Ирина Велембовская

Немцы

О романе «Немцы» и его авторе

Предисловие ко второму изданию

У этого романа, так же как у его автора, очень трудная судьба. Хотя «Немцы» — роман прежде всего о любви, события, в нем описанные, необычны, незнакомы читателю и уж никак не могли быть обнародованы при жизни автора, в советское время.

Главные его герои — немцы из Баната (исторической местности в западной части Румынии), мирные жители, мужчины и женщины, которые были интернированы, а проще говоря, угнаны на работу в СССР в конце Второй мировой войны.

С тех пор прошло более шести десятилетий, однако и сегодня об этих событиях мало кто знает, поскольку сам факт интернирования немцев из Восточной Европы в СССР у нас очень долго замалчивался. Первые работы ученых-историков на эту тему появились в России лишь в середине девяностых годов, но, как исследования сугубо научные, они не стали достоянием широкой публики, тем более что к тому времени читатель уже успел порядочно устать от потока критики и разоблачений сталинского режима. Тем не менее, работа в этом направлении продолжалась, и благодаря опубликованным в последние пятнадцать лет исследованиям и рассекреченным материалам правдивость описанных в романе «Немцы» событий можно подтвердить документально.

Теперь уже известно, что планы советского руководства по использованию мирного немецкого населения для восстановления разрушенного в СССР войной хозяйства начали реализовываться, как только Красная Армия вступила на территорию Восточной Европы. А 16 декабря 1944 года Государственный Комитет Обороны издал секретное Постановление № 7161сс: «Мобилизовать и интернировать с направлением для работы в СССР всех трудоспособных немцев в возрасте — мужчин от 17 до 45 лет, женщин — от 18 до 30 лет, находящихся на освобожденных Красной Армией территориях Румынии, Югославии, Венгрии, Болгарии и Чехословакии. Установить, что мобилизации подлежат немцы как немецкого и венгерского подданства, так и немцы — подданные Румынии, Югославии, Болгарии и Чехословакии… Руководство мобилизацией возложить на НКВД СССР (т. Берия)». Вскоре усилиями НКВД и отрядов СМЕРШ возникла целая армия бесправных, обездоленных «остарбайтеров», виновных лишь в том, что они — немцы. Как и советских зеков, их заключили в лагеря, они работали на каменоломнях, в шахтах, рубили лес.

История пребывания «остарбайтеров» в маленьком уральском поселке и легла в основу романа Ирины Велембовской, которая работала вместе с интернированными немцами на лесоповале в тайге, оказавшись там тоже не по своей воле…

Писать о близком человеке всегда сложно. Но, к сожалению, моя мать — писательница Ирина Александровна Велембовская — дневников никогда не вела, ни мемуаров, ни письменных воспоминаний не оставила. Впрочем, это вполне укладывалось в ее характер: она была человеком скромным и достаточно самоироничным, что, пожалуй, и составляло суть ее обаяния. Жизнь, которую она прожила, сама по себе могла бы стать материалом для романа.

Ирина Александровна родилась 24 февраля 1922 года в Москве, в самом центре — в Брюсовском переулке, в доме 2/1 (который тогда еще называли «чернопятовским» по фамилии бывшего хозяина). Родители ее обвенчались в самом начале двадцатого века. Отец, Александр Александрович Шухгальтер, по образованию был юристом, выпускником Московского университета. Мать, Анна Игнатьевна, урожденная Фиделли, тоже была женщиной образованной, с дворянскими корнями, отлично знала несколько европейских языков и до глубокой старости не утратила интерес к их изучению. Поженились они совсем молодыми, жили дружно — оба увлекались книгами и революционными идеями, особенно в преддверии Первой русской революции. Александр Александрович даже проходил по делу Баумана, за что был арестован и отсидел в тюрьме месяца два-три. После революции 1905 года он заведовал магазином «Образование» на Кузнецком Мосту. Об этом сохранилось свидетельство ставшего впоследствии известным писателем и знаменитым книголюбом Владимира Германовича Лидина, который мальчиком приходил к А.А. в магазин и позже в своей книге «Друзья мои — книги» писал, что своей увлеченностью книгами он во многом обязан и Александру Александровичу Шухгальтеру.

Году в девятом-десятом А.А. стал юрисконсультом в издательстве у Сытина, понемножку разбогател, купил семикомнатную квартиру в только что отстроенном доме в Брюсовском переулке, двухэтажную дачу в Медведкове (на ее месте сейчас стоит двадцатая больница). Анна Игнатьевна тоже «обуржуазилась»: завела горничную, кухарку, стала ездить в Париж и оттуда привезла француженку для своих дочерей — их к тому времени было уже четверо. Ну и, конечно, она собирала домашнюю библиотеку, редкие издания, заказывала для обожаемых ею книг роскошные переплеты — кожаные, бархатные, ситцевые. Старшие дочери учились в одной из лучших в Москве Елизаветинской женской гимназии в Большом Казарменном переулке.

Младшие дочери — близнецы Галя и Ира, — родившиеся после Октябрьской революции, росли, естественно, уже в других условиях, хотя дома еще сохранялась прекрасная библиотека, девочек водили на премьеры в театры, на детские утренники, на концерты, в гостях у родителей собирались известные певцы, актеры: жившие по соседству Барсова, Нежданова, Охлопков, Мейерхольд, Голованов и многие другие. Александра Александровича знала вся театральная Москва — он организовывал театрально-концертное вещание в Радиокомитете, который находился тогда на Тверской, в здании нынешнего Центрального телеграфа, и на общественных началах был юрисконсультом Театрального общества. Позже А.А. заведовал книжным отделом Дома ученых. Анна Игнатьевна в двадцатые-тридцатые годы служила заведующей библиотекой на Петровских линиях.

Ира уже в пять лет научилась хорошо читать, читала запоем и потом говорила: «Все, что я прочла в детстве, я запомнила на всю жизнь». При этом она немножко лукавила: память у нее всегда была феноменальная, настоящая «писательская». Благодаря удивительной памяти на детали и чувству юмора она была прекрасной рассказчицей. Например, рассказывала нам, как в детстве побывала в гостях у Горького на даче. Случилось это, скорее всего, в 1932 году. Лето семья теперь проводила в деревне: свою дачу в Медведкове Александр Александрович в 1914 году отдал под госпиталь. Неподалеку, в Горках, за глухим забором, под охраной, жил Максим Горький. Анна Игнатьевна написала ему письмо: мол, дорогой Алексей Максимович, очень уж деревенские ребятишки хотят познакомиться с великим пролетарским писателем. Через несколько дней от Горького прибыл военный и велел ребятам завтра с утра приходить на дачу к Алексею Максимовичу. На следующий день человек десять детей, нарвав в поле ромашек и васильков, отправились в гости к классику. Увидев их, босых, в плохонькой одежонке, Горький прослезился. А обалдевшая ребятня, открыв рты от изумления, смотрела на диковинные растения в саду, на скачущих повсюду маленьких обезьян, на приготовленное на огромном столе невиданное угощение — конфеты, фрукты, пирожные. Годы-то уже были голодные. Сколько могли, съели, оставшееся горничные завернули и дали детям с собой. Потом Горький спросил, какие его книги они читали. Деревенские детишки смущенно молчали, а Ира отрапортовала: «Детство», «В людях», «Песня о Буревестнике», «Егор Булычев и другие» и т. д. и т. п. «Ну, хватит, хватит, мать-командирша!» — остановил он ее и снова стер слезу со щеки.

Поход к Горькому мама запомнила в мельчайших подробностях и через много-много лет рассказывала о нем так, как будто это происходило вчера: вспоминала и красавицу-невестку Горького Тимошу, и его маленьких внучек с рыжеволосой нянькой Липой, и приехавшего на дачу к Горькому играть в карты начальника ОГПУ Ягоду.

13 июня 1938 года Александра Александровича арестовали. По пятьдесят восьмой статье. За критику действий партии и правительства. Видимо, он слишком громко сокрушался по поводу того, что вырубают Садовое кольцо и московским детям теперь негде будет гулять. Было ему в ту пору почти шестьдесят лет. Следующие девять лет он провел в воркутинском лагерь, а потом еще долго не имел права жить в Москве и мыкался по чужим углам то в Александрове — вечном городе ссыльных, то в Калязине, то еще бог знает где. До недавнего времени в нашей семье считалось, что на А.А. донесли соседи — его квартира стала коммунальной. Однако личное дело деда, обнаруженное в 2009 году в Государственном архиве РФ свидетельствует, что дать против него показания их вынудили. Правда, даже в те страшные времена среди соседей деда нашелся человек по имени Николай Вялкин, который фактически отказался сотрудничать со следствием, сославшись на то, что давным-давно в ссоре с А.А., никогда с ним не общается и потому ничего не слышал, хотя в действительности их связывали самые добрые отношения. После ареста мужа Анну Игнатьевну тут же уволили из ее любимой библиотеки, а Ирина вынуждена была бросить школу и пойти работать.

Как только в июне сорок первого началась война, она сразу же записалась на курсы медсестер, чтобы попасть на фронт. Но пока что девчонкам выдали оружие и поставили охранять склад, а оттуда в первую же ночь пропало несколько пар валенок. Девчонок судили по законам военного времени и посадили в тюрьму. Что сталось с другими девушками, Ирина не знала, а ее прогнали по этапу на Урал. Так началась ее уральская эпопея.

Без пальто, в рваных туфлях, она вышла на двадцатиградусный мороз из уральской тюрьмы в ноябре 1941 года. Шла — и падала, полностью истощенная, перенесшая цингу. И куда было идти? Так и замерзла бы на дороге, если бы из окошка местной школы ее не заметила молоденькая учительница Тамара Баранова. Выскочив на улицу, она подхватила Ирину и привела к себе домой. Здесь Ирину отогрели, накормили, хотя Тамара с матерью и сами жили небогато. Дали ей оставшийся еще от Тамариного дедушки старый тулуп и валенки. В этом «дедушкином» тулупе Ирина проходила долго. А с Тамарой, которая после войны вышла замуж и стала Путятиной, она поддерживала дружеские отношения и переписывалась до последних дней жизни. И именем Тамара назвала героинь нескольких своих произведений.

Ее жизнь на Урале оказалась очень тяжелой: сначала она работала на драге на реке Ис — возила на лошади воду, потом на заводе, в горячем цеху, где толкала вагонетки с углем и шлаком, а позже — на лесоповале. Весной за ведро картошки копала огороды, летом косила сено, осенью нанималась копать эту самую картошку. В феврале сорок пятого года в поселок Нижняя Тура привезли партию интернированных немцев из Баната. Вместе с ними Ирина как вольнонаемная работала в тайге на заготовке дров. С первых дней она, и сама обездоленная, прониклась к немцам симпатией, жалела этих людей, не привыкших к страшным холодам (зимой, случалось, морозы доходили до пятидесяти градусов, да и лето иногда начиналось не раньше середины июня, а в августе снова сыпал снег), к тяжелой физической работе, голоду, к чему она сама уже сумела приспособиться. Правда, народ на Урале в войну так не голодал, как, скажем, в западной части России. Здесь были крепкие избы, дворы, огороды, в тайге водился зверь, в реке ловилась рыба, летом собирали ягоды, грибы, держали скотину. А вот чужакам — сосланным, эвакуированным, выселенным, а таких тут было полным-полно, — приходилось трудно. Немцев уральцы встретили настороженно, но с интересом: очень уж они отличались от русских — обликом, вежливыми манерами, хорошей одеждой. Сразу было видно, что в своей Румынии они жили не тужили. Удивляло и их умельство: женщины прекрасно вязали, шили, мужчины в своей специальности были мастерами, почти все немцы играли на каких-нибудь музыкальных инструментах, прекрасно пели хором протяжные народные песни. Только вот лес валить не умели.

Ирина быстро вспомнила немецкий, который учила в школе, хотя язык немцев из Баната — это лишь один из множества немецких диалектов, сильно отличающийся от литературного берлинского. Словом, сдружилась она с немцами, а потом и влюбилась в одного из них… В 1946 году большинство немцев отправили на родину.

В конце того же, сорок шестого года за Ириной на Урал приехал отец, сам только что вышедший из лагеря. Отпускать ее не хотели, документов никаких не давали, но уехать все же удалось. Приехали в Москву. Однако и ей, и отцу жить в столице было запрещено. Да и жить-то, по правде сказать, было негде — квартира в Брюсовском была заполнена до отказа: сестры с мужьями и детьми, соседи. Приютила Ирину старшая сестра Ольга, которая вместе с мужем жила за городом, в Красной Сосне. Оба работали в школе, туда же с трудом устроили дворником и Ирину. Потом Ирина Александровна работала на мебельной фабрике (отсюда — повесть «Женщины»), нянечкой в яслях, на фабрике игрушек, бухгалтером, библиотекарем. Закончила экстерном вечернюю школу, стала писать рассказы, начала роман «Немцы» и в 1957 году поступила в Литературный институт им. Горького. Училась она на курсе у В.Г. Лидина, того самого, который в детстве ходил к ее отцу в книжный магазин «Образование».

Отец, к счастью, к этому времени был реабилитирован, за участие в революции 1905 года ему присвоили звание «старый большевик», дали персональную пенсию. Но в «большевиках» дед пробыл недолго — умер вскоре от сердечного приступа.

В 1961 году Ирина Александровна опубликовала свои первые рассказы в журнале «Знамя». Потом появилась повесть «Женщины», и пришел успех: звонили и с телевидения, и с киностудий, и завлиты из театров — все интересовались автором и возможностью экранизации повести. Сотрудники «Знамени», где в то время она работала, шутили: «Ира, иди, там из цирка звонят, хотят твоих “Женщин” поставить!» Фильм, снятый молодым талантливым режиссером Павлом Любимовым, стал большой удачей для всех: сценариста, режиссера, актеров. С многими из них Ирина Александровна подружилась, особенно с Н.А. Сазоновой и Н.К. Федосовой. Надежда Капитоновна Федосова (грозная Аникина из герасимовского «Журналиста», жестокая мещанка из фильма Райзмана «А если это любовь?» и — лучшая ее роль в кино — мать из «У твоего порога» Ордынского) оказалась не только замечательной актрисой, но и добросердечным, мудрым, милым человеком, и они продружили всю жизнь.

Удивительно, но почти все, с кем Ирину Александровну сводили жизнь и творческие интересы, становились ее друзьями, которых она обожала, готова была прийти им на помощь в любую минуту, с ними ей всегда было тепло. И ей отвечали взаимностью. Судьба подарила ей встречу с прекрасными редакторами: в «Знамени» — с Софьей Дмитриевной Разумовской, в издательстве «Советский писатель» — с Дианой Варткесовной Тевекелян. Хороший редактор для автора — это как мать родная, конечно, если автор хочет и умеет прислушиваться к замечаниям. И на «Ленфильме», где снимались «Сладкая женщина», «Молодая жена», «Варварин день», был замечательный редактор — Галина Львовна Попова, тоже ставшая для Ирины Александровны близким другом.

Печатали И. Велембовскую немного — книжечки были тоненькими, переизданий не давали, только в 1988 году вышел солидный томик ее повестей «Сладкая женщина». Работать ей и в литературе, и в кино было непросто: вечные цензурные придирки по мелочам, упреки в отсутствии производственной темы, в слишком большой погруженности ее героев в свои личные проблемы. А она была не борец, не член партии, не ветеран войны, переживала ужасно, когда резали по живому ее текст или коверкали в кино сценарий, но спасали неиссякаемый редкостный оптимизм, чувство юмора. Бывало, вернется со студии чуть не в слезах — от глупости, бездарности, непонимания, а порой и хамства, на что киношники большие мастера, а потом переведет дух, начинает рассказывать в лицах, и всегда выйдет как-то смешно и вроде уже и необидно. Многими своими фильмами она была недовольна, считая их упрощенным вариантом ею написанного, но кино — дело коллективное, и главная фигура там режиссер, а не сценарист. Однако именно благодаря кино появилась известность. Хотя зрители, как правило, не помнили фамилии сценариста, стоило произнести «Женщины» или «Сладкая женщина», как сразу же люди начинали улыбаться и кивать головой.

Между тем, повести И. Велембовской стали публиковать в других странах: в Германии, Польше, Чехословакии, Венгрии, США, а «Сладкая женщина» вышла даже в Китае. «Зарубежных» книг у нее было значительно больше, чем изданных на родине. Там производственная тема, видимо, меньше волновала редакторов и читателей.

Но кроме творческой была у Ирины Александровны еще и другая жизнь — дом, семья, друзья, книги. Она прекрасно знала историю, географию, не говоря уже о литературе, которая всегда была культом в нашем доме. Тем не менее, она никогда не кичилась своими знаниями, никогда не изображала из себя «известную писательницу». Любила жить в деревне, ходить в лес по грибы, косить сено, копаться в саду. И все умела — могла построить сарай, вырастить невиданный урожай, закатать за вечер десять банок огурцов. Наш дом всегда был полон гостей — родственников, близких, друзей. Всех она привечала, поила, кормила, любила красивое застолье: с хорошей сервировкой, пышными пирогами. «Самый вкусный московский дом», — писал о нашем доме Даниил Данин, автор знаменитой «Неизбежности странного мира», серьезных книг о великих физиках, а в жизни — большой шутник и каламбурист.

Неожиданная и очень страшная болезнь, а потом и смерть Ирины Александровны стали для нашей семьи трагедией. Это случилось весной 1990 года, вскоре после ее шестьдесят восьмого дня рождения…

Роман «Немцы», написанный в конце пятидесятых на волне хрущевской оттепели, — это ее молодость, ее любовь, ее боль. Ирина Александровна несколько раз пыталась опубликовать роман, но в течение долгих лет ей в журналах и издательствах отвечали: «Забудьте о своем романе, такой темы в советской литературе не было, нет и никогда не будет!» После смерти Ирины Александровны мы долго не могли решиться разобрать ее небольшой архив (она никогда не хранила ничего лишнего, выбрасывая даже то, что следовало бы сохранить), а когда разобрали, то выяснилось — среди ее архива «Немцев» нет. И мы решили, что она уничтожила рукопись… Но рукописи, как известно, не горят.

Ксения Велембовская

1

В вагоне было почти темно. Свет сочился лишь сквозь узкую щель над дверью, под самой крышей, да на пол падали легкие блики от тлевших в чугунной печурке углей. В темноте едва можно было различить закутанные в одеяла фигуры людей, тесно лежавших на двухэтажных нарах.

С верхних нар ловко слез молодой мужчина, подсел к печке и открыл дверцу. Осветилось худощавое, красивое, но небритое лицо. Он достал папиросы и закурил. Курил и грелся — за ночь вагон совсем выстудило. Затушив папиросу, принялся подкладывать в печь щепки из стоявшего рядом ящика. Когда в печке загудело и заплясало яркое пламя, положил туда несколько кусков каменного угля и закрыл дверцу. Снова закурил и сел на ящик около печки.

— Майн готт, опять Штребль дымит! — раздался ворчливый голос с нижних нар. — Он, видно, хочет, чтобы мы все задохнулись в этом проклятом вагоне!

Штребль не ответил и снова с наслаждением затянулся.

— Пора вставать! — крикнул он, поднимаясь наконец и бросая окурок. — Уже девятый час. Наверное, скоро станция. Мы всю ночь ехали не останавливаясь.

На нарах началось движение. Кое-кто, высунув нос из-под одеяла и почувствовав, как холодно, снова юркнул обратно. Остальные кряхтя поднимались и натягивали верхнюю одежду.

Штребль полез наверх. В потемках задел соседа, и опять послышалось ворчание.

— Пора бы вам и проснуться, — заметил он. — Подвиньтесь-ка, Бер. Я возьму свою куртку.

Толстяк Бер нехотя подвинулся. Только было он устроился поудобнее со своим огромным животом и задремал, как опять его разбудили. Бер вздохнул и приподнялся. Вот уже два с лишним месяца он мучился в этом вагоне, однако почти не похудел, хотя плохо спал и сильно тосковал по дому.

— Как велика Россия… — жалобно произнес он, — везут-везут, а конца не видно. Из Румынии выехали — тепло было, а теперь прямо душа трясется от холода.

Угли в печке разгорелись, в вагоне заметно потеплело. Штребль приник к двери, глядя в узкую щель. Мимо пробегали все те же бесконечные заснеженные леса. Наконец поезд сбавил ход и вдали обозначились станционные постройки. Состав проскрежетал колесами, зашипел и встал.

С лязгом открылась дверь вагона. Веселый лейтенант Звонов громко крикнул:

— Камарады, вставай! Давай за водой!

Штребль подхватил два ведра и спрыгнул вниз. Колодезь был рядом, он набрал воды с плавающими в ней кусками льда и потащил к своему вагону. Из других вагонов тоже выскакивали немцы с бачками и ведрами.

Поставив ледяную воду на печурку и не дожидаясь, пока она согреется, Штребль зачерпнул кружку и стал умываться, то и дело вздрагивая от холода.

— Кто у нас сегодня дежурный? — спросил он, растирая лицо полотенцем. — Уж не вы ли, Шереш? Ну, тогда нам завтрака не дождаться!

— Хватит болтать, — огрызнулся долговязый Шереш, сползая с нар, где его дородная супруга все еще лежала под бесконечными пледами и одеялами.

Шереш нехотя помахал по полу чахлым веником и стал ополаскивать бачок для супа.

— Господа, кто желает русский завтрак? Раз, два, три, четыре, пять. Вы отказываетесь, Бернард? Нет? Восемь, девять, десять, одиннадцать… Ого, сегодня много желающих. Видно, домашние запасы подходят к концу.

Он отправился за супом. Все зашевелились, стали извлекать из чемоданов остатки захваченной из дома еды: колбасу, шпиг, консервы, сухари. Менее запасливые с завистью посматривали на тех, кто набрал в дорогу полные чемоданы продуктов.

Бер тоже достал из мешка кольцо копченой колбасы, черствой и промерзшей. Нарезал ее карманным ножом, положил на большой ломоть русского черного хлеба и, покосившись на соседей, принялся есть.

— Рудольф, идите, съешьте кусочек! — расправившись с огромным бутербродом, крикнул он Штреблю, стоявшему внизу, у двери. — Хватит вам мерзнуть!

Добряк Бер знал, что Штребль ничего не сумел прихватить с собой из дома, кроме мыла и табака, и поэтому считал своим долгом постоянно его подкармливать.

— Спасибо, — отозвался тот. — Я дождусь русского завтрака.

Шереш вернулся с бачком супа и мешком хлеба.

— Замерз как собака! — проворчал он, забираясь на нары поближе к жене. — Сегодня что-то особенно холодно. Вот она, настоящая русская зима!

Штребль налил себе суп и взял кусок черного хлеба. Суп, сваренный из крупы и картофеля, был вполне съедобен, в нем даже плавали волокна мяса.

— Дрянь какая! — брезгливо морщась и отодвигая миску, заявил отставной обер-лейтенант Отто Бернард. — Штребль, может быть, вы желаете мою порцию? Все равно я выплесну ее.

— Можете выплеснуть ее себе на голову, — ответил Штребль презрительно. Он все еще не наелся, сидел на ящике и жевал хлеб. — Скоро и вашему обер-лейтенантскому брюху придется научиться переваривать русский суп.

Паровоз свистнул, и состав тронулся. Штребль пошуровал в печке и полез на нары.

Против него на верхних нарах сидел, сгорбившись, высокий красивый немец Ландхарт. Он вот так часами сидел неподвижно, ни с кем не разговаривая, не отвечая на вопросы соседей. Штребль знал, что Ландхарт — зять богатого решицкого фабриканта, и видел, как его провожала жена, красавица-румынка, с прелестной девочкой на руках. Ландхарт рыдал, прижимая к себе ребенка. Теперь Штребль не мог спокойно смотреть на сгорбленную, почти жалкую фигуру Ландхарта. Он предложил ему папиросу.

— Спасибо, не хочу, — отрывисто сказал Ландхарт.

— Что с вами? Вы, может быть, больны?

— Нет, я не болен, — ответил Ландхарт и, понизив голос до шепота, прибавил: — Меня грязь замучила, у меня нет больше чистого белья. — Ландхарт страдал, потому что был очень брезглив. Рядом с ним спал сапожник Шпайбауер, флегматичный белобрысый увалень, который не брился и не мылся уже много дней. Ландхарт все время жался к стенке, боясь случайно коснуться потного тела Шпайбауера. Его собственное белье все еще хранило запах одеколона и богатого семейного уюта. — И потом, меня кто-то кусает… Ой!

Он схватился за шею и вытащил из-за ворота какое-то насекомое.

— Что это такое? — спросил он с ужасом.

— Разрешите мне посмотреть, — вылез со своего места Бер. Водрузив на нос пенсне, он аккуратно двумя пальцами взял насекомое и положил на ладонь. — Как бывший учитель зоологии могу вам сказать: это Pediculus humanus corporis, то есть вошь бельевая. Известна с древнейших времен, является переносчиком сыпного тифа. В прошлую войну на одном пленном было насчитано три тысячи восемьсот таких вот вшей…

— Хватит вам! — оборвал его Штребль, хорошо знакомый с этой напастью еще по румынской армии. — Бросьте ее в печку, что вы на нее любуетесь? Советую всем осмотреть свое белье, а то мы их здесь столько расплодим, что они нас съедят.

— Это точно, — подтвердил коренастый крепыш Раннер, — в наших казармах их хватало. Мы их даже не били, над огнем развесим…

— Ужас какой! — содрогнулась фрау Шереш. — Неужели в румынской армии было хуже, чем в этом вагоне, в котором раньше, наверное, перевозили коров?

— А вы думаете, лучше? — отозвался Раннер. — Здесь по крайней мере в зубы никто не стучит, а там я по милости румынского капрала пять зубов потерял и заработал язву желудка.

Ландхарт все еще брезгливо тер шею. Теперь его страдания увеличились — ему казалось, что его все время кто-то кусает, и так как чесаться при женщинах он стеснялся, то мучился ужасно.

Штребля тоже смущало то обстоятельство, что в вагоне находилось несколько женщин, не пожелавших расставаться со своими мужьями, и раздеться было неудобно. Он был большим поклонником женского пола, но теперь их присутствие в вагоне ему уже не нравилось. Вообще, после того как Штреблю пришлось пробыть около двух месяцев в тесном соседстве с женщинами, симпатии его к ним заметно поубавились. Прямо под ним, на нижних нарах, помещались супруги Раннер. Они ругались между собой целый день.

— Чтоб ты издохла, проклятая! — чуть что шипел Раннер. — Я вытащил тебя из публичного дома, а ты помыкаешь мной, как последним идиотом!

— Бешеный козел! Лучше бы я осталась в публичном доме, чем ехать по твоей милости черт знает куда! — визжала рыжеволосая Магда.

Их бесконечные перебранки в другое время были бы невыносимы, но сейчас, когда обитатели вагона изнывали от скуки, они служили даже некоторым развлечением. Только добродушный Бер качал головой:

— Неужели в таком горе, которое нас всех постигло, нельзя обойтись без ссор? Бог знает, может быть, мы все стоим на краю могилы.

«Хорошо, что я в прошлом году не женился», — уже не в первый раз подумал Штребль.

Чтобы хоть чем-то занять время, каждый пытался найти себе какое-нибудь занятие. Отставной обер-лейтенант Отто Бернард выменивал все подряд на румынские серебряные леи.

— Серебро есть серебро, — бормотал он. — Его будут ценить и в России.

Женщины без конца распускали старые шерстяные вещи и вязали из них новые, обмениваясь между собой цветными нитками. Художник Чундерлинк с густой пепельной бородой гадал дамам на картах. Он безбожно врал, но женщин это не смущало. В перерывах между гаданиями он что-нибудь продавал, менял, но неизменно уклонялся от дежурства, которое было установлено для всех обитателей вагона, за исключением женщин, и которое становилось для него тоже предметом торга.

— Готов дать двести-триста граммов колбасы тому, кто за меня подежурит, — обычно объявлял он.

Перед обедом дверь опять открыли. Поезд стоял на большой товарной станции. В дверь хлынул поток морозного воздуха, и все забились на нары.

В вагон поднялись начальник эшелона старший лейтенант Хромов и замполит Лаптев.

Хромова, высокого, плечистого, хмурого человека с отличной военной выправкой, немцы побаивались. Рядом с ним маленький застенчивый Лаптев, несмотря на военную форму, вид имел почти штатский.

— Здравствуйте, — отрывисто бросил Хромов. — Больных нет? Проветривать надо вагон-то, проветривать!

Лаптев перевел.

— Больных нет, — ответил за всех Штребль. — Но просим господина лейтенанта отправить нас в баню: у нас появились насекомые.

Лаптев опять перевел. Хромов нахмурился.

— Прибудем на место, пройдут санобработку. А пока пусть сидят и не рыпаются. Ауфидерзеен!

Офицеры вышли, а лейтенант Звонов, задвигая дверь вагона, весело сказал:

— Цвей-дрей день проедем — и на месте. В баньку со своими фрауми пойдете. И будет гут. Давай, камарад, обед получать!

К всеобщей радости, путь подходил к концу, но неизвестность все равно всех страшила. Особенно пугали немцев холода, так как на родине они не знали ни мороза, ни глубоких снегов. По взволнованному шепоту, который пробегал по вагону этой ночью, было ясно, что многие с тревогой ждут прибытия на место. Слышались приглушенные рыдания и скорбные вздохи.

Штребль всю ночь проспал — он был молод и здоров и никакой работы не боялся.

2

Прииск Нижний Чис лежал в самом сердце Урала, на границе Европы и Азии. Полноводная, быстрая река Чис была теперь закована толстой броней льда. Три крупные паровые драги чернели на льду между отвалами, занесенными снегом. Поселок раскинулся на высоком берегу, позади него громоздились горы и шумел еловый бор.

Лаптев приехал на Нижний Чис поздно вечером, на сутки раньше своего эшелона. С площадки первого вагона он смотрел на выплывающий из тумана поселок, на мелькающие кое-где огоньки.

Стоял лютый мороз. Это было 24 февраля 1945 года.

В помещении приискового управления уже был погашен свет. Только окно во втором этаже еще светилось. Сторож проводил Лаптева к двери, на которой висела табличка «Лесная контора».

В комнате за большим письменным столом сидела темноволосая полная женщина, закутанная в белую шерстяную шаль.

— Здравствуйте, — сказал Лаптев.

Женщина поднялась, сбросив шаль на спинку стула. На ней была простая мужская гимнастерка, тесная в груди и в вороте.

— Здравствуйте! Начальник лесного отдела Путятина Татьяна Герасимовна, — представилась она. Высокий голос как-то не соответствовал ее комплекции. — С чем вы, товарищ?

Лаптев назвал себя. Татьяна Герасимовна широко улыбнулась.

— Ждем мы вас, ждем, как пироги из печи, — и сразу перешла на «ты»: — Ну, садись, рассказывай.

Они беседовали долго. Татьяна Герасимовна внимательно слушала, подперев щеку кулаком совсем по-бабьи.

— Много ль везете немцев-то? — спросила она.

— Около четырехсот мужчин и сотни полторы женщин.

Татьяна Герасимовна широко раскрыла глаза:

— Женщин? Разве их тоже в плен брали?

— Нет, конечно, — улыбнулся Лаптев. — Вы, очевидно, думаете, что мы везем военнопленных, а это — интернированные, немцы из Западной Румынии. Есть такая провинция Банат. Хорошие места. Немцев там много живет, венгров, чехов. Сейчас большинство немцев в возрасте от пятнадцати до пятидесяти интернированы в Россию.

— Что ж, навечно? — испуганно спросила Татьяна Герасимовна.

— Зачем же навечно? Пока в этом будет нужда. Пусть поработают на нас немного.

— Да, работники нам нужны, — кивнула Татьяна Герасимовна. — Драги третий день простаивают без дров. Детсад, больница — нигде дров ни полена. От заносов ни трактор, ни машина в лес не проходят. Рубить и подавно некому: одни бабы да ребятишки.

— Значит, мы вовремя поспели? — снова улыбнулся Лаптев.

Татьяна Герасимовна собрала со стола бумаги, заперла стол и накинула шаль.

— Где остановился-то, товарищ Лаптев?

— Хотел в приезжей, — ответил Лаптев и смущенно добавил: — Да говорят, там холод собачий…

— Поедем со мной, я тебя на хорошую квартиру поставлю. Там не замерзнешь.

Домик Василия Петровича Черепанова стоял на самом краю поселка. За огородом сразу начинался лес. Татьяна Герасимовна вылезла из саней и постучала в ворота. Отворил сам Василий Петрович.

— Кого бог дает? — спросил он, вглядываясь в Лаптева.

— Принимай гостей, — отвечала Татьяна Герасимовна и пропустила вперед совсем замерзшего Лаптева.

Когда Лаптев вошел в жарко натопленную избу, из-за стола, быстро сложив книги, поднялась девушка и удивленно посмотрела на него.

— Ну, знакомьтесь, — сказала Татьяна Герасимовна. — Это, товарищ Лаптев, моя помощница — прораб чисовского участка Тамара Черепанова. Томка, ты уж позаботься о госте: он нам работничков привез.

— Проходите, — тихо сказала девушка.

Лаптев не без удивления разглядывал ее. Прораб был очень хорошенькой девушкой лет семнадцати-восемнадцати на вид, сероглазой, с темными бровями и ресницами. Из-под белой косынки на голове выбивались светло-русые волнистые прядки.

Старик Черепанов достал для Лаптева теплые валенки с печи. Бабка поставила самовар. Татьяна Герасимовна посидела немного и стала собираться домой.

— Завтра заеду за тобой, — объявила она Лаптеву. — Поедем бараки для немцев твоих смотреть.

Он сидел на широкой лавке у печи и грелся. Тамара стала накрывать на стол.

— Садитесь, чем бог послал… — пригласил старик Черепанов. — Не тем раньше угощали. Такое сейчас время…

Лаптев с удовольствием поел картошки, но от соленых груздей и капусты отказался:

— Спасибо… лучше не надо. У меня половина желудка вырезана.

Черепанов сочувственно покачал головой и велел бабке достать молока. Лаптев поужинал, и Тамара собрала посуду. Потом она постелила ему за перегородкой.

— Ложитесь, — она застенчиво улыбнулась. — Завтра Татьяна Герасимовна вас чуть свет подымет.

Лаптев разделся и лег, наслаждаясь теплом. Несмотря на усталость, он долго не мог заснуть. За перегородкой Тамара все еще не гасила свет и сидела с книжкой до тех пор, пока отец не прикрикнул:

— Томка, бросай к лешему свои книжки! Завтра тебя не добудишься!

Девушка погасила свет и легла. Вскоре послышалось ее ровное дыхание. Лаптев все еще не спал. «Далеко же меня занесло… — думал он, глядя в темноту. — То через всю Европу, теперь через всю Россию почти. Вот попал в чужую семью, а приняли как своего. Девушка такая милая…»

На крутом берегу Сухого Лога виднелись два бревенчатых двухэтажных корпуса бывшего лесотехникума. Лесотехникум еще до войны перевели в область, в первый год войны здесь размещался эвакогоспиталь. После его расформировали, и техникум снова пустовал. Сейчас его приготовили к приезду интернированных немцев. Выстроили баню с прачечной, старый сарай отремонтировали, сделали столовую и кухню, пристроили помещение для госпиталя и красного уголка. Территорию лагеря обнесли высоким глухим забором с четырьмя вышками по углам.

Лаптев и Татьяна Герасимовна вошли в лагерь через проходную будку, пахнущую свежим сосновым тесом. На широком дворе росло несколько зеленых разлапистых елок. Везде еще валялись обрезки досок и стружки — следы работы плотников, но из двух труб первого корпуса уже вился дымок.

— Затопили, — сказала Татьяна Герасимовна. — Я велела все печи разогреть для твоих немцев, последних дров не пожалела.

— За нами не пропадет! — весело ответил Лаптев.

Эшелон прибыл вечером двадцать пятого февраля. Холодный туман окутывал прииск. Несмотря на мороз, у станции собралась толпа народа, чтобы посмотреть на немцев. Прибыло и все приисковое начальство в длинных меховых шубах. Лаптев, не успевший еще обзавестись полушубком и валенками, мерз в своей тонкой шинели и сапогах с галошами. Татьяна Герасимовна, заметив, что Лаптев совсем застыл, прогнала его греться в станционное помещение.

Пыхтя, подошел длинный состав. Из первого вагона вышли старший лейтенант Хромов, лейтенант Петухов, младшие лейтенанты Звонов и Мингалеев.

— Здорово, замполит! — Хромов крепко пожал Лаптеву руку. — Ну и мороз, я тебе скажу! Сейчас бы выпить с дороги! — и пошел знакомиться с приисковым начальством.

— Открывайте вагоны! — распорядился Лаптев.

Переводчик, юркий немец Альтман, крикнул по-немецки:

— Приготовиться к высадке!

С лязгом одна за другой начали открываться двери вагонов, и немцы спрыгивали на платформу.

— Говорили, немцев пригонят, а это бабы, — разочарованно сказал кто-то в толпе.

— Юбки-то на них какие длиннющие! А народ мордастый!

— Глянь, фриц какой толстый! Небось, капиталист!

Последнее замечание относилось к Беру, который кряхтел под тяжестью двух чемоданов.

Штребль стоял, перекинув свой рюкзак через плечо. Молодой русский лейтенант подтолкнул его в спину:

— Живей, камарад, стройся в колонну! Багаж клади на сани, не робей.

Василий Петрович Черепанов, которого отрядили с подводой на подвозку немецкого багажа, проворчал, поглядывая на объемистые чемоданы:

— Ишь багажу-то набрали сколько, анафемы! На семи подводах не увезешь.

Немцы ежились от холода, переминались с ноги на ногу.

— У тебя уже нос побелел, Раннер, — заметил Штребль. — Что там в последних вагонах канителятся? Так можно совсем замерзнуть.

Наконец колонна тронулась, сопровождаемая мальчишками и собаками. Из дворов выходили местные жители поглазеть на немцев.

Веселый лейтенант Звонов, шагая впереди, шутил:

— По улицам слонов водили… Разрешите, граждане, дорогу освободить! Интересного ничего нет: обыкновенные немцы, пятачок пучок. Камарад, шагай побыстрей, прячь сопли, не срамись перед русскими женщинами!

Когда за последним немцем закрылись ворота, заскрежетали засовы, охрана заняла свои места. Лагерь осветился огнями, ожил.

Первую ночь Штребль проспал в коридоре на полу рядом с Бером, под его теплым шерстяным одеялом. В комнаты никого не впускали до тех пор, пока не пройдет санобработка. Но и здесь Штребль уснул так крепко, что проснулся только по пронзительному визгу электрического звонка.

— Подъем! Построиться!

— Ауфштеен! Антретен!

В длинном коридоре, толкая друг друга, начали строиться люди. Взволнованный, бегал переводчик Альтман со списками, испещренными столбцами фамилий. Коридор гудел, кое-кто из женщин плакал. Вошли Хромов, Лаптев и остальные офицеры. Шум стих. Хромов обратился к дежурному по лагерю младшему лейтенанту Петухову:

— Баб сразу во второй корпус. Пускай забирают вещи.

— Ди вайбер коммен ин ден цвайте корпус! Пакт ди захен! Шнелль! — громко перевел Альтман.

Женщины засуетились, некоторые заплакали снова, прощаясь с мужьями и родственниками. Хромов поморщился:

— Альтман, шевели их! Пусть не ревут — не на век расстаются.

Когда женщины покинули первый корпус, началась перекличка. Альтман объяснил, что каждый, когда будет названа его фамилия, должен отвечать по-русски «здесь». Кроме того, каждому будет присвоен порядковый номер, который он обязан запомнить и на него откликаться.

— Первый номер — Альтман Иоганн! — вызвал Хромов.

— Здесь, — быстро ответил переводчик.

— Номер второй — Гофман Леопольд!

— Презент! — пробасил немец, но тут же поправился: — Здесь!

— Номер третий — Юрман Иоганн!

— Хир!

— Никаких «хиров»! — оборвал Хромов. — Отвечать всем «здесь».

Процедура переклички явно затянулась. Хромов передал список Лаптеву.

— На, покричи. У меня от этих дурацких фамилий язык уже стал заплетаться. Все какие-то Рихеры, Михеры, черт их подери! Первые сто номеров, марш в баню!

Командование первой ротой принял лейтенант Петухов. Раненный осколком в глаз, он носил черную повязку, закрывавшую пустую глазницу. Немцы сразу же дали ему кличку Одноглазый Лейтенант. В состав первой роты вошло около двухсот человек. Здесь и оказался Штребль со своим приятелем Бером.

Вторую роту, которая досталась младшему лейтенанту Звонову, составляли почти исключительно немцы-крестьяне, многие из которых попали сюда целыми семьями. Все они были одеты в домотканую поношенную одежду: холщовые штаны в обтяжку с кармашками на бедрах, такие же жилетки поверх бурых от грязи рубах. На некоторых были безрукавные куртки из овчины, мехом книзу, довольно красиво расшитые цветными узорами. На головах — черные островерхие бараньи шапки или самодельные картузики, отороченные мехом. На ногах — сандалии из воловьей кожи, затягивающиеся ремешками и напоминающие русские чуни. Все мужчины были грязны и давно не бриты. Одежда их пахла потом и плохим мылом домашней варки.

Аккуратненький стройный лейтенантик Саша Звонов, оглядев свою роту, аж сплюнул:

— Тьфу, и вонючий же народ! Табак какой-то дьявольский курят!

Третья рота была женская. Ею командовал младший лейтенант Мингалеев, рослый, красивый башкир.

— Ну, фрау, моя хлебнет с тобой горя! — сказал он, оглядывая испуганных, дрожащих немок. — Ну чаво ты боишься? Ну чаво? Зверь я, что ли? Сказано: дура-баба!

Крестьянки держались бойчее, некоторые улыбнулись своему лейтенанту. На женщинах и девушках было бесконечное количество цветастых, пестрых юбок, узкие строченые кофты, красивые яркие платки, на ногах — самодельные теплые туфли или веревочные лапотки. Почти вся одежда была из домашнего холста, только платки покупные.

Горожанки держались особняком: модные короткие пальто с подкладными плечами, шелковые чулки, игривые прически, а лица у всех растерянные и глаза полны слез.

Мингалеев усмехнулся и оскалил крупные белые зубы:

— Кончай панихида! Пошел в баню грехи отмывать!

Лейтенант Петухов первым перемыл, накормил и разместил по комнатам свою роту. Когда последний немец был водворен на свое место, Петухов оглядел еще раз все комнаты и, поманив к себе Альтмана, сказал ему усталым голосом:

— Я, камарад, пойду шляфен маленько. Устал я от вас, чертей, ужасно! Вы-то ночью дрыхли, а нас комбат всю ночь мариновал. Оставайся пока за старшего. Смотри, чтобы не орали, курить ходили на улицу, на пол не сорили. Меня разбудишь часа через два, я буду в красном уголке.

Альтман поспешно поклонился. Петухов ушел в красный уголок, стащил сапоги и улегся на стол, подмостив под голову шинель. Вскоре сюда же явился и Звонов и уснул на составленных стульях.

Только Мингалеев почти до вечера возился со своей женской ротой, топтался около бани и стучал кулаком в окошко.

— Что сандуновская баня здесь устроили? Сколько можно мыть, я спрашиваю? Раз-два, и выходи! Терпенье лопнет, сам зайду, начну тебе парить!

— Что волнуетесь, товарищ младший лейтенант? — спросил вахтер из охраны, здоровенный местный парень, проходя мимо бани с горой наволочек в руках.

— Пять часов стою, баба моется-моется, сколько можно!

Вахтер сложил наволочки, лукаво подмигнул Мингалееву и, вскарабкавшись на завалинку, заглянул в окно.

— Да они юбки свои стирают, товарищ младший лейтенант!

— А, черт паршивый! — зарычал Мингалеев и изо всей силы начал колотить кулаком в дверь. — Выходи, стрелять буду!

Пока женская рота обедала и размещалась, первые две роты уже построили в широком коридоре первого корпуса. Хромов и Лаптев успели побриться, но выглядели заспанно. Петухов и Звонов изредка зевали в кулак.

Штребль стоял крайним в первом ряду на правом фланге. Лицо комбата было видно ему в профиль: у комбата изредка вибрировал мускул на левом виске и нервно шевелились маленькие рыжеватые усы-щеточка. Когда воцарилась тишина, Хромов прошелся вдоль строя.

— Как стоите? — строго спросил он, оглядывая немцев. — Убери пузо! — ткнул он Бера. — Я с вами нянчиться не намерен, не маленькие. Ваши небось с нашими не нянчились — раз в зубы и разговор короток!

Почти никто не понял ни слова, но немцы стояли, опустив глаза.

— Ну, разъясни им все, Петр Матвеевич, — уже спокойнее обратился Хромов к Лаптеву. — Ишь фрицы повесили носы!

Лаптев кашлянул и, подбирая нужные немецкие слова, начал:

— Каждый из вас должен знать свои права и обязанности. Что же составляет права интернированного? Вам разрешается вне рабочего времени заниматься чтением газет на немецком или другом знакомом вам языке, писать письма домой, но не чаще двух раз в месяц, разрешаются прогулки на территории лагеря, но не позже девяти, а в летнее время — одиннадцати часов вечера. Разрешаются танцы и музыкальные занятия два раза в неделю, пение песен на родном языке и прочие интересующие вас занятия, не противоречащие общему уставу и порядку. Вы же обязаны беспрекословно подчиняться вашим прямым и косвенным начальникам, порученную вам работу выполнять аккуратно и в срок, причем не ниже, чем на сто процентов. Организованным строем отправляться на работу и с работы. Самовольные отлучки без разрешения на то командира батальона, а в его отсутствие — командиров рот, с территории лагеря категорически запрещаются, самовольный уход с рабочего места также категорически запрещен. Данные вам задания от командного состава лагеря по поддержанию личной и общей гигиены, порядка, несение дежурств и тому подобное также должны выполняться беспрекословно.

Командование лагеря, в свою очередь, предоставляет вам помещение, питание и обмундирование согласно существующему положению о лагерях военнопленных и интернированных. Стоимость вашего содержания будет высчитана из заработанных вами сумм. Остальные деньги вы будете получать на руки один раз в месяц.

На невыполняющих настоящие требования будут наложены дисциплинарные взыскания, начиная от помещения в карцер и вплоть до перевода в другой лагерь, более строгого режима.

У Лаптева от долгого напряжения мыслей выступил пот на лбу. К тому же он краснел за свое произношение. Вытерев лоб платком, он спросил охрипшим голосом:

— Все вам понятно из того, что я сказал?

Сначала воцарилось молчание, потом разом посыпались вопросы. Комбат нахмурился. Альтман тут же закричал:

— Задавайте вопросы по очереди!

Первым спросил Раннер:

— Если я болен и не могу выполнять что положено, меня тоже посадят в карцер?

Альтман перевел. Хромов усмехнулся.

— Врач вас всех осмотрит. Кто больной — дадим легкую работу. Но учтите, — комбат повысил голос, — симулянтам пощады не будет! Я вам покажу, где раки зимуют!

— Дадут ли нам работу по нашей профессии? — тихо спросил Ландхарт.

— В дальнейшем учтем. А пока — все в лес дрова рубить, а то сами же замерзнете, как сукины дети. Здесь вам не Румыния, а Урал.

Вопросы следовали один за другим. Хромов нетерпеливо махнул рукой:

— Вас не переслушаешь! Вам только дела — языки чесать, а у меня дел куча впереди. Время придет, все узнаете. А пока предупреждаю: комнаты держать в чистоте, к бабам во второй корпус не таскаться. Может, у кого жена или кто-нибудь из родных, спросите тогда разрешение у командира роты. А остальным там делать нечего. Желаете разговаривать — на это есть двор, гуляйте сколько влезет. Ну а теперь: есть среди вас коммунисты?

Немцы молчали.

— Ну, по-русски хоть кто понимает?

Шесть человек нерешительно вышли из строя.

— Ихь… я немножко понимайт, господин лейтенант, — сказал сгорбленный немец с седеющей головой. — Я есть румыньский коммунист. Пять лет сидел на румыньска тюрьма.

— Как твоя фамилия? — прощупывая немца взглядом, спросил Хромов.

— Грауер. Отто Грауер.

— Ладно, — согласился комбат. — Коммунист или нет, мы потом разберемся. Раз понимаешь по-русски, назначаю тебя старостой лагеря. Но смотри: винтом у меня ходить! А то быстро слетишь. Отвечаешь за всех людей. Понял?

— Понял, — Грауер поклонился.

Хромов осмотрел остальных и ткнул пальцем в трех.

— Назначаю старостами рот. Петухов, Звонов, проинструктируйте их.

Комбат вышел. Петухов почесал в затылке.

— Как их проинструктируешь, если я, к примеру, ни черта по-немецки? Альтман, иди помогай, что ли…

Роты распустили, немцы разбрелись по комнатам. Штребль забрался на верхние нары, где было его место. Против него лежал плотник Эрхард, крупный пожилой человек.

— Ну как, Ксандль, нравятся тебе твои права и обязанности?

— Что ж, ничего… Обязанностей, правда, больше, чем прав, но это не страшно. Вот еды маловато. И заметь, Штребль, русские офицеры едят ту же дрянь, что и мы. Я видел, как наш Одноглазый Лейтенант уплетал в столовой похлебку из зеленой капусты.

— Но что хуже всего, так это то, что у меня кончается табак, — печально заключил Штребль и повернулся лицом к стене.

3

Две недели лагерь был на карантине. Немцы продолжали томиться от безделья. Изредка выпадал наряд попилить дров в баню или на кухню, разгрести снег во дворе, убрать помещение. Вечерами молодежь собиралась на танцы, женщины занимались рукоделием, мужчины играли в шахматы.

Штребль пытался несколько раз вечерком проникнуть в женский корпус, где у него было много знакомых, но староста женской роты, маленький, худой, как мальчишка, Герман Рот, всякий раз вежливо преграждал ему дорогу:

— По распоряжению хауптмана мужчинам не разрешается посещение женского корпуса.

— Евнух проклятый! — недовольно ворчал Штребль.

Если в первой роте еще чувствовалось какое-то оживление: люди разговаривали, читали газеты, играли в шахматы, собирались на танцы, то во второй царило полное уныние. Крестьяне, или, как их называли, бёмы, сидели хмурые, молчаливые, безразличные. Изредка вспыхивали ссоры, доходившие иногда до рукопашной.

Уже на третий день к Звонову в приезжую прибежал начальник караула.

— Товарищ младший лейтенант, немцы ваши передрались!

— Из-за чего же это? — испуганно спросил Звонов.

— Не могу знать. Только здорово цапаются!

Звонов помчался в лагерь. В коридоре второго корпуса было полно народа.

— По местам! — заорал он.

Толпа схлынула. Белобрысый Шпайбауер, прислонившись к стенке, вытирал кровь, капавшую из носа. На полу усердно работали кулаками два бёма. Кто-то корчился под ними, неистово дрыгая ногами. Остальные смотрели на драку безучастно, спрятав руки в кармашки штанов.

Звонов потянулся к кобуре.

— Встать, гады! Стрелять буду!

Окрик подействовал отрезвляюще. С полу поднялись братья Суттеры, Фердинанд и Генрих. Лица их были красны и исцарапаны, одежда порвана. На полу обессиленно лежал шестнадцатилетний щуплый парнишка Сеппи Беккер. Он был сильно избит и с трудом сдерживал горькие рыдания.

Звонов не выдержал:

— Ну паразиты! Вдвоем бить ребенка! В карцер обоих! Ну гады, ну сволочи!

Бледный староста второй роты, с трудом говорящий по-русски, объяснил, что мальчик взял без спроса у Суттера его посуду и принес в ней суп. Суттер увидел это и выплеснул суп Беккеру в лицо. Тогда мальчишка назвал Суттера «грязной бёмской свиньей». Суттер и его брат принялись бить Беккера, а Шпайбауера, который заступился за мальчика, тоже ударили по лицу.

— Я обед нес… — захлебываясь слезами, кричал маленький Беккер. — Так хотел кушать… а он схватил и вылил! Суп еще горячий был. Пусть мне теперь его порцию дадут!.. Суттер сам хвастал, что отравил русского солдата, когда они пришли в их деревню…

Звонов ничего не понял из того, что прокричал мальчик, но бёмы угрожающе зашевелились. Беккер испуганно замолк.

— Ступай в госпиталь, — сказал Звонов, погладив мальчишку по голове. — Не бойся, никто тебя больше не тронет. А вы, — обратился он к Суттерам, — марш в карцер! Я еще до вас доберусь!

Звонов вышел из помещения роты и с укоризной сказал следовавшему за ним начальнику караула:

— Что ж ты, полено, не мог разнять их? Чуть не изувечили мальчишку.

— Да, товарищ младший лейтенант, — жалобно оправдывался тот, — как к ним подступиться-то? Того гляди самому в рыло двинут. К тому же стрелять не велено, бить — тоже, а из вахтеров, как на грех, нет никого.

Полный самых грустных размышлений, Звонов направился в комендатуру. Там он застал Лаптева.

— Да, тяжелый народ, — согласился Лаптев. — Собственники, те же кулаки. Ты погляди, как они жили: румынские крестьяне голодали, круглый год на одной мамалыге, а немецкие кулаки на базар сало и масло возами возили. У каждого батраки — венгерские, румынские, свои же немецкие. Ты не гляди, что они в домотканое одеты: у многих в хатах в глиняном полу куча денег зарыта. И все испорчены антисоветской пропагандой. С ними трудно будет, Саша. Работать-то они умеют, но заставить их можно будет только за хлеб и за деньги, а не за страх и за совесть.

— Мне всегда везет, — уныло заметил Звонов. — Лучше бы баб мне дали. С ними и то греха меньше.

Суттеров посадили в карцер. Запирая за ними дверь, начальник охраны ругался шепотом, как только умел. Они тоже принялись браниться румынской площадной бранью, не дожидаясь, пока его шаги смолкнут в конце коридора. Потом старший, Фердинанд, заплакал злыми слезами, сел на холодный пол и закрыл лицо руками.

— Сам черт не заставит меня работать на русских! Я их ненавижу!

— Но нам тогда не дадут есть, — тихо предостерег младший. — А может быть, и расстреляют…

Старший Суттер задумался, потом сказал:

— Если мы, Генрих, будем работать на русских, они вовсе никогда не отпустят нас домой, — и, приблизив к брату свое серое от злобы лицо, добавил: — Как настанет лето… мы отсюда убежим.

В лагере шел медицинский осмотр. Врач, молоденькая девушка, только в этом году закончившая институт и мечтавшая об отправке на фронт, а вместо этого направленная на работу в лагерь интернированных немцев, естественно, и не пыталась скрыть свое раздражение и брезгливо прикасалась к раздетым немцам.

— Гезунд? Во хабен зи шмерцен? — сердито повторяла она затверженные немецкие фразы, а стоявшему рядом переводчику Альтману говорила: — Скажите, чтобы рот полоскал и чище мылся. Голову обрить.

Больше всего раздражало «фрау докторин» то, что почти все немцы считали себя больными. Очень немногие на вопрос «здоров?» отвечали «да». Остальные начинали нюнить и выдумывать всякие болезни.

Глядя на их еще довольно упитанные тела, докторша сердито говорила:

— Воду на вас возить. Изжоги скоро не будет, не бойтесь.

Несмотря на строгий подход, молодая докторша все же обнаружила несколько туберкулезных и сердечных больных, много больных с язвой и гастритом. Крестьяне и крестьянки во множестве случаев страдали грыжей. Обнаружив также и венерические заболевания, она заявила комбату:

— Вызывайте венеролога. Я с сифилитиками возиться не намерена. И немедленно изолируйте всех венериков.

Комбат побелел от злости.

— Сукины дети! Ну куда я их, сволочей, изолирую? Проклятая нация, чтоб им всем передохнуть!

— Что ты их ругаешь? — возразил Лаптев и со свойственным ему диалектическим подходом добавил: — Ругай румынское правительство, которое поощряло проституцию и строило публичные дома.

В результате осмотра выяснилось, что человек около ста могли выполнять лишь совсем легкую работу. От посылки их на лесозаготовки докторша советовала воздержаться.

— Некоторым необходимы операции. Вызывайте хирурга или кладите их в поселковую больницу. Кстати, пяти беременным женщинам выделите дополнительное питание. Лучше поместить их в отдельную комнату, более теплую и чистую, — она вдруг оставила свой прежний раздраженный тон, словно речь уже шла не о немцах.

Комбат криво усмехнулся:

— Не прикажете ли здесь санаторий для них открыть?

— Вы что, гестаповец, что ли? — сурово спросила докторша. — Женщинам скоро родить, а вам комнаты жалко.

Лаптев улыбнулся и шепнул ей на ухо:

— А ведь вы молодец, Олимпиада Ивановна!

— Ну, ладно! — махнул рукой Хромов. — Провались они все! К осени всех больных к чертовой матери обратно в Румынию! Пусть там себе грыжи вырезают. А здесь у меня им не лечебница. Я сам с ними того и гляди заболею.

Всем немцам, которые были признаны здоровыми, выдали валенки и теплые рукавицы, а у кого не оказалось пальто — стеганые ватники. Хотя было уже начало марта, по утрам держались морозы до двадцати пяти градусов. Примерка валенок длилась целый день. Почти всем они оказались велики, особенно женщинам — они могли засунуть в каждый обе ноги. Но в общем эта обувь, которой немцы отродясь не видели, всем понравилась. Кое-кто даже явился вечером в валенках на танцы.

Понравились они и Штреблю. Его уже два раза посылали разгребать снег за зону, и оба раза он набирал полные ботинки снегу.

— Я захвачу эти сапоги с собой в Румынию, — сказал он шутя своему приятелю Беру.

Тот тяжело вздохнул, и лицо его приняло грустное выражение.

— Вы молоды, — произнес он, — и, конечно, увидите еще Румынию. А вот я… неизвестно. Может быть, через несколько дней, когда нас выгонят на работу, я не смогу выполнить свою норму, и меня посадят в карцер…

Штребль покровительственно потрепал его по плечу:

— Не бойтесь, старина, я вас не брошу. Вдвоем-то уж мы как-нибудь не пропадем.

С тех пор как Штреблю удалось раздобыть табак, продав через Чундерлинка свою бритву, он пребывал в бодром расположении духа. Правда, теперь, чтобы побриться, приходилось идти в общую лагерную парикмахерскую и терпеливо ждать там очереди, но это было не самое большое неудобство. Зато он выкуривал не менее десяти папирос в день и этим восполнял недостаток в пище. Его больше всего тяготило безделье. Спать много, как другие, он не мог, слонялся по лагерю, болтал во время прогулок с женщинами и каждый вечер шел танцевать.

Танцевали в большом зале на первом этаже в первом корпусе. Почти каждый второй немец играл на каком-нибудь музыкальном инструменте, и образовался оркестр: две скрипки, альт, флейта, кларнет, аккордеон. Всем заправлял Антон Штемлер, сам музыкант и страстный танцор. Он то играл на огромном бело-розовом аккордеоне, то брался за скрипку, то выбирал даму и входил с нею в круг. Весь вечер он ни на минуту не останавливался, и его рыжая шевелюра мелькала то здесь, то там.

Танцующих собиралось порядочно, но в основном это были мужчины из первой роты и горожанки. Крестьяне и крестьянки этого зала не посещали, изредка только забегали подростки и робко жались в дверях.

Штребль любил танцы, а больше всего вальс. В нем он забывался и выглядел весьма романтично. Женщины посматривали на него с плохо скрываемым интересом. В танцах Штребль уступал только, пожалуй, одному Штемлеру.

Сегодня он танцевал с совсем молоденькой и очень хорошенькой брюнеткой с огромными бархатно-карими глазами и по-детски длинными ресницами, которая ко всем прочим своим достоинствам еще и отлично двигалась в танце. Штребль решил ни за что не уступать ее никому.

— Как тебя зовут, маленькая? — ласково спросил он.

— Мэди Кришер. Я из Бокши Монтана.

— Так мы почти земляки! Я из Решицы. В какой комнате ты спишь?

Между танцами Штребль узнал, что Мэди всего восемнадцать лет и она единственная дочь у своих родителей. У нее даже слезы набежали, когда она вспомнила, как ее увозили из дома. Штреблю стало искренне жаль девушку, он достал носовой платок и подал ей. Он решил, что перед ним еще ребенок, но когда они танцевали танго, вдруг почувствовал, как «ребенок» крепко, по-женски прижался ногой к его бедру. Тогда прижался и он, а рука его еще плотнее легла на ее талию. Девушка не смутилась и посмотрела ему прямо в глаза. Видавший виды Штребль был даже несколько шокирован.

— Ты мне нравишься, — тем не менее зашептал он, продолжая начатую игру.

— Ты мне тоже, — кокетливо ответила Мэди.

Не окончив танца, Штребль увел ее в темный коридор. Она смело пошла за ним и так же смело подставила ему губы для поцелуя.

Но долго целоваться им не пришлось: в конце коридора открылась дверь и показалась высокая фигура лейтенанта Петухова. Он шел разводить свою роту по местам. Увидев в уголке парочку, Петухов усмехнулся, но прошел, ничего не сказав.

— Шляфен, камарады! — раздался его басовитый голос у дверей зала. — Живо по местам!

Через полчаса, лежа на нарах под самым потолком, Штребль улыбался: «Много ли человеку надо, чтобы он вновь почувствовал себя счастливым? Хорошенькая живая девушка, и все неприятности забыты». Почувствовав на щеке жжение и раздавив рукой клопа, Штребль вдруг пришел в ярость: сейчас этот отвратительный запах был ему особенно невыносим.

4

Лаптев продолжал квартировать у Черепановых.

— Живите у нас, товарищ лейтенант, — сказала Тамара, когда он, боясь стеснить хозяев, собрался было переходить на казенную квартиру.

— Милая Тамарочка, — смущенно ответил Лаптев, — если вы действительно хотите, чтобы я остался, зовите меня Петром Матвеевичем.

Лаптева устроили за перегородкой; приходя вечером домой, он надевал теплые старые валенки Василия Петровича и ел вместе с Черепановыми горячую картошку. Бабка, называвшая его «хворым», всегда оставляла ему банку молока. Иногда заходила сюда и Татьяна Герасимовна. Наговорившись вдоволь о делах, садились играть в дурака или цифровое лото по рублю ставка.

В тот вечер Лаптев был особенно рассеян и, как всегда, проигрывал.

— Ты что, влюбился, что ли, лейтенант? — спросила, посмеиваясь, Татьяна Герасимовна. — Уж не в Томку ли?

— Нет, в вас, — засмеялся он, сгребая со стола карты.

Когда она ушла, Лаптев как бы между прочим спросил Тамару:

— Ваша начальница замужем?

— Вдова она, — ответила Тамара и тяжело вздохнула. — У нее муж на драге работал, а в сорок втором как ушел на фронт, так сразу же и погиб.

— И дети есть? — сочувственно спросил Лаптев.

— Двое, мальчик и девочка. А третья девочка умерла прошлый год.

— Вот горе какое! А давно она у вас начальником лесной конторы?

— Года три. Сначала ее в десятники выдвинули, потом учиться послали на прораба. Семь лет она прорабом была на чисовском участке, а как начальник лесной конторы в армию ушел, на его место Татьяну Герасимовну и назначили. Очень хороший она человек! — заключила Тамара.

— Да, — охотно согласился Лаптев.

— Она неутомимая, — с удовольствием рассказывала Тамара. — Хоть кого спросите: встает чуть свет и сразу в лес. В конторе сидеть не любит. А у нас участок большой, по всему Чису километров сорок будет. Вот и колесит, где-нибудь у костра перекусит, и дальше. Зато работу уж она видит не по сводкам, а на самом деле. Ее никакой сводкой не обманешь.

— Я ее теперь бояться буду, — заметил Лаптев, и они оба засмеялись.

Рано утром четырнадцатого марта Лаптев и Тамара раньше обычного вышли из дома и направились к лагерю. По дороге их догнала на санках Татьяна Герасимовна.

— Не поморозим немцев? — спросила она, здороваясь. — Холод собачий! А ведь нынче Евдокия, надо бы курочке напиться…

Лошадка быстро домчала их к лагерю. За воротами были слышны гул голосов, топот ног, выкрики старост, называющих фамилии. Татьяна Герасимовна привязала лошадь к коновязи и пошла вместе с Лаптевым и Тамарой в лагерь.

Весь обширный двор был заполнен людьми. У корпусов строились роты. Впереди стояла первая рота. Суетился со списками в руках ее староста Вебер, немолодой уже немец с добрым широким лицом. Лейтенант Петухов ходил вдоль строя и сквозь зубы ругал немцев за отсутствие хорошей выправки.

Подошел комбат. Петухов отрапортовал:

— Первая рота батальона интернированных немцев построена. Трудоспособных первой категории — сто сорок человек, трудоспособных второй категории — тридцать семь человек, больных — одиннадцать человек.

Комбат тоже прошелся вдоль строя.

— Ну, смотреть бодро! Что мы вас, на казнь ведем, что ли? — крикнул он, потом подозвал Татьяну Герасимовну и Тамару. — Что, нравятся вам эти красавцы? Парни хоть куда! Вот хоть этот франт, — он указал пальцем на пепельнобородого Чундерлинка, очень импозантного в модном коричневом пальто. — Вы на них покрепче жмите. Если не будут как следует работать, пишите мне рапорт на каждого в отдельности. Я с ними быстро управлюсь.

— Мужики красивые, спору нет, да уж что-то больно шикарно одеты, — заметила Татьяна Герасимовна. — В лес бы надо одежонку похуже: пожгут все и порвут.

— Извините, не успел им в ателье рабочие костюмчики заказать, — съязвил комбат. — Но только вы зря беспокоитесь: у них багажу — кладовая ломится. Два вагона барахла я им из Румынии вез. А женить их здесь я не собираюсь, так что беречь ихние наряды нечего.

Тамара с любопытством разглядывала немцев. Их лица резко отличались от русских. Мужчины были похожи то ли на киноартистов, то ли на профессоров каких-то, как она их себе представляла. Женщины на нее особого впечатления не произвели. Тамара снова посмотрела на первую роту и вдруг встретилась глазами с высоким красивым парнем, который стоял с краю. Она потупилась и отошла в сторону.

— Что, не понравилась вам наша команда, Тамарочка? — спросил Лаптев.

— Будут ли они работать? — с сомнением сказала она, косясь на немцев.

Штребль, взгляд которого так смутил девушку, услышал ее и понял. Подобрав несколько известных ему русских слов, он выпалил:

— Мы будет хорош работа.

Тамара покраснела и ответила по-немецки:

— Это мы увидим.

— Фрейлейн говорит по-немецки! Кто она такая? — раздался удивленный шепот.

— Будет там болтать! — крикнул комбат. — Махен, захен, шляхен, черт вас поберихен! В лесу наговоритесь. Петухов, выводи лесорубов на улицу. Звонов, как твоя рота?

Саша Звонов, красный, потный, взволнованный, подбежал и отрапортовал:

— Рота построена! Трудоспособных — сто двадцать человек, вторая группа — двадцать один человек, больных — семь человек и, я извиняюсь, товарищ старший лейтенант, которые совсем оказались раздетые — одиннадцать человек. Не в чем построить, сидят в корпусе.

— Что за чертовщина! Куда же они одежду дели?

— Не иначе попрятали. Сам все обшарил, товарищ старший лейтенант. Вчера еще ходили по двору в одеже…

Комбат, не стесняясь женщин, крепко выругался, потом махнул рукой Отто Грауеру. Тот быстро подбежал.

— Выдай этим одиннадцати паразитам телогрейки из командирского фонда. И чтобы вечером отобрать и найти их собственные.

— Беда, — объяснял Звонов Татьяне Герасимовне и Тамаре, — два часа собирались: только отвернешься, куда-то пиджак с него исчез, другой шапку прячет. Чистые симулянты! Свое хоронят, требуют казенного.

Татьяна Герасимовна покачала головой:

— Ну, народ! Хватим мы с ними горя. До чего же несознательные! Они наших небось голышом гоняли, а сами требуют: подай им то, другое…

Хромов разъярился:

— Я их, сукиных детей, поморожу, а одежды им не дам, пока не заработают. Они думают, что Россия — это собес для фашистских подонков. По́том своим заставлю заработать! В землю затопчу!

Лицо у комбата стало дергаться, запрыгала левая бровь. Лаптев взял его за рукав и потащил в сторону:

— Да успокойся ты! Есть из-за чего себя волновать.

Комбат перевел дух и скомандовал:

— Марш за ворота!

Вторая рота, ежась и топчась, нарушая всякий строй, повалила за ворота.

— Мингалеев, давай баб! — крикнул комбат.

Из глубины двора тронулась третья рота. Крестьянки торопливо двигали ногами, обутыми в огромные валенки. На всех были длинные теплые шали. Горожанки дрожали в своих коротких пальтишках.

Мингалеев оскалил зубы и отрапортовал:

— Третий рота — сто сорок пять человек весь здоровый, тридцать три человека — кухня, десять — прачечная, пять человек — ничего не делай: декретный отпуск. Остальной — налицо.

— Молодцы бабки! — немного успокоившись, сказал комбат. — Веди их, Салават.

Тамара и Татьяна Герасимовна тоже вышли за ворота.

— Ну, Томка, счастливо тебе! Идите по тракту прямо до новой делянки. Я догоню вас.

Тамара растерянно спросила:

— А они не разбегутся у меня?

— Небось не разбегутся. Куда им бежать-то? Шагай передом, а сзади десятники пойдут, Влас Петрович с Колесником.

— Ни пуха ни пера! — вышел напутствовать Лаптев. — Не робейте, Тамарочка. Завтра и мы приедем на лесосеку.

Тамара вышла вперед и не очень уверенно скомандовала:

— Геен!

Она шла, не оглядываясь, слыша за собой скрип снега под множеством ног и шумное дыхание четырехсот немцев. Было страшно, но она изо всех сил старалась не подать виду. Солнце выплывало из-за горы, ярко-оранжевое, в белых парных облаках. Мороз слегка отпустил: близилась весна.

Штребль жадно глядел вокруг. Леса и горы — все под глубоким снегом, сбоку — поселок, над каждым домиком — тоненький, прямой, как свечка, столбик дыма. Дорога накатанная, блестящая, уходит далеко вдаль. Белокурая девушка впереди все идет и идет, не оборачиваясь. Штребль глядел на нее, и в его душу запало радостное чувство: не вооруженный до зубов охранник гнал их на работу, а вела симпатичная русская девушка, одетая в старую ватную куртку и подшитые валенки.

— Откуда вы знаете немецкий язык, фрейлейн? — осмелев, спросил Штребль.

Тамара, не повернув головы, ответила:

— В школе учила.

До лесосеки по тракту было около четырех километров. Немки, не привыкшие к тяжелым валенкам, начали отставать.

— А ну, подтянись! — покрикивал на них старичок-десятник Влас Петрович. — На юбки наступлю!

Старик ворчал всю дорогу и ругал немцев на чем свет стоит.

— Два сына у меня было. Где они? Подайте-ка мне сыновей! Ах вы, б… нехристи не нашего Бога! Были бы сыновья живы, я бы… вашу мать, и дорогу в лес уже позабыл. А из-за вас, проклятых, иди, мерзни, как пес. Ни дна бы вам, б… ни покрышки!

— Ладно тебе, дядя Влас, — рассудительно сказал другой десятник, недавно вернувшийся с фронта однорукий Колесник. — Слава богу, что мы их гоним, а не они нас.

Тамара свернула с тракта в лес. Немцы, сбившись в кучу, повалили за ней, увязая в снегу. Тропка привела на большую поляну. У маленькой лесной сторожки стояли сани с топорами и пилами.

— Возьмите инструмент, — по-немецки сказала Тамара. — Бери, бери, — поспешно добавила она по-русски. — Цвей топор, одна пила на троих.

Подъехала Татьяна Герасимовна. Вылезая из саней, крикнула Тамаре:

— Баб смешай с мужиками! Баб, говорю, не бросайте одних! Чего они одни-то наработают? Ни колоть не можут, ни что… Тома, бери вот этих, помордастей, веди в лес, — она указала на мужчин из первой роты.

Тамара махнула рукой:

— Пошли!

Влас Петрович отобрал себе мужчин из второй роты. Колесник обиженно заметил:

— Что ж, мне одна шваль досталась?

— Чем же они шваль? — рассердилась Татьяна Герасимовна. — Что плохо одеты? Может, лучше работать будут, чем те, нарядные. Инструмент берите, айда с богом!

Тамара вывела свою партию на просторную снежную поляну. Посередине красовались три высокие разлапистые ели.

— Лиса! — восторженно закричал Бер, заметив рыжий комок, который мелькнул и скрылся между елок. Неожиданно упавший снежный ком засыпал всех холодными иглами.

Крайняя ель была огромная. Вершина ее, казалось, упирается в холодные снежные облака, а ветки-лапы держат на себе каждая не менее пуда снега.

Тамара скинула телогрейку и знаком подозвала стоящего рядом немца.

— Бери пилу. Остальные отойдите подальше, — она махнула рукой в сторону.

Немец согнул длинную спину, чуть-чуть высунул язык и принялся дергать за ручку пилы.

— Ровней пили, не дергай! — строго сказала Тамара. — Гут надо зеген. Ферштеен?

— Гут, — буркнул немец и снова согнулся.

Мерзлое дерево сопротивлялось, пила звенела и гнулась. Тамара вынула из-за пояса топор и стала подрубать. Вновь поднялся снежный вихрь, и закружилась серебристая пыль. Тамара подозвала Штребля.

— Умеете пилить? — спросила она его по-немецки и немного покраснела за свое произношение.

— Яволь, фрейлейн. Я столяр.

Снова зазвенела пила. Пилили очень долго. Слабый скрип внутри дерева означал, что ель уже сдается и скоро рухнет вниз. Скрип этот усиливался и перешел в стон, а затем ель начала медленно крениться, задевая ветками соседние деревья и снова поднимая снежную метель.

— Ахтунг! — крикнул Штребль.

Раздался сильный треск, свист рассекаемого воздуха, и ель с печальным гулом упала на землю, поломав своей тяжестью молодые елочки и пихты. Обнажился пень, светло-розовый, просторный, как обеденный стол, накрытый скатертью.

Штребль старался унять дрожь в коленях и с трудом разогнул затекшую спину.

— С непривычки-то тяжело, — улыбнулась Тамара. — Гут арбайтен, камарад!

Она достала спички. Вскоре запылал огромный костер. Гигантские ветки с воем корчились на огне. От каждой подброшенной в костер еловой лапы взвивался целый фейерверк искр. Скоро огромный, очищенный от ветвей ствол угрюмо лежал в снегу, а вся былая краса дерева превратилась в груду пепла и тлеющих углей, над которыми немцы грели озябшие руки.

— Ну что, поняли, как работать? — спросила Тамара.

— Я, юнге фрейлейн, — ответило несколько голосов.

— Ну, глядите дальше.

Вместе с плечистым Раннером она отпилила первую чурку. Поставив чурку на попа, она тяжелым колуном разбила ее на плахи. Мерзлое дерево разлеталось, как стекло.

— Вот и все. Расходитесь подальше друг от друга и начинайте.

Тамара развела всех по лесу. Застучали топоры. Раздвигая ветки, на поляну вышла Татьяна Герасимовна.

— Ну, как дела? Двигаетесь помаленьку? А прогадала ты, Томка, что взяла этих франтов: вон у Власа да у Колесника те немцы, что в узких штанах, им рта разинуть не дали, взяли топоры и давай жарить, как заправские лесорубы. Их и учить нечего. И бабы в красных юбках пилят так, что любо! Один долговязый мне и говорит: в Румынии дома тоже в лесу работал.

— И этих обучим, — не совсем уверенно сказала Тамара.

Но вечером из лесосеки она возвращалась печальная. Понуро брели за ней и усталые немцы. Первый день не обещал ничего хорошего: только очень немногие — плотники и столяры — умели держать в руках пилу и топор. Остальные чувствовали себя совершенно беспомощно. Люди эти никогда даже не видели, как рубится лес, не умели разжигать костры, метались, суетились, вязли в снегу, мешали друг другу, рискуя быть задавленными деревом. «Можно подумать, вчера только на свет родились, — сердито думала Тамара. — Как они норму-то будут выполнять?» Но все же ее отчасти утешало то, что большинство немцев обнаружили явное желание работать. Поэтому, когда у лагеря их встретили комбат и Лаптев, на вопрос: «Как дела? Небось, весь лес вырубили?» — Тамара, тряхнув головой, ответила весело: «Не вырубили, но вырубим!»

5

Поздно вечером Тамара сидела за немецким словарем. Подперев усталую голову кулаком, борясь с дремотой, она твердила:

— Дрова… дас хольц, сучья… ди эсте… ди эсте.

— Томка, будет тебе язык-то ломать! — прикрикнул Василий Петрович. — Ложись, квартиранта разбудишь!

— Сейчас… Сжигать… фербреннен. И что я, дура, в школе не учила! Как бы годилось! Топор… ди акст…

Вообще-то в школе она училась хорошо, и немецкий ей давался легко, поэтому она себя им не очень-то и утруждала. Стоило ей день-другой позаниматься перед экзаменом, и немецкие слова сами собой начинали крутиться на языке.

Утром Тамара поднялась с трудом. Забрала хлеб и пошла.

— Томочка, ты бы не оставалась одна с солдатами-то, — шепнула ей вслед бабка, все еще никак не понявшая, что эти немцы вовсе не солдаты.

Девушка только весело махнула рукой и убежала.

— Сегодня мы не должны лицом в грязь ударить, — объясняла она, как умела, идущим за нею немцам. — Сам комбат с офицерами в лес приедет. Вы поменьше суетитесь и не орите без толку. Работать попробуйте по трое. Легче будет. Цвей ман и ейне фрау. Понятно?

Штребль и Вер взяли к себе в бригаду рослую немку Розу Боден. Штребль видел, как она вчера первой из женщин сбросила пальто и работала в одном свитере.

Лес был настолько строен и красив, что рубить его было жалко. Когда Тамара отдала распоряжение о сплошной рубке, послышался удивленный шепот.

— Такие прелестные елочки! — с чувством сказал Бер на ухо Штреблю. — Из них выросли бы роскошные деревья.

Тем не менее немцы взялись за дело. То тут, то там раздавались возгласы «Ахтунг!», потом стук упавшего дерева. Когда часа через два Тамара стала обходить делянки, то увидела, что у большинства уже навалено много леса и пылают яркие костры.

Штребль выбрал удачное место — на опушке. Деревья падали на чистую снежную поляну. Бер, пыхтя и сопя, пилил вместе с краснощекой Розой Боден, засучившей рукава по локоть. Штребль тоже работал без куртки.

Тамара подошла ближе и улыбнулась: этот голубоглазый вихрастый парень так тщательно очищал ствол ели от сучьев, как будто готовил его не на дрова, а собирался дом строить. Она хотела взять у него топор, но отпрянула, увидев, что все топорище заляпано кровью.

— Что это? — испуганно спросила она.

Штребль протянул ей руку. От указательного пальца до запястья розовел кровоточащий шрам.

— Благодаря этой небольшой ране меня демобилизовали из армии, — по-немецки произнес он. — Мне не больно, фрейлейн. Рубец совсем старый.

Тамара вытащила из сумки кусок бинта.

— Завяжите, — сказала она строго. — Как вас зовут?

— Рудольф Штребль, прекрасная фрейлейн. Номер сто двадцать восемь.

— Шёне юнге фрейлейн! — подбежала к ним запыхавшаяся Роза Боден. — Вы так добры к нам! Мы не ожидали, что русские так к нам отнесутся.

— Не понимаю я, — ответила Тамара, явно недовольная появлением немки, что не ускользнуло от внимательных глаз Штребля.

Потом Тамара побывала еще в нескольких бригадах. В большинстве случаев дело тормозили женщины: они поминутно отдыхали, переговаривались, предавались воспоминаниям, некоторые плакали. Мужчины же не решались их подгонять.

— Это что же у вас за заседание? — строго спросила Тамара, увидев, как три немки сидят на поваленном дереве и беседуют, а двое мужчин изо всех сил пилят толстую березу.

— Фрау на Романия нет работать, фрейлейн, — с трудом переводя дух, сказал длинный тощий немец.

— Это я уже слыхала! — разозлилась Тамара. — А мы, русские, значит, можем? Норму кто за них будет выполнять? Кто норма махен?

Немцы пытались ей что-то объяснить, потом стали ссориться между собой. Тамаре надоела их перебранка.

— Давайте работайте! — скомандовала она и пошла дальше.

Немцы же продолжали ссориться.

— Надо убрать женщин к черту! — кричал Раннер. — В конце концов, я не желаю из-за них в карцере сидеть! Я не лошадь, чтобы работать за всех!

— Раннер, ты что, взбесился? — визжала Магда.

— Что там взбесился! Раз от вас нет никакого толку, убирайтесь! Пускай хауптман посадит вас себе на шею. А мы будем работать вдвоем.

— Но не могу же я бросить жену? — жалобно произнес Шереш, преданными глазами глядя на свою Юлию. — Вы какой-то безжалостный, Раннер…

— Он просто идиот, — вставила Магда.

— Неужели вам не стыдно, Раннер? — кокетливо повела плечом маленькая Мэди.

— Пилите же, Шереш, черт вас побери! — зарычал Раннер, хватаясь за ручку пилы. — Посмотрим, что вы вечером запоете!

Последняя бригада — отставной обер-лейтенант Отто Бернард, кондуктор спальных вагонов Фридрих Клосс и рыжий музыкант Антон Штемлер — привела Тамару в полное отчаяние. Единственная сваленная ими за весь день тонкая береза с изгрызенным комлем лежала глубоко в снегу. По обе стороны топтались отставной обер-лейтенант и кондуктор спальных вагонов. Первый — небольшого роста, тонкий в талии, как оса, сухой старикашка с рачьими выпуклыми глазами и в пенсне на остром синем носу; второй — длинный, элегантно одетый, с глупейшей улыбкой на бледном вытянутом лице. Они не пилили, а царапали пилой по дереву. Один отпиленный ими за все время березовый кругляш рыжий музыкант пытался расколоть на две части. Он ставил его стоймя, но как только взмахивал топором, кругляш падал в снег, и немец начинал его выгребать из снега длинными покрасневшими пальцами.

Тамара посмотрела и плюнула. Вырвав из рук музыканта топор, она положила кругляш боком и одним ударом по торцу расколола его на два полена. Потом принялась распекать Бернарда и Клосса. Бернард выпятил грудь колесом и скрестил по-наполеоновски руки. Его оскорбляло, что русская девчонка вздумала его учить. Зато кондуктор спальных вагонов заулыбался еще глупее и стал твердить:

— Битте, битте… энтшульдигунг…

— Битте, битте, а сами ни с места! — обозлилась Тамара. — Берите пилу, фрицы проклятые! Им говоришь, а они в глаза смеются!

Когда Тамарой овладевало волнение или гнев, все немецкие слова вылетали у нее из головы. Она путала русские слова с немецкими и чаще всего заканчивала тем, что ругала немцев по-русски. Те быстро усвоили: раз фрейлейн говорит по-русски, значит, она сердится.

Отчаявшись что-либо объяснить немцам, Тамара оттолкнула Бернарда и принялась показывать Клоссу, как надо пилить. В это время, как назло, из леса появились Хромов, Лаптев и Петухов.

— Ну, как дела? — спросил Хромов.

— Сами видите, — хмуро ответила Тамара, кивнув на единственные два полена.

Комбат сделал зверское лицо и пошел прямо на обер-лейтенанта:

— Ты что, работать не желаешь? Нихт арбайтен? Да знаешь ли ты, пугало огородное, что я тебя наизнанку выверну! В лепешку расшибу!

Отто Бернарду повезло, что он не понимал по-русски, иначе он перепугался бы до смерти. Он и так попятился, споткнулся и сел в снег, задрав кверху тоненькие ножки в огромных валенках. Лаптев и Петухов не удержались от смеха. А комбат принялся за Клосса. Тот, едва дыша от страха и широко открыв рот, застыл с пилой в руках. Комбат тоже схватился за пилу:

— Пили, так твою… и не так! Пили, говорю!

У Клосса так дрожали ноги, что он едва стоял. Бледные губы шептали:

— Битте, битте…

Вырвав у него пилу, комбат швырнул ее в снег. Клосс бросился поднимать. Комбат хотел швырнуть снова, но вдруг заметил, как рыжий музыкант кинулся бежать и спрятался за большой сухой пень. Это показалось Хромову так смешно, что он громко расхохотался.

— Задал я им страху! Ничего, на пользу пойдет. А ты, — обратился он к Тамаре, — им спуску не давай. Если не выполнят норму, держи всю ночь в лесу.

— А я что, тоже должна сидеть с ними в лесу? — резко спросила она. — Мое дело их работать научить, а уж экзекуцией сами занимайтесь!

Хромов сердито посмотрел на нее и, ничего не ответив, отправился на другую делянку.

Здесь работала бригада Эрхарда. Не замечая приближения офицеров, Эрхард колол дрова, не выпуская изо рта папиросы. Комбату видна была его спина в теплой кожаной жилетке.

— Тут, я вижу, дело идет по-другому, — громко по-немецки сказал Лаптев.

Эрхард не спеша повернулся.

— Работа в лесу и свежий уральский воздух сильно возбуждают аппетит, господин офицер, — сказал он, воткнув топор в ствол дерева. — Если бы нас получше кормили, мы могли бы и работать еще лучше.

Лаптев перевел Хромову его слова. Тот рассердился:

— Какого же им еще черта нужно? Три раза в день они получают горячую пищу, восемьсот граммов хлеба. Не пирожными же их кормить?

— Кстати, обед им еще до сих пор не привезли, — заметил Лаптев, — а уже второй час.

А Хромов уже пошел дальше.

— Вот видишь, — через плечо сказал он Лаптеву, — они могут работать, если захотят. Значит, нужно на них жать. А всякие ихние недовольства нечего выслушивать. Они, видно, забыли, что они в плену.

— Иногда выслушивать не мешает, а то мы вряд ли добьемся от них хорошей работы.

— Рассусоливать с ними я не намерен, — резко оборвал комбат. — Можешь сам этим заниматься, это больше по твоей части. А у меня свои меры… Петухов, подашь мне сегодня рапорт о выполнении нормы по твоей роте.

— Есть, — ответил не совсем довольным тоном Петухов.

Обойдя всех немцев из первой роты, комбат понял, что норму они вряд ли выполнят. Появление офицеров в лесу переполошило и без того суматошных немцев, женщины плакали, боясь предстоящего наказания.

— Паршиво у тебя идет дело, — сказал Хромов Тамаре. — Чем ты можешь это объяснить?

— За один день не обучишь людей работать, — угрюмо ответила она.

— Подумаешь, какое искусство — дрова рубить, — недовольно отозвался комбат, — что это, на гитаре играть, что ли?

— Да на гитаре-то им легче научиться, чем лес валить. Что же вы хотите, если они в первый раз в жизни взяли пилу и топор в руки? Нужно их учить, а не застращивать, — глядя прямо Хромову в глаза, выпалила Тамара.

Комбат шагнул к ней и грубо взял за плечо.

— Ты это что же, меня учишь? Меня, командира Красной армии! Ты еще сопля! Поняла?

— Рукам воли не давай, товарищ Хромов, — раздался позади голос Татьяны Герасимовны. — Тут тебе не жены и не ухажерки, — она отстранила Хромова от Тамары и загородила ее своим большим телом. — Уж ты давай, командуй у себя в лагере, а в лесу мы начальники.

Тамара отвернулась и, чтобы скрыть слезы, бросилась в сторожку, где Влас Петрович точил топоры и пилы.

— Ты чего, Тамара Васильевна, заревана? — спросил старик. — Уж не немцы ли тебя обидели?

— Нет, свои, — тихо ответила она, села в угол и стала жевать печеную картошку, которую Влас Петрович приготовил ей на обед.

Комбат с Петуховым уехали, а Лаптев, завидев Татьяну Герасимовну, решил задержаться.

Наконец привезли обед на двух подводах, и Тамара побежала звать своих немцев. Услыхав про обед, все побросали работу и помчались к сторожке. Девчонка, привезшая обед, испугалась не на шутку, когда из леса вылетела целая ватага здоровенных мужиков и плотно окружила сани. Взмахнув черпаком, девчонка закричала:

— Что вы, с цепи сорвались, что ли? Отойдите сейчас же от термосов! Прольете — сами не жравши останетесь!

Лаптев и Татьяна Герасимовна поспешили на выручку.

— Станьте в очередь! — приказал Лаптев. — Чем больше будет порядка, тем быстрее получите.

Мисок для первого и второго в отдельности не хватало. Штребль махнул рукой:

— Лейте все в одну!

Его примеру последовали и другие. Только самые привередливые, вроде Чундерлинка и Ландхарта, предпочли встать в очередь во второй раз. Штребль, который чертовски проголодался, изо всех сил стараясь выполнить норму, с жадностью ел щи и гороховую кашу, и ему казалось, что он мог бы есть бесконечно. Женщины ели не спеша, и некоторые даже не осилили свою порцию. Хлеб они подсушивали над костром, насадив его на прутик.

Со второй ротой оказалось значительно труднее: крестьяне не признавали порядка, и, сколько Лаптев ни кричал, все получалась не очередь, а толпа. Стоило девчонке зазеваться, как из корзины исчезло несколько кусков хлеба. Недостача обнаружилась только тогда, когда не хватило хлеба последним. Девчонка пришла в ужас, а немцы, оставшиеся без хлеба, принялись причитать и браниться.

— Кто из вас взял лишнюю порцию хлеба? — строго спросил Лаптев. — Лучше сознавайтесь сами, хуже будет, если на вас укажут другие.

Немцы молчали, продолжая чавкать.

— Вашим четырем товарищам не хватило хлеба! Как вам не стыдно! — попытался увещевать их Лаптев, но заметив, что немцы не обращают на него никакого внимания, заорал: — Встать! Если не признаетесь, завтра все будете без хлеба сидеть!

Бледный, худой подросток, поставив миску на пень, дрожащим голосом сказал:

— Одну порцию взял я… Я ее уже съел. А Георг Ирлевек взял еще три порции.

Ирлевек волком поглядел на мальчишку-предателя.

— Дайте сюда хлеб! — приказал Лаптев.

Ирлевек неохотно стал извлекать куски из-за пазухи. Мятый хлеб крошился и выглядел совсем неаппетитно, но бёмы съели его с жадностью.

Лаптев велел девчонке налить им остатки супа. Презрительно посмотрев на Ирлевека, Лаптев повернулся и пошел в сторожку.

Татьяна Герасимовна и Тамара сидели у жарко натопленной печки. Влас Петрович точил топор.

— Вот окаянные-то! — ворчал старик. — Все лезвие изгрызено у топора, ровно камень рубили… твою мать! У пил зубья суки ломают, у топоров обуха раскалывают, топорищ не наберешься, — и старик для выразительности все прибавлял и прибавлял ругательства, не особенно стесняясь женщин.

— Уж ты больно, Влас Петрович, матом садишь, — недовольно заметила Татьяна Герасимовна. — Ни к чему это, особенно при немцах. А у тебя что ни слово, то матюг. Я слышала, и немцы у тебя переняли. Они, видно, думают, что это поговорка такая. А если они начальство матом обложат? Куда тогда деваться?

— Ладно уж… — буркнул Влас Петрович и почесал в затылке.

Лаптев и Татьяна Герасимовна стали собираться.

— Ну, прощай покуда, Тома. Объяви немцам: кто по два метра напилит, дадим еще двести граммов хлеба и талон на горячее питание. Но только смотри: по доброте сердечной поблажки никому не делай. А на комбата ты внимания не обращай. Мы его обломаем по уральскому обычаю, шелковый будет наш комбат, правда, товарищ Лаптев?

Надвигался вечер. Догорали костры, от них вился тоненький сизый дымок. Похолодало, и снег стал тверже. Тамара в последний раз пошла обходить бригады.

6

Штребль настолько устал, что, войдя в комнату и опустившись на нары, уже не мог стянуть с ног тяжелые, набухшие сыростью валенки. Только отдохнув несколько минут, он кое-как разделся и, несмотря на усталость, решил пойти умыться. А Бер как завалился на нары прямо в верхней одежде, так и лежал, жалобно постанывая.

— Я пальцем шевельнуть не могу, — сказал он Штреблю. — Провались все дрова, все нормы и все талоны! Может быть, вы будете настолько добры, Рудольф, что принесете мне ужин сюда? Честное слово, встать не могу.

Штребль взял большую банку из-под консервов и отправился в столовую. За столами его соотечественники усердно скребли ложками по глиняным мискам. Немки в белых передниках разносили на подносах дымящийся суп. У Штребля нестерпимо засосало под ложечкой. Он нашел свободное место и, проглотив слюну, спросил соседа по столу:

— Что сегодня на ужин?

— Как всегда, щи и горох. Тем, кто имеет дополнительный талон, кукурузная каша и белый хлеб.

Штребль крепко сжал в кулаке маленький розовый талончик, который он получил сегодня от Тамары. Когда перед ним поставили сразу три миски: одну со щами, другую с горохом, а третью с кашей и белой булочкой, он дрожащей рукой взял ложку и быстро принялся есть, обжигаясь и почти не чувствуя вкуса пищи.

— Хотите, сударь, я подам вам чаю? Только без сахара, — спросила немка, убиравшая посуду.

— Благодарю, давайте и без сахара, — с готовностью ответил Штребль.

Он ел и чувствовал на себе завистливые взгляды соседей.

— Каша, кажется, с маслом? — осведомился один из них, когда Штребль оторвался от миски.

— Довольно порядочная порция, — заметил другой.

А чей-то злобный голос прошипел:

— За эту кашу некоторые собираются продать себя русским со всеми потрохами.

Штребль не успел ответить на это замечание, как раздался голос Грауера:

— Штейгервальд, не устраивайте здесь пропаганды!

Штребль оглянулся: Грауер стоял в дверях, сгорбившись и, как всегда, спрятав руки в карманы. Его крупные хрящеватые уши обладали поразительной способностью все улавливать даже в шуме голосов.

— Я и не думаю заниматься пропагандой, геноссе лагер-комендант, — проговорил, смутившись и поднимаясь со своего места, лысый Штейгервальд. — Просто мне кажется неразумным так много работать за миску кукурузы. Но это мое личное мнение, и я его никому не навязываю.

— Вы уже съели свой ужин?

— Да.

— Покиньте столовую. Я еще поговорю с вами.

Все недоуменно переглянулись. Тон Грауера немцам не понравился. Только недавно этот сорокапятилетний, ничем не примечательный Грауер ехал вместе с ними в одном поезде, а теперь ведет себя как большой начальник. Грауер тем временем уселся возле Штребля.

— Я слышал, камарад, что вы хорошо проявили себя сегодня в лесу, — сказал он покровительственным тоном. — Это похвально. Я буду вас ставить в пример другим.

— Никому я не собирался подавать пример. Просто хотел заработать лишнюю порцию к ужину и не попасть в карцер.

— Хауптман не так жесток: пока карцер пустует. Но от нас самих зависит, чтобы он и впредь пустовал. Если подобные разговоры, — он пальцем указал на дверь, в которую только что вышел Штейгервальд, — будут иметь место, не рассчитывайте найти во мне защитника.

Грауер наконец ушел, а Штребль мысленно послал его к черту и снова принялся за еду. Но аппетит уже был испорчен. Он получил ужин для Бера и отправился в свой корпус. На дворе сгущались сумерки, темные фигуры немцев вяло брели по двору. Вид у всех был усталый и печальный. Невольно это передалось и Штреблю. Правда, наевшись, он опять почувствовал прилив сил, но вечерний сумрак и грустная шопеновская мелодия, доносившаяся из красного уголка, навевали на него тоску. Он подумал о том, что на родине уже зацветают розы, а здесь лежит глубокий снег и до тепла еще, видимо, далеко.

— Ешьте, Бер, — сказал он, поставив еду на тумбочку. — Вы спите, что ли?

Бер спал, согнувшись калачиком. Он сильно похудел за последние дни. Штребль разбудил его. Бер поел и снова уснул.

Забравшись к себе на верхние нары, Штребль в рассуждении чем бы заняться оглядел комнату: рядом и внизу спали люди, хотя было лишь около семи часов вечера. Кое-кто разделся, большинство же спали прямо в верхней одежде, ничком, уткнувшись в подушку.

Со свистом храпел Франц Раннер. Он, бедняга, работал изо всех сил, но талона не заработал: подвели женщины. Справа от него тихо лежал Ландхарт. Вверху над ним — Шереш. Длинные ноги в пестрых носках торчали наружу. Он тоже еле до лагеря дотащился и почти на себе донес свою супругу. Во сне он всхлипывал. Напротив него — Эрхард. Этот спал на спине, вытянув по бокам огромные ручищи. Широкая грудь в коричневом жилете вздымалась ровно. Отто Бернард скорчился, утратив во сне наполеоновскую осанку и превратившись в жалкого старикашку, напоминающего побитую собачонку.

Поболтать было не с кем, и Штребль прилег, но тут дверь приоткрылась и появилась большая кудрявая голова старосты роты Вебера.

— Хауптман обходит роту, встаньте и приведите в порядок постели!

Штребль недовольно поднялся:

— Вот еще, черт побери! Нельзя и отдохнуть. Бер, вставайте!

Немцы с кряхтеньем и бранью поднимались со своих мест и поправляли смятые постели. Только один Ландхарт продолжал лежать, повернувшись лицом к стене.

— Вы что, Генрих, оглохли, что ли? — спросил его Шереш сверху.

— Идите к дьяволу! — глухо ответил Ландхарт.

— Полно, не дурите, Генрих, с хауптманом шутки плохи.

Хромов широко распахнул дверь. За ним появились одноглазый Петухов и Вебер. Комбат быстрым взглядом окинул комнату. Он сразу же заметил лежащего на нарах Ландхарта, но промолчал. После нескольких секунд полной тишины Хромов громко обратился к Веберу:

— Староста! Почему все люди сосредоточены по комнатам? Для кого организована библиотека, музыкальный уголок, танцкомната? Почему не посещают политбеседу? Что это за дрыхотня такая в неурочный час?

Вебер опустил глаза:

— Люди устал, господин лагеркомендант.

— Устали! Тут что, все лесорубы? Ага, ага, узнаю, — комбат покосился на Бернарда и Клосса. — Ну, я понимаю, тот устал, кто хорошо работал. А те, кто лодыря корчил? — он подошел к нарам, где лежал Ландхарт. — Староста, в роте имеются больные?

— Нет, господин лагеркомендант.

— Так почему же этот гад лежит? — все больше распаляясь, почти закричал Хромов.

— Ландхарт, штеен зи ауф, — зашептал Вебер.

Ландхарт приподнялся и повернулся к комбату. Его давно не бритое опухшее лицо было мокро от слез. Губы дрожали.

— Скажите ему, Вебер, — еле выговорил он, — что никакая сила не заставит меня снова идти в этот проклятый лес. Я им не работник.

Все испуганно замерли.

— Что он сказал? — спросил Хромов.

Вебер медлил с ответом.

— Он просить господин официр дать другой работа, — сказал он наконец. — Ландхарт есть автомеханик. Работа на лес нехорош.

— Ах нехорош! — иронически произнес комбат. — А мне вот нехорош командовать вашей свинячьей командой, а приходится. Еще каждый паразит будет мне свои требования выставлять! Вебер, скажи ему, этому болвану, пусть себя сначала в лесу хорошо проявит, тогда переведу в механическую мастерскую.

Хромов вышел, хлопнув дверью. Петухов немного задержался, подошел к Ландхарту и, тронув его за плечо, сказал:

— Не реви, не баба. Я поговорю с комбатом. А теперь, ребята, держите ухо востро! Кто и завтра норму не выполнит, комбат приказал в карцер садить без разговоров. Переведи-ка им, Вебер!

После ухода офицеров сон был забыт. Немцы принялись обсуждать случившееся и дошли до крика.

— Надо требовать, чтобы от нас убрали женщин! — громче всех кричал Раннер. — С ними мы никогда не выполним норму!

— И без женщин не выполним: слишком высокая норма!

— Однако же есть и такие, которые выполняют. Вот из-за них мы и будем страдать, — заявил Чундерлинк и покосился на Штребля и Бера.

— Вы бы лучше помолчали, Чундерлинк, — спокойно ответил Штребль. — Думаете, вас везли так далеко, чтобы вы здесь целый день в носу ковыряли? Скажите спасибо, что с нами как с людьми обращаются. Мы другого ждали.

До сих пор молчавший Ландхарт вскочил:

— И это вы называете человеческим обращением? Оторвали от семьи, завезли черт знает куда, загнали по колено в снег и заставляют выполнять невыполнимое! Чего же еще можно желать? Все прекрасно! Завтра вам не дадут жрать, если вы не выполните их проклятую норму, а если выполните, наградят миской вонючего пойла. Будьте довольны! Это, видно, идеалы коммунистов?

— Ну, вам не постигнуть идеалов коммунистов вашими профашистскими мозгами, — ответил все так же спокойно Штребль.

Сам он относился к коммунистам с некоторой симпатией, поскольку, как человек небогатый, считал, что мир устроен не совсем справедливо. Штребль с восьми лет был сиротой и после смерти матери жил сначала в доме деда-венгра, а потом у старшей сестры. Последние годы перед войной он неплохо зарабатывал на мебельной фабрике, и денег ему в общем-то хватало, чтобы прилично одеться, попить пива в воскресенье и в случае чего расплатиться с женщиной за доставленное ею удовольствие. Такая жизнь его вполне устраивала. Но если он задумывался о будущем, хотя это редко с ним случалось, то выходило, что ждать ему от судьбы подарков не приходится. Тогда он с завистью посматривал на богатые дома соседей, на их машины, а главное — на их красивых, ухоженных жен, и приходил к выводу, что коммунисты правы, когда говорят, что все должны быть равны. Но вступить в их партию ему бы никогда и в голову не пришло — у него были в жизни совсем другие интересы. Однако сейчас из чувства протеста он мог наговорить что угодно.

— А еще хотят, чтобы мы пели и танцевали, — не унимался Ландхарт, — это уж прямое издевательство! Вряд ли у кого-нибудь появится желание после этой адской работы петь и танцевать.

— Да, на голодный желудок много не натанцуешь, — поддержал его Чундерлинк. — Пусть уж танцуют те, кто талон заработал.

— А вас никто и не заставляет, — заметил Штребль, спрыгивая с нар.

Вся эта болтовня ему порядком надоела. Накинув куртку, он вышел во двор и незаметно шмыгнул в корпус, где помещалась женская рота. Через несколько минут он стоял, обнявшись с крошкой Мэди, в одном из тесных закоулков.

— Я так ждала тебя вчера, Руди, — шептала Мэди, прижимаясь щекой к плохо выбритому подбородку Штребля.

— Чтобы загладить свою вину, я принес тебе вот это, — шепнул он и вынул булочку, полученную в столовой.

— Спасибо, — пролепетала она и сразу же впилась острыми зубками в белый хлеб.

Прошла неделя. Потеплело, на пригорках начал подтаивать снег. Но все же весна наступала очень медленно. У Тамары заветрило лицо, лихорадочным румянцем подернулись щеки.

— Вы похожи на снегурочку, которая скоро растает, — сказал ей Лаптев.

Тамара только грустно улыбнулась. Она очень устала за последнее время: тяжело приходилось с немцами. Только крестьяне работали хорошо — сказывалось их умельство. Но и тут она скоро заметила, что они всячески пытаются обмануть Власа Петровича, который принимает у них дрова. Стоило старику зазеваться, бёмы выдавали чужие дрова за свои, раскидывали старые поленницы и, перекладывая уже заклейменные дрова, сдавали их снова.

Застав одного бёма за этим занятием, Тамара вырвала у него топор и прогнала совсем из леса. Когда она рассказала об этом Татьяне Герасимовне, та встревожилась.

— Ты ходи туда почаще, — приказала она. — Я на Власа не больно надеюсь. Он, старый хрен, только ругаться мастер.

— Неохота мне ходить-то туда, — смущенно проговорила Тамара. — Бессовестные больно…

Ей действительно было не по себе от бесстыдства бёмов, не стеснявшихся при ней справлять нужду. Она все время боялась наткнуться на кого-нибудь, усевшегося под кустом. Правда, в первой роте такие случаи бывали очень редко, но все же Тамара заметила, что иные горожане не далеко ушли от крестьян.

— Высшая раса, — сцепив зубы, шептала она. — У нас только скотина гадит на виду… Ну, я их, паразитов, быстро отучу.

Но она и не представляла, что ее еще ждет впереди. Как-то после обеда ее окликнул трескучим голосом Отто Бернард:

— Фрейлейн Тамара, будьте добры, подойдите ко мне.

Ничего не подозревавшая Тамара направилась к нему, и вдруг этот противный, сухой человечишка быстро расстегнул брюки и спустил их ниже коленей вместе с грязными подштанниками.

— Блют, блют… — прохрипел он почти в лицо Тамаре.

Девушка остолбенела, потом, крепко зажмурив глаза, она наотмашь ударила обер-лейтенанта по лицу. Тот попятился и сел в снег, не успев натянуть штаны. А она отвернулась и зарыдала.

Штребль, издалека увидевший все, что случилось, бросил топор и кинулся к Тамаре.

— Фрейлейн Тамара, — смущенно проговорил он, — не плачьте, не сердитесь, это же сумасшедший.

— Вы меня за человека не считаете! — рыдая, крикнула Тамара. — Свиньи вы проклятые!

Штребль готов был сквозь землю провалиться.

— Передайте всем, — вытирая слезы, сказала Тамара, — если еще кто-нибудь позволит себе… плохо будет. У нас это считается за позор. Неужели вы не понимаете?

Вечером Тамара снова пожаловалась Татьяне Герасимовне.

— Да, очень бесстыжие, — согласилась та. — Я на днях зашла в лагерь, гляжу — парочка любезничает прямо около уборной. Постояли, поговорили, за ручки подержались и разошлись каждый по своим местам: он — в мужскую, она — в женскую. Да наше дело, кажется, со стыда помрешь, если с парнем гуляешь да понадобится. А им хоть бы что!

— А этого проклятого обер-лейтенанта совсем надо из лесу выгнать, я его видеть теперь не могу, — сердито сказала Тамара. — И еще нескольких лентяев. Есть у меня такой Чундерлинк, на пестрого петуха похожий. Вот лодырь-то преподобный! А еще — Ландхарт. Красивый, высокий, здоровый, а работать не хочет. Как бы нам их, Татьяна Герасимовна, совсем с нашей шеи спихнуть?

— Поговорю с Хромовым, может, определит их куда… А что по морде съездила тому паразиту — правильно! Другим острастка.

На другой день Бернарда, Чундерлинка, Ландхарта и еще кое-кого из «лодырей» оставили в зоне для уборки помещения.

Как Тамара ни злилась на немцев, она не могла не признать, что есть среди них очень симпатичные люди. Особенно ей нравился седой полный немец Эдуард Лендель. Он работал с худощавой бледной женщиной, одетой совсем просто, почти по-крестьянски. По быстрым узловатым рукам немки видно было, что она знакома с физической работой. Лендель, или, как все его звали, папаша Лендель, по специальности был инженером-электромехаником. Тяжелым физическим трудом он занимался впервые в жизни. Однако он так старался, что уже к обеду вокруг него громоздилась довольно порядочная груда дров. Тамара забегала на делянку к Ленделю чаще, чем к другим, — ей доставляло удовольствие смотреть, как работает этот человек. Сейчас Лендель был в одном жилете, который стал ему заметно просторен, рукава его белой сорочки были засучены. Он обернулся, и Тамара увидела его приятное широкое лицо, покрытое капельками пота. Седые пышные волосы падали на лоб.

— У вас, я вижу, дело идет хорошо, — заметила она по-немецки.

— Мне досталась отличная напарница, фрейлейн Тамара, — весело отозвался Лендель, утирая лоб. — Может быть, сегодня нам удастся заслужить ваше одобрение.

Тамара взглянула на часы. Они показывали без четверти три. Через час кончался рабочий день. Тамара взяла колун и скинула телогрейку.

— Пилите быстрей, а я вам поколю. Раз, два — и фертиг.

Тамара колола, изредка поглядывая на Ленделя. «Ему бы белый халат надеть — настоящий профессор. Трудно ему, наверное», — думала она. К четырем часам у Ленделя была выложена аккуратная плотная поленница в четыре кубометра. Доставая из сумки талоны, Тамара сказала:

— Поздравляю, папаша Лендель. Вы у нас сегодня герой.

Лендель сидел на пне, красный, смущенный, и вытирал пот клетчатым носовым платком. Напарница его тоже улыбнулась.

7

Весна пришла, вопреки предположениям, рано. Только по утрам морозец задергивал ледком ручейки и калужины, а к полудню дороги распускались киселем; с гор катились мутные холодные ручьи, обнажая чахлую прошлогоднюю травку и камни-голыши. В лесу вода хлюпала под ногами, березовые пни источали розовую пену, обнажалась земля, усыпанная сучьями и хвоей, зеленели листики прошлогодней брусники.

Немцы сменили валенки на ботинки. Выходили из лагеря рано, чтобы поспеть в лес по заморозку. Над кострами целый день сушились носки и портянки. Армия лесорубов заметно поредела: часть немцев забрал совхоз, начавший подготовку к севу, часть отправили на работу в механические мастерские и на драги. В лесу уже создался порядочный запас дров, и Татьяна Герасимовна подумывала о том, чтобы временно прекратить заготовку и начать строительство лежневых дорог и лотков для спуска дров с гор.

По вскрывающемуся Чису плавали три крупные паровые драги: «Голубая», «Алая» и «Изумруд». Драга «Изумруд», самая большая, плавала под высоким берегом километрах в пяти от поселка. Она уже проделала несколько рейсов вниз и вверх по течению, медленно поворачиваясь и черпая породу со дна реки. Скрипели гигантские ковши. Через носовую часть высыпались обратно в воду камни и галька, образуя каменистые хребты-отвалы, которыми была загромождена вся река.

С высокого обрыва, заросшего кустами вереска, нужно было строить стопятидесятиметровый лоток для спуска дров прямо к драге. Отсюда же Татьяна Герасимовна намеревалась проложить трассу для автомашины. Раньше тут вилась только узкая горная тропа, уходившая в болото, где когда-то была стлань. Сейчас весенняя вода размыла и разметала набухшие скользкие бревнышки.

— Сколько думаешь здесь проработать? — спросила Татьяна Герасимовна Тамару. — Смотри, сроки у нас сжатые, до покоса должны мы с дорогами управиться. Ты уж подгоняй немцев.

Накануне Тамара приказала немцам подчистить свои делянки и забрать с собой инструмент.

— Жалко мне, фрейлейн Тамара, уходить отсюда, — сказал Штребль. — Смотрите, какой прекрасный осиновый лес!

Тамара улыбнулась. Она понимала уже почти все, что говорили ей немцы. Сама, правда, говорила с трудом, но чувствовала, как день ото дня копится у нее запас слов, как легче ей становится работать, когда ее понимают.

Наутро на склоне горы застучали топоры. Мужчины рубили деревья, выкорчевывали пни, женщины сжигали кустарник, откатывали камни. Штребль с Бером корчевали здоровенный пень, который никак не поддавался, плотно впившись корнями в каменистую почву. Штребль то и дело чертыхался.

— Дай-ка сюда лом! — услышал он над собой голос Татьяны Герасимовны.

Она взяла у смущенного немца железный лом, повертела его в руках, бросила и, выбрав из кучи нарубленных жердей самую крупную, затесала ее топором и глубоко воткнула под пень. Потом подкатила под жердь толстый сосновый чурбак.

— А ну навались, ребята! — приказала Татьяна Герасимовна, сама всей тяжестью наваливаясь на конец жерди. — Жми, жми, перехватывайся!

Пень зашевелился и пополз из земли.

— Вали его на костер, дьявола этакого! — весело сказала она, когда пень с облепленными землей корнями отвалился в сторону.

Штребль с удивлением смотрел на нее.

— Что шары-то свои голубые уставил? — с усмешкой спросила Татьяна Герасимовна, поправляя сбившуюся косу. — Ты думаешь, если я — начальство, то и шея у меня зажирела? Еще могу работать-то.

— Скажите вашей начальнице, фрейлейн Тамара, что мы все восхищаемся замечательными русскими женщинами.

Татьяна Герасимовна, выслушав Тамару, недобро улыбнулась:

— Ты им скажи, паразитам, если б они мужиков наших не переубивали, мы бы сейчас тоже, как ихние бабы, гладью юбки расшивали, а не здесь с ними торчали… Да уж ладно, Тома, ты им этого не переводи, бог с ними!

Солнце было еще высоко, когда Тамара повела немцев в лагерь. Под горою разлился бурный ручей. Еще утром он был затянут ледком и казался совсем небольшим ручейком, а сейчас и думать было нечего перейти его вброд. Немцы столпились на берегу, не решаясь вступить в ледяную воду. Тамара позвала Штребля и вместе с ним, вырубив три толстые жерди, попыталась сделать переправу. Но вода снесла жерди. Недолго думая Штребль разулся, засучил брюки и влез в воду. Перейдя ручей, закрепил камнями жерди на другом берегу, а потом, стоя по колено в ледяной воде, галантно стал подавать руку женщинам, которые тихонько визжали, неуверенно ступая по колеблющимся мокрым бревнышкам.

— Вылезайте из воды! — сердито крикнула Тамара. — Ведь посинел весь!

Она перешла последней, с неохотой протянув Штреблю руку. Он крепко сжал ее пальцы.

Вскоре Штребль почувствовал, что страшно замерз, ноги сводило судорогой, и как он ни старался идти быстрее, все не мог согреться. Когда пришли в лагерь, он дрожа разулся и повесил ботинки к печке. Его лихорадило, зуб на зуб не попадал.

— Угораздило вас в воду забраться, — укоризненно сказал Бер. — Рыцаря из себя разыгрываете! Фрейлейн Тамара, конечно, очень красивая девушка, но зачем такие глупые подвиги? Ложитесь, я вам ужин принесу да в госпиталь забегу, может быть, порошок какой-нибудь дадут.

— Нет, — все еще храбрился Штребль, — я сам пойду в столовую.

Горячий суп немного взбодрил его. Он выпил несколько стаканов ягодного чая и взял банку кипятку к себе в комнату.

— Как мне эти зеленые щи надоели! — жаловался Бер, стягивая ботинки и ложась на нары. — Неужели в России больше никаких овощей нет?

— Однако благодаря этим щам вы от всех болезней избавились, — заметил Штребль.

— Да, просто удивительно! Сначала думал, умру, а потом, наоборот, все обошлось к лучшему. И это со многими, дома всю жизнь лечились, а в России выздоровели. Никаких гастритов, запоров, изжоги. Должно быть этому какое-то научное объяснение… Возможно, отсутствие белков и жиров так благотворно влияет на пищеварительный тракт…

Штребль достал чистую рубашку и посмотрел на себя в маленькое зеркальце. Надо было бриться. Тут он еще раз пожалел, что продал свою бритву. Но табак у него подходил к концу, и невольно возникала мысль: что бы еще продать?

— Наверное, придется бросить курить, — произнес он вслух. — Менять хлеб на табак, как это делают некоторые, я не собираюсь. Я себе не враг.

— Посмотрим, как ты бросишь, — усомнился Эрхард.

— Хауптман строго запретил продавать какие бы то ни было вещи, — предостерег Бер. — Грозил в карцер за это посадить. А то бы я продал, пожалуй, мои часики. Молока бы купил или кусок сала. Хоть это, как выяснилось, и вредно для желудка.

Штребль отправился вниз. Не успел он перешагнуть порог, как его за руку схватила маленькая Мэди.

— Руди, я тебя повсюду ищу!

— Что с тобой? Ты такая взволнованная.

— Меня переводят на кухню, — возбужденно и радостно зашептала Мэди. — Сам Грауер обещал мне это. Теперь, Руди, тебе не нужно будет носить мне свои булочки. Я сама буду носить их тебе, вот увидишь.

У Штребля это энтузиазма не вызвало.

— Ну, а что ты обещала за это Грауеру? — спросил он язвительно.

Мэди вздрогнула, пролепетала что-то несвязное, потом положила руку ему на плечо и виновато заглянула в глаза.

— Извини, я должен пойти к себе, я совсем болен, — сухо сказал Штребль, отводя ее руку.

Он повернулся и ушел, полный самых злобных мыслей. Штребль прекрасно понимал, какой ценой можно было добиться у Грауера подобного повышения, и к тому же ему противна была сама мысль о том, что он может извлекать из любви какие-то выгоды. Штребль никогда слишком не идеализировал женщин и за получаемые от них ласки всегда предпочитал платить сам. Сколько завистливых толков будут теперь вызывать его отношения с Мэди! Вернувшись к себе в комнату, он разделся и залез под одеяло, но заснуть не смог. Сильно болела голова, к тому же разговор с Мэди вывел его из равновесия.

На нижних нарах любезничала парочка: лысый Штейгервальд и одна из девушек, работающих на кухне. Они сидели спиной к Штреблю, но ему были хорошо слышны их шепот и беспрестанная легкая возня. Постепенно это хихиканье и чмоканье Штреблю так надоели, что он заорал:

— Штейгервальд, тебе что, не известно о распоряжении хауптмана? Женщинам запрещается оставаться в мужской роте после девяти часов!

— С каких это пор ты взял на себя обязанности циммеркоменданта? — невозмутимо спросил Штейгервальд.

— Мне осточертела ваша возня! Дай людям возможность спокойно уснуть!

Девушка, бросив на Штребля презрительный взгляд, выскользнула за дверь, а Штейгервальд возмущенно зашагал между нарами.

— Всякий хам, всякий идиот берется устанавливать свои порядки! Давно ли сам из публичного дома вылез, а еще смеет других поучать, как себя вести!

— Ну, счастье твое, Штейгервальд, что я болен, а то бы я тебе показал хама и идиота, — проворчал Штребль. — А в публичном доме мы с тобой частенько встречались. Только ведь я холостой, а ты и тогда уже был женат.

— Ладно вам, — сонно пробурчал Бер. — Пока они целовались, я спал, а как вы заорали, сразу проснулся.

Штребль проболел до самых майских праздников. Докторша нашла у него воспаление легких и уложила в госпиталь.

Он лежал на койке под окном, за которым росла зеленая разлапистая ель. Дальше высился забор, и больше ничего не было видно. Штребль болел впервые в жизни и впервые впал в меланхолию, особенно вначале, когда с трудом мог подняться, болела грудь и кружилась голова. Но как только стал поправляться, все страхи отступили, он повеселел и принялся вытачивать из дерева маленькую шкатулочку, которую собирался подарить фрейлейн Тамаре.

Бер навещал его каждый день. Перед праздником он принес ему большую бутылку молока и пышный пшеничный пирог.

— Где вы это взяли? — удивился Штребль. — Неужели купили?

— Это большая русская начальница вам послала, — таинственно сообщил Бер. Имени Татьяны Герасимовны Бер, как и другие немцы, выговорить не мог. — Пусть, говорит, кушает и поскорее выздоравливает. Как вас, Рудольф, все-таки любят женщины! Фрейлейн Тамара тоже вам кланяется.

Штребль чуть не прослезился:

— Бер, вы помните, как нас пугали русскими? Обещали и пытки, и побои. А кто нас хоть пальцем тронул?

— Мы же не враги русским. За что им нас обижать? — Бер пожал плечами.

— Да, но друзьями нас тоже не назовешь. По правде говоря, большинство банатских и трансильванских немцев спали и видели, как бы оказаться под крылышком у рейха. Спросите-ка Бернарда. Он с каждого сочувствующего коммунистам шкуру бы спустил.

Когда Бер собрался уходить, Штребль смущенно попросил его:

— Передайте, пожалуйста, мою благодарность большой начальнице и фрейлейн Тамаре.

«Бедный мальчик! Болезнь его совсем доконала и сделала даже сентиментальным. Впрочем, все мы тут изменимся так или иначе, если выживем, конечно… — думал Бер, тяжело спускаясь по крутым ступеням госпиталя. — Не забыть бы мне снести старые башмаки Рудольфа к сапожнику и попросить Розу починить ему белье… Надо хоть чем-нибудь порадовать парня».

А Штребль долго лежал молча, держа в руках принесенный пирог и не решаясь съесть его. Наконец разломил. В середине был желтый творог.

Вислоусый бём на койке у стены покосился на Штребля и сглотнул слюну. Крестьянин был на строгой диете: кроме сухарей и рисового отвара, ему ничего не давали. Лицо его было пергаментно-желтым, а глаза совсем бесцветными, без всякого выражения.

Подавив неприязнь к соседу, Штребль сказал:

— Я бы дал вам кусочек, Туслер, но ведь вам нельзя.

Бём высвободил из-под одеяла худую желтую руку.

— Дайте, — произнес он глухо. — Все равно я не выживу.

Проглотив кусок пирога, Туслер заговорил слабым голосом:

— Тяжело помирать одному. Вот к вам, я вижу, товарищи ходят, носят вам еду. И этот Бер, и Вебер, и Роза, а я лежу один, как собака. Разве здесь, в лагере, у меня нет родни или односельчан? В каждой комнате у меня родня и соседи. Я из Вальденталя. Дома, когда кому-нибудь нужны были волы или пшеница, все шли ко мне. А теперь…

Штребль не нашелся, что сказать ему в утешение. Бём замолчал и пустыми глазами смотрел в потолок.

Ночью, когда Штребль задремал, в соседней комнате поднялся переполох. Он вскочил и прислушался. Стонала женщина, часто вскрикивая:

— О вее, вее!

Послышался голос немца-фельдшера:

— Позовите фрау докторин! Я никогда не принимал родов.

Через некоторое время раздались быстрые шаги и звонкий женский голос. А немка стонала все громче и громче. Потом завыла. Штребль заткнул уши и закрыл голову подушкой. Бём спокойно произнес:

— Видно, какая-нибудь городская. Наши бабы так не кричат.

Штребль попытался себе представить, какова же должна быть боль, чтобы так выть. Ему казалось, что женщина кричит уже несколько часов.

Только перед рассветом раздался писк ребенка. Штребль вздохнул с облегчением.

— Какой прекрасный младенец! — сказал за стенкой фельдшер.

А роженица-немка плакала и время от времени повторяла:

— Бедная, бедная моя крошка, что тебя ждет!

Заснув наконец, Штребль и не слышал, как утром в госпиталь пришел командир третьей роты Мингалеев. Он принес роженице кулек с сахаром и белый хлеб.

— Кушай, дорогая! — он широко улыбнулся. — Здоровый дочь нада растить. Покажи его сюда. Хорош, хорош девка! На тебе похож. Лучше сын, нет сын, дочь тоже хорош. Как звать будешь?

— Лейтенант спрашивает, какое имя вы хотите дать своему ребенку? — помог фельдшер, который, как и все немцы, понимал Мингалеева гораздо лучше, чем других русских.

— Анна, — чуть слышно ответила немка. — Так зовут мою мать.

— Анна так Анна, — согласился Мингалеев. — Ты, Арнольд, молоко давай три раз в день. Сколька кушать хочет, столька давай. Моя говорит Грауеру: белый материал давай, пеленка шить нада! — И заметив, что немка заливается слезами, Мингалеев озабоченно спросил: — Ну чива ты плачешь? Ну чива?

— Она боится, чтобы ребенок не забрали, — тихо зашептал Арнольд.

— Дура! — разозлился Мингалеев. — Куда забрали, зачим забрали? Ее ребенок — никому не нада. Плакать не хорош, ребенок плохой будет.

Арнольд что-то зашептал немке. Та вдруг приподнялась, схватила полу шинели Мингалеева и прижалась к ней губами. Лейтенант отскочил и покраснел.

— Глупый баба! — сказал он дрогнувшим голосом и, подойдя к двери, строго приказал фельдшеру: — Ты смотри, чтобы была порядок!

8

Накануне праздников в лагере была назначена генеральная уборка. Скребли деревянные тротуары, чинили и красили забор, скамьи, устанавливали эстраду для оркестра, делали танцплощадку во дворе. Немки мыли в корпусах полы и окна. Без конца шныряли по двору крестьянки в подоткнутых цветных юбках с ведрами грязной воды, громко стуча деревянными сандалиями по еще мерзлой земле. Пахло хвоей: из лесу притащили гору еловых и пихтовых веток.

Отставной обер-лейтенант Отто Бернард таскался по двору со щеткой и ведром грязной воды, брезгливо морщась и поминутно теряя огромные деревянные сандалии-колодки. Кондуктор спальных вагонов Клосс, изогнув длинное тощее тело, скоблил грязные ступеньки крыльца первой роты.

Комбат вечером заглянул в каждый уголок.

— Дал им жизни — так посмотри, как забегали! Петр Матвеевич, — обратился он к Лаптеву, — я свое дело сделал — фрицев всех перетряхнул, пыль из них выколотил. А ты уж насчет политоформления постарайся. Доску показателей, что ли, сооруди.

— Доску уже оформляют. Плакаты тоже готовы, можешь пойти посмотреть.

Лаптев повел Хромова в красный уголок. Там, почти метя бородой по полу, Чундерлинк, наконец-то попавший в свою стихию, старательно выводил белилами на красном полотнище: «Эс лебе дер Ерсте Май». При появлении офицеров он вскочил и поклонился.

— Пиши, пиши себе, — буркнул комбат. — Ну, а доска как?

Лаптев указал на большой деревянный щит, разграфленный линиями.

— Как только соберу окончательные сведения, заполним и вывесим. А ты мне скажи, в чем дело с зарплатой? Ко мне тут приходили несколько человек…

— А ты гони их в шею, — спокойно ответил Хромов, садясь и закуривая. — Это я отдал распоряжение задержать зарплату. На нашей шее уже висит долг более сорока пяти тысяч рублей. Ты это знаешь.

— Но я не понимаю… Ты задерживай зарплату тем, кто в долгу. А остальные при чем?

— А при том, что если я им деньги раздам, то с долгами никогда не расплачусь. Содержание каждого в триста с лишним рублей обходится, а некоторые паразиты ухитряются меньше двухсот рублей в месяц зарабатывать. Мы, что ль, с тобой будем за них расплачиваться?

— Надо добиться, чтобы каждый на свое содержание зарабатывал. Но я считаю неправильным не платить денег тем, кто их заработал, — гнул свое Лаптев. — Ты можешь этой мерой у всех отбить охоту работать.

— Уж ты, я знаю, всегда за этих немцев горой стоишь, — хмурясь, заметил Хромов. — Можно подумать, что ты не советский офицер…

Лаптев побледнел.

— Вот именно потому, что я советский офицер, а не какой-нибудь там… я и должен поступать так, как велит мне моя честь и партийная совесть. Я высказал свое мнение. Можешь поступать как хочешь.

Комбат плюнул и напоследок так хлопнул дверью, что Чундерлинк вздрогнул и пролил банку с белилами.

Штребль вышел из госпиталя накануне Первого мая и сразу же заметил, что в лагере на удивление чисто, а проходя через двор, увидел около столовой здоровенный красный щит, исписанный белыми буквами. Это оказалась доска стахановских показателей. Среди фамилий Штребль обнаружил и свою. Он иронически хмыкнул и пошел в первый корпус. В комнате его тоже ждали большие изменения: вместо нар здесь стояли железные кровати, застланные чистыми одеялами, белели подушки в свежих наволочках. Вебер объяснил ему, что по распоряжению комбата эта комната предназначается только для лучших рабочих.

— Надеюсь, мое место сохранилось за мной? — неуверенно спросил Штребль.

— Конечно. Хауптман даже справлялся о твоем здоровье.

Штребль оглядел комнату. На стене висели два портрета в бумажной окантовке, как сообщил Вебер, это были Маркс и Энгельс. На тумбочке рядом с его кроватью стоял горшок с чахлой, но поправляющейся примулой. «Не иначе старина Бер приготовил мне сюрприз», — подумал он, сходил за водой и полил цветок.

Лесорубы вернулись раньше обычного. Бер, увидев Штребля, радостно закричал:

— Сервус, милый друг! Как вы себя чувствуете?

Эрхард и Раннер крепко пожали ему руку. Потом все вместе отправились в столовую.

— Питание день ото дня становится все хуже, — печально констатировал Бер, усаживаясь за стол. — Суп все жиже, и каши все меньше.

— Зато появились цветы в комнатах, — улыбнулся Штребль и подмигнул Беру.

Румяная Юлия Шереш поставила перед ними миски со щами. Действительно, щи были почти пусты, в них болтались редкие листики зеленой капусты.

— Чем же это можно объяснить? — спросил Штребль, посмотрев в свою миску. — Еще две недели назад еда была значительно лучше.

— Воруют, — мрачно ответил Раннер. — Пока на кухне были русские, было еще терпимо, а с тех пор как Грауер поставил туда своих любовниц, совсем жрать стало нечего. Сами отъелись, мужей откармливают, ну и Грауера, конечно, не забывают. Посмотрите, как растолстела фрау Шереш, а и месяца нет, как попала на кухню. Не отворачивайте морду, Шереш, я правду говорю. Вы и сами заметно поправились.

Смущенный Шереш за соседним столом пробормотал в свое оправдание:

— Твоя Магда тоже на кухне работает…

— Ладно вам! На завтра обещан хороший обед, — сообщил уже успевший загореть на первом солнышке здоровяк Эрхард. — Эту неделю мы работали просто как черти. Неужели нам не заплатят к празднику денег и не дадут нажраться вдоволь? Я тогда не прощу этого русским.

После обеда Штребль хотел было пройтись по лагерю, но вдруг почувствовал страшную слабость и головокружение.

— Идите-ка ложитесь, — приказал Бер. — Вы белы как мел. Видно, рано вас выпустили из госпиталя.

Штребль снял ботинки и покорно лег.

Новые порядки в комнате внесли некоторые неудобства: раньше, придя с работы, можно было плюхнуться прямо на нары, иногда даже не раздеваясь. Теперь на чистой заправленной постели валяться было запрещено. Комбат следил за этим лично.

За время отсутствия Штребля к ним подселили трех крестьян из второй роты.

— Хорошо работают, — пояснил Бер. — Это Рудлёф и два брата Ирлевеки. Знаете, такие длинные усатые верзилы. У меня уже пропал складной ножик с вилкой, — он тяжело вздохнул.

— Не люблю я бёмов, — признался Эрхард. — Постоянно они толкутся у кухни, клянчат и ждут, когда кухарки пойдут помои выплескивать. Тотчас кинутся все, как собачья свора, и готовы из-за каждой кости передраться. Можно подумать, они голоднее нас. Мы-то ведь не идем на помойку.

— Может, скоро пойдем… — тоскливо проговорил Бер. — Неужели нас никогда не отпустят домой? Я просто с ума схожу при этой мысли…

— Успокойтесь, старина, — дрогнувшим голосом отозвался Штребль, — этого не может быть.

Пришли бёмы. Все трое похожие друг на друга — высокие, усатые, хмурые. Не поздоровавшись, прошли к своим кроватям, порылись под ними, вытащили оттуда плохо промытую посуду и ушли за обедом. Минут через пятнадцать вернулись. Принесли суп и кашу, слитые вместе, сели спиной к остальным и принялись молча хлебать. Съев все до последней капли, достали из-за пазухи куски хлеба и съели его всухомятку. Потом стали не спеша раздеваться. Грязные постолы и вонючие портянки бросили под койку.

— Почему они не носят ботинки? — шепотом спросил Штребль у Бера.

— Предпочитают ходить с мокрыми ногами, а казенную обувь припрятывать.

Бёмы невозмутимо продолжали раздеваться, беспрестанно почесываясь. На шее у них болтались засаленные черные платки, от меховых жилеток несло сырой овчиной. Оставшись в одних холщовых рубахах, они извлекли из-за пазухи по несколько картофелин и, не очистив их, начали крошить в закопченные котелки. Долив воды и густо посолив эту стряпню, бёмы притащили со двора щепок и, разведя огонь в голландской печи, сунули туда все три котелка. Усевшись на пол перед огнем, они нетерпеливо глядели на закипавшую воду.

— Теперь ты должен мне уже пять картофелин, — тихо сказал один из Ирлевеков своему брату.

Тот молча кивнул и подбросил щепок в огонь.

— Откуда у них картошка? — снова шепотом спросил Штребль.

— Когда ведут домой, клянчат у каждых ворот. Русские подают им.

Когда похлебка сварилась, бёмы с жадностью расправились с ней, даже не дав ей немного остынуть. Потом старший Ирлевек спросил:

— Сварим еще мамалыги, пока в печи есть огонь?

Появился на свет грязный мешочек с кукурузной мукой. Опять закипели котелки. Заварив жидкую кашу, бёмы снова принялись за еду.

— Долго они будут жрать? — вполголоса проворчал Раннер. — Чтоб они лопнули, грязные свиньи!

Съев мамалыгу, крестьяне спрятали котелки под кроватью, накинули на рубахи грязные куртки и ушли.

— Пошли на кухню отбросы клянчить. Они никогда не нажрутся, сколько им ни дай! — теперь уже громко сказал Раннер.

Папаша Лендель, старший по комнате, недовольно заметил:

— Мне от них одни неприятности, ничего не хотят признавать, разбрасывают всюду свои грязные портянки и обувь. Посмотрите на их наволочки: три дня, как сменили белье, а они уже черные.

Отдохнув, все начали заниматься туалетом — брились, умывались, переодевались в чистое платье. Вечером должен был собраться аппель[1].

Вебер заглянул в комнату и многозначительно улыбнулся.

— Халло! К вам гостья, — он распахнул дверь.

На пороге стояла смущенная Тамара. Штребль поспешно запахнул рубаху на волосатой груди. Бер сконфузился и прыгнул в нижнем белье под одеяло.

— Еще раз здравствуйте, — сказала Тамара. — Я принесла вам ваши талоны, ведь завтра праздник… Только что получила их в конторе.

— И вы пришли в такую даль обратно? — умилился Бер. — Ах, фрейлейн Тамара, вы замечательное создание!

— Ладно, ладно, — пробормотала Тамара, искавшая глазами Рудольфа, — это не столько моя забота, сколько Татьяны Герасимовны. Она меня сюда послала. Получите ваши талоны. Каждому — пять.

— Ура! — проревел Раннер. — Завтра наедимся!

— И еще, — Тамара расстегнула свою туго набитую сумку, — Татьяна Герасимовна посылает вам десять пачек табаку. Разделите их между курящими.

— Ах, фрейлейн! — весело воскликнул всегда сдержанный Эрхард. — А я уж, признаться, думал, что русские не позаботятся о нас в этот праздник.

Штребль смущенно приблизился к Тамаре, которая его уже заметила, но старательно пыталась скрыть свою радость.

— Здравствуйте, фрейлейн Тамара, вы стали еще красивее…

— Рудольф, — Тамара покраснела, протянув ему руку, — ты уже здоров? Вот хорошо.

— Фрейлейн Тамара, — спросил папаша Лендель, держа в руках целую пачку талонов, — кому предназначены эти талоны? Всем, кто работал сегодня на постройке дороги, или?..

— Всем, — она потупилась. — Кто чувствует, что не совсем заслужил их, пусть постарается не остаться в долгу, — и поглядев на бледного, похудевшего Рудольфа, добавила: — Штреблю тоже дайте, так распорядилась… большая начальница, — девушка засмеялась и направилась к двери. — До свидания! Желаю вам весело провести праздник!

Штребль догнал ее в коридоре и тихо сказал:

— Фрейлейн Тамара, возьмите… Я сделал это для вас… — он протянул ей маленькую изящную шкатулку. На крышке было вырезано “Erinnerung an Ural”.

Тамара, опустив глаза, взяла ее и, не глядя на Штребля, достала из сумки горбушку хлеба, которую так и не успела съесть за весь день, сунула ее Штреблю и быстро побежала по коридору.

В тот же вечер Лаптев снова беседовал с Хромовым, который находился в на редкость хорошем расположении духа. Оба курили и рассматривали платежные ведомости, принесенные Лаптевым из штаба батальона.

— Ну, ладно, — согласился Хромов. — Раз ты настаиваешь, я заплачу. Но только тем, кто имеет сто процентов выполнения. Остальным — шиш! И учти, — комбат пригрозил пальцем, — это в первый и последний раз. Я и так истратился в пух и прах перед праздником на культнужды. Теперь сунься кто-нибудь из начальства: чистота, порядок, коечки, цветочки… Просто как в санатории, — он задумался, почесал голову и с усмешкой сказал: — Может, ты кое в чем и прав. Только прямо тебе скажу: ненавижу я этих немцев, видеть спокойно не могу!.. Я из-за них психом стал. Шутка сказать, две контузии! Но деньги ты прикажи выдать… пусть получат.

Через полчаса по лагерю разнеслось:

— Выдают деньги! Хауптман приказал выдать весь заработок!

Во втором корпусе у окошечка кассы быстро выстроилась огромная очередь. Женщины и мужчины, горожане и крестьяне — все перемешалось. Никто еще не знал толком, кому сколько причитается, кто получит и кто не получит зарплату, поэтому высказывались самые разнообразные предположения.

— Уж если я не получу, то я не знаю тогда… — взволнованно говорил Эрхард. — Глядите, какие мозоли. Я их в лесу заработал.

— Ведь хауптман грозил не выдавать денег никому, если все не будут выполнять норму, — заметил Шереш.

— К черту! — заорал Раннер. — Подайте мне то, что я заработал, чтобы я мог купить хлеб и табак! К черту тех, кто обленился до того, что собственных вшей не желает выбить!

— Не хочу я никаких денег, пусть отпустят нас домой, — угрюмо заявил Чундерлинк.

Внезапно появившийся Грауер погрозил Чундерлинку пальцем и угрожающе зашипел. Чундерлинк тотчас умолк и стушевался. Грауера теперь побаивались.

Штребль уже держал в руках полученные деньги. Здесь были три шуршащие, почти новые бумажки по сто рублей и один маленький советский рубль. Он весьма приблизительно представлял цену этих денег, но они были очень дороги ему — за этими деньгами громоздились груды дров, нарубленных им вместе с Бером. Если бы он не получил их сейчас, то был бы сильно расстроен.

Эрхард вылез из очереди красный и сияющий. В руках у него были четыре сторублевые бумажки. Он ткнул ими в нос стоявшему рядом Чундерлинку и торжествующе засмеялся.

На танцах уже заливался аккордеон и начали кружиться пары. Проходя по двору, Штребль столкнулся с Розой Боден. Она шла, крепко сжав в кулаке полученные деньги, но лицо ее было мрачно.

— Что с вами, Роза? — с участием спросил он. — Может быть, письмо из дома получили?

— Нет, писем нет… и родные наши далеко. Заступиться за нас некому…

— Вас кто-то обидел? — удивился Штребль, ведь Роза была настолько доброй и покладистой, что никому бы и в голову не пришло с ней конфликтовать.

Но Роза заплакала:

— Я пришла сегодня в нашу комнату, вижу, все мои вещи перерыты и выброшены в коридор. Я спросила, что это значит. Циммеркомендантин сказала мне, что Грауер приказал перевести меня на работу в прачечную, а прачки, как вы знаете, живут в бараке возле прачечной. Там такая грязь, а у нас была такая милая, светлая комната. И… я вовсе не хочу уходить из леса. Чем я провинилась? Я старалась работать изо всех сил.

— Ишь, негодяй! — пробормотал Штребль. — Но вы не бойтесь, Роза. Я постараюсь вам помочь. Сегодня танцуете со мной?

Роза подняла на него удивленные заплаканные глаза.

— А крошка Мэди? — спросила она не без лукавства.

— Мэди больше нет, — засмеялся Штребль.

В этот вечер было особенно много танцующих. Штребль кружил в вальсе крупное, но подвижное тело Розы Боден. Она была старше его и держалась так серьезно, что он и подумать не мог прижаться к ней так, как прижимался к маленькой кошечке Мэди.

— Я соврал Грауеру, что вы моя кузина, — шепнул он Розе. — Посмотрим теперь, посмеет ли он вас преследовать. В лес будете ходить по-прежнему, так он мне обещал.

— Спасибо, — чуть слышно ответила Роза, и лицо ее осветилось счастливой улыбкой.

— А у этой обезьяны Грауера неплохой вкус, правда, Рози? Будь я на его месте…

— Вы сегодня слишком смелы, герр Штребль, — оборвала его раскрасневшаяся Роза, но тут же добавила: — Если бы на месте Грауера были вы, то и разговор был бы другой.

Штребль взглянул ей прямо в глаза. Она поспешно отвернулась.

9

Первого мая Лаптев проснулся, как всегда, рано. Яркий солнечный луч пробивался сквозь белые шторки на окнах и падал на половик рядом с постелью. Лаптев прислушался к тому, что делалось за перегородкой. Тамара, видно, еще спала, Василий Петрович, легонько топая валенками, прошел в сени, бабка растапливала печь. Потрескивали дрова, пахло кислым тестом и молоком. Лаптев лежал тихонько, радуясь тому, что сегодня в лагерь идти не надо. Только желание закурить заставило его встать и одеться. В избе он курить не решался — старик сам не курил.

Одевшись, он выглянул из своей комнатушки. В избе было тепло и чисто: накануне Тамара вымыла полы и застелила их свежими половиками. Лаптев, осторожно ступая, чтобы не разбудить ее, проскользнул в сени.

Через полчаса все сидели за самоваром, бабка подавала лепешки прямо с пылу. Накануне Лаптев раздобыл вина, и теперь они с хозяином выпили по две стопочки. Тамара хотела чуть-чуть попробовать, но бабка сердито прикрикнула на нее:

— Ишь бессовестная! Дело ли девке белое пить!

— Я тогда за Татьяной Герасимовной сбегаю, — и Тамара быстро выскочила из-за стола.

Лаптев проводил девушку взглядом. Все в ней нравилось ему: и милое лицо с конопушками, почти детское, и тоже почти детская непосредственность и порывистость. Поглядывая на заросшего черной густой бородой Черепанова и бабку, тоже чернявую и сухую, Лаптев невольно задумался: уж родная ли она им дочь?

Василий Петрович, словно угадав его мысли, насупившись, сказал:

— Эта стрекоза нам вовсе чужая. Месяца два ей, знать-то, было, подобрал я ее на берегу за огородами. А того же дня, как я Тамарку нашел, прибило к драге труп молодой бабы. Нездешняя оказалась, с дальних приисков. Родители с незаконным ребенком из дому прогнали. Потом суд был. Хотели ребенка им передать, да я не отдал — очень уж старуха привязалась. Своих-то нет. Вишь, какое незаконное дите-то славное оказалось.

— Очень славное, — пробормотал Лаптев.

— Только ты, слышь, лейтенант, молчок! — приказал Василий Петрович. — Томку об этом не спрашивай, очень она это дело переживает…

Тамара вернулась вместе с Татьяной Герасимовной. Та смущенно улыбалась, раскутывая белую шаль с кистями, потом села рядом с Лаптевым. Сегодня на ней было пестрое шелковое платье с открытым воротом, от нее пахнуло духами и помадой для волос.

— Да вы на артистку стали похожи, — тихо заметил Лаптев. — Вон у вас шея какая красивая, а вы всегда ворот глухой носите.

— Брось шутить-то… Нашел красавицу — бабу вятскую! — и, чтобы переменить тему, она предложила: — Давайте-ка в горы скатаем, подснежники собирать. В горах уж небось сухо. Тарантас велим запрячь, я ребятишек своих возьму.

Тамара радостно взвизгнула.

Через час с конного двора лесной конторы отъехал просторный тарантас, набитый сеном. Сверху сидели Татьяна Герасимовна с детьми, мальчиком двенадцати лет и шестилетней беленькой девочкой, Лаптев, Тамара, Хромов и Саша Звонов. Лейтенант Петухов в этот раз дежурил по лагерю и только с грустью посмотрел вслед веселой компании. Мингалеева нигде не нашли: веселый башкир редко ночевал дома. Дороги еще не просохли, под колесами хлюпала жидкая грязь.

— Гони легче, — приказала Татьяна Герасимовна сыну. — Заляпаешь нас всех грязью.

Но чем выше поднимались в горы, тем было суше. Офицеры вылезли и пошли пешком. Под колесами заскрипели камешки, подъем становился все круче и круче.

— Эта гора называется у нас Чертова Шапка, — весело рассказывала Татьяна Герасимовна. — А еще ее звали гора Алиментов. Сюда до войны парочки со всего прииска сходились.

— Удачное название, — ухмыльнулся Хромов.

Кое-где в ложбинках еще лежал снег. Первый подснежник нашел Саша Звонов. Он рос прямо из расселины между двумя большими камнями. Саша понюхал свежий весенний цветок и, широко улыбаясь, преподнес его Тамаре. Та схватила цветок и побежала вверх на гору, заметив там другой.

— Идите сюда, здесь много! — крикнула она, высоко забравшись почти по отвесному камню. — Здесь целое поле!

Звонов полез за ней. А Лаптев сел возле Татьяны Герасимовны на ствол большого, поваленного грозой дерева. Девочка стояла в коленях у матери и молча, серьезно смотрела на Лаптева.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Нюрочка, — тихо сказала девочка. — А ты дядя Петя-лейтенант.

Нюрочка лицом совсем не напоминала мать, та была темноволосая, круглолицая, кареглазая, а девочка — беленькая, личико все в светлом пушке, как у цыпленка, шея тоненькая и волосенки жиденькие, стриженые. Мальчик, наоборот, сильно походил на мать. Он стоял внизу, у тарантаса, привязывая лошадь к сену, и лицо его Лаптев видел вполоборота, но ему резко бросились в глаза упрямый округлый лоб, как у матери, чуть вздернутый нос и крепкая шея. Волосы тоже были темны и крупны, как у Татьяны Герасимовны. Девочка скоро освоилась, стала играть и бегать с Лаптевым, а мальчик держался застенчиво, в стороне, и почти не отходил от лошади.

Тамара и Звонов забирались все выше и выше. У нее уже был набран большой букет подснежников, и у Саши — полная пилотка. Они смеялись, то и дело совали друг другу в нос подснежники, а сами все лезли дальше — к самой вершине Чертовой Шапки.

— Эй вы, не балуйте там! — крикнула Татьяна Герасимовна, услышав, как из-под их ног осыпаются камешки.

На вершине горы построена была дозорная вышка, полуразрушенная теперь ветрами и ливнями. Шаткая лестница вела наверх. Тамара поманила Звонова, и тот не раздумывая полез за ней.

— Петр Матвеевич! — донеслось до Лаптева издалека сверху. — Идите к нам!

Лаптев оглянулся: две маленькие фигурки виднелись над лесом. Ветер играл ярким платком на голове девушки.

— Не вздумай и ты лезть, — строго сказала ему Татьяна Герасимовна. — Вышка вся ветхая. Оступишься, кругом камни.

Но он не устоял перед искушением. Вся красота Чисовского открылась перед ним с этой лесной вышки. Чис лентой вился между крутых берегов, сложенных из камней самых разных оттенков. Справа они были голубыми, почти синими, слева — розовели, как закапанные ягодным соком. А кругом темнели леса, закрывая весь горизонт. Прииск казался отсюда маленьким селением. Драга «Алая» плавала темной гагарой между желтыми речными отвалами.

— Слезайте вы! — кричали снизу Татьяна Герасимовна и Хромов.

Лаптев оступился и чуть не упал. Тревожно екнуло сердце — внизу торчали острые камни. Тамара схватила его за ремень, рассыпав при этом все подснежники. Оба засмеялись.

Внизу Хромов уже расстелил на траве газету, расставил вино и закуску. Нюрочка сидела рядом и жевала пирожок.

— Выпьем за Первое мая и за скорую нашу победу, — сказала Татьяна Герасимовна, когда все уселись. — Пей и ты, Томка, здесь бабушки нет. А ты куда? — закричала она на дочь, которая тоже потянулась за стопочкой. — А тебе, Аркашка, можно — ты у меня мужик!

Хромов пил чайным стаканом, это была его обычная порция.

— Бензином отдает, — сказал он, чуть поморщившись. — Нет, это не водка. Вот венгерская и румынская ракия — это вещь. Мы ее там целыми бочками глушили. Зайдем в погребок — и на шарап! Можно сказать, попили в свое удовольствие.

— На што нам твои раки? — отозвалась Татьяна Герасимовна. — Нам и эта хороша, было б побольше!

— Против «Московской особой» и раки тоже не годятся, — решив показать свою осведомленность, заметил Звонов.

А комбат, несмотря на то что захаял водку, налил себе еще стакан.

— Была не была! — он опрокинул стакан в рот.

— Здорово пьешь, товарищ старший лейтенант, — прищурившись, сказала Татьяна Герасимовна.

— Я все здорово делаю, — подмигнул ей Хромов. — Пью здорово, ем здорово… фашистов бил здорово, теперь вот на немцев жму тоже как надо! Такой уж у меня характер. Зато, гляди, замполит мой по чайной ложке тянет. Он во всем у нас такой тягучий…

— Тягучий, да не противный, — отозвалась Татьяна Герасимовна, подвигаясь к Лаптеву. — Выпей, ягодка, Петр Матвеевич! Что он задается!

— Пусть себе… — улыбнулся Лаптев.

Комбат заметно хмелел. Наливая очередной стакан, сказал срывающимся голосом:

— Вы мне не рассказывайте… Я своими руками немцев душил, а фрау ихних имел, сколько душе угодно…

— Тише ты, к чему это при женщинах? — строго остановил его Лаптев. — Если пьян, пойди ляг на телегу.

— Зачем вы его только взяли? — шепнула Саше расстроенная Тамара.

— А кто его брал? Сам привязался, — так же тихо ответил он.

Комбат встряхнул головой, словно пытаясь сбросить хмель.

— Пьян? Не-е-е, ошибаешься, политрук, я не пьян… Мы с тобой прямо противоположно понимаем… Ты за немцев, а я — против… Вот и всё.

— Кончай этот разговор! — еще строже приказал Лаптев.

— Не кончу! — Хромов встал и зашатался. — Я командовал ротой разведчиков! Можешь ты это понять? Сам языков брал. Эх ты, штабная крыса! Я сам офицеров допрашивал. Молчит — в рот ему керосину и поджечь! Паффф! — Хромов захохотал.

Нюрочка заплакала и прижалась к матери.

— Скот же ты, товарищ Хромов! — возмутилась Татьяна Герасимовна. — Чем ты куражишься? Над пленным изгаляться не хитро. С солдат, говорят, за это взыскивают, а ведь ты командир! Стыд, товарищ комбат!

Хромов как будто отрезвел. Он лег на землю и подпер голову руками.

— Аркашка, — приказала Татьяна Герасимовна, — отвези его домой. Мы пешком придем, — и, повернувшись к Хромову, добавила: — Испортил ты нам праздник, товарищ комбат.

Аркашка увез Хромова. Лаптев был смущен и не знал, что сказать. Тамара сидела бледная и задумчивая. Звонов озадаченно теребил пилотку.

— Пес с ним! — наконец весело сказала Татьяна Герасимовна. — Что ж нам из-за него веселья лишиться? Давайте разопьем, что от комбата осталось!

Она налила и выпила первой.

— Вы моя хорошая! — шепнул ей Лаптев. — Я просто в вас влюбился.

— В старуху-то? — шутливо отозвалась Татьяна Герасимовна. — Скоро с клюшкой буду ходить.

О Хромове скоро забыли. Пели хором фронтовые песни, Тамара с Сашей, хоть и без музыки, танцевали, при этом Звонов расхрабрился и все норовил чмокнуть ее в щеку. Подобрали рассыпанные подснежники и отправились домой пешком, шлепая по грязи.

Лаптев донес на руках Нюрочку, уцепившуюся ему за погоны, до самого дома Татьяны Герасимовны.

Бабка, встретившая их на крыльце, долго после того, как Лаптев ушел, расспрашивала Татьяну:

— Неженатый, что ль?

— Говорит, холостой…

— Вот бы тебе, Танька!

— Скажете тоже, мама! — смутилась Татьяна Герасимовна. — Нужна ему старуха такая! Он небось на Тамарку заглядывается.

10

Третьего мая рано с утра Лаптев заступил на дежурство. Обойдя лагерь и проверив выход на работу, он сел в комендатуре, положил перед собой большой русско-немецкий словарь и, вооружившись карандашом, начал заниматься. Но заниматься ему пришлось недолго. Раздался прерывистый телефонный звонок. Лаптев взял трубку.

Заглушаемый шуршанием далекий голос тревожно кричал:

— Дежурный по батальону? Совхоз говорит… Немцы у нас пропали. Двое… Никак не найдем, приезжайте сами. Сами, говорю, приезжайте…

Лаптев швырнул трубку. Быстро спрятав книгу, приказал начальнику караула собрать всех офицеров, а сам принялся крутить ручку телефона, чтобы вызвать с квартиры Хромова.

Комбат еще спал, когда его разбудил телефонный звонок. Выслушав Лаптева, Хромов крепко выругался, вскочил с постели, оделся и в свою очередь начал крутить ручку телефона.

— Конный двор! — зычно кричал он в трубку. — Лошадей мне надо! Понимаете, лошадей штук пять, и желательно с седлами. Немцев ловить. Немедленно высылайте!

Встревоженный голос отвечал, что лошадей свободных только три, да и то одна раскована.

— Подковать! — кричал Хромов. — Вы с меня голову снимаете!

Через полчаса к лагерю пригнали четырех лошадей. Только две из них были под седлами.

— По коням! — скомандовал Хромов, с которого все еще не слетел праздничный хмель. — Оружие со всеми?

— Ты это зря, Михаил Родионович, — тихо сказал Лаптев. — Не надо шума этого поднимать. Возможно, что и немцы-то уже на месте.

Но комбат, не обращая внимания на Лаптева, достал револьвер и помахал им в воздухе.

— За мной! Расстреляю, как собак!

— Что ж, мы без седел, что ли, поскачем? — недовольно спросил Звонов, косясь на понурого сивого мерина, на котором облезлая шерсть висела клочьями.

Мингалеев, скаля зубы, ухватил за гриву лошадку-монголку и, бросив на спину лошади шинель, вскочил без седла.

Лаптев с трудом влез в седло: раньше ему никогда не приходилось ездить верхом. Хромов молодцевато поскакал вперед; остальные с трудом поспевали за ним, особенно Звонов на своем Бурае, еле переставляющем ноги и мотающем головой на каждом шагу. Саша потихоньку бранился, потом, разозлившись, слез с лошади и, бросив ее на дороге, пошел пешком.

До совхоза было около четырех километров, дорога шла низким заболоченным местом. Лошади разбрызгивали жидкую грязь. Наконец вдали показались совхозные постройки. Чернела распаханная земля, трещал трактор. Немки в красных юбках таскали на носилках навоз в парники. Хромов, обрызгав немок грязью, влетел на всем скаку в ворота.

— Где ваши люди? — не здороваясь, резко спросил он у директора совхоза, полного лысого старичка с хохляцкими висячими усами.

— Во-первых, здравствуйте, — обидевшись, сказал старичок. — И кричите вы зря, народ на поиски послан. А кстати, я за охрану и не отвечаю. Я вас предупреждал. Скажите спасибо, что я в такое горячее время людей с работы снял и гоняю по лесам. Вон вас косой десяток прискакал, вы и ищите!

Директор достал трубочку и принялся раскуривать. Хромов, не ожидавший такого отпора, немного сбавил тон и попросил сказать, кто именно из немцев бежал, откуда и в какое время. Директор кликнул девчонку, одетую в непомерно большую телогрейку с подвернутыми рукавами.

— Ну-ка, Маруська, расскажи товарищам офицерам, как немцев упустила.

— Да я только отошла… Мы мох драли для телятника, — девчонка хлюпнула носом и поспешно утерлась рукавом, — я только за живицей отлучилась, за березовым соком… воротилась, а их уже нет, лопаты валяются. Я уж думала, не заблудились ли… Орала, орала, бегала, бегала…

Хромова как прорвало:

— Да ты знаешь, сопливая ты дура, что я тебя под трибунал подведу? Какое ты имеешь право немцев одних оставлять? Вас что, не инструктировали?

Девчонка покосилась на комбата и заплакала.

— Как зовут немцев-то? — спросил Звонов. — Небось из моей роты?

— Один Сутер Хвердинал, другой Сутер Герник, — просопела Маруська. — Злющие оба такие, вредные, прямо страсть. Я еще утром заметила, что у них котомки за плечами. Спросила: зачем, мол, волокете? А они уставили на меня свои шары и молчат как убитые…

— Ну, ясное дело — побег! — резко оборвал Хромов. — Разве вам разрешали людей на работу с вещами выводить? Я с вас теперь с живых не слезу! — и, обратившись к девчонке, приказал: — Указывай дорогу!

Все поехали за бежавшей впереди провинившейся Маруськой. Дорога уперлась в густой еловый лес, почти затопленный водой. Хромов велел ехать всем в разных направлениях и сам свернул влево. Лошадь под Лаптевым была хорошая. Недаром на ней все последние годы ездила Татьяна Герасимовна. Но он чувствовал себя в седле очень неуверенно и не мог ехать рысью. Ельник скоро кончился, и начался болотистый молодой березняк. Вода хлюпала под копытами. Лаптев озяб от майской утренней сырости. Скоро он встретился с возвращающимся Хромовым: дальше ехать было нельзя — путь преградило болото. Офицеры взяли правее и поехали рядом. Лес сменился редколесьем, показалась крупная каменистая гора. Отыскав тропинку, они поднялись на гору. По другую сторону опять раскинулся мелкий заболоченный лес. Вдали виднелась узкая полоска железной дороги.

— Туда небось и махнули, — зло сказал Хромов. — Дурака я навалял: нужно было звонить в ближайшую колонию и вызывать собаку.

В это время из-под горы донесся тоненький, но звонкий голос:

— Дяденьки, айдайте сюда! Словили немцев, ведут!

Кричала Маруська. Комбат плюнул, повернул лошадь и поскакал назад. Лаптев осторожно спускался по крутой каменистой тропе. «Не испортить бы лошадь…» — думал он, крепко натягивая поводья. Но лошадка ступала осторожно: она привыкла путешествовать по лесам.

К совхозу из небольшой рощицы двигалась группа людей. Впереди шла все та же Маруська, виновница происшествия. В руках у нее был увесистый березовый посошок, и весь вид ее, начиная от вылинявшей пилотки на голове и кончая огромными кирзовыми сапогами, из которых один просил каши, был очень воинственный.

— Вот ужо будет вам, паразиты! — шептала она, оглядываясь на немцев, которых сопровождали женщины и подростки. — Из-за вас, сволочей, комбат ваш изматюгал меня ни за што, ни про што.

Немцы шли молча, подталкиваемые своими конвоирами, а как увидели офицеров, побледнели еще больше и поплелись совсем еле-еле. Лаптев, посмотрев на беглецов, был просто поражен их видом: бёмы, готовясь к побегу, даже не догадались сменить свой национальный костюм, так резко отличающийся от русского. На что они могли рассчитывать, не зная ни слова по-русски, без хлеба и денег, в незнакомой им местности, в такой огромной стране, как Россия, по которой, куда ни пойди, все леса да болота?

Хромов сверкал глазами и неистово нахлестывал лошадь, словно собираясь растоптать немцев. Звонов тащил свою лошадь под уздцы. Монголка Мингалеева была мокра по самое брюхо, в сапогах у него переливалась вода.

Немцев привели в совхоз.

— Запереть пока куда-нибудь, — приказал Хромов и пошел переобуваться.

Суттеров заперли в сарай, где лежали груды поломанного инвентаря: лопат, граблей, тяпок. Обсушившись и немного отдохнув, комбат велел открыть сарай.

— А ну выходи! — скомандовал он немцам.

Суттеры вскочили, и старший загородил собой младшего. Хромов шагнул вперед, схватил за шиворот старшего, Фердинанда, и выкинул наружу, следующим пинком он направил туда и Генриха.

— Не нужно их бить, — остановил комбата подоспевший Лаптев.

— Не учи! — выдернул руку Хромов. — Я их сейчас отправлю в Могилев!

Лицо комбата задергалось, рука никак не могла расстегнуть кобуру. Немцы в ужасе заметались. Лаптев встал между ними и Хромовым, а Звонов и Мингалеев схватили комбата.

— Отойдите все! — рычал Хромов. — Стрелять буду!

Вмешался испуганный директор совхоза. Сильными стариковскими руками он ухватил обоих Суттеров, втолкнул их обратно в сарай и запер. Потом спокойно сказал своим солидным баском:

— Вы у меня на территории совхоза убийства не устраивайте. Ведите к себе в лагерь, там и расправу чините. А то вы здесь остальных немцев перепугаете. Разбегутся, опять искать придется, — и крикнул стоящему неподалеку немцу-подростку: — Ванюшка, веди лошадей товарищам офицерам!

Иоганн, переименованный в Ванюшку, робко подвел лошадей. Комбат сел в седло и приказал Звонову и Мингалееву:

— Доставить в целости!

Он дернул лошадь за поводья и умчался.

Немцы, конвоируемые Звоновым и Мингалеевым, шли повесив головы и спотыкаясь. Младший Суттер часто падал, то ли обессилев, то ли от отчаяния. Звонов, потеряв терпение, слез с лошади.

— Садись, гад, симулянт проклятый! Эдак вас, чертей, до ночи в лагерь не доставишь!

Суттер Фердинанд повернул к офицерам свое бледное и грязное лицо с воспаленными, полными слез глазами.

— На Романия жена, цвей маленький… — он показал два пальца.

— Иди, иди, фашист! Мало ли что жена да цвей маленький! Пришло бы время, и катись ты к своим маленьким. А самим бегать незачем.

Фердинанд поплелся дальше, по-прежнему спотыкаясь и плача, а его брат болтался в седле, как тряпичная кукла.

По прибытии Суттеров тут же посадили в карцер. О первом побеге знал уже весь лагерь. Немцы пребывали в страхе, помня обещание хауптмана, что все будут отвечать за одного. Наступил вечер. Люди робко шмыгали по двору, ожидая грозы. Не слышно было аккордеона, никто не собирался на танцы. Около столовой не толпились бёмы в предвкушении отбросов. Грауер бродил мрачный, злобно что-то ворча себе под нос.

В девятом часу вечера комбат явился в лагерь. Двор моментально опустел, немцы разбежались по комнатам.

— Сгоняй всех до единого во двор! — приказал комбат Грауеру. — Живо! — и тон его не предвещал ничего хорошего.

— Ахтунг! Алле хинаус! — разнеслось по лагерю.

Немцы выбегали во двор и строились по ротам около первого корпуса. Комбат прохаживался, сурово посматривая на них, и молчал. Остальные офицеры мрачно переминались с ноги на ногу. Когда все были построены, Хромов дал знак вооруженным охранникам. Через несколько минут они привели еле-еле передвигающих ногами Суттеров. Легкий гул пробежал по рядам немцев. Комбат приказал поставить беглецов к забору. Немцев охватил ужас. Кто-то воскликнул:

— Не расстреливайте их! Это бесчеловечно!

Комбат ничего не понял, но грозно поглядел в ту сторону, откуда послышался крик. Наступила полная тишина.

— Грауер, — громко сказал Хромов, — спроси их, что, по их мнению, нужно сделать с этими двумя гадами?

Грауер немедленно перевел слова комбата.

— Простите их! — раздались женские голоса.

— Отпустите нас домой, тогда не нужно будет нас ловить!

— Отпустите! Мы не хотим больше на вас работать!

Лаптев видел: это кричала вторая рота. Бёмы ощетинились, лица были злыми, серыми. Плакали крестьянки; беспомощно, жалко выглядели подростки. Первая рота угрюмо молчала.

Комбат, которому Грауер поспешил перевести то, что кричали бёмы, жестко отчеканил:

— Не хотите работать, так я вас заставлю! С сегодняшнего дня я с вами нянчиться прекращаю. Никаких танцев-вертоплянцев, музыки и тому подобного. Подъем вместо шести в пять. Не выполняющих норму — без разговора в карцер. В город на базар не отлучаться ни на одну минуту. Писем не разрешаю. Всё! — и, указав пальцем на Суттеров, закончил: — А этих подлецов — в карцер на десять суток. Двести граммов хлеба и стакан воды. Остальным разойтись!

Немцы побрели по своим комнатам, не глядя друг на друга.

Звонов, шагая со своей ротой, угрюмо бормотал:

— Псих… развел панику, — а увидев толпу бёмов в коридоре, заорал: — Идите спать, дьяволы косолапые! Из-за вас весь сыр-бор разгорелся. Молчали бы, лучше бы дело-то было.

Лаптев прошел за Хромовым в комендатуру. Комбат нервно теребил усики и барабанил пальцами по столу.

— Пересолил ты немного, Михаил Родионович, — сказал Лаптев, садясь. — Насчет беглецов в общем правильно. Многовато только десяти суток, хватило бы и пяти. А касательно остальных мер, по-моему, зря. Не озлобляй ты людей, которые в общем не виноваты.

— Все они одним духом дышат! — никак не успокаивался комбат. — Видал, как волками смотрели? Того гляди сожрут!

— Далеко не все. Не стриги ты всех под одну гребенку. Плохие настроения во второй роте, это верно. Надо срочно заняться ею, разъяснить этим дуракам всю нелепость побегов. Одним словом, нужно нам усилить разъяснительную работу.

— Желаю успеха! — иронически заметил комбат. — Только черного кобеля не отмоешь добела. И я прямо тебе скажу, политрук: молиться нам на них нечего! Чем меньше мы их отсюда живых выпустим, тем лучше! Это мое глубокое убеждение, и не советую тебе меня больше агитировать.

На следующий же день забор вокруг всего лагеря обвили сверху колючей проволокой, а на вышках выставили вооруженных часовых, которые должны были теперь дежурить круглые сутки. На работу немцев стали выпускать только под расписку сопровождающего.

Пятого мая при штабе батальона было созвано совещание по поводу организации охраны интернированных немцев. На совещание были приглашены все руководители, бригадиры и сопровождающие немцев на работу. К немалой досаде комбата, оказалось, что большинство из них составляли женщины и подростки.

— Ну и охрана! — заметил он тихо Лаптеву. — Как до сих пор все немцы не разбежались?

Когда все собрались, комбат стал говорить о той исключительной персональной ответственности, которую несет каждый за доверенных ему немцев, о том, какие меры он должен принимать, если будут замечены попытки к бегству.

— А если немец побег, мне за ним бежать или остальных караулить? — спросил мальчишка-подросток, который водил немцев на строительство шоссейной дороги.

Комбат сделал свирепое лицо.

— Сколько тебе лет? Кто тебе немцев доверил? Что у вас в транспортном с ума посходили, что ли?

— Да у нас в транспортном почти одни бабы. Они с немцами не хочут. А я немцев строго держу, — солидно сказал мальчишка.

Послышался смех, да и сам Хромов против воли улыбнулся.

— Наступила весна, — продолжал он, — опасность побегов увеличивается. Сейчас уж, поди, не один немец в дорогу собирается. Вы ни на минуту не должны выпускать их из поля зрения. Никаких самовольных отлучек с рабочего места. Кто не подчиняется, рапорт мне. Я с ними управлюсь.

— Стыда с ними не оберешься, — заметила пожилая женщина в белом платочке. — Поминутно до ветру. А ведь мы — женщины. Не следом же идти! Это уж издевка над нами получается… Что мужики наши убитые, так мы лучшей работы не заслужили?

Комбат закусил губу, сделав вид, что не слышал последнего замечания.

— Надеюсь, каждый из вас понял свою задачу? На виновных в допущении побега будет наложено строгое взыскание вплоть до суда.

— Не пугай ты людей, — подтолкнул комбата Лаптев.

Тамара сидела в уголке. Она только что вернулась из леса, усталая, в тяжелых мокрых сапогах. Все собрание она промолчала, исподлобья поглядывая на Хромова.

— Ну, что скажешь, Черепанова? — обратился к ней комбат. — У тебя ведь самый трудный участок. Как думаешь организовать дело?

— У меня оно и так организовано, — устало ответила Тамара. — Кому не доверяю, за тем слежу, а остальные и без охраны работают.

— Как же это ты знаешь, кому можно доверять, а кому нельзя? — с ехидством спросил Хромов.

— По работе видно. Я вам так скажу: чем строже с ними, тем скорее они бежать соберутся.

— Ну, лаптевская выучка! — развел руками комбат. — Ты еще молода, Черепанова, мало каши ела, чтоб такие выводы делать.

Тамара встала, забрала свою сумку и пошла к двери:

— Сами их тогда и стерегите!

Комбат закрыл совещание. По дороге в лагерь спросил Лаптева:

— Ты что все время молчал?

— Молчал потому, что не во всем с тобой согласен. Что ж мы наши разногласия будем, как сор из избы выносить?

Хромов промолчал и только у самого лагеря заговорил снова:

— Я вижу, эта Черепанова под твоим влиянием находится. Уж не влюбилась ли в тебя, а?

— Ну, знаешь! Она же совсем девчонка.

— И хорошенькая девчонка! — комбат даже языком цокнул. — Шустренькая, люблю таких… Познакомил бы меня с ней поближе.

— Да ведь ты женат, — даже опешил Лаптев.

— Ну, подумаешь… — ничуть не смутился Хромов. — Жена где-то за тридевять земель, считай, что почти холост.

— Оставим этот разговор.

Вечером, возвращаясь домой, Лаптев прошел мимо окон Татьяны Герасимовны, в которых еще горел свет. Он остановился. После минутного колебания откинул крюк на калитке и вошел во двор. Домик был маленький, всего в три окна, с низеньким крылечком. Во дворе было чисто заметено, аккуратно сложена большая поленница дров. В стойле шумно жевала корова.

На стук вышла сама Татьяна Герасимовна в безрукавной старой ситцевой кофтенке. Увидев Лаптева, она метнулась в избу, схватила большой платок и накинула на плечи.

— Я некстати? — здороваясь, спросил Лаптев. — Вы уже спать ложитесь?

— Какое там спать! — отозвалась Татьяна Герасимовна. — Мать с ребятами легла, а я было хотела за дела садиться. Чаю не хочешь? Самовар еще не простыл.

Он поблагодарил и отказался, в горнице сел напротив нее и смущенно улыбнулся. Она усмехнулась тоже.

— Аль случилось чего?

— Ничего не случилось. Просто шел мимо, настроение у меня было паршивое, хотелось с кем-нибудь поговорить, совета спросить… Вот и зашел к вам.

— Нашел у кого совета спрашивать, — она покачала головой. — Вся моя наука — три класса ликбеза с грехом пополам. Тебе ли со мной советоваться, ты ученый, образованный человек, небось, институт закончил?

— Закончить-то закончил, но мудрость человеческая не институтами измеряется.

Татьяна Герасимовна слушала Лаптева, а он от нее глаз не мог отвести, так нравилась она ему в этой домашней кофточке и мягком платке на плечах. Он немного подвинулся к ней, покосившись на соседнюю комнату.

— Я вас очень уважаю, вы хорошая, Татьяна Герасимовна… Я вам сейчас все расскажу.

Лаптев, торопливо и волнуясь, стал рассказывать ей о своих постоянных разногласиях с Хромовым, о том, как они разно понимают вопрос о немцах, как трудно им поэтому работать вместе. Она слушала внимательно.

— Да что тебе Хромов? — сказала наконец. — Как об этом деле выше-то понимают?

— Найдутся такие и выше, что Хромова поддержат.

— А ты все равно не поддавайся, Матвеич, — понизив голос, посоветовала она. — Немцы тоже ведь люди. Дело ли это? Намедни вижу: Хромов твой посередь дороги немца остановил, кулаками машет, матом садит, — она задумалась вдруг, а потом уже веселее добавила: — А с другой стороны, скажу тебе, Матвеич, есть за что Хромова и похвалить. Человек он дельный. В лагере у вас чистота, порядок, люди на работу выходят без проволочек, дисциплина неплохая. Так ведь?

— Это верно, — с удовольствием согласился Лаптев. — И человек он, заметьте, честный, уж он государственной копейкой не воспользуется, надо отдать справедливость.

— Вот ты и попробуй с ним еще раз поговорить по-хорошему. Вода мельницу ломает. Главное, голову не вешай. Так ведь, брат Матвеич?

— Так, — согласился Лаптев и подвинулся к ней еще ближе. Она прищурила глаза, спросила удивленно:

— Ты чего это?

Лаптев смутился.

— Вы на меня не сердитесь, что я пришел?

— Чего ж сердиться? Заходи во всякое время. К тому же, знаешь, мое дело вдовье, — Татьяна Герасимовна засмеялась тихонько. — Шучу, шучу, приходи запросто.

В сенях Лаптев пожал ее теплую, мягкую руку и очень неохотно ушел. Она постояла немного на крылечке, кутаясь в платок и глядя в холодную весеннюю темноту.

11

Утром чуть свет Тамара повела немцев к драге «Изумруд» заканчивать постройку лотка. Было ясно, холодно, седой иней покрывал уже просохшую землю. Немцы шагали быстро, чтобы согреться. Миновали поселок, вышли на берег Чиса и направились кратчайшим путем прямо к драге. Послышался резкий прерывистый гудок, возвещавший окончание ночной смены. Пока спускались по крутому склону, от драги отчалила и поплыла к берегу лодка, с которой доносились веселые голоса. Тамара остановилась.

— Эй! — кричал звонкий голос с лодки. — Победа! Давайте по домам! Победа!

Тамара бросилась к воде. Дражники уже причаливали.

— Радио сказало: День Победы. Иди, курносая, домой и фрицев своих веди, сегодня нерабочий день. Эй, фрицы, Гитлер ваш капут!

Возбужденные, радостные дражники, выскочив на берег, помчались в поселок. А Тамара стояла как вкопанная. Штребль подошел и испуганно спросил:

— Фрейлейн Тамара, что случилось?

— Война кончилась, Рудольф, — она смотрела на него и словно не видела, а потом, очнувшись, счастливо закричала: — Ура! Мы победили!

Штребль бросился к своим. Немцев будто подменили — они обнимались и плакали, а кто-то пустился в пляс.

— Фрейлейн, мы так рады! — воскликнул Штребль. — Теперь близится час, когда мы сможем вернуться на родину. Ведь так, фрейлейн Тамара?

— Наверное, — сухо ответила она.

Ей почему-то вдруг стало обидно, что Рудольф так явно спешит уехать. Но она тут же поймала себя на мысли, что родина есть родина и, конечно, он не может вести себя иначе. Да и ей-то что за дело до этого немца? Главное — победа! Но как Тамара себя ни уговаривала, настроение у нее испортилось.

А немцы обратно в лагерь не шли, а бежали. Тамара еле за ними поспевала.

У самого поселка их встретил лейтенант Петухов.

— Давай, веди их обратно! Комбат не велит немцам отдыхать.

Тамара чуть не разрыдалась. Потом, собравшись с духом, выпалила:

— Пусть он сам их и ведет! А для меня сегодня — праздник Победы! — и, даже не обернувшись, побежала по улице.

Петухов почесал в затылке, не зная, как поступить.

— Ну ладно, идите в лагерь, там разберемся.

Вопреки желанию комбата немцев в этот день так на работу и не повели — ни один русский не соглашался их сопровождать.

— Оставь ты свои строгости хоть для такого дня, — просил Лаптев. — Много ли пользы будет, если ты их выгонишь? Они же все равно работать не будут, погляди, какое у них настроение.

— Ну черт с ними! — согласился наконец-то Хромов. — Сегодня не до них, это точно. Идемте выпьем! Петухов, Звонов, Салават, пошли ко мне! Петр Матвеевич, ведь победа же, черт возьми!

На улице Хромов шумел, кричал, пел, останавливал женщин, пытался их целовать, сажал на плечи ребятишек.

Весь день прошел колесом: ходили от Хромова к Черепановым, от Черепановых к Татьяне Герасимовне, по пути залетали в каждый дом, веселились, кричали и пили. Лаптев держался все время поближе к Татьяне Герасимовне. Та нарядилась в светлое платье и, хотя выпила совсем немного, была красна, как роза, и глаза у нее блестели. Лаптев чувствовал, что влюблен. Несколько раз он пытался под столом поймать ее руку, но она всякий раз вздрагивала и руку прятала. У Тамары пятки болели от кадрили. Плясала она и с Сашей Звоновым, и с Петуховым, и с самим Хромовым, и со всеми приисковыми мальчишками. Плясали в избах, и во дворах, и на улице. Под гармонь, под баян, под балалайку и под сухую. Тамара всех переплясала, перепела и так устала под конец, что заснула в сенях на сундуке. Запас водки, вина, браги иссяк, но веселье не прекращалось. Ночь надвинулась, а никто не хотел расходиться по домам, гармонь продолжала заливаться, а молодежь звонко орала песни.

— Такого праздничка давно не упомню, — сказал Черепанов Лаптеву. — Раньше, бывало, столы ломились, вина хоть залейся, а веселья такого даже на престольный праздник не бывало. Что значит, ждали этого дня пуще Воскресения Христова!

— А мой Федор не дождался… — отозвалась Татьяна Герасимовна. — Уж он бы сейчас погулял со мной.

Лаптеву показалось, что в голосе у нее слезы. Он снова попытался взять ее за руку.

— Я вас домой провожу, — сказал он тихо.

Они пошли, когда обозначился рассвет.

— Небось, устал? — ласково спросила Татьяна Герасимовна. — Шел бы домой-то…

— Нет, не устал. Голова немного болит после водки, много ведь выпили… А вы молодцом, я смотрю.

— Да я вовсе почти не пила. Так, от радости пьяная.

— А я, кажется, от любви пьян, — он неуверенно потянулся обнять ее.

Она поспешно отстранилась.

— Люби, а голову не теряй. Я, может, тоже люблю, да молчу. Эх ты, Петя-петушок!

— Я домой не пойду! — решительно заявил храбрый от выпитого Лаптев.

— Пойдешь! Для такого дня давай не ссориться.

Лаптев досадливо нахмурился. Татьяна улыбнулась и вдруг поцеловала его. Но он и опомниться не успел, как она хлопнула калиткой перед его носом. Он постоял немного, потом пошел домой. Стало почти светло, наступало розовое холодное утро.

12

Постройка дороги была закончена. Начали вырубать яркий сосняк на вершине горы. С шумом падали стройные двадцатиметровые сосны.

— Ахтунг, ахтунг! — раздавалось по лесу.

Свист рассекаемого воздуха, треск раздробленных сучьев, гулкий стук о землю — и огромное дерево лежит на земле, комлем на горе, вершиной книзу.

Бер потер ладонями затекшие колени.

— Ох и устал же я! Хоть бы дух перевести дали, Рудольф, а то все пилите и пилите, как сумасшедший. У меня руки и ноги дрожат… О майн готт! Что же мы наделали! — и он указал на раздавленный только что поваленным ими деревом огромный муравейник, который кишел живыми муравьями и белыми муравьиными яйцами. Несчастные насекомые расползались в разные стороны. — Бедные муравьишки! — на глазах у Бера появились слезы. — Давайте попробуем столкнуть это проклятое дерево?

— Да вы совсем спятили, его не то что вдвоем, вдесятером не столкнуть! — заорал на него Штребль, который иногда становился ужасно грубым, особенно когда сильно уставал, как сегодня.

Бер вздохнул и отвернулся. А Штребль зло закурил и уселся на траву подальше от муравьиной кучи. С соседней делянки тут же явился Раннер, который постоянно стрелял у Штребля папиросы.

— Дай закурить, Рудольф, — попросил он. — Как получим деньги, я с тобой рассчитаюсь, — и, закурив, весело объявил: — Знаешь новость? Моя баба спуталась с Грауером.

— Чему же ты радуешься? — пожав плечами, равнодушно отозвался Штребль.

— Ну уж и плакать не о чем! Спать с ней все равно негде, рубашек моих она стирать не хочет. Так на кой черт, спрашивается, мне жена?

Бер не любил подобных разговоров. Как можно так отзываться о жене? Если бы с ним сейчас была его милая Лотти, он был бы так счастлив! Что-то там дома? Стоило Беру вспомнить свой уютный чистенький домик и жену в ярком переднике, с кофейником в руке, свои книжки по энтомологии, которые он читал по вечерам, когда Лотти уже сладко спала, и он сразу же начинал плакать. А сегодня он так устал, расстроился из-за муравьев, а главное — из-за грубости Рудольфа, что слезы сами собой скатывались по его плохо выбритой обвисшей щеке.

— Пойду пройдусь немного, поищу грибов, — тихо сказал он и поспешил уйти, боясь, что Рудольф заметит его слезы и станет подтрунивать, да еще при Раннере.

В начале июня пролили теплые дожди. В сосняке кучами высыпали маслята, а под горой, в ельнике, — грузди, лисички, рыжики. Лесорубы таскали их в лагерь целыми мешками. Но дожди скоро прекратились, наступила сухая ветреная погода. Грибы пропали. Тщетно немцы шныряли по кустам. Грибов не было видно. И все же Бер набрел на кучку светло-серых нежных грибков. Он набрал их полную шапку и, уже полностью успокоившись, вернулся к Штреблю со своей добычей.

— Смотрите, какие хорошенькие, наверняка, вкусные, — гордо объявил он.

— Может быть, они ядовитые, — скептически отозвался Штребль. — Покажите их лучше фрейлейн Тамаре.

— Ладно уж вам! Я прекрасно разбираюсь в грибах. Это, скорее всего, сыроежки, просто засуха, вот они и изменили свою окраску. Я сейчас поджарю один на углях, и мы попробуем.

Бер нацепил на длинный прутик несколько грибков и стал поджаривать на углях догорающего костра. Поджарив, посолил и откусил маленький кусочек.

— По-моему, недурно. Съешьте, Рудольф.

Штребль взял один гриб. Тот был сыроват, но на вкус не противен, и все же от следующего он отказался. Бер же съел с десяток почерневших и закопченных грибов.

Они еще часа полтора поработали, сделали завалку леса на завтра, отдохнули и стали ждать, когда остальные станут собираться в лагерь. Внезапно Бер побледнел и повалился на землю, схватившись за живот.

— Что с вами, Артур? — перепугался Штребль.

— Не знаю… Такая боль в желудке… Наверное, грибы были несъедобными… Ох, неужели я отравился?

Штребль помчался за Тамарой.

— Это путики, — с облегчением сказала она, найдя валявшийся около костра маленький грибок. — Они не ядовитые. Просто, видимо, он сырых наелся.

Бер жалобно стонал. Тамара велела уложить его на телегу и везти поскорее в лагерь. Штребль взвалил на плечо своего напарника, ставшего вдруг совсем легким, и понес к телеге. Колеса застучали по каменистой дороге. Бер все стонал и стонал, и в лагерь его привезли чуть живого. Докторша, ощупав вздувшийся живот, сейчас же велела везти немца в приисковую больницу и сама побежала туда. Бедняга Бер ничего не слышал, он искал глазами Штребля.

— Я здесь, папаша Бер, — стараясь приободрить друга, спокойно, словно ничего не случилось, отозвался тот.

Дрожащая рука Бера извлекла из жилетного кармана крупные часы в чехолике и ключ от чемодана.

— Возьмите… Если умру, оставьте все себе на память. Напишите моей Шарлотте… адрес в чемодане.

— Не говорите глупостей, старина, все обойдется!

Пока Бера везли, он охрип от стонов. В больнице его сразу же потащили на операционный стол. Вечером Штребль пошел просить разрешения сходить к Беру. Лейтенант Петухов замотал головой: мол, комбат запретил выпускать немцев за зону. Но обещал позвонить в больницу. Целый час Штребль места себе не находил, мотаясь по коридору в ожидании Одноглазого Лейтенанта. Когда наконец Петухов показался в конце коридора, у Штребля чуть ноги не подкосились.

— Помер твой напарник, — мрачно сообщил лейтенант, — врачиха говорит, сердце после операции не выдержало… Понял ты меня?

Штребль понял. Всю ночь он не спал, в который раз перебирая в уме события прошедшего рокового дня, и от злобы на самого себя сжимал кулаки.

— Как я виноват перед ним! — шептал он. — Что мне стоило уговорить его не есть эти проклятые грибы… Как часто я был несправедлив к нему, отдохнуть ему не давал, а ведь он был на двадцать лет старше меня… Оказывается, у него действительно было больное сердце. Бер, прости меня!

Утром до выхода на работу он нашел старосту роты Вебера и отдал ему ключ от чемодана Бера.

— Возьмите ключ, Ёзеф. Мне не надо его вещей. Я оставлю себе на память только его часы.

— Куда же мне их девать? — озадачился Вебер. — Что тут у него?

В чемодане лежали две пары нового белья и немного старого. Совсем новый коричневый костюм, полотенца, бритвенный прибор, пенсне в футляре, домашние тапочки, коробочка с иголками и нитками, носовые платки, щетка для волос, портрет жены и Евангелие, обернутое в голубую бумагу.

— Я передам все это Грауеру, — предложил Вебер. — Но ты зря, Рудольф, не берешь. Раз Бер завещал тебе, так возьми, пригодится.

— Не нужно мне ничего, — почти грубо отозвался Штребль. — Когда поедем домой, вещи эти надо вернуть его жене. Так и скажите Грауеру.

Вебер унес чемодан, а Штребль с тяжелым сердцем стал собираться на работу.

— С кем я должен сегодня работать, фрейлейн Тамара? — тихо спросил он, когда их вывели из лагеря. — Папаша Бер скончался.

— Ой, бедненький… — Тамара в испуге прикрыла рот рукой. — Так жалко… Неужели не могли спасти?

Штребль шел, опустив голову. В этот день он работал в паре с Раннером. Оба молчали, и, только когда сели перекурить, Раннер мрачно произнес:

— Да-а-а, папаша Бер был хорошим человеком. Только, знаешь, Рудольф, это еще удивительно, что мы все тут не передохли… Некоторые, правда, и здесь неплохо устроились, вот, например, эта скотина Грауер! И сыт, и комната у него отдельная, и бабы его ночью греют! Причем еще выбирает, какая понравится… Надо бы похоронить папашу Бера как положено.

Штребль лишь молча кивнул.

Комбат разрешил похоронить Бера неподалеку от лагеря, на противоположном берегу Сухого Лога, густо поросшем молодыми елками. Когда стемнело, Штребля, Раннера и Эрхарда выпустили за зону. Они быстро выкопали могилу и сняли с телеги сосновый неструганый гроб.

Штребль вздрогнул, увидев Тамару, которая вышла из леска и приблизилась к могиле. Рыдания сдавили ему горло, и он отвернулся. Тамара первой бросила ком земли на крышку опущенного в могилу гроба и отошла.

Через четверть часа все тихо побрели к лагерю. Штребль шел последним, позади Тамары. Они пересекли огромный лог по каменистой извилистой тропе, а когда стали подниматься к лагерю, Тамара обернулась и тихо сказала:

— Зай нихт зо трауриг, Руди!..[2]

Он схватил ее руку и поцеловал.

Несколько дней койка Бера пустовала. Потом на нее переселился новый напарник Штребля — хмурый бём Георг Ирлевек. Бём был молод, физически крепок и считался одним из лучших в лагере лесорубов. Когда-то он рубил буковый лес на склонах банатских Карпат. С первых же минут работы Штребль понял, что такое настоящий профессионал. Пилил напарник исключительно свободно, каждый удар топора, каждый взмах колуна был у него рассчитан. Теперь они со Штреблем выполняли норму еще до обеда. Бём тут же бросал топор и заваливался в траву спать. Иногда шел собирать ягоды.

Однако с тех пор, как Тамара заметила, что бём болтается полдня без дела, и сделала ему выговор, он старался работать как можно медленнее. Штребля это злило, выводило из себя, особенно когда он вспоминал несчастного Бера, который пилил из последних сил. Красивое, но глуповато-наглое лицо бёма было отвратительно Штреблю. Вскоре он просто возненавидел напарника, но другого не находилось.

— Что ты так боишься отпилить лишнее полено? — как-то спросил он Ирлевека.

— А зачем? — невозмутимо отозвался бём. — Хлеба мне за это не добавят.

Штребль с презрением посмотрел в пустые синие глаза. Он знал, что хлеба Ирлевек съедает побольше многих. Жена этого верзилы, маленькая невзрачная крестьяночка, мыла на лагерной кухне посуду и весь свой хлебный паек тащила мужу, которого обожала. Он же был к ней совершенно равнодушен. Несколько раз эта бесцветная мышка отпрашивалась с работы и приходила к мужу в лес, чтобы побыть с ним наедине. Но Ирлевек даже не считал нужным доставить ей это маленькое и вполне законное удовольствие.

— Ты что, не понимаешь, зачем она к тебе пришла? — не выдержав однажды, спросил его Штребль.

Бём нагло усмехнулся и ответил:

— Было время, женщины уходили от меня шатаясь. А теперь я сам буду шататься, если стану возиться с женщиной.

— Вот скотина проклятая! — почти вслух пробурчал Штребль. — Кроме собственного брюха, ничего его не волнует…

Вскоре Ирлевек повадился побираться в ближайшей деревне. Его длинным ногам ничего не стоило отмахать в обеденный перерыв три километра туда и обратно. Возвращался он с мешочком, полным кусков хлеба и сырых картофелин. Талоны же, заработанные на дополнительный обед, потихоньку продавал в лагере. Когда ему удавалось особенно много выклянчить, он продавал и те талоны, которые полагались на обед, завтрак и ужин. В лагере был уже свой прейскурант: обед — семь рублей, завтрак и ужин — по четыре, обед по талону — пять, хлебный паек — двадцать рублей. Бём заметно похудел и работать стал как-то вяло.

— Умышленно в дистрофию себя вгоняешь? — поинтересовался Штребль.

— Осенью пойдет эшелон в Румынию, — ответил Ирлевек. — Больных и слабых отправят домой.

— Будь спокоен, тебя не отправят!

Бём лишь исподлобья тупо посмотрел на Штребля. В начале июля жара стояла страшная. Штребль стал худ и черен как грач. Вечером он с наслаждением мылся в ручье и тут же стирал себе рубашки.

— Вы нехороший! — услышал он сзади ласковый голос. Это была Роза. — Почему вы не приносите мне свое белье? Я бы сама его выстирала. Ведь я еще ваша должница.

У Розы было свежее загорелое лицо, ее карие глаза приветливо щурились. Она взяла из рук Штребля мокрую рубашку и, наклонившись к воде, принялась стирать. Он заметил, что ее похудевшая фигура стала почти девичьей. Почувствовав его взгляд, она обернулась и доверчиво улыбнулась яркими, пухлыми губами. «Видно, я сильно сдал, если почти равнодушно гляжу на женщину», — подумал Штребль. Но тут же поймал себя на том, что лжет сам себе: мысли о Тамаре постоянно волновали его, он порой даже не мог работать, а по вечерам его одолевали сладкие несбыточные мечты. Вместе со страданиями они приносили ему, впрочем, и огромное наслаждение. «Если бы вместо Розы здесь была она, я не был бы так спокоен», — мрачно решил он.

13

Подошла сенокосная пора. Татьяна Герасимовна металась как угорелая: надо было начинать косьбу одновременно на трех участках. Не хватало людей, лошадей, инвентаря. Она решила просить у Хромова немцев и послать их вместе с Тамарой и Власом Петровичем на самый дальний участок. Хромов долго не соглашался, стращал ее военным трибуналом, если немцы разбегутся.

— Ладно, ладно, — только посмеивалась Татьяна Герасимовна, — сама упущу, сама и поймаю. Не накосим сена — тебе же зимой скакать не на чем будет.

После разговора с Хромовым вечером она зашла к Черепановым. Тамара и Лаптев сидели за столом над книгой, почти касаясь головами.

— Здорово живете, — с усмешкой сказала Татьяна Герасимовна. — Неспроста ты, Петр Матвеевич, глаз не кажешь. Астрономию, что ль, изучаете?

— Я заходил несколько раз… — Лаптев смущенно поднялся из-за стола. — Вас дома не было. А мы тут с Тамарой немецким языком занимаемся.

— Гундят, гундят до полуночи, — пожаловался Василий Петрович, — а утром Томку не добудишься.

Сели пить чай со свежими ягодами. Самовар вовсю фырчал на столе, а в стекло билась крупная ночная бабочка. Василий Петрович стряхнул ее в ладонь и выбросил в форточку.

— Окна не открываем: комарье одолело. По ночам тепло. Теперь травы пойдут.

— Собирайся на покос, Тома, — сказала наконец Татьяна Герасимовна. — Забирай немцев и айда за Малиновую гору!

— А лес как же? — растерялась Тамара.

— Пущай его растет! — засмеялась Татьяна Герасимовна, все еще ревниво поглядывая на Лаптева, и достала из сумки список немцев, который уже подписал Хромов. — Двадцать немцев тебе даем, самых лучших. Почти одни бабы, чтобы тебе легче было с ними управляться.

— Да я этих совсем не знаю, — недовольно сказала Тамара, глядя в список. — Я не хочу с ними…

— Не волнуйся, твои красавцы целы будут, никуда они не денутся, приедешь — увидишь, — Татьяна Герасимовна подмигнула Лаптеву, опять засмеялась тихонько. Потом стала собираться домой. — Может, проводишь меня, Матвеич? А то я, грешница, собак боюсь.

Лаптев проворно вскочил. Они вышли за ворота и пошли вдоль огородов. Закат предвещал на завтра хорошую погоду. Горы, окутываясь темнотой, становились темно-синими. Тихо журчал Чис, пробегая между отвалами. Подошли к берегу и долго смотрели под крутой его обрыв.

— Какая у вас рука холодная, — шепнул Лаптев, дотрагиваясь до ее полной, короткой руки.

— Значит, сердце горячее, — еще тише проговорила она.

— Это надо проверить, — он наклонился к ее лицу. Она отодвинулась.

— Скоро я поеду по покосам, долго не увидимся… Ты тогда всерьез говорил или, может, уже не помнишь, пьян был?

— Пьян был, но помню отлично. Вот только вы мне тогда ничего не ответили.

Она молчала. Потом, зябко поведя плечами и вздрогнув от холода, сказала усталым голосом:

— Пойдем по домам, что ли? А то до добра не договоримся…

У калитки Лаптев все же отважился ее обнять, предварительно оглянувшись по сторонам.

— Зря ты от меня убегаешь, — ласково сказал он. — Ей-богу!

Впереди громыхали две телеги, нагруженные немецким скарбом, котлами, ведрами, бренчащими косами, вилами, граблями. Мальчишка-бём погонял лошадь самодельным кнутиком, за телегами шла толпа немок в разноцветных юбках и платках. Влас Петрович правил другой лошадью и, как всегда, не переставая ругался. Тамара ехала верхом, задумчивая и сосредоточенная. Когда огибали лагерь, она с надеждой подняла глаза и вдруг действительно увидела Рудольфа в окне второго этажа. Он не спал, хотя час был очень ранний. Тамара быстро отвернулась, пряча счастливую улыбку.

Скоро обоз снова повернул, и лагеря не стало видно. Въехали в лес. Дорога то стремительно падала под гору, и тогда Буланка садилась на задние ноги, удерживая бренчащую повозку, то снова стремилась ввысь, петляя в оранжевом стройном сосняке, сплошь заросшем брусничником. Солнце было еще невысоко, а сосны уже блестели, отливая золотом. В низинах начинала виться мошкара.

Немки весело болтали и напевали песни. Им было радостно — после скучного лагеря они очутились среди чудесного живого леса. Где-то совсем рядом куковала кукушка, щелкала кедровка, вселяя надежду о желанной свободе и возвращении в родные места. Куст красной смородины, попавшийся по дороге, немки ощипали за несколько минут.

— Как тебя зовут? — спросила Тамара по-немецки молодую крестьянку, подавшую ей ветку красных ягод.

— Алозия Эккер, фрейлейн. Тут и моя сестра Эккер Катарина. Пусть фрейлейн Тамара не беспокоится, мы все умеем косить.

Лес кончился. Переехав вброд речушку, телеги покатились по мягким травянистым полянам. Высокая трава хлестала по колесам, они оставляли за собой влажный глубокий след. Впереди замелькали крыши домиков. Это был прииск Неожиданный. Двое мальчишек со старательскими ковшами в руках копались в мутном ручье. На краю густого елового леса стоял старый шестиоконный барак. Здесь и остановились.

Тамара велела самой младшей из немок, Фрони, готовить обед, а сама вместе с другими немками принялась косить вокруг барака траву для ночлега. Влас Петрович отбивал косы. Когда сварилась каша, сели вокруг котла. Тамара, зная привычку немцев есть очень медленно, не торопила женщин, да и пшенная каша была слишком горяча. Съели по миске, Фрони дала добавок.

— Молодец, Хронька! — заметил Влас Петрович. — Дай бог тебе мужика поздоровше!

После каши каждый получил по куску рыбы и по ложке сахарного песка. К хлебу никто не притронулся, кроме старого немца Панграца и мальчишки Оскара.

— Что же вы хлеб-то не едите? — удивилась Тамара.

— Хлеб мы съедим вечером, когда сильнее проголодаемся, — отвечала востроносенькая Барбара, сестра Оскара, и тут же отняла у брата хлеб и спрятала его за пазуху. Оскар надулся.

— Без хлеба вы целый день не прокосите. Возьмите с собой хоть половину, а если будете хорошо косить, получите вечером по триста граммов сверх нормы, — обещала Тамара.

Немки тотчас же извлекли из своих узелков хлеб, разломили на две части и половину съели с чаем — настоем шиповника. Панграц подумал и доел свой хлеб до последней крошки. «Изголодались, — с тревогой подумала Тамара, — трудно будет им косить целый день».

Но немки с первого же часа рассеяли ее сомнения. Когда она привела их на лесные травянистые поляны, пестревшие цветами, они так дружно взялись за косы, так чисто и быстро начали косить, что Тамара, всего третий год державшая косу в руках, испугалась, что не поспеет за ними. Она хотела пойти первой, но не решилась, а пошла третьей после Алозии и Катарины. Сзади она все время слышала взмах косы Оскара и с трудом уходила от него. Но травы здесь были коские, широколиственные, и постепенно Тамара справилась и начала догонять быстроногую Катарину.

— Будет дурить-то! — ругался Влас Петрович. — Ты начальство или кто? Чего ты размахалась, как ведьма ночная? — он отбил свою косу и, встав первым, сказал Алозии: — Ну, теперь гляди не обмочись, Матрена немецкая! Поспевай за мной!

Старик широко взмахнул косой и двинулся вперед. Но Алозия не отставала ни на шаг. Влас Петрович прошел длинный прокос и остановился, смахивая пот. Алозия стояла рядом и улыбалась. Простодушное голубоглазое лицо ее тоже было в капельках пота.

— Чего ты оскаляешься-то? — сердито спросил Влас Петрович. — Думаешь, загнала меня? — и он выругался. — Гляди, мой прокос на сколь шире твоего. То-то, брат!

Тамара расхохоталась, глядя на Власа Петровича. Старик был искренне уверен, что немцы прекрасно понимают русский язык, да только придуриваются.

Косили до восьми вечера, пока не начала одолевать мошкара.

14

Дни были душные и пыльные. Разморенный жарой, поминутно вытирая пот со лба, Лаптев через проходную будку вошел во двор лагеря. Близился вечер, немцы уже вернулись с работы. Из столовой доносился шум голосов, и как показалось Лаптеву, слишком уж громких. Он двинулся к столовой, но навстречу ему выскочил разъяренный и всклокоченный немец Штребль.

— Что такое? — сердито спросил Лаптев.

— Геноссе политишелейтенант, — проговорил, задыхаясь, Штребль, — будьте добры, прикажите этому подлецу Грауеру не прикасаться к тем вещам, которые ему не принадлежат! Он надел на себя костюм покойного Бера и таскается в нем по лагерю!

— Вы успокойтесь! — строго прервал его Лаптев. — Посмотрите, на кого вы похожи!

Штребль смутился, пригладил растрепанные волосы, вытер лицо платком и постарался улыбнуться.

— Ну, а теперь расскажите все по порядку, — садясь в тень, устало попросил Лаптев.

— Вот и они могут подтвердить, — горячо сказал Штребль, указывая на вышедших в это время из столовой немцев из первой роты, — я отказался от этих вещей для того, чтобы они были возвращены жене Бера, а не для того, чтобы ими воспользовался господин Грауер. Это просто подло!

Лаптев озадаченно молчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду говорить об этом с командиром батальона.

Штребль ушел, а Лаптев все еще сидел в задумчивости и нерешительности. Гнев и досада закипали в нем. Он уже неоднократно говорил Хромову, что Грауер ведет себя безобразно, пускает в ход кулаки, всех обвиняет в антисоветской пропаганде, наводнил кухню своими ставленницами, те тащат направо и налево, а самого Грауера кормят как на убой. Но Хромов, выслушивая всякий раз замечания Лаптева, недовольно морщился:

— Да отстань ты от меня! Ну что он особенного сделал? Ну сожрал лишнее, ну с бабами шуры-муры заводит… Так он ночи не спит, никогда покою не имеет. Смотри, как он немцев в кулаке держит! Найди такого другого!

— Нам не нужны жандармы! Здесь не румынская сигуранца! — возмущенно отвечал Лаптев.

Но убедить Хромова было невозможно. Он явно ценил Грауера за его железный характер. Наблюдая, как тот хватал за шиворот и выталкивал за ворота какого-нибудь бёма, не желавшего выйти на работу, и сыпал при этом отборной русской матерщиной, Хромов только похохатывал.

— Дает он им прикурить! С таким старостой не пропадешь!

— Мерзавец он, а не староста, — гнул свое Лаптев, испытывая острое желание схватить за шиворот самого Грауера.

Теперь надо было что-то срочно решать с этим Грауером, но Хромов, как назло, отбыл в командировку в Свердловск, а у самого Лаптева просто не было сил разбираться с хитрым, подобострастным немцем — одолела жара и сильно мучила не прекращавшаяся последние дни тупая боль в желудке.

В эту ночь Отто Грауеру снились кошмары. Его били сапогами полицейские на пыльной площади маленького городка. Было совсем не больно, но он умолял их прекратить и кричал, что ни в чем не виноват. Потом снилась его каморка возле типографии, где он работал наборщиком, и какая-то полуголая женщина истерически визжала, понося его грязными словами. Ее сменил человек в военной форме, который пытался засунуть ему под мышку раскаленное железное яйцо… Грауер стонал во сне и всхлипывал… Он очнулся только под утро, когда яркий солнечный луч упал на его жалкое, измученное лицо.

Грауер не сразу понял, где он находится, а когда сообразил, что он в русском лагере, из его тонких губ вырвался вздох облегчения. Здесь он чувствовал себя в безопасности, здесь он никого не боялся. Даже строгий начальник лагеря здоровался с ним за руку и разрешил обращаться к нему со слова «товарищ».

Он встал, не спеша умылся, надел коричневый костюм, который хотя и болтался на нем, как на вешалке, зато был совершенно новым. У него никогда не было такого дорогого шерстяного костюма.

Когда большинство немцев разошлись по работам и лагерь затих, он направился в портновскую мастерскую. Здесь чинили засаленную одежду слесарей из механических мастерских, порванную и прожженную одежду лесорубов, шили костюмы по вольным заказам, а также шапки, рукавицы, рубахи, белье. Заглянув в дверь мастерской, Грауер деловито сказал:

— Фрейлейн Шуман, пройдите ко мне наверх. Для вас есть письмо из дома.

Черноглазая Нелли, не получившая еще ни одного письма из дома, вскочила и бросилась вслед за Грауером. Он подвел ее к своей комнате на втором этаже женской роты, пропустил вперед, усадил на табурет и зачем-то закрыл дверь на ключ. Нелли сидела как на иголках. Порывшись немного в столе, Грауер его закрыл.

— Видимо, я спутал… Для вас писем нет. Но я хочу поговорить с вами, фрейлейн Шуман…

Глаза Нелли наполнились слезами, она заерзала на табурете, стараясь не смотреть в землистое лицо Грауера с отвислой челюстью и нечисто промытыми глазами.

— Я знаю, что в портновской вам трудновато. Целый день сидеть за машинкой… Портятся ваши прекрасные глазки. К тому же вы, наверное, недоедаете?

— Нет, нет, папаша Грауер, — поспешила ответить Нелли, — в портновской мне очень нравится. Другой работы я не хочу.

— Ну, хорошо, — понизил голос Грауер, — вы можете оставаться в портновской… Но обещайте мне, что будете иногда заглядывать ко мне вечерком.

— Геноссе Грауер! — возмущенная девушка вскочила. — Как вы смеете мне такое предлагать? Если бы у вас была дочь и она оказалась бы одна далеко на чужбине, не болело бы у вас сердце, что ее могут оскорбить так, как вы сейчас меня оскорбляете?

— Чем же это я вас оскорбил? Я хотел лишь улучшить ваше положение…

— Даже если бы мне пришлось есть в России камни, вам и тогда не удалось бы затащить меня к себе в постель! Откройте дверь и выпустите меня!

На другой день Нелли выгнали из портновской. Немцы были очень удивлены, когда заметили ее в толпе крестьянок, отправляющихся на шахту.

В тот же вечер, поднимаясь по лестнице к себе на второй этаж, Отто Грауер увидел возле двери своей комнаты кузнеца Хорвата. Тот стоял, заложив огромные ручищи в карманы и мрачно глядя на него. Не успел Грауер опомниться, как получил плевок в лицо и две затрещины. Он упал, из разбитого носа хлынула кровь.

Хорват брезгливо вытер руки и снова спрятал их в карманы.

— Думаю, вам ясно, геноссе Грауер, за что? Но учтите, это еще пустяки. Если не отстанете от моей невесты, я вас убью, старая вы обезьяна!

Грауер поднялся с полу, держась за нос.

— Вы за это поплатитесь, — пробормотал он, но не слишком воинственно.

Вернувшийся из командировки Хромов велел засадить Хорвата в карцер на пять суток. Кузнец спокойно пошел за вахтером, а Нелли Шуман бросилась к Лаптеву. Лаптев рассвирепел. Отложив все дела, он грозной походкой направился во второй корпус. Грауер как раз ужинал. Стук в дверь заставил его поспешно спрятать банку свиной тушенки и большую белую булку. Он наспех вытер рот носовым платком и открыл дверь.

Лаптев сразу же заметил несколько пустых консервных банок со следами жира, стоящих на окне. На столе валялись крошки белого хлеба.

— Пройдемте в штаб батальона, — сурово приказал он.

Оставив Грауера за дверьми, Лаптев, сбивчиво от волнения, рассказал Хромову все, что знал о похождениях этого холуя-немца, и в упор спросил:

— После этого, надеюсь, ты понял, какой это мерзавец? Надо его гнать из старост!

— Все же он старый коммунист, — Хромов озадаченно потер лоб. — Дать ему по шапке — значит подорвать в глазах немцев авторитет коммунистов.

— Авторитет свой он давно уже потерял, об этом не беспокойся. Надо еще проверить, какой он коммунист! Но терпеть его на посту старосты лагеря — это уж точно подрывать авторитет коммунистов!

— А ну, давай его сюда, — более сговорчиво сказал комбат.

Грауер вошел юркой походкой, остановился около стола, пригладил седую лобастую голову и четко сказал по-русски:

— Здравствуйте, товарищ командир батальона.

— Здравствуй, — буркнул Хромов. — Тут вот на тебя жалобы… Ты что же это, сукин кот, ты зачем баб принуждаешь? Я тебя за эти дела за Можай загоню!

Грауер молчал и как-то загадочно улыбался.

— Что молчишь? — уже злясь, спросил Хромов. — Вон политрук мой говорит, что тебя гнать надо к чертовой бабушке за твои проделки. Поделом тебе и в морду-то дали. Мы тебя как коммуниста выдвинули, а ты нас подводишь. Может, ты и не коммунист вовсе, а фашист какой-нибудь? — комбат сделал свирепое лицо.

Грауер вздрогнул. По его землистым щекам разлилась краска.

— Не надо шутить, товарищи официры. Я есть член Румынская коммунистическая партия с тридцать восьмой год. Меня знайт каждый коммунист на город Арад. В меня стреляйт, когда я говорил на митинг. Пять лет я сидел на тюрьма в Букрешти. Там я учил русский язык. Меня пыталь, очень больно пыталь. Моя голова стал белый. Меня били палкой на живот… — Грауер дрожащими руками распахнул пиджак и поднял рубашку. На отвислой коже живота виднелись следы кровоподтеков.

— Закройся, — поморщился Хромов. — Чего ты нам тут показываешь?.. Били тебя или не били, ты такими делами заниматься не имеешь права. Если подобные факты повторятся, я с тебя шкуру спущу! Иди!

Осторожно ступая, Грауер вышел за дверь.

— Его нужно заменить, и как можно быстрее, — твердо сказал Лаптев.

— Сменю, а кого поставлю? Ты об этом думал?

Лаптев уже не раз думал об этом, но к решительному выводу так и не пришел. Староста первой роты Вебер был честным и исполнительным человеком, но чересчур мягким и нерешительным. Комбат его за это недолюбливал. К тому же Вебер еще плохо понимал по-русски и порой путал распоряжения командиров. Во второй роте сменилось за короткое время трое старост. Всех их комбат выгнал за полное незнание русского языка. Недавно он назначил туда Альтмана, лишившись везде сопровождавшего его переводчика. Альтмана не любили. Не доверял ему до конца и сам комбат, так как немец был чересчур любопытен и болтлив. Плохо справлялся он и с обязанностями старосты. Бёмы ненавидели его и всячески старались обмануть. В женской роте старостой был сорокалетний невзрачный Герман Рот. Более удачного телохранителя для женщин трудно было найти. Рот ревностно охранял второй корпус от вторжения мужчин. Он был груб, но не слишком. Женщины его побаивались и уважали, поскольку сам он с ними шашней не заводил. Лейтенант Мингалеев жил за своим старостой как за каменной стеной и ни за что не захотел бы расстаться с ним.

Мысли Лаптева сосредоточились на папаше Ленделе. Он давно заметил, как охотно и добросовестно работает этот пожилой немец, как уже довольно бойко объясняется по-русски. Сам облик Ленделя — интеллигентного, любезного, почти элегантного, невольно располагал в его пользу.

— Что ты скажешь о Ленделе? — спросил Лаптев комбата.

— Он же не коммунист. Не хватало бы еще себе на шею какого-нибудь фашистского прохвоста посадить. Но… ладно, знаешь что, давай зови сюда этого… как его? Ленделя.

Лендель явился незамедлительно. Поправляя свой тщательно отутюженный пиджак, спросил, кланяясь:

— Чем я могу служить господам офицерам?

— Садись, — Хромов кивнул на стул. — Согласен быть старостой лагеря?

Пушистые седые брови Ленделя от удивления вздрогнули.

— Я могу работать в лесу, — с достоинством сказал он по-немецки. — Назначьте кого-нибудь другого, господин лейтенант, того, кто послабее меня и не может ходить в лес.

— Для должности старосты лагеря тоже нужен крепкий человек, — заметил Лаптев. — Это ответственная работа.

— Ну, что он мнется? — нетерпеливо спросил Хромов, не понимая, о чем говорят немец и замполит.

— Видите ли, господин лейтенант… — продолжил по-немецки Лендель, — в лесу я зарабатываю теперь два дополнительных талона и триста граммов хлеба сверх нормы. Благодаря этому я еще бодр и крепок. Но если я останусь в лагере, я же не буду ходить под окнами кухни и клянчить тарелку супа? Я не смогу поступать нечестно…

Лаптев перевел, и Хромов добродушно усмехнулся.

— Ладно, Лендель, как-нибудь проживешь. Принимай давай дела у Грауера, да побыстрее. А того — в лес, на твое место.

Лендель вышел от Хромова совершенно растерянный. Немцы из первой роты обступили его.

— Мы так рады, папаша Лендель! Уж вы за нас постоите!

— Еще ничего не известно, друзья. Я буду отказываться…

На другой день Грауер вышел на работу в лес. С ним никто не здоровался и не разговаривал.

15

Из вагона прибывшего на Чис раннего поезда вышел военный в форме майора госбезопасности. На станции приезжий спросил, где расположен штаб батальона интернированных немцев. В штабе в такой ранний час он никого не застал и прошел прямо в лагерь. Дежурным был в эту ночь Саша Звонов, сладко похрапывавший в караульном помещении. Начальник караула растолкал его, и Звонов увидел перед собой щеголеватого, тщательно выбритого майора.

— Майор Горный, инспектор областного управления, — отрекомендовался с сильным украинским акцентом приезжий. — Где я могу увидеть командира батальона интернированных немцев старшего лейтенанта Хромова? Правда, час еще совсем ранний…

Часы в проходной показывали без десяти минут пять.

— Какой ранний! — Звонов молодцевато встряхнулся и поправил ремни на гимнастерке. — Через десять минут подъем. Мы в это время всегда уже на ногах.

Горный чуть заметно усмехнулся.

— Почему так рано подъем? — поинтересовался он, закуривая и протягивая портсигар Звонову.

Саша, сконфузившись, объяснил, что это сделано по распоряжению комбата. Чем вызвана такая мера, он решил не распространяться. Горный тем временем вышел из караулки и внимательно осмотрел широкий, довольно чистый лагерный двор, обсаженный елками.

— Может, с дороги покушать, товарищ майор? — предложил Звонов. — Так я велю немкам…

— Нет, еще не проголодался. А как у вас, кстати, с питанием?

— Плоховато, товарищ майор, — признался Звонов. — Прямо сказать, ни к черту! Одна зеленая капуста, да и не зеленая, а черная. Щи вонючие, просто беда!

— Однако по имеющимся сведениям ваш лагерь дает приличный процент выполнения работ. Как же вы справляетесь?

Звонов развел руками.

— Комбат жмет на немцев, строго требует… Ну и работают.

После дребезжащего электрического звонка начали открываться окна и двери. Появились полуодетые немцы. В одних красных фланелевых подштанниках выскочил во двор Отто Бернард и, еле разомкнув опухшие сонные веки, старческой походкой засеменил в уборную. Звонов шикнул на него, а Горный снова усмехнулся.

— Что, у вас всегда немцы в нижнем белье по двору гуляют?

— Привычка у них такая, — извиняющимся тоном проговорил Звонов.

— Плохая привычка, — заметил майор.

Вдоль забора висели железные рукомойники над большим желобом. Дежурные по роте вылили в них несколько ведер холодной воды. Немцы начали умываться. Одни — до пояса, другие только побрызгали на лицо и руки, ежась от утреннего холодка. Бёмы почти и не подходили к умывальникам. Только один из них набрал в пригоршни воды и выпил.

— Плохо умываются, — констатировал Горный. — Куда командир роты смотрит?

— Это моя рота, товарищ майор, — окончательно смешался Саша. — Ничего с этими гадами не могу поделать.

В это время на выручку к Звонову явились Хромов и Лаптев. Поздоровавшись, Хромов пригласил Горного к себе в кабинет, но майор предпочел сразу же приступить к осмотру лагеря, пока немцы не разошлись по работам. Прошли в столовую и на кухню, Горный заглянул в котлы, а потом и в миски немцев. Затем направились обследовать комнаты, где жили интернированные. Майор все время молчал, и никак нельзя было догадаться, доволен он или нет. Только в комнате женской роты, где помещались матери с грудными детьми, он вдруг спросил у Лаптева, указав на одного из четырех младенцев:

— Почему такой заморыш?

— Врач говорит, что мать не хочет кормить… К тому же родился недоношенный.

Осмотрев весь лагерь, Горный выразил желание отдохнуть и уснул на диване в комендатуре, предварительно закрывшись на ключ. Хромов бросился на кухню.

— Что же вы, чертовки проклятые, не догадались картошку перебрать! — зашипел он на поварих и со злостью пнул ногой бадью с черной, скользкой картошкой. — Подвели меня под монастырь! Распечатайте новую бочку капусты, гороха на обед не варить! Сварить ту крупу, что оставлена для больницы. И ушами у меня не хлопать! Винтом ходите, но чтоб все было в порядке!

Хромова очень беспокоило, что Горный явился так внезапно, что он, Хромов, совсем не успел подготовиться, чтобы показать товар лицом. Не везде было чисто, пища варилась плохая, в карцере с вечера сидели пять человек за отказ выполнять норму. Хромов поспешил их выпустить, приказав не болтать. Но угрюмый, заросший щетиной немец огрызнулся:

— Я будет говорить политишелейтенант! Я не может работать норма… Я — второй группа.

— Пошел к черту, симулянт проклятый! — прохрипел комбат. — Я тебе покажу такую группу, что мать родную забудешь как звать!

Но напрасны были распоряжения комбата: Горный в лагерь уже больше не заглянул. После завтрака он вместе с офицерами отправился по участкам, где работали немцы. Сначала посетили коммунальный отдел приискового управления. Двое немцев грелись на солнышке, других видно не было.

— Где же остальные? — осведомился Горный у десятника.

Тот замялся.

— У старшего бухгалтера в огороде, может, работают… Работы срочной у нас пока нет, так начальник велел…

— Что же, им старший бухгалтер по наряду оплачивает или как? — спросил Горный.

— Какой там наряд, — еще больше смутился десятник, — разве немцам не все равно? День да ночь — сутки прочь…

— Поедемте дальше, — строго сказал Горный.

Офицеры сели в тарантас. Хромов украдкой показал десятнику кулак. Следующим был посещен «Морозный», большая гидравлика. Здесь работала старательская артель из сорока русских и восемнадцати немцев. Водяные струи, вылетающие из мониторов, буравили и расплавляли каменистую породу. В огромном разрезе копошились люди с тачками и носилками, вытаскивали и дробили кувалдами камни, вымытые водой из земли. Стоя на разрезе, Горный внимательно наблюдал, как несколько немок, увязая по колено в густой илистой каше, тащат носилки с камнями. Высокий худой старик в резиновых сапогах грубо заорал на них:

— Пошевеливайтесь!

— Ихь канн нихт майне фус хераус бринген[3], — пролепетала одна из немок, спотыкаясь и чуть не падая в грязь.

— Кан, кан, — передразнил старик. — Волокись живее, вон начальство глядит.

Горный пальцем поманил старика. Тот поднял картуз над лысеющей головой.

— Что же это у вас рабочие в резиновых сапогах на берегу толкутся, а немки в ботинках по колено в грязи вязнут? — спросил Горный. — Нужны вам рабочие — обуйте их, вы средства имеете.

— Стоящее ли дело, товарищи начальники? — недовольно отозвался артельщик. — Я уж товарищу Хромову докладывал: полениваются, оттягаются. А у нас работа такая, что пошевеливаться требуется.

— По какому разряду получает эта женщина? — майор указал на высокую крепкую немку, которая катила перед собой тачку, полную породы, скользя по узким, грязным покатам.

— Второй, — неохотно отвечал старик.

— А вот этот мальчик? — Горный кивнул на русского мальчугана, скидывающего в кучу мелкие камешки.

— Васька? Он третий получает.

— Эта женщина хуже его работает?

— Как сказать… — старик потер лысину. — Васька — парень проворный, племянник он мне. Мониторщика может подменить, в забой стать. А те вороны что смыслят?

Горный пошел дальше, а артельщик, недовольно фыркнув, крикнул стоявшим на берегу рабочим:

— Будет на борту-то околачиваться! Подмените немок, пусть вылезут, обсохнут.

В механических мастерских офицеров встретил сменный мастер.

— Как немцы у вас работают? — спросил Горный. — Довольны вы ими?

Мастер покосился на Хромова и сказал:

— Очень даже довольны, товарищ майор. Свет увидали с тех пор, как их сюда привезли. Ведь у нас, шутка сказать, ни одного мало-мальского слесаришки не осталось, одна ребятня. А немцы мастеровой народ, особенно сварщики, котельщики, кузнецы. Мы таких отродясь не видели! Вот поглядите сами.

Офицеры вошли в цех. У входа около горна со своим подручным работал Хорват. Огромные мышцы ходили ходуном под узкой, раздобытой им где-то матросской тельняшкой.

— Да, этому далеко до дистрофии, — заметил Горный.

— Большие деньги зарабатывает, — доверительно сообщил мастер. — Тыщи по две каждый месяц ему выписываем. Кузнец — первый сорт! Вон топоры какие кует, все мелкие части для гидравлик, для драг — все через его руки. Хорват! — крикнул он и замахал руками. — Покажи-ка товарищам офицерам свою работенку!

Кузнец, закопченный, потный, подошел, держа в клещах еще не успевшее остыть лезвие топора безукоризненной формы.

В мастерских работало еще около сорока немцев, здоровых и веселых на вид. Как раз наступил обеденный перерыв, и они вместе с русскими рабочими повалили в столовую.

— Мы их кормим, — обстоятельно объяснял мастер. — Начальник цеха добился у директора средств им на питание. Два раза в день даем, только бы работали.

— Правильно, — заметил немногословный майор.

Вечером Горный собрался уезжать. Ни Хромов, ни Лаптев так и не поняли, понравилось ему в лагере или он недоволен. А спросить почему-то побоялись. Правда, напоследок он довольно дружелюбно пожал Хромову руку и любезно простился с остальными офицерами:

— Желаю успехов! Берегите доверенных вам людей, в этом наш советский принцип отношения к военнопленным и интернированным.

Горного посадили в поезд, и Хромов облегченно вздохнул:

— Ну, пронеси, господи! Как в бане парили — семь потов сошло!

Недели через две Хромова срочно вызвали в областное управление. Передав командование Лаптеву, комбат выехал в Свердловск. Явился он обратно хмурый и злой.

— Принимай дела, — резко сказал он Лаптеву. — Посылают меня к черту на кулички, куда-то в еланские лагеря. Там, говорят, тебе будет где развернуться: весь лагерь — сплошные офицеры СС, — он грустно усмехнулся и добавил: — Нечего сказать, повышение по службе! Только было я наладился… Эх, уезжать не хочется! Привык я здесь.

Передача дел не заняла много времени. Финансовые документы были в полном порядке.

— Ни одной копейкой не попользовался, — гордо сказал Хромов. — Поработайте вы так!

Хромова собрались проводить все офицеры. Он был то хмур, то весел.

— Ну, ребята, не поминайте лихом! А признайтесь, немцы-черти рады, небось, что я уезжаю? — Хромов засмеялся. — Я ведь их здорово гонял!

16

В первых числах августа Лаптев получил извещение, что он утвержден командиром батальона интернированных немцев. Первым делом он решил помаленьку устранить все хромовские строгости. Подъем снова перенесли с пяти часов утра на шесть, убрали с забора колючую проволоку, посты на вышках стали выставлять только ночью. Опять по вечерам были танцы. Немцы воспрянули духом, забегали веселее.

Однако уже очень скоро Лаптев заметил, что участились случаи невыполнения нормы, неподчинения начальству и ротному командованию. «Ну, сели на голову! — с беспокойством думал он. — Распустил вожжи, и вот, пожалуйста…» Он не знал, что делать: относиться к немцам, как Хромов, он не мог, а по-доброму ничего не получалось. Лаптев сердился сам на себя, обижался на неблагодарных немцев, но наконец решил: надо найти какую-то золотую середину, а главное — самому за всем следить, проверять выполнение всех своих распоряжений, а это значит почти неотлучно быть на работе. Поздними вечерами, сидя на кухне у Черепановых, он листал выпущенные до войны, но абсолютно новенькие, видимо, никогда никем не читанные брошюры, которые наугад набрал в приисковой библиотеке, составлял себе подробный план работы, даже расчертил лист бумаги одному ему понятными графиками, и в конце концов приступил к реализации этого плана.

Ленделю поступило распоряжение: немцам, не выполняющим норму, работать по двенадцать часов в день, всем выполняющим — улучшенное питание. Каждое воскресенье всем работать на подсобном хозяйстве — этому Лаптев уделял особое внимание.

— Это наша жизнь, — втолковывал он всем. — Без этого — беда! Голодать зимой будем.

Питание за последнее время в лагере значительно улучшилось: часть немцев увезли на покосы и на полевые работы, а их довольствие распределилось между остальными. Совхоз стал давать молоко, поспели овощи.

Немцы ходили повеселевшие, болтали с женщинами и заводили романы. Лаптев, зашедший поздно вечером в женскую роту, обнаружил там почти на каждой койке обнимающуюся парочку.

— Староста болен, — объяснил испуганный дежурный, — а без него некому распорядиться.

Смущенный Лаптев быстренько покинул второй корпус. Явившийся по его вызову Лендель смутился еще больше своего командира.

— Тут я почти бессилен… С этим трудно бороться, господин начальник лагеря. Улучшение питания…

— Улучшение вашего положения тем более обязывает вас быть дисциплинированными, — начал Лаптев, но осекся и закончил: — Согласитесь, нельзя же из роты публичный дом устраивать? Разрешаю приходить только к женам.

Лендель, красный от смущения, поклонился.

«Придется к зиме ясли открывать, — думал Лаптев по дороге домой. — Верно, что дело такое… Сам вот влюблен как мальчик… Но это уж слишком, на глазах у всех! Прямо бордель какой-то!»

Теперь он редко виделся с Татьяной Герасимовной. Договорились, правда, в ближайшее воскресенье съездить посмотреть покосы. При всей своей загруженности делами Лаптев никак не мог дождаться этого дня. Накануне поездки он улегся спать в сарае, чтобы ранним утром не беспокоить хозяев.

Было около четырех часов утра, когда Татьяна Герасимовна подкатила на легком тарантасе ко двору Черепановых. Лаптев крепко спал. Она обошла огородом, подкралась к сараю, прислушалась, потом осторожно открыла дверь. Посмотрев на спящего Лаптева, усмехнулась, забрала оба его сапога, брюки, китель и, спрятав их под ворохом свежего сена, проворно выбежала из сарая.

— Эй, комбат, вставай! — легонько постучала она в стенку.

Лаптев вскочил сразу, словно только и ждал, когда она позовет.

— Сейчас! — крикнул он, но оторопел, не найдя брюк и сапог. Тихий смешок вывел его из оцепенения. — Отдай брюки! — грозно приказал Лаптев и тут же засмеялся: — А то ведь я к тебе и без брюк выйду…

— Они под сеном, — отозвалась она. — Куда хорош бы ты был без брюк!

Он так торопился к ней, что никак не мог попасть в рукава кителя.

— Шинель возьми, замерзнешь, — тихо сказала Татьяна Герасимовна, когда Лаптев уселся рядом с ней в тарантас. — Холодно, роса…

— С тобой не замерзну, — шепнул Лаптев, подвигаясь к ней поближе.

— Не шути! — строго и серьезно оборвала она.

Дорога уходила в горы, петляя между кустов желто-красного шиповника. Солнце было еще совсем невысоко, сизая роса покрывала траву.

— Все просыпается, — улыбаясь, отметил счастливый Лаптев, поеживаясь и снова придвигаясь к Татьяне Герасимовне. — Куда мы едем-то?

— Сначала к Тамарке заедем. Немцев твоих посмотришь.

— Я о них не очень соскучился. Поехал только из-за тебя. Ты у меня сегодня не отвертишься…

— От чего это? — удивленно выгнув брови, спросила она.

Лаптев отнял у нее вожжи, привязал их к передку и, крепко обняв ее за плечи, попытался повалить на сено, которым был набит тарантас.

— Дурной же ты! — отпихнула его она. — Хотя б уж с дороги в лес своротил. Ведь тут люди ездиют.

Лаптев, чуть не разбив телегу о пень, погнал лошадь в лес. Лошадка мирно жевала траву, а они, позабыв обо всем, целовались.

— Поженимся? — наконец спросил он, гладя ее по волосам.

— Теперь, видно, придется. Не брезгуешь старухой?

— Со старухой спокойнее, — пошутил Лаптев.

Татьяна положила ему голову на плечо, провела теплой рукой по щеке:

— Ты только, Петя, ребят моих не обижай. Ведь они сироты…

— Да разве я похож на строгого отчима? — Лаптев снова крепко обнял ее.

На покос к Тамаре они приехали к полудню. Места здесь были хорошо знакомые Татьяне Герасимовне. Вскоре они расслышали стук молотка, отбивающего косу.

— Давай, Петя, потихоньку подойдем, посмотрим, как они там…

Лошадку привязали у дороги, а сами по кустам незаметно подошли к косившим. Раздвинув ветки, Татьяна Герасимовна оглядела широкую поляну. Немцы шли друг за другом. Третьей косила Тамара. Даже издали она казалась осунувшейся и похудевшей. «Заработалась девка», — подумала Татьяна Герасимовна и потянула Лаптева за рукав.

— Здорово, девоньки! — звонко крикнула она, выходя из-за кустов.

Тамара вздрогнула, остановилась, а потом радостно побежала к ним навстречу.

Немки, увидев Лаптева, застыли в нерешительности: косить или ждать распоряжений?

— Перекур! — объявил Влас Петрович, выходя из-за свежесметанной копны. — Садись, матрены!

— Ну, как живете-то? — Татьяна Герасимовна испытующе посмотрела на Тамару и Власа Петровича.

— Хорошо, — сдержанно отвечала Тамара. — Погода выручает. День косим, другой гребем.

— Много ли травы сбито, считаешь?

— Гектаров тридцать, думаю. Сметано десять тонн.

— На премию метишь? Тебя еще никто не обскакал. На других участках сведения похуже.

— Здесь трава хороша и покосы чистые, — уклончиво сказала Тамара.

Татьяна Герасимовна оставила Лаптева с косарями, а Тамару повела по поляне между рядов скошенной травы.

— Ты пошто, сударыня, сама косишь? — строго спросила она.

— А что? — Тамара удивленно вскинула глаза.

— Придется мне сюда другого прораба посылать, раз ты в косари записалась. Мне, матушка, начальники нужны, а рабочих у меня сейчас хватает.

— Что ж, так сидеть? — смутилась Тамара. — Я ведь немного…

— То-то, немного! Один нос у тебя остался, черная, худущая! — Татьяна Герасимовна положила руки Тамаре на плечи. — Ты скучаешь здесь, что ли, Томка?

— Да нет… А как вы там? Как в лесу?

— В лесу-то? Там хорошо… — она будто задумалась о чем-то своем, а потом вдруг решилась: — А еще тебе скажу, Тома: откоситесь, айда ко мне на свадьбу!

— Ой! — радостно взвизгнула Тамара и повисла у нее не шее.

— Опередила я тебя, девка! На твоей бы свадьбе гулять-то надо.

— Нет, — как-то печально ответила Тамара. — Я и не думаю…

Воротились домой уже к вечеру. Татьяна Герасимовна долго стояла на крыльце, боясь зайти в избу: щеки и губы горели, всю лихорадило, в жар бросало. Стыдно было матери-старухи и сына. Маленькая Нюрочка еще ничего не смыслила. «Что же это я натворила! — тревожно думала она, вспоминая все произошедшее в этот день. — А если не женится? Как девчонку обвел, ума решилась!» Дома она застала одну Нюрочку, игравшую с лоскутками. В избе было не прибрано, печь холодная, и обеда не приготовлено, видно, мать с Аркашей ушли к себе на покос. Наскоро прибравшись, Татьяна Герасимовна затопила печь и стала готовить ужин. Пока варилась похлебка, она вытащила ручную швейную машинку и раскрыла сундучок.

— Мамка, ты мне платьице шьешь? — подойдя к ней, спросила Нюрочка.

— Нет, дочка, это себе… — дрогнувшим голосом ответила Татьяна Герасимовна.

Она достала несколько метров розового ситца, накроила наволочек, потом скроила себе нижнюю сорочку. Вместе с бельевым попались синие мужские рубахи. Она поглядела на них и долго потом не могла вдеть нитку в машинную иголку.

Мать с Аркашкой возвратились поздно, голодные, усталые. Нюрочка уже спала.

— Здорово живете, она здесь портняжничает! Нашла время! Что ж ты пособлять нам не пришла? Насилу ведь догребли, — обрушилась мать на Татьяну Герасимовну.

— Видишь, дело делаю…

— Это дело не уйдет, сено собрать надо. Замаяла парнишку, и сама я чуть живая. Пошто ситец-то переводишь?

— Наволок-то совсем нет, и рубахи прохудились.

— Не к свадьбе тебе!

— То-то, что к свадьбе… — еще ниже опустив голову, прошептала Татьяна Герасимовна. — Голяком, что ль, идти?

— Кто берет-то тебя? — опешила мать, а Аркашка даже рот разинул.

— Все он… Петр Матвеевич.

— Таня, Таня, милка ты моя! — заплакала мать и закрестилась. — Дай тебе Бог! А я-то дура без ума сделалась. Да взаправду ли?

— Завтра запишемся.

Мать еще пуще запричитала, что в доме ничего нет: ни картошки, ни муки, нечем свадьбу справить, не прибрано, не мыто. Татьяна Герасимовна только рукой махнула.

— Обойдется пока без свадьбы! Сейчас не до гулянок.

Мальчик по-прежнему стоял молча. Он, не мигая, глядел на мать большими карими глазами.

— А он меня бить не будет? — спросил он наконец тихо.

— Что ты, Аркаша?! — воскликнула Татьяна Герасимовна и вдруг заплакала навзрыд, обхватив сына за голову.

Тот отстранился и забился в угол.

— Мама, — прошептала Татьяна Герасимовна, — может, это я ни к чему затеяла? Аркашки-то мне совестно!

— Дура! — с сердцем сказала мать. — Да ты креститься должна обеими руками. Все бабы нонче обездолены, сколь их без мужа маются! А тебя берут, да не кто-нибудь, а лейтенант, большой начальник! Хватит уж по лесам-то рыскать, как волчице. Только и счастья знаешь, что дрова считаешь.

Старуха, забыв про усталость, принялась за уборку и шитье. Аркашка поел молча и забрался на печь.

Татьяна Герасимовна, заплаканная, легла рядом со своей Нюрочкой. Та во сне обняла ее ручонкой и что-то пробормотала. Татьяна со слезами начала целовать дочь куда попало: в коротко стриженную голову, в горячую от сна щеку, маленькие загорелые руки.

— Последнюю ночку мы вместе с тобой спим, милая моя Нюрочка! Не сердись ты на меня, моя родимая!

Утром Татьяна уехала в лесосеку, а мать побежала по соседям за закваской и солодом. К вечеру все поспело: и пельмени, и шаньги, и холодное. Достала и вина. Соседки оповещали друг друга, что Татьяна Путятина идет за лейтенанта. У калитки с полдня толпились бабы, несмотря на то что был самый разгар страды.

Лаптеву довольно долго пришлось прождать Татьяну у исполкома. Только к пяти часам вечера прикатила она из леса, усталая и вся в пыли.

— И на невесту-то не похожа, — сказала она и покраснела.

— Я уж решил, что ты совсем не приедешь.

— Или я тебя когда обманывала? — Татьяна привязала лошадь у коновязи и протянула Лаптеву руку. — Ну, пойдем, жених!

Они расписались и торжественно уселись в тарантас.

— Домой? — спросил Лаптев.

— Куда же еще? Мать ждет, рада, словно самоё замуж берут. Малый что-то подфыркивает, но ты, Петя, уж поласковей с ним.

Когда подъехали к дому, соседки расступились, послышался говорок:

— Да она сдурела! В рабочей одеже расписываться ездила!

— Ну и свадьба! Ни тебе гостей, ни тебе…

Татьяна Герасимовна, усмехнувшись, пропустила Лаптева в калитку, а разочарованным соседкам бросила:

— Угощение за нами, извиняйте, соседочки!

Лаптев вошел, поздоровался за ручку с тещей. За столом сидели Василий Петрович Черепанов со своей старухой и Саша Звонов с Нюрочкой на коленях.

— Только Тамары недостает, — смущенный Лаптев не знал, что еще сказать.

Все сошло хорошо. Молодых поздравили, но много целоваться не заставляли — не молоденькие. Нюрочка была счастлива. Она не очень ясно представляла, что происходит, лезла ко всем на руки, хватала сладкие лепешки. Мальчик молчал. Лаптев посадил его рядом и чокнулся с ним.

— Ну, хочешь выпить за дружбу? — спросил он пасынка.

— Хочу, — чуть слышно ответил Аркашка.

17

Километрах в семи от прииска Нижний Чис, там, где в мутных водах плавала маленькая драга «Голубая», стоял в лесу старый полуразрушенный барак. Здесь когда-то, задолго до войны, жили по зимам лесорубы и дражники, строители и золотоискатели. Дожди погноили крышу, ветры раскрошили трубу, вырвали рамы, высокая завалинка осела и заросла травой. Но барак стоял еще прочно, словно врос в землю. Был он срублен хозяйственными руками самих зимовщиков, любивших тепло после целого дня работы на морозе и ветру. Татьяна Герасимовна не раз наведывалась сюда, когда возвращалась с покосов. Последний раз, когда была здесь вместе с Лаптевым, сказала ему:

— Зря хорошее жилье пропадает. Его бы подправить малость, вовсе хороший бы был барак. Поселили бы сюда твоих лесорубов, не надо было бы их из лагеря за шесть верст каждый день гонять.

Мысль эта настолько овладела ею, что она не давала покоя Лаптеву до тех пор, пока он не согласился поселить часть немцев в лесу.

— Ты как ночная кукушка! — с досадой, но шутливо сказал он ей. — Ты из меня прямо веревки вьешь.

— А что, разве я не дело затеяла? Увидишь, как хорошо будет! Баню здесь построим, сушилку, питание наладим, тогда и работу настоящую спросим. Знаешь, какие запасы в лесу создадим!

— Ну тебя с твоими запасами! — засмеялся Лаптев и воровато ущипнул ее.

Татьяна Герасимовна, не откладывая, приступила к осуществлению своих планов. Собрали бригаду из плотников под руководством умелого Эрхарда. Сюда же попал и Штребль. Барак состоял из двух половин, посередине были просторные сени, два чулана и конторка. Каждая половина могла вместить до тридцати коек. Полы и стены были в сохранности, нужно только было перекрыть крышу, вставить новые рамы и переложить наново печи. Для кухни и сушилки срочно сделали прируб. Метрах в тридцати от барака, ближе к воде, срубили небольшую баню. Бригада работала на совесть. Женщины драли под горой мох для конопатчиков, рубили жерди, месили глину.

Лаптев выдал из лагеря железные койки, матрацы, подушки, одеяла, посуду. Два дня возили этот скарб из лагеря в лес на подводах. Завезли хлеба и продуктов на неделю. К концу августа в лес переехали тридцать мужчин и восемнадцать женщин. Хотя немцев пугала лесная глушь и страшили зимние морозы, ехали почти все с охотой.

— Ты, правда, смотри, Таня, не поморозь зимой немцев, — предупредил Лаптев.

— Смеешься ты! — весело отозвалась жена. — Да у нас кругом дрова. Это у тебя в лагере зимой только волков морозить.

В первый же день после переселения лесорубов Лаптев приехал вместе с ней в лес. Он осмотрел барак, приятно удививший его своим просторным и почти уютным видом. В настежь открытые окна свисали ветки поспевающей калины и жимолости. Свежеструганый пол был еще совсем чист, немцы разувались в сенях. На кухне жарилось какое-то кушанье, пахнущее грибами. Немок почти никого не было видно: кто ушел стирать на речку, кто собирал грибы в лесу. Из кустов доносилась протяжная немецкая песня на несколько голосов.

— Рудольф, — позвала Татьяна Герасимовна Штребля, — поди-ка сюда!

Штребль поспешно подошел и поклонился.

— Что ты худой такой стал? Не хвораешь?

— Нет, я здоров.

Лаптев внимательно посмотрел на него. Ему симпатичен был этот немец с ясными, немного лукавыми глазами. У него отросли небольшие каштановые усы, а лицо так сильно загорело, что он стал похож не столько на европейца, сколько на жителя южных стран.

— Я хочу сделать вас старостой по этому маленькому лагерю, — сказал Лаптев.

— Пока Тамары Васильевны нет, будешь вместе с Колесником принимать заготовку, — добавила Татьяна Герасимовна. — Сам не работай, смотри за людьми. Понял?

— Понял, — по-русски ответил Штребль.

— За чистотой смотрите, — предупредил Лаптев. — Эпидемия в ваших условиях — вещь страшная. Вам же доверяются продукты. Думаю, вам нечего объяснять…

Штребль поклонился еще раз.

— Он мужик хороший, — уверенно сказала Татьяна Герасимовна, когда они с Лаптевым поехали домой. — Справятся они с Колесником, а там, глядишь, и Томка вернется.

— А как же, Таня, мы решим насчет охраны?

— Да поди ты со своей охраной! Какого лешего караулить? Народ все подобрался хороший, разве только Грауер один…

— Ну этот-то куда побежит?

Для Штребля началась новая жизнь, дни, полные хлопот. Он раньше и не представлял, как трудно быть начальством. Теперь утром он вставал раньше всех, будил поварих, разводил всех по рабочим местам, следил за рубкой, трелевкой, вывозкой, потом шел торопить обед, а к вечеру надо было с одноруким Колесником обойти всех, принять и записать работу, проследить за сохранностью и исправностью инструмента и за тем, погасили ли костры в лесосеке. Так как Колесник совсем не мог писать левой рукой, Штребль записывал начерно показатели по-немецки, и уже вечером с грехом пополам переделывали с Колесником сводку по-русски. Но Татьяна Герасимовна пока была довольна его каракулями. Раза два в неделю она приезжала в лес сама, а то Штребль с Колесником отправлялись верхом на прииск.

Возку продуктов и хлеба поручили Раннеру. Он же должен был ежедневно привозить три бочки воды из реки и ухаживать за лошадьми. Раннер так привязался к этим лошадкам, что даже стал поменьше ворчать и порой насвистывал веселые мотивы. Поварихой поставили Розу Боден. Ей помогала шустренькая бёмка Мари, которая должна была также убирать барак, топить по субботам баню и стирать постельное белье.

Работу начинали теперь очень рано, часов с шести, зато к полудню все уже справлялись с нормой. Погода стояла теплая. На горе рдела брусника, в осиннике под горой набухали грибы. Лесорубы вечерами рыбачили около драги. А ближе к ночи барак наполнялся пением протяжных крестьянских песен. Татьяна Герасимовна, когда приезжала в лес, часто задерживалась, чтобы их послушать.

— Когда вернется фрейлейн Тамара? — спросил ее как-то Штребль, с трудом подбирая русские слова.

— Соскучился? — улыбнулась ему Татьяна Герасимовна. — Нет, скоро не жди. Ей еще со своей бригадой овсы косить. Не раньше октября.

Штребль действительно соскучился. Он очень часто думал о Тамаре и все чаще стал ловить себя на мысли, что ему трудно одному, что хочется быть любимым, хочется израсходовать весь запас накопившейся нежности. Порой он злился, ругал самого себя, порой заигрывал с женщинами, снова злился… и тосковал.

— Ну ты монах! — в свойственной ему грубоватой манере заметил Раннер. — Смотри, все завели себе баб, только ты один ходишь надутый как индюк. Это даже на тебя не похоже — раньше ты был сущий черт! Сошелся бы с Розей Боден. Она хорошая баба и, по-моему, влюблена в тебя…

С тех пор, как Штребль заступился за Розу перед Грауером, между ними возникло нечто вроде нежной дружбы. Она заботилась о нем, стирала его белье, чинила одежду. Однако он не замечал, что Роза преследует его ласковым, молящим взглядом, ищет встреч наедине. То, что сказал Раннер, немного взволновало его.

— Вот Хорват женился все-таки на Нелли Шуман, — гнул свое Раннер. — Спросил разрешения у хауптмана, и живут себе поживают. Спать вместе им теперь никто не запрещает.

— В общей комнате?

— Ой, ты ли это? Подумаешь, какое дело! Все мы люди.

Штребль на минуту представил себя рядом с Розой в общем бараке, и это показалось ему настолько смешным, что он громко расхохотался. Но после этого разговора он все же стал пристальней приглядываться к Розе. Приятно было сознавать, что тебя кто-то любит.

— Ваши маленькие ручки хорошо варят суп, — наконец сказал он ей, когда она подавала ему еду, — интересно, умеют ли они обнимать?

Роза покраснела до слез и выглядела счастливой. Но Штребль, съев суп, сразу ушел. Он бродил по лесу и думал о том, что ему стоит, пожалуй, сойтись с Розой, возможно, это положит конец его мучительным и безнадежным мечтам. Но он все еще сомневался. Наблюдая, как по вечерам парочки разбредались по лесу или сидели обнявшись в тени кустов жимолости, он испытывал щемящее чувство тоски. А когда похолодало, мужчины стали проскальзывать по ночам на женскую половину. Теперь уже из первой роты только Раннер и пожилой Эрхард ночевали в своих постелях. Но когда исчез и Раннер, Штребль возмутился и сказал Эрхарду:

— И еще смеет все время жаловаться, что его замучила язва!

Эрхард только пожал плечами.

А на следующий день, подходя к бараку во время обеденного перерыва, Штребль заметил в кустах на скамье Эрхарда, рядом с которым сидела высокая, еще совсем молодая крестьянка Кати Фишер. Эрхард чинил старый ботинок, а Кати ему что-то пыталась втолковать. Штребль замедлил шаг и прислушался.

— Мой муж был так груб со мною! — говорила Кати. — Мне не за что его любить.

— А я разве не груб? — с усмешкой спросил Эрхард, заколачивая деревянный гвоздь в подошву башмака.

— Ах нет, Ксандль! Ты вовсе не груб! Ты такой хороший! — горячо сказала Кати, и в голосе ее сквозила такая нежность, что Штребль невольно позавидовал Эрхарду.

— Я уже стар для тебя, Катарина, — отозвался Эрхард, но голос его звучал молодо.

В ответ Кати провела рукой по его седым волосам и потянулась губами к щеке. Эрхард ласково ее отстранил и пробормотал:

— Погоди… отодвинься немного. Сейчас закончу с башмаком, и мы пойдем… погуляем по лесу.

Штребль растерянно отступил в кусты. Сердце его стучало. Перед ужином он шепнул Розе:

— Приходите, когда освободитесь, на берег к драге, где лежит сломанное бурей дерево. Знаете это место? Я буду ждать вас.

Ему не пришлось долго ждать. Еще не окончательно стемнело, когда Роза спустилась к нему, запыхавшаяся и счастливая. Он молча обнял ее, а она стала целовать его, страстно, не отрываясь.

— Нам давно следовало быть ближе друг к другу, — сказал Штребль. — Я ведь тебе не неприятен?

— Я люблю тебя уже давно, — отвечала Роза и снова принялась целовать его. — Как же ты раньше этого не замечал?

Он почувствовал себя почти счастливым и полным нетерпения. Под поцелуями Розы в нем пробуждался прежний Штребль…

— Довольна ли ты мною, Рози? — спросил он, провожая ее к бараку.

— Зачем ты это говоришь? Как тебе не стыдно? — прошептала она, прижимаясь к нему. — Ведь я же так тебя люблю!

«Подлец я!» — думал Штребль, чувствуя, как горяча ее рука, лежащая в его руке. В прощальном его поцелуе уже не было огня, но счастливая Роза этого не заметила.

Проснувшись рано, он вспомнил, как нежна и искренна была Роза, и печально усмехнулся. За окнами на траве блестела обильная роса, между вершинами сосен пробивались яркие лучи. Штребль взглянул на карманные часы. Было без пяти пять. Он встал, накинул поверх рубашки пиджак и, поеживаясь, вышел в сени. Все еще спали, но Роза уже возилась на кухне. Она встретила его доверчивым взглядом и хотела поцеловать, но он остановил ее:

— Я еще не умывался.

Он вышел из барака и долго мылся холодной водой, а когда вернулся, то сказал весело, чтобы как-то загладить свою грубость:

— Теперь я охотно поцелую твою розовую щечку, — и слегка коснулся губами ее щеки.

Роза по-своему истолковала его сдержанность и вся засветилась.

Штребль направился в лес. Плохое настроение мало-помалу испарилось, и он начал посвистывать, любуясь стройными рядами поленниц и горами накатанных бревен. Спустился к берегу и прикинул, сколько дров еще нужно скатить к драге, пока она не уйдет вверх по реке. Стук копыт по каменистой дороге заставил его обернуться. Он вздрогнул: верхом на серой лошадке ехала Тамара.

— Гутен морген, Рудольф! — весело крикнула она.

— Здравствуйте, — еле прошептал он.

Девушка пристально посмотрела на него, и под этим внимательным взглядом он весь как-то внутренне сжался.

— Я так рад вас видеть, фрейлейн Тамара, что даже растерялся… — наконец смог произнести он.

Тамара молчала.

— Вы не заедете к нам? — спросил Штребль, увидев, что она поворачивает лошадь.

— Нет, я спешу, — совсем другим тоном ответила она. — Заеду домой и обратно на покос… прощай, Штребль.

— До свидания, — пробормотал он.

18

Осенью Татьяна Герасимовна и Лаптев, чтобы не остаться в долгу у соседей, праздновали свадьбу. Народу набралось — полный дом. Лаптевская теща с ног сбилась, чтобы всем угодить. Гуляли два дня; закуска, брага и водка не сходили со стола. Но все же соседки судачили:

— Это что же за свадьба, когда молодые уже нажились вдоволь, вместе наспались? Того интереса уже нету.

Татьяна Герасимовна, когда узнала об этих пересудах, рассердилась, а Лаптев захохотал.

— Знаешь одну восточную сказку, как дед с внуком вели осла с базара? Сперва внук ехал, потом дед ехал, потом оба сели, потом осла на себе потащили, и все никак не могли на людей угодить. Вот и нам, видно, придется развестись, а потом снова свадьбу справить и тогда уже со всеобщего благословения лечь вместе.

— Верно, на каждое апчхи не наздравствуешься, — согласилась она и махнула рукой.

Как и прежде, Татьяна Герасимовна вставала чуть свет и иногда, не дождавшись, пока проснется муж, уходила к себе в контору. Ее место на постели тут же занимала Нюрочка.

— Папка, пусти меня к себе, — просила она, моргая заспанными глазами.

— Ползи, — соглашался Лаптев.

Он очень привязался к девочке. Была она смешная, живая, ласковая. У нее уже выпали молочные зубы, коренные не росли, и щербатый рот очень смешил и умилял Лаптева. Он выучился заплетать ее белобрысые волосенки в маленькую косичку-хвостик и причесывал Нюрочку, когда матери и бабки не было дома.

— Пап, правда мы с тобой, как рыба с водой? — спрашивала Нюрочка.

— Правда. Ты рыба, а я вода. Нет, пожалуй, ты вода, потому что у тебя всегда нос мокрый.

Когда вечером Лаптев возвращался домой, она вертелась и терлась около него, как котенок. Он приносил ей с базара леденцового петуха на палочке или конфеты, сваренные из сахара и уксусной эссенции. То и другое было довольно противным, но Нюрочка сосала с удовольствием. «Какой все-таки умный ребенок», — думал Лаптев, наблюдая за Нюрочкой, которая с несвойственным детям тактом понимала, когда можно лезть к отчиму, а когда нет. Если он читал или писал, она подолгу сидела около него и делала вид, что играет с куклой, но как только Лаптев окликал ее, кукла летела в угол.

Он всегда питал слабость к детям и опасался, что Татьяна, может быть, и не захочет иметь больше детей, но она сказала простодушно:

— Смотри, тебе кормить-то. Давай хоть штук до пяти догоним, потом остановимся.

Пока Лаптев ждал своих детей, он баловал Нюрочку. А вот отношения с Аркашкой никак не налаживались. Любимец матери, озорник и своевольник, смазливенький Аркашка долго дичился и исподлобья поглядывал на отчима. Лаптев старался не подавать вида, что замечает это, и выжидал, когда Аркашка сдастся и заговорит по-хорошему. Татьяна пыталась потихоньку внушить сыну, что тот должен уважать и слушаться отчима, но Аркашка только буркнул ей:

— Ты с ним женилась, ты и слушайся!

Но однажды, когда мать собралась отлупить его за какую-то проделку, а Лаптев заступился и выгородил Аркашку, тот помягчел.

— Ишь какая! — шепнул он Лаптеву. — Привыкла командовать. Ты тоже, смотри, ей не поддавайся.

— За меня не беспокойся, — засмеялся Лаптев.

После этого он несколько раз брал с собой мальчика в поездки по участкам и в лес.

— Я бы с тобой вовсе подружил, да ты курить не даешь, — признался Аркашка. — Немцам своим даешь, а мне жалеешь.

— И не дам. Тоже мне курильщик! Ты, может быть, еще и жениться хочешь?

— Нет, я с девками не знаюсь. Нужны они мне! — сплевывая через губу, отозвался Аркашка.

Когда начались занятия в школе, Лаптеву досталось нелегкое дело: заставить мальчишку, с трудом переползшего в пятый класс, делать уроки, было невозможно.

— Сиди ты спокойно, — старясь подавить раздражение, говорил Лаптев пасынку. — Что ты вертишься, словно шилом тебя тычут?

— Да съезди ты ему по затылку! — окликала из соседней комнаты Татьяна.

— Бить не стану, а в кино ты у меня больше не пойдешь, понял? Решай задачу, пока от матери не влетело. Давай, я тебе умножение сделаю, а дальше ты сам.

— Ну и терпение у тебя! — удивлялась жена. — Я бы давно из него лучины нащепала.

Но если не считать постоянных столкновений во время приготовления уроков, Лаптев с Аркашкой все же подружились.

— Шалые вы оба! — делая вид, что сердится, говорила Татьяна Герасимовна, когда они затевали возню, вовлекая в нее и Нюрочку, катались по постелям и мяли одеяла.

Аркашка входил в азарт, весь красный, растрепанный, петухом налетал на Лаптева; тот, улыбаясь, в два приема клал его на лопатки, а Нюрочка радостно визжала. Лаптев теперь частенько ловил себя на мысли, что ему уже не хочется, как прежде, допоздна задерживаться в лагере, что его тянет домой, к Татьяне и ребятам. Он очень огорчался, когда не заставал жену дома, но всячески пытался скрыть это от тещи. Но та все замечала.

— Хоть бы ты, Петя, разок проучил ее, дуру. Подумай, опять с ночевкой в лес укатила. Ну ладное ли дело замужней бабе дома не ночевать?

— Что же сделаешь, если у нее такая работа? — немного сконфузившись, отвечал Лаптев.

— Скажи, пожалуйста, работа! Да разве другие-то не работают? Тоже начальством оба называетесь, а только и знаете, что день-деньской, не жравши, где-то рыщете. Ну, ты уж ладно, все-таки мужик. А она что? Какому мужу понравится, если баба по трое суток дома не бывает?

— Если бы она мне не нравилась, я бы и не женился, — шутливо отмахивался от тещи Лаптев. — Она, мама, современная женщина.

— То-то современная, а ко времени никогда домой не поспеет. Гляжу я на вас: непутевые вы, все у вас не как у людей!

Теща распекала Лаптева, а соседкам потихоньку хвасталась:

— Зятек у меня — чистое золото! Не пьет, курит самую малость, а чтобы матом или еще как обругаться — Боже упаси! Покойник Танин, Федор, бывало, как напьется, и Татьяну, и меня матом распушит, а этот улыбается все. А уж Нюрку избаловал начисто, закормил конфетами.

— Счастье, счастье твоей Татьяне, — поддакивали соседки. — Сейчас бабы рады хоть какого-нибудь завалященького мужика найти, а она, гляди, какого отхватила: и моложе себя, и морда у него такая симпатичная! Пущай держится за него обеими руками, а то по нонешнему времени того и гляди отобьют.

— Не, не отобьют, он у нас самостоятельный, — солидно говорила лаптевская теща.

19

Новый староста лагеря Эдуард Лендель вставал всегда аккуратно в пять часов утра, на час раньше всего лагеря, и сразу же одевался самым тщательным образом, стараясь и в этом отличаться от своего предшественника Грауера, который имел обыкновение расхаживать по лагерю в пижаме и ночных туфлях. Лендель брился и аккуратно зачесывал пышные седые волосы. Завтракал он вместе со всеми в общей столовой и категорически запрещал поварихам приносить еду наверх, в его комнату. Правда, поварихи пытались наливать в его миску супа побольше и погуще, но Лендель, замечая их ухищрения, вежливо просил больше так не делать. Лаптев очень скоро успел понять, что не ошибся в выборе, сделав Ленделя старостой лагеря, и приказал давать ему питание, которое получали больные и лучшие рабочие. Однако Лендель отказался.

— Что скажут по этому поводу мои товарищи? — смущенно возразил он, когда Лаптев сообщил ему об этом.

Тот усмехнулся:

— Грауер вот никогда не отказывался. Впрочем, это не делает ему чести. Мы найдем выход из положения, Лендель. Будете ходить в офицерскую столовую. Вот вам мой пропуск. Все равно теща бранит меня, когда я не обедаю дома.

Офицерская столовая находилась довольно далеко от лагеря, и Лендель всякий раз переживал, что приходится терять так много времени на хождение туда и обратно. Вскоре он отказался от завтрака и ужина и стал ходить только на обед. Почтительно поздоровавшись с официантками, он застенчиво проходил в уголок и садился за стол. Одна из официанток явно благоволила к нему:

— Эдуард мой пришел! Глаша, налей две порции! Может, квасу хочешь?

Возвращаясь в лагерь из столовой по пыльной улице, Лендель часто видел маленькую девочку, игравшую возле дома с уродливой тряпичной куклой. Он улыбался ей, и девочка отвечала приветливой улыбкой. Лендель давно приготовил для нее подарок, да никак не решался отдать. Наконец, завидев малышку, он подошел поближе и протянул ей маленького фарфорового голубого котенка с розовым бантиком — одну из тех безделушек, которые засунули отцу в чемодан дочери-близнецы, когда его отправляли в Россию. При виде такой игрушки прямо сказочной красоты девочка даже рот открыла от восторга.

— Это вам, маленькая фрейлейн, — ласково сказал Лендель. — Как ваше имя?

— Нюрочка, — застенчиво ответила она и взяла котенка.

С тех пор на пути к лагерю Ленделя часто перехватывала лаптевская теща:

— Эй, ты, как тебя?.. Иди, молочка попей. Иди, говорю, не жмись.

Чаще всего он отказывался, но иногда заходил, пил парное молоко и закусывал ржаной лепешкой. Нюрочка привыкла к нему и лезла на руки. Лендель смастерил ей колясочку для куклы и подарил еще несколько безделушек. Нюрочка, повиснув на нем, провожала Ленделя до лагеря.

— А у тебя есть девочка? — как-то спросила она, семеня рядышком тонкими босыми ножками.

— Есть. Два девочка, уже большой.

— А мальчик?

— Мальчик нет.

— Еще заведешь, — солидно, как бабушка, сказала Нюрочка. — У нашей мамки к той весне тоже мальчик народится.

Обязанности старосты лагеря не слишком тяготили Ленделя, хотя беготни было много. Когда офицерам что-нибудь было нужно, они всегда говорили:

— Лендель знает, он сделает, позовите-ка его!

И он появлялся незамедлительно, всегда аккуратный, добродушный.

— Будет готов, господин лейтенант, — отвечал он улыбаясь.

Теперь Лендель был даже доволен, что у него много дел. Перестала мучить бессонница, все реже одолевали мрачные мысли о доме. Тоска по семье как-то притупилась — ее место заняли бесконечные проблемы жизни лагеря.

Ему было почти пятьдесят лет, но выглядел он еще совсем бодро, несмотря на совершенно седые волосы. Женщинам он вполне мог нравиться, тем более что был он очень любезен и снисходителен к ним. Но в его поведении не было заметно ни тени ухаживания, ни одну женщину в лагере он не выделил и ни одной не дал повода думать о каком-либо сближении.

Однако маленькая Мэди Кришер начала вокруг него какую-то загадочную, обольстительную игру. Чаще, чем это могло быть случайным, она попадалась ему на глаза и все время искала возможности оказаться с ним наедине. Лендель растерялся. Столь повышенный интерес со стороны молоденькой и хорошенькой Мэди привел его в полное смятение. Он не мог не признаться себе, что девушка очень хороша, хотя и ведет себя слишком уж непринужденно.

А та из кожи вон лезла, чтобы понравиться Ленделю. За лето Мэди сильно загорела, и в ее глазах и улыбке светились здоровая молодость и жадность к жизни. В поклонниках у нее недостатка не было, но сделаться любовницей лагеркоменданта, причем ясно, что единственной, казалось ей пределом мечтаний.

Унылым, холодным сентябрьским вечером в дверь комнаты Ленделя раздался легкий стук. Он открыл: на пороге стояла крошка Мэди. И раньше, чем он успел хоть что-то сообразить, она проскользнула в комнату.

— Вы меня не прогоните, папаша Лендель? — трогательным шепотом спросила девушка и вдруг просунула свои маленькие изящные ручки ему под мышки и прижалась щекой к жилету.

Лендель затрепетал, как пойманный воробей.

— Это невозможно, фрейлейн… Вы подумайте, в какое положение вы меня ставите… и себя тоже.

— Но я же люблю вас, — капризно сказала Мэди. — Вы что, каменный? Фу, какой нехороший! — и в ее глазах блеснули слезы.

Обида ее показалась Ленделю искренней.

— Я понимаю, вы молоды… это естественно, — пробормотал он. — Но почему вы не нашли себе более подходящий объект?

— Не хочу я ни о ком думать, кроме вас, — решительно заявила Мэди. — Все мужчины в лагере такие отвратительные, грязные, опустившиеся… Я люблю тебя…

Лендель ощущал теплоту ее тела, запах молодости кружил ему голову, он был почти побежден.

— Если бы я не был старостой лагеря, я бы мог распоряжаться собой более свободно, — попробовал он привести последний довод, но вдруг подумал, что, не будь он начальством, Мэди сейчас не обнимала бы его так крепко.

— Никто ничего не узнает, — продолжала нашептывать она, — мы будем осторожны.

«Майн готт! Это, пожалуй, самое страшное из всего, что произошло со мной за последний год», — подумал Лендель, с трепетом прикасаясь к слишком уж быстро обнажившемуся плечу девушки.

Почти каждую ночь, словно кошка, Мэди прокрадывалась к Ленделю в комнату. Он заметно осунулся и побледнел от этих бессонных ночей и страха быть застигнутым на «месте преступления». Так долго лишенный женской ласки, он против воли привязался к своей маленькой мучительнице и очень переживал, что ничем не может отплатить ей за красоту и молодость, которые она ему дарила. Он стал отдавать ей свой ужин, который теперь поварихи приносили ему наверх, старался захватить из офицерской столовой то, что можно было унести в кармане. Первое время Мэди отказывалась и уверяла, что ей ничего от него не нужно. Но однажды, не найдя на столе у Ленделя даже кусочка хлеба, она недовольно надула губки.

Через две недели после начала их связи она осторожно сказала ему:

— Мне, право, стыдно приходить к тебе в таком белье, оно совсем износилось.

— Я с удовольствием помогу твоему горю, — с готовностью ответил Лендель.

Мэди была абсолютно уверена, что староста лагеря может взять из кладовой сколько угодно метров бязи, и поэтому очень удивилась, когда он купил для нее на базаре какой-то голубой ситец в цветочках. В следующий раз Мэди попросила «немножко мыла», потом «немножко денег», и тогда Лендель понял, что этим дело не ограничится. Впрочем, не очень-то избалованный женским вниманием, он считал, что это в порядке вещей, и был снисходителен к своей маленькой возлюбленной.

Гораздо больше его волновало другое. Когда поварихи принесли ему на ужин две порции, Лендель понял, что его роман с Мэди ни для кого не секрет.

— Ты была недостаточно осторожна, — упрекнул он ее. — Ведь я же просил тебя…

— Подумаешь! — она беззаботно махнула рукой. — Чего ты так испугался? Грауер каждый день менял женщин.

— Я прошу тебя не сравнивать меня с Грауером! Но дело ведь не только во мне. Это в первую очередь компрометирует тебя.

— Нисколько! Каждая девушка в лагере желала бы быть на моем месте.

Лендель беспомощно пожал плечами — его доводы были исчерпаны.

По лагерю ходили слухи, что скоро часть интернированных будет отправлена домой, в Румынию. Мэди как с ножом к горлу пристала к Ленделю с расспросами.

— Ах, оставь, я сам абсолютно ничего не знаю! По крайней мере хауптман мне никаких разъяснений не давал. Предполагаю, что если и будут отправлять, то только больных и женщин с детьми. Ну и тех, у кого они должны появиться.

Он и позабыл об этом разговоре, как вдруг Мэди объявила, что она беременна. Лендель обомлел.

— Этого не должно быть… — пробормотал он.

— А что ты так разволновался? — весело спросила она. — Впрочем, я еще не совсем уверена.

«Все что угодно, только не это! — с тоской думал Лендель, окончательно лишившийся покоя. — Надо прекратить наши отношения… Если этого и не случилось, то рано или поздно вполне может случиться».

Но на следующий же день Мэди на его расспросы как ни в чем не бывало ответила, что она пошутила и все в порядке.

— Я очень рад, — у Ленделя будто гора свалилась с плеч. — Но чтобы больше не рисковать, нам лучше не встречаться.

Мэди раскапризничалась, расплакалась, посыпались упреки, и Лендель уступил. Но когда через две недели она снова напугала его, он вышел из себя.

— Ну уж теперь разреши мне тебе не поверить! Я ручаюсь за себя, и ты заставляешь меня подозревать что-то нехорошее.

Она растерялась, покраснела и призналась Ленделю, что все это плод ее фантазии: просто ей очень хочется иметь ребенка.

— Ты с ума сошла! — чуть не подскочил Лендель. — Как же ты вернешься к родителям? Разве ты не рассчитываешь когда-нибудь выйти замуж?

— Но ты же сам говорил, что беременных отправят домой раньше.

— Такою ценой заводить ребенка? Ты просто глупое и беспечное существо!

Несмотря на все его увещевания, Мэди ни на минуту не покидала надежда оказаться среди тех, кого отправят домой в первую очередь, и, видимо, Лендель был не единственным, кто должен был ей в этом помочь.

Однажды в сумерках к Ленделю явилась немолодая, но бойкая крестьяночка в яркой розовой юбке. Она тихонько постучала в дверь, вошла бочком и села на краешек стула.

— Уж я решила рассказать вам все, сударь, хотя, может, вам и неприятно будет. Но все-таки скажу, потому что вы человек хороший, все вас любят, не то что Грауера какого-нибудь.

— Так что же вы хотите сказать, фрау?..

— Фрау Магдалена Панграц, так меня зовут, сударь. Вы, наверное, знаете — нас, Панграцев, здесь целая семья. Я работаю прачкой. По вторникам и пятницам стираю в бане постельное белье, но, признаюсь, стираю я и по ночам, когда горит свет. Хочется ведь заработать лишний кусочек хлеба. Вот и вчера я собрала узелок белья и только было собралась воды плеснуть в корыто, свет возьми и погасни. Просто беда, сударь!

Уставший за день, Лендель слушал болтливую бабенку с некоторым раздражением.

— Ну, когда свет погас, я и решила: лягу пока отдохну, авось свет скоро опять загорится, как это было в прошлую пятницу. Положила я свой узелок под голову и легла. Только, сударь, я задремала, слышу, идет кто-то. Я решила, что это кто-нибудь из наших прачек идет постирать. Ну, думаю, место у корыта я не уступлю, хоть лопни. Только я хотела закричать, что место занято, как вижу, что это вовсе не наши бабы, а… Как вы думаете, кто?

— Я ничего не думаю, — нетерпеливо ответил Лендель.

— Она, сударь, эта подлая фрейлейн Кришер, которая мизинца вашего не стоит. Даром, что вы ее так любите. А с нею, тьфу, этот лысый Штейгервальд. И вот вам святой крест, сударь, если бы они меня не заметили, уж у них бы…

— Какое мне дело до этого? — возмутился Лендель и вскочил. — К чему вы мне это рассказываете?

— Жалко мне вас стало, сударь, — добродушно ответила крестьянка. — Для кого другого я бы и пальцем не пошевелила. Раньше, бывало, Грауеровы барышни тоже частенько по ночам с другими кавалерами в баню заглядывали, да мне было на это наплевать.

Ленделю вдруг стало трудно дышать, и он обессиленно опустился на стул.

— Хотя это не имеет ко мне ни малейшего отношения, я прошу вас никому не рассказывать о том, что видели, — с трудом проговорил он.

— Понимаю, сударь, — хитро моргнув, отозвалась крестьянка. — А уж вы будьте так добры, пожалуйста, дайте мне кусочек мыльца. Право, я только стиркой и живу.

Весь вечер Лендель просидел у себя в комнате в каком-то оцепенении. Хотя он отчасти и был доволен, что эта уже давно тяготившая его любовная история наконец закончится, его мужское самолюбие было сильно уязвлено. Наступала ночь, а он все сидел у стола, подперев голову руками. Из оцепенения его вывел только знакомый стук в дверь. Подойдя к двери, он почти твердо сказал:

— Возвращайтесь к себе, фрейлейн Кришер.

Утром Ленделя вызвал к себе Лаптев.

— Сколько вам лет-то, Лендель? — как-то загадочно спросил он.

Лендель похолодел.

— Скоро пятьдесят, господин начальник лагеря, — пролепетал он.

Лаптев глядел на него, чуть прищурясь, в глазах его таился смешок. Лендель готов был сквозь землю провалиться.

— Приготовьте мне списки: все, кому на первое сентября исполнилось пятьдесят, все женщины с детьми и беременные, все нетрудоспособные и больные, имеющие первую группу. Пойдет транспорт в Румынию. Себя тоже включите в списки. Но пока прошу вас все держать в строгом секрете. Понятно?

— Но мне еще не исполнилось пятьдесят, — еле выговорил Лендель.

— Исполнилось, исполнилось… — упрямо повторил Лаптев и улыбнулся: — Хотя, правда, за последнее время у вас появились некоторые признаки молодости! — И, засмеявшись, легонько ткнул Ленделя в плечо. Тот густо покраснел.

Вернувшись к себе, Лендель упал на кровать и заплакал радостными, благодарными слезами. Потом долго сморкался в большой клетчатый носовой платок.

В конце октября сто двадцать немцев отправляли обратно в Румынию. В лагере стоял стон. Люди обнимали отъезжающих, рыдали, совали им письма для передачи родным, счастливчики радовались, громко прощались, пели, смеялись.

Чундерлинк очень рассчитывал попасть в число нетрудоспособных, которых отправляли теперь домой, но медицинская комиссия его не забраковала. Он толкался среди провожающих и со злорадством шептал:

— Напрасно они так радуются! Я слышал, что транспорт идет вовсе не в Румынию. Их повезут в Донбасс и заставят работать в шахтах…

— Ну и дурак же ты! — возмутился Штребль. — Зачем же в шахты погонят инвалидов и детей? Тогда бы уж повезли нас с тобой.

Штребль провожал Эрхарда, которому пятьдесят исполнилось в июле. Посматривая на шеренгу отъезжающих, Штребль презрительно сказал:

— Противно то, Ксандль, что среди этих «инвалидов» полно тех, кто не хотел работать и выменивал хлеб на табак, чтобы получить дистрофию. Я бы заставил их еще поработать вместо того, чтобы отправлять домой.

— Ну, мне-то не стыдно сесть в этот поезд, — заметил Эрхард. — Я, кажется, работал честно и не раскисал, хотя голова у меня совсем седая.

Свистнул паровоз. Обоим сделалось невыносимо тоскливо.

— Прощай, Руди, — Эрхард похлопал его по плечу. — Держись, будь счастлив. Береги Розу, — и, наклонившись к самому уху Штребля, прошептал: — Катарине моей скажи, чтобы не плакала, не моя вина, что она не едет сейчас домой. Если бы я был помоложе… А так все равно бы ничего не получилось… Да, и обязательно сходи на могилу Бера, — Эрхард замолчал, лицо его сделалось угрюмым. Он крепко стиснул руку Штребля.

Больше всех волновался Лендель. Когда Лаптев протянул ему руку для прощания, он заплакал и не смог выговорить ни слова.

— Ну, друзьями расстаемся, папаша Лендель? — улыбнулся Лаптев.

— Да, да… — пролепетал тот, держа руку Лаптева обеими руками.

— Глядите, я на вас надеюсь! — обратился Лаптев к отъезжающим. — Вы возвращаетесь в новую, дружественную нам Румынию. Хотелось бы, чтобы ваше слово о нас было правдивым, добрым словом. А если что не так было… — он развел руками.

— Спасибо вам, господин лейтенант! Мы вас никогда не забудем! — крикнул Лендель от двери вагона.

Поезд тронулся. Лейтенант Звонов, сопровождавший транспорт до границы, вскочил на подножку. Лаптев помахал рукой.

20

Надежды Генриха Ландхарта вернуться домой, в Румынию, рухнули окончательно. Врачебная комиссия не признала его ни больным, ни нетрудоспособным, хотя Ландхарта все время била лихорадка. Тот, кто видел этого человека год назад — очень красивого, несколько высокомерного, франтоватого мужчину, — теперь с трудом бы его узнал: это был сгорбленный, изможденный, грязный старик с угасшим взглядом и дергающимся лицом. Ландхарт все время голодал, не заработав за время пребывания в лагере ни одного талона, ни ста граммов добавочного хлеба, ни рубля.

Его выгнали с лесозаготовок вместе с другими немцами, «не желавшими работать», и Ландхарт поступил в распоряжение геологоразведочной партии. Он должен был долбить мерзлую землю и вытаскивать тяжелые бадьи из шахты. Все его существо восставало против этой грязной, «скотской» работы. И при первом же грубом окрике он вскипел.

— Я не будет работа! — решительно заявил он одному из маркшейдеров, бросил лопату и оттолкнул тачку.

— Тогда убирайся отсюдова к чертовой матери! — ответил тот.

Это случилось в самом начале лета, когда командиром батальона был еще Хромов. По его распоряжению Ландхарта посадили в карцер на сутки, но он вышел оттуда не столько сломленным, сколько еще более озлобленным. Затем его определили на должность коридорного — он должен был мести, мыть и скоблить полы в коридорах и комнатах, носить воду, топить печи и быть на побегушках у старосты роты. Когда он ползал по грязному полу со скребком в руках, неумело и с отвращением тер его вонючей тряпкой, множество самых мрачных чувств обуревали его душу. Здесь было все: злоба на русских, зависть к своим же соотечественникам, попавшим на менее унизительную работу, страх смерти.

Ландхарт ощущал себя глубоко несчастным, однако многие немцы, ежедневно страдающие в лесу от дождя и холода, ему завидовали. Должность коридорного давала некоторые очевидные преимущества. Коридорные постоянно околачивались возле кухни, ухаживали за поварихами, делали за них тяжелую работу и за это получали тот самый суп, который не доливался в миски возвращавшихся вечером в лагерь немцев. Никаких норм с коридорных не требовалось. В те часы, когда офицеров в лагере не было, весь обслуживающий персонал чувствовал себя особенно вольготно. Наспех помахав веником, коридорные отправлялись играть в шашки или в карты. Через них же шла в лагере вся купля-продажа. Они торговали папиросами, мылом, талонами на обеды и хлеб, скупали старые вещи, ухитрялись вынести их за зону и продать на базаре или в поселке.

Однако для Ландхарта все это было исключено, поэтому, кроме унижения, должность коридорного ему ничего не приносила. Положение его усугублялось тем, что его перевели во вторую роту, где старостой был наглый холуй Альтман. Насмешки и придирки старосты начались с первого же дня. Если бы это был кто-нибудь из русских, Ландхарт бы стерпел, но терпеть издевательства от немца было выше его сил.

Он мыл пол в коридоре, когда Альтман, проходя мимо, насмешливо щурясь и брезгливо сторонясь ведра с водой, ехидно спросил:

— Это называется, по-вашему, мыть пол? Вы только грязь развозите, либер фройнд.

— Геноссе ротенкомендант, — дрожащим от гнева голосом сказал Ландхарт, — неужели в лагере не хватает простых крестьянок и взрослый мужчина должен ползать здесь по полу, как последняя тварь?

— На вас не угодишь, — нетерпеливо ответил Альтман, — ни с какой работой вы не можете справиться. Здесь вам не Румыния! Привыкли там бездельничать под крылышком у богатого тестя!

Ландхарт рассвирепел. Он схватил с пола мокрую тряпку и швырнул ее в Альтмана. Отбросив ногой ведро, переломил палку швабры. Лицо его стало белым, губы затряслись. Он хватал ртом воздух. Казалось, еще секунда, и он бросится на старосту. Тот в страхе отпрянул. Но на такое Ландхарт был не способен.

— Иди, скотина, жалуйся, — только и проговорил он и, бросив сломанную швабру, поплелся к себе в комнату. Лег ничком на нары и обхватил голову руками.

Не прошло и пяти минут, как за ним явился вооруженный вахтер. В дверях мелькнуло все еще испуганное лицо Альтмана.

— Ну ты, скандалист, — обратился вахтер к Ландхарту, — айда к комбату!

— Я не пойдет… — глухо ответил Ландхарт.

— Пойдешь! — вахтер схватил его за плечо и попытался стащить с нар. Ландхарт сам не знал, откуда взялись у него силы. Он оттолкнул вахтера так, что тот отлетел в сторону.

— Не прикасайтесь ко мне! Убью! — истерически кричал Ландхарт, наступая на вахтера, к счастью, не знавшего ни единого немецкого слова.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы вовремя не подоспел спаситель всех немцев Ёзеф Вебер и не бросился между вахтером и Ландхартом.

— Генрих, вы же погубите себя совсем! Успокойтесь!

— Ишь гад! — угрюмо и озадаченно сказал вахтер. — Того и гляди укусит. Бить вас таковских надо!

— Идите, Ландхарт, пожалуйста, я вас прошу, — почти умолял его Вебер.

Ландхарт поплелся вслед за вахтером и Вебером. От отчаяния он теперь совсем обессилел.

Хромов окинул Ландхарта не столько сердитым, сколько презрительным взглядом.

— Опять воюешь? На старосту начал кидаться? Ах ты мразь эдакая! Ты так скоро и на меня с кулаками полезешь?

Ландхарту пришла в голову мысль, что он непременно должен все объяснить этому суровому, беспощадному русскому офицеру, рассказать обо всех своих страданиях и унижениях, попросить о прощении, умолить изменить его ужасное положение. В первый раз он пожалел, что не знает русского языка. Его губы прошептали что-то бессвязное. В глазах, огромных, глубоко ввалившихся, закипали слезы. Вахтер, приведший Ландхарта, отвернулся и махнул рукой.

Вебер в который уже раз рискнул за него вступиться:

— Господин начальник лагерь, — сказал он тихо, но твердо, — этот человек есть больной, — он красноречивым жестом показал на голову. — Ротенкомендант Альтман нет понимайт, что есть больной человек… не можно орать, нужно дать другой работа.

— Так спроси этого дурака, что ему, наконец, надо. Куда его деть? Задаром что ли, кормить? Какую работу он хочет?

Ландхарт понял.

— Механический мастерская… — с трудом выговорил он.

— Ладно, направлю, — все еще сердито обещал Хромов. — Но если ты, подлец, опять будешь ваньку валять!.. Вебер, скажи ему, чтоб убирался к черту. Видеть таких паразитов не могу!

Ландхарт не двигался с места. Нервы его были напряжены: он ждал, что сейчас стоящий сзади вахтер расскажет комбату о том, как он толкнул его, ждал, что войдет Альтман и осыплет его градом оскорблений и насмешек. Но Альтман не появлялся, а вахтер с деланным равнодушием глядел в сторону.

— Идемте, Генрих, — тихо по-немецки сказал Вебер и потянул его за рукав. — Господин лейтенант обещает дать вам работу в механической мастерской.

Ландхарт вздрогнул.

— Спасибо, — прошептал он по-русски.

— Ступай! — рявкнул Хромов.

На другой день Ландхарт вышел из ворот лагеря вместе с группой рабочих, направлявшихся в механические мастерские, которые размещались рядом с железнодорожной станцией и служили одновременно и паровозным депо. Здесь ремонтировались дражные механизмы, изготовлялось оборудование для изыскательных и старательских работ, мелкий хозяйственный инвентарь. Огромный двор был завален металлическим хламом, проржавевшими обрезками железа и проволоки. Ландхарта, рассчитывавшего получить хотя бы мелкую слесарную работу, поставили на откатку вагонеток с этим железным хламом. Если бы он нашел в себе силы хоть несколько часов охотно и добросовестно делать то, что ему было приказано, фортуна, может быть, и повернулась бы к нему лицом. Но он воспринял все как новый удар судьбы, как новую чудовищную насмешку. Словно неживой, плелся он за другими немцами, толкавшими нагруженную вагонетку, готовый рыдать от горя и досады.

— Ты будешь работать или нет? — строго спросил его русский парнишка-бригадир, заметив, что Ландхарт почти не принимает участия в работе. — Откудова тебя, такого лодыря, выкопали?

Ландхарт, несмотря на то что почти не понимал по-русски, тут сообразил.

— Там, там работа! — сказал он, указывая на окна мастерской. — Здесь нет работа. Я есть механик.

Парнишка недоверчиво посмотрел на Ландхарта.

— Двор-то надо убирать, — сказал он примирительно, — давай работай, а не то сменному мастеру пожалуюсь.

Скоро Ландхарта выгнали и из механических мастерских. Даже Вебер теперь не мог за него заступиться. Хромова уже в лагере не было, и на Ландхарта просто махнули рукой. Он больше не заботился о чистоте белья, перестал брезговать объедками и окурками и дошел до того, что украл кусок хлеба у своего соседа. Ландхарт с жадностью проглотил его и только тогда осознал весь ужас случившегося. Но было поздно. Брань, угрозы, проклятия бёмов посыпались на него. С этого времени к его страданиям добавилось жгучее чувство стыда.

В ноябре накатили сильные морозы. Снегу было совсем мало, да и его сдували порывистые северо-восточные ветры. Земля оголилась и растрескалась. Санная дорога не устанавливалась, а одна-единственная машина никак не могла обеспечить потребности прииска в дровах. Особенно страдал от холодов лагерь, который стоял на высоком открытом месте, со всех сторон обдуваемый холодными ветрами. Температура в помещении не превышала десяти-двенадцати градусов. Немцы кутались, на ночь наваливали поверх одеял всю свою теплую одежду и тревожно прислушивались к гулким завываниям ветра. Вечерами, когда в лагерь приезжала машина с дровами, немцы окружали ее плотным кольцом, и каждый старался схватить полено покрупнее и посуше и притащить его к себе в комнату. Напрасно протестовали повара и прачки — от машины дров через десять минут оставалось не более кубометра сырой осины или ели.

Ландхарту никогда не доставалось дров — его всегда отталкивали от машины, а сил сопротивляться не было. И он, унылый и дрожащий, тащился обратно в комнату, где бёмы чуть не пинками отгоняли его от печки. Ему было холодно везде: и в постели под двумя одеялами, пальто и ватной курткой, и у затопленной печки, сколько он ни тянул к ней худые, озябшие руки. Казалось, он готов был залезть даже в самую печь. Мало-помалу мысль о том, что жизнь, состоящая из сплошных мучений, бессмысленна, все чаще стала приходить ему в голову.

Когда Ландхарт заскрипел входной дверью, никто не проснулся, и лишь когда на лестнице раздался сильный стук, испуганные заспанные немцы повскакивали со своих мест. Ландхарт лежал внизу, под лестницей, неподвижный и страшный. Вокруг шеи было обмотано грязное вафельное полотенце. Между первым и вторым этажом торчал обломок балясины, поддерживавшей перила. Видимо, столбик был очень ветхим, если не выдержал даже совсем отощавшего тела Ландхарта. При падении он ударился головой о железную скобу, о которую отскабливали сапоги от грязи. Но сознание потерял не столько от удара, сколько от нервного шока. Его потащили в госпиталь.

До утра он не раскрывал глаз.

— Вы меня слышите, Ландхарт? — громко по-немецки спросил Лаптев, садясь рядом с его койкой.

Глаза открылись, но взгляд по-прежнему оставался невидящим.

— Как вы себя чувствуете? Голова не болит?

— Нет, — одними губами ответил он.

— Вот и хорошо. Значит, скоро встанете, — Лаптев подвинулся ближе. — А то вы мне очень нужны. Гараж дает нам старую поломанную машину. Может быть, вы сумеете ее поставить, как говорится, на колеса? Вебер рекомендовал мне вас как отличного автомеханика. Если бы нам удалось иметь в лагере собственную машину, вопрос с дровами был бы решен. А то ведь у нас на самом деле очень холодно.

Лаптев говорил, а сам пристально следил за тем, какое впечатление производят его слова на этого странного немца, но тот молчал и не шевелился.

— Вы, может быть, меня не поняли? — спросил Лаптев.

Судорога прошла по горлу Ландхарта.

— Давно уже следовало так заговорить со мной, господин лейтенант, — произнес он. — Раньше со мной так не говорили…

— Это верно — надо было бы, — улыбнулся Лаптев. — А вы больше не сердитесь. Сами себя неправильно повели с самого начала. Но теперь уж ладно…

На следующий день Ландхарт попросил фельдшера:

— Дайте, пожалуйста, мою одежду. Я уже, кажется, могу отсюда уйти.

21

Отто Грауер поднял воротник кожаной куртки и глубже натянул на уши старое кепи. С тоской и неприязнью глядел он на осеннее серо-свинцовое небо, готовое каждую минуту осыпать дождем и без того сырую землю. Зябли ноги в рваных ботинках, злой холодок крался от ног по всему телу, пальцы на руках посинели и скрючились. Он взвалил березовое полено на плечо и, пройдя с ним несколько шагов, уложил в штабель возле дороги. Работа была не особенно тяжелой, но уныло однообразной. Грауер не торопился. Когда около него не было видно никого из начальства, он присаживался к маленькому, еле тлеющему костерку и грел озябшие руки и ноги. За день надо было уложить в штабель пятнадцать кубометров дров, но обычно он выкладывал не более семи-восьми, считая, что и этого с него вполне достаточно. Однако, когда приходил однорукий Колесник, он начинал препираться с ним и доказывать, что дров выложено гораздо больше.

— Где больше-то, еловая твоя голова? — возмущался Колесник. — Восьми метров не склал, а рядишься, как на базаре.

— Десять, Ваня, десять, — заискивающе говорил Грауер. — Дай, Ваня, мне талончик сегодня.

— Поди ты к лешему! — добродушно огрызался Колесник, но иногда талон давал.

Колесник был простоватый, душевный молодой мужик. Он хоть и пришел с фронта без правой руки, интернированных немцев не обижал, объясняя это тем, что и так много фрицев укокошил, а беспомощного и болезненного на вид Грауера даже жалел, хотя и получил предупреждение от Лаптева глядеть за этим немцем в оба. Он поставил его работать на видном месте, недалеко от барака, у самой дороги, где грузились дровами машины, и несколько раз в день приходил посмотреть на Грауера. Немец сносно говорил по-русски, и ему нетрудно было расположить Колесника в свою пользу. Он постарался в самых ярких красках обрисовать, как жестоко и несправедливо с ним поступили.

— Я коммунист, очень старый коммунист, — рассказывал он. — Зачем я сидел в тюрьма? Чтобы таскать этот дрова? Мой молодость прошел в борьбе, а теперь я умирайт, как собака…

— Что ты, обойдется все, — утешал его Колесник. — Глядишь, отправят вас всех домой. Еще поживешь, Ота!

— Зачем жить, когда растоптан идеаль?.. Грязный люди оклеветал меня, а ваш официри поверил. Но еще они будут видеть, что Отто Грауер — честный человек. Он будет работать!

— Во-во, вали, работай! — радовался Колесник. — Это для нас первый знак, если человек работает, старается. Вкалывай, Ота, докажи свою правоту!

Первое время Грауер старался. Целый день как маятник он бегал с поленом на плече, выкладывая штабель. Когда приезжала машина, бросался нагружать. Но с наступлением зимы совсем ослабел — от тяжелых бревен болела спина, мерзли руки, а ноги к вечеру совсем не слушались.

Маленькая бренчащая машина прикатила в лесосеку, когда уже смеркалось. Из кабины вылез незнакомый шофер в ватнике, перепачканном машинным маслом. Приглядевшись, Грауер с изумлением узнал Ландхарта. Тот сначала откинул капот и порылся во внутренностях машины, потом вместе со всеми принялся нагружать машину дровами. Грауер подошел и тронул его за рукав.

— Здравствуйте, Генрих, неужели это вы?

Ландхарт обернулся и сначала даже не узнал Грауера. В бабьем платке, повязанном поверх драного кепи, с заострившимся синим носом на обветренном лице, бывший лагеркомендант выглядел постаревшим лет на двадцать. Грауер сгорбился и стал как будто даже ниже ростом.

— Да, я сильно ослабел за последнее время, — сказал Грауер, словно угадав его мысли, а затем доверительно сообщил: — Здесь плохо кормят.

Ландхарт знал, что Грауер врет, но бывший лагеркомендант показался ему таким жалким, что он вытащил из бокового кармана завернутый в газету небольшой кусок черного хлеба и протянул его Грауеру. Тот взял хлеб и униженно поблагодарил.

Когда машина уехала, Грауер долго сидел у костра в мрачной задумчивости.

— Что же ты, седой мерин, вовсе нынче ничего не наработал? — укоризненно спросил Колесник, оглядывая жидкий штабель, сложенный Грауером. — Что-то ты, Ота, совсем опаскудился!

— Отто капут, — посиневшими губами ответил Грауер. — Я больной, Ваня…

— Так бы и говорил, что больной. Айда в барак, будь ты неладен!

На следующее утро Грауер не встал. Он лежал скорчившись и даже не поднял головы, когда все стали собираться на работу.

— Что, господин бывший лагеркомендант, заболел, что ли? — насмешливо спросил Раннер. — Эй, Рудольф, подними-ка его!

— Руки не хочу марать, — отозвался Штребль.

Губы у Грауера дрогнули, но он промолчал. Колесник подошел, посмотрел на него и махнул рукой.

— Пусть лежит, лешак его понеси! На днях Тамара Васильевна воротится, она с ним разберется. Эй, Ота, порошки, вот, прими от грыба. Может, получшает.

— Спасибо, — прошелестел Грауер, из глаз его выкатились две слезы и упали на руку Колесника, подававшего ему лекарство.

Тамара вернулась в лес по санному пути. — Здравствуйте! — весело сказала она, входя рано утром в барак. — Вот я и вернулась.

— Здравствуйте, фрейлейн Тамара! — хором ответили немцы.

— Ну здорово, дикое племя! — пробасил Влас Петрович, вваливаясь следом. — Как вы тут живы-здоровы, варнаки?

Девушка села к печке, грея озябшие руки. Немцы наперебой сообщали ей новости, но она искала глазами Штребля.

— А ты что же молчишь, староста? — спросила она по-немецки.

— Все в порядке, фрейлейн Тамара, — смущенно ответил Штребль. — Вы, конечно, останетесь у нас? Я могу снова приступить к своей работе?

— Не спеши, сначала мне все покажешь.

Лесорубы отправились на работу, а Тамара стала просматривать отчеты, сделанные Штреблем.

— Это ты писал по-русски?

— Я, фрейлейн. Можно что-нибудь разобрать?

— Можно, — улыбнулась она. — Теперь пойдем сходим в лесосеку.

Они шли рядом. Штребль так сильно волновался, что у него дрожали руки. Он показал Тамаре чисто вырубленную делянку, аккуратные штабели дров у дороги, новую прорубленную трассу для машин. Тут же стояли сделанные им самим огромные тракторные сани.

— Плохо, что мало снегу, — деловито сказала Тамара. — Не сможем вывезти… Что ты так смотришь на меня? Забыл?

— Не было дня, чтобы я не думал о вас, — неожиданно пробормотал Штребль и еще больше смутился.

Тамара отвернулась, пытаясь скрыть свою радость, и быстро зашагала дальше.

На другой день Штребль вышел рубить лес. К трем часам дня он выполнил норму и, насвистывая, вернулся в барак. Развалился на койке и стал ждать ужина. В бараке было тепло и чисто, в печи потрескивали дрова. За окнами сгущались сумерки, лесорубы один за другим возвращались, а Тамары все не было. Стемнело совсем. Ждать ее было уже невмоготу, Штребль вскочил, поспешно оделся и побежал на делянку. Он нашел ее у дороги, где она замеряла натралеванные дрова. Шел мелкий мокроватый снежок. Спина и шапка у Тамары были белые.

— Фрейлейн Тамара, вы похожи на прекрасную лесную фею из сказки, но почему вы не позвали меня помочь вам? — спросил Штребль, и в голосе его звучала такая нежность, что Тамара потупилась и тихо ответила:

— Зачем? Отдыхай, ты же целый день работал.

— Простите меня, я должен был сам догадаться, что вам нужна моя помощь.

Тамара молча подала ему молоток с клеймом. Он стал стучать по мерзлым поленьям.

Они вернулись в барак, когда все уже отужинали. Штребль сразу же поймал на себе быстрый ревнивый взгляд Розы, но сделал вид, что ничего не заметил. Он стряхнул снег с ватника, разделся и устало сел за стол. Роза молча поставила перед ним еду. Он не поднял глаз.

Тамара приготовила себе постель в конторке, где обычно спали Роза и Мария. Откуда же ей было знать, что Штребль по ночам приходит сюда к Розе, а Мария перебирается в женскую часть барака?

Роза совсем расстроилась. Легли поздно. Тамара что-то рассказывала, но она ее почти не слушала, только растерянно улыбалась и кивала головой невпопад.

Утром, сидя в конторке за бумагами, Тамара услышала женский голос, который жалобно спросил кого-то:

— Когда же ты теперь придешь ко мне?

— Ты что, с ума сошла? Ведь здесь же фрейлейн Тамара.

Тамара насторожилась.

— Может, мне можно прийти к тебе? Я никому не помешаю, — сказала женщина, и Тамара догадалась, что это Роза.

— Это невозможно, — ответил еле слышно сердитый мужской голос.

— Ты меня совсем не любишь, Руди!

Вечером, даже не дождавшись, когда освободятся лошади, Тамара пешком ушла домой.

Колесник, которого теперь сменил в лесу Влас Петрович, уходя, сказал Тамаре:

— Ты, Васильевна, Оту моего не шибко обижай. Слабый он, да и староват. Все старые будем, куда денешься…

— Я и не собиралась его обижать, — отозвалась Тамара.

Несколько дней она искоса наблюдала за Грауером, он заметил это и из кожи вон лез, чтобы ей понравиться, из последних сил таскал здоровенные промерзшие чурки. Тамара, оценив такое рвение, решила даже дать ему талон на дополнительный обед.

— Я слышал о вас много хорошего, фрейлейн, — сказал ей сразу же заискивающе заулыбавшийся Грауер. — Теперь я и сам убедился, как вы добры.

— Никакой тут доброты нету, — буркнула она.

Грауер догадывался, что девушка относится к нему настороженно, но не терял надежды и ее расположить в свою пользу. Отчасти ему это удалось: она категорически запретила другим немцам третировать и высмеивать бывшего старосту лагеря. Это ободрило Грауера. Он благодарно смотрел на Тамару, постоянно вертелся возле нее, предлагая то помочь клеймить дрова, то починить что-нибудь, то научить ее немецкому языку. Штребля это приводило в бешенство.

— Что этот старый пес все время крутится около фрейлейн Тамары? — злился он. — Я ему последние зубы пересчитаю!

Грауер тоже терпеть не мог Штребля: слишком уж этот полукровка задавался, изображал из себя трудягу, а сам только и думал, как бы заработать лишний талон и набить свое ненасытное брюхо. Но главное, Грауера раздражало то, что Штребль пользовался успехом у женщин. Глупая гусыня Роза Боден не сводила с него влюбленных глаз, и даже хорошенькая русская фрейлейн явно посматривала на Штребля с интересом. Наблюдать это Грауеру, особенно с тех пор как его разжаловали из старост и немки перестали воспринимать его как мужчину, было просто невыносимо. Открыто выказывать свою неприязнь к Штреблю у него уже не было сил — он побаивался этого крепкого молодого парня, поэтому Грауер действовал исподтишка.

— Новый хауптман такой умный, интеллигентный человек! Как это он решился доверить должность старосты этому карьеристу и распутнику Штреблю? — заявил он Тамаре, когда она вечером замеряла сложенные им дрова.

— Почему же это он карьерист? — сурово спросила она.

— Вы не знаете этого человека! Это известный в Решице гуляка и дебошир, завсегдатай нахтлокалей…

— А это что такое?

— Это такой дом, фрейлейн, где мужчина за деньги может делать с женщиной все что угодно, — захихикал Грауер.

— Мне это не интересно, — вспыхнув, бросила Тамара.

Но тут Грауер просчитался: думал войти в доверие к девушке, а получилось наоборот. Слова этого мерзкого старикашки вызвали у Тамары такое чувство стыда и брезгливости, что при встрече с ним она невольно отворачивалась, боясь вновь услышать какую-нибудь гадость. Грауер пал духом. Рушились его последние надежды заслужить авторитет у русских и получить хоть какое-то преимущество перед другими немцами. Работа стала ему еще более ненавистна.

А холода все усиливались. Снега было мало, а морозы доходили до тридцати градусов. Утром, выходя из барака, Грауер чувствовал, как задыхается от колкого морозного воздуха. Закутанные, выползали из барака лесорубы, разбредались по лесу и сейчас же разжигали костры. Все жались поближе к огню и порой никак не могли взяться за работу. Особенно страдал от холода Грауер, потерявший к жизни всяческий интерес. Если его прогоняли в одном месте, он плелся к другому костру, мелко дрожа и беззвучно шевеля губами. Он подставлял посиневшие, костлявые руки прямо под языки пламени.

— Ахтунг! — закричал Штребль, заметивший бывшего лагеркоменданта у костерка прямо на делянке, куда валили сосны. — Грауер! Идите к черту отсюда, вас деревом убьет!

Грауер издал слабый звук, но с места не сдвинулся. Штребль бросил пилу и пошел к нему.

— Чтобы не мерзнуть, вы бы лучше работали, а не прожигали брюки, отнятые у покойника, — язвительно сказал он.

Взгляды их встретились, и в глазах бывшего лагеркоменданта Штребль прочел полное отчаяние. Мгновение он колебался, но потом безжалостно произнес:

— Ну что, теперь тебе, наверное, не до женщин? Помнишь, как издевался над нами?

Вечером, когда лесорубы собрались на ужин, Грауера среди них не оказалось. Тамара тревожно поглядывала на дверь.

— Пойду поищу его, — Штребль неохотно поднялся. — Уж не замерз ли наш геноссе Грауер?

Он нашел Грауера у потухшего, запорошенного снегом костра. Грауер сидел неподвижно, прислонившись спиной к большому обгорелому пню. Штребль тронул его за плечо и заглянул в лицо. Глаза были закрыты, на носу и на щеках не таяли снежинки. Штребль взвалил на плечо негнущееся тело, неожиданно тяжелое, и потащил в барак.

Все испуганно отпрянули, когда он свалил с плеча тело Грауера и оно глухо стукнулось об пол. Влас Петрович, матерясь последними словами, бросился было растирать снегом посиневшее твердое тело, но Раннер остановил его, указав на руки Грауера.

— Черный, — сказал он спокойно. — Давно умирайт.

Вечер и ночь покойник лежал в сенях, накрытый старым одеялом. Перепуганные немки заперлись на своей половине на крючок, и ни одна не отважилась выйти в сени до утра. Днем приехал Лаптев вместе с докторшей и распорядился закопать Грауера в лесу. Сутки жгли огромный костер, чтобы оттаять землю и выкопать могилу.

22

Штребль уже давно работал один. Настроение у него чаще всего бывало мрачным, и он избегал напарников. Лучковой пилой он без труда напиливал два-три кубометра дров. Даже наступившие сильные морозы не очень пугали его. Выскочив утром из барака, не разжигая костра, он сразу же начинал яростно махать топором до тех пор, пока не разогревались замерзшие пальцы. Потом в снег летели рукавицы, за ними куртка. Становилось почти жарко. Окончив работу, он быстро разводил костер, сбрасывал на него сучья и опрометью несся в барак, где жарко топилась печь. Сняв одубевшую от мороза одежду, он с наслаждением растягивался на своей койке. У Розы к его приходу всегда была готова еда.

Хотя Роза чувствовала все более явное охлаждение со стороны Рудольфа, она продолжала так же самоотверженно заботиться о нем: шила и чинила ему одежду, стирала, варила еду, почти ежедневно выбирала время, чтобы сбегать в соседнюю деревню за молоком для своего Руди. Иногда, управившись с обедом и поручив кухню Марии, шла на делянку, чтобы помочь ему закончить работу.

— Хорошая тебе баба попалась! — не уставал с завистью повторять Раннер.

— Да, очень хорошая, — отзывался Штребль.

Он отдавал Розе все деньги, которые зарабатывал, и она покупала в воскресенье на базаре хлеб, муку и картошку. Там же продавала и обменивала удивлявшие русских своими причудливыми узорами шерстяные варежки и платочки, связанные ею в свободное время, а также разные деревянные вещицы, которые мастерил Штребль. Еды им хватало, и они забыли, что такое голод. Однако Рудольф все реже стал навещать ее по ночам. Бесконечно уставшая за день, она засыпала со слезами на глазах и старалась думать, что Руди не приходит теперь потому, что сильно устает, работая в лесу на морозе.

Когда ее связь со Штреблем стала для остальных немцев слишком уж очевидной, потихоньку поползли завистливые толки — мол, хорошо некоторые устроились, спят с поварихой и горя не знают. Штребль, в последнее время и так нервный и раздражительный, просто выходил из себя, стоило кому-нибудь намекнуть на его небескорыстные отношения с Розой.

— Готовь для нас еду из таких продуктов, которых нет в общей кладовой! — приказал он ей. — Не хватало еще, чтобы тебя заподозрили в воровстве!

— Да, — покорно ответила она.

Она варила Рудольфу крупную, белую деревенскую картошку вместо той мелкой и подмороженной, которую привозили из лагеря, суп с самодельной лапшой, кисель из молока или брусники, собранной ею еще летом. Но почему-то даже и эта еда с некоторых пор плохо лезла ему в горло.

— Тебе надо совсем уйти из кухни, — сказал он Розе.

— Да, — опять согласилась она. Потом в глазах ее сверкнула радостная надежда: — Я буду работать вместе с тобой?

Штребль тихонько пожал ей руку — его тронуло такое искреннее желание быть рядом с ним. Но было одно обстоятельство, которое его останавливало: Роза ждала ребенка и с его стороны было нечестно заставлять ее так тяжело работать. Однако сомнениям Рудольфа пришел конец, когда его бывший напарник, усатый бём Ирлевек, лишенный в лесу хлебного пайка своей маленькой жены, не заметив Штребля, заявил во всеуслышание:

— Хорошо выполнять норму тому, у кого любовница на кухне.

— Ну-ка повтори, что ты сказал! — заорал на него Штребль.

— А что, не так? — угрюмо отозвался Ирлевек.

— Ты врешь, скотина! — Штребль даже охрип от ярости. — Во-первых, Роза мне не любовница, а жена. А во-вторых… я тебе сейчас морду набью!

— Рудольф! — в отчаянии закричала Роза.

Удар пришелся бёму по зубам. Верзила мотнул головой, схватился рукой за челюсть и ринулся на Штребля. Он был почти на голову выше и шире в плечах и так двинул Штреблю кулаком в живот, что тот сразу отлетел и ударился головой об стену. Роза отчаянно завопила. На ее крик примчалась Тамара.

— Вы что, с ума сошли? — испуганно спросила она, увидев, что Штребль и Ирлевек готовы броситься друг на друга.

Она решительно встала между ними, но бём, не помня себя от злости, отпихнул и ее. Это добавило Штреблю ярости, и он снова с размаха ударил бёма по лицу.

— Не смей прикасаться своими грязными руками к фрейлейн Тамаре, — хрипел он, — а то я изуродую тебя, мерзавец!

Тамара в первый раз видела Рудольфа в ярости. Ей стало даже страшно. Немцы наконец скрутили Ирлевека, и она сделала знак Штреблю выйти в сени. Он молча пошел за ней, вытирая кровь с разбитого носа. Роза кинулась за ними.

— Ну, что вы не поделили? — сурово спросила Тамара.

Штребль, опустив голову, молчал. Роза плакала.

— Ирлевека я завтра же отправлю в лагерь, — сказала Тамара, — а ты больше не будешь старостой. Что же это за староста, который дерется?

— Благодарю вас, фрейлейн, — прошептал Штребль распухшими губами.

— За что?

— Я давно хотел просить вас об этом, и еще я прошу: разрешите Розе работать вместе со мной. Пусть кто-нибудь другой займет место поварихи. Я не хочу, чтобы ее подозревали в воровстве. Мы сами заработаем свой хлеб.

Тамара смутилась — в первый раз Штребль так открыто признался ей в близости с Розой. Стало досадно и стыдно.

— Этого не нужно, — ответила она. — Я знаю Розу и верю ей.

— Мы оба просим вас, фрейлейн, — робко вмешалась Роза.

— Ну, как хотите.

Утром Влас Петрович повел Ирлевека в лагерь, а Роза и Штребль вышли на делянку. Он угрюмо шагал впереди, а она шла по его следу, закутанная в большую шаль, безмолвная, но счастливая. Придя на то место, где он раньше, беззаботно насвистывая, валил и распиливал деревья, Штребль остановился и, вздохнув, оглянулся на Розу. Она стояла рядом: нос покраснел от мороза, на глаза набежали мелкие слезинки. Ей было холодно.

Штребль развел огонь. Роза помогала ему, собирая сучки.

— Грейся, Рози, — сказал он ей, когда затрещало пламя.

Она благодарно улыбнулась и, сняв варежки, протянула руки к огню. Потом принялись за работу. Штребль отметил про себя, что Роза пилит хорошо, хотя давно уже не брала в руки пилу, и, когда он предложил ей отдохнуть, она поспешила отказаться:

— Нет, Руди, я совсем не устала. С тобой так легко работать!

Он скрыл улыбку и взялся за топор. Роза проворно собрала сучья и взвалила их на костер. Они работали дружно, улыбаясь друг другу, и, когда Штребль определил на глаз, что напиленных дров вполне достаточно для нормы на двоих, он стал насвистывать, как прежде. Часа в три он сказал:

— Ты можешь идти, Рози. Все остальное я сделаю сам.

— Я приготовлю тебе что-нибудь вкусное, — пообещала она и весело побежала в барак.

Штребль колол и выкладывал дрова до темноты. Тамара застала его в сумерках у костра — он докуривал папиросу. Она сразу заметила, как он устал, и, невольно улыбнувшись, спросила:

— Ну, не будешь больше драться, петух несчастный?

— Нет, фрейлейн, — пробормотал Штребль.

Прошло несколько дней, и Штребль уже больше не насвистывал и не улыбался Розе, а с ожесточением дергал ручку пилы. В нем нарастала досада сильно уставшего человека.

— Если мы будем так работать, нам не видать никаких талонов, — со злостью сказал он Розе. — Я не знаю, кто тут виноват: ты или я, но с каждым днем мы пилим все меньше и меньше дров.

— Очень трудно пилить толстые деревья, — оправдывалась Роза. — Не лучше ли пойти туда, где более мелкий лес?

— Ничего ты не понимаешь! — раздраженно прервал ее Штребль. — Толстые деревья пилить гораздо выгоднее. Просто ты должна работать немного энергичнее.

— Хорошо, я постараюсь, — ответила она и стала пилить быстрее.

— Теперь ты слишком давишь! Держи пилу свободнее! Я тебя об этом уже несколько раз просил!

Роза подняла голову, пристально посмотрела на него, и из глаз у нее побежали слезы.

— Ну, вот… — он понимал, что неправ, но досада на нее была сильнее. — О чем же плакать?

Она опустилась на поваленное дерево и, закрыв лицо руками, горько заплакала, а когда он подсел к ней, прошептала:

— Ты меня больше не любишь… А ребенок уже шевелится… Я хотела тебе об этом сказать, а ты так груб со мною…

Штребль взял ее озябшую руку и поцеловал.

— Это подло с моей стороны заставлять тебя так работать. Во всем виноват этот проклятый Ирлевек, чтобы ему провалиться! Ты могла бы теперь быть на кухне, и все было бы хорошо.

— Нет, Руди, — вытирая слезы, пробормотала она. — Ирлевек тут ни при чем. Мне и на кухне было бы тяжело, потому что ты меня больше не любишь. Разве я не вижу, какими глазами ты смотришь на фрейлейн Тамару?

— Глупости! — вскочив, закричал Штребль.

Роза вздрогнула и замолчала. Штребль яростно взмахнул колуном и расшиб надвое толстую метровую чурку. Роза натянула варежки на застывшие руки и тоже принялась за работу.

Рождество немцы встречали печальные, угрюмые.

— Рождество такой большой праздник у нас, — рассказывали они Тамаре, — зажигают свечи на елке, накрыт стол… Хайлиге нахт! Все ждут чего-то торжественного, необычного… Радуются дети, ожидая подарков…

Раннер лежал больной, у него был сильный авитаминоз, кровоточили десны, язык распух. Он поминутно сплевывал кровавую слюну и мычал ругательства. Тамара хотела отправить его в лагерный госпиталь, но Раннер яростно запротестовал. Около его кровати поставили мохнатую зеленую елку. Немки нарядили ее разноцветными лоскутками.

— Черт бы побрал мою Магду! — еле ворочая распухшим языком, бормотал Раннер. — Эта ведьма даже не думает меня проведать, хотя знает, что я валяюсь вторую неделю… Сам я, дурак, во всем виноват, ушел от жены и детей и связался с этой проституткой! Моя бывшая женушка никогда бы меня не бросила…

Штребль вместо Раннера собирался на прииск за хлебом и продуктами. Вместе с Власом Петровичем они выехали из леса в двенадцатом часу дня. Дорога была хорошо накатана, лошадка все время бежала рысью. Быстро миновали драгу и поехали вдоль реки, закованной толстой броней льда.

— К вечеру как бы буран не поднялся…его мать! — заметил, кутаясь в тулуп, старик. — Больно уж, б… задувает. Аж до… прохватывает, задави тебя нечистая сила! Останови, Рудошка, я пешком пройдусь, ноги…их мать, зашлись с холоду.

Действительно, мороз и ветер все время усиливались. Штребль продрог до костей. Он с облегчением вздохнул, когда в снежной дали показались столбики дыма над крышами. В лагере он обогрелся и, получив хлеб и продукты, стал дожидаться Власа Петровича, который пошел наведаться к своей старухе. Ждать пришлось долго. Уже почти стемнело, когда старик явился, слегка подвыпивший и веселый.

— Чуешь, Рудошка, поезжай, брат, один. Мне не с руки: старуха баню топит, а я запаршивел совсем. Поезжай, браток, помаленьку.

Штребль согласился, но лишь выехал из поселка, как тут же пожалел об этом. Вся дорога была заметена густым, плотным снегом. Ветер свистел до того протяжно и зловеще, что Штребль испугался и подумал о том, что лучше бы вернуться в лагерь. Но вспомнив, что к утру у лесорубов не будет ни куска хлеба, да еще в такой день, как Рождество, он решительно взмахнул кнутиком и погнал лошадь. Груз был невелик: всего три мешка с хлебом килограммов по сорок, пуда два крупы и других продуктов, — но дорогу так сильно передуло, что лошадь поминутно вязла в снегу, останавливалась и тяжко фыркала. Погоняя ее, Штребль выбивался из сил. Он надеялся добраться до леса, где дорога, конечно же, должна была быть свободна от заносов. Но до леса было еще около двух километров открытым местом, вдоль реки. Между тем сумерки сгущались, надвигалась зловещая, морозная темнота.

Он то тащил лошадь под узды, нащупывая ногами дорогу, то принимался руками выгребать снег, плотно набившийся под передок саней. Лошадка вздрагивала, прядала ушами и, казалось, искренне старалась помочь своему незадачливому хозяину стащить сани с места. У Штребля стыли руки, мороз и ветер искололи лицо. Он бранился всеми ругательствами, которые только знал на четырех языках, и уже падал духом.

Сани в очередной раз стали посреди снежного поля, и хотя Штребль не сбился с дороги и чувствовал, что стоит на твердой полосе, двигаться дальше становилось все труднее и труднее. Но он все утаптывал ногами жесткий, сыпучий снег и пытался тащить за собой лошадь. Ему казалось, что прошло уже несколько часов с тех пор, как он мерзнет здесь, в открытом поле. Лес темнел вдали, и расстояние до него все же постепенно сокращалось, но тут произошло то, чего Штребль никак не ожидал: лошадь сильно рванула вперед из сугроба, оглобля оторвалась и воткнулась в снег. Лошадка окончательно стала, виновато мотая головой. Штребль напряженно вглядывался вдаль. До леса осталось не более километра. Собравшись с духом, он взвалил себе на плечо один из мешков и, увязая в снегу, пронес его метров на двести. Затем вернулся за другим. Перетаскав на себе весь груз и от этого немного согревшись, он кое-как привязал оглоблю к саням веревкой, взял лошадь под уздцы и повел к мешкам. Но она с трудом тащила даже пустые сани.

Он снова перетаскивал мешки и снова вел к ним лошадь. В лесу мешки можно было зарыть в снег и на пустых санях ехать в барак за помощью. Бросить продукты на открытом месте он не решался, хотя понимал, что вряд ли их кто-нибудь украдет в этой безлюдной, морозной пустыне.

Когда Штребль собрался в третий раз взвалить мешок себе на плечи, он заметил темные контуры приближающихся саней. Спустя минуту из кошевки выпрыгнула Тамара и подбежала к нему.

— Что у тебя случилось? А где Влас Петрович? Штребль не мог выговорить ни слова. Губы его дрожали, зубы стучали. Тамара огляделась и заметила лежащие на снегу мешки и лошадь, увязшую поодаль в сугробе.

— Ты не обморозился, Рудольф?

— Руки, — прошептал он.

Тамара схватила его руки и принялась тереть их снегом. Он еле сдержался, чтобы не закричать от боли. Она терла их долго, потом распахнула свой полушубок и телогрейку и сунула себе подмышки.

— Согреваются? — спросила она, невольно прижимая его к себе.

Боль была адская, но Рудольф ее почти не замечал. Лицо девушки было так близко, что он чувствовал теплоту ее дыхания. Она еще о чем-то спрашивала его, но от волнения он ничего не соображал. Потом Тамара забрала его мерзлые, задубевшие рукавицы, а свои, теплые еще, отдала ему, и он с трудом запихнул в них свои большие ладони. Перетащив к себе в кошевку мешки с хлебом, она выпрягла лошадь Штребля и привязала ее позади своих саней.

— Завтра твои сани заберем. Садись, едем быстрее. Как твои руки?

— Сильно болит, фрейлейн…

— Вот я покажу Власу Петровичу! Черт старый, пустил тебя одного в такую дорогу!

— Он пошел на баня… — смущенно отозвался Штребль.

— Я ему устрою баню!

Ехали молча. Тамара сидела к нему спиной.

— Надо было бросить эти дурацкие мешки и идти пешком в барак, — сказала она наконец, и он понял, что она взволнована. — Ведь мог бы совсем замерзнуть…

— Но все ждать хлеб… — растерянно пробормотал Штребль.

— Подумаешь, хлеб! — почти закричала Тамара. — Жизнь твоя не дороже, что ли?

— А если бы его украли или занесло снегом?.. — он уже немного пришел в себя и говорил по-немецки. — Я не мог так сделать.

Тамара молчала. Когда она повернулась к Штреблю, выражение ее лица показалось ему незнакомым.

— Рудольф, милый… прости, что я тебя недавно ругала.

23

В середине зимы командир первой роты лейтенант Петухов уезжал из лагеря. Сильные головные боли после перенесенного ранения замучили его, и резко ослабло зрение в уцелевшем глазу. Олимпиада Ивановна, явно неравнодушная к угрюмому лейтенанту, категорически заявила Лаптеву:

— Немедленно направьте его в Москву или по крайней мере в Свердловск. Человек же останется слепым!

— Поезжай, Федор, — сказал Лаптев Петухову. — С этим делом шутить нельзя. Звонов пока примет твою роту, а потом пришлют кого-нибудь.

— Боюсь я операций этих, — признался рослый Петухов. — Все думал, обойдется… Видно, придется ехать.

Когда Одноглазый Лейтенант в последний раз обходил роту, немцы столпились вокруг него.

— Прощайте, камарады, — печально сказал Петухов. — Может, не увидимся больше. Не забывайте меня.

— Мы будем скучать, господин лейтенант! Возвращайтесь! Желаем вам здоровья!

Единственный глаз Петухова слегка затуманился.

— Ну, Вебер, прощай, — сказал он стоявшему рядом старосте своей бывшей роты. — Спасибо тебе, хорошо мне помогал, — он протянул Веберу руку. — Авось, пока я поправлюсь, вас домой увезут. Счастливо вам!

Вебер засморкался и закашлялся. Он вышел вслед за Петуховым и осторожно тронул его за рукав:

— Господин лейтенант, очень прошу, возьмите мои часы цум анденкен… Это есть очень хороший часы, господин лейтенант.

Петухов задумался.

— Ладно, Вебер, давай. А тебе на мои, — он снял с руки часы. — Правда, мои часишки паршивые, но все же и тебе память будет. Ты что, Вебер, никак плачешь?

— Я бы очень хотел увидеть вас здоровым, — прошептал Вебер, снова сморкаясь.

Петухов уехал, а спустя неделю ему на смену в лагерь прибыл новый офицер. Лаптев увидел перед собой молодого, щеголеватого, чистенького лейтенанта в ярко блестящих сапогах.

— Лейтенант Вольф явился в ваше распоряжение, — четко отрекомендовался офицер.

— Садитесь, — Лаптев протянул ему руку. — Ваше имя и отчество?

— Юлий Иванович.

Лаптев исподволь разглядывал приезжего. Офицер был белокур и голубоглаз, держал себя, как показалось Лаптеву, излишне свободно — сразу попросил разрешения курить. Тем не менее Лаптев закурил вместе с ним.

— Уроженец каких мест? — спросил он Вольфа. — Не уралец?

— Нет, из Поволжья. Точнее, из Энгельса. По национальности я немец. Но с первых дней войны в армии. Отец — член партии. Впрочем, там все написано, — Вольф указал на свои документы.

— Очень хорошо, — отозвался Лаптев. — Вы, конечно, владеете немецким языком, а это очень поможет вам в работе. Мы вам доверим первую роту. Там у нас все обстоит благополучно, но командир заболел. Пойдемте, я покажу вам ваших немцев.

Они прошли в первый корпус. При их появлении немцы поднимались со своих мест и дружно здоровались по-русски.

— Здравствуйте, здравствуйте, — отвечал Лаптев, а Вольф только слегка наклонял голову. — Вот ваш новый командир. Вебер, покажите все лейтенанту.

Вебер повел Вольфа по комнатам. Тот ничем не выдал своего знания немецкого языка и задавал вопросы только по-русски.

— Пожалуйста, прошу идти в моя комната, — пригласил Вебер.

Вольф прошел в комнату старосты и, удостоверившись, что на стуле нет пыли, сел, аккуратно подтянув на коленях брюки. Разглядывая записи Вебера в ротном журнале, спросил:

— Имеются случаи невыхода на работу без уважительной причины?

— Только больные…

— По освобождению врача?

— Не всегда, господин лейтенант, — замялся Вебер.

— Безобразие, — довольно резко оценил этот факт Вольф.

Вебер опешил и окончательно смешался.

Первая рота отнеслась к новому командиру настороженно. Стоило ему появиться, все разговоры сразу же прекращались. Вольф, начищенный и наутюженный, осторожно проходил между коек, словно боясь коснуться одеял или одежды немцев. А о том, что Вольф — сам немец, в роте вообще узнали случайно: в разговоре с Лаптевым Вебер заметил, что теперь ему стало трудновато, поскольку новый командир роты не привык к нему и не понимает его.

— Отчего не понимает? — удивился Лаптев.

— Наверное, я говорю по-русски еще очень плохо, — признался Вебер.

— Так говорите с ним, как со мной, по-немецки, — еще больше удивился Лаптев. — Вольф же немец, он знает этот язык.

Однако при первой же попытке Вебера заговорить с Вольфом на родном языке тот вспыхнул и грубо ответил:

— Говорите со мной только по-русски! Я не обязан знать ваш мерзкий язык.

Бедный Вебер не знал куда деваться.

В одно из воскресений, придя в лагерь, Лаптев заметил необычную суматоху возле первого корпуса. На снегу валялись матрацы, одеяла, подушки, верхняя одежда. Немцы толкались рядом, замерзшие и недовольные.

— Что это у вас за разгром? — с недоумением спросил Лаптев.

— Господин Вольф приказал произвести генеральную уборку, выколотить постели, вымыть нары, стены и полы, — объяснил Вебер.

В это время в дверях появился и сам Вольф — в кожаном пальто на меху, в меховых перчатках. Увидев Лаптева, галантно откозырял.

— Что это вы, Юлий Иванович, затеяли? — спросил Лаптев, подавая ему руку. — У нас по воскресеньям никогда уборки не бывало.

— Я нахожу, что воскресенье — самый удобный для этого день, — ответил Вольф, следуя за Лаптевым. — Чем валяться по койкам, пусть лучше приведут в порядок свои логова. Самим же немцам, я думаю, приятнее отдыхать в чистом помещении. А то развели клопов, под кроватями — грязь, пыль. Я, признаюсь, терпеть не могу грязи и беспорядка.

— Это можно только приветствовать. Но, видите ли, Юлий Иванович, у нас выделен специальный персонал, который обязан следить за чистотой, а все остальные имеют безусловное право на отдых в воскресенье. За беспорядок взыскивайте строже с дежурных по роте. А сейчас советую вам освободить ваших людей и дать им возможность отдохнуть. К тому же сегодня довольно холодно, люди могут простудиться. Двери у вас настежь, а ведь мы экономим дрова.

— Слушаюсь! — козырнул Вольф и, повернувшись на каблуках, зашагал в свою роту.

«Вот еще тип на мою голову, — недовольно подумал Лаптев. — Это, конечно, хорошо, что он инициативен, да уж что-то слишком».

В пятнадцати километрах от Нижне-Чисовского прииска на одном из притоков Чиса речке Талинке шло строительство новой паровой драги. Татьяна Герасимовна снова принялась теребить Лаптева:

— Дай немцев-то, Петя, чего скупишься? Послать бы на Талинку человек семьдесят месяца бы на три, к лету бы драгу и запустили.

— А где ты их там поселишь? — недовольно спросил Лаптев, которого неугомонность жены подчас сильно утомляла.

— Там на Талинке село большущее. Можно по избам разместить, церковь деревянная пустует, а то дражников по избам расселим, а немцев — в их барак.

Лаптев долго колебался. Послать людей среди зимы так далеко от лагеря казалось ему небезопасным. Но жена не унималась и в ближайший выходной повезла его самого на Талинку. Барак, который дражники соглашались уступить немцам, Лаптеву понравился — был он теплый и крепкий, и Лаптев наконец согласился.

— Ехать придется вам, Юлий Иванович, — сказал он на следующий день Вольфу. — Я решил послать на талинский участок первую роту как наиболее работоспособную и дисциплинированную. Отберите человек семьдесят крепких людей, остальные останутся в лагере под присмотром командира второй роты. Только попрошу вас ежедневно связываться со мной по телефону. Проверьте, все ли люди достаточно тепло одеты, обеспечьте перевозку продуктов.

— Когда я должен выехать? — с готовностью спросил Вольф.

— Да я думаю, завтра.

Немцы переполошились.

— Этот Вольф нас наизнанку вывернет, — опасливо косясь на дверь, шептал Чундерлинк.

Морозным и темным январским утром Вольф вывел свою роту из лагеря и приказал всем сложить вещи на подводу.

— Неужели нас погонят пешком? — недоумевали испуганные немцы. Ведь хауптман обещал, что повезут на машине…

— Не разговаривать! — оборвал Вольф. — Машина на ремонте. Сами замерзнете, если не пойдете пешком.

Колонна уныло тронулась. Немцы долго оглядывались на лагерь и тяжело вздыхали. К вечеру следующего дня Лаптев уже получил телефонограмму: «Все в порядке. Приступили к валке леса. Дневное задание выполнили все. Больных нет. Вольф».

«А он, однако, молодец, — подумал Лаптев. — Сухой человек, но дельный». Каждый вечер ровно в девять часов Вольф звонил в лагерь, и сводки его были лаконичными и четкими.

— Неужели уж все у него идет так гладко? — не уставал удивляться Лаптев, отлично теперь понимавший, как трудно руководить людьми, и в начале февраля все-таки отправился на Талинку.

Валил сырой, густой снег. Лаптев сильно продрог, несмотря на навязанный ему тещей тулуп. На Талинку он приехал уже в сумерках. Темный остов строящейся драги чернел на льду. Вдали тускло светили огоньки в окнах поселка.

Пересекая дорогу, протянулась колонна людей, в которых, приглядевшись, Лаптев с трудом узнал немцев из первой роты.

— Здравствуйте! — крикнул он, останавливая лошадь. — Что так поздно идете домой?

— Это штрафники, товарищ комбат, — выйдя вперед, сообщил вахтер с винтовкой за плечами. — По приказанию командира роты работают до восьми вечера.

Лаптев недоуменно вглядывался в лица людей, плотным кольцом обступивших его сани. Их было человек тридцать. Они жались от холода, кутаясь в порванную, грязную одежду. Лаптев вздрогнул: среди штрафников он увидел Вебера.

— Что случилось, Вебер? — с тревогой спросил он старосту.

Вебер молчал. По темной щеке сползла слеза. Он вытер ее рваной, обмерзшей рукавицей.

— Садитесь, Вебер, — Лаптев подвинулся, освободив для немца место в санях.

Сани тронулись. Лаптев прикрыл полой своего теплого тулупа дрожащего, взволнованного Вебера.

— Ну, говори, не бойся!

Через четверть часа Лаптев вошел в темный, мрачный барак, где было холодно и неуютно, как в тюрьме. На наспех сколоченных нарах лежали жидкие соломенные матрацы. Под потолком тускло горела слабая электрическая лампочка, а в печке, чуть потрескивая, тлели сырые дрова. Сидя на нарах в верхней одежде, изрядно порванной и грязной, немцы хлебали жидкий остывший суп, который дежурный черпал из закопченного ведра и разливал по мискам. Хлеба в руках у немцев Лаптев не заметил. По тому, как цепко держали немцы свои миски, как дрожали их грязные, худые руки, как жадно глотали они неприятное на вид варево, Лаптев понял, что все, рассказанное ему по дороге Вебером, — правда. Он прошел вперед, снял тяжелый тулуп и бросил его на нары.

— Здравствуйте, ребята! — весело крикнул он, стараясь сразу же приободрить немцев.

— Гутен абенд, господин лейтенант! Здравствуйте! — казалось, они чуть повеселели, увидев своего хауптмана.

Вошел Вольф, однако Лаптев не ответил на его приветствие, словно не замечая, а потом сделал знак выйти в сени и сам вышел вслед за ним.

— Что же вы так подвели меня, Юлий Иванович? — с негодованием спросил он. — Кто вам дал право лишать людей хлеба и положенного им питания?

— Я лишал хлеба только тех, кто не выполнял норму, — уверенно ответил Вольф.

— Тоже не имели права! Тем более нельзя было заставлять людей работать на морозе по двенадцать часов. Да что мне с вами говорить, когда вы загнали в вашу дурацкую штрафную роту Вебера! Этого уж я вам не прощу!

— Он саботажник, ваш Вебер, — резко ответил Вольф. — Я поймал его в поселке, когда он продавал вещи, а я это строго запретил…

— Поневоле пойдешь продавать, когда вы жрать не даете! — вышел из себя Лаптев. Он был из той породы мягких людей, которые долго терпят и многое прощают, но если уж разозлятся, то остановиться не могут. — За какой-нибудь месяц что вы с людьми сделали? У вас несколько человек с обмороженными руками, почему вы их не отправили в лагерный госпиталь? — кричал он в гневе.

— В поселке имеется медпункт, — Вольф, явно не рассчитывавший на такую реакцию начальства, недоуменно пожал плечами, — что же такого страшного произошло?

— Однако помощь им не оказана! — не унимался Лаптев. — Завтра же отправьте их в лагерь, а послезавтра сюда приедет лейтенант Звонов! Вы можете считать себя свободным! Отправляйтесь обратно в область! Трусы мне не нужны!

Вольф теперь уже растерянно глядел на Лаптева.

— Конечно, вы трус, — переведя дух, сердито, но спокойнее повторил Лаптев. — Боитесь, как бы вам не поставили в вину ваше немецкое происхождение, если вы будете по-человечески относиться к этим людям? Уж кормить мы их как следует не имеем возможности, но издеваться над ними никто нам права не дал. Говорить больше с вами не хочу!

Лаптев, красный, сердитый, вернулся к немцам в барак.

— Не оставляйте нас здесь, господин лейтенант, — обратился к нему грязный и отощавший Чундерлинк. — Нам очень плохо.

— Не будет больше плохо, — ответил Лаптев и устало опустился на нары. — Завтра приедет лейтенант Звонов Александр Карпович. Вы его знаете, он хороший человек и справедливый командир. Доставим сюда побольше продуктов. Драгу-то обязательно к весне построить надо. Она золото добудет, а оно нашей советской стране позарез нужно, так что придется еще месяца два здесь поработать. Я уж на вас надеюсь.

Лаптев лег спать в бараке вместе с немцами. Они уступили ему лучшее место, возле печки. Вахтер, посланный Вольфом пригласить Лаптева ночевать к себе, осторожно тронул его за плечо.

— Товарищ комбат, вам коечка приготовлена.

— Не пойду, — буркнул Лаптев, переворачиваясь на другой бок.

— А тут у немцев опасно: не придушили бы они вас…

— Пойдите вы к дьяволу! — рассердился Лаптев, натягивая на голову шинель. — Пусть Вольф за меня не беспокоится. Вот ему я бы не посоветовал здесь ложиться.

Засыпая, Лаптев думал о том, как все-таки трудно разобраться в людях. Взять хотя бы этого Вольфа. Приличный с виду человек, образованный, а оказался такой скотиной! Но, как всегда в подобных случаях, Лаптев во всем винил себя: хорош гусь, не узнав как следует этого Вольфа, доверил ему сразу семьдесят душ людей! Надо было давно приехать и самому проверить, как здесь идут дела.

24

Саша Звонов собирался на Талинку неохотно. Он недавно возвратился из поездки до румынской границы, не успел еще хорошенько отдохнуть и поухаживать за Тамарой. Звонов ворчал и пробовал ругаться с Лаптевым, ссылаясь на свою неопытность и на то, что его всегда одного везде и гоняют.

— Ничего! — отмахнулся от него Лаптев. — Какой тебе еще опытности? Опытные-то вот и подвели меня под монастырь. Поезжай, Саша, больше мне некого послать. А за твоей ротой я сам посмотрю.

Саша покорился и стал готовиться к отъезду. Вечером он долго мерз у ворот Черепановых, поджидая Тамару. Василий Петрович выглядел его из окошка и пригласил в избу, но Саша сконфузился и пробормотал:

— Ничего, ничего… Мне только по делу ей два слова сказать…

— По делу, так заходи. Чего мерзнешь?

Тамара пришла поздно.

— Это ты, Сашка? — удивилась она, войдя в избу и увидев Звонова, сидящего на краешке лавки. — Что это ты вздумал на ночь глядя?

— Я, Тома, опять уезжаю, — тихо сказал он и моргнул ей на дверь.

Тамара вышла вместе с ним за калитку.

— На какую-то чертову Талинку посылает меня Лаптев. Я проститься зашел.

— Жалко как! — искренне огорчилась Тамара. — Думала, в субботу на танцы пойдем с тобой. И концерт должен быть… Нельзя тебе не ездить?

— Нельзя, Тома, — вздохнул Звонов. — Я уж и так Лаптева проклинаю. Хотя он, конечно, не виноват: послать некого. Этот паразит Вольф там такого шурум-бурума наделал… Тома, ты, сатана, с кем теперь время проводить будешь?

— Ни с кем, — засмеялась Тамара, — с немцами со своими!

Саша хитро сощурил глаза, взял ее руку и снял с нее варежку. Тамара потянула руку к себе, но не вырвала. Оба помолчали.

— До свидания, значит? — многозначительно спросил он.

— Что ж делать… до свидания!

— И больше ничего?

Тамара вопросительно посмотрела на него, хотя отлично понимала, к чему он клонит, а Звонов, расхрабрившись, потянул ее к себе. Тамара отодвинулась, но недостаточно энергично, и он поцеловал ее, но в губы не попал: она успела увернуться.

— Однако ты смелый стал! — Тамара попыталась выдернуть руку, но он не пустил и обнял ее за шею.

Вырваться она не сумела. Он притиснул ее к забору и прижался своей еще юношески мягкой щекой к ее лицу. От него приятно пахло хорошим табаком и цветочным одеколоном. Тамара как-то онемела, сдалась и больше не отпихивала его.

Стук калитки заставил обоих отскочить в разные стороны. Василий Петрович, выйдя на улицу в наспех накинутой на плечи телогрейке, сердито крикнул:

— Томка, айда в избу! Нечего заборы подпирать! А ты, лейтенант, в другой раз для разговоров домой к нам пожалуй, а на ветру болтать — голос потеряешь!

Тамара, растерянная и пристыженная, пошла за отцом, но у калитки все-таки остановилась и украдкой махнула Звонову рукой. А он зашагал по улице, раздосадованный тем, что встреча их оборвалась слишком уж быстро, но все же счастливый.

— Ох и сатана эта Тамарка! — возбужденно говорил он сам себе. — Морочит мне голову, будь она неладна!

Утром у ворот лагеря Звонова ждала машина, нагруженная продуктами. В кабине за рулем сидел Ландхарт. Саша залез к нему в кабину, а несколько немцев из второй роты, которых отправляли на Талинку заменить заболевших, вскарабкались в кузов.

— Накрывайтесь теплее! — крикнул им Лаптев. — Саша, гляди, я на тебя надеюсь! Машину берегите, Ландхарт!

Звонов махнул рукой и в последний раз с надеждой поглядел на дорогу. Он все ждал, что Тамара придет проститься. Но ее не было. Саша вздохнул и захлопнул дверцу кабины. Машина зафырчала и тронулась.

Мороз был сильный. После пятнадцати минут езды немцы в кузове начали приплясывать, чтобы согреться. Звонов, приоткрыв дверцу, крикнул:

— Эй, камарады, живы?

— Холёдно, господин лейтенант, — послышались дрожащие голоса.

— Нате тулуп мой, накройтесь! — Звонов швырнул им наверх тулуп и остался в телогрейке. — Ландхарт, жми давай на третьей скорости, а то всех поморозим.

По тракту дорога была ровная, свободная от заносов, и машина ехала быстро, но, когда свернули в лес, вскоре же сорвалась с колеи, врезалась в снег и начала буксовать.

Ландхарт и Звонов выскочили из кабины.

— Слезай, бери лопаты! — скомандовал Звонов. — Ну, кому говорю, сухоногие?

Немцы, озябшие, дрожащие, спрыгнули вниз и, с трудом разгибая замерзшие пальцы, взялись за лопаты. Пока кое-как высвободили машину от снега, заглох мотор. Ландхарт бранился и кусал губы.

Немцев послали за сухими сучьями, и Ландхарт со Звоновым развели огонь под радиатором. Саша сам сильно замерз. Немцы толпились вокруг него, как цыплята вокруг наседки. Мотор отогрели. Машина, наконец, ожила. Ландхарт и Звонов быстро залезли в кабину.

— Очень холёдный ветер прямо на машина, — с досадой сказал Ландхарт. — Мотор скоро опять капут…

— Ты жми, жми, — с тревогой твердил Звонов.

С трудом проехали километров пять лесом. Ландхарт, как клещами, сжимал руками руль. Звонов с беспокойством поглядывал вперед. Когда выехали снова на тракт, Ландхарт спросил:

— Господин лейтенант не есть шофер?

— Прав нет, но понимаю. В танковых служил.

— Вы садиться за руль, — нерешительно сказал Ландхарт, — я ложиться на радиатор. Мотор — нет ветра, теплё, пошёль. Плёхо ветер, мотор капут видер.

Звонов сразу сообразил. Он сделал Ландхарту знак остановиться, выскочил из кабины и, взобравшись на буфер, лег на радиатор.

— Гони! — крикнул он.

Машина рванулась вперед. Морозный ветер волной обдал Звонова. Он крепко вцепился руками в холодное железо и спрятал голову в плечи. Минут через пятнадцать вдали показалась строящаяся драга. Ландхарт затормозил, и закоченевший Саша забрался обратно в кабину.

— Спасибо, господин лейтенант, — с чувством сказал немец. — Ваш горячий сердце делал теплё мой мотор!

Вольф встретил Звонова с угрюмой любезностью:

— Сами сможете убедиться, какие здесь условия для работы. Глушь, тоска… Волком завоешь.

— Ладно, не пугай, как-нибудь, — буркнул Звонов. — Показывай давай, чего тут у тебя.

В бараке лежал ничком на нарах отставной обер-лейтенант Отто Бернард. Он не вставал уже третий день. Звонову стало жалко больного беспомощного старика, хотя он отлично помнил, какой отъявленный лодырь был этот самый Бернард.

— Ландхарт, посадишь его с собой в кабину, — велел он шоферу.

— А господин официр?

— В кузове поедет, не велика птица. Нельзя же больного деда в кузове морозить, и так чуть живой. Эй, камарад, собирай манатки! Подымай его, Ландхарт.

Узнав, что место рядом с шофером занято, Вольф рассвирепел, но возражать не решился. Он лишь окинул Звонова презрительным взглядом и, не попрощавшись, ушел на прииск пешком.

— Афидерзейн, — проворчал ему вслед Звонов. — Скатертью дорожка, колбаса немецкая!

Он прошел в комнату, где раньше помещался Вольф. Хотя здесь было очень чисто, он поморщился, велел проветрить, все обмести и даже выбить матрац, на котором спал Вольф. После этого достал из мешка хлеб и сел пить чай. Вахтер принес жестяной чайник и положил перед Звоновым два больших комка сахару.

— Откуда сахар-то? — спросил Саша, посыпая черный хлеб солью.

— Немецкий. Им сахару, почесть, не выдавали. Лейтенант целый мешочек насбирал, да, видно, забыл с собой прихватить. Пейте, товарищ младший лейтенант.

— Пошел ты! — прошипел Звонов. — Ты тоже, видать, хорош гусь: видел, чего делается, а не мог в штаб батальона сообщить? Кабы ты мне раньше этот сахар показал, я бы в рыло Вольфу этим мешком натыкал. Унеси, отдай повару или старосте.

Позавтракав, Звонов отправился на реку, где немцы валили лес. С высокого гористого берега скатывались на лед толстые шестиметровые бревна. «Эх, хороши деревца! — подумал он, задрав голову и любуясь слегка колеблющимися вершинами огромных стройных сосен. — Нам бы на Тамбовщину такого леску! А тут переводят, переводят лес, а все конца нет». Наверху с шумом упало дерево, завихрилась снежная метель. Потом очищенный от сучьев ствол пополз вниз, глубоко бороздя снег.

— А ничего работают! — сказал сам себе Саша, глядя, как на высоком берегу копошатся немцы. — Работенка-то ведь не из легких.

Он, увязая в снегу, стал карабкаться на крутой берег. Немцы заметили его, и несколько человек побежали навстречу.

— Гутен таг, данке зеер, — Звонов улыбался, отряхивая снег. — Вам рабочая сила не требуется? Поработать охота, а то уши мерзнут.

— Пожалуйста, на наша бригада, — весело ответил Вебер.

25

Ничего нет хуже мартовских снегопадов в лесу, когда сутками не переставая лепит сырой, густой снег. Одежда лесорубов, промокшая до нитки, не успевает просохнуть за ночь даже в горячей сушилке. Валенки, набухшие сыростью, становятся непомерно тяжелыми. А снег все идет и идет, и сугробы вырастают до полутора метров. Страшно шагнуть в сторону с протоптанной в снегу тропинки: сразу же по пояс проваливаешься в снег.

Штребль с досадой глядел на белые крупные хлопья, медленно и красиво падающие сверху. День ото дня тяжелее становилось работать в этой мокрой снежной каше. Рукавицы, которые Роза только вчера починила, сразу же намокли, и Штребль отшвырнул их в сторону.

— Нас самих скоро занесет снегом, — мрачно изрек он. — Еще две недели таких снегопадов, и в лес попасть будет нельзя.

Роза только печально улыбнулась.

— Завтра ты поедешь в лагерь, — сказал он, стараясь не смотреть на нее. — Больше тебе нельзя здесь оставаться.

У Розы задрожали губы.

— Ведь это будет не раньше весны…

— Все равно, — нетерпеливо перебил Штребль, — ведь работать в лесу ты больше не можешь.

Ему давно уже приходилось работать за двоих. Хотя она ни разу не пожаловалась, он видел, что ее постоянно мучат тошнота и головная боль, а руки и ноги отекают. Это была ее первая беременность в тридцать два года, и Роза очень боялась родов. Штребль понимал, что надо быть к ней повнимательней, но нежность давалась ему с трудом. Боясь признаться в этом себе самому, он втайне мечтал только об одном: чтобы Розу поскорее отвезли в лагерь. Он устал от ее виноватых глаз, от ее тяжелой походки, от еле сдерживаемых стонов.

В середине марта Тамара, отправляясь домой на Чис, забирала, наконец, с собой и Розу. Штребль провожал ее, но когда она хотела поцеловать его, он сделал вид, что не заметил этого, и отвернулся.

— Я приду в воскресенье в лагерь, — все же пообещал он. — Фрейлейн Тамару я просил позаботиться о тебе.

— До свидания, Руди, — чуть слышно сказала Роза. — Мари будет стирать тебе белье, я просила ее об этом.

Сани тронулись, и Роза заплакала.

— Никогда слишком не любите мужчину, фрейлейн Тамара, — сказала она, когда Рудольф уже не мог ее слышать.

Тамара с жалостью поглядела на нее, не зная, что и ответить. Она хорошо помнила прежнюю Розу — веселую, здоровую и беззаботную.

А Штребль, оставшись один, облегченно вздохнул. Он сам почистил картофель и сварил себе суп. Наевшись, улегся на койку и непроизвольно стал тихонько насвистывать.

— Однако ты, оказывается, порядочная свинья, — ехидно заметил Раннер. — Неужели тебе не жалко Розу?

В другое время Штребль обиделся бы и разозлился, но сейчас, почувствовав, что Раннер прав, промолчал.

Вскоре он получил нового напарника. Это был пожилой крестьянин Томас Хайзенхофер, маленький, чернявый и добродушный человечек. Штребль отнесся к нему настороженно, как и ко всем бёмам, но скоро понял, что Хайзенхофер — это не Ирлевек. Своей покладистостью и покорностью он даже напоминал папашу Бера, но если Бер был слабым и неповоротливым, то Хайзенхофер оказался маленькой, не знающей устали машиной. Глаза его — две шаловливые бусинки — ласково глядели из-под густых бровей.

— А скажите-ка, сударь, говорят, теперь в Румынии все по-новому: отбирают у крестьян землю, что же, сударь, мы будем пахать, когда вернемся домой? — спросил он у Штребля, когда оба сели перекурить.

— А у вас много было земли?

— Сущие пустяки, сударь. Вот у моего кузена, верно, земли много. Ему даже удалось откупиться, когда начали увозить нас в Россию. Я каждый год работал на своего кузена.

— Может быть, теперь он будет работать на вас, — усмехнулся Штребль.

— О нет! Бедный народ всегда страдает, сударь, — печально сказал Хайзенхофер. — Зачем вот нам эта война? У меня погиб в России младший брат, и осталась его семья, теперь мне придется вовсе на части рваться, чтобы им помочь.

Тамаре нравился Хайзенхофер — он был необыкновенно трудолюбив и услужлив, первым брался за всякую работу, обожал возиться с лошадьми, хотя эти обязанности по-прежнему лежали на Раннере. Но Хайзенхофер не мог пройти мимо лошади, чтобы ее не погладить, не похлопать по морде или не сунуть ей клок сена.

— Коня, — ласково бормотал он, — хороший коня!

Сдружился Хайзенхофер и с Власом Петровичем.

— Как тебя звать-то? — осведомился старик, когда немец появился в лесу.

— Томас, — сообразив, о чем его спрашивают, ответил бём.

— Тормоз? Это, брат, не имя, а чертовня какая-то! Я тебя буду Тимохой звать, ладно? Тимофей, понял? — и он ткнул Томаса в грудь.

Вечером Влас Петрович заявил Тамаре:

— Пусть Тимоха со мной в чулане спит, а то мне одному тоскливо.

Она согласилась, но, заглянув в каморку к Власу, увидела, что оба сидят подвыпивши. Старик, употребляя свои обычные ругательства, что-то объяснял Хайзенхоферу, а тот напряженно силился понять пьяную воркотню своего нового друга.

— Я, Тима, молодой был ужасный паразит до баб. Девок не трогал, а на бабах сидел, как дятел на дупле. Два раза меня за изнасилование судили, но сухой из воды выходил. Только от своей бабы попадало. Вот, пощупай, на голове от ухвата метина. Баба моя была мученица великая, такой я сверчок был. Я и сейчас, брат, в случае чего… А ты, Тимофей, как? Требуется тебе, как это по-вашему… фрау?

— Не треба фрау, — смущенно улыбнувшись, отозвался бём.

Тамара покраснела и отошла от двери.

Очень скоро Хайзенхофер обучился мастерски материться, а Влас все больше употреблял румынские ругательства.

— Ты гляди, Васильевна, — сказал он Тамаре, — у нас хоть одну мать кроют почем зря, а у румын — и бабку, и тетку, и леший знает кого. Вот это, я понимаю, техника!

Тамара только рукой махнула, но бёма при случае спросила по-немецки:

— Дядюшка Томас, вы, наверное, не понимаете, какие плохие слова говорите?

Тот насторожился.

— Простите, фрейлейн Тамара, что же это за слова?

— Я не могу их повторить… — девушка смутилась окончательно. — Ну, те, которым вас Влас Петрович учит. Это гадкие, отвратительные слова. И я прошу вас больше так не ругаться.

Хайзенхофер, конечно, и не предполагавший, как далеко он зашел в изучении русского языка, теперь вообще помалкивал, чтобы не сказать чего лишнего, а когда слышал, как ругается Влас, считал своим долгом его остановить:

— Не нада, Вляс! Мать, мать — не хорош. Не нада!

Влас Петрович только посмеивался.

— Ты, Тимофей, хороший мужик, — говорил он. — Я бы всех немцев, б… этаких, на куски порубил к… матери! Но ты… мать, золотой человек. Оставайся, Тима, у нас в Рассее. Что ж я без тебя, твою мать, делать буду, когда вас на х… в вашу… Румынию увезут?

— На Романия хорош! — мечтательно отзывался Хайзенхофер. — На Романия теплё. Хлеб много, сало много…

— Хлеба, сала… их мать! — передразнивал его Влас. — У нас, что ж думаешь, нету этого… сала? Дурак ты, Тимоха! У нас до войны хлеба было хоть за…, а на сало и не глядели. Гитлер, б… такая, все сожрал, мать его…

— Не нада, Вляс, не нада! — умолял его Хайзенхофер.

Весна приближалась. Это стало заметно по тому, как проседал снег вокруг деревьев, как он посерел на открытых местах, как вокруг драги образовалось широкое разводье. На кустах попадались клочки шерсти от линяющих зайцев, а потом над вершинами сосен и лиственниц послышался первый крик прилетевших грачей. Но весна была холодная и ветреная. В начале апреля старик Влас с Хайзенхофером отправились на Чис за хлебом. Тамара тревожно прислушивалась к далекому гулу на реке, ожидая их возвращения. Вернулись они поздно. Влас Петрович, чуть живой, лежал в санях в мокрой, покрывшейся ледяной коркой одежде.

— В наледь попали, тудыть твою в душу! Спасибо Тимофею, не оробел, успел мешки с хлебом ухватить, а то бы унесло на х…

— Ведь говорила я не ездить рекой! — негодовала Тамара.

— Ну тебя к лешему! — огрызнулся старик. — Будем еще крюк в восемь верст давать! Тимоха, браток, стащи с меня пимы… твою вместе…

— Не нада, Вляс, не нада, — поспешно зашептал Хайзенхофер, тоже мокрый, продрогший и перепуганный.

Этой же ночью вскрылся Чис, снесло водой сделанную у драги переправу. По реке мчались лавины льда и снега вместе с застрявшими с осени сплавными дровами. Два дня бушевавший ледоход повредил большой мост через Чис, отрезал от прииска железную дорогу. Драга «Изумруд» оказалась затертой льдами у самого берега. Было слышно, как звучно бились о ее борт тяжелые льдины.

26

У Лаптева родилась дочь. Это случилось раньше, чем они с Татьяной ожидали. Еще накануне он спросил ее:

— Ну как, скоро? Не боишься?

Татьяна только усмехнулась:

— Что, в первый раз, что ль? Слава богу, четвертым… Да что говорить, недели две, поди, еще прохожу.

Весь тот день Лаптев пробыл на реке, куда лагерь был мобилизован на восстановление снесенного ледоходом моста, а когда вечером вернулся домой, не застал никого, кроме Нюрочки.

— Папка, а у нас девочка! — объявила она. — Мамку в обед в больничку увезли. Бабушка посылала за тобой Аркашку, а он не нашел. Пап, айда в больничку, поглядим на девочку?

— Сиди здесь! — крикнул Лаптев и выскочил за дверь, но уже на крыльце столкнулся с возвратившейся тещей.

— Не беги, все равно теперь не пустят: спят они. Утром сходишь.

— Ну как, как они там? — нетерпеливо спросил он.

Теща, словно испытывая его терпение, не спеша разделась, села на лавку, а потом сказала:

— Девка вся в тебя, как окапанная. Уши торчмя, курносая! Глаз так и не раскрыла, засоня этакая. Танька наказывала: скажи Петру, чтобы не обижался, что не сын…

Лаптев, чтобы скрыть волнение, отвернулся и махнул рукой. Теща собрала ему ужин, но он так устал и переволновался, что есть не мог. Нюрочка подошла к нему и шепнула:

— Пап, бабка говорит, что ты теперь меня любить не будешь, а будешь свою девочку любить.

— А ты разве не моя? Обеих буду, только нос свой вытри.

Рано утром Лаптев собрался в больницу и взял с собой Нюрочку. Та вертелась и охорашивалась, пока он привязывал ей красный бантик. Он повел ее за руку, а она несла гостинцы для матери, завязанные в белый платок. Только подошли к больнице, Нюрочка закричала:

— Вон мамка в окне!

Действительно, Татьяна, приподнявшись на кровати, глядела в окно. Увидев мужа с Нюрочкой, она нагнулась, взяла что-то, и Лаптев вдруг увидел свою дочь, завернутую кульком в серое одеяльце. Он подбежал и прижался к стеклу ладонями. Татьяна совсем близко поднесла к окну ребенка, который, несмотря ни на что, продолжал спать.

— Петруша, Нюрочка, глядите: хороша кукла?

— Вся в мать! — счастливо засмеялся Лаптев.

Они долго не уходили от окон больницы, переговариваясь через стекло с Татьяной, и без конца просили еще раз показать девочку. Только когда начался докторский осмотр, им пришлось уйти.

Лаптев с трудом дождался дня, когда смог забрать домой жену с ребенком. Когда они в тарантасе ехали домой из больницы, Татьяна сама правила лошадью, а он осторожно держал дочь. По дороге попадались немцы, они останавливались и удивленно смотрели на своего комбата. Лаптев махал им рукой.

— Я бы, Таня, будь моя воля, сейчас бы отпустил домой тех, у кого там маленькие дети остались, — смущенно проговорил он, с умилением немолодого отца глядя на свою долгожданную курносую дочь. Этот маленький сверточек казался ему таким чудом после всего пережитого за последние пять страшных лет, что ему хотелось плакать от нежности, но плакать при жене он стеснялся. — Раньше это меня как-то не трогало, а теперь… Все-таки это жестоко.

Татьяна, оглянувшись по сторонам, крепко поцеловала Лаптева в щеку.

— Хороший ты у меня, Петя! Куда тебе немцами командовать!

Весь день девочка спала, и Лаптев так и не увидел, какие у дочери глазки. Вечером Нюрочку никак не могли загнать спать: она не желала отойти от качки. Аркашка, наоборот, делал вид, что появление крошечной сестры вовсе его не касается, хотя раза два украдкой через плечо Лаптева и взглянул на спящую девочку.

— Как мы куклу-то свою назовем? — спросила Татьяна. — Мне бы охота Маргаритой.

— Нет уж, Таня, давай как-нибудь по-русски, — нерешительно возразил Лаптев.

Теща его поддержала:

— Да на нашей улице пятую девку Маргаритой назвали. И к чему это? Будто имен самостоятельных нет? Вот Катерина чем не имечко?

— Давайте назовем Люсенькой, — попросила Нюрочка.

— Неплохо, — согласился Лаптев.

Нюрочка наконец уснула, а Лаптев с женой все не могли наговориться, словно не виделись целую вечность.

— Ну, небось, покричала? — ласково спросил он, гладя ее руку.

— Ты скажешь! Что ж я, молоденькая, что ль? Там, верно, кто по первому разу голосят во всю голову. Одна бабеночка молодая шумит: никогда, кричит, теперь близко возле мужика не лягу. А как отошло, смеется. Не миновать на тот год опять кричать, разве утерпишь?

— Молодец ты у меня, — радостно пробормотал Лаптев, прижимаясь губами к ее полному плечу.

Татьяна заснула, а он все лежал и чутко прислушивался, поглядывая в ту сторону, где стояла качка. «Кажется, она не дышит», — с ужасом вдруг решил он и вскочил, чтобы посмотреть на ребенка. Маленькое личико белело в темноте. Приглядевшись, Лаптев убедился, что девочка спит. Облегченно вздохнув, он лег обратно, а Татьяна сонно пробормотала:

— Да спи, Петя, Христа ради! Ну что ей сделается?

На рассвете Лаптев задремал, но вскоре же его разбудил требовательный и довольно звучный крик ребенка. Не открывая глаз, он улыбнулся. Сон морил его, но, поборов дремоту, он поднял голову и долго смотрел, как Татьяна кормит дочь.

27

Конец марта и весь апрель Роза прожила в лагере. Томительное чувство страха перед предстоящими родами не покидало ее. Работать она не могла, лишь изредка, тяжело ступая, заходила в портновскую или на кухню. Ее замучили сердцебиение и одышка, появились сильные отеки на руках и ногах. Но Роза не жаловалась, тихо сидела на своей койке и шила маленькие рубашечки. Рудольф приходил каждое воскресенье, но когда разлился Чис, он не был у нее больше двух недель. Роза чуть с ума не сошла от тоски. Ей казалось, что только с ним она может разделить свои страдания.

В ночь на пятое мая она почувствовала первую боль, но постеснялась разбудить соседок по комнате и терпела. Лишь утром, когда стало невыносимо больно, она жалобно застонала и заплакала. Немки помчались за доктором.

Лейтенант Мингалеев решил, что надо обязательно привезти Штребля. Он увяз с тарантасом в низине под горой, явился в лесосеку мокрый и сердитый.

— Ты что, такой-сякой, нехороший человек! Жена родит, бегом бежать надо, а он тут сидит… Паршивый человек, шлехт человек!

Бледный, взволнованный Рудольф уселся рядом с ним в тарантас. Усталый башкир в дороге молчал, а Рудольф все никак не мог отвязаться от воспоминаний о той ночи, когда он лежал в госпитале, а за стеной так страшно кричала рожавшая немка. «Неужели и Роза так же страдает?» — со страхом думал он, боясь встречи с нею.

Но то, что он увидел, было еще страшнее. С почерневшим лицом Роза металась по палате, плача и протяжно охая. За те несколько минут, которые он пробыл возле нее, она ни разу не назвала его по имени, а все время звала мать, называя ее ласковыми словами. Рудольф даже обрадовался, когда ему велели уйти. Он сам покрылся холодным потом и выглядел так растерянно, что Мингалеев счел необходимым его ободрить:

— Ничива, ничива, хорош будет! Врач из поселка придет, раз, два — и получай сын!

Роза родила только на следующую ночь. Штребль, совершенно измученный за день, уснул поздно вечером и был разбужен Мингалеевым.

— Вставай быстра, сын родился! Из-за твоя баба я сам целый ночь не спал, забодай вас козел!

Штребль на цыпочках подошел к двери и просунул голову в палату, где лежала Роза. Ее тело стало совсем маленьким и плоским. На лбу и висках виднелись кровоподтеки: она, как сказал фельдшер, билась головой о спинку кровати.

— Где же ребенок? — шепотом спросил у него Штребль.

Тот вынес из соседней комнаты запеленатого ребенка и весело сказал:

— Ейн шёнер буб[4].

«Шёнер буб» выглядел неважно. На очень красном личике почти не видно было глаз, на голове была сильная родовая опухоль. Ребенок показался Рудольфу страшно маленьким. Он вернулся к Розе, которая открыла глаза, нагнулся, поцеловал ее маленькую худую руку с обкусанными ногтями. Она улыбнулась, и тогда неожиданно для себя Рудольф вдруг почувствовал, что еще мгновение — и он заплачет. Но тут вошла русская докторша и отвела его в сторону.

— Ей нужна операция. Сейчас мы увезем ее в поселковую больницу, — тихо сказала она.

«Опять она будет мучиться?» — с ужасом подумал Штребль.

Роза ничего не слышала: она задремала.

Утром ее повезли в больницу. Рудольф сам вынес за ней ребенка. Лицо у мальчика немного побелело. Штребль даже разглядел маленький светлый пушок у него на щеках. Один глазок был сильно прижжен ляписом, и, как только Рудольф увидел это, ему стало нестерпимо жалко своего несчастного младенца. Он осторожно провел пальцем по щечке, но поцеловать не решился.

До вечера он дежурил у дверей больницы. Во время обеда из родильного отделения вышла пожилая санитарка.

— Сама в память не приходила после операции: очень намучилась, — деловито сообщила она. — Там у ней главврач. Малого кормили из рожка, сейчас спит. А ты иди на кухню, там ее обед тебе отдадут, — и сообразив, что немец ее не понимает, санитарка ухватила его за рукав и отвела на кухню.

Штребль получил тарелку темной лапши, и тогда первые две слезы выкатились у него из глаз — эта страшная лапша его доконала. Никогда еще пребывание здесь, в России, не казалось ему настолько унизительным, никогда еще он не чувствовал себя таким ничтожным человеком, который ничем не может помочь этой несчастной женщине и маленькому жалкому существу, своему ребенку, завернутому в застиранное грязно-голубое одеяло…

— Бедная моя Роза, за что нам все это? — пробормотал он дрожащим от слез голосом и, отодвинув тарелку, закрыл лицо руками.

Потом он снова ждал у дверей больницы, когда к нему выйдет русская докторша. Хотя та и пыталась его успокоить, он заметил, что докторша сама сильно взволнована. В конце концов она велела ему идти в лагерь, заверив, что все возможное для Розы будет сделано. Уходя, Штребль попросил санитарку:

— Смотри, пожалуйста, мой мальчик. Я говорит тебе большой спасибо.

Роза жила после родов пять дней. Из них первые трое суток она не приходила в себя. Молоко у нее даже не появилось, ребенка все время кормили из рожка.

Был тот солнечный теплый день, когда кажется, что ничего плохого быть в жизни не может. Рудольф уже несколько часов сидел возле Розы, но она так и не сказала ему ни слова. Зато, как только приехал Лаптев, она повернула голову и чуть слышно произнесла:

— Пожалейте моего сына, дорогой господин офицер. Он ни в чем не виноват.

Штребль вскочил как ужаленный, выбежал из палаты и на крыльце заплакал.

Лаптев вернулся домой поздно, совершенно расстроенный. Татьяна, кормившая дочь, тревожно спросила:

— Ну как?

— Умерла недавно. Такая жалость, понимаешь… Столько мук перенести, и вдали от родины, от родных… Всё война.

Жена отняла грудь и положила ребенка. Лаптев сел у стола и устало подпер голову руками.

— Что-то наша больница недосматривает. Я уж ругался с главврачом, но Олимпиада говорит, что сделали все, что могли.

— А как же ребенок?

— Ребенок вроде здоров, хотя Олимпиада сказала, что недоношенный. Вот с кормлением плохо: грудного молока нет.

Лаптев нехотя поел и лег. Он был так расстроен, что не приласкал на ночь Нюрочку и не поцеловал маленькую Люську. Татьяна тоже была задумчива.

— Петь, — вдруг сказала она, нетерпеливо трогая Лаптева за плечо, — может, мне немчонка подкормить? Молока хватит и ему, и Люське.

— Ну, мы с тобой точно два сапога пара! — грустно улыбнулся он. — Не выдумывай, Танюша, ты много работаешь, да еще двух детей кормить…

Он закрыл глаза и притворился, будто спит, а сам все думал о том, что сейчас в больнице, может быть, плачет голодный ребенок. А его Люська лежит сытая и спокойная в своей качке. Ему стало не по себе. Лаптев подвинулся ближе к жене и вздохнул.

Розу хоронили неподалеку от Бера. Ее могила была седьмой на высоком берегу Сухого Лога. Немки насыпали на песчаный холмик подснежники. Когда все разошлись, Рудольф еще долго стоял на холодном ветру, не в силах сдвинуться с места.

Маленького Штребля скоро принесли в лагерь. Лаптев распорядился приставить к нему няньку, кого-нибудь из немок. Маленькая бёмка Фрони, несмотря на юный возраст, обожавшая младенцев, услыхав об этом, сама пришла к хауптману и попросила поручить ребеночка ей.

— Необходимо, чтобы мальчик выжил, — сказал Лаптев в тот день Олимпиаде Ивановне. — Я лично прошу вас.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась докторша, — ребенок здоровый, жизнеспособный, если обеспечим нормальный уход и чистоту, все будет хорошо.

Лаптев вышел от нее обнадеженный и успокоенный.

— А я ведь, кажется, и не поздравил вас с сыном? — приветливо спросил он у Штребля, встретив его рядом со столовой. — Как вы его назовете?

— А как ваше имя, господин начальник лагерь? — по-русски спросил Штребль.

— Петром меня зовут, — просто ответил Лаптев.

— Мой сын тоже будет Петром зовут… — проговорил Штребль и улыбнулся жалкой, вымученной улыбкой.

У Нюрочки появилась новая забота: теперь, кроме того, что она нянчилась с Люськой, три раза в день она носила в лагерь парное молоко для маленького Петера.

Бабка, отливая ей в бутылку процеженного, теплого еще молока, предупреждала:

— Смотри не пролей! Оставишь ребенка голодом.

Нюрочка стучалась у проходной будки и, передавая дежурному вахтеру бутылку с молоком, тоже говорила солидно:

— Смотри не пролей! Оставишь ребенка голодом.

Нюрочку знали уже все вахтеры и отвечали ей весело:

— Есть не пролить, Анна Петровна!

Один раз Нюрочка встретила Штребля. Он нарочно подошел к проходной будке, чтобы познакомиться с маленькой кормилицей.

— Здравствуйте, хорошая девочка, — по-русски сказал он ей.

— Здравствуй. Ты кто?

— Я Штребль.

— Петькин отец?

Он кивнул. Девочка недоверчиво посмотрела на него.

— Я думала, ты белый, а ты черный… Папка говорил, что Петька ваш беленький. Наверное, в мать.

Он поманил ее за собой, и Нюрочка, вопросительно оглянувшись на вахтера, пошла за Штреблем. Он подвел ее ко второму корпусу, где помещался госпиталь, взял на руки и поднес к окну, за которым стояла маленькая кроватка. Нюрочка увидела крошечного Петера, который не спал, а смотрел куда-то вверх мутно-серыми глазками из-под припухших век и чуть-чуть шевелил губами.

— Хорошенький, — желая польстить родительскому самолюбию, нараспев сказала Нюрочка. — Наша Люська тоже такая курносая. А орать здорова! Петька, видать, спокойный у вас.

Штребль не сводил глаз с девочки, но почти ничего не понимал из того, что она говорит. Раньше он был совершенно равнодушен к детям, а сейчас, глядя то на Нюрочку, то на своего мальчика, вдруг испытал прилив нежности, и глаза его затуманились. Он поспешил опустить девочку на землю. Нюрочка ушла, а Штребль задержался у окошка, словно надеясь, что сын ему улыбнется.

Уже три недели Штребль провел в лагере, работая в столярной мастерской, но душа его рвалась в лес. Если бы не Петер, он бы и дня не остался в лагере, хотя работа в мастерской была куда легче, чем бесконечная пилка и колка дров. От старшего по мастерской Штребль узнал, что решено оставить его в лагере до конца лета. Он пошел к Лаптеву.

— Я бы хотел вернуться в лес, господин лейтенант, — сказал он.

— И вам не жаль оставить сына? — искренне удивился Лаптев.

Штребль ничего не ответил, только нахмурился. Вечером в лагерь зашла Тамара. Штребль бросился к ней:

— Фрейлейн, разрешите мне вернуться в лес! Я больше не могу. Только прошу вас иногда разрешить мне приходить в лагерь посмотреть на мальчика.

Тамара лишь кивнула, но сразу повеселевший Штребль тут же кинулся собираться.

Утром рано она заехала за ним в лагерь. Рудольф положил свой мешок в тарантас и побежал еще раз взглянуть на сына. Ребенок плакал на руках у Фрони. Штребль вернулся к Тамаре, долго молчал и только тогда, когда они свернули с тракта в лес, вздохнул и, улыбнувшись, сказал:

— Я, конечно, плохой отец. Я еще слишком легкомыслен для этой должности.

Тарантас катился по лесу. Здесь стало совсем зелено, тепло и почти сухо. Наступал июнь. Тамара успела загореть, и Рудольфу она показалась еще красивее, чем прежде. Она молчала, думая о чем-то своем, и ее молчание было для него тягостным и загадочным. И вдруг она сказала:

— Когда твой Петя немного подрастет, мы возьмем его сюда. В лесу воздух очень хороший, полезный. Молоко для него можно в деревне брать. А то ведь ты, наверное, будешь сильно скучать. Правда?

Тамара почти всегда говорила с ним по-русски, и он понимал ее. И сейчас понял, но в ее долгом молчании и этих словах он увидел и другой смысл: она, оказывается, думала о нем. Он схватил ее руку и стал целовать.

— Не надо, — словно испугавшись, что выдала себя, сказала она и отняла руку.

— Я вас люблю, — с неожиданной и отчаянной решимостью прошептал он.

— Глупости какие! — Тамара уже овладела собой и заговорила с ним в своем обычном в последнее время строго-неприступном тоне. — Как тебе не стыдно! Не успел жену похоронить, уже про какую-то любовь выдумываешь. Очень нехорошо, Рудольф. Я бы знала, нипочем бы не взяла тебя в лес. Чтобы больше этого не было, слышишь?

Он молчал и глядел в сторону.

— Вы не должны думать обо мне плохо, — наконец сказал он по-немецки и осторожно прикоснулся к ее руке. — Если бы я хорошо знал ваш язык, я смог бы объяснить вам, что я чувствую, а так… Я здесь чужой, несчастный человек, — Рудольф говорил медленно, надеясь, что она его все-таки поймет. — Роза тоже была одинока, трудно одному на чужбине… Мне ее очень жалко, но разве я виноват, что она умерла? — в его глазах блеснули слезы, и он, будто испугавшись их, заговорил быстрее и решительнее: — Разве это нормально, что взрослому мужчине все время хочется плакать? Зачем умер Бер, зачем умерла Роза? Я знаю, я виноват, но если бы мы остались дома, в Румынии, все были бы живы. Зачем нас привезли сюда? Мы, что ли, виноваты в этой чертовой войне?

Тамара была в замешательстве. Смысл его слов до нее дошел, и ей было страшно жаль Рудольфа, но согласиться с ним она не могла.

28

Как только спала вода в Талинке и наладили переправу через реку, Саша Звонов со своими немцами вернулся в лагерь. Он с нетерпением ждал вечера. Выстирал и высушил перед печкой гимнастерку, нашил погоны и чистый подворотничок, надраил сапоги до блеска и наконец отправился встречать Тамару.

Он ждал ее на опушке, в том месте, где лесная дорога выходит на тракт, спрятался за кусты и нетерпеливо поглядывал то на карманные часы, то на дорогу, по которой она обычно возвращалась. Прошло около часа, когда в конце концов раздался далекий цокот копыт. Тамара ехала рысью, похлопывая лошадку по бокам сломленной зеленой веткой.

Когда она поравнялась с кустами, где спрятался Саша, он выскочил из засады и гаркнул:

— Томка!

Вздрогнула не только она, но и лошадка. Девушка натянула поводья и остановилась. Звонов поспешно подбежал к ней.

— Здорово, черноброва! — весело сказал он, протягивая руку.

— Здравствуй, Сашок, — не столько радостно, сколько удивленно ответила Тамара. — Приехал уже?

— Уже! — обиделся Звонов. — Три с лишком месяца на этой чертовой Талинке просидел, а ты говоришь «уже». Я думал, ты обрадуешься, а ты опять нос морщишь.

Тамара оглядела Звонова, весь его щегольский вид, начищенные сапоги и слезла с лошади.

— Поезжай верхом, а то грязно на дороге. Мне-то все равно, я вся в грязи, а ты блестишь, как новый самовар.

— Наплевать! — все так же весело отозвался Звонов и пошел рядом с Тамарой. — Грязь не сало, потер — отстало, — он обнял Тамару одной рукой, а другой взял у нее повод.

— Только не надо целовать, — попросила она. — Здесь место открытое, люди попадаются.

— Один-то раз можно, — как-то по-хозяйски ответил Звонов.

Лошадка остановилась, понуро мотнув головой, и принялась щипать молодую зеленую травку.

— Ты не вздумай к нам домой прийти, — предупредила Тамара, освобождаясь от рук Звонова. — Папка уж сердится. Если хочешь встречаться, жди меня здесь каждую субботу. А в воскресенье можно в клубе.

— А я в лес к тебе приду.

— Вот еще! — Тамара сердито нахмурилась. — Не выдумывай, нечего тебе там делать.

В следующую субботу Звонов опять стоял на том же месте, нетерпеливо переминаясь и покашливая. Сильный ветер гнал над лесом седые тяжелые тучи, лес глухо шумел. Потом застучали о землю крупные холодные грозовые капли. Вдали громыхнуло, небо осветилось. Саша поежился и помянул черта. Постояв еще немного в нерешительности, он махнул рукой и побежал по лесу, перепрыгивая через пеньки и кочки. От ливня убежать ему не удалось, и он порядочно вымок, хотя и схоронился под большим мохнатым кедром.

Хлюпая по калужинам, заполненным холодной дождевой водой, он почти в темноте добрался до барака и нерешительно вошел в сени. Испуганная немка шарахнулась от него в сторону. Звонов отряхнулся и осторожно постучал в дверь конторки.

Тамара была там — сидя за столом, что-то писала. Увидев перед собой Сашу, мокрого с головы до ног, она вскочила.

— С ума сошел!

— Ведь мы же договорились, — жалобно проговорил Звонов. — Разве я виноват, что гроза?

Тамара только вздохнула. Она, признаться, и не думала, что Звонов будет ждать ее в такую погоду.

— Что же я с тобой буду делать? Ведь ты же мокрый как курица.

Звонов, счастливый уже тем, что его не выгоняют, широко улыбнулся. С его сапог стекали на пол грязные ручейки. Тамара принесла ему валенки, старые ватные брюки и рубаху Власа Петровича. Пока Саша переодевался, она сходила на мужскую половину за горячим чаем. Любопытный Влас Петрович просунул голову в дверь конторки:

— С легким паром, Александр Карпович! Сохнешь? Я сам такой же дурак смолоду был, из-за девок в дождь и снег по семь верст лупил.

Звонов смущенно захихикал. Он был такой смешной в рубахе старика, которая была ему мала, в старых брюках, из которых лезла вата, и в огромных валенках, что Тамара против воли улыбнулась.

— На кого ты только похож?

Звонов, хлебнув чаю, довольно ответил:

— На турецкого султана.

Он был весел, а Тамара все сердилась: ей вовсе не хотелось, чтобы Сашку видели здесь, у нее, да еще поздно вечером. А он явился, взбудоражил всех, и вот теперь она не знает, куда его деть.

— Ложись на мою койку, а я пойду к немкам, — сказала она решительно, когда он допил чай.

— Ну вот еще! — огорченно отозвался Звонов. — За этим я пришел, что ли? Какая ты нехорошая, Томка, ей-богу! Я вымок, как сатана, а ты хоть бы посидела со мной немного. Зверь ты лесной, а не дивчина!

Тамара засомневалась и присела на край кровати. Звонов тут же подскочил к ней и уселся рядом. Пока он ее целовал, она все время оглядывалась на дверь. Хотя она была тронута его искренностью и тем, что он прибежал к ней в такую погоду, все же ей было не по себе.

Она вырвалась из Сашиных крепких рук, выскочила в дверь и в темных сенях столкнулась со Штреблем. Даже в темноте она заметила его тревожный, ревнивый взгляд.

— Молодой офицер уехал? — тихо спросил он.

— Уедет утром. Его послала Татьяна Герасимовна, — зачем-то соврала смущенная Тамара, хотя отчитываться перед ним вовсе не собиралась.

Штребль вышел из барака. Дождь еще не кончился. Штребль направился к стайке, где стояли все лошади, но не нашел среди них такой, на которой бы мог приехать лейтенант. Значит, офицера никто сюда не посылал, а он просто пришел увидеться с фрейлейн Тамарой. Штребль чуть не взвыл от ревности и бессилия.

Рано утром, пока немцы еще спали, Тамара разбудила Звонова и велела ему уходить. Саша с видимым неудовольствием оделся в еще не просохшую одежду и, получив от Тамары обещание приехать на прииск следом за ним, быстро зашагал по лесной дороге. Он не обижался, поскольку был твердо уверен, что просто Томке, как всем девчатам, хочется покомандовать, цену себе набить.

Вскоре собралась уезжать и Тамара. Штребль вышел из барака, посмотрел на нее с укоризной и, даже не поздоровавшись, направился куда-то в лес, хотя сегодня было воскресенье и делать ему в лесу было абсолютно нечего. Тамаре стало обидно, хотелось крикнуть ему вслед: «А тебе-то какое дело?», — но она лишь пожала плечами и быстро вскочила в седло.

И все же на сердце было тяжело, будто она совершила что-то нехорошее и постыдное. Действительно подло было обманывать Сашку, давно надо бы сказать ему, что она не может его полюбить. Тамара тоскливо вздохнула. Она думала о том, что все Сашкины ласки и поцелуи волнуют ее гораздо меньше, чем синий, с прищуром взгляд Рудольфа, робкое прикосновение его руки, от которого бросало в жар.

— И зачем только их привезли сюда! — грустно бормотала она, смахивая крупную дождевую каплю, которая, как слеза, бежала по ее щеке.

Оставив лошадь на конном дворе, Тамара зашагала домой. Дверь ей открыл отец, будто только и ждал, когда она войдет. Она застыла на пороге: в избе Черепановых сидел Саша Звонов, смущенный и красный. Он теребил пилотку и боялся поднять на Тамару глаза. Василий Петрович пропустил Тамару вперед, сам стал у двери, опершись плечом о косяк и скрестив на груди руки. Черепаниха молча сидела на лавке, приложив ладонь к уху. Молчание длилось довольно долго. Тамара упрямо глядела в окно.

— Куда шары-то пялишь? — наконец окликнул ее отец. — Что ты там увидела? Небось, знаешь, зачем лейтенант пришел? Так и не морочь человеку голову, дай ответ.

Звонов заерзал на лавке.

— Не надо, Василий Петрович… Пусть она сама. Как хочет…

Его растерянный голос вывел Тамару из оцепенения.

— Не хочу я сейчас замуж выходить, — тихо сказала она. — Я учиться хочу. Меня Татьяна Герасимовна обещала осенью в лесотехнический институт послать… Я уже Саше говорила…

— Я же не против, чтобы ты училась, — робко заметил Саша.

— Ну, это уж будет не ученье! — Тамара махнула рукой и села на лавку.

Василий Петрович подошел и сердито дернул ее за рукав.

— Держи себя как подобает! — грозно зашептал он. — Умела заборы спиной обтирать, умей и ответ держать. Не пойдешь, значит, замуж? Такое твое слово?

— Не пойду.

Звонов растерянно улыбнулся, встал, потоптался на месте и направился к двери.

— Не взыщи, товарищ лейтенант, — обескураженно попросил старик Черепанов, провожая его. — Уж не знаю, какого ей еще жениха!

— Осечка получилась, отец, — пожал плечами Звонов. — Но я надёжи не теряю, девчата любят за нос водить.

Василий Петрович вернулся в избу.

— Поди сюда! — велел он Тамаре.

Черепаниха боязливо покосилась на мужа и ласково попросила:

— Не трожь ее, Петрович. Пущай как хочет…

Тамара поднялась и нерешительно подошла к отцу.

— Почему отказала офицеру? В чем причина?

— Не нравится.

Василий Петрович поднес к ее носу кулак:

— Знаю я, кто тебе нравится. Слышал, кому ты табак таскаешь. Ты думала, отец старый, не видит ничего? Прямо тебе говорю: замечу чего, своими руками голову отшибу! Вишь ты, своим русским человеком она брезгует, а зарится на какого-то немца поганого, который, небось, наших убивал…

— Никого он не убивал! — вырвалось у Тамары.

— Молчи! — еще громче в ответ заорал старик.

Бабка загородила собой Тамару.

— Василий Петрович, не трожь ты ее ради Христа!

— Надо бы тронуть! — он еще раз помахал кулаком. — Мы ее вскормили, вспоили, за отца, за мать ей были…

Губы у Тамары задрожали, и она зарыдала навзрыд. Старуха тоже заплакала тихонько, утирая слезы фартуком.

— Тома, — ласково заговорил вдруг старик, — айда, дочка, за лейтенанта, как его… за Александра Карповича. И душа наша успокоится. А то разве годно так? Все среди мужиков в лесу ночуешь. Тебе уж двадцать второй год, дочка. Мы старые, помрем, кто за тебя заступится? А лейтенант — парень хороший, он тебя не обидит. Женихов-то ваших всех почти на войне поубивали, где ж другого возьмем? — голос его вдруг задрожал.

Тамара вытирала крупные слезы рукавом рабочей гимнастерки, и на щеке оставался грязный след. Бабка обняла ее за голову и причитала что-то ласковое. Василий Петрович смотрел в сторону.

— Осенью выйду… — испугавшись отцовских слез, пообещала Тамара.

Тамара очень любила Василия Петровича. Его, пожалуй, больше, чем приемную мать, которую всегда знала старой, глуховатой и больной. Отец был строг, но она никогда не сомневалась в его правоте, еще в детстве для себя решив, что он хороший человек, раз подобрал чужого ребенка и воспитывал как своего. К любви добавлялась бесконечная благодарность. Сейчас, когда она в первый раз в жизни увидела у него слезы на глазах, все перевернулось в ней, и она кинула отцу свое обещание.

Черепанов вздохнул облегченно: Томка была не из тех, кто зря скажет слово. Он погладил ее по голове и, накинув телогрейку, успокоенный, отправился копать огород.

Она дождалась, пока отец уйдет, скинула сапоги и бухнулась на кровать. Мать, все так же ласково причитая, накрыла ее большим пуховым платком. Плакать Тамаре больше не хотелось, но она здорово на всех разозлилась. И чего это Сашка заявился, не спросив ее? А отец? Ну для чего он ее попрекнул? Но больше всего она почему-то сердилась на мать: что она все плачет да причитает, словно кого хоронит! Тамара даже скинула платок и сердито прикрикнула на старуху, чтоб та отвязалась.

«И откуда только отец узнал про Штребля?» — Тамара думала-думала, да так и заснула, ничего не придумав.

На самом же деле еще зимой она допустила оплошность, потихоньку взяв у отца без спросу табаку для Рудольфа. Черепанов сам не курил, но табак сажал для продажи и обмена. Он заметил пропажу и встревожился: не вздумала ли Томка курить?

Повстречав на базаре Власа Петровича, Черепанов спросил его на всякий случай:

— Как там моя девка? Табак не обучилась курить с мужиками? Куда она из дома табак тащит?

Влас Петрович хитро подмигнул:

— Есть там немец один хохлатый…его мать. Все около нее крутится.

Черепанов оторопел. Он бы совсем перепугался, если б не знал, что Влас любит приврать. Домой Черепанов вернулся сердитый, хотел все выведать у дочери, но, пока ее дожидался, поостыл и ограничился только тем, что отругал ее за табак. Теперь же, когда Томка отказала Звонову, Черепанов решил, что всему виной этот «хохлатый», неизвестный ему, но ставший ненавистным немец.

На следующий день после неудавшегося сватовства он отправился в лесную контору.

— Отпускай мою девку, — прямо с порога заявил он Татьяне Герасимовне. — Хватит ей, поработала. Война кончилась, мужики пришли, нечего девке по лесам мотаться. Давай расчет, получше ей работу найдем.

Татьяна Герасимовна с удивлением посмотрела на него:

— Ты что, дядя Вася, бешеный груздь, что ли, съел? Как это ты можешь распоряжаться ею? Что она, несовершеннолетняя? Она лучший прораб у нас, мы ее к медали «За доблестный труд» представляем…

— На что он ваш «труд», когда… — Черепанов осекся и замолчал. — Таня, — сказал он дрожащим голосом, — я тебя вот такой помню, — он показал ладонью над полом, — тут беда, понимаешь… Томку надо вызволять.

И Черепанов, кашляя и сморкаясь, рассказал ей обо всем мучившем его целый день. Она слушала с недоверием, потом твердо заявила:

— Трепотня это! Что я, Томку не знаю? Она этого не позволит. И немца, на которого ты думаешь, знаю. Может, и нравится он Томке, за это не поручусь, но до беды тут далеко.

— Провалиться бы ему в тартарары! — все еще злился Черепанов. — Из-за этого сволоча она хорошему жениху отказывает.

— Авось еще сговорятся! Сашка ее не упустит, — усмехнулась Татьяна Герасимовна. — Иди, дядя Вася, я с Томкой как-нибудь улажусь.

Выпроводив Черепанова, Татьяна Герасимовна снова взялась за свои бумаги, но никак не могла сосредоточиться. Ей было и жаль Тамару, и брала досада на нее.

— Вот шельма-девка! — время от времени повторяла она. — А все я, дура дубовая, виновата: давно замечаю, нужно их было развести друг от друга подальше.

29

Помня отцовские угрозы, Тамара старалась избегать Штребля. Тот не мог понять, в чем дело, пытался с ней заговорить, но она упорно делала вид, что его не замечает. Так продолжалось несколько дней, и он впал в отчаяние. Если бы ему сказали раньше, что из-за женщины он будет испытывать такую ни с чем не сравнимую тоску, доходящую почти до физической боли, он бы только посмеялся. Тоска зажала его в тиски, не отпуская ни на минуту, как застарелая зубная боль. Казалось, вся его жизнь зависит от того, увидит ли он Тамару, сможет ли сказать ей несколько слов или опять его ждет холодный равнодушный взгляд. Теперь, как только темнело, Тамара уезжала верхом на Чис, а он прятался в кустах у дороги и долго ревниво смотрел ей вслед. Выйти и заговорить он не решался: да и что, собственно, он мог ей сказать? Что мог предложить этой русской девушке оборванный, жалкий пленный?

Тамара и сама измучилась за последнюю неделю. Невыносимо было видеть, как Рудольф, словно потерянный, ходит за ней, как все валится у него из рук. И потом она так привыкла к его улыбке, хитровато-веселым глазам! Ей не хватало удивительных слов, которые он говорил ей на двух языках, не хватало его вежливого ухаживания, так не похожего на заигрывания приисковых парней, норовивших то толкнуть, то ущипнуть.

«А будь что будет!» — наконец решила она и, подойдя к Рудольфу, как ни в чем не бывало спросила, не хочет ли он вместе с ней поехать на Чис, чтобы повидать сына. Рудольф сначала опешил, а потом заулыбался.

Она ехала верхом, а он шел рядом. От волнения у него пересохло в горле, он молчал и не поднимал глаз. Тамара чувствовала себя тоже как-то неловко.

— Что и ты молчишь-то? — не выдержав, спросила она. — То все лез с разговорами, а теперь молчишь.

— Я давно хочу задать вам один вопрос, фрейлейн. Можно ли рассчитывать, что мне разрешат остаться здесь навсегда, чтобы жениться на русской девушке?

— Не знаю… — Тамара от такого заявления даже покраснела. — Думаю, не разрешат. Рано или поздно вас всех домой увезут. Неужели тебе твоя родина не дорога, что ты хочешь остаться здесь?

— Жизнь здесь очень трудная, фрейлейн. Дома мне никогда не приходилось так много работать. Но я бы остался. Только из-за вас.

— Это невозможно, — грустно отозвалась Тамара. — Может, пройдет время, лет десять или больше. Все переменится, вас перестанут считать врагами…

— Вы считаете меня врагом?

— Я-то не считаю. Ты хороший. Очень даже. Какой ты враг! Я сама не пойму, зачем все так получается, — Тамара печально вздохнула. — Я тебя так жалею!

Она слезла с лошади, и они пошли рядом.

— Поедемте со мной в Румынию, Тамара, — вдруг горячо сказал Штребль. — Я вас спрячу в вагоне, мои товарищи вас не выдадут. Я достану вам румынский паспорт. Мы будем счастливы! Вам не придется работать, я готов сам работать день и ночь, чтобы сделать вас счастливой.

— Что ты выдумал? — искренне возмутилась она. — У меня же здесь отец, мать! Что ж я, по-твоему, родину могу бросить? Это же предательство будет! Я и то плохо сделала, что… полюбила тебя.

Он схватил ее руку и прижался губами. Осторожно высвободив ее, Тамара посмотрела на него с укоризной.

Они снова шли молча. Крутом было безлюдно, дул сильный ветер, волну на реке зыбило, а лес гудел протяжно и уныло. Перешли через большой мост, и Тамара стала прощаться. Она доверчиво протянула Штреблю руку:

— Прощай.

Он пристально посмотрел на нее.

— Можно мне один раз поцеловать вас?

Тамара растерялась, а он, испугавшись, что еще мгновение — и она уедет, быстро обнял ее. Его поцелуй был таким горячим, что она не могла на него не ответить. Оба чуть не задохнулись. Но едва он ослабил объятия, Тамара вырвалась и, вскочив в седло, пришпорила лошадь и умчалась в поселок. Штребль опустился на землю и обхватил голову руками.

А Тамара ехала по улице и с горечью бормотала:

— Как я его люблю, черта такого! Удавить меня мало!

Болезненным румянцем горели щеки, и казалось, каждый встречный догадывается о том, что она сейчас целовалась с немцем. Было и страшно, и радостно.

Она въехала во двор лесной конторы. Из окна кивнула Татьяна Герасимовна, словно только Тамару и дожидалась.

— Тома, я хочу у тебя милости просить. Поезжай, дочка, в Карелино… там участок второй месяц без прораба, — чуть растерянно сказала она, когда Тамара, расседлав лошадь, вошла в контору.

— Хоть режьте, не поеду! — крикнула Тамара, изменившись в лице.

Карелино было одним из самых отдаленных участков. Деревенька стояла в глухом лесу, жили там выселенцы-кулаки. Жили глухо, даже без электрического света. Рубили лес и жгли на уголь.

— Резать тебя не время, скоро пост, — попробовала пошутить Татьяна Герасимовна. — Надо, надо ехать, Тома. Ты подумай: кого я пошлю? Влас — трепач, только материться может. Колесник — малограмотный. А там с вывозкой угля невыполнение, у нас механическая мастерская и кузницы под угрозой. Не самой же мне ехать, ведь я кормлю.

Тамара заплакала.

— Не реви ты, дура! — уже строже сказала Татьяна Герасимовна. — Все я знаю. На кого Сашку меняешь? Сашка не парень, а конфета: румяный, чистый, ласковый. А немец твой худущий, черный, глазищи горят, как у волка. На что он тебе? Добра ты от этого не жди!

— Не могу я его разлюбить! — сквозь слезы прошептала Тамара.

— Было разве что между вами? — испуганно спросила Татьяна Герасимовна.

Тамара отрицательно покачала головой.

— Тогда это полбеды! Я это тебе от верного сердца говорю. Ты своего немца легко забудешь.

— Легко не забуду…

— Ну хоть и не легко! Зато после спасибо мне скажешь. Ведь он же не наш, как ты этого, дура, не понимаешь?

— То-то вы и хотите меня в Карелино угнать? — зло спросила Тамара.

— Нет… просто человек мне там нужен. Не сердись на меня, Тома, и поезжай завтра. А к немцу своему в лес смотри не ходи, узнает кто про вашу любовь, несдобровать тебе, да и ему тоже.

Тамаре хотелось сказать Татьяне Герасимовне что-нибудь резкое, но у нее снова задрожали губы, и она выбежала, хлопнув дверью. Домой она не пошла, хотя уже совсем стемнело. Бродила за огородами по берегу Чиса и тихонько плакала злыми слезами.

— Прыгнуть вот в Чис, и кончено будет… Пусть тогда… А то насмехаются, как девчонкой помыкают!

Но черная зыбь реки до дрожи напугала Тамару. Она отошла от берега и села на холодную от росы траву.

— Уеду… он один останется. Мне ведь не себя жалко, а его. Пусть как хотят ругают, а мне жалко его, и все.

На другой день ее собирали в дорогу. Черепаниха пекла лепешки, а Тамара сидела молча, безучастная, заплаканная.

— Не нужно мне ничего, — буркнула она, когда мать спросила, налить ли ей с собой кислого молока.

Провожать пришел и Саша. Тамара приняла его совсем холодно.

— Из-за тебя все, — сердито сказала она.

— Что из-за меня? — не понял Саша.

— Угоняют меня… Я и осенью не вернусь, останусь там на зиму. Женись тогда на ком знаешь.

Тамара готова была всех винить в своем горе — все были злыми, несправедливыми. Только отъехав версты две от дома, когда Саша, провожавший ее, спрыгнул с тарантаса и побежал домой, Тамара вдруг почувствовала, что все, кто остался дома, очень ей дороги. Даже с Сашей расставаться ей стало жаль, и она помахала ему рукой.

В Карелине Тамару встретил старший углежог, черный старик в кожаном фартуке, покрытом сажей. Он бойко объяснил Тамаре, как идут дела, и она поняла, что никакого прораба здесь не надо, старик отлично справляется и сам. Просто Татьяна Герасимовна услала ее подальше от Рудольфа.

Старик указал Тамаре хибарку, которую занимал прежний прораб. Там стояли деревянная койка с сенным матрацем и кривой стол с засохшей чернильницей. Все это было покрыто легким слоем сажи, которая проникала во все щели. Ставни от ветхости скрипели, и казалось, вот-вот сорвутся с петель. Прямо за окнами начинался лес.

Первую ночь Тамара проплакала и встала утром с головной болью и злая. Но утро было такое хорошее! Пели птицы, пахло лесными цветами, черемухой. Она вышла за порог и, вздохнув, сказала сама себе:

— Что ж поделаешь… надо же за дело браться!

В это же утро Штребль нетерпеливо ждал Тамару у дороги. Ее вчерашнее невольное признание: «Я и то плохо сделала, что полюбила тебя» — вопреки всему вселило в него множество надежд. Он улыбался, щурясь на восходящее солнце, радовался лету, теплу, зеленым веткам, поющим птицам, радовался тому, что он еще молод, силен и жизнь почти вся впереди. Когда послышался стук копыт, он сразу бросился навстречу, но, не пробежав и десяти шагов, остановился как вкопанный. Лениво помахивая плеточкой, из-за поворота выехал однорукий Колесник верхом на Тамариной Ласточке. Он поравнялся со Штреблем и весело сказал:

— Здорово, камарад. Гут шляфен?

— Где Тамара?

— Тамарка далеко, — равнодушно ответил Колесник. — Верст, поди, двадцать уж отъехала. А меня к вам опять прислали месяца на два… Ну, чего стоишь? Айда со мной!

Вся прелесть утра исчезла. Не хотелось ни думать, ни жить.

30

В разгар лета километрах в двадцати от прииска вспыхнул лесной пожар. Горел большой массив леса, вокруг которого были обширные покосы. Погода стояла сухая и ветреная. Ветер гнал огонь на запад, прочь от реки, прямо на покосы. Огонь угрожал сметанным стогам и еще не скошенной высокой траве. Пылал высокий стройный сосняк, корчился и трещал малинник, уже покрытый спелыми ягодами. Глухари, отчаянно хлопая крыльями, покидали свои гнезда. Покосники, которые, вероятно, и были виновниками пожара, метались как безумные, не зная, как спасти сено.

Лаптева разбудили среди ночи:

— Товарищ старший лейтенант, за Чисом лес горит! Огонь здоровый! Из лесоохраны звонили, помочи просят!

Лаптев уже натягивал китель. Когда он вышел на улицу, было еще совсем темно. Далекий, еле ощутимый запах гари доносился со стороны реки. С высокого берега было видно, как вдали пламенеет небо. Лаптев бросился к лагерю.

Немцев уже подняли по тревоге, мобилизовали и весь обслуживающий персонал.

— Этого еще не хватало! — роптали полусонные немцы. — Пусть русские сами тушат свои пожары!

Со всего поселка собрали лопаты и топоры. Партия немцев из двухсот человек в пять часов утра вышла из ворот лагеря. С ними отправились сам Лаптев, Мингалеев и несколько человек из вахтерской охраны. Звонова оставили в лагере за старшего. Шли все время берегом реки, пока Чис круто не повернул в сторону.

— Товарищ комбат, махнем вброд? — предложил Лаптеву один из вахтеров, местный молодой парень. — Здесь неглубоко, по шейку будет. А то ведь километров восемь крюка дадим.

— Рискнем, — согласился Лаптев и первым стал раздеваться, хотя и испытывал некоторую неловкость перед немцами. — И вы здесь, Ландхарт? — он заметил возле себя механика. — Ведь я же разрешил вам остаться возле машины…

— Бензина все равно почти нет, — уклончиво ответил немец. — Я подумал, что мне нечего делать в лагере. Разрешите, господин лейтенант, я перенесу вашу одежду, я ведь немного повыше вас.

Лаптев действительно был мал ростом, и, лишь вошел в реку, вода достала ему до подбородка. Но плавал он неплохо. Ландхарт шел впереди, держа высоко в одной вытянутой худой руке одежду Лаптева и свою, связанную в узел, а в другой — огромную совковую лопату. Немцы, в большинстве рослые, неуверенно и с опаской ступали по илистому дну реки.

— Ну, зачем стоишь? — прикрикнул Мингалеев на тех, кто никак не решался влезть в воду. — Вода мала-мала, утонуть трудна!

— Салават! — крикнул из воды Лаптев. — Хорошо, что мы дамочек твоих не взяли!

— Да, веселый был бы история! — башкир захохотал и нырнул в воду. Несколько секунд он плыл под водой, наружу торчала только волосатая голая рука, крепко державшая сапоги и одежду. Немцы на берегу испуганно переглянулись.

Первым вышел на противоположный берег Ландхарт. Аккуратно расправив гимнастерку и брюки, он протянул их Лаптеву.

— Спасибо, Ландхарт, — поблагодарил тот и стал поспешно одеваться. — Вы меня здорово выручили. Я, кажется, действительно здесь самый маленький.

Пройдя километров около трех вглубь леса, все невольно остановились: пожар был рядом. Летели клочья сажи, доносились зловещее шипение огня и треск пылающих сучьев. Немцы со страхом смотрели туда, где стоял уже опаленный огнем, почерневший лес. Прошли еще метров пятьсот, стало нестерпимо жарко и гарь полетела сильнее. Здесь соединились с работниками лесной охраны. Немцам приказали рыть канавы, чтобы преградить дорогу огню, который крался и шипел, как змея. Язычки пламени, пробегавшие по сухой траве, забрасывали землей. Вскоре все лица покрылись плотным слоем сажи.

— Мы здесь изжаримся, — то и дело повторял Чундерлинк, обращаясь к работавшему рядом с ним Ландхарту. — У меня, кажется, скоро лопнут глаза.

Тот ожесточенно бросал лопатой землю и ничего не отвечал. Ветер рванулся в их сторону, и пришлось отступить и приняться за новую канаву. Огонь противным зверьком бежал вслед, в воздухе кружились почерневшие листья. Деревья, которых миновало пламя, стояли черные и страшные.

— Бесполезная работа! — бросив лопату, заявил Чундерлинк. — Разве мы можем остановить этот сумасшедший пожар?

Ландхарт грязной от копоти рукой указал ему туда, где успели выкопать широкую канаву: огонь лизал ее край и дальше не шел.

— Все равно, стоит подуть сильному ветру, огонь переметнется по вершинам деревьев, — устало сказал бывший художник. — Я ужасно есть хочу. За весь день нам дали только по восемьсот граммов хлеба! — он все жаловался, но Ландхарту некогда было его слушать.

Лаптев вместе с немцами рубил молодой кустарник, к которому рвался огонь. Комбат стал так черен, что его можно было отличить от остальных только по маленькому росту и военной форме. «Эх, кабы дождь, — тоскливо думал он, поглядывая на безоблачное небо, заслоняемое летящей гарью, — сколько добра пропадает!»

До самой ночи рыли канавы и забрасывали огонь землей. К ночи ветер стих, и огонь вперед уже не рвался.

Лаптев приказал отойти подальше от пожарища и расположиться на ночь. Немцы с жадностью набросились на хлеб и сваренную похлебку. Некоторые ели в этот день только в первый раз. Было жарко и почти светло от пылающего невдалеке леса. Лаптев смыл с лица сажу и с удовольствием съел кусок ржаного хлеба, запив его водой. От копченого мяса, которое Вебер разделил между всеми, он отказался.

— Всем ложиться спать! — приказал он. — Разбужу на рассвете.

Немцы разворошили копна свежего сена и улеглись. Лаптев лег тоже и, как ни боролся со сном, вскоре заснул. Рядом с ним спал Вебер, обняв обеими руками большой мешок с хлебом, который поручил ему охранять комбат. Вебер похрапывал, но руки его цепко держали мешок.

Ландхарт не спал. У него сильно саднил ожог на руке, которую он замотал грязной тряпкой, и очень хотелось есть, но не это сейчас мучило его и не давало заснуть. Как все эмоциональные люди, он не мог спать после сильных впечатлений, пережитых за день. Перед его глазами стояла ужасная картина огня, пожирающего свежую зелень, красоту и мощь лесной чащи, неумолимо превращающуюся в черное, дымное пожарище.

Сзади послышался шорох, и Ландхарт увидел Чундерлинка, который пытался взрезать перочинным ножом мешок с хлебом. Вебер спал как убитый. Через минуту Чундерлинк уже прятал свою добычу в сене. Ландхарт хотел закричать, но неожиданно вспомнил, как сам когда-то украл кусок хлеба. Он только тяжело вздохнул и отвернулся.

Весь следующий день снова прошел в борьбе с огнем. На покосы его не пустили, но гектаров десять леса выгорели почти дотла. Два дня Лаптев проработал рядом с немцами. Большинство из них самоотверженно отбивали у огня лес и покосы, словно это была их собственная земля, а не чужая, ставшая местом их плена. Этого он не мог не оценить, но его все время преследовала мысль, что, попади он сам в плен к немцам, ни за что бы не стал работать на них. Может, так они пытаются искупить свою вину? Да только эти-то чем виноваты?

К вечеру на подмогу приехал со своей ротой Звонов. В ту же ночь набежавшая неизвестно откуда туча осыпала пожарище крупным дождем.

— Давно бы мне приехать, — пошутил Звонов. — Это я дождичка привез!

Огонь угасал, пожарище дымилось, всюду лежали груды золы и пепла, торчали черные обугленные пни. Десятка два неизвестно как уцелевших высоких сосен одиноко покачивались, лишенные коры, сучьев и хвои.

Лаптев вернулся с пожарища грязный и мокрый. Татьяна только ахнула, а теща бросилась топить баню.

— Как Люська выросла! — заглянув в качку, удивился Лаптев.

— Мы ее кашей вчера кормили, — сообщила Нюрочка. — А Петьку Штреблева в лес увезли, к отцу.

Не успел Лаптев вымыться в бане, как за ним прислали из штаба батальона. Он допил чай и ушел. Вернувшись домой к вечеру, он быстро собрался и с ночным поездом выехал в Свердловск.

— Вот уж жизнь! — ворчала теща. — С семьей побыть некогда! Поехал опять по вагонам вшей собирать!

Лаптев вернулся через три дня. Теща опять погнала его в баню.

— Ты что улыбаешься? — с любопытством спросила Татьяна, когда он, красный и распаренный, уселся за стол. — Аль по займу выиграл?

— Рад, что дома, вот и улыбаюсь, — загадочно подмигнув ей, ответил Лаптев.

Когда собрались спать, Татьяна шепнула мужу:

— Мне бы тебе слова два сказать надо…

Лицо у нее было озабоченное, и он насторожился.

— С Аркашкой опять чего-нибудь?

— Нет, я насчет Тамарки… Знаешь, я ведь неспроста ее в Карелино угнала. А теперь жалко… Она, Петя, в немца влюбилась, в этого… в Штребеля, который с ребенком… А тут Сашка Звонов мне житья не дает. Свадьбу к осени ладят. Как мне быть с ними, Петя?

Лаптев задумался.

— Тамару жалко. Сколько времени в лесу одна с немцами работает! А Штребль парень красивый, высокий, как не влюбиться? Ну, ничего, погоди, скоро, может быть, этот вопрос сам собой разрешится.

В Свердловске Лаптев получил приказ готовить транспорт в Румынию, поэтому и вернулся домой такой довольный. Но даже жене ничего не сказал. Сообщил только в штабе батальона да старосте лагеря Веберу, строго-настрого приказав держать эту новость в секрете. Однако немцы по счастливому лицу своего старосты сразу догадались, что произошло какое-то важное и радостное событие. Вебер на их вопросы ничего не отвечал, лишь кивал головой, пряча улыбку, из чего нетрудно было догадаться, что скоро будут отправлять домой. Все терялись в догадках: кого же отпустят теперь? Среди интернированных почти не было больных, не было и маленьких детей, кроме ребенка Штребля.

Лаптев просмотрел все списки интернированных и поставил возле некоторых фамилий таинственные крестики. Большая часть этих крестиков приходилась на фамилии женщин, и вообще крестиков было очень много. Добрый Вебер не сумел скрыть и этого. Немки сделались сами не свои, работать совсем не могли, только все перешептывались друг с другом.

Как только Лаптев появился в лагере, они окружили его, принялись плакать и, несмотря на отчаянное сопротивление Лаптева, пытались ухватить его руку, чтобы поцеловать.

— Скажите нам правду, господин лейтенант! Отпустите нас к детям, милый, хороший, замечательный господин офицер!

Крестьянки повалились на колени. Лаптев совсем растерялся.

— Встаньте, встаньте вы, пожалуйста! Да, да, скоро поедете домой. Руку-то мою пустите! Эх, какие глупые! Руку-то зачем целовать? Этого еще не хватало!

Наконец магические крестики возле фамилий, поставленные Лаптевым, обрели ясные очертания: домой отправляли всех женщин, а также мужчин — венгров, румын, чехов. Всего уезжало более двухсот пятидесяти человек. Это было вдвое больше, чем прошлой осенью. Теперь никого не страшили слухи «о шахтах Донбасса»: еще зимой пришли из Румынии письма. Все добрались живыми и здоровыми, и только один из бёмов, приехав домой, съел слишком много вареной грудинки и помер.

Счастливый носился по лагерю Чундерлинк и каждому по секрету сообщал, что против его фамилии тоже стоит крестик. Он был чех, всю жизнь проговоривший на немецком языке. Уезжал венгр Иоганн Хорват. С ним ехала и его хорошенькая Нелли.

— Что же ты молчишь, Рудольф? — удивленно спросил Раннер Штребля, когда весть о новой отправке дошла и до лесорубов. — Ты же вполне можешь считать себя венгром. Много ли в тебе немецкой крови?

— Ты почти прав, — мрачно ответил Штребль. — Моя мать была венгеркой, ходил я в венгерскую школу. Думаю я почти всегда по-венгерски, хотя говорю по-немецки. А то бы меня русские совсем не поняли. Но мой отец все-таки был немцем. Удивляюсь я: что это все пытаются доказать, что они не немцы? Где же наше национальное достоинство?

— Да ну тебя! — отмахнулся Раннер. — Я назвал бы себя хоть чертом, лишь бы поехать домой. Ведь все же спешат увидеть жен, родителей, детей! Тебе хорошо рассуждать — тебя дома никто особенно не ждет.

— Да, мне хорошо, у меня все здесь, — Штребль зло усмехнулся.

Вечером он играл с сыном. Петер лежал на кровати и ловил палец отца, который тот то протягивал, то отдергивал. Мальчишке шел пятый месяц, и он становился день ото дня все забавнее. Штреблю пришлось теперь самому возиться с ним — всех женщин увезли в лагерь для отправки.

— Ну, товарищ по несчастью, не пора ли тебе спать? — спросил он, когда возня с сыном стала его утомлять, — на твоем месте я бы только и делал, что спал.

За окнами загремели колеса повозки, и через минуту в барак зашел Колесник.

— Собирайся со всем барахлом, — велел он Штреблю. — И парня бери. Засветло чтобы нам в лагерь поспеть.

Штребль оторопел.

Через полтора часа он со спящим Петером на руках и мешком за плечами входил в ворота лагеря. Его встретил Ёзеф Вебер. Он осторожно взял ребенка и нежно прижал к себе.

— Скоро мы увидим наш Банат, Рудольф. Благодари сына — если бы не этот малыш, тебе бы не скоро удалось попасть домой.

Штребль молчал. Он думал только о том, как бы ему увидеть Тамару. Транспорт уходил завтра в ночь, следовательно, в его распоряжении оставалось больше суток… Он оглянулся на ворота лагеря — они были заперты на засов. Уйти незамеченным было сложно. Да и куда идти?

Он понес Петера во второй корпус. Взбудораженные немки не спали, они готовились к отъезду, что-то зашивали, укладывали в чемоданы, прихорашивались перед маленьким зеркалом, переговариваясь счастливыми голосами. Увидев Петера, маленькая Фрони радостно заулыбалась и сразу же уложила мальчика на свою постель, со всех сторон подоткнув одеялом.

Штребль вышел в пустой темный двор. Было холодно от резкого ветра. Если бы он только знал, где ее найти! Ни расстояние, ни холод не страшили его, но куда он мог пойти, когда ворота лагеря были на запоре? Хотелось выть от безысходности. Оставалась лишь последняя надежда на то, что Тамара завтра сама приедет, чтобы проститься. Не может она не знать, что его увозят… С этой мыслью Штребль пошел спать, но долго лежал с открытыми глазами. Странное дело: он почти не думал о родине, которую должен был скоро увидеть. Он смутно представлял себе, что будет делать там, когда вернется с ребенком на руках и разбитой душой.

Утром Штребль ждал Лаптева. Как только тот прошел в караульное помещение, он побежал за ним.

— Господин начальник лагеря, — понизив голос, словно сидящие здесь вахтеры могли догадаться, о чем он просит, обратился он по-немецки к Лаптеву, — я готов разделить судьбу моих товарищей, которые остаются здесь, в России. Я готов остаться до тех пор, пока это нужно.

Лаптев поглядел на него пристально и ответил тоже по-немецки:

— В этом уже нет нужды. Я не могу больше держать в лагере детей. У вас сын, и вы должны ехать. К тому же так будет лучше, и не только для вас. Вы меня понимаете?

Штребль вздрогнул и густо покраснел. Ему ничего не оставалось, как только повернуться и уйти.

Долгий день казался пыткой. Он прислушивался к каждому стуку за воротами лагеря, к грохоту телеги и топоту копыт; то бежал на второй этаж, откуда из окна видна была дорога, то бросался вниз к воротам, неожиданно решив, что Тамара может прийти с другой стороны. Занятые отъездом люди не замечали, что между ними, как затравленный зверь, мечется человек.

Вечер подступал, Тамары не было.

Спустя два часа радостная толпа интернированных двинулась на станцию. Штребль шел между ними, беспрестанно оглядываясь и вздрагивая.

На станцию пришли уже в темноте. Эшелон подали, и быстро стали грузиться. Передав ребенка Фрони, Штребль бросился в конец платформы, потом обратно. С последним свистком он встал на подножку вагона.

— Спасибо вам за все, господин лейтенант! — срывающимся голосом крикнул он Лаптеву. — А фрейлейн Тамаре скажите, что я ждал ее до последней минуты!

Лаптев виновато улыбнулся и как-то неловко махнул ему рукой.

Поезд набирал скорость. Штребль все еще стоял на ступеньке вагона. Он надеялся, что Тамара может ждать его на первой станции.

Мимо проносились темные кусты, потом начался высокий холодный ельник.

Огни первой станции, а потом второй мелькнули мимо. Поезд шел не останавливаясь. Рудольф тяжело вздохнул и поднялся в вагон. Сев на лавку рядом с Фрони, он отвернулся к темному окну. Послышался только хриплый, чуть слышный стон.

— Тише, сударь, вы разбудите его, — прошептала маленькая Фрони, тихонько покачивая Петера.

И Тамара в эту ночь не спала. Последние дни у нее было особенно тоскливо на душе. Несколько раз она порывалась съездить на Чис, но на ее лошади теперь возили дрова и уголь, а ночи стали темные, пошли дожди, и идти пешком она не решалась.

И все-таки вечером в субботу она легла спать пораньше, чтобы чуть свет уйти домой. Около полуночи Тамару разбудил стук в маленькое оконце. Она отдернула занавеску и еле-еле узнала Сашу Звонова. Рядом темнел силуэт лошади, запряженной в легкий тарантас. Тамара быстро зажгла керосиновый «мигач», полуодетая бросилась в сени и дрожащими руками отодвинула засов.

— Сашок, милый, что случилось, зачем ты ночью?..

— Я за тобой, Томка, — ежась от ночного холодка, как всегда весело, сказал Сашка. — Татьяна Герасимовна послала. Скажи, куда лошадь поставить, а утром поедем.

— Сейчас поедем! — воскликнула Тамара.

— Ей-богу, Томка, с ног валюсь, вторую ночь не спавши. Утром поедем, спешить некуда.

Она молча покорилась, отвела лошадь в стайку и пустила Сашку в свою каморку.

— Что это ты вторую ночь не спишь? — подозрительно спросила она.

— Немцев отправляли. Всю ночь на станции протолклись.

— И моих? — с ужасом спросила Тамара.

— Из твоих только баб да Штребля с ребенком. Мингалеев их повез.

Тамара отвернулась. Ей удалось не заплакать.

— Где мне лечь? — робко спросил Звонов. — Может, в тележке? Я шинелью накроюсь.

— Ложись здесь, — безразлично ответила она.

Сняла со своей койки сенной матрац и бросила на пол. Звонов улегся, положив под голову шинель. Тамара погасила «мигач» и тоже легла, подстелив на голые доски телогрейку. Она отвернулась к стене и лежала молча. Звонов боролся с дремотой.

— Тома, — позвал он через некоторое время, — ты плачешь, что ль?

Тамара тихо всхлипнула. Сашка на коленях подполз к ней и обнял за плечи.

— Милка моя, злая моя, чего же ты ревешь, дурочка? Если мне не скажешь, кому же ты скажешь, глупая?

Тамара повернулась к нему и в первый раз сама обняла его за шею, чувствуя в нем в эту минуту не жениха, а друга.

— Сашка, — сказала она плача, — ты хоть меня жалеешь? Неужели вчера не могли приехать за мной, известить как-нибудь? Я хоть бы простилась… с ними…

— А вот еще беда! — отозвался бесхитростный Сашка. — Да пропади они пропадом! Уехали, и бог с ними. Тебе все поклоны наказывали.

Услышав про поклоны, Тамара заплакала еще горше и опомнилась только тогда, когда Саша уж слишком горячо стал ее целовать.

— Ну тебя! Отстань, Сашок.

Она прогнала его на матрац, легла и постаралась плакать как можно тише. Тамара думала о том, что Рудольф сейчас, конечно, мучится, думая о ней и о том, что она не захотела приехать проститься. Один, наверное, не спит, качает ребенка. От слез у нее болела голова, ломило в висках, в груди щемило. Она не заснула до рассвета, а Сашка сладко посапывал и не слышал, как она плакала.

Рано утром они выехали из Карелина. Было холодно и туманно. В лесу пахло опятами, которые шапками покрывали старые замшелые пни. С дрожащих осин и берез уже начали падать мелкие пожелтевшие листья. Утро было грустным. Тамара правила лошадью, а Звонов досыпал в тарантасе, накрывшись шинелью. Его голова лежала у нее на коленях. На опухшие глаза девушки нет-нет да и снова навертывались слезы, и она поспешно вытирала их. «Хорошо, что он спит и не видит, как я реву», — думала она, поглядывая на спящего Сашу.

На прииск приехали к обеду. За это время Сашка выспался и уже с полдороги начал донимать Тамару ласками. Сперва она защищалась вяло.

— Не видишь, что мне тошно? — сердито и со слезами сказала она, когда он стал очень назойливым. — Неужели ты не можешь подождать? Чего тогда твоя любовь стоит?

Звонов вроде успокоился.

Черепанов со старухой ждали Тамару и Звонова у ворот.

— Проходите, дорогие, садитесь, дорогие, — без конца твердил совсем не похожий на себя Черепанов, и руки его тряслись от волнения.

Черепаниха повалилась Тамаре на грудь и тихо заголосила. «Чего это они? — удивлялась Тамара. — Прошлое лето меня тоже долго дома не было, а они так не встречали». Потом до нее дошло: это они ее замуж отдают! По тому, как смело прошел вперед Сашка, как сел на главное место в углу под образа, Тамара поняла, что у него со стариками это дело уже решенное. Слезы обиды и горечи снова стали душить ее.

31

Лето давно сменилось дождливой осенью. Дождь сыпал нудный, мелкий, холодный. Рано темнело, и из дома не хотелось выходить.

Лаптев в горнице играл с ребятами. Шестимесячную Люську посадили на стол, и вся семья собралась вокруг. Кто хлопал «ладушки», кто делал «козу рогатую», кто мяукал, кто тявкал. Люська улыбалась и пускала слюни.

Татьяна собиралась уже прогнать всех спать, когда на крыльце кто-то завозился и глухо стукнул в дверь. Теща побежала отворять, и в избу вошел высокий офицер в мокрой шинели.

— Михаил Родионович! — удивленно сказал Лаптев, поднимаясь навстречу гостю.

Хромов отряхивал с шинели крупные дождевые капли и, виновато улыбаясь, топтался у порога.

— Незваный гость, говорят, хуже татарина. Пустите переночевать?

— Да пожалуйста! Давай сюда шинель, проходи, садись.

Хромов, похудевший и постаревший, сел к столу, на котором все еще восседала Люська.

— Твоя? Уже? — подмигнув Лаптеву, спросил он. — Не теряешься!

Татьяна унесла Люську и подала самовар. Хромов пил чай жадно.

— Вторую неделю по вагонам мотаюсь. Партию пленных переправлял, устал как черт. Запаршивел даже, извините за подробность. Мимо Чиса проезжал, дай, думаю, загляну, как живут… Вы меня извините…

— Да брось ты! — перебил Лаптев. — Кушай, пожалуйста, и рассказывай, как сам живешь.

Хромов помолчал, продолжая пить чай и жевать лепешку. Татьяна стала укладывать ребят спать. За столом остались только хозяин и гость.

— Ты спрашиваешь, как живу? Погано живу, прямо сказать — ни к черту! Осточертело все, морды эти фашистские больше видеть не могу! Одни эсэсовцы, как на подбор! С ними не то что воспитательной работой заниматься, а придушить их хочется. А посмотрел бы, как их кормят! Твоим интернированным того и понюхать не дадут, что мои жрут. А все равно недовольные. Наглые дьяволы!

— Да ты поспокойнее, — посоветовал Лаптев, заметив, что у Хромова уже дергается щека.

— Не могу я поспокойнее-то… Рад бы. Место у нас там глухое, народу почти нет, даже поговорить путем не с кем. Веришь, сатанеть начинаю от тоски.

— Ты смотри на все это как на дело временное, — сочувственно отозвался Лаптев.

— Ну а демобилизуют, тоже не слаще будет. Какая мне на гражданке цена? Пятьсот рублей в зубы, аккурат на три буханки хлеба хватит. Ни специальности у меня хорошей, ни грамотности.

— То и другое приобрести не поздно.

— Да приобретешь! — Хромов махнул рукой. — Тебе хорошо рассуждать, когда у тебя институт за плечами, а я в армию из чернорабочих попал. Сейчас я все-таки офицер, звание у меня, положение, а демобилизуют — кто я есть? Пришей кобыле хвост, вот кто.

— Ты, я вижу, устал, — Лаптев поднялся. — Ложись, вон жена тебе постелила.

— Спасибо, — хмуро улыбнувшись, поблагодарил Хромов. — Потревожил я вас… — и, заметив, что Лаптев хочет уйти в соседнюю комнату, попросил: — Погоди, посиди со мной маленько. Мне еще сказать хочется…

Лаптев снова сел за стол.

— У тебя, я смотрю, и в семье-то все идет как-то по-другому… А у меня, брат, ерунда. Прошлой осенью черт мою бабу принес. И как она, сука, адрес узнала, прах ее побери?

— Постой, — оборвал его Лаптев, — как же ты это о жене?

— А! — опять махнул рукой Хромов. — Одним словом, отвык я от нее, и вовсе она мне не нужна была. Однако ж, раз приехала, деваться некуда. Стали жить. Что ни день — ругаемся…

— Почему же? Характер, что ли, у нее плохой?

— Да нет… — Хромов замялся. — Но баба она, пойми, темная, одно слово, колхозница.

— Ты и сам не велик граф.

— Граф не граф, а все ж не ей чета. Пол-Европы прошел, кое-чего повидал. После тамошних баб наших криволапых не захочешь! Женился я еще пацаном, сдуру, спьяну. Теперь бы я с такой и рядом не сел.

Лаптеву хотелось прервать этот разговор, рассердиться, уйти, но он терпел, потому что Хромов был сегодня его гость. Чтобы хоть немного сгладить неловкость, понизив голос, сказал:

— А мы с женой в общем ладим. С образованием у нее тоже не очень, но она женщина умная. Дел у нас обоих много, ругаться некогда. С работы придем, она — про свои дрова, я — про своих немцев. И с детишками нужно заняться. Так что на ругань времени абсолютно не остается.

— Была бы охота ругаться — время всегда найдешь. Погоди, ты вот дальше послушай… Зиму мы прожили, к лету, извольте радоваться, ребенок завякал. Баба хворает, лежит как колода, девчонка орет, везде грязь, тряпки, пеленки. Веришь, до чего я дошел: сам пеленки эти стирал!

— Что ж тут такого?

— Не хватило моего терпения, — не слушая никаких возражений, продолжал Хромов, — проводил я ее обратно к матери в деревню, вместе с ребенком. Поругались мы с ней, ну и уехала она. Туда ей и дорога! Девчонку немного жаль, привык я к ней за два месяца…

— Что-то не пойму я тебя, Михаил Родионович, — вздохнув, сказал Лаптев, — жалуешься, что одиноко тебе, тоскливо, а жену обидел, выгнал. Прямо не верится, что нет вокруг тебя хороших людей и не с кем душу отвести. Если так разобраться, то и наш Чис — не столица и не областной центр. А ведь живем, и неплохо… — не найдя, что бы еще сказать, он встал из-за стола, потрепал Хромова по плечу, пытаясь как-то смягчить свои слова, и пошел спать.

Утром продолжал идти дождь. Татьяна Герасимовна послала Аркашку на конный двор за лошадью, чтобы свезти бывшего мужнина начальника на станцию. Повез его Лаптев сам.

— Ну, а ты куда, когда лагерь совсем расформируют? — спросил Хромов.

— Дело всегда найдется. Я ведь учитель. В школу пойду ребят учить. О чине и звании не пожалею, если воевать еще придется, они при мне останутся.

— Я вчера о наших не спросил. Как они?

— Звонов недавно на Тамаре Черепановой женился. Помнишь ее? Петухов после операции поправился, сейчас в Берлине. Салават все по солдаткам ходит. Ну, а я… как видишь.

На станции Хромов протянул Лаптеву свою жесткую большую руку.

— Прощай, Лаптев! Я все-таки тебя люблю… С тобой бы я работал. Может, когда демобилизуемся, мне местечко какое-нибудь около тебя будет? Я ведь работать могу.

Лаптев ничего ему не обещал, но простились они по-хорошему. Хромов обнял его за плечи и слегка прижал к себе.

— Я еще приеду! Можно, комбат? — крикнул он, когда поезд тронулся.

Лаптев помахал ему рукой и вздохнул с облегчением. После свадьбы Тамару срочно провожали в Свердловск. Она держала экзамен на заочное отделение лесотехнического института. Черепаниха, собирая ее в дорогу, все качала головой:

— Охота тебе от молодого мужа уезжать? Осталась бы, Томочка. Там и намаешься, и голодом насидишься. Ни молочка, ни картошечки…

— Хватит вам ныть! — хмуро отозвалась Тамара. — Надоело даже. Саша ничего не говорит, а вы пристаете. И так из-за вас только на заочное поступаю.

— Оставь, — тихо приказал жене Черепанов.

Тамара не слушала, о чем дальше говорили старики. Она думала лишь о том, успеет ли сегодня сбегать в старую лесосеку. Ей так хотелось побывать там, где работал Руди, пройтись по той дороге, по которой они шли вместе в последний раз! Она боялась, что кто-нибудь догадается, куда она собралась, поэтому не стала просить лошадь и отправилась пешком.

Стояло яркое бабье лето, пришедшее вновь на смену дождям. Тамара быстро шла по желтым, влажным от росы листьям — они грустно поскрипывали под ее сапогами. Гроздья яркой, уже тронутой морозом рябины тяжело свисали с тонких веток. Среди побуревшей травы проглядывали красные сморщенные ягоды брусники. Лес был почти гол и совсем не радовал глаз.

Тамара, словно надеясь на невозможное, почти бежала к тому месту, где обычно ждал ее Рудольф. Густые летом кусты шиповника и жимолости тоже сейчас были голы, шиповник угрожал колючками, а его коричневые ягоды осыпались.

Почти все дрова из старой лесосеки уже вывезли, кругом торчали только пенечки да громоздились груды несожженных сучьев. Дверь барака заколотили крест-накрест досками. Тамара заглянула в окно: там, где когда-то спал Штребль, стоял голый деревянный топчан. Она вздохнула, стерла ладонями слезы с лица и прямо от барака стала спускаться в низину, где раньше рос стройный березняк, а теперь белели ровные сиротливые пеньки. Несколько пощаженных топором тонких молодых березок качались от легкого ветра.

На одной из них она нашла свое имя, нацарапанное латинскими буквами, и тогда заплакала навзрыд, как плачут от обиды дети. Опомнившись, испуганно посмотрела вокруг, но все было тихо. Перочинным ножиком осторожно вырезала кусочек бересты со своим именем и спрятала за пазуху. Уходить не хотелось. Тамара села на поваленное дерево и просидела так до тех пор, пока не почувствовала, что ей холодно.

На горе вдруг зафырчала машина. Тамара кинулась туда и увидела Ландхарта, который укладывал на машину дрова. Он узнал ее и поклонился.

— Я забираю последние дрова, — по-немецки сказал он. — Очень рад, что смогу подвезти вас домой.

Тамара кивнула и сразу забралась в кабину — ей было как-то неловко, словно этот красивый суровый немец мог догадаться, зачем она сюда пришла. Ландхарт аккуратно уложил дрова, сел рядом с ней в кабину и завел мотор. Машина плавно стронулась с места и медленно покатилась по лесной дороге. Немец молчал, у него было такое бледное и печальное лицо, что Тамаре стало его сейчас невыносимо жалко.

— Вам плохо в лагере? — тихо спросила она.

Ландхарт ответил не сразу.

— В лагере не может быть хорошо, фрейлейн. Но главное — у меня дома маленькая дочь…

— Вы скоро все поедете домой… я знаю, мне муж сказал… — Тамара запнулась, вспомнив, что Сашка велел никому не говорить об этом.

Лицо Ландхарта преобразилось. Глаза засветились, губы расплылись в улыбке.

— Благодарю вас, фрейлейн! Вы не можете представить, как я мечтаю о доме!

Сделавшись вдруг необычайно оживленным, Ландхарт прибавил газу и откровенно признался:

— Многие из нас, кого обошли при последней отправке, сильно пали духом. Ведь уже скоро два года, как мы из дома. И все время мучит неизвестность: сколько еще ждать? Неужели русские не могут нам прямо сказать, когда нас отпустят?

— Это не от Лаптева зависит, — ответила Тамара.

— Я понимаю… Он очень хороший человек, наш хауптман… Таких людей мало, нам просто повезло…

— Ну почему? У нас очень много хороших людей, — убежденно возразила она.

— Вы еще молоды, фрейлейн, — грустно усмехнулся Ландхарт и, видимо не желая вдаваться в эту тему, весело сказал: — Неужели я скоро увижу мою дочь? Даже не верится! Какое счастье! — и неожиданно для самого себя разоткровенничался: — Фрейлейн Тамара, поймите, моя дочь — это все, что у меня есть в жизни. С женой мы, к сожалению, люди разные. Она — дочь владельца фабрики, а я — лишь инженер. Мой тесть очень богатый румын, если бы он захотел, то вполне бы мог спасти меня от плена. Но он не захотел…

— Теперь у вашего тестя, наверное, уже нету фабрики, — заметила Тамара.

— Это в общем-то дела не меняет. Главное, чтобы мне удалось вернуть моего ребенка. Если бы вы знали, какая у меня умненькая и хорошенькая дочь!

Ландхарт волновался, но крепко сжимал баранку. Машина быстро катилась по усыпанной листьями дороге.

— У меня к вам просьба, — наконец решилась Тамара.

— Пожалуйста, фрейлейн.

— Вы, кажется, из Решицы? Когда вернетесь домой, найдите Штребля. Скажите ему, что я… шлю привет и… желаю счастья… — еле выговорила она, и щеки ее стали пунцовыми.

— Да, фрейлейн, я найду его, — просто ответил Ландхарт.

Машина переехала через Сухой Лог. Тамара невольно взглянула на высокий его берег, туда, где были немецкие могилы.

К вечеру захолодало. И вдруг полетели мелкие колючие снежинки.

Письмо, все заклеенное иностранными почтовыми марками и испещренное пометками военной цензуры, пришло на Чис весной сорок седьмого года.

Тамары дома не было. Она сдавала весенние зачеты. Саша повертел конверт в руках, потом решил распечатать. Письмо было написано по-немецки, и, ничего не поняв, он только вздохнул, вложил его обратно в конверт и спрятал в комод.

Тамара вернулась через две недели, уставшая, но ужасно счастливая: сдала все зачеты. Она несколько раз подряд поцеловала Сашу и радовалась как девчонка.

О письме Саша вспомнил только на следующий день к вечеру. Он протянул жене конверт, а она вдруг перепугалась, побледнела.

— От кого это? — спросил Саша, заглядывая ей через плечо.

— От Штребля, — чуть слышно ответила она.

«Здравствуйте, фрейлейн Тамара! — писал Рудольф. — Больше месяца прошло с тех пор, как мы вернулись на родину, а я все никак не могу привыкнуть к тому, что я дома. Все время вижу во сне наш лагерь, лес, снега, большой мост через реку, где мы простились с Вами. Мне бы очень хотелось знать, как Вы живете, но это вряд ли возможно. О себе написать почти нечего. В моей жизни не происходит ничего интересного и, видимо, уже никогда не произойдет. Я как старик, у которого есть только одни воспоминания. Мое сердце навсегда осталось в России.

Живу, как и прежде, в доме у моей сестры, она иногда помогает мне с Петером. Теперь я даже рад, что у меня есть сын, не так одиноко. Когда он подрастет, я расскажу ему о моей жизни в России, может быть, ему будет интересно, ведь он там родился.

В письме трудно выразить все, о чем хочется сказать, но я уверен — Вы все поймете. Будьте счастливы, фрейлейн Тамара! Я Вас никогда не забуду.

Ваш Рудольф Штребль».

— Что он пишет-то? — зевая, поинтересовался Саша.

Тамара не ответила — она плакала.

1961–1962

Примечания

1

Лагерная линейка.

2

Не печалься, Руди!.. (нем.).

3

Я не могу вытащить ногу (нем.).

4

Славный малыш (нем.).

Content

Ирина Велембовская
Немцы

О романе «Немцы» и его авторе Предисловие ко второму изданию

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Примечания