Игорь Бер

Три года октября

Глава 1

Старые Вязы

1

Моё имя Алексей Родионов. Моя жизнь была ничем не примечательной, до тех пор, пока я не переехал в посёлок под названием Старые Вязы. Именно об этой части своей жизни, я хочу поведать вам. И с вашего позволения, начну по порядку.

Со своей будущей женой я познакомился на первом курсе медучилища. Она мне сразу приглянулась. Мои попытки ухаживания увенчались успехом спустя год. На тот момент я считал себя самым счастливым человеком в мире, а потому уверенность в собственных силах была безграничной. И не удивительно, ведь она была очень красивой девушкой, вокруг которой хороводили многочисленные кавалеры. Для закрепления успехов на любовном фронте, я предложил ей руку и сердце. И она ответила согласием.

Вскоре она оказалась в интересном положении. Девочку мы назвали Лерой. И наша семья, состоящая из трёх человек, просуществовала всего пять лет. Счастливых, в большинстве своём, пять лет, пока мы не подали на развод. Нам не удалось продраться сквозь тернии бытовых проблем, оставаясь единым целым. Постепенно мы начали отдаляться друг от друга, и даже маленькая дочка не смогла стать причиной для сохранения семьи. Мы расстались практически без скандалов и взаимных обвинений, и на том спасибо. Суд, как обычно происходит в схожих ситуациях, постановил, что Лера останется жить с матерью, а я смогу навещать её два раза в неделю. Самым сложным оказалось не пройти через всю эту бюрократическую машину, и даже не общение с женой на личные темы в присутствии адвокатов, а разговор с дочкой и попытка объяснить ей, что нам придётся видеться реже.

Квартиру я оставил бывшей жене, не претендуя на вторую половину. А ещё мне пришлось уволиться с должности терапевта в больнице, в которой я работал после меда, а все потому, что здесь же работала и моя бывшая. Встречаться почти в каждый день в коридорах, у регистратуры или же в столовой во время обеда, не хотелось ни мне, ни ей. Взвесив все за и против и придя к выводу, что нам двоим будет тесно в одном городе, я решил поменять радикально свою жизнь. Изменения заключались в том, чтобы переехать в провинцию, где была нехватка молодых специалистов в медицинской сфере, преимущественно туда, где государство гарантировало бесплатное жилье и подъёмные. Такое место нашлось в сотнях километров от моего родного города. Путь туда занимал около десяти часов на поезде.

И вот, первого октября, собрав почти все свои вещи в две большие сумки, я купил билет в сторону посёлка Старые Вязы. Не буду описывать долго весь путь: как и чем пахло в вагоне, с кем я сидел рядом и какие пейзажи мелькали за окном в тумане. Для рассказываемой истории это не имеет никакого маломальского значения. Скажу только, что за эти часы я успел несколько раз передумать и столько же заверить себя в правильности своего решения.

Перрон в поселении был старым, грязным и пустынным. Стоит отметить, что я один вышел из вагона. А потому, когда поезд тронулся, забирая с собой клочки тумана, я остался единственной живой душой во всей округе, так как само поселение, а с ним и старовязовцы, находились практически в километре севернее, прячась за густыми кустарниками и деревьями, что росли по обе стороны железных путей.

Когда щебень, наконец, сменился потрескавшимся асфальтом, мои руки ныли от боли, и я проклинал себя, что взял обе сумки, а не простой рюкзак с самым необходимым. А все потому, что был уверен в отсутствии в Старых Вязах магазинов одежды, за исключением комиссионок. А носить за кем-то протёртые в промежности панталоны и пропитанные потом в области подмышек рубашки не было желания.

Первым жителем поселения, которого я встретил на улице, был побитый жизнью и жестокими подростками кот. Он глянул на меня единственным слезящимся глазом и протяжно мяукнул.

— Ну, привет, приятель. Как добраться до сельской больницы не подскажешь?

Что и следовало ожидать, кот ничего не ответил, скрывшись в высокой неухоженной траве, в которой наверняка водились клещи.

— Что же, пойду поищу кого-то более сговорчивого.

Таковым оказался пожилой мужчина в старой застиранной одежде. Он вышел ко мне навстречу из трёхэтажного здания, на стене которого, словно родимое пятно, расплывалось жёлто-коричневое пятно, формой напоминающий африканский континент. Мужчина успел позвать какого-то «Тимофея» (изначально, признаюсь, я решил, что так звали его собутыльника) прежде чем запнулся, увидев перед собой незнакомца.

— Приветствую Вас, тов…сударь.

Мужчина осёкся, поняв, что в наше время, особенно со стороны молодёжи, было чуждым приветствие «товарищ».

— Добрый день, — выдохнул я, опустив поклажу на край пыльного бордюра. Пусть мне не хотелось пачкать сумки, я уже не мог их держать в руках. — Не подскажите, где здесь больница?

— С вами или с кем-то из ваших близких произошло несчастье? — не на шутку взволновался старик.

— Нет, — поспешил я его успокоить. — Со мной и моими близкими все хорошо. Я — ваш новый врач.

— О! — искренне восхитился местный житель. — В таком случае, я вдвойне рад нашему знакомству. Люди вашей профессии достойны уважения и почитания. В Старых Вязах есть немало жителей, которым требуются услуги хорошего врача.

— На первый взгляд он выглядит пустынным и малолюдным.

— Возможно. Но нас больше, чем вам может показаться. В шестидесятых годах здесь велись массовые стройки, в попытке превратить деревеньку в настоящий районный центр. Поэтому кругом немало многоэтажных жилых зданий, развлекательных учреждений — большая часть которых давно закрылись и пустуют — и даже есть парковая аллея,…заросшая, правда. Большая часть местных жителей — это остатки тех самых строителей, которые поднимали стены несостоявшегося городка. В том числе и ваш покорный слуга. Я как раз участвовал в строительстве больничного корпуса, который находится в двухстах шагах севернее. Если приглядитесь, то увидите крышу вон за теми двумя деревьями.

Я кивнул в знак благодарности, после чего мужчина подошёл ко мне ближе, слегка наклонившись вперёд, словно желая поделиться государственной тайной:

— Но, мой вам совет: не рассказывайте пока никому, кто вы и зачем приехали в наш посёлок.

— Это почему, позвольте спросить?

— Видите ли, в наших краях редко встречаются новые лица, а потому интерес к вашей персоне будет огромным. Но, стоит всем узнать, что вы — новый врач, тогда вам просто прохода не дадут. В посёлке живут в основном старики, как и я, а потому любимая наша темя — разные болячки и лекарства от них. Я же хочу сберечь ваше время, потому как вскоре его будет явно не хватать.

— Спасибо за совет…. — я протянул ему свою руку.

— Боже, где мои манеры, — старовязовец хлопнул себя по лбу, после чего пожал её обеими руками. Ладони у него были костлявыми и очень сухими. — Федор. Федор Дмитрич Пахомов.

— А меня Алексеем зовут. Фамилия Родионов.

— А по батюшке как вас величать? — старик, отпустил мою ладонь. Его глаза блестели добротой, а губ касалась добродушная улыбка. Федор Пахомов определенно мне понравился. Интеллигентный и тактичный — таких людей редко встретишь в наши дни. А может их и не так мало, просто выглядят они все как заядлые пропойцы. Позже я узнал, что он вовсе не был приверженцем злых привычек. Ни за курением, нм за распитием алкогольных напитков пожилой человек не был замечен ни до моего приезда, ни, тем более, после моего отбытия.

— Папу моего Дмитрием звали, как и вашего.

— Тёзки по батюшкам, значит. Ну, что ж не стану вас больше задерживать, Алексей Дмитрич. Рад был стать первым жителем посёлка Старые Вязы, с кем вам удалось познакомиться.

— Не совсем так, вас немного опередили.

— Вот как, — расстроено вымолвил Федор Пахомов. — И кто ж опередил меня, позвольте полюбопытствовать?

— Кот. Рыжеватый. С одним глазом.

— Тимошка, что ли?

— Не знаю, он не представился.

— А я его со вчерашнего дня ищу. Пройдоха не вернулся домой ночевать. Подскажите, пожалуйста, где вы его встретили.

— Буквально в тридцати шагах отсюда…, — я повернулся, чтоб указать в нужном направлении, как вдруг кот сам вышел из густой травы и пружинистым бегом, побежал в нашу сторону, жалобно мяукнув, заметив хозяина.

— Тимофей! — пожилой мужчина присел на корточки и вытянул вперёд руки. Кот послушно подошёл к нему и, заурчал, стоило его телу прижаться к грубому ворсу свитера из овечьей шерсти. — Вот ты разбойник. Пойдём скорее домой, я тебя молочком угощу.

Кот повернул голову в мою сторону и уставился на меня своим единственным глазом, словно зовя в гости на чашку молока. Я, молча поблагодарив его, отказался от приглашения.

— Спасибо, что помогли найти кота. Он — единственное, что у меня осталось от прежней жизни.

Я не знал, что скрывалось за этими словами, но понимал, что в истории жизни Федора Пахомова было немало чёрных полос, о которых не расскажешь первому встречному.

— Я, собственно, мало чем помог.

— Отнюдь, у вас светлая аура, а коты это чуют. Поэтому, Тимошка и вышел из своего укрытия. Будь вы плохим человеком, он продолжил прятаться в траве.

Я не стал спорить. Его слова были приятны моему слуху.

— Хорошего вам дня, Федор Дмитриевич. И вашему коту также.

Старик кивнул в знак благодарности, после чего зашагал обратно в сторону подъезда дома, нежно поглаживая кота по голове.

Держа в уме советы старика, я направился в сторону здания, чья крыша выглядывала из-за деревьев. Но, общаться мне больше не пришлось, потому как местные жители — в основном старики — глядели на меня с настороженностью и редко кто отвечал робким кивком на моё приветствие. Даже говорящие на повышенных тонах пьяницы, что стояли у дверей магазина с потрепанной вывеской «Продукты. Фрукты. Напитки», умолкли при виде меня, возобновив интеллектуальные споры, стоило мне выйти из поля зрения.

Я, не сбавляя шаг, приближался к больнице, которую уже видел целиком, а не только крышу. Сумки все еще тяготили меня, вызывая боль в моих руках и усталость в спине. Именно они были главной причиной столь откровенной настороженности со стороны сельчан. Видимо, решили, что я — свидетель религиозного культа, и вот-вот начну доставать из баулов буклеты, в попытке обратить «безбожников» в свою веру.

Добравшись, наконец, до здания больницы, над входом которой виднелся силуэт головы Владимира Ильича, я вошёл внутрь. Самого бронзового лица вождя пролетариата, глядящего в светлое будущее, не было, но его призрак все еще жил в этих краях. Попав в холодное помещение, я оглядел с нескрываемым удивлением несколько десятков хмурых физиономий, которые с раннего утра заняли очередь на приём к врачу. Пахомов оказался прав: Старые Вязы были далеко не пустынным селением, как могло показаться, хоть и состояли в основном из пожилых людей.

Приветливо улыбаясь я прошёл мимо ждущих пациентов, — в основном это были женщины, — направившись к регистратуре, которую занимала маленькая худосочная старушка с белыми, как лунь волосами. Глаза ее прятались за очками с толстыми линзами на пять диоптрий. В этот момент она очень мило беседовала с другой старушкой, её голос был тихим и при этом дрожал как при скачке на своенравном жеребце.

— Сссергей Ссстепанович, сссчитает, что это проссстое недомммогание, милая моя. Тттебе нужно ббберечь сссебя и вввсе…

— Здравствуйте, — перебил я беседу пожилых дам. — Не подскажете, как мне найти…

Я не успел договорить, как меня тоже перебили.

— Вас здесь не стояло!

Я обернулся, чтобы столкнуться лицом к лицу с сурового вида дамой лет шестидесяти. Видимо с учительницей старших классов. Она как раз была следующей в очереди на регистрацию, прежде чем я посмел пройти без спроса.

— Мне только спросить, — выпалил я, не сразу поняв, что стал и вовсе похожим на наиболее презираемый вид людей — пациента-интересующегося.

— Ишь ты какой! Спросить только он собрался. Да ещё со своими сумками лезешь напролом. Ни проехать, ни пройти. Не хватало, что приезжий, так ещё и хам! Надо записаться к врачу? Тогда жди своей очереди! А раз спросить только, тогда поезжай в свою Москву, и там спрашивай!

Я не москвич, хотелось мне ответить, но решил, что это не возымеет положительного эффекта.

— Правильно, Тамара Валерьевна, — подхватил старичок в панамке, опирающийся на самодельную кривую трость. Лет ему было под восемьдесят. Пальцы были жёлтыми от никотина. — Нахалов надо ставить на место. И кто знает, что у него в этих сумках? Вдруг что-то взрывоопасное.

— Террорист! — тут же взвизгнула другая дама, прикрыв ладонями рот, а следом раздались два крика.

— Я не террорист! — повысил я голос, пытаясь успокоить разрастающуюся панику. — Вам следует поменьше смотреть вечерних новостей. — «Это я вам, как врач говорю», про себя добавил я. — И даже не пациент. Мне просто нужно увидеться с главным врачом.

— Сссергей Сссстепанович зззанят, — протарахтела бабушка с регистратуры. — Он пппринимает пппациентов. Он не ммможет удделить всссем вввниманнние ррразом. Жжждите сссвоей очереди. — При каждом слове её голос становился все более непреклонным и более дребезжащим.

Поняв, что я одинок в этом крестовом походе стариков, я отошёл в сторону, опустил сумки на пол. Прижав их к стенке, я занял очередь за стариком в панамке. Передо мной было семь человек. Старушка-регистратор была настолько медлительна, насколько это было только возможно, а потому моя очередь дошла только спустя полчаса. За это время, старичок передо мной раз десять оборачивался и поглядывал на меня, то недоброжелательно, то с опаской. Пару раз он хлопал ладонями по карманам своих брюк и жилета. Опасался, что я мог незаметно украсть у него пачку сигарет, либо СНИЛС.

— Что вввам угодно? — спросила старушка, когда я вновь оказался перед стойкой регистратуры. Она, так и не сменив гнев на милость, сурово глядела на меня через толстые линзы, слегка тряся головой.

— Мне нужен главврач, — со вздохом ответил я. — Я могу его видеть?

— Ммможете, сссразу, как тттолько дддойдёт ввваша очередь.

— Опять очередь? И какой я по счёту в этом ряду?

— Я вввам не учитель ммматематики, милый мой. Хххотите, сссами сссчитайте. Вввсе те люди, что ссстоят вдоль кккоридора запписаны ккк нему на ппприём.

— Но здесь пятнадцать человек! — воскликнул я.

— И что? Вы мммолоды, и у вввас мммного вввремени, а ссстарики ждать не мммогут. К тому же не фффакт что пппятнадцать.

— Это как понимать?

— Очень пппросто, есть пппациенты, кккоторые пппроходят по записи, есть те, кккоторым ммможет пппонадобиться сссрочная ввврачебная пппомощь. Если вам ппповезёт, — «А я надеюсь, что не повезёт», читалось в её глазах, — тттогда тттаких бббудет не бббольше тттрёх. Гипппертоники и диабббетики пппринимаются вне очччереди.

Я смирено развернулся и направился к своим сумкам. Прислонившись спиной к стенке, я принялся ждать.

И ждать мне пришлось почти три часа. Как оказалось, главврач в Старых Вязах был также единственным терапевтом на близлежащие три селения, а потому поток пациентов к нему тянулся немалый. Я даже повёл плечами, представив, что вскоре все эти люди будут ходить ко мне за диагнозом. И чтобы хоть как-то скоротать время ожидания, принялся эти самые диагнозы составлять тем, кто более-менее внятно рассказывал собеседнику о своих симптомах.

— Как самочувствие, Кларочка?

— Да вот, все чаще чувствую слабость во всем теле, не успею проснуться как уже уставшая. Часто голова болит и кружиться. А ещё, ноги и руки мёрзнут даже на солнце.

«У тебя, тётя Клара, к тому же явная бледность. А в совокупности с остальными отклонениями, могу с уверенностью заявить, что у тебя анемия. Тебе стоит сделать анализ крови на определение цвета, формы и размера эритроцитов. В качестве лечения нужно есть продукты богатые железом, фолиевой кислотой и витаминами В-12 и С. Следующий!»

— Уже и не знаю, что делать. Все время хочется в туалет. А ещё боль внизу живота ноет и ноет. Не хватало мне аллергии на цветы, так тут ещё и это… Все, не могу больше терпеть, Ленок. Я в уборную, а ты придержи моё место.

«Так, пациентка страдает не только болями в зоне мочевого канала, а также от аллергии, которая, собственно, и могла стать причиной цистита. Стоит сделать общий анализ мочи, УЗИ брюшной полости, почек и мочевого пузыря, цистоскопию, бактериологическое исследование. Принимайте препараты от цистита — тот же Бисептол, — пейте клюквенный сок, не ходите по холодному полу босиком и вообще, соблюдайте постельный режим. Не стоит благодарностей, а также конфет и коньяков, я просто делаю свою работу. Следующий!»

— Ты чего чешешься? Блохи чё ль?

— У тебя самого блохи, Григорич. И псина твоя от тебя их подцепила!

— Да ладно, разобиделся он тут. Уж и пошутить нельзя.

— Шутки у тебя дурацкие. Не блохи у меня, а вот чё.

— Батюшки! Крапиву голыми руками рвал для щей и салата?

— Если бы. Не люблю крапиву ни в каком виде. В отличие от грибов. Кстати, я вчера жареных грибочков приготовил. Ай да ко мне после этого. Рюмашку дерябнем, грибочками закусим.

— Прекрасное предложение, Иннокентич.

«Не советую. Именно грибочки могли стать причиной возникновения крапивницы».

Пока главврач принимал одного пациента, я успел поставить диагноз трём жителям.

Спустя три мучительных часа я всё-таки услышал своё имя. При этом старушка с регистратуры произнесла его с таким выражением лица, словно это было самое скверное ругательство, какое только можно представить. В тот день я нажил себя чуть ли не самого злейшего врага.

— Сссумки оставьте ззздесь!

— Вы за ними присмотрите?

— Ещё чччего! Это в мммои обббязанности не вввходит.

— До тех пор, пока в вашей больнице нет камер хранения или же охранника, обязанность следить за вещами пациентов и посетителей лечебного учреждения возлагается на работника регистратуры. А потому, будьте любезны, чтобы мои сумки, — а также их содержимое — остались в целости и сохранности до моего возвращения.

Поставив заносчивую старушку на место, я, довольный собой, направился в кабинет главврача. Была ли правда в моих словах? Я сам понятие не имел. Да это было и не важно, главное я знал, теперь мои вещи никто не растащит.

Постучав в дверь с табличкой «Селин Сергей Степанович. Главврач» и услышав бодрое: «Войдите!», я вошёл.

Приемный кабинет был небольшим, но солнечным. С огромным окном с видом на неухоженную площадь. За столом сидел человек плотного телосложения, черноволосый, коротко стриженный, с густой бородой. Его халат был ослепительно белым, а под ним скрывалась синяя рубашка и чёрный широкий галстук, плотно сжимающий толстую шею владельца.

— Добрый день, — настороженно произнёс главврач, увидев перед собой незнакомое лицо.

— Здравствуйте, моё имя Алексей Родионов. Я по поводу работы.

— Работы? — переспросил главврач. В его глазах все ещё можно было прочесть непонимание. Но, прежде чем я успел обескуражено что-то объяснить, он мигом переменился в лице. — Аааа! — Селин встал из-за стола и пожал мою ладонь двумя руками. — Я даже перестал надеяться, что министерство, наконец, найдёт желающего поработать в нашем захолустье. Вы не представляете, как мы вас долго ждали. Извините, что с места в карьер, но когда вы сможете преступить к непосредственным обязанностям?

— Да хоть сейчас. Только позвольте где-то переодеться и складировать сумки.

— Сумки?

— Да, с вещами. Я оставил их за дверью. Их сторожит очень милая старушка с регистратуры.

— А, Мада. Она всем кажется милой на первый взгляд, пока не узнать её поближе, — усмехнулся главврач. — Человек она ответственный, но, палец в рок не клади.

— Странное у неё имя. «Мада».

— Так это и не имя вовсе. Мада — прозвище. — И уже шёпотом. — Только не вздумайте её так назвать в лицо. Наживёте себе врага. Лучше обращаться к ней — Магдалина Алексеевна Калинкина.

— Ага, выходит это сокращение от ее настоящего имени.

— И да, и нет. Это скорее аллюзия на «Мадагаскар». Знаете, такой мультфильм, забугорный? «Плохая киса!».

Я припомнил, и тут же все стало на свои места. Магдалина «Мада» Алексеевна и вправду напоминала старушку из упомянутого мультфильма.

— Ну да ладно, как уже упомянул, я очень рад вашему приезду. Не хочу пугать, но работы в Старых Вязах для вас будет предостаточно. Зачастую придётся и перерабатывать.

— Меня это не пугает. Скажу честно, я даже привык работать допоздна. Людей в приёмной много, но я уверен, что смогу принять их всех, к тому же останется время и для чашечки кофе.

— В приёмной? — опять непонимающе произнёс главврач, и вновь его лицо осенилось пониманием спустя мгновение. — Ах, я же вам не сказал, чем именно вы будете заниматься.

— А разве не терапией? — уже я перестал что-либо понимать.

— Терапией, дорогой друг, в этом посёлке пока есть кому заниматься. Я хоть и главврач, но ещё и терапевт. Не люблю хвастаться, но очень даже хороший терапевт. С двадцатилетним стажем. — Он положил ладонь мне между лопаток и подтолкнул к столу, предлагая занять свободный стул. — В Старых Вязах не хватает специалистов немного иного профиля.

— И какого же?

— Патологоанатомов.

— Патологоанатомов?

— Да, патологоанатомов.

— Простите, это какое-то недоразумение. Я никогда этим не занимался. В университете, разве что присутствовал…

— Не волнуйтесь вы так, — попытался меня успокоить главврач, хотя его слова меня скорее взбесили. — От вас никто и не требует широких познаний в этой области медицины, достаточно общих. К тому же у вас будет наставник.

— Сергей Степанович, я первоклассный специалист, могу даже показать вам свои рекомендации с прошлого места работы. Меня не хотели отпускать, но я все же решился на столь рискованный шаг. Я покинул родные места и зону комфорта, пересек длинное расстояние, ради чего? Вскрывать трупы?!

— Профессии каждые нужны, профессии каждые важны, — чуть ли не пропел главврач, и, слава Богу, что не пропел, иначе я бы накинулся на него с кулаками. — Патологоанатом, друг мой, очень важная личность для Старых Вязов. Население у нас пожилое, ведущее мало здоровый образ жизни, а потому не проходит и дня, чтобы кто-то не отправился в гости к Богу. — Ну, тут он немного преувеличил, как мне стало известно позже, в Старых Вязах люди и вправду частенько умирали, но происходило это не чаще чем раз-два в месяц, а то и реже. — И нам, впрочем, как и всем жителям земли, нужен свой Аид, который проведёт каждого, рано или поздно, по тёмному тоннелю к свету.

— Ваши лирические отступления никак не переубедят меня остаться здесь. Либо я буду терапевтом, или же: кардиологом, пульмонологом, неврологом, педиатром, — либо я собираю вещи и уезжаю немедленно.

Я даже встал со стула, готовый покинуть кабинет, а потому главврач тут же поспешил посадить меня обратно, слегка надавив ладонями на мои плечи.

— Тише-тише, ну что вы так взбеленились. Чем вам мертвецы не угодили? Я, если хотите знать, наоборот, с пониманием и смирением отношусь к данной части нашей жизни. Все там будем.

«Вот и проваливай сам в подвал препарировать трупы!» чуть ли не вскрикнул я вслух. Конечно, теперь я понимаю, что вёл себя немного некомпетентно, ведь патологоанатом такой же врач, чьи обязанности куда вариативные тех, что первыми приходят на ум. И всё же могу найти оправдания своему негодованию. Не каждый сможет сохранять самообладание, когда тебе в ресторане приносят «гороховый суп», хотя ты заказывал «черепаховый» по той же цене.

— Я вам не рассказал самого важного. Давайте я опишу вначале все прилагаемые вам льготы за согласие остаться в Старых Дубах, а потом вы дадите своё окончательное решение. Ну, так как?

Мои эмоции начали утихать, и я дал главврачу шанс меня переубедить. Не для того я ехал в столь далёкий посёлок, чтобы тут же его покинуть.

— Я вас слушаю.

— Прекрасно. — Селин вернулся в своё рабочее кресло, сплетя пальцы рук. — Первый плюс — заработная плата. Врачи патологоанатомы в нашей стране получают сущий мизер, не стану скрывать. Да вы и сами знаете. Но, у нас, благодаря в том числе моим стараниям, люди данной специальности практически сравнялись с коллегами из Магадана и Камчатки. У нас вы будете получать пятьдесят тысяч рублей в месяц.

— На прошлой работе я получал восемьдесят.

Самодовольная улыбка сползла с лица главврача. Но, по правде сказать, совсем ненадолго.

— Позвольте я закончу.

Я иронично развёл руки, позволяя хозяину кабинета продолжить.

— Как работник нашей больницы, вы сможете обедать бесплатно в нашей столовой. Хочу отметить: только обед, завтракать и ужинать придётся дома или же в местном кафе. Признайте, четверть вашей зарплаты уходила на обед и общественный транспорт. Здесь вы сможете существенно сэкономить.

— Звучит заманчиво, но не недостаточно.

— И самое главное, — продолжил главврач, с нажимом, явно желая переубедить меня. — Вы получите бесплатное жилье, расположенное в десяти минутах ходьбы от места работы. Вам только надо будет платить за коммунальные услуги.

Все по совокупности, не скрою, звучало не плохо, и все же я не смог перебороть в себе ту неприязнь при мыслях о подвале, секционном зале и посиневших трупах. Уж слишком я привык к работе с живыми, пусть и не слишком здоровыми, людьми.

Главврач пристально глядел на меня в ожидании положительного ответа. К сожалению для него, я не смог его дать.

— Не стану тратить своё и ваше время, Сергей Степанович и скажу прямо: я вынужден отказаться от всех предложений и покинуть Старые Вязы. Надеюсь, какой-нибудь другой молодой специалист с радостью вольётся в ваш дружный коллектив и станет счастливым обладателем всех тех привилегий, что вы озвучили.

— Вы седьмой наш отказник, — тяжело выдохнул главврач. Мышцы его лица расслабились, а взгляд принялся блуждать по поверхности стола, спотыкаясь о бумаги, полки и канцелярию.

Я встал и попятился к дверям, в надежде, что Селин не станет больше доставать очередной козырь из рукава, дабы убедить меня остаться. И он не стал.

Попрощавшись, я вышел за дверь и тут же столкнулся с Мадой. На её лбу устроили соревнование морщины старости со складками недовольства.

— Ккак вам не ссстыдно! — воскликнула она своим дребезжащим тонким голосом. — Даже сстарики не тттребуют к себе ссстолько вввнимания! За то вввремя, сссколько вы пппробыли в кккабинете ггглавврача, Сссергей Ссстепанович усспел бы пппринять пппять пппациентов.

Это было громко сказано, так как по моим подсчётам, я пробыл там не больше двадцати минут, и все же не стал оправдываться и что-то объяснять. Вместо этого, я спросил:

— Надеюсь, мой багаж цел и невредим.

Она хотела что-то произнести, но запнулась, видимо ожидала от меня иных слов.

— С ними вввсе ввв пппорядке. А вы, милый мой…

— Вот и отлично. — Я обогнул её стороной и пошёл к своим вещам, ступая широким шагом, чтобы старушка не поспела за мной.

— Нннадеюсь, бббольше не увидеть вввас в нннашей бббольнице! — крикнула она мне в спину.

— Уж это я могу тебе пообещать, старая кошёлка, — пробормотал я, забирая сумки и направившись к выходу.

С хмурым видом я побрёл обратно в сторону вокзала, пыхтя от тяжести сумок. Более или менее здоровые жители посёлка, которым в это утро не потребовался визит к врачу (в основном это были мужики, играющие в домино, да женщины, вывешивающие белье сушиться) опять же с ехидством глядели в мою сторону. Видимо посчитав, что я никому не смог продать коллекцию чудо-ножей или же циркониевые браслеты. До вокзала я добрался спустя двадцать минут, и все это время я размышлял о своих дальнейших действиях? Что теперь? Вернуться в родной город и поискать вакантные места в какой-нибудь частной клинике? Или же махнуть на все и отправиться на Камчатку в глухую деревеньку? И как мне тогда видеться с дочерью? После развода я и так физически почувствовал, как быстро отдаляюсь от неё в прямом смысле слова. А со временем стану и в переносном.

Мои размышления о дальнейших действиях оборвались, стоило мне добраться до перрона и увидеть знакомого рыжего кота, стоящего у будки кассира. Он смотрел на меня своим единственным глазом и немного нервно поддёргивал хвостом.

— Тимофей?

Кот быстро подошёл ко мне и принялся тереться о мою ногу. Опустив сумки, я взял его на руки. Старый кот не воспротивился этому, а даже наоборот — вытянул мордочку вперёд, желая обнюхать моё лицо. Его седые усы были ломкими, у ободранного уха виднелся островок гладкой розовой кожи, где шерсть перестала расти. Под моими пальцами билось горячее сердце. Золотисто-зелёный глаз пристально уставился на меня в надежде ввести в гипнотический транс. Но хвостатый Кашпировский то ли оказался шарлатаном, то ли переоценил свои мистические способности.

— Ты опять сбежал?

Прежде чем кот успел ответить на мой вопрос на перроне возникла группа мальчишек из пяти человек, самому старшему — явному лидеру местной шпаны — было около двадцати, в то время как младшему — не больше двенадцати. Они громко смеялись и предпочитали использовать в разговоре культурные и матерные словечки в соотношении — пятьдесят на пятьдесят.

Лидер местной банды бросил пустую стеклянную бутылку из-под пива в стену перрона, под одобрительный свист и крики своих «вассалов». Никто не любит дворовых хулиганов (кроме их матерей), вот и я к этой контркультуре относился всегда крайне отрицательно. И не только потому, что вырос в благополучной интеллигентной семье, но и потому что в детстве сталкивался с их братией. Мне приходилось прятаться, спасаться бегством, и даже возвращаться домой в порванной одежде или же синяком под глазом.

К сожалению, как и утром, перрон оставался пустынным. Если в будки и находился кассир, то он не решился выйти и сделать мальчишкам замечание. Я тоже не стал читать им мораль, и не потому что почувствовал страх перед ними. Спустя годы, особенно человека моей профессии, уже мало что может напугать, если только это не судебный пристав или же ещё хуже — приезд тёщи в гости на неделю. Но, чтобы быть с вами полностью откровенным, неприятный холодок все же пробежал по моей спине, стоило взгляду главного хулигана остановиться на мне. Вначале он замер на месте, словно встречающий на перроне человек, наконец дождавшийся нужного ему пассажира, затем на его губах проступила неприятная кривая улыбка. Его свита пару секунд ещё обсуждала силу и точность его броска, после чего замолчали и они.

— Здравствуй, дядя, — произнёс парень, плюнув под ноги сквозь щель зубов. — Куда путь держишь?

— А тебе какое дело? — голос мой был спокоен и, к моей великой гордости, пропитался жёсткими нотками уверенности. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы лидер хулиганов сменил свой тон и охладил свой пыл.

— Да так, просто интересуюсь, — пожал он плечами. Достав из кармана чётки, он принялся их вертеть в руке, видимо пытаясь вернуть утраченную решительность. Мальчишки, все ещё стоявшие за его спиной, пытливо ждали продолжение речи своего «гуру». — Редко увидишь в наших краях незваных гостей… А вот котяра мне знаком.

Интерес к моей персоне пропал практически полностью. Тимофей, словно поняв, что речь зашла о нем, напрягся и, вытянув когтистые лапы, вцепился в моё плечо.

Хулиган, неторопливо, направился ко мне, тоже протянув руки в мою сторону. Чётки в его ладони делали его похожим на проповедника некой секты, которая принимала в свой приход исключительно мальчишек.

— Отдай его мне. Я отнесу его хозяину.

Прекрасно понимая, что отдав кота шпане, обреку животное на безрадостную участь, я прижал хвостатого крепче к груди.

— Я тоже знаю его хозяина. Спасибо за помощь, но я как-нибудь сам.

Гопник неприятно усмехнулся, скривив уголок рта. Руки он отпустил, но идти в мою сторону не перестал. Подойдя вплотную, он оглядел меня с ног до головы. Тоже соме сделал и я. Передо мной стоял наглого вида юноша, от силы четырёх классов образования, с выбритой почти под ноль головой, но с дурацкой рыжей чёлкой. Левую бровь рассекал тонкий шрам, вполне возможно сделанный нарочно, ради усиления брутальности но простецком веснушчатом лице. С той же целью его щёк и подбородка не касалась бритва около десяти дней. Одет он был в чёрную майку с принтом незнакомой мне музыкальной группы, в куртку цвета хаки и потёртые джинсы, которые поддерживал ремень с большой бляхой. На ногах он носил пыльные когда-то белые кроссовки.

Никакой оригинальности.

— А в сумках что? — спросил юнец, пнув одну из них носком.

— Эй! — Его поступок не на шутку разозлил меня. Не будь в моих руках кота, я бы схватил его за грудки и вытряс из него всю напускную храбрость.

— Да ладно, я вроде не сильно.

— Без разницы. Я не давал тебе такого права!

— А кто тебя спрашивать будет, — громко заявил мальчишка и медленно повернулся назад. Как по команде остальные мальчишки весело загоготали.

— Как тебя зовут? — я решил взять бразды правления нашим разговором в свои руки.

— Зачем интересуешься, дядя?

Это его «дядя» мне сводило скулы не меньше, чем глупая ухмылка. Хотелось тут же придумать ему схожую кличку, а-ля «племяш». Только делать этого я не стал, чтобы не опускаться до его уровня.

— Зачем? Потому что ты разговариваешь со старшим. — Я тоже повысил голос, чтобы наш разговор был слышен и его свите. — Мне нужно знать с кем я разговариваю и как к тебе обращаться.

Немного помедлив, юноша вымолвил:

— Ну, Петя, и чё?

Гогочущий смех его соплеменников дал ясно понять, что произнесённое имя было ненастоящим.

— Слушаю сюда, Петя. Когда ты в последний раз обращался к врачу?

— Чего?

— Как часто ты скрипишь зубами по ночам и просыпаешься с чувством усталости?

— Чего?

— Тебя беспокоят бурление в животе, неустойчивый стул, анальный зуд?

— Ты чего несёшь, дядя? — Парень явно опешил от моих расспросов, да к тому же на столь нелицеприятную тему. Он инстинктивно обернулся назад, ловя на себе неловкие взгляды мальчишек.

— Ты замечал увеличения лимфатических узлов под мышками и за ушными раковинами?

— Нет у меня ничего такого! — огрызнулся он.

— Я врач, так что можешь мне довериться. Судя по твоему худосочному телосложению, бледности кожи, а также шелушению на ладонях, я с уверенностью могу сказать, что ты страдаешь от гельминтоза. В простонародье — от глистов.

Мальчишки за спиной своего быстро теряющего авторитет лидера принялись смущённо отводить взгляды, а кое-кто с трудом сдерживал усмешки.

— Нет у меня глистов, понял ты…, — Петя не договорил, так как в его голос просочились плаксивые нотки. А зарыдать сейчас перед лицом унизившего его дядьки, и особенно перед боготворившими его юнцами означало и вовсе потерять остатки былого авторитета. Потоптавшись на месте и не найдя слов для восстановления пошатнувшейся репутации, он выдавил из себя еле слышно: — Мы ещё встретимся.

Сказав это, он поспешил покинуть перрон. Мальчишки запоздало и неуверенно зашагали следом, обойдя меня стороной, словно боясь, что я начну каждому ставить диагнозы. С их уходом Тимофей ослабил хватку и только сейчас я почувствовал, что его когти добрались до моей кожи и наверняка оставили на ней царапины.

— Все хорошо, Тимошка. Пойдём, я отведу тебя к хозяину.

Вот так, из-за старого одноглазого кота и хулигана, страдающего от паразитов, я вернулся в Старые Вязы, чтобы остаться в них на следующие три года.

2

Главврач встретил моё возвращение с распростёртыми объятиями, а вот старушка «Мада» с регистратуры — с неодобрением. Ей сильно хотелось заставить меня повторно отстоять очередь, но я уверенным шагом направился к кабинету Селина, не обращая внимания на недовольные крики за спиной. И хотя в кабинете был пациент, Селин любезно попросил его подождать за дверью, стоило мне сообщить о причинах моего возвращения.

«Уйти вы всегда успеете», сказал мне Фёдор Дмитриевич Пахомов, после того, как я передал ему кота. «Вы ничего не потеряете, кроме времени. Но вы слишком молоды, чтобы переживать по этому поводу».

Главврач позвал Магдалину «Маду» Алексеевну и попросил сделать нам по чашке чая. Я не отказался, так как с утра ничего не ел, а сладкий чай вполне мог бы перебить на время аппетит. В ожидании чая, главврач поинтересовался, что заставило меня передумать. Я не стал вдаваться в подробности и рассказывать про кота, его хозяина и местную шпану, сказав лишь, что по пути на вокзал взвесил все «за» и «против».

— Рад это слышать. Поверьте, Вы не пожалеете о своём решении. К нашему посёлку очень легко привыкнуть и сложно покинуть. Даже вы, побывав у нас всего-ничего, не смогли уехать. — Главврач рассмеялся, я же ответил сдержанной улыбкой.

Вскоре «Мада» принесла поднос, на котором дребезжала всего одна чашка чая с сахарницей. Демонстративно, она поставила оба сервиза перед главврачом.

— А где чай для нашего гостя? — осведомился Селин.

— А ррразве он ннне оттказался? — с вызовом глядя на меня, поинтересовалась старушка.

Главврач уставился на меня, словно приняв за истину слова своей подчиненной.

— Нет, с моей стороны отказа не было. — Я решил не давать заднюю. В тот момент чай для меня был куда важнее тактичности к старческому маразму. — Даже наоборот, я к чаю просил чего-то сладкого. Пряников или конфет.

Главврач перевёл вопрошающий взгляд на «Маду». Та хотела что-то возмущенно изречь, но запнулась, нервно пожевав впалые губы.

— Пппойду пппоищу в кккульке ссо сссладостями, что я кккупила ддля сссвоих вввнуков, — хмуро проворчала она и неторопливо покинула кабинет.

— Старушка Мада, — вздохнул Селин, — совсем с памятью у неё плохо стало. Кстати, как вы относитесь к музеям анатомических редкостей и аномалий?

«Если главврач вам предложит посмотреть свой музей уродств, не стоит отказываться», предупредил меня Пахомов. «Во-первых, он лично собирает экспонаты на протяжении десяти лет. А во-вторых, отказа он не примет».

— Я посещал не единожды Кунсткамеру и остался под впечатлением. А потому, мой ответ: положительно.

— Прекрасно! — Главврач встал и поманил меня за собой. — Тогда, я хочу показать вам старовязовский музей, который находится буквально вот за этой дверью. — Он указал рукой на закрытую дверь справа от себя, на которой висела табличка с лаконичным, но броским словом: «МУЗЕЙ».

— С удовольствием, но я бы предпочёл вначале выпить чаю, а уж потом смотреть на двухголовых младенцев.

— Полностью разделяю ваше мнение! — заверил меня Селин, чуть было не шлёпнув себя по лбу. — Я совсем забыл о нём. — Я глянул на его чашку, с жадностью ловя аромат бергамота, что с паром поднимался вверх, дразня моё обоняние. Главврач вернулся в своё кресло, скрестив ладони на груди. — Касательно двуглавых младенцев: к сожалению, в моей… нашей коллекции этого экспоната нет. Хотя, признаться, я был бы не прочь его заполучить.

Вернулась «Мада» с тем же подносом, но с другой чашкой чая. Её она поставила передо мной, громко стукнув днищем чашки о столешницу. Также рядом упали две конфеты сомнительной свежести.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я, получив в ответ только презрительный взгляд сквозь толстые линзы очков.

С чаем я справился быстро. Главврач залпом осушил свою чашку, стараясь не отстать от меня. Прежде чем открыть заветную дверь и впустить меня в «святыню», он протянул мне пару бахил, надев другую пару поверх своих ботинок.

Это был переделанный кабинет для конференций, которым не пользовались по назначению (используя логическую цепочку) более десяти лет. Экспонаты, представленные здесь, стояли на специально заказанных полках, в стеклянных шкафах и даже на Т-образном столе. Большая их часть хранилась в банках заполненных формалином, меньшая — в сушеном виде. Чего здесь только не было: человеческие мозги (одни на вид здоровые, другие — пористые как губка), почки (целые и в разрезе), лёгкие (правильной формы и деформированные метастазами), отсечённые ладони, стопы и даже головы (на пальцах одного из экспонатов я смог разглядеть бледно-голубую татуировку с именем «Коля»). Я прошёлся мимо каждой полки и шкафа, слушая восторженные речи главврача о том, как в музее появился тот или иной экспонат. Как оказалось, большую часть из представленных здесь образцов, Селин выпросил (выкупил?) у других медицинских учреждений, которые не представляли большой ценности для их бывших владельцев. Остальные же органы принадлежали местным жителям, проданные музею родственниками умерших за символическую оплату — «пузырь».

Для музея аномалий здесь было слишком мало образцов с настоящими девиациями от нормы. Данное замечание я оставил при себе, не желая обижать хозяина. Спустя десять минут экскурсия меня утомила, в то время как Селин, казалось, только воодушевился, войдя в образ моего персонального гида. Особый блеск в глазах Селина вспыхнул, когда он оказался перед самым непримечательным из экспонатов, а именно перед отрезанным пальцем, который, скрючившись, лежал на дне банки и своей белизной напоминал личинку майского жука.

— Как Вы думаете, кому принадлежал сей палец? — с азартом продавца лотерейных билетов спросил главврач.

— Не могу знать.

— Ну, хотя бы попытайтесь угадать.

— Даже не рискну предположить.

— Ладно, не стану томить ваше любопытство и расскажу. Это палец нашего нынешнего патологоанатома — Александра Викторовича Безбородова.

Этот факт не на шутку меня удивил. Но не по той причине, на которой ожидал главврач.

— То есть как нынешний патологоанатом. А я тогда кто?

— Вы? Вы наш новый патологоанатом. Александр Викторович уже не молод и ему давно пора на покой. Мы бы и проводили его на пенсию со всеми почестями ещё лет пять как, да вот замены ему не было… до сегодняшнего дня.

Как мне вскоре стало известно, возраст был не главной причиной желания Селина расстаться с Безбородовым. Но всё тайное для меня вскоре должно было стать явным.

— Вы упоминали учителя, который введёт меня в курс дела. Это о нём вы упоминали? — уточнил я, не отводя глаз от пальца в банке.

— Да, Александр Викторович прекрасный специалист и кладезь неиссякаемых знаний в своей области. Хотя, как и вы, у него диплом по другой специальности — по радиационной иммунологии. Именно из-за своей специальности он был одним из первых врачей, кто отправился в Чернобыль в 86-ом году. И даже получил орден «Мужества» и медаль «За спасение погибавших». Безбородов — неординарная личность.

— Даже не сомневаюсь, — произнёс я, с трудом отведя взгляд от ампутированной конечности. — Мне даже захотелось с ним познакомиться.

— Тогда не стану вас больше томить.

Спустя десять минут мы спустились в подвальное помещение на лифте. Как только створки открылись, мы вышли на небольшую квадратную площадку, что упиралась в широкую дверь, к которой крепилась табличка с надписью «Патологоанатомическое отделение». А чуть выше, для менее осведомленных посетителей, висела другая — «МОРГ». Эти кричащие четыре буквы становились яркими и тускнели из-за неисправно работающей лампы, размером с литровую банку. Электричество гудело в ней как недовольное насекомое, попавшее в сетчатую ловушку плафона. Главврач, решительным толчком, открыл двери и далее наш путь продолжился по узкому холодному коридору вдоль вереницы труб, с которых то тут, то там капала вода. Здесь нас ждали еще несколько дверей, большая их часть была без опознавательных надписей. И только две могли гордиться именованием. Одна из них вела в прозекторскую. Вторая — в личный кабинет заведующего отделением.

Я приготовился к встрече с человеком, чьё настоящее и прошлое меня не на шутку заинтересовало. В мыслях я уже рисовал образ Александра Викторовича Безбородого, как некого великого ученного, полностью увлечённого своей работой. У него должны были быть залысина до самого затылка, седая аккуратная бородка, очки в толстой оправе, и колкий холодный взгляд. Этакий доктор Айболит… точнее Уженеболит. Селин постучал и, не дожидаясь ответа, открыл кабинет врача. Тот оказался пуст. Ничего не говоря, Селин развернулся и направился в прозекторскую.

— Александр Викторович, вы тут?! — прокричал главврач, оглядев пустой зал, если не брать в учет металлических столов, да каталок, на одной из которых лежало тело, прикрытое простыней. Ответа не последовало. — Безбородов, где вы?

И опять тишина в ответ.

Запах здесь был, скажем прямо, специфический: дезинфекции, медицинских препаратов и чего-то болотистого, словно совсем недавно здесь вскрывали труп в сильной стадии разложения. К такому, скорее всего, невозможно привыкнуть. Хотя, гораздо хуже если возможно. А вдруг он въесться в одежду, и я, свыкшись с ним, перестану его чувствовать? Чего не скажешь о случайных прохожих, чьи подозрительные взгляды буду ловить на себе со временем. Что если моя дочь перестанет желать наших редких встреч из-за данного запаха? Что если я останусь навсегда одиноким, по той простой причине, что женщины не захотят со мной ходить на свидания?

От таких мыслей стоило поскорее избавляться. Иначе неравен час, как я сорвусь с места и побегу прочь по коридору под удивлённые возгласы Селина.

Мы остановились в центре зала, и принялись оглядываться по сторонам: Селин в поисках патологоанатома, я — призраков и оживших мертвецов. Если мне повезло, и я не разглядел ничего сверхъестественного, то главврачу повезло меньше — его подчинённого нигде не было.

— Может, он вышел подышать свежим воздухом и скоро вернётся? — предположил я.

— Безбородов — затворник. И покидает подвал только по двум причинам: когда уходит поздно вечером домой и…

Главврач запнулся. Было что-то, о чём ему совсем не хотелось говорить. Поглядев ещё с минуту по сторонам, Селин остановил своё внимание на маленькой дверце во вспомогательное помещение. Не долга думая, он направился к ней и одним резким рывком отворил. Внутри до этого стоял полумрак, теперь же мощный свет прозекторской осветил тесное помещение, где хватило место табурету, швабре, чистящим средствам и пожилому человеку, который спал, прислонившись щекой к стенке. Между его ног стояла пустая бутылка водки и граненый стакан с влажным дном.

— Он пьян? — спросил я. Увиденное меня удивило. Хотя, где-то в глубине души я ждал чего-то похожего. Всему виной были фильмы с подобной тематикой, в которых люди данной профессии всегда показывались пьяницами и грубиянами.

Главврач поднял стакан и резко вдохнул, после чего поспешил вернуть его обратно.

— Определённо, — констатировал Селин, после чего виновато взглянул на меня. — Я с вами был честен не до конца. Главной причиной, почему мы ищем замену Безбородову, является не его возраст, вернее — не только его возраст, — но и пагубная привычка.

— И часто он пьёт на работе?

— Думаю чаще, чем мне удавалось его поймать с поличным, — нехотя признался Селин, после чего схватил пьяного патологоанатома за плечи и принялся его трясти не жалея сил. — Эй! Очнитесь! Ну же, чёрт бы вас побрал, вставайте!

Безбородов что-то пробурчал в ответ, после чего умолк.

Моё желание поближе познакомиться с патологоанатомом быстро сошло на нет, а вот желание покинуть Старые Вязы возросло троекратно, хотя давать заднюю было поздно.

— И чему он сможет меня научить? Как пить не закусывая?

— Не стоит делать поспешных выводов, Родионов. Александр Викторович прекрасный специалист и я уверен, что он оправдает ваши ожидания на все сто процентов… как только протрезвеет. И я предполагаю, что ваше присутствие как раз повлияет на него благоприятно.

В кармане главврача зазвонил мобильный телефон. Звонили с регистратуры и просили принять как можно скорее пожилого человека, которому стало плохо. Селин поспешил ретироваться, пообещав вернуться как можно скорее. Я же в это время решил осмотреться по сторонам и понять примерно, что где находиться и что меня ждёт впереди. Хотел я этого или нет, но ноги и глаза меня вскоре привели к занятой телом каталке. Судя по габаритам фигуры, а также по размерам и ширине стоп, я мог констатировать, что умершим был мужчина пожилого возраста около ста килограмм веса. На большом пальце белесой ноги висела бирка. С осторожностью, словно боясь разбудить «спящего» я подошёл к каталке.

— Анатолий Васильевич Тарасенко, 08.09.1950-го года рождения, — прочёл я шёпотом. — Причина смерти: а) бронхопневмония, б) генерализованные метастазы, в) рак нижней доли легкого.

— Примите мои соболезнования.

Я с трудом сдержал крик, при этом резко развернулся на сто восемьдесят градусов. Позади меня стоял патологоанатом Безбородов. Его шатало из стороны в сторону как опытного моряка во время шторма.

— Курение и работа с токсинами доконали вашего родственничка. — Он прошуршал по карманам своего мятого халата, извлёк жевательную пластинку и отправил её в рот, не разворачивая защитной фольги. — Я его не очень хорошо знал, но слышал о нём много хорошего. Жаль его. Искренно жаль. Если хотите, я могу помочь вам с оформлением всех бумаг… за небольшое вознаграждение.

Его язык заплетался, глаза поочерёдно открывались и закрывались. Чтобы оставаться в вертикальном положении патологоанатому пришлось опереться бедром о металлический стол. Он всё меньше походил на того врача, которого я себе ранее представлял. К тому же у него не было залысин, скорее наоборот — такой густой шевелюре могла позавидовать любая модель, рекламирующая шампунь. А ещё вместо бородки он предпочитал недельную щетину. Да и на плохое зрение он явно не жаловался.

— Не нужно. Он мне не родственник.

— В таком случае, я вынужден попросить вас покинуть секционный зал. Посторонним вход воспрещён.

— Я работник данного медицинского учреждения. Вдобавок, я ваш непосредственный коллега. Моё имя Алексей Дмитрьевич Родионов. Рад нашему знакомству, — слукавил я, протягивая руку для пожатия.

Безбородов вяло пожал её своей четырёхпалой ладонью, после чего резко отдёрнул её назад, словно я причинил ему боль.

— Это какая-то ошибка, — пробурчал он. — Я работаю один. Всегда работал один. У меня нет помощника.

— Об этом вам стоит поговорить с главврачом Сергеем Селиным. Он и должен был нас представить друг другу, к сожалению, ему пришлось отлучиться.

— Бред какой-то. Видишь это?! — он сунул мне в лицо свой кулак. Если бы не отсутствие пальца, это могло быть воспринято за неприличный жест. — Я ему отдал дистальную, промежуточную и проксимальную фалангу среднего пальца для того, чтобы он мне никого никогда не подсовывал… Не то чтобы я специально отрезал себе палец ради этого. Так получилось просто… Короче, — махнул он на меня рукой, повернулся спиной и направился назад в свою кладовку. — Кому я всё это объясняю? Не нужен мне помощник. Это все что я хочу тебе сказать, Лёшка.

— Это не вам решать! — повысил я голос. — Тем более что я скорее не ваш коллега, а преемник.

Безбородов остановился, затем очень медленно обернулся.

— Преемник? Хм, а вот сейчас обидно было. — Плечи старика даже поникли, дрожащая рука достало изо рта жвачку с вкраплениями фольги, и спрятала её в кармане мятого халата. — И тебе не стыдно?

— Простите?

— Ты заявляешься сюда — в место, которое служит мне сорок лет домом и говоришь, что пришёл выселить меня. Тебе не стыдно?

— Александр Викторович, я понимаю, что у вас есть повод злиться, но, поверьте, у меня и в мыслях не было указывать вам на дверь. Я даже не хотел соглашаться на эту работу.

— Но ведь согласился…

— Да…, но был готов отказаться и даже покинуть Старые Вязы.

— Тогда уходи.

— Я…я не могу, — мне всё сложнее становилось находить нужные слова. Старик довлел надо мной, словно статуя распятого Христа, пусть даже был примерно с меня ростом и находился на расстоянии десяти шагов от меня. — Я уже согласился, и мне нужна эта работа.

— Хм, всем нужна работа для зарабатывания денег. Но не для всех работа — призвание. Вот для меня — призвание. А для тебя?

— Все идущие в медицину становятся врачами по призванию, иначе мой путь в этой области завершился бы еще в училище, — здесь правильный ответ для меня был очевиден.

— В морге поздно лечить пациентов. Тут ставят окончательный диагноз. — Мутные глаза смотрели на меня с нескрываемым призрением, и этот взгляд нервировал меня, но и стыдил. В тот момент я был уверен, что здесь нам двоим не будет места. Меня не научат ничему новому, а даже если старого патанатома и заставят учить меня до расторжения контракта, он сделает всё возможное, чтобы сделать мою жизнь здесь невыносимой.

— И правильный окончательный диагноз в будущем поможет назначить правильную терапию ещё живым пациентам, — подытожил я.

— То-то и оно. Не каждый терапевт способен стать хирургом. Я хоть и пьян, но глаз у меня намётан. Ты сделан из другого теста. Тебе лучше общаться с живыми. Оставь мёртвых тем, кто может слышать их тайны, не боясь испачкать руки.

Тут я ничего не мог ему возразить. Я ведь приехал сюда именно для того, чтобы заниматься терапией, да вот только место это было занято. И тот, кто его занял как раз и появился снова у дверей в морг.

— Безбородов, рад что вы очнулись, — Сергей Селин оглядел того с головы до пят с непроницаемым видом, оставив при себе сделанные выводы. Затем взглянул на меня, проявив к моей персоне куда больший интерес.

— Итак, Родионов, с сегодняшнего дня это ваше новое место работы. А Безбородов, — даже не смотря в его сторону, — немедленно отправится домой, примет душ и выспится, и уже завтра, с новыми силами и чистой одежде начнёт вас обучать всем хитростям своей специальности.

— Степаныч, сердце в бляшках! — повысил голос пьяный медик. — Ты что удумал, избавиться от меня после стольких лет дружбы?! Да ты мне по гроб жизни должен быть обязан! Должен на коленях просить, чтобы я остался! Я палец пожертвовал для твоего музея! Чего ты ещё от меня хочешь?! Руку отрезать?!

— Александр Викторович, прекратите это немедленно! — Лицо Селина стало красным, а голос почти перешёл на фальцет. — Я требую, чтобы вы немедленно шли домой! Завтра я не хочу видеть вас в таком же виде, иначе — уволю по статье!

— Да? И кто тогда будет учить твоего «белоручку» резать трупы? Сам-то ты при виде крови в обморок падаешь.

— Пойди прочь! — Селин сделал шаг в сторону и указал пальцем на дверь.

Безбородов хмыкнул, театрально склонил голову и потопал шаткой походкой в сторону выхода, по пути отбив «пять» по стопе трупа, что покоился на каталке.

— Простите за то, что вам пришлось при всём этом присутствовать, — с неловкостью произнёс главврач. — Он совершенно другой человек, когда трезв.

— Надеюсь, завтра утром я познакомлюсь с этим другим человеком.

— Значит, вы не передумали и готовы остаться с нами?

Я смиренно развёл руки в стороны. Шанс покинуть эти места у меня был, и я им не воспользовался, а бесконечно менять своё решение — не в моём стиле.

— Слава богу! В таком случае, позвольте мне показать и остальные кабинеты, где вам предстоит проводить большую часть своего рабочего времени.

Поселили меня в здании с «родимым пятном» на «боку». Так я стал соседом Федора Пахомова и его кота Тимофея. Это было общежитие советских времён: с узкими лестничными пролётами, с несколькими слоями краски на перилах, с расписанными незамысловатыми словами и рисунками стенами. В коридорах стояли сильный запах вареной капусты и звонкие крики детворы. Мне навстречу как раз бежали три мальчишки лет семи-восьми. Тот, что убегал, чуть было не столкнулся со мной, к счастью юное тело вовремя нажала на тормоза и остановилась до того, как впечататься в меня.

— Ой! — воскликнул мальчишка, глядя на меня. — Здрасте!

Не дожидаясь приветствия в ответ, мальчишка побежал дальше. Его преследователи промчались мимо меня, уже не останавливаясь, успев кинуть в мой адрес те же слова приветствия.

— И вам здоровья, — произнёс я, провожая взглядом их окружённые ореолом света фигурки. Окно в коридоре было грязным, но большим, а потому всё кругом освещалось дневным светом.

Остальные жители общежития были менее приветливы. Кто-то кивал только после моего приветствия, а кто-то просто провожал меня хмурым взглядом, держа в руках тазики со стираным бельём. Виктор Пахомов мне на пути не встретился, к тому же я не знал, на каком этаже он живёт, ни в какой именно квартире, а потому мне пришлось искать нужную мне информацию у других жителей.

— Добрый день, — поздоровался я с двумя девочками, которым до совершеннолетия оставалось года два-три. Они вели активную беседу, из обрывков которой я успел понять лишь то, что они не сестры, а — подружки, и то, что родители одной из них не хотят отпускать её вечером на дискотеку. — Не подскажете, как я могу найти квартиру Каринэ Еприкян?

Именно так звали бывшую владелицу квартиры, в которую меня поселили. Померла она года два назад, родных у неё не было, а потому недвижимость перешла во владения городской администрации.

— Не повезло тебе, дядя, — сказала та, которую родители держали в «ежовых рукавицах». Синий лак на её пальцах практически сошёл, крашеные волосы были ломкими на концах, а вот корни выдавали натуральный цвет. Тонкую бледную шею опоясывал чёрный ремешок — вроде бы такие называют чокерами. В её глазах читалось лёгкое призрение. — Ведьма померла пару лет назад.

И опять меня назвали «дядей». Конечно, в тридцать с лишним лет хочется верить, что ты ещё молод и даже можешь нравиться молодым девушкам. Но, девушкам виднее. Против времени не попрёшь.

— А вы с ней разве родственники? — спросила вторая, любительница рваных джинсов и сапожек с высоким голенищем. Подол майки был завязан в узел, обнажая впалый живот и пупок с серьгою. — Или хотели заказать приворот?

Они переглянулись и тут же засмеялись. Звонко, по-девичьи, и, как не странно, без злорадства. Нехотя мои губы тоже скривились в улыбке.

— Нет, я новый житель. Надеюсь, у вас тут весело.

— А, — с подозрением протянула крашеная, словно желая добавить: «Хоть и взрослый, но дурак». — Дальше по коридору, вторая дверь справа.

— На ней краской ещё написано слово из трёх букв, — хихикнула ковбойша. — Мальчишки все стены в подъезде изгадили, вот и перешли уже на двери заброщек.

— А почему ты её назвала ведьмой? — обратился я к «блондинке».

— Пф, — та скривила губы, приподняла брови и слегка покачала головой, выказывая призрение к моему глупому вопросу. — Потому что, она была ведьмой. Гадания там, всякие, заговоры, привороты…

— Она помогла моей мамке приворожить папку, — добавила «пастушка», без малейших ноток иронии в голосе.

Я поблагодарил их за помощь, после чего потащил свои сумки в указанном направлении. Девочки тут же продолжили прерванный разговор.

Дверь была голубого цвета, а буквы (кривые, разного размера и насыщенности) — белого, а потому надпись не слишком сильно бросалась в глаза. Тем не менее, я решил, что как только обустроюсь, так сразу же отправлюсь в местный магазин, куплю краску и закрашу её.

Ключ в замке долго не хотел проворачиваться, но прежде чем я успел выругаться от злости, заржавевший механизм пришёл в движение и дверь, с лёгким скрипом, отварилась.

Комната была маленькой, но солнечной. Пол деревянный, на стенах сползающие обои с цветочками, с потока свисала лампочка без люстры, кровать с пружинным настилом справа, шкаф с покосившейся дверцей — слева, на подоконнике — лысый кактус, в углах — пыль, катышки и мышиный помёт. Я поставил сумки на кровать и выдохнул с тревожным облегчением.

До закрытия торговых точек оставалось пару часов, а потому, оставив сумки в квартире, я поспешил в магазин. Необходимо было купить еды, посуду, и остального по мелочи. Адрес мне подсказала другая моя соседка. В этот раз это была женщина лет пятидесяти, по форме напоминающая квадрат Малевича — только не тот, что чёрный — а красный, из-за цвета халата и тапок. Денег у меня было достаточно для нормальной жизни на месяц в городе, здесь же этой суммы, скорее всего, хватило бы на полгода. Я взял всю наличку с собой, рассовав ее по карманам. Исхудалость дверного замка и незнание соседей требовали от меня перестраховки.

Магазин, как и все строения в Старых Вязах, был построен во времена Союза. Внутри меня ждало просторное помещение, разделённое на отсеки: продовольственные товары, бытовая техника, химия и комиссионка. Несмотря на вариативность разделов, продавец был один. Впрочем, покупателей блыо не больше. Из-за скудности ассортимента, я еще сильнее почувствовал себя человеком, попавшим в прошлое, во времена товарного дефицита. С потолка свисала липкая лента, откуда-то справа звучало радио с песнями из 80-ых, на прилавке стояли синие весы, а за прилавком крупная женщина в белом чепце и фартуке. Взгляд, обращённый на меня, уже привычно, был подозрительный.

— Добрый день. Уютно у вас тут.

— Что-то зачистили городские проверки. У вас, что там некого больше проверять? — спросила продавщица, воинственно уткнув кулаки в массивные бока.

— Я не из налоговой.

— Оно и видно. Весь такой любезный, холенный. Знаем мы вас, пусть даже и меняетесь чуть ли не каждый год. Украл, прогнали с работы, наняли такого же до следующего залёта.

— Я, погляжу, у вас все в посёлке не очень приветливые, — констатировал я досадный факт. Разве что Пахомов был исключением из правил. — Даже не знаю, смогу ли я прижиться у вас и влиться в столь консервативное общество.

— Мы не только консервами торгуем, у нас есть и свежие продукты, — возмутилась продавщица, явно не поняв смысла слов, перефразировав всё на свой лад. — И куда ты приживаться собрался-то? В наш посёлок не переезжали лет тридцать по собственному желанию.

— Я ваш новый патологоанатом, — признался я, рассматривая полки с товарами, в надежде найти необходимое.

— Батюшки! А с «Бородой»-то что? То есть с Безбородовым. Только не говори, что помер или ещё хуже — уволили за пьянство. — Продавщица наклонилась и достала из-под прилавка толстый журнал. Судя по состоянию листов, был он исписан более чем на три четверти. — Он много чего брал в долг. У меня всё записано. Кто мне деньги-то вернёт?

— Не волнуйтесь, он жив и пока работает. Касательно денег, обсудите это с ним, не со мной.

Волнение с её лица сошло, и теперь она глядела на меня с любопытством и.… доброжелательностью?

— Ой, как жаль, что Александр Викторович уходит на пенсию. Золотой он человек. Люди у нас часто помирают по причине возраста и алкоголя. Он всегда помогал с оформлением бумаг. Никому не отказывал. Мы буквально молимся на него.

«Ага, а молитвы записываем в долговой журнал», добавил я про себя.

Я не стал далее поддерживать диалог, понимая, что это приведёт меня к ненужным обещаниям, а потому поспешил перейти к делу. Спустя десять минут я вышел из магазина с двумя кульками. С ними я направился обратно. Среди покупок были: тарелка, ложка, вилка, нож, кружка, хлеб, консервы, палка сухой колбасы, овощи, фрукты, минералка и булочка с повидлом на завтрак.

Вернувшись в квартиру и съев два бутерброда с колбасой и помидорами, я принялся за уборку, предусмотрительно прихватив парочку тряпок для влажной уборки. Метлу я одолжил — пусть и без спроса — у своих ближайших соседей. Рассчитывал я вернуть веник до того, как хозяева заметят пропажу. Забегая вперёд, хочу сказать, что это мне удалось. Пыль, паутина, мышиные катышки — всё это вмиг покинуло свои уже привычные места, объединились в кучки, после чего отправились в ведро для мусора. Также я открыл окно, чтобы тяжёлый застоявшийся запах сменился на прохладный осенний воздух.

Я прошёлся влажной тряпкой по всей комнате, и вскоре черёд дошёл и до старого шкафа. Открыв его, я обнаружил приятный сюрприз от бывшей владелицы, а именно: матрас, подушку, простыню, одеяло и шерстяной платок — колючий, но тёплый. Также в шкафу, на одной из полок лицом вниз лежала фотография в рамке. Я поднял её, протерев тряпкой пыль. Это была черно-белая фотография пары в свадебных нарядах. Он — смуглый, с мужественными чертами лица, длинным узким носом и высокими скулами, глаза выдавали в нём военного человека, голову украшала папаха. Она — не высокая, с чёрной длиной косой и не менее чёрными бровями, лицо круглое, глаза суровые — с чертовщинкой, — голову украшал национальный головной убор и платок. Выкидывать фотографию у меня и в мыслях не было, а потому, недолго думая, я повесил рамку на стену, там, где она, скорее всего, и весела ранее, судя по гвоздику. Затем, мысленно поблагодарив Каринэ Еприкян за пастельные принадлежности, я быстро расстелил их на кровати.

Спустя час я оглядел комнату и пришёл к выводу, что в плане чистоты меня всё устраивает, а потому принялся разбирать содержимое привезённых с собой сумок. К счастью всему нашлось место. За окном стемнело, и я включил свет — жёлтый, но уютный. За дверью прозвучали голоса и смех неугомонных мальчишек. Они заставили меня вспомнить о дочери. Присев на край кровати, я достал телефон и принялся листать галерею с фотографиями своей малышки. Находясь один, в пока чужом месте, в тысячи километрах от неё, у меня защемило сердце от грусти. Всё перед глазами начало расплываться, но волю слезам я не дал. Шмыгнув носом, я спрятал телефон в кармане, после чего поспешил покинуть комнату, чтобы пройтись на сон грядущий.

Прогулка заняла почти полтора часа. Людей было мало, в основном доносилась семейная брань из приоткрытых окон, да звуки телевизора. Уличное освещение было скудным, но его хватило на то, чтобы я смог разобрать надписи на вывесках зданий. Теперь я знал, где находится сельсовет, школа, столовая, библиотека и местная баня. Так что вечерняя прогулка оказалась не только полезной, но и познавательной.

Вернувшись, я прихватил полотенце, зубную щётку, мыло и направился в общую ванную комнату. Уже по традиции мне пришлось постоять в очереди, ловя на себе пристальные взгляды. К счастью, никто не решился завязать со мной разговор. Лёг я в постель чистым и бритым, а потому и чуточку счастливее. Сон пришёл ко мне уже спустя полчаса, незаметно.

Снилось мне, что я сижу в помещении схожим с СИЗО и пятилетняя дочь пришла навестить меня. Не успел я обмолвиться с ней и словом, как к решётке подошла моя бывшая жена и принялась стучать дубинкой по прутьям и кричать: «Приём окончен!».

Я открыл глаза, чувствуя себя сонным и подавленным. Сон тут же выветрился, стоило стуку дубинки по прутьям вторгнуться в реальность. Я не сразу понял, что стучали снизу. Словно сосед бил шваброй по потолку. Настойчиво, в одном ритме. Я пролежал в постели около минуты, глядя в потолок, надеясь, что стуки вскоре прекратятся, но не тут-то было. Уставший и злой, я поднялся, спустил ноги на пол и несколько раз сильно топнул. Стук прекратился и на том спасибо, правда, спать мне уже не хотелось. Вместо этого я чувствовал жажду. Зря я не принёс чашку воды с кухни перед сном. Ничего не оставалось делать, как пойти за водой, — судя по наручным часам — в два час ночи. Натянув штаны и свитер, затем обувшись, я вышел в тёмный пустой коридор. Пройдя мимо трёх квартир, я отворил дверь общей кухни и вошёл. Я не сразу сообразил, что в столь позднее время, на кухне кто-то ещё был.

— Извините…

— О, Алексей Дмитрьевич! Рад вас видеть! А я как раз жду, чтоб чайник вскипел.

— Фёдор Дмитрьевич? — спросил я, хотя был уверен, что это он. Пожилой человек, сидел на табурете у самой плиты, а его силуэт слегка освещало синее пламя, под брюхом жестяного чайника. На нём был толстый вязаный свитер с высоким воротником. Если бы не отсутствие бороды, его легко можно было принять за полярника или же на худой конец — за барда. Стоило мне подойти ближе, как я разглядел на его коленях Тимофея, чей горящий в ночи глаз пристально глядел в мою сторону. Вначале он был большим и круглым, но стоило коту меня узнать, сузился до полумесяца. — Вас тоже разбудили шумные соседи?

— Нет, — усмехнулся Пахомов, почёсывая кота за ухом. — Соседи мои такие же тихие, как камни на дне океана. Я просто люблю проводить чайные церемонии за полночь. Ничего не могу с собой поделать. Привычка. Возьмите ложечкой заварки из жестяной банки по вкусу. Конечно, это уже не тот чай, что продавался у нас когда-то, но в отличие от остальных, этот более-менее.

Я с радостью принял его приглашение. Глаза мои уже привыкли к темноте, а потому огня плиты хватило на то, чтобы я без труда нашёл на столе железную баночку. Положив две ложечки чайных листьев в стакан, я сел рядом с Пахомовым на свободный табурет.

— Значит, с сегодняшнего дня мы с вами соседи.

— Да, — кивнул я, вслушиваясь в довольное урчание кота. — Я уже прикупил кое-что из необходимого в местном магазине. Вот обживаюсь.

— И в какой квартире вы остановились, позвольте поинтересоваться?

— В той, где раньше жила Каринэ Еприкян.

— А, — протянул Пахомов. — Не плохой она была женщиной, пусть и занималась не богоугодным делом.

— Она взаправду была ведьмой?

— Гадала на картах и на кофейной гуще, лечила людей травами и заговорами, наводила и снимала порчу, пила самогон собственного изготовления и курила трубку. Что если не это делает женщину ведьмой? Надеюсь, не её озорной дух разбудил вас.

— Нет, — усмехнулся я. — Во-первых, ни в ведьм, ни в духов я не верю. Во-вторых, меня разбудил сосед снизу.

— Хм, — протянул старик, и морщины на его плохо освещённом лице сделались глубже. Кот заёрзал на его коленях, потоптался, покружился и вновь свернулся калачиком, при этом его глаз пристально глядел на меня какое-то мгновение, прежде чем потухнуть. — А что если я вам скажу, что под вами никто не живёт?

— Я отвечу, что вы ошибаетесь. Стук явно звучал с нижнего этажа.

— В таком случае, друг мой… Вы не против, если я вас так назову?

— Почту за честь.

— В таком случае, друг мой, у меня есть только два предположения на сей счёт. Либо под половицей у вас завелись мыши, и именно они каким-то образом стучат, либо — это барабашка. В квартире, что прямо под вами, дверь давно заколочена. Там жили отец с сыном, оба сильно пили и нигде не работали. Вот кто на самом деле были шумными соседями.

— Вы ведёте свой рассказ к тому, что они оба померли от пьянки? — решил угадать я конец истории.

— Нет, — покачал головой Пахомов. — Правда пьянка в их случае сыграла важную роль. Сын зарубил отца топором в пьяном угаре. Отец умер на месте, а сын отправился в тюрьму на четырнадцать лет. Сидеть ему осталось около четырёх лет, если его не выпустят по амнистии. А до тех пор их квартира пустует.

— Чувствую себя мальчишкой, что слушает страшные сказки у костра в пионерском лагере, — произнёс я, пытаясь побороть дрожь в плечах.

— Ха, с вашей новой работой, таких историй будут столько, что хоть книжку пиши. Кстати, как прошёл ваш день? — Чайник вскипел, оповестив нас об этом унылым свистом. Фёдор Пахомов молча передал кота мне и я, так же молча, принял его, опустив на колени. Кот жалобно мяукнул, глядя на хозяина, после чего принялся снова искать себе удобное место. — Как прошло знакомство с Александром Викторовичем?

— Не так я себе его представлял, — признался я, наблюдая за тем, как Пахомов наполняет свою чашку и мой стакан кипятком. Приятный душистый запах расплылся по кухне. Залив кипяток до краёв, мой тёзка по отчеству вернул чайник на плиту, поставив его на другую конфорку, так как первая продолжала гореть, освещая кухню тусклым светом. — Он был пьян и груб. К тому же предложил мне помощь в оформлении бумаг на покойного за вознаграждение. Решил, что я родственник его пациента.

— Да, Безбородов не меняется, — вздохнул мой ночной собеседник, медленно помешивая сахар в своей чашке. — Пьяница и грубиян. Но, я застал времена, когда он ещё не был таким.

— Почему вы не рассказали мне каков Безбородов на сегодняшний день? Глядишь, мне не пришлось бы разочаровываться в своих ожиданиях.

— Никогда не любил тех, кто рассказывает, чем закончится книга не читавшим, — усмехнулся Пахомов. — А может, не хотел, чтобы вы вновь решили покинуть наш посёлок до того, как сами не составили впечатление о Безбородове.

Мне пришлось согласиться с его опасениями. Если бы Пахомов рассказал всю правду о старом патологоанатоме, когда я вернулся повторно в Старые Вязы с Тимофеем на плече, то направился обратно на вокзал, а не в больницу.

— Знаете, я даже рад, что меня разбудили мыши… или барабашка, — признался я, глотнув горячего напитка. — Я чувствую себя маленьким ребёнком, который не хочет утром идти в детский сад. День стал чуточку длиннее, а потому наша с Безбородовым вторая встреча настанет чуть попозже.

— Поверьте, Алексей Дмитриевич, Безбородов, или «Борода», как многие его называют, прекрасный специалист и не плохой человек. Его стоит только узнать получше. Он многому вас научит.

— Если только будет трезвым, — пробормотал я, поглаживая Тимофея.

— Будет, — заверил меня Пахомов. — Вот увидите. На данный момент он видит в вас соперника, а потому захочет доказать главврачу, что он ещё чего-то стоит. Как минимум первые две-три недели, он будет как «стёклышко», и в этот момент он многому вас научит,…если только вы сможете себя проявить и показать характер.

— Другими словами, мне стоит ждать от него козней и подстав?

— Скорее экзаменационных испытаний. Он захочет увидеть вас в деле. И вот тогда вы сможете показать себя с лучшей стороны. Если удастся, тогда работа будет в радость, а не каторгой.

— И каких испытаний мне стоит ждать? — спросил я, не заметив, как выпил весь чай.

— Это может знать только Безбородов. Хотя я вас предупредил, а предупрежден — значит вооружён. Этого может оказаться достаточно, чтоб не ударить в грязь лицом.

— Судя по сказанному, вы очень хорошо знаете Безбородова.

— Я бы не стал преувеличивать, но да — он мой старый приятель. Мы ведь с ним ещё в Чернобыле познакомились. Я с группой рабочих прибыл на ликвидацию последствии аварии на АЭС, когда он там, в качестве врача, уже три дня помогал пострадавшим при взрыве. И в те дни он был заядлым трезвенником. Запах алкоголя на дух не переносил. Всё изменилось сразу, как от него ушла жена. Это было вначале девяностых.

Мне хотелось спросить о причинах её ухода, но моё воспитание не позволило сделать этого, а Пахомов не стал вдаваться в подробности.

— Ликвидация аварии на АЭС как-то повлияло на ваше здоровье? — предпочёл задать я данный вопрос.

— Я раз в два-три года стараюсь проходить полное обследование в диагностическом центре ближайшего города на предмет появления уплотнений и опухолей. С моим иммунитетом, врачи обещают мне жизнь до ста лет. Разве что сердце может подвести. А вот что касается самочувствия Безбородого — не могу знать. Он не слишком любит жаловаться.

— Спасибо за беседу и за чай, — произнёс я, глядя на листочки, плавающие на дне стакана. Возможно, глядя на чаинки, Каринэ Еприкян предложила бы свою помощь в гадании, будь она жива.

— И вам, Алексей Дмитриевич. Будет нужна помощь — обращайтесь.

— Кстати о помощи, вы не подскажете, где я могу купить крысиного яда или мышеловку?

— Зачем? — Пахомов кивнул на кота, что всё ещё лежал на моих коленях. — Тимофей справиться с грызунами лучше. Можете оставить его у себя на пару дней. Он избавит вас от мышей, к тому же запах кота распугает остальных незваных «гостей». А, Тимошка, пойдёшь к дяде Алексею?

Кот мяукнул в ответ и принялся разминать передние лапки, впивая когти в моё колено, словно разминаясь перед ловлей.

— Спасибо.

— Не за что. — Мой новый сосед встал с табурета, взял мой стакан и свою чашку и сполоснул их под краном, затем отключил плиту, погрузив кухню во тьму. — Я бы вам посоветовал купить молочка завтра и поставить блюдце с ним на подоконник. Угостите им барабашку. Вдруг в шуме повинен всё же он, а не мыши…

3

Меня разбудило урчание Тимофея. Кот лежал у меня на груди, а его единственный глаз глядел с укором. В зубах он сжимал дохлую крупную мышь. «Пока ты спал, я трудился не покладая лап», словно хотел сказать он. Я одобрительно погладил его по мохнатой голове, и урчание усилило громкость вдвое.

Встав с кровати, я оделся, расчесался, умылся, почистил зубы и отправился на работу. Утром нежелание повторной встречи с Безбородовым стало еще сильнее, чем накануне ночью. И все же, я заставил себя перебороть неприятное чувство. В конце концов, я уже далеко не мальчишка, который шел в первый класс с букетом гвоздик в руках для учительницы.

В коридоре больницы, как и вчера, было много людей. Все хотели попасть на прием к терапевту, чтобы продлить сроки до визита к Безбородову. Среди ожидающих приема, я заметил и вчерашнего хулигана, который назвал себя «Петей». Увидев меня, он поспешил отвести взгляд. Рядом с ним сидела продавщица магазина, с которой я также вчера познакомился. Как оказалось — это были мать с сыном. Проходя мимо них, я расслышал суровые слова, адресованные «Пете»: «А я ведь тебя предупреждала и не раз, мой руки перед обедом. Вот и подхватил глистов». «Мама!», сквозь зубы прошипел он в ответ. Дальнейший их разговор я не расслышал, потому как почувствовал на себе тяжелый взгляд Магдалины Алексеевны Калинкиной, а по-простому — Мады. Я поздоровался с ней, и не получив приветственного «Доброе утро» или хотя бы «Здрасте», прошел дальше по коридору. Дойдя до двери с табличкой «Только для персонала больницы», я открыл её и поспешил вниз по лестнице. Чуть дальше был лифт, но он, в основном, использовался медработниками, для того чтобы спускать каталки с усопшими в морг. Оказавшись в отделении морга, я прошел мимо прозекторской и открыл дверь кабинет патологоанатома.

Несмотря на то, что я пришел на полчаса раньше рабочего дня, Безбородов уже сидел за столом и заполнял журналы. Он был гладко выбрит, и от него сильно пахло тройным одеколоном. Седые влажные волосы были зачесаны назад. Подняв голову и взглянув на меня, он вздрогнул, а затем выругался:

— Бляха-муха, невезуха! — Из-за его резкого высокого тона, рыбки в аквариуме, что стоял на тумбочке у стола, засуетились и поспешили в укрытие.

— И вам «Доброе утро», коллега.

— Какой я тебе нахер «коллега», печень с кистой! — Как оказалось, патологоанатом трезвым был еще менее доброжелателен. И все же, я, прежде чем открыть дверь, был морально готов к дуэли с Безбородовым и уже хорошенько себя накрутил для дачи отпора. — Вчера я думал, что ты мне привиделся с бодуна. И вот те нате — хер в томате! Пришел! Свою самую широкую улыбочку надел. Аж противно. Покинь отделение немедленно!

— Александр Викторович, я проделал столь долгий путь не для того, чтобы выслушивать оскорбления от асоциальной личности, коей вы являетесь. Нравится вам или нет, но я буду здесь работать. Вы — пожилой человек. Рано или поздно, хотите вы этого или нет, вам придется уйти, и тогда поселок останется без патологоанатома. И что тогда прикажете делать?

— Вот когда я почувствую, что устал, что у меня нет сил, или вовсе — подохну на рабочем месте, тогда и приходи. А сейчас пойди прочь, и не мешай мне работать!

К счастью, старику хватило ума не вставать и попытаться вытолкать меня из кабинета. Он только продолжал сидеть за рабочим столом, зажав в руке ручку, зависшую над журналом.

— И вы считаете, что больница легко сможет найти вам замену сию же минуту? Я не стану ждать, пока с вас сойдет спесь.

— А мне плевать! Пусть после меня хоть сам Селин будет в кишках ковыряться!

— Возможно, вы злы на него, злы на меня, но жители Старых Вязов — ваши соседи, друзья и знакомые — не должны страдать из-за наших натянутых отношений. Работа, особенно столь специфическая, как наша, должна продолжаться, несмотря на разногласия.

— А ты у нас дипломат, — уже более спокойно пробормотал Безбородов, дописывая в журнале незавершенный ряд и ставя подпись. — Печешься о людях, которых и знать не знаешь. Наверняка это хорошее качество, которое тебе помогает, наладь доверительные отношения с живыми, но ты понятие не имеешь, что лучше для мертвых. Именно они здесь — важнее всего.

— Так научите меня.

— Научите его, — передразнил меня патологоанатом, хотя и без яркой злости в словах. — По-твоему это так просто?

— Нет, но у нас впереди не один месяц. Возможно даже полгода. К этому времени вы успеете убедиться в моих способностях и оставить мертвых в надежных руках.

— Видишь ту полку? — патологоанатом ткнул ручкой себе за спину. Там стоял старый советский шкаф со стеклянными дверцами. Он был весь заполнен книгами. — Чтобы приблизиться до моего уровня хотя бы на десять процентов, тебе нужно будет прочесть всю эту литературу по моей специальности.

— Готов начать хоть сейчас, — незамедлительно заверил его я, не став дополнять, что про «десять процентов» он явно погорячился. — Практикой буду заниматься в рабочее время, а теорией — после работы.

Безбородов все же поднялся со своего рабочего места, но не для того чтобы прогнать меня, но и не для того, чтобы пойти на мировую и пожать руку. Я отошел в сторону, давая ему проход.

— Пойдем со мной, — хмуро произнес он, махнув рукой.

Мы покинули кабинет и направились в прозекторскую. В холодном белом зале, помимо вчерашнего тела, на каталке был второй покойник. Безбородов остановился около «новичка», шурша мусором в карманах своего халата.

— Вот тебе практическое занятие. Хочу понять, чего ты стоишь. Проведи вскрытие данного тела и поставь диагноз.

«А вот и испытание, о котором меня вчера предупреждал Пахомов». Вытерев неожиданно вспотевшие ладони о штаны, я надел белый халат, что висел на вешалке у двери и неторопливо подошел к каталке. Безбородов в это время надел перчатки и марлевую повязку, другой комплект он бросил мне. Поймал я их не слишком уверенно. Натянув их, я взял в руки папку, что лежали поверх тела, укрытого простыней. В ней должна была быть история болезни. Но не успел я прочесть даже имени усопшего, как Безбородов вырвал папку из моих рук и швырнул ее в сторону.

— Хочешь стать настоящим патологоанатомом — привыкай не читать «филькину грамоту» местных эскулапов. Они могут понаписать всякое. Ты здесь для того, чтобы поставить окончательный диагноз и подтвердить или опровергнуть заключение врача. В этом и будет состоять часть твоей работы.

— А какой будет вторая часть? — спросил я, чтобы немного отвлечься от того, что меня ждало.

— Всему свое время. Может, дальнейшего обучения не потребуется. И ты сам дашь дёру из моего холодного королевства.

Пожилой патанатом взялся за ручки каталки и подкатил ее к металлическому столу. Бесцеремонно скинув простыню, под которой оказалась пожилая женщина лет восьмидесяти с признаками избыточного веса. Безбородов схватил ее за щиколотки.

— Чего встал? Хватай ее за плечи и помоги перетащить ее на стол.

Мотнув головой, отгоняя оцепенение, я поспешил на помощь старику. Тело оказалось тяжелым. Я поразился, как Безбородов справлялся с данной работой самостоятельно, о чем поспешил поинтересоваться.

— Так это и не только моя работа, — проворчал старик. — С переноской и другими мелкими вещами, мне должен помогать один никудышный санитар. Толик, колит ему в… нолик! Видать, пациентка померла поздно ночью, вот он и спустил ее на лифте вниз и выкатил в коридор. Если меня нет на рабочем месте, он и носу не кажут в прозекторскую. И я никак не могу понять: то ли он лентяй, то ли трус, то ли всё сразу. Сочетания, скажу я тебе, не из лучших. Сам-то ты как по этой части? — спросил пожилой медик, кладя белое полотенце на бедра умершей. Я заверил его, что не из робкого десятка, хотя и не был уверен в собственных словах на сто процентов. — Не будь ты здесь, я бы дождался его прихода. Возможно, пришлось бы ждать и до второй половины дня.… Ну, чего уставился? Приступай к работе. Вот стол, вот труп, вот нужные инструменты. Покажи, на что способен.

Я не стал ждать повторного приглашения и переместился к другому краю стола, чтобы тело оказалось в горизонтальном положении от меня. На тот момент я все еще ощущал себя терапевтом, а потому решил осмотреть усопшую так, словно передо мной лежал все еще живой пациент. Начал я с головы: мертвенная бледность смешивалась с сыроватостью кожи, лицо было одутловатым и причиной тому явно были не жировые массы, губы синие, на носу виднелись полопавшиеся сосуды — это могло послужить очередным признаком постигшей ее болезни, или же — посмертными явлениями. Необходимо было взглянуть на язык, но я решил повременить с этой неприятной процедурой.

— Ты чё колдуешь над ней? Принимайся за работу! — поторопил меня нетерпеливый «Аид». Я проигнорировал его слова, продолжая обследовать тело.

Я обратил внимание на руки умершей. Осторожно, словно боясь побеспокоить ее вечный сон, я обеими руками повернул ее ладонь так, чтобы лучше видеть ее ногти. Они были гладкими и выпуклыми. Будь она жива, я бы поинтересовался: испытывает ли она боль в груди, нет ли у нее приступов страха, нарушения дыхания и скачков давления, не страдает ли она потливостью ладоней и ступней? А при положительном ответе, выписал бы ей направление на электрокардиографию и анализ крови, для подтверждения повышенного уровня тропонина. Но, моя нынешняя «пациентка» предпочитала молча лежать передо мной в чем мать родила, оставляя за мной право делать выводы самому.

— Итак, Лёшка, что будем делать с тобой? — Безбородов прошел ко мне за спину и чуть ли не на ухо произнес издевательским тоном эти слова. — Ты напоминаешь мне тех студентиков, которые очень сильно хотели быть врачами, но падали в обморок при виде крови, не говоря уже про внутренности трупа. Заканчивали они высшее медицинское образование на «отлично», а вот при проверке практичных навыков «сыпались» и спешили сменить специальность. Возможно, они стали первоклассными педиатрами или терапевтами. Возможно, их кабинеты побольше моего, и их стены завешены по самое не могу грамотами и дипломами. Возможно, их тошнит от цветов, конфет и коньяка. Но мне стала неинтересной их дальнейшая судьба сразу же, как содержимое их желудка выплеснулась на плитку экзаменационного зала. Именно тогда они лишились моего уважения. Они стали никем, серой массой, недостойными носить белых халатов.… А ты, Лёшка, из какого теста? Ты пока не облевал пол моей прозекторской, поэтому я все еще с тобой разговариваю. И все же, я хочу видеть твои дальнейшие действия. А пока тишина…

— Мне нужно открыть ей рот, — только и произнес я.

— Решил ей зубы посчитать?

Я провел ладонью над подносом с инструментами и выбрал топорик с крючком на конце. Молясь, чтобы трупное окоченение было не очень сильным, я принялся за работу, просунув крючок между ее губ. Метал, коснулся эмали с тонким звяканьем. Крючок с трудом, но втиснулся, затем я осторожно его провернул. Рот приоткрылся слегка — этого оказалось достаточно, чтобы я разглядел кончик языка. Ожидания мои оправдались — он был темнее остальной поверхности. Я отложил топорик и попытался закрыть рот. После трех неуспешных попыток придавить снизу ей подбородок, я оставил, всё как есть.

— У нашей усопшей на лицо все признаки инфаркта миокарда. Готов поставить подпись под данным диагнозом.

Я повернулся лицом к Безбородову, желая насладиться своей победой. Но вместо поражения, я прочел в глазах старика негодование.

— Даже если и так, ты решил, что работа патологоанатома ничем не отличается от терапевта? По-твоему все эти инструменты лежат здесь для красоты или для того, чтобы в зубах ковыряться? Хватай в руки нож, топор, пилу, что угодно, и начинай вскрывать ей грудную клетку. И раз ты так уверен в своем диагнозе, доставай сердце. Я хочу видеть признаки озвученной болезни. И только тогда я позволю тебе поставить подпись.

Мы, почти с минуту, молча глядели друг на друга. У старика получалось даже не моргать все это время. Затем я взял в руки секционный нож и принялся за дело.

Работал я молча. К счастью и Безбородов держал все это время, в отличие от усопшей, язык за зубами. Я произвел У-образный надрез на ее груди, отведя кожный покров в стороны. Затем произвел торакотомию, отложив в сторону часть грудной клетки, по форме напоминающую бабочку. Спустя полчаса с начала операции в моих окровавленных перчатках оказалось мышечная масса, размером с яблоко, что все это время пряталась испуганным зверьком за мощной костяной решеткой. Во время вскрытия я думал про себя, что Безбородову приходится ой как нелегко заниматься этим в свои семьдесят с лишним лет. Разрезать аккуратно грудную клетку оказалось далеко не простой работой. Почти так же, как и дрова колоть. Правда, при рубке щепки летят, а не кровавые брызги и другие плохо пахнущие жидкости.

— На сердце видны три рубцовые раны, — спокойным бесчувственным тоном произнес я. — А также признаки некроза.

— Теперь бери нож и разрежь его на части. Я хочу, чтобы ты установил тип инфаркта, — не менее холодно изрек патанатом.

Я проделал и эту процедуру, продолжая бороться с рвотным рефлексом и черными «мушками» перед глазами. Скорее всего, мое лицо было бледным, но Безбородов не стал сыпать колкими шуточками по этому поводу. Мне пришлось разрезать сердце тонкими слоями, словно картофелину для чипсов, чтобы обнаружить искомое.

— Покойная пережила два субэндокардиальных инфаркта. Третий — интрамуральный — оказался фатальным. Этого достаточно? Или мне еще пожонглировать нужно для вашей полной сатисфакции?

— Жонглировать не надо. Но и высший балл ты не заслужил.

— Разве я не поставил правильный диагноз? — возмутился я.

— Вот тебе мой первый урок, Лёшка. — Безбородов, продолжая держать руки в карманах, принялся наматывать круги вокруг стола, при этом говоря с надменностью. — Некропсия всегда начинается со вскрытия черепной коробки. Затем вскрывается грудная клетка и извлекается органокомплекс — все органы изымаются в связке. Так легче производить исследование. И только после этой процедуры ты будешь знать наверняка: от чего скончался пациент. Ты же исследовал исключительно сердце. Да, она умерла от инфаркта, но где гарантия, что это была первопричиной? Может, у нее был сахарный диабет, который и повлек за собой осложнения на сердце? Мы этого не узнает, а все потому, что ты халатно отнесся к своим обязанностям.

— Выходит, я провалил вашу проверку? — устало спросил я, борясь с желанием почесать нос.

— Я сказал, что ты не заслужил высшего балла. Это не значит, что ты получил от меня неуд. Красный диплом тебе пока не светит, но в качестве награды, я позволю тебе прочесть медкарту покойницы.

Старик поднял с пола папку и чуть ли не торжественно вручил ее мне, дождавшись, когда я сниму перчатки и обработаю руки спиртом. Открыв ее, я быстро просмотрел диагноз (хирург не ошибся), но больше меня заинтересовал другой пункт в листе.

— Здесь стоит подпись родственников, которые отказались от некропсии.

Мои слова не возымели никакого эффекта на старого сумасброда. Он только громко чихнул в марлевую повязку, после чего пожелал себе здоровья.

— Мы ведь им ничего не расскажем. Пусть это останется нашим маленьким секретином.

Старик явно оттаял и даже в его глазах появились искорки уважения ко мне, и все же моему негодованию не было предела.

— Да разве так можно?! А вдруг им религия не позволяет делать вскрытие?! Вы понимаете, что они могут подать на нас в суд!

— Не на нас, а на тебя. Формально ты провел вскрытие, не изучив сопроводительных листов.

Злость забурлила во мне, и я пошел на старика, сжав кулаки.

— Притормози-притормози! — закричал он, выставив вперед руки. — Я просто пошутил. Согласен, виноват. Виноват даже больше твоего. Но, поверь мне, даже если про религию — правда, родственники Галины Федоровны Савченко никогда не узнают о том, что мы провели вскрытие. К счастью, для новичка ты аккуратно поработал с ее грудной клеткой. Мы ей вернем первоначальный вид. И сейчас я тебе покажу другую сторону нашей работы, после которой Федоровна будет выглядеть как после дорогого салона красоты. Можем покрасить ей волосы в фиолетовый цвет,… шучу я, шучу.

Ушел я с работы к семи вечера. От усталости, я с трудом стоял на ногах, и все же, прежде чем отправиться домой, я заглянул в магазин. Продавщица была другой. Я купил пакетик с молоком, стараясь не смотреть на мясной отдел холодильника. Лишь от одного вида свежего мяса, мне становилось дурно.

Тимофей ждал меня у двери. Во рту он держал очередного грызуна, в этот раз размером поменьше. Его желто-зеленый глаз довольно блестел. Я откупорил пакет и налил ему молока в блюдце. Заслужил. Затем, я положил на подоконник небольшую тарелочку и налил молока и в нее. На всякий случай.

Мне же совсем не хотелось есть, несмотря даже на то, что позавтракал я более чем двенадцать часов назад. Я решил, что один день без обеда и ужина никак не повлияет на мое здоровье и бодрость. Тогда я даже не подозревал, что пройдет целых три дня, прежде чем я смогу заставить себя что-нибудь съесть, и то — это будут три соленых сухаря, да зеленое яблоко.

Глава 2

Кошмар в поселке Старые Вязы

1

День, когда пропала Марина Федосеева, я запомню на всю оставшуюся жизнь. И не только потому, что для пятнадцатилетней девочки все закончилось ужасно, но и потому что в тот день я впервые услышал о «Вязовском душителе».

Утром, я только пришел на работу, как встретился в коридоре с Анатолием Красновым — широкоплечим и круглолицым санитаром, который вёл каталку в секционный зал. На ней лежало тело, укрытое простыней.

— О, здорова, Лёха! — воскликнул он, вытирая пот со лба рукавом халата.

Краснов всегда сильно потел, даже в прохладных помещениях. Причиной тому была расшатанная нервная система. Он также как и я познал все прелести развода. Правда, в отличие от меня, он судился со своей бывшей женой вот уже два года. И делили они не общих детей, а совместно нажитое имущество. Уж не знаю, сколько они накопили за пятилетний брак, но ни он, ни она не хотели уступать ни копейки. На этом фоне у него часто происходили приступы необоснованной агрессии, и тогда ему лучше было не попадать под руку. А кулаки у него были огромными. Запястья — крепкими. Такими руками было не сложно вскрывать черепные коробки, да грудные клетки. Но в морге его работа заключалось лишь в «подай-принеси». Из-за его буйного нрава, никто из врачей не хотел иметь с ним дело. Однажды дошло до рукоприкладства с другим санитаром и Селин был решительно настроен уволить дебошира. Именно тогда Краснов, пойдя к главврачу с повинной, выпросив себе испытательный срок и любую самую грязную работу. Так он и попал в морг в качестве помощника патологоанатома. И прибывал на этой должности уже второй год. Безбородов не был в восторге от подчиненного, но наверняка встретил его с менее открытой агрессией, чем меня. Оно и понятно, Краснов точно не стал бы метить на его место, и не из-за отсутствия амбиций, а из-за скромного умственного развития.

— Я вам с Бородой покушать принес.

Юмор у него был, кстати, довольно «черным» и не слишком остроумным.

Я взял историю болезни, что лежала поверх простыни у самых ног покойного, и быстро оглядел ее. Пол — мужской. 51 год. Третья группа крови. Причина смерти — почечная недостаточность, уремия.

— Нинка сказала, что провозилась с ним до трех ночи, — продолжил Краснов, завозя каталку в прозекторскую. Нинкой звали сорокалетнюю медсестру, которая работала в ночную смену в тот день. Не замужем, растила двух четырнадцатилетних близнецов. Со слов Безбородова, у нее с Красновым был продолжительный роман, который длился практически столько же, сколько и его брак. — Селин в последний раз осмотрел его часов в девять, после чего ушел домой, сказав ей, чтоб она за ним присматривал каждые полчаса. Она так и делала, но после часу ночи началась веселуха. Пациент попросил ее подойти, и стоило Нинке это сделать, как он зажал своей ручонкой ее запястье и давай травить анекдоты.

— Душевный подъем и веселое настроение характерны для больных уремией.

— Уре….чего?

— Уремия. Это болезнь почек.

— Аааа, ну не повезло мужику, че тут сказать. Так вот, рассказывает он анекдоты, а Нина его слушает: вроде и работа идет, а вроде и время убивает. Правда, говорит, у больного сильно изо рта мочой воняло. Но это только цветочки, ягодки потом пошли. Мужик начал блевать. Не успела Нинка принести тазик с водой и тряпкой, чтоб вытереть ему рот, как у него началась диарея. Пришлось бежать за другой тряпкой.

Во время рассказа Анатолий начал хохотать. Мне же смеяться не хотелось, учитывая тот факт, что человек, о котором шла речь, лежал прямо сейчас передо мной на каталке.

— Представляю надпись на его надгробии: «Он был Цезарем нашего времени. Мог делать три вещи сразу: рассказывать анекдоты, блевать и ср…»…

— Помоги мне перекинуть его на стол, — перебил его я, сбросив простынь и обнажив голое иссохшее тело, с желтым оттенком кожи.

Труп был совсем легким. Болезнь съела больше половины его прежнего веса. Краснов бросил тело на стол так, словно разгружал мешки с картофелем. Я же осторожно опустил ноги на холодный металлический стол.

— Слушай, Леха, тут такое дело, — начал Краснов, почесывая затылок. Я уже знал, что он хочет сказать до того, как эти слова сорвались с его губ. — Мне через час нужно встретиться с адвокатом. Может, ты сам после вскрытия заштопаешь его и приберешься? К тому же «Борода» уже должен скоро прийти. Вдвоем вы справитесь и без меня, а?

За почти месяц моей работы в морге, Краснов уже третий раз просил меня выполнить за него работу, мотивируя всегда необходимостью встретиться с адвокатом по бракоразводному процессу. В первый раз я согласился, войдя в положение товарищу по несчастью. Во второй раз согласился, потому как решил, что дополнительная практика и выработка силы воли пойдет мне только на пользу. А в третий раз я решил ответить решительным отказом, потому как Краснов явно пользовался моей добротой, расценив ее за слабость.

— Во-первых: мое имя не «Лёха», а Алексей Дмитриевич. Во-вторых: не «Борода», а Александр Викторович. В-третьих: у нас с Александром Викторовичем очень много работы. У него около трех гистологических исследований, а у меня — заполнение журналов и подготовка отчёта для главврача. Заниматься сторонними обязанностями, у нас нет времени и сил. А потому, Анатолий Иванович, будьте так добры, подготовить инструменты, дезинфекционное средство и формалин.

Лицо санитара начало обильно покрываться красными пятнами. Брови нахмурились, лоб прочертили три глубокие складки. Он сделал шаг в мою сторону. Я, проявив стойкость, устоял на месте, размышляя о том, что если случится стычка, мне потребуется нанести удар первым. Быстрый, точный, в солнечное сплетение. Иначе он мне сломает нос или выбьет зубы.

— Отлично сказано, Алексей Дмитриевич! — раздался за спиной Краснова голос Безбородова. Лоб бугая слегка разгладился, и он сделал шаг назад. Напряжение между нами начало быстро сходить на нет. — За одним исключением: он не Анатолий Иванович, а просто Толик. Имени-отчества он пока не достоин.

Безбородов был гладко выбрит и трезв как стеклышко. С тех пор, как мы стали работать вместе, я ни разу не видел его пьяным и даже запаха алкоголя не чувствовал. У старого профессора была феноменальная сила воли.

— Я бы попросил вас, Александр Викторович, вести себя уважительно по отношению ко мне, — словно обиженный ребенок, произнес Краснов, не рискнув взглянуть в глаза Безбородову. Уж не знаю почему, но мне всегда казалось, что здоровенный детина побаивался своего непосредственного начальника или же стыдился. Каковы были тому причины, я тогда не знал.

— Не дорос ты до таких требований, и вряд ли дорастешь.

Патанатом встал между нами, окруженный терпким запахом одеколона «Сашка», и погладил по голове усопшего.

— Привет, Дениска, — обратился он к трупу. — Год не виделись. Я помню тебя еще мальчишкой, с криком проносящегося мимо на велике, в компании таких же сорванцов. И вот теперь ты на этом столе. А я, хоть и старик, все еще живой. Помнишь Толика? — Безбородов кивнул в сторону смущенного санитара, продолжая обращаться к умершему. — И не говори, ничего путного из него так и не вышло. А ведь когда-то был главарем местной шпаны. В его оправдание могу сказать, что никто из их банды не выбился в люди. Этот хоть не спился, не сел по статье. Ну да ладно, много чести о нем судачить.… А вот, познакомься — это Алексей Родионов.

Что я, что Краснов молча смотрели на этот странный монолог и хлопали глазами. За этот месяц я более или менее узнал Безбородого, а потому начал привыкать к его эксцентричности. Хотя данная сцена меня смутила. На миг я даже решил, что он просто сошел с ума.

— Это мой новый помощник…. Да, сам знаю, что приемник, просто я еще не свыкся с тем, что скоро расстанусь с любимой работой и буду целыми днями затворником сидеть в квартире. Одна радость: человек он вроде хороший и специалист из него выйдет отличный. А потому, могу со спокойным сердцем уходить через пару месяцев. Ну да ладно, отдыхай. Отцу с мамкой передавай привет и скажи им, чтоб приберегли и мне местечко получше, если таковое там найдется.

Безбородов снова погладил по голове мертвеца, затем взглянул на меня. В глазах читалось печаль и смирение. Слез не было. Также как и безумия.

— Это сын моего старого друга. Именно в такие мгновения понимаешь, что время не стоит на месте, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Я стоял как вкопанный, боясь пошевелиться. Краснов тоже не издавал ни звука, нависая над старовяземским Аидом словно Цербер на задних лапах.

— Я опоздал немного, — продолжил он, пользуясь нашим смеренным молчанием. — Встретил местного участкового и разговорился с ним. Говорит, Марина Федосеева пропала. Уже сутки не приходит домой. Она живет с родителями в том же общежитие, что и ты.

Мариной Федосеевой была пятнадцатилетняя «блондинка», которая в первый день моего приезда подсказала мне, как найти квартиру Каринэ Еприкян. На тот момент ее имя мне ни о чем не говорило, но к концу дня я увидел ее на фотографии, которую держала в руках мать, стоя перед участниками добровольной поисковой группы.

2

Я закончил работу к восьми часам вечера и был выжат как лимон. За день в морг поступило четыре тела — впервые столько умерших за все время моей работы в поселке. Вдобавок пришлось подготовить и сдать месячные отчеты. А потому к концу дня у меня болели спина, руки, ноги, даже глаза. Я мечтал поскорее принять душ, поужинать и прилечь на кровать — если получится, то почитать книжку, если нет, то просто отключится и спать до десяти утра. Благо следующий день был у меня выходным, хотя из-за усталости это радостное чувство было максимально притуплено.

К тому моменту я уже позабыл про слова Безбородова о пропавшей девушке, а потому с удивлением наблюдал за вереницей местных жителей, которые шли в одном направлении. У дверей подъезда я встретил Пахомова, который держа в руках Тимофея, так же собирался стать участником вечернего похода леммингов.

— О, Алексей, добрый вечер. Мы и не виделись сегодня.

— Куда это вы все направились? — спросил я, пропуская выходящих из подъезда соседей, которые неторопливо слились с потоком.

— В дом культуры. Там у нас зал для общих собраний.

— И каков вопрос на повестке дня?

— Пропажа Марины Федосеевой. — Кот в руках Пахомова неожиданно заволновался и протяжно мяукнул, словно слова хозяина причинили ему физическую боль. — Тише-тише, Тимофей. Она пропала больше суток назад. Участковый собирает поисковую группу.

— Я слышал о случившемся. Безбородов мне еще утром об этом говорил.

— Да, надеюсь, с девочкой ничего плохого не случилось.

— Я могу пойти с вами? — осведомился я, пусть даже тело заныло сильнее в молчаливом протесте.

— Конечно, помощь в этом деле никогда не будет лишней.

Краем глаза, взглянув на темное окно своей квартиры, я развернулся, затем вместе с Пахомовым и Тимофеем направился в сторону дома культуры.

Зал собраний был небольшим квадратным помещением, сохранившим дух советской эпохи. Стены зала были расписаны сценами из классических произведений: «Ромео и Джульетта» (влюбленный юноша взбирался по вьющемуся кусту к своей любимой, которая ждала его на балконе), «Руслан и Людмила» (богатырь, сидя на коне, смотрел на возвышающуюся над ним голову великана), «Сказка о рыбаке и рыбке» (старик, сжимая в руках шапку, стоял у синего моря и вновь просил чего-то у Золотой рыбки), «Три мушкетера» (собственно три мушкетера и были изображены). На потолке из четырех люстр горели только две, освещая относительно ровный потолок и предусмотрительно скрывая в тени места, где штукатурка попадала. Стулья, как и в кинотеатре, были с мягкой обивкой, да только мало какие из них сохранили поролон в целости и сохранности. В зале могли поместиться около двух сотен человек, хотя в этот вечер он заполнился от силы наполовину. Среди пришедших в большинстве своем были женщины зрелого и пожилого возраста. Молодых людей до двадцати пяти лет можно было сосчитать на пальцах одной руки.

На сцене была трибуна, которую занимал мужчина лет сорока в форме участкового. Черные волосы, усы в виде подковы, худой, высокий, задумчивый. Он был вылитым милиционером, которых чаще всего показывали по телевизору «Горизонт-723». По левую сторону от трибуны был стол светло-коричневого цвета, за которым сидели три человека: двое мужчин и одна женщина. Один из мужчин был председателем городского совета, перед ним лежала стопка бумаг формата А4. Остальные были моими соседями. Женщина держала в руках портрет Марины Федосеевой, которую я не сразу разглядел, потому как мы с Пахомовым заняли места в предпоследнем ряду и долгое время ждали пока остальные пришедшие займут свои места и перестанут загораживать обзор.

Поняв кто на фотографии, я коротко взглянул на своего пожилого друга. Тот понимающе кивнул в ответ. Мы молча продолжили смотреть вперед, в ожидании начала собрания. Спустя пять минут, когда в зале воцарилась относительная тишина, участковый, кашлянув в кулак, заговорил:

— Уважаемые односельчане, мы сегодня собрались с единственной целью: отыскать пропавшую Марину Федосееву. Все вы ее знаете, и все же я распорядился, чтоб ее фотографию размножили на копире и раздали всем здесь присутствующим. — Участковый взглянул в сторону стопки бумаг перед председателем совета, в тот же самый момент мать пропавшей приподняла ее цветное фото над головой, словно опасаясь, что многие тут же забудут о причинах данного собрания. — В последний раз ее видели поздним вечером четверга. Она была одета в желтую болоньевую куртку, синие джинсы, высокие коричневые сапожки и тонкий серый свитер с надписью… кхе-кхе «хау бэд кэн а гуд гёрл гет».

Произнести без ошибок эту незамысловатую фразу на английском языке потребовало у участкового немало усилий. А потому сразу после этого он пригубил воду из стакана.

— На шее у нее был ремешок с металлическим колечком, — добавила мать звонким дрожащим голосом. — Она очень любила это украшение.

— У нее ведь был парень! — прокричал кто-то из зала. — Поспрашивайте его, наверняка он знает больше любого из нас!

— С ним уже говорили! — подала снова голос мать пропавшей. — Он ничего не знает, хотя я…

— Валентина Васильевна! — обратился к ней участковый, и, призвав ее к молчанию, он продолжил. — Поверьте, все это время я не сидел сложа руки и провел необходимые в таких случаях процедуры. Был опрошен не один человек, было осмотрено несколько учреждений и мест, где пропавшая чаще всего бывала. К сожалению, это не принесло ожидаемых результатов. Поэтому мы и решились на очередной шаг — создание поисковой группы. Я посоветовался с городским полицейским управлением, как нам стоит действовать в подобных случаях и получил цельный инструктаж. Таким образом, я рассчитываю провести поисковую операцию по трем направлениям. Первое направление: формирование десяти-двенадцати (это в оптимальном случае) групп, состоящих из двух-трех мужчин, одетых в теплую одежду и резиновые сапоги. Они обследуют ближайшие поля, лесополосы, реку, болота и заброшенные здания. Один из участников группы, будет иметь при себе рюкзак с теплым пледом, аптечкой, термосом, контейнером с едой, другой — возьмет деревянный посох и фонарь. Оружие брать категорически запрещается, ни холодного, ни огнестрельного, ни тупого.

— А что если ее похитил «Федор Крюков»? У него наверняка будет при себе нож или обрез.

Участковый замолчал. Все люди принялись оборачиваться в сторону сказавшего эти слова. Отец Марины Федосеевой тут же побелел, а мать, не выдержав, разрыдалась. Зал быстро заполнился тревожными голосами.

— Кто такой Федор Крюков? — шепотом поинтересовался я у Пахомова. Тот лишь покачал головой и одними губами произнес «Потом». Кот мяукнул, словно соглашаясь с хозяином, что сейчас не самое лучшее время для вопросов. Он пристально глядел на меня, поочередно показывая и пряча когти.

— Граждане, тишину, пожалуйста! — повысил голос участковый, видя, что теряет управление толпой. — Я прошу не нагнетать и так напряженную обстановку. В конце концов, с нами в зале находятся родители пропавшей девушки. Не стоит усугублять их тревожное состояние неуместными домыслами. — Мать Марины выпила воды из своего стакана по настоянию председателя совета, после чего немного пришла в себя. — Мы склоняемся к версии, что Марина жива, но по неочевидной причине не может вернуться домой самостоятельно. Будь то перелом, амнезия или же падение в яму, из которой она не может выбраться без посторонней помощи.

Верил ли сам в это участковый? Не знаю, но в голос его вернулась твердость. Я же на какой-то момент погрузился в собственные мысли, размышляя об имени и фамилии того, кто мог быть причастен к исчезновению пятнадцатилетней девушки. Федор Крюков? Почему это имя мне было одновременно знакомым и ничего не говорило? В тот момент я не мог ответить на свой же вопрос. Но очень скоро мне в этом помог Федор Пахомов. Сам он в это время достал из-за пазухи бутылочку с таблетками, отвинтил крышечку и сунул под язык белую капсулу. Все это он проделал, глядя в сторону сцены, а потому не обратил внимания на мой интерес к данному действию. Мне удалось прочесть название принятого им препарата.

«Нитро-Мак». Предназначен он был для людей, страдающих от болезней сердца.

— Продолжим. Вторая группа, — ее, желательно, составить из молодых парней, — возьмет с собой несколько распечатанных фотографий девушки. Они будут показывать распечатки фотографии всем прохожим на вокзалах, парках, и других местах большого скопления людей ближайших городов. Клейте их на досках объявлений, столбах, стены. Также по пути в города и поселки, не будет лишним показать фото всем пассажирам поезда и автобусов. У кого есть возможность самостоятельно оплатить проезд — замечательно, у кого нет такой возможности — стоимость поездки будет оплачена из местного бюджета при предъявлении билета в кассе сельского совета.

— Да, это так, — впервые за вечер подал голос председатель.

— Третья группа, состоящая из женщин, останется дома и будет обзванивать по телефону родственников, знакомых и тех, кого посчитает нужным, по факту пропажи. Вдруг у кого-то будет необходимая нам информация. Любая зацепка важна. Зачастую, кем-то непринятые в серьез детали, на поверку оказывались решающим фактором для обнаружения пропавшего человека или же поимки опасного преступника.

Собрание продлилось еще несколько минут, после чего мать и отец Марины Федосеевой самостоятельно раздали копии фотографий их дочери присутствующим. После чего все медленно потянулись к выходу: женщины для телефонных звонков, мужчины — для переодевания и формирования поисковых групп. Касательно подростков: было решено, что поездка с вечера на поезде/автобусе была не только малоэффективной, но и опасной, так что их помощь откладывалась до следующего дня, выпадающего как раз на выходную субботу.

Мы шли обратно к общежитию для того чтобы переодеться и подготовиться к поискам. Ночь ожидало быть не самой простой. Затем следовало вернуться к дому культуры — условному пункту сбора. Нас ждала не только бессонная ночь, но и зябкий липкий холод. Пахомов, несмотря на свой возраст, категорически отказался оставаться дома, решив тоже поучаствовать в поисках Марины. Желания Тимофея никто не спрашивал: хозяин принял решение оставить кота дома.

— Так кто такой Федор Крюков? — спросил я, пытаясь согреть дыханием свои ладони.

— Злодей из американского фильма, — ответил Пахомов, шмыгнув носом. — И не удивительно. Фильм-то старый, еще времен Союза. Тогда нас представляли врагами.

«Сейчас мало что изменилось» подумал я, но не стал говорить этого вслух.

— И каким боком американский киногерой, пусть и русского происхождения, может быть причастен к пропаже девочки?

— Фильм этот я сам не видел. Не люблю зарубежное кино. Да к тому же страшилки. Но тот, кто придумал это прозвище, говорил, что название данной картины как-то связанно с названием нашего поселка.

Тут до меня дошло. Поселок Старые вязы. Ну конечно!

— Фредди Крюгер! — я не удержался от смеха, и быстро поспешил подавить порыв в себе. Не хватало, чтобы кто-то услышал мой смех и решил, что исчезновение пятнадцатилетней девочки меня каким-то образом забавляет. — Злодей из «Кошмара на улице Вязов».

— Во-во, он самый. В его честь местный шутник и назвал нашего душегуба.

От этих слов мне стало дурно. Плечи сами по себе вздрогнули, и мне захотелось обернуться назад, чтобы убедиться, что нас никто не преследует.

— В Старых Вязах орудует маньяк? — шепотом спросил я.

— Правильнее будет сказать — орудовал. В последний раз он давал о себе знать почти тридцать лет назад. Хотя память о нем до сих пор живет, и наверняка будет жить еще тридцать лет.

— И многих он убил?

— Доказано три убийства. Четвертая — и последняя — жертва осталась жива. Все были женщинами. Все из неблагополучных слоев общества. Одна была пьющей, другая гулящей, третья и вовсе всего год как вернулась из мест не столь отдаленных.

— А та, что осталась жива?

— Мать-кукушка. Возможно, тот случай заставил ее взглянуть на жизнь под другим углом. Не знаю, так как уехала она из Старых Вязов почти сразу после нападения.

— Каким образом следствие связало все эти четыре преступления в один процесс?

— Об этом тебе лучше спросить своего наставника — Безбородого. Он, насколько мне известно, в то время активно помогал следствию и присутствовал при осмотре тел.

— Следователи не нашли подозреваемых?

— Не знаю, хотя летом 1993 года в нашем поселке сотрудников милиции было чуть ли не больше самих жителей. Они искали улики, прочесывали местность, задавали вопросы, пытались ловить маньяка на живца. Но никаких результатов это не дало. Если не считать того факто, что убийства прекратились. И с тех пор нераскрытых преступлений в нашем поселке не было. Лишь те, что вершатся на бытовой почве или в пьяном угаре. Но даже в таких случаях находились «светлые умы», которые не к месту упоминали имя «Федора Крюкова» или же «Вязовского душителя» — как его прозвали в местных и городских газетах.

— И много о нем писали? — спросил я, уже ставя в уме галочку, чтобы не забыть поискать в архивах или библиотеках газеты тех лет.

— Еще как. — Тимофею наскучило лежать на руках Пахомова, и он решил перебраться на его левое плечо. Оттуда он с интересом наблюдал за ветками деревьев, мимо которых мы проходили. Видимо рассчитывал улучшить свои охотничьи навыки, с помощью тех птиц, что не улетали на зиму в теплые края. — Особенно в этом преуспела Надежда Комарова — наша местная журналистка. Благодаря этим статьям она выбилась в люди и давно работает в северной столице. Мы с ней иногда разговариваем по телефону, как старые друзья-одноклассники. Женщина она интеллигентная, но и крепким словцом может одарить тех, кто не понимает культурных слов. Вот, она тоже может рассказать много чего о нашем маньяке, что мало кому известно…Мы пришли.

Я и не заметил, как перед нами возникло здание общежития. Потому как у меня не было более приемлемой одежды для поисков, чем та, что была в тот момент на мне, выданные всем на подготовку полчаса я использовал для быстрого перекуса и не менее быстрого душа. Пахомов меня уже ждал на улице, Тимофея с ним не было. К половине одиннадцатого у зала собраний собрались все желающие участвовать в поисках. Надежда участкового создать десять-двенадцать групп по три человека осуществилась сполна — на призыв о помощи откликнулись более сотни человек, часть из которых приехали из ближайших поселков. Участковый провел дополнительный инструктаж, который занял около десяти минут, установив главные направления поиска. Мы с Пахомовым попали в одну из трех групп, которые должны были прочесать местность у реки. Забегая вперед, хочу сказать, что река не забрала жизнь Марины Федосеевой, но она еще сыграет свою мрачную роль в моей истории.

В нашу группу входило всего два человека — я да Пахомов. Но прежде чем мы успели направиться в сторону выделенного нам участка, к нам присоединился мужчина средних лет, который назвался Сергеем.

— Большая часть групп состоит из трех человек, вас всего двое. К тому же один из вас — старик. Не стану показывать пальцем.

— Во мне здоровья побольше твоего будет, — парировал Федор Дмитриевич, хоть и без злобы в голосе.

— Да я не в укор тебе это сказал, отец. Ты ж не виноват, что годы берут своё. Меня определили в группу к трем молодым парням. По мне так они и вдвоем прекрасно справятся. Так как, нужна моя помощь?

Я посмотрел на Пахомова и тот пожал плечами:

— Пусть идет, помощь нам и вправду не помешает.

Мы шли вперед, отдаляясь от других групп, раз в минуту выкрикивая имя пропавшей девушки. То же имя доносилось до нас с разных сторон, но голоса становились все более далекими и приглушенными. Сергей шел чуть впереди нас и в основном кричал только он, словно желая не столько найти девочку, сколько показать нам свою полезность. Шагал он очень быстро, а потому мы за ним с трудом поспевали. Когда впереди возникла маленькое строительное сооружение, он первым поспешил ее осмотреть. Так как здание было совсем маленьким, осмотреть его не потребовало много времени. Это оказалась давно не работающая насосная станция. Внутри сохранилась ржавая труба, через которую выкачивалась вода из реки и поливались поля. Я осмотрел все темные углы помещения, используя фонарь, при этом оставаясь на пороге. В то время как наш помощник, вошел внутрь, и даже ложился на грязный пол, заглядывая под груды металла и заплесневелые куски минваты.

— Никого! — констатировал он и торопливо поспешил выйти наружу. — Следуйте за мной!

— Вы его знаете? — спросил я пожилого соседа, кивнув в сторону быстро удаляющегося участника нашей группы.

— Знаю, — с определенной неприязнью отозвался Пахомов. — Сергей Колодин. Около сорока пяти. Живет в ближайшем от нас поселке «Малые березы». Состоит в гражданском браке с Алёной Губановой. У нее есть сын лет восемнадцати. В его же заслуги можно записать разве что три года заключения.

— Ого! И за что он сидел?

— За активное участие в пьяной драке. Он любит говорить, что защищал честь оскорбленной дамы. Мне же вериться, что из-за бутылки с водкой. Дело давнее.

Мы добрались до берегов реки почти к полуночи. Но еще до того, как ее проточные воды попали в круги лучей нашего фонаря, мы услышали ее шум. Стало ощутимо холоднее. Изначально просто воздух стал влажным и густым от тумана. Еле слышный ранее ветерок, зашумел в ветвях ив, что росли на берегу. На наш зов так никто и не откликнулся. Колодин первым поспешил спуститься к берегу вниз. Я уже успел испугаться, что он кубарем упадет в воду, но тот не только не упал, но и остановился у самой кромки воды. Приложив ладони ко рту, он прокричал имя пропавшей девушки сначала в одну сторону, потом в другую.

Без ответа.

— Подай посох, любезный! — обратился он ко мне. — Попробую исследовать дно реки.

Я без замедлений отдал ему желаемый предмет, и он с невероятным усердием принялся тычками осматривать дно реки, при этом, не уставая требовать, чтоб ему осветили фонарем тот или иной интересующий его участок. В тот момент я восхитился его усердием и соучастием. В моей голове даже пронеслась мысль о том, что будь в каждой группе по столь активному участнику, осмотры местностей заняли в разы меньше времени. К сожалению, тогда до меня не достучалась мысль, что преступники, — и в частности маньяки, — не редко участвовали в поисках своих жертв и старались показывать себя с лучшей стороны. В тот момент я мог думать только о пропавшей девушке. Что с ней стало? Где она? Больно ли ей? Жива ли она? Найдем ли мы ее или же другая группа? Найдется ли она вообще?

— Если она и была в воде, то ее могло унести либо течением, либо ее тело застряло в корнях деревьев, — подытожил Сергей, взбираясь по глинистой поверхности берега. Он вытянул руку вперед, и я помог ему взобраться на заросшую сухим бурьяном землю.

— Тогда нам следует идти вдоль реки по направлению течения, — заключил Пахомов.

— Вперед и с песней!

К счастью это оказался только фразеологизм и Колодин не стал выносить на наш суд свой музыкальный талант. Он, как и прежде шел впереди, мы же шли следом. Пару раз мне пришлось поддержать за локоть Пахомова, который в темноте спотыкался о кочки и неровности. Или же всему виной была банальная усталость, которая в длительных забегах быстрее нагоняла пожилых людей.

— Как вы себя чувствуете? — обратился я к Пахомову.

— На все свои годы, — усмехнулся он, глядя исключительно вперед. — Но я бы согласился на боль в спине, кровавые мозоли и даже воспаление легких, лишь бы девочка нашлась.

— Марина! — закричал Колодин.

— Боюсь даже представить, что чувствуют сейчас ее родители, — сказал я с дрожью в голосе. — У меня самого дочь и я как не стараюсь отрешиться, все равно сопоставляю себя с ними. На их месте, я, наверное, сошел бы с ума.

— Человек гораздо сильнее, чем ему кажется, — со знанием дела, отозвался Пахомов. О том, что он на самом деле знал, о чем говорит, выяснилось позже. — В нашем организме заложено немало защитных реакций, которые блокируют чувства в самых тяжелых моментах жизни. И все это делается для того, чтобы мы стойко выполняли наложенные на нас обязанности.

— Марина!

— Согласен с вами. В конце концов, я смог перебороть себя и уже более месяца работаю в морге.

— Кстати, как твои отношения с Безбородовым? — поинтересовался Пахомов, водя фонарем то по одной стороне берега, то по другой. Ширина реки была в среднем примерно пятнадцать метров, а потому луч света на противоположном берегу рассеивался.

— Ну, сквернословить в моем присутствии он перестал. И пьяным на рабочем месте я его больше не видел. Возможно, он пьет после работы, но утром он как всегда приходит бритым, расчёсанным и опрятным.

— В последнее время мы с ним перестали видеться, по той причине, что он практически не бывает трезвым, а я же наоборот — на дух не переношу запах спиртного. Рад слышать, что твоё присутствие на него столь благоприятно влияет.

— Я тоже. Приходи он пьяным, мы бы с ним не сработались. Это точно.

— И он наверняка по этой части придерживается того же мнения. А раз он перестал пить — это может значить только одно.

— И что же?

— Марина!

— То, что ты завоевали его доверие. И он готов оставить свое место.

— А мне казалось, что он просто хочет произвести хорошее впечатление на главврача и доказать свою состоятельность как профессионала в своем деле.

— Вовсе нет. Ты ему явно нравишься. Возможно, он отказался от вредной привычки по оглашенной тобой причине в первые дни. Сейчас же, причина в уважении к тебе.

Я улыбнулся. Без сомнений слова Пахомова мне были приятны. И мне хотелось ему верить. Прежде чем моя улыбка успела поблекнуть, наше внимание привлек свист Колодина и его размашистые движения рук. Сердце в моей груди учащенно забилось. Я решил, что нашлась Марина. Только вот живая или нет? Я побежал к Колодину, оставив Пахомова позади.

— Здесь мост! — прокричал Сергей, указывая на узкую железную переправу, и мой бег замедлился, а вскоре я и вовсе перешел на медленный шаг. Надежда оказалась ложной. — Я попробую перебраться на другой берег и поискать ее тело у корней деревьев.

«Тело». Именно так он сказал. Это должно было меня насторожить. Хотя теперь, когда я знаю правду, всё мне кажется очевидным и наводящим на правду. Тогда же это воспринималось как фатализм со стороны Колодина — человека, которого жизнь научила никогда не надеяться на лучшее.

— Не думаю, что это хорошая идея! — попытался я его остановить, видя, как тот поднимается по четырехступенчатой лесенке и делает первый шаг по мостику. Здесь стоит отметить, что подол моста не представлял собой сплошное металлическое покрытие, а всего лишь поочередность железных перекладин не более десяти сантиметров шириной. К тому же, используя луч фонаря, я мог разглядеть большое количества мест, где этих самых перекладин просто не было, либо они были сломаны с одного края и торчали вниз. — Это сложно будет сделать даже днем, не говоря о поздней ночи.

— Все в порядке, братишка, где наша не пропадала.

— Сергей остановитесь! — поддержал меня Пахомов, наконец, добежав до нас. Далось ему это не просто, судя по сбивчивому дыханию. — Этому мосту более пятидесяти лет и он с тех пор ни разу не подвергался банальному осмотру профессионалами, не говоря уже о ремонте!

— Да не паникуйте вы оба! Я мигом переберусь на другой берег. Вы даже глазом не успеете моргнуть.

— А если вы упадете?

— Я умею плавать, братишка.

Но не в октябрьской проточной воде, добавил я про себя, крепко сжимая в руке фонарь, переданный мне Пахомовым, светя в спину Колодину. Тот сделал несколько шагов вперед, держась за перила, что было лишь с одной стороны. Мост тревожно заскрежетал, пошатываясь, и луч фонаря в моей руке дрогнул.

— У вас только молю, чтобы поисковая операция не превратилась в спасательную!

— Если я и упаду, — отозвался житель «Малых берез», продолжая идти вперед, — то сам выберусь на берег. Вам не придется мочить себе ноги!

— Безумец, — еле слышно произнес я.

С каждым шагом Колодин увеличивал темп, кое где перепрыгивая с одной перекладины на другую. Пару раз ему даже пришлось пройтись по одной из пролетных опор, прижимаясь животом к перилам, потому как на том участке отсутствовали перекладины. Мост скрипел, наклонившись ощутимо в сторону. Но все закончилось благополучно для Колодина, и он вскоре оказался на другом берегу.

— Кто следующий?! — прокричал он с другого конца моста. Желающих не оказалось.

Так мы и прошли далее по разные стороны реки практически до самого рассвета, пока не добрались до более надежной поверхности, что пересекала реку — это был бетонный мост с асфальтовым покрытием. Следов Марины Федосеевой мы так и не нашли.

— Черт, обидно-то как! — выругался Колодин, когда мы снова встретились примерно посередине моста, словно шпионы времен Холодной войны. — Очень хотелось найти девчушку.

— Надо позвонить участковому и сообщить, что мы закончили на сегодня.

Федор Дмитриевич достал свой телефон — маленький, кнопочный, с разбитым экраном. Найдя нужное имя в контактах, он приложил телефон к уху. Ответили ему после четырех гудков.

— Ало, Николай Степанович, это Пахомов. Наша группа завершила поиски. К сожалению, без результатов…. А как дела у остальных?…Тоже ничего? Жаль, очень жаль….Не за что. Всего хорошего.

Пахомов отключил телефон, после чего сообщил, что и другим группам не улыбнулась удача, хотя это и так было понятно.

— Что ж, мы сделали все что могли, — пожал плечами Сергей. — Пора расходиться по домам.

— Вы далеко живете? — спросил я.

— Меньше километра от моста налево.

— Был рад знакомству, — сказал я, протянув руку. — Жаль, только знакомство произошло в столь печальных обстоятельствах.

— Взаимно, — Колодин пожал руку в ответ. Его ладонь была сухой, костлявой, бугристой. — Найдется, девка. Наверняка сейчас приятно проводит время с каким-нибудь парнишкой и в ус не дует. Дело молодое.

На этих словах мы и распрощались. Добрались мы до общежития почти к рассвету. У Пахомова болели колени, но он не признавался в этом. Мне это было понятно по его походке, и по искривленным в гримасе боли губам. Вверх по лестнице он поднимался с моей помощью. Также я провел его до самых дверей его квартиры, где мы и пожелали друг другу спокойного сна.

Сам я, несмотря на усталость, смог заснуть только через два часа. Мои мысли кружились вокруг пропавшей девушки. Я думал о ней, думал о своей дочери, думал о превратностях судьбы, иногда отвлекаясь на голоса соседей в коридоре или с улицы. Поспать мне удалось всего четыре часа, и все эти часы мне снился один и то же сон, в котором я бродил по берегу реки, слыша крики о помощи, но так никого и не смог отыскать.

3

Поиски пропавшей девочки продолжились и в выходные дни, но тоже не дали результатов, а потому в понедельник к ним присоединились городская полиция с кинологами.

Настал понедельник. Я занимался документами, находясь в кабинете. В это время Безбородов разговаривал с главврачом, отвечая на возникшие вопросы касательно отчетов за прошлый месяц. Тихо играла музыка из мобильного телефона. Золотые рыбки в аквариуме мирно плавали в воде после кормежки. Был один из редких спокойных дней, и даже солнце выглянуло из-за туч, высушив лишнюю влагу в воздухе. На песне «Ненастная погода» группы «Рок-острова» в коридоре зпзвучали посторонние звуки: громкие голоса, тяжелые шаги, скрипы и дрязги.

Я отключил музыку, поднялся со стула и выглянул за дверь. В коридоре находилось неприлично много живых людей. Помимо Безбородого, в мою сторону направлялись двое человек в штатском и двое в полицейской форме. Они, даже не взглянув на меня, направились в прозекторскую, продолжая о чем-то громко беседовать или даже спорить. Закрыв дверь, я направился следом за ними, пока не понимая, что происходит, но где-то в глубине души уже подозревая.

Стоило мне войти в секционный зал, как все обернулись назад. Один из людей в штатском незамедлительно сообщил мне, что посторонние должны немедленно покинуть морг и, не дожидаясь пока я сам выполню его приказ, обратился к одному из полицейских:

— Выведи его отсюда, немедленно!

— Это Алексей, мой ассистент, — заступился за меня Безбородов, прежде чем человек в форме успел схватить меня за локоть.

Человек в штатском махнул рукой полицейскому и сам подошел ко мне.

— У вас есть при себе удостоверение личности? — спросил он жестким приказным тоном, выдававшего в нем офицерский чин и годы профессиональной деятельности в органах правопорядка.

— Есть, — слегка с запинкой ответил я.

— Предоставьте его мне.

— Они в рабочем кабинете. Сейчас принесу.

Как только мой паспорт оказался у него в руках, он незамедлительно принялся его изучать, основное внимание, уделив моей фотографии.

— Ваше полное имя?

— Алексей Дмитриевич Родионов.

— Год рождения?

— Тысяча девятьсот восемьдесят пятый.

— Вы не из здешних мест?

— Нет.

— Как давно вы здесь работаете?

— Чуть больше месяца.

— Проживаете где?

— Здесь, в поселке Старые вязы, на улице Роз, дом 45, квартира 20.

— Итак, Алексей Дмитриевич, слушайте внимательно, что я сейчас вам скажу. Все что сегодня вы увидите, является следственной тайной. Ни единая фраза, произнесенная мной — капитаном убойного отдела, — или же судмедэкспертом, не покинет этих стен. Ничего из того, что вы сегодня увидите, не станет достоянием общественности из ваших уст. Вы меня поняли?

— Более чем.

— Рад слышать, — сказал капитан, возвращая мне паспорт. — Это относится ко всем. Надеюсь на ваш профессионализм и разумность.

Оглядев секционные столы, дверца рефрижераторов, умывальники, стол с микроскопами и реагентами, шкафы с исследованными блоками, две пустые каталки, детектив дал указание подчиненным и те мигом покинули прозекторскую, затем последовал за ними. В зале осталось только трое: я, Безбородов и второй человек в штатском. Ему было около пятидесяти, плотно сложен, гладко выбрит, очки в тонкой оправе, лоб высокий, длинный нос, глаза холодные — серые.

— Ну-с, Александр Викторович, не найдется у вас лишний халатик?

— Конечно, Леня. — Безбородов щелкнул пальцами и, обращаясь ко мне, указал на шкафчик со стерильными вещами.

— Давненько я у вас не бывал.

— И, слава богу.

— А ты помолодел. Неужели перестал пить?

— Нет, не перестал. Перешел на элитные сорта коньяка. На них сложнее копить из той зарплаты, что мне платят.

Судмедэксперт хохотнул, оценив шутку. Их беседа была столь непринужденной, что у меня возник когнитивный диссонанс. Убойный отдел, судмедэксперт — это значило, что произошло убийство или нанесены тяжкие телесные повреждения. Но в то же время эти двое вели беззаботную дружескую беседу, словно давние друзья на кухне.

— Мне кто-нибудь расскажет, что случилось? — осведомился я, протягивая запакованный в целлофан халат судмедэксперту.

— Алексей, это Леонид Лихман. Судмедэксперт. Мы с ним были какое-то время коллегами.

— Я бы даже сказал, что вы, Александр Викторович, были моим учителем. Еще точнее — одним из тех, кто заложил основу моих нынешних знаний, — с теплотой в голосе добавил судмедэксперт. — Я, как и вы, молодой человек, немало тяжелых дней и бессонных ночей провел в этом зале. После чего пошел на повышение и занял место главного судмедэксперта районного отдела. А сегодня мне предстоит провести осмотр и вскрытие тела девушки, которую наши три часа назад. Судя по странгуляционным полосам у нее на шее, смерть ее была насильственной.

Мне стало жутко холодно. В горле пересохло. В висках застучала кровь. Перед глазами все расплылось.

— Вы нашли тело Марины Федосеевой? — Мне пришлось откашляться, прежде чем я смог произнести эти слова.

— Да, Алексей, — кивнул Безбородов. — Ее тело нашли в канализационной яме, совсем недалеко от заброшенной насосной станции.

Насосная станция. Именно ту часть территории осматривала наша поисковая группа. Ее тело было совсем рядом. Мы же прошли мимо, не заметив ничего подозрительного. Чувство вины быстро принялось прорастать в моей груди. Была ли она тогда жива? Могли мы ей чем-то помочь? Вряд ли, исходя из сказанных слов Лихмана о признаках удушья. Единственное, что от нас тогда зависело — это сообщение на два дня раньше родителям о смерти дочери, и начало на два дня раньше поисков убийцы. Да, мы не смогли бы спасти девочку, но смогли бы сократить время нахождения на свободе мерзавца, совершившего это злодеяние.

Как только судмедэксперт надел водоотталкивающий халат, дверь в прозекторскую со стуком отворилась и Краснов, в сопровождении полицейских, вкатил внутрь каталку с черным мешком. Я рефлекторно отступил назад.

— Доставайте и кладите её на стол! — распорядился Лихман.

Краснов с явной неприязнью потянул за язычок «молнии», а полицейские, надев перчатки, извлекли тело девушки и положили его на металлическую поверхность секционного стола.

Нижняя часть Марины Федосеевой была лишена какой-либо одежды. Наготу верхней части скрывала только маячка со знакомой надписью: «How bad can a good girl get». Ее белокурые кудри были грязными, спутанными, с кусочками ветоши, листвы и паутины. Кожа посерела, появились трупные пятна. Темно-серые губы были покрыты язвочками и слегка приоткрыты, обнажая зубы. На шее были четко видны следы удушья.

— Пожалуй, я пойду, если моя помощь больше не нужна, — сказал Краснов и, прежде чем получил одобрение со стороны капитана, он выскочил из прозекторской. Мне было легко его понять. За этот месяц я повидал немало трупов мужчин и женщин, но в эти минуты мне как никогда было тоскливо. Даже при первом вскрытие было проще. Все те мертвецы, которые прошли через меня были пожилыми или же относительно пожилыми и их жизнь скосила болезнь. Это был первый случай, когда я видел жертву убийства, к тому же столь юную. Вдобавок мне приводилось общаться с ней. Как я не старался, но мой родительский инстинкт заставлял меня думать о дочери. Страх, что и с ней может произойти нечто подобное, не давал мне покоя, давил горло, сжимал легкие. Появилось непреодолимое желание позвонить бывшей жене и потребовать к телефону дочку. Услышать ее голосок, а если посчастливиться — смех.

— Доктор Лихман, — обратился к судмедэксперту детектив. — Я хочу как можно скорее узнать точное время смерти жертвы, подвергалась ли она сексуальному насилию, если — да, тогда это произошло до или после. При первом осмотре, вы сказали, что отпечатки смазаны и нет возможности получить четкий образец, так вот — я хочу более тщательного осмотра тела на их наличие. Также, если вы найдете другие улики, которые покажутся вам важными для раскрытия преступления, хочу знать об этом немедленно. Даже если это будет поздно ночью. Мой номер телефона у вас есть.

— Не беспокойтесь, Владимир Николаевич, все будет по высшему разряду. Если я обнаружу что-то стоящее, вы первым об этом узнаете. Также я вам немедленно сообщу результат анализов на летучие жирные кислоты и на наличие посторонних веществ во внутренних органах жертвы, в частности в желудке.

— Вас это тоже касается, — обратился он уже к полицейским. — Продолжайте поиски, я хочу знать, где ее одежда, мобильный телефон, кошелек, карточки, если они у нее были. Спросите родителей о наличие драгоценностей.

В этот момент в зал вошел главврач Селин и, стараясь не глядеть на тело, обратился к детективу.

— У нас возникли проблемы с родителями девушки.

— Как же вовремя. Что конкретно произошло?

— Они хотят видеть тело дочери. Кузнецов Николай Степанович — участковый, пытается им помешать. Но он один и с трудом справляется.

— Пойдемте, я, как раз хочу задать им несколько вопросов. Это их немного отвлечет от трагедии и поможет взять себя в руки. Вы можете нам предоставить какой-нибудь кабинет для беседы?

— Конечно-конечно.

— Необходимо, чтобы там был стол, стулья, вода, горячие напитки…ну и успокоительное.

Последние слова между детективом и главврачом уже доносились до нас из коридора. Один из полицейских ушел вместе с ними. Другой остался в качестве фотографа, хотя, судя по молодости и бледности лица можно было с уверенностью сказать, что он был стажером и еще не привык к страшному лику смерти. Не прошло и пяти минут, как полицейский отложил в сторону фотоаппарат, попросил прощение и выбежал из прозекторской, прижимая обе ладони ко рту.

— Таки замечательно, — вздохнул Лихман, после чего обратился ко мне. — А вы, молодой человек, готовы послужить на благо общего результата и выполнить свой гражданский долг? Или ваш пищеварительный трак такой же нежный, как и у того юнца?

— Если вы хотите, чтобы я вел фотосъемку, то я готов.

— Ну и замечательно. Тогда возьмите фотоаппарат и начните фотографировать. Только будьте добры — не переусердствуйте! Не люблю, когда мне мешают. — Судмедэксперт включил прожектор и подтянул его поближе к столу. Из-за яркого света кожа мертвой девушки стала еще белее. Затем он взял с подноса ножницы и обратился к телу. — Ну-с, юная леди, простите мне мою бестактность, но мне придется снять с вас остаток одежды.

Разрезанная маячка была передана Безбородову, который поместил ее в герметичный кулек для улик. Я сделал первый общий снимок, немного чувствуя себя некомфортно, словно маньяк, фотографирующий жертву, которую сам же и лишил жизни. Эти мысли привели меня к вопросу, который я решил озвучить:

— Как вы считаете, к ее убийству может быть причастен «Федор Крюков»?

— Кто?!

Голоса прозвучали в унисон из уст судмедэксперта и патологоанатома. Только если в интонации Лихмана чувствовалось непонимание, то у Безбородова ощущалась злость.

— Ну, Вязовский душитель.

— Ты что мелишь своим дурацким языком, разрыв селезенки!

Столь грубо со мной Безбородов не разговаривал со времен моего первого полноценного рабочего дня.

— Погодите, Александр Викторович, — призвал к молчанию профессора Лихман. — А я и забыл про те события. Я ведь стал вашим стажером спустя…сколько….пять….семь лет, после них?

— В том-то и дело, что эти убийства произошли около тридцати лет назад. Ни один маньяк не способен сохранять столь продолжительное время активную деятельность. К тому же столь продолжительным перерывом. Наверняка тот изверг давно помер. Не стоит идти по заведомо ошибочному следу.

— Согласен, — задумчиво изрек Лихман. — Но никто не может отрицать подражательства. Хотя и версию возвращение маньяка не стоит отметать в сторону. Его ведь так и не нашли?

Безбородов решил на этот раз промолчать.

— Так или иначе, выдвигать версии и связывать их с другими случаями преступлении — дело полиции, не наше. И все же, я попрошу вас, Александр Викторович, поискать в вашем архиве какие-нибудь данные. Если они есть, конечно.

— Все было передано правоохранительным органом. Искать что-либо нет смысла. Но я прекрасно помню все нюансы, так как присутствовал при вскрытиях всех жертв. И одно я помню наверняка: Вязовский маньяк не насиловал своих жертв. И если на теле девочки найдутся признаки сексуального характера, тогда можно сразу вычеркивать версию о возвращении упыря. Очередной паники среди жителей поселка нам не хватало.

— Во время страха люди действуют более осторожно, а это может сохранить кому-то жизнь, — заметил судмедэксперт, оглядывая голову жертвы, поворачивая ее в разные стороны, осторожно сжимая руками ее подбородок и виски.

— При страхе увеличивается уровень сердечных приступов и инсультов, а это всегда прибавляло мне сверхурочной работы, — парировал патологоанатом.

— Раз вы присутствовали при обследовании тел жертв маньяка, я считаю, будет не лишним, если вы осмотрите и тело данной девушки. Если вам удастся вспомнить и другие модус операнди Вязовского душителя, тогда следствие сможет исключить одну из версий, и сконцентрироваться на других.

— А что если я окажусь не прав? Что если это рук дело местного душегуба, который просто сменил свой подчерк спустя тридцать лет застоя?

— Сильно сомневаюсь, Александр Викторович. Все серийные убийцы не любят менять привычки, а те, кто это делает, дабы запутать следствие, всегда в чем-то да повторяются.

Безбородов нервно пожевав губами, подошел к столу, и, надев перчатки, повернул голову жертвы от себя, словно боясь глядеть ей в лицо. На самом же деле, ему хотелось взглянуть на следы удушения.

— Первое отличие: судя по четким следам рук на шее, можно с уверенность сказать, что убийца дезорганизован, вероятно, убийство не было главной целью преступления. Вязовский душитель же использовал одно и то же орудие убийства — бельевую веревку или же капроновый жгут. Если убийство было не основной целью убийцы, тогда велика вероятность, что преступление произошло на сексуальной почве, а это приводит нас ко второму отличию: наш маньяк никогда не акцентировал свой интерес к сексу. По крайней мере, не делал этого напрямую. Учитывая, что прошло уже тридцать лет с момента последнего покушения, и все мы не молодеем, нет причин считать, что душитель с годами стал сексуально активен. И третье отличие, видное невооруженным взглядом: маньяк выбирал в качестве жертв женщин от двадцати пяти до сорока пяти лет. Эта же совсем еще ребенок.

— Я полностью согласен с профессором, — заговорил я, и оба специалиста с недоумением взглянули на меня, словно видя впервые. — Вязовский маньяк, точно так же как и знаменитый Джек-Потрошитель, охотился на женщин с пониженной социальной ответственностью.

— Тебе это откуда знать? Ты в девяностые пешком под столом ходим, — проворчал Безбородов.

— Мне об этом Федор Дмитриевич Пахомов рассказывал.

— Ну, Федька, ну балабол!

— Так-так-так, очень занятно! — с искренним интересом произнес Лихман. — Я весь внимание.

— Так вот, — продолжил я слегка смущенный интересом судмедэксперта, — одна из жертв была пьяницей, вторая зарабатывала на жизнь своим телом, третья успела побывать в местах заключения из-за систематических краж. Это наводит на мысль, что «Федор Крюков»…

— Не называй его так! — возмутился Безбородов. — Называя убийцу шуточным прозвищем, ты принижаешь все те зверства, что он творил. Это неприемлемо по отношению к жертвам.

— Это наводит на мысль, что Вязовский маньяк считал себя борцом за нравственность. Вполне вероятно, что он был прихожанином какой-то церкви. Наверняка верил, что убивая очередную женщину он спасал ее от дальнейшей жизни во грехе, другими словами — спасал их души.

— Во-первых, ни в Старых Вязах, ни в Малых Березах, ни в Плакучих Ивах не было и нет церквей, они есть только в городе, — зарубил на корню мою версию Безбородов. — У нас в поселке только два вида людей: атеисты и коммунисты. А во-вторых, все эти разговоры о преступлениях тридцатилетней давности не приближают нас к поимке данного преступника.

— А мне вот очень нравится ход мыслей вашего помощника, Александр Викторович. Кто знает, возможно, смерть этой девочки будет не напрасной, и она станет толчком для поимки вашегообезличенного душителя спустя столько лет. И в мире станет на одного неизвестного Джека-Потрошителя или же Зодиака меньше, и на одного установленного Чикатило или же Сливко больше.

Дальнейшие семь часов осмотра тела и вскрытия прошли в относительном молчании, за исключением тех моментов, когда Лихман, включив диктофон, записывал важные и общие замечания. Я фотографировал тело, приближаясь к столу, только когда судмедэксперт просил меня сделать крупный план какой-нибудь части тела. В остальном я старался держаться подальше от секционного стола и глядел в потолок или же под ноги. Безбородов тоже отошел в сторону, позволив Лихману беспрепятственно кружить вокруг стола, но и ему приходилось подходить ближе, держа пакет в руках, в которые погружались то локон волос убитой, но грязь из-под ногтей, то палочки с мазками из ротовой полости и интимных мест, то содержимое желудка…

К концу работы можно было сказать наверняка: девушку убили голыми руками, перед смертью она была изнасилована, судя по отсутствию других ран и синяков, большую часть времени она была в бессознательном состоянии. А раз она позволила себя усыпить, выходило, что она была слишком безрассудной и доверчивой, либо знала своего убийцу. В пользу этой версии также говорили и остатки не переваренной пищи, найденной в желудке. Похоже, убийца, прежде чем совершить свой жестокий поступок угостил свою жертву едой. Предположительно, именно в ней и находилось снотворное.

Домой я вернулся поздней ночью, а потому вдвойне удивительнее было то, что у дверей моей квартиры меня ждала гостья. Это была «ковбойша» — подруга покойной. Имени я ее не знал, а потому произнес общее приветствие и поинтересовался, что она делала у моей двери.

— Это она? Это и вправду она?! — с нотками страха, готовыми перейти в истерику закричала она?

— Тише, тише! — я оглядел тускло освещенный коридор, в надежде не услышать скрип соседних дверей и увидеть выглядывающие сонные недовольные лица. — Тебе лучше пойти домой и лечь спать.

— Сначала скажи мне, что это не она!

Такого я сказать не мог, и она прочитала ответ на моем лице. Тогда из ее груди вырвался стон, затем плач и она начала медленно оседать на пол. Я подхватил ее одной рукой, другой отворил дверь ключом и, как только включил дверь в квартире, завел ее внутрь. Стоило моей двери закрыться, как я услышал скрип минимум двух соседских дверей.

— Кому, бл. дь, не спится! Совесть имейте! — раздался грозный мужской рык. Кто-то другой его поддержал еще одним крепким словцом, после чего все снова стихло.

Усадив гостью на кровать, я налил воды из чайника и предложил ее выпить. «Пастушка» схватила стакан трясущимися руками и с трудом сделала пару глотков. Глаза над стеклянной гранью пристально глядели на меня. Черная тушь растеклась по щекам. Бледная рука осторожно вернула стакан, после чего вытерла влажные губы, размазывая алую помаду.

— Ее убили? — хрипло спросила она. — Убили, да?

— Ты кого-нибудь подозреваешь? — я воспользовался еврейским методом ответа на вопрос, задав свой.

Девушка, имени которой я все еще не знал, быстро помотала головой.

— Мне уже задавали это вопрос менты. Я не знаю, кто именно мог это сделать. А так, я подозреваю всех местных членоносов. В нашем поселке нет нормальных мужиков. Одни алкаши, ворюги, бабники, да любители пустить в ход кулаки. При этом последние далеко не смельчаки, а просто отыгрываются на тех, кто послабее.

— А как же парень Марины, он к какой категории относится?

— Гена? Гена он — бабник. Это его и спасло. Менты его опрашивали раньше меня. Говорит, что пытались выбить из него признание. Пару раз даже ударили книгой по голове, чтоб следов не оставить. Повезло, что у него есть алиби.

— И что это за алиби?

— Я. — Девушка быстро приходила в себя. Вначале ее плечи и голос содрогались от рыданий, но с каждый словом, ее речь становилась все быстрее и надменнее — подростковый максимализм брал снова вверх. — Мы с ним трахались почти месяц как. Маринка об этом узнала. Мы разругались и она ушла. Это был последний раз, когда я ее видела. Генке же было наплевать, ему хотелось продолжения. Ну, мы и поехали с ним в заброшку.

Я был смущен, озадачен, зол, расстроен. Каких только чувств я не испытывал в тот момент.

— Когда ты вернулась домой?

— Не помню, примерно под утро.

— И все это время ты была с Геной?

— Ну, да. Не то, что он прям сексуальный гигант, и мы занимались этим всю ночь. Наоборот, это заняло от силы полчаса с передышками…

— Куда вы направились потом? — перебил я ее.

— У Гены машина, а потому мы поехали в город. Сменили пару ночных клубов. В будни там все тухло. Затем вернулись.

— Когда ты узнала об исчезновении Марины?

— Блин, дядя, ты не мент часом? Откуда столько вопросов? Тем более меня об этом уже спрашивали.

— Отвечай!

— Хорошо, только не дави на меня! Я только заснула, как в мою комнату приперлась мамаша и говорит, мол, тетя Зина — мать Маринки, — интересуется: где ее дочь, потому как она не ночевала дома. Я даже не забеспокоилась. Спать жутко хотелось. Но когда Марина и вечером не вернулась, тут я и запаниковала. Даже просила тетю Зину впустить меня к ним, решив, что Маринка на самом деле дома, сидит в своей комнате, дуется и просто меня игнорит. А тут такое дело, вот… Слушай, а ты ведь видел ее? Может, дашь и мне на нее посмотреть?

— Зачем?

— Ну, просто. Хочу попрощаться.

— На похоронах увидишь.

— Нет, я хочу попросить у нее прощение, за то, что спала с ее парнем. Не хочу, чтоб меня слышали все. Еще решат, что я шаболда какая-та.

— Это против правил. Пока идет следствие, к ее телу доступ имеет только следственные органы и родители в присутствии полиции. Ты мне лучше скажи, что за заброшка, о которой ты упоминала.

Девушка хмыкнула и посмотрела на меня словно старшая сестра на брата, которого родители застукали за интимным делом.

— Обычная заброшка. Там раньше школа была. Теперь там молодежь уединяется для перепихонов, курения травки, да и просто побухать.

— Марина бывала там?

— Пф, естественно. Там все бывали. Это единственное место развлечения для нас молодых в этих сра…ых Вязах. Однажды Макс, — наш с Маринкой одноклассник, — даже ДР свое там справил. Я тогда впервые экстези попробовала. Слишком дорого и не слишком кайфово. «Трава» лучше.

— А откуда он экстези взял?

— Да есть у нас местный.… Слушай, кончай меня расспрашивать. А то все тайны тебе разболтаю, и ты потеряешь ко мне интерес. А в женщине должна быть загадка. — Теперь она явно заигрывала со мной. Глаза слегка прищурились, на губах появилась улыба, голова слегка склонилась на бок, пальцы теребили прядь волос. — А ты сам, почему перебрался к нам? Ты явно городской. Надоели жмурики, пахнущие дорогими духами?

— Я по специальности терапевт. В своем родном городе я в морге не работал.

— А что за город? Часом не Москва?

— Нет.

— Облом, блин, а так хотелось в Москву. А метро в твоем городе хотя бы есть?

— Есть.

— Круто. Хочу покататься на метро. Возьмешь меня с собой? Ты ведь не насовсем сюда перебрался?

— А как же Генка?

— А что мне до него? Он не мой парень. И вообще, после смерти Маринки он больше не хочет со мной встречаться. Говорит, депрессняк у него. Чувствует, что и его вина есть в том, что произошло с ней. Мол, будь он не таким кобелем, может Маринка и не ушла той ночью одна, соответственно — живой бы осталась. А я ему: а если не она, то я бы ушла и нашли бы не ее, а меня мертвой. А он молчит в ответ, хотя, сука, по глазам вижу, что не против такого расклада. Ну, я его и послала куда подальше. К тому же, если не я его, то он бы меня вскоре послал. Кобели они такие.…Так как, дядя, возьмешь меня с собой в город? Хочу стать знаменитой певицей. Здесь в Вязах можно только в душе петь. А? Я в долгу не останусь.

— Думаю тебе пора уходить. Уже поздно, и мне нужно ложиться спать. Впрочем, как и тебе.

Девушка перестала прихорашиваться, ее заигрывающая улыбка стала презрительной. Она встала с кровати, прошлась к двери надменной походкой, преднамеренно толкнув плечом меня в грудь, добавив:.

— Козлина!

На этом наша полуночная беседа подошла к концу.

4

Ненавижу похороны.

Работа в морге не изменило мое отношение к погребальным традициям. И если во время вскрытия, омовения или одевания усопшего удается абстрагироваться и воспринимать все происходящее за рабочие моменты не лучше и не хуже тех, что переживают офисные работники или же мастера сервисов, то похороны возвращают меня к пониманию бренности бытия. Все мы рождаемся, чтобы умереть и не всегда в наших силах сделать свой уход достойным или безболезненным. И тем более после смерти нам никак уже не узнать, кто почтил нас своим присутствием, а кто решил проигнорировать. Было ли много слез или же больше сдержанного молчания? А может быть присутствовали те, кто не упустил момент улыбнуться в платочек или позлорадствовать?

И еще, зачем прижилась эта дурацкая традиция — катать мертвеца по улицам до самых ворот кладбища, и чтобы все желающие составляли процессию страдальцев, которые скорее похожи на стервятников, преследующих уже мертвую добычу. Наверняка многие со мной будут не согласны, может даже большинство, но мне плевать. Это мое мнение и я его никому не навязываю. Также как и не навязываю свое мнение, касательно захоронения по христианскому обычаю. Как по мне, куда предпочтительнее кремация. Никакой сырой земли, никакого гниения, никаких затрат на крест, гроб, копателей, а только небольшая урна с прахом. Хочешь, храни ее на каминной полке, хочешь — развей пепел над рекою, полем или даже огородом с помидорными грядками. Кто-то не брезгует и поеданием праха своих близких и, как и дикие племена, сохраняет в себе частичку, а может и силу, умершего. Но, к подобной форме каннибализма я отношусь крайне отрицательно. Также отрицательно, как и к тому факту, что количество пришедших проститься с умершим всегда меньше количества тех, кто присутствует на поминальном обеде. В больших городах с дармоедами бороться проще — закажи место в ресторане и пусть те, кому не досталось мест, жадно смотрят в окна. В поселках же, как Старые Вязы, такой ход не представляется возможным. Стол накрывается на улице, в крайнем случае — в квартире, куда любители голубцов ходят семьями и поодиночке. И никто не может им отказать или хотя бы поинтересоваться — а насколько хорошо они знали усопшего?

Все эти мысли крутились в моей голове, когда я стоял в сторонке, глядя на людей идущих вереницей к дому культуры, где проходило прощание с Мариной Федосеевой. Те же, кто выходили наружу, не торопились уходить домой. Закуривая сигарету, они с нескрываемым интересом обсуждали то, как выглядела убитая девочка, насколько сильно она отличалась или же не отличалась от фотографии и хватит ли на всех выпивки за обеденным столом. Среди пришедших, были те, кого я уже знал внешне, а также те, кого я видел впервые. Больше всего меня заинтересовал приезд молодого парня на красных «жигулях». Он заглушил мотор, но так и не решился войти в зал. Он только курил, вытряхивая пепел через окно, и грустно глядел на распахнутые двери. Лицо его было бледным, и это сильно бросалось в глаза, в сравнении с загорелой рукой, которая постоянно подносила ко рту сигарету. Я не видел его ранее, но предположил, что это был Гена. Когда у дома культуры появилась подружка Марины, а по совместительству и любовница Гены, тот поспешил выбросить сигарету, закрыть окно с помощью ручного подъемника, и умчаться прочь.

— Все это грустно и непростительно несправедливо, — произнес Пахомов, неожиданно оказавшийся рядом со мной. Тимошка находился на его плече, потираясь боком о вязаную шапку хозяина. — Дети должны жить дольше стариков. Так заведено в природе. Особенно непростительно, если эту жизнь отнимает не болезнь или несчастный случай, а жуткое создание в человеческом обличии.

— Жизнь редко бывает справедливой. Особенно если мы сами это позволяем.

Наши плечи соприкоснулись и Тимофей, расценив это как приглашение, быстро перебрался от Пахомова ко мне. Несмотря на холодное утро, шапку я не надел, а потому прикосновение кота к моему затылку отдалось приятным теплом.

— Федор Дмитриевич, вы упоминали свою знакомую журналистку, которая писала про Вязовского маньяка.

— Про Надю Комарову?

— Вы можете с ней связаться и попросить о разговоре?

— Это зачем?

— Все никак не могу выбросить всю эту историю из головы. Хочу узнать больше о тех страшных событиях. У меня навязчивое чувство, что я смогу разгадать тайну маньяка из прошлого, в то время как полиция будет искать убийцу Марины.

— Думаешь, ты — единственный кто пытался заняться самостоятельным расследованием? Во всем этом нет смысла. Его наверняка уже нет в живых. При этом такого же мнения придерживается и Надежда. Мой тебе совет: не стоит ворошить прошлое. Особенно не стоит задавать вопросы местным жителям. Всё это вызовет только гнев, страх и ненависть в твою сторону.

Я тут же вспомнил агрессию со стороны Безбородова, когда во время осмотра тела Марины Федосеевой я заговорил про «Федора Крюкова». Кот мурлыча мне в самое ухо, боднул головой. Кажись, он поддерживал во всем своего хозяина, вторя о недопустимости тревожить призраков прошлого.

Я нехотя кивнул, соглашаясь, хотя мысленно решил начать поиски нужных мне ответов в интернете или же старых газетах. Такие архивы должны были храниться в местной библиотеке.

Батюшка прибыл с опозданием. Запахло ладаном. Запели отходную молитву певчие. Тимофей протяжно и жалобно мяукнул, вторя церковным унылым песнопениям, и поспешил вернуться к Пахомову, сунув мордочку ему под мышку. Стало совсем тоскливо, и я засобирался домой. Пахомов последовал моему примеру. Думаю, не стоит упоминать, что на обед мы с ним и не думали оставаться.

Вечером того же дня мою трапезу лапшой быстрого приготовления потревожил стук в дверь. Прежде чем принять гостя, я приоткрыл форточку, впуская в комнату свежий холодный воздух. Сделал я это для того, чтобы проветрить запах дешевого полуфабриката.

На пороге стоял Пахомов явно чем-то возбужденный.

— Не соизволишь заглянуть ко мне в гости? Надежда Комарова хочет поговорить с тобой.

— Она у вас в гостях?

— Нет, она ждет у телефона.

— Она согласилась побеседовать со мной о маньяке? — Моему удивлению не было предела. Я схватил ключи, закрыл дверь и поспешил вслед за Пахомовым.

— Да, но с определенным условием.

— Это каким?

— Она сама всё расскажет.

Квартира моего пожилого приятеля мало чем отличалась от моей, разве что у Пахомова пахло лавандой и нафталином. А еще у него был цветной, но старый телевизор. Ну и Тимофей, лежащий на кровати, свернувшийся калачиком. Дисковый телефон с лежащей в стороне трубкой находился на тумбочке недалеко от окна. Приложив трубку к уху, я сказал приветственное «алло», затем замолчал в ожидании ответа.

— Доброго вам вечера, молодой человек. — Голос на другом конце провода был хриплым, низким, почти мужским, но нотки язвительности все же выдавали в нем женщину. — Я слышала, вы хотели со мной побеседовать. Что же, мечты сбываются. Я вас слушаю.

— Надежда…

— Павловна, — подсказал Федор Дмитриевич, стоя ко мне вплотную.

— Надежда Павловна, меня интересует история Вязовского душителя. И, как мне стало известно, вы именно тот, человек, который занимался его преступной биографией плотнее кого-либо.

— И откуда у вас возник интерес к данной особе? — в трубке послышалось причмокивание и тяжелый выдох. Моя собеседница видимо была любительницей табака. Я себе тут же представил женщину с седой кудрявой головой, в толстых очках на цепочке, с сигаретой в мундштуке, в пестрой одежде и с огромным количеством колец и браслетов на запястьях.

— Не знаю, известно вам или нет, что я работаю в местном морге, и не так давно к нам поступила девочка, погибшая от рук изверга. Многие в городе считают, пусть и без оснований, что она могла стать очередной жертвой маньяка из далекого прошлого.

— Да, мне об это рассказал Федор. Стоит признать именно поэтому я и согласилась побеседовать с вами. Хотя тоже считаю, что Вязовский душитель к данному конкретному убийству не имеет отношения. А вы как считаете?

— Я согласен, что эти дела нельзя объединять.

— Тогда зачем вам подробности об убийствах тридцатилетней давности? К тому же вы не имеете никакого отношения к следственным органам. Они, кстати, не искали со мной встреч. В ином случае, я бы удивилась их интересу не меньше, чем вашему.

— Вы можете мне не верить, но всему виной банальное любопытство.

— Отчего же не поверю. Очень даже верю, ведь все мои статьи читались из-за банального любопытства. А вот я их писала для того, чтобы осветить важную проблему общества, не позволить лжи сокрыть правду, подтолкнуть людей, непосредственно занятых этими делами, к наискорейшему их решению, ну и чтобы потешить свое самолюбие конечно. Приятно осознавать, что люди за завтраком, в обеденный перерыв, в общественном транспорте и даже в туалете читают твои труды. А если тебе вручают еще журналистскую премию опосля, тогда начинаешь понимать, что твоя жизнь, полностью отданная работе, была не напрасной.

— Я не слишком подготовился, но хотел бы начать с самых простых и очевидных вопросов, если позволите.

— Позволю, но прежде хочу провести важную черту. Я не из-за доброты душевной решила с вами побеседовать. У меня тоже к вам есть некоторые вопросы. Как насчет устроить обмен информациями.

— Что конкретно вас интересует? — спросил я, не понимая, куда клонит журналистка.

— Я вам рассказываю все, что мне известно про Вязовского маньяка, а вы — все про убийство местной девочки.

— Зачем вам это?

— Хочу написать статью.

— Мне казалось, что вы на пенсии и уже отошло от дел.

— А мне казалось, что вы тактичный молодой человек и не станешь напоминать даме о ее возрасте.

— Извините.

— Извинения приняты.

— Вы должны меня понять, что сейчас ведется следствие и появления известной мне информации в прессе, можно губительно сказаться на расследовании, — сказанные мною же слова, мне показались слишком пафосными, потому как знал я не так много, как мне хотелось показать.

— Исходя из моего опыта, следствие либо найдет убийцу в ближайшую неделю, либо дело попадет в раздел «глухарей» и о нем забудут. Вы этого хотите?

— Нет, я…, — я запнулся, понимая, что со стороны журналистки это был банальный метод манипуляции.

— В моей статье не будет упоминаться имени жертвы, ни тем более имя моего источника. Только наименование поселения, где произошла трагедия. Представьте: моя статья выйдет в газете с тиражом более ста тысяч экземпляров, а еще добавьте к этому интернет версию. Не обещаю первых страниц, но на третью-четвертую она точно попадет. Это вызовет резонанс, начнет шевелиться не только районный отдел полиции, но и региональный. Они подсуетятся и отправят нормального следователя, с хорошим стажем и статистикой раскрываемости. Наверняка сейчас расследованием занят малокомпетентный сотрудник, который вскоре скинет дело на местного участкового или еще хуже — найдет «козла отпущения».

Надежда Крылова могла быть очень убедительной, и я решился пойти на компромисс с ней и своей совестью. Как только я рассказал все, что мне самому было известно о смерти Марины Федосеевой, пришло мое время задавать вопросы.

С вашего позволения, я не стану описывать весь наш разговор в форме диалогов. Вместо этого я предоставлю лишь выжимку нашего дальнейшего разговора. Сухо и по фактам.

Итак, 13 сентября 1990 года Васильева Т. М., 38 лет от роду, вышла из дому в магазин, чтобы купить пару бутылок спиртного для дальнейшего распития совместно со своим сожителем Парновым В. К., 52 лет. Женщина нигде не работала, состояла на учете в наркодиспансере, на нее и на ее сожителя часто жаловались соседи: скандалы, попойки, побои были частым явлением в их квартире. Продавщица подтвердила, что Васильева была у нее в тот вечер, купила алкоголь, после чего ушла в неизвестном направлении. Домой она не вернулась. Парнов В. К. не дождавшись сожительницы, уснул, а проснувшись утром не обнаружил ее дома. Участковый Старых Вязов мл. лейтенант Чикадзе Л. А. отнесся с пренебрежением к заявлению Парнова о пропаже женщины, предложив тому прийти спустя три дня, в случае, если Васильева к этому времени не вернется.

Тем же вечером, пенсионер Петров А. С., выгуливая собаку, обнаружил у края лесополосы тело Васильевой Т. М. Выехавшая на место оперативная группа, обнаружила труп с характерными чертами удушья на шее. Также рот убитой был забинтован, мотивы чему так и не были найдены на тот момент. Одежда была не тронутой. Следов сексуального насилия при обследовании тела не были выявлены.

Главным подозреваемым в убийстве стал сожитель убитой — Парнов В. К., у которого на день убийства не было «железного» алиби. После трех дней допросов с пристрастием, Парнов сознался в преступлении, хотя уже на суде отрицал свою вину, заявив, что признание было получено от него с помощью физического насилия и психологического давления. Суд не учел слов Парнова о невиновности и приговорил его к высшей мере наказания — смертной казни.

24 ноября 1991 года 32-летняя Самойлова Н. А. вышла вечером из дома и не вернулась. Заявление о пропаже никто не подавал по той причине, что женщина жила одна в квартире, что досталась ей от покойных родителей. Также друзей и близких знакомых среди соседей у нее не было. Причиной тому была замкнутость и слухи об ее непристойной для советского человека профессиональной деятельности. Другими словами, женщина занималась проституцией, что подтверждалось в местных милицейских отчетах касательно административных правонарушениях по статье 164-2 от 88-го и 90-го годов.

Спустя три дня тело Самойловой было обнаружено под мостом, соединяющим посёлки Старые Вязы и Малые Березы. Жертва была задушена, а ноги связаны бельевой веревкой — возможным орудием убийства. Милиция отработала из рук вон плохо, не только не найдя подозреваемых, но даже не выдвинув предположение, что эти два убийства могут быть объединены в одно дело. Причиной столь плохо проделанной работы могли быть те процессы, полным ходом идущие по всей стране и завершившиеся развалом СССР.

18 апреля 1992 года 42 летняя Гладкова С. Д. покинула третий раз за всю свою относительно недолгую жизнь места лишения свободы. Все три срока шли по статье 89 УК РСФСР «Хищение государственного или общественного имущества, совершенное путем кражи». В связи со спецификой уголовных наклонностей бывшей заключенной ей не нашлось рабочего места. К тому же, после распада СССР уровень безработицы заметно вырос и даже люди без криминального прошлого с трудом могли найти или же удержать место работы. Вдобавок сама Гладкова не выказывала большого желания начать жить честным путем, предпочитая тунеядство и мелкие кражи.

Спустя всего десять дней после освобождения, Гладкова С. Д. была найдена задушенной в лесополосе, в десяти метрах от железнодорожных путей. Руки женщины были связаны кожаным жгутом. В отличие от предыдущих жертв, на голове убитой была обнаружена тупая рана. Видимо перед смертью женщина сопротивлялась, попытавшись дать отпор нападавшему. Каких-либо иных следов, способных вывести следствие на личность преступника, не было обнаружено.

Только после третьего убийства было решено объединить все три случая в одно дело. Таким образом, было признано, что в посёлке Старые Вязы на протяжении почти двух лет орудует серийный убийца. Из столицы был командирован сыщик и психиатр — оба с опытом работы с серийными преступлениями.

Парнов А.С., по отношению к которому успели привести в исполнение меру наказания, был реабилитирован посмертно.

После нескольких дней кропотливой работы, был составлен психологический портрет Вязовского душителя — данный термин был впервые использован именно в том докладе. Как же должен был выглядеть местный маньяк, по мнению специалистов из столицы? А вот как: мужчина от 32 до 45 лет; с ростом и интеллектом выше среднего; способный входить в доверие к людям, благодаря своей привлекательной и/или интеллигентной внешности; с высокими моральными и социальными ценностями; избегает вредных привычек; скорее всего женат, имеет одного или двоих детей; есть постоянная работа, где его ценят за трудолюбие, но на доске почета его фотография ни разу не висела; молчалив, зачастую подвержен вспышкам гнева, аккуратист. Составить фоторобот не представлялось возможным, потому как свидетелей маньяк не оставлял, на тот момент. К тому же, никто из местных жителей не видел в последнее время подозрительных незнакомцев и не замечал за своими соседями и знакомыми изменений в поведении.

Касательно образа действия маньяка, была выдвинута теория, что преступник убивал по причине неприязни к определенным чертам жертв, а именно: у Васильевой Т. М., известной своей слабостью к алкоголю, был завязан рот; у Самойловой Н. А., зарабатывающей себе на жизнь проституцией, были связаны ноги; у Гладковой С. Д., которая была не в ладах с законом из-за краж, были связаны руки. Следовательно, Вязовский душитель мстил женщинам за их пороки, которые, по его мнению, были несопоставимы с его представлением о женском поле. Это, в свою очередь, наводило на мысли о том, что маньяк с благоговеньем относился к матери или же жене, при этом был разочарован поведением опять же либо жены, сестры или же дочери. Таким образом, убийца не испытывал угрызений совести из-за своих деяний, скорее наоборот — считал себя борцом за нравственность. Здесь мое мнение совпадало с официальным мнением следствия, что тешило мое самолюбие. Правда, ничего про его религиозность в отчетах не упоминалось. Маньяк явно искал одобрения и понимания со стороны простых граждан. Ведь для того чтобы подчеркнуть причины своих поступков, он мог прибегнуть к более кровавым и ярким аллюзиям. А именно, вместо забинтованного рта, мог отрезать язык или выбить зубы, вместо связанных рук мог их отрубить, а вместо связанных ног — вырезать матку, как это делала печально известный Джек-Потрошитель. Для Вязовского душителя было очень важно не казаться безумным садистом в глазах общественности. Хотя, судя по резонансу, у него это не получилось. Ему удалось посеять лишь панику, страх и ненависть к себе со стороны всех жителей поселения. Возможно, именно это могло стать причиной, по которой он прекратил свою преступную деятельность. Но, до того как исчезнуть навсегда из жизни старовязовцев, он предпринял еще одну попытку убийства.

31 января 1993 года проделанные действия не помогли следствию приблизиться к раскрытию преступлений ни на шаг. И все же у многих жителей чувство страха начало притупляться. Был отменен комендантский час. Развлекательные учреждения снова заработали. Этим воспользовалась 27летняя Егорова Т. Н… Она не была адептом таких богов как Дионис, Потос или же Гермес. Но и богиня Гера ей явно не благоволила. Она была из тех женщин, которые не представляли себе жизнь, если рядом не было крепкой опоры в виде мужского плеча. А потому, когда ее бросил муж, оставив с тремя детьми, женщина попыталась найти себе как можно скорее нового спутника жизни. Очень скоро стало понятно, что поиски сильно усложняются из-за присутствия в ее жизни трех несовершеннолетних ребятишек. Никто из встреченных ею мужчин не захотел брать на себя ответственность за чужих детей. Тогда она и решилась сдать их в приют. Такой шаг матери не был принят с пониманием со стороны остальных жителей поселка. Егорова тяжело переносила неприязнь от соседей, но желание найти нового мужа было гораздо сильнее материнского инстинкта. Однажды, она даже подверглась нападению со стороны пьяного соседа, который высказал все, что он о ней думал в нецензурной форме, сдобрив слова парой сильных тумаков. Женщина не пошла в милицию с жалобой на случившееся, но с тех пор завела за правило носить в своей сумочке кухонный нож, который и сохранил ей жизнь.

В три часа утра, она возвращалась пешком из ночного клуба. День выдался неудачным, ей не посчастливилось найти себе спутника даже на одну ночь. Общественный транспорт давно не ездил. Было темно. Примерно в километре от дома, недалеко от лесной полосы, она впервые почувствовала, что за ней кто-то шел. Присутствующий и до этого страх, усилился троекратно. Запаниковав, девушка перешла на бег. К ее ужасу, преследователь последовал ее примеру. Она закричала и начала звать на помощь. К сожалению, никто кроме маньяка ее не слышал. Очень скоро он догнал ее и повалил на землю. По воспоминаниям Егоровой, тот был очень силен, каких-то запоминающихся запахов от него она не почувствовала, в отличие от того, что исходил от нее — женщина обмочилась. Она молила его о пощаде, упомянув о детях. Это, по мнению потерпевшей, привело к обратному эффекту — маньяк зарычал ей в ухо, больно потянув за волосы назад. Сразу же после этого, она почувствовала, как шею сдавила что-то колючее, узкое и очень прочное. Очень скоро в глазах стало еще темнее, а горло заполнил жар и стойкий привкус крови. Из последних сил, она вытащила из сумочки нож и нанесла пару ударов себе за спину. Нападавший ахнул, после чего давление на шею ослабло, а вскоре она перестала чувствовать на себе тяжесть тела. Когда она более или менее пришла в себя, никого рядом не было. С трудом собрав остатки сил, потерпевшая побрела обратно домой. Боясь, что маньяк может в любой момент вернуться и завершить начатое, она не прекращала попыток позвать на помощь, только из ее горло вырывался один лишь хрип, сопровождаемый жгучей болью и капельками крови.

Добравшись до первого квартирного дома, она принялась стучать во все двери. Спустя две-три минуты одна из дверей открылась. Увидев ужасный вид Егоровой, хозяин квартиры позволил ей войти, посадил на стул, после чего вызвал милицию и скорую помощь.

В больнице она пролежала почти месяц. За это время она давала не меньше пяти раз показания, используя для ответов карандаш и лист бумаги, предоставленные ей работниками следственных органов. Милицию заинтересовало орудие самозащиты, но на месте указанном Егоровой, нож так и не нашли. Было выдвинуто предположение, что он был взят преступником, вернувшимся на место неудавшегося убийства. Также были опрошены все медицинские учреждения, в том числе и трех ближайших городов, касательно поступления пациентов с ножевыми ранениями, но подобных случаев не было зарегистрировано.

Через три месяца после нападения, Егорова Т. Н. покинула Старые Вязы навсегда. Надежде Комаровой удалось найти ее новое место жительства и даже взять интервью. Как оказалось, последняя жертва Вязовского маньяка проживала в моем родном городе, и мне даже была знакома улица, где находился ее дом.

— Это все, что я могу вам поведать касательно данного дела, молодой человек.

— Как вы считаете, мне удастся с ней поговорить? — поинтересовался я, все еще переваривая полученную информацию.

— Мне не составило труда ее уговорить на интервью. Первое что она спросила после моего предложения, было: «Сколько вы мне заплатите?». Так что, дело за вами и вашим кошельком.

— Какое впечатление она произвела на вас?

— Хм, я бы сказала, что она очень меркантильная личность. И таким же был мужчина, с которым она жила на тот момент. А еще я не уловила ноток сожаления в ее голосе или же раскаянье в ее глазах, касательно отданных в приют детей. — После небольшой паузы, пожилая журналистка добавила. — Знаете, я даже немного жалею, что он не убил ее.

— Из-за того, что она плохая мать?

— Не только. Мне просто интересно, что бы связал «Федор Крюков» у данной жертвы, чтобы подчеркнуть ее принадлежность к пороку.

— Вы очень циничная женщина. — Пахомов, все это время стоявший рядом со мной и устало исследовавший потолок и стены своей квартиры, улыбнулся моим словам.

— Цинизм — главная черта хорошего журналиста, уважаемый.

— Спасибо вам за беседу.

— Пожалуйста.…Кстати, если узнаете что-то новое про убийство юной девушки или же про дело тридцатилетней давности, не забудьте позвонить мне и рассказать обо всем.

— Только в случае если у вас тоже будет что-то стоящее для меня.

— А вы быстро схватываете правила журналистики. Не желаете сменить профессию.

— Пока не думал об этом.

— Подумайте. Вполне возможно у вас талант.

После данных комплиментов мы распрощались с Надеждой Павловной Комаровой. Прежде чем уйти обратно к себе, мы с Пахомовым выпили чаю под пристальным присмотром умиротворенного Тимофея.

5

Наступило воскресенье.

Многие люди воспользовались выходным для отдыха у телевизора. Кто-то вспомнил, что давно не встречался с друзьями и засобирался в гости. А некоторые жители посёлка ждут выходных только для того, чтобы устроить посиделки в гаражах-ракушках с друзьями, распивая алкоголь, ведя беседы о политике.

Я же купил плюшевого кота Леопольда и билет на поезд, который должен был отвезти меня к дочери. Соскучился по ней безумно. За час до приезда я созвонился с бывшей женой и попросил ее привезти Леру к вратам городского парка. Не то чтобы у меня возникло желание прогуляться с дочкой по лужам, мимо голых деревьев и кустов. Просто это было наше заранее оговоренное место встречи. Встречаться у (когда-то и моей) квартиры у меня не было желание. И речь не о том, что мне не хотелось тратиться на такси от вокзала до нее. Просто не было желания видеться с бывшими соседями (там всё для меня было бывшим, за исключением дочери), вести с ними разговоры и отвечать на неловкие вопросы.

Машина подъехала с десятиминутным опозданием. Жена, одетая элегантно и по моде, кивнула мне в знак приветствия, после чего открыла заднюю дверь. Лера, с радостным воплем, выбралась из машины и тут же поспешила в мои объятия. Я крепко прижал ее к себе, чувствуя прилив любви, нежности и тепла. Я мог сжимать дочь в объятьях вечность, но я быстро отстранил ее от себя. А все из-за дурацкой мысли о том, что от меня могло неприятно пахнуть работой. Я ежедневно принимал душ и стирал одежду. Но подобные мысли часто меня посещали, в том числе и во время долгой поездки в поезде. Взглянув в счастливое лицо дочери, я не увидел в ее глазах неприязнь, нос ее не сморщился от неприятного запаха, уголки губ все так же были устремлены вверх и я понял, что мои опасения были просто легкой формой психоза.

Пообещав жене, что я верну ее к семи, мы отправились с Лерой в наше маленькое путешествие по городу. Я ее держал за руку, а она сжимала к груди мой подарок. Осознание того, что сейчас рядом со мной находился единственный человек, который меня любит и которого любил я, убеждало в существовании смысла жизни. Мы заглянули в ресторанчик, поев пиццу и картошку-фри с колой, затем заглянули в кинотеатр, где почти два часа просмеялись во время просмотра мультфильма, потом дочка покаталась на пони, в конце, мы просто сели на скамейку покормить хлебом голубей. Здесь на лавочке, дочка рассказала о том, как у нее дела в садике, какие у нее новые игрушки помимо Леопольда (хотя я предложил ей назвать плюшевого кота Тимофеем), чем она увлекается и рассказала, что уже может читать по слогам. Было радостно и грустно слушать Леру. Успехи детей всегда воодушевляют, но понимание, что все это проходит мимо тебя приносит боль. С порывом холодного ветра охватила ясность, что это только начало. Очень скоро всё ее детство промчится мимо моей жизни одними лишь мысленными образами, невеяными словами дочери. А потом она станет подростком. Начнет увлекаться мальчиками. Будет красить губы, носить короткие юбочки. У нее появятся секреты от матери, а от меня тем более. И кем тогда я стану для нее? Человеком, которого она будет называть папой, не вкладывая ни капельки теплоты в это слово? А может быть «папой» для нее станет новый муж моей бывшей, а я же стану для нее и вовсе просто «отцом». Сколько времени пройдет, прежде чем ей перестанут нравиться эти наши воскресные встречи? Как скоро наши свидания сократятся до нескольких фраз по телефону? Услышу ли я тогда хотя бы раз в год слова: «Папа, поздравляю с днем рождения и хочу сказать, как сильно тебя люблю!» или же только: «С днюхой, отец. Мне пора!»?

Тяжелые мысли. И с каждым годом они меня все сильнее пугают своей неминуемой близостью.

Как и обещал, в семь вечера мы вернулись к вратам парка. Бывшая уже ждала нас. Поцеловав дочь и перекинувшись с матерью Леры парой формальных фраз, мы распрощались. Я стоял на месте до тех пор, пока красный свет задних фар не пропал за поворотом. Только тогда я остановил такси и сообщил название улицы и номер дома, которые мне сообщила Надежда Комарова. Дорога должна занять не больше получаса.

Такси привезло меня к пятиэтажному зданию с двумя парадными. Нужный мне человек проживал в той, что справа. Домофона у двери не было, а потому я просто вошел внутрь. Подъезд дома, в котором я жил последний месяц был не ровней этому. Здесь все говорило о новизне и порядке. Пол был обложен плиткой в стиле шахматной доски. Стены имели приятный цвет молочного шоколада снизу и лимонного зефира сверху. На светлом фоне висели картины, написанные простым карандашом очень талантливым художником, и изображали столицы разных стран: Париж с Эйфелевой башней, Лондон с Биг-Бэном, Москву с Красной площадью, Рим с его Колизеем, и так далее. Углы украшали живые цветы в вазонах. Кругом была чистота. А еще здесь нашлось место стеклянной коморке консьержки. И эта самая консьержка сидела за столиком и читала книгу в мягкой обложке. Что-то из серии попаданок. На меня она не обратила никакого внимания. Мне пришлось постучать в стекло, чтобы сообщить о своем присутствии.

— Добрый вечер, вы не могли бы мне помочь?

Ноль реакции. Женщина продолжала читать. Решив, что она имеет проблемы со слухом, я постучал еще раз, только громче. Эффект оказался тем же. Поняв, что это бесполезно, я направился в сторону лифта. Не успел я нажать кнопку вызова, как услышал неприятный голос, тянущий гласные с ударением:

— Мужчина! Куда это вы пошли без спроса?

— Извините, я стучал, вы мне не ответили. — Я вернулся назад, оказавшись под прицелом суровых глаз, глядящих на меня поверх очков. Ну, вылитая сваха из телевизионной передачи.

— Надо же мне было закончить главу. Могли бы и подождать. Так чего вы хотели?

— Я хотел бы видеть женщину по имени Егорова Татьяну Николаевна.

Я опасался, что сейчас услышу ответ вроде «Таких здесь нет», но мои опасения оказались напрасными.

— Ну, понятно, что не мужчину. Она вас ждет?

— Нет, не думаю.

— Тогда как мне вас представить?

Памятуя о словах Крыловой, я решил заранее создать себе историю.

— Я журналист. Хочу взять у нее интервью?

— У Егоровой-то? Тоже мне «звезда». Единственный кактус в нашей оранжерее. Или вы как раз хотите написать о ней разгромную статью?

— Нет.

— Ну, рассказывайте, мне же интересно о чем вы писать будете-то!

— Вы могли бы просто позвонить ей и сообщить о моем визите?

— Тоже мне, Владимир Познер, — хмыкнула «Роза», садясь обратно за стол и беря трубку телефона в руки.

Пока она ждала ответа, я опасался того, что моя маленькая ложь может не пройти. Возможно, с того времени как Надежда Павловна брала у Егоровой интервью, та и вправду нуждалась в деньгах. Теперь же, судя по окружающему меня виду, в этом здании проживали отнюдь не бедствующие люди. Что если она, наконец, нашла себе мужчину, который не только любит ее, но и обеспечивает? «В таком случае, он не стал бы жить в ее квартире», ответил я сам себе. Ведь данный адрес мне продиктовала Комарова, а она была здесь более двадцати лет назад.

— Ало, Танюш, тут к тебе гости! — заговорила консьержка. В голосе ее пропала неприязнь, которой она облила меня с головы до ног. Видимо, к «кактусам» она все же питала больше нежности, чем к незнакомцам. — Не знаю, он не представился. Сказал только, что из газеты.…Откуда я знаю какой? Главное, чтоб не «Спид-инфо»… Да, говорит, что интервьюировать тебя хочет.…Откуда я знаю тему? Главное, чтоб не про игорное заведение в твоем гараже. — «Зоя» подмигнула мне, этим смутив меня. — Что? Пусть поднимается? Хорошо, передам.

Она повесила трубку и легкая улыбка на ее лице, тут же сменилась кислой гримасой. Взглянув на настенные часы в своей коморке, она произнесла:

— Сейчас без пятнадцати восемь. После десяти мы закрываем дверь парадной. Так что постарайтесь кончить как можно быстрее.…Если что, я интервью имела в виду.

Возможно, она ожидала, что я оценю ее шутку, но мне она совсем не понравилась. Скривив рот, она схватила со стола книгу, и уже уткнувшись в нее, добавила:

— Вам на третий этаж. Вторая дверь слева.

Я не стал вызывать лифт из-за того, что кто-то успел передо мной воспользоваться им. А ждать его возвращения, при этом находясь в поле зрения консьержки, мне не хотелось. Поэтому я воспользовался лестницей.

Оказавшись на третьем этаже, мне сразу бросилась в глаза нужная мне дверь, а всё потому, что она была самой старой, обитой войлоком и покрытая кожзаменителем темно-синего цвета. На фоне красивых металлических дверей, выглядела она нелепо. Нажав на звонок, и не услышав никакого звука, я перешел на стук. Дверь всё же открыли, пусть и не широко, а только на тот промежуток, что позволила цепочка. На меня глядел холодный мутный глаз, окруженный морщинами. Из квартиры потянула неприятным запахом затхлости и сырости.

— Это вы журналист?

— Да, мое имя Алексей.

— О чем вы хотите поговорить? — голос был тихим, усталым, но в то же время — алчным.

— Про те времена, когда вы жили в Старых Вязах.

— Так я и думала. Сколько заплатите?

Вначале я думал предложить ей пятнадцать тысяч рублей. Но в последний момент решил, что десяти ей будет более чем достаточно.

— Этого мало! — помотала она головой.

— Наша редакция маленькая и независимая. Мы не получаем денег из бюджета или от частных инвесторов. Держимся в основном на альтруизме и верим в общее дело.

— Да-да, — пробубнила она, прикрывая дверь, но не в знак прощания, а для того, чтобы снять цепочку. — В нашей стране живут хорошо только правительство, да оппозиционеры. Одни жрут налоги, другие жрут пожертвования.

Дверь распахнулась и передо мной предстала женщина шестидесяти лет, которая выглядела на семьдесят. В застиранном сером халате, в резиновых тапках и в шапочке для покраски волос. За ее спиной из комнаты на кухню прошел мальчишка лет двенадцати, не обратив на меня никакого внимания. Я не ожидал увидеть в квартире детей, учитывая рассказы Комаровой о том, что своих троих она сдала в приют. Но это явно был не один из них. Им должно было быть уже за тридцать. Скорее это мог быть ее внук. Неужели, она смогла помириться с детьми, которых она предала? Я решил, что задам вопрос и на эту тему под конец нашей беседы.

— Деньги вперед.

Я не стал спорить и протянул ей две купюры по пять тысяч, которые мигом скрылись в карманах халата. Егорова быстро оглянулась, словно опасаясь, что кто-то из ее родных мог увидеть передачу денег.

Я прошел внутрь. У дверей, где попало, валялась обувь — грязная и стоптанная. Железная вешалка была завалена одеждой, а потому для моего пальто на нем не нашлось места. Хотя я и не думал его снимать, а мне и не предложили. Свет в прихожей горел тускло, абажур явно был куплен во времена перестройки, лампочка мигала как при перепадах напряжения.

Нехотя разувшись, я последовал за хозяйкой в главную комнату.

Справа был диван, слева два кресла, напротив всю стену занимал шкаф с сервизом. На полу почти лысый ковер, где расположился еще один мальчишка примерно того же возраста, что первый, виданный мной. Этот также не обратил на мой приход никакого внимания, продолжая сидеть на полу и глядеть в экран телевизора, играя в приставку. Да, давно я не видел игру под названием «Супер Марио».

Женщина предложила мне сесть на кресло, предварительно убрав с него теплые штаны, свитер и вязаные носки. Сама же села на край кровати.

— Ну, доставай свой блокнот, ручку и начинай задавать свои вопросы.

— Вы уверены, что наш разговор стоит слушать детям?

Мальчишка продолжал игнорировать нас.

— Паша глухой и ничего не услышит. А Митька пошел на кухню. Там у нас вайфай ловит от соседей. Скоро не вернется. Так что давай, начинай.

— Я буду записывать на телефон наш разговор, с вашего позволения.

Егорова пожала плечами. Достав телефон, я выбрал приложение «диктофон», включил его и протянул руку вперед, чтобы ее голос записался лучше. В течение нескольких секунд записывались лишь звуки компьютерной игры. «Вжик». «Бульк». «Квак».

— Итак, сегодня 11 ноября 20… года. Я беру интервью у Татьяны Егоровой — единственной оставшейся в живых жертвы Вязовского душителя. Татьяна, вы хорошо помните тот день, когда на вас напал серийный убийца?

— Конечно, помню. Маразма пока у меня нет.

— Можете рассказать, что именно произошло в ту ночь?

— Что ту рассказывать? Меня пытались убить, я дала отпор. Теперь вот сижу перед вами, отвечаю на вопросы.

— Можете вспомнить хоть что-то о нападавшем, чего вы не рассказали следствию или другим СМИ?

— Ну, я обо всем, в принципе рассказала. Добавить, вроде нечего. — Я молчал, ожидая пока она сама продолжит. Видимо поняв, что я могу закончить интервью и потребовать обратно деньги, она принялась рассказывать далее. — Это был мужчина, если его можно так назвать. И я сейчас не имею в виду, что он был зверем.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, когда он повалил меня на землю и взобрался верхом, то я не почувствовала, что он меня хочет. А ведь я была симпатичной девкой в свои двадцать с хвостиком.

— Насколько мне известно, Вязовский душитель не убивал на сексуальной почве. Его мотивы были иными.

— А почему? Я долго об этом думала. И пришла к выводу, что он был импотентом. Вот поэтому и не насиловал своих жертв.

— Вы рассказали о своем предположении милиции?

— Нет, вот сейчас вам говорю. Тогда мне как-то не приходило это в голову. Спустя годы, я много думала о той ночи и многое что поняла.

— Приведете примеры?

Женщина наклонилась ближе к телефону и, понизив голос, произнесла заговорщическим тоном:

— Мне кажется, милиция и администрация поселка были в сговоре с ним.

Пламя заинтересованности тут же угасло во мне. Я неожиданно понял, что беседую с ополоумевшей пожилой женщиной, свихнувшейся на почве ранее пережитого стресса.

— Вы мне не верите. Вижу по глазам. Но я вам скажу, что именно я поняла за эти годы. Правительство проводило эксперимент по созданию армии убийц из крепких молодых мужчин. Они, видимо, вкалывали им некую сыворотку или смешивали с водой некие секретные препараты, разработанные в лабораториях. И эти препараты притупляли в них жалость и сочувствие, переводя на первый план агрессию и жажду убийства. Вот вы, задавались вопросом, почему маньяков в СССР было больше, чем они есть сейчас? А все потому, что страна развалилась, и все эти эксперименты были приостановлены.

Я не знал точной статистики касательно количества маньяков, но предполагал, что если их и вправду стало меньше, то это благодаря камерам видеонаблюдения и смартфонам, а не закрытию экспериментальных лабораторий.

— Так вот, наш маньяк перестал убивать по одной из двух причин: либо после моего ранения он стал негодным как солдат, и его ликвидировало КГБ, либо опыты прекратились и он потерял интерес к убийствам, став снова простым человеком.

— Кстати о ножевом ранении. Вы помните, куда именно нанесли удар? — спросил я, решив увести разговор от сюрреализма.

— Конечно, помню. Прямо в пах. Ударила я два раза. Один раз, скорее всего, промахнулась, но второй точно в пах.

Это было что-то новое. Подобной информации я не получал от Комаровой. Теперь возникал вопрос: было ли это правда или Егорова лишь предположила место ранения, а затем, спустя годы, искренне поверила в это? Так или иначе, я решил сделать галочку в уме. Наверное, в тот момент я признался себе о причинах интереса к делу давно минувших лет. Не только потому, что тайна Вязовского душителя меня завораживала и увлекала, не только потому, что убийства прошлого могли каким-то образом (сам не знаю каким) пролить свет на убийство, произошедшее в настоящем, но и потому что в глубине души, я надеялся когда-нибудь написать книгу-расследование. Жестокие убийства, загадка личности маньяка, гнетущая атмосфера поселка, застрявшего в прошлом — чем не сюжет для романа-бестселлера?

— А что насчет подозреваемых? — продолжил я, понимая, что вопросы неминуемо подходят к концу. — Я знаю, что следствие в этом вопросе не преуспело. Но сам жители Старых Вязов кого-то подозревали? А может вы сама на кого-то думали?

— Таких было трое, — кивнула Егорова, не разочаровав меня ответом. — В основном все винили Ивана Подкорытова — пьяницу и дебошира. В свое время держал в страхе весь поселок. Убили его в пьяной драке в 94ом. Многие решили, что это как раз и объясняет, почему убийства прекратились.

— Но не вы?

— Нет. От Подкорытова всегда воняло потом и сигаретами. От человека, который на меня напал, не пахло ничем. Он хоть и был высоким и сильнее многих сельских мужиков, все же не тянул на того, на кого делают ставку при проведении секретных экспериментов. Будь он подопытным, то проболтался на второй же день.

— Кто был вторым подозреваемым? — быстро задал я очередной вопрос, не желая увязнуть опять в теме, вызывающей у меня сильные сомнения.

— Вторым был Павел Хохлов — тихушник и мямля. — Егорова даже повела плечами от отвращения, словно прикоснувшись к протухшей рыбе. — Работал трактористом. В отношениях с женщинами замечен не был. Не пил, не курил, часто разговаривал сам собой. Говорят, однажды, кто-то из соседей, случайно заглянул в окно его квартиры и застал Хохлова перед зеркалом в женском белье. Вот тогда его и записали в потенциальные маньяки. Несколько настоящих мужиков даже хотели собраться вместе, вывести этого Хохлова в лес и хорошенечко отмудохать. Не знаю, откуда он прознал про эти планы, но быстро побежал к участковому с просьбой о защите. Кто-то из бывших моих соседей, еще лет десять-пятнадцать назад, рассказал мне, что этот тюфяк утоп. Еще в 97ом. Опять же его смерть якобы доказывало, что он и был маньяком. И опять это бред полнейший. Напади он на меня тогда, я бы не только отбилась с легкостью, но и самостоятельно скрутила. А еще попинала бы по яйцам, чтоб неповадно было.

— Кто третий?

— О, это мой главный подозреваемый. Тогдашний участковый.

«Чикадзе» вспомнил я фамилию, которую слышал от Комаровой. Что ж, это было вполне логично. Не редко бывало, что преступники и маньяки являлись членами правоохранительных органов и зачастую «расследовали» собственные преступления. Но этого было мало.

— У вас есть какие-то веские причины подозревать его?

— Ну, это же элементарно, Ватсон, — хохотнула хозяйка квартиры. — Он был не местным, а приезжим. Спустя год после его назначения на должность участкового и начались убийства.

Логично.

— К тому же он ведь не русский.

А вот это уже сомнительный мотив для подозрений.

— И кого, если не представителя родственных структур вербовать для проведения экспериментов?

Все, здесь мое терпение лопнуло.

— Спасибо, Татьяна, за беседу. Думаю, на этом можно и закончить.

Я отключил запись и спрятал телефон в кармане пальто. Я встал на ноги, и Егорова последовала моего примеру. Быстро покинув комнату, я направился к выходу.

— Погоди, а в какой газете выйдет статья?

— «Независимая правда», — выпалил я первое, что пришло в голову.

— Никогда о такой не слышала. А купить ее, где можно будет?

— Во всех ларьках и киосках.

— Тогда я поспрашиваю, — задумчиво произнесла хозяйка, глядя на то, как я быстро натягиваю обувь.

Когда я открыл дверь, готовый выйти, парнишка опять прошел за спиной женщины, только в этот раз в обратном направлении. Не удержавшись, я поинтересовался из любопытства:

— Это ваши внуки?

— Разве я выгляжу старухой? — то ли серьезно, то ли в шутку Егорова изобразила на лице обиду. — Это мои дети. Мишка и Валерка.

Я кивнул и сделал шаг через порог. Но прежде, чем за мной закрылась дверь, я все же решился на еще один вопрос:

— Вы извините меня, но я слышал, что у вас были дети, которых вы сдали в приют.

— И что? — с вызовом гаркнула та.

— Просто не думал, что мать способная сдать детей в детский дом, захочет рожать и оставлять других.

— Благодаря этим, я получила материнский капитал. Почти миллион рублей. Вопросы еще есть?

Вопросов больше не было, а если и были, я все равно не смог бы их задать через захлопнувшуюся дверь.

К Татьяне Егоровой можно было относиться по всякому, но в неискренности нельзя было упрекнуть.

6

Шел холодный ноябрьский дождь. Просыпаться ни свет ни заря, и тем более выходить из дома в такую погоду не было ни малейшего желания. Но, когда ты взрослый и у тебя есть рабочие обязанности, ты не можешь их игнорировать. Поэтому я плотно позавтракал, выпил горячий кофе, — это должно было помочь моему телу сопротивляться холоду, — затем прихватил зонт, купленный месяцем раньше в местном магазине, и выскочил на улицу.

Перепрыгивая через лужи и здороваясь со старовязовцами, половину из которых я уже знал в лицо, а некоторых и по имени, я приметил трех мальчишек лет двенадцати, что стояли под навесом подъезда и шутили над каким-то парнем, выглядящим старше. Шутили так, как могут шутить только мальчишки, пока еще не познавшие правил хорошего тона.

— Эй, глист! Как дела, глист! У моей собаки тоже глисты!

Я не сразу узнал «Петю» в этой сгорбленной фигуре, чье лицо скрывал капюшон. Его плечи, в защитной реакции, были подняты вверх, руки глубоко спрятаны в карманах, колени слегка согнуты. Он был зол, но явно не мог дать отпор мальчишкам так же словесно. Не у каждого в его возрасте, да и у тех, кто взрослее, был развит словарный запас или же самоирония, чтобы уметь противостоять подобным шуткам в свой адрес. Вместо этого, он решил вспугнуть мальчишек тем, что резко направился в их сторону, но в определенный момент остановился, не решившись на сближение. Мальчишки, конечно же, восприняли это за слабость, а потому принялись язвить и хохотать с удвоенной силой.

— Что, глист, струсил? Смотри, не обос. сь от страха, глистов потеряешь!

— Э! Весельчаки! — решил я заступиться за «Петю». — Вам в школу не пора? Или хотите со мной пойти? Мне как раз нужна помощь — вымыть пол от крови тех, кого потрошил вчера!

Безбородова, а теперь и меня, люди сторонились. Здороваясь, они опускали взгляд и ускоряли шаг. Видимо опасались, что лишняя секунда зрительного контакта могла закончиться тем, что Смерть (с которой я, по их мнению, был на короткой ноге) запомнит их и вскоре решит наведаться в гости. Это взрослые, а дети, такие как эта троица, и вовсе считали меня чем-то вроде монстра. Не удивлюсь, если они, ложась спать, поглядывали в темные углы своих комнат, опасаясь разглядеть там мою фигуру.

— Нет, мы в школу идем, — пробубнил один из мальчишек и первым вышел из-под навеса, распустив зонт. Его примеру быстро последовали и остальные двое. Как только они отошли на расстояние в десяток метров, я повернулся к «Пете».

— Тебя провести до нужного места? Дождь ведь, а ты без зонта.

Голова «Пети» резко повернулась в мою сторону, и я увидел злые глаза, полные ненависти ко мне и обиды. Что он, что я прекрасно понимали, чья вина была в случившемся. Именно мои слова на перроне, сказанные чуть более месяца назад, привели к потере авторитета «Пети» среди подростков и получению столь обидного прозвища.

— Мне ничего от тебя не надо! — сквозь зубы процедил он, готовый в любой момент расплакаться. — Ты…ты…

Так и не сумев закончить фразу, «Петя» сорвался с места и быстрым шагом направился куда-то в сторону парка. Я проводил его взглядом, после чего поспешил снова на работу, со временем забыв об этой встречи.

На работу я хоть и пришел за полчаса до восьми, Безбородов прибыл раньше. Как обычно мы распределили обязанности, после чего переоделись в халаты. Сегодня нас ждала встреча с родственниками двух усопших и выдача двух тел для погребения. Обычная рутинная работа, которая выматывала к концу дня, но и приносило удовлетворенность из-за чувства осознания важности нашей профессии.

За час до обеда, когда суматохи поубавилось, я решился задать Безбородову мучающий меня вопрос:

— Александр Викторович, вам известно имя «Иван Подкорытов»?

— Подкорытов? — повторил профессор, заканчивая заполнять свидетельство о смерти. — Молокосос, который? Или тот, которого убили в пьяной драке?

— Я про второго.

— Был у нас такой элемент. Покоя не давал всем местным жителям. Строил из себя авторитета, хотя отсидел в свое время по стыдной статье — изнасилование. Также раза три находился под следствием, но, по одному лишь богу ведомым причинам, больше не отправлялся по этапу. Зарезали его в Плакучих Ивах. Мне пришлось приводить его тело в порядок. Лежал он на том столе, что ближе к окну.

— А я могу взглянуть на архивные записи его обследования? Сохранились сведенья касательно его отличительных меток? Родинки, шрамы, татуировки?

Безбородов отложил ручку и глянул на меня с подозрением через очки. Я ожидал, что сейчас последуют вопросы, но вместо этого, Безбородов, потянул за ящик стола и, достав ключи от архива, бросил их мне.

— Попробуй поискать. Хотя, сомневаюсь, что найдешь. Дело давнее. Наверняка уничтожено.

— А Павла Хохлова помните? — спросил я, пока Безбородов был в настроении отвечать на вопросы.

— Ты решил меня по всем сельским чудикам погонять? И такой был. Любитель женских трусов и запаха солярки. Ты что конкретно хочешь узнать?

Опасаясь недовольства и криков патанатома, я все же решил признаться:

— В выходные, я встречался с Татьяной Егоровой — последней жертвой Вязовского душителя, которая осталась в живых…

— О, господи! — Безбородов вскочил из-за стола, громко захлопнув ящик. — Ты никак не уймешься? На кой тебе сдалась та история? Что было, то прошло!

— Я думаю о том, чтоб написать книгу о тех событиях, — решил я и дальше быть предельно искренним.

— Я думал ты врач, а оказывается — писатель. Да и о чем здесь писать? Книжечка совсем тоненькой выйдет. Ее не станут покупать даже в качестве туалетной бумаги. Пару раз подтереться и всё!

— Поэтому я и собираю информацию. А вдруг, во время данного занятия, я смогу найти неизвестные до этого факты, которые выведут меня на истинного убийцу?

— Десятки людей, среди которых следователи и психологи, не смогли выйти на след психопата, а ты у нас детектив-самородок. Нюх, как у кошки, а глаз, как у ман…вошки!

— Зачастую, преступления давних лет, распутывают такие дотошные энтузиасты, вроде меня, — настоял я на своем. — И какое вам дело? Я ведь занимаюсь расследованием вне рабочего времени!

— Дело в том, что после работы мы все должны отдыхать, чтобы с восьми утра до пяти вечера, а иногда и дольше, быть полностью сосредоточенными на профессиональных обязанностях. А тот, кто не может отдыхать, пусть занимается чем-то полезным обществу. Дворы подметает. Бродячих собак ловит.

— Разве вы не считаете, что было бы правильно поставить точку в деле Вязовского душителя? Что плохого в том, чтобы хотеть справедливости для убитых женщин?

— Им уже ничем не поможешь, к тому же упырь давно помер, в ином случае, он бы продолжил убивать, — напирал Безбородов, хотя уровень громкости крика снизил вдвое. — А если хочешь упокоения душ для убитых, лучше займись собранием и структурированием информации об убийстве Марины Федосеевой. В этом случае убийца сто процентов жив и может напасть снова.

— Это сделать куда сложнее, — покачал я головой. — Во-первых: идет следствие, и я не могу задавать слишком много вопросов, не являясь сотрудником полиции. Во-вторых: раны на душе у родных и знакомых убитой еще слишком глубоки.

— Придерживаясь этой позиции, ты никогда не познаешь истину. К примеру ту, что в крови Марины Федосеевой был обнаружен циклобарбитал. Этот препарат входит в состав снотворных, вроде Реладорма. А он, в свою очередь, выписывается строго по рецепту врача. Таким образом, — продолжил Безбородов, заложив руки за спину и подойдя к слуховому кону, став похожим на заведующего кафедрой медучилища, — нам нужно разузнать у нашего невролога Вячеслава Степановича, кому он выписывал данное снотворное. Таким образом, круг подозреваемых сильно сузится.

— Откуда вам это стало известно? — не скрывая восхищения, осведомился я.

— У нас с Лихманом нет секретов друг от друга. Мне потребовался всего один звонок, чтоб получить столь важное и секретное сведенье. Теперь, я зайду к Селину и попрошу его поговорить за меня с неврологом. Степаныч не любит сплетничать о своих пациентах, но главврачу — не откажет.

— А как вы убедите Селина вам помочь?

— Эх, молодежь, вам еще учиться и учиться у таких профессионалов, как я. — Безбородов коротко взглянул на шкаф справа от себя, нижняя часть которого всегда была заперта на ключ. Доступа к нему у меня не было, а мой наставник всегда менял тему, когда я интересовался о содержимом шкафа. Поэтому я пришел к выводу, что там Безбородов держит свои трофейные бутылки с алкогольными напитками. До тех пор, пока он приходил на работу трезвым, меня его коллекция мало волновала.

Послав меня в регистратуру за дополнительными бланками, а на деле спровадив для того, чтобы я не стал свидетелем его дальнейших действий, Безбородов пообещал, что после обеда у него будет полный список пациентов с бессонницей.

Магдалина Калинкина в этот день была выходной, а потому в регистратуре работала более молодая и более дружелюбно настроенная ко мне медработница. Какое никакое, но облегчение. Забрав необходимые мне бланки, я спустился обратно в подвальное помещение. Безбородов уже ушел, а потому, я достал из своего шкафчика бутерброды, включил чайник и принялся за обед.

Спустя полчаса, когда я успел и пообедать, и просмотреть ленту новостей в телефоне, вернулся Безбородов. Довольный, но умело скрывающий эмоции. Единственное, что выдавала в нем гордость за самого себя, были расправленные плечи и грудь колесом.

— Что же ты, Алешка Попович, приуныл? Илья Муромец ушел туда, не знаю куда и принес то, не знаю что. А ты ему даже скатерть-самобранку не расстелил.

— Вода еще горячая, могу сделать вам чай или кофе.

— Ладно, некогда чаи гонять. Лучше посмотри на это.

Профессор достал из кармана сложенный листок из тетрадки, развернул его и с громким хлопком поставил его на стол передо мной.

На листе было всего два имени.

— Вот наши подозреваемые. Один сразу отметается, потому как лежачий. Снотворное ему покупает дочь. Мы же, по умолчанию, исключаем версию, что убийцей-насильником Федосеевой может быть женщина. Остается второй — Макар Николаевич Агафонов.

— Ого, я не ожидал, что будет так просто.

— Просто это тебе может показаться на первый взгляд. Мной же была проведена кропотливая оперативная работа, стоящая мне времени, сил и парочки, ценных для меня, вещей, — наконец-то Безбородов перестал сдерживать себя и довольно хохотнул.

— Нужно сообщить следователю о том, что мы узнали! — воскликнул я.

— А ты думаешь, в милиции одни идиоты работают? Они наверняка проделали ту же операцию, что и я, правда, используя для этого удостоверение, а не презенты.

«Полиция, а не милиция» подумал я, но поправлять профессора не стал. Вместо этого задал вполне очевидный вопрос:

— Тогда, почему они не арестовали этого Агафонова или не допросили, хотя бы?

— Арестовывать его у них не было мотивов, а вот касательно допроса, я думаю, они пока не начинали. Скорее всего, их сейчас больше интересует наш невролог. Вот к кому будут много вопросов.

— И к чему мы пришли?

— К тому, что я первым должен поговорить с Агафоновым.

— И речи быть не может! — отрезал я. — А что если он убийца? Вы рискуете жизнью!

— Успокойся, Алексей. Агафону не меньше моего лет. И я сомневаюсь, что в таком возрасте он способен кого-то изнасиловать. А даже если и может, я наверняка не в его вкусе. Ну и убить меня он сможет, только если усыпит, но я, наученный чужим горьким опытом, не стану ничего пить им предложенного. Как гость, я приду с водочкой и закуской. Мы с ним не друзья, но приятели. Раньше часто пропускали по рюмочке под хорошую закусочку. Думаю, пришло время вспомнить прошлое. Готов прикрыть меня на сегодня?

— Вы хотите прямо сейчас навестить его? — спросил я, рефлекторно глянув на настенные часы.

— А чего ждать? Заодно и пообедаю нормально, а не вашими чаями травиться. — Глаза Безбородова заблестели в предвкушении скорого распития алкоголя в компании со старым знакомым.

— Хорошо, но обещайте мне, что как только разузнаете что-то интересное, вы мне тут же позвоните и расскажете.

— Клянусь здоровым телом и трезвой памятью. — Он изобразил что-то похожее на перекрестие, затем отдал честь, и я согласно кивнул. — Ну, и отлично. А теперь принеси бланки с регистратуры.

— Я уже принес.

— Принеси еще! — настоял патанатом, теребя в кармане халата ключ от запертого шкафа.

До конца рабочего дня Безбородов уже не появлялся. Не то чтобы я ожидал его возвращения в нетрезвом виде на работу, скорее — надеялся, что ему удастся разузнать всю необходимую нам информацию быстро и без распития алкоголя. Надежды мои не оправдались.

Вторая половина дня прошла относительно тихо. А потому я мог заняться бумажной работой, включив музыку на комфортной мне громкости. За два часа до конца рабочего дня меня посетил Краснов, бросив на стол герметичный пакет с желтоватым сгустком, испещренным красными жилками. К пакету прилагалась бирка с данными пациента и подписью хирурга.

— Харитонов требует проведение гистологического анализа. Результат нужен в самые кротчайшие сроки.

Пришлось бросить бумаги и переоблачаться в халат, перчатки и маску. Пока я замораживал ткань, затем резал ее и просматривал в микроскоп, Краснов мыл пол в прозекторской и напевал песню с неприятным мотивчиком.

Уже после пяти вечера я выписал заключения об отсутствии образования раковых клеток и передал его Краснову. Затем, отключив всю технику, которая следовало обесточить перед уходом, и проверив исправность той, которая должна была работать без перебоев, я направился к выходу, погасив освещение. У выхода я перепроверил свой телефон на наличие пропущенных звонков и, не найдя таковых, поспешил домой, прыгая через лужи или же шагая по бордюру там, где прыжками мог похвастаться лишь олимпиец.

Придя домой и, поставив сушиться мокрый плащ и зонт, я уже решил выпить чай для согрева, как телефон, наконец, зазвонил. На экране появилось имя и фамилия моего коллеги-наставника.

— Алло? — Тишина. — Алло, Александр Викторович? — Тишина. — Ответьте мне!

— Напилааась я пьянаааа, не дойдууу я до дооому! — загорланил в трубку Безбородов. Слова народной песни перебивались икотой.

— С вами всё в порядке, Александр Викторович? — заволновался я.

— Мне хорошо, Лёшка. Только плохо очень, ой!

— Где вы?

— Где я? Я в Малых Березах. Я у своего друга, у Агафона. Агафооон!

В трубке зашуршало, кто-то рявкнул, затем раздался не менее пьяный голос.

— Привет, Лёшка! Приезжай к нам…поговорим…попоем…

— Дайте трубку Безбородову! — потребовал я приказным тоном. Опять шуршание, обиженное бормотание и вновь знакомый голос.

— Лёшка, я все узнал. Теперь, мы на коне, а менты — под конем. Как думаешь, сможем мы открыть наше детективное агентство? Назовём его «Морг энд Штерн». Звучит?

— Александр Викторович, вызывайте такси и возвращайтесь в Старые Вязы.

— Я уже пытался, — обиженно произнес Безбородов. — Но диспетчер положила трубку, когда я не смог назвать ей точный адрес. Хотя я ей битый час объяснял, что в Малых Березах все знают, где живет мой лучший друг Агафон.

— Хорошо. Оставайтесь на месте, я сам вызову такси и приеду за вами. Скажите только, куда мне приехать?

— Езжай домой, Лёшка. На улице дождь, нечего тебе работать допоздна. Езжай, я тебя прикрою, так же как и ты меня, дружище. Ты мой лучший друг, Лёшка. Вот честно тебе говорю.

— Эй, а кто я тогда?! — возмутился Агафон.

— Ты мой лучший друг по пьянкам, а Лёха — мой лучший друг по работе.

— Аааа, ну это приемлемо.

Мне сильно захотелось просунуть руки через трубку и хорошенько так встряхнуть пьяного старика. Второму же приклеить рот скотчем.

— Ну же! Не отвлекайтесь! Как мне вас найти?!

— Сейчас расскажу. Но, вначале я хочу, чтобы ты узнал то, что стало известно мне. Агафон — очень гостеприимный человек. К нему часто заходят в гости. Кто-то чаще, кто-то позже. С кем-то пьет пиво, с кем-то водочку, а с кем-то и самогон. О, как! И знаешь, сколько из его гостей знают о его проблемах со сном? Все! — Я уже хотел перебить его, когда понял, что Безбородов не отошел от темы, а как раз погрузился в нее. — Агафон часто жалуется, что плохо спит из-за сахарного диабета.

— Я вовсе не жалуюсь! Не позорь меня перед человеком!

— Помолчи, Агафончик. Так вот, о его проблеме знают все. Но только один из его гостей просил у него Реладорм. И просил не один раз, а дважды. Кстати, я угадал название препарата.

— Как его имя? — поторопил я профессора, уже устав от его многословности и пьяного «акцента».

— А зовут его Сергеем. Сергеем Колодиным. Он местный, тоже из Малых Берез. Работает в водоканале. И самого интересного я тебе не сказал. Угадай, кто сосед Колодина?

По моей спине прошелся холодок от услышанного имени, словно кто-то открыл морозильную камеру в морге и забыл закрыть обратно. Мои воспоминания быстро потянули меня в тот день, когда мы с Пахомовым и этим самым Колодиным занимались поисками пропавшей девушки. Столь очевидных совпадений просто не могло быть.

— Он сосед парня, с которым встречалась Марина Федосеева, — ответил Безбородов на свой же вопрос. — Динь-динь! Похоже, все дороги ведут к нему.

— И вы даже не представляете насколько много этих дорог.

— Чего?

Я не успел ответить, потому как в дверь моей квартиры постучали. Громко, используя не дюжую силу. Я даже вздрогнул от неожиданности. Почему-то мне показалось, что за дверью стоит именно Колодин, который непонятно как подслушал наш с Безбородовым разговор и теперь пришел с оправданиями или же претензиями. Безбородов что-то продолжал говорить, но я его уже не слышал. Мое внимание было приковано к двери, которая в данный момент казалась мне чем-то враждебным и опасным. На миг, в моей голове промелькнула мысль маленького ребенка: «Если не шуметь и ничего не предпринимать, незваный гость решит, что никого нет дома, и уйдет», но очень скоро я взял себя в руки и как можно тверже прокричал:

— Кто там?

Нарушитель моего спокойствия мгновенно отозвался на вопрос, и я уже не знал наверняка: рад я этому визиту или же нет.

— Родионов, открывай! Это капитан полиции Николаев, следователь по делу об убийстве Марины Федосеевой!

Теперь понимаете, почему я был рад услышать этот голос? После полученной Безбородовым информации, мне как раз нужно было обратиться в полицию. А тут сам следователь ко мне стучится. Почему же в таком случае я был и напряжен его визитом? Потому что полиции нечего было искать у дверей моей квартиры в столь поздний час. Я даже решил, что по какой-то причине стал главным их подозреваемым.

— Чего вам надо? — я решил не торопиться впускать к себе незваного гостя.

— Открывай или я выломаю дверь! — взревел капитан, ударив вновь кулаком в преграду.

Мне очень хотелось прокричать в ответ, что у него нет такого законного права, и все же решил не испытывать его терпения и подчинился его требованию.

Как только дверь открылась, капитан Николаев, одетый в серый плащ, белую рубашку и черный галстук, сильно толкнул меня в грудь, переступив порог. От толчка я не удержался на ногах и повалился на пол. Телефон из моих рук выпал и закатился под кровать. Безбородов продолжал что-то бурно объяснять мне, иногда хохоча. Видимо, он даже не заметил моей тотальной пассивности в диалогах.

Капитан захлопнул за собой дверь, схватил стул, развернул его спинкой вперед, затем сел, широко расставив ноги. Так в современных фильмах садятся на стул чуть ли не каждый второй полицейский и каждый первый уголовник. Дешевый ход — попытка показать свою самоуверенность и превосходство.

— Итак, Родионов Алексей Дмитриевич, тебе кажется смешным уголовный кодекс нашей страны?

— Вы о чем? — непонимающе покачал я головой, продолжая лежать на полу на согнутых локтях.

— Ты знаешь, что я могу легко привлечь тебя по 310ой статье? — Николаев тяжело дыша, сверлил меня взглядом.

Я понятие не имел, что подразумевала эта статья, но очень сильно надеялся, что в ней не шла речь об убийстве при отягчающих обстоятельствах.

— Я и вправду не понимаю, о чем…

— Ты настолько богат, что легко можешь заплатить штраф в восемьдесят тысяч? Или же на три месяца захотел отправиться в СИЗО? — На его шее вздулись вены. По лбу потекли то ли капли пота, то ли все же дождя, который продолжал стучаться в окно. Веко левого глаза нервно подрагивало, выдавая наличие стресса.

Последняя фраза меня слегка успокоила, ведь не станут подозреваемого в убийстве пугать штрафом или трехмесячным сроком. Выходило, что я как-то иначе провинился перед представителем власти.

— Что бы вы там не думали, я ни в чем не виноват! — включил я режим защиты, поднимаясь с пола.

— Лёха? Алексей, аууу! — доносился голос Безбородова из-под кровати.

— Тогда кто? А?! — напирал капитан, при этом не меняя позы. — В Лихмане я уверен. Безбородов слишком профессионален для столь глупого поступка. Остаешься только ты!

— Вы можете, наконец, объяснить, что такого я сделал? — Изначально я хотел сказать «в чем меня обвиняют», но быстро исправился, ведь так, я меньше походил на подозреваемого в своих и чужих глазах.

— Мне сегодня позвонили из газеты, — наконец перешел к сути Николаев. — Задавали неприятные вопросы по делу об убийстве. И во время разговора с пожилой душной тёткой, из ее уст просочились некоторые сведения, о которых могли знать только те, кто был непосредственно вовлечен в ход расследования. Те, кто присутствовал при вскрытии. Мне пришлось почти час уверять ее в том, что я не идиот и знаю свою работу, а потом еще почти час просить не публиковать статью в газете, которая могла навредить следствию. А теперь мне очень хочется выбить дерьмо из той гниды, из-за которой я сегодня потерял два важных для следствия часа и кучу нервных клеток.

Теперь я понимал, что визит капитана Николаева ко мне был небеспочвенным. И даже больше, он был абсолютно оправдан. Что же, он нашел мелкого правонарушителя. Но именно это правонарушитель мог привести его к главной цели. К счастью у меня был козырь в рукаве. И он появился у меня за считанные секунды до прихода полицейского в мою квартиру.

— Я не стану отрицать своей вины.

— Не станешь? Ну и славно. Тогда жди последствий на свою тупую башку по всей строгости закона!

Я мало понимал в работе следователя, но догадывался, что слова капитана были беспочвенной угрозой. А все потому, что в день вскрытия убитой он предупреждал нас о тайне следствия исключительно устно. Никаких бумаг о неразглашении мы с Безбородовым в тот день не подписывали. Вместо того чтобы испытывать терпение следователя, я решил перейти к делу:

— А что если я вам помогу найти убийцу Марины Федосеевой? Уже сегодня вы сможете рапортовать своему начальству о раскрытии дела.

— Родионов, кончай играть со мной в дурацкие игры!

— Это не игры. Я вам могу назвать имя убийцы. Сергей Колодин!

Капитан молчал. В его злобных глазах возник интерес. Нельзя было сказать, что он полностью доверился мне, но был готов слушать дальше.

— Он житель Малых Берез. Участвовал в поисках тогда еще считавшейся пропавшей девушки. Был в одной поисковой группе со мной. А именно, напросился в неё, когда направления уже были распределены. Он знал, где спрятал тело девушки, а потому хотел убедиться, что мы с другим членом группы не обнаружим его. Её ведь нашли в старой канализации. А он, как работник водоканала, не мог не знать о её существовании. При этом активно исследовал всю местность, особенно насосную станцию. А все потому, что знал, там мы ее не найдем.

Николаев молча достал из внутреннего кармана плаща блокнот и ручку, принявшись что-то записывать. При этом продолжая молча слушать, позволяя мне рассказать всё, что мне было известно.

— Колодин живет в Малых Березах, оттуда же и Гена — парень убитой девушки. И даже больше — они соседи. Следовательно, Колодин наверняка видел свою жертву ранее, возможно даже перекидывался с ней парочкой фраз. Или и вовсе был с ней хорошо знаком. Вам бы следовало спросить у Гены, насколько близко они с Колодиным были знакомы.

Я сам не заметил, как почувствовал себя следователем, устроившим мастер-класс по дедуктивной методике для молодого стажера.

— Стоит не забывать, что подозреваемый — бывший уголовник. Не то чтобы это доказывало напрямую его причастность к убийству, но все же. Затем, нам стало известно, что девушку перед убийством усыпили препаратом, который выписывается исключительно по рецепту врача.

Тут капитан впервые меня перебил:

— Кому это «нам» и как вам это стало известно? — Ручка зависла над блокнотом. Глаза снова уставились на меня.

— Давайте я продолжу свой рассказа, и если все сказанное мной не поможет вам найти настоящего преступника, мы вернемся к статье 310, ладно?

Молчание следователя я воспринял за согласие.

— Таким образом, мы вышли на некого Агафонова, а уже он помог нам выйти на Колодина. Агафонов подтвердил, что данный субъект получал от него лекарственное средство. Хотя мне не известно, чем он мотивировал свою потребность в седативном препарате, выписываемым врачом. Так что у нас есть все наглядные причины подозревать Колодина в убийстве Федосеевой. Как минимум, его надо незамедлительно допросить.

Я замолчал, ожидая реакции со стороны Николаева. Тот сделал еще пару записей в блокноте, затем спрятал его там, откуда ранее достал.

— Складно стелешь, Родионов. Уж не знаю, талант у тебя к сыскному делу или же просто фантазия богатая, но я готов поверить тому, что ты мне рассказал. Поеду-ка я к вашему участковому и уже вдвоем с ним навестим этого Колодина. Посмотрим, что он поведает.

— Можно с вами? — спросил я. — Не подумайте, что я решил тоже стать участником ареста, просто в Малых Березах Александр Викторович Безбородов. Уже оттуда вызову такси и мы с ним поедем обратно в Старые Вязы. Такси — дорогое удовольствие.

Николаев вновь одарил меня пристальным взглядом, затем произнес:

— Что-то мне подсказывает, что Безбородов сейчас у этого Агафонова в гостях. Вот мы и раскрыли тайну местоимения «нам», осталось узнать, откуда вам все-таки стало известно про снотворное.

Николаев вышел из квартиры, не захлопнув дверь. Это я воспринял за приглашение следовать за ним. Я ринулся под кровать, схватив телефон, затем сорвал еще мокрый плащ с вешалки и поспешил вслед за капитаном.

Прежде чем позволить сесть на заднее сиденье своей машины, Николаев потребовал встряхнуть с ботинок дождевую воду. Пока я дергал интенсивно ногами, капитан закурил и поправил зеркало заднего вида. Как только дверь захлопнулась, машина тронулась с места, обойдя большую лужу, что сформировалась из-за забитой дренажной системы. Почти всю дорогу до дома участкового, водитель высказывал недовольства из-за плохих дорог в поселке, бесконечного дождя и из-за собственной вредной привычки. Последнее было связано с дороговизной сигарет и с плохим влиянием на его легкие. Последние замечания начинались в каждый раз, когда его охватывал приступ кашля. Между вереницей жалоб, Николаев позвонил участковому и предупредил о нашем скором приезде, пообещав детально описать причины уже по пути в Малые Березы.

Доехали мы до квартиры участкового раньше, чем он успел приодеться, а потому нам пришлось ждать его около десяти минут. Все это время Николаев молчал, курил и пару раз вытирал вспотевшее лобовое стекло сухой тряпкой.

Николай Кузнецов — участковый — вышел из подъезда и направился к нам. Зонта у него не было, зато был дождевик военного образца — зеленой раскраски, из плотной синтетической ткани. Участкового Николаев не заставил встряхивать обувь. Это меня слегка задело, подчеркнув мою принадлежность к чужакам. Словно в машине были рады исключительно счастливым обладателям погон. Когда машина вновь тронулась с места, направившись в сторону моста, соединяющего два населенных пункта, капитан начал быстро вводить в курс дела участкового. Когда имя Колодина наконец было произнесено, Кузнецов, наморщим лоб, выдавил из себя многозначительное «Хм».

— Что? — спросил Николаев, переводя взгляд то на дорогу, то на пассажира справа от себя.

— Да ничего такого. Просто вспомнил, что во время собрания в актовом зале, перед началом поисков девушки, именно Колодин вспомнил про «Федора Крюкова» — это наш местный маньяк, что совершал преступления в девяностых и которого так и не нашли.

— Да, я слышал про те убийства. Навел справки перед приездом сюда. — Николаев выбросил окурок в окно и закрыл окно. — Видимо хотел пустить следствие по ложному следу, выбрав при этом не слишком удачное направление.

— Отнюдь, — не согласился с капитаном Кузнецов. — Дела давние, да вот жители всех ближних поселений практически в каждый день вспоминают не добрым словом нашего душегуба. Многие верят, что он все еще жив и, возможно, живет среди нас.

— Ну, это маловероятно, — с уверенностью бывалого следака, произнес Николаев. — Маньяки не бросают свои увлечения, раз попробовав вкус крови.

Тема, затронутая ими, меня взбудоражила лучше крепкого кофе. Захотелось вступить в дискуссию и поведать все, что мне было известно о Вязовском душителе. Но я сдержал в себе этот порыв. Николаев и так считал меня человеком, любящим совать нос не в свое дело. Пусть даже это и помогало выходить на след убийцы.

— Эй, эксперт по трупам, не уснул? — резкое обращение ко мне, тут же вывело меня из размышлений. Пристальный, как у удава взгляд, смотрел на меня через зеркало.

— Нет, — четко произнес я, приподнявшись выше и прочистив горло от першения.

— Как нам добраться до Безбородова?

— А он тут каким боком? — непонимающе мотнул головой участковый.

— Безбородов — напарник Родионова. Вместе они и ведут это дело. После поимки преступника, я потребую у начальства приставить их к награде.

Я оставил без комментариев саркастичные высказывания капитана. Вместо этого я указал путь к месту жительства Агафонова, который мне успел сообщить Безбородов, после моего встречного звонка.

— Так может, оставим его там, пусть ночует у приятеля? — предложил участковый. — Зачем время терять?

— Ничего. Чем позже мы наведаемся к Колодину, тем лучше. У человека спросонья разум затуманен и плохо способен придумывать логически объяснения на задаваемые вопросы. Так мне легче будет его расколоть.

К подъезду, где жил Агафонов, мы подъехали спустя минут десять. Мне дали пять минут на то, чтобы я вернулся обратно с Безбородовым. Оставили бы они меня здесь, опоздай я хотя бы на минуту? Понятие не имею, и проверять не было желания. Быстро поднявшись на третий этаж, я постучал в нужную дверь. Потом еще раз постучал. И еще…

Открыл мне толстый мужик с плешивой головой, в майке-алкоголичке и в пузырящихся в коленях штанах. Держался он с трудом, опираясь о ручку двери. Это был Агафонов собственной персоной. Он был достаточно пьян для того, чтобы общаться со мной исключительно с помощью бровей. Я представился. Брови опустились, а вместе с ними и тяжело упала голова, остановленная лишь грудной клеткой, в которую врезался подбородок. Объяснив, что я прибыл за Безбородовым, одна из бровей приподнялась вверх, а голова все так же медленно повернулась вбок.

Раздался звук спускаемой воды, после чего из туалета вышел Безбородов, с трудом сохраняя равновесие. Держась за стену, он дошел до прихожей и, увидев меня, расплылся в улыбке.

— Ого! Да это же Алёшка приехал. Пойдем по одной махнем.

— Нам пора, — отклонил я его предложение, радуясь, что он хотя бы способен говорить.

— Ну, пора, так пора. Агафоша, рад был тебя видеть.

Безбородов, все еще подражая походке матросов в штормовую погоду, приблизился к Агафонову, схватил его за уши и поцеловал в лысую макушку. Затем принялся неторопливо одеваться. Пока мы не ушли, Агафон все пытался обратить на себя внимание, с помощью пантомимы — вытянув вперед указательный и большой палец, оставив между ними расстояние в один сантиметр. «На донышке» — объяснила бы данный жест аудитория, смотрящая «интеллектуальные» вечерние шоу по телевизору. «По капельки» поправила бы их более зрелая часть населения.

— Агафон, в другой раз! — ответил за меня Безбородов, выходя за порог, шоркая ботинками.

Как только дверь квартиры закрылась, профессор стал куда как трезвее, пусть и не как «стёклышко».

— Ты на такси? Отлично! Нужно позвонить участковому, пусть он едет на улицу Комсомольскую 32. Мы его будем ждать там. Мы обязаны довести до конца это дело уже сегодня.

— Участковый уже с нами, — заверил его я, приятно удивленный преображению врача. — И не только он.

— Тогда, не будет заставлять их ждать.

Мы спустились вниз и, пока добирались до машины, Безбородов зашатался пуще прежнего и принялся что-то бормотать нечленораздельно.

— Что с вами?

— Так надо, — выдавил он из себя, после чего вновь перешел на тарабарский язык.

Самостоятельно сесть в машину следователя у Безбородова не получилось, поэтому мне пришлось ему помогать. Двое, сидевших на передних сиденьях, даже пальцем не повели. Как только нам удалось занять свои места, Николаев повернулся ко мне и сурово заявил:

— Если он блеванёт в моей машине, чистку будешь оплачивать ты. Я ясно изъясняюсь?

Прежде чем я успел что-либо ответить, Безбородов протяжно проголосил:

— Пооонял! — и прижал ладонью рот, борясь с рвотным позывом.

Николаев еще какое-то время переводил взгляд то на меня, то на Безбородова, после чего завел мотор. Мы двинулись в сторону Комсомольской 32.

Подъехав к очередному подъезду, автомобиль остановился, заглушив мотор и отключив фары. Выходить пока никто не торопился. Николаев взглянул на наручные часы и сообщил участковому, что следовало подождать, пока свет в окне Колодина отключится, и еще минут двадцать после этого. Ждали мы в полной тишине, поглядывая на нужное окно. Когда же Безбородов предпринял попытку запеть, Николаев включил радио. Забраковав три станции, он остановил свой выбор на юмористической волне. Мы успели прослушать монологи Райкина и Задорнова, когда свет в окне Колодина погас, но полная темнота не поглотила квартиру — тусклый голубоватый свет телевизора заплясал на занавесках.

— Отлично! — нервно произнес Кузнецов. — И что если он любитель спасть с включенным телевизором?

— Не удивлюсь если так, — задумчиво согласился с ним Николаев. — План менять не будем: ждем полчаса и идем к нему в гости.

Прослушав в полной тишине еще три монолога разных сатириков и блок частушек от Вашукова и Бандурина, Николаев отключил радио и кивнул Кузнецову.

— Пора. — Повернувшись снова ко мне, добавил. — А вы сидите здесь, ждите нас. Если что-то случится….не случится. Просто ждите и всё.

Передние дверца машины открылись и захлопнулись практически синхронно, и оба представителя власти поспешили укрыться от моросящего дождя под навесом подъезда. Участковый открыл дверь и пустил следователя вперед, затем вошел сам и дверь закрылась. Сразу же после этого, Безбородов поднял голову и подмигнул мне.

— К чему эти игры? — устало вздохнул я.

— Если что-то пойдет не так, и начнутся разбирательства, я всегда смогу сказать, что ничего не помню из-за сильного алкогольного опьянения. А с Агафоном я старался пить как можно меньше только из-за желания быть в трезвом уме, чтобы не забывать о причинах моего визита к нему. А еще мне не нравится пить в компании. Люблю в одиночестве поговорить с умным человеком о жизни под водочку.

Не прошло и пяти минут с момента отлучения Николаева и Кузнецова, как из квартирного дома начали раздаваться истошные крики. Таких воплей я еще не слышал. Они повышались с каждой секундой, смешивались с разными голосами, тараторили и просто выли. И, несмотря на свою громкость, я мало что мог понять. Единственное, в чем я был уверен, так это в словах: «Стой!», «Назад!», «Одумайся!».

По моей спине прошелся холодок, а когда Безбородов схватил меня за локоть, я вздрогнул.

— Ну, чего ждешь? Ты же хотел написать книгу про Вязовского маньяка, так вот, чем не материал для книги? Получай двух маньяков по цене одного.

— Следователь запретил нам выходить из машины, — смалодушничал я, в чем готов признаться.

— Ёксель-моксель! Там наверху, сейчас творится локальная история и нужен человек со стороны, который изложит сухие факты. Полноценной правды мы не услышим из сводок новостей. Так что, сунь руки в брюки, нащупай свои яйца и бегом наверх.

— А вы? — спросил я, уже готовый выйти из машины.

— Я слишком пьян для всего этого, — ухмыльнулся Безбородов, опуская голову на спинку и прикрывая глаза.

Я вбежал в подъезд, машинально взглянув вверх на лестничный пролет. Голоса стали громче и внятнее. Николаев и Кузнецов просили Колодина сдаться, сам Колодин требовал не приближаться к нему, другие голоса (в большинстве своем женские) произносили молитвы, вспоминали матерей и давали советы. Из-за одолевающих меня эмоций — неприятный, скажу вам, — я даже не сообразил, как я оказался уже на нужном мне этаже. Коридор был ярко освещен. Все двери были открыты и из них выглядывали люди. Детишки кое-где пытались выглянуть тоже, но родители быстро загоняли их обратно вглубь квартир. У дальней стены, превратившейся для Колодина в тупик, стояли трое главных действующих лиц. Один из них прижавшись спиной к холодной стене, держал у собственного горла нож, другой — целился в него из табельного оружия, третий — из газового баллончика.

— Пошли на х…, мусора! — орал подозреваемый в убийстве девочки. Его глаза горели безумием, лицо покраснело от ярости, пальцы же, сжимающие рукоять ножа, побелели от напряжения. — Я не отправлюсь на зону из-за малолетней шлюхи!

— Сережа, остановись! — кричала сквозь рыдание женщина в банном халате. Как оказалось, это была хозяйка квартиры, в которой проживал Колодин. В браке они не состояли, но сожительствовали уже несколько лет. — Подумай обо мне!

— Я брошу нож, только пусть они уйдут! — потребовал мужчина.

— Сделайте, что он просит, умоляю вас! — обратилась женщина к представителям власти, но ее слова остались не услышанными.

— Колодин, не будь дураком, брось нож! — кричал участковый, выставив руку с баллончиком. — Давай просто поговорим!

— Я не хочу в тюрьму!

— Никто про тюрьму и не говорит! — вступил в диалог и Николаев. — Мы просто хотим задать тебе пару вопросов!

— Нах… вас и ваши вопросы! Я просто хочу вернуться в квартиру и лечь спать! Неужели я многое прошу?!

Как потом рассказывал участковый, они с Николаевым недооценили Колодина. Постучав в дверь квартиры, следователь принялся ждать ответа, приготовив заранее удостоверение. Открыла дверь сожительница. Вначале ее лицо было недовольным из-за столь позднего визита, затем удивленным, когда «гости» представились и пожелали знать, где сейчас Сергей Колодин. Она позвала сожителя, и тот появился в дверях примерно через минуту. Внешне он был очень спокоен и словно ожидал этого визита. Попросив женщину вернуться в комнату и подождав, пока та выполнит с неохотой его просьбу, Колодин закрыл дверь, предложив следователю и участковому отойти подальше для беседы. Те согласились и отступили назад. Мгновение спустя, мужчина выхватил из-за спины нож и приложил его к своему горлу. Беспечные представители власти еще секунду назад ожидавшие формального расспроса подозреваемого, оказались в патовой ситуации: застрелить человека или позволить ему покончить с собой.

— Не глупи! У тебя вся жизнь впереди!

— Это вы рушите мою жизнь, волки позорные!

— Если ты не причастен к убийству Марины Федосеевой, то тебе нечего бояться!

Соседи зашептались громче. Сожительница Колодина громко вскрикнула, прикрыв ладонью рот!

— Это он ее убил?! — закричал молодой парень, в котором я тут же узнал Гену — приятеля Марины. Он вышел из квартиры и, отмахнувшись от попытки матери удержать его, направился к троице.

— Пацан, сдай назад! — заорал Николаев, продолжая целиться в Колодина из пистолета.

— Это ты ее убил?! — задыхаясь от злобы, закричал парень, обращаясь к Колодину.

— Остановите его! Или я за себя не ручаюсь! — потребовал мужчина, прижав сильнее нож к уже кровоточащему горлу.

Участковый перевел свое внимание с подозреваемого на мальчишку. Тот стремительно сокращал дистанцию. Предупредительные требования остановиться не возымели эффекта, из-за чего Кузнецову пришлось схватить его за ворот рубахи и сильно оттолкать назад. Тот, упав, сильно ударился затылком, и сразу же потерял интерес к Колодину. Мать поспешила к сыну на помощь, помогая подняться. Оказавшись снова на ногах, Гена зарыдал и, держась за голову, побрел назад в квартиру, прислонившись к матери.

— Брось нож! — внимание следователя снова переключилась на подозреваемого.

— Я не хотел, чтобы так все закончилось! Я не хотел этого! — Глаза Колодина бегали по сторонам и мгновенно остановились на мне. — Эй, ты! Да, ты! Ты же был со мной при её поисках!

Николаев и Кузнецов проследили за его взглядом, и я тут же почувствовал себя артистом на сцене, в окружении зрителей, в лучах софитов.

— А ты что здесь забыл! — рявкнул Николаев.

— Вернись в машину! — потребовал участковый.

— Стой, — покачал головой следователь. — Лучше оставайся, нам может потребоваться врачебная помощь.

— Скажи им, что я помогал! — уцепился за меня Колодин, как за спасительную соломинку. — Скажи им, что я тоже искал девку! Скажи, что я был полезен! Ну же, не молчи!

Я молчал. Эмоциональная встряска, одолевавшая меня до этого, постепенно сходила на нет. Кровь в висках уже не стучала. Сердце угомонилось. Я смотрел, как на глазах мужчины наворачиваются слезы и ничего не чувствовал. Дело в том, что я пришел к окончательному и бесповоротному мнению о виновности Колодина. Если ранее, даже создавая логические цепочки между убийцей и его жертвой я все еще сомневался, что мы вышли на настоящего преступника, теперь у меня в этом не было сомнений. В моей голове даже мелькнула мысль о том, что смерть убийцы девушки (почти ребенка) меня только обрадует.

Видимо эту мысль Колодин смог прочесть на расстоянии и его взгляд потух, окончательно поняв, что он остался совсем один и ему больше никто не верит, и никто не поможет.

— Я не хотел…мне даже не понравилось. Это было совсем не так, как я себе представлял…Да, пошло оно все в п…

Колодин полоснул себя ножом по горлу. Раздались крики.

— Прекрати! — закричал Николаев.

Еще один порез. Кровь полилась фонтаном.

— Перестань, Колодин! — прокричал участковый.

Еще один резкий взмах ножом. Лицо мужчины начало быстро бледнеть. Но он оставался в сознании. Оставался на ногах. В фильмах в подобных случаях человек умирает мгновенно, но не в реальной жизни. Видимо Колодин был удивлен не меньше, чем остальные зрители, устроенного им представления, что он все еще был жив, а потому следующие удары ножом он принялся наносить беспрерывно. То по горлу, то в грудь. Каждое его движение сопровождалось криками и просьбами одуматься.

— Звоните в скорую! — прокричал Николаев. И только когда силы Колодина наконец покинули, и он грохнулся на пол, следователь подбежал к нему и отбросил нож куда подальше. На полу, залитом кровью, отпечатались следы его ботинок. — Родионов!

Я поспешил к нему. Присев перед Колодиным, и увидев его затуманенный взгляд, я пришел к выводу, что тот не жилец. И все же стоять и ничего не делать было не лучшей идеей, а потому, я обратился к еще не спрятавшимся в своих квартирах зевакам:

— Несите аптечки, стерильные бинты, тряпки, спирт! Немедленно!

Получив большую часть желаемого, я принялся останавливать кровь, продолжающую сочиться и бить толчками из глубоких ран. Марлевые тампоны, обработанные антисептиком, быстро увлажнялись и становились непригодными. Когда все доступные тампоны были использованы, я принялся смывать теплой водой кровавые сгустки и дезинфицировать раны перекисью. Следующим этапом было наложение компрессов и бинтование. Для этого мне потребовалась помощь Николаева и Кузнецова — быстрая и слаженная. Те беспрекословно подчинялись мне, потому как их, откровенно говоря, провальная часть работы завершилась. Моя же продолжалась, хотя я прекрасно понимал, что шансов на спасение умирающего не было.

Малоберезовец продолжал хрипеть, прерывисто дыша. Но с каждой секундой хрипы становились тише, а дыхание замедлялось. Кровь растекалась по коридору, и запах ее — душный, соленый, медный, — проникал в ноздри, скользил по бронхам, оседал в легких, отравляя душу. Казалось, что этому дню просто не будет конца…

Когда на улицы послышались звуки сирены скорой помощи, Сергей Колодин был двадцать минут как мертв. Существовал ли Рай и Ад, или же их аналоги, я не знал. Но мне хотелось верить, что такие люди как умерший, получали по заслугам и в загробной жизни.

7

После повторных опросов и составления протоколов и отчетов, картина преступления стала немного прозрачнее. В день, когда была убита Марина Федосеева, сожительница Колодина работала в ночную смену, а ее сын был в ночном клубе, где его видели все, включая и приятеля убитой. Таким образом, Колодин оставался один в квартире. С Геннадием они не были близко знакомы, но при встрече здоровались. Марина часто бывала у своего парня в гостях, а потому Колодин видел ее не единожды. Гена даже вспомнил один случай, когда он вернулся в квартиру, забыв ключи от машины, а выйдя, то застал свою девушку, беседующую с Сергеем. Марина была спокойной и даже улыбалась, не выказывая тревоги или же опасения. Когда он спросил, о чем они разговаривали, Марина сказала, что Колодин просто развлекал ее шуточными историями.

В день гибели Федосеевой, они поругались, и та направилась домой одна. Но в определенный момент, она решила все же отправиться в Малые Березы и дождаться Гену у его подъезда, чтобы потребовать объяснений или же помириться. Опрошенный городской таксист вспомнил ту ночь и девушку, которую он подвозил, добавив, что она всю дорогу шмыгала носом и вытирала сухими салфетками слезы и стекающую по щекам туш. Довез он ее до Комсомольской 32, после чего уехал на следующий вызов. В последний момент, он вспомнил, что видел сидящего на лавочке мужчину, который курил, судя по красному огоньку у его лица. Опознать в мужчине Колодина, таксист не смог, потому как не разглядел того.

Следующие события можно было только предположить. Колодин, увидев знакомую девушку, в одиночестве и в дурном расположении духа, решил утешить ее. Возможно, в первые минуты он даже и не думал о том, чтобы воспользоваться слабостью Федосеевой, но в какой-то момент в нем пробудился «зверь». Так как он был соседом ее парня, и им приводилось ранее встречаться и даже беседовать, Федосеева не заподозрила опасности и даже согласилась на его предложение подняться наверх и выпить чаю со сладостями. Уже в квартире, он подмешал в чай снотворное, которое он выпросил у Агафонова, и которое изначально принимала изредка его сожительница: из-за ночных работ, она иногда мучилась бессонницей, а к врачу все никак не могла вырваться. Это могло показать Колодина как заботливого и любящего мужчину, если не его тяга насиловать и убивать молодых девушек.

Совершив свое первое злодеяние и утолив похоть, преступник испугался последствий и задушил свою жертву. Мне хотелось верить, что все это время снотворное продолжало действовать, и Марина Федосеева была без сознания. Потому что, лишь при одной мысли о том, что в какой-то момент она очнулась, осознав весь ужас происходящего, было невыносимо.

У убийцы был автомобиль, которым он и воспользовался, чтобы увезти труп на пустырь и спрятать его в заброшенной канализации. Тщательный осмотр багажника криминалистами выявили следы убитой, такие как волосы и слюна. Затем, при обыске квартиры, в столешнице, где Колодин хранил свои вещи, был обнаружен ремешок — чокер, принадлежавший убитой. Доказательства были столь весомые, что сожительница Колодина перестала его выгораживать и защищать. Из-за охватившей ее истерики, пришлось прибегнуть к помощи врачей, которые вкололи ей успокоительное. Придя в себя, она тихим, но решительным голосом, заявила, что больше ничего не хочет иметь общего с Колодиным и отказывается забирать его тело из морга.

Жители Малых Берез также высказали свое решительное требование о запрете захоронения тела убийцы на местном кладбище. Совету трех сел — Старых Вязов, Малых Берез и Плакучих Ив — пришлось договариваться со своими городскими коллегами о погребении Колодина на городском кладбище. Те выделили землю на участке, где хоронили таких же преступников и самоубийц.

До погребения, тело оставалось семь дней в морозильной камере морга. Именно мне пришлось омывать труп, зашивать резаные и колотые раны. Родители Марины Федосеевой вновь попытались прорваться в прозекторскую, только в этот раз, желая поквитаться с трупом убийцы их дочери. Как и прошлый раз, их не пустили силами городской полиции. Но за час до приезда катафалка, я, выкатив из морозильной камеры тело, для его одевания, заметил странные следы на лице Колодина. Нос трупа был искривлен, а на щеках искрились пенистые образования, похожие на плевки. Я стер следы и выровнял по мере возможности нос, ничего и никому не сообщив о случившемся. Я понимал, что в этом деле не обошлось без Федосеевых и Безбородова. И мне совершенно не хотелось призывать к ответу родителей убитой девочки по статье 244 УКРФ. Касательно Безбородова, я не знал наверняка, взял ли он деньги с них за такую услугу или же он руководствовался альтруистическими позывами, в тот момент мне это было не интересно. Придет время и наши пути с Безбородовым разойдутся из-за конфликта на нравственной почве, но это будет потом.

После смерти Сергея Колодина жизнь в Старых Вязах вернулось в привычное русло, люди успокоились, тема убийства в дружеских посиделках свелась до минимума, родители ослабели контроль над детьми, позволяя тем гулять до позднего вечера. Справедливость восторжествовала, и в поселение вернулся покой.

И, тем не менее, где-то в закромах души жителей Старых Вязов продолжала жить память о Вязовском душителе, чей след остыл, но раны, оставленные им, превратились в глубокие шрамы. Не забыл о нем и я. И каждый раз глядя ночами в окно, я с опаской ожидал увидеть среди деревьев или под тусклым фонарем темную фигуру.

Одинокую. Молчаливую. Выжидающую сезона для начало новой охоты.

Глава 3

Дела сердечные

1

Утром я проснулся в отличном настроении. И не то чтобы был для этого серьезный повод. Просто мне удалось выспаться и встать с легкостью. Спина не болела, ноги держались крепко, голова была ясной, и окно светилось теплым светом.

Я принял душ и почистил душ, не прекращая напевать себе под нос веселый мотивчик. Казалось, день должен был пройти удачно и преподнести мне парочку приятных неожиданностей. Забегая наперед, хочу сообщить, что неожиданности последовали. Но были ли они приятными? Вот в чем вопрос.

Прежде чем я успел выйти из дома и направиться на работу, мне позвонил главврач Селин и попросил зайти к нему. В подробности он не стал вдаваться, но я был уверен, что речь пойдет о моих успехах и о Безбородове.

Прежде чем направиться в больницу, я зашел в магазин, поздоровался с ранними посетителями, которые знали меня больше, чем я их. Я купил себе на обед бутылочку кефира и калач. Уж не знаю почему, но сегодня я был предрасположен именно к этой еде. Подумав немного, я купил еще плитку шоколада. Раз у меня было хорошее настроение, я решил поделиться им с той, кто мог мне его немного подпортить.

Сегодня была смена Мады, и я прекрасно понимал, что пройти мимо нее незамеченным было сравнимо с фантастикой. Она стояла у регистратуры и что-то чиркала в журнале, одновременно разговаривая с пациентами.

— Доброго утра и крепкого здоровья всем! — громко и воодушевленно поздоровался я с присутствующими.

— Доброе утро, Алексей Дмитриевич!

Нет, ответ я получил не от Калинкиной. Отозвалась на мое приветствие одна из пациенток. Буквально пару месяцев назад я помогал ей с оформлением всех документов на усопшего мужа. Она уже тогда была безумно благодарно из-за того, что я сделал все это абсолютно безвозмездно. Теперь она всегда, завидев меня, старалась здороваться как можно экспрессивнее, чуть ли не кланяясь.

Мада же медленно подняла взгляд и уставилась на меня своими черепашьими глазами. Прежде чем она успела что-либо сказать, я достал плитку шоколада из кармана и положил перед ней на стол.

— Это вам.

— Оттобрали у мерттвеца? — язвительно затарахтела она.

— Почему же? Купил в магазине. Специально для вас.

— Не сттоило уттруждаться. Я не ем сладдкого.

— Но внуки-то у вас есть, — уже с нажимом произнес я, чувствуя уже легкое раздражение.

— Естть, да ттолько какой ттолк им отт вашей шокколадки? Лишшний раз к сттоматологу ссходить?

Внутренний солнечный свет, согревающий теплом мою душу с раннего утра, постепенно померк. Над моей головой начали скапливаться тучи, и вот-вот должен был загудеть гром. Захотелось забрать презент обратно, да только я не решился. Что обо мне подумают остальные присутствующие, которые, мне хотелось верить, были хорошего обо мне мнения? Я рисковал нажить себе если не врагов, то, как минимум, с десяток недоброжелателей.

— Я к Селину, — бросил я, и направился к нужной мне двери.

Постучавшись, и получит одобрение на вход, я открыл дверь.

Главврач стоял у окна и поливал комнатные цветы в горшках. Честь из этих цветков были неприглядного вида — с пожелтевшими листьями и припавшими к земле стебельками. Остальная часть представляла собой кактусы, которые были неприхотливы в заботе. Хотя мне доводилось видеть цветущие виды данной флоры, но только не в этом кабинете.

— Доброе утро, Алексей.

— Доброе утро, Сергей Степанович.

— Проходи, присаживайся. Как самочувствие?

— Спасибо, не жалуюсь.

— Прекрасно! — Селин отставил в сторону лейку, которая, судя по тяжести, успела опустеть, после чего сел в свое кресло. — Сколько ты уже у нас работаешь? Полгода?

— Через месяц будет год.

— Год? — искренне удивился главврач. — Как же быстро летит время.

— Соглашусь с вами, мне самому кажется, что я только вчера впервые переступил порог вашего кабинета.

— Ох, время-время, — возвышенно протянул Селин, заложив руки за голову, глядя в потолок. — Как же быстро оно бежит. А мы в попытке догнать его начинаем уставать, получаем боль в ногах, тяжесть в плечах, слабость в спине, морщины на коже.…С годами мы теряем скорость и, даже не признаемся самим себе, что не можем удержать первоначального темпа. Но мы продолжаем бег, занимаем место на беговой дорожке, мешаем молодым, которые хотят нас обогнать, и с завистью глядим им в затылок. Вы понимаете, к чему я клоню?

Я прекрасно понимал. Тем более что практически те же слова я слышал от главврача пять месяцев назад. Тогда он хотел знать, справлюсь ли я с работой в морге самостоятельно, в случае если Безбородова отправят на заслуженный отдых. Сам я верил, что справлюсь, но я не был уверен в том, что Безбородов справится без работы. Она была важной частью его жизни. И я видел — насколько сильно он за нее держался, как блестели его глаза от азарта, а не от спиртного, с каким энтузиазмом он давал мне советы в случае, когда попадались неординарные ситуации.

— Я понимаю, Сергей Степанович. Хотя я бы скорее сравнил работу медицинского служащего не с марафоном, где каждый сам за себя, а — с боксерским поединком, в котором есть место молодому бойцу и опытному тренеру.

— К сожалению, наш бюджет потянет только марафонца, а не боксерскую команду. Иначе в каждом врачебном отделе нашлось бы место и второму тренеру, судье, конферансье и даже девушкам с табличками.

Весомое заявление, да только до меня доходили слухи, что Безбородов получал, чуть ли не вдвое меньше, с момента моего прихода. И такое решение было принято профессором и главврачом по обоюдной договоренности. И это была не единственная их договоренность. Также ходили слухи, что Безбородов покупал лояльность Селина с помощью банок с медицинскими аномалиями для музея. В то, что заведующий патологоанатомическим отделением имел заначки с подобными артефактами, мне без труда верилось. В запертом на ключ шкафу явно хранился не только трофейный алкоголь.

Тогда почему Селин не мог оставить Безбородова и дальше работать в морге, раз ему это было выгодно, спросите вы? А потому что, ему приходилось отчитываться органом управления здравоохранения за лишнюю единицу на рабочем месте. К тому же это был пожилой врач на пенсии. А после беседы со мной, он с чистой совестью мог рапортовать, что молодой специалист пока не был готов к «свободному плаванью». Конечно, мог возникнуть вопрос: а зачем тогда держать на работе столь некомпетентного сотрудника, коим мог показаться я со стороны? Здесь, видимо, шли в ход другие аргументы: как к специалисту ко мне со стороны руководства муниципальной больницы претензий не было, стандартные случаи, свойственные данной сфере медицины, мне были по силам, просто за последний год было слишком много специфических и проблематичных казусов, решения которых требовали многолетнего опыта в указанной области; а также делался упор на то, что пожилой специалист был далеко не молод, а на мое место никто не рвался.

Уж не знаю — насколько большим дурачком я выглядел в представлении высшего руководства, но я был готов и дальше таковым казаться, если Безбородов продолжит быть моим коллегой. Как не крути, но я привык к профессору, проникся к нему уважением (пусть и не со всеми его поступками я был согласен) и даже испытывал к нему рудиментарные чувства сына к отцу. И, конечно же, верил и знал, что Александр Викторович еще мог меня многому научить.

— Я готов пойти на понижение заработной платы, дабы больница не использовала резервы для покрытия лишних финансовых затрат. Но я считаю, что Безбородов еще может принести пользу этой больнице и жителям поселения. Его вклад неоценим.

— Благородно с вашей стороны, — улыбнулся Селин. Похоже, его порадовал мой ответ. — Я тоже ценю профессионализм и трудоспособность Александра Викторовича. Но вы ведь понимаете, что это не может длиться вечно?

— Понимаю. И уверен, что этот день рано или поздно придет. И все же, будь я на вашем месте, — если вы позволите данную наглость, — я бы сделал все от меня зависящее, чтобы это произошло как можно позже. Александр Викторович за этот год не позволил себе и дня быть на работе в неподобающем виде.

— Да, здесь не могу отметить вашего благотворного влияния на Безбородова.

— И я не ручаюсь, что в случае принудительного провода на пенсию, Александр Викторович не вернется к своей вредной привычке. Это может губительно сказаться на его здоровье, вплоть до преждевременного летального исхода.

Лицо Селина посерело. Наверняка его и самого посещали данные мысли, но пока они не были озвучены мной, казались не столь жуткими и реальными.

— Похоже, работа в морге не проходит для вас бесследно, Алексей. Не думал увидеть в вашем лице фаталиста.

— Я просто пытаюсь быть честен с вами.

— Спасибо. Я это ценю. Что же, думаю, Александр Викторович еще какое-то время порадует нас всех своим присутствием.

Это можно было принять за конец беседы. Я кивнул и уже начал собираться уходить.

— Постойте. Как насчет чашечки чая?

— Благодарю, но мне пора. Александр Викторович наверняка ищет меня.

— Ну ладно вам. Я сегодня не завтракал. Может, составите мне компанию? Я позвоню Маде, и она мигом нам организует чай.

Я уже поднявшийся на ноги, снова упал на стул. А почему собственно и нет?

— Хорошо, Сергей Степанович. Отличная мысль. К тому же, у Магдалины Алексеевны должна быть и шоколадка к чаю.

2

Спустился я в подвальное помещение по лестнице, предназначенной для персонала больницы. Лифт был занят, а ждать его мне не хотелось. В коридоре я встретился с Безбородовым, что вел занятую каталку в прозекторскую. Двери лифта как раз закрылись за ним.

— О, Алексей! — поприветствовал он меня, обернувшись назад. — Почему припозднился? Вроде рабочее время уже как полчаса.

— Да вот, был у главврача.

— По собственной инициативе или по вызову?

Я поравнялся с ним и, хотел было, взяться за поручни каталки, но Александр Викторович ударил меня по рукам. Либо решил закончить работу, за которую взялся первым, либо был чем-то обижен.

— По вызову.

— Опять меня обсуждали?

Тон он выбрал сердитый. Я поспешил его успокоить:

— Можете не волноваться, вас не уволят.

— Эка радость!

Одно из колесиков каталки попало в выбоину, созданную отсутствием одной плитки, из-за чего она подскочила вверх. Массивное тело под простыней практически не шелохнулось. Разве что стопы пошатнулись из стороны в сторону.

— Вы надеялись на другой ответ?

— Я уже перестал надеяться. Хочу приносить пользу больнице, а не работать из жалости.

— Поверьте, все ценят ваш вклад в…

— Ты эти слова оставь для Селина. Мне они ни к чему.

Я запнулся. Какое-то время мы шли в гнетущей тишине, которая сильно давила на меня своей тяжестью. Когда передняя сторона каталки врезалась в двери прозекторской и те разошлись в стороны, я решил нарушить молчание, заодно сменив тему:

— А где Краснов? Почему опять кто-то другой делает его работу?

— У Краснова веские причины нам не помогать.

— Зачем вы его выгораживаете? Это ведь не первый раз. Он просто пользуется нашим ответственным подходом к рабочим обязанностям и добротой.

— Ничего я его не выгораживаю! — возмутился Александр Викторович, останавливая каталку у стола. — Краснов ну никак не мог самостоятельно привезти тело в зал.

— Что у него опять? Слушание в суде? Температура? Арест из-за пьяного дебоша?

— Смерть.

Я тут же замолк. Мне даже стало неловко. Конечно же, данная причина была вполне веской.

— Очень жаль? Кто умер? Кто-то из его родственников или же друзей?

— Он сам.

Безбородов сдернул простыню, обнажив моему взору мертвого Анатолия Краснова, чье вечно красное лицо теперь обрело пепельный оттенок.

Хочу признаться в том, что Краснов мне никогда не нравился. И, несмотря на то, что я негодовал, когда он увиливал от работы, мне радовали его частые отлучки. Он был одним из тех представителей человечества, которых хочется держать от себя на расстоянии. Мне не импонировало его грубое поведение с окружающими, мне не заходил его юмор, мне не нравился его взгляд на мир, который можно было описать тремя словами: сексизм, ксенофобия, мизантропия. За год жизни в Старых Вязах, я успел узнать Краснова довольно хорошо, в первую очередь благодаря любви санитара к разговорам о себе, даже если его никто об этом не просил. Ему нравилось обсуждать политические новости, всецело поддерживая при этом линию партии. Он до пены у рта мог убеждать всех в том, что НАТО — главная опасность для целостности страны и её надо остановить любыми способами, вплоть до превентивных ядерных ударов по её базам и Брюсселю. Он верил, что Великая Отечественная закончилась бы на пару лет раньше полным разгромом немецких войск, родись он в начале двадцатого века, ведь в той войне он занимал бы должность маршала — не меньше. А еще он был убежден в наличие у себя сверхъестественных способностей и мечтал поучаствовать в отборах, чтобы пробиться в десятку финалистов «Битвы экстрасенсов». Какова была природа этих способностей, он никак не мог объяснить. Возможно, одна из его любимых присказок: «Жопой чую», могла ответить на данный вопрос.

Вот такой заурядной личностью был этот Анатолий Краснов.

Я бы понял всех тех, кто не стал бы горевать из-за его смерти. Я бы понял и самого себя. Да вот только глядя на тело этого большого мужчины, который сейчас лежал перед нами на койке, — беззащитный, остывающий, молчаливый, — я почувствовал к нему жалость. За жалостью пришла грусть. Я отвел взгляд от тела, глянув на Безбородова.

— Как это произошло? — сипло выговорил я.

— В сопроводиловке указано, что скончался он дома от острой сердечной недостаточности. В «скорую» позвонила его бывшая жена: зашла проведать и обнаружила его в полуобморочном состоянии. Приехавшая помощь попыталась его реанимировать, но безуспешно. Умер он спустя полчаса. — Безбородов, говорил все это по памяти, после прочтения документации, при этом не стоял на месте, а переодевался в рабочую одежду. — Ребята из «скорой» порекомендовали городских частников, для перевоза тела в морг. Сами же отправились на другой вызов, предварительно оповестив участкового терапевта. Тот приехал через полчаса и констатировал смерть, затем спустя час, прибыла частная служба перевозки из ритуальной службы. Наверняка «стервятники» приехали на ржавой «волге», а содрали с женщины как за поездку на лимузине.

На такие уловки довольно часто попадают простые граждане, оплачивая перевозки тел своих родственников частным компаниям, не подозревая, что больница представляет такие услуги бесплатно. Краснов был нашим работником, и он прекрасно знал все эти тонкости. Да вот только экс-жена никак не могла с ним посоветоваться по данному поводу. А вот «скорая», скорее всего тоже частная, явно была в доле с одной из компаний, представляющих ритуальные услуги.

Я не строю из себя святого, потому как, и наш морг сотрудничал с частниками, с одобрения главы учреждения. В двух помещениях, буквально напротив прозекторской у нас хранились гробы, венки и кресты, которые мы должны были предлагать родственникам покойника. К счастью, цены на товары были доступные, и меня не посещали мысли об обкрадывании людей в состоянии горя. Скорее наоборот — это сильно облегчало процедуру похорон.

Конечно, выбор у нас был не велик, в отличие от городских частников, но местным жителям хватало и этого. Люди здесь жили небогатые, а потому большие компании к нам не совались. Краснов же проживал в городе, в сорока километрах от работы и, видимо, у его экс-супруги водились деньги, раз она решила позвонить в частную неотложку.

Облачившись в халат, маску и перчатки, Безбородов принялся за предварительный осмотр тела, начав с шеи.

— Уже заметны первые признаки окоченения, — констатировал он. — Голова поворачивается с трудом. Хм, на шее у Краснова была золотая цепочка, которую я не вижу. На левом безымянном пальце нет обручального кольца. Надеюсь, укрощения успела снять его бывшая, а не эти гаденыши.

Взяв ножницы, патанатом принялся разрезать одежду, не заботясь о сохранности, в конце концов, Краснову она явно уже была не нужна — в гроб не положишь тело в майке и спортивных штанах.

Пока Безбородов резал одеяние Краснова, я, надев перчатки, принялся стягивать с него носки. Белые, с желто-серыми пятками на стопах. Как только труп полностью предстал перед нами в своем первозданном виде, мы перетащили его на металлический стол. Александр Викторович включил прожектор и принялся за более тщательное обследование. Я же вооружился бланком и ручкой, чтобы делать необходимые пометки, предварительно заполнив рубрики, которые мне были известны: ФИО, пол, возраст.

Безбородов с интересом оглядел подмышки трупа, брюшную полость, паховую часть, обратную стороны локтей и коленей. У Краснова на левом трицепсе было родимое пятно диаметром в пять сантиметров, но почему-то зав. отделением не стал его упоминать. Я же сделал нужное замечание в бланке, решив, что профессор решил проверить мою внимательность.

— Вот она родимая! — его заинтересовала кожа между пальцами ног. Я, движимый интересом, подошел ближе. Между большим и вторым пальцем виднелась красная точка, схожая с отверстием от инъекции.

— Что это?

— Это, дорогой мой друг, доказательства того, что смерть Анатолия Краснова вполне могла быть насильственной, — постановил Безбородов. — Нужно немедленно остановить осмотр и оповестить судмедэксперта.

Судмедэксперт Лихман приехал в Старые Вязы во второй половине дня. Он был в бодром расположении духа. А все потому что, пару дней назад вернулся из отпуска и был полон сил. В отпуске он побывал в Хайфе, на бар-мицве своего племянника, о чем и поспешил нам поведать. Он расписал чуть ли не поминутно весь праздничный день, при этом работая с трупом Краснова. Лихман останавливал свой рассказ лишь, когда у него возникали вопросы касательно дела.

— Так почему вы решили, что бедолага был убит?

— Из-за следа инъекции, — произнес Безбородов, стоя у холодильников, прислонившись к одной из дверец и скрестив руки на груди.

— Ага, обязательно возьму кровь на исследование.

— Вдобавок, судя по внешним признакам, Краснов умер от острой сердечной недостаточности.

— Очень даже вероятно, — пробормотал судмедэксперт, принимаясь за вскрытие.

— Проблема в том, что у умершего лицо всегда было багряного оттенка. Буквально месяц назад я настоял на том, чтобы он сделал кардиограмму. Исходя из полученных результатов, его сердце работало хорошо для его возрастной группы.

— Прекрасно, я бы порадовался за него, не будь он почившим. — В относительной тишине прозекторской зазвучали звуки распила грудной клетки. — Есть и другие причины?

— Только мои подозрения. Умерший долго и со скандалом разводился. Они с бывшей женой никак не могли поделить совместно нажитое имущество. На кону стояла приличная сумма денег.

— Насколько «приличная»?

— Этого я не могу знать. Также как не знаю и источника происхождения денег. Но думаю сумма достаточно внушительная, чтобы хотеть смерти своего оппонента.

Про финансовую подоплеку разводных перипетий Краснова я не знал. Но теперь, слушая Безбородова, я все больше убеждался в его правоте. Похоже, в Старых Вязах назревало очередное расследование преступления.

— Мне изначально показался подозрительным тот факт, что Краснов скончался в тот самый момент, когда рядом была его бывшая. Также подозрения усилили решения дамочки вызвать частную компанию для перевозки тела и выбор морга. Может показаться, что выбор пал на больницу, где непосредственно работал покойный, но зачем были нужны лишние траты? В городе, где жил Краснов, тоже есть больница с патологоанатомическим отделением, и находится она в десяти минутах езды от его квартиры. Зачем, спрашивается, тратить лишнее время и деньги на перевозку именно к нам?

— Вы мне скажите, Александр Викторович, — пыхтя, произнес Лихман, продолжая вскрывать грудную клетку.

— Потому что, вдовушка посчитала меня слишком старым и некомпетентным человеком, склонным к алкогольной привязанности. Старик, коим она меня представляет, не обратит внимания на след от укола, а просто проведет формальный осмотр и сделает заключение в пользу банальной болезни сердца.

— Но-но, зачем же вы так критично к себе относитесь?

— Так это не я, а — она! — возмущенно воскликнул Безбородов. — А столь пренебрежительное отношение к себе, я никому и никогда не прощаю!

Вскрытие продлилось почти три часа. Из тела были извлечены внутренние органы и помещены в переносной холодильник, также взяты образцы крови и волос с разных участков тела. Всему предстояло быть обследованным в лаборатории при городском госпитале. Когда Лихман закончил, приведя себя в порядок, мы еще около часа просидели в кабинете и пили кофе, разговаривая на личные темы, никак не относящиеся к работе. Затем мы втроем покинули здание больницы и разошлись по домам: Лихман сел в машину и укатил из поселка, Безбородов потопал до своей квартиры пешком, что находилась неподалеку от моста, ведущего в Малые Березы, а я направился в противоположную ему сторону, в свои — уже ставшими родными — четыре стены.

До моего подъезда оставалось пройти не более сотни метров, когда мое внимание привлекли машина «скорой помощи» и УАЗ участкового. Вокруг толпились люди, и кто-то громко кричал. Подойдя ближе, я увидел, как участковый и его помощник вели под руки упирающегося парня, в котором я не сразу узнал «Петю». Именно он кричал, брызжа слюной и нецензурной бранью. Из информативных слов, вырывающихся из его рта, я смог понять лишь следующее: «Он первый начал!», да «Я ни о чем не жалею!».

Я подошел к трем стоящим неподалеку мужчинам, в тот момент, когда «Петю» посадил на заднее сиденье УАЗа.

— Что произошло, Степан Кузьмич? — спросил я у пожилого сельчанина, которого знал по имени. Остальные были знакомы мне внешне, при встрече с ними здоровался, но бесед не вел.

Мужчина, вздрогнув от моего голоса, обернулся.

— А это ты, Алексей. Да вот, этого малолетнего поддонка повязали за дебош. Избил Пашку, рассек ему лоб кастетом и выбил парочку зубов. Мы с товарищами сидели тут за столом играли в карту и вдруг слышим крики из подъезда. Бросаем все и бежим внутрь и видим, как этот кусок дерьма мутузит пожилого человека — нашего ровесника. Ну, мы давай его успокаивать и требовать остановиться. Поняв, что без толку, набросились на него, скрутили. Вызвали «скорую», а уж она приехала вместе с участковым. Бедный Паша, у него все лицо в крови, кожа со лба сползла чуть ли не на глаза. Тут еще его жена выбежала из квартиры и давай орать белугой. Мы ее успокаиваем, а она еще громче орет, при этом боится даже дотронуться до избитого мужа. Врачам пришлось помощь оказывать и ему, и ей.

— В чем причина такой агрессии, известно? — спросил я.

— Известно. Паша говорит, что вышел вынести мусор и тут встретил на лестничном пролете этого сопляка. Сидит, курит и харкает себе под ноги. А ведь он даже не в этом доме живет. Паша сделал ему замечание, а тот в ответ послал его по матушке. Вот сосед и не стерпел и отвесил ему подзатыльник. Сильный. Пацан чуть было не покатился вниз по лестнице, но удержался. Затем, обложив Пашу трехэтажным матом, выхватил из кармана кастет и кинулся на него. Вот и вся история.

В голосе Степана Кузьмича бушевала еле сдерживаемая ярость. Рядом стоящий мужчина тоже был на пределе своих эмоций. Он с прищуром глядел на запертого в УАЗе парнишку и нервно курил. На пальцах, что сжимала сигарету я разглядел пятна крови, которая скорее всего принадлежала тому самому Пашке.

— Будь моя воля, убил бы собственными руками, гопоту проклятую, — процедил он сквозь зубы.

— А как зовут задержанного? — спросил я, впервые задавшись этим вопросом. Я привык его называть в уме «Петей», а желание узнать его настоящее имя меня никогда не посещало до этого момента.

— Подкорытов. Иван. Иванович. У них в роду все «Иваны», и все с прибабахом.

Эти имя и фамилия были мне знакомы. И если бы не упоминания о том, что у «Пети» и отец, и дед тоже были «Иванами», я может и не сразу вспомнил откуда. Иван Подкорытов — именно так звали одного из подозреваемых в убийствах женщин в поселке. Оказывается, мой давний знакомый мог быть предком Вязовского душителя.

Размышляя об этом, я поймал на себе взгляд паренька, сидевшего в полицейской машине. Он держал руки за спиной, из-за чего сам склонился вперед. Всклокоченные волосы и безумная улыбка на лице делали его похожим на киношного злодея. Он подмигнул мне и произнес одними губами всего два слова. Я никогда не был силен в чтенье по губам, но в этот раз все было предельно ясно.

«Ты следующий».

В подъезде горел свет, а на лестничном пролете стоял спиной ко мне Пахомов, тщательно и неторопливо наводя порядок с помощью швабры. Так как он стоял спиной ко мне, первым мое появление заметил Тимофей, который протяжно мяукнув, осторожно спустился с лестницы, стараясь сохранять со мной зрительный контакт. Преодолев последнюю ступень, кот подбежал ко мне, топорща хвост и с удовольствием начал тереться о мои ноги. Я, наклонившись, погладил рыжего приятеля и почесал его под подбородком.

— О, добрый вечер, Алексей. — Пахомов выпрямился, сложив руки поверх ручки швабры.

— Добрый вечер. Решили навести порядок?

— Да, пришел мой черед.

В нашем подъезде жили более сорока семей, и почти у всех были малые дети, любящие бегать и прыгать по лужам и играть в песочнице. Также немало взрослых любили ковыряться в маленьких огородах у фасада зданья. Поэтому лестничные пролеты и коридоры быстро становились грязными. И чтобы все вокруг не превращалось в свинарник, у двери был листок с дежурствами уборок, куда записывались числа и номера квартир, которые последними наводили порядок. По этому списку можно было составить мнение о той или иной семье: кто часто убирался, а кто и вовсе игнорировал это социальное мероприятие. Признаться, что за почти год моего проживания в Старых Вязах, я ни разу убирался в подъезде. И не это у меня было несколько причин. Во-первых, из-за своей занятости на работе в будние дни и из-за отъездов на встречи с дочерью — в выходные. Во-вторых, я жил один и не водил гостей, а потому пользовался лестницей только утром — идя на работу, и вечером — возвращаясь с работы. В-третьих, в огородах я не копался, песочницы обходил стороной.

Видя, с каким усердием Федор Дмитриевич наводит чистоту в общественном месте, я взял с самого себя слово, что следующей уборкой подъезда займусь я.

— Как прошел день?

— Как обычно в хлопотах, — отозвался я, взяв кота на руки. — Умер Анатолий Краснов. Санитар.

— Да, слышал, — вздохнул Пахомов. — Совсем молодым был. Установили, что стало причиной смерти?

— Пока нет.

Можно было продолжить тему и рассказать о том, что есть подозрения в насильственных причинах гибели, но я решил сменить тему.

— Возвращаясь домой, я наткнулся на толпу людей, «скорую» и полицейскую машину.

— Что случилось? — обеспокоенно осведомился Пахомов.

— Драка. Иван Подкорытов побил пожилого мужчину, из-за того, что тот сделал ему замечание.

— От этого парнишки становится все больше хлопот. — Федор Дмитриевич поглядел с грустью на Тимофея, которого я держал на руках. — Надеюсь, он не превратится окончательно в своего деда, который отравлял жизнь жителям на протяжении многих лет. Признаться честно, я подозреваю, что именно Иван стал виновником травм Тимофея.

По мой спине прошелся холодок, после чего на меня накатила волна грусти, жалости и любви к бедному коту. Я даже инстинктивно прижал его к груди крепче, в попытке защитить от незримой опасности. Кот, в ответ, заурчал от удовольствия.

— Почему он так ненавидит Тимофея?

— Скорее он ненавидит всех, а не кого-то конкретно.

«Ну, меня он точно винит в потери авторитета среди подростков», подумал я. Возможно, на мне лежала вина из-за того что Подкорытов-младший пошел по наклонной. Но стал бы он более сдержанным в своих поступках, случись ему и дальше руководить бандой местной шпаны? Разум твердил, что — нет, и всему виной были дурное воспитание и плохая наследственность.

— Есть люди, которые не способны к доброте, только потому, что считают, что сами ее не заслуживают, — заметил Пахомов.

— А что вы знаете про его деда? Ходили слухи, что он мог быть местным маньяком.

— Слышал такую версию, — кивнул хозяин Тимошки, принявшись снова за уборку. — И честно говоря, он был самым очевидным героем на эту роль. Да вот с точки зрения следствия, он не был способен к столь организованным действиям. Такие как он оставляют после себя слишком много следов. Он был неуклюжим и вспыльчивым. Убить человека он, скорее всего, мог и даже без угрызений совести, но не стал бы использовать при этом веревку. Грубая сила — вот что его привлекало.

— А какое у него было отношение с женщинами?

— О, женщины его любили. Из тех, которые предпочитали алкоголь чаю, и сигареты — физическим упражнениям. Помню, была среди его поклонниц и молодая красивая женщина, работавшая в местной библиотеке. Попала и она под очарование его звериной харизмы. Бегала она за ним собачонкой, до тех пор, пока он не поднял на нее руку. Подавать жалобу в милицию она не стала, но вскоре уехала их поселка. Наверняка были и другие женщины, в том числе и замужние, которых ему удалось заманить в свои сети, но вели они себя более осторожно, не выставляя напоказ свои отношения с ним. Ходили слухи, что убил его один из разгневанных мужей, прознавших о неверности своей жены.

— Мда, исходя из рассказанного вами, он и вправду не мог быть Вязовским душителем.

Пахомов пожал плечами.

— Ступай домой, Алексей. Поужинай, отдохни.

— Вам помочь?

— Не стоит, я уже почти заканчиваю. Хорошего вечера.

Я отпустил Тимофея, сам же начал подниматься вверх по лестнице, размышляя об опасных представителях семейства Подкорытовых.

3

Вечером следующего дня мы получили от Лихмана обратно изъятые органы в герметичном пакете со льдом. Также к пакетам прилагался документ, подтверждающий право на бальзамирование тела и выдачу его родственникам, для дальнейшего погребения. В результатах проведенной некропсии была указана причина смерти — острая сердечная недостаточность. Первым ознакомился с данным документом Безбородов, но мне стало в целом все понятно, стоило понаблюдать за резким изменением его лица и вырвавшимся из его уст ругательствам. Так или иначе, я тоже прочел документ, при этом дважды, надеясь, что буквы в окончательном диагнозе изменятся.

— Здесь ведь ничего не говорится про инъекцию! Как же так? — возмутился я.

— Видимо кому-то в криминальном отделе сильно не хочется начинать уголовное расследование. Либо дел и так по самое горло, либо бывшая женушка Краснова не так проста и имеет связи в определенных кругах.

— Но ведь это не честно! Нужно поставить в известность участкового! Или даже следователя, который вел дело Колодина.

— Они как раз самые заинтересованные лица, чтобы дело не заводилось. На руках у них свидетельство о смерти от естественных причин, так зачем им лишняя головная боль?

— Тогда я свяжусь с Надеждой Комаровой!

— С кем?

— С журналисткой. Я в прошлом году общался с ней по делу Марины Федосеевой.

— А, с Надькой. Я уже и забыл про нее. Я бы с ней тоже пообщался. Повспоминали бы вместе наши молодые годы. Только вмешивать ее в это дело не стоит. Здесь не наскребешь на целую статью.

— Но ведь надо что-то делать!

— Зачем? Просто забудь. Выдай тело бывшей Краснова, пусть хоронит, пока она еще хочет этого, иначе затраты на поминки пойдут из местного бюджета. А наша власть ох как не любит непредвиденные расходы.

— Я все же попробую поговорить с Лихманом.

— Поговори, но знай: тебе никто не поверит. Только зря потратишь время. Заставишь понервничать лишний день безутешную вдовушку.

— Один день. Мне нужен всего один день.

Безбородов отложил документ, затем поднялся из-за рабочего стола и принялся кормить рыбок.

— День так день. Селину я не скажу, что мы получили заключение, а потому, если бывшая жена Краснова снова наведается к нему с требованием выдать тело, и он позвонит мне с распросами, я скажу, что результаты будут только завтра.

Осень в ближайшем к Старым Вязам городке была серой и понурой. Небо хмурилось, и накрапывал мелкий дождик, зато воздух был чистым и влажным. Листья деревьев, хранящие красоту умирающей природы, превращались в неприглядное нечто, попадая под ноги прохожим. Кругом виднелись лужи — этакий инструмент охоты бестактных автомобилистов на чистую одежду пешеходов.

Я приехал в город на общественном транспорте в первой половине дня. Водитель пообещал сообщить мне заранее, когда мы доедем до городской больницы, но обещание не сдержал. Я не стал винить его — сделал он это явно не со зла. Скорее всего, у него накопилось слишком много проблем — личных и по работе. А то, как иначе? Если не пытаться искать оправданий тем или иным поступкам людей, тогда можно прийти к выводу, что кругом одни грубияны, недоброжелатели и эгоисты. К счастью для меня, в больницу ехали пару старушек, они мне и подсказали, что пора и мне выходить.

Городская больница была побольше нашей старовязовской, но по внешнему виду они мало чем отличались. Один архитектурный стиль, времен Советского Союза. Пациенты и врачи то входили через главные двери, то выходили. Кто-то о чем-то разговаривал или даже спорил. Двое медбратьев стояла у урны, и задумчиво курили, высказывая редки замечания о паршивости погоды. Какая-то женщина пыталась успокоить своего малолетнего сына, убеждая, что внутри никто ему не причинит вреда и уколов сегодня точно не будут. Пьяный мужчина, стоял у дверей, шатаясь из стороны в сторону, сунув руки глубоко в карманы брюк, явно ожидая свою благоверную. Парень с девушкой, оба в марлевых повязках, держались в сторонке, дабы не мешать потоку, и грели руки о пластиковые стаканчики с кофе. Две вороны громко выясняли отношения под кедром, что рос у фасада, не желая уступать друг другу найденную шишку.

Я, вприпрыжку преодолев лестничный пролет, вошел в здание больницы. Внутри все гудело от голосов и телефонных трелей. Дождавшись очереди в информационное бюро, я поинтересовался, как мне найти судмедэксперта Леонида Моисеевича Лихмана. Узнав мое имя и причину визита, женщина в белом халате, лет пятидесяти пяти и стольких же килограмм, связалась с Лихманом по телефону. После короткой беседы, она положила трубку и объяснила в какую сторону идти.

Пришлось воспользоваться лифтом и пройти три ответвления по коридору, пока мой глаз не зацепился за табличку на двери с нужным мне именем. Постучав и услышав в ответ «Открыто!», я вошел.

— О, Алексей. Что заставило посетить вас мою скромную обитель?

Насчет «скромности» кабинета можно было и поспорить. Внутри было больше зелени, чем в парке при местной больнице. При этом Лихман отдавал предпочтение карликовым деревцам. По углам стояли фикусы, лимоны и пальмы. На столе и подоконниках — бонсаи, разных цветов и размеров. Ни дать ни взять, не кабинет — а ботанический сад.

Я приветственно пожал руку судмедэксперта, после чего принял приглашение сесть на стул. На столе был идеальный порядок: документы лежали на полочках, ручки и карандаши в стаканчике. По углам стола стояли два флажка: слева флаг России, справа — Израиля. По центру расположился маятник Ньютона, в данный момент в неактивном состоянии. На стенах, помимо грамот и дипломов, было несколько фотографий в рамках, на которых был запечатлен сам Лихман в компании с некими важными на первый взгляд людьми. Большинство из них были облачены в талиты, а на головах (в том числе и у Лихмана) находились ермолки.

— Леонид Моисеевич, я хотел бы с вами поговорить, касательно заключения смерти Краснова.

— А что не так? — Лихман поправил очки, затем сплел пальцы рук, опустив их на стол.

— Не поймите меня неправильно, но меня терзают сомнения, касательно правильности поставленного диагноза.

— Интересно, — протянул он, прищурив один глаз. — И как я должен понять ваши слова, чтобы они показались мне правильными?

Между нами повисло легкое напряжение, которое могло в любой момент усугубиться, на основании последующих сказанных мной слов. И все же, у меня не было времени ходить вокруг да около. Необходимо было расставить все точки над «ё» как можно скорее.

— Вы указали проблемы с сердцем как основную причину смерти Краснова. Но есть кардиограмма месячной давности, которая подтверждает отсутствия каких-либо патологий у погибшего.

— А вы говорили с его лечащим врачом, касательно его здоровья, перед приходом ко мне? — на этот раз прищурились об глаза.

Пришлось признаться, что я этого не сделал.

— Так почему же вы решили поговорить со мной, касательно сомнительного заключения, а не с его кардиологом? Может, ошибку допустил он, или произошел сбой в аппарате? Вы ведь не первый день работаете в морге и должны знать, что самый точный окончательный диагноз ставит не терапевт, а танатолог.

— Поймите, я вас ни в чем не обвиняю. Мне просто хочется исключить вероятность каких-либо неточностей. Мы ведь говорили с вами в тот вечер о возможной насильственной смерти санитара. И такую версию выдвинул Безбородов. Вы ведь не можете отрицать его богатый жизненный и профессиональный опыт?

— О, Безбородова я знаю побольше вашего. И поверьте, у меня нет к нему никаких предубеждений. И все же, даже у самого опытного врача бывают промашки. Особенно, если это просто выдвинутая версия, мало чем подкрепленная. Я же произвел вскрытие, не один день провел в лаборатории, изучая органические образцы под микроскопом. А потому я в своем заключение более чем уверен.

— А инъекция? Вы же сами ее видели и сделали необходимую запись при осмотре тела! — я уже был готов вскочить со стула и нависнуть над худосочным лысоватым иудеем. — Есть ведь вещества с добавлением алюминия, которые могут дать схожие с обычными заболеваниями клиническую картину.

Лихман еле заметно улыбнулся, глядя на меня в упор, не моргая.

— И вы решили, что кто-то мог целенаправленно травить его в течение продолжительного времени, для получения накопительного эффекта, который бы усложнил констатацию настоящей причины смерти?

— Вы ведь знаете, что он судился со своей бывшей женой из-за общего имущества. Люди из жадности совершают необдуманные и часто жестокие поступки.

— Таки знаю. Мне, как еврею — это хорошо известно.

— У меня и в мыслях не было делать подобных намеков, Леонид Моисеевич.

— Успокойтесь, Алексей, я вас ни в чем не обвиняю. Разве что в мнительности. Поверьте, в гибели Краснова никто не виноват. Разве что сам Краснов. Смерть в столь раннем возрасте всегда кажется подозрительной. Поэтому многие пытаются объяснить ее некими иными причинами, кроме естественных. Но в реальной жизни, если на теле отсутствуют следы борьбы или насилия, смерть, как правило, обусловлена болезнями, которые долгие годы не давали о себе знать. И злой умысел тут совершенно ни при чём. — Лихман встал из-за стола и принялся прогуливаться мимо окон, держа руки в карманах. — Позвольте вам рассказать одну историю. Однажды мне довелось оказаться на месте обнаружения обезглавленного тела. Мужчина средних лет, сидящий за рулем автомобиля, скатившегося в кювет. Голова отсутствовала. Срез на шее очень аккуратный, словно палач поработал топором. Конечно же, первая и основная версия следствия — убийство. Это и не удивительно, человек ведь сам не может отрубить себе голову, затем сесть в машину и уехать прочь. А знаете, каким оказалось финальное заключение?

Понимая, что Лихман ждет от меня ответа, я пожал плечами.

— Самоубийство! Представляете? Спустя несколько часов поисков была обнаружена голова умершего. А в десяти метрах от нее и дерево, к чьему стволу была привязана окровавленная гитарная струна. Понимаете, к чему я веду?

Я вновь пожал плечами. Правда сразу же после этого догадался, о чем поведает мне далее Лихман.

— Мужчина решил покончить с жизнью таким оригинальным способом. Он сделал веревку из нескольких струн, один край превратил в удавку, другой — привязал к дереву, после чего нажал на газ. Машина тронулась, струна натянулась и, вуаля, голова с плеч. К чему это я? К тому, что даже более странные случаи в моей практике оказывались просто несчастным случаем, самоубийством или же врожденными заболеваниями. Без вмешательства сторонних лиц.

Он молча глядел на меня, ожидая некой реакции, которую я не смог выразить ни лицом, ни остальными частями тела. Каким бы странным ни был его рассказ, он все же не давал разъяснений касательно нашего дела. Поняв, что каждый из нас остался при своем мнении, Лихман тяжело вздохнул и вернулся обратно в свое кресло.

— Так и быть, я хочу вам кое в чем признаться. Ваш Краснов был наркоманом. Судя по поражению мозга и других внутренних органов, его зависимость длилась от пяти до десяти лет. При анализе в его крови мне удалось обнаружить следы распада героина. Для подстраховки, я подверг анализу его волосы и ногти. Результат подтвердился. Так что, как я уже говорил, в гибели вашего Краснова виноват сам Краснов. Опиоиды отравляли на протяжении многих лет его организм. Первым не выдержало сердце.

Я слушал его, боясь произнести хоть слово. Не без труда слова судмедэксперта постепенно усваивались моим мозгом, раскладывая факты по полкам. Это позволяло соединить все причинно-следственные связи. Теперь мне стало понятны мотивы частых перепадов настроения Краснова, которые я относил к особенностям характера и стрессам из-за судебных разбирательств.

— Но почему вы не указали это в заключении? — наконец произнес я, после долгого молчания.

— Задайте этот вопрос лучше Безбородову.

Это была какая-то бессмыслица, о чем я и поспешил сообщить судмедэксперту.

— Как это понимать? Причем здесь Александр Викторович?

— При том, что именно он позвонил мне вчера рано утром, прежде чем я отправил пакет с результатами анализов и попросил не вписывать в отчет информацию о зависимости Краснова.

— Зачем ему это?! — вспылил я.

— А вот этот вопрос, молодой человек, вам стоит задать своему коллеге. Прошу прощения, но время, которое я могу уделить вам, ограничено. И, к большому моему сожалению, оно подошло к концу.

Я встал, находясь в прострации, поблагодарил Лихмана за прием, и направился на ватных ногах к выходу. Весь путь до Старых Вязов я вновь и вновь проигрывал в голове наш разговор с судмедэкспертом. Отчего-то наш с ним диалог породил больше вопросов, чем ответов, на которые я собственно и рассчитывал при поездке в город.

4

Утром я прибыл на работу на час раньше обычного. Спустившись в подвал, я направился прямиком в прозекторскую. Достав тело Анатолия Краснова из холодильной камеры, в которой сохранялась константная температура в 4 градуса, я переместил его на каталку, затем, переложил на стол. Сделать все это в одиночку оказалось даже сложнее, чем мне представлялось. И все же годовая практика давала свои результаты, которые позволили мне не надорвать спину. Умей говорить Краснов, он, скорее всего, был бы возмущен тем, как я бесцеремонно обращался с его телом. К счастью, мертвецы довольно тихие личности. Можно сказать — идеальные клиенты.

Запаха, как такового, от тела не было. И все же, я предпочитал использовать мазь «золотая звездочка», которой смазывал ноздри и ямочку на верхней губе. Следующим моим шагом было дезинфекция всех естественных отверстий покойного, где скапливалось наибольшее количество бактерий после смерти. Процедура не из приятных, но — необходимая. Кожа у моего «пациента» начала подсыхать из-за потери воды, из-за чего волосы на щеках вытянулись вверх словно иголки. Процесс потери воды организмом и кожное высыхание стали причиной веры многих людей, что волосы и ногти продолжают расти и после смерти. Подготовив новенькое лезвие, я принялся брить труп, стараясь делать это как можно осторожнее, чтобы не оставить на лице порезы, которые, по понятным причинам, уже не заживут.

Закончив с бритьем, я взял немного ваты и сделал из нее два небольших шарика. В городских моргах, под веки умерших ставили особые колпачки, в здешнем же поселке справлялись с помощью ваты. Поднимать веки, смотря в мутные невидящие глаза — еще один из неприятных моментов нашей работы. И опять же — это было необходимо, иначе веки казались бы впалыми, что выглядело неестественно и могло напугать пришедших проститься с усопшим. Одно из век, после проделанной процедуры, плохо закрывалось, а потому я прибегнул к помощи клея. По моей неосторожности, одна капелька упала на щеку Краснова, превратившись в слезу. Я поспешил ее вытереть салфеткой, прежде чем она застыла на ней.

Следующим шел рот. Губы Краснова были слегка приоткрыты, а потому я потянулся за ниткой с иголкой. Помассировав челюсть, сняв лишнее напряжение с мышц, я приоткрыл рот и принялся просовывать иголку через дёсны, верхняя — нижняя, верхняя — нижняя.…Под конец, оставалось только подтянуть нить, и рот покойника плотно закрылся. Убрав в сторону иглу и нить, я взял крем на водной основе и помазал губы и веки мертвеца, чтобы сохранить на более длительный срок влажность участков, подверженных ускоренному высыханию.

Тела, которые не подвергались вскрытию, бальзамировались артериальным методом, то есть — через аорту или сонную артерию. В данном случае пришлось выбрать полостной метод — введение раствора через пункцию. Рецепт раствора для бальзамирования в Старых Вязах использовался один из самых простых и дешевых, но это не значило, что неэффективных. А именно — модификация раствора Минакова. В него входили: формалин, этиловый спирт, вода и краситель для получения естественного цвета кожи. Кровь из тела Краснова была выкачена при вскрытии, а потому я мог сразу же приступать к процедуре бальзамирования.

Аппарат подкачки раствора работал с громким звуком, а потому не удивительно, что я не расслышал, как дверь в прозекторскую открылась, и внутрь заглянул Безбородов.

— Алексей! — громко произнес он, пытаясь перекричать аппарат. — Что-то ты сегодня очень рано принялся за работу.

Он подошел ко мне вплотную, благоухая огуречным одеколоном, сунув руки в широкие карманы халата. Я молчаливо продолжал работу, придерживая канюлю, через которую вкачивался раствор.

— Почему меня не подождал? Я б помог.

— Спасибо, я сам справляюсь, — буркнул я, подчеркнуто выражая свое дурное настроение.

— Я вижу, ты уже сделал львиную долю работы. Осталось всего ничего, — продолжил Безбородов, в упор не замечая моей злобы в свой адрес. — Судя по тому, что ты принялся за дело, вчерашняя беседа с Лихманом закончилась ничем.

Я отключил аппарат и, наконец, зло уставился на патанатома.

— Вы ничего не хотите мне объяснить?!

— Хочу. Но вначале мне бы хотелось услышать от тебя суть претензии.

— Вы ведь знали, что Краснов принимал наркотики!

— Знал, — не стал спорить Безбородов.

— И почему же вы мне не рассказали об этом?! — я не знал, что меня бесило в тот момент больше: невозмутимость профессора или запах его одеколона.

— А какое это имеет отношение к нашему вопросу?

— Прямое отношение! — уже кричал я. — Знай, я об этом, я не стал бы в рабочее время ехать в город на встречу к судмедэксперту! А еще я не стал бы чувствовать себя полным идиотом на протяжении всего обратного пути!

— Я более чем уверен, что данная инъекция послужила истиной причиной смерти нашего коллеги.

— Да никто и не спорит с этим! Та дрянь, что он принимал и возымела свой негативный эффект на сердце, от этого он и скончался.

Безбородов отрицательно покачал головой, словно подросток, которому кажется, что он знает все гораздо лучше своих родителей.

— Здесь важное понимать, что Краснов был наркоманом, но он давно очистился. Если в его организм за последнюю неделю и попал какой-нибудь опиоид, введен он был сторонним лицом.

— Вы сами себя слышите?! Вы пытаетесь оправдать свою дедуктивную ошибку, глупейшим способом!

— И вовсе он не глупейший! — заартачился вредный старик. — Я верю в то, что заявляю!

— Тогда, почему вы попросили Лихмана скрыть факт употребления покойным опиоидных веществ?

Безбородов помолчал с мгновение, прежде чем выдохнуть и произнести:

— Вот он балабол обрезанный, холестерин ему в сосуды. Ведь обещал никому не рассказывать.

Я не стал комментировать его слова, ожидая пока он сам не продолжит.

— Я предполагал, что в крови или же других биоматериалах Краснова, взятых на анализ, могут быть выявлены следы распада героина: 6-моноацетилморфин, морфин и его конъюгаты. А это привело бы к тому, что страховая компания не стала бы выплачивать деньги, предназначенные его родственникам. А вернее родственнице…

— Вам-то какое до этого дело? — спросил я, понимая, что многозначительное молчание затянулось.

— Видишь ли, мать Краснова — Степанида, — была моей первой любовью. Даже больше, моей первой женщиной. — Сам того не ожидая, но меня смутила искренность Безбородова и я отвел взгляд в сторону. — Сейчас она полностью парализована и доживает свой век в городской больнице. При ней есть сиделка, чьи услуги полностью покрывал сын из своей заработной платы. После его смерти, Стеша превратится в обузу и о личной сиделке можно будет забыть. Но благодаря страховым деньгам, который перейдут ей как к единственной наследнице, она сможет и дальше получать должный уход. И этой суммы должно хватить на несколько лет, в течение которых, я молюсь, она тихо и мирно уйдет в мир иной. Теперь тебе понятно, почему я так поступил?

Мне было понятно, хотя я и не стал говорить этого вслух. Все потому, что я по-прежнему был зол.

— Вам нужно было рассказать об этом раньше. Тогда мне бы не пришлось ехать к Лихману.

— Так я ж тебя предупреждал, что никто тебе не поверит.

— Я ведь не знал, что за вашими словами скрывался столь важный нюанс, о котором вы только сейчас решились поведать мне.

— Повторюсь, я все еще считаю, что смерть Краснова была насильственной…

— Сделайте мне одолжение.

— Какое?

— Просто замолчите. И не поднимайте больше этой темы.

Безбородов пожевал губами, затем пожал плечами и нехотя кивнул.

— Давайте закончим, наконец, со всеми процедурами. Его тело давно пора придать земле.

Работая в кабинете с документами, я включил электрический чайник, желая согреться чашкой растворимого кофе. Было прохладно, отопление пока не включили, а кондиционер, при работе в режиме «тепло» выкашливал из себя одну лишь пыль. Поэтому, единственным источником тепла на рабочем месте были горячие напитки.

Я был один, по той причине, что Безбородов ушел в отделение хирургии. Как правило, результаты биопсии забирали те врачи, которые их заказывали, но для хирурга Безбородов частенько делал исключение. И хотя он не распространялся о мотивах своей благосклонности именно к этому нашему коллеге, я знал тому причины. Нарды. Они частенько играли в эту игру, при этом тщательно вели счет проигрышей и побед. По слухам, у хирурга было на одну победу больше, чем у танатолога.

Я только налил в чашку кипяток, когда за дверью зазвучали постукивания приближающихся шагов. Судя по их осторожности и звонкости, наше отделение решила посетить некая дама. Спрятав чашку за аквариумом, я подошел к двери и распахнул ее.

Молодая женщина, готовая уже постучать, испугано отшатнулась. В одной руке она держала кулек. Свободная ладонь сжалась на предплечье, то ли в защитном рефлексе, то ли в попытке согреться. Большие светло-серые глаза смотрели на меня с настороженностью. Пухлые губы слегка приоткрылись, чтобы спустя мгновение захлопнуться вновь. На удивление «живые» брови согнулись «домиком», на щеках проступил румянец.

Какое-то время мы молча глядели друг на друга. Она с настороженностью. Я с восхищением.

Вы считаете, что любовь с первого взгляда — чушь полная? И я с вами соглашусь. И все же я был заворожен красотой и женственностью незнакомки. Такого я не испытывал даже во времена разгара романа с бывшей женой. Было в этой молодой женщине что-то настолько притягательное, что мне хотелось прижать ее к себе и долго вслушиваться в стук ее сердца и вдыхать аромат ее волос. Да, она была не из тех женщин, что пробуждает животные инстинкты к размножению. Она была той, кому хочется посвящать стихи, готовить завтраки ранним утром, дарить подарки, зная, что они будут напоминать ей о тебе.

— Добрый…здравствуйте, — нарушила она первой тишину. — Извините, я не знаю, какое именно приветствие используют в местах подобно этому. Вначале хотела сказать «добрый день», но решила, что таких дней в морге не бывают.

Отчего же? Вполне бывают. Жизнь теплиться не только на верхних этажах, но и в наших подземельях. Пусть даже для большинства жителей планеты, работники морга мало чем отличаются от упырей. Разве что в гробах не спим. Хотя, кое-кто может, верит и в такие байки.

Говорить всего этого я не стал, а лишь поздоровался в ответ.

— Вы кого-то ищите?

— Нет…То есть, да. Я пришла к бывшему мужу.

— Так как мы с вами не были связаны узами брака, я бы это запомнил, — на губах моей обворожительной гостьи появилась улыбка, вследствие чего в моем животе затрепетали долбаные бабочки, — а, мой коллега лет тридцать как в разводе, а вам нет и тридцати, берусь предположить, что вы ошиблись этажом.

— Простите, я, наверное, выгляжу настоящей дурой. Просто это место на меня так влияет. — Она испугано оглядела потолок, стены, затем снова сосредоточилась на мне. — Никогда раньше не бывала в таких учреждениях.

— Все в порядке, — успокоил ее я. — К танатологическим отделениям сложно привыкнуть. Даже тем, кто ходит сюда на работу. Итак, начнем сначала, кого именно вы ищите? Исходя из сказанного вами, я прихожу к выводу, что вы прекрасно осознаете, куда именно попали. Значит, ошибки никакой нет. Тогда, кого именно вы ищите?

— Мой муж работает…вернее, работал здесь. Он умер.

Начала она легким слогом, слова с ее уст слетали и кружились над нами. Но вот последние два слова камнем упали вниз. При этом не разбились о холодный кафель, а полетели ниже — в незримый пустой колодец.

— Мои соболезнования, — тут же вымолвил я, снова почувствовав желание прижать ее к своей груди и не отпускать до тех пор, пока она не ответит мне взаимными объятиями. В то мгновение, я даже не подумал о том, кем именно мог быть ее бывший муж. А ведь в тот день, в секционном зале лежало только одно тело. — Всегда очень сложно терять близкого человека. Исходя из вашего возраста, берусь предположить, что он умер совсем молодым.

— Да, — она шмыгнула носом. — Ему было тридцать пять.

Ее глубокие глаза стали бездонными, и в них заблестело море. Холодное северное море.

— Мы были с ним ровесниками, — констатировал я, после чего захотел причинить самому себе боль. И зачем скорбящей женщине эта информация?! Также я отметил про себя, что она была минимум лет на десять младше меня, соответственно младше на столько же и покойного мужа. — Вы хотите забрать тело?

— Я…я не знаю, что именно нужно делать в таких случаях. — Тонкие плечи сжались и приподнялись вверх. — Никогда никого не хоронила. Сама я детдомовская. А Анатолий — первый близкий мне человек, которого не стало.

— Анатолий? Погодите, Анатолий Краснов ваш муж?

Она кивнула, а по ее щеке потекла первая слеза.

Я лишился во второй раз за день дара речи. Во-первых, я всегда считал Краснова старше себя лет на пять. Во-вторых, я видел перед собой самое нежное и прекрасное создание, которое до знакомства в своем воображении рисовал, как худое, высокое, вороноподобное существо, способное на убийство из корыстных соображений. Я никогда так не ошибался.

— Да, мой бывшиймуж. Мы с ним давно не живем вместе. И все же, мне сложно думать о нем в прошедшем времени. Кстати, мое имя Евгения. Точно не помню, но, по-моему, я не представилась.

— А мое имя Алексей.

Я воспользовался моментом и протянул руку. Она осторожно сжала ее, и мы пару раз ими качнули вверх-вниз. Кожа у нее была холодной, но не влажной. А еще она была очень гладкой. На среднем пальце я заметил мозоль от частого использования шариковой ручки. Вернее, я так предположил изначально, что она от ручки.

— А как ваше отчество? — спросила она, что напомнила мне наше с Федором Пахомовым знакомство.

— Называйте меня просто Алексеем. Так будет проще.

Она снова улыбнулась, правда в ее глазах все еще ютилась грусть и настороженность.

— Я принесла одежду, в которой…, — она запнулась.

— Я вас понял. — Я забрал кулек из ее рук и положил его на стул, за дверью кабинета. — Я позабочусь о том, чтобы все было в лучшем виде. Сейчас я бы хотел пригласить вас в кабинет. Нужно заполнить журнал, и потребуется ваша подпись.

— Зачем?

— Такова процедура. Мы указываем данные пациента, число, время, затем всё сверяется подписями врача и родственника. На основании этих записей вам выдадут выписку. С ней вы сможете получить в ЗАГСе свидетельство о смерти.

— А потом? Извините, за столь глупый вопрос. Но как уже упоминала, я впервые прохожу через подобную процедуру. У меня есть телефон от службы ритуальных услуг, которая помогла привезти тело Анатолия сюда. Они сказали, что помогут мне со всем необходимым для похорон, за исключением бумажной волокиты и местом на кладбище.

— Я бы не советовал вам с ними связываться. Подобные компании не всегда славятся качеством услуг, зато любят брать оплату втридорога.

— Мое положение не из простых, и если они облегчат его хотя бы на половину, я готова заплатить им любую сумму.

И тут во мне вспыхнул в полную силу мужской инстинкт под названием «красавица в беде» и я, не задумываясь, произнес:

— Я готов помочь вам со всеми формальностями и при этом мои услуги вам ничего не будут стоить.

Разве что одной искренней улыбки.

И она мне ее подарила…

Я открыл одну из дверей, которая большую часть рабочего времени была закрытой. Запах засохшего силикона тут же дал о себе знать. Уж не знаю, где запахи были отвратнее: в прозекторской или же в этой комнате. Включив свет, я отошел в сторону. Евгения сделала неловкий шаг вперед, затем замерла на месте, словно уткнувшись в невидимый барьер. Ей явно стало не по себе от увиденного.

Гробы. Вся комната была занята ими. Покрытые бархатом и просто лаком. С ручками и без. Разных размеров и из разных видов дерева. Дешевые, средней стоимости и для более зажиточных граждан. Правда, уж слишком дорогих образцов у нас не было.

— О, Господи!

— Да, зрелище не из приятных, — согласился я. Да и вся ситуация не из простых: сложно выбирать гроб для близкого человека.

— Я даже не знаю, какой выбрать. Может, это сделаете вы? — с надеждой поинтересовалась она, глядя на меня взглядом испуганного ребенка.

— Думаю, стоит выбрать вот этот, — я похлопал по крышке гроба покрытого синим бархатом. — Цена у него приемлемая, к тому же синий цвет не столь часто используется, как красный. Поэтому он не такой….жуткий.

— Да, — согласилась она со мной. — Так будет лучше.

— С этой комнатой мы закончили. Давайте пройдем в следующую.

Я выключил свет и закрыл дверь на ключ. За моей спиной раздался еле слышный выдох облегчения.

В следующей комнате нас ждали венки, кресты и эскизы могильных плит. Как и в предыдущем случае, Евгения дала мне карт-бланш на выбор и этих ритуальных атрибутов. Под конец, я записал в блокноте ее пожелания, касательно надписи на ленте и возможную эпитафию на могильную плиту.

Когда мы закончили с формальностями, и я выдал ей на руки справку, с которой нужно было обратиться в ЗАГС, Евгения попросила меня позволить ей взглянуть на тело мужа.

— Вы точно этого хотите?

— Я…, — она запнулась, готовая пустить очередную слезу. — Я хочу это сделать скорее для себя. Я не могу уснуть ночами, потому что мне все время кажется, что Анатолий вот-вот появится на пороге спальней комнаты и…, не знаю, что будет дальше. Мне просто нужно увидеть его и убедиться, что он.… Даже не знаю, как это объяснить, чтобы вы меня правильно поняли…

Мне не пришлось просить у нее объяснений. За год работы в морге, да и за прошлые годы в качестве терапевта, я повидал немало странных просьб и действий. В стрессовых ситуациях или же на пике религиозного порыва, люди часто совершают странные поступки, которые только им могут показаться обоснованными и логичными. Так что просьба увидеть тело умершего супруга, для того, чтобы спать в дальнейшем спокойно — была не самой странной просьбой.

Мы вошли в секционный зал. Вернее, вошел я один, в то время как Евгения, осталась стоять у дверей, которые медленно закрылись за ее спиной. Подойдя к одной из двух холодильных камер (и единственной, которая исправно работала с момента установки), я открыл дверцу и выкатил салазки наружу. Тела, которые не подвергались некропсии, мы покрывали по пояс. В ином случаи, простыня скрывала все тело до подбородка. Даже врачам не хотелось видеть шрамы, оставленные после вскрытия.

Я сделал шаг назад и взглянул на бывшую жену Краснова, без слов предлагая ей подойти ближе.

Пока она медленно приближалась к нам, я продолжал испытывать легкую нервозность из-за влечения к ней. Мои ладони все это время были вспотевшими, но только сейчас из-за холода, я почувствовал это особенно четко.

Женщина подошла ближе, став не по другую сторону, а рядом со мной, подсознательно ища поддержки. Наши плечи соприкоснулись. Точнее мое плечо и ее предплечье. Не то чтобы я был очень высоким, скорее она была миниатюрной. И беззащитной.

Она какое-то время молчала, глядела на своего бывшего мужа. Он был омыт, выбрит и его кожа казалась гладкой и розовой, благодаря процедуре бальзамирования.

— Он выглядит моложе, чем я его запомнила.

— Да, после смерти мышцы расслабляются и все морщинки сглаживаются.

— А еще он не выглядит мертвым.

Я мог бы предложить ей дотронуться до него, чтобы она поняла: живые люди не бывают настолько холодными, но решил промолчать.

— Мне казалось, что я разрыдаюсь, как только увижу его, но этого не произошло.

— Это нормально, — размеренным тоном изрек я. — Не стоит ожидать от себя определенных ярких эмоций, в подобных случаях. Каждый реагирует по-разному, в зависимости от многочисленных факторов.

Евгения быстро закивала и отвернулась. Я воспринял это как сигнал, после чего закатил тело Краснова в камеру и закрыл дверцу холодильника.

— Спасибо вам, — прошептала она, когда мы вышли из прозекторской.

Я хотел произнести что-то в качестве поддержки, но мои слова оборвались на гулком звуке шагов. Подняв голову, я увидел приближающегося к нам Безбородова. Лицо у него было довольным. Я бы сказал — лицо победителя. Похоже, ему удалось сравняться по количеству побед в нарды с хирургом. Он даже успел просвистеть незамысловатую веселую мелодию, прежде чем окончательно обратил на нас внимание.

— Алексей! — задорно проголосил он. — Сколько раз я тебе говорил: не приводи на работу своих поклонниц в мое отсутствие!

— Профессор так шутит, — поспешил я оправдаться перед Евгенией, после чего добавил гораздо громче: — Очень неудачно шутит!

Евгения опустила взгляд в пол, а кончики ее ушей мигом порозовели от смущения.

— В каждой шутке — доля шутки. В каждой правде есть свое «но»! — философски дополнил мои слова Безбородов, остановившись перед нами. Руки он держал в карманах халата, а кустистые седые брови были вопросительно приподняты вверх. Похоже, он ожидал, что я ему представлю симпатичную молодую незнакомку. Изначально мне казалось, что Безбородов должен был знать бывшую жену Краснова в лицо, теперь же, поняв, что это не так, я испытал полнейшее отсутствие желания их знакомить.

Я не стал идти против своих желаний, а потому, проигнорировав Безбородова, обратился к Евгении:

— Оставьте свой номер телефона. Я вам позвоню сразу же, как все будет улажено.

Она, словно кролик загипнотизированный удавом, с трудом отвела взгляд от моего старшего коллеги. Мотнув головой, отгоняя туман в своей голове, женщина заговорила:

— Да, мой телефон…секундочку…Восемь-…

Я быстро записал номер в блокноте, после чего захлопнул его.

— Позвольте, я провожу вас.

Евгения одобрительно кивнула, и мы направились по коридору прочь от пожилого танатолога. Хоть я и не обернулся, все же был уверен, что Безбородов пристально наблюдал за нами, до самого лифта.

5

Я позвонил Евгении вечером того же дня. Говорили мы строго по делу, не отвлекаясь на сторонние темы. Но даже так, мне было приятно ощущать некую близость с ней, слышать ее голос у своего уха. Я сообщил ей, что завтра буду в городе с рабочими вопросами, а потому был готов помочь. Помощь заключалась в получении всех оставшихся необходимых документов для погребения тела. Она подняла тему цены услуг, и я поспешил заверить ее, что об этом ей не стоит беспокоиться: Краснов был работником больницы, а потому большую часть затрат брал на себя местный профсоюз. Я заверил ее, что ей не стоит беспокоиться о месте для прощания с умершим, о месте захоронения и даже о месте поминок. Под конец, она выразила свою признательность и пообещала найти способ отблагодарить меня. Я, как истинный джентльмен, отказался от благодарностей, с трудом подавив желание пригласить ее на ужин. Это могло показаться крайне не романтичным, в тематике всей предыдущей беседы.

На следующий день, надев свой лучший костюм и серый плащ, побрившись и причесавшись, я отправился в город. На протяжении всего пути, меня одолевало волнение. Чувствовал я себя первоклашкой, что позабыл прихватить цветы для учительницы. Чтобы волнение не застало меня врасплох, я приехал за полчаса до назначенного времени. Внутри было не протолкнуться от количества людей. Поэтому я решил дождаться Евгению на улице, прихватив с собой два стаканчика кофе из вендингового аппарата.

Она прибыла точно в назначенное время. Сказать, что она была обворожительно прекрасна, значило — не сказать ничего. На ней были высокие ботинки, светлые джинсы, свитер-водолазка, кашемировое пальто кофейного цвета и ни грамма макияжа. Пока она шла в мою сторону, я заметил не меньше пяти заинтересованных взглядов мужчин. Она же глядела только вперед, выискивая меня. Я приподнял один из стаканчиков с кофе вверх, дабы привлечь ее внимание. Приметив меня, она кротко улыбнулась и поспешила ко мне. От нее пахло тонким легким цветочным ароматом. Сырость осенних пейзажей, не устояв перед окружающим ее ореолом света, тут же сменились весенними солнечными нотками.

— Здравствуйте, Евгения. Я взял на себя ответственность и заказал эспрессо. Оно горячее.

— Спасибо…Я опоздала?

— Нет, вы как раз вовремя. Это я пришел пораньше.

— Я очень ценю вашу помощь.

— Поверьте, мне не сложно. К тому же, Краснов был мне коллегой. Это меньшее, что я могу для него сделать.

Я протянул ей стаканчик, и она приняла его. На миг наши пальцы соприкоснулись. Мои — большие и немного грубые, и ее — тонкие и нежные, с коротко подстриженными ногтями, без признаков лака.

— Пройдемте внутрь.

В зале Евгения настороженно оглядела толпу людей, которые суетились, нервничали и о чем-то спорили.

— Это будет долго. Вы взяли талончик?

— Нет, — покачал я головой, отхлебнув своего кофе. — Боялся, что вызовут до вашего прихода.

— Это было лишним. Нам придется ждать очереди не меньше двух-трех часов.

Ее замечание было оправданным, учитывая, что на табло высветился номер С212, в то время как мужчина, стоящий у аппарата перед ними, забрал С566. Я нажал на сенсорный дисплей и дождался, пока появится талончик. Только мой отличался от предыдущего.

— Первичные свидетельства рождения и смерти выдаются привилегированно. У нас будет другая очередь. Судя по номерку, перед нами сейчас не больше десяти человек. Так что, уйдем мы отсюда, когда на улице все еще будет светло, в отличие от того парня, что был перед нами.

Евгения засмеялась, убрав за ухо прядь волос, но быстро стала серьезной. Даже немного грустной. Казалось, она чувствует себя не вправе показывать радостные эмоции, в то время как ее бывший муж по-прежнему находился в холодильной камере морга. Мне же хотелось видеть ее счастливой.

— Давайте присядем.

Мы сели между пожилой парой и мамочкой с послушным на первый взгляд малышом. На минуты две между нами повисла неловкая тишина. Мальчишка, сидящий рядом, тоже проявлял интерес к Евгении. Он то и дело, косился на нее и быстро отворачивался, стоило ей почувствовать на себе его взгляд. Да, Евгения легко привлекала к себе внимание мужчин, какого бы возраста они ни были. Когда же мать мальчика протянула ему яблоко, он практически мгновенно предложил фрукт прекрасной незнакомке. Вначале Евгения отказалась, но мальчика, которому было не больше восьми, оказался настойчив. Она приняла дар, поблагодарив мальчика. Мать юного кавалера одобрительно кивнула, погладив сына по голове.

— Весь в отца, — добавила она, не став уточнять, что именно она имела в виду: то что, отец мальчика тоже был щедрым, или же питал слабость к женскому полу.

— А у вас есть дети? — спросила меня Евгения. Теперь обе ее руки были заняты. В одной стаканчик с кофе, в другой — яблоко.

Ее вопрос меня немного расстроил. А все потому, что мне стало понятно одно: она забыла мое имя. Задав вопрос, она под конец слегка запнулась. И эта еле заметная запинка, не ускользнула от моего внимания.

— Да, дочка. Ей шесть лет. Зовут Лерой. Лера Алексеевна.

— Уверена, что вы прекрасный отец и муж, Алексей.

Ну вот, что и следовало ожидать. Она тут же воспользовалась моей подсказкой, назвав меня по имени.

— Как муж я не состоялся, потому как нахожусь в разводе. А вот как отец…Я хочу верить, что моя дочь будет гордиться мной, даже когда я ступлю на порог смерти. Хотя на сегодняшний день, я достиг не самых больших высот на этом поприще.

— Я верю, что у вас все получится. Хороший человек всегда будет и хорошим отцом.

— С чего вы взяли, что я хороший?

— Вы ведь помогаете мне. А мы ведь с вами практически незнакомы.

«И мне чертовски сильно хотелось бы узнать вас гораздо лучше», подумалось мне.

— Мне приятно быть полезным.

— У вас есть фотография дочери?

— Да, в бумажнике и в телефоне. — Я достал телефон, зашел в «Галерею» и показал Евгении снимок дочери.

— Она очень красива. Нос и глаза достались ей от отца, — Евгения с искренним интересом глядела на фотографию Леры. — Я тоже всегда мечтала о дочке. Да вот только не сложилось. Анатолий никогда не хотел детей.

— Это стало причиной вашего развода? — спросил я.

— Это была одна из причин, но не самой главной. Мы прожили в браке всего два года, но обид и взаимных обвинений набралось больше, чем у некоторых за всю совместную жизнь. Забавно, — в ее глаза опять заблестели слезинки, — но в браке мы были меньше, чем длился наш бракоразводный процесс.

У меня мгновенно возник вопрос: чем Краснов привлек эту женщину? Они были полной противоположность друг друга. В нем не было ни доброты, ни такта. К тому же, судя по слухам, он был неверным мужем. И медсестра, с которой он ей изменял, была старше него и не отличалась ни внешностью, ни фигурой. Видимо, в той он нашел родственную душу. Тогда зачем было мучить Евгению? Может, он видел в ней лишь прекрасный трофей, которым он обладал, и которым хотели обладать многие за место него?

Ох, сколько же вопросов было в моей голове. И слишком мало ответов…

— Как вы с ним познакомились? — задал я очередной вопрос.

— История вполне тянет на завязку бульварного романа. Мне было восемнадцать и я работа официанткой в кофейне. Он же был клиентом этой кофейни. Так, слово за слово, мы и познакомились. Он часто проводил меня вечером до квартиры, которую я снимала. Он был старше меня, выше, сильнее. Я чувствовала себя под защитой рядом с ним. А что надо молодой девушке, у которой никогда не было семьи. Вот я и влюбилась. Очень быстро мы сошлись и стали жить в его квартире. Жил он один, без родителей, что опять же привлекало в нем. Он казался самостоятельным и обеспеченным. Ну, а когда он узнал про мое увлечение художеством и предложил оплатить мне курсы по рисованию, тут я и вовсе потеряла голову от любви.

— Так вы художница?

— Да, и, по мнению некоторых западных экспертов, очень хорошая. Я рисовала, а фотографии моих работ выставляла в интернете на разных тематических ресурсах.

Спустя полтора года нашей с Анатолием совместной жизни мои старания принесли плоды. Со мной связался русский искусствовед, который работал с европейскими домами выставок. Он сказал, что очарован моими работами и предложил организовать выставку в Амстердаме. Я, конечно же, не поверила, думала это розыгрыш. Анатолий был того же мнения. Сказал, что это мошенник и лучше с ним не связываться.

Я терзалась сомнениями на протяжении недели, после чего решила рискнуть. Как оказалось, мужчина говорил правду. Мы с ним встретились, я принесла с собой портфолио своих работ. Понадобилось всего пять минут, чтобы я поверила ему. Он был настоящим профессионалом и выглядел очень интеллигентно. Он обещал уже через месяц организовать выставку и оплатить мой переезд в Амстердам.

Радостная и возбужденная, я вернулась домой, и обо всем рассказал Анатолию. Его реакция была полностью противоположна моей. Он кричал, обвинял меня в скудоумии, говорил, что у меня ничего не получится. Когда же его слова не возымели эффекта, и я продолжила настаивать на своем, ударил меня. Это было в первый раз…но не в последний.

Спустя месяц я уехала в Амстердам. Правда, за неделю до этого, Анатолий разорвал мой загранпаспорт. Мне пришлось восстанавливать его в срочном порядке. Мне все еще казалось, что мой — тогда еще — муж на самом деле желал мне добра и просто не хотел видеть меня разочарованной, если что-то пойдет не так, как я себе уже успела представить. А потому, когда все вышло как нельзя хорошо, — моя выставка картин произвела фурор и я продала большую часть своих картин, — я летела обратно домой в состоянии эйфории. Мне казалось, что Анатолий изменит гнев на милость, узнав, что теперь мы могли стать на самом деле обеспеченными людьми. Это же прекрасно, когда твое хобби может приносить не просто доход, но очень большие деньги. К сожалению, Анатолий так не считал. Он обвинял меня в продажности, заявляя, что эти деньги я заработала недостойным честной женщины путем. Называл мои картины «детской мазней», которую никто никогда не купит. У меня разрывалась душа от его слов. Я продолжала его любить и помнить, что он был тем, кто всегда верил в меня и помог с курсами повышения мастерства.

Вот так, обманывая себя, я смогла прожить рядом с ним еще около полугода. Веря, что он снова станет прежним, и мы сможем насладиться богатой жизнью и признанием вместе. Я ведь мечтала и дальше посещать выставки своих картин, только в компании мужа. Купила даже ему красивый дорогой костюм. Он не точно не надел его, даже — не взглянул. Мне становилось все труднее находиться рядом с ним. К тому же, я начала понимать, что уже не получаю того удовольствия от рисования.

Последней каплей стал день, когда Толя уничтожил пять моих картин, которые должны были стать главными экспонатами на выставке в Париже. Он не хотел меня отпускать, а я не хотела отказываться от своей мечты. И тогда он взял с кухни нож и принялся их резать. Я кричала, плакала, пыталась его остановить. Но что могла сделать хрупкая девушка, в которой от силы пятьдесят килограмм, против мужчины, который был в два раза тяжелее? Когда он полностью уничтожил мои работы и с торжественной улыбкой повернулся ко мне лицом, я не вытерпела и накинулась на него. Схватив за руку, в которой он сжимал нож, я изо всех сил укусила его. Закричав, он меня ударил наотмашь по лицу. Затем еще раз…и еще…

Только тогда я поняла, что с меня хватит, и подала на развод. На моем счету в банке к тому моменту собралась не плохая сумма денег. И я была готова отдать десять процентов от нее. Но он заявил на суде, что хочет большую часть. Аргументировал он это тем, что именно благодаря его финансовым вложениям, я стала той, кем являюсь. Что без его помощи, я никогда бы не собрала нужной суммы для обучения, а это значило, что именно он имеет право на девяносто процентов всей суммы.

Вот так, на протяжении целых пяти лет, мы с ним судились, переходя от одного суда к другому. То меня, то его, то нас обоих не устраивали решения разных судей. Сколько слез, обид и злости я пережила за последние годы? Не счесть. Признаюсь, я даже ловила себя на мысли, что желала ему смерти. И только сейчас, когда это произошло, я поняла, что мой гнев не настолько силен. И что я могу простить его и даже оплакать его гибель.

На табло высветился номер идентичный тому, что был на талончике Евгении. Мне пришлось озвучить это, потому как она продолжала блуждать в своих тревожных воспоминаниях. Передав мне стаканчик со слегка пригубленным кофе и подаренным яблоком, она направилась к окошку. Как только это произошло, мальчишка встал з-за своего место и, не церемонясь, отобрал у меня яблоко. Уходя, он пристально глядел на меня суровым взглядом.

— Артемий! Как тебе не стыдно! — возмутилась мать. — Верни яблоко обратно!

Артемий решил проигнорировать слова матери. И чтобы показать свою решительность, поспешил надкусить фрукт.

— Извините, не знаю, что на него нашло.

Я заверил ее, что все в порядке. Данная ситуация позабавила, но и насторожила меня. На какое-то мгновения я поймал себя на мысли, что и сам готов на глупые детские поступки ради внимания девушки, с которой был знаком всего два дня.

Примерно через десять минут, Евгения направилась в кассу, дабы оплатить услуги, а еще через полчаса вернулась, держа в руках два документа. Поглядев на них с легкой растерянностью, она спросила о наших дальнейших действиях?

— Дальше нам нужно в районный Следственный комитет, — сообщил я, приложив ладонь на ее поясницу, направляя к выходу. У дверей, я выбросил стаканчик с кофе в урну.

— А это зачем? Неужели кто-то думает, что Толя умер не своей смертью?

— Такова процедура, — успокоил я её, в то же время, ища свободное такси среди вереницы машин серых оттенков. — Там нам выдадут документ, который разрешит погребения тела. Я утром разговаривал с участковым, и он подтвердил, что Следственный Комитет в курсе и документ уже готов. Так что это займет не так много времени.

— Спасибо вам, Алексей, даже не знаю, что бы я без вас делала.

Мы сели в такси и до самого Следственного Комитета обмолвились всего парой слов. Поездка заняла у нас еще полчаса. В этом промежутке мой телефон звонил два раза. Оба раз меня искал Безбородов. Я решил не отвечать. Перезвонил, когда уже попрощался с Евгений. Профессор хотел знать, куда я запропастился, а еще сообщил, что Селин интересовался мной. Правда, не настолько рьяно, чтоб это вызвало у Безбородова — соответственно и у меня — беспокойство.

В Следственном Комитете мы пробыли не больше двадцати минут. Все документы были собраны, а потому пришло время прощаться на сегодня. Евгения подошла ближе, встав на носочки, и поцеловала меня в щеку.

— Вы замечательный человек и, надеюсь, станете мне хорошим другом.

— Рад быть удостоенным такой чести, — произнес я.

Мои слова заставили засмеяться Женю, и ее очарование стало втрое сильнее.

— Вы отказались от денег за помощь.

— Всё верно.

— Тогда позволите мне нарисовать ваш портрет, когда все эти хлопоты подойдут к концу?

— Почту за честь.

— Тогда, пришла пора прощаться.

— Да.

Я поймал ей очередное такси, открыв перед ней дверцу. Она, поблагодарив, села на заднее сиденье, откуда исходило приятное тепло работающего кондиционера.

— Кстати, — произнесла она, когда я уже был готов захлопнуть дверцу. — А где мое яблоко?

6

— Примите наши соболезнования. Очень жаль, когда уходят в столь молодом возрасте.

— Спасибо.

— Мои соболезнования. Я знал Анатолия много лет. Даже не вериться, что его уже нет с нами.

— Спасибо.

— Хоть он и казался суровым человеком, но за время своей работы в больнице, он многим помогал не по долгу службы, а по велению души.

— Благодарю.

В зале дома культуры собралось около пятидесяти человек. По большей части это были работники больницы — коллеги усопшего. Единственной родственницей Краснова была его мать, которая и принимала слова соболезнований, находясь в инвалидном кресле. В то время как его бывшая жена стояла в сторонке, стараясь не привлекать к себе внимания.

Я тоже подошел к матери Краснова и высказал свои слова поддержки. Если бы не длинные седые волосы, морщинистое лицо и женская одежда, я бы мог поклясться, что передо мной в инвалидном кресле сидел сам Анатолий Краснов. Она еле слышно подвывала на протяжении всех речей, вытирая мокрые щеки сухой бумажной салфеткой. Завершая свою речь, мне вспомнились слова Безбородова. Она была его первой женщиной. Я тут же запнулся, а из моей головы выветрились все заключительные слова. Я не мог даже представить себе этих двоих рядом, не говоря уже лежащими в одной постели. Конечно, стоило сделать поправку на годы и буйство гормонов, и все же моя дурная фантазия выдавала мне безумные видения. С трудом взяв себя в руки, я кое-как завершил свою речь и откланялся.

Куда желаннее для меня было прямо сейчас общение с Евгенией. Но я никак не мог себя заставить подойти к ней, опасаясь быть неправильно (или правильно) понятым присутствующими на панихиде. Я решил, что обязательно к ней подойду, как только появится малейшая возможность.

Спустя еще два человека, к матери Краснова подошел и сам Александр Викторович. Я стоял поодаль, а потому не расслышал всех слов Безбородова. Но мои глаза были открытыми, а потому я обратил внимание, насколько низко патанатом склонился над безутешной женщиной, как нежно сжал ее руки, как привычно назвал ее по имени «Танюша», как поцеловал в щеку и как пообещал навестить ее в ближайшем будущем. Что ж, с любовницей он сохранил вполне теплые отношения, а вот с бывшей женой, насколько мне было известно, они больше не общались после развода.

Пришел черед других пришедших напоминать безутешной матери, насколько хорошим был ее умерший сынок. Я быстро потерял к ним интерес, предпочтя обратить свое внимание на Евгению.

Она стояла в дальнем углу и не отводила взгляда от синего гроба, лежащего на двух деревянных табуретах. Свою работу я сделал хорошо, а потому Краснов выглядел вполне живым. Разве что впалые щеки и выраженные скулы немного портили эффект спящего.

— Позволь спросить: почему ты не сказал тогда, что она бывшая Анатолия?

Этот вопрос задал мне Безбородов, который оказался по правое мое плечо. Ангел на левом плече молчал, а потому я ответил первое, что пришло мне в голову:

— Не видел в этом смысла.

— А мне кажется, что ты просто испугался моей реакции.

— И почему меня должна была испугать ваша реакция?

— Наверное, потому что ты видишь во мне старого маразматика, готового кидаться на людей при первой же возможности, камни в почках.

— А вы бы набросились на нее с обвинениями? — продолжил я обороняться тем, что задавал встречные вопросы.

— Нет. А ты запал на нее?

По моей спине прошелся холодок. Неужели с меня так просто считывалась информация. Или это только Безбородов был столь проницательным?

— Нет! — твердо ответил я, добавив при этом зрительного контакта.

— Я бы поверил тебе, честно. Будь мне в два раза меньше лет. Но с годами я научился «читать» людей, не только по их внутренностям, но и по лицам. И сейчас я вижу, что ты мне врешь. А еще я вижу, что девица, стоящая в том углу и притягивающая тебя словно магнитом имеет отношение к смерти нашего коллеги.

— У вас нет ни малейших доказательств для подобных утверждений! — слегка повысил я голос.

Безбородов усмехнулся и отошел в сторону. Вскоре он нашел себе другого собеседника в лице главврача Селина. Я же перестал искать поводы и просто направился к Евгении.

Заметив мое приближение, она настороженно взглянула в сторону покойного, затем снова на меня. Я мог ошибаться, но такая реакция от молодой женщины могла значить только одно: ей стало страшно. И этот страх был явно связан с Красновым. Похоже, в прошлом был случай (а может и не один), при котором некий мужчина решил пообщаться с ней в присутствии Анатолия. Была ли это попытка познакомиться с красивой девушкой с его стороны или же просто желание попросить о помощи? Не столь важно. Важно другое — Краснов отреагировал крайне агрессивно. Что же произошло? Он подрался с «наглецом» или же дома применил грубую силу в адрес своей тогда еще жены? Что бы это ни было, воспоминания о произошедшем до сих пор пугали Евгению. Настолько сильно, что она даже на миг позабыла о факте кончины Краснова.

Когда я уже подошел вплотную, она окончательно скрыла свой страх, вместо этого её лицо немного осветилось нежной улыбкой.

— Здравствуйте, Алексей. Рада, что вы подошли.

— Я первый кто это сделал? — осведомился я, обернувшись назад и оглядев всех присутствующих на церемонии.

— Да, и я этому несказанно рада. Не хочу привлекать к себе внимание. К тому же Татьяна Егоровна, — мать Анатолия, — нуждается в поддержке больше меня. А ещё, в отличие от меня, она по-прежнему любит его. Мне же просто хотелось побыть в сторонке и поскорее забыть этот день. Также мне хотелось попросить у вас об одолжении.

— Я весь внимание, — мигом отозвался я.

Евгения достала из сумочки телефон и протянула его мне.

— Это смартфон Анатолия. Когда-то я купила его в подарок. Вы не могли бы передать его Татьяне Егоровне? От меня она не захочет ничего принимать. Мы с ней не слишком ладили и раньше, после развода и вовсе перестали общаться. Сейчас, после гибели ее сына, опасаюсь, что она просто вцепиться мне в лицо или заревёт белугой.

— А что если наоборот — захочет с вами помириться? Бывает трагедия сближает людей, которые не находили ранее общего языка.

— Бывает и обратное, — засомневалась Евгения. — Если вы в очередной раз поможете мне и передадите ей телефон, при этом у нее возникнет желание помириться со мной, тогда я подойду к ней.

Я забрал телефон и, пообещав вернуться как можно скоро, направился к женщине в инвалидном кресле. Дождавшись, когда от нее отойдет человек, приносящий свои соболезнования, я подошел к ней вплотную.

— Вы ведь уже были у меня, — заметила старуха, вытирая салфеткой нос, затем глаза. — Алексей, не так ли?

— Все верно. Я подошел, чтобы передать вам кое-что.

— Что это?

— Телефон вашего сына. Будет правильно, если он останется у вас.

— Это ведь она послала вас ко мне, — с явным презрением изрекла мать Краснова, кивнув в сторону Евгении. — Сама она не смогла подойти.

— Она хочет, но опасается вашей реакции.

— И правильно делает! Пусть опасается! — эти слова были произнесены достаточно громко, чтобы услышали все находящиеся в зале, в том числе и Евгения. — Мне ничего не нужно! Такими телефонами я не могу пользоваться, у меня есть свой попроще — кнопошный! К тому же, он точно не вернет мне сына! Пусть оставит его себе! Ведь ей всегда были важнее деньги и красивые цацки, а не мой сыночек! Бедный мой сыночек….

Она зарыдала в голос, из-за чего все уставились на нас. Мне стало ужасно неловко, будто причиной рыдания немощной старухи стали мои увесистые оплеухи. Попытавшись успокоить ее и поняв, что все мои старания тщетны, я отошел в сторону.

— Вы сами все слышали, — произнес я, вернувшись обратно к Евгении.

— Нет, он мне не нужен, — приподняла она ладони вверх, стоило мне протянуть смартфон назад.

— Поверьте, мне он тоже не нужен.

— Тогда, сделайте еще одно одолжение. Положите его Анатолию в карман пиджака. Сама я не смогу.

Я направился к гробу. Мысль о том, чтобы незаметно достать сим-карту из телефона, прежде чем положить его в карман усопшего, пришла ко мне мгновенно. А все из-за того, что в моей голове зазвучали слова Безбородова. Что если в причинах смерти Краснова на самом деле скрывалась тайна? Я, конечно же, не верил в вину Евгении, но что если убийца и вправду был? Исходя из дурного характера покойника, недоброжелателей у него могло быть очень много. Мог ли ответ на эту тайну храниться в телефоне, что был в моих руках? Возможно. Как минимум в нем мог храниться номер распространителя или даже изготовителя опиоидов, чья вина была не меньше гипотетического убийцы. Тогда стоило рискнуть. Шанс вычислить убийцу и обелить имя Евгении перед Безбородовым был очень заманчивым.

Подойдя вплотную к краю гроба, так чтобы мои манипуляции остались никем незамеченными, я снял заднюю крышку аппарата, вытащил аккумулятор, затем симку. Спрятав ее в кармане, я вернул остальные детали на место и положил телефон во внутренний карман пиджака Краснова. Под конец, поправив ему галстук, я удалился.

К этому времени, внимание Евгении было привлечено входной дверью дома культуры. Проследив за ее взглядом, я увидел у входа медсестру, которую слухи приписывали в любовницы покойника. В руках она держала две гвоздики. Лицо ее напоминало маску. Никаких эмоций. Глаза бегали из стороны в сторону, словно боясь на чем-то сконцентрироваться. Когда же, в ее поле зрения попала Евгения, женщина мигом опустила голову и отошла подальше от входа, затерявшись среди других пришедших на панихиду.

Эта мимолетная ситуация поведала мне две истины. Для Евгении не было секретом существование любовницы. И обе женщины явно знали друг друга в лицо.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался я.

— Держусь, — произнесла она, явно пытаясь скрыть свой интерес к пришедшей медсестре.

— Вам принести что-нибудь? Чай? Кофе?

— Если можно, воды.

Кулер с водой находился у дверей. Он не всегда находился там. Его вытаскивали из коморки только в особых случаях, к примеру, в такие как этот. И только если за воду вносили предоплату.

Стоя там и заполняя водой одноразовый стаканчик, я стал свидетелем следующего разговора, которые вели между собой Мада и одна из медсестер.

— Не ожидала увидеть Нину сегодня.

— Я тттоже. Бедддная девввочка.

— Девочка? Ей уже под пятьдесят.

— Доррогая, доживввешь до моего возрассста и все, кому будддет до шестьдесяттти станут для ттттебя «девввочками».

— Как вы думаете, ей действительно жалко его?

— Будь я ннна ее ммместе, я бы тттоже пришла. Но, лишь для тттого, чтобы ппплюнуть ему в лицо, пока никккто не видит.

Медсестра-собеседница прикрыла рот ладонью, чтобы не засмеяться в голос.

Заполнив стакан, я, вместо того, чтобы отправиться к Евгении, остановился на месте, делая вид, что меня заинтересовал потолок дома культуры.

— Да, полностью с вами согласна. До сих пор помню синяки, которые она безуспешно пыталась скрыть.

Мада что-то добавила, но теперь гораздо тише, из-за чего мне пришлось сделать шаг в их сторону. И меня тут же разоблачили.

— Мммолодой человввек, мне кккажеться или вы насс подссслушиваете?

Решив проигнорировать ее вопрос, я удалился прочь. Пока я шел к Евгении, все свои мысли об услышанном я пытался разложить по полочкам. Из подслушанного разговора следовало, что Анатолий Краснов поднимал руку не только на свою тогда еще жену, но регулярно поколачивал и свою любовницу Нину. Что ж, это были очень ценные сведенья, которые должны были привести меня к истине, которая на тот момент для меня была сокрыта во мраке неведенья.

Протянув стаканчик Евгении, я поискал взглядом место расположения Нины. Та сидела в одном из рядов и пристально глядела на гроб. Слез не было. Впрочем, как и улыбки. Повернувшись назад к Евгении, я успел заметить, что и она проявляла интерес к любовнице бывшего мужа.

— Вы с ней знакомы? — я не стал ходить вокруг да около.

— Что, простите?

— С медсестрой, что сидит в пятом ряду. Вы знакомы с ней?

— Нет. С чего вы взяли? — это была откровенная ложь. Не то чтобы я обвинял Евгению. Вполне нормальная реакция от человека, которая не хотела затрагивать очень личную для нее тему.

— Просто высказал предположение.

И прежде чем Евгения успела что-то ответить дополнительно на заданный мной вопрос, в нашу сторону направился Безбородов. Он шел уверенно и целенаправленно, держа в руках две гвоздики. Внутри меня всё сжалось. Я уже сделал шаг навстречу, желая защитить женщину от нападок, если возникнет такая необходимость, но Александр Викторович меня опередил:

— Примите мои соболезнования, юная леди, — он слегка склонил голову. На его лице читалось истинное сожаление.

— Благодарю, — еле слышно отозвалась она.

— Мы уже виделись, но повод был не подходящий, чтобы нас представили друг другу. Впрочем, сейчас он не лучше. Все же, я не мог не подойти к вам и не выказать свою печаль по поводу утраты.

— Это очень мило с вашей стороны.

— Меня зовут Александр Викторович Безбородов. Я хорошо знал покойного. Не редко помогал ему в трудных периодах его жизни. И он тоже помогал мне, по мере возможностей. Признаться честно, работником он был не плохим. А вот как человек — оставлял желать лучшего.

— Александр Викторович, вам не знакома фраза «о мертвых либо хорошо, либо ничего»? — перебил я его речь.

— Знакома, Алексей. И она никогда мне не нравилась, — парировал профессор. — Анатолий был тяжелым человеком и, кроме матери, сегодня его мало кто оплачет искренне.

Чего он ожидал своими словами? То, что Евгения согласиться с ним, этим выдав себя? Если и так, то Евгения не дала ему такого повода.

— Каким бы он ни был, он все же был человеком, которого я когда-то полюбила. И я помню немало хороших дней из нашей супружеской жизни. Их я по-прежнему вспоминаю с теплотой. Пусть даже последние годы мы и не ладили. Простите меня, но я вынуждена покинуть вас. Хочу подышать свежим воздухом.

Евгения ушла под наше молчаливое согласие.

— Она настоящая красавица, не правда, Алексей? — задумчиво произнес Безбородов, все еще глядя на двери, за которыми скрылась женщина. — Толя ее был недостоин. А вот тебя я вижу рядом с ней. Жаль, если она окажется убийцей в финале.

— Во всей этой ситуации она всего лишь жертва, — с уверенностью заявил я. — И я сделаю всё возможное, чтобы доказать вам это.

— Хм, буду с нетерпением ждать. Если твои выводы окажутся верными, тогда я стану первым, кто пожелает вам совета да любви. Ну, а если нет, тогда я резервирую за собой право встречать тебя по утрам на протяжении недели словами «А я ведь говорил!» вместо приветствия.

Я хотел было тоже раскланяться и покинуть компанию Безбородова, но он опередил меня, направившись к Краснову. Положив в гроб гвоздики, патанатом погладил мертвеца по волосам, затем склонился над ним и что-то тихо произнес. Сразу после этого, он тоже покинул зал дома культуры.

Он не остался ни на отпевание, ни на поминальный ужин.

Вся церемония закончилась к часу дня. Я попрощался с Евгенией, посадив ее в такси, после чего вернулся на работу.

Безбородов находился в кабинете и заполнял журналы. Желание с ним общаться у меня не было. И я был готов пресекать любые его попытки продолжить поднятую им тему на панихиде.

— Все уже закончилось? — спросил он, поправляя очки и не отвлекаясь от работы.

Я решил оставить данный вопрос без ответа.

— Возвращаясь на работу, я столкнулся с Подкорытовым.

Эти слова не смогли оставить меня безучастным.

— Его уже отпустили?

— Да. Я не поленился и заглянул к участковому. Мало ли, вдруг любитель поколотить стариков просто сбежал во время «тихого часа». Кузнецов заверил, что «тихий час» давно упразднили в его участке. А также сообщил, что отпустил мелкого гадёныша раньше указанного срока в связи с примерным поведением и нежеланием потерпевшего выдвигать обвинения. Видимо пожалел отморозка. А вот тот явно ни к кому не испытывает жалости.

Новость об освобождении Подкорытова была не из приятных. И я бы уделил ей больше внимания, но сейчас меня гораздо больше интересовал тот маленький предмет, что хранился в моем кармане. Достав его, а вместе с ним и свой телефон, я принялся за дело.

— Что это? — поинтересовался Безбородов, отложив ручку в сторону.

— Сим-карта.

— Купил себе новый номер? Решил сбежать из поселка и не хочешь, чтобы Селин тебя нашел?

— Нет, она принадлежала Краснову. Если ваши предположения были верны, касательно его насильственной смерти, в ней мы можем найти ключ к нужным нам ответам.

— Как она у тебя оказалась?

— Бывшая жена Краснова передала мне его телефон, чтобы я положил его в гроб.

— Почему тогда не забрал сим-карту вместе с тем самым телефоном? — задал логичный вопрос танатолог. — В нем наверняка хранилось больше важной информации.

К своему стыду, должен был признаться, что эта мысль меня даже не посетила. Александр Викторович был прав — в памяти телефона вполне могло быть гораздо больше данных в «Галерее» или же «Заметках», которые бы могли рассказать нам больше личного о Краснове.

— Я не вор, — решил все же парировать я замечание Безбородова, продолжая манипуляции со своим телефоном.

— Ну да, кража сим-карты не попадает под уголовную статью, в отличие от дорогостоящей игрушки, — пробормотал с иронией патанатом.

Поменяв симку и дождавшись пока телефон загрузится, я вошел в «Контакты». Сохраненных номеров с именами их владельцев было не меньше сотни. Что нам это давало, я пока не знал.

— Среди всех контактов должен быть номер и того, кто снабжал Краснова наркотическими веществами.

— Поищи на букву «Б».

— На «Б»?

— Да. Краснов был недалеким человеком, а потому наверняка записал его как «Барыга».

— Всё шутите.

— А что мне остается делать? Ты настолько сильно хочешь найти доказательства невиновности в гибели Краснова его бывшей жены, что цепляешься за любую соломинку.

Стоило признать правоту Безбородова. Мне на самом деле хотелось доказать и ему и себе, что в созданном треугольнике Карпмана, Евгения занимала позицию жертвы. Я же поместил себя на роль ее спасителя. И моё желание было настолько огромным, что мозг работал как часы, подкидывая разные варианты решения. И одно из решений подсказывало мне дальнейшие действия.

Сразу же после работы я поставил себе цель — поговорить с Ритой «ковбойшей» Шашковой. Так как она была моей соседкой, данная цель не казалась сложной. С момента нашего последнего разговора, прошел почти год. С тех пор мы не редко виделись в коридоре, на лестничном пролете, на улице и обменивались разве что приветствиями. Она больше не обращалась ко мне с желанием уехать из Старых Вязов. У меня же не было никаких вопросов к ней, до этого дня.

Я был в квартире, листал сохраненные контакты в симке Краснова, когда услышал громкие голоса за окном. Один из голосов принадлежал той, с кем мне нужно было поговорить. Быстра накинув пальто, я поспешил на улицу.

Шашкова прогуливалась в компании своего молодого человека. Он был не из Старых Вязов, но по манерной речи и по внешнему виду был явно не городским жителем. Возможно, проживал в одном из соседних поселках. Мне хотелось поговорить с ней наедине, но эти разговоры у подъезда могли продлиться еще час, а может и до утра. Поэтому, не церемонясь, я подошел и попросил Риту перекинуться с ней парой слов.

— А ты чё за хер с горы? — поинтересовался ухажёр. Огонек его сигареты, зажатой в зубах, стал ярче из-за богатырской затяжки.

— Зая, ты ревнуешь? — спросила «ковбойша» певучим голосом, в котором зазвучали довольные нотки. — Не ревнуй. Я люблю тебя, мой пуська. — Она прижала ладони к его щекам, затем надменно взглянула на меня. — Старпёры не в моем вкусе.

— И всё же, мне необходимо встрять в ваши возвышенные отношения. Дело очень важное.

— Ким, ты его знаешь? — все не унимался молодой человек, сверля меня своими маленькими, прижатыми к переносице, глазками.

— Да. Он наш местный трупоед.

— Кто?

— Ну, в морге работает.

— Ого. И ты чё, каждый день с мертвяками зависаешь?

Я проигнорировал его вопрос. Обращаясь к Рите, я напомнил ей про Марину и о той важной роли, которую я сыграл в поимке ее убийцы. Это возымело эффект. Шашкова смягчилась, решив уделить мне минуту от своего бесценного времени.

— Ну чего тебе?

— Мы можем поговорить наедине?

— У меня нет секретов от коти. — Она опять прижала ладони к его лицу и звучно чмокнула в губы. Благо, в тот момент сигарета была сжата между пальцами парня. — Прикинь, он меня «Ким» называет. Говорит, что я похожа на Кардашьян. Внешне, конечно, а не задницей. Моя-то поменьше будет.

— И красивее, — добавил «Ромео», схватив «Джульетту» за причинное место. Счастливая обладательница красивой пятой точки тут же залилась хохотом. — Давай, мужик, говори, что тебе надо. Не отвлекай нас от романтики.

С трудом сдерживая в себе вырывающийся наружу сарказм, я произнес:

— Год назад ты говорила, что местная молодежь покупает каннабис и другие психотропные вещества для развлечений и релаксации.

— Ну, говорила, и чё?

— Походу, он хочет, чтоб мы с ним поделились своими резервами, — ухмыльнулся пацан. Оказалось, он был очень даже проницательным. — Видать, на работе сильно устает. Хочет расслабиться и оттянуться.

— Всё верно. Только мне не нужны ваши, хочу сам сделать заказ.

— Ну, так делай. От нас чего хочешь?

Мда, похоже, я поспешил, подумав о его высоком уровне проницательности.

— Мне нужен телефон человека, который обеспечит меня нужным алкалоидом.

— Не вопрос, могу подогнать номерок. Только это мертвый вариант.

— Почему? — Изначально я хотел поговорить с Ритой, теперь же полностью переключился на ее парня. К счастью, он был более настроен на конструктивный диалог.

— Потому что он не отвечает на звонки с неизвестных номеров.

— И все же, будь любезен и продиктуй номер. А я уже как-нибудь сам разберусь с дальнейшими сложностями.

Парень сунул сигарету снова в зубы и освободившейся рукой достал из кармана брюк телефон. Вторая рука по-прежнему покоилась на пятой точки «Ким». Пришлось подождать с минуту в тишине, пока он не нашел нужный номер и принялся его диктовать. Я сразу же начал набирать его на свой телефон, в котором так и находилась симка Краснова. Введя первые две цифры, телефон сам начал предлагать мне абонентов из доступного перечня. Вначале их было много, но с каждой набранной цифрой их становилось меньше, пока на экране не остался всего лишь один незарегистрированный номер. Он всплыл до того, как мой новый знакомый продиктовал его до конца. Мне оставалось только сверить все произнесенные им цифры.

Быстро поблагодарив их за помощь, я поспешил обратно в квартиру.

Сделав пару дыхательных упражнений и дождавшись момента, когда биение моего сердца нормализуется, я нажал на кнопку вызова. Садиться я не стал, оставшись стоять на ногах. Голос у Краснова был довольно низким, а потому я постарался максимально расслабить голосовые связки и диафрагму.

Первый гудок.

А что если у Краснова и у его дилера были некие слова-шифры?

Второй гудок.

Может, я слишком поторопился? Стоило подготовить вопросы и подгадать варианты ответов?

Третий гудок.

А что если он поймет, что разговаривает с самозванцем? Или же уже знает о смерти владельца данного номера?

Четвертый гудок.

Он может и вовсе не ответить.

Пятый гудок.

— Да?

В горле пересохло. Мне с трудом удавалось сохранять спокойствие.

— Это я. Мы можем говорить?

— Раз ответил, значит — можем. — Голос был максимально спокойным и совершенно безликим. Я не мог сказать наверняка, сколько примерно лет моему собеседнику, каков его примерный рост, вес, цвет волос или же национальность. Говорил он без акцента. И это явно был мужчина.

— Мне нужно сделать заказ.

— Всегда готов прийти на помощь к постоянному клиенту.

— Только в этот раз у меня необычный заказ.

— Ты ведь знаешь, я могу достать всё что угодно.

— Мне нужен препарат, который поможет избавиться от…вредителей. Только это должен быть максимально безвредным для дератизатора препарат.

— Хм, интересный запрос, но далеко не уникальный, — в трубке послышались щелчки, затем глубокая затяжка и звук закрытия зажигалки. — В вашей округе с вредителями явная беда.

— Уже был подобный заказ? — поинтересовался я, слегка повысив голос.

— Двое из ларца.…Ну, не будем об этом. На когда тебе нужен заказ?

— Чем раньше, тем лучше.

— Тогда жди дальнейших указаний.

Собеседник повесил трубку.

Я еще какое-то время стоял неподвижно, прижимая телефон к уху. Затем опустил руку и огляделся по сторонам. Казалось, что квартира моя на миг изменилась, став чужой, незнакомой. Постепенно все начало возвращаться на свои места. Достав из холодильника пакет с кефиром, я в четыре глотка осушил его. Горло мгновенно покрылось инеем.

Я получил достаточно информации, чтобы создать в голове картину произошедшего. Только мне нужно было кое-что уточнить. Надев вновь пальто, я вышел из квартиры и снова направился по ступеням вниз.

К этому времени Рита со своим бойфрэндом активно обменивались выделениями слюны. Мне пришлось привлечь их внимание громким покашливанием.

— Вот облом, — недовольно проворчал парень, вытирая рот рукавом куртки.

— Ну, чего тебе опять?! — протяжно взвыла «Ким», скрещивая руки на груди и закатывая глаза.

— Всего один вопрос. Вы знакомы с братьями-близнецами, примерно вашего возраста. Их мать Ниной зовут, работает медсестрой.

— Не нашего они возраста, — возразил парень. — Мне уже восемнадцать. Ким скоро столько же стукнет. Однояйцовым от силы лет пятнадцать.

— Ну, знаем, и что с того? — добавила Рита, все тем же недовольным протяжным голосом.

— Они могут знать номер человека, которым вы со мной поделились?

— Что за вопрос?! — усмехнулся кавалер Риты. — Они те еще пыхари. На любую тусу приходят уже обдолбанными.

Этого было достаточно. Я вновь поблагодарил их за откровенность, после чего направился квартиру. В этот раз я больше не выходил из нее до самого утра.

Примерно перед рассветом мне приснился сон, в котором я впервые увидел бывшую хозяйку моего жилища.

Каринэ Еприкян, одетая вся в черное, тихо открыла дверь, прошла в центр комнаты и остановилась перед своей фотографией. Немного посмотрев на нее, она направилась к окну, где стоял табурет. На самом деле его там не было, но во сне он материализовался именно там. Сев, она обратила свое внимание на меня, сидящего на краю кровати, сложившего руки на коленях. Мы молча глядели друг на друга: она — с укором, я — с непониманием. Когда я спросила, чего ей нужно, она покачала головой и растворилась в воздухе. Тень же продолжала падать на стену и не исчезала до самого моего пробуждения.

7

Настал новый день. Но мысли, одолевающие меня перед сном, остались прежними. Мне не терпелось поскорее оказаться на работе и поделиться с Безбородовым новой информацией. Как обычно я шел на работу пешком, и когда был уже почти у дверей больницы, заметил чью-то подозрительно знакомую фигуру за углом. Вначале она отошла назад, скрывшись за зданием, но затем, словно передумав, вновь сделала шаг вперед.

Это был Иван «Петя» Подкорытов. Он курил и пристально глядел на меня. Казалось, он кого-то ждал. Возможно, этим «кто-то» был я. Уверенность в этом возросла, когда его рот скривился в злобной улыбке, обнажив желтые из-за никотина зубы. Той же улыбкой он одарил меня в тот вечер, когда его забрали в участок. Я решительно свернул в сторону и направился к нему. Поняв мои действия, «Петя» отбросил сигарету в сторону и опять скрылся за угол. Когда я оказался на том месте, где он стоял ранее, нас отдаляли не меньше пятидесяти метров и это расстояние с каждым его быстрым шагом увеличивалось. Он шел вперед, глубоко сунув руки в карманы куртки, приподняв плечи. За то время, сколько я глядел ему в спину, он ни разу не обернулся.

Потеряв к нему интерес, я поспешил войти в больницу, спустившись в подвальное помещение.

Безбородов был как всегда уже на рабочем месте. Он сыпал корм в аквариум и требовал от самой прожорливой рыбки быть более дружелюбной по отношению к остальным собратьям. Поздоровавшись, я тут же перешел к делу, рассказав все, что мне удалось узнать вечером. Упомянув про звонок, про близнецов и про невольно подслушанный разговор наших коллег на панихиде.

Безбородов, сев в кресло, внимательно выслушал меня, потирая гладко выбритый подбородок. Когда я замолчал, он произнес:

— Выходит, Краснов умер насильственной смертью. И виновны в этом либо сыновья Нины Мелентьевой, либо вся семейка.

— Не думаю, что мы готовы заявлять это наверняка, но такая версия имеет право на существование.

— Давай подытожим. Краснов поднимал руку на свою любовницу Нину. Ее сыновьям надоело это терпеть, и они решили избавиться от дебошира. Тогда они обратились к некому барыге, о котором знают все сельские торчки, заказав у него препарат, при применении которого возникает риск сердечного заболевания. Можно предположить, что Краснов сам принял его, введя внутривенно вместе с наркотическим веществом. А смертельную смесь для него приготовила Нина.

— Либо сами близнецы. Если Краснов принимал наркотики в квартире своей любовницы, тогда полиция сможет найти хранилище при обыске. Что если при химическом анализе обнаружатся следы и этого неизвестного нам препарата?

— Сомневаюсь, что в их квартире что-то осталось. Они наверняка избавились от всех незаконных веществ после смерти Анатолия. Если и существует некий тайник, где он прятал дозы, то он должен быть только в его квартире. Но в нем не будут следов посторонних токсичных веществ, так как доступ к нему был только у Краснова.

— А что если их вины все же нет? Что если изначально купленный им опиоид был с примесью?

— В таком случае, мы бы имели несколько смертей с диагнозом острой сердечной недостаточности.

— Торговец может быть и не из нашего поселка. Я скорее склоняюсь, что он из городских.

— Даже если и так, на кой черт ему продавать смертельный товар? Решил избавиться от старых покупателей из-за растолстевшей клиентской картотеки или же решил покончить с криминальным прошлым, заодно избавившись от свидетелей?

— Не могу знать. Мне известно только одно, для того, чтобы заинтересовать правоохранительные органы, нам нужно больше информации и доказательной базы. Если мы обратимся к ним лишь с этими фактами, они поднимут нас на смех.

Безбородов задумчиво пожевал кончик ручки, которую поднял со стола именно для этой цели. Размышлял он около минуты, прежде чем в его глазах вспыхнул огонек озарения.

— Думаю, нам есть куда еще копнуть.

Я прислонился к косяку двери, сложив руки на груди.

— Я вас внимательно слушаю.

— Уже долгое время мне докучает Костя Абдулов — учитель биологии и анатомии в местной школе. Просит, чтоб я присутствовал на открытом уроке. Рассказал о своей работе и ответил на вопросы школьников. Я отказывался из-за напряженного графика и высокого уровня нежелания участвовать в таких мероприятиях. Я могу созвониться с ним и выразить свое согласие. Нам нужно достать расписание уроков анатомии на эту или следующую неделю. Узнать когда он будет идти в классе, в котором учатся близнецы и сообщить Косте, что только в тот день и в тот час я буду свободен. А уже на открытом уроке я постараюсь выжать из Мелентьевых дополнительные сведенья.

— И вы считаете, что они просто сознаются в убийстве в присутствии учителя и одноклассников?

— Ну, зачем же так в лоб? Я буду действовать более хитро. Они признаются и сами не поймут этого. Не поймет никто, кроме меня.

— В таком случае, желаю вам удачи.

— Удача нужна только дилетантам, я же полагаюсь только на себя и на телефонный справочник.

Безбородов повернулся в сторону рабочего телефона с диском и подтянул ближе блокнот с номерами. С помощью ручки он набрал вначале номер телефона своей знакомой, которая работала уборщицей в школе, узнал у нее класс, в котором учились близнецы, после чего попросил узнать, когда у них ближайший урок анатомии. Времени это заняло не больше пяти минут. Выяснилось, что данный урок уже должен был состояться завтра в первой половине дня. Затем, он позвонил учителю анатомии и сообщил, что звезды на небе сошлись, и ему удалось выкроить небольшое «окно» для открытого урока на завтра. Судя по смеху и блеску в глазах Безбородова, я понял, что Константин Абдулов был несказанно рад услышать столь долгожданную новость. К концу разговора, заведующий отделением смог выбить для себя в качестве благодарности бутылку дорогого коньяка.

Повесив трубку, он громко захохотал, потирая ладони. Повернувшись в кресле снова в мою сторону, он развел руки в стороны, словно победитель викторины для самых умных и находчивых.

— Ну, разве я не молодец, неси к водке огурец?!

— Зачем вам коньяк, вы ведь не пьете?

— Алексей, ты, сколько лет в нашей профессии? Давно уже должен знать, что коньяк для врача, все равно, что сигареты для заключенного. Твердая, неподверженная флуктуациям на биржевом рынке, валюта. К тому же, должен же я что-то поиметь за самопожертвование в угоду общего дела? А даром выступать на потеху малолетним спиногрызам, я пока не готов.

На обед я вырвался только к трем часам. И этим временем я воспользовался не по назначению, а для того, чтобы навестить участкового. Тот был в своем кабинете и, также как и я ранее, занимался бумажной работой. В эру высоких технологий без ручки и бумаги — никуда. Я сообщил ему, что стал обладателем номера телефона, который сможет привести его к раскрытию преступной группы, промышляющей незаконной торговлей наркотиков, а может и чем-то смертоноснее. Кузнецов выслушал меня без какого-либо энтузиазма. Он сидел в своем рабочем кресле, скрестив руки и приподняв одну бровь. После случая с Колодиным и его провальным задержанием, участковый откровенно не питал ко мне теплых чувств. И явно не испытывал желания включиться в очередную авантюру, предложенную мной. Но он все же не стал выпроваживать меня за дверь, а поинтересовался, откуда у меня этот номер и для чего он мне нужен. Мне пришлось ответить на его вопрос уклончиво, сообщив, что своих информаторов я не сдаю. Моя шутка осталась неоцененной.

— Думаешь, ты единственный кто пытался положить конец этому нелегальному промыслу? — не без иронии поинтересовался участковый. — Я не раз сотрудничал с городскими по этому или же схожим делам. Все без толку. У них явно есть покровители сверху. Они меняют симки и номера с регулярной периодичностью. И, можешь не сомневаться, они ни за кем не числятся. А если и числятся, то за людьми, которые к преступной среде не имеют ни малейшего отношения. Потому как большая их часть находится в базе потерпевших из-за краж и грабежей.

— Вы ведь можете арестовать хотя бы того, с кем я вчера разговаривал, — настоял я на своем.

— Странно, что тебе ответили, — почесал подбородок Кузнецов. — Они, как правило, не отвечают на незнакомые им номера.

Я решил промолчать о том, что звонил с телефона Краснова.

— И? Вы договорились с ним о встрече или о месте, где нужно оставить деньги?

Мне пришлось признаться, что мой собеседник так и не вышел на связь и не оставил каким-либо другим способом дальнейших указаний.

— Видимо, ты его чем-то спугнул.

Или же он навел справки по своим каналам и узнал о смерти Краснова, вычислив во мне самозванца.

— Я могу позвонить ему повторно, при вас.

Кузнецов пожал плечами.

Я набрал номер. После десятого гудка, я сбросил.

— Не отвечает, — огласил я очевидное.

— Вначале, я думал, что ты достал номер какого-то местного парнишки, который решил подзаработать торговлей конопли. Теперь же считаю, что «рыбёшка» была покрупнее. Так или иначе, уже не важно, потому как она сорвалась и залегла на дно.

Использовал он слишком вычурные словечки, от которых попахивало бульварными детективами в дешевой обложке. Кстати, их в кабинете участкового было не мало, затесавшихся на полках среди учебной литературы.

Обеденный перерыв подходил к концу, также как и наш разговор с Кузнецовым. Попрощавшись, я покинул его кабинет ни с чем. А еще на улице заморосил дождь. Настроение испортилось окончательно. И чтобы его хоть немного улучшить, я решился позвонить Евгении и поинтересоваться о ее самочувствие. Этот звонок и вправду увеличил в моем организме уровень эндорфинов. Особенно после того, как Евгения сама предложила мне заглянуть к ней в гости. Весь остаток дня я непроизвольно поглядывал на часы. Мои глаза блестели от радости, а с губ не сходила улыбка. И эти мои изменения слегка нервировали Безбородова. Но мне было все равно.

Закончил рабочий день я раньше, чем рассчитывал еще утром. Я спешно вернулся домой, принял душ, сменил одежду и, покрутившись у зеркала с минуту, выскочил обратно на улицу, не забыв зонт.

Уже в городе я заглянул в магазин и купил торт. Цветы не стал брать. В конце концов — это было не свидание. Остановив такси, я назвал водителю нужный адрес и вот уже к девяти вечера я стоял перед дверью, в ожидание, когда она откроется.

Евгения была одета очень просто: красная бандана, серая майка с длинным рукавом, джинсовый комбинезон на подтяжках, белые носки и резиновые шлепки. И эта простота делала ее еще привлекательнее.

— Извини, я заработалась и не успела переодеться. Накатило вдохновение, — улыбнулась она, поправляя чёлку ладонью, на которой виднелись пятна краски. — Проходи.

Евгения была владелицей квартиры-студии. В ней преобладал белый цвет с небольшими вставками под кирпичную стену. Диван находился в дальнем углу. Там же стояли столик и табуреты. В противоположном углу находилась открытая кухня со стойкой. А в самом центре, словно алтарь для поклонения богам искусства, стояли мольберт и холст. На последнем виднелись уже наброски серым карандашом новой работы. Возможно, в скором будущем этой картине предстояло украсить собой выставку или галерею где-нибудь в Милане.

— Будешь чай или кофе? — спросила она, направляясь с тортом в руках в сторону той части квартиры, что была отведена кухне. Комбинезон слегка скрывал очертания ее фигуры, но облегающая майка давала четкие представления об идеальности сего творения. Я с трудом отвел глаза, пусть даже она и не могла видеть мой явный интерес к ней, принявшись осматривать стены, на которых висели картины.

— Кофе, пожалуйста.

— Очень рада твоему выбору. Я привезла из Германии кофе и давно хотела его попробовать в подходящей компании. — Она положила торт на столешницу, после чего открыла верхний шкафчик, потянувшись за туркой, балансируя на одной ноге. — Я не любила кофе до двадцати лет. С детства привыкла пить молоко или чай. А вот когда стала писать картины, то увлеклась этим напитком. При этом пью его крепким и без сахара. А тебе как нравится?

— В основном с молоком и подсластителем, — отозвался я, глядя на картину, на которой было изображено бледное женское лицо, скрытое за широкими ладонями. Задний фон был темно-алым и в этом мареве скрывались серые тени. Такая картина могла символизировать ужасы войны или же домашнего насилия.

— У меня есть сливки и молоко. Могу их добавить.

— Было бы замечательно.

— Сколько того и другого?

— Совсем чуть-чуть.

— Тогда я сделаю тебе маккиато.

— Замечательно.

Что бы это ни было. Для меня кофе всегда оставалось кофе. Хоть с молоком, хоть со сливками, хоть с водой, хоть с пломбиром и ликёром.

На второй картине была изображена целующаяся пара под дождем. Капли отлетали от зонта, превращаясь в цветы. Девушка была в красном плаще. Парень же был нагим, а его тело испещряли канаты мышц. Я предположил, что это одна из ранних работ Евгении. Такими она когда-то представляла себя и Анатолия. До того, как их любовные отношения перешли в неприязнь и ненависть.

— Я очень рада, что ты решил прийти, — сообщила хозяйка студии, продолжая кружиться по кухне. Послышался звук открывающейся и захлопывающейся дверцы холодильника. — Иногда очень тоскливо находиться вечером одной в пустой квартире. Если бы не хобби, ставшим моим призванием, я, наверное, сошла с ума.

— У тебя разве нет друзей среди соседей, с которыми можно было бы скоротать вечер за легкими беседами и настольными играми? — спросил я, переходя к другой картине.

— Увы и ах. Я не слишком интересная собеседница.

— Кто это тебе сказал?

— Никто, сама так решила. Я даже с Толей не находила тем для общения. И даже сейчас с тобой, боюсь что-то сказать лишнего и в то же время замолчать. Вдруг возникнет неловкая пауза или же я что-то скажу не слишком умное.

— Не стоит относиться к разговорам слишком серьезно. Тот, кому будет приятна твоя компания, будет рад с тобой и помолчать.

На третьей картине был изображен мальчишка лет семи-восьми, стоящий у каменной стены, который пытался что-то разглядеть в глубокой расщелине. На самой стене сидела, свесив ноги вниз, девочка того же возраста, в короткой юбочке и гольфах. И если мальчик был нарисован исключительно в черно-серых тонах, то девочка была яркой и объемной. Я хоть и не был психологом, но предположил (в том числе основываясь на проходящем в реальном времени разговоре), что девочка и мальчик символизировали самого автора картины. Мальчик был тем, кем Евгения себя чувствовала в детстве, а девочка — тем, к чему она стремилась всю свою жизнь.

Да, зачастую наша личность формируется на основе детских страхов и комплексов. И с годами увлечения перенимают форму терапии травм прошлого. Для Евгении это реализовалось в рисовании, а ее врожденный талант позволил ей выражаться с невероятной мощью. И неудивительно, что ее работы заметили и получили признание среди ценителей искусства.

Разглядывая картины, я понял, что хочу стать тем, кто отведет ее ладони от лица, прижав их к своей груди, тем, кто займет опустевшее место под ее зонтом, тем, кто принесет лестницу, позволив ей заглянуть за стену.

— Люблю молчать в приятной тишине вечерней квартиры, — раздался ее голос прямо у меня за спиной.

Я обернулся. Глаза. Какими же глубокими были у нее глаза. Мне очень хотелось ее обнять в эти мгновения. Крепко-накрепко. Но я не решился.

— Тебе они нравятся? Мои картины?

— Они великолепны. Не удивлен, что они пользуются популярностью во многих странах. В них очень много глубины и личного.

— Да, про глубину все искусствоведы говорят. Правда, каждый видит в них что-то свое. И никогда то, что вижу я сама. — Евгения вздохнула, после чего протянула мне тарелку с канапе. — А может это и к лучшему. Ведь неплохо, когда в твоем творчестве каждый ценитель видит что-то своё.

В этом она была права. Было ли в моих предположениях толика правды? Возможно да, возможно нет. Спросить об этом я бы смог не раньше чем, между нами сформируются полностью доверительные отношения. Пока же мы были только в начале пути. Я взял канапешку, моментально отправив ее в рот.

— Над чем ты работаешь сейчас?

— Пока не знаю. Идеи ко мне приходят в виде образов. Вначале они расплывчаты и не несут какого-то смысла. Но они созревают, рано или поздно. Хотя одна идею у меня уже полностью сформировалась.

Евгения улыбнулась, при этом словно заигрывая со мной.

— Позволь угадаю, речь идет о моем портрете?

Она засмеялась, затем положила тарелку на столешницу и достала из небольшой тумбочки у дивана фотоаппарат. Профессиональный, с большим объективом.

— Мне нужно тебя сфотографировать.

— Это еще зачем? — осведомился я, рефлекторно выпрямляя осанку.

— Для того чтобы я смогла начать работу над твоим портретом. Ты ведь не можешь находиться вечно рядом, чтобы я могла писать, когда у меня возникнет вдохновение и свободное от заказов время.

«Вполне могу», уверено заявил мой внутренний ребенок, с которым никак не мог согласиться взрослый я.

— Хорошо. Куда мне встать?

— Выбери сам. Это же будет твой портрет.

Недолго думая, я подошел к окну, в котором отражалась вся студия. Евгения сделала около пяти снимков, после чего сообщила мне, что я очень фотогеничен, после чего добавила:

— Кстати, я не могу не спросить тебе кое о чем. Если ты позволишь.

— Конечно, спрашивай.

— Почему ты выбрал именно эту работу? У тебя приятная внешность и ты хороший собеседник. Может, стоило эти качества использовать для работы с живыми, а не с мертвыми?

— Год назад я полностью был с тобой согласен. Обеими руками «за». По первой специальности я терапевт. Как раз общался с живыми и старался им помочь всеми известными способами. Переехав в Старые Вязы, я был вынужден стать работником морга. Теперь же, эта работа мне даже нравится.

— Уж не знаю, смогла бы я связать свою жизнь с человеком схожей специальности.

Я не знал, как реагировать на ее слова. С одной стороны это значило так, словно она рассматривала меня в качестве потенциального спутника жизни. С другой стороны, мои будни казались ей чем-то ужасным. Это и не удивительно, ведь большинство людей были того же мнения. И мало кого могли убедить слова, что в работе патологоанатома есть гораздо больше обязанностей, чем только вскрывать трупы.

— Соглашусь, с моей профессией сложно быть прекрасным семьянином. Приходится часто срываться по ночам и в выходные дни на работу, зарплата не самая высокая, да и юмор мы предпочитаем «чёрный».

Мои слова ее развеселили.

— Но ты ведь не так много проработал в морге, и тебя еще можно спасти.

— Спасти?

— Да, снова сделав терапевтом.

Запах кофе стал ощутимее. Видимо, приближалось время завершения варки.

— К сожалению, данная должность занята главврачом.

— А я и не говорю о поселковой больнице.

Наш шуточный разговор начал постепенно переходить за ту грань, где больше власти было у искренности.

— О чем тогда?

— Как я уже упоминала, мне часто приходится летать в разные страны. Где тепло, а где и прохладно, сыро, ветрено. Мне часто приходится обращаться к врачам. Было бы замечательно, если врач был всегда рядом. И я готова платить в разы больше, чем ты сейчас получаешь.

Это было заманчивое предложение. И скорее всего оно сулило дальнейшие отношения, о которых я сам мечтал, чуть ли не с первой минуты нашего с ней знакомства. Но здесь были свои красные линии, за которые я не был готов переступить. Во-первых, моя мужская гордость не могла позволить мне превратиться в Альфонса, пусть даже деньги мне будут платить за услуги врача. А если наши отношения с Евгенией перейдут в раздел семейных, тогда я не смогу себя обманывать, что эти деньги я по-прежнему зарабатываю своим трудом. Во-вторых, я не мог подвести Селина и всех жителей Старых Вязов, которые стали для меня практически родными. И, в-третьих, самое главное…

— Бесконечные перелеты и редкое возвращение домой не для меня по той простой причине, что у меня есть дочь. Я с ней и так вижусь реже, чем этого бы хотелось. И я не готов отказываться ни от единого дня, которые назначены мне по закону для свиданий с ней. Но если тебе нужен сопровождающий врач, я могу подыскать хорошего, который с радостью согласится на эти условия.

Я не стал добавлять, что постараюсь найти женщину-врача, потому как про мужчину рядом с ней я даже думать не хотел.

— Это была шутка, Алексей. И, похоже, не очень удачная.

И все же, видя обиду на ее лице, я догадался, что шутки в ее словах было всего ничего.

— Похоже, кофе уже готово.

Евгения поспешила на кухню. Я помялся на месте, после чего решил ознакомиться с последней картиной, а именно с той, которая находилась в начальной стадии создания. Есть сложившаяся вера в то, что художники (впрочем, как и другие творческие люди) не любят показывать не завершенные работы. А так как Евгения не накрыла холст ничем, я предположил, что она не входит в число суеверных творцов. Поэтому я рискнул подойти.

Это на самом деле был только набросок простым карандашом, но он впечатлял.

На холсте была искусно изображена фигура мужчины со спины, чья голова была опущена вниз, а руки расставлены по сторонам под сорокапятиградусным углом. Из массивных мускулистых плеч росли грибы. По тонким ножкам и маленьким шляпкам, я предположил, что это ложные опята. То, что грибы — ядовитые, подтверждали и тонкие ниточки, впивающиеся в сердечнососудистую систему человека, высасывая из него жизненную силу. Процесс отравления организма был необратим: предплечья и ладони страдальца переходили в голый скелет.

Не было причин долго гадать, кому была посвящена данная работа.

Евгения подошла и протянула чашку с кофе, встав рядом.

— Не знаю, что на меня нашло. Вначале мне показалась эта идея хорошей. Теперь же мне так не кажется.

— Отнюдь, — возразил я. — Ты должна ее закончить. В ней чувствуется потенциал. Образ получается очень сильным и узнаваемым. Ты ведь изобразила здесь Краснова и его порок?

— Совершенно верно, — кивнула Евгения, грея руки о чашку. Кофейный пар клубился перед ее лицом. — Я даже не догадывалась, что среди его коллег кто-то знал о его зависимости.

— Узнал не так давно. — Я отхлебнул кофе, мысленно поставив напитку пять балов из пяти. — Он всегда мне казался странным, но его действия оставались в определенных рамках дозволенного.

— Да, он обычно мог держать себя в руках…до определенного момента. Вначале он употреблял легкие наркотики и только около года как перешел на героин. Примерно с полгода назад у здания суда он сообщил, что бросил колоться и даже хочет записаться в реабилитационный центр и всё это ради меня. Я не поверила, уж слишком часто обжигалась. Да и любить его давно перестала. По большей части, вспоминая наше совместное прошлое, я видела перед глазами только плохие моменты былой жизни. Мне не хотелось их повторений. И вот теперь я чуть ли не каждый вечер думаю о том, что мой отказ заставили его вновь сорваться. А что если я дала бы ему тогда хоть небольшой намек на прощение, он бы смог побороть свой недуг и излечиться? Что если после лечения он смог бы снова завязать отношения с женщиной? Не со мной, а с другой, которая бы смог полюбить его, а он её. Я ведь до сих пор считаю, что именно зависимость стала главной причиной его резких перемен, которые отравили не только его тело, но и мои чувства к нему.

И тут я решил рассказать ей всю правду о нашей с Безбородовым гипотезе. И после этих слов всё пошло наперекосяк.

— Не стоит себя винить, Женя. Анатолий был обречен и виной тому не были наркотические вещества. Они сыграли разве что косвенную роль.

— О чем ты?

— Есть подозрение, что Краснова убили.

— Убили? — надломленным голосом переспросила она. Ее губы побелели и задрожали. Пальцы крепче сжали чашку.

— Мы рассматриваем версию, что Краснов последние недели или месяцы неосознанно вводил в свой организм опиоид, смешенный с неким препаратом, который негативно действовал на его сердце.

— Кто это «мы»? — все так же нервно поинтересовалась она, прикрывая чашкой нижнюю часть лица. — Ты и сотрудники полиции?

— Нет. Я и мой коллега Александр Викторович Безбородов.

— Почему вы решили, что это могло быть убийство? Разве не проводилось вскрытие? Почему тогда позволили похоронить тело?!

Ее голос становился с каждым словом выше. Не способная стоять на месте, Евгения развернулась и сделала пару шагов, отдалившись от меня.

— Есть ряд причин так думать. У нас есть подозреваемые. И завтра мы сможем получить больше доказательств их причастности к смерти твоего бывшего мужа.

— Кого вы подозреваете? — уже чуть ли не шепотом спросила она, продолжая стоять ко мне спиной. Ее плечи сжались и задрожали, словно от холода.

— Медсестру Нину Мелентьеву и ее сыновей. Твой бывший муж… состоял с ней в отношениях.

— Я знаю, — все так же шепотом вымолвила она. — Если у вас получится доказать их вину, что тогда?

— Мы сообщим в полицию.

— Даже если я тебя попрошу этого не делать?

— То есть как? — мне показалось, что я ослышался.

Евгения поставила чашку на столешницу, затем подошла ко мне вплотную, сжав ладонями мои руки, заглянув в глаза.

— Алексей, я её знаю. Она хорошая женщина и дети у нее не плохие. Они не заслуживают быть наказанными.

— Хорошие люди не способны на убийство, — решительно заявил я. — К тому же закон един для всех. Я буду обязан доложить о собранных уликах, и пусть суд решит: виновны они или нет.

— Даже если я скажу, что Краснов избивал их систематически и отбирал все деньги? — Она глядела на меня пристально, почти умоляюще.

— Если он плохо относился к ним…

— Не плохо, а ужасно!

— Если он ужасноотносился к ним, тогда она сможет рассчитывать на снисхождение или даже оправдание со стороны присяжных. Но не нам решать их судьбу.

— Нет, именно вамрешать их судьбу. Это работа полиции, и если дело не ведется, тогда ничего не стоит просто умолчать о ваших догадках. Кому от этого будет хуже? Они уж точно не серийные убийцы.

— Почему ты их защищаешь? — я повысил голос. Ничего не мог с собой поделать. — Она ведь была любовницей Краснова, когда вы состояли с ним в браке!

— Я знаю. Не думай, что ты поведал мне страшную тайну. Она сама мне обо всем рассказала.

Я был поражен ее словами. Но это было только начало. Дальше меня ожидали куда более шокирующие признания.

— Почему?

— Потому что знала, какой Анатолий человек. Ей было меня жалко. Ей хотелось открыть мне глаза. И у нее это получилось. — Евгения вновь перешла на спокойный тон, граничащий с шепотом. — Сперва я не хотела ей верить, но некоторые подробности, связанные тогда с еще моим мужем, заставили меня убедиться в её искренности. Не окончательно, но достаточно, чтобы задуматься и перейти к решительным действиям. Я решила поговорить с Толей. И этот разговор завершился огромным скандалом и рукоприкладством. Затем от Нины я узнала, что на следующий день Краснов избил и её. Досталось и близнецам, которые пытались вступиться за мать.

Ей удалось достучаться до меня, и моя неприязнь к Краснову перешла в ненависть. Будь он сейчас живой и стой передо мной, я набросился на него с кулаками. И не важно, кто бы победил.

— Мы с ней встретились в парке через пару дней. Мои синяки скрывались под одеждой, в то время как её остались на шее и лице. И если те два дня я жалела себя, то после этого стала жалеть Нину. Я сказала, что напишу на Анатолия заявление в полицию и предложила поступить ей также. Но Нина побоялась. Не столько за себя, сколько за своих сыновей. Ей не хотелось злить Краснова. И, насколько мне известно, она ни разу так и не обратилась в полицию. Страх всегда был в ней сильнее гордости. А может она привыкла к нему и не хотела терять, пусть и непутевого, но последнего мужчину, который все еще хотел ложиться с ней в постель. Кстати, это её слова, навязанные Анатолием.

Его посадили на пятнадцать суток. Я боялась истечения данного срока. Ожидала увидеть его в приступе гнева, стоящего на пороге нашей квартиры. Вернулся он совершенно в ином расположении духа. Как сейчас помню его стоящего в дверях с букетом ромашек. Он просил прощения и обещал, что больше никогда не поднимет на меня руку. А еще, что бросит Нину. Время показало, что он лгал и в том и в другом.

Спустя пару дней я позвонила Нине и предложила ей снова встретиться в парке, но она сослалась на занятость. Только потом я узнала от её сыновей, что причиной отказа были новые следы побоев. Краснов вернулся ко мне с цветами, а к ней с кулаками.

Евгения грустно хмыкнула. Я молчал. Мне было больно видеть её столь несчастной. В те минуты я даже почувствовал что-то схожее с благодарностью к Мелентьевым за то, как они поступили с Красновым. И все же, голос праведника звучал во мне с той же непоколебимой уверенностью. Зло должно быть наказано, пусть даже делалось она во имя благих целей.

— В целом, мою историю жизни с Красновым ты знаешь. Эту часть я тебе поведала лишь для того, чтобы ты понял причины моей просьбы. Мне жаль эту женщину и её детей. Они настрадались. Я не хочу им больших страданий, чем тех, которые они уже пережили.

Она замолчала, с надеждой глядя на меня. И я хотел дать ей то, чего она просит, но не мог.

— Женя, прости меня. Я не могу…

— И ты готов пойти до конца?

— Я вынужден…

— Даже если это приведет меня на скамью подсудимых?

Вот тут меня обдало жаром. Во рту стало вязко.

— Ты о чем?

— Разве не понятно?

Мой мозг категорически не хотел принимать смысл сказанных слов. Словно меня пытались накормить традиционной едой племени с берегов Амазонки, а мой желудок противился кулинарной пытке, пытаясь исторгнуть все обратно.

— Ты…ты причастна к смерти своего бывшего мужа?

— А кто, по-твоему, подмешал в его дозу яд? Близнецы его купили, Нина мне передала, а я смешала его с наркотиком. Принимал он его только у себя дома, нигде больше. А ключи от квартиры он мне передал полгода назад, когда хотел помириться со мной. Даже не знаю, почему я их взяла. Видимо Судьба хотела, чтобы все закончилось именно так.

Теперь я уже не мог стоять на месте. Прижав ладони к лицу и вслушиваясь в биение пульса в висках, я тяжело задышал. Мне хотелось стереть себе память и не слышать того, что она говорила последние минуты. Все это было неправильно. Меня затошнило. Захотелось немедленно уйти туда, где мне могло стать лучше.

— Это какое-то сумасшествие, — пробормотал я.

— Алексей, взгляни на меня.

Я помотал головой, затем отнял ладони от лица и посмотрел в потолок. Перед глазами плясали темные пятна. Казалось, им было весело кружиться то в одну сторону, то в другую. Евгения попыталась прикоснуться ко мне, но я отступил на шаг назад.

— Не отталкивай меня, прошу. Я знаю, что мы виноваты, но также знаю, что у нас не было другого выхода.

— У неё может и не было, а у тебя?! — выдавил я из себя со злобой. — Каковы были твои причины, а?! Неужели только прошлые обиды?!

— Нет, — не стала она лгать. — Он не поднимал на меня руки с тех пор, как мы перестали жить вместе. Мои причины были скорее материальными. Он ведь хотел отсудить у меня половину денег, полученных от продажи картин. Я была морально и физически истощена судебными тяжбами, он же, как вампир, черпал в них силу.

— Нужно было дать ему желаемое.

— И расстаться с частью того, что я заработала с трудом не благодаря, а вопреки ему? Нет уж. Уж лучше я бы отдала половину Мелентьевым или просто пустила по ветру.

— Теперь ты можешь быть собой довольна. — Ее прекрасное лицо искривилось в болезненной гримасе, из-за ноток призрения в моем голосе. — Ему ничего не достанется. Так как ты и хотела.

Похоже, сказанное мной окончательно убедило её в том, что со мной не получится договориться и я никогда не приму её точку зрения. Сделав шаг назад, она произнесла последние слова, адресованные мне:

— Через неделю я улетаю в Барселону и вернусь не скоро, если вообще вернусь. В течение этой недели я буду ждать прихода полиции. Ты можешь хоть сейчас отправиться в участок и пересказать всё сказанное мной, и я не стану ничего отрицать. А можешь ничего не говорить и позволить мне и Мелентьевым жить своей жизнью. Тебе решать.

По ее щекам потекли слезы. В моем горле застрял ком. Мы молча простояли друг напротив друга около минуты, после чего я, зашагал к выходу, громко хлопнув дверью.

8

Сон был тревожным из-за карусели мыслей в моей голове. Я просыпался раз пять за ночь, всё гадая как мне поступить. Иногда казалось, что единственно правильным решением было сообщить все в полицию. Но гораздо чаще я представлял себе, как выхожу из квартиры Евгении, чтоб спустя минуту вернуться назад, сжать ее в своих объятьях и слиться с ней в долгом поцелуе. Я размышлял обо всей этой ситуации и никак не мог прийти к окончательному выводу. То мне казалось, что она просто коварная бестия, способная на убийство ради материального блага. То представлялась мне бескорыстной праведницей, готовой пойти на самопожертвование, ради защиты слабых и беззащитных. Также я думал о наброске картины, на которой был изображен Краснов, размышляя о причинах, побудивших Евгению к его созданию. Что это было? Попытка оправдать свой поступок тем, что Краснов был обречен, так или иначе, на смерть, выбрав путь саморазрушения? Или же она пыталась найти в созданном образе путь к прощению и покою?

Когда в три часа утра зазвонил телефон, я был только этому рад. Меня вызывали на работу по срочному делу. Я быстро оделся и выскочил в непроглядную ночь, привычно попав под моросящий дождь. Улицы были пусты, и это также порадовало меня: не нужно было ни с кем здороваться и тем более перекидываться дружественными формальными фразами.

Войдя в здание больницы, я принял документы и образцы, требующие скорейшего анализа, торопливо спустился на лифте вниз, вошел в прозекторскую и принялся за работу. К счастью это помогло немного отвлечься от опостылевших мыслей.

В отличие от меня, Безбородов, пришедший ровно в семь утра, был в прекрасном настроении. Он поприветствовал меня и даже не заметил, что мой ответ был мало внятным. Танатолог говорил много и с воодушевлением, к счастью не вызывая меня на диалог. Вся его речь вертелась вокруг предстоящего открытого урока, к которому он готовился весь вчерашний вечер.

Из-за полного вовлечения в работу и не отпускающих меня раздумий, я и не заметил, как Александр Викторович покинул морг. За время его отсутствия я раза три хватался за телефон, желая позвонить Евгении, и каждый раз отменял свои решения.

Когда Безбородов вернулся спустя три часа, я окончательно сделал выбор, касательно дальнейших действий.

— Алёшка, поздравь меня! — заголосил Безбородов, довольный собой, входя в кабинет. — Время было потрачено не зря.

Пройдя походкой победителя, он сел на койку, которую мы использовали для ночных бдений. Достав из кармана халата расческу, он быстро причесал ей седые пряди и воображаемые усы. Затем принялся громко чихать в кулак и тянуться к графину с водой. Это была явная провокация с его стороны, рассчитанная на то, что я не выдержу и потребую скорейшего пересказа. Я налил воды в стакан и протянул его ему, но не произнес ни единого слова.

Сделав два глотка и не дождавшись от меня желаемой реакции, Безбородов перешел к сути, пусть и окольными путями:

— Вот почему я люблю работать с мертвыми: они никогда не шумят и не передвигаются самостоятельно, в отличие от детей. Столько криков и беготни я давно не видал. И сто лет еще бы не видел. Хорошо хоть здоровались и просили прощения, задевая меня при беге. Костя — учитель анатомии — ждал меня у дверей школы. На его лице читалось неверие, что я все же пришел. Он быстро разложил ход открытого урока на части, финальной точкой в котором должны были стать вопросы от учеников. И тут мне пришла в голову отличная идея. Я попросил Абдулова лично задать мне вопрос, случись ученикам самим не додуматься его задать: «возможно ли, отравить человека ядом, который не будет выявлен при вскрытии?». «Ты ведь патологоанатом, — отвечает он мне, — какое отношение ты имеешь к работе судмедэксперта?». «Костяяяя, — говорю я голосом Михалкова, — ты-то у нас парень башковитый, а среди твоих учеников навряд ли есть эрудиты, знающие отличия меж этими специальностями. Так что не бойся, что кто-то из оболтусов засмеет тебя и обвинит в невежестве». Больше он спорить не стал, видимо, решив, что у меня есть отличная история на эту тему.

Прозвенел звонок, и мы вошли в класс полный детей. Пока Абдулов меня представлял ученикам, я быстро оглядел всех, выискивая два одинаковых лица. Случись им не оказаться на уроке, я бы посетовал на старческую деменцию и поспешил прочь из школы. К счастью, оба Мелентьевых были на месте, занимая одну из последних парт. Когда мне дали слово, я принялся рассказывать про нашу работу, не скупясь на подробности, ведь детишки такое любят. Они слушали меня молча весь урок. И знаешь, мне даже начало нравится всеобщее внимание. Под конец, Костя поблагодарил меня и предложил ученикам задать несколько вопросов гостю — то есть мне. Не поверишь, стоял лес рук. Я был приятно удивлен. И тут на меня пошла волна. А, правда, что волосы и ногти растут и после смерти? А сколько нужно времени, чтобы тело в земле превратилось в скелет? А вам страшно задерживаться допоздна на работе? А бывали случаи, когда «мертвецы» приходили в себя уже в морге? А кто чаще умирает: мужчины или женщины? А какая у вас зарплата? Десятки вопросов, но ни один не задал нужного. Отвечая на очередной дурацкий вопрос, я принялся коситься на Костю, мол, не забыл ли ты про наш уговор? К счастью, он понял намек и тут же изъявил желание тоже задать вопрос. Как только он его задал, я, прибегнув к своему творческому мастерству, принялся громко и категорично утверждать, что такого быть не может и все это киношные байки. С уверенностью подчеркнув, что любой яд — химический и биологический — с легкостью выявляется лабораторными методами. И тут, БАХ! Мышеловка захлопнулась! Один из близнюков возмутился и подверг критике мои слова. Он принялся спорить со мной, твердя, что такие яды существуют и это не выдумки. Его мгновенно поддержала копия. И вот они уже в две глотки заявляют на весь класс, что я так себе специалист, раз заявляю такое. «Дайте хоть один пример похожего яда либо гликозида, раз вы уверены в их существовании!» напирал и я. «Мускарин!» заявляют они в два рта, чуть ли не в унисон. Затем добавили, что есть и другие яды, способные маскироваться под болезни, особенно если их принимать продолжительное время в небольших количествах, хотя их доступность для простых людей, а не для работников спецслужб, крайне низка. Парнишки были в теме. Сразу видно, что они интересовались подобными ядами долгое время. Наши споры могли продолжаться и дальше, но прозвенел звонок и я поспешил покинуть класс, прежде чем Костя смог перехватить меня и начать задавать вопросы, вроде «что это сейчас было?».

Уже возвращаясь обратно, я наведался к Нине — их мамке. Я заранее заполнил бланк с результатами вскрытия, в котором указал причину смерти Краснова как отравление неизвестным алкалоидом. Ты не обратил внимания на его заполнения, потому как целый день витаешь в облаках. Поэтому я и не стал тебя оповещать заранее о втором акте, поставленного мной балета. А состоял он в следующем: поймав Нину в коридоре и всучив ей папку в руки, я попросил ее передать Селину лично в руки, потому как сам, якобы, должен был как можно скорее вернуться в морг по срочному делу. Не забыл упомянуть, что внутри отчет о вскрытие тела Краснова и результаты проведенных анализов. Она мгновенно изменилась в лице и попросила меня рассказать подробности. Я заявил, что это тайна, и вообще, дальше это дело полиции, а потому категорически запрещаю ей смотреть содержимое папки и с кем-либо говорить на эту тему. Она, с дрожью в голосе и на каждом слове запинаясь, пообещала молчать и все передать Селину, когда он вернется с симпозиума. Я поблагодарил ее и сделал вид, что ухожу. Сам же, скрылся за ближайшим углом и принялся наблюдать. Нина подошла к стойке, огляделась по сторонам, затем открыла папку, быстро прошлась по ней взглядом, затем вытащила телефон и сделала парочку фотографий. Закончив фотосессию, она быстро набрала чей-то номер. Тогда же, я выскочил из своего укрытия и направился к ней. Увидев меня, она вздрогнула и нажала отбой. Она молчала и, не мигая, глядела на меня, став белой как полотно. Я ждал, что она начнет оправдываться или даже сознаваться, но Нинка решила набрать в рот воды. Тогда я сообщил, что разговаривал с Селиным, и он сказал, что освободиться только поздним вечером и сам заглянет ко мне в морг за отчетом. Поэтому я должен был забрать папку обратно. Нина с неохотой вернула ее мне, после чего я удалился, оставив ее с тревожными мыслями наедине.

И вот я здесь, сижу перед тобой, рассказываю всё как на духу, а ты глядишь на меня без каких-либо эмоций, словно моя бывшая на сеансе гипноза.

— Что я должен сказать? — спросил я, продолжая испытывать апатию.

— Алёксей, что с вами? — Безбородов приподнялся и пощелкал пальцами перед моим лицом. — Очнитесь! Я тут почти час распинаюсь, довожу до твоего сведенья, что Мелентьевы чуть ли не признались в убийстве перед десятком свидетелей, а тебе и сказать-то нечего?

— Это ничего не доказывает, — пожал я плечами, стараясь убавить энтузиазм своего старшего коллеги.

— Этого достаточно, чтоб обратиться к Кузнецову с просьбой о допросе близнецов. Моё присутствие будет обязательным. А так как они несовершеннолетние, потребуется присутствие и их матери. Так мы расколем всю их семейку разом. Поверь, узнав, что их вызывает на допрос участковый и, увидев в кабинете меня, они практически сразу признаются во всем. Да они уже сами сидят как на иголках, понимая, что сболтнули лишнего. На основании их признательных показаний, заведется уголовное дело, подастся запрос в суд на эксгумацию тела и Лихман проведет повторное вскрытие. На этот раз он будет знать, что именно следует искать.

— А потом?

— Потом? Суп с котом! Ну, Алексей, мокрота в бронхах! Их посадят на долгие годы. Душа Краснова упокоится, а мы окончательно примем решение открыть наше частное детективное агентство и будем в шоколаде.

— Вам их не жалко?

— А почему мне должно быть их жалко?! — всё сильнее заводился Безбородов. — Им ведь не жалко было убиенного. Каждый должен отвечать за свои поступки.

— На данный момент у нас есть только подозрение. И я бы хотел остановиться на этом.

— «Ты какой-то странный, Билли». Весь день сам не свой. Не хочешь ничего мне рассказать?

Мне не хотелось. Единственное, что я хотел — это взять долгосрочный отпуск и провести его со своей дочерью. Отправиться на море, побывать в цирке, приготовить попкорн и смотреть вместе с ней мультфильмы.

— Рассказать не хочу. Хочу попросить кое о чем.

— Валяй, — как-то быстро произнес он, а в глазах его уже блестело понимание.

— Давайте забудем обо всем и закончим наше неофициальное расследование на этом.

Безбородов долго не отводил от меня глаз, а морщинки под нижними веками становились все глубже. Я боялся, что он задаст неприятный для меня вопрос и не знал, как на него реагировать. Но он этого не сделал. По его лицу было понятно, что он обо всем догадался. И я был безмерно благодарен за его молчание.

Я развернулся в кресле к нему спиной и приступил снова к бумажной работе. Безбородов поднялся с койки, похлопав меня по плечу.

— Что-то я проголодался. Пойду поем. Когда вернусь, подменю тебя.

— Я не устал.

— Устал-устал. Ты ведь работаешь с раннего утра. Тебе положен по закону отгул.

Он вышел из кабинета, заперев за собой дверь. Я же продолжал заполнять журналы, сильно сжимая стержень ручки. Мысли мои все еще путались в голове, а за окном моросил монотонный дождь.

9

Воспользовавшись советом, я отправился домой пораньше. Уже поднимаясь вверх по лестнице в свою квартиру, я столкнулся с Людмилой Крапивиной — управдомом. Это была необъятных форм женщина лет пятидесяти, которая отличалась скверным характером и избытком инициативы. Раз в месяц она обязательно что-то да придумывала на «благо» всех жителей квартирного дома. То она собирала деньги на уличное освещение, после установки которого, многие не могли заснуть ночью из-за неправильно выставленного света. То предлагала расширить детскую площадку, путем сокращения земли, выделенной под огороды, мотивируя их ненадобность из-за слишком короткого теплого периода в местных широтах. То предлагала установить домофон, дабы уберечь домашние цветы в горшках, украшающих лестничные пролеты, от недоброжелателей извне. Конечно, у нее были и более удачные предложения, но их перечислять я не стану. Хватить и упоминания их существования.

— Добрый день, — поздоровался я первым, продолжая подниматься наверх.

Женщина и не думала уступать мне дорогу. Я пытался обойти ее, но тщетно.

— Алексей Дмитриевич, — заговорила она комендантским голосом. — Напомните мне, сколько вы уже живете в нашем доме?

— Год, а что?

— За этот год, сколько раз вы убирались на этажах? Можете даже не отвечать. На стене у самых дверей стоит список с именами тех, кто делал уборку с начала этого года. Также у меня хранятся все списки за последние пять лет. Вашего имени ни в одном нет.

— Я работаю допоздна, а выходные уезжаю на свидания с дочерью. Когда мне, по-вашему, заниматься уборкой?

— Все мы работаем допоздна и у всех есть дети, — непоколебимо заявила она. — Но только у вас нет времени на влажную уборку. Или вам нравится жить в свинарнике?

Я устало вздохнул и поглядел на часы. Пяти еще не было. Каких-то других важных дел у меня не было. Да и голову нужно было чем-то занять. Так почему бы и не уборкой?

— Хорошо. Я прямо сейчас эти займусь. Только переоденусь.

Крапивина, довольная собой, кивнула, после чего позволила мне пройти.

Переодевшись и перекусив бутербродами с докторской колбасой, я, как и обещал, вышел в коридор, вооружившись ведром с водой и шваброй. Чтобы не забыть (а в моем рассеянном состоянии это было вполне реально) я изначально записал на листе у входа свое имя и номер квартиры, после чего принялся за работу.

Мне удалось навести порядок на двух этажах, прежде чем я, спускаясь спиной вперед и натирая шваброй ступеньки, почувствовал чье-то приближение сзади. Решив, что это кто-то из моих соседей, я прекратил махать рабочим инструментом и сделал шаг в сторону, желая пропустить поднимающегося наверх человека. Прежде чем я успел повернуть голову и разглядеть нападавшего, в мой затылок прилетел сильный удар, от которого я повалился на пол, ударившись в придачу и лицом. К моему везению, ударивший исподтишка не обладал поставленным ударом, к тому же изначально я находился выше него. Я уже хотел было подняться, когда в меня прилетел очередной удар. На этот раз пострадало левое ухо, потому как удар прошел по касательной. Чувствуя, как кровь с затылка стекает по шее и заходит за ключицу, я понял, что это не проделки шутника. Да, изначально я решил, что это чья-то глупая шутка. Оттолкнувшись ладонями о ступеньки, я резко отпрянул назад. И как раз вовремя, потому как очередной удар уже был готов нанести мне урон по уже настрадавшейся голове. Противник со всего маху ударил руку о лестницу и если бы не кастет, защитивший костяшки пальцев, дело бы закичилось многочисленными переломами. А ведь мелкие кости, ох, как долго и болезненно срастаются. Агрессор взвыл от досады и боли. Теперь я мог видеть его лицо — залитое багрянцем до самых ушей, с вздувшимися венами на лбу и выпученными от возбуждения глазами.

Это был Иван Подкорытов. Что было вовсе не удивительно, потому как я ждал подобных действий с его стороны, правда, не был готов к ним сегодня. Да и не факт, что был бы готов когда-либо.

Теперь же, придя в себя, я был полностью настроен к обороне и контратаке. Иван попытался ткнуть меня ногой, но я её схватил, вывернул и оттолкнул от себя. Этого оказалось достаточно, чтобы «зверёныш» потерял равновесие и покатился вниз по лестнице. Ему повезло, что пролет оказался не большим. А мне повезло, что кастет слетел с его руки и где-то затерялся. Я не был в состоянии аффекта, наоборот — прекрасно осознавал происходящее. Я мог попытаться поговорит с ним и призвать к благоразумию. Но я этого не сделал. Вся злость, накопившаяся во мне за последние дни, нашла объект разрядки в лице худосочного мальчишки, уверовавшего в свою безнаказанность. Спускаясь вниз и хватая его за грудки, я думал о том, что совершаю правильный поступок, потому как хулигану необходимо было преподать жесткий урок. Я изо всех сил вдавил его в стену, затем ударил его под дых. Он, кричавший что-то нечленораздельное, тут же смолк, а остатки слов вырвались из его рта сиплым выдохом. Потянув его на себя, я вновь припечатал его к стенке и в этот раз ударил прямо по носу. Брызнула кровь, а его глаза закатились. Отхлестав его по щекам и убедившись, что сознание к нему вернулось, я нанес очередной удар.

В этот момент раздался крик и требования прекратить драку. Я узнал голос Федора Пахомова, но не остановился, потому как был занят важным делом — вправлением мозгов дурному подростку. Начали собираться люди, их становилось больше. Вскоре нас начали разнимать. Я, на первых парах сопротивлялся, но когда Пахомов принялся умолять меня остановиться, я сдался и отпустил мальца. Тот сполз по стенке вниз, держась за разбитое лицо ладонями. Кто-то попросил вызвать «Скорую» и участкового.

Я, тяжело дыша, отошел в сторону. Разум оставался по-прежнему ясным. И это было прекрасно, ведь никаких мыслей в моей голове в тот момент не было. Пахомов, положив свою руку мне на плечо, спросил, как я себя чувствую. Я не ответил, но про себя подумал, что раны от нанесенных ударов начали пульсировать болью и отдавать жаром. Прикоснувшись к затылку, я непроизвольно взвыл от боли. Подушечки пальцев были испачканы в крови.

— Только не прикасайся к уху, — предупредил меня Пахомов. Видимо оно выглядело куда плачевнее моего затылка. Я послушался совета. Затем, неторопливо, присел на нижнюю ступеньку и оставался сидеть так до самого приезда Кузнецова и кареты скорой помощи.

Медики разделились, принявшись оказывать первую помощь нам обоим. И хотя крови на лице Подкорытова было больше, именно моё состояние вызвало у них опасение. Меня немного подташнивало и звенело в ушах — первые признаки сотрясения. Правда, провалов в памяти я за собой не замечал.

Пока нам с Подкорытовым оказывали помощь, Кузнецов решил потребовать объяснений о случившемся. Я неторопливо начал рассказывать о произошедшем под недовольные крики моего оппонента.

— Он нагло врет! Этот урод первым на меня напал! Я ему ничего не сделал! — вопил он как резаный. — Он сразу меня невзлюбил! А я что? Я просто защищался.

Поняв, что наши слова противоречат друг другу, участковый поинтересовался у всех присутствующих, если среди них был свидетель начала драки. Потому как в тот момент кроме нас двоих на лестничном пролете больше никого не было, я не ожидал голосов из толпы, но он раздался.

— Алексей говорит правду — Иван первый начал. — Пахомов говорил спокойным уверенным тоном. — Я спускался вниз, чтобы найти своего кота, и увидел Родионова в лестничном пролете. Он занимался уборкой, когда Подкорытов ударил его сзади. Сами посудите, откуда у него могла появиться кровь на затылке.

— Старик врёт! — заверещал Подкорытов, срываясь со своего места, но был остановлен работником «Скорой». — Они заодно! Специально хотят меня подставить! Старый хер тоже не любит меня!

— Откуда столько нелюбви к такому славному парню? — сыронизировал участковый.

— Это из-за кота!

— Того, что с одним глазом? Это ты его покалечил, живодер?! — уже с призрением спросил Кузнецов.

Подкорытов, поняв, что сам себе роет могилу перед лицом толпы, поспешил с оправданиями:

— Этот кот цыплят наших жрал. Мне пришлось его проучить!

— Не правда! — уже возмутился Пахомов. — Мой Тимофей ничего и никогда не крал. Он самый порядочный кот на свете!

— Все, кончайте этот балаган! — повысил голос Кузнецов, уже готовый заткнуть ладонями уши. — Сейчас вы двое отправитесь в больницу, затем дадите письменные показания по делу.

Мне помогли встать на ноги и провели на улицу. Уже садясь в карету скорой помощи, я вспомнил про кастет, о чем и сообщил участковому. Тот отправил своего помощника на его поиски, которые очень скоро увенчались успехом. Подкорытов, с обречением в глазах, глядел, как его снаряд нападения с очевидными пятнами крови отправляется в пакет, пока перед ним не закрылась дверца машины с проблесковыми маячками.

Через два часа прибыл судмедэксперт Леонид Лихман, чтобы засвидетельствовать следы побоев. Я был решительно настроен касательно Подкорытова. Мне хотелось, чтобы он ответил по всей строгости закона, вплоть до получения реального срока заключения.

Поглядев на меня с улыбкой, Лихман принялся за дело.

— Активное участие в социальной жизни имеет свои последствия.

— Вам смешно? — осведомился я.

— Отнюдь. Но я не мог не огласить этот факт. У меня к вам предложение, Алексей. Как вы смотрите на то, чтобы пройти обучение на судмедэксперта?

— Это еще зачем? Решили отправиться на пенсию?

— Пока нет таких мыслей. Хотя я сильно устаю столь часто в последнее время наведываться к вам в гости. Я предлагаю вам перенять часть моих обязанностей. Документировать и проводить анализы подобных вашим побоям, и похожих правонарушений, включая изнасилования и поножовщины, без летального исхода. Я же буду к вам наведываться в случаи более серьезных травм и случаев, требующих более глубокого анализа.

— А мне какая выгода от этого?

— Вы напоминаете меня самого в вашем возрасте. В вашем роду евреев не было? Выгода для вас — прибавка к заработной плате, возможность обучится чему-то новому и дальнейшие перспективы карьерного роста. Вы ведь способный малый, неужели хотите проработать на этой должности до самого выхода на пенсию?

Признаться честно, его предложение меня заинтересовало сразу же, а потому я не стал набивать дальше себе цену и принял его предложение.

— Прекрасно. Я поговорю о вас с Селиным. Он наверняка согласится. Самый ценный ресурс — время. А с появлением постоянного судмедэксперта в ближайших трех селах, удастся его сэкономить в два-три раза. А это не большая цена за лишние финансовые затраты на ваше обучение.

Так в моей жизни появилось больше обязанностей, больше бессонных ночей и меньше свободного времени. Но я не жалуюсь, ведь от дополнительных знаний еще никому не становилось хуже.

Спустя месяц после нашего с Лихманом разговора, началось моё обучение, продлившееся почти полгода. Я отправлялся в город по три раза в неделю. Вставал раньше прежнего и возвращался позже обычного, зачастую отправляясь на работу вместо квартиры.

Безбородов не возражал из-за моих отсутствий, а наоборот — поддерживал. Он был привычен работать в одиночку, но каждый раз встречал меня радостным приветствием и расспросами.

Дни сменяли дни. Иван Подкорытов был признан виновным в умышленном нанесении травм средней тяжести и приговорен к двум годам заключения. Я же, спустя три дня после произошедшего, возвращаясь домой, заметил в списке на стене напротив своего имени оценку «Очень плохо». Чуть ниже была новая запись, в которой было указано имя Крапивиной, как последней жительницей дома проведшей уборку в подъезде. Стоило отметить, что мою кровь со ступеней она отмыла очень тщательно. Достав ручку, я написал рядом с ее именем «Отличная работа». Небольшая дурашливость, которая смогла поднять мне настроение. Подняло ли оно настроение и Крапивиной, я не удосужился поинтересоваться.

Спустя три месяца в мою дверь постучал работник почты, который попросил меня расписаться за посылку. Я это сделал, косо поглядывая на прямоугольный широкий предмет, запакованный в коричневую плотную бумагу и перевязанный бечевкой. Попрощавшись с почтальоном и закрыв дверь, я принялся распаковывать посылку.

Это оказалась картина с моим портретом. Я был изображен суровым и отстраненным. Видимо Евгения решила не использовать фотографии, а нарисовала меня таким, каким запомнила за пару минут до моего ухода. Сама она уже была заграницей. Я наводил справки. И, признаться честно, до сих пор чувствовал пустоту в своей груди. Какое-то время я даже хотел позвонить ей, пока однажды не решился и стер номер её телефона. Стало ли мне легче после этого? Нет. Но время всегда сглаживает углы и приносит покой. Стоило только подождать.

Забив гвоздь в стенку, я повесил портрет над кроватью. Смотрелся он как нельзя хорошо.

Глава 4

В мешке

1

Прошло два года с моего приезда в поселок Старые Вязы. Как быстро летит время. Словно еще вчера я сошел с поезда с двумя сумками в руках, не имеющий малейшего представления, что меня ждало впереди. Еще два года назад я не был знаком с Александром Викторовичем Безбородовым, который стал для меня наставником и коллегой, которых у меня не было до этого и скорее всего уже не будет. Также не был знаком с Федором Дмитриевичем Пахомовым и его умным, пережившим много людской жестокости, котом Тимофеем. Теперь же мне казалось, что знал я их если и не всю жизнь, то значительную ее часть.

К несчастью, помимо приятных знакомств, здесь меня ждали встречи с теми, кто был способен на убийство. Кто-то из них был неприятной личностью, с криминальным прошлым, о котором не хотелось вспоминать. А кто-то казался хрупким и нежным цветком с червоточиной, чей аромат долго преследовал меня в чарующих и мрачных воспоминаниях. Были и те, кто пока не взял грех Каина на себя, но был всего в шаге от этого. И новая осень готовила меня к встрече с ним. И пусть наши пути уже пересекались, тогда я еще не ведал тех испытаний, которые готовила мне Судьба. И я был бы рад никогда о них не знать. Да вот только кому интересны наши желания? Как говорится: чему быть, того не миновать. И нам остается только принимать происходящее целиком и полностью. А вот как мы это сделаем — каждый волен выбирать сам.

Первого ноября я отправился на очередную встречу с дочерью. Наше последнее свидание было почти месяц назад. И меня злил тот факт, что эти встречи с каждым разом становились менее теплыми и даже немного отрешенными со стороны Леры. Ей уже было не пять, а семь. Детская округлость уже начало меняться на худую удлиненность. Каждый раз я ловил себя на мысли, что годы сильно влияют на нее, постепенно превращая ее в ту, которая однажды скажет мне, что в ее интересы не входят регулярные встречи с отцом — а прогулки с подружками и, боже упаси, свидания с парнями. Придется ли мне прилагать еще больше усилий, борясь за ее внимание? Будет ли в ее глазах каждый раз радость при виде меня или же с каждым годом она будет сменяться усталостью или вовсе — неприязнью?

Все эти тревожные мысли были небеспочвенными. Они закружились вихрем вокруг меня при нашей с ней встрече, когда я узнал от дочери о существовании нового ухажера моей бывшей жены. И самое неприятное для отца — Лера говорила о нем исключительно в восторженных тонах. Какой он большой, какой он богатый, как сильно он балует маму и ее саму. И всегда у него находится время для игр с ней. И что маме он чуть ли не каждый день дарит цветы и всякие красатушки. И как бы мне не хотелось верить, что Лера просто приукрашивает, выдавая желаемое за действительность, дорогущий телефон последней модели в ее руках говорил обратное. Такие «игрушки» стоили не меньше моих двух месячных зарплат.

— Завтра мы поедем в торговый центр выбирать мне одежду, — продолжила воодушевленно тараторить моя дочь, когда мы сидели за столиком в кафешке. Я заказал себе зеленый чай и салат. Дочка пожелала колу и бургер, я же купил ей молочный коктейль и яблочный пирог. И это явно не прибавило мне балов в её глазах. Тем не менее, мне было важнее здоровье дочери, а не легкие пути к её сердцу. — Но я знаю дядю Пашу, он обязательно купит мне еще чего-то в довесок. А потом мы поедем в цирк или дендрарий. А может в кино на мультики. Или на каток. Или на батуты…

Она перечисляла и перечисляла все возможные места для отдыха. Мне же оставалось радоваться тому, что Павел все еще оставался для нее «дядей», а не «папой». А что если при следующей встрече это произойдет? Кем тогда стану я для неё? «Папой на выходные»? Или просто «Алексеем»? И как мне тогда реагировать на это? Каждый раз поправлять её или же устроить скандал бывшей, а «дяде Паше» припадать урок с помощью кулаков? Мда, в школе такому не учили. Пойди знай, каков будет правильный ответ.

Даже если такое однажды и произойдет, вина в этом будет включительно и моя. Я всегда далеко, в то время как «дядя Паша» близко. Он всегда поможет ей с уроками. Подскажет, на какой кружок лучше записаться: по бальным танцам или же по игре на арфе. Отвезет её в школу и заберет вечером домой. Прочтет на ночь сказку. Даст совет в трудной ситуации. Успокоит и вытрет слёзы.

А что останется мне?

— Пааап, ты меня слушаешь или нет?

— Да, Лера, слушаю.

— Тогда повтори, о чем я сейчас говорила? — хитро приподняв одну бровь, решила проверить меня дочь. В этот момент она была очень похожа на мать.

— У дяди Паши была собака по кличке Бублик. И она храпела во время сна.

— Да! — воскликнула дочь, довольная теребя ножками. — Я тоже хочу собаку. Но мама не хочет. Ты мог бы с ней поговорить и объяснить, что мне очень сильно нужна собака?

— Завести питомца, все равно, что завести ребенка — большая ответственность.

— Так я ответственная. Я ведь всегда слушаюсь тебя и маму. И дядю Пашу тоже начала слушаться. Он обещал, что купит мне собаку, но мама сказала, что не потерпит в доме животных.

— А ты готова ее кормить?

— Да! — выпалила она без заминки.

— Выгуливать каждый день? Даже в дождь?

— Да, — уже менее уверенно произнесла она. — А в дождь её мама будет выгуливать. Или дядя Паша.

— Нет, раз собака твоя, значит, ты должна её выгуливать. Даже ранним утром в выходные дни.

— Я люблю спать до обеда в выходные.

— О, о твоей любви ко сну, я прекрасно знаю. Тебе придется выбирать: сон или собака.

— А не выбирать можно?

— Не выбирать нельзя.

— Ладно, — вздохнула Лера. — Значит, я буду меньше спать. Уж очень сильно собаку хочется. Поговоришь с мамой?

— Поговорю. Только при одном условии.

— При каком?

— Вы поедете за собакой вместе со мной, а не с дядей Пашей.

— Так я не против. Даже наоборот — хочу, чтобы ты поехал с нами.

— Тогда об этом уже ты поговоришь с мамой, лады?

— Лады.

— А может, лучше кота купим? Их выгуливать не надо.

— Неет, — замотала она головой, закачав косичками. — Коты вредные. И они больно царапаются.

Спустя три часа наше время подошло к концу. За Лерой приехала мать. Привезла она дочь на своей машине, а забирать приехала на иномарке (модель которой я даже не знал) своего нового ухажера, который и был за рулем. Большого желания знакомиться с ним у меня не было, но как отец я должен был знать, с кем моя дочь будет видеться чаще, чем со мной. Судя по тому, что происходило в салоне, моя бывшая пыталась убедить своего нового ухажёра не выходить из машины, но он проявил твердость и направился вместе с ней к нам. Уже этот поступок произвел на меня положительное впечатление.

Мы сблизились с дядейПашей и почти одновременно протянули друг другу руки. Его ладонь была широкой, теплой и крепкой. Глаза были умными и уверенными. Перекинувшись с ним несколькими общими словами, я проникся даже к нему уважением, поймав себя на мысли, что мы вполне могли бы стать друзьями, при других обстоятельствах. Это одновременно и радовало и огорчало. Радовало, что рядом с моей дочерью и бывшей женой будет достойный человек, на которого они смогут положиться в трудную минуту. Пугало то, что он может стать для них моей полноценной заменой.

Уже прощаясь, я все же решил сдержать обещание и поговорить с бывшей о питомце для Леры, когда дочь меня опередила.

— Папулечка, я подумала и решила, что не хочу собаку. Спать я люблю больше, чем гулять под дождём.

Я улыбнулся в ответ, хотя и расстроился. Ведь я уже представлял себе, как мы с ней поедем на птичий рынок или зоомагазин и прекрасно проведем время.

Они уехали. Дочь помахала мне рукой с заднего сиденья. Я же, отправился в одиночестве в сторону вокзала. Впереди меня ждал долгий ночной путь обратно в Старые Вязы.

2

Прежде чем я перейду к событию, которое произошло в первый день нового года, и которое должно стать переломной во всем повествовании, хочу рассказать другую историю. Для продвижения главного сюжета она не будет иметь значения. И, тем не менее, покажет еще одну сторону нашей работы.

Безбородов с утра выглядел неважно. Нос у него был красным, глаза слезились, кашель разрывал его легкие. На моё предложение отправиться наверх и купить себе что-то противовирусное, он отказался. Но, чтобы не заразить меня, он старался держаться подальше и носил марлевую повязку и резиновые перчатки.

В прозекторской у нас находились два покойника. Один местный житель, которого я не знал по той причине, что большую часть последних лет он редко выходил из дома, а последний месяц жизни находился на стационарном лечении в отделении хирургии с онкологией. Второй покойник был из Малых Берез и при жизни являлся заядлым курильщиком. Как результат — рак легких. Оба были примерно того же возраста. Вес был одинаковым из-за болезни. Другими словами: я бы не знал, кто есть кто, если бы не сопроводительные листы с заключениями их лечащих врачей. Безбородов же знал обоих. И именно он занимался подготовкой тел для выдачи родственникам. Но, как назло, болезнь скосила его в тот день и во второй половине дня, сдавшись на милость гриппу, он отправился в аптеку, а затем, открыв больничный у главврача, был выслан домой на лечение.

Один на всё патологоанатомическое отделение я не остался. А все потому, что вот уже как полгода у нас был новый санитар, взамен покойному Краснову. Это был местный парень двадцати двух лет отроду, звали которого Остап. Фамилия Остапенко. При первом нашем знакомстве, я решил, что родители парня интеллигентные люди, знакомые с творчеством Ильфа и Петрова, а узнав фамилию, осознал другое — у них просто слаборазвитая фантазия. Мальчишка был высоким и крепким, хотя и неуклюжим. Первых качеств вполне хватало помогать нам с поднятием тел на секционные столы или же на каталку. А еще он неплохо драил полы, дезинфицировал помещения и быстро привык к виду крови и человеческим внутренностям. Так что на его недостатки мы старались не обращать внимание.

Я сидел за столом в прозекторской у микроскопа, занимаясь фиксацией образца ткани для гистологического исследования. Остап в это время за моей спиной, занимался уборкой. В какой-то момент я услышал грохот за спиной, словно что-то упало. Я сделал ему замечание, не отрываясь от микроскопа. В ответ услышал извинения и обещание все вернуть на места. Закончив убираться, он оповестил меня об этом и отправился на обед. Так как я был полностью погружен в работу, я, сам не осознавая, произнес что-то одобрительное и отпустил его.

Я не успел закончить гистологический анализ, когда двери прозекторской открылись и в зал кто-то вошел. Как правило, посторонние не входили, а стучали в дверь, потому как боялись увидеть нечто — по их меркам — ужасное. Не стучали перед входом только врачи. Поэтому, когда за моей спиной раздался незнакомый голос, я, признаться, даже вздрогнул.

— Ах, вот куда музей советов переехал.

У дверей прозекторской стоял мужчина лет сорока. Короткая шея, короткая стрижка, кривой нос, пухлые губы. Он щедро оросил презрением каждую стену, каждый уголок, каждый предмет в зале. Щепотка досталась и мне. Казалось, что он вот-вот достанет телефон из кармана своего кашемирового пальто и начнет его вертеть как спиннер.

— Вам кого?

— Ты тут главный?

— Если вы про отделение, тогда могу ответить на ваш вопрос утвердительно, — ответил я, стараясь скрыть свою неприязнь. — Если же вас интересует все учреждение, тогда вам нужен главврач.

Он подошел ко мне вплотную, нарушая личное пространство. Я смог почувствовать не только аромат его одеколона, но и запах изо рта. Явно у него на обед были сельдь с луком. Ну, и без ста грамм не обошлось.

— Нет, у главного я уже был. Мне дали паспорт моего деда и сказали, что здесь я смогу получить справку для похорон.

— Вас не ввели в заблуждение. Вы принесли с собой одежду, в которую мы сможем переодеть пациента?

— Пациента? Он что, жив? — Иронии его голосе не было. Скорее разочарование.

— Нет. Для нас все они пациенты. И живые и мертвые.

— Ага. Внятно-понятно. А зачем одежда?

— Как зачем? Чтобы в ней похоронить вашего родственника.

— К вам он голым поступил? — все с той же серьезностью спросил человек, который сравнив наше место работы с пережитком прошлого, сам был представителем чуть менее поздних времен.

— Нет, не голым, — терпеливо начал объяснять я. — И все же, на лечение в стационар поступают люди в удобной спортивной одежде, которая совершенно не подходит для похорон.

— Логично. Когда тебе занести одежду?

Подобные ему личности всегда предпочитали в общении с незнакомыми людьми панибратство. Мне же подобный подход резал слух.

— А когда вы рассчитываете забрать тело?

— Сегодня.

— Тогда сегодня и несите. Можете уже сейчас отправляться за одеждой, я как раз за это время подготовлю справку и занесу записи в журнал о выдаче пациента. Но, перед этим не хотите взглянуть на покойного?

Мужчина непонимающе скривил рот, этим приведя в движение толстенные мышцы шеи.

— Зачем мне на него смотреть?

— Это необходимо сделать для того, чтобы потом не возникло претензий касательно нанесенного грима. Вдруг вам захочется внести правки. Это лучше сделать до того, как пациент покинет стены патологоанатомического отделения.

— Не важно. Просто подготовь документы. Когда я вернусь, пусть они будут готовы.

Развернувшись, он направился к выходу.

Вернулся он через час, бросив на кушетку пакет с одеждой. Я старался говорить сухо и только в тех случаях, когда это было необходимо. Человек мне не нравился, и я решил ускорить процесс нашего с ним контакта. Вручив ему документы, я с неохотой сообщил ему об услугах нашего морга. К счастью, он сказал, что ему ничего от нас не надо, за исключением приодетого тела. А еще, что на улице ждал небольшой фургон, на котором он собирался перевозить покойного родственника.

— Я плачу ему ежечасно, а потому поторопись. Сделай дело — выдай тело.

Я не стал сообщать ему, что одеванием будет заниматься другой человек. Чем меньше знают подобные ему типы людей, тем лучше. Как только он покинул кабинет, я позвонил санитару Остапу и сообщил о своем желании видеть его.

Прибыл он спустя пять минут. Еще через минут десять, покойник был одет и вывезен на каталке из прозекторской. Я же решил вернуться к прерванному гистологическому исследованию, когда моё внимание привлекла пачка салфеток, которые лежали не на своем месте. А именно — на полу. Видимо, Остап столь усердно занимался уборкой, что нечаянно задел столешницу. Как оказалось чуть позже, не её одну.

Подняв с пола пакетик салфеток и положив их на место, моё внимание привлекла бирка на ноге покойника. В области желудка я тут же почувствовал ноющую боль и тепло. А всему виной было имя на бирке. Она полностью соответствовало тому, что я вписывал в свидетельство о смерти и которое успел выдать.

— Остап!

Звуки скольжения мокрой тряпки по полу прекратились. Он занимался уборкой коридора у самих дверей в секционный зал. А потому его голова пролезла в щель двери практически сразу после моего зова.

— Да, доктор Родионов?

— Ты разве не выдал тело Леонида Попова родственнику?

— Выдал.

Мое сердце забилось чаще.

— А это кто?

— Это? — переспросил Остап, входя целиком в зал. — Это Валерий….как бишь его…Протасевич.

— Подойди, пожалуйста, ко мне и прочитай имя на бирке, — как можно спокойнее произнес я.

Санитар послушно выполнил мою просьбу. Как только он прочел имя, его лицо покрылось красными пятнами, глаза стали шире, а брови взмыли вверх.

— Это…это какая-то ошибка.

Пока он пытался найти слова в своё оправдание, я скинул простынь с лица мертвеца. Заполняя бумаги, я не слишком всматривался в лицо, изображенное в паспорте. И все же, я примерно помнил, как должен был выглядеть Леонид Попов.

Человек на каталке оказался его точной копией. Разве что бледнее и худее.

— Ты выдал не то тело, — констатировал я. В голове моей уже мелькали образы с кричащим главврачом, с разочарованным Безбородовым, с судебными разбирательствами, с занесением выговора в моё личное дело или даже с увольнением и запретом на занимание врачебной должности на всей территории страны. И пусть не я занимался выдачей, моя вина была очевидной. Не доглядел, не перепроверил, не предвидел…

— Похоже, я перепутал их истории болезней. Во время уборки уронил их…, Я все исправлю! — запинаясь, промолвил молодой санитар. — Я мигом поеду и найду того человека, кому я выдал Протосевича.

— Куда? — я схватил его за локоть, прежде чем он успел кинуться сломя голову из прозекторской. — Оставайся здесь. Я сам со всем разберусь. От тебя я потребую только две вещи.

— Да, все что угодно! — затараторил Остап, немного расслабившись, поняв, что устранением его ошибки займется кто-то другой.

— Первое — задержи родственников Протосевича, если они придут за его телом до моего возвращения. Придумай что-нибудь. И, второе — у тебя есть машина?

— Да, белые «Жигули».

— Дай мне ключи. Я поеду на ней. Пешком будет сложнее.

— Конечно-конечно.

Трясущимися руками он быстро исследовал оба кармана вначале халата, затем и брюк, и вложил ключи в мою ладонь.

Не теряя больше ни секунды времени, я поспешил на улицу. На больничной парковке стояло около пяти машин, четыре из которых принадлежали отечественному автопрому. К счастью, среди них были только одни белые «Жигули». Воспользовавшись ключом, я влез в салон автомобиля, затем, нажав на педаль газа, выехал с парковки в сторону сельского кладбища.

Всю дорогу я был на взводе. Нервы трясли все моё тело, как электрические разряды. Больше всего я боялся, что опоздаю и найду пустой погост со свежей могилой. Почему-то я был почти уверен, что родственник Попова сразу же отправится хоронить его, без панихиды и прочих ритуалов. Умерший явно был не любимым дедом — а обузой, от которой хотели избавиться как можно скорее.

Я оказался прав. Остановив машину у ворот кладбища, я сломя голову поспешил к группе живыхлюдей, что стояли у свежевскопанной могилы. Гроб как раз готовили к погружению в яму.

— Стойте! — закричал я, с трудом лавируя между крестами, плитами, кустами и кореньями.

Внук Попова, в тот момент, разговаривавший по телефону, быстро попрощался с собеседником и отключился от связи. Сделав знак троим мужикам продолжать погребение, направился в мою сторону.

— Прекратите погребение немедленно! — потребовал я, как только оказался лицом к лицу с человеком, произведшим на меня с самого начала неприятное впечатление.

— На каком основании ты здесь командуешь? — огрызнулся внук умершего.

— Вы хоть взглянули на своего деда, перед тем как заколачивать крышку гроба?

— Ты снова про грим и качество работы? Да, всё путём. Хорошо поработали, молодцы. Но платить за это я не стану. Я об этом не просил.

Зазвонил мой телефон. Это был Остап. Я решил ответить. Не столько потому, что считал звонок важным, сколько для того, чтобы после разговора включить диктофон. Нашу беседу с Поповым младшим я посчитал необходимой быть записанной.

Санитар был в панике. Родственники Протосевича прибыли сразу же после моего отъезда. Остап в большей части от балды накидал им список необходимых вещей. Они вроде не заподозрили неладное, и все же он был сильно взволнован. Я пообещал, что буду прежде, чем они вернуться вновь, после чего завершил вызов и включил диктофон.

— Это не ваш дедушка! — продолжил я разговор с Поповым. — Вы хороните совершенно другого человека!

По лицу мужчины я не заметил ни капли удивление. Он по-прежнему был раздражен из-за моего приезда и только.

— Что ваша богадельня мне выдала, то я и забрал. А теперь пойди прочь. У меня сжатые сроки. — Попов повернулся ко мне спиной и дал указание гробовщикам поторопиться.

Я схватил его за предплечье, развернул к себе лицом, из-за чего получил сильный толчок в грудь. Мне с трудом удалось удержаться на ногах.

— Не прикасайся ко мне, — прорычал он. — Иначе руку оторву.

— Вы хороните чужого вам человека, разве вы не слышали моих слов? — шёпотом повторил я, не желая придавать всеобщей огласке мои слова.

— Мне все равно. Он, не он. Я видел деда всего раз и то давно. По завещанию, я должен похоронить его взамен на квартиру. Покупатель уже есть и он не готов долго ждать, так же как и я. — Холодный пар кружился перед его лицом, глаза были красными, казалось, я вел разговор не с простым человеком — а привратником Ада, в надежде отстоять душу умершего. — Чем раньше закончу погребение, тем скорее получу из местного администрации подтверждение о захоронении.

— И вас не смущает, что человек в гробу вам не родственник?

Попов звучно выдохнул воздух из легких, обдав меня вновь запахом лука и рыбы.

— Какая нахер разница? Я похороню этого жмурика, а его семья пусть хоронит моего.

— Вы в своем уме?!

— Я? Более чем. Не я же перепутал тела при выдаче. Так что это не моя проблема — а твоя. Я плачу водиле и этим трем алкашам почасовую оплату. И разговоры с тобой делают меня с каждой минутой немножечко беднее.

Этими словами он ясно дал понять, что не пойдет на уступки, и если я хочу все исправить, мне придется опустошить кошелек.

— Я покрою лишние расходы и привезу вашего деда не позже чем через час.

Мужик нервно захохотал.

— Через час уже совсем стемнеет. А мне нужно успеть забрать справку и наведаться в ЗАГС. Из-за тебя я могу и опоздать. Так что вали отсюда, пока я добрый. Иначе я на тебя и на вашу больничку такую жалобу накатаю за халатное отношение к делу, что уже завтра ты вылетишь с работы.

Поняв, что закон на его стороне, мне пришлось прибегнуть к последнему возможному варианту. Достав из бумажника пять тысяч рублей, я протянул их ему, так чтобы это осталось незамеченным для остальных присутствующих.

— Что это? — спросил он.

— Деньги. Давайте сделаем так. Вы даете мне полчаса на решение сложившейся проблемы. Взамен получите пять тысяч за причиненные неудобства.

— Этого мало.

Можно было и не сомневаться, что передо мной был алчный человек. Радовало, что переговорный процесс у нас наладился.

— Мало? Пять тысяч рублей за полчаса. Столько в нашей стране не зарабатывает даже президент.

— Хочу минимум десятку.

— Вы в своём уме? Я прошу всего полчаса.

— Мое время дорого стоит.

Поняв, что достучаться до его совести мне не удастся, а время поджимает, я вытащил еще одну купюру и вручил ее Попову, с грустью глядя, как она исчезает в его лапище.

Я уже направился к могильщикам, как Попов схватил меня за плечо. Мне тут же захотелось ответить ему той же монетой и пригрозить сломать руку, но я промолчал.

— Ты заплатил за моё время. А как насчет моего молчания?

Кривая улыбка превратила его и так неприятную физиономию в отвратительную гримасу. Его внешность была не настолько отталкивающей, как мне казалось в тот момент из-за сильного прилива ненависти.

— Молчание?!

— Да. Я тут подумал и решил, что черкану маляву с жалобой. Уж очень мне охота отсудить деньжат за моральный ущерб.

— Вы пытаетесь меня шантажировать? — уточнил я, мысленно хваля себя за предусмотрительность, касательно диктофона.

— Упустить такого лоха, как ты, значит — самому быть лохом.

Я достал телефон, отключил запись и сохранил ее в «облаке». Затем включил ее, прибавив громкости. Из динамика зазвучали голоса. Приглушенные, но все же разборчивые.

— Это что? Ты записал все?! — Попов нахмурил брови и оскалил зубы. — Гоню сюда телефон!

Я отскочил назад прежде, чем он успел меня схватить.

— Не советую вам распускать руки.

— Удали все немедленно!

— Запись сохранена в «облаке». Так что даже если вы получите мой телефон каким-либо образом, вам не удастся уничтожить улику. Да и не стоит этого делать, в конце концов, мы не одни. На нас смотрят четыре пары глаз, если считать и водителя.

— Ты не представляешь, с кем связался. Шантажировать меня — плохая идея.

— Шантажировать? Нет, шантаж — по вашей части. Это просто моя гарантия безопасности.

— И чего ты хочешь?

— Ничего не изменилось. Я прошу полчаса на то, чтобы все исправить. Затем, мы распрощаемся, и надеюсь, больше никогда не увидим друг друга.

Попов молчал. Было видно, как сильно ему хотелось найти достойный ответ. Но из-за холода, а может и из-за другой причины, его мозг так и не смог сгенерировать ничего стоящего.

— Начальник! — подал голос один из могильщиков, бросив окурок под ноги и затушив его подошвой сапога. — Нам еще долго ждать? Время идет, а у нас есть и другая работа!

Выругавшись в полголоса, Попов еле заметно кивнул.

— У тебя полчаса. Время пошло.

Что будет, если я не уложусь в указанный временной промежуток, он не удосужился уточнить. Я кивнул в ответ, после чего направился к трем мужчинам. Они с подозрением глядели на меня.

— Доставайте гроб.

— Это еще зачем?

— Я работник морга. Нужно вернуть тело обратно для повторного анализа крови.

— Он заразный? — тут же насторожился другой мужчина.

— Не волнуйтесь. Вы все вне опасности. Анализ важен исключительно с медицинской точки зрения.

— Начальник! — прокричал вновь первый, обращаясь к Попову. — Как это понимать?!

— Делайте, что он говорит! — нервно прокричал тот, стоя к нам боком.

— Нам за это заплатят?!

Попов повернул голову в мою сторону, ожидая от меня действий. Я, испытывая тяжесть в руках, вновь достал бумажник и протянул главному могильщику тысячу рублей.

— Косаря мало будет.

— Да что с вами всеми не так, люди?! — возмутился я, доставая очередную тысячу и с грустью наблюдая, как ощутимо исхудал мой кошелёк за день.

— Каждому! — встрял уже и третий.

Я выудил еще тысячу и всучил её в протянутую ладонь.

— Взамен, вы не только вытащите гроб, но и загрузите его в кузов. А еще дождетесь моего возвращения и завершите погребения.

— Само собой, начальник.

Еще тысячу мне пришлось заплатить за услуги водителя. И спустя пятнадцать минут мы вернулись к задней части больницы, где находился вход напрямую в подвальное помещение. Им пользовались для того чтобы вывозить и завозить покойников, не попадая на глаза живым пациентам и посетителям.

Остап меня ждал на улице с каталкой. Чтобы сработать оперативно, я ему позвонил сразу же, как мы тронулись с кладбища. Пока мы вытаскивали тело и переносили его на каталку, Остап не прекращал тараторить о том, что родственники могли появиться в любую минуту.

— Не волнуйся. Мы быстро поменяем тела, затем я сгоняю обратно и вернусь.

— Зачем? Просто отдайте тело водителю, и он сам его повезёт обратно.

— Необходимо проследить, чтобы он приехал в кротчайшие сроки. У меня есть договоренность с Поповым. И эта договоренность истекает через пятнадцать минут. Если водитель окажется на кладбище позже, тогда он напишет на наше отделение жалобу в Департамент здравоохранения.

— Протосевичи могут вернуться в любой момент, — чуть ли не застонал Остап, вталкивая каталку в грузовой лифт.

— На это уйдет не больше получаса времени. Так что я вернусь раньше них.

— А если нет?

Лифт нас опускал в подвальное помещение.

— Тогда ты их отвлечешь чем-нибудь.

— Опять? У меня бедная фантазия. Такая же бедная, как и семья моей бабки, которую выдали замуж в шестнадцать только для того, чтоб избавиться от лишнего рта.

— Покажи им наш склад с ритуальной атрибутикой. Не забывай, их продажи приносят до двадцати процентов дохода от всей больницы.

— Я им уже предлагал. Они назвали меня плохим человеком, который зарабатывает на людском горе. А я не люблю, когда меня безосновательно в чём-то обвиняют.

Каталка стукнулась о двери прозекторской и тело, наконец, вернулась на положенное место. Переложив на каталку в этот раз настоящего Попова, мы покатили обратно к выходу. И как только мы оказались в коридоре, так тут же столкнулись с теми, о ком вели беседу. Она — пожилая дама в норковой шапке. Он — помоложе, с вязаной шапкой в руках. Оба глядели не на нас, а на покрытое простыней тело. В глазах читался страх.

— Доктор Родионов, это — жена и сын Протосевича, — сообщил мне Остап.

— Господи боже, — прошептала женщина, быстро перекрестившись три раза. — Это он? Наш Валера?

— Нет, — поспешил я ее успокоить, если это вообще было возможно. — Не он.

Женщина зарыдала и уткнулась сыну в грудь. Тот принялся ее успокаивать, затем обратился ко мне:

— Доктор, нам нужно с вами поговорить.

— Обязательно, только сейчас мне нужно срочно отлучиться на полчаса.

— Позвольте мне заняться Поповым, — нашелся с ответом Остапенко и тут же отстранил меня от ручек каталки.

— Мы ведь уже говорили на эту тему!

— Я поеду и за всем прослежу, — настоял Остап. Понимая, что санитар будет непреклонен в своём желании покинуть стены морга, я все же сдался. Напоследок потребовав от него максимальной внимательности и соблюдения временных рамок.

Когда Остап укатил вместе с покойным Поповым, я предложил визитерам зайти в кабинет. Я усадил их на кушетку, сам же усевшись в рабочее кресло и повернувшись к ним лицом, и дал им возможность высказаться.

— Вы ведь делали моему мужу вскрытие? — спросила женщина, запнувшись на последнем слове.

— Нет, — ответил я. — Ни я, ни мой коллега не проводили некропсию.

— А почему, позвольте спросить? — вступил в разговор сын умершего.

Как правило, родственники наших пациентов наоборот предпочитали не проводить вскрытия, на этот раз мне попались представители противоположного лагеря.

— Закон не требует обязательного вскрытия пациентов, которым проводилось гистологическое исследование.

— Я не уверен, что правильно понял вас.

— Проводилось исследования клеток, взятых от образования, сформировавшегося в дыхательных путях вашего отца. Валерий умер от периферического рака легких, который сформировался в малых бронхах.

— Тогда объясните, почему лечащий врач, вначале поставил другой диагноз — вирусная пневмония?

Протосевич-сын склонился вперед и взглянул на меня с прищуром, словно детектив, уличивший преступника — то есть меня — во лжи. Уж не знаю, к чему конкретно клонил мужчина, но теперь мне стало понятно, почему Остап так сильно волновался на их счет. Видимо, данный вопрос они уже поднимали при нём.

— Иногда врачи ставят предварительный диагноз, который подтверждается или же опровергается после проведенного исследования нашим отделением. Такое случается довольно часто.

— Вздор! — воскликнул он. Его крик был явно направлен на то, чтобы вывести меня из психологического равновесия. Да только сегодня я в него и не входил, а потому был максимально спокоен. — У моего отца была пневмония. Его можно было спасти при правильном лечении. Просто лечащий врач не уделял должного внимания ему, и когда отец скончался, решил сменить диагноз на более сложный.

Женщина заплакала навзрыд, прикрыв лицо ладонями. Ее сын настойчиво сверлил меня взглядом. Пальцы его побелели из-за сильного сжатия краев кушетки. Я же продолжал сохранять самообладание, понимая, что в критическом состоянии горя, люди бывают не слишком приветливыми с окружающими. А уж если перед ними находились потенциальные виновники гибели их близких, тогда они и вовсе могли перейти к рукоприкладству.

— Поверьте, данным исследованием занимался я и могу гарантировать верность поставленного диагноза.

— Знаем-знаем, рука руку моет. Все вы здесь заодно. Думаете, что умнее меня?

— Нет, я этого не говорил.

— И правильно, что не говорите! Потому что я уверен в своих словах, больше чем вы в своём имени. Не на того напали! Когда врач сообщил нам о пневмонии, я в тот же день вбил в поисковике симптомы, которые были у моего отца перед смертью. Все медицинские интернет ресурсы в один голос подтверждали изначальный диагноз. У моего отца была пневмония! Ни один из сайтов по медицине не указал на онкологию!

— К сожалению, в интернете часто статьи пишутся людьми не слишком хорошо знакомые с медициной, а иногда — очень далекие от нее.

— Сказки! Ни единому слову вашему не верю!

Я бы мог предложить им кофе, чтобы оно их согрело и немного успокоило, но побоялся получить кипятком в лицо. У нас и раньше были скандальные посетители, но их всегда на себя брал Безбородов. И он прекрасно находил решения в любых конфликтных ситуациях. Что странно. Он, в отличие от меня, большую часть профессиональной карьеры проработал в танатологии. Я же был терапевтом, и именно мне следовало легче находить общий язык с живыми людьми, когда же ему — с мертвыми. В данной ситуации, я понял, что все было наоборот. Хотя, и с мертвыми он справлялся лучше меня.

— Вам и не нужно верить мне слепо. Вы имеете право на основании письменного запроса в адрес главврача, потребовать парафиновые блоки вашего отца и провести повторное исследование в любом другом патологоанатомическом отделении.

— И где гарантии, что вы выдадите образцы, которые принадлежали моему отцу, а не какому-то другому человеку, который скончался от онкологии?!

Так как жена Протосевича продолжала рыдать, мне было сложно сконцентрироваться на словах. К тому же я говорил спокойно, не повышая голос, из-за чего часть моих слов мог не расслышать не только адресат, но и я сам. Не хотелось мне получить жалобу на свое имя из-за грубого обращения с родственниками умершего. А в подобных случаях, они цепляются за любую такую возможность.

— Пока не было произведено захоронение, всегда остается возможность произвести вскрытие либо нами, в присутствии людей из Министерства здравоохранения, либо другими нашими коллегами из городских отделений.

К счастью мои слова все же показались разгневанному мужчине довольно убедительными, и он не стал кидать в мой адрес очередных угроз. Наоборот, он успокоился, выдохнул и еле заметно кивнул.

— Это хорошая идея. Мы так и поступим. Потребуем вскрытия от врачей, которые ничего общего не имеют с данной больницей.

— На то ваше право.

— Но, Вася, нам ведь нужно похоронить твоего отца, — заговорила женщина, вытирая нос и глаза платком. Она перестала плакать, но её широкая грудь продолжала сотрясаться от последствий неистового рыдания.

— Мама, нам нужно провести вскрытие. Если отец на самом деле умер от пневмонии, тогда я подам в суд на всю больницу в целом и на его лечащего врача в частности. Это нельзя просто так оставлять.

— Нам придется платить за лишние дни, которые тело твоего отца проведет в морозильной камере.

Они оба посмотрели на меня, ожидая моего совета.

— По закону, вы не обязаны платить ничего в первые семь дней после смерти вашего родственника. А в определенных случаях эта оплата не взимается до четырнадцати дней. Ваш случай вполне подходит под эту категорию.

Довольные моим ответом, они встали с кушетки. Василий Протосевич даже протянул мне руку для пожатия. Это значило, что я вышел из круга его злейших врагов. С одной стороны, это не могло не радовать. С другой — я прекрасно понимал, что самое сложное было еще впереди.

Когда они ушли, я смог немного расслабиться и выпить кофе. Когда чашка опустела, в кабинет вошел Остап. Лицо у него было довольное, что уже не могло не радовать.

— Все отлично. Мы уложились в срок. Правда, мне пришлось заплатить могильщикам по тысяче рублей.

— Опять?

— То есть? Вы им тоже заплатили? Вот, сволота! Они сказали, что вы пообещали им оплату при возвращении.

День выдался одним из самых сложных на моей памяти. С одной стороны все ошибки были исправлены, с другой — никогда нельзя быть уверенным на все сто процентов. Я предложил Остапу кофе, и он не стал отказываться. Рабочее время уже подошло к концу, а потому мы могли себе позволить никуда не торопиться и немного позабыть о проблемах.

На следующий день вернулся Безбородов. Как оказалось, вылечился он народными рецептами, главным ингредиентом в которых был алкоголь. Спросив меня о вчерашнем дне, я сообщил, что он прошел в штатном режиме. Не хотелось выглядеть в его глазах недалеким человеком, который смог спутать тела пациентов в день, когда его старший коллега впервые взял себе больничный. Но в течение дня, всё же пришлось рассказать ему о Протосевичах, по той причине, что тело их родственника оставалось в холодильной камере морга.

Данная фамилия всплыла следующий раз спустя пять дней, когда на нашу больницу поступила жалоба. И хотя к тому времени тело Валерия Протосевича было перевезено в городское отделение, где после вскрытия был подтвержден окончательный диагноз, его жена и сын решили воспользоваться этим правом. На основании жалобы, лечащему врачу был вынесен выговор, только потому, что он не смог найти нужных слов убедить родственников Протосевича этого не делать.

На мое имя жалоб со стороны Попова так и не поступало. И все же, я решил не торопиться с удалением записи нашего разговора.

3

Новый год.

Запах елки. Вкус мандаринов. Брызги шампанского. Вот что мы представляем в первую очередь.

А еще надежда на чудо. Которое всегда ожидаемо, но зачастую эфемерно. И чем выше наши надежды, тем они неосуществимее. А потому, мы привыкаем просить при бое курантов что-то не столь существенное, пытаясь таким образом поверить в реальность исполнения желаний. Хотим в следующем году быть чуточку счастливее, чем в предыдущем? Да не вопрос. Хотим поехать в отпуск на море? И это осуществимо. Хотим найти время на изучение иностранного языка? Было бы желание. Вот так мы и обманываем себя. Начинаем верить в магическую силу сменяемой даты.

Но стоит только пожелать чего-то более существенного, то тут все идет наперекосяк. Хотим вернуть потерянную любовь? Извините, попросите чего-то попроще. А может исцеление больного родственника или друга? Нет, это нереально. Желать, чтобы люди перестали причинять друг другу боль и страдания? Нонсенс.

Потому и получается, что Новый год сам по себе не может ничего исполнить из желаемого. Но одно ему точно под силу — на какое-то время объединить людей, которые в остальные дни все никак не могут собраться и провести время в теплом дружественном кругу.

Вот и я пожелал в Новый год провести его если и не с дочерью, то с людьми, которых я мог назвать своими друзьями. Федор Пахомов тут же согласился. Соответственно свое добро дал и Тимофей. А вот Александр Безбородов, как и в предыдущие годы, сообщил, что давно не празднует ничего и не видит в этом смысла.

— Ждать полночи под унылые слова о том, что мы пережили очередной непростой год? Нет уж, спасибо, благодарствую. Уж лучше я в одиночестве посмотрю телевизор, поем супец и на боковую.

— И все же, буду вас ждать, — сообщил я, уже одной ногой находясь за порогом кабинета.

На улице уже стемнело. Фонари горели через один. С ночного неба падали редкие, но крупные снежинки. В небольших поселках, в отличие от больших городов, атмосферу праздника почувствовать гораздо сложнее. Здесь нет уличных гирлянд, нет наряженной елки — виновницы торжества, разве что тех, что были посажены давно и превратились в обыденный круглосуточный антураж. Не было деда Мороза с внучкой. Праздничное настроение создавали только игры разноцветных огоньков в некоторых из окон, дети, играющие в догонялки и снежки, и пьяные голоса да запевы уже празднующих.

— Стой!.. Ха-ха-ха!.. Лови его!.. Не попал, не попал!..

— Праааздник к нам прихооодит, ой!.. Степаныч, с праздником тебя и всю твою семью!.. Пойду куплю еще водки, а то пить одно шампанское до утра, как-то и не празднично совсем…

Для встречи Нового года, необходим праздничный стол. Для стола — продукты. А это значило, что мой дальнейший путь шел через магазин.

В продуктовом тоже царил дух празднества. На стеклах окон и дверей висели бумажные снежинки, потолок был украшен «дождиком», державшимся на влажной вате, полки украшали гирлянды белого и синего цвета. Внутри меня встретили около дюжины, поздних как и я, покупателей. Они торопились купить что-то к праздничному столу, опасаясь не успеть к бою курантов, до которых оставалось еще шесть часов.

Из всех посетителей магазина, мое внимание привлек только один.

Иван Подкорытов.

То, что он был в это время именно в этом сельском учреждении, меня не удивило, ведь одной из продавщиц была его мать. Меня удивило то, что он был здесь, а не за решеткой. Как позже мне удалось узнать, его освободили по УДО за хорошее поведение в честь Нового года.

Меня он тоже заметил, но быстро отвел взгляд в сторону. Говорил он до этого с матерью, но она отвлеклась на одного из покупателей, который положил глаз на копченую скумбрию. Оказавшись вне ее опеки, Иван принялся изучать полки со сладостями. Большую часть внимание уделяя нижним полкам и своим ботинкам.

Радости от этой встречи я не испытал. Была бы моя воля, то сидеть ему полный срок и еще пятнадцать суток. Я хотел подойти к нему и даже успел сделать шаг в его сторону, когда меня отвлек один из местных жителей. Прежде чем отвернуться, я заметил испуганный вначале взгляд Подкорытова, а после — облегченный выдох.

— О, Алексей, с праздничком тебя! С Новым годом! Желаю тебе счастья, здоровья, море удачи и дачи у моря! Всех благ и….

— Спасибо, Яков Иннокентьевич.

— …желаю тебе найти жену работящую и умную.

— Спасибо…

— Какие планы на праздник?

— Да так, посидеть за столом, посмотреть телевизор.

— Приходи в дом культуры после двенадцати. Будет петь моя внучка, и плясать ансамбль, в котором участвует мой внук. Весело будет.

Последние слова мужчина чуть ли не пропел. Я пообещал, что постараюсь прийти, после чего снова повернулся к полкам со сладостями. К тому моменту, Подкорытов уже успел скрыться. За моей спиной только раздался хлопок закрывающейся двери. Я не стал его преследовать. В мои планы на этот вечер не входили ни очередная драка, ни разговоры на повышенных тонах.

Подойдя к прилавку, я встретился с неприветливым взором матери Подкорытова. Оно и понятно, для нее я был человеком, из-за которого ее мальчик попал в СИЗО. И пусть он был сам виноват в этом, для нее «Ванечка» был если и не идеальным ребенком, то близким к этому званию.

Прежде чем я успел обратиться к ней, она позвала свою коллегу, не отводя от меня взора:

— Валюша! Я отлучусь немного. Нужно со склада кое-что принести.

Мне пришлось ждать, пока Валентина освободиться и сможет уделить мне внимание. Старушка, стоявшая передо мной, выбирала мясную вырезку для котлет около пятнадцати минут, долго присматриваясь к каждому куску, принюхиваясь и десятки раз осведомляясь о свежести продукта.

Когда дошла очередь до меня, я уже знал, чего хочу. Я купил сельдь для шубы, баночку зеленого горошка для салата, майонез для него же, фарш для котлет, мясо для отбивных, мандарины, шампанское и баночку красной икры. В это время Федор Дмитриевич должен был поставить вариться овощи и яйца. Так что этого вполне должно было хватить для двух взрослых мужчин и не менее взрослого кота.

Когда я вышел из магазина, снег стал интенсивнее. Падал он ровно из-за отсутствия какого-либо ветра. И если не считать голосов людей, было совсем тихо. Вдыхая морозный чистый воздух и выдыхая пар, я побрел в сторону дома.

В подъезде шумели соседи и их гости. Дети смеялись, взрывались хлопушки и зажигались бенгальские огни. Какая-то женщина, явно не местная, подбежала ко мне и, накинув на мою шею мишуру, захлопала в ладоши и пожелала мне хорошего Нового года. Я не назвал бы ее пьяной, но пару бокалов шампанского она, без сомнений, успела пропустить. Улыбнувшись, я пожелал ей того же.

На кухне было людно. Все готовили и праздновали. Я не без труда отыскал у плиты Федора Пахомова. Он как раз заканчивал с варкой, уступая место другим, готовясь перейти к столу, на котором можно было заняться чисткой яиц и овощей.

— Алексей, ты вовремя. Все купил?

— Конечно! — ответил я, произнеся данное слово так, как оно писалось.

В коридоре кто-то включил музыку в праздничной тематике. Кто-то принялся подпевать в три голоса. По полу зашуршала ёлка. И хоть я ее не мог видеть, хвойный запах не оставлял место для ошибок. Мы чистили сельдь, овощи, яйца, нарезали их ломтиками и кубиками, смешивали, создавая маленькие и простые, но — шедевры кулинарии. За все время нам с Пахомовым раз пять предлагали выпить, но мы тактично отказывались. Примерно столько же раз нас приглашали в гости. Четырежды приглашение прозвучало от пьяных соседей и один раз от лица вдовы средних лет. Звала она меня одного, без Пахомова, не скрывая своего интереса ко мне, как к представителю противоположного с ней пола. Мне пришлось отказаться и не только из-за Федора Дмитриевича. Женщина была очень любвеобильной. Ходили слухи, что муж ее скончался от инсульта на фоне ее частых загулов.

Закончив с приготовлениями, мы занесли блюда в мою квартиру, где в центре комнаты уже стоял стол. Подготовил я его с утра. Также с утра я нарядил искусственную елку, украсив ее «дождиком» и редкими шариками. От нее хоть и не пахло свежестью зимнего леса, все же визуальную атмосферу праздника создавала. Закончив сервировку стола, я воспользовался возможностью присесть на край кровати, а Пахомов — удалился к себе, чтобы переодеться и прихватить Тимофея.

Пока его не было, мне позвонил санитар Остап, чтобы поздравить с праздником и поблагодарить за то, что я сделал для него. Вдаваться в подробности он не стал, ведь нам обоим итак было понятно, что речь шла о дне случайной подмены пациентов. Я поздравил его в ответ и предложил ему присоединиться к нам с Федором Дмитриевичем. Остап тактично отказался от приглашения, сказав, что в этот день он впервые пригласит свою девушку в гости познакомить её с родителями. Я пожелал ему удачи и попрощался.

Спустя минут десять вернулся Пахомов, в свитере а-ля Хэмингуэй и с Тимофеем в руках, с шее которого, как и с моей, свисала мишура.

— Добрая тетя подарил нам её, — сообщил Пахомов, с любовью глядя на кота. Тот довольно урчал и тихонько мяукнул. Стоило Пахомову отпустить его на пол, как Тимофей тут же подошел к ёлке. Присев на задние лапы, он с интересом начал ее изучать. Будь он моложе, то наверняка бы попытался её опрокинуть. В его же солидном возрасте не пристало так себя вести.

— Давайте присядем за стол. Не ждать же полуночи на пустой желудок.

— А ведь все врачи советуют — не есть после шести вечера, — заулыбался Пахомов.

— Так я же патологоанатом — советчики из нас никудышные. А других врачей я здесь не вижу.

Посмеявшись, мы сели за стол. Не успел я наложить себе в тарелку оливье, как мой телефон вновь зазвонил. На дисплее появилось надпись «Дочка». Попросив Пахома чуть убавить звук телевизора, я ответил на звонок.

Дочка буквально фонтанировала счастливыми выкриками и смехом. Она поздравила меня, сказала, что очень сильно меня любит и мечтает, чтобы я в этот вечер был рядом. Я признался, что сам этого хочу больше всего на свете и тут же почувствовал, как все расплывается перед глазами. Не желая показывать слез, я встал из-за стола и подошел к окну. Не потому что, ожидал осуждения со стороны Федора Пахомова — в этом человеке я был уверен больше чем в себе — а потому, что в неписаных мужских правилах не пристало показывать слабость перед другими.

Лера рассказала, как прошел ее день, какие подарки она получила от мамы и дяди Паши и что мой подарок, высланный ей бандеролью, был самым лучшим. И, хотя это было не правдой, я был благодарен ей за столь приятные слова. Затем она передала трубку матери, и мы с ней немного побеседовали, также обменявшись поздравлениями. И пусть ее голос звучал сдержано, я все же был рад нашему короткому общению. Сообщив, что завтра я приеду к Лере и, получив от нее одобрение, мы попрощались. В тот момент я и не подозревал, что встреча с дочкой не состоится.

Не успел я вернуться за стол, как в дверь постучали. Так как я никого не ждал, был готов увидеть кого-то из соседей. Но за дверью стоял Александр Викторович Безбородов. В длинном плаще, с пестрым вязаным шарфом и шляпе-федоре на голове. На щеках искрилась легкая небритость. В руках он держал двухлитровую упаковку сока.

— Я тут гулял неподалеку. Гляжу, свет в окне горит. Дай, думаю, зайду.

Говорил он немного сковано, словно гость, попавший не в тот дом.

— Александр Викторович, вот это сюрприз! Проходите скорее!

Безбородов переступил порог, снял шляпу и передал мне сок.

Пахомов встал из-за стола и направился к нам. Внешне он излучал не меньшую радость, чем я, при виде гостя. Они — старые друзья — давно не встречались за одним столом, потому как не находили для этого повода. Ведь Пахомов был приверженцем трезвого образа жизни, в то время как Безбородов еще не так давно не представлял себе завтрака, обеда и ужина без рюмашки водки.

— Я купил сок. Ведь не с пустыми руками тащиться к вам.

— Сашка! — воскликнул Пахомов, крепко обнимая Безбородова. — Вот так сюрприз. Мне Алексей говорил, что ты не придешь.

— Так он и отказался он приглашения, — заметил я.

— Да я и не собирался приходить, — признался Безбородов. — Сам не знаю, что на меня нашло.

— И хорошо, что нашло! Почаще бы находило! — Пахомов сделал пригласительный жест к столу.

Безбородов снял плащ и шарф, повесил их на вешалку, затем погладил ладонями слегка мятый пиджак. Сделав шаг в сторону стола, он остановился, так как его внимание привлек кот, что изучал ёлочные игрушки.

— А это кто такой одноглазый, с потрепанным ухом и с плешью на затылке? Неужто Тимофей, собственной персоной?

Безбородов нагнулся и взял кота на руки. Тот, какое-то мгновение, все еще оставался завороженным шариками, затем взглянул на виновника своего выхода из астрала. Изучив человека и обнюхав его лицо, Тимофей принялся тереться о подбородок гостя, этим вызвав его довольный хохот.

Закончив с ласками, он опустил кота, опять погладил лацканы пиджака и сел на ближайший от себя стул. По телевизору начался концерт, мы же принялись за еду, передавая друг другу тарелки. После пожелания приятного аппетита, мы принялись молча уплетать салаты и мясные нарезки. Пару минут звучали только поскрипывания вилок и ножей о керамическое дно.

— Не знаю, кто из вас что готовил, но могу уже сейчас сказать наверняка: селедка под шубой — просто прекрасна! — заявил Безбородов, добавляя себе очередную порцию блюда.

— Это детище нашего совместного труда.

— А я и забыл, что сельдь под «шубой» — твоя любимая еда, — усмехнулся Пахомов.

— Была, — поправил его мой коллега. — Пока моя женушка, которая божественно ее готовила, решила не покинуть меня одной поздней ночью. Что было, то прошло.

— Но ведь еда не виновата в случившемся.

— Верно. Поэтому я её ем и нахваливаю. Кстати, я давно не бывал в гостях, а потому позабыл правила этикета. Ничего если я попрошу переключить канал? Никогда не любил этого певца и всё его творчество.

— Александр! — возмутился не без доли иронии Пахомов. — Как же неприлично с твоей стороны!

— Что? Я ведь предупредил про этикет, — на полном серьезе заметил тот в ответ. — Или отключите звук. Поедим в тишине, пока он не съеб… удалится со сцены.

Я переключил канал, остановившись на том, что показывал «Иронию судьбы». Затем положил на салфетку кусочек котлеты и чуточку оливье и, подозвав Тимофея, поднёс угощение к его мордочке. Кот принял дар с молчаливой благодарностью.

— Кстати, Алексей, сколько мы с тобой уже знакомы? Два года? — спросил меня Безбородов, накладывая в свою тарелку котлеты и салат. — И за все эти годы, я никогда не замечал за тобой нарциссизма.

— Я знаю его не меньше, и могу подтвердить, что он совершенно не зациклен на себе, — поддержал меня Пахомов.

— Почему вы спрашиваете?

— Да вот смотрю краем глаза на стену весь вечер и не могу заметить, что на стене висит твой портрет. А что это такое, если не нарциссизм.

— Ах, вы об этом. Нет, я не заказывал свой автопортрет, чтобы потешить самолюбие. Это подарок от одной моей знакомой. — Я не стал вдаваться в подробности и уточнять, кем именно была та знакомая.

— Подарок это другое дело, — заметил Безбородов, прожевав еду. — Передай своей знакомой, что у нее очень хорошо получается.

Данные слова я решил оставить без комментариев.

Вытерев рот салфеткой и испив из стакана принесенного собой сока, Александр Викторович перевел свое внимание на противоположную стену.

— С портретом понятно, а вот для чего ты держишь свадебное фото Еприкян, вот это всем вопросом вопрос.

Пахомов, сидевший спиной к фотографии, повернулся назад. Он и раньше захаживал ко мне в гости, но видимо заметил фотографию впервые.

— Нашел её в шкафу и решил не выбрасывать. Вдруг, однажды появятся родственники бывшей хозяйки квартиры и захотят забрать её себе на память.

— Навряд ли это произойдет, — заметил Пахомов. — Но то, что ты ее не выбросил — похвально.

— О, Каринэ, Каринэ, — пропел Безбородов. — Какой же она красавицей была в молодости. Помню, времена, когда она была в самом соку и уже замужем. А я — малолетний оболтус, который мечтал с ней оказаться наедине. Моя первая поллюция произошла в ночь, когда она приснилась мне обнаженной.

— Ну, Александр! — возмущенно воскликнул Федор Дмитриевич, скривив недовольную гримасу.

— Что?! Всё естественное — не безобразно!

— Возможно, но не за столом ведь обсуждать такие темы.

— Дмитрич, вот не общались мы с тобой долгие годы, и теперь я припоминаю тому причины! Ты вечно меня пытался отдернуть!

— А правда, что она была ведьмой? — встрял я в их дружественную перепалку.

— Недалекие людишки утверждают, что все красивые женщины — ведьмы, — многозначительно подошел к ответу Безбородов. — Якобы не бывают красивых женщин без макияжа, пластической хирургии или же колдовства. Так вот, брехня всё это! Хотя, насчет Каринэ Еприкян — правда. Помню, ходил я к ней лет в сорок на приём. Тогда она уже почти старухой была. Моложе, чем я сейчас, но все же.

— С каким вопросом?

— Раз уж я сегодня разоткровенничался, то пойду до конца и утолю твоё любопытство. После аварии на АЭС у меня начались кое-какие проблемы по мужской части. Вот я и решил к ней прийти за советом. А ведь до этого относился к её способностям скептически, как любой светский человек.

— Да, помню я те времена, — закивал Пахомов. — И до сих пор не могу понять, как ты решился на это. Викторович, ладно я — человек, который до сих пор верит в домовых, да приметы. Но, ты — всегда был человеком науки.

— Я и не верил, — не стал скрывать Безбородов. — Обращаться к врачу было как-то неловко. А уезжать в дальний город к незнакомому специалисту на платный прием — жалко было времени и денег. Вот я и рискнул.

Я хотел спросить, помог ли ему тот визит, но мне так и не удалось этого сделать. Ожидая данного вопроса, Безбородов мастерски сменил тему разговора и погрузился в ностальгию вместе с Пахомовым. Они со страстью и весельем вспоминали прошлое, а я в большей мере их слушал, посмеивался и изредка отвлекался мыслями о дочери. Чем она сейчас была занята? Весело ли ей? Вспоминает ли и она обо мне в эти мгновения?..

За разговорами мы даже не заметили, как наступила полночь. Мы подняли бокалы с безалкогольным шампанским и пожелали друг другу и всем нашим родным и близким счастья в новом году. По телевизору начали передавать салют, отблески которого засверкали и за нашим окном. Конечно же, местный салют был беднее и короче, но ощущения от него были живее, чем от телевизионного.

К двум часам ночи мои гости засобирались домой. Поблагодарив меня за гостеприимство, они принялись одеваться. Я поблагодарил их за визит и проводил их до дверей. Тимофей сладко спал на моей кровати и проснулся только когда оказался в руках хозяина. Промурлыкав что-то сонное, он глянул на меня единственным глазом. Наш зрительный контакт продлился дольше, чем когда-либо ранее. Затем, он его прикрыл, широко зевнув и вытянув лапы вперед. Видимо, таким образом он хотел пожелать мне спокойной ночи.

Спровадив гостей и убрав со стола, я лег в постель. По телевизору шел концерт. Сам не поняв как, я провалился в глубокий сон.

4

Меня разбудил продолжительный стук в дверь. Он был не громким, словно стучавший опасался показаться грубым, и все же хотел быть услышанным и понятым. Я взглянул на часы. Семь утра. Кому потребовалось приходить рано утром, да еще первого января?

Натянув штаны, я пошел открывать дверь.

Моим утренним гостем был Федор Дмитриевич Пахомов. С одной стороны меня это обрадовало — визит был не связан с работой. С другой — напугало. Он был бледен, глаза широко распахнуты, губы дрожали. Явно случилось что-то ужасное. Меня обдало холодом, тянувшимся из коридора и другим, что приносит с собой жуткое предчувствие непоправимого.

— Что случилось? — произнес первым я, понимая, что Пахомов не в силах начать.

— Алексей, — не без труда заговорил он. — Вчера ночью, после ухода от тебя, я вышел проводить Александра. Тимофей был со мной. Он вырывался из моих рук. Я решил, что ему хочется справить свои дела, и отпустил. Он ушел и больше не вернулся. А буквально десять минут назад мне позвонили…, — К этому моменту по его морщинистым щекам потекли слезы. — Сказали, что нашли труп кота у реки…Алексей, этот человек сказал, что это должно быть Тимофей.

Поняв весь масштаб трагедии, я постарался максимально быстро одеться. При этом, продолжая разговор с Пахомовым.

— Кто это был? Он не представился?

— Нет. И я не узнал его по голосу. Он звучал приглушенно. Алексей, пожалуйста, пойдем со мной. Мне нужна твоя поддержка.

Я прекрасно понимал, насколько сильна привязанность Федора Дмитриевича к коту Тимофею, а потому мне не показалась странной его реакция на случившееся. Да я и сам волновался не на шутку. Кот стал мне таким же близким другом, как и его хозяин. Собираясь выходить из квартиры, я думал только об одном: «Лишь бы это был не Тимофей. Пусть это будет какой-нибудь другой кот».

Весь поселок был пустынным. Все справившие праздничную ночь мирно спали в свой законный выходной. И, удивительно, что нашелся человек, который в такой день и такой час предпочел сну прогулку у ручья.

— Он сообщил точное место, где видел кота, похожего на Тимофея? — спросил я. Мы шли быстрым шагом, утопая в белом девственном снегу. Ночью он шел беспрерывно, а потому землю обволокло сугробами. Идти становилось сложнее с каждым шагом.

— Совсем близко от металлического моста, — отозвался Пахомов, глядя перед собой и стойко борясь с дрожью в голосе. — О, Господи, только не Тимофей. Я не вынесу этого снова…

В тот момент я не понял истинного значения его слов. Мне казалось, что речь шла о прошлом разе, когда кот получил свои травмы. Правда же оказалась куда трагичнее.

Мы продолжали идти вперед, первыми оставляя следы на белом покрывале января. Сопровождали нас только чистый морозный воздух и тишина. Спустя время, Пахомов задышал тяжелее. Кода же я спросил, всё ли с ним в порядке, он только кивнул, продолжая цепляться взглядом за горизонт. Тогда же я вспомнил и про таблетки, которые он принимал для сердечнососудистой системы.

— Вы их взяли с собой?

— Все хорошо, Алексей. Давай прибавим шаг.

Я расценил его слова, как положительный ответ. Но на душе мне стало неспокойно не только за Тимофея, но и за Пахомова.

И вот вдали замаячил противоположный берег реки и мост, что соединял две стороны. И около моста кто-то стоял. Логически рассудив, я пришел к выводу, что это был звонящий. С расстояния, что нас от него отдаляло, я пока не мог сказать: знал я этого человека или же нет. А вот то, что в его руках был какой-то мешок, мне было видно и издали. Я предположил, что в мешке должен был быть труп обнаруженного им кота.

Я ошибался.

Пахомов ускорился, и я последовал его примеру. Когда же я, наконец, смог разглядеть человека с мешком, я приостановился. Сердце учащенно забилось. Мне стало немного жутко и даже страшно. Наверное, тогда у меня сработало предчувствие. И оно не сулило нам ничего хорошего.

— Подкорытов, — прошептал я, затем снова перешел на бег. В какой-то момент я даже опередил Пахомова, оставив его позади.

В этот же момент злопамятный подлец, стоящий фронтально к нам, развернулся на сто восемьдесят градусов и полез на водонапорную трубу, а с нее уже ступил на шаткий металлический мост. Тогда же я обратил внимание, что его мешок не был пуст и, что самое ужасное — внутри кто-то пытался вырваться наружу.

— Стой! — закричал я, продолжая бег. Мои слова не возымели должного эффекта. Подкорытов вприпрыжку спешил дальше, перескакивая те участки моста, на которых отсутствовали перекладины. И только примерно на середине, он остановился и вновь повернулся к нам лицом. Рука с мешком вытянулась в сторону, локоть оперся о перила, а мешок завис над проточной водой. На его лице расплылась зловещая самодовольная улыбка.

Я добрался до моста и уже хотел последовать за ним, но крик парня заставил меня остановиться:

— Еще шаг и я его брошу в воду!

Берега реки были покрыты снегом. Края заиндевели, но основная часть потока оставалась нетронутой льдом. Я замер на месте, не отрываясь от мешка, внутри которого беззащитный зверек жалобно мяукал и извивался.

— Нет! Тимофей! — раздался вопль Пахомова у меня за спиной.

Я приподнял руки и сделал шаг назад.

— Иван, не делай глупостей.

— Пошёл ты! — огрызнулся он. — Я тебя не звал. Старик должен был сам прийти!

— Отпусти кота. Он ни в чём не виноват.

— А я его и не виню. Виноваты вы двое! — Подкорытов шмыгнул, вытерев нос рукавом.

Пахомов поравнялся со мной. Он хотел последовать и дальше, но я перегородил ему путь рукой.

— Ванюша, сынок, верни мне, пожалуйста Тимошку, — взмолился Федор Дмитриевич вытянув в мольбе руки вперед.

— Верну, — кивнул Подкорытов, снова шмыгнув носом. — Но вначале я хочу, чтобы кто-то из вас попросил у меня прощения. А желательно — оба.

Я понял, что это всего лишь жестокая игра подростка и наши раскаянья и мольбы не разжалобят его, а наоборот — раззадорят. В отличие от меня, Пахомов был готов на все ради своего питомца. Он с трудом опустился на колени и сплел пальцы перед лицом.

— Прошу тебя, умоляю. Верни мне Тимофея. Я прошу прощения за все свои слова и действия, которые причинили тебе боль. Я делал это не со зла. Умоляю, отпусти Тимофея.

Пахомов зарыдал. И слезы старика разрывали мое сердце на части. Я еще ни разу в своей жизни не был так близок к совершению убийства. Мое лицо пылало от гнева. Я, с трудом сдерживая крик ненависти в груди, произнес сквозь сжатые зубы:

— Подумай хорошенько, прежде чем ты совершишь самую большую ошибку в своей жизни. Если с котом что-то случиться, тогда я сделаю все от себя зависящее, чтобы превратить твою жизнь в кошмар. Год в заключении покажется тебе детским садом.

— Ты не в том положении, чтобы мне угрожать! — закричал тот, срываясь на фальцет. Мои слова его напугали. Но радоваться пока не было причин. На страх люди по-разному реагируют. Кто-то просит прощения и обещает исправиться. А кто-то, словно крыса, зажатая в углу, кидается в атаку. — Я тебя не боюсь! Это ты должен бояться меня! Потому что, я вначале отомщу старику, затем по серьезному займусь тобой. Я еще не начинал даже! Ты пожалеешь, что вообще приехал в наш поселок. Понял ты, трупоед чёртов!

— Ванечка, родненький мой, верни Тимошку, Христом богом молю. — Пахомов продолжал стоять на коленях в снегу. В его возрасте — это было чревато большими осложнениями. Я попытался его взять под локоть и помочь подняться, но он решительно отклонил мою помощь. — Он ведь все, что у меня есть. Смилуйся над стариком. Позволь нам мирно дожить свой век на этой земле. Нам обоим не так много-то и осталось.

Губы Подкарытова вновь растянулись в плотоядной ухмылке. В отличие от меня, Пахомов действовал так, как он себе и представлял, задумывая свой подлый поступок. Кот в мешке, обессилев, перестал вырываться и теперь просто жалобно мяукал, уткнувшись мордочкой в ворсистую ткань.

Я был бессилен, понимая, что ничего не могу сделать в данной ситуации. Любая моя попытка погнаться за ним по мосту или же звонок участковому приведет к одному и тому же финалу.

— Федор Дмитриевич попросил у тебя прощения, — заговорил я. — Он выполнил часть уговора. Выполни и ты свою.

— Я с вами, уродами, еще не закончил. Если бы он пришел один, тогда — возможно — этого было бы достаточно. Но, вас двое, а потому я хочу, чтобы и ты исполнил мои требования. — Юнец упивался своей властью над нами. Наверное, он не был счастливее никогда. Даже в детстве. — Итак, трупоед, что ты можешь мне предложить в обмен на этот мешок с подарком?

Он потряс рукой, и Тимофей вновь оживился и принялся вырываться из заточения.

— Могу отдать тебе все свои деньги, — я потянулся за пазуху, чтобы достать кошелек.

— Хорошее предложение, но этого будет мало. Мой товар куда ценнее.

— Могу хоть сегодня покинуть Старые Вязы. Верни кота, и я тут же отправлюсь домой собирать чемоданы.

— О, это хорошее предложение, — закивал Подкорытов, вновь вытерев нос, на этот раз варежкой. — Подумать только, а я уже перестал верить в деда Мороза, а тут столько подарков мне навалило. А еще говорят, что плохих мальчиков ждет один облом. Как раз наоборот.

Он хохотнул, довольный своим остроумием. Пахомов продолжал плакать и стоять на коленях, беспрерывно глядя на мешок, зависший над водой. Я не отводил глаз от злого мальчишки, при этом думая о том — насколько холодна вода. Ведь мне придется в неё прыгать, случись Подкорытову расслабить пальцы.

— Деньги и отъезд самого ненавистного мне человека — это хорошо. Но мне нужно кое-что еще.

— И чего же ты хочешь?

— Говорят, что у вас есть банки с уродцами. Подари мне одну. И пусть там будет что-то на самом деле мерзкое. Младенец. Мозги. Лёгкие. Глаза, на худой конец.

— Ты — больной ублюдок!

— Эй! — заорал он, ткнув в меня пальцем. — Не зли человека, с которым хочешь поладить! Я не больной! У меня просто пытливый ум. Хочу банку с чем-то подобным. Пусть пацаны снова захотят дружить со мной, в надежде взглянуть на мой трофейный экспонат. Из-за твоих слов я стал изгоем. А банка с зародышем снова превратит меня в крутого!

— Я добуду то, чего ты хочешь, — пообещал я. Мне даже стало немного легче на душе, ведь все три его пожелания были, так или иначе, вполне мне по силам. У Селина банку с экспонатом я не стал бы выпрашивать. А вот в закромах Безбородова наверняка бы нашлось что-то интересное. В тот момент я был готов играть по правилам. У меня оставалась надежда, что выполнив уговор, Подкорытов остепенится и перестанет терроризировать Пахомова, Тимофея, да и всех остальных жителей Старых Вязов.

— Прекрасно! — загоготал он, продолжая упиваться властью. — Тогда начнем. Кидай мне свой кошелек.

— Ты его не поймаешь. У тебя рука занята и стоим мы далеко друг от друга.

Подкорытов, шмыгнув и приподняв тыльной стороной ладони шапку с вспотевшего лба, одобрительно закивал. Занеся обратно мешок через перила, он опустил его на перекладину, наступив ногой на горловину. Тимофей, почувствовав опору под ногами, попытался убежать. Мешковина натянулась и заблокировала его попытку к бегству. Освободив обе руки, Подкорытов протянул их вперед.

— Кидай!

Я кинул. Тот прилетел точнёхонько ему в грудь, но прежде чем он успел отскочить, Иван прижал его ладонями к себе. Торопливо открыв кошелек, он осмотрел его содержимое.

— Не густо.

— Там двенадцать с лишним, — заметил я.

— Ладно. Уговор есть уговор. Держите своего кота.

Подкорытов пнул мешок ногой и тот полетел с моста в реку.

— НЕЕЕЕЕТ!!!

Такого жуткого крика я никогда не слышал раньше и молюсь, чтобы больше не услышать его впредь. Пахомов вскочил на ноги и поспешил вниз к реке. В тот же момент, Подкорытов развернулся и побежал прочь на другой берег. Я же остался стоять на месте, разрываемый дилеммой: погнаться за Подкорытовым или же побежать на помощь к Пахомову. А мешок с заточенным Тимофеем на миг всплыл на поверхности, чтобы спустя мгновение, уносимый прочь водой, вновь пропасть из виду.

Мой ступор занял не больше двух-трех секунд. Затем я поспешил следом за Пахомовым, стараясь опередить его в желании броситься в воду. Федор Дмитриевич уже был у ледяной кромки, когда его ноги выпрямились в коленях, и он упал лицом вниз. Его руки не вытянулись вперед, как при обычном падении, оставшись висеть вдоль туловища. Я сразу же осознал, что он не поскользнулся. Дела обстояли куда хуже.

Мне пришлось забыть о спасении кота, шансы, на которые были изначально, не велики, и подбежать к Пахомову. Схватив его за плечо, я повернул его на спину. Зрачки старика закатились за веки, губы посинели, рот скривила гримаса боли. Я торопливо расстегнул верх его куртки — это должно было облегчить ему дыхание, а также позволило мне просунуть руку в его внутренний карман, в поисках принимаемых им таблеток. Те оказались на месте. В то же время, я достал свой телефон и набрал номер местной «Скорой помощи». Те ответили мне только после пятого гудка. Я, не скрывая злости, закричал о необходимости скорейшего их вмешательства, добавив, что человеку плохо, упомянув о вероятности инфаркта. Сунув телефон обратно в карман, я попытался нащупать пульс на сонной артерии старика.

Он не прощупывался.

— Чёрт! Федор Дмитриевич, не сдавайтесь, прошу вас!

Моя просьба осталась без ответа. Лицо становилось только синее, уже переходя в черный оттенок. Необходимо было переходить к реанимационным действиям. Я нанес ему прекардиальный удар — коротко и сильно, в область грудины. Затем я вновь попытался прощупать пульс. Без эффекта. Тогда я перешел к непрямому массажу сердца. Тридцать нажать на грудь, небольшая пауза, снова тридцать нажатий. Сделав их почти сотню в течение минуты, я перешел к искусственному дыханию. Сделав три глубоких выдоха, я приложил ухо к его уставшему сердцу.

Оно так и не запустилось.

Я повторил действия снова. Тридцать нажатий, пауза, тридцать нажатий, пауза, тридцать нажатий, вентиляция легких и прощупывание пульса.

Тишина.

Массаж, вентиляция, слушанье сердца.

Тишина.

Массаж.

Тишина.

Слезы застилали обзор. Я вытер их и продолжил реанимацию.

Снова начался снег. Снежинки робко кружились над нами и падали. Они опускались на лицо моего доброго отзывчивого друга.

Вначале они таяли, превращаясь в воду. Затем перестали, оставаясь простыми кристалликами льда на его охладевших щеках.

5

Работники «Скорой помощи» по приезду констатировали смерть Федора Дмитриевича Пахомова. Леонид Лихман подтянулся, чтобы зафиксировать отсутствие признаков насильственной смерти и сделать несколько фотоснимков. В данном случае я не мог быть задействован в качестве судмедэксперта, потому как был участником событий. Участковый Николай Кузнецов задал мне всего один вопрос: «Что здесь произошло?». Больше вопросов от него не последовало до тех пор, пока мы не оказались в больничных стенах.

Тело Пахомова загрузили в «Скорую» и отвезли в морг. Прежде чем отправиться за ним следом на уазике участкового, я позвонил Безбородову и рассказал трагическую весть. Он стойко выслушал меня, не перебивая, после чего сообщил о своем скором прибытии. Он влетел в прозекторскую спустя минуту после нашего приезда. Он был весь на иголках, нервно подергивая плечами.

— Где он?! — громко потребовал он ответа, затем подскочил к каталке и сдернул простынь с лица Пахомова. — О, Федя, Федя! Как же так? Ну, как же так?!

В это же время, Кузнецов открыл блокнот и нажал на кнопку в основании ручки, готовый дальше брать с меня показания.

— Итак, продолжим. Мне нужны детали. Как вы с Пахомовым оказались у реки?

Я начал с того момента, когда меня разбудил стук в дверь и продолжил до тех пор, пока мы не оказались у моста. Безбородов, вероятно, не расслышал ни единого моего слова. Все это время он стоял над телом Пахомова, прижавшись лбом к его лбу, и что-то еле слышно шептал. Единственное, что я смог расслышать это слова — «мой лучший друг».

— Ты утверждаешь, что это был Подкорытов? — уточнил участковый. Сразу же после этого, Безбородов, с влажными от слёз глазами, отвлекся от Федора Дмитриевича и посмотрел в нашу сторону.

— В смерти Феди виноват этот пиз…юк?!

— Александр Викторович, я бы попросил вас выбирать слова и не встревать в диалог.

— Так и знал, что рано или поздно он сделает что-то этакое, и всё закончится чьей-либо смертью. Жали, не его самого.

— Безбородов! Предупреждаю в последний раз! Стойте тихо или я вызову помощников, и они выведут вас из зала.

Безбородов замолчал, хотя пару мгновений его губы подергивались в желании съязвить. Титаническим трудом, взяв себя в руки, он вернулся к Пахомову, принявшись поглаживать его по седым волосам.

— Да, утверждаю, — кивнул я. — Это был он. Я с ним общался на протяжении получаса, в надежде уладить все миром.

— Итак, там были вы с Пахомовым и Подкорытов? Или еще кто-то был?

— Еще Тимофей.

— Тимофей — это…

— Кот.

— Кот. Которого, с твоих слов, Подкорытов утопил. Кот, который стал причиной сердечного приступа у погибшего.

Я кивнул, при этом с подозрением глядя на участкового. Его слова и интонация подсказывали мне, что он пытается свернуть на дорожку, которая мне совершенно не нравилась.

— Были ли там другие свидетели, способные подтвердить твои слова, Родионов? Люди, а не коты, собаки и прочая живность?

— Я же говорю: было ранее утро, первое января. Мы никого не встретили по пути от квартир до самого моста.

— В таком случае, твои слова может подтвердить только сам Подкорытов? — подвел итог Кузнецов.

— Да, — не стал отрицать я. — Разве что делать он этого не станет.

— Вот и я о том же. Ты утверждаешь одно, он станет утверждать другое. А в финале у нас есть смерть от естественных причин и полное отсутствие следов насильственной смерти.

Как сильно бы мне не хотелось опротестовать его слова, у меня не было против них никаких свидетельств. На самом деле, Подкорытов был формально чист перед законом. Мои же показания не принял бы ни один суд в мире. К тому же доподлинно было известно, что между мной и Подкорытовым был давний конфликт, переросший в уголовное дело. С одной стороны, это могло служить для обвинения мотивом, из-за которого подозреваемый совершил свой жестокий поступок, повлекший к смерти человека. С другой — он служил мотивом для меня по дискредитации человека, недавно вышедшего из тюрьмы, в которую тот попал опять же из-за меня.

Пока я размышлял о трудностях свершения правосудия для моего почившего друга, Безбородов сорвался с места и, схватив Кузнецова за грудки, пару раз встряхнул его.

— Эх, Коля, Коля! Что ты за человек-то такой?! Ты пытаешься обелить преступника по той простой причине, что спишь с его мамкой! И ты еще смеешь представлять закон в нашем селении?!

Кузнецов побагровел от злости, затем резким ударом сбил хватку Безбородова, оттолкнув его в сторону.

— Александр Викторович, при всем моем уважении к вам, я не позволю так к себе относиться! Я понимаю, что погибший был вашим давним другом, но это не дает вам право поднимать руку на должностное лицо. Будь на вашем месте кто-то другой, я бы не простил ему такой выходки!

Поправив форменную куртку, Кузнецов перевел взгляд на меня, в котором пылал огонь. Не сложно было прочесть его мысли в этот момент: «Тебе, Родионов, я такое бы с рук не спустил!». Закрыв блокнот и спрятав в карман ручку, участковый сообщил, что обязательно поговорит и с Подкорытовым о случившемся, после чего удалился из секционного зала.

Остались только мы с Безбородовым, да усопший Пахомов на каталке. Мы молчали продолжительное время. Слышно было только тяжелое дыхание Александра Викторовича. Мы глядели по сторонам, пока не уставились друг на друга.

— Не могу поверить, что это произошло на самом деле, — заговорил я первым.

— Он не заслужил такой смерти. Только не он. Такие люди как Федор, не должны столько страдать. К несчастью, жизнь как раз к таким больше всего неблагосклонна. Вначале он потерял жену, потом Тимофея, затем кота и под конец умер сам.

Я мотнул головой, понимая, что Безбородов не ошибся, хотя в его словах, очевидно, была ошибка.

— Почему вы кота упомянули дважды?

— Не кота, а Тимофея. Кот был один, а Тимофеев — два.

— Ничего не понимаю.

Безбородов удивленно посмотрел на меня, затем прищурил подозрительно левый глаз.

— Вот те раз. Федор вроде был твоим другом. К тому же соседом и ты ничегошеньки о нем не знаешь.

Александр Викторович хмыкнул, накрывая лицо Пахомова простыней.

— Он не рассказывал о своем прошлом. Я же не задавал вопросов.

— Тимофеем изначально звали его сына. Умер он пятнадцати лет назад от остеогенной саркомы. Парню было всего шестнадцать. Федор в нем души не чаял. Оно и не удивительно — единственный ребенок, к тому же поздний. Отцом он стал в сорок. Через пять лет стал вдовцом. А еще через одиннадцать остался совсем один. Сын его, Тимофей, лежал последние месяцы жизни в нашей больнице, в отделении хирургии. Федька не отходил от его койки. Часто ночевал рядом. Домой возвращался, чтобы принять душ и переодеться и снова к сыну. Я тоже навещал Тимошку. До сих пор помню шутку мальчонки: «Дядя Саша, а если вы перестанете бриться, смените тогда фамилию на „Бородина“?» И хохочет. Под конец эта шутка у него вызывала только слабенькую улыбку. А у меня слезы, которые я старался скрыть от него и от его отца.

Однажды, Тимофей сообщил своему папке, что ему приснился сон. Якобы для того, чтобы излечиться, ему нужен котенок. Маленький пушыстик сможет прогнать прочь не только смерть, но и темную сущность, которая принесла с собой болезнь. Глупость конечно, но что не сделаешь ради любимого сына? Вот Федор и отлучился на короткое время из больничной палаты. Отправился в город на птичий рынок за котенком. Меня же он попросил посидеть с Тимофеем до его возвращения. Я согласился. Зайдя в палату к мальчишке, я все понял по его глазам. Он знал, что сегодня должен был умереть и поэтому отправил отца подальше. Ни в какие чудеса он не верил. Такой маленький, но уже все понимающий. Больше всего он боялся не смерти, а того, что папка увидит его последний выдох. Я держал его за руку в его последние минуты жизни на этой земле.

Безбородов запнулся. Тяжело вдохнул воздуха в грудь, который проник в его легкие с крупной дрожью. Глаза его были на мокром месте. Я и сам не заметил своих слез, пока одна из них не упала мне на халат, оставшись на нем темным пятном на белоснежном фоне.

— Он вернулся, когда койка уже была пуста. Я видел надежду и теплоту в его глазах, когда он вошел в палату, держа в руках маленький пушистый рыжий комочек. Затем он изменился до неузнаваемости, стоило ему увидеть пустую койку и боль на моем лице. Господи, я часто вижу во сне тот день. И каждый раз просыпаюсь. Еще один кошмар в мою копилку бессонницы.

Он замолчал, тяжело вздыхая. Я не смог произнести ничего в качестве ответа. В моей груди скреблась ноющая боль. Как отец, я не мог не думать о тех ужасах, через которые прошел Федор Дмитриевич. И молился, чтобы никогда меня не настигла чаща сея.

А еще я понял, насколько важен был для него кот Тимофей. Не удивительно, что он назвал его в честь сына. И не удивительно, что его сердце не выдержало трагедии, произошедшей у реки.

— Мы должны что-то предпринять, — решительно произнес Безбородов, вытерев платком влажные глаза и щеки.

— Что мы можем? — пожал я плечами. — Только надеяться, что у негодяя проснется совесть, и он во всем признается.

— Нет, — зло хохотнул Безбородов. — Такие как он никогда ни о чем не жалеют. Скорее наоборот — гордятся. Нам нужно его остановить. Безнаказанность заставит его действовать еще более нагло.

— Как?! Вы слышали слова участкового. И он прав! Только я был свидетелем. И у меня был запротоколированный конфликт с Подкорытовым. Мои показания ничего не стоят!

Безбородов скривил губы. То ли из-за бессилия, то ли из-за неприязни ко мне. Он принялся тереть волосы на затылке ладонями, глядя в пространство. Казалось, он полностью погрузился в мыслительный процесс.

— Так-так-так, — пробормотал он. — Сдаться мы еще успеем на радость победителю. Время работает на него. Но инициатива, мудрость и хитрость — на нас.

— О чем вы? — устало вздохнул я. Мне казалось, что это день длился уже около тридцати часов. На самом деле было около полудня.

— Он ведь поймал Тимофея и скорее всего в одиночку, — быстро заговорил Безбородов, трясся указательным пальцем перед кем-то невидимым. В глазах его появился блеск. — Такие дела совершаются не в большой компании. Здесь свидетели не нужны.

Безбородов ранее уже доказывал, что обладает аналитическим складом ума, которому позавидовал бы любой представитель уголовного розыска. Я понимал, что ему удалось нащупать некую нить, которая бы помогла ему раскусить Подкорытова. Мне же все казалось безвыходным, а потому я понятия не имел, в какую сторону движутся его мысли.

— У него с Тимошкой была личная неприязнь. Поэтому он бы никогда не дался тому в руки. Выходит, Подкорытов поймал его с помощью приманки. Палка, веревка, ящик и кусок колбасы. Но чтобы вытащить кота из ловушки и сунуть в мешок, ему потребовалось немало усилий. Кот ему был нужен живым. И зверёк не стал бы сдаваться без боя, даже являясь стариком по кошачьим меркам. На руках мерзавца не было царапин?

— Не знаю, — ответил я, причем не сразу, потому как был заворожен его монологом. — Не видел. Он был в куртке и варежках.

— Предположим, что Тимофей оставил царапины…хотя, не стоит уповать на счастливый случай. Необходимо все обдумать…хорошенько обдумать. А для этого мне нужен покой и тишина. А где их можно найти? Дома. Тогда, я домой. Пока, Алексей. Увидимся завтра или же после выходных. Как получится.

Весь в своих мыслях и рассуждениях, Безбородов похлопал по плечу Пахомова и направился к выходу.

Я остался стоять на месте. Опустошенный и обескураженный. Не зная, как быть и что делать далее, я пришел к выводу, что и мне лучше вернуться домой и постараться отдохнуть от всего этого кошмара.

— Спите спокойно, Федор Дмитриевич, — произнес я, глядя на силуэт тела под простыней. — Надеюсь, вы уже встретились на небесах со своей женой и с обоими Тимофеями.

Я всегда причислял себя к агностикам. Но в эти минуты мне как никогда раньше хотелось верить, что смерть это ещё не конец.

Выключив неоновые лампы в секционном зале, я открыл дверь, пуская освещение из коридора. Прежде чем выйти, я обернулся и замер от удивления. Полоска света из коридора, что растелилась на холодном полу в метре от каталки, осветила блестящий кошачий глаз, что пристально глядел на меня. Тимофей, согнувшись калачиком, лежал на груди своего хозяина, бесшумно и невесомо.

Включив в спехе свет в зале, я вновь обратил свой взор на каталку.

Ничего. Просто видение. Разве что еле заметная вмятина на простыне в области груди покойного.

Я не стал возвращаться и присматриваться к тому, что увидел. Была ли это оптическая иллюзия или же дух кота и вправду побывал в этом секционном зале — не важно. Главное, что невидимый камень, сдавливающий мою грудь, стал немного легче.

— Прощайте, Федор Дмитриевич. Прощай, Тимофей.

Закрыв дверь, я направился к выходу.

6

Прошла неделя.

Тихо и словно незаметно состоялись похороны Федора Пахомова. Пришли проститься с ним около сотни человек. Не много. Но все они искренне грустили по поводу его смерти. После церемонии, я заглянул в пустую квартиру своего друга, забрав на память о нем две фотографии. На одной были изображены они с котом Тимофеем, на другой, — которая хранилась не на видном месте, а в шкафу среди медикаментов, — совсем молодой Федор Дмитриевич с женой и годовалым сыном на руках. Затем я запер дверь и отдал ключ управдому. Оставаться запертой квартире предстояло до появления новых жильцов. Я купил рамки для обеих фотографий и повесил их у себя на стене, рядом со свадебным портретом Каринэ Еприкян.

Иван Подкорытов затаился на эту неделю, из-за опасения быть снова арестованным. Напрасно, ведь смерть Федора Дмитриевича и тем более его кота никого не заинтересовала из правоохранительных органов. Возможно, было пару звонков участковому касательно составленного им протокола. А учитывая тот факт, что Кузнецов и вправду имел тесные отношения с матерью виновника, данное дело спустили на тормоза и все стихло.

Подкорытова никто не видел из тех жителей Старых Вязов, которых я опрашивал. Да, у меня было желание встретиться лицом к лицу с виновником гибели Пахомова. Вначале меня одолевали приступы мести. В первые дни я был готов не только избить его вновь, но и того хуже — убить. Со временем, моя рассудительность вернулась обратно, и я смог подавить в себе животные инстинкты. И все же, мне хотелось повстречать его на улице. Не для того, чтобы сразиться с ним в кулачном бою или же на ножах, а для того, чтобы посмотреть ему в глаза. Понять, сожалеет он о случившемся или же нет? И если нет, то пообещать ему не сладкую жизнь. Пусть я даже и не знал, как именно осуществить свою угрозу.

Александр Викторович Безбородов так и не заговорил со мной касательно своих планов насчет Подкорытова. Казалось, на эти семь дней он и вовсе забыл о нем и о Пахомове. Он был задумчив и обращался ко мне исключительно по рабочим вопросам. Я пришел к выводу, что Безбородов просто решил уйти с головой в работу, чтобы отвлечься от грустных мыслей.

На восьмой день, когда время уже близилась к завершению рабочей рутины, а мой наставник удалился по определенным вопросам в одно их отделений, в подвал спустился Остап и сообщил мне новость: Подкорытов только-только вышел из здания больницы. Услышав это, я сорвался к выходу. Но, что и следовало ожидать, его и след простыл.

— Ты с ним разговаривал? — спросил я Остапа, вернувшись в патологоанатомическое отделение.

— Нет, мы с ним как бы и не друзья вовсе, а потому поводов для разговора с ним у меня нет.

— И чего он здесь искал? — задался я риторическим вопросом.

— Понятие не имею. Если хотите, я могу поспрашивать на регистратуре.

Хорошая идея. А учитывая, что сегодня в приемной заведовала Мада, то — отличная.

Остап вернулся в течение пяти минут и сообщил мне, что Подкорытов заходил в клинико-диагностическую лабораторию.

— Странно, — произнес я. — Какие анализы ему потребовались. И ему ли?

— Могу поинтересоваться, — снова предложил свою помощь Остап.

— Не надо, — покачал я головой. — В этом нет необходимости.

— Тогда могу выдвинуть свое предположение.

— Слушаю.

— Ходят слухи, что Иван пристает к дочери одной из лаборанток.

— Пристает, в каком плане?

— Ну, любит он ее. Может, он решил поговорить с матерью своей возлюбленной? Показать всю серьезность своих намерений. Хотя, с его-то репутацией, расположения вряд ли найдешь.

Спустя десять минут вернулся Безбородов. Я пересказал ему имеющуюся у меня информацию. Реакцией на мои слова со стороны Александра Викторовича было — безразличие. Лишь формальный ответ «Понятно».

Рабочий день подошел к концу, и мы попрощались до завтрашнего дня. Войдя в свою квартиру, я приготовил ужин, принял душ, посмотрел телевизор, почитал книгу и, наконец, лег спать. Сон же долго не приходил ко мне, а все потому, что мысли мои витали вокруг воспоминаний о Пахомове и Тимофее. Как же мне хотелось поговорить с ним, услышать его мудрый совет, подержать кота на руках, послушать его размеренное урчание.

Всматриваясь в пляшущие тени на потолке, я уснул только после двух часов ночи.

Утром меня ожидали три новости — одна чуднее другой. Первая заключалась в том, что Безбородов пришел на работу в солнечных очках. Из-за моих расспросов ему пришлось их снять, выставив на обозрение синяк под глазом.

— Это кто вас так? — спросил я.

— Этот кто-то стоит перед тобой, — ответил он. — Ночью проснулся от приступа голода. Резко открыл дверцу холодильника и врезал ею по лицу.

Звучало неправдоподобно, о чем я и поспешил ему сообщить. Патанатом же настоял на своей версии, и не менял ее ни в какую.

Вторую новость нам принес Остап, сообщив о том, что прошлой ночью некто разбил окно магазина и оставил после себя беспорядок на полках и в холодильниках. Полиция занималась проверкой, но пока было не известны причины и участники инцидента.

Третья новость оповестила нас о поимке подозреваемого то ли в грабеже, то ли в хулиганстве. Этим подозреваемым оказался Иван Подкорытов, и об этом уже судачила вся больница.

— Надеюсь, в этот раз он не отвертится, — прокомментировал слухи Безбородов, заполняя журналы. Я же в это время решил сделать перерыв и выпить чаю.

— А сколько дают за кражу? — поинтересовался я.

— В зависимости от обстоятельств. В случаи ущерба свыше тысячу рублей и/или при рецидиве — до двух лет.

Прежде чем мы продолжили развивать тему, раздался стук в дверь. Открыв ее, я увидел перед собой двух молодых сотрудников полиции. Преставившись, они спросили:

— Как нам найти Безбородова Александра Викторовича?

Удивленный, я сделал шаг назад и взглянул на своего коллегу. Тот отложил ручку, закрыл журнал и поднял руки вверх.

— Сдаюсь. Готов признаться во всех смертных грехах. За исключением уголовно наказуемых.

Полицейские вошли в кабинет, сняв теплые шапки, на которых блестели капельки от растаявших снежинок.

— Нам нужно задать вам парочку вопросов, — сказал тот, что старше и по возрасту и по званию.

— Отвечу на все ваши вопросы. За исключением тех, что помогут выиграть вам «Кто хочет стать миллионером».

— Вам знаком гражданин Ивана Ивановича Подкорытов? — спросил полицейский, никак не отреагировав на шутку врача.

Мое удивление силилось троекратно. Молча стоя в сторонке, я внимательно слушал и надеялся, что меня не попросят подождать снаружи.

— Конечно, знаю. Данная личность известна всему поселку. Причем не в положительном контексте.

— Как вы можете прокомментировать его слова, касательно вашего вчерашнего нападения на него?

— Я?! На него напал?! — очень даже правдоподобно изобразил удивление Безбородов. — Боже упаси. Разве я похож на хулигана, кидающегося на людей с кулаками? Помилуйте, господа, я не в том возрасте и не в той физической форме для подобных увлечений.

Полицейский, что был помладше, с трудом сдержал улыбку. Другой же продолжал сохранять хладнокровие и держать перед собой блокнот с записями.

— Он утверждает, что вы были вооружены ножом.

— О, да! И имя мне Джек-Потрошитель! — возмутился заведующий отделением.

— Тогда позвольте поинтересоваться, откуда у вас ссадина под глазом?

В этот момент и я задался этим же вопросом. Вначале, обвинения о нападении Безбородова на Подкорытова мне показался абсурдным, но синяк вполне вписывался в данную историю.

— На улице снег, гололедица. Я уже не столь молод и проворен. Поскользнулся, упал, ударился о твердую поверхность. Отсюда и честно заработанный фингал.

Это была не та версия, о которой мне ранее он сам поведал, но я не стал встревать в разговор и вносить свои три копейки.

— Вы утверждаете, что вчера не виделись с Подкорытовым?

— Этого я не говорил. Виделся. Наверняка, кто-то даже стал свидетелем нашей встречи. А утверждаю я, что не нападал на него. Также как и он не нападал на меня. Мы просто поговорили.

— Вы не могли бы сообщить нам тему вашей с ним беседы?

— Он пожаловался на свое здоровье, я посоветовал ему сменить рацион питания и заняться физическими упражнениями. На том и разошлись.

— Куда вы направились далее?

— Домой. Господа, вы бы не могли сообщить мне причины столь щепетильного отношения правоохранительных органов к словам мальчишки, которые и выеденного яйца не стоят? — Безбородов встал с кресла, впервые с момента прихода полицейских, поправив халат и выпрямив спину.

— К сожалению, я не компетентен вдаваться в детали. По той причине, что ведется следствие.

— Это ведь связано с арестом человека, о котором вы меня расспрашиваете?

Полицейский нервно кашлянул, не открывая рта, после чего произнес:

— В три часа утра поступил вызов на пульт полиции. Звонивший, сохранивший анонимность, сообщил о краже с взломом в поселке Старые Вязы. Он же назвал имя подозреваемого и попросил отправить группы не из местного полицейского участка. На месте был подтвержден факт нарушения сохранности государственного учреждения. Подозреваемый был задержан в доме своих родителей. Во время допроса он отрицал свою вину, утверждая, что был оговорён вами, Александр Викторович.

— И почему же он обвинил в этом меня? — поинтересовался Безбородов.

— Ответ на данный вопрос мы ожидали получить от вас.

— Тогда, позвольте мне задать вам другой вопрос. Вы слышали запись голоса звонившего на пульт?

— Да, слушали, — кивнул полицейский, снова нервно кашлянув.

— И этот голос был похож на мой?

— Признаться честно, нет. Он не был мужским, этот голос.

— Тогда, у вас нет причин доверять мальчонке, — пожал плечами Безбородов. — Не удивлюсь, если завтра-послезавтра он будет утверждать, что его подставил кто-то другой, или же все жители Старых Вязов. За исключением, конечно же, его матери и местного участкового.

На последнем слове он сделал очевидный акцент. Полицейские переглянулись, но ничего не произнесли. Поняв, что все вопросы исчерпались, а новые не появились, они попрощались и попросили прощения за беспокойство.

Когда их шаги в коридоре окончательно сошли на нет, я медленно повернулся к Безбородову.

— Что, Алексей?

— Так как вы получили синяк под глазом?

— Я ведь уже рассказывал про холодильник.

— А полиции вы поведали иную версию.

— История про падения ведь кажется более правдивой, не так ли? Тебе же я доверяю и могу рассказать правду, какой бы нелепой она не казалась.

Говорил он твёрдо и уверенно, отчего я так и не смог ответить себе: честен он был со мной или нет.

* * *

Прошла еще одна неделя, и настало очередное утро очередного рабочего дня.

Я пришел на работу в тот же момент, что и Елена Костина — лаборантка, к чьей дочери, судя по рассказам Остапа, приставал Подкорытов. Я поприветствовал ее, открыв перед ней дверь. Она робко улыбнулась, опустив взгляд, и поспешила войти внутрь. Её поведение показалось мне странным, но я не придал этому большого значения.

Наш рабочий кабинет уже был занят. Александр Викторович был весь в хлопотах. А вместе с ним и Остап. Со стола были убраны все папки с документами и журналы. Их место занимали тарелки с колбасой, сыром, хлебом, сельдью и соками.

— О, Алёшка! Сполосни руки и присаживайся за стол.

— Вы магазин ограбили? — усмехнулся я.

Безбородов как-то нервно сжал губы, после чего немного сковано ответил:

— Нет. Что за глупости?

— И в честь чего праздник?

Онемение с тела патанатома сошло, и он вновь засиял от хорошего настроения.

— Вчера вечером я созвонился с Лихманом и он поведал мне прекрасную новость! Анализ крови, найденной в магазине, полностью совпал с пробами, взятыми у Подкорытова. А также ворсинки, обнаруженные там же, оказались идентичны с шерстью, из которой были связаны его варежки. Так что, от обвинительного приговора ему не отвертеться.

Широко улыбаясь, Безбородов глядел на меня, ожидая эйфории или, как минимум, восторженного крика с моей стороны. Мое же лицо осталось непроницаемым.

— Ты не рад? — поинтересовался он, перестав улыбаться.

— А должен?

— Алексей, правосудие восторжествовало! Он получит наказание за смерть Федора и Тимошки!

— В том-то и дело, что не за это. Он сядет за кражу с взломом.

— Какая разница! — Безбородов положил ладонь мне на спину и подвел к столу. — Садись. Главное, что он сядет, и мы сможем забыть о нем на несколько лет. Чем не повод отпраздновать?

Остап, жуя бутерброд с колбасой, согласно промычал, глядя на меня.

«Ходят слухи, что Иван пристает к дочери одной из лаборанток», прозвучали в моей голове слова санитара. А вдогонку и мои, произнесенные минуту назад: «Вы магазин ограбили?».

— Спасибо, но как-то не хочется. Утром я плотно позавтракал. Празднуйте пока без меня. Я отлучусь на полчасика, с вашего позволения.

Безбородов пожал худыми плечами, облаченными в белый халат, после чего сел за стол, присоединившись к Остапу. Я же покинул кабинет, решив подняться на верхние этажи больницы.

Путь мой лежал в диагностическую лабораторию, в которой работала Елена Костина. Постучавшись, и не ожидая ответа, я вошел. Костина была одна, а потому нас никто не мог потревожить. Увидев меня, он вновь потупила взгляд и плотно сжала губы.

— Алексей Дмитриевич, вы что-то хотели? — спросила она, принявшись искать новое место на столе для центрифуги.

— Да, хотел, — ответил я, закрывая за собой дверь. — Мне нужно с вами поговорить.

— О чем?

— О визите Ивана Покорытова к вам. Это было пару недель назад. — Она тут же напряглась, пальцы задрожали, ей стало некомфортно находиться в одном помещении со мной. В этот момент, я понял, что все мои догадки оказались верны.

— Не понимаю вас. — Ее голос дрогнул, движения рук стали резкими и бессмысленными. Еще мгновение и она бы выронила из рук ящик со стерильными колбами. К счастью, ей удалось его удержать и спрятать за стеклянной дверцей скафа.

— Безбородов мне все рассказал.

Она замерла, уставившись в стену. Подбородок задрожал, глаза заслезились.

— Я знаю, что поступила неправильно. Но сделала это ради дочери!

Крайнее предложение она произнесла более резко, повернувшись всем телом ко мне. Я молчал, ожидая дальнейших объяснений с ее стороны. И тогда она мне обо всем рассказала…

Вернулся я, как и обещал, спустя полчаса. Остапа уже не было. Безбородов прибирал со стола последние тарелки, отправляя их в холодильник.

— Так что, передумал? Будешь есть?

— Нет, мне нужно откровенно с вами поговорить. Я только что от Елены Костиной.

— И? — спросил Безбородов, когда пауза в моих словах затянулась. В отличие от лаборантки, Александр Викторович прекрасно владел своими эмоциями и не собирался выкладывать все как на духу.

— Подкорытов ведь не виновен в магазинной краже. Ведь так?

Он продолжал молчать, давая мне возможность высказаться.

— Вы его подставили.

— Ну же, продолжай, — подбодрил он меня, после очередной паузы. — Я хочу услышать всю версию до конца.

— Это не версия, а — правда. Вы завели разговор как бы невзначай, находясь в магазине, о том, что тело Тимофея было найдено на берегу реки, и после проведенных исследований, у него было обнаружено бешенство. И, случись коту кого-либо оцарапать, то человеку стоило в обязательном порядке сдать кровь на анализ. Мать Подкорытова конечно же подслушала ваш разговор и заставила сына отправиться в больницу, чтобы тот сдал кровь. Таким образом, вам удалось убить сразу двух зайцев. Во-первых, Костина могла воочию убедиться, что на руках Подкорытова остались глубокие царапины от когтей Тимофея, что доказывало мою версию событий, произошедших в трагическое утро у моста. Во-вторых, давала вам необходимое количество крови, которую можно было использовать потом. Костина всегда была законопослушной гражданкой, но боязнь за дочь, заставила ее пойти на преступный план, придуманный вами. Одно дело, когда твою дочь преследует парень, у которого дурная слава сидельца и хулигана, другое — когда он оказывается замешан в смерти пожилого человека. Также, с ее слов, она дважды обращалась к участковому с жалобами на то, что Подкорытов преследует ее дочь, но Кузнецов оба раза заявил, что состава преступления как такового нет. И вот, взяв образец его крови, она вручила пробирку вам, а затем, по вашей же просьбе, позвонила в полицию в три часа утра, получив от вас сообщение на телефон.

Безбородов продолжал молчать и слушать меня, скрестив руки на груди. Его кустистые брови были опущены вниз, кожаные мешки увеличились в размерах, из-за чего глаза превратились в еле видимые щели.

— Дальше я могу только пуститься в предположения, на основании имеющейся у меня информации.

— Вперед, я хочу услышать их.

— Вы последовали за Подкорытовым и, уличив момент, когда вокруг не было людей — напали на него. В ответ он ударил вас. Отсюда и синяк. Во время допроса, полиция упоминала нож в вашей руке. Берусь предположить, что вы нанесли зазубрину на острие, чтобы в ней застряли несколько ворсинок его одежды, которые также были обнаружены на месте преступления. Сам же порез вполне мог стать доказательством полученной им раны при ограблении.

Тут впервые Безбородов пошел мне навстречу, перестав быть пассивным слушателем:

— А еще это был план «Б». Я решил, если он хорошенечко меня отмутузит, тогда можно и отказаться от плана «А». Ведь очередная агрессия с его стороны аннулировала досрочное освобождение, и возвращала его в казенный дом, при этом с увеличенным сроком пребывания. Но пацан вовремя остановился. Видимо поняв мои намеренья.

— Дальше, вам оставалось вернуться домой и дождаться поздней ночи. Выйдя из дома, вы направились к магазину, разбили стекло, окропили пол и осколки кровью и оставили ворсинки ткани. Под конец, написали смску Костиной.

Я замолчал. Помедлив немного, Безбородов не без иронии похлопал в ладоши.

— Браво, детектив. Вы раскрыли это преступление. А теперь, может, перекусишь?

— Вы издеваетесь?! Предлагаете мне отведать краденую еду?

— И что с того? Не выкидывать же её.

— Вы понимаете, что ваши действия были преступными?!

— Алексей, я тебя не понимаю! — Безбородов вскочил со стула и подошел ко мне вплотную. — Ты должен радоваться. Мы упекли за решетку Подкорытова. Правосудие восторжествовало! Он получил по заслугам. Пахомов и Тимошка отомщены! Занавес!

— Но ведь не таким способом! Он сел не за свое преступление! К тому же Кузнецов потерял работу, а мать Подкорытова теперь будет лет пять трудиться бесплатно, возмещая ущерб, нанесенный вами, а не ее сыном!

— Ой, всё! Тебе не угодить! То не так, это не так! Сколько можно размазывать сопли! Главное — он сел! Пусть и по другой статье.

— Это не честно! Чем, в таком случае, вы лучше него?!

— Всем! — закричал Безбородов. Пусть и до этого мы спорили на повышенных тонах, но только сейчас он стал поистине злым. — Не смей нас сравнивать! Я не святой, но мои действия всегда относились к правосудию в тех случаях, когда закон был не на стороне справедливости! Или мне нужно было оставить все как есть?! И пусть Подкорытов и дальше живет и радуется до дня, когда от его рук или же действий пострадает или умрет еще один человек?!

— Вы не Господь Бог, чтобы распоряжаться чужими судьбами!

— А ты у нас верующим стал. С каких пор?! — С каждым криком и словом, наши дружеские отношения становились все менее прочными, покрываясь трещинами. Я уже не знал: перешли мы с ним ту черту, когда больше не могли доверять друг другу или же все еще балансировали на краю пропасти? Но, чем дольше длился наш спор, тем меньше шансов оставалось на отступление. — Нет никакого Бога! Есть только мы! И только от нас зависит: понесет наказание преступник или же нет!

Дрожащий от гнева рукой, Безбородов достал из кармана пластинку жевательной резинки и отправил ее в рот. Его челюсти быстро заработали, желваки перекатывались под кожей. Желая успокоить нервы, Безбородов отвернулся и направился к слуховому окну, разрисованному морозом.

— Даже если Бог и существует, — продолжил танатолог. — Тогда, Он — не что иное, как старый пьяный маразматик, которому нет никакого дела до своих созданий. А дьявол только и следит, чтобы Его рюмка всегда была полной.

Я не стал продолжать теологическую дискуссию. Вместо этого, я тоже развернулся и вышел из кабинета. Мне хотелось снова подняться на верхние этажи. На этот раз мне хотелось встретиться с главврачом.

Селин был занят приемом пациента, о чем мне поспешила заявить Мада. Я проигнорировал ее слова, войдя в кабинет. Селин взглянул на меня, продолжая беседу с пожилой дамой, которую беспокоил нерегулярный стул.

— Секундочку, Алексей, я сейчас освобожусь, — произнес главврач, после чего продолжил давать советы, касательно диеты.

— Можете не торопиться. Просто дайте мне форму заявления на увольнение.

Селин чуть ли не подскочил на стуле из-за сказанных слов. Он быстро нацарапал рецепт и вручил его пациентке.

— Вот, купите эти препараты в аптеке и принимайте их согласно рецепту.

— Я ничего не запомнила! — возмутилась пожилая дама. — Когда пить? Что пить?

— Фармацевт вам все объяснит, а теперь, Галина Петровна, попрошу вас выйти. Побыстрее, пожалуйста.

— Уж как могу! — нервно отозвалась женщина, медленно приближаясь к двери. — Это раньше я была спортсменкой. Почти КМС получила. Теперь я бы с радостью поспешила, да куда уж мне.

Когда дверь за женщиной закрылась, Селин указал мне на стул.

— Присаживайтесь. Я правильно вас понял: вы хотите уволиться?

— Все верно, — я сел на освободившееся место, доставая из кармана ручку.

— Почему? Это как-то связанно с Безбородовым?

«Да».

— Нет. По семейным обстоятельствам. — В принципе, это тоже было правдой. — С каждым днем я отдаляюсь от своей дочери. Я хочу больше времени проводить с ней. Так что, попробую найти работу поближе к ней. И мне бы хотелось вернуться к терапевтической деятельности. Я устал от работы в морге.

— Я не имею право вам отказывать в увольнении и все же, позвольте мне вас переубедить. — Селин ослабил узел галстука. — У меня есть для вас предложение. Оно, конечно же, не приблизит вас к дочери, зато поможет сменить обстановку. Об этом пока никто не знает, так что вы первый, кому я это говорю. В нашей больнице освобождается место терапевта, и я бы хотел, чтобы вы заняли это место.

— Подождите, — я поерзал на стуле. — Ведь вы — терапевт. Или решили полностью сконцентрироваться исключительно на административных обязанностях?

— Нет, вскоре я освобожу и должность главврача. Мне предложили место в Министерстве Здравоохранения, и я его принял. Так что, через две недели я сменю рабочий кабинет. И это хорошо, что вы сами заглянули ко мне, потому как я как раз хотело поговорить с вами об этом в конце дня. Готовы вы полностью заменить меня?

— Почему я? Ведь есть врачи, которых вы знаете гораздо лучше меня и стаж их работы не сопоставим с моим. — Эти слова я произнес не только из-за явного интереса, но и для того, чтобы выиграть немного времени и все обдумать. Наверняка, Селин не потребует от меня мгновенного ответа и все же, мне хотелось прислушаться к своему внутреннему голосу уже сейчас. Как говорится, первая мысль — самая верная.

— Потому что я в вас верю. Вы доказали за эти два года, что вам по силам должность, с которой вы были лишь поверхностно знакомы. И если патанатомия для вас не стала непреодолимым барьером, то уж административная волокита не составит вам большого труда.

— Это заманчивое предложение. Но что будет с Александром Викторовичем? Вы ведь меня брали изначально в качестве замены ему.

— Ну, раз уж я стану работать в министерстве, то проблем с департаментом касательно его пенсионного возраста у вас не будет. Я замолвлю за него словечко. К тому же, мне хотелось его заменить не из-за его преклонного возраста, а из-за его слабости к спиртному. Благодаря вашему положительному влиянию, Безбородов перестал пить, что и вовсе отменяет необходимость его отправки на заслуженный отдых.

— Сколько времени вы даете мне на раздумье?

Селин взглянул на календарь, затем на часы, словно не зная какой именно временный диапазон он готов был мне предоставить, после чего сказал:

— Сутки.

— Этого будет достаточно, — кивнул я.

— Отлично. Значит, завтра в это же время жду вас с ответом.

Мы пожали друг другу руки, затем я вышел из его кабинета. Слова Мады о том, что я бессовестно трачу попусту время главврача, я пропустил мимо ушей. Мысли в моей голове были куда интереснее её нареканий.

7

Спустя две недели, все работники больницы собрались в актовом зале, который вмещал весь персонал больницы. И хотя оставались свободные места, Безбородов предпочел стоять, прислонившись к стенке и скрестив руки на груди. Выглядел он хмурым и слегка раздраженным. С момента нашего конфликта, мы обменялись всего парой фраз, не более. И хотя я ни с кем не обмолвился касательно нашего разговора с главврачом, я был почти уверен, что Александр Викторович уже обо всем знал.

На авансцене стоял Сергей Степанович Селин, доводя до подчиненных информацию о том, что приближался последний день, когда все могли обращаться к нему как к главврачу этой больницы. После охов, перешептываний и голосов разочарования, Селин продолжил тем, что представил меня в качестве своего приемника. Это вызвало очередную бурю эмоций. Большинство из присутствующих проводили мой подъем на сцену аплодисментами. Безучастными оставались лишь двое: Мада и Безбородов. Но, если первая скривила сморщенное лицо, словно после поедания лимона целиком, то заведующий патологоанатомическим отделением остался безучастным, даже не сменив позы.

После недолгой формальной речи с моей стороны, собрание завершилось. Все вернулись на свои рабочие места. Вернулся и я. Безбородов продолжал делать вид, что меня уже не существует. Я принял его правила игры, решив оставить за ним гистологическое исследование, сам же приступив к заполнению журналов.

Сергей Селин отработал последний день, на прощание, получив от всех нас в подарок наручные часы и цветок в горшке. Пожелав нам сплоченности и не проблемных пациентов, он оставил родные пенаты, отправившись в плаванье по другим морям. Ну а я, начиная с утра следующего дня, занял его кабинет.

Первым моим посетителем была Магдалина Калинкина. Она робко постучалась и, только получив мое разрешение, вошла. Выглядела она как нашкодившая школьница, стоя прислонившись к стенке, опустив взгляд и мня пальцами края широкой юбки.

— Алексссей Дмиттттриевич, я ххотела поппросить у вас ппрощение за все те ппридирки к вашей пперсоне, котторые я ппозволила себбе ппо глуппости. Я ввела себя непподобающе. Мне ннет пппрощения. Если вы меня пппростите и не ссстанете увввольнять, я обещаю сстать вам надежжной оппорой, на котторую вы ввсегда сможжете пположиться по люббому воппросе.

— Магдалина Алексеевна, с чего вы взяли, что я хочу вас уволить? — спросил я. Не стану лукавить, такие мысли у меня были среди первых, когда я решился принять предложение Селина. Тем не менее, я их практически сразу отмел, по той причине, что никогда не был мстительным человеком.

— Виддите ли, я ппредположжила это. Веддь я ббываю нессносной. Мне об этом тттвердят даже мои дддети.

— Это все, что вы хотели сказать?

Мада кивнула, так и не осмелившись взглянуть мне в глаза.

— Раз это все, тогда я попрошу вас занять свое место в приемной и прислать ко мне первого пациента.

С трудом сдерживая слезы радости, старушка закивала и, не скрывая улыбки, поспешила выполнить мое поручение.

Я принял первого пациента, затем второго, десятого, после последовала работа с отчетностью, с решением возникших проблем в отделениях, которые требовали мое участие, и я даже не заметил, как прошел день. Затем прошла неделя, месяц, два…

Время текло как вода сквозь пальцы, как банально бы это не звучало. С Безбородовым мы не общались напрямую. Все свои вопросы к нему я передавал через Остапа. Вскоре ко мне начали приходить жалобы со стороны родственников скончавшихся пациентов о том, что патологоанатом принимал их в неподобающем виде: от него пахло спиртным, сам он был небрит и в мятом халате и, что самое неприятное, он просил деньги за дополнительные услуги, которые больница либо не предоставляла, либо оказывала безвозмездно. После таких новостей, я спускался в подвал, чтобы самому убедиться в правдивости данных обвинений, но никогда не заставал Безбородова на месте. Видимо, его всегда кто-то оповещал заранее о моем визите. И скорее всего, этим кем-то был Остап. Но явно не он один. Все чаще я начал задумываться о его замене. И как Селин ранее на моем месте, у меня не было ни одной альтернативы Безбородову. Я писал в департамент и министерства с требованием выслать мне новые кадры, не вдаваясь в подробности. Единственному кому я полностью открылся, был бывший главврач, с которым мы часто находились на телефонной связи. Селин всегда был открыт и готов помочь советом и делом при моей просьбе.

И вот, в начале весны, в мою дверь постучали двое молодых парней, только что окончивших ординатуру. Амбициозные, энергичные, готовые к любым вызовам и желающие доказать себе и всему миру свои умения и трудолюбие. При разговоре со мной, они признались, что Старые Вязы — были далеко не первостепенным местом их выбора. Просто другие медучреждения не были готовы принимать молодых специалистов без большого опыта труда. Здесь же им были рады.

Когда я им предложил занять места патологоанатома и судмедэксперта, они напряглись и насторожились. Это напомнило меня самого в первый день приезда в посёлок. Я пообещал им максимальную поддержку и опытного наставника в лице заведующего отделением. Я дал им возможность все обдумать, при этом пообещав, что в случае отказа, мы все равно сможем им подобрать должность в других отделениях. А еще пообещал бесплатное жилье. Квартира Федора Дмитриевича Пахомова не должна была пустовать, ей требовалась молодая энергетика.

Пока они размышляли над моим предложением, я успел принять троих пациентов. Зайдя вновь в мой кабинет, они озвучили свои решения. Один из молодых специалистов заявил, что не готов посвятить всю свою дальнейшую профессиональную жизнь патологоанатомии. Я пообещал найти ему другую специальность. В конце концов, этой больнице не повредили бы две должности терапевта. Второй же молодой человек принял, к моей большой радости, предложение.

Я попрощался с ними, предложив им обустроиться в квартире (пока вам придется жить вдвоем), и вернуться после приемных часов. К тому времени я бы смог освободиться и познакомить их с персоналом и всеми отделениями.

Когда они ушли, я поднял трубку телефона и позвонил в морг. Ответил мне Остап. Я сообщил, что хочу видеть Безбородова у себя. Он сказал, что передаст мои слова сразу же, как Александр Викторович освободиться.

— Он на месте? — уточнил я.

— Да, — не очень уверено отозвался Остап. — Проводит вскрытие. Я передам ему ваши слова, Алексей Дмитриевич.

За час до конца рабочего дня, появился Безбородов. Выглядел он уставшим, и не только от переутомления. Он был не брит, очки висели криво, сальные волосы плохо уложены, — видимо перед визитом ко мне, он побывал в уборной, попытавшись уложить их кое-как с помощью воды, — и источал запах алкоголя, который пытался скрыть с помощью мятной жвачки. Одной рукой он открыл дверь, другую же держал за спиной, явно что-то пряча.

— Александр Викторович, рад, что вы пришли. Присаживайтесь.

Безбородов сел, при этом положив мне на стол банку, которую держал до этого за спиной. Она была заполнена прозрачной жидкостью, в которой плавало нечто похожее на белый шнурок от кроссовок.

— Что это? — спросил я.

— Подарок, Лёшка. Я впервые захожу в этот кабинет, с тех пор как ты стал здесь хозяином, а потому с пустыми руками в гости не принято ходить. — Он держался как можно дальше от меня, в надежде, что я не почувствую исходящий от него аромат. — Это бычий цепень. Данного красавца я обнаружил около трех лет назад, в толстой кишке бывшего начальника заготконторы…

— Уберите это! — как не старался, я не смог скрыть неприязнь.

— Это ведь для музея, Лёшка, ты чего?!

— Прошу впредь меня называть исключительно по имени-отчеству, а не «Лёшкой». Если вы запамятовали, то зовут меня Алексей Дмитриевич.

— «Алексей Дмитриевич», о, как! — апатично повторил за мной Безбородов, почесав подбородок.

— Да, именно так. Я позвал вас для серьезного разговора. До меня доходят неприятные слухи о том, что вы вновь начали злоупотреблять спиртными напитками. И, к сожалению, могу констатировать правдивость данных слов.

— Ну, пригубил я сегодня слегонца. С кем не бывает? — Патанатом пожал плечами, с трудом сдержав отрыжку. — У моего друга сегодня был день рождения. Выпили мы во время обеда по рюмашке. Это ведь уважительная причина, не так ли?

Я не стал отвечать на данный вопрос, предпочтя задать свой:

— Также ко мне поступила жалоба о том, что вы выпрашивали деньги у родственника одного из умерших пациентов за хранение тела в холодильной камере.

— Она хотела оставить тело на пять дней, — отпарировал Безбородов.

— Закон позволяет бесплатное хранение до семи дней. И вам это прекрасно известно. Что вы можете сказать в свое оправдание?

— Пусть оправдываются те, кто виноваты, — резко изрек он. — Я же не чувствую за собой вины.

«Разве что устроил арест человека за преступление, которое он не совершал», подумал я, и Безбородов явно смог прочесть мои мысли.

«Так и ты пустил на тормоза дело, которое могло закончиться приговором одной смазливой девицы», эти слова уже я смог прочесть в блеске его глаз.

К счастью, ни я, ни он, не озвучили своих мыслей, оставив их недосказанными.

— С завтрашнего дня к нам на работу поступают два новых специалиста, — продолжил я. — Один из них будет стажироваться в вашем отделении. Я хочу, чтобы вы его обучили специальности в течение полугода. Надеюсь, его присутствие сможет благоприятно повлиять на вас, также как и мое повлияло в своё время.

— И когда я его обучу, ты укажешь мне на дверь?

— Рано или поздно всех нас ждет пенсия.

Безбородов коротко усмехнулся. Потом еще раз. И еще. Затем перешел на раскатистый смех.

— Я сказал что-то смешное? — уточнил я, когда его приступ сошел на нет.

— Знаешь что, Алексей Дмитриевич, если ты хочешь заполучить молодого специалиста в патологоанатомическое отделение, с последующим увольнением старого танатолога, тогда займись его подготовкой сам. А я — пас.

Безбородов встал, опираясь о подлокотники стула, забрал банку с цепнем с моего стола и направился к выходу.

— Если его обучением займусь я, тогда у меня нет причин держать вас на должности ещё полгода! — пригрозил я, обращаясь ему в спину.

Пожилой врач на миг замер, сжав ручку двери в ладони, после чего, так и не произнеся ни единого слова, вышел в коридор.

Практически сразу после я позвал Маду к себе в кабинет и попросил её найти завхоза.

— У вввас чччто-то сломммалось? — поинтересовалась она.

— Нет. Я хочу превратить музей обратно в зал для совещаний. А потому, нужно освободить его от всех банок, что сейчас там находятся. Пусть он начнет уже сегодня переносить их куда-нибудь в простаивающие помещения или же утилизирует каким-то способом.

Мада подняла руки вверх, словно обращаясь к Богу, с радостью сообщив, что всегда ждала этого дня, ибо все эти экспонаты в банках воспринимались ей как кощунство над человеческими телами. Так что выполнять мое поручение она поспешила чуть ли не в припрыжку.

Немного успокоившись после напряженной беседы, я все же принял решение не давить на Александра Викторовича и дать ему пару дней на раздумье. Мне все же хотелось расстаться с ним на хорошей ноте, без взаимных обвинений и обид. Как не крути, но он заслуживал почетных проводов на пенсию с цветами и поздравлениями.

Но Безбородов решил иначе. Когда я уже собирался уходить домой, Мада принесла мне лист, исписанный от руки. Она сказала, что Александр Викторович, ничего не объясняя, положил листок перед ней на стол и быстро удалился.

Я встал так, чтобы свет от лампы падал под лучшим углом и принялся читать.

«Я, Безбородов А.В., занимающий должность заведующего отделением патологоанатомии, прошу принять мое заявление на увольнение по собственному желанию сегодняшним числом».

Дата, месяц, год. И размашистая роспись.

Больше Александра Викторовича я не видел до самого последнего дня моего пребывания в Старых Вязах.

Эпилог

Тридцать первое октября.

Прошло три года и один месяц с тех пор, как я впервые приехал в поселок Старые Вязы. Это был последний день моего пребывания в этих краях. Причиной тому стало место работы. Я получил предложение от частной клиники, которая находилась в моем родном городе. Высокая заработная плата и близкое расстояние до моей дочери — стали основными причинами моего согласия. Мои коллеги устроили мне за день до этого пышные проводы. Я наслушался вдоволь хвалебных речей и сам не скупился на теплые слова, обещая, что никого никогда не забуду. Затем состоялся банкет и вручение подарка.

На моем прощальном вечере не присутствовал Александр Викторович Безбородов, хотя его пытались пригласить, в том числе и я. Мне на телефонный звонок он не ответил, но тем, кому посчастливилось до него дозвониться, он сообщил, что не готов тратить свое личное время ради посиделок, устроенных в мою честь. Эти слова не могли оставить меня равнодушным, хотя я и понимал причины его обиды в мой адрес. И все же мне хотелось попрощаться с ним перед отъездом. Попытку исполнить данное желание я как раз оставил на тридцать первое октября.

В последнюю ночь в ставшей уже родной мне квартире мне приснился очередной сон, в котором была Каринэ Еприкян. В этот раз она тоже вошла без стука, только теперь на ней было белоснежное платье. На губах играл полумесяц улыбки, а в глазах чувствовалось тепло. Она погладила меня по голове, после чего прошла мимо стены, на которой весели портреты, — ее и Пахомова, — лаская их подушечками пальцев. Затем, сев на стул, которого в реальности опять же там не могло быть, она опустила ладони на колени и принялась глядеть на меня с лаской.

— Здравствуйте, — поздоровался я с ней во сне. — Я сегодня уезжаю.

— Знаю, — кивнула она, впервые заговорив. — Только не забудь о ней.

— О ком? — спросил я.

Каринэ Еприкян лишь шире улыбнулась и растворилась в тенях, что ютились в углах комнаты.

Проснулся я уже с наступившим рассветом. Погода обещала быть солнечной и, по прогнозам синоптиков, аномально теплой для этих широт в осеннюю пору. Деревья были желтыми и красными. Небо синее. Настроение приподнятое.

Проведя все утренние ритуалы, я принялся собирать вещи в свои неизменные сумки. Когда я почти закончил со сборами, в мою дверь постучали. Гостей я не ждал, но надеялся, что открыв дверь, я увижу за ней Безбородова.

Вместо моего пожилого коллеги, я увидел перед собой женщину лет двадцати пяти, — плюс минус, — невысокого роста, с длинными черными волосами и южными чертами лица. Мне показалось, что я ее знаю и даже видел совсем недавно, облаченную в белое платье.

— Здравствуйте! — с детской экспрессией произнесла она. — Надеюсь, я вас не сильно побеспокоило столь ранним визитом.

— Отнюдь, я уже давно на ногах. Вам кого?

— Мое имя Мариам. — Она протянула мне руку для пожатия, второй придерживая лямку рюкзака на своем плече. — Мариам Еприкян.

— А, вы — родственница бывшей хозяйки квартиры, — догадался я, пожимая ее ладонь. Теплую узкую, загорелую.

— Совершенно верно. Рада, что вы слышали о моей бабушке и мне не придется долго объяснять, кто я такая и каким образом оказалась на вашем пороге. Хотя, почему я здесь, думаю, все же стоит упомянуть. — Говорила она быстро, но вполне четко, артикулируя каждое слово. В ней чувствовалась энергия и открытость, присущая всем экстравертам. — У вас случайно не осталось каких-либо ее вещей? Хотелось бы иметь что-то на память о бабушке.

— Собственно есть…

— Вы думаете, что я странная? Видишь ли, не появлялась целых пять лет после ее смерти, а тут, дай, решила напроситься в гости и прибрать что-то к рукам.

— Нет, я и не думал…

— Я просто жила далеко и была связана узами. Их еще называют брачными.

— Может, войдете? С моей стороны будет неправильно держать вас за дверью.

— Спасибо.

Она сняла кроссовки с ног, не развязывая шнурки. Просто наступив носком на пятку одной ноги, затем другой. Остановившись посреди комнаты, она принялась оглядываться по сторонам. Первое, что привлекло ее внимание, был фотопортрет ее родственницы.

— Ух ты! Я помню эту фотографию. Правда она висела не на стене, а вон там, в уголке. Рядом с вазой с цветами.

Девушка по имени Мариам указала на то место, которое предпочитала ее бабка в моих снах.

— А этого пожилого красавца с котиком я не знаю. Это ваш папа?

— Нет, — покачал я головой. — Это мой хороший друг и сосед.

— Хорошо иметь соседей, с которыми можно и дружить. Зачастую они становятся ближе родственников.

— Тут с вами и не поспоришь.

— А почему вы оставили портрет моей бабушки с дедушкой, да еще повесили его на видное место?

— Просто решил таким образом выказать дань уважения. Ведь они когда-то жили в этой квартире и вполне годились для моих ангелов-хранителей.

— Ха, впервые слышу, чтоб мою бабушку так называли. При жизни ее чаше называли ведьмой. — Она поправила прядь волос, и мое обоняние уловило легкий аромат лаванды и меда. — Странно, у нее даже кота не было. Но в травах она разбиралась.

— В поселках люди часто вешают ярлыки на тех, кто от них хоть чем-то отличается.

— Тогда позвольте и мне повесить на вас ярлык. Даже не ярлык, а так — ярлычок. — Она с прищуром взглянула на меня.

— Прошу.

— Вы ведь не местный. Явно прибыли в этот поселок не так давно.

— У вас тоже дар есть? От бабушки достался?

— Вполне возможно.

— Вы правы, я житель большого города. В который, кстати, возвращаюсь вновь. Сегодня мой последний день в Старых Вязах, — я кивнул в сторону сумок.

— Ого, это я вовремя зашла. А ведь могла приехать позже и стучаться в пустую квартиру до боли в руках. Или же приехать, когда в ней успел бы поселиться другой житель. А он-то навряд ли оставил портрет на стене. Выкинул бы в урну, даже не подумав об ангелах-хранителях. Я могу его забрать, портрет?

Я подошел к стене и, сняв с него фотографию, протянул ее гостье.

— Премного благодарна вам.

— Мне кажется, что в шкафу, который также принадлежал вашей бабушке, было кое-что ещё.

Я открыл его и достал пахнувший старостью шерстяной платок. Глаза у Мариам прямо засветились от счастья и узнавания.

— О, Господи! Как же я его любила в детстве. — Она осторожно приняла его из моих рук, словно плащаницу, и крепко прижала к груди. — Сума сойти! Все же не зря я приехала.

— Рад, что смог сохранить эти вещи до вашего приезда.

— Да, обидно только, что я не застала бабушку Каринэ. Будь я посмелее, давно бы положила конец токсичным отношениям. А будь поумнее, то и вовсе не стала выходить замуж за абьюзера. Бабушка его насквозь видела и предостерегала меня от отношений с ним. Он же в ответ запретил мне с ней видеться и общаться. Я, дура влюбленная, во всем слушалась его. Простите меня, я много говорю и редко могу вовремя остановиться. Какое дело вам до жизненных перипетий незнакомого человека.

— Все в порядке, мне, если честно, даже интересно вас слушать. После смерти моего друга, мне мало с кем могу общаться столь непринужденно. Я даже не против послушать про вашу знаменитую бабушку. Наверняка, вы сохранили о ней немало интересных историй.

— О, их более чем достаточно. Боюсь только, что вы опоздаете на поезд, и вам придется задержаться в этом поселке еще на какое-то время.

— Это было бы опрометчиво с моей стороны, — усмехнулся я.

— А куда вы, кстати, путь держите? — осведомилась она.

Я назвал город. Ее большие черные глаза стали еще шире от удивления.

— Что?

— Вы верите в Судьбу?

— Всегда и во всем на нее полагаюсь.

— Тогда спешу вас обрадовать или же огорчить, но я тоже проживаю в этом городе. А еще там работаю. У меня свое фотоателье. Я, знаете ли, не самый плохой фотограф. И, как любительница портретов, могу сказать, что восхищена вашим. Это вы сами нарисовали?

Я не стал оборачиваться и смотреть туда, куда был направлен ее взгляд. Я и так прекрасно знал, что там висело, и кто был автором.

— Нет. Это подарок, — и чтобы сменить тему, я спросил, не желает ли она выпить чего-нибудь?

— Я бы с радостью выпила чай или кофе, но мне пора. Ваш поезд, когда отправляется?

— Через семь часов. Я взял билет на последний рейс, потому как хотел успеть уладить все дела.

— А мой отправляется через час. Так что мне надо бежать. Давайте, я вам оставлю свой номер телефона, и вы позвоните мне, когда будете в городе. Там вы купите мне кофе, а я вам расскажу про свою бабушку.

— Отличная идея.

Когда я записал номер, она вновь протянула руку на прощание, другой — в этот раз — сжимая портрет и платок к груди. Я пожал в ответ. Помахав мне и сказав «До скорой встречи» она теплым осенним вихрем, умчалась из квартиры, но не из моей жизни, оставив после себя запах лаванды и меда.

Дом, в котором жил Безбородов мало чем отличался от моего. Белая коробка, два этажа, два подъезда, плоская крыша, деревянные скамейки со сломанными урнами по обе стороны. На одной из скамеек, той, что прилагалась к подъезду Безбородова, сидел старик и кормил птиц батоном хлеба.

— Добрый день, Василий Никанорович.

— Добрый, Алексей, — отозвался он, подзывая к себе обратно птиц, нечаянно потревоженных мной.

— Александр Викторович дома, не знаете? — Задал я вопрос и тут же глянул вверх на окно его квартиры. Форточка была приоткрыта.

— Вроде дома, — пожал плечами он, бросая очередную порцию мякиша. — Я за ним не слежу. Да и не разговариваю.

Я не стал расспрашивать, что между ними произошло, потому как сам знал насколько может быть сложным в общении Безбородов. Но его сосед сам решил продолжить рассказ, вытрусив крошки с колен.

— Вчера возвращаюсь домой, гляжу — сидит на этом самом месте и смотрит куда-то во тьму. Вечер уже был. Спрашиваю, как дела Саша, а он в ответ посылает меня в причинное место. Ну вот, скажи мне сам, нормально это?

— Нет.

— Вот и я о том же. Поэтому больше с ним не разговариваю. Да сильно и не хотелось. Просто решил быть вежливым. А он меня в ответ в жопу послал. Дурак старый.

— Ладно, Василий Никанорович, не буду вам мешать кормить голубей.

— Вот вы, молодежь, я погляжу, совсем не разбираетесь в птицах, — неожиданно ощетинился старик, глядя на меня с прищуром, словно его глаза слепили светом. — Какие это голуби? Кольчатые горлицы это. Горлицы! Неужели не понятно по серому оперенью и черному полушарфику на шее?! Ты можешь сказать, что они тоже из семейства голубиных. Но ведь человека никто не называет приматом. Разве что биологи и дети, когда обзываются.

Я не стал использовать лексику Безбородова со стариком, предпочтя сдержанно кивнуть и, завершив диалог, войти в подъезд.

Внутри пахло холодом и сыростью. На лестнице давно не убирались. Стены были изрисованы посланиями любви и скабрезными эпитетами. Предпочтя не задерживаться для чтенья настенной живописи, я мигом поднялся на второй этаж и, оказавшись перед нужной дверью, постучал.

Дверь ожидаемо не открыли. Я почему-то не было удивлен. Хотя, до прихода не стал звонить хозяину, чтобы тот не прознал о моем визите. И вот моя предусмотрительность не оправдала себя: Безбородов оказался не рад любым гостям. Я всё же постучал снова. При третьей попытке, я уже начал подозревать, что Александр Викторович успел увидеть меня через окно, или же услышал мой голос при беседе с пожилым орнитологом, благодаря открытой форточке.

— Александр Викторович, это Алексей! Откройте!

За дверью не прозвучало ни шума, ни шороха.

Я мог так стоять и целый час безрезультатно, если бы не очередной сосед Безбородова, а вернее — соседка. Узнав меня и войдя в положение, она сообщила, что имеет доступ к дубликатам ключей практически всех квартир на этом этаже, и выказала свою готовность мне помочь. И уже спустя пару минут, в моих руках блестел ключ от дверей квартиры бывшего патологоанатома. Открыв её без малейших проблем, я вошел.

Внутри пахло переспелыми яблоками, воском и осенним воздухом. Стены украшали серые обои с красными клиновыми листьями. Потолок был сероватым, с плохой отделкой, на котором виднелись все шероховатости и неровности. Слева от входа расположился диван, которым в эту ночь не воспользовались для сна. На нем лежал словно нечаянно обронённый исписанный лист бумаги. На стене висели часы, нарушающие покой квартиры ритмичным тиканьем. По правую от меня руку стояло пианино. Я не представлял себе Безбородова сидящим за ним, а потому предположил, что оно принадлежало далекому прошлому, в котором не было место одиночеству, зато было для жены. За музыкальным инструментом стояла тумбочка с телевизором, а над ним полка со старыми книгами. Последним предметом мебели был табурет, лежащий на боку посреди комнаты.

Безбородов, одетый в коричневый костюм, который он примерял последний раз, скорее всего, в день своего бракосочетания, висел под потолком. Лицо его было неузнаваемо из-за темного оттенка. Проработав два года в морге, и еще больше лет в медицине, я с уверенностью мог сказать, что передо мной был покойник. Но сердцем я не хотел в это верить. Громко позвав на помощь соседей, я подбежал к Безбородову, схватил его за ноги и, приложив усилие, приподнял вверх.

У дверей квартиры становилось людно. Кто-то закричал, кто-то принялся спрашивать, жив ли хозяин, а кто-то — более хладнокровный — присоединился ко мне и помог снять Александра Викторовича из петли и положить тело на пол. Я попытался прощупать пульс на вздувшейся шее, под странгуляционной линией. Холодная кожа и твердые волокна мышц под моими пальцами, твердили о бессмысленности моих надежд. Пульса не было. Меня обдало волной жара, затем леденящего холода. В горле запершило. На миг я потерял чувство реальности и не мог понять, что происходит, и где я нахожусь. Придя снова в себя, я потребовал, чтобы кто-то вызвал «Скорую» и полицейскую бригаду. Добавив, что медики могут не торопиться.

Люди все больше собирались у дверей, но боялись пройти внутрь. И это хорошо, полиция не любила, когда на месте неестественной смерти толпились зеваки. Но гул их голосов сводили меня с ума. Каждый хотел знать, почему Безбородов так поступил, и каждый желал поведать о своей последней встрече с ним. И, конечно же, все эти пересказы акцентировались на странном поведении умершего, которое только сейчас стало им понятным.

Больше не в силах смотреть на тело хорошо знакомого мне человека, что лежало на полу, я принялся снова осматривать квартиру. Вскоре листок на диване опять привлек мое внимание. Конечно, полиция была бы против моих действий, но они пока не приехали, и не могли меня остановить. Поэтому я подошел к дивану и взял осторожно листок в руки.

Как я и ожидал, это оказалась предсмертная записка, написанная — без сомнения — подчерком владельца квартиры.

«Мое имя Александр Викторович Безбородов. Этим письмом я хочу сообщить, что в моей смерти никто не виновен, кроме меня самого. Ухожу из жизни добровольно и в здравом уме. Кто-то может решить, что мое решение умереть было принято в пьяном угаре. Если хотите, можете вскрыть мое тело и провести необходимые анализы. В моей крови вы не обнаружите компонентов распада алкоголя. Если же кто-то решит, что виноват в моем желании свести счеты с жизнью, то спешу разочаровать его: я сделал это по совершенно иным причинам, которых не стану разглашать. Так что утрите сопли и живите дальше так, как вам бы этого хотелось. Пышных проводов не прошу, поминок тоже. Просто забудьте обо мне и не держите зла.

Искренне ваш, старый ворчливый сосед и грубиян коллега, Сашка Борода».

Листок дрожал в моих руках. На нем плясали свет и тени. Люди создавали шум, усиленный коридорным эхом. С улицы зазвучали сирены. Серо-желтые занавески, впитавшие в себя прошедшие годы, монотонно покачивались на ветру, что проникал через форточку. А часы неумолимо отсчитывали безвозвратно ускользающее время.

Я толкал каталку с телом по коридору, по которому раньше Безбородов передвигался исключительно на своих ногах. Теперь же он не мог позволить себе такой роскоши.

До моего поезда оставалось всего два часа, но я решил, что куда важнее будет отдать последние почести своему коллеге и наставнику. А еще я решил, что будет правильно, если сам подготовлю его тело к погребению. Поэтому в секционном зале никого не было.

Подкатив к столу и стянув простыню, я аккуратно перетащил тело на металлический стол. Было очень непривычно находиться в этом помещении спустя долго время вместе с Безбородовым и не слышать его ворчливого или же озорного голоса. Также было непривычно видеть его лицо, не передающее каких-либо эмоций, а только безучастность и невозмутимость.

Во всех остальных случаях, мы избавлялись от одежды умерших с помощью ножниц и скальпелей, если только родственники не желали их заполучить обратно в целости и сохранности (хотя таких случаев было всего-ничего), в этот же раз я не стал прикасаться к инструментам. Пусть даже в прощальном письме ничего об этом не было написано, я был уверен, что Безбородов хотел быть погребен именно в этом костюме. Хотя как врач не мог не знать о физиологических процессах, происходящих в организме человека после смерти, особенно после такой, какую он выбрал для себя. Мне пришлось очень постараться, чтобы снять костюм, сохранив его первозданный вид, с окоченевших конечностей. Пришлось использовать массаж и парочку препаратов. Аккуратно сложив одежду в сторонке, я обратился к помощи ножниц, чтобы снять с него майку и нижнее белье. И стоило мне это сделать, как мое тело сковали невидимые путы. Новая волна шока накрыла меня с головой. То, что я увидел, потрясло меня до глубины души. И если при посещении квартиры, я смог удержаться от слез, то в этот раз эмоции перевалили через край.

Все начало складываться в четкую картину. Теперь мне стали понятны причинно-следственные связи. Я легко смог объяснить участие Безбородова в ликвидации в аварии на АЭС с его проблемами, которые привели его на прием к Каринэ Еприкян и к расставанию с женой, которую он так и не смог простить. Были ясны причины его пристрастия к алкоголю и мотивы, по которым он предпочитал пить в одиночестве, всегда сдерживая свою вредную привычку, в присутствии посторонних. Была понятна та легкость и глубинные причины, которые заставили его принять меры по отношению к Ивану Подкорытову. Теперь я мог представить, как он отрезает себе палец не в пьяном бреду, а в борьбе со звериными позывами, которые принято подавлять и сдерживать из-за законов уголовного кодекса и норм морали. Я понял, что только человек, обладающий непререкаемым авторитетом и обширными знаниями в медицине, смог оказать самому себе помощь при серьезном ранении и избежать проверки, проведенную правоохранительными органами во время операции по поимки Вязовского душителя.

Все эти мысли вертелись каруселью в моей голове, когда я, не моргая, разглядывал глубокий шрам в паховой области тела, что лежало передо мной на металлическом столе. Мне открылась последняя тайна Старых Вязов. И это меня пугало и радовало одновременно.

«Тебе никто не поверит».

Эти слова прозвучали голосом Безбородова. Он их произнес в тот день, когда на этом самом столе лежало тело санитара Анатолия Краснова. И он оказался прав. Впрочем, как и всегда. Быть на несколько шагов впереди всех остальных, была отличительной чертой умершего, и этот раз был не исключением. Если бы он хотел признаться в своих преступлениях, то сделал бы это в письме, что лежало теперь где-то в ящике стола начальника уголовного розыска или же на полке с уликами. Он же умолчал об этом, решив забрать главную тайну с собой в могилу. Не зря его охватывала злость, когда я интересовался темой давно минувших лет.

Все мы хотим, чтобы о нас думали лучше, чем мы есть на самом деле. Все мы совершаем ошибки или же поступки, которыми не гордимся, но с годами пытаемся найти себе оправдания и верим, что всему виной были окружающие нас обстоятельства. Никто не хочет быть злодеем. Все мы выросли на сказках и фильмах, в которых Добро побеждает Зло. А раз так, кто может честно признаться самому себе, что выбрал неправильную сторону?

Осознав, что мои легкие готовы в любой момент взорваться, я выдохнул и часто задышал, восполняя нехватку кислорода в организме. Помедлив еще пару мгновений, я окончательно пришел в себя и продолжил подготовку тела Александра Викторовича Безбородова к прощальной церемонии.

Content

Игорь Бер
Три года октября

Глава 1 Старые Вязы

1

2

3

Глава 2 Кошмар в поселке Старые Вязы

1

2

3

4

5

6

7

Глава 3 Дела сердечные

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава 4 В мешке

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог