Алекс Винтер

Штрафной удар сердца

© Винтер А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Несмотря на то что эта книга частично основана на реальных событиях, все ее персонажи вымышлены, а совпадения случайны.

Папе. Туда, в небеса

Пролог

Музыка, что доносится снаружи, не дает Елене покоя. Узнаваемая, но в то же самое время нет никакой возможности подпеть и как-то опознать, поскольку посторонние басы, что долбят в оконные стекла, обезличивают и мелодию, и исполнителя, точнее, исполнительницу. Где-то рядом с тренировочным центром стоит машина с открытыми окнами, откуда и доносится эта жуткая какофония звуков, убивающая нежную, трагическую музыку, которую так легко было вставить в программу. Елена все хочет спросить: что это такое? Но приятная мелодия обрывается, раздавленная бойким рэпом, совершенно безвкусным, тупым, прямолинейным, как отбойный молоток. Елена беспомощно оборачивается на подруг.

– Это бы взять на номер, но… – начинает она и смолкает.

Они валяются втроем, прямо на газоне, за крытым катком, где тренируются сами и где сейчас должна проходить тренировка команды хоккеистов. Если их тут увидят, то погонят вон с руганью: газон – предмет особой гордости местного флориста, нанятого за бешеные деньги. На вкус Елены ландшафт вокруг ледового дворца отвратительный, в духе начала двухтысячных, с непременными альпийскими горками, что напоминают могильные саркофаги, цветочными часами и мощенными плиткой дорожками. Часы сделали из петуний, часть из них при высадке не прижилась, поэтому циферблат зияет проплешинами. Только газон, изумрудно-зеленый, ровный, с редкими вкраплениями маргариток, радует глаз. Вдали небо наливается подозрительной синевой и пару раз огрызается беззвучными молниями. Душно до гула в висках, воздух начинает электризоваться, а ветер с севера все холоднее.

Ребята из хоккейной команды, мосластые, высокие, как молодые кони, подтягиваются ко входу, волоча с собой амуницию. Бо́льшая часть поглядывает на валяющихся девчонок с нескрываемым интересом. Кто-то отпускает пошлую шутку, и группка из трех парней начинает визгливо хохотать.

Елена поджимает губы. Таня опускает голову, а Алекс, напротив, поднимается, расправляет плечи, выставляя свой великолепный бюст, который перед тренировками приходится тщательно бинтовать. Гогот утихает, хотя можно было сразу догадаться, что валяться на газоне случайные люди не будут, а позволять себе пошлости в отношении коллег по сборной неспортивно и некрасиво. Но они все слишком молоды, поэтому ограничения и приличия еще не успевают затвердеть на подкорке.

– Придурки, – говорит Алекс. Не дождавшись от подруг одобрения, она потягивается и снова ложится.

– Я уже два дня хочу колы и шоколадного мороженого, – жалуется Алекс. – Аж в глазах темнеет. Вчера еле удержалась, чтобы не купить и не сожрать в два укуса. Намешала себе шоколадного протеина, пила и едва не плакала.

– Так купила бы, – лениво отвечает Елена. – Колу зеро, мороженое тоже есть без сахара. Чего так себя мучить?

– Тебе хорошо говорить, а у меня еще три кило лишних. На катке почти одышка. Хорошо еще, что мы одиночницы. Не представляю, как бы партнер меня выбрасывал. Я бы сносила бортики, как кегли в боулинге… Как вы, кстати, после вчерашнего?

Алекс бросает озабоченный взгляд на отдельно стоящее здание бассейна, где обычно тренируются пловцы, прыгуны в воду, а в свободные часы приходят поплавать и все остальные.

– Нормально, – пожимает плечами Елена.

Таня отвечает одновременно слабым голосом:

– Меня до сих пор мутит. Я вообще не пью пиво, а тут дала слабину. Это вы виноваты.

– Слабачка, – авторитетно констатирует Алекс, и все начинают смеяться, даже Таня.

Елена добавляет масла в огонь:

– Силком в тебя никто не лил.

– Да понятно, но не хотелось выглядеть пай-девочкой и выбиваться из толпы. Но прибухивать в ночи накануне тренировки – это неспортивно. Не хватало еще вылететь на отборе.

– Отдыхать иногда тоже надо, – назидательно говорит Алекс. – Тебе шел образ оторвы. А насчет отбора и волноваться не стоит. По-моему, нам не светит ничего, кроме скамейки запасных, даже если мы восемь раз подряд идеально выполним четверной аксель. А раз так, нечего трепать нервы. Жизнь не ограничивается одними тренировками.

Елена смотрит на Алекс и замечает пролетевшую тень на лице подруги, почти незаметную складку между бровей и дернувшиеся уголки губ. Бедняжка, ей и правда ничего не светит, скорее всего, это последний год, после которого с коньками придется попрощаться. Двадцать лет – возраст почти критичный, и, если до него добиться хороших результатов не удалось, дальше уже не получится, особенно при проблемах с дисциплиной и самоконтролем. А Алекс то и дело срывается, потом сидит на диетах, теряя время и силы. Для фигуристки в ней все стало «слишком». Она резко выросла, раздалась в бедрах, а аккуратный бюст вспух до почти устрашающих размеров. Ей все хуже удавались обязательные элементы, отчего Алекс приходила в отчаяние, а тренер уже готов был отказаться от нее. Таня тоже чует неладное и потому торопливо пытается разрядить обстановку.

– Конечно, надо отрываться. Только если мы сильно оторвемся, кто же нас потом пришьет?

Секундная пауза, а потом они начинают смеяться, нервически, почти с истерикой. Таня лежит на спине и дрыгает в воздухе ногами, Елена закрывает лицо руками, а Алекс гогочет, словно молодая гусыня. Напряжение, тяжелые мысли – все отступает перед молодой беззаботностью. И только где-то в глубине души еще тлеет крохотная червоточина неопределенности, смешанная со страхом и желанием что-то исправить, повернуть назад, туда, где еще была такая возможность.

Алекс вновь оглядывается на бассейн и даже приподнимается, щурясь и вглядываясь вдаль. Складка между ее бровей проступает все отчетливее.

– По-моему, там что-то происходит, – говорит она. Подруги оборачиваются на здание бассейна, где у дверей действительно начинается какая-то заполошная возня.

– Да, что-то есть, – соглашается Таня и испуганно добавляет: – Но это же не может быть?..

– Не мели ерунды, – обрывает Алекс. Ошалев от собственной смелости, Таня показывает ей средний палец. Подруги вновь хохочут, но смех быстро прерывается, поскольку каждой стало не по себе. Алекс решительно поднимается, отряхивает спортивные штаны и толстовку и, подхватив рюкзак, командует:

– Пошли, посмотрим.

Они торопливо пересекают газон, игнорируя тропинки и не думая, что, если их застукают за этим святотатством, головы точно не сносить. У дверей уже собралась небольшая толпа, а вахтер делает жалкую попытку остановить напирающих любопытствующих, но его попытки настолько неубедительны, что его просто сносят. На первом этаже пройти к цели уже невозможно, коридор перегорожен директором и охранником. Девушки, не сговариваясь, сворачивают на лестницу и бегут к вышкам. Двери на втором этаже не запирают, никому не приходит в голову выстроить охрану там. Алекс несется первой, Таня и Елена находятся в арьергарде, не отставая от своей предводительницы. Продираясь сквозь толпу, они вваливаются в распахнутые двери бассейна, принимая в лицо привычный удар влажного, смешанного с хлоркой воздуха. Они пробегают по коридору, сквозь душевые, раздевалки и выскакивают на втором этаже. Стеклянное ограждение не мешает видеть происходящее внизу.

Там, у самого края бассейна, лежит тело парня с раскинутыми в стороны руками. Его голова слегка свешивается с бортика, на безвольной шее острым углом торчит кадык. Багровая лужа расплывается по белой плитке, затекая в швы и расплываясь в прозрачной воде красным облаком. По безжизненной позе и вытянутым конечностям легко догадаться, что парень внизу окончательно и бесповоротно мертв.

Сейчас

Было невыносимо душно. Я оттянул ворот рубашки и подул на грудь, но легче стало лишь на какую-то долю секунды. Спина была абсолютно мокрой, ткань прилипала к коже, мне казалось, что от меня разит потом, как от лошади. Вдвойне невыносимее было то, что рядом, в шаговой доступности, синела поверхность тепловатой воды, так и маня к себе: мол, брось, Стас, и ты, и я знаем, чего ты хочешь на самом деле. И я бы прыгнул, честное слово, скинув с себя одежду и обувь. Мешали разве что две вещи: работа и свеженький труп, кровь с разбитой головы которого текла в воду.

Еще час назад, приехав на вызов, я подумал, что это будет не просто очередное дело, а какая-то муть, где все запутается с самого начала, начнут совать палки в колеса, в итоге оно закончится висяком. Первично осмотрев тело парня, я лишь вздохнул. Дело не просто пованивало, а смердело со страшной силой.

Я знал это лицо с закатившимися голубыми глазами, один из которых налился кровью и выглядел особенно жутко. Но даже смерть не сумела обезобразить парня так, чтобы он выглядел неприглядно.

Убитым оказался самый юный нападающий сборной «Стальные волки» Антон Романов, восходящая звезда, рекламное лицо нескольких демократичных брендов, подающий надежды и все такое… На Романова делали ставки, прогнозировали блестящее будущее, поскольку на льду этот парень творил настоящие чудеса, гоняя на свои «гагах», как локомотив на рельсах, быстро и неотвратимо, и горе было тем, кто попадался ему на пути. Двадцатилетний, не оперившийся птенец, сносил настоящих мамонтов, после чего лупил в десятку как из пушки. Ходили разговоры, что Романова вот-вот перекупят, но разговоры скисли после целой серии сокрушительных поражений «Волков», на поверку оказавшимися не такими уж и стальными.

Романов лежал на белом, подогретом кафеле бог знает сколько времени, в одних только плавках. Одежду, сложенную прямо на скамье неаккуратной кучкой, я нашел в раздевалке, там же, засунутый в довольно грязный кроссовок, был и «яблочный» телефон, который я безуспешно попытался разблокировать, а в результате просто отдал его на откуп эксперту. Во втором кроссовке я нашел ключи от машины, невольно удивившись, что Романов оставлял эти вещи не в карманах. Забрал ключи и пошел осматривать машину.

В салоне ничего интересного не нашлось. Машину словно вылизали, она хищно сверкала лаком, явно недавно побывав на мойке. Под передним пассажирским сиденьем я нашел крупный, заметно подвявший лепесток цветка, скорее всего, розы. Я аккуратно подцепил его и положил в пакет. Багажник тоже не порадовал – ничего лишнего, даже запаски нет. Я запер машину и вернулся в бассейн.

Агата Лебедева из Следственного комитета приехала последней. В помещение бассейна она вошла прямо с улицы, не сняв плаща, о чем наверняка быстро пожалела, но виду не подала. Отхлебнув из бумажного стаканчика кофе, явно купленного в местном автомате, она встала над трупом и без особого интереса поглядела на лицо. С ее видавших виды демисезонных берцев уже натекла грязная лужа, но Лебедева плевать на это хотела и проигнорировала укоризненный взгляд эксперта, которому и без того битый час пришлось возиться в сырости. Я же глядел на нее с любопытством: узнала она покойника или нет? И поняла ли, что, если мы по горячим следам не возьмем убийцу, нам придется отбрехиваться от Спортивного комитета, тренеров, депутатов, прессы, блогеров, возмущенной общественности, которой до всего есть дело.

Я подошел и поздоровался. Агата сунула мне стаканчик с недопитым кофе, словно я был официантом. Я огляделся по сторонам и, не найдя ничего лучше, поставил его на мокрый пол.

– Стас, – сказала Агата.

– Агата, – ответил я.

Со стороны это наверняка выглядело совершенно по-идиотски. Впрочем, с Лебедевой не бывает просто, а мне, хотя я на пять или шесть лет моложе ее, приходилось постоянно подыгрывать. У Лебедевой был сложный характер, работать с ней не любили. Я представлял редкое исключение. Следаком она была толковым, а на ее фанаберии мне плевать. Не ладили с ней, поскольку она всем и каждому, включая собственное начальство, демонстрировала, что по сравнению с ней они – идиоты и не стоят кончика ногтя на ее мизинце. С людьми она частенько разговаривала через губу, будто делая одолжение. Удивительно, что ее все еще терпели и не выгнали за какую-нибудь оплошность. В нашей работе без косяков не бывает, и Агата не была исключением. Но ее почему-то терпели. Я нечасто работал с ней и особых проблем не испытывал. Может, потому что она особо не удостаивала меня вниманием.

– Итак, что тут у нас? – начала она и нагнулась к покойнику. – Мне показалось, или я его где-то видела?

Я пояснил, и Агата чуть заметно помрачнела. Видимо, уже прикинула геморрой, который нам светил. Такое убийство не скрыть, не удивлюсь, если пресс-секретарь МВД уже поднят с постели и отбивается от нападок прессы. Фото с телом Романова уже в соцсетях, причем в весьма неплохом качестве. Контролировать кучу молодежи с мобильниками невозможно, тем более что то ли от безалаберности, то ли от испуга, доступ к телу перекрыли не сразу. Проснувшийся с утра город уже гудит.

– Поплавать пришел, а потом его по голове долбанули или о бортик приложился? – осведомилась Агата. Эксперт Жора Милованов, толстый, красный от духоты, аккуратно повернул голову покойника и продемонстрировал рану, которую было плохо видно из-за длинных мокрых волос.

– Это точно не о бортик. Удар тупым предметом четырехугольной формы, что-то вроде молотка. Ударили справа с большой силой, после чего, судя по следам, подтащили к краю и опустили голову под воду. Вскроем, посмотрю, есть ли в легких вода, возможно, он после удара еще дышал. Судя по отсутствию следов борьбы, он не сопротивлялся. Ребята поискали, но возможного орудия не нашли. Может, где на дне лежит, сверху не видно, придется воду спускать.

– Под каким углом был удар? – спросил я. Милованов поднялся с кряхтением, развернул меня спиной, поднял руку с воображаемым молотком и резко опустил. По моей спине пронесся холодок. Несмотря на то что в руке у Жоры ничего не было, я вздрогнул. Удовлетворенный Милованов вновь опустился на колени.

– Вот сюда ему попали, – пояснил Жора. – Парень был практически ростом со Стаса, так что убийца немного ниже, но точно я вам вряд ли скажу даже после вскрытия. Ну разве что он явно правша.

Агата нависла над экспертом и грызла колпачок ручки, а потом ткнула ею в сбитые костяшки на руках мертвеца.

– А это что?

– Да, я это тоже отметил, – согласился Милованов. – Но следы застарелые, им дня три-четыре. Вообще на теле много синяков, но, учитывая, что он занимался хоккеем, это не удивляет. Правда, следы на руках говорят, скорее, о драке. А еще у него синяки на скуле примерно того же периода. Может, конечно, он их на тренировке получил, но… Впрочем, к смерти это отношение не имеет.

– Подтащили к краю, макнули в воду, а потом вытащили? – уточнил я. Милованов кивнул.

– А зачем вообще вытаскивали? Во сколько его нашли? – нетерпеливо прервала Агата. – Он что же, пришел сюда с раннего утра?

– Ну, сложно сказать, тут вскрытие покажет, но я бы сказал, что он тут лежит еще с ночи. Вода теплая, пол с подогревом, надо разбираться. Но навскидку – между часом ночи и пятью утра. Еще мне почудился запах пива. Нашел высохшие лужи, судя по всему, тут была какая-то вечеринка. Пиво точно пили.

– Интересно, – протянула Агата. – И что это за ночной заплыв? Да еще с пивом… Он вообще входил в тренировки? Почему ночью? Я всегда считала, что у спортсменов режим. Кто-то уже разговаривал с его тренером?

– Он едет, – ответил я. – Тут еще такой момент: тренер еще и его отчим. Мать в отъезде, поправляет здоровье где-то за границей, или в командировке, не в курсе, но ей уже сообщили.

Агата скривилась, недолго подумала, отошла к своему одиноко стоящему и уже слегка размокшему стаканчику с кофе, подняла и сделала щедрый глоток. Коричневые капли упали прямо на ее берцы. Поставив стаканчик обратно, она вернулась ко мне.

– Свидетели? – кратко осведомилась она и завертела головой, разыскивая камеры. Обнаружив их под потолком, она слегка приободрилась, но совершенно зря, поскольку я поспешил ее разочаровать.

– Ни одного. Во всяком случае, никто не признался. И на камерах пусто.

– Как это?

– Так это. Камеры во всем комплексе отключили в двадцать два десять и до сего момента не включили. Ключи от серверной только у начальника охраны, и он божится, что никому их не давал. На пульте тоже не спохватились. Сторож клянется, что внутрь никого не пускал, но от него перегарищем несет за версту. Думаю, он спал и ничего не видел или врет. По его словам, он каждые два часа делал обход здания, но я в это не особо верю. В подсобке мятый лежак, в урне бутылка портвейна. Но напротив банк и бизнес-центр, я проверил, там минимум три камеры выходят на здание. С банком договориться полюбовно вряд ли получится, запрос нужен будет, а в бизнес-центр я сходил. Человечка нет на месте, но предварительно мне разрешили посмотреть.

– Потом доложишь, – сказала Агата. – Запрос на изъятие я сделаю, но пока они там зашевелятся, нас с дерьмом сожрут. Больше всего меня сейчас интересует, почему наш покойник оказался в бассейне среди ночи. На какую-то бытовую ссору это не похоже. Камеры выключили, по голове долбанули молотком. Кто ходит в бассейн с молотком? Ты бы не удивился, если бы на встречу с тобой человек пришел с молотком? Да еще и повернулся спиной?

Я пожал плечами.

– Если это кто-то из знакомых, то, даже увидев у него в руке молоток, я бы не убежал. Так что, либо это был тот, кого Романов не боялся…

– Либо молоток появился позже, – добавила Агата и посмотрела на меня с интересом. – И это точно не какая-то случайность. Молоток убийца принес с собой и унес, если, конечно, не бросил где-то в незаметном месте, которое мы прозевали. Романова явно шли убивать. Но почему сюда? Проще было выследить его на улице. Это очень сложная и странная схема, а я не люблю сложных схем. Слишком много вводных. Кто-то должен был знать, что он явится в бассейн, разденется, аккуратно сложит одежду… А потом отвернется и получит по башке молотком. Жил с родителями или снимал?

– Во всяком случае, по прописке за ним числится отдельная квартира. Пока не в курсе, находился ли он там постоянно.

– Проверь. Но где-то он жил и вряд ли делал из этого секрет. Проще было выследить его у дома, ударить, сымитировать ограбление. А тут… Это же спорткомплекс, а не проходной двор.

Если еще час назад ее голос просто источал ханжеское высокомерие, то теперь она забыла, что должна демонстрировать превосходство, и разговаривала вполне по-человечески. Я вспомнил про лепесток розы и продемонстрировал его Лебедевой. Она поднесла пакетик с уликой к свету и криво усмехнулась.

– Кажется, у нас объявилась дама сердца. Или же он решил с ней порвать. Прошерсти соцсети, если отчим, конечно, не в курсе его личной жизни и не выложит всю подноготную.

Я кивнул и, забирая лепесток, спросил:

– Почему ты решила, что он мог порвать со своей девушкой?

– Желтые цветы влюбленные редко дарят. Примета плохая. К расставанию, – снисходительно, как маленькому, пояснила Агата. Высокомерие вновь вернулось, и на этот раз я подавил в себе надежду, что нам удастся друг другу понравиться.

* * *

Агата не стала дожидаться, пока я распахну перед ней тяжелую деревянную дверь приемной директора спорткомплекса. Кафель был настолько скользким, что я едва не упал, – вовремя схватился за дверную ручку и втиснулся в приемную следом за Агатой, которая влетела туда стремительным болидом. Внутри нас встретила холеная брюнетка с ненатуральными губами и бюстом, такая тоненькая, что талия и соломенные ручки-ножки, казалось, переломятся от любого ветерка. На нас она взирала с плохо скрываемым ужасом. Я ее понимал. В упорядоченном беззаботном мире образовалась брешь, которую не залатать простыми отговорками. Брюнетка сделала жалкую попытку не пустить нас в директорский кабинет, но Агата, оставляя грязные пятна на ковре, пронеслась мимо и ввалилась туда без стука и приглашения. Я улыбнулся брюнетке, но она не ответила, сдвинула брови и подняла трубку.

В кабинете, среди полок, где красовались различные кубки, было тихо, словно на кладбище. На стене портрет президента, в центре большой тяжелый стол в форме буквы «Т», за которым в кожаном кресле сидела женщина с холеным, перетянутом пластикой лицом. Она поднялась нам навстречу.

– Лебедева, Следственный комитет, – сухо сказала Агата, отодвинула от стола массивный стул, швырнула на стол папку и села без приглашения. – Капитан Фомин. Госпожа Торадзе, давайте побеседуем о произошедшем.

– Очень… приятно, – ответила директриса хорошо поставленным голосом. – Насколько это вообще возможно в этой ситуации.

Руки нам она не протянула, мы тоже не подумали сделать это. Она вновь опустилась в свое кресло. Я сел напротив Агаты, которая открыла папку и приготовилась записывать. Я с любопытством посмотрел на хозяйку комплекса. Имя Софико Левановны Торадзе было хорошо известно всем, кроме разве что Агаты, которая спортом не интересовалась совершенно.

Торадзе, жена долларового миллиардера, бывшая фигуристка, давно перешедшая в тренерский состав, после удачного замужества не бросила пестовать молодые таланты, – выбивала под их надобности деньги, площадки, моталась с ними на чемпионаты и Олимпиады. Весь этот спорткомплекс был построен под нее за большие государственные деньги, хотя захоти Торадзе – она бы сделала это и за свой счет, причем гораздо быстрее. Со стройкой было связано много скандалов, кого-то даже посадили за растраты. Поговаривали, что отмыто было несколько миллионов, причем не рублей, и сама Торадзе тоже неплохо на этом наварилась, но никому не удалось прижать стальную леди, хотя, надо сказать, и команды такой не было. Торадзе было хорошо за шестьдесят, но выглядела она моложе благодаря операциям и косметике. Внушительная женщина с плотной, хорошо насиженной в директорских креслах фигурой. Я не особенно разбираюсь в женском шмотье, но костюм на директрисе явно стоил больше моей зарплаты за пару месяцев. В ушах хищно сверкали бриллианты, на шее на тонкой цепочке висел еще один камушек, стоимость которого я не мог определить даже приблизительно. Рядом с такой дамой любая почувствует себя ущербной. Агата делала вид, что ее это нисколько не колышет. Кажется, довольно успешно.

– Что вам известно о происшествии? – резко спросила она. На лице Торадзе появилось странное выражение, будто она пыталась изобразить приличествующую случаю скорбь, но получались только злость и досада.

– Только то, что мне сообщили. Утром меня тут не было, я даже ехать сюда не планировала. У меня были назначены две встречи, которые пришлось отменить. Но когда такое… Мне позвонили, и я приехала.

– Кто позвонил? – спросил я. Торадзе поморщилась.

– Какая разница? Кажется, кто-то с вахты.

Она схватила телефон, нашла в нем список вызовов и раздраженно продемонстрировала мне номер – действительно городской. Я обратил внимание, что с самого утра Торадзе звонили с разных номеров, включая и не фигурировавшие в записной книжке телефоны. Представляю, сколько раз ей уже пришлось объяснять, что произошло.

– Госпожа Торадзе, как могло получиться, что в вашем спорткомплексе убивают вашего спортсмена? – негромко, но подчеркивая каждое «ваш», осведомилась Агата. – Да еще среди ночи, когда нормальные люди спят?

– Вы намекаете, что я лично должна была стоять на вахте? – ледяным тоном поинтересовалась Торадзе.

– Я имею в виду, что время для тренировок было выбрано крайне странно. Хоккеисты часто тренируются в бассейне, да еще по ночам?

Торадзе чуть заметно пожала плечами, вынула из стола какой-то листок и протянула нам.

– Такое бывает. Особенно перед чемпионатом. Очень многие тренируются допоздна, график согласуют, чтобы не создавать толкотни, но для меня и самой загадка, что делал этот бедный мальчик в бассейне. Как видите, по графику никаких ночных тренировок вчера не было.

– А хоккеисты вообще плавают в бассейне?

– Я не знаю. Это надо с их тренером разговаривать, я не вмешиваюсь в процесс тренировок хоккейной команды. Если бы вы спросили про моих девочек-фигуристок, я бы сказала.

– А ваши девочки плавают?

– Редко. Можно сказать, нет. Плавание им не поможет сделать тройной тулуп. Разве что оно важно для правильного дыхания, но они же не первогодки, которые не могут правильно дышать. Что до хоккеистов, то… Мне кажется, они не бронировали бассейн никогда. Не помню, чтобы фамилия их тренера фигурировала в графике, но могу ошибаться. Бассейн чаще используют пловцы. Их тренировка завершилась в двадцать тридцать, потом пришли уборщики.

– А кто-то из ваших спортсменов мог пойти туда и позаниматься, скажем так, в частном порядке, не записываясь? – спросил я.

– Исключено, – резко возразила Торадзе. – Мы же не какая-то там шарашкина контора. Если спортсмену нужен бассейн, он может им воспользоваться в удобное время. В конце концов, там может быть спущена вода, может проходить дезинфекция. Есть график тренировок, есть дни, когда можно прийти и поплавать. Мы не запрещаем это делать нашим ребятам, для них же создавались все условия, но там всегда есть персонал, спасатели. И это никогда не происходило по ночам.

– И тем не менее Антон Романов оказался там среди ночи, оставил одежду в раздевалке, а потом был убит, – ехидно припечатала Агата. – Странно, вы не находите?

Козырь с выключенными камерами она решила пока приберечь. Торадзе выслушала ее с каменным лицом, вяло передернула плечами, будто замерзла и сказала с невероятной усталостью в голосе:

– Я же вас не удивлю, что везде есть человеческий фактор. Было бы глупо отрицать факт убийства, если труп лежит. И раз он в бассейне, значит, как-то там оказался. У меня совершенно раскалывается голова, но мне кажется весьма сомнительным вариантом, что мальчика туда принесли. А раз так, он пришел туда своими ногами. Я не знаю… Ну, посмотрите по камерам…

– А кто имеет доступ к вашей серверной? – спросила Агата. Торадзе дернула бровями, будто не поняла вопроса, а затем ответила:

– Я. Начальник охраны. А что?

– Вахтер?

– Нет, на вахте нет ключа, к тому же вахтер сидит в главном корпусе и просто делает обход. А что?

– Камеры в бассейне не работали. Их выключили вечером. Они и сейчас не работают.

Вот теперь ее проняло, да так, что слегка перекосило. Торадзе потянулась к телефону, а потом отдернула руку, будто телефон был ядовитой змеей. Я подумал, что начальнику охраны сегодня достанется на орехи.

– Этого быть не может, – сказала она, но голос слегка тренькнул, как битое стекло.

– Еще как может, – ехидно сказала Агата. – У вас какой-то бардак под носом, уважаемая Софико Левановна. Камеры выключены, в помещении посторонние. Вы храните здесь крупные суммы денег?

– Да откуда, что вы, сейчас же все онлайн. А в кассе денег нет, билеты на соревнования еще не продаются, – рассеянно отмахнулась Торадзе, а потом в ее глазах мелькнул ужас. – Погодите, погодите…

Она сорвалась, подбежала к шкафу, распахнула его и потянулась к дверце небольшого сейфа, намереваясь набрать код. И тут она глухо вскрикнула, схватившись за горло. Мы соскочили с места.

Дверца была приоткрыта. Отстранив Торадзе, Агата ручкой подцепила дверцу сейфа и распахнула, обнаружив внутри металлического хранилища какие-то документы, конверты и другую бумажную ерунду. Взгляд Торадзе был совершенно безумным, но она быстро справилась, и только дергающееся горло показывало, как она взволнована.

– У вас что-то пропало? – спросила Агата и тут же резко остановила Торадзе, порывающуюся забраться руками в сейф. – Нет, нет, трогать ничего не надо…

– Деньги, – глухо ответил Торадзе. – Но это ерунда, там было всего миллиона два или около того. Но главное – драгоценности. Я была накануне на приеме, ночевать осталась в отеле, а потом приехала прямо сюда. Чтобы не таскаться всюду в бриллиантах, оставила их здесь и все забывала забрать.

Я подумал, что тоже хотел бы небрежно говорить про свои сбережения «всего два миллиона». Дело начинало не просто дурно пахнуть: оно воняло изо всех сил. Выключенные во всем спорткомплексе камеры, украденные бриллианты и труп хоккеиста.

– Нужно собрать всех сотрудников, – скомандовала Агата. – Софико Левановна, у вас тут нехорошая очень ситуация. Нам необходимо срочно побеседовать с теми, кто имел доступ к бассейну, вашему кабинету и серверной, включая бывших сотрудников.

Торадзе бросила на Агату заполошный взгляд.

– Да-да, конечно, только… Нельзя ли сделать это как-то… по-тихому?

Агата подняла брови. Торадзе на мгновение смутилась и торопливо объяснила:

– Я все понимаю, следственные действия, но нам сейчас совершенно не нужна огласка. Понимаете, мы подали заявку на грант. Президентский, если быть точнее, и там очень большая конкуренция. Кандидатов прямо под лупой рассматривают, за малейшее нарушение выкинут из списков. А нам никак нельзя проиграть. Если узнают, что у нас убийство, да еще и ограбление…

– Вы хотите, чтобы мы промолчали? – спросила Агата.

Торадзе раздраженно махнула рукой.

– Да ничего я от вас не хочу, не на вашем уровне решают такие дела. Я соберу сотрудников и сообщу вам.

Она поднялась, показывая, что аудиенция завершена. Я тоже встал. Агата из вредности посидела еще, а потом нехотя поднялась и, не прощаясь, вышла из кабинета. Секретарь в приемной смотрела на нас вытаращенными глазами, а затем вздрогнула, подняла трубку телефона и пулей влетела в кабинет директрисы. Агата хмыкнула и вышла, я последовал за ней.

– Старая дура, – зло сказала Агата. – У нее под носом убили парня, брюлики из сейфа вынесли, и все, что ее волнует, – как бы решить по-тихому, будто это можно замять. Мне кажется, как только мы выйдем наружу, нас растерзают журналисты. А ей насрать на мертвого парня, главное, чтобы не трепали ее доброе имя. Не дай бог, борзописцы напишут плохо об ее спорткомплексе, тогда плакали президентские денежки… Что думаешь?

– Ограбление. Романов оказался свидетелем, – предположил я.

Агата покачала головой.

– Кабинет Торадзе в другом корпусе. Окна в бассейне высоко. Он не мог ничего увидеть.

– А с вышки? – спросил я. – Надо посмотреть, не видно ли с вышек окон кабинета. Если дело было ночью, Романов мог забраться на вышку и увидеть ограбление. Убийца заметил его…

– Как? – усмехнулась Агата. – В бассейне на стеклах зеркальная тонировка… Но проверить не мешает. Может, Романов узнал убийцу и позвонил ему? Скорее бы технари разблокировали телефон.

Едва она это произнесла, как зазвонил ее собственный мобильник. Агата поднесла трубку к уху, а затем махнула мне:

– Идем, там тренер приехал. Может, он знает, как его хоккеист оказался в пустом бассейне.

* * *

Тренер, он же отчим Антона Романова Сергей Андреевич Востриков, оказался невысоким мужчиной с ранней сединой, масляными глазами на лице дамского угодника и на удивление маленькими ладошками с нервно подергивающимися пальцами. Пасынку, поставь их рядом, он бы в пупок дышал. Удивительно, как этот хоббит мог вообще управляться с двадцатью двумя мужиками из команды и даже привести их к каким-то результатам. Обрабатывать его мы решили вдвоем, и, судя по быстрому взгляду Агаты, ей Востриков не понравился так же сильно, как и мне. На тренера он походил мало, скорее на альфонса. Я видел его на матчах, которые транслировались на местных каналах, и в паре репортажей, где Востриков просто сочился уверенностью, хотя результаты игр были весьма посредственные. Сейчас он выглядел понурым и растерянным, плечи опустились, лицо сползло в скорбной гримасе.

Тренерская, в которой мы его нашли, выглядела пошловато. Стандартная мебель, жалюзи, лампы, но всюду, куда ни кинь взгляд, кубки, медали, дипломы, причем даже с самых затрапезных соревнований. А еще обилие фото: Востриков с Торадзе, Востриков с главой хоккейной федерации, с кучей именитых спортсменов и даже с президентом. Правда, снимали не Вострикова, тот стоял где-то на заднем плане и выглядел глупо, с закрытыми глазами и широко открытым ртом.

– Сергей Андреевич, мои искренние соболезнования, – начала Агата.

Тот кивнул и опустил голову, разглядывая свои ботинки.

– Как он… как его?.. – глухо спросил Востриков. – Я ничего не понимаю. Пока ехал, мне прислали штук сто фото. Антон на полу, лужа крови. Вы бы со мной не разговаривали, если бы это был несчастный случай, так ведь?

– Мы пока выясняем, – уклончиво сказала Агата. – И нам не очень понятно, что он вообще делал в бассейне среди ночи. Плавание входило в тренировки?

– Плавание? У хоккеистов? – ядовито спросил Востриков, поднимая голову и глядя на Агату с нескрываемой злостью. – Вы в своем уме? Зачем им плавание? Вы бы еще про прыжки в воду спросили…

– Не знаю, Сергей Андреевич, я же не тренер. Может, это необходимо для дыхания или выносливости. Зачем другие спортсмены, например, бегают? Вот я и подумала… Простите, ничего в спорте не понимаю…

– Оно и видно, – ядовито ответил Востриков, но, сообразив, что Агата не из праздного интереса задает эти вопросы, выдохнул и помолчал, а потом сказал: – Я вообще не представляю, что он там делал, да еще ночью, перед тренировкой. Игра через неделю, надо выложиться полностью, а это в том числе и здоровый сон… Господи, кого мне на его место поставить…

Я подумал, что Востриков больше сокрушается от того, что на предстоящей игре его покойный пасынок не сможет встать в строй и поспешил спросить:

– Скажите, а каким он был человеком?

– Что? В смысле?

– Ну, добрым, злым? Контактным или наоборот? С кем дружил, с кем встречался? Вы лучше других можете рассказать о нем, не только как тренер, но и как родственник.

– А какое это имеет значение? – В голосе Вострикова вновь прорезалась злоба. – Он же мертв. Или вы репетируете надгробную речь? Так вас на похороны не пригласят.

– Сергей Андреевич, по вашим словам, вы не знаете, что Романов делал в бассейне, – вмешалась Агата, бросив на меня недобрый взгляд. – Он там был не один, и надо понять, кто мог так не любить вашего сына, чтобы пожелать его смерти. Мы должны понять его характер. Мог ли он подпустить к себе незнакомого или же мы имеем дело с кем-то из его окружения.

Востриков вскочил, а я подобрался, подумав, что он сейчас кинется на меня или Агату, но он только подбежал к окну и начал дергать ручку. Агата привстала, метнула на меня взгляд – мы были готовы броситься на тренера, если тому придет в голову прыгнуть, но тот и не думал этого делать. Востриков распахнул окно и жадно втянул в себя воздух, дыша с неприятным присвистом.

– Антон… – Востриков проглотил слово «был», – очень… очень контактный парень, душа компании, если вы это хотели знать. Улыбчивый, приветливый. Мне всегда было с ним легко, и дома, и на тренировках. Его все любили, и в команду он влился без труда. У него вообще все проходило, как по маслу, словно он, не знаю… играл, что ли… Когда мы познакомились с Ларой… ну, его мамой, ему было уже десять, и я побаивался, что он не примет меня. Но у нас… получилась… настоящая семья… Господи, я не знаю, что жене сказать…

Востриков вложил в этот крик все отчаяние, на которое был способен. Но я не поверил, и Агата, кажется, тоже – она недобро прищурилась. Судя по той театральности, которую вложил Востриков в свой крик, дела в этом благородном семействе шли не так уж блестяще. Хотя это еще не повод для подозрений. Отчима не всегда принимают благосклонно, для кого-то он навсегда остается человеком со стороны, которому в минуты гнева можно шипеть в лицо: «Ты мне не отец». Я еще раз взглянул на висящие на стенах фотографии. То ли мне показалось, то ли оттуда действительно пахнуло какой-то театральщиной, словно Востриков стремился выставить напоказ свои связи с медийными личностями.

– Вы сказали, что в команду он влился без труда? – уточнила Агата.

– Да. В прошлом году. У него были хорошие результаты. Ребята остались довольны, я тоже.

– А его друзья? С кем он дружил в команде?

Востриков тряхнул головой, будто отгоняя назойливого комара, но быстро взял себя в руки и, уставившись на свои ногти, глухо сказал:

– Сомов, Дмитрий Сомов. Они раньше вместе играли в другой команде, ну и оба перешли сюда. Еще там Денис какой-то появился в последнее время, но я его не знаю, он не спортсмен…

– А девушка у Антона была? – коварно спросила Агата. Востриков скривился. Мне показалось, что правды мы не услышим.

– Не знаю, – нехотя сказал он. – Он не докладывал о своих сердечных делах. А я не спрашивал. Антон… он… был довольно увлекающимся парнем.

Агата бросила на меня недовольный взгляд, и я поспешил вклиниться в разговор. Востриков чего-то недоговаривал. Для человека, который появился в семье Романова каких-то десять лет назад, он чересчур скорбел. Не верилось, что он и правда любил Антона, как родного сына, впрочем, в жизни и не такое бывает.

– Простите, что задаю этот вопрос, но нам нужно проверить все версии, – сказала Агата вполне миролюбиво. – Где вы были прошлой ночью?

Востриков поглядел на нее с отвращением, скривился, будто ему дергали зуб, и нехотя признался:

– В чем вы меня обвиняете, черт побери?

– Вас никто ни в чем не обвиняет, – возразила Агата, – но мы должны учесть все обстоятельства и рассмотреть варианты. Понимаю, трудно отвечать на подобные вопросы, но, уверяю вас, будет намного хуже, если убийца избежит наказания лишь потому, что мы вам их не задали.

Востриков скис и уставился в пол, а затем нехотя признался:

– У нас с женой… В общем, сложности. Мы думаем расстаться. У каждого давно своя личная жизнь. Я был у своей девушки, от нее и приехал сюда. Ее зовут Марина Завьялова. Вам, наверное, нужны будут ее контакты?

– Нужны, – согласилась Агата, посмотрела в телефон Вострикова и переписала цифры. – Простите, она, кажется…

– Ну да, дочь сенатора, – кивнул Востриков. – Так что вы поаккуратнее.

– Поправьте, если ошибаюсь, – вмешался я, – но, кажется, у Антона было несколько рекламных контрактов.

– И что? – нахмурился Востриков. – Да, он был лицом разных фирм. Антон хорошо выглядел, ему даже зубную пасту предлагали рекламировать, потому что он сумел сохранить все зубы, хотя нападающим был очень жестким. За это его в команду и взяли. А при такой игре сохранить идеальную внешность сложно. Почему вы об этом спрашиваете? Куда клоните?

Его голос сорвался почти до визга. Ага, обсуждать денежные темы ему не нравится. Я решил нажать.

– Реклама – это деньги, и деньги серьезные. Неужели ни у кого из сокомандников его положение не вызывало зависти? Ну, есть ведь более заслуженные игроки, именитые, а контракт какому-то сопляку, который в команде без году неделя…

– Вы пытаетесь оскорбить моего сына? – взревел Востриков. Как и в прошлый раз, его гнев показался мне излишне театральным.

– Сергей Андреевич, не нужно так возмущаться, – вновь вмешалась Агата, и на сей раз ее взгляд, брошенный на меня, излучал одобрение, – мы ведь имеем дело с убийством. Капитан Фомин просто пытается донести до вас, как могли думать его завистники. Есть… не знаю, как правильно сказать… преемственность? После смерти Романова его рекламные контракты могут отойти другому игроку?

Востриков тряхнул головой, будто Агата оглушила его, а потом криво усмехнулся.

– Нет, конечно. Мы на рекламодателя никак влиять не можем.

– А деньги от контракта? Кому они достанутся?

– Я думаю, их давно уже нет, – сухо пояснил Востриков, и мне показалось, что этот вопрос ему не особенно приятен. – Антон живет на широкую ногу и ни в чем себе не отказывает. Недавно вот квартиру купил, ремонт сделал, до этого – машину.

– Значит, в команде никакой выгоды от его смерти никому не было, и другие игроки его любили и ценили, – подытожила Агата. – А что вы знаете о конфликтах внутри коллектива или вне его? Мордобои часто у вас случаются?

– Мордобоев им и на арене хватает. На тренировках ничего подобного не бывает.

Сказал как отрезал. Нет, и все тут. В моем царстве такого быть не может… Впрочем, меня это нисколько не смутило, Агату тоже.

– Ваш сын не рассказывал о недавней стычке? – невинно поинтересовалась Агата.

– Нет, – быстро ответил Востриков.

– Точно? Подумайте, где-то два-три дня назад.

– Не, я бы запомнил.

Его взгляд снова завилял. Востриков опустил голову и вновь начал с интересом разглядывать свои ногти. Его левая нога ритмично дергалась, словно отбивая чечетку. Он врал, хотя из всех сил старался выглядеть убедительным и внушительным. Лоб Вострикова был совершенно мокрым, капля пота покатилась по виску, и он торопливо смахнул ее, думая, что никто не видит.

Но мы видели.

* * *

Квартира Романова, оформленная в стиле «суровый лофт», выглядела одновременно и захламленной, и нежилой. Антону, судя по всему, прибираться было некогда. Постель расправлена, на столе – вымытая посуда, которую почему-то не поставили в шкаф. В кресле стопка небрежно сложенных выстиранных вещей. В мойке – тарелка, вилка и нож, на сей раз грязные. Стиральная машина забита барахлом. На письменном столе открытый ноутбук, запароленный и, на данном этапе, недоступный. В углу коробка с кубками и медалями, словно Антону до своих спортивных достижений не было никакого дела. Но в целом бардак казался относительным, мы и похлеще видели.

– Давайте приступать, – скомандовала Агата, отодвинув ручкой штору. Створка окна была приоткрыта, на подоконнике – кактус, две непочатые банки пива и стопка бумаг в пластиковых папках. Света теперь было предостаточно, но мы зажгли все лампы и принялись копаться в вещах убитого хоккеиста, перетряхивая каждую тряпку. Агата пару раз потыкала в клавиши ноутбука, надеясь подобрать пароль, но, перебрав очевидные варианты, сдалась, уселась за стол и принялась вести протокол. Порадовать находками мы ее не могли.

– Не хата, а гостиничный номер, – проворчал я. – Никаких безделушек, фотографий с родителями, друзьями, девушками, привычных вещей, сувениров, магнитиков на холодильнике. Он будто тут особо не жил.

– По документам, покупка квартиры прошла в начале года, – ответила Агата. – Так что ты прав, он, по сути, новосёл. А учитывая его график, действительно тут часто не появлялся. Проверил холодильник?

– Первым делом. Там кроме льда и кетчупа ничего нет. Он походу дома даже не питался.

– Ну, что-то все-таки ел, – возразила Агата. – Глянь в мусорке.

Я выудил из-под мойки мусорное ведро, в котором обнаружились пластиковые контейнеры и чек по доставке готовой еды. Последний раз Антон Романов заказал мисо-суп, макароны с креветками и салат с тунцом. Также в ведре нашлась вскрытая картонная коробочка от презервативов той же марки, что мы нашли в его кармане, кофейная гуща, коробка от телефона. Я выудил ее и показал Агате.

– А я-то думаю, чего мне его телефон таким новым показался, – сказала она. – Где же старый?

Старого телефона мы не нашли. Я перетряхнул кровать, снял простыни и сложил их в пакет, в отдельный пошли наволочки. Агата отложила протокол и полезла в шкаф, начала вытаскивать стопки одежды и обшаривать карманы. Даже ее спина выражала недовольство.

– Что ты думаешь по поводу его отчима? – спросила Агата у задней стенки шкафа. Я перевернул матрас, разглядывая его с другой стороны, снял листы ДВП и заглянул в ящики под кроватью. Пусто.

– Неприятный тип, – признался я. – Скользкий. У него сына убили… ну, пасынка, а непохоже, что он скорбит. Кажется, его больше волнует, что будет с командой.

– Ну, это вполне естественно, – глухо ответила Агата и вынырнула из шкафа, разглядывая выуженную из кармана пальто бумажку, оказавшуюся салфеткой, которую она брезгливо бросила на пол. – Он приемный, а тут родные-то порой друг друга терпеть не могут, тем более они разводятся. И его беспокойство о команде тоже вполне объяснимо. Но у меня сложилось то же самое впечатление. Востриков просто красавчик, а я никогда не доверяла молодящимся мужикам с мордой, которую впору на рекламу шампуня отправлять. Но слащавая физиономия – еще не основание для подозрений. Тем более что ему смерть Романова как минимум не выгодна. Ну и, если бы он хотел расправиться с сыночком, наверняка придумал бы менее проблемный объект. Плюс алиби: трахал дочку сенатора. Я с ней еще не беседовала, но заранее чувствую, что будут проблемы.

Она задвинула дверь шкафа-купе, открыла вторую и нырнула в обитель постельного белья и маек.

– Бассейн вообще очень странное место для убийства. Мне кажется, его словно выставили напоказ, – поделился я, закончив с кроватью. В тумбочке нашлись куча таблеток, несколько авторучек, порванная золотая цепочка с крестом, внушительный спортивный золотой перстень с головой льва, загранпаспорт, батарейки и много проводов разного назначения.

– Хорошая мысль, – похвалила Агата. – Я думала об этом, но не ухватила. Еще помню, смотрела и размышляла: а чего он лежит почти голый? Даже еще один, в то время, как в кармане пачка презервативов. Нет, я уверена, он встречался там с какой-то бабой, иначе в этом заплыве нет никакого смысла. В одиночку он бы туда и днем явился.

Она оставила в покое шкаф, недовольно покрутила головой и уселась обратно в кресло, за письменный стол, внесла в протокол наши жалкие находки.

– Молодой, красивый, от девок отбоя не должно быть, – скривилась она. – А в квартире ни одной фотографии, никаких женских вещей, забытых заколок, помад, парфюма. Будто все собрали и выкинули или этого никогда тут не было. Может, он не по девочкам?

– Или не водил их сюда.

– А куда он их водил? В подъезд? Если у мужика есть возможность привести женщину к себе, он это сделает, лишь бы самому потом никуда не тащиться. Папашка-то утверждал, что парень очень контактный, все в нем души не чаяли. Запроси у управляшки видео с входной двери. Не хоккеист, а шпион какой-то…

В ванной, на расческе, нашлись длинные светлые волосы, и это развеяло подозрения Агаты. В мусорном ведре, среди ушных палочек, обнаружилась салфетка со следами розовой губной помады. Она была удовлетворена.

– Ну, слава богу, нормальный. Но, согласись, для парня, который имеет личную жилплощадь, отсутствие в ней женских вещей выглядит странновато.

– Не знаю. Я после развода к родителям вернулся, – ответил я. Агата поглядела на меня и прищурилась:

– Мы сколько уже знакомы? Лет десять?

– Ну, где-то, – сказал я. – Ты к нам в академию приходила на практику, лекции читала, агитировала идти в следаки. А я вот в опера пошел.

– Да, я тебя помню по тем временам, – призналась Агата. – Вечно куча вопросов, и ты был не прочь ко мне подкатить. Только я на тот момент уже по уши втрескалась в своего будущего мужа, поэтому на все ухаживания не реагировала, тем более от малолеток. Но ты был нормальным парнем, и это подкупало. И когда ты пошел работать в оперсостав, я за тобой наблюдала. Ты всегда был сам по себе, с мнением, и не хотел ни под кого подстраиваться, в то время, как половина ваших новобранцев налаживали связи, подлизывались к начальству, чуть ли не в зад их целовали. Мне нравилось, что ты не занимаешься этой ерундой.

– Потому я капитана только получил, – рассмеялся я. – А мог бы на пару лет раньше.

Я решил не уточнять, что моя независимость далась очень дорого. Порой мне очень хотелось примкнуть к общей массе сотрудников, а не гнуть свою линию, потому что самостоятельность в нашей структуре – вещь по-плохому уникальная. Если не станешь частью общей системы, пиши пропало, можешь подавать рапорт, иначе сольют свои же. Но мне как-то удалось плыть параллельно. И я понятия не имел, что за мной наблюдают такие акулы, как Агата Лебедева, с которой мы и пересекались только на общих делах. Я бросил на нее внимательный взгляд. С каких пор в стальной леди-терминатор проснулось что-то человеческое?

– К чему ты ведешь? – спросил я. Агата присела на краешек ванны.

– К тому, что я ожидала большего всплеска эмоций от всех, кто знал Романова. В молодости легко заводить друзей, это с годами становишься менее терпим к чужим недостаткам, начинаешь разбираться в людях и ценить личное пространство. Я думала, что у нас не будет отбоя от желающих поговорить, а где они? Где его девушка, где лучший друг? Романов же не вокзальный бомжара, он какая-никакая, а звезда. У меня должен телефон разрываться от откровений и подозрений. А тут – тишина, будто мы имеем дело с потенциальным серийным убийцей. Никто не хочет говорить о парне, который, навскидку, вполне себе положительный.

Агата осторожно выдвинула ящик тумбочки под раковиной и изучила взглядом тюбики с кремами, пену для бритья, бритвы и другие туалетные принадлежности. Не найдя ничего интересного, она так же аккуратно задвинула его и мрачно призналась:

– Это замкнутый кастовый мир, а мне такие не нравятся. Кажется, будто у всех рыльце в пушку. Антон ведь популярный парень, красивый. Такие вещи не проходят незаметно, его окружение довольно молодое и безмозглое, они должны были что-то такое ляпнуть. Я вчера полдня читала комментарии в соцсетях – ничего, только откровенный бред. Помимо сочувствия и откровенного злорадства – никаких реальных подозрений и предположений, кто мог быть причастен к убийству. Я даже подумала, что этот Романов выдуманный персонаж.

– Труп в морге вполне реальный.

– То-то и оно, – горько сказала Агата. – И у него должна быть личная жизнь, которая, вероятно, кому-то очень мешала.

Тогда

Чувствуя, что спортивный костюм промок от пота и противно прилегает к спине, Елена подъезжает к бортику. Остановившись, она оглядывается на тренера, но та не смотрит на нее, озабоченная совсем другим зрелищем. Алекс только что попыталась сделать двойной лутц уже второй или третий раз подряд – и вновь неудачно. Она падает, кувыркается и соскакивает, привычно изображая улыбку, хотя зрителей немного, и это все свои: тренеры, фигуристы и сочувствующие в виде родителей и друзей. Елена видит, что Алекс, разогнавшись на круге, всерьез задумывается пойти на очередную попытку, но в последний момент дрейфит. Тренер, великая и заслуженная Софико Торадзе, чуть заметно качает головой и отворачивается. На льду есть и другие ученицы, молодые и перспективные, не то, что этот утиль, негодный даже на то, чтобы сделать двойной лутц.

В новый дворец спорта они переехали всей командой всего месяц назад. Торжественное открытие состоялось чуть ранее, ожидалось даже, что прибудет сам президент. Подобные объекты возводились не так часто. Строительство откладывалось и грозило сорваться, уступив куда более перспективному в денежном отношении жилому комплексу. Однако стройку отстояли, и теперь здесь располагалась ледовая арена, где попеременно тренировались фигуристы и хоккеисты. Рядом стояло здание бассейна, где проходили тренировки пловцов и прыгунов в воду. По идее, архитекторов, и на части ледовой арены, и в бассейне было сделано витражное остекление, позволяющее тренерам наблюдать за своими подопечными, которые занимались на тренажерах и беговых дорожках.

Елене новая ледовая арена нравилась больше прежней, хотя привыкнуть к ней из-за масштабов было сложновато. Лед превосходный, свет тоже, но иногда ей было неуютно, как будто она находилась тут по ошибке и в любой момент ее могли выгнать вон, как самозванку. Подруги, кажется, ничего подобного не ощущали. Завершив тренировку, Елена привычно прислушалась к себе: все ли она сделала на сегодня, и осталась недовольна. Сделала все, но не на пятерочку. Ну и ладно. Хоть не упала, как Алекс, что катилась к ней, улыбаясь во вес рот.

– Я разбила себе все, что смогла, – почти радостно говорит та, но в ее голосе Елена слышит горькую злость. С колена Алекс сквозь ткань тонкого спортивного костюма сочится кровь. Она пытается опереться на пострадавшую ногу и морщится.

– Зачем ты прыгала лутц? – удивляется Таня. Она давно закончила тренировку и осталась посмотреть на подруг. Алекс скалится.

– Время удивлять. Я уже давно ничем не могу удивить Софико, и, кажется, она опустила руки. На тренировках мне почти не достается ее внимания. В прошлый раз я просто мотылялась туда-сюда и ни разу не прыгнула даже вшивый одинарный сальхов, а она мне ничего не сказала. По-моему, ей наплевать на мои результаты. Кроме своей распрекрасной Серебряковой никого не видит.

– Ты ничем не хуже Серебряковой, – не слишком убедительно говорит Таня и краснеет.

Алекс беспомощно улыбается и оборачивается, глядя, как на льду появляется затянутая в красное фигурка девушки. Новая фигуристка уверенно разгоняется и проносится мимо с пушечной скоростью, словно не замечая завистливых взглядов. Основательно разогревшись, фигуристка слегка наклоняется, а затем без видимых усилий делает двойной риттбергер, аккуратно приземлившись и не потеряв скорости.

– Черт возьми, – одобрительно говорит Алекс, и в ее голосе одновременно слышны и восторг, и зависть. – Я надеюсь, она хотя бы на триметазидине, и ее вытолкают с чемпионата поганой метлой? Невозможно так прыгать, если ты не под чем-то.

– Это допинг? – округляет глаза Таня. – Софико не позволит ей употреблять запрещенку, лучше загоняет до смерти. Серебрякова и без того лучшая. По-моему, у нее больше всех шансов попасть в сборную, зачем ей так подставляться?

– Твоя наивность иногда меня поражает, – морщится Алекс, открывает дверь и, надев на лезвия коньков чехлы, садится рядом с Еленой. На коленке бурое пятно крови, и, кажется, ее это тревожит. – Софико, конечно, и воробья в поле загоняет, но триметазидин пока еще не считается запрещенным, а подхлестывает не хуже экстази.

Они говорят излишне громко и осознают это, только когда позади кто-то чуть слышно ахает. Обернувшись, Таня замечает на задних сиденьях группку девчонок. Слишком молоденьких, чтобы знать их лично, но вполне созревших для того, чтобы Алиса стала их кумиром.

Они на мгновение замолкают, замечая, что их тренер Софико Торадзе оторвалась от наблюдения за своей лучшей фигуристкой Алисой Серебряковой, поднесла к уху телефон и внимательно глядит в их сторону. Серебрякова, проносясь мимо, на мгновение отвлекается от выполнения элементов и смотрит на девушек с легким раздражением. Те старательно делают вид, что не заметили ее перекошенного лица, впрочем, на такой скорости разглядеть его и правда нелегко. Алекс осторожно, кончиком пальца трогает разбитое колено и шипит, как кошка.

– Сходи к врачу, вдруг это серьезно? – говорит Елена. Алекс осторожно сгибает и разгибает ногу, после чего беспечно отмахивается.

– Схожу. Или не схожу. Там видно будет. Если все в порядке, попробую отработать этот чертов лутц, иначе мне надеяться не на что. Софико и так смотрит, как на врага народа. Сборная мне точно не светит.

В раздевалке Алекс внимательно осматривает разбитое колено и решает, что ссадина несерьезная и не заслуживает визита к врачу. Никому не хочется ехать домой, поэтому в сауне они сидят излишне долго, а затем, неохотно покинув ее и помывшись, долго сушат волосы. Когда они уже готовы покинуть раздевалку, туда входит Алиса и, привалившись спиной к двери, всем видом показывает, что они уйдут только через ее труп. За дверьми кто-то хихикает и шушукается.

– Какие-то проблемы? – невинно интересуется Алекс.

– У меня никаких. А вот у вас, похоже, есть, – с вызовом говорит Алиса. – Я была бы очень признательна, если бы вы засунули свои языки в ваши прекрасные задницы и завидовали молча, а не распускали обо мне грязные сплетни.

– В зависти молча нет никакого смысла, – глубокомысленно изрекает Алекс. – Если завидовать, то громко, с всхлипами и стонами. Но это не про нас. Может, подвинешься? А то я и подвинуть могу.

– Нисколько не сомневаюсь, – парирует Алиса. – Такой тумбе, как ты, это вообще ничего не стоит. Мне кажется, ты зарываешь свой талант. Вполне могла бы состояться, как бетономешалка.

– Да, я многогранна, как бриллиант, – отбивает атаку Алекс.

Ее выражение лица транслирует отчетливое «не суйся», и, кажется, надвигающаяся гроза заставляет Алису отказаться от открытой конфронтации. Алекс переступает с ноги на ногу и решительно выдвигает подбородок, – зная ее характер, многие в этот момент предпочитают бежать подальше. Алиса испепеляет ее взглядом, но затем, хмыкнув, отодвигается в сторону.

– Учтите, я вас запомнила, – грозит она. Алекс фыркает.

– Флешку не перегрузи. Удаляй лишнее.

В коридоре обнаруживается группка совсем юных фигуристок, тех самых, что сидели за их спинами на катке и, несомненно, передали подслушанное своему кумиру. Алекс грозно сдвигает брови, и те, как испуганные воробьи, растекаются в стороны.

– Напрасно ты ее задираешь, – говорит Елена.

– Ой, кто ее задирает, кому оно надо? – презрительно фыркает Алекс, но сама знает, что это неправда. – Что она может сделать, кроме как наябедничать Софико? Нет смысла поддерживать с ней хорошие отношения.

– Но раньше-то мы не враждовали, – замечает Елена. – До отбора в сборную еще три месяца. Даже если у нас не много шансов оказаться в ней, какой смысл собачиться с Алисой и портить себе кровь?

– Да просто надоело соседствовать с этой леди Совершенство, – вздыхает Алекс. – Похоже, меня ждет веселенькое лето.

* * *

В душевой Антон Романов бросил на скамейку форму, стянул майку и трусы и, вытащив из сумки флакон с шампунем, пошлепал босыми ногами к небольшой сауне, обматывая бедра полотенцем и напевая под нос неприличную песенку популярного исполнителя низким хриплым голосом. Часть скамеек уже были заняты. Антон растолкал товарищей и уселся между ними, с наслаждением откинувшись на горячие рейки. Просидев так четверть часа, он мужественно вынес новую порцию пара, когда кто-то плеснул водой на горячие камни, а потом, потный и красный, выскочил наружу и встал под душ, сбивая горячей водой пот и усталость. Одевшись, он оценил, как выглядит в зеркале, и улыбнулся во весь рот, радуясь, что пока еще все зубы на месте. Антон выходит из спортивного комплекса. В припаркованном автомобиле его ждет Дмитрий Сомов. Антон кидает сумку с формой в багажник и садится рядом. Видавшая виды «Ауди ТТ» прыгает с места, как норовистый конь. Антон думает о грядущем сезоне игр, к которому полностью готов, и не может дождаться осени. Он строит десятки планов, не подозревая, что ни один из них не сбудется.

Сейчас

Звонок Агаты и просьба (которая больше выглядела, как приказ) купить ей большой стакан кофе застала меня, когда я уже подходил к зданию Следственного комитета. Хорошо, киосков с кофе по городу понатыкано на каждом шагу. Я без проблем взял ей большой латте и поднялся на третий этаж. Агата нервно долбила по клавиатуре правой рукой, а левой загребала из пакетика тараллини с чесноком и грызла их. Мне она скупо кивнула, не отрываясь от своего занятия, получила кофе, сняла крышку и жадно отхлебнула, на миг блаженно закрыв глаза.

– Чем занята? – с любопытством спросил я.

– Говнюка одного закрываю. Дело простецкое, но он упорно косил под невменько, – буркнула Агата. – Три трупа, по синьке поругались, этот схватил нож и пошел кромсать собутыльников направо и налево. Я его быстро вычислила, только искать пришлось долго. Он свалил в деревню к бабке и залег там на дно. Знаешь, сколько у него было ходок?

Я покачал головой.

– Ну, предположи, – сказала Агата. – Чтобы тебе было легче, скажу, что ему сорок семь лет.

– Пять, – сказал я. Она улыбнулась.

– Ну, почти. Шесть. Начал он по малолетке. Как только стал совершеннолетним, присел на полтора года. Но убийств в его биографии еще не было. Воровство, разбой… А еще я порой удивляюсь, как стопроцентно работает генетика.

– В каком смысле?

– Ну, жил он в пьющей семье, и, в принципе, то, что он бухать начал с детства, вполне объяснимо. Но при этом и мать, и отчим были не сказать что совсем пропащими. Отчим – снабженец, мать – бухгалтер. А вот родной папашка зону топтал с детства и воровал так же. Причем клиент мой папашку никогда не видел, тот помер, когда сынок еще не родился. Судя по личному делу, пошел по папашиным следам, воровать начал, как только ходить научился…

Ее слова прервал звонок. Агата взглянула на экран. Я заметил, как сдвинулись ее брови, она моментально помрачнела, но тут же, словно ластиком стирая гримасу раздражения, улыбнулась, провела пальцем по экрану и вытянула руку, чтобы попасть в кадр сеанса видеосвязи.

– Здравствуй, Агатушка! – загрохотал мужской, слегка смазанный голос, словно ее собеседник говорил с полным ртом. Мне показалось, что она беседует со стариком. Агата метнула на меня осторожный взгляд, но продолжила улыбаться.

– Привет. Ну, как ты там?

Голос Агаты мгновенно поменялся, в него словно налили меда, придав бархатистости и тепла. Даже ее хриплый, словно с бритвами в горле, тембр стал совершенно иным. Стальная леди, которую я знал все эти годы, моментально испарилась.

– Да как… Сейчас вот поел немного… Мне тут кашу принесли, без соли. И еще суп, совсем пустой, ничего в нем нет, вода одна. И компот. А потом… ну, что, полежал, с мужиками погутарил, сейчас вот тебе звоню. А ты на работе?

– Да где мне еще быть?

– Всех переловила? Или еще кто остался?

– Всех не переловишь, пап, – вздохнула она, вновь посмотрела на меня и торопливо свернула разговор: – Я тебе вечером из дома позвоню.

Она отключила связь и поглядела на меня с вызовом, будто то, что у нее есть родители, должно было меня шокировать. Я не отреагировал, и этим, кажется, ее разочаровал. Не дождавшись боя, Агата быстро допила кофе и вновь застрекотала на клавиатуре. Я терпеливо ждал, пока она закончит. Завершив работу, она с облегчением отодвинула клавиатуру, подцепила еще одну крохотную баранку и отправила в рот, с наслаждением размолов ее зубами.

– Что у тебя? – сурово спросила она.

– Видеозаписи. Здания напротив, банк, камеры на площади. Их, конечно, никто не отключил, как в бассейне, и кое-что можно рассмотреть.

Я вынул флешку и подал Агате. Она торопливо воткнула ее в разъем компьютера и клацнула мышью. Я присел на краешек стола.

– Давай, покажу, я уже все посмотрел.

Агата уступила. Я перемотал на нужное время и остановил воспроизведение. На экране застыла компания из двоих парней и четырех девушек, которая заходила в здание бассейна через служебный вход. Расстояние не позволяло разглядеть их отчетливо. Однако было понятно, что им кто-то плохо различимый в полумраке открывает дверь.

– Незадолго до этого они приехали на двух машинах, – пояснил я и открыл другой файл, промотав видео до нужного момента. Парни и одна девушка прибыли на машине Романова, судя по всему, на видео был именно он. Еще три девушки прибыли на такси, шли от площади пешком. Внутри их кто-то ждал и открыл двери. Это случилось в двадцать два тридцать четыре. Камеры в здании не работали уже примерно полчаса.

– При этом вахтер уверял нас, что двери никому не открывал, – припомнила Агата. Я кивнул.

– Он был в своей каморке в соседнем крыле. Оттуда не только криков из бассейна не будет слышно, но даже стрельбы. Но вот, что интересно: в три двадцать вся эта компания выходит из дверей служебного входа.

Я вновь перемотал видео и показал Агате. Она нахмурилась, отняла у меня мышь и просмотрела фрагмент несколько раз.

– Вошли шестеро, а вышли семеро, – сказала она. – Ты заметил?

– Заметил. А теперь самое интересное.

Я вновь промотал видео до нужного момента. Агата уставилась на экран, сморщилась, не понимая, зачем я показываю ей здание, и нетерпеливо гаркнула:

– Ну?

– Я тоже не сразу обратил внимание, – усмехнулся я и вновь отмотал видео. Агата одарила меня ненавидящим взглядом и уставилась на экран. Происходящее она заметила только после третьего показа, торжествующе ткнув в монитор ручкой.

– Ага! – обрадовалась она, увидев, как смазанная черная тень перебегает неосвещенное расстояние и подбирается к окнам хозяйственной части бассейна, толкает створку и забирается внутрь.

– Это Романов? – спросила Агата. Я покачал головой, взял мышь и вновь перемотал видео на четверть часа вперед.

– Нет. Вот Романов.

Антон вновь приблизился к двери служебного входа, открыл ее ключом и вошел внутрь. На часах было четыре ноль две. Через полчаса из окна выскользнула темная фигура и растворилась в утренних сумерках. Романов из здания не вышел по простой причине: он был уже мертв. Агата, зло щурясь, таращилась в монитор и еще пару раз проматывала фрагмент, а затем накинулась на остальные файлы.

– Можешь не искать, – сказал я, прерывая ее занятие. – Кто бы это ни был, он все время находился в слепой зоне. Это единственный раз, когда он попал под камеры.

– А остальные? – прервала Агата и ткнула ручкой в монитор, где вновь застыла группа молодых людей в компании Антона Романова. – Они кто?

– Устанавливаем, – дежурно ответил я, прекрасно понимая: злая, как сатана, Агата сейчас скажет мне что-нибудь едкое, мол, очень долго устанавливаем, уже сутки прошли… Но она промолчала. Когда зазвонил ее служебный телефон, она сухо бросила холодное «да», а потом велела:

– Пусть поднимается.

Я вопросительно уставился на нее. Агата махнула рукой в сторону стула у стены.

– Не уходи пока. Там внизу мать Романова, она только что вернулась в Россию и пришла поговорить. Может, расскажет, с кем ее сын мог плескаться в бассейне.

* * *

Светлана Романова, что по какой-то причине не взяла фамилию второго мужа, напомнила мне знаменитую Рыжую Соню, точнее, актрису Бриджит Нельсон: высокую, широкоплечую, с высокой грудью и зачесанными назад белыми волосами. Определить ее возраст я затруднился: можно было дать и тридцать, и пятьдесят. Пластика лица была сделана очень умело и естественно, и, если бы не странно искривляющийся лоб, перекачанный ботоксом, я бы смело решил, что эта женщина просто очень хорошо сохранилась, и хирургическое вмешательство тут ни при чем. Романова была так же просто и дорого одета, как и Торадзе. Черные воздушные одеяния невероятно шли ей. А еще я подумал, что она очень хорошо держится для матери, потерявшей единственного сына.

Мы представились, Агата предложила Романовой стул. Светлана села, привычно закинув ногу на ногу, с прямой спиной и изящно сложенными руками, и уставилась на Агату. Глаза у нее были бледно-голубыми, почти белыми, как у хаски. И только безумные зрачки были расширены почти до предела. За внешним спокойствием бушевало истинное горе. Я перевел взгляд на ее руки. Пальцы мелко тряслись. Заметив мой взгляд, женщина сжала их в кулаки так, что костяшки побелели.

– Когда мне можно будет… его забрать? – спросила Светлана. Голос был глух, словно звучал из пыльного сундука. Стало понятно, что она лишь огромным усилием воли держит себя в руках, и этот стержень не прочнее хрусталя, нажми, и сломается в мелкое крошево.

– Идут следственные действия, – мягко сказала Агата. Бритв в ее голосе все еще не было, а сочувствие к матери убитого хоккеиста казалось почти искренним. – Так что пока мы не можем выдать тело. Нужно установить причину его смерти.

– Да какая, к чертям, причина? – с яростью выдохнула Светлана. – Я только что ездила в морг, делала официальное опознание, как будто кроме меня… Мой мальчик, мой дорогой мальчик лежит там совершенно голый, синий, с разбитой головой… Какая разница, отчего он умер?

– Разве вы не хотите покарать убийцу? – спросила Агата. – Разобраться?

– Я хочу похоронить сына, – ответила Светлана. Ярость в ее голосе сдулась до булавочной головы. – А потом лечь на его могилку, свернуться клубком и сдохнуть. Это все чушь, мол, если узнаешь правду, станет легче. Ну, найдете вы убийцу, и что? Это Антона воскресит?

Хрусталь все-таки треснул. Она не смогла договорить, всхлипнула и закрыла лицо руками. Я налил ей воды, но Светлана не стала пить. Сгорбившись, она просидела несколько минут, не отнимая рук от лица. Плечи содрогались в беззвучных рыданиях. Затем она выпрямилась. Глаза были красными и влажными.

– Ладно, – сухо сказала она. – Ладно… Вам ведь нужно что-то спросить? Да, я на все вопросы отвечу.

– Нам сейчас важна каждая деталь. Скажите, а отец Антона… Он сейчас где? – спросила Агата. Светлана вынула из сумочки платок, высморкалась и бросила его обратно.

– Он умер. Мы с Андреем… ну, отцом Антона, давно расстались, и как-то по-дурацки все получилось. Я сама была виновата. Встретила это ничтожество, повелась на смазливую мордашку и сладкие речи, а потом… Андрей был слишком гордый и благородный. Он очень красиво ушел, оставив мне все, платил алименты честь по чести. И с сыном виделся, – никогда не ругался, не пытался настроить против меня. Антон в него пошел, такой же честный стал и благородный. А потом… Андрей умер. Сгорел от рака за считаные месяцы. После развода он так и не женился.

Я заметил, что Агата дернулась при этих словах. Поднявшись, она налила воды в свой стакан и подлила Светлане, но та лишь замотала головой.

– После смерти бывшего мужа я все переосмыслила. Поняла, какой дурой была, но поздно, да и оставаться одной не хотелось. Одно дело – сознавать свои ошибки, а другое дело их исправлять. Вот я и закрывала глаза на то, что Востриков долгое время существовал на мои деньги, на его бесконечные измены… А потом стало все равно. Сергей сейчас спит с дочкой сенатора, причем уже пару месяцев, а я этого как бы не замечаю. Собственно, в Мюнхене у меня не было никаких дел, я там встречалась с любовником… Я бы даже хотела сказать, что если кто и виновен в смерти Антона, то это Сергей. И пусть это несправедливо, я бы позлорадствовала.

Любовью к нынешнему мужу здесь явно не пахло. Я заметил, что Агата напряглась, как гончая, почуявшая след.

– Почему вы назвали мужа ничтожеством?

Светлана покосилась в угол и зло ухмыльнулась.

– Разве его можно назвать по-другому? Ничтожество, приспособленец, альфонс. Все, что у него есть сейчас, пришло от меня. Если бы не я, он бы до сих пор тренировал детишек в Задрипанске. А сейчас один из самых известных тренеров в стране. Только за душой ничего нет, одна фотокарточка красивая.

– А как ваш сын относился к Вострикову? – спросил я.

– Антон никогда не любил Сергея, с самого детства. А Сергей не особенно старался заменить ему отца, его куда больше интересовало, как Антон справляется с тренировками. Сергей на него делал ставку, как на породистого жеребца, днем и ночью заставлял тренироваться. А потом Антон ушел к другому тренеру, Семенову… Илье, кажется. Да, Илье Борисовичу. И там еще больше вырос. Ну, Сергея и переклинило. Он считал Антона предателем, но ведь за это не убивают, верно? Тем более через пару лет Антон вернулся в команду, и это Сергей преподносил, как свое достижение. На самом деле Антона просто перекупили, его и Диму Сомова, они с самого детства были вместе. Для команды два таких мощных нападающих стали хорошим вливанием. Они просто должны были выигрывать. В позапрошлом году так и было. А потом…

Светлана порылась в сумочке и вынула сигареты. Агата покопалась в столе и нашла там пепельницу, подвинула ее.

– В прошлом году в конце сезона «Волки» провалились с треском. Это был невероятный позор, их освистали все, кто только мог. Команда начала скатываться в пропасть, ребята играли все хуже и хуже. На последнем матче на выезде, на прошлой неделе, результат был «два-один», еле выиграли, причем одну шайбу Антон забросил. Комментаторы говорили, что ребята, как сонные мухи катались, только Антон летал как пуля. Там еще какой-то конфликт случился.

– Какой конфликт? – насторожилась Агата. Разговор преподносил сплошные открытия. Я вспомнил, в каком состоянии было тело. Светлана развела руками и ответила, шмыгнув носом.

– Я не знаю. Заметила, что у него пальцы разбиты, ну и спросила. Антон не вдавался в детали, но он с кем-то подрался из команды противников. Встретились в баре и надавали друг другу по мордасам, точнее, Антон ему надавал, потому что тот мужик был сильно пьян. Их разняли, конечно… Я говорила Сергею, что надо разобраться, но его только деньги интересовали. Он стал нормально зарабатывать, а шлюхи стоят дорого, даже если они дочки сенаторов.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– То, что сказала. Сергей спит с дочкой сенатора Завьялова и думает, что я об этом не знаю. Это такой стыд, знаете ли, находить в собственной квартире чужие трусы. Хоть бы постеснялся. Неужели нет денег на гостиницу? Нашел тоже, с кем связываться, она же тусовщица и алкоголичка.

Мы переглянулись. Слухи, что дочь сенатора Вадима Завьялова – Марина – плотно сидела на кокаине, в наших кругах ходили. Завьялову то и дело задерживали за экстремальное вождение, однажды она даже сбила ребенка, но дело замяли, к счастью, тот выжил. Поговаривали и об экспрессивном поведении дочки сенатора, которая, не стесняясь в выражениях, крыла матом персонал ресторанов, гостиниц и прочих заведений. Вадим Завьялов публично от дочки открестился, назвав ее своим позором, однако Марину с завидной регулярностью отмазывали. Из всех передряг она выходила сухой, как лист.

– Антон знал об изменах вашего мужа? – спросила Агата.

– Я об этом не говорила, но, если слухи дошли даже до жены, вряд ли они его миновали.

– И как бы он отреагировал, если бы узнал об этом только что?

– Думаю, мой муж сейчас выглядел бы немного по-другому, а, может, я навещала бы его в реанимации. Ну или я бы убедила его, что это не имеет значения. Собственно, для меня это действительно не имеет значения. Я собираюсь разводиться, и он может спать с кем хочет. Господи, что я говорю… Не обращайте внимания. Меня что-то понесло не туда. Сергей и Антон, конечно, никогда не пытались полюбить друг друга, даже ради меня, но ведь они и не враждовали… Простите. Это моя личная обида. Я сама не знаю, что сказать. Просто мне хочется кого-то обвинить, а я не знаю, кого. А тут Сергей, которого я давно уже очень сильно не люблю…

– Мы понимаем, – сочувственно сказала Агата. – Скажите, вам известно что-то о врагах Антона? Может, о его финансовых проблемах или о чем-то еще, что может нам помочь?

О врагах Антона Светлана ничего не знала. По ее словам, молодой хоккеист не вступал в серьезные конфликты, и до сегодняшнего дня она понятия не имела о каких-то сложностях. Ничего ей не было известно и о его финансовых трудностях. Антон хорошо зарабатывал, спускал почти все деньги, но в долги не влезал. Во всяком случае, она про это не знала. Хотя матери мало что знают о жизни собственных детей, если те не желают открываться, это я по своим родителям мог сказать. Не смогла Светлана пояснить, и что Антон делал в бассейне среди ночи. Упомянутого Востриковым Дениса Светлана тоже не знала. Агата продолжала строчить в протоколе.

– Что вы можете сказать о его девушке? – спросил я. Светлана пожала плечами.

– Он встречался с Алисой какое-то время. Алисой Серебряковой, фигуристкой. Она еще тренируется у Торадзе. Очень перспективная девочка, из приличной семьи. Не удивлюсь, если на Олимпиаде она будет первой на пьедестале. Я, правда, не поняла, до чего у них там дошло. Мы с Серебряковыми иногда сталкивались и, в общем-то, были не против их отношений. Антон меня редко знакомил со своими девушками, пару раз всего, очень давно. Он их периодически менял, я даже не успевала запомнить имена. А вот с Алисой, кажется, было по-другому.

– У них все было серьезно? – уточнила Агата.

Светлана грустно улыбнулась, в ее глазах вновь заблестели слезы.

– Они же спортсмены. Алиса очень упертая и целеустремленная, как и Антон. У обоих на первом месте голы, очки, медали, секунды, а уж потом личная жизнь. Им и встретиться-то порой было некогда – сборы, соревнования, тренировки. Но они давно дружили, лет пять, как-то притерлись друг к другу. Хотя я не видела, что Антон вот прямо не может надышаться ею. Я бы, если честно, предпочла кого-то более земного, простого, чтобы девочка сидела дома, готовила борщи и ждала Антона с матча.

– Алиса борщи готовить не станет? – уточнил я.

– Боюсь, она не знает даже, как включать плиту. Если бы они сошлись, это была бы очень красивая пара. И возможно, крепкая семья, но уже после завершения карьеры.

Агата заерзала на месте, а затем пощелкала мышью и развернула монитор с видеозаписью ночного похода молодежи в бассейн.

– Посмотрите, пожалуйста, этот фрагмент. Вы никого не узнаете?

Светлана прищурилась, попросила остановить запись и несколько минут смотрела на застывшую картинку.

– Мне кажется, это Антон. А рядом точно Дима Сомов. Он такой… мосластый, как лось, его легко узнать. Насчет девушки не уверена, но, судя по росту, это Алиса, – неуверенно сказала она.

Агата ткнула ручкой в монитор.

– А вот эти девушки?

– Не знаю. Нет, не разберу. Это имеет значение?

Агата не ответила и запустила новое видео, сразу остановив его.

– Теперь посмотрите вот это. Рядом с вашим сыном еще один мужчина. Вы можете его опознать?

Светлана долго разглядывала стоп-кадр, но сокрушенно покачала головой:

– Нет, боюсь, он мне никого не напоминает. А кто это?

Не ответив, Агата вздохнула, внесла записи в протокол и протянула его Светлане. Та взяла ручку и размашисто черкнула, не перечитывая. Поднявшись, она сделала шаг к дверям, но остановилась и повернулась. Агата подняла брови.

– Вы отдадите мне записи? – попросила Светлана. В ее голосе отчетливо звучала мольба. – Это ведь, наверное, последнее видео, где Антон еще жив…

– По окончании следственных действий, – пообещала Агата. – Вообще, это против правил, но вам я лично все перешлю.

Романова кивнула и вышла за дверь. Я проводил ее взглядом и повернулся к Агате, которая вновь таращилась в монитор, разглядывая видеозапись.

– Итак, что мы имеем, – подытожила она. – В бассейне с Антоном предположительно находились фигуристка Алиса Серебрякова и нападающий Дмитрий Сомов. Если, конечно, Романова не ошиблась. А это уже хорошая зацепка. Они точно скажут, кто с ними был в бассейне. Я выпишу повестки, а ты притащишь их ко мне.

– Это явно была Серебрякова, – ответил я и протянул Агате телефон.

На экране высвечивался профиль фигуристки в соцсетях. На последнем селфи Алиса Серебрякова позировала с букетом роз того же цвета, что и найденный в машине лепесток. Под фотографией, рядом с грустным смайликом, виднелась лаконичная надпись: «Вот и всё».

– Интересно, что она имела в виду, – заметил я. – Запись датирована сегодняшним утром, за час до того, как нашли тело.

– Выпишу им повестки, тащи всех на допрос, – приказала Агата.

* * *

Побегать пришлось изрядно. Новое дело не отменяло всех имеющихся, и до самого вечера даже присесть было некогда. Из положительного – одно из моих дел решилось само собой. По убийству на бытовой почве фигурант сам пришел с повинной, совесть замучила.

Агата показалась мне не такой, как всегда, – излишне взвинченной и мрачной. Я готов был поклясться, что от нее, как от старухи, попахивает корвалолом, пробивающимся сквозь аромат сладкого французского «Пуазона». Следак, что принимает сердечный препарат вместо алкоголя, – настораживающий пунктик. Ранее на сердце Агата не жаловалась, даже когда влипала в различные переделки из-за своего характера, неуживчивости и длинного языка. Что-то такое в ее жизни происходило, но лезть с вопросами я не стал. Захочет – расскажет, нет, значит, не мое дело. Ее прежняя язвительность нравилась мне гораздо больше этой угрюмой замкнутости, что торчала сквозь напускную деловитость. Да и, вообще, Агата мне нравилась. Особенно после того, как стряхнула с себя неудачный брак с местным криминальным журналистом Никиткой Шмелевым, легкомысленным балбесом, что уже лет пятнадцать, как сох по другой. Пару месяцев назад я даже попытался подкатить к Агате, но был недвусмысленно послан в пеший эротический тур.

Ладно.

Я позвонил в контору, которая занималась охраной объекта, и отправился туда для беседы, благо, там работал бывший сослуживец, который согласился без запроса проверить, что интересного происходило с бассейном. Оказалось, интересного было много. Регулярно, по ночам, последние три месяца кто-то снимал бассейн с охраны, используя код сигнализации, а потом ставил вновь. Жалоб на несанкционированное проникновение от руководства спорткомплекса не поступало. Все, что запечатлевали камеры до того, как их выключали, так это одинокого мужчину с капюшоном от толстовки на голове, полностью скрывающим лицо, – он подходил к дверям, вводил код, а потом шел к дверям серверной. После – темнота. Затем камеры включались, мужчина запирал двери и уходил. Я посчитал: за три месяца таких случаев было девять.

Жора Милованов сообщил, что Антона Романова действительно оглушили предметом с небольшой тупой поверхностью, которым мог выступить, например, молоток. Рана была не смертельной. После хоккеиста сунули головой в воду и держали, пока он не захлебнулся, причем макнули целиком, а потом вытащили наружу. Ни на теле, ни под ногтями не обнаружили чужого ДНК, фрагментов кожи и крови. Если что и было, все смыла вода из бассейна.

В разблокированном телефоне – никаких угроз. Да и, вообще, телефон оказался новым, его практически не использовали. В переписке – несколько чатов, однако в большинстве своем или безобидная болтовня, или рабочие моменты, датированные двумя-тремя днями. В настройках почти всех чатов стояло автоматическое удаление через неделю. И только один чат насторожил сразу. Это был неизвестный номер, с которого Антону прислали сообщение, на которое он ответил: «Да, я сейчас вернусь». Судя по времени, сообщение пришло примерно через полтора часа после того, как Романов покинул бассейн. А вот что было в сообщении, прочитать не удалось, поскольку его удалил или сам Романов, или его отправитель. Агата сообщила, что отправила запрос на восстановление переписки, но это требовало времени. Номер, с которого пришло последнее сообщение Антону Романову, не отвечал и в сети не был зарегистрирован.

Тогда

Ледовая арена заполнена зрителями едва ли на четверть, и даже те, кто купили билеты на самые дешевые места, постепенно спускаются туда, где лучше обзор, а хоккеисты не выглядят букашками. «Стальные волки» играют с белорусами, исход матча предрешен с самого начала, так что эта игра особого интереса у зрителей не вызывает. На трибунах в основном фанаты «Волков». Белорусы чудом победили своих соперников в прошлый раз, но в этот им ничего не светит, и все, что им оставалось, – проиграть с наименьшим позором. В первом же тайме Антон Романов выиграл вбрасывание, сделал пас Сомову, а тот заколотил шайбу в ворота противника на третьей минуте.

– Это похоже на избиение младенцев, – недовольно говорит Таня. – Сдавались бы сразу, все равно продуют всухую. Зря мы пошли. Даже ради «Волков» не стоило.

– Я пошла не ради «Волков», а ради одного конкретного волка, – говорит Алекс и тычет пальцем в арену, где под номером «восемь» катается Антон Романов. – На него я готова смотреть бесконечно.

– Только громко об этом не кричи, – усмехается Елена и дергает подбородком в сторону. Алекс оборачивается и презрительно щурится. Там в первых рядах сидит Алиса Серебрякова и пялится в телефон. Игра Серебрякову не слишком волнует, она лишь изредка поднимает голову в особо опасных моментах, когда комментатор бесстрастно говорит об очередной атаке. Словно почуяв спиной, что о ней говорят, Алиса отвлекается от экрана, начинает ерзать и вертеть головой.

– Какое лицемерие, – хмыкает Алекс.

– По-моему, это мило, – с сомнением говорит Таня. – Они все-таки пара. Поддержка даже в такой явно выигрышной позиции очень важна. Я бы хотела, чтобы мой парень ходил на все соревнования.

– Да чихала она на поддержку, – кривится Алекс. – Им светит совместный контракт на рекламу каких-то там кроссоверов. Смотри, где она сидит, – прямо под камерами. Как только «Волки» бросаются в атаку или забивают, на всех мониторах появляется ее счастливая морда, посылающая воздушные поцелуи. За бабки я бы и не так старалась.

– Это зависть, Саш, – говорит Елена.

– Зависть, я и не пытаюсь отрицать, потому что мне бы тоже денежки не помешали, вы же в курсе моей ситуации. Но я не реагирую с таким негативом на просто богатых людей, а вот эти псевдоголубки меня до ужаса бесят. Противно, когда люди изображают любовь, которой нет и в помине.

Таня и Елена переглядываются – голос Алекс звучит зло и раздраженно. Да и в целом она сама на себя не похожа. В том, как она смотрит на Антона Романова, есть нечто большее, чем раздражение и зависть. Недавнее веселье пропадает, подруги видят, как Алекс хмурится, согнувшись почти пополам, складывает руки на коленях и таращится на хоккеистов, что носятся за черным кружком шайбы. Лицо Алекс, освещенное далекими прожекторами и экранами, становится прозрачным и неземным. В этом неверном свете она кажется то ли демоном, то ли святой.

– Саш? – говорит Таня и трогает ее за плечо.

Та выныривает из своей неподвижности и оборачивается на подругу. Лицо моментально меняется, с него сползает угрюмая безнадежность, уступая место напускному веселью.

– А?

– Сань, что-то случилось?

Алекс улыбается, но ее глаза, обычно беззаботно голубые, как незабудки, сейчас серые и мертвые, и улыбка, как оскал животного, жестокая и агрессивная. Таня ежится, но не убирает руку, вонзаясь ногтями другой в собственную кожу, сквозь джинсы, и Алекс спустя мгновение обмякает.

– Да ерунда. Что могло, то со мной уже случилось. Вы не хотите пить? Я бы бахнула газировки или минералки хотя бы.

Таня и Елена одновременно мотают головами. Алекс встает и, заставляя людей подтягивать коленки, направляется к выходу с арены. Подруги провожают ее многозначительными взглядами. Таня поворачивается к Елене и открывает рот, чтобы высказать свое мнение, но «Волки» забивают очередную шайбу.

– Что-то наши сегодня грубо играют, – рассеянно говорит Таня. – Очень жестко и грязно. Особенно Антон. Ему обычно все с рук спускают, но, кажется, сейчас точно удалят. В прошлой предсезонке он так не лютовал. О, ну все, точно, смотри, его удаляют!

– За что?

– Здрасте! Он шестой номер клюшкой прямо в лицо ударил. Ты не заметила? Это же грубейший фол. Хотя в прошлый раз он кого-то по спине огрел, и ничего, прокатило. Они с Сомовым прямо жестят, бывает, тот вечно со скамейки штрафников не вылезает. Он так хитнул нападающего казахской команды, что тот половины зубов лишился. Но его ни разу еще не дисквалифицировали ни на игру, ни на сезон, хотя Сомов прямо напрашивался.

– А ты нахваталась терминологии, – удивляется Елена.

– Ну, я в прошлом году часто ходила на хоккей, – смущается Таня. Глядя на подругу, она торопливо добавляет: – Чего ты? С папой, он фанат. Вы с Сашкой на соревнованиях были, я как раз потянула связку, долго восстанавливалась, ну и от нечего делать ходила. А папа, ты же знаешь, все подряд комментирует. Я поначалу не очень интересовалась, а потом стала понемногу разбираться, ну и втянулась.

– А чего же перестала ходить? – спрашивает Елена. Таня пожимает плечами, но подруге кажется: и эта от нее что-то скрывает.

– Да просто перестала, – отвечает Таня. – Стало некогда, да и надоело. Иногда с папой выбираемся. Ну, сегодня вот пошла за компанию с Сашкой. Ты не находишь, что с ней неладное творится?

– Может, влюбилась? – предполагает Елена, радуясь, что ее голос звучит естественно. Таня фыркает.

– В кого? В Романова? Я вообще никогда не поверю, что она способна любить кого-то, кроме себя. Ну, точнее, способна, конечно, нас же она любит, но Сашка никого не полюбит больше себя, слишком эгоистична. Да она никогда бы и не сказала об этом прямо. Нет, если и смотрит на Антона, то, по-моему, исключительно из инстинктов. Тем более он такой козлина самовлюбленный. Тут что-то другое.

Подруги ненадолго замолкают, прокручивая в голове недавний разговор, и одновременно произносят:

– А, может, это…

Таня и Елена глядят друг на друга понимающе и кивают, не вдаваясь в объяснения. Проблемы Алекс лежат в иной плоскости, чем любовь, они глобальнее и серьезнее, чем какое-то увлечение. А самое плохое, что помочь они не могут, разве что поддержать морально.

– Я не знаю, как она до сих пор держится, – печально говорит Елена. – Все-таки Сашка стальная. Какая жалость, что ей конституция не позволяет быть лучше. Она бы всех затмила с ее характером и силой воли.

– Ты думала, что будет с ней в следующем году? – спрашивает Таня. – Ее точно выпрут, и что дальше? Куда она пойдет? Господи, это так несправедливо! Она могла бы горы свернуть. Я бы уже сто раз сломалась и бросила коньки, а она каждый раз пытается освоить новую гору.

– И каждый раз ей это не удается, – мрачно говорит Елена. – Рано или поздно она расшибется. Не понимаю, почему Софико не скажет ей: Саша, уймись уже.

– Ну, у Софико Левановны есть причина держать Сашку в команде, – с неожиданной жесткостью говорит Таня. Елена кивает.

– Это да. Но у нас шансов вылететь не меньше. В сборную в этот раз мы можем и не пробиться, кроме Алисы на что-то рассчитывать некому. И что нам делать потом? Тренировать малолеток? Выходить замуж и торчать на кухне? Или же повезет устроиться на телевидение. Можно будет карьеру сделать.

– Это неправда, – горячо возражает Таня. – У тебя прекрасные результаты. А если ты решишь пойти на ТВ, то станешь превосходной ведущей. Будешь комментировать матчи и потом возглавишь канал. Может, его даже назовут в твою честь.

– Льстунья и льстица, – ехидно усмехается Елена, и Таня наконец-то хохочет. Чтобы развлечь зрителей, из динамиков льется нестареющая «Седая ночь», и кучки фанатеющих нестройным хором подпевают вечно юному голосу из далекого прошлого. Таня и Елена не поют, но музыка подхватывает их, и они синхронно притоптывают носками туфель. Сидящая внизу Алиса не реагирует на песню, пялясь в экран своего телефона. Игра ей все так же безразлична.

Алекс возвращается, вновь заставляя редких зрителей пропустить ее на место. Она выглядит гораздо бодрее, от нее пахнет кофе.

– О чем шепчетесь? – спрашивает она.

– О карьере телеведущих, – отвечает Таня. – Если нас выпрут из команды, мы пойдем на телевидение. Что бы ты хотела вести?

– Почему вас должны выпереть? – удивляется Алекс.

Подруги одновременно отмечают это «вас» вместо «нас», с трудом удерживаясь от того, чтобы переглянуться, но Алекс внутренним радаром засекает эту паузу и торопливо добавляет: – Я буду вести «Фабрику звезд». Там мне самое место. Потом меня заметит продюсер, и я стану солисткой девчуковой группы. А что? Мы все прекрасно знаем такие примеры.

– Там же петь надо, а у тебя голос, как у козы, я же помню наше стихийное караоке, – смеется Елена. Алекс кривится.

– Я тебя умоляю. Кого волнует голос, когда есть это? – Она проводит руками по груди и удовлетворенно усмехается, заметив, как со всех сторон на нее пялятся мужчины. – Нет, кроме шуток, о чем вы болтали?

– О тебе, естественно, – отвечает Елена. – Гадали, в кого ты влюбилась. Романова отмели сразу, слишком очевидно, да и играет он тут постоянно, только ты и не думала на игры ходить. Признавайся, это кто-то из белорусов?

– Черт, я так и знала, что говорили обо мне, – притворно сокрушается Алекс. – Ладно, вы меня раскусили. Я влюблена во вратаря белорусов. Выбирала самого усатого. Очень хочу, чтобы в ночи он шепнул мне на ухо: «Девочка моя, доведи меня до оргазма, нажарь картошечки!»

Алекс неумело басит, скверно пародируя акцент, но девчонкам много не надо. Они хохочут, позабыв о мрачных мыслях, которые еще минуту назад не покидали их головы.

Сейчас

Пока Агата корпела над протоколами, я вновь отправился в спорткомплекс – пообщаться с персоналом.

Атмосфера внутри была напряженная. На меня косились, однако упорно делали вид, что им нет никакого дела до того, чем я тут занят. Ладно, хоть пальцем не тыкали и не снимали на камеру мобильного. Начальник безопасности, как туманно объяснил мне вахтер, находился «где-то на территории», – универсальная отговорка для тех, кто не ходил на работу и занимался своими делами. Однако я ошибся: безопасника быстро вызвонили, и он обещал подойти минут через десять. Я потребовал пустить меня на место преступления, хотя сам не знал, что рассчитываю там найти.

Бассейн оказался заперт, мне разрешили войти после нескольких звонков и согласований, что не добавило позитива. Воду спустили, из-за чего помещение стало еще больше похоже на мертвецкую. Кровь Антона отмыли. Пахло хлоркой, сыростью и чем-то ароматическим, неестественным и немного неприятным.

Начальник службы безопасности Владимир Лаврентьев, лысый, слегка обрюзгший мужчина лет сорока пяти с остатками былой привлекательности, встретил меня с показной готовностью к сотрудничеству. В бассейне ему было заметно неуютно, он потел, то и дело бросал взгляды на место, где еще недавно лежало тело, отворачивался и косился по углам, лишь бы не смотреть на отмытый от крови кафель. Я подумал, что сам безопасник – не из бывших оперов, уж больно он пуглив. У ментов, пусть даже бывших, во взгляде остается настороженность немецкой овчарки, как бы ласково они ни смотрели, у этого типа ничего подобного не было. Поэтому особой откровенности от него не ждал, предполагая, что Лаврентьев будет изворачиваться изо всех сил. Как он ни храбрился, вид у него был довольно жалким, учитывая масштаб произошедшего. Даже странно, что ему доверили эту должность. Обычно в безопасность уходят вышедшие на пенсию менты и военные, этот же тип производил впечатление тыловой крысы. Я показал ему видео, но Лаврентьев лишь пожал плечами, не опознав даже убитого Романова, потому что лично с ним знаком не был, остальные фигуранты ему тоже знакомыми не показались. Проку от такого безопасника как от козла молока.

– Понятия не имею, как это произошло, – сокрушенно признался он. – Сам понимаешь, пацаны куда угодно проникнут, если им надо, но чтобы камеры отключили… Не понимаю, зачем такие сложности. Да еще сейф в соседнем здании выпотрошили…

Полная неосведомленность Лаврентьева, мягко говоря, обескураживала. Он уже должен был составить внятную версию, а не ходить растерянным и напуганным. Найдись любой человек, на которого можно было бы свалить ответственность, он, не задумываясь, это сделал бы. Я подумал, что надо уточнить у Торадзе, откуда взялся этот хлыщ на столь солидном объекте, но решил оставить выяснение Агате.

– В административный корпус можно попасть, не выходя из бассейна, верно? – уточнил я. Лаврентьев кивнул:

– Ну да, по стеклянному переходу на третьем этаже, но там двери запираются.

Я посмотрел в окно. Да, два здания связывал стеклянный мост, что, конечно, облегчало перемещение нашему убийце и взломщику, если это одно лицо.

– Как мы уже выяснили, это для ваших спортсменов не проблема, – констатировал я. – Кто имеет доступ к ключам, сейфу и серверной?

Лаврентьев изо всех сил пытался держать удар, но получалось плохо. От напряжения у него даже уши покраснели, а лицо пошло пятнами. Я пока не понял, скрывает ли он что-то или боится за свою хлебную должность.

– Я. Директор. Хотя кода от сейфа я, например, не знал. Не думаю, что его можно было подглядеть, Торадзе не из тех, кто светит код направо и налево. Черт, с работы турнут, как пить дать, а у меня ипотека… Честно говоря, я поначалу голову ломал, кто мог все это провернуть. Что там ваши эксперты, нашли следы взлома?

– Давай-ка прогуляемся, – предложил я, решив проигнорировать его вопрос. – И возьми ключи от всех дверей от бассейна до директорского кабинета.

Лаврентьев угрюмо кивнул и ушел, а я остался ждать и прикидывать, сколько потрачу времени на спонтанную пробежку. Мы вышли к бассейну, где я, стартовав от дверей, побежал на третий этаж. Безопасник, сопя и топая, следовал за мной. Добежав до двери, ведущей в стеклянный переход в соседнее здание, я дождался, пока мне откроют, а затем побежал дальше. Вновь дождался Лаврентьева и уже потом спустился по лестнице на первый этаж, к кабинету директора, где в приемной перепугал секретаршу. Бросив взгляд на часы, я удовлетворенно хмыкнул. Лаврентьев, красный от напряжения, согнувшись пополам, уперся ладонями в колени и посмотрел на меня недобро.

– Хорошо бегаешь, капитан, – сказал он.

– Да, неплохо, – скромно ответил я. – А ваши ребятки еще лучше. При определенной сноровке могли добежать до кабинета директора быстрее меня.

– Думаешь, сейф они ломанули? – поинтересовался Лаврентьев. Я пожал плечами и спросил:

– После происшествия больше никаких инцидентов не произошло?

– Например, каких?

– Ну, не знаю. Кто-то резко купил машину, уехал на Бали, на работу не пришел.

– Насчет машин и Бали не скажу… Бухгалтер отдыхать уехала за границу, это да, но за день до убийства, и о ее планах мы прекрасно знали. Машину точно никто не покупал, во всяком случае, я об этом не знаю… Да, один работник после убийства ушел на больничный.

Я насторожился.

– Кто такой?

– Да дядя Миша, наш электрик, сердце прихватило. Но ему в обед сто лет, вряд ли он по коридорам бегал.

– А раньше он больничные брал?

– Нет, – медленно ответил Лаврентьев. – И на сердце не жаловался.

– Давай-ка мне адрес этого дяди Миши, – скомандовал я. – Кажется, надо с ним пообщаться.

* * *

Дядя Миша, или Михаил Михайлович Потапов, жил в спальном районе и визита полиции точно не ожидал. После того как я представился, Потапов заметно скис и даже побледнел. Однако в квартиру впустил, предложил чаю, а когда я вежливо отказался, уселся на табурет, нервно покачивая ногой. Ему было около шестидесяти на вид, хотя по паспорту гораздо меньше – изрядные возлияния серьезно ударили по его здоровью. Лицо было морщинистым, землистым, с нездоровым цветом. Для сердечника он слишком много курил. На кухне я не заметил никаких лекарств, что, впрочем, ни о чем еще не говорило. А вот сивушное амбре витало довольно отчетливо. Загляни я сейчас в холодильник или мусорное ведро, точно нашел бы пустую бутылку.

Мне показалось, что жены у Потапова нет, – квартира хоть и была прибрана, но в ней не чувствовалось уюта, который могла придать только женская рука. К нам из комнаты пришел толстый серый кот, потерся об ногу хозяина и улегся у батареи, время от времени бросая на меня взгляды, полные презрения. Я решил сразу взять быка за рога.

– Вы знали о том, что по ночам молодежь собирается в бассейне?

Потапов заметно приободрился, сообразив, что его никто ни в чем не обвиняет. Взяв с блюдечка дольку лимона, он выжал ее в остывающий чай и кивнул.

– Ну, видел как-то, – признался он довольно равнодушно. – Я же не сторож. Мое дело – сторона. Купаются себе и купаются, я не возражал, мне не мешали. Свет, правда, жгли, но после себя всегда выключали. Наверное, думали, что никто об их развлечениях не знает.

– А многие знали?

– Обслуживающий персонал знал. Технички, например, – они же не особо следы заметали. А вода тоже оставляет отметки. С чего бы сухие полы вновь мокрыми становились? Иногда находили что-то вроде полотенец и очков. Но ничего такого. Если кому-то из персонала и не нравилось, все помалкивали. Кто мы такие? А они, может, чемпионы будущие.

Особого почтения к будущим чемпионам я в его голосе не услышал, только раздражение. Видимо, дядя Миша принадлежал к той части персонала, которым игры молодежи были не по душе.

– Поименно вы можете назвать людей, которые так развлекались? – спросил я. Он покачал головой:

– Да я не приглядывался. Мне казалось, что это одни и те же всегда, погибший парень точно туда ходил. Я его даже как-то вечером встретил в коридоре, он кивнул и дальше пошел.

– Романов был один?

– Тогда да. А потом я видел их вдвоем с таким здоровым парнем, тоже хоккеистом. Я только фамилию не помню, хоккей вообще не смотрю.

– А кто их впускал?

– Это я вам сказать не могу. Не знаю. Точно не я, у меня ключей нету. Мое дело простое: пришел, починил, ушел. Бывало, иногда вызывали, если проводка закоротит или там лампы перегорят, а у нас какая-нибудь комиссия или соревнования. Но в основном я уходил в шесть вечера. Пару раз видел молодежь в бассейне, но никуда не докладывал.

– Начальники об этом знали, как вы считаете?

– Софико Левановна всегда все знает, а если сказала, что не в курсе, то просто делает вид. От нее ничего тут не скрыть. Кто-нибудь наверняка настучал.

Потапов вытер нос, и я заметил на руке старую синюю татуировку. Ничего особенного, три буквы, складывающиеся в слово «ЗЛО». Он заметил мой интерес и торопливо убрал руку.

– За что сидели-то, дядя Миша? – дружелюбно поинтересовался я. Потапов поглядел на меня другим взглядом, колючим и жестким, а когда ответил, голос тоже стал другим, сухим и нервным.

– Что было, то прошло. Молодой был, глупый.

– Ну, а все-таки? Я же все равно узнаю.

– Вот и узнавай, – отрезал Потапов и стал шумно отхлебывать чай. Кот, делающий вид, что спит, открыл глаза и посмотрел на хозяина с интересом. Просто так отстать я уже не мог.

– Михаил Михайлович, вы вот сидите передо мной, вроде совсем здоровый. А что с сердечком-то?

Потапов сменил тон на канючащий, словно решив вызвать жалость, хотя после фактического признания в судимости это было лишним.

– Да что-то вот закололо. Думаю, надо отлежаться, чай не мальчик уже. Да и волнения всякие – пацана жалко, вроде хороший игрок был, ну и молодой совсем.

– А если мы сейчас в больничку поедем и кардиограмму снимем? – коварно предложил я. Он поглядел на меня и вновь сменил тон, как заправский артист. Теперь передо мной сидел урка, видавший виды, которому пальца в рот не клади.

– Ладно, начальник, не бери меня на понт, – зло сказал Потапов. – Не было меня в бассейне той ночью, я у свояка на даче отдыхал.

– Тогда тем более бояться не стоит.

Почувствовав, что атмосфера накаляется, кот запрыгнул к хозяину на колени. Потапов ласково погладил его за ушами. Кот затарахтел, как трактор, щурясь от удовольствия. Электрик поглядел на меня с неприятным прищуром.

– Как сказать, – почти ласково сказал он. – Я ведь сидел, начальник, сто лет назад. Правда, кого это волнует, если надо всех собак повесить. На даче нас было пять человек, они подтвердят, что я не отлучался. Только все равно мне как-то ссыкатно.

– Чего ж так? – удивился я. – Если алиби железное.

– А с того, что я утром приехал и про найденный труп ни сном ни духом не знал. Я же не только электрику чиню, но и плотник, и сантехник, и разнорабочий. Электрик, в основном, конечно. Открыл свою каптерку, взял инструменты и пошел. Даже не сразу сообразил, что дверь как-то не так открылась, она и без того на соплях держалась, а тут будто кто ее вскрыл. В парке скамейка разболталась, надо было починить. Ну, я и пришел, пару гвоздей вбил.

– И что? – не понял я.

– А то, – веско ответил Потапов, – когда труп нашли, до меня дошло, что молоток у меня был почему-то мокрый.

* * *

Алиби Потапова требовалось проверить. Я сообщил обо всем Агате и отправился на беседу с его собутыльниками, готовясь ловить их на несоответствиях, но мои ожидания не оправдались. Дальний родственник Потапова, некий Леонид Ларионов с мрачной готовностью подтвердил, что накануне убийства Потапов был у него на даче. Оба долго ковырялись в огороде, пилили дрова, потом парились в бане, где напились. Потапов остался ночевать и уехал утренней электричкой. Алиби могло быть дохлым, но, к моему сожалению, слова Ларионова подтвердила соседка. Мужики приходили к ней, помогали спустить в погреб картошку, она-то и дала им за труды бутылку водки. Утром та же самая соседка ехала с Потаповым в электричке, отметив, что тот маялся с перепоя. А еще он забыл купить билет, и его оштрафовали контролеры. Я проверил: Потапов действительно попал в поле зрения железнодорожных кондукторов, а его штраф остался на записи мобильной камеры, которую сотрудники железной дороги всегда держали включенной во время проверки пассажиров.

Агата выслушала меня без особого восторга и с отвращением кивнула на акт экспертизы.

– Если бы не свидетели, этот дядя Миша был бы самым удобным подозреваемым. Доступ в бассейн есть, по пьяной лавочке мог долбануть Романова по башке собственным молотком. Эксперты, кстати, подтверждают: это орудие преступления. На рукоятке остались частички крови, хотя молоток тщательно вымыли. Следов убийцы нет, ни ДНК, ни пальчиков. Между прочим, знаешь, за что сидел Потапов?

– Знаю, – сказал я. – За разбой.

– Именно, – подтвердила Агата. – Причем на свою жертву он напал со спины и долбанул по башке куском трубы. Просто почерк какой-то прослеживается. Ты не спрашивал, не распространялся ли он о своей судимости на работе? Может быть, его специально подставляли?

– Интересовался. Говорит, особо никому не рассказывал, не та тема для разговоров. Ну и работу терять не хотелось, – начнут придираться, а место хорошее, зарплата тоже. Да и после отсидки Потапов ни разу в поле зрения полиции не попадал, вроде как взялся за ум.

– Ну, он и тогда не был рецидивистом, напал на прохожего по пьяной лавочке, если бы не сухой закон, может, отделался бы не восемью годами. Но тогда всех подряд показательно судили, не до гуманизма было.

– Ты-то откуда знаешь? – удивился я. – Тебя, поди, еще в проекте не было.

– Я умна и любознательна с детства, – мрачно ответила Агата. – Ну и папаня мой – мент со стажем, всякое рассказывал.

Вспомнив об отце, Агата поскучнела лицом. Она резко встала, подошла к окну и распахнула створку, вдохнув холодный воздух.

– Я не понимаю, зачем Антон вернулся, – сказала Агата. – Но зуб даю, что убийца был с ним в бассейне в тот вечер. И что-то там такое произошло.

Тогда

Чувство неотвратимого провала охватывает Алису еще в самом начале вечера, когда она всеми правдами и неправдами убеждает Антона поехать к ней под предлогом осмотра новой квартиры. Она туда только что въехала после покупки и проведенного ремонта. Спать в новой, просторной студии на пятьдесят квадратов еще сложно, как в любой новостройке. Справа, слева, сверху и снизу почти без перерыва воют перфораторы, и она еще не готова поселиться тут окончательно. Часть вещей осталась у родителей, где она, измученная шумом, то и дело остается ночевать в своей девичьей спальне с розовыми обоями, покрывалом и шторами, такими умильными, пушистыми и детскими, что впору повеситься. Целый угол завален детскими игрушками, плюшевыми зайцами, слонами, мишками разных калибров и цветов, – все, что ей кидают на лед. Она тащит игрушки домой, говорит, что непременно пожертвует их детскому саду или детдому, но не делает этого. Алисе жалко. Игрушки – тоже часть признания. Ей приятно, что люди тратят деньги на цветы и подарки для нее. Как такое можно отдать посторонним детям, не знающим, как достаются медали?

Она вот знает с пяти лет. Это ежедневная пахота, когда ты, маленькая и тоненькая, трудишься, как муравей или ломовая лошадь. А все ради чего? Ради блестящего металлического кружка на ленточке. Отдаешься спорту без остатка, как коренная американка за стеклянные бусики. Просто варварство какое-то. Хотя, это утрированно, конечно. Квартирка вот прилетела от щедрот Минспорта после триумфальной победы на прошлом чемпионате, где она на целых полтора балла обскакала японку и на два с четвертью американку. А все потому, что только Алиса Серебрякова сделала такой сложный каскад. Так что выкусите! И на грядущем чемпионате она должна всех сделать! Если бы только убедить повысить дозу триметазидина. Но Торадзе решительно против, препарат вполне может войти в состав запрещенки, и тогда вообще всего лишат.

Антон Романов в качестве пары ее вполне устраивает. Родители тоже одобряют выбор. Надо признать: как только прессе стало известно об их романе, Алиса стала котироваться выше. Их и на телевидение вместе звали, и рекламные контракты предлагали. Она в прошлом месяце очень неплохо заработала на рекламе мази от травм, дезодоранта и линии спортивной одежды. Еще предлагали прокладки рекламировать, но она отказалась. Алиса Серебрякова не должна ассоциироваться с чем-то нечистым.

И все было бы хорошо, если бы не неприятное ощущение, что Антон ходит налево.

Она даже догадывалась, с кем. Пару раз она уловила от него аромат пошлых тяжелых духов, которыми пользовалась эта мерзкая Кротова, грудастая шлюшка, что с ядовитыми ухмылками смотрела на нее на тренировках, будто что-то зная. И подружки ее шептались, наверняка обсуждая неудачницу Серебрякову, которая вся из себя такая успешная, а парня удержать не может. И, как ни жаль в этом признаваться, отчасти они правы. Антон – парень горячий, чистый тестостерон, ему секса хочется, а ей, честно говоря, нет, да и нельзя из-за гормонов. Вон Сашка трахалась со всеми подряд, ее и разнесло, как барабан. Потому к телу Антона Алиса допускала редко, да и то в скучных для него миссионерских позах. Все по-быстрому, без прелюдий, игр и ласк. Ну, ему и надоело. Вот только отпустить его она не может. Впереди маячит еще один крупный контракт – китайский автоконцерн предлагает рекламировать их внедорожник. Но если выплывет информация, что они разошлись, его предложат другой паре спортсменов.

И еще, что было непонятно самой Алисе, она действительно вроде как… влюбилась. Не так, как описывалось в книгах, не так, как показывали в фильмах. Для нее Антон был чем-то своим, принадлежащим только ей, как свалка забытых мягких игрушек в комнате. Глядя на него, Алиса, не отдавая себе отчета, произносит про себя простую фразу: «Это моё. И делиться не намерена, ни с кем, никогда».

А в нем что-то меняется. Видимо, грязная шлюшка Алекс Кротова плотно запустила в него свои когти. Антон охладевает к Алисе и порывается о чем-то серьезно поговорить, но она выскальзывает из неприятной темы, как намыленная. Она вообще огромный мастер уходить от неприятных разговоров. Антон, кажется, понимает в чем дело, и начинает ее избегать, а сам проводит время бог знает с кем, говорит, что не в городе, но она однажды, воспользовавшись наивностью парня, поставила на его телефон программу, позволяющую отслеживать перемещения. И пару раз он точно был по адресу, где жила мерзкая Кротова.

Хотелось его убить за это предательство, но Алиса сдержалась. На Кротовой не сошелся свет клином, скоро ее вышвырнут вон, она исчезнет с горизонта и уедет в свой Зажопинск. Главное – выждать. А пока его надо привязать самым простым способом – сексом. А еще можно отомстить, например, замутить с его дружком, сделав вид, что ей все равно. Сомов вполне подходит. Этот здоровый слон тоже хочет секса. Пару раз она даже соглашается, мужественно терпит его неуклюжие и грубые ласки. Но все не то. Это не Антон, надо вернуть его! И Алиса зовет парня в гости, где торжественно вручает подарок, – новенький телефон, последняя модель, все навороты, мощная камера, модный чехол. Если бы она могла, то попросила на чехле крупными буквами написать: «Выкуси, Кротова!» Он тоже явился с подарком – гигантским, как зонт, букетом желтых роз. Алиса любит их, несмотря на предрассудки, мол, желтые цветы к разлуке. Так мило, что он помнит, какие она любит. Надо будет хоть селфи сделать.

Потом она затащит его в постель. Антон не будет сопротивляться. А Алиса попытается быть страстной и необузданной, но все, как обычно, выйдет как попало. Ей не понравится секс и, ему, кажется, тоже. Она первой уйдет в ванную, где с трудом удержит слезы разочарования. Когда Алиса вернется в комнату, Антон будет все так же сидеть на краешке постели и вертеть в руках обновку.

– Не синхронизируется с облаком, – жалуется он. – Ладно, потом разберусь.

– Родители зовут нас на ужин послезавтра, – будничным тоном говорит она, поправляет волосы и обнаруживает, что одна серьга отцепилась. Алиса откидывает покрывало и начинает искать. Серьга валяется между подушек. Она цепляет ее на ухо. – Ты заедешь за мной?

– Что?

– Я говорю, ты пойдешь на ужин? Мама обещала что-то невероятное, наверняка будет рыба, помнишь, как ты любишь?

Родители никакого ужина устраивать не собирались, но Алиса убедит их в его необходимости, и они, как всегда, сдадутся. Мать уже подозревает, что отношения дочери в состоянии, близком к катастрофе, и вывернется наизнанку, чтобы будущий зять не соскочил с крючка.

– А? – переспрашивает Антон и смущается. – Нет, не пойду. И телефон ты зря купила, не день рождения же… Да и вообще. Я все хочу с тобой поговорить.

– О чем?

Конечно, она понимает, о чем, и не желает слушать, но это так же неотвратимо, как оценки судей после падения на тройном тулупе. Хочешь не хочешь, придется держать лицо и слушать безжалостные механические слова. Плакать будешь потом, одна, в гостиничном номере, потому что слабину нельзя показать даже тренеру.

– Нам надо расстаться, Алиса. Ничего у нас не выходит, – просто говорит Антон.

Улыбка на его лице жалкая, совершенно мальчишеская. Она ненавидит его за эту простоту и эту улыбку. Он не смеет улыбаться, когда ее самолюбие раздавлено грязным сапогом, как цветущая ромашка. Она могла бы прямо сейчас дотянуться до вазы с желтыми розами и расколошматить ее об его тупую башку. Но она – Алиса Серебрякова, девушка не из серебра, а из стали, и не позволит себе никаких слабостей.

– Ладно, – спокойно произносит она и этим явно сбивает Антона с толку. Он уже готовился к истерике и обвинениям, поэтому жалкая улыбка превращается в растерянную.

– Ладно? – переспрашивает он. Она кивает.

– Господи, Антон, мы взрослые люди. У нас карьера на первом месте. Делать трагедию из того, что мы попробовали и ничего не вышло, не стоит, – говорит Алиса, радуясь, что ее голос звучит естественно. Антон – наивный идиот, он всему поверит. На его лице такое заметное облегчение, что Алиса даже слегка злорадствует: обманули дурачка на четыре кулачка.

– Фух, – выдыхает он. – Я думал, ты обидишься.

– Что за ерунда, мы же дружим столько лет, огонь и воду прошли, точнее, огонь и лед, – беспечно отмахивается Алиса и тут же озабоченно добавляет: – Слушай, только давай никому не говорить о нашем разрыве. Там же контракт с китайцами. Давай еще немного поприкидываемся. Если все выгорит, получим и бабки, и тачки. А потом уже типа расстанемся.

– А, точно, китайцы, – вспоминает Антон и нехотя соглашается. – Ну, давай. Ладно. Слушай, я пойду, наверное. Спасибо за подарок, ты ведь чек сохранила? Его можно вернуть…

– Забирай, – великодушно говорит Алиса. – Я для тебя его купила, и мне будет приятно, если он останется у тебя.

– Ну, спасибо тогда, – улыбается Антон.

Ей удается удержать улыбку, пока он не уйдет. Алиса даже попытается напоить его кофе, но Антон, обрадованный мирным разрывом, уже спешит к своей грудастой задрыпанке. Он обернется в дверях и смущенно предложит:

– Слушай, мы завтра хотим пробраться в бассейн. Помнишь, как тогда? Поедешь с нами? Чисто по-дружески?

– Конечно, – улыбается Алиса немеющими губами. – Мы же свои люди.

Сейчас

Пока мы ждали Серебрякову, я успел посмотреть несколько роликов с ее выступлениями. Говорить особо было не о чем: это настоящая звезда фигурного катания, никаких сомнений. На льду Серебрякова была в своей стихии: летящая, сосредоточенная, яркая, эффектная и высокомерная. Откатав программу, Алиса сидела на скамейке в компании Торадзе, дожидаясь оценок, с таким видом, будто она презирает всех вокруг. И когда она явилась в Следственный комитет, я даже был слегка удивлен. Без яркого макияжа, сверкающих нарядов, накладных ресниц, в простой одежде, она представляла собой весьма заурядное зрелище. Спортивная дива исчезла. Перед нами сидела обычная, ничем не примечательная, практически бесцветная девчонка. И только манера себя подать, да выражение лица говорили сами за себя. Брезгливая гримаса, казалось, была приклеена к ее чистому, без следов косметики лицу, а чуть выставленные бедро и грудь словно говорили: я тут главная. Агата это тоже заметила – я обратил внимание на недобрый огонек в ее глазах, поскольку она не любила, чтобы на ее территории был кто-то главнее нее. Но поздоровалась она вполне миролюбиво, предложила присесть.

– Здравствуйте, Алиса. Я следователь Агата Сергеевна Лебедева. Мы постараемся не отнять у вас много времени. Понимаю, что у вас сейчас очень напряженный график, мне сообщила об этом ваш тренер. Можете пока снять куртку. – Агата просто источала любезность сладким, как патока, голосом. Как по мне, с сиропом она переборщила. Серебрякова поморщилась.

– Ну, выбора, я так поняла, особо не было. У меня действительно сегодня тренировка, так что я бы хотела как можно скорее уехать, – ответила Алиса и, неторопливо расстегнув молнию, выскользнула из блестящей черной курточки. На меня она бросила все тот же презрительный взгляд. Я скупо улыбнулся, разглядывая ее плечи и руки.

Знакомая куртка. Сильные плечи. Заметные мускулы. Это тебе не вялая мажорка, падающая в обморок от переутомления. Это тренированная спортсменка, будущая олимпийская чемпионка, которая вырвет за победу кадык у своих конкурентов. Или возьмет в руки молоток и разобьет им голову. Характер в ней чувствовался за версту, – хотя, чему тут удивляться, если ей прочили олимпийское золото. Без характера этого никак не добиться. Такая девушка ради медали пойдет на что угодно.

– Давайте тогда сразу перейдем к делу, – предложила Агата. – Что вы делали позавчера вечером, примерно с восемнадцати часов? И вплоть до утра следующего дня, когда было обнаружено тело Романова.

Алиса дернулась, но моментально взяла себя в руки. Она закатила глаза, показывая, как ее раздражают наши расспросы, но снизошла до ответа:

– Собственно, ничего особенного. Была на тренировке с утра, где-то с семи. Потом уехала домой, пообедала, съездила в салон красоты, к массажисту… И все, потом вернулась домой и легла спать. А утром мне позвонили и рассказали…

Она наигранно задохнулась, прижала ладонь ко рту, но глаза, серые, как сталь, остались сухими. За технику, может, я и поставил бы ей 6:0, но за артистизм не больше двойки. Нет, этой не жаль парня, а если и было, то все уже отгорело.

– И Романова вы не видели? – напирала Агата. Серебрякова тряхнула головой:

– Нет. Ну, может, мельком, если он был в спорткомплексе, но я его не заметила. Хоккеисты позже обычно тренируются, мы уже уходим. Так его жаль. Кому могло в голову прийти? Просто ужас, в голове не укладывается.

Изобразить ужас у нее вновь не получилось, однако Алиса словно пыталась отогнать какое-то неприятное чувство. Она нахмурилась, затем усилием воли убрала эту волну с лица и вновь уставилась на Агату. Та молча смотрела на нее, не мигая. Алиса заерзала и вызывающе подняла подбородок.

– А что такое?

– Вы с Антоном встречались? В смысле, как пара? – спросила Агата.

– С чего вы взяли? – ощетинилась Серебрякова.

– Мать сообщила. Ну и вот с этого, – сказал я и показал ей фото, где Алиса красовалась с букетом желтых роз. Она поморщилась и фыркнула. Агата вынула из папки фото упакованного в пакетик желтого лепестка. Алиса тупо смотрела на него, открыла рот, чтобы возмутиться или соврать, а затем махнула рукой. Мне показалось, она успокоилась и решила, что ей ничего не грозит.

– Ай, всем давно это известно. Я просто не хотела впутываться, потому сразу не сказала. Ну типа того, да, были парой. Точнее, я позволяла так думать. Ему, конечно, хотелось бы. Но я не относилась к этому серьезно, у меня много поклонников, бегают за мной, как собачонки. Ну и он тоже бегал, даже домой подвозил, родители были не против. Взаимностью я не отвечала, у него репутация такая… По-моему, он уже со всеми переспал, с кем мог. Так что ничего особо рассказать не могу. В тот день он подарил мне букет роз, заехал рано утром, перед тренировкой, ну и вручил.

– Вы подписали фото: «Вот и все». Причем незадолго до того, как было найдено его тело, – влез я. – Выходит, вы уже знали, что он мертв?

Алиса побледнела, прищурилась так, что от глаз остались одни щелочки. Но когда она открыла рот, ее голос был металлическим, как кинжал.

– Слушайте, вы, как вас там… Что я написала, мое дело, это никого не касается. Я уже сказала, что не видела Антона в тот вечер, ясно вам?

– Давайте сэкономим друг другу время, – холодно сказала Агата и развернула к ней монитор. Алиса уставилась на видеозапись, на которой она в компании Романова входит в здание бассейна. На ее щеках вспыхнули красные пятна. Она заерзала и застучала ногой, выбивая нервную дробь.

– Это вы, – жестко сказала Агата и ткнула ручкой в смазанную фигурку девушки в точно такой же куртке. – Это Романов. Кто все остальные?

– Я его не убивала, – торопливо выпалила Серебрякова.

– А кто убил?

– Я не знаю. Никто. Мы были там часа четыре, а потом ушли все вместе. И Антон с нами.

– Назовите имена всех остальных.

Алиса помедлила, собираясь с мыслями, а затем, словно шагнув в ледяную воду, с ядовитым удовольствием перечислила:

– Димка Сомов, это лучший друг Антона. Он за мной в свое время пытался ухлестывать, но я его отшила. Девчонки из команды… Таня Еремина, Лена Балуева и эта шлюшка Алекс Кротова. И еще… Денис.

– Что за Денис? – насторожился я. В команде ни одного Дениса не было, это я точно знал. Серебрякова наморщила нос и раздраженно ответила:

– Да откуда я знаю? Обслуга, может. Он нас и впустил, наверное, работает там. Он всегда нас впускал, ну и зависал с нами, но особо про себя не рассказывал. Он из таких… из молчунов.

– Что вы делали в бассейне? И как вообще туда попали? – спросила Агата.

– Ну, что мы делали… Плавали, дурачились, тусили. Пиво пили, хотя нам нельзя. Ну а что? Это было такое приключение. Месяц назад Антон предложил: пойдем в бассейн ночью. Мне показалось это романтичным, интересным, мы и стали ходить регулярно. А в этот раз я понятия не имела, что мы будем там не одни. Пришли, а Димка притащил этих… Видите ли, скучно, мы обжимаемся, и ему тоже хочется. Ну, девчонки мне тоже не обрадовались, хотя я плевать хотела на их мнение. В тот вечер Антон и Димка заехали за мной, а девчонки подошли позже. Денис открыл нам двери, мы вошли, немного поплавали, я пару раз прыгнула с вышки. Но мне быстро стало скучно. Это же не пляж, не позагорать. Несколько раз я порывалась уйти, но Денис был против. Ему не хотелось двери открывать и закрывать, там что-то с кодом сигнализации или типа того. Только все вместе могли войти и выйти, чтобы не вызвать подозрений. Пришлось ждать, что удовольствия мне не доставило. Но мы ушли все вместе, я клянусь, и Антон был жив, потому что мы еще минут пять разговаривали после этого. Если он вернулся в бассейн, то я к этому никакого отношения не имею.

– Вы не боялись, что ваш тренер узнает, чем вы занимались в бассейне?

– А чем я таким занималась? – окрысилась Серебрякова, и ее глаза метнули молнии. – Ну, пришла среди ночи, и что? Замков не взламывала, не хулиганила. Не моя ответственность. Поплавала, попрыгала в воду и все. Что тут такого? Мы уже пару раз так делали, никто не догадался. Потом, я была уверена, что и в этот раз никто не узнает. Антон сказал, что обо всем позаботились, камеры выключены, как всегда.

Как всегда. То есть Алиса прекрасно знала, что во время их свиданий и тусовок в бассейне камеры не работали. Интересно, кто еще знал об этом? Я не стал дожидаться и задал этот вопрос. Алиса равнодушно пожала плечами. Ясно. Значит, все причастные могли об этом знать.

– Вы выходили из бассейна? – настаивала Агата. Алиса посмотрела на нее уже с нескрываемым раздражением.

– Не помню. Наверное. Может быть, в туалет. Да, я выходила в туалет.

– А остальные?

– Послушайте, мне что, больше нечего делать, только следить за тем, кто отлучался в сортир? И какая разница? Антон был жив, когда мы уходили.

– Что было после того, как вы вышли из бассейна?

– Ничего. Я вызвала такси и уехала.

– Одна?

– Да, – сказала Алиса, но ее взгляд вильнул.

– А все остальные? Они тоже разъехались?

– Не знаю, я за ними не следила. Я вообще не при делах… Послушайте, да, я написала в своих соцсетях «Вот и все», но это не было связано со смертью Антона. Я просто решила его бросить, потому что он не вызывал у меня никаких чувств. Я его не любила.

Последнюю фразу она произнесла с нажимом, поскольку очень хотела, чтобы мы ей поверили. Но мы усомнились, во всяком случае, я. Тоска в голосе Алисы была неподдельной.

Когда за ней закрылась дверь, я повернулся к Агате:

– Что думаешь?

Та постучала себя ручкой по зубам, поморщилась. Я тоже невольно содрогнулся, почувствовав, как заныли зубы.

– Она соврала как минимум пару раз, если верить моим ощущениям, – глубокомысленно ответила Агата. – Когда сказала, что Романов для нее ничего не значит, и еще, что не знает этого Дениса. Что-то в ней дрогнуло, будто она не хотела о нем говорить. В списке персонала Денис не значится. Точнее, есть один, но он не подходит по возрасту, к тому же жутко толстый. А этот молодой, тощий. И он совершенно спокойно открыл Романову и компании дверь.

– Ты заметила, что она явно была там ночью не в первый раз? – спросил я. Агата кивнула:

– Да, будто само собой разумеется, что кто-то открывал им двери. Сверься с отделом кадров, может, там всплывет Денис в числе уволенных сотрудников. Ведь знал он откуда-то коды сигнализации, да и в серверную дверь открыл. Господи, к чему такие сложности? Дали бы ему по башке где-нибудь в подворотне, и концы в воду.

– И мы бы никогда никого не нашли, – усмехнулся я. – Тут хоть шансы есть. Зуб даю, Романова завалил кто-то из компашки друзей.

– Побереги зубы, – посоветовала Агата и постучала ручкой по своим, заставив меня вновь поморщиться. – Чует мое сердце, у нас будет распрекрасный «глухарь».

Тогда

В бассейне необычно пусто. Гулкая тишина слегка нарушается шлепками босых ног компании, которая впервые оказывается в этом помещении в таком составе, а рядом нет других спортсменов, тренеров и спасателей. Через минуту ошеломляющего восторга тишина взрывается криками и визгами, которые испуганно смолкают от яростной атаки эха. Потом, когда все понимают, что можно орать, сколько угодно, и никто этого не услышит, крики возобновляются. В купальных костюмах все выглядят премиленько, никому в голову не пришло взять шапочки, потому что, даже если вслух никто не говорит, на этом подпольном мероприятии предполагается флирт, а попробуй выглядеть сексуально в шапочке на голове! Бассейн спорткомплекса – почти СПА, не хватает только лежаков, поэтому в ход идут захваченные полотенца, которые стелют прямо на кафель и резиновые коврики. Пока девушки устраивают собственный мини-пляж, трое парней, толкая друг друга, начинают бороться, сплетаясь в клубок, пока не сваливаются с края бассейна в воду. Антон Романов выныривает первым и оглушительно хохочет.

Проходит часа два такого веселья, и Алекс становится скучно. Ей довольно долго удается терпеть язвительные комментарии Алисы, не обращая на нее внимания, но общество Серебряковой почти невыносимо. Алиса, в вызывающем белом купальнике, изо всех сил пытается привлечь внимание Антона, а тот скользит взглядом, где угодно, только мимо нее. Алису это смертельно раздражает, отчего она пытается уколоть Алекс все сильнее. Когда Алекс, прыгнув с самой низкой вышки, неудачно входит в воду, поднимая кучу брызг, Алиса говорит:

– Боже, кита выбросило на берег.

Парни смеются. Алекс не слышит этого, она еще под водой, но когда вылезает и подходит, Алиса повторяет свою шутку. Теперь уже никто не смеется, но Алисе и не нужно, она чувствует свой триумф. Алекс показывает ей средний палец, а та, в отместку, забирается на вышку и слетает с нее, как заправская прыгунья, входя в воду почти вертикально. С тоненькой, стройной фигурой Алисы это легко, в то время как внушительные формы Алекс бьются о воду, как каменные. Вот только парни смотрят на ее пышную грудь, которую для выхода на лед она тщательно перевязывает. А жалкие прыщики на теле Алисы никого не вдохновляют.

Из телефона Лены доносится забойная музыка – модный ремикс на старую песню, почти без слов, с зацикленными повторами, эротическими стонами и подвывающими визгливыми гитарами. Лена и Таня, схватившись за руки, кружатся, пока не падают в воду, и там их длинные волосы развеваются, словно у русалок. Девчонки выныривают и смеются. Алиса смотрит на них с отвращением и демонстративно морщится, всем видом показывая, что она не из их общества. А вот Антон глядит на них с интересом. Дима Сомов откровенно пялится на Алису, не упуская из виду и Алекс. Она выпячивает грудь и трясет мокрыми прядями, как красотки из «Спасателей Малибу». Если она сейчас побежит, ее грудь будет волнующе подпрыгивать. Димка сойдет с ума от возбуждения, а Алиса от злости лопнет с брызгами.

– Слишком много потом будет уборки, – говорит Алекс и начинает смеяться. Она выпила залпом почти полбутылки пива.

– Что? – переспрашивает Антон.

Алекс пожимает плечами.

– Ничего, это я так…

Она поднимается с мокрого кафеля и начинает танцевать, следя за тем, чтобы выглядеть как можно более эротично. Таня и Лена вылезают из воды присоединяются к ней, но от эротики не остается и следа. Теперь они просто придуриваются, и это понятно всем. Алекс же, извиваясь под томную медленную композицию, думает, что ей уже хочется уйти. Она ловит на себе торопливый взгляд Антона и думает, что раньше ей нравились эти вечерние заплывы, о которых мало кто знал. Если точнее, только Антон, она и этот самый Денис, что впустил их внутрь и смылся в неизвестном направлении.

Она приходила в бассейн дважды, и оба раза, уйдя в прохладную выключенную сауну, они с Антоном любили друг друга. Ей доставлял удовольствие секс, а еще мысль, что Алиса не подозревает об изменах Антона, а если подозревает, то не знает, кто ее соперница. Хотя, может, и знает, судя по той агрессии, с которой она нападает на нее. Алекс хочется бросить Серебряковой всю правду в лицо, но она не может этого сделать. Антон и без того чувствует себя неловко. Бедная Алиса, она ведь даже не понимает природу отношений, которая связывает Алекс и Антона. Это просто секс, никакой влюбленности и даже привязанности. Чувства почти приятельские, баш на баш. А что такого? Парня нельзя вечно кормить обещаниями и соглашаться на редкие неинтересные соития, потому что ты должна держать себя в форме, не позволяя гормонам взять верх. Иначе прости-прощай карьера дивы фигурного катания. Алекс вот со своей карьерой уже попрощалась, так что терять ей нечего.

Алекс думает, что скоро ей придется решать, как жить дальше. На мечте стать знаменитой фигуристкой пора ставить жирную точку, и от этого становится грустно. А еще придется попрощаться с Антоном, потому что этот дурачок ни с того ни с сего влюбился. И теперешняя тусовка в бассейне ее раздражает, потому что все идет как попало. Прежнего веселья и беззаботности нет. Она решает для себя, что это в последний раз, больше она не пойдет.

У нее заканчивается пиво, и она идет к сумке с прихваченными напитками, перешагнув через лежащую на полотенце Алису. Идиотское занятие, здесь ведь не пляж, загореть не удастся. Но Алиса лежит, опираясь на локти, демонстрируя свои прелести. От влажности ее макияж смазался, на щеках видны потеки от пудры и тональника. Что за глупости – идти в бассейн накрашенной? Но Сомову, видимо, нравится, раз он пялится так, что язык вот-вот вывалится изо рта. Алекс пьяно шатается и наступает Серебряковой на руку.

– Ой, блин, да отвали ты, тумба! – рычит Алиса.

– Пардонте, – отвечает Алекс, икает и хохочет.

Сумка с пивом стоит под вышкой. Когда Алекс вытаскивает очередную бутылку и ловко сворачивает пробку, что-то со стремительным свистом пролетает мимо нее и бухается в воду, подняв водяной столб. Кто-то прыгнул с вышки, и, судя по волне, с самого верха, войдя в воду бомбочкой. На дне бултыхается шевелящееся пятно, приближается к поверхности и выныривает. У бортика, откинув волосы, находится Таня, которую будто оглушило это падение. Антон стоит рядом и протягивает ей руку. Алекс видит Дениса, который весело смеется, подплывает к бортику и начинает подниматься по лестнице, придерживая сползающие пляжные шорты.

– Придурок! – фыркает Алиса.

Она лежит далеко, ее не могло обрызгать, да и вообще глупо обижаться на несколько капель воды, но она встает и демонстративно поднимает полотенце. Денис подходит к Алекс, берет из ее рук бутылку и делает несколько глотков. Улыбка у него совершенно детская, только взгляд странный, направленный внутрь себя, как у психа. Денис не показался Алекс интересным, несмотря на его довольно приятную внешность. Однако с самого первого дня она видела в нем некую порочность. Даже без рассказа Антона она догадалась, что у Дениса немного кукуха улетела, но он был безобиден, никакой агрессии не проявлял, и потому она была готова его терпеть.

Денис сделал еще глоток, протянул бутылку ей, но Алекс помотала головой.

– Оставь себе.

Она нагнулась и достала еще одну бутылку пива. Денис скривился.

– Брезгуешь, что ли?

И вновь эта мутная водичка во взгляде. Она поспешила погасить зарождающийся конфликт, обняла его и чмокнула в ухо, да так, что зазвенело. Денис охнул, отшатнулся, а Алекс заразительно рассмеялась. Он засмеялся в ответ. Все-таки она умела обращаться с мужиками, даже с психами. Пойти, что ли, Сомова отвлечь, пусть Серебрякова из себя выйдет. Ей ведь так необходимы аудитория и обожатели. К Денису идет Антон, и его вид довольно грозен.

– Придурок, ты видел, куда прыгаешь? – орет он. – Таньку чуть не убил.

– Ну, не убил же, – дурашливо ухмыляется Денис. Антон впечатывает его в стенку и с отвращением шипит:

– Я же тебя предупреждал!

– Эй, братан, да расслабься, – отмахивается Денис, но тот не отпускает, и глаза наливаются кровью. Денис пытается отпихнуть Антона, но это равносильно тому, чтобы сдвинуть с места асфальтовый каток. И тогда он хрипит:

– Ну-ка, быстро отпустил! Иначе я…

– Иначе – что? – орет Антон в ответ. К месту происшествия уже торопятся Алиса и Дима. Лена остается с Таней, обе смотрят на парней с испугом. Алиса хватает Антона за руку.

– Антоша, не связывайся с ним.

– Да, пацаны, давайте жить дружно, – смущенно вклинивается Денис.

Антон сверкает глазами, Денис извивается и пытается освободиться, губы сжимаются в тонкую линию, а лицо наливается кровью. Но затем он обмякает, и тогда Антон отпускает его, позволяя стечь по стене. Денис садится на пол и утыкается головой в сложенные на коленках руки. Алиса все еще держит Антона за руку и тащит его в сторону.

– Слушай, ну это уже ни в какие ворота, – говорит она и улыбается, думая, что это выглядит соблазнительно. – Кажется, вечеринка зашла в тупик. Давай бросим все и поедем ко мне.

– Зачем? – спрашивает Антон. Это звучит довольно грубо. Алиса моргает.

– Ну… Сам знаешь…

Антон поворачивается к ней и глядит сверху вниз. Его лицо каменное, челюсти стиснуты так, что зубы вот-вот рассыплются, но, несмотря на раздражение в голосе, он говорит мягко, как ребенку:

– Алис, ну мы же обо всем поговорили. И все выяснили. Чего друг другу мозг парить? Все ведь было понятно с самого начала. Я очень хорошо к тебе отношусь, но я тебя не люблю. Понимаешь? Не люблю!

Он будто кувалдой вдалбливает эту фразу. Лицо Алисы жалкое и растерянное. Рядом с гигантским Романовым маленькая Серебрякова выглядит совсем крохой. Она еще пытается держаться с достоинством и задирает подбородок, замечая, что Антон смотрит куда-то поверх ее плеча. Там, позади, стоят девчонки. Одна, самая высокая и фигуристая, бросает на Алису вызывающий взгляд и победоносно ухмыляется. Виски Алисы сдавливает болью. Она не выдерживает и бьет Антона кулачком в грудь. Ощущение такое, будто она ударила в стенку. Однако он охает и она тоже.

– Это она, да? – визгливо кричит Алиса. – Ты променял меня на эту шмару? На дешевку? Ну, удачи вам! Вы друг друга стоите… Убила бы, тварь, скотина!

Антон пытается ее удержать, но Алиса вырывается и с разбегу прыгает в бассейн, чтобы не плакать. Сильными гребками рассекает воду, выдыхая правильно, как учил инструктор в свое время, ведь она научилась плавать всего три года назад, а до того воды боялась. Теперь ей все нипочем.

Алиса проплывает бассейн за какие-то чемпионские минуты, хотя ей кажется, что прошла целая вечность, поднимается по лесенке с другой стороны и садится на край, болтая ногами в воде. Ей все нипочем, она сильная, уверенная, независимая, и только внутри все трясется, как желе, от перенесенного унижения и ярости. Если бы она могла испепелять взглядом, то спустя мгновение осталась бы в бассейне одна, посреди жалких кучек пепла. Она ненавидит Антона и Алекс, эту сладкую парочку, что спелись, пока она надрывалась на льду, и теперь наверняка смеются над ней, идиоткой, посмевшей обнажить свою слабость. Плюхая в воде ногами, Алиса смотрит на свои ступни и думает: «Жалко, что она босая. Были бы при ней коньки, подошла бы и пробила этому жалкому изменщику голову, нашинковав ее, как сыр». Тошно и больно, – никогда в жизни ей никто не смел так отказывать, что она чувствовала себя ненужным мусором.

Ссору между Алисой и Антоном видят все, и становится неловко. Особенно, когда Алиса выбирается из воды и сидит на другом конце бассейна совсем одна. Все переглядываются. Разве что Алекс не расстроена. Напротив, к ней приходит понимание, что ей, собственно, плевать на Серебрякову и ее переживания. А вот на Романова не плевать, и она смотрит на него с тоской, понимая, что эта история ее жизни закончилась навсегда. Вечеринка увядает, на часах уже почти три ночи. Сомов отправляется утешать Алису, и Алекс идет в душ одна.

Выйдя, она натыкается на Сомова, который выглядит несчастным и понурым. Она жалко улыбается ему.

– Ну, что? Отшила?

– Отшила, – признается Димка, и Алекс становится даже немного жаль этого здорового, как дуб, увальня. – Иногда я думаю, мир был бы намного проще, если бы в нем не было антонов и алис. От них одни беды.

– Да брось, – смеется Алекс и шутливо бьет его кулачком в плечо. – Тогда мир был бы намного скучнее.

– А что? Разве это плохо? Я бы иногда с удовольствием поскучал без Антохи. Мне было бы вообще легче дышать, если бы он взял и исчез из моей жизни. Особенно сейчас.

Алекс понимает, о чем говорит Димка, ведь ей и самой тошно, хотя она бы никогда не влезла в серьезные отношения Антона. Она не догадывается, что за страданиями Сомова прячутся гораздо более серьезные демоны, и потому в голову приходит шальная мысль пожалеть Димку. Так, как может пожалеть только женщина. Она обвивает его шею руками и впивается в губы жадным поцелуем. Оторопев от неожиданности, он быстро приходит в себя, подхватывает ее и утаскивает в вестибюль, где среди тропических деревьев зимнего сада любит Алекс на неудобной, обитой искусственной кожей скамейке. А она, отдаваясь ему, с удовлетворением думает, что вновь отомстила Серебряковой.

Сейчас

В своей компании Александра Кротова явно была за главную. Довольно высокая для фигуристки, с крупными плечами и внушительным бюстом, квадратным волевым подбородком и копной непослушных темных волос. Красавицей ее назвать было сложно, но характер чувствовался за версту. Явилась в Следственный комитет она уже под вечер, я как раз завершил свои дела на районе и подскочил к Агате с малоутешительным отчетом: лучший друг Романова – Дмитрий Сомов пропал, телефон выключен, а все близкие упорно делают вид, что не знают о его перемещениях. Отдел кадров спорткомплекса тоже не порадовал. Ни один Денис у них в последнее время не работал и тем более не увольнялся.

Кротова так решительно вторглась в кабинет, что на мгновение нам стало тесно. Так же решительно, не дожидаясь приглашения, она уселась напротив Агаты и вздернула нос. На Кротовой была тонкая облегающая кофточка, и когда я скользнул взглядом по фигуре, она криво усмехнулась, но я вовсе не разглядывал ее прелести. Я в этот момент думал о руках: довольно плотных и крепких. Такая девушка в состоянии разбить голову парню, но мне кажется, что если бы это сделала она, то ударила бы сильнее. Я припомнил видео с ее тренировки, неудачный прыжок и падение, после которого она, разбив лицо в кровь, сплюнула ее на лед и как ни в чем не бывало поехала дальше. Болевой порог у нее как будто отсутствовал напрочь. Александра была единственной из своей компании, кто регулярно падал, но при этом не останавливался, то ли от самодисциплины, то ли от дурости.

– Очень приятно, – сдержанно сказала она после того, как мы представились. Голос Александры был глуховатым, с хрипотцой. Я бы сказал – чистый секс. Кротова прекрасно это знала и пользовалась умело, будто не отдавая отчета в том, как заводят эти хрипловатые нотки. – Чем могу помочь?

– Думаю, вы понимаете, для чего мы вас сюда вызвали? – спросила Агата. Кротова посмотрела на нее с интересом.

– Ну, это явно касается смерти Антона, а раз вы допрашиваете нас мелким оптом, речь идет об убийстве. Я угадала?

Я невольно расслабился, а следом и Агата. Нет, на убийцу или даже соучастницу Александра не походила, слишком уж уверена в себе. Если подумать, можно предположить, что до смерти Антона Романова ей нет никакого дела.

– Вы сами ничего не хотите нам рассказать? – с легким нажимом осведомилась Агата. Кротова улыбнулась еще шире.

– Спросите – расскажу. Мне особо нечего скрывать. А раз так, я готова оказать любую помощь следствию.

Она улыбнулась во все свои тридцать два зуба, что больше смахивало на оскал, чем на дружелюбие, и я вновь напрягся. Эта девушка была не так проста, как хотела показать. Не уверен, почувствовала ли это Агата, поскольку она как ни в чем ни бывало поинтересовалась:

– Где вы были в момент смерти Антона Романова?

– Видимо, спала, – пожала плечами Александра. – После того как мы попрощались ночью, я поехала домой и легла спать. Утром надо было на тренировку, пропускать я не могла, у меня программа не отработана. Мы взяли одно такси, сперва завезли Таню, потом с Ленкой поехали домой. Мы с Леной Балуевой снимаем квартиру на двоих, если я не говорила.

– То есть вы встречались с Романовым ночью? И где? – небрежно спросила Агата. Кротова поморщилась.

– Ой, да что вы тут меня разводите на какие-то несоответствия! Мы же с девчонками созванивались, их тоже вызвали. Всем понятно, что вы уже узнали про нашу ночную вылазку в бассейн. Но клянусь вам: когда мы уходили, Антон был в полном здравии.

Александра спокойно перечислила всех присутствовавших, и лишь на имени Дениса споткнулась, неуверенно признавшись, что фамилии его не знает. Кажется, таинственный Денис ее нисколько не интересовал. Правда, она неприязненно сказала, что это – какой-то приятель Антона и тип довольно мутный. Странно. Четыре девушка, три парня, причем все молодые и привлекательные. Что-то там должно было произойти. По ее словам, такие купания проходили в бассейне регулярно, она сама была минимум на двух, в компании Антона и Дениса. Кто еще приходил в бассейн по ночам, когда она отсутствовала, Кротова сказать затруднилась.

– Во время вашего… купания… не случилось никаких конфликтов? – спросил я. Агата прищурилась, словно целясь. Александра тряхнула головой.

– Нет, мы вполне мирно провели время, несмотря на присутствие Алисы. Но она, надо признать, держала себя в руках и не закатила скандал, хотя ей очень хотелось.

Последнюю фразу она произнесла с ядовитой насмешкой. Эти девушки явно не выносили друг друга, но по какой-то странной причине провели вместе вечер.

– А почему ей хотелось скандала? – спросил я.

– Она нас на дух не переносит, особенно после того, как услышала наше мнение об ее спортивных успехах.

– А можно поподробнее?

– Да какие там подробности… – Александра презрительно махнула рукой и скривилась, словно откусила лимон. – Знаете, девчонки сплетничают, иногда это правда, иногда нет. Но Алисе и правда завидовали многие, что и неудивительно. Такой рост за весьма короткое время! У нее очень насыщенная программа, со сложным каскадом прыжков, и она их делает просто влет. Но недавно мы… точнее, я… высказалась о том, что Серебряковой колют триметазидин. Это еще не допинг, но уже на грани, и его могут запросто запретить. И если он войдет в список запрещенных препаратов, ее успехам придет конец. Алиса услышала и закатила скандал, мол, она всего добивается сама, но мы тоже не дураки.

Мы переглянулись. Тема допинга была довольно скользкой, и, если бы пострадала Серебрякова, у нас появилась бы слабая надежда на мотив. Но убили не фигуристку, а нападающего хоккейной сборной. Интересно, как обстояли дела с допингом внутри команды?

– Скажите, а Романов мог знать об этом препарате? Ну, что его девушка принимает допинг? – осведомилась Агата.

– Его девушка? – картинно удивилась Александра, и вот тут я ей уже не поверил. – А, ну да… поняла… Не знаю, его могли давать Алисе с подачи Торадзе, от тренера вряд ли такие вещи ускользнут. Но если вы думаете, что Антон узнал об этом, а Алиса его убила, то вряд ли. Хотя мне бы и хотелось думать, что она замешана. Я бы с удовольствием посмотрела, как она дергается, словно уж на сковородке. Но допинг как мотив… Чушь, не верю. Если Алиска и замешана, то причина в другом. Но тут я ничего сказать не могу.

– Вы так ее не любите? – усмехнулась Агата. Ответная улыбка Александры была жалкой, хотя голос звучал довольно бодро.

– Я же сказала, что Серебряковой завидуют. И я не исключение. У нее все получается, а я… Самая старшая в команде, да еще и здоровая, как слониха. Я ведь потому и в одиночницы пошла – поднять такую партнершу не каждый сможет. Медалей мне не светит, Торадзе уже смотрит на меня с отвращением, так что участь моя незавидна. Ну, покатаюсь еще до соревнований, но в сборную точно не войду. Что потом? Балет на льду? Тренерская работа? Это печально, знаете ли, сознавать собственную никчемность. А тут мимо кометой проносится она, и ты понимаешь: вот у нее точно все в жизни будет, а у тебя – нет. Двадцать лет, а всё уже кончилось. Обидно. Так что, если бы там в бассейне лежала Алиса, а не Романов, я стала бы первой подозреваемой. Вполне могла бы придушить ее из зависти… Хотя вру, конечно. Думать и делать – немного разные вещи. Я бы просто продолжила ее не любить. Рано или поздно наши дорожки разойдутся, и я о ней забуду.

Ее здравомыслящий ответ производил впечатление. Как и тон: она была довольно спокойна, не спотыкалась на словах. Так признаваться в нелюбви мог только непричастный к преступлению человек. Если среди присутствовавших в бассейне и был убийца, это явно не Александра. Надежды узнать у нее что-то полезное таяли с каждым новым вопросом, но Агата не сдавалась. Она расспросила, где была Александра поздно ночью, но та отбила атаку, повторив, что просто отправилась домой вместе с подругой, и обе больше не выходили. Алиби хлипкое, но оно есть. Надежды что-то узнать таяли с каждой минутой. Но Агата не спешила ее отпускать.

– Что вы знаете о врагах Романова? В тот вечер он не показался вам встревоженным или напуганным? – спросила она.

– Не показался. Антон был вполне мил, но я могла не понять, мы все, в сущности, его мало знали. Вы лучше у Димки спросите. Они же чуть ли не на одном горшке сидели в детстве.

– Вы мало его знали, но пошли в бассейн среди ночи?

– А что такого? – удивилась Александра. – Не на вписку же он нас позвал. Я и раньше ходила. Это немного будоражило кровь, у нас ведь, по сути, мало развлечений. Мы все из одной касты, так или иначе пересекались. Из хоккейной команды Антон и Димка самые молодые, не со старичьем же нам тусить? Нет, понятно, что у каждой из нас есть друзья, но, когда ты на соревнованиях и тренировках то и дело пересекаешься с одними и теми же людьми, вольно или невольно возникают дружеские связи. Так было и у нас. Мы живем в жестком режиме – диеты, тренировки, а ведь молодые все, нам тоже хочется чего-то нормального. Димка предложил бассейн в свое время, я согласилась, девчонки тоже. Это было довольно весело. Где еще можно подурачиться в узкой компании, без посторонних? Огромный бассейн, вышки… Это же не сауна со шлюхами. Все было тихо-мирно, хотя парни явно предполагали, что каждому перепадет, но в итоге всем отказали, и никто не возмущался. Кто знал, что это выльется в убийство?

Это было уже интереснее. Значит, амуры все-таки предполагались. Александра спокойно подтвердила: да, так и было. По словам Кротовой, неизвестный Денис метался от нее к Тане Ереминой, Сомов вертелся вокруг Серебряковой, что до Антона, тот уделял всем равное внимание, словно был хозяином вечеринки.

– Вы уходили из бассейна? – спросил я. Она кивнула, не раздумывая.

– Да, в туалет и относила в раздевалку телефон, боялась намочить или утопить, мы там изрядно разбесились, швыряли друг друга в воду. По-моему, все выходили на несколько минут. А какая разница? Я же говорю, когда мы пошли домой, Антон был еще жив.

– Александра, а почему вы так усмехнулись, когда я сказала, что Алиса – девушка Романова? – спросила Агата. Та расплылась в злорадной ухмылке:

– Да потому что он ее бросил. И ей это ни фига не понравилось. В бассейне я слышала, как она предъявляла ему, требовала, чтобы он хотя бы до конца сезона делал вид, а он ни в какую. Алиса прямо визжала и говорила, что непременно с ним поквитается. Это был единственный неприятный эпизод вечера. Потом она поостыла и больше к нему не цеплялась.

Мы бегло переглянулись. Это мотив, причем очевидный. Антон бросает Алису, та в припадке ревности вызывает его обратно, бьет по голове и топит. Сложно, странно, но вполне возможно. Я вспомнил о презервативах в карманах Антона. Могла ли Алиса пообещать ему прощальный секс? Запросто. Агата вздохнула, поглядела в протокол с сомнением и, отложив его в сторону, вкрадчиво поинтересовалась:

– Как вы думаете, Романов мог вернуться в бассейн, чтобы там встретиться с Алисой?

– Да запросто, – пожала плечами Кротова. – Только к чему такие сложности? Других мест, что ли, нет? Хотя… Про Антона поговаривали, что он любил красивые жесты, такой, знаете ли, предпоследний романтик. Ну, и бабник был первостепенный. Так что вполне мог. Да, пожалуй. Я вообще не считаю, что это спланированное убийство, уж больно место неудачное. Нужно ведь было знать о наших вылазках, а мы и не афишировали.

– Может, он встречался там не с ней, а со своей новой девушкой? И об этом кое-кто знал? – настаивала Агата. Лицо Александры чуть дрогнуло, и она со спокойным видом соврала:

– Тут я вам ничем не помогу.

* * *

Когда Кротова попрощалась и ушла, Агата включила чайник и посмотрела на меня с интересом.

– Что? – не выдержал я.

– Стас, ты – бабник? – неожиданно поинтересовалась Агата. Я оторопел, но быстро взял себя в руки и рассмеялся:

– Еще какой. А почему ты спрашиваешь?

– В голове свербит одна теория, но мне нужен взгляд со стороны, причем мужской. Скажи, у тебя часом на Кротову не привстал?

– Фи, – скривился я. – Что за выражения? Ты же приличная девушка.

– Фомин, я следак прежде всего, а уже во вторую очередь девушка, – вздохнула Агата. – Собственно, веду к тому, что, на мой вкус, Кротова – просто секс-бомба. Как она с такой фигурой катается, ума не приложу.

– Плохо она катается, – удовлетворил я любопытство Агаты. – На соревнованиях даже не в двадцатке. И, если перефразировать твой вопрос, то мне Кротова показалась просто красоткой.

– То есть у тебя…

– Агата, мне неловко об этом говорить даме. Но – да. А почему тебя это так взволновало? Ты же не о моей личной жизни пеклась?

– Не о твоей, – подтвердила Агата. – Но что мы имеем? Антон Романов, по признанию его матери и как минимум двух подружек, был бабником. Как бабник он бы прошел мимо такой девушки?

Я задумался.

– Она могла быть не в его вкусе.

– Серебрякова дала Кротовой весьма впечатляющую характеристику. Ты не заметил? Она сказала: «Эта шлюшка Алекс Кротова». Кротова тоже от Серебряковой не в восторге, вывалила нам историю с допингом, но при этом признала, что Серебрякова как фигуристка гораздо сильнее. Девушки друг друга не любят. Но Серебрякова, что считается девушкой Романова, называет Кротову шлюхой.

– Думаешь, Романов и Кротова были любовниками?

– Ты сам сказал, что она секс-бомба и ты бы мимо не прошел. Может, у Романова был фетиш, и он предпочитал только будущих чемпионок, но в это слабо верится. Я уверена: между ними что-то было, может быть, не сейчас, давно. Но то, как Кротова говорила о Серебряковой, мне не понравилось. Было в ее тоне какое-то… самодовольство. Правда, она по Романову не скорбела. Хотя, может, просто лучше держалась.

– Мать Романова ее не узнала, – напомнил я. – Она опознала только Алису.

– Потому я и говорю: вероятно, Кротова и Романов встречались давно, их отношения себя изжили, но Кротова знала, что они когда-то проводили время в одной постели. Надо пробить более старые звонки Романова и Кротовой, возможно, они чаще общались.

– И Серебрякова так возбудилась от их старой связи, что долбанула молотком своего хахаля? – покачал я головой. – Да еще по такой сложной схеме? Она, может, и прекрасная спортсменка, но на Мориарти не похожа.

– Да, мне она тоже показалась глуповатой, – согласилась Агата. – Возможно, я пытаюсь натянуть сову на глобус, но ревность – вполне себе мотив. Я, пожалуй, над этим еще подумаю.

– Думай, – согласился я. – А я поехал.

Агата нервно дернулась и посмотрела за окно на сгущающиеся сумерки.

– Я надеялась, что ты тоже захочешь подумать на эту тему. Две головы лучше одной.

– Я бы рад, но мне надо домой, – покаянно признался я. – Родители на работе, там пес один сидит весь день, наверняка уже наложил кучу.

Агата неожиданно тепло улыбнулась.

– Собака… Собака – это хорошо. Я все хочу завести собаку, но меня останавливает, что дома с ней некому будет сидеть. Измучается животина. У тебя кто? Лабрадор?

– Спаниель. Это мамина собака. Так что это я за няньку. А родители чего? Не помогут?

Агата не ответила, помрачнела и сгорбилась. Я потянулся за курткой и почувствовал, что мне смертельно жаль оставлять ее в кабинете одну. У Агаты явно что-то происходило, о чем она не спешила рассказывать.

– Слушай, – предложил я, – поехали со мной. Выгуляем пса, по дороге поговорим, у родаков найдется что-нибудь на ужин, а нет, так я сварганю что-нибудь по-быстрому. Заодно все и обсудим.

– Нет, ты езжай, – отмахнулась Агата. – Я тут вспомнила, что мне надо еще кое-куда заскочить. Езжай, Фомин, там твой пес ведь не только гулять, но и есть хочет.

Насчет срочных дел она, конечно, врала, но я не стал настаивать.

* * *

Следующей была Елена Балуева. Полнейшая противоположность взрывной и экспрессивной Александре. Здесь все было на полутонах: сдержанно, стильно, приглушенно, хотя скрыть ее природную красоту невозможно. Эта внешность была неземной, космической, ангельской. Где-то на заднем плане запел Боярский, взывающий к своей Констанции, и я подумал – вот она, Констанция, девушка-фея с нежной кожей, огромными голубыми глазами, ланфрен-ланфра. Страшно подумать, что это очарование юности когда-нибудь сотрется и превратится в нечто обыденное.

Несмотря на ее облик, хрустальной феи, неземного воздушного сознания, я впервые за все эти бесконечные допросы почувствовал приближение опасности – скорее, инстинктами, вздыбившимися волосками на руке. Причем не для меня, а, скорее, для всего мира, словно появление Елены было тем самым перышком, что ломает хребет верблюду. Я метнул взгляд на Агату, заметив, что она ерзает на месте. Казалось, ее волосы начинают электризоваться и подниматься.

Елена не казалась взволнованной или напуганной, будто ей вообще ни до чего не было дела. Со мной поздоровалась за руку, – рукопожатие было вялым, а пальцы холодными. Пару раз она скользнула взглядом, словно не понимая, кто из нас главный, но, сообразив, признала Агату и села напротив.

– Я следователь Лебедева. Вы же понимаете, для чего мы вас пригласили? – сказала та.

Кивок отстраненный, в глазах – ни капли интереса. Кажется, ей не было никакого дела до смерти товарища. Шансов, что она сообщит интересное, никаких. С тем же успехом ей можно было просто позвонить. Или поговорить со стенкой. Как при такой апатии ей удалось состояться в спорте? Или же это шок от произошедшего? Если в своей компании Александра Кротова и была заводилой и лидером, этаким Солнцем, то Балуева – Луной, и вокруг нее кипело не меньше, а, может, даже больше страстей. Я вспомнил выступления Балуевой, которую за глаза и в глаза называли Несмеяной. На льду она была сосредоточенной и такой же отчужденной, за что порой ей снижали оценки. Чуть больше радости в этом лице, и она была бы неотразима.

Не церемонясь, Агата показала Балуевой запись. Та поглядела на экран с полнейшим равнодушием, с тем же успехом могла бы и в окно выглянуть. Мы переглянулись: непрошибаемая.

– Как получилось, что вы с компанией оказались в бассейне? – спросила Агата. Я ожидал, что Балуева промолчит, и потому ее ответ стал для меня полным сюрпризом.

– Да просто. Девчонки позвали, я согласилась. Нам нечасто удается вместе куда-то выбираться. Предполагалось, что это будет весело, – призналась она и вроде бы слегка вздохнула.

– А оказалось – невесело?

Она пожала плечами с полным равнодушием. Ее ничем не пронять.

– Да нормально.

И как с такой общаться? Несмеяна во всей своей красе. Я попытался представить ее с молотком в руке и не смог. Нет, если кто и ударил Романова по затылку, это не Елена. Чтобы вывести ее из себя, нужно постараться. В такую можно стрелять из пулемета, она и не почешется. Откуда же она черпала силы для выступлений, если за фасадом нет никаких эмоций?

– Не тревожило, что помимо вас там будет три парня? – вкрадчиво поинтересовалась Агата.

– Не особенно. Все было прилично, просто тусовка. Пусть даже с небольшими запретами. Пиво – я уже забыла, когда пила. Ну и само проникновение в закрытый бассейн показалось полной авантюрой. А на деле все довольно обыденно.

– Вы все были знакомы?

Балуева тряхнула головой, словно вопрос Агаты отвлек ее от своих мыслей, поглядела на нее, словно не понимая, кого видит перед собой, а затем ответила все тем же ровным тоном:

– Нет, я знала только Антона и Диму, с Денисом мы только там познакомились. Точнее, Дима сказал: это Денис. Ну, мне было все равно, Денис, так Денис. Он мне не понравился, какой-то глуповатый, шебутной. Все время пытался склеить кого-нибудь, а когда не вышло, совсем скис и ушел.

– Надолго?

– Я не следила, – ответила Елена. Я нисколько не сомневался. Такая не будет за кем-то следить. Ей бы свой внутренний мир не расплескать. – Мы подурачились с девчонками, потом Алиса принялась ругаться с Антоном, разобиделась на то, что он пригласил нас, психанула и уплыла на другой край, надеялась, он бросится следом.

– Он бросился?

– Нет, сказал, что ему надоело эти истерики терпеть. Ему вообще не нравилось находиться с ней рядом, это бросалось в глаза. Она очень обиделась, хотя старалась не подавать виду. Мне даже показалось, что Алиса там немного поплакала, глаза были красные, но она не призналась. Хотя, может, это от хлорки в воде.

Отвечала она просто и вроде бы говорила правду, но я вспомнил ее прозвище. Чувства Несмеяны так глубоко загнаны внутрь, что подловить ее на чем-то сложно. Такая и полиграф пройдет без труда, даже если будет врать напропалую. Но Алиса Серебрякова Балуевой не нравилась, она и не пыталась это скрыть.

Ничего подозрительного в бассейне Лена не заметила, в чем совершенно спокойно призналась. Кроме ссоры с Алисой никаких конфликтов не было, Антону не угрожали, его телефон звонил несколько раз, но он не отвечал. Они с самого начала оговорились: не будут фотографироваться, чтобы никто не узнал об их вылазке, не все даже взяли телефоны из раздевалок. В момент смерти Антона она находилась дома, в съемной квартире, которую делила вместе с Александрой, что подтверждало слова Кротовой, обе разошлись по комнатам и уснули. Алиби шаткое.

– Вы покидали бассейн? – спросила Агата.

– Кажется, я ходила в туалет, – с сомнением ответила Балуева. – И в душ перед самым уходом. Это считается?

– А другие?

Она задрала голову и уставилась в потолок. Мы ждали, пока она опустит голову и скажет:

– Не обратила внимания, но вроде бы я некоторое время не видела Дениса. Хотя он вообще не особо лез на глаза. Да, вспомнила, почти под конец он прыгнул в бассейн с вышки.

– То есть со второго этажа?

Елена кивнула. Ее прозрачные голубые глаза были наполнены водой, такой же прозрачной, как лед, и холодной. Улова с этого допроса было немного, разве что новость о ссоре Алисы и Антона, а еще об отсутствии таинственного Дениса. Но Агата была настроена выжать из этого диалога все возможное и потому без всякой надежды спросила:

– Вы можете сказать что-то о недругах Романова?

– Нет, мы были мало знакомы, – покачала головой Балуева, и на сей раз в ее голосе почудилось нечто вроде сожаления. – Но не могу сказать, что их не было. Он недавно подрался, но не сказал, с кем. Когда я спросила, он отшутился, а потом добавил, что не хочет меня волновать…

Агата насторожилась, как охотничья собака. Я тоже напрягся.

– Почему он не хотел вас волновать?

Если Балуева и оговорилась, она уже это поняла, потому что на наш вопрос ответила все тем же равнодушным пожатием плеч, но я ей больше не верил. Эта бестелесная, прозрачная девушка врала, как сивый мерин. Я вновь бросил взгляд на ее плечи. Под тонким свитерком они казались не такими уж хрупкими. Я напомнил себе, что напротив сидит не хрупкая Барби, а спортсменка, которой в прошлом сезоне до призового места не хватило каких-то сотых балла. Агата щурилась и глядела на Елену с подозрением, но, видимо, поняла, что ничего не добьется, и сместила вектор.

– А ваша подруга Алиса Серебрякова? Она могла желать ему смерти?

– Она мне не подруга, – с заметным раздражением уточнила Елена. – Но я не понимаю, почему она должна была желать Антону смерти.

– Может, потому, что он ее бросил? – невинно предположил я.

– Бросил… Разве за это убивают? – удивилась Балуева.

– О, поверьте, еще как! Так могла бы она, например, убить Романова?

Елена не подтвердила версию подруги о том, что Романов расстался с Серебряковой. Я, кажется, понимал, почему. Балуева молчала, наверное, с минуту, глядя куда-то поверх моего плеча, словно там стоял призрак погибшего хоккеиста и нашептывал ей правильные ответы. Я же думал, что парни не приглашают девчонок в уединённое место, если им ничего не светит, ради пустых развлечений, вроде прыжков в воду. Если Романов действительно бросил Серебрякову, кажется, счастливая соперница сидела перед нами и лгала с невинным лицом. Либо она выгораживала подругу, фигуристую Александру Кротову, чье алиби могла подтвердить или опровергнуть.

– Мне кажется, Алиса пошла бы на убийство, только если бы ее карьере что-то грозило, – наконец сказала Балуева, – она за рекорды из себя выпрыгнет. А вот ради любви… Не верится, что там вообще была какая-то любовь. Так, показуха для общественности. Подающий надежды хоккеист, перспективная фигуристка.

– А вы перспективная?

– Я? – удивилась Балуева и внезапно жалко улыбнулась. – Я – подававшая надежды. В прошедшем времени. Попасть в сборную шансов немного, может, чуть больше, чем у Алекс, но это скамейка запасных, не более того. Пик моей карьеры был год назад.

– Вам же всего двадцать. У вас все впереди, – возразила Агата. Балуева усмехнулась, впервые на ее лице появились хоть какие-то эмоции.

– Ну и что? – криво улыбнулась она. – Рекорды сейчас ставят пятнадцатилетние, у них, знаете, какая гибкость? С годами мы закостеневаем, так прыгать уже не получается, скорость не та, ну и нет этого юношеского безрассудства. Конечно, есть исключения, но я не из них.

– А Серебрякова?

– Алиса? Да, я думаю, что она очень хороша. И если бы Антон мешал ее карьере, она бы, не задумываясь, его убила. Но мы ушли все вместе. Так что ее можно смело вычеркнуть из списка подозреваемых.

– И тем не менее он пришел назад. Ради кого он бы вернулся в бассейн?

– Я не знаю, – покачала головой Елена и вздохнула, на сей раз вполне искренне. – Бедный Антон. Как же так?

* * *

Едва за Балуевой закрылась дверь, Агата, раздраженно отшвырнув в сторону ручку, зло сказала:

– Уж кому я верю меньше всех, так этому белесому привидению. Не девушка, а святая Елена! Только вот ради таких Елен и развязывают Троянские войны. Обрати внимание, она пока единственная, кто не назвал Романова бабником. И, ссорясь с Серебряковой, он почему-то не хотел огорчать Балуеву.

– Думаешь, его пассией была она, а не Алекс? – спросил я.

– Возможно. А возможно, он только начал ее охмурять. Я столкнулась с одной неприятностью: Романов сменил номер где-то полгода назад, так что, если у него и Кротовой был роман, то раньше. Прокурор не дал санкции на проверку ее номера, а также номера Серебряковой, так что я вообще не представляю, как это устанавливать. Прошерстила все соцсети, сидела до самого утра. Ни одной общей фотографии, но это еще ни о чем не говорит. У Кротовой закрытые аккаунты, а у Романова, такое впечатление, что соцсети ведет специально нанятый человек: все очень причесано, да еще и сообщение о его смерти появилось. Не сам же он его разместил.

– На прокурора давят, что ли? – поморщился я. Агата кивнула:

– Естественно. Убийцу надо найти, но чтобы, не дай бог, не зацепить кого-нибудь из элиты, а они все – спортивная элита, начиная с Торадзе, заканчивая Кротовой. У всех полно защитников, поклонников. Прокурор дважды интересовался, нельзя ли повесить убийство на уголовника Потапова, но я уперлась рогом. Что у тебя по этому Денису и пропавшему Сомову?

– Как в танке, – пожаловался я. – Опросил всех сторожей, техничек: никто о Денисе никаких сведений не имеет. Среди близких родственников персонала тоже ни одного Дениса.

– Погоди, – остановила меня Агата. – У Лаврентьева наверняка есть дети. Ты проверял?

– В первую очередь, – кивнул я. – Мимо кассы. Смотрел личное дело: сына Лаврентьева зовут Андрей, еще точнее, Эндрю. Он и его покойная мать были гражданами США, потом сынок принял российское подданство. Я тебе говорил, что жена Лаврентьева погибла в аварии несколько лет назад?

– Понятно, – мрачно сказала Агата. – Но ты узнай на всякий случай, не сидит ли он у нас под боком. Чем дольше я думаю об этом деле, тем больше у меня мыслей, что все затевалось ради ограбления, а Романов был его организатором, и они что-то там не поделили.

– И кто был в банде? Все семеро?

– Не уверена, – задумчиво сказала Агата. – Романов, наверняка Сомов, иначе чего бы он прятался, если не замешан в ограблении или убийстве. Наверняка этот Денис, пропади он пропадом. Девиц пригласили, чтобы они в случае неудачи подтвердили, что все неотлучно были в бассейне. Ну, может, кто-то из девушек тоже связан, хотя я ничего уже не знаю, может, они все тут ни при чем. Я бы на Кротову поставила, она самая дерзкая. Хотя Балуева тоже темная лошадка. И мы еще не беседовали с Ереминой.

– Серебрякову ты исключила?

– Ей есть что терять, в отличие от остальных. Она из обеспеченной семьи, вряд ли впечатлилась бы бриллиантами Торадзе… Хотя… Черт, я даже ее не могу исключить! Эта компашка явно находится в более тесных отношениях, чем хочет показать. Каждый мог выйти из бассейна, добежать до кабинета Торадзе и выпотрошить сейф.

– Тема какая-то мутная, – заметил я. – И неправдоподобная. Если предположить, что грабили директрису парни, проще было вообще не брать баб на дело. Об ограблении бы рано или поздно стало известно, а тут о веселой ночке знает уйма народа. Кто-нибудь бы сопоставил факты, что из бассейна через коридор можно попасть в соседнее здание, и тогда весь план накрылся бы. Это же риск. Кто-то из них мог проболтаться, начать задавать вопросы, шантажировать, в конце концов.

– Но ты не веришь, что убийство и ограбление – случайное совпадение? – прищурилась Агата.

– Не верю, – сказал я. – Слишком много вводных. Но и сбросить со счетов эту версию не могу. Мы ведь не видели бриллиантов, не считали пропавших денег, – обо всем этом нам известно только со слов Торадзе. С приема она вернулась поздно, никто не видел ее в украшениях, даже секретарша. А если не было ни камней, ни денег? Она пытается прикрыть ограблением смерть Романова? Зачем?

– Проникший в спорткомплекс сторонний грабитель, что попутно убил хоккеиста, выглядит лучше, чем убийство хоккеиста ревнивой спортсменкой, будущей чемпионкой фигурного катания, – ответила Агата. – Предположим, Торадзе знает то, чего не знаем мы. Ну, вдруг любая из ее фигуристочек, например, Серебрякова, на которую делают самые большие ставки, прискакала к ней в ночи с признанием. Торадзе в ужасе, девчонку надо спасать. И тут в голову приходит мысль инсценировать ограбление. Она разыгрывает перед нами комедию, ужасается, что ее обнесли, а цацки спокойно лежат дома. Мы ищем неизвестного грабителя, затем закрываем дело, как висяк, и все счастливы, кроме нас, потому что мы точно схлопочем выговор и лишимся премии. Серебрякова поедет на Олимпиаду, Торадзе сдаст брюлики в комиссионку и на вырученные деньги купит себе «Ламборгини Диабло»… Фомин, что ты ржешь?

– Прости, я заслушался, – сконфузился я. – Очень складно излагаешь. У тебя очень хорошо выходит обвинять вообще всех. Гораздо хуже с доказательствами.

– Для этого у меня есть ты, – съязвила она. – Чего расселся? Иди, ищи Сомова и таинственного Дениса.

Я поднялся. В этот момент у Агаты зазвонил телефон. Она поглядела на экран, и ее лицо моментально съежилось. Выдохнув, она взяла мобильный, махнула мне рукой, мол, выметайся. Я пошел к дверям. И, уже закрывая их, услышал ее преувеличенно бодрый голос:

– Привет, пап, ну как ты там?

Тогда

Торжественная часть уже отгремела. Героиня вечера Софико Торадзе приняла поздравления с днем рождения, и теперь, когда гости могли расслабиться и перейти к более неформальному общению, а ведущий с надрывом в севшем за вечер голосе приглашал на сцену то одного, то другого артиста, Елена выскальзывает из зала ресторана подышать, но не идет вниз, к выходу. Вместо этого она поднимается на этаж выше, на большую террасу, где тоже многолюдно, но хотя бы не грохочет музыка и царит полумрак. Внизу все дорого-богато, впрочем, как обычно, Торадзе не скупится на корпоративные мероприятия, для миллиардерши это мелочи. Все близкие люди, ученики, пул избранных, приближенных к телу журналистов здесь.

Елена садится прямо на лестницу, задрав вечернее платье до колен. Рядом Антон, который тоже оказался приглашен, как лучший игрок сезона. Где-то внизу привычно окучивает спонсоров его тренер, а вот Димки Сомова нет, его такой чести не удостоили. Там же под забойные хиты отплясывают Таня и Алекс, возможно, не успевшие заметить, что подруга ускользнула из поля зрения, оставив зияющую дыру в их общем биополе.

Но Елена не хочет думать о подругах, ей до них нет никакого дела. Вместо этого она рассматривает Антона, стараясь делать это не слишком открыто, а он вроде бы слегка смущен и вовсе не похож на рокового красавца, по которому сохнут все девчонки. Он настолько близко, что Елена чувствует острый мускусный запах его тела, перебитый дорогим парфюмом. Этот роскошный парень совершенно не похож ни на кого из тех, кто встречался в ее жизни. Он просто наполнен жизненной силой, как батарейка, и она едва сдерживает себя, чтобы не потрогать его кончиками пальцев. Чтобы побороть искушение, она прячет руку и слегка закусывает губу до легкой, приятной боли. В животе что-то пылает и слегка тянет. Ей кажется, что вся ее кожа раскалена.

Она думает, что им не следовало танцевать два этих томных танца – искры, что пронзили обоих, сплелись в единый огненный хоровод. Не надо было прикасаться друг к другу, потому что теперь все полетело кувырком, а вздыбившийся мир уже не вернется в прежние рамки. Но ей и не хочется возвращать все на круги своя.

– Это было… – начинает Антон.

– Странно, – подхватывает Елена, и оба невесело смеются. Надо же, в двадцать первом веке, веке высоких технологий, быстрых свиданий и ни к чему не обязывающего секса осталось место таким вот моментам. Описать произошедшее им не под силу.

– Я на тебя все время смотрел, – признается Антон и берет ее руку. – У меня есть подборка твоих выступлений, даже самых неудачных.

– Я думала, что вы с Алисой, – говорит Елена. Это истина, которую знают все, тем более Серебрякова просто выпячивает их связь так настырно, что в этом чувствуется фальшь. Антон морщится.

– Ну, я встречаюсь с ней иногда. Да там ничего серьезного нет. И никогда не было. Алиса – это… ну, ты понимаешь, сплошные очки, секунды и тройные тулупы. Невозможно ни о чем поговорить, кроме как о ней самой и о ее программе. Это утомительно. Ну и мы вынуждены делать вид, что влюблены, – контракты, сама понимаешь. Под псевдолюбовь дают хорошие бабки.

– Понимаю, – кивает Елена. – Не всегда получается делать то, что хочешь.

Она жалеет, что ее тон слишком холодный – на самом деле она не испытывает никакой ревности к Серебряковой. Как можно ревновать к роботу? У Алисы нет никаких чувств, один холодный расчет, ей нет места рядом с таким парнем, но правила игры заставляют обоих изображать чувства. С другой стороны, если бы ей предложили за деньги играть пылкую любовь, она бы точно отказалась. Хотя кто знает? Ей-то ничего не предлагали. Антон, впрочем, не замечает ее ледяного тона. Она ведь еще здесь, не ушла и не вынула свою руку из его. Пальцы Антона прохладные, а вот ее горят огнем.

– Ну, я рад, что понимаешь, – говорит он. – Когда все мы оказываемся в высшей лиге, приходится жить с оглядкой и многого себе не позволять. Например, веселиться. Одеваться, как хочешь, писать в соцсетях, что хочешь, фотографироваться, с кем хочешь. Это еще не клетка, но уже привязь. От нее можно отказаться, но не хочется. А с другой стороны, я всего лишь играю в хоккей, не звезда шоу-бизнеса, кому какое до меня дело? Но ты подписал контракт и обязан соответствовать имиджу.

Его слова полны горечи и нелюбви к окружающему миру, который еще толком не навязал своих правил, но уже опутал золотыми нитями, оставив лишь иллюзорную свободу и правила выбора.

– Да наплюй ты, – советует Елена. – Какое все это имеет значение?

– Я бы рад, да не получится, – горько вздыхает Антон. В этот момент он выглядит оглушающе взрослым, она бы дала ему лет тридцать пять. Но парень неожиданно улыбается и говорит:

– Прости, я иногда люблю поныть. А мы сюда пришли веселиться.

– И мне тут весело, – говорит Елена. – И потом, кажется, ты слишком заморачиваешься. На самом деле мир гораздо проще, если знать, как он устроен. Нужно просто кое-что иметь в запасе, позволяющее понимать: контракты, правила, договоры – не самое главное в твоей жизни. Все это – совершенно не важно.

Антон поворачивается к ней. Его лицо слишком близко, чтобы сфокусироваться на нем, и Елена опускает взгляд.

– Ты просто чудо, – шепчет он. – Знаешь, что ты – уникальная?

Он тянется к ней и целует. Губы Антона теплые, от них пахнет алкоголем и шоколадом. Елена не открывает глаз. Чувство, которое она испытывает сейчас, настолько воздушное и хрупкое, что может растаять от самого легкого движения.

– Да я просто самая обычная, – шепчет она. – Ничего выдающегося, ничего особенного.

– Ой, брось, – смеется он. – Мне лучше знать. Я о таком никогда еще не разговаривал ни с одной девчонкой. Рад, что мы ушли с вечеринки. И мне бы хотелось продолжить.

Елена прекрасно понимает, что Антон имеет в виду, и осознание этого словно пробуждает в ней внутренние силы, которые несколько лет мирно спали, задавленные совершенно другими чувствами. Она и раньше влюблялась, точнее, думала, что влюблялась, но такого ей не приходилось испытывать никогда.

– Я возьму сумку, – медленно говорит она. – Подожди внизу.

Елена возвращается в зал, проплывая между танцующими и думая, что на ее лице блуждает совершенно идиотская счастливая улыбка. И хорошо, что до нее никому нет дела, кроме разве что Алекс, которая отвлекается от своего кавалера, высокого полного мужичка, и хмурит брови. Алекс вопросительно дергает подбородком и округляет глаза. Елена показывает ей два оттопыренных больших пальца, демонстрируя, что все хорошо. Алекс продолжает хмуриться, невпопад отвечает своему партнеру, но Елене уже некогда объяснять подруге, что она счастлива до неприличия.

Она выпархивает на улицу, озирается по сторонам и видит Антона, что подпирает колонну у входа в ресторан. Антон дарит ей просто ослепляющую улыбку. Они быстро идут к стоянке, а потом и вовсе переходят на бег, скрываясь за деревьями, счастливые и беззаботные, не видя, что у окна стоит Алекс и мрачно глядит им вслед.

Сейчас

Таня Еремина пришла уже под вечер и застыла в дверях, словно не решаясь войти в кабинет. Вид у нее был испуганный. Выглядела она совсем ребенком: маленькая, хрупкая, как тростинка. Я даже покосился в листок с ее данными: может, ей еще восемнадцати нет, придется ждать родителей или инспектора по делам несовершеннолетних. Но Таня была совершеннолетней, правда, всего месяц. Красивой ее сложно назвать. Чистое, бесцветное, будто застиранное лицо с блеклыми голубыми глазами, белесыми бровями и редкими ресницами, – этакая деревенская простушка, домовая мышь. Ничего общего с жар-птицей с последних соревнований, когда она едва ли не зубами выгрызла бронзу. В троице подруг, пожалуй, самая запуганная и неуверенная в себе, что вообще не вяжется с ее успехами. Я вновь напомнил себе, что девушка может врать.

– Танечка, садитесь, пожалуйста, – поприветствовала ее Агата и улыбнулась мило, как акула. Но попытка стать свидетельнице родной матерью провалилась. Таню передернуло, а Агата чуть заметно вздохнула. Ласка у нее получалась фигово, всегда это говорил.

– Вы же из-за Антона, да? – пропищала Таня, обнажив мелкие зубы. Сходство с мышью стало абсолютным.

– Расскажите, что вы делали в тот день, когда все вместе оказались в бассейне? И что произошло позже? – мягко предложила Агата. Я подумал, что тактика ласки выбрана неверно. Может, наоборот, следовало быть жестким и пугающим. Мы могли бы поменяться местами: я бы допрашивал, а Агата вела протокол. Еремина наверняка бы с испугу рассказала гораздо больше.

Таня испугалась, но добросовестно перечислила. Все то же самое, что у других: тренировка, поездка домой. Потом, после звонка Александры, Таня срывается и едет за подругой, они заезжают за Еленой и мчат в бассейн. Запираться не стала, хотя вроде бы изначально хотела соврать, но против видео не попрешь. После бассейна вернулась домой, что могли подтвердить родители. Алиби более-менее внятное, но кто из родителей не подтвердит слова дочери? На вопрос, отлучалась ли она из бассейна, решительно мотает головой, якобы не выходила даже в туалет. Когда ее спрашивают, кто отсутствовал дольше пяти минут, Таня старательно морщится и цедит сквозь зубы:

– Денис. Его с полчаса не было, а потом он прыгнул с вышки и чуть меня не утопил. Ему, видите ли, показалось смешным. Я очень испугалась. Они после этого даже с Антоном поцапались.

– Поцапались?

Это было интересно. Про ссору Антона с Денисом никто не упоминал. Я подумал, что Таня могла врать, и попросил уточнить, где это происходило. Оказалось, Денис вылез из воды, а Антон подошел к нему. Таня плавала у бортика и все прекрасно слышала.

– Ну да. Потолкались немного, пошипели друг на друга, но быстро разошлись. Денис сказал, если бы не он, нас вообще тут бы не было, а Антон… Что-то в духе: «Не больно то и хотелось». Потом Антон подошел ко мне и спросил, как я себя чувствую. Он вообще был… так странно про него говорить «был»… добрым. Это так не вязалось с его жесткой игрой на арене. Я несколько игр смотрела, он был… как ракета, всех сметал.

В голосе Тани слышалось искреннее сожаление. Кажется, даже слезинка блеснула в уголке глаз. Из всех подруг она была единственной, у кого сводило горло при упоминании об Антоне. Я подумал, что мог ошибиться: пассия Антона вовсе не Балуева, а Еремина. Теперь, когда я разглядел ее лучше, понял, что она очень хорошенькая, с правильными чертами лица, которые легко можно сделать красивыми при помощи косметики. Агата наблюдала за нами и, бьюсь об заклад, понимала, о чем я думаю, поскольку внезапно оглядела Таню с головы до ног. Да, Еремина была очень симпатичной, хотя я, признаться, не знал ни одной страшненькой фигуристки. Им нужно показывать товар лицом, и внешность в этом деле невероятно важна.

– Добрым, но недавно он с кем-то подрался? – уточнила Агата.

– Да, но это совсем другое, – возразила Таня. – Я спросила у него, что случилось с его руками, они были просто в мясо сбиты. Оказалось, стычка с хоккеистом из Казахстана, у него еще имя такое смешное, Омар или что-то в этом духе. Они пересеклись в баре после игры, ну и подрались. Антон ему навалял.

То, что Антон навалял другому хоккеисту, она произнесла едва ли не с гордостью. Я подумал, что наши подозрения не беспочвенны. Эта девушка могла увлечь любого парня. В ее темно-карих глазах даже вспыхнули искорки, плеснувшие, словно золотые рыбки.

– Вы не помните, как назывался этот бар? – спросил я.

– Почему же не помню? Это наш спортбар «Победа», они всегда там собираются. Я живу напротив и частенько их всех вижу.

Агата отложила ручку и, наклонившись, произнесла с сокрушенным видом:

– Мне бы хотелось вернуться к событиям той ночи. А если быть точнее, то к вашему составу. Таня, мы до вас уже спрашивали, и никто этого Дениса не знает.

Этот вопрос Еремину явно огорошил. Она отпрянула и посмотрела на Агату, как на идиотку.

– Как это? – изумилась она.

– Вот и нам показалось странным, что вас впускает в спорткомплекс человек, отключает сигнализацию, но при этом никто из персонала не может его опознать.

Она возмутилась так, что едва не надула щеки.

– Да ну, это бред какой-то, – решительно сказала Таня. – Денис – сын главного безопасника. И он постоянно вокруг комплекса отирается, очень странно, что никто его не знает. Хотя… – она сбавила напор, – может, это только я и знала. Просто как-то заходила к Лаврентьеву, там был Денис, и он сказал ему: «Пап». Вряд ли оговорился, правда? Нам тогда Антон его и правда представил, так что…

Мы переглянулись. Я уверен, что Агата мысленно уже отдала приказ задержать и отца, и сына Лаврентьевых, и лишь необходимость закончить допрос удерживала ее. Но у нее был я. Я кивнул и поднялся, но последние вопросы Агаты заставили меня остановиться.

– А что вы можете сказать о личной жизни Антона? – спросила Агата. Еремина сразу замкнулась, как устрица, втянула голову в плечи и неубедительно пролепетала:

– Ничего, мы не были настолько откровенны.

– То есть о его романе с Алисой Серебряковой вы не знаете? – упорствовала Агата. Таня помотала головой и вдруг хитро улыбнулась:

– Я бы не особенно удивилась. Про Антошку поговаривали, что он – сердцеед. По нему все подряд сохли, а он увлекался и тут же бросал. Там очень длинный список, он никем не брезговал.

– А вы увлекались им? – спросил я. Еремина на мгновение застыла, а потом беспомощно улыбнулась.

– Да что вы! Разве Антон посмотрел бы на такую серую мышь, как я? Его удел – звезды, вроде Алисы. Это было так очевидно. Они просто надышаться друг другом не могли, пока объективы в их сторону смотрели. Я, конечно, могу ошибаться, но вся эта любовь напоказ была насквозь фальшивой. Что, собственно, не мешало Антону с ней спать. Алиска, в сущности, не такая стерва, как о ней думают. Ей до смерти хочется всем нравиться, она очень нуждается в подругах, только все эти рекорды давно стали гораздо важнее. Вот она и предпочла публичный роман с перспективным хоккеистом, чтобы самой вознестись на этом фоне. Но…

– Но – что? – насторожилась Агата, ожидая очередного сюрприза. И он не заставил себя ждать.

– Но я знаю о романе Алисы и Димки Сомова, – беззаботно сообщила Таня. – Они уже пару недель встречаются, и тогда из бассейна уехали вместе.

* * *

– И как ты это пропустил? – ехидно поинтересовалась Агата. Мне особо нечего было ответить. Я уже пробил все, что требовалось, и теперь, с новыми вводными, подтвердить, кем является мифический Денис, не составило труда. Надо же быть таким идиотом, чтобы просто посмотреть все данные по верхам и не копать вглубь!

– Только не говори, что у Лаврентьева был внебрачный сын? – зло сказала Агата.

– Не было у него второго, один-единственный сын, экс-гражданин США, которого зовут по местной моде двумя именами: Эндрю Дэннис Лаврентьев. В шестнадцать лет впервые влип в историю, угнал машину, будучи в стельку пьяным. Папаша вызволил его из кутузки, дело замяли, суда не было, так что карточка у пацана практически осталась чистенькой. Еще одна деталь: после гибели матери они трижды лежал в психушке по паре месяцев. Диагноза нет, надо будет запросить, может, он опасен, но трижды за два года – это многовато. И вот что любопытно: во всех документах пацан фигурирует как Эндрю или Андрей, о втором имени нигде не упоминается, за исключением свидетельства о рождении. Сыночек пошел вразнос после смерти мамы, где-то через пару месяцев после его задержания Лаврентьева попросили из ФСБ, но перед уходом он, видимо, успел подтереть, что было возможно. Эндрю Дэннис отказывается от гражданства США, получает российский паспорт. Так что во всех его документах сына зовут Андрей или Эндрю, а Дениса будто и не было.

– Я бы тебе, конечно, высказала все, что думаю, но и сама даже не подумала бы искать человека с другим именем, – призналась Агата. – Они ведь все уверенно назвали его Денисом. Был бы он Славой, я бы могла предположить, что он Станислав, Ярослав, Вячеслав и бог знает кто еще.

– Святослав, – угрюмо подсказал я.

– Вот-вот. А тут – Денис, на самом деле – Андрей. Знаешь, как в шутке: «Кирилл, проверочное слово – Филипп». Удивительно, что Лаврентьев не понял, кто на видео.

– Это как раз неудивительно, – вздохнул я. – Сыночка защищал. Наверняка уже отправил его к бабуле в деревню. И это объясняет, как Денис узнал коды сигнализации. Папашка поди выболтал. Удивительная разговорчивость для человека из ФСБ, пусть даже кабинетного работника. Люди на старости лет глупеют, видимо. Интересно, как Денис сейф вскрыл? Не Торадзе же ему рассказала. Такие вещи даже доверенным лицам не говорят. Я понимаю, отец мог сказать комбинацию кода сигнализации, можно было сделать копию ключа от серверной. Но как он вскрыл сейф? Экспертиза не нашла следов взлома.

Агата поднялась, со стоном разогнула спину, да так, что позвонки хрустнули, подошла к окну, пощупала землю в пышном фикусе и вылила в него остатки воды из стакана. Погода за стеклом была мразная, дождь и серость, впрочем, как и наше настроение. Неудачное выдалось лето.

– Ну, у нас, по крайней мере, есть подозреваемый, который не является спортсменом и важной шишкой, – задумчиво говорит Агата. – За него не будут топить в министерствах, пусть даже он сынок главного безопасника. С психикой у него явно что-то не то, даже Кротова сказала, что он мутный тип, наверняка она не одна это заметила. Удивительно, что такой человек оказался в одной компании со спортсменами.

– Ну, это меня совершенно не удивляет, у людей могут быть очень своеобразные знакомые. Что в итоге-то? Объявляем в розыск?

– Объявляем, – согласилась Агата. – И папашку давай сюда, пусть дает объяснения… У меня вообще с этим делом связаны странные ассоциации, вроде как я рыбу в мутной воде ловлю, и уже ухватила, вытаскиваю, а там тина болотная. Все явно знают больше, чем говорят. Когда в преступлении участвуют нормальные люди, получается не расследование, а какая-то чехарда, это я уже по опыту понимаю. Взять, к примеру, эту Еремину.

– А что Еремина? – насторожился я. Лично мне показания этой маленькой девочки не показались подозрительными, но Агата что-то учуяла и вцепилась, как волкодав. А я ее инстинктам доверял.

– Еремина единственная изначально общалась с Романовым, в то время как другие пытались делать вид, что не особо с ним дружны, – напомнила Агата, налила себе воды из кулера, отпила и поморщилась: слишком холодная. – Она знает, кто такой Денис. Она знает, с кем подрался Романов, в каком баре это было. И она ходила на хоккейные матчи. Больше никто в этом не признался. Для фигуристки с плотным графиком тренировок как-то многовато. Нет, она прекрасно знала Романова и хорошо с ним общалась. Я обратила внимание, что во время допроса она один, всего один раз назвала его Антошкой. Так не называют незнакомцев, с которыми не дружат.

Я перемотал в голове допрос Тани Ереминой. Если она назвала Романова Антошкой, я это упустил, а Агата, которая всегда тонко подмечала мелочи, заметила и запомнила.

– Есть три фигуристки-подружки: Балуева, Кротова и Еремина, – задумчиво сказала Агата. – Они сами по себе. Есть Серебрякова, которая якобы подруга Романова, а на самом деле, скорее, партнер по бизнесу. Затем лучший друг Сомов и неизвестно откуда примазавшийся к ним Лаврентьев-младший. Девчонки друг друга явно не любят, пытаются исподтишка свалить вину друг на друга, но показания стройно дают: все ушли из бассейна в одно и то же время, что подтверждается видеозаписью. А затем Романов возвращается. И незадолго до него в здание проникает неизвестный. Это вполне может быть Денис Лаврентьев.

– Кто шляпку спер, тот и тетку укокошил, – глубокомысленно ответил я. – Кража у Торадзе явно была совершена Лаврентьевым. Осталось его найти.

– Не уверена, – возразила Агата. – Я не пойму, почему Романов был в бассейне раздетым, и эта деталь никак не вяжется со всем остальным.

Тогда

Зрители, из тех, кто разбирается, в бешенстве. С трибун летит оглушительный свист из каждого уголка, и даже те, кто в хоккее разбирается не ахти, понимают: произошло нечто неправильное. Голос арбитра из динамиков невозмутимо комментирует произошедшее, хотя, кажется, человек за микрофоном и сам готов взорваться от нетерпения и возмущения. В такие минуты сохранять спокойствие нелегко всем. Таня и ее отец сидят на центральной трибуне. Олег Еремин возбужденно подпрыгивает на месте. Таня морщится. Впервые за несколько месяцев такая динамичная игра не приносит ей ни капли удовольствия.

«Стальные волки» играют с питерским «Снарядом», и после серии провальных схваток нынешняя игра перерастает в ожесточенное противостояние. «Волки» явно лидируют, и уже на последней минуте Дмитрий Сомов выигрывает вбрасывание в зоне «Снаряда», пасует Романову, а тот совершает бросок по воротам. Шайба, как пуля, пересекает линию ворот на отметке 59:59, хотя счет времени идет уже на доли секунды. Главный арбитр показывает: гол «Стальных волков» засчитан, но спустя мгновение лайнсмен, оказавшийся в круге вбрасывания, поднимает руку и тянется к свистку.

– Что ему еще надо? – возмущается отец. – Тань, нет, ну ты глянь, ну ведь чисто же было!

– Угу, – бурчит Таня, сгибается пополам и прижимает руку к животу, точно внутри все режет. На сегодняшнюю игру она собиралась очень долго, но перед самым выходом кое-что случилось, и ей было не до игры, да и вообще ни до чего. Зрители беснуются, отец тоже подпрыгивает, оглушительно свистит и орет:

– Судью на мыло! – после чего оборачивается к дочери с мальчишеской улыбкой, что делает его восхитительно молодым. И в любой другой день Таня бы поддержала отца и порадовалась его эмоциям, ведь в последнее время он жутко уставал, был раздраженным и злым. В качестве выхода Таня придумала хобби: ходить по выставкам, спектаклям, соревнованиям. Выставки и спектакли отец отверг с истинным отвращением, а вот идея ходить на хоккей ему неожиданно понравилась. И вот уже целый сезон они стараются не пропускать ни одной игры.

Причиной, по которой гол не засчитали, оказался физический контакт игроков: они зацепились клюшками, к тому же Сомов заехал ногой в круг в момент вброса шайбы. Спорный момент выводят на экраны, но публике все равно. Шайба влетела в ворота, и половина болельщиков ревет, требуя, чтобы ее засчитали. Другая половина требует обратного. Нарушение тем не менее зафиксировали и потому гол отменяют. Внизу, в первых рядах, болельщики переходят от ругани к рукоприкладству. Отец вытягивает шею, чтобы не пропустить ничего интересного. Собственно, все ходят на хоккей большей частью в надежде, что кто-то подерется, хоккеисты или зрители, это обязательная часть программы, без которой и матч – не матч.

Украдкой, пока отец не видит, Таня вытаскивает из кармана болеутоляющее, раскусывает горькую таблетку и, морщась, глотает. Подумав, она отправляет в рот еще одну, радуясь, что плохое освещение не позволит отцу разглядеть ее бледность. Следовало остаться дома, в конце концов, он прекрасно бы и один сходил, но мама на дежурстве, а валяться в постели одной и предаваться мрачным мыслям Тане не хочется. Ей надо с кем-нибудь поговорить, но смелости не хватает признаться в том, что она сделала. Осознание совершенного заставляет Таню чувствовать себя убийцей.

Им приходится ждать, пока в гардеробе отдадут куртки, потом так же невыносимо долго стоять в пробке на пути домой. Отец возбужденно пересказывает моменты матча, слишком довольный, чтобы заметить угрюмое молчание дочери. Дома Таня торопливо занимает ванную, раздевается и смотрит на себя в зеркало, прикоснувшись кончиками пальцев к ноющему животу. Ей мерещится взгляд врача, осуждающий и в то же время равнодушный. Но содеянного не вернешь.

Наутро ей становится гораздо легче. Забросив в себя еще пару болеутоляющих таблеток, она едет на тренировку и откатывает программу, разве что отказывается от самых сложных прыжков, тут же получив нагоняй от Торадзе, которая требовательно машет ей, приказывая подкатиться к бортику.

– Дорогая моя, сейчас не время осторожничать! – недовольно говорит Торадзе. – Что ты катаешься, будто хрустальная?

– Простите, – сконфуженно извиняется Таня. – Я плохо себя чувствую. Ночь почти не спала.

Это глупо. Торадзе не признает таких отговорок, и, уже выпалив это, Таня понимает, что сейчас ей выскажут еще больше, и не ошибается.

– Детка, перед отбором надо забыть о всех своих болячках, собраться и выдать требуемый максимум, и не важно, что у тебя животик болит или головка. Ноги-руки в порядке? Иди и катайся. И сделай мне этот чертов ритбергер! А не можешь или боишься – на кухню, пельмени лепить, детей рожать.

– Извините, – шепчет Таня.

Торадзе кривится:

– Мне твои извинения не нужны. Я сказала: иди и сделай. Просто сделай.

Таня отлипает от бортика, отталкивается ото льда коньками, пролетает на приличной скорости круг и делает тот самый чертов ритбергер, после чего, недокрутив его, предсказуемо падает, кувыркаясь, как пластмассовая кукла. Мимо пролетает Серебрякова и бросает на нее презрительный взгляд. Раньше такие взгляды от Алисы казались обидными: когда они были моложе, то дружили, но Серебрякова быстро поднялась и перестала обращать на нее внимание. Да и в целом, кажется, подруги ей были не нужны, в отличие от Тани Ереминой, что остро нуждалась в человеческом тепле и сочувствии, недоступном в жестоком мире спорта. Таня поднимается, сгибается пополам и медленно катится к бортику. Торадзе глядит на нее и с отвращением всплескивает руками.

– Мешок с говном, – констатирует она.

В раздевалке, торопливо сбрасывая форму в сумку, Таня радуется, что тренировки Алекс и Елены разнесены по времени во второй половине дня, и ей не придется с ними сталкиваться. Сегодня ей необходимо отправиться по своим делам, и желательно, чтобы ее никто не видел. Но планы меняются перед самым домом. Из окна такси она видит знакомую фигуру у бара «Победа» и торопливо просит водителя остановиться. Неуклюже вытащив огромную сумку из багажника, Таня перебегает через дорогу, едва не попав под автобус, который возмущенно гудит, но она не обращает внимания.

– Антошка! – зовет Таня.

Антон Романов не один, он в компании казахстанского хоккеиста. Она как-то даже была ему представлена, только имя забыла, кажется, Омар, как морское членистоногое. Антон улыбается, будто и правда рад ее видеть.

– Танюха, как оно? – весело говорит он и целует ее в щеку, после чего озабоченно добавляет: – Вы же знакомы, да?

– Да, – говорит Таня. Омар, или как его там, ей мешает. Она вдруг осознает, что не почувствовала прежнего тепла от прикосновения Антона, хотя еще недели две назад каждое его касание вызывало у нее сладкую негу. Внутри, в самом низу живота на миг шевельнулся ледяной клубочек, послав стрекательные щупальца по всей нервной системе. Таня содрогается, как от ожога, но этого никто не видит.

– Ты с тренировки? – спросил он. – Мы пивасика хотели тяпнуть и поговорить, десятого я уже в заявке на матч, – беззаботно произносит Антон. – Посидишь с нами?

– Я… Нет, мне надо тебе кое-что сказать, – отнекивается Таня. Омар, или как его там, понимающе кивает и говорит:

– Я пока столик займу.

Казахстанец заходит внутрь, а Таня переминается с ноги на ногу, не зная, как начать этот кошмарный разговор и стоит ли вообще. Антон улыбается, но уже с нетерпением оглядывается на дверь.

– Я хотела сказать тебе, что решила нашу проблему, – говорит она. Улыбка на лице Антона из милой превращается в недоумевающую. Таня с ужасом осознает, что он не понимает, о чем она говорит, или старательно делает вид.

– Что? – говорит Антон. – Ты о чем?

– Я избавилась от ребенка, – признается она.

Антон выглядит оглушенным, а Таня в ужасе осознает: он уже забыл ее недавнее признание, и нежданная беременность после всего одного вечера, когда она попрощалась с девственностью, – ее проблема и только ее.

Для Антона она всегда была малышкой, наверное, еще с тех времен, когда совсем девочкой впервые встретила его на ледовой арене. Ему уже исполнилось восемнадцать, ей едва минуло четырнадцать. В то счастливое время она и Алиса Серебрякова были лучшими подружками, шушукались и хихикали, проходя мимо красавцев-фигуристов или рослых плечистых хоккеистов, когда у них стыковались тренировки. Освобождая лед друг для друга, они то и дело переглядываются и строят глазки, хотя дальше этого не заходит. Для хоккеистов эти юные фигуристки – еще дети, которых уже можно поддразнивать, но ни-ни зайти дальше. Робкой и застенчивой Тане не потребуется много времени, чтобы влюбиться. Она даже признается подружке в своих чувствах, но Алиса лишь посмеется и благополучно забудет о признании, чтобы через четыре года втюриться самой в того же самого Романова, красивого, веселого и такого внимательного. А когда влюбится, превратится в законченную суку. Еще год назад, когда Таня уже сблизится с Алекс и Еленой, Алиса будет иногда снисходить до бывшей подружки, но потом и эта призрачная нить оборвется.

А Таня начнет ходить на хоккейные матчи, болеть за «Стальных волков». Ее, как свою, будут пускать на вечеринки, где, выиграв или проиграв, хоккеисты начнут иногда распускать руки и скабрезно шутить, но Антон всегда начеку. Антон всегда защитит свою малышку. И очень долго Тане будет этого хватать, пока организм не взбунтуется и не потребует большего. Однажды она дождется своего, когда очередная девица вдруг не бортанет Антона, и он, расстроенный и пьяный, не окажется в ее компании. Она, недавно получившая права, отвезет его домой и, уложив в постель, будет думать, что делать дальше, пока он, открыв на мгновение глаза, не схватит ее за руку и не потащит в постель. Ее первый раз будет болезненным и не таким уж приятным, как о нем говорят, ничего такого. Таня даже останется слегка разочарована и сексом, и тем, что наутро Антон не проявит к ней ни капли любви. Ничего не меняется. Выпроваживая, он чмокнет Таню в щеку.

На этом – все. Ему так кажется. И так кажется ей. Ровно до момента, пока она не поймет, что забеременела. В панике она позвонит ему и все расскажет, но услышит в ответ невнятное бульканье, не сообразив даже, понял он или нет. А затем он попросит ее «решить проблему». Вот и сейчас, перед баром она видит на его лице только облегчение. Он остался в стороне, и ему не придется пачкаться об ее трудности. И он кажется Тане омерзительным.

– А, хорошо, – вдруг произносит Антон и вновь оглядывается на дверь. – Тань, послушай, давай потом обсудим, мне, правда, надо там поговорить. Я рад, что все благополучно решилось. Ты же не в обиде на меня?

Она бы убила его на месте, если б могла. Но она не может, не сейчас. Вместо этого Таня просто сбрасывает его руку с плеча, поднимает спортивную сумку и плетется домой, в пустую комнату думать о своем нерожденном ребенке.

Сейчас

Поздно вечером, когда я вернулся домой и, прогулявшись с собакой, засел перед ноутбуком, мой телефон выдал мелодичную трель, и я без особого удивления увидел на экране подпись «Агата».

– Твое предложение зайти еще в силе? – без всякого приветствия спросила она и торопливо добавила, словно боялась, что передумаю: – Просто я тут у твоего дома, случайно мимо проезжала…

Ага, как же… Случайно проезжать мимо она никак не могла, скорее, ее снедало желание пообщаться или вывалить на кого-то свои проблемы. Но я не собирался ее уличать. Когда зазвонил домофон, я, под заливистый лай нашего спаниеля, открыл входную дверь и стал ждать, пока Агата поднимется.

Она показалась в дверях минут через пять, и, как мне оказалось, была слегка подшофе, но не настолько, чтобы путаться в словах или шататься. Пес прыгал у нее под ногами и лаял. Агата наклонилась, чтобы погладить собаку, но тот не дался, чужих наш спаниель не любил, а запах алкоголя вызывал у него бешенство. Оставив бессмысленные попытки, Агата разулась. Я позвал ее на кухню.

– Есть будешь? – спросил я. – Могу пельменей сварить…

Агата не успела ответить, когда из гостиной крикнула мама:

– Стасик, кто там?

– Мам, это Агата пришла, мы немного поработаем, – крикнул я в ответ, надеясь, что ответ маму удовлетворит, но не тут-то было. Мама об Агате слышала много, но не видела ни разу, так что тут же вышла знакомиться, чем Агату слегка сконфузила.

– Добрый вечер, – сказала мама и нервно поправила волосы. – Надо же, у нас гости, а мы как-то не готовы…

– Простите ради бога, я не в гости, а по работе, – извинилась Агата, чем меня слегка позабавила. Такой растерянной я ее никогда не видел. А чего она ждала? Я же говорил ей, что после разрыва отношений вернулся к родителям.

– Пельмени будешь? – спросил я. Мама в ужасе вытаращила глаза:

– Стас, побойся бога, магазинными пельменями травить гостей? Я сейчас что-нибудь приготовлю…

– Мам, ничего не надо…

– Ну, как это не надо?

– В самом деле, не надо, – решительно вмешалась Агата. – Я буквально на четверть часа, а потом поеду… У вас такая милая квартира…

Мама рвалась в бой, но я сделал страшные глаза, после чего она нехотя ушла к себе, предоставив мне развлекать гостью. От ужина Агата отказалась, уселась на табурет и заглянула в ноутбук.

– Что смотришь?

– Игру «Волков». И, как мне показалось, кое-что увидел. Сейчас перемотаю.

На листке бумаги я отметил тайм-коды, которые показались мне любопытными. Перемотав, я показал фрагмент Агате. Она хмурилась, смотрела в экран и, кажется, не понимала, что происходит, а, может, спиртное не давало.

– Это Сомов, – пояснил я, ткнув пальцем в застывшего на паузе хоккеиста. – Смотри, что сейчас он сделает.

Агата снова уставилась на экран, а я включил воспроизведение. Экранный Сомов резко дернул клюшкой и попал ею в лицо хоккеисту соперников. Судья выкинул красную карточку. Агата прищурилась и кивнула.

– Ага, я поняла. Это нарушение, да?

– Причем грубое. Обратила внимание, что это явно не случайность?

Агата нерешительно кивнула. Я перемотал вперед, когда Сомов уже вернулся на лед. На следующем фрагменте он грубо сбил с ног противника, снова получил красную карточку и вновь был удален, оставив команду в меньшинстве.

– Грубовато, – заключила Агата. Я кивнул.

– И совершенно бессмысленно. Он будто специально нарывался. Игрок ему ничем не мешал.

– Собственно, именно о Сомове я и хотела поговорить, – спохватилась Агата. – Сегодня я допрашивала его мать. Вызвала повесткой. Она уверяла, что понятия не имеет, где ее сынок, да и вообще слышать о нем не хочет. Я даже удивилась, попросила пояснить. Оказывается, они не общаются уже несколько лет. Когда я на нее надавила, она нехотя призналась, что Сомов несколько лет назад серьезно повздорил с отчимом, и там вроде бы закончилось тяжкими телесными.

– Но он не сел, – уточнил я.

– Сомов был несовершеннолетним, но я бы покопалась в этом. Попробуй пообщаться с участковыми и кем-нибудь из отдела по малолеткам. Может быть, кто-то помнит эту историю, все-таки, не из каждого хулигана вырастает видный спортсмен.

– Может, тебе чаю? – предложил я. – Или кофе?

– Чаю? – задумалась Агата. – Ну, давай чаю… Это дело какое-то странное. Ты не находишь?

– Чем?

– Ну, обычно, когда начинаешь копаться, ты как-то сразу делишь людей на тех, кто в этой истории человек посторонний, и тех, кто замаран по уши. Отделяешь мух от котлет. А тут полный фарш. Они все врут, и все как-то замешаны. Или они все соучастники, или же все повально что-то скрывают.

Агата угрюмо нахохлилась. Получив свой чай, она обхватила чашку руками, словно пытаясь согреться и уставилась вниз, не говоря ни слова. Молчание затягивалось. Пес пришел к нам, улегся у моих ног и иногда бдительно косился в сторону Агаты, которая тупо смотрела в свою чашку.

– Ты зачем пришла? – не выдержал я. Она пожала плечами и жалобно ответила:

– Сама не знаю.

* * *

Звонок из дежурки с сообщением, что к Агате рвется Торадзе, застал врасплох. Допросы фигуристок произвели на нас весьма странное впечатление, и я, откровенно говоря, остался в недоумении. Агата убеждена, что убийца Романова был среди этой компании, у меня же никакой уверенности в этом нет. Четыре девчонки, лучший друг и один мутный тип, на которого я, если честно, не делал особых ставок. Все сводилось к ограблению, и, если мы и сходились, так это в том, что Романова убили из-за вынесенного сейфа в кабинете директрисы.

– Зуб даю, Романов к этому был причастен, – ворчала Агата. – Все сводится к этому. Иначе его смерть вообще какая-то нелепая. Эксперты говорят, в легких вода из бассейна. Долбанули по башке, окунули в воду и держали, пока он не захлебнулся… С этим понятно. Но зачем его оставили вот так? Почему не столкнули в воду? Сколько бы мы выясняли, что это не несчастный случай?

– Могли не успеть, – предположил я. Агата помотала головой.

– У убийцы была масса времени. Он смылся так же, как вошел, сторож спал, на обход здания забил. За то время, что у него было, он бы запросто притопил парня, даже бежать бы не пришлось. Странно все это. Если бы не прихваченный заранее молоток, я бы могла списать это на аффект, но Антона шли убивать, а не разговаривать с ним. Удар был, не сказать, что очень сильный, череп даже не треснул, и ни одну из девчонок я не списываю со счетов. Если честно, больше всего сомнения в причастности у меня вызывают как раз Сомов и Лаврентьев-младший.

– Они бы ударили сильнее?

– Ну, возможно, – скривилась Агата. – Но тут, скорее, дело в росте, угол был бы другим. Или они неудобно стояли, или убийца не очень высокий. Любая из девчонок могла ударить его, потом он упал, потерял сознание, она сунула его голову в воду и держала, пока не захлебнется. А не спихнула, потому что не смогла сдвинуть, он все-таки довольно крупный парень. И, заметь, он был раздет, в одних плавках. Зачем снова разделся, если уже наплавался?

– Ты считаешь, что у него было тайное свидание? – решил я.

Агата помолчала и жалостливо добавила:

– Скорее всего. В карманах презервативы лежали, явно ведь на что-то рассчитывал. Но штаны остались в раздевалке, аккуратно сложенными, вместе с презервативами. Если он собирался потрахаться, то явно не там же на скамейке. И ведь ни одного явного следочка! ДНК, конечно, выявит близкие контакты с этой компанией, раз они там половину ночи отирались, но на нем самом ничего, все смыто. Не зацепиться. У меня уже ум за разум заходит…

Тут нам и сообщили, что пришла Торадзе, и едва Агата разрешила выписать ей пропуск, как та влетела в кабинет, словно грозовая туча. Выглядела она довольно внушительно, глаза метали молнии, и я подумал, что кому-то сейчас не поздоровится. Агата и ухом не повела.

– Я пришла, чтобы… Не знаю, как правильно сказать. Выразить протест, наверное. То, что вы делаете, просто немыслимо, – заявила Торадзе прямо с порога. Агата вздернула брови, помолчала с полминуты, а затем указала рукой на стул. Торадзе поджала губы.

– Можете конкретизировать? – прохладным, как осень, голосом спросила Агата. – Я не совсем вас поняла… Присаживайтесь, может, вам кофе или воды?

– Я не хочу кофе и воды, я хочу, чтобы вы оставили в покое моих девочек и не таскали их на допросы. У них скоро соревнования, а вы дергаете по всяким пустякам, – ответила Торадзе, испепеляя Агату взглядом.

Та нехорошо прищурилась в ответ, а я подумал: как бы крута ни была Агата, карьеру она не сделает, поскольку не ссориться с богатыми и влиятельными не умеет. Проявлять гибкость моя коллега явно не собиралась, и титул заслуженного тренера страны ей был по барабану. Добавив металла в голос, Агата ответила:

– Боюсь, что убийство, Софико Левановна, – не совсем пустяки, и ваши девочки как минимум одни из последних, кто видел жертву в добром здравии. А еще, возможно, кто-то из них причастен к убийству или ограблению. Так что я бы на вашем месте не бросалась на амбразуру.

– Быть такого не может! – вспыхнула Торадзе, но в ее голосе я услышал неуверенность.

Для дамы, вскарабкавшейся так высоко, она, похоже, впервые оказалась в ситуации, где ничего не могла поделать.

– Я бы очень хотела исключить их из числа подозреваемых, но – увы, – с фальшивым сожалением призналась Агата и, добавив в голос металла, добавила: – Вы знали, что четыре ваших фигуристки в компании двух хоккеистов и еще одного молодого человека приходили по ночам в бассейн и развлекались там несколько часов.

Торадзе все-таки села – поза была напряженной, спина ровная, руки сплетены в замок. Она уже защищалась, не подозревая об этом. Подняв бровь, она процедила с плохо сдерживаемым отвращением:

– Вы имеете в виду какое-то… непотребство?

– Нет-нет, ничего такого, – поспешила возразить Агата. – Я имела в виду именно развлечения. Они там устроили своеобразный спа: купались, ныряли, играли в подвижные игры, салки и поддавки. Если и было непотребство, никто в нем не признался. Полюбуйтесь сами, вот, они выходят из здания бассейна среди ночи.

Торадзе уставилась в экран, затем торопливо вынула из сумки очки и вновь вперилась в видеозапись. Я припомнил слова Потапова. Да, для Торадзе происходившее не было сюрпризом, но тем не менее она с досадой протянула:

– Я понятия не имела. То есть все, кого вы вызвали на допрос…

– …там, в компании Дмитрия Сомова и нашего покойного Антона Романова. Плюс с ними был сын главы вашей службы безопасности Денис Лаврентьев, которого по документам зовут Андрей, точнее, Эндрю.

Торадзе вздрогнула.

– Лаврентьев? Это… странно.

– Очень, – согласилась Агата. – Как часто Денис Лаврентьев бывал в спорткомплексе?

– Не могу ничего сказать, я за ним не следила, видела раза два, – нервно ответила Торадзе, поправила идеальную прическу и вдруг зачастила: – Знала, конечно, что он сын Владимира, но дальше «здравствуйте-до свидания» наши диалоги не простирались. У нас он не работал, кажется, его пару раз привлекали внештатно: он развлекал зрителей в костюме символа, но это было недолго, когда наш сотрудник болел.

У нее бегали глаза, а пальцы тряслись. Ей что-то пришло в голову, но, кажется, мы и сами знали, что заподозрила Торадзе. Картинка потихоньку складывалась и не в пользу семьи Лаврентьевых, которые таинственным образом исчезли из виду.

– У него могли быть ключи от вашего кабинета? – спросила Агата.

Торадзе возмущенно замахала руками:

– Нет, конечно, об этом даже помыслить невозможно! Я бы никогда в жизни…

Она булькнула, закашлялась и замолчала. Агата неприятно улыбнулась.

– Софико Левановна, вы так бурно отреагировали. У вас есть основания в чем-то подозревать Дениса Лаврентьева?

Торадзе помолчала, а затем махнула рукой и ответила со вздохом:

– Нет, что вы… Хотя… У нас ходили невнятные слухи, что у Владимира очень проблемный сын, но я не поняла, в чем это заключалось, да и не вникала, если честно. С его отцом проблем не было.

– Лаврентьев-старший у вас давно работает?

– Где-то года четыре или пять. Может, шесть. Он пришел по очень хорошей рекомендации. Я им довольна. Ну, как довольна… Вообще-то его предшественник работал лучше, он все-таки был из органов. А Владимир – с какой-то невнятной должности, но разбирался во всем хорошо. Я присматривалась, присматривалась и решила оставить. Проблем с ним никогда не было.

– И вас ничего не смутило?

– Меня скорее подкупили его отвага и самоотверженность. Он ведь сына один воспитывал. Там случилась ужасная история с автокатастрофой, жена погибла, и он больше не хотел ни с кем себя связывать, тянул сына сам. У меня возникло желание помочь.

Агата задумалась, постучала ручкой по столу, как учительница, и спросила:

– Давайте вернемся к нашим подозреваемым. Скажите, Софико Левановна, если мы бы попросили вас дать объективную характеристику ваших девушек, кто из них мог быть соучастницей преступления?

– Я не собираюсь наговаривать на своих воспитанниц, – отрезала Торадзе.

– Но вы знаете их лучше, – возразила Агата. – Не забывайте, что убит человек, и вполне вероятно, кто-то из них имел к этому отношение. Я даже не собираюсь вести протокол, это всего лишь беседа, для понимания. Иначе мы пойдем к другим людям, а они такого напридумывают… Например, Алиса Серебрякова. Как бы вы охарактеризовали ее?

Судя по всему, Торадзе сильно сомневалась, будто нас что-то удержит от допросов других людей. Возможно, именно эта мысль и заставила ее разговориться, чтобы уменьшить ущерб. Будь ее воля, она бы, конечно, заставила нас просто сделать вид, что ничего не случилось, но благоразумно решила сотрудничать со следствием.

– Ну, если для понимания… – с сомнением протянула она. – Алиса бы ни на какое убийство не пошла, слишком много поставлено на карту. Алиса – скала, кремень. Признаться, я очень удивилась, что она вообще пошла куда-то там развлекаться, но, видимо, ничто человеческое ей не чуждо. К тому же Алиса стратег, и уверяю вас, если бы она замыслила убийство, оно выглядело бы по-другому. Уж ее-то вы бы точно не смогли привязать к делу.

– Ходят слухи, что Алису подозревают в употреблении допинга? – влез я. Торадзе просто подпрыгнула на месте и поглядела на меня с омерзением.

– Это бессовестная ложь! – воскликнула она. – Алиса – наша гордость. Девочка работает на износ, а те, кто распускают эти слухи, просто ей завидуют. Неужели я, ее главный тренер, не знала бы, что она принимает какую-то запрещенку?

– Нередко на запрещенку спортсменов подсаживают именно тренеры, – глубокомысленно продолжил я.

Софико Левановна испепелила меня взглядом и покачала головой.

– Я даже комментировать это не хочу. Оставьте ваши домыслы при себе, у нас все чисто. Мы вам не какая-нибудь левая контора, а школа Олимпийского резерва.

– Хорошо, – примиряющим тоном вмешалась Агата. – А остальные? Что вы можете сказать о них?

– Ну, если взять Леночку Балуеву, то она слишком утонченная и возвышенная. Для убийства, как я понимаю, нужен характер, а у нее его не то чтобы нет, просто все очень загнано внутрь. Притом девочка она очень талантливая, одаренная и если бы больше раскрепостилась, то могла бы стать лучшей, но, увы, не хочет. Ей довольно полутеней, вторых мест. Таня Еремина вообще трусиха, могла бы показывать хорошие результаты. Я почти потеряла надежду, ведь она уже совершеннолетняя и всегда где-то в арьергарде. Вот у кого характера точно нет. Ну а Александра…

– А что Александра? – насторожилась Агата.

Торадзе склонила голову, как старый попугай, и тусклым, неживым голосом ответила:

– Здесь характера хоть отбавляй, плюс нездоровые амбиции. Саша всегда хотела быть первой, и, возможно, стала бы, но ее подвела природа. Она слишком мощная и крупная для фигуристки, такой слон на коньках, бульдозер. Я даже думала: может, ее попытаться уговорить попробовать себя в женском хоккее? Но она, конечно, не пойдет. Результатов у нее никаких, уже слишком закостенела. А что вы хотите? Возраст. Фигуристки, как и балерины, выходят в тираж рано. И с этим надо смириться. Наш век очень короток. А Александра мириться не хочет. Пару лет назад она могла стать чемпионкой, сейчас нет. И это просто сводит ее с ума. Я держу ее уже два лишних года и все никак не могу сказать, мол, все, Сашенька, ты свое откатала. Смелости не хватает признаться. А ей не хватает мозгов, чтобы самой это понять.

Вот так легко и просто Торадзе списала спортсменку в тираж, словно отслужившую свое лошадь. Хорошо, хоть не пристрелила. В ее безжалостной характеристике чувствовались обреченность и смирение.

– А почему пару лет назад не стала? – спросил я. – Травма?

– Если бы, – покачала головой Торадзе. – Знаете, иногда спортсмен просто перегорает. Саша не просто перегорела на тот момент, а сгорела дотла, так сильно хотела быть лучшей. Был серьезный срыв, она не смогла откатать даже очень простую программу и невероятно всех подвела, слетела с катушек и спуталась с одним мужчиной. Это, знаете ли, тоже не игрушечки. Фигуристкам, как и легкоатлеткам, очень важно сохранить девичью фигуру, а это, чтоб вы знали, не только диеты, но и отказы от всех плотских утех, то есть секса. Саша не стала отказываться и пошла вразнос. Ее дважды вытаскивали из каких-то притонов. С полицией были проблемы. Ну, гормоны, то да сё, ее и растащило во все стороны. Потом два года она пыталась доказать, что может лучше, чище, выше, быстрее… Так и не доказала. Я делаю вид, что не знаю о ее репутации особы легкого поведения. Я бы не удивилась, если именно Александра связалась с дурной компанией. Так что, если искать среди девушек соучастницу произошедшего, я бы поставила на нее. Только не подумайте ничего плохого, они все мне, как дочери. Но каждая мать должна рано или поздно отпустить своих птенцов. Вот я Сашу и отпустила.

Агата молчала. Пока она думала, я вновь встрял в разговор:

– Скажите, у кого-то из ваших девушек есть серьезные финансовые проблемы?

Торадзе помолчала и скривилась, после чего вздохнула:

– Пару месяцев назад Александра подходила с просьбой. У нее тяжело болела мать, что-то с почками, требовалась операция в Израиле. Нужна была серьезная сумма.

– Вы помогли ей?

Торадзе поджала губы, явно не желая отвечать, но затем нехотя призналась:

– Нет. И очень сожалею об этом, но я тогда была так на нее зла! Она откатывала новую программу и выходило из рук вон плохо. Я сказала, чтоб она не лезла ко мне с глупостями. Кажется, была очень груба, ляпнула, что я не благотворительный фонд. Не знаю, почему, мне бы это совсем ничего не стоило. Но вот какой-то тогда момент был неудачный. Подошла бы она пораньше или попозже, я бы помогла. Я еще какое-то время держала это в голове, думала, ну пусть еще попросит, не мне же за ней бегать. Какая-то идиотская гордыня вылезла на первое место. Плохо это, конечно, но у всех свои проблемы.

– И как отреагировала на ваш отказ Александра?

– Ну… больше она не лезла. Саша очень гордая. Она не из тех, кто просит дважды.

– А ее мать? Что с ней стало? – спросила Агата.

– Ей сделали операцию здесь, в городской больнице, после чего она скоропостижно умерла. Я слышала, что шептались: врач был неопытный, зарезал. Чушь. Ее оперировал очень хороший хирург. Саша не знала, что я нашла лучшего. Мне было неловко, что я не дала денег сразу, постаралась хоть тут помочь. Но такое бывает. Просто не смогли спасти. Увы. Я виню себя в том, что не помогла, но, понимаете, ее нельзя было даже транспортировать в Израиль, она не вынесла бы дороги. Очень затянули с лечением, потому так и получилось. А когда она скончалась, я смалодушничала и не смогла объяснить все Саше, попросить прощения. Впрочем, она и не ждала объяснений, всегда делала вид, что все в порядке. А я вот предпочла не будить лиха, но инстинктивно отдалилась от нее, на тренировках до сих пор не могу на нее смотреть. Кажется, Саша меня просто ненавидит. И я даже не могу сказать, что девочка так уж неправа. Иногда она так на меня смотрит, что хочется убежать подальше. Я каждый раз, сталкиваясь с ней в коридоре, боюсь, что она меня ударит…

– Если Александра не знала, что вы пытались ей помочь, могла она отомстить и ограбить вас?

– Я бы не удивилась. Но если она не имеет отношения к смерти этого несчастного мальчика, я прощу ей любые украденные деньги. Как я могу поступить иначе? Это же моя девочка, я за нее в ответе.

Больше ничего интересного Софико Левановна сообщить не могла. После ответов на несколько незначительных вопросов мы попрощались. Когда Торадзе ушла, Агата посмотрела на меня.

– Что думаешь?

– Какие-то у меня двоякие чувства. Торадзе пожалела мужчину, что растил сына в одиночку, и не пожалела воспитанницу, у которой умирала мать. Девчонка должна быть ближе, но она упомянула об этой истории с болезнью, как о чем-то бессмысленном. А вот в истории с Лаврентьевыми мне послышалась какая-то жалостная нотка в голосе. Я очень сомневаюсь, что, если ее обчистил младший Лаврентьев, код от сейфа он подобрал методом тыка. И меня очень интересует история Александры. Если бы ей нужны были деньги на операцию матери сейчас, она могла бы пойти на ограбление и, застигнутая врасплох, убить Романова. Но та уже умерла, так что это преступление было запоздалым.

– Если она не занимала деньги на лечение, – возразила Агата. – Мать умерла, но долги отдавать надо. И тут подвернулся удобный случай. Да, Александра – темная лошадка с дохлым алиби. И Торадзе будто старательно ее топит, хотя минуту назад готова была порвать нас за своих девочек. За всех, кроме Александры, которая не состоялась как спортсменка, похоронила мать и просила помочь с деньгами. Ей не нравится Кротова с ее… как она сказала… репутацией девицы легкого поведения, хотя она якобы считает себя в ответе за нее. Да, теоретически Кротова подходит на роль соучастницы или даже убийцы. Только никак в дело не вписывается этот молоток. Зачем она его взяла? Не сейф же ломать? К этому моменту он наверняка уже был вскрыт. Блин, опять мозги вскипели… Но стало интересно. Покопаюсь я в этой истории.

– А я поищу спортсмена, с которым подрался Романов, – сказал я. – Не так много у нас хоккеистов с именем Омар.

* * *

Помимо поисков хоккеиста из казахстанской команды я потратил уйму времени на поиски еще двоих фигурантов: Эндрю-Дениса Лаврентьева и Дмитрия Сомова. Однако оба как в воду канули. Никто их не видел, что наводило на мысли об их возможной причастности к убийству. Я даже подумывал попросить Агату объявить их в розыск, но она предложила повременить и поискать обычными методами: обходами, опросами свидетелей и пробивкой геолокации. Телефон Лаврентьева в последний раз подавал сигнал у него дома несколько дней назад, Сомов, судя по траектории, хаотично перемещался по городу несколько дней, после чего сигнал пропал.

Я подключил к делу участковых, но особо на успех не рассчитывал. Участковые не обрадовались моей просьбе и, судя по нулевому результату, ее проигнорировали. Однако совсем уж безрезультатными мои поиски не были. Имя Андрея Лаврентьева засветилось в старых сводках. Парня несколько раз задерживали за дебоширство, один раз он даже разбил витрину, однако он выскакивал из тисков, словно угорь. Из психиатрической больницы на запрос нам ответили скупо, описав состояние Лаврентьева как депрессивное, однако последние пару лет его досье было чистым. Либо поправился, либо перестал попадаться.

Агата, похоже, обрадовалась, что Лаврентьев был замаран хулиганством по пьяной лавочке. Его криминальное прошлое делало Дениса первым подозреваемым. Поиски ничего не дали, Андрей-Денис исчез. Хуже всего было то, что куда-то пропал и его отец. Отправленный на квартиру оперативник принес странную информацию: квартиру Лаврентьевых выставили на продажу и оперативно продали, если верить соседям. Злая Агата всерьез жалела, что поздно объявила их в розыск.

К моему величайшему разочарованию, имя Омар, упомянутое Ереминой, в команде «Белых барсов», что с треском продули «Стальным волкам», не встретилось. Был один Аскар и один Олжас. Остальные имена фонетически не подходили, но я сделал скидку на то, что девушка ошиблась и могла вообще не так расслышать, подумать не на того. Вот, к примеру, Болат, тоже вполне себе подходящее имя. Или, вообще, Нурлан. Я поехал в бар, поскольку, в отличие от мифического Омара, питейное заведение никуда не делось.

Внутри было шумно, в воздухе витали пары алкоголя и кисловатая пивная вонь, застарелая и въевшаяся в стены. Посетители смотрели хоккейный матч и с воем комментировали удачные и неудачные броски и атаки, заглушая дикторов и друг друга. Я взял пиво и стал озираться по сторонам в поисках того, кто мог бы мне помочь. У бара я наткнулся на тяжелый взгляд охранника, лицо которого показалось мне знакомым. Какое-то узнавание случилось и у него, поскольку он кивнул. Я кивнул в ответ и направился к нему. Он сунул мне руку для приветствия.

– Отдыхаешь или по службе? – спросил он. Тут я его вспомнил. Это был наш, бывший сержант пэпээсник, уволившийся с год назад после травмы. Мы пересекались мельком, на общих планерках, звали его то ли Паша, то ли Леша, я помнил плохо, а спрашивать было неудобно. Беда с этими двойными именами. Вдруг и он окажется каким-нибудь Павлом-Алексеем?

– Привет, по службе, – сказал я и тут же осведомился: – Может, помнишь, на прошлой неделе тут подрались два хоккеиста, наш и казах?

То ли Паша, то ли Леша хмуро кивнул.

– Ну, было такое, а что?

– Не знаешь, чего они не поделили?

Охранник пожал плечами.

– Я не сразу подбежал, потом уже разнимать кинулся. Это Антоха Романов был и Олжас Устемиров от «Белых барсов». «Барсы» тогда продули, ну Олжик и прилетел на разборки.

Прилетевший на разборки в одиночку хоккеист – это было что-то новое. Выясняли отношения они обычно командно, толпой заваливались в бары и начинали гасить всех, кто попадался под горячую руку. Но чтобы один хоккеист решил помахать кулаками, да еще и на чужой территории, в чужом городе, без поддержки команды и фанатов? Тут явно было что-то личное.

– Чего ж он не на арене права качал? – спросил я.

То ли Паша, то ли Леша фыркнул:

– Да фиг его знает! Он влетел и сразу к Димке Сомову с кулаками. Я слышал, как он орал: «Ты что творишь»? или, типа того, ну или: «Мы не так договаривались», и Димасу в живот с ноги зарядил, тот и улетел. Тут Антон в драку, начал кулачищами махать, а я разнимать. Посуды тогда переколотили тыщ на десять, стулом зеркало расхреначили. Ну, Олжас потом ушел, сказал, что разберется с ними позже.

– У вас записи этого конфликта не сохранились?

– Обижаешь, – насупился охранник. – Конечно, сохранились. Я как узнал, что Антона завалили, подумал: может пригодиться. Даже сам хотел прийти, показать, но не стал – может, вы уже взяли кого, а драка к делу не относилась. Не хотелось человеку жизнь портить, но раз ты сам пришел… Думаешь, Олжас его?

– Шут его знает, – откровенно признался я. – Мутное дело какое-то. По всем показателям несуразное.

– Ну да. Я слышал про бассейн. Чего Антоху туда понесло? Только я тебе еще вот что скажу: когда Антон с Димкой из бара вышли, я тоже вышел покурить. Они сели в машину, злые оба, Антоха на Димона орал, но я не слышал слов. А потом они сели в машину и уехали. И только я собрался обратно, гляжу, за ними еще одна машина со стоянки рванула. Угадай, кто был за рулем?

– Устемиров? – предположил я.

– Браво, Дукалис! – похвалил меня охранник. – И он был очень зол.

– С чего такой вывод?

– С того, что его мотало из стороны в сторону, на красный проскочил и задел «Фольксваген», там баба за рулем была, а он даже не остановился. Так что я ничему не удивлюсь.

Охранник провел меня в служебное помещение и, воткнув в компьютер флешку, показал запись. Я пристально вглядывался в плохонькую картинку. Романов и Сомов пили пиво и о чем-то разговаривали, причем лицо Антона показалось мне злым, а вот Сомов выглядел виноватым. Звука на видео не было, а качество изображения таким, что вряд ли можно прочитать по губам, о чем они говорят. Затем в бар влетел Устемиров и, после недолгих поисков, направился к друзьям. Диалога не получилось. Буквально после двух фраз Устемиров пнул Сомова в живот.

Еще полдня я потратил на то, чтобы вместе с дорожными полицейскими отыскать видеозапись аварии. Бывший коллега не ошибся. Машина Устемирова действительно врезалась в маленький «Фольксваген-жук» и, не остановившись, скрылась из виду прямо за машиной Антона Романова.

Тогда

В баре «Победа» многолюдно и шумно. Здесь всегда толпа, особенно много народа после очередного матча, которые крутят в прямом эфире. Никакого фешен-тиви, только спорт. Поэтому публика тут соответствующая: очень мало женщин, очень много мужчин, преимущественно среднего возраста, с округлыми пивными животами, в фанатских шарфиках, иногда даже в колпаках и рогатых шапках, которые орут, как звери, стоит кому-то из их команды допустить досадную оплошность, промахнуться мимо ворот или пропустить шайбу. Воздух внутри кислый, наполненный смрадом перегара и пота, пол залит пивом; как бы ни старались уборщицы, эту вонь уже не истребить. На стенах развешаны фото спортсменов всех мастей, командные флаги и вымпелы, на полочках стоят кубки из самоварного золота, может, чьи-то личные, но, скорее, купленные в магазинах спортинвентаря и никогда не знавшие потных рук победителей матчей. Хоккеистов, футболистов, атлетов, фигуристов здесь знают в лицо, боготворят и презирают, в зависимости от того, выиграли они или проиграли. А охрана, бармены и официанты в лицо знают самых буйных посетителей, стараясь вовремя предотвратить скандал или увернуться от летящей в голову бутылки.

Дима Сомов сидит в баре уже минут сорок, чувствуя, что ему надоело улыбаться и отбиваться от назойливых посетителей, которые обсуждают последнюю игру, где он показал себя откровенно плохо, и он сам это знает. Но он вовсе не налажал, как они тут думают, а делал все совершенно правильно, только знать им об этом совсем не обязательно.

В первом периоде он мог оформить дубль, но голкипера противника спасла штанга, хотя это только дурак-комментатор считает, что спасла. На самом деле Дима целился мимо, и когда шайба попала в штангу, мысленно перекрестился: а вдруг в ворота отлетит? «Стальные волки» вообще начали матч довольно бодро, без раскачки, накидав вратарю достаточно шайб, которые, к счастью, пролетали мимо или были обезврежены. Игра шла размеренно, можно сказать, предсказуемо, так что в активных действиях Димы не было особой необходимости. Но уже во втором периоде «Волки» добавили в скорости и агрессии, и Сомову срочно пришлось добавить работы. Антон летал туда-сюда метеором, злился и что-то орал, но Дима не слышал, сосредоточившись на противниках. Поймав недвусмысленный взгляд, который нельзя было толковать иначе, как приказ, Сомов начал действовать. Выбрав самого неуверенного защитника, Дима врезался в него и впечатал в бортик, после чего получил немедленное удаление с поля на десять минут, оставив команду в меньшинстве. Ну ничего, так надо. На скамейке штрафников Дима нервно дергал ногами, изображая озабоченность. А что было делать? Даже в меньшинстве «Волки» втаптывали казахстанскую команду в лед. Особенно Антон старался, пропади он пропадом, идиотина! Ну ничего, ничего… Сейчас все наладится.

Ничего не наладилось даже после того, как он вышел на лед. Гости ненадолго взяли инициативу и даже перетряхнули звенья во время тайм-аута. Когда казахи пошли в атаку, Дима даже слабо улыбнулся: ну, сейчас-то им все удастся… Но позиционные атаки не удались, против гостей сыграла перекладина, когда форварды противника пытались занести шайбу в ворота с пятака. А завершился период заварушкой за воротами казахов, которую быстро потушили судьи.

У казахстанцев и в третьем периоде прошли корректировки в звеньях, но их вратарь, что стойко держался до сороковой минуты, пропустил от Антона. Романов триумфально поднял руки с зажатой клюшкой, принимая восторженный рев трибун. Дима стиснул зубы. Надо было нарушить еще раз, гости так и не смогли воспользоваться большинством. Вернувшись на лед со скамейки штрафников, Дима изо всех сил делал вид, что играет, пропустил пас, поймав недоуменный взгляд Антона, но Романов, пропади он пропадом, кажется, что-то понял и один вырвался в ноль, после чего забросил вторую шайбу. А прибил команду из Казахстана Даня Суворов, который хоть и заработал на ровном месте штраф за выброс шайбы, не оставил гостям никаких шансов, использовав буллит на последних секундах.

В раздевалке, во время безудержного ликования, Дима то и дело ловит на себе странные взгляды Романова, но делает вид, что радуется вместе со всеми, хотя на душе кошки скребут. Ему больше всего не хочется объясняться сейчас, когда вся команда в сборе. Если Антон начнет расспросы, другие тоже все поймут и сделают выводы. Он убегает с арены почти трусливо, никого не дожидаясь, не едет праздновать, хотя это обязательная часть церемонии, сообщив в чате, что плохо себя чувствует. Отмазка совершенно идиотская, и в другое время ему бы не поверили, но все настолько возбуждены, что не обращают внимания. Точнее, все, кроме Антона. А тот назначает ему встречу почти ультимативно, но на следующий день, так что у Димы есть время прийти в себя. Отказаться невозможно. Он выдыхает, понимая, что ему конец.

В баре, ожидая, когда явится Антон, Дима думает: на его счетах пусто, и теперь не факт, что с доходами будет так же хорошо, как раньше. Дом, машина, эти чертовы займы сосут его кровь, как вампиры. И скоро их нечем будет покрывать. Дима прихлебывает пиво, снисходительно терпит хлопки по плечу и думает, что сейчас явится лучший друг, потребует объяснений, а ему нечего сказать в свое оправдание, кроме признания, которое все погубит. И, подумав об Антоне, что вот-вот явится со своей голливудской лучезарной улыбкой, Дима чувствует, что ненавидит его. Как было бы просто, если бы Антон куда-то делся хоть на несколько дней! Если бы на месте Романова был кто-то другой, Дима бы отбрехался, откатившись на три метра и сделав вид, что его там даже не было. Но с Романовым не пройдет, он знает Сомова, как облупленного, а Дима никогда не умел ему врать. С той же вспухающей ненавистью Дима думает о том, кто втравил его в эту историю. Хотя можно было отказаться, не силой же тащили, но деньги, деньги, проклятые, любимые, сладенькие, на которые можно купить красивую жизнь… Куда без денег?

Все происходит именно так, как он представлял. Романов входит в бар, его голова светится, словно на ней нимб. Его встречает восторженный вой, и он скромно принимает поздравления. Это дает Димке возможность немного собраться с мыслями. Когда Романов его замечает, Дима уже готов и, не дав возможности другу начать разговор, пожимает ему руку. Болельщики вновь воют от восторга, куча незнакомцев делают памятные фото с парочкой любимых спортсменов. Дима рад, что разговор откладывается еще на несколько минут. Антон смущенно улыбается, внимание поклонников ему очень льстит, и от этого он немного расслабляется. Когда интерес публики к ним угасает, Дима хлопает его по плечу:

– А этот поход в бассейн еще в силе? Ты договорился?

– Что? А, да, договорился, Денис нас встретит и проведет, как в прошлый раз, – отвечает Антон, просит безалкогольное пиво и отпивает из кружки большими глотками. – Я поговорить с тобой хотел.

– Я тоже, – серьезно говорит Дима. – Ты только не подумай плохого. Ну, короче… Тут такое дело…

Он смущенно опускает глаза. Антон терпеливо ждет, думая, что знает, о чем пойдет речь, но Дима решает его огорошить:

– У нас тут с Алиской типа романа закрутилось. Я знаю, что тебе это не понравится, но… Вы ведь вроде – всё…

«Держи крючок, акула», – думает Дима, и Антон предсказуемо заглатывает наживку, хлопает ресницами и выглядит совершенно оглушенным. Романов вообще не слишком умен, а в своей наивности порой напоминает трехлетнего ребенка, которого и обмануть-то стыдно, но приходится. А как еще научить дурачка жизни? Но это признание выбивает у Антона почву из-под ног, ему неловко, и он сбивчиво лепечет:

– Господи, да все нормально. С чего ты взял, что я буду против?

– Ну она все-таки твоя девушка была.

– Ну, была. Прошедшее время. Да и не было у нас ничего серьезного. Так… Даже решили остаться друзьями. Мы же не хозяева друг другу, не супруги и не сказать, что такие уж любовники, каждый делает, что хочет.

– Уф-ф! – притворно вздыхает Дима. – А я думал, ты мне сейчас всю морду разобьешь.

– Дурак ты.

– Ну, а что я могу поделать? Мы же клялись: никогда бабы не встанут между нами, что бы ни случилось. И всегда останемся друзьями.

Они действительно в этом поклялись еще в соплячьем возрасте, даже хотели побрататься на крови, но изрядно напились и решили, что и так сойдет. Причем причину попойки оба забыли, а клятву помнили. И сейчас, как бы невзначай напомнив Антону о вечной дружбе, Дима понял, что ступает на очень тонкий лед. Если Романов захочет узнать правду о его поведении на арене, придется или очень изощренно врать, или признаваться. Плохо и то и другое, хотя бы потому, что дружбе конец в любом случае. Вранье долго не продержится, уже на следующей игре все станет ясно, и тогда придется искать иное объяснение.

– Может, мы позовем Алису в бассейн? – озабоченно спрашивает Дима.

Антон кивает.

– Я ее уже позвал.

– Когда?

Антон не отвечает, берет кружку и пьет пиво, краска заливает его щеки. Дима не знает, что происходит, но догадывается: Антон приехал к нему чуть ли не прямо из постели Алисы, и от него, возможно, еще пахнет ее духами. И теперь, когда Дима это понимает, в его душе распускается злобная тигровая лилия. Вот то, на что он может давить. И если Антон потребует объяснений, Дима может перебить его в любой момент и сказать: как ты мог, ведь мы же поклялись?

– Я вот что хотел спросить, – начинает Антон, но тут же замолкает.

У дверей вновь шумят и кого-то приветствуют. Они оборачиваются, сразу же натыкаясь на знакомое лицо. Хоккеист из команды «Белые барсы», что так бездарно проиграли, рыщет взглядом в толпе, замечает их и, решительно, как ледокол, раздвигая толпу, идет к ним с невероятно решительным видом.

– Привет, Олжас, – говорит Антон.

Тот игнорирует приветствие и, стоя перед Димой, зло шипит:

– По-моему, мы так не договаривались.

Дима не успевает ответить, потому что Олжас изо всех сил пинает его в подвздошье.

Сейчас

От допроса Устемиров уклонялся просто мастерски. Команда «Белых барсов» отыграла последнюю игру и должна была улететь на следующий день. Злющая, как сатана, Агата отправила несколько нарядов, чтобы сразу после матча Устемирова привезли к ней, но тот смылся, чуя жареное. Основания для его задержания имелись даже без учета возможной причастности к убийству Антона Романова. Машину, которая устроила аварию у бара, удалось найти. Устемиров брал ее напрокат, и Агата просто подпрыгнула, когда на заднем сиденье обнаружилось бурое пятно. Навскидку это не очень походило на кровь, но Агата надеялась.

Агата психовала: мало того что возможный фигурант выскакивал из пальцев, как угорь, так еще и начались звонки вышестоящему начальству. Те дергали Агату на ковер, где она с яростью доказывала, что Устемиров вполне может быть убийцей, поскольку имел мотив и не имел четкого алиби. Дошло до того, что на последней выволочке присутствовал региональный министр спорта, который жестко потребовал оставить гостей в покое и поискать преступников где-нибудь среди маргиналов. Агата, не выносящая угроз, бросалась на людей, и когда я явился с докладом, устроила мне головомойку. Устемиров, чуя, как под ногами горит почва, улетал вечером раньше, чем вся команда «Барсов», и найти его в городе не было никакой возможности, пока мне, уныло прихлебывающему стылый чай в ее кабинете, не пришла в голову мысль прицепить Устемирова к проходящей операции «Мигрант». В городе шерстили нелегалов, нарушивших сроки пребывания в стране.

– Позвоню погранцам, есть у меня там подвязки, – сказал я. – Пусть они его тормознут, в случае чего прикинутся валенками, скажут, перепутали с другим. Готовься, вероятно, допрашивать его придется в бешеном темпе, пока не вызвал адвокатов.

– Давай, – оживилась Агата. – А я все-таки пойду и перетру с шефом. Даже если он психанет, рискну и задержу его по девяносто первой статье на сорок восемь часов. Если что, объясню задержание в аэропорту простым совпадением.

– Тебя распнут, – предупредил я. Агата обреченно развела руками: не впервой.

На паспортном контроле Устемирова задержали, невнятно объяснив, что он подозревается в нарушении миграционного законодательства, посадили в машину и доставили в Следственный комитет. Нетрудно догадаться, что, когда его приволокли к Агате, хоккеист рвал и метал.

– Может, вы объясните, почему меня сдернули прямо с рейса? Вы знаете, с кем говорите? – рявкнул он. Агата ответила скучным взглядом, нацепив на себя личину безразличной ко всему бухгалтерши. Я, привалившись к косяку, молча пялился на Устемирова и криво улыбался.

– Гражданин… – Агата открыла его паспорт, поморщилась и продолжила: – Устемиров, присаживайтесь. У нас к вам несколько вопросов…

– Не хочу я присаживаться! – заорал он, подскочив к столу, оперся о него и выпалил Агате в лицо, брызгая слюнями: – Я вообще требую объяснений и извинений как минимум. Вы соображаете, что делаете? У меня послезавтра игра, а вы меня посмели как какого-то нелегала прямо в аэропорту под белые руки! Вы вообще не имели никакого права меня задерживать, я гражданин другой страны. Мне сразу вашему непосредственному начальству пожаловаться? Вы знаете, кто я такой?

Я подскочил и силой усадил его на стул. Устемиров вырвался и двинул мне в нос. Я ответил, Агата нажала кнопку, вызывая наряд. Устемирова положили на пол и заковали в наручники. Изрыгая ругательства на казахском, он выглядел уже не таким бравым. Агата посмотрела на меня, вынула из сумки упаковку с влажными салфетками и протянула. Я промокнул разбитый нос.

– А вот это уже отягощающие, – любезно произнесла Агата сладким, как патока, голосом. – Нападение на сотрудника полиции, сопротивление… Словом, гражданин Устемиров, я задерживаю вас за нападение на сотрудника правоохранительных органов, а также по подозрению в причастности к убийству Антона Романова. Все ведь можно было решить полюбовно. Мы пытались вызвать вас на допрос, но вы отказались приехать, да еще и попытались скрыться. В связи с тем, что вы могли покинуть пределы Российской Федерации, вас задержали.

Я и дежурный сержант подняли Устемирова и усадили на стул. Его лицо тоже было разбито, но Агата не предложила ему помощи.

– Какое убийство? – заорал хоккеист. – Какая причастность? Вы тут совсем ополоумели? Кто дал приказ?

– Если вам интересно, это я распорядилась, имею право. А теперь потрудитесь рассказать, где вы были в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое число?

– Да что вы мне тут шьете? Какое вам вообще дело, где я был? Я этого Романова знать не знал! Зачем его убивать? Мне вообще до какого-то сопляка не было дела! Без адвоката слова не скажу.

Кричал и возмущался он не то чтобы неубедительно, но что-то фальшивое в его тоне было. Мне показалось, что Устемиров боится. Агата поглядела на него с сожалением.

– Как хотите. Можем подождать адвоката, но тогда на игру вы точно опоздаете. А пока мы ждем вашего защитника, может, объясните, зачем следили за Антоном Романовым сразу после драки в баре?

– Я ни за кем не следил и ни с кем не дрался. Это все, что вы от меня услышите, – буркнул он и уставился в пол.

Агата развела руками и сказала вполне миролюбиво:

– Ну, все так все. Тогда мы имеем полное право задержать вас на сорок восемь часов до выяснения обстоятельств. Кстати, сейчас эксперты исследуют машину, которую вы брали напрокат. Такое странное совпадение, – на заднем сиденье там нашли бурые пятна, с виду кровь, и, если она совпадет с кровью Антона Романова, у вас будут серьезные неприятности. В общем, подумайте, как это все стыкуется, а я приглашу конвой и вас сопроводят в камеру.

– Я никого не убивал. Вообще никого и никогда. Даже не думайте, что сможете меня посадить, – зло сказал Устемиров.

Агата выдержала паузу и ответила ледяной холодностью.

– В прошлом году вас дважды задерживали за хулиганство. Вы ведь одному мужчине нос сломали, а второму челюсть. В первом случае были в состоянии алкогольного опьянения. Причем эти происшествия случились на территории России, как вы развлекались в Казахстане, даже предполагать не хочу. Тогда, год назад, вас отмазали, потерпевшие забрали заявление, что наверняка стоило вам кругленькую сумму. Но сейчас не выйдет, потому что дело кончилось убийством, причем преднамеренным, такое на пьяную драку не списать. Вы пришли в бар, подрались с Романовым, а затем, когда вас разняли, поехали за ним. Тогда расправиться с ним у вас не вышло, но вы выследили его позже и убили.

– Не был я ни в каком баре. – Он упирался совсем уж глупо.

Агата лишь усмехнулась в ответ, швырнув россыпь распечаток скриншотов, разлетевшихся по столу веером.

– Господин Устемиров, это уже пошло. Полюбуйтесь. Вот кадры с видеозаписи. Вот вы, вот Романов. А это кадры с дорожной камеры, где вы несетесь как на гонке, врезаетесь в «Фольксваген».

Нас прервали. Явился дежурный адвокат, который попросил несколько минут, чтобы переговорить со своим клиентом. Адвоката я видел впервые, это был какой-то юнец с косо повязанным галстуком, явно гордый, что будет защищать такого именитого спортсмена. Выходя из кабинета, Агата веско сказала:

– Посоветуйте своему клиенту не запираться, в ближайшие сорок восемь часов я его из страны не выпущу, так что в его интересах сказать правду. А если фанаты противника узнают, что его подозревают в убийстве Романова, вашему клиенту можно будет попрощаться с карьерой.

В коридоре Агата устало потерла виски, попросила у меня сигарету, но не закурила, лишь размяла ее пальцами и вдохнула запах табака.

– Устала я, – призналась она. – Отец в больнице, и я знаю, что не выкарабкается. Метастазы уже всю печень поразили. Меня поражает его мужество. Может, он сам себя обманывает, храбрится, а, может, не хочет огорчать нас. Я каждый день с ним разговариваю, делаю вид, что все ерунда и он вот-вот встанет на ноги. Не знаю, кто сломается первым.

– Можно что-то сделать? – сочувственно спросил я. – Может, отправить его за границу или тут поискать специалистов?

– Ничего уже не сделать, Стас, – обреченно ответила Агата. – Тут остались месяцы, если не дни. Мы просто ждем. Это омерзительное чувство, как осьминог на сердце. Когда звонит телефон, я каждый раз думаю: сейчас мне скажут, что его больше нет. Только, прошу, не надо меня жалеть. От этого только хуже.

Адвокат выглянул из дверей, нашел нас взглядом и предложил войти. В кабинете он потребовал снять с клиента наручники, но Агата, указав на меня, отказала. Юнец занервничал, попробовал настоять, но ничего не вышло. Учитывая исповедь Агаты, я ждал от нее резкого выпада, но она, занеся ручку над протоколом, вполне миролюбиво осведомилась:

– Ну что, говорить будем?

Устемиров переглянулся с адвокатом. Тот ответил жалкой улыбкой и кивнул. Устемиров вздохнул и угрюмо произнес:

– Это… Это другое. И к Романову никакого отношения не имеет. Точнее, имеет, но… Я не знаю, как объяснить…

– Ну, постарайтесь как-нибудь, – предложила Агата.

– Мы жестко проигрываем, – вздохнул хоккеист. – Ну просто летим вниз со свистом, а надо удержаться, чтобы попасть на чемпионат. Спонсоры начали возмущаться, на нас такие деньги были потрачены, а толку нет. Легионеров купили – эффекта ноль. Нам нужны были две победы. И тогда наш тренер придумал, к кому обратиться. Он встретился с тренером «Стальных волков»… с этим…

– Востриковым? – уточнил я.

– Да, – кивнул Устемиров. – И предложил ему денег, чтобы они продули.

– Почему ему? – спросила Агата. – Это ведь довольно опасная затея. Почему не кому-то из игроков? Они ведь могли устроить на арене акт саботажа.

– Уже многие говорили, что он мог это устроить, – пояснил Устемиров. – Востриков – шлюха продажная, у него в определенных кругах кличка Полтинник, потому что по молодости за пятьдесят тысяч маму бы продал. Ну, расчет был правильный, он взял деньги. Там в сговоре был еще и нападающий, Димка Сомов. Ему деньги нужны до ужаса, он подписался. Надо было просто затупить, плохо играть, нарушать правила. Он и старался. Вострикову не только мы денег дали, но и соседи из Киргизии. На прошлой игре «Волки» просто с разгромным счетом проиграли, а все благодаря Сомову. Но тут в дело вмешался этот… Романов. И сумел вытянуть игру. На льду я подкатил к Сомову и потребовал, чтоб он что-то сделал, а он меня послал. Ну, мы и проиграли, с чемпионатом можно попрощаться, а у меня планы, я в Канаду хочу переехать. Я ведь свои деньги тоже туда вкинул, Востриков на этот раз заломил ценник, как за слона. Я был уверен, что мы победим, все, что имел, вкинул на ставки у букмекеров, да еще и занял. Пролетел, как фанера. После игры мне позвонили и потребовали вернуть долги, многие поверили, что мы победим, и тоже ставки сделали. Я столько народа подвел, что с дружбой можно было попрощаться. У меня долгов куча. Я поехал в бар, чтобы Сомов деньги вернул, но и там не повезло. Когда меня выставили, рванул за ними, но они оторвались. Поехал к Вострикову, ломился в двери, но он, ссыкло, даже не открыл. Я с горя нажрался, ну и все. Не убивал я Романова! Что мне толку от его смерти теперь?

– Где вы были в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое? – спросила Агата.

– У бабы одной. Всю ночь. Она подтвердит, даже не сомневайтесь. Под утро я так разошелся, что она меня голым на лестницу выставила, а барахло выкинула с балкона, полдома видело, как я его собирал. Я это точно помню, потому что на следующий день брал билеты до Астаны. Пожалуйста, не рассказывайте никому про договоренности, иначе мне совсем конец.

Агата подвинула ему распечатанный кадр с видеозаписи.

– Здесь видно, что Романов не сразу бросился в драку. Что вы ему такого сказали?

– Что папашка его в деле. Это его просто оглушило. Он даже переспросил. И только когда подтвердил, дал мне в морду.

– Переспросил? – уточнила Агата.

– Ну да, – подтвердил Устемиров. – По-моему, Антон вообще ничего не знал.

* * *

Алиби Устемирова еще следовало проверить, никто не мешал Агате оставить хоккеиста в камере, но она не рискнула. Ее телефон просто взорвался от гневных звонков руководства, которому донесли о задержании иностранного спортсмена. Пятно в машине оказалось кровью, но кровью животного, так что эта версия лопнула, видимо, ранее кто-то вез на заднем сиденье поранившегося питомца. Пока Агата отбивалась, я созвонился с участковым и узнал, что Устемиров говорил правду. Скандал имел место быть, и, хотя его не успели задержать, половина дома действительно лицезрела, как некий коренастый восточный мужчина собирал под балконом выброшенные вещи. Агата сложила руки на столе и уронила на них голову, усталая и раздосадованная.

– Что ты думаешь? – пробубнила она.

Я включил чайник, дождался, пока он закипит, налил в две немытые кружки кипятка, бросил туда по чайному пакетику. Агата, не поднимая головы, открыла ящик, вынула пакет с желейными конфетками и бросила на стол. Я выудил парочку разноцветных конфет из кучи и, впившись в мягкое желе зубами, задумчиво сказал:

– Интересная получается картина. У нас есть дружок по команде, который вместе с отчимом проворачивает темные сделки по части побед и поражений. Мать Романова показала, что муженек очень нуждается в деньгах, да и, вообще, считает его ничтожеством. Это мотив. Сомов при этом крутит с Алисой Серебряковой, и тут любовный треугольник. Это тоже мотив.

– Она же его бросила, – пробурчала Агата. Головы она при этом так и не подняла.

– Якобы бросила, – уточнил я. – Никаких подтверждений этому нет. Алиса – девушка волевая и тренированная, вполне могла тюкнуть любимого по затылку.

– Для чего ей это?

– Пока не знаю, – ответил я и прихлебнул обжигающий чай, пахнущий веником. – Ревность, месть. Меня напрягает, что все пытаются представить их поход в бассейн как нечто совершенно невинное. Это странно, они все молодые, половозрелые особи. Какие-то амуры там должны были крутиться. У нас же лишь история закончившегося романа Алисы и Антона, и все говорят, что Антон ее бросил, сама же Алиса утверждает, что мутила с ним просто так. Это подозрительно. Хотя, если верить показаниям девчонок, Алиса могла пойти на убийство, только если бы ее карьере что-то мешало. Тут выплывает история о сливе игры. Как скандал с победой в хоккейном матче мог помешать фигуристке?

Агата подняла голову, подперла ее рукой, придвинула к себе кружку и стала одной рукой неуклюже разворачивать фантик. Я смотрел за ее потугами, затем забрал конфету и, развернув, отдал обратно.

– По-моему, никак, – ответила она. – Если только не имелась в виду какая-то имиджевая история. Типа она не могла связать свою судьбу со спортсменом, замаравшим свое имя скандалом. Но в этом случае убивать его – тупость несусветная, проще разбежаться. Не нравится мне эта версия, она совершенно идиотская, это не наши методы. Между ними, как я поняла, никаких обязательств нет. А вот допинг… Другое дело, если Антон не знал о нем, а потом на него снизошло озарение, и он пригрозил, что все расскажет. Вспомни, его считали идейным. Ему не понравилось, что друг сливает игру, отчим берет за это деньги, а девушка ради победы сидит на допинге. Он пригрозил разоблачением и получил по голове.

Я отхлебнул чай, возможно, излишне шумно – Агата посмотрела на меня и скривилась.

– Ну, допустим, – покачал я головой, – но это тоже очень зыбкая версия. Ему же никто не выкручивал руки женитьбой, да если бы выкручивал, – тоже мне, проблема! Допингом спортсменов не удивить, вряд ли Антон был такой уж невинной овечкой. У отчима алиби нет, дружок замешан… Их махинации могли стать причиной убийства. Слитые результаты – это очень серьезно, здесь замешаны огромные деньги, ставки, букмекеры, все могли быть в доле, и тут такая подстава. Но куда пристроить сыночка главного безопасника и ограбление? В качестве убийцы он вписывается в историю идеально. Психованный алкаш, с трудом отмазанный от хулиганской статьи, выведал у отца коды и ключи, ограбил Торадзе, а потом был застигнут Романовым. Либо Романов был с ним в сговоре, и Лаврентьев не пожелал делиться.

– Психопат в сговоре с парнем из хорошей семьи, перспективным спортсменом? – уточнила Агата.

– Ну и что? Мало тебе попадалось преступников из хороших семей, что шли на дело в первый раз? Цацки Торадзе стоили почти миллион долларов, тут и святой соблазнится. Не говоря уже о том, сколько на самом деле было в ее сейфе. Правда, бриллианты надо где-то реализовать. Допустим, золото Денис сдал на лом, но камни? Хотя их Лаврентьев мог просто выбросить. А вот если Романов был в сговоре… У него куда больше связей, мог и пристроить.

Агата встала, с хрустом выгнула спину и сделала несколько резких движений плечами, разминая их после долгого сидения. Подойдя к окну, она открыла створку, вынула из сумочки сигареты и вновь не закурила, разминая бумажный цилиндрик в руке и вдыхая аромат табака.

– Меня не оставляет странное ощущение, что это убийство какое-то дурацкое, – недовольно сказала она. – Не вяжется одно с другим, как будто мухи отдельно от котлет. Еще меня очень интересует то самое исчезнувшее сообщение с неизвестного номера в телефоне. Кто-то ведь писал ему буквально за час до убийства. И мне кажется, что это и был убийца. Именно с ним Романов встретился в бассейне. Только зачем? Нужно было вновь проникнуть внутрь, отключить сигнализацию, хотя с тем же успехом можно встретиться снаружи. Я сейчас задумалась над твоими словами, что все они молодые и половозрелые, и что-то должно было происходить между Антоном и кем-то из девчонок. Тогда он вернулся, чтобы встретиться с одной из них наедине. Или же его выманили под этим предлогом убийцы.

– Если Романов связан с ограблением, он мог вернуться для того, чтобы забрать добычу, – предположил я. – Это уже более вероятно. Предположим, сейф вычистил Денис Лаврентьев. Девушки показали, что некоторое время его не видели, а потом он прыгнул с вышки второго этажа, куда мог проникнуть прямо из коридора, ведущего в соседний корпус. Но уходили они из бассейна все вместе, Денису нужно было выйти со свободными руками. Все бы запомнили, что он не сгибался под тяжестью награбленного, если бы об их развлечениях стало известно.

– Мог по карманам распихать, – возразила Агата.

– Вряд ли. Сумки при нем не было. Если верить камере, он был в узких джинсах, в куртку все не положишь, разве что в потайной карман. Помнишь, они обнимались на прощание и хлопали друг друга по спине, кто-то мог почувствовать, что карманы набиты деньгами и брюликами. Думаю, Денис все спрятал где-то внутри помещения, потом написал Романову, чтобы он вернулся за барахлом. Тот пришел, а Денис его уже поджидал, прихватил молоток, ударил, понял, что тот еще жив, и притопил, после чего вылез в окно. Заметь, Романов прекрасно знал Лаврентьева, тот не впервые устраивал ему эти вылазки в бассейн. И, что примечательно, мать Антона была осведомлена о дружбе с Сомовым, а вот про Лаврентьева понятия не имела. Так что Романов мог быть вовсе не таким уж идеальным, как о нем думали, а мозгом этой операции.

– Я бы не стала сбрасывать со счетов и папашу, – сказала Агата. – Ему явно нужны деньги, раз он придумал такую аферу с игрой. А тут и наличные, и бриллианты. Алиби нет, попасть в спорткомплекс он теоретически мог точно так же, как и пасынок.

– Вилами по воде.

– Не спорю, но как версия не менее реальная, чем убийство Устемировым из-за ставок. Все равно Денис Лаврентьев скрылся, а папаша играет в молчанку. Вот от безысходности и строю эти пирамиды. И хоть режь меня, вся эта ситуация мне не нравится.

– Чем?

– Слишком много всего, – веско сказала Агата. – Очень сложная игра, вся насквозь неправильная. Одни грани, и я на них постоянно натыкаюсь. Создается впечатление, что смерть Романова была нужна многим… и никому.

* * *

Биллинг телефона старшего Лаврентьева показал, что он вновь активировал сотовый. Получалось, все это время он скрывался где-то на северо-западе города, в спальном районе старых хрущовок. Лаврентьев сделал один звонок начальнице и спустя минуту начал движение, причем, судя по маршруту, двигался не в аэропорт или на вокзалы, а на работу. Разговор с Торадзе повторился уже в пути, они о чем-то проговорили две минуты. Я узнал об этом спустя десять минут и тут же отзвонился Агате, предложив съездить за Лаврентьевым и задержать его прямо на месте. Агата дала добро, но тут же перезвонила и сообщила, что едет со мной, попросив подхватить по пути. В машину она впрыгнула почти на ходу, умудрившись не расплескать кофе для себя и меня. Кофе оказался кстати, еще б она запомнила, что я не люблю черный.

– Задолбало уже отбиваться, – проворчала она. – С чего столько церемоний с Лаврентьевым? Доложилась прокурору, так он велел лично ехать на место и проводить задержание, только если будет необходимость, а это вообще не моя компетенция. Может, мне еще и улицы пойти регулировать? Господи, Торадзе подняла бучу и дошла уже до Администрации Президента.

– Богатые и знаменитые всегда вне подозрения, – философски заметил я. – Будем себя плохо вести, вместе пойдем в регулировщики.

Агата отхлебнула кофе, скривилась и поставила его в подстаканник.

– Господи, мерзость какая, будто кружку помыли и помои налили… Ну ладно, богатые и знаменитые, а Лаврентьев тут при чем? Биография у него не сказать чтобы очень уж впечатляющая. Да, служил в ФСБ, но очень давно, причем настолько, что никто из моих знакомых его не помнит, перебирал там бумажки. Перевелся в полицию, где вообще работал в бухгалтерии до самой пенсии. Потом у него погибла жена в аварии, он тоже пострадал… Дальше неинтересные должности начальника охраны в двух чахлых конторах, пока ему не улыбнулась удача в лице Торадзе. Вообще не понимаю, с чего весь сыр-бор ради Лаврентьева. Я понимаю, если бы у нас в подозреваемых ходила сама Торадзе, но так хлопотать за сотрудника, причем, скорее, даже за его сына… Прокурор прямо назвал фамилию Лаврентьева, просил быть помягче и погибче, но подробностей не последовало. С чего такая честь? Мне очень хотелось послать его подальше. Все были бы рады, если в убийцах оказался бы какой-нибудь бомжара.

– С бомжами и в самом деле попроще будет, они на себя все, что угодно, возьмут за пузырь… Я наряд на всякий случай вызвал, ребята встали неподалеку, если что, прибегут и повяжут Лаврентьева, как только он появится.

– Боишься сам не справиться? – усмехнулась Агата. – Он же рыхлый, как тесто.

– Не справиться не боюсь. А вот того, что сбежит – запросто. Из спорткомплекса есть четыре выхода, а у него есть ключи. Не зря он несколько дней скрывался, да еще и квартиру продал. Явно готовится линять.

– Чего же тогда на работу поехал? Поквитаться с Торадзе? Он ее на руках должен носить, – усомнилась Агата.

Я пожал плечами.

– Может, и носил. Он мужик видный, да и она красотой не обделена. Не удивлюсь, если у них был роман. Она, конечно, дама не свободная, не юная, но, может, бес в ребро стрельнул.

– Это все объясняет, – согласилась Агата. – Странно, что на допросе она отзывалась о нем без особой приязни, как о чужом. Не пыталась выгородить, не защищала его сына, хотя ты какую-то эмоцию уловил вроде.

Я помолчал, потому что пошел на двойной обгон, а затем, проигнорировав сердитые звуки клаксона, спросил:

– Тебе бы понравилось, если бы мужик, с которым ты спишь, обчистил твой сейф? Торадзе – умная баба и рисковать ради любовника своим положением не станет. Это же такой удар. Ты человеку доверяешь, а он тебе пинком под дых. Уверен, как только Торадзе увидела на видео сына Лаврентьева, она сложила два и два. Ты бы что сделала на ее месте?

– Я бы его вышвырнула вон. А она его защищает. Причем на самых верхах, хотя на допросе упорно делает равнодушную морду. Что это такое, Стас? Последняя любовь?

– Может быть.

– Мне все эти любови уже в печенках сидят, – проворчала Агата. – Все что-то крутят, мутят, скрывают, а на деле их тайны ничего не стоят. Было бы гораздо проще, если бы Романова убили ради денег.

Мы были ближе к спорткомплексу, чем Лаврентьев. Он ненамного нас обогнал. Наряд полицейских сообщил, что он входит в здание с портфелем в руках, по виду тяжелым. Я покосился на Агату – она покачала головой.

– А если у него там ствол и он пристрелит эту каракатицу? – спросил я.

– Тогда мы возьмем его за еще одно убийство, – безжалостно ответила она. – Но, успокойся, он никого не станет убивать. Это не матерый опер, который умеет пользоваться табельным, а крыса канцелярская, его еще не загнали в угол, чтобы он стал отбиваться всеми силами.

Вахтер встретил нас выпученными глазами и даже попытался позвонить руководству, но мы эту попытку пресекли, торопливо пересекли коридор и вломились в приемную Торадзе, до полусмерти напугав давешнюю секретаршу, которая даже приподнялась с места, беззвучно открыв рот, как выброшенная на землю рыба. Я улыбнулся ей и сделал успокаивающий жест, приглашая сесть обратно. Девушка похлопала ресницами и села, а мы с Агатой вошли в кабинет, не удосужившись постучать.

Торадзе сидела за столом, Лаврентьев стоял рядом с очень испуганным лицом, казалось, он только что отскочил от нее. Мы обошли стол с двух сторон, я остановился напротив Лаврентьева, Агата без спроса уселась напротив Торадзе.

– Добрый день, Софико Левановна, – любезно, нараспев сказала Агата и радостно улыбнулась Лаврентьеву. – Владимир Иванович, очень рада вас тут застать. Как раз накопились к вам вопросики, а вы так старательно игнорировали наши приглашения. Не возражаете ответить на них сейчас?

У ног Лаврентьева стоял открытый портфель. Я нагнулся и поднял его. Внутри ничего не было. Торадзе, надо отдать ей должное, быстро взяла себя в руки.

– Простите, господа полицейские, но Владимир сейчас очень занят, – холодно сказала она и поднялась, показывая, что аудиенция закончена. – Вы и так злоупотребили моим вниманием. Предлагаю вам назначить для встреч другое время. А сейчас прошу покинуть мой кабинет…

– Госпожа Торадзе, я здесь не политесы развожу, а расследую убийство, – злобно перебила Агата. – И мне глубоко фиолетово, чем занят господин Лаврентьев. Или мы побеседуем сейчас, или я вызову наряд, и его выволокут отсюда за задние ноги.

Торадзе прищурилась и потянулась к телефону. Агата ядовито усмехнулась и подняла одну бровь. Торадзе отдернула руку, грузно осела в кресло и неприязненно процедила:

– Хорошо. Беседуйте.

– Вы что, хотите присутствовать? – удивилась Агата. – Зачем?

– Это мой кабинет, – с нажимом произнесла Торадзе, не желая упускать инициативу. – И потом, я должна быть уверена, что здесь не произойдет никаких провокаций. Я вызову юриста, а пока он идет, буду присутствовать сама…

– Софико Левановна, – перебила Агата, – мы тут не ведем светских бесед. Это допрос, и, если вы не адвокат господина Лаврентьева, я прошу вас покинуть кабинет.

– Софа, не надо, – тихо сказал Лаврентьев, но услышали все.

Мы с Агатой переглянулись, и это не осталось незамеченным. Торадзе резко встала.

– Ладно, – с вызовом сказала она. – Но перед тем как уйду, хочу сказать, что намерена забрать заявление о краже драгоценностей и денег.

– Как так? – притворно удивилась Агата.

Торадзе сконфуженно развела руками.

– Произошло недоразумение. Я просто положила все в другое место. Никто ничего не крал. Я ошиблась. Прошу меня за это простить. Сегодня же заберу заявление, готова заплатить штраф, или как там у вас принято?..

Агата сжала губы, а когда она заговорила, в ее вкрадчивом тоне было столько угрозы, что и супермена бы проняло. Торадзе тоже вздрогнула, услышав ласковый тон, но мужественно удержалась на ногах, бледнее с каждым словом все сильнее.

– То есть мы совершенно напрасно проводили все следственные действия? – отчеканила Агата. – Софико Левановна, если вы сейчас говорите это под принуждением…

– Нет никакого принуждения. Смотрите, вот мои драгоценности. Все в целости и сохранности…

Торадзе торопливо подбежала к сейфу, распахнула его и, схватив пригоршню сверкающих драгоценностей, бросила их на стол, придавив несколькими пачками пятитысячных купюр. Агата бросила многозначительный взгляд на пустой портфель, а затем, небрежно выудив из папки протокол со списком украденных украшений, излишне медленно сверила их с валяющимся на столе бриллиантовым великолепием. Торадзе молчала и зло сверкала глазами. Агата равнодушно поворошила сверкающую кучку шариковой рукой, словно боялась испачкаться.

– Да, кажется, совпадает, – сказала она.

У Торадзе дернулись губы, она выдавила жалкую улыбку.

– Теперь все в порядке? – спросила она до странности визгливым голосом. – Я могу быть уверена, что сыну Владимира ничего не угрожает?

– Не можете, – холодно ответила Агата и уселась обратно, – поскольку есть еще труп. Я не знаю, что вам пообещал Лаврентьев, но всех его усилий не хватит, чтобы вернуть Романова к жизни. А сейчас я прошу вас покинуть кабинет. Заявление можете составить сейчас.

Торадзе метнула на Лаврентьева испуганный взгляд, но ничего не сказала и вышла из кабинета, хлопнув дверью так, что стены затряслись. Безопасник посмотрел ей вслед с тоской, а потом перевел взгляд на Агату. Она ткнула ручкой в стул, и Лаврентьев уселся напротив, уставившись в столешницу потухшим взглядом. Агата открыла папку, вынула стопку протоколов и, приготовившись писать, насмешливо поинтересовалась:

– Владимир Иванович, скажите, как получилось, что вы не узнали родного сына на видео, которое мы показали?

– Картинка была плохая, – буркнул Лаврентьев.

– Неужели? До такой степени, что он вам даже знакомым не показался?

– Не могу этого объяснить. Видимо, глаз замылился.

– Какая интересная избирательность у вашего зрения, – зло рассмеялась Агата. – А как с вашей памятью? Вы помните, где сейчас находится ваш сын?

Лаврентьев чуть заметно помотал головой, так и не подняв взгляда. На его лысой голове выступили крупные капли пота, в подмышках, на синей ткани рубашки расплывались темные пятна.

– Я не видел его больше недели, – безжизненным, равнодушным голосом ответил он. – Денис взрослый человек и передо мной не отчитывается ни как проводить время, ни где. Да, оказывается, он был в бассейне, о чем я не имел представления.

– Ну, это понятно, – чуть более миролюбиво сказала Агата и добавила: – Как вы можете объяснить его присутствие в объекте, который запирался на ключ и сдавался на пульт охраны? Каким образом Денис… или называть его Эндрю?.. отключил все камеры?

– Называйте, как хотите, я зову сына Денисом. Никак не объясню. Я не давал ему ни ключей, ни кодов.

– Еще одно удивительное совпадение, – наигранно удивилась Агата. – Как и то, что при устройстве на работу из вашего дела таинственным образом исчезла запись о неоднократных приводах вашего сына. С таким родственником до охраны объекта вас бы не допустили. Ваше досье основательно подчистили. Кто? Вы сами?

Лаврентьев не произнес ни слова, только потел все сильнее и сильнее. Агата злилась и, кажется, едва сдерживалась, чтобы не начать орать. Я вопросительно взглянул, мол, давай я? Она покачала головой и яростно произнесла:

– Молчите? Хорошо. Я думаю, вы сразу узнали сына на видео и сделали все, чтобы подозрение пало на кого-то другого. Вы одним и первых оказались на месте преступления, обнаружили, что камеры выключены, и сообразили, кто мог это сделать. Вы подобрали молоток, отнесли его обратно в подсобку, а потом сдали нам рабочего, как возможного преступника. Или же вы сами отключили камеры и стерли все следы причастности вашего сына к преступлению? Значит, видели, что именно он убил Антона Романова, и тогда являетесь соучастником преступления. Не хотите признаться? Ну, Владимир Иванович? Вы же знаете, что чистосердечное признание облегчает наказание. Вспомните свой прошлый опыт.

Молчание, настолько густое, что его можно было резать ножом. Выждав с минуту, Агата захлопнула папку. Лаврентьев вздрогнул.

– Нет? – уточнила она. – Тогда я вас задерживаю по подозрению в соучастии совершения тяжкого преступления. Может, за сорок восемь часов у вас в голове немного прояснится.

Я позвал ребят из приемной и передал им Лаврентьева. Заковав в наручники, наряд вывел его из здания. На лице секретарши была высшая степень обалдения. С открытым от удивления ртом она выглядела невероятно глупо.

– Думаешь, он слил сыну коды и дал ключи? – спросил я Агату.

Она скривилась.

– Не уверена. Это же совсем тупо так рисковать карьерой ради развлечений сыночка. Сынок вполне мог и сам подсуетиться. Осталось найти Дениса и расспросить его. Интересно другое: как драгоценности Торадзе оказались у нее? Сынок вернул?

– Может быть, он даже хранил их дома у папаши, а тот нашел, ну или был в курсе. Папаша принес их Торадзе, упал на колени, умоляя не губить кровиночку. Но помимо цацок у Торадзе украли и деньги, приличную сумму. Их надо было где-то взять, и тогда папаша, спасая сына, спешно выставляет на продажу квартиру, чтобы рассчитаться с начальством. Интересно, где сейчас Денис? Мне кажется, отец его прячет.

– У нас два беглеца: Лаврентьев и Сомов. И оба неизвестно где. Кто-то точно знает убийцу Романова или же сам является убийцей, – сказала Агата. – Список подозреваемых очень короткий.

Она двинулась к дверям. Секретарша все еще хлопала глазами. Я подошел, взял ее за холодное запястье и поцеловал. Она слабо улыбнулась. Уходя, я случайно бросил взгляд в ее монитор и тут же застыл. Секретарша нахмурилась и метнулась к компьютеру, но я ее остановил:

– Погодите. Распечатайте мне этот документ.

– Нельзя, Софико Левановна рассердится, – испугалась девушка.

– Не переживайте, она ничего не узнает, – успокоил я.

Она немного поломалась, но все-таки отправила документ на печать. Принтер загудел и выплюнул теплый лист, на котором виднелось недвусмысленное распоряжение. Я вновь лобызнул руку девушки, что на сей раз было принято не так доброжелательно, и поспешил догнать Агату, которая в коридоре разговаривала с кем-то по телефону. Закончив разговор, она вопросительно уставилась на меня, а затем взяла в руки документ. Это был приказ о расчете Владимира Лаврентьева, датированный прошлым месяцем.

– Значит, она все-таки увольняет Лаврентьева, причем задним числом, видимо, чтобы не портить резюме, – задумчиво сказала Агата. – Пойдем-ка, побеседуем с ней, чтобы уж все точки над i расставить. А потом у нас будет другое развлечение. Только что позвонили. Наш потеряшка нашелся. Андрея Лаврентьева поместили в психиатрическую клинику в области. Под настоящим именем мы его не искали. Поговорим с Торадзе и поедем.

– В клинику?

– Много чести. Наряд отправлю, пусть в СИЗО приволокут.

* * *

Торадзе нашлась в зимнем саду, где сидела на скамейке у маленького прудика с золотыми рыбками, под каким-то растением с огромными разрезанными листьями и горько плакала, вытирая платком покрасневший нос. Она бросила на нас ненавидящий взгляд и отвернулась.

– Чего вам еще? – гнусаво спросила она. – Вы уже развалили тут все, что могли. Давайте, добивайте уж, не церемоньтесь. Все равно моей репутации конец.

– Никто вам тут ничего не разваливал, мы просто работаем, – огрызнулась Агата. – Убили парня, хорошего парня, судя по всем показаниям. А вы о репутации беспокоитесь. Ладно, давайте уж без этих политесов, мне до смерти надоело с вами цацкаться. Когда вы догадались, что ваш любовник причастен к убийству?

Торадзе подняла глаза и посмотрела на нее.

– А вы?.. – спросила она. – Давно догадались, что мы любовники? Впрочем, какая разница… Господи, муж меня просто убьет!

– Не убьет, – пообещала Агата. – Он даже не узнает, если сами не проболтаетесь. Давно у вас связь с Лаврентьевым?

Торадзе зябко передернула плечами.

– Связь… Вы так говорите, будто это что-то мерзкое и отвратительное. Я Володю любила лет… семь или восемь. Не помню точно, его супруга еще была жива. Мы же знакомы тысячу лет. Это была моя первая любовь, он в юности был такой красивый, кудрявый – куда что делось с годами? А я… спорт, замужество, должности… И ни минуты на себя. Сама погребла себя под панцирем, а тут он, все еще привлекательный, но женатый… Ну и я замужем, оба решили, что это будет такая легкая интрижка. Знаете, как говорят, для здоровья… Мужу-то моему я давно не нужна, там молодежь старается, выполняет гимнастические упражнения на бревне.

– Вы встречались все семь лет? – уточнила Агата.

– Не каждый день, конечно. Он работал, я тоже постоянно была занята. Ну и семьи, пусть даже такие, как наши, нуждались во внимании. Его жена была глупой женщиной, такой… домашней, ничего не подозревала. Володя был в ее глазах непогрешим. Ну, а мой муж даже не думает, что мне вообще это еще нужно.

– После убийства вы сразу поняли, что к ограблению причастен ваш любовник?

– Это не Вова, поверьте, – взмолилась Торадзе. – Это Денис. Володя все мне рассказал, он клялся, что ничего сыну не сообщал, никаких кодов, не давал ключей, и я верю. Я ведь и Вове не говорила код от сейфа, а уж Денису тем более, но как-то он догадался, сучонок хитрый. Я бы и хватилась, наверное, не раньше, чем через неделю. А тут это убийство. Вова, конечно же, сразу узнал сына на видео, обыскал дом, нашел часть денег и драгоценности, Денис не успел их продать. Он рассказал мне. Я психанула, сказала, что посажу обоих, если не вернут. Больше всего мне не хотелось, чтобы обо всем догадался муж. Володя испугался, он ведь понимал, что Денис, вероятно, убийца. Но уже ничего нельзя было исправить. Мальчик мертв, а Денису, хоть он тот еще подонок, на нарах не место, он в тюрьме не выживет. И я его пожалела. Это ведь Володин сын! И он болен! Потребовала только, чтобы деньги и украшения вернули.

– Вы понимаете, что, вероятно, покрываете убийцу? – спросила Агата. – Это, между прочим, уголовно наказуемо.

– Я все понимаю, – жестко ответила Торадзе. – Только не могу по-другому. Если вы еще не поняли, я за своих глотку перегрызу. Даже если потом пожалею.

* * *

Несмотря на то что Агату просто разрывало от нетерпения допросить Дениса Лаврентьева, она взяла паузу и совершенно неожиданно позвала меня пообедать в ближайшую столовку. Я согласился, – с самого утра во рту маковой росинки, кроме мерзкого кофе, не было. Набрав на подносы солянку, пюре с котлетами, салаты и чай, мы заняли самый дальний столик в углу и, воспользовавшись отсутствием посетителей, обсудили ход расследования. Агата ела неторопливо, в разговоре участвовала вяло и, видимо, уже выстраивала в голове ход допроса Дениса, так что после нескольких фраз мы уткнулись в тарелки и замолчали.

После обеда Агата неожиданно сказала, что врачи разрешили допрашивать Дениса, и она сделает это под вечер. Так что, если у меня нет срочных дел, я мог бы присоединиться. Дел у меня на самом деле была куча, однако убийство известного хоккеиста давно стало приоритетным. Пообедав, я оставил ее у дверей комитета, а сам уехал в отдел, где нужно было срочно заняться текучкой, которую никто не отменял и взять на себя не спешил.

Я подъехал к пяти, поднялся в кабинет Агаты, которая стояла у окна и грызла заусенцы. Ее лицо показалось мне совершенно опрокинутым, я даже испугался, но спросить, что случилось, не успел. В кабинет ввели Лаврентьева в спортивном костюме или даже пижаме дикой черно-белой расцветки, со скованными за спиной руками. Судя по всему, ему пришлось ждать в камере, что не придало мужества. От одежды несло по́том, подмышки были мокрыми, крупные капли стекали по лбу, хотя в кабинете было довольно прохладно. А еще он отказался от услуг адвоката, найденного отцом, что было странно. Я порадовался – будет меньше упираться.

Агата торопливо села напротив, изучила заключение врача, достала бланк протокола и подчеркнуто сухо уточнила личные данные Лаврентьева. Я заглянул в медицинскую карту и криво усмехнулся: видимо, денег Лаврентьева было мало, раз врач уверенно написал, что пациент симулирует. Денис глядел на нее с вызовом и отвечал довольно дерзко. Агате это не понравилось. Она запустила видеозапись с выходом компании молодежи из бассейна и развернула экран к Лаврентьеву. Тот заметно скис, но подбородок упрямо задрал.

– Зачем вы мне это показываете? – ядовито поинтересовался он.

Агата постучала ручкой по монитору и с не меньшим ехидством сказала:

– Затем, что на этом видео – вы. Это подтверждено и показаниями свидетелей. Так что давайте сэкономим друг другу время и не будем упираться, рассказывая сказки о пребывании на другом конце города.

– Эй, вы мне тут ничего не пришьете, – возмутился Лаврентьев-младший. Помолчав, он добавил с вкрадчивыми нотками, в которых уже чувствовалось что-то ноющее, скулящее: – Ну был я в бассейне, и что с того? Я ничего такого уж плохого не сделал.

– Кроме того, что обнесли сейф директора? – фыркнул я.

Денис неожиданно ухмыльнулся. Я заметил, что у него отвратительные зубы, гнилые и черные. Показалось, что на меня смотрит Горлум из «Властелина колец». Для полного сходства не хватало только шипения и требований вернуть «его прелесть».

– Она не в претензии, верно? – рассмеялся он, а потом спохватился: – И вообще, кто вам сказал, что сейф обнесли? Лично я ничего про это не знаю.

– Хорошо, – согласилась Агата. – Не будем говорить об ограблении. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Например, об убийстве.

– Ничего не знаю про убийство. Я тут ни при чем, – отрезал Денис и облизнул губы.

Я покосился на графин с водой, он тоже посмотрел туда. Агата заметила его взгляд, но попить не предложила.

– Ну, разумеется, если бы мы верили всем, кто говорит, что ни при чем, в тюрьмах был бы день открытых дверей, – саркастически произнесла Агата, а затем похлопала рукой по папке с документами. – Здесь у меня показания свидетелей, которые подтверждают, что дверь открыли вы и сделали это не впервые. Вот видеозапись, которая уличает вас в этом. А вот медицинское свидетельство, что на момент поступления в клинику вы находились в состоянии сильного алкогольного опьянения и очень сильно просили выдать вам антидепрессанты, которые вам вообще не требуются и которые вы так полюбили во время прошлого лечения. В курсе, что за преступление, совершенное в состоянии алкогольного опьянения, срок накидывают, а не смягчают? Молчите? Хорошо, я продолжу. Вы пришли в бассейн, дождались друзей, открыли им двери. Некоторое время плескались там в водичке у всех на виду, а потом проникли в кабинет Торадзе и обчистили сейф. В это время ваш подельник Антон Романов отвлекал остальных, чтобы они не заметили, что вас нет. Вернувшись с добычей, вы спрятали ее где-то в здании, скорее всего, в раздевалке. Предполагаю, это сделали даже не вы, а Романов. Он мог закрыть цацки в своем ящике. Когда все разошлись, вы вернулись в бассейн, чтобы забрать добычу. Делиться с Романовым вам не захотелось, и потому вы взяли из подсобки молоток. Когда Антон отвернулся, вы ударили его по затылку и утопили, после чего взяли деньги и ушли. Но отец, как и Торадзе, опознали вас на записи и принялись спасать, поэтому вам пришлось вернуть награбленное и лечь в больницу на реабилитацию. Я ничего не упустила?..

Она не успела даже договорить, как Лаврентьев, словно подброшенный пружиной, прыгнул к окну, оттолкнул вскочившую Агату так, что она уронила стул и отлетела к стене, и рванул створку. Наручники болтались на одной руке. Я подскочил к нему, схватил за шиворот, уронил на пол и завернул руки за спину. Большой палец на его свободной от наручников левой руке болтался, словно пластилиновый. Я пристегнул кольцо наручников к батарее, радуясь, что в комитете так и не заменили советский чугун на легкий пластик. Агата с покряхтыванием поднялась с пола, вытерла разбитую губу рукой, отряхнула форменную юбку и зло посмотрела на Дениса.

– Какой шустрый. Как он отстегнулся-то?

– У него палец выбит, – объяснил я. – Загнул внутрь ладони и вытащил руку. Если бы с третьего этажа прыгнул, точно ноги бы переломал.

– Угу, – мрачно согласилась Агата. – Или башку разбил, а мне потом год отписываться. Может, обратно в камеру отправим? Я его и завтра допрошу, а там, глядишь, ему мозги на место вправят?..

– Эй, перестань дергаться! – приказал я, глядя, как Денис, красный от натуги, пытался освободить прикованную руку.

Когда я прикрикнул, он неожиданно обмяк и расплакался, размазывая по щекам слезы и сопли.

– Отпустите меня! – всхлипнул Лаврентьев. – Вы не имеете права! Я больной человек! Я никого не убивал! Все совсем не так было.

Он канючил и размазывал сопли по красным щекам. Мой телефон пискнул. Я посмотрел на сообщение и торопливо показал его Агате. Лаврентьев-старший узнал о том, что сына забрали из клиники, и отправился к нам. Агата сухо кивнула и склонилась над Денисом.

– Будешь говорить? – рявкнула она.

– Буду, – выдохнул он. – Достало уже бегать. Пофиг, все скажу.

Агата посмотрела на меня. Я отстегнул Дениса от батареи и усадил на стул, встав за спиной, чтобы он больше не рыпался. Агата занесла ручку над протоколом.

– Романов был вашим сообщником? – спросила она.

Денис криво усмехнулся.

– Да какое там… – презрительно сказал он. – Он же был из этих… чистоплюев, богатеев. Денег куры не клевали. Я его сто лет уже знаю, тусовались вместе в свое время. Ну и как-то придумали: было бы прикольно поплавать в бассейне, когда там никого нет. Ночное приключение. Антоха меня на понт взял, что я не узнаю коды от сигнализации и не найду ключи. А чего там узнавать? Отец без конца все забывает, у него же черепно-мозговая была… Все в блокнотик записывал, коды месяцами не менял, он же не великого ума. Мне и хотелось ему назло все сделать. Ну, попадусь я, папашка с работы вылетит. А Антохе нельзя было попадаться, он чистеньким должен оставаться, чтобы начальство не возникало, поэтому я отключал все камеры. Хотя что бы ему сделали? Ну, поругали, и все. Поначалу мы вдвоем тусили, потом он стал друзей звать, девчонок. А потом я крупно влип, взял у друга машину и разбил. Тот долг прощать не захотел, на счетчик поставил, а он человек серьезный, не какие-то там добрые родственники, шею вмиг свернут, как курице.

Последнюю фразу он произнес с пугливым всхлипом. Еще не зная, чем закончится допрос, я понял, что перед нами не убийца. Этот слизняк вряд ли смог бы придумать такой финт, да и Романов не поддался бы на удочку дружка-психопата.

– И потому решили обокрасть Торадзе? – уточнила Агата.

– Эта сука не обеднела бы. И хватилась бы не сразу. – Эти слова прозвучали как плевок. Никакой симпатии к благодетельнице отца Денис явно не испытывал. – На меня, как на вошь смотрела, а сама с моим папашей в койке кувыркалась, лошадь старая, милфа недоделанная. Уже на кладбище прогулы ставят, а туда же. Ну а он, козел, и рад стараться. Как-то я застукал их в постели, она вся в кружевах, как шлюха, а этот восторгается. Чуть не сблевал. Ушел сразу, они меня даже не заметили.

– Код от сейфа тоже отец слил? – спросила Агата.

– Ну как слил… – Денис снова посмотрел на графин с водой, и на этот раз она щедро налила ему стакан до краев. Денис жадно выпил воду и аккуратно поставил стакан на стол скованными руками. – Он предположил, что код от ее сейфа – день рождения дочери, я и попробовал, нашел дату в соцсетях. Ну, забрался один раз, пока никого не было, попробовал. Только код с первого раза не подошел. Я бы долго мучился и не открыл, но у нее в шкафу зеркало, я подумал в обратном порядке написать, и получилось. Даже самые умные люди иногда такие тупорылые.

– Что было дальше? – спросила Агата.

Денис фыркнул, будто в этом было что-то забавное.

– Ну, известно, что. Я забрал деньги, цацки, все оставил в раздевалке. Вернулся в бассейн, прыгнул с вышки, потрепался с ребятами, а потом мы пошли по домам.

– А потом вы вернулись, встретили Антона и убили его? – поинтересовалась Агата с вялой надеждой. Она тоже поняла, что искать нам убийцу до морковкиного заговенья.

Денис дернулся и на этот раз был более эмоционален.

– Нет! – воскликнул он. – Я в тот день вообще не возвращался, пришел на следующий, когда уже никого не было. Бассейн был закрыт, я прошел через административный корпус, забрал сумку и так же ушел, никто меня не остановил. Про убийство вообще не знал. И все было нормально, пока отец не сказал, что Антона убили, а я есть на видео. Деньги уже тю-тю. Я вообще ничего не понимал, мне показалось, что из сейфа такую кучу выгреб, а когда пошел долг отдавать, там оказалось тысяч двести пятьдесят всего. А цацки были дома, папаша нашел и устроил мне допрос с пристрастием. Ну, я признался. А что делать? Вы бы не признались? Отец сказал, что все разрулит, вернул брюлики Торадзе, выставил хату на продажу, а меня отправил в больничку.

– Зачем отец выставил квартиру на продажу?

– Не знаю. Он сказал, что в сейфе было больше. Не поверил, что я взял всего двести пятьдесят штук. Эта старая мразь наверняка его обманула и решила наказать. Она такая, никого не пожалеет.

– Видимо, отец вас очень любит, раз пошел на такие жертвы, – глухо сказала Агата, и ее голос слегка дрогнул. Я знал, о ком она сейчас думает.

Денис зло рассмеялся.

– Если бы, – с издевкой сказал он. – Это не любовь, а чувство вины.

– За что? За плохое воспитание? Или за то, что мало времени уделял вам в детстве?

– За то, что он мать мою убил, – с яростью сказал Денис. – Что? Вы не знали? Ну так вот, знайте теперь. Сел пьяный за руль, врезался в столб, мама и погибла там, на месте, а он черепно-мозговой отделался. Мне шестнадцать было. С чего, вы думаете, я с катушек слетел да подсел на антидепрессанты? Я был самым несчастным человеком на свете, мамулечку мою любимую пьяный папаша на тот свет отправил. Ляжешь в клинику, тебя обколют успокоительным, и вроде отпускает, а как перестают, так в голову чернуха лезет. Мне жить тошно, понимаете? Мне видеть его тошно. Только я деваться от него никуда не мог, как сорвусь, он меня в дурку, а срывы постоянно случались. Я потому от его адвоката и отказался, лучше уж сесть, чем от него хоть что-то принять. Мы тогда с Антохой и сошлись, потому что он отчима ненавидел – тот еще козлина. Антон у меня в жизни считай единственным светлым пятном был, я бы никогда ему ничего не сделал. Он от жизни кайфовал. А у меня ничего не осталось в моменте. Антона все любили, а я никому не был нужен, даже папаше родному.

Выброс адреналина у Дениса явно иссяк, он скис и даже глаза прикрыл, словно батарейка внутри его организма резко села. Агата постучала ручкой по столу, как учительница, привлекая внимание Дениса. Он тряхнул головой и посмотрел на нее, как бандерлоги на удава Каа, безвольно, бездумно, полностью подчинившись чужой воле.

– Кто может подтвердить, что, попрощавшись у бассейна, вы не возвращались? – спросила Агата.

Денис помотал головой, будто отгоняя сон.

– Никто. Я приехал домой и лег спать, отец спал уже. Но я клянусь, что не убивал Антона.

– И ничего ему не писали?

– Нет. Зачем? Не писал, не звонил, не убивал, у меня повода не было. Если кто и хотел бы от Антохи избавиться, так это Сомов.

Агата не подала виду, однако я заметил, как у нее побелели пальцы, когда она с силой сжала ручку, да так, что та затрещала у нее в руках.

– Почему? – невинно поинтересовалась она.

– Он с Алиской за спиной Антохи крутил, – пояснил Денис. – Только Алиса Димку не любила, она любила Антона, забыть его не могла, все время рыдала, не простила, что он ее разлюбил. Хотя он и не любил никогда, так, от нечего делать встречался. Антон считал ее эгоисткой. Даже высказал ей, что она за медаль мать родную продаст.

– Откуда вы знаете? – спросила Агата.

– Откуда-откуда… От верблюда. Я ее уже года три знаю, хотя она в хорошие минуты обо мне и не вспоминала, только когда все плохо. Однажды наткнулся на нее тут, в спорткомплексе, в зимнем саду, она сидела и ревела. А я что? Я подошел и посочувствовал, так и познакомились. Она все мне рассказывала… Димка ей на фиг был не нужен, но Алиса хотела отомстить Антону, который посмел влюбиться в другую. А Димка с ума сходил от ревности. Мы с ней иногда созванивались, когда надо было поныть, Алиска это называла «нытинг». Я ее понимал. Авторитетные родители, которые с детства ее мучили, заставляли кататься, а она… Ну, она привыкла, умела делать это. Но иногда прорывало, хотела все бросить.

Получалось, Серебрякова врала, что не знала Дениса. Это заставляло по-новому смотреть на все ее показания. Сведения, что прославленная фигуристка, оказывается, жаловалась на жизнь убогому маргиналу, меня не удивило, но девчонка нас провела, а это неприятно.

– Погодите. В кого был влюблен Антон? – прищурилась Агата.

Денис развел руками.

– Я так и не понял, но это был кто-то из девчонок, что приходили в последний раз. Кажется, ее зовут Лена.

Агата хотела спросить что-то еще, но в этот момент в кабинет вошел прокурор в компании Владимира Лаврентьева и адвоката, зло сказав, что допрос окончен. Агата с треском захлопнула папку с протоколом и, выйдя в коридор, бросила:

– Притащи-ка мне снова Балуеву. Очень хочется побеседовать с этой невинной феей. Достало, что все они водят нас за нос, а мы вынуждены носиться с ними, как с божествами. Тоже мне, олимпийцы…

Тогда

Несмотря на усилия отца и адвоката, Дениса из камеры домой никто не выпустит, и он забьется в угол на своей шконке, радуясь, что вроде бы отделался довольно легко. Выход на свободу – дело времени. Папаша в лепешку расшибется, ну и подружку свою заставит впрячься. Потом, конечно, будет клиника, уже третья по счету, и Денис честно отлежит в ней весь срок, только потом, наверняка, опять сломается. А все потому, что мало человека запереть в палате на несколько месяцев, ему надо еще и голову починить, а этого никто делать не пытался. Ну, точнее, пытались и даже причину нашли правильную – мамину смерть, но вот выводы сделали совершенно не те. Прошлый психолог посчитал, что Денис страдает от чувства вины, мол, не вытащил маму из машины, хотя мог бы. Только все это было глупостью, Денис это понимает, – и тогда понимал. Так что никакой вины за собой не чувствовал.

Папаша пьяным оказался в тот роковой вечер и за руль сел, хотя его и уговаривали этого не делать. Но ехать было недалеко, а ссора с мамой прогремела серьезная, после которой папаша авторитетно велит ей и Денису садиться в машину и не трахать ему мозг, потому что он все контролирует. Ну и контролировал он все до первого поворота, когда в них, пролетевших на красный, влепился внедорожник, прямо в бок. Папаша из машины вылез и Денис тоже, а мама нет. Денис видел, как еще пару минут содрогалось в смертельной агонии ее тело, а потом мама вытянулась и затихла. И все.

Он честно расскажет, что винит во всем произошедшем отца. Психолог с ним после аварии работал. Это была какая-то грузная баба с плохо прокрашенными волосами, серым лицом и сильным запахом пота. Выводов психологиня не сделает, спишет все на шок. И в клинике тоже почему-то решат, что он себя винит, и в его дело это запишут. Хотя папашка, конечно, старается, отправляя его в хорошие заведения, но дорогая вывеска на клинике еще не значит, что там работают профи. Денис так вообще не считает, потому что послушно выполняет требования врачей, с удовольствием пьет антидепрессанты до сонной одури, а как выходит, все начинается по новой. Отца Денис ненавидит всеми фибрами жалкой, продырявленной души. Если бы не он, мама бы жила, а ему не пришлось терпеть вечно сосущую боль в обглоданном тоской сердце.

Торадзе Денис тоже ненавидит. После смерти матери эта тварь настолько обнаглеет, что будет являться на свидания к папашке даже к ним домой, как будто мало съемных хат и гостиниц. Денис заметит ее несколько раз дома и подозрительно обнюхает белье на семейном ложе, где раньше спала его мать. Простыни будут пахнуть чужими горькими духами и сексом немолодых людей, что совсем отвратительно.

И тогда он решит ее ограбить. Так что, в принципе, он не обманул ментов, рассказав, как облапошил дурачка-отца и похотливую Торадзе. Вся его история правдива, за исключением нескольких деталей, о которых он не расскажет даже под страхом смерти, потому что одно дело быть безобидным психом и совершенно другое – убийцей.

* * *

Когда у тебя есть ключи и код от сигнализации, пробраться внутрь охраняемого объекта – проще пареной репы. Особенно, если знать, где находятся слепые зоны камер. Денис все это прекрасно знает, потому что папаша – лох ливерный и однажды невольно все ему сам показал. А у Дениса феноменальная память, позволяющая обходить ловушки. Он выбирает день, когда сможет зайти в бассейн, а оттуда – по стеклянному коридору, соединяющему корпуса, в кабинет Торадзе. Двери кабинета, конечно, запирают, но внутренние коридоры открыты, потому что никому неохота бегать потом и искать ключи. Насчет камер Денис тоже не беспокоится. Это только в голливудских блокбастерах вневедомственная охрана всю ночь пристально бдит за всеми мониторами. В реальности на экраны отвлекаются, только когда после открытия дверей и поступления сигнала не приходит код, подтверждающий, что в помещении свой, отключающий тревогу. Частенько на такие объекты приходят ночные уборщики, и поначалу Денис даже маскируется, надевает спецодежду и таскает дешевые швабры и ведра, но потом прекращает эту ерунду. До него никому нет дела, а охрана явно не ловит мышей.

Дважды он доберется до кабинета Торадзе, застряв на подборе ключей, ведь дубликатов у него было много и ни один не подошел. Затем он проникнет в кабинет, но не найдет сейф, а когда найдет, не подберет верный код. Дня через три в голове всплывет фотография счастливой Торадзе, обнимающей дочь. Это шанс, который он, несомненно, использует. Денис решает попытать счастья на следующий день, но едва все не отменит, потому что друг Антон Романов вновь попросит организовать в бассейне вечеринку для своих. Денис едва не передумает грабить Торадзе, но затем решит, что в случае неудачи свалит все на компанию. Он соглашается, а в назначенный час приходит к бассейну, проникает внутрь, вырубает камеры и ждет, грызя ногти от нетерпения. Гостей все нет. Денис думает, что план придется менять и это почти подводит его к истерике. Когда нетерпение доходит до высшей точки, он начинает кусать пальцы. В этот момент звонит телефон, и Антон сообщает, что они приехали.

Они осторожно стучат в заднюю дверь. Денис открывает и впускает компанию: четверых девчонок и двоих парней. Сомов уже приходил в бассейн вместе с Антоном, как и Алиса. Трех девчонок он видит впервые, и одна, с пышными формами и гривой светлых волос, ему сразу нравится. Трое парней, девушек четыре, и одну как минимум привели для него. Денис ухмыляется, гадая, какая составит ему компанию. Точно не Алиса. Может, как раз эта, грудастая? Но она бросает на него короткий безразличный взгляд и на этом все.

– Что так долго? – ворчит Денис.

– Ну прости, старик, так вышло. Надо было всех собрать, – отвечает Антон и улыбается совершенно по-мальчишески, как в детстве.

Мама Дениса называла его «Улыбка-солнышко», сам Денис никогда так не умел, и зубы у него ужасные. Воспоминание о детстве неприятно, и он царапает ногтями футболку, чувствуя, как под кожей колотится сердце. Девчонки уходят в раздевалку, парни – в свою, где торопливо скидывают с себя одежду и натягивают плавки. В коридоре они ждут дам, нетерпеливо оглядываясь в сторону раздевалки, откуда доносятся звуки перепалки.

– Походу Алиса там права качает, – говорит Димка.

Антон кривится и произносит озабоченным тоном:

– Как всегда. Там же Сашка еще, а они не могут находиться в одном пространстве слишком долго. Как бы их разнимать не пришлось. Блин, они нам сейчас все испортят своими истериками…

– Ничего, окунутся разок, остынут, – лениво отвечает Сомов. – Если что, я готов взять на себя любую.

Денис не знает, кто такая Саша, но инстинктивно догадывается: это та самая фигуристая девчонка, рядом с которой остальные выглядят, словно серые мыши. Пару раз Антон ее уже приводил в бассейн, но не представил, а Денису было страшно подойти к такой красотке. Когда они наконец выходят из раздевалки, он понимает, что не ошибся, поскольку даже в дверях Алиса и Саша пытаются опередить друг друга, врезаясь плечами и отчаянно толкаясь. Две другие девушки хихикают.

Александра в открытом купальнике просто великолепна, будто только что сошла с глянцевого плаката о Суперженщине. Алиса выглядит куда скромнее и заметно злится. Денису представляют еще двух девушек: Лену и Таню. Таня по сравнению со своими подругами выглядит какой-то школьницей, а вот Лена… Денису хватило одного взгляда, чтобы увидеть эту фантастическую, неземную внешность, но ему некогда отвлекаться на красоты девушек. Нужно усыпить их бдительность, заставить расслабиться, чтобы его отсутствие осталось незамеченным.

– А тут нормально без людей, – громогласно заявляет Саша и оглушительно визжит на весь бассейн, заставляя всех зажмуриться. Эхо рикошетит от стен и врезается в компанию молодежи ударной волной. Таня толкает Сашу в плечо.

– Господи, ты дура совсем? Я чуть не оглохла. А если сторож услышит?

– Не услышит, – говорит Денис. – Он в соседнем корпусе сидит и обходы никогда не делает, сразу спать ложится. Я уже сто раз проверял.

– Нет, ну это же и правда чудесно! – восклицает Саша. – Никогда не любила ходить в бассейны. Вечно в них толпа непонятных людей, но когда никого нет, это совсем не такое дерьмище. Вспомните общественные бассейны. В них всегда плавают бабки, которые занимают все дорожки, и их даже обгонять нельзя по каким-то там причинам.

– Тебе виднее, – хмыкает Алиса. – Я в общие бассейны не хожу.

– А что так? – скалится Саша. – Боишься окунуться в бее-едность?

Последнее слово она блеет, как коза, и все начинают прыскать от смеха, что не нравится Алисе, и она, фыркнув, ныряет в воду с бортика.

– Не технично. Как говно с лопаты. Сплошные брызги, – комментирует Саша прыжок Алисы.

Все смеются, но она под водой и не слышит. Когда Алиса выныривает, смешки уже утихают и только по брошенным взглядам и беглым ухмылкам она понимает: над ней только что потешались. Алиса уже готова броситься в атаку, но тут в воду падает Таня, и все внимание устремляется на нее.

– Черт, я тоже так хочу, – говорит Саша и сует невесть откуда взявшийся телефон Елене. – Сделай видео, только поставь в замедленный режим.

– Эй, – вмешивается Антон. – Мы помним правило? Никаких фото и видео в соцсетях, иначе лавочку быстро прикроют, еще и Дэна подставим.

– Я чисто для себя, никуда выкладывать не буду, – уверяет Саша, и ей удается убедить всех.

Лена снимает, как Саша прыгает в воду с самой маленькой вышки, бомбочкой, зажав нос рукой. Видео наверняка получилось эпическим, потому что все, даже Алиса, идут посмотреть и хохочут.

Теперь до него никому нет дела, и Денис, улучив момент, ускользает, не считая нужным одеться или обуться. Времени на ограбление очень и очень немного. Он врывается в раздевалку, хватает подготовленную сумку, на дне которой брякают ключи, и несется на второй этаж, к дверям, отделяющим его от стеклянного коридора. Но едва сделав первые шаги, Денис понимает, что сегодня в бассейне все иначе. Раньше он наверняка знал, что один, а теперь где-то внизу осталась развеселая компания, которая может хватиться его в любой момент или же начнет шастать по углам в поисках уединения, и он обязательно наткнется на них на пути туда или обратно. Он отчетливо ощущает свою уязвимость и беззащитность. Он так давно не ощущал ничего подобного, что ассоциации пришли к нему не сразу. Да, это было там, в городе на трассе, когда он удирал от полиции на угнанной машине. Чувство, которое он испытывал, называлось просто: страх.

Он бежит по лестнице, слыша только стук собственного сердца и шлепки босых ног. Крики и визг товарищей остались далеко. Каждый звук, что реально слышится или мерещится Денису, заставляет его вздрагивать и резко оборачиваться. Если кто-то посмотрит в эту ночь на стеклянный освещенный зеленоватыми лампами коридор, сможет увидеть черный силуэт, что бежит по нему с огромной скоростью. Мокрые плавки такие холодные, что его яички просто сжимаются до размеров горошин, хотя, может, дело не в этом. И когда он добирается до кабинета Торадзе, его нервы окончательно скованы бледным ужасом.

Помеченный ключ номер один открывает приемную. Ключ номер два отпирает логово похотливой старухи, что пробралась на ложе его мамочки. Денис входит в кабинет, озирается и делает шаг вперед, но тут его останавливают влажные звуки. Он смотрит на босые ноги и с ужасом понимает, что сейчас оставит самые четкие улики в своей жизни. А что, если уборщица явится после того, как обнаружат взлом? Перчатки он взял, а что делать с ногами? Он отступает и торопливо сворачивает в небольшую ванную комнату, которая притулена к кабинету Торадзе. Старуха брезгует ходить в общий сортир с персоналом, и это ему на руку. В ванной, как ему кажется, нет ничего подходящего, и он почти отчаивается, но затем на полочке душевой кабинки видит две упаковки непромокаемых шапочек. Хватая их, Денис думает, что миллионерша приводила себя в порядок перед тем, как отправиться к его папаше, именно в этой ванной. Он с трудом давит желание сделать что-то плохое, например, разбить зеркало или выломать стену душевой кабинки. Вместо этого вскрывает упаковки с шапочками для душа, натягивает их на ноги, а обертку бросает в сумку. Он закрывает плотные шторы, включает свет, затем, достав одноразовые перчатки, тянется к двери шкафчика за креслом Торадзе и открывает ее. Вот и сейф, простой, почти как в отелях, без сигнализации, только код не на четыре, а на восемь цифр. Денис уверенно набирает ноль, один, ноль, четыре, два, ноль, один, три и дергает ручку.

Дверца остается неподвижной.

То, что дата рождения дочери Торадзе Мариам не подошла, приводит Дениса в ужас. Он бежит к сумке, где среди прочего – запасной телефон, который он использует для темных дел, проверяет в соцсети Мариам Торадзе дату ее рождения и вновь вводит пароль: первое апреля две тысячи тринадцатого года.

Сейф неприступен. Денис впивается зубами в палец, чтобы не заорать. Он меняет комбинацию, ставя вперед год, за ним день, потом месяц. Ничего. Затем переносит на первое место месяц, день, год. Результат тот же. В отчаянии он набирает самые разные комбинации, включая самые тупые: один, два, три… и так далее. Он вводит дату рождения Торадзе в разных вариантах – безрезультатно, как и попытка попробовать в качестве кода дату рождения отца. Но ему приходится осознать: старуха оказалась не такой уж дурой и выбрала рандомный набор цифр, о котором ему ничего не известно. А это означает поражение. Денис сдается. У него почти нет времени. Он подхватывает сумку и идет к дверям, по пути утыкаясь взглядом в зеркало. Замерев, он глядит на свое лицо, по которому расплывается робкая улыбка, а затем вновь несется к сейфу и набирает дату рождения Мариам Торадзе в обратном порядке.

Щелчок. Сейф открывается. Ошарашенный Денис глядит внутрь, а затем выгребает из сейфа деньги, которых довольно много. Кроме них в сейфе лежат бумаги, которые он не трогает, а еще бархатные коробочки с украшениями. Он сметает все, кидает в сумку, запирает сейф, закрывает шкаф и, взяв сумку, торопливо оглядывается, проверяя, не оставил ли чего, выключает свет и открывает шторы. Заперев дверь кабинета и приемную, Денис со всех ног несется обратно.

Сумку он пристраивает в другой шкафчик, выбрав самый дальний. Адреналин опьяняет и пульсирует в висках, заставляя двигаться все быстрее. Спустя пару секунд Денис смеется и, пошатываясь, идет к дверям, что ведут к вышкам. С высоты бассейн кажется ему совсем маленьким, а барахтающиеся в нем люди – незначительными букашками, в то время, как он – просто Гулливер.

Денис прыгает.

Он неудачно приземлятся, едва в кого-то не попав, и удар о воду его оглушает. Когда он, изрядно нахлебавшись, выбирается наружу, Антон прижимает его к стене и что-то орет, но Денису смешно. Он сделал, что хотел. Другое не имеет значения. Он отдаст деньги и освободится. Нужно только немного прийти в себя, но, к счастью, когда компания решает покинуть бассейн, Денис уже вполне в норме, хотя все остальные кажутся ему невероятно медлительными, и хочется заорать: «Пошли вон!» Антон и Димка собираются отвратительно медленно, а Денису хочется поглядеть на добычу, которую пока нельзя трогать. Завтра он явится с раннего утра и заберет сумку.

У него нет сил терпеть, и он выходит в коридор. Надо, чтобы собрались все, двери необходимо открыть всего раз, чтобы не привлекать внимание. Отойдя в сторону зимнего сада, Денис садится на скамейку и расслабленно откидывается на скамейке, блаженно улыбаясь. Время скачет вокруг безумным розовым кроликом. Он не понимает, пролежал так минуту или час, но до него доносится какой-то шорох. Денис поднимает голову и видит торопливый поцелуй Антона и Елены, неземной красавицы. Это веселит еще сильнее, он почти давится от смеха, но его никто не замечает. Из коридора тоже доносится шум нетерпеливых голосов, значит, раздевалка пуста. И Денис, хотя этого вполне можно избежать, торопится поглядеть, что ему удалось украсть.

В раздевалке пусто. Денис торопливо открывает шкафчик, вынимает сумку и запускает внутрь руки, перебирая банкноты и украшения, как алчный дракон. Время вновь делает головокружительный кульбит, и он растворяется в нем ровно до момента, пока его грубо не отодвигают в сторону. Антон, подкравшийся сзади, смотрит в сумку.

– Что это такое? – спрашивает он.

– Ничего, – резко отвечает Денис, закрывает сумку и забрасывает ее обратно в шкафчик. – Тебя не касается, что, это только мои дела!

Антон хмурится и переводит взгляд с него на шкафчик.

– Во что ты опять впутался?

– Ни во что! – почти орет Денис. – Отвали!

Он пытается обойти Антона, но тот впечатывает его в шкафчики, как в борт ледовой арены. Денис пытается освободиться, но его барахтанья почти не замечены.

– Ты дебил, не понимаешь, что, если тебя сейчас на чем-то накроют, ты нас всех потянешь за собой? – рычит Антон. – Говори, дубина, куда ты влез! Я тебя как друг прошу!

– Отвяжись! – кричит Денис и толкает его. – Иди, утешай свою блондиночку, а ко мне не лезь, нашелся друг! Вспоминаешь обо мне, только когда тебе что-то надо!

Эти слова действуют на Антона, и он отпускает его. Денис валится на пол, тяжело дыша. Антон смотрит на него сверху и, кажется, подбирает слова, чтобы ответить на это обидное заявление, но ему нечего сказать. Денис злорадно понимает, что его слова попали в цель. Подающая надежды звезда хоккея не может якшаться с разным сбродом, вроде него, и, значит, Денис абсолютно прав. Их дружба закончилась. Антон разворачивается и идет прочь. У дверей он притормаживает и бросает через плечо:

– Пошли. Мы хотим уйти.

Как кажется Денису, это звучит очень высокомерно, словно барин отдает распоряжение прислуге. Он поднимается, кривясь от боли. В голове, где дурман медленно расползается в темные углы, возникает мысль, что пропажу денег рано или поздно обнаружат, и когда эта информация дойдет до Антона, он непременно вспомнит о сумке.

А это значит, что от Антона надо избавиться.

Сейчас

На сей раз Балуева выглядела еще более прозрачной, как призрак. Светлые волосы были небрежно распущены по плечам, на лице ни грамма косметики. Она оделась во все черное: свитерок в обтяг, черные джинсы и лишь один акцент – тонкая серебряная цепочка с подвеской в виде ангела. Несмотря на кажущееся спокойствие, она заметно нервничала, теребила цепочку, а опуская руки, прятала их под себя, как краб, пытающийся укрыться в безопасную нору.

Агата смотрела на нее без особого сочувствия, однако тон был дружеским. Эта история должна быть закрыта. Пару минут мы просто смотрели друг на друга, пока Елена не отвела взгляд и уставилась в пол. Агата поджала губы. Ей почему-то не хотелось начинать допрос. Мне тоже. Все эти любови не укладывались в нужную схему, поэтому раздражали рациональный ум Агаты. Она не привыкла выражать свои чувства, предпочитая таить их в недрах темной души замученного жизнью следака. Я же подумал, что с самого начала нам досталось по-настоящему скверное дело, многогранное, как хрупкий кристалл, который рассыпался, стоило нажать посильнее. Каждому порой такие дела достаются, чаще всего из них получаются первоклассные «глухари». Поерзав, Агата сказала:

– Что ж, Елена, у вас очень хорошие друзья. Вы знаете это?

– Знаю, – ответила Балуева так просто, как будто это было само собой разумеющимся. Она нисколько в этом не сомневалась.

– Не хотите спросить, почему мы сделали такой вывод? – осведомилась Агата.

– Зачем? – подала плечами та. – Я знаю, что у меня хорошие друзья, вы тоже сделали этот вывод. Мне не нужны доказательства их отношения ко мне.

– Это похвально, – кивнула Агата. – Но я все-таки скажу. Ваши друзья в своей невероятной преданности сделали все, чтобы уберечь вас, и ни словом не обмолвились о ваших отношениях с Антоном. Мы догадывались, что еще три девушки были приглашены в бассейн неспроста, и как минимум одна из них должна интересовать Антона больше остальных. Но мы сделали неправильный выбор.

– Вы подумали на Сашу?

Агата предпочла не отвечать. Версий было довольно много, и все они вели в пустоту. Не говорить же Елене, что кроме Кротовой о жизни Антона была чересчур осведомлена и Таня Еремина.

Балуева не дождалась ее ответа и потому продолжила с ноткой нетерпения:

– Все всегда думают на Сашу, если начинает гулять слушок о каком-то тайном романе. Бо́льшая часть слухов оказывается ерундой, но Александра никогда их не опровергает, хотя мы поначалу пытались как-то этому воспрепятствовать. Это потом мы поняли, что для Саши это своеобразное развлечение, ну и… защита. Она очень ранимая, хотя вечно прячется под броней. Что до ее романа с Антоном, то… Да, они встречались несколько раз.

– У них были серьезные отношения? – влез я.

Балуева покачала головой:

– Нет. Это даже ревности какой-то не стоило. Саша, она для многих парней… ну, не знаю, как объяснить… Свой парень, что ли. Девушка, которая тебе, как друг.

– Но при этом с ней можно и переспать? – уточнил я. Мне не хотелось обижать Елену, но, как оказалось, я ее и не обидел. Она ответила просто:

– Ну да. Не каждый способен такое принять. Но для Саши секс ничего особо не значит. Физиология, не больше. Иногда она спала с Антоном. У него не ладилось с Алисой, все шло к расставанию. Тут и появилась Саша. Это было до того, как он начал встречаться со мной. После они разорвали все связи и даже не особо показывали, что знакомы.

– Когда вы стали встречаться с Антоном? – спросила Агата и занесла ручку над протоколом. Елена смотрела в пол, но ответила почти незамедлительно стылым голосом, неживым до холодного хруста костей. Так люди признаются в самом страшном или рассказывают о смертельной боли.

– Где-то пару месяцев назад. Мы не афишировали наши отношения. Я не сразу поняла, что это серьезно, тем более он еще не окончательно порвал с Алисой, хотя к тому шло. Потом у них все кончилось. Нам ничего не мешало. Но мы по привычке все скрывали. А нам скрываться надоело. Я бы даже не подумала молчать на допросах, что у нас был роман, но девчонки убедили: я буду первой подозреваемой. Поэтому и промолчала. Это все равно бы никак не помогло. К убийству никакого отношения не имело.

– Кротова, видимо, старалась больше всех? – уточнил я. – Ведь тогда подозреваемой становилась и она.

Балуева пожала плечами и промолчала. Мы ждали напрасно и быстро потеряли терпение.

– Какие у вас были отношения? – спросила Агата.

Елена подняла голову. В ее глазах блестели слезы, и голос был насморочным, в нос, предательски срывающимся на гласных.

– Простые. Я его любила. Он любил меня. Ничего такого, что стоило обсуждать. Нам было уютно в нашем маленьком мирке.

– Вас не покоробило, что на встречу в бассейне пришли и Алиса, и Александра?

Елена помотала головой.

– Сашке вообще было пофиг. А Алиса должна была нас увидеть и понять, что ей нечего ловить, – доходчиво, как маленьким детям, пояснила она. – Алисе не хотелось верить, что ей, лучшей и главной, дали отставку. Мы поговорили с ней, все рассказали. Но она не хотела верить, стояла, смотрела на нас, а из глаз слезы. Она сразу прыгнула в бассейн и поплыла к противоположному бортику. А потом делала вид, что ничего не произошло, даже с Димкой уехала, ему на радость. Сомов вообще радовался, что ему перепало. Он давно по ней сох. Месяца полтора бегал, думал, ну, сейчас точно случится.

– Для нее это было серьезным ударом? – спросил я.

Балуева равнодушно пожала плечами – судьба Алисы Серебряковой ее нисколько не волновала.

– Не знаю. Наверное, – просто сказала она.

Агата поглядела на нее и не выдержала:

– Для человека, который только что потерял любимого, вы удивительно неплохо держитесь. Уж простите.

– Я спортсменка, – усмехнулась Елена. – Вы когда-нибудь падали после двойного ритбергера на лед, плашмя, на живот, как лягушка? Я падала, а потом вставала, улыбалась и ехала дальше, и снова прыгала, и снова падала. Прошлую программу я откатала до финала со сломанным запястьем, упала в самом начале. Я ничего не помнила от боли, только отсчет, музыку, на эйфории продержалась еще с полчаса. Мы умеем улыбаться, даже когда смертельно больно. Это профессионализм – улыбаться, когда сердце кровоточит, не более того, как бы пафосно это ни звучало. Зрители не должны знать, что тебе хреново. Вот мне хреново. Но я буду держать лицо, потому что, если дать слабину, скатишься вниз и будешь ныть, пока не сдохнешь.

Теперь с нами говорила не юная девушка, а циничная старуха, которая в этой жизни прошла через самое страшное. Мне даже показалось, что тени изменили лицо Елены так, что она стихийно постарела. Агата строчила в протоколе и не заметила этого эффекта. А вот я поразился этому изменению.

– Хорошо, – покладисто произнесла Агата, – оставим это и поговорим о вашей подруге Кротовой. Скажите, какие отношения у нее были с тренером Торадзе?

– Нормальные.

– Вы знаете, что Торадзе отказалась оплачивать операцию для матери Кротовой?

– Да, – кивнула Елена. – Мы тогда все собирали деньги, сколько могли, только их все равно не хватило. Саша кредитов набрала целую тонну. Когда мама Саши умерла, она на пару месяцев вообще перестала улыбаться. Даже каталась с какой-то яростью и несогласием. Плохие были месяцы, у Саши ничего не выходило, не хватало сосредоточенности.

– А сейчас она долги вернула?

– Вроде бы да. Сашка очень экономная, когда надо, каждую копейку откладывает.

– Могла Кротова сговориться с Лаврентьевым и ограбить Торадзе?

– С кем? А, с Денисом этим… Да ну, это чушь, они даже знакомы не были.

– Мне не дает покоя один момент, – сказала Агата. – К кому Антон мог вернуться в бассейн? У нас есть удаленное сообщение с незнакомого номера, в котором могло содержаться что угодно. Если бы ему написала Алиса, он бы поехал обратно?

– При чем тут Алиса? – удивилась Елена.

– У нее был мотив. Месть. Она могла заманить его в бассейн, ударить молотком и утопить. Для такой тренированной девушки не составило бы труда нанести сильный, почти смертельный удар. К тому же Антон был раздет, в одних плавках. Стал бы он раздеваться, чтобы поплавать еще, ради девушки, с которой порвал? Или же это были вы? Ради девушки, в которую Антон был якобы влюблен, он мог сорваться с места? Но, может быть, в бассейне произошла совсем другая сцена. Антон бросил не Алису, а вас. И тогда вы вернулись, выманили его и убили. Или же Александра? Это объясняет, почему он был почти голый.

Балуева не отвечала, будто ее совершенно не интересовала собственная участь. Агата продолжила дожимать ее, но казалось, что все ее слова разбиваются о стенку. Эта девочка была просто непробиваемой.

– В вашем алиби есть серьезная прореха, – нажала Агата. – Вы снимаете квартиру с Александрой Кротовой, и после бассейна, по вашим словам, обе вернулись домой и разошлись по спальням. Так что теоретически любая из вас могла выйти из дома, вернуться и убить Антона.

– Саша бы услышала, если б я ушла, – возразила Елена. – А я услышала бы, если бы ушла она. У нас двери очень тяжело открываются.

– Возможно, Кротова бы и услышала, если бы не спала мертвым сном, – не согласилась Агата. – Тем более вы там пива напились. Может, так и было. Но вопрос: сказала бы она об этом нам? Если бы Александра была причастна к убийству Антона, вы бы сказали об этом полиции?

– У Саши не было причины убивать Антона, – отрезала Елена. – У меня тем более. Разве любимых людей убивают?

– Еще как, – фыркнула Агата. – На самом деле, Елена, есть только три причины для убийства: власть, деньги и любовь. Остальное – это производные. И у вас, и у Алисы была причина убить Антона и довольно убедительная. А Кротова вас покрывает, потому что могла слышать, как вы уходили той ночью. И вам бы хватило сил нанести Антону удар, а после сидеть здесь с каменным лицом.

И вновь никакой реакции. Балуеву ничего не пугало и не волновало. Она продолжала говорить все тем же ровным тоном, из которого ушли насморочные ноты слез.

– Я же не могу вас убедить, что не делала этого?

– Нам нужны более веские доводы, чем ваши слова, – сухо сказала Агата.

– Как и в суде, – уточнила Балуева. Теперь перед нами сидела циничная взрослая тетка, привыкшая биться за свои интересы. – Там тоже нужны более веские доводы, чем ваши теории. Не подумайте ничего плохого, я не пытаюсь вам дерзить, но кроме спящей за стенкой Саши мне нечем подтвердить свое алиби. Я не убивала Антона, потому что очень его любила. Я бы не смогла. Если бы он меня бросил и вернулся к Алисе, я бы смирилась. Мы умеем не только терпеть боль, но и смиряться с поражением. Я бы поняла, что проиграла. В любви, как и на льду, у тебя только один шанс.

– В любви все совсем не так, Елена, – покачала головой Агата.

– Откуда вам знать? Вы любили?

– Это к делу не относится.

– Возможно, – согласилась Балуева. – Но не все люди, которые влюбляются, начинают убивать после расставания. Я бы не стала. И Антон меня не бросал. Это не какие-то мои фантазии. Он был слишком порядочным человеком, настоящим рыцарем, это такая редкость. Так что у вас остаются еще целых две причины для убийства: власть и деньги. Антон ничего не хотел завоевывать, ему было достаточно меня. Больше он никого не любил. Так что остается только один мотив.

– Деньги? – спросила Агата.

Балуева кивнула.

– У Антона не было врагов. Так что, если это не какая-то нелепая случайность, ищите того, кому это было выгодно.

Тогда

Вечером, после того как страдающая Елена наплачется вволю и уснет, после часа сочувствия, чая с ромашкой, сдобренного изрядной порцией снотворного, Алекс минут двадцать прислушивается к сиплому дыханию подруги, а затем выскальзывает из дома. Смерть Антона не отменяет ее дел, а утешать влюбленную дурочку ей больше не хочется. На это не остается сил и времени. Нетерпение сжигает Алекс изнутри.

Дверь в квартиру всегда запиралась с лязгом, и Алекс боится: если она начнет сейчас ковыряться в замке, то разбудит Елену. Бог знает, как на ту подействует снотворное, Алекс побоялась дать ей много. Терзаясь в сомнениях, Алекс решается и просто прикрывает дверь, надеясь, что за пару часов ее отсутствия никто не попытается вломиться в квартиру. В подъезде вспыхивают лампы, снабженные инфракрасным датчиком, и их свет заставляет Алекс вздрагивать. Меньше всего ей нужно сейчас нарваться на кого-то из соседей. Особой опасности в этом нет, всегда можно объяснить это необходимостью сходить в магазин, но, если полиция начнет допрашивать любопытных бабок, они вспомнят, что видели Алекс.

Первым делом она сворачивает в небольшой сквер, в один из самых темных его углов, озирается по сторонам и, убедившись, что никого нет, торопливо забирается в кусты, натягивает нитяные перчатки и начинает копаться в земле. Алекс ищет минут пять, в темноте это делать трудно, светить мобильником она побаивается и еще больше боится, что кто-то нашел ее тайник ранее, и тогда вся ее вылазка бессмысленна. Но пальцы наконец натыкаются на плотный сверток. Алекс нетерпеливо дергает его, вытаскивая из земли, будто репку, разворачивает пакет и теперь, поместив мобильный внутрь плотного пакета, включает фонарь, чувствуя, как теплеет на ее сердце. Там, в пластиковой черноте ровными штабельками лежат деньги в самых разных купюрах. Она подавляет желание пересчитать их, вынимает пачки из пакета, перекладывает в сумку, бросает пакет, затем, подумав, вновь поднимает его, опасаясь, что на нем остались ее отпечатки. Только выйдя из сквера, Алекс выбрасывает пакет и перчатки в урну. Выдохнув, она открывает приложение в телефоне и вызывает такси.

Несмотря на то что она опаздывает на четверть часа, человек, которого она ждет, тоже не пришел. Алекс нервно набирает его номер, и он тут же сбрасывает звонок, после чего приходит короткое сообщение: «Через десять минут».

Она не собирается ждать на улице с такой кучей деньжищ. Заходит в бистро, заказывает себе луковые кольца и колу, не беспокоясь о фигуре. На нервах за последние три дня сожгла почти четыре кило. Торадзе была бы довольна, только ей плевать на свою ученицу. Озабоченная убийством в стенах ее спорткомплекса, она вообще ни на что не реагирует, даже распрекрасная Серебрякова, что на прошлой тренировке досадно шлепнулась на простом ритбергере, ее больше не волнует. Убийство в стенах родного спорткомплекса совершенно разбило Софико Левановну, она постарела лет на десять. Но Алекс это неинтересно. Торадзе перестала для нее существовать несколько месяцев назад. Девчонки даже не подозревали, что на тренировках Алекс Кротова больше не пытается что-то доказать своему тренеру. Нет, она старается исключительно для себя. А Торадзе она возненавидела после смерти матери. Пусть горит в аду, дрянь.

Получив поднос со своим заказом, Алекс садится у окна, начинает нервно хрустеть луковыми кольцами, облизывая пальцы, мельком думая, как это вредно и вкусно. Когда она попрощается со спортом навсегда, первым делом пойдет в первую попавшуюся закусочную и наберет себе гамбургеров, картошечки, шоколадных донатов, и пусть весь мир подождет. На нервах, она расправляется со своей порцией за минуту и даже не успевает ощутить в желудке приятную теплоту, как перед бистро останавливается машина, а телефон начинает припадочно трястись. Алекс вытирает руки салфеткой, выбегает из бистро и торопливо прыгает в машину на переднее сиденье.

– Здравствуй, – говорит она. Еще пару недель назад она бы чмокнула сидящего в машине мужчину в щеку, но теперь это неуместно.

– Что за срочность? – недовольно говорит Сергей Востриков.

– Давай отъедем в сторонку, – отвечает Алекс. Он хмурится, и она участливо добавляет: – Как ты?

– Как-как… Хреново, – отвечает он, но послушно отъезжает от дверей бистро к стоянке и там глушит мотор. – Я вообще не представляю, что делать, как все дальше будет. Ну то есть и в семье, и с командой. Забыл уже, когда спал в последний раз.

Востриков и правда выглядит скверно даже в тусклом свете фонарей. Алекс кладет руку на его и мягко произносит:

– Я понимаю.

Он вздыхает, словно ему нужны эта нежность и понимание, но отвечает почти грубо:

– Чего ты хотела?

Востриков очень напряжен, и она чувствует это. Между ними словно искры летят, и раньше, пару месяцев назад, Алекс умело направила бы это напряжение в нужное русло, получив немалое удовольствие, ведь Сергей умеет обращаться с женщинами. По сравнению со своим пасынком, угловатым неумехой, он почти божественен. И Алекс, укладываясь в постель попеременно с этими мужчинами, испытывала одновременно и неловкость, и возбуждение, и пикантность ситуации. А еще ее невероятно развлекало, что Антон и Сергей не подозревают об этом.

– Я хотела вернуть тебе долг, Сережа, – говорит Алекс. Востриков явно ждет какого-то подвоха, и когда она вытаскивает из сумки пачку денег, перевязанную девчачьей розовой резинкой для волос, выглядит оглушенным. – Здесь все, что я должна. Спасибо, что выручил.

Востриков все хлопает ресницами, а она и правда испытывает к нему невероятную нежность и признательность. А еще жалость, ведь Антона не вернешь. Именно Востриков несколько месяцев назад одолжил ей денег на операцию матери, просто так, сколько смог. Увидел, как она рыдает в зимнем саду, спрятавшись за монстерой. Туда все приходят поплакать, или поговорить по душам. Вот и она пришла.

Матери тогда уже было очень худо. У нее уже несколько лет как отказали обе почки. Через день она ездила на гемодиализ, ждала трансплантации, но врачи отказывались ее оперировать. Все падало в общую кучу неблагоприятных факторов: возраст, давление, сердечная недостаточность, но хуже всего – приобретенная волчанка, при которой никто не давал никаких гарантий на успех. Гарантии давали в израильской клинике, но перелет, проживание, лекарства и прочее стоили баснословных денег. У Алекс их не было, матери тоже нечего продавать, она жила в области, в старой квартире размером со шкаф, с продажи которой едва окупился бы перелет и операция. Алекс сломала голову, где взять денег и что делать потом с матерью. Перевозить на съемную квартиру, где они живут с Еленой? Мать от этой идеи отказывалась наотрез, а больше вариантов не было. Алекс даже думала об эскорте, но ее останавливало то, что даже при самом удачном стечении обстоятельств, при которых ее не насиловали и не калечили, пришлось бы зарабатывать довольно долго, а деньги требовались срочно.

Момент, когда она валялась в ногах у миллионерши Торадзе, Алекс вспоминать не любила. Властная тренерша была не в духе и не вняла мольбам. Алекс убежала в слезах и потом наткнулась на Вострикова, который без всяких вопросов дал ей в долг. Да, не ту сумму, которая была нужна, но Алекс подумала: можно ведь одалживать частями. И она одалживала, сколько могла, в том числе и у Антона. Наверное, кто-то мог дать ей всю сумму сразу, но Алекс думала, что столько денег ни у кого нет, потому просила в разы меньше. Однако поддержка дала ей надежду, что она за короткое время соберет нужное количество. На тренировках каталась с несвойственной яростью, а поймав недоумение в глазах Торадзе, с вызовом задирала подбородок и пыталась пойти на те прыжки, которые ей никогда не давались, полагая, что на злости прыгнет выше головы. Алекс надеялась войти в сборную, выиграть соревнование и получить призовые, потому поднимала планку все выше. Конечно, ничего не получалось. Собрав половину необходимых денег, Алекс созвонилась с клиникой, согласовала дату операции, купила билеты.

Вострикову она позвонила дня через два, пригласила на свидание и, воспользовавшись отсутствием Елены, легла с ним в постель, а он даже не пытался противиться, будто на то и рассчитывал. Он оказался потрясающим любовником, внимательным и страстным. Ей понравилось быть с ним, и Алекс даже немного влюбилась. Хотя она всегда немного влюблялась, вот и к Антону чувствовала нечто похожее.

А потом Торадзе убедила мать лечь на операцию в местную клинику. Та согласилась, чтобы не разорять дочь, и там, на операционном столе, умерла.

Мир Алекс перевернулся. Она оказалась абсолютно потерянной и первые несколько дней не понимала, что произошло, а когда спохватилась, уже после похорон, раздавленная оглушительной пустотой внутри одинокого сердца, Алекс сообразила: невозвратные билеты и место в клинике пропали зря.

Алекс возненавидела Торадзе, отправившую мать на смерть, но старалась не показывать вида, все еще слабо надеясь на попадание в сборную, ведь израильская клиника вернула какие-то слезки, присовокупив их к вежливым и лживым извинениям. Долги остались, а все из-за этой богачки Торадзе, что только изображала добрую мамочку-наседку. Каждый раз на арене, пролетая мимо тренера, Алекс стискивала зубы и, улыбаясь, думала: вот бы с тобой что-нибудь случилось. Та, видимо, подозревая неладное, отстранялась от своей подопечной. Роман с Востриковым тоже увял, и сейчас, отдавая ему долг, Алекс с сожалением думала, что ставит в их отношениях жирную точку. А смерть Антона избавила ее от необходимости отдавать деньги еще и ему.

Востриков наконец ерзает, взвешивает на ладони денежную котлету и неискренне произносит:

– Да не надо было… В смысле, спасибо. Я, если честно, вообще не думал, что ты вернешь. Мы же столько времени провели вместе.

– Хорошего ты обо мне мнения, – фыркает Алекс, с недовольством подумав: а ведь правда могла бы не отдавать, и он бы не потребовал.

– Нет, в самом деле, я же тогда от чистого сердца… А где ты столько взяла?

– Где взяла, там уже нет, – загадочно отвечает Алекс и улыбается.

Но Востриков не разделяет ее веселья. Резко сдвинув брови, он агрессивно спрашивает:

– Это как-то связано с убийством Антона?

Алекс ошеломленно мотает головой. И тогда он задает еще один вопрос:

– А со взломанным сейфом Торадзе?

Алекс не отвечает. В ее вытаращенных глазах Востриков видит настоящий ужас.

* * *

Алекс Кротова за всю жизнь никогда не пыталась создать образ загадочной и неприступной особы. Ей претят тайны, она не любит секретов и презирает девушек, строящих из себя невесть что. Алекс думает, что аура загадочности часто не оправданна, и лишь поначалу такой человек вызывает интерес. Интерес меняется на раздражение, а раздражение – на скуку и безразличие. Куда проще задать прямой вопрос и получить на него прямой ответ. Но в последнее время вокруг нее просто клубятся разные тайны, и от этого у Алекс пухнет голова.

Сразу после того, как Востриков одолжил ей денег, Алекс осознала, на каком крепком крючке можно держать мужчин. А если подпустить в голос побольше плаксивости, то выпросить у них можно все, что угодно. Мужики любят чувствовать себя самцами, и, если в ответ на просьбу одолжить любимой девушке немного денег, начинают отмораживаться, значит, никакие они не рыцари, а козлы, и держаться от таких следует как можно дальше. Поэтому на следующий день Алекс напрашивается в гости к Антону и без долгих прелюдий ложится с ним в постель. Он оказывается неплох, хотя до мастерства отчима ему, конечно, еще расти и расти. Когда любовная горячка уляжется, Антон признается: Алиса его задолбала тем, что секс у нее приходится буквально выпрашивать, и ему это надоело, не настолько она ему и дорога. Алекс в ответ расскажет о болезни матери и скажет, что у нее совершенно нет денег на операцию.

– И сколько тебе надо? – спрашивает Антон. Он мягкий и податливый, можно вить веревки и делать, что хочешь. Алекс называет остаток суммы. Антон хмурится, и она уже готовится с горечью признать, что рыцарь тоже оказался представителем парнокопытных.

– Ну, я столько не могу, у меня нет, – признается Антон. – Если бы ты попросила месяца через два, вообще без проблем. Но я только что оплатил кухню в эту квартиру, машину поменял… Могу дать примерно половину, больше правда нет. Если бы я раньше знал…

Алекс не успевает ничего сказать, как он открывает приложение мобильного банка и показывает ей экран. Она бы и смотреть не стала, но он так настойчиво тычет телефоном ей в лицо, что она скашивает взгляд на циферки. Действительно, на счету денег не так много. Ей не хватит даже с учетом того, что получила от Вострикова. Но это все равно очень приятно.

– У тебя карта к номеру привязана? – спрашивает Антон. Она кивает и едва не плачет. Алекс становится одновременно и радостно, и стыдно от того, что она продается за деньги, но мама больна, делать нечего, и счет, возможно, идет уже не на месяцы, а на дни. Антон тыкает пальцем в экран, а потом отшвыривает телефон в сторону. Телефон Алекс издает мелодичный писк. Они откидываются назад, Алекс кладет голову ему на плечо, а он поглаживает большим пальцем кожу на ее спине.

– Хорошая ты девчонка, Сань, – шепчет Антон. – Прямо, как пацан. Свой чувак.

– Что-о? – возмущается она. Он смеется.

– Я имею в виду, настоящий дружбан. Такая вот, теплая, понимающая, своя. Это для девчонок вообще большая редкость, когда кто-то может без всяких закидонов тебя понять. Была бы ты парнем, цены б тебе не было как другу.

– Сомнительный комплимент, Антоша, – фыркает Алекс и, схватив подушку, накрывает его лицо, прижав посильнее. Антон отбивается и хохочет.

– Нет, серьезно, – улыбается он. – Ты же понимаешь, что я имею в виду.

– Так я лучше твоих друзей, – отвечает Алекс. – Со мной можно не только болтать и пить, но и спать.

– Это да. Я еще поспрашиваю у парней, кто может тебе одолжить, – вполголоса, совершенно обыденным тоном говорит он. Алекс шепчет слова благодарности и водит пальчиком по его обнаженной груди, мельком подумав, что из них могла бы получиться неплохая пара. Но в своих мечтах она не успевает дойти до Мендельсона, потому что возникает фигура голого отчима Антона, и она встряхивает волосами, чтобы отогнать это видение. Подняв голову, Алекс смотрит в лицо Антону, надеясь увидеть на нем хотя бы тень влюбленности, но даже та блуждающая улыбка, что светилась на его губах в момент близости, давно растаяла. Он поворачивает голову к ней и буднично спрашивает:

– Все нормально?

– Более чем, – улыбается она. Чувство восторга и облегчения испаряется, уступив место разочарованию. Они валяются в постели еще с полчаса, а затем она уезжает домой, всхлипывая в такси от осознания, что она для него – не более, чем друг, с которым можно провести время, а еще удовлетворить свои сексуальные потребности. Таксист поглядывает на ее отражение в зеркале, но, слава богу, не лезет, и Алекс мерещится его взгляд – любопытствующий и одновременно осуждающий. Она с неожиданной злостью думает: а скольким девушкам Антон говорил то же самое? Ей даже хочется слегка пожалеть Алису, и эти мысли немного поднимают ей настроение. Серебрякова не дошла до уровня даже друга.

Дома, воспользовавшись отсутствием Елены, Алекс занимает ванну, и, погрузившись в горячую ароматную воду, с остервенением трет себя мочалкой, стирая с кожи едкий мускусный запах разгоряченного мужчины, и пытается убедить себя, что ее увлечение Антоном – всего лишь глупый каприз. Думать надо о другом, например, о маме. Но с какой-то мстительной злобой она хочет, чтобы Романов тоже влюбился и страдал. И когда ее желание внезапно исполняется, Алекс чувствует полное опустошение.

Антон и Елена уезжают вместе со дня рождения Торадзе, и Алекс, наблюдавшая сцену их разговора и торопливого ухода, чувствует себя обворованной. Она не слышит, о чем они говорят, но видит, как они смотрят друг на друга. Когда Антон глядел на нее, его лицо не светится, так что он, кажется, влюбился и в самую неподходящую кандидатуру. Вечером, когда Елена возвращается домой, на ее лице блуждает такая же влюбленная идиотская улыбка. Это раздражает Алекс, ей хочется встряхнуть подругу и вывалить все, что она знает про ее распрекрасного Антона.

Алекс держится буквально сутки, затем без предупреждения является к Антону домой. Елену можно не опасаться, она допоздна на катке, отрабатывает произвольную программу. С тех пор как втюрилась в Антона, она стала кататься заметно хуже. Это все чушь, что любовь окрыляет. Елена стала неуклюжей и неповоротливой, никак не может сосредоточиться, и Торадзе гоняет ее в холку весь день. Романова может не быть дома, но Алекс решает рискнуть, и риск оправдывается – она видит машину у подъезда. И когда он открывает дверь, голый, с мокрой головой, обмотанный большим полотенцем, Алекс забывает, зачем приехала.

– Ты чего не позвонила? – спрашивает Антон и отодвигается, пропуская ее в квартиру. – Я скоро собираюсь уходить.

– А ты не рад? – кокетливо спрашивает она и щелкает пальчиком по его подбородку. Антон смущается, но старается не подавать виду. Она пытается его обнять, но он отстраняется.

– Осторожно, я мокрый, ты меня из душа вытащила…

– Так ты не рад?

– Я всегда тебе рад, – отвечает он, но в голосе ни капли той возбужденной радости, с которой он обычно встречал ее. Алекс делает вид, что не замечает его состояния и, пройдя в гостиную, плюхается на диван. Антон возвращается в ванную и кричит ей оттуда: – Что ты тут делаешь?

– Ехала мимо и решила заскочить на удачу, – кричит она в ответ.

Когда он возвращается, без майки, в спортивных штанах, то видит, что она уже избавилась от джинсов и кофточки и сидит перед ним в одном белье. Он столбенеет и глядит на нее вытаращенными глазами, словно не понимая, как она тут оказалась.

– Эй, – говорит Антон. – Это что такое?

– Ну а как ты думаешь? – кокетливо отвечает она и глупо хихикает, наблюдая из-за опущенных ресниц, как он обшаривает ее фигуру тем же взглядом. Чтобы его интерес разыгрался, она поводит плечами, выставляя грудь.

– Блин, я, конечно, очень рад, но мне и правда надо скоро убегать, – говорит Антон и облизывает внезапно высохшие губы.

Алекс улыбается и говорит почти обыденным тоном:

– Ой, да брось, я вовсе не требую от тебя каких-то долгих прелюдий. Тем более что ты уже помылся. Мы же не позволим этой чистоте пропасть? Давай по-быстренькому, а? Разочек.

Он делает шаг и, рывком подняв ее с дивана, прижимает к себе. Алекс с удовольствием думает: либо Антон не так уж сильно влюблен в Елену, либо кобелиная натура вновь взяла верх, и ему абсолютно безразлично, с кем устроится в койке. Алекс тащит его на диван и делает все, что хочет, с жарким остервенением, уже не чувствуя прежних светлых чувств. Лежа под ним, она глядит в потолок поверх его раскачивающегося плеча и чувствует себя абсолютно несчастной. Этот красивый самец все же оказался таким, как все, и плевать хотел на серьезные отношения. А бедная подруга будет страдать, он разобьет ей сердце.

Потом у них находится время на чашечку кофе. Алекс, приняв душ, сидит на барном стуле, потягивает капучино и с легкой удовлетворенной улыбкой наблюдает, как Антон торопливо собирается. Когда он натыкается на ее взгляд, тоже радостно улыбается, а потом спрашивает:

– Что?

– Ничего, – беззаботно отвечает она. – Да, кстати, видела тут тебя с Балуевой. У вас это серьезно?

– А что? – настораживается он. Бедный недоумок. Чувствует какой-то подвох, но после секса мужики предсказуемо глупеют, и он никогда не разберется, что она устроила ему засаду.

– Да просто, – отмахивается Алекс. – По-моему, вы красивая пара.

– И зная это, ты пришла ко мне? Вы же подруги, – говорит он, и в голосе слышится металл. Это опасная территория, зыбкая трясина, ступив на которую можно не выбраться.

– Ой, брось, – морщится Алекс. – Ленка не узнает, а ты ничего не потеряешь. Мы же с тобой настоящие дружбаны, которые еще иногда трахаются. Я совершенно не претендую на твое сердце. Наоборот, очень за вас рада.

– Это ненормально, Саш, – недовольно говорит Антон.

Ей хочется бросить ехидную фразу, что он поздновато спохватился, и, если Елена ему так дорога, надо было категорично или деликатно отказаться от секса с Алекс. Но она лишь улыбается, пьет кофе, чтобы протолкнуть ком в горле, и подозрение в его глазах гаснет, уступая место раздражению.

– Я думаю, нам надо перестать вот так встречаться, – говорит Антон.

– Вообще без проблем, – легко соглашается Алекс. – Но ты смотри, не обижай ее. Мы и правда подруги, не ее вина, что я раньше спала с тобой. Не переживай, все будет нормально. Я бы никогда не смогла сделать тебе больно, Антон. Друзья для меня очень много значат.

– Хорошо, что ты это понимаешь. Когда ты сказала про Лену, я даже застремался немного. Не люблю, когда меня загоняют в угол.

– Никто никого никуда не загоняет, Антон. Все хорошо. Я сейчас допью кофе и пойду.

В кабинке лифта Алекс продолжает удерживать стеклянную улыбку на лице и даже поправляет Антону воротник рубашки. Он отправляет ее домой на такси, и она вновь едет с теми же горькими чувствами, а еще с осознанием, что будет вынуждена оберегать покой влюбленных и ни разу не позволит себе намекнуть на свое разочарование.

* * *

Окрестности спорткомплекса гудят, как большой улей. Всем хочется попасть в бассейн и хотя бы краем глаза зацепить произошедшую трагедию. Слухи распространились довольно быстро, кое-кому удалось даже сделать фото мертвого Антона Романова, чья кровь расплывалась в воде розовой тенью. Со второго этажа было хорошо видно не только бездыханное тело, но и толпу любопытствующих, что напирала на здание, как живые мертвецы, безразличные ко всему, кроме свежего мяса.

Елена обессиленно приваливается к плечу Алекс, ее сотрясает от беззвучных рыданий. Алекс, оттащив ее к дверям, толкает подругу в объятия Тани и приказывает:

– Постой с ней. Никуда не уходите.

– Стой! Ты куда? – спохватывается Таня и пытается схватить Алекс за рукав, но та проворно отпрыгивает в сторону.

– Я сейчас вернусь! – обещает она и скрывается в дверях. У нее почти нет времени, нужно воспользоваться суматохой, пока все заняты разглядыванием трупа. Алекс торопливо бежит вниз, протискивается сквозь толпу и проскальзывает в коридор, мимо душевой, к мужской раздевалке, которую, конечно же, никогда не запирают, что там брать, кроме шкафчиков с магнитными замками.

В раздевалке пусто, из коридора доносится невнятный гул голосов, прерываемый вскриками и рыданиями. Не обращая на это внимания, Алекс проносится сквозь всю раздевалку к самому дальнему ящику. Шансов на успех у нее немного, если шкаф закрыт, она не сможет взломать его бесшумно.

Ночью, во время вечеринки, она выходит из бассейна и направляется в дамский туалет. И уже возвращаясь, видит Дениса, что бежит в одних плавках от лестницы по коридору со спортивной сумкой в руках. На одной его ноге болтается то ли пакет, то ли купальная шапочка. Алекс торопливо прячется за дверь. Она заинтригована: Денис зачем-то поднимался на второй этаж, и, судя по его виду, происходит нечто странное. Он влетает в мужскую раздевалку, дверь которой медленно закрывается.

Алекс снимает шлепанцы, прижимает их к груди, торопливо бежит к двери и успевает придержать ее в последний момент. В узкую щель она видит, как Денис торопливо прячет сумку в самый дальний ящик, а затем, рухнув на скамейку, с трудом переводит дух. Алекс осторожно отпускает дверь и бежит к бассейну. Ее шаги почти беззвучны, но Денис замечает, что дверь двигалась, и спешит проверить. Вот только в коридоре уже никого, лишь у дверей в бассейн мелькает быстрая тень, которую он не успевает заметить.

Алекс в безопасности, она возвращается к друзьям с самым беззаботным видом, думая о том, что сейчас видела. Вороватый вид Дениса заставляет взорваться целому рою подозрений, но она даже близко не угадывает причину его поведения. Через несколько минут Денис прыгает с вышки в бассейн. Искоса наблюдая за ним, Алекс ломает голову, что было в этой сумке. И сейчас, когда в бассейне остывает тело Антона, у нее нет никаких сомнений в том, что сумка – ключ к произошедшему.

Если ящик заперт, она ничего и не узнает. Алекс тянет дверцу, и та неожиданно открывается. Замок предусмотрительно заклеен синей изолентой и не дает магниту сработать. Она выволакивает из ящика сумку и нетерпеливо расстегивает. Блеск бриллиантов бьет в глаза, и Алекс, охнув, едва не роняет сумку на пол, но быстро спохватывается. У нее нет никакого сомнения в том, кому принадлежат украшения, – эти кольца и ожерелья она сто раз видела на Торадзе. Времени обдумать происходящее нет, и Алекс продолжает осматривать сумку. Кроме бриллиантов наставницы там еще очень много денег. Соблазн забрать все велик, но она думает, что, по всей вероятности, Антона убил именно Денис, и он вернется за своей добычей, а не найдя ее, будет искать виновного среди оставшихся. Алекс на глазок делит пачку денег, оставив едва ли четвертую часть купюр, и утрамбовывает сумку обратно, несется к дверям, затем возвращается и торопливо протирает дверцу шкафа рукавом толстовки. Когда следы уничтожены, она бежит обратно на второй этаж к оставленным подругам.

Елена почти в обмороке. Она сидит на полу, закрыв лицо руками. Таня обнимает ее и гладит по волосам. На вернувшуюся Алекс она глядит с непривычной яростью.

– Где ты была? Почему бросила нас?

– Не сейчас, – шипит Алекс и рывком поднимает обмякшую Елену, вцепляясь ей в руку так, что та охает от боли. Но боль сейчас – это хорошо, она отрезвляет и отгоняет ужас. – Хватай ее с другой стороны и потащили. Ленка, соберись, постарайся не грохнуться в обморок прямо тут. Мы не должны вызывать подозрений.

– Да почему? – вяло отбивается Елена. – Мы же ничего не сделали. Может, надо пойти и все рассказать? Это поможет найти убийцу…

– А что мы можем рассказать? Тебе что-то известно? Вот и мне нет. Мы все попрощались ночью и разъехались, после чего завалились спать. Если расскажем, что накануне провели время вместе, нас затаскают по допросам, а на носу отборы в сборную…

Алекс старается быть убедительной. Деньги под толстовкой буквально жгут ей кожу. Надо как можно быстрее убраться с места преступления, где могут найтись их следы, особенно ее, на том самом шкафчике, который она торопливо протерла. Не хочется попасться на глаза Денису, потому что этот олух заглянет ей в глаза и точно все поймет. Поэтому на истерику подруги, которая потеряла любимого, ей плевать.

Подпирая Елену с двух сторон, они вываливаются на улицу. В общей сутолоке на них никто не обращает внимания. Алекс мельком думает, что будет, если Денис после ухода включил камеры, и она сегодня во всей красе предстанет в коридоре у раздевалки. Но внутри камер нет, она как-нибудь выкрутится. Елена идет к остановке деревянным шагом, на ней нет лица. По пути она вдруг вырывается из рук подруг, сворачивает в кусты, ее рвет. Придерживая подруге волосы, Алекс с горечью думает, что вновь ошиблась, никакое это было не легкое увлечение, а совершенно недоступная и непонятная любовь, самая настоящая, яркая и честная.

В квартире Алекс оставляет Елену с Таней и убегает в магазин, покупает бутылку коньяка и какую-то еду. Перед уходом она прячет деньги в своей комнате, подло думая, что смерть Антона поможет ей рассчитаться с долгами. Алекс удивляется, что способна думать об этом в такой момент, но его гибель кажется ей ненастоящей. Будто сейчас кто-то скажет: «Стоп. Снято!», Антон встанет, вымоет заляпанную кетчупом голову и пойдет к ним со своей белозубой, не хоккейной улыбкой.

Они выпивают половину бутылки коньяка, но пьянеет только Таня. Елену спиртное погружает в какую-то летаргию. Она сидит на диване, опустив голову, так, что подругам видна только макушка. Таня откинулась на спинку креслица и неуверенно ковыряет пальцами криво порезанный жирный сыр, на который обычно даже не смотрит. А у Алекс в голове невероятная четкость, будто она не пила.

– Что делать? – спрашивает Таня.

– Молчать, – отвечает Алекс. – Нам нечего сказать. За вчерашнее приключение мы запросто вылетим из команды. Я бы не советовала вам надеяться на теплые чувства Софико. Она вышвырнет нас на улицу без всякой жалости, ну, разве что Серебряковой повезет. Так что держим рот на замке.

– Но другие? – возражает Таня. – Димка, Алиса и Денис… Они могут рассказать.

– Могут, – соглашается Алекс. – И если они расскажут, мы тоже признаемся, что были в бассейне накануне. Собственно, вряд ли это долго останется секретом. Но до того молчим в тряпочку.

– Зачем? – упрямо спрашивает Елена. – Мы только запутаем ментов. Они будут искать тех, кто был с Антоном в бассейне, а не настоящего убийцу. Я думаю, надо признаться.

– А я думаю – не надо, – возражает Алекс. – Я с ментами имела дело как-то, пару лет назад. Идиотская история была, маму ограбили прямо на улице. Я вызвала полицию, так они даже искать никого не стали – мама возвращалась с именин и была немного пьяна. Они начали на меня орать, что я вызвала их зря и вообще, там не прописана и, может, сама виновата. Им все равно, на кого повесить труп. Это вам не Торадзе, а настоящая жизнь. Они запрут вас в камере и будут допрашивать несколько часов подряд, возможно, даже бить, пока кто-то не признается. Обвинят одного, а остальные пойдут паровозом.

После недолгой паузы Таня робко переспрашивает:

– Паровозом?

Алекс отмахивается: не хватало еще объяснять, где она услышала это слово, тем более и сама не помнит. Нужно вдолбить в головы подружкам, что ни в коем случае нельзя идти в полицию с признаниями, ведь есть еще непонятная сумка с драгоценностями Торадзе, невесть как попавших к Денису. И если кто-то узнает, как Алекс поступила с деньгами, никто никогда не поверит, что она – не соучастница. А если о краже денег узнает Денис, неизвестно, на что он способен. Алекс не желает выяснять, какие ее ожидают последствия, если до того дойдет, кто выпотрошил сумку.

– А что, если это кто-то из нас? – вдруг произносит Елена, и от ее слов комната покрывается инеем. Девушки бросают друг на друга быстрые взгляды.

– Если кто-то из вас вернулся и пришил Романова, я никогда ничего не скажу, – говорит Алекс. – Но вы точно к этому не имеете никакого отношения. Так что я спокойна.

– Тебе что-то известно? – подозрительно спрашивает Елена.

Алекс поводит плечом и фыркает:

– Да откуда?

Сейчас

Фигура Дмитрия Сомова, который испарился сразу после убийства Романова, вызывала все больше и больше вопросов. Телефон хоккеиста был выключен уже несколько дней, на тренировках он не появлялся, дома тоже. Сокомандники об отсутствии Дмитрия говорили неохотно, казалось, они знают больше, чем говорят. Тренер Сергей Востриков, который, казалось, должен быть кровно заинтересован в том, чтобы нашли убийцу его пасынка, общался еще с меньшим энтузиазмом. Взгляд его все время вилял, когда он крайне неубедительно говорил, что понятия не имеет, где находится один из его спортсменов.

Прокурор выдал санкцию на задержание Сомова, Агата объявила его в розыск, но сама выпала из следствия на три дня. Отец, как оказалось, не смог оправиться после операции и умер на руках у дочери за несколько минут. Агата занялась похоронами, а я – розысками Сомова. Без всякого удивления удалось выяснить, что еще в соплячьем возрасте хоккеист едва не сел за нанесение особо тяжких, и лишь вмешательство прежнего тренера, занимающего ныне высокий пост, спасло его от тюрьмы. Я нашел дело в архиве и пообщался с уже вышедшим на пенсию участковым, узнав массу интересных деталей. А затем сделал биллинг номера Сергея Вострикова. Учитывая, что команда «Стальных волков» вскоре должна была отправиться на сборы, мне показалось сомнительным, что Востриков не в курсе, где находится один из его бойцов. Телефон Сомова все так же мертво молчал, однако каждый день по вечерам Вострикову звонили с номера, не зарегистрированного в системе. Аноним болтал с тренером по пять-семь минут строго по вечерам, после чего Востриков пару раз срывался и ехал в спальный район, где торчал по часу, после чего возвращался. С этого же номера неизвестный звонил Алисе Серебряковой, с которой общался гораздо дольше. Это явно был Сомов. Где-то под вечер управляющая компания дома, где жила Серебрякова, повинуясь запросу Следственного комитета, выдала записи с камер. Чуть позже пришли записи и с камер у его дома. Отмотав на нужный день, я без всякого удивления увидел, как Сомов и Серебрякова входят в подъезд, а затем он уходит. Часы в углу записи показывали точное время. Я почувствовал, как во мне зашевелился червячок азарта. Я уже представил, как обрадую Агату.

Она вернулась на службу после вынужденных отгулов, почерневшая от горя, отощавшая, с впалыми щеками и глубокими тенями под глазами. Когда я ввалился в ее кабинет, она копалась в столе. Агата бросила на меня хмурый взгляд:

– Наверное, глупо спрашивать, есть ли у тебя открывашка?

Перед ней стояла баночка консервированных ананасов с отклеивающейся этикеткой на пузатом боку. Я вытащил складной нож и быстро вспорол банку. Агата вылила сироп в стакан, выпила залпом, а потом стала выуживать ананасные дольки ложечкой и есть с какой-то сиротской жадностью, почти не жуя. Учитывая, что она не любила сладкое, это было весьма странно.

– Что у нас? – спросила Агата. Я выложил ей все находки. Она долго вчитывалась в информацию, а затем, вздохнув, набрала номер неизвестного абонента. Звонок переключился на автоответчик, после чего Агата ровным тоном произнесла:

– Дмитрий Павлович, это следователь Лебедева. Давайте не будем усложнять ситуацию. Я предлагаю вам добровольно явиться в Следственный комитет для дачи показаний.

Положив телефон, Агата сложила руки на столе и уткнулась в них лбом. Я помолчал несколько минут, а потом тихо спросил:

– Хочешь поговорить?

– О чем? – пробулькала она, не поднимая головы.

– Не знаю. О чем хочешь. Об отце. Я тебе очень сочувствую. Может, будет легче, если ты выговоришься?

Она подняла голову рывком, и я увидел в ее глазах слезы. Но Агата помотала головой:

– Нет, я не хочу о нем говорить. Ни о похоронах, ни о том, как мне сейчас хреново, иначе я начну реветь и не остановлюсь никогда. Все эти дни я держалась исключительно потому, что отгоняла мысли о смерти. О ней ведь всерьез начинаешь думать, только когда это касается тебя напрямую. Остальное так, декорации. Пусть даже ты видишь покойников каждый день. Они все ненастоящие. А когда уходит твой близкий, любимый, вот тогда ты понимаешь: это дольше, чем навсегда, Стас. Только не надо меня утешать, иначе я совсем расклеюсь.

Я встал и запер дверь. Агата поглядела на меня с недоумением.

– Что ты делаешь? – прошептала она. Я подошел, рывком поднял ее со стула и прижал к себе. Она пискнула и попробовала отстраниться, но затем расслабилась. Ее щеки были солеными от слез, а губы тряслись. Стальная Агата оказалась вполне живой.

– Я все-таки попробую утешить, – шепнул я ей на ухо. – Уж как могу.

* * *

Кабинет Агаты для романтики не подходит совершенно, одни углы и твердые поверхности, но мы так вцепились друг в друга, что было все равно, и уже потом, когда страсти улеглись, она, торопливо одеваясь, оглядела бардак, который мы устроили. Телефоны разрывались и у нее, и у меня. Странно, что во время этой вспышки страсти мы не слышали ни одного звонка, я уж точно. Заправляя блузку в юбку, Агата оглянулась на вновь зазвонивший служебный телефон, взяла трубку и сказала вполне будничным голосом:

– Лебедева. На месте. Пропускайте.

Я торопливо натянул штаны, когда она с легким удивлением сказала:

– Здесь Сомов. Приехал сам и жаждет встречи, хочет дать показания. Не уходи, послушаем, чего он нам тут напридумывает. И – спасибо.

Переход был настолько стремительным, что я глупо спросил:

– За что?

Агата поглядела на меня с прежним презрительным прищуром. Я спохватился до того, как она сказала:

– Фомин, не тупи. И давай сразу договоримся: этот эпизод ничего не будет значить. Я бы очень не хотела, чтобы ты в курилках трепался о том, как оприходовал саму Лебедеву, в деталях пересказывая, насколько я хороша или плоха.

– Дура ты, – обиделся я.

– Возможно. Может, я слишком плохо думаю о людях, жизнь как-то научила. А мужики тоже сплетничают, и даже больше нас, часто преувеличивая свои подвиги. Я бы хотела, чтобы за моей спиной не пересказывали смачные детали, как именно и в каких позах ты меня пожалел.

– Была бы ты мужиком, я бы в рыло дал, – ответил я. – Просто за само предположение. Но я скажу просто: не парься.

– Хорошо, – буркнула Агата, но было видно, что ей самой неловко.

Она сложила стопочкой свои записи, которые мы раскидали в порыве страсти, приоткрыла окно, впуская холодный воздух, и вернулась за стол. Я отпер дверь и уселся сбоку.

В кабинет ввалился Сомов, которого вживую нам видеть еще не приходилось. Не было никаких сомнений, что на записи с камер именно он. Как и описывала Светлана Романова, Дмитрий был высоким, крупным и «мосластым», как лось. Даже фигуристый и мускулистый Романов рядом с ним терялся бы. Неудивительно, что Сомову так легко удавалось раскидывать соперников на арене. Он лучезарно улыбнулся прямо с порога, обнажив внушительную дыру в переднем ряду зубов. Не хватало как минимум двух. Агата предложила ему присесть, и в кабинете сразу стало тесно, а офисный стул показался маленьким, как будто в детский сад пришел тролль. Я посмотрел на его бицепсы, представил молоток в руке.

– Наверное, не стоило от вас бегать, – сконфуженно извинился Сомов. – Все равно ведь нашли. Вы наверняка подумали, что это я Антоху убил.

– Конечно, – согласилась Агата. – Тем более что это выглядит весьма подозрительно. А вы убивали?

– Да бред, конечно, – возмутился тот. – Никого я не убивал, Антоха мне был как брат. С третьего класса вместе, делились всем, да и в команде мы – самые молодые, сам Бог велел держаться вместе.

– Делились всем, включая женщин? – спросил я.

Его перекосило. По щекам сразу пошли красные пятна, а взгляд стал таким, будто он продумывал, как бы половчее прижать меня к бортику и исподтишка насовать под дых. Однако Сомов не ответил, только улыбка сползла с лица, превратившись в кривоватый оскал.

– Дмитрий, мы знаем о вашем романе с Алисой Серебряковой, так что давайте не будем тут играть в молчанку, – сурово сказала Агата. – Считайте, это установленный факт. Итак, за спиной у друга вы закрутили интрижку с его девушкой. Как он отреагировал, когда узнал?

– Ой, давайте не будем, – скривился Сомов. – И, для сведения, не с девушкой, а с бывшей, хотя Алиска не хотела этого признавать. Сама мысль о том, что она Антохе не нужна, выводила ее из себя. Но она сама во всем виновата. Нельзя парня держать на привязи бесконечно, отделываясь обещаниями. Он психанул и нашел другую. Влюбился как пацан. И кстати, очень радовался, когда узнал, что у нас, ну… того… Алиса, конечно же, узнала, что он теперь с Ленкой, в истерике билась, нуждалась в утешении, а я вовремя подставил ей плечо. Она мне всегда нравилась. Только у нас ничего не получалось. Я же дуболом, простой, от сохи, нет во мне того лоска, что был у Антона. И она не перестала его любить, хотя и прикидывалась, что ничего к нему не испытывает. Только это вранье все видели. Как его можно не любить? И это самое гадкое, когда я к ней со своими слюнями, и она вроде бы отвечает, только в башке у нее – другой. Я с ума от этого сходил. По-моему, даже его ненавидел. Ну, почти ненавидел. Только это вообще ничего не значит!

– И могли бы убить? – спросила Агата. – Из ревности, из-за ненависти?

– Не делайте из меня дурачка, – разозлился Сомов. – Я же сказал, это ничего не значит. В мыслях мы все можем убить и желаем кому-то сдохнуть. Да, временами, в такие вот минуты я очень хотел, чтобы Антона не стало. Он не лез в мою жизнь, но мешал, ох как он мне мешал! Но я ничего для этого не делал. Да и кто сейчас убивает из ревности?

– Еще как убивают, – усмехнулась Агата.

Сомов помотал тяжелой головой:

– Я не из таких. Я очень рациональный. Ну, приревновал бы его, долбанул по башке или на машине сбил. Где гарантия, что Алиса бы со мной осталась?

– Возможно, из-за любви вы бы и не пошли на преступление. А ради денег?

Вот тут он насторожился и вновь пошел пятнами. С такой чувствительностью и неумением врать вообще не следовало этого делать.

– Не понимаю, о чем вы, – неубедительно сказал Сомов.

– Я думаю, понимаете, – жестко сказала Агата. – Некоторое время назад вы сговорились с тренером, Сергеем Востриковым, отчимом Антона. Вашей задачей было сливать матчи, на которые делали самые большие ставки. И вы очень неплохо справлялись. Мы посмотрели записи состязаний, там невооруженным глазом видно, где вы нарушаете правила, пропускаете шайбы, устраиваете потасовки. Я прошерстила вашу налоговую декларацию, Дмитрий, и нашла кучу нестыковок. Новая машина, строительство загородного дома… Но ваши официальные доходы не соответствуют расходам. Вы сидите на голой зарплате, рекламных контрактов не имеете, поскольку репутация у вас так себе. Но в деньгах особо не нуждаетесь, тратите минимум в три раза больше заработанного. Откуда бабосики? Все просто – откаты от тренера за проигранные матчи. И до поры до времени все шло нормально, пока об этом не узнал Антон, верно? Он начал блокировать ваши усилия, мешать, что не позволило вам выиграть подтасованный матч с командой из Казахстана. Они ведь не только с Востриковым, но и с вами договаривались, верно? Потом один из них устроил с вами разборку, потребовал вернуть деньги, которые вы потратили на покупку машины. Так Антон узнал об очередном договорняке. Вы поссорились, но это был еще не финал. Антон пригрозил вам разоблачением, дружба закончилась, он стал опасным. Вас бы исключили из команды. Допустить этого вы не могли, впереди чемпионат мира. Вы отправились в бассейн поразвлечься, делали вид, что все в порядке, после чего вы написали Антону с номера Серебряковой и попросили вернуться. Или она сделала это по вашей просьбе. Вы оглушили его молотком, а затем утопили. После вы спрятались, о чем сообщили только тренеру, ведь Востриков для вас не только подельник, но также царь и бог. Когда я до вас дозвонилась, он велел вам сдаться, верно?

Ухмылка Сомова была жутковатой, будто кто-то с силой стянул кожу лица к затылку, превратив глаза в щелочки, а рот – в хищную пасть.

– Вся ваша теория трещит по швам по одной причине, – презрительно сказал он. – Из бассейна я поехал к Алисе. Так что у нас есть алиби.

– У нее – безусловно, – отбила подачу Агата и швырнула на стол распечатки. – А вот вы покинули ее квартиру около пяти тридцати утра, что подтверждено записями с видеокамер. У вас была прекрасная возможность вернуться и убить своего друга.

– Слушайте… Да, я ушел от Алисы рано утром, но сразу поехал домой.

– Я бы охотно вам поверила, но домой, если верить записям с камер на стоянке и с вашего домофона, вы прибыли только в семь утра. Сейчас очень сложно остаться незамеченным, и вам это не удалось. Времени бы хватило.

– Если бы я ехал, как на автогонке, – зло возразил Сомов.

– Да, но вы ведь любите быструю езду, – усмехнулась Агата и положила на стол еще одну бумажку. Я почувствовал восхищение: даже на похоронах она умудрилась думать о деле, отправила запросы. Хотя, может быть, это и позволило ей держаться. – Только в этом году вас четыре раза останавливали за превышение скорости. Мы прикинули и, знаете, сумели добраться до места даже не на такой роскошной машине, как ваша. Есть еще одна деталь, которая делает вас подозреваемым номер один. В шестнадцать лет вас едва не отправили на малолетку. Вы подрались со своим отчимом, и, внимание, когда он отвернулся, ударили по голове битой. Он долго лежал в больнице и до сих пор на инвалидности. Но тогда вас отмазали, вы подавали серьезные надежды. Представили, как будто ваш отчим упал с высоты собственного роста, но мы-то знаем, в чем было дело.

– Вы ничего не знаете о моей жизни, – яростно отрезал Сомов.

– Правда? – фальшиво удивилась Агата. – Подкрадываться сзади, кажется, у вас привычка. Кажется, ваша мать до сих пор с вами не общается? Так кто написал Романову? Вы или Серебрякова?

– Мне нужен адвокат. Больше ни слова не скажу, – холодно сказал он.

Агата пожала плечами и вызвала наряд. Сомов молча смотрел в пол, а когда за ним явился конвой, вдруг сказал:

– Не трогайте Алису, она ничего не знала. Это я написал Антону с ее старого номера. Но я не убивал. Просто открыл окно на первом этаже, когда мне позвонили.

– Кто вам позвонил? – резко спросила Агата.

Сомов вздохнул и с отвращением произнес:

– Востриков.

Тогда

Этот вечер мог быть приятным, если бы не произошло столько стычек и ссор. В целом все прошло вполне обыденно, и, если бы Дима мог расслабиться, он бы сделал это. Но почти с самого начала вечера он нервничает, дергается и ждет отмашки. Антон порывается с ним поговорить, но Дима делает вид, что не понимает и дурачится. Прыгает в воду или сталкивает кого-нибудь из девчонок, радуясь, что все выглядит совершенно естественно. Антон в итоге отстает, – лавирует между подругами и не сводит влюбленных глаз с Балуевой. Алиса никак не может определить соперницу, бесится, фыркает и, кажется, готова заплакать, но терпит, хотя может просто уйти. Но в итоге все заканчивается, Денис объявляет, что им пора выметаться, пока не явились утренние уборщики. Все разбирают свое барахло, дружно раскладывают по местам резиновые коврики, плавательные очки и нудлы и отправляются в душевые смыть с себя хлорку. В раздевалке Антон бросает на Диму странные взгляды, но присутствие Дениса сводит на нет вероятность откровенного разговора. Дима же изо всех сил старается не оставаться с ним один на один и терпит до самого конца, когда они выходят наружу и останавливаются у машин, припаркованных на стоянке. Девчонки вызывают такси, Алиса нетерпеливо переминается, словно не понимая, с кем поедет по итогу этого вечера. Диме необходимо, чтобы она уехала с ним, и он, вальяжно притягивая ее к себе одной рукой, вторую протягивает Антону.

– Давай, братишка, до завтра, – говорит он.

Антон сжимает руку и не выпускает. Алиса высвобождается из объятий Димы с кривой гримасой на лице. Алекс, Таня и Елена поглядывают на них, но в диалог не вступают. После бассейна, в свете ночных фонарей, девчонки выглядят совершенно иначе. Таня – мелкая пигалица, Алекс – гротескная великанша, а Елена – прекрасна до скрежета зубов. Алиса на их фоне кажется жалкой и какой-то старой, но она стоит под фонарем с мертвенно-бледным светом, что не добавляет ей красоты.

– Погоди, – заявляет Антон. – Мы с тобой еще не закончили.

– Брат, – вальяжно говорит Дима, хотя у самого внутри все противно трясется, – чего мы не закончили? Столько времени было поговорить, а ты чего-то сейчас начал. Давай завтра все порешаем.

– Мне надо сейчас все порешать, чтобы завтра нашему с тобой тренеру задать пару вопросов.

Антон решил не откладывать разговор на потом, но Дима делает вид, что все происходящее вообще не важно. В этот момент подъезжает такси, белая машина с черной полосой по борту, и это спасает Диму.

– Тоха, брат, не параной, у меня уже глаза закрываются, давай завтра все и порешаем, я заеду к тебе чуть свет, все расскажу и покажу. А сейчас – бай, я спатки… Девчонки, пока!

Девчонки отвечают нестройным попискиванием и усаживаются в машину. Алиса все стоит поодаль, хотя может уехать с остальными, но она лучше пойдет пешком, чем сядет в одну машину с Алекс. А та, словно в насмешку, открывает окно и, наполовину высунувшись, с хохотом отправляет им воздушный поцелуй. Алиса кривится, превращаясь почти в уродину. Резкий свет превратил ее в бабу-ягу. Парни глядят, как она решительно вынимает телефон и таращится в экран.

– Тебя подбросить? – спрашивает Антон.

– Не беспокойся, – ядовито отвечает она. – Меня отвезут.

Ее решение очень своевременное. Дима выдыхает и пьяно улыбается, растягивая губы так, что они едва не лопаются. Антон бросает взгляд на глупо и победно усмехающегося Диму, точно понимая, почему друг не хочет общаться с ним сейчас. Сегодня кому-то обломится.

– Окей, – говорит Антон, оставляя попытки объясниться, и идет к своей машине.

Дима провожает его пьяной ухмылкой, пока тот не отъезжает. Алиса уже стоит у его машины и протягивает руку.

– Дай ключи и садись на пассажирское, – зло говорит она. – Надо же было так нализаться пивом, свинья!

– Зая, ты такая классная, – дурашливо говорит Дима и вваливается на заднее сиденье, изо всех сил изображая пьяную дурь.

Алиса бормочет себе под нос, и это что-то матерное, но ему нравится. И нравилось бы еще больше, если бы сейчас он не был так напряжен. Но внутри все трясется, как желе, очень хочется выйти на улицу и вволю поблевать, чтобы избавиться от этого мерзкого ощущения в душе.

Полчаса назад, сделав вид, что отправился в туалет, Дима добегает до служебного помещения, что должно было стать рабочей каморкой, а превратилось в склад бытовой химии, давит на хлипкую дверь, и когда та с треском поддается, вваливается внутрь и открывает узкое окно, в которое можно забраться с улицы. Прикрыв створку, чтобы открытое окно не бросалось в глаза, он захлопывает за собой дверь, радуясь, что проникновение не так очевидно, и бежит обратно. Влажные пятки оставляют следы, которые стремительно высыхают. Дальнейшее его не касается. Он старательно выкидывает из головы трусливую мысль: что будет потом?

Алиса везет его к себе. Конечно, она могла бы доставить парня домой, но это значит – ей придется остаться, а она еще не решила, что произойдет с ними этой ночью, и в плане Димы – это главная прореха. Если Алиса выставит его, придется что-то придумывать, чтобы у него было алиби. Дима почему-то уверен, что оно ему понадобится. В лифте он повисает на Алисе и начинает лапать ее, имитируя опьянение, получает локтем в солнечное сплетение, охает, но не прекращает. Алиса зла, и когда они оказываются в просторной квартире-студии с высокими окнами в пол, пихает его на диван, но без всякого намека на секс. Он валится в подушки, изображая беспомощность и сквозь ресницы наблюдая, как она переодевается, заталкивает одежду в стиральную машину, заглядывает в холодильник, вытаскивает оттуда стебель сельдерея и грызет его с яростным остервенением. В квартире Алисы много стен и мало мебели, Дима видит почти все. Баба-яга испарилась, уступив место яростной фурии, красивой и опасной. Он любуется, но делает вид, что спит.

Алиса уходит в спальную зону, отгороженную дизайнерской изогнутой ширмой, вынимает из вазы букет желтых роз и делает несколько селфи. Затем, аккуратно поставив цветы в воду, выбирает фото и публикует его, набирая быстрыми пальчиками текст. Побродив по своей просторной студии, Алиса подходит к дивану и с сомнением глядит на Диму. Он уверен: если сейчас сделает вид, что проснулся и поманит ее к себе, она уйдет, да еще и стукнет чем-нибудь вроде подушки или даже вазы, если дотянется. И потому он просто ждет. Подумав, Алиса возвращается к стене, выключает свет и уходит спать одна, устроившись в своей кровати. Дима разочарован, но это не первая и не последняя их ночь, а его миссия на сегодня еще не закончилась. Пару минут он слушает, как Алиса ворочается и вздыхает, и Дима понимает, что это не о нем.

Алиса засыпает. Он сто раз слышал, как она дышит во сне, и понимает, что фурия видит десятый сон. «Яблочный» смартфон в красивом чехле валяется рядом с ее кроватью, но в квартире Алисы есть еще один мобильный, которым она пользуется для секретности, более дешевая модель, не нуждающаяся в распознавании по лицу. Дима давно его приметил, он знает, где телефон лежит, и надеется, что зарядки хватит. Так и оказывается. Телефон еще жив, хотя уровень заряда на опасной черте в девять процентов. Дима прячется в ванной и разблокирует мобильник, нарисовав на экране подпись Зорро, подсмотренную заранее. Девушки иногда бывают очень самонадеянны. Ему интересно, что же Алиса там запостила, но айфон просто так не разблокировать. Телефон содержит все те же соцсети, только аккаунт фейковый, из друзей – одна Алиса Серебрякова. У нее новое фото: Алиса, грустная и прекрасная, с букетом желтых роз и не менее грустной подписью «Вот и всё».

Он входит в мессенджер и пишет Антону сообщение: «Братишка, мой сдох, я с телефона Алисы. Надо поговорить, возвращайся в бассейн, я все объясню». Через минуту от Антона приходит сообщение, что он возвращается. Дима удаляет свое, однако в мессенджере остается уведомление об удаленном сообщении, и тогда Дима очищает всю историю. Он проверяет мессенджер и видит короткую переписку с неким Дэном, которому Алиса писала, что ее все сводят с ума. Таких ноющих сообщений было три, примерно раз в два месяца, последнее датировано позапрошлой неделей. От Дениса приходили голосовые, но Дима не рискует их прослушать, чтобы не разбудить Алису. К тому же Дима не соотносит ее собеседника с тем самым Денисом, что радушно встречал их в бассейне. Вернув телефон на место, он, крадучись, возвращается на диван и отправляет Вострикову короткое сообщение, всего две буквы: «ок». Дима сам не знает, зачем он затеял эти меры предосторожности и почему не написал Антону со своего номера. Несмотря на уверения тренера, что они просто поговорят, объяснения его не убеждают. Он ворочается почти до утра, тянет руку к мобильнику, чтобы позвонить другу и убедиться, что с тем все в порядке, но каждый раз трусит, а потом все-таки забывается беспокойным сном, полным кошмаров.

Утром Алиса встает первой, очень рано и будит его шумом в ванной. Ей нет никакого дела, что у нее остался гость и, может, он еще хочет поспать. Алиса в этом вся, эгоистична до мозга костей. Выйдя из душа, свеженькая, с мокрыми волосами, она без суеты варит себе яйца, не предлагая Диме, устраивается у стола, берет телефон и начинает листать ленту. Кажется, за эти несколько минут она ни разу не подняла на него взгляд.

– Мне дадут чаю или кофе? – стонет он. Не отвечая, она брякает чашкой и блюдцем, нажимает на кнопку кофемашины, не желая поддерживать разговор. Алисе хочется, чтобы Дима ушел. Ему тоже нужно уйти, но еще не время. Он встает, почесывая пах, подходит и целует ее в плечо.

– Полотенце я тебе положила, – говорит она равнодушным, почти неприязненным тоном.

Дима идет в душ, долго стоит под струями горячей воды, потом включает холодную, что почти обжигает и приводит в чувство. Перед зеркалом он выдавливает зубную пасту на палец и трет им оставшиеся после матчей зубы, набирает воду и выплевывает ее в раковину. Его одежда пропахла кислым запахом пота, но другой нет. Он пьет кофе, не делая попыток заговорить. Алиса бросает на него косые взгляды, поведение гостя ей непонятно, но выяснять, почему Дима ведет себя, как бука, ниже ее достоинства.

На часах – пять двадцать утра. Дима едет домой, выжимая из своей машины все, что возможно. В привычных стенах ему еще несколько минут мерещится, что все образуется. А потом телефон разрывается от звонков и сообщений, что Антон мертв. И тогда он, упав лицом в кровать, начинает выть.

Сейчас

Перед финальным допросом Вострикова Агата напряжена как струна. Улики косвенные, и обвинять тренера, который был еще и отчимом убитого хоккеиста, на основании показаний Сомова глупо. Востриков бы вывернулся в два счета, потому требовалось нарыть нечто большее, чем заявления проштрафившегося хоккеиста. Агата отправилась доложиться начальству и вернулась понурая.

– Когда шеф узнал, что Востриков – будущий зять сенатора Завьялова, то сразу скис, – пожаловалась она. – Мало меня имели, теперь еще и оттуда прилетит. Завьялову тут половина города принадлежит, и ради своей припадочной дочки он на что угодно пойдет. А что у нас есть?

– Почти ничего, – уныло сказал я. – ДНК на месте преступления совпадает с ДНК Вострикова, но он заявит, что был в бассейне, или же чужой ДНК занес сам Антон, это вполне реально, они ведь общались накануне, жили в одной квартире, он регулярно там бывал. Есть ДНК из кабинета на первом этаже, где Сомов открыл окно, но этим тоже можно подтереться, суд даже рассматривать не будет. Под камеры он не лез, отпечатков пальцев на орудии убийства нет. У нас остается только мотив. Но мотив есть у всех.

– Надо рыть дальше, – обреченно сказала Агата. – Опроси свидетелей, может, кто-то его видел или слышал угрозы. Алиби у него нет, но там мало у кого оно есть. Надо отсмотреть записи со всех камер еще раз, не мог же он вообще нигде не засветиться. Он по наитию действовал, ему просто повезло. Должны быть следы. Пока Сомов сидит в СИЗО, Востриков наверняка чувствует себя как на пороховой бочке, Сомов его в любой момент сдаст. Может, он начнет дергаться. Отправь за ним наружку.

Я отправил, но ничего подозрительного Востриков не делал. Разве что вечером поехал к своей пассии, провел у нее ночь и вернулся. Агата с красными, воспаленными глазами пересматривала видео со стоянок у дома Вострикова и его любовницы, по пути на его работу и, когда мы уже полностью отчаялись, вдруг нервно сказала:

– Посмотри, может, мне кажется… Но это вроде бы он.

Я посмотрел. Видеозапись с камер наблюдения в подъезде любовницы Вострикова зафиксировала выходящего из дома мужчину: полноватого, в широкой толстовке, с надвинутым на лицо капюшоном и ярко-зеленым принтом неразборчивой надписи на спине. Лица мужчины видно не было, его скрывала обычная медицинская маска, что, учитывая закончившуюся эпидемию ковида, странно. Толстовка тоже производила впечатление чем-то набитой. Мужчина нес небольшую спортивную сумку, какую можно встретить в любом магазине. На стоянке незнакомец проигнорировал авто Вострикова и вышел на улицу, где сел в подъехавшую машину.

– Надо пробить все службы такси, – сказала Агата. – Видишь, он вызвал машину не от дома, а с улицы, и мы это упустили…

– Погоди, – спохватился я. – Помнишь, он говорил: когда узнал о смерти Антона, сразу поехал в спорткомплекс из дома подружки. Если в этом надутом толстяке прятался Востриков, он должен был как-то вернуться. Смотри запись, а я пробью таксистов…

Мне повезло сразу, поскольку наш предполагаемый фигурант воспользовался самым популярным сервисом. Там долго ломались и требовали официальный запрос, который Агата настрочила за минуту, после чего, получив мои личные заверения, что претензий к таксисту нет, мне выдали номер машины и контакты водителя, который подобрал пассажира. Номер, с которого вызывали такси, в системе также на Вострикова не был зарегистрирован, однако им пользовались неоднократно. Я проверил перемещения телефона, который упорно двигался по маршруту дом Завьяловой – спорткомплекс – дом Завьяловой. В ночь убийства телефон оказался рядом со спорткомплексом. В службе такси были так любезны, что сообщили одну подробность: пассажир вызвал еще одну машину в паре переулков от спорткомплекса примерно через час после предполагаемого момента убийства Антона. Она уехала в элитный жилищный комплекс, где в одном из таунхаусов жила его любовница, и откуда подавал настойчивый сигнал зарегистрированный на Вострикова номер. Учитывая легкость настроек переадресации, алиби тренера рассыпалось.

Агата выслушала мой доклад и сообщила:

– У него было два телефона, планируя убийство, он пользовался вторым, а свой оставил у подружки. Если бы мы стали проверять, то это бы косвенно подтверждало его алиби. На место убийства Востриков поехал от подружки, потому и прибыл так быстро, она ближе живет. Я столько всего упустила! Мне в голову даже не пришло посмотреть, на чем он прибыл к месту преступления.

– У тебя отец умирал, – мягко возразил я. – Странно, как ты вообще соображала, что делаешь.

– Стас, ты же понимаешь, что это не оправдание ни для прокурора, ни для суда, – вяло ответила Агата. – Кому какое дело, умирал у меня отец или я плясала канкан на Багамах. Дело должно быть закрыто, а не превращено в очередной «глухарь». Тебя это тоже касается. Дуй, общайся с таксистами, может быть, они опознают Вострикова.

С первым таксистом не повезло. Он вообще не запомнил пассажира и даже не оглянулся, когда тот сел в машину, но вспомнил, что при нем была сумка. А вот второй, посмотрев на тройку разномастных фото, уверенно ткнул в Вострикова, сообщив, что узнал его по бровям, загнутых под невероятным углом. Дело начинало двигаться.

Я вернулся в отдел, где вновь занялся текучкой, а под вечер меня вызвала Агата, сообщив, что мы идем с визитом к сенатору Завьялову. Объяснять, что происходит, она отказалась.

Перед самым отъездом мне написал Олжас Устемиров, который сбросил через мессенджер занятное видео переговоров Вострикова с тренером конкурирующей команды. Устемиров пояснил: по словам тренера, то же самое видео, где Антона беззастенчиво продавали, несколько дней назад попало к самому Романову.

Агата придет в восторг! Я заехал за ней в комитет, и мы помчались в приемную сенатора. Агата была злой и раздраженной. То, что таксист опознал Вострикова, ее не особо порадовало, как и видео, которое, по сути, не тянуло даже на мотив.

– Что толку, если сейчас на нас будут очень сильно давить и требовать спихнуть дело на какого-нибудь бедолагу, например, того же Сомова, – обреченно сказала она. – Нет, я никогда не приму факт, что в благополучной семье, где никто не бухает по-черному, не колется и даже на сторону ходят чуть ли не с обоюдного согласия, отчим может ради каких-то бабок завалить пацана, которого воспитывал. Почему они не договорились?

– Антон, по мнению его друзей, был последним рыцарем на Земле, а его папашка – мелкий жулик, для которого разоблачение смерти подобно, – пояснил я. – Он собирался жениться на больших деньгах, а тут его решили вывалять в дерьме.

– И это дерьмо сейчас будут отмазывать, – вздохнула Агата.

– Ничего, – утешил я. – Пободаемся.

* * *

В приемной сенатора царствовала седовласая дама, точная копия феи из мультфильма о Шреке. Едва мы представились, она провела нас в соседний кабинет, где за столом, сняв пиджак, сидел сенатор Вадим Завьялов, зубр с тяжелым взглядом, буравящим нас из-под лохматых бровей. Растеряв все свое нахальство, Агата остановилась у дверей. Завьялов не поднялся, лишь рукой сделал широкий жест.

– Садитесь.

Мы сели. Он посмотрел на нас, а поскольку мы молчали, нетерпеливо выпалил:

– Ну?

– Вы о чем-то хотели спросить? – поинтересовалась Агата.

Завьялов, видимо, считал главным меня, он с легким недоумением перевел взгляд на нее, а затем недовольно произнес:

– До меня дошла информация, что вы копаете под моего возможного родственника. Понимаете, что это нежелательно?

– Понимаем, – ответил я. – Но выхода нет. Улики указывают на Вострикова.

– И доказательства серьезные?

– Серьезные, – подтвердил я. – Свидетели, улики, мотив. Мы понимаем ваше беспокойство, но факт есть факт.

– А как-то это порешать можно?

– Вадим Иванович, – вмешалась Агата, – замять дело не получится. Убит известный спортсмен, преднамеренно, хладнокровно. Это не поножовщина на кухне алкашей, до которой никому нет дела. СМИ на ушах до сих пор. И если им станет известно, кого мы подозревали, отмыться уже не получится.

– Ну, с журналистами можно договориться, – фыркнул Завьялов, – особенно учитывая, что половина изданий принадлежит мне. Всех можно заткнуть, переключить на что-то другое. Дело не в этом.

– Не в этом, – согласилась Агата. – Дело в том, готовы ли вы принять в свою семью убийцу и мелкого жулика, который ввязался в мутную аферу, а когда она выплыла, не задумываясь, убил сына когда-то любимой женщины. И не просто убил, а с особой жестокостью, держа под водой, пока он захлебывался. Теперь подумайте: вдруг какую-то мутную историю о Вострикове узнает ваша дочь? Или, не дай бог, их ребенок, если, конечно, у них будут дети…

– Девочка, не дави на меня, – хмуро сказал Завьялов. – И не пугай, я пуганый. Скажи, тебя конкуренты мои наняли или Серега и правда убийца? Вас не натравили на нашу семью, чтобы карьеру разрушить?

– Правда убийца, – просто сказала Агата. – Подумайте о дочери. Она еще найдет себе нормального мужика. А этого отдайте нам. Парню всего двадцать было, он растил его несколько лет и хладнокровно убил. Вашей дочери ненамного больше. Думаете, если прижмет, он ее пожалеет?

Завьялов помолчал, глядя на Агату прозрачными мудрыми глазами старой черепахи. После долгой паузы он нехотя сказал:

– Дочка у меня одна. И такого зятя не надо. Никогда не нравился мне этот тип. Скользкий он, и морда, как у сутенера. В общем, мешать я не стану. Главное, не впутывайте Маринку в эту историю.

Он поднялся, показывая, что прием окончен, и даже протянул мне руку. Рукопожатие было крепким, а ладонь сухой. Мы попрощались и двинулись к дверям, но я развернулся и спросил:

– Вадим Иванович, а вы не знаете, на чем Востриков добирался до спорткомплекса из квартиры вашей дочери? Может, вы отправляли шофера?

– Не отправлял, – не задумываясь, ответил Завьялов. – Но я могу спросить.

Он вынул сотовый и тут же набрал дочь. Выждав несколько тактов веселенькой мелодии, установленной вместо гудка, сенатор расплылся в бархатной улыбке и прогрохотал:

– Мурыська, привет. Как дела? Чем занята?

Дочь промурлыкала что-то неразборчивое. Завьялов выслушал ее, не перебивая, а затем озабоченно спросил:

– Скажи, доча, а когда у Сергея сына убили, он на чем от тебя уехал? На чем? Ты отвезла? Нет, ничего, просто думаю, как он, бедный, добирался в таком состоянии…

Я подскочил к Завьялову и прошептал ему в ухо:

– Спросите, не оставил ли он у нее в квартире или машине что-нибудь?

Завьялов повторил вопрос, глядя на меня безумным взором. Марина Завьялова с ходу ответила, что в квартире полно барахла Вострикова, ведь он часто у нее ночует, но нового ничего не появилось, и пообещала проверить машину. Получив от отца распоряжение сделать это немедленно, она обещала перезвонить. Мы стояли молча, ожидая звонка. Через четверть часа брошенный на стол телефон завибрировал. Завьялов поднял трубку с похоронным лицом, а потом хмуро сообщил:

– В багажнике сумка со спортивным худи. Вы его искали?

– Я лично съезжу и изыму, – сказал я. – Все будет максимально деликатно, никто не узнает.

– Езжай, – согласился Завьялов. – И смотри, чтоб без шума. Господи боже, Маринка, бабочка пустоголовая, кого же ты в дом привела…

* * *

В экспертизе, конечно, взвыли, стали ссылаться на кучу дел и очередь, но Агата умела уламывать. Уже на следующий день мы точно знали, что на черной толстовке с капюшоном, которая была на пару размеров велика ее хозяину, сохранился не только его ДНК, но и микроскопические брызги крови Антона Романова. Теперь дело оставалось за малым. Бледная от возбуждения Агата отправила за Востриковым наряд. Его задержали прямо на ледовой арене во время тренировки.

Он все понял сразу, но пытался хорохориться и перед тем, как его увели, даже дал несколько распоряжений, которые «непременно проверит» по возвращении. В Следственном комитете тоже пытался вести себя так, будто его просто пригласили побеседовать. То, что он был не в наручниках, придавало надежды, но в подмышках расползались пятна пота, а лоб был абсолютно мокрым. Агата, в форменном костюме, с глубокими тенями под глазами и хищной красной помадой на губах, тоже не вызывала оптимизма. Но Востриков пробовал держаться и даже раздраженно начал разговор сам.

– Я надеюсь, вы меня ненадолго отвлекли от работы? – надменно спросил он. – Дел просто по горло. Сами понимаете, после смерти Антона нам надо собраться перед новой игрой, а заменить его не так просто. Перегруппировка команде на пользу не пойдет. Так что я могу уделить вам не более пятнадцати минут.

– Сергей Андреевич, давайте вы не будете мне диктовать, сколько времени займет допрос, – оборвала его Агата. – Я же вас не на беседу пригласила за чашкой чая.

Востриков помолчал, а затем заявил, развалившись на стуле, скрестив руки и закинув ногу на ногу:

– Хорошо. Спрашивайте. Только поскорее.

Агата ответила ему ядовитой улыбкой.

– Благодарю. Расследуя дело вашего пасынка, следствие пришло к определенным выводам. Дело в том, что смерть Антона Романова по большому счету была выгодна только одному человеку.

– И кому же?

– Вам.

Востриков фальшиво удивился, вскинул брови и крайне неестественно расхохотался, даже слюни брызнули.

– Мне? – воскликнул он. – Следствие в тупике, видимо? Что за чушь вы несете? Я взял и убил собственного сына?

– Не сына, – уточнила Агата. – Юридически даже не пасынка. Вы вступили в брак с его матерью, когда Антону было уже тринадцать лет, фактически исполняли роль отца не так долго, тем более официального усыновления не было. Для вас Антон остался чужим мальчиком. Показания Светланы Романовой говорят, что теплых чувств между вами и Антоном не было, но и до открытых конфликтов не доходило. Романов был на стороне матери, знал о ее романе на стороне и не препятствовал, считая ваш брак ошибкой. Знал он и о ваших отношениях с дочерью сенатора Завьялова. Но вы оставались его тренером, поэтому Антон держался в рамках приличий.

Востриков слушал с насмешливой ухмылкой, но его губы тряслись. Он дважды сглотнул во время речи Агаты, а потом ответил неприятным визгливым тоном:

– То есть я из неприязни убил сына… пардон, пасынка? Простите, не знаю, как на вашем юридическом языке назвать ребенка, которого растил много лет. И почему я это сделал? Из-за того, что он знал, с кем я сплю? Так это ни для кого не новость.

– Ну что вы, – развела руками Агата. – Все не так банально. История началась после того, как Антона решили перекупить. Он хороший игрок и в другой команде принес бы больше пользы. Вы не препятствовали, тем более что соперники посулили хорошие деньги. Деньги, с которых вам предлагали неплохой откат.

Востриков прищурился, а потом выплюнул с каким-то змеиным шипением:

– Вы можете это доказать? Или это исключительно ваши фантазии? Я вообще сейчас думаю: почему должен сидеть и слушать ваши оскорбления?..

Агата подняла руку, заставив его замолчать.

– Удивительное дело, но могу, – резко сказала она. – Есть видеозапись беседы. Дело в том, что ваш оппонент слил ее Антону, о чем вам было прекрасно известно. Антон взбрыкнул, он ведь не хотел переходить в команду рангом ниже «Стальных волков», но условия контракта были таковы, что его бы никто не спросил, верно? Вам удалось надавить на него.

– И это вы тоже можете доказать?

– Полюбуйтесь, вот свидетельские показания ваших соседей. Они слышали, как вы ругались с пасынком, и, судя по обрывочным словам, речь шла о продаже.

– Ну и что? – нервно, слегка запинаясь, сказал Востриков. – Да, мы ссорились. Антон хотел продать машину очень дешево, я это не одобрил, мы поругались. Но переход в другой клуб прошел бы без всяких эксцессов. Его же не в рабство продавали, он мог отказаться.

– Сомнительно. Я, знаете ли, от спорта далека, но меня просветили, что в случае отказа его бы дисквалифицировали на два года, и тогда прости-прощай чемпионат мира. Или ему бы вписали статус «конфликт», а, получив «черную метку», он оставался без работы, зарплаты, рекламных контрактов. Антону было некуда деваться. Другой вопрос, почему вы захотели продать своего хоккеиста в более слабую команду, когда у самих было весьма шаткое положение, и такой игрок, как Романов, просто на вес золота?

Востриков лучезарно улыбнулся.

– Продажа или обмен легионеров в спортклубах дело обычное. И никто не убивает их в случае отказа и невыполнения обязательств. Это не преступление.

– Совершенно верно, – невозмутимо согласилась Агата. – И Романову волей-неволей пришлось подчиниться. Любви к вам это не прибавило. Но выхода, казалось, не было. И тут он становится свидетелем ссоры Сомова и Устемирова, когда Устемиров обвинил Дмитрия в нарушении обязательств. Оказывается, Сомов должен был слить игру, но Романов вмешался и сумел забить решающую шайбу.

Востриков попытался изобразить озабоченность и строгим тоном изрек:

– Если Сомов занимался такими делами, он будет исключен из команды. Спасибо вам за сигнал.

– Ой, не стройте из себя принцессу, – махнула рукой Агата. – Вы прекрасно знали, чем занимается Сомов, поскольку организатором этого были вы, а не он. Он лишь исполнял ваши распоряжения. Опытный тренер сразу поймет, что его нападающий играет против собственной команды, вы не могли этого не видеть. Однако закрывали глаза. Даже зрители на матче недоумевали от происходящего. Все было настолько шито белыми нитками! Вам нужны были деньги, много денег. Угождать дочери сенатора сложно, но вы старались, соответствовать будущему тестю становилось все сложнее, денег требовалось больше и больше. Слетали на Мальдивы, купили новый «Ягуар», драгоценности. Тренерской зарплаты на все бы не хватило, и вы влезли в долги. Чтобы поправить положение, стали сливать игры собственной команды, вступив в сговор с букмекерами. Не постеснялись продать Антона, и вот тут вы совершили свою главную ошибку. Романов подозревал, что происходит странное, но в пылу игры не замечал подозрительных ошибок своего друга Сомова. А когда услышал претензии Устемирова, обо всем догадался. После драки в баре Олжас решил догнать Сомова и продолжить разборки, но тот скрылся. Устемирову пришлось поговорить с Романовым, открыть ему глаза на отчима. В тот злополучный день Антон потребовал отменить сделку. Он грозился открыть всю правду о ваших махинациях. А для вас это было катастрофой. Не так ли?

– Я не желаю отвечать на ваши бредни, – резко ответил Востриков. – Вы лезете не в свое дело.

– Ну, не желаете отвечать, тогда послушайте, – невозмутимо ответила Агата. – Романов загнал вас в угол, а ведь вы уже сделали своей новой пассии предложение, тем более что отслужившая свое жена сама подала на развод. Выходка пасынка грозила вам крахом. В семье сенатора Завьялова не могло быть никаких скандалов, он известен своим умением гасить любые конфликты, чтобы, не дай бог, ничего не просочилось в прессу. Ему еще карьеру делать, а тут скандальный зять-жулик. Свадебка накрылась бы медным тазом, а с ней и новые перспективы. Вы попытались договориться с Антоном, но он пошел на принцип. Поэтому вы решили избавиться от него раз и навсегда. Сомов сообщил вам, что Антон с компанией будет в бассейне, и открыл для вас окно на первом этаже. Вы приехали туда, дождались, когда все уйдут, вызвали Антона под предлогом встречи с Балуевой, ударили по голове и утопили. А затем вылезли в окно и уехали домой к любовнице. Я одного не пойму: чего же вы одежду не выбросили? На ней, между прочим, кровь Антона, которого вы растили столько лет. Пожалели брендовую вещь? Она же вам велика. Я ничего не упустила?

Востриков сидел совершенно серый, хватая ртом воздух. На мгновение я даже подумал, что он упадет в обморок. Агата глядела на него с отвращением. Не дождавшись ответа, она сказала каменным голосом, где каждое слово было булыжником, падающим на гроб:

– Сергей Андреевич, вы задержаны по подозрению в убийстве Антона Романова.

Тогда

Сергей Востриков осознает, что невероятно красив, еще в детстве, и скоро понимает, что при помощи внешности может добиться в этой жизни многого. Одноклассницы просто бьются насмерть за право принадлежать своему кумиру, ублажая его всеми доступными способами. Это может быть списанное домашнее задание, поделки для школьной ярмарки, подарки и, конечно же, секс, до выпускного и после. В школе было много девчонок, мечтающих подарить свою невинность именно ему.

Красота поможет ему и в спорте, хотя он, самый маленький из команды, слабый и хилый, не добьется никаких особых результатов. Быстро получит травму и без всякого сожаления распрощается с большим спортом, выбрав иной удел: тренерство. Чтобы получить это место, ему придется переспать с кучей жен богатых и влиятельных людей, пока ему не доверят тренировать юниоров, а затем и профессионалов. Он действительно станет неплохим тренером, не высшего уровня, но со стабильными результатами. Только особых денег ему это не принесет, а жить от зарплаты до зарплаты довольно скучно.

Ему будет уже за тридцать пять, когда он встретит Светлану Романову, разведенку, сын которой занимается в его команде. Богатая, свободная, одинокая женщина быстро падает к его ногам, а Сергей входит в близкий круг богачей. Здесь его устраивает все. Это люди иного склада, они по-другому мыслят, по-другому говорят, по-другому планируют. У них столько денег, сколько ему и не снилось. Женщины этого мира, впрочем, ничем не отличаются от женщин сословья попроще. Они столь же одиноки, так же хотят секса, и он готов им это дать.

Вот только он не учитывает, что женщины этого мира не столь беспомощны и готовы не только дать отпор и защитить свои капиталы, но и сами броситься в нападение. Светлана оказалась не такой уж простушкой и, узнав о многочисленных изменах, быстро перекрыла муженьку кислород. Востриков лишился возможности пользоваться ее деньгами и просто мог себе позволить жить на прежнюю зарплату, разве что дом был получше, еда повкуснее, но никаких излишеств, поездок на Мальдивы по восемь раз в год, нового «Порше». Светлана была готова в любой момент развестись, но почему-то не делала этого. Однажды, после семейной ссоры, он спросит ее, почему она не бросает его, и получит унизительный ответ:

– Да жалко. Я столько в тебя вбухала, как в породистого кобеля. Отмыла, очистила, научила есть вилкой и ножом. И теперь это добро достанется кому-то еще вот так просто?

Светлана смотрит на Вострикова с жалостью и презрением, ее глаза прищурены, словно она целится в него из ружья. Он готов провалиться сквозь землю от стыда и унижения и дает себе слово поквитаться, но пока терпит. Ему некуда уйти, а на горизонте маячит желанная добыча. Дочка сенатора Завьялова – Марина – довольно эффектная, правда, с фигурой, будто вырубленной топором, да еще эти ее ужасные костюмы с накладными плечами, делающие ее шею еще короче. Но она неплохо выглядит, богата и, что самое главное, невероятно, просто ослепляюще глупа. Помани такую сахарком, и она будет бежать за тобой на край света. Но чтобы ее провести, нужны деньги. Глупость Марины тем не менее компенсируется ее прожженным бабьим чутьем, и, если она заподозрит, что Востриков ухаживает за ней ради денег, все закончится. Нужно заработать, только как?

Идея приходит, когда к нему обращается тренер из конкурирующей команды и, положив на стол пресс пятитысячных купюр, предлагает слить матч. Востриков говорит «да» прежде, чем понимает, что сделал. Но нужен исполнитель, и он выбирает дуболома Дмитрия Сомова, отстегивая ему одну четвертую от гонорара. Сомову нужны деньги, и он не подводит тренера, устраивая грязные фолы на каждой игре. «Стальные волки» начинают проигрывать, а Востриков – богатеть. И все идет хорошо до тех пор, пока ничего не понимающий пасынок Антон не берется за дело и не начинает заколачивать шайбы тем, кому это делать не стоило. А потом каким-то непонятным образом узнает, кто стоит за их проигрышами. Сомов в панике, Востриков тоже. Романова продали в другой клуб, но он поднимет скандал и не посмотрит, что вываляет в грязи друга и отчима. В определенные моменты Антон ведет себя в точности, как его упертый покойный папаша, и в телефонном разговоре настаивает на отмене продажи себя в другой клуб или же… Сергей предлагает встретиться и поговорить, но Антон этого не желает.

«Или же» Сергея не устраивает. Марина Завьялова, обрадованная его предстоящим разводом, уже выбирает свадебное платье. Мысли о том, что новенький «Ягуар» придется продать, чтобы рассчитаться с остатками долгов, невыносимы. Еще более невыносимо осознание, что его бросят и Марина, и Светлана, тогда он останется нищим. И когда дуболом Сомов рассказывает о вечеринке в бассейне, Востриков делает свой выбор.

Он велит Сомову открыть окно подсобки, вдали от камер. Вечером, пока дурочка Марина планирует свадьбу, он все подливает и подливает ей шампанское, и она вырубается. Переодевшись в спортивный прикид не по размеру, он выходит из дома и едет к бассейну. Залезает в окно, забирает из бытовки молоток и ждет, когда Антон придет на разборки с Сомовым.

Антон возвращается, собираясь поговорить с Димой, но вместо этого видит отчима. Сергей не какой-то там изверг и вновь пытается объяснить, кого он подставит своей правдой, но Романову все равно. Он такой же безжалостный, как его мать. Антон не желает слушать, отворачивается и идет к выходу, и тогда припрятанный в рукаве толстовки молоток идет в дело.

Отмывая орудие убийства, Сергей осознает, что место выбрано глупо. И в этот момент Антон начинает стонать. Удар оказался не настолько силен. В дикой панике Сергей подтаскивает парня к бассейну и держит его голову под водой до тех пор, пока не проходит агония. Испуганный, промокший, Сергей вдруг осознает, что не продумал одну простую вещь: что делать с телом? Вероятно, это произошло из-за того, что убийство не казалось ему реальностью, он до последнего надеялся, что пасынок придет в себя и откажется от планов разоблачения.

Вспомнив о вечеринке, Востриков раздевает Антона, уносит его вещи в раздевалку и выбирается из бассейна тем же путем. Поймав такси, он возвращается в дом любовницы, сбрасывает испачканную кровью одежду и укладывается в постель к Завьяловой, чтобы рано утром получить известие об убийстве. Спеша в спорткомплекс, Востриков закидывает в багажник сумку с окровавленной одеждой, чтобы потом избавиться, но ему приходится задержаться, а Марина, уехав, отравляется к отцу и бросает машину у него. В тот же день Востриков узнает, что неизвестные взломали сейф Торадзе, и радуется: полиция будет искать взломщика и никогда не подумает на респектабельного отчима.

Накрывает его уже потом, после допроса, когда он, как ему кажется, держится вполне достойно. Сначала Сергей думает: его корежит, потому что он заболел, ведь убийство – не какая-то ерунда, мертвый Антон навлек на него проклятие, и сейчас все, о чем он солгал, обернется против него. Сергей никогда не испытывал ничего подобного, поскольку бесконечное вранье было его второй натурой. Но сейчас оно просто разъедает его изнутри, как серная кислота. Это страх. Он боится. Вострикову не хватает сил рассказать жене об убийстве ее единственного сына. А затем ему звонит Сомов, который знает больше, чем нужно. Но он завяз в этой истории слишком глубоко и ничего не скажет. Сергей убеждает его спрятаться и несколько дней трясется, надеясь, что его навсегда оставят в покое. А потом вызов на допрос, и женщина с безжалостными глазами и повадками добермана хватает его за горло. Вострикову кажется, что за ее спиной стоит Антон в мокрой одежде, с его босых ног текут кровавые ручьи, а он смеется, смеется, смеется…

Сейчас

Спустя месяц они возвращаются к прежнему режиму, почти авральному, поскольку до отбора в сборную остаются считаные дни, программы не откатаны, костюмы не дошиты и вообще вокруг кавардак. После того как следствие по делу об убийстве Антона Романова завершилось, они почти не виделись, занятые собой. Таня покрасила волосы в роскошный блонд, совершенно преобразившись, Алекс однажды явилась на тренировку с засосом на шее, а Елена впервые за это время собралась и выдала свой максимум, откатав всю программу так, что Алиса Серебрякова психанула и ушла с арены.

Никто не говорит об Антоне и их последней вечеринке в бассейне. Никому не интересно, что стало с Денисом Лаврентьевым, хотя, по долетевшей информации, ему не предъявили обвинения в краже, и он вновь поправляет здоровье в очередной клинике. Не вспоминают и о Димке Сомове, который просто взял и исчез из команды. Судебное заседание по делу Сергея Вострикова еще не состоялось, у Димки много шансов оказаться за решеткой, как соучастника преступления, но адвокаты надеются на условное наказание, ведь он в конце концов никого не убил. В хоккей ему путь заказан навсегда, но никто не сокрушается.

Антон Романов уже месяц, как похоронен, но никто из подружек не заговаривает ни о нем, ни о том, что случилось, не хотят вспоминать. И дружба, которая казалась незыблемой и вечной, дает трещину. Они все реже и реже проводят время вместе, замотанные тренировками, сводя общение к переписке. Но однажды, когда до отбора остается всего неделя, они вместе выходят с ледовой арены после многочасовой изнурительной тренировки, и неловкость, которую девушки испытывают в последнее время, ломается. Они вновь идут в кафе, где привычно заказывают что-то нежирное и вразнобой делятся впечатлениями о тренировке.

– Ты была молодцом, – говорит Алекс Елене. – Этот твой каскад просто бесподобен. Серебрякова чуть не сдохла от зависти. Мне кажется, ее программа в разы хуже твоей.

– Я тоже так считаю, – поддерживает Таня.

Елена смущается, хотя похвалы ей приятны. Под кондиционером довольно прохладно, и она, поежившись, накидывает на плечи толстовку. За соседним столиком двое парней с интересом разглядывают подруг и о чем-то говорят, а потом заразительно смеются. Алекс выпячивает грудь и дарит им ослепительную улыбку.

– Боже, только не начинай, – говорит Елена. Алекс не обращает на нее внимания. Интерес парней неподделен. Вот только непонятно, кто на кого запал. – Саш, ну в самом деле, не хватало еще перед отбором фигней страдать!

– Да мне-то что? – отмахивается Алекс. – Это вам надо переживать, а моя песенка спета. Торадзе сегодня официально отправила меня в отставку. Так что я откаталась, девочки.

Подруги шокированы и тем, что произошло с Алекс, и тем, с какой беспечностью она произносит эти слова. В этом нет ни капли притворства, только смирение и даже какой-то юношеский задор.

– Саш, мне очень жаль, – говорит Таня, и ее голос дрожит, даже на глазах выступают слезы. – Это ведь неправильно и нечестно. Ты вкалывала больше всех нас. Софико не имела права выбрасывать тебя на улицу.

– Ну, она взяла и выбросила, – констатирует Алекс. – А добрые люди подобрали. У меня на сегодняшний день уже два очень перспективных предложения: ледовое шоу и телевидение. Все-таки Бог есть. Помните, как мы планировали уйти в телеведущие или в поп-группу? Ну вот, я буду соведущей на федеральном канале, там запускают шоу про выживание, так что перед вами новая звезда. Плевать на Торадзе, медали и места. Мне и так хорошо.

Таня и Елена переглядываются. Им непонятно, как реагировать на это откровение, поскольку в их мечтах завершение спортивной карьеры видится где-то в отдаленной перспективе. Непринужденная легкость, с которой Алекс выдает новости о своих планах, их настораживает и пугает.

– Ну, я рада за тебя… наверное, – осторожно говорит Елена. – Если ты точно решила.

– За меня решили, – отвечает Алекс.

Таня с поскуливанием бросается ей на шею и пищит в ухо, как мышь:

– А я рада! Я правда рада! Это твое. Ты все сможешь!

– Не сомневаюсь! – ворчливо отвечает Алекс и пытается отстраниться, но радость Тани ее все-таки трогает, и она сама чуть не плачет. Таня отрывается от подруги, глядит на нее счастливыми глазами, а потом улыбка сползает с ее губ.

– Но мы же не перестанем дружить, девчонки? После всего этого не бросим друг друга?

– Не неси чушь. Конечно, не бросим, да, Лен? – уверенно говорит Алекс, но Елена не отвечает. Она напряглась и повернулась к экрану, где певица выводит грустную трель, и ее нежный голос невероятно печален. Эти слезы и боль узнаваемой мелодии, наполняющие пространство кафе, задевают самое сердце:

I feel you all around me

Though you’re no more in this space

You’re nowhere to be found,

There’s not a breath of you in here…[1]

– Это та самая песня, которую мы слышали, когда… Я еще хотела взять ее на номер, – медленно говорит Елена, и в ее глазах плещется боль. – Кто это поет?

Таня открывает Шазам, направляет телефон в сторону экрана, и приложение, подумав несколько секунд, выплевывает результат. Елена глядит на экран, находит в сети перевод песни и, быстро побежав его глазами, зажмуривается и несколько раз судорожно сглатывает. Затем она резко вскакивает с места и бежит к дверям, прочь от воспоминаний, что заставляют ее сердце сжиматься от застарелой раны. На улице ей становится легче. Отдышавшись, она глядит в мрачное серое небо и, дождавшись Алекс и Таню, идет с ними прочь, туда, где все только начинается.

Примечания

1

Я чувствую, что ты рядом,

Хотя тебя здесь больше нет.

Тебя нигде нельзя найти,

Здесь даже твоим духом не пахнет.

(Lara Fabian «Intoxicated»)

Content

Алекс Винтер
Штрафной удар сердца

Пролог

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Тогда

Сейчас

Примечания