно поразило Витторио и, пожалуй, даже испугало — в любом случае следует зайти в его коттедж.

Этвуд осторожно постучал в дверь. Ждать пришлось ровно столько, сколько требуется, чтобы, сразу проснувшись, встать и быстро одеться. На хмуром лице слуги кроме обычного недовольства читались следы волнения, впрочем, сам ночной визит Этвуда являлся достаточной для этого причиной.

— Я шел купаться и заметил около вашего коттеджа какого-то подозрительного человека. У вас все в порядке?

— Да, синьор. Я спал и ничего не слышал.

— Посмотрите, не случилось ли что с вашим хозяином.

Этвуд с большим удовольствием сам заглянул бы в комнату Витторио, и несомненно, что полицейский на его месте так бы и поступил, но он был частным лицом и потому не мог позволить себе подобной бесцеремонности.

— Синьор Ольми спит, — бесстрастно сообщил вернувшийся слуга.

— Этот человек очень похож на него, — заметил Этвуд. — Может быть, его кузен?..

— О, так вы видели! — воскликнул слуга с неподдельной тревогой. — Я знал, что это плохо кончится!

— Что плохо кончится? — быстро спросил Этвуд.

Смешавшись, слуга молчал, затем после довольно продолжительной паузы сказал:

— Я имею в виду кузена синьора Ольми. Он законченный негодяй, это он виноват в том, что синьор Ольми стал инвалидом. Лукино толкнул его на лестнице, и при падении хозяин повредил позвоночник. А теперь этот мерзавец еще угрожает ему и требует денег.

— В таком случае следует обратиться в полицию.

— Синьор не хочет, говорит, что это их семейное дело.

Объяснения слуги поколебали подозрения Этвуда относительно Витторио, вместе с тем в поведении самого Бруно проскальзывала какая-то фальшь.

Утром Джеймс самоуверенно заявил, что уж он-то обязательно догнал бы беглеца и выяснил, кто это: Витторио, его кузен или кто-то третий. Когда Джованни принес завтрак, Этвуд послал мальчика поискать свое полотенце, которое обронил ночью, столкнувшись с таинственным незнакомцем. Вскоре Джованни вернулся с оранжевым полотенцем в руке.

— Повесь вон туда, пожалуйста, — сказал Этвуд.

Мальчик развернул полотенце и повесил на крючок.

— Джованни, постой! Это не мое полотенце. Где ты его взял?

— Там, где вы говорили, синьор. Между коттеджами синьора Тейна и синьора Ольми. Оно лежало прямо на дорожке.

Этвуд повертел полотенце, разглядывая его со всех сторон, однако никаких меток не обнаружил.

— Мое тоже оранжевое, но с коричневой полосой посередине.

— Я поищу еще, синьор, но там больше ничего нет.

— Посмотри внимательней, Джованни. А это забери, его потерял кто-то другой.

Однако полотенце Этвуда бесследно пропало, а найденное никто своим не признал.

День выдался хмурым, без солнца; резкий порывистый ветер гнал с запада низкие рваные тучи. Джеймс изъявил желание съездить в город и сходить в кино; Этвуд решил остаться, главным образом из-за собаки: при ветреной погоде ньюфаундленд вел себя беспокойно, его почему-то тянуло к морю. Разбиваясь о скалу, волны рассыпались каскадом брызг, но ньюфаундленд, периодически отряхиваясь, упрямо продолжал стоять у самой воды, пока Этвуд, опасаясь, что он зайдет слишком далеко и сильная волна ударит его о камни, не увел пса домой. Ньюфаундленд, скуля, покрутился около закрытой двери, затем улегся возле хозяина, положив передние лапы ему на ноги.

— Когда надвигается шторм, с ним творится что-то неладное, — заметил Этвуд. — Поезжай один. В кино его не возьмешь, а запереть здесь, так он выть начнет.

— Он боится бури.

— Не думаю, что боится… Если бы боялся, то прятался бы, а он, наоборот, стремится к воде.

После обеда Джеймс уехал. Репертуар кинотеатра оказался весьма сносным, и Джеймс просмотрел один за другим два фильма, потом поужинал и напоследок зашел в бар. Удобно расположившись у края стойки, он через окно вдруг заметил на противоположной стороне улочки невыносимо яркую красную машину, даже сумрачным вечером словно полыхавшую багровым огнем. Твердо решив, что теперь-то обязательно выяснит, кто владелица этой машины, Джеймс приготовился ждать и выпил три коктейля прежде, чем появившаяся из-за угла девушка открыла дверцу и скользнула внутрь машины. Быстро расплатившись, Джеймс выскочил из бара и поехал за ней.

Красная машина остановилась около отеля — через четверть часа Джеймс знал столько же, сколько дежурный администратор, перед которым он успешно разыграл жаждущего поразвлечься повесу, стремящегося завязать знакомство с приглянувшейся на улице девушкой; разумеется, информация стоила денег, но Джеймс в итоге счел, что мало какие приобретения оправдывают затраты в такой же мере, как это: девушка приехала вчера днем и сняла лучший в отеле номер, записавшись как Франческа Феррара.

Феррара! Слуга Витторио получал на почте письма для синьора Феррара, выходит, эта девушка — жена Витторио, и ее внезапное появление явилось для него полной неожиданностью, причем неожиданностью неприятной; судя по всему, она выследила мужа, одержимая ревностью к другой женщине. Джеймс вспомнил истерический крик Франчески: «Ненавижу ее, ненавижу, и тебя тоже ненавижу!» Да, все очень логично, за исключением одного: инвалидной коляски Витторио. Коляска ставила под сомнение любовную интригу, а в качестве ширмы выглядела и вовсе абсурдно: кто станет прикидываться инвалидом, ускользнув от жены, чтобы развлечься с любовницей? «И кто же эта любовница?» — задался вопросом Джеймс. Как это ни неприятно, следовало признать, что единственная подходящая женщина — Джулиана. Джулиана, вещь в себе, замкнутая и холодно-враждебная, однако нельзя отрицать, что ради Витторио она охотно прерывала свое одиночество. Джеймс вспомнил тот вечер, когда все собрались в коттедже Витторио пробовать старое вино. Бессмыслица! С упоением расписывать любимой женщине свои недуги — что может быть нелепее!

Темнота вынуждала Джеймса ехать медленно, на узкой малознакомой дороге, освещаемой лишь светом фар, он чувствовал себя неуверенно, к тому же собственные мысли почти полностью поглощали его внимание. «А в сущности, какое ему до всего этого цело? — с раздражением подумал Джеймс, сердясь одновременно и на Джулиану с Витторио и на самого себя за то, что думает о них. — Пусть делают что угодно, его это не касается, вернее, касается лишь в той мере, в какой имеет отношение к похищенным опалам. Тогда почему его так раздражает поведение Джулианы? Нравится она ему или все дело в том, что ее откровенное и грубое пренебрежение задело его самолюбие? — Мысленно задав себе этот вопрос, Джеймс в темноте сам себе улыбнулся: — Нет, он, слава Богу, не настолько глуп, чтобы всерьез негодовать из-за того, что не понравился красивой женщине».

«Интересно, Филипп на самом деле считает, что это так и есть, или только делает вид, чтобы подразнить меня? — подумал Джеймс. — Скорее последнее. Не хотелось бы, чтобы он и правда считал меня самовлюбленным идиотом. С моим самолюбием все в порядке. Но тогда почему он думает о ней? Значит, она все-таки нравится ему? Джулиана, безусловно, очень красива и обладает ярко выраженной индивидуальностью и чем-то еще, что притягивает его». В своих размышлениях Джеймсу оставалось сделать всего один шаг, чтобы разобраться в самом себе, но этот шаг для него был пока еще шагом во тьме, и он так и не сумел понять, что приписываемое женщине очарование исходит не от нее самой, а от того, что ее окружает — неодолимая притягательность загадки. Джеймс принял твердое решение больше не думать о Джулиане, и это ему удалось, но радости не доставило: против воли его мыслями завладела другая женщина, на которой он поставил крест еще раньше, — Анна. Это было еще хуже.

Джеймс стиснул зубы. Бессмысленно думать о том, что принадлежит только прошлому. С Анной покончено раз и навсегда. Она потребовала невозможного, чтобы он перестал играть, а это для него все равно что перестать дышать. Ни один человек не в праве требовать этого от другого, нельзя требовать за любовь плату, лишающую смысла саму жизнь. За любовь?.. Проклятие! Он больше не любит Анну, это решено и нечего вновь бередить себе душу. Она прошла через его жизнь, а теперь ее больше нет. Нет и все!

Опомнившись, Джеймс обнаружил, что мчится по дороге с сумасшедшей скоростью. Он остановил машину и откинулся на спинку сиденья. Нет, так дело не пойдет! У него хватит силы воли выбросить из головы Анну, он уже забыл о ней, а теперь вот снова… все из-за Джулианы, этот переход произошел как бы сам собой, совсем незаметно. Все, довольно! Ему не нужна ни Анна, ни Джулиана.

«А Филипп все подшучивает надо мной из-за Джулианы, тогда как об Анне не говорит ни слова. Филипп… хорошо, что он согласился поехать со мной, один я взбесился бы от скуки, а с любым другим — от раздражения. Однако это для меня хорошо, а для него-то вряд ли, мое общество сейчас наверняка далеко не подарок…»

Джеймс вздохнул и осторожно тронулся с места, машина медленно поползла по пустынной темной дороге. Вне связи с предыдущим Джеймс вдруг вспомнил о привязавшейся к Этвуду сумасшедшей старухе; мрачное настроение и подавленное состояние духа обращали его мысли к темной стороне явлений; всплывшие в памяти пророчества безумной старухи окатили волной непонятной и неоправданной для здравомыслящего человека тревоги.

Наконец внизу замелькали стоявшие у спуска фонари, и еще светились окна двух соседних коттеджей, Витторио и Джулианы, а вернее, синьоры Форелли: это окно принадлежало ее комнате. Их собственный коттедж был полностью погружен во тьму, и этот непроглядный мрак казался странным: даже если Этвуд уже лег спать, он непременно оставил бы для Джеймса включенным наружный фонарь, чтобы тот не спотыкался в темноте. Джеймс быстро съехал вниз, круто развернулся и почти наугад проехал мимо безмолвных коттеджей Фрэнка и Берни. Выскочив из машины, он бросился к дому, все еще думая, что беспокоится напрасно и Этвуд сейчас сонно скажет: «Зачем ты меня разбудил?». Но дверь оказалась запертой. Джеймс лихорадочно зашарил по карманам в поисках ключа, нашел и торопливо вставил его в замочную скважину.

— Филипп! — позвал он, едва переступив порог. Темнота безмолвствовала. Джеймс включил свет — никого, ни Этвуда, ни собаки.

«Это еще ничего не значит, — с безнадежным упорством сказал он сам себе, борясь с внутренним убеждением, что с Этвудом что-то случилось. — Наверно, он засиделся у Витторио или у синьоры Форелли, там еще горит свет».

Джеймс старался не слышать грохота штормившего моря и гнал прочь мысли о том, что могло произойти, если Этвуд, невзирая на ветер и волны, все-таки решил искупаться; в темноте расстояния обманчивы, если он заплыл слишком далеко, его могло вместе с собакой унести в открытое море. Зачем нормальному человеку в такую погоду лезть в воду? Мертвые зовут — так говорила безумная старуха. Что за бред! Джеймс тряхнул головой и выбежал наружу: глухой рокот волн и темнота, свет во всех коттеджах уже погас. Значит, ни у синьоры Форелли, ни у Витторио Этвуда не было: после ухода гостя должно миновать хотя бы десять минут прежде, чем хозяин погасит свет, чтобы лечь спать. Разобрать постель, умыться, раздеться — да, не меньше десяти минут, за это время Этвуд уже вернулся бы домой. Если только он не задержался на берегу… однако сейчас слишком темно, чтобы любоваться бушующим морем. Темная грохочущая масса — нет, Этвуд не станет сидеть на берегу в такой кромешной тьме.

Джеймс уже хотел было все-таки дойти до домика Витторио, но тут подумал о том, что Этвуд, возможно, просто пошел вечером гулять и забрел слишком далеко. Но в таком случае он взял бы с собой фонарь; когда они ходили в деревню и потом возвращались уже в темноте, Этвуд сказал, что в следующий раз надо обязательно брать с собой фонарь, чтобы не плутать наугад среди камней.

Джеймс вернулся в коттедж, проверил: фонарь лежал на месте. В эти минуты он разом осознал, что ситуация с опалами, до сих пор представлявшаяся безобидным развлечением сродни затейливой головоломке, позволяющей изощрять свою сообразительность и наблюдательность, опасна, как всякое серьезное преступление, и вовлек в это Этвуда он, легкомысленно воспользовавшись в угоду собственной прихоти предоставленным ему правом выбора, уехать или остаться. Однако теперь не время проклинать себя за эгоизм и легкомыслие, надо действовать.

Что же предпринять? Сначала проверить, нет ли на берегу оставленной одежды, а затем разбудить Гросси. Прихватив фонарь, Джеймс вышел из дома и тотчас услышал, как кто-то мчится по дорожке навстречу; в следующую секунду в полукруге падающего из открытой двери света появился ньюфаундленд, подскочил к Джеймсу, отрывисто залаял, затем отбежал чуть назад, залаял снова, опять прыжком метнулся к Джеймсу и схватил зубами за рукав. От рывка Джеймс выронил фонарь — раздался тонкий звон разбившегося стекла. Сжимая зубы, ньюфаундленд с глухим ворчаньем пятился и тянул Джеймса за собой.

— Тимми, вперед! — скомандовал Джеймс, сообразив, в чем дело.

Убедившись, что его поняли, ньюфаундленд разжал пасть и крупными прыжками помчался назад в темноту. Джеймс словно почувствовал прикосновение чьей-то ледяной руки: собака вела его к морю. «Черная собака будет выть на берегу». Собака воет над мертвым… Джеймс бежал в том направлении, где скрылся ньюфаундленд, с отчаянием ожидая, что сейчас в этой проклятой темноте зазвучит собачий вой. Нет, только не это!

— Тимми, Тимми! — позвал он, отстав от убежавшего вперед ньюфаундленда.

В ответ слева, совсем рядом, раздались скулящие звуки. Джеймс повернул туда: ньюфаундленд, жалобно скуля, стоял над неподвижно лежащим наполовину в воде человеком. Тот лежал на боку в странной, неестественной позе; набегающие волны захлестывали его ноги и уже на излете доставая и до лица. Опустившись на колени, Джеймс взял его руку — рука была теплой. Приподнимая голову, Джеймс ощутил на ладони что-то липкое — кровь.

Тьма вокруг сразу сделалась враждебной и угрожающей. Еще прежде Джеймс заметил свисающий с ошейника ньюфаундленда обрывок поводка — получается, кто-то сначала привязал собаку, чтобы не мешала, а затем ударил Этвуда по голове. Абсурд! Привыкший к свободе, ньюфаундленд не любил, когда его брали на поводок, и терпел это только от Этвуда; совершенно нелепо полагать, что он позволил кому-то другому привязать себя. И столь же странно, что кто-то подошел и преспокойно стукнул по голове офицера спецслужбы, к тому же знающего, что среди отдыхающих скрывается опасный преступник.

Слух у Этвуда прекрасный, подкрасться к нему незамеченным очень сложно, если же он видел нападавшего, каким образом тот сумел быстро и без всякого шума разделаться с ним одним ударом? Это могло удаться только человеку, от которого Этвуд ничего подобного не ожидал, человеку, находящемуся абсолютно вне подозрений, но такого не было даже среди женщин… кроме синьоры Форелли, пожалуй. А некоторые шансы привязать собаку были только у мальчика Джованни.

Эти соображения пронеслись в голове Джеймса за считанные секунды, пока он осторожно обследовал небольшую рану около уха, из которой все еще сочилась кровь. Он никогда не питал пристрастия к оружию, но сейчас с пистолетом чувствовал бы себя намного увереннее. В этой кромешной тьме кто-то мог стоять совсем рядом, оставаясь совершенно невидимым. Успокаивало только поведение ньюфаундленда, уж он-то должен был почуять присутствие постороннего. Надо было позвать кого-нибудь на помощь, но кричать бесполезно, шум моря заглушает человеческий голос, а оставить Этвуда одного даже на несколько минут Джеймс боялся, поскольку совершенно не понимал, что произошло и откуда исходит опасность.

Из затруднения его вывел сам Этвуд; открыв глаза, он еще затуманенным взором посмотрел на склонившегося над ним Джеймса и произнес маловразумительную фразу:

— Не надо было мне наклоняться.

Воображение Джеймса тотчас нарисовало следующую картину: Этвуд зачем-то наклоняется и в это время на его голову обрушивается сокрушительный удар, от которого он сразу теряет сознание и падает. Между тем Этвуд оперся рукой о песок, сел, морщась, ощупал свою голову и вполне нормальным голосом спросил:

— Как ты здесь оказался?

— Меня привела сюда собака. Я пошел тебя искать, а тут как раз примчался Тимми и привел прямо к тебе. Что случилось, Филипп?

— Ничего особенного, — неохотно, как показалось Джеймсу, ответил Этвуд. — Идем домой.

— Ты сможешь сам идти?

— Да, вполне.

В тоне Этвуда послышался оттенок досады, словно что-то в этой ситуации раздражало и смущало его. С помощью Джеймса он встал и пошел к коттеджу, осторожность и замедленность движений показывали, что чувствует он себя не очень уверенно, скорее всего из-за сильного головокружения. Джеймс хотел было на всякий случай поддержать его, но Этвуд буркнул:

— Не надо, я и сам дойду.

Пожав плечами, недоумевающий Джеймс отпустил его, продолжая идти чуть сзади, почти вплотную, чтобы при необходимости подхватить. Ступив на ведущую к домику дорожку, Этвуд задел за невидимые в темноте ветки и покачнулся.

— Филипп, не упрямься, — решительно сказал Джеймс, схватив его за плечи. — Хочешь снова свалиться?

— Нет, но все это крайне глупо. Ты будешь надо мной смеяться.

Хотя было видно, что с Этвудом в общем-то все в порядке, Джеймс еще не освободился от пережитого отчаянного страха за его жизнь и предположение о том, что он сейчас способен над чем-либо смеяться, воспринял как нечто совершенно противоестественное.

Через пять минут Этвуд уже лежал в постели.

— Возьми в моем чемодане белую пластмассовую коробку, там наверняка есть йод и вата, — сказал он Джеймсу. — Кэт всегда сует ее в мои вещи, будто я еду на необитаемый остров.

Промыв и смазав йодом небольшую ранку возле уха, Джеймс хотел наложить повязку, воспользовавшись обнаруженным в коробке бинтом, но Этвуд энергично воспротивился, заявив, что для такой ерунды вполне достаточно пластыря. Когда с этим было покопчено, он попросил что-нибудь выпить, чтобы согреться. Плеснув в стакан джина, Джеймс с сомнением посмотрел на его бледное лицо.

— А если у тебя сотрясение мозга? Тогда спиртное противопоказано.

— Чепуха! При сотрясении мозга тошнит, а со мной все в порядке. Если не хочешь, чтобы я простудился, налей побольше и давай сюда. Вряд ли я провалялся в воде дольше нескольких минут, однако ванна была очень холодной.

Сделав пару глотков, Этвуд принялся крутить стакан, и Джеймс, не выдержав, кротко заметил:

— По-моему, все-таки совсем не лишне рассказать, что с тобой произошло.

— Если ты рассчитываешь услышать историю о нападении банды преступников и моей героической самообороне против превосходящих сил противника, то тебя ждет жестокое разочарование, — с усмешкой сказал Этвуд. — Увы, все гораздо проще и прозаичней: никто на меня не нападал, я сам оказался неуклюжим растяпой.

Этвуд в достаточной мере обладал чувством юмора, чтобы уметь смеяться и над самим собой — он обезоруживающе улыбнулся:

— Стыдно сознаться, но я просто-напросто оступился и очень неудачно упал. Ударился головой о камень.

— Там один песок и никаких камней нет, — недоверчиво заметил Джеймс.

— Это произошло в другом месте, ближе к коттеджам, — пояснил Этвуд. — Вечером, когда было еще светло, я пошел погулять с Тимми. Он вел себя странно: лаял, скулил, носился по берегу, принюхивался к чему-то, а потом убежал в сторону деревни. Местные его недолюбливают, а тут еще он был такой взбудораженный, что я решил: будет лучше, если я уведу его оттуда — и пошел следом. До деревни я не добрался — он сам прибежал ко мне, — но на все это ушло довольно много времени. Когда мы вернулись, уже стемнело, свет горел только у Витторио и синьоры Форелли. В сущности, все случилось из-за полотенца. Ты уж не сердись, что я не сказал тебе этого раньше. Дело в том, что, когда мальчик принес чужое полотенце, я сразу понял, что оно принадлежит человеку, на которого я тогда наткнулся, иначе ему просто неоткуда было там взяться. Абсурдно полагать, что загадочный кузен Витторио бродит в темноте вокруг коттеджа с полотенцем через плечо. Этот человек, как и я, собирался купаться. Столкнувшись со мной, он уронил полотенце, а позже вернулся, но по ошибке взял мое, потому что они похожи, одинакового цвета. Короче, я уверился, что это был сам Витторио, а мнимого кузена вообще не существует. На этом-то я и попался. Когда я заглянул к нему в окно, Витторио сидел в своем кресле и слушал музыку, а слуга что-то делал на веранде, дверь из комнаты была открыта, и он несколько раз проходил мимо. Разочарованный, я повернул назад, и тут оказалось, что я был не единственным, кто следил за Витторио: на меня кто-то налетел. Было уже довольно темно, но все-таки не настолько, чтобы вблизи не разглядеть человека. Объяснение тому, что мы друг друга не увидели, одно: мы оба только что смотрели в освещенную комнату, и глаза не успели привыкнуть к темноте. Дальше все произошло очень быстро. Он меня толкнул и побежал. Я в этот момент стоял очень неустойчиво, на выпирающих из земли корнях, поэтому не удержался и упал. Дорожка возле коттеджа выложена по краям красными камнями, я ударился об один из них затылком и еще рассек кожу за ухом об острую кромку. На какое-то время я потерял сознание, а очнулся от того, что Тимми тыкался носом мне в щеку. Я привязал его к дереву перед тем, как пошел к коттеджу Витторио, чтобы он не залаял в самый неподходящий момент, а он оборвал или перегрыз поводок.

— Но я нашел тебя у воды! Как ты там очутился?

— Очнувшись, я пошел домой, но на полпути мне стало нехорошо, и я свернул к воде, чтобы смочить лицо и освежиться. Этого-то и не следовало делать, не надо было наклоняться! В последний момент я сообразил, что падать вперед нельзя, и постарался отклониться вбок. Было бы крайне глупо захлебнуться на глубине десяти сантиметров. Честно говоря, в такое идиотское положение я еще не попадал! Ведь даже нельзя сказать, что на меня напали. Скорее всего, тот человек толкнул меня лишь потому, что я мешал ему удрать.

— А Витторио ничего не услышал? Тимми наверняка лаял.

— У Витторио был включен приемник, причем довольно громко, а окна закрыты. К тому же сам по себе лай означает лишь одно: где-то поблизости бегает собака. Ничего необычного в этом нет.

— Вдруг у тебя все-таки сотрясение мозга? Удариться затылком очень опасно. По-моему, надо вызвать врача.

Этвуд заверил, что никакого сотрясения мозга у него нет и завтра он будет абсолютно здоров при условии, что Джеймс немедленно прекратит всякие разговоры о враче, погасит свет и сам тоже пойдет спать. Джеймс щелкнул выключателем и, оставив дверь приоткрытой, чтобы Этвуд в случае чего мог позвать его, вышел на веранду. Там он достал банку с вишневым джемом, открыл ее и, усевшись в кресло-качалку, с чувством съел несколько ложек, затем выложил остальное на блюдце и очень тихо, так что услышать могла только собака, позвал: «Тимми, Тимми!» Призыв достиг цели — в щель просунулась черная морда.

— Иди сюда, — позвал Джеймс, ставя блюдце на пол. Ньюфаундленд подошел, обнюхал угощение и принялся аккуратно слизывать джем широким розовым языком. Тщательно вылизав все блюдце, он вильнул хвостом в знак благодарности и удалился обратно в комнату Этвуда.

ГЛАВА VIII

На следующий день и Джеймс, и Этвуд встали очень поздно. После завтрака к ним заглянул Берни и предложил сыграть в карты, потому что на пляже слишком ветрено, а купаться и вовсе невозможно — вода резко похолодала и волны прямо огромные. Этвуд вежливо отказался, однако Берки уходить не торопился и принялся болтать о том о сем: посетовал, что не взял напрокат машину, думая, что она будет ни к чему, а в такую дурную погоду очень даже пригодилась бы, самое время съездить в город, развлечься, потом сказал, что еще день-два такие, как вчера, и многие вообще пожалеют, что приехали сюда. Впрочем, синьоре Форелли это, должно быть, безразлично, она все время читает романы ужасов, судя по обложкам, а ее племянница и в хорошую погоду никогда не улыбнется, Фрэнку же никакой холод и ветер не помешают получить свое, скорее наоборот — тут Берни грубо хохотнул и с заговорщицким видом пояснил, что у Фрэнка с Сильвией дела пошли на лад, и как Тельма ни злится, а, видно, придется ей коротать время в одиночестве, если только Фрэнк не окажется таким дураком, чтобы таскать за собой эту обузу. Ясно, что уж ей-то ухажера не найти, слишком она крупная и плоская, хотя характер ничего, веселая была до тех пор, пока подруга не положила глаз на Фрэнка. В одиночестве не больно повеселишься, это верно, а третий всегда лишний, это еще вернее. А синьора Витторио погода вряд ли волнует, когда вечно сидишь в коляске, не до погоды.

Берни проболтал в том же духе еще несколько минут, затем удалился, нисколько не смущенный полнейшим отсутствием какого-либо отклика на свои высказывания.

За время дружбы с Этвудом Джеймс убедился, что тот относится к людям очень терпимо, не раздражаясь из-за иных взглядов и манер, однако Берни олицетворял собой именно тот тип, который Этвуд не переносил за безапелляционность суждений, соединенную с крайней бесцеремонностью поведения. Этвуд умел, оставаясь безукоризненно вежливым, одернуть любого, но теперь он промолчал то ли потому, что надеялся выудить из потока пустой болтовни какие-нибудь полезные сведения, то ли просто потому, что после вчерашнего у него еще болела голова. Когда Берни ушел, Этвуд ограничился тем, что задумчиво сказал:

— Интересно, что он наговорил бы о нас кому-либо другому, той же Сильвии, к примеру?

Облачившись в один из своих наконец-то пригодившихся свитеров, Джеймс настоятельно посоветовал Этвуду провести сегодняшний день в постели, а сам отправился, как он выразился, побродить по пляжу и разведать, как обстоят дела. Судя по тому, что сначала он надел коричневый свитер, а затем сменил его на серо-голубой, эффектно оттенявший загар лица, Этвуд решил, что в его планы включен визит к синьорине Джулиане, вернее, учитывая нрав вышеупомянутой синьорины, к синьоре Форелли, а там уж можно как бы невзначай встретить и ее племянницу.

Синьора Форелли оказала Джеймсу весьма любезный прием, однако в коттедже она была одна. Когда при особенно сильном порыве ветра снаружи что-то грохнуло, а ветки росшего под окном куста хлестнули по стеклу, она поднялась со словами:

— Извините, мне надо кое-что забрать из-под навеса. Подождите, пожалуйста.

Она вышла, и через пару минут Джеймс увидел, как она осторожно пробирается напрямик через кустарник, направляясь к чему-то ярко-синему, то ли полотенцу, то ли головному платку, зацепившемуся за ветку, куда занес его ветер. Джеймс подумал, что со стороны синьоры Форелли с ее солидными размерами неразумно лезть в самую середину густого кустарника, и хотел было выйти из дома и помочь ей, но в это время зазвонил телефон. После четвертого звонка Джеймс снял трубку.

— Синьору Форелли, пожалуйста, — произнес хрипловатый мужской голос.

— Она вернется через несколько минут, — сообщил Джеймс, глядя на грузную фигуру, застрявшую в гуще кустов; длинные многочисленные одеяния окончательно сковали ее движения, чтобы выбраться оттуда, требовалось или воспользоваться посторонней помощью, или совершить решительный рывок, пренебрегая сохранностью одежды. — Перезвоните немного позже.

— К сожалению, это невозможно, — сказал мужчина, — я опаздываю на самолет. Будьте так любезны, передайте синьоре Форелли, что Джузеппе взялся за старое и уже совершил убийство. Она была права. Передайте, что я восхищаюсь ею.

— Простите, а кто вы такой? — спросил ошеломленный Джеймс, но невидимый абонент в спешке уже повесил трубку.

На выбравшуюся наконец из кустов синьору Форелли добросовестно переданная Джеймсом информация произвела странное впечатление, мало соответствующее содержанию: она просияла, и ее все еще красивые глаза зажглись торжеством.

— Я знала, что так будет, — произнесла она с глубоким удовлетворением. — Джузеппе был и останется убийцей. Впрочем, вам это неинтересно, — закончила синьора Форелли, пресекая тем самым возможные вопросы.

Из ее коттеджа Джеймс удалился, раздираемый самыми противоречивыми предположениями относительно того, что связывает респектабельную синьору Форелли с убийцей по имени Джузеппе. Странный телефонный звонок изменил первоначальный план Джеймса нанести визиты и другим обитателям коттеджей и он вернулся домой, чтобы рассказать Этвуду о неведомом Джузеппе и обсудить, не пора ли связаться с полицией. Сам Джеймс определенно считал, что пора, однако разыскать Хилсона мог только Этвуд, и потому придется отложить это на завтра, поскольку сегодня Этвуд недостаточно хорошо себя чувствует, чтобы ехать в город.

Между домиками Фрэнка и супругов Берни Джеймс заметил медленно бредущую по песку Джулиану.

— Добрый день, — сказал он, нагнав девушку.

Джулиана повернула голову, и Джеймс даже приостановился, пораженный выражением ее лица: щеки пылали жарким румянцем, полураскрытые губы, обычно плотно сжатые в жесткую литою, придавали ее облику что-то щемяще-беспомощное, а глаза сияли глубоким внутренним светом. Она рассеянно посмотрела на Джеймса отсутствующим взглядом, вряд ли полностью отдавая себе отчет, кто перед ней, и отрешенно ответила:

— Доброе утро.

— У вас сегодня хорошее настроение, — отважился заметить Джеймс, по опыту прошлого ожидая, что сейчас получит резкий отпор, но Джулиана с медлительной задумчивостью произнесла, словно разговаривая не с ним, а сама с собой:

— Не знаю… может быть. Еще не знаю…

Заинтригованный Джеймс проследил взглядом, как она, миновав коттедж, стала подниматься на скалу и вскоре скрылась среди нагромождения камней.

К удовлетворению Джеймса, Этвуд лежал в постели. Сообщив о телефонном звонке синьоре Форелли, Джеймс рассказал и о внезапном преображении Джулианы, закончив свою речь вопросом, на который вовсе не ожидал получить ответ:

— Интересно, что с ней произошло?

— Витторио сказал, что любит ее, хотя и не смеет ни на что надеяться, — меланхолично объяснил Этвуд.

Сидевший в кресле Джеймс рывком подался вперед.

— Откуда ты знаешь?

— Я ходил к коттеджу Витторио посмотреть на то место, где вчера так неудачно оступился, и слышал отрывок их разговора. Двух фраз оказалось достаточно, чтобы понять, о чем речь.

— А потом?

— Потом я ушел, разумеется. Не буду же я подслушивать чужое объяснение в любви. Да, вот еще что: когда я подошел к коттеджу, он как раз говорил, что врачи считают его положение не безнадежным, возможно, ему удастся расстаться с инвалидной коляской.

Джеймс никак не отреагировал на это сообщение, мысли его были заняты другим, Джулианой, а точнее, своим собственным отношением к полученному о ней известию, затронувшему скорее его ум, а не сердце; теперь она интересовала его еще сильнее прежнего, однако этот интерес был больше сродни любопытству, нежели иному чувству.

— Как ты полагаешь, она выйдет за него замуж? — спросил он и, поймав испытующий взгляд Этвуда, добавил: — Честно признаюсь, меня это интересует и даже очень. Она странная девушка, да и Витторио тоже… Такое впечатление, что оба они попали сюда из-за какого-то нелепого недоразумения. Как актеры, перепутавшие павильоны и по ошибке явившиеся на чужую съемочную площадку. И все же мне бы не хотелось, чтобы они оказались причастными к ограблению. Ни она, ни он.

Лежавший на полу под окном ньюфаундленд поднялся и перебрался на середину комнаты, расположившись между Джеймсом и Этвудом.

— Он округляется с каждым днем, — меняя тему, заметил Джеймс, глядя на собаку. — Если так будет продолжаться и дальше, то скоро он не пролезет в дверь.

— Сначала он был чересчур худой, а скоро будет нормальным, каким и должен быть ньюфаундленд в хорошей форме. Он выглядит массивным из-за длинной шерсти.

Ньюфаундленд широко зевнул, обнажив ровный ряд зубов, и это навело Джеймса на некую мысль.

— Филипп, как ты считаешь, когда он сорвался с привязи, сразу кинулся к тебе? Порядочная собака обязана защищать своего хозяина — может статься, он покусал твоего противника?

— Противника? Ты преувеличиваешь, тот человек всего лишь толкнул меня, к тому же он наверняка убежал прежде, чем Тимми оборвал поводок.

— И все-таки нельзя полностью исключать вероятности того, что Тимми его укусил, — стоял на своем Джеймс. — По крайней мере, если среди наших соседей окажется человек с забинтованной рукой или хромающий, сразу станет ясно, кто тут шатается ночами.

— Не веришь в существование кузена Витторио?

— Ты же сам говорил насчет полотенца…

— Каким образом ты проверишь, покусал Тимми кого-нибудь или нет?

Способ был найден очень быстро.

— Вчера я купил четыре бутылки шампанского, это вполне приличный предлог пригласить всех к нам, — сказал Джеймс. — Или ты плохо себя чувствуешь?

— Зови, я не против.

Джеймсу не терпелось проверить свое предположение, и он тотчас ушел. Приглашение распить шампанское приняли все, правда, только что вернувшаяся с прогулки Джулиана заколебалась, но синьора Форелли решительно сказала от имени обеих,- что они придут. Девушки из крайнего коттеджа откровенно обрадовались приглашению, Сильвия даже захлопала в ладоши и заявила, что это восхитительно, а то они не знали, чем заняться. Фрэнк, вопреки своей обычной жизнерадостности и словоохотливости, на сей раз лишь коротко поблагодарил за приглашение, казалось, он был чем-то озабочен или расстроен, однако, заметив удивленный взгляд Джеймса, тотчас улыбнулся.

— Не обращайте внимания на мою кислую физиономию. Я, знаете ли, терпеть не могу ветра. В детстве я пару лет жил у тетки, дом стоял среди вересковых пустошей, и когда начинались осенние ветры, становилось очень тоскливо. Старый темный дом, до ближайших соседей целая миля, и заунывный вой ветра… С тех пор, когда подолгу дует ветер, мне становится не по себе. Все это ерунда, разумеется, когда чем-то занят, так и внимания не обращаешь, а когда делать нечего, всякое в голову лезет. Я вам очень благодарен за приглашение.

«Вот уж не подумал бы, что Фрэнк такой впечатлительный, — удивился Джеймс. — Надо же, ветер напоминает ему тоскливые дни в темном скучном доме. Или это первое попавшееся объяснение, а озабочен он совсем другим?»

Шампанское оказалось очень холодным. Накануне вечером Джеймс из-за Этвуда забыл обо всем на свете и оставил бутылки в машине, а утром велел Джованни поставить их в холодильник. Синьора Форелли едва пригубила бокал, как, впрочем, и Этвуд. Джулиана и Витторио смотрели только друг на друга, было совершенно очевидно, что до остальных им нет дела. Джеймс был занят тем, что самым внимательнейшим образом рассматривал присутствующих, ища малейшие следы возможной стычки с собакой и проклиная про себя холодную погоду: как ни приглядывайся, длинные рукава оставляют повод для сомнений. Никто также не хромал.

Раздосадованный неудачей, Джеймс весьма небрежно исполнял роль хозяина, который должен развлекать гостей. У Этвуда болела голова, и он ограничивался беседой со своей соседкой, синьорой Форелли. Положение спасал Фрэнк, уже вполне оправившийся от хандры: он шутил с супругами Берни, одновременно ухаживая за Сильвией и Тельмой, между которыми сидел, затем стал рассказывать забавную историю о том, как однажды перепутал каталог своей фирмы с кулинарной книгой. Сильвия с готовностью смеялась всем его шуткам, Тельма этого явно не одобряла, как и вообще все ее поведение, но ни Фрэнк, ни Сильвия не обращали внимания на ее хмурый вид. Так как Тельма игнорировала все попытки Фрэнка втянуть ее в разговор, тот вскоре вовсе перестал к ней обращаться и лишь наливал шампанское. Надо сказать, что ему приходилось делать это довольно часто, Тельма пила много, большими глотками. Когда Джеймс открывал четвертую бутылку, зазвонил телефон. Трубку снял Этвуд, Гросси сообщил, что просят синьора Тейна.

— Фрэнк, это вас, — сказал Этвуд.

— Благодарю. — Фрэнк взял трубку и попросил Гросси переключить телефон на его коттедж.

— Не буду вам мешать, — сказал он с беззаботной улыбкой.

Действительно, говорить из помещения, где за столом сидели и разговаривали девять человек, было трудно. Через минуту после его ухода Сильвия с игривым смешком вдруг заявила, что, кажется, оставила открытым окно в своей комнате, а на подоконнике лежит зеркальце и еще кое-какие бьющиеся мелочи, и при таком ветре все это может упасть; она только закроет окно и мигом вернется. Выбравшись из-за стола, она нетвердой походкой направилась к двери. Тельма следила за ней тяжелым осуждающим взглядом, хотя сама выпила гораздо больше, впрочем, на ней это не отражалось. На пороге Сильвия споткнулась, глупо хихикнула и вышла. Она была слишком пьяна, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как дверь, — после ее ухода из щели потянуло сквозняком. Джеймс поднялся, а когда подошел к двери, та вдруг открылась еще шире: нагулявшийся ньюфаундленд вернулся домой.

— Побегай пока где-нибудь, — сказал Джеймс, беря пса за ошейник и выводя наружу. — Или сиди здесь и не мешай.

Недовольно фыркнув, ньюфаундленд уселся под навесом. Джеймс взглянул на небо: похоже, скоро начнется дождь. Выйдя на открытое место, не затененное деревьями, он посмотрел на запад, откуда дул ветер: да, темные тучи несомненно предвещали грозу, и пустой пляж казался сумрачным и неприветливым. Сиреневое платье Сильвии промелькнуло среди кустов возле коттеджа Фрэнка — она направилась к нему или случайно отклонилась от своего пути? «А впрочем, какая разница, куда она пошла, — подумал Джеймс. — Она пьяна».

Фрэнк вернулся довольно быстро, один. О его возвращении возвестило рычание ньюфаундленда, пес стоял перед дверью и скалил зубы.

— Тимми, нельзя! Лежать! — сердито сказал вышедший Этвуд. — Извините, Фрэнк, он всегда беспокойный, когда штормит.

Минут через десять пришла Сильвия, по-видимому, она действительно ходила в свой коттедж. По-прежнему остававшийся снаружи ньюфаундленд лишь равнодушно зевнул, когда она проходила мимо.

Сильвия выглядела бледной и подавленной, недавняя живость исчезла без следа. Джеймс решил было, что она плохо переносит алкоголь, возможно, ее тошнило и именно это было подлинной причиной временного отсутствия, однако на привлекательном личике Сильвии промелькнуло выражение, в значении которого ошибиться было невозможно: она была смертельно напугана и сидела, сжавшись в комок и не отрывая глаз от своего бокала, из которого после возвращения не отпила ни глотка.

— Сильвия, вы замерзли? — заботливо спросил Фрэнк.

Девушка вздрогнула и торопливо сказала:

— О нет, нет! Но мне немного нездоровится, лучше я пойду к себе и прилягу.

— Я вас провожу, — вызвался Фрэнк.

— Нет-нет, не стоит беспокоиться! Тельма, ты ведь тоже пойдешь? — произнесла Сильвия с какой-то странной настойчивостью.

— Хорошо, идем, — отозвалась Тельма. — Шампанское было чудесное.

После их ухода остальные тоже разошлись. Этвуд впустил в дом ньюфаундленда, тот покрутился на веранде, принюхиваясь к оставшимся запахам и принимаясь порой глухо ворчать, затем успокоился и улегся возле хозяина.

— Никудышный из тебя защитник, Тимми, — подвел итог Джеймс. — Хозяина сбили с ног, а тебе и дела нет.

— Это же водолаз, а не овчарка, — заступился за собаку Этвуд. — Водолазы — добродушные собаки, по-моему, он на человека вообще никогда не бросится.

Произнося эти слова, Этвуд не подозревал, что меньше чем через сутки ньюфаундленд самым решительным образом опровергнет его высказывание.

— Ты заметил, что Сильвия чего-то испугалась? — спросил Джеймс. — После того, как выходила вслед за Фрэнком.

— Нет, она сидела далеко от меня.

— А я видел: она вернулась очень испуганной. Отчего бы это? Она даже сразу протрезвела. Быстро ушла и увела с собой Тельму, будто хотела ей что-то сообщить. Как ты думаешь, она ходила к себе или к Фрэнку?

— Я об этом не думал, по правде говоря, у меня от шума голова разболелась.

— Извини, не надо было мне звать их всех сюда. Сильно болит?

— Не очень. Если я засну, разбуди меня, пожалуйста, к обеду. Завтра я съезжу в город и разыщу Хилсона, по крайней мере узнаем, кто здесь полицейский.

— Это должна быть парочка, — заметил Джеймс, правда, без особой уверенности, парочка всегда кажется наиболее безобидной. Однако Берни, по-моему, на редкость глуп, а его жена — вообще пустое место. Или же они оба очень хорошо прикидываются, во что лично я не верю.

— У одиночки есть преимущество: он может безбоязненно навязывать всем свое общество и это ни у кого не вызовет подозрений. Человек с общительным характером, любящий завязывать знакомства, выглядит вполне естественно, даже если его сочтут чересчур назойливым.

— Эта роль идеально подходит Фрэнку и только ему. Хотя нет, две одинокие девушки тоже годятся. Никого ведь не насторожит то, что хорошенькая девушка хочет с кем-нибудь повеселиться. Кстати, они говорили, чем занимаются?

— Сильвия упоминала какое-то рекламное агентство, — сказал Этвуд, уже лежа на кровати.

— Если на самом деле девушки из полиции, то возможно, Сильвия вышла, чтобы проследить за Фрэнком, подслушать, о чем он говорит по телефону. Положим, ей это удалось и она неожиданно узнала, что он преступник, — увлеченно развивал Джеймс свою версию. — Выждав несколько минут, чтобы было похоже, будто она ходила в свой коттедж, она возвращается и уводит напарницу, чтобы поделиться информацией.

— Причем ее саму эта информация крайне напугала, — иронически заметил Этвуд.

— Да, тут небольшая неувязка получается… Знаешь, мы совсем упустили из виду того субъекта, который помогает Гросси. В качестве обслуживающего персонала он имеет возможность беспрепятственно заходить во все коттеджи.

— Какую роль ты для него наметил: полицейского или преступника?

Уловив насмешку, Джеймс пожал плечами.

— Только один человек полностью исключается из числа потенциальных полицейских. Ставлю десять фунтов против одного, что это не Витторио.

Этвуд рассмеялся.

— Нашел легкий способ заработать! Сначала отыщи глупца, который заключит с тобой такое пари.

Разочарованно хмыкнув, Джеймс ушел в свою комнату.

Пляж оставался пустым до самого вечера. Порывистый ветер усиливался, море волновалось, хотя настоящего шторма еще не было.

Около шести Джеймс, набросив поверх свитера куртку, выбрался на совершенно безлюдный пляж и уселся на скамейку под тентом. Все вокруг было темным и хмурым. Джеймс застегнул куртку, поднял воротник и закрыл глаза. Рокот волн навевал легкую дремоту, не сон, а то особое состояние, когда мысли еще подчиняются бодрствующему сознанию, но текут все медленнее и, постепенно лишаясь отчетливости, из образов переходят в ощущения. В толстом свитере и непродуваемой куртке было тепло, это ощущение внутреннего тепла сыграло странную шутку: Джеймсу пригрезилась маленькая бухта за крошечной деревушкой на самой границе Франции с Испанией, где он и Анна провели две недели после свадьбы. Каждое утро они шли к морю и лазили по камням вдоль берега или просто лежали на солнце, было тихо и тепло, и только рокот волн примешивался к их голосам. Тихо и тепло… Забывшись, Джеймс протянул руку, чтобы ощутить гладкое плечо Анны, но ладонь наткнулась на что-то мохнатое; вздрогнув, он очнулся и открыл глаза: рядом сидел ньюфаундленд.

— А, это ты, — пробормотал Джеймс и, окинув взглядом темный горизонт, добавил: — Надеюсь, ты явился не затем, чтобы выть у меня под ухом?

Вдали показалась изящная фигурка Сильвии, направляющейся к коттеджу своих ближайших соседей. Через минуту она скрылась за кустами, но вскоре появилась снова и пошла к следующему домику, где повторилось то же самое. Таким образом она добралась до коттеджа Берни, пропустив только домик Фрэнка, затем направилась к Джеймсу, выглядела она расстроенной и подавленной.

— Невесело здесь сегодня, верно? — спросил Джеймс, поднимаясь.

— Да, невесело. — Сильвия окинула рассеянным взглядом горы, затем пристально и как-то тревожно посмотрела на море. — Как вы думаете, к ночи ветер стихнет?

— Вряд ли, скорее усилится. Видите, на западе все небо затянуто тучами, ночью, наверно, будет шторм.

Сильвия нервно сглотнула, хорошенькое личико исказилось гримасой страха.

«Что с ней творится? — удивленно подумал Джеймс. — Почему ее так волнует погода?»

— Тельма простудилась, — сказала она, зябко ежась. — Нет ли у вас какого-нибудь средства от насморка?

— К сожалению, ничем не могу вам помочь. Спросите у Гросси, какие-нибудь таблетки от простуды наверняка найдутся.

— Да, он предлагал, но это все не то. Тельме нужна мазь от насморка, — угрюмо пояснила Сильвия. — Чтобы это прекратилось хотя бы ненадолго.

В ее голосе Джеймсу почудилась нотка отчаяния.

— А, я, наверно, знаю, что вы имеете в виду, я сам однажды воспользовался этим средством. Эффект сильный, но кратковременный, а потом еще хуже, так что лучше им не пользоваться. Мне тогда надо было, — Джеймс запнулся, чуть было не произнеся «сниматься», но моментально перестроился, — делать доклад в присутствии управляющего банком. Сами понимаете, неловко говорить, держась за носовой платок, вот и пришлось прибегнуть к крайнему средству, зато потом стало намного хуже. Знаете, как говорят: если насморк лечить, он проходит за семь дней, а если нет, то за неделю.

Джеймс рассмеялся, однако Сильвия даже не улыбнулась.

— Как холодно! — с тоской сказала она, не отрывая глаз, словно завороженная, от темного вздувшегося моря и вздрагивая, хотя была одета достаточно тепло, в брюки и плащ, в вырезе которого виднелся ворот толстой шерстяной кофты; когда она медленно побрела обратно, одинокая фигурка выглядела воплощением уныния.

Около девяти Сильвия появилась снова. Джеймс рассеянно покачивался в кресле-качалке, слушая музыку, а Этвуд читал газету.

— Мы с Тельмой приглашаем вас выпить по чашечке кофе, — сказала Сильвия с вымученной улыбкой. — Еще ведь не поздно, правда? Мы будем очень рады.

Заинтересованный неожиданным приглашением, Джеймс вопросительно посмотрел на Этвуда.

— Благодарю, но у меня болит голова, — сказал тот, обращаясь к девушке. — К сожалению, я вынужден остаться дома.

Сильвия стала настаивать с непонятной горячностью, обещая дать чудодейственные таблетки, от которых головная боль проходит как по мановению волшебной палочки, однако Этвуд вежливо, но твердо отклонил все попытки зазвать его в гости. Наконец, отчаявшись, Сильвия, сжимая руки, произнесла прерывающимся от напряжения голосом:

— Я вас очень, очень прошу прийти! Нам нужно с вами поговорить, обязательно. Пожалуйста, приходите!

Отказываться дальше было невозможно, к тому же последними словами девушка дала понять, что их приглашают не для того, чтобы скрасить скучный вечер, и Этвуд сдался.

— Так мы вас ждем, — уходя, настойчиво сказала Сильвия.

Едва за ней закрылась дверь, как Джеймс возбужденно произнес:

— Все ясно! Она и Тельма из полиции, Хилсон сообщил им, что тебе можно доверять, и они хотят посоветоваться. Сильвия подслушала разговор Фрэнка, что-то произошло, а Тельма заболела, и они попали в затруднительное положение.

Этвуд скептически хмыкнул, но возражать не стал, полагая, что через четверть часа все выяснится.

Однако сразу выяснилось только одно, а именно, что Тельма действительно заболела. Она беспрестанно чихала и вытирала нос большим клетчатым мужским платком. Сильвия, извинившись, вышла, чтобы приготовить на электрической плитке кофе.

— Вы, разумеется, думаете, что мне надо лежать в постели, а не принимать гостей, — хрипло сказала Тельма, в очередной раз вытерев нос. — Я и сама так считаю, но все дело в том, что Сильвия ужасно боится. Когда мы утром пили у вас шампанское, кто-то забрался в наш коттедж.

Это было совсем не то, чего ожидал Джеймс.

— Почему вы так решили? — спросил Этвуд. — Что-то пропало?

— Когда Сильвия вернулась, чтобы закрыть окно, на подоконнике был чей-то след.

— Что вы подразумеваете под следом?

— След от ботинка. Перед окном клумба, утром земля была влажной после полива. Кто-то наступил на клумбу, а потом на подоконник. Наверно, подошва была рифленая — на подоконнике осталось много земли. Земля была и на полу, но уже меньше.

— Вы сами это тоже видели?

Тельма кивнула.

— У вас что-нибудь украли?

— Нет, ничего. Если бы украли, мы бы заявили в полицию, а так мы будем выглядеть, как две слабонервные дуры, — резко ответила Тельма. — Терпеть не могу таких идиотских положений! Да нам просто не поверят, скажут, что эти следы нам померещились.

— А сами вы что думаете?

— Конечно, может статься, нас хотели ограбить, а внезапное возвращение Сильвии спугнуло грабителя. Это Сильвия так считает, а я думаю, что это дурацкая выходка кого-нибудь из местных парней из той деревушки. — Тельма вздернула голову, указывая подбородком в сторону деревни, где Этвуд и Джеймс побывали, расспрашивая насчет собаки. — Сильвия была там пару раз. У нее поразительная способность завязывать ненужные знакомства, болтает с кем попало, а потом сама не знает, как отвязаться.

— Она завела там приятелей?

— Говорит, что нет, но кто ее знает… Мне-то кажется, что все это выеденного яйца не стоит, но Сильвия прямо трясется от страха. Она вообще нервная и боится темноты, — в голосе Тельмы прозвучало откровенное презрение, — ночью ее за порог ни за что не вытащить. Конечно, неприятно думать, что кто-то в темноте бродит вокруг дома, — добавила она уже другим тоном.

— Вы полагаете, что тут по ночам кто-то ходит? — быстро спросил Джеймс.

— Теперь всякое можно подумать… Вообще-то я сплю крепко и ничего не слышу, меня разбудить трудно.

Сильвия принесла кофе и села, сложив руки на коленях, пальцы ее нервно подрагивали.

— Пожалуйста, не считайте меня истеричкой, — едва слышно произнесла она. — Мне так страшно…

— Случай действительно неприятный, — мягко сказал Этвуд, размешивая ложечкой сахар, — однако боюсь, я не совсем понимаю, чем мы можем вам помочь.

— О, это очень просто! — с живостью откликнулась Сильвия, умоляюще глядя на Этвуда широко раскрытыми глазами, полными страха. — Одолжите нам на ночь свою собаку.

— Пусть ваш ньюфаундленд проведет эту ночь у нас на веранде, — пояснила Тельма. — Если кто-нибудь опять полезет, он залает. Лично я убеждена, что ничего не случится, и завтра Сильвия успокоится, а сегодня с собакой она будет чувствовать себя увереннее.

Неожиданная просьба смутила Этвуда, он не знал, как поведет себя ньюфаундленд, запертый на ночь в чужом доме.

— Попробуем, но он может начать выть или лаять, особенно если будет шторм.

— А вы думаете, ночью будет шторм? — дрогнувшим голосом спросила Сильвия.

— Вполне возможно, что будет. Слышите, какой ветер?

«Почему она боится шторма? — подумал Джеймс. — Во время шторма криков не слышно… Похоже, она до смерти напугана этими следами, а я-то полагал, что она из полиции. Какое заблуждение!»

— Налить еще? — спросила Тельма, и Джеймс не сразу понял, что вопрос обращен к нему, машинально выпив весь кофе, он бессмысленно водил ложечкой по дну пустой чашки.

— Нет, спасибо. Кофе превосходный, — соврал Джеймс, на самом деле он после первого же глотка решил, что Сильвия либо не умеет заваривать кофе, либо сам исходный продукт неважного качества с каким-то неприятным привкусом.

— А вам не нравится? — озабоченно спросила Сильвия Этвуда. — Вы почти не пьете.

Этвуд сделал несколько глотков, затем отставил еще наполовину наполненную чашку.

— Благодарю, но боюсь, от крепкого кофе голова заболит сильнее.

Сильвия вскочила.

— О, я же обещала вам таблетки!

— Не беспокойтесь, это излишне. Сейчас я приведу собаку, посмотрим, что из этого получится.

Рядом с Этвудом ньюфаундленд спокойно вошел в коттедж девушек и уселся посреди веранды, не сводя глаз с хозяина.

— Тимми, охраняй! — внушительно сказал Этвуд, положив возле лап собаки пакет, в который предварительно сунул свое полотенце. — Охраняй!

Ньюфаундленд обнюхал пакет и вильнул хвостом.

— Может, лучше его привязать? — предложила Тельма.

— Не стоит. Я очень редко беру его на поводок, а ночью вообще никогда не привязываю. Он наверняка будет рваться и лаять.

Этвуд хотел было предупредить девушек, что надо получше запереть дверь и окна, чтобы пес не убежал, но подумал, что они и так закроются на все замки, и вместо этого сказал:

— Я выйду и подожду, если он начнет лаять, то я вернусь.

Когда дверь за хозяином закрылась, ньюфаундленд поднялся, беспокойно потоптался на месте, затем направился к выходу. Случайно в этот момент Тельма шагнула в сторону свертка — ньюфаундленд зарычал, тотчас вернулся к хозяйскому имуществу и вскоре улегся, положив тяжелую голову на передние лапы. Тельма и Сильвия ушли в комнаты.

ГЛАВА IX

Вокруг что-то плотное, вязкое, поглощающее звуки как вата. Шевелиться неимоверно трудно. Бессмысленные усилия. Серый слабый свет ниоткуда. Дороги нет. Куда и зачем он идет? Лечь и заснуть. Свет меркнет… Закрыть глаза. Хорошо… только качает. Это пройдет… не надо шевелиться. Какой-то назойливый звук, он все портит, разрушает тип типу и покой… вот опять…

С трудом выбираясь из цепкого плена забытья, Этвуд открыл глаза. Темно и тихо. Бредовый сон! Уши словно заложены ватой, в голове необычное ощущение зыбкости, неустойчивости. Странное ощущение…

Может быть, у него действительно сотрясение мозга? Впрочем, голова не болит, но все будто плывет куда-то. Плывет и покачивается…

Он опять стал проваливаться в предательскую бездну забытья, но разбудивший его звук раздался снова где-то совсем близко. Этвуд окончательно проснулся и сел на постели. Сомнений не было — снаружи возле окна лаяла собака. Преодолевая головокружение, Этвуд встал и распахнул окно: внизу сидел ньюфаундленд.

— Только тебя и не хватало, — сердито сказал Этвуд.

Почувствовав в голосе хозяина недовольство, пес усиленно завилял хвостом и что-то поднял с земли: в зубах белел оставленный в коттедже девушек пакет.

— Хитрая псина, — пробормотал Этвуд. — Если хочешь попасть сюда, прыгай. Тимми, ко мне! — позвал он, отступая в глубь комнаты.

Ньюфаундленд не заставил повторять команду дважды и одним прыжком легко перескочил через подоконник, держа в пасти изрядно растрепавшийся сверток, затем, разжав зубы, аккуратно положил сверток к ногам хозяина. Этвуд погладил его по загривку.

— Слишком ты, Тимми, оказался сообразительный. Интересно только, как ты оттуда выбрался?..

Эта мысль слегка обеспокоила Этвуда, уверенного, что с вечера девушки все тщательно заперли. Темнота за окном чуть-чуть поредела, скоро начнет светать. Вероятно, ночные страхи остались позади и девушки сами выпустили собаку, чтобы не мешала выспаться в тишине. Все-таки надо убедиться, что у них все в порядке. Этвуд потянулся к одежде. Идти не хотелось, странное одурманенное состояние держало в плену сознание и сковывало движения. Он медленно оделся, вышел на веранду, не зажигая света, приоткрыл дверь в комнату Джеймса и тихо окликнул его, питая слабую надежду, что тот не спит, но темнота хранила молчание.

Этвуд вышел наружу. Ньюфаундленд беззвучно ступал рядом, норой касаясь боком его ног. Чтобы не набрать в туфли песка, Этвуд держался ближе к коттеджам, с трудом различая в серой предрассветной мгле каменистую дорожку. Когда он миновал коттедж Берни, где-то далеко впереди раздался крик. Звук тотчас оборвался, и Этвуд засомневался, был ли услышанный звук человеческим голосом, а не чем-то иным, например криком чайки. Он остановился, прислушиваясь, но звук не повторился. Ньюфаундленд, тоже остановившийся рядом, тихо ворчал, настороженно принюхиваясь. Поведение собаки встревожило Этвуда: на крики чаек пес обычно не обращал никакого внимания.

Впереди, у коттеджа Витторио, Этвуду почудилось какое-то движение, короткое и быстрое, словно некто пробежал между кустов. На холодном ветру окутывающий сознание дурман рассеялся, Этвуд ускорил шаг.

Звон бьющегося стекла, крик, теперь уже точно человеческий, и грохот падающей мебели застиг его возле коттеджа синьоры Форелли. В следующем, последнем коттедже, занимаемом девушками, в боковом окне горел свет. Угол соседнего дома загораживал само окно, видно было лишь неровное колеблющееся светлое пятно, ложившееся на клумбу и ближайшие кусты; обращенная к морю веранда сливалась с темнотой.

Когда Этвуд бегом обогнул коттедж синьоры Форелли, его взору открылось настежь распахнутое окно с разбитыми стеклами и наполовину сорванной шторой, внутри комнаты полный разгром, все перебито и опрокинуто, на скомканной постели — Джулиана с неестественно запрокинутой назад головой и беспорядочно свисающими на пол распущенными волосами; у стены, тяжело опираясь левой рукой о круглый столик, в окровавленной рубашке стоял Витторио, обороняющимся жестом подняв полусогнутую правую руку, а по другую сторону столика — сжимавшая нож Тельма.

При всей неясности происходящего одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что Тельма не полицейский: Витторио был тяжело ранен и уже лишь защищался, и тем не менее она намеревалась ударить его ножом снова. Одновременно Этвуд понял, что не успеет помешать ей; разделяющее их расстояние было слишком велико. Он громко крикнул, чтобы хоть на секунду отвлечь ее внимание, и в унисон со своим голосом услышал клокочущее рычание собаки; собака еще могла успеть.

— Тимми, взять! — скомандовал Этвуд, хотя и не надеялся, что из этого выйдет какой-то толк.

Услышав резкий голос хозяина, ньюфаундленд не колебался и не медлил ни секунды, молча, без единого звука он помчался вперед огромными скачками, перемахнул через подоконник и прыгнул на Тельму, сомкнув зубы точно на запястье державшей нож руки. Тельма дико закричала и, увлекаемая тяжестью собаки, рухнула на пол.

«Он обучен нападать на вооруженного человека!»' — поразился отставший от собаки Этвуд.

Непрекращающиеся пронзительные вопли Тельмы разрывали предрассветное затишье.

— Тимми, нельзя! Брось! — крикнул Этвуд, но ньюфаундленд отпустил свою жертву, лишь когда хозяин рванул его за ошейник.

Руки Тельмы, которыми она закрывала лицо и шею, были прокушены до костей, она хрипло стонала. Этвуд перевел взгляд на Витторио: тот едва держался на ногах.

— Сядьте, — сказал Этвуд, подняв опрокинутое кресло.

— Посмотрите, что с Джулианой, — с трудом выговорил Витторио.

Лежавшая навзничь Джулиана была совершенно неподвижна. Жива ли она? Этвуд склонился над девушкой.

— Все в порядке, она просто в обмороке. — Он вернулся к Витторио. — Куда вы ранены?

— В бок, слева.

— Ножом?

— Да.

Разорвав полотенце, Этвуд наложил на рану повязку, чтобы хоть немного остановить кровь.

— Она душила Джулиану, — прошептал Витторио с закрытыми глазами, уже в полузабытьи. — Я услышал крик…

Этвуд огляделся в поисках телефона: аппарат, разбитый, валялся на полу.

— Я сейчас вернусь, а вы старайтесь не двигаться, — сказал он, хотя Витторио уже вряд ли что-нибудь слышал.

Разбуженная громким стуком в дверь синьора Форелли, вопреки опасениям Этвуда, повела себя на удивление сдержанно и хладнокровно; правда, он сразу сказал, что у Джулианы всего лишь обморок.

— Я врач и потому пойду туда, а вы позвоните в полицию, решительно заявила она.

— К Тельме без меня не подходите, собака не позволит, — предупредил Этвуд. — Займитесь Витторио, ему очень плохо.

Через несколько минут поднятый с постели Гросси уже спешил на помощь с аптечкой, поручив жене вызвать полицию.

Светало. После недолгого затишья море снова грозно пенилось, хотя ожидавшегося шторма так и не было. С запада по-прежнему дул холодный, пронизывающий ветер.

Мимоходом бросив взгляд на берег, Этвуд замер: волны катали по песку чье-то тело. Сильвия, с аквалангом.

Она была мертва, и Этвуд не стал тратить время на то, чтобы вытащить труп, из-за собаки следовало поскорее вернуться в коттедж.

Как Этвуд и предполагал, ньюфаундленд бдительно следил за Тельмой и не давал никому приблизиться к ней. Джулиана уже пришла в себя, вид у нее был крайне ошеломленный, похоже, она ничего не понимала в происходящем.

— Надо уложить его на кровать, — сказала склонившаяся над Витторио синьора Форелли. — Вы вызвали врача?

— Да, жена предупредит полицию, что здесь тяжелораненый, — отозвался Гросси. — Что же это такое, как же это, — потерянно бормотал он, вместе с Этвудом перенося Витторио на постель. — Никогда здесь такого не было, никогда…

Глаза Витторио были закрыты, повязка уже пропиталась кровью.

— Что здесь произошло? — тихо спросил Этвуд у Джулианы.

— Я ничего не понимаю… Я плохо спала, вышла наружу. Увидела в комнате Тельмы свет, а потом кто-то залез через окно внутрь. Мне показалось, что это сама Тельма. Я подошла ближе и увидела, что это действительно она. Тельма была в комнате одна, я постучала по стеклу и спросила, не случилось ли что. Думала, у них сломался дверной замок или что-то в этом роде. Тельма держалась как-то странно, словно испугалась, даже выронила что-то из рук, потом сказала, что у них большие неприятности, попросила помочь. Сказала: забирайтесь через окно, на веранде собака, там лучше не ходить. Когда я залезла внутрь, она закрыла окно и вдруг бросилась на меня, стала душить.

Джулиана содрогнулась и бессознательным жестом подняла руки к горлу.

— Она очень сильная… Мы упали на постель, я закричала, а она прижала мне к лицу подушку, а сама навалилась сверху. Мне не удавалось сбросить ее, она очень тяжелая, я задыхалась. Дальше все как в тумане… Раздался звон разбитого стекла, тяжесть исчезла. Кажется, рядом со мной кто-то боролся, но у меня все плыло перед глазами, я потеряла сознание.

— Это был Витторио, он спас вам жизнь. Вероятно, он услышал ваш крик и бросился на помощь. К сожалению, у Тельмы был нож…

— Но Витторио… — Кусая губы, Джулиана смотрела на его мертвенно-бледное лицо. — Как же так?..

Его веки дрогнули, глаза открылись, очевидно, он все слышал.

— Прости… это было глупо, я знаю, но я так тебя люблю… Потом… я бы все объяснил, но сначала… прости.

Решительное вмешательство синьоры Форелли положило этому конец.

— Тихо, тихо, синьор Феррара. Я все объясню этой дурочке сама, а вам лучше помолчать.

— Вы знаете?..

— Кое-что знаю, об остальном догадываюсь. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Тревожный и вопрошающий взгляд Витторио был устремлен на Джулиану.

— Мне все равно, почему ты это придумал, — прошептала девушка, опустившись на колени возле кровати. — Я люблю тебя.

Она прижалась лицом к его бессильно раскрытой ладони.

— Не беспокой его, у вас еще будет время наговориться, — властно сказала синьора Форелли, затем повернулась к Тельме и резко бросила: — Посадите ее в кресло.

Предоставив это Гросси, Этвуд занялся осмотром комнаты. Чего ради Тельма заманила Джулиану в дом и стала душить? Сама Тельма ничего не говорила, отвечая на вопросы лишь злобным взглядом. Внимание Этвуда привлек валявшийся под столиком прорезиненный мешочек, оказавшийся неожиданно тяжелым. Этвуд заглянул внутрь и не удержался от восклицания.

— Что вы нашли? — спросила синьора Форелли.

— Коллекцию опалов, похищенную год назад, — ответил Этвуд. — Когда ваша племянница увидела этот мешочек в руках у Тельмы, та испугалась и потеряла голову. Теперь многое становится понятным. Но не все…

Оставалась еще Сильвия, мертвая. Следовало вытащить тело на берег, пока волны не унесли его обратно в море. Этвуду не хотелось заниматься этим в одиночку, и он решил разбудить Джеймса. Вернувшись в свой коттедж, он прошел в его комнату и включил свет, обычно от света Джеймс моментально просыпался, однако сейчас даже не шевельнулся.

— Джеймс, проснись!

Этвуд потряс его за плечо — безрезультатно. В мгновенной вспышке озарения Этвуд вспомнил свое собственное состояние, как тяжело было проснуться, — их обоих опоили снотворным! Очевидно, Джеймсу досталось больше, но насколько больше?.. Этвуд нащупал пульс и с облегчением убедился, что сердце бьется нормально. Намочив в холодной воде полотенце, он энергично провел им по лицу Джеймса, тот слабо дернулся и что-то неразборчиво пробормотал.

— Джем, очнись! Ты меня слышишь? Очнись!

Когда Джеймс наконец открыл глаза, взгляд его был совершенно бессмысленным, однако холодное мокрое полотенце, вторично приложенное к лицу, исторгло из его груди негодующий возглас:

— Что ты делаешь?!

— Встань, пожалуйста, мне нужна твоя помощь.

Джеймс сонно хлопал глазами, веки сами собой опускались вниз. Этот раздражающе яркий свет. Зачем Этвуд тормошит его?

— Что случилось? — спросил Джеймс, безуспешно стараясь сосредоточиться. — Я хочу спать.

— Ты принимал на ночь снотворное?

— Нет. Первые дни я пользовался таблетками, а потом бросил.

— К счастью. Если бы ты вчера еще и сам принял снотворное, то мог бы не проснуться вовсе. Нам в кофе что-то подмешали, я выпил полчашки, а ты — целую. Непонятно только, зачем им это понадобилось. Вставай, потом отоспишься.

На веранде Джеймс запнулся о кресло-качалку и, чтобы не упасть, схватился за дверцу шкафа. Дверца под рукой легко подалась, открыв взору пустую полку.

— Филипп, зачем ты взял свой акваланг?

— Разве его там нет? — Уже переступивший через порог Этвуд повернул назад. — Странно… Я его не брал. Очевидно, акваланг на Сильвии мой. Она утонула или убита. Идем, надо вытащить тело из воды.

На ходу Этвуд вкратце рассказал о случившемся. Вдвоем они вынесли труп Сильвии на берег. Стекло маски было покрыто сетью трещин, на теле — множество ран, то ли следы ударов о подводные скалы, то ли чего-то другого. С левой руки свисал обрывок обмотанной вокруг запястья веревки.

— Она была связана, — констатировал Джеймс. — Ее связали и утопили.

— А для украшения надели предварительно выкраденный мой акваланг.

— И все-таки ее убили! Недаром она вчера была такой испуганной.

— Сейчас прибудет полиция, надо забрать оттуда собаку. Я запер Тимми в другой комнате, но все равно он будет мешать.

Они вошли в коттедж и с веранды проследовали во вторую комнату, откуда доносился заливистый лай. Из-за этого лая ни один из них не услышал, что следом в коттедж вошел еще кто-то. Этвуд вытащил из кармана платок, сложил и просунул один конец под ошейник, заменив этим оставленный дома поводок.

— Отведи его домой, — сказал он Джеймсу.

Обратно на веранду первым вышел Джеймс с собакой. Дверь в другую комнату была распахнута настежь, в проеме стоял Фрэнк с пистолетом в руке. От ветра громко хлопали створки открытого окна, перекрывая шум моря. Движение за спиной ускользнуло от внимания Фрэнка, поглощенного тем, что находилось перед глазами.

Реакция Джеймса с учетом большой дозы принятого снотворного оказалась на удивление быстрой: он изо всех сил ударил Фрэнка по руке, тот выронил пистолет и не успел ничего предпринять, как в схватку вступил ньюфаундленд, на сей раз по собственной инициативе. Воспользовавшись тем, что Джеймс отпустил его, ньюфаундленд кинулся на Фрэнка, а Этвуд бросился наперерез и оказался между Фрэнком и собакой. Ньюфаундленд уже прыгнул и, будучи не в состоянии остановиться, обрушился всей тяжестью на Этвуда и опрокинул его; падая, тот схватил пса за ошейник и крикнул:

— Джеймс, не надо! Это же полицейский!

— Да? — растерянно спросил Джеймс, недоверчиво глядя на столь же растерянного Фрэнка.

— Мистер Хилсон говорил, что на вас можно положиться, — укоризненно сказал Фрэнк. — Зачем вы на меня напали?

Лицо Джеймса залилось краской.

— Из-за пистолета, — буркнул он. — Я решил, что вы бандит.

Прибыла полиция, врач, а вскоре приехал и Хилсон.

Витторио сразу увезли в больницу, Джулиана поехала с ним.

Тельму попытались допросить, но она сидела, угрюмо уставившись в пространство перед собой, и как будто ничего не слышала; ее тоже увезли.

Обследовав тело Сильвии, врач заявил, что она утонула, а все повреждения носят, по-видимому, посмертный характер: волны били мертвое тело о скалы. Акваланг на ней действительно принадлежал Этвуду.

Чета Берни проснулась, лишь когда прибыла полиция, они ничего не видели и не слышали.

Этвуд внимательно выслушал предварительное заключение медэксперта и спросил, какова, по его мнению, поверхность, от удара о которую на трупе появились раны. Врач без колебаний ответил, что раны возникли при контакте с поверхностью, имеющей острые выступы. Этвуд удовлетворенно кивнул.

На самом трупе его заинтересовала лишь одна деталь: кусок обмотанной вокруг запястья толстой и прочной веревки. Внимательно осмотрев свисающий конец, скорее обрезанный чем-то острым, чем оборванный, он некоторое время рассеянно глядел на море, а потом сказал Хилсону, что хотел бы задать один вопрос Фрэнку. Хилсон любезно ответил, что он может задать сержанту Тейну столько вопросов, сколько сочтет нужным.

— Меня интересует только одно, сержант: исходя из вашего вчерашнего разговора по телефону, когда мы пили шампанское, можно было догадаться, что вы полицейский? Хотя нет, лучше сформулировать иначе: мог ли ваш разговор зародить подозрения у человека, имеющего основания быть настороже?

— Нет, — быстро ответил Фрэнк, затем покосился на Хилсона и уже менее уверенно добавил: — Я не думаю, сэр.

— Вы уверены, что не произнесли ничего лишнего? Постарайтесь вспомнить точно, — настаивал Этвуд, — это очень важно.

Фрэнк мучительно покраснел.

— Все сидели в вашем коттедже, если бы не это, я был бы осторожнее. Одно-два слова… Ничего особенного; но для коммивояжера на отдыхе странновато. Не более того, сэр.

На протяжении этого разговора ньюфаундленд, в столь нервозной обстановке категорически отказавшийся расстаться с хозяином, злобно рычал, приподнимая верхнюю губу и показывая мощные клыки, однако как только Тейн пошел прочь, сразу замолчал. Этвуд задумчиво посмотрел на успокоившуюся собаку, затем нагнал Фрэнка.

— Подождите! Я хотел бы задать вам еще один вопрос, так сказать, неофициальный.

— Да, сэр?

— Почему вас так не любит моя собака?

— А-а, вы заметили, — горестно протянул Фрэнк, в эту минуту больше похожий на неудачливого коммивояжера, чем на полицейского. — Это я налетел на вас возле коттеджа синьора Ольми. Я видел, как он купался ночью, и стал следить за ним. Сначала я вас не заметил, темно очень было, а потом пришлось побыстрее скрыться из-за собаки. Я серьезно подозревал синьора Ольми и не хотел поднимать шума около его окон, а если бы пес в меня вцепился, без шума не обошлось бы. Позже я вернулся, но там уже никого не было. Мне следует доложить об этом эпизоде мистеру Хилсону? — с убитым видом спросил Фрэнк.

Однако Этвуд, так же как и Фрэнк, отнюдь не стремился сделать ночной инцидент достоянием широкого круга лиц и потому ответил, что не видит в этом никакой необходимости, затем спросил:

— Полотенце тоже было ваше?

— Какое полотенце?

— Значит, не ваше, а Витторио, как я и думал… Благодарю, не буду больше вас задерживать.

Издали наблюдавший за их разговором Джеймс после ухода Фрэнка приблизился и сумрачно спросил:

— Ты с самого начала знал, что он полицейский?

— Нет, я сказал бы тебе, если бы знал.

— Тогда почему ты кинулся защищать его?

— Я не знал, что он полицейский, но считал это наиболее вероятным. Помнишь, ты говорил о паре, а я сказал, что общительный по натуре человек, приехавший отдыхать один, самая подходящая кандидатура.

— И все? — недоверчиво спросил Джеймс. — Ведь ты мог и ошибиться, а у него в руках был пистолет.

— Именно пистолет сыграл решающую роль: Фрэнк держал его дулом вниз. Поставь на его место преступника — тот держал бы всех под прицелом, это естественно, когда угрожают или требуют. Фрэнк прибежал на шум, не зная, что, собственно, произошло, увидел в комнате раненых, кровь и вытащил пистолет, чтобы быть наготове, но не видя перед собой противника, держал его дулом вниз.

Предупреждая дальнейшие вопросы, Этвуд попросил Джеймса немного подождать, вернулся к Хилсону и сказал, что у него есть некоторые соображения относительно этого дела, на что Хилсон ответил, что будет весьма признателен за помощь.

Помимо Джеймса, Хилсона и самого Этвуда на веранде сидела еще синьора Форелли, способная, по мнению Этвуда, внести ясность в кое-какие вопросы, и собака.

— Все произошло из-за шампанского, — начал Этвуд. — Сильвия вышла следом за Фрэнком с намерением просто побыть с ним вдвоем, наедине. Его поведение она расценивала как обычное ухаживание и ничего не имела против. Итак, она вышла и направилась в его коттедж, а не в свой. Наверно, она хотела сделать ему сюрприз, например подкрасться и неожиданно закрыть сзади глаза, и поэтому шла тихо, а он говорил по телефону и не слышал. Зато она услышала что-то, из-за чего заподозрила истину: Фрэнк — полицейский. Она спряталась, выждала некоторое время, чтобы было похоже, будто она ходила в свой, дальний коттедж, затем вернулась. Испуганная и растерянная, она стремилась поскорее сообщить все Тельме. Вообще из них двоих ведущая роль принадлежала, несомненно, Тельме. Должен заметить, она очень ловко во время ограбления представилась мужчиной, из-за чего разыскивали пару. Что-то такое промелькнуло у меня в голове, когда мистер Берни, выкладывая без околичностей, что он обо всех думает, сказал насчет Тельмы: крупная и плоская. Она и правда обладает мужской фигурой. И мужской силой, добавлю. Итак, операция по продаже опалов сорвалась, это ясно, однако, насколько подозревают именно их, они не знали. Скрыться или выждать? Вопрос решился в пользу бегства, но расставаться со своей добычей они не собирались и хотели скрыться вместе с ней. Здесь я позволю себе вернуться назад. Когда они сюда приехали, самым важным вопросом было: где хранить опалы? Опалы — единственное, что могло их выдать и погубить. Коттедж, прямо скажем, для тайника мало пригоден. Можно было закопать их где-нибудь в скалах, однако они поступили еще хитрее. Готов поспорить, что идея принадлежала Тельме, прекрасной пловчихе. Она видела, что у меня есть акваланг, который хранится в сарае у причала, попасть туда не составляло труда. Замечу, кстати, что там же лежал и фонарь для подводного плавания — все необходимое было налицо. Ночью они тайком взяли акваланг и лодку, Тельма обследовала подводную часть скал и нашла подходящее место. Уверен, там есть нечто вроде грота, иначе они рисковали при шторме лишиться своих сокровищ. Полагаю также, что это место расположено не очень глубоко и если заранее знать где и не тратить время на поиски, можно добраться и без акваланга.

— Почему вы так считаете? — спросил Хилсон.

— Иначе непонятно, на чем основывалась их уверенность, что они в любой момент смогут снова воспользоваться моим аквалангом, когда понадобится достать опалы. Хотя акваланг лежал в доступном месте, это все-таки мой акваланг. Откуда им знать, стану ли я заряжать баллоны, когда кончится воздух? Кстати, по расходу воздуха я заметил, что кто-то пользовался аквалангом, и поэтому забрал его обратно в дом. Теперь вернемся к ситуации, сложившейся после подслушанного телефонного звонка: им срочно надо достать мешочек с опалами. Погода вчера была очень холодной и ветреной, море бурное — естественно, никто не купался. Лезть в воду днем на глазах у всех, в том числе и у полицейского, было слишком рискованно, такой странный поступок привлек бы внимание, а в темноте и при сильном волнении на море добраться до тайника без акваланга было невозможно. Им во что бы то ни стало было необходимо завладеть аквалангом. Положение отчаянное, и они пошли на крайнее средство: пригласили меня с Джеймсом в гости и подсыпали в кофе снотворное. Еще им было необходимо убрать из нашего дома собаку, и они подсовывают нам историю о том, что кто-то якобы забрался к ним в коттедж. Я привожу собаку и оставляю на веранде, из-за чего в дальнейшем они туда не ходят, используя вместо двери окно в комнате Тельмы. Просчет заключался в том, что они не заперли на замок входную дверь, не хотели лишний раз идти мимо собаки. Впрочем, это вроде бы было ни к чему, ведь они вовсе не боялись ограбления, как говорили. При помощи узкого и длинного ножа, которым Тельма ранила Витторио, легко открыть окно. Забравшись в наш коттедж через окно на веранде, они завладели аквалангом, однако Тельма была не в состоянии им воспользоваться: она сильно простудилась, полагаю, из-за ледяного шампанского. Тельма и пяти минут не могла обойтись без носового платка и беспрестанно чихала, плыть пришлось Сильвии. Что с ней случилось под водой, мы уже никогда не узнаем. То ли она толком не умела обращаться с аквалангом, то ли море оказалось слишком бурным… Как бы то ни было, опалы она достала и привязала прорезиненный мешочек к запястью, но до берега не добралась. Море вынесло тело уже под утро. Тельма, всю ночь прождавшая на берегу, в панике срезала мешок и кинулась в свой коттедж. Уверен, что она хотела взять самое необходимое и удрать. Тимми тем временем ушел, он умеет зубами поворачивать дверную ручку. Тельма же, полагая, что собака все еще на веранде, опять полезла через окно, чем и привлекла внимание Джулианы. При внезапном появлении Джулианы Тельма окончательно потеряла голову и попыталась ее убить. Дальнейшее вам известно.

Некоторое время все молчали, потом Хилсон сказал:

— Все логично… Сдается мне, что так и было.

— А вам, синьора Форелли, мои соображения кажутся убедительными?

— Да, безусловно. Вы умеете наблюдать и делать выводы.

— Но одного я объяснить не в состоянии, — сказал Этвуд. — Зачем Витторио понадобилась инвалидная коляска?

— Если позволите, я бы тоже хотел спросить, — впервые подал голос Джеймс. — Что означал тот телефонный звонок насчет убийцы Джузеппе?

Синьора Форелли усмехнулась, в ее красивых глазах мелькнуло лукавое выражение.

— О, я видела, какое этот звонок произвел на вас впечатление. У каждого свои маленькие секреты, не так ли? Ведь вы тоже не банковский служащий.

На лице Джеймса отразилось неподдельное огорчение.

— Раз меня разоблачили, значит, я плохо сыграл свою роль. Я актер, синьора Форелли.

— А я — врач-психиатр, хотя сейчас уже не практикую. Плох тот психиатр, который не понял бы, что вы принадлежите к другому социальному слою.

Она обращалась к Джеймсу, однако мельком бросила выразительный взгляд и на Этвуда, показывая, что не заблуждается и на его счет, хотя и не говорит об этом. Отношение Хилсона само по себе достаточно красноречиво свидетельствовало, что Этвуд работает отнюдь не в банке.

— А насчет звонка все очень просто: звонил мой бывший коллега, у нас был спор относительно одного пациента. Меня приглашали на консультацию, я считала его опасным, но оказалась в меньшинстве, его выпустили и вот результат… Этот человек маньяк. Теперь о Витторио…

Синьора Форелли протяжно вздохнула.

— Это печальная история, история не столько его, сколько моей племянницы. Она очень любила одного человека… Они собирались пожениться, но он заболел, тяжело и неизлечимо, последний год был прикован к постели. Потом он умер, а Джулиана пыталась покончить с собой, но ее удалось спасти. Она очень изменилась, стала замкнутой и нелюдимой… мягко говоря, а если откровенно, она всех возненавидела и призналась мне, что видеть не может молодых здоровых мужчин: почему они наслаждаются жизнью, а он мертв? У ее родителей, моей сестры с мужем, множество знакомых, в доме всегда полно народу. Эта обстановка сводила Джулиану с ума, она хотела пожить где-нибудь в полном уединении, чтобы все оставили ее в покое. При ее внешности это трудно, она всегда нравилась мужчинам. Мы выбрали эти коттеджи, полагая, что будем здесь единственными отдыхающими, ведь сезон еще не начался. Витторио (его настоящая фамилия Феррара, в Риме довольно известная) приехал сюда, конечно же, ради Джулианы. Ясно, что он где-то видел ее прежде и влюбился, но сразу понял, что шансов завязать знакомство обычным способом нет. К сожалению, нам не удалось избежать газетной шумихи, о Джулиане и смерти ее жениха много писали, главным образом из-за попытки самоубийства, а потом еще ее дикие выходки с мужчинами… Словом, Витторио верно оценил ситуацию и придумал инвалидную коляску. Не знаю, как бы он выкручивался потом, но в качестве первого шага идея оказалась неплохой. Я знакома с его матерью, Грета не раз показывала мне семейные фотографии, и я сразу узнала его, хотя лицом к лицу мы прежде никогда не встречались. Разумеется, я промолчала. Он был нужен Джулиане больше, чем она ему. Вы понимаете меня, синьоры? Она жила среди мертвых, отгородившись от реального мира стеной ненависти, рассудок этого долго не выдержит. Или то, или другое… Боюсь, без Витторио она ушла бы от нас… Он вернул ее в мир живых.

— Скажите, у Витторио есть сестра или кузина?

— Сестра, Франческа. Почему вы спрашиваете о ней?

— Мы имели удовольствие видеть ее здесь, — ответил Этвуд, перед глазами которого встала невыносимо яркая красная машина. — Она приезжала к Витторио и весьма решительно протестовала против, как я теперь понимаю, его превращения в инвалида.

— О, Франческа, милая девочка, но весьма своенравная! А теперь, синьоры, если не возражаете, я пойду к себе отдохнуть. Утро выдалось очень насыщенное событиями, а я немного постарше вас.

Произнося «немного», она слегка улыбнулась, словно подшучивая сама над собой, и Этвуд подумал, что в молодости эта женщина была очаровательна, так же как наверняка была очаровательна ее племянница до смерти жениха и какой, будем надеяться, со временем станет снова.

Синьора Форелли удалилась, а затем ушел и Хилсон. Прежде лежавший в углу ньюфаундленд подошел к Этвуду и, поскуливая, положил голову на колени хозяина.

— Чувствует себя виноватым оттого, что вместо Фрэнка сбил с ног тебя, — заметил Джеймс. — А ты еще говорил, что он на человека не кинется!

— Если бы не Тимми, Тельма убила бы Витторио. Он ранен очень серьезно.

— Ему прямо в машине стали делать переливание крови. Врач говорил, раз он продержался до этого, то выкарабкается. — Джеймс шевельнулся, задел локтем лежащий на краю стола пакет, и тот упал. — Смотри, Филипп, это тебе, из Рима, — сказал он, поднимая. — Наверно, Джованни принес, пока нас не было.

Этвуд с недоумением покрутил пакет и разорвал обертку: внутри оказался журнал с красочной обложкой.

— Совсем забыл! Я же заказал этот журнал из Рима! Помнишь журнал, который исчез? Посмотрим… — Этвуд стал быстро перелистывать страницы. — Вот, смотри!

С фотографии на них глянуло улыбающееся лицо Витторио, снятого, как гласила подпись, на борту своей яхты «Гермес».

— Теперь все ясно! Ведь я купил такой журнал и для Витторио. Из-за этой фотографии он был вынужден тайком взять мой экземпляр, пока мы гуляли с собакой, и послал своего слугу в город скупить все оставшиеся. Кажется, загадок больше нет?

Однако Этвуд ошибся: в дверях появился взволнованный полицейский-итальянец.

— Простите, синьор Хилсон у вас?

— Он уже ушел. Что-нибудь случилось?

— Нет… то есть да, случилось, — ответил полицейский, вспомнив, что спрашивающий пользуется доверием Хилсона. — Мы нашли труп.

— Труп? — переспросил Этвуд, не веря собственным ушам.

— Да, синьор, труп. На том же самом месте, где было тело девушки.

ГЛАВА X

Вместе с Джеймсом Этвуд отправился на берег.

— Откуда взялся еще один труп? — на ходу пробормотал Джеймс, поеживаясь то ли от ветра, то ли от внутреннего озноба.

Тело неизвестного было облачено в гидрокостюм, однако акваланг отсутствовал.

Подошедший Хилсон уставился на останки в немом изумлении.

— Этот человек утонул очень давно, — заметил один из полицейских-итальянцев.

— Если это обычный утопленник, какого черта ему понадобилось всплывать именно сегодня?! — угрюмо проворчал Хилсон себе под нос.

Зрелище было малоприятное. Джеймс отвернулся и медленно побрел по песку обратно к дому, а когда Этвуд нагнал его, задумчиво сказал:

— Его и правда вынесло точно на то же самое место, откуда мы вытащили Сильвию. Представляешь, какая была бы встреча, если бы Сильвия наткнулась на него до того, как сама утонула. Вместо сокровищ — утопленник!

Этвуд во все глаза уставился на Джеймса, затем круто повернулся и быстрым шагом пошел к топтавшемуся в отдалении Гросси.

— Какое несчастье, — причитал тот, — какое ужасное несчастье! Кто бы мог подумать, что в нашем тихом местечке случится такое! Почему этим людям понадобилось устраивать свои темные делишки именно здесь? Как будто нет других подходящих мест! И сезон-то еще не начался. О синьор, вы даже не представляете, какой это удар для меня! Никогда здесь не было ничего подобного, никогда!

— Давно вы здесь живете? — сочувственным тоном осведомился Этвуд.

— Мы с женой еще до войны сюда перебрались. Тихое, спокойное местечко. Я городов не люблю, слишком шумно и народу много.

— Наверно, вы тут каждый камень знаете?

— Конечно, синьор, конечно! За столько лет как не узнать? Раньше и по горам лазил, и плавал с ранней весны до самых холодов. Весь берег как свои пять пальцев знаю.

— Бухта очень удобная для купания, а с тех камней, — Этвуд кивком указал на скалы, — удобно нырять.

— Да, одно удовольствие! Когда я был помоложе, даже раковины доставал, — похвастался Гросси. — Красивые раковины были! Но самые большие и красивые по другую сторону этой скалы, там, где деревья.

— В таких скалах обычно бывают разные щели, гроты. Наверно, тут тоже есть нечто подобное?

— Грот? Да, верно, там есть грот.

— Какой он формы?

— Узкий и длинный, очень длинный и очень узкий. Мне ни разу не удалось добраться до конца, воздуха не хватало. Извилистый, со всех сторон острые выступы. Опасное место, синьор, очень опасное!

— Там и утонуть недолго, — вскользь заметил Этвуд.

— Утонуть? Что вы, синьор, зачем же тонуть, — меняясь в лице, забормотал Гросси. — Незачем туда лазить, вот и все. Да никто до грота и не добирался, слишком глубоко, а утонуть везде можно, даже в ванне. — Он неловко засмеялся.

— Кто здесь утонул в прошлый сезон? — резко изменив тон, жестко спросил Этвуд.

Дернувшись всем телом словно от удара, Гросси отвернулся, потом безнадежно махнул рукой.

— Теперь все равно… Он приехал очень поздно, мы уже закрыли коттеджи на зиму. Спросил, не сдам ли я домик на недельку. Я согласился, но не зарегистрировал его и в контору не сообщил. Мы между собой договорились об оплате и все. Так не полагается, но поймите меня, синьор! Цены растут, а у меня жена, сын. Я и плату с него взял меньше, чем если б это официально было. Сезон-то уже закончился и домики все равно пустовали! Никто бы даже не узнал! Мне хорошо и ему тоже, обошлось дешевле. К тому же с ним была собака, этот ньюфаундленд, а с собакой вообще-то не полагается, мало ли что, другим мешать будет. Он сказал, что однажды на него напали и ограбили, после этого он купил собаку и обучил защищать его. Купил ньюфаундленда, потому что сам очень любил плавать. Художник он был, пейзажи рисовал, бродил всюду со своим псом. Очень он этим псом гордился! А кличка его Тиль. Жили они в том же коттедже, что и вы. Угораздило же его утонуть! Все из-за акваланга, он привез с собой акваланг и часто плавал под водой. Я ему говорил, что одному опасно, случись что, кто поможет? А он только смеялся. Однажды он уплыл и больше не вернулся. Штормило, я его предупреждал, а он сказал, что на глубине спокойно… Что я мог сделать? У меня-то акваланга нет. Мы его искали, долго искали! Не думайте, что я сразу бросил его на произвол судьбы! Нырял, сколько сил хватило, да все без толку. Потом позвал рыбаков из деревни, чтобы хоть тело достать, — не нашли. Решили, что в открытое море унесло… Собака выла, я чуть с ума не сошел… Потом все время прибегала в тот коттедж, наверно, ждала, что хозяин вернется…

— Почему вы не сообщили в полицию?

— Вам легко говорить! Выяснилось бы, что я не зарегистрировал его и сам получил деньги. Я ведь даже фамилии его не знал, только имя: Джон. Меня за это уволили бы, а ему уже все равно ничем не поможешь.

— А рыбаки?

— Им болтать невыгодно. Здесь трудно жить, синьор, доходы летом зависят от того, естъ ли отдыхающие. Когда приезжают отдыхающие, я покупаю в деревне рыбу и овощи. Не будет клиентов — не будет денег. Люди ведь как рассуждают? Раз кто-то утонул, значит, купаться здесь опасно, а зачем ехать туда, где опасно купаться? Ведь кругом полно других подходящих мест. Если бы я сообщил в полицию, слух о несчастье пошел бы по всей округе… Когда вы достали свой акваланг, я прямо покой потерял! И без того с тех пор боялся, как бы еще кто-нибудь не утонул, а тут вы с таким же аквалангом! Когда вы скрывались под водой, у меня сердце замирало.

— Стеклянное лицо, — пробормотал Этвуд, — вот что она имела в виду: маску от акваланга.

— Вы про нашу сумасшедшую говорите?

— Да. Она все твердила про стеклянное лицо и черную собаку.

— После гибели сыновей она вообразила, что теперь они вроде как живут под водой. Когда шторм, это они там веселятся, гостей поджидают. Художника уже зазвали к себе и других манят… Жутко ее слушать, а вообще-то она безобидная.

— Из-за этого инцидента у вас теперь будут неприятности. Лучше б вы сразу сказали.

— И откуда только он теперь взялся? — горестно воскликнул Гросси. — Это же полгода назад было!

— Наверняка он застрял в гроте. Акваланга на останках нет — должно быть, его заклинило в узком ходе и он освободился от баллонов, но выплыть все равно не удалось.

— Да, ход чрезвычайно узкий и извилистый, а он был крупным мужчиной. Зачем его туда понесло!

Оставив Гросси во власти мрачных предчувствий, Этвуд вернулся к столь же мрачному из-за неожиданных осложнений Хилсону и пересказал то, что узнал от Гросси, затем добавил:

— Последний штрих в этой истории представляется мне таким: забрав мешочек с опалами, Сильвия вдруг увидела труп, от ужаса совсем потеряла голову, забилась, задела труп и сдвинула его с места, поэтому его и вынесло потом на берег. В такой ситуации, да еще не имея достаточного опыта плавания с аквалангом, неудивительно, что она захлебнулась.

— Хорошенькое местечко нашла ее подруга для тайника! Рядом с утопленником.

— Я склонен думать, что Тельма трупа не заметила. Она плавала ночью, а в узком гроте даже днем абсолютно темно, видишь только то, что освещает фонарь. Впрочем, скоро вы наверняка узнаете все подробности от нее самой. Молчать теперь, когда все потеряно, бессмысленно.

К полудню полиция уехала и на пляже сразу стало тихо и пустынно. Ньюфаундленд потерянно жался к ногам хозяина и порой принимался тихо поскуливать, но под ласкающей рукой Этвуда умолкал.

— Все-таки я буду звать тебя Тимми, — сказал Этвуд, почесывая мохнатую шею. — Старая кличка будет напоминать тебе прежнего хозяина, а его уже не вернешь. Оставайся лучше Тимми.

Холодный нос ткнулся ему в ладонь.

— А ведь мы до сих пор не завтракали! — воскликнул Джеймс. — И собака голодная! Пойду узнаю, в чем дело.

Через пять минут он вернулся.

— Оказывается, полиция увезла Гросси с собой, из-за того утопленника. Выясняют, что да как. Его жена рыдает, но обещала что-нибудь приготовить.

Вскоре непривычно притихший Джованни принес запоздалый завтрак, оставлявший желать лучшего.

— Отпустят ли Гросси к обеду? — задумчиво сказал Джеймс, доедая кусок хлеба с вишневым джемом — единственное, что скрасило невкусный завтрак. — Или хотя бы к ужину?

— Съездим пообедать в город, — предложил Этвуд.

— Там видно будет… Сейчас я хочу одного: лечь спать. На снотворное эти девицы не поскупились, до сих пор не могу прийти в норму.

Джеймс удалился в свою комнату, но заснуть не успел, только он начал раздеваться, как снаружи раздались какие-то крики.

— Это уж слишком! — возмутился Джеймс. — Что еще нам предложат: опять парочку трупов или что-нибудь пооригинальнее?

Между тем крики становились все громче и пронзительнее, сливаясь с истошным женским визгом.

Около коттеджа Берни стояла потрепанная грязная желтая машина с распахнутыми дверцами. Двое рослых крепких мужчин, бородатых и небритых, с угрожающим видом теснили Бата Берни к коттеджу, его жена стояла чуть поодаль и, не делая ни малейшей попытки вмешаться, сосредоточенно испускала вопль за воплем.

— Ты нам заплатишь, грязный янки, — шипел один из бородачей, тот, что подобрался к Берни поближе. — Сполна заплатишь! С нами такие штучки не проходят. Кровью умоешься! Сейчас мы тебя как свинью прирежем.

Сожалея, что полиция уже уехала, Джеймс бросил беспокойный вопрошающий взгляд на Этвуда, сам он полагал неразумным вмешиваться, не имея оружия, в сведение счетов между бандитами, каковыми представлялись обе стороны. Увидевшая их женщина разом смолкла, и внезапная тишина заставила бородачей обернуться.

— Что вам здесь нужно? — с вызывающей грубостью сказал более высокий. — У нас свои дела, посторонним соваться незачем.

Такого обращения Джеймс не выносил.

— Вы мешаете мне спать, — сказал он ледяным тоном. — Будьте любезны вести себя потише.

Бородачи удивленно переглянулись.

— Это она орет как резаная.

Высокий кивнул на Джованеллу.

— Мозгов как у курицы, а голос как труба. Разоралась, хотя ее пока никто не трогает.

— Синьоры, вам лучше уйти, — вкрадчиво сказал второй, в его повадках было что-то кошачье, и Джеймс сразу решил, что он более опасен. — Нам хотелось бы уладить свое дельце в узком кругу. Право, синьоры, мы постараемся закончить побыстрее и не причинять вам излишнего беспокойства.

За это время Бат Берни, как ни странно, не проронил ни слова.

— Два безмозглых барана! — вдруг визгливо закричала Джованелла. — Ничего кроме своей вонючей рыбы всю жизнь не видели, и меня загубить хотите. Все вам плохо: и работа моя, и все, все! По-вашему, манекенщица то же, что шлюха. Чтоб вам утонуть в дырявой лодке! Вечно вы мне все портите!

Этвуд взял ее за локоть.

— Успокойтесь, миссис Берни.

Его слова возымели странное действие, но не на женщину, а на бородачей, которые в ярости заорали, перебивая друг друга:

— Кого вы называете «миссис Берни»?! Эту дрянь? Да она такая же миссис Берни, как я — папа римский. Шлюха она, шлюха, всю семью опозорила. Лучше б ей лежать в могиле! Мать из дома выйти стыдится. Ма-не-кен-щи-ца! Знаем мы этих манекенщиц! Голые плечи выставлять да юбку задирать — вот ее работа. Допрыгалась!

— Я ничего не понимаю, — беспомощно сказал Джеймс. — Что они кричат?

Разобрать что-либо, кроме отдельных слов, было уже невозможно: кричали все трое, вместе с Джованеллой, Бат Берни тоже пытался что-то сказать, но его голос тонул среди их воплей. Вдруг Джованелла метнулась к коттеджу и, оттолкнув Бата, скрылась за дверью. Джеймс подумал, что она попросту сбежала, однако буквально через секунду женщина выскочила обратно, сжимая в руке какую-то бумагу.

— Вот вам, вот! — выпалила она, сунув бумагу высокому прямо в лицо. — Жена твоя шлюха и дети такими же вырастут, а я — порядочная женщина!

Вспоминая потом последующую сцену, Джеймс каждый раз безудержно хохотал. Выражение лиц обоих бородачей изменилось самым поразительным образом: ярость и злоба исчезли, сменившись сияющими улыбками, в первую минуту чуточку смущенными; они окружили все еще с опаской взиравшего на них Бата Берни и стали дружелюбно похлопывать его, приговаривая:

— Небольшое недоразумение вышло, с кем не бывает. Забудем, дорогой зять, кто старое помянет… Мы же ради сестры, одна она у нас. Кому о ней заботиться, как не нам?

Наконец высокий решительно сказал:

— Это дело надо отпраздновать! Собирайтесь, махнем в город, повеселимся. Эх, сестренка, что ж ты нам сразу не сказала? Хоть бы мать порадовала! А то вон какая неувязка получилась.

— Я собиралась написать из Нью-Йорка. Вы же всегда были против американцев…

— Это мы так, вообще, а раз он на тебе женился, совсем другое дело. Отличный парень, сразу видно!

Бат Берни, Джованелла и ее братья укатили праздновать счастливое событие, в радостном порыве они позвали и Джеймса с Этвудом, но те вежливо отклонили приглашение, сославшись на утомительное утро. Бат казался человеком, отнюдь не страдающим излишней впечатлительностью, а Джованелла, как справедливо заметил Этвуд, интересовалась исключительно собой и тем, что непосредственно ее касалось, поэтому было вполне резонно полагать, что они весело проведут время и утренние события не омрачат им настроения.

— Опять я промахнулся, — со смехом сказал Джеймс, усаживаясь в свое любимое кресло-качалку, — думал, бандиты сводят счеты. Сцена была поистине великолепной! Какой накал страстей и какая потрясающая перемена! Жаждущие крови мстители разом превратились в любвеобильных родственников. О, магическая сила брачного свидетельства!

Погода вконец испортилась, утро следующего дня было таким же ветреным и хмурым. Стоя посреди пустого пляжа, Джеймс обвел взглядом горизонт, вернулся в коттедж и сказал:

— Филипп, а не поехать ли нам домой?

Этвуд сразу согласился, дальнейшее пребывание здесь представлялось малопривлекательным. Он заказал билеты, затем позвонил жене.

— Она еще гостит у своих родственников? — спросил потом Джеймс.

— Сказала, что постарается завтра вернуться домой. Кстати, — начал было Этвуд, но как-то странно посмотрел на Джеймса и смолк.

— Пора укладывать вещи, — сказал Этвуд, хотя вначале явно имел в виду нечто иное. — Не забудь все свои свитеры.

Через сутки двое мужчин и собака уже вышли из самолета.

— Тебя встречают, — сказал Этвуд, глядя куда-то в сторону.

— Где? — удивленно спросил Джеймс, проследил за взглядом Этвуда, на мгновение приостановился, а затем с просветлевшим лицом устремился к ожидавшей его Анне.

ДОМ, ГДЕ ЖИВЕТ СМЕРТЬ

ГЛАВА I

Поезд остановился. Бэрридж поднял воротник плаща.

— Приехали, — сказал он своему спутнику, доктору Мейну. — Ну и ливень!

— Мы вымокнем до нитки, и я получу воспаление легких, — уныло ответил Мейн. — Нас, конечно же, никто не встречает, — добавил он, глядя на проплывающий мимо пустой перрон. — Я так и знал! — закончил он с присущим ему пессимизмом, безуспешно пытаясь одной рукой застегнуть верхнюю пуговицу толстого пальто. — От Окленда вечно одни неприятности.

Доктор Окленд, их лондонский коллега, перед закрытием конференции хирургов, на которую Мейн и Бэрридж приехали в Лондон, попросил их на обратном пути сделать небольшой крюк, чтобы осмотреть его пациента Джона Крайтона. Собственно, для этого был нужен доктор Мейн, но Окленд обратился не к самому Мейну, а к Бэрриджу, вполне разумно решив, что так скорее добьется успеха. Зная интерес Бэрриджа к охотничьему оружию, Окленд добавил, что у Крайтона прекрасная коллекция, лучшая из тех, которые ему доводилось видеть. Услышав это предложение уже из уст Бэрриджа, Мейн сердито поджал свои тонкие губы. От категорического отказа он воздержался, поскольку работал в принадлежавшей Бэрриджу клинике, но ворчал так долго и нудно, что Бэрридж, несмотря на свое спокойствие и выдержку, едва не потерял терпение. В поезде Мейн совершенно извел его стенаниями по поводу плохой погоды и своей возможной в связи с этим простуды, которой он панически боялся. Его скрипучий голос удивительно гармонировал с тщедушной фигурой, едва достающей Бэрриджу до плеча; глядя на его суетливые, беспорядочные движения, было трудно поверить, что Мейн — один из лучших хирургов-онкологов Англии. Бэрридж, вообще очень терпимый к чужим недостаткам и странностям, с трудом переносил его общество, но вместе с тем искренне восхищался им как хирургом. В операционной Мейн преображался, движения его сухих, маленьких рук становились безупречно точными, а реакция — быстрой и безошибочной. Коллеги его уважали, но не любили. Нельзя сказать, что к нему относились враждебно — Мейн, в общем-то, был существом безобидным — но из-за привычки постоянно ворчать по малейшему поводу от него старались держаться подальше. Больных Мейн поначалу приводил в ужас своим пессимизмом: хотя он не говорил им ничего плохого, его вид был достаточно красноречив — у одного слабонервного пациента даже началась истерика, когда он случайно увидел, с каким выражением лица Мейн разглядывает его снимки. Мейн был не только прекрасным хирургом, но и блестящим диагностом и поразительно точно определял, есть ли смысл делать операцию; если он отказывался, значит, у пациента не было ни одного шанса. Это качество и понадобилось теперь Окленду, за что Мейн, тоскливо глядя через вагонное стекло на косые струи дождя, многократно помянул его в весьма нелестных выражениях. Поездка по проселочной дороге в такую погоду приводила в ужас Мейна, который был домоседом и встречал в штыки любое изменение привычного жизненного уклада. Бэрридж про себя порадовался, что мысль, будто их могут не встретить вовсе, пришла Мейну в голову лишь сейчас, когда они уже готовились выходить, а не раньше. Бэрридж нисколько не сомневался, что Мейн способен обыгрывать эту прискорбную ситуацию и вытекающие из нее последствия — бесспорно, самые трагические — в течение времени, достаточно долгого дли того, чтобы истощить последние крохи его терпения.

Легко соскочив на платформу, Бэрридж обернулся к своему изрядно надоевшему спутнику, опасаясь, что тот запутается в своем очень длинном и тяжелом пальто, однако Мейн, что-то бормоча себе под нос (Бэрридж предпочитал не вслушиваться, что именно), слез благополучно. Из-под навеса навстречу им шагнул человек в блестящем черном дождевике.

— Вы к мистеру Крайтону?

— Да, — подтвердил Бэрридж, вступая под защиту навеса.

Мейн семенил за ним, вцепившись в свою широкополую шляпу. Он носил вещи, которые ему нравились; сами по себе они были неплохи, но на нем некоторые выглядели смешно, как, например, эта шляпа на крошечной фигурке, но Мейн то ли не понимал этого, то ли пренебрегал такими мелочами. Сейчас, в шляпе с широкими полями и чересчур длинном пальто, он напоминал неуклюжего гнома, которого насильно вытащили из его убежища.

— Я секретарь мистера Крайтона, О’Брайн. Прошу в машину.

— Подождите, я раскрою зонт, — проскрипел Мейн.

«При таком ветре его унесет!» — подумал Бэрридж.

Очевидно, то же самое подумал и О’Брайн: Бэрридж перехватил удивленный взгляд, которым тот окинул нелепую фигуру с длинным зонтом.

— Машина стоит у самой лестницы, — объяснил он. — Здесь совсем близко.

— Все равно я раскрою зонт, — упрямо сказал Мейн. — С какой стати я буду мокнуть?

— Позвольте, я возьму ваши вещи, — вежливо предложил О’Брайн.

Мейн, не глядя, сунул ему свой саквояж и продолжал ожесточенно возиться с зонтом, который почему-то не раскрывался.

— Да бросьте вы его! — не выдержал Бэрридж, сквозь пелену дождя уже разглядевший внизу машину. — Идти-то два шага.

— Вот вы и идите, — огрызнулся Мейн, — а я его раскрою.

«Я не могу уволить такого первоклассного хирурга, но будь я проклят, если еще хоть раз поеду куда-нибудь в его обществе», — подумал Бэрридж.

Наконец Мейн справился с зонтом и добился своего, но последствия этого оказались весьма неожиданные: огромный зонт накренился и, подобно парусу, потащил его вдоль платформы с силой, которой крошечный доктор не мог противостоять. Секретарь Крайтона схватил Мейна за рукав, а Бэрридж отнял зонт и закрыл с таким же трудом, с каким Мейн только что открыл. Вместо того чтобы сказать «спасибо» (без этого своевременного вмешательства он свалился бы с платформы, если бы прежде не догадался выпустить ручку), Мейн рассердился.

— Где ваша машина? Говорили, в двух шагах, а я уже весь вымок!

— Простите, но вы идете в противоположную сторону, — невозмутимо, сохраняя вежливость, ответил О’Брайн; из-за Мейна все они удалились от лестницы.

— Я иду туда, куда вы меня ведете, — огрызнулся Мейн без всякой логики.

— Извините, — бесстрастным тоном ответил О’Брайн. — Сюда, прошу вас.

Бэрридж сел впереди, рядом с О’Брайном, а Мейн расположился на заднем сиденье и, отряхнувшись, изрек с мрачной уверенностью:

— Теперь мы где-нибудь застрянем.

— Не беспокойтесь, сейчас еще можно проехать, — ответил О’Брайн, откидывая капюшон дождевика.

Это был молодой человек лет двадцати шести-двадцати семи, среднего роста, худощавый, с темно-рыжей шевелюрой и голубыми глазами.

Машина медленно тронулась с места.

— Остановитесь! — воскликнул Мейн. — Я потерял свой саквояж!

— Он рядом с вами, — ответил О’Брайн.

— А мой зонт?

— У меня, — сказал Бэрридж.

— Он нам понадобится, когда машина застрянет и придется идти пешком, — уныло заметил Мейн. — Подумать только, идти пешком в такую погоду!

— Но мы же пока едем, — возразил Бэрридж.

— Вот именно «пока»!

О’Брайн бросил быстрый взгляд в зеркальце, чтобы увидеть своего чудаковатого пассажира, затем снова стал смотреть на дорогу. Машину он вел очень уверенно.

— Сколько нам ехать? — спросил Бэрридж.

— При нормальной погоде минут двадцать, а теперь около часа, дорога сильно размыта.

— Целый час! — воскликнул Мейн так, словно в течение этого часа ему предстояло подвергаться всем мукам ада.

«Неужели он будет ворчать всю дорогу? — подумал Бэрридж. — Что бы ему помолчать хоть немного!»

Поняв, что Мейн не намерен молчать, Бэрридж сделал спасительный ход и навел разговор на медицинские темы, после чего обрел утраченное было спокойствие: Мейн клюнул на приманку и с увлечением начал обсуждать затронутую проблему, попутно понося всех коллег, которые имели к ней хоть малейшее отношение, и отвлекся от этого достойного занятия лишь один раз, когда машину сильно тряхнуло.

— Уже сломалась? — живо спросил он.

Когда О’Брайн сказал, что они уже приехали, Мейн уставился на него с удивлением и недоверием, словно подозревая, что его обманывают самым гнусным образом.

— Да-а? — протянул он. — Приехали?

О’Брайн вышел из машины и открыл заднюю дверцу.

— Прошу вас.

— А дождь идет все сильнее, — с удовлетворением заметил Мейн. — Не забудьте мой саквояж. Зонт я возьму сам.

Их ждали — дверь распахнулась раньше, чем они подошли. Один лакей забрал мокрые вещи, а другой проводил их в приготовленные комнаты. Мейн был настроен поворчать еще, но не нашел к чему придраться. Было двенадцать часов ночи.

— Мистер Крайтон уже лег? — спросил О’Брайн у горничной.

— Нет, сэр. Он просил вас зайти, когда вернетесь.

О’Брайн посмотрел на свои мокрые ботинки, раздумывая, не пойти ли сначала переодеться, решил переодеться потом и направился к комнатам хозяина дома.

— Вы хотели меня видеть, сэр? — спросил он с порога.

Сидевший с книгой в руках Джон Крайтон поднял голову. Ему было пятьдесят пять лет, но еще год назад все давали не больше сорока пяти: крупная фигура и сейчас выглядела по-спортивному подтянутой, особенно когда он не двигался, но замедленные и болезненно-осторожные движения старили его, так же как и лицо, носившее следы тяжелой болезни. Резкие черты этого лица в сочетании с властным выражением создавали бы впечатление деспотичности, если бы не мягкий взгляд карих глаз, обратившихся на вошедшего.

— Заходите, Аллан. Благополучно добрались? — Голос его сейчас звучал тоже мягко.

— Да, вполне.

— Когда вы уже уехали, позвонили из конторы Хамфри и сообщили, что он выехал поездом, который прибывает в два часа. Он звонил сюда сам, но не дозвонился. Наверно, наш аппарат барахлит. Я сказал бы Хамфри, чтобы сегодня он не приезжал, но теперь уже поздно. Он, конечно, рассчитывает, что его встретят. Уилсон заболел очень некстати.

— Я съезжу еще раз, — сказал О’Брайн без всякого недовольства. — Только бы не застрять, дорогу сильно размыло.

— Вы совсем вымокли… Если бы не дождь, я разбудил бы Клемента, но он хуже знает дорогу и наверняка застрянет.

— Я съезжу, — повторил О’Брайн. — Наверно, в Лондоне нет такого дождя.

— Да, иначе Хамфри не высунул бы носа из дома. Я просил его приехать как-нибудь на днях, не обязательно сегодня. Неудачное он выбрал время. Переоденьтесь, Аллан, — сказал Крайтон, глядя на мокрые снизу брюки О’Брайна. — И выпейте коньяку, а то еще простудитесь.

— Пустяки, сэр, не стоит беспокоиться. — О’Брайн направился к двери и, уже открыв ее, сказал: — Они приехали вдвоем. Один странный такой…

Крайтон никак не отреагировал на это сообщение, и О’Брайн, чуточку помедлив, вышел. На сей раз он оделся более основательно: высокие охотничьи сапоги, толстый свитер, куртка, а сверху тот же дождевик. Пить коньяк, как советовал Крайтон, он не стал, а взял бутылку с собой в машину, так как не был уверен, что сумеет во второй раз проехать столь же удачно, как в первый: дождь лил не переставая и состояние проселочной дороги ухудшалось с каждым часом.

ГЛАВА II

Утром погода не изменилась. Сквозь сон Бэрридж слышал глухой шум дождя, а проснувшись, увидел ту же картину: дождь лил сплошным потоком. Когда он постучал к Мейну, тот уже встал.

— Где ваш пациент? — ворчливо спросил он.

— Он скорее ваш, чем мой.

— Меня сюда привезли вы, — заявил Мейн таким тоном, словно предъявлял Бэрриджу обвинение по крайней мере в ограблении банка.

Не желая вступать в бесплодную дискуссию, Бэрридж промолчал. Мейн нажал кнопку звонка и раздраженно сказал горничной, чтобы принесли завтрак.

— Вам тоже, сэр? — спросила та Бэрриджа.

— Когда у вас принято завтракать?

— В девять, сэр.

— Я подожду до девяти.

Мейн фыркнул.

— Больного надо осмотреть до того, как он поест.

У Джона Крайтона был рак желудка.

— Тогда займемся им прямо сейчас, — предложил Бэрридж.

— Вы считаете, что я должен работать на голодный желудок? — агрессивно спросил Мейн.

— Разумеется, нет. Вы же заказали завтрак. Передайте мистеру Крайтону, что мы хотели бы его увидеть до девяти, — сказал Бэрридж горничной.

Едва Мейн допил свой кофе, как вошел О’Брайн и сообщил, что Крайтон ждет их. Хотя О’Брайн всю ночь провел на ногах (вторая поездка была менее удачной, и он вместе с адвокатом Хамфри добрался до дома лишь к шести утра), на его чисто выбритом лице не было заметно никаких следов утомления. На нем был темно-синий костюм, несомненно сшитый заказ и сидевший безукоризненно. О’Брайн проводил их до спальни Крайтона и, открыв дверь, пропустил вперед, а сам остался снаружи. Осмотр занял у Мейна полчаса, еще минут десять он разглядывал снимки, после чего, сунув их под мышку, заявил, что ему надо подумать, при этом он посмотрел на Крайтона очень мрачно, словно собирался думать над тем, день или два тот еще протянет.

Когда Мейн с Бэрриджем вышли, ждавший их О’Брайн сделал порывистое движение навстречу и с волнением, которое не сумел скрыть, спросил:

— Скажите, есть какая-нибудь надежда?

— Надежда? — переспросил Мейн тоном, недвусмысленно показывающим, что, по его мнению, О’Брайн сказал величайшую нелепость, и, уныло покачав головой, пробормотал: — Запущенный случай, очень запущенный.

О’Брайн прекрасно владел своим лицом, однако Бэрридж почувствовал, что сейчас это дается ему с трудом.

— У доктора Мейна несколько странная манера держаться, — мягко объяснил Бэрридж. — С непривычки он производит угнетающее впечатление, однако не надо придавать этому большого значения. К тому же он еще не дал окончательною заключения.

— Благодарю вас, — сказал О’Брайн своим обычным бесстрастным тоном. — Вы предпочитаете завтракать у себя или вместе со всеми в столовой?

Мейн, не оглядываясь, шел в свою комнату. Бэрриджа не прельщала перспектива снова оказаться в близком соседстве с ним, и он ответил, что будет завтракать в столовой.

— Тогда прошу сюда. — О’Брайн свернул к застекленной стене зимнего сада. — Джеймс! — окликнул он лакея. — Проводите мистера Бэрриджа в столовую. Извините, сэр, мне надо зайти к мистеру Крайтону.

Перед дверью столовой к Бэрриджу подошла молодая пара: прелестная хрупкая девушка лет восемнадцати-девятнадцати с длинными русыми волосами, собранными на затылке в узел, светло-карими глазами и гладкой кожей цвета спелого персика и молодой человек, который был на голову выше ее, широкоплечий, темноволосый и темноглазый, лицо его, в общем красивое, портила нечеткая линия подбородка.

— Мы хотели спросить насчет дяди, — застенчиво сказала девушка. — Я Патриция Крайтон, а это, — она кивнула на своего спутника, — Клемент Тэмерли. Мистер Крайтон наш дядя.

— Ему будут делать операцию? — напрямик спросил Клемент.

— Вам следует обратиться к моему коллеге, однако не советую задавать ему сейчас вопросы. Он всегда сердится, когда его спрашивают раньше времени.

— Но он что-нибудь уже сказал? — спросила Патриция. — Хоть что-нибудь? — Она умоляюще смотрела на Бэрриджа, приоткрыв пухлые губы.

— Он сказал, что случай довольно запущенный, — осторожно ответил Бэрридж. — Вашему дяде давно надо было показаться врачу.

— Он почувствовал себя плохо год назад, перестал заниматься делами и переехал сюда. Раньше он жил в Лондоне. А к врачу он обратился только через полгода, и то не по своей воле. Дядя не любит врачей… Простите… — Она смутилась.

— Я тоже не люблю лечиться, — сказал Бэрридж с ободряющей улыбкой.

Девушка ответила благодарным взглядом.

— У дяди такая теория: чем все время лечиться, лучше прожить, сколько получится, без помощи медицины, а потом умереть, — сказал Клемент.

— Поэтому сам он никогда бы не обратился к врачу, — продолжила Патриция. — Это сделал О’Брайн. Привез врача из Лондона без ведома дяди, а когда доктор Окленд был уже здесь, дяде некуда было деваться. Зато потом у нас был настоящий скандал, дядя так кричал на О’Брайна, что по всему дому было слышно. Я даже испугалась, что О’Брайн обидится и возьмет расчет.

— Ему здесь слишком много платят, чтобы отказываться от такого выгодного места, — заметил Клемент, — тем более что работой он после отъезда га Лондона не перегружен.

В это время из-за поворота показался О’Брайн, последнюю фразу он наверняка слышал, однако лицо его было совершенно бесстрастно.

— Доброе утро, мисс Крайтон, — сказал он ровным тоном, и Бэрридж подумал, что с Тэмерли он не поздоровался наверняка лишь потому, что уже видел его сегодня.

— Доброе утро, — смущенно ответила Патриция. Она поняла, что О’Брайн слышал конец разговора, и оттого чувствовала себя неловко.

Клемент, однако, не испытывал ни малейшего смущения и окинул О’Брайна насмешливым взглядом.

— Мы вас задерживаем, — сказала Патриция Бэрриджу. — Пойдемте.

— Мистер Крайтон будет завтракать у себя, — сообщил О’Брайн.

— Ему плохо? — испуганно спросила Патриция.

— Он чувствует себя не хуже, чем обычно.

Они прошли в столовую. Кроме них там присутствовали миссис Бойлстон — сильно накрашенная особа лет сорока пяти, еще довольно красивая, но с налетом вульгарности как во внешности (она была чересчур броско одета), так и в манерах, и ее дочь Мэдж. Миссис Бойлстон громко говорила, стремясь быть в центре внимания, и не к месту неестественно смеялась, показывая между ярко-красными губами ровные, крупные зубы. Мэдж, рядом с которой сидел Бэрридж, высокая, стройная шатенка, резко отличалась от своей матери. Ее продолговатое лицо со светло-зелеными глазами привлекало холодной и изысканной красотой, говорила она мало, и ее низкий, приятный голос был совсем не похож на высокий, пронзительный голос Коринны Бойлстон. Из разговора Бэрридж узнал, что они приехали сюда вчера вечером на такси. По другую сторону от Бэрриджа сидел адвокат Хамфри и украдкой внимательно разглядывал обеих Бойлстон. Миссис Бойлстон поначалу обрушила на Бэрриджа град вопросов о состоянии здоровья Крайтона (кем она ему приходится, Бэрридж не понял), а затем, когда он сказал, что вопросы не по адресу, потеряла к нему всякий интерес и завела громкий, но беспредметный разговор с О’Брайном, большей частью сводившийся к выражению заботы о здоровье Крайтона и к восхищению его домом. О’Брайн отвечал холодноватым тоном, но, как всегда, безукоризненно вежливо.

«С такими манерами он вполне может служить секретарем у какого-нибудь лорда, — подумал Бэрридж. — Впрочем, насколько я понял, его услуги здесь хорошо оплачиваются».

Когда Коринна Бойлстон жеманно заявила, что он очень мил, О’Брайн и бровью не повел. Мэдж бросила на мать сердитый взгляд, а затем с отсутствующим видом устремила взор в окно.

— Пат, ты совсем ничего не ешь, — сказал Клемент. — Так не годится.

— Я не хочу, спасибо, — ответила Патриция, и ее большие карие глаза, когда она посмотрела на Клемента, засветились мягким, нежным светом.

Клемент Тэмерли был ее двоюродным братом, но по тому, как они держались друг с другом, было видно, что их связывает не только это.

— Ужасная погода, — заметил адвокат. — В такую погоду приятно сидеть дома и читать о путешествиях по жарким странам.

— Я с детства хотела поехать куда-нибудь на юг, — мечтательно сказала Патриция, — где очень тепло и все время светит солнце.

— Когда от солнца деваться некуда, оно быстро надоедает, — заявила Коринна Бойлстон. — Я-то знаю, сама испытала.

— Вы жили за границей?

— Мы приехали из Южной Америки, — ответила вместо матери Мэдж.

— Наверно, там очень интересно! — воскликнула Патриция.

— Ничего особенного.

— А я больше всего хочу поехать в Австралию. Недавно была передача о кенгуру, они такие забавные! Мне бы там никогда не надоело.

— Всякая экзотика быстро приедается, — возразила Мэдж.

— Что Южная Америка, что Австралия…

— Вы были и в Австралии? — спросила Патриция.

Мэдж удивленно приподняла ровные дуги бровей.

— Я? Нет, это я просто так сказала. Когда живешь в Англии, всякие экзотические страны кажутся очень привлекательными, а когда приезжаешь туда, все оказывается по-другому. Сначала действительно интересно, а потом привыкаешь и перестаешь замечать. Лично мне очень скоро захотелось вернуться в Англию.

Адвокат одобрительно кивнул.

— Мне путешествия представляются бессмысленной нервотрепкой, — заметил он. — От этих поездок одни неприятности.

Бэрридж подумал, что если бы Мейн был здесь, то мистер Хамфри обрел бы в его лице горячего сторонника. В глазах доктора Мейна любая поездка продолжительностью более получаса была настоящим путешествием и вызывала живейшее отвращение.

— Когда я в последний раз был на континенте, то попал в неприятную историю, — продолжил адвокат. — В поезде, на котором я ехал, ограбили почтовый вагон и убили одного охранника. Нас потом без конца спрашивали, не видел ли кто чего-нибудь подозрительного. А что я мог видеть, если спал в это время? Поезд даже не остановился, они все на ходу проделали.

— А другие? — спросил О’Брайн. — Другие что-нибудь заметили?

— Никто ничего не заметил, ограбление только на станции обнаружилось. Моя соседка, очень нервная дама, закатила истерику и кричала, что нас всех могли убить, а полиции и дела нет. От ее криков у меня разболелась голова, и в результате я потерял посылку, которую жена велела передать племяннице.

— Грабителей потом поймали? — поинтересовался О’Брайн.

— Кажется, нет, но я тогда не следил за прессой. Мне, знаете ли, своих дел хватает.

После окончания завтрака миссис Бойлстон попросила О’Брайна узнать, когда Крайтон сможет поговорить с ней.

— С утра он собирался заняться с мистером Хамфри, — ответил О’Брайн. — Впрочем, я сейчас узнаю.

— Я бы хотела поговорить с ним сейчас. — В ее тоне проскользнула нервозная нотка.

— Не надо беспокоить дядю сегодня, — вмешался Клемент. — Визит доктора взволновал его.

— Вы все же узнайте, — настаивала миссис Бойлстон, обращаясь к О’Брайну.

Клемент сердито нахмурился.

— Пойдем, Пат.

Он взял девушку за руку, и они вышли.

Адвокат, недовольный, отошел к окну.

Бэрридж тоже задержался в столовой, ожидая возвращения О’Брайна, чтобы осмотреть коллекцию, которую расхваливал доктор Окленд.

— Мистер Крайтон просит вас подождать, — сказал О’Брайн адвокату. — Прошу вас, миссис Бойлстон.

— Интересно, я успею на дневной поезд? — спросил Хамфри, когда О’Брайн вернулся.

— Нет, — ответил тот. — Сожалею, но вы не попадете и на вечерний поезд: сегодня отсюда невозможно уехать.

— Так я и думал, — кивнул Хамфри. — Мы с вами и ночью едва добрались, а теперь совсем не проехать.

— Если дождь к вечеру кончится, за ночь подсохнет и завтра днем можно будет доехать до станции.

Бэрридж представил реакцию Мейна на это известие и внутренне содрогнулся, а вслух сказал:

— Мистер О’Брайн, я хотел бы взглянуть на коллекцию оружия, о которой говорил доктор Окленд.

— Пожалуйста, сэр. Пригласить мистера Мейна?

— Не надо, его такие вещи не интересуют.

— Я пойду с вами, — заявил Хамфри. — Нельзя сказать, что меня занимают старинные ружья, но делать-то нечего.

К ним присоединилась и Мэдж Бойлстон. Коллекция Джона Крайтона и впрямь была великолепна: охотничьи ружья, старинные и современные, развешанные по стенам и лежащие на специальных застекленных подставках, занимали три большие комнаты, в последней под стеклом лежали еще десять револьверов и коробки с патронами.

— Подарок американца, с которым мистер Крайтон вел дела, — пояснил О’Брайн. — Сам он собирает только ружья.

Как ни оттягивал Бэрридж момент возвращения в свою комнату, где, как он опасался, придется выслушивать новый поток жалоб Мейна, после осмотра коллекции он все же был вынужден направиться к себе. О’Брайн со своей обычной любезностью предложил проводить его, но Бэрридж самонадеянно отказался. Дойдя до зимнего сада, он завернул туда, привлеченный яркими кроваво-красными цветами неизвестного растения, а оттуда вышел, как оказалось, через другую дверь — помещение имело форму шестиугольника с шестью застекленными дверями, которые сливались с такими же застекленными стенами. Дом был очень большой, со множеством переходов, лесенок и пересекающихся коридоров, и Бэрридж не представлял, где находится его комната. Наконец, предварительно постучав, он открыл одну дверь: в комнате никого не было. На углу большого письменного стола стояла пишущая машинка, дверцы книжного шкафа были распахнуты, через открытую дверь второй, смежной, комнаты виднелась широкая тахта, на которой валялись раскрытая книга и начатая пачка сигарет, а на полу — пепельница с окурками. Из-за пишущей машинки Бэрридж решил, что комнаты принадлежат О’Брайну; если так, то секретарь Крайтона не был таким педантично аккуратным, каким казался. Бэрридж закрыл дверь и пошел дальше. Миновав еще несколько дверей, он услышал голоса. На стук никто не отозвался, и он нажал на ручку двери. Клемент Тэмерли и Патриция целовались, не замечая ничего вокруг. Смущенный Бэрридж закрыл дверь, постоял немного, а затем снова громко постучал.

— Да? — Поправляя волосы, на пороге появилась Патриция.

— Извините за беспокойство, — сказал Бэрридж. — К своему стыду должен сознаться, что я заблудился.

— А-а… Я вас провожу. Здесь действительно трудно сразу сориентироваться, — сказала она потом, шагая рядом с Бэрриджем. — Дом много раз перестраивался, под конец все внутри запуталось, но дяде он нравится.

— А вам?

— Мне тоже. Он похож на дом из сказок, где происходят всякие удивительные вещи.

— И они происходят?

Патриция засмеялась; смех у нее был мелодичный и очень приятный.

— В закоулке, куда никто из нас еще не заглядывал, живет страшный дракон и ждет, когда его разбудят, — ответила она и приложила палец к губам, словно предупреждая об опасности, потом снова засмеялась и в ее светло-карих глазах заиграли веселые искорки.

Бэрридж в ответ улыбнулся.

— Бьюсь об заклад, что в детстве вы зачитывались страшными сказками.

— Зачитывалась только теми, где хороший конец. Чтобы принц освободил принцессу и женился на ней. Я и сейчас люблю сказки, — созналась она с милой улыбкой, — а Клемент надо мной смеется.

— Он поступает нехорошо — над увлечениями нельзя смеяться.

— Вы так считаете? А он смеется, — обиженно сказала девушка. — О’Брайн подарил мне на день рождения огромную книгу сказок, а Клемент поднял меня на смех. И О’Брайна тоже. А мне книжка понравилась, я люблю детские издания с красочными иллюстрациями. Вот мы и пришли, комнаты для гостей в этом коридоре. Знаете, которая ваша?

— Да, конечно. Я вам очень благодарен за то, что вы спасли меня от блужданий по заколдованному замку, — шутливо сказал Бэрридж.

Девушка засмеялась.

— Вы совсем не похожи на врача.

— Из ваших слов видно, что о врачах вы столь же низкого мнения, как и ваш дядя.

При напоминании о дяде ее личико омрачилось.

— Он очень хороший человек… Я так хочу, чтобы он поправился!

— Доктор Мейн прекрасный хирург. Если он возьмется делать операцию, все будет хорошо. Еще раз благодарю вас.

Накануне вечером Коринна Бойлстон, взглянув на себя в зеркало, решила отложить встречу с Крайтоном на утро, когда, как она надеялась, цвет лица у нее будет более свежим. Проснулась она рано и, лежа в постели, представляла, как они встретятся после десятилетнего перерыва.

«Доброе утро, Джон, — скажет она с самой обольстительной из своих улыбок. — Ты совсем не изменился и выглядишь прекрасно». Он возразит, скажет, что за десять лет, конечно же, изменился, тем более что сейчас болен. Интересно, сделает ли он ей ответный комплимент? Дальше надо будет осторожно свести разговор на ее нынешнюю жизнь и дать ему понять, что живется им с Мэдж очень нелегко. Без особых подробностей придется сознаться, что человек, ради которого она его оставила, бросил ее. Употреблять слово «бросил» не стоит, лучше сказать, что они разошлись. Да, не забыть бы поговорить о его здоровье и выразить живейший интерес и сочувствие, это должно быть ему приятно. Затем надо перейти к основной части. Или еще поговорить о его жизни, расспросить, что он делал, как жил? Да, это полезно, разговор о своих успехах настроит его на благодушный лад. Как же все-таки намекнуть на деньги? И даст ли он? Коринна повернулась на другой бок и натянула одеяло. Он вполне способен отказать, и, если судить трезво, скорее всего так и сделает. С какой стати ему давать деньги, когда она сама оставила его? Мягкосердечием и сентиментальностью он никогда не отличался, вряд ли его растрогают воспоминания о совместно прожитых годах, и так же вряд ли он теперь польстится на нее. Что ни говори, а сорок пять — немало, хотя она следит за собой и хорошо сохранилась. С его деньгами он молодую найдет, если захочет. Странно, что он похоронил себя в такой глуши… Значит, действительно серьезно болен. Должно быть, стал ужасно нудным, все больные обожают рассказывать о своих болезнях. Коринну передернуло, когда она представила, как Крайтон заводит долгое повествование о своих недугах, а ей надо терпеливо слушать и выражать сочувствие. Хорошо, если в итоге он все-таки даст денег, а если нет? Что тогда делать? Какую глупость она совершила, бросив его! Однако кто же знал, что он станет миллионером? Такой бездарный зануда и неудачник, и вдруг сказочно разбогател. Досадно получилось… Не соверши она тогда ошибку, этот дом был бы ее… Он всегда был скуповат, но может, теперь изменился? Хорошо бы изменился, если он остался прежним жмотом, шансов на успех очень мало. Если он раскошелится, она сможет прилично, устроиться в Лондоне. И тут мысли Коринны приняли приятное направление.

Когда О’Брайн предупредительно распахнул перед ней дверь, а сам отступил назад, она секунду помедлила, затем вошла в комнату. Дверь за ней бесшумно закрылась.

— Доброе утро, Джон, я так рада тебя видеть, — произнесла она заранее заготовленную фразу.

Стоящий у окна спиной к ней мужчина повернулся.

Коринна Бойлстон вернулась к себе необычайно возбужденной.

— Как дела? — с оттенком иронии спросила Мэдж. — Он отказал, как и следовало ожидать? Надеюсь хотя бы, он не потребовал, чтобы мы немедленно убирались вон? Выехать отсюда сейчас довольно затруднительно.

Миссис Бойлстон рассмеялась резким, с визгливыми нотками, смехом.

— Мои дела складываются отлично, — сказала она приподнятым тоном. — Я даже не ожидала…

— Неужели он дал тебе денег? — спросила удивленная Мэдж, убежденная в неминуемом провале этой затеи.

— Мы были слишком потрясены встречей. Такая неожиданность… — Зеленые кошачьи глаза Мэдж внимательно следили за лицом Коринны; хорошо знавшая свою мать, Мэдж не верила, что встреча, к тому же отнюдь не неожиданная, с бывшим любовником, способна потрясти ее. — В общем мы договорились, — деловито продолжила Коринна, — остались мелочи. Я не стала спешить, мне самой еще надо подумать.

— Вот как… — протянула Мэдж. — А я думала, что у тебя ничего не получится…

— Получится, да еще как! — с довольной усмешкой уверенно заявила Коринна. — Заживем по-новому!

— Сколько он тебе обещал?

— Сумма еще не названа, окончательно договоримся позже, я же сказала: мы были слишком потрясены. Встретиться через столько лет… Как ты думаешь, нельзя ли у кого-нибудь выяснить, сколько точно у него денег? У адвоката, например, или у этого рыжего секретаря?

— Думаю, что нет. Такие сведения не сообщают кому попало.

— Секретарь, как его?..

— О’Брайн.

— Очень любезный молодой человек. Если спросить под приличным предлогом…

— Он под столь же приличным предлогом уклонится от прямого ответа. Его любезность вовсе не означает, что он готов выложить все сведения о человеке, который платит ему жалованье.

— А адвокат?

— Пустой номер. Адвокаты умеют держать язык за зубами. Зачем тебе такие сведения? Какая разница, один у него миллион или десять? Все равно он даст столько, сколько сам пожелает.

— Мне эти сведения очень пригодились бы, — многозначительно произнесла Коринна с таинственным видом.

— Зачем? — повторила Мэдж, но Коринна не ответила. — Мне здесь нравится, — после паузы сказала Мэдж, разглядывая картину в старинной раме. — Тебе не следовало его бросать.

— Еще не все потеряно, — загадочно улыбаясь, ответила Коринна. — Все сложилось очень удачно…

Мэдж посмотрела на нее холодным, оценивающим взглядом. Поведение миссис Бойлстон наталкивало на мысль, что Джон Крайтон не остался к ней равнодушен и решил возобновить прежние отношения. Придя к такому заключению, Мэдж подумала о том же, о чем недавно думала и сама Коринна: при его деньгах он мог бы найти что-нибудь посвежее.

ГЛАВА III

Зайдя к Мейну, Бэрридж застал его за изучением снимков. Мейн имел обыкновение изучать снимки больных в несколько приемов. Бэрридж хотел было спросить: «Ну как?», но вовремя вспомнил, что Мейн выходит из себя, когда его торопят.

— Каким поездом мы поедем? — спросил Мейн, откладывая снимки. — Мне надо еще раз осмотреть больного.

— Для этого у вас времени более чем достаточно. Сегодня уехать отсюда вообще невозможно, а завтра — смотря по тому, когда кончится дождь.

— Вы шутите? — Мейн так и подпрыгнул.

— Ничуть. Если вы не надумаете пуститься в путь пешком, то придется ждать по крайней мере до завтра: на машине к станции не проехать.

— Вы всерьез предлагаете пойти пешком? — со скорбным изумлением вопросил Мейн.

— Разумеется, нет; только если вы сами захотите.

— Почему вы решили, что у меня появится такое дикое желание? — подозрительно спросил Мейн.

— Я как раз надеюсь, что оно у вас не появится, меня прогулка под дождем совсем не привлекает.

Мейн посмотрел на покрытое водяными брызгами оконное стекло. Похоже, он испытывал мрачное удовлетворение от того, кто его предсказания начали сбываться.

— Я так и знал, что нечто подобное обязательно случится.

— Напрасно вы столь пессимистично настроены. Здесь превосходный повар и наверняка найдется что-нибудь интересное почитать — мы вполне сносно проведем время.

— Можно подумать, что мне больше нечего делать, как только торчать в этой дыре, — буркнул Мейн.

— Раз уж так получилось — ничего не поделаешь.

Спасшись от ворчанья Мейна бегством, Бэрридж с облегчением вошел в свою комнату и, вызвав горничную, попросил принести каких-нибудь журналов. Полистав их с полчаса, доктор почувствовал, что хочет спать, накануне он лег недостаточно рано, чтобы отоспаться за проведенную в Лондоне неделю, в течение которой каждый вечер допоздна засиживался с лондонскими знакомыми. Монотонный шум дождя навевал сон, и Бэрридж не стал бороться с собой. Проснулся он перед самым обедом.

В столовой были те же, кого он видел утром за завтраком, и еще Крайтон и Мейн. Вопреки дурным предчувствиям Бэрриджа, Мейн вел себя очень прилично, более того, он, как ни странно, выглядел довольным. Бэрридж уже настолько привык к его унылой мине, что, бросив беглый взгляд на своего коллегу, уставился затем на того с величайшим изумлением: доктор Мейн сиял.

«Что с ним случилось? — терялся в догадках Бэрридж, пораженный неожиданным преображением. — Неужели существует что-то, от чего он способен перестать ворчать на весь свет?»

По одну сторону длинного, узкого стола сидели те, кто жил в этом доме: ближе к окну — Клемент, затем Патриция, Крайтон и О’Брайн. Противоположная сторона была предоставлена временным обитателям: адвокату Хамфри, Бэрриджу, Мэдж и Коринне Бойлстон. Мейн уселся между Клементом и адвокатом и оказался как бы во главе стола. Из присутствующих мужчин он был самым низкорослым, из женщин одного с ним роста была Патриция, остальные — выше, поэтому на председательском месте доктор Мейн выглядел смешно, что, однако, нисколько его не смущало. Патриция то и дело поглядывала на него, но при Крайтоне не решалась ничего спросить. Внимание Клемента Тэмерли было всецело поглощено ею, Патриция отвечала ему ласковой улыбкой, и они выглядели счастливой и довольной друг другом парой. Крайтон спросил Бэрриджа, что новенького в Лондоне.

— Все мои новости относятся к медицине, — ответил Бэрридж.

— После Лондона здесь тихо и скучно, — сказал Крайтон.

Особенно тем, кто помоложе и привык к городским развлечениям.

Преимущества большого города имеют и обратную сторону, — заметил О’Брайн.

— Особенно если там мало времени для развлечений, а здесь — много, — подал голос Клемент.

— Но здесь, увы, нет развлечений, — сказал Крайтон.

— Зато много свободного времени, когда можно, по крайней мере, бездельничать в свое удовольствие, — язвительно заметил Клемент, взглянув на О’Брайна.

О’Брайн воспринял этот выпад совершенно хладнокровно. Судя по его виду, можно было подумать, что он даже не понял, кого подразумевал Тэмерли, однако О’Брайн производил впечатление человека слишком умного, чтобы не уловить столь открытого намека. Патриция укоризненно посмотрела на Клемента и сказала:

— Мне здесь нравится. Сколько я себя помню, мы с отцом всегда жили в пригородах. В большом городе я как-то теряюсь.

— В наше время смешно бояться города, — сказал О’Брайн.

Лицо Патриции залила краска, и она уткнулась в свою тарелку.

— А я привыкла к городу и не смогла бы жить в такой глуши, — вступила в разговор Мэдж. — Чем вы здесь занимаетесь? — Вопрос был адресован О’Брайну.

— Всем понемногу. К примеру, здесь прекрасные возможности для спорта.

— Вы увлекаетесь спортом?

— Серьезно — нет.

— Аллан скромничает, — сказал Крайтон. — Он отличный теннисист и меткий стрелок.

Патриция не умела на кого бы то ни было долго сердиться.

— Мистер О’Брайн, научите меня играть в теннис? — спросила она.

— У меня нет способностей учить чему-либо других, — холодно ответил О’Брайн. — Мистер Тэмерли наверняка сделает это лучше, чем я.

— Аллан, вы напрасно отказываетесь, — заметил Крайтон.

— Пат будет старательной ученицей, да и вам полезно поразмяться, в вашем возрасте вредно часами лежать с книгой.

— Вот именно, вредно, — язвительно повторил, Клемент.

— Если вы считаете, что в мои обязанности входит учить игре в теннис вашу племянницу, то я беру свой отказ обратно, — ровным тоном произнес О’Брайн, обращаясь к Крайтону.

За столом воцарилось неловкое молчание.

— Кстати, о книгах, — вдруг подал голос Мейн, дотоле безмолвно отдававший должное искусству повара. — Лично я утверждаю, что нет ничего лучше интересной книги. Я подразумеваю по-настоящему хорошую книгу.

— Вы любите романы? — спросила миссис Бойл стон.

— Романы?! Какая чушь! — возмутился Мейи. — Зря бумагу переводят.

— Вы имеете в виду современную литературу?

— Не только современную, — воинственно ответил Мейн.

— Раньше тоже ерунду писали.

— А, так значит, вы ополчились против литературы вообще? — спросил Клемент. — Неужели вам ничего не нравится?

Мейн презрительно фыркнул.

— Кажется, вы, мистер Мейн, начали с похвалы хорошей книге, — заметил Крайтон. — Или я не расслышал?

— Да, — подтвердил Мейн, но не снизошел до объяснений.

— Аллан, вы подготовили бумаги? — через некоторое время спросил Крайтон.

— Да, сэр.

— Зайдите ко мне после обеда.

— Я положил их вам на стол.

— Все равно зайдите.

«Похоже, О’Брайн получит нагоняй, — подумал Бэрридж. — Если я не ошибаюсь, Патриция — любимица своего дяди. Зачем он обидел этого милого ребенка?»

— Сэр, после обеда вы собирались заняться со мной, — напомнил адвокат.

— Именно для этого мне и нужны бумаги.

— Дядя, вы опять будете заниматься делами? — с упреком спросила Пат. — Вы же обещали никогда больше к ним не возвращаться.

— Я решил составить завещание, вот и все, — ответил Крайтон, ласково коснувшись ее руки.

— Завещание? — встревожилась Пат. — Зачем?

— В моем положении это необходимо.

— Неужели, мистер Крайтон, у вас до сих пор не было завещания? — спросила Мэдж.

— Не было, я лишь сейчас занялся этим. Как-никак, состояние налагает определенные обязанности.

— Но преимуществ, больше. — Мэдж прищурила свои зеленые глаза.

— Преимущества бесспорны, — вступил в разговор Клемент, — поэтому о них и говорить нечего, а вот отрицательные моменты… Например, брак. На мой взгляд, ужасны браки, когда женщина богаче. Такое противоестественное положение угнетающе действует на мужчину и не приводит к добру. Когда богаче он, это нормально, так как издавна принято, что мужчина обеспечивает женщину, а когда наоборот — это кошмар. Такой брак не будет счастливым. Жениться на женщине богаче себя — чистое безумие, я бы ни за что этого не сделал. — Он с нежностью посмотрел на Патрицию и беззаботно рассмеялся. — Нам с Пат хорошо, у нас у обоих ничего нет.

О’Брайн как-то странно посмотрел на него.

— Браки полны неожиданностей, — философски заметила Мэдж. — Зачастую все получается не так, как предполагаешь. Как и вообще все в жизни.

— Да-да, — закивал Мейн, — совсем не так.

Крайтон с задумчивым видом вертел в руках красивое румяное яблоко.

— Люди часто получают от жизни не то, на что рассчитывают, и становятся не тем, кем хотят…

— Я хотела стать актрисой, — сказала Мэдж, — но не судьба.

— Почему же? Внешние данные у вас для этого есть, — любезно заметил О’Брайн.

— Спасибо. — Она улыбнулась. — У меня не хватает таланта, чтобы выступать на большой сцене, а прозябать в провинциальных театрах — участь незавидная.

— Из кого бы получился прекрасный актер, так это из Клемента, — сказал Крайтон. — У него в этом плане большие способности.

— У меня? — изумился Клемент. — С чего вы взяли, дядя?

— Мне так кажется, — сухо ответил Крайтон.

Миссис Бойлстон жеманно рассмеялась.

— Ох уж эти мужчины! Мечтать об актерской славе — удел женщины, мужчинам подавай войну, финансы, на худой конец, скачки.

— А я никогда не хотела стать актрисой, — сказала Пат. — Выйти на сцену, когда все на тебя смотрят, — это ужасно.

— Вы чересчур застенчивы.

В голосе Коринны Бойлстон прозвучали покровительственные нотки: — Такая взрослая девушка не должна всего стесняться.

— Я не стесняюсь, — возразила Пат, краснея, — только не люблю, когда на меня все смотрят.

— Вы привыкли бы.

— У Пат в этом нет никакой необходимости, — сказал Крайтон. Обед закончился, он встал. — Пойдемте, Аллан, вы мне нужны.

После обеда Мейн, к удовольствию Бэрриджа, исчез необыкновенно быстро, и Пат не успела подойти к нему после того, как Крайтон ушел. Сам Бэрридж поговорил немного с Клементом и Мэдж (остальные разошлись). Клемент был рассеян и пару раз ответил невпопад. Затем Бэрридж тоже ушел в свою комнату. Час спустя к нему заглянул взволнованный Мейн, держа под мышкой огромный фолиант.

— Мне надо с вами посоветоваться.

«Почему его привлекают крупные вещи? — подумал Бэрридж. — Большой зонт, большая книга…»

Мейн уселся в кресло и положил фолиант на колени.

— По поводу этой книги, — продолжил он, любовно поглаживая переплет. — Понимаете, я обнаружил здесь в библиотеке это редкое издание, о котором мечтал много лет. Как вы думаете, мистер Крайтон согласится продать ее?

— Что это?

— Медицинский трактат, итальянское издание прошлого века. — Глаза Мейна возбужденно сверкали. — Я давно слышал о нем, но достать никак не мог. Посмотрите, какие иллюстрации! Как он сюда попал?

— Случайно, должно быть. Вряд ли эта книга здесь кому-либо нужна.

— Вот-вот, им она все равно не нужна! — обрадовался Мейн. — Как вы думаете, удобно попросить мистера Крайтона продать ее? Это большая редкость… Вдруг он по какой-то причине дорожит ею? — Мейн поник. — Получится, будто я пользуюсь создавшимся положением. Мне будет очень неловко…

Бэрридж не ожидал от него такой щепетильности.

— Сначала поговорите об этой книге вообще, но не говорите, что она вам нужна, — посоветовал он. — Если станет ясно, что мистер Крайтон ее не ценит, тогда спросите, не продаст ли он ее.

— Не умею я такие вещи делать, — уныло сказал Мейн, а потом с внезапным воодушевлением заявил: — У вас это получилось бы гораздо лучше!

Однако Бэрридж не разделял его точку зрения, и Мейн, тяжело вздыхая и любовно поглаживая, увы, не свое сокровище, удалился.

Перед ужином Бэрридж спросил, осматривал ли он Крайтона вторично, как собирался. Мейн ответил утвердительно.

— А про книгу спросили?

— Пока нет.

Последними в столовой появились Крайтон и адвокат. Входя, Крайтон сказал своему спутнику:

— Закончим завтра утром, я что-то устал.

Ужин прошел гладко и скучно. Около десяти Бэрридж, чувствуя, что днем выспался и теперь заснет не скоро, направился в библиотеку, надеясь отыскать там что-либо занимательное, и, покопавшись на полках, выбрал детективный роман. На обратном пути он издали услышал сердитый голос Крайтона и, завернув за угол, увидел того в коридоре перед открытой дверью соседней с его спальней комнаты, на пороге которой стоял О’Брайн. За что Крайтон распекал своего секретаря, Бэрридж не понял: увидев его, Крайтон замолчал и последним, что Бэрридж слышал, было:

— …хотя я запретил вам здесь находиться!

Через час Бэрридж убедился, что выбранная книга на редкость неинтересна, и, досадуя, что взял только одну, снова направился в библиотеку, чтобы взять другую. Когда он проходил мимо гостиной, его окликнул сидевший там с газетой в руках адвокат:

— Мистер Бэрридж, я вижу, вам не спится. Не развлечься ли нам картишками?

— Вдвоем?

— Все обитатели этого дома прекрасно играют в бридж, но, пожалуй, они уже спят… Кто-то идет, слышите? — Хамфри выглянул в коридор. — Мисс Бойлстон, составьте нам компанию.

— С удовольствием, — ответила Мэдж. — А чем вы занимаетесь?

— Пока ничем, но собираемся иг рать в карты. Найти бы четвертого для бриджа! О, кажется, еще кто-то идет, нам везет. — В гостиную, привлеченная голосами, заглянула Пат. — Мисс Крайтон, именно вы-то нам и нужны, — сказал Хамфри, беря ее за руку и подводя к креслу. — Вы нам просто необходимы.

— Для чего? — с детским любопытством спросила Пат.

— Для бриджа. Умоляю вас, не отказывайтесь. Я знаю, что вы отлично играете.

— Во-первых, не отлично, а так себе, а во-вторых, я хотела попросить у О’Брайна одну пластинку и послушать, — обстоятельно ответила Пат.

— Он, наверное, уже спит, — сказал Хамфри. — Оставайтесь лучше с нами.

— Раньше двенадцати он не ложится, — возразила Пат и посмотрела на часы, — а сейчас ровно одиннадцать.

— Если вы нас покинете, мы не сможем сыграть в бридж. Садитесь, как раз будете четвертой, — настаивал адвокат.

Склонив голову на плечо, Пат посмотрела на него, потом на Мэджи сказала:

— Я согласна, давайте поиграем.

Играли они до без двадцати двенадцать, после чего разошлись по своим комнатам. За окнами по-прежнему лил дождь.

ГЛАВА IV

Без десяти девять Бэрридж зашел к Мейну.

— Доброе утро. Вы идете завтракать?

— Я… я не пойду, — сказал Мейн, вжимаясь в кресло.

— Почему?

— А почему я должен идти? — вопросом на вопрос ответил Мейн.

— Предпочитаете завтракать в одиночестве?

— Я не хочу есть, — едва слышно произнес Мейн.

— Вам разонравилась здешняя кухня? Вчера она вас вполне устраивала. Ваше отсутствие за столом привлечет внимание, и мне… — Бэрридж не закончил, удивленный и встревоженный странным поведением Мейна — тот с открытым ртом подскочил, как ужаленный, а затем безмолвно рухнул обратно в кресло.

Мейн был явно не расположен продолжать разговор, и Бэрридж вышел, однако не успел отойти от двери, как из комнаты выскочил Мейн, сказал: «Я передумал» — и пошел вместе с ним. Навстречу им к лестнице (столовая была на первом этаже, а жили они на втором) направлялись Патриция с Клементом, а за ними — О’Брайн. Возле спальни Крайтона топтался лакей.

— В чем дело, Джеймс? — поравнявшись с ним, спросил О’Брайн.

— Мистер Крайтон до сих пор не вызывал меня, сэр. Не знаю, заходить к нему или нет. Он сердится, если я захожу без звонка.

О’Брайн в нерешительности остановился, очевидно, после вчерашнего он тоже предпочитал не соваться к Крайтону.

— Я зайду, — заявила Пат. — На меня дядя не будет сердиться.

Открыв дверь, она шагнула внутрь.

— Его здесь нет, он уже ушел, — сказала она, затем вдруг закричала и метнулась назад. Натолкнувшись в дверях на О’Брайна, Пат судорожно вцепилась в его пиджак, бессвязно повторяя: — Там, там…

О’Брайн быстро, но бережно отстранил Пат и передал ее Клементу, а сам вошел в спальню: постель была не смята, а Джон Крайтон, одетый, лежал на полу смежной комнаты, возле его руки валялся револьвер, а на одежде на левой стороне груди темнело кровавое пятно.

— Уведите отсюда мисс Крайтон, — распорядился О’Брайн.

Клемент без возражений стал спускаться вниз вместе с рыдающей Пат, а Бэрридж подошел к умершему, пощупал его руку и сказал:

— Он умер вечером или в начале ночи.

— Зачем он это сделал! — Темно-рыжие волосы О’Брайна в сочетании с белым как мел лицом выглядели как-то неестественно. — Нелепая теория…

— О чем вы?

— Он был убежден, что надо жить без вмешательства врачей, а если это уже невозможно, то и жить не стоит.

— Выходит, он покончил с собой, потому что был тяжело болен, — констатировал Бэрридж. — Лучше ничего не трогайте до прихода полиции, — сказал он, когда О’Брайн наклонился над телом.

— Нельзя же, чтобы он лежал так, — сказал О’Брайн и, поискав глазами, что бы взять, снял с кровати покрывало и набросил на мертвого. — Это им не помешает…

Когда они вдвоем (Мейн в комнаты не заходил и ждал в коридоре) вышли оттуда, на лестнице, окружив уцепившуюся за перила Пат и растерянного Клемента, уже стояли Мэдж, Коринна Бойл стон и адвокат.

— Мистер Крайтон застрелился, — сказал О’Брайн в ответ на обращенные к нему взгляды.

— А-а, так он покончил с собой, — пробормотал Мейн. Покончил с собой, значит, — повторил он с каким-то странным выражением то ли облегчения, то ли удовлетворения.

— Он умер?! — в сильном волнении воскликнула Коринна Бойлстон. — Как же так? А как же теперь… — Она оборвала фразу, и на ее лице отразилось искреннее горе. — Все пошло прахом, все насмарку…

Пат стала медленно сползать вниз. Клемент неловко подхватил ее на руки.

— Уведите ее, — резко сказал О’Брайн. — Разве вы не видите, что ей плохо?

Пат открыла глаза.

— Нет-нет, я со всеми, — с трудом выговорила она бескровными губами и встала, держась за Клемента.

— Пойдемте куда-нибудь, — сказал О’Брайн.

Стоявший ниже всех адвокат двинулся к столовой, откуда он только что вышел; остальные последовали за ним. Машинально все расселись по своим местам. Стол был накрыт, но к еде никто не притрагивался, один Мейы взял кусок хлеба и стал крошить его.

— Застрелился, — медленно выговорила Коринна Бойлстон, словно еще не до конца поверив в эту новость.

— А как же завещание? — спросила Мэдж. — Он написал его?

— Мистер Крайтон подготовил завещание, но юридически его не существует, — ответил адвокат. — Оно не подписано. Вчера нам оставалось совсем немного, но он сказал, что устал, и отложил на утро.

— А потом жизнь показалась ему отвратительной, — сказала Мэдж, — и он избавился от своей болезни единственным доступным способом. Когда прощаешься с жизнью, о деньгах уже не думаешь. Ему было все равно.

Миссис Бойлстон нахмурила подведенные брови.

— Кто же теперь получит его состояние?

— Мы с Пат, — ответил Клемент. — Других родственников у дяди нет.

— Вы заблуждаетесь, — сказал адвокат. — Вступает в силу предыдущее завещание, которое мистер Крайтон составил, когда переехал сюда из Лондона.

— Предыдущее? Но вчера за обедом он сказал, что у него нет завещания! — воскликнул Клемент.

— Очевидно, у него были какие-то свои соображения для такого заявления, однако завещание существует.

— И?..

— Ни вы, ни мисс Крайтон по тому завещанию не получаете ничего. Наследником вашего дяди является Аллан О’Брайн. — Адвокат повернулся к О'Брайну. — Вы знали?

— Нет, — ответил О’Брайн; он слишком хорошо владел собой, чтобы по его виду судить о том, сказал он правду или солгал.

— Почему? — спросил Клемент, глядя на О’Брайна. — Почему он оставил все вам?

О’Брайн молча пожал плечами.

— А новое завещание? — спросила Коринна Бойлстон. — Оно было другим?

— Да, мистер Крайтон собирался распорядиться теперь своим состоянием иначе и поделить его пополам между своей племянницей и мистером О’Брайном, однако, как я уже говорил, это завещание не имеет юридической силы, — ответил адвокат.

Клемент вскочил и отшвырнул стул, который упал с глухим стуком.

— Вы хотите сказать, что…

— Я не отвечаю за намерения мистера Крайтона, — холодно сказал адвокат. — Он был вправе распоряжаться своими деньгами так, как хотел.

Пат отняла ладони от залитого слезами лица.

— Почему вы все говорите про деньги?! — крикнула она. — Дядя умер, а вы только про деньги!

Лицо О'Брайна вспыхнуло.

— Простите. Это действительно мерзко. Однако раз уж так случилось, давайте покончим с этим делом. Надеюсь, вы считаете меня порядочным человеком. Ваша половина, мисс Крайтон, бесспорно, должна принадлежать вам.

Адвокат хмыкнул и с интересом посмотрел на говорившего.

— Мистер Хамфри, я уверен, найдет какую-нибудь приемлемую форму, чтобы вы их получили.

Мэдж, скривив губы, тихонько постукивала по столу своими красивыми, длинными пальцами.

— Перестань стучать, — раздраженно сказала сидевшая рядом Коринна, — ты действуешь мне на нервы.

Доктор Мейн с сожалением оглядывал накрытый стол, он был не прочь поесть, но опасался, что сейчас это будет выглядеть не совсем прилично. Украдкой он взял из вазочки печенье и сунул в рот. Как назло, печенье оказалось хрустящим. Заметив на себе удивленные взгляды, Мейн густо покраснел, быстро проглотил печенье и сказал:

— Все же мистер Крайтон был со странностями. Сначала согласился на операцию, а потом пустил себе пулю в сердце. Нормальные люди так не поступают.

— Что вы сказали? — Хамфри повернулся к Мейну. — Он согласился на операцию?

— Согласился. Я же был у него вчера до ужина. Помните, вы с ним тогда сидели в кабинете?

— Да… — Хамфри кивнул. — Он вышел с вами в спальню. И что?

— Как что? Ничего. Я осмотрел его и сказал, что возьмусь оперировать. Оставалось договориться насчет даты.

— В таком случае сомнительно, что он покончил с собой, — сказал Бэрридж. Он обвел взглядом присутствующих и, отвечая на их недоуменные и вопрошающие взоры, докончил: — Похоже, его убили.

Пат вскрикнула и зажала рот рукой.

— Как убили? Вы же говорили, что он покончил с собой. — Мейн беспокойно заерзал на стуле. — Мистер О'Брайн, я слышал, как вы сказали, что он застрелился.

— Это казалось мне очевидным, — ответил О’Брайн, — но теперь, после того, что вы сказали…

— А что я сказал? Ничего я такого не говорил. Ну, согласился, а потом передумал. Разве так не бывает?

— Боюсь, что не бывает, — сказал Бэрридж. — Раз он согласился на операцию, то он не застрелился, его убили.

— И между прочим, убить его мог только кто-то из нас, — хмуро заявил адвокат. — Больше некому. Давайте установим, кто видел его последним. Начнем с меня. Я пришел к мистеру Крайтону через полчаса после обеда и пробыл с ним до самою ужина, за исключением того получаса, который он провел с доктором Мейном. После ужина я его не видел. Мистер Тэмерли?

— Между обедом и ужином я дядю не видел. Мы с Пат знали, что он занят с вами, мистер Хамфри, и не заходили к нему. После ужина я был у Пат, а потом пошел к себе.

— Мисс Крайтон?

— Я тоже. Как Клемент. Когда он ушел, я почитала, а потом пошла к мистеру О'Брайну за пластинкой и встретила вас. А когда мы кончили играть в карты, я вернулась к себе и легла спать. Было уже около двенадцати.

— Мисс Бойлстон?

— Я была в своей комнате.

— Миссис Бойлстон, вы?

— После ужина я его не видела.

— Мистер Бэрридж?

— Я видел мистера Крайтона часов в десять. Он стоял в коридоре возле своих комнат и разговаривал с мистером О'Брайном.

— Вы, мистер О'Брайн?

— Последний раз я видел его тогда, когда мимо проходил мистер Бэрридж. Потом я пошел к себе, это было в начале одиннадцатого.

— Позвольте, — сказала Коринна Бойлстон, — я видела, как вы заходили в его спальню в половине двенадцатого.

— Вы ошиблись, — спокойно ответил О'Брайн. — Вы не могли меня там видеть, потому что в это время я был у себя.

— Положение становится интересным. — Хамфри настороженно переводил взгляд с миссис Бойлстон на О'Брайна. — Однако будем соблюдать порядок. Остались вы, мистер Мейн.

Мейн сморщился, как от зубной боли.

— Я был у него при вас, не помню во сколько.

— Между шестью и семью. Скорее всего, вы пришли в половине седьмого, — уточнил адвокат.

— Да, наверное. — Мейн повертел головой, суетливо одернул манжеты рубашки и сказал: — Я еще раз заходил к нему, позже.

— Когда позже?

Мейн задумался.

— В одиннадцать, — наконец сказал он. — Я вошел в одиннадцать и через пару минут вышел. Дело в том, что мне понравилась одна книга из библиотеки мистера Крайтона и я пошел выяснить, дорожит он ею или нет. Я хотел ее купить, — пояснил он. — Мистер Крайтон оставил ее у себя, чтобы посмотреть, и сказал, что ответит мне завтра, то есть сегодня.

Бэрридж вспомнил, что на полу посередине спальни валялся фолиант, который заинтересовал Мейна.

— Вы зашли к нему ровно в одиннадцать?

— Да. Я посмотрел на часы, думая, не поздно ли уже идти.

— Он был один?

— Один.

— А когда вы выходили, вы никого не заметили?

— Нет, никого.

Теперь, миссис Бойлстон, будьте любезны, расскажите, кого и при каких обстоятельствах вы видели у спальни мистера Крайтона, — сказал адвокат.

— У меня разболелась голова, и я решила немного походить перед сном. Из-за дождя пришлось прогуливаться по дому. Когда я шла через зимний сад, начали бить часы где-то со стороны лестницы. Было половина двенадцатого. Через стекло я увидела, как мистер О'Брайн открыл дверь в спальню мистера Крайтона и вошел туда. Больше я его не видела, так как вернулась к себе и легла спать.

— Вы уверены, что это был О'Брайн?

— Да. Хотя я видела его со спины, на его голову падал свет. Эти рыжие волосы — я абсолютно уверена.

— Что вы на это скажете, мистер О’Брайн? — жестко спросил адвокат.

— Ничего, — вызывающим тоном ответил О’Брайн. — Я там не был.

Клемент, который так и остался стоять после того, как вскочил при сообщении адвоката о новом варианте завещания, ринулся к О’Брайну с воплем: «Убийца!» Никто не успел опомниться, как они, сцепившись, покатились по полу. Адвокат и Бэрридж кинулись разнимать их и вскоре растащили в разные стороны. Пат гладила взъерошенного Клемента по плечу, ласково приговаривая: «Не надо, милый, не надо». О’Брайн, к которому вернулось хладнокровие, наблюдал за этим с иронической усмешкой.

— Мистер О’Брайн, — вежливо произнес Бэрридж, — о чем вы говорили с мистером Крайтоном, когда я видел вас вместе? Он за что-то ругал вас.

О’Брайн помедлил, словно решая, стоит ли отвечать, затем сказал:

— Он был против того, чтобы я ночевал рядом с его спальней.

— А зачем вам понадобилось там ночевать? — спросил адвокат. — Ведь ваши комнаты в другом месте.

— Что вы с ним разговариваете! — крикнул Клемент. Он давно подбирался к дяде. Мерзавец знал о завещании и решил поскорее получить деньги! Бедный дядя собрался уменьшить его долю, вот он и убил его, чтобы получить все.

— Разумнее предоставить дальнейшее полиции, — заявил адвокат. О’Брайн сделал резкое движение, однако тотчас опомнился и остался стоять на месте. — Спокойно, О’Брайн, спокойно! Так зачем же вы собирались ночевать по соседству с мистером Крайтоном?

— У вас нет никакого права меня допрашивать. Я не буду отвечать.

— До прихода полиции вам придется посидеть взаперти, — сказал адвокат, про себя прикидывая, будет ли преступник сопротивляться, впрочем, сопротивление было бы бесполезно. — Кстати, мы еще не вызвали полицию, — спохватился он. — Доктор Мейн, пожалуйста, позвоните в полицию и скажите, что произошло убийство.

Адвокат умышленно поручил позвонить Мейну, чтобы не уменьшать силы, которые были в его распоряжении и могли понадобиться, если О’Брайн все-таки окажет сопротивление. Мейн вышел из столовой.

— Здесь есть одна комната с решеткой на окне, — сказал Тэмерли. — Где ключ, я не знаю, но снаружи она открывается и закрывается без ключа, а изнутри без ключа не открыть.

— Пойдемте, — сказал адвокат, приближаясь к О’Брайну. — Будьте благоразумны и не вынуждайте нас применять силу.

Клемент, сжимая кулаки, грубо сказал:

— Идите, а то хуже будет!

О’Брайн направился к двери. Вдруг Пат догнала его и быстро сунула в карман пиджака свой носовой платок:

— Возьмите, у вас на лице кровь.

— Зачем ты?! — Клемент задохнулся от возмущения. — Он же дядю убил!

— Может, он и не убивал, — сильно смутившись под направленными на нее взглядами, сказала Пат, отступая от О’Брайна. — Никто же не видел, как он убивал.

— Спасибо, мисс Крайтон, — мягко сказал О’Брайн. — Пойдемте. И не дышите мне в затылок, мистер Хамфри, я не собираюсь бежать.

ГЛАВА V

После того как они заперли О’Брайна, не оказавшего никакого сопротивления, Бэрридж пошел в комнаты, где хранилась коллекция оружия. Он миновал две первые, а в третьей направился к подставке, где лежали револьверы: вместо десяти их было девять. Бэрридж за самый уголок попробовал приподнять стекло — крышка легко поднялась. Он повторил эту операцию с другими подставками — все они не были заперты на ключ, хотя замки имелись. Он снова вернулся к револьверам. Прежде они лежали симметрично, по три вдоль каждой стороны и один в центре, теперь правый нижний отсутствовал, а центральный лежал криво.

Когда Бэрридж открыл дверь своей комнаты, то увидел там Мейна.

— Я вас жду. Куда вы пропали? Нам пора уезжать отсюда, — решительно заявил Мейн.

— Сейчас? В полиции вам наверняка сказали, чтобы все оставались на месте, пока они не приедут.

— Не помню, что они там говорили, — буркнул Мейн.

— Это само собой разумеется.

— Ничего подобного! Во всяком случае, к нам это не относится. Мы здесь люди посторонние и для полиции не представляем интереса. Нам абсолютно нечего здесь делать!

— Вы последний, кто видел мистера Крайтона живым. Кроме убийцы, разумеется. Это важная деталь для полиции.

— Ничего не важная! — тонким голоском закричал Мейн.

— Какая разница, что я видел, если после туда заходил его секретарь?

— Он это отрицает.

— Какое мне дело до того, что он отрицает, а что нет! Я не желаю больше находиться в этом доме и немедленно уезжаю.

— Любопытно, на чем вы собираетесь ехать? — осведомился Бэрридж.

— На машине. Все это выдумки, что нельзя проехать. Надо попробовать.

— Интересно, кто вас повезет?

Однако переубедить Мейна, если он что-то задумал, было нелегко.

— Тогда я пойду пешком, — упрямо сказал он. — Все лучше, чем торчать здесь без всякого толку. Идемте, часа за три мы доберемся до станции.

— Я еще в своем уме, — сердито ответил Бэрридж, выведенный из себя нелепой и неуместной затеей Мейна. — В такой ситуации на ваш план польстился бы только убийца, чтобы унести ноги с места преступления.

Мейн, как подкошенный, рухнул в кресло.

— Что, что вы сказали? — прохрипел он, задыхаясь. — Убийца? — Его слова заглушил сильный раскат грома — началась гроза. Мейн поднял на Бэрриджа затравленный взгляд и прошептал: — Я остаюсь.

Сказав это, он продолжал сидеть, словно забыл, что находится не в своей комнате, а у Бэрриджа, и Бэрридж, опасаясь, что тому опять взбредет в голову какая-нибудь нелепость и придется снова обсуждать ее, направился в библиотеку. В доме царила тишина, все разошлись по своим комнатам, перепуганная прислуга тоже не показывалась. Ковровая дорожка скрадывала шаги. Поравнявшись с дверью комнаты, где лежал убитый (это была средняя из трех смежных комнат, которые он занимал, расположенная между спальней и кабинетом), Бэрридж решил аккуратно, ничего не трогая, еще раз взглянуть на место преступления, где одна деталь привлекла его внимание и показалась странной. Он открыл дверь и увидел О’Брайна. О’Брайн метнулся вперед, схватил лежавший на полу револьвер и направил его на Бэрриджа.

— Подойдите сюда и стойте, — велел он, отступая назад в кабинет.

Вынужденный подчиниться, Бэрридж встал в дверном проеме, соединявшем кабинет и комнату с покойником. Дверца сейфа, вделанного в стену кабинета, была открыта, а на столе лежали связка ключей и пачка писем. Не выпуская Бэрриджа из виду, О’Брайн подошел к сейфу и стал левой рукой шарить в нем; доставая оттуда бумаги, он бросал на них быстрый взгляд и складывал на стол. Бэрридж тем временем думал, что у него очень мало шансов вырваться из западни, в которую он так неожиданно попал. Поведение О’Брайна наталкивало на мысль, что тот, каким-то образом выбравшись из комнаты, в которой его заперли, явился сюда, чтобы уничтожить или забрать с собой какие-то документы, а потом бежать. Оценивая свое положение, Бэрридж решил, что в худшем случае О’Брайн его застрелит (из-за раскатов грома выстрел будет не слышен, к тому же у этих комнат хорошая звуковая изоляция, раз никто не слышал выстрела, оборвавшего жизнь Джона Крайтона), а в лучшем — оглушит и свяжет, чтобы лишить возможности поднять тревогу. Бэрриджу очень не нравилось второе, но первое было еще хуже, и он лихорадочно раздумывал, что бы предпринять. Наконец О’Брайн нашел то, что искал: простой конверт без марки, вынул оттуда исписанный лист, удостоверился, что не ошибся, положил его на стол и достал из кармана зажигалку. Все это он проделал левой рукой, держа в правой револьвер. Затем, не спуская с Бэрриджа глаз, положил револьвер на стол перед собой и, держа в левой руке зажигалку, правой взял письмо. Рассчитывать на более выгодное положение Бэрриджу не приходилось. Когда О’Брайн отвел взгляд, чтобы поджечь письмо, Бэрридж бросился вперед. Реакция О’Брайна оказалась мгновенной, но совсем не такой, как следовало ожидать: он выпустил зажигалку и схватил револьвер, однако вместо того, чтобы выстрелить, отскочил за письменный стол. Бэрридж ринулся за ним. О’Брайн швырнул ему под ноги стул — Бэрридж споткнулся, однако на ногах удержался. Они остановились, глядя друг на друга через разделявший их огромный письменный стол. Выражение лица О’Брайна было откровенно растерянным.

— Послушайте, это как-то нелепо, — сказал Бэрридж, оценив парадоксальность ситуации: безоружный преследовал вооруженного и тот отступал. — Почему вы убегаете, когда у вас револьвер?

— А что мне делать? Не стрелять же в вас, — хмуро ответил О’Брайн, он явно был в замешательстве, и Бэрридж почувствовал себя хозяином положения.

— Давайте-ка сюда револьвер, — сказал он.

— Сначала я сожгу письмо.

Однако Бэрридж уже понял, что О’Брайн оружием не воспользуется.

— Письмо… Знаете, у меня есть порок: я любопытен и поэтому не могу допустить, чтобы вы сожгли такой интересный документ.

О’Брайн мрачно посмотрел на него, потом на бесполезный, по сути, револьвер, и сказал:

— Я дам вам его прочесть, чтобы вы убедились, что в нем нет ничего важного для полиции. Это никак не связано со смертью мистера Крайтона, хотя для определенного лица оно имеет большое значение. Читайте, а потом я это письмо сожгу. Надеюсь, вы не станете мне мешать.

— Я ничего не обещаю.

— Но это абсурдно! — воскликнул О’Брайн с искренним возмущением. — Мало того, что вы зачем-то кинулись на меня, когда я вполне мог вас застрелить, так теперь еще предъявляете какие-то требования! Не доводите меня до крайности!

— Или вы сейчас же отдаете мне револьвер и письмо, или я позову остальных, — неумолимо сказал Бэрридж, уже совершенно уверенный, что в руках О’Брайна револьвер не представляет опасности.

Эта угроза возымела действие — О’Брайн нехотя положил револьвер на стол и попросил:

— Только не поднимайте шума.

Бэрридж револьвер даже не взял, его больше интересовало письмо.

— Это письмо мистеру Крайтону от его брата Фредерика, отца Патриции, — пояснил О’Брайн, когда Бэрридж расправил листок.

«Джон, ты получишь это письмо только после моей смерти. Сейчас, когда ты читаешь его, меня уже нет в живых. После того, как мы с Тэмерли присвоили твои деньги, у меня нет никакого права обращаться к тебе, и ради самого себя я никогда не стал бы просить тебя, но речь идет о моей дочери Патриции. Ей восемнадцать лет, и она совсем еще ребенок. Мне трудно представить, как она будет жить, когда меня не станет. Если бы я знал, что ты позаботишься о ней, я умер бы спокойно. Умоляю тебя, Джон, помоги ей. О той истории она не знает. Пожалуйста, не говори ей обо мне дурного, это было бы для нее слишком тяжелым ударом. Прощай. Твой брат

Фредерик»

— Письмо принесла сама Патриция через месяц после того, как мы переехали сюда, — сказал О’Брайн, когда Бэрридж кончил читать. — Фредерик Крайтон раньше вообще не говорил ей о существовании дяди. У мистера Крайтона не было личной переписки, и он положил это письмо вместе с деловыми письмами, а я как-то разбирал бумаги и наткнулся на него. На конверте ничего не написано — я вынул лист и начал читать. Мне следовало отложить его после первых же строк, но я дочитал до конца…

— Отчего умер Фредерик Крайтон?

— Он долго болел и умер в больнице, от чего точно, я не знаю.

— Здесь упомянут Тэмерли…

— Муж сестры мистера Крайтона, отец Клемента. И он, и она тоже умерли. Клемент приехал из Австралии; кажется, его родители умерли там.

— Он знает, что его отец обокрал мистера Крайтона?

— Думаю, что нет, но не уверен. А Патриция точно не знает. Я потому и хочу сжечь это письмо, чтобы она не узнала. Мистер Крайтон выполнил волю покойного брата и не сказал ей правду об отце.

Бэрридж пытливо посмотрел на О’Брайна. Существовало только одно объяснение, почему он рискнул прийти сюда за письмом.

— Как вы выбрались из-под замка?

— У меня был ключ. — О’Брайн кивнул на лежащую на столе связку. — Здесь почти все ключи от дома и ключ от сейфа. Меня же не обыскивали. Вы тоже думаете, что мистера Крайтона убил я?

— Мне кажется, что вы его не убивали, — задумчиво ответил Бэрридж. — Я заметил некоторые детали, которые не получают объяснения, если считать, что в половине двенадцатого вы вошли в спальню мистера Крайтона и застрелили его из револьвера, который предварительно взяли из коллекции. Ведь револьвер оттуда?

— Похоже, что оттуда. И теперь из-за вас на нем мои отпечатки, — мрачно сказал О’Брайн. — Вы затянули на моей шее петлю и мне из нее не выбраться. Револьвер, показания Коринны Бойлстон, завещание…

— Кстати, о завещании. Оно вас удивило?

— Вначале да, а потом не очень.

— Почему? Все же ситуация не совсем обычная. Почему мистер Крайтон сделал первое завещание в вашу пользу?

— Как вам объяснить… Он не поддерживал со своими родственниками никаких отношений, раньше я даже думал, что у него их нет. Ко всяким благотворительным организациям он относился резко отрицательно, считал их чем-то вроде мыльного пузыря: одна видимость без всякой сути. Словом, ему было некому завещать свое состояние, а ко мне он относился с симпатией.

— Вы давно у него работаете?

— Два года.

— Вас кто-то рекомендовал ему?

— Нет. Наше знакомство было довольно-таки необычным: я разбил стекло в его машине.

— Случайно?

— Специально. Это долгая история…

— Мне спешить некуда, — сказал Бэрридж, поднял брошенный О’Брайном стул и уселся.

— Раз вы настаиваете… Только зачем вам это?

— Хочу разобраться.

О’Брайн, пожав плечами, сел на край стола.

— Это произошло в Лондоне два года назад. Я в очередной раз возвращался после безрезультатного визита в контору по найму. Уже несколько месяцев я был без работы, и деньги практически кончились. Незадолго перед этим я сильно простудился и чувствовал себя очень скверно. Моросил дождь, я вымок, меня знобило. Я был зол на весь мир. На улицах из-за дождя было пустынно, и я вышел на проезжую часть, чтобы срезать угол. В этот момент появилась машина — я успел отскочить, но меня с головы до ног окатило грязью из-под колес. Что на меня тогда нашло, сам не знаю; должно быть, я был не в себе и плохо соображал, что делаю. Там что-то строили, и я оказался возле кучи камней — я схватил камень и запустил в эту машину. Раздался звон разбитого стекла, машина остановилась и из нее, ругаясь, выскочил высокий мужчина. В этот момент я потерял сознание. Очнулся я уже в доме мистера Крайтона, и то не сразу. Когда я пришел в себя, он сказал, что я псих и меня следует сдать в полицию. Я был в бешенстве из-за того, что попал в глупое положение, и в особенности из-за того, что был совершенно беспомощен: от высокой температуры у меня все плыло перед глазами. В итоге вместо того, чтобы извиниться, я заявил, что мне глубоко наплевать на полицию и на него тоже. Потом я снова потерял сознание. Следующую неделю я провел как в полусне, то впадая в забытье, то приходя в себя — у меня было двустороннее воспаление легких. Уйти оттуда я не мог, так как был не в состоянии встать с постели. Мне было стыдно, но из-за своего дурного характера я продолжал огрызаться. Потом я, наконец, смог подняться, но прежде чем уйти, следовало рассчитаться с хозяином дома по крайней мере за счет от врача, который он оплатил. Денег у меня не было. Мистер Крайтон предложил мне вместо этого привести в порядок кое-какие бумаги, поскольку от него ушел секретарь, а нового он еще не подыскал. Я согласился. Он тогда вел дела не только в Англии, но и с иностранными фирмами, и работы было много. У меня юридическое образование, и я уже работал секретарем. Он быстро понял, что у меня есть опыт, но вопросов не задавал. Я старался быть ему полезным, так как считал это своим долгом, но сам он мне сначала не нравился. — О’Брайн грустно усмехнулся. — За его корректностью мне почему-то чудилась насмешка. Потом он позвал меня и сказал, что заплатит мне столько же, сколько платил своему прежнему секретарю, но удержит за разбитое стекло. За врача он удерживать не стал, но я не хотел быть ему обязанным. Однако не успел я возразить, как он совершенно неожиданно предложил мне остаться. Такая работа мне нравилась, и я умел ее делать, но я не спешил согласиться: во-первых, я боялся, что не уживусь с ним, а во-вторых, полагал, что он попросит рекомендации. Пока я раздумывал, он заявил, что мои рекомендации его не интересуют. Я спросил почему. Он сказал, что я прекрасно справляюсь с секретарскими обязанностями, но в то же время, судя по отсутствию денег, не могу найти работу, поэтому он догадывается, что рекомендаций у меня нет, однако я устраиваю его и без них. С его стороны это был смелый шаг, так как секретарь имел доступ к ценным бумагам. Окажись на моем месте умелый жулик, он потерпел бы существенные убытки, однако он любил риск. Вполне вероятно, что, если бы наше знакомство произошло в обычной обстановке, он вообще не взял бы меня. Я все еще раздумывал, тогда он улыбнулся и сказал:

— Не можете решить, устраиваю ли вас я?

Компаньоны считали его человеком жестким, но я в тот момент понял, что был круглым идиотом со своей нелепой мнительностью и что он с первого же дня относился ко мне гораздо лучше, чем я заслуживал.

— Кажется, я вел себя очень глупо, сэр, — ответил я, и на этом вопрос был исчерпан.

Я остался и потом не жалел об этом. Он был требовательным, но справедливым и никогда не срывал свое раздражение на окружающих. Я был доволен своим местом, и он мной тоже.

О’Брайн замолчал. Бэрридж подождал, не добавит ли он еще что-нибудь, но О’Брайн считал свой рассказ законченным. Тогда Бэрридж спросил:

— Почему у вас не было рекомендаций?

— Это не имеет никакого отношения к теперешним событиям.

— А все-таки?

— Мистер Бэрридж, если вы считаете меня преступником, то что бы я ни говорил, вы все равно мне не поверите. Если же нет, положитесь на мое слово, что отсутствие рекомендаций было результатом несчастливого для меня стечения обстоятельств.

— Хотелось бы знать, каких именно, — невозмутимо сказал Бэрридж.

О’Брайн посмотрел на лежащее на столе письмо, потом перевел взгляд на Бэрриджа.

— Хорошо, я отвечу, но только после того, как это письмо будет уничтожено.

Бэрридж повертел в руках листок, затем протянул его О’Брайну. Вспыхнуло пламя зажигалки.

— Я становлюсь вашим соучастником, — заметил Бэрридж, когда пламя охватило письмо Фредерика Крайтона.

— В чем? Это же не преступление. Кто бы ни был преступник, это письмо не является уликой. Пусть мисс Крайтон считает своего отца порядочным человеком.

Письмо было уничтожено.

— Итак?..

— Надеюсь, то, что я вам расскажу, останется между нами, — сказал О’Брайн. — До сих пор я рассказывал об этом лишь мистеру Крайтону. Я опасался, что рано или поздно он все равно узнает, а мне очень не хотелось, чтобы он услышал эту историю из чужих уст. После университета друзья покойного отца устроили меня секретарем к лорду Форрестеру. — Когда О’Брайн назвал это имя, у Бэрриджа возникло смутное воспоминание, что ему уже доводилось его слышать. — Я проработал у него два года, а потом в его особняке ночью произошла крупная кража. Полиция докопалась, что в ту ночь я не был в своих комнатах. Я отказался объяснить, где находился в это время, и полиция обвинила в краже меня. Сказать правду я не мог, так как провел ночь у дочери лорда Форрестера, леди Джун. Она была помолвлена, и если бы это дошло до жениха… Меня уже собирались арестовать, но она уговорила отца замять дело. То ли намекнула на истину, то ли что-то придумала. В общем, меня оставили в покое, но работу я потерял, и лорд Форрестер, разумеется, рекомендаций мне не дал. К тому же мое имя попало в газеты в связи с кражей и упоминалось там в выражениях, ставящих под сомнение мою порядочность, после чего мне было очень трудно найти другое место. Когда я изложил это мистеру Крайтону, он сказал, что нечто подобное и предполагал. Вскоре он стал платить мне больше, но и работы было много. Когда он бывал занят сам, то поручал мне вести переговоры, посылал за границу. Год назад начались перемены: он вдруг, без всяких объяснений, закрыл все дела, продал свою долю во всем, что требовало непосредственного участия, и купил этот дом. Мне он сказал, что даст наилучшие рекомендации и поможет устроиться на хорошее место, если я не хочу покидать Лондон и переселяться в сельскую глушь. Мне действительно не хотелось уезжать из Лондона, я плохо представлял, зачем ему секретарь, раз он прикрыл все дела. Однако получилось так, что я случайно догадался о причине внезапных перемен, догадался, что он тяжело болен. Когда я сказал, что поеду с ним, он обрадовался. По натуре он был очень деятельным, и после насыщенной разными событиями жизни в Лондоне одному ему было бы здесь очень тоскливо. Патриция и Тэмерли приехали позже. Чем он был болен, я не знал. Когда попробовал заговорить с ним на эту тему, он так на меня набросился, что я больше не смел и заикнуться о его (болезни. С каждым месяцем ему становилось все хуже. Мне было известно его мнение о медицине, и я понимал, что сам он никогда не обратится к врачу. Наконец я по собственной инициативе, даже не предупредив его, привез сюда доктора Окленда. Ругался он потом ужасно. Чего только я от него не услышал! Он даже кричал, что не намерен держать в своем доме предателя и чтобы я убирался вон. Неделю, а то и больше я старался не попадаться ему на глаза, однако убираться вон я не собирался. У него был рак, и убедить его лечиться, кроме меня, было некому. Патриция для этого не годилась, у нее не хватало духу противоречить ему, а Тэмерли… — О’Брайн запнулся. — В общем, я не стал изображать обиженного и остался.

— За что он ругал вас вчера вечером?

— Он поймал меня на том, что я ночевал рядом с его спальней. У него бывали сильные боли, и тогда он звал меня, чтобы сделать укол. Сам он не умел, а я быстро научился. Держать в Доме медсестру он категорически отказался. Мои комнаты отсюда далеко, и получалось так: он звонил Джеймсу, лакею, который его обслуживал, Джеймс приходил к нему, затем шел будить меня. Это было слишком долго. Последнее время ему часто было плохо, и я хотел переехать в свободные комнаты рядом с ним, но он почему-то стал возражать. Сказал, что ему будут мешать мои пластинки — я люблю классическую музыку и вечером обычно слушаю пластинку-другую. Я пообещал, что буду включать проигрыватель очень тихо, к тому же здесь хорошая звукоизоляция. Однако он вконец рассердился и заявил, что мне нет никакой нужды менять свои привычки и чтобы я оставался на своем месте. По-моему, ему была противна сама мысль о том, что кто-то будет исполнять при нем роль сиделки. Пришлось обойтись без его разрешения. Если вечером я видел, что он чувствует себя плохо, то ночевал рядом. С Джеймсом я договорился и предупреждал его, где буду ночевать. Мистер Крайтон этого не знал, он туда не заходил, а я вставал раньше него и возвращался к себе.

— Он не заметил, что вы стали приходить к нему быстрее?

— Нет. Очевидно, из-за болей он не уловил разницы. А возможно, он все же что-то заподозрил. Во всяком случае, вчера он туда зашел, увидел мои вещи, догадался, что я поступил по-своему, и поднял шум — я был вынужден уйти к себе.

— И больше никуда не выходили?

— Нет. Здесь идти особо некуда. Иногда мы собирались вчетвером, чтобы сыграть в бридж, а иначе после ужина расходились.

— Каждый сам по себе?

— Не совсем, — нехотя ответил О’Брайн. — Мисс Крайтон и Тэмерли часто бывали вместе.

— Он за ней ухаживает?

— Да.

— И кажется, успешно?

— Не мне об этом судить, — угрюмо сказал О’Брайн. — Из-за письма вы ведь догадались, что я люблю ее.

Бэрридж кивнул.

— Однако вы-то за ней не ухаживаете, скорее наоборот.

— Как я мог держаться иначе, когда мистер Крайтон знал про эту историю с дочерью лорда Форрестера! Мне казалось, что он с позором выставит меня за дверь, если заподозрит что-либо подобное.

— После леди Джун ваши взгляды изменились?

— Тогда было совсем другое… Для Джун это значило столь же мало, как и для меня. Однако мистер Крайтон догадался.

— Вот как… И что он вам сказал?

— Вчера после обеда он позвал меня к себе и заговорил о своей племяннице и Тэмерли. Сказал, что Клемент не любят ее, а притворяется. Я был удивлен тем, что он заговорил об этом со мной, смутился и не знал, что сказать. В результате я заявил, что отношения мисс Крайтон и Тэмерли меня не касаются. «Неужели?» — спросил он таким тоном, что мне стало ясно: он обо всем догадался. Я ждал, что он сейчас укажет мне на дверь, но он вместо этого сказал, что я веду себя глупо и что он не имеет ничего против того, чтобы я был более любезен с его племянницей.

— Почему он был настроен против Тэмерли?

— Не знаю. По-моему, он вообще ему не нравился. Мистер Крайтон заявил, что не доверил бы ему ни своих денег, ни своей племянницы.

— На этом ваш разговор закончился?

— Почти.

— А точнее?

— Он сказал, что за все время, которое он меня знает, я лишь однажды совершил поступок, неподобающий порядочному и воспитанному человеку. Я спросил, что он имеет в виду, и он ответил, что подразумевает случай, когда и запустил камнем в его машину. После этого он распорядился позвать адвоката.

— Какие бумаги вы для них подготовили?

— Подсчет его состояния. Куда сколько вложено, опись ценных бумаг.

— Чтобы точно указать в завещании, что он оставляет вам, а что — мисс Крайтон?

— Полагаю, что да. Спросите у адвоката.

— Нам пора уходить. Приберите тут, — сказал Бэрридж, указывая на разбросанные по столу бумаги.

— А с револьвером что делать? — спросил О’Брайн, когда все следы поисков в сейфе были уничтожены.

Бэрридж в раздумье посмотрел на лежавший посередине стола револьвер, к которому он так и не притронулся и который сыграл в их встрече столь необычную роль.

— Положите его на место, возле мистера Крайтона.

— Вы не возражаете, если я сотру свои отпечатки? Особа, которая стреляла в мистера Крайтона, наверняка не настолько глупа, чтобы действовать без перчаток, так что отпечатки здесь только мои.

— Кого вы имеете в виду под «особой»?

— Коринну Бойлстон, кого же еще? Мистера Крайтона убила она. Иначе зачем ей лгать, будто она видела, как я входил к нему?

— Кто она такая?

— Понятия не имею. Она с дочерью приехала позавчера, чуть, раньше вас. Ее визит был для мистера Крайтона неожиданностью, и у меня сложилось впечатление, что неожиданностью неприятной. Прежде я ее не видел и не слышал, чтобы мистер Крайтон упоминал ее имя.

— Зачем она приехала, тоже не знаете?

— Знать не знаю, но думаю, что за деньгами.

— Почему вы так решили?

— После разговора с ней мистер Крайтон спросил меня, сколько сейчас в сейфе денег. С поставщиками и прислугой рассчитывался я, сам он этим не занимался. Там было восемь тысяч. Он сказал, чтобы, я, когда кончится дождь, съездил в байк получить деньги по чеку. Очевидно, ему требовалась наличность, и немалая, раз имеющихся в сейфе денег оказалось Недостаточно.

— Он мог бы дать чек ей самой.

— Наверно, она предпочитала наличные.

— Зачем же ей убивать человека, от которою она должна получить деньги? — скептически спросил Бэрридж.

— Мало ли что произошло… Ведь не просто так она сваливает убийство на меня! И потом, время. Когда вы кончили играть в бридж?

— Не раньше чем в половине двенадцатого.

— Между одиннадцатью, когда мистер Крайтон бый еще жив и разговаривал с доктором Мейном, и одиннадцатью тридцатью вы, мистер Хамфри, мисс Бойлстон и мисс Крайтон сидели вместе, а его убили сразу после одиннадцати. Он всегда ложился спать в одно и то же время, в одиннадцать. Поскольку его убили, когда он был еще одет, получается, что это произошло сразу после того, как от него ушел доктор Мейн. После его ухода, поскольку было уже одиннадцать, мистер Крайтон должен был сразу лечь, а он даже пиджак не успел снять. Его убили никак не позже половины двенадцатого, а у миссис Бойлстон на эти полчаса алиби нет.

— Отсутствие алиби еще не преступление. У вас ведь его тоже нет, — заметил Бэрридж.

— Конечно, — с горечью согласился О’Брайн. — Меня и посадят. Я же самое заинтересованное лицо в том, чтобы мистер Крайтон не написал новое завещание взамен прежнего.

Как я докажу, что не знал о том завещании?

— Вы хотели стереть свои отпечатки, — напомнил Бэрридж.

— Вряд ли мне это поможет, — пессимистично сказал О’Брайн, однако тщательно протер револьвер и, обернув его листом бумаги, положил обратно на пол рядом с телом Крайтона, а бумагу скомкал и сунул в карман.

Бэрридж огляделся, проверяя, все ли следы их пребывания здесь уничтожены, и взгляд его задержался на валявшемся на полу спальни фолианте.

— Скажите, мистер Крайтон интересовался медицинскими книгами?

— Разумеется, нет.

— А эту, — Бэрридж кивнул на фолиант, — он когда-нибудь читал?

— Исключено, — ответил О’Брайн, посмотрев на название. — У мистера Крайтона были разнообразные интересы, но это он не стал бы читать никогда.

Бэрридж хмыкнул, потом сказал:

— Вам надо вернуться туда, куда вас заперли. Я закрою вас снаружи, а ключи положите в стол, сюда.

О’Брайн кивнул. Приоткрыв дверь, Бэрридж выглянул в коридор: никого.

— Идемте, — сказал он шепотом.

О’Брайн сзади тронул его за локоть.

— А если нас заметят? Мне-то все равно, но вы?..

Бэрридж только пожал плечами.

«Почему я, солидный врач с незапятнанной репутацией, крадусь по чужому дому, где произошло убийство, вместе с человеком, которого подозревают в этом убийстве? — подумал он. — Зачем я ввязываюсь в историю, которая меня не касается?»

Они благополучно добрались до места. Бэрридж защелкнул замок и удалился.

ГЛАВА VI

Пустой желудок напомнил Бэрриджу, что он ничего не ел со вчерашнего вечера. Хозяин дома был мертв, О’Брайн сидел взаперти, а Патриция Крайтон была слишком потрясена случившимся, чтобы заботиться о порядке, — приходилось рассчитывать на самого себя. Бэрридж решил для начала наведаться в столовую, так как было вполне вероятно, что предоставленная самой себе перепуганная и растерянная прислуга не убрала приготовленный для завтрака стол. Расчет оправдался, на столе все стояло нетронутым. Бэрридж оказался не первым, кто явился сюда подкрепиться, за столом уже сидела Коринна Бойлстон и с аппетитом хрустела печеньем, которое утром так неудачно попробовал Мейн. Увидев Бэрриджа, она перестала есть, смутилась и покраснела, что, впрочем, было мало заметно из-за обилия косметики.

— У меня совсем пропал аппетит, — вопреки очевидности сказала она томным голосом. — Не могу взять в рот ни кусочка, прямо заставляю себя проглотить хоть что-нибудь. Боюсь, что иначе упаду в обморок.

Бэрридж предпочитал, чтобы миссис Бойлстон чувствовала себя свободно, смущать ее было не в его интересах.

— Вы поступаете очень разумно, и я с удовольствием последую вашему примеру, — непринужденно сказал он, усаживаясь напротив. — Нельзя пренебрегать естественными потребностями организма и, поскольку неизвестно, будут ли нас кормить здесь обедом, надо воспользоваться тем, что осталось от завтрака.

— Ах, не уговаривайте меня! — жеманно воскликнула миссис Бойлстон, тотчас оправившись от замешательства. — Такая трагедия, я прямо сама не своя. Только приехала, а его тут же убили! Ужасно, просто ужасно!

— Я вас понимаю, — сказал Бэрридж, надеясь, что сумел придать своему голосу должную меру сочувствия. — Внезапная смерть, да еще насильственная — это такое потрясение, от которого не сразу оправишься. Даже меня, человека постороннего, поразила его страшная гибель, а на женщин такие вещи действуют намного сильнее. К тому же вы, наверно, хорошо знали его, — будто невзначай добавил он.

На последнюю фразу миссис Бойлстон никак не отреагировала.

— Единственное, что меня отчасти утешает, это то, что бедняга был тяжело болен и смерть избавила ею от страданий, — сказала она, прижимая к глазам платок, в чем не было никакой необходимости, так что жест был чисто символическим.

— Он сильно мучился?

В контексте их разговора вопрос выглядел вполне естественным, и Бэрридж надеялся, что ответ прольет свет на ее отношения с убитым.

Миссис Бойлстон была в затруднении.

— Он был человеком скрытным, — наконец сказала она.

— Болезнь меняет характер. Или он всегда был таким? — продолжил свои расспросы Бэрридж.

— Мне трудно судить, мы не виделись десять лет, — ответила миссис Бойлстон, бросив на собеседника настороженный взгляд.

— А, тогда конечно. Кстати, в его заболевании были кое-какие особенности, которые обычно передаются по наследству. — Бэрридж рассчитывал, что миссис Бойлстон не сильна в медицине.

— Отчего умерли его родители? Мне это интересно как медику.

— Надеюсь, они умерли своей смертью. Как вы думаете, когда мы выберемся отсюда?

— Все зависит от полиции.

— Еще и полиция! — раздраженно воскликнула миссис Бойлстон. — Я и так переживаю, а они еще начнут расспрашивать, что да как. Кошмар! Не представляю, как я это вынесу. Полицейские такие грубияны, никакой тактичности, суются куда не следует.

«А куда не следует? — подумал Бэрридж. — Любопытно было бы узнать, куда, по-вашему, им не следует соваться?»

— Скорей бы все кончилось! — продолжила она. — И прислуга вся куда-то подевалась. Если мы застрянем здесь до завтра, должен же кто-то готовить и вообще… Разумеется, у всех пропал аппетит, однако не можем же мы не есть вовсе. Долго голодать вредно.

— Вы безусловно правы, — поддакнул Бэрридж.

— Дефекты питания отражаются на цвете лица, поэтому женщины вынуждены следить за своим питанием особенно тщательно, — изрекла миссис Бойлстон с умным видом.

— Вы выглядите прекрасно, — с лицемерным восхищением заметил Бэрридж. — Многие девушки позавидовали бы вашему цвету лица.

— Вы мне льстите, — томно произнесла миссис Бойлстон, принимая позу, которая подчеркивала ее пышный бюст, обтянутый ярким, синим с красным, платьем. — Мужчины всегда льстят.

«В самом деле она так глупа или прикидывается?» — подумал Бэрридж.

— Когда я увидел, что у вас взрослая дочь, я был поражен.

— Да? Вы очень любезны. — Она кокетливо улыбнулась.

Он провел в ее обществе еще четверть часа, тщетно стараясь выловить из потока ерунды что-нибудь существенное, но достижения были очень малы: у нее хватало сообразительности уклоняться от вопросов, на которые ей не хотелось отвечать прямо; в результате Бэрридж лишь выяснил, что она была знакома с Крайтоном давно, а последние десять лет не поддерживала с ним отношений.

— Надо захватить что-нибудь для Мэдж, — сказала миссис Бойлстон и принялась складывать на большое блюдо бутерброды и остатки печенья, затем налила в чашку холодного чая. — Вы мне поможете?

— С удовольствием.

— Благодарю. Не очень-то приятно ходить одной по дому с покойником и убийцей, — сказала она, вручая Бэрриджу блюдо. — Какой негодяй этот секретарь! Таких надо вешать.

Прозвучавшая в ее голосе ненависть была самым сильным и искренним чувством, проявленным за сегодняшний день.

— Ваши показаний будут играть решающую роль, — заметил Бэрридж. — На вас ложится большая ответственность.

— Какая ответственность? Я его видела и готова заявить это любому суду.

— Но если вы ошиблись?..

— Ошиблась?! — Миссис Бойлстон была возмущена. — Я этого рыжего мерзавца сразу узнала! Правую руку он держал в кармане пиджака, а левой открыл дверь и вошел. Я ушла, а то бы и лицо его увидела, когда он выходил, но я и так присягну, что у мистера Крайтона был он и никто другой.

Она забрала у Бэрриджа блюдо и вошла в комнату дочери.

«Плохи дела О’Брайна, — подумал Бэрридж, возвращаясь к себе. — Если она не изменит свои показания, его признают виновным».

Вдруг откуда-то сверху донесся приглушенный женский крик. Бэрридж бросился к узкой темной лестнице, которую заметил, когда ходил в библиотеку, и помчался наверх. На площадке возле открытого, очень низкого и большого окна на полу катались Клемент Тэмерли и О’Брайн, а Патриция Крайтон в полуобморочном состоянии прижималась к стене. «Как он выбрался на сей раз? — промелькнуло в голове у Бэрриджа. — Ведь ключи остались в столе!» Прежде чем он преодолел последние ступеньки и в мешался, О’Брайн стукнул противника головой об пол и, оглушенный, Тэмерли потерял сознание. Когда О’Брайн, отпустив обмякшее тело, поднялся, Патриция шагнула к нему, покачнулась, неловко схватилась за полы пиджака и уткнулась ему в грудь лицом.

— Что здесь происходит? — спросил Бэрридж, поначалу решивший, что пытавшийся бежать О’Брайн натолкнулся на Тэмерли с Патрицией.

— Он хотел меня убить, — прерывающимся голосом произнесла Пат, не отрывая лица от груди О’Брайна. — Выталкивал в окно…

Очнувшись, Тэмерли зашевелился, сел, провел рукой по голове, затем встал и отряхнулся.

— Зачем вы пытались убить мисс Крайтон? — спросил его Бэрридж.

— Что за вздор?! Я всего лишь пошутил, а у Пат расшалились нервы, и она стала кричать. Я сначала даже не понял, думал, что она разыгрывает меня и нарочно делает вид, будто испугалась.

— Это неправда, — сказала Пат. Она повернулась лицом к Бэрриджу, двумя руками держась за руку О Брайна, и повторила: — Это неправда.

— Если бы я задержался на пару секунд, он выбросил бы ее в окно. — О’Брайн непроизвольно сжал кулаки. — Я еле успел!

Клемент пожал плечами.

— Вам померещилось. Как вы сами не понимаете, что это абсурдно! Мне убивать Пат — какой бред!

— Вы объясните это полиции, — сказал Бэрридж. — Такие шутки входят в их компетенцию.

— Вы это серьезно? — изумился Тэмерли.

— Вполне, — сухо ответил Бэрридж.

Тэмерли исподлобья окинул их мрачным взглядом.

— Но это же глупо! Я признаю, что шутка была не слишком удачной. Я напугал Пат, а ей со страху Бог весть что померещилось. Мистер Бэрридж, вы человек разумный, посудите сами, зачем мне убивать ее?

— Чтобы увеличить свою долю наследства, — зло бросил О’Брайн.

— Вы рассчитывали, что меня признают виновным и тогда деньги поделят между вами и мисс Крайтон. Зачем делить пополам, выгоднее взять все целиком. Придется теперь вам занять мое место.

— Но вы оттуда выбрались, — в сомнении заметил Бэрридж.

— Ему это не удастся.

Они водворили Тэмерли в комнату, где только что был заперт О’Брайн. Тэмерли до последней минуты, пока за ним не защелкнулся замок, держался так, что Бэрридж каждый миг ждал от него какого-нибудь отчаянного шага. Заперев его, Бэрридж поинтересовался, каким образом О’Брайну удалось выйти из этой комнаты, хотя ключи лежали в кабинете Крайтона.

— Через потайной выход. Однажды я случайно обнаружил его, когда осматривал украшение камина. Дом старинной постройки, тогда любили делать такие штучки. Когда нажимаешь на определенную деталь резьбы, в стене отодвигается панель и открывается выход прямо на лестницу.

— А если Тэмерли тоже умеет им пользоваться?

— Нет, откуда? На всякий случай — можно вывести механизм из строя. Подождите, я сейчас, — О’Брайн повернул назад, к лестнице. — Теперь все, — заявил он через пару минут. — Панель не отодвигается, если закреплена с наружной стороны. В свое время я детально обследовал это устройство.

— Первый раз вы тоже вышли с его помощью?

— Да, — сознался О’Брайн. — Ключа у меня не было, его вообще не существует, замок старый, и ключ давно потерялся. Когда мистер Крайтон купил дом, здесь от многих комнат не было ключей. Кое-где замки потом сменили, а некоторые остались.

— Я пойду к себе. Проводите меня, пожалуйста, а то у меня очень голова кружится, — попросила Пат, обращаясь к О’Брайну.

Бэрридж подумал, что если рассуждать беспристрастно, то попытка Тэмерли убить ее пока не снимает с О’Брайна подозрения в убийстве Крайтона, однако вслух ничего не сказал. Втроем они направились к комнатам Патриции. О’Брайн бережно поддерживал ее за талию, девушка была очень бледна.

— Мне нехорошо, — сказала она. — Не могу больше.

— Еще чуть-чуть. Идемте ко мне, тут совсем рядом.

Она тяжело оперлась на его руку и с закрытыми глазами сделала еще несколько шагов. О’Брайн пинком распахнул дверь, почти что внес ее в свою комнату и уложил на тахту.

— Ей надо что-нибудь выпить, — сказал Бэрридж. — Коньяк у вас найдется?

— Да, сейчас.

О’Брайн достал бутылку и три рюмки. Пат стала отказываться, но Бэрридж с мягкой настойчивостью заставил ее выпить — лицо девушки порозовело, а прерывистое дыхание стало ровнее.

— Так что же случилось? — спросил Бэрридж, заняв вращающееся кресло.

О’Брайн поставил бутылку прямо на пол и с рюмкой в руках присел на краешек тахты.

— Когда вы меня заперли, я открыл окно: этой комнатой давно не пользовались и было душно. Потом я услышал чей-то крик. Сначала мне показалось, что кричали где-то снаружи, но затем крик раздался снова, я узнал голос и сообразил, где это. Когда я выбежал на площадку, то увидел, что Клемент выталкивает мисс Крайтон в открытое окно. Я даже на какой-то момент застыл как истукан, настолько это показалось мне нереальным. Его лицо было искажено какой-то дикой гримасой. Я оттолкнул их обоих от окна, чтобы она не упала туда, Тэмерли меня ударил, мы сцепились и полетели на пол.

— Зачем он на вас набросился, мисс Крайтон? — спросил Бэрридж.

— Не знаю, — ответила Пат, все еще вздрагивая от пережитого ужаса. — Мы шли совсем как обычно, и подняться туда предложила я, а потом он вдруг ни с того ни с сего схватил меня и начал выталкивать.

— А окно кто открыл?

— Я. Мы там минут десять стояли до того, как он… — Она снова вздрогнула всем телом.

— Если исходить из того, что мы имеем дело не с сумасшедшим, следует признать все это величайшей нелепостью. Подумайте, мисс Крайтон, что же все-таки произошло между вами?

— Ничего не произошло, — беспомощно ответила Пат.

— Совсем ничего?

— Совсем.

— Хорошо, допустим. А о чем вы говорили?

— О всяких пустяках.

— Постарайтесь вспомнить и расскажите по порядку.

Пат поставила рюмку и села, опираясь спиной на подушку.

— Когда он зашел ко мне, я лежала, но не спала. Он сказал, что, если я буду долго так лежать, у меня разболится голова, и предложил пройтись. Мы пошли в зимний сад. Когда мы там сидели, он сказал, что не надо очень переживать из-за дяди, он все равно был неизлечимо болен. И еще сказал, что теперь О’Брайн денег не получит, раз он убийца, а получим мы. — Она густо покраснела. — Я не виновата, что он так говорил… Потом он стал строить планы на будущее… — Она замолчала.

— Какие? — спросил Бэрридж.

— Что мы будем делать после того, как получим деньги и поженимся… Он был огорчен тем, что дядя отошел от дел и потерялись полезные связи. Сказал, что, когда у нас будет состояние, мы сначала попутешествуем, а потом он займется делами. Он стал говорить о разных фирмах, но мне это было совсем неинтересно, и я предложила подняться на смотровую площадку. Так мы называли эту площадку, потому что оттуда хорошо все видно. Сейчас, в дождь, смотреть не на что, но я просто хотела, чтобы он перестал говорить, как использовать деньги. Когда мы шли по коридору, я сказала, что мне было очень хорошо в этом доме и что без дяди так уже не будет, а он ответил, что постарается, чтобы мне было еще лучше. Потом… я забыла… сейчас… — Пат потерла пальцами мохнатый клетчатый плед, наброшенный на тахту. — Мне было очень грустно, и я заплакала. Попросила у него носовой платок, своего у меня не оказалось…

— Вы отдали его мне, — напомнил О’Брайн.

— Да… я взяла его платок.

— На нем что-нибудь было? — быстро спросил Бэрридж.

— На ком?

— На платке. Какие-нибудь пятна, например?

— Не-ет, — протянула Пат. — Платок был чистый. Он сказал, чтобы я перестала плакать, а то у меня уже глаза опухли. Потом он начал вспоминать, как мы летом разыгрывали сценки. Дядя тогда пригласил своего старого компаньона, тот приехал с сыном и дочерью, они гостили неделю, и было очень весело. Мы да поставили что-то вроде спектакля, и все очень смеялись.

— Почему он вспомнил про ваши летние развлечения?

— Чтобы развеселить меня, наверно. Не знаю зачем, — смешалась Пат, сообразив, что забота о ее хорошем настроении не вяжется с последовавшей затем попыткой убить ее. Про спектакль мы и говорили… до самого конца.

— Вы можете дословно повторить то, после чего он напал на вас?

— Все про спектакль! — в отчаянии сказала Пат. — Больше ни о чем не говорили. Он сказал, что, если мне нравятся такие представления, мы обязательно устроим ею еще раз. Пригласим кого-нибудь в гости и устроим… а потом он меня схватил и… Хотя нет, я еще сказала, что у меня пропал парик, в котором я выступала. У меня была роль, для которой обязательно нужен рыжий парик. Больше я уже ничего не успела сказать, он дико уставился на меня, а затем потащил к окну.

— Рыжий парик! — воскликнул Бэрридж. — Как просто!

— Что просто? — в недоумении спросила Пат. Вы думаете, он хотел меня убить за то, что я потеряла парик?

— Выходит, миссис Бойлстон говорила правду! — возбужденно сказал О’Брайн. — Парик!

— Мисс Крайтон, когда вы обнаружили пропажу парика? — спросил Бэрридж.

— Сегодня утром, еще до завтрака. Я искала коробку с гребнями, все перерыла, а ее нет, тогда заглянула в ящик, где с лета валялись парик и костюм, в котором я выступала. Парик лежал сверху, это я хорошо помню, поэтому, когда я выдвинула ящик, сразу обратила внимание, что его нет.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Давно… Точно не помню… летом, должно быть. Там лежат вещи, которыми я редко пользуюсь.

— Тэмерли мог незаметно взять парик?

— Конечно.

— Миссис Бойлстон видела входившею к Крайтону человека сзади. Ей бросились в глаза его рыжие волосы, на основании чего она искренне считает, что видела вас, мистер О’Брайн, — подвел итог Бэрридж. — Если бы Тэмерли сохранил хладнокровие, вряд ли кто-нибудь догадался бы, что он надел рыжий парик и убил мистера Крайтона.

— Нет! — крикнула Пат, бросаясь лицом на подушку. — Нет, я не хочу! Перестаньте! — бессвязно кричала она, колотя кулачками по тахте. — Не надо так, не надо! — Лишь сейчас она до конца осознала, что Тэмерли действительно намеревался убить ее, чтобы скрыть предыдущее убийство.

О’Брайн смотрел на нее со смешанным чувством жалости и горечи. Горечь победила.

— Вам было бы легче считать убийцей меня, — сказал он. — Обидно, что вы заметили пропажу парика и все плохо кончилось. А ведь могло кончиться хорошо: вы вышли бы за него замуж и были счастливы, не догадываясь, что живете с убийцей.

Пат затихла, вытерла ладонями лицо — платка у нее так и не было — и села.

— Почему вы так жестоки? — спросила она, глядя в лицо О’Брайну глазами, припухшими от слез.

О’Брайн под ее укоризненным взглядом смешался и, чуть помедлив, сказал:

— Потому что вы мне слишком дороги… Пат. — Впервые он обратился к ней по имени вместо официального «мисс Крайтон». — Разумеется, я не вправе упрекать вас. Простите.

— Вы на меня сердитесь? — робко спросила она.

— Я сожалею, что расстроил вас, — ответил О’Брайн и с досадой покосился на Бэрриджа.

Присутствие постороннего сковывало его и мешало сказать то, что он сказал бы, если бы остался с ней наедине. Бэрридж почувствовал себя лишним и подумал, что пора под каким-нибудь благовидным предлогом удалиться, однако едва он собрался это сделать, как дверь открылась и на пороге появился адвокат.

— Что это значит? — воскликнул он с величайшим изумлением. — Я искал вас, мистер Бэрридж, чтобы поделиться некоторыми соображениями, услышал голоса и вот… Что это значит? — повторил он, переводя взгляд с Бэрриджа на О’Брайна.

— Сейчас мы вам все объясним, — ответил Бэрридж.

— Я пойду к себе, — сказала Пат и встала с тахты. — Пожалуйста, пришлите ко мне Джейн, мне страшно одной.

— Я вас провожу, — О’Брайн тоже поднялся, — а потом схожу за горничной.

Мистер Хамфри сделал было шаг ему наперерез, затем посмотрел на Бэрриджа и отступил назад. Когда Пат и О’Брайн вышли, Бэрридж рассказал адвокату о том, что произошло на смотровой площадке; о своей встрече с О’Брайном возле сейфа убитого он умолчал. Мистер Хамфри был поражен.

— Неужели мистер Крайтон сообщил Тэмерли, что сделает завещание в пользу О’Брайна и своей племянницы, а ему не оставит ничего?

— Вряд ли, скорее Тэмерли сам догадался. Видя привязанность мистера Крайтона к племяннице, он строит на этом свой расчет и начинает за ней ухаживать. Вместе с тем он стремится получить кое-что сам, поэтому заводит разговор о неравных браках и с умыслом говорит, что не женится на женщине богаче себя. Он рассчитывает, что мистер Крайтон хотя бы ради нее сделает наследниками их обоих, однако он переигрывает. Помните, он сказал: «Хорошо, что у нас с Пат у обоих ничего нет». А ведь перед этим уже было сказано, что вы приехали из-за завещания, и любому здравомыслящему человеку было ясно, что мисс Крайтон что-то достанется — его фраза прозвучала фальшиво. Когда мистер Крайтон говорит, что из Тэмерли получился бы хороший актер, тот догадывается, что дядя раскусил его и рассчитывать не на что — он ничего не получит сам и неизвестно, удастся ли ему жениться на Патриции. У него остается лишь один способ получить деньги: убить мистера Крайтона раньше, чем тот напишет завещание. Тэмерли уверен, что другого завещания не существует — так сказал сам мистер Крайтон. Тогда состояние дяди перейдет к нему и Патриции, одновременно исчезнет и препятствие к выгодному браку в лице мистера Крайтона. Тэмерли берет револьвер из коллекции, надевает рыжий парик, чтобы быть похожим на О’Брайна, идет к мистеру Крайтону и убивает его. Вероятность столкнуться с кем-либо лицом к лицу мала, он успел бы свернуть, благо здесь много всяких коридоров и переходов, а издалека его вполне можно принять за О’Брайна. Рыжие волосы — такая броская примета! Благодаря этой уловке ему чуть было не повезло даже больше, чем он рассчитывал: свалив убийство на О’Брайна, он тем самым свел бы на нет старое завещание.

— И мы попались на эту удочку! — сокрушенно сказал адвокат. — Обвинили в убийстве О’Брайна.

— Из своих комнат он не услышал бы криков мисс Крайтон, так что думаю, он на нас не в претензии за свое временное заключение, — заметил Бэрридж, чуть улыбнувшись. — Когда она упомянула о пропаже парика, Тэмерли от страха, что все раскроется, потерял голову. Она сама не догадалась бы о связи парика с убийством, а говорить об исчезновении парика другим ей тоже было незачем. У него просто сдали нервы.

— Он признался, что убил мистера Крайтона?

— Нет. Мы же пришли к такому выводу после того, как посадили его под замок, и об убийстве не спрашивали.

Адвокат воинственно взмахнул рукой.

— Раз полиции все еще нет, нам надо самим допросить его.

— Зачем? Пусть полиция его допрашивает, приедут же они в конце концов.

— При такой погоде им сюда не добраться, они наверняка где-то застряли.

Вернулся О’Брайн. Мистер Хамфри принес ему свои извинения, и они втроем направились к Тэмерли. Тот встретил их крайне агрессивно, однако быстро сник, а когда Бэрридж стал излагать ход событий так, как уже рассказал адвокату, на лице Тэмерли появилось затравленное выражение.

— … И вы застрелили его, чтобы получить наследство, — закончил Бэрридж.

— Нет! — крикнул Тэмерли. — Я не стрелял!

Адвокат издал короткий смешок.

— Вы дали мистеру Крайтону револьвер и вежливо попросили выстрелить в себя, а он любезно выполнил вашу просьбу.

Тэмерли облизнул пересохшие губы.

— Я хотел его убить, хрипло сказал он, — но, когда я туда вошел, он был уже мертв.

ГЛАВА VII

Адвокат снисходительно усмехнулся.

— Не смешите нас своей басней.

— Это правда, — упрямо сказал Тэмерли. — Он был уже мертв, и возле его руки лежал револьвер, а я брал другой и потом положил его обратно.

Из троих слушателей его слова заинтересовали одного Бэрриджа.

— Который револьвер вы брали? — спросил он.

— Средний, из центра. Одного револьвера, углового, там уже не хватало, и я подумал, что его случайно переложили куда-то в другое место, когда вы осматривали коллекцию.

Мистер Хамфри негодующе фыркнул.

— О чем вы с ним говорите? Любому ясно, что он врет, притом очень глупо.

Бэрридж прошелся по комнате и остановился спиной к окну, — теперь оно было закрыто, и снаружи доносился лишь приглушенный шум дождя.

— Когда я уже после убийства осмотрел подставку с револьверами, то обратил внимание, что средний лежит косо, а раньше, когда мы осматривали коллекцию, все было симметрично. Такое впечатление, что его трогали… Мистер О’Брайн, в доме кто-нибудь интересуется оружием?

— Что значит «кто-нибудь»? — довольно сердито сказал О’Брайн. — Остаюсь я и мисс Крайтон. Я умею стрелять и стреляю хорошо, и вы это уже слышали: за обедом мистер Крайтон сделал мне комплимент по этому поводу. К счастью, любому идиоту ясно, что для того, чтобы застрелить человека с расстояния в пару шагов, не обязательно быть метким стрелком. Револьверами из коллекции я никогда не пользовался, у меня есть собственный. Если же вы подразумеваете мисс Крайтон, то заверяю вас, что она никогда не брала в руки оружия более грозною, нежели перочинный ножик. Что касается прислуги, то я не в курсе их увлечений, однако не думаю, чтобы кто-либо из них настолько забылся, что стал конаться в коллекции. Все это пустое.

Однако Тэмерли ухватился за слова Бэрриджа, как утопающий за соломинку.

— Не убивал я его! Его до меня кто-то застрелил!

— Почему же вы тогда пытались убить мисс Крайтон? — саркастически спросил О’Брайн. — Или вы опять станете утверждать, что просто пошутили?

— Чтобы она не проговорилась про парик, — хмуро ответил Тэмерли. — Я знал, что тогда получится так, как и получилось: если откроется, что я там был, никто не поверит, что убил не я. После того, как я увидел его мертвым, я сам не понимал, что делаю.

— Напротив, вы все прекрасно понимали, — с ненавистью возразил О’Брайн. — И точно все рассчитали, чтобы посадить на скамью подсудимых меня.

Тэмерли отвернулся. Когда они вышли, адвокат спросил Бэрриджа:

— Вы всерьез допускаете, что мистера Крайтона убил не он?

— Загвоздка в том, что, кроме него, у нас чрезвычайно мало претендентов на роль убийцы. Между одиннадцатью, когда мистер Крайтон еще разговаривал с доктором Мейном, и половиной двенадцатого, когда к нему вошел Тэмерли, я, вы, мисс Крайтон и мисс Бойлстон были вместе. Остается миссис Бойлстон, которая видела Тэмерли, но приняла его за О’Брайна.

Теоретически возможно, что она только что застрелила его и едва успела отойти от дверей, как появился Тэмерли.

— Тогда он должен был услышать выстрел, — возразил Бэрридж.

— А если она вышла от мистера Крайтона не сразу после убийства, а задержалась там? Например, искала что-нибудь. Впрочем, это чисто теоретическое предположение. Лично мне миссис Бойлстон не внушает подозрений главным образом потому, что после его смерти она не получает ровным счетом ничего. К тому же мне кажется, что будь она убийцей, она умолчала бы о том, что находилась вблизи места убийства.

— Остаюсь опять я. — О’Брайн нервно рассмеялся. — Выбор действительно невелик: Тэмерли или я.

— Что вы можете сказать о прислуге! — спросил Бэрридж. — Сколько человек живет в доме?

— Вообще трое мужчин и четыре женщины, но сейчас меньше, двое мужчин и две женщины. Уилсон, шофер, болен и находится у своих родственников, а две горничные, сестры, отпросились на свадьбу. Мистер Крайтон не предполагал, что будет столько народу, и отпустил их.

— Чтобы полностью исключить прислугу, следует выяснить, чем все они занимались в течение этого получаса.

— Я узнаю.

Оставив адвоката и Бэрриджа в гостиной, О’Брайн направился к помещениям, занимаемым прислугой.

— Мистер Бэрридж, скажите честно, вы в самом деле считаете, что убийца не Тэмерли? — спросил адвокат.

— Я допускаю такой вариант, но не настаиваю на нем.

— Почему вы склонны верить Тэмерли? Только из-за сдвинутого револьвера?

Тон адвоката показывал, что позиция Бэрриджа кажется ему нелепой и вызывает раздражение.

— Подобные мелочи представляются мне заслуживающими внимания.

Из-за одной мелкой детали вы готовы поверить в невиновность человека, который сам сознался, что пришел к мистеру Крайтону с целью убить его, и подозревать кого-то из нас? Вы странный человек, мистер Бэрридж, — с видом оскорбленного достоинства сказал адвокат, отвернулся от Бэрриджа и до возвращения О’Брайна хранил молчание.

— Прислуга отпадает, — заявил О’Брайн. — По словам кухарки, она и горничная Джейн,'которая сидит сейчас с мисс Крайтон, легли спать, как только была вымыта посуда после ужина, примерно в половине десятого.

— Так рано?

— Они весь день были на ногах и устали. Учтите, их сейчас двое вместо четырех, как обычно, и у них было много работы. Джейн боится темноты, и они спят в одной комнате. Повар и лакей от десяти до двенадцати тоже были вместе.

— Это окончательна подтверждает, что Тэмерли врет, — сказал адвокат. — Дело простое, и у полиции не возникнет никаких сомнений. Нападение на мисс Крайтон полностью разоблачило его. Ему следовало придумать что-нибудь поумнее той басни, которую он преподнес. Надо бы до прибытия полиции запереть комнаты Крайтона. Место убийства полагается охранять. У вас ведь есть ключи, мистер О'Брайн?

О’Брайн замешкался с ответом.

— Есть, — солгал он, поскольку адвокат был хорошо знаком с порядками в доме и знал, что ключи обычно находятся у него.

— Вы закроете?

— Разумеется, закрою, не беспокойтесь. Только мне надо сходить к себе за ключами.

К облегчению О’Брайна, адвокат удовлетворился его обещанием и ушел.

— Зря вы заставили меня положить ключи в стол, — сказал О’Брайн Бэрриджу. — Мистер Хамфри знает, что они всегда были у меня, и если бы он пошел в месте со мной, я попал бы в затруднительное положение.

— Ничего страшного. Сказали бы, что мистер Крайтон забрал их у вас.

— В такой ситуации можно придраться к любой мелочи.

— Сейчас он уверен, что мистера Крайтона убил Тэмерли, поэтому вам нечего опасаться.

— А вы? Вы не уверены?

— Сам не знаю. Кто-то же убил его, а кроме Тэмерли вроде бы некому. Пойдемте, закроем его комнаты.

Облокотившись на кадку с карликовой пальмой, возле покоев Крайтона стоял доктор Мейн. Увидев их, он бросился в сторону, затем остановился.

— Почему вы тут ходите? — хрипло спросил он, ткнув пальцем в О’Брайна; манеры его портились с каждым часом.

Слушая объяснения Бэрриджа, доктор Мейн, казалось, обретал спокойствие, однако, когда Бэрридж сказал, что Тэмерли отрицает свою виновность, помрачнел вновь.

— Кстати, вы точно помните, что расстались с мистером Крайтоном в самом начале двенадцатого?

— Я же уже говорил. Почему вы опять спрашиваете?

— Если вы подтверждаете, что в одиннадцать разговаривали с мистером Крайтоном, то Тэмерли, скорее всего, лжет.

— Я у него был… А если бы нет, вы подозревали бы кого-то другого? — спросил Мейн с величайшей тревогой.

— Возможно. Постарайтесь поточнее вспомнить, сколько было времени, когда вы зашли к нему.

— Одиннадцать. Я смотрел на часы: было одиннадцать.

— Тогда отвечать за убийство придется Тэмерли, — сказал Бэрридж.

Считая разговор оконченным, он вместе с О’Брайном пошел вперед, а Мейн остался стоять.

— Подождите! — вдруг крикнул он, кидаясь за ними. — Я… я не был у него в одиннадцать! Я вообще не был у него после ужина.

На Бэрриджа его слова произвели очень сильное впечатление, и поэтому он не обратил особого внимания на то, как изменилось при этом лицо О’Брайна.

— Вы понимаете, что говорите?! Зачем вы нас обманывали?

— Потому что я испугался, — признался доктор Мейн. — Вечером я последний раз был у мистера Крайтона при адвокате. Мне было неудобно говорить о книге, когда его ждали дела, а утром я решил, что откладывать уже некуда, и пошел к нему. Книгу я взял с собой. Открыв дверь, я вошел и увидел… Вы сами знаете что. Я выронил книгу, выбежал оттуда и вернулся к себе, а потом было уже поздно: если бы я сказал, что видел труп, все стали бы спрашивать, почему я не сообщил об этом сразу же.

— Действительно, почему? Чего вы испугались?

Мейн судорожно одергивал свои манжеты, лицо его тоже подергивалось.

— Вам меня не понять… Если я попадаю в какую-нибудь историю, то обязательно оказываюсь козлом отпущения. Я слышал, что полиция всегда включает в число подозреваемых человека, который первым обнаружил труп — может, он сам и убил. Я не подходил к телу настолько близко, чтобы хоть примерно определить, когда он умер. Что, если его убили всего за несколько минут до моего прихода? Как бы я доказал, что его убил не я?

— Какая дикость! У вас нет никаких мотивов, и вообще это бред.

— Как же нет мотивов? — живо возразил Мейн. — А книга? Вы бы сообщили полиции, что я хотел заполучить его книгу, и они, если бы не нашли настоящего преступника, ухватились бы за меня. Когда нет настоящего виновника, они хватают кого попало, — с ожесточением сказал доктор Мейн. — Один раз я уже поплатился из-за этого.

— Вы сидели в тюрьме?

— Нет, до этого не дошло. Хозяйка квартиры, где я жил, подала на меня в суд. Мне присудили оплатить ущерб, нанесенный пожаром, который якобы случился по моей вине, а я был совершенно ни при чем. Они, видите ли, решили, что если однажды у меня произошла вспышка во время химических опытов, то и пожар из-за меня. Я был вынужден заплатить, и мне пришлось работать ночами, я тогда был студентом. Но чтобы меня еще обвинили в убийстве — нет уж, спасибо! Я его не убивал. Зачем мне лишние неприятности?

— Почему вы сказали, что были у него в одиннадцать вечера? — спросил Бэрридж.

— Все дело в книге. Мне надо было объяснить, как она там оказалась, а когда я заходил к мистеру Крайтону при адвокате, тот видел, что в руках у меня ничего нет.

— Но почему именно в одиннадцать?

— Надо было назвать какое-то время, когда мистер Крайтон был один. Адвокат пробыл у него до ужина, в десять с ним разговаривали вы, мистер О’Брайн, а в половине двенадцатого, как заявила миссис Бойлстон, вы вошли в его комнаты. Я решил, что в одиннадцать вас там, скорее всего, не было, и сказал, что говорил с ним в одиннадцать. Если бы я тогда знал, что его убили вечером, а не утром… А потом мне уже было неловко сказать, что утром я видел его мертвым и ушел. Поймите меня правильно, я лишь хотел избавиться от подозрений и неприятностей.

«Зануда Мейн внес свою лепту, в эту историю, и разумеется, нелепую, — подумал Бэрридж. — Испугался, что его заподозрят в убийстве ради книги — что может быть глупее? Хотя с его точки зрения, особенно при наличии печального опыта предыдущего столкновения с полицией, все это выглядит иначе… Что же теперь получается? Круг подозреваемых, если верить Тэмерли, значительно расширяется. Убийство произошло в интервале между началом одиннадцатого, когда Крайтон прогнал О’Брайна, и по-прежнему половиной двенадцатого. Таким образом, игроки в бридж лишаются своего алиби… Прислуга все равно не подходит: после десяти никто из них не был в одиночестве. Итак, адвокат, Мэдж Бойлстон, Патриция… О’Брайн. О’Брайн тогда не выстрелил в меня, но достаточное ли это основание, чтобы исключить его из числа подозреваемых? Мотивы для убийства есть только у него и у Тэмерли. Или все же Тэмерли, а сдвинутый револьвер — случайность? Но почему Тэмерли сказал, что брал именно средний револьвер, тот, который сдвинут?.. Совпадение?.. Сомнительно…»

— Теперь выяснится, кто его убил? — прервал его размышления Мейн.

— Если бы это было так просто… Будем надеяться, что полиция разберется.

Доктор Мейн, погруженный в мрачные раздумья насчет своего собственного объяснения с полицией, направился к себе.

— Пойдемте закроем двери, — сказал Бэрридж О’Брайну.

— Напрасно вы отпустили доктора Мейна одного, — заметил О’Брайн. — Он очень нервничает, и вам лучше побыть с ним, а я и один закрою.

— Вряд ли мое общество ему поможет.

— Вам виднее, — равнодушно сказал О’Брайн.

Войдя из коридора прямо в кабинет Крайтона, он подошел к столу и забрал свои ключи; Бэрридж стоял на пороге. Затем О’Брайн вдруг направился в соседнюю комнату, где лежало тело убитого, на ходу бросив:

— Я положил револьвер не так, как он лежал вначале, надо поправить. — Он быстро присел на корточки спиной к Бэрриджу, так что тому не было видно, что он делает. — Теперь, как раньше, — сказал он, поднимаясь; на скулах его горели красные пятна. Они вышли в коридор, и он одну за другой запер все три двери. — Все, больше нам нечего здесь делать.

— Вы уже сделали то, что хотели, — сказал Бэрридж. — Что вы взяли у тела мистера Крайтона?

О’Брайн отшатнулся.

— Я… ничего! Вам показалось, я только поправил револьвер.

— Вы пытались избавиться от меня и специально предложили мне пойти к доктору Мейну.

— Ничего подобного! — О’Брайн уже оправился от первоначального замешательства. — Я ничего не брал.

— Один раз вы меня провели, но во второй вам это не удастся. Будьте любезны, покажите, что у вас в правом кармане пиджака.

Туда О’Брайн сунул платок, через который прикасался к револьверу, и Бэрридж был уверен, что не только его.

— У вас нет никакого права обыскивать меня, — враждебно сказал О’Брайн, отступив на шаг.

— Ваше упорство лишний раз доказывает, что вы что-то взяли.

О’Брайн медлил, глядя Бэрриджу в лицо, поза его была напряженной, словно он готовился то ли к нападению, то ли к бегству, затем он принял решение и заговорил своим обычным бесстрастным тоном:

— Хорошо, я скажу, что я оттуда взял. Я подобрал свою авторучку, потому что она являлась уликой против меня. Мистера Крайтона убил я.

ГЛАВА VIII

У Бэрриджа возникло ощущение нереальности происходящего.

— Я знал о прежнем завещании, — продолжил О’Брайн. — В бумагах мистера Крайтона я случайно обнаружил черновик. Мне было невыгодно, чтобы он составил новое, к тому же, если бы операция прошла успешно, я еще долго не получил бы и половины. Словом, я решил, что самое время его убрать, Я и Тэмерли, замаскировавшийся под меня, — занятное совпадение, не правда ли? Если бы я знал о его намерении, я бы, разумеется, не встал ему поперек дороги. Подумать только, какой удар: прийти убивать и увидеть, что жертва уже мертва! Жаль, что я не видел его физиономии в эту минуту, — с развязной ухмылкой, странной на его тонком, интеллигентном лице, сказал О’Брайн.

— В таком случае, что вы искали потом в сейфе?

— Деньги, что же еще! Я решил бежать, и мне нужны были деньги, а в сейфе лежали восемь тысяч, и у меня был ключ.

— Почему вы не стали стрелять, когда я застал вас там?

О’Брайн на мгновение смешался.

— Я же не профессиональный убийца… Убить мистера Крайтона я собирался давно и все продумал, а вы появились внезапно — я растерялся.

Когда Бэрридж задал следующий вопрос, им руководила только интуиция.

— Какой револьвер вы взяли: из нижнего ряда или из верхнего?

В коллекции Крайтона были два одинаковых револьвера, из одного он и был застрелен, и лежали они по углам, один — справа в нижнем ряду, другой — справа в верхнем.

— Какое это имеет значение? Не помню.

— Не такая уж это мелочь, чтобы сразу забыть. Вы подошли к подставке с револьверами, подняли стекло, так?

— Да…

— Затем взяли револьвер. Нижний или верхний? Вы должны помнить. Так какой же?

На лбу О’Брайна выступили капли пота.

— Нижний, — сказал он. — Что еще вам от меня надо?

— Совсем немного, — ответил Бэрридж. — У меня к вам всего один вопрос, последний: почему выдумаете, что мистера Крайтона убила Патриция?

Вся развязность О’Брайна моментально исчезла, и на лице отразилось неподдельное страдание.

— Зачем вам все это? — устало спросил он. — Зачем вы, известный врач, беретесь за то, чем должна заниматься полиция? Какое вам дело до меня, Патриции и мистера Крайтона? Вы никого из нас не знаете, так зачем вмешиваетесь в нашу жизнь? Предоставьте расследование полиции.

— Присядем где-нибудь, — мягко сказал Бэрридж. — Хотя бы вон там. — Он кивнул в сторону зимнего сада.

Они уселись в низкие овальные кресла под развесистым олеандром. О’Брайн безмолвствовал, откинув голову на спинку кресла и полузакрыв глаза, затем тихо спросил:

— Револьвер был верхний?

— Нижний. Вы ответили правильно.

— Нижний? — О’Брайн резко выпрямился. — Так какого, же черта?..

— Вы слишком напряженно следили за моей реакцией, чтобы понять, угадали или нет. Если мистера Крайтона убили вы, вам нечего волноваться. Я еще не слышал о преступнике, который переживал бы из-за шаткости улик против него. А вы волновались — значит, старались отвести подозрения от кого-то другого. Вы занервничали, когда я поинтересовался содержимым вашего кармана, а почему, спрашивается, если положили туда свою ручку? Наличие там вашей собственной авторучки ничего не доказывало, поскольку мне ведь не известно, лежала она там до того, как вы вошли со мной в комнаты мистера Крайтона, или нет. Вы спокойно могли продемонстрировать мне содержимое своих карманов, а вместо этого признались в преступлении, которого не совершали. Дальше совсем просто: в доме есть только один человек, ради которого вы способны взять на себя убийство. Я примерно догадываюсь, что вы подобрали возле тела мистера Крайтона — маленький предмет, принадлежащий исключительно женщине: брошку, шпильку, губную помаду. Что еще носят женщины в сумочках? Мужчина положил бы револьвер в карман, а женщина — в сумочку, кроме сумочки, его некуда спрятать, не в руке же нести по дому. Флакончик духов, гребенку… хотя нет, крупновато, я бы заметил. Что-то маленькое… Долго мне еще гадать, что лежит в вашем кармане?

О’Брайн сунул руку в карман — на его ладони лежала шпилька ручной работы, напоминавшая древние египетские украшения.

— Шпилька необычная, — сказал Бэрридж, повертев ее. — Почему вы решили, что она принадлежит мисс Крайтон? Видели у нее такие же?

— Не видел, но больше некому, длинные волосы у нее и мисс Бойлстон, у миссис Бойлстон стрижка, ей шпильки ни к чему. У горничной, которая вчера убирала у мистера Крайтона, волосы тоже короткие. После обеда Патриция к нему не заходила, как она говорит, а в обед Джейн как раз убирала там. Обычно она убирала его комнаты с утра, во время завтрака, однако, поскольку в доме оказалось мало прислуги, мистер Крайтон распорядился, чтобы утром делали уборку в комнатах гостей, а у него потом. Джейн аккуратна, оставить посреди комнаты шпильку она не могла, ковра там нет и шпилька заметна. Значит, она попала туда после обеда. Вернее, после того как в начале одиннадцатого оттуда ушел я. Она чуть-чуть торчала из-под рукава мистера Крайтона, я заметил ее еще при вас, когда наклонился, чтобы положить обратно револьвер. Тогда я не придал ей никакого значения, так как у Патриции и мисс Бойлстон было неопровержимое алиби: они играли в бридж. Когда выяснилось, что доктор Мейн запутал нас со временем и что, оказывается, ни у кого нет алиби на весь период, когда могло произойти убийство, я сразу вспомнил про шпильку. Наткнувшись на шпильку под мертвым телом, полиция все раскопала бы. Я прикинул, не лучше ли мне зайти за нею позже одному, но из-за полиции я боялся медлить.

— Раз вы не видели таких шпилек у мисс Крайтон, почему вы решили, что шпилька принадлежит ей, а не мисс Бойлстон?

— Потому что мисс Бойлстон незачем убивать мистера Крайтона. Ни она, ни ее мать ничего не получают после его смерти. Скорее наоборот, поскольку мистер Крайтон, как я полагаю, собирался дать миссис Бойлстон значительную сумму.

— Однако у мисс Крайтон тоже нет явных причин для убийства.

О’Брайн посмотрел на Бэрриджа как на сумасшедшего.

— Неужели вы думаете, что она убила его намеренно?

— А вы считаете, что она убила его случайно? Как вы это представляете?

— Она хотела пошутить и взяла револьвер, чтобы разыграть его. Выстрел произошел случайно, она же не умеет обращаться с оружием. Она перепугалась и убежала. А полиция обвинит ее в преднамеренном убийстве, скажут, что она убила его из-за денег.

— Почему? Даже если она не знала твердо о намерениях мистера Крайтона, у нее были все основания рассчитывать на наследство, тогда как по старому завещанию она не получает ничего.

— Старое завещание хранилось в тайне, о нем никто из нас не знал. Мистер Крайтон не говорил, какое он собирается сделать завещание, а в случае его смерти при отсутствии завещания все состояние досталось бы ей и Тэмерли, за которого она собиралась выйти замуж. Получается, что ей было выгодно убить его. Все это будет выглядеть так, словно они порознь, каждый сам по себе, задумали убить его, а потом Тэмерли со страху попытался избавиться от нее. Мотивы для убийства налицо, и присяжные не поверят, что выстрел произошел случайно.

Покачивая ветку олеандра с крупными розовыми цветами, Бэрридж обдумывал, как бы помягче сказать О’Брайну то, что было ясно ему самому.

— Я был бы рад согласиться с вами, но факты — вещь упрямая. Если мистера Крайтона убила Патриция, она сделала это умышленно. Пожалуйста, сядьте на место и выслушайте меня! Вы ушли от мистера Крайтона в начале одиннадцатого, а в одиннадцать Патриция, совершенно спокойная, села играть с нами в бридж. Человек, только что случайно совершивший убийство, должен быть потрясен случившимся. Второе: разве оружие в коллекции хранится заряженным?

— Нет, — через силу ответил О’Брайн.

— Разумеется, нет. Как вы сами понимаете, незаряженный револьвер не выстрелит, а заряжать его ради шутки никто не станет. Если бы речь шла не о ней, вы давно сообразили бы все это сами.

Однако вместо того, чтобы окончательно упасть духом, О’Брайн обрел спокойствие.

— В таком случае шпилька попала туда иным способом, не так, как я подумал. Пат не способна убить своего дядю намеренно.

— Тогда положите шпильку обратно, и пусть полиция разбирается, — предложил Бэрридж.

О’Брайн заколебался. Было видно, что в глубине души он боится, что шпилька все-таки сослужит Патриции дурную службу.

— Нет, — наконец сказал он. — Я туда больше не пойду.

Бэрридж был не настолько бессердечен, чтобы спросить, почему он отказывается, если уверен в ее невиновности.

— Не стану настаивать, но при одном условии: вы в моем присутствии скажете мисс Крайтон, что нашли шпильку в столовой, и спросите, ее ли эта шпилька.

О’Брайн понял его замысел, однако был вынужден согласиться.

Их приход обрадовал Патрицию, и она сделала знак горничной, чтобы та ушла.

— Вы уже все выяснили?

— Да, — ответил Бэрридж, опередив О’Брайна, чтобы тот не сказал, что Тэмерли отрицает убийство Крайтона и таким образом, убийца еще не установлен.

Пат сидела на диване, зябко кутаясь в пушистый плед.

— Одно хорошо, что все уже кончилось, — сказала она.

Когда Бэрридж не видел ее, то спокойно обдумывал вероятность ее причастности к убийству и заготавливал приманку для ловушки, но теперь он почувствовал себя человеком, совершающим неблаговидный поступок. Однако сценарий был уже разработан — он выразительно посмотрел на О’Брайна, показывая, что пора выполнять их договоренность.

— Я нашел в столовой оригинальную шпильку, — сказал О’Брайн, прилагая отчаянные усилия, чтобы внешне сохранить спокойствие. — Ваша?

Пат взяла шпильку из его невольно дрогнувшей руки.

— Моя.

— Посмотрите лучше, — сказал Бэрридж.

— У меня таких несколько.

— Молчите! — крикнул О’Брайи.

— Почему? — Пат растерянно переводила взгляд с него на Бэрриджа. — У вас странный вид… Почему вы на меня так смотрите?

— Когда вы в последний раз пользовались ими? — спросил Бэрридж.

— Вчера, когда делала прическу.

— Вы были в комнатах вашего дяди после вчерашнего обеда?

— Нет… то есть да. Сегодня утром, я же первая туда вошла.

— А кроме этого?

«Неужели она до сих пор не догадывается, где О’Брайн нашел ее шпильку?» — думал Бэрридж.

— Кроме этого утра? Нет, я туда не заходила.

— Мисс Крайтон, шпилька лежала возле тела вашего дяди. Как она туда попала?

Пат широко раскрыла глаза.

— Моя шпилька? — Она провела рукой по лбу, словно силясь проснуться. — Вы нашли ее у дяди? Но вы же сказали, что в столовой?..

В ее глазах, обращенных к О’Брайну было недоумение, но и только.

— Говорите! — требовательно сказал О’Брайн. — Объясните, как она там оказалась. Почему вы молчите? Скажите же что-нибудь! Ведь не может быть, чтобы…

— Но мне нечего сказать, — беспомощно ответила Пат. — Я сама не знаю, как она туда попала. И почему вы то требуете, чтобы я молчала, то заставляете говорить как раз тогда, когда я не знаю, что сказать?

— Когда шпилька валяется на полу, естественно предположить, что она выпала из прически, — заметил Бэрридж.

— Да, — согласилась Пат.

— Но для того, чтобы выпавшая из вашей прически шпилька оказалась на полу комнаты мистера Крайтона, необходимо, чтобы вы там побывали, и поскольку вчера в обед там делали уборку, побывали после обеда. Вы понимаете?

— Не-ет, — протянула Пат. — Я точно помню, что делала, а чего не делала. После вчерашнего обеда я входила туда только сегодня утром.

— Это не годится! Утром вы зашли в другую комнату и к телу не подходили. Шпилька не могла отлететь так далеко. Я сказал, что она лежала возле тела, но, если быть точным, она лежала под телом.

— Прекратите! — крикнул О’Брайн. — Перестаньте ее мучить!

— Мне не нравится ваш тон, мистер О’Брайн.

О’Брайн ответил ему взглядом, полным ненависти, однако Бэрриджу было известно уже слишком многое из того, что О’Брайн желал сохранить в тайне, и тот не мог позволить себе поссориться с ним.

— Извините, — нехотя сказал он.

Из них троих самой спокойной была Патриция.

— Мистер Бэрридж, я бы рада удовлетворить ваше любопытство насчет моей шпильки, но ума не приложу, как она там очутилась.

Ее искренность обезоруживала Бэрриджа, и у него язык не поворачивался сказать этой девочке с большими карими глазами, что вместе со шпилькой ей, по сути, предъявлено обвинение в убийстве.

— Между прочим, Тэмерли отрицает, что убил он. — Это было все, на что он решился.

— Как же так? После того как он выталкивал меня в окно?

— Он признал, что хотел его убить, но упорно твердит, что, когда он вошел туда, мистер Крайтон был уже мертв.

Пат подперла щеки ладонями.

— Какой сегодня долгий день… Я очень устала. Кажется, что с утра прошло уже очень много времени. А дождь все идет…

О шпильке она словно забыла. Напомнил О’Брайн.

— Парик! Она выпала из парика!

— Кто выпал? — спросила Пат с таким искренним непониманием, что Бэрридж не знал, что и думать.

— Шпилька, ваша шпилька! Она выпала из парика, который был на Тэмерли, — с радостным оживлением пояснил О'Брайн, взяв у нее злополучную шпильку.

Но Пат разом разбила его надежды.

— Шпилька из набора, который у меня совсем недавно, а парик я с лета не доставала.

О’Брайн застонал.

— Зачем вы это говорите!

«И впрямь, зачем? — подумал Бэрридж. — Хотя версия с париком всё равно очень шаткая. Наверняка Тэмерли его предварительно подстриг, и шпилька не удержалась бы».

— А почему мне не надо этого говорить? Что с вами?

— Ничего, со мной ничего, но вы…

О’Брайка прервал стук в дверь.

— Войдите.

Вошла горничная, которая сидела с Пат, пока их не было.

— Сэр, как вы распорядитесь насчет обеда? — спросила она у О'Брайна. — Подавать, как всегда, в столовую?

— Да.

— Я обедать не буду, — сказала Пат. — Принесите мне бутербродов и ананасовый сок.

— О, сэр, никак вы нашли ее? — воскликнула горничная, глядя на шпильку в руках О’Брайна. — А я с ног сбилась, весь пол здесь обшарила, думала, закатилась куда-то.

— Вы искали эту шпильку? — спросил Бэрридж и подумал: сейчас выяснится, что Патриция, которая искусно разыгрывала перед ними полное непонимание, вместе с горничной повсюду искала шпильку, не решаясь искать лишь там, где она выпала из ее прически.

— Да, сэр, я позавчера все комнаты обыскала, но так и не нашла.

— Позавчера?

— Да, сэр, позавчера.

— Дядя подарил мне набор египетских гребней и шпилек, — сказала Пат. — Ему нравилось, когда я делаю прическу. Шпилек было почему-то одиннадцать, и я решила, что одну уронила, когда открывала коробку. Должно быть двенадцать. Я поискала на ковре, но без толку, ковер у меня пестрый и с длинным ворсом, видно плохо. Джейн тоже искала и тоже не нашла.

— Вы можете идти, Джейн, — сказал О’Брайн, а когда горничная ушла, воскликнул: — Теперь все ясно! Мистер Крайтон, осматривая подарок, сам выронил одну шпильку. Причем она упала не на пол, а на столик, с пола Джейн подняла бы. Там шпилька пролежала сутки, а вчера, когда уборка была уже закончена, мистер Крайтон случайно смахнул ее на пол.

На этот раз Бэрридж был с ним согласен, а Пат так и не поняла, какой опасности избежала.

— Мистер Бэрридж, я должен на вас молиться, — серьезно сказал О’Брайн, когда они вышли в коридор. — Если бы не вы, я из-за этой проклятой шпильки взял бы на себя убийство и этим оказал услугу одному Тэмерли, потому что убил все же он. Из-за шпильки я в какой-то момент поверил, что он не убивал, но теперь ясно, что он врет.

Они поравнялись с комнатами О'Брайна.

— Зайдемте, — предложил он. — Коньяк еще есть.

Бутылка стояла на полу там, где они ее оставили, когда пили с Патрицией.

— Тут уже мало, — сказал О’Брайн, поднимая бутылку, — я принесу новую или что-нибудь другое? Что вы предпочитаете? Здесь есть все, что угодно.

— Мистер Крайтон любил выпить?

— Он практически не пил. Пока жил в Лондоне, пил очень умеренно, при случае, а здесь совсем перестал — рюмку вина за обедом и все. Однако он считал, что в доме должна быть выпивка на любой вкус. Тэмерли такие коктейли делал… Он и был их основным потребителем.

— А вы?

— Я смеси не люблю. Впрочем, делать коктейли я тоже умею и смею вас заверить, неплохие. Для секретаря это необходимо. Что вам приготовить?

— Нам вполне хватит этого коньяка. Садитесь. Где ваша рюмка? — Бэрридж разлил коньяк. — Все-таки одна деталь остается загадкой, — задумчиво сказал он. — Если убил Тэмерли, почему сдвинут средний револьвер?

О’Брайн небрежно махнул рукой.

— По-моему, ничего загадочного тут нет. Он задел его рукавом, когда брал нижний.

— Если бы он взял револьвер из верхнего ряда, тогда да, за ним надо было тянуться через все остальные, но убийца взял правый нижний.

— Ну, это мелочь. Случайный жест.

— Когда человек берет оружие, чтобы убить, он не машет попусту руками, — возразил Бэрридж. — Притом он сразу сказал, что брал средний, не зная еще, почему я спрашиваю его об этом.

— Такой пустяк ничто по сравнению с явными уликами.

Полиция и присяжные придерживались такого же мнения, и Клемент Тэмерли был признан виновным.

ГЛАВА IX

Бэрридж уже надевал пальто, чтобы идти домой, когда в кабинет вошла одна из дежурных медсестер.

— Сэр, привезли женщину, попавшую в автомобильную аварию.

Подобные случаи для расположенной за городом частной клиники были редки.

— Состояние тяжелое?

— Она без сознания, но видимых повреждений нет.

— Не забудьте оформить все как следует, — напомнил Бэрридж; эта медсестра работала здесь недавно.

— Джентльмен, который ее привез, хочет поговорить с вами. Он признался, что врезался в ее машину.

«Пытается избежать неприятностей С полицией, — решил Бэрридж. — Совесть не позволила бросить жертву на произвол судьбы, но от ответственности старается увильнуть».

Перебросив пальто через руку, он спустился в приемный покой. Вышагивавший там мужчина бросился навстречу.

— Сэр, я попал в ужасное положение! Завтра утром мне необходимо выехать во Францию, если полиция задержит меня хотя бы на несколько часов, это будет катастрофа. Я совершенно не виноват в аварии, ее машину занесло на повороте, и она перегородила дорогу. Я ехал нормально, не превышая скорости. Подъезжаю к повороту, и вдруг навстречу боком вылетает ее машина! Я свернул влево, но расстояние между нами было уже слишком мало — я ударил ее в бок, и она съехала с откоса, не опрокинулась, нет, а съехала и остановилась. Девушка потеряла сознание, но крови не было. Мне кажется, что у нее обычный обморок, наверно от испуга. Машина тоже цела, только дверца помялась от удара, на ней я и привез ее, а моя там осталась. Я заплачу за ремонт и возмещу все убытки, только бы не связываться с полицией. Пока они будут разбираться, я опоздаю, а малейшая задержка погубит меня. Если я не приеду в Париж вовремя, мой брак расстроится. Жанна — это моя невеста — и ее семья не простят мне опоздания. Ее отец принадлежит к дипломатическому корпусу. В какое положение я их поставлю, если опоздаю? Гости, фотографы, а меня нет…

— Предупредите их телеграммой или позвоните.

— Если бы вы знали мою невесту, вы бы так не говорили, — взволнованно сказал невезучий жених. — Если я не явлюсь вовремя… Очень прошу вас, избавьте меня от объяснений с полицией!

Для этого необходимо согласие пострадавшей.

— В конце концов, еще неизвестно, кто здесь пострадавший, — заявил мужчина, принимая воинственный вид. — Я тоже помял свою машину, а виновата-то она: нечего останавливаться поперек дороги, да еще на повороте. Пусть не садится за руль, если не умеет ездить!

— Тем более следует обратиться в полицию, чтобы разрешить ваш спор.

— Нет-нет. — Воинственный пыл его сразу угас. — Я же сказал, что компенсирую весь ущерб: ремонт машины, лечение и все, что ей будет угодно. Надеюсь, она проявит благоразумие.

«Он человек порядочный, — решил Бэрридж, — другой мог бы просто побыстрее скрыться с места происшествия».

— Мисс Джонс, — обратился он к позвавшей его медсестре, — в какую палату ее поместили?

— В одиннадцатую, сэр.

— Подождите меня здесь, мистер?..

— Джон Беллингем. — Он торопливо достал из бумажника визитную карточку. — Скажите ей, что я готов немедленно выписать чек на любую разумную сумму.

Оставив пальто, Бэрридж набросил на плечи халат и поднялся на второй этаж. Возле одиннадцатой палаты он встретился с доктором Пэрли, как раз выходившим оттуда.

— Как она? — Бэрридж кивнул на дверь.

— Ушибы, царапины и все. Правда, держится, на мой взгляд, странновато. Когда пришла в себя, сразу попросила оставить ее одну. Я сделал ей укол. А в чем дело? — спросил Пэрли, удавленный интересом Бэрриджа к столь незначительному случаю. — Явилась полиция?

— Пока нет, — коротко ответил Бэрридж и открыл дверь.

За дверью его ждала неожиданная встреча: на кровати лежала Патриция Крайтон. Она не заметила, что дверь открылась, и лежала неподвижно, Бэрридж видел нежный профиль ее обращенного вверх лица с закрытыми глазами и подрагивающими губами.

— Добрый день, мисс Крайтон, — негромко сказал он.

Пат повернула голову.

— О, это вы…

— Как вы себя чувствуете?

— Я не причиню вам хлопот, не беспокойтесь. У меня только немного болит голова.

— Скоро пройдет. — Бэрридж профессиональным движением взял ее руку и нащупал на запястье пульс. — Поспите, и, ручаюсь, завтра вы будете вспоминать это происшествие всего лишь как маленькую неприятность. Ничего серьезного у вас нет. Как вы смотрите на то, сообщать ли о случившемся в полицию?

— В полицию? Тот джентльмен хочет сообщить в полицию? — встревоженно спросила Пат, приподнимаясь на локте. — Нельзя ли уговорить его не обращаться в полицию? Я заплачу.

Бэрридж улыбнулся.

— Ваши пожелания совпадают целиком и полностью. Он тоже предлагает заплатить вам за ремонт машины, чтобы избавиться от объяснения с полицией. Он очень спешит. Кстати, это он привез вас сюда.

Пат с облегчением откинулась на подушки.

— Мне надо бы извиниться перед ним, он ехал как надо, это я виновата. Я плохо вожу машину.

— Откуда вы ехали?

— Из Лондона.

Бэрридж спохватился, что Беллингем ждет его, сгорая от нетерпения.

— Я должен сообщить джентльмену, который вас привез, что у вас нет к нему претензий.

— Передайте, пожалуйста, что я очень ему благодарна.

Услышав слова Бэрриджа, Беллингем просиял и, торопливо попрощавшись, ринулся к выходу.

— Подождите, — окликнул его Бэрридж. — Сейчас я найду кого-нибудь, кто подвезет вас до вашей машины.

— Благодарю. — Он смущенно улыбнулся. — Я и забыл, что она осталась там.

Уладив этот вопрос, Бэрридж вернулся к Пат.

— Вы поступили крайне легкомысленно, — сказал он укоризненно. — Зачем вы сели за руль, если сами признаете, что плохо водите машину? Это могло закончиться гораздо хуже.

— И пусть, — ответила она с полнейшим равнодушием. — Мне все равно.

Прямо спросить, что с ней случилось, Бэрридж не решился.

— Я вижу, вы вышли замуж, — заметил он, глядя на золотой ободок на ее пальце.

Она молча, с каменным лицом, кивнула.

— Поздравляю, — сказал Бэрридж, хотя было видно, что поздравлять, кажется, не с чем, однако промолчать было бы неловко. Кто ее муж, он не спросил, почувствовав, что вопрос будет ей неприятен.

— Я вышла замуж за О’Брайна, — сказала она по собственной инициативе. — Хотя это уже не имеет значения: мы разводимся.

— Простите, — смешался Бэрридж. — Очень сожалею, что огорчил вас своими вопросами. Кому надо сообщить, что с вами и где вы находитесь? — спросил он, меняя тему.

— У меня нет родственников, кроме двоюродного брата, который в тюрьме, и мужа, которому, я думаю, безразлично, что со мной.

— Уверен, что вы преувеличиваете, — пробормотал Бэрридж, чувствуя себя очень неловко: они были знакомы не настолько близко, чтобы говорить о ее семейной жизни.

— Нисколько, — с горечью возразила Пат; губы ее дрогнули, и Бэрридж испугался, что она сейчас заплачет. — К тому же он уехал в Ирландию к своей тетке… Мистер Бэрридж, извините, но я устала.

Бэрридж поднялся.

— Не буду вам мешать. Спокойной ночи. Завтра вам станет лучше.

Ее губы дрогнули, но она ничего не сказала и лишь продолжала теребить край одеяла. Бэрридж вышел из палаты с чувством тягостного недоумения. Услышанное не вязалось с его представлением об этой паре. После всего случившегося их брак был вполне естественным, но столь быстрый развод?.. Почему они разводятся? Уже не в первый раз Бэрридж мысленно осуждал себя за тот интерес, который порой вызывали у него чужие дела, но ничего не мог с собой поделать, и теперь, как он ни старался отвлечься, мысли неизменно возвращались к неприятно удивившей ситуации. Ему казалось, что разрыв между О’Брайном и Патрицией как-то связан с убийством Джона Крайтона, которое по-прежнему оставалось для него загадочным. Проведенное полицией расследование не убедило его полностью в виновности Тэмерли. Брак с Пат не принес О’Брайну никаких выгод — расчет исключался. Инициатором их союза был, несомненно, он, и у Бэрриджа после разговора с Пат сложилось впечатление, что и на разводе теперь настаивает тоже он. Бэрриджу казалось, что она в силу своего мягкого и уступчивого характера вообще не способна на решительные поступки.

Пат провела в больнице два дня, на третий день утром Бэрридж заявил, что ей можно ехать домой.

— Домой, — медленно повторила она, словно окидывая мысленным взором то, что крылось за этим словом. — Не хочу туда возвращаться… Поеду к подруге, с которой мы вместе учились. Я к ней и ехала.

— Сейчас вам лучше поехать домой. Практически вы здоровы, но все же вам лучше пожить пока дома. Кстати, я еду в Лондон. Вашу машину починили, и чтобы у вас не возникло искушения снова сесть за руль, я сам вас довезу.

— Хорошо, — послушно сказала Пат, подтвердив мнение Бэрриджа, что она не склонна настаивать на своем. — Только мы живем в пригороде. Вас это задержит?

— Нет. Завтра у меня дела в Лондоне с самого утра, поэтому я собираюсь выехать сегодня, часа через два.

— Хорошо, — повторила она. — Я готова.

Она села на заднее сиденье и почти всю дорогу молчала. За часы, проведенные за рулем, Бэрридж узнал только, что О’Брайн срочно выехал в Ирландию, получив оттуда телеграмму о тяжелом состоянии своей тетки, его единственной оставшейся в живых родственницы. К их особняку они подъехали, когда уже темнело. Пат пригласила доктора поужинать.

Вина в доме О’Брайнов были великолепны.

— Тот дом вы продали? — спросил Бэрридж, отпив из бокала.

— Еще нет. После смерти дяди я не могла там жить, меня Стали пугать эти бесконечные коридоры и переходы, казалось, будто за углом кто-то стоит или крадется за мной следом. Мне было страшно, словно мы разбудили дракона и он караулит следующую жертву. Аллан сразу купил этот дом.

— Вам здесь не скучно?

— Мне — нет, я привыкла жить за городом. В Лондоне у нас квартира, но мне там не нравится. — Она повертела в руках изящную чайную ложечку. — Мистер Бэрридж, как вы думаете, я смогла бы работать медсестрой? Вы приняли бы меня на работу?

— Вас — непременно, — галантно ответил Бэрридж.

Пат положила ложечку.

— Я серьезно спрашиваю. После развода мне надо будет искать работу.

Бэрридж внимательно посмотрел ей в лицо.

— Простите, что я суюсь не в свое дело, однако разве ваш муж отказывается обеспечить вас?

— Поскольку на разводе настаиваю я, у меня нет оснований получать с него деньги.

— Я не сведущ в законах относительно таких случаев. Вы обращались к адвокату?

— Нет, и не буду. Деньги его, пусть ему и остаются, — упрямо сказала она, и Бэрридж почувствовал, что, несмотря на свою обычную уступчивость, в определенных случаях она способна проявить твердость.

— Может, вы слишком спешите? — осторожно спросил он. — Как к этому относится ваш муж?

— Он еще не знает, что мы разводимся.

— Тогда… — начал было Бэрридж, но она перебила его и сказала, как бы заканчивая фразу:

— Но это его только обрадует!

— Я не вправе давать вам советы, однако подумайте сами, не горячитесь ли вы из-за пустяка, — мягко сказал он. — Вы еще очень юны и неопытны…

— Из-за пустяка?! — Ее щеки вспыхнули от долго скрываемой и теперь прорвавшейся обиды. — Он меня не любит — разве это пустяк?

— Скорее всего, вы заблуждаетесь, — сказал Бэрридж, вспомнив, как из-за ее шпильки О'Брайн был готов взять на себя убийство Крайтона.

— Не заблуждаюсь! — крикнула Пат. Я сама видела…

Опрокинув локтем вазочку с джемом, она уткнулась лицом в ладони и разрыдалась. В первую минуту Бэрридж растерялся, затем принялся успокаивать ее.

— Я веду себя глупо, — сказала она, вытирая лицо. — Пригласила вас на ужин, а сама устроила истерику. Мне очень стыдно. Еще и джемом измазалась. — Она попыталась улыбнуться, но губы ей не повиновались и улыбка получилась жалкой. Она ожесточенно терла салфеткой запачканное джемом запястье. — Вы, наверно, считаете меня взбалмошной и капризной девчонкой, которая сама не знает, чего хочет… Я сказала вам уже достаточно, чтобы… В общем, Аллан любит Мэдж Бойлстон, поэтому я не могу быть его женой. Не выношу, когда меня обманывают. Раз у нас ничего не получилось, пусть живет, как ему нравится, — с болью сказала она. — Только зачем же обманывать? Сказал бы мне все прямо…

Самообладание окончательно покинуло ее, она вскочила и выбежала из столовой.

Когда прозвучало имя Мэдж Бойлстон, мысли Бэрриджа вернулись к старым событиям. Казалось маловероятным, чтобы О’Брайн увлекся Мэдж уже после женитьбы на Пат, у него не было причин поддерживать состоявшееся в доме Крайтона знакомство, если же он был знаком с ней раньше, его поведение после убийства Крайтона приобретало совсем иную окраску, хотя мотивы брака с Пат по-прежнему были неясны. Если между О’Брайном и мисс Бойлстон уже тогда существовала связь, то вполне возможно, что инцидент со шпилькой следует понимать совсем иначе. Длинные волосы были и у Мэдж. Положим, на самом деле он подумал, что шпилька принадлежит ей, но сделал вид, будто считает, что обладательницей шпильки-улики является Пат. Тогда получается, что он и Мэдж были сообщниками. Самому О’Брайну убивать Крайтона было намного рискованнее, поскольку из-за первого завещания, о котором он в таком случае, безусловно, знал, он был бы для полиции подозреваемым номер один, если бы не неожиданное появление на сцене Тэмерли. Итак, Мэдж застрелила Крайтона для того, чтобы О’Брайн получил все его состояние. Однако для нее это имело смысл, лишь если бы она потом вышла эа него замуж, а он женился на Пат. Зачем? Для отвода глаз? Но полиция не подозревала Мэдж и не стала бы подозревать ни ее, ни его независимо от того, на ком он женился; у полиции уже был преступник: Тэмерли. Если убийство было задумано ими обоими, странно, что О’Брайн не позаботился заранее о своем алиби на весь вечер. Или все же убил он сам? Ведь шпилька, как выяснилось, принадлежала Пат, и возможно, что Мэдж вовсе не было в комнатах Крайтона. Тогда почему О’Брайн подумал, что это ее шпилька? Или он действительно думал, что шпильку потеряла Пат? А как быть с тем, что он брал это убийство на себя? Ради кого он это делал? Бэрридж почувствовал, что совсем запутался. Ясно одно: как бы ни обстояло дело с Мэдж, ее мать понятия не имела об убийстве, так как дала показания, которые сначала обернулись против О’Брайна и погубили бы его, если бы не чисто случайное раскрытие роли Тэмерли, воспользовавшегося рыжим париком. В конце концов Бэрридж стал склоняться к мысли, что его предположение о давней связи О’Брайна с Мэдж ошибочно и что в доме Крайтона они увидели друг друга впервые. Загвоздка заключалась в том, что Тэмерли, по мнению Бэрриджа, не был убийцей.

ГЛАВА X

Аллан О’Брайн подъехал к дому в середине ночи. Расплатившись за такси (он не предупредил о своем возвращении, и его никто не встречал), он сильно надавил на звонок. Когда заспанный лакей отпер дверь, О’Брайя молча сбросил пальто и сразу прошел к себе, вид у него был усталый и расстроенный.

Утром за завтраком О’Брайн и Пат почти не разговаривали друг с другом, он был мрачен, она подавлена. Несколько раз он заговаривал с ней — она отвечала очень коротко и недружелюбно, так что разговор быстро прекращался. Конец завтрака прошел в гробовом молчании; О’Брайн был занят своими мыслями, Пат не отрывала глаз от чашки. Она поднялась первой, он направился за ней. До убиравшей коридор горничной донесся его голос:

— … в конце концов это просто глупо. Ты сама выдумала Бог знает что.

— Я не выдумала, я знаю! И ты знаешь, что я говорю правду, — ответила Пат. — Не надо меня обманывать! Я же ни в чем тебя не упрекаю и ничего не требую. Из-за меня у тебя не будет неприятностей.

— Поверь мне, ты заблуждаешься!

— Не хочу жить среди лжи. Зачем это нам, мне и тебе тоже? — Он собрался возразить, но она крикнула: — Оставь меня! — и захлопнула перед ним дверь.

В полдень О’Брайну позвонил частный детектив:

— Относительно того года мне не удалось выяснить ничего нового, сэр. В Шотландии следы теряются.

Его сообщение раздосадовало О’Брайна.

— Больше ничего нельзя сделать?

— Нет, сэр, я перепробовал все способы.

— Вы уверены?

— Уверен. Если вы полагаете, что я что-то упустил, обратитесь к другим. — Человек на другом конце провода был уязвлен. — Мне считать дело законченным?

— Да. То есть нет. У меня есть для вас еще одно поручение. Приезжайте сегодня к четырем часам.

Ровно в четыре в дом вошел молодой мужчина и назвался мистером Стэнфордом. Предупрежденный о его визите лакей сразу провел посетителя в кабинет О’Брайна.

— Раз вы утверждаете, что все возможности исчерпаны, будем считать вашу миссию законченной, — сказал О’Брайн. — Сколько я вам должен?

Стэнфорд вытащил записную книжку, полистал ее, вырвал страничку и положил перед О’Брайном. Тот посмотрел только на итоговую цифру счета, достал бумажник, отсчитал нужную сумму и положил деньги на стол, а затем рядом — еще пачку банкнот. Стэнфорд был приятно удивлен размером аванса для следующего задания, однако постарался сохранить полную невозмутимость.

— Вы поедете в Париж, — сказал О’Брайн. — Вот точный адрес, это где-то в пригороде. Там проживает некая Делия Иган. Ваша задача: показать ей эту фотографию, — О’Брайн положил поверх денег маленькую фотографию, вернее, часть фотографии, другая часть была отрезана, — и выяснить, знаком ли ей этот человек. У меня есть основания полагать, что знаком. Добейтесь, чтобы она рассказала все, что ей известно о нем. Каким образом вы это сделаете, мне безразлично. Если понадобятся деньги, я заплачу.

— Фотография смазанная…

— Другой нет, — отрезал О’Брайн. — Если она в свою очередь заинтересуется, зачем вы ее расспрашиваете, придумайте что-нибудь сами.

Взяв деньги, которые были платой за предыдущие услуги, Стэнфорд разглядывал фотографию, не прикасаясь ни к ней, ни к лежащим под ней деньгам.

— Вы ставите меня в трудное положение: я должен придумать правдоподобное объяснение относительно человека, о котором не знаю ровным счетом ничего, тогда как женщина, перед которой я буду разыгрывать этот спектакль, вероятно, знает гораздо больше. Боюсь, результат нашей беседы вряд ли удовлетворит вас.

О’Брайн нахмурился, а затем нехотя сказал:

— Этот человек — Джон Крайтон.

Стэнфорд с интересом вгляделся в фотографию, потом, подняв глаза на О’Брайна, хотел было что-то спросить, однако передумал и лишь сказал:

— Напрасно вы не дали мне ее раньше. Вполне вероятно, что с ее помощью я добился бы в Шотландии больших успехов. — О’Брайн ничего не ответил. — Могу я спросить, почему вы полагаете, что мадам Иган его знает?

— В завещании мистер Крайтон обязал меня каждый год, пока она жива, переводить на ее имя тысячу фунтов. Это все, что мне о ней известно.

Стэнфорд аккуратно положил в бумажник деньги и отдельно — фотографию.

— Я поеду завтра. — Перспектива прокатиться в Париж за счет клиента привела Джеймса Стэнфорда в хорошее настроение. — Вам позвонить оттуда или сообщить о результатах, когда вернусь?

— Позвоните. Если меня не будет здесь, вот телефон моей лондонской квартиры. Только не просите кого-либо другого что-нибудь передавать мне.

Сев в такси, Стэнфорд снова достал фотографию, пожал плечами, не найдя никакого разумного, с его точки зрения, ответа на вопрос, почему О’Брайн не дал ее сразу, и переключился на более приятные мысли, связанные с поездкой во Францию; поручение казалось несложным.

По обе стороны улицы тянулся ряд аккуратных коттеджей; Делии Иган принадлежал третий по правой стороне. Прежде чем идти к ней, он разузнал, что мадам Иган — весьма почтенная особа шестидесяти шести лет, вдова, одинокая, детей нет. В доме кроме нее проживали служанка и кухарка. Стэнфорда смущал ее возраст, шестьдесят шесть лет было многовато для роли, которую он отвел ей относительно Джона Крайтона. Она была старше его на десять лет, это делало сомнительным предположение о том, что в свое время она была его любовницей — положение усложнялось. Стэнфорд без особого труда узнал от словоохотливого хозяина маленького уютного кафе, куда зашел перекусить, что мадам Иган живет тут уже много лет, с тех пор как умерли ее родители. У нее здесь множество знакомых, и она член всех местных благотворительных обществ, которым отдает все свое время и деньги.

Итак, первоначальная версия не годилась. Стэнфорд зашел на почту. Ему повезло — там сидела молодая симпатичная девушка и со скучающим видом рассматривала иллюстрированный журнал. Посетителей, кроме него, не было. Приятели неоднократно говорили Стэнфорду, что для сыщика у него чересчур броская внешность, однако на сей раз его синие глаза и вьющиеся белокурые волосы оказались очень кстати — девушка изо всех сил старалась помочь молодому очаровательному англичанину, разыскивающему дальнюю родственницу, связь с которой была давно потеряна. Задав ряд отвлекающих вопросов, перемежавшихся с комплиментами и благодарностями, Стэнфорд поинтересовался, получала ли мадам Иган письма из Англии.

— При мне нет, мсье. Я здесь четыре года работаю и не припомню, чтобы она хоть раз получила письмо из-за границы. Вообще-то ей много писем приходит, но все из наших краев. Она член всех местных общественных организаций и комитетов, в этом вся ее жизнь, мсье. Что поделаешь, одинокая женщина, надо же ей чем-нибудь заняться. Да, писем из Англии для нее не было, а вот переводы приходят. Давно, лет десять или даже больше.

Стэнфорд насторожился.

— Лет десять, говорите? — Выходило, что до О’Брайна деньги посылал ей сам Крайтон.

— Да, лет десять, не меньше, так мне говорили. Странная история с этими переводами: неизвестно, от кого они приходят. Представляете, она регулярно получает деньги от неизвестного лица!

— Регулярно?

— Она получает каждый год по тысяче фунтов.

— Наверно, она-то знает, от кого деньги.

— Говорит, что нет, — девушка кокетливо улыбнулась, — но не обо всем же стоит говорить вслух.

Убедившись после еще двух-трех вопросов, что больше здесь ничего узнать не удастся, Стэнфорд заявил, что вряд ли мадам Иган и есть его родственница, и потратил еще четверть часа на расспросы о других женщинах такого же возраста, чтобы у его собеседницы не осталось впечатления, будто он интересовался одной Делией Иган.

— Благодарю вас, мадемуазель, вы мне очень помогли, — сказал он с обаятельной улыбкой.

Выйдя наружу, он засунул руки в карманы плаща и прошелся по противоположной стороне улицы, разглядывая коттедж мадам Иган и обдумывая, под каким предлогом показать ей фотографию. Наконец он позвонил и представился впустившей его горничной репортером одного английского журнала.

Мадам Иган оказалась маленькой седой старушкой, очень живой и говорливой. Визит репортера-иностранца был для нее большим событием, и она смотрела на гостя с откровенным любопытством. Стэнфорд сказал, что редактор журнала, в котором он работает, решил напечатать серию статей о благотворительных обществах, как своих английских, так и зарубежных.

— О, мсье, для меня это такая честь! Право, не знаю, что и сказать.

— Расскажите о себе, — сказал Стэнфорд, доставая блокнот. — Расскажите с самого начала, с детства. Читателям будет интересно узнать, каков жизненный путь людей, которые все свои силы отдают столь благородной задаче.

Делия Иган села в плетеное кресло и сложила руки на коленях.

— Вы будете разочарованы, мсье, у меня самая обычная жизнь. Родилась я в Англии, во Францию мы переехали, когда мне было десять лет. Отец считал, что здесь жизнь дешевле. У нас была небольшая лавка, где он торговал зеленью. Моя старшая сестра вскоре вышла замуж, но быстро умерла от чахотки. Младший брат сначала жил с нами, а потом пошел по дурному пути… Не стоит писать про него, — робко заметила она, и Стэнфорд послушно перестал записывать, — тем более что в двадцать лет он уехал в Америку и там погиб. После ранней смерти сестры и брата родители сильно сдали и прожили недолго. Я продала нашу парижскую лавку и домик и переехала сюда. Суеверный человек подумал бы, что нашу семью преследует злой рок: муж мой погиб через два года после нашей свадьбы. Он работал клерком и ездил на службу на велосипеде. В тот день он допоздна задержался в конторе и возвращался домой уже в темноте… Его сбила машина, а виновного так и не нашли.

— Вам остались после него какие-нибудь сбережения? Простите мое любопытство, мадам, но я слышал, что ваше участие в благотворительных делах выражается и в денежной форме.

Стэнфорд произнес это самым невинным тоном, и человек, даже более искушенный, нежели Делия Иган, не уловил бы в его тоне и открытом взгляде никакого подвоха, тем не менее старушка была смущена.

— Ах, мсье, вокруг столько злых языков… Со мной приключилась загадочная история: десять лет назад мне вдруг стали приходить денежные переводы, каждый год тысяча фунтов.

— Вот это да! — Стэнфорд изобразил удивление и восторг репортера, напавшего на интересный материал. — Пожалуйста, расскажите поподробнее, это звучит захватывающе, как раз то, что надо нашим читателям.

— Тут и говорить-то не о чем… Приходили переводы, а от кого — неизвестно.

— А вы пробовали выяснить, кто же все-таки посьшает вам деньги?

— Нет. Я думала, раз этот человек хочет остаться неизвестным, зачем нарушать его планы? Мое любопытство могло ему не понравиться.

— Но у вас, конечно же, есть какие-то предположения? Как вы сами это объясняете?

Старушка покачала головой.

— Ума не приложу… Если только кто-нибудь из старых друзей моего мужа… Может, этот человек был ему чем-либо обязан и, когда у него появились деньги, решил в память о нем помочь мне. Ничего другого тут не придумать. — Она беспокойно зашевелилась. — Пожалуй, мсье, не надо все это писать, право, ни к чему. Бог знает, что люди могут обо мне подумать из-за этих денег. — Поначалу польщенная проявленным к ней вниманием, она теперь заволновалась.

— Разумеется, мадам, я ничего не напишу против вашей воли, — успокоил ее Стэнфорд.

Мадам Иган склонила голову с аккуратно уложенными седыми волосами.

— Ах, мсье, лучше вовсе не пишите обо мне! Я уже столько натерпелась из-за этих переводов! Хорошо еще, возраст у меня уже не тот, чтобы строить постыдные предположения, а все равно чего только за моей спиной не говорили поначалу!

— Раз таково ваше желание, я повинуюсь.

Стэнфорд захлопнул блокнот с тайным удовлетворением, ему было неловко обманывать эту маленькую аккуратную старушку, к тому же он боялся, что она попросит прислать журнал и будет потом тщетно ждать его. Оставалось показать фотографию. К этому времени он уже составил о своей собеседнице вполне определенное мнение и был уверен, что если она знала Крайтона, то он сумеет уловить это по ее лицу.

— Жаль, что вы отказываетесь, — сказал он, разыгрывая разочарование, — я уже наметил поместить ваш материал рядом с биографией своего соотечественника. У меня и фотография его есть. Вас я бы тоже сфотографировал. Взгляните. — Небрежным жестом он положил перед ней фотографию Крайтона.

— Вы случайно не знакомы с ним? Вот было бы совпадение!

Делия Иган с детским любопытством потянулась к фотографии, затем вернула снимок мнимому корреспонденту.

С полнейшей безмятежностью она сказала:

— Я никогда не видела этого человека.

ГЛАВА XI

Выйдя из машины, О’Брайн распахнул дверцу и подал руку Мэдж. Они вошли в тихий, уютный ресторан и заняли угловой столик. Зеленое вечернее платье идеально облегало ее фигуру. Сделав заказ, они сидели молча, Мэдж смотрела по сторонам, а О’Брайн продолжал изучать карту вин.

— Здесь довольно мило, — заметила Мэдж. — Или вам не нравится?

— Нет, почему же, — бесстрастным тоном ответил О’Брайн.

По всему было видно, что настроение у него не из лучших, хотя он старался не выказывать дурного расположения духа. Его спутница то ли знала, то ли догадывалась о причине и вела себя сдержанно, не навязывая ему ненужного разговора.

— Вы со мной потанцуете? — застенчиво спросила она. — О, я понимаю, что вы думаете, но раз уж мы пришли сюда…

— Если это доставит вам удовольствие, — ответил О’Брайн, поднимаясь.

— Да, это доставит мне удовольствие, — сказала Мэдж, глядя ему в глаза.

Танцевали оба прекрасно. О’Брайн обладал тонким музыкальным слухом и двигался с чарующей легкостью; Мэдж скользила рядом с редким изяществом, ее гибкая фигура послушно следовала ритму музыки и движениям своего партнера, голова со строгой протеской, оставляющей открытыми лоб и уши, вначале была откинута назад, а затем склонилась к его плечу.

— Благодарю вас, — сказала она, садясь обратно за столик. — Я давно не получала такого удовольствия. Жаль, что в сущности я не имею на это никакого права.

— Вам себя упрекать не в чем, — ответил О’Брайн, сделав ударение на первом слове.

Глаза Мэдж радостно вспыхнули.

— Вы в самом деле так думаете?

— Да. Каждый отвечает лишь за самого себя.

— Вы очень великодушны. — Ее ладонь легла на его руку. — Или чересчур хорошо воспитаны, — добавила она, сопроводив свои слова испытующим взглядом.

Впервые за весь вечер О’Брайн улыбнулся.

— В моей жизни бывали эпизоды, когда никто не стал бы утверждать, что я не только чересчур, но даже и просто хорошо воспитан.

— Неужели? — Она заразительно рассмеялась. — Трудно представить: вы всегда держитесь безупречно.

Когда они собрались уходить, Мэдж нерешительно спросила:

— Вы меня проводите? Или это с моей стороны уже слишком?..

— Провожу. Вы живете одна или?..

— Одна, — быстро ответила она.

О’Брайн расплатился, они вышли и снова сели в его машину. Час был поздний, и в районе, где жила Мэдж, на улицах царили тишина и безлюдье.

— Если вы поднимитесь ко мне, я угощу вас кофе, — сказала она, когда машина остановилась.

— Вы, наверно, устали, и я буду вам мешать. — По тому, как он это произнес, было непонятно, сказал ли он так из вежливости или же не хотел принимать приглашение.

— Нисколько, я всегда ложусь поздно. А кофе я варю хороший.

Она стояла на тротуаре, выжидательно глядя на него своими зелеными глазами, в разрезе которых таилось что-то восточное.

О’Брайн запер машину. Лестница была узкая и плохо освещенная, но чистая. Поднявшись на второй этаж, Мэдж достала из сумочки ключ и открыла дверь. Она вошла первой, щелкнула выключателем, и прихожая озарилась мягким голубоватым светом. Мэдж быстро сбросила пальто, зажгла свет в гостиной, откуда полуоткрытая дверь вела в спальню, и пошла на кухню.

— Располагайтесь, где вам нравится, — донесся оттуда ее веселый голос. — Кофе сейчас будет готов.

Вскоре она появилась, держа в руках поднос, на котором стояли две чашки ароматного кофе. Мэдж поставила их на столик, включила проигрыватель и села в кресло.

— Кофе у вас действительно хороший, — сказал О’Брайн, отпив глоток.

— Вам нравится? Я очень рада. Наверно, я ассоциируюсь у вас с одними неприятностями, — добавила она после паузы. — Людей, которые знают о ваших делах слишком много, обычно не любят.

— Оставим эту тему, — немного резко сказал О’Брайн. — Она неприятна и вам, и мне. Вы любите классику? — спросил он, прислушиваясь к пластинке. — Сейчас это немодно.

Красиво очерченные губы Мэдж изогнулись в усмешке.

— Я не всегда делаю то, что модно или хотя бы считается хорошим тоном.

О’Брайи снова улыбнулся. Женской интуицией Мэдж почувствовала, что настороженность и напряженность, с которыми он держался в ресторане, теперь, покинули его. Кресло было очень удобным. С чашкой в руках О’Брайн рассматривал стену напротив, увешанную крупными фотографиями. Прелестные пейзажи, фотографии двух известных композиторов, группа чрезвычайно удачных снимков, запечатлевших бег неоседланных лошадей без всадников, а справа — два портрета самой хозяйки квартиры, один — лицо крупным планом, второй — на пляже, в полный рост, на фоне виднеющейся вдали скалистой гряды; с ее фигурой она спокойно могла позволить себе сниматься в любых позах.

— Где это снято? — спросил О'Брайн, указав на один из пейзажей.

Левый край фотографии был закрыт соседним снимком.

— В Южной Америке, я жила там несколькр лет. Посмотреть интересно, но в общем мне там не понравилось, слишком жарко. Летом, я не вылезала из воды.

О’Брайн перевел взгляд на фотографию Мэдж на пляже.

— Вы хорошо плаваете, да?

— Да, но почему вы так решили?

О’Брайн окинул ее оценивающим взглядом.

— Не представляю, чтобы было иначе.

— Спасибо. Я люблю заплывать подальше и качаться на волнах, но не очень больших, таких, чтобы не накрывало с головой.

— Под большую волну надо нырять.

— Я пробовала, но одной страшновато. Надо точно рассчитать, когда вынырнуть, у меня не всегда получалось.

— Это от недостатка тренировки. Если бы вы ныряли подольше, у вас наверняка получилось бы.

— Я бы научилась, но мама, — она запнулась, а по лицу О’Брайна проскользнула гримаса досады, — она беспокоилась, когда я уплывала надолго, — закончила Мэдж каким-то виноватым тоном. — Налить еще? — спросила она, когда его чашка опустела.

— Да, пожалуйста.

Мэдж взяла чашку и пошла на кухню, а О’Брайн встал и, подойдя к стене, стал рассматривать фотографии. Одна висела косо, и он решил поправить ее, но при этом задел рукавом соседние фотографии и два снимка — одним из которых был понравившийся ему пейзаж — упали на пол. Он наклонился, поднял их и приложил к стене, примериваясь, куда приколоть, чтобы было так, как раньше. В это время в комнату вошла Мэдж, отобрала у него фотографии и небрежно бросила их в ящик тумбочки, сказав, что потом сама наведет порядок. Они снова сели, но вскоре пластинка кончилась, и Мэдж встала и перевернула ее. О’Брайну было приятно следить за ее движениями. Красота Мэдж особенно очаровывала, когда она двигалась. Поставив пластинку, она вернулась на свое место и села на подлокотник кресла, вполоборота к О’Брайну; ее длинные, стройные ноги касались стоявшего между ними журнального столика.

— Вы запачкались, — сказала она и, протянув правую руку, коснулась его плеча. — У меня вчера было нечто вроде небольшого ремонта, и я еще не успела как следует убраться. — Она потерла пальцами маленькое белое пятнышко на его пиджаке. — Сейчас принесу щетку.

В следующий момент О’Брайн увидел, как лицо Мэдж исказилось от ужаса и услышал ее дикий крик, но обернуться (она смотрела на что-то за его спиной) уже не успел — ему нанесли страшный удар в голову.

Обычно у Бэрриджа было чересчур мало времени для того, чтобы прочитывать газеты целиком, а новости уголовной хроники не входили в круг его интересов, однако во время поездок в Лондон, он был занят делами лишь первую половину дня и потому вечером просматривал газеты более внимательно. Взгляд его упал на сообщение о нападении, которому подверглись О’Брайн и Мэдж Бойлстон в квартире последней. Оба были живы: мисс Бойлстон отделалась синяками и испугом, а О’Брайн находился в больнице в тяжелом состоянии с травмой черепа. Проживающие этажом выше братья Джеферсон, поднимаясь по лестнице, услышали женский крик и стали стучать в дверь квартиры, откуда он раздался. Проникший в квартиру мисс Бойлстон преступник открыл замок входной двери, оттолкнул влетевших в неосвещенную прихожую братьев и выбежал на лестницу. Они не пытались его догнать, так как были заняты оказанием помощи пострадавшим. Читая эту заметку, Бэрридж хмурился все больше: во-первых, тот факт, что О’Брайн находился в квартире Мэдж Бойлстон, подтверждал слова Пат о связи между ними; во-вторых, у него почему-то возникли сомнения насчет того, что нападение было совершено с целью грабежа, как считала полиция. Имея приятеля среди лондонских инспекторов, Бэрридж в один из последующих дней ознакомился с показаниями Мэдж Бойлстон, а также О’Брайна, данными им в больнице.

Инспектор: Мистер О'Брайн, расскажите, что вы видели и слышали перед тем, как на вас напали.

О’Брайн: Я сидел к двери спиной, поэтому кто там был, не видел. Шагов я тоже не слышал, поскольку на полу лежал ковер.

Инспектор: А звук открываемой двери вы слышали?

О'Брайн: Если бы замок ломали, я бы, вероятно, услышал. Правда, был включен проигрыватель, но у меня хороший слух, скрежет или хруст я услышал бы, но ничего такого не было.

Инспектор: Постарайтесь вспомнить, закрыли ли вы за собой входную дверь. Это существенный вопрос, поскольку замок входной двери не был поврежден.

О'Брайн: Точно не помню… Я входил последним; мисс Бойлстон из прихожей прошла в комнаты, а затем на кухню. Дверь закрывал я… Мне кажется, что я ее закрыл… хотя… Нет, не берусь утверждать наверняка. Может быть, я просто прикрыл ее, а на замок не закрыл.

Инспектор: Больше вы ничего не заметили?

О'Брайн: В комнате было приоткрыто окно. После того как мисс Бойлстон принесла мне вторую чашку кофе, я почувствовал сквозняк, будто открылась дверь из гостиной в прихожую. Я хотел спросить мисс Бойлстон, не холодно ли ей, но сквозняк прекратился, а потом меня снова обдало потоком холодного воздуха. Это последнее, что я помню.

Мэдж Бойлстон рассказала полиции гораздо больше.

Инспектор: Вы слышали что-нибудь подозрительное до того, как увидели в комнате постороннего человека?

Мисс Бойлстон: Мы слушали музыку, ничего другого я не слышала. Потом я повернулась и увидела за спиной мистера О’Брайна человека с занесенной над его головой рукой. В руке у него был кусок трубы. Он взял его в прихожей. В ванной делали ремонт, но не закончили, и трубы лежали в прихожей. Я закричала, человек ударил мистера О'Брайна по голове и кинулся на меня. Трубу он бросил и пытался схватить меня за горло, но ему это не удалось, по-моему, он был пьян. Мы метались по комнате, я продолжала кричать. Когда кто-то забарабанил во входную дверь, он оставил меня и кинулся в прихожую. Что там произошло, я не видела, в прихожей было темно.

Инспектор: Опишите, как выглядел преступник.

Мисс Бойлстон: Ростом он ниже меня, щуплый, волосы светлые. На нем были длинное пальто и кепка, и еще шарф, закрывающий нижнюю половину лица.

Инспектор: А лицо? Какого цвета у него глаза?

Мисс Бойлстон: Лица практически не было видно: сверху натянутая на лоб кепка, снизу шарф. И потом, я очень испугалась, он же пытался меня задушить. Мне некогда было его разглядывать.

Инспектор: Мисс Бойлстон, что вы сами думаете о случившемся?

Мисс Бойлстон: Я думаю, что мистер О’Брайн оставил приоткрытой входную дверь, и этот человек решил воспользоваться случаем и ограбить квартиру.

Инспектор: Он должен был бы слышать звуки музыки, свидетельствующие, что в квартире кто-то есть.

Мисс Бойлстон: Я уже говорила, он был сильно пьян, это было заметно по его движениям. Он вошел и взял в прихожей трубу, она Лежала как раз в том углу, куда падает свет с лестницы, когда открыта входная дверь. Потом он кинулся на нас, собираясь ограбить квартиру. А в дом он зашел, я думаю, случайно; у нас в доме живут порядочные люди.

Опрос других жильцов не дал ничего существенного, только один старик с первого этажа заявил, что в последние дни несколько раз видел слоняющегося возле дома подростка в широкой черной куртке и коричневой кепке с большим козырьком. Когда про подростка спросили мисс Бойлстон, она вспомнила, что тоже пару раз видела похожую фигуру, но только издали, и потому нельзя было даже установить, об одном ли человеке говорили она и жилец с первого этажа или о разных. В день нападения старик вроде бы видел подростка незадолго перед возвращением Мэдж, но мельком, и потому давал показания очень неуверенно. Полиция пришла к выводу, что дело было так, как считала мисс Бойлстон: нормальный грабитель не станет убивать двух человек (а в том, что он пытался их убить, сомнений не было, ибо О'Брайн пострадал очень серьезно) ради весьма скромной добычи — ценных вещей в квартире не имелось. Поиски преступника пока не дали результатов, поскольку данное Мэдж Бойлстон описание было довольно неопределенным, к тому же ее показания расходились с заявлением одного из братьев Джеферсон, который сказал, что преступник был высокого роста, однако он на этом не настаивал, так как в прихожей было темно и преступник проскочил мимо чрезвычайно быстро. Второй брат не видел его вовсе, потому что сразу же кинулся в комнаты на крики Мэдж.

Утром в номере Бэрриджа зазвонил телефон.

— Мистер Бэрридж, — раздался в трубке голос Пат, — не могли бы вы уделить мне сегодня немного времени?

— Я к вашим услугам.

— Когда к вам можно зайти?

— Когда вам удобно. Вы звоните из дому?

— Нет, я тут недалеко; приду минут через двадцать, если можно.

Когда она вошла, Бэрриджу сразу бросилось в глаза ее нервозное состояние.

— Я звонила вам в больницу, и там сказали, в какой гостинице вы обычно останавливаетесь…

— Чем могу быть полезен?

— Моя просьба покажется вам несколько необычной, — сказала Пат, теребя тоненький ремешок сумочки. — Я злоупотребляю вашим терпением, но у меня нет здесь друзей и мне больше не к кому обратиться… Раз вы оказались в Лондоне, может, вам будет не очень трудно…

— Буду рад вам помочь.

Несмотря на его приветливость, Пат не решалась изложить свою просьбу, пока доктор прямо не спросил, в чем дело.

— Пожалуйста, съездите со мной в больницу.

— К вашему мужу?

— Да.

— Вы там еще не были?

— Была, — ответила она, не поднимая головы и продолжая терзать ремешок. — В больнице была, но к нему не заходила. Он был без сознания, пришел в себя только на пару часов, тогда его расспрашивала полиция. А потом ему снова стало хуже, и к нему никого не пускали. Вчера он окончательно очнулся… Я ходила… но не дошла. Понимаете, я не могу одна. — Она мучительно покраснела. — Вдруг к нему придет мисс Бойлстон… И вообще…

Позволить ей говорить дальше означало лишь зря мучить ее. Бэрридж надел пальто. Когда они вошли в здание больницы, Пат судорожно сжала его руку.

— Посидите пока здесь, — сказал Бэрридж, усаживая ее в одно из кресел. — Я узнаю, можно ли к нему сейчас.

Бэрридж выяснил, можно ли увидеть О’Брайна и нет ли у него других посетителей, имея в виду Мэдж, с которой Пат, вполне понятно, не желала встречаться.

— У него никого нет, — сказал он ей. — Идите, я подожду вас здесь.

Она поднялась, но тотчас остановилась в нерешительности, на нее было жалко смотреть.

— Вдруг он не хочет, чтобы я приходила? — выговорила она дрожащими губами… — Я… я не пойду.

— Глупости, — сердито сказал Бэрридж, намеренно не замечая ее умоляющего взгляда. — Не ехать же нам обратно.

Пат продолжала стоять на месте, не решаясь ни уйти совсем, ни пойти к мужу. Вздохнув, Бэрридж направился на розыски знакомого хирурга, работающего в этой больнице. Ему повезло — тот был на месте. Бэрридж попросил его зайти в палату О'Брайна, сказать, что к нему пришла жена, и спросить, достаточно ли хорошо он себя чувствует; чтобы поговорить с ней. Через несколько минут врач спустился в холл и сообщил:

— Он вас ждет. — Пока Пат шла, врач смотрел ей вслед. — Она прелесть, — сказал он, когда Пат скрылась из виду. — Этому парню можно позавидовать. — Он закурил сигарету. — Будете ее ждать?

Бэрридж кивнул, и врач присел рядом.

— Как у него дела? — спросил Бэрридж.

— Сейчас уже неплохо, а когда его Привезли, думали, что ему конец. У него оказался на удивление крепкий череп.

Когда Пат вышла из больницы, ее губы были плотно сжаты, о свидании с мужем она не обмолвилась ни словом.

— Куда теперь? — спросил Бэрридж. — Я вас провожу.

— Я поеду домой.

Бэрридж остановил такси, и Пат назвала адрес их лондонской квартиры. Она пригласила его пообедать — из вежливости, и Бэрридж приглашение принял — из любопытства. Квартира О’Брайнов занимала весь второй этаж фешенебельного особняка. Комнаты были обставлены в разных стилях, одни — антикварной мебелью, другие — подчеркнуто современно.

— Вам нравится такое смешение стилей? — спросил Бэрридж.

— Я здесь редко бываю, — рассеянно ответила Пат, — а Аллану нравится.

Когда обед был окончен и они перешли в гостиную, зазвонил телефон. Пат сняла трубку.

— Его сейчас нет… Нет, в ближайшие дни не будет… Он болен. Что-нибудь передать?.. Хорошо, я узнаю. До свидания.

— Как вы думаете: можно позвонить ему в больницу? — спросила она Бэрриджа. — Там стоит аппарат, я видела.

— Пока не стоит его беспокоить.

— Этот человек звонит из Парижа уже третий раз. Он говорит, что Аллан просил его обязательно позвонить.

— Тогда скажите ему об этом, когда пойдете в следующий раз.

— Я больше не пойду, — резко сказала она.

В гостиницу Бэрридж возвращался пешком, по дороге его мысли обратились к показаниям О’Брайна, которые тот дал полиции. Когда Бэрридж последовательно представил все действия пьяного грабителя, одна деталь показалась несколько странной. Если О’Брайн не ошибся, преступник открывал дверь из прихожей в гостиную дважды, отчего получался сквозняк. Первый раз он приоткрыл дверь и посмотрел, кто там есть. Увидев, что в гостиной находятся два человека, он вместо того, чтобы незаметно уйти, схватил первое попавшееся под руку оружие и бросился на Аллана. С одной стороны, ему не чужда некоторая логичность: прежде чем войти, он заглядывает в комнату, но с другой, дальнейшие его действия бессмысленны, он не мог увидеть в этой комнате ничего такого, ради чего стоило пойти на убийство. Полиция придерживалась версии, что он был пьян настолько, что действовал без всякой разумной цели. Бэрридж присоединился бы к этому мнению, если бы грабитель сразу вломился в гостиную, но он предварительно заглянул туда. Однако противопоставить версии полиции Бэрриджу было нечего. А что если подойти к этому происшествию с другой стороны? О’Брайн едва избежал смерти, поэтому можно предположить, что нападение неизвестного имело конечной целью не грабеж, а именно убийство. Предположение о сговоре убийцы с Мэдж Бэрридж отбросил: тот факт, что дверь оставил открытой О’Брайн, не играл решающей роли, поскольку Аллан не помнил точно, закрыл ее или нет; возможно, дверь была закрыта и убийца открыл ее ключом, которым владел с ведома хозяйки, однако именно крики Мэдж помешали преступнику и едва не привели — будь братья Джеферсон порасторопней — к его поимке. Мэдж Бойлстон была ни при чем, вдобавок при сложившемся положении смерть О’Брайна была ей совсем невыгодна. «Кому же она выгодна?» — подумал Бэрридж. Если бы он умер, состояние досталось бы его жене, значит, с точки зрения материальной выгоды она является лицом, заинтересованным в его смерти, при этом вскоре ситуация должна круто измениться вследствие развода, на котором она настаивает. Все это Бэрриджу очень не нравилось.

ГЛАВА XII

Через три недели дела снова привели Бэрриджа в Лондон. (Он договаривался о покупке нового оборудования для своей больницы.) Перед отъездом он в разговоре с доктором Мейном вскользь коснулся событий в доме покойного Джона Крайтона и из слов Мейна уяснил, что в настоящее время самым сильным впечатлением от тех событий является воспоминание о медицинском трактате. В отношении Мейна Бэрридж испытывал некоторые угрызения совести: следствие по делу Крайтона попортило маленькому доктору много нервов, хотя виной тому был лишь он сам: полиция не проявляла к нему повышенного интереса и не давала повода для волнений, однако Мейну мерещилось, что его подозревают Бог знает в чем, и он весь извелся от переживаний. Поэтому услышав от него выражение сожалений по поводу медицинского трактата, Бэрридж решил, что неплохо бы приобрести его для Мейна, тем более что теперешним владельцам книга была явно не нужна.

Позвонив в загородный дом О’Брайнов, Бэрридж выяснил, что Аллан еще в больнице и должен приехать домой завтра. Узнав, что Бэрридж интересуется имеющейся в их библиотеке медицинской книгой, Пат сказала, что такой пустяк она может отдать ему и сама, без мужа, и любезно предложила заехать за книгой, когда ему удобно. Бэрридж ответил, что, если ее это устроит, он заедет сегодня вечером, но, когда приехал, Пат встретила его со смущенным видом.

— Боюсь, вас ожидает разочарование: я никак не найду эту книгу. Вы знаете, как она выглядит?

— Да, я ее видел.

— Тогда вам будет легче искать, посмотрите сами. — Пат провела его в библиотеку и указала на крайний стеллаж. — Она должна стоять где-то тут, если она вообще здесь, а не в дядином доме. Кое-что осталось там.

Последнее замечание не слишком вдохновило Бэрриджа, тем не менее он добросовестно принялся за поиски. Через полчаса, весь в пыли, он пришел к неутешительному заключению, что либо книга осталась в доме Крайтона, либо она выглядит не так, как ему кажется, — она помнилась ему фолиантом очень большого размера, и потому он просматривал только книги большого формата, иначе задача намного усложнилась бы. Бэрридж решил позвонить Мейну, и как бы ненароком уточнить вопрос о ее внешнем виде, чтобы тот не догадался, для чего такие сведения; не стоило пробуждать надежды, которым, быть может, не суждено сбыться. Закончив разговор, он положил телефонную трубку и при этом задел лежавшую на краю столика записную книжку — она упала на пол и раскрылась. Бэрридж наклонился, чтобы поднять, и его взгляд остановился на открытой странице. Увиденное им было настолько поразительно, что он не удержался и прочел всю страницу. Она начиналась с адреса частного детектива по имени Джеймс Стэнфорд, а дальше шли разнообразные сведения о Коринне Бойлстон, чье имя и бросилось ему в глаза и побудило, пренебрегая приличиями, читать чужие записи; хотя Бэрриджу не был знаком почерк О’Брайна, книжка, несомненно, принадлежала ему. Решив, что нет смысла останавливаться на половине пути, Бэрридж перевернул страницу и стал читать дальше, а когда дочитал до конца, у него сложилось мнение, что О’Брайн нанял сыщика, который собирал сведения о прошлом Коринны Бойлстон. Судя по тому, какая информация была особо отмечена, О’Брайна интересовали в первую очередь сведения, которые порочили ее. А как же Мэдж? Неужели он интересуется прошлым Коринны Бойлстон для того, чтобы решить вопрос, жениться ли на Мэдж? Это казалось неправдоподобным. Итак, О’Брайн собирал компрометирующую миссис Бойлстон информацию, но с какой целью? Чтобы шантажировать ее? Ради чего? О’Брайн владел миллионным состоянием, в то время как Коринна Бойлстон жила очень скромно — денежные мотивы отпадали. Что тогда заставляло О’Брайна собирать подобные сведения? Существовало единственное разумное объяснение, на котором Бэрридж и остановился, хотя оно было ему крайне неприятно: такие действия со стороны О’Брайна были защитой, очевидно, Коринна Бойлстон шантажировала его. Но она могла шантажировать О’Брайна только в связи с одним событием — убийством Крайтона. Тогда его якобы любовная связь с Мэдж Бойлстон приобретала совсем иную окраску: О’Брайн был вынужден встречаться с ней, чтобы обсуждать их дела. Значит, Коринне Бойлстон известно нечто, о чем она умолчала в полиции и что представляет угрозу для О’Брайна. Например, она заметила какие-то приметы, из которых следует, что входивший в комнаты Крайтона человек был все-таки О’Брайн, а не Тэмерли; что-то помимо рыжих волос. О’Брайн входит, убивает Крайтона и уходит — его-то и видит Коринна Бойлстон, — а сразу следом за ним туда является Тэмерли, видит труп, убегает и кладет на место, в центр подставки, свой револьвер.

Бэрридж заявил Пат, что сейчас уже устал, но был бы рад продолжить поиски книги завтра утром. Она предложила ему остаться ночевать, Бэрридж принял приглашение и решил утром непременно дождаться возвращения О’Брайна. Книгу он так и не нашел.

Шофер привез О’Брайна перед ленчем. Присутствие Бэрриджа поначалу удивило его, и по едва уловимым признакам было заметно, что присутствие в доме постороннего ему неприятно (возможно, он собирался объясниться с Пат), но он постарался скрыть свое недовольство. Пат не выходила из своих комнат, и возвращение О’Брайна в свой дом было невеселым: за ленчем ему пришлось довольствоваться обществом Бэрриджа. Лицо О’Брайна было измученным и осунувшимся, иногда на нем появлялась болезненная гримаса. Когда слуги убрали со стола и они остались вдвоем, Бэрридж, глядя в упор на Аллана, сказал:

— Мистер О’Брайн, я буду вам весьма обязан, если вы дадите мне ответ на следующий вопрос: зачем вы собираете сведения, компрометирующие Коринну Бойлстон?

О’Брайн судорожно дернулся, потом кончиками пальцев коснулся лба и на лице его вновь появилось болезненное выражение. Бэрридж отвел глаза — вся его врачебная этика восставала против такой настойчивости в отношении еще явно больного человека.

— Будет лучше, если вы мне ответите, — мягко сказал он, — потому что я все равно уже догадался. И мне очень жаль…

О’Брайн хрипло рассмеялся, и в его голубых глазах, к удивлению Бэрриджа, запрыгали озорные искорки.

— Держу пари, что вы снова готовы обвинить меня в убийстве Джона Крайтона, — сказал он с иронией. — Похоже, это обвинение будет преследовать меня до самой смерти.

— Но вы не отрицаете, что Коринна Бойлстон вас шантажирует? — спросил Бэрридж уже без прежней уверенности.

О’Брайн устало усмехнулся.

— Раз вы спрашиваете, значит, вам что-то известно и отрицать бесполезно. — Он сделал паузу. — Да, она меня шантажирует. Кстати, не будете ли вы любезны объяснить, каким образом вы оказались в курсе моих сугубо личных дел?

Бэрридж чувствовал, что инициатива ускользает из рук, но не противился, ибо поведение О’Брайна обескураживало его.

— Прежде всего должен заметить, что не считаю дела, имеющие отношение к убийству мистера Крайтона, вашими личными… Когда я звонил, мне попалась на глаза ваша записная книжка, вы забыли ее возле телефона.

И Бэрридж честно поведал об обстоятельствах, при которых прочитал ее, и сказал прямо, что он думает по этому поводу.

— Пожалуй, на вашем месте я поступил бы точно так же… Выводы ваши тоже закономерны, — спокойно согласился О’Брайн, — но я не убивал мистера Крайтона. Пройдемте в мой кабинет, я покажу вам кое-что.

Выдвинув один из ящиков стола, О’Брайн достал толстый блокнот в коричневом кожаном переплете, дал его Бэрриджу, а сам устроился в глубоком кресле.

— Читайте, это будет вам столь же интересно, как моя записная книжка.

Бэрридж принялся изучать сделанные тем же ровным, аккуратным почерком записи, касающиеся на сей раз иного лица.

— Ну как? — спросил О’Брайн, когда Бэрридж, стараясь сохранять невозмутимость, отложил блокнот. — Какие у вас ко мне вопросы помимо того, чем меня шантажирует миссис Бойлстон? На него я тоже отвечу, только позже.

— Зачем вы собираете информацию об убитом?

— Довольно странное занятие, не правда ли? Впрочем, я хочу услышать ваше мнение относительно содержания блокнота, а не моих действий. Вам ничего там не показалось странным?

— Странным? Едва ли. Карьера удачливого дельца.

— Вы невнимательно читали, потому что сами в это время раздумывали, зачем я все это откопал. Дайте, я прочту вам некоторые пункты. — Он взял свой блокнот и листал его, отыскивая нужное место. — Вот, слушайте. В тридцать лет Джон Крайтон поступает на должность клерка в мелкой фирме, занимающейся закупкой продуктов у фермеров в окрестностях Лондона. Повторяю, фирма мелкая, с ничтожным фондом и мизерными доходами, поэтому место незавидное, тем не менее он служит там в течение шестнадцати лет, после чего владелец фирмы закрывает ее. Да, до этого у него было свое дело, тоже малодоходное, пока он полностью не разорился после того, как его брат вместе с Тэмерли-старшим обокрали его. Впрочем, и без того дела его шли не блестяще: он терпел одну неудачу за другой. Я обратился к частному сыщику и разузнал кое-что. Например, какого мнения были о мистере Крайтоне его коллеги. Пожалуйста, слушайте внимательно: очень мелочен и скуп, довольно замкнут. Когда его куда-нибудь приглашали, не отказывался, если платил за это кто-то другой, а к себе не звал никого. В работе добросовестен, но умом не блещет, успешно справлялся с поручениями, для выполнения которых достаточно методичности и старательности, проявлять инициативу избегал. За все шестнадцать лет ни разу не получал повышения. Особых увлечений не имел и вообще считался человеком скучным. Единственное развлечение, которое он регулярно позволял себе, это скачки, но деньги на лошадей не ставил — боялся проиграть. О личной жизни: в течение пяти лет жил с Коринной Бойлстон, которая затем исчезла с его горизонта. Вероятно, ее не удовлетворяли его финансовые возможности. Нельзя сказать, чтобы он был огорчен ее уходом. Квартирная хозяйка вспомнила, что когда он узнал о ее отъезде, то произнес следующую фразу: «Расходов будет меньше». Хозяйку настолько удивила подобная черствость, что она запомнила этот случай. Итак, перед нами портрет заурядной и, добавлю, малосимпатичной личности. В сорок шесть лет, как я уже говорил, он теряет свое место вследствие закрытия фирмы. Чем он занимался следующий год, установить не удалось, известно только, что он ездил в Шотландию. В сорок семь начинается его деловая карьера. Тут есть некоторые детали его сделок, но вам это неинтересно. — О’Брайн захлопнул блокнот. — Теперь послушайте, что скажу вам я на основании собственного общения с мистером Крайтоном. Обратите внимание, что, будучи его секретарем и доверенным лицом, я имею возможность судить о нем лучше, чем кто-либо другой. Допустим, я могу заблуждаться насчет его человеческих качеств, но уж никак не деловых. Так вот, Джон Крайтон — человек блестящего ума, обладающий прекрасной интуицией и склонный к рискованным операциям. За время моей службы у него он дважды ставил на карту все свое состояние и оба раза выигрывал с колоссальной прибылью. Он был игрок по натуре и вообще имел склонность к необычному. Думаю, что я стал его секретарем в определенной степени благодаря нетривиальному началу нашего знакомства. Если же говорить о нем как о человеке, то мое мнение таково: он по натуре был человеком горячим, хотя обычно хорошо владел собой, и обладал великодушным характером, хотя некоторые его поступки выглядели странно. По-моему, он просто не любил, когда его благодарили… Я рассказал вам уже достаточно. А теперь, мистер Бэрридж, скажите, что вы думаете о поразительном превращении мистера Крайтона, происшедшем между сорока шестью и сорока семью годами.

— Тут действительно есть нечто странное, однако какое отношение имеет его характер к вопросу о том, кто его убил, и к тому, чем вас шантажирует миссис Бойлстон? — упрямо сказал Бэрридж. — Не вижу никакой связи.

О’Брайн досадливо поморщился.

— Потому и не видите, что не желаете отвлечься от убийства! А насчет шантажа заверяю вас: то, о чем я сейчас говорю, имеет к нему самое непосредственное отношение, но к убийству, скажу сразу, чтобы не сбивать вас с толку, — никакого.

— Да? — В тоне Бэрриджа сквозило откровенное недоверие.

Однако, когда он, сделав над собой усилие, беспристрастно оценил услышанное, перед ним забрезжила истина.

— Неужели?.. Это разные люди!

— Вот именно!

— А как насчет описания внешности?

— Совпадают. Однако сами понимаете: если перед вами поставить двух мужчин одного роста, одинакового сложения, с одинаковым цветом волос и глаз и без особых примет, то вы дадите им одинаковое описание.

— Фотографии?

— У меня есть всего одна фотография мистера Крайтона, где я снял его вместе с Пат. Снимал-то я Пат, а он попал в кадр случайно, он не любил фотографироваться. Качество снимка неважное. С этой фотографией я послал Стэнфорда, сыщика, которого нанял, к одной женщине. Она должна знать, кто это, но она не знает или делает вид, что не знает.

— Который же из двоих настоящий Джон Крайтон?

— Первый, — хмуро ответил О’Брайн. — Это я знаю абсолютно точно. И Коринна Бойлстон тоже знает.

— А кстати, мисс Бойлстон не дочь настоящего Крайтона?

— Нет, она родилась гораздо раньше, чем ее мать сошлась с ним. В молодости миссис Бойлстон была замужем, потом муж куда-то пропал. Мисс Бойлстон воспитывалась в частном пансионе, настоящий Крайтон не любил детей, и она никогда не жила вместе с ним и своей матерью.

— Я все же не понимаю, чем она вам угрожает, — сказал Бэрридж после паузы.

— Объявить во всеуслышание, что покойный не был тем человеком, чье имя носил. Миллионер-самозванец с темным прошлым — этим вполне могут заинтересоваться газеты, а огласка нежелательна по двум соображениям. Во-первых, она скверно отразится на моей репутации. Когда станет известно, что мистер Крайтон жил под чужим именем, начнутся всякие домыслы, почему он так поступил. Он будет выглядеть личностью подозрительной, а я последние годы был его секретарем, и вдобавок он оставил мне свое состояние без всякой видимой причины. Многое будет зависеть от того, какую позицию займет пресса. С газетчиками нельзя ссориться, а я пару раз сделал глупость — при случае они будут не прочь свести счеты и полить меня грязью. Лично мне на них наплевать, но, если они поднимут шумиху, моим партнерам это не понравится. Сами знаете, реклама… Однако для меня большее значение имеет вторая причина: Пат не должна узнать правду о нем. Она, получается, жила в доме человека, который вовсе не был ее дядей.

О’Брайн помедлил, раздумывая, стоит ли говорить до конца, и решил, что умалчивать теперь уже нет смысла:

— И еще: если он присвоил имя Джона Крайтона, значит, настоящего Крайтона уже не было в живых… Коринна Бойлстон заявила мне прямо, что он, очевидно, сам убил его. Для Пат эта история будет тяжелым ударом.

Бэрридж задумчиво посмотрел на собеседника.

— Вы нанесли ей удар более сильный.

— Я?! Каким образом?

— Мэдж Бойлстон, — коротко ответил Бэрридж.

На бледном лице О’Брайна появилось страдальческое выражение.

— Когда Пат вообразила, что я люблю мисс Бойлстон, я оказался между двух огней. Как я ни уверял ее, что она заблуждается, она оставалась при своем мнении, а сказать правду я не решался.

— По-моему, напрасно.

О’Брайн покачал головой.

— Она очень любила Крайтона, того Крайтона, в чьем доме жила.

Бэрридж улыбнулся уголками губ.

— Вас она любит больше.

О’Брайн смутился и покраснел как мальчишка; он не привык обсуждать свои чувства.

— Понимаете, я все надеялся, что мне удастся как-нибудь уладить это недоразумение, а если она узнает про мистера Крайтона, тут уж ничего не уладишь. Однако вы, наверно, правы, теперь мне придется сказать ей. После того как в газетах появилось сообщение о нападении в квартире мисс Бойлстон, у меня уже нет другого выхода. Я еще в больнице хотел ей сказать, но она была у меня всего один раз…

— Она и в тот раз боялась идти к вам.

— Боялась?

— Боялась встретить там Мэдж Бойлстон, — пояснил Бэрридж, — и того, что ее приход вам совсем не нужен. Если вы на нее обиделись, то совершенно напрасно.

— Я не давал ей никаких оснований для такого мнения! — с жаром запротестовал О’Брайн. — Она должна мне верить!

— Поставьте себя на ее место. Вы бы поверили?

О’Брайн нахмурился, затем махнул рукой.

— Мистер Бэрридж, вы обладаете редкими качествами, благодаря которым из вас вышел бы превосходный домашний поверенный… и сыщик.

— Профессию менять мне уже поздно, однако у каждого есть право на маленькое хобби, — пошутил Бэрридж. — Кстати, вам известно, что ваша жена была моей пациенткой, правда всего два дня?

И он рассказал о происшествии, которое привело Пат в его больницу. Услышав об аварии, О’Брайн изменился в лице, хотя Пат не пострадала и это было уже делом прошлого.

— Какой же я идиот, — пробормотал он. — Если бы я знал, что она так переживает! Когда я уезжал, она держалась натянуто, но я никак не думал… В нормальном состоянии она не села бы за руль, у нас же есть шофер, а она машину водит очень плохо. Да, она была не такой, как всегда, я даже заколебался, ехать ли, но мне надо было ехать. Моя тетка была при смерти, а кроме меня, у нее никого нет. Я уехал оттуда сразу после похорон. Пат не сказала мне, что побывала в вашей больнице.

— Скажите ей прямо, что Коринна и Мэдж Бойлстон вас шантажируют, — посоветовал Бэрридж.

Его совет вызвал у О’Брайна некоторое замешательство.

— По правде говоря, в отношении Мэдж это будет несправедливо. Она меня вовсе не шантажирует.

— Пора поставить все точки над и, — заметил Бэрридж.

— Мэдж — что-то вроде посредника. Шантажист — личность глубоко омерзительная, к таким людям я испытываю большее отвращение, чем даже к убийцам. Разница между ними — как между тигром и шакалом. Лично встречаться с Коринной Бойлстон мне было противно, а поручить вести переговоры с ней кому-либо другому значило посвятить в тайну Крайтона еще одного человека, что совершенно неприемлемо, поэтому я благодарен мисс Бойлстон за то, Что она взяла на себя миссию посредника. Не надо отождествлять Мэдж с ее матерью. Мэдж — порядочный человек, поведение матери ее очень огорчало, ей было стыдно за нее. Она, по сути, на моей стороне.

— Вы вспомнили, заперли ли тогда за собой входную дверь? — спросил вдруг Бэрридж.

— Дверь? — переспросил О’Брайн. — А-а, вы про нападение… Нет, не помню.

— А то, что вы дважды чувствовали сквозняк, это точно?

О’Брайн задумался.

— Да, — ответил он. — Но откуда вы знаете? Я говорил только полицейскому. Неужели такие подробности попали в газеты?

— Вы сами признали, что из меня получился бы неплохой сыщик. Благодаря знакомому инспектору я прочитал протоколы.

— Оттуда ни вам, ни полиции ничего не выудить.

— Разрешите задать вам еще один вопрос. Я прекрасно сознаю, что он вам будет неприятен и даже очень, тем не менее прошу вас ответить, В свое оправдание напомню, что в доме мистера Крайтона я по вашей просьбе пошел на кое-какие уступки.

— Кажется, я догадываюсь, что вы собираетесь спросить, — мрачно сказал О’Брайн.

— Зачем вам это знать?

— Есть некоторые соображения, которые надо проверить. Поверьте, что мною движет не одно праздное любопытство. Вам нравится Мэдж Бойлстон?

По сердитому блеску голубых глаз О’Брайна было видно, что заданный вопрос — именно тот, которого он ожидал. Ответил он не сразу, и судя по тому, как он в течение этой паузы смотрел на Бэрриджа, было похоже, что он прикидывал, есть ли у него возможность послать того ко всем чертям, однако чувство справедливости говорило, что он перед Бэрриджем в долгу, а с долгами О’Брайн привык расплачиваться. Все же, когда он заговорил, в его голосе звучали гневные нотки.

— Вы поставили вопрос так, что я вынужден ответить. Если вы сочли себя вправе спросить, остается надеяться, что для этого есть достаточно веские основания. Да, она мне нравится. Однако если бы вы сформулировали иначе и спросили, люблю ли я ее, я бы с чистой совестью ответил: «Нет». Добавлю, что мне никогда не приходило в голову делать выбор между Мэдж и моей женой. Надеюсь, вы удовлетворены?

— Да, — невозмутимо ответил Бэрркдж. — Сколько требовала с вас миссис Бойлстон за свое молчание?

— Десять тысяч. Я бы заплатил, если бы был уверен, что потом она оставит меня в покое. Собственно, все переговоры и велись вокруг этого момента. Я требовал гарантии, что в дальнейшем буду избавлен от ее домогательств.

— В конечном счете вы бы заплатили?

— Я считаю это наименьшим злом, главным образом из-за Пат.

«Мэдж его смерть невыгодна, она наверняка чувствовала, что нравится ему, и, как всякая красивая женщина, могла надеяться в дальнейшем на большее, — подумал Бэрридж. — А миссис Бойлстон вскоре получила бы свои десять тысяч — в нападении на него обе они ни при чем. Простой грабеж?..»

— И последнее, что мне хотелось бы узнать, — вежливо сказал Бэрридж. — У вас есть завещание?

О’Брайн, раздраженный вопросами, смысл которых ускользал от его понимания, уставился на собеседника весьма недружелюбно.

— Вы смотрите на меня так, словно я — проезжий авантюрист, выведывающий ваши фамильные секреты, — пошутил Бэрридж, чтобы разрядить ставшую напряженной обстановку.

Сравнение показалось О’Брайну забавным, он рассмеялся, и мир был воостановлен.

— Завещания у меня нет, — сказал он. — Вижу, вы всерьез заинтересовались моими делами. В среду вечером придет Стэнфорд, сыщик, который ездил в Париж с фотографией мистера Крайтона. Он уже сообщил по телефону о неудаче, но вдруг какие-нибудь подробности окажутся заслуживающими внимания? Если будете в Лондоне, приходите.

«Убийство Крайтона и нападение на О’Брайна — одно это дело или два? — раздумывал Бэрридж, возвратившись в гостиницу. — Раз Коринна Бойлстон разоблачила мнимого Крайтона, его смерть была ей невыгодна, гораздо выгоднее шантажировать самого Крайтона, нежели О’Брайна. Итак, миссис и мисс Бойлстон вычеркиваем. Кто же остается? Я, Мейн, Патриция, Тэмерли и адвокат. Поскольку списком ведаю я, себя я тоже вычеркиваю. — Он усмехнулся. — Осталось четверо. Добавить все-таки О’Брайна? Ладно, добавим. Если убил Мейн, то это равнозначно его сумасшествию, а поскольку он, невзирая на свои причуды, не сумасшедший, его убираем. — Бэрридж жирной чертой зачеркнул фамилию Мейна, а около Тэмерли поставил вопросительный знак. Человека, признанного судом присяжных виновным, он ставил среди подозреваемых на последнее место. — Патриция, О’Брайн, адвокат… гм… адвокат. А мотивы?»

И тут Бэрридж подумал, правильно ли он рассуждал, рассматривая до сих пор в качестве причины преступления состояние Крайтона. А не был ли мотив более мелким? Например, не наследство, а кража? Мысли Бэрриджа заработали в новом направлении, и воображение нарисовало следующий ход событий: при составлении завещания адвокат видит в сейфе Крайтона нечто ценное, чем решает завладеть, берет вечером из коллекции револьвер, убивает Крайтона и открывает его ключом сейф, затем приводит все в порядок и уходит с добычей. Однако здесь было свое «но»: О’Брайн имел свободный доступ к сейфу, досконально знал его содержимое и потому должен был заметить исчезновение чего-либо ценного. Оказавшись в очередном тупике, Бэрридж решил не тратить напрасно усилий и подождать до среды в надежде, что нанятый О’Брайном сыщик сообщит что-нибудь новенькое.

ГЛАВА XIII

Если бы Бэрридж встретился с Джеймсом Стэнфордом, не зная о его профессии, то принял бы его за человека искусства. Первой мыслью Бэрриджа было: для сыщика у него чересчур приметная внешность.

— Повторите, пожалуйста, то, что сообщили мне по телефону, — попросил О’Брайн.

— Миссис Иган не опознала человека на фотографии. Я представился корреспондентом и сказал, что мой журнал собирается напечатать статью о ее благотворительной деятельности, а под конец показал фотографию. Якобы мы будем писать про этого джентльмена, достигшего у нас известности на том же поприще. Она посмотрела на фотографию и заявила, что не знает его.

— Она должна знать, — возразил О’Брайн. — Раз мистер Крайтон в завещании обязал меня ежегодно выплачивать ей тысячу фунтов, она его знает.

— В новом завещании, которое он не успел подписать, тоже был этот пункт? — спросил Бэрридж.

— Да.

— Разрешите взглянуть на снимок.

Стэнфорд достал фотографию.

— Мелковато и не очень четко, — заметил Бэрридж. — При таком качестве снимка, пожалуй, можно и знакомого не узнать, тем более что у нее не было причин особенно рассматривать его.

Стэнфорд покраснел — он воспринял последние слова Бэрриджа как упрек в свой адрес.

— Поскольку вы, сэр, запретили вводить ее в курс дела, я не видел способа привлечь ее внимание к фотографии в большей степени, — сказал он О’Брайну.

— Что она из себя представляет?

— Бодрая одинокая старушка шестидесяти шести лет, помешанная на благотворительности. Деньги она получает уже десять лет. Сумма все время постоянная, тысяча фунтов в год.

О’Брайн многозначительно посмотрел на Бэрриджа, и тот тотчас произвел в уме несложный подсчет — получалось, что мадам Иган начала получать деньги тогда же, когда место настоящего Крайтона занял Крайтон мнимый.

— Может, увеличить фотографию? — предложил О’Брайн.

— Вряд ли даже самый хороший специалист сделает из нее что-нибудь стоящее, — ответил Стэнфорд. — У вас сохранилась пленка?

— Нет, я уже искал.

— Давайте подумаем, какая связь существовала между мадам Иган и мистером Крайтоном, — сказал Бэрридж. — Наличие такой связи доказывает ежегодная тысяча фунтов. Примем в качестве начальной предпосылки, что она действительно его не узнала, а не водит нас за нос. Фотография неважная, но все же если бы она была знакома с мистером Крайтоном тогда, когда он выглядел так же, то должна была узнать его, а раз нет, значит, она встречалась с ним раньше, когда он был намного моложе.

— Но она на десять лет старше его, — подал голос Стэнфорд.

— Что известно о ее родственниках и близких знакомых?

— Я наведался по адресу, где она жила еще до замужества вместе с родителями. Семья держалась обособленно и не поддерживала знакомства с соседями. Единственными гостями у них была пожилая супружеская пара, переехавшая, как и они, из Англии. Муж работал бухгалтером. Они давным-давно умерли.

Затем Стэнфорд рассказал о родственниках мадам Иган, но с ними было быстро покончено, обсуждать тут было нечего, поскольку они давно умерли. О’Брайн поручил Стэнфорду увеличить фотографию и с ней еще раз съездить в Шотландию, в то место, до которого удалось проследить путь Крайтона; возможно, фотография поможет в розысках. При этом О’Брайну пришлось сказать Стэнфорду, что Крайтонов было двое. О’Брайн поступал так с двойственным чувством: с одной стороны, он рассчитывал раскрыть тайну превращения Крайтона, а с другой, появлялось еще одно лицо, которое будет обладать теми же сведениями, что и Коринна Бойлстон, и даже большими. Уже став жертвой шантажа, О'Брайн не питал иллюзий и предпочитал хранить свои секреты при себе, однако сейчас был вынужден сделать исключение.

Вскоре после того, как Стэнфорд уехал, появилась Пат и сказала, что пора ужинать. Глядя на ее сияющее личико, Бэрридж сразу понял, что О’Брайн сказал ей о причине своих встреч с мисс Бойлстон. За столом Пат держалась оживленно и была очень мила, хотя глаза были припухшими: известие о Крайтоне все же омрачило радость примирения с мужем.

Бэрриджу стало ясно, что он дал О’Брайну правильный совет и тот успешно им воспользовался. Когда после ужина они вдвоем вернулись в кабинет, Бэрридк спросил:

— Что вы теперь ответите Коринне Бойлстон?

— Чтобы она убиралась к черту, — с глубоким чувством сказал О’Брайн.

— А как же ваши компаньоны?

— Пусть поступают, как им угодно.

Хотя ответ О’Брайна прозвучал категорично, Бэрридж подумал, что его окончательная позиция все-таки будет зависеть от по-прежнему не выясненного вопроса, каким образом мнимый Крайтон присвоил себе это имя и куда делся настоящий Крайтон.

— Интересно, откуда у мистера Крайтона взялись деньги? — сказал Бэрридж. — Я имею в виду первоначальный капитал. Как бы ни был он удачлив, чтобы так быстро заработать миллионы, нужно с самого начала обладать солидной суммой.

— Вы намекаете, что он убил настоящего Крайтона и захватил его деньги?

Бэрридж покачал головой.

— У настоящего Крайтона денег не было. Откуда? Мелкий служащий… Нет, деньги не его. Что же касается убийства, то, по правде говоря, его нельзя исключать. При каких обстоятельствах один человек спокойно живет под именем другого? Если он твердо знает, что тот, другой, уже не появится. И еще одно: родственники. Он знал, что они его в свое время обокрали и потому отношения между ними прерваны. Знакомые в счет не идут, у мелкого служащего и финансового магната разные орбиты, и они не пересекаются, но насчет родственников он должен был иметь уверенность, что не встретится с ними. Отсюда вывод: он был знаком с Крайтоном, если и не очень близко, то все же в такой степени, что тот рассказал ему свою семейную историю. Как я понимаю, подлинный Крайтон был человеком малообщительным и не склонным к откровенности — значит, их знакомство было достаточно основательным.

— Не обязательно, что он узнал о родных от Крайтона.

— Не обязательно, но наиболее вероятно, поскольку вряд ли Крайтон посвятил широкий круг людей в историю своего банкротства, а вопрос о родных неизбежно упирается в нее.

— Хорошо, — сдался О’Брайн. — Положим, ему сказал сам Крайтон. Что из того? Он его убил, так вы считаете?

— А вы? — вопросом на вопрос ответил Бэрридж. — Как, по-вашему, он был способен на убийство?

Ответ О’Брайна оказался неожиданным:

— Убить способен каждый. Некоторые утверждают, что есть люди, которые вообще не могут убить, а по-моему, это чушь. На мой взгляд, для каждого человека существуют обстоятельства, когда он способен убить. Не кого угодно — есть круг лиц, которых он не убьет никогда, но вне этого круга… Вопрос лишь в причине, способе и последствиях. Например, ударить ножом психологически гораздо труднее, чем подсыпать яд.

— Насчет всех вы преувеличиваете. Я знаю людей, которые ни за что никого не убьют.

О’Брайн презрительно скривил губы.

— Такой человек просто тряпка, годная лишь на то, чтобы об нее вытирали ноги, — жестко сказал он. — Простите меня за резкость, но неужели вы за свою жизнь ни разу не встретили негодяя, о котором подумали, что его смерть явится благом для окружающих? И потом, когда я говорю об обстоятельствах, я включаю сюда самозащиту и защиту кого-то другого. Люди, которых вы имеете в виду, они, к примеру, дали бы себя застрелить, если бы единственным способом спастись было выстрелить первым?

— Право, затрудняюсь ответить, — отозвался Бэрридж. — Вы рассматриваете вопрос под другим углом. Говоря об убийстве, я подразумевал убийство, а не самозащиту.

— А если защищаешь не себя, а другого?

— Для этого существует закон.

О’Брайн пренебрежительно махнул рукой.

— Закон несовершенен, как и все созданное человеком. Не спорю, он пригоден для большинства случаев, но есть ситуации, когда закон бессилен и, более того, является помехой. Возьмем меня и миссис Бойлстон. Она меня шантажирует. Чем мне поможет закон? Ничем.

— Сущность шантажа именно в том, что жертва не может искать защиты у правосудия.

— Вот видите, вы сами подтверждаете мое мнение.

— И вы убили бы миссис Бойлстон, если бы были уверены в безнаказанности? — спросил Бэрридж, пристально глядя на собеседника.

Лицо О’Брайна вспыхнуло:

— Это запрещенный прием!

— Вы сами привели в пример себя. Однако мы отклонились от сути, а суть моего первоначального вопроса сводится к следующему: мог ли, на ваш взгляд, мистер Крайтон убить человека ради того, чтобы завладеть его именем?

О’Брайн ответил не задумываясь:

— Нет. Джон Крайтон, которого я знал, питал склонность к рискованным предприятиям, он был авантюристом по натуре, но вместе с тем человеком глубоко порядочным. Поймите, это совершенно разные вещи!

— Остается ждать сообщений от вашего сыщика, — сказал Бэрридж.

— Вы еще задержитесь в Лондоне?

— Да, на неделю.

— Сообщить вам, когда Стэнфорд вернется?

— Вряд ли вы оцениваете мое участие во всем этом положительно…

О’Брайн воспринял этот ответ как отказ.

— Не хотите больше со мной связываться? Надеюсь, я не сказал ничего такого, что задело вас лично?

— Конечно, нет. Сожалею, что не имею права утверждать то же самое.

О’Брайн закусил губу, а потом рассмеялся.

— Да, вы всего-навсего вначале заявили, что я убил мистера Крайтона, а в конце попытались уличить в тайном намерении убить Кориниу Бойлстон — сущие пустяки. Однако я на вас не в обиде, и, когда Стэнфорд вернется, позвоню вам. Ведь когда-то вы сами признались, что страдаете неизлечимым пороком — любопытством. А книгу я вам обязательно найду, только чуть позже. Наверно, она осталась в том доме вместе с хламом, который мы не стали перевозить сюда. Я собираюсь в ближайшее время съездить туда и непременно посмотрю. Знаете что? — сказал он вдруг. — Давайте вместе съездим завтра, если вас это устраивает. Вы завтра свободны?

— Пожалуй, да.

— Тогда оставайтесь ночевать у нас. Чтобы к вечеру вернуться, надо выехать утром.

Бэрридж согласился, желая сделать приятный сюрприз доктору Мейну.

ГЛАВА XIV

Утро выдалось ясное и солнечное, но довольно прохладное и ветреное. Завтрак задержался, и, когда они, наконец, сели за стол, стало ясно, что на утренний поезд они уже опоздали, а поехав на следующем, вряд ли успеют вернуться последним вечерним, учитывая, что от станции, скорее всего, придется идти пешком: встречать их было некому, а такси там могло не оказаться. Пат стала отговаривать их от поездки.

— Ничего, погода хорошая, и мы с удовольствием прогуляемся, — ответил ей О’Брайн. — Скажи Джейн, чтобы приготовила нам с собой что-нибудь поесть.

— А если пойдет дождь? — не сдавалась Пат. — Вы там застрянете на ночь или будете выбираться по колено в грязи. Ты же знаешь, во что превращается дорога После дождя.

О’Брайн посмотрел в окно.

— Какой дождь? Небо совсем чистое.

— Зато дует сильный ветер, он может нагнать тучи.

Слова Пат оказали не такое действие, на какое она рассчитывала.

— Надежнее взять машину, — заметил О’Брайн. — На десятичасовой мы уже опоздали, так обойдемся вообще без поезда. Поедем на машине, тогда и дождь не страшен, и от станции не придется пешком идти.

— Возьмешь шофера?

— Нет.

Шофера они держали для Пат, О’Брайн всегда водил машину сам.

— Тебе еще рано так долго быть за рулем, — сказала Пат, встревожившись. — Ты еще недостаточно здоров.

— Ерунда! Я чувствую себя прекрасно.

Теперь, когда Пат помирилась с мужем, ей не хотелось целый день оставаться одной, и она приводила разнообразные доводы, чтобы удержать его дома, но О’Брайн только улыбался. Убедившись, что отговорить его все равно не удастся, Пат изменила позицию.

— Я поеду с вами, — заявила она. — Помогу мистеру Бэрриджу искать книгу.

О’Брайн перестал есть яйцо и удивленно воззрился на жену.

— Помнится, ты говорила, что никогда больше туда не поедешь.

— С вами я не боюсь.

— Не стоит тебе ехать. — О’Брайн покончил с яйцом и взял ломтик ветчины. — Пусть Джейн приготовит нам что-нибудь выпить и бутерброды.

— Почему ты не хочешь меня взять? — надув губы, обиженно спросила Пат.

— Потому что ты только расстроишься.

— Мистер Бэрридж, вы тоже против моего общества? — обратилась она к Бэрриджу с очаровательной улыбкой.

Бэрридж кивнул на О’Брайна и развел руками в знак того, что не он здесь решает, хотя тоже считал, что поездка будет ей в тягость. Пат была огорчена отказом, но больше не настаивала.

— Тогда я поеду по магазинам, — сказала она и весело засмеялась. — Накуплю всего! Когда получишь счет, пожалеешь, что не взял меня, — шутливо пригрозила она мужу.

Пока они надевали пальто, Пат положила на заднее сиденье машины, которую шофер уже вывел из гаража и подогнал к подъезду, два объемистых пакета и пачку журналов.

— Сколько нам ехать? — спросил Бэрридж у О’Брайна.

— Часа четыре.

— Гм… — Бэрридж думал, что меньше. — Будет разумнее, если туда машину поведу я. На обратном пути я, пожалуй, покину вас на станции, оттуда поездом мне близко до дома, а провести за рулем восемь часов для вас еще многовато. Как ваша голова?

— Все в порядке.

— Все равно лучше не рисковать.

Бэрридж взялся за переднюю дверцу:

— Пересаживайтесь.

— Можно взять шофера, — нерешительно сказал О’Брайн. Было очевидно, что после заявления Пат о намерении съездить в Лондон ему не хотелось забирать шофера, поскольку сама она водила машину очень плохо.

— Не стоит, — отозвался Бэрридж. — Меня это нисколько не затруднит.

В пути О’Брайн дважды предлагал Бэрриджу сменить его, но тот неизменно отказывался. Дорога была хорошей, а встречное движение — небольшим, и они ехали довольно быстро. О’Брайн листал журналы, комментируя вслух привлекавшие его сообщения. Наконец впереди показалась станция, и вскоре они пересекли железнодорожные пути. Дорога сразу стала хуже, пришлось ехать медленнее. О’Брайн снова предложил Бэрриджу отдохнуть, но тот ответил, что ехать осталось уже всего ничего, так что не стоит останавливаться.

Дом выглядел серым и унылым; такое впечатление на Бэрриджа производили все пустые дома. По множеству мелких примет было видно, что там никто не живет. Все окна и двери были аккуратно закрыты. Предсказания Пат оправдались: когда О’Брайн отпирал входную дверь, на лица им упали первые холодные капли дождя.

«Этот дом словно связан с дождем, — подумал Бэрридж. — Стоит мне сюда попасть, как обязательно начинается дождь. Хорошо, что нам не надо идти пешком».

Изнутри дом казался еще более унылым, чем снаружи.

— Собираетесь его продавать? — спросил Бэрридж, оглядывая оголенные стены.

— Да, Пат боится находиться здесь. Пойдемте в библиотеку, поищем вашу книгу.

Почти все стеллажи были пусты, кроме самых верхних на левой стене, да еще на полу возле окна громоздилась куча книг.

— Беру на себя верх, — сказал О’Брайн.

Он забрался на лестницу, и за последующие четверть часа они не обмолвились ни словом.

— Ну и пылища тут! — воскликнул потом О’Брайн, закашлявшись. — Не знаю, как у вас, а у меня уже в горле пересохло. Самое время пообедать. Сейчас спущусь и принесу из машины наши продовольственные запасы.

— Я схожу, — вызвался Бэрридж, — а вы заканчивайте. После обеда лезть туда снова вам не захочется.

Он вышел из библиотеки и направился, как он считал, к лестнице на первый этаж, но которой они поднялись сюда, однако коридоры без ковровых дорожек, картин и других украшений выглядели иначе, чем сохранились в его памяти после первого посещения, к тому же от низких туч в доме стало темно, а электричество было отключено — в результате он в поисках лестницы заблудился среди многочисленных и запутанных переходов, которыми изобиловал дом. Это напомнило ему, как он запутался здесь накануне убийства Крайтона. Блуждая в полутьме, он, как и тогда, наугад толкнул несколько дверей. Представшие перед ним пустые, безликие комнаты ничуть не помогали в поисках выхода, из-за почти полного отсутствия обстановки он не мог определить, кому они принадлежали, и сориентироваться. Раздосадованный, что попал в глупое положение, он открыл еще одну дверь. Сначала ему бросился в глаза опрокинутый туалетный столик посреди комнаты, затем Бэрридж перевел взгляд на второй (и последний) предмет обстановки — большую и низкую деревянную кровать. Под темным одеялом вырисовывались очертания человеческой фигуры. Он непроизвольно сделал шаг назад, машинально протянул руку к выключателю, но вспомнил, что тока нет, затем приблизился к кровати и внимательно оглядел ее: белья не было, и то, что лежало под одеялом, лежало прямо на матрасе. Между одеялом и матрасом с одной стороны что-то торчало. Бэрридж наклонился: это были каблуки женских туфель. Он осторожно отогнул одеяло с другой стороны и содрогнулся. Длинные, покрытые запекшейся кровью пряди волос закрывали половину лица, страшно изуродованного чем-то острым. Бэрридж, хирург, привыкший к виду крови и кровоточащей плоти, с трудом заставил себя приподнять волосы. Другая половина лица тоже была покрыта зияющими ранами. Несмотря на то, что перед ним было не лицо, а кровавое месиво, у Бэрриджа возникло ощущение, что эта женщина ему знакома. В следующую минуту он понял, что на кровати лежит Мэдж Бойлстон. Когда он снял одеяло полностью, то увидел, что она застрелена, на элегантном сером пальто на левой стороне груди темнело кровавое пятно. Осмотрев тело, он пришел к выводу, что смерть наступила в результате выстрела в сердце, относительно же ран на лице решил, что их нанесли уже после, поскольку руки убитой были целы, в противном случае на них имелись бы такие же раны: будь она в это время жива, она обязательно попыталась бы защитить лицо. Кожа на запястьях рук не была повреждена — и предположение, что ее связали и потому она не могла защищаться, отпадало. Все говорило о том, что она сначала была застрелена, а потом изувечена. Представив себе человека, уродующего лицо мертвой жертвы, Бэрридж подумал, что это дело рук сумасшедшего: казалось невероятным, что человек в здравом уме может быть настолько одержим дикой ненавистью, чтобы калечить мертвое тело. Оглядевшись, он нашел орудие этого зверства: на полу валялась бутылка из-под виски с отбитым дном, а возле нее — дамская сумочка. Присев на корточки, он открыл ее и, не поднимая с пола, заглянул внутрь: между кошельком и пудреницей лежал револьвер. Бэрридж закрыл сумочку и встал. Хотя револьвер он не вытаскивал, беглого взгляда было достаточно, чтобы определить, что оборвавшая жизнь Мэдж Бойлстон пуля была выпущена из другого, более тяжелого оружия, а не из этой изящной игрушки. Выйдя обратно в коридор, Бэрридж определил, где он находится и в чьей комнате лежит труп: это была комната Патриции.

Когда он вернулся в библиотеку, О’Брайн все еще копался в книгах, стоя на самом верху лестницы.

— Наконец-то, — сказал он. — Я уже решил, что вы заблудились. Придется включить освещение, а то здесь ничего не видно. Но вы, как я вижу, ничего не принесли?

— Спускайтесь.

— В чем дело? — спросил О’Брайн, спрыгнув с последних ступенек. — Неужели я запер машину на ключ?

— До машины я не дошел, потому что по пути обнаружил труп, — напрямик сказал Бэрридж.

О’Брайн встретил это сообщение со смесью удивления и недоверия.

— Вы шутите? Какой еще труп?

— В доме находится труп. Он лежит в комнате, которую раньше занимала ваша жена.

— У Пат? Хорошо, что она не поехала с нами! Какой-нибудь бродяга?

— Нет. Убита мисс Бойлстон.

— Мэдж?! — крикнул О’Брайн, разом изменившись в лице. — Не может быть!

Оттолкнув пытавшегося удержать его Бэрриджа, он бросился по коридору.

— Аллан, стойте! Подождите! — Бэрридж догнал его у самой двери и загородил дорогу. — Вы еще не в форме, не надо вам на это смотреть.

— Отойдите! — О’Брайн попробовал оттолкнуть Бэрриджа, но тот не сдвинулся с места. — Почему? Она… она убита зверским способом? Не бойтесь, обмороков у меня не бывает. Пустите! Я должен увидеть, что с ней сделали!

Бэрридж отступил, и О'Брайн вошел внутрь.

— Она умерла от пули, мгновенно, — сказал вслед ему Бэрридж, сам он остался ждать в коридоре.

Когда О’Брайн вышел из комнаты и заговорил, Бэрридж едва узнал его голос.

— Она умерла не от этого?..

— Убита выстрелом в сердце, а это уже потом.

— Чем?

— Битой бутылкой. Там на полу валяется.

О’Брайн поднес руки к горлу.

Бэрридж быстро спросил:

— Вам плохо?

— Нет, ничего… Вы уверены, что она умерла сразу, от выстрела, раньше чем?..

— Абсолютно уверен, я же врач. Она умерла сразу, — заявил Бэрридж со всей твердостью, на которую был способен. — Телефон работает?

— Отключен.

— Тогда кому-то надо ехать на станцию.

— Я съезжу.

Они вместе вышли на улицу. Бэрриджа беспокоило состояние О’Брайна, ему не следовало сейчас садиться за руль, но оставаться в пустом доме наедине с изуродованным трупом было не лучше. О’Брайн открыл дверцу, однако вместо того, чтобы сесть в машину, тяжело оперся о капот.

— Голова закружилась, — выговорил он с усилием, прикрывая глаза. — Сейчас пройдет…

«Рано его выпустили из больницы, — подумал Бэрридж. — Вести машину он не сможет».

— Садитесь на заднее сиденье, там вам будет удобнее, — сказал он. — Поедем вместе и подождем полицию на станции.

О’Брайн не протестовал.

— Проклятый дом, — пробормотал он, оглянувшись. В свете пробившегося через разрыв между тучами луча тускло блестели оконные стекла. — Зачем она сюда пришла?

— Вы встречались с ней здесь?

— Нет, конечно. Я бывал с ней в барах, один раз в ресторане, и все. И еще был у нее, когда на нас напал пьяный. В полиции тоже будут спрашивать…

— Они оставят вас в покое, как только получат медицинское заключение. Мисс Бойлстон была убита, когда вы еще лежали в больнице. Учитывая, что в доме не топят… Да, она убита самое меньшее неделю назад.

Когда полиция забрала тело, О’Брайн заявил, что не собирается здесь ночевать и вернется домой поездом. Машину он собирался оставить на станции, однако, когда они туда приехали, оказалось, что расписание изменилось и поезд уже ушел. Тогда О’Брайн сказал, что придется опять воспользоваться машиной, и Бэрридж отказался от первоначального намерения поехать отсюда домой и, невзирая на протесты О’Брайна, снова сел за руль. За этот день он очень устал, но даже когда улегся в постель, его мысли упорно возвращались к убийству. Теперь Бэрридж был убежден, что нападение в квартире Мэдж не было случайностью. Он вспомнил показания старика с первого этажа о подростке, который вертелся возле дома — тот вполне мог быть подручным убийцы и следить за Мэдж. Странно только, что, несмотря на слежку, убийца вошел в ее квартиру, когда там находился О’Брайн. Хотя в тот день мальчика на улице не видели, возможно, он наблюдал за Мэдж несколько дней, удостоверился, что вечерами она возвращается домой одна, и бросил свой наблюдательный пост. Убийца не знал о присутствии О’Брайна, иначе заранее запасся бы оружием, а не хватал в прихожей трубу: прикончить голыми руками он мог одну Мэдж, но уже никак не их обоих. Эта труба не давала Бэрриджу покоя: как ни крути, а похоже, что, входя в квартиру, неизвестный еще не думал убивать. Однако теперь Мэдж была мертва, в конце концов убийца сделал свое дело. Но зачем она пришла в столь уединенное место, в дом Крайтона? Она предвидела опасность, об этом свидетельствовал револьвер в сумочке, ведь не носила же она его постоянно. И все-таки пришла… По-настоящему Бэрридж заснул лишь под утро и проснулся поздно. О’Брайн выглядел неважно, похоже, что он провел бессонную ночь. В присутствии Пат они избегали говорить о вчерашнем: хотя О’Брайн вечером рассказал ей о страшной находке в самых общих чертах, без всяких подробностей, у Пат сразу началась истерика и ее едва удалось успокоить.

— Уже пронюхали, — сказал О’Брайн, с отвращением отбрасывая утренние газеты. — Если кто-нибудь из этих писак явится сюда…

— Продай этот дом поскорее, — тихо сказала Пат. — Там проснулся дракон. — Последние слова она произнесла так тихо, что Бэрридж скорее угадал их, чем услышал.

Корреспонденты пока не тревожили О’Брайна, зато явился полицейский инспектор, но пробыл недолго, поскольку все, что они могли сказать, уже было сказано вчера. После ухода инспектора Бэрридж позвонил своему приятелю из полиции и попросил узнать, не переехала ли Мэдж Бойлстон после нападения на другую квартиру, а если не переехала, то меняла ли дверные замки. Ответ был таков: мисс Бойлстон до последнего дня проживала по старому адресу, но замки сменила. Бэрридж подумал, что предложенная ею версия о пьяном грабителе, случайно наткнувшемся на приоткрытую дверь, фальшива. У неизвестного были ключи от квартиры, и Мэдж Бойлстон это знала. Размышляя о человеке, проникшем в ее квартиру, Бэрридж пожалел, что, не будучи полицейским, лишен возможности установить, где в тот момент находились лица, присутствовавшие при убийстве Крайтона. Если у всех было бесспорное алиби, задача усложнялась, но если у кого-нибудь алиби было сомнительным или же отсутствовало вовсе, этот человек становился подозреваемым номер один не только в убийстве мисс Бойлстон, но и в убийстве Крайтона.

Бэрридж вновь спросил О’Брайна, точно ли он помнит, что чувствовал сквозняк дважды.

— Вы перенесли тяжелую травму черепа, в таких случаях бывает, что какие-то события стираются из памяти. Например, вы помните, какую слушали пластинку? И что видели в квартире мисс Бойлстон?

— Прекрасно помню. Мы слушали Моцарта, Концерт до мажор для фортепиано с оркестром, — ответил О’Брайн без малейшей заминки. — А на стене висели фотографии, очень хорошие снимки. Австралийские пейзажи, лошади, две фотографии самой мисс Бойлстон — как видите, с памятью у меня все в порядке. Почему вас интересует этот сквозняк?

— Странно, что вы чувствовали его дважды.

— По-моему, вы склонны чересчур копаться в мелочах.

— Склонен, — согласился Бэрридж. — Мелочи порой бывают очень любопытны…

ГЛАВА XV

Позвонив Бэрриджу в гостиницу, О’Брайн сказал, что к семи часам приедет Стэнфорд.

Бэрридж освободился позже, чем рассчитывал, вдобавок ему дважды не повезло. Вначале у машины, в которую он сел, заглох мотор, и пришлось снова искать такси, а свободной машины долго не было. Бэрридж все чаще посматривал на часы. Опоздать было бы досадно; он не обещал О’Брайну приехать точно, лишь сказал, что постарается, поскольку тогда еще не знал, как сложатся к вечеру его собственные дела, поэтому О’Брайн не станет ждать его, и Стэнфорд начнет рассказывать сразу же, как только приедет. Когда показалось свободное такси, было уже тридцать пять минут седьмого. Бэрридж попросил ехать побыстрее, и таксист помчался очень лихо, но тут ему не повезло снова: на перекрестке образовалась пробка. Вскоре доктор понял, что ждать бесполезно, и велел шоферу поворачивать назад, пока их еще не зажало задними машинами. Объезд занял вдвое больше времени, нежели прямая дорога, в результате чего Бэрридж, конечно же, опоздал.

— Я думал, вы уже не приедете, сказал О’Брайн. — Позвонили бы, что задерживаетесь.

— Неудачное стечение обстоятельств: сначала сломалась машина, потом пробка на перекрестке.

— Мистер Стэнфорд только начал, — успокоил его О’Брайн. — Пожалуйста, продолжайте.

— В то лето в начале июня, — заговорил Стэнфорд, — в загородном доме миссис Мак-Грегори появился мужчина лет сорока пяти и снял на месяц комнату. — Он был из Лондона и собирался немного отдохнуть после каких-то неприятностей. Через неделю после него там появились еще два джентльмена, которые тоже хотели снять комнаты, однако их не устраивало присутствие другого постояльца, и они ушли, но затем вернулись и заняли две последние свободные комнаты. В то время в доме, кроме троих приезжих, проживали Джордж Хоуп и племянница хозяйки, мисс Гентли, которая и сдавала комнаты по поручению своей тети. Сама владелица дома, вдова, была в отъезде — навещала родственников. Хоуп присматривал за лошадью, ездил за продуктами и возился в огороде; мисс Гентли готовила и убирала. Те двое, что пришли позже, назвались мистером Брауном и мистером Смитом, последний был скорее американцем, чем англичанином.

— А первый — лондонец? — спросил О’Брайн.

— Крайтон, Джон Крайтон. Браун и Смит держались обособленно, в город не ездили и все дни проводили возле дома. Смит выглядел больным, целыми днями не выходил из комнаты, а один раз Браун попросил Хоупа привезти доктора. Доктор этот в прошлом году умер, так что узнать, чем был болен Смит, не удалось. Изредка Смит с Брауном прогуливались по тропинке к вересковой пустоши. Дом мисс Мак-Грегори расположен в уединенном месте: до ближайших соседей около получаса пешком, а в направлении пустоши домов вообще нет. С Крайтоном они поначалу лишь обменивались приветствиями при встрече, но через неделю мисс Гентли (все сведения я получил от нее) заметила, что они отправились на прогулку втроем. С тех пор знакомство их стало более близким, вечерами они часто что-то оживленно обсуждали. Как я уже говорил, комнаты постояльцев убирала мисс Гентли, причем комнату Смита — только в его присутствии. Он сразу же попросил ключ, заявив, что его чрезвычайно раздражает, если кто-то трогает его вещи, и всегда запирал свою комнату, когда уходил. Браун и Крайтон дверей не запирали. Однажды произошел любопытный случай. Смит дал мисс Гентли пятьсот долларов и попросил съездить в город и обменять их на фунты, объяснив, что сам он плохо себя чувствует и поездка ему не по силам, а Браун по той же причине не хочет оставлять его одного. Несколько раз Хоуп по их поручению ездил в город и делал покупки по списку. У мисс Гентли сложилось впечатление, что у этой пары денег было много. Относительно Крайтона она, напротив, считала, что он не богат. Во всяком случае, он торговался, когда договаривался о плате за комнату. В конце месяца Смит совсем перестал выходить, даже еду ему носили в комнату, и все время лежал в постели. Мисс Гентли слышала, как Браун предлагал снова, позвать врача, а Смит ответил, что это ему уже не поможет. Мисс Гентли была обеспокоена таким положением, так как боялась, что, если с ним что-нибудь случится, дом приобретет скверную репутацию. Двадцать пятого июня Хоуп отвез ее в город на день рождения приятельницы, у которой она собиралась заночевать. Она попросила Хоупа приехать за ней на следующий день к одиннадцати утра, и он уехал обратно. Назавтра в одиннадцать он не приехал. Она ждала два часа, а потом была вынуждена добираться до дома самостоятельно. Дом был пуст, не было ни Смита с Брауном, ни Крайтона, ни самого Хоупа. Лошади тоже не было, и она подумала, что Хоуп куда-то повез их всех. Вернувшись, Хоуп сказал, что все постояльцы уехали: Смит почувствовал себя хуже, и Браун повез его к лондонскому врачу, у которого тот постоянно лечится, а Крайтон не захотел оставаться здесь один и уехал вместе с ними. На том дело и закончилось. Смит и Браун заплатили ей вперед, а в комнате Крайтона на видном месте лежали деньги за прожитый месяц, и мисс Гентли успокоилась. Однако вскоре в разговоре с ней один из фермеров, мимо дома которого проходила дорога на станцию, обмолвился невзначай, что видел, как Хоуп вез одного джентльмена. Одного! Мисс Гентли это показалось странным, и она обратилась к Хоупу за разъяснениями. Тот продолжал утверждать, что увез всех троих. Хоуп — человек угрюмого нрава, и мисс Гентли предпочла забыть эту историю и не связываться с ним. По-моему, она боялась, что ее тетка будет недовольна и станет упрекать за то, что она впустила в дом подозрительных людей. Теперь она сама владелица этого дома, а Хоуп вскоре после тех событий уехал неизвестно куда. Я разыскал двух его старых приятелей. Они утверждают, что у Хоупа перед отъездом завелись деньги. Он сказал, будто получил наследство от дяди, и поговаривал, что теперь купит гостиницу и заживет по-настоящему. По словам мисс Гентли, у Хоупа не было родственников, во всяком случае, ни о каком богатом дяде он прежде не упоминал. Самое интересное произошло, когда я показал ей фотографию. Она долго ее разглядывала, а потом сказала, что не берется определить, кто это, Крайтон или Браун. Оказывается, внешне они были похожи. Не то чтобы очень, как сказала мисс Гентли, но все же сходство имелось. По ее словам, Браун был более интересный мужчина, обходительный и с приятными манерами, чего никак нельзя сказать о Крайтоне. Поскольку мужчина на фотографии намного старше, она не бралась определить, кто это.

— А Хоуп? Бесследно исчез?

Стэнфорд задал этого вопроса, и в его ответе прозвучали горделивые нотки.

— Я отыскал его, сэр! Живет в Лондоне, владелец захудалой гостиницы под названием «Золотой лев». Голыми руками его не возьмешь — угрюмый субъект и держится настороже. Я завел с ним разговор о прежних временах, представившись знакомым мисс Гентли, но он сразу замкнулся и спросил, что мне, собственно, надо. Без ваших инструкций я не решился действовать дальше.

— Есть какой-нибудь способ заставить его разговориться?

— По-моему, только один: купить нужные сведения. Все зависит от того, что тогда произошло и какую он сыграл в этом роль. Если на его совести убийства, он не сознается ни за какие деньги, а если он лишь свидетель, то вопрос сводится к сумме.

— Займитесь этим завтра же, — распорядился О’Брайн. — Я буду здесь весь день, звоните. Предложите ему для начала пятьсот фунтов, но я согласен заплатить и больше.

Вначале Хоуп вознамерился выставить Стэнфорда вон, однако узнав, что ему заплатят, повел себя более миролюбиво; желание заработать боролось с опасением попасть в неприятную историю.

— Кто вы такой? — спросил он Стэнфорда, сверля его подозрительным взглядом маленьких, глубоко посаженных глаз.

— Вы мне рассказываете, я вам плачу, остальное вас не касается, — отрезал Стэнфорд, уже успевший раскусить грубую натуру Хоупа; иной тон с ним был бы только вреден.

Хозяин «Золотого льва» хитро прищурился.

— И сколько же вы готовы выложить, сэр?

— Платить-то особо не за что, — небрежно сказал Стэнфорд.

— Тогда нечего ко мне приставать!

— Сколько вы хотите?

— Вот это деловой разговор. — Глазки Хоупа алчно блеснули. — Тысячу фунтов. Войдите в мое положение, сэр, — заторопился он. — Я живу тихо, мирно, в ладу с законом, и вдруг являетесь вы. Хотите, чтобы я рассказал то, что я давным-давно забыл, и еще не говорите, зачем вам это надо. Согласитесь, что я иду на риск, а зачем мне рисковать? Я человек почтенный, меня здесь все уважают. К чему мне ворошить прошлое? Не подумайте, сэр, что у меня есть причины что-то скрывать! Нет, я человек честный. — Хоуп самодовольно погладил свою жидкую бородку. — Да, я человек честный и стыдиться мне нечего. Что другие сделали, за то я не отвечаю.

— За что же вы тогда требуете тысячу фунтов? Не многовато ли?

— Я вас не знаю и знать не хочу! Сначала вам расскажи, а потом еще полиция нагрянет. Будут таскать; а мне работать надо, у меня гостиница. Не будете платить — скатертью дорога, — грубо отрезал Хоуп.

О’Брайн согласился заплатить тысячу. Стэнфорд пересчитал деньги на глазах у Хоупа и положил на середину стола.

— Сначала скажу вам вот что, — произнес Хоуп, не сводя жадного взора с пачки банкнот. — Если потом вы потащите меня в полицию, я заявлю, что ничего не говорил. Не желаю впутываться в дела, которые меня не касаются. Понятно?

— Я не собираюсь обращаться в полицию.

— Я вас предупредил, — угрюмо сказал Хоуп. — И лучше вам будет потом оставить меня в покое и забыть сюда дорогу. Имейте в виду, повторять эту историю я никому не буду и подписывать тоже ничего не буду.

— Хорошо, согласен. Приступим к делу. Деньги перед вами — я слушаю.

— Когда приехали те двое, Браун и Смит, они вначале сторонились третьего постояльца, а потом сошлись. Смит был чем-то болен, и они часто вместо прогулки сидели на скамейке за домом. Я копался в огороде и слышал кое-что из их разговоров. Так вот, они, все трое, собирались, когда Смиту станет лучше, уехать на континент и купить какую-то фирму. Какую, я уже не помню. У Смита с Брауном водились большие деньги, а у Крайтона денег не было, он вообще был скупердяй. Он к ним примазывался, все убеждал, что будет им полезен. Якобы опыт у него большой. В конце концов уговорил их взять его в долю. Может, что И не совсем так было, я ведь обрывки слышал. Они частенько там сидели, а я каждый вечер огород поливал по другую сторону кустарника. Деньги они держали при себе, иначе зачем бы Смиту запирать свою комнату? Он был очень больной, и ему становилось все хуже. Однажды я слышал, как он сказал Брауну: «После того, что я перенес, ни один доктор уже не поможет». Задыхался он, хватал ртом воздух, как рыба. В тот день, когда я отвез мисс Гентли в город, Браун вечером вышел из дома прогуляться. Он был сильным, энергичным мужчиной и любил ходить пешком. Когда он ушел, я лег вздремнуть в своей каморке. Вдруг слышу над головой какую-то возню, надо чиной как раз комната Смита была. Слышу, там кто-то мечется. Я удивился: сам Смит никогда не ходил так быстро, он и тихо идет, а все равно задыхается. Я подумал, уж не случилось ли чего, и пошел наверх. Только подошел к двери, как она распахнулась, и я нос к носу столкнулся с. Крайтоном. Он был какой-то ненормальный. Я заглянул в комнату: Смит лежал поперек постели, голова и руки свешивались на пол. «Он умер, схватился рукой за горло, захрипел и умер, — забормотал Крайтон. — Когда я зашел на крик, он пытался сесть, потом сразу умер. Я не успел даже подойти к нему». Вначале я ему поверил, потому что Смит был тяжело болен, но тут заметил, что он прячет за спину маленький коричневый саквояж, который принадлежал Смиту. Когда они въезжали, Смит сам его нес. Я подумал, что тут дело нечисто, и сказал, что надо пойти за Брауном. Крайтон сначала согласился, а потом вдруг сказал, что мертвому уже все равно, а мы, раз уж так случилось, можем разбогатеть. Предложил мне тысячу, чтобы я немедленно отвез его на станцию. Я ответил, что не хочу попасть в тюрьму, но он продолжал настаивать. Он первый заметил Брауна; тот почему-то вернулся очень быстро. Лицо Крайтона позеленело от страха. Браун с яростным криком ринулся на Крайтона. Тот бросил саквояж, а Браун споткнулся, и Крайтону удалось выскочить в коридор. Он крикнул: «Я его не трогал, он сам умер!» — но Браун не обратил на это никакого внимания. На его лице была дикая ярость. Я понял, что, если он доберется до Крайтона, тому конец. Крайтон тоже это понял и побежал к лестнице. На лестнице было темновато, а он бежал очень быстро, перепрыгивая через ступени. На середине он оступился и со всего размаху грохнулся, да так, что головой ударился о железную шишку на перилах, прямо виском. Когда мы подбежали, он был уже мертв. Браун пнул его ногой и выругался. Потом он вернулся в комнату Смита, осмотрел его тело и спросил меня, не слышал ли я шума борьбы. Я ответил, что слышал, как кто-то быстро бегал по комнате, но на драку это не похоже.

«Он действительно умер сам, — сказал тогда Браун, — а этот подонок решил воспользоваться случаем и обокрасть нас».

Телефона в доме не было. Я предложил сейчас же поехать в город за полицией, но Браун воспротивился. Сказал, что хорошо заплатит, если я помогу ему незаметно похоронить обоих мертвецов. Я догадался, что у них со Смитом была какая-то тайна, и он не желает связываться с полицией. Наверно, Крайтон на это и рассчитывал, когда намеревался удрать с их саквояжем. Я человек честный и не позарился бы на их деньги, но войдите в мое положение, сэр! Я был с Брауном наедине, а по нему сразу видно, что он привык стоять на своем. До ближайших соседей днем идти полчаса, а ночью и того больше. Да и какой мне от них толк? У меня не было выбора. Вдвоем мы притащили тело Крайтона в огород, и я углубил одну из ям, которые днем приготовил для саженцев. Там мы его и закопали, а сверху я посадил деревце. И в соседние ямы посадил, чтобы не бросалось в глаза. Пока я копал, Браун надел на Смита костюм, и мы понесли его к вересковой пустоши. Я предложил похоронить его там же, где Крайтона, но Браун не согласился. На краю пустоши мы выкопали могилу и похоронили его. Провозились мы долго, Браун все копал и копал, пока не получилась настоящая могила, глубокая и длинная. Фонаря у нас не было, а в темноте работать трудно. Потом мы опустили туда тело, засыпали землей и заровняли, чтобы незаметно было. Когда мы вернулись в дом, он велел мне смыть кровавые пятна на лестнице, а сам ходил по всем комнатам, собирал вещи. Спросил, сколько Крайтон должен за комнату, и оставил за него деньги. На рассвете мы погрузили все вещи в коляску, я запряг лошадь и повез его на станцию. Было еще очень рано, и мы думали, что никто нас не увидит. Он велел мне сказать мисс Гентли, что Смиту стало плохо и они срочно уехали, чтобы лечить его у старого доктора. Возле станции он заплатил мне, и я уехал. Мне нужно было как следует выпить, чтобы прийти в себя. Потом я поразмыслил и решил, что лучше всего держать язык за зубами. У меня остались два трупа, а Браун скрылся в неизвестном направлении. Сдается мне, что Браун — не настоящее его имя и Смит — тоже не Смит. Неспроста Браун скрылся вместо того, чтобы пойти и заявить о случившемся. Он же не был виноват, и я подтвердил бы это, а он быстренько закопал трупы и смылся. Как бы я выглядел в глазах полиции с двумя трупами и без единого свидетеля? Поди докажи, как и что. Еще подумали бы, что это я убил их обоих. Уж лучше молчать. Вот и все, сэр. Ну, я свое сделал. — Хоуп потянулся за деньгами и с довольным видом пересчитал их. — Все честно, сэр. А теперь разойдемся, и не забудьте, что я вам говорил: знать ничего не знаю. Запомнили?

Когда О’Брайн и Бэрридж выслушали Стэнфорда, им стало ясно, что Браун решил воспользоваться именем Крайтона, поскольку, очевидно, имел причину скрывать свое собственное. Смерть Смита изменила его планы: вместо того чтобы уехать на континент, он остался в Англии и, пустив в оборот деньги, которые принадлежали Смиту или им обоим, быстро пошел в гору.

— Мы узнали все и вместе с тем ничего, — сказал О’Брайн с ноткой разочарования. — Кто такой Браун?

— Десять против одного, что я правильно отвечу на ваш вопрос, — отозвался Бэрридж. — Я и раньше подумывал насчет одного лица, а теперь уверен в этом. Мистер Стэнфорд, вы знаете девичью фамилию мадам Иган?

— Да, Уиксон, — тотчас ответил Стэнфорд, даже не заглядывая в свой блокнот.

— Вот вам и настоящая фамилия Брауна! Брат мадам Иган в молодости уехал в Америку и не подавал о себе вестей, из чего все сделали ошибочный вывод, будто он умер. Спутник Брауна, Смит, был американцем, в саквояже у них были доллары — значит, оба недавно приехали из Америки. У Уиксона был необузданный нрав — вероятно, он вел бурную жизнь и избегал контакта с властями. Однако причин считать его преступником нет: у человека могут быть разные соображения для того, чтобы сменить имя, а в деле с Крайтоном он не виновен.

— Скорее я поверю, что он покинул Америку вследствие какой-нибудь финансовой аферы, чем в то, что он замешан в настоящем преступлении, — сказал О’Брайн.

— Возможно, так оно и было. Правда, нам ничего не известно о Смите, но этого мы не узнаем уже никогда. А мадам Иган не признала брата потому, что последний раз видела его еще юношей, к тому же она считала его умершим. Бьюсь об заклад, что если бы вы, мистер Стэнфорд, сформулировали вопрос иначе и спросили ее, может ли человек на фотографии быть ее братом, она ответила бы утвердительно.

— Тут есть неувязка, — задумчиво сказал О’Брайн после ухода Стэнфорда. — Если Браун — Уиксон, почему он завещал свое состояние мне, а не сестре? Раньше, когда я думал, что у него нет родных, кроме Тэмерли и Пат, завещание не слишком меня удивляло, но теперь… Раз у него была родная сестра, с которой он расстался в молодости в хороших отношениях, он должен был бы оставить состояние ей.

— Все дело в благотворительности, я считаю, — ответил Бэрридж. — Он, конечно же, был осведомлен о ее жизни. Мадам Иган — женщина пожилая и одинокая. Сама она привыкла жить скромно, но одержима страстью к благотворительности. Куда, спрашивается, она денет деньги? Разумеется, они перейдут разным благотворительным организациям, а мистер Крайтон, как вы сами говорили, их не выносил.

— Да, он их терпеть не мог, — подтвердил О’Брайн. — Ни разу не пожертвовал им ни одного фунта.

— Вот и ответ на ваш вопрос.

Они допоздна обсуждали события, начавшиеся смертью Крайтона, но так и не пришли к какому-либо определенному заключению и в первом часу ночи разошлись спать.

— Я становлюсь чем-то вроде временного жильца в вашем доме, — пошутил Бэрридж.

Тайна Джона Крайтона была раскрыта, но это, вопреки надеждам Бэрриджа, ни на йоту не приблизило его к разгадке убийства Крайтона и Мэдж Бойлстон. Нить была распутана до конца, но не привела ни к чему, и ему оставалось лишь вновь и вновь перебирать имена тех, кто присутствовал в доме во время убийства: Тэмерли, О’Брайн, Патриция, адвокат Хамфри, Мэдж и Коринна Бойлстон, доктор Мейн.

ГЛАВА XVI

Заснул Бэрридж после того, как часы пробили два, и утром проснулся в половине девятого, хотя обычно вставал раньше. Едва он умылся и оделся, как раздался торопливый стук в дверь. На пороге стояла Пат в длинном светло-сиреневом халате и с распущенными волосами.

— Мистер Бэрридж, извините, что я к вам так врываюсь, но я не знаю, что делать! — воскликнула она в сильном волнении. — Аллан уехал, и я очень боюсь. Он один поехал. Надо что-то сделать, а я не знаю что. Я так испугалась, что совсем потеряла голову.

— Что случилось?

— Мы еще спали, когда Аллану позвонили. Он не плотно закрыл за собой дверь спальни, и я слышала, как он сказал: «Да, это я». Дальше я не разобрала. Потом спросил: «С кем я говорю?» Затем он заговорил очень тихо, а в конце сказал: «В этом доме? Хорошо, я выезжаю». Он пошел к телефону в халате и потом вернулся, чтобы одеться. Увидев, что я не сплю, он сказал, что ему срочно нужно съездить в одно место. Он очень торопился и уехал, даже не позавтракав.

— Что вас напугало? Пока я не вижу ничего страшного.

— Он взял с собой револьвер!

— Вы видели, как он его брал?

— Нет, но я слышала, как лязгнула дверца сейфа в его кабинете. Он держит там револьвер.

— А кроме револьвера?

— Деньги, деловые бумаги.

— Возможно, что он взял не револьвер, а какие-то документы, — сказал Бэрридж, чтобы успокоить ее, хотя сам тоже думал о револьвере.

— Нет, он взял револьвер, — всхлипнула Пат. — Он сказал: «В этом доме?» — таким тоном… Я уверена: они говорили про дом мистера Крайтона.

На ее лице было выражение неприкрытого ужаса.

— Когда он уехал? — спросил Бэрридж, посмотрев на свои часы: было без пяти девять.

— Без двадцати пяти девять.

— Вторая машина есть?

— Да, моя. Возьмете шофера?

— Нет. А оружие?

— Что… оружие? — не поняла Пат.

— Оружие в доме есть? Кроме того револьвера, который ваш муж взял с собой?

— Нет, — растерянно ответила она. — Мы избавились от коллекции.

— Давайте вашу машину, — распорядился Бэрридж. — И карту дорог, если есть.

Он проделал предстоящий путь лишь один раз вместе с О’Брайном и боялся сбиться с дороги.

— Да-да, сейчас! — Пат метнулась к двери, где-то раздался грохот, и через пару минут она вбежала обратно. — Вот карта и ключи от машины.

Они выскочили из дома и побежали к гаражу. Ворота гаража были распахнуты настежь: О’Брайн так торопился, что, выехав, не закрыл их за собой.

— Подождите! — воскликнула Пат, когда Бэрридж уже завел мотор. — Вы знаете, как ехать?

— Если забуду, то сориентируюсь по карте.

— Там много поворотов! — Она открыла дверцу и скользнула на заднее сиденье. — Я поеду с вами.

— Вылезайте! — рявкнул Бэрридж так, как никогда до сих пор не позволял себе разговаривать с женщиной. — Только вас мне и не хватает!

Пат съежилась от его окрика, но из машины не вышла. Рассерженный ее упрямством, Бэрридж обернулся и тут заметил остановившееся возле дома такси, из которого вылезал Стэнфорд. Не тратя времени на препирательства с Пат, он выехал из гаража и затормозил возле Стэнфорда.

— У вас есть оружие? — спросил он без всякого предисловия.

— Нет. — Стэнфорд улыбнулся. — Думаете, раз я сыщик, то хожу увешанный этими погремушками? — Однако, разглядев выражение лица Бэрриджа, он перестал улыбаться, а когда заметил сзади Пат в одном халате, брови его удивленно приподнялись. — Мне назначено к девяти, однако я вижу, у вас что-то случилось. Я могу вам помочь?

— Пожалуй, да, но это опасно, — ответил Бэрридж. — Похоже, О’Брайна заманили в ловушку.

Стэнфорд снова взглянул на Пат и сказал:

— Я в вашем распоряжении. И если надо спешить, то уступите руль: мне доводилось участвовать в автомобильных гонках.

Бэрридж подвинулся, Стэнфорд сел за руль, предварительно сбросив пальто и отдав его Пат — она не успела переодеться и был все в том же сиреневом халате. Посмотрев в зеркальце на ее осунувшееся лицо с плотно сжатыми губами, Бэрридж понял, что вытащить ее из машины удастся только силой, и махнул рукой: нельзя было терять время.

— Держитесь крепче, — предупредил Стэнфорд, и машина рванулась вперед. — Я знаю, как ехать, — сказал он, когда Пат объяснила, куда надо попасть. — Только предупредите меня перед развилкой, что у озера, чтобы не проскочить. За сколько часов вы туда обычно добираетесь?

— Примерно за четыре.

— А на сколько он нас опередил?

— Минут на тридцать.

Разговор прекратился, Стэнфорд был слишком поглощен ездой. Пат закуталась в его пальто и даже подняла воротник; ее бледное лицо светлым пятном выделялось на фоне темно-серого материала. Бэрридж думал о том, что им делать, когда они приедут на место; у них не было оружия и с ними была женщина. Насчет Пат он решил, что самое разумное — высадить ее подальше от дома, чтобы избавить от опасности. Существовал и другой вариант: они могли нагнать машину О’Брайна в пути, хотя он опередил их на полчаса. Положим, О’Брайн тоже торопится и едет быстро, однако при той сумасшедшей скорости, на которой они мчались, шансы догнать его были не так уж малы.

«Как и Мэдж Бойлстон, он взял с собой револьвер, — значит, сознает, что идет на риск, — думал Бэрридж. — А зачем? Мэдж тоже понимала, однако что из этого получилось?.. И он поступает точно так же — почему? Почему он не позвонил в полицию, а вместо этого поехал на встречу с убийцей? О’Брайн привык решать свои проблемы самостоятельно, даже если это опасно. Однако из всего этого следует, что встречу назначил человек, хорошо знающий его характер и потому уверенный, что он приедет сам, а не сообщит в полицию. Правильно ли поступаю сейчас я сам? Может быть, позвонить в полицию? Они обеспечат наблюдение за домом раньше, чем О’Брайн там появится. Но я не знаю, зачем он туда едет, а сам О’Брайн предпочел обойтись без вмешательства полицейских…»

— Он едет очень быстро и без остановок, — через два с половиной часа сказал Стэнфорд, не отрывая глаз от летящей ленты шоссе, — иначе мы бы его уже догнали. — Через четверть часа он добавил, словно заканчивая только что произнесенную фразу: — Если он вообще поехал туда, куда вы думаете.

— Сейчас будет развилка, — подала голос Пат. — Нам направо.

Дорога подошла к железнодорожной станции. Стэнфорд лихо проскочил через переезд, но затем был вынужден сбавить скорость.

— Держитесь, будет трясти, — сказал он. — Много выбоин.

Они поехали медленнее, чем прежде, но для такой дороги все же слишком быстро. Впереди показалась темная полоса шириной фута в два, протянувшаяся поперек всей дороги — след разлившегося ночью от дождя ручейка.

— Видите на глине отпечатки шин? — бросил Стэнфорд, притормаживая. — Недавно здесь прошла машина.

«И только в одну сторону, — отметил про себя Бэрридж. — А как же второй, тот, кто назначил встречу? Шел от станции пешком?»

— К дому можно подъехать иначе, не по этой дороге? — спросил он у Пат.

— Нет, только по этой.

«Выходит, он добирался от станции пешком, — решил Бэрридж, — долго, зато незаметно. Таксист запомнил бы пассажира, их здесь мало, а это уже улика. Такие предосторожности говорят сами за себя: намерения у него серьезные. Это тот же, кто убил Мэдж Бойлстон, а наверно, и Крайтона. И все в том же доме…»

— Дом за теми холмами, — произнесла Пат, подавшись вперед и вцепившись в спинку переднего сиденья. — Осталось совсем немного! Тут хороший участок, пожалуйста, поедем побыстрее!

Она впилась взглядом в дышащие безмятежным покоем зеленые холмы, словно надеялась увидеть то, что творилось в скрытом за ними доме. Положившись на ее слова, Стэнфорд прибавил газ, и машина тотчас запрыгала вверх-вниз. Пальцы Пат побелели от напряжения, однако она продолжала твердить: «Быстрее, быстрее!» Захваченный погоней, Бэрридж отказался от первоначального намерения высадить ее: она наверняка станет сопротивляться и это потребует времени, к тому же в многочисленных переходах и длинных коридорах дома Крайтона легко запутаться, и её присутствие пригодится. Кем бы ни был неизвестный, с которым встречается здесь О’Брайн, вряд ли он первым кинется на группу из трех человек, откуда ему знать, что все они безоружны?

Машина О’Брайна стояла не у подъезда, а сбоку, задними колесами посреди клумбы — подъезжая к дому, он из предосторожности свернул с дороги и проехал напрямик через парк. Стэнфорд пролетел по центральной аллее прямо к подъезду и очень резко затормозил: на сырой земле машину занесло, и она боком ударилась о каменный столбик, увенчанный звериной головой. Бэрридж больно ударился коленом, а Пат ткнулась головой ему в спину. Входная дверь была открыта. Когда Бэрридж взялся за массивную металлическую ручку, где-то в глубине дома грохнул очень громкий выстрел. На секунду они застыли в ожидании следующего выстрела, однако в доме воцарилась глубокая тишина. Пат вскрикнула и первой вбежала в дом. Мужчины старались догнать ее, но безуспешно: в отличие от них, она хорошо ориентировалась в доме, что давало существенное преимущество, и ее светло-сиреневый халат мелькал впереди, указывая им путь. Почему-то ока не воспользовалась центральной лестницей, а сразу бросилась по первому этажу налево — эта часть дома была Бэрриджу совсем незнакома. Преодолев крутую винтовую лесенку, они оказались на втором этаже. На последних ступеньках они наконец догнали ее.

— Где-то здесь, — сказала она, задыхаясь.

Бэрридж схватил ее за руку.

— Дальше не ходите! Стойте тут и не высовывайтесь.

Перед ними был широкий коридор, ярдов через пятнадцать поворачивающий направо. До поворота в него выходили четыре двери, по две с каждой стороны; все они были закрыты. Сделав знак Стэнфорду, Бэрридж бесшумно двинулся вдоль стены. Больше всего его беспокоила тишина: кроме дыхания Стэнфорда за спиной, он не слышал ни одного звука, а выстрел был только один. Это наводило на мысль, что их приезд замечен и убийца, расправившись с О'Брайном, затаился, выжидая подходящего момента для бегства или нападения. Или он уже успел покинуть дом, воспользовавшись другим путем? Как бы то ни было, им, при отсутствии оружия, приходилось соблюдать особую осторожность. Поравнявшись с первой дверью, Бэрридж медленно нажал на ручку, а сам отпрянул назад. Дверь бесшумно открылась — пустота. Такой же маневр и с тем же результатом он повторил со второй, третьей и четвертой дверью. Он уже подумал, что Пат ошиблась, приведя их в этот коридор, однако, не утратив осторожности, и на ручку пятой двери, уже за поворотом, нажал так же плавно и бесшумно, как и на ручку первой. Вначале дверь подалась, но затем Бэрридж почувствовал, что изнутри что-то мешает. Щель была слишком узка, чтобы рассмотреть комнаты: виднелся лишь кусок пустой стены, и было непонятно, во что упирается дверь, но это что-то было мягким. Бэрридж надавил сильнее, дверь подалась еще немного, при этом снизу раздалось какое-то шуршание и он увидел торчащий из-за двери мужской ботинок — за дверью кто-то лежал и своим телом мешал открыть ее; повсюду по-прежнему царила мертвая тишина. Бэрридж боком протиснулся внутрь: возле двери на боку, скорчившись, лежал человек, левая полусогнутая рука закрывала его лицо, а правая, вытянутая вдоль тела, сжимала револьвер. То, что это был не О’Брайн, Бэрридж определил сразу. Середина комнаты была загромождена кучей какого-то хлама, наваленного вокруг бильярдного стола.

— Кто это? — спросил Стэнфорд, вошедший следом за Бэрриджем и теперь разглядывавший мертвого.

— Сейчас посмотрим.

Бэрридж наклонился над телом, но не успел прикоснуться к нему, как Стэнфорд стиснул его плечо.

— Смотрите, там еще кто-то! — Он указал на кучу хлама.

При виде рыжей шевелюры Бэрридж подумал, что они опоздали. Опустившись на колени, он быстрыми и точными движениями хирурга обследовал тело в поисках раны, но к своему удивлению, не обнаружил никаких повреждений.

— Откройте окно, — попросил он Стэнфорда, поскольку грязные стекла пропускали мало света.

Особенно тщательно он ощупал голову О’Брайна, однако опять ничего не обнаружил, хотя лицо Аллана было болезненно-бледным.

— Жив? — спросил Стэнфорд.

— Да. Не пойму, что с ним.

— Одежда в порядке, так что драки между ними не было, — сказал Стэнфорд. Его могли ударить по голове чем-нибудь тяжелым и мягким, вроде мешка с песком. — Он оглядел пол, но ничего подходящего не увидел и, отойдя от Бэрриджа, занялся человеком у двери. — А этот готов! Застрелен. — Он вернулся к Бэрриджу.

Ресницы О’Брайна дрогнули. Открыв глаза, он с недоумением уставился на них.

— Мы решили, что наше присутствие вам не помешает, — сказал Бэрридж, помогая ему сесть.

О’Брайн поднес руку к голове и потер затылок. Хотя он узнал Бэрриджа, взгляд его голубых глаз был затуманен, как у человека, еще не совсем очнувшегося. Через минуту он полностью пришел в себя.

— Он мертв? — спросил О’Брайн, посмотрев на тело возле двери.

— Да, — ответил Стэнфорд, но в это время, опровергая его слова, человек издал слабый стон.

О’Брайн вздрогнул и быстро встал, однако резкое движение оказалось ему не по силам, он покачнулся и тяжело оперся о подоконник. Стэнфорд остался рядом с ним, а Бэрридж наклонился над раненым и, увидев его лицо, издал возглас крайнего изумления.

— Что за чертовщина?! Он же должен сидеть в тюрьме!

На полу лежал Клемент Тэмерли. Бэрридж перевел вопросительный взгляд на О’Брайна, но тот в ответ лишь пожал плечами. Минуты Тэмерли были сочтены. Лицо его исказилось от мучительной боли, на губах пузырилась кровь, он старался что-то сказать: губы шевелились в отчаянном усилии, но из груди вырывались только прерывистые хрипы.

— Он убил, — наконец разобрал Бэрридж, — Крайтона… убил… О’Брайн… и еще…

Тэмерли судорожно дернулся, затем тело его обмякло, и он смолк уже навсегда.

— Умер, — констатировал Бэрридж.

— Он достойно использовал последнюю минуту своей жизни, — процедил сквозь зубы О’Брайн, устремив на мертвеца взгляд, полный ненависти: обладая тонким слухом, он тоже расслышал предсмертные слова Тэмерли.

— Что он сказал? — спросил Стэнфорд.

Бэрридж не успел ответить, как в темном проеме показалась фигурка Пат. При виде мертвого тела она вскрикнула, но ужас на ее лице тотчас сменился неописуемой радостью, как только она увидела О’Брайна.

— Ты жив, жив, — шептала она, обвив руками его шею.

Стэнфорд деликатно отвернулся. Бэрридж смотрел на Тэмерли. Он был поглощен вопросом, как прозвучала бы предсмертная фраза Тэмерли, если бы тот сумел ее закончить, обвинял ли он О’Брайна в убийстве Крайтона и Мэдж Бойлстон или же хотел сказать, что Крайтона убил О’Брайн вместе с кем-то еще? Первый вариант был заведомой ложью, ибо убить Мэдж О’Брайн не мог, поскольку в это время находился в больнице, и тогда заявление Тэмерли было всего лишь продиктованной ненавистью клеветой, но если он хотел сказать, что Крайтона убил О’Брайн вместе со своим сообщником, к его утверждению следовало отнестись серьезно. Наличие у О’Брайна сообщника по-иному осветило бы и смерть Мэдж. Но кто мог быть сообщником? Следивший за Мэдж невысокий человек в коричневой кепке и черной куртке, о котором говорил старик с первого этажа? Однако как же тогда быть с нападением на самого О’Брайна? Случайный пьяный грабитель? Или все же хотели убить Мэдж, а его стукнули для отвода глаз и с его ведома? Однако О’Брайн пострадал тогда слишком серьезно. Сообщник перестарался и не рассчитал силу удара? Кто же, хотя бы в принципе, подходит на роль его сообщника? Бэрридж посмотрел на обнявшуюся пару и вопреки своему пристрастию к разного рода загадкам подумал, что лучше бы Тэмерли перед смертью помолчал.

— Вы знали, что вас позвал сюда Тэмерли? — спросил он О’Брайна.

— Я сомневался. Мне показалось, что я узнал его голос, но я думал, что он сидит в тюрьме, и потому решил, что ошибся. — О’Брайн нетвердой походкой приблизился к бильярдному столу, взял лежащий там большой конверт и разорвал его — по столу рассыпалась пачка чистых листов. — Этого следовало ожидать, — пробормотал он, бросив пустой конверт. Когда он позвонил, то, никак не назвав себя, сказал, что передаст мне, — О’Брайн запнулся и бросил взгляд на Стэнфорда, по-видимому не желая чего-то говорить при нем, — некоторые важные сведения. Сказал, что положил конверт в бильярдной.

— Вы не подумали, что вам попросту приготовили ловушку?

— Я не исключал такой возможности и потому взял револьвер. На всякий случай свернул с дороги и подъехал к дому сбоку, а затем поднялся по боковой лестнице. Около бильярдной я прислушался, — за закрытой дверью было тихо. Когда открыл дверь, прямо посередине бильярдного стола увидел большой белый конверт. Тут я забыл об осторожности и вошел в комнату. Когда протянул руку за конвертом, вдруг почувствовал, что сзади кто-то есть. Я быстро обернулся: у двери стоял Тэмерли и целился в меня из револьвера. Наверно, когда я вошел, он стоял за дверью. Простенький прием, но я попался. Револьвер был у меня в руках, и я выстрелил одновременно с ним. Он упал, а у меня так закружилась голова, что я тоже упал. Хотел открыть окно, но потерял сознание раньше, чем добрался до него. Мне еще в дороге стало нехорошо, голова разболелась и подташнивало.

— А мы думали, что слышали всего один выстрел, — сказала Пат, поглаживая его руку; на тело Тэмерли она старалась не смотреть. — Один, очень громкий.

— Мы выстрелили одновременно, и два выстрела слились в один. Я пригнулся, и он промазал.

— Вон дырка в стекле, — Стэнфорд кивнул на окно. — Как раз на уровне вашей головы.

Пат проследила за его взглядом, вздрогнула, разглядев в грязном стекле маленькое отверстие, и опустила глаза, выражение лица ее при этом было какое-то странное.

— Я не в состоянии давать сейчас показания полиции, — сказал О’Брайн, проводя рукой по лбу. — У меня и так голова раскалывается, а их еще ждать надо… Что, если я отсюда уеду? Они могут допросить меня и дома, какая разница?

— Я бы рекомендовал вам лечь в больницу или хотя бы немедленно показаться врачу, который вас там лечил, — задумчиво сказал Бэрридж.

— Обойдется. Я отдохну в машине, мне этого хватит.

— В полицию можно позвонить со станции, но кому-то надо остаться. — Бэрридж вопросительно посмотрел на Стэнфорда.

— Хорошо, я останусь, — сказал тот, правда без особого энтузиазма.

— Я вам очень признателен. — О’Брайн снова потер лоб. — Скажите им, что я буду дома.

— Лучше скажите, что я повез мистера О’Брайна в больницу, — заявил Бэрридж.

— Но я не собираюсь в больницу, — возразил О’Брайн.

— В данный момент я везу вас в больницу, — настаивал Бэрридж, — а если по дороге вам станет лучше, мы всегда можем передумать. Для полиции, во всяком случае, такое объяснение вашего отъезда будет звучать более убедительно.

— Не понимаю, почему я еще должен выдумывать что-то специально для полиции, — упрямо сказал О’Брайн. — Впрочем, говорите, что считаете нужным.

— Вы сами дойдете до машины?

— Да, конечно.

Бэрридж пошел вперед и, поскольку О’Брайн, а вместе с ним и Пат, шли медленнее, значительно опередил их. Подойдя к машине Пат, на которой они приехали, он увидел, что на земле позади машины валяется какой-то сверток: очевидно, от удара о каменный столбик багажник приоткрылся и сверток вывалился. Бэрридж поднял его, чтобы положить обратно (багажник, как он и предположил, не был заперт), но сверток развалился, часть предметов упала опять на землю, а в руках доктора осталась коричневая кепка с большим козырьком. Он подобрал упавшее — это были широкая черная куртка неопределенного размера и брюки, судя по длине, принадлежавшие человеку маленького роста.

ГЛАВА XVII

Всю дорогу они молчали. Глаза О’Брайна были закрыты: то ли он в самом деле заснул, то ли делал вид, что спит. Пат старательно следила, чтобы импровизированная подушка, сделанная из шторы, которую она вытащила из кучи хлама в бильярдной, не выбилась из-под его головы, и периодически осторожно подсовывала ее обратно. Скорее всего, О’Брайн все же не спал. Когда они проехали большую часть дороги, он открыл глаза и сказал Бэрриджу:

— Вы, наверно, считаете, что мне с самого начала следовало сообщить о подозрительном звонке в полицию?

— Это было бы разумно.

— Я не мог сделать такой шаг вслепую. Тэмерли сказал по телефону, что, если конверт попадет в чужие руки, я же первый пожалею об этом. Он сказал, что сведения касаются мистера Крайтона.

— Крайтона или его убийства? — уточнил Бэрридж.

— Он сказал: «Касаются Крайтона», и все.

— А сами вы что ожидали найти в конверте — сведения о Крайтоне или о его смерти? — продолжал допытываться Бэрридж.

— О Крайтоне, — ответил О’Брайн после некоторого колебания.

«Ситуация не так проста, — подумал Бэрридж. — Положим, О’Брайн не представлял четко, какого рода сведения якобы находятся в конверте, но на что рассчитывал Тэмерли? Очень маловероятно, что ему была известна тайна Крайтона, а раз так, он имел в виду сведения об убийстве Крайтона. И выставив такую приманку, он твердо рассчитывал, что О’Брайн явится сам, притом один — все свидетельствует о том, что Тэмерли в самом деле считал его убийцей и перед смертью пытался сказать, что Крайтона убил О’Брайн вместе с кем-то еще».

Теперь Бэрридж знал, кем был мнимый подросток, которого видели у дома Мэдж, но что это дает? Абсурдно полагать, будто Пат голыми руками пыталась задушить Мэдж. Однако если о маскараде пронюхает полиция… Они могут решить, что миссис О’Брайн выслеживала соперницу и, застав своего мужа в ее квартире, действовала в состоянии аффекта, а мисс Бойлстон, хотя, конечно же, узнала ее, скрыла это, чтобы избавить себя и его от шумного процесса. Можно подумать, что миссис О’Брайн и убила потом Мэдж, заманив ту в свой загородный дом под предлогом, скажем, разговора об О’Брайне. Вполне правдоподобно, что встреча Двух женщин, претендующих на одного мужчину, причем очень богатого, кончилась убийством. Твердого алиби на предполагаемый день убийства у Пат нет, это Бэрридж знал. Она говорила, что каталась на катере по Темзе и гуляла по городу — если полиция заподозрит ее всерьез, ей придется туго, ведь спутников у нее не было. Тут Бэрридж с внутренним трепетом осознал, что существует схема, в которую укладываются все события, начиная со смерти Джона Крайтона, а вернее, Уиксона. О’Брайн знает о завещании и убивает его либо с ведома Пат, и тогда они были в сговоре с самого начала, либо действует в одиночку. Поведение его со шпилькой тоже можно объяснить двояко: или он действительно любил Пат и не хотел, чтобы ее обвинили в преступлении, которое совершил он сам, или же она была в курсе событий и он просто-напросто решил, что, если подозрение падет на девушку, она все равно его выдаст, и потому решил лучше сам сознаться. Относительно же сейфа теперь уже не разберешь, что он там искал и зачем. Потом Пат в припадке ревности накинулась на него и Мэдж в ее квартире, а затем заманила соперницу в дом Крайтона и там убила. Для Бэрриджа веским подтверждением этой теории служило то, что прояснились все странности нападения в квартире Мэдж: нападавший действовал под влиянием внезапного сильного импульса. Бежавший каким-то образом из тюрьмы Тэмерли стремится отомстить О’Брайну, из-за которого сломалась его жизнь. Он теперь был вынужден скрываться и жить в постоянном страхе, в то время как О’Брайн преспокойно завладел деньгами Крайтона.

Бэрридж посмотрел на сидевшую сзади пару.

«Если я скажу полиции о содержимом багажника, им конец, — подумал он. — У него еще есть шансы выкрутиться, поскольку полиция может пренебречь последней фразой Тэмерли: они же считают его убийцей Крайтона, а у нее шансов нет. Она, наверно, признается, что следила за домом Мэдж, чтобы удостовериться, бывает ли там ее муж, но будет отрицать, что напала на них, однако кто ей поверит? Ее признают убийцей Мэдж».

— Мистер Бэрридж! — окликнула его Пат. — Вы проехали поворот, нам налево.

Бэрридж был так поглощен мыслями, что ехал прямо, чисто машинально следя за дорогой.

— Как вы думаете, станет полиция заново ворошить обстоятельства смерти мистера Крайтона? — спросил О’Брайн.

— С какой стати им опять браться за старое дело? — тревожно сказала Пат. — Разве смерть Тэмерли что-нибудь меняет?

— Этот мерзавец перед смертью сказал, что мистера Крайтона убил я.

— Неужели все начнется сначала? Пат жалобно вздохнула. — Опять бесконечные вопросы… Я тогда так устала, а теперь снова… Давай потом куда-нибудь поедем! Ты же всегда любил путешествовать, а сейчас и мне хочется сменить обстановку, чтобы быстрее все забыть. — Она прижалась щекой к его плечу. — Сначала поедем на Средиземное море, хорошо?

О’Брайн улыбнулся и убрал с ее лица прядь волос.

— Куда захочешь.

«Что я могу противопоставить этому логичному объяснению событий? — мрачно думал Бэрридж, прислушиваясь к их разговору. — Внутреннее убеждение, что они так не поступали? Да и есть ли оно у меня, это убеждение? Если бы только нашлось иное объяснение!»

В голове у него вновь завертелась карусель трагических событий: гибель Крайтона, нападение в квартире Мэдж Бойлстон, ее изуродованный труп, смерть Тэмерли. Бэрридж сейчас находился в том особом состоянии обостренной восприимчивости, которое порой испытывал во время особенно сложных операций, когда в считанные секунды приходилось принимать решение, от которого зависела жизнь больного. Найти хотя бы малейшую зацепку! И тут в мрачном хороводе смертей перед его мысленным взором мелькнул просвет. Это была еще не разгадка, а лишь предположение о наличии звена, прежде начисто упущенного из числа возможных вариантов.

Бэрридж плавно съехал на обочину и остановил машину.

— У нас мало времени, — деловито сказал он, обернувшись к удивленно воззрившейся на него паре. — Мистер О’Брайн, самое разумное, что вы сейчас можете сделать, это ясно и четко ответить на мои вопросы, какими бы странными они вам ни казались.

— Здесь, сейчас? Если вы хотите со мной поговорить, почему бы не сделать это дома?

— Вполне возможно, что в доме нас будет ждать полиция. Мне надо кое-что выяснить прежде, чем отвечать на их вопросы.

— Почему?

— Послушайте, так дело не пойдет! Или вы делаете то, что я вам говорю, или…

Бэрридж пожал плечами.

— Что «или»?

— Боюсь, вам обоим придется очень плохо, — сказал Бэрридж с сожалением; сочувственная интонация не сочеталась с грозным смыслом его слов, и это противоречие сбивало О’Брайна с толку.

— Хорошо, — согласился он. — Спрашивайте.

— Вы говорили, что на стене в гостиной мисс Бойлстон висели фотографии. Повторите, что на них было изображено?

— Зачем… — начал было О’Брайн, осекся и хмуро сказал: — Если вы решили еще раз проверить мои умственные способности, пожалуйста. Значит, так: снимки лошадей; лошадь в прыжке, прыгает через изгородь; затем лошадь, скачущая по лугу; еще кони без всадников, тоже бегущие по равнине. Затем пейзажи Южной Америки.

— Подождите! Прошлый раз вы сказали, что это были австралийские пейзажи!

О’Брайн смешался и замолчал, что-то вспоминая, а потом сказал:

— Да, это точно были австралийские пейзажи, потому что справа на одном снимке виднелись кенгуру. Когда фотография висела на стене, их не было видно, поскольку этот кусок закрывала соседняя фотография, но они упали на пол, и я, когда поднимал, заметил там кенгуру.

— А почему вы сейчас назвали Южную Америку?

— Я ошибся, — неуверенно ответил О’Брайн. — Мне почему-то казалось, что мисс Бойлстон говорила про Южную Америку, но я, конечно же, сам все перепутал. Она приехала из Южной Америки, вот я и решил, будто она говорила, что фотография оттуда. Вы были правы, после того как меня стукнули по голове, я не все помню достаточно отчетливо. Но другие снимки я помню хорошо.

Он продолжил описание фотографий, добросовестно перечисляя запомнившиеся подробности, однако Бэрридж потерял к этому всякий интерес.

— Вы меня совсем не слушаете, — сердито сказал О’Брайн. — Для кого я стараюсь?

— Пожалуйста, продолжайте, — рассеянно ответил Бэрридж.

— Надеюсь, вы не заставите меня описывать рисунок обоев в гостиной и материал занавесей? — язвительно спросил О’Брайн. — Боюсь, что не оправдаю ваших надежд. Про обои могу лишь сообщить, что фон у них был светло-бежевый. Этого достаточно, чтобы избежать обвинения в слабоумии?

— У вас прекрасная память.

— Извините, — буркнул О’Брайн.

— Вы сообщили любопытную вещь, — задумчиво произнес Бэрридж. — Чрезвычайно любопытную… А теперь было бы неплохо, если бы вы немного помолчали. Мне надо подумать.

У О’Брайна было развито чувство юмора — оглядев пустынную дорогу и столь же пустынные поля по обеим сторонам машины, он с усмешкой сказал:

— Вы нашли идеальное месте для размышлений. Может быть, нам с Пат вообще удалиться?

— Если вы не возражаете, мы ненадолго выйдем, — поддержала его Пат. — У меня ноги затекли.

— Пожалуйста, — буркнул Бэрридж с отсутствующим видом.

Пат потянула мужа.

— Пойдем, Аллан.

Они дошли до мостика через канаву, вдоль которой узкая тропинка тянулась к видневшимся вдалеке коттеджам, и присели на перила.

— Ты не замерзла? — спросил О’Брайн.

— Нет, твое пальто теплое. — Теперь на Пат поверх халата было наброшено пальто О’Брайна. — А ты?

— Пока нет. Надеюсь, мыслительный процесс мистера Бэрриджа не окажется чересчур длительным.

— Не злись. — Пат ласково взъерошила его рыжие волосы. — Он ведет себя немного необычно, но не стоит из-за этого сердиться.

— Я был с ним невежлив? — с тревогой спросил О’Брайн. — По правде говоря, я чересчур многим ему обязан, чтобы проявлять недовольство, даже если его поведение кажется странным. — Он оглянулся и посмотрел на машину. — Хотел бы я знать, зачем ему понадобились эти фотографии? — Некоторое время О’Брайн напряженно раздумывал, что означает интерес Бэрриджа к этим снимкам (Пат озабоченно поглядывала на него, но не решалась отвлекать), затем, так ничего и не придумав, махнул рукой и сказал: — Неприятно чувствовать себя бестолковее других, но должен признаться, что я абсолютно ничего не понимаю. Какое имеет значение, помню я, что она говорила про фотографии, или нет?

— Я в этом тоже ничего не понимаю… У тебя голова болит?

— Нет, прошла.

— Главное, не нервничай, когда будешь говорить с полицией. Скажешь, как было, и все. Ты же защищался, это он тебя туда заманил. К тому же он беглый преступник.

— Надоело объясняться с полицией!

— Скоро мы уедем и забудем все эти ужасы, как дурной сон.

О’Брайн коснулся губами ее виска.

— Зову-зову, а вы не слышите, — сказал незаметно подошедший Бэрридж.

— Можно ехать? — спросила Пат.

— Поехали. Да, кстати, — небрежно произнес Бэрридж, — мистер О’Брайн, вы хорошо разобрали, что сказал Тэмерли?

— На слух я не жалуюсь, — сухо ответил О’Брайн.

— А вот я не расслышал толком, — глядя куда-то вдаль, сказал Бэрридж. — Что-то насчет убийства мистера Крайтона, но что? Вы стояли еще дальше и вряд ли могли что-нибудь услышать, разве что одно имя Крайтона.

Пока О’Брайн переваривал его слова, Бэрридж повернулся и пошел к машине.

— Мистер Бэрридж! — О’Брайн догнал его. — А как же Стэнфорд?..

— Стэнфорд потом сам спросил меня про Тэмерли, что тот сказал. Он, как и вы, — на сей раз Бэрридж посмотрел О’Брайну прямо в глаза, — стоял слишком далеко, чтобы услышать.

— Почему вы это делаете? — растерянно спросил О’Брайн.

— Потому что у вас хватило благоразумия ответить на мои вопросы насчет фотографий мисс Бойлстон. — В глазах Бэрриджа появились насмешливые искорки. — Те пейзажи, не то южноамериканские, не то австралийские — вещь действительно очень любопытная, — добавил он с усмешкой.

— Я сдаюсь, покорно сказал О’Брайн. — Сдаюсь полностью и бесповоротно. Мне остается лишь просить вас объяснить, в чем тут суть.

— Объясню, — пообещал Бэрридж, но только после того, как вы разберетесь с полицией; так будет лучше. Думаю, они не доставят вам неприятностей: ход событий с Тэмерли ясен, и вас обвинить не в чем. Инициатором встречи был он, ваш выстрел — всего лишь акт самозащиты.

Его предсказание сбылось, и дело о смерти Тэмерли было закончено очень быстро. Бежать из тюрьмы тому удалось благодаря стечению обстоятельств: в момент побега, подготовленного другим заключенным, Тэмерли оказался вместе с ним и воспользовался случаем. Полиция прилагала все усилия, чтобы разыскать бежавших, равно как и чтобы сведения о побеге не просочились в печать, поскольку из туманных намеков следовало, что в инциденте были замешаны известные политические деятели.

Когда О’Брайн позвонил Бэрриджу и напомнил о его обещании, тот сказал, что послезавтра будет в Лондоне и обязательно заедет.

Он приехал к ужину и за столом, ни словом не обмолвившись о том, что интересовало хозяев дома, вел непринужденную беседу о посторонних предметах, которая без его усилий тотчас заглохла бы, настолько вяло поддерживали ее остальные. О’Брайн умел владеть собой и потому ему удавалось более или менее успешно скрывать свое нетерпение, а Пат, едва дождавшись окончания ужина, не выдержала и спросила, когда же он расскажет то, что обещал.

— Сейчас, — ответил Бэрридж.

Пат, в серо-голубом вечернем платье, села на софу и взяла мужа за руку.

— Тебе удобно? — ласково спросил О’Брайн, стараясь взглядом ободрить ее. — Мы вас слушаем, мистер Бэрридж.

— Что именно вы рассчитываете от меня услышать? — закуривая предложенную О’Брайном сигару, спросил Бэрридж.

Пат и О’Брайн переглянулись, словно спрашивая друг друга, не решил ли Бэрридж подшутить над ними.

— Мы думали, вы разгадали что-то про убийство, — сказал О’Брайн.

— Совершенно верно, точнее, про убийства, их же два — мистера Крайтона и мисс Бойлстон.

О’Брайн и Пат снова переглянулись; Пат собралась что-то спросить, но О’Брайн опередил ее.

— Мы не будем задавать вам вопросов, мистер Бэрридж; расскажите все так, как сами считаете нужным.

— С чего же начать?.. Гм… Начнем с самого очевидного: в квартире мисс Бойлстон орудовал не пьяный грабитель, а Тэмерли.

— Не может быть! Мисс Бойлстон узнала бы его, — живо возразил О’Брайн.

— Она его и узнала, — спокойно сказал Бэрридж. — Отлично узнала и потому даже сказала, что напавший был маленького роста.

— Но Тэмерли высокого роста…

— Если бы он был маленького роста, она сказала бы, что грабитель был высоким. — Бэрридж подождал, но О’Брайн больше ничего не спросил, тогда он продолжил: — Теперь рассмотрим вопрос, зачем он на вас напал и почему воспользовался столь странным оружием, как кусок трубы. Эта нелепая на первый взгляд деталь все время ставила меня в тупик. Она имеет смысл только если допустить, что, когда Тэмерли вошел в квартиру и заглянул в комнату (вы тогда почувствовали сквозняк в первый раз), он еще не собирался никого убивать. За домом он не следил, — при этих словах Пат сильно вздрогнула, — и явился туда, не зная о вашем присутствии. Спрашивается, что он увидел такого, что привело его в дикую ярость и заставило схватиться за трубу?

О’Брайн вспыхнул.

— Вы заблуждаетесь, мистер Бэрридж, — сказал он подчеркнуто ровным тоном. — Мы сидели и пили кофе.

— Вы неверно меня поняли! Я не сомневался в ваших показаниях, именно они привели меня к следующему важному заключению. Если один человек видит, что двое его знакомых мирно пьют кофе, это не должно вызвать у него желания убить их, тем не менее Тэмерли пытался убить вас обоих. Почему? Положим, вас он давно ненавидел, но вряд ли ваш вид сам по себе был способен привести его в такую ярость, чтобы он пренебрег собственной безопасностью и набросился на вас. Тут была какая-то неувязка… Когда вы в первый раз описывали снимки в квартире мисс Бойлстон, то сказали, что там были австралийские пейзажи. Однако я прекрасно помню, что, когда мы с доктором Мейном были в доме мистера Крайтона и разговор зашел о путешествиях, мисс Бойлстон сказала, что никогда не была в Австралии. Я обратил внимание на это маленькое несоответствие!. Разумеется, могло оказаться, что она действительно никогда не была в Австралии и снимки не имеют к ней самой никакого отношения. Когда мы с вами ехали в машине и я снова спросил вас про фотографии, вы назвали Южную Америку и объяснили это противоречие тем, что после удара по голове не все помните отчетливо. Однако вы прекрасно помнили все прочие детали, поэтому я полагаю, что и относительно снимков вы ничего не перепутали. Итак, что мы в таком случае имеем? У мисс Бойлстон есть сделанные в Австралии снимки, которые она выдала за южноамериканские. Однако, когда фотографии упали, вы увидели закрытый прежде угол снимка, где были кенгуру. Но в Южной Америке кенгуру нет. Спрашивается, почему она солгала? Ответ один: она скрывала, что жила в Австралии. А зачем ей это скрывать? Тут я вспомнил, что вы говорили о Тэмерли, будто он приехал из Австралии. Само по себе такое совпадение ничего не значит, но меня насторожило стремление мисс Бойлстон скрыть свое пребывание в Австралии. Я предположил, что она и Тэмерли были знакомы задолго до того, как встретились в доме мистера Крайтона, и знакомы очень близко, раз Тэмерли явился к ней, сбежав из тюрьмы. Итак, неожиданно вырвавшись из тюрьмы, Тэмерли приходит к человеку, от которого ожидает помощи. Дверь вы за собой закрыли, Тэмерли открыл ее ключом. Очевидно, у него где-то было подготовленное убежище — на какой случай, поймете позже — и он уже побывал там. У мисс Бойлстон его ждал неприятный сюрприз — вы.

— Вы считаете, он хотел прикончить нас из ревности?

— Не совсем так. Поскольку Тэмерли знал, что сам он не убивал мистера Крайтона, — О’Брайн недоверчиво хмыкнул, — он с самого начала думал, что его застрелили вы, — спокойно сказал Бэрридж. — Когда он увидел вас вместе с Мэдж, то решил, что она вела двойную игру и заранее сговорилась с вами за его спиной, а его намеренно подставила под удар. Видя, как вы оба за его счет наслаждаетесь жизнью, Тэмерли от ненависти потерял голову. Когда первая попытка сорвалась из-за вмешательства братьев Джеферсон, он предпринял вторую и заманил мисс Бойлстон в пустующий дом. Кстати, не исключено, что он какое-то время жил там.

— Зачем же она пошла?

— В ее сумочке лежал револьвер — думаю, она отправилась на свидание с тем же намерением, что и Тэмерли: убить. Она понимала, что он, в свою очередь, хочет разделаться с ней, но у нее не было выбора. Она не могла допустить, чтобы Тэмерли попал в руки полиции, он теперь уже не стал бы молчать об их прежней связи и полностью выдал бы ее. Она пошла на риск и проиграла.

— Чем ей были страшны его показания? Ну, были они знакомы, и что же? И потом, каким образом она способствовала тому, что подозрение в убийстве мистера Крайтона пало на Тэмерли?

— Сейчас вам станет ясно, — Бэрридж секунду помедлил. — Суть дела в том, что мистера Крайтона убила Мэдж Бойлстон. Поэтому она и боялась, что, если Тэмерли все расскажет, ее арестуют как убийцу. По-моему, события развивались следующим образом: живя в Австралии, Тэмерли знакомится с мисс Бойлстон. Потом он узнает о существовании дяди-миллионера. Не стоит гадать откуда, вполне вероятно, что он увидел фамилию Крайтона в какой-нибудь английской газете и навел справки, а возможно, слышал кое-что от родителей. Тэмерли заговаривает о нем в присутствии миссис Бойлстон, и тут выясняется, что та его отлично знает. У миссис Бойлстон зарождается надежда поживиться деньгами мистера Крайтона, хотя тогда ей еще было не известно, что это совсем Другой человек. Она решает ехать в Англию. У Тэмерли намерения те же, и для него нежелательно, чтобы мистеру Крайтону стало известно о его знакомстве с миссис Бойлстон. Тэмерли опасается, что приезд старой любовницы не доставит дяде удовольствия, поэтому договаривается с обеими женщинами, что при встрече они на всякий случай сделают вид, будто незнакомы.

Тэмерли приезжает первым. Дела его поначалу складываются вроде бы удачно, он надеется стать вашим мужем, миссис О’Брайн, и наследником дядиных миллионов. Видя, что мистер Крайтон тяжело болен, он уже считает их своими, однако под конец его положение становится шатким. Он чувствует, что не нравится дяде, который раскусил его и для которого он на самом деле человек посторонний. За обедом делает последнюю ставку на привязанность мистера Крайтона к вам, миссис О’Брайн, привязанность, основанную просто на симпатии, ведь своей семьи у Уиксона нет. Для этого Тэмерли пускается в рассуждения о неравных браках, но ответ мистера Крайтона весьма недвусмысленно показывает несостоятельность его надежд. Мистер Крайтон говорит, что из него получился бы превосходный актер. Тогда Тэмерли бросается к Мэдж.

— Подождите, — прервал О’Брайн. — Что было бы с мисс Бойлстон, если бы Тэмерли больше повезло с моей женой?

— Мисс Бойлстон не из тех, кем позволительно пренебречь. Она наверняка была в курсе его планов и была с ним согласна. Она получила бы свое в любом случае: либо ее устраивала денежная компенсация, либо Тэмерли обещал на ней жениться впоследствии, рассматривая первый брак как явление временное. Более того, мне кажется, что эти планы принадлежали ей в большей степени, нежели ему, но это уже мое личное мнение. Итак, они тайком совещаются и решают, что Крайтона надо убить и немедленно. После составления завещания убийство будет бесполезно, так как Тэмерли вполне справедливо полагает, что мистер Крайтон ничего ему не оставит. О прежнем завещании они, разумеется, не имеют понятия. Они договариваются, что Тэмерли застрелит его, воспользовавшись револьвером из коллекции. Тэмерли вспоминает о рыжем парике и без труда завладевает им, однако потом решимость его тает, он начинает трусить, колеблется и в итоге говорит Мэдж, что передумал. В конце концов для него еще не все потеряно, он ничего не получит сам, но остается, так сказать, запасной вариант: он надеется на брак с наследницей. Мисс Бойлстон такое положение не устраивает. Если у Тэмерли не будет своих денег, ее шансы разбогатеть катастрофически падают. Тут есть еще следующий нюанс: вряд ли Коринна Бойлстон сказала дочери, что Крайтон вовсе не Крайтон и можно заставить его заплатить за молчание. Сама Мэдж не знала этого, ибо те годы, когда ее мать жила с настоящим Крайтоном, она провела в частном пансионе, как выяснил Стэнфорд. Если ей и случалось видеть его, этого по прошествии стольких лет, учитывая внешнее сходство обоих Крайтонов, было недостаточно, чтобы обнаружить подмену. Если бы ей тогда стало известно, что Крайтона можно шантажировать, она, пожалуй, удовлетворилась бы этим вариантом, пусть менее выгодным, но зато и менее рискованным. А может, и не удовлетворилась бы… По-моему, мисс Бойлстон была особой весьма решительной. Однако такого выбора, как я убежден, перед ней не стояло, ибо Коринна и Мэдж действовали каждая сама по себе. Поэтому Мэдж, видя, что от Тэмерли толка нет, решает убить мистера Крайтона сама, но Тэмерли об этом не говорит. Считая его трусом, она думает, что он будет ее отговаривать. Она берет револьвер из коллекции, убивает Крайтона, кладет револьвер возле его правой руки, чтобы создать видимость самоубийства, и уходит. Уверен, что об отпечатках она тоже позаботилась. Убивает она его после десяти, так как в десять вы еще разговаривали с ним, и до одиннадцати: в одиннадцать она садится играть с нами в бридж. Думаю, что, когда мистер Хамфри пригласил ее составить нам компанию, она только что застрелила Крайтона. Мисс Бойлстон проявила поразительное самообладание! Теперь вернемся к Тэмерли. Не зная, что мистер Крайтон уже мертв, он поддается новому порыву и решает все-таки убить его, чтобы не остаться с пустыми карманами, так как еще неизвестно, удастся ли жениться на наследнице. Он повторяет действия Мэдж. Берет из коллекции револьвер (при этом замечает отсутствие одного револьвера, но не придает этому значения), надевает парик и в одиннадцать тридцать идет к Крайтону. Тут-то его и видит Коринна Бойлстон, принимая за вас из-за рыжего парика. Увидев, что мистер Крайтон уже мертв, Тэмерли бросается прочь, кладет на место револьвер и возвращается к себе. Помните, я обратил внимание, что средний револьвер лежит криво? Идти в столь позднее время к Мэдж Тэмерли не решается, ведь они Якобы незнакомы, вдруг кто увидит. Вряд ли он тогда думал, что Крайтона убила она; вероятно, он вполне искренне считал, что тот покончил с собой. А когда на следующий день выясняется, что существует старое завещание, он столь же искренне считает убийцей вас, мистер О’Брайн, полагая, что вы о том завещании знали. В полиции Тэмерли умолчал о своем знакомстве с Мэдж, если бы он рассказал об их планах, лучше ему от этого не стало бы. Когда же он увидел вас вместе с Мэдж в ее квартире, то решил, что она одурачила его и что вы оба действовали заодно, а расплачиваться предоставили ему. Он решил, что она толкала его на убийство, заранее намереваясь воспользоваться результатом, учитывая прежнее завещание, вместе с вами, а не с ним. Поскольку он тогда сначала отказался убивать, это, по его мнению, сделали вы сами. Тэмерли полагал, что у вас с Мэдж был придуман способ, как свалить все на него. Из-за того, что сам он потом передумал, и из-за показаний Коринны Бойлстон все потом запуталось, однако в конечном счете все равно убийцей сочли его. Когда Тэмерли появился в ее квартире, Мэдж, конечно же, узнала его, но не решилась выдать полиции, боялась, что он донесет на нее, скажет, что они вместе планировали убийство. Однако сам Тэ-268 мерли, вероятно, думал, что в полиции ему не поверят, как не верили и раньше. Конкретных доказательств не было, доказать он в лучшем случае мог лишь факт прежнего знакомства с ней, а это мало что давало, поэтому он принялся мстить сам. — Бэрридж замолчал. Пат и О’Брайн не пошевельнулись. — Поскольку виновные лица мертвы, я не вижу смысла доводить это до сведения полиции, тем более что неизвестно, как поведет себя Коринна Бойлстон, если ее будут снова расспрашивать. Вы же не хотите, чтобы тайна мистера Крайтона стала достоянием гласности.

— Миссис Бойлстон уже находится вне пределов досягаемости английской полиции: она уехала, — сказал О’Брайн. — После смерти Мэдж я заплатил ей те деньги, которые она пыталась получить за молчание о мистере Крайтоне. У меня было такое чувство, будто я как-то виноват в смерти ее дочери. Из-за места, где ее убили, что ли… Этот дом…

— Думаю, на этом его мрачная история закончилась, — заметил Бэрридж.

— Мы вам очень благодарны, — с глубоким чувством сказал О’Брайн. Вдруг он чему-то улыбнулся, вскочил и быстро вышел из комнаты, на ходу бросив: — Подождите минутку, я сейчас вернусь.

Пат смотрела на мужа, пока за ним не закрылась дверь, затем повернулась к Бэрриджу.

— Мистер Бэрридж, я хочу вас спросить…

— Да?

Ее лицо полыхнуло ярким румянцем.

— Хочу вас спросить, — потупившись, тихо повторила Пат и беспомощно смолкла, не смея произнести вслух свой вопрос.

— Да, я знаю, — мягко сказал Бэрридж, — но не надо из-за этого огорчаться.

В карих глазах Пат отразились страх и растерянность, потом она опустила голову так низко, что Бэрриджу была видна лишь полоска лба под пышной волной волос, и сказала едва слышно:

— Вы меня осуждаете?

— Когда мужчина берется судить о поступках женщины, он совершает величайшую глупость, — шутливо ответил Бэрридж.

— Вы щадите меня, мистер Бэрридж. Я должна вам сказать… — Она решительно вскинула голову. — Я давно знала, что в квартире Мэдж был Тэмерли, видела, как он вошел в подъезд. Он меня, конечно, не узнал или вовсе не видел, а я после этого сразу ушла. Понимаете, я почему-то подумала, что у них там была назначена встреча. Вообще у меня в голове беспорядок какой-то получился, я ничего толком не понимала. Если бы я только знала, что Аллану грозит опасность… — Она стиснула руки. — А потом я не посмела сказать, что это был Тэмерли. Позже, когда Аллан рассказал мне про мистера Крайтона и про шантаж миссис Бойлстон, я все равно не решилась сказать. У Аллана такой характер… Если бы он узнал, что я следила за ним, он никогда не забыл бы этого. Мне не следовало так поступать, но что мне было делать? Первый раз я увидела их вместе случайно. Потом Мэдж несколько раз звонила, я узнала ее голос, а Аллан почему-то сделал вид, будто не помнит, с кем тогда говорил. Я не могла так жить дальше, хотела выяснить, обманывает он меня или нет. — Кончиками пальцев Пат коснулась руки Бэрриджа. — Я его очень люблю, — едва слышно сказала она. — Без него мне уже ничего не надо… Я терзалась сомнениями и ни о чем другом не могла думать… Была готова на все, лишь бы прекратился кошмар неизвестности… После я успокаивала себя тем, что Тэмерли все равно разыскивает полиция, раз он бежал из тюрьмы, и мой рассказ вряд ли поможет поймать его. Но потом погибла мисс Бойлстон… Чем дольше я молчала, тем страшнее было заговорить. Я представляла, как меня спросят, почему я до сих пор молчала, представляла лицо Аллана… Когда ему позвонили, все произошло так быстро! Я сообразила, кто звонил, когда Аллан уже уехал, иначе ни за что не отпустила бы его! Те часы в машине, когда мы мчались за ним, были самыми страшными в моей жизни. Если бы Аллан погиб…

Ее бледные губы задрожали.

— Не мучайте себя, все кончилось хорошо.

За дверью послышались шаги. Пат безмолвно сжала руку Бэрриджа, с мучительной тревогой глядя то на него, то на дверь.

— Можете быть спокойны, — сказал Бэрридж, тоже взглянув на дверь. — Он никогда этого не узнает.

Дверь отворилась. В руках О’Брайн держал огромный фолиант.

— Вот, нашлась здесь, — сказал он, протягивая его Бэрриджу. — Ваша книга, мистер Бэрридж.

СЕМЕЙНЫЙ ПИКНИК

ГЛАВА I

Джоан Уинд посмотрела на часы — Сирил опаздывал уже на тридцать минут.

— Где у вас телефон?

Бармен указал на узкий коридорчик, к которому вела лесенка из пяти ступенек. Джоан набрала номер, но в квартире Сирила Мортисса трубку не снимали; она вернулась обратно в бар и села на прежнее место у дальнего конца стойки. Прежде Сирил никогда не опаздывал, и Джоан ощущала легкое беспокойство. Последние дни он держался очень нервно, у него явно были какие-то неприятности, в которые он не посвящал ее. Выпив еще один коктейль, Джоан поднялась и направилась к выходу; она слишком долго сидела одна, и расположившийся рядом мужчина начал посматривать на нее с чересчур откровенным интересом. Когда Джоан встала, он торопливо расплатился и направился следом. На выходе, открыв перед нею дверь, он хотел заговорить, но Джоан посмотрела на него долгим, холодно-высокомерным взглядом — он смешался и молча пропустил ее. Поправив воротник плаща, она вышла на улицу и увидела на повороте машину Сирила. Он затормозил, и, не выпуская руля, одной рукой распахнул дверцу; когда Джоан села, машина резко рванулась с места. Джоан посмотрела на его четкий профиль, тряхнула своими каштановыми волосами и решительно сказала:

— Я хочу знать, что с тобой происходит.

Мортисс не ответил, он гнал машину вперед, выжимая из старенького мотора все, на что тот был способен.

— Вряд ли лондонская полиция одобрит твою манеру езды, — заметила Джоан, однако ее спутник по-прежнему молчал.

Свернув на тихую, безлюдную улочку, Мортисс остановил машину и сказал с кривой усмешкой:

— Все кончено, Джоан. Я ввязался в рискованную игру и проиграл.

Маленькая твердая ладонь Джоан легла на его руку.

— Я давно чувствовала, что с тобой неладно. Ты всё-таки связался с этой конторой авантюристов? — Мортисс отвел взгляд и нехотя кивнул. — Но ты же обещал мне?..

— Они посулили десять тысяч.

— А в результате ты не получил ничего и еще угодишь в тюрьму, — с горечью сказала Джоан. — Ты бы хоть обо мне подумал.

— Об этом-то я и думал, — упрямо сказал Мортисс. — Именно об этом.

— Сирил, ты просто сумасшедший! Не виновата же я в том, что отец оставил мне наследство! Я люблю тебя и знаю, что ты тоже меня любишь, меня, а не мои деньги. — Вместе с состоянием Джоан Уинд унаследовала решительный характер полковника Уинда и была не склонна к пустым разговорам и запоздалым упрекам. — Сколько надо денег, чтобы развязаться с этими жуликами?

Мортисс покачал головой.

— Ты не в состоянии помочь мне, Джоан, я ведь знаю завещание твоего отца. Мне нужно восемь тысяч и не позже, чем через месяц.

— Восемь тысяч, — протянула Джоан, нахмурив тонкие брови. Она обдумала все способы получить деньги и, не найдя ни одного, кроме того, что упирался, как в глухую стену, в согласие Роджера Карлайла, с досадой воскликнула: — Дурацкое завещание!

Завещание полковника Уинда позволяло ей пользоваться только доходом с капитала, трогать его до двадцати пяти лет она имела право лишь с согласия Роджера Карлайла; в том случае, если бы Джоан вступила в не одобряемый сэром Карлайлом брак, она навсегда теряла право самостоятельно распоряжаться наследством. Полковник Уинд составил такое завещание из лучших побуждений, стремясь обеспечить своей единственной дочери твердый доход; он был низкого мнения о деловых способностях женщин (совершенно напрасно, если говорить о Джоан) и принял меры, чтобы оградить ее от искателей легкой наживы.

— Роджер настроен против тебя.

— Откуда он обо мне знает?

— Разумеется, я сама сказала. Сказала, что собираюсь выйти за тебя замуж. Он навел справки и заявил, что ты… — Джоан замялась.

Мортисс горько усмехнулся.

— Говори, что уж там.

— Роджер считает тебя мошенником. Я переубеждала его, но он на редкость упрям. Тут ничего не поделаешь. Хотя подожди… одна возможность у нас есть. Для Роджера очень много значит личное впечатление. Он никогда не видел тебя, и, если ты ему понравишься, он может изменить свое мнение.

Мортисс передернул плечами.

— Что значит «понравишься»? Я же не девица, чтобы нравиться ему.

— Не обижайся, — примирительным тоном сказала Джоан, — я просто неудачно выразилась. Постарайся произвести на него хорошее впечатление. Прошу тебя, Сирил, ради меня! Я хочу стать твоей женой, и хочу стать ею сейчас, а не когда ты выйдешь из тюрьмы. Мы должны добиться, чтобы Роджер разрешил мне взять деньги.

— Что он из себя представляет, этот Роджер? Он твой родственник?

— Нет. Мой отец и отец Роджера, Роберт Карлайл, были близкими друзьями. Роджер тоже нравился отцу, и он возложил на него обязанность опекать меня. Роджер относится к этому очень добросовестно, даже слишком, хотя ему и своих забот хватает. Его отец был старшим из сыновей сэра Уильяма Карлайла; младший, Артур, обладал очень неуравновешенным характером и причинил своим родным много неприятностей. Наконец, он против воли отца женился на женщине совершенно не из их круга, к тому же вдове с ребенком. Точнее, ребенок был не ее, а остался ей от первого мужа. Сэр Уильям заявил, что впредь не желает видеть своего младшего сына, и вскоре умер, оставив все состояние старшему. Роберт Карлайл хотел помочь брату, но они поссорились из-за того, что Роберт вроде бы высокомерно держался с его женой. Артур порвал всякие отношения со старшим братом и потом вторично отклонил попытку Роберта помириться с ним после смерти жены. Когда Роберт тоже умер и состояние Карлайлов перешло к его сыну Роджеру, он поехал к дяде, но тот, очевидно, встретил его не слишком любезно — больше они не встречались. А пятнадцать лет назад Артур Карлайл окончательно запутался в долгах и застрелился. К этому времени у него был восьмилетний сын Патрик. Получилось так, что он услышал выстрел и первым вбежал в комнату. Говорят, там было много крови и вообще… Тот выстрелил себе в рот из крупнокалиберного револьвера — представляешь, как это выглядело? Патрик потом полгода пролежал в больнице, а затем Роджер взял его к себе. Сейчас Патрику двадцать три, но Роджер до сих пор нянчится с ним. Роджер все еще не женат, хотя ему уже тридцать восемь. Если он все-таки женится, для Патрика это будет неприятный сюрприз. — Джоан язвительно усмехнулась, Патрик Карлайл не пользовался ее симпатиями. — При нынешнем положении вещей он — наследник Роджера, а тот очень богат. У самого Патрика нет ни пенса, однако он привык иметь в своем распоряжении большие деньги. Роджер практически ему ни в чем не отказывает.

— Будем считать, что общий курс истории семейства Карлайлов я прослушал. Что дальше? Под каким предлогом я встречусь с Роджером?

— Роджер с Патриком уехали куда-то в Альпы, я узнаю точный адрес, и ты просто-напросто остановишься в том же отеле. Роджер давно увлекается альпинизмом, а Патрик увязался за ним, хотя Роджер не хотел брать его с собой: у Патрика был сложный перелом ноги. С ними еще врач, который тогда лечил Патрика, кажется, его фамилия Бэрридж. С Патриком советую тебе не ссориться, даже если услышишь какую-нибудь колкость. Учти: если поругаешься с Патриком, у тебя не будет никаких шансов понравиться Роджеру. Впрочем, несмотря на свои капризы, Патрик все же довольно хорошо воспитан и обычно не позволяет себе явных грубостей. Во всяком случае, с посторонними людьми, — уточнила Джоан. — Да, и последнее: Патрик не переносит разговоров обо всем, что связано с огнестрельным оружием и кровью. После самоубийства отца у него был шок, и он до сих пор болезненно воспринимает все, что хоть сколько-нибудь напоминает об этом. Однажды он принял участие в охоте, а потом у него был нервный припадок. Кажется, он лечится у психиатра. Так что будь осмотрителен, иначе Роджер сразу тебя невзлюбит. Джоан переменила позу, устраиваясь поудобнее. — Теперь перейдем к другим, — сказала она, откидывая упавшие на лоб волосы.

— Их еще много? — шутливо спросил Мортисс.

— Двое, — серьезно ответила Джоан. — С Роджером обычно ездит в горы Фрэнсис Гловер, это его единственный, кроме Патрика, родственник. Я с ним почти незнакома, видела мельком пару раз. Еще Луиза Олбени, сводная сестра Патрика, вполне возможно, что она окажется там. Спит и видит женить на себе Роджера. Луиза — очаровательное хрупкое белокурое создание с нежным голосом и железной хваткой. И в отличие от Патрика, Луиза всегда твердо знает, чего хочет. Если она сейчас опять увяжется за Роджером, будет полный сбор. Так сказать, семейный пикник.

— Она живет вместе с ними?

— Нет, Луизе кое-что досталось от ее отца, и она живет самостоятельно. Она и Патрик, мягко говоря, недолюбливают друг друга, однако она старается сохранять видимость родственных отношений, чтобы иметь предлог для визитов в дом Роджера.

— Милая семейка. Почему они не ладят?

— Патрик с Луизой? Дружбы между ними никогда не было, а окончательно они перегрызлись после того, как Патрик однажды просил у нее денег.

— Зачем? Ты же говорила, что Роджер не отказывает ему в деньгах.

— Обычно да, но это случилось сразу после истории со скачками, из-за которой Патрику едва не пришлось уйти из Оксфорда. Он оказался замешан в какие-то махинации; широкой огласки удалось избежать, но Роджеру это обошлось очень дорого. Кстати, Луиза разболтала об этом всем знакомым, за что Патрик на нее страшно разозлился. Вообще трудно понять, зачем он в это ввязался. Вряд ли ради денег.

— Захотелось острых ощущений? Он любит азартные игры?

— Про Патрика нельзя с определенностью сказать, что он любит, а что нет.

Мортисс вытащил из пачки сигарету, помял, но не закурил — Джоан не любила дыма.

— Твой план мне не нравится, — хмуро сказал он. — Вряд ли мы с Роджером подружимся.

— Тебе надо всего лишь произвести на него хорошее впечатление. Пожалуйста, постарайся, Сирил! Это наш единственный шанс, другого нет.

Шевельнувшись, Мортисс уронил лежавшую рядом на сиденье пачку сигарет; он наклонился и, шаря рукой внизу, так что Джоан был виден только его затылок, спросил:

— А что сказано в завещании на тот случай, если Роджер Карлайл вдруг умрет?

— Его права перейдут к адвокату Квентину.

Мор выпрямился, так и не подняв сигареты.

— Это лучше или хуже?

— Квентин не стал бы мне мешать распоряжаться деньгами по своему усмотрению.

Мортисс хмыкнул, включил мотор и медленно тронулся с места.

— Поужинаем у меня, — предложила Джоан. — Заодно покажу тебе фотографии Карлайлов.

Мортисс кивнул, затем спросил:

— Ты поедешь со мной?

— Да, но поселюсь в другом отеле, чтобы Роджер не увидел нас вместе раньше времени.

Машина плавно остановилась у подъезда, и Джоан открыла дверь квартиры.

— У тебя найдется что-нибудь выпить? — спросил Мортисс.

— Посмотри в буфете, а я пока поищу фотографии.

Мортисс открыл буфет, выбрал бутылку хереса и поставил две рюмки.

— Тебе налить?

— Нет. Я выпила два коктейля, пока сидела в баре.

— Извини, что заставил тебя ждать.

Джоан повернула голову и внимательно посмотрела на него через плечо, сдвинув темные брови.

— Я передумала, налей мне тоже.

Мортисс наполнил и вторую рюмку, а Джоан тем временем достала пачку фотографий.

— Вот, смотри. Тут в основном Роджер, но Патрик тоже где-то должен быть.

Перебрав несколько штук, Мортисс недовольно нахмурился — на всех фотографиях Джоан была вместе с одним и тем же высоким темноволосым мужчиной.

— Где это вы снимались?

— Это Венеция. Осенью мы ездили на две недели в Италию. Рим, Венеция, Милан.

— Зачем ты с ним поехала?

— Во-первых, не с ним, а с ними, мы ездили втроем: Роджер, Патрик и я. А во-вторых, почему бы и нет? С тобой я тогда была еще незнакома. Роджер пригласил меня, и я согласилась. Если ты вздумал ревновать, то совершенно напрасно. — Джоан задорно рассмеялась. — Открою маленький секрет: я подозреваю, что Роджер предложил мне поехать, чтобы избавиться от Луизы. Луиза не выносит присутствия другой женщины.

— И как тебе эта поездка, понравилась? — В тоне Мортисса звучала откровенная неприязнь к Роджеру Карлайлу.

— Пока не появился ты, у меня были прекрасные отношения с Роджером, его опека меня не стесняла, и он всегда держался очень тактично.

— Выходит, во всем виноват я.

— Перестань, Сирил!

Мортисс молча рассматривал фотографии.

— Здесь все ты да он, — наконец сказал он, добравшись до последнего снимка.

— Патрик снимал. Он тогда увлекался фотографией и совсем замучил нас. Мы получали отдых, только когда он принимался снимать свою собаку.

— Пес красивый, — сказал Мортисс, разглядывая фотографию огромного сенбернара.

— Патрик тут тоже где-то есть. Вместе с собакой, я сама снимала. Ты пропустил, сейчас найду.

Джоан потянулась к фотографиям.

— Сам найду, — пробурчал Мортисс, отстраняясь.

— Сирил, не будь таким мрачным, это просто смешно! Между мной и Роджером всегда были только дружеские отношения.

Мортисс отобрал две фотографии (одну — Патрика с собакой, вторую — Джоан с Роджером, где они были сняты крупным планом), остальные небрежно бросил на стол, потом с раздражением произнес:

— Бредовая затея.

Тонкие брови Джоан сошлись в одну линию.

— Ты придумал что-нибудь получше?

— Нет.

— Тогда нечего и говорить. Когда будешь знакомиться с Роджером, назови фамилию своей матери.

— Зачем? Не такая уж у меня уникальная фамилия.

— А если Роджер, услышав «Сирил Мортисс», прямо спросит, не знаком ли ты со мной? Тебе нельзя будет ответить ни «да», ни «нет». Если скажешь «да», у него сразу возникнет против тебя предубеждение. «Нет» говорить тоже нельзя, так как потом выяснится, что ты соврал, а это ему не понравится.

— Хорошо, я буду Сирил Белл. Положим, я произведу на него хорошее впечатление как Сирил Белл, а дальше что?

— Дальше очень просто. Там я не буду показываться Роджеру на глаза, а когда вернемся в Англию, познакомлю тебя с ним так, будто не знаю о вашей встрече. Ты сделаешь вид, словно очень удивлен, и скажешь что-нибудь вроде: «Я и понятия не имел, что вы и есть тот самый сэр Карлайл, о котором говорила Джоан». А насчет своей фамилии, если он спросит, почему ты записался в отеле как Белл, скажешь, что это фамилия твоей матери и ты иногда пользуешься ею.

— Что ж, попробую… А ты оставайся здесь. Зачем тебе ехать?

— Нет, мне лучше тоже поехать. Поселюсь поблизости, и ты будешь звонить мне и сообщать, как дела. Может быть, я дам тебе какой-нибудь дельный совет, ведь я давно знакома с Роджером, знаю его привычки и на что он способен.

— Берешь командование в свои руки? Разрешите начать военные действия, генерал?

Джоан, улыбаясь, потянулась с кошачьей грацией.

— Достань портвейн, там должна быть начатая бутылка. Поднимем боевой дух армии.

Мортисс направился за вином. Когда он повернулся к Джоан спиной, улыбка с ее лица исчезла и оно приобрело выражение холодной решимости.

ГЛАВА II

Выбор места принадлежал Роджеру. Маленький, но комфортабельный отель располагался в очень живописной местности. От города до отеля можно было добраться по канатной дороге, с которой открывался чудесный вид на пламенеющие маками альпийские луга.

Через пять дней после их приезда в отеле появилась Луиза Олбени и с милой улыбкой сообщила, что в Лондоне невыносимо скучно и ей захотелось погулять по красивым местам. Патрик скорчил выразительную гримасу и пробормотал:

— Надеюсь, она будет проводить время в баре, а насчет прогулок просто так сболтнула.

Роджер был более сдержан, однако казалось, что приезд Луизы обрадовал его столь же мало, как и Патрика. Когда Гловер, заходивший в ее номер и видевший, как она распаковывала вещи, сказал, что Луиза привезла горные ботинки, Роджер и Патрик помрачнели одинаково.

Вечером мужчины собрались в ресторане; вскоре к ним присоединилась Луиза, одетая в элегантное вечернее платье. Из присутствующих женщин она, бесспорно, была самой красивой. Пышные белокурые волосы, волной падающие на точеные плечи и обнаженную спину, с боков были подняты вверх, открывая маленькие, изящной формы уши, и крупными локонами вились надо лбом. Немного вздернутый носик придавал лицу что-то очаровательно-ребяческое; она, несомненно, знала об этом и держалась с откровенной кокетливостью, но была достаточно умна, чтобы не переигрывать. Выглядела она лет на двадцать, хотя в действительности была старше двадцатитрехлетнего Патрика. Патрик обладал такой же белокурой шевелюрой; его густые, чуть вьющиеся волосы были чуть длиннее, чем принято для мужчин, а красивое продолговатое лицо со светло-карими глазами носило отпечаток некоторой изнеженности. Семейное сходство с Роджером, темноглазым и темноволосым, просматривалось в одинаково правильных чертах лица — у Патрика более тонкого и нервного. При том же росте Роджер казался более массивным, а его манере держаться была присуща спокойная уверенность, отличавшая его от порывистого и неуравновешенного Патрика. Третий мужчина, Фрэнсис Гловер, лет тридцати пяти, с крепкой, по-спортивному подтянутой фигурой, принадлежал к людям, которые редко играют первую скрипку, зато вполне способны быть как надежным другом, так и опасным врагом: глубоко посаженные цепкие серые глаза свидетельствовали об упорстве и решительности, соединенных с умом, возможно не слишком быстрым, но пытливым и основательным. Четвертым был доктор Джеральд Бэрридж.

Патрик ушел танцевать первым — он любил развлекаться. Луиза выразительно посматривала на Роджера, но тот делал вид, будто не замечает ее призывных взглядов.

— Что мы будем делать завтра? — поинтересовался Гловер.

— Я хочу показать Патрику пещеру, которая напротив сквозной, — ответил Роджер. — Отправимся утром, часов в восемь. Вы пойдете?

— Нет, спасибо, этот маршрут для меня не представляет интереса, я там был в прошлом году.

— А вы, мистер Бэрридж?

— Тоже нет, собираюсь спуститься в город.

— Вас, Луиза, я не приглашаю, — самым естественным тоном сказал Роджер. — Дорога длинная, а вы бы устали, к тому же в пещеру надо спускаться по веревке. Мистер Бэрридж, как вы считаете: долгая прогулка Патрику не повредит?

— Думаю, что нет, но, если он все-таки начнет прихрамывать, возвращайтесь. Надеюсь, однако, что этого не произойдет.

Бэрридж привычным жестом пригладил свою короткую каштановую бородку, и в его голубых глазах промелькнула сдержанная усмешка — он прекрасно понимал, что основной причиной любезного приглашения Роджера провести две недели в горах вместе с ними является Патрик. Бэрридж был преуспевающим хирургом, имеющим собственную клинику, и нанять его в качестве сопровождающего лица для бывшего пациента было невозможно независимо от размера предложенной платы, поэтому Роджер, будучи человеком умным, просто пригласил его отдохнуть вместе с ними, воспользовавшись тем, что доктор Бэрридж был заядлым альпинистом и обожал горы; правда, на сей раз из-за Патрика поездка превратилась всего лишь в увеселительную прогулку, однако оба Карлайла были Бэрриджу симпатичны, и потому он согласился.

В свое время Патрик из-за сложного перелома провел в его больнице два месяца; к Бэрриджу он попал уже после того, как кости срослись неправильно, — и он едва ходил. Бэрриджу пришлось снова его оперировать и потом еще долго возиться с его ногой, чтобы избавить от хромоты. Поначалу нетерпеливый и избалованный пациент изрядно донимал его своими капризами, и лишь профессиональный долг заставил Бэрриджа продолжать лечение. Когда Патрик в приступе раздражения через две недели после операции заявил Бэрриджу, что его специально держат так долго в больнице, тот не на шутку рассердился и ответил, что, напротив, прилагает все усилия, чтобы как можно скорее от него избавиться. Вместо того чтобы окончательно разозлиться, Патрик вдруг засмеялся и вежливо извинился. Бэрридж тогда был несколько удивлен, но познакомившись с ним поближе, понял, что Патрик, невзирая на свои выходки, редко ссорится с кем-нибудь всерьез: у него был легкий нрав, и при желании ему всегда удавалось наладить отношения с человеком, которого он задел, причем это получалось очень естественно, без особых усилий. В дальнейшем Патрик больше не предъявлял Бэрриджу претензий, зато постоянно жаловался, что устал лежать, и совсем по-детски буквально вымогал разрешение встать; заранее зная, что Бэрридж откажет, он, услышав отказ, каждый раз искренне огорчался.

На столике он держал фотографию рыжеволосой синеглазой девушки, однако навещал его — очень часто — один Роджер. Из случайно услышанного обрывка телефонного разговора Бэрридж понял, что Патрик сам против того, чтобы она приезжала сюда, а вскоре догадался и о причине: Патрик был еще слишком молод и самолюбив и не хотел показываться своей девушке в таком беспомощном состоянии. Патрик любил поболтать, и вскоре Бэрридж уже знал, что девушку зовут Джемма Кембелл, что она шотландка и живет в Эдинбурге, а познакомились они год назад, когда она приезжала в Лондон к родственникам.

Бэрридж был предупрежден Роджером о том, что Патрик плохо переносит вид крови, и старался ненароком не вызвать у того тяжелых воспоминаний, однако после месячного пребывания в клинике сама, больничная обстановка стала тяготить Патрика; дело было уже не в капризах или дурном настроении, ему действительно было плохо. Причина этого, по-видимому, крылась в сложных ассоциативных связях; Патрик вообще с предубеждением относился к больницам, за свою жизнь ему дважды (первый раз сразу после самоубийства отца, второй — после охоты, куда его затащили приятели) приходилось подолгу лечиться в психиатрической клинике, воспоминания об этом были крайне неприятны сами по себе, а кроме того, связывались в его памяти с первопричиной болезни. В результате Бэрридж был вынужден попросить Роджера привезти для консультации психиатра, у которого Патрик лечился, и тот заявил, что пациенту необходимо немедленно покинуть клинику. Бэрридж оказался в затруднительном положении: с одной стороны, держать Патрика в больнице становилось опасно, с другой — если прекратить лечение и отпустить его домой, он останется хромым. Опасаясь нервного срыва, Бэрридж все же решил уступить настоянию доктора Рэморни и сказал Роджеру, чтобы завтра утром он забирал Патрика — гипс с ноги был уже снят. Пока Бэрридж обсуждал положение с Роджером и доктором Рэморни, наступил вечер. Доктор Рэморни зашел еще раз взглянуть на Патрика, потом вышел настроенный очень мрачно и потребовал, чтобы ночью при нем дежурила медсестра. Сам Патрик, чувствуя, что находится на грани срыва, просил Роджера увезти его сейчас же, однако пускаться с ним в путь ночью Бэрридж считал неразумным, вместе с тем он полностью разделял тревогу психиатра и боялся оставлять Патрика на ночь в больнице. В итоге он предложил Патрику провести эту ночь в своем доме, расположенном рядом с клиникой. Патрику было уже все равно, где находиться, лишь бы не в больничной палате. В доме Бэрриджа он сразу почувствовал себя лучше. Бэрридж специально устроил его в экзотически обставленной комнате, где на стенах висели охотничьи трофеи (свободное время Бэрридж делил между альпинизмом и охотой), а на полу лежала тигровая шкура, сшитая из двух так искусно, что казалось, будто она принадлежала одному зверю-гиганту. Красочные трофеи завладели воображением Патрика; Бэрридж стал рассказывать, как охотился в Африке, молодой человек слушал с загоревшимися глазами и потом заявил, что тоже обязательно съездит туда, после чего доктор оставил его одного уже без всяких опасений. Когда утром он заглянул к Патрику, тот спал совершенно спокойно. Бэрридж прекрасно понимал, что отправлять его обратно в больницу нельзя, а бросать лечение на середине ему не хотелось: он обещал избавить Патрика от хромоты и, хотя теперь непредвиденное осложнение снимало с него ответственность, все же предпочитал довести дело до конца. Существенную роль сыграло и то, что Патрик ему нравился, — в итоге Бэрридж предложил молодому человеку жить в своем доме, откуда он будет ходить в клинику на процедуры.

На новом месте Патрик освоился очень быстро и столь же быстро выяснилось, что он обладает непревзойденной способностью в поразительно короткие сроки производить полнейший беспорядок в поразительно большом количестве помещений. Бэрридж чувствовал, что в его доме талант Патрика еще не раскрылся полностью, — он явно был в состоянии охватить значительно большую территорию. Хотя комнаты для гостей были на втором этаже, Бэрриджу пришлось поместить Патрика на нервом (подниматься по лестнице тому было бы тяжело), где находились и его собственные комнаты, о чем он вскоре стал сожалеть: при ограниченности передвижений Патрик все-таки умудрялся повсюду разбросать свои многочисленные вещи, привезенные Роджером после переезда, и перемешать все, что попадало ему в руки; он редко ставил что-либо на место, туда, откуда взял, — пока Патрик жил в доме Бэрриджа, прислуга получала жалованье не зря. Самое скверное происходило, когда Патрик начинал наводить порядок сам, он старался быть аккуратным, но это настолько противоречило его склонностям и привычкам, что было совершенно бесполезно и приносило только вред. Обычно подобная процедура сводилась к следующему: Патрик тщательно собирал все, что, как он считал, лежало или стояло не на своем месте, и, поскольку затруднялся определить, куда все это деть, складывал в одну кучу с намерением потом разобрать ее и разложить все по местам, однако до второго этапа дело доходило редко, а в тех случаях, когда доходило, Бэрридж с изумлением обнаруживал привычные предметы в самых неожиданных местах — у него и Патрика были совершенно разные представления о том, что где должно находиться. В конце концов он попросил Патрика ограничиваться первым этапом, поскольку тогда по крайней мере ясно, где искать пропажу. Патрик каждый раз мило извинялся и предлагал помочь в поисках, но Бэрридж неизменно отклонял его услуги: ища одну вещь, тот засовывал куда-то несколько. Человека педантичного Патрик Карлайл мог довести до полнейшего исступления. Бэрридж по натуре и в силу своей профессии был человеком аккуратным, однако не принадлежал к людям, которые считают, что и остальные должны быть такими же, поэтому к поведению Патрика относился снисходительно и стоически переносил его пребывание в своем доме. Навещая Патрика, Роджер, прекрасно знавший манеры своего родственника, каждый раз спрашивал Бэрриджа, не слишком ли тот ему мешает, на что доктор вполне искренне отвечал, что привык к его обществу и ничего не имеет против.

Однажды Патрик, как обычно болтая за обедом на самые разные темы, невинно спросил:

— Мистер Бэрридж, как вы относитесь к собакам?

— Смотря к каким. Мне нравятся крупные собаки, — ответил Бэрридж, не подозревая подвоха.

Обрадованный Патрик с милой непосредственностью тотчас заявил тоном скорее утвердительным, нежели вопросительным:

— Тогда вы не будете возражать, если Роджер привезет сюда моего сенбернара?

От такого поворота Бэрридж сначала опешил, а затем философски решил, что к производимому Патриком беспорядку что-либо добавить уже невозможно, и согласился. Прошло три дня, и Бэрридж, у которого в этот период было много тяжелых больных, забыл о собаке и вспомнил о ней только тогда, когда вечером, открыв входную дверь, увидел, как навстречу поднимается лежавший в прихожей огромный сенбернар. Новый жилец оказался спокойным и хорошо воспитанным, единственным неудобством было то, что горничная его смертельно боялась и отказывалась убирать помещения, если пес гулял по дому, хотя Ник не обращал на нее никакого внимания. Он понимал, что находится в гостях, и днем совершенно равнодушно относился к приходу и уходу незнакомых людей, но, если входная дверь открывалась ночью (Бэрриджу случалось возвращаться из больницы очень поздно), Ник шел проверить, кто это; видя Бэрриджа, он обнюхивал его ботинки, словно желая удостовериться, что тут нет обмана, и неторопливо уходил обратно в комнату Патрика. Лаял Ник редко и вообще держался с чувством собственного достоинства, играл только с хозяином и одному ему разрешал катать себя по полу, теребить за уши и шлепать ладонью по морде; Патрику он позволял делать с собой все что угодно. Если его подзывал Бэрридж, Ник подходил, клал тяжелую, лобастую голову ему на колени и ждал, когда его погладят, — больших вольностей посторонним не позволялось.

Увидеть Джемму Кембелл Бэрриджу так и не довелось: Патрик упорно не желал встречаться с ней, пока не поправится, но по телефону говорил часто. У него была привычка не закрывать за собой дверей, и до Бэрриджа, чьи комнаты находились напротив, порой доносились его разговоры. Патрик любил поболтать, а приятелей имел множество, поэтому телефон Бэрриджа бывал занят подолгу. Звонил он и девушкам, но Бэрридж по тону сразу отличал, когда Патрик говорил с Джеммой, даже если он не произносил ее имени.

Полгода спустя Патрик приезжал на контрольный осмотр, и Бэрридж разрешил ему не ограничивать себя в физических нагрузках, но не рекомендовал заниматься такими видами спорта, при которых возможны падения или прыжки с высоты. Патрик слушал вполуха, а Роджер (они приехали вместе) в отличие от него очень внимательно и задал несколько уточняющих вопросов, чем подтвердил уже сложившееся у Бэрриджа мнение об их отношениях.

Будучи на пятнадцать лет старше Патрика, Роджер заботился о нем так, как заботятся скорее о своих детях, чем о братьях, вместе с тем он считал, что не имеет прав, которыми обладают родители, и никогда не заставлял Патрика поступать соответственно своему собственному желанию, если тому хотелось сделать иначе. Он мог его убеждать и уговаривать, но принуждать силой — нет; то, что у него было средство заставить Патрика подчиниться (тот материально полностью зависел от него), приводило лишь к большей осторожности и тактичности самого Роджера, старавшегося, чтобы Патрик этой зависимости не ощущал. Правда, после скандала со скачками Роджер усомнился, правильно ли поступает, практически не ограничивая молодого человека в деньгах и не контролируя его. Смущало Роджера и то, что после неудачи с Луизой Патрик попросил у него деньги, не объяснив толком, на что они ему нужны. Опасаясь, что Патрик снова ввяжется в какое-нибудь сомнительное предприятие, он стал допытываться, для чего понадобилась эта сумма, — Патрик встретил расспросы в штыки, нагрубил и уехал. Через месяц, в течение которого он не подавал о себе никаких вестей, хотя обычно приезжал каждую неделю или по крайней мере звонил, Роджер решил, что дольше ждать, кто из них сделает шаг к примирению, глупо, и поехал в Оксфорд.

Патрик его приезду очень обрадовался, и Роджер был уверен, что деньги, которые он дал ему как бы между прочим, здесь ни при чем: на лицемерие Патрик был не способен и ради денег не сказал бы ни одного приветливого слова.

Вместе с тем месячное молчание, учитывая незлопамятность Патрика, говорило о том, что недоверие и расспросы Роджера задели его очень сильно.

Всерьез они прежде не ссорились, если же Патрик, по натуре вспыльчивый и несдержанный, обижался на Роджера из-за какого-нибудь пустяка, то он же первым приходил мириться. Извиняться Патрик не любил, просто заходил к Роджеру и начинал болтать о чем-нибудь постороннем так, словно никакой размолвки и не было, и уходил только тогда, когда видел, что тот уже не сердится.

Роджер предпочел об этом инциденте забыть, однако, когда Патрик снова попросил денег неизвестно для чего, он не знал, как поступить: с одной стороны, он не хотел обижать брата, с другой — его беспокоила необычная скрытность Патрика. В итоге он все же дал деньги, про себя решив, что при подобных обстоятельствах дает в последний раз.

Это происходило вечером в доме Роджера; забрав чек, Патрик сказал, что должен вернуться в Оксфорд, и уже уходил, когда ему позвонили. Переговорив по телефону, он заявил, что раздумал сегодня уезжать, и весь вечер провел с Роджером, а утром без всяких объяснений вернул чек. Роджер был готов поклясться, что он намеревался отдать его еще вчера, после телефонного звонка, и лишь ждал подходящего момента. Тревожась за Патрика, Роджер сделал то, что при его воспитании сам считал предосудительным: спросил у подходившего к телефону лакея, мужчина звонил или женщина. Лакей ответил, что женщина, и Роджер успокоился, сочтя, что в возрасте Патрика это далеко не худший вариант, и простив вполне понятную теперь скрытность. Больше Патрик денег не просил, а когда Роджер спросил, хватает ли ему денег, ответил, что хватает.

Патрик давно упрашивал Роджера взять его с собой в горы, но Роджер отказывался, опасаясь, что тот где-нибудь оступится и повредит ногу. Однако в этот раз Патрик упрямо заявил, что, если Роджер, уже договорившийся ехать вместе с Гловером, опять не возьмет его, он поедет сам, один или с приятелями, и Роджер уступил, уговорив присоединиться к ним доктора Бэрриджа.

Вслед за Патриком ушел танцевать и Гловер, пригласив Луизу; казалось, что ему, в отличие от Карлайлов, общество Луизы приятно.

Бэрридж указал Роджеру на сидевших за дальним столиком мужчин: один, светловолосый, сидел к ним лицом, а другой, брюнет, — спиной.

— Утром те двое интересовались, не собирается ли кто-нибудь идти к пещерам. Они не знают дороги и ищут спутников.

— Вы с ними знакомы?

— С сегодняшнего утра. Англичане, недавно приехали, по-моему, оба довольно приятные. Не хотите взять их с собой?

— Пожалуйста, если их устроит время.

Пока Бэрридж шел к их столику, брюнет пригласил сидевшую по соседству девушку и смешался с танцующими парами, поэтому к Роджеру вместе с Бэрриджем подошел блондин, назвавшийся Альбертом Ли, — молодой человек лет двадцати пяти, с мягкими чертами лица. Он вежливо поблагодарил Роджера и сказал, что они будут рады пойти завтра к пещерам вместе с ним.

Высмотрев среди танцующих своего приятеля, Ли помахал ему рукой, и тот, отведя на место партнершу, направился к ним.

Освещение было неярким, а столик к тому же находился в наиболее темной части зала, поэтому Роджер и подошедший мужчина, высокий брюнет с волевым лицом, разглядели друг друга только тогда, когда Бэрридж, представил их:

— Мистер Гарольд Уиллис — сэр Роджер Карлайл.

На лице Роджера отразилось удивление, а Уиллис, казалось, был чем-то неприятно поражен.

— Рад с вами познакомиться, — произнес Роджер каким-то странным тоном.

Последовал обычный обмен любезностями, после чего Уиллис и Ли, договорившись с Роджером встретиться завтра в восемь утра перед отелем, направились к своему столику.

Ли шел первым. Сев на прежнее место, он взял фужер, но подошедший Уиллис что-то сказал ему, и Ли пересел на место, которое раньше занимал Уиллис, а тот сел на освободившееся.

В результате перемены Уиллис оказался лицом к Роджеру и то и дело смотрел в его сторону. Когда Роджер встал и направился к выходу, Уиллис тоже поднялся и быстро пошел следом за ним, словно собираясь догнать, однако к Роджеру приблизился Патрик и Уиллис остановился. Патрик продолжал идти рядом с Роджером, и Уиллис вернулся на свое место.

— Может, нам уехать? — тихо предложил Ли.

— Бессмысленно, — отрезал Уиллис. — Уезжать уже поздно.

— Как же быть?

Уиллис угрюмо сдвинул брови и тоже тихо, но отчетливо произнес:

— Если он скажет, все кончено.

ГЛАВА III

Приехавшие вместе Бэрридж, Роджер, Патрик и Гловер получили четыре номера на втором этаже справа от лестницы. Ближайший к лестнице номер занимал Бэрридж, следующий — Роджер, за ним — Патрик, последний принадлежал Гловеру.

Луиза приехала позже, свободных номеров рядом с ними уже не было, и ей пришлось поселиться по другую сторону лестницы.

— Патрик! Зайди ко мне, пожалуйста, — попросила она.

Патрик скривился.

— Зачем?

— У меня к тебе маленькая просьба, — бархатным голосом проворковала Луиза, словно не замечая его гримасы. — Зайди, не в коридоре же нам говорить.

Патрик не чувствовал ни малейшего желания разговаривать с ней ни в коридоре, ни в каком-либо другом месте, однако из любопытства пошел интересно было узнать, что ей понадобилось.

— Тебе нравится мой номер? — спросила Луиза, когда они вошли.

Номер был угловой, с прекрасным видом из обеих комнат.

— Неплохой, — буркнул Патрик.

— Тогда поменяйся со мной, тебе ведь все равно.

С полминуты Патрик молча смотрел на нее, а затем расхохотался и ехидно сказал:

— Ты уже пронюхала, что у меня с Роджером смежные номера? Не теряешь надежды забраться к нему в постель?

Луиза вспыхнула.

— Ты редкостный мерзавец!

— Уж какой есть. Между прочим, тебя сюда вообще никто не приглашал, сама навязывалась.

— Сам ты навязался Роджеру! — крикнула Луиза. — Очень ты ему нужен! Он с одним Гловером хотел ехать, без тебя.

— Это только потому, что он думает, будто мне вредно ходить по горам.

— Ах да! — Луиза зло усмехнулась. — Ты же у нас неженка, то тебе нельзя, этого ты не можешь, и псих к тому же.

Патрик побледнел и шагнул к ней так, словно собирался ударить, но Луиза не дрогнула.

— Слушай, ты, — он запнулся, с трудом удержав готовое сорваться с губ грязное слово, — обстряпывай свои гнусные делишки сама и не рассчитывай, что я стану помогать тебе выскочить замуж за Роджера. Я же знаю, что тебе не терпится добраться до его денег.

— А ты вообще живешь за его счет! — не осталась в долгу Луиза.

Патрик насмешливо оглядел ее с ног до головы, а затем с нарочитой неторопливостью сказал:

— По-братски даю тебе полезный совет: учти, что когда ты со своим кукольным лицом злишься, то становишься уродиной. Впрочем, это полностью соответствует твоей сущности, поэтому так, пожалуй, даже лучше: сразу видно, что ты собой представляешь.

— Немедленно убирайся отсюда!

— Визит закончен. Беседа прошла с полным взаимным пониманием, — с иронией сказал Патрик. — Спокойной ночи. Надеюсь, тебе не удастся провести ее с Роджером.

Патрик ушел, оставив разъяренную Луизу в номере. Им и раньше доводилось ругаться, но к открытым оскорблениям они прибегли впервые. Патрик, сильно раздосадованный неожиданным приездом Луизы, быстро потерял контроль над собой, Луиза тоже была в плохом настроении: за весь вечер Роджер ни разу не пригласил ее танцевать, предоставив это Гловеру, и уделял ей ровно столько внимания, сколько требовала обыкновенная вежливость, и ни на йоту больше.

Около одиннадцати Патрик потащил Роджера в бар: он привык ложиться поздно, и хотя Роджер говорил, что завтра надо встать пораньше, укладываться не собирался.

— Видишь мужчину рядом с девушкой в серебристом платье? — сказал Патрик, указывая на рослого молодого человека. — Я встречал его в Лондоне вместе с Джоан Уинд.

— Кто он?

— Понятия не имею. Я недавно видел их в ресторане. Они были настолько поглощены друг другом, что не замечали никого и ничего.

Роджер оглядел зал — Джоан здесь не было.

— Давно он тут живет?

— Нет, он приехал только сегодня, я видел.

— Ты не мог бы узнать, под какой фамилией он записался? Только без явных расспросов.

— Пожалуйста. — Подобное поручение для Патрика было сущим пустяком. — А зачем? — спросил он.

— Потом скажу.

Патрик вышел из бара. Вернулся он минут Через десять.

— Я все выяснил! Его зовут Сирил Белл.

— Как ты узнал?

— Посмотрел регистрационную книгу. Сказал дежурному, что в этом месяце тут собирались отдыхать мои знакомые и я хочу уточнить, были они здесь и уже уехали или еще не приезжали. Он дал мне книгу: сегодняшним числом записан всего один человек, Сирил Белл.

Роджер хмурился, покачивая высокий бокал.

— Ты обещал сказать, почему он тебя интересует. — напомнил Патрик.

— Джоан поставила меня в известность, что выходит замуж. За Сирила Мортисса. Я навел справки: этот Мортисс аферист и, конечно же, хочет заполучить ее деньги.

— Ты думаешь, это он? — спросил Патрик, посмотрев на предмет их разговора. — Может, просто какой-нибудь ее знакомый, с которым она пришла в ресторан? Совсем необязательно, что она была тогда именно с Мортиссом.

— Возможно, что и так, — пробормотал Роджер.

— А если это Мортисс, что из того? Не запретишь же ты ему жениться на ней.

— Но ее денег он не получит! Посмотрим, женится ли он при таких условиях. Лично я в этом сильно сомневаюсь. — Роджер допил коктейль. — Полковник Уинд возложил на меня обязанность, которая после появления Мортисса стала, говоря откровенно, весьма неприятной. Джоан теперь считает меня своим врагом оттого, что я мешаю ей выйти замуж за этого проходимца.

Патрика окликнула миловидная брюнетка (за пять прожитых в отеле дней он со многими успел перезнакомиться), и он направился к ней. Роджер скользнул рассеянным взглядом по ряду бутылок с яркими этикетками и заказал еще один коктейль, а когда взял наполненный бокал, рядом с ним сел человек, о котором они с Патриком только что говорили, и дружелюбно сказал:

— Отличное местечко, вы не находите?

— Неплохое, — сдержанно отозвался Роджер.

— Этот отель прекрасно вписывается в окружающий пейзаж, — продолжил человек, записавшийся под фамилией Белл. — Большой отель смотрелся бы здесь гораздо хуже, вы согласны?

Кивнув, Роджер спросил:

— Вы здесь в первый раз?

— Да. Позвольте представиться: Сирил Белл.

Уже второй раз за этот день Роджер изменил своему обыкновению избегать случайных знакомств. Первый раз он сделал это, опасаясь, что присутствия одного Патрика будет недостаточно для того, чтобы у Луизы пропало желание завтра под каким-нибудь предлогом увязаться за ним, и, чтобы отделаться от нее, пригласил посторонних людей; сейчас он тоже поступал вопреки своим привычкам, поддерживая завязавшийся за стойкой бара разговор.

— В ресторане я случайно слышал, как вы договаривались пойти завтра к пещерам. Говорят, там красивые места. Дорога трудная?

— Нет, ровная широкая тропа, только в саму пещеру надо спускаться по веревке.

— Хотелось бы взглянуть… — Сирил выжидательно посмотрел на Роджера, однако тот не торопился приглашать его в попутчики.

— У меня есть подробная карта местности, — сказал он наконец. — Если вы покажете, как туда попасть, буду вам очень признателен.

Он достал карту, и Роджер стал объяснять. В это время вернулся Патрик и вдруг, глядя Сирилу в лицо с наигранным удивлением, с утвердительной интонацией спросил:

— Мистер Мортисс?

Сирил смешался так сильно, что у Роджера исчезли всякие сомнения, Сирил же не решался отрицать, сбитый с толку уверенным тоном Патрика, вместе с тем он только что представился Роджеру под другой фамилией и оказался теперь в двусмысленном положении.

— Простите, — смущенно сказал он Патрику, — но я вас не знаю.

Патрик ухмыльнулся, довольный своей проделкой, и выразительно посмотрел на Роджера, предоставляя дальнейшие действия ему.

— Мистер Мортисс, — с ледяной вежливостью сказал Роджер, — не будете ли вы столь любезны, чтобы объяснить, зачем вы хотели познакомиться со мной под вымышленной фамилией?

— Я всего лишь спросил у вас дорогу к пещерам. Что касается фамилии, то почему, собственно, я обязан вам ее называть? — вызывающе ответил Мортисс, в запальчивости пренебрегая тем простым объяснением, которое Джоан приготовила на будущее, хотя сейчас было самое время спокойно сказать, что Белл — фамилия его матери. — Вы же не полицейский инспектор.

— Зато я опекун мисс Уинд, что вам, безусловно, прекрасно известно. Я не знаю и не желаю знать, зачем вы сюда приехали, и надеюсь, что наша первая, случайная, — Роджер сделал на этом слове особое ударение, — встреча будет также последней. Полагаю, излишне говорить, что денег мисс Уинд вы в любом случае не получите.

Холодно-враждебное выражение лица Роджера со всей очевидностью показывало бесполезность любых объяснений: о Сириле Мортиссе у него уже сложилось вполне определенное мнение, и неудачное знакомство лишь усилило отрицательное впечатление.

Мортисс был до крайности взбешен и самой неудачей, и еще больше тем, что сам дал Роджеру повод для оскорбления. Разозлившись и сознавая, что терять нечего, он был готов затеять шумный скандал, но почувствовал, что с Роджером это не получится и он только поставит себя в глупое положение.

— Мистер Мортиссбелл, — насмешливо сказал Патрик, соединив обе фамилии в одну, — вы забыли свою карту. Возьмите, а то вдруг без нее заблудитесь и не найдете обратной дороги. Для нас это будет невосполнимой потерей.

— Вы еще пожалеете! — уходя, в бессильной ярости процедил сквозь зубы Мортисс.

Роджер с презрением усмехнулся, а Патрик громко засмеялся.

— Ловко я придумал, верно? — сказал он Роджеру. — Он сам себя выдал: подумал, что я его действительно знаю, и не посмел отпираться.

— А если бы он заявил, что его фамилия вовсе не Мортисс?

— Я бы извинился и сказал, что обознался, — беспечно ответил Патрик. — Так мы завтра идем в пещеру? Тогда надо сказать дежурному, чтобы меня разбудили, сам я поздно просыпаюсь. Или ты меня разбуди.

— Хорошо, разбужу. Идем, уже поздно. Пора ложиться, а то тебя завтра не поднять будет, я же знаю.

Когда они встали, бармен позвал Патрика к телефону, и Роджер ушел один.

Возвращаясь в свой номер, Бэрридж увидел впереди быстро идущего Патрика, у двери Роджера он остановился, взялся за ручку, выпустил ее, потоптался немного, затем резким движением открыл дверь и вошел внутрь. Бэрридж мельком видел его лицо — Патрик был чем-то неприятно взволнован. Минут пять Бэрридж провел в гостиной, а потом перебрался в спальню и решил перед сном полчасика почитать, но мешали голоса за стенкой, хотя прежде из соседнего, занимаемого Роджером, номера было ничего не слышно — очевидно, теперь там говорили очень громко.

— … не дам, всему есть разумный предел. Объясни, зачем они тебе. — Патрик что-то ответил, но его слов Бэрридж не разобрал. — Хорошо, я не буду выведывать твои секреты, но тогда не проси у меня денег.

Бэрриджу было неловко слушать этот разговор, и он перешел в гостиную, но, прочитав пару страниц, почувствовал, что хочет спать, отложил книгу и вернулся в спальню, рассчитывая, что разговор за стенкой уже закончился. Однако голоса звучали еще громче, донеслось произнесенное Роджером имя: Камилла Гилсленд, из других долетавших слов Бэрридж уяснил, что Роджер сообщил Патрику о своей предстоящей женитьбе на ней. Далее речь, весьма бурная с обеих сторон, снова пошла о деньгах, которые были нужны Патрику и которые Роджер отказывался дать, требуя объяснений. Бэрридж старался не слушать и с нетерпением ждал, когда же станет тихо и можно будет, наконец, заснуть. На какое-то время ему удалось отключиться от разговора, затем голос Патрика зазвучал очень громко, он почти кричал:

— … такая же шлюха!

Бэрриджу показалось, что в начале фразы была названа Камилла, однако он не был в этом уверен, зато дальнейшее сомнений не вызывало: на мгновение воцарилась полнейшая тишина, а затем раздался отчетливый звук пощечины и полный бешенства голос Роджера:

— Убирайся вон!

Грохот захлопнувшейся двери возвестил о том, что Патрик покинул номер.

Ссора Карлайлов огорчила Бэрриджа, желание спать пропало, и он отправился на открытую террасу. На террасе не было ни души, и он в полном одиночестве провел там полчаса, глядя на смутно вырисовывающиеся контуры гор. Было тепло, несмотря на сильные порывы ветра.

Когда Бэрридж подходил к своему номеру, дверь номера Роджера резко распахнулась, прозвучал конец фразы, произнесенной полным злобы женским голосом:

— … с вашей Камиллой! — И Луиза Олбени с искаженным ненавистью лицом стремительно пронеслась мимо Бэрриджа по пустому коридору.

— Надеюсь, на сегодня они закончили, — пробормотал Бэрридж, укладываясь в постель, — или, по крайней мере, продолжат свои объяснения так, чтобы я этого не слышал.

ГЛАВА IV

Утром Бэрридж по привычке проснулся рано, вышел на лоджию, полюбовался освещенными утренним солнцем горами, а затем позвонил, чтобы принесли завтрак. Не прошло и пяти минут, как в дверь постучали. Бэрридж подивился быстроте, с которой выполнили его заказ, однако вместо ожидаемого официанта вошел Патрик.

— Извините, мистер Бэрридж, что беспокою вас так рано. Я решил, что вы уже встали, потому что видел вас на лоджии. У меня к вам небольшая просьба: не могли бы вы погулять с Ником? Я хотел попросить Фрэнсиса, но он уже куда-то ушел.

Бэрридж бросил взгляд на часы, хотя совсем недавно смотрел, сколько времени: он подумал, что должно быть ошибся, раз любивший поспать подольше Патрик уже был на ногах, а Гловер успел уйти из отеля, но нет, было десять минут восьмого.

— Вы торопитесь? — спросил Патрик, неверно истолковав его взгляд.

— Нет. Собираюсь в город, но спешить мне некуда. Хорошо, я с ним погуляю.

— Спасибо. — Из кармана куртки Патрик вытащил ключ от своего номера, при этом на пол упал большой складной нож, зацепившийся за бородку ключа кольцом, приделанным к рукоятке. Патрик поднял нож и сунул его обратно в карман, а ключ положил на столик. — Потом заприте его, пожалуйста, а то он уже научился зубами поворачивать ручку.

— Запру. А вы уже идете к пещерам?

— Да, — как-то неуверенно ответил Патрик. — Может, и пойду.

Решив вопрос с собакой, Патрик ушел, и Бэрридж из окна видел, как он устроился на большом валуне, ярдах в десяти от входа в отель. Доктор позавтракал и пересел за журнальный столик, откуда просматривалась площадка перед отелем, — Патрик все еще сидел на прежнем месте.

«За это время он успел бы сам погулять с собакой, — подумал Бэрридж. — И почему он сидит один? Неужели он проснулся раньше Роджера?»

Без пяти восемь на площадке появились Ли с Уиллисом, а через пару минут из отеля вышел Роджер. Патрик порывисто встал, но Роджер, словно не замечая его, подошел к Ли и Уиллису и заговорил с ними, а затем направился обратно к отелю, тогда как те остались на месте. Патрик догнал Роджера, и они обменялись парой фраз, после чего Роджер повернул к поджидавшим его англичанам, а Патрик вошел в отель и минут через десять появился снова, неся в руках смотанную кольцом веревку. Затем все четверо пошли по тропе, вьющейся по восточному краю глубокого ущелья.

Западный склон был очень крутым, а восточный — совершенно отвесным. Пещер было две, одна напротив другой. Чтобы попасть в восточную пещеру, следовало сначала спуститься по веревке на узкий карниз, западная была сквозной и, прорезая скалу, выходила на пологий склон; путь от отеля до нее был короче, чем вдоль восточного борта ущелья.

Придерживая сенбернара за ошейник (Патрик не потрудился положить куда-нибудь на видное место поводок), Бэрридж спустился в холл и, пересекая его, слышал, как хозяин отеля, с телефонной трубкой в руке, говорил горничной:

— Постучите в десятый номер и скажите мсье Беллу, что ему звонят. Стучите погромче, он, должно быть, еще спит. — Горничная пошла на второй этаж, а хозяин отеля, положив трубку, отошел от телефона, бормоча: — Вчера ему звонили за полночь, и сегодня с самого утра опять звонят.

Ник спокойно шел рядом, но у самых дверей вдруг вырвался, побежал обратно к лестнице, по которой спускалась Луиза Олбени, и зарычал на нее — похоже, он полностью разделял антипатию своего хозяина.

— Ник, Ник! Иди сюда! — позвал Бэрридж.

Сенбернар продолжал угрожающе ворчать, поставив передние лапы на нижнюю ступеньку.

— Заберите его, — резко сказала Луиза.

Вопреки требованиям элементарной вежливости, она ничего не ответила на извинения Бэрриджа, который крепко взял собаку за ошейник и отвел в сторону. Ник не сопротивлялся, однако перестал ворчать, только когда Луиза вышла из отеля. Бэрридж решил подождать в холле, пока Луиза, очевидно собравшаяся на прогулку, отойдет подальше, чтобы сенбернар не пристал к ней снова. Он уселся в кресло, а Ник лег рядом.

— Номер мсье Белла заперт, — сообщила вернувшаяся горничная.

— Вы долго стучали? Завтрак в десятый еще не подавали.

— Его там точно нет, я стучала очень громко, даже из соседнего номера выглянули.

— Нет так нет, — буркнул хозяин и кивнул на телефон. — Скажите ей, что он уже ушел.

Было ровно половина девятого.

Бэрридж вышел из отеля и отпустил собаку. Сначала Ник бегал возле него, а потом куда-то исчез. Бэрридж долго звал его, но все безрезультатно: то ли Ник не считал нужным его слушаться, то ли убежал так далеко, что не слышал. Бэрридж собирался отправиться в город, но пропажа собаки нарушила планы, он не решался уйти и предоставить Ника самому себе. Хотя вероятность того, что пес пропадет, была очень мала, Бэрридж считал, что раз он согласился выполнить просьбу Патрика, то обязан привести собаку обратно в отель и запереть в номере. Махнув рукой на поездку в город, он принялся за поиски. Прогулка доставляла ему удовольствие, и Бэрридж не жалел о том, что его планы изменились, однако через полтора часа он начал беспокоиться, подумав, что крупная и тяжелая собака, привыкшая бегать по твердой и ровной английской земле, могла провалиться в какую-нибудь трещину или сорваться со скалы. Потратив на поиски еще час, Бэрридж решил; что Ник, скорее всего, побежал за Патриком, почуяв его след, и вернется вместе с ним. Вернувшись к отелю, он с возмущением увидел, что Ник спокойно лежит в тени возле входа. При приближении Бэрриджа собака неторопливо поднялась и, вильнув хвостом, подошла к нему.

— Интересно, давно ты тут отдыхаешь? — сказал Бэрридж, беря пса за ошейник. — Значит, пока я тебя искал по жаре, ты, негодник, отлеживался в холодке!

Доктор отвел сенбернара в номер Патрика, потрепал его по загривку и ушел, закрыв дверь на ключ. Как и вчера, погода стояла прекрасная, а сильные порывы ветра при такой жаре были даже приятны. Глядя на безоблачное небо, Бэрридж пожалел, что отклонил приглашение Роджера и не пошел к пещерам. Дорога туда занимала часа два, полчаса, максимум час ушел бы на спуск, подъем и осмотр пещеры, в которой ничего особо примечательного не было, интерес представляло только то, что из восточной пещеры можно было смотреть через расположенную точно напротив сквозную западную, как через своего рода трубу, для чего, собственно, туда и спускались. По подсчетам Бэрриджа, четверо ушедших к пещерам должны были вернуться примерно в час, поскольку вряд ли Роджер отправится с Патриком еще куда-нибудь.

Было около часа дня, когда Бэрридж через открытую дверь лоджии услышал голос Гловера, который что-то оживленно говорил шедшей рядом Луизе, жестикулируя свободной правой рукой, левой он придерживал перекинутые через плечо куртки, свою и Луизы.

В три часа (Карлайлы со спутниками еще не вернулись) Бэрридж отпер номер Патрика, чтобы покормить собаку. Ник вел себя очень беспокойно, на еду не обращал никакого внимания и так рвался к двери, что Бэрридж едва успел захлопнуть ее. Сенбернар отрывисто залаял, что было необычно — лаял он чрезвычайно редко. Задержка Карлайлов больше удивляла, чем тревожила Бэрриджа: он знал Роджера как опытного альпиниста, относительно Ли и Уиллиса у него тоже сложилось впечатление, что они в горах не в первый раз, таким образом, новичком был только Патрик, к тому же путь до пещеры считался очень легким, а спуск по веревке на карниз для физически развитого человека представлял опасность лишь в том случае, если он страдал головокружением, на что Патрик никогда не жаловался.

В четыре часа расположившийся на лоджии Бэрридж заметил движущихся по тропе людей — их было трое, но узнать, кто это, на таком расстоянии было невозможно. Вскоре они скрылись за холмом. Бэрридж ждал, когда они появятся снова, с нетерпением вглядываясь в то место, где огибающая холм тропа выходила из кустарника на открытое пространство уже вблизи от отеля.

«Почему их трое? — недоумевал он. — Если бы двое, тогда понятно, после осмотра пещеры они могли разделиться, но трое?.. Не оставили же они кого-то одного?»

Наконец Бэрридж увидел их снова: отсутствовал Роджер Карлайл. Сначала Бэрридж испытал облегчение: он полагал, что если с одним из ушедших что-то случилось, то этим человеком окажется Патрик, как наименее подготовленный и наиболее способный на какую-либо опрометчивую выходку, Роджер же был слишком опытным скалолазом, чтобы на таком маршруте с ним произошло что-нибудь серьезное; однако, когда они подошли ближе, Бэрридж разглядел лицо Патрика и понял: случилось несчастье.

Роджер Карлайл разбился, сорвавшись с обрыва над пещерой.

Об обстоятельствах его гибели рассказал Альберт Ли. Патрик был в таком состоянии, что Бэрридж всерьез опасался за него.

Примерно час все вместе шли по тропе без всяких происшествий, а затем Роджер предложил погулять по окрестностям, и они свернули в сторону. Эти места знал один Роджер, остальные следовали за ним. Потом Патрик заявил, что устал, и все сели, отдохнуть, после чего Уиллис, надевший новые ботинки и натерший ногу, сказал, что ему тяжело идти дальше, и попросил забрать его на обратном пути. Роджер вывел спутников обратно на тропу. Уиллис остался, а Роджер с Ли и Патриком ушли. К двум часам они дошли до одинокого дерева, которое росло на краю обрыва, над пещерой и за которое все привязывали веревку для спуска. Роджер ступил на самый край и наклонился, разглядывая что-то внизу, в этот момент сильный порыв ветра ударил ему в спину, он не удержался и упал.

«Зачем он так рисковал? — подумал Бэрридж. — Бравада опытного альпиниста?..»

То, что Роджер разбился насмерть, было совершенно очевидно — глубина ущелья достигала тридцати ярдов, дно было усеяно крупными обломками скал, находящийся на расстоянии десяти ярдов от края пропасти карниз был слишком узок, чтобы задержать падение — ударившись о него, тело Роджера полетело дальше, на дно. Роджер был мертв, и Ли вместе с Патриком пошли назад. Встретившись с Уиллисом, они решили, что разумнее поспешить за помощью в отель, нежели пытаться вытащить тело своими силами: их веревка до дна не доставала, а другого спуска на дно ущелья они не знали.

Бэрридж настоял на том, чтобы сделать Патрику укол, и воспользовался самым сильным успокаивающим средством, какое оказалось в его распоряжении, однако Патрик, увидев в окно направлявшуюся за телом группу, сорвался с места и заявил, что тоже пойдет. Бэрридж загородил собой дверь и решительно сказал, что не выпустит его из номера.

Он не мог допустить, чтобы Патрик исполнил свое намерение, так как прекрасно понимал, что вид тела, упавшего с высоты в тридцать ярдов, может трагически повлиять на психику молодого человека. Мгновение Патрик смотрел на него бешеным взглядом, словно готов был идти напролом, а потом вдруг обмяк, спотыкаясь, доплелся до дивана и рухнул на него, как подкошенный. Бэрридж попытался заговорить с ним, но Патрик никак не реагировал. Больше всего Бэрриджу не нравились глаза Патрика; Бэрридж был хирургом, а не психиатром, и испытывал неприятную неуверенность в своих силах, думая о том, что будет, когда тело Роджера доставят в отель.

Постепенно взгляд Патрика начал затуманиваться, потом глаза его закрылись — укол подействовал. Бэрридж уложил его поудобнее и, хотя знал, что в ближайшие восемь часов тот не проснется, остался в номере. Когда вместе с группой, которая принесла тело Роджера, вернулся Гловер, Бэрридж обсудил с ним сложившуюся ситуацию. Гловер понял с полуслова и сказал, что берет на себя отправку гроба в Англию, как только будут соблюдены необходимые формальности. Он полностью согласился с Бэрриджем, что необходимо избавить Патрика от зрелища, которое нанесет его психике тяжелый удар, и побыстрее увезти его отсюда.

— Не знаю, как у местных властей принято действовать при подобных несчастных случаях, однако надеюсь, что они не станут нас удерживать, — сказал Бэрридж. — Хотелось бы завтра же увезти Патрика.

Прибывший вместе с полицией врач констатировал, что смерть наступила в результате многочисленных повреждений, полученных при падении с большой высоты. Бэрридж предупредил инспектора о состоянии Патрика и попросил обращаться с ним поделикатнее. Выслушав показания Альберта Ли, инспектор заявил, что хотя случившееся не вызывает сомнений, он все же должен поговорить с Патриком Карлайлом, как со вторым очевидцем, однако согласился отложить беседу на следующий день.

Утром Бэрридж, который хотел присутствовать при разговоре, зашел за Патриком и вместе с ним направился к инспектору. На верхней площадке лестницы они увидели Уиллиса.

— Что же вы не пойдете посмотреть? — каким-то странным тоном сказал он Патрику и кивнул на помещение, где лежало тело Роджера. — Взгляните.

Патрик сильно вздрогнул, но ничего не ответил.

Поднимавшийся по лестнице Ли, увидев Патрика с Бэрриджем, опустил глаза и молча прошел мимо, сделав вид, будто не замечает их. Патрик тоже отвернулся и ускорил шаг.

Показания Патрика, полностью совпадающие с тем, что рассказал Альберт Ли, удовлетворили инспектора. Если бы Роджер разбился в присутствии одного Патрика, его показания могли вызвать сомнения, однако свидетельство Ли, человека постороннего и познакомившегося с погибшим лишь накануне вечером, да и то по инициативе самого Роджера, решало дело. Гарольд Уиллис, поскольку он не являлся очевидцем смерти Роджера Карлайла, вообще не заинтересовал инспектора.

Было уже совсем поздно, когда в номер Бэрриджа постучала Луиза. Она выглядела довольно спокойной, и Бэрридж безуспешно гадал, что кроется за сдержанностью этого хорошенького личика: искреннее горе или полное его отсутствие.

— Как все это ужасно! — воскликнула она. — Пойти на прогулку и так нелепо погибнуть… Кстати, какое заключение сделал полицейский врач о причине смерти Роджера?

Вопрос вызвал у Бэрриджа недоумение: обсуждать причину смерти человека, упавшего с высоты в тридцать ярдов, казалось излишним. Так он ей и сказал.

— Да, конечно, Роджер разбился, это ясно. — Луиза криво усмехнулась. — Просто мне хотелось узнать, что в таких случаях пишут в официальных документах. Может быть, это глупо. Извините за беспокойство, мистер Бэрридж.

Через четверть часа Бэрридж заглянул к Патрику, который с безучастным видом лежал на диване.

— Патрик, погуляйте с Ником, — сказал Бэрридж, стремясь чем-нибудь занять его. — Я тоже пойду с вами.

Патрик машинально взял поводок и направился к двери, он двигался с таким видом, словно временами не совсем отчетливо представлял, что делает. В холле им повстречался Гловер; пока Бэрридж с ним разговаривал, Патрик с собакой вышел из отеля, и вскоре до Бэрриджа донесся его истерический крик:

— Теперь можете жениться и спать с ее деньгами!

Вместе с Гловером Бэрридж выбежал наружу: Патрик разговаривал, хотя это едва ли можно было назвать разговором, с молодым мужчиной, рядом с которым стояла красивая темноволосая девушка. Мужчина, судя по его виду, тоже был встроен весьма агрессивно и даже сжимал кулаки, но между ним и Патриком, угрожающе оскалившись, стоял сенбернар.

— Ник, сидеть! — крикнул Бэрридж.

Пес подрагивал от возбуждения и глухо рычал. Бэрридж, опасаясь, что тот бросится на незнакомца, схватил сенбернара за ошейник. Пес зарычал еще громче, но Патрик не обращал на разъяренную собаку никакого внимания. Положение спас Гловер.

— Доброе утро, мисс Уинд, — спокойно сказал он. — Вот уж не ожидал вас здесь встретить. Что случилось?

— Мистер Карлайл позволил себе лишнее, — ответила Джоан ледяным тоном. — Разумеется, сейчас ему многое можно извинить, но все же у него нет никакого права оскорблять меня и моего жениха. Мистер Мортисс, — представила она своего спутника.

— Кажется, я вас здесь уже видел, — заметил Гловер.

— Собственно, я пришел забрать свои вещи, — сказал Мортисс. — Переселяюсь в другой отель, где остановилась Джоан.

— Не терпится! — зло бросил Патрик. — Дождались, наконец.

— Замолчите! — оборвала его Джоан. — Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне?! В конце концов, я тоже могу сказать, что теперь вы получите все деньги Роджера и у вас не будет нужды выпрашивать их.

— Мисс Уинд! — укоризненно сказал Гловер.

— Он сам виноват! — вспыхнула Джоан. — Вы еще не все слышали, что он тут кричал. Будто мы виноваты в том, что Роджер погиб.

— Нет! — Патрик поднял руку, словно защищаясь от чего-то, и попятился. — Нет, нет, я этого не говорил!

Круто повернувшись, он бросился бежать к отелю.

— Пойдите с ним, — сказал Бэрридж Гловеру, сам он держал сенбернара и не решался отпустить его: пес по-прежнему тянулся к Мортиссу с явно враждебными намерениями.

— Я присмотрю за Патриком, не беспокойтесь, — уже на ходу ответил Гловер.

— Пожалуйста, подержите собаку, пока мы не уйдем, — попросила Джоан. — Мы быстро, вещи Сирила уже собраны.

Они направились к отелю, а Бэрридж повел Ника в противоположную сторону. Патрик убежал вместе с поводком, и вести за ошейник упирающегося пса было тяжело и неудобно. Бэрридж присел на нагретый солнцем валун; Ник, все еще недовольно ворча, стоял рядом.

«Согласится ли Патрик уехать сегодня? — раздумывал Бэрридж. — Предвидеть его реакцию невозможно… Что если он заупрямится?»

— Чертова собака! — воскликнул он, обнаружив, что Ник исчез; задумавшись, он выпустил ошейник, и пес этим воспользовался. — Ник! Некогда мне сейчас с тобой возиться! Ник, Ник! — Сенбернар лаял где-то близко, и Бэрридж пошел туда. — Куда тебя несет? Ник! Поди сюда, Ник! — Однако собака упорно продолжала продираться через густой кустарник, словно нарочно выбрав самый заросший участок. — Ловит он там кого, что ли? — пробормотал Бэрридж, обходя заросли.

Он периодически звал собаку, Ник отвечал лаем, но не возвращался. Наконец, он перестал лаять, и вскоре Бэрридж понял почему — когда сенбернар выбрался из кустарника, в его зубах что-то блестело. Разжав пасть, Ник положил находку к ногам доктора — это были мужские часы с браслетом. Часть браслета и заднюю крышку покрывало что-то темное, напоминающее засохшую кровь. Бэрридж осторожно поскоблил крышку ногтем, и из-под слоя грязи и крови выступила надпись: «Роджеру от Камиллы».

Часы принадлежали Роджеру Карлайлу! Бэрридж огляделся — как они попали в этот кустарник, расположенный в стороне от тропы, по которой Роджер ушел к пещерам? Упасть с его руки после смерти они тоже не могли: путь, по которому принесли тело, проходил в двухстах ярдах отсюда. Кроме того, хотя стекло было разбито, уцелевшие стрелки показывали десять часов пять минут — время, когда Роджер Карлайл, по свидетельству спутников, гулял вместе с ними далеко отсюда.

Ник повернул голову направо и принюхался: со стороны отеля показались Ли и Уиллис.

— Не укусит? — спросил Ли, кивнув на сенбернара.

— Нет, но лучше его не трогайте.

— Вы разбили свои часы? — спросил Уиллис, глядя на руку Бэрриджа.

— Это не мои часы, — медленно ответил Бэрридж. — Их нашел Ник. Это часы Роджера Карлайла, и я хотел бы знать, как они сюда попали.

— Да, действительно, — неуверенно сказал Ли, и было непонятно, к чему относится это подтверждение, то ли к тому, что часы принадлежат Роджеру, то ли к тому, что он тоже хотел бы знать, как они здесь оказались.

— Их забросил сюда Патрик, — объяснил Уиллис. — Когда мы гуляли, сэр Карлайл ударился рукой о сучок, разбил часы и отдал их Патрику. На обратном пути, когда мы были уже втроем, Патрик зачем-то свернул с тропы и выбросил их. Он был потрясен случившимся и совершенно не соображал, что и зачем делает… Вы идете в отель, мистер Бэрридж?

— Да.

— Тогда мы вас покидаем, — сказал Уиллис, быстро взглянув на Ли. — Мы еще немного погуляем.

Тропинки здесь не было, и Бэрридж зашагал напрямик, выбирая наименее заросшие места. Минут через пять впереди раздался крик. Подбежав, Бэрридж увидел лежащего ничком на земле Ли, Уиллиса рядом не было. Бэрридж перевернул пострадавшего лицом вверх — на лбу виднелся след удара. Достав платок, доктор вытер кровь. Ли открыл глаза.

— Спасибо, мистер Бэрридж. Я споткнулся, упал и очень неудачно ударился головой. — Это заявление подтверждал валявшийся рядом небольшой камень со следами крови. — Пожалуйста, помогите мне сесть.

— Вам лучше? — спросил Бэрридж, прислонив Ли к стволу дерева.

— Да, только голова сильно кружится. Пожалуйста, подождите немного, я бы хотел вернуться в отель вместе с вами.

— А где мистер Уиллис?

— Мы с ним разошлись, — неопределенно ответил Ли.

Посидев минут двадцать, он встал и очень медленно пошел, то и дело жалуясь на головокружение; дважды они останавливались, чтобы отдохнуть. В отеле Ли поблагодарил доктора за помощь и направился в свой номер. Бэрриджа задержал хозяин отеля.

— Мсье, мне право же неловко обращаться к вам из-за такого пустяка… — Он замялся.

— В чем дело?

— Мсье Карлайл тогда взял у меня самую толстую веревку, последний моток, такой у меня больше нет, а мне она сейчас очень нужна. Я понимаю, беспокоить его теперь из-за какой-то веревки бестактно. Может быть, вы сами посмотрите, не валяется ли она у него где-нибудь? Она была при нем, когда они вернулись, я видел.

— Хорошо, я посмотрю, — пообещал Бэрридж.

Патрик стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу.

— Патрик, сядь сюда, — сказал Бэрридж, пододвигая ему кресло.

Патрик с безучастным видом подчинился.

— Ник нашел часы, — сообщил Бэрридж, внимательно глядя ему в лицо.

Это заявление не произвело на Патрика никакого впечатления.

— Это я забросил их в кустарник, — равнодушно сказал он. — Не могу объяснить зачем, я вообще плохо помню обратный путь. Роджер ударился запястьем о дерево, ушиб руку и разбил часы. Он отдал их мне, а я потом выбросил.

Расспрашивать о подробностях Бэрридж не решился, да и о чем спрашивать? Зачем он свернул с тропы и углубился в Кустарник? По той же причине, по которой бросил часы: не стоит искать логики в поступках человека, который находится в таком состоянии. Оставив его в покое, Бэрридж осмотрел комнату, затем заглянул во вторую. Патрик, казалось, не обращавший на него внимания, вдруг спросил:

— Вы что-то ищете?

— Да, веревку, которую вы брали у хозяина отели. Не помните, куда вы ее положили?

На мгновение лицо Патрика исказила судорожная гримаса.

— Зачем… зачем вам эта веревка?

— Он просил вернуть, если можно. Вы взяли последний моток.

— Я не знаю… не помню. Я заплачу за нее. Оставьте меня в покое! — крикнул Патрик. — Что вам от меня надо?

— Успокойтесь, Патрик! — Бэрридж уже сожалел, что заговорил о веревке и тем самым лишний раз напомнил Патрику о происшествии, которое, наверняка, стояло у него перед глазами. — Вам надо побыстрее вернуться в Англию. Как вы смотрите на то, чтобы уехать со мной сегодня?

Вопреки опасениям Бэрриджа, Патрик безропотно согласился. Они покинули отель в тот же вечер.

По завещанию, составленному Роджером Карлайлом пять лет назад, его состояние перешло к Патрику; десять тысяч фунтов получил Фрэнсис Гловер.

ГЛАВА V

Колеса поезда равномерно постукивали. Обычно Бэрридж хорошо спал в поездах, однако сейчас заснуть не удавалось, хотя пошел уже третий час ночи. Вчерашний звонок Патрика Карлайла выбил его из колеи. Патрик был очень взволнован, говорил бессвязно и просил немедленно приехать. Как ни старался Бэрридж выяснить, чего ради ему надо срываться с места и мчаться в Лондон, добился лишь маловразумительного заявления, что завтра вечером Луиза Олбени намерена сообщить что-то важное.

— Вам действительно необходимо, чтобы я приехал? — спросил Бэрридж.

Он считал Луизу особой вздорной и малоприятной, а поездку ради ее капризов — глупостью, но Патрик ответил «да» с таким отчаянием, что Бэрридж пообещал приехать.

Патрик стоял на платформе, вглядываясь в поток пассажиров; заметив Бэрриджа, он двинулся навстречу.

— Вы меня встречаете? — спросил Бэрридж.

— Я уговорил вас бросить свои дела… Мне, право же, неловко, мистер Бэрридж, что так получилось, но Луиза очень настаивала, чтобы были все.

— Кто все?

— Точно не знаю, — невразумительно ответил Патрик. — Придут Мортиссы, Джоан Уинд вышла замуж за мистера Мортисса, и сама Луиза, наверно с Гловером.

— Это все родственники или близкие знакомые вашей семьи. А я зачем?

— Вы тоже… Луиза просила пригласить и вас.

— Вам отлично известно, что у меня есть клиника и, следовательно, я не принадлежу к числу людей, томящихся от безделья. Тратить время на прихоти мисс Олбени представляется мне неразумным. Я спросил вас, нужен ли мой приезд лично вам, и вы ответили «да», однако вы, по-видимому, меня просто не поняли.

— Я понял, — тихо сказал Патрик. — Простите. Мне в самом деле надо… Я не могу быть среди них один…

Вид у него был совершенно потерянный. Бэрриджу стало неловко за свой резкий тон, и он с улыбкой сказал:

— Я не выспался и потому готов ворчать по любому поводу и даже без повода. — Патрик в ответ тоже улыбнулся, но как-то неуверенно и беспокойно. — В какое время мне к вам прийти?

— Вечером, к шести.

— Ровно в шесть я буду у вас. Вы живете там же?

— Да… Я думал, вы сразу поедете со мной.

— Я предпочел бы сначала устроиться в гостинице.

— Но я надеялся, что вы остановитесь у меня. Пожалуйста…

У Бэрриджа появилось ощущение, что Патрик ждет от него какой-то помощи, он согласился, и они пошли по уже опустевшей платформе.

— Нога не беспокоит? — задал Бэрридж профессиональный вопрос.

— Нет, спасибо, все в порядке.

Когда они уселись в серебристый «ягуар» Патрика, Бэрридж шутливым тоном спросил:

— Так что же мисс Олбени намеревается нам сообщить?

— Она мне не сказала. — Патрик явно что-то недоговаривал. — У Луизы через месяц свадьба: она выходит замуж за Фрэнсиса.

— За Фрэнсиса Гловера?

— Да. Он давно за ней ухаживал, но Луиза не воспринимала это всерьез, пока… — Патрик запнулся. — Словом, тогда у нее были другие планы, а потом… — Он снова запнулся и закончил не совсем связно: — Теперь она выходит замуж за Гловера…

К сожалению, Бэрридж не мог позволить себе задать вопрос, возникший еще полгода назад, когда он прочитал в газете сообщение о браке сэра Патрика Карлайла и леди Камиллы Гилсленд: спрашивать, почему тот женился на невесте Роджера, было более чем бестактно.

Большой двухэтажный особняк Карлайлов внешне ничем не отличался от других домов этого фешенебельного квартала, но внутри был обставлен с роскошью, которой только хороший вкус хозяина — или хозяйки — мешал превратиться в чрезмерную. Бэрридж бывал в этом доме при Роджере — тогда он выглядел иначе.

— Пойдемте, я познакомлю вас с моей женой, — сказал Патрик, искоса посмотрев на Бэрриджа.

Навстречу им поднялась необычайно красивая, высокая темноволосая молодая женщина.

«В театре она играла бы в античных трагедиях и непременно царицу — в ее красоте есть нечто царственное», — решил Бэрридж.

Вскоре Патрик сказал, что ему надо позвонить, и вышел, оставив их вдвоем. Разговаривая с леди Камиллой, Бэрридж подумал, что эта женщина была бы прекрасной парой для Роджера, представить же ее рядом с Патриком, хотя он только что видел их вместе, ему почему-то не удавалось. С неясным сожалением он вспомнил рыжеволосую девушку с задорной улыбкой, которую видел на фотографии.

Когда Патрик вернулся, Камилла заявила, что ей надо отдать кое-какие распоряжения прислуге, чтобы подготовиться к вечернему приему гостей, и в свою очередь покинула их.

Патрик старался продолжить легкий, непринужденный разговор, начатый женой, но ему это не удавалось, напускное оживление постепенно сменилось крайней рассеянностью, несколько раз он останавливался на середине фразы, а потом, опомнившись, продолжал порой без всякой связи с предыдущим.

Был момент, когда Бэрриджу показалось, что Патрик хочет сказать нечто важное, но он так и не решился.

Около трех часов Бэрридж прошел в приготовленную для него комнату, предварительно выбрав в библиотеке пару книг, чтобы чем-то занять себя до шести, однако, прочитав десяток страниц, обнаружил, что его мысли тянутся к иному предмету. Бэрридж был человеком наблюдательным и склонным к логическому анализу; хотя он был хирургом, и хирургом довольно известным, его интересовала психология, и он часто задавался вопросом, почему он — или она — ведут себя так, а не иначе. Это своего рода любопытство, являвшееся свойством натуры, не заходило настолько далеко, чтобы предпринимать какие-либо специальные действия для его удовлетворения, поскольку, кроме того, он, считая, предосудительным вмешиваться в чужие дела, знал, что его мысленные логические построения никого не задевали, и занимался ими с чистой совестью. Со вчерашнего дня, когда позвонил Патрик и попросил приехать, в распоряжении Бэрриджа оказалось достаточно разных странностей, которые занимали его гораздо больше самого увлекательного сюжета.

Первыми приехали Мортиссы. И Джоан, и Сирил держались так, словно никаких разногласий между ними и хозяином дома не существовало; очевидно, за минувшее время им уже доводилось встречаться и прошлые недоразумения были либо улажены, либо со взаимного согласия преданы забвению. Следующий гость явился для Бэрриджа неожиданностью — перечисляя, кто придет, Патрик не упомянул Альберта Ли. Удивила Бэрриджа и реакция сидевшего рядом с ним Патрика; когда Ли вошел в гостиную, тот вздрогнул, словно появление этого человека и для него оказалось неожиданностью, причем неприятной, и это выглядело совсем уж странно, если учесть, что гостей приглашал он сам. Или Ли пригласил кто-то другой? Патрик старался держаться спокойно и непринужденно, словно они собрались на самую обычную вечеринку, однако Бэрридж чувствовал в нем внутреннюю напряженность, особенно после прихода Ли. Патрик представил Ли Мортиссам и Камилле, из чего Бэрридж заключил, что тот был в доме Карлайлов впервые, после чего Ли расположился возле камина. Камилла сидела на софе, Мортиссы — на диване у двери на балкон. Патрик прохаживался по гостиной и, оказавшись рядом с креслом Ли, тихо спросил:

— Мистер Уиллис придет позже?

— Уиллис? О ком вы говорите? — вопросом на вопрос ответил Ли, подняв брови.

На лице Патрика отразилось замешательство.

— Вы же были тогда вместе.

— А, вы имеете в виду его… — Ли пожал плечами. — Так. — я его в сущности не знаю. Мы познакомились по дороге, в поезде. Он уехал из отеля вскоре после вас и больше мы не встречались.

Бэрридж насторожился.

— Кажется, вы мне тогда говорили, что вы оба из Лондона, — небрежно заметил он.

— Возможно, мистер Уиллис при знакомстве обмолвился, что живет в Лондоне. Я уже не помню всех подробностей.

«Он определенно лжет, — подумал Бэрридж. — Судя по тому, как они держались друг с другом, они были давно и хорошо знакомы».

Когда Патрик отошел, Бэрридж перехватил взгляд, которым Ли проводил его, — смесь откровенной неприязни и презрения.

Двадцать минут седьмого в ворота въехала красная малолитражка Луизы Олбени, вела ее сама Луиза, Фрэнсис Гловер сидел рядом. Патрик спустился встретить их. Через открытую дверь гостиной было видно, как все трое поднимаются по лестнице, впереди Луиза, мужчины за ней. На последних ступеньках Гловер по-дружески положил руку на плечо Патрика и сказал:

— Зайдем в кабинет, я хочу с вами поговорить.

Патрик нервно дернулся (он старался взять себя в руки, но было заметно, что нервы его на пределе) и после секундного колебания кивнул и направился к кабинету. Входившая в гостиную Луиза обернулась с недовольной гримасой, но мужчины уже ушли.

Только сейчас Бэрридж в полной мере оценил умение леди Камиллы превосходно держаться в любой ситуации. Уход мужа поставил ее в затруднительное положение: из пяти оставленных на ее попечение гостей с двоими — Ли и Бэрриджем — она была практически незнакома, а Луиза, как стало ясно после первых же фраз, которыми они обменялись, относилась к ней с откровенной неприязнью. Невозмутимое спокойствие леди Камиллы, полностью игнорировавшей ее вызывающий тон, еще больше злило Луизу. Мортиссы тихо беседовали в углу гостиной. Ли, похоже, нервничал и, подобно Патрику, пытался это скрыть, с преувеличенным интересом поддерживая любую тему, затронутую хозяйкой дома.

Расположившись рядом с Бэрриджем в кресле, где до этого сидел Патрик, Луиза заявила, что хочет пить, и попросила какого-нибудь сока — лакей принес апельсиновый сок в бокалах с тонким рисунком в китайском стиле. Когда он проходил мимо, Луиза взяла с подноса один бокал и сразу весь выпила. Лакей поставил остальные бокалы на маленький круглый столик и, возвращаясь, взял пустой бокал Луизы, которая посмотрела на свои часики, а затем, с нетерпением, на закрытую дверь гостиной. Джоан спросила у Камиллы, зачем они собрались, и та ответила, что этот вопрос следует задать мисс Олбени.

— Вам придется подождать. — Луиза обвела взглядом присутствующих. — Здесь пока не все собрались.

Джоан попросила мужа подать ей сок. Сирил взял два бокала — второй себе — и спросил Камиллу, не дать ли бокал и ей. Камилла отказалась, затем встала с софы и прошла в столовую. Мортиссу захотелось курить, но Джоан не любила запаха дыма, и он, вынув сигарету, вышел на балкон. Минут через двадцать после прибытия Луизы и Гловера Патрик с Фрэнсисом вошли в гостиную. Луиза в это время брала второй бокал.

— Дорогая, ты, наверно, замерзла, — заботливо сказал Гловер, бросив взгляд на приоткрытую дверь балкона, где курил Сирил. — Я принесу из машины твою шаль. — И он быстро сбежал вниз по лестнице.

Дверь гостиной осталась открытой.

— Мне вовсе не холодно, — раздраженно заявила Луиза, однако Гловер ее уже не слышал.

Леди Камилла вернулась и села на прежнее место.

— Как идут дела вашей фирмы? — рассеянно спросил Патрик у Джоан.

— Об этом надо спрашивать Сирила, я в коммерции разбираюсь столь же плохо, как и в фармакологии.

— В фармакологии? — переспросила Камилла.

— Разве я не говорил тебе, что мистер Мортисс стал совладельцем фармацевтической фирмы? — повернулся к ней Патрик.

— Почему фармацевтической? — спросила Камилла, обращаясь к Джоан. — Ваш муж — специалист в этой области?

— Да, он изучал фармакологию. Впрочем, для владельца фирмы это необязательно, важнее быть компетентным в финансовой части.

На лестнице показался Гловер с индийской шалью в руках. Мортисс все еще курил на балконе, плотно закрыв дверь после слов Гловера.

— Пожалуй, и вправду холодновато, — сказала Луиза, зябко поежившись и как-то изменившись в лице.

На середине лестницы Гловер споткнулся, уронил шаль, поднял ее и, остановившись, стал отряхивать. Луиза поднесла руку к глазам.

— У меня кружится голова.

Услышав это, Гловер перестал возиться с шалью и быстро поднялся наверх. Проходя мимо столика, он взял бокал с соком и на ходу отпил несколько глотков. Неожиданно Луиза уронила свой бокал — почти пустой — схватилась руками за горло и хрипло, словно задыхаясь, крикнула:

— Гловер!.. — привстала и рухнула на пол.

Бэрридж, сидевший ближе всех к Луизе, оказался возле нее первым и склонился над распростертым на ковре телом. Гловер тоже сделал движение в сторону Луизы, но вдруг как-то неловко шагнул вбок (раздался хруст стекла — под ноги ему попался упавший бокал Луизы), покачнулся, разлив содержимое своего бокала, последним усилием поставил его на столик, покачнулся снова, с искаженным лицом схватился за край камина и упал. Патрик, словно парализованный, застыл на своем месте. Ли вначале кинулся к Луизе, но потом в растерянности остановился между ней и Гловером.

— Она мертва, — произнес Бэрридж, поднимаясь.

— Сирил! — крикнула Джоан.

Мортисс стоял на балконе спиной к гостиной, отделенный от нее плотно закрытой дверью, — до крика Джоан он не замечал происходившего там, но услышав голос жены, он стремительно распахнул балконную дверь:

— Что случилось?

— Луиза… Она умерла.

— Помогите мистеру Бэрриджу, — сказала Камилла. — Что с Гловером? — Она повернулась к Бэрриджу.

— Он жив? — спросил Ли.

— Да. Надо уложить его куда-нибудь.

Мортисс и Ли подняли Гловера и перенесли на софу.

— Я вызову врача, — сказала Камилла, внешне сохранявшая присутствие духа. — И полицию, — добавила она, вопросительно глядя на Патрика. Тот молчал и не двигался с места, хотя звонить в полицию следовало ему.

Леди Камилла сняла телефонную трубку.

ГЛАВА VI

Полиция и врач прибыли одновременно. Инспектор Мортон оказался старым знакомым Бэрриджа еще с тех времен, когда тот работал в Лондоне, прежде чем открыть собственную клинику. Врач занялся Гловером, которого перенесли в другую комнату, а инспектор, осмотрев гостиную, приступил к опросу свидетелей. Начал он с Бэрриджа, чтобы с его слов составить представление о случившемся.

Из рассказа Бэрриджа складывалась странная картина: получалось, что подсыпать яд Луизе и Гловеру не мог никто — оба они брали бокалы сами и потом не выпускали их из рук.

Подсыпать яд заранее — этот вариант исключался, поскольку бокалов на столике стояло много и было невозможно угадать, кто какой возьмет. Если бы была отравлена одна мисс Олбени, инспектор Мортон мог бы наряду с другими версиями предположить самоубийство, но вместе с Луизой Олбени пострадал ее жених — самоубийство отпадало. Настораживало и то, что присутствующие собрались в доме Карлайлов по настоянию Луизы, которая намеревалась сообщить нечто важное, однако, что именно, Бэрридж не знал.

Патрик Карлайл повторил то же самое: намерения Луизы ему неизвестны. Когда инспектор выразил свое удивление этим обстоятельством (казалось бы, собирая людей в чужом доме, Луиза должна была объяснить хозяину, зачем она это делает), Патрик сказал, что Луиза была взбалмошной особой и, вполне вероятно, ее заявление свелось бы к какой-нибудь ерунде или розыгрышу. В качестве свидетеля Патрик принес мало пользы: большую часть времени он отсутствовал, находясь вместе с Гловером в своем кабинете, а когда они вошли в гостиную, Луиза уже держала в руках роковой бокал. На вопрос Мортона, почему он покинул гостей и уединился с Гловером в кабинете, Патрик ответил:

— Меня позвал Гловер. Он завел речь о завещании моего двоюродного брата и стал уверять, что нисколько не обижен тем обстоятельством, что состояние Роджера целиком перешло ко мне, а ему досталось только десять тысяч.

Когда очередь дошла до леди Карлайл, она заявила, что мисс Олбени звонила Патрику утром, когда тот уехал встречать Бэрриджа, но, чего она хотела, неизвестно.

— Леди Карлайл, вы распорядились подать сок?

— Да. Мисс Олбени сказала, что хочет пить.

Вы потом выходили из гостиной?

— Мне надо было взглянуть, все ли готово в столовой.

— Скажите, у кого-нибудь из присутствующих, по-вашему, были основания желать смерти мисс Олбени?

— Я удивлена, что вы задаете мне такой вопрос, инспектор, — с непроницаемым лицом ответила Камилла Карлайл, сделав ударение на слове «такой». — Разумеется, нет.

После Мортиссов, которые не добавили ничего нового, инспектор начал расспрашивать Альберта Ли, оказавшегося адвокатом, что, впрочем, по его словам, не имело никакого отношения к данному делу.

— Мистер Ли, вам известно, что собиралась сообщить присутствующим мисс Олбени?

— Нет, она мне этого не говорила. Попросила прийти сегодня вечером сюда, и все.

Инспектор Мортон насторожился.

— Она попросила? Разве вас пригласил не сэр Карлайл?

— Меня пригласила мисс Олбени.

Мортону эта деталь показалась любопытной.

— Что она вам сказала?

— Что вечером в доме сэра Карлайла соберутся несколько человек и что она просит меня прийти.

— Когда это было?

— Сегодня утром.

— Значит, утром вы виделись с мисс Олбени?

— Она позвонила мне по телефону.

— Вы хорошо знакомы с хозяевами дома, мистер Ли?

— Нет. Собственно, до сих пор я был знаком только с сэром Карлайлом, его жену я увидел сегодня впервые.

— А с мисс Олбени?

— С ней, так же как с сэром Карлайлом, я познакомился год назад, когда ездил в Альпы. Мы жили в одном отеле.

Такой ответ не говорил ни о чем. Мортон окинул собеседника испытующим взглядом.

— И это все?

— Да.

— Итак, один малознакомый вам человек — мисс Олбени — приглашает вас в дом другого, столь же малознакомого человека, сэра Карлайла, причем неизвестно зачем, и вы приходите. Согласитесь, что со стороны это выглядит несколько странно. Я вынужден попросить вас уточнить ситуацию, — вежливо сказал Мортон.

Ли покраснел и отвел взгляд.

— Простите, я не понял вашего вопроса.

— Вопрос относится к мисс Олбени.

— После нашего знакомства в Альпах я случайно увидел ее на улице здесь, в Лондоне. Мы разговорились… Затем встречались еще несколько раз.

— Она вам нравилась?

— Мисс Олбени производила приятное впечатление, — осторожно ответил Ли.

— Вы состояли с ней в интимных отношениях? — прямо спросил Мортон.

На сей раз Ли ответил сразу, не задумываясь.

— Нет. Мы были хорошими знакомыми, и только.

От Альберта Ли инспектору больше не удалось ничего узнать.

Фрэнсис Гловер был отправлен в больницу в бессознательном состоянии. Анализ остатков жидкости в бокале Гловера и на осколках бокала Луизы показал, что они содержат один и тот же сильный быстродействующий яд.

Инспектор Мортон возлагал особые надежды на Гловера; он надеялся, что жених Луизы Олбени знает о ее намерениях и что именно поэтому его пытались убить. Мортон с нетерпением ждал, когда состояние Гловера позволит ему отвечать на вопросы. Этот момент наступил утром следующего дня. Инспектор начал с того, что попросил Гловера по порядку рассказать о происходившем в тот вечер в доме Карлайлов.

— Когда мы с Луизой приехали, она сразу направилась в гостиную. Дверь была открыта, и я видел, что там уже сидели Мортиссы, леди Карлайл, доктор Бэрридж и мистер Ли. А мы с Патриком пошли в кабинет.

— Он хотел вам что-то сообщить наедине?

— Нет, это я сказал, что мне надо поговорить с ним. Дело в том, что между моей невестой, — на лице Гловера появилось страдальческое выражение, он уже знал о смерти Луизы, — и Карлайлами сложились напряженные отношения. Она была против визитов в их дом, поэтому я несколько раз отклонял приглашения Патрика. Потом мне пришло в голову, что он может истолковать это совершенно неверно. Мне было бы крайне неприятно, если бы он решил, что я избегаю его потому, что обижен завещанием Роджера Карлайла. Я всегда знал, что Патрик является его наследником, и это, разумеется, было естественно — ведь они двоюродные братья, тогда как мое родство с Роджером гораздо более дальнее. Завещание Роджера было вполне справедливым, и я огорчился бы, если бы Патрик стал думать, что я считаю иначе. Мы поговорили с ним на эту тему, а затем пошли в гостиную.

— Вспомните, кто где в это время находился.

— Постараюсь. — Гловер задумался. — Пожалуй, было так: миссис Мортисс сидела на диване возле балкона, ее мужа не было… Да, точно, он стоял на балконе, курил, кажется. Луиза стояла возле столика и как раз брала бокал. Зачем она его взяла! — Гловер провел рукой по лицу.

— Сочувствую вам, мистер Гловер, — мягко сказал Мортон. — Я прекрасно понимаю, как вам тяжело вспоминать эти события, но поверьте, ваши показания очень важны для следствия.

— Да, я понимаю. — Кончиками пальцев Гловер потер лоб. — Еще доктор Бэрридж и мистер Ли — они сидели в креслах около камина.

— Кто-нибудь, кроме мисс Олбени, держал в руках бокал?

— Да, Джоан Мортисс.

— А еще?

— Больше никто, — неуверенно ответил Гловер. — Вернее, я не заметил. В гостиной было прохладно, из-за открытой двери с балкона дуло, я решил принести Луизе шаль и пошел вниз, к машине.

— А потом?

— Когда я вернулся, все были на тех же местах. Леди Камилла сидела на софе, а раньше, когда я вошел в гостиную в первый раз, вместе с Патриком, ее там не было. Луиза тоже уже сидела. И Патрик. Я хотел пить и, проходя мимо столика с бокалами, взял один и немного выпил. Потом Луиза закричала… У меня закружилась голова, больше я ничего не помню.

— Благодарю вас, мистер Гловер. Скажите, вам известно, с какой целью мисс Олбени приехала в дом Карлайлов?

— Она собиралась сделать некое сообщение.

— О чем?

Гловер замялся.

— Мистер Гловер, разве вы не хотите, чтобы мы нашли убийцу вашей невесты?

— Поймите меня правильно, инспектор! Вы задали вопрос, имеющий большое значение, а я не могу ответить на него со стопроцентной уверенностью. Луиза не говорила о своих намерениях прямо. Был только намек, одна фраза… — Гловер обреченно вздохнул. — Вы, конечно, будете настаивать… Хорошо, скажу, но прошу учесть, что это был только намек.

Инспектор нетерпеливо кивнул.

— Да-да, я учту. Так что же сказала мисс Олбени?

— Она намекнула, что располагает сведениями, из-за которых у леди Карлайл будут неприятности.

Какого рода неприятности она имела в виду?

— У меня сложилось впечатление, что Луиза знала нечто, компрометирующее леди Камиллу, и собиралась сказать об этом при свидетелях. Думаю, главным образом, при ее муже.

— Это были сведения личного характера?

— Мне показалось, что да.

— Какие отношения были между мисс Олбени и леди Карлайл?

— Плохие. По-моему, Луиза ее ненавидела.

— Почему.

— Мне тяжело об этом говорить, помедлив, ответил Гловер.

— Дело в том, что Луизе нравился Роджер Карлайл, а он собирался жениться на леди Камилле. Женская ревность… Луиза даже на свадьбу Камиллы с Патриком не пошла, хотя ее приглашали.

Инспектор Мортон удивленно поднял брови.

— Насколько я вас понял, Патрик Карлайл женился на бывшей невесте своего двоюродного брата?

— Да, именно так. После гибели Роджера Патрик поехал к ней, и очевидно, она произвела на него сильное впечатление. Вы же ее видели…

«Неудивительно, — подумал Мортон. — Леди Камилла на редкость красивая женщина».

— Она богата? — спросил он.

— Нет. Разорившаяся аристократическая семья.

— Мистер Гловер, постарайтесь вспомнить, что именно сказала вам мисс Олбени относительно леди Карлайл.

— Сейчас… Это было накануне, в среду вечером… Мы сидели за столом, ужинали… Она сказала: «Эта гордячка корчит из себя королеву, но я покажу Патрику, на ком он женился». Да, так или что-то очень близкое к этому.

— Вы не спросили, что она имеет в виду?

— Нет. Признаться, я тогда просто не придал ее словам особого значения.

— Вы сказали, что это было в среду. Где?

— В моем доме. Она приехала ко мне днем, около часа.

— Что делала мисс Олбени после?

— Ничего. Мы весь день никуда не выходили.

— Вечером она уехала к себе или осталась у вас?

— Она собиралась ехать домой, но машина забарахлила. Так, ерунда, в четверг я сам починил, а тогда не хотелось возиться, поздно уже было. Луиза осталась у меня.

— Она и прежде ночевала у вас?

— Да, — после некоторого колебания ответил Гловер. — Мы же собирались пожениться… Из моего дома мы и поехали в четверг к Патрику.

Мотивы убийства вырисовывались достаточно четко. Итак, во-первых, мисс Олбени собиралась сообщить что-то, компрометирующее леди Карлайл; во-вторых, между ними, по словам самой леди Карлайл, в четверг утром состоялся телефонный разговор, во время которого мисс Олбени могла сказать нечто, из чего Камилла Карлайл поняла, что ей грозит опасность. Чтобы ответить на вопрос, в чем заключалась эта опасность, следовало заняться прошлым леди Карлайл, урожденной Гилсленд.

— Последний вопрос, мистер Гловер, — сказал инспектор. — В четверг утром мисс Олбени звонила мистеру Ли. Вы слышали их разговор?

Гловер рывком приподнялся на подушках.

— Она ему звонила? — переспросил он, и его бледное лицо исказилось от волнения. — Зачем?

«А он ревновал к мистеру Ли свою невесту!» — подумал инспектор Мортон, а вслух сказал:

— Разве вы не знали, что к Карлайлам его пригласила мисс Олбени?

— Нет. Утром я чинил ее машину; должно быть, Луиза звонила ему как раз в это время. Вы думаете, что, приглашая его, она сказала что-нибудь существенное?

— Когда приглашаешь человека в чужой дом, естественно объяснить зачем.

— Спросите об этом самого мистера Ли, — сказал Гловер, настороженно глядя на Мортона.

— Спрашивал. Он утверждает, что мисс Олбени никак не объяснила свое приглашение.

— А-а, — протянул Гловер, откидываясь на подушки. — Это в духе Луизы, она не любила объяснять свои поступки. Простите, инспектор, но я устал.

Теперь в деле появился просвет: инспектор знал, кто был заинтересован в смерти Луизы Олбени и ее жениха, однако было по-прежнему неясно, каким образом Камилла Карлайл подсыпала в бокалы яд. Правда, она покинула гостиную и проходила мимо столика как раз перед тем, как Луиза взяла отравленный бокал. Допустим даже, что леди Карлайл все же сумела незаметно всыпать яд в два бокала, но откуда ей было знать, кто их возьмет? Или она намеревалась сама устроить так, чтобы один из них взяла Луиза, а второй — Гловер? Но тогда зачем она вышла? Ведь пока она отсутствовала, отравленные бокалы мог взять кто-то другой из присутствующих.

Мортон чувствовал, что эту загадку ему сейчас не разгадать, и начал с другого конца: постарался выяснить, какие сведения, разглашения которых Камилла Карлайл боялась настолько, что решилась на убийство, попали в руки Луизы Олбени. На этом пути Мортона ждали одни разочарования: ему не удалось узнать ровным счетом ничего такого, что бросало бы тень на репутацию леди Камиллы. До замужества она жила с родителями и вела замкнутый образ жизни, вероятно из гордости, так как средства семьи были очень ограничены. С Роджером Карлайлом она познакомилась случайно, когда сенбернар, с которым Роджер гулял в парке, подобрал потерянную ею сумочку; в день смерти своего первого жениха она находилась в Лондоне. У Камиллы Гилсленд не было знакомств, которые стоило скрывать. Несмотря на полученные сведения, Мортон был уверен: однажды она совершила нечто, что могло погубить ее, если бы об этом узнал ее муж; по мнению инспектора, здесь был замешан мужчина.

Мортон побеседовал с Патриком Карлайлом, не раскрывая своих соображений, Гловера он просил пока молчать о том, что сказала Луиза. Чтобы Патрик раньше времени не догадался, куда он клонит, Мортон предварительно задал кое-какие вопросы, не имеющие прямого отношения к тому, что его интересовало на самом деле, после чего спросил, какие отношения существовали между его женой и сводной сестрой.

— Они очень редко встречались, всего три-четыре раза, — уклонился Патрик от прямого ответа. — Вряд ли тут уместно говорить о каких-то отношениях.

Держался он очень настороженно и на все вопросы отвечал не сразу, каждый раз тщательно обдумывая, что сказать; однако сейчас, в отличие от первого разговора, состоявшегося сразу после убийства, его поведение не вызывало у Мортона подозрений: он уже знал, что Патрик Карлайл лечился у психиатра, а убийство Луизы могло резко ухудшить его состояние.

— А все-таки, сэр Карлайл? Постарайтесь что-нибудь припомнить.

— Луизе мало кто нравился, — хмуро сказал Патрик. — Она во всех находила недостатки и не считала нужным таить свои открытия.

— Чем же ей не нравилась ваша жена?

— Она мне этого не говорила. Возможно, Луиза ей просто завидовала.

— Сэр Карлайл, у меня есть сведения, что мисс Олбени знала нечто, порочащее вашу жену, — решился Мортон.

Патрик уставился на него с таким странным видом, что инспектор Мортон усомнился в правильности своего поступка, а когда Патрик вдруг начал истерически смеяться, подумал, что придется прибегнуть к помощи врача; однако смех оборвался так же внезапно, как начался, и Патрик сказал:

— Наверняка Луиза хотела устроить какую-нибудь безобразную сцену мне или моей жене. Она получила бы одинаковое удовольствие, досадив любому из нас. Для этого она и собрала побольше народу: обожала театральные эффекты, с детства была на них помешана. Девчонкой она воображала себя гениальной актрисой и страшно злилась, если ею не восхищались. Ее любимой игрой было представлять сцены из спектаклей, где она, конечно же, выступала в роли главной героини. Когда я однажды сказал, что мне надоело ее кривлянье, она столкнула меня в пруд. Мне было тогда шесть лет, а ей десять. И сейчас она постаралась набрать побольше зрителей для своего выступления, которое, я уверен, оказалось бы пустым номером.

— Вы зло говорите о мисс Олбени.

Патрик опустил глаза и весь как-то съежился.

— Да, зря я так, — тихо сказал он. — Она ведь умерла…

— Ее убили, — уточнил Мортон. — И я намерен выяснить, кто это сделал.

— Выясняйте, — с удивительным равнодушием произнес Патрик. — Я ничем не могу вам помочь.

Мортон видел, что больше ничего не добьется.

— Как ваша жена относилась к мисс Олбени? — спросил он напоследок, но Патрик лишь повторил, что его жена слишком мало виделась с Луизой. На этом разговор закончился.

Кроме способа отравления, Мортону оставался неясен еще один момент: какой бы характер ни носило знакомство Луизы Олбени с Альбертом Ли, было совсем непонятно, зачем она настаивала на его присутствии при разоблачении темных сторон прошлого Камиллы Карлайл, тем более что Луиза явилась к Карлайлам в сопровождении своего жениха. Остальные приглашенные принадлежали, так сказать, к одному кругу, а Ли в доме Карлайлов был человеком посторонним.

Мортон допросил горничную Луизы, мисс Бейби, бойкую и словоохотливую особу лет двадцати пяти. Смертью хозяйки она была опечалена лишь постольку, поскольку потеряла из-за этого место. Разговор с инспектором полиции доставлял ей удовольствие новизной положения и тем, что придавал ей самой определенную значительность. Войдя, она с любопытством оглядела помещение, а затем без тени смущения уставилась на Мортона.

— Мисс Бейби, вы давно служите у Луизы Олбени?

— Два года, сэр. Через три дня будет ровно два года, как я поступила к ней.

— За это время вы, несомненно, успели узнать всех знакомых вашей хозяйки. Скажите, кто у нее бывал?

— Только мистер Гловер, ее жених.

— А еще?

— Больше никого. Не подумайте, сэр, что мисс Олбени вела замкнутый образ жизни! — Горничная ехидно улыбнулась. — Совсем нет! Она любила развлекаться и умела весело проводить время. С женщинами она не дружила, подруг у нее не было, а знакомых мужчин — хоть отбавляй. Просто она не приглашала их к себе, встречалась с ними вне своей квартиры. Она была слишком осторожна и оберегала свою репутацию.

— Тогда почему вы решили, что у нее было много поклонников?

— Она часто и подолгу разговаривала по телефону. Обычно она сама снимала трубку, но, когда ее не было дома или когда она мешкала, к телефону подходила я. За два года, сэр, ей только трижды звонили женские голоса, причем дважды из ателье.

— Припомните, доводилось ли вам слышать имя Альберта Ли?

Мисс Бейби старательно наморщила лоб.

— Нет, сэр, — сказала она с сожалением, — никогда не слышала. Насчет мужчин, сэр, могу рассказать только про мистера Гловера. Так вот, сэр, — затараторила горничная, — мисс Олбени совсем его не любила и выходила за него замуж лишь потому, что считала этот брак подходящим. Верно, ничего лучше не подвернулось.

— Это она вам сама сказала?

— Нет, сэр, конечно нет! Она со мной такие вещи не обсуждала, но у меня есть глаза и уши.

С этим инспектор Мортон был полностью согласен.

— Мисс Олбени при вас говорила что-либо о леди Карлайл? — продолжил он.

— Говорила, и еще как! Такие выражения настоящая леди никогда бы себе не позволила. Она ее ненавидела.

— Почему?

— Как же иначе, сэр? — Мисс Бейби раскраснелась от возбуждения. — Они же были соперницами. Когда был жив сэр Роджер Карлайл, мисс Олбени вовсю бегала за ним. Чего только она ни делала, чтобы выйти за него замуж, а он предпочел леди Камиллу. Об этом я потом догадалась, когда он уже умер. Когда сэр Патрик Карлайл прислал приглашение на свою свадьбу с леди Камиллой, мисс Олбени пришла в бешенство и изорвала это приглашение в клочья. Она тогда совсем потеряла голову от ярости, забыла про меня и кричала всякие ругательства, которые порядочной женщине и повторять-то стыдно. По ее выкрикам я и догадалась, что она видит в леди Камилле старую соперницу. И знаете, сэр, что ее больше всего бесило? То, что леди Камилла все равно добралась до состояния Карлайлов. Сэр Роджер погиб, так она за его двоюродного брата вышла, вот так! Мисс Олбени просто не могла этого пережить. Она прежде всего любила деньги.

— Расскажите, что делала ваша хозяйка в среду.

— В среду она уехала, утром, часов в одиннадцать. Сказала, что вернется завтра, в четверг то есть.

— В какое время она собиралась вернуться?

— Она сказала только, что в четверг, а про время не говорила.

— В ее поведении было что-нибудь необычное? Например, она была взволнована?

— Нет, сэр, она была такой, как всегда.

— Она сказала, куда едет?

— К мистеру Гловеру. Он живет за городом, она иногда ездила к нему на день-другой.

— После отъезда ей кто-нибудь звонил?

— В среду — нет, было только письмо, которое принесли перед самым отъездом, и она взяла его с собой в машину. А в четверг днем звонили, около двух часов. В начале второго я пошла в магазин, а когда вернулась, сразу услышала, как звонит телефон.

— Вы сняли трубку?

— Да. Мужской голос попросил Луизу.

— Он так и сказал «Луизу»? Или «мисс Олбени»?

— Луизу. Я сказала, что ее нет дома. Он спросил, где она, и я ответила, что мисс Олбени уехала к мистеру Гловеру.

— Говоривший назвал себя?

— Нет, сэр, но я узнала его голос. Не стала бы я кому попало сообщать, куда хозяйка уехала. Звонил сэр Карлайл. И знаете, сэр, вот он-то был очень взволнован. Да-да, я сразу поняла это по его голосу! А когда я сказала, что мисс Олбени еще вчера уехала, он бросил трубку.

«Любопытно, о чем он хотел с ней поговорить? — подумал Мортон. — Вполне допустимо, что в первом разговоре, в среду, она намекнула, о чем пойдет речь, хотя он это отрицает, и он намеревался выяснить, в чем дело. Раз он звонил в ее квартиру, наверно, звонил потом и в дом Гловера».

— А не говорила ли мисс Олбени, что поедет еще куда-нибудь?

— Нет, сэр. С какой стати ей подробно сообщать мне, где она собирается проводить время?

Мортон испытывал чувство досады: вопрос, когда Луиза Олбени приняла решение явиться в дом Карлайлов, оставался открытым. Сам он полагал, что, уезжая из дома в среду, она уже составила план действий. Патрик Карлайл говорил, что Луиза позвонила ему и попросила пригласить всех на вечер четверга в среду днем, в три часа; к Гловеру она выехала в одиннадцать утра, приехала, следовательно, около часа, если никуда не заезжала по дороге (это, впрочем, надлежало проверить), поэтому навряд ли за оставшиеся два часа, находясь в доме Гловера, она получила какие-то новые, до сих пор не известные ей сведения. Источником такой информации мог бы быть только сам Гловер, но он утверждал, что ничего не знает, и у Мортона не было оснований сомневаться в его искренности.

Упомянутое горничной письмо было обнаружено в сумочке Луизы и не содержало ничего, что хоть как-то касалось бы Камиллы Карлайл. Оно было отправлено из Парижа, подписано только именем — Жан, а из самого текста следовало, что Луиза летом встречалась с автором этого послания и состояла с ним в близких отношениях. Очевидно, этот Жан был большим оригиналом: он в довольно витиеватых выражениях просил Луизу стать его женой. Мортон подумал, что мало кто прибегнул бы к такому способу, чтобы сделать женщине предложение, — проще было позвонить, чтобы по крайней мере сразу узнать ответ, если уж по каким-то причинам он не мог приехать. Однако неведомый Жан имел полное право поступать как угодно. Для дела он интереса не представлял, поскольку в момент преступления в особняке Карлайлов его не было.

В доме Гловера проживала некая Марта Во, совмещавшая обязанности горничной и кухарки, кроме того, по вторникам и пятницам приходил садовник. Мисс Во, женщина лет тридцати, в отличие от горничной Луизы, держалась замкнуто и настороженно.

— Мисс Во, когда в среду приехала мисс Олбени?

— Около часа. Да, было без пяти час.

— Вы смотрели на часы?

— Да. Накануне я получила из ремонта свои часы и проверяла, точно ли они идут. Проходя через гостиную, я посмотрела на настенные часы, сверила со своими, и сразу подъехала машина мисс Олбени.

— Расскажите, что она делала после приезда.

— Она вошла в дом, сняла плащ. Я повесила его на вешалку. Тут подошел мистер Гловер, и они направились в гостиную, а может, в какую-нибудь другую комнату, я не знаю. Минут, через пятнадцать-двадцать они вдвоем вышли в сад.

— Мисс Олбени держалась, как всегда?

— Она же со мной не разговаривала, сэр, только отдала свой плащ.

— Но вы видели ее лицо?

— Да, сэр. Мисс Олбени всегда очень следит за собой и пользуется самой лучшей косметикой.

— Косметика меня не интересует. Какое у нее было выражение лица?

— Выражение? — Марта Во была озадачена. — Никакого не было. То есть самое обычное, как всегда. Она протянула мне свой плащ, посмотрела в зеркало, потом повернулась к мистеру Гловеру.

— Она не была похожа на человека, потрясенного неожиданным известием?

— Нет, сэр.

— Хорошо, мисс Во. Что же было дальше?

— Мисс Олбени и мистер Гловер пошли в сад. Я уже говорила.

— Как долго они там пробыли?

— Часов до трех, сэр. Погода была хорошая, теплая.

— Мисс Олбени звонили?

— В среду — нет, сэр. Она звонила. Как вернулась в дом, так сразу и позвонила.

— Вы слышали разговор?

— Нет. Я накрывала на стол и, проходя мимо гостиной, только видела, как она сняла трубку. Дверь в гостиную застеклена, из коридора все видно.

— Она долго говорила?

— Минут через десять я прошла по коридору обратно — она еще разговаривала.

«Она говорила с Карлайлом, — подумал Мортон. — По времени сходится». Итак, за эти два часа в доме Гловера она не узнала ничего нового, а когда приехала, не производила впечатление человека, потрясенного внезапным известием. Значит, она заранее все обдумала и приняла решение насчет визита к Карлайлам прежде, чем явилась к Гловеру.

Из дальнейшего времяпрепровождения Луизы Олбени инспектора больше всего интересовали ее телефонные разговоры с Камиллой Карлайл и Альбертом Ли.

— Утром в четверг мисс Олбени снова пользовалась телефоном. Вы видели, как она звонила? Или, может быть, что-нибудь слышали? — спросил он у горничной.

— Нет-нет, — торопливо ответила Марта Во, — я ничего не слышала. Я вытирала пыль в гостиной, а мисс Олбени звонила из кабинета мистера Гловера, где стоит параллельный аппарат. Ничего я не слышала, — повторила она.

— Тогда почему вы решили, что она оттуда звонила?

— Когда я пошла за водой, чтобы полить цветы, из кабинета доносился ее голос, а она была там одна. Мистер Гловер чинил ее машину, и разговаривать ей было не с кем, только если по телефону. К тому же потом она спросила телефонную книгу.

— Вы разобрали какие-нибудь слова?

— Нет, сэр.

— Во сколько это было?

— Не знаю, я тогда на часы не смотрела.

— Что было дальше?

— Ничего, сэр. Я полила цветы и ушла к себе.

— Но вы же сказали, что мисс Олбени спрашивала телефонную книгу.

Марта Во исподлобья окинула инспектора быстрым взглядом.

— Да, простите, сэр, я забыла. Мисс Олбени вошла в гостиную и спросила у меня телефонную книгу, а затем снова ушла в кабинет.

«Она хотела позвонить кому-то, чей номер не знала, — отметил про себя Мортон. — В ее записной книжке телефона Альберта Ли нет. Тут возможны два варианта: или она знала его наизусть и искала в книге другой телефон, или искала номер Ли. Утром она звонила в дом Карлайлов и разговаривала с леди Камиллой, но их телефон у нее записан. Скорее всего, с леди Камиллой она говорила перед тем, как спросила телефонную книгу».

— Потом днем ей позвонил мужчина, судя по голосу, молодой, — прервала его размышления мисс Во, впервые заговорив по собственной инициативе; до сих пор она только отвечала на вопросы Мортона. — Он спросил Луизу. Я позвала ее, но мисс Олбени не захотела подойти и велела сказать, что ее здесь нет.

«Патрик Карлайл. Луиза не стала с ним разговаривать, хотя утром сама звонила ему».

— Мисс Олбени листала телефонную книгу при вас?

— Не помню, — тихо ответила Марта Во, ее сложенные на коленях руки перестали теребить ремешок сумочки и застыли неподвижно.

— Как же так, мисс Во, — с упреком сказал Мортон. — Вы так прекрасно все помните: и как смотрели на часы, и что видели через дверь, а тут не помните. Мисс Олбени вышла из гостиной или стала листать книгу там же? Постарайтесь вспомнить. Итак, она листала книгу?

— Да, — нехотя, как показалось Мортону, ответила Марта Во.

— Нашла нужный телефон и вышла с книгой или оставила ее в гостиной?

— Оставила, — едва слышно произнесла мисс Во.

— Вы закрыли книгу?

— Да… то есть, нет.

— Да или нет?

— Да.

— Мисс Во, — с нажимом сказал Мортон. — Бьюсь об заклад, что сейчас вы сообщите мне, на какой букве она была открыта. Я слушаю вас, мисс Во, внимательно слушаю.

— На букве «Л», — сказала Марта Во, и Мортон, наконец поймав ее взгляд, заметил в блеклых голубых глазах выражение страха.

«Ну и свидетели мне попались сегодня, — подумал он. — Одна чересчур бойкая, а вторая слово сказать боится. Очевидно, напугана самим фактом пребывания в полиции. Попробуй из такой что-нибудь выудить. Хорошо хоть с Ли теперь проясняется. Луиза Олбени звонила ему и не знала его номера — значит, они действительно были едва знакомы, при более близких отношениях она не искала бы его номер в телефонной книге».

Мортону казалось, что, если бы он узнал содержание разговоров Луизы с леди Камиллой и Ли, многое стало бы ясным, так как один из этих разговоров кое в чем изменил намерения Луизы: до них она хотела поговорить с Патриком Карлайлом, а после не подошла к телефону, когда он позвонил. Хотя роль Ли в назначенной встрече была по-прежнему туманна, большой интерес у Мортона вызывала беседа Луизы с леди Камиллой. Допрос Камиллы Карлайл, которой инспектор Мортон собирался предъявить обвинение в убийстве Луизы Олбени, он пока отложил и допросил еще раз Альберта Ли и Патрика Карлайла — обоих безрезультатно. Ли придерживался прежних показаний о том, что Луиза, позвонив ему в четверг утром, попросила вечером прийти в дом Карлайлов, не объясняя зачем. Патрик на вопрос, зачем он в четверг днем звонил Луизе сначала в ее квартиру, а затем в дом Гловера, сказал: он только хотел сообщить ей, что пригласил всех, кого она назвала в среду.

Допрос Камиллы Карлайл едва не пошатнул уверенность инспектора Мортона в ее виновности. Леди Карлайл держалась с полнейшей невозмутимостью и не допустила в своих показаниях ни малейшего противоречия, при этом она ни разу не пыталась уклониться от ответа на заданный вопрос или ответить неточно — словом, она производила впечатление человека, которому нечего скрывать. Относительно своего разговора с Луизой она заявила, что разговора, в сущности, не было: Луиза попросила позвать Патрика, а она ответила, что его нет дома, и спросила, надо ли что-нибудь передать. Луиза ответила, что не надо, и повесила трубку.

Хотя ни в машине Луизы, ни в ее квартире, так же как и в доме Гловера, не удалось обнаружить никаких материалов, касающихся Камиллы Карлайл, леди Карлайл было предъявлено обвинение в убийстве Луизы Олбени и попытке убийства Фрэнсиса Гловера. Обвинение основывалось на показаниях Гловера о том, что у мисс Олбени имелись компрометирующие леди Карлайл сведения и она была убита именно в тот момент, когда собиралась предать их гласности. Однако присяжные сочли это недостаточным, явных улик не было — Камиллу Карлайл признали невиновной.

ГЛАВА VII

Расслабившись, Бэрридж полулежал на диване. Сегодня он успешно провел очень сложную операцию и теперь наслаждался бездействием, как гурман — изысканным блюдом. Впрочем, это бездействие не было абсолютным; хотя он не делал ни малейшего движения, его ум был занят загадкой, притягивающей Бэрриджа подобно магниту.

После того как суд оправдал Камиллу Карлайл, инспектор Мортон, в ходе следствия державшийся с Бэрриджем так же, как с остальными, хотя они были старыми знакомыми, пригласил его к себе и подробно рассказал о проведенном следствии и своих соображениях. По-прежнему считая леди Карлайл убийцей, Мортон, однако, был вынужден признать, что улик против нее действительно маловато. Бэрридж заявил, что не разделяет его мнения.

— Вы считаете ее невиновной? — спросил Мортон.

— Как вам сказать… — Бэрридж задумчиво повертел в руках свой портсигар, не спеша достал сигару, предложил Мортону — тот отказался — и закурил. Хорошие сигары были его слабостью. — Прежде, чем ответить на вопрос, кто убийца, следует разгадать маленькие загадки, имеющиеся в этом деле.

— Что вы подразумеваете под маленькими загадками?

— Во-первых, то же, на что и вы обратили внимание: зачем Луиза Олбени пригласила Альберта Ли? Во-вторых, почему горничная Гловера столь неохотно отвечала на ваши вопросы и особенно насчет звонка Луизы к мистеру Ли? Вы сами говорили, что буквально вытягивали из нее каждое слово.

— Верно, но она вообще выглядела запуганной. Вначале я на основании этого заподозрил, что здесь что-то кроется, однако мистер Ли не имел ровным счетом никакого отношения к леди Камилле и заявление, которое собиралась сделать мисс Олбени, ему ничем не угрожало. Что касается горничной, то, поверьте моему опыту, ее поведение объясняется гораздо проще: не очень-то приятно служить в доме, хозяина которого пытались убить, а его невесту убили.

— Странно получается: мистер Ли не имел никакого отношения к леди Карлайл, с Луизой его связывало, как он утверждает, поверхностное знакомство, а его приглашают на встречу, где речь должна идти о сугубо семейных делах. И заметьте, он приходит.

— Здесь мне нечего вам возразить, — признал Мортон. — Замечу только, что люди порой совершают довольно странные поступки. Вы сказали: «Во-первых» и «во-вторых». «В-третьих» тоже будет?

Бэрридж кивнул.

— В-третьих, вот что: я был очень близко к мисс Олбени, и столик с бокалами тоже постоянно находился у меня перед глазами — леди Камилла не могла подсыпать в бокал яд.

— А кто мог?

— Никто.

— Однако Луиза и ее жених были отравлены, — с оттенком снисходительности произнес Мортон. — Ваши рассуждения противоречат фактам, а значит, вы ошибаетесь. Вы ошибаетесь, Джеральд, — повторил он с удовлетворением. — Предлагаю пари: если когда-нибудь выяснится, что Луизу Олбени убила Камилла Карлайл, вы приносите бутылку коньяка, если же выяснится, что она ее не убивала, тогда бутылка с меня.

— Согласен. Боюсь только, что коньяк не достанется ни вам, ни мне: дело закончено и мы никогда не узнаем правды. А главная странность этого дела как раз и заключается в том, что двое оказались отравленными, хотя никто не мог их отравить.

— Просто одна особа оказалась настолько ловкой, что проделала это незаметно для остальных, — упрямо сказал Мортон.

Возразить Бэрриджу было нечего, он промолчал, и на этом они с Мортоном расстались, однако существовала еще четвертая загадка, говорить о которой инспектору Бэрридж не стал вовсе. Почему Патрик Карлайл, встречая его на вокзале, сказал: «Я не могу быть среди них один»? Он явно чего-то боялся — чего?

Посмотрев на часы, Бэрридж потянулся и сел. Будь погода получше, он пошел бы прогуляться, однако затянутое тучами небо к прогулке не располагало. Мысли Бэрриджа потекли по прежнему руслу.

Поведение Патрика Карлайла порой вообще было необъяснимым, и если инспектор Мортон, преувеличивая тяжесть его заболевания, целиком приписывал странности поведения сэра Карлайла болезненному состоянию его психики, то Бэрридж был уверен, что действия Патрика имели логическую основу. Вспоминая его лицо и голос в тот момент, когда на вокзале он произнес эту загадочную фразу, Бэрридж успокаивал себя тем, что если Патрик хотел получить от него какую-то помощь, то следовало выразиться более ясно. Он этого не сделал возможно, Бэрридж вообразил то, чего на самом деле не было. Или что-то помешало Патрику?

Иногда Бэрриджа начинали мучить сомнения: правильно ли он поступил, умолчав о кое-каких деталях, которые заставили бы инспектора Мортона обратить на Патрика Карлайла большее внимание? Разумеется, это были его личные наблюдения и он имел право держать их при себе, однако Бэрридж прекрасно сознавал, что, если бы речь шла о человеке, к которому он был равнодушен, он поступил бы иначе. Итак, он умолчал о своих соображениях из личной симпатии. Правда, он честно ответил на все заданные в ходе следствия вопросы, однако мог сказать кое-что и сверх этого, но не сказал. Впрочем, из собравшихся в тот вечер в доме Карлайлов не один Патрик вел себя странно. Альберт Ли слишком много лгал: он солгал, сказав, что практически незнаком с человеком, называвшим себя Гарольдом Уиллисом (кстати, в телефонной книге такого не было), и, по мнению Бэрриджа, солгал снова, когда заявил, что не знает, с какой целью Луиза пригласила его. Он не явился бы в дом малознакомого человека, к которому испытывал антипатию — похоже, взаимную, без достаточно веских оснований.

Бэрридж снова посмотрел в окно — погода не улучшилась — и решил, что надо как-то отвлечься. В конце концов, сколько можно думать об одном и том же! Он взял медицинский справочник, но через четверть часа отложил его и потянулся за начатым на днях романом. В это время зазвонил телефон.

— Бэрридж? Как поживаете? — раздался в трубке жизнерадостный голос инспектора Мортона. — Теперь-то вы убедились, что я был прав?.. Как, вы еще не читали сегодняшние газеты? Тогда слушайте: Камилла Карлайл покончила с собой, признав, что отравила Луизу Олбени. Она написала письмо, где во всем призналась, и отправила его в полицию. Когда мы его получили, она была уже мертва. Застрелилась.

Бэрридж крепче прижал к уху телефонную трубку и засыпал Мортона вопросами.

— Если хотите знать все подробности, приезжайте в Лондон, — заявил инспектор. — Да, не забудьте привезти коньяк.

— Приеду, — неожиданно для самого себя ответил Бэрридж. — Завтра же.

Повесив трубку, он начал лихорадочно соображать, как поступить с делами в больнице, ругал себя за опрометчиво данное обещание и в то же время знал, что непременно поедет. Оставшиеся до отъезда три часа (Бэрридж хотел успеть на ночной поезд) он был занят по горло и лишь в поезде смог как следует обдумать сообщение Мортона.

Камилла Карлайл была найдена на пустыре в районе Ист-Энда, в руке она сжимала револьвер, из которого, как установила экспертиза, и был произведен выстрел; следы насилия на теле отсутствовали. Она приехала туда на своем «мерседесе» одна, как утверждал единственный объявившийся свидетель — проезжавший мимо таксист, видевший, как она выходила из машины. В отправленном в полицию письме говорилось, что она подсыпала яд Луизе Олбени и Гловеру, потому что Луиза шантажировала ее, но, совершив это, она не может больше жить и намерена покончить с собой. Чтобы избавить мужа от тяжелого зрелища, особенно тягостного из-за обстоятельств смерти его отца, она собирается сделать это вне дома. Письмо было напечатано на машинке, подпись отсутствовала, но на листке имелись отпечатки пальцев леди Камиллы; на револьвере, принадлежавшем, как установили, Роджеру Карлайлу и хранившемся до последнего времени в доме, тоже были найдены только ее отпечатки. Когда Бэрридж приехал в Лондон, полиция уже установила, что письмо было напечатано на машинке, находившейся в доме Карлайлов.

Подъехав к гостинице, Бэрридж вылез из такси, но потом передумал, сел обратно и дал шоферу адрес Патрика Карлайла.

Патрик выглядел даже хуже, чем предполагал Бэрридж: взгляд его был совсем безумным.

— Надеюсь, вы извините меня за вторжение, — сказал Бэрридж. — Не возражаете, если я поживу у вас несколько дней?

— Пожалуйста, оставайтесь, — ответил Патрик, хотя по его виду трудно было предположить, что он вообще понимает о чем идет речь. — Мне все равно.

Конечно, последняя фраза звучала довольно невежливо, но в данных обстоятельствах не стоило обращать на это внимание — и Бэрридж спокойно направился в комнату, которую занимал в предыдущий раз.

К столу Патрик не вышел, и доктор пообедал в роскошно обставленной столовой в одиночестве, однако отсутствие Патрика его серьезно обеспокоило, поэтому, выждав еще с полчаса, Бэрридж постучал в его спальню и, не дождавшись ответа, вошел. В углу шевельнулось что-то бело-коричневое — сенбернар. Патрик, одетый, в ботинках, ничком лежал на кровати, которая находилась в полнейшем беспорядке: одна подушка валялась на полу, другая — на самом углу постели, скомканное одеяло наполовину сползло на пол, стоявший на столике высокий узкогорлый кувшин был опрокинут на бок, а на ковре темнело мокрое пятно. Тяжелые шторы были спущены, и только маленький ночник освещал комнату. Было очевидно, что здесь не убирали по крайней мере со вчерашнего дня.

— Патрик, — Бэрридж тронул лежащего за плечо.

— Оставьте меня, — пробормотал Патрик, не отрывая лица от подушки. — Уйдите.

Дверь приоткрылась, и в комнату робко заглянула горничная.

— Сэр Карлайл, вас просят к телефону.

— Скажите, что меня нет и не будет. И не зовите меня больше, кто бы ни звонил.

Обескураженная горничная удалилась.

— Вы не обедали, — сказал Бэрридж. — Наверно, и не завтракали?

— Что вам нужно от меня? — Патрик повернулся к Бэрриджу; глаза у него были сухие, с расширенными зрачками, спутанные белокурые волосы падали на лоб. — Я не хочу никого видеть.

— Здесь необходимо прибрать, — спокойно заметил Бэрридж. — Я позову прислугу.

— Не надо никого звать! — закричал Патрик. — Зачем вы меня мучаете!

— Я вас не мучаю, — мягко ответил Бэрридж. — Я хочу вам помочь, вот только хотите ли этого вы сами?

Патрик посмотрел на него долгим взглядом, его светло-карие глаза были полны смятения.

— Хорошо, — неуверенно произнес он, вставая, — зовите.

— Вот и отлично. А вы пока пообедаете.

Обед прошел сравнительно благополучно. Ел Патрик совершенно машинально, не замечая, что лежит на тарелке, часто подносил руку ко лбу и потирал его.

— У вас болит голова? — спросил Бэрридж.

— Да, немного. А что вы сейчас будете делать? — задал вопрос Патрик, поднимаясь из-за стола; похоже, он теперь не хотел оставаться один.

— Вам лучше лечь, — сказал Бэрридж, окинув его профессиональным взглядом. Патрик сделал протестующий жест. — Не возражайте, я все-таки врач. Ложитесь, а я посижу с вами, если хотите.

— Только не задавайте мне вопросов, — тихо попросил Патрик. — Хорошо?

Доктор молча кивнул. Они вернулись в спальню, уже приведенную в порядок, но Патрик ложиться не стал и устроился у окна. Бэрриджу постепенно удалось втянуть его в разговор о всяких пустяках; так прошло около часа, затем Патрик со слабой улыбкой сказал:

— Вот вы со мной разговариваете, а сами наверняка ищете ответы на свои вопросы и жалеете, что пообещали ни о чем не спрашивать.

— Я не настолько любопытен, как вы считаете, — отшутился Бэрридж.

— Спрашивайте, — стал настаивать Патрик с внезапным раздражением. — Не заставляйте меня гадать, о чем вы думаете!

Противоречить — значило лишь ухудшить его состояние, к тому же вопрос, который Бэрридж собирался задать, казался вполне безобидным.

— Раз вы настаиваете… Вам случалось видеть, чтобы леди Камилла печатала на машинке?

— Нет, — ответил Патрик. — Зачем ей печатать? — Потом он уставился на Бэрриджа, и на его бледном лице проступили пятна лихорадочного румянца. — Почему вы спросили про машинку?! — выкрикнул он. — Думаете, это не она написала письмо? — Он сорвался с места, подскочил к Бэрриджу и схватил его за плечи. — И что, значит, ее убили! Так вы думаете, да?! — кричал он, судорожно дергая опешившего от неожиданности Бэрриджа.

— Патрик, успокойтесь! — Бэрридж тоже встал и попытался стряхнуть его руки, но Патрик вцепился в пиджак и не отпускал. Хотя коренастый Бэрридж был ниже Патрика, руки хирурга обладали большей силой — лицо Патрика исказилось от боли, когда Бэрридж сдавил его запястья, и пальцы разжались. Поправив воротник рубашки, доктор спросил: — Вы что, задушить меня собрались?

— Нет, — с нарастающим ужасом выговорил Патрик; отступая, он продолжал пятиться до тех пор, пока не уперся спиной в стену.

— Что с вами? — встревожился Бэрридж. — Патрик!

Патрик стоял неподвижно, прижимаясь к стене всем телом.

— Уходите! — сказал он, не отводя от Бэрриджа неестественно широко раскрытых глаз. — Уходите, прошу вас!

Подумав, что лучше уступить, Бэрридж вышел, однако он боялся оставлять Патрика в таком состоянии одного и решил, что настало время вызвать его психиатра доктора Рэморни.

Рэморни занимался своим пациентом, когда перед домом остановилась машина, из которой вышла Джоан Мортисс. Присутствие в доме Бэрриджа ее очень удивило. Когда они расположились в гостиной, Бэрридж сказал:

— Так получилось, что я принимаю вас в качестве хозяина — к сожалению, сам сэр Карлайл на это сейчас не способен.

— Ему совсем плохо?

— Я вызвал его психиатра, — уклончиво ответил Бэрридж. — Он слишком нервничает.

— Еще бы… Вчера вечером он позвонил мне и попросил достать наркотик.

— Он пользуется наркотиками?

Бэрридж был уверен, что Патрик Карлайл не наркоман.

— Нет, — ответила Джоан. — Точно нет. Он даже не знает, как они называются, сказал: «Какой-нибудь, все равно какой».

«Хотел оглушить себя, чтобы отключиться», — подумал Бэрридж, а вслух заметил:

— Не совсем обычная просьба. Почему он обратился с ней именно к вам?

— Наверно потому, что мой муж — совладелец фармацевтической фирмы.

— И вы достали?

— Нет, конечно. Я и не пыталась, ему же от этого только хуже будет. Я приехала посмотреть, как он тут. Видите ли, доктор Бэрридж, мы с Патриком друзьями никогда не были, но Роджер после смерти моего отца всегда заботился обо мне. На свой лад, правда… В общем, я была бы рада сейчас чем-нибудь помочь Патрику. Конечно, лучше бы Гловеру о нем позаботиться, но после суда… Ужасная история! Вряд ли он теперь сюда приходит.

Патрик очень раздражителен, — сказал Бэрридж. — Лучше пока оставить его в покое.

— Его нельзя оставлять без присмотра — это рискованно. Я его знаю: в таком состоянии он способен на все.

— На что именно? — поинтересовался Бэрридж, внимательно глядя на собеседницу.

Джоан слегка пожала плечами.

— Его поступки нельзя предвидеть. Патрик вообще очень неуравновешен, а когда нервничает, с ним надо обращаться осторожно.

— Да, временами он ведет себя крайне агрессивно.

— Агрессивно? — переспросила Джоан.

— Вас это удивляет?

— Пожалуй, нет. — На лице Джоан Мортисс промелькнула язвительная усмешка.

— Он способен быть и агрессивным.

«Ее доброжелательности хватило ненадолго», — подумал Бэрридж.

Вскоре после ее отъезда из спальни Патрика вышел доктор Рэморни.

— Утром я сюда загляну, — сказал он Бэрриджу. — Вы останетесь здесь на ночь? Не хотелось бы оставлять его с прислугой.

— Боюсь, мое присутствие ему неприятно.

— Он скоро заснет, так что вам нечего беспокоиться. И еще, мистер Бэрридж, будьте добры, не расспрашивайте Патрика об обстоятельствах гибели его жены. Довольно тех вопросов, на которые ему пришлось отвечать в полиции.

— А у вас, мистер Рэморни, я могу кое-что спросить? — вежливо осведомился Бэрридж.

Тряхнув седой гривой, Рэморни смерил Бэрриджа ироническим взглядом.

— Вы хирург, мистер Бэрридж, и хирург превосходный, а я психиатр — наши интересы находятся в разных областях, и я вряд ли смогу быть вам чем-нибудь полезным. Всего хорошего, мистер Бэрридж.

«Итак, доктор Рэморни тоже не хочет, чтобы ему задавали вопросы, — следовательно, он что-то знает», — решил Бэрридж.

Раздумья Бэрриджа относительно того, что известно доктору Рэморни, были прерваны визитом Фрэнсиса Гловера.

«Любопытно, — подумал Бэрридж, отвечая на его приветствие, — миссис Мортисс считает, что после показаний Гловера на суде дом Карлайлов для него закрыт. Выходит, она заблуждается».

Гловеру Бэрридж сообщил то же, что и Джоан: Патрика лучше пока не тревожить.

— Я хочу побеседовать с его психиатром, — сказал Гловер. — У Патрика порой бывают странные капризы. После смерти Роджера, когда он лежал в клинике у Рэморни, он почему-то категорически отказался от ночной сиделки. Ему было очень плохо, и Рэморни считал необходимым, чтобы за ним присматривали и ночью, но Патрик закатил по этому поводу настоящую истерику, и врачу пришлось уступить, чтобы не раздражать его. Может, Патрику лучше уехать отсюда на время? В таком случае я поехал бы вместе с ним в любое место, куда он захочет.

— Доктор Рэморни обещал быть здесь завтра утром.

— Тогда я останусь, дождусь его.

Ночью Бэрридж пару раз заглядывал в спальню Патрика — тот дышал ровно и спокойно. Утром Патрик выглядел лучше, чем вчера, по-видимому, эта ночь была первой после смерти Камиллы, когда он нормально спал.

— Извините меня за вчерашнее, мистер Бэрридж, — сказал он, опустив глаза и нервно теребя край одеяла. — Я вел себя ужасно. Мне очень жаль, что так получилось.

— Пустяки, не стоит и вспоминать, — ответил Бэрридж. — Только что звонил мистер Рэморни и сказал, что скоро придет.

— Это вы его вчера вызвали?

— Да. Вы меня немного напугали.

— Чем? — быстро спросил Патрик. — Что я сделал?

Этот вопрос привел Бэрриджа в замешательство. Описывать Патрику, как он вчера набросился на него, было сейчас неуместно и даже жестоко. Что-то из этого Патрик, определенно, помнил, раз извинился, но тогда почему спрашивал?

— Вы не помните? — осторожно спросил Бэрридж.

Патрик потер виски.

— Плохо, не все. Я на вас кричал… Потом не помню. Что еще я делал?

— Ничего существенного, — постарался замять эту тему доктор, но Патрик проявил ко вчерашним событиям острый интерес и вынудил Бэрриджа рассказать, как все было.

Сама формулировка вопросов показывала, что Патрик помнит больше, чем говорит; очевидно, он помнил все, но смутно, как в тумане, и теперь стремился выяснить, насколько воспоминания соответствуют действительности, а когда выяснил, реакция его была резко отрицательной: он повернулся к стене, и Бэрридж успел заметать на его лице отпечаток ужаса и какой-то обреченности. Это поставило Бэрриджа в тупик: он тщетно старался понять, что во вчерашнем эпизоде настолько напугало Патрика.

— Вчера приезжала миссис Мортисс, — сказал Бэрридж, чтобы отвлечь его.

Патрик повернул голову.

— Она что-нибудь оставила для меня?

— Нет. И по правде говоря, если бы она привезла наркотик, я бы вам его все равно не дал. Вы что, погубить себя хотите?

— Какая разница, — вяло пробормотал Патрик.

— Посмотрим, как отнесется к этому доктор Рэморни.

— Вы ему скажете? Он будет ругаться. Пожалуйста, не говорите, — попросил Патрик, краснея.

— Хорошо, только не делайте впредь таких глупостей.

Патрик лег на спину и, глядя в потолок, спросил:

— Зачем она тогда приезжала?

— Интересовалась, не надо ли вам что-нибудь.

Губы Патрика скривились, но он ничего не сказал.

— А еще кто приезжал? — спросил он после пазуы. — Я слышал шум машины.

— Мистер Гловер.

Вопреки опасениям Бэрриджа, на Патрика это имя не произвело никакого впечатления — ни плохого, ни хорошего.

— Он уехал? — спросил Патрик через пару минут; его реакции были явно замедленными: очевидно, Рэморни использовал сильные средства.

— Нет, он здесь. Вы хотите его видеть?

— Потом… — Он искоса посмотрел на Бэрриджа. — По-вашему, мне не следовало принимать его после всего, что было?

— Это ваше дело, — дипломатично ответил Бэрридж.

— Фрэнсис не виноват… Луиза наплела ему всякую чушь, а он поверил. На суде он лишь повторил то, что сболтнула Луиза, ему потом было очень неловко. Он приходил сюда, когда Камилла куда-нибудь уезжала. Мог бы и при ней, она не стала бы устраивать сцен, Камилла была…

На слове «была» Патрик оборвал фразу и снова повернулся лицом к стене.

Вскоре приехал Рэморни, Гловер переговорил с ним насчет отъезда, но доктор был против: Патрик сейчас нуждался в медицинской помощи.

Проходя по коридору, Бэрридж услышал доносившийся из какой-то комнаты возмущенный женский голос:

— Что за безобразие! Я же здесь все позавчера прибрала. Такой беспорядок, даже окно распахнуто! А если бы дождь с ветром? Все намочило бы.

Другой голос ответил:

— Ты сама забыла закрыть окно на защелку, вот оно от ветра и открылось.

— Ничего я не забыла! Бумаги все как разбросаны, ты только посмотри.

— Ветром сдуло, я же говорю. Окно-то всю ночь было открыто, а может, и вчера тоже. Ты вчера сюда заходила?

— Нет, зачем? Неприятно как-то. Позавчера убрала, и все. Я и сейчас лишь потому зашла, что услышала, как окно хлопает.

— Вот видишь, за два дня все и сдуло.

— Заладила: сдуло, сдуло! А выдвинутые ящики? Их, по-твоему, тоже выдуло?

Бэрридж открыл дверь и увидел двух горничных. Одна, совсем молоденькая, запирала окно, а другая, постарше, собирала разбросанные по полу бумаги.

— Что вам угодно, сэр?

— Почему здесь такой беспорядок? — строго спросил Бэрридж. — Чья это комната?

Обе горничные смутились, молоденькая густо покраснела.

— Сэр, здесь я убираю, — сказала та, что постарше. — Позавчера я все убрала и больше не заходила. Это комната покойной леди Карлайл.

— Вы забыли запереть окно?

— Мне кажется, я его закрыла.

— Не могло же оно само открыться.

— Конечно, сэр. — Горничная смутилась еще больше.

— Здесь ничего не пропало? — спросил Бэрридж, окидывая взглядом дорогие безделушки.

— Нет-нет, сэр, — торопливо в один голос заявили обе горничные. — Все разбросано, но ничего не пропало.

— Хм… а выдвинутые ящики?

— Мы ничего не брали, — испуганно сказала молоденькая.

— Может, сюда забрались воры?

— Нет, сэр, — уверенно возразила вторая. — Я хорошо помню все вещи — все здесь, до последней мелочи. А драгоценности леди Карлайл хранятся в другом помещении. Что до ящиков, так там не было ничего ценного: всякие бумаги, письма. Они тоже не пропали, только вывалились на пол.

— Кто же здесь хозяйничал?

Горничные переглянулись, потом молоденькая робко сказала:

— Мы думаем, тут рылся сэр Карлайл.

— Вы его видели?

— Нет, сэр, но больше некому.

Бэрридж рассеянно пригладил ладонью свою короткую бородку. Самоубийство леди Карлайл с самого начала вызывало у него сомнения, теперь же он был уверен, что ее убили и кто-то (скорее всего, сам убийца) произвел в ее комнате обыск и проделал это, наверно, нынешней ночью: сильный ветер дул уже три дня и, случись это раньше, хлопанье открытого окна услышали бы еще вчера. Выйдя на улицу, Бэрридж отыскал взглядом уже закрытое окно. Что ж, сильный и ловкий человек мог добраться до окна, но как его снаружи открыть, не оставив на раме царапин или иных повреждений?

Бэрридж вернулся в дом.

ГЛАВА VIII

Бэрридж задумался над тем, у кого бы получить некоторые сведения о Камилле Карлайл, поскольку рассчитывать на Патрика не приходилось. Он спросил у горничной Камиллы, были ли у той близкие подруги.

— Да, мисс Чартерис. Она часто здесь бывала.

— Где она живет?

— Не знаю, сэр. Если хотите, я спрошу у шофера, он иногда отвозил ее домой на машине леди Камиллы.

Получив нужную информацию, Бэрридж решил нанести визит. Мисс Чартерис оказалась миловидной девушкой лет двадцати двух с серьезными серыми глазами.

— Мисс Чартерис, — начал доктор, так и не придумавший, чем объяснить свой интерес к Камилле Карлайл, — вы вправе выставить меня за дверь, и это, наверно, будет вполне разумно, поэтому сразу решим основной вопрос: будете вы со мной разговаривать или нет? Я пришел, чтобы получить кое-какие сведения о Камилле Карлайл.

— Кто вы такой? Вы из полиции?

— Нет, я врач. — Бэрридж достал свою визитную карточку. — В качестве врача я познакомился с семьей Карлайлов, когда еще был жив Роджер Карлайл.

— Вы друг Роджера? — Ее лицо просветлело.

— Да, — сказал Бэрридж полуправду-полуложь, интуитивно почувствовав, что лучше выступать в такой роли.

— Почему вы обратились ко мне, мистер Бэрридж? — спросила девушка, прочитав его имя на визитной карточке.

— Полиция придерживается версии, что Камилла Карлайл покончила с собой, признавшись в убийстве Луизы Олбени. Я — частное лицо, но мне кажется, что леди Карлайл убили.

— Да, ее убили, — тихо сказала Элен Чартерис. Бэрридж подался вперед и молча ждал продолжения. Элен встала, подошла к секретеру, коснулась кончиками пальцев ручки ящика, бросила на собеседника испытующий взгляд, потом выдвинула ящик, достала оттуда маленький пакет и снова села напротив него. — Камилла не желала связываться с полицией, сказала, что это их семейное дело и она сначала должна сама все узнать. Она приехала ко мне утром того дня… Накануне она получила письмо. — Элен развернула пакет и вынула оттуда обычный почтовый конверт. — Вот оно, возьмите.

Бэрридж развернул листок: это письмо тоже было напечатано на машинке.

«Леди Карлайл, если вас интересуют обстоятельства смерти Роджера Карлайла, приходите двадцать первого в девять вечера на…»

Бэрридж прервал чтение.

— Здесь указан номер дома и квартира, а ее нашли на пустыре.

— Чтобы попасть в дом, надо пройти через пустырь. Там сейчас ближе не подъехать: меняют трубы и дорога разрыта, поэтому надо идти в обход, через пустырь. Я была там позавчера. На двери висело объявление, что квартира сдается. Я обратилась к владельцу дома, сказала, что ищу квартиру в этом районе и что дом мне нравится, но я люблю тишину и потому хочу узнать насчет соседей. Домик маленький, всего на четыре квартиры, одна свободна, вторая временно тоже пустует: жильцы уехали в отпуск. В третьей живет семья с двумя детьми, мать — домохозяйка, отец — мелкий конторский служащий, домосед, после работы всегда сразу едет домой. Вечерами они никуда не ходят, гостей тоже не бывает. Четвертую квартиру занимают два студента, те, наоборот, приходят очень поздно, около двенадцати, потому что подрабатывают вечерами. Таким образом, направляясь в девять вечера к дому, Камилла не должна была попасться на глаза кому-нибудь из жильцов: семья была уже дома, а студенты еще работали.

— Кому принадлежит указанная в письме квартира?

— Никому, это свободная.

— Очевидно, номер квартиры указан просто так — автор письма поджидал ее на пустыре.

По лицу Элен Чартерис было видно, что она не согласна с Бэрриджем.

— Это так, если считать, что автор письма и убийца — одно лицо, — сказала она.

— Вы допускаете, что нет?

— Камилла получила письмо вечером двадцатого, а ко мне приехала утром двадцать первого. В ночь с двадцатого на двадцать первое письмо находилось у нее дома, понимаете? Оно могло попасть в руки человека, заинтересованного в том, чтобы назначенная встреча не состоялась. Вы еще не дочитали до конца, читайте дальше.

«… О нашей встрече никому не говорите, так как кое-кто из окружающих вас лиц сыграл в его смерти не столь невинную роль, как вы думаете. Это письмо возьмите с собой».

— И она поехала одна?

— Да. Роджер Карлайл — это было единственное, ради чего она могла пойти на такой риск. Она понимала, что это опасно, но, когда дело касалось Роджера, пусть уже умершего, она ни перед чем не остановилась бы. Камилла хотела узнать правду любой ценой.

— Она его очень любила?

— Он был для нее всем, чем может быть мужчина для женщины.

— Мисс Чартерис, вам, пожалуй, не понравится мой вопрос, однако согласитесь, что после ваших слов он напрашивается сам собой. Почему она вышла замуж за Патрика?

Элен Чартерис посмотрела на Бэрриджа с сомнением: поймет ли он?

— Впервые Камилла увидела Патрика, когда Роджер был уже мертв. Роджер всегда очень хорошо о нем отзывался, к тому же между ними есть некоторое сходство… И та же фамилия… Вы меня понимаете?

— Вы хотите сказать, что она вышла замуж за Патрика, потому что он был двоюродным братом Роджера?

Элен кивнула.

— Да, так и есть. Вначале она ему отказала. Он продолжал приезжать к ним — Камилла жила с родителями, — был к ней очень внимателен… потом снова попросил ее руки, и она согласилась. Патрик относился к ней очень хорошо, я сама это видела, когда бывала у них; Камилла иногда в шутку даже жаловалась, что он завалил ее подарками. Если заметит, что ей нравится какая-нибудь вещь, обязательно купит. Он ведь очень богат… И родителям ее помогает.

«Идеальный муж… что-то тут не то…»

— Между ними случались ссоры?

— Знаете, мистер Бэрридж, мне сначала казалось, что они не уживутся — уж очень они разные. Однако я ошиблась: с Камиллой Патрик всегда вел себя безупречно, между ними не было разногласий.

— Мисс Чартерис, вы описываете идиллическую картину.

Элен покачала головой.

— Мистер Бэрридж, я сказала вам то, что знала, теперь скажу то, что думаю. В их браке был изъян, сводящий на нет все положительные стороны: оба они были каждый сам по себе. Я ясно выразилась?

— Вы выразились очень точно, — ответил Бэрридж. — Каждый сам по себе… Однако такие союзы зачастую бывают достаточно прочными.

Элен снова отрицательно покачала головой.

— Камилла собиралась разводиться. Она была не из тех, кто суется в чужие дела, даже если это дела ее мужа, но случайно она узнала, что Патрик посылает деньги одной женщине из Эдинбурга. У меня в Эдинбурге живет дядя, и я по собственной инициативе попросила его выяснить, кто эта особа.

— Ее имя? — спросил Бэрридж, ожидая услышать в ответ «Джемма Кембелл».

— Анна Эверард. Она не замужем и живет с трехлетним сыном. Камилла решила, что это ребенок Патрика, иначе зачем он посылает ей деньги? Камиллу оскорбило, что он скрывает от нее это обстоятельство.

— Патрик признал, что ребенок его?

— Нет. Он просил ее оставить мысль о разводе и сказал, что не имеет никакого отношения к этому ребенку, но зачем посылает деньги, объяснить отказался. — Элен застенчиво взглянула в лицо собеседнику. — Вас, наверно, удивляет, откуда я все так подробно знаю? У Камиллы в Лондоне знакомых, кроме меня, не было. Она из Ноттингема, как и я, мы жили по соседству и с детства дружили. Камилла по натуре замкнутая, но со мной была откровенна.

— Мисс Чартерис, давайте вернемся к письму. Здесь написано, чтобы леди Камилла взяла его с собой, однако оно у вас.

— Камилла допускала, что ее заманивают в ловушку. После того как в их доме умерла Луиза Олбени, она перестала доверять окружающим.

— А своему мужу?

— Мистер Бэрридж, — медленно произнесла Элен, — в письме сказано, — забрав у Бэрриджа письмо, она прочитала: — «…кое-кто из окружающих вас лиц сыграл в его смерти не столь невинную роль, как вы думаете». Камилла не показала письмо своему мужу и даже не оставила его в своем доме, а отдала мне. Вы понимаете?..

Бэрридж помрачнел. Теперь стало очевидным, что ночью в комнате Камиллы искали это письмо — единственную улику против убийцы. И леди Камилла, желая сохранить письмо в надежном месте, увезла его из дома Патрика Карлайла.

— Заберите это письмо, — решительно сказала Элен, прервав размышления Бэрриджа, — и делайте то, что считаете нужным. Камилла была против вмешательства полиции, но ее застрелили и оклеветали, приписав убийство, совершенное другим. Поступайте теперь по своему усмотрению.

Отдав письмо, Элен Чартерис сняла с себя ответственность за дальнейшее и переложила ее на Бэрриджа. Теперь доктор должен был передать письмо в полицию, однако такой шаг неизбежно привел бы к аресту Патрика Карлайла. Перед Бэрриджем со всей остротой встал вопрос: не покрывает ли он убийцу? Его мысли вернулись к Луизе Олбени. Что же произошло в действительности: она ввела в заблуждение Гловера, бросив фразу о леди Камилле, только чтобы не раскрывать преждевременно подлинной причины, приведшей ее в тот вечер в дом Карлайлов, или Гловер обманул полицию? Что же собиралась сказать Луиза на самом деле? Приглашенных связывало лишь одно событие: все они присутствовали при гибели Роджера Карлайла. Бэрридж больше не сомневался, что речь должна была идти о смерти Роджера; тогда становилось понятным присутствие Альберта Ли и его собственное, ведь Патрик и его пригласил по просьбе Луизы. То, что Патрик и сам хотел, чтобы он приехал, — уже другое дело. Бэрридж представил, как должна была разыграться сцена. Вот все, обязательно все без исключения, собрались в гостиной. Сидят и ждут. Смотрят на Луизу. Она, пожалуй, встает и становится так, чтобы видеть всех и чтобы ее все хорошо видели, — она же обожает театральные эффекты. И… Бэрридж остановился. Что-то не ладилось. В этой сцене он представлял Луизу обязательно в роскошном вечернем платье — она же будет в центре внимания, — однако он прекрасно помнил, что Луиза была одета в обыкновенный темно-серый костюм.

«А не делаю ли я из мухи слона?» — одернул он себя. Однако учитывая характер Луизы и ее враждебное отношение к леди Камилле… В доме врага надо быть на высоте, вряд ли Луиза пренебрегла такой существенной для нее деталью, как вечернее платье. Но тогда получается, что, выезжая из дома в среду утром, она еще не предполагала, что в четверг вечером окажется у Карлайлов. К Гловеру она приехала в час, а Патрику позвонила в три — за зги два часа она что-то узнала, причем не выходя из дома. Горничная Гловера чего-то боялась… Что если она слышала из разговора Луизы с Ли нечто, сильно ее напугавшее? Иначе почему она старалась умолчать о телефонной книге, открытой на букве «Л»?

У Бэрриджа была прекрасная память — из рассказа инспектора Мортона он помнил, что горничную Гловера зовут Марта Во. Дело было за малым: оставалось явиться в дом Гловера в его отсутствие и заставить Марту Во сказать то, чего она не сказала полиции, то, что она слышала из разговора Луизы с Альбертом Ли. Бэрридж внутренне усмехнулся — сущий пустяк, да и только, однако он зашел уже слишком далеко, чтобы отступать.

Он набрал номер телефона Гловера, чтобы выяснить, дома ли тот. Ему повезло: Гловер отсутствовал. Женский голос сообщил, что мистер Гловер будет вечером. Бэрридж посмотрел на часы — пятнадцать минут третьего, а езды до дома Гловера около двух часов. Он вышел на улицу и остановил такси.

Доктор быстро отыскал нужный дом, толкнул незапертую калитку, прошел через большой, запущенный сад и, не найдя звонка, постучал. Дверь открыла женщина лет тридцати. Мельком подумав о том, что его собственные действия носят не совсем законный характер, Бэрридж, спросив для проверки, дома ли мистер Гловер, и получив отрицательный ответ, сказал:

— Мне нужна Марта Во.

— Это я, сэр. Что вам угодно?

— Мисс Во, — строго произнес Бэрридж, — в деле об отравлении вашего хозяина и его невесты нам надо уточнить некоторые детали.

Марта Во изменилась в лице.

— Так вы из полиции…

Бэрридж промолчал, воспользовавшись тем, что фраза звучала скорее утвердительно, чем вопросительно. Горничная пригласила его пройти в дом, но доктор отказался.

— Не стоит, у меня к вам всего несколько вопросов. Чем занималась мисс Олбени после того, как приехала?

— Вместе с мистером Гловером она пошла в сад. Погода была хорошая, и они пробыли там часа два. Потом мисс Олбени позвонила, я уже говорила.

— Да-да, — кивнул Бэрридж. — Она позвонила сразу, как вошла в дом?

— Почти сразу. Через несколько минут.

«Что же получается? Она спокойно погуляла с Гловером, а затем вдруг позвонила Патрику?»

— Что было после того, как она позвонила?

— Потом мисс Олбени и мистер Гловер пообедали, и до вечера я их не видела. Вечером мисс Олбени хотела уехать, но что-то случилось с машиной и она осталась.

— А в четверг?

— В четверг… они встали очень поздно, часов в одиннадцать. То есть это мистер Гловер спал до одиннадцати, а мисс Олбени вышла из спальни раньше: около десяти я видела ее в зеркальной комнате.

— В какой комнате?

— В зеркальной, сэр. Так называется помещение за столовой, там раздвижные двери во всю стену. Они обычно открыты и получается, будто там всего три сплошь покрытые зеркалами стены.

— Что она там делала?

— Ничего, сэр, просто стояла, вот так.

Марта Во, в меру своих способностей, изображая позу Луизы, привстала на носки, чтобы придать себе больше важности, откинула назад голову и вытянула вперед правую руку. Бэрридж внимательно оглядел ее, стараясь по этой смахивающей на карикатуру фигуре представить, как выглядела Луиза.

— Может, она просто смотрелась в зеркало? — спросил он с сомнением.

— Мисс Олбени была так занята, что даже не заметила меня, когда я проходила мимо. Она смотрела на свое изображение в зеркалах и делала шаг то вперед, то назад. Левой рукой она держала полу халата, а правой делала так. — Марта Во нелепо взмахнула рукой, пытаясь скопировать жест Луизы.

«Вечернее платье, — подумал Бэрридж. — Вечернее платье…»

— Я пошла в столовую, — продолжила мисс Во, — а она там вроде бы еще долго оставалась, до самого завтрака. После завтрака мистер Гловер в гараже чинил ее машину. Он сказал, что починит сам, так как поломка пустяковая, но возился очень долго, с перерывами до самого обеда, до четырех. Обычно он обедал раньше, а тут из-за машины задержался.

— Кто-нибудь сюда звонил? — спросил Бэрридж; чувствуя шаткость своего положения, он торопился.

— Да, сэр. Около двух часов мисс Олбени звонил мужчина, но она не подошла. Еще мистеру Гловеру снова звонил мистер Уайлдрейк, но это было вечером, когда он уже уехал вместе с мисс Олбени.

— Почему «снова»? Он звонил сюда раньше?

— Звонил, утром в среду. Мистер Гловер еще спал, и он сказал, что будить его не надо. Попросил передать, чтобы мистер Гловер позвонил ему в три часа. Я передала, но мистер Гловер, наверно, забыл, так как мистер Уайлдрейк в четверг спрашивал, выполнила ли я его поручение.

«Она наболтала много, но есть ли во всем этом что-нибудь существенное? Потом подумаю».

Для следующего вопроса, ради которого он, собственно говоря, сюда и приехал, Бэрридж постарался придать себе максимально строгий вид.

— Мисс Во, вы забыли упомянуть о разговоре Луизы Олбени с человеком, чей номер она искала в телефонной книге. И вы кое-что слышали из этого разговора. Чтобы вам было легче вспомнить, я назову его имя: Альберт Ли.

Вздрогнув, Марта Во молчала, упрямо сжав тонкие, блеклые губы.

— Мисс Во, вы подумали о том, что своим молчанием покрываете преступника? И о том, что несете за это ответственность?

— Сэр, поверьте, я давно хотела сказать, но мне страшно! Мисс Олбени знала, и ее убили… Хорошо, я скажу, только умоляю вас, сэр: сделайте так, чтобы меня не упоминали. Будто вы не от меня это узнали, а от кого-то другого. Значит, было так: когда она звонила из кабинета, я вытирала пыль в гостиной, и на столике, где стоял параллельный аппарат, тоже. Трубка была чем-то запачкана, я подняла ее, чтобы обтереть, и отчетливо услышала голос мисс Олбени. Сэр, она сказала: «Мистер Ли, я знаю, кто убил Роджера».

Распрощавшись с мисс Во, Бэрридж вернулся в ожидавшее его за углом такси.

Итак, Альберт Ли лгал. Луиза сказала ему, зачем приглашает к Карлайлам, из чего следовало, что его самого она не считала убийцей. Однако что, если она, узнав нечто, ошиблась в выводах? Притом было ли ей известно, что Ли действовал заодно с человеком, называвшимся Гарольдом Уиллисом? Если убийца — он, то Луиза погубила себя именно разговором с Ли. А если не Ли и не он? Третьим в горах был Патрик Карлайл.

ГЛАВА IX

Патрик сидел в библиотеке, на коленях лежала раскрытая книга, но он смотрел мимо нее.

— Я думал, вы уже не вернетесь, — сказал он вошедшему Бэрриджу. — Здесь не очень-то весело.

Бэрридж уселся так, чтобы хорошо видеть лицо Патрика, и протянул ему адресованное Камилле письмо:

— Вместо вашего романа почитайте вот это.

«Если у него начнется припадок, мне предстоит нелегкое объяснение с Рэморни».

— Я так и знал, — пробормотал Патрик, дочитав до конца. — Ее убили! Где вы это взяли?

— Неважно. Скажем, у одной леди, которая не хочет, чтобы упоминали ее имя.

— Зачем вы показываете его мне? — с внезапной подозрительностью спросил Патрик. — Что вам от меня нужно?

— Оно адресовано вашей жене и служит доказательством того, что ее убили, — сухо сказал Бэрридж. — Кому же мне показать его, как не вам, ее мужу?

Он протянул руку, чтобы взять письмо, но Патрик молниеносно отпрянул, вскочил и бросился из библиотеки. Бэрридж ринулся следом, но на пороге остановился: если Патрик решил уничтожить письмо-улику, помешать ему уже невозможно. Он исчез столь стремительно, что у Бэрриджа, который значительно хуже ориентировался в большом доме Карлайлов, шансов догнать его было очень мало. Вышагивая по занимаемой им просторной комнате, Бэрридж мысленно ругал себя за то, что влез не в свое дело вместо того, чтобы известить обо всем полицию.

Через час его позвали к телефону: звонил Рэморни и спрашивал, как Патрик, есть ли признаки депрессии. Не вдаваясь в подробности, Бэрридж ответил, что Патрик ведет себя достаточно активно, а про себя подумал, что даже слишком активно. Разговаривая по телефону, Бэрридж слышал какой-то посторонний шум, источник которого находился поблизости. Положив трубку, доктор прислушался и подошел к одной из дверей, из-за которой доносился шум, — это был звук печатающей машинки. Он приоткрыл дверь и увидел сидевшего к нему спиной Патрика, который очень медленно, одним пальцем, что-то печатал, причем на руках его были перчатки. Иногда он поворачивал голову вправо и смотрел на лежавший на столе рядом с машинкой лист, словно сверяясь с ним. Он был настолько поглощен своим занятием, что заметил Бэрриджа, когда тот уже стоял рядом. От внезапности его появления Патрик растерялся. Возле машинки лежало похищенное у Бэрриджа письмо. Пренебрегая своей добычей, Патрик старался прикрыть вставленный в машинку лист, однако на сей раз доктор опередил его и увидел, что Патрик перепечатывает письмо, полученное леди Камиллой. Все это выглядело крайне нелепо и бессмысленно.

— Зачем вы это делаете? — спросил Бэрридж в полном недоумении.

— Ни за чем, — враждебно ответил Патрик, напряженно следя за Бэрриджём, и как только тот положил вынутый из машинки листок на стол, тотчас схватил его, скомкал и сунул в карман брюк, по-прежнему не заботясь о подлинном письме.

— Вы позволите? — спросил доктор, берясь за письмо и в свою очередь внимательно наблюдая за реакцией Патрика.

— Берите, — сказал тот с полнейшим равнодушием, и Бэрридж был готов поклясться, что это равнодушие вполне искреннее, ибо актерские способности у Патрика начисто отсутствовали.

«Неужели письмо понадобилось ему лишь для того, чтобы снять копию? — терялся в догадках Бэрридж. — Зачем ему копия? Притом быстрее было переписать — печатать он практически не умеет. И еще в перчатках… Что он собирался делать с копией, если старался не оставлять на ней своих отпечатков?»

Потом Бэрридж подумал о другом: может ли он теперь оставаться в доме Патрика Карлайла? Сначала Патрик похитил у него письмо, а йотом он сам против воли Патрика прочитал, что тот печатал; после этого конфликта его дальнейшее пребывание в этом доме становилось неуместным. В то же время просто так все бросить и вернуться домой Бэрридж уже не мог — оставалось обратиться в полицию. Окончательное решение он отложил на утро.

Утром дверь его комнаты беззвучно приоткрылась.

— Доброе утро, — сказал Патрик. — Извините, что я так рано, но, по-моему, вы всегда рано встаете. Я боялся, что вы уедете.

— Мое отсутствие должно вас обрадовать, — сухо сказал Бэрридж.

Смущенный его холодностью, Патрик в нерешительности стоял посреди комнаты и вертел в руках надорванный почтовый конверт, потом он сказал:

— Я получил письмо. Прочтите, пожалуйста, — и протянул конверт Бэрриджу.

«Сэр Карлайл, с Вами желают побеседовать об обстоятельствах смерти Вашей жены. Приходите двадцать восьмого в десять вечера на…»

— Сэр Карлайл, — сдерживая гнев, официальным тоном произнес Бэрридж, — с какой целью вы меня разыгрываете?

Лицо Патрика вспыхнуло до самых корней волос.

— Я вас не обманываю! Почему вы мне не верите?

— Потому что вы ведете себя чересчур… странно, — ответил Бэрридж, с трудом удержавшись от более резкого определения.

— Да, я сам виноват… — Патрик потупился. — Я отдал бы вам то письмо, не думайте… — Он заметил сложенные вещи. — Так вы уезжаете? Конечно, зачем вам в это ввязываться, — произнес он с горечью и взял свое письмо. — До свидания, мистер Бэрридж.

«Он же на меня еще и обиделся! Вот уж совсем нелепая ситуация. Но если это не розыгрыш, тогда…»

— Патрик, подождите!

Патрик обернулся с такой готовностью, что стало очевидно: он надеялся, что Бэрридж передумает. Доктор снова прочитал письмо и отметил, что оно было напечатано на другой машинке: буква «к» выступала над строкой.

— Когда вы его получили?

— Только что, с утренней почтой.

— А зачем вы вчера утащили у меня письмо и перепечатывали его?

— Я… я потом объясню, — сказал Патрик в крайнем замешательстве. — Это никак не связано с сегодняшним письмом, поверьте мне!

В его голосе звучали умоляющие нотки, а выражение лица напомнило Бэрриджу встречу на вокзале, когда он сказал: «Я не могу быть среди них один».

— Хорошо, — сдался доктор, — будем считать, что у вас были основания для такого поведения. Где находится место, куда вас зовут прийти?

— В пригороде, я примерно представляю где. Глухой уголок.

— Послушайте, Патрик, вы отдаете себе отчет, что вам угрожает серьезная опасность?

— Вы полагаете, меня хотят убить? — спросил Патрик с радостным оживлением.

— Похоже на то, — констатировал Бэрридж, бросив на собеседника удивленный взгляд.

— Местечко для убийства подходящее, — согласился Патрик.

Ошибки не было — на его лице отражалась смесь надежды и пока еще робкой радости, и Бэрридж впервые усомнился, в своем ли Патрик уме.

— Вы известите полицию?

— Нет, — после довольно длительных колебаний ответил Патрик. — Не хочу связываться с полицией.

— Что же вы собираетесь делать?

— Пойду туда.

— Чтобы вас там убили?

— Я должен пойти, — твердо заявил Патрик.

— Почему вы против полиции?

— Сначала я сам должен, — последовал маловразумительный ответ. — Для меня это очень важно. Очень.

«Камилла Карлайл тоже не пожелала прибегнуть к помощи полиции…»

— Одному вам туда идти — безумие, — сказал Бэрридж. — Раз уж вы так решительно настроены против полиции, я пойду с вами. В доме есть какое-нибудь оружие?

— Нет. Хотя… — Патрик задумался. — У Роджера был еще один револьвер, кроме того, который нашли около Камиллы. Я поищу.

С внезапно пробудившейся энергией он принялся за поиски. Складывалось впечатление, что нависшая опасность повлияла на него самым благотворным образом — сильнее всех препаратов доктора Рэморни. Наконец револьвер и коробка с патронами были найдены. Патрик до револьвера не дотронулся, предоставив Бэрриджу проверять его исправность и вставлять в обойму патроны. Потом доктор списал с письма адрес и сказал:

— У нас в запасе еще много времени, я пока съезжу туда и посмотрю, что это за место. Дайте мне вашу машину. Хотя нет, не надо, лучше я возьму такси: так менее заметно.

— Вы прямо сейчас поедете?

— Да, не стоит откладывать. Когда я вернусь, обсудим, как нам действовать.

— Наверно, мне надо сделать завещание, — бодро сказал Патрик.

— Постараюсь до вечера встретиться со своим адвокатом. Хорошо бы вы при этом присутствовали в качестве свидетеля. Если я приглашу его на три часа, вас это устроит?

— Та-ак, — протянул Бэрридж. — Никуда вы вечером не поедете, еще один труп мне не нужен.

— Поеду, — упрямо возразил Патрик.

Минуту они в упор смотрели друг на друга.

— Хорошо, — уступил доктор, — но вы будете действовать по моему плану.

— У вас уже есть план?

— Пока нет; сначала надо взглянуть на место встречи.

Знакомство с местностью прошло без происшествий. Вернувшись, Бэрридж нарисовал для Патрика план улицы и участка, где стоял указанный в письме дом.

— Там одни летние коттеджи, — пояснил Бэрридж, рисуя обозначающие дома квадратики. — Сейчас они пустуют; наш коттедж крайний — за ним домиков нет: площадка для гольфа, дальше кустарник. Подъехать можно только по улице. Я обошел участок вокруг, от задней калитки (смотрите, вот она, выходит на площадку для гольфа) идет тропинка, по которой можно выйти на соседнюю улицу. Участок большой и заросший, а коттедж расположен в глубине, ближе к задней калитке, от ворот к нему ведет дубовая аллея. Деревья старые, с толстыми стволами. У ворот и еще в двух местах на аллее есть фонари, причем освещение включается из дома.

— Вы были на участке?

— Да. Ворота и калитка заперты на замок. Вечером, я думаю, ворота будут открыты.

— Как же вы туда попали, если все заперто? — наивно спросил Патрик.

— Перелез через забор. А вы как думали? Вы бы на моем месте не полезли?

— Я-то полез бы, но я думал, что вы ничего такого делать не станете.

Бэрридж хмыкнул. Если бы неделю назад кто-нибудь сказал ему, что он, известный хирург, полезет через забор на чужой участок с целью устроить там потом засаду с револьвером в кармане, Бэрридж рассмеялся бы такому человеку в лицо, однако теперь ему было не до смеха. Хотя доктору не были известны мотивы, по которым Патрик отказывался обратиться в полицию, у него сложилось впечатление, что тот по какой-то причине сам боится полиции и потому уговаривать его изменить свое решение бесполезно.

— Что мы будем делать? — Глаза Патрика возбужденно блестели.

— Вам надо приехать туда минут десять-пятнадцать одиннадцатого. Если приедете раньше, подождите на шоссе, откуда до коттеджа езды пять минут. Остановитесь не доезжая до ворот. Если перед воротами будет гореть фонарь, поставьте машину так, чтобы быть в темноте. Свет в машине обязательно погасите и ждите, пока я вас позову.

— Я думал, мы поедем вместе.

— Нет, я поеду раньше, чтобы быть на месте в начале девятого. Автор письма, наверняка, явится туда раньше десяти.

— И вы намерены его задержать? — Патрик нахмурился. — Ваш план мне не нравится. Вы берете все на себя, а я, получается, вообще ни к чему. Нет, я поеду вместе с вами, и мы устроим засаду вдвоем.

— Это не имеет смысла, поскольку у нас всего один револьвер, — возразил Бэрридж. — Ваше присутствие будет меня только связывать; одному мне удобнее. Я устроюсь около беседки, оттуда видны и ворота, и калитка.

Если бы на месте Патрика был кто-то другой, Бэрридж согласился бы ехать вместе, но брать Патрика он не хотел: хотя сейчас тот держался нормально, в его поведении было слишком много неожиданных и непонятных поступков, а в критической ситуации, требующей быстроты и решительности, такой спутник — нервный и способный на непредвиденные действия — лишь увеличивал опасность; однако Патрик продолжал настаивать.

— Или вы будете делать то, что я вам говорю, или я заявлю в полицию — хотите вы этого или нет, — сказал Бэрридж, чтобы прекратить бесплодный спор, и Патрик был вынужден уступить, но выражение его лица вызвало у доктора неясные опасения.

Когда стрелки часов приблизились к трем, Бэрридж вспомнил об адвокате.

— Вы намерены изменить прежнее завещание или у вас до сих пор его вообще не было? — спросил он, стремясь отвлечь Патрика от мыслей о вечерней засаде.

— Не было.

— Простите за бестактный вопрос: кто в таком случае унаследовал бы ваше состояние, если бы вы погибли?

— Гловер, у меня нет других родственников.

— А в чью пользу вы собираетесь составить завещание? Или мне не следует этого спрашивать?

— В пользу родителей Камиллы, — нехотя ответил Патрик. — Простите, мистер Бэрридж, мне надо подготовить бумаги. — С этими словами он ушел.

«Как бы он ни любил Камиллу, оставлять свое состояние ее родителям — поступок довольно необычный. Почему он отдает им предпочтение перед Гловером? Гловер — родственник Карлайлов, знаком с Патриком много лет, и между ними до сих пор сохранились хорошие отношения: Патрик сам говорил, что не ставит Гловеру в вину показания против Камиллы. Тогда почему он намерен сделать такое странное завещание?»

Ровно в три прибыл адвокат. Завещание Патрика Карлайла было коротким: десять тысяч фунтов он оставлял Фрэнсису Гловеру, пятьдесят тысяч — Джемме Кембелл, остальное — поровну леди и сэру Гилсленд, родителям своей покойной жены. Анна Эверард, на чье имя он переводил деньги в Эдинбург, в завещании не упоминалась. Доля Гловера и Джеммы не шла ни в какое сравнение с тем, что в случае смерти Патрика доставалось Гилслендам.

В половине седьмого Бэрридж выехал из особняка Карлайлов на «мерседесе» леди Камиллы. Уже зная дорогу, он спрятал машину в кустарнике за полмили до коттеджа и пять минут девятого подошел к забору. На воротах по-прежнему висел замок, калитка тоже была заперта. Бэрридж снова перелез через забор, добрался до маленькой круглой беседки, откуда просматривалась ведущая к воротам аллея, и расположился позади нее. Задняя калитка тоже была видна, но хуже — мешал буйно разросшийся кустарник. Кругом было тихо. Доктор проверил фонарь, переложил заряженный револьвер из пальто в пиджак, а пальто снял, чтобы свободнее двигаться, и засунул в кусты. Быстро темнело, и в половине девятого он уже больше полагался на слух, чем на зрение.

Около девяти со стороны калитки раздался шум, но, как Бэрридж не вглядывался в темноту, разглядеть ничего не удалось. Наконец по донесшемуся звуку он догадался, что тот, кого он ждал, тоже перелезает через забор — очевидно, ключей у него не было. Звук, напоминающий прыжок с забора на землю, повторился.

— Иди сюда, — раздался чей-то приглушенный голос.

— Сейчас, — отозвался другой. — Тут какие-то колючки.

То, что их было двое, стало для Бэрриджа полнейшей неожиданностью, однако менять планы было уже поздно.

— Я зажгу свет у ворот, — сказал первый.

Шаги стали приближаться, затем в беседке раздался шорох — кто-то шарил там в поисках выключателя, Бэрридж ошибся: уличные фонари включались не из дома, а из беседки, возле которой он расположился. Доктор бесшумно отступил в глубь кустарника, сама беседка была погружена во мрак, свет от ворот терялся в густой листве. Через пару минут подошел второй, их фигуры смутно вырисовывались через ажурные переплетения беседки.

— Без пяти девять. Пора снимать замок с ворот. Где инструменты?

— Здесь, у меня. Я сделаю.

Один из говоривших направился в сторону ворот, и вскоре там раздался скрежещущий звук.

«Ломает замок», — догадался Бэрридж.

К его досаде, человек у ворот стоял, повернувшись к нему спиной. Бэрридж ждал, когда он закончит и пойдет обратно, теперь там было достаточно светло, чтобы разглядеть его, однако, когда он повернулся, доктор увидел только низко надвинутую на лоб шляпу и поднятый воротник пальто.

— Я зажгу еще фонарь на аллее, — сказал остававшийся в беседке. — Пусть он отойдет подальше от ворот, чтобы не успел удрать, если я с первого раза промахнусь. Хотя я вряд ли промахнусь.

От вспыхнувшего на аллее фонаря стало светлее и в самой беседке, но оба находившихся там человека смотрели в сторону ворот, и Бэрридж мог изучать только их спины.

— Давай уйдем, — неожиданно сказал тот, который ходил к воротам; Бэрридж различал их силуэты, сбивавший замок был пониже и потоньше. — Уйдем, — повторил он просительно. — Я не могу.

— Я же говорил, что незачем тебе со мной идти. Уходи, пока еще есть время.

— Уйдем вместе, прошу тебя! Ты будешь потом раскаиваться.

— Уходи один. Я должен застрелить Карлайла — другого выхода у меня нет.

— Без тебя я не пойду.

— Тогда молчи, нам больше нельзя разговаривать! Вдруг он явится раньше назначенного срока?

«Что предпринять? — напряженно думал Бэрридж. — Высокий вооружен и будет стрелять, как только Патрик покажется на аллее. Предупредить его я уже не могу… Надо было договориться, чтобы он уезжал обратно, если я не подам знака, а так он какое-то время будет ждать, а потом наверняка пойдет сюда. И если я ничего не сделаю, его застрелят».

Бэрридж решил, что медлить не имеет смысла. Шум листвы при порывах ветра позволял ему потихоньку передвигаться, не привлекая к себе внимания. Вынув револьвер, он приблизился к беседке почти вплотную, чтобы посмотреть; держит высокий оружие в руке или оно у него пока в кармане. Последнее давало шанс обойтись без кровопролития; из их диалога Бэрридж сделал вывод, что низкорослый проявит решительность разве что в бегстве, у высокого же, как он надеялся, хватит благоразумия не сопротивляться, видя направленный на него револьвер. Впрочем, надежда эта была довольно слабой: высокий — убийца и терять ему нечего. Бэрридж сделал еще шаг — обломившаяся сухая ветка хрустнула. Высокий моментально обернулся, вскинув правую руку. Дальше доктор действовал совершенно автоматически — сказалась выучка, приобретенная за годы увлечения охотой на крупного зверя. Он выстрелил (оба выстрела слились в один), целясь в правое плечо противника, и метнулся в сторону, под защиту дерева. Короткий крик засвидетельствовал, что его выстрел достиг цели, но шума падающего тела не последовало, из беседки доносился лишь слабый шорох. Что они там делают? Пригибаясь и прячась за кустами, Бэрридж перебежал к следующему дереву, которое росло совсем близко к беседке, и оттуда выглянул: оба, присев на корточки, шарили по полу руками.

«Ищут упавший револьвер», — догадался Бэрридж.

— Выходите! — крикнул он. — Иначе буду стрелять!

Оба поднялись. Левой рукой Бэрридж достал из кармана фонарь и, включив его, осветил лица стоящих перед ним мужчин: это были Альберт Ли и Гарольд Уиллис.

ГЛАВА X

Левой рукой Уиллис держался за правую чуть выше локтя — пуля Бэрриджа попала в цель.

— Встаньте вон туда, к дереву, — велел доктор.

Ли повиновался сразу, Уиллис помедлил, а затем тоже подчинился. Держа их под прицелом, Бэрридж вошел в беседку и, не спуская с них глаз, стал на ощупь искать выключатель, чтобы зажечь свет в самой беседке, однако ошибся: когда он нажал на выключатель, свет в аллее и в беседке погас и вокруг стало совсем темно. Воспользовавшись этим, Уиллис рванулся к Бэрриджу (вероятно, его рана была пустяковой), но Ли перехватил его и потащил назад.

— Не надо, он же тебя убьет!

Доктор снова нажал на выключатель — на фоне освещенной аллеи фигуры Ли и Уиллиса стали хорошо видны. На пол беседки свет не падал, и Бэрридж отказался от первоначального намерения завладеть вторым револьвером; он шагнул к выходу и тут, на мгновение посмотрев вниз, чтобы не оступиться, увидел в траве револьвер. Пол в беседке местами подгнил от сырости и покоробился; очевидно, потерянный Уиллисом револьвер упал на наклонную доску и съехал на ступеньки, а с них — на землю. Бэрридж быстро нагнулся, поднял револьвер и сунул его в карман, после чего сказал:

— Я слышал ваш разговор: вы хотели убить Патрика Карлайла.

На лице Уиллиса застыло угрюмое и высокомерное выражение, а Ли растерянно смотрел то на Бэрриджа, то на Уиллиса.

— Идите к воротам, — приказал доктор.

Ли шагнул в указанном направлении, однако, заметив, что Уиллис не двинулся с места, тоже остановился. Бэрридж угрожающе поднял дуло револьвера: оба противника вели себя так, как он и предполагал.

— Мистер Бэрридж, что вы собираетесь делать? — Голос Ли выдавал его паническое состояние. — Вам не удастся бесследно избавиться от двух трупов, и вы за это ответите.

«От страха он совсем ничего не соображает», — подумал Бэрридж и сказал:

— Ведите себя благоразумно, и я сдам вас в полицию в целости и сохранности.

— Что вы сказали? — В тоне Уиллиса слышалось величайшее изумление. — Вы собираетесь сдать нас в полицию?

— Разумеется, — подтвердил доктор.

Уиллис и Ли переглянулись.

— Я чувствовал, что здесь какое-то недоразумение, — пробормотал Ли. — Причем тут полиция?..

— Не разыгрывайте комедию! — рассердился Бэрридж. — Вы убили трех человек и сейчас собираетесь убить четвертого.

Ли издал звук, похожий на прерванный крик, а Уиллис, во все глаза уставившись на Бэрриджа, воскликнул:

— Так вы думаете, что их убили мы?! Это серьезно? Мистер Бэрридж, сначала я решил, что вы с ним заодно, но тогда вы просто пристрелили бы нас на месте. Мы никого не убивали!

— Вы станете уверять меня, что явились сюда, только чтобы поразмяться и подышать свежим воздухом?

— Нет, — сказал Уиллис. — Я признаю, что пришел сюда с целью убить Патрика Карлайла. Я хотел застрелить его, потому что он сначала убил Роджера Карлайла, потом Луизу Олбени, а затем свою жену, леди Камиллу. Роджера он убил на наших глазах, но я, а ради меня и Ли, были вынуждены скрыть это, чтобы избежать огласки. Если бы дошло до суда, мне пришлось бы давать показания в качестве свидетеля. И газеты — мне не удалось бы скрыть свою поездку в Альпы и это стало бы для меня катастрофой. Моя настоящая фамилия не Уиллис, а Кроуфорд, я младший, а теперь единственный сын лорда Кроуфорда, поскольку мой брат Джон два года назад погиб в горах. Чтобы объяснить свое поведение, мне придется немного рассказать о своей семье. Мы разорены, хотя отцу пока чудом удается поддерживать видимость былого благополучия. Для него такое положение является настоящей трагедией. По своему складу и понятиям о ценностях он — человек минувшей эпохи. Такие слова, как фамильная честь, родовая гордость, для него не отвлеченные понятия, а смысл жизни. Если нам придется расстаться с фамильным замком, он этого не переживет. Теперь о другом: у нас есть очень богатый родственник, мистер Хайнд, который обещал сделать своими наследниками меня и Джона, своих детей у него нет. Когда Джон погиб, он потребовал, чтобы я прекратил заниматься альпинизмом. Я пообещал, но не воспринял это всерьез. Словом, я нарушил обещание, а он узнал и заявил, что, если это повторится, он лишит меня наследства и изменит завещание в пользу своей племянницы. Теперь вы понимаете, почему я старался скрыть свое пребывание в Альпах?

— Это я виноват, — подал голос Ли. — Я уговорил Гарольда поехать. Мы не собирались лазить по горам, так — обычная прогулка.

— Ли прав, однако боюсь, мистер Хайнд расценил бы ее как нарушение своего запрета и вычеркнул бы меня из завещания — он человек слова, — продолжил Кроуфорд. — Мистер Бэрридж, я не намерен оправдываться, однако мне бы не хотелось, чтобы вы думали обо мне хуже, чем я того заслуживаю. Разумеется, наследство значит для меня многое, и все же я не стал бы ради денег покрывать убийцу, но мой отец… Если бы Хайнд лишил меня наследства, он этого не вынес бы! Смерть Джона подорвала его здоровье, а утрата последней надежды на благополучие нашего рода окончательно доконала бы. Я не мог нанести ему такой удар…

— Скажем так: я принял ваши слова к сведению. — Бэрридж старательно выбирал выражения; он пока затруднялся определить свое отношение к происходящему. — Вы объяснили мотивы своего поступка, а теперь пора перейти к самим событиям.

— Именно это я и собираюсь сделать. Роджер Карлайл был хорошо знаком не только со мной, но и с мистером Хайндом. Когда вы представили меня под фамилией Уиллиса, он деликатно промолчал. В тот вечер я искал случая объясниться с ним наедине, хотел попросить не говорить Хайнду, что он видел меня здесь, однако рядом с ним все время кто-то был, и я отложил разговор на завтра. Наутро мы с Альбертом ждали его перед отелем, где уже сидел Патрик. С Патриком я раньше не встречался, хотя Роджер говорил о нем. Роджер вышел в восемь, как мы и договаривались, и подошел к нам, пройдя мимо Патрика так, словно это был посторонний человек. Он с ним даже не поздоровался. Я сразу заметил, что у Роджера плохое настроение, и предложил отложить прогулку, но он сказал, что пойдет с нами, и спросил, взяли ли мы веревку.

Веревки у нас не было, и он направился за ней обратно в отель. Патрик побежал за Роджером, заговорил с ним и потом пошел в отель, а Роджер вернулся к нам. Патрик принес веревку, она была очень толстая и совсем новая, в магазинной упаковке. Роджер спросил, зачем хозяин отеля дал ему такую толстую веревку, а Патрик ответил, что тот просто пустил его в кладовку, где хранил снаряжение, и он сам выбрал. Мы двинулись в путь. Роджер по-прежнему был не в духе, и сначала мы шли молча. Патрик поглядывал на нас так, словно мы ему мешали. Когда мы немного отстали, а затем нагнали их, они с Роджером о чем-то говорили, но при нашем приближении замолчали. По-моему, ссорились. Тогда мы снова отстали, чтобы дать им возможность обсудить свои дела. Роджер иногда оборачивался, проверяя, не потерялись ли мы вовсе, потом помахал нам рукой, это было уже возле пещеры. Мы пошли быстрее. Было десять часов. Тропа там делает поворот — и мы на несколько минут потеряли их из виду. Последнее, что мы видели: Роджер, привязав к дереву веревку, начал по ней спускаться. Потом мы услышали крик, и, когда подбежали, Роджера на веревке уже не было и самой веревки тоже. На дереве болтался обрезок длиной ярда в три, а рядом стоял Патрик. Лопнуть веревка не могла, я занимаюсь альпинизмом пять лет и разбираюсь в этом: она спокойно выдержала бы троих. Перетереться ей тоже было негде: она была совершенно новая. Патрик Карлайл перерезал ее. Когда мы подбежали, он заглядывал вниз, потом отступил от края, покачнулся и упал. В самом деле с ним был обморок или он нас дурачил, не знаю. То, что Роджер разбился насмерть, стало ясно сразу. Тогда я подумал о суде и о всех вытекающих последствиях. Когда Патрик очнулся, я сказал ему, что он убийца, что нам ясно, из-за чего погиб Роджер. И еще я сказал, что некоторые обстоятельства вынуждают меня оставаться в стороне от этого дела и поэтому мы с Ли согласны представить это как несчастный случай. Патрик ничего не ответил и вообще был похож на сумасшедшего, у меня даже мелькнула мысль, что он перерезал веревку в невменяемом состоянии, не соображая, что делает. Обсудив с Ли ситуацию, мы придумали, что говорить, но тут возникло одно затруднение: вместе с Роджером на дно ущелья упала веревка. Это была улика, которая противоречила нашему рассказу. Сказать, что кто-нибудь из нас случайно уронил ее туда или что развязался узел, которым Роджер привязал ее к дереву, и он упал вместе с ней, было рискованно. Веревка, как я уже говорил, была в магазинной упаковке и имела стандартную длину, если бы кому-нибудь пришло в голову измерить ее, обнаружилось бы, что она на три ярда короче, чем должна быть. Это могло вызвать подозрения, а я стремился во что бы то ни стало избежать настоящего расследования.

В отеле я от кого-то слышал, что дальше за пещерой есть спуск на дно ущелья. Тропа там местами становилась опасной, но в конце концов я спустился и низом пошел назад. Потом я увидел тело Роджера… Было уже около двенадцати. Веревка упала прямо на него, поднимая ее, я увидел на руке Роджера разбитые часы, которые показывали десять часов пять минут. Путь от пещеры до тела Роджера занял у меня около двух часов, столько же обратно и еще два часа до отеля — получалось, что мы попадем в отель лишь к четырем часам. Как объяснить, где мы провели столько времени после гибели Роджера? Я не видел иного выхода, кроме как сказать, что он погиб не в десять, а в два часа. Я снял с его руки часы. Конечно, проще было ударить по циферблату камнем, чтобы окончательно разбить его и сломать стрелки, но я просто не смог это сделать… Взяв часы и веревку, я поднялся наверх. По дороге в отель я еще раз повторил Патрику, что он должен говорить. Насчет часов я тогда еще ничего не придумал, так как не предполагал, что они попадутся кому-либо на глаза. После того как полицейский инспектор принял нашу версию несчастного случая, я решил избавиться от часов — они жгли мне руки. Отойдя от отеля, я забросил их в кустарник. Когда мы с Альбертом увидели, что вы идете в ту сторону с собакой, я забеспокоился, как бы пес не нашел часы. Так оно и получилось. Надо было задержать вас, чтобы успеть предупредить Патрика насчет часов, поэтому Альберту пришлось рассечь себе камнем лоб и разыграть перед вами небольшое представление. Потом мы уехали из отеля, и больше с Патриком Карлайлом я не встречался. Что касается дальнейших событий, о них лучше расскажет Альберт.

Ли, судя по его виду, уже справился со своим недавним смятением, во всяком случае, говорил он теперь почти спокойно.

— Когда мне позвонила мисс Олбени и назвала себя, я не сразу вспомнил, кто это. Полиции я солгал, когда заявил, что встречался с ней в Лондоне. Я это выдумал, чтобы обосновать, почему пришел по ее приглашению в чужой дом и еще неизвестно зачем. Она напомнила, что мы жили в одном отеле в Альпах, и попросила вечером прийти в дом Патрика Карлайла. Я отказался, потому что не желал поддерживать с ним никаких отношений. Тогда мисс Олбени сказала, что знает, кто убил сэра Роджера. Для меня ее заявление прозвучало, как удар грома, ведь когда он погиб, кроме нас троих, там никого не было. Сказать большего мисс Олбени не пожелала. Я обещал прийти. Она попросила меня привести и мистера Уиллиса — я ответил, что не знаю ни его адреса, ни телефона. В доме Карлайлов я видел ровно столько же, сколько и вы, мистер Бэрридж, однако я-то знал, зачем мы там собрались! Поэтому, когда мисс Олбени и мистера Гловера отравили, я сразу понял, чьих рук это дело. Разумеется, она не сказала Патрику заранее, что собирается разоблачить его, однако по составу приглашенных ему было нетрудно догадаться, о чем пойдет речь.

— У вас есть какие-либо предположения, каким образом он подсыпал им яд?

— Нет. Но ведь кто-то, бесспорно, это сделал, а причины для убийства были только у него. Мистер Гловер заблуждался относительно леди Камиллы. Вероятно, мисс Олбени невзначай бросила фразу, которой он после ее смерти придал чересчур большое значение. Разумеется, если бы леди Камиллу признали виновной, мы сказали бы правду, но ее оправдали.

— Я чувствовал себя виновным в смерти мисс Олбени, — заговорил снова Кроуфорд. — Если бы я тогда, в Альпах, повел себя так, как следовало, Патрик Карлайл был бы осужден, и мисс Олбени осталась жива. Однако она уже была мертва, и я снова промолчал, а из-за меня и Альберт. Если бы я знал, что мисс Олбени не последняя жертва Патрика Карлайла! Потом он застрелил свою жену, ловко воспользовавшись показаниями мистера Гловера, чтобы представить ее смерть как самоубийство. Наверно, она тоже что-то узнала. Например, он мог во сне сказать нечто, вызвавшее у нее подозрения, она задала вопрос, а он перепугался и застрелил ее. После этого я решил его убить. Понимаете, мистер Бэрридж, я должен был выбрать одно из двух: или сообщить обо всем в полицию и при этом лишиться наследства и погубить своего отца, не говоря уже о тех неприятностях, которые ждали нас с Ли за ложные показания, или убить его самого. Оставлять его на свободе нельзя хотя бы потому, что он может убить еще кого-нибудь, скорее всего мистера Гловера, раз тот выжил после отравления. Я выбрал второе и дважды звонил ему, чтобы назначить встречу, но он не подходил к телефону, и тогда я поспал письмо. Мистер Бэрридж, скажу честно: мне жаль, что вы нам помешали. Он убил трех человек, и я застрелил бы его со спокойной совестью.

У входа в беседку шевельнулась неясная тень.

— Да, я их всех убил, — сказал Патрик, выступая вперед. — Роджера — потому что мне были нужны его деньги, а Луизу и Камиллу — потому что они догадались. — Его лихорадочно блестевшие глаза остановились на лице Бэрриджа. — Вас я тоже хотел убить, вы задавали слишком много вопросов. Не смотрите на меня так! — крикнул он, затем пошатнулся, схватился обеими руками за резной столб беседки и медленно сполз на землю, бормоча: — Я убил, убил, убил…

ГЛАВА XI

Патрик Карлайл лежал на земле без сознания, уткнувшись лицом в примятую траву. Старания Бэрриджа привести его в чувство успеха не имели.

— Нам надо уходить отсюда и побыстрее, — сказал доктор, выпрямившись. — Где ваша машина?

— Мы оставили ее там. — Кроуфорд махнул рукой в сторону площадки для гольфа.

— Мистер Ли, помогите мне втащить его в машину. — Бэрридж кивнул на неподвижно лежащего Патрика.

Когда Патрика уложили на заднее сиденье его «ягуара», Бэрридж окинул взглядом «мерседес», на котором приехал он сам, а затем обратился к стоявшему рядом Кроуфорду:

— Что у вас с рукой?

— Ничего серьезного. Я могу вести машину, — ответил тот, поняв ход мыслей Бэрриджа. — Ли сядет в эту, а я поведу свою. Не стоит ничего здесь оставлять. Куда вы поедете?

— В дом Карлайлов. И вы тоже. — Кроуфорд нахмурился и хотел было возразить, но Бэрридж опередил его: — Вам все равно придется обратиться к врачу, и лучше этим врачом буду я. Наличие огнестрельной раны надо как-то объяснять, особенно если там обнаружится застрявшая револьверная пуля. Если вы не хотите лишних осложнений, поезжайте за мной.

Гарольд Кроуфорд молча сел в машину. По дороге Бэрридж остановился возле телефона, позвонил знакомому лондонскому хирургу и, дав адрес Патрика, попросил привезти инструменты и кое-какие медикаменты; кроме того, он позвонил в дом Карлайлов и велел снявшей трубку горничной немедленно вызвать доктора Рэморни. Когда они приехали, и Рэморни, и чемоданчик с инструментами были уже на месте.

Патрик по-прежнему находился в глубоком обмороке. Бэрридж предупредил Рэморни, что, когда тот придет в себя, следует ждать самого худшего. Рэморни начал задавать вопросы, однако Бэрридж прервал его, во-первых, потому что не хотел говорить всей правды, а во-вторых, потому что у него просто не было времени на разговоры: входя в дом, он заметил, что у Кроуфорда рукав пальто намок от крови, и понял, что рана серьезней, чем он думал, основываясь на том, как Кроуфорд держался.

— Я выстрелил на редкость удачно, — заметил Бэрридж после того, как извлек действительно застрявшую в ране пулю. — Повреждены только мягкие ткани, кости целы.

— Благодарю вас, а теперь я поеду к себе.

— Вы потеряли много крови, и вам сейчас нельзя никуда ехать.

— Меня отвезет Ли.

— Я категорически против, — решительно заявил Бэрридж, — причем по двум причинам. Первая: вам необходимо немедленно лечь в постель, а завтра утром я посмотрю, как ваше плечо, и тогда решим, как быть дальше.

— Я не желаю ночевать в этом доме, — упрямо сказал Кроуфорд.

— Вы меня не дослушали! Вторая причина такова: прежде чем всем нам расстаться, следует внести в это дело полную ясность.

— По-моему, яснее уже некуда!

— А вот мне пока еще не все ясно, — задумчиво произнес Бэрридж.

— К примеру, зачем Патрик выбрал самую толстую веревку, если намеревался ее перерезать? Логичнее было бы взять, наоборот, потоньше, чтобы создать видимость, будто она сама лопнула.

— Возможно, когда мы уходили из отеля, он еще не собирался убивать. Роджер держался с ним очень холодно, потом между ними что-то произошло, и он перерезал веревку. К чему теперь эти разговоры? Он же сознался, что убил Роджера, и даже назвал причину: деньги. Что еще вам нужно? Однако раз вы настаиваете, я останусь здесь до завтра, хотя не вижу в этом никакого смысла.

Бэрридж промолчал. Через полчаса он постучал в смежную со спальней Патрика комнату, где расположился доктор Рэморни.

— Что вам угодно? — осведомился тот ледяным тоном.

— Для начала я хотел бы узнать, каково состояние Патрика.

— Он спит, — коротко ответил Рэморни. — После ваших слов я решил, что будет лучше, если обморок сразу перейдет в сон. А теперь, может быть, вы все-таки объясните мне, что произошло?

— Позвольте сначала задать вам один чисто профессиональный вопрос. Скажите как психиатр, считаете ли вы Патрика Карлайла полностью ответственным за свои поступки?

— Я не обязан вам отвечать, — холодно ответил Рэморни.

— Вы хотели знать, что произошло. Так вот, доктор Рэморни: Патрик Карлайл признался, что убил Роджера Карлайла, Луизу Олбени и свою жену, — сказал Бэрридж. — Если вы передумаете и решите, что нам есть о чем поговорить, я к вашим услугам. Спокойной ночи, доктор Рэморни.

В своей комнате Бэрридж устроился полулежа в кресле. Сигарный дым витал над головой, расползаясь по комнате. Бэрридж открыл окно и облокотился о подоконник. Шум большого города был почти не слышен, поскольку особняк Карлайлов располагался на одной из самых тихих улиц Лондона. Глубоко задумавшись, Бэрридж не ощущал ночной прохлады. Наконец сильный порыв ветра заставил его закрыть окно, и он снова уселся в кресло. Через некоторое время он вдруг вскочил, ринулся к телефону, набрал номер своей больницы и попросил позвать доктора Уоррена.

— Уоррен? Мне нужна ваша консультация как специалиста по ядам, — сказал он.

Разговор длился долго. Положив трубку, Бэрридж глубоко вздохнул, как пловец, вынырнувший на свет из темных глубин, и невзирая на то, что шел уже третий час ночи, направился к комнате Рэморни. Под дверью виднелась полоска света. Бэрридж потянул за ручку и, прежде чем доктор Рэморни, настроенный, судя по его виду, очень недружелюбно, успел произнести хоть одно слово, сказал:

— Мистер Рэморни, я ввел вас в заблуждение! Патрик никого не убивал. Извините меня за столь поздний визит, но я подумал, что вам надо это знать. Еще раз спокойной ночи.

Поведение доктора Рэморни моментально изменилось.

— Куда же вы, мистер Бэрридж! Пожалуйста, заходите, — любезно сказал он. — Вы сами врач, — продолжил Рэморни, когда Бэрридж уселся напротив, — и должны понимать, что врачебная этика запрещает мне разглашать сведения, полученные в результате наблюдений за своим пациентом, однако теперь я готов сделать исключение. Но сначала скажите: вы действительно уверены, что Патрик никого не убивал?

— Уверен.

— В Таком случае я отвечу на все вопросы, которые вы зададите.

Рэморни провел рукой по лицу, и Бэрридж только сейчас заметил, что Рэморни очень устал: Патрик Карлайл был трудным пациентом.

— Мистер Рэморни, вы, определенно, подозревали, что Патрик совершил какое-то преступление. Почему?

— Меня насторожило его поведение. Сначала он расспрашивал, встречались ли в моей практике случаи нарушения психики, которые приводили к преступлению, потом стал интересоваться заболеваниями, связанными с провалами в памяти. Он даже высмотрел у меня в шкафу книгу о расстройствах памяти и попросил почитать. Я не дал, сказал, что это литература для специалистов и ему незачем забивать себе голову вещами, в которых он ничего не смыслит. После этого я однажды увидел у него на столе книгу о маньяках, а совсем недавно он прямо спросил у меня, мог ли кого-нибудь убить и потом не помнить, как это сделал.

— И что вы ответили? Что вы думаете об этом?

— Ему я сказал, что у него чересчур причудливое воображение, но сам серьезно задумался. Я слишком хорошо знаю Патрика — хотя он делал вид, будто спрашивает просто так, чисто теоретически, я понял, что он думает о конкретном лице и конкретной ситуации. Мое мнение таково: совершить заранее обдуманное убийство Патрик не способен, что же касается убийства под влиянием сильного и внезапного чувства… Он очень эмоционален, и я не берусь утверждать что-либо определенно. Когда вы сказали, что он сознался в убийстве Роджера Карлайла, Луизы Олбени и своей жены, я сразу подумал, что насчет леди Камиллы здесь что-то не так. Ее застрелили, а Патрик ни за что не избрал бы такой способ, он не в состоянии воспользоваться огнестрельным оружием. Таким образом, леди Камилла исключается. Теперь сэр Роджер… Между ними были очень хорошие отношения. Очень хорошие, — повторил Рэморни, — без всяких оговорок. Конечно, деньги… В общем, я рад, что Патрик всего лишь ввел меня в заблуждение.

— Почему он думал, что убил и не помнит этого? У него Выли провалы в памяти?

— Да, один раз. Как-то его пригласили на охоту, и он поехал. Там ему при первом же выстреле стало плохо, он потерял сознание, а потом не мог все отчетливо вспомнить.

— Благодарю вас за разъяснения. Теперь я, наконец, понял, почему он признался в трех убийствах, хотя, по моему глубокому убеждению, не совершил ни одного. Когда Патрик проснется, пожалуйста, позовите меня, надо будет сразу же сказать ему, что он не убийца. Можете сказать сами, но, по-моему, будет лучше, если это сделаю я: мне он скорее поверит. Извините, что не посвящаю вас во все подробности, но в этом деле замешаны и другие люди, и я не имею права подводить их.

Рэморни понимающе кивнул.

Спал Бэрридж всего пять часов, в восемь утра его разбудила горничная и сказала, что доктор Рэморни просит его прийти.

О пробуждении Патрика свидетельствовали только открытые глаза: застывший взгляд был устремлен в потолок, лицо, даже не белое, а восковое, не выражало никаких чувств, и эта безучастность тревожила доктора Рэморни сильнее любого взрыва.

— Патрик! — Бэрридж наклонился над ним, взял за плечи. — Вы никого не убивали! Патрик, вы слышите меня? Вы никого не убивали.

Лицо Патрика оставалось по-прежнему безучастным. Бэрридж ощутил леденящий ужас.

— Доктор Рэморни, сделайте что-нибудь, чтобы он меня понял!

— Я уже сделал все, что мог, — с горечью ответил психиатр. — Боюсь, что уже поздно. Он слишком долго считал себя убийцей.

Охватившее Бэрриджа чувство бессилия и своей вины ему уже доводилось испытывать, когда умирали его пациенты; он был выдающимся хирургом и брался за сложные случаи, от которых другие отказывались, считая их безнадежными, и наряду с блестящими победами бывали поражения, когда смерть оказывалась сильнее. Хотя умом Бэрридж понимал, что человеческий рассудок — вещь более хрупкая, чем те органы, с которыми имел дело он; происходившее сейчас казалось величайшей несправедливостью и нелепостью: Патрик уже не воспринимал того, что наконец избавило бы его рассудок от непосильного гнета.

Неплотно закрытая второпях дверь приоткрылась, в спальню проник сенбернар и подбежал к постели хозяина. Обнюхав свесившуюся руку Патрика, Ник встал передними лапами на край кровати и басовито залаял, потом потыкался носом в его щеку и залаял снова. Взор Патрика, прикованный к неведомой точке на потолке, оторвался от нее и стал медленно перемещаться вниз, но с прежним безучастным выражением, словно его сознание не воспринимало того, что находилось перед глазами, и лишь какой-то рефлекс притягивал к источнику звука. Однако, когда взгляд Патрика остановился на собаке, в его глазах появились проблески мысли.

— Отойдите, — прошептал Рэморни, отталкивая Бэрриджа от постели Патрика так, чтобы тот его не видел; сам он тоже отошел.

Губы Патрика дрогнули.

— Ник, — сказал он так тихо, что Бэрридж и Рэморни скорее угадали это, чем услышали, но Ник услышал, залаял еще громче, лизнул ладонь Патрика, а потом осторожно сжал зубами рукав пижамы и потянул на себя.

— Пусти, — сказал Патрик, и теперь Бэрридж с Рэморни тоже услышали его голос.

Бэрриджу было уже некогда советоваться с Рэморни.

— Доброе утро, — сказал он, выступая вперед.

Патрик оторвался от собаки и посмотрел на Бэрриджа.

Смотрел он так, будто еще не до конца проснулся и не совсем ясно понимал, кто перед ним. Бэрридж напряженно следил за его лицом. Затуманивающая глаза Патрика дымка становилась все тоньше; надо было заговорить в тот момент, когда он вспомнит, сказать раньше — он не поймет, о чем речь, а если промедлить, измученный рассудок, ища спасительного забвения, снова погрузится в омут безумия и на сей раз, возможно, уже навсегда.

— Вы никого не убили, Патрик, — негромко, но очень четко произнес Бэрридж, когда этот миг, по его мнению, настал. — Вы не виновны в их смерти.

Патрик вздрогнул, его ожившие глаза заметались между Бэрриджем и Рэморни.

— Что… Что вы сказали?

— Вы не убивали ни сэра Роджера, ни мисс Олбени, ни леди Камиллы! Вы вообразили, что сделали это, но на самом деле этого не было.

В глазах Патрика надежда боролась с недоверием.

— Пожалуйста, повторите, — попросил он.

— У вас чересчур богатая фантазия, — сказал Бэрридж, сел рядом и взял Патрика за руку. — Вы поддались влиянию чужого убеждения и вообразили, что совершили поступки, которых в действительности никогда не совершали. Вы не имеете никакого отношения к этим убийствам.

— Я никого не убил? Совсем никого? — как-то по-детски сказал Патрик, глядя на Бэрриджа с отчаянной мольбой о помощи, и доктор наконец понял, почему Патрик, встречая его на вокзале, сказал: «Я не могу быть среди них один».

— Вы никого не убили, — подтвердил он.

— Но ведь кто-то их убил, — с оттенком вопроса сказал Патрик.

— Не вы, запомните это! Вам нельзя волноваться, мы поговорим обо всем позже. — Хотя Патрику хотелось узнать все немедленно, он был еще одурманен лекарствами и слишком слаб, чтобы настаивать на немедленном продолжении разговора. — Я приду к вам, — Бэрридж украдкой вопросительно посмотрел на Рэморни, и тот одними губами беззвучно сказал: «Завтра». — Завтра, — повторил Бэрридж.

— Сегодня, — умоляюще сказал Патрик. — Пожалуйста, сегодня! Все равно я не смогу заснуть, пока не узнаю.

Бэрридж снова посмотрел на Рэморни — тот слегка пожал плечами и кивнул.

Пообещав прийти снова, Бэрридж покинул комнату, но не сделал по коридору и двух шагов, как следом за ним вышел Рэморни.

— Мистер Бэрридж! — окликнул он хирурга. — Хочу выразить вам свое профессиональное восхищение: вы чрезвычайно точно определили момент, когда Патрику надо было сказать, что он не убивал. Если бы вы не были превосходным хирургом, из вас получился бы выдающийся психиатр.

Бэрридж слегка поклонился. В своей комнате он первым делом переоделся — рубашка на спине была совершенно мокрой.

ГЛАВА XII

После перевязки Гарольд Кроуфорд решительно заявил, что намерен немедленно уехать. Остававшийся с ним Ли тоже сказал, что дальнейшее пребывание в этом доме представляется ему неуместным.

— Вы вольны поступать, как считаете нужным, — ответил Бэрридж, — однако, прежде чем покинуть этот дом, вам следует выполнить свой долг перед его хозяином.

— Что вы имеете в виду? — настороженно спросил Кроуфорд.

— Патрик Карлайл едва не стал вашей жертвой, хотя он ни в чем не виновен.

— Не виновен? Как это не виновен? Я вам не верю! Вы или сами заблуждаетесь, или, простите, хотите ввести в заблуждение нас.

— Гарольд! — предостерегающе сказал Ли, по натуре склонный избегать конфликтных ситуаций.

— Я сказал то, что думаю, — отрезал Кроуфорд.

— Мистер Бэрридж, вы полагаете, сэр Роджер погиб в результате несчастного случая? — спросил Ли примирительным тоном.

— Нет, — спокойно ответил Бэрридж. — Его убили.

— И вы утверждаете, что его убил не Патрик Карлайл? — Ли был озадачен. — Но кроме него, там были только мы! Вы нас подозреваете?

— Убеждены ли вы в том, что Луизу Олбени и Роджера Карлайла убил один и тот же человек? — вопросом на вопрос ответил Бэрридж.

— Безусловно, — ответил Кроуфорд. — Ее отравили потому, что она узнала, кто убил Роджера. Тот же человек убил и леди Карлайл.

— Я тоже так думаю, — с прежней невозмутимостью сказал Бэрридж. — И поскольку я знаю, кто убил Луизу Олбени, то считаю, что знаю, кто убил всех.

— И кто же это, по-вашему? — В тоне Кроуфорда слышалось явное недоверие.

— Отвечу, но несколько позже. Я разгадал, как было осуществлено убийство мисс Олбени. Смерть леди Камиллы тоже больше не является загадкой, а вот кое-какие обстоятельства гибели сэра Роджера мне пока не понятны. С этим еще надо разобраться, однако заверяю вас со всей ответственностью: Патрик Карлайл не убийца!

— Но это ужасно! — непроизвольно вырвалось у Кроуфорда, впервые потерявшего самообладание. — Тогда получается, что я едва не совершил убийства, которое ничем нельзя оправдать.

— Совершенно верно, — сухо подтвердил Бэрридж. — Если бы вам удалось осуществить свое намерение, настоящий убийца был бы только рад. Что касается Патрика, то вы оба довели его до грани безумия, из-за вашего поведения он сам поверил в то, что действительно убил сэра Роджера, а следовательно, и остальных. Патрик решил, что он — маньяк, убивающий свои жертвы, а потом забывающий о содеянном.

— Но мы были абсолютно уверены, что это он перерезал веревку, — пробормотал Ли в величайшей растерянности.

— Что с ним теперь? — Кроуфорд не привык уклоняться от ответственности за свои поступки и задал вопрос, который Ли не решался задать. — Он… он сошел с ума?

— Он был очень близок к этому, но сейчас опасность уже миновала.

Ли и Кроуфорд с облегчением перевели дух.

— Мистер Бэрридж, вы помешали мне совершить поступок, который стал бы несчастьем и позором всей моей жизни, — сказал Кроуфорд с подкупающей искренностью, хотя чувствовалось, что его гордость восстает против. — Я у вас в неоплатном долгу. И разумеется, я объяснюсь с сэром Карлайлом как только это будет возможно.

— Я тоже, — сказал Ли. — Боже мой, какое ужасное стечение обстоятельств!

— Я обещал сегодня рассказать Патрику то, что ясно мне самому, так что вам имеет смысл задержаться здесь еще немного, — заметил Бэрридж.

— Мы остаемся, — твердо заявил Кроуфорд. — В такой ситуации было бы недопустимо просто так покинуть этот дом.

Сначала Бэрридж пошел к Патрику один, намереваясь кое-что выяснить, общество Ли и Кроуфорда при этом было бы совершенно неуместно; Рэморни деликатно удалился. Патрик еще лежал в постели, но выглядел почти нормально, только был очень бледен. Объяснялось это, впрочем, в основном тем, что в последние дни он почти ничего не ел.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Вы обещали рассказать…

— Да, конечно, но сначала я бы хотел услышать от вас, что произошло тогда в горах. Или вам сейчас слишком тяжело говорить об этом?

— Я расскажу…

Патрик опустил руку на загривок лежавшего рядом с кроватью сенбернара.

— Начните, пожалуйста, с предшествующего вечера, когда вы вместе с сэром Роджером ушли из ресторана, — попросил Бэрридж.

— Мы разошлись по своим номерам. Вернее, Роджер ушел к себе, а меня позвала Луиза. Она хотела поменяться со мной номерами.

— Ваш был лучше?

— Нет, такой же, но мой был смежным с номером Роджера, поэтому она хотела переехать туда. Луиза в то время ставила перед собой цель выйти за него замуж. Мы с ней разругались, и я пошел к себе. Потом я позвал Роджера в бар и там увидел Мортисса. Я сказал Роджеру, что однажды уже видел этого человека с Джоан Уинд. Роджер поручил мне выяснить, под какой фамилией он записался в отеле. Я посмотрел регистрационную книгу — он был записан как Сирил Белл. — Патрик вкратце рассказал о ситуации, сложившейся в связи с завещанием полковника Уинда. — Роджер считал Мортисса мошенником, нацелившимся на деньги Джоан. Я ненадолго отошел от Роджера, а когда вернулся, рядом с ним сидел Мортисс. То есть тогда я еще не был уверен, что это Мортисс, хотя Роджер заподозрил, что это он. Роджер объяснял ему, как пройти к пещерам.

— Не помните, о какой именно пещере шла речь: о сквозной или о той, к которой пошли вы?

— Не знаю, я слышал всего две-три фразы. Я обратился к Мортиссу, назвав его настоящую фамилию, чтобы посмотреть на реакцию. Он не решился отрицать и попал в глупое положение, так как только что представился Роджеру совсем иначе. Роджер рассердился и заявил, что денег полковника Уинда он все равно не получит, даже если женится на Джоан. Мортисс страшно разозлился, но на скандал не решился и ушел, а мы пошли спать.

— Это все?

— Да.

— Я понимаю, что вам неприятно посвящать меня, человека постороннего, в свои личные дела, — мягко сказал Бэрридж. — Поверьте, я не стал бы настаивать, если бы точно знал, что они не имеют отношения к убийствам. Однако я не могу судить об этом вслепую, а некоторые обстоятельства смерти сэра Роджера мне до сих пор неясны.

Патрик густо покраснел.

— Хорошо, я скажу все… Мне позвонили, и Роджер ушел из бара один. Поговорив по телефону, я направился к нему: мне были нужны деньги. Роджер спросил зачем. Сказать правду я не мог, а врать не хотел, и в результате отказался что-либо объяснить. Роджер заявил, что в таком случае денег не даст. По-моему, он заподозрил, что я снова ввязался в какую-то сомнительную историю. Я сам был виноват в том, что он так подумал, потому что однажды действительно впутался в махинации со скачками. Хотя Роджер давал мне много денег, нужной суммы у меня в тот момент не было. Я не привык к тому, чтобы он мне отказывал, разозлился и нагрубил ему. Он тоже рассердился и сказал, что вскоре женится на леди Камилле Гилсленд и если я хочу и дальше жить с ним в одном доме, мне следует научиться вести себя. К нотациям я тоже не привык и после его слов окончательно потерял контроль над собой. В запале я по-настоящему оскорбил его. Не его самого, а женщину, на которой он собирался жениться, а это было еще хуже. Роджер меня ударил, и тогда я испугался. Он впервые в жизни поднял на меня руку, и я как-то сразу осознал, что вел себя просто ужасно. Я хотел попросить прощения, но не успел и рта раскрыть, как Роджер сказал: «Убирайся вон!». Мне показалось, что, если я немедленно не уйду, он ударит меня еще раз, — я выбежал вон. Ночь я провел без сна. Я раскаивался в том, что сгоряча наговорил ему, и обдумывал, как бы помириться. Мы вообще редко ссорились, а настолько серьезно — никогда. Роджер всегда очень хорошо относился ко мне, гораздо лучше, чем я заслуживал, и в ту ночь я чувствовал себя очень скверно. Утром я встал рано, пристроил к вам Ника, вышел из отеля и стал ждать Роджера снаружи, поскольку зайти к нему в номер не решился. Я думал, что если он очень сердится на меня, то прогулка не состоится, а если уже не очень, то он пойдет, когда увидит, что я ЖДУ его. В восемь Роджер появился в дверях отеля, но прошел мимо меня и заговорил с Уиллисом и Ли, которые стояли неподалеку. Накануне он сказал, что с нами пойдут еще двое, но я про них забыл. Затем он пошел обратно в отель, сказав им, что возьмет веревку, меня он по-прежнему игнорировал. Я не Выдержал, догнал его и спросил, можно ли мне пойти вместе с ними. Он пожал плечами и ответил, что, если хочу, могу пойти. Я сбегал за веревкой и…

— Минутку, — прервал его Бэрридж. — Где вы взяли эту веревку?

— В отеле. Роджер не брал своего снаряжения, потому что ехал со мной и не собирался никуда лазить. Хозяин отеля открыл какое-то помещение, вроде кладовки, и сказал, чтобы я брал любую. Там лежало много разных веревок, я выбрал самую толстую.

— Почему?

— Мне казалось, что по толстой легче подниматься.

— А другие подходящие веревки там были?

— Да, сколько угодно. Роджер вначале заявил, что такая толстая ни к чему, но, когда я предложил поменять, сказал, что сойдет и эта, и мы пошли.

— Кто нес веревку?

— Сначала я, а потом Роджер.

— По дороге вы кого-нибудь видели? На своей или на противоположной стороне ущелья? Или, может быть, слышали голоса?

— Нет, ни то ни другое, кроме нас, там никого не было. Я хотел объясниться с Роджером, но мне мешали наши спутники. Потом они отстали, и я заговорил с Роджером и сказал, что вел себя ужасно и очень сожалею об этом. Мы помирились.

— Вы делали остановки?

— Нет. Один раз Роджер предложил отдохнуть, но я понял, что это из-за меня, и отказался. Когда мы дошли до места, откуда надо было спускаться к пещере, Роджер привязал веревку и полез вниз. Ли с Уиллисом были позади, я обернулся, чтобы посмотреть, где они, и вдруг услышал крик Роджера…

— Что вы сделали?

— Бросился к краю и заглянул вниз. Дальше я плохо помню… Кажется, Ли и Уиллис подбежали раньше, чем я потерял сознание. Когда я очнулся, Уиллис сказал, что я убийца. Оба 380 они были убеждены, что я перерезал веревку. Впрочем, Уиллис вам об этом уже рассказывал, мне добавить нечего. Обратный путь был для меня настоящим кошмарам. Уиллис еще сунул мне веревку, за которой спускался на дно ущелья, и сказал, чтобы я сам спрятал эту улику. Насчет часов он тоже вам уже говорил…

— А что сказала Луиза, когда звонила вам в среду?

— Она сказала, что намерена сделать важное сообщение, и попросила собрать в моем доме завтра вечером, то есть в четверг, Мортиссов, вас, Ли и Уиллиса. Когда она всех назвала, я догадался, что она собирается говорить о гибели Роджера. Я пообещал ей пригласить Мортиссов и вас, а про Ли и Уиллиса сказал, что не поддерживаю с ними никаких отношений. Луиза настаивала, чтобы я разыскал их, но я отказался.

— Она говорила, что будет звонить им сама?

— Нет, не говорила, поэтому я был неприятно поражен, увидев одного из них, Ли.

«Вероятно, утром в четверг Луиза звонила Патрику, чтобы поговорить насчет Ли и Уиллиса», — подумал Бэрридж.

— В четверг, когда вы уже приехали, я позвонил Луизе домой — ее там не было, — а затем к Гловеру. Я бы согласился на что угодно, только бы она отказалась от своего намерения, однако переговорить с ней мне так и не удалось. Я представил, как через несколько часов она укажет на меня и воскликнет: «Вот убийца Роджера!» — и мне стало жутко. Я понятия не имел, как она что-то узнала, но не сомневался, что она, подобно Ли и Уиллису, считает убийцей меня. Меня охватил такой ужас, что я совсем потерял голову. Мне казалось странным то обстоятельство, что Луиза не пыталась меня шантажировать. Более всего она любила деньги, и ей было выгоднее заставить меня платить за молчание, чем открыто обвинить в убийстве. — Пальцы Патрика нервно теребили густую шерсть сенбернара. Ник шумно вздохнул, сел и положил большую голову на постель. — Самое ужасное заключалось в том, — сделав над собой усилие, продолжил Патрик, — что я сам сомневался в своей невиновности. С Роджером нас было трое, а когда он упал, рядом стоял я один. Веревка была очень прочной, толстой и совсем новой, оборваться она не могла, а перерезать ее, кроме меня, было просто некому. Я много раз старался в деталях вспомнить предшествующие его крику события, однако вместо этого передо мной с каждым разом все более четко возникала картина, как я достаю из кармана нож и перерезаю веревку. Эта навязчивая картина становилась все реальнее, я никак не мог от нее избавиться и скоро совсем перестал понимать, что было, а чего не было. Особенно после смерти Луизы. Если рассуждать логически, то ее тоже убил я, потому что ее заявление грозило мне разоблачением. Когда она умерла, я решил, что я маньяк. Знаете, как лунатики, — они ходят по крышам и потом не помнят этого, а я убиваю и тоже не помню. Потом умерла Камилла. Я не очень-то верил в ее самоубийство, а вы еще принесли адресованное ей письмо… Вы, наверно, приняли меня за сумасшедшего, когда увидели, как я перепечатываю это письмо? Понимаете, я хотел вспомнить, печатал я его раньше или нет. Я думал, что если сделаю все точно так же, то обязательно вспомню. Но я так и не вспомнил… Тогда мне стало казаться, что я не помню потому, что боюсь вспомнить. Я читал о подобном. Защитная реакция… Если бы я вспомнил, что действительно убил Роджера, я бы покончил с собой.

— Напрасно вы себя мучили. Жаль, что вы не были со мной откровенны.

— Когда вы приехали, я сначала хотел все рассказать, но побоялся, что вы мне тоже не поверите. С какой стати кто-то должен мне верить, если я сам себе не верю? Мне даже казалось, что я и на вас набросился, чтобы убить.

— А я-то терялся в предположениях, чего вы тогда так испугались!

— Я испугался самого себя, испугался, что у меня начинается приступ безумия. Поэтому я страшно обрадовался, когда получил письмо, где мне назначили встречу. Я был готов сколько угодно рисковать своей жизнью, только бы убедиться, что сам никого не убивал! А когда я услышал, как Уиллис рассказывает вам о гибели Роджера и говорит, что он разбился, потому что я перерезал веревку, я пожалел, что не пришел на эту встречу один. Тогда все было бы уже кончено…

— Вы приехали раньше, чем мы договорились.

— Я хотел вам помочь. Получалось, что вы рискуете, а я явлюсь, когда все будет уже кончено. Мне надо было с самого начала идти туда первым вместо вас, но я знал, что не смогу выстрелить…

— Патрик, у вас были какие-нибудь предположения о том, кто автор письма?

— Абсолютно никаких, о Ли с Уиллисом я совсем не думал.

— Вы слышали их рассказ с самого начала?

— Когда я подошел, Ли рассказывал вам, как ему позвонила Луиза.

— Значит, вы не знаете, что у Уиллиса другая фамилия. — И Бэрридж рассказал о мотивах, побудивших Кроуфорда скрыть обстоятельства гибели Роджера, а затем сказал: — Если я спрошу, почему вы женились на леди Камилле, это будет слишком большой бесцеремонностью с моей стороны?

На тонком лице Патрика появилось болезненное выражение.

— Камилла… я женился на ней из-за денег. Все состояние Роджера перешло ко мне по завещанию, которое он составил пять лет назад. Если бы он успел на ней жениться, деньги достались бы ей, и если бы Роджер перед смертью имел возможность распорядиться ими, он тоже наверняка оставил бы ей по крайней мере половину. А еще мои сомнения в своей невиновности… Мне казалось, что я не имею права на деньги Роджера. Я поехал к Гилслендам, чтобы отдать Камилле то, что должно было принадлежать ей, но, когда познакомился с ней и ее родителями, понял, что моя затея обречена на провал: они ничего не возьмут. Чувствовал я себя ужасно. Мало того, что я подозревал себя в убийстве Роджера, так я еще и владел его состоянием, в то время как женщина, которую он любил, осталась практически без всяких средств к существованию. Я все думал, как бы уговорить Камиллу принять от меня деньги, но так ничего и не придумал. Обстоятельства гибели Роджера лишали меня возможности сказать, что такова была его воля и я поклялся ее исполнить. Роджер погиб слишком внезапно и перед смертью не мог ничего мне сказать, Камилла это знала. Под конец я пришел к выводу, что существует только один способ избавить ее от нужды — жениться на ней. И я женился…

По тому, как он это произнес, Бэрридж понял, что брак с Камиллой стоил Патрику очень дорого: он любил другую.

— Простите, мне не следовало спрашивать.

— Нет, отчего же… Когда ее убили, а я потом тоже получил письмо, я написал завещание в пользу Гилслендов, так как считал, что деньги Роджера принадлежат ей, а после нее они перешли бы к ее родителям. Гловера я упомянул в завещании для того, чтобы он не думал, будто я что-то имею против него после показаний на суде. Он в этом не виноват.

— Патрик, если позволите, я задам вам еще один бестактный вопрос, относительно мисс Олбени. Вечером, а вернее, ночью, уже около часа, она была у сэра Роджера. Я шел по Коридору и видел, как она выходила оттуда. Она была так одета… словом, у меня возникло впечатление, что… — Бэрридж замялся.

— Что она хотела остаться у него на ночь? — прямо сказал Патрик. — Это вполне вероятно, она же просила меня поменяться номерами.

— Скажите, такой шаг был для нее необычным или в порядке вещей?

— Если говорить откровенно, моральные принципы у Луизы полностью отсутствовали, однако она была слишком умна, чтобы действовать с Роджером так прямолинейно. Нет, она не должна бы идти к нему. Странно, что пошла…

— А если бы это был ее последний шанс?

— Тогда да. Луиза использовала бы все возможности, не упустив ни одной, даже самой ничтожной.

— В тот вечер Роджер впервые сказал вам, что собирается жениться?

— Да.

— Мог он сказать об этом мисс Олбени раньше, чем вам?

— Исключено! О таких вещах сначала говорят близким людям, а Луизу Роджер вообще не относил к их числу, он ее недолюбливал, хотя старался не проявлять свою неприязнь открыто. Вы думаете, она все же знала, раз пришла к нему? — сообразил Патрик. — Но откуда?

— Дайте мне еще немного времени, чтобы обдумать кое-какие детали, и я вам все расскажу. Да, забыл вам сказать: Кроуфорд и Ли находятся в вашем доме. Я ранил Кроуфорда и потом убедил поехать сюда, поскольку нежелательно, чтобы он с огнестрельной раной обращался к другому врачу. Надеюсь, вы не считаете, что я позволил себе лишнее?

— Мистер Бэрридж, я заранее согласен со всем, что вы находите нужным предпринять, — серьезно ответил Патрик, а затем добавил: — Хотя, по правде говоря, они не те люди, которых мне хотелось бы видеть в своем доме. — После паузы он искоса посмотрел на Бэрриджа и спросил: — Почему вы не поинтересовались, для чего я просил у Роджера деньги?

— Наверно, такой вопрос был бы вам неприятен.

— Лучше уж я скажу правду, а то вы невесть что будете думать. Деньги понадобились мне для Джеммы. Вы видели ее фотографию, помните? — Бэрридж кивнул. — Она никогда не брала у меня денег, так как знала, что своих у меня нет, а деньги Роджера она не взяла бы ни за что на свете. Мы собирались пожениться, как только я закончу Оксфорд, но однажды я рассказал ей историю своего отца, и Джемма вообразила, что из-за нее это повторится со мной. Она решила, что Роджер будет против нашего брака и оставит меня без средств к существованию, если я поступлю по-своему. Разумеется, Роджер никогда бы этого не сделал, но мне никак не удавалось рассеять ее нелепое заблуждение. Она со мной не спорила, просто уклонялась от разговоров на эту тему, оставаясь при своем мнении, и упорно отказывалась познакомиться с Роджером. По-моему, она боялась, что Роджер будет держаться с ней свысока и я тогда окажусь перед необходимостью выбора между ней и человеком, от которого зависит мое благополучие. Если бы она жила в Лондоне, я все-таки как-нибудь познакомил бы их, но мы виделись урывками, когда она приезжала сюда или я — в Эдинбург. При таком положении вещей Джемма категорически отказывалась от моей помощи, хотя деньги были ей очень нужны: она жила с матерью и та была тяжело больна. Тайком от Джеммы я договорился с ее близкой подругой Анной Эверард, чтобы она дала мне знать, если дела станут совсем уж плохи. Положение осложнялось тем, что Роджер оплачивал все мои счета, а наличных денег у меня было не так уж много. То есть достаточно для меня, но не достаточно, чтобы оплатить счет из больницы, куда положили миссис Кембелл. Договориться, чтобы счет выписали на мое имя, я не мог: Роджер подумал бы, что я болен, и обязательно стал бы выяснять, что случилось. Конечно, следовало сказать ему правду, но мне тогда было неловко просить деньги для девушки, которую он даже не видел. В результате я дважды просил у Роджера деньги, не объясняя зачем, хотя во второй раз сделал это напрасно. Едва он дал мне чек, как Анна позвонила снова и сообщила, что операцию отменили. А в первый раз я сказал Джемме, что деньги мои, что я их выиграл. Потом Джемма отвезла мать на консультацию к доктору Кромбергу, который считается признанным авторитетом в своей области, и он сказал, что без операции она умрет. Об этом сообщила Анна, она разыскала меня и позвонила в отель. Я пожалел, что вернул тогда Роджеру чек, но делать было нечего, пришлось снова обратиться к нему. Что из этого вышло, вы уже знаете. На следующий день, по дороге к пещерам, я сознался Роджеру, для чего просил денег. Он знал о Джемме, то есть знал, что это моя девушка, и видел ее фотографию. Говорил, что она выглядит симпатичной. Когда я объяснил, почему Джемма отказывается приходить к нам домой и как обстоит дело с ее матерью, Роджер сказал, что мы оба ведем себя как неразумные дети. Сказал, что он, разумеется, оплатит лечение миссис Кембелл, а я должен привести к нам Джемму, и он постарается доказать, что не является таким извергом, как она считает. Потом… когда он уже умер, я договорился с Анной, что буду посылать ей деньги для Джеммы. Отец Анны адвокат и раньше, когда был жив мистер Кембелл, вел его дела. Анна уговорила отца представить дело так, будто это доходы от капитала, который мистер Кембелл в свое время вложил в прогоревшую фирму, якобы восстановившую теперь свое положение. Джемма ничего не смыслила в делах, и обмануть ее было очень просто — она поверила. Это было все, что я мог для нее сделать. Сам я прекратил с ней всякую связь, так как был не в состоянии объяснить, почему женился на Камилле, — для этого пришлось бы сказать, что я считаю себя убийцей.

Патрик взял стакан с темно-красной жидкостью и залпом выпил. Бэрриджу показалось, что это вино.

— Напрасно вы так пьете, — сказал он. — Мистер Рэморни был бы недоволен.

— Почему? — с удивлением спросил Патрик, потом догадался. — Это сок. Вишневый. — Он грустно улыбнулся. — Раньше я любил апельсиновый, но после смерти Луизы не могу на него смотреть.

Он поставил стакан на столик. Сенбернар широко зевнул и облизнулся.

— Ник намекает, что мой визит затянулся. Вы устали, Патрик. Отдохните, а мне надо кое-что обдумать.

И Джеральд Бэрридж принялся раскладывать отдельные кубики этой головоломки по своим местам, чтобы получить законченную картину.

ГЛАВА XIII

Вместе с Бэрриджем в гостиную вошли Кроуфорд и Ли.

Предупрежденный Бэрриджем, Патрик в достаточной мере овладел своими чувствами, чтобы встретить их без открытого проявления враждебности.

Ли выглядел смущенным и растерянным, а на бледном лице Кроуфорда горели красные пятна; было очевидно, что он остро сознает всю неприглядность своего положения и это для него крайне мучительно.

Все трое выжидательно смотрели на Бэрриджа, который пододвинул массивное мягкое кресло к камину, на то же место, где сидел тогда, а рядом поставил пустое.

— Я буду рассказывать в той же последовательности, как рассуждал сам, — сказал он, — чтобы вы смогли оценить убедительность моих доводов. Из трех убийств одно было совершено на моих глазах, и я начну с него. В тот вечер я сидел на этом же месте, а мисс Олбени — там. — Бэрридж указал на пустое кресло. — Я хорошо помню, что она сама брала бокалы. Все присутствующие находились от нее на таком расстоянии, что возможность незаметно подсыпать в бокал яд была полностью исключена. Ситуация с Гловером такая же. Однако Луиза Олбени умерла, а Гловер попал в больницу, и исходя из этого инспектор Мортон сделал вывод, что кто-то все же умудрился отравить их. Я привык доверять тому, что вижу, поэтому я пришел к противоположному заключению: никто из присутствующих не подсыпал им яда, это могли сделать лишь они сами.

Кроуфорд скептически усмехнулся, а лицо Ли выразило откровенное разочарование.

— Однако я не считаю мисс Олбени самоубийцей, — невозмутимо продолжил Бэрридж. — Из этого следует, что раз сама она не всыпала яд в свой бокал, значит, яда там не было вовсе.

— И полицейский эксперт всего-навсего ошибся, установив наличие яда на осколках ее бокала и в бокале мистера Гловера, — сказал Кроуфорд с иронией.

— Этого я не говорил, — возразил Бэрридж. — Эксперт Дал правильное заключение, но обратите внимание: исследованию подвергались остатки жидкости в бокале Гловера и осколки, повторяю, осколки раздавленного им бокала Луизы. Я тогда сразу бросился к ней, и поэтому Гловер оказался у меня за спиной. Мистер Ли, вы можете описать его движения? Постарайтесь быть точным.

— Я хорошо помню, как это было. Когда мисс Олбени закричала и упала на пол, он шагнул к ней, покачнулся, да… наступил на бокал — я отчетливо слышал хруст стекла. Потом поставил свой бокал на столик…

— Простите, я перебью вас. Он продолжал пошатываться?

— Да, он двигался с трудом.

— Постарайтесь вспомнить, как он держал свой бокал.

— Он пролил сок на пол, — подал голос Патрик.

— Да, теперь я вспомнил, — подтвердил Ли. — Когда он покачнулся, немного сока выплеснулось на пол.

— И попало на осколки бокала Луизы Олбени, — закончил Бэрридж, — чем и объясняются результаты экспертизы.

— Мистер Бэрридж, в ваших рассуждениях есть один изъян, — сказал Кроуфорд. — Мисс Олбени все-таки умерла.

— Этот факт не противоречит моей теории. Итак, в бокале мисс Олбени яда не было, а в бокале Гловера яд был, и подсыпал его туда он сам, предварительно определив безопасную дозу. Его движения были точно рассчитаны, и ему было не настолько плохо, как это выглядело со стороны. Закономерно возникает вопрос: зачем ему понадобилось травить себя? Отвечаю: затем, чтобы отвести от себя подозрение в отравлении мисс Олбени.

— Но вы же только что утверждали, что она вообще не была отравлена!

— Вы опять искажаете мои слова, мистер Кроуфорд. Отсутствие яда в ее бокале не означает, что она вообще не была отравлена.

— Вы говорите загадками.

— Здесь мы сталкиваемся с противоречием, — продолжал Бэрридж. — Причиной смерти Луизы Олбени явился обнаруженный в ее организме яд. У меня возникло определенное подозрение, и я обратился к специалисту. Теперь заметьте следующее: давая заключение, полицейский врач знал об Обстоятельствах смерти, то есть заранее полагал, что яд должен быть быстродействующим. И еще остатки отравленной жидкости. Словом, он ошибся. Я проконсультировался у специалиста по ядам и выяснил, что существует яд, по всем признакам чрезвычайно близкий к находившемуся в бокале Гловера. — Бэрридж достал записную книжку, полистал ее и прочитал длинное латинское название, которое было для его слушателей пустым звуком. — Исследуя организм отравленного им человека, их легко спутать. Чтобы установить различие, надо провести специальные анализы, чего полицейский эксперт, имея данные о содержимом бокала Гловера, наверняка делать не стал. Возможно, он и вовсе не знал о существовании второго, очень редкого яда. Главное то, что этот яд, если принять смертельную дозу, действует примерно через три часа. Луиза Олбени умерла в начале восьмого — следовательно, яд попал в ее организм примерно в четыре. Она приехала из дома Гловера, и горничная утверждает, что они сели обедать как раз около четырех часов, причем позже, чем обычно. По дороге сюда мисс Олбени не заезжала к себе домой — у Гловера все было точно рассчитано, а такой крюк потребовал бы лишних тридцати-сорока, минут. Она должна была умереть в доме Карлайлов, а не в своем и уж тем более не в его машине. Когда они приехали сюда, Гловер, видя, что Луиза еще чувствует себя хорошо, стал тянуть время: увел вас, Патрик, в кабинет, потом пошел за шалью. Здесь с его стороны виден тонкий психологический расчет. Ему было известно пристрастие Луизы к театральным эффектам, поэтому он был уверен, что она скажет: «Вот убийца Роджера!» — не раньше, чем все рассядутся по своим местам и она полностью завладеет вниманием собравшихся. Подчеркиваю: всех собравшихся. Когда Гловер, проведя некоторое время в кабинете с вами, Патрик, вошел в гостиную, там отсутствовала леди Камилла. Патрик, вы были с ним вместе, подумайте: мог ли Гловер знать, что ее нет в гостиной?

— Да, мы видели, как она шла в столовую.

— Я так и предполагал! Поэтому Гловер вошел вместе с вами в гостиную, иначе придумал бы какой-нибудь предлог, чтобы не входить туда. Момент был рискованный: вдруг, когда он откроет дверь, Луиза укажет на него и воскликнет: «Вот идет убийца Роджера!» Очень эффектно. Однако отсутствие леди Камиллы помешало Луизе сыграть эту сцену. Луиза не собиралась лишать себя удовольствия видеть, какие чувства будет испытывать леди Камилла, когда узнает, что Роджера убили. Потом Гловер сразу же пошел за шалью: он боялся находиться в гостиной, а леди Камилла могла вернуться в любую минуту. Правда, Сирил Мортисс курил на балконе, но его можно было позвать. Дверь Гловер специально оставил открытой и возился на лестнице с шалью, пока не услышал, как Луиза говорит, что у нее кружится голова — головокружение было признаком скорого конца, ей оставалось жить три-четыре минуты. Бесспорно, Гловер сильно рисковал, но у него не было другого выхода, не убивать же ее в своем доме.

— Гловер отравил Луизу? — с сомнением произнес Патрик. — Невероятно… Он же хотел на ней жениться… Зачем?

— По телефону она сказала мистеру Ли, что знает, кто убил сэра Роджера.

— Да, именно так она и сказала, — подтвердил Ли. — Только я не понимаю, как одно связано с другим. И почему у мистера Гловера было мало времени?

— Мистер Бэрридж, — серьезно сказал Кроуфорд, — вы продумали свою версию гораздо основательнее, чем нам показалось вначале. Разумнее будет выслушать вас до конца, а уж потом задавать вопросы.

— Обратимся теперь к событиям среды и четверга до рокового для Луизы Олбени обеда, — продолжил Бэрридж. — Она приехала к Гловеру в среду в час, а в три уже позвонила Патрику. Могла ли она за два часа, не выходя из дома Гловера, узнать, что он убил сэра Роджера? Это время она вместе с Гловером провела в саду возле дома и, значит, телефоном не пользовалась. Предполагать, что проговорился сам Гловер, нелепо. Остается одно: Луиза Олбени давно знала, что сэра Роджера убил он. Когда она выходила из своего дома, горничная подала ей письмо, которое Луиза взяла с собой в машину. Письмо потом было обнаружено полицией в ее сумочке. От инспектора Мортона мне известно его содержание: один джентльмен сделал ей предложение. Это единственная существенная информация, которую получила Луиза, и именно она явилась причиной звонка к Патрику. Гловер собирался жениться на ней, поэтому Луиза молчала, а теперь, когда наметился другой вариант, очевидно более выгодный, решила выдать Гловера и позвонила Патрику.

Утром того же дня, в среду, Гловеру позвонил его знакомый и, когда горничная сказала, что он еще спит, попросил передать, чтобы Гловер позвонил ему в три часа. В четверг вечером, когда Гловер уже уехал вместе с мисс Олбени, он звонил снова и спрашивал горничную, передала ли она вчера Гловеру, чтобы тот ему позвонил, — выходит, Гловер не звонил ему. Обратите внимание на совпадение времени: Гловера просили позвонить в три, и Луиза звонит Патрику тоже в три. Очевидно, было так: в три часа Гловер снял телефонную трубку параллельного аппарата, не зная, что Луиза тоже звонит, и услышал ее разговор с Патриком. По составу приглашенных он догадался, о чем пойдет речь, после чего ему, естественно, стало уже не до разговоров со знакомыми. Забегая вперед, скажу, что, когда инспектор Мортон, посетив его в больнице, обмолвился о телефонном разговоре с вами, мистер Ли, он испугался, что Луиза сообщила вам о цели сбора, но Мортон сказал, что вам об этом тоже ничего не известно. Вы ведь обманули Мортона, мистер Ли! Гловер успокоился, а Мортон приписал его волнение ревности.

Итак, в среду вечером Луиза хотела поехать домой, но забарахлила машина — думаю, Гловер боялся упускать ее из виду и приложил к этому руки.

Теперь вернемся к смерти сэра Роджера. Вопрос сводится к веревке: чтобы перерезать ее, надо находиться поблизости. Вас было там трое, и вы никого не видели.

— Там негде спрятаться, — сказал Ли.

— Вы имеете в виду вашу сторону ущелья, а Гловер находился на противоположной, — ответил Бэрридж. — Он был в сквозной пещере.

— Даже если он был там, что из того? — недоуменно спросил Ли.

— Веревка не была перерезана, она была перебита пулей.

— Невозможно! — воскликнул Кроуфорд.

— Трудно, но для меткого стрелка возможно, — возразил Бэрридж. — При помощи ружья с оптическим прицелом и, поскольку вы не слышали выстрела, с глушителем. Патрик, Гловер хороший стрелок?

— Да, очень, — едва слышно произнес Патрик, по его лицу было видно, что ему становится плохо.

Бэрридж быстро вышел и вскоре вернулся со стаканом, содержимое которого, судя по специфическому лекарственному запаху, являлось творением доктора Рэморни. Рядом с ним шел сенбернар — Бэрридж заметил, что присутствие собаки действует на Патрика успокаивающе.

— Выпейте, вам будет лучше.

Патрик взял стакан, выпил все залпом, после чего сказал:

— У Гловера даже какие-то призы были.

— Гловер стрелял из сквозной пещеры, поэтому вы его не видели, — снова заговорил Бэрридж. — Из отеля он вышел очень рано, чтобы не привлекать внимание постояльцев отеля к ружью. Я полагаю, оно было разборным и он нес его в футляре. Мисс Олбени ушла позже вас примерно минут на двадцать-тридцать, я встретил ее в холле, когда гулял с Ником. Путь вдоль западной стороны ущелья короче, чем по восточной, где шли вы. Я уверен, что в десять часов Луиза была где-то поблизости от сквозной пещеры. Потом она спрашивала меня, какое заключение дал полицейский врач о причине смерти сэзра Роджера. Согласитесь, что, когда человек падает на камни с высоты тридцати ярдов, гадать о причине смерти не приходится. Судя по этому вопросу, Луиза думала, что Гловер застрелил Роджера, когда тот стоял на краю обрыва, а врач не заметил пулевого ранения, поскольку тело было сильно изувечено. Из этого следует, что она видела, как Гловер стрелял. В отель Луиза вернулась вместе с ним, я сам их видел. Значит, на обратном пути они встретились, но Луиза сделала вид, будто ничего, не знает. Ружье Гловер наверняка спрятал где-то в горах и забрал позже.

Луизу, как и Гловера, конечно же, удивила ваша задержка и заявление, что Роджер разбился в два часа, а не в десять, но она знала, кто убил, а остальное уже не имело особого значения. По-моему, Луиза решила, что Гловер убил сэра Роджера из ревности, из-за нее. Она знала, что нравится Гловеру, но предпочитала выйти замуж за сэра Роджера, поскольку он был намного богаче. Я говорю так потому, что, когда анализируешь поведение Луизы, напрашивается вывод, что она не испытывала никаких чувств ни к сэру Роджеру, ни к Гловеру. Выдавать Гловера с ее точки зрения не имело смысла, сэр Роджер уже мертв, так зачем же лишать себя живого поклонника? От шантажа Гловера избавило только то, что он собирался на ней жениться.

— Получается, что Гловер сначала убил Роджера, чтобы жениться на Луизе, а потом убил ее, чтобы она его не выдала, — сказал Патрик.

— Вы наивны, Патрик! Гловер убил сэра Роджера ради денег.

— Из-за десяти тысяч?

— Нет, он рассчитывал получить все. Сегодня утром вы согласились со мной, что Луиза знала о предстоящем браке сэра Роджера, однако утверждали, что сам сэр Роджер не мог сказать ей об этом раньше, чем вам. Спрашивается, откуда же она узнала? Только от Гловера! Вполне правдоподобна такая ситуация: Гловер заговаривает с сэром Роджером об их очередной, запланированной совместной поездке в горы, а тот в ответ говорит, что его планы изменились, и объясняет почему. Узнав о предстоящем браке, Гловер стал действовать. Медлить было нельзя, поскольку иначе между ним и деньгами сэра Роджера встанет еще леди Камилла.

— Но деньги достались мне, — нерешительно заметил Патрик.

— Когда мистер Ли, а затем и мистер Кроуфорд в ресторане подошли к сэру Роджеру, Гловера рядом не было. Он куда-то отошел, кажется, танцевал с Луизой, поэтому он не знал, что вы договорились идти вместе. А сэр Роджер, поскольку Гловер еще раньше от прогулки отказался, не счел нужным сообщить ему об этом. Таким образом, Гловер думал, что сэр Роджер пойдет к пещерам вдвоем с вами. Он рассчитывал представить дело так, чтобы вас, Патрик, признали убийцей. Например, дал бы ложные показания, будто, находясь на противоположной стороне, там, где он и был в действительности, видел, как вы перерезали веревку. Или же он намеревался убить и вас как-нибудь так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Скажите, что бы вы стали делать после падения Роджера, если бы были один?

— Спустился бы вниз.

— Вы знали, что дальше есть спуск?

— Да. Накануне Гловер сказал мне, что там дальше можно спуститься на дно ущелья. Он уже бывал в тех местах вместе с Роджером.

— Вряд ли вам удалось бы благополучно спуститься, — заметил Кроуфорд. — Спуск очень трудный и опасный.

«Еще Гловер учел, в каком состоянии будет Патрик после того, как Роджер разобьется на его глазах», — подумал Бэрридж, но говорить этого не стал.

— Гловер сказал вам о спуске умышленно, — констатировал он, — в расчете на то, что вы там разобьетесь. Картина вполне правдоподобная: сэр Роджер гибнет из-за якобы лопнувшей веревки, а вы разбиваетесь при попытке добраться до его тела. Не мог же Гловер заранее предвидеть, что вы возьмете такую толстую веревку и тем самым сразу сделаете первую часть этой версии весьма сомнительной. То, что вас было четверо, нарушило его план. Вероятно, стреляя, он видел одного Патрика, а остальных заметил уже после.

— А Камилла? — спросил Патрик. — Для Гловера она опасности не представляла, ей было неоткуда узнать правду о гибели Роджера.

— Она и не знала! Дело опять же в деньгах. После вашей смерти деньги, не будь леди Камиллы, перешли бы к Гловеру, ведь других родственников у вас нет. Ради денег Гловер и убил ее, заманив на пустырь. Предварительно он, воспользовавшись тем, что вы сохраняли с ним хорошие отношения и по-прежнему принимали в своем доме, напечатал на вашей машинке письмо, которое затем отправил в полицию от имени Камиллы Карлайл. Надев перчатки, он взял верхний лист из пачки почтовой бумаги, которой она пользовалась и на которой имелись отпечатки ее пальцев. Однако с леди Камиллой его постигла неудача — вопреки требованию, она не взяла с собой письмо, где назначалась встреча. Если бы это письмо было обнаружено, версия о самоубийстве лопнула бы. Гловер приехал сюда, под предлогом встречи с доктором Рэморни остался ночевать и ночью перерыл все бумаги леди Камиллы, но не нашел своего письма, так как она оставила его у подруги. Перед уходом Гловер открыл окно, чтобы горничные подумали, будто бумаги валяются где попало из-за ветра. Следующей жертвой Гловера стали бы вы сами, Патрик. Такой шаг, как завещание в пользу Гилслендов, был необычен, и Гловер, разумеется, не предполагал ничего подобного. Я считаю, что яды, которые он использовал для убийства Луизы, были заготовлены для вас. Нелепо думать, что два столь схожих по признакам отравления яда, один из которых относится к чрезвычайно редким, в нужную минуту оказались у него под рукой случайно.

Патрик подавленно молчал, ему было тяжело сознавать, что убийцей является человек, которому он полностью доверял.

— Поразительно, — пробормотал Ли. — Я бы никогда не догадался.

— В смерти Луизы Олбени меня насторожили две детали, — сказал Бэрридж. — Первая: она крикнула «Гловер», а не «Фрэнсис». При существующих между ними отношениях это выглядело странно. Если бы она просто звала его, то должна была крикнуть «Фрэнсис». Она хотела сказать: «Гловер — убийца», но не успела.

Кроуфорд спросил:

— А вторая деталь?

— Вечернее платье мисс Олбени.

— На ней был костюм. О каком вечернем платье вы говорите?

— Именно о том, которого на ней не было, — ответил Бэрридж, но вряд ли кто-нибудь его понял.

Последовала долгая пауза.

— Как же нам теперь быть? — наконец нарушил молчание Ли.

Доктор пожал плечами.

— Придется заявить в полицию. Сожалею, мистер Кроуфорд, но гласности теперь не избежать. На вашем месте я бы сам переговорил с мистером Хайндом прежде, чем все это появится в газетах.

— Сейчас это уже не имеет особого значения, — с горечью сказал Кроуфорд. — Я поставил себя в такое положение, по сравнению с которым просто лишиться наследства — сущие пустяки. Теперь мое имя будет связано с дачей ложных показаний в корыстных целях и с попыткой убийства. Думаю, мой отец предпочел бы лучше лишиться последнего пенса, чем увидеть нашу фамилию в газетах в таком контексте. Впрочем, мне некого винить, кроме самого себя… Сэр Карлайл, я приношу вам свои извинения. Что бы я сейчас ни сказал, это всего лишь слова, и они никогда не загладят мою вину перед вами. Единственное мое оправдание в том, что я сам заблуждался.

Патрик безмолвно слушал Кроуфорда, опустив глаза и положив руку на загривок сидевшей рядом собаки; пальцы его нервно подрагивали, и Бэрридж подумал, что Патрик скорее простит Кроуфорду попытку застрелить его, нежели то, что по его вине считал себя убийцей. Кроуфорд сделал небольшую паузу, ожидая ответа Патрика, однако тот хранил молчание, и Бэрридж в этот момент почти физически ощутил, как невыразимо трудно Патрику сказать сейчас что-либо.

— Во всем, что случилось, виноват я один, — продолжил Кроуфорд, — Ли оказался замешанным в эту историю только из-за меня. Сэр Карлайл, я сознаю, что у меня нет никакого права обращаться к вам с просьбой, но все же…

Патрик поднял на него свои светло-карие глаза, в которых отражались боль и смятение, и еще острое желание, чтобы все это побыстрее кончилось; их взгляды встретились, и Патрик тихо спросил:

— Что вы от меня хотите?

— Чтобы вы и мистер Бэрридж сказали, что вчера я был в беседке один.

Патрик перевел взгляд на Бэрриджа, в ответ на этот безмолвный вопрос тот сказал:

— Решать вам.

Патрик снова опустил глаза на Ника и, машинально теребя густую собачью шерсть, произнес:

— Мистер Кроуфорд, я не намерен причинять вам лишние неприятности. Забудьте о том письме, которое вы мне послали, и о вчерашнем происшествии тоже. Будем считать, что этого не было. Если мистер Бэрридж согласен, конечно…

Бэрридж кивнул, подумав, что у Патрика, судя по этому поступку, великодушный характер. И еще доктор подумал о том, как мучительно для Патрика будет снова отвечать на вопросы полиции, снова, и не раз, говорить о событиях того трагического дня, когда разбился Роджер, вспоминать подробности его гибели и вдобавок еще объяснять, почему вначале сам он вместе с Ли и Кроуфордом дал ложные показания. А доказательств того, что Роджера убил Гловер, все равно нет, так же как нет и свидетелей — Луиза Олбени мертва. Как посмотрят на это присяжные?

Погрузившись в свои размышления, Бэрридж на какое-то время отключился от окружающего, а когда очнулся, увидел, что Кроуфорд подошел к Патрику и что-то говорит ему, причем вид у обоих смущенный — очевидно, Кроуфорд счел своим долгом выразить благодарность, а Патрик, поскольку его чувства в отношении Кроуфорда были неоднозначны, предпочел бы обойтись без этого; им обоим было трудно говорить друг с другом, Бэрридж кашлянул, чтобы привлечь их внимание, и они тотчас с готовностью прервали свой диалог и обратились к нему.

— У меня есть некоторые соображения по поводу того, что нам следует сообщить полиции, — сказал Бэрридж, — а точнее, по поводу того, что сообщать не следует. Я считаю нецелесообразным поднимать вопрос об убийстве сэра Роджера. Дело в том, что доказать вину Гловера теперь уже не удастся, — пояснил он, отвечая на недоумевающие взоры трех пар устремленных на него глаз. — Прошло слишком много времени, и никаких вещественных улик уже нет. Баши свидетельские показания вызовут недоверие, поскольку раньше вы в один голос утверждали совсем другое. Вы сместили подлинное время смерти сэра. Роджера и тем самым создали Гловеру отличное алиби: около часа он вместе с Луизой уже вернулся в отель. Замечу кстати, что, хотя полицейский врач осматривал тело уже вечером, будь он более опытен и внимателен, то установил бы, что смерть наступила гораздо раньше, чем вы утверждали. Очевидно, он ограничился поверхностным осмотром, поскольку перед ним не ставили задачу определить время смерти. Что-то все же показалось ему странным — я слышал, как он спрашивал у хозяина отеля, какая температура на дне ущелья. Тот ответил, что там всегда очень холодно, намного холоднее, чем наверху. Наверно, он сильно преувеличил, однако благодаря его словам врач объяснил замеченные несоответствия низкой температурой воздуха в ущелье.

— Здесь я могу уточнить, — заговорил Кроуфорд. — Ущелье тянется с севера на юг, и на всем протяжении дно его действительно находится в тени и там ощутимо холоднее, чем наверху. За одним-единственным исключением: в районе пещер направление меняется и дно ущелья хорошо освещено солнцем, температура там такая же, как на самом солнцепеке наверху.

— Это и послужило причиной его заблуждения! Вернемся к вашим показаниям. Гловера вы там не видели, его видела одна Луиза, а она мертва. Из ваших показаний следует только одно — веревка вдруг по неизвестной причине лопнула. Согласитесь, что для обвинения в убийстве этого явно недостаточно. Единственным результатом этого разбирательства будет масса неприятностей для всех вас. Зато легко доказать, что Гловер отравил Луизу Олбени: достаточно провести эксгумацию и повторное исследование, чтобы выявить тот яд, которым ее отравили. Тогда сразу станет очевидным, что в то время, когда в ее организм попал яд, Луиза находилась не в этом доме, а в доме Гловера. Этому есть свидетель — горничная Марта Во. Я полагаю, что под давлением доказательств Гловер признается в этом убийстве, но наверняка заявит, что убил из ревности. В настоящее время ему известно о полученном Луизой письме с предложением выйти замуж, и он будет утверждать, что Луиза собиралась порвать с ним и сообщила, что намерена выйти замуж за другого, поэтому он в отчаянии отравил ее. Такой мотив позволяет надеяться на снисходительность суда.

— Но тогда он легко отделается, — хмуро заметил Кроуфорд, — хладнокровно убить трех человек и быть осужденным только за одно убийство из ревности — это несправедливо!

— Почему же за одно? — возразил Бэрридж. — Я предъявлю письмо, которое Гловер послал леди Камилле, чтобы заманить ее на пустырь, и версия о ее самоубийстве сразу отпадет. Револьвер, похищенный из этого дома, обыск в комнате леди Камиллы в ту ночь, когда Гловер был здесь, — все это указывает на него. Думаю, полиция отыщет еще что-нибудь, да и алиби у Гловера на это время, конечно же, нет. Он ускользнул благодаря тому, что тогда его никто не заподозрил, а теперь полиция займется им всерьез, и рассчитывать на снисходительность суда ему уже нечего: это убийство ради денег.

— В письме Камилле говорится, что ей сообщат правду о смерти Роджера, — тихо сказал Патрик.

— Я уверен, что Гловер до конца будет отрицать свою причастность к смерти леди Камиллы, а значит, и авторство письма, поэтому вам нечего опасаться, что он даст какие-либо разъяснения по этому поводу. Поднимать вопрос о смерти сэра Роджера не в его интересах. Даже в том маловероятном случае, если Гловер все-таки признается в убийстве леди Камиллы, он наверняка скажет, что упомянул сэра Роджера просто так, чтобы вынудить ее прийти. Зачем ему добровольно брать на себя еще одно убийство? Итак, вы принимаете мое предложение? — спросил Бэрридж, окинув взглядом присутствующих.

— Да, — ответили в один голос Кроуфорд и Ли, для которых план Бэрриджа был подлинным спасением.

Патрик помедлил, однако потом тоже кивнул в знак согласия и сказал:

— А теперь извините меня — я устал и хочу остаться один.

ЭПИЛОГ

Пять дней спустя Бэрридж, собрав утром свои немногочисленные вещи, заявил Патрику, что уезжает домой двенадцатичасовым поездом, и попросил проводить его.

Доктор вышел из машины первым и направился к платформам.

— Вам же не сюда, — сказал Патрик, догнав его. — Ваш поезд отходит с крайней.

К платформе, на которой они стояли, подходил поезд.

— Зато вам как раз сюда. — Бэрридж чуть улыбнулся. — Сэр Карлайл, я позволил себе одну вольность, за которую прошу прощения. Я пригласил сюда мисс Джемму Кембелл, и она сейчас будет здесь.

Поезд остановился. Из первого вагона на перрон легко соскочила тоненькая рыжеволосая девушка. Патрик рванулся вперед, ловко лавируя среди толпы.

— Мистер Бэрридж! — крикнул он, приостановившись на секунду. — Я приглашу вас на свадьбу. Вы приедете?

— Непременно, — ответил доктор.

Content

ЭЛИЗАБЕТ РОЛЛЕ
Тихое местечко
Дом, где живет смерть
Семейный пикник

ТИХОЕ МЕСТЕЧКО

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ДОМ, ГДЕ ЖИВЕТ СМЕРТЬ

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ГЛАВА XIV

ГЛАВА XV

ГЛАВА XVI

ГЛАВА XVII

СЕМЕЙНЫЙ ПИКНИК

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ГЛАВА XII

ГЛАВА XIII

ЭПИЛОГ