Евгений Георгиевич Санин

ДЕНАРИЙ КЕСАРЯ

Роман для юношества

В полной авторской версии

Светлой памяти рабы Божией Валентины,

первому редактору моих книг,

по совету которой написана эта повесть…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Выгодное дело

Глава первая

Беглецу — все к лицу!

1

…Связываться с милицией никак не входило в его планы.

И на опаздывающие поезда тоже опаздывают…

В этом Стас Теплов с удивлением убедился, спрыгнув с вагонной подножки на заснеженную платформу. Несмотря на то, что поезд пришел на два часа позже и, едва приостановившись, тронулся с места, по тропинке через поле к нему бежал человек. Слегка прихрамывая, он размахивал над головой красно-синей сумкой и кричал:

— Стойте! Подождите!..

Можно было, конечно, вернуться и сорвать стоп-кран. Но Стас не стал делать этого. Зачем лишние неприятности? Да и связываться с транспортной милицией никак не входило в его планы. Равно, как и приезжать в Покровку уже засветло. К счастью для бегущего, поезд, заскрипев тормозами, неожиданно остановился. Дверь последнего вагона распахнулась, и проводница, впуская мужчину, с удивлением покачала головой:

— Надо же… Будто вас дожидались!

«И тряслись лишних два часа! — хмуро добавил про себя Стас. — Не считая того, что приехали, когда теперь всякий может меня увидеть!»

Он надел черные очки, надвинул на самые брови вязаную шапочку и только собрался спрыгнуть с платформы, чтобы ближайшим путем через поле пройти в село, как услышал позади голос:

— Простите!

— Это вы… мне? — испуганно оглянулся Стас и увидел одного из немногих сошедших с поезда пассажиров. Это был пожилой мужчина с лицом очень больного человека.

— Вам-вам! — подтвердил он. — Скажите, где мне найти здесь отца Тихона?

— Отца Тихона?! Но ведь он давно уже умер! — удивился Стас.

— Да-да, я знаю и спрашиваю про его могилку…. — виновато улыбнулся мужчина. — Как мне пройти к ней?

— Не знаю! Я не местный! — буркнул Стас и вдруг услышал знакомый голос:

— Зачем пройти, когда можно проехать? Идемте, я подвезу вас!

Он скосил глаза и увидел того, кого меньше всего хотел бы сейчас встретить: соседа по купленному родителями под дачу дома — Григория Ивановича.

К счастью, тот сразу не узнал его… Это взрослые почти не меняются со временем. А в его возрасте и за месяц можно так вытянуться и возмужать, что и сам себя в зеркале не сразу узнаешь. А тут прошло целых три… даже, если точнее, три с половиной года! Тем не менее, на всякий случай Стас ссутулился еще больше, отвернулся и обогнал Григория Ивановича, поведшего мужчину к стоявшему у вокзала грузовику.

— А вам, юноша, не мешало бы повежливей разговаривать со старшими! — прозвучало ему вослед.

— А мне все равно! — буркнул под нос Стас и спрыгнул с платформы.

Все приехавшие на скором поезде люди уехали на машинах или направились в Покровку по дороге.

Он один шел через открытое поле. Резкий, колючий ветер, сдерживаемый до этого лесом, вырвавшись на свободное пространство, казалось, срывал на нем все свое зло. Налетал, толкаясь, порывами. Перебегал, змеясь поземкой, тропинку, быстро заметая следы прошедшего на станцию мужчины. Словно досадовал, что тот все же успел на поезд. Но и Стас, под стать ему, не отличался добротой. Он тоже мысленно срывал свое зло на оставшихся в Москве родителях.

«Все равно… все равно… — мстительно повторял он, пряча лицо от встречного ветра. — Они у меня этот Новый год на всю жизнь запомнят!.».

Ветер согласно выл, радостно взвизгивал, наверное, оттого, что не один такой злой на земле. Он и рад был согреть Стаса, если бы мог… Впрочем, юношу и без него грели новые мысли:

«Я им еще докажу… Посмотрим, что они будут говорить, когда увидят по телевизору, как сыну будут вручать Нобелевскую премию, — мечтательно щурился он. — И Звезду Героя России, и не только России, но и Америки, Англии, Франции — всех стран!.».

Вдалеке, в низине, показался коттеджный поселок: трех, четырехэтажные дома. А в центре — настоящий дворец, в стиле средневекового замка.

«Понастроили тут хоромы! — возмутился Стас. — Что — хорошо, уютно, тепло? Ну, ничего, придет время, я вам всем покажу!.».

В конце тропинки был выход на дорогу, ведущую через село, и, весь в сугробах, окружной путь — задами.

Стас выбрал его и, утопая почти по колено в снегу, пошел огородами.

Здесь были видны следы сегодняшнего новогоднего торжества: обгоревшие петарды… ракеты… пустые бутылки… В одном из огородов стояла украшенная гирляндой и качающимися под порывами ветра шарами — живая елочка. Дойдя до нее, он, припоминая нужное направление, взял правее и, наконец, добрался до небольшого деревянного дома.

Перед его воротами валялись гильзы от ружейных патронов.

Во дворе заливался лаем посаженный на цепь у калитки пес.

— Цыц! — прикрикнул на него Стас. — Видишь ведь, что все равно не достанешь — зачем зря лаять?

Он прошел к дому, и увидел, что в двух окнах горит свет.

— Или еще не ложились, или уже встали… — понял он и, усмехнувшись банальности такой мысли, осторожно постучал в дверь.

В сенях послышались шаги, и вышла укутанная в серую шаль девушка.

— Простите… — опешил, увидев ее, Стас и растерянно оглянулся: но нет, он не ошибся — дом был тот самый. — А… Ваню или Лену можно?

— Так я и есть Лена… — удивленно посмотрела на него девушка.

— Ленка! Ты?! — ахнул Стас. Разве можно было узнать в этой девушке маленькую сестру его деревенского друга? — А я Стас! Ну — Стасик! Не узнаешь, что ли?…

— Ой, и правда, Стасик?!.. — обрадовалась девушка. — Только совсем рослый, почти уже взрослый! Здравствуй! Откуда ты?.. С Новым Годом!

— С Новым, с Новым! — задеревеневшими на морозе губами проворчал Стас. — И со старыми друзьями!

— Да ты ведь совсем продруг, в смысле — замерз, друг! — засмеялась Лена, и Стас окончательно убедился в том, что перед ним была та самая Ленка. Только она умела так переиначивать слова!

— Тогда почему ты меня тут держишь? — не понял он.

— А потому что мне дома лужи не нужны, точнее, не лужны! У меня и без них дел хватает!

Девушка взяла стоявший у крыльца веник и принялась колотить им Стаса со всех сторон, приговаривая:

— На улице не снегопад, а смехопад… А он прямо как снеговик заявился!

— Да я через поле шел, а потом огородами… — начал объяснять Стас и умолк, наткнувшись на недоверчивый взгляд Лены.

— Прятался, что ль, от кого? — тоном учительницы на экзамене, уточнила она.

— Нет, к вам так спешил! Ну и слегка заплутал… — чтобы снять с себя всякие подозрения, немного приврал Стас.

— Эх, ты, следопут! Вот теперь заходи! — засмеялась девушка.

Стас быстро взбежал на крыльцо, но на пороге помялся:

— Отец-мать дома? — на всякий случай уточнил он.

— Нет, — покачала головой Лена. — Папка с утра в лес пошел, чтобы лесогубы елки не воровали. Новый год встретили, но впереди ведь еще — Рождество. А мамка с ночи в медпункте. У нас тут один парень все лицо себе самодельной ракетой пожег! Тоже мне — конструктор-безруктор, мастер-безумастер! — строго поджала она губы.

— А Ванька? — останавливая ее, уточнил Стас.

— Ваня дома.

— Слава Богу!

Стас вошел в дом и, блаженно щурясь в тепле — да, это не Москва, хорошо, когда в доме есть настоящая деревенская печка! — заторопил:

— Ну, что стоишь? Зови его поскорее!

Но Лена неожиданно отрицательно затрясла головой:

— Не могу!

— Как это? Почему?! — не понял Стас.

— А он сейчас — молится!

— Ну и что?

— А то, что он даже родителям запрещает в это время заходить к нему в комнату! Ведь молитва — это разговор человека с Богом. Так сам отец Михаил говорит!

— Какой еще отец Михаил?

— Бывший Макс! Помнишь?

Стас зябко передернул плечами:

— Еще бы…

— Так это он и есть! В монастыре при постриге в монахи ему дали новое имя, потом рукоположили в священника, в монашестве это — иеромонах, и теперь он — отец Михаил, настоятель нашего храма!

— Ах, да… Ваня мне как-то писал об этом! — припоминая, кивнул Стас. — Я еще тогда удивился: Макс — и вдруг священник!..

— О-о, он знаешь, каким теперь батюшкой стал! А в своих проповедях такое говорит, что на всю жизнь потом запоминаешь!

Лена сказала это с какой-то особенной радостью и даже немного торжественно. В другой раз Стас, может, и согласился бы с ней, но сейчас ему было не до бесед на духовные темы.

— Мамка-то скоро вернется? — на всякий случай осторожно уточнил он.

— Да уж должна быть… Сейчас увидитесь!

— Этого мне только не хватало… — озадаченно пробормотал Стас, с тревогой поглядывая на дверь, и, чтобы поддержать разговор, спросил:

— Как Новый год встретили? Хотя, что у вас тут может быть интересного… Телевизор, наверное, смотрели всю ночь?

— Нет! У нас елевизор… — вздохнула Лена и, поймав недоуменный взгляд Стаса, пояснила: — В смысле еле-еле показывает. Старый совсем. Ванька все прошлое лето работал, думал, купим новый, но все деньги ушли на ремонт дома… А Новый год встретили как всегда скромно и не скоромно. Пост ведь сейчас. Папка несколько раз выстрелил из ружья на улице. Поели селедку под шубой, картошку с грибами, запили брусничным морсом! Вот и весь праздник… И потом Ваня говорит, со слов старцев, конечно, что кто в пост всякие там развлечения по телевизору смотрит, тот все равно, что не постится! Хотя сам время от времени концерты глядит и даже сериалы подсматривает… — язвительно сообщила она и с любопытством посмотрела на Стаса:

— А чего это ты такой приехал?

— Какой — такой? — насторожился тот.

— Ну… как будто прячешься от кого-то!

— С чего это ты взяла?

— Я?! Да ты в зеркало на себя погляди! Эта шапка, очки, все время оглядываешься, говоришь шепотом! Ты, наверное, проступник, да?

— Что? — не понял Стас.

— Ну — когда взрослые совершают преступления, их называют преступниками — снова принялась терпеливо объяснять Лена. — А ты, наверное, какой-нибудь проступок сделал, да?

— Да ничего я не делал!

Стас отмахнулся от Лены и хмуро сказал:

— Мне, собственно, от вас только ключ от моего дома нужен был. Ну… и еще одно важное дело к Ване. Так что, как только он освободится, скажи ему, чтобы сразу бежал ко мне!

— А как же ты без ключа в дом попадешь?

— Ничего! Как-нибудь в окно влезу — там, помнится, гвозди старые были! — направился к выходу Стас.

— Подожди, Стасик, он уже скоро! — попыталась остановить его Лена. Но тот, не слушая, хлопнул дверью.

Лена, не долго думая, принялась нарочито громко кашлять и греметь посудой. Это не раз помогало ей привлечь внимание брата. Выручило и сейчас. Не прошло и минуты, как Ваня вышел из своей комнаты. На лице у него был свежий рубец от подушки, весь его вид свидетельствовал о том, что он не молился, а явно спал. Но он умело сделал серьезное, озабоченное лицо и, зевнув в сторону, спросил:

— Кто там еще приходил?

— Ты даже представить себе не можешь! — радостно ответила ему Лена. — Стасик!

— Какой еще Стасик?

— Ну, Стасик из Москвы — наш старый друг! Помнишь?

— Стасик?! — поперхнулся новым зевком Ваня. — И… где он теперь?

— Где-где? Убежал! Ни здравствуйте, ни до свидания, словно не из Москвы вовсе, а из наших соседских Кругов. Посидел, чуть погрелся и сразу — домой! Он вообще какой-то чумной приехал. Все они в Москве что ли такие? Я попыталась его остановить, но куда там!..

— Что ж ты меня сразу не позвала? — торопливо принялся надевать полушубок и шапку Ваня.

— Так ведь ты сам сказал, что даже ангел-хранитель не мешает человеку, когда тот молится… — напомнила Лена.

— Правильно сказал! — кивнул Ваня и с досадой посмотрел на сестру: — Ну, а если б, к примеру, наш дом загорелся, ты бы что — тоже молчала?

— Ну ты сравнил…

— А с чем мне еще сравнивать? Ведь там сейчас пострашнее пожара начаться может!

— И правда… я ведь совсем забыла…

Лена тоже бросилась к вешалке одеваться и беспомощно посмотрела на брата:

— Ой, Ванечка, что же теперь будет?..

2

— Кто здесь? Что вы тут делаете?! — отбиваясь, прохрипел Стас.

Отворачиваясь от редких прохожих, Стас к своему немалому облегчению совершенно незамеченным добрался до улицы, на которой стоял его дом.

И надо же — когда все опасности, казалось, остались позади, на углу он вдруг натолкнулся на двух женщин у колодца. Сколько времени прошло, как он не был в Покровке. А они, казалось, так и не уходили отсюда с тех пор. И разговор у них все также шел о том, что по-прежнему пьют мужья, что они никак не починят разваливающиеся дома, и говорили они все также, не слыша друг друга, отчего их беседа напоминала две параллельные линии, которые, как известно, никогда не пересекаются.

Только увидев его, они ненадолго сошлись в одном мнении:

— Все едут, едут…

— Наверное, и правда, у них там еще тяжелее, чем здесь!

— Бедные…

— Да уж богатые бы сюда на заработки не поехали!

Так и не поняв, о чем это они и о ком, — главное, что они тоже его не узнали! — Стас подошел к своему дому, обогнул его и, подойдя к окну детской комнаты, прямо через шапочку озадаченно почесал затылок.

Окно было приоткрыто!

— Странно… — пробормотал он. — Это еще что за новости в старом доме? Ничего не понимаю!

Первой мыслью было то, что Ваня с Леной, вопреки обещаниям следить за их домом, так за ним смотрят, что их давно уже обокрали и даже забыли закрыть окно.

Но когда он, положив на подоконник портфель с компьютером, вскарабкался на него сам — в лицо пахнуло теплым и даже каким-то спертым воздухом.

«А не догадались ли мои предупредить Григория Ивановича о том, что я поехал сюда? — мелькнула вторая мысль. — И он сначала протопил дом, а потом ездил встречать меня, да только не узнал и повез того мужчину на могилку отца Тихона…»

Стас оглянулся на дом соседа и увидел, что около него уже стоит грузовик, который он видел на станции.

«Нет, это не Григорий Иванович! — понял он. — Да и откуда мои могли узнать, что я поехал в Покровку?»

Успокоив себя этим, он спрыгнул в комнату и вдруг почувствовал под ногами не твердый пол, а что-то упругое и… живое.

— Кошка? Брысь! — в испуге вскричал Стас.

Но это была не кошка, а человек.

— Вай-уляй!! — завопил он. И тут же из всех углов и из родительской комнаты послышались встревоженные крики на непонятном Стасу языке.

Какие-то люди со всех сторон налетели на него и принялись в темноте искать его руки, чтобы заломить их ему за спину.

— Кто здесь? Что вы тут делаете?! — отбиваясь, прохрипел он и услышал в ответ:

— Ми тут живем! Это ти кто такой?

— Воровать пришел, да?

— Сейчас ми тебе покажем, как по чужим домам ходить!

— Это я — по чужим?! — возмутился Стас.

У него была еще возможность выскользнуть и пробиться к выключателю. Но зажечь свет — значит, привлечь внимание к дому. А этого он боялся еще больше, чем этих незнакомцев, в планы которых тоже, судя по их поведению, не входило включать свет…

Оставался только один путь — назад, к окну.

Стас изо всех сил рванулся обратно, кого-то оттолкнул, по чему-то стукнул локтем, тут же получив ответный удар кулаком в глаз, после которого его уже без труда скрутили сильные, привычные к тяжелой работе руки…

И тут… неожиданно стало светло.

Стас, заморгав от яркого света, огляделся и увидел, что вокруг него сгрудилось, наверное, не меньше десятка смуглых мужчин, судя по всему, узбеков или таджиков. Тяжело дыша, они цепко держали его.

На пороге комнаты стоял Ваня. Из-за его спины выглядывала перепуганная Лена.

— Вот! Вора поймали, хазаин! — кивнув на Стаса, сообщил Ване, очевидно, самый старший, или лучше других разговаривавший по-русски.

— Вора? Хозяин?! — пораженно воскликнул Стас, переводя взгляд с него на Ваню.

— Погоди, я тебе сейчас все объясню… — попросил тот и обратился к непрошенным квартирантам: — Ребята! Это вовсе не вор! Он — мой друг и настоящий хозяин этого дома! Тут просто небольшое недоразумение…

— Ничего себе небольшое!.. — Стас подошел к зеркалу, посмотрел на свое лицо и, увидев, как быстро начинает краснеть у него под глазом, возмутился: — Значит, так: с тобой, Вань, мы еще поговорим. А этих, — он кивнул на замявшихся таджиков. — Чтобы через минуту и духа здесь не было!

— Но, Стасик!.. — попыталась вступиться за покорно начавших собирать свои матрасы и нехитрые пожитки людей Лена. — Куда же они пойдут? На улице мороз, а они южные люди!

— Ага, скажи еще — нежные! — мрачно усмехнулся Стас, прикрывая ладонью саднивший глаз, и сказал, как отрезал: — Ничего не хочу знать! Мне все равно… Я сказал — вон! — крикнул, в конце концов, он, окончательно теряя терпение.

Таджики, с последней надеждой посмотрев на Ваню, поняли, что тот ничем не сможет помочь им, и один за другим потянулись из дома.

Дверь захлопнулась. Стас подошел к окну, взял с подоконника портфель, бережно положил его на стол. Затем невольно потер глаз и застонал.

Наступило неловкое молчание, которое прервала Лена.

— Дай хоть посмотреть, что там у тебя? — попросила она, подходя к Стасу, и сокрушенно покачала головой: — Ого! Вань, погляди, какой красняк…

— Да, скоро большим синяком будет! — тоном знатока подтвердил Ваня и внезапно сорвался с места. — Погоди, я сейчас!

На полках кухни что-то загрохотало, полетело, разбиваясь, на пол… Затем снова послышались быстрые шаги, и вернувшийся Ваня протянул большую монету красноватого цвета.

— Что это? — покосился на нее Стас.

— Две копейки! Старинные! — слегка заискивая, сообщил Ваня. — Я их в огороде, там где мы — помнишь — серебряный рубль с тобою нашли, откопал! Специально для тебя у вас дома хранил. Спрятал так, чтобы никто не нашел! Это тебе мой подарок. Между прочим, чистая медь, очень хорошо от синяков помогает!

Стас, морщась от боли, приложил монету к месту удара и одним глазом взглянул на Ваню:

— Ну, а теперь говори — что все это значит?

— Видишь ли… — помявшись, не сразу ответил тот. — Это нелегалы. Приехали к нам без виз и работают на строительстве коттеджей. Но, по первой же просьбе, помогают храму за то, что живут здесь. Ну и, если честно, приплачивают нам с Ленкой немного за это…

— Значит, они не только южные, но и нужные! — передразнивая Лену, усмехнулся Стас и, поразмыслив, махнул рукой: — Ну хорошо, о том, что они вам платили — забудем! Но чтобы больше я здесь их никогда не видел!

— Ладно… — нехотя пожал плечами Ваня.

— И не дуйся. Дело не только в том, что они жили здесь без моего на то разрешения и напали на меня.

— А в чем?

— Сейчас объясню… Только сначала погаси свет!

— Хорошо!

Ваня зажег свечу, стоявшую на столе и щелкнул выключателем. В комнате снова стало почти совсем темно.

— Значит, так… — уже деловым тоном начал Стас. Но тут у него в кармане громко заиграла музыка.

— Ой, что это у тебя там? — обрадовалась Лена. — Плеер?

— Да нет… мобильный телефон!

— А почему ты не отвечаешь?

— Не хочется!.. — достав из кармана, Стас бросил на кровать продолжавший надрываться телефон и буркнул — И вообще, мне — все равно!

— Безподобная мелодия! — похвалила Лена и пояснила: — В смысле, без всякой бесовщины. И даже не мелодия, а малодия, — вздохнула она, — только начинается и сразу всё… Стасик, сделай, пожалуйста, громче! И, если можно — чтоб до конца!

— Нечего! Сама говорила — пост! — оборвал ее Стас.

Отняв пятак от все равно заплывавшего глаза, он — здоровым — с любопытством осмотрел монету и одобрительно покачал головой:

— Надо же — 1789 год! И сохранность отличная. Тебе не мешало бы пройтись с миноискателем по всему вашему огороду!

— Да где же его взять-то? — удивился Ваня и вдруг обрадовано воскликнул: — Хотя стой! Можно отца попросить, чтобы в лесничестве попросил. Он ведь у нас лесником работает, — горячо принялся объяснять он. — А в лесу и особенно на лугах за ним, знаешь, какие бои шли! Мало ли, мины или снаряды какие неразорвавшиеся с тех пор остаться могли. Там отец молодняк высаживать собирается, так что, вроде как для проверки безопасности можно взять, а заодно и наш огород прочесать…

— Если найдешь что-нибудь интересное, сразу же сообщи мне! — предупредил Стас и только собрался продолжить начатый важный разговор, как из телефона снова грянула музыка. Стас бросил на него подушку, и Ваня, наклонившись к нему, шепнул:

— А что это ты какой-то странный приехал?

— С чего это ты взял?

— Да вон, Ленка говорит, ты зимой в черных очках заявился, оглядывался все время, будто боялся, что тебя кто заметит. И меня почему-то сразу заставил поскорей выключить свет!

— А это у меня глаза… то есть глаз от него режет! — попытался отшутиться Стас, но Ваня с укором посмотрел на него:

— Хватит тебе притворяться…Что я не вижу, что ты прячешься от кого-то?

— Да ни от кого я не прячусь! — с вызовом начал Стас, но тут же испуганно втянул голову в плечи: в сенях вдруг послышался звук открываемой двери и чей-то взрослый голос строго спросил:

— Есть кто живой?

— Есть! Есть! — отозвался Ваня.

— Кто это? — бледнея от страха, шепнул ему Стас.

— Участковый! — тоже чуть слышно отозвался тот. — Видно, на свет в окне прибежал… Сигналы-то на таджиков уже были!

— Ему повышение обещают, в город перевести, вот и выслеживается, в смысле, выслуживается!.. добавила Лена и громко крикнула. — Не беспокойтесь, дядя Сережа, это я, Лена Будко с братом!

— А вот мы это сейчас и проверим! — громко пообещал строгий голос, и вслед за ним послышались тяжелые приближающиеся шаги.

Стас испуганно вскочил, заметался по комнате, собрался залезть под кровать, но передумав, бросился к шкафу, залез в него и перед тем как закрыть за собой дверцу, умоляюще предупредил:

— Эй! Что бы там ни было — меня нет дома!

3

— У-у! — разочарованно откинулся на спинку стула Ваня.

Визит участкового продолжался не больше минуты, ровно столько, чтобы он смог обойти все комнаты и даже, как сообщили потом Ваня и Лена, заглянуть под кровать. Все обошлось без осложнений, если не считать, что пыли в шкафу накопилось так много, что оттуда вскоре послышалось предательское: «Апч-хи!». К счастью, не отличавшийся обычно быстрой сообразительностью, Ваня тут же начал тереть нос, будто это чихнул именно он.

— Будь здоров! Смотрите мне тут… — строго погрозив пальцем, предупредил милиционер и вышел.

Как только хлопнула входная дверь, Стас вылез из шкафа и друзья, обступив его, устремили на него испытующие взгляды.

— Ну, и теперь ты будешь говорить, что не трусёшься — то есть, никого не боишься? — словно взрослая женщина, подперев кулачками бока, насмешливо уточнила Лена.

— Да, — подтвердил Ваня. — Нам-то хоть можно правду сказать? Мы же ведь все-таки твои друзья!

— Скажу-скажу… — пообещал Стас и, выигрывая время, чтобы сообразить, какую часть правды он может приоткрыть им, попросил принести воды. После драки с таджиками и волнений с участковым это выглядело вполне убедительно, и Лена без тени сомнения направилась на кухню.

— Совсем выросла! — кивнул ей вслед Стас. — Слушай, а сколько ей лет?

— Да уж скоро тринадцать!

— Разве? — Стас с удивлением покачал головой. — Я, когда ее первый раз увидел, думал ей лет семь-восемь, не больше! А ей уже, считай, сейчас столько, сколько было нам, когда мы с тобой познакомились!

— А у нас в роду все поначалу мелкие, зато потом так набираем, что одежду не успеваешь менять… Вот, гляди! — Ваня картинно распрямил плечи и предложил Стасу пощупать на его руке мускулы.

— Сила есть, ума бы надо! Ты, Стасик, лучше спроси у него, сколько будет дважды два! — послышался насмешливый голос Лены. Но Стас выполнил просьбу друга.

— Да! — ощутив под пальцами твердые, как булыжники, шары, с уважением подтвердил он. — Тебя прямо хоть сейчас в цирк на Цветном бульваре — гирями жонглировать!

Ваня довольно кивнул и пренебрежительно хмыкнул:

— У нас и без того тут работы хватает! И потом, поглядел бы я на этих циркачей после того, как они стог сена набросают. Без задних ног упадут рядом. А мы еще на дискотеку после этого бегаем!

— Это кто тут в пост на дискотеку собрался? — спросила, появляясь в комнате, Лена. Она подала Стасу кружку с водой и, не давая возмущенному Ване открыть рта, отмахнулась: — Знаю-знаю все, что ты хочешь сказать! И что подслушивать и подглядывать — грех. И чем любопытство от любознательности отличается! Давай лучше Стасика слушать!

Стас, продолжая размышлять, надолго приложился к кружке, но, сколько воду не пей, она все равно когда-нибудь кончится… И он, наконец, шумно выдохнув, хмуро сказал:

— Да ничего особенного — от своих я удрал!

— От папы с мамой?! — во все глаза уставилась на него Лена, и даже Ваня с каким-то ужасом посмотрел на него:

— Навсегда?!

— Что я больной, что ли? — усмехнулся Стас, и Лена с Ваней, перебивая друг друга, принялись уточнять:

— А почему именно к нам, в Покровку?

— Это ж одни только билеты сколько стоят!

— Мог бы и у друзей денек-другой перебыть!

— Или таких, как мы с Ленкой, в Москве у тебя нет?

— Почему? Друзей много — да денек-другой мало! — усмехнулся Стас. — И потом у меня одно очень важное дело в Покровке. Кстати, оно и тебя касается — ты даже можешь на нем неплохо заработать! — он испытующе посмотрел на друга, и тот с готовностью подался вперед. Во-первых, ему не терпелось узнать тайну странного поведения Стаса, а, во-вторых, вопрос возможного заработка заинтересовал его не на шутку.

— Дело в том, что еще на четырнадцать лет, когда я получил паспорт, родители сделали мне подарок: вручили дарственную на этот дом! — Стас с видом хозяина обвел рукой потолок и стены. — Ну, а вчера, когда мне вдруг понадобились деньги, и я захотел его продать, они не разрешили. И денег не дали, которые мне позарез были нужны. Вот я от них и сбежал! Теперь ты мне поможешь по-быстрому продать его, и за это получишь свой процент!

— У-у! Быстро не получится. Да и не быстро тоже… — разочарованно откинулся на спинку стула Ваня. — Я думал, ты мне что-нибудь дельное предложишь…

— А это тебе почему не нравится? — с недоумением посмотрел на него Стас.

— Потому что у нас продать дом так же трудно, как у вас в Москве не купить его! — с усмешкой ответил Ваня. — А что касается родителей… — он осуждающе посмотрел на друга и покачал головой. — Так разве из-за этого сбегают?

— Почему только из-за этого? — растерянно пробормотал Стас, начиная понимать, что, оказывается, не так-то просто будет осуществить свое желание. — Я на них еще и обиделся!

— А обижаться на родителей — вообще грех! — наставительно заметил Ваня. — Пятая заповедь гласит: чти отца и матерь твою, да благо ти будет, и долголетен будеши на земли!

— Почитай отца своего и матерь свою, чтобы тебе хорошо было, и чтобы ты долго жил на земле! — тут же перевела его слова на современный язык Лена и со страхом взглянула на Стаса: — Неужели ты хочешь, чтобы тебе было плохо, чтобы ты болел и рано умер?!

— Ленка точно сказала, это я тебе, как другу, говорю! — подтвердил Ваня. — Каждое слово Бога — правда. Это, если ты помнишь, нам еще отец Тихон говорил. А тут, шутка ли — Заповедь!..

— А что ж они меня тогда — подлецом обозвали? — запальчиво начал было Стас, но тут из-под подушки снова заиграла музыка.

Стас достал телефон и усмехнулся:

— Вот, теперь трезвонят, не переставая. Уже сорок три вызова! Ничего, пусть поволнуются…

— Ты что — даже не сообщил им, где ты, что с тобой и куда едешь?! — не поверила Лена.

— Конечно! — как ни в чем не бывало, кивнул ей Стас.

— Уехав в ночь под Новый год?!

— Ну да! Собственно, это вторая часть моего плана: немного повоспитывать их. За это время они остынут, и на радостях, что я жив и здоров, простят и выполнят любое мое желание. А оно такое, что я даже вам сказать пока не могу…

Лена обошла вокруг телефона и снова уставилась на Стаса:

— Так вот, значит, какая у тебя музыка…

— А ты как думала? Неплохой я придумал план, верно?

— Скверно! — хмуро отозвалась Лена и попросила: — И вообще выключи ее, она у тебя самая что ни на есть бесподобная — то есть, подобная бесам!

— Тебе надо, ты и выключай! А мне все равно!.. — махнул рукой Стас.

— Думаешь, не сумею? — взяла телефон Лена. — У моей подружки точно такой!

— Только на кнопку ответа не нажми! Вдруг как раз опять вызов пойдет! — не вставая с кровати, предупредил Стас.

Лена занялась телефоном, и он просительно посмотрел на Ваню:

— Может, попробуешь все-таки кому-нибудь предложить дом? Ну, пусть не за полную цену, хотя бы за полцены… Правда, и процент твой тогда будет меньше…

Ваня подумал и неопределенно пожал плечами:

— Спросить-то я, конечно, спрошу… Только разве я с друга процент возьму? Никогда!

— А куда ты денешься? — удивился Стас. — Иначе уже с моей стороны будет не по-дружески. Теперь все берут.

— Это верно… то есть, как говорит Ленка, скверно! — подумав, вздохнул Ваня.

— Да и лишние деньги вам не помешают!

— И это правда! В Покровке особо не заработаешь… У нас, тут, считай, как в Средние века, натуральное хозяйство: что огород дает, то и в рот… А купить что-нибудь — вкусное или красивое — ни-ни… С чего бы? Отцу постоянно зарплату задерживают. Мамка вообще, как говорит Ленка, рублевые копейки получает. Ну ладно, — Ваня взглянул на свои старенькие часы с простым черным ремешком и потянулся к полушубку и шапке. — Ленка тут тебе все приберет, помоет, завтрак приготовит, а мне пора!

— Уже пошел узнавать? — обрадовался Стас и неожиданно услышал:

— Нет, сначала на службу — в храм!

— Так ведь сегодня же Новый год!

— Ну и что? — удивленно пожал плечами Ваня. — Новый год это — по светскому календарю. А у нас свой, церковный. И вообще сейчас пост. Конечно, мы тоже отметили — но немного. Как говорится, воздали — кесарево кесарю…Ну а теперь — надо и Божие — Богу!

— Так все равно ведь — праздник! Вся страна отмечает! — попытался возразить Стас.

Но Ваня был неумолим.

— Главный праздник — это Рождество! — назидательно заметил он и как-то по-особенному, значимо посмотрел на друга: — Хотя… толку-то для человека от того, что родился Христос, если Он не родится в его душе?

— Это отец Михаил в своей проповеди на прошлое Рождество говорил! — вставила Лена.

— Да! — согласился Ваня, но, все-таки решив, что последняя точка в столь важном разговоре должна быть за ним, добавил: — А до него это еще святые отцы сказали!

Выполнив, как он посчитал, свою духовную миссию до конца, Ваня ушел, и Стас огляделся по сторонам, думая, чем бы заняться…

Неожиданно в окно постучали, и послышался зычный голос Григория Ивановича:

— Эй, работнички!

Лена собралась открыть форточку и все объяснить соседу, но Стас отчаянно замахал ей руками, чтобы она ни в коем случае не делала этого. Он подбежал к окну и, старательно подделываясь под восточный акцент, отозвался:

— Да, хазаин!

— Калым есть! Церковную ограду подновить надо!

— Каращо! Всо сдэлаэм!

— Тогда поехали, подвезу! — позвал Григорий Иванович, на что Стас, якобы сожалея, ответил:

— Вах-вах! Нэ можем, хазаин!

— Это еще почему?

— А у нас этот… как его там… — прошептал, припоминая, Стас и, вспомнив, крикнул: — Намаз!

— А-а, — с уважением одобрил сосед. — Молитва — дело святое. Не смею мешать! Но как только закончите — приходите!

С облегчением выдохнув, Стас принялся бесцельно бродить по комнатам, пока подметавшая пол Лена не выдержала:

— Слушай! Шел бы и ты тоже в храм, а? — взмолилась она. — Мешаешься тут только… Да и грех теперь на тебе такой, что туда не просто идти, а бежать надо!

— Да я-то, может быть, и пошел! — подумав, пожал плечами Стас. — А… что если узнают? В шапке-то ведь в храме стоять нельзя?

— В шапке нельзя! — согласилась Лена. — Зато в очках можно. Теперь ты в них, можно сказать, на вполне законном основании, — она протянула черные очки Стасу и язвительно усмехнулась: — Иди-иди, беглецу — все к лицу!

— Что ты хочешь этим сказать? — вспыхнул Стас, прекрасно понимая, что Лена намекает на поговорку: «подлецу все к лицу».

— А то, что твои родители правы! Разве можно так с ними? — осуждающе глядя на Стаса, сказала девушка и с болью в голосе добавила: — Горя ты просто не знал, Стасик, и отца не терял, как мы с Ваней, когда его, невиновного, посадили… И не пьет он у тебя…

— Ну, знаешь… — Стас даже задохнулся от гнева. — Было у меня в Покровке два друга. Точнее, друг и подруга. А теперь, кажется, остался только один!

И, надев очки, выскочил вон на улицу…

4

— О, Боже! — всплеснула руками мама.

«Зачем я сюда бежал? Чтобы и здесь выслушивать то же самое?!» — думал Стас, идя там, где было меньше людей, к храму. Пока он не продаст дом, в его планы никак не входило быть обнаруженным в Покровке. А то ведь родители, узнав от того же Григория Ивановича, что он здесь, могут помешать ему сделать это через контору, и все его мечты лопнут, как мыльный пузырь.

Вспомнив о родителях, он нахмурился до рези в подбитом глазу и, что есть сил, пнул валявшийся посреди улицы камень.

Все началось с того, что часа за три до встречи Нового года мама, как всегда, не вытерпев, по секрету шепнула, что они с папой решили подарить ему новую игровую приставку.

Бедная мама! Уверенная в том, что несказанно обрадовала этим сына, она побежала к духовке, где у нее пекся пирог. А Стас с вытянутым от разочарования лицом остался стоять перед своим, на зависть московским приятелям, мощным, но уже явно не устраивавшим его, ноутбуком.

Зачем ему нужна была какая-то игрушка, если он решил с этого Нового года начать дело, которое в итоге принесет ему славу, деньги, а главное, власть едва ли не над всем, а может, как знать, и над всем миром? То есть все то, о чем он мечтал с того момента, как здесь, в Покровке, впервые задумался о смысле жизни!

Его тайна, о которой он не мог пока сказать Ване с Леной, в нескольких словах выглядела так: как сказал учитель информатики и подтвердил преподаватель физики, оба пораженные его быстрым, нестандартным умом, Стас Теплов непременно поразит науку небывалыми открытиями. И он, действительно, собирался сделать это. Но что именно — ни информатик, ни физик даже представить себе не могли!

Стасу не было никаких дел до новых формул или программ… Нет! Он изобретет… — только тс-сс! — качественно новый вирус, перед которым окажутся бессильными все антивирусные программы. Конечно, его еще надо придумать. И пусть на это уйдут долгие годы. Может быть, целая жизнь. Но овчинка стоила выделки. Тогда все банки, все учреждения, да что там — все государства будут платить ему дань, чтобы он этим вирусом не уничтожил разом интернет — эту паутину, которая так опутала землю, что без нее уже практически невозможна никакая серьезная деятельность. Пусть, пусть пока опутывает еще крепче — тем большей будет ему эта дань!

Безусловно, вместе с этим надо будет придумать нечто качественно новое, чтобы самому при этом оставаться необнаруженным. И решить еще массу различных проблем и вопросов. Но он был уверен, что в итоге справится со всем этим. Главное — начать! Дело оставалось за мощной техникой. Но разве можно всерьез добиться чего-то на ноутбуке? И он так надеялся, что отец с матерью выполнят давнюю его просьбу, на которую он постоянно намекал им последние месяцы: купят ему настоящий профессиональный компьютер. Ну, а он на его основе сделает из него то, что необходимо хотя бы для первых шагов на пути к цели. И вдруг вместо этого — игровая приставка!..

Нужно было срочно что-то предпринимать. И тогда Стас направился прямо в кабинет отца. Несмотря на то, что тот, как всегда, работал, он подошел к нему и осторожно спросил:

— Пап, к тебе мож…

— Да, и без всяких … «но»! — не прекращая писать, разрешил отец. Была у них такая давняя игра — доканчивать друг за друга слова. Особенно, когда отец был в хорошем настроении.

Ободренный этим обстоятельством, Стас смело вошел в кабинет, сел на диван и полуобиженным, полупросительным тоном сказал:

— Пап, ну зачем мне какая-то игровая приставка? Я же просил у вас хороший компьютер…

— Не удержалась все-таки! — недовольно покачал головой отец, покосившись в сторону кухни, и затем недоуменно взглянул на сына: — А в чем, собственно, причина твоего недовольства? Я ведь отдал тебе свой ноутбук. А он, поверь мне, не из самых дешевых и слабых! Скорее, даже наоборот! Это подарок от одного моего очень состоятельного пациента.

— Я знаю… — согласно кивнул Стас и придал своему тону самые умоляющие, на какие был только способен, нотки. — Но мне нужен настоящий, мощный компьютер… Причем такой, чтобы на него можно было поставить как минимум семь винчестеров!

— Сколько-сколько?!

— Ну, для начала хотя бы — пять… — поняв, что сболтнул лишнее, поправился Стас.

— Для чего? — внимательно посмотрел на него отец.

Стас промолчал. Не мог же он сказать всей правды! Иначе бы сразу такое началось, что у него ноутбук, и тот бы отобрали, причем, немедленно и без всяких там «но»!

Отец ждал. Стас молчал.

И тогда отец, с досадой бросив авторучку на недописанный лист бумаги, прошел к маме на кухню и сказал, что у него к ней срочный серьезный разговор. Серьезный, потому что касается их сына, а срочный, потому что хотел бы раз и навсегда оставить его в уходящем году. Мама, попросив Стаса дорезать сыр, с упреком покачала головой: зачем, мол, ты выдал меня, и направилась вслед за отцом.

Из зала, где, как повелось с самого детства, стояла наряженная елка и уже начал заставляться всякими вкусными блюдами праздничный стол, послышались их голоса.

— Вполне естественно, что наш мальчик захотел то, что ему нужно для развития его творческих способностей! — сразу же встала на сторону Стаса мама и, как всегда, принялась упрекать отца: — С твоим талантом, клиентурой и, главное, результатами мы давно могли бы жить, ни в чем не нуждаясь! Другие бездарности, только изображая из себя великих светил, давно уже живут во дворцах, для них персональные клиники открывают, у них миллионные счета в крупнейших банках мира, а ты…

— А я не могу потакать каждой прихоти сына! — принялся отстаивать свое мнение отец. — Тем более, когда он не может аргументировать свои весьма серьезные просьбы!

— Ну, разве это такая уж серьезная просьба — новый компьютер?

— Не просто новый, а мощный, и даже сверхмощный! А что если он нужен ему для того, чтобы стать каким-нибудь хакером?

— Ну ты, Сережа, как всегда преувеличиваешь!

— Да нет, боюсь, что на этот раз даже преуменьшаю! Ты до сих пор видишь в нем нашего маленького, доброго Стасика. А мне кажется, что он уже дошел до весьма плачевного состояния! Я в последнее время наблюдаю за ним и все чаще вспоминаю слова покойного отца Тихона Ивановича, что из нашего сына может вырасти или великий ученый, или великий преступник! Так вот я не хочу, чтобы с ним случилось последнее!

Услышав это, Стас так неловко повернулся, что тарелка с сыром упала на пол и разбилась вдребезги.

— Сервизная! — вбежав на кухню, ахнула мама, но — Новый год есть Новый год — только рукой махнула и попросила: — А ну-ка наклонись, чтобы я хоть смогла дать тебе подзатыльник…

— Подставь табуретку и дай, если это тебе так надо! — буркнул Стас. — А мне все равно!

— Да как ты с матерью разговариваешь? — возмутился отец и, подойдя сыну, сам дал ему совсем не сильную, но получившуюся неожиданно звонкой и потому особенно обидной, затрещину.

— Вот спасибо! — обиженно воскликнул Стас и хмуро уточнил: — Это мне что — вместо тех денег, которые я у вас просил?

— Ну нет их сейчас у нас! — сразу смягчился отец. За все почти пятнадцать лет он лишь три или четыре раза позволил себе шлепнуть сына, хотел даже однажды выпороть его ремнем, кстати, в этой самой Покровке, и то не вышло… Он виновато посмотрел на Стаса и развел руками: — Да если бы были, разве бы я не дал?

— Нет, говоришь? — с дрожью в голосе переспросил Стас и уточнил: — А как же та пачка денег, которую ты доверил мне хранить маме на шубу? Мне бы их, как раз, на компьютер хватило!

Отец мгновенно посуровел и укоризненно покачал головой:

— А вот это уже совсем не по-мужски. И у кого ты только научился выдавать чужие секреты?

— А у тебя! — выкрикнул, будучи уже не в силах остановиться, Стас.

— У меня?! — изумился отец и, словно призывая в свидетели маму, растерянно посмотрел на нее: — Да я никогда в жизни не выдавал ничьих секретов. Это у меня профессиональное! Этого мне просто никогда не позволяла врачебная этика, совесть, тайна болезни пациента, наконец!

— Тайна болезни, говоришь? Никогда? А как же тогда Макс?

— Какой еще Макс? — не понял отец.

— Бывший кик-боксер в Покровке! Помнишь, он однажды пришел к тебе, чтобы узнать, как ему откосить от армии, а ты сказал, что он весь такой больной, что его и так забракует любая комиссия?

— Ну, положим, припоминаю нечто подобное…

— А потом, когда он ушел, ты еще сказал, что у него настолько больная почка, что стоит по ней даже слегка ударить, и наступит такой шок, из которого он может не выйти!

— Может, и сказал… не помню уже… — честно признался отец. — Это ведь несколько не по моей специальности!

— Вот видишь, ты уже даже не помнишь! — запальчиво упрекнул его Стас. — А я, между прочим, тогда из-за этого чуть было его не убил!

— Как это — ты?!

— Сережа, Стасик… остановитесь! — умоляюще посмотрела на сына с мужем мама.

— Нет-нет, пусть продолжает! — разрешил отец.

Но Стаса и без этого уже трудно было остановить.

— А вот так — именно я! — с вызовом заявил он.

— Постой-постой! — попытался остановить его отец. — Но ведь, насколько я помню, Макса ударил сын нового русского, если не ошибаюсь, — Никита! Или, как вы называли его — Ник…

— Если бы Ник! — усмехнулся Стас. — Это я так подстроил, чтобы все на него подумали. Узнав, что он обещал убить Макса за то, что тот требовал с него денег, я дождался, пока Ник в толпе встанет с ним рядом — и ударил кулаком Макса в то самое место, о котором ты говорил!

— О, Боже! — всплеснула руками мама. — А если бы он, действительно, умер?!

— Да разве об этом сейчас надо говорить, тем более что парень тогда выжил, пусть чудом, по молитве Тихона Ивановича! — остановил ее отец и с горечью оглядел Стаса, будто бы видел его в первый раз: — Самое страшное то, что, оказывается, наш с тобой сын — подлец!

— Что?! — ошеломленно переспросил Стас и с последней надеждой повернулся к маме.

Но всегда защищавшая и встававшая на его сторону мама на этот раз ничего не возразила отцу. То есть, выходило, что она молчаливо согласилась с ним.

Не помня себя, Стас пулей вылетел из кухни. Ворвался в свою комнату. Здесь, задыхаясь от обиды, досады, что все вышло совсем не так, как ему хотелось, он схватил портфель с ноутбуком… бросил в карман паспорт с вложенной в него дарственной на дом в Покровке — решение поехать сюда появилось позднее, когда он уже брел по начинавшей отмечать Новый год Москве…

И — выбежал из квартиры…

5

«Если бы это было так просто!» — усмехнулся Стас.

В храме было тепло, торжественно и покойно. Стас пристроился в самом уголке, чтобы его не так было заметно, и огляделся. Ничто не напоминало здесь о том, что за стенами — суматошный и шумный Новый год. Отец Михаил то подавал возгласы за закрытыми Царскими Вратами, то появлялся перед ними. Трудно было признать в нем того самого бывшего кик-боксера Макса, которого в свое время так панически боялся Стас. В церковном облачении, с бородкой он выглядел совсем взрослым и… каким-то совершенно другим. Хотя в движениях отец Михаил по-прежнему был быстр и подвижен, службу он совершал неторопливо и как-то особенно благоговейно, хотя в храме было совсем немного народу, человек десять-пятнадцать, не больше.

Самым приметным из них был старик-инвалид в кресле-каталке, за которым стоял охранник. «Не иначе как обитатель коттеджей!» — решил Стас. Еще бросалась в глаза очень красивая женщина, в роскошной шубе, лет сорока пяти, стоявшая в другом конце храма, тоже, наверное, жившая там.

Кроме прихожан был еще хор из трех старушек, а за прилавком, где продавались свечи и иконы, стояла одна из женщин, которую Стас видел сегодня у колодца. Подходившие к ней покупатели называли ее Натальей Васильевной.

Мало-помалу Стас отмякал — и телом в тепле, и душой в этом умиротворяющем даже самые злобные и мстительные мысли месте…

Служба тем временем шла своим чередом. Ваня в красивом облачении выносил из алтаря перед отцом Михаилом длинную свечу, громко читал по большой книге с расшитой закладкой послание святого Апостола Павла.

Старушки пели тонко, слегка дрожащими голосами, но слаженно и красиво. Из всех слов понятно было лишь часто повторяющееся «Господи, помилуй!» Все остальное звучало на незнакомом церковнославянском языке. Стас прислушался, и вдруг его охватило странное чувство: он, вроде, ничего не понимал умом, но каким-то непостижимым образом словно бы чувствовал сердцем, как что-то до боли забытое, свое, родное…

Потом все, кто был в храме, хором запели «Верую…»

Затем, когда Стас уже стал перебирать затекшими с непривычки от долгого стояния на одном месте ногами, — «Отче наш»…

После этого отец Михаил причастил старика-инвалида, которого охранник подвез к Чаше… И, наконец, выйдя на амвон с большим напрестольным крестом в руках, сказал:

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

— Аминь… — дружно откликнулись люди.

Отец Михаил оглядел их, ненадолго задержался глазами на втянувшем голову в плечи Стасе и продолжил:

— Дорогие братья и сестры! Поздравляю вас с Новым годом и приближающимся Рождеством Христовым! Все мы с вами живем в миру и поэтому так или иначе связаны с ним, а, следовательно, и с некоторыми светскими правилами и обычаями. Однако не будем забывать, что мир, в котором мы живем — это бурное житейское море, полное греха, пороков и соблазнов. К счастью, у нас есть корабль — это Святая Церковь, Кормчий у которой — Сам Иисус Христос.

Отец Михаил перекрестился, и голос его стал строже:

— Будем помнить и то, что сейчас — время поста. А ведь пост — это одно из важнейших духовных средств в деле спасения души. Причем, суть поста не в том, чтобы есть определенную пищу. Если вы не едите мясного и молочного, но просиживаете часами перед телевизором — это не пост. Если во время поста ходите по дискотекам и часами ведете пустопорожние беседы — это тоже не пост. Если вы сами воздерживаетесь от скоромного и развлечений, но осуждаете других за грехи и ошибки и вообще за их нерадивую жизнь — это тем более не пост. Что же такое пост?

Отец Михаил сделал паузу, словно подчеркивая, что скажет сейчас то, что следует не только услышать, но и запомнить, и сказал:

— Пост — это воздержание от всего, что может вставать между человеком и Богом. Это особенно благоприятное время для того, чтобы задуматься о своей жизни, произвести переоценку ее ценностей и свернуть с соблазнительных и красивых, но ложных дорог, ведущих в ад, на единственно тесный, узкий путь, ведущий в рай, к Богу! Аминь!

Проповедь закончилась.

Стас, несколько раз бывший в московских храмах, знал, что сейчас люди подойдут к кресту, поцелуют его и разойдутся. И действительно, в храме началось движение, но отец Михаил остановил его.

— А теперь, — громко сказал он, — встретив Новый год, давайте возблагодарим Господа нашего за те милости, что Он явил в году минувшем, и помолимся о ниспослании нам благодати в грядущем году!

«Что это, — не понял приготовившийся уже уходить Стас. — Еще не конец службе?»

Все объяснил Ваня. Поставив рядом с храмовой иконой раздвижной аналой, он подбежал к Стасу и прошептал:

— Сейчас еще будет молебен! Это недолго, но очень полезно. Получишь благословение на целый год, и все твои проблемы и беды будут уже решаться с Божьей помощью!

«Если бы все это, действительно, было так просто!» — усмехнулся про себя Стас, но на всякий случай решил остаться.

Молебен, и правда, прошел очень быстро. Но опять подбежавший Ваня сказал, что ему еще надо помочь батюшке отслужить панихиду на могилке отца Тихона.

— Что же ты сразу-то не сказал? — нахмурился Стас и услышал в ответ:

— Да я и сам не знал!

Ваня кивнул на красивую женщину и сказал:

— Оказывается, наша благотворительница неожиданно приехала в Покровку, зашла на службу и заказала панихиду. Она знаешь, как храму помогает! У нее дом то ли в Америке, то ли в Англии, а здесь — коттедж. Хочешь, иди домой, а то, может, давай вместе сходим?

Стас помялся, вспомнив, что дома у него Ленка, с которой ему теперь не то, что общаться, но даже видеться не хотелось, и решил:

— Мне все равно! В принципе, можно и сходить…

— И правильно! — одобрил Ваня. — С отцом Тихоном хоть повидаешься…

— Как это? — недоуменно посмотрел на него Стас. — Ведь его давно уже нет!

— Да ты что! — в свою очередь удивился Ваня. — Он и сейчас, как живой!

— Разве такое бывает?

— Еще как! Знаешь, что Серафим Саровский говорил шедшим к нему людям? «Как умру, приходите ко мне на могилку, словно к живому, и я, как сейчас, буду выслушивать вас и помогать!» Так и к отцу Тихону теперь со всех городов едут, горе свое выплакивают, помощи просят.

— И что — помогает?

Ваня осуждающе посмотрел на своего друга, уловил недоверие в его глазах и только рукой махнул:

— Да что я тебе буду говорить, только время зря тратить? Идем, сам все увидишь!

6

— Да ну! — не поверил Стас. — Это же противоречит всем законам физики!

Женщина оказалась не только красивой и богато одетой. У нее еще был и очень дорогой, даже по московским меркам, автомобиль. Она подвезла их на нем к кладбищу. Стас было заупрямился, но Ваня буквально впихнул его в машину и прикрыл собой. К тому же отец Михаил, все время глядя вперед, ни разу не обернулся, и Стас так и остался незамеченным. А дальше они пошли пешком. Отец Михаил с женщиной впереди. Ваня с чемоданчиком, Стас и несколько паломников, отправившихся на кладбище заранее, — сзади.

Все вместе они вошли за ажурную металлическую ограду, где был заснеженный бугорок и стоял большой белый крест с овальной керамической фотографией отца Тихона.

Несмотря на то, что знакомых лиц здесь не было видно, Стас снова пристроился в самом неприметном месте. Вдруг его все же заметит отец Михаил? Но тот, наверное, как и положено настоящему монаху, словно вообще ничего не замечал вокруг. Взяв у Вани чемоданчик, он привычно положил его на столик перед скамейкой и достал кадило. Ваня бросил в него черную таблетку древесного угля, чиркнул зажигалкой, раскалил докрасна уголь, затем положил на него несколько розовых кусочков ладана, и панихида началась.

Отец Михаил читал нараспев длинные заупокойные молитвы.

Старушки вместе с паломниками подпевали ему.

Красивая женщина неотрывно смотрела на фотографию.

«Не иначе, как из тех, кто тоже выплакал ему свое горе, и он вот как щедро помог ей!» — подумал о ней Стас. И невольно стал вспоминать, как виделся, общался с отцом Тихоном и однажды даже успел поговорить с ним на самую важную тему, которая только может быть для любого человека: о смерти, жизни и вечности…

Вспомнив об этом, он невольно огляделся и вдруг с удивлением подумал, что находится на кладбище и совершенно не испытывает чувства страха.

Страх смерти, точнее, животный ужас перед ее неизбежностью, мучавший его с раннего детства до встречи с отцом Тихоном, исчез после разговора с ним раз и навсегда. Главное, что он понял — смерти нет, и даже если бы он пожелал, умереть навсегда ему все равно не удастся!

Правда, была еще вторая часть беседы, когда отец Тихон сказал, что после смерти человека ждет либо вечная счастливая жизнь, либо такая, что лучше, и правда, было бы умереть. Но серьезно подумать об этом у Стаса как-то ни разу не удалось.

Он и вспомнил-то об этом только здесь и сейчас!

После панихиды люди стали подходить к кресту и целовать его.

Отец Михаил заговорил с красивой женщиной, в их беседе слышались какие-то цифры, сроки… Воспользовавшись этим, Ваня подошел к Стасу и показал глазами на старушку лет восьмидесяти:

— Видишь ее?

— Ну! — кивнул в ответ Стас.

— Это баба Маша из нашего райцентра. Два месяца назад она сломала руку в запястье. Врачи сделали рентген и сказали — гиблое дело: место такое, что и у молодого человека долго срастается, а тут такой возраст… А рука уже чернеть начала, — Ваня показал на ремешок своих часов и уточнил: — Чернее этого ремешка была! Тогда она приехала сюда, приложила руку к кресту, помолилась о упокоении отца Тихона, попросила его помочь, и что бы ты думал?

Ваня, подражая отцу Михаилу, сделал паузу, словно предупреждая, что сейчас последует самое важное, и торжествующе перечислил:

— Через неделю чернота спала, через две недели прошла боль. А еще через месяц врачи, сделав повторный рентген, только руками развели. «Этого не может быть! — заявили они. — Даже если бы вам было восемнадцать лет, и вам сделал бы операцию самый опытный хирург, все равно так быстро и точно, как по линейке, не смогло бы срастись!.».

Ваня взглянул на уже внимательнее, но все еще с прежней долей недоверия слушавшего его друга и предложил:

— Не веришь, сам у нее спроси! Хочешь, подзову?

— Да неудобно как-то, … — подумав, отказался Стас. Хотелось, конечно, услышать о чуде от того, с кем оно произошло — так сказать, из первых уст. Но он ведь все равно не видел ее руку черной. Да и отец Михаил мог заметить…

— Не хочешь, не надо! — не стал настаивать Ваня. — Если хочешь знать, тут к чудесам уже как будто привыкли! Иной раз, говорят, даже свечи здесь зажигаются сами собой!

— Ну это ты уже совсем загнул! — отмахнулся Стас. — Такое противоречит всем законам физики! А с ней, прости, не поспоришь!

— Сам не видел, врать не буду! — честно признался Ваня. — Но слышал это уже не от одного человека! Отец Михаил, правда, не приветствует, когда на могилку ставят свечи. Но все равно приносят… И поэтому говорят об этом обычно шепотом. А недавно тут вообще один мужчина от гангрены излечился!

— Да ну? — с нескрываемой усмешкой посмотрел на друга Стас. — Ты что, забыл, что я сын врача?

— Ничего я не забыл! У меня, между прочим, тоже, если помнишь, мама — медсестра! И когда она осматривала его, только еще приехавшего на костылях откуда-то из Сибири, то сказала, что гангрена такая, что даже если отнять ногу, его уже не спасти. А он пришел сюда, сделал брение из земли и снега с могилы, обмазал ногу, и так повторял целую неделю!

— И что же?

— А ничего! Исцелился, куда только его гангрена девалась! Сегодня утром уехал! Видел бы ты его: снова красивый, молодой, счастливый… — снова радостно перечислил Ваня. — Да ты его даже мог на нашей станции видеть — он с такой яркой сине-красной сумкой был!

— Постой-постой… С красно-синей сумкой? — вдруг остановил его озадаченный Стас. — Высокий, в темном пальто?

— Ну да!

— Точно, видел. Только… уже без костылей!

— Правильно, их Григорий Иванович себе забрал! — кивнул Ваня.

— Зачем? — машинально спросил Стас.

— Как реликвию! И чтобы таким, как ты, Фомам неверующим, показывать!

Ваня заметил, что отец Михаил закончил разговор с красивой женщиной, и виновато сказал:

— Ты прости, но мне еще надо на полчаса в храм заехать. Чемоданчик завезти, помочь отцу Михаилу в алтаре немного прибраться…

— Поезжай, я тут при чем? — пожал плечами Стас.

— А ты?

— А я постою еще немного здесь — и домой.

— Тогда давай так… — предложил Ваня. — Я после храма забегу в контору… ах ты!.. — вдруг спохватился он. — Она же сегодня закрыта! Ну тогда прямо к той женщине, которая там работает, да узнаю, как нам быстрее продать твой дом! А потом заскочу в магазин и куплю тебе что-нибудь поесть. Только… — Ваня замялся и переступил с ноги на ногу.

Стас сразу все понял и, порывшись в кармане, протянул ему деньги. Подумав, добавил еще:

— А это вам от меня с Ленкой! Купите себе что-нибудь вкусное или красивое, одним словом — новогоднее!

Ваня начал было отказываться от денег, но Стас сам зажал их в кулаке друга. И тот, почему-то сразу засуетившись, направился к столику укладывать в чемоданчик священническое облачение и кадило.

Стас со вздохом понимания и сожаления посмотрел ему вслед, но тут произошло такое, что заставило его забыть о друге…

Оставшись одна — отца Михаила, как только он освободился, сразу окружили паломники — красивая женщина подошла к кресту и стала целовать фотографию отца Тихона, что-то сбивчиво и горячо шепча ему, действительно, как живому… Казалось, никто и ничто не сможет оторвать теперь ее от этого креста. Но неожиданно из-за ограды послышался удивленный мужской голос: «Настя?!» Женщина мгновенно оглянулась, и на ее лице появился страх.

Стас невольно проследовал за ее взглядом и увидел высокого человека, с жестким волевым лицом, какие бывают у отрицательных героев в фильмах, одетого по самой последней европейской моде.

— Настя! — удивленно повторил тот. — Я еду мимо, гляжу, твоя машина около кладбища. Что ты тут делаешь?

Он направился к калитке, но красивая женщина порывисто вскочила с колен и, загораживая фотографию собой, заторопилась навстречу мужчине, не давая ему даже войти за ограду.

— Кто тут похоронен? — кивнул тот на крест.

— Да так — одна… монашка… — почему-то солгала красивая женщина. — Говорят, она очень помогает просящим у нее помощи. Видишь, сколько паломников к ней приезжает со всех концов страны? Вот и я тоже решила присоединиться к ним!

— Да тебе-то о чем просить? — удивленно спросил мужчина. — У тебя и без того все, кажется, есть…

— Ну… мало ли какие секреты могут быть у женщины?

Красивая женщина просительным тоном сказала, что отвезет в храм священника и оттуда — сразу домой.

Мужчина, недовольно кивнув, ушел, и женщина, с облегчением выдохнув, стала дожидаться, когда отец Михаил ответит на многочисленные вопросы паломников.

«Странно… Почему она солгала ему?»— подумал Стас, и как только Ваня снова подошел к нему, показывая на красивую женщину, шепнул:

— Знаешь, мне кажется, с ней связана какая-то тайна…

Ваня с усмешкой поглядел на него и ответил:

— Мне неизвестно, что там связано с Анастасией Семеновной. Но точно знаю одно. Как только ты появляешься в Покровке, так у нас, действительно, сразу же начинаются какие-то тайны. Ты что их — собой, как магнитом, притягиваешь, что ли?..

7

— Да… — только и смог покачать головой Стас.

Дома было чисто, проветрено и как-то очень светло. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Лена раздвинула шторы. И вообще уже окончательно наступил день. Точнее, почти полдень.

А еще пахло чем-то удивительно вкусным. Причину этого запаха Стас сразу увидел, войдя в родительскую комнату. Здесь, на обеденном столе стояла тарелка с жареной картошкой и миска, доверху наполненная квашеной капустой. Вспомнив, что он ничего не ел со вчерашнего вечера, если не считать пирожка с чем-то, который он купил на вокзале, Стас сел за стол, набросился на еду и вдруг с изумлением увидел свой телефон.

Только тут он вспомнил, что забыл его дома. Вот что значит Покровка! В Москве и минуты без него не смог бы пробыть!

Не прекращая есть, Стас просмотрел последнюю информацию. Вызовов стало больше, но в основном, от друзей. А вот денег на счету… Он вгляделся внимательней и обомлел: его счет был почти обнулен, хотя вчера он положил кругленькую сумму на тот случай, если с этим возникнут проблемы в Покровке…

— Ленка! — с подозрением в голосе окликнул он.

— Да! — отозвалась та из кухни.

— Ты случайно не звонила кому-нибудь, пока меня тут не было?

Вместо ответа Лена принесла аппетитных маринованных маслят, тарелку с нарезанным батоном, подчеркнуто сухо извинилась, что забыла сразу подать хлеб, и только после этого с вызовом пожала плечами:

— А хоть бы и звонила! Ведь ты сам говорил, что тебе все равно!

После храма, кладбища и той немалой работы, что проделала в доме Лена, у Стаса уже не было чувства той острой враждебности к ней, с которой он уходил. Но Лена не изменилась, и он тоже подчеркнуто вежливо сказал:

— Я, собственно говоря, и сейчас не против. Но надо было хотя бы разрешения попросить и… как-то знать меру! Кому звонила-то хоть?

Лена промолчала.

Тогда он нажал несколько кнопок и удивился:

— Надо же — все стерла! Действительно, разбираешься! Что, решила, пользуясь случаем, всех своих подруг поздравить с Новым годом?

— Ну, положим, не всех… и не только подруг… — уклоняясь от прямого ответа, буркнула Лена и, переводя разговор в другое русло, посмотрела в окно: — Что-то Вани долго нет…

— Да он, наверное, уже в магазине! — предположил Стас.

— В магазине? Зачем? — сразу насторожилась Лена.

— А я ему денег дал, чтобы он мне чего-нибудь поесть купил. Откуда я знал, что ты здесь столько всего наготовишь? Ну и еще там немного — вам на подарки!

Стас ожидал, что Лена обрадуется, и оценит его благородный шаг: все-таки поругались, а он и ей дал на подарок, но она только покачала головой и безнадежно махнула рукой:

— Ну тогда его скоро не жди!

— Это еще почему? — удивился Стас и услышал в ответ короткое, но с явным упреком:

— Играет!

— Во что?

— А у нас в магазине — игровой автомат недавно установили. Ох, вредная штука! И так у людей денег нет, так он и последние отбирает, если вдруг заведутся!

— Что ж ты его тогда никак по-другому не назвала?

— Зачем? — не поняла Лена. — Он и так от слова — автоматически, то есть, не думая, деньги проматывать. У нас уже многие рады от него избавиться, да как?

— А вы попросите дядю Андрея, он его стукнет разок и все! — с усмешкой посоветовал Стас, вспоминая самого рослого и сильного мужчину в Покровке. — У него ведь не кулак, а кувалда!

— Этот испортим — новый поставят! — нахмурилась Лена. — Да и дядя Андрей после болезни совсем изменился и уже не дядя Андрей, а дядя Хандрей. Какая там кувалда — он и ведра с водой теперь не поднимет. Слушай! — в упор посмотрела она на Стаса, — Ваня говорил, ты писал, что с электроникой чуть ли не на «ты». Или только хвастал?

— Почему хвастал? — пожал плечами тот. — Кое в чем, и правда, соображаю. Первые места на олимпиадах за глаза, что ли, дают?

— А раз так, то сделай что-нибудь! Такое, чтобы его убрали от нас раз и навсегда!

— Да что тут можно сделать? — пожал плечами Стас и вдруг почесал висок — любая технически сложная, а еще лучше, невыполнимая задача вызывала у него интерес. — Хотя, подумать, конечно же, можно!..

— Подумать! — набросилась на него Лена. — Да этот автомат без хлеба скоро многих оставит, а он — подумать! И Ваньку до добра не доведет! Он же ведь после него просто ненормальным становится…

В правдивости слов Лены Стас смог убедиться сам, когда через час, грохнув дверью, в доме появился Ваня. Он был весь какой-то возбужденный, взъерошенный, огорченный и очень виноватый.

— Что, опять проигрался? — подбоченясь, встретила его Лена и осуждающе покачала головой: — Финздрав предупреждал!

— Отстань, не до тебя! — отмахнулся от нее Ваня.

Пробормотав что-то невнятное, он положил на стол банку рыбных консервов в томатном соусе, две пачки самой дешевой быстроразвариваемой вермишели, которую Лена еще три года назад с презрением называла «ври-мишелью», и протянул сестре… копеечный леденец.

— Это тебе, от Стасика… подарок на Новый год! — пробормотал он и, отводя глаза от удивленно смотревшего на него друга, добавил: — А свой я по дороге сюда уже съел…

— Да… — только и смог покачать головой Стас.

Лена была права.

Денег, что он дал Ване, хватило бы, по крайней мере, ему на хорошие пельмени, сыр, колбасу, а им — на пару коробок самых дорогих конфет… Еще бы и на куклу Ленке осталось!

«Хотя… какая теперь ей кукла? — усмехнулся про себя Стас, видя, как Лена ставит перед братом тарелку и заботливо накладывает в нее картошку с грибами. — Сама уже вон какой хозяйкой становится!»

Присоединившись к Стасу, Ваня постепенно пришел в себя и, снова став прежним, деловито сказал:

— Значит, так. Был я у той женщины из конторы. Не контора у них, а самая настоящая контра, как называет ее Ленка. В общем, как я и предполагал, ничего у тебя не получится с продажей этого дома, даже если на него и найдется покупатель!

— Это еще почему? — едва не выронил вилку от огорчения Стас.

— А потому что ты еще несовершеннолетний!

— Но у меня же ведь паспорт есть! И дарственная, заверенная нотариусом!

— Все равно, до восемнадцати лет куплю-продажу могут осуществлять только родители! — жестко сказал Ваня, и Стас жалобно простонал:

— Зачем тогда паспорта-то дают в четырнадцать?

— Не знаю… — недоуменно пожал плечами Ваня. — Наверное, чтобы билеты на поезд, как ты, сами могли брать. Или, как я слышал, чтобы девчата в известных случаях могли раньше времени замуж выйти! — строго посмотрел он на стыдливо покрасневшую Лену. — А чтобы продать или купить дом, машину или еще серьезное что-то сделать… — он отправил в рот несколько раз упрямо соскальзывавший с вилки грибок и безнадежно развел руками: — Так это нет — никак невозможно.

Ваня сочувственно положил ладонь на плечо донельзя огорченного Стаса и вздохнул:

— А с людьми я и говорить даже не стал. Во-первых, сам видишь — без толку. А, во-вторых, здесь дома никому не нужны. Когда вы этот купили, в Покровке целых полгода эта новость — номер один была. Те, кому тут дома по наследству достались, знаешь, как тому, кто его вам продал, завидовали? Вон и сейчас один неплохой дом у пруда предлагают, за копейки считай, и то никому не нужен!

— Да там хозяева такие буяницы — в смысле, буйные пьяницы и лентяи, что так им и надо! — презрительно поджала губы Лена, и Ваня, с упреком посмотрев на нее, строго сказал:

— Между прочим, сегодня во время проповеди отец Михаил говорил, что тот, кто осуждает других во время поста, то словно и не постится!

— Точно! — подтвердил Стас.

— А я не осуждаю, а обличаю! — с вызовом начала было Лена, но Ваня остановил ее:

— Ладно, слышал уже и не раз…

Он встал из-за стола, поднес руку ко лбу, чтобы перекреститься, но не найдя в углу иконы, осуждающе покачал головой, перекрестился просто так и сказал:

— Ты, Стасик, давай отдыхай с дороги. А нам с Ленкой пора и честь знать! Да, чуть не забыл! — одеваясь, вдруг вспомнил он: — Отец Михаил велел тебе тетрадь отца Тихона передать!

— Он что меня — видел?! — сразу насторожился Стас, но тут же вспомнив о том, что услышал от Вани, махнул рукой: — А впрочем, какая теперь разница…

— Есть разница! Он не только тебя видел, но и спросил, почему ты к нему не подошел. А тетрадь эту, как он сказал, — протянул толстую общую тетрадь Ваня, — тебе сам отец Тихон велел передать!

— Когда?! — недоверчиво покосился на нее Стас.

— Когда еще был жив!

Стас, ничего не понимая, посмотрел на Ваню:

— Ты, наверное, что-нибудь путаешь?

Но Ваня был совершенно уверен в том, что говорил.

— Да ничего я не путаю! — даже возмутился он. — Все передаю точно со слов отца Михаила. Когда отец Тихон давал ему перед смертью распоряжения насчет вещей в своей монастырской келии, то так прямо и сказал: «А тетрадь отдашь Стасу, когда он снова приедет в Покровское. Пусть прочитает ее и разберется…»

— А, понимаю — во всем том, что тут написано? — уточнил Стас, видя, что тетрадь состоит из большого текста и обрывочных записей.

— Да нет — в самом себе! — отрицательно покачал головой Ваня и, перехватив удивленный взгляд Стаса, добавил: — Это не я, а отец Михаил, точнее сам отец Тихон сказал…

8

Стас взял со стола тетрадь и раскрыл ее…

Закрыв за друзьями дверь на защелку, Стас принялся ходить по пустому дому.

Здесь все было так, как и в его последний приезд в Покровку. Тот же скрипучий деревянный пол. Маленькие окна с широкими подоконниками. Гулкие сени.

Как будто ничего не изменилось.

И, тем не менее, чего-то явно не хватало. Причем, самого главного. И он вдруг неожиданно понял, чего. Голосов отца и матери в родительской комнате.

Вспомнив о родителях, он вздохнул, но чтобы не омрачать себе и без того далеко не новогоднее настроение: в конце концов, ведь это они обидели его, а не он их, махнул рукой:

— А мне все равно!

И упав прямо в обуви на кровать, принялся осматривать свою давно забытую комнату.

Вся стена над кроватью была в журнальных и газетных вырезках. Фотографии президентов, генералов, министров, известных бизнесменов, курсы валют… Он приклеил их здесь, когда еще совсем мальчишкой размышлял, по совету отца, о смысле жизни. То есть, выбирал, как и для чего будет жить дальше. Кто-то из этих, самых известных тогда людей, теперь уже был в отставке, кто-то скрывался от правосудия, кто-то сидел в тюрьме, кого-то вообще уже не было на этом свете…

— Надо же — и эти люди были для меня когда-то кумирами! — с усмешкой подумал Стас — Ничего, скоро они сами будут завидовать мне! Конечно, те, что еще живы…

Мысль о том, что некоторые из тех, кто безучастно смотрел на него со стены, уже умерли, а Гиппократа, под скульптурным портретом которого он три года назад приписал «Император Деций», и вовсе нет уже больше, чем две тысячи лет, несколько омрачила его. Толку-то стараться, стремиться к власти, зарабатывать все больше и больше денег, наслаждаться жизнью, если все равно это когда-то закончится? Вернее, не кончится, а только начнется…

Но он сразу постарался отогнать и эту мысль:

— А мне все равно!

Эта фраза всегда успокаивала его. Услышав ее от кого-то из старших приятелей, он уже год или два защищался ей, словно щитом, от всего, что не устраивало или раздражало его.

Но на этот раз она прозвучала как-то неуверенно, и это озадачило Стаса.

— Все равно! — решительнее повторил он, поднялся с кровати, включил портативный компьютер и, через свой мобильный телефон, подключился к интернету.

— Ну, Ленка, ну Ленка… почти совсем обнулила счет… Теперь только бы денег хватило… — бормотал он, быстро, почти не глядя, нажимая на клавиши и, наконец, выдохнув: «Уф-ф!!», с облегчением откинулся на спинку стула. Денег на счету опять было столько, что можно разговаривать хоть с заграницей. Этому научил его один из старших дружков — знакомый программист. Он не то, что, перекидывал деньги с чужого счета на свой телефон, но и по-крупному зарабатывал, как сам говорил, взламывая небольшие банки.

«Да, узнал бы отец, что я сейчас сделал… — усмехнулся он и зябко передернул плечами.… - А мама, наверное, вообще бы с ума сошла! И — то ли еще будет дальше? Хотя, конечно, с банками, то есть с законом, связываться я никогда не буду! Моя задача — только глобальный вирус! Иначе папа с мамой точно до славы своего сына не доживут!»

Вспомнив снова родителей, Стас посмотрел на телефон, у которого Лене удалось-таки отключить звук, и озадаченно хмыкнул.

Новых вызовов почему-то не было… Вернее, были, но — от забывших поздравить его друзей.

Он хотел сказать: «А мне все равно!», но вслух неожиданно для него самого вырвалось:

— Ничего не понимаю…

Стас принялся ходить по пустым комнатам, пытаясь отвлечься. Можно, конечно, было выйти на улицу. Толку-то теперь дальше скрываться! Но там было холодно, скучно, неуютно…

Мысли о родителях, о том, что ему еще предстоит держать перед ними ответ за побег, о том, что зря он сюда приехал, наконец, о той же Вечности, смешались, словно в калейдоскопе, который, как ни крути — каждый раз увидишь что-нибудь новое. Только там все узоры красивые, а тут — один мрачнее другого!

В игры на компьютере играть не хотелось. Стас вообще не любил их, считая это детской забавой, недостойной его внимания, особенно учитывая цель, которая перед ним стояла.

И тогда он решил прибегнуть к уже испытанному здесь, в этой самой комнате, средству. Почти три года назад, он тоже, чтобы отвлечься, начал читать повесть, написанную отцом Тихоном учительском почерком в тетради, очень похожей на ту, что передал ему сегодня Ваня…

Он взял со стола тетрадь и раскрыл ее.

Да, обложка была та же. Но сама тетрадь — совсем другой.

В ней тоже была рукопись исторической повести или романа, но ее первые страницы, а потом все поля и кое-где обратные стороны мелкими-мелкими строчками покрывали дневниковые записи, чужие цитаты и собственные мысли отца Тихона. Речь шла о хорошо знакомом Стасу большом подмосковном городе, о школе, которые везде одинаковы, о нумизматическом клубе в Москве, где он частенько бывал, после того как получил паспорт, о домашних делах и жизненном пути отца Тихона, тогда еще учителя истории Василия Ивановича Голубева…

И — удивительное дело: записи были совсем короткие, но все такие точные и ясные, что Стас без труда стал зримо восстанавливать события, которые, по странному совпадению, начались, судя по первой указанной дате, с того самого года, когда он появился на свет!

Глава вторая

«Выгодный» заказ

1

Разошедшуюся не на шутку женщину трудно было остановить…

…Было еще темно, и в редких окнах отсыпавшегося после рабочей недели большого подмосковного города только-только начинал загораться свет, когда к автобусной остановке подбежал худощавый мужчина лет тридцати пяти. Самый первый автобус, с хрустом наехав на подмерзшую за ночь лужу — начинался апрель, уже не зима, но еще не весна — принял редкого в этот час пассажира и помчался дальше по пустынной дороге.

Оглядевшись в поисках кондуктора, мужчина увидел, что женщина с большой черной сумкой, из которой высовывались разноцветные змейки билетов, дремлет в высоком боковом кресле. Он показал двум старушкам с пушистыми веточками верб десять копеек, что, мол, готов заплатить за проезд. И, с трудом переводя дыхание, сел у окна.

Одет мужчина был в короткую шубку из искусственного каракуля или, как называли такие, «на рыбьем меху». На голове потертая кроличья шапка. На ногах — ботинки, подошвы которых давно нуждались в срочном ремонте.

Минут пять он ехал спокойно, но вдруг привстал и с озабоченным видом принялся рыться во всех карманах. Наконец, отыскал маленький бумажный пакетик и развернул его. Там находилась почти такая же по размерам, как и приготовленная к оплате монетка. Мужчина с облегчением выдохнул, сел и, крепко зажав ее в кулаке, снова блаженно закрыл глаза…

Очнулся он от грубого толчка в плечо.

— Эй! — раздался над головой хрипловатый со сна женский голос. — А за проезд кто будет платить?

Не открывая глаз, мужчина протянул заранее приготовленные десять копеек, задержал ладонь, чтобы получить билет со сдачей, но вместо этого услышал возмущенный крик:

— Нет, вы только посмотрите на него! Думает, раз бабка старая, то ей уже можно все, что угодно, подсовывать?!

Мужчина, открыв глаза, посмотрел на то, что осталось у него руке и, увидев, что кондуктор размахнулась, чтобы вышвырнуть отданное им в открывшуюся на остановке дверь, испуганно ахнул:

— Что вы делаете?! Погодите!!!

Он всунул в ладонь кондуктору десять копеек, схватил уже готовую полететь в лужу монетку, и виновато принялся объяснять:

— Простите!.. Я вам по ошибке дал совсем не то, что хотел!

Однако разошедшуюся не на шутку женщину уже трудно было остановить.

— Вот народ! — на весь автобус продолжала шуметь она. — То дореформенные двадцать копеек, то медные кружочки, а то и пуговицы вместо денег всучить норовят! И еще сдачи с них требуют! И-эх! А еще интеллигентный с виду человек!

— Какие кружочки? Какие пуговицы! — мужчина, вспыхнув, прижал к груди ладонь, то ли успокаивая сердце, то ли заверяя кондуктора в правоте своих слов. — Да вы даже представить себе не можете истинной ценности этой монеты! Она… дороже этого автобуса!.. А то и всего вашего автопарка! Мне теперь и сдачи-то никакой не надо!

Но женщина, как была, так и осталась при своем мнении.

— Положено, значит берите! — отрезала она. И насильно всунув сдачу в руку продолжавшего отказываться пассажира, с чувством исполненного долга удалилась на свое место.

Мужчина растерянно посмотрел на новенькие пять копеек 1988 года, не зная, что теперь с ними делать. Заметив, что старушки поднялись, чтобы выйти на площади, около которой была церковь, он подошел к ним и попросил:

— Тогда уж поставьте, пожалуйста, на них свечку, что ли…

Одна из старушек с доброй улыбкой взяла пятак, а другая строго спросила:

— Как звать-то?

— Кого? — не понял мужчина.

— Ну, вас или того, за кого ее ставить!

— А-а… Василий Иванович! — понимающе кивнул мужчина и на всякий случай добавил: — Голубев.

— Для Господа Бога достаточно и одного имени! — заметила строгая старушка и деловито уточнила: — О здравии или упокоении?

— Зачем за упокой? Конечно, о здравии! — испугался мужчина и просительно улыбнулся: — И… если можно, еще — на удачу!

— Это не скачки на ипподроме, чтобы на что-то ставить! — с укором начала стыдить его строгая старушка, но та, что добрее, успокаивающе шепнула:

— Поставим-поставим… Не сомневайтесь — Господь поможет!

Трогательно помогая одна другой, старушки спустились по ступенькам. А Василию Ивановичу Голубеву еще нужно было ехать две остановки до вокзала, где, как можно скорее выскакивать из автобуса, и снова бежать, чтобы успеть на первую электричку…

2

Василий Иванович никак не мог согласиться с этим…

Прислонившись к холодному стеклу едва протапливаемого вагона, Василий Иванович снова прикрыл глаза и, прикрывая ладонью рот, сладко зевнул. Больше всего в жизни он не любил ранних подъемов и больших скоплений народа, когда, как говорится, яблоку негде упасть. Поэтому рыбалки и футбол на стадионах были не для него. Нет худа без добра — из-за больного сердца не пришлось служить и в армии, с ее многолюдной казармой и ежедневным криком дневального ни свет ни заря: «Рота, подъем!»

Но вот ведь порой как бывает в жизни: уже скоро год, как эти две самые ненавистные вещи раз в неделю становились для него самой большой, долгожданной радостью. Да что радостью — настоящим праздником!

Все дело было в том, что каждое воскресенье Василий Иванович ездил в Москву, в клуб нумизматов.

Василий Иванович достал из нагрудного кармана листок бумаги, в котором с вечера записал, что нужно сделать сегодня, и принялся изучать его. В нем было всего три записи. Первая гласила: «Передать д. Т. — А.Т».

«д. Т» — означало денарий римского императора Тиберия. «А.Т». — Ашоту Телемаковичу, одному из самых известных и уважаемых в стране собирателей монет времен античности.

Крупные коллекционеры, как правило, не обменивались напрямую друг с другом. Они предпочитали иметь между собой дела через посредников. То ли былые конфликты были тому причиной. То ли нежелание показывать что-либо из своей коллекции. А может, виной всему была обычная человеческая зависть…

Появление в клубе честного, порядочного учителя истории, не требовавшего ничего за свои услуги, сразу привлекло внимание этих людей. Они стали совершать обмены через него и в качестве благодарности — Василий Иванович принципиально отказывался от денег — дарили ему по дешевой, как правило, неколлекционной античной монете. Но он был рад и этому. В отличие от настоящих нумизматов, ценивших кладовые монеты отличной сохранности, Василий Иванович даже любил такие — потертые и с царапинами. Они живо будили его фантазию. Да и как иначе? Ведь на них были следы того, как их роняли на мостовую рассеянные эллинские философы и поэты… небрежно швыряли на столы таверн гулявшие на суше моряки… деловито клали на прилавки трудолюбивые ремесленники… осторожно протягивали посланные за покупками рабы… крепко держали в испещренных шрамами руках при получении жалованья от суровых командиров греческие гоплиты, македонские фалангисты, парфянские лучники, римские легионеры…

На настоящие коллекционные монеты, цена которых достигала порою астрономических сумм, он любовался от нескольких минут до целой недели и затем без особого сожаления расставался с ними, передавая законным владельцам.

Василий Иванович еще раз полюбовался денарием, спрятал его поглубже в карман и перевел глаза на вторую строку записки:

«Подготовить рассказ для комиссии из Москвы».

Это была тоже приятное и совсем необременительное задание.

Все началось несколько лет назад. Однажды Василий Иванович принес в класс две копейки 1812 года и, когда до конца урока оставалось минут десять, пустил эту монету по рядам, рассказав тут же, на ходу придуманную историю. С тех пор и повелось: каждый раз он приносил в класс такие материальные подтверждения событиям и лицам, о которых шла речь на уроке, и ученики ждали этих рассказов, как самого настоящего праздника. Они готовы были задержаться даже на всю большую перемену, если их любимый учитель не успеет вовремя дойти до конца. А директор школы, естественно, приводил к нему на урок все комиссии, и те оставались в полном восторге. Еще бы: учитель истории — кандидат наук, да еще и такие интересные рассказы!

Вот и вчера директор подошел к нему и сообщил, что будет серьезная комиссия из Москвы.

— Уж не подведи нашу матушку школу, — попросил он, наполняя речь поэтическими словесами, так как подменял в эти дни заболевшую учительницу литературы. — Очаруй, их, заворожи, чтобы не заметили у нас недостатков!

И предложил использовать один из самых лучших, уже опробованных на прежних уроках, рассказов.

С этим Василий Иванович никак не мог согласиться.

— Не могу я рассказывать ребятам одно и то же! — решительно возразил он. — Придумаю что-нибудь новое!

— Ладно! — зная несговорчивый характер своего историка, вынужден был сдаться директор и предупредил. — Но только, чтобы это было не хуже прежних!

«Не будет!» — улыбнулся Василий Иванович.

К счастью, нумизмат, совершавший обмен с Ашотом Телемаковичем, подарил ему в прошлое воскресенье большую бронзовую монету римского императора Максимина Фракийца. Даже по портрету на ней было видно, что этот бывший крестьянин был провозглашен легионами после убийства законного императора, благодаря своей огромной физической силе и непомерной жестокости.

Можно будет взять за основу исторический факт, что, придя к власти, Максимин Фракиец первым делом приказал умертвить всех, кто знал о его низком происхождении. Ну, а дальше — полный простор для фантазии. Посланные во фракийскую деревню воины казнят всех его родных и знакомых. И только племянник, который находился в это время в другом городе, узнав, что его дядя стал императором, спешит к нему, в надежде получить почести и богатство…

Чем больше трудностей будет претерпевать он на своем пути, тем интереснее получится рассказ, в который можно будет уместить много, казалось бы, скучных деталей о жизни и быте Древнего Рима.

Конечно, девочки, как впечатлительные натуры, станут переживать, зная, что племянника ждет неминуемая смерть. Поэтому конец надо сделать счастливым. Скажем, ему все же удастся добраться до ставки императора. Но… когда Максимина уже сверг очередной претендент на пурпурный императорский плащ…

3

Особенно Настя любила его рассказы…

Третью запись Василий Иванович прочитал уже в метро, сидя в пустом, словно отдыхавшем после будничных часов пик, вагоне. Она была сделана тоже учительским, только женским, почерком и напоминала заехать в магазин и купить немного недорогих продуктов и пачку хорошего чая.

Это было хоть и не самое простое из всех трех, но очень приятное для него дело.

Прочитав запись, Василий Иванович улыбнулся и вздохнул: Настя…

Полгода назад эта совсем молоденькая, ослепительно красивая учительница, бывшая в составе одной из очередных комиссий из Москвы, подошла к нему и, стесняясь, попросила остаться еще на один урок. Разумеется, он не мог отказать ей. За этим уроком последовал еще один, потом еще — последний, на тот день для Василия Ивановича. Они вдвоем вышли из школы, он предложил проводить красивую учительницу домой и неожиданно услышал в ответ, что это невозможно, потому… что у нее нет дома. Это потом уже он узнал, что она сбежала после развода от своего мужа, преуспевающего, как их теперь называют, предпринимателя… А тогда, сам ужасаясь своей наглости, сказал:

— Тогда позвольте мне проводить вас… к себе!

И, опережая все вопросы, отказы и сомнения, решительно добавил:

— Дело в том, что у меня двухкомнатная квартира. И одна из комнат — отныне в вашем распоряжении!

Так Настя осталась у него дома. Женой ее можно было считать только по паспорту. Они расписались лишь для того, чтобы она поменяла фамилию и могла затеряться для своего бывшего мужа. Но даже после этого Настя никому не открывала дверь, не устраивалась на работу и старалась как можно реже выходить из дома.

Ей хорошо, спокойно было у приютившего ее человека. Она отогревалась у него, словно птица, едва не замерзшая во время стужи. Особенно она любила его рассказы, которые он повторял ей после уроков, и готова была слушать их без конца. А сам Василий Иванович, как это бывает у цельных натур, впервые в жизни и навсегда полюбил Настю.

В конце концов, у нее тоже появилось серьезное чувство к нему, но она пока тщательно скрывала его, словно еще боясь чего-то. К тому же она была свидетелем сердечных приступов, которые время от времени бывали у него, и как только могла, берегла от любых тревог и волнений.

Сам же Василий Иванович во время этих приступов, засыпая после укола скорой помощи, каждый раз мысленно прощался с Настей. Он с трудом скрывал от нее свой страх перед возможной для него в любой момент смертью. Точнее, не самой смертью, а того, что после нее его больше не будет никогда. Ни-ког-да!.. Какое безжалостное, жуткое и леденящее слово! Его разум отказывался принимать то, что он может навсегда исчезнуть, и никак не мог смириться с этой страшной несправедливостью, какая только может быть для венца творения природы — человека…

Как мог Василий Иванович сказать о своем чувстве Насте со своей болезнью, которая началась еще в Покровке?.. Еще в детстве, несмышленым мальчишкой он, разгоряченный (забирался на купол храма, чтобы помочь взрослым сорвать него крест) выкупался в реке и после этого заболел жесточайшей ангиной, давшей осложнение на сердце и… инвалидность на всю жизнь. Да и вправе ли он был даже мечтать о полноценной семье, с детьми, когда даже на подработку у него не всегда хватало сил?..

Так они прожили полгода, с трудом дотягивая от зарплаты до зарплаты. И каждое воскресенье Настя, пользуясь случаем, просила Василия Ивановича купить в Москве на целую неделю самых дешевых продуктов, но при этом никак не могла отказаться от приобретенной за время жизни с бывшим мужем привычки к дорогому хорошему чаю…

Доехав до станции «Улица 1905 года», Василий Иванович вышел из вагона и поднялся наверх. Дорога шла через сквер. Год назад он даже и не подозревал о ней. До этого у него была всего лишь горстка старинных монет, оставшаяся еще от детства. Он собирал их, выменивая у друзей — Гришки, Андрея и Юрки — на почтовые марки и голубей…

Самой старой среди них была полушка 1735 года. Он гордился ей, но почему-то всегда втайне желал иметь в коллекции монету Ивана Грозного. О более ранних он и мечтать не смел. Казалось, что такие монеты, если и существуют, то находятся только в музеях….

И вдруг однажды все изменилось. Он случайно узнал, что в городе есть место, где собираются местные коллекционеры. Как ему сказали, не меньше двадцати человек. Он приехал туда, но, увы! Половина из них занимались собиранием значков и почтовых марок. А у нумизматов же были точно такие монеты, что и у него самого. Однако на его счастье, в тот день к ним зачем-то приехал коллекционер из Москвы. Тоже — лет тридцати пяти, как и Василий Иванович, только солидный, красивый, весь старинного интеллигентного склада. И материал в его альбоме-кляссере был солидный, красивый: большие рубли Екатерины Второй, Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны и даже Петра Первого.

— А монет Ивана Грозного у вас случайно нет? — полюбовавшись на них, спросил Василий Иванович и услышал в ответ:

— Увы! Столь простого материала у меня не бывает. А вас что, интересует Иоанн IV Васильевич?

— Да не столько он, как просто давно уже хочется приобрести или хотя бы увидеть что-нибудь подревнее!

— А, ну тогда посмотрите вот это! — охотно предложил москвич и достал из прозрачного кармашка альбома медную монету с женским профилем. — Я с ней еще не разбирался, но как мне сказали при обмене, это — шестой век!

— Шестой век?! — только и смог ошеломленно переспросить Василий Иванович. Но то, что услышал он после, лишило его всякой надежды на приобретение этой монеты. Оказалось, что она стоила больше половины его месячного заработка. К тому же на руках у него была всего треть этой суммы….

С непередаваемым сожалением он протянул монету обратно, и нумизмат из Москвы вопросительно взглянул на него:

— Что, не подходит?

— Нет, почему, подходит! И даже очень… — со вздохом ответил Василий Иванович и признался: — Просто у меня нет сейчас таких денег…

— Да разве это вопрос? Не извольте беспокоиться! — неожиданно с пониманием улыбнулся москвич, и сам предложил рассрочку: — Я оставлю вам свой телефон, отдадите, как только сможете!

Обмениваясь номерами телефонов, они разговорились и узнали, что, оказывается, коллеги: оба кандидаты исторических наук. Только Владимир Всеволодович был археологом.

Радости Василия Ивановича не было границ. Шутка ли — шестой век! Но оказалось, это — еще только начало!

Покопавшись в своей домашней библиотеке, он, сладко холодея от неожиданного открытия, вдруг определил, что монета не шестого, а второго века, причем не нашей, а — до нашей эры!

Несмотря на поздний час, Василий Иванович немедленно позвонил в Москву и, извинившись, сказал, что у него возник очень серьезный вопрос по приобретенной сегодня монете. В ответ послышался слегка недовольный голос: а в чем, собственно, дело? Тогда он объяснил, что продавший ее Владимир Всеволодович даже не представляет, насколько она древнее и, следовательно, дороже! Разумеется, он готов доплатить. Но — тоже по частям. Хотя бы в течение года…

В ответ на это трубка надолго замолчала. Как сказал потом Владимир Всеволодович, его до глубины души потрясла такая честность и порядочность позвонившего ему человека. До этого он, по собственному признанию, за одним-двумя исключениями, имел в нумизматических кругах дела с такими людьми, которые сами не стеснялись говорить, что встречаются в основном для того, чтобы обмануть друг друга… Наконец, он заговорил, и уже теплым, радушным голосом пригласил своего коллегу в ближайшее воскресенье в Москву, где повел в клуб нумизматов, в котором оказалось множество монет времен античности, и до которого в это раннее апрельское утро Василию Ивановичу оставалось сделать всего несколько шагов…

4

Василию Ивановичу стало как-то не по себе…

Заплатив на входе рубль, Василий Иванович с трудом дождался, пока дежурный запишет данные его паспорта, и вошел в зал. Он не случайно приезжал сюда в самое раннее время. В памяти с детства остались слова: «Кто рано встает, тому Бог дает!» Нельзя сказать, чтобы он верил в них, но и не считаться с этим почему-то не мог. Тем более, что уже несколько раз, опередив таким образом других, он необычайно дешево купил почти коллекционные монеты.

Клуб еще только начинался. Его завсегдатаи выносили раскладные столики, образовывавшие длинные ряды, и выкладывали на них свои кляссеры.

Василий Иванович теперь уже совершенно спокойно шел мимо монет шестого, пятого, четвертого веков, и уж тем более копеек Ивана Грозного, которые, как оказалось, были совсем крошечными, размером с мизиничный ноготь, серебряными монетками.

— У вас ничего античного нет? — без особой надежды на что-нибудь новенькое, спрашивал он у каждого из владельцев столиков, слыша одно и то же:

— Пока нет!

И вдруг старичок-искусствовед, от которого он никак не ожидал услышать положительного ответа, потому что тот собирал только настольные медали, неожиданно сказал, протягивая большую серебряную монету:

— Есть — афинская тетрадрахма[1]. Пятый век до Рождества Христова. Классический период. Лежала у меня для красоты лет тридцать, да вот срочно понадобились средства — на приобретение и реставрацию иконы!

— Как! Вы собираете иконы? — дожидаясь, когда старичок достанет из портфеля монету, удивился Василий Иванович. И услышал в ответ еще более удивленное:

— Да разве их собирают?

— А что же вы с ними делаете?

— Спасаю, мил-человек! — искусствовед испытующе взглянул на покупателя — можно ли с ним так откровенничать? — и, поняв, что можно, добавил: — От варварства и уничтожения!

— Но потом ведь все равно вешаете на стену и смотрите на них? — продолжал стоять на своем Василий Иванович.

— Да разве же на иконы смотрят? — старичок-искусствовед достал, наконец, монету, с сожалением посмотрел на нее, потом — почему-то с еще большим сожалением на Василия Ивановича и сказал:

— Перед ними — молятся… Вот, извольте полюбоваться!

Красота монеты потрясла Василия Ивановича. Профиль Афины и сова на оборотной стороне были настоящим произведением искусства. На его ладони лежало свидетельство высшей точки развития античной культуры — живописи, скульптуры, театра, истории, философской мысли. Время Сократа и Платона, Геродота и Гиппократа, Эсхила, Софокла, Перикла, Фидия…

Все в этой монете было превыше всяких похвал, если бы не цена… Узнав, что она стоит столько, сколько он не заработает и за год, Василий Иванович бережно, словно хрустальную, положил ее на столик, благодарно кивнул искусствоведу и… сам не зная зачем, купил у его соседа за десять рублей совсем затертый асс[2] императора Октавиана Августа.

«Что я наделал? На какие деньги я теперь Насте чай куплю? — сделав это, принялся ругать себя он. — Опять у Володьки до получки занимать придется!»

Слегка успокоенный этой мыслью, Василий Иванович, уже ничего не спрашивая и просто рассматривая монеты, двинулся дальше по рядам.

Клуб понемногу наполнялся людьми.

Ашот Телемакович как всегда запаздывал. Ему не было надобности ходить по рядам и заглядывать в чужие кляссеры. Если у кого-нибудь появлялась монета, достойная его внимания, тот сам подходил к нему и предлагал ее. Вспомнив Ашота Телемаковича, Василий Иванович невольно улыбнулся. Несмотря на то, что ему было под шестьдесят, он был как большой добрый ребенок. И монеты свои любил, словно детей. Когда Василий Иванович первый раз был у него дома, жена Ашота Телемаковича по секрету шепнула, что с некоторыми из них он не может расстаться ни на минуту и даже кладет их перед сном под подушку. А если какую-то вдруг приходится продавать, то после этого он по-настоящему болеет целую неделю, а то и больше…

Василий Иванович в ожидании Ашота Телемаковича посмотрел на входную дверь и увидел Владимира Всеволодовича. Тот шел к нему не свойственным для него быстрым шагом и при этом загадочно улыбался. Он сразу отвел друга к окну, где было меньше народа и, сказал:

— Есть один очень выгодный заказ. Сын министра, сам, как их называют теперь, предприниматель, очевидно не зная, куда девать деньги, хочет собрать коллекцию античных монет. Все подробности он изложит тебе сам. Я же, зная тебя, скажу только одно — не вздумай отказываться от денег! Такой заказ может быть только раз в жизни!

Василий Иванович внимательно выслушал Владимира Всеволодовича и с недоумением посмотрел на него:

— А почему ты сам не возьмешься за него?

— Честно скажу — хотел! — признался тот. — Но у меня скоро защита докторской диссертации, потом надо готовить археологическую партию. Словом — некогда. К тому же, они хотят именно тебя!

— Почему? Я ведь без году неделя в античной нумизматике…

— Откровенно говоря, я и сам поначалу был несколько удивлен этим. Однако потом понял, что они, кажется, навели все необходимые справки о нашем клубе, и ты подошел им больше, чем остальные. Тем более, им нужны не только монеты, но и, как они сказали, художественный сертификат к ним. То есть — твои рассказы! Ну так что, согласен?

— Спрашиваешь…

— Тогда идем!

Владимир Всеволодович вывел друга из клуба и кивнул в сторону большого, тогда еще непривычного для Москвы, мерседеса:

— Вон они! Дальше иди сам… И помни, что я сказал!

Около машины стояли два элегантно одетых молодых мужчины. Один — рослый, с добродушным лицом и толстыми губами, с начальственным видом выслушивал другого, у которого, наоборот, было волевое и жесткое, хотя и красивое лицо. Как понял из разговора Василий Иванович, он предлагал своему начальнику под видом низкосортного горбыля вывозить из страны в Германию первоклассную древесину и заверял, что все проблемы с таможней на границе он берет на себя: вагоны будут опломбированы еще в Москве!

Заметив подошедшего Василия Ивановича, предприниматели замолчали.

— Вы — Голубев? — с какой-то странной усмешкой осмотрев его с головы до ног, уточнил невысокий.

— Да, Василий Иванович, — подтвердил тот.

— Соколов! — почти не глядя, протянул мягкую ладонь сын министра.

— Градов, — здороваясь, назвал себя его подчиненный. — Мне самому все объяснить, Олег Романович, или…

— Я сам! — остановил его сын министра и, не терпящим возражений тоном, сказал: — У моего отца скоро юбилей, и мне хочется порадовать старика чем-то оригинальным, а главное, чтобы это было ему по душе! Картины на стены, охотничьи ружья — все это ему уже дарили и подарят… А он у меня, только это, разумеется, строго между нами, верующий. Есть у него такая странность. Иконы я ему уже дарил, причем, две из них, как говорят, чудотворные. А тут недавно Градов презентовал отцу несколько юбилейных рублей, смотрю, он обрадовался даже такому пустяку. И тут мне подумалось, вернее, опять же он предложил, — кивнул он на Градова, — а что если подарить отцу коллекцию античных монет, связанных с христианством, снабдив их пояснительным текстом, лучше всего в художественной форме?

— Да, — вставил Градов. — Это наше первое условие.

— Ну, думаю, оно не самое сложное! — улыбнулся Василий Иванович. — Я постараюсь написать к каждой монете по небольшому рассказу а, может быть, даже удастся сделать сразу на все — одну общую повесть…

— Мне кажется, большая, содержательная повесть — лучше коротких рассказов! — немедленно ухватился за это предложение Градов.

— Пожалуй, да, — согласно кивнул Соколов и уточнил. — Тогда дело остается за монетами! Сколько их будет всего в нашей коллекции?

— Не знаю… — растерялся Василий Иванович, пока еще смутно представлявший себе тему, за которую ему предлагали взяться. — Может быть, десять, или даже пятнадцать!

— Шестьдесят! — снова вмешался в разговор Градов, и Соколов опять согласился с ним:

— Да-да, это ты хорошо придумал — как раз по числу лет отца!

— Шестьдесят, так шестьдесят… — согласился Василий Иванович. — Между прочим, одна уже есть! Вы представляете, я, словно специально, купил сегодня для вас, простите, для вашего отца, монету Октавиана Августа. Как раз в годы его правления, согласно библейской легенде, родился Христос… — принялся объяснять он, показывая поочередно сыну министра и его подчиненному монету, истертую и побитую до такой степени, что в ней с трудом можно было различить профиль римского императора.

Соколов, едва взглянув на нее, равнодушно кивнул, но Градов неожиданно возмутился.

— Да вы что, не понимаете, для кого предназначена эта коллекция?! Вас что, не предупредили, кем является отец Олега Романовича? — почти с ужасом спросил он. — Нет, так дело не пойдет! Нам известно, что вы имеете связи с самыми крупными нумизматами. И поэтому наше второе условие: все монеты должны быть идеального качества, более того — самыми лучшими в стране!

— Например, как эта? — уточнил Василий Иванович и показал денарий Тиберия.

— Вот это совсем другое дело! — одобрил Градов, но тут же с сомнением посмотрел на монету: — А она — подлинная?

— Конечно!

— Но ей ведь — тысячи лет, а она, глядите, совсем как новенькая! — поддержал своего заместителя сын министра.

— Потому что из клада! — улыбнулся Василий Иванович и принялся объяснять: — А в кладе, как известно, старались класть самые лучшие, то есть, настоящие и полновесные монеты. Еще лучше, которые и в обращении почти не были! У нумизматов есть даже термин: закон сохранения кладов!

— А-а, ну это совсем другое дело! — сразу успокоился Соколов. — Я по этому закону и сейчас живу. Тоже предпочитаю оставлять себе только самые проверенные и новые доллары! А, кстати, что это за монета?

— Денарий римского императора Тиберия!

— Того самого, при котором, как, говорил мне отец — распяли Христа? Он называл его еще «денарием кесаря»! Отлично-отлично! Это как раз то, что и нужно!

— Но, простите… — замялся Василий Иванович. — Этот денарий я должен отдать его новому хозяину, а он вряд ли согласится его продать!

— Не согласится за большие деньги, продаст за очень большие! — словно о само собой разумеющемся сказал сын министра.

— Вот именно! — подхватил Градов. — Без этой монеты, сами понимаете, нам теперь никак нельзя!

— Так что начало, как говорится, положено, — довольно заметил Соколов и кивнул Градову: — Кстати о деньгах…

Тот расстегнул свою сумочку и протянул Василию Ивановичу, который просто глазам своим не поверил — целую пачку сторублевок.

— Мы даем вам для начала десять тысяч рублей, — сказал Соколов. — Девять тысяч на приобретение монет, а тысяча вам, в качестве аванса. Как только понадобится еще, Градов доставит столько же. Нужно будет, привезет еще. А вы, после выполнения заказа, учитывая его сложность и срочность, получите еще пять… даже шесть тысяч рублей!

На этот раз Василий Иванович отказался верить и собственным ушам.

— Вы хотите сказать, что — в итоге — я заработаю семь тысяч рублей?! — изумленно переспросил он.

Вместо ответа Соколов презрительно усмехнулся и строго предупредил:

— Денег на монеты не жалеть! Мне для отца — ничего не жалко!

— И отсюда, наконец, наше последнее, но самое главное условие, — словно дождавшись своего, подхватил Градов: — Вы должны уложиться ровно в один месяц!

— В один месяц?! А если не успею?.. — на всякий случай уточнил Василий Иванович.

— Тогда придется заплатить неустойку! Скажем, вашей кооперативной квартирой… Думаю, ее хватит, чтобы покрыть наши затраты и тот моральный ущерб, который понесет Олег Романович, не сделав своему отцу столь достойный подарок на юбилей! — усмехнулся Градов, и по его лицу было не понять, шутит он или говорит серьезно.

Василию Ивановичу неожиданно сделалось как-то не по себе. Но он тут же отогнал от себя худшее. Не отказываться же ему было от всего этого! Правду сказал его друг: такой заказ может быть только раз в жизни…

— Ладно, — не раздумывая больше, сказал он. — Я — согласен!

— Тогда, как говорится, время пошло! — уже по-деловому пожал ему руку Соколов и, словно забывая о Василии Ивановиче, обратился к Градову: — Так ты определился с местом нашего первомайского отдыха?

— Пока нет! — виновато ответил тот. — Где мы уже были, вам неинтересно. А в новых местах — если охота хорошая, то рыбалка плохая, если рыбы много, то наоборот зверя почти нет…

— А вы поезжайте в Покровку! Это недалеко, на Смоленщине, — неожиданно для самого себя предложил Василий Иванович. — Я оттуда родом, не был там, правда, с самого детства. Но наши места всегда славились и тем, и другим!

— Слышал? — уточнил у Градова Соколов. — Запиши на всякий случай адрес и все проверь. Ну, а теперь я домой. А ты?

— А я, с вашего позволения, задержусь немного! — отозвался тот. — Тут у меня еще кое-какие дела!

Попрощавшись с начальником, Градов направился к своей машине, которая стояла неподалеку.

Соколов сел в мерседес, и тот мягко и важно поехал по улице.

А Василий Иванович с суммой, на которую можно было купить такую машину, заторопился обратно в клуб…

5

— А, собственно, в чем дело? — насторожился Василий Иванович.

Все то, что было дальше, происходило словно в сказочном сне, какие бывают разве что только в детстве. Первым делом Василий Иванович подбежал к старичку-искусствоведу и купил у него на половину аванса афинскую тетрадрахму. Затем нашел Владимира Всеволодовича и рассказал ему о результатах переговоров с Соколовым.

Тот внимательно выслушал его и озадаченно покачал головой:

— Да, брат, таких жестких условий на Руси не было, пожалуй, со времен татаро-монгольского ига!

— Ничего! — улыбаясь, беспечно махнул рукой Василий Иванович: — У меня еще целый месяц на повесть и четыре воскресенья на поиск монет!

— Три! — поправил его Владимир Всеволодович.

Василий Иванович с недоумением посмотрел на него, и тот объяснил:

— Пока тебя не было, объявили, что следующего клуба не будет!

— Это еще почему?

— Так ведь — Пасха!

Улыбка сразу сползла с лица Василия Ивановича.

— Вот новости… Пасха — это дело верующих, а мы тут при чем? — возмутился он и услышал в ответ:

— А так у нас каждый год. Многие по традиции поедут на кладбище, поминать умерших родственников. Народу будет мало, выручки за входные билеты тоже, а какой смысл руководству клуба зря платить за аренду помещения?

Владимир Всеволодович посмотрел на донельзя расстроенного друга и успокаивающе положил ему руку на плечо:

— Ничего, я обзвоню, а если понадобится, обойду всех знакомых нумизматов. Они с тобой и без всякого клуба встретятся!

— Спасибо! — обрадовался Василий Иванович и озадаченно покрутил головой. — Честно говоря, я даже не знаю, с чего и начать! Просто понятия не имею, какие монеты нужны, о чем писать…

— От кого я это слышу: от кандидата наук или от своего первокурсника? — с легким удивлением посмотрел на него Владимир Всеволодович и посоветовал: — Сходи в библиотеку, возьми литературу о христианстве. Конечно, все эти атеистические книги мало что общего имеют с наукой, — поморщился он, — но, тем не менее, по ним ты сможешь хотя бы изучить географию, чтобы знать, монеты каких государств были связаны с христианством. А вот для повести, чтобы все было достоверно и правильно, лучше всего обратись к первоисточникам!

— Это к Библии, что ли?

— К Евангелию, — уточнил Владимир Всеволодович. — Изучи все, что касается древней Иудеи… Погоди! — перебивая самого себя, радостно воскликнул он. — Кажется, я знаю, кому можно позвонить прямо сейчас! Мой начальник, Исаак Абрамович, узнав, что ему заплатят хорошие деньги, не то, что приедет, а просто примчится сюда! А уж монеты древней Иудеи у него, наверняка, есть в коллекции!

— А они — лучшие в Союзе?

— О, брат! У него все самое лучшее! Это такой золотой жук, что…

Василий Иванович проводил благодарным взглядом отправившегося к телефону-автомату друга и только тут заметил, что около него стоит, не сводя с него внимательных глаз, пожилой мужчина, опиравшийся на трость. Все знали его, как просто Юрия Ильича, но Василию Ивановичу случайно было известно, что это — помощник генерального прокурора.

— Простите, у меня к вам небольшой разговор! — сказал он.

— А, собственно, в чем дело? — насторожился Василий Иванович, почему-то вспомнив явно противозаконные предложения Градова своему начальнику. Сразу в памяти всплыли знакомые по кинофильмам слова «свидетель», «соучастник» и даже «обвиняемый»… Но оказалось, что помощник генерального прокурора в клубе был тоже — всего лишь азартным коллекционером.

— Это вы купили монету древних Афин? — с трудом скрывая волнение, спросил он.

— Да! — постепенно обретая уверенность, ответил Василий Иванович. — А что?

— Дело в том, что я уже несколько лет желал приобрести ее, и вот — поздновато сегодня пришел… — объяснил Юрий Ильич и предложил: — Может, возьмете за нее отличную серебряную египетскую монету? Разумеется, с небольшой доплатой с моей стороны…

— Зачем мне Египет? — удивился Василий Иванович, ощущая в руке нагретую монету. — Нет, простите, Афины я купил исключительно для себя!

— Жаль… — с искренним огорчением развел руками Юрий Ильич и протянул визитную карточку, на которой были только имя и отчество с приписанным внизу от руки номером телефона. — Но если вдруг надумаете, вот мой телефон. Звоните в любое время дня и ночи!

Едва помощник генерального прокурора отошел, как вернулся Владимир Всеволодович.

— Сейчас приедет! — улыбаясь, сообщил он. — Обещал привезти сразу две монеты: одну древней Иудеи, причем, как раз того года, когда был распят Иисус Христос и вторую — Антиохии.

— А ее-то зачем? — не понял Василий Иванович.

Владимир Всеволодович внимательно посмотрел на него и покачал головой:

— Слушай, мне кажется, ты совсем от радости голову потерял! Тебе нужны монеты, связанные с христианством?

— Да!

— Тогда это именно то, что тебе и нужно! По словам Исаака Абрамовича, а в том, что касается истории, ему можно верить безоговорочно, именно в Антиохии христиане впервые стали называться христианами! — терпеливо объяснил Владимир Всеволодович, и все терпение его на этом закончилось. — Ну, а теперь мне давно пора пройтись по рядам! Тем более что тебя, говорят, Ашот Телемакович везде уже обыскался!

6

Увидев вошедшего вслед за мужем чужого мужчину, Настя изменилась в лице…

Из клуба Василий Иванович вышел в самом прекрасном настроении с двумя первыми монетами для отца Соколова. Не испортило это настроение ни то, что Исаак Абрамович оказался не жуком, а самым настоящим скорпионом, затребовав тройную цену. Ни то, что Ашот Телемакович, получив долгожданную монету, (как оказалось с крайне редким изображением на обороте) в ответ на робкое предложение продать ее, сказал, что охотился за ней больше десяти лет и теперь не продаст ни за какие деньги…

«Ничего страшного! — мысленно махнул он рукой на это. — Найду другой денарий Тиберия! Может, и не такой редкий, но еще более красивый!»

Многие нумизматы после закрытия клуба направились в сквер, чтобы продолжать свои обмены. Василий Иванович обычно всегда присоединялся к ним. Но на этот раз он впервые за весь год не стал оставаться. Владимир Всеволодович был прав: нужно было, не теряя времени, садиться за изучение совершенно чужой и незнакомой ему темы. Да и хотелось как можно скорее порадовать Настю. К тому же начало давать о себе знать сердце — с таким, как у него, радоваться и то следовало осторожно. И он медленно направился к метро, как вдруг услышал, что кто-то зовет его, оглянулся и увидел… выглядывавшего из поравнявшейся с ним машины Градова.

— Садитесь, Василий Иванович! Подвезу! — приоткрывая дверцу, позвал он.

— Но я ведь не из Москвы… — растерялся Василий Иванович и услышал настойчивое:

— Садитесь-садитесь, мне все равно по пути!

— Как это? — не понял Василий Иванович, усаживаясь в машину.

— А у меня… дача по вашему направлению! — слегка замявшись, ответил Градов.

Василий Иванович понимающе кивнул, по привычке потянулся в карман за запиской, чтобы проверить, все ли дела сделал в Москве, и только тут вспомнил о поручении жены…

— Простите, но мне еще нужно зайти в магазины! — взялся он за ручку дверцы с явным намерением выйти.

Однако Градов не дал ему сделать этого.

— Заедем и в магазины! — успокоил он и, мельком взглянув на него, добавил: — У вас очень болезненный вид, и это когда на руках такая сумма денег! Да я просто обязан довезти вас домой!

— Даже не знаю, как вас и благодарить! — устраиваясь удобнее, благодарно улыбнулся Василий Иванович.

— Соколову спасибо скажите, — усмехнулся в ответ Градов: — Я ведь у него не только заместитель, но и начальник охраны! Включая не только его личной персоны, но и так сказать, всех интересов! Итак, с какого магазина начнем?

Василий Иванович хотел было назвать адрес магазина, в котором обычно покупал продукты, но, вспомнив про полученный аванс, беспечно махнул рукой:

— С любого продовольственного!

На машине они за десять минут сделали то, на что ему потребовался бы час, если не больше. Градов повсюду сопровождал его так, словно был сейчас его начальником охраны. Одно только покоробило Василия Ивановича, случайно перехватившего в зеркале взгляд Градова. Даже несмотря на то, что на этот раз он брал далеко не самые дешевые продукты, тот смотрел на него с плохо скрываемой усмешкой.

— Все! — наконец объявил Василий Иванович и ахнул: — Самое главное чуть не забыл! Мне ведь еще хороший чай купить надо…

Он принялся рассматривать пачки чая на витрине, но тут Градов, окончательно не выдержав, остановил его:

— Хорошего чая здесь нет, и никогда не было. Если вам нужен, действительно, хороший чай, то сейчас я завезу вас в магазин, где продают такой, что, поверьте, ваша жена будет просто счастлива!

Что касается чая, Градов оказался полностью прав — лучшего вряд ли можно было найти во всей Москве. А вот что касалось Насти…

Увидев вошедшего вслед за мужем чужого мужчину, она вздрогнула и так изменилась в лице, что Василий Иванович испугался и принялся ругать себя за то, что не догадался хотя бы предупредить ее с дороги звонком.

«Еще бы не испугаться, когда полгода сидишь взаперти и вдруг такой сюрприз!» — подумал он, понимая состояние жены, и виноватым голосом предложил:

— Познакомьтесь! Это тов… господин Градов. — поправился он, показывая на заместителя Соколова. — А это — моя жена — Анастасия Семеновна!

Настя, едва подав руку, сразу извинилась и не то, что ушла — ускользнула в свою комнату.

— Простите ее! — попросил Василий Иванович. — Она у меня не привыкла к гостям. А вы, может, чаю с дороги попьете?

— Нет! — решительно отказался Градов, у которого тоже вдруг ни с того, ни с сего испортилось настроение, и, со знакомой уже усмешкой оглядев с порога квартиру, заторопился уходить: — Я лучше пойду!

Проводив гостя, Василий Иванович бросился к комнате Насти. Дверь у нее впервые за весь год оказалась закрытой на защелку.

— Настя, прости! — крикнул он. — Я даже не думал, что это так тебя испугает! Как ты там?

— Где ты с ним познакомился? — вместо ответа послышался из-за двери приглушенный голос.

— В клубе!

— Он что — тоже нумизмат?

— Нет! Это помощник предпринимателя Соколова, который решил собрать коллекцию античных монет для своего отца.

— И ты… взялся помогать им?!

— Да! Ты даже не представляешь, какой это выгодный заказ! Один только аванс — тысяча рублей! А всего мы заработаем на нем — целое состояние…

Дверь тут же открылась, и на пороге появилась бледная Настя.

— Умоляю тебя, откажись от этого заказа и вообще держись подальше от этого человека!

— Погоди… — растерялся Василий Иванович. — Ты что, знаешь Соколова и Градова?

— Я просто хорошо знаю таких людей, — уклоняясь от прямого ответа, с болью в голосе ответила Настя. — Общение с ними не принесет нам добра! Прошу тебя, немедленно откажись от этого заказа, каким бы он выгодным ни был!

— Хорошо… ладно… Я поговорю с ним, как только опять увижу его…

— Нет, сделай это прямо сейчас!

— Но как? Он ведь уже уехал…

— Да нет, стоит еще во дворе! — усмехнулась Настя и, перехватив недоуменный взгляд мужа, объяснила: — Я видела в окно.

— Наверное, что-то с машиной… — предположил Василий Иванович.

— Какой же ты у меня… — с невольной улыбкой покачала головой Настя и сказала: — Запомни: у этих людей никогда не бывает ничего «наверное» или «случайно», у них всегда все — наверняка! Ради Бога, отнеси все то, что ты у них взял и попроси раз и навсегда забыть дорогу к этому дому!

— Ради Бога и не подумал бы! Но ради тебя… для твоего спокойствия… — Василий Иванович согласно кивнул Насте и выскочил из квартиры.

Машина Градова, действительно, еще стояла во дворе. Сам Градов сидел в ней с каким-то потерянным, злым лицом.

— Что это? — недоуменно взглянул он на протянутые Василием Ивановичем деньги и небольшой пакетик.

— Девять тысяч рублей и три монеты, — ответил тот. — Правда, одна не совсем по теме, но такая, что вы без труда сможете обменять ее на то, что вам нужно…

— Мы?! — недоуменно взглянул на него Градов.

— Ну, не сами, конечно, а тот, кто займется вашим заказом. А я… отказываюсь от него!

— Как это отказываетесь? — Лицо Градова снова стало волевым и жестоким. — У нас не отказываются. А если кто вдруг решится…

Он распахнул кожаный плащ, словно ища в карманах сигареты, и Василий Иванович увидел у него за поясом — отливающий вороненой сталью пистолет…

Убедившись, что Василий Иванович заметил его, Градов напоследок знакомо усмехнулся, захлопнул дверцу и, не прощаясь, на бешеной скорости — хорошо хоть детей на пути не было — помчался прочь со двора.

Василий Иванович только и успел проводить его машину не на шутку встревоженным взглядом.

Настя была права. Дело было намного опаснее, чем он мог даже предположить. Теперь ему оставалось только одно: как можно быстрее выполнить этот заказ…

7

— Простите, — слегка растерялся Василий Иванович. — Это вы… мне?

Рано утром, не выспавшийся, пошатывающийся спросонок Василий Иванович вышел из своей комнаты и направился в ванную комнату — умываться.

— Опять почти до утра занимался? — с упреком встретила его Настя. — Совсем себя не бережешь!

— Ты, между прочим, тоже всю ночь не спала! — откликнулся тот.

— Я другое дело — у меня сердце здоровое! — заметила Настя и, подойдя к зеркалу, не без тревоги уточнила: — Что, по лицу заметно?

— Да нет, — улыбнулся Василий Иванович. — Просто и у тебя сквозь дверные щели свет видно!

Когда они сели завтракать, уже окончательно проснувшийся и посвежевший, он бодро перечислил то, что ему удалось сделать:

— Поднял всю домашнюю библиотеку, изучил по научным и художественным книгам все, что касается древней Иудеи, так что детали быта для сбора монет и написания повести мне теперь более-менее понятны. Осталось только просмотреть религиозный материал и придумать сюжет.

Настя подала ему бутерброд с красной рыбой — лакомство, которого в этом доме у них еще не было, и сказала:

— Придумаешь! Ты же ведь у меня умница! Только, пожалуйста, не задерживайся и… береги себя!

Первый раз Василий Иванович слышал от Насти такие слова. Да после них он не то, что какой-то заказ выполнить, целые горы свернуть был готов!

В школе все прошло, как нельзя лучше.

Одно только слегка омрачило его настроение. То, что он солгал, причем, впервые в жизни. Когда он пока просто так, для показа, пустил по рядам тетрадрахму Афин, кто-то из учеников уронил ее на пол…

— «Осторожнее!» — испуганно вскричал он и потребовал немедленно вернуть монету, чтобы ее не разбили…

И это была ложь. Потому что такая монета просто не могла разбиться…

А в остальном все было прекрасно. Рассказ о Максимине Фракийце понравился комиссии так, что ее председатель долго тряс ему руку, говорил, что не видел и не слышал ничего подобного и заверял непременно заехать еще раз, с представителем из министерства.

— Талант! Самородок! — только и слышалось со всех сторон.

— Такой прекрасной популяризации истории не было со времен книг Яна и Немировского!

— Вам надо непременно все это записать и издать!

— Да кому все это нужно? — вяло отговаривался смущенный Василий Иванович и слышал еще более дружное:

— Как это кому? Им! Нам! Всем!

Кто-то просил Василия Ивановича поделиться своим опытом через центральный учительский журнал и газету.

Кто-то обещал посодействовать публикации всех его рассказов…

Директор, подменявший теперь заболевшего учителя математики, с чувством заявил, что оценка комиссией всей работы школы была прямо пропорциональна качеству прекрасного рассказа!

В конце концов, устав от похвал, Василий Иванович после уроков забежал в школьную библиотеку. Здесь он взял «Забавную Библию» и еще несколько религиозных, точнее, как он сразу определил, пролистав их, — антирелигиозных книг. То же самое повторилось и в городской библиотеке. На его вопрос, нет ли у них настоящей Библии, библиотекарь с опаской оглянулась на дверь, затем на выбиравших книги читателей и строго сказала:

— Простите, мы ТАКОГО не держим!

— Где же мне тогда ее отыскать? — искренне огорчился Василий Иванович.

Любому другому библиотекарь во избежание неприятностей с гневом указала бы на дверь, но этот читатель был хорошо знаком ей, она знала, что перед ней кандидат наук и порядочный человек, всегда возвращавший книги в срок, и поэтому, знаком попросив его подойти ближе, шепнула:

— Конечно же, в храме!

Пришлось Василию Ивановичу последовать ее совету.

Сев в автобус, он доехал до центральной площади, около которой находился не закрывавшийся даже в самое трудное для веры время собор, вошел в открытую калитку и растерялся, не зная, куда дальше идти.

К счастью, как раз в это время из церковных дверей вышел старенький священник. В руках у него была небольшая темная книга с серебристым крестом на обложке. Василий Иванович собрался было обратиться к нему со своим вопросом, но тот сам опередил его.

— Ага! — словно сам себе тихо сказал он, будто убеждаясь, что перед ним именно тот, кто ему нужен, и приветливо улыбнулся: — Ну, здравствуй… здравствуй, пропащая душа!

— Простите, — слегка растерялся Василий Иванович. — Это вы… мне?

— Тебе, тебе! — кивнул священник. — Сейчас многие, хоть и с оглядкой, идут сюда. Все-таки — такой юбилей!

— Какой юбилей? — не понял Василий Иванович и принялся лихорадочно перебирать в памяти все подходящие даты. 600-летие Куликовской битвы отметили уже давно, 200 лет победного штурма Измаила еще будет в следующем году… А в этом… разве что 70-летие возобновления Патриаршества в стране? Как раз сугубо церковный праздник. Но нет. Оказалось, что есть куда более важная дата.

— Год тысячелетия крещения Руси! — назвал ее священник и с сожалением покачал головой. — Вот ведь до чего мы дошли… Детей истории учим, а самого главного в ней и не знаем! Ну да ладно, не все сразу! Ты ведь сюда за этим пришел? — спросил он, показывая книгу.

— Да! — опешил Василий Иванович. «Ну, ладно, допустим, он мог где-то видеть меня и знать, что я учитель истории — но откуда ему известно, что именно мне нужно?!»

Однако времени на обдумывание ответа не было. Священник уже протягивал ему книгу.

— Тогда держи!

— Вот спасибо! — обрадовался Василий Иванович. — Я постараюсь, как можно быстрей изучить ее и вернуть!

— А вот этого как раз и не нужно! — священник улыбнулся и положил свои почти невесомые пальцы на его руку: — Это подарок. А приходить — приходи. Особенно, когда у тебя созреют вопросы и начнутся трудности! Спросишь отца Пафнутия…

Он еще раз приветливо улыбнулся и снова скрылся в храме. Будто его и не было…

«Странный старичок! И о каких это вопросах и трудностях, интересно, он говорил?» — подумал Василий Иванович. Но долго размышлять над этим у него не было времени. Не терпелось как можно скорее заглянуть в необходимую для начала работы над заказом книгу…

8

В голосе Владимира Всеволодовича послышалась тревога…

Выйдя из калитки, Василий Иванович присел на лавочку, на которой во время воскресных служб сидели нищие, и нетерпеливо стал листать полученное от священника Евангелие. Привыкший еще со времен работы над диссертацией читать очень быстро, он только успевал переворачивать страницы. Внезапно что-то встревожило его, и он начал листать с начала — уже медленнее. Еще медленнее… еще… И все равно никак не мог найти то, что хотел.

Прошел час, другой… Спохватившись, Василий Иванович заспешил на остановку, сел в автобус и уже в нем продолжил чтение, не замечая, что кто-то смотрит на него, читающего книгу с крестом на обложке, с усмешкой, а кто-то и с явным осуждением… В конце концов, он так увлекся, что проехал несколько нужных остановок и вернулся домой, когда Настя, судя по ее виду, уже совсем заждалась его.

— Ну, наконец-то! — встретила она мужа, хотела по привычке взять портфель, но он не позволил ей сделать этого: уж слишком тяжелым был тот сегодня из-за книг.

— Мне никто не звонил? — как обычно спросил он и как обычно — у Насти с этим строго было всегда — услышал в ответ:

— Все дела потом. Сначала давай пообедаем, точнее, поужинаем!

Василий Иванович ел, рассказывая, как было в школе, и что он делал потом в библиотеке.

Настя слушала, подперев кулачком щеку, и только после того, как он допил кисель, пожаловалась:

— Представляешь, он уже дважды звонил!

Василий Иванович сразу понял, о ком идет речь, но все же на всякий случай уточнил:

— Кто — он?

— Кто-кто… Градов! Я оба раза трубку бросила, но он успел сказать, что ваш договор с Соколовым остается в силе, и завтра он привезет тебе еще десять тысяч рублей.

— Благодаря этому, у нас хоть деньги появились, и теперь я могу себе новую коллекцию составить! Качеством — под стать этой монете!

Василий Иванович, достав из кармана, с любовью погладил афинскую тетрадрахму.

— А прежние тебя чем не устраивают?

— Понимаешь, рядом с ней они уже как-то перестали смотреться!

Настя с удивлением посмотрела на мужа. Но тот, поглощенный рассматриванием монеты, даже не заметил этого и рассеянно продолжил: — Да и вообще, все это, кажется, даже интересно… Одно мне только с этим заказом пока не совсем понятно… То есть не понятно совсем…

— Ты это о чем? — с тревогой взглянула на него Настя.

Поняв, что проговорился, Василий Иванович задумался, как теперь сказать жене о том, что так насторожило его во время изучения Евангелия, но тут в коридоре раздался телефонный звонок.

— Опять звонит… — нахмурилась Настя и умоляюще посмотрела на мужа. — Пожалуйста, сделай так, чтобы он передал тебе деньги где угодно, только не здесь!

— Хорошо! — успокаивающе кивнул ей Василий Иванович, с самым решительным видом поднял трубку, но, услышав знакомый голос, радостно крикнул: — Это Володька!

Настя из деликатности прикрыла дверь на кухню, и Василий Иванович мог теперь поделиться с другом неожиданно возникшими у него опасениями по поводу заказа.

— Понимаешь, — сказал он. — Я тут пролистал все Евангелие и обнаружил, что в нем упомянуто всего три-четыре города, в которых могли чеканить монету: Иерусалим, Тир, Сидон, Рим… Ну, с учетом того, что я в спешке, наверняка, что-нибудь пропустил, максимум семь. А откуда же тогда брать еще пятьдесят три?

— Я как раз тоже над этим думал. Скажи… — в голосе Владимира Всеволодовича послышалась тревога. — Они не ограничили тебя историческими и географическими рамками?

— Нет, — припомнив разговор, ответил Василий Иванович. — Я точно помню: Соколов сказал, что ему нужна коллекция античных монет, связанных с христианством.

— Слава Богу! — обрадованно воскликнул Владимир Всеволодович. — Этим они полностью развязали нам руки. Ведь тогда это могут быть монеты почти всех государств первого века и даже гораздо позже!

— Как это? — не понял Василий Иванович и услышал:

— Очень просто! После воскресения Христова его апостолы обошли с проповедью едва ли не весь тогдашний античный мир! Дошли до Египта, до Афин… Кстати, у тебя есть прекрасная тетрадрахма, можно отдать и ее!

— Нет! — словно испугавшись, воскликнул Василий Иванович и поспешно пояснил: — Я решил оставить ее себе…

— Ну, как знаешь… Нам и без нее монет теперь хватит! — слегка удивленно согласился Владимир Всеволодович и продолжил: — Ведь апостолы дошли до Британии, Испании, даже Индии… Кроме того, тогда нам подойдет император Нерон, который начал первые гонения на христиан. И, наоборот, Константин Великий, при котором христианство стало государственной религией. Наконец, золотые византийские монеты десятого-одиннадцатого веков с изображением Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы! Материала — хоть отбавляй. Лишь бы только у них денег хватило!

— Чего-чего, а с этим проблем у них, кажется, нет! — усмехнулся Василий Иванович. — Завтра еще обещали привезти.

— Тогда так, — уже деловым тоном сказал ему Владимир Всеволодович. — Я займусь организацией поиска монет, а ты пока нажимай на повесть!

— Не беспокойся, за этим дело не станет! Спасибо тебе! Что бы я без тебя делал?

— Что-что… Жил бы спокойно! Ведь это же я тебе такой заказ сосватал. Значит, и ответственность за него тоже несу я. По крайней мере, перед тобой! Но помни, что я сказал в клубе: к повести на такую тему надо отнестись очень ответственно, даже если она пишется и для одного человека. Хоть мы с тобой не филологи, но должны знать пословицу «То, что написано пером, не вырубить топором!». Вдруг он захочет ее опубликовать? Представляешь, какая тогда на тебя ляжет ответственность, а если точнее сказать, грех за возможные неточности?

— Ты говоришь так, будто бы сам веришь в Бога! — с удивлением заметил Василий Иванович.

— Как бы тебе сказать… — даже слегка растерялся Владимир Всеволодович. — Не так, чтобы очень, но скажем так — как ученый историк, вполне доверяю! А ты?

— Я? — в свою очередь тоже не нашелся, что сразу ответить Василий Иванович. — Вообще-то я всегда считал, что вера — это удел старушек в храме, которым нечем уже больше жить, и которые лишь заглушают этим страх перед скорой смертью! Двух таких я постоянно встречаю в автобусе, когда еду в клуб. Представляешь, сегодня дал им пять копеек на свечку и…

— Алло! Алло! Что замолчал?

— Да так — случайное совпадение…

— И все же?

— Представляешь, дал сегодня пять копеек на свечку и вот — получил этот заказ! Но давай лучше по существу. О чем мы с тобой говорили?

— О том, веришь ты сам или нет!

— Если по правде, то просто никогда не задумывался над этим всерьез… — уже прямо признался Василий Иванович.

— Вот и у меня вечно не хватает на это времени! — согласно вздохнул Владимир Всеволодович. — Учеба, преподавание, то одна диссертация, то вторая, и еще каждое лето — раскопки… Все, не смею тебя больше отвлекать! — оборвал он себя на полуслове. — И себе самому не советую отвлекаться!

Настя тоже, давая возможность мужу заняться работой, не стала донимать его обычными вечерними разговорами. Даже не попросила повторить ей рассказ про Максимина Фракийца.

Уединившись в своей комнате, Василий Иванович разложил на столе взятые в библиотеках книги и принялся изучать их одну за другой.

Все в них, на первый взгляд, казалось, было логично и правильно. Но его опытный взгляд ученого историка сразу уловил, что с научной точки зрения здесь было явно что-то не то. Одни и те же цитаты. Одни и те же формулировки. И выводы одни и те же. Книг много, а все в них одно и то же. Будто хор под управлением одного дирижера…

Когда же он решил на всякий случай перепроверить цитаты по первоисточнику, то возмущению его не было границ. Одна цитата была искажена до неузнаваемости. Вторая оборвана на половине, что придавало ей прямо противоположный смысл. А третья… третьей не было вообще!

Закончилось все тем, что Василий Иванович бросил эти книги обратно в портфель и снова принялся за Евангелие.

Все здесь было чуждо и непонятно ему. Более того — вызывало резкий протест, ведь он с детства не верил ни одному слову, которое говорилось тут. И, тем не менее, давняя привычка больше доверять первоисточникам, чем составленным на их основе книгам, невольно взяла верх, заставляя продолжать чтение Евангелия…

Рядом, напоминая о повести, лежала открытая тетрадь с авторучкой. Нужно было найти хотя бы название. И тут его глаза остановились на словах: «Во время оно…» Когда-то он уже слышал их. Но когда, где?.. И вдруг вспомнилось: все в том же самом детстве! В единственном на всю округу храме, куда однажды возила его из Покровки соседка бабушка Поля.

Смутно припомнились темные лики икон, свечи… крестившиеся и кланявшиеся люди, много людей — судя по всему, наверное, это был какой-то большой церковный праздник. И громкий, протяжный, на весь храм голос священника: «Во время оно…». То есть, в то самое время, если перевести эти слова на современный язык.

Сомнений больше не оставалось. Вот он — готовый заголовок!

Василий Иванович быстро вывел на листе: «Время оно» и усмехнулся:

— Как говорили древние римляне, тот сделал половину дела, кто уже начал его!..

9

— Ну, ты сравнил! — даже задохнулся от возмущения Василий Иванович.

Однако, прошел вечер, ночь, за ними — день, другой, третий…

Новая комиссия еще больше хвалила Василия Ивановича и обещала пригласить на урок заместителя министра образования.

— Твои рассказы произвели эффект взрыва сверхновой звезды! — сообщил подменявший заболевшего учителя астрономии директор. — Приезд замминистра в нашу школу встревожил все областное начальство, но только не меня. Лично я так же бесконечно уверен в тебе, как бесконечна наша расширяющаяся Вселенная!

Василию Ивановичу и впрямь позвонили из столичного журнала и попросили прислать его рассказы в машинописном виде, через два интервала. Владимир Всеволодович тоже то и дело сообщал, что у них все больше и больше нужных монет. Беда пришла оттуда, откуда ее не ждали.

Прошло еще два дня, миновала неделя, а лист как был, так и оставался чистым.

— Начинай! — умоляла его Настя.

— Пиши! — требовал Владимир Всеволодович.

С Настей было проще: он обещал ей непременно успеть с повестью в срок и даже делал вид, что что-то пишет. А что касается друга, то его провести было куда сложнее…

— Ну не могу я писать, не веря в то, что пишу! — признался он, наконец, шепотом, чтобы не слышала Настя, в телефонную трубку и услышал в ответ недоуменное:

— Но ведь сочиняешь же ты без труда прекрасные рассказы о Гомере, Пифагоре, Сократе…

— Ну, ты сравнил! — даже задохнулся от возмущения Василий Иванович. — Это ведь реально жившие люди. А тут — легендарная личность!

— Ты так считаешь? — задумчиво переспросил Владимир Всеволодович. — А я вот читал в очень серьезных научных журналах, изданных, правда, за рубежом, — тут он сам перешел на шепот, словно боясь, что его тоже могут подслушать, — что надежных доказательств историчности Иисуса Христа в десятки, сотни раз больше, чем доказательств реальности существования того же, к примеру, Сократа…

— Сократа?!

— А почему бы и нет? Ведь, если разобраться, то о Сократе мы знаем лишь из трудов Платона. Да и то по рукописям времен Средневековья! А уж то, что касается Пифагора, Гомера и многих других, в ком мы уверены, что они жили, то тут вообще наши знания основываются подчас на одной-единственной строке, причем, порой из весьма сомнительных источников! А тут — свидетельства римских, иудейских, греческих писателей, современников Христа и, наконец, — Евангелие. Кстати, многие великие ученые нисколько не сомневались, да и сейчас не сомневаются в этом!

— Например?

— У тебя есть минутка?

— Да хоть целый день!

— Тогда подожди…

День не день, но прошло не меньше получаса, пока в трубке снова послышался торжествующий голос Владимира Всеволодовича:

— Вот, нашел! Надеюсь, тебе, как историку, имя академика Бузескула[3] о чем-нибудь говорит?

— Еще бы! — даже слегка обиделся Василий Иванович.

— Тогда слушай. Вот что он пишет: «Воскресение Христа подтверждено историческими и археологическими находками с такой несомненностью, как и существование Иоанна Грозного и Петра Великого»… Далее: «Если отрицать воскресение Христа, то нужно отрицать (причем, с гораздо большим основанием) существование Пилата, Юлия Цезаря, Нерона, Августа, Траяна, Марка Аврелия, русских князей Владимира и Ольги, Александра Невского, Ивана Калиты, Даниила Галицкого, Юрия Долгорукова и многих других». Алло! Алло! Что замолчал?

— Я не молчу, я слушаю… — только и смог сказать Василий Иванович, и его друг, пошелестев страницами, продолжил: — А вот тебе и другие имена самых умных людей всех времен и народов, которые верили в Бога: Коперник и Кеплер, Паскаль и Ньютон, Ампер, Вольт, Кювье… Причем они не только не скрывали свою веру, но и открыто проповедовали Бога. Например, какими, знаешь, были слова самой первой телеграммы, переданные азбукой Морзе?

— Какие?

— «В начале сотворил Бог»! Однако, я немного отвлекся. Далее следуют: Ламарк, Максим Планк, основоположник генетики Мендель, Чарльз Дарвин…

— Дарвин?! Но ведь он… — с возмущением начал было Василий Иванович, но Владимир Всеволодович с несвойственной ему нетактичностью перебил:

… был глубоко верующим человеком. И когда у него однажды спросили, а кто, собственно, стоит у основания созданной им теории эволюции, он, не задумываясь, ответил: «Конечно же, Бог!» Вообще вся эта теория, заметь, теория, а не закон, с ее ничем и никак не доказанным происхождением человека от обезьяны, которая принадлежит не столько Дарвину, сколько его ученикам, — тема особого разговора. А сейчас я лишь продолжу: — Ломоносов, Софья Ковалевская, изобретатель радио Попов, Менделеев, академик Павлов, великий педагог Ушинский, который писал, что человека, не верящего в Бога, нельзя близко подпускать к ученикам, Фридрих Энгельс…

— Как… и он тоже?!

— Да, в конце жизни даже он вынужден был признать, что факт воскресения Христа следует считать неоспоримым. Правда, эти его слова ни разу не были переведены на русский язык, но я читал их в подлиннике.

— Вот тебе и удел старушек! — озадаченно протянул Василий Иванович и, подумав, сказал: — Ладно, поверю тебе на слово, но предупреждаю: при первой же возможности — проверю!

— Непременно проверь, — охотно согласился Владимир Всеволодович. — Я тебе даже ссылки на нужные книги и журналы дам, чтобы ты зря не терял время! Только давай, не тяни!

— Сегодня же начинаю писать! — твердо пообещал Василий Иванович.

Однако прошел еще день, а работа так и не началась. Застигнутый Настей перед чистым листом тетради, он, разводя руками, признался еще в одной трудности:

— Никак не могу понять — как увязать в повести воедино все города и государства, монеты которых будут в коллекции?! Ведь их — несколько десятков!

— А ты введи какого-нибудь вымышленного героя и отправь его в путешествие! — не долго думая, предложила Настя.

— Легко сказать! — усмехнулся Василий Иванович и вдруг прищурился: — Постой-постой, а ведь в этом что-то есть… Только зачем тогда ограничиваться одним путешествием? Можно написать о том, как главный герой всего за несколько лет проходит путь, который прошло человечество за несколько тысячелетий в поисках истины. Для этого он и ездит по всему миру. И в конце концов приходит к Христу. Но — что побудило его к этому?.. Что заставило стронуться с места?..

— А ты начни писать, и у тебя сразу же все получится! Обязательно! Непременно! — с непреклонной уверенностью в голосе сказала Настя. — Ведь ты у меня — настоящий клад!

— Как ты сказала — клад? — как-то странно взглянул на нее Василий Иванович и, с криком «Эврика!» впервые обняв, закружил по комнате. Потом, застыдившись, опустил на пол и сказал: — Конечно же, клад! Будет для увлекательности и клад, и пираты! Все будет! И как я до этого сам не додумался?!

Он сел за стол и взял в руки купленную для отца Соколова лепту — зеленую от патины медную монетку древней Иудеи, как раз того самого года, когда был распят Христос… На одной ее стороне были имя и титул императора Тиберия, на другом две греческие буквы, обозначавшие время его правления, по которым и определялся этот год.

Настя потихоньку, на цыпочках вышла из комнаты. А Василий Иванович отложил монетку, взял авторучку и, то и дело заглядывая в Евангелие, старательно принялся покрывать первый лист аккуратным учительским почерком…

ВРЕМЯ ОНО[4]

«С высоты мраморной лестницы римский трибун хмуро наблюдал за подчиненной ему когортой. Сотня легионеров, в полном вооружении, красных плащах, готовилась сопровождать к месту казни группу бунтовщиков. Остальные центурии усеяли двор роскошного замка в надежде позабавиться дармовым зрелищем.

Осужденных на смерть было четверо. Троих уже вывели из узилища и, не снимая цепей, окаймили шеренгами воинов. Метровые наконечники пиллумов-копий сверкали на солнце так, что было больно глазам. На четвертого, приговоренного к распятию несколько минут назад, сыпались удары бича с вплетенными в сыромятную кожу стальными колючками. По обычаю, каждый конвоир мог принять участие в обязательном перед самой позорной казнью бичевании, и мало кто отказал себе в удовольствии блеснуть перед соратниками удалью.

Щелкал бич. Бряцало оружие. Стучали молотки — прямо под лестницей, на глазах осужденных сколачивались кресты. Все это трибун видел и не раз. Он зевнул и с раздражением посмотрел на ворота, за которыми, ни на миг не успокаиваясь, бушевала толпа, на дышащее зноем небо. Солнце палило, словно был не апрель, а середина лета. Оно, кажется, было готово запечь его в собственных доспехах, как эвксинского угря на раскаленных камнях!

«И чем я прогневал богов, что они заслали меня сюда? — говорил его блуждающий по сторонам взор. — Эта невыносимая, с пустыней за ней страна, ее дикий, не управляемый даже единственным их богом, народ… А моя когорта? Разве это боевые легионеры — сирийцы, финикияне, каппадокийцы, одно слово: вспомогательные войска!»

Презрительно усмехнувшись, римлянин приосанился — пальцы правой руки легли на круглый набалдашник меча, кулак левой картинно уперся в бок. Золотой лик Горгоны на груди, где рядовые воины носили простую бронзовую пластину — «защитницу сердца», пурпурный плащ, дорогой шлем с орлиным оперением подходяще смотрелись, по его мнению, на фоне замка, напоминавшего крепость. Когда откроют ворота, он предстанет толпе, точно живая статуя бога войны — Марса!

— Лонгин! — окликнул он возвращавшегося от ворот центуриона. — Чего еще хочет эта толпа?

Коренастый, в перекрытом кожаными ремнями панцире командир отряженной для конвоя сотни остановился и поднял изуродованное шрамами лицо:

— Они требуют скорее открывать ворота и казнить осужденных!

— Свои — своих?!

Такого трибун не встречал в местах своей прежней службы. Там, наоборот, старались выкупить преступников. Если не получалось — отбить силой. А тут, не хитрость ли? Может, уловка, чтобы усыпить бдительность?..

— Сказал, что слышал! — огрызнулся центурион. — Особенно они жаждут смерти того, что мы взяли сегодня ночью!

Он указал глазами на столб, к которому за обе руки был привязан истязаемый. Несколько минут римляне неотрывно смотрели на бичевание. Так глядят на костер, не в силах отвести глаз от пламени.

Осужденный держался стойко, снося удары без единого стона.

— Ставлю сто денариев против десяти, что он взвоет, когда к нему приложится вон тот, похожий на Геркулеса, солдат! — предложил пари трибун.

— Келад?

Трибун нехотя отвел взгляд от окровавленной спины, осмотрел ворота, подступы к замку. Ворота были бронзовые, литые, не всякий таран возьмет. Подступы — лучше не придумать: гладкие, поставленные под уклон плиты. По таким и на локоть не подняться — сразу поедешь вниз.

— Боишься? — с усмешкой спросил он. — А может… этого пожалел?

— Я?! — отпрянул центурион, понимая, что даже сочувствие к приговоренному может иметь плачевные последствия. — Нет! Хотя… если честно, сегодня ночью он удивил меня — как лекарь! Клянусь Марсом, он в мгновение ока исцелил раненого при попытке взять его силой! Кстати, услыхав его голос, многие из храмовой стражи пали перед ним ниц, а некоторые бросились наутек. Верными долгу остались лишь мои легионеры. Потом… он сам сдался!

— Эх-х! — увидев, что и самый страшный удар осужденный перенес молча, с досадой хлопнул по рукояти меча трибун. — Твоя взяла!..

— А еще… — центурион, казалось, даже не обрадовался выигрышу, равному полугодичному заработку. — Я слышал, как он сказал, что если бы захотел, то получил в подмогу от своего отца… — он приблизил губы к уху трибуна: — Двенадцать легионов! Клянусь небом и землей! А что, если он, действительно, царь или сын какого-нибудь царя?

— Может, самого цезаря? — с угрозой спросил трибун. — Что сдался — хорошо. Что врач — тоже неплохо, будет теперь кому лечить подагру старику Харону! А что касается царя, ха-ха, — засмеялся он. — Пожалуй, ты прав! Смотри!

Центурион последовал взглядом за пальцем трибуна и покачал головой. Пока они беседовали, воины свободных центурий набросили на плечи осужденного старый солдатский плащ, надели на голову венок из росшего в расщелинах плит кустарника, отломили сухую ветку иссопа и, вложив ему в руки, издевались над ним. Они кланялись, падали на колени, словно перед настоящим базилевсом и, поднимаясь, плевали в лицо, отвешивали звонкие оплеухи, вырывали из стянутых веревками рук иссоп и били им по голове…

Осужденный, казалось, не обращал на них никакого внимания. Взор его был устремлен в небо. Искусанные во время бичевания губы шевелились — было видно, что он творил неслышимую издали молитву. Из-под устрашающе длинных колючек венка, вонзившихся в лоб, ползли ручейки крови.

— Разреши мне лично заняться им! Толпа… — не выдержав, напомнил сотник.

— Мягкий ты для центуриона человек, Лонгин! — поморщился трибун. — А, впрочем… может, ты и прав. Его ведь еще надо довести до места казни!

Расценив эти слова как согласие, центурион заспешил к столбу, на ходу подавая команды. Воины, которые не воспринимали приказы в момент подобных занятий, как и следовало ожидать, пропустили их мимо ушей. Тогда Лонгин угрожающе замахнулся ивовой тростью. Это был уже не шутовской знак власти, как из иссопа. За поломку жезла центуриона рядовому воину полагалась смертная казнь. Такая мера мигом остудила даже самых горячих воинов.

Не прошло и минуты, как два легионера повели к строю бледного, в натянутом на изуродованную спину хитоне бунтовщика. Кусок синей ткани был кое-как наброшен на его плечи. Шел он спокойно, стараясь держаться прямо.

«Ишь — гордый! — удивился трибун, с недовольством ловя себя на мысли, что думает о нем с уважением. — Мы, римляне, и то не всегда идем на казнь с таким благородством!.».

— Эй, ты, посмотри на меня! — окрикнул он.

Стараясь угодить начальнику, воины схватили приговоренного за плечи, развернули в сторону лестницы. Один крепкой рукой пригнул его в почтительном поклоне. Второй приподнял грубой солдатской пятерней подбородок:

— Так стоять! Это же — трибун!

Римлянин с любопытством взглянул на стоящего перед ним человека. С измученного лица на него смотрели внимательные, вопрошающие глаза — в них не было и тени страха. Зато было нечто такое, что трибуну стало не по себе. Он вдруг отвел взгляд и знаком велел поскорее уводить бунтовщика.

Лонгин поднес к губам витой рожок, каким подают в боевом лагере сигналы знаменосцам, и, глядя на солнце, уверенно разделил день на две половины…»

10

Стас посмотрел на Григория Ивановича и осекся…

…За окном послышался морозный скрип шагов, потом раздался грохот обиваемых о крыльцо сапог, затем звук открываемой двери и, наконец, по всему дому загулял зычный голос Григория Ивановича:

— Эй, работнички!

Стас мигом вскочил с кровати и испуганно заметался по комнате…

Первым его желанием было выскочить в окно. Но тут он вспомнил, что его верхняя одежда висела на вешалке в прихожей. Да и дом все равно уже не продать, а значит, и прятаться теперь незачем!

Он сразу же успокоился и с самым независимым видом — насвистывая, руки в карманах — вышел навстречу гостю.

Тот уже был на кухне.

— Что же вы это не пришли? Я вас ждал-ждал… Пришлось самому все делать! — с упреком начал он и вдруг увидел перед собой Стаса. — Ничего не понимаю! А где….

— Таджики, что ли? — как можно небрежнее уточнил Стас и беспечно махнул рукой за окно: — А они съехали!

— Как это? — не понял Григорий Иванович.

— Очень просто! Взяли свои вещи и тихо-мирно ушли.

— Когда?

— А когда темно еще было!

— Не может быть! Я хорошо помню, что уже посветлу с ними разговаривал!

— Да не с ними вы разговаривали, а со мной! — буркнул Стас и, посмотрев на ничего не понимающего Григория Ивановича, усмехнулся: — Не вэриш хазаин, Лэнку, спроси! Она тут была, всьё слишала!

— А-а, вон оно что! — сообразил, наконец, Григорий Иванович и внимательно посмотрел на Стаса: — Погоди! А ты, случайно, не… Стасик? Не хозяйский ли сын будешь?

— Он самый!

— Надо же, как вырос! — как взрослому затряс руку Стаса Григорий Иванович: — А родители где — в магазин пошли?

— Ага! В ГУМ!

— В какой еще ГУМ?

— В Московский, разумеется! Или у вас в Покровке тоже есть Государственный универсальный магазин?

— Так ты что — один, выходит, приехал?! — Григорий Иванович вопросительно посмотрел на Стаса: — Что молчишь?

— Так я вам все взял да сказал! — насупился тот.

— А почему бы и нет? — удивился Григорий Иванович.

— Так вы же им сразу позвоните, если всю правду узнаете!

— Да нет, — пообещал гость и почему-то вдруг хитро улыбнулся: — Не буду я им звонить!

— Честно?

— Сказал же — не буду.

Стас набрал полную грудь воздуха, чтобы разом высказать всю ту обиду, которая заставила его отказаться от праздничного стола и в новогоднюю ночь сломя голову помчаться сюда, но, встретив серьезный, участливый взгляд Григория Ивановича, вместо этого лишь вздохнул:

— Сбежал я от них!

— Сбежа-ал? Ну, брат, дела…

Григорий Иванович покачал головой, обвел взглядом дом, задержался глазами на вешалке, где одиноко висела куртка Стаса, со свисавшей из кармана шапочкой и прищурился:

— А не тебя ли я видел сегодня утром на станции? Точно — тебя! Только тогда, кажется, этого синяка не было. Когда успел?

— С таджиками познакомился…

— Поня-ятно… — протянул Григорий Иванович, хотя по тону ему еще было многое неясно в этой истории. — А я им тут огурчиков соленых, помидорчиков маринованных опять же принес. Еще вот сухофруктов с курагой и изюмом…

— Зачем? — удивился Стас. — Они ведь вас так подвели!

Григорий Иванович с недоумением посмотрел на Стаса:

— Ну и что? Люди же! По дому скучают. Думал, компот будут пить, так будто бы дома побывают… Жаль, что все так получилось! Куда хоть они съехали-то?

— Да не съехали они. Выгнал я их!

Сам не понимая почему, Стас вдруг захотел говорить только правду, чего давно уже с ним не было. На душе был такой груз, который уже не под силу было нести одному. А тут — чужая деревня… чужой человек… Почему не пооткровенничать? К тому же взгляд Григория Ивановича — был такой понимающий, добрый, что просто невольно располагал к этому…

И он честно, без утайки рассказал Григорию Ивановичу всё. Даже то, что утаил от Вани с Леной — про глобальный вирус.

Григорий Иванович молча слушал. Он не осуждал, не ругал и, только когда Стас замолчал, лишь вздохнул:

— Да, зря ты, конечно, так с ними… Ну да ничего, ты попросишь прощения, они порадуются, узнав, что ты жив-здоров, на том и помиритесь!

Он утешительно потрепал Стаса по плечу и спросил:

— Одного только не понимаю: а этот грипп тебе для чего?

— Не грипп, а вирус! — невольно усмехнулся Стас.

— Да какая разница… Одно слово — зараза! Зачем он тебе?

— Как зачем? — изумился Стас. — Чтоб власть иметь. Да не над какой-то областью, как вы когда-то, а над всем миром. А еще чтобы заработать много денег, очень много денег, столько — чтобы всю жизнь жить в свое удовольствие, ни в чем не нуждаясь! Что вы так на меня смотрите? Теперь все об этом мечтают!

— Передо мной сейчас не все, а один только ты! И я смотрю на тебя так, потому что никак не могу понять — и откуда только у тебя такие мысли?

— Как откуда? — В Стасе вновь заворочалось что-то мстительное, чужое, и он со злорадной ухмылкой сказал: — От вас!

— От меня?! — отшатнулся, как от удара, Григорий Иванович.

— Ну да, это ведь вы меня этому научили!

— Я?! Когда?!!

— Три года назад на этой самой кухне! Вы здесь сидели, а я тут! — для большей убедительности принялся показывать руками Стас. — И когда я спросил, в чем смысл жизни, вы мне сказали, что это — власть! Что ради нее одной и стоит жить!

— Я… это… говорил?!!

— Не верите, сходите в мою комнату! Там вся стена в портретах генералов и президентов. Я их сразу после нашего разговора из журналов вырезал и повесил, разве что не молился на них! С тех пор и висят! Можете сами полюбоваться!

— Господи, помилуй!

В голосе Григория Ивановича послышался ужас. Он положил ладонь на грудь. Стас вспомнил, что у Григория Ивановича было больное сердце, из-за чего он тогда и приходил к его отцу-кардиохирургу, хотел остановиться, но уже не мог удержать себя.

— Тогда я даже подражать вам сразу начал. И вообще с тех пор к власти стремлюсь. И не только к ней. Потом здесь, на вашем месте сидел дядя Андрей. Он сказал, что жить надо только для удовольствий, для чего, собственно, и дана нам жизнь. Затем я посмотрел, как живет отец Ника — Игорь Игоревич и понял, что подражать нужно и ему… Вот так мало-помалу я и пришел к своей идее глобального вируса! А чего мелочиться?

Стас посмотрел на Григория Ивановича и осекся, увидев его глаза. Они были наполнены болью и сожалением.

— Ну и намешали мы, взрослые, каши в твоей голове… — сокрушенно покачал головой гость и тихо сказал: — Ты вот что… Ты прости меня и постарайся забыть тот наш разговор. Поверь, я теперь думаю совершенно иначе!

Стас растерялся.

Первый раз перед ним всерьез, по-настоящему извинялся взрослый человек. Но на всякий случай — ведь речь шла об очень важных для него вещах — уточнил:

— И что — если бы вам теперь опять предложили должность губернатора, то вы бы от нее — отказались?

— Разумеется!

— А… премьер-министра?

— Само собой!

— И даже президента?!

— Ну разумеется!

Стас озадаченно покрутил головой:

— Надо же… Вы совсем как тот император Диоклетиан, о котором мы тогда говорили! Вы еще сказали, что не можете понять, почему он, обладая такой властью, какой не имел до него ни один римский император, вдруг решил сам, добровольно отказаться от нее. А теперь, значит, поняли?…

— Да, — подтвердил Григорий Иванович. — И знаешь, почему? Толку-то теперь ему от этой неограниченной власти. Она вместе со всем земным давным-давно для него закончилась. Главное — где его душа теперь и что с ней? Ведь он такое гонение на христиан устроил! В одной только Никомидии двадцать тысяч христиан сжег в храме! Впрочем, ты, наверное, и без меня это знаешь!

— Я? Откуда?!

— Ну, хотя бы из школьной программы!

— Да вы что! У нас совсем другие предметы!

— Как! — не поверил Григорий Иванович. — Неужели самому главному до сих пор не учат в школе?!

— Нет! Нам там до сих пор говорят, что человек произошел от обезьяны! — засмеялся Стас и, вспомнив тетрадь отца Тихона, решил щегольнуть полученными из нее знаниями: — Хотя это всего-навсего никем не доказанная теория, а не закон!

— Надо же… — огорченно вздохнул Григорий Иванович. — А я думал, что только наш директор Юрий Цезаревич делает все для того, чтобы не допустить на уроках ни одного упоминания о Боге!

— Ну почему, у нас иногда упоминают! Батюшка приходил раза два, и учительница пения — она в церковном храме поет — нам много о Нем рассказывает…

— Слава Богу, хоть у вас понемногу начинают говорить правду!

Стас согласно кивнул и с любопытством взглянул на Григория Ивановича:

— А правда у вас костыли есть?

— Зачем? — удивился тот. — Рано мне еще, вроде, на них становиться!

— Да я не про вас! — быстро поправился Стас и объяснил: — Ванька сказал, что тут на днях один мужчина от гангрены, у могилки отца Тихона, исцелился, и вы его костыли, как реликвию, у себя оставили!

— А-а, вон ты о чем! Все верно! Зачем ему было их с собой брать? А нам они для укрепления веры еще пригодятся. В этом, то есть в духовном, смысле, эти костыли нам еще, ой, как нужны! Многие, брат, еще, хромают… От них же первый есмь аз…

Григорий Иванович помолчал, задумавшись о чем-то своем, потом вспомнил о Стасе и спросил:

— Обратно-то когда думаешь ехать?

— Не знаю… — пожал плечами Стас и просительно взглянул на соседа: — А вы мне с билетом поможете?

— Конечно же, помогу!

Григорий Иванович вновь помолчал и заговорил об отце Тихоне, о паломниках, а потом — о церковных делах. Внешне он совсем не изменился, разве что сильно похудел. Стас смотрел на него и начинал понимать, что он, действительно, живет теперь совсем другим. Все его мысли были о храме. То нужно, этого не хватает, того не забыть приобрести… Собственный дом заброшен… Помидоры и огурцы покупные — своим огородом заняться некогда…

Перед уходом он поставил на стол банки с маринованными огурцами, помидорами и кулек с сухофруктами.

— Так что извини — все из магазина, не свойское! Компот-то себе сам сваришь?

— Не знаю! Не пробовал… — беспомощно развел руками Стас.

Григорий Иванович только и вздохнул на это:

— Да, избаловали, как я гляжу, тебя родители! Надо будет сказать им, чтобы были с тобой построже.

— Ну вот, — расстроился Стас. — А говорили, не позвоните!

— Конечно, не позвоню, — кивнул Григорий Иванович. — Во-первых, я же ведь обещал. А, во-вторых, — снова хитро прищурился он, — даже если бы и захотел, не смогу: у меня ведь нет номера их телефона. Это я им при встрече скажу, если они сюда снова приедут. Очень хотелось бы повидаться. Хорошие они у тебя. Поверь, тебе очень повезло на них. Я тут в райцентре приют для трудных подростков курирую и на таких, с позволения сказать, «родителей» насмотрелся… А у тебя отец — кандидат наук…

— Доктор… Уже профессор. Говорят, академиком скоро будет! — не без гордости уточнил Стас.

— Вот видишь! И мама в тебе души не чает! Ну, ладно! Оставайся и подумай-ка о смысле жизни еще раз. С учетом того, о чем мы только что говорили. А компот тебе и Лена сварит!

* * *

«…Долгожданный звук трубы заставил кричащих на площади людей умолкнуть на полуслове и разом податься вперед.

Ворота медленно открылись. Взорам предстал широкий, темный проем. В нем, словно зубы акульей пасти, блестя доспехами и остриями копий, стояла центурия кесарийского гарнизона. Посередине ее, на гладком языке мрамора — четверо бунтовщиков.

Крестов было только три.

Глаза людей устремились на трибуна.

Тот надменным — поверх голов — взглядом обвел площадь и, взвешивая слова, точно меняла то золотые, то медные монеты, объявил:

— Согласно римскому обычаю, в честь вашего праздника, прокуратор милостиво дарует прощение и отпускает на свободу Иисуса… — он заглянул в услужливо поднесенный скрибой лист папируса, — вар-Авву!

Глашатаи принялись переводить сообщение на арамейский, но толпа уже поняла, в чем дело, и подняла торжествующий рев.

Опытный Лонгин, свесившись с коня, дал команду воинам быть начеку. Он знал, что из четырех осужденных на казнь двое носят распространенное в Палестине имя Иисус: один — мятежник, подстрекавший народ выступить против Рима и считавшийся здесь героем, вроде римского Сцеволы, и другой — поразивший его лекарь, как многие говорили — пророк. Некоторые называли его даже «Богом», о чем он не рискнул доложить трибуну.

Услыхав свое имя, мятежник зажмурился, веря и не веря сказанному, с трудом дождался, пока тюремный кузнец собьет с него оковы, и, протягивая изуродованные пытками руки, бросился к толпе, которая тут же поглотила его.

Легионеры, возложив кресты на спины оставшимся бунтовщикам, снова сомкнули строй.

В этот момент на балконе дворца появился римлянин в белой тоге с красными всадническими полосками. Это был сам прокуратор Иудеи — Понтий Пилат. Его глаза оглядели площадь, не упуская, казалось, ничего.

Толпа вновь зашумела, заволновалась, узнав ненавистного прокуратора. Трибун поискал глазами Лонгина и увидел, что тот сам поднимается к нему по ступеням, ведя за собой иудея в голубом священническом виссоне.

— У него к тебе важное дело! — доложил он.

— Что может быть важнее решения прокуратора, объявленного им? — нахмурился трибун. — Чего тебе нужно, жрец?

— Ты велел вести преступников по главной улице, через весь город? — с подчеркнутой вежливостью уточнил иудей, отводя взор от богини на груди язычника.

— Да, чтобы всем неповадно было!

— Прошу тебя, вели гнать их кратчайшим путем и как можно быстрее!

— Странная просьба! — вслух удивился трибун и с подозрением покосился на иудея: — Зачем это тебе?

— Мне? Нам!

Священник обвел рукой площадь и с горячностью зашептал:

— Здесь собрались истинные друзья римского цезаря! Но если о приговоре узнают те, кто называет царем этого… — его тонкий, холеный палец указал на согнувшегося под тяжестью креста Иисуса. — То ни твое оружие, ни мой сан не спасут нас! Чтобы не дать совершиться непоправимому, синедрион заседал всю ночь, утро, принял все меры безопасности! — Иудей пробежал глазами по табличке, которую, ухмыляясь, обмотал вокруг горла Иисуса скриба, и ахнул: — Что это «Царь Иудейский»? Позволь сделать в этой надписи одно уточнение!.. Пусть напишут, что это Он сказал, что Он — царь иудейский!

— Лонгин, веди центурию кратчайшим путем! — скомандовал трибун. — А что касается титулума, жрец… — Он со значением показал глазами на опустевший балкон. — Его заполнял лично прокуратор, с ним и разговаривай!

Снова запела труба. Раздались подстегивающие окрики конвоиров. На площади хорошо было видно, как приподнялись, заколыхались кресты.

Самих приговоренных не было видно. Их закрывали рослые легионеры первой шеренги. Они шли, не торопясь, звеня доспехами — подлаживались под нетвердые шаги несущих кресты.

Жители Иерусалима и приплывшие, приехавшие, пришедшие со всех концов Ойкумены на праздник паломники — иудеи, финикияне, эллины — вставали на цыпочки, некоторые даже подпрыгивали. Но видели лишь красные плащи и шестигранные щиты, украшенные связками молний…»

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Прозрение

Глава первая

Крушение надежд

1

— Ник?! И, правда, ты! — ахнул Стас.

В картины и голоса древней Иудеи ворвался и загулял по комнате один из самых привычных звуков начала 21-го века — сигнал мобильного телефона. Стас радостно подскочил на кровати, услышав мелодию, которая так понравилась Лене. Что Ленка — ему самому она еще никогда не была так приятна!

— Ну наконец-то!

Стас бросился к телефону, схватил, взглянул на цветной экранчик — и лицо его разочарованно вытянулось:

— Ничего не понимаю…

Это были не родители.

Да и сам номер оказался незнакомым. Мало того, что не московским, так еще и международным. Судя по нему, очень даже международным! Звонили не меньше, чем из Англии или Америки…

«Неужели у Ленки есть подруги в дальнем зарубежье, и они тоже решили ее поздравить? — мелькнуло в голове Стаса, и он мстительно ухмыльнулся: — Ну сейчас я им такой юный Новый год покажу — до Старого в себя приходить будут!»

Стас нажал на кнопку принятия вызова и удивился еще больше. Вместо девического голоса он вдруг услышал юношеский басок с небольшим акцентом:

— Алло-у! Стас?

— Да… — растерялся Стас. — Кто это?

— А ты угадай!

— Что я бюро прогноза погоды? — буркнул Стас, но в трубке не унимались:

— И все-таки попробуй с трех раз: кто я и где? Спорим, что не сумеешь? На один рубль!

— Это я не сумею?

Стас сдвинул брови, прикидывая, кому бы мог принадлежать этот голос. Что-то было в нем знакомое, совсем из недалекого детства, причем, он слышал его именно здесь, в Покровке… Но мешал этот басок и акцент…

— Ну что-у, сдаешься?

— Я?!

Стас быстро просчитал в уме все возможные ситуации и, почти не думая, выпалил:

— Это ты, что ли, Ник?

— Да… — растерянно пробормотали в трубке. Но тут же опять оживились: — А — где?

— В Америке? Нет… В Англии? Погоди, сейчас скажу точно!

Стас снова наморщил лоб, но тут распахнулась дверь, и в прихожую ворвался загадочно улыбающийся Ваня, из-за спины которого привычно выглядывала Лена.

— Постой, не до тебя! — отмахнулся от него Стас. Но тот, сбрасывая на ходу валенки, подскочил ближе и закричал:

— Здорово мы тебя разыграли?

— Вы? — с изумлением посмотрел на него Стас. — Так это вы мне сейчас звонили?!

— Нет! — аккуратно сняв валеночки и поставив на пол сумку с едой, ответила за брата Лена. — Для нас телефон — это недоступная роскошь! Да и зачем он нам, если на почте есть? И в медпункте обещают скоро поставить…

— Ага, уже третий год! — оборвал ее Ваня и с нетерпением оглянулся: — А звонил тебе…

Дверь снова открылась, и на пороге появился молодой человек.

— Ник?! И, правда, ты! — ахнул Стас.

— Он самый — в России — Никита Игоревич. А там и здесь для друзей — Ник! — подтвердил тот, взглянул на часы и деловито сказал: — У меня ровно 17 минут!

— Какой же ты стал… Ник! — покачала головой Лена.

— А ты как думала? — с уважением глядя на Ника, оборвал ее Ваня. — У Никиты Игоревича…

— Да будет тебе! — снисходительно остановил его тот.

— Вот я и говорю, у Ника Игоревича каждая минута больших денег стоит! — поправился Ваня. — Понимать надо!

— Кстати, о деньгах! — Стас порылся в кармане и протянул Нику рубль. — Держи, выиграл!

— Только наполовино-у! — возразил Ник и тоже достал из кармана мелкую монетку.

— Что это? — не понял Стас.

— Сдача. Два евроцента. Ведь ты же определил, что я — это я! Держи — новенький! Как раз в твою коллекцию!

— Да я только старенькое собираю!

— Давай тогда мне! — попросил Ваня и, получив монетку, с уважением стал ее разглядывать. — Это ж сколько на наши?

— Всего-навсего пятьдесят копеек! — пренебрежительно махнул рукой Стас. — Зачем они тебе?

— Все равно — валюта! Как говорится, евроцент — доллар бережет! А тут целых два! — важно заметил Ваня и бережно спрятал монетку.

— Осталось 15 минут! — напомнил о себе Ник и с сочувствием посмотрел на Стаса: — Говорят, ты от своих сбежал? Может, помочь чем?

— Да чем ты можешь помочь? — бросив на Ваню укоризненный взгляд, отмахнулся Стас. — Хотя… можешь! Купи этот дом!

— Зачем? — не понял Ник. — У меня есть. Как бы это сказать по-русски… А! Более чем предостаточно! Даже один здесь! Помнишь, как мы с тобой его три года назад покупали?

Он вздохнул, вспомнив, как покупал, будучи наркоманом, тот дом из-за того, что его двор зарос коноплей, которую за ночь выполола хозяйка, чтобы все было в порядке, и снова стал деловитым:

— Больше мне такого не надо! А помочь я тебе могу, доставив обратно в Москву самолетом, на котором мы сюда прилетели.

— Да нет, — посмотрев на снова замолчавший телефон, вздохнул Стас. — Я собственно, пока не так тороплюсь, чтобы так сразу — самолетом… А ты здесь какими путями? Тоже — сбежал?

— Нет, я здесь с отцом, — то ли не понимая, то ли не принимая юмор, серьезно ответил Ник. — У нас очень серьезный контракт. Решили заключить его вдали от шума, чтобы все хорошо-у обдумать. А заодно встретить на природе Новый год и отдохнуть! Между прочим, с этого контракта хороший процент и мне положен!

— Да, здорово ты изменился! — покачал головой Стас. — Весь в делах, в бизнесе! Даже иностранный акцент появился!

— Акцент… евроцент… процент… Да что вы все о валюте! — возмутилась Лена. — Неужели о чем-то другом поговорить нельзя?

— Почему? — усмехнулся, поддевая девушку, Стас. — Есть еще доцент, пациент, коэффициент…

— Официант! — поддакнул Ваня, но, сообразив, что сказал что-то не то, сконфуженно замолчал.

— Холодно здесь! — точно выручая его, зябко передернула плечами Лена и с упреком взглянула на Стаса: — Ты что, холодовку решил объявить?

И не дожидаясь ответа, принялась умело растапливать печь.

— Растет молодежь! — улыбнулся Ник и, повернувшись к Стасу, продолжил то, с чего начал: — А ты со своими зря так! Пока не оперились — куда мы от них? Они ведь только для нас и живут! Вон, мой отец — заработал уже столько, что человеку за десять жизней не потратить. Даже если очень постараться! Спрашивается, для кого? Для меня! Так мало этого — еще и графом стал.

— Зачем? — от удивления едва не выронила полено Лена.

— Чтобы в большой свет меня вывести. Так что теперь я виконт! — степенно поклонился Ник и, видя, что Ваня не совсем понял его, пояснил: — Ну, у Дюма еще роман такой есть: Виконт де Бражелон!

— Выбражелон! — фыркнула Лена. — Ну и воображала ты, Ник!

— Вот что могут делать деньги! — невольно вырвалось у Стаса, подумавшего, что если не власть, так деньги будут продолжать оставаться для него главным в жизни.

При этих словах Лена с Ваней переглянулись. Одна с выражением негодования, другой — с восхищением. А Ник, снова становясь тем самым Ником, которого они знали три года назад — даже акцент куда-то девался — только поморщился.

— Давайте хоть здесь не будем о деньгах!

— А что так? — не понял Стас.

— Да надоели они мне! Хоть у вас от них отдохнуть!

— Разве деньги могут когда-нибудь надоесть? — изумился Ваня.

— Да, — подтвердил Стас. — Тем более, если они большие?

— Вот большие как раз и могут! Ну что мы видим с отцом? Эти миллионы? Миллиарды? Да мы их и в глаза-то не видели! Все время: перелеты, переговоры…

— Приговоры! — подсказала Лена.

— И не без этого тоже! — кивнул Ник. — Разве это жизнь? Да каждый такой евроцент столько сил, чтобы его заработать, таких нервов стоит, что даже не знаю, как после этого его и назвать!

— Очень просто — нервоцент! — подала голос Лена.

— Во-во! — одобрительно кивнул ей Ник. — Вот и сейчас, все люди Новый год встречают, а мы с отцом должны сидеть и обдумывать такой бизнес-план, по которому вести переговоры, чтобы…

— Не попасть в бизнес-плен! — снова послышался голос Лены.

— Что, сложная сделка? — понимающе посмотрел на Ника Стас.

— В том-то и дело, что нет — сплошные плюсы!

— В чем же тогда проблемы?

— Так вот это как раз и настораживает! Сам партнер-то, вроде, ничего. Проверенный человек в большом бизнесе. Но помощник у него, если что будет не так хоть на каплю с нашей стороны — не пощадит. Говорят, умный в гору не пойдет, умный гору обойдет. А этот просто берет и сравнивает любую гору, как бульдозер. Мертвая хватка!

— Все ясно — бульдогзер! — зевнула Лена и, видя, что ее не до конца понимают, пояснила: — Смесь бульдога с бульдозером!

— И знаете, сколько с этим бизнесом трудностей и проблем? — с горечью усмехнулся Ник. — В каждой стране, в каждом городе! Так что все это наше богатство… Ленка, молчи, я и так знаю, как правильно его называть, — остановил он уже раскрывшую рот Лену, — нам давно уже не в радость, а в тягость! Да мы с отцом, если честно, просто в рабстве у этих больших денег, будь они трижды прокляты! И рады бы избавиться от них — да как? Это ведь даже страшнее наркотиков! Поверьте мне, хорошо знавшему и то, и другое!

Озадаченный Стас хотел было расспросить Ника подробнее, так как то, что он сказал, обеспокоило его. Но тот, снова делаясь деловым и строгим, показал часы и сказал:

— Всё-у! Мое время вышло-у! Через пять минут я должен быть в вашем магазине.

— Ты что и у нас решил бизнес делать? — с уважением посмотрел на него Ваня.

— Нет, мы договорились встретиться там, чтобы купить мясо на шашлык.

— Какой шашлык? Пост ведь! — возмутилась Лена, но брат остановил ее.

— Они путешествующие. Таковым пост послабляется! — весомо сказал он и, просительно заглядывая в глаза Нику, зачастил: — Да разве мясо на шашлык для таких людей в магазине покупают? Хочешь, я покажу вам, где настоящего барашка можно достать.

— Конечно, обещаю тебе за это свой процент!

— Тогда что же мы тут стоим? — засуетился Ваня, чуть ли не запрыгивая в свои валенки. — Ленка, ты здесь остаешься или как?

— Или как!

— Тогда что ты там копаешься?

— Я девушка порядочная — я порядок люблю! — отозвалась Лена, проворно наводя чистоту около растопленной печи и возле вешалки.

Ваня, угодливо распахнув дверь перед Ником, засеменил следом.

— Смотреть противно! — проворчала Лена, и Стас увидел ее наполненные болью глаза. — Все время говорит одно, а делает… Недавно вон захотел в разгар поста скоромным полакомиться. Так знаешь, что сделал? Накупил колбасы, сыра, молока и купил билет на поезд в райцентр туда и обратно. Сам слышал — путешествующим ведь можно! Сел в вагон, разложил все. Не смог даже дождаться, пока поезд тронется — сразу набросился на все это… А тут Григорий Иванович! Он отцу Михаилу, конечно, ничего не сказал. Только мне, чтобы я с братом поговорила. Но меня он даже слышать не хочет! Ты бы хоть поговорил с ним, что ли… Друг называется!

— Так откуда ж я знал? — развел руками Стас.

— Не знал, так вот теперь знаешь!

В глазах Лены снова загорелись гневные искорки.

Стас хотел тоже резко ответить ей, но окном нетерпеливо засигналила машина. Раз… другой… третий…

Не успел угаснуть последний гудок, как в двери показалась голова Вани.

— Ну, скоро вы там?

— Сейчас-сейчас! Подождет твой Никонт Выбражелон! — отозвалась, неторопливо надевая шапочку, Лена.

— Ты смотри только при нем его так не назови! — ужаснулся Ваня.

— Конечно, не назову — много чести! — согласно кивнула девушка и глаза ее стали такими насмешливыми, что Стас понял — она уже придумала, как ей назвать Ника, когда они сядут в машину!

2

— Что ты! Что ты! — в ужасе посмотрел на Стаса дядя Андрей.

— Нет, ты слыхал, как она назвала Ника — «маллионер»! — возмущался Ваня, идя к магазину.

— А как еще его называть, если, сколько он ни зарабатывает, все ему мало! — пожала плечами Лена и мечтательно вздохнула: — Эх, нам бы один из его миллионов! Хоть самый маленький!

Стас с друзьями — Ник остался в машине дожидаться отца — вошел в магазин и замер, не видя и не слыша больше ничего.

В магазине была его первая любовь — Нина. Она стояла рядом с отслужившим в горячей точке сержантом, которого Лена за то, что ему пришлось повоевать, прозвала сражантом, и так смотрела на него, что все и без слов было понятно…

— А писал, что она ни с кем не встречается! — с горьким упреком шепнул Ване Стас.

— Так то когда было? — напомнил тот. — И не встречалась действительно. Точно говорю. Сам первый раз ее рядом с ним вижу!

Нина помогла выбрать сражанту продукты. Она была так занята, так увлечена им, что вышла из магазина, даже не обратив внимания на Стаса.

— Да-а, дела! — проводил он ее потерянным взглядом. И, хотя между ними все закончилось три года назад, так и не успев начаться, мстительно процедил сквозь зубы: — Никогда не женюсь!

— Я тоже! — поддакнула, успевшая все подметить, Лена.

— Ты-то еще почему? — уставился на нее Стас, и она с вызовом ответила:

— А потому что я замуж выйду. К счастью, не за тебя!

Нина ушла, и Стас увидел в магазине все остальное.

Около прилавка стояла очередь из нескольких незнакомых ему людей.

В углу, около игрового автомата суетились две старушки. Оттуда послышалось несколько звонких ударов.

— Это автомат так людей поначалу заманивает! — пояснила Лена. — А потом, когда они голову потеряют и уже не могут остановиться в надежде снова выиграть, да побольше, отбирает у них и последнее. А вон — дядя Андрей! Что не здороваешься?

— Где? — не понял Стас, оглядывая очередь.

— Вон, в кроличьей шапке!

— Да ты что…

Стас смотрел и не верил своим глазам. Из самого могучего мужчины в Покровке дядя Андрей превратился в какого-то жалкого — не то, чтобы старика, но явно доживающего свой век человека. Плечи его сузились, он весь как-то высох и уменьшился в росте.

Даже голос у него изменился. Это Стас понял, когда очередь дошла до дяди Андрея, и тот слабо, слегка задыхаясь, стал говорить:

— Мне пакетик кефира. Нет, нет, не жирного — однопроцентного! А он у вас не просроченный? И сухариков бы еще. Только таких, что без всякой сдобы!

Придирчиво выбрав самые простые продукты, дядя Андрей стал расплачиваться, и Стас с жалостью заметил, что его руки, которыми он три года назад мог убить быка, мелко-мелко дрожали.

С тощей сумкой он выбрался из очереди и направился к выходу.

— Здравствуйте, дядя Андрей! — подошел к нему Стас.

Тот хотел было пройти мимо, но что-то в лице Стаса вдруг остановило и даже обрадовало его:

— Постой-постой! А ты… не сын ли московского врача, который гостил здесь однажды?

— Он самый! — приосанился Стас.

— И отец тоже приехал? — обрадовался дядя Андрей.

— Нет, они с мамой в Москве остались!

— Жаль! А то посмотрел бы меня… Помнишь, как я к вам на прием приходил?

— Еще бы! Вы нам тогда такую сырокопченую колбасу принесли! Такие бутерброды из ветчины делали! А теперь, что — уже их совсем не едите?

— Что ты! Что ты! Какая ветчина?! Какие колбасы?!! — в ужасе посмотрел на Стаса дядя Андрей. — Это же — мучения и верная гибель!

Стас в свою очередь сам, холодея от подозрения, что, кажется, ломалась еще одна стена прекрасного здания, которое он собирался построить и в нем жить, взглянул на него и пробормотал:

— Но вы же сами учили меня, что нужно жить только в свое удовольствие и наслаждение…

— Может, и учил, но теперь сам не рад, что так жил! — проворчал дядя Андрей. — От того моего удовольствия и наслаждения теперь и страдаю!

— Может, это вы только поститесь? — с последней надеждой уточнил Стас и услышал:

— Какой еще пост? Пост это на время. А у меня теперь диета. Причем, на всю оставшуюся — если только еще что осталось — жизнь!..

— Дела-а-а… — проводив его взглядом, только и покачал головой Стас.

Дядя Андрей вышел, и в магазин вошли трое мужчин.

Рядом с одним был Ник. Но Стас и без этого узнал бы его отца. Того самого Игоря Игоревича, благодаря которому три года назад здесь он понял, что большие деньги вместе с властью и наслаждениями составляют главную цель человеческой жизни.

Вторым мужчиной был высокий толстый человек с полными добродушными губами.

— У-у, Коршунов! — прошипела, увидев его, Лена и принялась объяснять Стасу: — Это его дом самый большой в коттеджном поселке. Отец его еще ничего. Ты его в храме сегодня видел, в инвалидной коляске. А этот… За наш счет жирует. У-у, ненавижу!

Около богатого толстяка стоял энергичный мужчина с цепкими холодными глазами. Его Стас уже видел сегодня. На кладбище. Это он так напугал своим появлением стоявшую у могилы отца Тихона красивую женщину.

Четвертый мужчина — его Стас как-то и не заметил сразу — тенью прошел в самое темное место магазина и замер там.

— Это охранник! — шепнул Ваня Стасу.

— Это?! — удивился тот. — А что он такой хилый и маленький?

— Зато метко стреляет!

Было видно, что Ваня о многом успел расспросить Ника даже за такое короткое время. Да и пообещать тоже. Во всяком случае, Ник что-то сказал отцу, тот кивнул и жестом подозвал Ваню.

Тот просиял и бросился к бизнесменам.

Они коротко переговорили и направились вслед за Ваней к выходу. Охранник снова тенью метнулся вперед, опережая их.

— Куда вы его? — придержала за локоть Ника Лена.

— Показывать настоящего барашка! — засмеялся тот. — Отец за это обещал ему тысячу рублей заплатить.

Услыхав про такую сумму, Лена заметалась между прилавком и выходом.

— Мне и домой нужно кое-что купить и его оставлять с такими деньгами нельзя… Нам они, знаешь, как пригодятся! Целый месяц на них можно жить! — жалобно сказала она и с надеждой взглянула на Стаса.

— Ладно! Я пойду с ними. Верну тебе в целости и сохранности и брата, и деньги! — все поняв, пообещал тот.

И с видом заговорщика кивнул на автомат, который на этот раз молча глотал жетоны, которые бросали в него старушки. Продавщица только и успевала продавать им вне очереди новые…

— Спасибо тебе, Стасик… — чуть слышно прошептала девушка, глядя в спину решительно толкнувшему дверь Стасу.

Если бы он оглянулся, то сразу бы понял, что прощен, и мир с Леной восстановлен, даже… более чем восстановлен.

Но он не оглянулся. Поспешил выручать друга. И его сестру. Неизвестно еще — кого из них больше! Да и у него самого был свой интерес во всем этом деле.

3

С минуту Стас наслаждался произведенным эффектом.

«Свой интерес» Стаса заключался в том, чтобы переговорить с Коршуновым и уговорить его купить дом. Под дачу или хотя бы сарай.

Но едва он назвал его фамилию охраннику, как тот так свирепо взглянул на него и прищурился, а потом даже полез в карман, где что-то щелкнуло, будто взвели курок, что оставалось только попросить прощения и попятиться.

Не вышло ничего и с хозяином баранов.

Узнав от Вани, что это самый богатый человек в Покровском, он предложил купить дом и ему. Но в ответ услышал насмешливое:

— Я что, по-твоему, похож на своих баранов? Ты, наверное, нашу Покровку со своей Москвой перепутал. Это у вас цены на недвижимость. А у нас — тьфу — и ломаного гроша за нее никто не даст!

От двойной неудачи Стас разозлился не на шутку.

Ваня напротив был чрезвычайно доволен. Мало того, что Ник дал ему тысячу рублей, так еще и хозяин баранов в благодарность за выгодную сделку добавил сотню.

— Ласковый теленок двух маток сосет! — объявил Ваня, пряча деньги. Но Стас остановил его.

— Тысячу давай! — требовательно протянул он руку.

— Что? — заморгал Ваня.

— Тысячу рублей, говорю, давай сюда — я Ленке обещал их доставить целыми и невредимыми. Они вам в хозяйстве сгодятся! А сто рублей можешь оставить себе.

Как ни медленно соображал Ваня, но тут быстро понял, что Стас прав.

Он отдал тысячу рублей Стасу, а сторублевую бумажку не стал прятать, а просто нетерпеливо зажал в кулаке.

— Мне и ее хватит, чтобы, наконец, выиграть! — пообещал он, и в его глазах появился знакомый уже Стасу нездоровый азартный блеск.

Да и сам он чувствовал, что выглядел со стороны не лучше.

Злоба так переполняла Стаса, что хотелось отомстить прямо здесь и сейчас. Коршунову, понятное дело, он не мог это сделать ни с какой стороны. Но тут на глаза попался огромный стог сена перед домом владельца баранов.

— У тебя спички есть? — мстительно сощурившись, спросил он у Вани.

— Только зажигалка! — с готовностью отозвался тот.

— Ты что — куришь?

— Нет — чтобы лампады и свечи зажигать! А зачем тебе?

— Зачем-зачем… Чтоб эту солому поджечь!

— Да ты что? — испугался Ваня, оглядел стог и отрицательно покачал головой: — Во-первых, это не солома, а сено. А, во-вторых… нет, это никак невозможно!

— Что, участкового испугался?

— Участковый тут ни при чем, — покачал головой Ваня. — Он сам сейчас боится, чтобы у нас чего-нибудь не случилось, а то в райцентр не переведут. Ходит сейчас, сражанта уговаривает, чтобы тот в участковые подался. А то сказали, не отпустят, пока он себе в этой дыре, то есть у нас, замены себе не найдет!

— Так зачем же тогда дело? — услышав про сражанта, еще больше нахмурился Стас.

Но Ваня даже не заметил этого, а серьезно сказал:

— Знаешь, сколько надо работать, чтобы такой стог получился? Ты сам попробуй целый луг травы сначала накосить, потом просушить, сметать — тогда сразу поймешь, в чем дело! Между прочим, он и денег немалых стоит. И коровкам бедным — что потом есть?

— Ладно! — насмешливо остановил его Стас. — Пусть стоит. А то вы без молока останетесь!

Молча, думая каждый о своем, они дошли до магазина, где Стас терпеливо подождал, пока Ваня проиграет свои сто рублей. И — возвратились домой.

Ужинали тоже поначалу молча.

Но ужин оказался таким вкусным, а Лена благодарно-приветливой, что Стас постепенно пришел в себя, смягчился и принялся говорить о том, что стоит на пороге великого открытия.

— Ты? — недоверчиво посмотрел на него Ваня.

— А ты как думал? Все то, что кажется нам теперь огромным — телевидение, интернет, да хотя бы та же книга дурацких рекордов Гиннеса — выросло до нынешних размеров из крошечного зерна идеи.

— И у тебя есть такая идея?

— Ну, идея не идея, — деланно поскромничал Стас. — Но правильно сформулированная и поставленная задача имеется.

— Какая? — в один голос спросили Ваня с Леной.

Стас с упреком посмотрел на них и сказал:

— Некорректный вопрос. Но вам, как друзьям, так уж и быть… скажу. Такая — что даст мне власть над миром!

Стас хотел лишь приоткрыть часть своей тайны, но так увлекся, что рассказал всё, вплоть до самой идеи глобального вируса.

С минуту он наслаждался произведенным эффектом.

Друзья, и правда, были ошеломлены услышанным.

— Завидую я тебе, Стасик! — произнес, наконец, с чувством Ваня.

Но Лена была прямо противоположного мнения.

— А я так думаю, что ничего из этого дела не выйдет! — решительно заявила она. — Все то, что ты сейчас сказал — просто бред! И в данном случае ты не изобретатель, а уж прости меня неученую — изобредатель.

— Это еще почему? — покосился на нее Стас. — Ты, видно, не вникла во всю глубину вопроса.

— В глупину вопроса! Ну сам подумай: кто сегодня позволит тебе сделать это незамеченным и безнаказанно?

— А ты считаешь, я об этом не думал? Не волнуйся, что-нибудь да придумаю!

— Да как же не волноваться… — уже чуть не плача, проговорила Лена. — Ты что не слышал, что совсем недавно про деньги говорил Ник? А удовольствия? Да стоит только посмотреть на дядю Андрея — так сразу тошно от них станет. Про власть же ты с Григорием Ивановичем поговори. Лучше его о ней тебе никто не скажет! Ну, допустим, даже если у тебя все и получится — зачем это тебе, Стасик?

— Как это зачем? — возмутился Стас, даже не заметив, что Лена назвала его обычным в их отношениях именем. Он хотел привычно начать не просто о власти и деньгах, а о сверхвласти, сверхбогатстве, о жизни в такое удовольствие, какое еще никому не снилось… и замолчал, словно споткнувшись о невесть откуда взявшийся камень на знакомой дороге….

Беседа сразу скомкалась, стала неинтересной.

Ваня с Леной, быстро засобиравшись, ушли домой.

И Стас снова остался один.

4

И только тут Стас понял, что бежал сюда не от родителей, а от себя самого…

Темнело так быстро, как может темнеть только в деревне.

Это в Москве со светящимися допоздна окнами многоэтажек, яркими рекламами и хорошо освещенными улицами и проспектами можно не дождаться темноты до самого рассвета. А тут, где на весь квартал единственный фонарь, да и тот где-то у колодца, вечер такой короткий, что ночь почти без предупреждения вступает в свои права.

Стас сидел, не включая света. И не потому, что опасался быть обнаруженным. Дом никто не хотел купить. Да если бы и захотел — все равно он не смог бы этого сделать… Чего ему теперь было бояться?

От тишины звенело в ушах. Ничто не мешало думать. А думать было, о чем.

Разговоры с Григорием Ивановичем и дядей Андреем, которым подвела итог Лена, никак не шли из головы. И родители как назло не звонили… А он, вспомнив свою реакцию на недавний звонок, понял, что, оказывается, ждет их звонка. Ждет и…боится его! Даже думать о том, что он теперь скажет им, было страшно. И Стас снова переключился на мысли о своей идее, здание которой, совсем недавно казавшееся ему незыблемым и прекрасным, разваливалось прямо на глазах.

Оно дало трещину в самом фундаменте, уже после разговора с Григорием Ивановичем. Потом, после того, как Ник сказал всю безжалостную правду о больших деньгах, поехали стены. И, наконец, после того, как он пообщался с дядей Андреем, стала рушиться крыша…

«Все как три года назад, с точностью, как теперь любят говорить, до наоборот!» — с горечью усмехнулся Стас. Сначала разговор с Григорием Ивановичем, потом с Ником, затем с дядей Андреем. Не хватало только Юрия Цезаревича. Помнится, директор здешней школы тогда сказал, что жить нужно для того, чтобы оставить добрую память, а еще лучше славу в потомках.

Ну, потомкам, понятно, хорошо и удобно от того, что сделали для них предки. А им-то самим каково при жизни, да и потом, после нее?

Всё, абсолютно всё перед лицом Вечности теряло свой смысл. То, что казалось крайне важным, незыблемым, главным — на самом деле не выдерживало проверки одним-единственным вопросом: а что потом?

Да, действительно, можно построить роскошный дом… написать классическую книгу… сколотить несметное состояние… А потом? Ведь через сто лет об этом никто и не вспомнит. А через тысячу и следа от тебя не останется на земле. А через миллион лет? Через миллиард?..

Зачем же тогда жить? И почему до сих пор молчат родители? Ну не могут они так просто молчать!!!

Зачем, зачем, зачем? Сто зачем и одно почему.

И это одно «почему», как только он снова вспомнил о нем, перевесило все сто «зачем».

«Может, в Москве что? Или с самой Москвой?! — неожиданно с тревогой подумал Стас. — Да нет — об этом бы сразу стало известно! Хотя откуда? У Ленки «елевизор», Григорий Иванович вообще наверняка не смотрит его. Ну и что? В магазине бы только об этом и говорили!» — принялся успокаивать себя Стас и ахнул:

«Стоп! Совсем я одичал в этой деревне! А интернет?»

Он торопливо включил ноутбук, подключился через телефон к интернету и с облегчением выдохнул:

— Слава Богу! Стоит златоглавая!

Но не успел он порадоваться этому, как новые сомнения стали одолевать его: а вдруг с мамой на нервной почве что? Но тут папа поможет! Он все-таки светило в медицине. А если что с ним самим? Помнится, мама говорила, что в последнее время у него начало пошаливать сердце…

Стас вскочил и бросился включать свет: во всех комнатах, по всему дому.

Теперь он был бы рад, если бы вдруг пришел участковый и, увидев его, позвонил родителям. Сам-то он никак не мог позвонить им первый…

Это неожиданно напомнило ему давний случай, когда он, еще трехлетним ребенком, случайно запер на защелку маму в ванной и потом не открывал, боясь, что она накажет его. Так они сидели оба весь день и плакали, пока не вернулся с работы папа…

— Что же мне теперь делать? — чуть было не застонал Стас, но тут новая спасительная мысль осенила его:

«Постой-постой… Я не могу позвонить им… Но у меня В Москве есть приятель, сосед, которого я могу попросить зайти и узнать, как там они… Ну, конечно! И как я сразу до этого не додумался?!»

Стас покосился на черное окно.

«А не поздно ли уже? — машинально подумал он и тут же усмехнулся: — Какое поздно? Это тут уже ночь, а для Москвы — еще рано!»

Торопясь еще больше, чем когда подключал ноутбук, он набрал номер, поздравил приятеля с Новым годом и осторожно спросил, не видел ли тот его родителей.

— Нет, — отозвалось в трубке. — А что?

— Да погоди ты! Лучше скажи — сегодня ночью или днем ничего такого в подъезде шумного не было?

— Как это не было? Все-таки Новый год! Пели, пили, стреляли, дрались…

— Да я не о том! Я о чем-нибудь необычном… Ну… скорая помощь к кому-нибудь не приезжала?

— Да стояла, вроде, сегодня одна. А что?

«Нет! Только не это…» — похолодел Стас.

— Слушай, будь другом! — взмолился он. — Сходи ко мне домой!

— Зачем?

— Да просто разведай. Посмотри на моих, как там они — и сразу же сообщи мне!

— А чего это я туда ни с того, ни с сего пойду?

— Ну… будто ко мне!

— А ты что — не дома? — только теперь сообразил приятель.

— Нет! Я… далеко!

— Вот новости! Что у тебя там случилось? — заинтересовался приятель. — Ты вообще где?

— Потом, потом объясню! — пообещал Стас. — Скорее иди! Только, смотри, аккуратней, не выдай! И не вздумай говорить, что это я тебя попросил!

— Ладно… хорошо… — озадаченно хмыкнул приятель, хотел было еще что-то спросить, но Стас, опережая его, отключил телефон.

Минуты, которые потекли, как это ни банально звучало, показались для него вечностью.

Он снова выключил свет… Прижался разгоряченным лбом к холодному стеклу, за которым было видно светящееся окошко в доме Григория Ивановича. Очевидно, он читал или молился.

«Хорошие они у тебя!» — вспомнились вдруг его слова.

Еще бы не хорошие! Если разобраться, то за все время они ни разу даже не выпороли его! Хотя и было за что. Взять хотя бы эту Покровку. После того, как он, нарушив запрет отца не ходить на карьер, чуть было не погиб на нем во время обвала, а потом и мама учуяла, что он покурил, порки, казалось, было не избежать. Но обошлось. Да и потом, когда он закурил уже всерьез, другие родители так бы поговорили с ним, что он на все жизнь забыл бы про сигареты. А они как поступили?

Память услужливо подсказала еще один эпизод, уже не из далекого детства, а из совсем недавней юности…

Над диваном Стаса несколько лет висел портрет Сергея Есенина. Родители купили его сыну, когда тот начал писать стихи. На этом портрете во рту великого поэта была курительная трубка.

Но вот однажды, проснувшись, он привычно обвел глазами стену и… подавился зевком. Зажмурился, открыл глаза и ему стало не по себе от того, что он продолжал видеть. Во рту Есенина не было трубки!

Стаса, словно пружиной, подняло с дивана.

— Мам! Пап! — врываясь к родителям, закричал он. — Там… У меня в комнате… Идите скорее!!!

Не смотря на то, что отношения родителей с сыном были натянуты с того дня, когда мама в очередной раз обнаружила в его карманах сигареты, родители охотно последовали за ним.

— Глядите! Есенин… — показывая пальцем на стену, начал объяснять Стас.

— Ну да, — поглядев на портрет, как ни в чем не бывало, пожал плечами отец. — Сергей Александрович Есенин!

— Да нет же! Нет! — закричал Стас. — Он всегда был с трубкой, а теперь видите — ее нет!!!

— Вот видишь, Есенин — и тот бросил курить! — учительским тоном сказала мама, а папа довольно усмехнулся.

И тогда Стас понял, что это он купил новый, очень похожий, портрет Есенина и, пока сын спал, повесил его вместо прежнего…

— Ну вы даете! — только и смог тогда вымолвить он.

И с того часа раз и навсегда бросил курить!

…Звонок телефона мигом вернул его из далекой во времени и пространстве Москвы в — увы! — близкую нынешнюю Покровку.

— Ну? — заторопил он приятеля. — Как они? Где?

— Дома. Здоровые. Только немного грустные… Будто и не Новый год на дворе! — отчитался приятель. — Бросились на звонок так, будто под дверью стояли. Наверное, тебя ждут! Ну, теперь-то ты можешь мне все рассказать?

— После, когда приеду! — усмехнулся Стас и — приятель уже больше был не нужен ему — жестко отрезал: — Все, конец связи!

«Ждать-то, конечно, они ждут, — бросив на кровать телефон, подумал он. — И Григорий Иванович прав — на радостях сразу простят. Но… почему не звонят? Обиделись? Конечно, обиделись! Ну, а как на такого не обидеться?!»

Стас стал припоминать, каким он был со своими родителями. Да и разве с ними одними? Память теперь крутилась перед ним, как калейдоскоп. И с каждым новым воспоминанием ему все яснее становилось, что — сколько он ни жил, что бы ни делал — все делал только для одного себя, в своих интересах. Даже эта его идея с глобальным вирусом, осуществи он ее, и правда, была бы за счет не то, что нескольких других — а всех остальных людей! Ведь всё теперь на этих компьютерах! И что было бы тогда с людьми в самолетах, в больницах, да просто в своих домах?..

Запоздало пожалев, что грубо обошелся и с так выручившим его приятелем, Стас озадаченно покрутил головой….

И только тут понял, что бежал сюда, в Покровку, не от родителей, а от себя самого…

Эта мысль словно обожгла Стаса.

Не отдавая отчета в том, что делает, он машинально оделся, вышел на улицу, долго бродил по темным закоулкам и пришел в себя лишь у того самого единственного фонаря — около колодца.

Очнулся, услышав мяуканье.

Маленький пушистый котенок стоял у колодца и словно звал его.

— Брысь! — по привычке цыкнул Стас, не любивший, когда ему мешают думать и вообще отвлекают.

Но котенок не испугался. Наоборот, замяукал еще громче.

Стас пригляделся внимательно и только тут понял, что котенок не может бежать. Он вообще не мог идти, потому что примерз ко льду!

Незнакомое чувство жалости неожиданно охватило Стаса.

Он подбежал к котенку, опустился на колени и, с помощью домашних ключей осторожно принялся отдирать его ото льда, приговаривая:

— Ты что, тоже от мамы сбежал? Зря! Это я тебе, брат, по своему собственному опыту скажу! И Ник тоже вон правильно говорил. Они же ведь только для нас и живут! Погоди, сейчас мы тебя освободим! И как ты это совсем не замерз-то? Ну, а, если бы я сюда не пришел?

Странное дело — котенок, словно понимая, слушал его и, даже не дергаясь, не мяукая, терпел, пока Стас освободит его из ледяного плена.

— Ну, и куда ты такой теперь? — оглядел он дрожавший от головы до лап живой, пушистый комок. — Замерзнешь же ведь совсем! А вот куда! Ко мне домой! Там я тебя и отогрею! И накормлю! Если, конечно, найду чем…

Дома, к счастью, среди принесенных на завтра Леной продуктов, оказалась банка рыбных консервов. Стас открыл ее, положил в блюдце. Котенок набросился на консервы с такой жадностью, что стало ясно — убежал он от своих родителей гораздо раньше, чем Стас от своих!

— Все, а теперь — спать! — раздеваясь, скомандовал Стас.

И до чего же понятливым оказался этот котенок!

Он тут же забрался на кровать и, деликатно свернувшись в калачик у самых ног Стаса, быстро уснул.

Самому же Стасу спать не хотелось. Он потянул к себе тетрадь и, поглядев на спящего котенка, вдруг усмехнулся от мысли, что хоть кому-то в Покровке было хорошо от его приезда…

* * *

«…Особенно старался смуглолицый мужчина в недорогом, запыленном халате. Отчаянно помогая себе локтями, он пядь за пядью пробивался вперед, волоча за собой мальчика лет пяти.

— Дайте пройти… Пропустите же! — слышались эллинские, с сирийским акцентом, слова.

Вдогонку ему неслось недовольное:

— Куда лезешь?

— Сам на крест захотел?!

— Хоть бы ребенка пожалел, сирийское чучело!

— Я не сириец! — возражал с виноватой улыбкой мужчина.

— А кто же: вавилонянин? Эфиоп?!

— Я — грекос!

— Собираясь с силами перед последним броском, мужчина оглянулся и подбадривающе крикнул:

— Держись, Теофил!

Однако, передние ряды были спрессованы, как кирпичи в крепостной стене. Убедившись, что дальше не проскользнула бы даже ящерица, мужчина стал что-то жестами объяснять мальчику, словно тот был глухой, потом вдруг хлопнул себя ладонью по лбу, поднял его на плечи и замер:

— Ну?!

Мальчик бойко завертел грязной шеей, увидел кресты, воинов…

— Отец, — испуганно закричал он. — Там — Иисус! Весь в крови, избитый! За что они так его?!

Мужчина больно ущипнул сына за пыльную пятку:

— Я для чего тебя поднял? Никодима… брата своего — видишь?..

Теофил изогнулся, прищурился от старания, разглядывая несущих кресты:

— Нет!

— Хвала богам! — с облегчением выдохнул мужчина. — А дядю Келада?

— Вижу, вон он! — Теофил показал пальцем на могучего легионера, идущего в первой шеренге. Того самого, на которого делал ставку центурион. — Сказать ему, что мы тут?

Вместо ответа мужчина опустил сына на мостовую и задумался вслух:

— Где же нам теперь искать нашего Никодима? Иерусалим, что пшеничное поле перед жатвой: попробуй отыщи нужное зернышко… Но мы точно знаем, что он должен был искать встречи с Иисусом. Пять дней мы ходим по пятам за этим пророком. Вчера, правда, потеряли его, но, хвала Тихэ[5], снова нашли. Так проследуем же за ним до конца!

Мужчина напряг спину, точно выталкивая сползшую в канаву повозку, отчего лицо его и впрямь почернело, как у эфиопа, и потянул за собой сына назад.

Когда они добрались до края площади, центурия уже сворачивала на одну из ничем не примечательных улиц. Иисус, пытаясь удобнее перехватить тяжелый крест, приподнял голову, и все увидели титулум на его шее.

Площадь в один голос на еврейском, латинском и эллинском выдохнула:

— «Иешуа… Иезус… Иисус Назорей Царь Иудейский!»

— Отец! — воскликнул Теофил. — У нас только рабов распинают. А здесь — слыхал — царей!

— Чш-шш! — в испуге зашикал мужчина. — Как бы они за такие слова и тебя на мне не распяли!

К счастью, голос мальчика утонул в новой волне шума. Потрясая посохами, грозя кулаками, иудеи призывали на голову так надсмеявшегося над ними прокуратора гнев своего Бога.

Молчал, казалось, лишь один человек: кудрявый юноша, лет пятнадцати, в красной накидке поверх зеленого хитона. Он стоял в отдалении от толпы и смотрел на шествие полными слез глазами.

— Послушай! — подходя, окликнул его мужчина. — Ты молодого антиохийца не видел, похожего на меня, только со шрамом на горле?

Юноша отрицательно покачал головой.

Мужчина, догадавшись, что он не в силах выдавить ни одного слова, со вздохом кивнул на кресты:

— И ты паломник к Иисусу? Не бойся нас! Я — Апамей из Антиохии-на-Оронте. Мы ведь тоже приехали к нему. Подумать только: всего несколько дней назад как пышно встречал его этот город! Даже мы с сыном кричали ему «Осанна!». Я голосом, а он пока еще знаками.

— Вот так! — подтвердил Теофил, показывая жестами, как он приветствовал Иисуса.

— Он его от глухоты исцелил! — дрогнувшим голосом объяснил мужчина. — Тебе тоже помог?

Юноша посмотрел на сына, отца. Улыбнулся, словно вспоминая что-то радостное, но утраченное безвозвратно. Наконец, проглотил ком, мешавший ему говорить:

— Нет! Я … его ученик.

— Иоанн! — послышался негромкий окрик.

Из-за угла ближнего здания выглянуло обрамленное бородкой лицо:

— Что там? Как Учитель?

— Ведут на распятие! Говорят, бичевали…

— М-мм… — простонал бородатый, и лицо его исказила болезненная гримаса. — Все пропало!

— Постой! — видя, что юноша собирается уходить, спохватился мужчина. — Ученик Иисуса, ответь мне: а много ли было у твоего учителя учеников?

— Таких, как мы с Петром — нет. Но тех, кто приходили и уходили — сотни, а может, тысячи! — подумав, ответил юноша.

— И сколько времени ученики проводили с ним?

— Кто как! Мы три года, иные — три дня…

— Три дня! — обрадовался мужчина. — А не было ли среди них антиохийца со шрамом? Я говорю о своем сыне! Он… гм-м… потерялся в дороге…

— Отец проклял и выгнал его, за то, что он изменил нашим богам! — вставил Теофил, не пропускавший из разговора ни слова.

— Да, это так, — сникая, признался мужчина и быстро добавил: — Но — простил! Теперь вот хочу сказать ему об этом. Но как найти его, где?..

Мужчина, схватив юношу за рукав, стал описывать одежду сына, другие приметы, как вдруг имя, произнесенное невдалеке, заставило его смолкнуть на полуслове.

— Теофил, ты слышал? — спросил он.

— Да, — кивнул мальчик. — Кто-то позвал Накдимона.

— Так ведь это на иудейском. А по-нашему — Никодим! Это — он!

— Хоть вам повезло! — грустно улыбнулся юноша. — И мне пора. Петр прав, надо бежать. Но как… как покинуть Учителя в такую минуту?..»

Глава вторая

Божий дар

1

Старушка даже руками всплеснула…

…И уступила зима весне.

Все тот же первый автобус принял Василия Ивановича и покатил по широкой сухой дороге.

Та же кондукторша дремала на своем сидении, держа на коленях кожаную сумку, из которой серпантином свисали билеты.

Только старушек на этот раз было не две, а одна. Та самая — добрая. Она улыбнулась Василию Ивановичу, как старому знакомому. Он тоже приветливо кивнул ей и, порывшись в карманах, достал металлический рубль. С недавних пор у него почти совсем не стало водиться мелочи. Хорошо хоть этот рубль оказался… Помня, как ошибся в прошлый раз, он внимательно посмотрел на монету — афинская тетрадрахма была размером как раз с нее — и стал ожидать, когда подойдет кондуктор.

Та тоже сразу узнала его и, еще внимательней, чем он, оглядела плату за проезд. Придраться было не к чему, разве к тому, что в такое раннее время ездят с крупными деньгами, и она, поворчав себе под нос по этому поводу, протянула Василию Ивановичу билет и сдачу.

Машинально проверив еще раз, на месте ли афинская монета — он теперь и ночью не расставался с ней, кладя под подушку — Василий Иванович принялся за изучение списка дел, которые ему предстояло сделать в Москве.

Его рукой был написан только один пункт: «Купить монеты для Соколова».

Зато Настя постаралась. В перечне заказанных ею покупок значились:

«1. Колбаса копченая.

2. Сыр голландский.

3. Две банки сгущенного молока.

4. Банка тушенки.

И, конечно же:

5. Пачка самого лучшего чая».

Василий Иванович, запоминая, сложил листок и спрятал его. Внимание его переключилось на старушку. Все последние дни он провел за изучением Евангелия. Оно казалось ему простым и надуманным, едва ли не сказочным. И он никак не мог понять, что именно в нем вот уже почти два тысячелетия пленяет людей так, что они и слышать ничего не хотят, кроме как о Христе! Шли на костер, подставляли головы под меч, претерпевали бесчисленные муки, о чем свидетельствуют надежные источники — доклады наместников провинций римским императорам и подробные судебные протоколы.

«Как, — недоумевал он, — горстка неученых галилейских рыбаков смогла покорить этой Благой Вестью — ведь именно так называется в переводе Евангелие — весь мир?!»

В итоге повесть шла намного медленнее, чем ожидали того Володька и Настя. Он утаивал от них, что написано всего две странички. Его мучило совсем другое…

И он, глядя на старушку, неожиданно почувствовал, что она знает то, что почему-то закрыто, не ведомо для него. Иначе, зачем было ей месяцами, годами каждый воскресный день вставать ни свет ни заря и, преодолевая недуги и старческую слабость — ведь подруга даже поддерживала ее в последний раз — ехать в храм.

Только ли страх перед предстоящей скорой смертью гнал ее туда?..

Не отдавая себе отчета в том, что делает, быть может, втайне надеясь получить ответ на свой вопрос, Василий Иванович пересел на соседнее со старушкой кресло и спросил:

— А где же ваша соседка — заболела?

— Наоборот, болела она здесь. А теперь — выздоровела! — придавая своим словам какое-то особое, радостное значение, ответила старушка. — Навсегда!

— Как это? — недоуменно посмотрел на нее Василий Иванович.

— Да давление у нее было высокое. Доктора говорили ей, лежи, не вставай! А она — да разве я могу не встретить Господа, как положено? Вот и стала готовить Пасху, куличи, красить яйца… Приготовила и преставилась — аккурат, на самую Пасху!

— То есть, она умерла?! Вот горе!

Старушка даже руками всплеснула от непонимания того, что, очевидно, ее наоборот, только радовало:

— Что вы! Это величайшее счастье, когда верующий человек уходит из жизни в этот День! Говорят, такой идет прямо в рай, минуя воздушные мытарства!

— Простите, минуя — что? — не понял Василий Иванович.

Старушка посмотрела на него так, как, наверное, он смотрит на ученика, не сумевшего ответить ни на один из вопросов на экзамене.

— Как? Вы не знаете, что ждет нас после смерти?!

Василий Иванович с присущей ему честностью и открытостью хотел сказать, что после смерти он, собственно, вообще не ожидает ни хорошего, ни плохого, то есть совсем ни-че-го. Но в чистых, светлых глазах старушки — был такой ужас за него, а главное уверенность в том, что она говорила, что он промолчал. И старушка, словно обо всем догадавшись, продолжила:

— И вас, и меня ждет одно и то же. К нам сразу подойдут два ангела. Один Ангел светлый — с правой стороны. И другой — бр-р! — страшный, черный слева. И поведут нас по мрачным коридорам, где множество комнат. И в каждой из них нам будут предъявлены обвинения. В одной комнате — за всю нашу ложь, которую мы допустили в жизни. В другой — за злые и праздные слова. В третьей — если мы осуждали или клеветали на других. И таких комнат — двадцать. И в каждой мы будем судиться за наше зло и вообще за все греховные и нераскаянные дела. И если мы не сумеем оправдаться, то даже светлый Ангел не сможет ничем нам помочь. И мы останемся в одной из них на веки вечные. Навсегда…

Василий Иванович невольно улыбнулся, пряча улыбку в кулак, чтобы не обидеть эту наивную старушку.

Но она и не смотрела на него. Приближалась ее остановка. Нужно было вставать и идти к выходу. А это было — ой, как непросто!

Старушка с огромным трудом встала, но тут автобус качнуло, и она вновь упала на свое сидение.

— Вам помочь? — невольно вырвалось у Василия Ивановича. Он надеялся, что, проявив обязательную для воспитанного человека в таких случаях вежливость, он услышит и вежливый отказ. Ведь видно было, что он торопился, если ехал в такую рань и мог и так не успеть на первую электричку! Но старушка неожиданно согласилась.

— Да, если можно! — виновато улыбнулась она и при этом почему-то загадочно улыбнулась.

Василий Иванович помог старушке сойти с подножки автобуса. Она не выпустила его руки, и они медленно — «Какое тут на первую, на вторую бы электричку не опоздать!» — досадой думал он, направились в сторону видневшегося между двумя высокими зданиями купола храма с крестом.

Старушка продолжала говорить что-то о мытарствах. Потом сказала, что сегодня после обеда у входа в храм будет принимать старец. Он очень редко приезжает из своего монастыря, и это такая радость, такая радость! Было бы очень хорошо, если бы Василий Иванович — «Надо же с одного раза, в таком возрасте, запомнила мое имя-отчество!» — несмотря на возрастающее раздражение, удивленно покачал головой он, — побеседовал с ним или хотя бы благословился.

— На что? — не понял Василий Иванович.

— Да на всю последующую жизнь. Ведь это же — старец!

— Ну и что?

— Так он на любой вопрос может ответить! А то даже и спрашивать ничего не надо! Человек к нему только войдет, а он уже знает о нем все — и что ему сказать, и чем помочь. Господь открывает! Я сама не раз видела, как он вызывал кого-нибудь из толпы народа по имени-отчеству, хотя ни разу в жизни не видел его! Человек лишь стоит перед ним, глазами моргает, не веря чуду, которое с ним произошло и тому, что его сам вызвал старец, к которому стоит множество людей. Ведь иные к нему месяцами, годами пробиваются, просят, умоляют принять, да так и не могут попасть. Ведь это великое счастье даже одну минуту, одну секундочку побеседовать со старцем!

Василий Иванович слушал старушку вполуха. Раздражение начало охватывать его. Какое ему дело до каких-то старцев и этих сказкок вокруг них, когда он опаздывает, точнее, уже опоздал к началу клуба! А старушка, словно нарочно, шла все медленнее и медленнее. То ли устала. А может, хотела успеть рассказать ему как можно больше об этом старце.

У широко открытой в церковный двор калитки она, наконец, отпустила руку Василия Ивановича.

— Спасибо, сынок! У тебя доброе сердце. А таких любит Господь. И, бывает, сокращает им путь к Себе. Я бы и сама дошла! — на прощанье вдруг призналась она и снова знакомо улыбнулась: — Да уж прости, не захотела отказываться. Ведь этим ты не столько мне, сколько себе самому помог!

Василий Иванович, не столько соглашаясь, сколько вежливо кивнул и, в который раз, незаметно посмотрел на часы.

Так он ничего и не узнал от старушки. Только лишь столько времени потерял. Хотя, как было ей не помочь?.. И, молча, проводив ее разочарованным взглядом, чуть ли не бегом направился к своей остановке…

2

В клубе только и обсуждали происшедшее…

Как ни торопился Василий Иванович на вторую электричку, но успел лишь на третью. В итоге он опоздал в клуб на целых полтора часа и сразу же стал очевидцем вопиющего происшествия!

Едва дежурный начал вписывать данные его паспорта в ведомость, как на лестнице началось какое-то несвойственное размеренному течению клуба движение, и послышались громкие крики:

— Держите его! Украл!!

— Где? Кто?!

— Да вон он, держите!!!

Какой-то военный — Василий Иванович плохо разбирался в воинских званиях — сбегал по ступенькам со второго этажа, где стояли столики с особенно дорогими монетами. За ним, потрясая увесистым кляссером, гнался возбужденный мужчина.

Оба дежурных — один на входе, другой, принимавший деньги и записывавший посетителей — бросились наперерез военному и сбили его с ног.

Подбежавший мужчина заломил ему руку и, разжав кулак, восторженно показал большую серебряную монету:

— Вот он!

Дежурные подняли и повели не сопротивлявшегося больше военного к руководству клуба. За ними, припадая на хромую ногу и опираясь на палку, засеменил помощник генерального прокурора. Вскоре один из дежурных вернулся и, как ни в чем не бывало, продолжил записывать данные Василия Ивановича.

— Что там случилось? — спросил он, получая обратно паспорт и протягивая входной рубль.

— Да вон, у майора «крыша поехала»! Увидел редкий рубль Петра Первого. Денег на него не хватило, а приобрести хочется. Ничего лучшего не придумал, как схватил и бежать! Да разве отсюда убежишь? Тем более что этот случай не первый, и нам дана инструкция быть всегда наготове!

Вскоре вернулся и второй дежурный. Он подвел поникшего офицера к выходу и демонстративно закрыл перед ним дверь, которая тут же открылась перед очередными посетителями.

— Ну, и чем там дело закончилось? — спросил, не переставая заполнять ведомость, его коллега по дежурству.

— Легко отделался майор! — весело отозвался тот. — Отобрали кляссер, что у него при себе был, и отпустили. Решили ни милицию не вызывать, ни в его часть сообщать не будут. Хотели еще на год запретить посещать клуб, но решили, что это слишком жестоко и ограничились одним месяцем.

— Что, председатель сегодня в хорошем настроении? — удивился дежурный.

— Нет, этот выручил! — с уважением показал глазами его напарник на также возвращающегося в зал помощника прокурора. — Пару слов председателю сказал, и тот чуть ли не по стойке смирно вытянулся. Не смотри, что он такой маленький и хромой. Так, оказывается, умеет поговорить, что даже у свидетелей, не то, что виновных, мороз по коже.

Василий Иванович тоже с благодарностью за майора посмотрел на опиравшегося на палку человека.

Действительно, спас майора от жестокого наказания. Страшно представить себе — пропустить даже одно воскресенье. А тут — целый год! Конечно, можно встречаться и на стороне. Но разве сравнишь это с клубом, где собирается общество единомышленников, с которыми тебе интересно и которые могут понять тебя, потому что живут одними с тобой интересами?

Василий Иванович только головой покачал от этих мыслей и прошел в помещение кинотеатра. Пора было начинать заниматься делом!

В клубе только и обсуждали происшедшее. Как часто бывает в таких случаях, новость обрастала все новыми подробностями, и буквально через полчаса рубль стал альбомом с золотыми монетами, а майор вырос до полковника. Причем, почему-то танковых войск.

Но Василию Ивановичу было уже не до этого.

Как оказалось, ему и не нужно было ходить вдоль столиков и спрашивать, нет ли у кого хороших античных монет. Его собственный, а точнее, предназначенный для монет отца Соколова кляссер, только и успевал пополняться новым материалом. Володька поработал на славу. Ему сами принесли и продали, правда, значительно дороже, чем они того стоили: еще две монеты — только других годов — Понтия Пилата, крошечную лепту Ирода Великого, палестинскую монету Октавиана (тогда еще не Августа) с тетрархом Зенодором на обороте, великолепнейший денарий Октавиана, теперь уже Августа…

— Тридцать вторая… тридцать третья, тридцать четвертая… — только и успевал запоминать Василий Иванович.

— Почем опиум для народа? — послышался вдруг рядом громкий насмешливый голос.

Василий Иванович оглянулся и увидел невысокого полного мужчину. В кругу нумизматов это был просто Викентий. Кем он был на самом деле, в клубе не знал никто, за исключением разве что председателя. Зато он знал все обо всех. И не только в клубе. Он обладал поистине энциклопедическими знаниями, что, в сочетании с завидным для любого ученого исследовательским складом ума, помогали ему неплохо зарабатывать на перепродаже монет. Покупая какую-нибудь почти ничего не стоящую монетку, он изучал ее в библиотеках и архивах, определял, что она собой представляет — зачастую это оказывались раритеты — Викентий мог определить, что на обычном ассе Римской республики одно из лиц двуликого Януса представляет из себя портрет Помпея Великого… что на ничем не примечательной медной монете изображен сидящий Гомер… что на, казалось бы, обычной тетрадрахме Александра Македонского — профиль полководца со скульптуры Лисиппа, которому только позволял изображать себя Александр…

Монеты с такой «родословной», мертвым капиталом лежавшие в кляссерах других нумизматов годами, сразу же покупались за любую названную сумму.

«За знания надо платить!» — довольно приговаривал при этом Викентий. И с этим Василию Ивановичу трудно было поспорить. В конце концов, каждый зарабатывает, как умеет. Ведь и он тоже принимает от опытных коллекционеров монеты за услуги. Не нравилось ему в Викентии лишь то, что за его учтивостью и вниманием постоянно чувствовалась какая-то неискренность и фальшь.

Вот и сейчас, услышав его, он невольно нахмурился и с упреком спросил:

— Что за шутки?

— Не принимайте близко к сердцу, вам вредно волноваться! — тут же притворно забеспокоился Викентий. — Это, так сказать, пережиток настоящего и для конспирации! В клубе только и говорят о том, ЧТО вы собираете! Смотрите, как бы об этом не шепнули председателю!

— А что тут такого? — удивился Василий Иванович. — Насколько я знаю, в клубе существует лишь два строжайших запрета: приходить сюда выпившим и даже с запахом спиртного и покупать-продавать современные ордена и медали. Даже воровство и то вон прощают.

— Три запрета! Вы забыли про монеты с изображением фашистской символики, — улыбаясь, уточнил Викентий и, становясь покровительственно-строгим, шепнул: — Смотрите, как бы благодаря вам не ввели еще и четвертый: на монеты, связанные с христианством! Церковь ведь у нас до сих пор отделена от государства! А, следовательно, все, связанное с ней, находится, если уже не вне закона, то, как минимум, под запретом! Но, — снова учтиво заулыбался он, — мое дело лишь предупредить вас, чтобы вы были осторожней и… предложить вам вот этот денарий!

— Качество подходящее! — осмотрев протянутую ему серебряную монету, одобрил Василий Иванович и с надеждой посмотрел на Викентия. — А она как-то связана с христианством?

— А разве бы я подошел к вам с ней, если бы это было не так? — нарочито ужаснулся тот и сказал: — Во-первых, эта лучшая из всех монет императора Александра Севера, которую я видел за все время и по стилю, и по содержанию в ней настоящего серебра!..

— Это, конечно, хорошо… Но Александр Север жил два века спустя после Христа! — недоуменно протянул Василий Иванович.

— Правильно, — согласился Викентий и, приторно похвалив: — Приятно иметь дело с историком! — зачастил: — Но все дело в том, что он первым из императоров стал почитать христианского Бога! Среди статуй других божеств, которым он поклонялся, находилось и скульптурное изображение Иисуса Христа. Разве вам не важно свидетельство того, что изображения Иисуса Христа существовали уже в первые века христианства? Вот ссылки на первоисточники по этому вопросу!

Василий Иванович изучил несколько ровных строчек на листке бумаги и согласился:

— Да, это совсем другое дело…

— Цена — сущий пустяк, по сравнению с теми баснословными суммами, которые вы платите за менее интересные вещи, — подмигнул Викентий и назвал цену, которая раз в десять превосходила стоимость монеты.

Делать было нечего.

В особенности характера Викентия входило и то, что он никогда не снижал названную цифру.

Пришлось Василию Ивановичу молча купить монету. Ну и что, что о ней не будет в повести? Ведь она связана с христианством. В крайнем случае, можно вскользь упомянуть ее в сноске о том, что уже в самые ранние времена существовали изображения Иисуса Христа!

— Тридцать пять! — отметил он про себя, кладя оказавшуюся действительно подходящей монету в карман.

И тут, очевидно, терпеливо дождавшись, когда он, наконец, останется один, к нему подошел помощник генерального прокурора.

— Простите, — с необычайной учтивостью — трудно было поверить в то, что этот человек мог напугать всесильного в этом клубе председателя — сказал он. — Я вижу, вы собираете монеты древней Иудеи и прилегающих к ней государств в отличной сохранности. Может, купите и мою тетрадрахму?

Заместитель генерального прокурора достал из кармана и показал действительно великолепную большую серебряную монету.

— Вот, царь Птолемей Второй, город Сидон, третий век до нашей эры. Стиль и качество — лучше не бывает!

— Да мне, собственно, нужно только то, что после рождества Христова! — замялся Василий Иванович.

— Но взяли же вы только что лепту Ирода Великого!

«Ничего не может утаиться в этом клубе. Или… от этого человека?» — поежился Василий Иванович.

Он собрался осторожно, чтобы не портить отношений с таким человеком — все-таки второй раз не уступает ему — отказать, как вдруг натренированная память ученого подсказала: «При Птолемее Втором Библия была переведена на древнегреческий язык. А город Сидон упоминается в Евангелии! И, наконец, кажется, в пророчествах еще сказано: «Из Египта Я воззвал Тебя!»

— А вы знаете, это, кажется, как раз то, что мне нужно! — сказал он. И из уважения к этому человеку, который, как он и до этого слышал, не раз спасал клуб от опасности быть разогнанным, и из благодарности за майора, да к тому же все равно деньги были не его, — назвал неслыханную — двойную! — сумму:

— Пятьсот рублей!

А про себя подумал:

«Тридцать шестая!»

— Спасибо, спасибо, молодой человек! — обрадовался помощник генерального прокурора, протягивая монету и получая деньги. — Отныне я ваш должник! Если что — моя визитка у вас есть. Обращайтесь, не стесняясь!

— Да я, хоть и собираю античные монеты, но живу, как в Древней Руси — по правде и совести! — улыбнулся Василий Иванович.

— Похвально! — одобрил помощник генерального прокурора. — Но мало ли что в жизни бывает… Времена сейчас непростые. Особенно для тех, у кого на руках такие деньги. К тому же, сегодня я вижу, вас что-то очень серьезно мучает!

Василий Иванович только головой покачал — да от такого, действительно, не укроешься. И не стал отпираться:

— Да, есть немного. Но меня, как вы сказали, мучает то, в чем вы как раз и не сможете помочь!

— Да? — удивился помощник генерального прокурора, очевидно, привыкший к тому, что многое, если не все в этой стране подвластно его должности. — И если не секрет, то — что же?

— Понимаете, я изучаю сейчас Новый Завет, — сам не зная с чего, стал откровенничать Василий Иванович и рассказал о том, что пытается понять сейчас Евангелие, но это никак не дается ему. В частности, потому, что их четыре и в них много противоречий. Один евангелист, например, дает одни подробности события, а другой — на то же самое событие — совсем другие, порой прямо противоположные!

Василий Иванович, давая понять, что на этом в разговоре можно поставить точку, посмотрел на помощника генерального прокурора, но тот неожиданно улыбнулся:

— Ну, этому вашему горю легко помочь! Вы знаете, возможно, тут как раз вам и нужен именно я! Да-да, молодой человек! — посмотрел он на изумившегося Василия Ивановича. — Хотя я от веры и далек, но — услуга за услугу! Давайте проведем небольшой следственный эксперимент!

Помощник прокурора неожиданно строго, так что по спине Василия Ивановича и впрямь пробежал холодок, словно на допросе, спросил:

— Недавно на ваших глазах был задержан преступник. Как он выглядел? Во что был одет?

— Ну… невысокий такой, худощавый. Одет в шинель. С погонами.

— Цвет волос? Глаз? — быстро продолжил помощник генерального прокурора.

— Волосы не помню, он был в шапке. А глаза, кажется светлые. Да-да, голубые!

— Прекрасно! — похвалил помощник генерального прокурора, подвел Василия Ивановича к скучающему в ожидании, когда подойдет очередной посетитель, дежурному и сказал:

— Тут вы недавно задержали майора. Нет-нет, не беспокойтесь, все было сделано абсолютно законно! Я просто хотел уточнить некоторые детали. Не подскажете, как он выглядел?

— Как? — задумался дежурный. — Да офицер, как офицер. Крепкий, рослый! Я бы сказал, даже спортивный.

— А волосы у него были какого цвета?

— Сейчас припомню! Когда мы сбили с него фуражку…

— Фуражку? — оглядываясь на Василия Ивановича, уточнил помощник генерального прокурора.

— Ну да! Он же ведь был в фуражке и плаще… То волосы у него были короткие. Темные.

— А глаза?

— И глаза тоже темные. Да-да — карие глаза! Это я точно помню.

— Вот видите! — поблагодарив дежурного, снова отвел Василия Ивановича в сторонку помощник генерального прокурора. — И это всего через час после разбираемого события. А Евангелия, насколько мне помнится из университетского курса по научному атеизму, писались десятки лет спустя! Поэтому стоит ли удивляться обилию в них противоречий. Я полагаю, что — все эти разногласия наоборот как раз свидетельствуют в пользу достоверности рассказов евангелистов! Гм-м… А тут ведь и впрямь есть над чем серьезно подумать!

Было видно, что он и сам удивлен и озадачен тем выводом, который следовал из всего этого. А именно: что Евангелию можно и даже нужно верить!

Но Василий Иванович пока не мог понять, какое все это имеет отношение к нему самому?

Помощник прокурора взглянул на него и сказал:

— Знаете, в судебной практике есть одно поучительное дело. Однажды одному человеку предъявили якобы подписанные им векселя. Казалось бы, проигрышное дело. Подписи, как ни крути — его, чего он и сам не отрицал. Но один адвокат взялся за это дело и убедительно доказал невиновность своего подзащитного. Все его основания были основаны на том, что все векселя были подписаны абсолютно идентичными, то есть одинаковыми подписями. А такого просто не может быть. Их просто скопировали с имевшейся у них подписи того человека. Так и здесь. Ну, а что касается ваших остальных претензий к там называемым священным книгам, то, я слышал, на эти Евангелия есть специальные толкования. Но, сами понимаете, в магазинах их не продают, и в библиотеках их тоже не бывает. Вот тут уже я действительно вам не помощник!

3

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Василий Иванович.

Помощник генерального прокурора, снова становясь учтивейшим человеком, с улыбкой развел руками и отошел. К Василию Ивановичу, с опаской оглядываясь на него, подскочил юркий парень:

— Вы, говорят, тут то, что связано с верой, скупаете? — уточнил он и, приоткрывая полы плаща, шепнул: — Вот смотрите!

— Что это? — не понял Василий Иванович, видя заткнутые за пояс парня небольшие черные доски с ликами.

— Не видите ли что ль? Иконы! Тринадцатый век! Школа Андрея Рублева.

Василий Иванович хотел сказать, что великий иконописец жил в конце четырнадцатого — начале пятнадцатого веков, а его школа была и того позже, но заметил, что его торопливыми знаками подзывает к себе сидевший за столиком старичок-искусствовед.

— Простите, я собираю только монеты! — в радостном предвкушении, что у того есть что-то еще наподобие так полюбившейся ему афинской тетрадрахмы, с несвойственной для него резкостью отказался он и быстрым шагом направился к искусствоведу.

Увы! Тот хотел лишь предупредить его.

— Ни в коем случае не имейте дело с этим мошенником! — прошептал он. — Он уже подходил ко мне. Все его «иконы» — написаны где-то в кустарной мастерской и искусственно состарены.

— Да я бы у него все равно не купил их. Зачем мне иконы? — равнодушно ответил Василий Иванович, разочарованный тем, что так ошибся.

Старичок-искусствовед внимательно посмотрел на него:

— А знаете, что? Поедемте-ка после окончания работы клуба ко мне домой! Я вам покажу настоящие иконы, такие, после которых вы уже не сможете… слышите — никогда в жизни не сможете так равнодушно отзываться о них! Да почитать не просто полезные — а душеполезные книги!

— Книги? — оживился Василий Иванович. — А… толкования на Евангелия у вас есть?

— Найдутся и толкования! Ну так что, договорились?

— Конечно! — охотно согласился Василий Иванович, не успевший даже удивиться тому, что так быстро нашлись только что упомянутые помощником генерального прокурора книги.

Он сам захотел пройтись, как обычно, по рядам, но тут к нему подбежал Володька.

— Вот ты где! Никуда не уходи! — предупредил он. — Сейчас мой начальник приедет. Он тебе что-то из ряда вон выходящее принести обещал!

— Вот! — не заставив себя долго ждать, вскоре появился и сам Исаак Абрамович. Маленький, коротконогий, с портфелем под мышкой, он как-то незаметно оказался рядом с ними и показал блестящую монету в прозрачном пакетике. — То, без чего ваша подборка не имеет права на жизнь, будь в ней хоть тысяча монет! Сребреник Иуды к вашим услугам!

Полновесная, изготовленная талантливым резчиком, отчеканенная не заношенными штемпелями, вряд ли успевшая побывать в обращении и попавшая сразу в клад тетрадрахма города Тира с первого же взгляда понравилась Василию Ивановичу. Финикийский Мелькарт и орел на ней были, словно живые!

Но на пояснительную записку, прикрепленную скрепкой к пакетику, он уставился, как на действительно нечто из ряда вон выходящее.

— Ты только погляди, что тут написано! — пока Исаак Абрамович принялся искать что-то еще в своем портфеле, шепнул он другу: — «Этой монетой расплатились с Иудой древние иудеи». — Нет, чтобы написать, что монетой такого типа древние иудеи могли расплатиться с Иудой…

— А может, она ему по наследству досталась! — зевнув, предположил Владимир Всеволодович, и Василий Иванович только головой покачал:

— Ну и язык у тебя — острее римского гладиуса![6]

— Боюсь, что мне сейчас придется им немного поранить и тебя!

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Василий Иванович.

— Пока, надеюсь, ничего страшного, — поспешил успокоить его Владимир Всеволодович.

И пока Исаак Абрамович бормоча «Неужели забыл его дома?» — рылся в портфеле, кивнул на сновавшего между столиков парня:

— Видишь во-он того молодого человека с носом, как флюгер?

— Допустим! Он тут давно уже суетится.

— Так вот спешу сообщить тебе пренеприятнейшую новость: это наш конкурент!

— С чего ты взял?

— Да он сам пять минут назад хотел перекупить у меня монету, которую сегодня мне принесли для тебя. Предлагал сумму, которая тебе и не снилась! Да и другие уже успели передо мной извиниться, что несли монеты тебе, а уступили ему!

— И что бы это могло значить? — недоуменно посмотрел на друга Василий Иванович.

— Одно из трех, — принялся рассуждать тот вслух. — Первое — случайность. Но это исключается сразу. Второе — более вероятное. Почуяв выгоду, он скупает эти монеты, чтобы потом предложить их тебе же еще дороже. И, наконец, третье, во что хотелось бы меньше всего верить. Твои заказчики делают все для того, чтобы ты не сумел выполнить их заказ.

— Да зря ты так о них думаешь! Ну крутится парень, может, и правда, хочет перепродать потом это все мне!

— А если нет? Условие-то было предоставить самые лучшие монеты. И что, если благодаря ему они смогут доказать, что на одну и ту же тему и них есть нечто лучшее? Поэтому мы должны на всякий случай иметь не 60, а 70, и еще лучше 80 монет. То есть десяток-другой в резерве, чтобы заменить с их точки зрения «не самые лучшие». И вообще…

— Нашел! — оборвал его торжествующий вскрик Исаака Абрамовича. Тот показывал непрозрачный на этот раз пакетик.

— Нашел, так показывай! — нетерпеливо потянул руку к нему Владимир Всеволодович.

Но его начальник по археологической партии проворно спрятал пакетик себе за спину.

— Нет, только одному ему! — предупредил он и, отведя недоумевающего Василия Ивановича подальше в сторону, зашептал:

— Мне рекомендовали вас как порядочного и умеющего хранить чужие тайны человека. Так вот, дайте мне честное слово, что никому… слышите никому, кроме того, для кого готовите коллекцию, не покажете эту монету!

— Даже Володьке?

— А Владимиру Всеволодовичу — в первую очередь!

— Ну хорошо, — подумав, что все равно монета не предназначена для друга, а она, возможно, очень нужна, если не в основную партию, то в предложенный им резерв, согласился Василий Иванович. — Даю!

— Прекрасно! — обрадовался Исаак Абрамович. — Тогда смотрите! Нет — любуйтесь и наслаждайтесь! Такого дарика, заверяю вас, нет ни в Эрмитаже, ни в Русском музее. Нечто подобное я видел только в каталогах Британского музея!

Первый раз Василий Иванович держал в руках золотую античную монету. Она, и правда, была прекрасная — маленькая, толстенькая, изумительного качества.

— Видите, царь на одном колене. Самая удобная поза для стрельбы. В руке лук, — ворковал над его ухом Исаак Абрамович. — Оборотной стороны нет, просто грубая вмятина, но это не должно смущать вас. Ведь перед вами — одна из самых первых монет на земле, и тогда еще не умели делать реверс. Как-никак начало пятого века до нашей эры!

— Пятого?! Но это для меня очень рано! — огорчился Василий Иванович. — Мне нужны только монеты, связанные с Христом…

— А я вам что предлагаю? — изумился Исаак Абрамович и значительно поднял короткий пухлый указательный палец. — Именно за пятьсот лет предсказал Его приход в мир пророк Даниил. Причем, с точностью едва ли не до года, если не месяца! Указанный им срок так и назывался в тогдашнем мире: «данииловы седьмины». Слушайте и запоминайте! Это не просто царь, а сам Дарий Первый, при котором и жил пророк Даниил. Понимаете, куда я клоню?

— Да! — обрадовался Василий Иванович.

— И надеюсь, не будете возражать, если я назову цену, совершенно недостойную для этих прекрасных монет!

— Конечно же, нет! — пообещал Василий Иванович и, несмотря на то, что названная сумма была просто баснословной, не переставая радоваться, протянул Исааку Абрамовичу деньги.

У него даже мелькнула мысль: а не оставить ли эту монету себе? Пока она единственная из всех достойна была лежать рядом с его любимой афинской тетрадрахмой…

Исаак Абрамович торопливо положил деньги в портфель, потом, передумав — в нагрудный карман и быстрыми шажками ушел из клуба.

— Ну, и что такого тайного он принес нам? — полюбопытствовал, подходя, Владимир Всеволодович.

— Да так… Дарик! — замялся Василий Иванович.

— Дарик?! Неужели наш золотой жук начал нести золотые яички? Ну-ка, ну-ка, дай посмотреть!

— Не могу! — виновато посмотрел на него Василий Иванович. — Я… обещал ему не давать его тебе!

— А ты и не давай! Я — сам возьму! — охотно согласился Владимир Всеволодович.

И не успел Василий Иванович глазом моргнуть, выхватил у него из руки непрозрачный пакет и развернул его.

— Так я и думал! — невесело усмехнулся он. — Одна из тех монет, которые мы нашли во время раскопок в Крыму! И, конечно же, самая лучшая!

— Так вот почему он не хотел, чтобы ты увидел его…

— Еще бы! Тут, как говорится, можно сразу звать его, — кивнул на помощника генерального прокурора Владимир Всеволодович. — И открывать дело. Как говорится, в особо крупных размерах. Свидетелей, видевших, как нашли этот дарик, я могу найти сколько угодно!

— Но я же ведь дал ему честное слово! — умоляюще посмотрел на друга Василий Иванович.

— Ладно. Пусть скажет за это тебе спасибо! — хмуро ответил тот. — Иначе бы мы с ним разговаривали совсем в другом месте!

Чувствовалось, что вид краденного дарика задел его за живое, давно уже не дававшее ему покоя. И он, действительно, только чтобы не подвести друга, не стал выводить Исаака Абрамовича на чистую воду.

Только, сославшись на неотложные дела в клубе, неожиданно заторопился и ушел.

Василий Иванович вздохнул, провожая его взглядом и — увидел входящего в клуб Ашота Телемаковича. С радостью он бросился к нему. Однако тут его ждало горькое разочарование.

Ашот Телемакович наотрез отказался уступать денарий Тиберия не то, что за очень большие, — огромные деньги.

— Даже и не просите! — испуганно замахал он руками. — Я даже и слышать об этом не хочу!

Увидев огорченное лицо Василия Ивановича, он поспешил успокоить его:

— Единственное, чем я могу вас утешить, так это тем, что готов продать свой прежний денарий Тиберия. Поверьте, если он и уступает тому, что я получил через вас, то совсем ненамного. А уступлю я его за обычную цену.

Вздохнув, Василий Иванович купил монету. Но, вглядевшись в нее, с облегчением увидел, что этот денарий тоже очень хорош. Правда, не такой выпуклый, отчего на прежнем император был как живой. И оборотная сторона другая. Но в целом — она становилась одной из самых лучших во всей подборке. Да это и не удивительно. В коллекции Ашота Телемаковича не было не то что плохих, а даже средних монет.

Теперь оставалось только ждать, как отнесется к такой замене Соколов, а самое главное, его помощник — Градов.

Такая возможность представилась ему гораздо раньше, чем он ожидал.

Выйдя после окончания клуба, он стал ждать старичка-искусствоведа, которому еще нужно было сдавать свой столик, огляделся по сторонам и вдруг увидел… машину Градова.

Сам Градов стоял рядом с тем самым конкурентом, который скупал предназначенные для Василия Ивановича монеты и даже разговаривал с ним.

Или это ему показалось?

Во всяком случае, когда Градов увидел, что Василий Иванович заметил его, тот, словно по команде, отошел в сторону, делая вид, что прогуливается в одиночку.

Градов же невозмутимо подошел и одними губами — глаза продолжали оставаться чужими — улыбнулся:

— А я вот мимо ехал, думаю, дай-ка сюда заверну! Что — отвезти вас домой?

— Нет, — отрицательно покачал головой Василий Иванович. — У меня сегодня еще одна встреча в Москве.

— Жаль! — искренне огорчился Градов и тут же спросил: — А это надолго?

Очевидно, почувствовав, что его могут неправильно понять, он сбивчиво пояснил:

— Я это к тому, что если не очень долго, то мог бы подбросить к месту встречи и там подождать вас!

— Да нет, спасибо! — уже решительно отказался Василий Иванович.

Беседа явно затягивалась и становилась напряженной.

К счастью, быстро нашелся повод выйти из этого, не очень приятного для обоих положения.

— Как там наша коллекция монет? Надеюсь, пополняется? — деловито осведомился Градов.

— Конечно!

И Василий Иванович, протянул ему только что приобретенную у Ашота Телемаковича монету.

— Что это? — посмотрев на нее, вопросительно взглянул на Василия Ивановича Градов.

— Новый денарий Тиберия!

— А где прежний? — недоуменно спросил Градов, и Василию Ивановичу показалось, что в его глазах промелькнуло торжество.

— Увы! С тем у нас ничего не получится! — Безнадежно развел руками Василий Иванович.

— Как это? Ведь мы же утвердили его!

— Вы-то утвердили, но хозяин категорически отказался продавать его! Поверьте, я предлагал ему любые деньги!..

С минуту Градов помолчал, словно обдумывая сложившуюся ситуацию, и, наконец, сказал:

— Ну ладно, так уж и быть. Если у вас не получилось, давайте я, как более деловой и настойчивый человек, помогу вам!

— Каким это образом? — не понял Василий Иванович.

— Очень просто! Вы только дайте мне телефон или адресок хозяина монеты. А там уж мои проблемы!

Василий Иванович недоуменно посмотрел на Градова:

— Да вы что! В клубе не принято давать номера телефонов и уж тем более, квартирные адреса!

— Ну хорошо… хорошо! — успокаивающе согласился Градов. — Скажите мне хотя бы, как звать его!

— Ашот Телемакович! — пожал плечами Василий Иванович. — Но… зачем это вам? Он не идет ни на какие контакты с незнакомцами. И денарий не отдаст даже за миллион рублей!

— Ну, это мы еще поглядим! — снова усмехнулся одними губами Градов, сел в машину и уехал.

Проводив его взглядом, Василий Иванович, сам не зная зачем, дошел до угла и увидел, что метрах в ста Градов остановился, и к нему подбежал конкурент. О чем они говорили, разумеется, услышать было невозможно. Но конкурент вскоре вернулся к клубу и стал о чем-то расспрашивать нумизматов, собиравших античные монеты и хорошо знавших друг друга.

— Чего ему от вас было нужно? — после того, как конкурент снова побежал к Градову, спросил Василий Иванович у одного из них.

— Да попросил дать ему телефончик Ашота Телемаковича! — беспечно отмахнулся тот.

— И ты… дал?! — ужаснулся Василий Иванович.

— А почему бы и нет? Он у меня сегодня за бешеные деньги асс императора Августа купил! Глядишь, теперь и Ашота Телемаковича порадует!

— Порадует?.. — рассеянно переспросил Василий Иванович. Что-то больно кольнуло ему в самое сердце.

Он снова зашел за угол и увидел, что ни машины Градова, ни конкурента уже не было. Судя по всему, они уехали вдвоем.

«Володька, кажется, был прав, — подумалось вдруг тревожно. — Здесь, и правда, что-то не то. Но что именно? Почему? Зачем?»

Он искал и никак не мог получить ответа на эти вопросы…

4

— Так это — вы?! — ошеломленно взглянул на хозяина Василий Иванович.

Квартира старичка-искусствоведа, как и ожидал Василий Иванович, была похожа на музей.

Чего только в ней не было!

Прямо с прихожей начинались полки с книгами прошлых веков, большие напольные старинные вазы, бронзовые канделябры, картины с удивительными по красоте пейзажами и портретами аристократов, с глазами и лицами, которых теперь уже и не встретишь…

Единственное, что выбивалось из всего этого, подобранного с изысканным вкусом, обилия старины — современные награды на комоде: Золотая звезда Героя Социалистического Труда, ордена, ордена… среди которых даже орден Боевого Красного Знамени и медаль «За отвагу».

— Как! Вы и награды собираете? — с удивлением оглянулся Василий Иванович и услышал в ответ то, что меньше всего ожидал услышать:

— Нет, простите, это — мои.

— Ваши?!

— Да вот, — словно извиняясь, ответил искусствовед. — Так государство отметило мои скромные заслуги. Сначала военные, а потом и трудовые.

В кабинете все стены были тоже заставлены книгами — но, в основном, уже современных авторов. Как минимум на пяти языках, включая китайский. Василий Иванович обратил внимание, что на одной полке, тоже на разных языках, были книги одного и того же автора. Фамилия его была более чем знакома. Труды этого ученого он неоднократно использовал и, помнится, чуть было даже не срезался на экзамене в университете, неточно процитировав одно из его крылатых выражений.

Василий Иванович хотел сказать, что тоже высоко ценит труды этого ученого, хотя и не во всем с ним согласен. Но тут увидел, что над полкой висят дипломы авторитетнейших академий мира, где крупным шрифтом стояла та же фамилия. И еще — фотографии, на которых рядом с известнейшими учеными, президентами, писателями стоял не такой еще старый, но легко узнаваемый хозяин этой квартиры…

— Так это — вы?! — ошеломленно взглянул на него Василий Иванович.

Хозяин квартиры-музея тоже, словно впервые, посмотрел на книги, дипломы, фотографии и уже знакомым тоном извинился:

— Да, ваш покорный слуга…

Старичок-искусствовед, оказавшийся живым классиком современной науки, смущенно покашлял. Было видно, что он чувствовал неловкость за свою знаменитость.

— Однако я обещал показать вам иконы! — как нельзя для себя кстати, вдруг вспомнил он и сделал радушный жест следовать за ним: — Воздадим, как это и положено, сначала Божие Богови, а уж потом — чай или кофе, что пожелаете. То есть, кесарю — кесарево!

Хозяин подвел Василия Ивановича к двери, на которой на церковнославянском языке была прикреплена записка «Молитвами святых отец наших, Господи Иисусе Христе, спаси нас!» Словно скрывая то, что делает, он встал спиной, перекрестился, что, тем не менее, не осталось незамеченным Василием Ивановичем, и, открывая дверь, тихо сказал:

— Это молельная комната еще моей покойной матушки. После смерти отца — его расстреляли только за то, что он был из дворян и не скрывал этого, она приняла тайный постриг…

Понимающе кивнув, Василий Иванович переступил порог полутемной комнаты, в которой были задернуты шторы и красновато-золотисто теплилась лампадка.

— Не боитесь оставлять ее без присмотра? — спросил Василий Иванович. — А то мало ли что может случиться! Все-таки открытый огонь. И все это, — кивнул он на дверь, за которой находился домашний музей с бесценными, по его мнению, экспонатами, — может тогда сгореть!

— Наоборот! Мне так намного спокойнее. Ведь зажигая ее, я оставляю квартиру под защитой самого Бога! А это куда надежнее, чем самые хитрые замки и модная теперь сигнализация! — улыбнулся хозяин.

И раздвинул шторы.

В комнате стало светло, и Василий Иванович увидел… глаза. Потом он уже разглядел и лики, и одежды, и кресты, даже какие-то сюжеты с пейзажами на больших старинных темных иконах.

Но первое время он видел только глаза. Они были такими глубокими, так неуловимо манили к себе или, точнее, в себя, что он просто застыл на месте и так стоял, не в силах пошевелиться…

Спроси кто у него, сколько это продолжалось — миг или час, и он бы не знал, что ответить!

К счастью, искусствовед словно понимал его состояние. Судя по тому, что в молельную донесся ароматный запах заваренного кофе, он на какое-то время выходил из нее. А если и находился здесь, то ухитрялся даже не покашливать, без чего обычно не мог и минуты.

Не понимая, что это с ним, Василий Иванович смотрел в эти глаза, не в силах отвести от них взгляда. Он не знал, что такое молитва. Он не умел молиться. Креститься и то не знал как. И, тем не менее, вдруг почувствовал, что между ним и изображенными на этих иконах установилась какая-то необычайно прочная — до сладостного томления в сердце — связь.

Казалось, скажи он им только слово, и они тут же ответят ему. Придут на любую помощь. Сделают все, что он ни попросит.

Но такого слова он не находил в своей душе. Она, как вдруг стало понятно ему, оставалась безответной на этот безмолвный вечный зов.

Может, это продолжалось бы еще весь день или даже год. Но старичок-искусствовед вдруг закашлялся — громко и долго, очевидно, выбивая из себя кашель, накопившийся за это время в груди.

— Ч-что это?.. Я такого не ощущал ни разу в жизни! — очнувшись, беспомощно посмотрел на него Василий Иванович и услышал в ответ уверенное.

— Как что? Действие Божией благодати!

Василий Иванович недоверчиво прищурился.

Одно дело слышать от Володьки или читать в библиотеке фамилии веривших в Бога великих ученых, старинные портреты и полувыцветшие фотографии которых он видел в энциклопедиях и научных книгах. И совсем другое — получить это признание от стоящего перед тобой академика множества академий, ученого с мировым именем.

И он, пользуясь таким редкостным случаем, не преминул тут же задать ему вопрос:

— Так вы действительно верите в Бога?

— А как же в Него не верить? — даже растерялся старичок-искусствовед. Казалось, он даже испугался такого вопроса.

И эта растерянность, этот его испуг больше любых подробных и долгих, самых аргументированных объяснений убедили Василия Ивановича в том, что его собеседник действительно верит в Бога.

— Но почему?.. Нет-нет, я не про вас, — опережая протестующий против такого вопроса жест, быстро поправился Василий Иванович. — Почему я не верю и никак не могу поверить! Не просто поверить, а понимаете — до самого донышка сердца!

Искусствовед внимательно посмотрел на него и вздохнул:

— Что я могу вам сказать… Мне ведь намного проще! Я воспринял веру с самого рождения, впитал ее, как говорится, с молоком матери. С детства знал, что такое пост и молитва. Что грех — это плохо и, если согрешишь, надо сразу же слезно каяться, чтобы не отдалиться от Бога. Сколько помню себя, всегда меня окружали эти иконы с их всепонимающими и прощающими глазами. Мама только радовалась, что первое слово, которое я произнес, было не «мама», а «Бог»! И когда началась священная война, она не причитала, не голосила, а просто удалилась сюда. Я с двумя братьями воевал, а она здесь молилась. Ночами не вставала с колен, после чего уже так и не смогла до конца распрямиться. Но — вымолила нас. Трудно поверить, но мы прошли всю войну, что называется от звонка и до звонка, причем, один в танке, другой в пехоте, один я ординарцем, зато — боевого комбата, и вернулись домой без единой царапины! Между прочим, они тоже до сих пор еще жи…

Искусствовед вдруг остановился на полуслове и виновато взглянул на затаившего дыхание от такого рассказа гостя:

— Но что это я все о себе, да о себе? Наверное, потому что не знаю, что ответить на ваш вопрос, и в итоге как быть вам, по словам одного поэта, — поколению, не отстоявшему Литургий. Да, — пожевал он губами. — Не знаю. В одном лишь уверен: хотите вы того или не хотите, а отстоять их придется! Если, конечно, хотите спасти свою душу.

— Спасти? От чего?

— Как от чего? От ада, конечно! Чтобы вечно быть с Богом — в раю!

Василий Иванович был не на шутку озадачен. Странно было слышать от ученого такого уровня, и даже не уровня, а — масштаба сказанные всерьез слова: «рай», «ад». Одно дело слышать их от какой-то старушки. Но чтобы всерьез рассуждал о них человек, обладающий беспощадно критическим и умеющим проникать в самую суть любой проблемы его науки аналитическим умом! Конечно, он тоже уже доживал свой век, и ему утешительней было верить в загробную жизнь, чем отрицать ее. Но ведь он только что сказал, что такая вера у него с раннего детства! Все это как-то не укладывалось в голове у Василия Ивановича.

И он, забывая о своем недавнем вопросе и уже полученном на него ответе, воскликнул:

— Вы что, и правда, верите в это?

— Верю? — на этот раз удивился ученый. — Я этим живу!

— Чем?

— Тем, что я бессмертен и душа моя — вечна!

— Ну а чем вы можете доказать это? В то, что невидимое и неслышимое существует! Этот ваш рай, ад… — перечислил Василий Иванович и выпалил самый главный, неоспоримый, с его точки зрения, аргумент: — Что после смерти нас ждет жизнь… Ведь ОТТУДА еще никто не возвращался!

— Вы в этом уверены? — так тихо и спокойно спросил искусствовед, что Василий Иванович даже растерялся. Таким тоном обычно говорят люди, абсолютно и самым надежным образом — благодаря лично пережитому опыту — уверенные в своей правоте. Но, тем не менее, он не думал сдаваться.

— Вы мне еще про воздушные мытарства расскажите! — усмехнулся он, вспоминая свой утренний разговор в автобусе.

Но ученый собеседник не принял его иронии. Наоборот, впервые, сколько он с ним общался, упрекнул его:

— Напрасно вы с такой беспечностью говорите о них. Поверьте, там нам уже будет не до улыбок!

— Но почему вы так говорите? На каком основании? — воскликнул Василий Иванович. — Вы что — действительно верите всерьез, что после смерти нас ждет коридор с комнатами, где сидят судьи и палачи?

— Насчет коридора не знаю… — покачал головой ученый. — В переводе на современные понятия, это, наверное, скорее, что-то наподобие таможни, где будет проверяться весь набранный за жизнь багаж, с которым мы направимся в Царство Небесное. Там ничего уже нельзя будет декларировать или припрятать! Хорошо, если у нас найдут одни добродетели. Ну, а если это будут одни нераскаянные грехи?

Василий Иванович слегка растерянно посмотрел на собеседника, которому трудно было не верить, и осторожно спросил:

— Вы знаете, пока все это так бездоказательно… А у вас первоисточника по этому вопросу нет?

— Есть и первоисточник! Небольшая, но весьма душеполезная книжечка о прохождении этих мытарств блаженной Феодорой. Сейчас я дам вам ее почитать на время!

Старичок-искусствовед подошел к книжной полке, на которой, судя по надписям на корешках, стояли церковные книги, и виновато развел руками:

— Ах, досада! Уже отдал! Но ничего — попрошу вернуть. Или найду новую у знакомого букиниста. Последнее, по опыту, будет гораздо проще! — пообещал искусствовед и стал доставать с полки толстые книги, приговаривая:

— Вот вам обещанные мною толкования святых отцов на Евангелия. Вот тоже дореволюционное, разумеется, издание о посмертных чудесах и явлении уже умерших людей. Все они засвидетельствованы учеными, врачами и просто благочестивыми людьми, которые лучше умрут, чем солгут. Это к вашему замечанию, что оттуда никто не возвращался. Вот — переписанная от руки копия одного отчета академика Александра Ивановича Белецкого, которого я знал лично, в ЦК компартии Украины. Надеюсь, она раз и навсегда отобьет у вас желание читать все наши антирелигиозные книги и, тем паче, ссылаться на них![7] Даю вам ее с просьбой никому не показывать. А то мы оба можем оказаться в местах не столь отдаленных или одной палате психиатрической больницы. А это — книга, которую изучали наши предки с самого детства. Сегодня ее полезно изучать в любом возрасте!

— «Закон Божий»? — переспросил Василий Иванович, беря объемную книгу в красивом твердом переплете, и, по привычке, пролистал ее. В ней было множество черно-белых иллюстраций. Одна из них привлекла его внимание. Он перелистал несколько страниц назад, снова нашел ее и увидел, что не ошибся при беглом прочтении текста под рисунком монеты.

Это был денарий кесаря. Только почему-то вместо Тиберия на нем был изображен император Октавиан Август. Причем, совсем еще молодой.

«Странно! Ведь Август жил раньше Тиберия, за несколько десятилетий до предполагаемого распятия Христа, и вероятности, что денарием кесаря была монета последнего — намного больше!» — удивился он и рассказал о своем недоумении ученому:

— Может, тогда еще не знали точно, каким именно мог быть денарий кесаря?

— Вряд ли! — с сомнением покачал головой тот. — Я доверяю этой книге гораздо больше, чем всем измышлениям нынешних ученых, вместе взятых! Знаете, как сказал однажды святитель Филарет? Великого, между прочим, ума митрополит, возглавлявший нашу Церковь в первой половине прошлого века! Он даже с Пушкиным имел, можно сказать, равноценную стихотворную переписку. Это ему посвящены знаменитые строки: «И внемлет арфе Серафима В священном ужасе поэт»! Между прочим, первоначально вместо слова Серафима стояло: «Филарета!» И вся строфа, что мало кто теперь знает, звучала так:

Твоим огнем душа согрета.

Отвергла мрак земных сует.

И внемлет арфе Филарета

В священном ужасе поэт.

Было видно, что искусствовед с удовольствием прочитал бы все стихотворение Пушкина, но, понимая, что гость устал после клуба и может торопиться, вернулся к теме разговора:

— Так вот, однажды, возражая на чьи-то сомнения в вопросах доверия к Священному Писанию, Филарет сказал: «Если бы в Библии было сказано, что не кит проглотил пророка Иону, а Иона кита, — то я в равной степени поверил бы и в это!»

Василий Иванович покосился на вдохновенно говорившего хозяина этой удивительной квартиры и неожиданно подумал: а ведь счастлив этот человек! Так ли или нет — все то, во что он верит, но в любом случае ему хотя бы умирать с такими мыслями будет легче! Не то, что всем неверующим людям…

«В том числе, и мне!.». — вздохнул он и поспешно захлопнул книгу, закрывая изображение денария кесаря. Какая разница, кто был изображен на нем — Август или Тиберий? Главное, что этот денарий напомнил ему недавний разговор с Градовым. И тягостное чувство тревоги вдруг охватило его, разом испортило настроение и заставило, скомкав беседу, наскоро попить кофе и распрощаться…

5

Василию Ивановичу вдруг стало страшно…

Всю обратную дорогу Василий Иванович долго и трудно читал то, что по великому секрету дал ему искусствовед.

Обычно на книгу даже весьма большого объема ему требовалось не больше двух-трех часов. А тут за это же самое время он никак не мог осилить аккуратно исписанную тонкую школьную тетрадку, которая начиналась так:

«По поручению ЦК Компартии Украины мною были рассмотрены книги, брошюры и статьи по антирелигиозной пропаганде. Мне было настоятельно предложено высказать свои суждения о нашей антирелигиозной литературе, причем, сделать это со всей определенностью и решительностью.

Должен сказать, что внимательное ознакомление с весьма многочисленной антирелигиозной литературой привело меня к следующим выводам…»

Выводы были такие, что Василий Иванович по несколько раз перечитывал их и сидел потрясенный. Ведь они противоречили всему тому, чему учили его, и чему учил он сам…

Судя по безбожному времени написания статьи (приблизительно 1960 год) в обязанности академика входило защитить антирелигиозную литературу. Однако он подошел к этому вопросу честно и непредвзято. И мало того, что камня на камне не оставил от всех этих книг и их авторов, зачастую скрывавших свои имена за красивыми русскими фамилиями, но и убедительнейшим образом доказал истинность того, что они подвергали язвительной критике — Евангелия!

Стало страшно…

Василий Иванович начинал понимать, какую великую ошибку он, кажется, совершил в своей жизни. Но понимал он это одним лишь умом. Сердце по-прежнему упорно молчало.

«Какая нелепая, дикая, жуткая раздвоенность. От такой, и правда, недалеко до палаты в больнице, о которой упоминал искусствовед! Что же мне теперь делать? Как дальше жить?»

И тут он вспомнил утренние слова старушки, когда он вел ее в храм.

«Старец! — внезапно осенило его. — А что если и правда он сможет помочь?»

Все тревоги из-за денария кесаря отошли на задний план. Он с трудом дождался, когда автобус подвезет его к остановке на центральной площади, за которой находился храм.

Дорогу, которую они одолели со старушкой за четверть часа, он преодолел не больше, чем за минуту.

В церковном дворе действительно было множество людей. И они — на многие голоса звали… его!

— Василий Иванович! Учитель! — кричали они. — Где тут Василий Иванович — учитель?

— Это я! А что? — подходя, сказал Василий Иванович, который сразу даже не понял, что зовут именно его.

— Здесь он, батюшка! Здесь! — обрадованно загомонили люди и заторопили. — Идите скорее! Вас — старец зовет!

Ошеломленный Василий Иванович прошел по почтительно расступившемуся перед ним живому коридору и увидел перед собой… того самого старенького священника, который подарил ему Евангелие.

— Ну, здравствуй, здравствуй! — ласково сказал он. — Давно тебя жду!

— Да я после клуба к одному академику заехал! — виновато ответил Василий Иванович, чувствуя, что нет необходимости объяснять, что это за клуб и кто такой академик. По глазам старца было видно, что ему это и не нужно.

— Ну, я знаю, что ты у него был! — нетерпеливо сказал он и попросил: — Ты тут постой рядышком — у меня есть еще несколько важных дел. А потом мне надо с тобой поговорить!

Василий Иванович поймал на себе завистливые взгляды окружавших старца людей и, сам не зная почему, послушно поставил тяжелый портфель на землю. А старец продолжил приветливо разговаривать с солидным мужчиной в дорогом костюме и галстуке. Когда тот ушел, сразу же раздались возмущенные голоса:

— Отец Пафнутий! А вы знаете, кто он?

— Это же тот самый, который сделал все для того, чтобы закрыть этот храм. Да Господь не дал! Так он тогда милицией его окружал! Несовершеннолетних на Пасху запрещал в Божий храм пропускать! С работы приказывал выгонять тех, кто венчался и крестил детей!

— Гнать надо было его, а не разговаривать с ним!

— Гнать? — задумчиво переспросил старец и, немного помолчав, сказал: — Вот что я читал в «Отечнике», составленном святителем Игнатием Брянчаниновым… Давным-давно, больше полутора тысяч лет назад, жил в египетской пустыни великий старец — преподобный Макарий. Поднимаясь однажды на гору, он велел сопровождавшему его ученику пойти впереди себя. Тот пошел и вскоре встретил идольского жреца, который спешил куда-то, неся большой обрубок дерева.

«Куда бежишь, демон?» — воскликнул ему ученик.

Жрец рассердился, а был он весьма сильным, и жестоко избил ученика. Оставив его едва дышавшим, он поднял свою ношу и продолжил путь. Пройдя немного, он встретился с преподобным Макарием, который приветствовал его так:

«Здравствуй, трудолюбец!»

Удивился жрец.

«Что нашел ты во мне доброго, чтобы приветствовать меня?»

«Я сделал тебе приветствие, — отвечал старец, — потому что увидел тебя трудящимся и заботливо спешащим куда-то!»

И тут произошло удивительное.

«От приветствия твоего я пришел в умиление и понял, что ты — великий служитель Бога! — воскликнул он и добавил: — В отличие от того, кто повстречался мне до тебя. Этот, не знаю какой, окаянный монах, повстречавшись со мной, обругал меня, за что я и побил его!»

С этими словами он пал к ногам Макария, обнял их и воскликнул:

«Не оставлю тебя, доколе не сделаешь меня монахом!»

Жрец бросил свою ношу и отправился с преподобным Макарием. Вместе они подняли избитого монаха и на руках отнесли в церковь. Братия горы, увидев, что идольский жрец идет вместе со старцем, очень удивились этому. А жрец после этого принял христианство, а потом и монашество. Более того — увлеченные его примером, многие из идолопоклонников обратились ко Христу! А преподобный Макарий по этому случаю сказал:

«Слово гордое и злое направляет к злу и добрых людей, а слово смиренное и благое обращает к добру и злых…»

Старец замолчал, словно возвращаясь из тех давних времен. И тут к нему, пробившись сквозь толпу, подошла женщина и сказала:

— Батюшка! Благословите меня в дорогу! У меня дома такая беда! Такая беда! Надо ехать и не знаю, вернусь ли обратно живой.

— Бог благословит. Поезжай! — кивнул ей старец.

Но женщина, не отставая, принялась умолять:

— Нет, вы благословите меня так, как только вы можете!

— Ну, хорошо, хорошо! — пообещал старец и, подумав, осенил ее крестным знамением. — Поезжай. Всё будет у тебя хорошо! И все дела твои успешно решишь и вернешься целой и невредимой.

Женщина просияла и отошла.

А Василий Иванович незаметно посмотрел на часы и не поверил своим глазам. Времени было намного больше, чем он ожидал.

Все то, что говорил старец, конечно, было интересно и необычно. Но его наверняка уже заждалась Настя. Да и пролог нужно было закончить непременно сегодня, чтобы назавтра приняться за саму повесть. Володька прав — иначе можно и не успеть… И он собрался было потихоньку уйти. Старец, словно опасаясь, что он, и правда, сделает это, неожиданно ухватил его за пуговицу на пиджаке и принялся крутить ее, обращаясь к стоявшему рядом мужчине:

— Вот недавно была Пасха. Кому-то праздников Праздник, а кое-кто говорил: «И зачем только она нужна? Из-за нее кинотеатр закрывают, любимым занятием не дают заниматься!»

— Какой кинотеатр, батюшка? — удивился мужчина. — Я ведь на Пасху в храме был! И радовался вместе со всеми!

А тот продолжал:

— Вот ты, говоришь, учился и учишь совсем не тому. И даже теперь, когда перед тобой открылись двери Истины, веры в тебе не хватает. А как ты хотел? Вера — это дар Божий! И как ни тужься, хоть подпрыгни, больше в тебе ее от одного лишь твоего желания не станет!

Мужчина недоуменно смотрел на старца. На его лице было написано: да я, вроде, и об этом тоже не говорил, хотя, конечно, оно и так…

«Так ведь это он обо мне! Клуб же — в кинотеатре!!!» — вдруг понял Василий Иванович и, поразившись прозорливости старца, сумевшего прочитать его тайные мысли, стал жадно слушать, стараясь не пропустить ни слова.

А тот продолжал:

— Хотя вера — это дар, надо потрудиться, чтобы его заслужить. А как потрудиться? Каждый день утром и вечером читать молитвенное правило. Поститься, молиться. И, конечно, по воскресеньям ходить в храм. То есть, начинать отстаивать свои литургии!

После этого старец, называя соседа Василия Ивановича полковником, сказал, чтобы тот не беспокоился, ибо тоже возвратится из опасной командировки целым и невредимым.

Затем не благословил изможденной женщине делать операцию, несмотря на то, что, по ее словам, у нее был рак.

Коротко, порой односложно, ответил еще на несколько вопросов.

И, наконец, вспомнил о Василии Ивановиче.

— Ну вот, — снова обратился он к нему: — А теперь пойдем ко мне в келью, чайку попьем!

Ловя на себе завистливые взгляды, Василий Иванович машинально взглянул на часы и ахнул. День давно перевалил за половину, а он даже Насте позвонить не успел! И самое главное — заказ ее купить на неделю продукты не выполнил! Не в Москву же теперь возвращаться! Да и сбегать к телефонной будке, позвонить ей тоже было нельзя — старец-то ждать не будет…

И Василий Иванович с понурым видом побрел за старцем, поведшим его к маленькому домику в глубине церковного двора.

Люди только смотрели ему вслед и недоумевали: радоваться надо такому счастью, а этот идет, словно в воду опущенный!

6

Василий Иванович даже похолодел, слушая мелодичные удары боя часов…

Келья старца была тоже совсем маленькая. В ней едва умещались застеленный шинельным сукном топчан, небольшой стол, наполовину заставленный пакетами, старенький комод и пара стульев. На стене висели часы с боем.

«Молитвами святых отец наших, Господи Боже наш, помилуй нас!» — послышался из-за двери женский голос.

— Аминь! — громко отозвался старец.

Дверь открылась, и в келью с подносом, на котором стоял чайник, тарелочка с пряниками и конфетами, вошла одетая во все черное женщина. Поставив поднос на стол, она поклонилась и вышла.

Старец заглянул в пакеты, достал из них печенье, конфеты, и положил на тарелку. Затем разлил по чашкам, неожиданно громко, так, что показалось вздрогнули стены, прочитал молитвы и снова слабым, тихим голосом пригласил Василия Ивановича разделить с ним скромную трапезу.

С минуту или две они пили чай молча.

— Ну и о чем ты хотел меня спросить? — медленно перебирая пальцами левой руки четки, наконец, нарушил молчание старец.

— Да вы, собственно, уже ответили на мой вопрос! — благодарно улыбнулся ему Василий Иванович. — Точнее, дали совет, как жить, чтобы поверить в Бога. Одно мне не ясно. Почему так? Вроде бы, за веру — то есть существование Бога и посмертной жизни — все «за» и ни одного «против». А до конца все равно не могу поверить! Нет, умом я уже и сейчас готов поверить и… верю — доказательств, как я уже сказал, для этого более, чем достаточно. А сердце сомневается. Не верит. И в итоге всё сводится на нет! — закончил он и беспомощно развел руками.

— Ох, уж мне эти ученые! — покачал головой старец. — Все им нужно знать: что, как да почему! То ли дело старушки да простецы! Вот у кого самая крепкая вера! Им и доказательств никаких не надо. Они без них убеждены в том, что Бог есть. И, чтоб ни было, какие бы болезни и скорби не встречали их, тихо, покорно идут к Нему. Вот им объяснять ничего не надо. Ну, а тебе, так уж и быть, скажу.

Старец жестом показал Василию Ивановичу, чтобы тот не стеснялся и брал конфеты с печеньями, а сам не притрагиваясь к ним, отхлебнул меленький глоточек чая и отставил чашку.

— Слишком старательно долгие годы — и дома, и в школе и потом в институтах в нашей стране из умов и сердец людей вытравлялась всякая память о Боге. Да и только ли у нас? И только ли после 1917 года? Ты, как ученый историк, должен знать, что тысячи лет все люди на земле были верующими! Атеист считался, вроде как, вышедшим из ума. И был, самое большее — один на целое государство, если не на несколько государств. А так — верили все! Иное дело в кого и как, этого мы сейчас не будем касаться. Только заметим, что не всех устраивала эта вера. Она не утоляла духовный голод людей. Почти все человечество в итоге стало изнывать в духовной тоске. И тогда в мир пришла Истина, Солнце Правды — Христос! Одни сразу поверили и рванулись к долгожданному Свету. Иные — и, увы, таких было большинство — предпочли тьму. И они стали надвигать ее на это Солнце. С каждым веком все сильнее и сильнее. Вот, например, ты учишь детей, что эпоха Возрождения — это хорошо. А если посмотреть на нее с духовной точки зрения, то это — самая настоящая эпоха затемнения. И завершилась она уже ничего не стыдящимся и не боящимся воинствующим атеизмом. С помощью весьма сомнительных ученых теорий, псевдокультуры, подмены истинных ценностей на ложные, он начал бессовестно воровать из сердец самое ценное богатство на земле — веру. Поэтому так трудно сейчас человеку уверовать всем сердцем, как верили наши предки. Так сразу это сделать невозможно. Веру нужно теперь возвращать, проливая пот, по крупицам. Отвоевывать каждую пядь захваченной неприятелем земли.

Старец посмотрел на Василия Ивановича каким-то особенным, пронизывающим взглядом, словно прикидывая, готов ли тот начать эту борьбу и, удовлетворенно кивнув, продолжил:

— К тому же, следует помнить, что сердце сопротивляется еще и потому, что уж слишком велика цена ответа на этот вопрос. Ведь что важнее, ближе, дороже человеку, чем то — вечен он или исчезнет навсегда? Вот бедное, обманутое сердце и боится еще раз ошибиться и окончательно потерять хотя бы тлеющую в ней, как искра, надежду… Но самое важное — это то, как сказал один старец, что дьявол стучится в мозги, а Христос — в сердце. Конечно, человеку совершенно далекому от веры, необходима определенная правдивая информация. Но главное подается посредством Божией благодати. А для этого необходимо ходить в храм, прибегать к таинствам и молиться. Можно и иногда даже нужно молиться своими словами. Но нельзя пренебрегать составленными святыми отцами молитвами, утренним и вечерним правилом. Это тоже источник для получения Божией благодати, без которой мертв человек!

Четки в руке старца заструились быстрее…

— Кстати, о смерти. Каждый боится умереть не до конца, то есть очнуться под землей, в гробу. И правда, что может быть страшнее? Сам Николай Васильевич Гоголь в одном из пунктов своего духовного завещания строго-настрого запретил хоронить его, пока не появятся явные признаки разложения его тела. И все равно, как бы это жутко не было, но если и очнешься, то временно. Все равно задохнешься — и все! А тут — очнешься после смерти, и еще хуже. Мрак, враждебность злых духов, тоска по Богу, с Которым ты должен бы быть вечно, но не можешь соединиться из-за нераскаянных грехов и старых земных привычек… Вот о чем надо помнить всегда. Но — увы! — в жизни все делается наоборот и в первую очередь — чтобы не думать об этом! Люди не хотят молиться, соблюдать посты, каяться, ходить в храм! Да… А ведь признак омертвения души — это когда человек не хочет ходить в храм. Но вот он преодолевает духовную лень и ложные представления, начинает ходить на службы. И постепенно начинает оттаивать, оживать его душа. Оживать — для вечной блаженной жизни. Ну, а если не оживет? Что тогда? Страшно даже подумать, не то, что сказать…

Старец помолчал, поглядел на иконы, перебирая пальцами четки и, как бы подытоживая, сказал:

— Поэтому, давай отныне стараться смотреть на всё через призму Главного. Если бы жизнь заканчивалась смертью, то тогда трудно было бы возразить тем, кто призывает жить в свое удовольствие. Хотя это и напоминает пир во время чумы, их можно было бы хоть как-то понять. Но так как после смерти все только начинается, то, может, есть смысл прислушаться к тем, кто предупреждает об этом? Иначе — представляешь, какую непоправимую ошибку можно совершить в жизни?..

Василий Иванович, слушая, невольно думал: кто он, этот сидящий перед ним старец? Кем он был до принятия священнического сана? Судя по его замечаниям и ответам, он прекрасно разбирается в истории, литературе, медицине и множестве других наук…

Часы, обрывая его на полумысли, отсчитали — Василий Иванович даже похолодел, слушая их мелодичные удары — семь часов! Но, к счастью, беседа, кажется, подходила к концу.

Старец, словно почувствовав его состояние, подошел к комоду и достал из него маленькую книжечку.

— Ну, а теперь от слов перейдем к делу! — сказал он, протягивая ее Василию Ивановичу. — Церковнославянский язык, надеюсь, знаешь?

— Изучал в институте! Да и потом приходилось использовать при писании диссертации.

— Тогда вот тебе мое домашнее задание. Не все ведь тебе других учить, пора и самому начать учиться главному! Это — молитвослов. В нем есть утреннее и вечернее правило. Старайся читать их постоянно или, говоря на церковном языке, к которому пора тебе привыкать — неопустительно! Читай не просто так, а помня, что молитва — это величайшая милость, о которой многие люди не знают, а некоторые, даже зная, часто не ценят. Это разговор человека с Самим Богом, перед Которым трепещут Херувимы и Серафимы, Ангелы и Архангелы — все Небесные Силы! А мы, земные и грешные, можем разговаривать с Ним!..

Старец замолчав, отвернулся, и Василию Ивановичу показалось, что он смахнул слезу.

— А еще, — добавил он, — если хочешь обрести веру и спастись — не пропускай церковные службы. Чти праздники. И — вечером в субботу и утром по воскресеньям обязательно ходи в храм.

— Как по воскресеньям?! — ахнул Василий Иванович. — По воскресеньям я очень занят!

— Что значит — занят?! — не меньше его изумился старец. — Да разве может быть на земле что-нибудь важнее Литургии?

— Да-да, я понимаю! — примирительно согласился Василий Иванович. — Но, поверьте, для меня это тоже действительно важно! Сейчас я выполняю в клубе нумизматов один очень ответственный заказ. Между прочим, собираю для одного министра коллекцию монет, связанную с христианством. И потом — благодаря тому материалу, что я там приобретаю, мне удается давать дополнительные исторические сведения своим ученикам! — стал горячо доказывать он и, видя, что старец неодобрительно качает головой, прибегнул к последнему аргументу: — Теперь вот буду говорить им и о Христе!

Старец внимательно посмотрел на него и понимающе улыбнулся:

— Ну ладно. Хорошо… Детям о вере говорить очень похвально. А к этой теме мы с тобой после вернемся. Вижу, пока ты еще не готов. Старайся тогда ходить хоть на раннюю Литургию. Чтобы успеть в этот твой клуб! А теперь…

Старец освободил один из лежавших на столе пакетов и стал накладывать в него из других пакетов — продукты.

— Дай-ка я тебя угощу!

— Да что вы! Зачем? — попытался остановить его Василий Иванович. Но старец, не слушая, строго сказал:

— Так надо. Сам мне после спасибо скажешь. А еще лучше, спаси Господи, как говорим мы, монахи!

— Так вы — монах? — удивился Василий Иванович.

— Да, и надеюсь, что ты тоже… А впрочем, и об этом еще рано! — оборвал себя на полуслове старец, как-то по-особенному ласково взглянул на него и протянул полный пакет. — Вот тут я гостинчик приготовил. Бери-бери, не стесняйся — мне принесли, и я с тобой поделюсь. Тем более, что монахам мясного не положено. А тебе пока еще можно. Ну, а теперь ступай! А то там тебя супруга совсем уже заждалась! Места, бедняжка, себе не находит!

— Ничего! Я позвоню ей из первого же телефонного автомата! — сказал Василий Иванович и, поблагодарив старца, вышел из его кельи.

Но Насте он так и не позвонил.

Выйдя за церковную ограду, он быстрым шагом направился было к остановке, где была телефонная будка, но, машинально заглянув в пакет, остановился. Что-то вдруг насторожило его, и он начал выкладывать полученные от старца продукты на ту самую лавку, где впервые читал Евангелие.

Выложил и прошептал:

— Этого не может быть! Откуда он мог знать?!

На лавке лежали:

палка копченой колбасы,

большой кусок голландского, судя по этикетке, сыра,

две банки сгущенного молока,

банка говяжьей (Настя не выносила свиную!) тушенки

и пачка отличного, ее любимого, индийского чая — со слоном.

Василий Иванович на всякий случай — хотя прекрасно помнил, что там написано — сверил все это со списком и в изумлении опустился на лавку.

И долго сидел, не в силах постичь разумом, как все это могло получиться…

7

Положение казалось безнадежным…

Домой Василий Иванович вернулся совсем уже затемно.

— Где ты был?! — прямо с порога накинулась на него Настя.

— Лучше спроси, где я только не был! — попытался отшутиться он.

— И где же ты не был?

— Дома. С самого утра!

— Нашел время шутить! — возмутилась Настя. — Я тут места себе не нахожу!

— А что, собственно, случилось? — не понял Василий Иванович, обращая внимание на то, что старец буквально дословно воспроизвел ее состояние.

— Как это что? Во-первых, тебя нет и нет! А, во-вторых, опять звонил этот Градов!

— Сказал, что привезет еще денег? Очень кстати! Я сегодня очень потратился на их заказ!

Настя с упреком посмотрела на мужа:

— Рано радуешься! Он просил передать, что разговаривал с Соколовым, и тот наотрез отказался принимать заказ без какой-то главной монеты. Говорила тебе: откажись от этого заказа! Ты хоть представляешь, что теперь будет?

Первый раз за все время их совместной жизни Настя до того, как накормить его, заговорила о делах.

Ощущение близкой беды, о которой он почти успел забыть за время обратной дороги и совсем забыл у старца, снова охватило его.

— И почему ты не позвонил мне? — продолжала упрекать его Настя.

— Сначала забыл, а потом — не смог! — виновато ответил он, и тут уже Настя не на шутку рассердилась:

— Я тут места себе не нахожу! А он — забыл! — с вызовом передразнила она. — И что значит не смог? Ты что — на Луне был?

— Нет, в клубе, у одного академика-искусствоведа, а потом в церкви, у старца.

Василий Иванович хотел поделиться всем тем, что сегодня узнал, но Настя, взяв себя в руки, извинилась и принялась собирать на стол.

— Да что ты так тревожилась? Я что — маленький, что ли? — примирительно заметил он, и Настя снова разволновалась.

— Как ты не понимаешь? Они же ведь не отстанут! Не успокоятся, пока не отнимут тебя у меня или меня у тебя… — с болью голосе проговорила она и вдруг предложила: — Васенька, родненький! Давай отсюда уедем, а? Поменяем твою квартиру на другую. Тоже в Подмосковье. Новых жильцов строго-настрого предупредим, чтобы не выдавали, где мы будем. Хорошенько заплатим за это…

— Да где ж деньги на все взять? — недоумевая, о чем это говорит Настя, сказал первое, что пришло на ум, Василий Иванович.

— Так ведь у нас что-то еще осталось от заказа. Ты передашь собранные монеты Соколову через Володьку. А деньги за работу пустим на обмен и переезд. Не хватит — продашь свою тетрадрахму!..

— Афинку?! — Василий Иванович крепко сжал монету в кармане и наотрез отказался. — Да ты что! Не собираюсь я ее продавать! И потом, это квартира моих родителей. Она — как память о них… Почему это я должен менять ее? Уезжать из этого города! Здесь — школа, где меня уважают, ценят и понимают, наконец! Нет, я даже думать ни о каком обмене не хочу!

— Ну, хорошо, хорошо! — торопливо согласилась Настя. — Давай тогда просто уедем — на время! На полгода, на год!

— Но куда?

— Да как можно подальше. Хотя бы на Сахалин! У меня там родственники!

— На Сахали-ин?!

Василий Иванович вдруг подумал, что тогда он не сможет бывать в клубе все это долгое время, хотел отказаться, найдя честные и убедительные причины: мол, когда, наконец, докторскую соберусь писать, как тогда без московских библиотек и архивов?.. Но, к счастью, Настя опередила его. Она вдруг как-то сразу сникла и сама отказалась от своего предложения.

— Хотя они и там нас найдут… — прошептала она и обреченно махнула рукой.

Василий Иванович посмотрел на жену и успокаивающе положил ей ладонь на плечо:

— Мне кажется, что ты сильно преувеличиваешь опасность! В конце концов, есть милиция! Зачем нам их так бояться?

— Как зачем? Ведь от этих людей можно ожидать всего. Понимаешь — всего!

— Да будет тебе! — через силу улыбнулся непослушными губами Василий Иванович. — В конце концов, что я им такого сделал? И тем более — ты!

Он действительно не чувствовал за собой никакой вины. Совесть его была спокойна. И, тем не менее, настроение испортилось окончательно…

Отказавшись от ужина, он перенес телефон в свою комнату и, набрав номер Владимира Всеволодовича, сразу сказал:

— Кажется, они нас все-таки перехитрили!

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Владимир Всеволодович.

Василий Иванович подошел к двери, плотнее закрыл ее и принялся объяснять:

— Во время первой встречи я показал им денарий кесаря, который привез тогда для Ашота Телемаковича. Они утвердили его, как основную монету коллекции. Думали, тот продаст его за две или за три цены. А Ашот Телемакович категорически отказался продавать за любые деньги!

— Да, дела-а-… - озадаченно протянул Владимир Всеволодович. — А может объяснить ему все и сказать, что тебя убить могут за этот денарий?

— Ты что, Ашота Телемаковича не знаешь? — с горечью усмехнулся Василий Иванович. — Он скорее умрет вместо меня, но денарий не отдаст!

— И это правда…

Положение казалось безнадежным. Даже Владимир Всеволодович молчал и уже ничего не мог придумать. Василий Иванович вздохнул и с досадой сказал:

— И дался же им этот денарий кесаря! Ведь если разобраться, то до революции вообще считалось, что на нем был изображен не Тиберий, а Октавиан Август!

— Как ты сказал — Август? Откуда знаешь?! — сразу насторожился Владимир Всеволодович.

— Не знаю — а видел!

— Где?!

— В книге — «Закон Божий».

— И ты знаешь, где эту книгу можно достать?

— Еще бы не знать! — усмехнулся Василий Иванович. — Из моего портфеля! Я ее на время взял почитать! А ты все это — к чему? — в свою очередь насторожился он и услышал оживающий голос:

— К тому, что надо показать им эту книгу и предоставить на ее основании другой денарий — Августа. Насколько я помню, ты, словно специально для этого приобрел сегодня такой великолепный денарий.

— Бесполезно! — вздохнул Василий Иванович. — Градов может сказать, что у нас устаревшие данные. Что теперь наука считает, что на денарии должен был быть изображен именно Тиберий. Вот если бы это была статья в современном журнале или хотя бы заметка…

— Я как раз готовлю сейчас небольшое сообщение в один солидный исторический журнал. Вот уже гранки вычитываю, — задумчиво проговорил Владимир Всеволодович. — Но разумеется на другую тему.

— А что если вместо него срочно написать и поставить в номер нужную нам статью?

— Написать можно… И номер выходит за день до срока сдачи нашего заказа. Но кто же согласится в научном журнале опубликовать материал на христианскую тему?!

— В другое время, может, это было бы невозможно. Но сейчас ведь — год тысячелетия крещения Руси!

— Да ну? Так ведь это совсем другое дело! — сразу оживился Владимир Всеволодович. — У нас любят юбилеи! А главному редактору я все это так преподам, что он просто ухватится за нашу статью!

— Только подписана она должна быть — тобой! — предупредил Василий Иванович. — Иначе все будет шито белыми нитками. Они ведь знают мою фамилию.

— Само собой разумеется. И о денарии кесаря по этой же причине тоже нельзя писать напрямую. Лучше начать с того, о чем говорил сегодня Исаак Абрамович — что наиболее правильным следует считать сребреником Иуды не тетрадрахму Тира или последнего Селевкида, а гораздо ближе по времени к тридцатым годам — серебряную монету Антиохии. Тем более, что Иудея находилась в ее подчинении. А о денарии кесаря дать лишь, как противопоставление — мол, а тут, наоборот, нужно больше доверять дореволюционным данным. Обмолвиться вскользь. Но и этого будет более чем достаточно, чтобы они вынуждены были уступить нам!

— Ну так что, тогда за дело? — обрадовался Василий Иванович и услышал уже окончательно решительный голос друга:

— Да! Я начинаю срочно писать статью, а ты…

— Знаю-знаю! Можешь не напоминать: заканчивать повесть! Могу порадовать — сегодня уже допишу пролог!

— Как — только пролог?! — ахнул Владимир Всеволодович.

— А ты как думал? — упрекнул его Василий Иванович. — Сам виноват! Настроил меня, чтобы все было строго по Евангелию. Вот я так и делаю. Но ты не беспокойся! Основная часть уже вся продумана-передумана, и ее можно написать за три-четыре дня, максимум за неделю. Самое сложное это пролог, потому что в нем — о Христе!

Положив трубку, он посмотрел на монеты, подложил к ним новые и взялся за авторучку…

* * *

«…Помахав на прощанье юному ученику Христа, отец с сыном бросились к толпе. Но когда они дошли до двух иудеев, один из которых называл другого Накдимоном, мужчина от разочарования едва не выпустил руку сына:

— О, боги! Это не он…

Иудей в богатой одежде с широкими воскрилиями, заметив язычников, взял собеседника под руку и понизил голос, с горечью говоря:

— Кто, ответь, кто после такого позора поверит, что уверовавшие в него не погибнут, но будут иметь жизнь вечную? Ведь закон гласит: проклят всяк, висящий на древе!..

Видя, что чужестранцы не уходят, Накдимон-Никодим развязал кошель. Не желая оскверняться прикосновением к язычникам, он бросил монетку прямо на мостовую.

Теофил нырнул за ней и, надкусив, сунул за щеку.

— Прости! — с улыбкой извинился за него мужчина. — Мы не нищие. Я — Апамей из Антиохии-на-Оронте. Дома у меня своя камнерезочная мастерская. Просто я принял тебя за старшего сына…

— Как ты смеешь, сириец! — с гневом вскричал собеседник Накдимона. — Спутать какого-то бродягу с уважаемым всеми фарисеем, с нашим учителем?!

— Я — грекос! И мой сын не бродяга, он имеет римское гражданство! — с вызовом заявил мужчина. — А что касается ваших учителей — вижу я, как вы обращаетесь с ними! Сегодня пальмовые ветви под ноги, а завтра — на крест!

Он резко показал рукою в сторону центурии и, не увидев ее, ахнул:

— Однако, заболтались мы тут, Теофил… Идем!

Не теряя достоинства, антиохиец вежливо поклонился Накдимону, ухватил крепче за руку точно скопировавшего каждое его движение сына и снова заспешил из толпы.

— Мне что? Я живу по закону!.. — доносилось справа.

— …распнут, и можно праздновать пасху, воссылать молитвы Богу! — слышалось слева.

— А что я? Что сказал священник, то и прокричал!..

Когда Апамей с сыном вышли на улицу, по которой, все также уныло звякая доспехами, брели воины, то увидели, что даже опередили их.

В этом не было ничего удивительного. Легионеров сдерживал выбившийся из сил Иисус. Как ни торопили Лонгина священники, тот лишь разводил руками и красноречивыми жестами предлагал им самим понести за Него крест.

Улица была узкой и грязной. Кое-где, спасая прохожих от палящего солнца, между домами были натянуты циновки. Под ними, лениво переговариваясь, сидели старики. Нарядно одетые люди с торжественными лицами несли по направлению к храму годовалых агнцев.

Столица Иудеи жила обычной предпраздничной жизнью. Показательная казнь, введенная римлянами именно для таких дней, вплеталась в нее так же привычно, как лишняя лента в косу вдовицы.

— Мессию! Мессию ведут!.. — кричала бежавшая перед процессией иерусалимская детвора.

Старики, прохожие грозили им палками и громко возмущались:

— Разве такого Мессию заповедовали ожидать нам пророки?

— Жалкий, избитый, оплеванный язычниками!

— Обратите внимание, он же едва держится на ногах — тьфу!

Лишь немногие взирали на Иисуса с надеждой.

— Яви свою силу, и все поверят, что ты — Мессия! — с болью в голосе кричали на арамейском — иудеи.

— Что ты — Христос! — переводя еврейское слово на эллинский, вторили им прозелиты[8].

Иисус поднял глаза, обвел измученным взором легионеров, священников, кричащих людей… покачнулся… Если бы не грубая помощь римского воина, Он наверняка бы упал, придавленный тяжестью креста.

— Вот и вся его сила! — послышался чей-то язвительный возглас. — Рака![9]

Жующий старик с криком: «Правильно, что на крест — на такого и камень тратить жалко!» бросил в Иисуса огрызок сушеной смоквы. В шествие полетели черепки битых кувшинов, кости, палки… Самые отчаянные иудеи, дрожа от ярости, старались дотянуться посохами хотя бы до края креста, который, теряя последние силы, нес Иисус.

— Центурия! — обнажая меч, прорычал Лонгин. — К бою!

Легионеры с готовностью выставили перед собой копья. Успевшие получить предназначавшиеся Иисусу плевки и удары не преминули воспользоваться случаем, чтобы больнее отомстить обидчикам.

Иудеи, давя друг друга, хлынули назад.

— Да что это делается?! — хватая сына, заметался в поисках безопасного места антиохиец.

Лишь прислоняясь к стене не так облепленного иудеями дома, они, наконец, смогли отдышаться. Крепко обнимая Теофила, мужчина скользил расширенными глазами по обезумевшим людям: какое тут старшего найти — младшего бы не потерять!

Медленно, словно в тягучем сне, прошла мимо них центурия. В просветах между идущими воинами были видны три, несущие кресты, фигуры. Два бунтовщика еще кое-как плелись, согнувшись в три погибели. Зато Иисус… Он все ниже и ниже клонился под тяжестью креста. И крест этот был похож на тень огромного орла — священной птицы главного бога язычников — распростершего крылья над своей жертвой.

Позади центурии шли плачущие женщины и простолюдины. Антиохийцы пристроились к ним. Здесь уже не ругали Иисуса. Наоборот, называя пророком, Мессией — жалели. Апамей, невольно расположившись к ним, стал расспрашивать о старшем сыне.

— Смотрите! — вдруг пронзительно закричал кто-то. — Крест!..

Апамей посмотрел вперед и вместо трех крестов увидел лишь два.

— Эй, кто-нибудь, посмотрите, что там случилось! — взмолился пожилой ремесленник, один из тех, кто просил Иисуса доказать, что он — Мессия.

Самый расторопный из мальчишек бросился к ближайшему дому, ловко взобрался по щербатой кладке на крышу.

— Упал! — сложив ладони рупором, сообщил он. — Книжники обступили центуриона! Тот остановил бедняка с мотыгой, приказывает ему что-то… Ага! Поднять и понести за Учителя крест!

— А что сам Учитель?

— Встал! Говорит… Да тихо, вы! — мальчишка замахал рукою на женщин.

— Что Он сказал? Что?! — заволновались люди, и вскоре, по живой цепочке, из уст в уста понеслось:

— Говорит, не плачьте, дочери иерусалимские, обо мне! О себе плачьте. О детях ваших!

При этих словах женщины подняли такой душераздирающий вой, что Апамею пришлось, как раньше, знаками объяснять сыну, что сказал Иисус.

Шествие снова тронулось в путь. Воины пошли намного быстрее, и сразу стало заметно, как устал Теофил.

Когда они вышли из города, люди уже облепили голое, без единого деревца возвышение у дороги, рядом со старой крепостной стеной.

Центурия, рассыпавшись цепью, красной полосой окаймляла место казни. На самой макушке горы — Теофил до боли вцепился в локоть отца — высились три креста с распятыми…»

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Иди и буди!

Глава первая

Стас Монте-Кристо

1

И тут котенок своим мяуканьем сам подсказал ему выход…

Это город зимой встает трудно и долго. А деревня… Пропел петух. Замычала корова. Послышался скрип шагов и голоса под окном. И все!

Стас, проснувшись, машинально посмотрел на телефонные часы и, увидев, что еще совсем рано, собрался повернуться на другой бок. Но что-то помешало ему сделать это.

Под ним был не удобный знакомый диван, а узкая скрипучая кровать. На стене вместо привычного портрета Есенина без трубки темнели плохо различимые в полутьме пятна. Что это? Откуда?!

И тут вспомнилось: да ведь он в Покровке. И не вместе с родителями летом, а зимой, сам — три с половиной года спустя!

Подавившись зевком, он снова схватил телефон и посмотрел на экран.

Звонков по-прежнему не было.

Настроение сразу испортилось.

В ногах что-то заворочалось, зашевелилось…

Стас как ужаленный сел — сразу припомнились таджики, вчерашняя стычка с ними…

Но то, что было внизу, доверчиво поползло наверх и мяукнуло.

— Что — скучно стало или есть хочешь? — вспомнив и про котенка, улыбнулся Стас.

Котенок забрался к нему на грудь и замурчал.

— Ладно, не подлизывайся! И так покормлю… — ласково проворчал Стас.

Он осторожно положил живой пушистый комок на кровать и включил свет.

Затем подошел к зеркалу, заглянул в него и осторожно ощупал синяк. За ночь он стал уже не таким заметным. Но почему-то болел еще больше.

На полочке лежала старинная монета, на которой Георгий Победоносец вонзал в дракона копье. Побеждая зло, то есть грех, как сказал бы отец Тихон. На стуле возле кровати — тетрадь самого старца.

— Куда ни взгляни — везде на духовную тему! — усмехнулся Стас и нахмурился, вспоминая вчерашние беседы и встречи.

Все то, чему учили его с детства: дома, в школе, к чему так красиво призывали кинофильмы, книги, газеты, песни — все, чем он жил до этого — сводилось на нет! Превращалось в ничто.

И чем теперь заменить это?

Верой?

Но, если разобраться, и тут все было не так просто. Вон, взять, к примеру, Лену и Ваню. Одна осуждает всех подряд, причем язвительно, зло. А второй говорит одно, а делает совсем другое. И это когда оба при церкви. Что же тогда остается ему?

Василий Иванович Голубев — это понятно. Он будущий монах, старец. Ему и в личных дневниках положено так писать.

Обязанность у него такая — вести людей к Богу.

А где на самом деле правда — попробуй узнать! Ведь действительно слишком велика цена ответа на этот главный вопрос.

С чем — с чем, а с этим Стас был абсолютно согласен.

Оставался еще один человек, с которым он говорил во время прежнего приезда в Покровку. Директор школы Юрий Цезаревич.

Но что он еще мог сказать ему?

Помнится, уже тогда, три года назад, он говорил, что власть, деньги и жизненные блага — это не самое главное. То есть то, к чему он пришел сейчас. Правда, окончательные выводы его, особенно то, что человек смертен и покуда жив, должен делать больше добра, чтобы навсегда остаться в памяти благодарного человечества, не устроили Стаса еще тогда…

Но может, он за это время пришел к чему-нибудь новому?

Все же ведь поменялись.

«Нужно узнать, где он живет — в школе сейчас ведь каникулы — и сходить к нему! — решил Стас. — А пока в любом случае стараться делать это добро».

«Начнем с…» — Стас огляделся в поисках подходящего дела.

И тут котенок своим мяуканьем сам подсказал ему выход.

— Тебя!

Стас погладил котенка и задумался вслух:

— Только чем тебя накормить? Консервы кончились. Молоко, как деревенский житель, ты, конечно же, пить станешь! Может, у Ленки есть? Погоди, я сейчас!

Он быстро оделся, пробежал к дому друзей и, войдя к ним, с порога попросил у Лены:

— Лен, у вас молоко есть?

— Есть, только малоко, потому что его мало!

— А мне много и не нужно! Дай, а?

— Да ты что! Пост на дворе! — послышался возмущенный голос Вани. Очевидно, он совершал утреннее правило и находился на духовном подъеме. — До Рождества дотерпеть, что ли, трудно?

— Кто б говорил! Или забыл, что путешествующим можно? — усмехнулся Стас.

Ваня пробормотал что-то невнятное и замолчал.

И тогда Стас пояснил Лене, что молоко нужно не ему, а котенку.

— Понимаешь, вчера ко мне приблудился!

— Ой, котеночек? — обрадовалась Лена. — И как же ты его назвал?

— Да какая разница? — пожал плечами Стас. — Пусть будет Ваською или Тишкой!

— Разница есть! — снова крепчая голосом, принялся наставлять Ваня. — Нельзя животных называть человеческим именами, тем более, теми, которые есть в святцах. Грех. Это же глумление над святыми! Представь: у нас есть вселенский учитель святитель Василий Великий, а ты какого-то котенка хочешь назвать Васькой. Да это же просто насмешка над ним! И святых Тихонов, знаешь, тоже сколько?

— Ладно, пусть будет тогда Пушок! — не долго думая, согласился с такими доводами Стас.

— А если он окажется девочкой? — уточнила Лена.

— Тогда — Пушкой! — еще быстрее нашелся Стас и довольно усмехнулся: — Универсальная, между прочим, кличка!

Вернувшись домой, он налил молока в блюдечко и, наблюдая за тем, как котенок с жадностью принялся лакать его, вдруг ощутил какую-то теплоту в груди, там, где, как папа однажды объяснил ему, находилось сердце. Необычайно хорошо, сладостно стало на душе. Так хорошо, что Стас нисколько бы не удивился, узнав, что за окном вдруг растаял снег и взошли подснежники.

Поймав себя на этой мысли, он недоверчиво подошел к окну и пожалел, что за ним совсем темно, ничего не разглядеть. В Москве бы еще все было видно!

Вспомнив про Москву, Стас невольно вспомнил родителей, их непонятное молчание и то, что он натворил. Сразу вернулось прежнее состояние. Словно со света он вошел в темную комнату. Теперь казалось, что мороз за окном еще больше усилился.

И только в глубине души словно продолжал гореть лучик, слегка освещая и согревая ее в стужу.

Он прислушался к этому совершенно незнакомому для себя чувству и, видя, что оно несмотря ни на что не уходит, подумал:

«Да, действительно, добрые дела делают жизнь совсем другою!»

2

— Поругали за дело, и — задело! — заявила покрасневшему Стасу Лена.

Наевшись, котенок благодарно потерся головой о ноги Стаса, забрался на кровать и уснул с самой блаженной улыбкой на мордочке.

Стас даже огорчился. Ему хотелось сделать для него еще что-то хорошее. Но самое лучшее, что он мог для него сделать — это не мешать спать.

«Постой-постой! — вдруг подумал он. — Если так было после доброго дела какому-то котенку, то, что же будет, что если сделать что-нибудь хорошее — людям?! Вот бы, и правда, сделать! Но что?.».

«Игровой автомат!» — вдруг осенило его.

Он припомнил, как жаловалась Лена на то, что он обирает и без того бедных людей Покровки, да и Ваня становится из-за него сам не свой. К тому же, кажется, он обещал что-то придумать…

«Ну, конечно же, автомат!»

Не долго думая, Стас набрал номер того самого хакера, который научил его пополнять телефонный счет незаконным путем.

— Слушай, — услышав его голос, прямо спросил он, — ты не подскажешь, как можно обмануть игровой автомат?

— В казино?! — насторожился хакер.

— Нет, в магазине, — успокоил его Стас и торопливо уточнил: — Деревенском!

— А — ну это проще простого! Но зачем это тебе? — удивился хакер. — На этом деле много не заработаешь!

— Да это не мне! Просто я хочу восстановить справедливость! — ответил Стас и вкратце обсказал суть задуманного.

— А-а… Ишь, какой Робин Гуд выискался!

— Скорее, граф Монте-Кристо! — усмехнулся Стас, имея в виду, что готов отомстить за обиженных, но хакер понял его по-своему.

— Когда разбогатеешь, не забудь поделиться частью своих сокровищ за совет! — предупредил он и уже деловито спросил: — А теперь говори, что у вас за техника?

— А я откуда знаю? Автомат, как автомат! — пожал плечами Стас и описал все, что успел разглядеть в магазине.

— Типовой, значит! — подытожил хакер. — Будем надеяться, что там нет никаких примочек или дополнительной защиты.

— Да от кого тут его защищать — от собак, что ли? — засмеялся Стас.

Хакер одобрительно хмыкнул и кратко объяснил, что надо точно узнать в первую очередь.

— Потом на месте подключишься ко мне через Интернет, и получишь следующие указания!

— Есть, генерал! — шутливо вытянулся Стас, и в этой шутке была немалая доля правды — если бы среди хакеров были звания, то по своим познаниям, стратегическому мышлению и масштабам операций его знакомый был не меньше, чем генералом. А то и маршалом.

Стас быстро положил в портфель ноутбук, проходя через прихожую, поморщился, поглядев на себя в зеркале, и побежал к дому друзей.

Ваня, как всегда, был молитвенно закрыт в своей комнате.

Лена, напевая: «Всякое дыхание да хвалит Господа», готовила обед. Увидев Стаса, она почистила и бросила в суп еще пару крупных картофелин:

— Всякое дыхание — плюс один!

Стас благодарно кивнув ей, позвал Ваню и, отведя в сторону, без всякой подготовки сказал:

— Хочешь, наконец, обыграть свой автомат?

— Спрашиваешь! Конечно, хочу! — признался Ваня и вздохнул: — Да только разве его обыграешь? Нет, это никак невозможно!

— А моя техника на что? — многозначительно показал на портфель Стас.

— Как! Ты что-то придумал? На основе твоей идеи?! — ахнул Ваня.

— А что тут такого? Надо же когда-то начинать! Вот, думаю, почему бы не сделать это в Покровке?

— И, думаешь, получится?

— Уверен!

Глаза у Вани вспыхнули знакомым нездоровым огнем.

— Только уговор! — заметив это, предупредил Стас. — Играешь всего лишь один раз, набиваешь полные карманы — и завязываешь! Раз и навсегда! Клянись!

— Вообще-то православным людям клясться нельзя! — замялся Ваня. — Но я… клянусь! — и для убедительности перекрестившись, прижал ладони к груди.

— Тогда идем! — удовлетворенно кивнул Стас.

— Куда?

— В магазин! Будешь моим помощником. А если попадемся — подельником!

Ваня с опаской покосился на Стаса, но не стал ни о чем расспрашивать. Жажда обыграть автомат оказалась сильней любопытства и страхов. Он принес паяльник, нож, отвертку и еще несколько инструментов, которые велел раздобыть Стас. Затем заискивающе посмотрел на друга — может, еще что нужно? Но тот голосом начальника сказал:

— Всё. Как говорится, с Богом!

Они принялись одеваться, и тут раздался заботливый голос Лены:

— Стасик! А тебе не холодно в твоей кортке? Взял бы у Вани что-нибудь подлиннее!

— И правда! — ахнул Стас. — Как же это я забыл, что мне нужно выглядеть, как настоящему мастеру! — и, обращаясь к Ване, спросил: — У вас есть какая-нибудь спецодежда?

— Да, папкина! — с готовностью отозвался Ваня. — В которой он из тюрьмы, то есть, после зоны вернулся…

— Тьфу ты! — суеверно сплюнул Стас. — Только этого мне не хватало! Нет, тут нужен простой рабочий комбинезон.

— Есть и комбинезон. Тоже папкин — он ведь до того, как лесником стать, сначала на мебельный комбинат устроился. Комбинат разорился, а комбинезон остался. Только он большеват тебе будет! — оглядев Стаса, предупредил Ваня.

— Ничего! — успокоил его тот. — Поверх куртки и брюк получится в самый раз! Главное, чтобы вид был соответствующий.

Он надел комбинезон на свою короткую куртку и получилось что-то действительно наподобие мастера. Все портил только синяк. Пришлось надевать очки.

— А вы что, на маскарад идете? — увидев Стаса, удивилась Лена. На этот раз без ехидства, потому что была довольна, что с ней не стали спорить и сделали так, как она советовала.

— Нет, на дело! — страшным голосом ответил Стас.

— Зачем ты ей все рассказал? — ужаснулся Ваня, когда они вышли на улицу.

— Так ведь она все равно не поверит. А я зато правду сказал. Ты же сам говорил, что ложь — это грех.

— Да… но… А вдруг она помешает?

— Некогда ей мешать! Ей ужин готовить надо, — отмахнулся Стас. — Слушай лучше, что нам с тобой предстоит сделать…

По дороге он объяснил свой простой план. Ваня должен был сказать продавщице, что из города приехал мастер, посмотреть автомат.

— И все? — удивился Ваня.

— Все остальное я беру на себя!

Выполняя свою часть плана, в магазине Ваня подошел к продавщице и попросил ключи от игрового автомата.

— Что, за деньгами приехали? — насторожилась та и с подозрением посмотрела на Стаса.

— Нет! — поспешил успокоить ее тот. — Профилактический осмотр. И, если что, надо тогда будет кое-что в микросхеме подправить!

— А Владимир Петрович почему сам не приехал?

— Отдыхает! Все-таки Новый год… Меня как самого молодого послали!

Узнав, что это всего-навсего, не связанный с деньгами ремонт, продавщица сразу успокоилась и протянула ключи. Но черные очки на лице Стаса продолжали внушать ей недоверие.

Заметив это, он поправил их и сказал Ване:

— Отойди в сторону, ты без спецочков, а я все-таки с инфракрасным оборудованием буду сейчас работать. Технику безопасности надо соблюдать!

Ваня, поражаясь, с каким хладнокровием, когда у него самого тряслись поджилки, разговаривает с продавщицей его друг, отошел в сторону.

А Стас открыл автомат и почесал затылок, увидев множество проводов и микросхем.

— Да тут, как говорится, нашел драйвер на браузер! — громко произнес он бессмысленный набор слов и сделал вывод: — Надо проконсультироваться…

Достав ноутбук, он подсоединился к Интернету и набрал номер хакера:

— Алло, Владимир Петрович?

— Ты это чего? — опешил хакер.

— Для конспирации! — шепнул Стас.

— А-а, ну тогда говори, Александр Сергеевич, что ты там видишь? — засмеялись в трубке.

Стас стал подробно объяснять и выполнять то, что говорил ему хакер.

— Все ясно! Вот дельцы! — наконец, сказал тот. — На этом автомате просто невозможно было выиграть! Они перепрограммировали его, так сказать, на вечный проигрыш.

— И что, ничего нельзя сделать? — расстроился Стас.

— Ну почему? Это же всего-навсего техника! У нее мозги из проволоки. А у нас совсем другое дело! Слушай меня внимательно и выполняй!

— Есть, Владимир Петро… — с готовностью отозвался Стас и подавился на полуслове.

В магазин вошел участковый.

— Отвлеки его! — не раскрывая рта, сквозь зубы процедил он Ване. Но тот, побледнев, бочком-бочком протиснулся к выходу и вылетел из магазина.

Участковый недовольно оглядел очередь, зевнув, осмотрел прилавки и заметил, наконец, Стаса.

— Помощь не требуется? — очевидно, собираясь обложить данью стоящий на его территории автомат, привычно полюбопытствовал он.

— Зачем? — делая вид, что не отрывается от ремонта, каким-то чужим голосом спросил Стас.

— Ну, мало ли, ограбить его, например, захотят! Или вывезти, чтобы перепродать для установки в другом месте.

— Это невозможно! — сам не понимая, зачем ввязывается в опасный разговор, покачал головой Стас.

— Автомат сразу ослепит грабителей ультрафиолетом! — подсказала продавщица.

— Инфракрасным излучением! — вежливо поправил ее Стас. — А если его, как вы говорите, — обращаясь уже к участковому, добавил он, — захотят вынести, то он самоуничтожится.

— Как это? — не понял участковый.

— Очень просто: пш-шик! И на полу останется только горсть серого пепла. Этот автомат сделан на военном заводе, где раньше изготавливали стратегические ракеты. Вот на нем и стоит секретное оборудование. Я как раз сейчас его и проверяю! Вы бы отошли немного подальше, товарищ капитан. На всякий случай…

Участковый со словами: «А, ну тогда все понятно… Не буду мешать!» — последовал его совету.

Ему вдруг расхотелось что-нибудь покупать, и он быстро вышел из магазина. Несколько человек из очереди последовали за ним.

Стас с облегчением выдохнул и только тут заметил, что забыл отключить телефон.

— Ну что, продолжим, Владимир Петрович? — обретая прежний голос, как ни в чем не бывало, спросил он.

— Ну, ты даешь! Я все слышал! — с восхищением сказал хакер. — Вернешься в Москву, сразу зайди ко мне! Обязательно возьму тебя помощником! Будешь работать по-крупному. Мне такие отчаянные люди, ой, как нужны! Мы с тобой такие дела проворачивать станем!..

— Хорошо, Владимир Петрович! Я подумаю…

— Тогда начали!

Через полчаса все было готово.

Следуя быстрым и точным указаниям хакера, Стас перенастроил программу, отключил ноутбук и увидел, что Ваня снова стоит рядом.

— Друга оставил? — бросил он на него уничтожающий взгляд.

— Да ты что? — принялся оправдываться Ваня. — Я специально, чтобы на тебя тень подозрения не бросить!

— Да, чего-чего, а тени твоей, и правда, здесь не было видно. Но так уж и быть, теперь можешь сыграть!

— Что, уже… всё?! — не поверил Ваня.

— Проверь! — небрежно кивнул на автомат Стас.

И, купив у продавщицы, якобы для проверки, жетон, который, как оказалось, стоил двадцать рублей, протянул Ване.

— А хватит? — засомневался тот.

— Еще и останется! усмехнулся Стас.

— Тогда я начну, а то она опять помешает! — нетерпеливо облизнул губы Ваня, с опаской косясь на промтоварный отдел магазина.

Стас проследовал за его взглядом и увидел стоявшую там Лену. Судя по всему, она вошла сразу за участковым, все слышала и смотрела на Стаса с восхищением, как на рыцаря. Она ждала, когда от ненавистного автомата останется жалкая горстка пепла. Но вместо этого, к нему вдруг подошел ее брат, сунул в щель жетон и… раздался непрерывный звон монет, сопровождаемый громкой победной музыкой.

Ваня только успевал наполнять карманы жетонами…

Один из них он хотел вновь сунуть в щель. Но Стас был начеку.

— Всё! — остановил он его. — Меняй жетоны на деньги, которых вам теперь надолго хватит, и пошли домой!

— Но, Стасик! — взмолился Ваня. — Я столько ждал этого! Можно сказать, ночи не спал! Да и зачем мне тогда нужны деньги?!

— Ты дал слово! — строго напомнил Стас и, с трудом оттащив его за локоть от автомата, сделал радушный жест:

— Подходите, кто хочет сыграть, не стесняйтесь!

Покупатели, а следом за ними и продавщица, не замедлили воспользоваться этим приглашением.

И каждого из них автомат одаривал золотым водопадом новеньких, ни разу еще не использованных жетонов.

Слух о том чуде, который произошел в магазине, мигом разнесся по Покровке. У автомата образовалась очередь, которая вскоре выросла до самого входа…

Точнее, выхода, потому что запасы жетонов в автомате оказались не безграничными, и вскоре непрерывный звон прекратился.

Смолкла и торжественная музыка.

— Все! — объявил Стас. — Он вернул вам то, что отобрал у вас!

— И у меня закончилась вся выручка! — закричала продавщица. — Приходите завтра!

Стаса со всех сторон обступили люди.

— Вот спасибо, что вы, наконец, отремонтировали нам его!

— Приезжайте еще! — просили они.

Но он, поблагодарив всех, сказал, что больше его помощи не понадобится и, в лучах славы, о которой думал лишь вчера вечером, вместе с друзьями вышел из магазина.

Прощенный за предательство и обиженный за то, что ему не дали воспользоваться случаем насытиться до конца выигрышем, Ваня вновь осмелел и принялся срывать свое зло на Стасе:

— Ты-то уедешь! А мне теперь тут как? — ворчал он. — Ты хоть представляешь, что со мной этот Владимир Петрович сделает?!

— Да ничего он тебе не сделает! Это он пусть теперь тебя боится, потому что ты знаешь всю правду.

Стас приостановился, достал из портфеля лист бумаги, авторучку и несколькими штрихами набросал чертеж.

— Вот, держи! — протянул он его Ване.

— Что это? — просиял тот. — Подсказка, как снова можно выиграть?

— Нет — вещественное доказательство, — глядя на друга, безнадежно покачал головой Стас. — Преступная схема его аппарата. Если что, скажи, что оригинал у меня, и я передам его в Москве… помощнику генерального прокурора! — вспомнив тетрадь отца Тихона, приврал он и усмехнулся: — Да он теперь и сам, узнав, что тайна раскрыта, как можно быстрее постарается увезти его из Покровки! Навсегда!

Услыхав, что автомат в любую секунду может исчезнуть из села, Ваня пробормотал, что забыл купить хлеб и еще что-то на обед, почти бегом направился в обратную сторону.

— Ванька, стой! — закричала Лена, в готовности броситься вслед за братом.

— Пусть бежит! — остановил ее Стас.

— Но ведь он же опять в магазин! — простонала Лена. — Надеется, что автомат снова заработает.

— Зря надеется!

— Ты уверен?

— Да! Как и в том, что больше его у вас не будет. Так что просьбу твою я выполнил!

Стас ожидал признания его заслуги и благодарности, но вместо этого вдруг услышал:

— И все равно это нечестно!

— Что? — заморгал он.

— Ведь это же — воровство!

— Что-что?! А они у вас не воровали?

— Да при чем тут они? Они сами за это перед Богом ответят! Мне за тебя страшно: ведь делая это, ты становишься не лучше их!

— Главное, что не хуже! Теперь этого игрового автомата не будет у вас ни-ког-да! Ты же сама об этом просила! Или предпочла бы, чтобы я его, и правда, взорвал? Или топором — на мелкие кусочки? А может, просто выкинул из магазина? Или в комитет по защите прав потребителей написал, милицию вызвал: помогите, грабит честных граждан однорукий бандит? А так смотри — какой сегодня у людей праздник!

— Да что мне другие, когда ты натворил такое! Как ты не понимаешь, что это не проступок, а нарушение закона, и ты уже не проступник, а самый настоящий преступник? Не рановато ли начал?

— Да кто ты такая, чтобы осуждать и тем более учить меня? — возмутился Стас.

— Я — твоя совесть! — без стеснения заявила Лена. — И вообще давно хочу спросить — ты родителям хоть позвонил?

— У тебя забыл спросить! — буркнул Стас.

Лена била, что называется, не в бровь, а в глаз.

Если бы не злоба и язвительность, которые слышались в ее тоне, пожалуй, ему было бы совсем туго.

— Поругали за дело, и — задело! — посмотрев на покрасневшего от досады Стаса, подытожила, наконец, она.

— Ладно, услуга за услугу! — мстительно усмехнулся Стас.

Он решил убить двух зайцев одним разом: и Ванину просьбу повлиять на сестру выполнить, и ее на место поставить:

— Давно хотел тебе сказать, да все как-то жаль было. Может, хватит уже тебе осуждать всех?

— А я не осуждаю, а обличаю! — привычно начала Лена. — Со стороны ведь виднее!

— Вот и посмотри в первую очередь на саму себя! — посоветовал Стас.

— И что?

— А посмотри — увидишь, что язвой ты, Ленка, стала! Злой и желчной — язвой! Это я тебе тоже по дружбе скажу! Надеюсь, что после этого — не по бывшей дружбе!

Лена, оставшись при своем мнении, обиженно вздернув нос и — благо они дошли до ее поворота — повернула на свою улицу.

Стас остался один.

Люди вокруг него шли возбужденные, радостные.

Было видно, что в Покровке сегодня — праздник.

Но у него самого не было на душе даже тени того чувства, которое он испытал, когда приютил и накормил котенка.

«В чем же тогда дело? — недоумевал он. — Кто даст мне ответ? Отец Тихон? Он бы, конечно, дал. Но его давно уже нет… Постой-постой! А тетрадь?»

До этого Стас просто читал ее, как книгу, и теперь впервые подумал, что может получить от нее и пользу.

«Ну, конечно же, тетрадь!»

Стас теперь сам едва ли не бегом направился домой.

Ворвавшись в свою комнату, он схватил тетрадь и принялся листать ее, забегая вперед. Стас искал беседы Василия Ивановича со старцем, которые были записаны для памяти по свежим следам, жаждал найти ответ на взволновавший его вопрос. И, к счастью, вскоре нашел его. А заодно и на вопросы, о которых он до этого даже не подозревал…

3

— Кто ты? И кем был в жизни? — спросил он.

«… - Как-то раз один великий подвижник пришел со своим учеником в город, где как раз хоронили знатного богача. Похоронная процессия отличалась особой пышностью. Усыпанный цветами катафалк поражал своими размерами и дороговизной. Пронзительно, надрывая душу, пели свирели. Женщины-плакальщицы вопили на все голоса, раздирая себе лица ногтями и посыпая головы пылью. Чуть ли не весь город, во главе с его правителем, вышел проводить его в последний путь. И лица многих из них были покрыты печалью.

— Скажи, авва! — недоумевая, обратился к старцу ученик. — Все знают, что этот человек был великим грешником, не чтившим Бога, купался в золоте-серебре, предавался всевозможным наслаждениям и жил в свое удовольствие. Почему же он заслужил столь великие почести и его хоронят так пышно, а многие праведники не удостаиваются даже самых скромных похорон?

— Да, — ответил подвижник. — Этот человек действительно умер в нераскаянных грехах. Но справедливости ради, надо сказать, что он сделал немало добрых дел для этого города и многих живущих в нем людей. Поэтому-то мы видим их нелицемерно печальными. И за эти дела Господь попустил ему такие роскошные похороны. Но сразу же после них, прямо с этого катафалка душа его низринется прямо в ад!

— И даже множество сотворенных им добрых дел не спасет его от вечных мук?! — ужаснулся ученик.

— Запомни, — сказал ему старец. — Для спасения души и неизреченной радости, которая уже на земле является предвозвестником небесного блаженства, полезны только дела, которые человек делает ради Христа! Все остальное, что он творит для утоления своей гордыни и тщеславия, чтобы это заметили и одобрили люди, из сребролюбия, я уж не говорю о том, что делается греховным образом, все это временно и не пользует нимало! Вот за это земное он и получает сейчас земную славу и почести, которые совсем скоро закончатся для него навсегда.

Старец помолчал, провожая печальным — с сожалением за эту погубленную душу — взглядом похоронную процессию и закончил:

— А праведник же, наоборот, из убогой могилы, погребенный порой в ней даже без савана, вознесется из нее прямо в рай, к Самому Богу!.».

«Вот, что самое горькое и непонятное: Господь спасает человека, словно упавшую в пропасть овцу, а та, грязная, вся в колючках грехов, сопротивляется изо всех своих сил и, не веря, что ее спасают, еще и возмущается, что ее больно сжимают и ударяют о камни, таща наверх.

А, оказавшись наверху — опять бежит к своим любимым колючкам и снова беспечно резвится на самом краю пропасти…»

«Никогда, никогда, — как говорил в своих проповедях великий хирург и ученый с мировым именем, архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), не забывайте о том, что жизнь земная дана только для того, чтобы достойно приготовиться к жизни вечной, ибо как проживете вы эту земную жизнь, такова будет и жизнь вечная для вас… дух бессмертен, дух будет жить вечно, и то направление, которое мы даем ему при жизни, — направление к добру или направление к злу, — будет постоянным направлением его. Дух людей праведных, возлюбивших Христа, возлюбивших истинное добро, будет беспрестанно совершенствоваться, приближаясь к совершенству Самого Бога, в постоянном общении с Богом в селениях райских. А дух грешников, который при жизни все больше углублялся во зло, обречен на то, чтобы продолжать в вечности и бесконечности это свое развитие в сторону зла, он обречен на постоянное общение с самим сатаной и в своей злобе безграничной будет все больше и больше приближаться к сатане».

«Великий старец преподобный Макарий, идя по пустыне, задел случайно своим посохом лежащий на дороге человеческий череп и, будучи наделенным от Господа даром слышать то, что не слышат обычные люди, услышал его стон.

— Кто ты? И кем был в жизни? — спросил он.

— Я был главным жрецом идольского капища, находившегося неподалеку отсюда, — ответил череп.

— И каково же тебе сейчас, бывший языческий жрец?

— Плохо. Находясь в аду, вместе с другими отринутыми Богом душами я испытываю нестерпимые муки. И только когда ты, Макарий, молишься за всех живых и усопших, мы ненадолго получаем некоторое облегчение.

Святой Макарий прослезился, скорбя об участи тех, кто не только ничего не сделал, чтобы стяжать Небесное Царство, но, хуже того — сделал все достойное вечных мук, и спросил:

— А есть ли, бывший языческий жрец, такие души, которым еще хуже, чем вам?

— Да!

— И кто же эти несчастные?

— Христиане. Те, которые, крестившись, не исполняли обет святого крещения и ушли из жизни, не раскаявшись в своих грехах. Такие находятся в аду ниже нас и поистине испытывают нестерпимые муки…

С горестным вздохом от услышанного, преподобный Макарий закопал череп и продолжил свой путь, поведав эту историю для назидания своим ученикам, а они донесли ее до нас!»

4

Стас вдруг представил себя с копьем в руке, на коне…

— Да-а, — зябко передернул плечами Стас. — Это что ж получается? Выходит, мало называться христианином и носить крестик… А я-то после того, как отец Тихон сказал, что умереть, если бы я и захотел, не придется, потому что нас ждет вечная жизнь, успокоился и перестал бояться смерти… Вот когда он продолжил наш разговор и ответил на мой вопрос до конца! Хотя, оттуда, как говорил Василий Иванович, еще никто не возвращался, и это надо еще доказать, найти ту книгу, которую дал ему искусствовед…

Слегка успокоив себя этим, он продолжил перелистывать тетрадь, бормоча:

— И почему я ничего не испытал, отомстив игровому автомату и порадовав Покровку, тоже теперь ясно. Хотя и это тоже хорошо бы проверить!

Тетрадь отца Тихона, оказывается, хранила много подобных чудесных описаний. И, проглатывая их, Стас каждый раз удивлялся и… снова сомневался. Потому что все это напоминало ему сказку. Хотя и очень похожую на правду!

— А это что? Как раз для Ленки! — воскликнул он и зашевелил губами, стараясь запомнить прочитанное. — Посмотрим, что теперь она скажет, и будет ли после этого опять осуждать других? А то ведь у нее не то, что добро ради Христа, а самое настоящее зло!

Услышав жалобное мяуканье котенка, Стас оторвался от чтения, прошел на кухню и налил ему молока. Котенок стал жадно лакать, а он задумался вслух:

— Но как это — все дела делать ради Христа? Вот, я сейчас накормил котенка и что же — тоже Христа ради? И как в наше время можно не делать зла, когда все вокруг только его и делают! Одни ругаются, другие крадут, третьи пьют, четвертые обогащаются за счет и без того нищих людей, пятые и вовсе убивают… И это зло, как что-то хорошее показывают в кино, по телевизору, о нем пишут в книгах, газетах, дают красивую рекламу, оно вроде считается вполне нормальным и даже естественным!

— Зло… зло… — повторил он, машинально беря лежавшую на полочке перед зеркалом медную монету, которую прикладывал к синяку.

Георгий Победоносец верхом на коне вонзал длинное копье прямо в пасть поверженному на землю дракону.

— А ведь дракон — это и есть зло или, как бы сказал отец Тихон, — грех! — вдруг осенило его, и он подумал: — А почему бы и мне, как Георгию Победоносцу не начать убивать его в себе? Копьем! Копьем!! Копьем!!!

Он представил себя с копьем в руке, на коне… Посмотрел в зеркало и впервые увидел, какой есть на самом деле: всю жизнь творивший одно зло и — не то, что ради Христа — а просто так не сделавший ни одного доброго дела. «Разве что вчера с котенком да сегодня с автоматом? — с горечью подумал. — А из этого побега сюда что получилось? Родители вон до сих пор не звонят. Неужели я так их обидел, что их даже не волнует — где я и что со мной?! Нет! Нет! Такого просто не может быть! Они ведь любят меня! И я … тоже — их!»

Стас терялся в догадках. Обычно решение приходило к нему молниеносно и услужливо подсказывало выход из любого положения. А тут он не мог понять ничего.

«А может, они просто отказались от меня? Решили, коль я такой самостоятельный, то и пусть живу, как умею. Раньше вон на Руси в одиннадцать лет становились князьями и участвовали в битвах. И действительно, что хорошего я им сделал? Всё только: «Дай! Дай!» Нет, чтобы хоть раз сказать: «На!»

Чтобы не заплакать от жалости к родителям и к самому себе, Стас закусил губу и стал рассматривать другую сторону монеты.

— 1789 год, вензель Екатерины Второй — время, когда жили Суворов, Кутузов, адмирал Ушаков, — подражая молодому отцу Тихону, подумал он. — Ни их самих, ни тех, кто держал эту монету в руках — расплачивался ею с продавцами, давал в долг, прятал в клад, давно уже нет в живых… И если то, что говорил отец Тихон и о чем он писал в своем дневнике-тетрадке, когда сам еще был далек от веры, правда, то где их души теперь? В раю? Или на самом дне ада, ниже тех, кто и о Христе никогда не слышал? И… где будет моя душа, когда пройдет еще лет сто или двести, и кто-то будет держать в руках рубли и пятирублевики, которыми я расплачиваюсь сейчас в магазинах?..

Стас даже головой сокрушенно покачал от такой неожиданной мысли.

«А может, забыть про мой глобальный вирус и наоборот сделать что-то хорошее… вдруг подумал он. — А что? Например, глобальный антивирус! Причем, ради Христа, а не из-за славы, денег и жизни в свое удовольствие? Но… как… как сделать это?!»

И он, надеясь найти ответ и на этот вопрос, вновь углубился в чтение с того самого места, на котором остановился в последний раз…

* * *

«…Ведя сына по каменистому склону, Апамей слушал и подмечал то, творилось вокруг.

Иисус был распят на центральном кресте. Из-под гвоздей, которыми были прибиты к дереву Его руки и ноги, на землю струилась кровь.

— Э! Других спасал, а себя не можешь? — подбоченясь, вопрошал первосвященник, и пышная свита охотно поддакивала:

— Если Он царь Израилев, пусть сойдет с креста! Тогда и уверуем!

Поодаль голосили иудейские женщины. Одна из них, рыдая, билась в объятиях подруг.

— Глядите, глядите! — с сочувствием, любопытством, презрением гомонили в толпе: — Его мать!

Обходя гору, Апамей разглядел и других распятых. Один корчился на кресте. Он то открывал глаза, то, видя пронзенные гвоздями руки, в ужасе закрывал их. Второй без умолку ругал римлян.

— Э-э, не надоело еще висеть? — слышал Апамей.

— Я бы поверил ему, увидь сам хоть одно чудо!

— Нет — что он оставил после себя: скрижали, как Моисей? Пророчества, равные Исайе? Свою школу?

Устав от криков, жары, хныканья Теофила, Апамей потерял интерес к происходящему. Он помнил только о старшем сыне и, увидев, наконец, могучего воина, окликнул его:

— Келад! Ты Никодима не видел?

— Нет! — счищая пучком травы с рук кровь, легионер приветливо подмигнул Теофилу. — Найдется твой брат, никуда не денется!

Глаза мальчика распахнулись, он болезненно сморщился и юркнул за спину отца.

«Догадался, что это ты прибивал их к крестам!» — показал на сына глазами Апамей, хотел еще что-то спросить, как вдруг запела труба. Лонгин приказывал центурии покидать гору.

Нить, окаймлявшая место казни, привычно сложилась вчетверо. Легионеры строем потянулись к Эфраимским воротам Иерусалима. На вершине горы осталось лишь несколько воинов, во главе с самим центурионом.

— Еще немного, и мы тоже пойдем! — обещал Апамей измученному вконец сыну. — Во-он тех людей видишь? — Он показывал на спешащих по дороге паломников. — Только поглядим — нет ли среди них нашего Никодима!

Но иудеи шли, шли бесконечной чередой. Проходя мимо, они останавливались, читая титулум, прикрепленный к дощечке над головой Иисуса, одни злословили в его адрес, иные плакали… И Апамей никак не решался покинуть гору.

Наконец, мальчик уснул на коленях отца, и тот молча взирал на прохожих.

Распятые давно уже замерли на крестах. Было видно — любое движение причиняло им нестерпимую боль. Осыпавший в начале казни проклятьями римлян теперь изредка вторил иудеям. Второй лишь однажды, скосив глаза, зашевелил губами, Иисус повернул к нему голову, ответил. Бунтовщик, успокоенный, замолчал.

Подул резкий ветер, нагоняя тучи. Разом потемнело, словно наступил вечер. Воспользовавшись этим, на вершину поднялись женщины, ведя под руки мать Иисуса. Им помогал тот самый юноша, который разговаривал в антиохийцами на площади. Судя по всему, он так и не смог оставить Учителя.

Тьма сгущалась прямо на глазах. Размылись и пропали очертания города, дороги, старой крепостной стены. Потеряв надежду разглядеть в такой мгле сына, Апамей заерзал на камне.

Теофил проснулся и удивленно посмотрел на небо, отца:

— Разве уже ночь?

— Нет — день! Сам не пойму, что творится… — пробормотал антиохиец, с тревогой озираясь вокруг.

— А почему тогда так темно? Мне страшно!

— Не бойся! — прижав сына к груди, через силу улыбнулся Апамей. — Говорят, здесь бывает такое при ветре хасмит.

— Элои!.. Элои!.. — вдруг раздался с вершины голос, похожий на протяжный стон.

Он исходил от одного из распятых.

Апамей, движимый непонятным порывом, схватил сына за руку и поспешил наверх.

— Что тут? — спросил он у стоявшего перед центральным крестом иудея.

— Да вон! — показал тот пальцем на запрокинувшего к небу лицо Иисуса. — Илию пророка зовет.

— Скорее, Гелиоса![10] — поправил его эллин-прозелит.

— Шахена… — отчетливо, с еще большей мукой в голосе произнес Иисус.

Прозелит, не выдержав, крикнул беспечно играющим в кости легионерам:

— Дайте же ему пить! Он — жаждет…

Один из воинов встал, встряхнул кувшин, убеждаясь, что в нем еще есть поска[11], и, обмакнув губку, нацепил на палку иссопа.

— Постой! — окликнул его размешивавший в глиняном кубке игральные кости. — Давай лучше посмотрим, не придет ли этот пророк спасать Его?

Но легионер, подняв палку, уже дотянулся до лица распятого.

Иисус жадно припал пересохшим ртом к пахнущей уксусом губке. Затем, утолив жажду, обвел глазами притихшую, едва различимую в сгустившихся сумерках толпу. Взгляд Его остановился на маленьком щуплом сирийском мальчике, глядевшем на распятого с неподдельным участием.

Словно огромная, сильная волна окатила Теофила с головы до ног. Она была такая могучая и вместе с тем ласковая, эта волна, что он невольно зажмурился. А когда открыл глаза, то Иисус уже снова глядел на небо. Он вдруг громко произнес несколько слов на незнакомом Теофилу языке и, вскрикнув, уронил голову.

— Отец! Он узнал меня! — возбужденно заговорил мальчик, подумав, что распятый решил отдохнуть. — А что Он сказал?

Апамей не успел ответить, как земля вдруг дрогнула, и между камнями зазмеились трещины.

— Землетрясение! — хватая на руки сына, закричал антиохиец. — Прочь! Скорее бежим от этого проклятого самим Зевсом места!

Побросав игральные кости, вскочили с камней и перепуганные охранники. Один кинулся вниз, остальные последовали его примеру.

— Куда? — зарычал на них центурион. — Назад!!!

Покачнувшись от нового толчка, Лонгин оглянулся, глядя на заметавшихся, заголосивших людей. Затем поднял глаза на крест, где висел уже испустивший дух Иисус. И воскликнул:

— Клянусь Марсом и тем, к кому обратился этот человек, поистине, это был — Сын Бога!.».

Глава вторая

Первая молитва

1

Василий Иванович вдруг заметил, как округлились от ужаса глаза Насти…

«…Через несколько часов, когда тьма рассеялась без следа, и наступил настоящий, настоянный на розовых лучах солнца и запахах трав вечер, на дороге, ведущей к Эфраимским воротам Иерусалима, появился одинокий путник.

Это был худощавый мужчина, с небольшим шрамом на шее, удивительно похожий на Апамея, только моложе.

Он шел быстро, и по походке, уверенным взмахам посоха чувствовалось, что он исходил немало дорог.

Мужчина явно куда-то спешил, что было неудивительно: в святом городе начиналось время пасхального ужина. Привыкший к крестам, которые, словно колючки репейника, появлялись всюду, где ступала обутая в калигу нога римского воина, он скользнул глазами по возвышению у дороги, как вдруг табличка, белеющая на одном из крестов, заставила его остановиться и неверными шагами подойти поближе.

Оказавшись перед высоким крестом со следами запекшейся крови, мужчина сначала по-еврейски, потом на латыни и, наконец, по-эллински прочитал надпись. Он ошеломленно огляделся, видя вокруг безлюдную местность, затем опустился на камень и, обхватив голову руками, зарыдал:

— Прости за то, что я так долго шел к Тебе! Но если бы Ты знал, из какого я далека, и что мне пришлось для этого вынести…»

Пролог был готов.

Василий Иванович отпечатал его в двух экземплярах: один Соколову, второй на всякий случай себе. Чтобы не тратить время, которого, как он понимал, уже не оставалось на черновой вариант, он решил писать саму повесть прямо на пишущей машинке.

Услышав в его комнате наступившую тишину, Настя попросила разрешения войти и с восторгом сказала:

— Где ты купил такие продукты? Всегда теперь покупай их там! Даже живя в Москве и заходя в лучшие магазины, я не видела ничего подобного.

— Я тоже! — улыбнулся Василий Иванович, вспоминая келью старца.

— Ну, а как продвигается твоя работа? — вытягивая шею, с порога посмотрела на письменный стол Настя.

— Да вот, уже начисто закончил пролог!

Эта новость встревожила Настю, но она не подала виду и, словно ни в чем не бывало, похвалила мужа:

— Молодец!

И осторожно спросила:

— А о чем ты собираешься писать дальше?

— Как это о чем? — удивленно посмотрел на жену Василий Иванович и… замялся. За изучением материала и писанием пролога он совершенно забыл продумать сюжет самой повести. Этого ему еще только не хватало!

— Ты что-то собирался писать о кладах и путешествии своего главного героя по тем местам, откуда все эти монеты! — с еще больше тревогой заметив его состояние, напомнила Настя.

— Ну да, конечно! — подхватил Василий Иванович. — Действие начинается за несколько лет до событий, описываемых в прологе. В доме, где живет Апамей со своей женой, сыном Никодимом и племянником Келадом, его предками спрятан клад. Об этом, из найденного семейного архива, узнает его далекий родственник, живущий, скажем, в Синопе. Одна беда: он точно не знает, где именно находится этот клад. Приехав в Антиохию под видом иудейского купца, он пытается уговорить Апамея продать ему дом. Тот отказывается, так как предками завещано ни в коем случае не продавать его. После долгого торга Апамей готов уже согласиться с условием, что останется жить в небольшой сторожке-пристройке. Но остается одно препятствие: как они вчетвером смогут жить в тесноте, учитывая, что жена вот-вот родит еще пятого.

Василий Иванович замолчал, собираясь с мыслями.

— И что же, твой Апамей — так и не продает дом? — с каким-то по-особенному живым интересом спросила Настя.

— Почему? Лжекупец и на это предлагает выход. Он готов забрать вместе с собой в морское плавание Никодима, доставить его на остров Кос, где тот обучится на врача в знаменитой школе Гиппократа. Келад же вызывается ехать сам, так как мечтает стать воином или гладиатором. Апамей дает согласие. Он и сам даже не понял, как это случилось — лжекупец очаровал всех. Апамея — деньгами. Келада — боевым пиратским приемом, позволяющим перехватить руку нападающего и вонзить его кинжал в него же самого. Впечатлительного и набожного Никодима тем, что пообещал показать ему статую бородатой Венеры на Кипре. Одна жена Апамея была огорчена отъездом сына и племянника, и ей сразу не понравился этот купец. А тот — целую неделю под предлогом осмотра дома для его перестройки исследует каждую стену и пол и ничего не находит. Тогда он решает на время уехать из Антиохии, чтобы в том месте, где нашел архив, поискать новых записок, проливающих свет на то, где может находиться этот клад. Юноши отправляются вместе с ним…

— А дальше?

— Что дальше… В пути они случайно узнают, что купец, оказавшийся совсем не тем человеком, за которого выдавал себя, раздраженный неудачей, собирается продать их в рабство. С помощью могучего Келада, который, кстати, воспользуется приемом лжекупца, напавшего на них, против него самого, Никодиму удается бежать… После недолгих, но наполненных опасностями скитаний, оба они достигают своей цели. Келад, чтобы заработать им на жизнь и дорогу, становится сначала гладиатором, а потом воином. А Никодим оказывается на острове Кос. Благодаря деньгам Келада его принимают во врачебную школу. И здесь, впервые в жизни увидев распластанный труп, он приходит в ужас и задается вопросом: а что же его самого ждет после смерти? Олимпийские боги не дают ему успокаивающего до конца ответа. Тогда он начинает скитаться в его поисках по всей земле. Обращается к восточным божествам: Исиде, Сарапису. Проходит степени посвящения Митре. Знакомится с халдейской магией. Изучает все направления философии. То есть, проходит путь, который прошло человечество в поисках Бога. И никто не дает ему ответа на главный вопрос.

— И что он так нигде не находит его?

— Конечно, находит. Для того ведь и повесть! — улыбнулся Василий Иванович. — Только — не сразу. Видя, как много сделал император Октавиан Август: а он прекратил долгие войны, принес прочный мир, и, слыша повсюду пророчества о том, что в мир должен прийти Мессия, Никодим сначала решает, что этот Мессия и есть Август. Но… встреча с его преемником Тиберием убеждает моего героя в том, что императоры — никакие не боги, а, наоборот, сами бессильны перед смертью и Вечностью. И тут он узнает о том, что в Иудее появился великий пророк — Иисус из Назарета. Поспешив в Палестину, чтобы задать Ему свой вопрос, он идет по Его следам, убеждается в том, что это не пророк, а Сам Бог, пришедший в мир, чтобы спасти человечество. Он жаждет увидеть Христа, но… успевает только к Кресту на Голгофе…

— И это — все?

— Да нет… Можно еще дать, что он принял крещение и стал тем, кого теперь именуют — первые христиане.

— А как же клад?

— Клад? Прости, совсем забыл… Гм-м… клад… — на минуту задумался Василий Иванович и радостно воскликнул: — Ага! Вот! В то самое время, когда по земле ходит Спаситель и лучшие люди, в том числе Никодим, ищут небесный клад, лжекупец, вернувшись в Антиохию, будет занят поиском клада земного, причем, не жалея для этого даже жизни. Да и не только он один, а все, так или иначе, узнавшие об этом кладе. Например, меняла, знавший много языков, которого он попросил перевести текст завещания дальних предков. Тесть Никодима, выдававший себя за его раба… А найдет клад не кто иной, как родившийся после отъезда Никодима Теофил, которому постоянно сопутствовала удача. Собственно, вся его жизнь будет наполнена сплошными приключениями. Он окажется и среди грабителей пирамид, и в окружении самого императора Нерона. Великим опасностям будет подвергаться его жизнь. Но везде он будет храним Богом. И всю жизнь — христиане, начиная с Никодима, будут просить его рассказать, каким был Иисус Христос. А сам он все время будет вспоминать Его взгляд, но это никак не будет удаваться ему. Лишь уже в глубокой старости, оказавшись за проповедь Христа в медном быке, под которым палачи разведут огонь, он вспомнит его! Преступники, воры, убийцы, будут кричать, вопить на все голоса (благодаря специальному устройству, со стороны людям будет казаться, что это мычит бык!). А он, вновь став немым для мира, будет блаженно улыбаться, потому что, наконец, вспомнит этот кроткий, преисполненный любовью взгляд…

Увлекшийся рассказом Василий Иванович неожиданно заметил, как округлились от ужаса глаза Насти — такой огромный объем при столь малых сроках — и поспешил успокоить ее:

— Но о судьбе Теофила можно кратко дать в эпилоге! Совсем маленьком! Это даже хорошо, что я сейчас вспомнил о нем! Ведь раз есть Пролог, то обязательно должен быть и эпилог. А то бы меня и за это спросили!

— Все это, конечно, хорошо! Увлекательно, интересно! — одобрила Настя. — И с эпилогом мне все понятно. Но… когда ты успеешь написать о путешествиях Никодима?!

— А я и главки повести тоже сделаю маленькими! — пообещал Василий Иванович. — Тем более что сюжет уже весь продуман, и мне остается только записать его! — добавил он, сам еще не веря тому, что у него уже готов подробный план того, о чем предстояло писать.

И только тут до него дошло, что Настя не случайно спросила, о чем он собирается писать дальше. Ведь она помогла ему в считанные минуты разработать всю повесть!

Василий Иванович благодарно взглянул на нее. А она, понимая, как ему надо спешить, сославшись на неотложные дела, торопливо вышла из его комнаты…

2

Незнакомое — до сладкого трепета — чувство охватило Василия Ивановича.

Оставшись наедине с чистым листом бумаги, вложенным в пишущую машинку, Василий Иванович как бы с высоты птичьего полета оглядел весь сюжет, который только что рассказал Насте, и сокрушенно покачал головой. Только сейчас он понял, как правы были Володька и Настя, когда подгоняли его. Теперь уже он просто физически был не в состоянии качественно написать всю эту повесть или, сократив, сделать ее маленькой. При таком старательно написанном и большом прологе это сразу будет заметно даже неподготовленному читателю, а уж предвзято относящимся к нему Соколову с Градовым и подавно.

До сдачи заказа оставалась всего неделя. Точнее, уже шесть дней, с утра до вечера занятые работой в школе. На повесть оставались лишь ночи. И какими маленькими ни делать главки, даже если работать по два-три часа по ночам — больше не позволит ему сердце — все равно не успеть…

«Эх, мне бы всего несколько дней, которые я целиком и полностью мог посвятить повести! Тогда еще есть хоть какая-то надежда успеть…» — мечтательно подумал Василий Иванович и взмолился:

— Господи, если ты и правда есть, пожалуйста, дай мне три или, еще лучше, четыре дня!

Помолившись впервые в жизни, он вспомнил о домашнем задании, данном ему старцем, и достал из портфеля молитвослов. Это была небольшая, карманного формата, книжечка в очень приятном на ощупь коричневом кожаном переплете с золотым тиснением.

Она оказалась старинной, середины 19-го века.

Это порадовало Василия Ивановича.

Но не надолго.

Перелистав странички с вечерним правилом, он понял, что чтение его займет как минимум полчаса. И это когда у него нет ни одной лишней минуты!

«Какой же он старец, — с досадой подумалось ему, — если велел мне читать это правило именно сейчас? Неужели он не знает и не понимает, что любое промедление просто смертельно опасно для нас с Настей!»

Василий Иванович собрался уже отложить молитвослов и сесть за пишущую машинку.

Но какая-то неведомая сила, которой он не мог противиться, заставила его открыть нужную страницу и прочесть:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

При этих словах ему вспомнилось то место в Евангелии, где было описано, как Спаситель крестился в Иордане. Как послышался Глас Бога Отца, и Дух в виде голубя сошел на Него…

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй нас. Аминь.

«Слово-то, какое красивое: «Аминь»! — невольно отметил Василий Иванович. — Звучное, сильное, невероятно утвердительное и, несомненно, обладающее огромной властью!»

Память мгновенно перенесла его в древнюю Палестину, по которой ходил, проповедуя и исцеляя людей, Христос, крики слепых и больных: «Иисусе, Сыне Давидов, помилуй нас!» Промелькнули картины Рождества Христова в яслях для скота, потому что весь Вифлеем был переполнен съехавшимися, по повелению императора Августа, на перепись людьми. И Мать Христа, сначала пеленавшая Богомладенца, а потом стоявшая недалеко от Креста, на котором распяли Ее сына. Вспомнились и лики в молельной комнате старичка-искусствоведа, так поразившие его…

Все эти события, о которых он знал из Евангелия, длились какие-то мгновения, а то и меньше, не отвлекая от самих молитв, а наоборот, наполняя их еще большей силой и убеждением.

«Удивительно: как много смогла уместить в себя эта, казалось бы, совсем небольшая молитва!»

Но надо было читать дальше…

— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков…

Василий Иванович читал старинный текст, напечатанный красивой вязью, с титлами и ударениями над словами, иногда с непривычки — давно уже не имел дела с древними текстами! — запинался. И уже не раздражался, а радовался тому, что читает эти молитвы.

«Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого».

Из Евангелия Василий Иванович уже знал, что эту молитву дал Своим ученикам Сам Христос, когда те просили научить их молиться.

«Значит, — бросил он беглый взгляд на лежавшую на столе лепту Понтия Пилата, — ей почти две тысячи лет. И с тех пор она была на устах всех святых, царей, князей, поэтов, крестьян…»

Тем приятнее стало ему оттого, что и он сейчас прочитал эту молитву. Словно присоединился к бесчисленному собору всех своих верующих предков и тем, кто жил до них в жестоком Римском мире и в могучей Византии, сохраняя для потомков христианскую веру.

Незнакомое — до сладкого трепета — чувство охватило Василия Ивановича. Он даже приостановился, прислушиваясь к нему, и только собрался читать дальше, как из-за двери послышался голос Насти, очевидно, встревоженной тем, что уже давно не слышно стука клавиш пишущей машинки.

— Вася?

— Я… занят! — отозвался он, почему-то стыдясь признаться ей, что молится.

— А, ну обдумывай-обдумывай! — не буду мешать! — по-своему поняла то, чем он занимается у себя в комнате, Настя и, тихонько напевая одну из своих любимых песен, принялась за готовку.

Продолжая читать и слыша ее, Василий Иванович вдруг подумал, что музыка языка, на котором он сейчас читает, не сравнима ни с одной из самых красивых и прекрасных мелодий. Песен, вальсов, маршей, и даже классической музыки! Да и нельзя было и сравнивать это, до того прекрасен, полнозвучен и необычайно ёмок был церковнославянский язык!.

«Молитва 1-я, святого Макария Великого, к Богу Отцу», — прочитал он перед началом очередной молитвы, и знакомое имя заставило его приостановиться:

— Неужели того самого Макария, о котором сегодня рассказывал старец? Ну да, конечно — он же ведь называл его великим!

«Боже вечный и Царю всякого создания, сподобивый мя даже в час сей доспети…»

— То есть, давший мне дожить до этого вечера! — мысленно перевел Василий Иванович и даже головой покачал оттого, что все сразу стало тускло и немузыкально. До чего же перевод на современный язык уступал оригиналу!

«…прости ми грехи, яже сотворих в сей день делом, словом и помышлением, и очисти, Господи, смиренную мою душу от всякия скверны и духа. И даждь ми, Господи, в нощи сей сон прейти в мире, да востав от смиреннаго ми ложа, благоугожду пресвятому имени Твоему, во вся дни живота моего, и поперу борющия мя враги плотския и безплотныя. И избави мя, Господи, от помышления суетных, оскверняющих мя, и похотей лукавых. Яко Твое есть царство и сила и слава, Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь».

Дальше шли еще более длинные молитвы: 2-я, святого Антиоха, ко Господу нашему Иисусу Христу, 3-я ко Пресвятому Духу, без указания имени автора, 4-я — снова святого Макария Великого:

«Что Ти принесу, или что Ти воздам, великодаровитый Безсмертный Царю, щедре и человеколюбче Господи, яко ленящася мене на Твое угождение, и ничтоже благо сотворша, привел еси на конец мимошедшаго дне сего, обращение и спасение души моей строя?.».

Потом еще молитвы, молитвы, от которых понемногу стал уставать Василий Иванович.

И, наконец:

«Исповедание грехов повседневное

Исповедаю Тебе, Господу Богу моему и Творцу, во Святей Троице Единому, славимому и покланяемому Отцу, и Сыну, и Святому Духу, вся моя грехи, яже содеях во вся дни живота моего, и на всякий час, и в настоящее время, и в прешедшия дни и нощи, делом, словом, помышлением, объядением, пиянством, тайноядением, празднословием, унынием, леностию, прекословием, непослушанием, оклеветанием, осуждением, небрежением, самолюбием, многостяжанием, хищением, неправдоглаголанием, скверноприбытчеством, мшелоимством («А это еще что такое — надо посмотреть в словаре!» — подумал Василий Иванович), ревнованием, завистью, гневом, памятозлобием, ненавистью, лихоимством и всеми моими чувствы: зрением, слухом, обонянием, вкусом, осязанием и прочими моими грехи, душевными вкупе и телесными, имиже Тебе Бога моего и Творца прогневах, и ближняго моего онеправдовах: о сих жалея, винна себе Тебе Богу моему представляю, и имею волю каятися: точию, Господи Боже мой, со слезами смиренно молю Тя: помози ми, прешедшая же согрешения моя милосердием Твоим прости ми, и разреши от всех сих, яже изглаголах пред Тобою, яко Благ и Человеколюбец».

— Зачем, интересно, мне было все это читать? — недоумевая, подумал Василий Иванович. — Я ведь и так — не пил, не крал, не клеветал, не завидовал и уж тем более — не убивал!

И тут, словно дождавшись, когда он, наконец, закончит вечернее правило, раздался телефонный звонок.

— Васенька, тебя! — позвала его Настя, и когда он вышел из комнаты, тревожно шепнула: — Это Володька. Там, кажется, что-то случилось…

3

— Что же нам тогда делать? — огорченно уточнил Василий Иванович.

Владимир Всеволодович, зная, что другу нельзя волноваться, начал издалека и деликатно:

— Ты там осторожней со своим сердцем, — предупредил он. — Прими валидол или еще что… Я тут кое-что должен сообщить тебе!

— Говори, не тяни! — похолодев от предчувствия беды, остановил его Василий Иванович.

— Тут вот какое дело. Мне только что сообщили… Ну, словом — Ашота Телемаковича ограбили!

— Как ограбили?!

— А вот так!

— Кто?! Когда?!!

— Сегодня. Какие-то неизвестные в масках. Дождались, когда жена выйдет в магазин, ворвались в квартиру, привязали к унитазу и вынудили сказать, где он прячет свою коллекцию…

«Ашота Телемаковича ограбили!»

От этой новости сердце Василия Ивановича содрогнулось так, что в глазах потемнело, и он тяжело опустился на стул.

Но это было еще не все.

— Сам Ашот Телемакович в больнице, — продолжал Владимир Всеволодович. — От всего этого у него случился инфаркт. Врачи, как в таких случаях говорится, борются за его жизнь. Но, судя по всему, положение безнадежное…

«Это все Градов. Кто же еще? Телефон, конечно, ему дал другой. Но имя-то Ашота Телемаковича назвал я! И все началось с меня! А говорил — не убивал!.». — пронеслось в голове Василия Ивановича, а вслух он убежденно сказал:

— Это их рук дело.

— Я тоже так полагаю, — согласился Владимир Всеволодович. — Поэтому шутить с ними не стоит. Сколько там монет нам осталось добрать?

— Да штук десять… — с трудом приходя в себя, пробормотал Василий Иванович.

— Точнее! — с несвойственной для него требовательностью потребовал Владимир Всеволодович.

— Десять штук! Плюс нужен резерв, о котором ты говорил.

— Какой резерв?! — перебил Владимир Всеволодович. — Тут, как говорится, не до жиру, быть бы живу! Будем надеяться, что наш материал окажется все же лучше!

— В этом можешь не сомневаться. Я действительно успел скупить все самое лучшее, прежде чем появился конкурент.

— Тогда я опять подключу всех, кого только смогу. Но для этого тебе нужно расширить круг городов и стран, чтобы обусловить появление новых монет. Что можешь придумать?

— Сейчас, погоди! — задумался вслух Василий Иванович. — Можно Никодима — это главный герой повести — отправить еще в Набатею, страну, куда, помня пророчества Мессии, бежали христиане, когда римские войска окружили Иерусалим. Потом — хорошо бы найти город Эдессу. Именно туда царю Авгарю привезли Нерукотворный образ Иисуса Христа. Он висел над городскими воротами с надписью «Христе Боже, всякий уповая на Тебя, не постыдится!» Никодим, опоздавший увидеть живым Христа, придет и туда, чтобы поклониться хотя бы этому образу. Далее — можно денарий Нерона, который начал первое большое гонение на христиан. Я добавлю об этом в повесть небольшой эпизод. Собственно, можно сделать так, что Никодим и погибнет в садах Нерона. Его, завернув в пропитанную жиром медвежью шкуру, привяжут к столбу, причем, поставив под подбородок острое копье, не позволяющее опустить голову, чтобы Нерон мог всласть налюбоваться мучениями своих жертв. И подожгут вместе со свезенными со всех концов Римского мира христианами…

— Тебе можно уже докторскую на эту тему писать. Одна беда: защитить у нас ее не дадут! — несмотря на трагизм положения, усмехнулся Владимир Всеволодович и уточнил: Это все?

Василий Иванович вспомнил про эпилог с Теофилом и сказал:

— Нет! Можно еще дать упоминающиеся в Новом Завете: Эфес, Пергам, Тарс…

— Тарс-то тут при чем? Насколько я помню — это столица киликийских пиратов, к тому же, уничтоженных за несколько десятилетий до Христа.

— Это родина апостола Павла, — ответил Василий Иванович и, вспомнив про этого апостола, добавил: — Хорошо бы найти еще иудейскую монету времен царя Агриппы. Это время, когда Павел вместе с апостолом Варнавою совершили большое путешествие. К нему вполне мог присоединиться и Никодим…

— Хорошо, позвоню Исааку Абрамовичу. Но все равно это — только 7 монет! — прервал Владимир Всеволодович. — Давай, напрягай фантазию, куда можно еще отправить твоего главного героя! Может, твоя тетрадрахма Афин подойдет?

— Нет, что ты! — заступился за свою любимую монету Василий Иванович. — Она ведь пятого века до Рождества Христова и никак, ну совершенно никак не связана с христианством! Уж лучше и проще купить денарии Веспасиана с надписью «Иудея капитулировала» и его сыновей: Тита, войска которого сожгли иерусалимский храм, и Домициана, при котором в медном быке за проповедь Христа у меня в повести будет казнен младший брат Никодима — Теофил. Вот тебе и десять монет!

— Не мне, а Соколову! — проворчал Владимир Всеволодович и, очевидно, вспомнив его с помощником и то, что они сделали с Ашотом Телемаковичем, вздохнул: — И все-таки без резерва, ты прав, рискованно к ним являться…

— Что же нам тогда делать? — огорченно уточнил Василий Иванович и после долгой паузы услышал:

— А вот что: в резерв на всякий случай можно взять из моей коллекции ее украшение — отличные монеты Константина Великого, первым из императоров поддержавшего христианство, и православной уже Византии с изображением Христа и Божией Матери. Они будут у нас, если они оспорят какую-нибудь из основных монет.

— Хорошо! — подхватил Василий Иванович. — А я тогда пообещаю написать к ним отдельные рассказы, но уже как дополнение к заказу! Или, еще лучше, что я недавно придумал, сноски в повести!

— Отлично! — подытожил Владимир Всеволодович и перед тем, как закончить разговор, предупредил: — Ты главное, договорись с ним встретиться в это воскресение, как можно позднее, чтобы успели подойти все нужные нам люди. И назначь время сдачи заказа, скажем… на 12 часов. Еще лучше — на половину первого.

— Хорошо, доброй ночи! Хотя, какая она теперь добрая? — попрощался Василий Иванович и, глядя на побледневшую Настю, сокрушенно покачал головой.

— Что случилось? — не отводя от него испуганных глаз, спросила та.

— Они ограбили Ашота Телемаковича! — глухо сказал он. — От переживаний он сейчас умирает… Ведь он же как ребенок. Жить не мог без этих монет!

— О, Боже! — прижала ладони к щекам Настя. — Я так и знала, что все это так просто не кончится. И ведь эта жертва не последняя! — простонала она и закричала: — Подлецы! Негодяи! Ну почему они не хотят дать людям жить спокойно, как те сами хотят?!

Василий Иванович впервые услышал, как кричит Настя, и ему стало немного страшно.

А она не успокаивалась.

— Их нужно опередить! — горячечно, как в бреду, твердила она. — На них нужно натравить милицию или, еще лучше, таких же, как сами они. Устранить… уничтожить — на их же деньги! У меня остались кое-какие знакомые, которые и за меньшую сумму отца родного убьют!

— Настя! Настя! Откуда у тебя это? — поразился Василий Иванович, и та, словно очнувшись, неожиданно схватила его руку и стала покрывать ее частыми, мелкими поцелуями:

— Прости, прости, прости! Просто, услышав про Ашота Телемаковича, я очень испугалась за тебя! Ты же ведь сам как ребенок — чистый, наивный! И следующий удар они направят на тебя!

— Да почему они должны что-то на кого-то направлять, тем более, на меня?! — недоуменно взглянул на жену Василий Иванович. — Что я им сделал такого?

— Ну как ты до сих пор не понимаешь? — простонала та.

. — А что, собственно я должен понимать? Объясни!

Василий Иванович даже удивился собственной решимости. И, предчувствуя, что лучше бы ему ничего не знать, все же решил идти до конца, чтобы не развязывать, а как Александр Македонский разом разрубить этот, и правда, слишком хитро запутанный для него Гордиев узел.

— Говори! — потребовал он.

Настя покорно отпустила его руку, сникла и собралась с духом, чтобы сказать то, о чем по чистоте своей души даже не подозревал ее муж.

Но тут сердце в груди Василия Ивановича снова содрогнулось, словно от удара током, а потом так зашлось в груди, что он, задыхаясь, протянул трубку Насте:

— Скорую! Вызывай!!! Скорее…

4

— Но я не хочу отсюда! — запротестовал Василий Иванович.

Сердечные приступы Василия Ивановича были чем-то сродни икоте. Как та, неожиданно начинаясь, неизвестно когда закончится, так и тут. С той лишь разницей, что если икота безопасна и длится считанные минуты, причиняя лишь некоторые неудобства, то от его аритмии можно было ожидать всего.

Сердце, вместо того, чтобы стучать спокойно и ровно, начинало метаться в груди, подпрыгивая и кувыркаясь, то на бешеной скорости, то, пропуская удары, отчего его стук напоминал быструю дробь начинающего барабанщика.

Скорая помощь на удивление приехала очень быстро.

— Ну, и что тут у нас? — послышался мелодичный голос, и на пороге появился красивый высокий мужчина, похожий на молдаванина. Из-за его спины выглядывала Настя, делающая ободряющие знаки — мол, теперь все будет в порядке!

Однако Василий Иванович, увидев врача, недовольно поморщился.

Тот, судя по его вытянувшемуся лицу, тоже не особо обрадовался этой встрече. Но — положение обязывало — раскрыл свой чемоданчик, пощупал пульс, послушал сердце, сделал ЭКГ и почему-то смущенно кашляя, предложил сделать укол.

— Спасибо, не надо! — вздрогнув, торопливо отказался Василий Иванович.

— Тогда поедем в больницу! — сказал, разводя руками, врач.

— Вы думаете, мне будет там лучше или в реанимации приступ снимут?

— Не знаю, но, во всяком случае, так положено!

— Я не поеду! — решительно отказался Василий Иванович.

— Тогда пишите расписку, что отказываетесь от госпитализации!

— Зачем расписку? — удивилась Настя. — Если нам будет хуже, мы приедем в больницу на автобусе или вызовем такси!

— Какое такси? Какой автобус?! — возмутился врач. — Вы что, не понимаете всей опасности положения? Да в таком состоянии, в каком находится сейчас ваш муж, по правилам мы должны унести его отсюда на носилках!

— Что… это действительно так серьезно?! — в ужасе прижала ладонь к губам Настя.

— Разве ты не видишь — доктор шутит! — попытался успокоить ее Василий Иванович, незаметно подавая врачу знаки, чтобы он не пугал жену.

Но тот словно и не заметил этого.

— Какие тут могут быть шутки? — возмутился он и категорично заявил: — Нет, я не хочу за вас отвечать: пишите расписку!

Настя принесла лист бумаги, Василий Иванович, даже не спрашивая, как нужно писать, привычно составил расписку. Врач взял ее и, оставив на столе длинную ленту ЭКГ, тут же уехал.

— Странный он какой-то! — вернувшись, пожала плечами Настя.

— Старый знакомый! — через силу усмехнулся Василий Иванович. — Если не ошибаюсь, третий раз уже приезжает. Но самое интересное было в первый. Он уговорил меня сделать какой-то радикальный укол, который сразу снимет приступ. Мне-то не все лекарства идут, но когда он сказал, что его делают даже беременным и детям, я согласился.

— И что — помогло?

— Если бы! — вздохнул Василий Иванович. — Ощущение в ногах сразу стало как у детской машинки, которой сделали полный завод. Так и хотелось бежать или крутить ими до конца. Но куда побежишь, когда все тело дугой выгнуло? А потом и язык изо рта полез…

— Почему?!

— Не умещался!

— А он?

— Что он… Посмотрел на меня, собрал как на пожаре свой красивый чемоданчик и вылетел из квартиры. Даже расписку не взял! Когда наш участковый терапевт — а это действительно врач, которому можно доверять, узнал, ЧТО он мне ввел в вену галоперидол — так называется это лекарство, то только за голову схватился. Его, оказывается, в психиатрических больницах колют и то в реанимации, под контролем врачей. С тех пор вот так мы с ним и встречаемся…

— Что ж ты мне сразу всего не сказал? — упрекнула Настя. — Я бы ему за это такое сейчас высказала!

— А толку? Что ему это — образования прибавит или опыта?

Говорить было трудно, и Василий Иванович попросил Настю уйти, пообещав ей, что он тут же постарается уснуть.

Но не тут-то было!

Настя после недолгого спора ушла. А вот сон не приходил. Страшно было засыпать от мысли, что он может уже не проснуться. Василий Иванович ворочался, мучился от изнуряющих перебоев. Но еще тяжелее было от страха почти вплотную подступившей к нему смерти.

«Может быть, зря я отпустил Настю?» — задыхаясь, подумал он.

Вдвоем с ней он хоть как-то отвлекался. Одному было страшнее. Страх не давал покоя. Но в конце концов усталость усилилась, он закрыл глаза и… сам не понял — то ли во сне, то ли наяву оказался на прекрасном лугу. Самое красивое место на земле, где он когда-либо был, не шло ни в какое сравнение с этим лугом.

Здесь было так хорошо! Тело совсем не ощущалось. Необычайная, ни разу не испытанная им на земле легкость охватила все его существо. Не было ни страха, ни боли, ни сердечных перебоев с их ужасными толчками и замираниями в груди. Была одна только радость и то, что можно объять одним только словом — блаженство!

— Видишь, что тебя ждет, если всю оставшуюся жизнь ты будешь стремиться сюда? — послышался вдруг откуда-то сверху необъяснимо ласковый и в то же время суровый Голос.

— Да, — не понимая, кто это говорит, но, почему-то всецело доверяясь, как ребенок матери, ответил он.

— Ну, а теперь иди обратно и помни об этом.

— Но я не хочу отсюда! — запротестовал Василий Иванович и вновь услышал Голос, которому, как он почувствовал, невозможно было сопротивляться:

— Ты еще ничего не сделал, чтобы остаться здесь навсегда. Видишь стену, окружающую этот прекрасный луг? Каждый человек рождается, чтобы положить в нее свой кирпичик. А вот место для твоего!

Василий Иванович даже не понял: подошел он или подлетел к стене, только сразу увидел в ней большую зияющую нишу.

— Такое большое?! — изумился он, и Голос ответил:

— Кому много дано, с того много и спросится. Но зато потом — дано будет еще больше. Неизмеримо больше, как ты сам только что видел. Иди!

Луг со стеной исчезли, и Василий Иванович снова открыл глаза.

Тело опять было тяжелым. Приступ продолжался. Не хватало воздуха… Страх умереть с новой силой охватил его. Леденил душу. Но после того, что он только что чувствовал, видел, слышал — во мраке этого страха будто бы появился светлый лучик. Он был совсем маленьким, тонким. Но, несмотря на это, чувствовалось, что он вошел в него навсегда.

И ему захотелось тут же, немедленно, поделиться всем этим с другими. Ближе всех сейчас была Настя.

Василий Иванович медленно поднялся с кровати. Пошатываясь, с трудом прошел по комнате. Открыл дверь и… ударил ею по спящей, свернувшись калачиком, на полу жене. Она дежурила у порога комнаты, прислушиваясь к его дыханию, и незаметно уснула.

Хорошо, что сил у него было мало, и удар получился совсем слабым.

Настя сразу вскочила и принялась его упрекать:

— Зачем ты встал? Я бы сама все сделала, что тебе нужно!

— Да ничего мне не надо! — улыбнулся Василий Иванович и сказал: — Ты знаешь, мне кажется, я сейчас был в раю!

— Ты бредил?! — не на шутку встревожилась Настя.

— Нет, это был не бред! Я действительно видел… — начал было объяснять Василий Иванович и замолчал на полуслове. Ему почему-то расхотелось рассказывать дальше. Да и потом у него все равно не хватило бы земных слов, чтобы описать небесное.

С помощью жены он снова добрался до кровати, лег.

И уснул уже без всяких видений.

5

— Это еще что такое? — мгновенно ворвалась в комнату Настя.

Проснулся Василий Иванович поздним утром.

«Жив!» — обрадовала его первая мысль. Но вторая — заставившая его прислушаться к сердцу, набежала на эту радость, как туча на солнце. Приступ продолжался. Правда, теперь сердце время от времени пыталось хотя бы несколько секунд удержать правильный ритм, но потом сбивалось на хаотичный, с пропусками ударов. И все начиналось сначала….

Вспомнилось ночное видение, и он протянул руку:

— Дай мне…

— Твою любимую афинку? — с готовностью предложила Настя.

— Нет… — отрицательно покачал он головой. Даже афинская тетрадрахма, без которой он не мог жить последнее время, разом поблекла и перестала его интересовать. Случись что — ведь ее, как и все остальное земное, невозможно было взять с собою…

— А что же тогда? — уточнила Настя.

— Молитвослов!..

— Тебе нельзя читать и напрягаться! — начала было Настя, но Василий Иванович настойчиво показал рукою на стол:

— Он такой маленький, в кожаном переплете.

— Хорошо, если ты так просишь — держи!.. Давай я помогу тебе лечь, чтобы удобнее было читать!

Василий Иванович приподнялся. Настя заботливо поправила под ним подушку, делая ее выше. Он с благодарностью кивнул ей и раскрыл молитвослов.

Настя была права. Напрягаться ему еще, действительно, было рано. Пальцы подрагивали, а вместе с ними и строчки. Но, преодолевая слабость и, стараясь не обращать внимание на рвущееся из груди сердце, он начал читать. Первые молитвы были теми же самими, что и в вечернем правиле. Потом пошли новые, короткие, ритмичные… Он быстро прочитал их, но следующая — ко Пресвятой Троице — поразила его.

В другой раз он, возможно, быстро бы прочитал и эту молитву. Но сейчас, после того как ночь могла действительно закончиться для него навсегда, и это утро могло уже не прийти, ее слова ощущались особенно остро…

«От сна востав, благодарю Тя, Святая Троице, яко многия ради Твоея благости и долготерпения не прогневался еси на мя, лениваго и грешнаго, ниже погубил мя еси со беззаконьми моими; но человеколюбствовал еси обычно и в нечаянии лежащаго воздвигл мя еси, во еже утреневати и славословити державу Твою».

— …и в нечаянии лежащаго воздвигл мя еси… — перечитал он и почувствовал, как по щекам потекли слезы.

Настя тоже заметила это.

— Васенька, что с тобой? Так плохо?.. — рванулась она к нему.

— Да нет, скорее наоборот. Видать, нервы совсем расшатались…

— Это я, я во всем виновата! — коря себя, прошептала Настя.

— Ну при чем тут ты? — улыбнулся ей Василий Иванович. — Я ведь учитель. Кому как не тебе знать, что работа в школе подрывает нервную систему… Ох! Я же в школу сегодня не пошел! — неожиданно вспомнил он и попросил: — Вызови, пожалуйста, участкового врача! Чтоб он зафиксировал этот приступ…

— Хорошо, хорошо! Я заодно и завтрак сейчас приготовлю, — согласно закивала Настя. — Только если что, сразу зови!

— Конечно, позову! — пообещал Василий Иванович и, оставшись один, снова раскрыл молитвослов.

Следующие утренние молитвы, в отличие от вечерних, тоже были более энергичными. Они словно помогали проснуться, стряхнуть с себя сон и приниматься за работу!

И, кажется, не только за работу…

Закончив читать правило, Василий Иванович, веря и не веря, прислушался к сердцу, прошептал: «Неужели?.». И с надеждой принялся проверять свой пульс. Нет, он не ошибся: он был все таким же слабым, беспомощным, но… ровным, ритмичным — 5 секунд… 15… 30… целую минуту!

«Всё, — понял он и почувствовал, что у него не осталось даже сил, чтобы обрадоваться. — Приступ прошел! И на этот раз миновало…»

— Тогда, что ли, и правда, — за работу?

Опираясь слабыми руками о кровать, он встал, пошатываясь, сел за стол и напечатал: «Глава первая».

— Это еще что такое? — мгновенно ворвалась в комнату Настя и, увидев его за машинкой, ахнула: — Ты с ума сошел!

— Прошло! — опережая ее возмущение и протесты, сразу сказал он.

— Слава Богу! — с облегчением выдохнула она, тоже бессильно опустилась на кровать и заплакала.

— Что это ты? Раньше плакать надо было! — удивился Василий Иванович, и Настя, взглянув на него сквозь слезы, прошептала:

— Думаешь, у меня нервы крепче?

— Ладно, иди!

— Никуда я не пойду, — ласково, чтобы только не огорчить мужа и не спровоцировать повторения приступа, сказала она. — Ты же ведь опять за машинку сядешь!

— Сяду, — упрямо подтвердил Василий Иванович. — Разве ты не понимаешь, что я должен написать эту повесть к сроку?

— Понимаю… И что же нам тогда делать?

— Не знаю…

— Как жаль, что я на машинке не умею так быстро, как ты…

— Да что об этом теперь жалеть…

— А давай так, — предложила Настя. — Ты будешь мне диктовать лежа, а я записывать!

— Не знаю, я как-то не пробовал так писать… — замялся Василий Иванович.

— А мы сделаем только одно начало, — не отставала Настя. — Потом, когда ты совсем поправишься и окрепнешь, поверь, я сама усажу тебя за машинку!

— Ну хорошо, тогда пиши! — улыбнулся Василий Иванович подождал, пока Настя взяла авторучку и его исписанную дневниковыми записями, пометками для памяти, мыслями для их обдумывания и прологом тетрадь, и начал:

* * *

«…- Никодим!

Массивная, обитая позеленевшей бронзой, дверь открылась с поразительной для нее быстротой. На пороге подвала выросла долговязая фигура Апамея. Щурясь со света, он обвел взглядом столы, усеянные осколками дешевых поделочных камней, полки с запыленными глиняными богами, отыскал пятнадцатилетнего сына и заторопил его:

— Неси каламус, чернила, лист папируса, что поновей! А-а, Зевс тебя оживи! Келад, помоги ему!

Скользнув по отцу рассеянным взглядом, Никодим продолжал вырезать на желто-коричневой яшме голову Апполона. Зато широкоплечий, с косичкой под гладиатора парень, не столько полировавший, сколько пытавшийся удержать в грубых пальцах свинцовую печать, стряхнул с себя порошок из толченых раковин и бросился в угол, задевая стол с амулетами из александрийского стекла.

Не по годам рослый, больше трех с половиной талантов[12] весом, он даже не заметил помехи. Лишь услышав грохот, оглянулся и заморгал, видя, как разбегаются по полу разноцветные скарабеи, птицы и львы…

— Слон в лавке горшечника! — ахнул, бросаясь вниз, Апамей. — Стой! Куда?!

Остановив шагнувшего на помощь Келада, он сам собрал уцелевшие амулеты, вслух подсчитал убытки и стал благодарить богов, что они не позволили, пока его не было, разрушить подвал или сжечь мастерскую.

Келад морщился от каждого слова, как от удара. Никодим успокаивающе подмигнул ему: сейчас из отца, точно из откупоренной винной амфоры, выйдет едкий дух, и он станет таким, какой есть. И не ошибся.

— Мать дома? — поднимаясь с колен, спокойно спросил Апамей.

— Пошла в лавку, к зеленщику! — опередил Никодима Келад и досказал жалобным взглядом, что его могучее тело требует не моркови с сельдереем, а мяса.

В другой раз Апамей не преминул бы напомнить, что не в силах обеспечить семью даже необходимым — в Сирии перестали покупать его скульптурки, геммы и амулеты; может, в Тире, на родине Келада, людям есть еще, что опечатывать, и там верят — если не в богов, так хоть в злых духов.

Но сейчас он не обратил внимания на Келада и довольно потер ладони:

— Тем лучше — не будет причитаний из-за продажи нашей кладовки!

— Разве мы продаем ее? — рука Никодима дрогнула. В прическу Аполлона непрошенным волоском вкралась царапина.

— Не медля!

— Кому?

— Одному богатому иудею, который только что купил часть нашего дома!

— Как!.. — резец взвизгнул, грозя вконец погубить гемму. — Наш дом… продан?!

— Увы, сынок! Боги помогают лишь тем, кто в состоянии приносить им щедрые жертвы. А что можем дать мы, кроме собственных слез?

Горько вздыхая, Апамей сам направился за ларцом, где хранились письменные принадлежности.

— Это что же получается? — уставился на Никодима Келад. — Я прибыл из Тира в Антиохию на поединки лучших гладиаторов Сирии, вижу вместо них петушиные бои во дворе да этот проклятый подвал… А твой отец продал дом и говорит — нет даже меди на тессеру в амфитеатр?!

Вместо ответа Никодим поднял фигурку голубя с отбитым хвостом и принялся гладить его, как живого.

— Тебе что, ты в цирк не ходишь, ретиария от секурия не отличишь! — простонал Келад. — А я?..

Никодим равнодушно пожал плечами.

Келад выхватил амулет и швырнул в ящик со стеклянным боем:

— Клянусь дубиной Мелькарта, сбегу от вас! Арену наймусь чистить! Убитых крюками выволакивать! Сам, если что, вызовусь биться!

— Не надо! — поморщился Никодим и, опасаясь, что Келад снова начнет про крючья и кровь, торопливо шепнул:

— Отец не мог продать дом!

— Почему?

— Да потому, что почти весь он принадлежит сирийцу Гору!

— А чего он тогда сказал — нашего? — с вызовом спросил Келад.

— По традиции! — Никодим клятвенно прижал ладони к груди: — Когда-то дом, действительно, был нашим. Но предки распродали его по частям, и до нас дошла только комната с кладовкой да этот подвал…

— С кладовки хоть он даст на тессеру? — перебил Келад, но Никодим приложил палец к губам: отец, к которому вернулось прежнее настроение, уже подходил к столу.

Насвистывая, он принялся выкладывать содержимое из ларца. На столе появились обрывки папируса, похожий на львиную морду слиток воска, кусок пемзы для подчистки ошибок — им Апамей стал тщательно разглаживать отобранный лист.

— Вы даже не представляете, какую цену мне предложили за кладовку! — очинив ножиком тростниковый каламус, он воткнул его в глиняную чернильницу. — Как за целый дом! Ну, не дом… — перехватил он недоверчивый взгляд Келада. — Домик. Хорошо — комнату… Но никак не меньше, клянусь Тихэ!

— А почему не Фортуной? — послышался сверху насмешливый голос. — В Риме давно так зовут эту капризную богиню!

Все трое, как по команде, подняли головы.

В дверном проеме, заслоняя солнце, стоял невысокий, полный мужчина в дорогой одежде.

Багряная шелковая накидка, обшитая по краям голубыми кистями, была скреплена на его плечах фибулами с небесно-голубыми сапфирами. Белоснежный хитон перехватывал широкий, в тон накидке, пояс, приспустившийся под тяжестью кошеля. Голову покрывала белая, до лопаток, повязка с багряным обручем. К левой руке тонким ремешком была привязана кожаная шкатулочка. Поигрывая ею, мужчина нашел глазами Апамея и широко улыбнулся.

Келад ахнул, подталкивая Никодима:

— Гляди — зубы из золота! Вот бы встретить такого в темном проулке…

Никодим потеснился от твердого, как у статуи, локтя и, сгорая от любопытства, кивнул на шкатулку:

— А это у него зачем?

— Ты что — иудеев никогда не видел? — покосился на Никодима Келад и, встретив взгляд, вопрошавший: разве они подпускают к себе язычников? — пояснил: — Хранилище с листиками из священных книг! Они надевают их по утрам, когда молятся, на грудь и на лоб — сразу по два!

— А почему у этого днем и только одно?

— Чш-ш! — шикнул на парней Апамей и, скрывая волнение, зачастил: — Хаим! Проходи! Как говорится, все дороги ведут … из Рима!

— Эх — эх, ты даже не представляешь, насколько верна твоя шутка! Это только безумцев они ведут в Рим!

Не переставая показывать зубы, каждый из которых, отнеси его ювелиру, стал бы состоянием для Апамея, иудей стал спускаться по крутым ступеням. За ним проследовал сириец Гор, поглаживавший большой узелок, заткнутый за пояс.

— Кто будет составлять договор? — деловито спросил Хаим.

— Мой сын! — с гордостью отозвался Апамей, подталкивая Никодима к листу папируса и чернильнице.

Раскрасневшись от волнения, Никодим занял хозяйское место, осмотрелся и вдруг глаза его округлились от ужаса. На краю стола лежала недоконченная Келадом печатка. Это была свинцовая копия с купеческой геммы — фальшивая печать. Когда семье становилось особенно туго и не хватало даже обола на муку, отец брался за такие заказы для мошенников, занимавшихся подлогами. Работа была не только выгодной — платили, бывало, по пять драхм за штуку, но и очень опасной: в случае поимки изготовителю, как фальшивомонетчику, заливали горло расплавленным свинцом.

К счастью, иудея отвлек его раб — сутулый худой египтянин. Он только догнал своего господина и теперь что-то шептал ему. Сириец Гор, жмурясь, сидел на ступенях, предаваясь мечтам.

— Отец! — шепотом позвал Никодим, дрожащим пальцем показывая на край стола.

— О, боги! — лицо Апамея стало белее паросского мрамора. Он жестом подозвал Келада и прошипел: — Погубить меня захотел?

Парень охнул, сгреб печать в кулаке и метнулся к стене, из которой торчало бронзовое кольцо.

— Куда?! — в один голос вскричали отец с сыном.

Келад в растерянности остановился и, не зная, что делать, просто положил злополучную печать в рот.

Апамей с облегчением выдохнул и натянуто улыбнулся иудею:

— Прямо беда с ним! Семь амулетов разбил, и все ему мало!

— Все рабы одинаковы! — поморщился гость, принимая Келада за раба. — Думаешь, мой Сфинкс лучше? — поднял похолодевшие глаза на египтянина: — Иди… купи на дорогу лепешек!

— Ты уже посылал меня за ними! — осматривая запоминающим взглядом подвал, напомнил раб.

— Разве? — досадуя на себя, переспросил иудей. — А… мед?

— Ты ничего не говорил мне о нем!

— А сам не мог догадаться? — в голосе Хаима зазвучали торжествующие нотки, и Никодим понял, что он таким образом хочет на время избавиться от раба. — Ступай!

Египтянин недовольно подернул острым плечом и, бурча что-то под нос, вышел.

— Какой неприятный раб! — покачал головой Апамей.

— Увы — моя тень! — невесело пошутил иудей.

Желая поднять настроение гостю, Апамей принялся расспрашивать о семье, здоровье, новостях в мире. Тот с благодарностью ответил. Давний восточный обычай начинать любое дело издалека для обоих пришелся, как нельзя кстати.

О себе Хаим говорил без охоты. Родом из Синопы. Живет на острове Родос, у тестя. Сыну месяц. Жене восемнадцать лет. Здоровье? Откуда ему быть, если после изгнания цезарем Тиберием иудеев из Рима он три года служил в малярийной Сардинии…

— Кстати, о цезаре! — тут Хаим дал волю своему красноречию. — Недавно Тиберий едва не погиб! Да-да! Обрушился потолок виллы, где он пировал, и если бы его не прикрыл своим телом префект претория Сеян, как знать, чей профиль был бы теперь на монетах! Что еще нового? В Фиденах в разгар представления рухнул амфитеатр — пятьдесят тысяч трупов! В Риме дотла выгорел Делийский холм, уцелела лишь статуя Тиберия, из-за чего холм спешно переименовали в Священный. Понтий Пилат, назначенный недавно прокуратором Иудеи, учинил неслыханную резню близ Иерусалима. Несчастливый год! — заключил гость и, обведя помрачневшие лица, ловко пустил беседу в другое русло: — Одна радость — это твой дом! Мне так и не терпится купить его и осмотреть, чтобы сделать кое-какие перестройки…»

6

— Что ты задумал? — заметив это, с тревогой спросила Настя.

Звонок в дверь остановил Василия Ивановича на полуслове.

— Это участковый врач! — воскликнула Настя и остановила сделавшего попытку встать мужа: — Лежи-лежи, не вставай!

Всегда избегавшая открывать дверь кому-либо, кроме мужа, она сама бросилась в прихожую и вскоре вернулась с невысоким полным мужчиной, который с порога приветливо улыбнулся больному:

— Опять сердечные дела? — подходя, спросил он.

— Да, но уже все прошло…

— Сейчас посмотрим!

Врач, глядя на часы, проверил пульс Василия Ивановича, затем долго и внимательно слушал его стетоскопом.

— Вы правы — ритм, и правда, нормальный! — радостно, будто это у него самого прошла аритмия, наконец, согласился он.

— Но приступ, действительно, был, — виновато сказал Василий Иванович и осторожно спросил: — А освобождение на денёк можно у вас получить?

Врач взял со стола ленту ЭКГ, бегло пробежал по ней опытным взглядом и болезненно сморщился:

— М-да… Денёк, говорите?

Он раскрыл свою докторскую сумку, достал бланк больничного листа и, заполнив, протянул Насте:

— Минимум десять дней отдыха и покоя! Причем, первые три дня следите, чтобы он меньше у вас вставал!

— Какой приятный врач! Не то, что тот «красавец» со «скорой»… — проводив участкового терапевта, похвалила Настя. Затем взяла в руки отложенный карандаш, тетрадь и с готовностью взглянула на мужа: — На чем мы остановились?

Василий Иванович посмотрел на нее, на пишущую машинку и, подумав, сказал:

— Знаешь, кажется, мы делаем двойную работу. Мне все равно ведь потом все это перепечатывать.

— И что же ты предлагаешь? — насторожилась Настя. — Предупреждаю — садиться за стол я не дам. Слышал, что врач сказал?

— А я и не собирался садиться, — примирительно ответил Василий Иванович. — Я — лежа! Подушку повыше, машинку на живот. Отпечатаю то, что тебе надиктовал. И дальше пойду уже начисто.

— Ладно, — понимая, что другого им все равно ничего не остается, вздохнула Настя и, решив, чтобы хоть что-то было так, как она хочет, решительно заявила: — Но сначала я принесу тебе в постель чай с бутербродами!

Позавтракав, Василий Иванович, с помощью жены, устроился поудобнее, вложил в машинку два экземпляра и невольно усмехнулся:

«Надо же! Вымолил-таки время для повести! Причем, просил три-четыре дня, а получил целых шесть, включая сегодняшний!»

Но не прошло и минуты, как от шести дней осталось пять.

Виной тому был директор школы, который, позвонив, сначала осведомился, что случилось с его лучшим учителем, а потом сказал, что в пятницу приезжает комиссия во главе с замом министра.

— Скажи, что ты на больничном! — догадавшись, о чем идет речь, замахала руками Настя. И Василий Иванович послушным эхом ответил:

— Простите… Но я — на больничном…

— Ничего страшного! Я подменю вас, — обычно и слушать не желавший о внеурочных отпусках и отгулах, не стал возражать директор. — Но в пятницу, будьте добры, придите, пожалуйста, в школу хотя бы на один показательный урок и повторите свой прекрасный рассказ о Максимиане Фракийце!

— Максимине! — поправил Василий Иванович и с недовольством уточнил: — Но почему это о нем? У меня и без него есть о чем рассказать детям!

— Дело в том, что, на мой взгляд, это ваш самый удачный рассказ, и я не смог удержаться, чтобы не сказать заместителю министра, что вы прочитаете именно его! Ведь это — такая палитра красок! — восторженно объяснил директор, подменявший, очевидно, в этот день учителя рисования.

— Со мной бы хоть посоветовались! — проворчал Василий Иванович. — А впрочем… — он неожиданно улыбнулся и подмигнул жене. — Будет вам рассказ о Максимине Фракийце! И еще кое-что, о чем вы даже не подозреваете!

После разговора с директором Василий Иванович выдернул из машинки два экземпляра и добавил к ним третий.

— Что ты задумал? — заметив это, с тревогой спросила Настя. — И зачем тебе три экземпляра?

— Да так, — уклончиво от ответа на первый вопрос Василий Иванович, а на второй прямо сказал: — Чтобы читать эту повесть детям!

Настя с ужасом посмотрела на него:

— Ты с ума сошел! Да с тобой после этого, знаешь, что могут сделать? Ты что — хочешь, чтобы я передачи в тюрьму носила? Или чтобы тебе кололи галоперидол ежедневно?

— Теперь не те времена! — возразил Василий Иванович. — В этом году в нашей стране отмечается 1000-летие Крещения Руси! И, между прочим, государство не препятствует этому!

— Какой же ты у меня наивный!.. — с сожалением посмотрела на него Настя.

… И потекли дни.

Василий Иванович, сначала лежа, а потом, уговорив Настю, на второй день уже сидя, гнал и гнал вперед свою повесть.

Иногда он чувствовал, что источник его творчества иссякал, не было ни единой мысли, не хотелось ни о чем думать. Отчаяние охватывало его. И тогда на выручку приходила Настя.

Слыша, что машинка молчит 15… 20 минут, она под каким-нибудь предлогом заходила к Василию Ивановичу и словно невзначай спрашивала:

— Ну и где сейчас путешествует наш Никодим?

— В Эфесе… В Милете… В Пергаме… На Родосе… — хмуро, потому что не знал, о чем писать дальше, отвечал Василий Иванович.

— А что он там делает?

— Да ничего особенного!

— И все же?..

— Ну, например, на Родосе он мог встретить раба лжекупца и узнать, что тот никакой не раб, а его тесть, только выдававший себя за раба, чтобы зять не сбежал со всем кладом!

Василий Иванович сначала нехотя, а потом, все более увлекаясь, начинал отвечать на вопрос. Каждый раз это заканчивалось тем, что он снова знал содержание очередной главы.

А потом все опять начиналось сначала.

— Как там наш Никодим? — тут как тут появлялась Настя. — Что у него новенького?

— Сам не знаю пока…

— В каком он хоть городе?

— В Вавилоне.

— Как интересно! И чем же он там занимается?

— Да так… В олимпийских богах, как ты уже знаешь, он разуверился окончательно. Египетские и восточные божества тоже не дали ему ничего. Так он, представляешь, в поисках Истины, захотел освоить халдейскую магию. Или, говоря на современном языке, решил стать экстрасенсом. Но к счастью, вовремя понял, то есть, должен понять сейчас, что халдеи пытаются войти во дворец Бога не через парадную, а через черный вход, калеча и убивая свою душу. Погоди-погоди, сейчас я все это опишу!..

Василий Иванович закладывал новый листок бумаги. Настя на цыпочках выходила из комнаты.

Машинка оживала, пока путешествие Никодима снова не заходило в тупик.

Лишь один раз Василий Иванович отвлекся по другой причине. Заглянув в Евангелие, чтобы проверить одну цитату, он невольно зачитался и попросил вошедшую, как всегда, Настю немножечко подождать. Это «немножечко» протянулось до позднего вечера…

Отложив Евангелие, Василий Иванович прочитал вечернее правило и снова вернулся к нему…

Он читал:

«В последний же великий день праздника стоял Иисус и возгласил, говоря: кто жаждет, иди ко Мне и пей.

Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой.

Сие сказал Он о Духе, Которого имели принять верующие в Него: ибо еще не было на них Духа Святаго, потому что Иисус еще не был прославлен.

Многие из народа, услышав сии слова, говорили: Он точно пророк.

Другие говорили: это Христос. А иные говорили: разве из Галилеи Христос придет?

Не сказано ли в Писании, что Христос придет от семени Давидова и из Вифлеема, из того места, откуда был Давид?»

Дойдя до этого места, Василий Иванович только развел руками и невольно воскликнул:

— Так ведь Он же и есть из Вифлеема!

Воскликнул и с изумлением прислушался к самому себе…

Еще раз перечитал это место в Евангелии……

Посмотрел на лежавшие на столе монеты, которые всегда помогали ему поверить в реальность событий, происходивших много веков назад… На денарий Тиберия, на пруты прокуратора Иудеи Понтия Пилата, на две лепты если не самой бедной вдовы, так такие же, как те… на все эти монеты, которые держали в руках люди, знавшие и видевшие эту вдову, Пилата, апостолов, Самого Христа…

И вдруг понял, что из противника Евангелия он превратился в его горячего сторонника и защитника!

Да и как не превратиться? Слишком много свидетельств и совпадений, чтобы можно было говорить о случайности. А само Евангелие — разве это не основное доказательство? Прав, прав Володька: о существовании и факте Воскресения Христа гораздо больше надежных свидетельств, чем о многих известных людях истории, в существовании которых никто не сомневается.

Просто здесь действительно слишком велика цена ответа на главный вопрос человеческой жизни.

Из-за этого многое раньше подвергалось сомнению, многое не сходилось… И вот, наконец, всё сошлось!

И главное, сердце не препятствовало этому!!!

— Настя! — обрадованно закричал он.

— Что случилось? — испуганно вбежала к нему жена. А он вдруг подхватил ее и закружил по комнате.

— Ты что — закончил повесть? — с недоумением посмотрела на него Настя.

— Нет, — прокричал Василий Иванович. — Но зато нашел в Евангелии то, что, казалось, уже потерял навсегда — веру! Ты представляешь, все то, что написано в нем — правда!!!

Он смотрел на жену, ожидая, что она разделит его радость и как всегда поддержит его.

Однако Настя с прохладцей отнеслась к этому признанию. Более того, она с упреком посмотрела на мужа и сказала:

— А я-то было обрадовалась… Не понимаю, нам с тобой надо спешить, а ты только зря теряешь время!

— Зря? Да как ты не понимаешь! — с сожалением посмотрел на нее Василий Иванович и, закладывая в машинку новые листы, уверенно заявил: — Да я ведь теперь точно, слышишь — можешь даже не сомневаться в этом — точно успею!

Глава третья

Денарий кесаря

1

— Ох, ребята! А что если все это, действительно, так?..

«Так быстро поверил?! — изумился Стас, но, поразмыслив, согласился: А, собственно, что в этом удивительного? Ведь какой человек был! Он и солгал-то раз в жизни, и добрым был, и уважали его как, и вообще жил ради людей: Насти, учеников… Таких, как сказала ему старушка, Бог любит и сокращает путь к Себе. Пусть он и творил все это добро не ради Христа, но как только пришел к вере, сразу наверняка стал делать так, как спасительно. Я же ведь знаю, каким он стал после…»

Вспомнив свои встречи и разговоры с отцом Тихоном, Стас вздохнул и с завистью подумал:

— «Да, ему хорошо, а мне каково? Я ведь наоборот, только раз в жизни правду сказал, когда здесь, в этой комнате, три года назад, ответил отцу честно, что занимаюсь поиском смысла жизни. А добрых дел столько сделал, что пальцев на одной руке хватит. И то останется… Одно у меня преимущество: отцу Тихону было 35, когда он начал читать утреннее и вечернее правила и ходить в храм. А мне только 15…»

Стас отложил тетрадь и принялся метаться по комнате.

— А я ведь тоже хочу уверовать, как и он, но… как… как поверить — чтоб до конца, до самого донышка? Я вон даже до конца не уверен в том, что все прочитанное мной — правда. Ведь что творится и говорится вокруг? Ванька в алтаре прислуживает, куда уж кажется, ближе к Богу — а вон, что творит! Ленка в церковном хоре поет и всех осуждает. И отец Тихон, возможно, все это писал с художественным вымыслом. А в жизни все было иначе. Может, и этих монет не было вовсе, а он только готовил материал для будущей повести и использовал их для остроты сюжета? Он же монах, а монаху положено — писать только о вере и Боге!

Нет, что ни говори там Василий Иванович, а лично у него тут пока явно что-то не сходилось…

Не в силах больше в одиночестве решать свой неразрешимый собственным умом вопрос Стас торопливо оделся и помчался к друзьям, которые, к счастью, оказались дома.

— Вань! — с порога сразу спросил он. — А вдруг, действительно, эта правда — правда?

— Что? — не понял Ваня.

— Ну… про Бога и про святых, и что после жизни — рай или ад?

— Конечно, правда!

— Нет, я не о том! И не так… — не зная, как правильней выразить мысль, чего с ним практически не бывало, замялся Стас. — Вот я, например, никак не могу поверить в это до конца. А ты — так, чтоб до самого донышка?

— Не знаю… верю, наверное!

— А почему же тогда ты не живешь по этой вере? Вот я, например, не корчу из себя святошу. Что представляю из себя — то и есть. Подлец, так подлец. А вот ты — на словах одно, а на деле другое!

— Ну, значит, и я тогда не до конца верю! — со вздохом признал Ваня, но тут же заметил: — Зато, молюсь, пощусь и постоянно иду вперед!

— Ага, два шага вперед, три шага назад! — язвительно усмехнулась Лена и уверенно заявила: — Если кто по-настоящему верит из нас троих — так это я!

— А почему тогда всех осуждаешь? — спросил Стас и, не дожидаясь, пока Лена примется за свое обычное, что она не осуждает, а обличает, принялся пересказывать то, что прочитал в тетради отца Тихона. Вот послушайте:

«…В одной обители жил нерадивый монах. То к началу службы опоздает. То пост нарушит. То согрешит. Правда, конечно, потом покается. Когда он умирал, то был совершенно спокоен и даже радостен.

— Неужели тебе не страшно? — спросили его иноки.

— Нет, братья! — отвечал тот. — С тех пор как я поступил в монастырь, то, следуя завету Христа «Не судите, да не судимы будете», ни разу никого не осудил. Даже в мыслях. И — неложно слово нашего Господа! Вот, я уже вижу светлых ангелов, которые, радостные, пришли за мной и сейчас понесут мою душу к Богу, минуя все воздушные мытарства! А черные эфиопы стоят вдали и не могут предъявить мне никаких обвинений…»

Стас посмотрел на слушавшую сначала вполуха, а потом насторожившуюся Лену и добавил:

— И еще по этому поводу. Святитель Тихон Задонский сказал: «Какие грехи мы видим в людях, те и в нас есть». То есть, все то греховное, что мы видим в людях, есть и в нас самих, может быть, в меньшей степени, но в сущности то же — та же нечистота сердца, проявляющаяся во лжи, оскорблениях, злобе…

— Откуда ты все это знаешь? — прошептала не пропускавшая ни одного слова Лена.

— От отца Тихона! Это он тебе передал! — улыбнулся Стас.

— Как? Когда?! — ахнула Лена.

— Ну, не сейчас, конечно, а когда тебя еще не было на свете. Да не смотри ты так на меня! — попросил Стас и, видя перед собой чистые, полные недоумения, совсем еще детские глаза, признался: — Я просто прочитал это в его дневнике-тетради, запомнил как смог, и вот пересказал тебе.

— Всё! — сжимая кулачки, чуть слышно прошептала Лена. — Никогда никого не буду теперь осуждать!

— Молодец! — незаметно для сестры показал большой палец Ваня. — Даже я б так не смог!

Но Стасу было не до похвалы. Его душа жаждала куда более важного. Он, словно не видя, посмотрел на него, на Лену и сказал самое главное, с чем, собственно, к ним и пришел:

— Ох, ребята! А что если все это, действительно, так? И весь смысл нашей жизни — спасение души! Вы представляете, какую ужасную ошибку мы тогда совершим, живя лишь одним земным?!

— Да, — согласился Ваня. — Ведь по сравнению с этим все остальное — второстепенное!

— Я думаю, даже миллионостепенное! — не соглашаясь, задумчиво покачал головой Стас.

— Эх, вы — бесконечностепенное! — поправила их обоих Лена. — Ведь речь-то — о Вечности!

Стас согласно кивнул Лене и просительно посмотрел на друга:

— Вань, а у тебя есть лишний молитвослов?

— Поищем, а что? — с интересом ответил Ваня.

— И молитвы в нем есть — утренние и вечерние? — вместо ответа уточнил Стас.

— Конечно!

— Дай мне его на время, пока я в Покровке!

Ваня теперь уже незаметно для Стаса торжествующе показал большой палец Лене: мол, видала? Вот что значит, со мной пообщался! Затем сбегал в свою комнату и вернулся с молитвословом.

— Вот, держи! Это тебе мой подарок…

— Наш, — поправила его Лена. — Ведь это же мой молитвослов!

— Ну хорошо, наш, — снисходительно согласился Ваня. — На Рождество!

Стас поблагодарил друзей и, вспомнив, что для спасения нужно еще обязательно ходить в храм, спросил:

— А когда у вас ближайшая служба?

— Сегодня вечером, через час! — опережая собравшуюся уже ответить сестру, ответил Ваня. — Мы как раз на нее собираемся.

— А что так рано?

— Да нужно помочь Григорию Ивановичу воду для завтрашнего водосвятного молебна натаскать!

Стас не любил никакой физической работы. Носить ведра с водой или вскапывать огороды — это было не для него. Иное дело, что-то придумывать, писать или сидеть за компьютером. Но на этот раз его вдруг почему-то пораньше потянуло в храм. И, несмотря на то, что еще около часа можно было посидеть дома, он попросил:

— А меня возьмете?..

На фоне таких грешников, как его друг и сестра, Ваня вконец возгордился. Приписав такой неожиданный духовный рост Стаса лично себе, он самодовольно поправил прическу перед зеркалом и покровительственно сказал:

— Ну, разумеется! Почему бы не взять? Поможешь нам помогать Григорию Ивановичу. А по дороге я объясню тебе, как нужно правильно входить и вести себя в храме!

2

«Стоп!» — вдруг мелькнуло в голове Стаса.

— Сегодня отстоишь всенощную, а завтра тебе нужно обязательно исповедаться и причаститься! — объяснив Стасу, какие молитвы читаются перед входом в храм, принялся настойчиво убеждать Ваня.

Стас не то, чтобы часто, но время от времени заходил в московские храмы. Ставил свечу, когда была надобность в Божьей помощи: будь то экзамены или олимпиада, где нужно было обязательно победить. Правда, честно говоря — на всякий случай, без особой веры: а вдруг поможет? Что же касается исповеди и причастия, то это казалось ему излишним. Как исповедовался три года назад у отца Тихона, так с тех пор больше ни разу его голову не покрывала епитрахиль священника.

Но сейчас после чтения дневника, у него уже не было такой уверенности.

— Ты считаешь, что это действительно нужно? — осторожно спросил он.

— Что?

— Ну… исповедываться, причащаться!

— А как же без этого?! — показалось, даже испугался Ваня.

— И что я для этого должен делать?

— Сначала исповедаешься, а потом получишь благословение на причастие у отца Михаила.

— Это что — руку у Макса целовать?! — даже приостановился Стас.

— Во-первых, не у Макса, а у отца Михаила! — поправил Ваня. — А, во-вторых, видимо целуя руку священника, мы невидимо прикладываемся к руке самого Христа. Преподобный Серафим Саровский, уж насколько великим был святым, а после службы всегда на паперти дожидался служившего Литургию священника. Чувствовал, какая благодать исходит в это время!

— Так то — Серафим Саровский, а я… я не смогу! — решительно заявил Стас. — Что хочешь со мной делай, а руку Макс… то есть отца Михаила целовать не буду!

— Ну смотри, как говорится: невольник не богомольник.

— Нет, молиться-то я как раз буду. Для того и в храм с вами иду! А благословение я у другого священника, в Москве возьму!

— Жаль, конечно! — вздохнул Ваня и успокаивающе заметил: — В духовной жизни ничего не делается сразу. Будем надеяться, что в следующий твой приезд, ты настолько преуспеешь в духовном росте, что только посмеешься над твоими сегодняшними страхами и сам подойдешь под благословение к отцу Михаилу!

— Ты так думаешь?

— Уверен! Думаешь, у меня все так сразу получилось?

Стас с уважением покосился на идущего плечом к плечу друга и невольно признался:

— Ох, и завидую я тебе, Ванька! Никому никогда не завидовал, потому что знал — всех обскачу. А тебе завидую. Такую веру имеешь. И в алтаре можешь бывать, рядом с Богом. Одно слово — спасаешься!

— Ничего! — довольно засопел Ваня и покровительственно положил ладонь на плечо друга. — Понемногу и ты до всего этого дойдешь!

Вчетвером с Григорием Ивановичем они быстро наполнили три больших бака водой. Григорий Иванович пошел по своим бесчисленным делам, а они сели на лавочку в ожидании начала службы.

Вскоре в храм понемногу потянулись люди.

Подъехал и роскошный джип, из которого водитель стал доставать кресло-каталку.

— А вот и Соколов пожаловал! — показывая на него глазами, сказала игравшая с кошкой Лена.

— Как Соколов? — не понял Стас. — Ты же его Коршуновым называла!

— Ты что, Ленку не знаешь? — засмеялся Ваня. — Лен, скажи, почему ты Соколовых называешь Коршуновыми?

— Не скажу. Я больше никого не осуждаю! — заявила та, продолжая играть с кошкой.

— Постой-постой! — насторожился Стас, вспоминая Соколовых из дневника-тетради. — А он не был министром?

— Может, и был, — равнодушно пожал плечами Ваня. — Видал, какая машина? А у его сынка даже самолет есть!

— Но вы же рядом живете!

— Рядом? — усмехнулся Ваня. — Да проще на Луну или Марс попасть, чем к ним на дачи!

— Все равно могли бы узнать…

— А зачем это нам, правда, Ленка?

Та промолчала.

— Ах, да, ты же ведь больше никого не осуждаешь! Теперь мы, наверное, и слова от тебя не услышим! — засмеялся Ваня и, обращаясь к Стасу, сказал: — Если тебе так надо, сам и спроси!

— А что — и спрошу!

Стас порывисто вскочил с лавки и решительными шагами направился к джипу.

— Простите! Я — сын профессора Теплова, известного кардиохирурга, — решив, что для весомости в разговоре с министром, нужно упомянуть отца, обратился он к старичку, которого только что опустили в кресло с колесами. И почему-то, словно тот был генерал, добавил: — Разрешите обратиться?

— С сердцем у меня, слава Богу, все в порядке! — делая знак охраннику, чтобы тот не вмешивался, с интересом посмотрел на Стаса Соколов. — Ноги вот только немного подкачали…

«Ничего себе «немного»» — с непривычной для себя болью за другого человека, покачал головой Стас, видя, что Соколов не может не то, что двигать — даже шевелить ногами.

— Слушаю вас, молодой человек, — заметив сочувствие в его взгляде, что не так часто замечал у нынешней молодежи, приветливо сказал он. — И вот что, давайте будем без этих церемоний. Мы ведь с вами здесь, так сказать, без галстуков! Оба — только братья во Христе!

— Спасибо! — улыбнулся Стас и уже совершенно без страха спросил: — Скажите, а вы были министром?

— Да-а, был, — густые брови Соколова поползли от удивления вверх. — А откуда вам, собственно, это известно?

— Я после… потом всё объясню! — пообещал Стас и, сгорая от нетерпения, выпалил: — Только пожалуйста… умоляю…скажите мне — а у вас и коллекция античных монет, связанных с христианством, была? Ну — подаренная вам на шестидесятилетие сыном?

— Почему это была? Она и теперь есть. Но… откуда вы все знаете? Можно подумать, что ваш отец не врач, а из органов госбезопасности!

— Да нет, — засмеялся Стас и, не зная, можно ли открывать всю правду о дневнике, тут же сообразил, как это лучше сделать: — Просто я… знал человека, который собирал для вас эти монеты!

— Да вы что? — удивился Соколов.

— Его звали Василием Ивановичем Голубевым. Он был учителем истории, почему ему и сделали этот заказ. А потом стал монахом, старцем. И, знаете, помог очень многим людям!

«Стоп! — вдруг мелькнуло в голове Стаса. Он ясно вспомнил человека, бежавшего через заснеженное поле к опаздывавшему поезду. — Брение с могилки отца Тихона помогло мужчине, что успел на опаздывающий поезд, исцелиться от гангрены… У Соколова-старшего тоже больны ноги… И если он…»

— Вам надо обязательно взять земли с могилки этого старца, он в Покровке, здесь похоронен! — волнуясь, принялся объяснять он. — И помазать ей ноги! Недавно один мужчина — даже от гангрены исцелился и ненужные больше костыли у Григория Ивановича оставил. Поверьте, вам тоже сразу же станет легче! А, может быть, и совсем пройдет!

— Ну, чтобы совсем прошло — это невозможно! — вздохнул Соколов. — Испробованы все средства. Но попробовать можно. В Покровке, говорите? — уточнил он и вопросительно взглянул на охранника.

Тот утвердительно кивнул.

— Спасибо за информацию, молодой человек, — давая знак везти его к храму, поблагодарил бывший министр. — Я непременно воспользуюсь вашим советом и когда-нибудь съезжу туда!

— Зачем же когда-нибудь? — воскликнул Стас и, подхватывая с земли пустое ведро, сказал: — Я прямо сейчас принесу это брение, и мы после службы приложим его к вашим ногам!

Он и сам не знал — действительно ли хотел помочь страдающему человеку или решил таким образом попасть к нему на дачу и увидеть монеты. Ему очень хотелось, чтобы правдой было первое. Но и монеты он должен был увидеть, чтобы воочию убедиться, что все то, что в дневнике — не вымысел.

И тут пришла спасительная мысль.

«Помогу ему просто — ради Христа!» — даже улыбнулся ей он и помчался навстречу людям, которые шли в храм.

— Эй, куда? — прокричал ему вдогонку Ваня. Но Стас не остановился, и он авторитетно заявил сестре:

— Видал, как его нечистая сила из храма выталкивает? Нет, с ним еще надо работать и работать…

3

Отец Тихон смотрел на него ласковым, понимающим взглядом…

В кладбищенских воротах Стас едва не столкнулся с выходившей красивой женщиной, которая в первый день его приезда плакала у могилы отца Тихона. Ее глаза снова были заплаканы.

«А не Настя ли это? — подумалось вдруг ему. — И тогда тот мужчина, что так напугал тогда ее… Ну конечно же, он — Градов!!! Как я сразу об этом не догадался?!»

Поражаясь неожиданному открытию, Стас и не заметил, как подошел к ограде могилы отца Тихона. Отворил скрипнувшую металлическую дверцу. Осторожно прошел к бугорку к белым крестом.

Надо было помолиться, как это делали здесь другие. Но он не знал — как. И просто, глядя на фотографию, сказал:

— Здравствуйте, батюшка!.. Я тут вот за земелькой со снегом с вашей могилки пришел Целебное брение из них для Соколова сделать. Ну, тому самому, для которого вы собирали монеты. Он когда еще сюда заедет! А ноги-то его совсем не носят. Вы помогите, пожалуйста, если можно, ему…

Отец Тихон смотрел на него ласковым, понимающим взглядом. Стасу вдруг показалось, что он слышит, а может, и даже видит его.

— И мне тоже помогите, а? — невольно вырвалось у него, и он, словно живому, принялся объяснять старцу: — Я… я… очень обидел родителей… Сбежал от них. И не знаю, как теперь все исправить. И вообще я жил так, что если бы умер сейчас, то сразу — навеки в ад. А я не хочу… Слышите?! Не хочу этого! Я не хочу больше так жить! — Стас вдруг почувствовал, что у него у самого наволгли глаза и потекли по щекам теплые ручейки. — Я устал от такого себя! Помогите мне стать другим!

Фотография потеряла резкие очертания и размылась…

— Надумал какой-то глобальный вирус изобрести… — бормотал Стас. — Нет, нет, отец Тихон! Я уже не буду его создавать! — вскричал он и, протерев глаза, умоляюще посмотрел на фотографию. — Можно я вместо него сделаю что-то хорошее? Например, глобальный… антивирус! Чтобы из-за вирусов не портились больше компьютеры в больницах, в аэропортах, на железных дорогах… Вы мне поможете? Да? Правда?..

Отец Тихон молчал. И в то же время как будто бы отвечал ему:

«Конечно же, помогу. Ведь добро всегда делать сложнее, чем зло!»

За этим разговором Стас и не заметил, как стало совсем темно. Он посмотрел на часы и ахнул:

— Так ведь и служба может пройти! А Соколов — уехать! Простите, батюшка! — поклонился он и, царапая пальцы, чувствуя, как больно ногтям, и, тем не менее не прекращая делать это, набрал почти полное ведро промерзшей земли со снегом. — Я перед отъездом обязательно приду к вам еще!

4

— Н-не может быть! — повторил Соколов.

Служба и правда уже отошла. Но джип Соколова еще находился на месте. Стас успел как раз к тому моменту, когда охранник переносил бывшего министра из коляски в машину.

— А вот и я! — подбежав, сказал он и, стуча зубами, показал тяжелое ведро: — С бр-рением для ваш-ших н-н-ног!!

— Ты же совсем замерз! — глядя не столько на ведро с целебным брением, как на Стаса в коротенькой куртке, покачал головой Соколов и приказал: — Садись в машину!

— А м-можно? — не веря такой удаче, прошептал Стас.

— Нужно! Ты же ведь, наверное, хотел посмотреть эти монеты?

— Да… Но я думал, что вы покажете их мне, когда-нибудь потом, в Москве — наслаждаясь теплом, машинально ответил Стас и услышал совсем неожиданное:

— А зачем так далеко ездить? Они у меня здесь!

— Как… здесь?!

Сгорая от нетерпения увидеть коллекцию, Стас доехал до коттеджей, следом за Соколовым прошел в огромный, словно дворец, дом. Но, оказавшись в огромном зале с роскошной мебелью и камином, увидел в своих грязных руках грязное ведро и вспомнил, что ради Христа он в первую очередь хотел помочь Соколову.

— Давайте сначала помажем этим брением ноги! — предложил он.

Чувствовалось, что и бывшему министру не терпелось испробовать это новое средство.

— Хорошо! — охотно согласился он. — Но может, ты сначала руки помоешь?

— Зачем? — удивился Стас. — Все равно я сейчас их испачкаю!

И на правах сына врача, он — совсем еще юноша — приказал бывшему министру:

— Сидите смирно! А я все сейчас сделаю!

Стас закатал Соколову брюки повыше и, внутренне содрогаясь оттого, что видел перед собой белые, совершенно безжизненные ноги, принялся намазывать на них землю с еще не до конца растаявшим снегом.

— Ой, холодно ведь! — вздрогнул Соколов и неожиданно ошеломленно прошептал: — Что это? Этого ведь не может быть! Я…. чувствую их!!! Миша! Сюда! Скорее!!! — закричал он.

— Что случилось? — ворвался в зал охранник и грозно посмотрел на Стаса.

— Помоги мне…подняться… — обратил к нему взволнованное лицо Соколов. — Я, кажется… нет, точно — я могу встать!

Встать Соколов не смог. Он только лишь привстал. Совсем чуть-чуть, едва приметно для взгляда.

Но было видно, что он потрясен этим.

— Н-не может быть! — повторил он. — Ведь все мировые светила заявили, что я уже никогда не смогу чувствовать ноги и владеть ими! — пробормотал он и как-то беспомощно посмотрел на Стаса. — Это что — чудо?!

— Ну да, — словно речь шла о само собой разумеющемся, пожал плечами Стас, сам поражаясь своей уверенности. — Вы думаете, вы — первый? Знаете, скольким отец Тихон уже помог? Я вам сегодня уже рассказывал про мужчину с гангреной… Так я сейчас вам и его костыли принесу!

— Зачем? — не понял Соколов.

— А чтобы вы на них посмотрели, поверили, а там и сами ими воспользовались!

Стас бросился к дверям, но Соколов остановил его.

— Зачем идти, когда можно ехать? Миша, подвези его — туда и обратно!

…Ворвавшись без стука в дом соседа, у которого, к счастью, светились окна, Стас, задыхаясь, закричал:

— Григорий Иванович! Костыли! Скорее…

— Что — так не терпится посмотреть? — раздался знакомый голос, и вскоре появился Григорий Иванович с костылями в руках.

— Да нет! — сказал Стас, хотя и уставился на них с самым живым интересом. — Я не для того, чтобы на них смотреть. Они сейчас по прямому назначению нужны!

— Что, кто-то ногу сломал? — встревожился Григорий Иванович.

— Наоборот! — засмеялся Стас. — Это Соколову. Может, они ему скоро понадобятся!

— Это хорошо! — направляясь в свою комнату-келью, обрадовался Григорий Иванович. — Он мужик — ничего. И благотворитель нашего храма, и вообще… Держи! — вернувшись, протянул он костыли и потребовал: — А мне давай свой паспорт!

— Вы что — не доверяете мне?! — опешил Стас.

— Почему? Доверяю! Но ты же ведь сам просил меня взять билет! На какое число хоть его брать?

— А-а, вон что! — понял Стас и, доставая из куртки паспорт, сказал: — Если можно, на… завтра!

… Когда он вернулся с костылями, Соколов с благодарностью принял их, но подниматься с каталки не спешил.

— Не все сразу. Боюсь! — признался он, глядя на Стаса. — Надо же — на фронте ничего не боялся, хотя и был в дивизионной разведке, что означало почти верную гибель. Министром работал — не боялся, хотя и было чего бояться… А сейчас боюсь. Боюсь, что не удастся встать до конца. Боюсь поверить в то, что случилось — ведь ноги-то я уже до самых пальцев чувствую! А это — чудо! Одно дело, когда читаешь, как оно бывает с другими, и совсем другое — когда с самим тобой! Давай мы лучше пока с тобою монеты посмотрим! Ведь ты же это хотел?

— Да! — прошептал Стас.

— Ну так смотри!

Бывший министр дал новый знак охраннику, и на столе появился красивый ларец. Охранник открыл его и бережно выложил из него на стол три бархатных листа с ячейками.

Стас подошел к ним и замер.

Во все глаза он смотрел на монеты, которым было почти две тысячи лет. А некоторым даже больше. Вот они: денарии Августа и Тиберия, тетрадрахма Антиохии, большой «сребреник Иуды» и крошечные медные монетки древней Иудеи: Ирода Великого, Понтия Пилата, среди которых были и две лепты бедной вдовы… Те самые! Именно их, собирая коллекцию для Соколова, держал в руках, уверовавший благодаря этому в Бога, Василий Иванович Голубев, будущий старец отец Тихон… А до него — великое множество людей, воочию видевших и слышавших Иисуса Христа.

Значит, все то, что было в тетради-дневнике — оказывалось правдой!

«Все сходится! И у меня всё сошлось!» — понял Стас и совсем тихо, хотя так и хотелось кричать от радости, сказал:

— Спасибо…

— За что? — удивился бывший министр. — Это я тебя должен благодарить! В Москве мы еще, разумеется, встретимся. Я с удовольствием познакомлюсь с твоими родителями и расскажу им, какой у них сын. А пока… — он поводил пальцем над монетами и остановился на той, что лежала в центре, на самом почетном месте. — Вот тебе от меня подарок!

— Зачем? Я же вам просто так, то есть ради Христа, безо всякого помогал! — сам не зная почему — ведь ему очень хотелось получить этот подарок, принялся отказываться Стас.

— Держи-держи! — протянул на вытянутой ладони монету Соколов.

Стас посмотрел на нее и ахнул:

— Да вы что?! Это же — денарий Тиберия! Ну, тот самый — денарий кесаря! Вы знаете, сколько он стоит?!

— Догадываюсь! — улыбнулся Соколов. — Но по твоим глазам вижу, что отдаю ее в хорошие руки! Тем более что это еще вопрос, какой денарий нужно считать тем самым, о котором говорится в Евангелии. У меня есть статья, где доказывается, что им, возможно, был денарий Августа, который остается у меня.

— Да-да, я знаю…

Стас мог рассказать бывшему министру печальную историю полученной им в подарок монеты. Но он не захотел портить ему настроения. К тому же он неожиданно понял, как надо поступить с ней по-честному: отыщет в Москве Владимира Всеволодовича, отдаст денарий ему, а он вернет его семье Ашота Телемаковича на память о нем. Все-таки это была его любимая монета…

Он не понимал, что происходит с ним. Но знал, что уже не сможет поступить иначе!

А Соколов сам вложил ему в руку денарий Тиберия и сказал:

— Бери и всегда, всю жизнь свою помни, что сказал Спаситель, когда иудеи, искушая Его, показывали Ему вот такую, а, может, именно эту — тут один шанс на несколько миллионов — монету:

— Отдавайте кесарево — кесарю, а Божие Богу!

5

— А ты что — и лошадей крал? — хитро прищурился Ваня.

— Вань! — снова ворвавшись в дом друзей, без подготовки, прямо с порога заявил Стас. — Я возьму благословение у отца Михаила! Что там еще надо делать?

— Что-что, — глядя на друга, довольно засопел Ваня. — Перво-наперво подготовиться к исповеди — Ленка, дай нам авторучку с бумагой! — а потом прочитать положенные перед Причастием молитвы.

Они взяли авторучку, бумагу и удалились в Ванину комнату, забыв плотно прикрыть дверь.

Лена хотела исправить это, но испугалась. Вдруг подумают, что она подходит к двери, чтобы подслушивать.

И она, чтобы не слышать, принялась напевать песенку. Но некоторые слова, как она ни старалась, все-таки долетали до нее.

— Зачем мне записывать? Я и так все помню! — громко возмущался Стас, и Ваня не оставался в долгу, повышая голос:

— Да у тебя сразу все выветрится из головы, как только ты подойдешь к аналою! И потом ты уверен, что помнишь все?

После этого наступила тишина, во время которой, как догадалась Лена, Ваня, помогая, негромко принялся перечислять все возможные грехи, которые вольно или невольно мог совершить Стас.

— Начнем с так называемых смертных! — строго говорил Ваня. — Это — гнев, гордыня, тщеславие, сребролюбие, чревоугодие, уныние, памятозлобие, блуд!

— А в блуде-то мне признаваться зачем? Я же ведь даже не целовался ни разу в жизни!

— А так называемые юношеские грехи? — переспросил Ваня и, очевидно, что-то прошептал Стасу на ухо.

— Как! — ошеломленно воскликнул тот. — Я и об этом должен рассказывать отцу Михаилу?!

— Не рассказывать, а исповедоваться, — поправил Ваня. — И не отцу Михаилу, а Самому Богу!

— Но это же стыдно!

— Тем важнее, как говорит Михаил, исповедовать все так называемые плотские грехи. Тогда и Бог пошлет помощь, чтобы нам справиться с искушениями. Ведь вокруг нас что творится? Сплошной разврат, соблазнительные фильмы, книги, картинки… А от нас, то есть, юношей и девушек, в первую очередь требуется чистота, даже в самом малом. Телесная чистота и послушание родителям. А теперь давай вспоминать твои грехи, связанные с побегом!

Снова последовала тишина, и, наконец, возмущенный возглас Стаса:

— Ну, нет!

Весь раскрасневшийся и взъерошенный — очевидно, ему пришлось немало почесать голову, слушая друга — он выскочил из комнаты. Следом за ним — еще более недовольный Ваня.

Лена взяла с полочки перед зеркалом расческу и сама причесала Стаса.

— Какие у тебя волосы непослушные! — удивилась она.

— Все в хозяина! — проворчал Ваня. — Представляешь, он отказался записывать свои грехи!

— Зачем? Я и так скажу: грешен во всем! — призывая Лену в защитницы, стал доказывать свою правоту Стас.

— А ты что — и лошадей крал? — хитро прищурился Ваня.

— При чем тут лошади? — недоуменно заморгал Стас. — Не крал я никаких лошадей!

— А что же тогда говоришь — грешен во всем?

— Ребята, ребята, ну зачем так? — напомнила Лена. — Скоро Христос родится, а вы ругаетесь!

— А с чего ты взяла, что мы ссоримся? — подавая другу шапку, сказал Ваня. — Мы со Стасиком Истину ищем!

— Конечно! — надевая куртку, охотно согласился он. — Тем более что Ленка как всегда права — скоро, и правда, Рождество.

— Конечно, Рождество! — подхватил Ваня.

И так, чтобы это было слышно взявшемуся за дверную ручку Стасу, едко добавил:

— Только что толку от этого тому, у кого Он не родится в душе!

Глава четвертая

Иди и буди!

1

Прошло четыре дня.

Благодаря стараниям Василия Ивановича и ставшей уже необходимой для него помощи Насти, Никодим прошел всю Малую Азию, побывал в Афинах и Риме. Чудом избежав пыток и казни в Мамертинской тюрьме, он как философ (прежний был казнен за то, что пытался заранее узнать через слугу вопрос, который задаст ему Тиберий) оказался на Капри, где видел самого императора и беседовал с ним. Оставалась самая сложная и ответственная часть его путешествия — по древней Палестине, где только-только проходил до него Христос, и еще сделать небольшой эпилог.

Владимир Всеволодович тоже не терял времени даром. Ему удалось договориться со знакомыми нумизматами, которые пообещали принести в клуб все заказанные Василием Ивановичем монеты.

Молитвенное правило все эти дни совершалось неопустительно. Но то ли спешка по утрам, то ли усталость вечерами были тому виной — с каждым разом читалось оно все труднее и труднее.

Первый благостный порыв миновал, и теперь все чаще приходило раздражение, и одолевали мысли: зачем только время терять зря? Ведь за эти сорок минут можно написать как минимум две страницы!

Василий Иванович стал читать быстрее, так, что умещался в двадцать и даже в пятнадцать минут. Он уже не вникал в смысл прочитанного и от этого еще больше раздражался. Появилось желание вообще прекратить читать правило до окончания работы над повестью и нового разговора со старцем. Но каждый раз вечером или утром что-то мешало ему это сделать…

А потом наступила пятница — день открытого урока в школе.

В классе, что называется, яблоку негде было упасть.

Заместитель министра со свитой заняли места вдоль стен. Василий Иванович провел, как обычно, первую часть урока, и когда до его окончания оставалось пятнадцать минут, сказал, обращаясь к ученикам:

— Прошлый раз, читая вам рассказ об императоре Максимине Фракийце, я упустил главное. Сейчас мы восполним этот пробел…

— Сейчас будет самое интересное! — послышался громкий шепот директора заместителю министра.

— Да-да, я наслышан! — благожелательно кивнул тот.

Василий Иванович собрался с мыслями: того, о чем он собирался рассказывать, не было на бумаге, и начал:

— Перед тем, как отправиться к своему императору-дяде, как вы сами понимаете, на верную гибель, юноша должен был принять крещение. Тщетно христианский пресвитер пытался отговорить его от задуманного или хотя бы креститься перед отъездом.

— Представь, что будет с твоей душой, если с тобой что-нибудь случится в этой исполненной опасностями дороге? — втолковывал он.

— Да что теперь может случиться со мной? Я ведь отправляюсь к самому императору — моему дяде! — беспечно ответил юноша и умчался, как вы сами понимаете, на верную гибель.

После этого, из уважения к продолжавшей, по инерции, благосклонно улыбаться комиссии — насторожился пока только один только заместитель министра — Василий Иванович в нескольких словах повторил содержание рассказа. Затем уже для всех сказал, что, чудом оставшись в живых, племянник на этот раз уже ни на минуту не откладывал с принятием крещения. А потом — вместо всех земных благ: богатства, почестей, славы, выбрал небесные, приняв мученический венец за исповедание веры.

Рассказ был закончен. Василий Иванович взглянул на часы и достал из портфеля листки с прологом.

— А теперь, позвольте, я начну читать вам свою небольшую повесть под названием «Время Оно».

— Повесть — это уже не рассказы! Растем! — послышался довольный шепот директора, и краем глаза Василий Иванович заметил, что тот говорил это, наклоняясь ко все больше хмурившемуся заместителю министра.

Читая пролог, он смотрел на учеников, на их горящие глаза и только чувствовал, что вдоль стен растет недоумение и становится все напряженней.

Когда он дошел до того места, где Апамей разговаривал с учеником Христа, раздался звонок.

Василий Иванович с сожалением развел руками и принялся складывать листки в стопку.

— Еще! Еще!!! — словно очнувшись, принялись просить ученики.

— Достаточно! — властно останавливая их, поднял руку заместитель министра. — Перемена — не время для чтения. Тем более ТАКОГО!

Не удостоив на прощание Василия Ивановича даже кивка, он с недоступно поднятой головой вышел из класса. За ним, оглядываясь на Василия Ивановича и укоризненно качая головами, — члены его свиты. Те самые, что совсем недавно так хвалили его. Последним вышел директор.

Вскоре после начала следующего урока он ворвался в учительскую, где в одиночестве собирался домой Василий Иванович, и простонал:

— Василий Иванович! Вы что себе позволяете? Это же восстание Болотникова! Вольница Стеньки Разина! Пугачевский бунт!

Чувствовалось, что директор школы замещал сейчас учителя истории. То есть, Василия Ивановича.

Он посмотрел на него и повысил голос:

— Этой повести, чтобы на пушечный выстрел не было рядом с нашей школой! Приказ замминистра. Сам министр будет у нас через неделю. Отменить его приезд, увы, невозможно. Придумайте за это время что-нибудь просто историческое, без Бога, в Которого я, кстати, тоже верю, но только не афиширую это нигде! — оглянувшись на закрытую дверь, понизил он голос. — У меня Бог в душе!

— А когда душа в пятки уходит, как это было сегодня, Он у вас что — в пятке? — с насмешкой посмотрел на директора Василий Иванович.

— Ну что вы, право? Сейчас не время для дискуссий! — не зная, что и возразить на это, пробормотал директор и умоляюще посмотрел на своего учителя: — Договорились?

Василий Иванович только молча отрицательно покачал головой и, оставляя директора в полной растерянности, вышел из учительской комнаты.

2

Василий Иванович остановился, как вкопанный…

В ночь с субботы на воскресенье Василий Иванович поставил последнюю точку в эпилоге. Повесть была закончена. Настя, почти не выходившая из его комнаты с пятницы, пошатываясь, отправилась к себе — спать.

До утра оставалась пара часов, и Василий Иванович, загодя уложив папку с повестью и монеты в портфель, забылся коротким тревожным сном. Он так устал за это последнее время, что не услышал звонок будильника и чуть было впервые не проспал в клуб.

На его счастье, Настя от волнения за предстоявшую сдачу заказа так и не смогла уснуть. Она разбудила его. Заставила позавтракать и проводила, взяв слово, что он обязательно позвонит ей, как только все будет закончено.

Василий Иванович сел, по своему обыкновению, на первый автобус и, увидев старушку, вспомнил наказ старца обязательно ходить хотя бы на раннюю литургию. Снова он не смог противиться старцу и вместе со старушкой пошел в храм.

Служба тянулась бесконечно долго. Хотя — он то и дело посматривал на часы — продолжалась всего полтора часа. Беспокоясь о том, что его могут не дождаться люди, с которыми договорился друг, он с трудом дождался, когда люди станут подходить к кресту. Поцеловал его и бросился бежать на автобус. На вокзале его ждало еще одно разочарование. Ближайшая электричка уходила только через сорок минут. Тогда Василий Иванович взял такси — но все равно приехал в клуб к одиннадцати часам.

— Ты что?! — грозно встретил его у входа донельзя возмущенный Владимир Всеволодович. — Все дело решил испортить?

— Почему? — принялся слабо защищаться Василий Иванович. — Повесть в портфеле. Сейчас выкуплю монеты и можно сдавать заказ.

— Какие монеты?! — оборвал его друг. — Пока тебя не было, наш конкурент успел перехватить половину из тех, что тебе принесли. Хорошо, я вовремя сообразил, что к чему, и успел на свои деньги взять шесть монет. Но денарии Тита с Домицианом и Эдесса ушли безвозвратно!

— Это кому тут нужна Эдесса? — неожиданно послышался рядом вкрадчивый голос.

Друзья оглянулись и увидели стоявшего за ними Викентия.

— Нам! — в один голос вскричали они. — А у вас есть?

— Имеется, причем в такой сохранности, как вам нужна. И связана с историей христианства. Только, увы — дома! Если желаете, привезу в следующее воскресенье.

— Да нам она сегодня нужна… — поглядев на часы, вздохнул Василий Иванович. — Причем, только до двенадцати!

— Можно и сегодня! — согласился Викентий. — Я ведь тут неподалеку живу. Если оплатите такси туда и обратно, то как раз успею. Тем более что на двенадцать часов у меня тут тоже одно важное дело…

Василий Иванович тут же протянул Викентию деньги на такси, собрался расплатиться и с другом, но тот остановил его:

— После, после!

И протянул толстый научный журнал.

— Со статьей?! — обрадовался Василий Иванович.

— Ну не без нее же!

— Вот спасибо!

— И это тоже потом! — отмахнулся Владимир Всеволодович. — Ты лучше скажи, сколько монет нам еще нужно?

— Пятьдесят пять уже есть. Значит, четыре, не считая Эдессы… — быстро подсчитал Василий Иванович.

Владимир Всеволодович озадаченно покачал головой и махнул рукой:

— Все равно другого выхода у нас нет. Пошли скорее искать четыре монеты!

3

Времени оставалось все меньше…

…В помещении клуба было только и разговоров, что о трагедии с Ашотом Телемаковичем.

— Не хотел тебя огорчать, ты и так после приступа. Но все равно ведь узнаешь, — вздохнул Владимир Всеволодович и глухо сказал: — Словом — Ашота Телемаковича больше нет.

— Как это нет? Он что, решил после того, как потерял все монеты, расстаться с клубом? — не желая верить в самое страшное, ухватился за спасительную мысль Василий Иванович и услышал:

— Если бы это было так! Он умер…

Василий Иванович остановился, как вкопанный. Ноги сразу стали как ватные. В ушах зазвенело. Сердце снова предательски ворохнулось в груди. Владимир Всеволодович крепко поддержал его за плечо и сказал:

— Об этом мы поговорим и оплачем Ашота Телемаковича потом. А сейчас возьми себя в руки. Для нас жизнь продолжается. И сейчас мы должны бороться, если не хотим, чтобы с нами произошло то же самое.

— Да с тобой-то они что сделают? — успокаивающе взглянул на друга Василий Иванович и услышал в ответ:

— А ты что — думаешь, я останусь стоять в стороне? Времени-то совсем почти не осталось! Давай-ка мы с тобой вот как сделаем: разделимся, и один пойдет направо, другой налево. Я буду искать монеты Тита с Домицианом. А ты попробуй найти что-нибудь еще подходящее для твоей повести. Ты же ведь лучше знаешь, что тебе нужно!

Согласившись с этим разумным предложением, Василий Иванович пошел по рядам и — это было почти чудо! — почти сразу нашел отличную тетрадрахму Вавилона и великолепный кистофор[13] Эфеса.

Не успел он подивиться такому чуду, как к нему подошел Владимир Всеволодович и показал большую медную монету императора Тита. Она была очень красива, в зеленой патине:

— Вот, уже 56!

— Где ты достал ее? — ахнул Василий Иванович.

— Да я и сам глазам своим не поверил! — принялся радостно объяснять Владимир Всеволодович. — Тем более, что с этим Титом положение-то было очень серьезное. Я не хотел тебя пугать — но оно было как перед страшным извержением Везувия, которое произошло в его правление. Дело в том, что наш конкурент перехватил прекрасный его денарий с очень редким оборотом — Родосским Колоссом.

— Хоть и был этот Колосс на серебряных ногах, но все равно рухнул! — вкладывая монеты в альбом, благодарно взглянул на друга Василий Иванович. — Никакой денарий не может сравниться с хорошим ассом! Тем более таким… Римляне не случайно любили медные монеты. Это варвары, ослепленные блеском серебра, предпочитали денарии, о чем, если что, можно будет упомянуть при сдаче заказа. Кстати, могу и я тебя порадовать: у нас уже не 56, а 58 монет.

— Тогда что — давай опять разойдемся и быстренько найдем единственную недостающую монету?

— Давай! — в уверенности, что так оно и будет, охотно согласился Василий Иванович.

Но не тут-то было! На этом их везение и закончилось. Как ни старались друзья, ни у кого из пришедших в клуб больше не было такой монеты, которая могла бы подойти для коллекции Соколова.

Времени оставалось все меньше. 30 минут до сдачи заказа, 15, 10… Да и Викентий что-то опаздывал…

Спешащий, огорченный Василий Иванович не сразу и заметил, как его знаками подзывает к себе старичок-искусствовед.

— Третий раз проходите мимо меня и не видите! — сказал он. — Про Ашота Телемаковича уже знаете? Вот беда, так беда… Царство ему Небесное!

И протянул, судя по виду, тонкую дореволюционную книжку с цветной обложкой. — А это вам!

— Что это? — не понял Василий Иванович, лихорадочно соображавшего, как теперь быть со сдачей заказа, когда не хватает одной… даже пока двух монет?!

У него не было сейчас даже одной свободной секунды. Нужно было срочно искать, спрашивать, смотреть — вдруг в последний момент у кого-нибудь отыщется нужное… А старичок-искусствовед, не замечая этого, продолжал:

— Это — книга о воздушных мытарствах. Помните, вы просили? Удалось-таки все же вернуть. Поэтому и к вам просьба особо ее не задерживать. Мне нужно показать ее и другим. Как можно большему количеству других людей. Да и вы тоже говорите о ней людям. Нам-то, живым, хорошо, еще дается время на покаяние. А вот Ашот Телемакович, которого я не успел уговорить ее взять на время — а ведь сколько раз предлагал! — уже идет по этим мытарствам…

— Да-да, конечно! — рассеянно кивнул Василий Иванович, положил книгу в портфель…

И тут увидел бегущего к нему Владимира Всеволодовича.

— Пятьдесят девять! — издали кричал тот.

Еще одна медная монета императора Домициана легла в альбом.

— Пойдем теперь к выходу. Эти уже там! — сказал Владимир Всеволодович.

— А Викентий?

— Пока еще нет. Но будем надеяться, что не опоздает! В крайнем случае, попросим их подождать немного…

4

Чувствовалось, что Градов основательно подготовился к приему заказа.

К удивлению Василия Ивановича Соколов и, как ни странно, особенно Градов, охотно согласились подождать полчаса. Более того, Соколов поблагодарил за подсказку, где можно хорошо провести отпуск. Место это, как он сказал, понравилось им настолько, что они, очевидно, будут строить себе рядом с Покровкой дачи. Словом, начало сдачи заказа, вопреки всем опасениям, проходило вполне мирно.

Слушая Соколова, Василий Иванович нетерпеливо вглядывался в дорогу, ожидая Викентия.

Судя по беспрестанным посматриваниям по сторонам и поглядыванию на часы, Градов тоже явно кого-то поджидал.

И — странное дело! — как только перед клубом остановилось такси, и из него вышел Викентий, Василий Иванович с Градовым, увидев его, одновременно воскликнули:

— Ну, наконец-то!

Викентий слегка замялся, не зная, к кому из них идти в первую очередь, но, перехватив тайный жест Градова, направился к клубу.

Василий Иванович извинился перед Соколовым и бросился ему вслед.

Владимир Всеволодович опередил его буквально на пару шагов.

— Вот, пожалуйста, — сказал им Викентий, протягивая медную монету, на одной стороне которой был изображен Тиберий, а на другом — рог изобилия. — Коммагена. Первый век нашей эры!

— Как Коммагена? — ахнул Василий Иванович. — Мы же просили — Эдессу!

— Вот зарезал, так зарезал! — покачал головой Владимир Всеволодович.

— Ничего подобного, — возразил Викентий. — Поверьте мне на слово это — та самая монета, которая вам нужна. Можете взять ее на комиссию и отдать мне деньги потом, если вдруг окажется, что это не так. А сейчас, простите, меня ждут!

И он направился… к стоящим у мерседеса Градову с Соколовым.

Ничего не понимая, Василий Иванович тоже подошел к ним.

— Мы ничего не понимаем в античных монетах. И поэтому решили прибегнуть к помощи консультанта, — сразу же предупредил его Соколов и спросил, показывая на Викентия. — Надеюсь, этой нашей кандидатуре вы доверяете?

— Конечно! — улыбнулся Василий Иванович, приветливо кивая Викентию. Но тот почему-то закашлял и отвернулся.

— Вот и отлично! — подытожил Соколов и благодушно разрешил: — Ну, а если у нас возникнут спорные моменты, можете пригласить своего доверенного человека.

— Только не Владимира Всеволодовича! — подал голос Градов, и Василий Иванович внутренне сжался — что-то не то было в поведении Викентия и Градова…

Стараясь не обращать на это внимания — ведь, если разобраться, заказ был предназначен не для них, он достал из портфеля и протянул Соколову папку с машинописью повести.

Тот неторопливо развязал тесемки, полистал ее, шевеля толстыми губами, и одобрительно сказал:

— Ничего не скажешь — солидно. И — интересно. Надеюсь, моему отцу это понравится!

— Это еще надо доказать! — начал было Градов, но Соколов властно остановил его:

— Поверим, так сказать, на слово — писательское! — пошутил он и поинтересовался: — Ну, а что там у нас с монетами?

— Вот, пожалуйста! — с готовностью протянул альбом-кляссер Василий Иванович.

— Ничего не скажешь, хороши… — разглядывая монеты, похвалил Соколов.

И тут раздался возмущенный голос Градова:

— Позвольте! А почему здесь города и государства, упоминаний о которых нет в Евангелии? Так вы нам можете представить монеты со всего мира!

— А разве апостольская проповедь не обошла всю Ойкумену — как называли римляне и эллины тогдашний мир? И потом, вы ведь сами сказали собрать монеты, связанные с христианством.

— Но…

— Оставь, что ты придираешься к человеку? Надо было сразу давать точное указание! — поморщился Соколов. — Если что действительно не то или не так, давай по существу!

— Можно и по существу!

Градов неожиданно достал из сумочки маленький альбомчик и развернул его. В нем тоже оказались монеты.

— Наше условие было, чтобы это были лучшие монеты в стране. А тут, извольте полюбоваться! — сказал он и принялся показывать их Соколову. — Вот посмотрите на монету Тира, которую нам предлагает Василий Иванович, и сравните ее с этой?

— Да, вроде, обе хороши! — пожал плечами Соколов.

— Не скажите! — стараясь не смотреть на Василия Ивановича, подал голос Викентий, которого, незаметно подтолкнул в бок Градов. — На первой монете две буквы явно не прочеканены и трещина на гурте.

— Но стиль-то ведь лучше? — возмутился Василий Иванович. — Штемпеля для моей монеты явно резал талантливый эллинский мастер. А эту, наверное, делал какой-нибудь скифский раб из-под палки надсмотрщика!

— Может, и так, — уклончиво согласился Викентий. — Что касается стиля, это вопрос спорный. Тут, как говорится, на вкус и цвет товарищей нет! Но так как вторая монета бесспорно без дефектов, я считаю, что она превосходит по качеству первую…

Та же участь после этого постигла еще несколько монет. И только в одном случае можно было согласиться с Викентием.

Василий Иванович, ошеломленный таким предательством, даже не нашел, что возразить, но тут вспомнил про монету Эдессы, которую не успел положить в альбом и продолжал держать в кулаке.

— Что же вы тогда скажете по поводу этой монеты? — спросил он.

Викентий заметался взглядом с монеты то на Василия Иванович, то на Градова… И, очевидно, последний заплатил ему меньше, чем он мог получить за свою монету, а может, ученая совесть, наконец, подала в нем голос, сказал:

— Только то, что этот дупондий[14] Коммагены тематически и по времени гораздо ближе к христианской теме, чем то, что у вас! — кивнул он на желтевшую под пленкой монету в альбомчике Градова.

— А при чем тут Коммагена, когда в повести, как я смотрю, упоминается город Эдесса? — насторожился тот, внимательно изучая во время всего разговора текст повести.

Василий Иванович почувствовал, что внутри у него словно что-то оборвалось.

«Вот и все — проиграл! И зачем я только зашел в этот храм? — с досадой подумал он. — Что я скажу теперь Насте?»

Но Викентий неожиданно сказал:

— Дело в том, что Эдесса при императоре Тиберии входила в состав области Коммагена. Эта монета легко датируется по цифрам в его многочисленных титулах. Она девятнадцатого-двадцатого года нашей эры. И, собственно, вполне могла ходить в то время, когда царь Авгарь получил убрус с изображением Христа и приказал повесить его в городских воротах.

— Видишь, каково спорить с учеными? — усмехнулся Соколов, с упреком глядя на своего заместителя.

— Вижу! Но посмотрю, что они смогут возразить вот на это! — ответил тот, достал из нагрудного кармана пакетик, развернул его и, торжествуя, показал… денарий Тиберия. Тот самый — Ашота Телемаковича!

Первым желанием Василия Ивановича было броситься к телефону-автомату и вызвать милицию.

Но Градов быстро остудил его пыл.

— Вот, случайно приобрел у случайных людей! Не пожалел ничего, чтобы лично сделать подарок вашему отцу, — сказал он Соколову, и Василий Иванович понял, что никакая милиция тут не поможет. Попробуй теперь доказать, где он его взял…

Викентий же, мельком сравнив денарий Тиберия в альбоме Василия Ивановича с тем, что показывал Градов, твердо сказал:

— Этот на несколько порядков выше. И по сохранности, и по стилю. Тут не может быть двух мнений.

— Есть еще третье мнение! Научное! — весомо сказал Василий Иванович и, порывшись подрагивающими руками в портфеле, протянул Соколову журнал с книгой «Закон Божий»..

— Что это? — не понял тот.

— Статья, доказывающая, что денарием кесаря вполне мог быть, и даже наверняка был им денарий императора Августа.

Василий Иванович показал Соколову на денарий в своем альбоме и потом для сравнения дал посмотреть на его изображение в книге:

— Вот этот!

— Спорный вопрос! — заявил Градов.

— Возможно, — с трудом сохраняя спокойствие, пожал плечами Василий Иванович. — Но, тем не менее, с поддержкой такой статьи в авторитетном научном журнале я могу с равным правом утверждать, что денарием кесаря была не ваша, а моя монета!

И не давая Градову опомниться, с несвойственной для него настойчивостью, протянул Соколову переданный ему другом резерв:

— А это монеты взамен тех, что вам по каким-либо причинам не понравились. Вот — святой Константин Великий, его мать — святая Елена, и еще Византия, с изображением Иисуса Христа и Пресвятой Богородицы.

— Простите, — вмешался Градов. — А какое время описывается в вашей повести?

— Первый век! — с готовностью ответил Василий Иванович.

— А эти монеты какого времени?

— Четвертого и десятого!

Чувствовалось, что Градов основательно подготовился к приему заказа.

— И на каком же основании вы пытаетесь всучить нам эти совершенно не подходящие во времени монеты?

— А на основании моих сносок! — ответил Василий Иванович, взял повесть из рук Градова и показал: — Вот, вот и вот!

Изучив сноски, Градов дал знак Викентию, что его миссия закончилась, и обменялся с Соколовым заговорщицкими взглядами.

Наступила неловкая пауза, которую, кашлянув, нарушил сам Соколов.

— Все это, конечно, хорошо… И, тем не менее, в этом заказе есть некоторые пробелы! — сказал он.

— Серьезные упущения и явные неточности! — поддакнул Градов.

— Бесспорно, вы немало потрудились. Но поймите и нас. Мы не можем платить такие большие деньги за не до конца выполненный заказ! — продолжил Соколов, и Василий Иванович понял, что Градов, преследуя какие-то свои цели, чтобы лишить его квартиры, а может, и даже уничтожить, умело сыграл на скупости своего начальника. Судя по всему, тот решил сэкономить на оплате заказа. Но кто знал, насколько дальше пойдет Градов?..

И тут он увидел выходящего из клуба помощника генерального прокурора.

Спасительная мысль пришла ему в голову.

— Вы говорили, что я тоже, если у нас возникнут разногласия, могу позвать своего консультанта? — спросил он.

Градов собрался возразить, но Соколов великодушно наклонил голову:

— Говорили, не отрицаем. Приглашайте!

5

— Это уже кое-что! — заметил помощник генерального прокурора.

— Простите, вы разрешили обращаться к вам, если что… — подбежав к помощнику генерального прокурора, задыхаясь, сказал Василий Иванович. — Так вот, кажется, это «если что» наступило!

— Помогите! — тоже подойдя, попросил Владимир Всеволодович.

Помощник генерального прокурора был настоящим мастером своего дела. Он цепким взглядом обвел всех людей возле клуба и, остановившись глазами на мерседесе, около которого стояли Соколов с Градовым, чуть приметно кивнул на них:

— Эти?

— Эти!..

— Чего они от вас хотят?

Василий Иванович вкратце рассказал историю с заказом и его приемкой.

— Да, в неприятную историю вас впутали! — покачал головой помощник генерального прокурора. — Налицо явное мошенничество. Если не хуже. Скажите, а вы этого Градова раньше не знали?

— Нет, конечно!

— Может, он через ваших родственников или знакомых имеет к вам какие-либо претензии?

— Да у меня и знакомых-то нет! Тем более родственников…

— Странно… очень странно!

— Может, милицию позвать? — предложил Василий Иванович.

— И что вы ей предъявите? Слова ведь к делу не пришьешь! Они скажут, что пошутили. Или вы что-то напутали. А потом все равно заявятся к вам!

— И что же тогда делать?

— А вы ничего у них подозрительного не замечали? — подумав, спросил помощник генерального прокурора. — Или, может быть, слышали?

— Откуда? Хотя постойте! — в голосе Василия Ивановича появилась надежда. — Я видел за поясом у Градова пистолет!

— Боевой?

— Не знаю. Я в армии не служил…

— Плохо, молодой человек! Это ведь может быть стартовый пистолет, а то и просто детская игрушка. Подойдем, скажем, и… только спугнем! Нет, тут нужно что-нибудь посерьезнее.

— А помнишь, ты говорил, что они под видом горбыля из страны первосортную древесину вывозят? — напомнил Владимир Всеволодович.

— Да, — перехватив заинтересованный взгляд помощника генерального прокурора, подтвердил Василий Иванович. — Причем, ухитряются пломбировать вагоны в Москве, минуя таможню!

— Это уже кое-что! — заметил помощник генерального прокурора. — С такой уликой можно, пожалуй, и подойти к ним!

Выпрямившись — куда только старческая сутулость и доброжелательность делись — он, почти не опираясь на палку, решительным шагом направился к мерседесу.

— Вот, гляди, отец, да побыстрей, а то нам уже некогда! — бросил ему Соколов, протягивая альбом.

Но помощник генерального прокурора даже не стал смотреть на монеты. Он отвел рукой альбом и строго спросил:

— Вы что это, молодые люди, к человеку пристали?

— Чего-о? — не понял Соколов и недоуменно взглянул на Василия Ивановича. — Вы кого это к нам привели — консультанта или защитника?

— Да хватит с ним разговаривать! — вмешался Градов и презрительно посоветовал помощнику генерального прокурора: — А ты, отец, топай своей дорогой, пока я твою палку об тебя не обломал!

— Ты как со старшими разговариваешь, сопляк? — ничуть не смущаясь, ответил тот и вежливо попросил: — Отстаньте от человека, ребята. По-хорошему пока прошу. Иначе вы у меня через десять минут в отделении будете. Вместе с вашей машиной!

— Ха! Да он никак из милиционеров! — усмехнулся Соколов и картинно развел руками: — Тогда кому, как не тебе, надо знать, что для этого как минимум санкцию прокурора нужно иметь! Тем более, имея дело с такими людьми, как мы!

— Санкцию, говоришь? Считай, что ты ее получил!

С этими словами помощник генерального прокурора достал из кармана и протянул Соколову маленькую красную книжечку.

— Вот уж не думал, — усмехнулся тот, — что у нумизматов имеются свои удостоверения. Или это милицейское? Хорошо, покажем отцу. Кто ты у нас там — майор? Полковник?

И вдруг изменился в лице.

— Простите, мы… не знали, с кем имеем дело!

Градов обеспокоено заглянул через плечо Соколову и примирительно заметил:

— А в чем, собственно, дело? Мы с Василием Ивановичем друзья! Он меня на чай приглашал. Я даже адрес могу назвать и всю обстановку, что у них в доме! Врага б он не пригласил!

— Да! — благодарно взглянув на своего заместителя, подтвердил Соколов.

— Надеюсь, что вы скоро сможете описать мебель и в моем кабинете! — пообещал им помощник генерального прокурора. — Где мы побеседуем, скажем, на тему необъятных лесов нашей родины, которые почему-то тают, появляясь за границей!

— Что вы от нас хотите? — облизнув губы, быстро спросил Соколов.

— Только одного, чтобы вы отстали от этого моего хорошего знакомого!

— Да мы уже отстали! И заказ приняли. И вот, — Соколов подал нетерпеливый знак Градову, и тот с видимой неохотой протянул Василию Ивановичу пачку денег. — Оплатили ему за услуги! Всё, до копеечки! Больше, надеюсь, к нам претензий нет?

— Пока нет, — учтиво ответил генеральный прокурор и, не прощаясь, направился снова к входу в клуб, в надежде хотя бы в последние минуты приобрести какую-нибудь интересную монету.

6

— На службе стоял! — согласился старец. — Но в храме не был!

По дороге домой Василий Иванович захотел, как можно скорее, обрадовать Настю и, в ожидании электрички, позвонил ей прямо со станции.

Он уже собрался опустить в щель 15 копеек и сказать: «Все, мы свободны!», как неожиданно услышал короткие гудки.

— Занято?! — удивился Василий Иванович. — Странно…

Настя никогда никому не звонила, и он еще раз набрал номер.

На этот раз междугородняя связь, как это иногда бывает, преподнесла ему сюрприз. Телефон снова оказался занят, но в течение двух-трех секунд слышались голоса. Один из них — плачущий и повторяющий: «Нет, нет и нет!», был очень похож на Настин. А другой… на Градова!

«Нет, этого не может быть… Я просто ошибся номером!» — решил Василий Иванович и — электричка уже приближалась — не стал больше звонить.

Отыскав в вагоне свободное место, он сел, достал из портфеля полученную от старичка-искусствоведа книгу, раскрыл ее и… очнулся от объявления очередной остановки.

Поняв, что проехал свою станцию, он выскочил из вагона, пересел на встречную электричку, снова углубился в чтение. И — бывало, что он проезжал на автобусе мимо, но чтобы два раза подряд, такого еще не случалось — опять пропустил остановку!

Оказавшись, наконец, в своем городе, он, ни минуты не выбирая, куда идти в первую очередь, вышел на площади и пошел к храму.

Увы! Старца, с которым ему так нужно было побеседовать, судя по тому, что в церковном дворе было безлюдно, на этот раз, кажется, не было.

Вздохнув, Василий Иванович направился к воротам. И вдруг из окошка книжной лавки послышался женский голос:

— Простите, вы — Василий Иванович?

— Да… — недоумевая, ответил он.

— Историк?

— Историк!

— Ой, как хорошо, что я вас узнала! — Василий Иванович подошел ближе, и увидел в окошке радостно улыбавшуюся ему женщину. — Отец Пафнутий велел передать вам, чтобы вы зашли к нему в келью.

— Так он — здесь?!

— Да, батюшка немного приболел и никого сегодня не принимал. Но для вас сделал исключение! Вы заходите прямо без стука!

Василий Иванович, благодарно кивнув, быстро прошел к домику в углу двора и открыл дверь…

Старец лежал на своей узкой жесткой кровати.

— А, здравствуй-здравствуй! — слабым голосом сказал он. — Садись, отдохни! У тебя ведь сегодня был непростой день…

— Да, — уже не удивляясь тому, что старец знает, каково ему было в клубе, присел Василий Иванович. — Но утром, как вы и сказали, был в храме на службе.

— Все верно, на службе стоял! — согласился старец и вдруг, словно прислушавшись к чему-то, добавил: — Но в храме не был!

— Как это? — не понял Василий Иванович. — Да я до самого конца, пока не вынесли крест, не уходил!

— Это верно, — подтвердил старец. — Но был ты совсем не в храме.

Василий Иванович встревоженно посмотрел на старца — что это с ним? Может, он так болен, что у него — бред?

Но тот вдруг улыбнулся и сказал:

— Ты про Василия Блаженного знаешь, надеюсь?

— Да, но только лишь то, что в Москве есть храм, названный в честь него.

— Ну, хоть благодаря этому помнят о нем сейчас… А когда он хоть жил, тебе ведомо?

— Нет…

— А еще учитель истории! И чему сейчас только детей учат?.. Ну ладно, скажу. Он жил во времена Иоанна Васильевича Грозного. Однажды стоял царь на службе и размышлял о том, что хорошо бы начать большое строительство на Воробьевых горах. Клиросные уже Херувимскую песнь спели. Там есть такие слова: «Всякое ныне житейское отложим попечение». После них ни о чем строжайше нельзя думать, кроме, как о службе! А царь все думал о стройке. После службы встретил его Василий Блаженный и говорит:

— Что это ты, православный государь, в день Божий на службы не ходишь?

— Как это не хожу? — изумился царь. — Я и сейчас со службы иду.

Покачал с упреком головой святой Василий Блаженный:

— Все верно, государь, со службы ты идешь, а в храме-то и не был. А был на Воробьевых горах!

Старец посмотрел на Василия Ивановича и улыбнулся:

— Так и ты утром всю службу провел в своем клубе.

— Ваша правда! — со вздохом кивнул Василий Иванович и признался: — Непросто выполнять то, что вы говорите! Поначалу, правда, было легко. То же правило — читал, как на крыльях. А потом… Все хочется побыстрее его закончить, мысли стали одолевать, что только зря время теряю!

— Как это зря? Это лишь кажется, что, читая правило и посещая храм, ты что-то теряешь! Что за это время можно сделать что-то полезное, нужное. Полезное, может, и да. Но душеполезное ли? И потом, если внимательно посмотреть, то увидишь, что Господь сторицею восполняет затраченное тобой время. И все дела словно сами собой управляются, и весь день потом, как на крыльях летаешь. А что поначалу было легко, а потом стало сложнее — так и на это ответ есть. В начале Господь помогал тебе Своею благодатью, а потом дал возможность и потрудиться самому. Ведь Царство Небесное не лежа на печке-лавочке, а трудом берется.

Старец отпил глоток воды из стоявшей рядом на табурете кружки и со вздохом продолжил:

— Иной пять языков выучит, три института окончит, ночи не спит — диссертации пишет — чтобы преуспеть в земной, временной жизни. А тут речь о Небесном и вечном! Разве для этого не стоит потрудиться?

— Конечно, стоит! И я, как бы это трудно и, простите, иногда нудно не было — продолжу читать правило и ходить в храм, — согласно кивнул Василий Иванович.

— Правильно! — с одобрением посмотрел на него старец. — И вот тебе еще одно мое домашнее задание: в следующее воскресенье, а еще лучше раньше, да-да, в среду, — подумав, уточнил он, — тебе непременно следует исповедаться и причаститься!

— Зачем? — удивился Василий Иванович. — Я, вроде, и так, без грехов — честно живу!

Старец даже приподнялся, услышав эти слова.

— Так ты у нас святой? — шутливым тоном спросил. — Тогда мы давай тебя в храме вместо иконы поставим! А что, люди будут креститься и молиться перед тобою! Нет, дорогой! — обрывая себя, уже серьезно продолжил он. — Не правильно мыслишь. А чтобы ты мыслил правильно, я расскажу тебе такую историю.

Старец снова лег поудобнее и начал:

— Умер один человек. И вдруг воскрес, и в гробу уже, весь в слезах, дрожа от ужаса, говорит: «Позовите скорее священника!» Пришел священник, и тот ему: «Батюшка, исповедуй меня скорее, а то бесы пришли за мной и стоят сейчас с хартией, на которой записаны все мои грехи». Прочитал батюшка положенные молитвы и говорит: «Кайся, сын мой!» Начал тот каяться и тут лицо его стало просветляться. Слезы высохли, а на губах появилась улыбка. «Что с тобой? Что ты видишь и почему радуешься?» — спросили его люди. «Да как же не радоваться? — ответил он. — Какой грех я ни называю, он тотчас исчезает из хартии. Сказал: «Лгал» — и нет слова «ложь». Назвал «воровство», и его тоже словно и не было! Вот теперь бесы стоят с пустой хартией и не знают, что с ней делать. Предъявить-то мне больше нечего!» Сказал он это, лег и со счастливой улыбкой и светлым лицом уже навечно отошел к Господу…

Старец помолчал и вопросительно посмотрел на Василия Ивановича:

— Ну, а ты как думаешь пройти воздушные мытарства и предстать пред Господом на Страшном Суде, не исповедуясь и не причащаясь?

— Да, ничего я уже не думаю — конечно же, исповедаюсь и причащусь! — улыбнулся Василий Иванович и вздохнул: — Знаете, я ведь сегодня всю дорогу читал об этих воздушных мытарствах! Читал и думал: чему мы учим детей? На что тратим целые уроки, четверти, полугодия, годы?! Вот чему учить надо!!!

— Так ты и учи! — удивился старец.

— Я попробовал. Не дают. Запрещают в школе говорить о Боге.

— А ты все равно говори! И детям, и взрослым! А ну-ка, возьми листочек, что на столе лежит!

Василий Иванович взял лист, заметив, что, судя по коротким строчкам, на нем было написано стихотворение, и протянул старцу. Но тот остановил его и, удобней устроившись на кровати, сказал:

— Читай!

Василий Иванович кивнул и начал:

Пусть ноги устали, болит твоя грудь,

И спину ты можешь едва разогнуть,

И пусть бы хотелось тебе отдохнуть,

Работы так много еще впереди,

Иди и буди!

Иди и буди ты уснувших людей,

Скажи им, что враг среди Божьих полей,

Их хочет засеять травою своей…

Когда их разбудишь, тогда отойди…

Иди и буди!

Иди и буди равнодушных людей,

Глаголом их жги вдохновенных речей,

Зови их к подножью святых алтарей…

Буди равнодушных, их сна не щади…

Иди и буди!

Пока еще враг ожидает зари,

Пока не погасли совсем алтари,

Пока не свалился, иди, говори…

Работы так много еще впереди,

Иди и буди!

— Все прочитал? — увидев, что Василий Иванович замолчал, спросил старец.

— Да! — показывая листок, подтвердил тот.

— Надо же, когда я сам себе читаю, то оно мне кажется намного длиннее! — усмехнулся тот и сказал: — Положи этот стих себе в карман и читай всегда, когда трудно или не хочется делать что-нибудь для спасения своей души или назидания ближнего. Ну а теперь иди!

Василий Иванович поклонился старцу, открыл дверь и замялся на пороге, увидев небо, которое все, казалось, состояло из огромной, низко нависшей над городом тучи.

— Что там такое? — окликнул его старец.

— Кажется, сейчас будет сильный ливень!

— Не будет, — улыбнулся старец и уверенно добавил: — Пока ты в дороге, дождя не будет!

Он взял с полочки свернутую шелковую ленту и протянул ее Василию Ивановичу:

— Вот, возьми!

— Что это? — не понял тот.

— Нательный пояс с 90-м псалмом. Он начинается словами «Живый в помощи Вышняго в крове Бога Небесного водворится!», из-за чего бабушки зовут его «Живые помощи». Конечно, лучше знать этот псалом на память и читать в час опасности или беды. Но пока ты не знаешь его наизусть, носи хотя бы так. Ну, а теперь иди! Иди — и буди!

Василий Иванович послушно вышел во двор, подставил ладонь и увидел, как на нее упали три крупные капли.

— А говорит, не будет! Вот тебе и старец… — разочарованно подумал он и вышел за ворота. Туча по-прежнему тяжело нависала прямо над ним. Но дождя, как ни странно, пока еще не было.

Дошел до остановки. Пока автобуса не было, позвонил Насте. На этот раз сразу пошли длинные гудки, и трубку взяла Настя. «Мы — свободны!» — сообщил он, наконец, ей. Но она почему-то даже не обрадовалась. И голос у нее почему-то был грустный… «Ты как будто даже не рада?» — спросил он. «Нет, что ты! — вздохнула в ответ Настя. — Просто устала от всего этого!» И посоветовала как можно скорее зайти куда-нибудь, а то вот-вот начнется сильный дождь.

Но дождя не было!

Василий Иванович сел в автобус, проехал почти полчаса…

Не было дождя!!

Прошел еще минут пятнадцать от остановки до дома…

Дождя не было!!!

И только когда зашел под козырек подъезда, за спиной раздался страшный удар грома, и сплошной стеной пошел дождь. Туча, словно мстила за то, что ее так долго заставили ждать. Вода низвергалась на землю сплошным потоком. Засверкали молнии. Загрохотал, почти не переставая, гром. Началась страшная гроза. И такой грозы он еще не видел в своей жизни.

7

— Ай-яй-яй! — сокрушенно покачал головой старец.

В среду старец сам исповедал Василия Ивановича, а настоятель, причастивший его после этого, в проповеди сказал, что, наконец, в храм пошли и ученые люди, учителя…

Исповедь шла долго, трудно. Но людей было совсем немного, и Василий Иванович без спешки мог основательно вспомнить свои грехи, начиная с детства. Старец помогал ему вопросами и наводящими рассказами.

— Неужели ты никогда никого не осуждал? — спрашивал он, и Василий Иванович даже удивлялся такому вопросу:

— Почему? Еще как осуждал!

— Значит, каешься в этом грехе?

— Да, батюшка, да! Осуждал…

— И не лгал?

— Да, вроде, и нет! Хотя — было дело. Когда дети уронили на пол мою любимую серебряную монету, я сказал им, что не буду показывать ее, так как она может разбиться. Хотя это просто невозможно!

— Вот видишь, тут оказывается сразу три греха: ложь, сребролюбие и жадность! Ты согласен со мной?

— Да, и — каюсь…

— Ну, а то, что все эти годы без Бога жил, разве это не гордыня? Мы ведь ничего не можем без Бога. Это нам только кажется, что мы представляем что-то из себя!

— Каюсь, батюшка! Еще один грех вспомнил!

— Какой?

— В детстве я помогал взрослым сорвать с храма крест!

— Тяжелый грех… Потом тебе надо будет искупить его делом. Поставить новый крест на восстановленном храме. А сейчас Господь отпустит тебе все грехи. Наклони голову!

На голову Василия Ивановича легла епитрахиль. Следуя указаниям старца, он поцеловал Крест и Евангелие, в знак того, что дает обещание постараться не совершать впредь эти грехи. И почувствовал вдруг необъяснимую легкость. Все его существо как будто разом освободилось от множества тяжелых пут, каких он и не ощущал раньше, и незримо вышло на тот простор, который он видел в видении во время сердечного приступа….

А потом было причастие, проповедь. И снова разговор со старцем, теперь уже снова в его келье.

Василий Иванович рассказал про свою болезненную любовь к старинным монетам, про майора, пытавшегося убежать с рублем Петра Первого, про свою любимую афинскую тетрадрахму и спросил, как ему теперь быть, если он только что исповедовал грех сребролюбия и в то же время не может без клуба…

— Ай-яй-яй! — выслушав его, сокрушенно покачал головой старец. — Это же — страсть!

— Но что в моем увлечении плохого? — попытался защититься Василий Иванович. — Ведь оно помогает мне в работе!

Старец поглядел на Василия Ивановича и, видя, что тот не до конца понимает его, сказал:

— Любая страсть, в чем бы она ни проявлялась, будь то, как у тебя, монеты или у других: необузданная любовь к концертам, песням, танцам, к телесериалам, да и к самому телевизору, к моде и многому-многому другому, я уж не говорю о пагубных пристрастиях к вину, наркотикам и сигаретам — это плохо. Больше скажу — губительно! Однажды, уже давно, к одному известному старцу подошли три девушки. Они спросили у него: «Скажите, а на танцы, или про кино они говорили, не помню уже, можно ходить?» Девушки думали, что старец-монах скажет «Нет» и начнет осуждать, отговаривать их. Но он вдруг сказал: «Можно, — и добавил: — Но это отдалит вас от Бога».

— И что же девушки? — невольно вырвалось у Василия Ивановича.

— Две все же пошли на это, как ты говоришь, увлечение, а третья призадумалась…

Старец помолчал и сказал:

— Все дело в том, что человек создан для того, чтобы после жизни вечно быть с Богом. А если в его душе по каким-то причинам этого нет, то вакуум начинает заполняться другим. Причем, до конца утолить это практически невозможно. Как, например, в случае с вашим майором из клуба. То, что произошло с ним и что, в меньшей степени, происходит с тобой — это крайняя степень возобладания страсти над человеком, когда он уже не в состоянии контролировать себя и свои поступки. До Бога ли, скажи, человеку, когда предназначенное для Него место в душе заполонила страсть?

— Конечно же, нет, — чуть слышно отозвался пораженный тем, что услышал, Василий Иванович.

Старец неожиданно улыбнулся и положил ему руку на плечо:

— Но, это, как и все в нашей жизни, пока мы живем, поправимо! У меня ведь тоже была своя страсть!

— У вас?!

— Да, и еще какая! Однажды, это было уже давно, один очень состоятельный человек, из моих духовных чад, подарил мне на именины золотые часы с будильничком. Казалось бы — ну что в этом плохого? И мысли, вроде, благие пришли: мол, тем больше — на вес золота — стану ценить теперь время… дескать, по будильнику просыпаться буду и не опоздаю уже никуда… да и не обижать же дающего от чистого сердца человека? Словом, от других подарков я категорически отказался, а часы взял. Взял и… потерял покой. Начал брать их на службу, так стал замечать, что принялся наблюдать, сколько осталось до конца времени. Хотя раньше за мной никогда не водилось такого… Стал оставлять их в келье, так сделалось еще хуже. Всю службу только и думал: не украл бы кто их. Возвращаясь, первым делом проверял и радовался: вот они, целы и невредимы, дорогие! Прошла неделя, другая, и как только приехал тот человек, который подарил мне эти часы, в монастырь, я взмолился: «Ради Христа, забери их обратно!» Он забрал, и страсть перестала меня мучить. Снова освободилось в душе место для Бога, и на службах я отныне только молился и думал только о Нем. Кстати, для того человека, от которого я не утаил тогда правды, это тоже сделалось неплохим уроком.

Старец прищурился, словно припоминая своего благотворителя, и как-то особенно по-хорошему улыбнулся.

— Он весь, как еж иголками, был покрыт страстями. Но после этого уже всерьез начал молиться, ездить по святым местам, прося заступничества угодников Божьих. Постепенно он стал жить совершенно иным. А перед кончиной прособоровался и причастился. И как мне, убогому, мнится, спас свою душу.

Старец посмотрел на старавшегося не пропустить ни слова Василия Ивановича и сказал:

— И тебе советую: молись, проси Бога о помощи. Сам прикладывай усилия, чтобы от нее освободиться. Да и я за тебя помолюсь. И Господь поможет тебе так, как ты даже не ожидаешь. Причем, как мне почему-то кажется, очень и очень скоро!

8

— Осторожнее! Разобьется!!! — раздалось сразу несколько детских голосов.

Наконец, наступил день прибытия в школу министра просвещения.

Выйдя из дома, Василий Иванович привычно опустил ключи в карман пиджака и неожиданно обнаружил в нем подаренный старцем пояс.

«Надо же, совсем забыл про него! — удивился он. — Может, надеть или… не надеть?»

— Надену! — вслух решил он и повернул обратно домой.

— Зачем ты вернулся? — встревожилась, увидев его, Настя. — Удачи не будет! Да и как бы не опоздал…

— Ничего, без меня все равно не начнут! — улыбнулся Василий Иванович.

Постеснявшись объяснять причину возвращения, он молча прошел в свою комнату и, надев пояс, и бегом — Настя была права, он действительно мог опоздать! — направился на автобусную остановку.

…Желающих попасть на открытый урок, где будет присутствовать сам министр, было столько, что, наверное, нужно было попросить учеников выйти из класса, чтобы уместить всех!

И хотя пропустили только избранных, все равно помещение оказалось переполненным.

Министр, решив, очевидно, показать образец зарождавшейся в стране «демократии», занял место на самой последней парте.

— Давненько я тут не сидел! — благодушно заметил он и подмигнул вынужденному уступить ему почти все место ученика: — Что, двоечник?

— Нет, отличник! — с гордостью ответил тот.

— А в мое время на «камчатке», как мы называли последнюю парту, сидели одни только двоечники!

— И вы тоже? — простодушно спросил ученик.

— С чего ты взял? — нахмурился министр, заметив невольные улыбки на лицах слушавших этот разговор.

— Так вы же сами сказали, что давно не сидели на последней парте!

Министр кашлянул в кулак, будто поперхнулся, и взглядом разрешил расположившемуся через проход директору школы начинать.

Тут же раздался показательно долгий, громкий звонок, и Василий Иванович, поздоровавшись с гостями и учениками, начал урок.

За двадцать минут он кратко и емко изложил весь учебный материал и сказал:

— Остальное вы можете прочитать в учебнике. А я поведаю вам то, чего пока нет в школьной программе.

— Интересно-интересно! — в полной тишине прозвучал голос министра. — И что же это мы, по-вашему, не доработали?

— Самое главное! — ответил ему Василий Иванович и, обращаясь к классу, продолжил:

— Очевидно, не многие из вас знают, я сам только недавно узнал об этом, что в нынешнем году исполняется 1000 лет, как была крещена Русь. Окончание этого урока мне и хотелось бы посвятить этому великому историческому событию. Сейчас я передам вам византийскую монету того самого времени. Подержав ее в руках, вы сможете как бы прикоснуться к тем далеким годам, когда ее держали современники великого князя Владимира, а значит, и лучше поверить в то, что тогда происходило на берегах седого Днепра!

Василий Иванович говорил о том, что выйдя из Днепра, как из купели святого крещения, русский народ получил от Бога величайший дар — крепкую, или как говорили тогда, неблазненную, живую веру в Него. Эта вера передавалась из поколения в поколение. Только о ней и думали, только ею и жили русские люди. Она помогала им переносить величайшие страдания и несправедливости: междоусобицы, татаро-монгольское иго, смуту начала 17-го века…

— Без нее невозможно понять нашей истории! — сказал он и увидел, как вдруг похолодели глаза продолжавшего еще благодушно улыбаться министра. — Вот эта монета!

Василий Иванович пустил по рядам медный фоллис конца 10-го века. Ученики, внимательно разглядывая его, бережно передавали дальше. Так он дошел до последней парты и отличник с уважением протянул его министру. Министр взял монету, посмотрел на нее и, словно обжегшись, отдал ее директору школы. Тот замешкался, и фоллис упал на пол.

— Осторожнее! Разобьется!!! — раздалось сразу несколько детских голосов.

— Ничего страшного! — успокаивающе улыбнулся Василий Иванович. — Честно говоря, в прошлый раз, когда вы уронили афинскую тетрадрахму, я… обманул вас, за что и прошу сегодня прощения. Такие монеты не разобьются, даже если уронить их с пятого этажа. Но к этой, вы правы, нужно действительно относиться осторожно и даже с благоговением — ведь на ней изображен Иисус Христос!

Стараясь поменьше смотреть на министра, который уже с нескрываемым недовольством взирал на него, Василий Иванович продолжал:

— Итак, наши предки на протяжении этих столетий, трудились, неопустительно ходили в воскресные дни и по великим праздникам в храм, воевали, когда нужно было отстоять свою родину, снова трудились. А каким же у них был отдых? Чем жили они, когда не было ни телевизора, ни кинотеатров?

— Ни футбола! — подсказал один из самых бойких учеников.

— Да, тогда играли в лапту! — согласился Василий Иванович. — Так чем?

И сам же ответил:

— Любимым занятием наших прапрадедов и прапрабабушек было святоотеческое чтение. Летом, в страдную пору, им было, конечно же, некогда. Но в долгие зимние вечера они собирались вокруг лучины и тот, кто был обучен грамоте, читал или пересказывал по памяти жития святых и другие духовные книги.

Василий Иванович поднял с учительского стола и показал классу полученную от старичка-искусствоведа книгу.

— Одну из них мне удалось недавно достать на недолгое время. Я постараюсь вкратце прочитать ее вам, и, надеюсь, вы поймете, почему. Она называется «Житие преподобного Василия Нового и видение ученика его Григория о мытарствах преподобной Феодоры».

На последних партах началось какое-то шевеление.

Стараясь не обращать на это внимания, Василий Иванович раскрыл книгу и, выбирая основное, стал то читать, то пересказывать:

— В царствование благочестивых византийских императоров Льва Премудрого и брата его Александра — это конец девятого-начало десятого веков — в далекой уединенной пустыне проводил подвижническую жизнь преподобный Василий Новый. У него был ученик — Григорий. А еще — прислужница Феодора. Приняв иноческий чин, она умерла, точнее, мирно отошла ко Господу. Все, знавшие ее, были огорчены этой кончиной — так много добра сделала она в жизни. А Григорию очень захотелось узнать, какой участи удостоилась Феодора и причислена ли она к лику святых праведников или нет… Будучи мучим таким вопросом, он обратился с ним к преподобному Василию. Тот внимательно выслушал его, помолился Богу и сказал: «Ты увидишь ее сегодня, если с верою просишь и не сомневаешься в возможности исполнения просимого!»

И было после этого Григорию следующее видение….

Ему явилась Феодора и стала рассказывать, что с ней произошло после смерти. Светозарные Ангелы приняли ее на свои руки и начали возносить на небо. Оглянувшись назад, она увидела тело свое, лежавшее неподвижно. Бездушное и бесчувственное, оно лежало, словно одежда, когда ее бросают, раздевшись, и потом, став перед нею, смотрят на неё.

Когда святые Ангелы несли Феодору, то приступили злые духи и, показывая свои хартии, закричали: «Отдайте ее нам, потому что у нее много грехов! Она — наша!» В ответ на это Ангелы предоставили все те добрые дела, которые когда-либо совершила Феодора: когда дала бедному хлеба, или напоила жаждущего, или посетила больного, или в темнице заключенного… когда с усердием ходила в церковь, или дала путникам покой в своем доме… когда примирила кого-либо из враждовавших, или пролила слезы на молитве… когда переносила с терпением неприятности, или утвердила в вере людей маловерующих… когда постилась, исповедовалась и причащалась Христовых Таин… когда старалась не слышать празднословия, клеветы и лжи…

Все эти добрые дела были противопоставлены грехам, записанным в хартии, и превозмогли их. Ангелы понесли Феодору дальше вверх на небеса, как бы восходя по воздуху. Но тут одно за другим им стали встречаться мытарства…

— Это нечто вроде застав или таможен, которые встречают на своем пути души умерших людей, — объяснил Василий Иванович, благодаря книге уже точно знавший, что такое мытарства. — Мытарями у древних евреев назывались лица, назначаемые римлянами для сбора податей и пошлин. Стараясь извлечь для себя большую выгоду, они прибегали иногда даже к истязаниям. Эти мытари собирали пошлины с привозимых товаров на особых таможнях, или заставах, которые назывались мытницами, или мытарствами. Отсюда христианские писатели позаимствовали наименование для мест воздушных истязаний душ умерших.

Василий Иванович оглядел учеников — некоторые слушали его, что называется, с открытыми ртами — и продолжил:

— Первым мытарством, встретившимся Феодоре, и с которым неминуемо столкнется каждый из нас — было мытарство празднословия и сквернословия. Здесь злые духи потребовали отчета за каждое праздное и тем более ругательное слово, за дурные песни, неприличный смех и насмешки… Многое из этого было давно забыто Феодорой, но злые духи помнили всё! К счастью, Ангелы сумели защитить каявшуюся в жизни в этих грехах и вообще не отличавшуюся многословием Феодору, и они продолжили путь…

— До второго мытарства? — нетерпеливо воскликнул кто-то из девочек.

— Да, — подтвердил Василий Иванович. — Оно называется — мытарством лжи. Я думаю, мне не стоит долго останавливаться на нем. Вы сами хорошо знаете, что такое ложь. Но отныне теперь помните, насколько она опасна для человека! Далее шло мытарство осуждения и клеветы. За ним — объядения и пьянства. Потом — пятое мытарство лености. И шестое — воровства…

— Это что такое! — неожиданно прервал чтение возмущенный голос министра. — Думаете, раз в этом году 1000-летие крещения Руси, так вам уже все позволено?!

Василий Иванович оторвал глаза от книги и увидел, что на последней парте было уже не шевеление, а движение. Шторм! Цунами!!!

Ставший уже багровым, министр наклонился к директору школы и о чем-то грозно вопрошал его. Тот виновато разводил руками.

— Скажите, — грозно обратился тогда уже напрямую к Василию Ивановичу министр. — И сколько у вас этих, так называемых, мытарств?

— Двадцать! — с готовностью ответил тот.

— И вы что, все их собираетесь освещать?!

— Да, если, конечно, успею!

— А если нет?

— Тогда продолжу в конце следующего урока!

— А-а, ну-ну! — ничего хорошего не предвещающим тоном гневно бросил министр, поднялся из-за маленькой парты и тяжелыми шагами направился вон из класса.

Следом за ним — директор и вся свита.

— Чего это они? — после того как Василий Иванович разрешил классу сесть, спросил бойкий ученик.

— Наверное, думают, что их самих минуют эти мытарства! — пожав плечами, задумчиво ответил он. — А может, просто неинтересно…

— А нам — интересно! — закричали ученики.

— Продолжайте!

— Пожалуйста…

9

В любой момент в класс мог ворваться директор…

— Хорошо! — согласился Василий Иванович.

И тут прозвенел звонок.

В коридоре послышался топот множества ног.

Василий Иванович с сожалением развел руками и закрыл книгу.

Он уже собрался положить ее в портфель, но его остановили ученики.

— Василий Иванович! — загомонили они. — Мы еще посидим — продолжайте!

— Этот урок — последний!

— Последний, говорите? — рассеянно переспросил Василий Иванович.

Ему невольно вспомнился вид министра, и он неожиданно подумал: а вдруг, и правда, этот урок для него последний?

«Тем более нужно успеть дочитать до конца!» — решил он и, снова раскрывая книгу, сказал:

— Хорошо! Только, если кому из вас тоже неинтересно или кто-нибудь очень торопится, пожалуйста, я не задерживаю!

— Мне на тренировку, простите! — тут же поднялся и выбежал из класса бойкий ученик.

— И я тоже спешу! Но я обязательно достану эту книгу и сам прочитаю — потом! — с неохотой взяв портфель, тоже покинул класс отличник.

Следом за ним вышло еще несколько учеников.

Большая часть осталась в классе.

Василий Иванович, одобрительно кивая, оглядел их и с сожалением покачал головой:

— Жаль, что остальные ушли… И я, словно нарочно, торопясь, пропустил очень важное место в книге! А ведь его тоже следовало бы знать каждому человеку, неважно — министр это или пока еще ученик!

— Какое место? — заволновались дети и принялись упрашивать:

— Так прочитайте!

— Пожалуйста…

— Вы же сами сейчас сказали, что мы тоже должны знать!

— Конечно! — улыбнулся Василий Иванович. Перелистнул страницу назад и прочитал:

«— Видишь, Феодора, — сказал один из Ангелов, — что приходится испытывать душе умершего, когда она проходит все эти мытарства и встречается со злыми духами и князьями тьмы?

— Да, — отвечала Феодора. — Я видела и ужасно перепугалась. Мне думается: знают ли находящиеся на земле люди, что ждет их здесь, и с чем они встретятся по своей смерти?

— Да, они знают, — сказал Ангел. — Но наслаждения и прелести жизни так сильно действуют на них, так поглощают их внимание, что они невольно забывают о том, что ждет их за гробом. Добро тем, которые помнят Священное Писание и творят милостыню, или совершают какие-либо другие благодеяния, которые впоследствии могут искупить их от вечных мук ада. Тех же людей, которые живут небрежно, как будто бессмертные, думая только о благах чрева и гордости, — если их внезапно застигает смерть, то окончательно погубит, так как они не будут иметь в защиту себя никаких добрых дел. Души тех людей темные князья сих мытарств, сильно измучив, отведут в темные места ада и будут держать их там до пришествия Христова…»

Василий Иванович, оторвавшись от текста, посмотрел на учеников: все ли понятно? И, не слыша вопросов, вернулся к тому месту, на котором остановился до этого:

— Седьмым было мытарство сребролюбия и скупости. Его Феодора прошла без задержания, потому что, по милости Божией, никогда в жизни не заботилась о многом приобретении и не была сребролюбива, довольствуясь тем, что давал Бог. Наоборот, усердно делилась всем, что имела, с нуждающимися людьми. Далее шли мытарства: восьмое — лихоимства, то есть грехов взяточничества и лести; девятое — тщеславия, десятое — зависти.

— Что и завидовать тоже грех? — поднимая руку, невинно спросила сидевшая на первой парте красивая ученица.

— Конечно! — воскликнул Василий Иванович и с жаром принялся объяснять: — Даже по земным понятиям, зависть — это порок. Из-за нее начинается вражда, споры, возникают страшные войны…

Он хотел продолжить, но у задавшей вопрос ученицы были свои причины задать его.

— А что же тогда Семенова, завидует мне, что я лучше нее учусь? — перебивая учителя, спросила она, победно косясь на свою соседку по парте.

— А ты вечно лжешь и за это останешься навсегда на втором мытарстве! — не осталась в долгу та. — Так что мы еще и в аду вместе будем!

Василий Иванович огорченно покачал головой и сказал:

— Только тот, кто не знает правду об аде, может так беспечно говорить о нем!

— А вы там были, что так говорите? — снова подняла руку красивая ученица.

— Нет, — честно признался Василий Иванович. — Но о его существовании и о том, что он из себя представляет, знаю из таких источников, которые достовернее всех школьных учебников и пособий для учителей, вместе взятых! А им же вы доверяете?

— Да не слушайте вы их, Василий Иванович! — послышались голоса. — Им бы все только хихоньки, да хаханьки!

— Продолжайте!

— Пожалуйста…

— Хорошо, — улыбнулся просящим ученикам Василий Иванович. — Следующим на пути Феодоры было одиннадцатое мытарство — гордости. Она, как монахиня, стяжавшая подлинное смирение, и постоянно помнившая о Боге, прошла его совершенно без остановки. Но, — он поднял глаза от текста и внимательно посмотрел на учеников. — Сможем ли мы так легко пройти его? С детства нам внушают: ты у меня самый красивый, самый лучший, стань первым, опереди всех, не уступай, победи… В итоге человеческое «я» в сердце вырастает до таких размеров, что в нем уже не остается место для того, Кто должен всецело его занимать, — для Бога!

Василий Иванович оглядел притихший класс. В глазах одних учеников была задумчивость, другие явно не соглашались с тем, что только услышали, третьи тянули руки, чтобы что-то спросить. Но времени уже не было. В любой момент в класс мог ворваться директор и прекратить урок. А ему нужно было успеть сказать — всё. И, уж если останется несколько минут, остановиться на частностях!

И он, словно не замечая этих рук, снова углубился в книгу:

— Далее шло мытарство гнева. Счастлив человек, который, живя, не испытал его. Как вы на собственном опыте знаете, скорее, бывает наоборот. Старейший из злых духов, находившийся здесь и сидевший на престоле, исполненный ярости и гордости, с гневом приказал находящимся тут слугам мучить и истязать Феодору. Ее обвиняли в каждом слове, которое она когда-либо произносила с гневом и яростью, в каждом гневном поступке. Но к счастью, Ангелам удалось защитить ее, и, поднявшись еще выше, они встретили тринадцатое мытарство — злопамятства. Только то, что Феодора при жизни питала любовь ко всем: и к великим, и к малым — и никогда не мстила другим за зло, помогло ей, и она без задержки пошла дальше.

«Умоляю тебя, — обращаясь к сопровождавшему ее Ангелу, осмелилась спросить Феодора, — скажи мне, откуда эти злые духи знают, кто и что сделал в жизни дурного?»

«Всякий христианин при святом крещении приемлет Ангела Хранителя, который невидимо оберегает его от всего греховного и наставляет на все доброе, записывая все добрые дела, совершенные этим человеком, — ответил Ангел. — С другой стороны, злой ангел в течение всей жизни следит за злыми делами человека и записывает их в своей книге, или, как называли ее раньше, — хартии. Он записывает все грехи, в которых, как ты могла убедиться сама, испытываются люди, проходящие мытарства и направляющиеся на небо. Грехи эти могут возбранить душе вход в рай и низвергнуть прямо в бездну, в которой живут и сами злые духи. Там эти души будут жить до второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа, если не имеют за собой благих дел, которые могли бы вырвать их из этого вечного плена…»

— После четырнадцатого мытарства — разбойничества, в котором также испытываются и те, кто с гневом толкал или бил кого-либо — Феодора внезапно оказалась в мытарстве чародеяния. Она прошла его без труда. Но горе тем, кто обращается за помощью к так называемым экстрасенсам, колдунам и бабкам, кто пользуется астрологическими прогнозами и магией. Если не исповедать этот грех священнику и после этого больше не делать его, то можно остаться там навсегда! Следующими тремя мытарствами были мытарства блуда…

После этих слов, в классе послышались покашливания, перешептывание и вообще началось оживление.

— А почему их так много на одну тему? — спросил, прячась за спины сидящих впереди, кто-то с последних парт, и Василий Иванович ответил:

— Потому что, к сожалению, человечество буквально погрязло в этих плотских грехах. Пока мы не будем подробно говорить о них. Вам нужно только знать, что необходимо стараться держать себя в телесной чистоте и избегать всяких развратных, порочных фильмов, книг и разговоров. А еще помнить то, что сказал Ангел Феодоре после того, как они миновали эти мытарства:

«Знай, Феодора, — сказал он, — что редкая душа проходит свободно мимо этих мытарств. Большая часть, дошедши сюда, погибает. Власти блудных мытарств хвалятся, что они одни более всех прочих мытарств пополняют число душ во аде!»

— Следующим было девятнадцатое мытарство, которое носит название — «идолослужение и всякие ереси». Здесь Феодору не в чем было обвинить, и она скоро миновав его, дошла до последнего мытарства.

— Слава Богу! — обрадовались ученики.

— Наконец-то!

— Ну, уж теперь все ее страхи позади!

— Не скажите! — возразил Василий Иванович. — Это было мытарство немилосердия и жестокосердия. Здесь записаны все немилостивые, жестокие, суровые и ненавидящие других люди. Когда кто не следует заповеди Божией и немилосерд, то душа этого человека, придя в это мытарство, будет подвергнута различным истязаниям и брошена в ад. Такую душу Бог не помилует, так как она ни убогому не подала кусок хлеба, ни нищего не успокоила, ни болящего не посетила, не помиловала слабого и обиженного, если не делом, то хотя бы словом утешительным, и в его горе не поскорбела вместе с ним, но, наоборот, совершала все противоположное.

Василий Иванович перевел глаза от текста на класс и, сам ужасаясь выводу, тихо спросил:

— Представляете, как это страшно — пройти все мытарства и погибнуть на самом последнем от того, что не имели в своем сердце любви к ближнему?…

— Да-а! — покачала красивая ученица и примирительно тронула локоть соседки: — Нет, давай лучше жить дружно!

— Давай! — кивнула та и тоже тихонько пожала ей локоть…

Василий Иванович улыбнулся, глядя на них, и сказал:

— Ну вот, собственно, и все, что я хотел вам сегодня сказать.

В классе воцарилась полная тишина. Молчали даже две соседки на первой парте. И только одна из девочек, которая особенно просила его продолжать, порывисто встала и буквально так и впилась глазами в учителя:

— Василий Иванович! — пролепетала она. — То, что вы нам рассказали, это так ново и страшно… Но что же может спасти нас от этих воздушных мытарств? Скажите! Пожалуйста…

— Да! Что? — раздались взволнованные голоса.

— Скажите!

— Пожалуйста…

Василий Иванович закрыл книгу и высоко поднял ее над головой:

— Покаяние!

— Покаяние?

— А что это такое?

В коридоре послышались шаги. «Директор?» Нет — прошли мимо…

Но все равно нужно было спешить… И Василий Иванович решил довести ученикам только суть этого слова.

— Если обратиться к первоисточнику, — сказал он, — и перевести это слово с греческого, то оно означает «изменение» или, я бы добавил, «исправление». Следовательно, покаяние должно быть не только в одном желании и словах, но и на деле. Желаю вам всем самым серьезным образом подумать над этим и — сотворить достойные плоды покаяния! Вот, собственно, и все, что я хотел вас сегодня сказать…

— А оценки…

— Оценки за эту тему вы будете ставить?

— Нет, — покачал головой Василий Иванович. — Оценки вам буду ставить уже не я…

— А кто же?

— Сам Бог!

Василий Иванович еще раз внимательно оглядел учеников — все ли они поняли? — и, видя задумчивые лица, сказал:

— До свидания!

Открытый урок был окончен.

Отпустив учеников, Василий Иванович направился в учительскую. Преподаватели смотрели на него со страхом. Причину этого он понял, когда в учительскую вошел весь какой-то поникший директор и сказал:

— Ну что, Василий Иванович, доигрались? Вы уволены! Трудовую книжку можете получить, как только в ней будет сделана соответствующая запись!

— А кто же теперь будет преподавать историю — вы? — еще не понимая до конца услышанного, машинально уточнил Василий Иванович.

— Увы! — развел руками директор школы.

— Но почему?

— А потому что я тоже уволен!

10

«Что это — конец?» — только и успел подумать Василий Иванович.

Из школы, несмотря на то, что все кончилось так плачевно, Василий Иванович вышел в приподнятом настроении. Ноги сами понесли его в храм, к старцу.

Он вошел в церковный двор, и тут из окошка киоска, где продавались иконы и книги на духовные темы, его вновь окликнула женщина.

— Вы к отцу Пафнутию?

— Да! Можно идти прямо к нему? — обрадовался Василий Иванович, но та вдруг ответила:

— Батюшки сегодня нет. Но он велел передать вам вот это!

И, выйдя из киоска, протянула Василию Ивановичу… носовой платок.

— Зачем? — недоумевая, посмотрел на него тот и услышал.

— Не знаю. Только отец Пафнутий ничего зря не дает! Может, простуда у вас будет, а может, чтобы слезы вытирать!..

Продолжая размышлять, что бы все это могло значить, Василий Иванович дошел до площади, сел в автобус, доехал до своей остановки… И тут с ним едва не случилась беда.

Когда он переходил дорогу, из-за поворота неожиданно вылетела легковая машина. Увеличиваясь в размерах, она понеслась прямо на него, и… Василий Иванович даже опомниться не успел, со страшной, жесткой силой ударила его в бок, и он покатился по грязному, мокрому асфальту…

«Что — конец? — только и успел подумать он и удивился: — Неужели все это так быстро и просто?»

Но это был не конец. К нему подбежали люди, помогли подняться. Они о чем-то расспрашивали. Кто-то советовал вызвать скорую помощь… кто-то милицию…

— Да нет-нет! Все в порядке! — поднявшись, поблагодарил он и, прислушавшись к себе, с удивлением понял, что у него и впрямь ничего не отбито и не поломано.

«Жив! Жив!!!» — блаженно улыбаясь, продолжил он путь, и вдруг ему показалось, что в глубине поворота, откуда вылетела сбившая его машина, тронулась с места и нырнула в проулок еще одна — очень похожая на машину Градова.

Вернувшись домой, он решил ничего не говорить обо всем Насте и на все ее охи и ахи сказал, что, поскользнувшись, упал в лужу.

— Ох, горе ты мое, рассеянное! — покачала головой Настя и, помогая ему снять грязный пиджак, спросила: — Ну, и как твой урок?

— Не хочу хвастать, — ответил Василий Иванович. — Но, по-моему, это был лучший урок в моей жизни!

— Правда?!

— Да, это была прекрасная лебединая песнь!

— Почему лебединая? — не поняла Настя, и тогда он прямо сказал. — Потому что меня уволили и, как я понимаю, с «волчьим билетом», то есть, без права больше преподавать в школе.

Оставив застывшую посреди коридора Настю, Василий Иванович прошел в свою комнату. Здесь он принялся раздеваться, размышляя, как бы незаметно принести теперь из аптечки на кухне йод или зеленку, и вдруг с изумлением обнаружил, что на теле нет ни единой царапины! Была лишь одна крошечная ссадинка на коленке — как свидетельство того, что происшедшее было на самом деле.

А сам удар, как он понял только теперь, пришелся точно в то место, где был шелковый пояс.

«Неужели это он спас мне жизнь?» — ахнул Василий Иванович. Но тут раздался звонок, и вслед за ним — голос Насти:

— Это тебя! Володька…

Василий Иванович быстро оделся и выбежал в коридор.…

«Хорошо, когда у тебя есть друг, с которым можно поделиться всем!»

Унеся телефон к себе в комнату, он все равно, прикрывая трубку рукой, чтобы не слышала Настя, тихонько рассказал ему все: про увольнение, и министра, о том, случившемся на дороге, и что, кажется, видел машину Градова…

— Да-а… — внимательно выслушав его, протянул Владимир Всеволодович. — Как бы все это не кончилось плачевно! Ведь так могут и в психбольницу забрать! Но больше всего мне не нравится эта машина… Вот что, спрячу-ка я тебя в Крым!

— Куда-а?!

— В археологическую партию. Недалеко от Корсуня, где был крещен великий князь Владимир. Сам я поехать туда пока не могу. Но возглавляет ее Исаак Абрамович. Да-да, тот самый золотой жук, что поставлял нам монеты! Я предупрежу, чтобы тебя там не ставили на тяжелые работы, и ты будешь у него под надежной защитой. Если только… Впрочем, не стоит об этом по телефону! Тем более что я через полмесяца приеду в качестве его заместителя, и ты будешь под крылышком уже у меня!

— Но погоди, зачем уезжать так далеко и надолго! Я ведь и дома могу отсидеться!

— Тут все знают, где ты: дома или в клубе, а там — ищи ветра в поле!

— Ну, нет… — вспомнив про клуб, расстроился Василий Иванович. — Да как же я без него столько времени?

— Ничего, — успокоил его Владимир Всеволодович. — На раскопках у тебя каждый день вместо клуба будет. Знаешь, сколько монет там можно найти!

— Но ведь все их придется сдавать?

— Разумеется!

— Вот видишь… И потом, ты, кажется, забыл, что я не один! — ухватился за спасительную мысль Василий Иванович. — Что скажет по этому поводу Настя?..

— Скажу, что не против! — раздался вдруг за дверью голос Насти. — Прости, я проходила мимо, услышала фамилию Градова, остановилась и… все слышала! — входя, виновато сказала она и вздохнула: — Поезжай! Иначе тебя, и правда, упекут в тюрьму или психбольницу. А то, не дай Бог, и еще хуже может случиться…

— Да что может быть хуже?

— А то! Думаешь, с машиной все было случайно?

— Ну, не буду мешать Насте вразумлять тебя, а тебе самому — собираться! — с усмешкой сказал Владимир Всеволодович и, уже не терпящим возражений тоном, предупредил: — Выезд сегодня вечером. Билет куплю. С Исааком Абрамовичем тоже договорюсь. Телефона у него нет. Но рация, на всякий случай — все же иногда находим ценные вещи и нужна связь с милицией — имеется!

Глава пятая

С чистого листа

1

Стас раскрыл молитвослов…

«А отчаянный был все-таки этот Василий Иванович — отец Тихон! — с восторгом подумал Стас. — Тихоня-тихоней, а надо же — не побоялся самого министра!»

«Ох!.. — вспомнив про то, что говорилось на открытом уроке о воздушных мытарствах, вдруг похолодел он. — Так они же и меня не минуют! И что — мне, как и всем, предстоит проходить все эти двадцать мытарств?! Но я ведь завалюсь на первом же мытарстве! Добрых, творимых ради Христа, дел нет… Грехов через край — один только побег от родителей чего стоит!»

Стас озадаченно почесал висок и задумался:

«Постой-постой… После исповеди названные грехи исчезают из хартий злых духов… Завтра в храме исповедь…и если я… Ну, конечно! И как это я сразу не догадался?! Вот он выход — от воздушных мытарств! Исповедь и покаяние!»

Только тут оценив совет Вани, Стас положил перед собой чистый лист бумаги и вывел: «Согрешил и каюсь».

Затем записал несколько грехов: лгал, осуждал, ругался, поссорился с родителями…

Потом остановился и задумался — «Грехов, вроде, не счесть, точно знаю, а что дальше писать — не пойму…»

Ни одна мысль не шла больше в голову. И это после всего того, что стало известно ему из дневника-тетради отца Тихона! Впрочем, одна была:

«Пожалуй, и правда, нужно начинать постоянно ходить в храм и читать молитвенное правило… Правило?»

Стас бросился за молитвословом, который был у него в куртке и в полутьме больно ударился об угол стоявшей в коридоре обувной полки…

Хромая, он вернулся в свою комнату и со стоном опустился на стул.

— Да… пробормотал он. — Все у меня не как у людей! Положено, конечно, читать правило, стоя, но первый раз хоть сидя его почитаю…

Стас раскрыл молитвослов, но тут к нему подбежал и запрыгнул на колени, спавший до этого на кровати, котенок.

— А ты куда? Только тебя не хватало! — возмутился он. — Разве не видишь, что мне правило надо читать?

Но котенок, не обращая внимания на хозяина, лег прямо на больную ногу, немного поскребся по ней коготочками и уснул… Как ни странно, коленка после этого немного утихла. Стас хотел даже подняться из-за стола, но жаль было сбрасывать на пол котенка. Так, сидя, он и прочитал все вечернее правило. А когда дошел до повседневного исповедания грехов, то воскликнул:

— Так вот же они, все грехи!

Не долго думая, он переписал в листок все грехи из молитвослова, и удовлетворенно потер ладони:

— Ну вот, теперь тем, кто обманывал меня и записывал все это в свои хартии, нечего будет предъявить мне. То-то вытянутся их физиономии, или что там у них, когда они заглянут в них после завтрашней исповеди! А я начну свою жизнь — с чистого листа!

Стас аккуратно сложил листок и посмотрел на тетрадь:

— Как жаль, что у меня с самого первого класса не было такого учителя, как Василий Иванович! А то ведь попадаются все такие, которые, наоборот, только уводят от Бога!

Тут неожиданно пришла на ум стихотворная строчка. За ней вторая… третья… четвертая… Стихи, словно бы сами, полились из него, и он, чтобы не забыть, принялся записывать:

Как уводили нас от Бога –

За годом год, десятки лет,

Уча со школьного порога,

Что Бога не было, и нет!..

Написав стихотворение, Стас поднялся из-за стола и удивился тому, что ушибленная нога совсем перестала болеть. Он слышал, что бывают кошки, которые лечат. Но чтобы котята… «Что ж из него дальше тогда будет?» — покачал головой он и осторожно положил котенка на кровать. Затем лег сам, но спать не хотелось.

И тогда он прибегнул к давнему испытанному средству: снова включил свет и взял тетрадь…

2

Исаак Абрамович подвел Василия Ивановича к месту раскопа…

Лагерь археологической партии располагался в двух-трех километрах от ближайшего села.

Исаак Абрамович встретил Василия Ивановича с распростертыми объятьями:

— Знаю! Предупрежден! Добро пожаловать! — обрадованно затряс он руку бывшего учителя и, словно это было в клубе, шепнул: — Есть очень интересная монета. Сохранность, правда, не очень, к тому же еще не чищенная. Но зато чеканка города Корсунь времен крещения Руси — как раз по вашей теме! Не желаете?

— Да я, собственно, заказ уже сдал! — виновато улыбнулся Василий Иванович и, подумав, добавил: — Разве что для себя…

— Ну, если, это лично для вас, то я и цену сбавлю. Всего тридцать рублей! — сказал Исаак Абрамович, протягивая мелкую медную монету, на которой было что-то похожее на якорь или крест. Точнее определить было нельзя — слишком она оказалась затертой и грязной.

«Ничего себе «всего»! Ей же красная цена полтора рубля, а то и того меньше!» — возмущенно подумал Василий Иванович, но, не желая с первого дня спорить со своим новым начальником, взял монету и протянул деньги.

— Только меньше показывайте ее здесь! — оглядевшись, не заметил ли кто этого, предупредил Исаак Абрамович. — А то по грязи и патине сразу поймут, что из нашего раскопа.

— А что — она, и правда, из нашего? — насторожился Василий Иванович.

— Пошутил-пошутил! А заодно, простите, и вас на честность проверил, — сразу заулыбался Исаак Абрамович и успокоил: — Конечно же, нет! Здесь, в селе, местные жители, знаете, сколько таких во дворах и огородах находят? Но все равно лучше молчать — мало ли что наши подумают…

Продав монету, начальник экспедиции показал Василию Ивановичу лагерь:

— Здесь столовая, тут жилые палатки, — объяснял он. — Туалет, простите, пока еще вон за теми кустами. Но будет и деревянный. Мы ведь еще только разворачиваемся. В прошлом году прямо в селе копали. А это — командирская палатка. Будете жить в ней вместе со мной на месте Владимира Всеволодовича. А когда он приедет, что-нибудь придумаем. Если трудно будет в походных условиях — снимите себе за копейки комнату в деревенском доме! Видите — все условия для вас!

Исаак Абрамович подвел Василия Ивановича к обширному месту раскопа, где на приличном расстоянии друг от друга работали несколько человек, и уже начальственным тоном сказал:

— Все, что найдете, складывайте под навес около столовой. Но если попадется что-то особенно ценное, то немедленно несете его лично мне!

— Простите, — уточнил Василий Иванович. — А что вы конкретно имеете в виду под особенно ценным?

— Ну, например, это может быть золотая монета или бронзовая статуэтка! — охотно ответил Исаак Абрамович, и в глазах его появился жадный блеск. — Накладки с драгоценными камнями, любые предметы из золота и серебра, подвески, перстни, геммы — это такие прозрачные агатовые или сердоликовые вставки в перстни с изображениями…

— Я знаю! — вежливо заметил Василий Иванович.

— Ах, да! Владимир Всеволодович говорил, что вы кандидат исторических наук, — вспомнил Исаак Абрамович и, подводя нового работника к месту раскопа, где трудилось несколько человек, усмехнулся: — Тогда коллега, мне нечего объяснять вам! Берите лопату и — начинайте!

Так началась работа Василия Ивановича в археологической партии. С юности он мечтал стать археологом, но даже и помыслить не мог, чтобы эта мечта осуществилась таким образом!

Утром, после легкого завтрака, все принимались за работу. Рабочие и младшие научные сотрудники копали землю, тщательно исследуя каждый ее комок, осторожно счищали щетками с находок пыль и грязь. А Исаак Абрамович изучал их под навесом за большим столом.

Потом был обед. Причем, узнав, что красивые глиняные тарелки, из которых едят бывалые археологи — из недавно раскопанной могилы времен Древнего Рима, Василий Иванович попросил для себя обычную эмалированную миску. Куда только его любовь ко всему старинному подевалась!

По вечерам у костра, после ужина, вспоминали прежние раскопки, рассказывали разные страшные и смешные истории.

Однажды, когда зашла речь о древнем обычае — тризне, Василий Иванович спросил, а нет ли в этих краях курганов.

— А это ты у Семеновича спроси! — с какой-то загадочной усмешкой подсказали ему, и он, не замечая этого, простодушно обратился к рослому мужчине, который был у Исаака Абрамовича, помимо основной работы, еще и завхозом:

— Простите, Андрей Семенович, я насчет курганов хотел спросить…

— Что? — вздрогнул тот.

— Курганы здесь, говорю, поблизости есть? — повторил Василий Иванович, чувствуя себя почему-то неловко.

— А как же не быть!

— И вы их тоже раскапывали?

Андрей Семенович как-то странно посмотрел на новенького, зябко повел плечами и ушел куда-то — посидеть один.

— Что это с ним? — удивился Василий Иванович. — Я его чем-то обидел?..

— Да нет! — засмеялся Исаак Абрамович, строго грозя пальцем тому, кто посоветовал ему обратиться с этим вопросом к его завхозу. — Просто однажды он решил попытать счастья на этих курганах. Ручищи у него, сами видели, какие. Докопался однажды вечером до главного. То есть до места захоронения скифского царя или его вельможи. Собрался поутру продолжить работу, да ночью они вдруг явились к нему.

— Кто?!

— Кто-кто… Скифы!

— Как это явились?

— А вот так. Как живые. А может, и правда, живые… И строго-настрого запретили ему копать дальше!

— Да разве такое может быть? — засомневался Василий Иванович. — Может, это он пошутил?

— Да вы что! Лучшее подтверждение его правдивости — он сам! Видели, как среагировал только на один ваш вопрос о курганах?

— А как мы проезжаем мимо них, так вообще закрывает глаза! — принялись на все голоса подтверждать археологи.

— И с тех пор он не то, что видеть курганы — слышать не может о них!

3

Только тут до Василия Ивановича дошло то, что ему предлагалось…

Прошло несколько дней. Василий Иванович познакомился со всеми участниками экспедиции. Ему очень хотелось найти что-то особенное. Но попадалось, несмотря на все старания, самое простенькое: глиняные черепки, осколок ключа, дешевые бусинки, которые он все равно фотографировал на память прихваченным из дома фотоаппаратом.…

Он по-прежнему утром и вечером читал молитвенное правило. Два воскресенья подряд, отпросившись у Исаака Абрамовича, ходил в храм.

И, наконец, когда казалось, что так и будут попадаться все эти, потерявшиеся еще при жизни их владельцев предметы, на которые Исаак Абрамович не обращал никакого внимания, произошло долгожданное…

Среди небольших глыб, бывших когда-то фундаментом каменного дома, вдруг что-то блеснуло. Очевидно, там был подвал, и хозяин вполне мог спрятать здесь что-нибудь ценное.

Василий Иванович, поднатужившись, отодвинул глыбу, достал что-то металлическое, плоское, очистил от земли и… на солнце вспыхнул и засиял большой золотой крест с рубиновыми камнями!

Сфотографировав его, он, как было приказано, сразу понес находку начальнику партии.

— Ух ты! Вот это да… — позабыв про начальственную стать и ученую важность, ахнул тот, мгновенно положил крест под лист бумаги и протянул Василию Ивановичу великолепную медную монету Пантикапея. На одной ее стороне был изображен кудрявый Пан с рожками, на обороте — лук со стрелами. — А это — вам!

— Что это? — не понял Василий Иванович.

— Вознаграждение. Премия!

— За что?

— За такую прекрасную находку. И — за молчание! — многозначительно добавил Исаак Абрамович, красноречиво прикладывая к губам палец.

Только тут до Василия Ивановича дошло то, что ему предлагалось. Он вспомнил слова друга о начальнике экспедиции. Про золотого жука и так далее… И понял все.

— Простите, Исаак Абрамович, но я так не могу! — протягивая монету обратно, сказал он. — И участвовать в этом не буду!

Начальник экспедиции отвел его руку и недоуменно спросил:

— Да в чем, собственно, вы не хотите принимать участие?

— В воровстве. И если хотите — в преступлении.

— Да какое же здесь преступление? — засмеялся Исаак Абрамович.

— Крест найден в земле и по праву должен принадлежать государству!

— Ах, вот оно что! Но тогда, простите, вынужден вас поправить: у нас не государство, так как нет государя, а страна. Которая, обобрав до нитки, столько задолжала народу, в том числе и мне — у моего деда, между прочим, была фабрика, известная теперь всей стране — столько, что этот крест — просто мелочь!

— И все равно это не дает вам право… — горячо начал Василий Иванович, но Исаак Абрамович перебил его:

— Поймите, молодой человек! Этот крест отсюда попадет в музей, где просто пропадет. Он будет пылиться в запасниках и в лучшем случае его выставят в том разделе, который называется «Религия — опиум для народа!» А так он достанется людям, которым будет дорог! И как знать, может, в итоге, попадет к игумену или священнику. То есть, все вернется на круги своя! Неужели для вас, верующего человека, это безразлично?

— Все равно воровство — это грех, раз уж вы заговорили о вере! — упрямо стоял на своем Василий Иванович.

— Да ладно вам! Какое же тут воровство? Этот крест еще веками мог лежать в земле! И потом — ведь никто же, кроме нас двоих, не видел, как вы его нашли!

— Почему? Видел!

— Кто?!

— Бог!

— Уф-ф! — с облегчением выдохнул Исакак Абрамович и с сожалением посмотрел на подчиненного. — Я-то думал, что с вами можно договориться. А вы… — голос его неожиданно стал начальственным. — Вы крест сдали? Сдали. Ну и ступайте работать дальше!

— Хорошо, — согласился Василий Иванович. — Я пойду. Но предупреждаю: если его не будет при сдаче материала, я сообщу об этом в милицию!

И, с чувством исполненного долга, пошел на свое рабочее место.

Исаак Абрамович сузившимися глазами посмотрел ему вслед и, на что-то решившись, прокричал:

— Подождите!

Василий Иванович вернулся и увидел, что начальник экспедиции протягивает ему несколько сторублевых бумажек.

— Я же сказал, что не согласен! — напомнил он. — И не возьму от вас никаких денег.

— Эти возьмете! — сказал начальник экспедиции и усмехнулся: — Потому что это — расчет.

— Что? — не понял Василий Иванович.

— Расчет! — повторил Исаак Абрамович. — Вы уволены!

Василий Иванович посмотрел на него недоуменным взглядом и вдруг догадался…

— А-а, понимаю! — протянул он. — Хотите удалить меня отсюда и присвоить себе крест? Не выйдет! Все равно, оказавшись в селе, я первым делом позвоню Володьке…простите — Владимиру Всеволодовичу и расскажу ему о находке. И не я, так он вызовет сюда милицию! К тому же, должен вас предупредить, что, прежде чем нести его вам, я сфотографировал этот крест. Так что счастливо оставаться!

— Ну что ж, до свидания! — особенно выделяя последнее слово, ответил начальник экспедиции и напомнил: — Только не забудьте сдать лопату и спецодежду завхозу. Прямо сейчас!

Глядя на Василия Ивановича, который пошел в палатку завхоза, он злобно прошептал:

— В милицию, говоришь? Ну что ж, будет тебе милиция!

И метнулся к своей командирской палатке…

4

— Какие действия? Какое следствие?! — простонал Василий Иванович.

Василий Иванович подходил к селу, когда навстречу ему показался мотоцикл. В нем сидели трое — за рулем милиционер, позади него мужчина и рядом в люльке женщина. Поравнявшись с ним, милиционер затормозил и встал перед Василием Ивановичем, явно преграждая ему дальнейший путь.

— Участковый инспектор лейтенант Сысоев! — козырнув, представился он и требовательно протянул руку: — Попрошу ваши документы!

— Пожалуйста, — недоуменно пожав плечами, достал из нагрудного кармана паспорт Василий Иванович.

— Голубев Василий Иванович, все сходится! — изучив документ, удовлетворенно кивнул лейтенант.

— Что сходится? И в чем, собственно, дело? — насторожился Василий Иванович.

— А это мы сейчас и узнаем! — пообещал милиционер и, обернувшись, крикнул: — Понятые, подойдите поближе!

— Понятые?.. — вконец растерялся Василий Иванович, глядя на лейтенанта ничего не понимающими глазами, а тот привычно продолжал:

— Вы с раскопок?

— Да…

— В село по своим надобностям направляетесь или как?

— Нет, я уволен и хотел сесть на автобус, чтобы добраться до станции.

— Понятно. И за что же вы, если не секрет, уволены?

— За то, что отказался принимать участие в похищении ценной находки!

— Гм-мм… хм-мм… — замялся лейтенант и хитро взглянул на задержанного. — А сами случайно ничего ценного с собой не прихватили?

— Да вы что?!

Василий Иванович от неожиданности даже отпрянул, и мужчина сделал шаг вперед с явным намерением броситься за ним, если он вдруг вздумает бежать.

— Нет, конечно!

— И вы можете это нам доказать?

— Разумеется!

Положив на дорогу сумку, Василий Иванович выложил на нее все, что было в карманах пиджака и брюк: ключи от квартиры, деньги, носовой платок и два пакетика. В одном была монета, купленная у Исаака Абрамовича. В другом — афинская тетрадрахма, с которой он не смог расстаться, даже отправляясь в поездку.

— Простите, а здесь у вас что? — тут же нагнулся к пакетикам милиционер и, развернув первый, показал Василию Ивановичу и понятым медную монетку: — А говорите, ничего не прихватили!

— Конечно же, нет — я приобрел эту монету на законных основаниях, заплатив за нее деньги!

— Вы только мне этих сказок не рассказывайте! — поморщившись, попросил лейтенант. — Я наши здешние монеты из всех прочих по земле на них и патине сразу узнаю! Не понимаю только, как это вы, с виду такой серьезный человек, позарились на такую мелочь?

Он развернул второй пакетик и, увидев заблестевшую на солнце тетрадрахму, нахмурился:

— О! А это уже посерьезнее!

— Это моя! Я купил ее в московском клубе! — бросился к любимой монете Василий Иванович, но лейтенант мигом убрал руку за спину. Лицо его стало строгим и недоступным.

— Я вынужден осмотреть и вашу сумку, — жестко сказал он и чуть улыбнулся одними губами: — Буду очень признателен, если вы сами поможете мне сделать это. Такие действия будут квалифицироваться как помощь следствию!

— Какие действия? Какое следствие?! — простонал Василий Иванович и, опустившись на корточки, стал показывать содержимое сумки: — Вот спортивный костюм, вот полотенце, туалетные принадлежности, фотоаппарат… Постойте, а это что?

Василий Иванович, не веря себе, посмотрел на невесть откуда взявшийся в его сумке пакет из газетной бумаги и с недоумением поднял глаза на лейтенанта:

— Откуда он взялся?

— Это вы у меня спрашиваете? — удивился тот и потребовал: — Разверните!

— Пожалуйста!

Василий Иванович послушно стал разворачивать пакет. Милиционер подался вперед. Понятые вытянули шею. Пакет развернулся, и все увидели золотой крест, усыпанный большими рубинами.

— Ничего не понимаю… — уставился на него Василий Иванович и как откуда-то издалека услышал голос лейтенанта:

— А это уже совсем серьезно! Поедемте в отделение, гражданин. Там во всем разберемся!

5

«Отец Пафнутий! — мысленно взмолился он. — Помогите! Беда!..»

Василий Иванович сидел в небольшой душной комнате.

На столе лежали две монеты и рубиновый крест.

Лейтенант, позвонив своему начальству начал докладывать, что задержан рабочий из археологической партии, у которого обнаружены две монеты, но не успел сказать про крест, как связь оборвалась. Уставший тщетно набирать по телефону один и тот же номер, он устало откинулся на спинку казенного стула.

— Можно я позвоню в Москву? — осторожно попросил Василий Иванович, решив, что ему, во что бы то ни стало, нужно дозвониться до помощника генерального прокурора.

— Какая Москва? Не видите, я даже до райцентра дозвониться не могу! — возмутился лейтенант. — Да и не положено! Это только в фильмах про заграницу задержанные сразу требуют личного адвоката.

— Да никого и ничего я не требую, кроме одного: позвонить в Москву и… поверить мне! Ведь здесь явно какое-то недоразумение!

— Все поначалу так говорят! Даже когда нет улик, — усмехнулся милиционер. — А у вас их — вон сколько!

— Да я вам уже десятый раз говорю: медную монету я купил у Исаака Абрамовича, а серебряную у одного известнейшего ученого. Хотите, я при вас ему сейчас позвоню, и он подтвердит это?

— А крест?

— Вот, чего не знаю, того не знаю!

Выдержав пристальный взгляд участкового, Василий Иванович вынул из кармана платок, чтобы вытереть лоб, узнавающе посмотрел на него и вдруг вспомнил старца… Перед глазами встала женщина, которая просила благословить ее в опасную поездку, чтобы не случилось беды… Другие люди, которые обращались к нему за помощью… И сам, до конца не отдавая отчета в том, что делает, взмолился:

«Отец Пафнутий! Помогите! Беда!.».

Прошла минута. Другая. И тут произошло неожиданное.

То ли то, что задержанный честно выдержал его взгляд, то ли что-то в его тоне удовлетворило лейтенанта. Но он вдруг взял телефонный аппарат и переставил его ближе к Василию Ивановичу:

— Ладно, звоните! Только недолго…

— Спасибо!

Василий Иванович схватил дрожащими руками трубку и набрал номер помощника генерального прокурора. Послышались бесконечно длинные гудки. Набрал номер старичка-искусствоведа — последовало то же самое…

— Не отвечают… — беспомощно сказал он и попросил: — Можно я еще раз попробую?

— Пожалуйста! — пожал тот плечами.

Василий Иванович набрал номер Володьки и почти тут же услышал знакомый голос:

— Да-а?

— Володька! — обрадовался он. — Как хорошо, что хоть ты оказался дома!

— А где же мне еще быть? Я как галерный раб прикован к своей диссертации! Даже на обед некогда отойти. Ну, а ты как — небось, загорел, окреп на природе?

— Какое там загорел? Тут такое… такое…

— Что случилось? — сразу посерьезнел Владимир Всеволодович.

— Да в милицию я попал! Улики, говорят, серьезные! — и рассказал все, начиная с разговора о кресте с Исааком Абрамовичем и заканчивая тем, что произошло после того, как ушел из лагеря. Лейтенант слушал его, удивленно наклонив голову, и постукивал по столу авторучкой.

— Тебя уже увезли в райцентр? — обеспокоенно уточнил Владимир Всеволодович, как только Василий Иванович замолчал.

— Нет, я еще тут. Участковый никак не может дозвониться до райцентра… — начал объяснять Василий Иванович, но друг перебил его:

— Как его звать?

— Не знаю.

— Ну какой он хоть из себя?

— Молодой такой, симпатичный, с усиками… Ах, да, лейтенант Сысоев! — вспомнил, как представлялся участковый, Василий Иванович.

— Сысоев? Лешка? — обрадовался Владимир Всеволодович. — А ну-ка, дай мне его на минутку!

— Простите, вас! — виновато улыбнулся Василий Иванович и протянул трубку лейтенанту.

Тот, ничего не понимая, взял ее и сказал:

— Здравия желаю…Кто это? Какой еще Владимир Всеволодович?.. Володя, ты, что ли? Здорово! Рад, рад тебя слышать! Ты что это не едешь? Тут, брат, такая сейчас рыбалка! Что значит, и твоего друга заодно на блесну поймал? Не на блесну, а на рубиновый крест. И не я, а сам он попался. А если серьезно, то с ним не до шуток! Да слышал, слышал я все, что он тебе говорил… Верю, конечно! Как это отпустить? Да ты что?! Пока Исаак Абрамович сам на попятную не пойдет, я ничего не могу сделать. Даже для тебя! Что? А вот это могу! Для тебя — хоть час!

Лейтенант положил трубку на рычаг и доверительно сказал:

— Просил подождать несколько минут… Зная Володю и еще кое-что, о чем слышал от него в свое время, хочу надеяться, что он сможет повлиять на вашего бывшего начальника!

Он с интересом посмотрел на Василия Ивановича и спросил:

— Что же это вы сразу не сказали про Владимира Всеволодовича и что вы — кандидат наук?

— А разве бы это что-нибудь изменило? — вопросом на вопрос ответил лейтенанту Василий Иванович и кивнул на разложенные на столе улики.

— Выходит, вы и правда спасали этот крест, а я вас… Ну уж мне этот Исаак Абрамович! — проворчал тот. — Неоднократно поступали на него сигналы, но каждый раз он уворачивался, как угорь! Никак не ухватишь за жабры!

Не успел он договорить, как раздался телефонный звонок.

— Исаак Абрамович? — взял трубку, переспросил участковый и подмигнул подавшемуся вперед Василию Ивановичу. — Здравствуйте! Что вам угодно? Голубев? Да, у меня, здесь! Нет, сидим, мирно беседуем… Что — прощения хотите у него попросить? И у меня? Это за что же?

Лейтенант подмигнул Василию Ивановичу и, оторвав трубку от уха, протянул ее так, чтобы было слышно обоим.

— Да дело в том, что я, кажется, его очень подвел! — услышал Василий Иванович взволнованный голос начальника партии. — И вас — тоже… Я ведь совсем забыл, что попросил его отвезти только что найденный крест в Керченский музей на консультацию! Совсем замотался с делами и только что вспомнил. Простите, простите меня за прежний звонок!

— Хорошо! Крест я сегодня же сам привезу вам, но взамен вы дадите мне письменное подтверждение только что сказанным словам! — сухо сказал лейтенант и, положив трубку, сплюнул: — Я же говорил, угорь!

Он посмотрел на ожидающего своей участи задержанного и подбадривающее улыбнулся:

— Ну вот теперь, кажется, все в порядке. Протокол я перепишу. Понятые потом его подпишут. Они у меня энтузиасты, сами за правду борются.

Сказав так, участковый быстро переписал протокол, попросил Василия Ивановича подписать его и уже дружеским тоном предложил:

— А давайте я вас сам до станции довезу? И билет помогу купить. В Крыму с этим делом не так-то просто! Все-таки же начало сезона…

— Спасибо! — поблагодарил Василий Иванович и потянулся к афинской тетрадрахме, но лейтенант тут же прикрыл ее рукой.

— Простите, но эти монеты я вынужден оставить у себя!

— Как это?! — ахнул Василий Иванович и услышал безжалостное:

— С крестом, слава Богу, все обошлось. Теперь он наверняка будет сдан государству. Но с монетами я ничего не могу поделать, так как успел сообщить о них по инстанции. Вы, конечно, можете написать заявление с точным указанием — где, когда и у кого приобрели их. Но вряд ли это поможет. По крайней мере, на моей памяти такого еще не случалось…

Страдальчески поглядывая на афинку, Василий Иванович все же написал заявление и, выйдя из отделения вместе с лейтенантом, сел в люльку мотоцикла.

Понятые, не знавшие ничего, проводили его суровыми взглядами.

А он ехал, подставляя лицо встречному ветру, и думал о том, что без любимой монеты вся коллекция разом потускнела и стала неинтересной. Как-то сразу, вдруг расхотелось ездить в клуб. И тут он понял, что это был как раз тот случай, когда его услышал и помог Сам Бог! Услышал и — таким вот образом, после которого до сих пор были слабыми колени и подрагивали пальцы — помог избавиться от, казалось бы, неисцелимой страсти!..

«И потом — у меня ведь Настя есть! — неожиданно вспомнил Василий Иванович и заулыбался от радости: — Конечно же, Настя!!! Она мне сейчас как никогда нужна! Скорее, скорее домой! — мысленно заторопил он и без того мчавшегося на предельной скорости лейтенанта. — Она и поймет, и утешит, и поможет как можно быстрей забыть потерю самой любимой на земле вещи…»

6

И тогда он понял всё…

Добравшись до своего города, Василий Иванович первым делом позвонил Насте с вокзала.

Телефон не ответил.

«Возможно, решила не брать трубку, пока меня нет!» — подумал он и, торопясь, сел в уже отходивший автобус.

Выйдя на своей остановке, он, снова рискуя попасть под машину, перебежал через дорогу. Прыгая через ступеньки, поднялся на свой этаж и нажал на кнопку звонка в ожидании знакомо приближающихся шагов.

Дверь не открылась.

Вспомнив, что Настя никогда без предупредительного звонка не подходила к двери, он открыл ее своим ключом и, ворвавшись в коридор, радостно крикнул:

— Настя!

Ответа тоже не было!

«Странно, — подумал Василий Иванович. — В магазин, что ли, пошла?»

На кухне, куда он заглянул в первую очередь, было как-то не по-жилому пусто. Ни одной тарелки на столе. В хлебнице он не нашел хлеба, да и чайник оказался совсем холодным.

Заподозрив неладное, Василий Иванович, шепча: «Прости, Настенька, я только на секунду!», метнулся в Настину комнату и обнаружил, что здесь не осталось ничего из ее вещей.

Не понимая, что бы все это могло значить, он прошел в свой кабинет и сразу увидел вложенный в пишущую машинку лист бумаги. На нем было напечатано:

«Прости. Я вынуждена уехать. Это был — он».

Ниже, чтобы у него не оставалось сомнений, что письмо от Насти — стояла ее подпись…

И тогда он тяжело опустился на стул.

И понял всё…

Сколько он так просидел — час или год — спроси кто у него, и он бы не знал, что ответить.

Его охватило чувство, похожее на то, что было с коллекцией, после того, как у него отобрали афинку. Только на этот раз пустым и ненужным показалось — все… Даже сама жизнь.

Он остался без любимой работы, без любимого занятия и вот, наконец, без любимой…

«Зачем тогда куда-то ходить, есть, дышать? Зачем вообще — жить?» — подумал он вдруг. И, придя к такому выводу, тяжело поднялся со стула, вышел из квартиры, снова сел на автобус, доехал до площади, вошел в храм. Не отдавая отчета в том, что делает, купил свечу. И спросил у женщины из киоска, которая почему-то сегодня работала внутри храма:

— Скажите, а где здесь свечу за упокой можно поставить?

— Вон там, — показала она на горящие перед Распятием свечки и с участием спросила: — У вас кто-то умер?

— Да нет, — потерянным голосом отозвался Василий Иванович. — Я хочу поставить ее по самому себе!

И было в его глазах и тоне что-то такое, что женщина всплеснула руками и выбежала из храма.

Василий Иванович поставил свечу. Попросил прощения у Бога, потому что понимал, что собрался сделать то, чему нет оправдания ни в этой жизни, ни в Вечности. И еще не решив, как он сделает это, низко опустив голову, медленно направился к выходу.

Дойдя до открытой двери храма, он скорее почувствовал, чем увидел, что впереди кто-то есть, понял голову и замер.

Перед ним, загораживая, как недавно участковый дорогу, стоял… отец Пафнутий.

— Ну, и что хорошего ты надумал? — строго спросил он. — То зовет: «Беда, помогите!», а то сам в такую беду лезет, в которой ни я, ни кто-то другой уже никогда не смогут тебе помочь! Надо же, до чего додумался: свечку за упокой по живому себе ставить! А ну-ка пошли ко мне! — строго приказал он и, повернувшись, вышел из храма.

Василий Иванович послушно последовал за ним…

В келье старца было тихо и мирно.

Горела перед образами лампада.

Отец Пафнутий, скрывая стон от какой-то жившей в нем боли, присел на краешек своей кровати и с таким участием посмотрел Василия Ивановича, что тот, едва удерживая слезы, принялся жаловаться ему на то, что лишился всего самого дорогого в жизни…

— Да и раньше эта жизнь не особо баловала меня — одна болезнь сердца чего стоит!.. Ведь я всегда ходил под угрозой приступа. Чуть поволнуешься, не доспишь, побежишь и сразу толчок в груди: стоп! Ни куда пойти, ни что-то особо сделать — и так все время, сколько себя помню… Я даже на танцах и в ресторане не был ни разу в жизни! Ну, скажите, за что… за что это всё мне?!

— Болезнь, говоришь? — переспросил старец, не обращая внимания на упоминание Василием Ивановичем школы, монет и даже Насти, сам же ответил: — Так болезнь эта была тебе во благо!

— Во благо?! — опешил ожидавший обычных сочувственных слов Василий Иванович.

— А ты как думал? Не случайно святые люди говорят: «Здоровье — дар Божий, а болезнь — это величайший дар Божий!» Вот и тебя она уберегла от множества падений и соблазнов. Тебе и стараться не нужно было, как другим, чтобы не пить, не блудить, не впадать в какие-то другие грехи и пороки. Все шло как бы само собой: нельзя, а то будет приступ. Так?

— Так…

— Поэтому твоя болезнь — это величайшая милость Божия, а ты — за что она мне? Не за что, а для чего! Для защиты от вечной погибели и твоего же спасения!

— Ясно… — глядя на огонек лампадки, и правда, слегка успокоившись от таких слов, кивнул Василий Иванович.

Этот старец опять удивительным образом ставил все с головы на ноги!

Ну как было не согласиться с ним? Непонятно было другое. И он спросил:

— Ну и что мне теперь делать? Как жить?..

— Что я могу тебе на это ответить? — сказал задумчиво старец. — Увольнение из школы, неприятности на новой работе, потеря интереса к самой сильной страсти, наконец, уход жены — всё это словно освобождало тебя от земных уз. И открывало путь — в монастырь!

— Куда?! — не поверил Василий Иванович, ожидавший всего, чего угодно, только не этого…

— В монастырь! — повторил отец Пафнутий.

— Но я совершенно не приспособлен к нему! — воскликнул Василий Иванович. — Я еще не могу подолгу молиться, часто отстаивать церковные службы. Наконец, у меня больное сердце! Я же ведь вам сказал — чуть перегрузка, и сразу приступ!.. Кто меня с таким возьмет в монастырь?

— А это уже мои заботы, — улыбнулся старец и серьезно добавил: — А что касается сердца, то пока ты будешь в монастыре, у тебя не будет ни одного приступа!

Отец Пафнутий сказал это тем же уверенным тоном, как и тогда, когда обещал, что пока он будет в дороге — дождя не будет.

И Василий Иванович не нашел, что возразить на это.

И только, согласно наклонив голову, слушал и запоминал то, что говорил ему старец: квартиру и все, что остались, монеты продать, деньги, чтобы не было вины перед Ашотом Телемаковичем, передать семье покойного в возмещение похищенной коллекции… И, окончательно освободившись от всего земного, от всех привязанностей и долгов, снова прийти к нему…

7

— Но почему, почему?! — простонала Настя.

Стас проснулся оттого, что в комнате было совсем светло.

«Что это — я проспал?!» — не понял он и ужаснулся от мысли, что опоздал в храм, а значит, и на исповедь.

Но нет. За окном было темно. Это он просто вчера так и уснул с включенным светом.

Стас посмотрел на часы и с облегчением выдохнул: всего шесть утра. Можно еще немного поспать.

Он закрыл глаза, но весь сон как рукой сняло от испуга!

Тогда он взял тетрадь — в ней оставалась еще одна, сделанная в самом конце, приписка, на которую вчера уже не хватило сил. И просто стал читать, больше не представляя себе, как это могло быть на самом деле…

«Завтра у меня постриг. А сегодня приезжала… Настя.

Святые отцы говорят, что перед совершением любого богоугодного дела, а уж перед принятием монашества особенно, нужно ожидать искушений.

Вот и на меня, как только была пошито облачение и назначена дата пострига, со всех сторон начали сыпаться самые лестные предложения.

Сначала позвонили из школы и принялись уговаривать вернуться. За три года, что я провел в монастыре, многое изменилось в стране к лучшему. Стали открываться храмы, монастыри. На верующих людей перестали смотреть с непониманием и озлоблением.

Только я отказался, как Володька выхлопотал мне местечко в таком месте, о котором я раньше не смел и мечтать! Докторская диссертация и звание академика были там просто вопросом времени.

Удалось убедить и его (а заодно, и себя), что это мне больше не нужно.

А потом мне вернули и тетрадрахму Афин. Снова открылась заманчивая возможность ходить в клуб. Пришлось срочно ее продать и деньги отдать одному очень нуждавшемуся в них человеку».

Последние слова о помощи были зачеркнуты, и Стасу пришлось приложить немало усилий, чтобы разобрать их.

«Оказавшись после бесконечно долгого перерыва в клубе, я снова увидел майора, — продолжил он чтение. — На этот раз он был счастлив, купив-таки этот вожделенный рубль Петра Первого. Я попытался объяснить ему, что смысл жизни совсем в другом, что эта пагубная страсть не приведет ни к чему хорошему ни в этой жизни, ни после нее, но он как-то дико взглянул на меня и, если не побежал, как это было в прошлый раз, то пошел прочь быстрыми шагами, очевидно боясь, что я отберу у него этот рубль…

Потом были еще искушения, но, с Божией помощью, с ними мне удалось справиться без особого труда, И когда я уже решил, что больше препятствий нет, когда до пострига оставались считанные часы, случилось это…

Всенощная служба уже отошла. Ворота монастыря были закрыты. Я даже сразу и не понял, о чем идет речь, когда послушник Илья, крепкий, любящий пошутить, чтобы, как он говорил, не дать унывать братии, сказал:

— Там тебя какая-то матушка спрашивает. Точнее, не матушка, а… русская иностранка!

Недоумевая, я подошел к воротам и сразу узнал ее… Настя заметно повзрослела, но стала еще красивее. Она бросилась навстречу, однако, увидев на мне подрясник, остановилась и не знала, как быть дальше.

— Как… ты уже? — только и спросила она.

— Нет еще, — ответил я.

— А когда?

— Завтра.

Странно, за время разлуки мы научились понимать друг друга без лишних слов. Раньше такого у нас не было.

— Слава Богу! — с облегчением выдохнула она. — Успела…

Какое-то время мы стояли молча, разглядывая друг друга. Да, это было самое тяжелое испытание перед постригом. В какое-то мгновение я готов был бросить все и бежать с ней. Но удержался. А она вдруг сказала:

— Ты должен знать, почему я тогда ушла…

Я попытался остановить ее, но она умоляюще попросила:

— Прошу тебя, выслушай до конца! Для меня это очень важно! Все дело в том, что Градов был моим первым мужем. Это он задумал всю ту затею с коллекцией, чтобы лишить тебя квартиры, и я вновь осталась бы без крыши над головой. Когда у него это не вышло, когда он понял, что я люблю тебя и осталась бы с тобой даже в шалаше, он решил погубить тебя. И погубил бы. Тот случай с машиной, о котором ты мне не рассказал — его рук дело. Это даже хорошо, что ты ушел в монастырь и никому, кроме Володьки не сказал об этом.

— Почему? В школе тоже узнали, где я, — возразил я. — Год назад сюда приезжала экскурсия из нашего города!

— Это потом! — согласилась Настя. — А тогда — здесь он не догадался тебя искать… А еще раньше, после твоего отъезда в археологическую партию явился ко мне и дал слово убить тебя, если я не поеду с ним. Ну что мне еще оставалось делать? Я и поехала. Надеялась на то, что сама, когда у меня появятся деньги, смогу устранить его. Да-да, не смотри на меня так! Как говорится, с волками жить, по-волчьи выть! И убила бы! Но он все время был начеку. А потом у нас родился сын… И вот только недавно, когда он немного подрос, я сбежала от него. Поменяла фамилию, имя, отчество, гражданство — теперь, если есть деньги, это совсем несложно, как видишь, перекрасила и вообще изменила свою внешность. И вот я здесь…

— Думаешь, он больше уже не найдет тебя?

— Надеюсь…

Настя умоляюще посмотрела на меня и, вкладывая в свои слова всю силу убеждения, всю свою любовь, с отчаянием сказала:

— Поедем со мной, а?

— Нет, — ответил я. — Завтра я умираю для мира, и даже имя у меня будет другое.

— Но почему, почему?! — простонала она. — У меня есть большой дом, скорее, даже небольшой дворец. Там будет место для твоей кельи!

— Настя, Настя! — пытался остановить ее я, но она горячечно продолжала:

— Ты не можешь жить без православного храма? Так я построю для тебя храм! И ты будешь проповедовать о Христе там, где о нем совсем ничего не знают! Разве это плохо?

— Нет, — ответил я. — Но у меня другой путь. Новым твоим соотечественникам можно для начала приобрести наши духовые книги и читать их. Прости меня, но, что бы ты сейчас ни предлагала, ты все равно не можешь мне дать больше, чем Бог!..

Наутро мы снова встретились. Уже в храме. На службе.

Увидев меня в клобуке и мантии, она низко поклонилась мне и спросила:

— Как звать-то тебя теперь?

Я не успел ответить, потому что меня начали приветствовать проходящие мимо монахи:

— Здравствуй, отче Тихоне! С постригом, отец Тихон! С началом новой жизни, отец Тихон!

— Значит, ты теперь — Тихон? — с полными слез глазами, догадалась Настя и, перед тем как уйти, прошептала: — Ну что ж, прощай…те!»

8

— Мам, здравствуй! Это я… — сказал он.

В церковном дворе Стаса остановил Григорий Иванович и протянул ему паспорт и билет:

— Держи и поезжай с Богом! Ангела Хранителя тебе в дорогу. Поклон родителям. Уверен, что все у вас будет хорошо.

— Спасибо! — обрадовался Стас, хотел сказать, что деньги за билет вышлет сразу же, оказавшись в Москве. Но Григорий Иванович не дал ему и рта раскрыть.

— Во славу Божию! — не заученно, а с особым чувством сказал он. И Стас понял, что все это сделано соседом не просто так. Может, и денег ему самому еле-еле хватало — он ведь пенсионер, и вставать ни свет ни заря не хотелось. Но он встал и купил этот билет, делая добро ближнему, как бы сделал это для Самого Христа!

Стас невольно даже порадовался за Григория Ивановича — ведь это же для его спасения, но деньги решил все-таки выслать.

В храме он с радостью увидел Соколова-старшего, который стоял, опираясь на костыли. На всякий случай позади него стояло кресло-каталка. Он хотел подойти к нему, но увидел отца Михаила и, побежав, протянул тетрадь.

— Ну что, изучил? — спросил тот.

— Да и, кажется, много понял!

— Ну, тогда иди и буди! — напутствовал его отец Михаил, и Стас во все глаза уставился на него:

— Как… вы ее тоже читали?

Священник с улыбкой взглянул на него:

— Конечно! А иначе ты думаешь, почему я не Макс, а отец Михаил?

— Тогда вы меня сразу поймете… — почувствовав, что теперь отцу Михаилу ничего не нужно долго объяснять и сбивчиво принялся умолять: — Я не хочу оставаться навсегда на мытарствах, я хочу исповедоваться — можно?

— Конечно! — разрешил тот. — Сам Господь сказал: грядущего ко Мне не изжену вон! То есть, идущего ко Мне не прогоню от Себя. Для этого и спрашивать не надо было, а сразу становиться в очередь. Вон за твоим другом!

Стас посмотрел в ту сторону, куда показывал священник и увидел стоявшего у аналоя, на котором лежали Крест и Евангелие, Ваню. Позевывая, он ждал начала исповеди.

Стас пристроился к нему и, в который раз, проверил: в кармане ли листок с грехами?

«Здесь!» — успокоился он. А то ведь уже и некогда было бы бежать за ним домой: отец Михаил вышел из алтаря, прочитал несколько молитв и кивком разрешил Ване подходить.

Тот подошел к аналою и начал перечислять свои грехи, виновато разводя руками, а потом, когда священник стал ему что-то выговаривать, оправдывался, еще больше помогая себе жестами…

Благословившись, наконец, у отца Михаила, Ваня направился к свечному ящику за записками о поминовении.

— Фу-фф! Еле допустил до причастия! — тяжело выдохнул он, поравнявшись со Стасом, и шепотом пожаловался: — Придирается ко мне отец Михаил… А ты что стоишь? Иди скорей, а то ведь уйдет!

— Вот это да! — ужаснулся Стас. — Если Ваньку еле-еле допустили, то что же будет со мной?..

Он поднялся на ступеньку, подошел к аналою и, почему-то глядя не на отца Михаила, а на небольшое распятие, на Христа, Который даже на Кресте раскрывал для него Свои объятья, не в силах ни лгать, ни изворачиваться, застыл…

Земля ушла из-под ног Стаса. Все смешалось у него в голове. Какое-то мгновение он даже не мог понять, где он, в каком веке и вообще — Никодим, Апамей, Теофил, Владимир Всеволодович, старичок-искусствовед, Викентий, Ваня, Лена, он сам — всё перемешалось… А когда вспомнил, что находится в храме, в двадцать первом веке, то не мог понять, кто перед ним — отец Тихон или отец Михаил…

Наконец, Стас словно очнулся и, не поднимая глаз, прошептал:

— Я очень грешен и не достоин причащаться. Потому что я… я… я и правда — подлец!

Выдавив из себя это, он перевел взгляд на отца Михаила и поразился.

Вместо гнева, брезгливости, осуждения и всего того, чего был он достоин после такого признания, его лицо было необычайно приветливо. А в глазах даже что-то похожее на ласку.

Тогда он достал свою записку с грехами и приготовился читать. Но отец Михаил неожиданно отобрал листок и, пробежав по нему глазами, сказал:

— Это, конечно, хорошо, что ты так старательно подготовился. Для памяти даже полезно держать такую шпаргалку. Но сейчас мне бы хотелось услышать от тебя в первую очередь то, что болит у тебя в душе, что ты осознал и возненавидел, с чем готов бороться, чтобы расстаться с ним навсегда!

Стас немного подумал — ему и память-то не нужно было напрягать — и стал говорить о том, что, сколько он помнит себя — лгал, спорил, хитрил, мстил, гордился, грубил родителям и теперь вот даже сбежал от них…

Исповедь шла так долго, что, наверное, многие в храме устали ждать. Даже Соколов-старший опустился в кресло-каталку. Но зато, когда отец Михаил опустил на его голову епитрахиль и прочитал разрешительную молитву — на душе стало так легко, что хотелось кричать и плакать от счастья. Стас сложил руки, как учил Ваня: правая ладонь на левую, чтобы благословиться у отца Михаил. Но тот вдруг спросил:

— А ты готовился к Святому Причастию?

— Да, я вычитал все положенные молитвы.

— И со всеми людьми ты в мире?

— Как это? — не понял Стас и услышал:

— Прежде чем подойти к Святой Чаше, ты должен примириться со всеми тебя огорчившими и, уж тем более, с теми, кого огорчил ты! Подумай и вспомни — нет ли у тебя таких?

— Есть… — прошептал Стас.

— Кто?

— Мои родители! Они сейчас далеко…

Он поднял глаза на отца Михаила и с надеждой сказал:

— Но я могу позвонить им и помириться с ними!..

— Так что ж ты тогда медлишь? Иди! — разрешил отец Михаил. — У меня еще несколько человек на исповедь. Так что успеешь благословиться!

Стас бросился к выходу, на ходу думая:

«Надо же, совсем как у отца Тихона! Как ему Бог помог, когда не было сил расстаться с любимой монетой, так и тут. Не смог позвонить сам, так помогает Господь!»

Выйдя из храма, он достал телефон и — словно с обрыва ныряют в ледяную реку, быстро набрал самый родной на земле номер…

— Да? — почти тут же отозвалась мама.

— Мам, здравствуй! Это я… — радуясь и в то же время, ворочая слова, словно тяжелые глыбы, сказал он и услышал в ответ сначала громкое: «Ой, Стасик! Здравствуй!» — А потом чуть потише, это мама кричала отцу: «Сережа, это — сынок!»

— Ну, как ты? — снова обращаясь к нему, спросила мама.

— Все хорошо! Сегодня выезжаю домой! — сглотнув мешавший говорить комок, сказал Стас и спросил первое, что пришло в голову:

— А почему вы мне не звонили?

— А зачем? — удивилась мама. — Мы и так знали, что у тебя все хорошо!

— Как это знали? Откуда?!

— Так ведь Леночка чуть ли не каждый час нам звонила и даже телеграмму дала, что у тебя все в порядке. Вот мы и не хотели тебя беспокоить. Хотелось, чтобы ты, как следует, отдохнул. В том числе и от нас. Нам же ведь главное знать, что ты жив, здоров и все у тебя в порядке!

— Вы это… мам… пап… вы простите меня! — попросил Стас, которому трудно было дышать, но легко стало на душе, и услышал взволнованное:

— Да что ты, сынок? Конечно, конечно! Ты случайно не болен?

— Да нет — скорее, наоборот! — засмеялся он и пообещал: — Я дома… дома все расскажу!

Выключив телефон, Стас направился к храму и вдруг приостановился.

«Леночка? — озадаченно хмыкнул он. — Звонила?!»

И только тут до него дошло! Он вспомнил то, как Лена обнулила его счет… как, не желая лгать, уклонилась от ответа, кому звонила… как вдруг перестала просить его дать знать о себе родителям… Ай, да Ленка! Ну, конечно же, это ее рук дело!

«Только откуда у нее деньги на междугородние переговоры и телеграмму? — вдруг, недоумевая, подумал Стас. — Не иначе, как последние, что в доме были, на них пустила… И телефон, наверное, за что-нибудь у подруги брала!»

Времени для ответа на эти вопросы уже не было. Надо было спешить, пока не закончилась исповедь.

Войдя в храм, Стас нашел взглядом стоявшую на клиросе Лену и, увидев, что она тоже во все глаза смотрит на него, шутливо погрозил ей телефоном. Она сразу обо всем догадалась и заулыбалась так, что он без всяких слов понял — мир полностью восстановлен и здесь!

9

— Ну вот и я тоже исповедовал Бога! — прошептал Стас.

Все дальнейшее происходило, словно во сне.

Стас благословился у отца Михаила на причастие. Отстоял всю службу как будто на одном дыхании, причастился, на этот раз перед Ваней, потому что тот держал красный плат. И, поцеловав Крест в руках священника, вышел из храма.

Друзья встали рядом.

— Ты прямо на станцию? — деловито спросил Ваня.

— Нет, мне сначала на могилку отца Тихона надо зайти! — ответил Стас.

— А не опоздаешь?

— Ничего! И на опаздывающие поезда тоже опаздывают! — усмехнулся Стас. — Сам видел!

— Я бы тебя проводил, но мне нужно еще отцу Михаилу помочь! — виновато сказал Ваня.

— А у меня на клиросе спевка перед Рождественской службой! — вздохнула Лена.

— Да ладно вам! Не на век же прощаемся! — успокоил друзей Стас и попросил: — Вы лучше вот что сделайте! Ты, Вань, скажи таджикам, пусть они в наш дом перебираются и там спокойно живут. Да скажи, чтобы свет больше не боялись включать! А ты, Ленка, отдай моего котенка дяде Андрею.

— Да ты что? Он же не возьмет, скажет: аллергия от него, блохи…

— А ты скажи, что он целебный, — сказал Стас и, перехватив недоверчивый взгляд Лены, объяснил: — Правду говорю! Он вчера мне коленку вылечил! Да и еще! Это тебе… вам! На память…

И протянул Лене свой телефон.

— Да ты что, Стасик! — даже испугалась она, но он сам вложил ей его в руку:

— Держи-держи! Как обращаться с ним ты уже знаешь, сотрешь все ненужное. А я тебе сразу же из Москвы позвоню!

Стас попрощался с друзьями и вышел из церковной калитки. Ваня был прав, нужно было спешить. Поезда не всегда ведь опаздывают! Но, увидев проходящего мимо храма Юрия Цезаревича, он приостановился и вежливо поздоровался с ним.

— Стас? — сразу узнал его директор школы.

— Он самый!

— Ну, как живешь? Как учеба?

— Лучше всех! — улыбнулся Стас.

— Это хорошо! Помнится, ты еще в первый раз произвел на меня самое лучшее впечатление, — одобрил директор и, заметив, где они стоят, поморщился: — Только не понимаю, зачем тебе нужно ходить в храм? Ваня и Лена — понятно. Не совсем благополучная семья, нищета. Отец выпивает. Низкий уровень развития. Но ты ведь — очень разумный, подающий большие надежды юноша! Ну, право, зачем это тебе?

Стас молча посмотрел себе под ноги, а потом смело поднял глаза на Юрия Цезаревича и сказал:

— Я тут недавно стихотворение сочинил. Помните, вы мне когда-то говорили, что жить нужно для того, чтобы оставить свой след на память людям?

— А-а, да-да! — важно закивал директор.

— Вот я и решил оставить! Можно, я вам вместо ответа его прочту?

— Конечно! — охотно согласился Юрий Цезаревич. — Люблю поэзию. Ведь это — высшая форма организации человеческой речи! Вершина, так сказать, словесности!

— Вы случайно не учителя литературы сейчас подменяете? — невольно улыбнулся Стас.

— Нет, а что? — не понял его директор. — И вообще сейчас ведь каникулы. Так что двоек ставить не буду — читай!

— Хорошо, стихотворение называется «Обман!», кивнул Стас и начал:

Как уводили нас от Бога –

За годом год, десятки лет,

Уча со школьного порога,

Что Бога не было, и нет!

Принявший позу, чтобы удобней было слушать, директор насторожился, а Стас продолжал:

Как уводили нас от веры,

Икон, молитвы и Креста,

Считая дни от новой эры,

А не от Рождества Христа!..

Улыбка медленно сползла с лица директора. Он уже с ужасом смотрел на Стаса. «Совсем, как министр на Василия Ивановича!» — невольно подумал тот и с болью продолжил:

И мы без истинного Света,

Взрослея, становились злей…

Юрий Цезаревич, резко отвернувшись, зашагал прочь. И Стас прокричал ему вслед:

О, Господи, прости за это

Обманутых учителей!

Не оборачиваясь, директор школы скрылся за поворотом.

— Ну вот и я тоже исповедовал Бога! — прошептал Стас и уже почти бегом направился по дороге, ведущей на кладбище…

10

Стас опустился на колени и прошептал…

На могилке отца Тихона горели свечи.

Поблагодарив старца, Стас хотел сразу уйти, но тут появился Соколов-старший с охранником. Охранник снова вез его, но в руках бывшего министра были костыли. Опираясь на них, он сошел с коляски, и пока охранник набирал в ведро землю со снегом, неотрывно смотрел на фотографию отца Тихона… Заметив Стаса, он с доброй улыбкой многозначительно поднял палец:

— Помни, Божие — Богови!

Едва они ушли, как в калитку вошла Настя. И почти сразу за ней — Градов. Вместе с ним ворвался порыв ветра, резкий, колючий, который погасил все свечи.

— Ах, вот оно что! — увидев на фотографии лицо отца Тихона, сразу догадался обо всем он и злобно прошипел:

— Ничего! Я его и здесь уничтожу!

И схватив красивую женщину за руку, насильно потащил за собой.

Будь Стас постарше и крепче, он обязательно вступился бы за Настю. Но чем он пока мог помочь ей?..

Чем?

Стас опустился на колени и прошептал:

— Отец Тихон! Не за себя — за нее прошу… Помогите ей! И вообще, если можно, остановите вы этого Градова! Ну сколько уже можно ему сеять вокруг себя зло?..

Попросив отца Тихона, он стряхнул с колен снег, поднял глаза и изумился: свечи горели!

Стас постоял еще немного: свечи продолжали гореть!

Посмотрев на часы, дошел до калитки, оглянулся: свечи горели!

А у ворот кладбища его ждало еще одно чудо.

Здесь, словно дожидаясь его, стояла машина Ника.

— Эй! — прокричал он. — Давай подвезу!

— Давай! — обрадовался Стас, причем, неизвестно чему: тому, что теперь он уже точно не опоздает на поезд или этому новому чуду.

Опоздать он, и правда, не опоздал. Только вот чудо оказалось совсем не чудом. Стас даже разочаровался тому, что все оказалось так просто.

— Вот, — сказал Ник, — Ленка мне позвонила и попросила, чтобы я подбросил тебя до поезда. А то, говорит, опоздаешь!

И они помчались к станции…

* * *

В уютном и теплом двухместном купе — вот уж действительно постарался Григорий Иванович, делая для Христа все самое лучшее! — находился только один мужчина.

Стас вежливо поздоровался с ним, постелил постель и ахнул: надо же, совсем забыл поздравить друзей с Рождеством Христовым!

Тут он заметил лежавший на столике мобильный телефон попутчика и, прижав ладонь к груди, сказал:

— Простите! А нельзя ли с вашего телефона послать смску моим друзьям? Совсем короткую…

— Почему бы и нет? Можете и поговорить с ними, пока есть связь! — великодушно разрешил мужчина, беря телефон.

— Да нет, хватит и смски! — боясь, что связь в любую секунду прервется, замахал рукой Стас.

— Ну, тогда диктуй! — включил телефон мужчина.

— С Рождеством Христовым! — по слогам проговорил Стас и, дождавшись, когда попутчик наберет это, попросил: — И добавьте, пожалуйста, еще два слова: «Он родился!» Он — обязательно с большой буквы.

— И все? — удивился мужчина.

— Да! — благодарно улыбнулся ему Стас. — Они поймут!

Связь прервалась сразу же после того, как пришло извещение о том, что сообщение благополучно передано и принято.

Стас, с облегчением выдохнув, сел у окна.

Поезд мчался вперед. За стеклом проносились заснеженные сосны, сияло солнце, плыли светлые облака… Вагонные колеса радостно стучали в такт его сердцу и мыслям одно и то же:

«Он — родился! Он родился!! Он родился!!!»

И время от времени к ним добавлялся гудок электровоза, который протяжно и призывно добавлял:

«Иди и буди!»

9] Примечания

1

Тетрадрахма — древнегреческая серебряная монета.

2

Асс — медная монета Древнего Рима.

3

Академик В.П.Бузескул (1858–1931 гг.) — один из крупнейших в мире знатоков античности.

4

Полностью этот исторический роман можно прочитать в Серии «Православная библиотека приключений», которую выпускает издательство «Духовное преображение».

5

Богиня судьбы и случая, культ которой особенно почитался в столице древней Сирии — Антиохии.

6

Короткий, обоюдоострый римский меч.

7

Теперь эту статью можно прочитать в книге протоиерея Стефана (Ляшевского) «Библия и наука».

8

Прозелит — язычник, обращенный в иудейскую веру.

9

Рака — сирийское слово, означавшее «пустой, негодный человек», было одним из самых обидных ругательств 1-го века.

10

Имя Илии пророка произносилось иудеями, как Элиягу, Гелиос или Элиос — бог Солнца у древних греков.

11

Поска — разбавленная уксусом вода, которую римские воины обязаны были носить в любом походе.

12

Талант — греческая мера веса, равная приблизительно 26 кг.

13

Кистофор — название крупной серебряной монеты, которую чеканили в 3–1 вв. до Рождества Христова некоторые греческие города Малой Азии.

14

Дупондий — древнеримская монета, которая равнялась двум ассам.

Content

Евгений Георгиевич Санин
ДЕНАРИЙ КЕСАРЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Выгодное дело

Глава первая Беглецу — все к лицу!

1 …Связываться с милицией никак не входило в его планы.

2 — Кто здесь? Что вы тут делаете?! — отбиваясь, прохрипел Стас.

3 — У-у! — разочарованно откинулся на спинку стула Ваня.

4 — О, Боже! — всплеснула руками мама.

5 «Если бы это было так просто!» — усмехнулся Стас.

6 — Да ну! — не поверил Стас. — Это же противоречит всем законам физики!

7 — Да… — только и смог покачать головой Стас.

8 Стас взял со стола тетрадь и раскрыл ее…

Глава вторая «Выгодный» заказ

1 Разошедшуюся не на шутку женщину трудно было остановить…

2 Василий Иванович никак не мог согласиться с этим…

3 Особенно Настя любила его рассказы…

4 Василию Ивановичу стало как-то не по себе…

5 — А, собственно, в чем дело? — насторожился Василий Иванович.

6 Увидев вошедшего вслед за мужем чужого мужчину, Настя изменилась в лице…

7 — Простите, — слегка растерялся Василий Иванович. — Это вы… мне?

8 В голосе Владимира Всеволодовича послышалась тревога…

9 — Ну, ты сравнил! — даже задохнулся от возмущения Василий Иванович.

ВРЕМЯ ОНО

10 Стас посмотрел на Григория Ивановича и осекся…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Прозрение

Глава первая Крушение надежд

1 — Ник?! И, правда, ты! — ахнул Стас.

2 — Что ты! Что ты! — в ужасе посмотрел на Стаса дядя Андрей.

3 С минуту Стас наслаждался произведенным эффектом.

4 И только тут Стас понял, что бежал сюда не от родителей, а от себя самого…

Глава вторая Божий дар

1 Старушка даже руками всплеснула…

2 В клубе только и обсуждали происшедшее…

3 — Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Василий Иванович.

4 — Так это — вы?! — ошеломленно взглянул на хозяина Василий Иванович.

5 Василию Ивановичу вдруг стало страшно…

6 Василий Иванович даже похолодел, слушая мелодичные удары боя часов…

7 Положение казалось безнадежным…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Иди и буди!

Глава первая Стас Монте-Кристо

1 И тут котенок своим мяуканьем сам подсказал ему выход…

2 — Поругали за дело, и — задело! — заявила покрасневшему Стасу Лена.

3 — Кто ты? И кем был в жизни? — спросил он.

4 Стас вдруг представил себя с копьем в руке, на коне…

Глава вторая Первая молитва

1 Василий Иванович вдруг заметил, как округлились от ужаса глаза Насти…

2 Незнакомое — до сладкого трепета — чувство охватило Василия Ивановича.

3 — Что же нам тогда делать? — огорченно уточнил Василий Иванович.

4 — Но я не хочу отсюда! — запротестовал Василий Иванович.

5 — Это еще что такое? — мгновенно ворвалась в комнату Настя.

6 — Что ты задумал? — заметив это, с тревогой спросила Настя.

Глава третья Денарий кесаря

1 — Ох, ребята! А что если все это, действительно, так?..

2 «Стоп!» — вдруг мелькнуло в голове Стаса.

3 Отец Тихон смотрел на него ласковым, понимающим взглядом…

4 — Н-не может быть! — повторил Соколов.

5 — А ты что — и лошадей крал? — хитро прищурился Ваня.

Глава четвертая Иди и буди!

1

2 Василий Иванович остановился, как вкопанный…

3 Времени оставалось все меньше…

4 Чувствовалось, что Градов основательно подготовился к приему заказа.

5 — Это уже кое-что! — заметил помощник генерального прокурора.

6 — На службе стоял! — согласился старец. — Но в храме не был!

7 — Ай-яй-яй! — сокрушенно покачал головой старец.

8 — Осторожнее! Разобьется!!! — раздалось сразу несколько детских голосов.

9 В любой момент в класс мог ворваться директор…

10 «Что это — конец?» — только и успел подумать Василий Иванович.

Глава пятая С чистого листа

1 Стас раскрыл молитвослов…

2 Исаак Абрамович подвел Василия Ивановича к месту раскопа…

3 Только тут до Василия Ивановича дошло то, что ему предлагалось…

4 — Какие действия? Какое следствие?! — простонал Василий Иванович.

5 «Отец Пафнутий! — мысленно взмолился он. — Помогите! Беда!..»

6 И тогда он понял всё…

7 — Но почему, почему?! — простонала Настя.

8 — Мам, здравствуй! Это я… — сказал он.

9 — Ну вот и я тоже исповедовал Бога! — прошептал Стас.

10 Стас опустился на колени и прошептал…

1