Адания Шибли

Незначительная деталь

Перевод: Александра Голикова

Редакторка: Ольга Дергачева

Корректрисы: Юля Кожемякина, Настя Волынова

Верстальщица: Юля Кожемякина

Дизайн обложки: Юля Попова

Техническая редакторка: Лайма Андерсон

Издательница: Александра Шадрина

Copyright © Adania Shibli 2017

© Александра Голикова, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. No Kidding Press, 2021

1

Если что-то здесь и двигалось, то только мираж. Под его гнетом беззвучно дрожали беспредельные сухие земли, пластами поднимаясь к небу. В резком свете полуденного солнца почти стирались неясные очертания желтых песчаных дюн. Среди неровностей и изгибов, пронизанных тонкими тенями колючего кустарника и пунктиром камней на склонах, различалась лишь смутная линия. И кроме этого – ничего. Только бескрайние бесплодные просторы пустыни Негев, над которой навис август с его беспощадной жарой.

Единственными признаками жизни вокруг были далекий вой и крики солдат, разбивавших лагерь. Эти звуки достигли слуха того, кто в бинокль обозревал пустынный пейзаж с позиции на вершине холма. Хотя яростный свет так и бил в глаза, он продолжал изучать борозды узких троп в песке и иногда надолго задерживался взглядом на одной из них. Наконец человек опустил бинокль, отер с него пот, убрал в чехол и направился обратно в лагерь, прокладывая путь сквозь плотный, тяжелый полуденный воздух.

Прибыв сюда, военные обнаружили две хижины да развалины третьей – вот и всё, что осталось после жестокой бомбардировки, которой местность подверглась в начале войны. Зато теперь рядом с постройками стояли две палатки – командирская и столовая, а воздух сотрясался от стука вбиваемых кольев и шестов – ставили еще три, для солдат. Как только он вернулся, его заместитель, старший сержант, сразу же доложил, что площадь полностью расчищена от камней и обломков, а группа солдат в настоящее время занята восстановлением траншей. В ответ он велел завершить все приготовления до темноты и приказал: офицерам, а также некоторым сержантам и рядовым взвода немедленно собраться в палатке командования на совещание.

⁂

Солнечный свет заполнял палатку: струился сквозь вход и растекался по песку, очерчивая мелкие отметины от солдатских ботинок. Свою речь он начал с объяснения: помимо демаркации южной границы с Египтом и защиты ее от лазутчиков, главная цель их присутствия здесь – прочесать всю юго-западную часть Негева и зачистить ее от оставшихся арабов. По данным воздушной разведки, там наблюдалась активность со стороны арабских партизан. Также необходимо предпринимать ежедневные вылазки, чтобы ознакомиться с районом и исследовать территорию вглубь. Хотя операция может занять немало времени, придется оставаться здесь, пока эта часть Негева не будет полностью безопасна. Солдатам понадобятся регулярные учения, чтобы освоиться в пустыне и научиться сражаться в местных условиях.

Собравшиеся слушали, следя за движениями его рук над расстеленной картой, где место лагеря было отмечено маленькой черной точкой, едва заметной на фоне большого серого треугольника. Никто из слушателей никак не прокомментировал сказанное, и в палатке на несколько секунд повисла тишина. Он перевел взгляд с карты на угрюмые лица военных, мокрые от пота и лоснившиеся в свете, что проникал через вход. После паузы он продолжил и призвал командование хорошо следить за солдатами, особенно теми, что во взводе недавно: обеспечивать их всем необходимым снаряжением и обмундированием, а в случае нехватки того или другого сообщать непосредственно ему, а также напоминать рядовым о важности личной гигиены и ежедневного бритья. Наконец, прежде чем всех распустить, он приказал шоферу, одному сержанту и двум капралам из тех, что были на совещании, готовиться к скорому выезду: он собирался произвести первую рекогносцировку.

Перед отъездом он зашел в одну из хижин, которую выбрал для проживания. Его вещи грудой лежали у входа. Сначала он перетащил их в угол комнаты, затем извлек из кучи канистру с водой и налил немного в небольшую жестяную миску. Достал из вещмешка тканевую мочалку, окунул ее в воду и смыл с лица пот, снова намочил, снял рубашку и протер подмышки. Оделся, застегнулся, как следует прополоскал мочалку и повесил ее на гвоздь в стене. Выйдя на улицу, он выплеснул грязную воду из миски в песок, вернулся, поставил ее рядом с остальными вещами в углу и покинул хижину.

Водитель сидел на своем месте, за рулем, а остальные участники вылазки, получившие приказ присоединиться, стояли вокруг автомобиля. При его приближении они заняли заднее сиденье, а сам он направился к переднему. Шофер выпрямился, потянул руку к ключу зажигания и завел двигатель, который сотряс своим ревом воздух.

Они двинулись на запад, прокладывая путь среди бледно-желтых дюн, разбросанных повсюду. За машиной следовало плотное облако песка – он вылетал из-под колес и взвивался высоко в воздух, застилая всё позади. Доставалось и тем, кто сидел сзади, – им пришлось закрывать глаза и рот, чтобы защититься от пыли. Но песчаные волны, меняя форму, и не думали утихомириваться, пока машина не скрылась вдалеке и рев двигателя окончательно не затих. Тогда песок начал тихо оседать на склонах, смягчая две резкие параллельные борозды от шин.

Команда достигла линии перемирия с Египтом и проинспектировала границу, но никаких попыток ее пересечь не обнаружила. Солнце клонилось к горизонту, военные изнемогали от жары и пыли, и он приказал шоферу возвращаться в лагерь. Патрулируя район, они не заметили никаких признаков присутствия людей, несмотря на сводки о перемещениях на этой территории.

В лагерь прибыли до темноты, но на востоке синева неба уже уступила темноте, сквозь которую неуверенно пробивался тусклый свет нескольких звезд. Работы еще не окончились, так что, выбравшись из машины, он первым делом распорядился покончить со всем до ужина. Солдаты тут же зашевелились с возросшей скоростью и бодростью – их силуэты так и сновали в полумраке.

После этого он направился в свое жилище, где его поджидала кромешная тьма. На некоторое время он замер посреди комнаты, потом открыл дверь настежь, чтобы хоть немного разбавить темноту, снял с гвоздя уже совсем высохшее полотенце, вылил на него прямо из канистры немного воды и стер с лица и рук пот и пыль. Опять он наклонился над своими вещами, вынул лампу, снял с нее стекло, поставил ее на стол, но фитиль не зажег и вышел. В хижине он пробыл всего несколько минут, но за это время небо усеяли звезды. Чернота полностью окутала лагерь, как будто ночь разом опустилась на них. Силуэты солдат снова двигались медленно, через темно-синюю ночь доносились их голоса, а робкие лучи от зажженных ламп пробивались сквозь входные отверстия и щели палаток, рассеивая мрак.

Он обходил лагерь, проверяя, как идет работа, а особенно – как восстанавливают траншеи и обустраивают площадку для учений. Всё было как будто в полном порядке, вот только обычно взвод собирался на ужин ровно в восемь, а сейчас шел уже девятый час. Однако все потянулись в палатку столовой и расселись за длинными столами.

После ужина он направился прямиком в свое жилище – дорогу освещали полная луна и звезды, рассыпанные над темным горизонтом. Приготовившись ко сну, он прикрутил фитиль, вытянулся на матрасе, откинул одеяло подальше, полностью раскрывшись. Жара, висевшая в комнате, была невыносимой, но уснул он немедленно. Этот день – 9 августа 1949 года – выдался долгим и тяжелым для всех.

⁂

Его разбудило какое-то шевеление на левом бедре. Он открыл глаза – темнота в комнате кромешная, жара сгустилась. Всё тело – мокрое от пота. Под его трусы заползла какая-то тварь, немного продвинулась выше и остановилась. Воздух гудел от тишины и неподвижности вокруг, время от времени слышались негромкие голоса солдат, поставленных охранять лагерь. Ветер хлопал тентами палаток, доносился далекий вой собаки и, кажется, рев верблюдов.

Он выждал с минуту, затем очень осторожно приподнял голову и напряг спину – тварь закопошилась. Он снова замер, опустил взгляд на свою голень – поначалу в непроницаемой тьме ничего было не разглядеть, но вскоре он начал различать очертания своих вещей, мебели и деревянных балок, на которые опиралась дощатая крыша. В щели меж досками просачивался тусклый свет луны. Вдруг его рука резко опустилась и сбросила тварь. Он кинулся к лампе на столе, зажег и, как только фитиль загорелся, принялся ходить с ней взад-вперед между кроватью и столом. Однако единственным движением оказалась пляска теней от мелких камушков на полу, начинавшаяся, когда над ними проносили фонарь. Тогда он расширил область поисков: сначала на койке, потом под ней, в углах комнаты, у двери, вокруг сумки, ящика и остальных вещей, на стенах до потолка, на второй кровати, рядом с обувью. Он потряс одежду, висевшую на гвоздях в стене, снова заглянул под койку, тщательно осмотрел весь пол, в том числе углы, опять поискал на стенах, на потолке и напоследок изучил свою тень, которая беспорядочно прыгала и раскачивалась вокруг него. В конце концов он остановился. Тут же остановились и свет лампы, и тени в помещении. Он поднес лампу к бедру, в котором теперь ощущалось легкое жжение, и различил в ее свете две маленькие красные точки. Видимо, тварь была быстрее и успела его укусить, прежде чем он ее отшвырнул.

Он погасил лампу, поставил ее рядом с ящиком и вернулся в постель, но уснуть так и не смог. Жжение на бедре вокруг укуса разгоралось всё сильнее и сильнее, и к рассвету уже казалось, будто с ноги сдирают кожу.

Наконец он встал с койки и направился в угол, где лежали вещи. Через щели в дощатой крыше на них лоскутами падал свет утреннего солнца. Налив воды в жестяную миску, он снял с гвоздя мочалку, опустил в воду, отжал и прошелся по лицу, груди, спине и подмышкам. Надел рубашку, натянул брюки до колен и остановился, некоторое время разглядывая укус на бедре. Две точки, источавшие боль, теперь почернели, и вокруг них образовалось небольшое вздутие. Он подтянул брюки, заправил рубашку, затянул ремень и застегнул пояс там, где ткань заломилась складками. Прополоскал мочалку и вернул ее на гвоздь, окинул внимательным взглядом пол, стены, потолок и вышел.

⁂

Этим утром патрулирование местности пришлось прекратить, когда солнце еще только подбиралось к зениту. Люди уже были не в силах и дальше сидеть в машине на таком пекле. Кто-то дотронулся до корпуса автомобиля и обжегся – так он раскалился. Время шло к полудню 10 августа 1949 года.

В лагере солдаты ютились в крошечных клочках тени у палаток. На открытых, залитых солнцем участках каждая песчинка с рассвета впитывала нацеленные на нее лучи – находиться там было невозможно. Однако его всю поездку мучил не зной, а приступы острой боли в животе, и, выйдя из машины, он тотчас же направился к себе, не задержавшись в командирской палатке и не проверив положение дел в лагере.

На столе по-прежнему стояла миска с грязной после утреннего мытья водой. Он выплеснул содержимое на песок рядом с хижиной, налил чистой воды из канистры, разделся до трусов, снял с гвоздя мочалку, намочил ее и принялся мыться: сначала лицо, потом шею, грудь и, насколько мог дотянуться, спину. Прополоскав мочалку, он обтер руки, подмышки и в последнюю очередь ноги, кроме места укуса – оно еще сильнее распухло и покраснело. Тщательно промыв мочалку и вернув ее на гвоздь, он достал из угла, где были сложены его вещи, небольшой ящичек. Поставил его на стол и вынул спирт, вату и бинты. Пропитав вату спиртом, он очень осторожно продезинфицировал место укуса; закончив, наложил бинт, направился к постели и лег. Его спину и плечи свело резкой судорогой.

⁂

Им казалось, что небесполезно исследовать местность еще и во второй половине дня и поискать укромные места, но это никак не помогло обнаружить партизан. Однообразные песчаные дюны, окружавшие людей со всех сторон, хранили молчание и скрывали любые следы, кроме борозд от колес военного автомобиля.

Тем временем в лагере длился день, и жара свирепствовала. Солдаты медленно отступали в тень, следуя за ее перемещениями возле палаток. Вернувшись после осмотра территории, он немедленно направился к группе бывалых бойцов, хотя боль в животе, мучившая его с утра, усилилась. Он начал с того, что посвятил однополчан в детали сегодняшнего патруля, а потом расспросил, как они привыкают к местным условиям и жаре, особенно на учениях. Выслушав немногословные ответы, он подчеркнул, насколько важно присутствовать здесь и провести учения – последнее едва ли не важнее, чем боевые действия вне лагеря. Их присутствие и настойчивость имеют решающее значение для охраны порядка в регионе, установления новой границы с Египтом и ее охраны от партизанских вылазок, независимо от того, в каких еще военных операциях каждый солдат участвовал прежде. С момента перемирия их взвод был первым и единственным, что достиг крайней южной точки, и на них лежит полная ответственность за безопасность на территории.

По дороге в свое жилище он заглянул в командирскую палатку, где после дневной поездки отдыхали его заместитель, сержанты дивизий и водитель, и сообщил, что до темноты их ждет еще один патруль.

⁂

Потом был еще патруль, и на другой день, и на следующий тоже. Однако в этих краях они обнаружили только песчаные бури и тучи пыли, которые словно нарочно преследовали людей и стремились им навредить. Но и бурям не удалось остановить поиски, и безмолвие пустынных холмов не пошатнуло его решимость найти оставшихся здесь арабов и схватить партизан – те стремительно скрывались в дюнах, заслышав рев мотора. Иногда перед ним мелькали их тонкие черные силуэты, подрагивая меж холмов, но, когда машина с ревом разворачивалась и добиралась до места, команда не находила никого.

Положить конец этой охоте могли только жара или тьма. Только когда у команды не оставалось сил выносить палящее солнце или когда смеркалось, он приказывал водителю возвращаться в лагерь.

После заката воздух становился уже не таким густым и тяжелым, а жара делалась терпимой. Тогда оживлялись солдаты, которые с момента прибытия не покидали не то что пределов лагеря, но даже тени у палаток, в которой немедля искали убежища после ежедневных учений. По вечерам по территории раскатывались смех и разговоры, не смолкавшие до десяти часов, когда рядовые удалялись в свои палатки, а он уходил к себе.

Хижину, где он жил, заполняла плотная, непроглядная тьма. Время от времени туда просачивались звуки – они казались отрывистым, неясным ропотом. Но постепенно можно было различить, как хлопают от ветра тенты палаток, как шагают солдаты, охраняя лагерь, раздавались внезапные возгласы, а среди этого шума – далекие выстрелы, собачий лай, а может, и рев верблюдов.

⁂

Он истекал потом и с трудом вдыхал застоявшийся в комнате воздух, сидя за столом перед разложенными на нем картами. Снаружи доносились голоса, от которых голова болела всё сильнее. Он не разделся, даже не снял обувь, и внутри ботинок, которые он носил с утра, пальцы ног утопали в поту. Время близилось к полуночи 11 августа 1949 года. Он медленно подвинул руки к краю стола, согнул ноги в коленях и попытался подтянуть тело вверх, но тут же пошатнулся и откинулся на стуле. Со второй попытки ему удалось подняться. Он поплелся вглубь комнаты, наклонился над ящиком в углу, взялся за защелки, открыл их и поднял крышку. Пошарив рукой внутри, он извлек коробку с патронами, на секунду замер, вернулся к столу, поставил на него коробку и дрожащими руками принялся набивать патронами нагрудные карманы. Пот из-под волос катился по вискам и щекам. Опустошив коробку, он взял винтовку, что стояла у стола, и с оружием на плече вышел.

Тьма снаружи казалась не такой уж и непроницаемой, хотя полнолуние миновало две ночи назад и луна шла на убыль. На миг он остановился у ворот лагеря, ожидая, пока часовые ему откроют, и направился на запад, к угольно-черным холмам, постепенно его поглотившим.

⁂

Он долго шел, преодолевая боль в животе и спазмы в спине. Его шаг становился всё более сбивчивым и неверным – песок под ногами то и дело предавал его, то поднимаясь, то опадая. Однако он не прекращал двигаться навстречу тьме, из складок которой иногда слышался далекий вой, пока коварный крутой склон не застал его врасплох, швырнув к подножью.

Наконец он приземлился на песок и начал было вставать, но от внезапных спазмов в руках и ногах снова рухнул на землю. Тогда он слегка изменил позу, принимая сидячее положение, и сделал глубокий вдох, чтобы успокоить дыхание. Но напряжение в груди от этого не прошло.

Он продолжал сидеть неподвижно, не сводя взгляда с расстилавшихся перед ним просторов, объятых тьмой. Левой рукой, лежавшей на бедре, он притронулся к месту укуса под штаниной. Через некоторое время биение сердца, которое при падении билось так, словно его владелец вот-вот задохнется, замедлилось. Тогда он повернул голову сначала направо, потом налево – среди холмов он был один. Он поднял взгляд к звездам, осыпавшим небо вплоть до верхушек дюн, и луне, что пробиралась между ними к темной линии горизонта на западе, а потом оперся левой рукой о песок, подталкивая себя вверх. Сперва он потерял равновесие и чуть не упал снова, но потом ему удалось выпрямиться и встать на ноги. Он развернулся к холму, возвышавшемуся впереди, и начал подниматься, хотя тьма по-прежнему заливала глаза. На вершине он немного постоял, осмотрелся по сторонам, вгляделся в окутавшую его тьму. Его слуха коснулся прерывистый вой. Холмы подхватывали эхо, так что невозможно было понять, откуда исходят звуки. Казалось, вой – это часть тьмы, залегшей в засаде над песчаными плато, растянувшимися во всех направлениях… Он пошел дальше.

⁂

Он продолжал идти, пока ночь не кончилась и тьма в складках холмов не начала рассеиваться под лучами рассвета. К этому времени дул холодный ветер, который забирался под одежду, пронизывал тело и жалил до костей. От охватившей его сильной дрожи он весь трясся, а дыхание снова стало тяжелым. Пришлось остановиться. Он попытался дышать ровнее, но из груди неожиданно вырвался сдавленный кашель. Голова его дернулась, и он согнулся в приступе рвоты.

Когда тошнота прошла, он дрожащими руками схватился за фляжку с водой, висевшую на поясе, снял крышку, поднес к губам, несколько раз прополоскал рот и сплюнул. Стоило ему немного успокоиться, как из-за холмов снова раздались звуки, на этот раз громче, чем прежде, словно с рассветом пространство между ними стиралось. Дыхание у него снова сбилось, дрожь в теле вернулась. Он обвел взглядом одинокие холмы, окружавшие его со всех сторон, и двинулся прямо по направлению к звукам. Расстояние между ними сокращалось, его сердце билось всё чаще и чаще, а звуки становились всё громче и громче, так что он мог уже различать некоторые из них. На пару секунд он остановился и, хотя его по-прежнему бил озноб, пошел дальше, приближаясь к звукам… источником которых оказался его взвод. Пятнадцать минут – столько ему понадобилось, чтобы вернуться в лагерь, который он покинул несколько часов назад.

⁂

Слабый утренний свет падал на верхушки холмов вокруг лагеря, по которому разбрелись только что проснувшиеся солдаты. Одни то выходили из палаток, то скрывались в них. Другие, набросив на плечи или обмотав вокруг шеи полотенца, стояли в ряд возле цистерны с водой, ожидая своей очереди у крана. Когда он прошел через главный вход и направился к своей хижине, солдаты по дороге живо отдавали ему честь: вытягивались в струнку и прикладывали к голове правую руку, устремляя взгляд в никуда.

В хижине затаилась жаркая темнота. Закрыв за собой дверь, он направился к столу и положил на него патронташ. Подойдя к койке, повесил винтовку на стену справа и опустился на матрас. Пока тьма расступалась и детали обстановки проявлялись одна за другой, он сидел неподвижно. Теперь спазмы во всем теле сделались еще резче. Он медленно нагнулся и принялся снимать обувь, цвет которой от песка и пыли сменился с коричневого на бледно-желтый. Взяв ботинки в обе руки, он оттолкнулся от пола и поднялся с таким усилием, что его лицо перекосилось, потом пошел к двери, встал на пороге и принялся колотить одним ботинком о другой, пока вокруг него не образовался ореол из песка. Вернувшись внутрь, он поставил обувь под стул, снял рубашку и брюки и повесил их на спинку, сел на край постели и пригляделся к повязке, охватывающей место укуса на левом бедре. Сквозь белую марлю просочилась желтая мазь. Он поднял голову и позволил взгляду медленно блуждать по всей комнате, уворачиваясь разве что от клочьев утреннего света, который проникал в щели. Покончив с осмотром комнаты, он медленно выпрямил спину и лег. Тут же перед его глазами заплясали черные точки, а за ними и предметы: стол и патронташ, потом ящик, жестяная миска, гвозди на стене, одежда на стуле и обувь под ним, в беспорядке разбросанные лоскуты света из щелей в крыше и двери… лагерь, темные дюны, склон, с которого он упал, песок, за который он пытался цепляться, луна, черный горизонт, одежда на стуле, гвозди на стене, повязка, которую он стягивал с ноги… Тут он вскочил с койки, но потом снова сел – повязка оказалась на месте. Наконец он принялся медленно ее разматывать, с каждым полуоборотом перехватывая бинт другой рукой. И с каждым новым снятым слоем желтое пятно мази становилось всё темнее. Избавившись от повязки, он посмотрел на место укуса, вскочил, несколько раз судорожно сглотнул и снова взглянул на бинт, свисавший с правой руки. Помимо пятен от мази, покрывавших всю ткань, она была испорчена в нескольких местах. Он подошел к столу, положил на него бинт, взялся за патронташ, потом опустил голову и снова принялся разглядывать вздутие на бедре. В его центре желтел гной, обведенный красным, синим, а затем черным ободком.

Он помылся, израсходовав половину оставшейся в канистре воды, достал из сумки свежую смену одежды, а из ящика рядом с сумкой – новый бинт, немного ваты, спирт и банку с мазью. Плеснув спирта на вату, он очень осторожно продезинфицировал вздутие, затем зачерпнул мазь указательным пальцем и нанес ее на кожу, повторил процедуру во второй раз, и в третий, и в четвертый, пока пораженное место почти не скрылось под слоем мази. Обмотав бедро новым бинтом, он обулся, оделся в чистое, присел на краю койки и прислушался к звукам снаружи – они вливались в темноту комнаты и распространялись по ней.

Лагерь в это время полнился шумом: так солдаты оживлялись дважды в день – утром и вечером, когда жара спадала настолько, чтобы проводить учения и разгуливать меж палаток. Внезапно он вскочил с койки, приблизился к углу крыши, открыл глаза, насколько позволяли распухшие веки, и присмотрелся. Спустя долгое время он направился к двери, открыл ее нараспашку, и его обдало резким светом, который падал на пол у входа, но не проникал вглубь и не заливал всю комнату – так же, как и голоса солдат у палаток. Он вернулся к участку крыши, который разглядывал прежде, задрал голову и принялся внимательно его изучать. Но надолго его не хватило: через пару секунд он снова опустил голову, потер шею и часто заморгал. Дойдя до ближайшего к двери угла, он опустился на колени, неподвижно разглядывал этот участок некоторое время, а потом перевел взгляд туда, где лежали его вещи. Добравшись до ящика с личными принадлежностями, придвинул его к себе. На тыльной стороне ящика обнаружился приставший к ней паук с тонкими ножками. Раздавив его правой рукой, он продолжил поиски у койки – под ней затаились еще несколько мелких пауков, которые сплели там себе тонкую паутину: несколько мертвых серых жуков застряли в ловушке. Он вымел их из-под кровати, раздавил ботинком и продолжил внимательные поиски, низко склонившись к полу… и вдруг совершенно неожиданно прыгнул и прибил несколько мелких насекомых, которые там сновали.

Он продолжал кружить по комнате, теперь медленно прочесывая стены – пауки и один мотылек. Их он тоже уничтожил. Затем встал на стол и изо всех сил вытянул шею, вглядываясь в тот самый первый угол, – но добился только того, что перед глазами замельтешили темные пятна и линии, а затем наступила полная чернота. Он потерял равновесие и чуть не упал. Быстро спрыгнув вниз, он рухнул на стул, положил голову на стол и опустил воспаленные веки.

Еще одно насекомое проползло по комнате и юркнуло в щель между стеной и полом, скрывшись в темноте.

Вскоре он открыл глаза, снова заморгал, поднял голову от стола и с мрачным лицом сжал ладонями виски. В комнату прорвались крик верблюдов и собачий вой, но голоса солдат, которые тренировались или слонялись по лагерю, всё равно звучали громче. Он снова зажмурился, не вставая со стула, а вокруг него раздавались звуки – самой разной громкости, удаленности и резкости. Таким выдалось раннее утро 12 августа 1949 года.

⁂

Через несколько часов в сопровождении двух сержантов и трех солдат он забрался в автомобиль. Он не сводил взгляда с правой ноги, пока ставил ее на подножку и устраивал под передним сиденьем, на которое опустился. Слева от него размещались рычаг коробки передач и пять счетчиков, стрелки которых нервно дрожали. Тут черные точки замелькали перед его взглядом, на миг исчезли и вернулись вновь, уже надолго.

На этот раз они ехали, не открыв ни одной из карт, которые обычно изучали перед патрулированием. Он сам давал указания и только водителю, потребовав от него придерживаться определенного направления.

– К тому холму, – коротко сказал он, указывая на гребень холма, вписанный в линию горизонта.

Колеса пожирали песок и с грохотом изрыгали его в воздух длинными пыльными облаками, которые, как обычно, волоклись за их машиной. Команда оглядывала холмы вдоль дороги, без устали сменявшие друг друга. Однако, едва они доехали до возвышенности, на которую он указывал, он велел ехать к другому холму, видневшемуся на горизонте прямо напротив этого. Так они и продолжали двигаться от одного холма к другому, но наконец остановились у очередного возвышения, чтобы рассмотреть несколько следов на песке.

Как только мотор заглох и они вылезли из машины, наступила тишина, почти абсолютная, если не считать шороха песка под шагами инспектирующих территорию людей. Наконец они закончили, выпили воды и вернулись к машине, чтобы продолжить путь навстречу очередному «тому холму», к которому он простер руку со своего переднего сиденья. Он вздохнул так глубоко, что закрыл глаза, а когда открыл их, холм был едва заметен из-за черных точек, что скакали перед его взглядом, как обезумевшие жуки. Он резко вскинул руку с открытой ладонью, приказывая солдатам немедленно замолчать, а секунду спустя кивнул водителю, чтобы заводил двигатель. Но прежде чем шофер успел это сделать, раздался лай собаки.

⁂

Вдалеке показались крученые акации, терпентинные деревья и тростник – меж их стройными основаниями прятались скудные ручьи. Машина остановилась напротив оазиса, и он немедленно спрыгнул с переднего сиденья и побежал к деревьям вниз по песчаному склону. Остальные последовали за ним. Он ни разу не обернулся на них, сосредоточившись на растительности впереди. Теперь из-за стволов, помимо гавканья, слышался рев верблюдов. Достигнув подножия склона, он двинулся через деревья, раздвигая податливые ветви. За ними вскоре обнаружилась группа арабов, которые потрясенно застыли вокруг источника. Он встретил их взгляды: их глаза были распахнуты до предела – как у верблюдов, которые бросились с места под усилившийся вой собаки. Животные не пробежали и нескольких шагов, как раздался тяжелый хлопок выстрела.

⁂

Собака наконец перестала подвывать, и на оазис опустилась тишина. Нарушали ее только сдавленный плач девушки, которая, точно жук, съежилась на земле в своем черном платье, да шелест листвы и тростника – солдаты прочесывали его в поисках оружия. Он рассматривал горки помета, оставленного скотиной на этом клочке зелени среди бесконечных сухих дюн, а затем обошел повалившихся верблюдов – они походили на небольшие холмы, покрытые сухой травой. Хотя все шесть верблюдов были мертвы и песок медленно впитывал их кровь, ноги у некоторых еще подергивались. Он перевел взгляд на пучок сухой травы возле рта одного из животных – ее вырвали с корнями, среди которых застряли комки песка.

Сержанты и солдаты обыскали оазис несколько раз, но безуспешно: никакого оружия они так и не нашли. Он же наконец обратил свое внимание к той, что черным комком лежала на земле и по-прежнему скулила. Он набросился на девушку, схватил ее обеими руками, принялся трясти, и тут снова поднялся собачий лай, смешавшись с плачем девушки, которая завыла еще громче. Придавив ее голову к земле, он зажал ей рот правой рукой – ладонь тут же стала липкой от слюны, соплей и слез. Ее запах ударил ему в нос, и он на миг отвернулся, но тут же снова вернулся взглядом к девушке и приложил указательный палец свободной руки к губам, смотря ей прямо в глаза.

⁂

Когда они вернулись в лагерь, большинство солдат сидели в узкой тени от палаток, но, когда из машины выпустили девушку и собаку, некоторые вышли из тени и приблизились к ним. Он оглядел палатки, песок, от которого отражались ослепительные лучи полуденного солнца, и машину – свет разной интенсивности резал глаза. Перед ним заплясали черные и серые точки, ставшие еще ярче из-за кружащих мух. В конце концов взгляд остановился на его заместителе – тот спрашивал, что делать с девушкой. Некоторое время он не отвечал, стиснув челюсти. Потом опустил голову, уставился в песок, зажмурился, часто задышал и сказал, что девчонку нужно пока поместить во вторую хижину и поставить одного из солдат ее охранять. Как с ней быть, они решат позже. Но в любом случае нельзя отпустить девицу на свободу посреди этой пустыни. Подняв взгляд и посмотрев на собравшихся вокруг солдат, он добавил четко и с явной угрозой, чтобы те не приближались к девушке, а затем оставил их и направился к своему жилищу.

Войдя в хижину, он тут же пошел прямо к койке, лег, сомкнул воспаленные веки и погрузился в глубокий сон.

⁂

Открыв глаза, он медленно и осторожно поднялся и уселся на краю постели. Немного погодя поднес левую руку к лицу и утер ладонью щеки, встал на ноги, двинулся к двери и открыл ее настежь. В темную комнату, обтекая его силуэт, лился свет, а он осматривал лагерь, стоя в дверном проеме. Проспал он недолго – во всяком случае, недостаточно долго, чтобы тень захватила бóльшую часть песка. Вернувшись внутрь, он принялся кружить по хижине, исследуя стены, углы и крышу. Приметив трех хрупких пауков, он немедленно прихлопнул их рукой. Затем он направился в угол, где лежали вещи, налил из канистры немного воды, достал из ящика с личными принадлежностями набор для бритья и небольшое зеркало, которое повесил на гвоздь, и принялся рассматривать свое лицо. За последние три дня оно местами загорело, а местами покраснело, особенно вокруг век, хотя он всегда надевал кепку с козырьком, от которой на лбу оставался заметный след.

Он нанес мыло для бритья на щеки и подбородок, окунул помазок в миску с водой, поднес его к лицу и водил кругами, пока кожа не стала блестяще-белой. Закончив, он сбрил намыленную щетину сначала со щек, а потом с шеи. С каждым движением к бритве прилипал слой пены, которая постепенно из белой сделалась светло-коричневой – к ней примешались желтые волоски с подбородка, похожие на песчинки. Он провел бритвой по краю миски, чтобы стряхнуть пену – она медленно оползала и расплывалась на поверхности воды отдельными клочьями.

Разделавшись с бритьем, он вынес грязную воду и выплеснул ее на песок подальше от входа, вернулся и закрыл за собой дверь, но не плотно, чтобы в комнату хоть как-то проникал свет. Он снова налил в миску воды из канистры, разделся и размотал повязку, не глядя на место укуса, которое теперь напоминало гниющую рану, хотя никакой боли он больше не ощущал. В очередной раз он не стал мыться с остальными и остался в хижине.

Сначала он намочил мочалку в миске, повозил по ней мылом, обтер лицо, шею, уши, снова намочил мочалку, провел по животу, спине – сколько доставал, прополоскал мочалку в воде, прошелся по рукам, под мышками, по ногам, очень осторожно коснулся места укуса на бедре, снова протер, не глядя на него. Он судорожно сглотнул, чувствуя подступившую к горлу желчь, поднял голову повыше и попытался дышать ровно и глубоко.

Обтерев пах, он как следует выстирал мочалку с мылом, повесил на гвоздь, направился к койке и улегся, не наложив повязку. Но вскоре снова поднялся, достал из ящика в углу комнаты свежий бинт, клок ваты и спирт, плеснул на вату спирта, торопливо протер рану и не слишком туго перевязал. Убрав спирт в ящик, он взял смену одежды из матерчатого вещмешка, стоявшего рядом. От чистой одежды исходил слабый, но приятный аромат, который скользнул сквозь ноздри, на миг задержался и развеялся.

Пока он одевался, сухая чистая ткань терлась о кожу. Взгляд его блуждал по стенам, полу и крыше. Время от времени он прикрывал глаза. Вокруг стояла полная тишина. Обувшись, он подошел к приоткрытой двери, распахнул ее и встал на пороге, наблюдая за открывшимся перед ним пейзажем. Видел он главным образом небо, в западной его части – солнце, а еще песок, палатки, вторую хижину и собаку. Та лежала неподалеку, опустив голову на передние лапы, не сводила взгляда со второй хижины. Дверь ее была заперта, и рядом, охраняя постройку, сидел солдат.

⁂

Стоило ему приблизиться ко второй хижине, как собака вскочила и залаяла, но он не обратил на это внимания и приказал солдату открыть дверь. Он вошел внутрь, но сопровождавший его свет не мог рассеять темноту внутри. Тогда он развернулся и велел рядовому, что ждал снаружи, вывести девушку и следовать за ним.

Он отошел от хижины всего на несколько шагов, когда собака снова залилась лаем. Он замедлил шаг, но не оглянулся, склоняя голову навстречу своей тени на песке – она легко скользила впереди, обгоняя его по дороге к цистерне с водой. Солдат остался выполнять приказ. Время было послеполуденное.

Дойдя до цистерны, он обернулся к солдату, который шел, волоча девушку за руку. Собака бежала за ними. Потребовав, чтобы солдат не уходил, он перевел взгляд на палатки – несколько рядовых вышли из тени и тоже направились к канистре, бесстрастно наблюдая за происходящим. Первому, кто попался ему на глаза, он велел принести шланг и присоединить к крану, и солдат бросился к центру лагеря, где находился весь инвентарь. Остальные, собравшись вокруг, молча поглядывали то на девушку, то на него. Он заметил, что пес стоит поблизости, и перевел взгляд на палатки, что наперегонки с дюнами тянулись к тускло-голубому небу.

Вскоре вернулся солдат со шлангом, намотанным на руку равномерными кольцами, и сразу направился к цистерне, чтобы прикрепить один конец к крану. Он попросил подать ему второй конец; солдат бросил кольца шланга на землю и пошел к командиру. Шланг покорно скользил вслед за ним. Получив шланг, он двинулся на девушку и левой рукой сорвал с ее головы черный платок, затем обеими руками – в правой по-прежнему был зажат шланг – рванул воротник платья в разные стороны. Тишину нарушил треск рвущейся ткани. Подойдя к девушке со спины, он стянул с нее платье окончательно и с силой отбросил подальше. За одеждой последовали прочие тряпицы, которые девушка носила под ней. В складках белья застоялась едкая вонь от помета скотины, мочи и генитальных выделений и запах старого пота, перебиваемого свежим. Ветер разносил резкие запахи, приставшие и к телу девушки, так что командир то и дело отворачивался, чтобы не вдохнуть воздух рядом с ней. Наконец он сделал несколько шагов назад и приказал солдату – тому, что принес шланг и стоял поблизости, – открыть кран.

Поток воды побежал по шлангу, наполняя его тяжестью. Командир резко убрал палец с отверстия, и струя хлынула на землю. Пропитав песчинки, она придала им цвет, какой бывает у песка в тени. Но тут он направил шланг на девушку, обдав водой ее тело.

Он обливал девушку, уклоняясь от летящих во все стороны брызг, чтобы не промокнуть самому. Обходя ее, он направлял струю то на живот девушки, то на голову, спину, ноги и ступни, облепленные песком, потом перешел на верхнюю часть тела. Окатив ее с ног до головы, так что вода достигла всех участков тела, он заткнул шланг большим пальцем, повернулся к рядовым и приказал первому попавшемуся немедленно принести кусок мыла.

Солдаты переглядывались и смотрели на девушку, которая съежилась и дрожала. Вскоре появился кусок мыла. Из рук солдата он перекочевал сначала в ладонь командира, а потом на песок у ног пленницы. Правой рукой, в которой командир держал шлаг, он указал на мыло, а левой помахал вокруг головы и груди. Девушка оставалась неподвижной. В группе солдат раздались сдавленные смешки. Тогда он крикнул, глядя ей прямо в глаза, чтобы она подняла мыло, и солдаты тут же перестали фыркать и переговариваться – слышалось лишь тяжелое дыхание собаки. Девушка, по телу которой стекала вода, медленно протянула руку к мылу, схватила его, чуть выпрямилась и принялась водить мылом по голове и груди. Постепенно тонкий белый слой пены скрыл под собой ее смугло-желтоватую кожу. Пока она намыливалась, он глянул на мокрый клочок песка под ногами девушки. Вода не растеклась, а почти вся впиталась в почву. Когда он снова посмотрел на девушку, пена покрывала почти всё ее тело, особенно спереди. Он слегка прикрыл отверстие шланга большим и указательным пальцами, чтобы вода била сильнее и дальше, и снова направил струю на пленницу.

Он принялся смывать с нее мыло, иногда сгоняя пену на те участки, которых она не коснулась, специально направляя для этого струю. Когда на теле девушки почти не осталось пены, он заткнул отверстие большим пальцем и приказал закрыть кран, ни к кому конкретно не обращаясь. Солдаты снова зашумели, а собака всё так же стояла настороже на напряженных лапах, высунув язык и взволнованно дыша. Один солдат уже пошел к крану, но тут командир крикнул, чтобы тот подождал, убрал палец со шланга и снова пустил воду – на этот раз на собаку. Струя еще не коснулась ее, как она бросилась прочь. Рядовые засмеялись еще громче, а командир улыбнулся и велел солдату закрывать кран. Вода остановилась, и он бросил шланг на песок.

Там же, рядом с павшим шлангом, лежала и поношенная, рваная, выцветшая на солнце одежда девушки, больше всего напоминая мертвое засохшее растение.

Он снова отдал приказ. Несколько солдат бросились его выполнять и вскоре вернулись – один с рубашкой, второй с шортами. Он забрал одежду правой рукой и подал девушке.

Рука со свисающими с нее шортами и рубашкой застыла в воздухе. Наконец девушка протянула левую руку, правой пытаясь, насколько могла, прикрыться. За это время солнце уже высушило на ней всю воду, не считая разбросанных кое-где нескольких капель и под правой грудью, куда падала тень, тоже. Взгляд командира на миг задержался на этом месте и перешел к руке девушки, которая теперь оказалась совсем рядом с его ладонью. Он разжал пальцы, и одежда упала на песок – подхватить ее девушка не успела.

⁂

Облачившись в рубашку и шорты, девушка стала похожа на остальных членов взвода, переминавшихся вокруг. Выдавали ее только длинные вьющиеся волосы. Поискав глазами фельдшера, он отдал ему поручение: продезинфицировать и обрезать ей волосы, чтобы не распространяла по лагерю вшей. Фельдшер с одним из солдат выбрались из толпы и через несколько минут вернулись: первый с сумкой и небольшим стулом, второй – с жестянкой, из которой несло керосином. Поставив на землю стул, а рядом – сумку, фельдшер взял девушку за руку, подвел к стулу и надавил ей на плечи, чтобы та села. Он вынул из сумки перчатки и ловко их натянул, кивнул солдату, чтобы тот поднес жестянку, и, приняв ее, начал лить керосин девушке на голову, пока волосы как следует не пропитались. Отставив канистру, фельдшер осторожно помассировал кожу головы, особенно за ушами и у шеи, у самых корней. Взяв затем из сумки расческу и ножницы, он поднял глаза на командира и спросил, насколько коротко резать. До ушей, ответил тот, и фельдшер расческой разделил темные пряди, открыв свету бледную кожу пробора.

Солдаты наблюдали, как вокруг девушки бесшумно падают на песок волосы. Двое из них – тот, что охранял пленницу, и еще один – схватили собаку и принялись и ее поливать керосином, втирая его в грязно-желтую шерсть. Командира в этот момент пробрала дрожь, хотя все они стояли прямо под беспощадными лучами послеполуденного солнца.

Вскоре фельдшер покончил со стрижкой и продезинфицировал ножницы, гребень и стул. Один из рядовых тем временем собрал рассыпанные волосы в тряпицу, завязал в узелок, положил его на верхушку рваной сваленной в кучу одежды и по приказу командира поджег.

Несколько клочков черных волос остались лежать на песке. Они свернулись небольшими кольцами, и пожиравший одежду огонь их не тронул.

⁂

Девушку отправили обратно во вторую хижину. Солдат-охранник и собака вернулись на свои прежние места у двери. Остальные постепенно разбрелись и отступили в тень, оставив командира совещаться с заместителем и сержантами трех дивизий. С этого момента им придется проявлять исключительную бдительность и расставить дополнительные группы солдат в разных местах лагеря – как бы в предстоящие недели кто-то из арабов не решил им отомстить за проведенную операцию. Что касалось девушки, ее нельзя было держать здесь долго. Решили, что он либо доставит ее в центральный командный пункт, либо оставит в каком-нибудь арабском поселении при первой же возможности. А пока пусть поработает в лагере на кухне.

Покончив с обсуждением, он направился к главным воротам, а оттуда – к холмам на западе, чтобы провести быструю рекогносцировку, но спазмы в руках и ногах не дали ему уйти далеко. Он уселся у подножия ближайшего холма, разглядывая желтый, пустынный, окутанный тишиной пейзаж. Изредка звучали только голоса солдат, которые окликали друг друга или шутили. Лежащий на песке верблюд, пучок вырванной с корнем травы у его рта, девушка – всё вдруг замелькало перед ним.

⁂

На какое-то время он, должно быть, задремал. Открыв глаза, он посмотрел направо, в сторону лагеря, и через штанину ощупал левой рукой вздутие на бедре. Затем поднявшись, он пошел прочь от лагеря, навстречу солнцу, которое теперь почти соприкасалось с горизонтом.

Он продвигался всё дальше на запад, а голоса от палаток доносились всё слабее и наконец полностью смолкли. Когда он совсем перестал их слышать, он вдруг упал на одной из песчаных дюн, тяжело дыша. К горлу подступила желчь. Он глубоко вдохнул несколько раз, не сводя взгляда с пустыни, которая простиралась на запад. Смотреть прямо на солнечный диск он не решался. Было почти шесть вечера, но жара по-прежнему стояла невыносимая.

Наконец солнце скрылось за холмами. Легкий ветер немного разогнал плотный от жары воздух. Над горизонтом на востоке нерешительно загорались звезды. С усилием он поднялся на ноги и повернул к лагерю. Вечерняя звезда появилась прямо перед ним, и чем ближе он подходил, тем громче становился собачий лай. Чернота кралась по небу, сгущая синеву. Так наступал вечер 12 августа 1949 года.

⁂

Когда он пришел, собака по-прежнему лаяла. Он сразу направился ко второй хижине, и стоило подойти достаточно близко, как она залаяла еще сильнее. Он спросил у солдата, всё ли в порядке, и солдат ответил утвердительно. Тут распахнулась дверь, и вылетела девушка. Она плакала и бормотала несвязные, непонятные слова, терявшиеся в продолжавшемся собачьем лае.

В этот миг после заката, до наступления полной тьмы, тараторя что-то на неизвестном языке, девушка снова показалась военным чужой, хотя и походила теперь на остальных.

Часовой, стоявший на своем посту по правую сторону хижины, опустил взгляд в песок, стараясь не смотреть на командира, а тот лишь безразлично покачал головой.

⁂

Тем вечером он приказал приготовить праздничный ужин по случаю утренней операции – успешной, в отличие от предыдущих бесплодных попыток. Ровно в восемь часов, как только за стол сел последний солдат, он встал, поприветствовал всех и отметил их вклад в оборону и охрану этих мест:

– Юг по-прежнему в опасности. Так что нам надо бросить все силы, чтобы остаться и закрепиться здесь, иначе мы его потеряем. Наш долг – сохранять бдительность и всю энергию, всю волю без колебаний отдать этой части нашего молодого государства, ее обустройству, защите и сохранению для будущих поколений. Поэтому нам надо самим искать врага, а не ждать, пока он появится. «Если кто хочет убить тебя, убей его первым».

Точно так же мы не должны просто стоять и смотреть на эти бескрайние просторы, когда они могут принять столько тысяч детей нашего народа, что сейчас находятся в изгнании, среди недругов, или не могут вернуться на нашу родину! Пока это место кажется совершенно пустынным, здесь нет никого, кроме партизан, бедуинов да верблюдов. Но тысячи лет назад наши праотцы ходили по этой земле. И если арабы, ведомые своими жалкими националистическими идеями, не дадут нам жить в этих краях и продолжат сопротивляться, если они предпочитают, чтобы эта земля осталась бесплодной, мы ответим им боем. Никто не имеет большего права на эту землю, чем мы. Она веками оставалась в запустении, пока здесь не обосновались бедуины со своими стадами. Наш долг – не дать им остаться здесь, изгнать их отсюда окончательно. Бедуин не сажает, а только потребляет, его скотина сжирает всю зелень перед собой, и с каждым днем те немногие оазисы, что тут существуют, уменьшаются. Мы отдадим всё, чтобы эти бескрайние земли снова процветали, чтобы на них появились поселенцы. Мы не позволим этому месту оставаться таким, как сейчас, – сухим и безлюдным.

Нам предстоят испытания, в частности испытание нашей созидательной силы: сможем ли мы стать первопроходцами? Сможем ли сделать Негев зеленым, процветающим местом, центром науки, прогресса и культуры, чего мы уже добились на севере и в центральных районах? Сейчас эти пустынные просторы кажутся совершенно бесплодными, но мы посадим здесь деревья, развернем сельское хозяйство, построим предприятия, и дети нашего народа снова смогут здесь жить. Но чтобы всего этого добиться, сначала надо победить сильнейшего врага, который терзает эту землю, и сделать всё, что в наших силах, чтобы ее защитить. Наше присутствие здесь – первый шаг к воплощению мечты о процветании.

Сейчас в этом уединенном и бесплодном месте мы поистине сражаемся в борьбе за существование, за наше выживание на юге. Наша миссия – не только военная, но и национальная. Нельзя оставить Негев сухой погибающей пустыней. Нельзя бросать его на растерзание арабам и их животным.

Я напоминаю вам о словах, которые мы по прибытии сюда нашли на полуразрушенной стене: «Победит не автомат, а человек».

⁂

Празднование приближалось к концу, стаканы и тарелки на столах опустели, а солдаты до сих пор громко переговаривались и смеялись – такого веселья и оживления лагерь за предыдущие дни не видел. С момента прибытия сюда люди не испытывали подобного подъема духа. Возможно, свою роль в этом сыграло и вино – его было мало, но сегодня вечером каждый выпил хоть сколько-то.

Около половины десятого он снова поднялся и потребовал тишины; лицо и глаза у него сильно покраснели. Он напомнил товарищам о девушке, которую сегодня привезли в лагерь, и объявил, что несколько солдат с ней позабавились. Упала тяжелая тишина, подавившая всё веселье, царившее в палатке до этого момента.

Прошло несколько минут. Никто не произносил ни слова, напряжение росло. Тогда он снова заговорил и заявил, что ставит всех перед выбором: либо девушку отправят работать на кухню, либо она достанется всем.

Некоторое время солдаты ошеломленно молчали. Кое-кто оглядывался на других в поисках ответа, кто-то отворачивался от товарищей в сомнении и замешательстве. Ни один не понимал, говорит ли командир всерьез, или ставит им ловушку, или просто пьян. Но постепенно начали раздаваться голоса – сначала по одному, но вскоре они слились в неистовый единодушный вопль, призывающий ко второму варианту.

Воздух в палатке радостно загудел. Солдаты принялись с энтузиазмом обсуждать, в каком порядке они будут проводить время с девушкой: сначала – первый отряд, на следующий день – второй, потом – третий, а шофер, фельдшер, рабочие и повар пойдут отдельной группой.

Но он решительно положил этому конец. Прежде чем снова сесть, он громко и четко объявил: если хоть один дотронется до девушки, заговорит она! – и указал на винтовку, стоявшую справа от него.

⁂

После ужина он пошел прямо ко второй хижине, приказал охраннику взять девушку и следовать за ним. Все они – он сам, солдат-охранник, девушка и собака – направились к его жилищу. Однако сначала он завернул туда, где в центре лагеря хранилось всякое снаряжение. Он очень скоро вернулся с раскладушкой в руках – солдат поспешил ее перехватить.

Дойдя до своей хижины, он взял раскладушку и внес ее внутрь, пока остальные ждали снаружи. Они видели, как внутри засветилась лампа, потом услышали шум – в комнате переставляли вещи.

Вскоре он показался в дверях и велел охраннику отвести девушку к кровати в левой части комнаты, а сам продолжал стоять в проеме, вглядываясь во тьму – она окутывала всё вокруг, и в ней неподалеку слышалось шумное дыхание собаки. На летнем небе высыпали бесчисленные звезды, но сегодня они казались не такими крупными и яркими, как в другие ночи. Звезды походили на песчинки, что переливались на пороге в свете лампы, падавшем изнутри. Солдат вышел и остановился позади него, но он не отреагировал. Только повернувшись всем телом, он заметил рядового и на миг замешкался, будто удивился. Прежде чем идти к себе, он приказал солдату встать у двери и не пускать никого внутрь и предупредил, что вернется через час или раньше.

Он спустился по некрутому песчаному склону на пути к палаткам, из которых во тьме раздавались негромкие разговоры солдат. Затем, выйдя на ровную дорогу, он двинулся направо, к главным воротам и через них вышел к ближним холмам, чтобы быстро осмотреть лагерь.

Проверив территорию и вернувшись в ту же точку, из которой вышел, он сел на песок спиной к палаткам и лицом к пологим холмам, безмолвным и черным во тьме, рассыпанным повсюду. Далекие голоса, что раздавались над ними предыдущими ночами, смолкли. Утихли и разговоры солдат. Тут ночная тьма неожиданно еще больше сгустилась. Он напряженно вгляделся в сторону лагеря сквозь распухшие, воспаленные веки. Свет, зажженный в столовой к праздничному ужину, уже погасили. Со столов убирали остатки еды. Он поднялся, отряхнулся от песка и направился обратно.

Часовой стоял там, где ему приказали, – у двери, а напротив, положив голову на передние лапы, расположилась собака. Получив от солдата заверения, что всё в порядке, командир отпустил рядового, велев занять пост утром, ровно в шесть.

Он уже открыл дверь, как спину, руки и ноги скрутило такой болью, что он согнулся пополам. Наконец он все-таки вошел, приблизился к столу, отодвинутому к стене, чтобы освободить место для раскладушки, и замер. Полная, абсолютная тишина комнаты мешалась с острой вонью, которую перекрывал запах керосина. Затем послышалось взволнованное дыхание и шорох, девушка на своей койке слабо зашевелилась.

Он стоял недвижно, пока не смог протянуть руку, достать лампу на столе и запалить фитиль. В комнате в тот же миг появилось нечто иное, помимо сдвинутого стола и оставшихся на прежнем месте койки и стула: на стены и пол пали тени, образуя новые формы.

Он приступил к тщательной инспекции комнаты. Сначала осмотрел каркас своей койки, потом угол с ящиком, заглянул за сумку и вещи, в угол слева от двери. Оттуда перешел к двери, раскладушке, ножкам стула и стола, остальным углам комнаты. Оглядел пол и стены, потолок со всеми углами, в одном из которых обнаружился маленький паук, отбрасывавший огромную тень. Придвинув к себе стул, он встал на него, раздавил паука, спустился, поставил стул на место, сел, снял обувь и задвинул ее под стул, встал, разделся и повесил одежду на спинку. Вернувшись к ящику, достал из него банку с мазью и чистый бинт, уселся на койку и попытался перевязать бедро. Но не успел он продезинфицировать место укуса и наложить мазь, как его пронзила судорога такой силы, что нельзя было и пошевелиться. Он положил мазь и бинт рядом на кровать, с трудом, так, что лицо перекосилось, потянулся к лампе и прикрутил фитиль. Хижиной завладела тьма. Осторожно опустившись на постель, он уснул.

⁂

Он пробудился от того, что было трудно дышать. В комнате стояла жара, воздух был сухим. Некоторое время он молча лежал на месте – от малейшего движения снова начинались спазмы, отдававшиеся в голове резкой болью. Дыхание снова участилось. Он прикрыл глаза и попытался дышать ровнее. Темнота в комнате по-прежнему была пропитана жгучим, удушливым запахом, который струился из угла, где лежала девушка. Из-за низкого потолка и запертой двери вонь только усиливалась. Он не мог ни сбежать от этого запаха, ни покинуть хижину. Придется оставаться с девушкой до шести часов утра, а сейчас было никак не больше полчетвертого. Он повернулся на правый бок, потом на левый – лицом к стене, спиной к девушке. Тут его вновь поглотили картины предыдущих дня и ночи, отгоняя сон, и он открыл глаза.

⁂

Он проснулся (видимо, ему всё же удалось задремать) в той же позе – лицом к стене, перекатился на спину и уставился в потолок. Из угла, где стояла раскладушка, послышался слабый шорох: девушка обхватила руками ноги. Он продолжал смотреть в потолок, сквозь щели в котором сочился робкий свет. Уже пятый час, а она до сих пор не спит. Предрассветные лучи рассеивали в хижине темноту и застоявшийся жаркий воздух. Он снова повернулся к стене.

⁂

Вдруг хижину накрыла волна тьмы, будто время решило пойти вспять и вместо дня наступила ночь. А вместе с тьмой его окатило волной холода, отчего он съежился у стены и затрясся, зажав руки между коленями. Чуть погодя он высвободил дрожащие руки и прижал их к животу, снова пронизанному резкой болью.

Его тело по-прежнему бил яростный озноб, так что койка скрипела. Вдруг он опустил на пол трясущиеся ноги и с трудом встал, покинув затихшую постель. Некоторое время он стоял и дрожал, обхватив себя руками и пытаясь согреться: холод от пола через ноги разливался по всему телу. В подобные предрассветные часы в комнате было холоднее всего, и от этого он дрожал еще сильнее. Судя по звукам, девушка на своей раскладушке снова пошевелилась.

Выждав немного, он двинулся к ее койке, откуда внезапно раздался громкий скрип, и ощутил у ноги холодный металл каркаса. Неровное дыхание мужчины смешивалось с испуганным дыханием девушки, ютившейся в своем углу. Он уже был готов броситься в ее постель, как пронзительный крик девушки заполнил всю комнату. Снаружи, вторя ей, немедленно завыла собака. Тогда он навалился на девушку и зашарил рукой по ее лицу, чтобы зажать ей рот. Она поймала его ладонь зубами и укусила. Он вырвал руку и схватил девушку за волосы, но они всё еще были пропитаны керосином: пряди выскользнули из пальцев, и на короткий миг девушка вывернулась из захвата. Но затем он левой рукой схватил ее за шею, а правой – за лицо, и после этого она уже не шевелилась. Он замер над ней на некоторое время, а затем опустился на постель, ближе к телу девушки. Он по-прежнему дрожал, и его сердцебиение гулко отозвалось у нее в груди.

Собака за порогом всё лаяла и выла, даже когда скрип койки затих и унялся совсем. Он немного согрелся, но его неровное дыхание по-прежнему тревожило темноту комнаты, перемежаясь с собачьим лаем на улице. Вскоре раздался последний отчаянный вой, за ним последовал глухой шорох лап по песку – этот звук удалялся от дверей, пока не затерялся в пустыне. Наступила полная тишина.

Сжав губы, он протянул левую руку к месту укуса, трогая вздувшийся неприкрытый повязкой бугор очень осторожно и легко, едва касаясь пальцами. Правую ладонь, на ребре которой после укуса остался ряд крошечных следов, он опустил на ногу девушке.

Его снова сильно знобило, и он тесно прижался к телу девушки, почти склеившись с ней; левую руку он положил ей на живот, правую подсунул под спину. Время от времени по его телу проходила волна дрожи от низа спины и до запястий, а сердце яростно билось в той точке, где его грудь касалась ее груди, нежный изгиб которой подсвечивала тусклая заря. Наконец он снял левую руку с живота девушки, привалился к ней с левого бока и скользнул левой рукой под ее рубашку, опустив ладонь на ее правую грудь. Девушка съежилась, принимая форму его тела. Он подмял ее под себя, задрал рубашку до шеи, и тепло девушки постепенно прогнало дрожь из его тела.

⁂

Правой рукой он зажимал ей рот, а левой – тискал грудь. Скрип койки, тревожа предутреннюю тишину, становился всё громче и громче, и собачий вой вторил ему.

А когда скрип наконец-то прекратился, пронзительный вой за дверью длился еще долго.

⁂

Когда он закрыл глаза, его правая рука всё еще зажимала девушке рот – пальцы склеились от ее слюны. Он проспал с полчаса, не больше. Пальцы на губах девушки коротко содрогнулись, но это тут же прошло: тремор его оставил. Девушка лежала под ним неподвижно, а он снова уснул, не меняя позы.

Однако вскоре он очнулся, приподнявшись в постели, убрал правую руку от лица девушки и потрогал место на своей груди, куда упиралась пуговица ее рубашки, скатанной к груди. Девушка по-прежнему не шевелилась, а его левая рука не отпускала ее правую грудь. Он снова зажал ей рот рукой, а комнату вместе со скрипом кровати и лаем собаки заполнял утренний свет, который неторопливо протягивал через пространство свои холодные нити.

⁂

Воздух напитался сложным гнилостным запахом, проникавшим глубоко в нос и глотку. В этой вони выделялся запах бензина, который источали волосы девушки. А к нему примешивался другой, плотный, резкий и чуть сладковатый – от низа его живота. Он влек за собой третий запах, обжигавший уши. Поверх ощущалась холодная затхлость, исходившая от безжизненного лица девушки. К горлу, к корню его языка подступила тошнота, он вскочил, схватил со стула рубашку и брюки, поспешно натянул и бросился к двери, сквозь щели в которой пробивались тонкие лучи. Открыв ее, он высунулся в проем и глубоко задышал. Стоило двери распахнуться, как собака, которая до того лежала, сразу завыла, загавкала и принялась прыгать и кружить по песку. Его шаги были такими же беззвучными, как и заря, что занималась над лагерем.

Утро почти наступило, воздух посвежел, но в восточной части небо закрывала легкая завеса из облаков, мешавшая лучам раннего солнца. В этом скудном свете земля вокруг казалась скорее серой. Он обвел взглядом лагерь: неподалеку тут и там расположились солдаты. Рядовой, которому было поручено сторожить девушку, стоял у двери второй хижины. Командир окликнул его и приказал немедленно подойти.

Тот послушался, и командир приказал ему забрать девушку из комнаты и перевести во вторую хижину, добавив, что от нее воняет. Вскоре послышался скрежет металла по полу: звук царапал уши и становился тем громче, чем больше раскладушка приближалась к двери, но тут передние ножки окунулись в песок и скрип затих, а потом и вовсе замолк.

Ножки раскладной койки то и дело увязали в песке, и солдат тащил ее с трудом. Другой рядовой пришел ему на помощь. Собака, догоняя, побежала следом за ними – точнее, следом за бесчувственной девушкой, тело которой тряслось в такт движениям солдат.

Он вернулся в хижину, но воздух там был пронизан вонью, и к горлу снова подкатила слюна с желчью. Он снова выскочил и остановился у входа, глотая свежий воздух и наблюдая, как солдаты несут раскладушку, а собака их преследует. Они поставили койку у второй хижины, и тот рядовой, что раньше сторожил девушку, направился к цистерне и открыл кран, чтобы наполнить ведро прямо под ним. Завернув вентиль, солдат вернулся к кровати и окатил из ведра неподвижное тело девушки. Немного воды попало на собаку, и та убежала. Еще немного пролилось на песок, но тот всё поглотил в своей утробной глубине, оставив только пятнышко из слипшихся песчинок – да и от того вскоре не осталось и следа. Мягкий солнечный свет пронизывал прозрачные облака на востоке, стремясь к зениту. Солдаты затащили раскладушку во вторую хижину, вышли и заперли ее, а он тоже вернулся к себе и захлопнул дверь.

Запах, однако, так и не рассеялся – пришлось приоткрыть дверь, чтобы внутрь проник свежий утренний воздух и слабый свет. Затем он принялся переставлять мебель, возвращая стол и стул на прежнее место, в центр комнаты. Его лицо исказилось от усилия. Подняв канистру, он вылил половину воды в миску, водрузил ее на стол, потом взял полотенце и кусок мыла, который предварительно поднес к носу и понюхал. Рубашку он снял и повесил на стул, то же самое проделал и с брюками и вдруг замер. Вздутие на бедре лопнуло, и на месте укуса обнажилась пожираемая сепсисом плоть – там скопился бело-розово-желтый гной, и оттуда исходила гнилостная вонь.

⁂

Чем больше солнце удалялось от песчаной линии горизонта, тем синее становилось небо, по которому летела короткая вереница черных птиц. Он подошел к автомобилю, сел за руль, завел двигатель и отправился на северо-запад Негева.

⁂

Полдень еще не наступил, но вскоре после выезда могучий зной заставил его остановиться. Чем ближе солнце подкатывалось к середине неба, тем ожесточеннее его лучи атаковали холмы. От такого зноя воздух становился вдвойне тяжелее.

Двигатель заглох, над плоскогорьем воцарилась тишина – и ощущался сильный запах бензина. От этого он в очередной раз почувствовал рвотный позыв, выбрался из машины и пошел по песку к западу. Солнечные лучи позади жалили спину. Горизонт впереди нервно подрагивал под миражом.

Он брел и брел, и наконец впереди, между бесплодных холмов, показался клочок сухой травы. Остановившись на миг, он продолжил двигаться к нему, а черные точки, которые теперь постоянно висели у него перед глазами, снова замельтешили. Как только он ступил на траву, густую тишину, разлитую вокруг, нарушил шелест и хруст травинок, иногда ломавшихся под ногами. Шагая, он рассматривал растения оазиса: самые крупные походили на огромные луковицы.

Он прилег на невысоком склоне, у подножия которого клочок земли порос сухой травой. Со всех сторон его окружали песчаные возвышенности. Машина осталась среди холмов на северо-востоке, далеко отсюда. Он перевел взгляд с автомобиля на отверстие в песке справа: вокруг него маршировала армия крупных муравьев, то забегая внутрь, то выбираясь наружу. От их быстрого движения песок вокруг дыры постоянно принимал новые формы. Он посмотрел дальше, на жесткую щетку травы и плоскую желтую равнину, и вдруг его обдало волной жара. Всё тело занялось пламенем, так что его опрокинуло навзничь, и он рухнул на спину. Под голову он подложил правую ладонь, а левую руку поднял, чтобы натянуть на лоб кепку. Но тут в нос ударил запах керосина, приставший к коже, и он отвернулся, избегая источника вони. Он уткнулся носом в песок, втягивая воздух у его поверхности – от нее тянуло сушью.

⁂

Вернувшись в машину и сев за руль, он остановил усталый взгляд на дюнах – свет, отражавшийся от них, бил в изможденное лицо и ослеплял. Он завел машину и нажал правой ногой на газ, но автомобиль не двинулся – колеса застряли в песке. Убрав ногу, он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, затем снова вдавил педаль – на этот раз машина дрогнула и рванула на юго-восток.

В лагере его первым делом встретила собака, выбежав с жалким воем. Когда он вышел из машины, от второй хижины расходились в разные стороны несколько солдат. Еще один стоял у входа, торопливо застегивая штаны, а потом хлопнула дверь, которую никто не охранял.

Рядовой, которому было поручено стоять на посту, брел ко второй хижине, и командир громко его окликнул, как раз когда тот оказался у входа. Но дверь тут же распахнулась, и наружу выскочила девушка, крича и рыдая. Повернувшись к солдату, от которого его теперь отделяло несколько шагов, он приказал вернуть девушку на место, а потом подошел сам и потащил ее к дверному проему. Девушка, пытаясь сопротивляться, повернула лицо к командиру. Он же отвернулся в противоположную сторону от запаха бензина, который вился за пленницей. Та продолжала вопить и плакать, пока солдат не затолкал ее в хижину. Когда рядовой вышел и закрыл дверь, командир приказал ему не уходить с поста и только потом направился к себе.

Рыдания девушки угасали, превращаясь в едва слышный вой, и собака тоже потихоньку перестала лаять.

⁂

Он вошел в хижину, и в нос ему тут же ударила невыветрившаяся вонь. Он оставил дверь открытой, снял с гвоздя полотенце и принялся махать им в том углу, где ночью стояла раскладушка, пытаясь выгнать запах к двери и за порог. Это продолжалось, пока полотенце не выпало у него из руки, тогда он подобрал его с земли, бросил на спинку стула и оглядел комнату, не двигаясь с места. Потом отодвинул стул, сел, но тут же вскочил и направился в угол, где громоздились вещи. Он наполнил миску водой из канистры, снял рубашку, обувь, носки и брюки – к штанинам пристали колючки и сухая трава. Смочив мочалку, он намылил ее и протер лицо и шею; снова прополоскал, снова намылил, прошелся по груди и рукам; опять прополоскал, опять намылил и вымыл подмышки; снова прополоскал и обтер ноги, не снимая повязку. Покончив с мытьем, он как следует вымыл мочалку и вернул ее на прежнее место.

Он надел ту же одежду – от нее исходил не только запах пота, но и другой, приятный. За порогом он выплеснул грязную воду на песок, вернул миску на место, а потом двинулся ко второй хижине.

Солдат и собака сидели у двери, но, стоило командиру подойти, как оба вскочили, причем собака залилась лаем. Он посмотрел сначала на собаку, потом на солдата и приказал: найти его сержанта-заместителя и шофера и передать, чтобы немедленно собирались. Им предстоит важное дело, он будет ждать их у машины.

Солдат отправился выполнять приказ, а он остался у двери, глядя на собаку. Та замолчала, закрыла глаза и отвернулась, словно не желая видеть, что творится вокруг. Вскоре от командирской палатки послышался шум. Он глянул в ту сторону – появились сержант-заместитель и шофер, а за ними и солдат-охранник. Водитель с сержантом направились к машине, а рядовой – к утвари, сложенной возле палатки.

⁂

Сержант с водителем стояли у автомобиля и ждали командира – тот шел к ним и подталкивал перед собой девушку. Собака бежала за ним. Солдат с лопатой торопился к машине с другой стороны.

Несколько рядовых покинули спасительную тень, наблюдая за происходящим. Над лагерем висела полная тишина, тяжелая из-за палящего солнца, которое стояло над головой. Ее нарушил только окрик одного из солдат: он потребовал от тех, кто стоял у машины, вернуть ему шорты, которые он вчера выделил девушке.

Наконец автомобиль тронулся с места. Собака бросилась за ним, пытаясь догнать, но безуспешно. Ее лай заглушал удаляющиеся звуки мотора, пока те совсем не стихли среди дюн.

Они отъехали недалеко, когда он приказал шоферу остановиться: бензина у них оставалось не слишком много. Мотор захлебнулся, командир выбрался первым, остальные – за ним. Он приказал солдату выкопать яму глубиной в полметра и длиной – в два, «вон как тот», махнув рукой в сторону песчаного участка, которым ничем не выделялся на фоне пустыни. Лопата беззвучно вонзилась в песок там, где он велел. Солдат зачерпывал как можно больше песка и отбрасывал его так далеко, как только позволяли размах руки и древко лопаты.

Рядовой копал в полной тишине. Только шелестел песок, который он набирал на лопату и откидывал в сторону, да из лагеря доносились обрывки разговоров. Холмы приглушали голоса, превращая их в бессвязное бормотание. Вдруг раздался пронзительный крик – девушка взвыла. Она кинулась бежать, но тут же упала. Вслед ей хлопнул выстрел. Пуля попала в голову. Потом снова всё стихло.

Кровь сочилась из правого виска и уходила в песок, который беспрепятственно ее впитывал. Лучи солнца играли на ее голых ягодицах, которые были одного цвета с песком.

Он бросил солдата, копавшего яму, и сержанта с водителем, стоявших поблизости, и вернулся к машине. Его била дрожь. Потом к нему подошел водитель и сказал, что девушка, может быть, не убита. Нельзя ее так бросать – надо убедиться, что она действительно умерла. Он всё дрожал, его словно что-то терзало изнутри. Наконец он шевельнул губами и велел шоферу поручить это дело сержанту. Вскоре воздух сотрясли шесть выстрелов, и в очередной раз опустилась тишина. Это произошло утром 13 августа 1949 года.

⁂

Песчаные холмы расступились, и за ними показался лагерь. Тут же появилась и собака: она рванулась к ним навстречу с бешеным лаем. Машина встала. Собака тоже замерла на месте, но лаять не прекратила.

Люди выбрались из автомобиля. Сержант, шофер и солдат отправились по своим палаткам, а он – к себе в хижину. За ним последовала собака, которая опять принялась выть и лаять, так что он наконец развернулся и пнул ее ботинком. Собака заскулила и убежала, а он вошел в жилище, где его обдала волна жары со слабым душком прежней вони.

Достав из угла с вещами кусок мыла, разломал его на маленькие кусочки и рассыпал в углу, где стояла вторая постель. Затем из того же угла он взял канистру с водой, отлил немного в миску, поставил ее на стол, выбрал в ящике новый кусок мыла. Окунув руки в воду, он зачерпнул, сколько хватало горсти, и омыл лицо, а потом взял кусок мыла и потер его между влажными руками, которые теперь стали мягче, не такими грубыми. Он размазал мыльную пену по лицу и тщательно ополоснул. Тело его постепенно немело. Медленно вытерев лицо и руки, он улегся на койку и свесил с края правую руку. Пальцы овевал скудный прохладный воздух, скопившийся под кроватью и смягчавший тяжелую духоту в комнате.

Он уставился в потолок и чуть было не задремал, как вдруг его внимание привлекло движение на груди. Он вскочил в поиске его источника, но это оказалась всего лишь пуговица на рубашке, которая шевелилась из-за дыхания. Он снова принялся разглядывать потолок, однако теперь что-то заскрежетало по полу и защекотало правое ухо.

К безвольно повисшей правой руке подошла собака и начала ее обнюхивать. Вдруг он схватил ее за морду, сжав челюсти. Собака попыталась вырваться, приглушенно тявкая в руку и скользя лапами по полу. Чем сильнее она сопротивлялась, тем громче скрежетали когти, тем отчаяннее делался лай, отдававшийся вибрациями в руке, и тем сильнее скрипела койка. Наконец он разжал руку, собака поскользнулась на полу и с жалобным воем убежала.

Его правая рука всё так же свешивалась с постели, а левая лежала на груди. На ней еще оставался легкий запах керосина.

2

Повесив шторы на окна, я легла на кровать, и тут же со склона напротив раздался собачий вой, который никак не унимался. Было уже за полночь, а я не спала, хотя и сильно устала. Весь день я усердно убирала дом: протирала мебель, мыла полы, стирала постельное белье и полотенца, перемыла почти всю посуду. Надо сказать, перед тем как я начала уборку, дом и так был чистым – хозяин говорил, что они специально для этого нанимают домработницу. Я сняла это жилье несколько дней назад, сразу после того, как нашла новую работу. В общем и целом жилье хорошее, работа хорошая, коллеги приятные – но всё это совершенно не спасало от тревоги и волнения, которые пробудились той ночью от нескончаемого собачьего воя. Однако я знаю – завтра проснусь с ощущением удовлетворения, и почему? Только потому, что дом чист – и, может, еще потому, что на окнах висят шторы. Свой стеклянный столик я поставила у самого большого окна. Каждое утро буду сидеть там и пить кофе перед уходом на новую работу, а соседи со своими тремя детьми будут здороваться со мной, проходя мимо, и думать, какая у меня беззаботная жизнь: сижу у заднего дворика, скрытая от взглядов. Люди создают множество рамок, в которых нужно оставаться, и линий, которые нельзя переступать, – в противном случае человека настигают серьезные последствия; но эти же границы, невзирая ни на что, дарят человеку и чувство безопасности. Однако мало таких людей, которые по-настоящему умеют держать себя в рамках и не заходить за черту, и я – не из них. Стоит мне увидеть черту или границу, как я тут же бегу и перепрыгиваю через нее или крадучись перехожу; то и другое я делаю не сознательно, не из желания бросать вызов рамкам и нарушать границы, а только из-за собственного идиотизма. Как только хоть чуть-чуть зайду за черту, так проваливаюсь в бездну хаотичных чувств; проще говоря, неловкая я очень. Поэтому, осознавая, что рано или поздно неизбежно сделаю что-нибудь не так, я решила оставаться в границах собственного дома, насколько это возможно. Но у дома много окон, и мои соседи со своими тремя детьми, заглядывая в них, видят, что я переступаю границы, даже сидя у себя. Конечно, я повесила шторы, но знаю, что буду иногда забывать их опускать. Находясь дома, я всё время буду одна – буду сидеть за столом, и больше ничего, и внешний мир станет видеть меня только такой. Если пройдет несколько дней, в которые я не буду этого делать, средний сын соседей скажет, что соскучился, пока не видел, как я сижу за столом и «работаю». Да, свои долгие утренние сидения за столом перед другими я оправдываю тем, что «работаю». Я почти всегда «работаю», прежде чем уйти на новую работу, которая останется для меня новой до самого конца – я ведь не знаю, в какой именно момент новая работа должна превратиться в просто работу. Я буду оставаться на ней до позднего вечера, когда даже ночной сторож уходит, потому что, как правило, буду приходить и начинать смену с опозданием, ведь пес на склоне напротив будет по ночам будить меня и я не смогу заснуть снова до рассвета, встану поздно и приду на новую работу тоже поздно. А если ничего из этого и не случится, я всё утро просижу дома за столом, «работая» – над чем?

Конечно, нельзя не осознавать, что всё вышеописанное преувеличено. И мы возвращаемся к проблеме, о которой я уже упомянула, – к моей неспособности видеть границы, за которые нельзя заходить, в том числе географические. Из-за этого я начинаю либо преувеличивать что-либо, либо преуменьшать, в отличие от большинства людей. Например, если патруль останавливает общественный транспорт, в котором я еду на новую работу, и один из солдат первым делом просовывает в дверь дуло автомата, я тут же, заикаясь – главным образом от страха, – прошу его, чтобы он, когда со мной разговаривает или требует мое удостоверение личности, убрал оружие. И тогда, мало того что солдат смеется надо мной из-за заикания, еще и попутчики вокруг начинают шикать: я, мол, преувеличиваю. Не надо разводить такую панику – солдат не будет в нас стрелять, а если и будет, то мое вмешательство ничему не поможет, только наоборот. Да, я всё это понимаю – но не в тот самый момент, а часы, дни или даже годы спустя. Это просто пример, но то же самое мое поведение проявляется во множестве других случаев – начиная с требования снять несколько предметов одежды во время обыска у блокпоста и заканчивая вопросом, почему вялый латук у неофициального продавца овощей, сидящего на закрытом овощном рынке Рамаллы в выходной день пятницы, стоит в три раза дороже, чем обычный латук в обычный день. Я не могу что-либо оценить разумно, и подобные ситуации для меня зачастую бывают тяжелы: меня начинает трясти, я перестаю понимать, что допустимо, а что нет, и захожу за черту еще дальше, чем прежде. Однако вся тревога, страх и внутренний хаос, которые порождаются такими моментами, с легкостью отступают, если происходят в изоляции. Изоляция – как легко она прощает нарушение границ, когда я сижу одна за столом, за «работой» над чем-то, что мне посчастливилось открыть именно во время своих утренних сидений.

И раз уж об этом зашла речь: надеюсь, что никому не стало неловко от этих разговоров о солдатах и блокпостах или напоминаний о том, что мы живем в оккупации. Звуки выстрелов, свист солдатских патрулей, иногда военные вертолеты, самолеты, бомбы, а потом – сирены скорой помощи – все эти звуки не просто опережают здесь выпуски срочных новостей; они – часть звукового фона в куда большей степени, чем собачий лай. Так заведено с очень давних пор – немногие из ныне живущих могут припомнить мелкие подробности прежней жизни, например подробности о латуке, что продается на закрытом овощном рынке. Поэтому, если то, что я прочла как-то утром в какой-то статье в одной газете, мною овладело, тут дело не в главном происшествии, о котором шла речь в публикации, – такие вещи вполне обычны, скажем так – в подобных контекстах они случаются, и нередко, так что прежде похожие происшествия меня совершенно не трогали. Например, как-то утром шел дождь, я проснулась поздно и не стала сидеть перед большим окном за «работой», а отправилась прямо на новую работу. Когда я вышла из транспорта неподалеку от часовой башни, улица оказалась пуста – ни людей, ни машин. Тут я заметила перед продуктовым «Аль-Бинди» солдатский патруль, но, не найдя в этом ничего из ряда вон выходящего, пошла в противоположном направлении, на новую работу. В начале улицы, ведущей к офису, я наткнулась на одинокого пешехода, который и сообщил мне, что в этом квартале – комендантский час, а военные окружили многоквартирный дом поблизости, однако я двинулась дальше, не найдя и в этом ничего необычного. Затем на улице перед главным входом в здание, где находится мой офис, я увидела двух солдат. Выучив свой урок и зная, что в подобных ситуациях необходимо сохранять спокойствие и сдержанность, я помахала им и ясным, уверенным голосом произнесла, мол, я работаю в здании, у которого они сейчас стоят. Тогда один из них упал на правое колено и, опершись левым локтем о левое колено, направил на меня автомат. Я тут же бросилась к пальме справа от меня и спряталась за ее острыми листьями от выстрелов – которых, правда, не последовало. Этого проявления бесчеловечности – оружия, нацеленного на меня, – хватило, чтобы я поняла: придется добираться на новую работу по-другому. Но даже теперь я не видела в происходящем ничего странного, ничего, что требовало бы повернуться назад и пойти домой. Напротив, я принялась легко прыгать через стены и изгороди между домами (ради такого случая разве не стоит в кои-то веки нарушить границы?) и наконец оказалась позади здания, в котором работаю. В офисе обнаружились всего трое моих коллег – меня никто не беспокоил, и поэтому я могла усердно и продуктивно работать. Вдруг один из коллег без моего разрешения открыл окно рядом с моим столом. Я возмутилась, а он сказал, что должен это сделать, иначе стекло разобьется: военные предупредили жителей района, что взорвут многоквартирный дом по соседству, в котором обосновались трое парней. Именно это и произошло несколько минут спустя, так как этот коллега забыл открыть одно окно в здании – стекло разбилось в самый момент взрыва. Но у моего стола окно все-таки открыли, и результат этого оказался катастрофическим: взрыв сотряс всё помещение, поднялись плотные облака пыли, которая осела и на мои бумаги, и даже на мою руку и ручку. Мне пришлось прекратить работу: совершенно не переношу пыль, тем более такую крупную – от ее скрипа, когда бумаги соприкасаются или ты ведешь по ним ручкой, по коже идут мурашки. Наконец, убрав всю пыль со своего стола, я смогла вернуться к бумагам. Возможно, некоторые в таком упорном продолжении работы увидят стремление держаться за жизнь и за любовь к ней, невзирая на попытки оккупантов эту жизнь уничтожить, или веру в то, будто на земле есть что-то заслуживающее жизни. Ну что ж, я определенно не могу говорить за других, но в моем случае ответ очень прост: я не способна ни о чем судить объективно и не знаю, что полагается делать и чего делать нельзя. Единственное, чем я могу заниматься без катастрофических последствий, – офисная работа либо сидение дома, у столика перед большим окном, где я смогу почитать ту статью. Больше всего в ней меня привлекла подробность, связанная с датой упомянутого случая: он произошел однажды утром, и ровно четверть века спустя после него на свет появилась я. Да, это может показаться предельным нарциссизмом, но именно эта незначительная (по сравнению с другими, более важными, которые можно описать лишь как чудовищные) деталь привлекла меня и завладела мной. Конечно, подобный нарциссизм в человеке вполне возможен: у нас есть потребность, возможно несознательная, верить в свою исключительность и важность своей жизни – верить так, что человек не может не любить эту жизнь и всё, что с ней связано. Однако, так как я не особенно люблю свою жизнь, да и жизнь в целом, а все мои усилия в этом аспекте в данный момент направлены исключительно на то, чтобы выжить, сомневаюсь, что диагноз «нарциссизм» полностью ко мне применим. Дело скорее в том, что я не способна различать границы между чем-либо и судить о чем-то разумно и рационально, и во многих случаях это приводит к тому, что я вижу не картину, а мушиное дерьмо на ней. На первый взгляд, эта особенность – после взрыва жилого дома рядом с местом новой работы думать только о пыли на столе, вызванной взрывом, а не о смерти трех молодых людей, укрывающихся в здании, – вызовет у кого-то насмешку. Однако даже при вышесказанном кто-то найдет в таком взгляде на всё пользу: сосредоточившись на самых второстепенных подробностях, например пыли на столе или мушином дерьме на картине, он обретет единственный путь к правде, если на нее нет прямого указания. Некоторые искусствоведы это даже рекомендуют! Ну хорошо – они, может, не советуют смотреть вместо картины на мушиное дерьмо на полотне, зато они рекомендуют сосредоточиться на второ- и третьестепенных подробностях, а не на самых главных, например чтобы определить, подлинник перед вами или подделка. А мошенники, в свою очередь, подделывая картину, обращают внимание на главные, важные подробности – поворот лица или положение тела. Как следствие, они с успехом копируют лицо, но редко замечают мелкие, второстепенные детали – очертание уха или ногти на руках или ногах – и поэтому не повторяют их как следует. Другие развивают эту мысль и утверждают, будто человек может запомнить факт или событие, не обусловленное его опытом, замечая разнообразные маленькие подробности, которые остальным кажутся незначительными. Об этом нам говорит и старинная притча. Однажды трое братьев встретили человека, потерявшего верблюда, и немедленно описали ему этого самого верблюда: зверь был белым, слепым на один глаз, а к седлу его были приторочены два бурдюка, один с маслом, второй с вином. Так вы его видели! – воскликнул человек, потерявший верблюда. Нет, не видели, ответили братья. Он им не поверил, обвинил в краже верблюда, и все четверо предстали перед судом. Но братьев признали невиновными, когда они объяснили судье, откуда знали всё о животном, которого никогда прежде не встречали: они обратили внимание на самые мелкие и простые подробности, как следы копыт на песке, капли масла и вина, упавшие из бурдюков из-за хромоты верблюда, и несколько волосков, оставшихся на песке. И, возможно, дата того случая, о котором говорилось в статье, стала той самой подробностью, привлекшей мое внимание, именно потому, что в основных подробностях нет ничего странного. В месте, отягощенном постоянной оккупацией и резней, подобное, даже изнасилование, происходит каждый день: взрыв жилого дома – лишь один из примеров. Более того, убийства, изнасилования, а иногда и то и другое, совершаются не только на войне, но и в обычной жизни. Ничто из этого меня никогда не занимало, даже в случае того события, о котором идет речь, – оно, как гласит статья, последовало за убийством нескольких других людей, но я стала одержима только убийством одной из них. Единственное, что было примечательного в этом убийстве – которое, в свою очередь, послужило завершением группового изнасилования, – утверждение, будто оно совершилось в день, спустя ровно четверть века после которого, того же числа, появлюсь на свет я. Поэтому нельзя исключать вероятность, что это совпадение не случайно и между двумя событиями есть некая скрытая связь, подобно той, что мы иногда наблюдаем в мире растений. Если вырвать траву с корнем, некоторые подумают, будто с ней покончено навсегда, но четверть века спустя на том же месте вырастет трава той же породы. Но я осознаю: мой интерес к этому случаю, основанный всего лишь на такой несущественной детали, как дата, – просто предвестник неизбежного и очередного выхода за черту с моей стороны. Поэтому, стоило мне узнать о происшествии, как я начала каждый день убеждать себя, что необходимо обо всем забыть, что не нужно совершать из-за этого ничего безрассудного. Возможно, дата – просто случайность. Иногда нельзя не вычеркивать события прошлого, особенно если события настоящего не менее ужасны. Но вот однажды на рассвете меня будит собачий лай и почти одновременно с ним – сильный вой ветра. Я тороплюсь закрыть окна, наконец подхожу к большому окну, в которое врывается жестокий вихрь: он сотрясает траву и деревья, дергает ветви во всех направлениях, листья на них страшно дрожат, треплются то вперед, то назад – ветер так яростен, что чуть не срывает их. Растения просто не сопротивляются – и всё. Они лишь покорно принимают тот факт, что они хрупки и ветер может делать с ними что пожелает: может проникать в них между ветвей, может забавляться с листьями, может подхватывать отчаянный собачий лай и кидать его куда угодно. Точно так же группа солдат тогда похитила девушку, изнасиловала и убила в день, который четверть века спустя совпадет с датой моего рождения. Эта незначительная деталь, которую остальные просто проигнорировали бы, теперь будет преследовать меня вечно помимо моего желания, как бы я ни пыталась ее забыть. Эта истина, которая овладела мной навсегда, будет постоянно забавляться со мной: я ведь такая же хрупкая и слабая, как и деревья, растущие за стеклом моего окна. Может быть, для обретения полной истины, о которой статья умолчала, рассказав историю девушки, нет ничего важнее этой несущественной подробности.

Лай собаки раздается в воздухе до самого конца утра – ветер подхватывает звук, иногда унося его подальше от меня, иногда принося поближе. Наконец приходит время идти на новую работу, но перед этим я звоню израильскому журналисту – автору той самой статьи. Изображая уверенный тон и стараясь заикаться как можно меньше, я представляюсь палестинской исследовательницей и объясняю цель своего звонка: ни та ни другая новость журналиста не радуют. Затем я спрашиваю, может ли он передать мне документы о происшествии, которыми располагает. Он говорит: всё, что у него было, он изложил в статье. Я возражаю, что хотела бы посмотреть на них сама; он отвечает – если хотите, можете сами пойти и поискать. Где? – спрашиваю я. В музеях и архивах израильской армии и сионистских движений соответствующего периода и территории, под юрисдикцией которой имел место этот случай. И где эти музеи и архивы? В Тель-Авиве и на северо-западе Негева, отрезает журналист, терпение которого явно готово лопнуть. Смогу ли я, будучи палестинкой, попасть в эти музеи и архивы? – спрашиваю я. Не вижу никакой причины, по которой бы вас остановили, отвечает он и бросает трубку. Я тоже не вижу никакой причины, по которой бы меня остановили, – кроме моего удостоверения личности. Место тех событий, как и музеи и архивы, документирующие их, – все находятся за пределами сектора С (согласно военному делению страны), причем очень далеко от него – почти у границ Египта. А мое зеленое удостоверение, сообщающее, что я из сектора А, позволяет мне добраться разве что из дома на новую работу. На самом деле по закону любой человек из сектора А может отправиться в сектор B, если только этому не препятствуют чрезвычайные политические и военные причины; но, как правило, эти чрезвычайные причины возникают так часто, что теперь немногим из сектора А вообще приходит в голову перемещаться в сектор B. Лично я за последние годы не бывала даже у блокпоста Каландия между секторами А и B – так разве стоит и думать о том, чтобы поехать в эти архивы, которые лежат почти в секторе D? Этого не могут даже жители сектора B и, возможно, сектора C – даже если они из Иерусалима. Стоит хоть кому-то из них произнести хоть слово по-арабски за пределами места своего проживания, как само существование этих людей превращается в страшную угрозу общественной безопасности. Конечно же, они, как, например, жители сектора В, могут находиться в секторе А, куда эти люди постоянно и направляются, иногда даже оседая там, хотя этот сектор больше всего похож на тюрьму. На моей новой работе, например, помимо меня и других жителей сектора А, есть немало коллег из других секторов. Очень приятные люди. Я говорю одной из них – коллеге из сектора С, из Иерусалима, – что мне нужно попасть в ее сектор или немного дальше, по личным делам. Обычно все едущие из сектора А в сектор С делают это по личным делам – точно так же, как и все едущие из сектора С в сектор А. Моя коллега одалживает мне свое синее удостоверение: ведь все мы, в конце концов, братья и сестры, и все на одно лицо – по крайней мере, с точки зрения солдат у блокпостов. Они никогда не заметят разницу между мной и фото на удостоверении, тем более что в случае девушек военные вообще не присматриваются. Они так презирают всякого, кто подходит к блокпосту, что едва глядят на него. Кроме того, как правило, лицо на документе, фотографию которого могли сделать и в шестнадцать лет, нередко отличается от физиономии его более старшего владельца. Итак, мне будет совсем не трудно использовать удостоверение коллеги, после чего, когда мы вернемся на работу на следующей неделе, я его верну. Торопиться совершенно некуда: эта женщина выходные проведет с друзьями в Рамалле. Конечно, если всё раскроется, я скажу, что украла удостоверение из ее сумки, чтобы не впутывать коллегу. Но осторожность необходима в любом случае: нельзя действовать безрассудно, по крайней мере я попытаюсь. Таким образом, в полдень последнего дня рабочей недели я подхожу к коллеге и, позаимствовав у нее удостоверение, отправляюсь в агентство проката машин, где беру автомобиль с желтым номером – только на таком можно проехать дальше сектора С. Но тут приходится подписывать договор, и мне требуется доказательство того, что автомобиль – не мой. Не желая нагружать ту коллегу еще больше, я звоню другому сослуживцу с новой работы и прошу его о помощи. Он немедленно приезжает в агентство, арендует машину за меня со своими документами, доказывающими, что автомобиль – не его, а меня вписывает вторым водителем, как советует нам хозяин агентства, от которого мы и получаем ключи. Да, у меня очень приятные коллеги. Теперь ничто не останавливает меня, и я могу прямиком перейти к расследованию того события в поисках полной правды о нем… но стоит мне сесть за руль маленькой белой машины и повернуть ключ зажигания, как вокруг меня тут же словно пауки начинают плести паутину, которая постепенно превращается в ограду – ограду, которую не сможет пробить ни один человек хотя бы потому, что она слишком хрупка. Эта ограда – из страха, и порождает ее страх перед оградами. Я всегда слышала, что сегодня – в субботу – пересечь блокпост Каландия труднее, чем обычно, не говоря уже о том, что все отправляются в этот день из Иерусалима в Рамаллу на рынок, чтобы приобрести там свежих овощей и сделать прочие покупки. Солдаты, вынужденные работать в день, который должен быть выходным – ведь в субботу отдыхал даже Господь, – будут в особенно мстительном настроении и не пропустят меня. Да и в любом случае все израильские архивы и музеи будут закрыты по той же причине, так что прямо сейчас продолжить расследование не получится – по крайней мере, не сегодня. Я разворачиваю маленькую белую машину к дому. Там я смогу снова подумать над тем, чего добиваюсь своей поездкой: может быть, окончательно отогнать безрассудные порывы, последствия которых, без сомнения, будут плохими, а вместе с ними – уверенность, будто я способна раскрыть все детали этого изнасилования и убийства и увидеть, почувствовать их так, как та девушка, а не в пересказах (например, журналиста) слов военных, которые сами это и сделали. Подобная задача – совершенно за гранью моих способностей. То, что девушку убили за четверть века до моего рождения, совершенно не значит, будто ее гибель касается меня или моей жизни до такой степени, что я обязана выяснить ее историю. Я на это гожусь меньше кого-либо – с моим-то заиканием и запинающейся речью. Словом, мое чувство ответственности по отношению к девушке совершенно бесполезно: она – ничто и останется ничем, ее голос никто не услышит. В наше время допустим лишь определенный объем жалости; наша жизнь и так слишком трудна, зачем же искать проблем еще и в прошлом? Я должна всё забыть. Однако, как только в доме темнеет, снова раздается убийственный вой собаки и терзает меня до рассвета. Тогда я наконец засыпаю, просыпаюсь поздно, быстро выпиваю кофе, хватаю все карты, что есть в доме, и выхожу. Небольшая белая машина ждет меня в конце парковки, лобовое стекло, пассажирское и водительское окно заливают лучи солнца. Я сажусь, и всё мое тело пронизывает сладостное тепло, которого я не чувствовала очень давно. Оно разгоняет мой нервический страх. Тронувшись, я двигаюсь к воротам и останавливаюсь в ожидании удобного момента, чтобы выехать на улицу. Справа мигает и пикает светофор, отзываясь в моем тревожном сердцебиении. Направо, значит… Я не поворачивала направо уже несколько лет, даже когда ходила пешком. С тех пор, как я в последний раз здесь была, несколько достопримечательностей по обеим сторонам дороги не изменились: мельница в Кафр Акабе, мясная лавка Абу Риши в «Семирамис», ряд запыленных кипарисов, за которым скрывается Центр профессионального обучения Каландии, а напротив него – вход в лагерь. Многие другие черты местного пейзажа со временем поменялись, так что всё вокруг сделалось незнакомым, например кочек и ям на дороге стало значительно больше. Мне приходится прилагать немало усилий, чтобы их избежать, точно так же, как водителям за мной и передо мной. Наконец, чуть проехав вход в лагерь Каландии, я останавливаюсь в конце вереницы машин, ожидающих, когда их пропустят мимо блокпоста, и поспешно смотрюсь в зеркало, пытаясь изгнать из взгляда панику, пока меня не начали досматривать. Тут я замечаю, что моя машина – уже не последняя в очереди: за ней выстроилось еще по крайней мере семь автомобилей, лишая меня возможности вернуться. Я делаю глубокий вдох и выдох, затем смотрю налево – там расположился магазин шин. Справа же раскинулась огромная свалка – и сама она, и стена за ней новые. Раньше здесь была изгородь-сетка, увенчанная колючей проволокой, за которой виднелась взлетно-посадочная полоса аэропорта Каландия, развернувшаяся до самого горизонта. Теперь всё пространство до горизонта заняла стена, испещренная разнообразными надписями и рисунками: цитаты из законов Хаммурапи, номер телефона продавца баллонов с кулинарным газом и граффити Бэнкси. Я первый раз вижу эти граффити своими глазами – до сих пор они попадались мне только в газетах и журналах, иногда они служили фоном для важных лиц и знаменитостей. За то время, что линия машин продвигается всего на несколько метров, я успеваю изучить все надписи и картинки на стене, где нет ни единого неразрисованного участка. Вдобавок к этому мне приходится отбиваться от толпы детей, которые пытаются продать что-нибудь совершенно ненужное. Последней из них оказывается маленькая девочка со всклокоченными волосами, смуглым лицом и очень сопливым носом, которая торгует жевательной резинкой. Я вынимаю из сумки бумажный носовой платок и даю ей, велев вытереть нос. Немедленно выхватив платок, девочка скрывается из виду. Прежде чем я успеваю испугаться, снова появляются другие дети, на этот раз пытаясь продать мне бумажные платки. Я отворачиваюсь от них и разглядываю пейзаж справа, а точнее – новую свалку с бесконечными россыпями отбросов всех сортов. Едва ли здесь удалось бы найти что-то, поддающееся вторичному использованию – напротив, здесь из мусора выжимают все соки: в опустевших банках из-под еды на балконах и ступеньках домов выращивают разнообразные растения или греют воду на плите, в бутылках из-под напитков, напротив, хранят в холодильнике ледяную воду, чтобы в случае чего потушить пожар. Остатки еды в конце дня пойдут на корм курицам, скотине, во вторую очередь – собакам, которые их стерегут, а самые последние огрызки – кошкам. Листы газет используют как скатерти или коврики, чтобы на пол или столы не падало ничего с тарелок, а рано или поздно бумагой разожгут огонь в печке. Туда же отправятся картонные коробки, непригодные для хранения лука, чеснока, картошки, банок с оливками, бутылок с оливковым маслом и всего остального, что продается в магазинах. И, конечно же, в пластиковых бутылках тоже хранят всё, что можно и нельзя, и только после этого они наконец попадают сюда, в мусорный бак. Проехало всего две машины, и девочка уже возвращается, прогоняя детей, прилипших без нее к моей машине, и, отвлекая меня от созерцания помойки, уже с более чистым носом, чем в прошлый раз, просит купить жвачку. Я смотрю на ее личико и хрупкое тело и замечаю краешек бумажного платка, который выглядывает из кармана коротеньких штанишек, – девочка, по-видимому, тоже будет хранить его до последнего чистого клочка. Подняв взгляд на ее лицо, я повторяю, что, как уже сказала, не люблю жвачку, но девочка придает этим словам не больше значения, чем пыли под ногами, и вновь принимается за свои мольбы. В конце концов, я заявляю, что сама не менее упряма, чем она, и не собираюсь покупать жвачку, сколько бы девочка ни просила. Но и это не возымело никакого эффекта: девочка продолжает требовать, чтобы я купила у нее жвачку, а глазки ее при этом так и бегают по моей сумке, одежде и салону машины. Тогда я отвечаю, мол, ей надо в школе учиться, а не у блокпоста жвачкой торговать, – и тут впервые убеждаюсь, что девочка не страдает от глухоты или особенностей развития: она говорит, что сейчас летние каникулы. Ах да, я и забыла. Девочка снова требует купить жвачку. Я спрашиваю, какие у нее оценки, и она с гордостью отвечает, что хорошие, и опять принимается за свое. Я спрашиваю, что девочка делает с деньгами, вырученными от продажи жвачки, – отдает родителям? Нет, отвечает она, оставляю себе. И как ты их потратишь? – интересуюсь я. Куплю себе что-нибудь на праздники, говорит она и снова принимается просить. Найдя в сумке бумажник, я даю малышке несколько купюр, добавляя, что жвачки не надо. Схватив деньги, она бросает две упаковки жвачки на пассажирское сиденье рядом с сумкой и убегает. Только тут я замечаю, что уже нахожусь очень близко от пункта досмотра – настолько близко, что вижу солдата, проверяющего чьи-то документы. Внезапно мое сердце прошибает боль, а тело немеет, и по нему снова принимаются ползать, оплетая его, пауки страха. Я ищу глазами девочку, чтобы ее присутствие отогнало мою панику, но она окончательно пропала. Тогда я цепляюсь взглядом за тех, кто идет пешком и ожидает своей очереди у пункта досмотра, и начинаю глубоко и медленно дышать, наблюдая, как они один за другим проходят через узкие металлические решетчатые ворота. Повезло им – они могут пересечь границу, да что там – просто встать и подождать рядом с ней; могут перемещаться из одного сектора в другой, когда пожелают, и им не нужно брать удостоверение личности у своей приятной коллеги на новой работе. Тут я зеваю – ночью я почти не спала и теперь совершенно без сил. Так меня утомили собственные безрассудные решения, а также страх, волнение и беспокойство, в которые я вогнала сама себя. Если мой обман не раскроется и не повлечет за собой никаких последствий (в противном случае страшно и представить, какими они будут), я сразу после проверки документов поверну домой – только так можно положить конец моему волнению. Ободряя себя этим решением, я снова зеваю – и посреди зевка ко мне подходит солдат. У меня на глазах моя собственная рука протягивает ему синее удостоверение личности. Две упаковки жвачки по-прежнему лежат на пассажирском сиденье. Жвачка называется «Маст», производитель – компания «Сунукрут» в Аль-Халиле. Я снова смотрю перед собой, ничего не видя. Солдат стучит по крыше автомобиля, словно пытаясь меня разбудить, и только тогда я его замечаю. Вернув мне удостоверение, он приказывает ехать. И я еду. Вперед. Дальше. И дальше, боясь, что, если прямо сейчас поверну назад, солдат заметит, и тогда все силы правопорядка, что стоят у блокпоста, пустятся в погоню за мной. Однако за блокпостом впереди образовалась небольшая пробка, и слева тоже. У меня не остается выбора, кроме как повернуть направо – там к горизонту уходит узкая дорога, на которой я никогда еще не была. Я не знаю, должна ли делать это – должна ли позволить машине поехать к этой дороге, потом по ней, где с правой стороны параллельно ей идет полоса аэропорта Каландии, а слева – голая земля, по которой кое-где проходят маленькие дорожки? Ни по одной из этих дорожек я не решусь проследовать, иначе, когда на моем пути встанет очередной блокпост, я непременно об этом пожалею. Черт возьми! Страх снова сжимает мое сердце, и мной овладевает сильное желание уснуть. Сбавив скорость, я подъезжаю к блокпосту и вдруг сильно зеваю, распахнув рот во всю ширину – но тут же прикрываю его рукой, когда мне отдает честь очередной солдат и машет рукой, чтобы я не стояла и проезжала прямо к перекрестку, над которым нависают многочисленные знаки на иврите, арабском и английском: один из них – «Иерусалим (Аль-Кудс)» – указывает направо, еще один – «Тель-Авив – Яфо» – налево. Я поворачиваю направо, проехав несколько десятков метров, и останавливаюсь на обочине, чтобы перевести дух. Всё тело дрожит, я пытаюсь успокоиться, но не успокаиваюсь – страх распространился по всему моему существу, въелся так, что его почти не заметно. Какая же я жалкая. Я не знаю, где нахожусь, а стоять здесь долго мне нельзя, иначе возбужу подозрения. Я скорее достаю из сумки все карты и самые простые кладу на руль и пассажирское сиденье. Одна из них показывает центры политических исследований, границы четырех секторов, стену, расселение колонистов и блокпосты на западном побережье и в Газе. На другой – Палестина, какой она была до 1938 года; третью карту выпустило израильское министерство туризма, а подарили мне ее в агентстве проката машин – здесь изображены улицы и жилые районы согласно израильскому правительству. Дрожащими пальцами я пытаюсь найти точку, в которой стою сейчас. Уехала я недалеко.

Теперь назад дороги нет.

Я делаю глубокий вдох. Да, теперь, после того как я зашла за все черты и границы – военные, географические, телесные, психические, умственные, – назад дороги нет. Возвращаясь к израильской карте, ищу первое место, которое хочу посетить, – оно оказывается черной точкой средних размеров неподалеку, а над ней – слово «Джаффа», напечатанное маленькими жирными английскими буквами. Там находится несколько военных музеев, а также армейский архив, в котором, как сказал мне автор статьи, я могу найти сведения о случившемся в первоисточниках. Вооружившись различными картами, которые были со мной, я пытаюсь определить оптимальный способ туда добраться. Выясняется, что добраться из точки А в точку Б прямиком не получится – не потому, что таких дорог нет, а потому, что согласно паре карт на самой короткой дороге стоит как минимум два блокпоста. И ни одна карта из тех, которыми я владею и не владею, не может предупредить о «летучих блокпостах» и о бесконечной строящейся стене, которая продолжает перекрывать всё новые и новые пути. И правда, за эти годы я ни разу не слышала, чтобы хоть кто-нибудь что-нибудь говорил об этой самой короткой дороге: ни одного рассказа, например, об аварии, которая там случилась, или о ящике овощей, купленном у продавца на обочине. И дело тут наверняка не в забывчивости – как правило, подобное значит, что по той дороге больше никто не может ездить. Итак, если я хочу проехать и встретить на своем пути как можно меньше опасностей, лучше выбрать более длинную, но более быструю дорогу, по которой сами израильтяне ездят к побережью. Заведя машину, я снова трогаюсь с места – медленно, мягко, осторожно. Через несколько метров справа показывается улица, которая в прошлом вела в Рамаллу мимо деревни Бейтуния, – я ездила этим путем десятки раз по дороге в Яффу или Газу. Теперь эта улица тоже перекрыта: в ее конце справа возвели бетонные восьмиметровые ограждения, очень похожие на те, что используются при строительстве стены. Я видела их у блокпоста Каландия, но там ограждение походило на укрепления замка. «Тюрьма Офер» – гласит придорожный знак. Я многое слышала об этой тюрьме за последние годы, но вижу ее впервые – она недавняя: закончили ее в 2002 году, весной которого участились поползновения партизан. Тогда армия собрала всех старше шестнадцати и младше пятидесяти на открытой площади и увезла в тюрьму: один из этих заключенных – мой коллега на новой работе. Очень приятный человек, родом из Рафаха. Недавно он вспоминал при мне месяцы, проведенные в заключении здесь, и запах свежеуложенного асфальта, на котором спал. За тюрьмой лежит военная база, скрытая за рядом кипарисов, – раньше за стволами, ветками и острыми запыленными листьями виднелись танки и военные автомобили, засевшие в своих огромных ангарах. На перекрестке я разворачиваюсь обратно в направлении Иерусалима и двигаюсь по улице 443. Потом надо будет повернуть направо, на улицу 50, затем снова направо, на улицу 1, к Яффе. Я продолжаю осторожно вести машину по улице 443 и вскоре приближаюсь к очередному блокпосту. Сердце снова колотится так, что отдается в голове, а перед глазами пляшет рваная паутина. Блокпост всё ближе, и надо его проехать. Солдаты, выстроившиеся там, обычно не утруждают себя кого-либо останавливать и меня тоже не задержат: надо чуть сбавить скорость и верить, что я проскочу. И я проскакиваю! Однако после этого уверенность в себе полностью развеивается, и я совершенно забываю, где я! Сначала я думаю, что уже ездила по этой улице, но теперь не уверена: та улица, которую я знала всю жизнь, кроме нескольких последних лет, была узкой и извилистой, а эта кажется такой широкой и прямой. К тому же тут появились пятиметровые стены по обеим сторонам и много новых зданий – это поселения, которых раньше здесь не было, а если они и существовали, то были едва заметны. Палестинская же деревня, что раньше тут стояла, почти исчезла. Вытянув шею и широко раскрыв глаза, я ищу взглядом эту деревню, ее дома, рассыпанные по плоскогорью, словно камни, соединенные узкими тропинками, вьющимися среди многочисленных изгибов земного рельефа, но безуспешно – теперь ничего из этого нельзя разглядеть. Чем дальше я продвигаюсь, тем меньше понимаю, где я! Наконец слева я замечаю очередной перекрытый переулок и только теперь убеждаюсь, что действительно направляюсь по той же дороге, по которой ездила десятки раз прежде, а этот переулок, теперь перекрытый кучей почвы и огромными бетонными кубами, ведет в деревню Аль-Джиб. Остановив машину там, где дорога раздваивается, я выбираюсь из нее и приближаюсь к куче земли и бетона, чтобы убедиться: они действительно здесь, их невозможно сдвинуть, и моя машина – да и ничья машина – не сможет проехать. А эта дорога была красива – постоянно виляла то вправо, то влево среди холмов, усеянных деревьями, и деревеньки, окутанной тишиной, устремляясь в Бейт-Аксу. Вернувшись к машине, я открываю карту, изданную израильским правительством, и принимаюсь разглядывать дорогу, которой израильтяне ездят к побережью. Значит, спустившись по улице 50 на дно долины, надо ехать по шоссе, повернуть направо, на улицу 1, и следовать по ней очень долго, никуда не сворачивая. Я изучаю территорию вокруг улицы 1 – согласно карте, она занята в основном поселениями. Только две палестинские деревни – Абу-Гуш и Айн-Рафа. Открыв карту, где изображается Палестина до 1948 года, я вижу множество палестинских деревень, которые в 1948-м разрушат, разогнав их жителей. Многие названия я узнаю – у меня есть коллеги и знакомые родом оттуда: деревня Луфта, Аль-Касталь, Айн-Карем, Аль-Малеха, Аль-Джура, Абу-Шуша, Сарис, Анаба, Джамзу, Дейр-Тариф. Но большинство названий мне незнакомы, и я даже чувствую своего рода одиночество: Харба-Аль-Умур, Бейр-Маин, Аль-Бурдж, Харба-Аль-Буира, Бейт-Шина, Салбейт, Аль-Кабаб, Аль-Каниса, Хуруба, Харба-Закария, Аль-Буррия, Дейр-Абу-Саляма, Эн-Наани, Джиндас, Аль-Хадиса, Абу-Аль-Фазель, Кисля и многие другие. Я возвращаюсь к израильской карте – здесь на месте всего этого располагается большой парк Канада. Закрыв все эти карты, я завожу машину, еду по улице 50 и на этот раз не встречаю никаких препятствий. Преодолев улицу, я начинаю спускаться в Иорданскую долину, направляясь к перекрестку Бейт-Шимин, как он отмечен на указателях. Изначально он назывался Бейт-Сусин, в честь ближайшей деревни, которая указана на карте 1948 года и которой теперь нет. Уцелел только один дом – я вижу его слева: вокруг кипарисы, а среди камней постройки проросла трава.

Моя машина стремительно рассекает окружающий пейзаж; я еду по почти прямой дороге, не переставая смотреть на израильскую карту, лежащую на пассажирском сиденье, – боюсь потеряться в закоулках этой территории, где теперь, после долгого отсутствия и произошедших с землей перемен, чувствую себя совершенно чужой и продолжаю убеждаться в полном отсутствии здесь чего-либо палестинского. Это видно в названиях городов и деревень на указателях, в объявлениях, написанных на иврите, в современных зданиях, даже в просторных полях, раскинувшихся до горизонта. Однако, спрятавшись, мухи рано или поздно возвращаются и начинают кружить вокруг картины, и точно так же всю дорогу я подмечаю мелкие детали, выдающие наше присутствие тут: одинокая пальма в поле, старый цикорий, несколько пастухов со своими стадами на далеком холме. Я снова быстро смотрю на израильскую карту, чтобы еще раз проверить, нужно ли проехать мимо кибуца Галуйот справа, о приближении которого вскоре оповещают несколько великанских дорожных знаков. Кибуц – высокое современное здание, нависающее над горизонтом. Оттуда нужно свернуть налево, на улицу Саляма, и ехать дальше до Яффы, или «Яфо», как называют этот город указатели, ведущие меня к нему. Наконец горизонт засинел – море! Наконец-то настоящее море, после долгих лет отсутствия, за которые оно приняло голубой цвет, каким водные массивы обозначают на картах. Теперь меня ведет к Яффе море, а не указатели. Я не в силах не поглядывать время от времени на его колыхающуюся синеву и одновременно веду машину по унылой улице с заводами и станциями авторемонта… и вдруг чуть не попадаю в аварию! В очередной раз бросив быстрый взгляд на морскую поверхность, переливающуюся под лучами полуденного солнца, я неожиданно – и поздно – замечаю, что светофор над четырехсторонним перекрестком, который я начинаю проезжать, горит мне красным. Все машины скорее тормозят и дают мне дорогу. Проклятье! Что я наделала! Проехав перекресток, я торможу у обочины и пытаюсь отдышаться. Всё тело снова немеет и наливается тяжестью. Какая же я неловкая, за эту черту ни в коем случае нельзя заходить. Я не могу успокоиться, но нужно немедленно трогаться – моя машина мешает другим. Я снова быстро еду, слабо держась за руль дрожащими руками. Ноги еле нажимают на педали газа, сцепления и тормоза. В конце улицы я повернула налево, а оттуда остается всего несколько метров – и я у моей первой остановки, Музея Армии обороны Израиля. Парковка перед музеем оказывается почти пустой; это уменьшает мое волнение, но одновременно осложняет выбор места для машины. Я не знаю, стоит ли поставить ее в тени, или как можно ближе к выходу, или в безопасном и укромном месте, чтобы не угнали, или там, где никто не захочет парковаться, чтобы с автомобилем ничего не случилось, чтобы его даже не поцарапали. После немалых раздумий поставив-таки машину, я кладу в сумку карты и куртку (снятую из-за жары) и замечаю рядом две упаковки жвачки. Достав из упаковки две пластинки, я бросаю их в рот: с утра я, кроме кофе, ничего не ела и не пила, а в жвачке хотя бы есть сахар.

Выйдя из машины, я осторожно направляюсь ко входу, захожу в лобби, иду прямиком к кассе – и вижу за ней солдата. Он с улыбкой поднимает на меня глаза – я приближаюсь. Но он даже не спрашивает удостоверение личности моей приятной коллеги, брошенное в сумке. Я протягиваю ему деньги за билет, а он – невероятно! – принимает их, выдает мне билет, просит оставить сумку в камере хранения, и всё. Должно быть, военная форма – просто часть экспозиции. Я беру с собой только кошелек, ручку и записную книжку, чтобы делать заметки. Внутри запрещено фотографировать (об этом мне тоже сообщает солдат у кассы), но мне всё равно фотографировать нечем. Мне надо пройти через музейную площадь, чтобы попасть в шестнадцать выставочных залов, как сообщает буклет – его солдат выдает мне вместе с билетом. Меня немедленно ослепляет резкий белый свет, отраженный от белой гальки, которой здесь усыпана земля. Галька противно хрустит под ногами, даже уши болят. Не переношу гальку так же сильно, как и пыль. Тем не менее я продолжаю кружить по площади, теперь осторожнее, чтобы издавать как можно меньше шума. Мои глаза почти закрыты, но вдруг я различаю силуэты нескольких больших военных автомобилей, выставленных здесь – согласно буклету, это шестнадцатая и последняя остановка экспозиции, следующая за посещением внутренних залов. Испугавшись, что я рассматривала всё не в том порядке, который предписывает музей, и тем самым испортила себе всё впечатление, я немедленно отправляюсь в первый зал. Войдя в него, оставив позади тяжелую липкую жару на площади и окунувшись в холодный воздух, исходящий из кондиционера, я чувствую, как моя кожа немедленно покрывается мурашками. Куртку с длинными рукавами я оставила вместе с сумкой в камере хранения, так что обхватываю плечи руками (в которых записная книжка и кошелек), чтобы согреться, но безуспешно. Телом снова овладевает дрожь. В зале нет никого, кроме солдата-охранника; неторопливо обходя помещение, я пытаюсь унять тремор, чтобы не возбудить подозрений. Среди экспонатов обнаружились карта Юга и телеграфная переписка солдат, отправленных туда в конце сороковых, – в основном ободряющие слова о героизме. Дрожь не унимается. Я делаю глубокий вдох, потом оглядываюсь на охранника – он смотрит в мою сторону. Спокойно отвернувшись, я продолжаю путь во второй зал, где моя дрожь постепенно прекращается. В этом помещении размещены фотографии и пропагандистские фильмы – некоторые из них сняли ведущие режиссеры-сионисты в тридцатых и сороковых, о чем сообщают таблички рядом. Фильмы демонстрируют жизнь еврейских эмигрантов из Европы в Палестине, в частности – сельскохозяйственные работы и общинную жизнь в поселениях. Один из фильмов особенно привлекает мое внимание: он начинается с кадра пустой земли, потом вдруг появляются поселенцы в коротких одеждах. Они строят высокую башню и деревянные хижины, а в конце собираются перед законченными зданиями и танцуют в хороводе, взявшись за руки. Я хочу пересмотреть фильм и перематываю его: сначала поселенцы распускают круг, возвращаются в уже построенные хижины, разбирают их и складывают на повозки, в конце удаляются из кадра. Теперь я снова проигрываю фильм как следует и опять перематываю в обратном направлении – поселение сначала строят, потом разбирают. Наконец я прихожу в себя: нельзя терять время – мне еще надо посмотреть все остальные залы, которых немало, а после этого меня ждет долгая поездка. Я продолжаю бродить, пока не попадаю в шестой зал – в нем я провожу больше времени, чем в предыдущих. Здесь выставлены различные предметы одежды и утвари, которые демонстрируют восковые фигуры солдат. Согласно табличкам, большую часть этих предметов стали использовать в сороковых годах. Я замечаю, что современная военная форма отличается от той, что была в ходу тогда: у нынешней оттенок хаки ближе к темно-зеленому, а у старой – к серому. Брюки раньше были длинными или короткими, над ними – широкий тканый ремень, кожаная кобура, чехол поменьше, для снарядов, и отдельное место, чтобы подвесить фляжку. Некоторые ремни носили на груди, некоторые – на поясе. За спиной у восковых солдат висят матерчатые вещмешки, на головах – кепки, большие и поменьше. Что же касается обуви, она очень походит на современную. В середине зала в больших стеклянных витринах выставлены всевозможные столовые приборы, например небольшой прямоугольный железный контейнер. К нему на цепочке крепились вилка, ложка и нож. Есть здесь и другие принадлежности: прибор для бритья, мыло и прочее. Рядом со всем этим стоят миниатюрные макеты, изображавшие палатки, где солдаты жили, обедали и где собиралось командование. Переходя в другие залы, я не встречаю ничего особенно интересного – до зала номер тринадцать. Здесь размещаются все виды легкого оружия, которое использовали до пятидесятых годов. Я тревожно брожу в одиночестве, разглядывая стеклянные витрины с оружием и снарядами разных размеров и форм и внимательно читая объяснения рядом. Наконец я останавливаюсь перед «томми-ганом» – сопутствующая табличка поясняет, что это американский пистолет-пулемет, изобретенный Джоном Т. Томпсоном в 1919 году, отсюда и «томми». Он был в ходу у союзников во время Второй мировой войны, особенно среди офицерского состава и патрульных командиров. Потом его использовали в войне 1948-го, потом в корейской, потом во вьетнамской и прочих многочисленных войнах. Этот вид оружия (говорится дальше), с одной стороны, отличается особой дальностью стрельбы, а с другой – пригоден для ближнего боя. Я зарисовываю пистолет-пулемет в записной книжке. Когда-то я умела рисовать и передавать форму с большой точностью, но теперь художница из меня дерьмовая: линии неровные, нечеткие, так что оружие выходит совсем не похожим на то, из которого стреляли утром 13 августа 1949 года. Вдруг комната содрогается от мощного рева, и я бросаюсь прочь, снова дрожа всем телом, и вылетаю из тринадцатого зала на площадь, пока кондиционер не заморозил всё помещение. На площади меня снова поджидают военные машины, которые применялись в сороковых, – их я уже видела в начале. В лицо ударяет волна тяжелой жары и белого ослепительного света, однако темно-зеленая рубашка охранника, которого я видела в первом зале и который теперь тоже ходит по площади, немного смягчает это сияние, дав передышку моим глазам – но не моей психике. Я чувствую, что паника возвращается, ухожу с площади в лобби, забираю сумку из камеры хранения и направляюсь к маленькой белой машине, которая по-прежнему стоит на парковке. Нет никакой необходимости оставаться в этом городе дальше: все эти официозные музеи не дадут никакой информации, никаких ценных подробностей, которые помогли бы прояснить взгляд девушки на события. Снова открыв записную книжку, я рассматриваю свои каракули, изображающие «томми-ган» – он больше походит на кусок дерева, из которого вырезали огнестрельное оружие. Положив книжку в сумку, я извлекаю израильскую карту, чтобы построить маршрут к своей следующей цели: нужно проехать по шоссе номер 3, ведущему на юг, после Ашкелона и до Газы повернуть налево, на улицу 34, потом, у Сдерота, – направо, на улицу 232, – и я на следующей остановке. Бросив карту на пассажирское сиденье, я достаю изо рта жвачку, кидаю ее в пепельницу и еду дальше.

Под этой картой лежат другие, в том числе и та, что изображает Палестину до 1948 года, но на этот раз я не стала ее открывать. Мне хватало многочисленных знакомых родом из этих краев, чтобы понять, сколько городов и деревень совсем недавно было рассеяно вокруг Яффы, между ней и Ашкелоном, пока их не стерли с лица земли. Однако всю дорогу названия городов и поселений, силуэты домов, равнины, растения, улицы, широкие таблички, человеческие лица наплывают, снова овладевают моим разумом, вызывают необъяснимую тревогу, пока впереди не показывается пункт досмотра. Возле него полицейские проверяют документы у пассажиров небольшого белого автобуса на окраине Рахата. Вот они! На обочине также стоит наготове еще один полицейский, высматривая, какой бы автомобиль остановить и начать досматривать. Сердце ускоряет темп, поднимаясь к горлу. Нельзя смотреть на полицейского. Я скорее отворачиваюсь к сумке, шарю там правой рукой в поисках жвачки, достаю пластинку, закидываю в рот и начинаю жевать, не сводя глаз с бескрайних холмов по левую сторону дороги. Нужно успокоиться. Машина идет со скоростью девяносто километров в час, но с каждым метром, что приближет меня к пункту досмотра, я еду всё медленнее. Оказавшись возле него, я уже еле ползу, по-прежнему жуя жвачку и сглатывая. Но стоило миновать пункт, как автомобиль снова набирает прежнюю скорость, а я глубоко вздыхаю. Полицейские, проверявшие документы у пассажиров небольшого белого автобуса, по-прежнему маячат в зеркале заднего вида. Отражается там и их товарищ, что до сих пор дежурит на обочине и высматривает среди проезжающих машину для досмотра.

Я продолжаю свой путь. Усталость снова покидает меня, и я откидываю голову назад. Теперь машин на дороге стало гораздо меньше, а я продвинулась на юг так далеко, что белые песчаные дюны, усаженные небольшими камнями, сменились гладкими на вид холмами желтого песка – кое-где они утыканы жалкого вида растительностью с чахлой листвой. Она походит на вялый латук, что торгаш на закрытом рынке Рамаллы пытался продать мне втридорога. Остановив машину у одного из таких участков, я решаю немного отдохнуть. Я кладу жвачку в пепельницу и закрываю глаза, желая поспать в сиденье хотя бы несколько минут, но не получается: волнение обжигает меня, мешая вздремнуть. Лишившись надежды на отдых, я наконец беру с пассажирского сиденья карты и открываю сначала ту, что была издана израильским правительством. Свое местонахождение я определяю по номеру на последнем знаке, который замечаю на дороге. Нужно еще немного проехать прямо – и я буду у следующей цели, которая маленькой черной точкой стоит в одиночестве посреди огромного желтого куска земли. Затем я беру карту местности до 1948 года, но тут же в ужасе ее закрываю: там, где на израильской карте разливалось сплошное море желтизны, на палестинской – десятки деревень. Их названия едва не выпрыгивают с бумаги. Тронувшись с места, я направляюсь к месту назначения.

Я вижу его издалека среди желтых холмов: к моей цели ведет узкая заасфальтированная улочка, которая заканчивается среди цветов, карликовых пальм и домов красного кирпича – поселения Нирим. Подъехав к блокпосту у главного входа в поселение, я торможу и жду, пока кто-то из местных обратит на меня внимание, но ничего подобного не происходит. Подождав еще немного, я подъезжаю ближе к железным воротам и сторожевой будке – в ней никого нет. Я выбираюсь из машины и подхожу к воротам. Солнце печет нещадно. Взявшись за горячие железные прутья, я тяну и открываю ворота сама. Возвращаюсь в машину, проезжаю, вылезаю, закрываю ворота за собой, снова сажусь в автомобиль, беспрепятственно двигаюсь дальше и вскоре оказываюсь, должно быть, в старой части поселения – выглядит она полностью заброшенной. Справа от меня стоит огромный сарай, рядом с ним возвышается водокачка с цистерной наверху. По левую сторону улицы – несколько хижин, очень похожих на те, что показывали в том фильме в Яффе, в Музее Армии обороны Израиля. Скорее всего, это и есть место преступления. Возможно, именно в этой хижине жил командир взвода, а вон в той, по виду самой старой, держали девушку до того, как ее изнасиловали солдаты. Я выбираюсь из машины и направляюсь к этим двум хижинам. Стою там некоторое время, рассматривая их, обхожу строения кругом. Затем я двигаюсь к большому сараю, но он оказывается заперт. Тогда я перехожу на другую сторону улицы, к цистерне, и тут меня внезапно охватывает страх. А может быть, страх сидит во мне постоянно и нападает, когда захочет – например, сейчас. Я скорее возвращаюсь к автомобилю и пытаюсь прийти в себя. Надо успокоиться. Я завожу двигатель и еду к выходу из поселения, но через несколько метров сворачиваю на улицу, что ответвляется налево. После всего, что я сделала для того, чтобы здесь оказаться, так просто уехать я не могу. Я веду машину по улице без определенной цели; по левую сторону дороги высятся большие современные дома, перед которыми раскинулись бледно-зеленые газоны, по правую натянута колючая проволока. За ней виднеются окутанные тишиной песчаные холмы, устремленные к небу. Кружа в машине по поселению и по-прежнему не встречая ни одного человека, я наконец замечаю среди запертых дверей одну – стеклянную и полуоткрытую, затянутую сеткой от насекомых. Я немедленно останавливаюсь посреди улицы, выпрыгиваю из машины и по-английски кричу: hello! Никто не отвечает, приходится снова громко крикнуть: hello! Через несколько секунд появляется парень лет восемнадцати. Где здесь архивы или музей? – спрашиваю я. Парень отправляет меня к главному входу, объяснив, что мне нужно небольшое белое здание: там одновременно и архивы, и музей. Я возвращаюсь к машине, и страх снова накатывает на меня. Однако я двигаюсь ко въезду в поселение, останавливаюсь в конце дороги – на этот раз на обочине, выхожу из машины и закрываю за собой ворота. Их скрипу вторит щебетанье птиц, которым полнится воздух. Приблизившись к небольшому старому белому зданию, похожему на то, что описал парень, я стучу и жду немного, но никто не отзывается. Тогда я опять взываю по-английски: hello, – и повторяю громче. Вскоре сзади раздается голос. Повернувшись к источнику звука, я вижу мужчину в возрасте, лет за семьдесят – он стоит напротив меня. Повторив свое hello в третий раз, я спрашиваю, есть ли кто внутри – вдруг он знает. Мужчина отвечает, что сейчас архив закрыт, и интересуется, что именно мне нужно. Чуть дрожащим голосом я отвечаю, что хотела бы ознакомиться с историей Нирима и лично взглянуть на некоторые документы. Дело в том, что я провожу исследование региона и ради этого приехала издалека. Помолчав, мой собеседник говорит: как раз он и отвечает за музей и архив и откроет их только ради меня, хотя официально они закрываются в час дня. Я горячо благодарю, он берется отпирать, а сердце у меня бьется так громко, что едва не отпугивает птиц. Мы входим, с наших лиц струится пот. Мужчина называет свое имя и предлагает мне присесть за большой стол посреди пустого помещения. Сам он подходит к шкафу у белой стены справа от входа и со словами «Ну и жара, правда?» принимается выдвигать ящики и извлекает оттуда несколько папок. Да, соглашаюсь я, не переношу такой жары. Я на самом деле не совсем против нее, отвечает мой собеседник, такая погода напоминает мне об Австралии. Он переехал из Австралии в пятидесятых и остался в этом поселении. Мое имя? Я называю первое неарабское имя, которое приходит мне в голову. Что я исследую? Социально-географический ландшафт этого региона в конце сороковых – начале пятидесятых. Вернувшись с папками к моему столу, мужчина садится рядом, вынимает десятки фотографий, раскладывает их на сверкающей белизной столешнице и начинает объяснять: сам он не профессиональный исследователь, в отличие от меня. Он просто любит фотографию и историю, поэтому и основал этот простой музей, чтобы сохранить хронику и архив Нирима. Перебирая снимки, я прошу мужчину рассказать об этом поселении, и он начинает ясным, чистым голосом без малейшей дрожи или заикания. Этот голос словно тонкая прямейшая нить, которую не так легко перерезать.

– Краеугольный камень Нирима заложили в ночь Йом-кипура 1946 года около десяти других поселений. Тогда группа членов молодежного движения «Ха-шомер ха-цаир», а также европейской молодежи, приехавшей сюда после Второй мировой, продолжили строить наше государство в Негеве. Целью их операции было расширить территорию еврейских колоний на Юге.

Итак, под покровом тьмы и защитой движения «Хагана» и его руководства триста грузовиков, в которых находилось больше тысячи человек, отправились в Негев, не встретив никакого возражения или противодействия – в том числе со стороны британских властей, которые ничего не знали о происходящем. Подготовка к операции велась в такой секретности, что о ней не было известно даже их еврейским наместникам. Этот караван из двадцати машин, со множеством воодушевленных молодых людей, двинулся к самой южной точке, какой мог достичь. Осели они рядом с городом Рафах, у египетской границы. Там и родился Нирим – на клочке земли, названной Дангуром в честь еврейско-египетского богача, купившего в конце тридцатых землю в этой части пустыни.

Во время подготовки к войне, вероятность которой становилась всё больше с каждым днем, стал особенно заметен мощный подъем духа среди молодых основателей Нирима. Днем они копали траншеи, проводили военные учения, строили убежища для раненых и учились оказывать первую помощь, а вечером пели песни и гимны под аккордеон и читали устав «Хаганы». Подобный настрой в культуре и обществе Нирима достиг пика перед самой войной. Основатели поселения прекрасно знали, что египетская армия перемещает свои силы к границе, готовясь к большому удару, – так и случилось. После того как 14 мая 1948 года официально объявили об основании государства Израиль, Нирим стал первым поселением, подвергшимся нападению египетской армии. В результате бомбардировки все здания были разрушены, восемь основателей погибли, многие получили ранения. Остальные поселенцы оставались в траншеях, пытаясь сопротивляться, хотя у них были только винтовки и пулеметы. Но, невзирая на превосходство египтян во всем – от людей до оснащения, – египетская армия понесла большие потери, вынуждена была отказаться от атаки Нирима и направилась дальше на север.

Многих потрясло ниримское чудо, когда сорок девять человек с винтовками и пулеметами отразили натиск почти тысячи великолепно экипированных бойцов правительственной армии благодаря мужеству, стойкости, боевому духу и непрерывному сообщению между разными точками в поселении. Египтяне поняли, что поселенцы не сдадутся, и, чтобы не терять время, решили покинуть Негев и двигаться вперед.

После этого нападения ежедневные жестокие бомбардировки в других местах продолжались, и жизнь в Нириме шла под землей, в траншеях и убежищах. Это событие и в особенности гибель восьми молодых людей – а некоторые из них происходили из европейских семей, переживших Холокост, – оставило в памяти поселенцев глубокий след. Они написали на куске ткани девиз и первого мая, в День труда, накануне войны, повесили его на одной из стен. И стена, и транспарант пережили нападение и сохранились до наших дней.

Закончив рассказ, мой собеседник придвигает ко мне фотографию. На ней стена одиноко стоит посреди руин. Ее венчает широкий белый транспарант с надписью на иврите, которую мужчина для меня переводит: «Победит не автомат, а человек». Он раскладывает на столе снимки каравана автомобилей, застрявшего в песках, и местных земель до поселения. Есть здесь и портреты поселенцев в коротких серых одеждах, похожих на мундиры, и застройка поселения на разных этапах: несколько хижин, одна из них, самая большая, отведена под столовую. На других фотографиях некоторые поселенцы сидят рядом с местными жителями – бедуинами, беседуют с ними или с улыбкой смотрят в камеру. Я спрашиваю, какими в то время были отношения между палестинским населением и приезжими евреями. Прекрасные, отвечает мой собеседник. Поселенцы поставили специальную палатку, чтобы принимать в ней гостей из местных бедуинов, где они пили чай с мятой. Вскоре между обеими сторонами установились крепкая, теплая дружба и доверие, и бедуины поклялись, что их мечи всегда будут на стороне молодежи Нирима. Однако с началом войны эти связи порвались. Почему? Неужели во время войны или даже после случались какие-нибудь столкновения, которые привели бы к подобному? Нет, отвечает он, и добавляет, что таковы уж войны. Иногда они разрывают даже связи между членами одной семьи.

– А после войны?

– Иногда бывали стычки между поселенцами и оставшимися арабами: случалось, что скотина бедуинов пожирала урожай на землях, принадлежавших поселенцам.

– Доходило ли до такого, что кого-то из евреев или арабов – мужчину или женщину – убивали?

Он говорит, что о подобных случаях не знает, и после паузы добавляет: только раз ему встретилось нечто подобное, когда он служил в армии уже после окончания войны. Их подразделению поручили искать вражеских лазутчиков в Негеве. О каком случае вы говорите? Я спрашиваю, сдерживаясь, чтобы биение сердца не подавило мой голос. Мужчина отвечает, что как-то раз во время патрулирования они нашли в колодце поблизости труп девушки-бедуинки. Арабы заподозрили ее в недостойном поведении, убили и бросили в колодец – так он считал. Жаль, замечает мой собеседник, что у них подобные обычаи.

– После Войны за независимость было решено перенести поселение туда, где оно сейчас и находится – километров на двадцать пять к северу.

– Почему?

– Во-первых, там безопаснее. Во-вторых, осадков в год выпадает гораздо больше, чем на прежнем месте.

Под конец он дарит мне буклет с подробным рассказом о поселении и его истории. Я благодарю и направляюсь к машине, которая так верно и терпеливо ждет меня снаружи. Усевшись за руль, я перелистываю буклет: почти всё, что я только что узнала, было изложено там. Более того, желающие выяснить больше могут обратиться к сайту поселения. Мало того, что преступление произошло не здесь, так еще вместо этого изматывающего путешествия я могла бы узнать всё то же самое, сидя за столом дома у большого окна.

По крайней мере в буклет входит небольшая карта с указанием изначального поселения. Исходя из того, что мне только что рассказали, и информации из буклета, сейчас то место называется не Нирим, а Дангур – так именовали территорию до появления поселения. Я подъезжаю к главному входу, у которого наконец-то сидит охранник. Теперь ворота открывает он, и я двигаюсь по черной улице среди желтых безмолвных холмов, которые нервно подрагивают под гнетом миража. День еще не кончился, но я не вижу на улицах ни одной машины и ни одного существа на холмах вдоль обочины. Лишь иногда мелькают фруктовые деревья – банановые, манго или авокадо. Но чем дальше я забираюсь на юг, тем больше мне кажется, что местность полностью запущена. Наконец я подъезжаю к цели: она по левую сторону дороги, а напротив – военный лагерь. Значит, место не заброшено. Припарковав машину у обочины, чуть не доехав до лагеря, я вылезаю – по-прежнему очень жарко, и солнце печет вовсю. Я иду по асфальтовой дороге – у ее кромки, рядом с забором вокруг лагеря, валяются десятки страниц, вырванных из порножурналов. Из-за забора торчат верхушки многочисленных палаток, но ни одного солдата я не замечаю. Я немного медлю, сомневаясь, стоит ли переходить на другую сторону, а потом не мешкая пересекаю дорогу и направляюсь прямиком к своей цели – месту преступления. Оно походит на небольшой парк: неровный песок под ногами, кругом камфорные деревья и деревянные скамейки для тех, кто решил бы здесь прогуляться. На другом конце по левую сторону стоит бетонное здание, на нем виднеется девиз с фотографии из музея в Нириме – его перевел мне смотритель: «Победит не автомат, а человек». Я кружу по парку, под ногами хрустит песок. Теперь камфорные деревья оказываются справа от меня, а бетонное здание – прямо впереди. Подойдя к нему, я поднимаюсь по ступенькам, что ведут на крышу. Передо мной открывается вид: песчаные плоскогорья, здесь и там – бледно-зеленые поля и участки, засаженные деревьями, стена, над ней – ряды серых и белых домов, среди которых тоже кое-где растут деревья. Из-за деревьев линия горизонта тревожно дрожит. Это Рафах, и он вот-вот проглотит солнце. Справа кроме песчаных плоскогорий обнаруживаются сады – бананы, манго и авокадо, – мимо которых я только что ехала на машине. Я снова поворачиваю налево, где почти всё застилают камфорные деревья, мешая разглядеть детали, и всматриваюсь. Наконец, поколебавшись, я поднимаю глаза к лагерю, но не вижу там никакого движения. Палатки безмолвны, как и военные машины, стоявшие повсюду. Я осторожно перевожу взгляд на темные отверстия в смотровых вышках – не видно, есть ли внутри солдаты, наблюдают ли они за мной или нет. Наконец я спускаюсь. Ступеньки ведут вдоль всего здания, немалая высота которого отделяет меня от остального пейзажа: во всех направлениях виден только бетон. Я начинаю задыхаться и ускоряю шаг. Наконец мои ноги снова ступают на песок, и я принимаюсь всё так же испуганно кружить по парку в поисках хотя бы следа хижин или траншей. На существование здесь в прошлом какого-либо лагеря или поселения указывает разве что мелкая линия траншеи. Но мешки с песком на стене выглядят новыми: туго набитыми и ни малость не потертыми. На песке я различаю след человека, но нечеткий – должно быть, его оставили несколько дней назад. И кроме этого, совершенно ничего: на песке не осталось ни одной подробности, ни капли мусора. Более того, мусорные пакеты, подвешенные в железных кольцах у скамеек, пустуют, а их пластиковые стенки до сих пор прижаты друг к другу – значит, никто их даже не открывал. Я не отмечаю никаких деталей – значительных или незначительных, – что свидетельствовали бы: здесь, на песке, совершили преступление, которое четверть века спустя совпадет с днем моего рождения. Пока я металась по парку, солнце подошло уже к крышам Рафаха. Я выхожу, пересекаю улицу, сажусь в машину и отправляюсь в путь.

Я еду без всякой цели среди плоских песчаных холмов, усеянных то кустарниками, то деревьями, но при этом не слишком отдалялась от места происшествия. В конце концов я обнаруживаю, что езжу кругами – бессмысленное дело. Остановив машину у обочины, я вхожу в придорожный фруктовый сад. На песке лежат шланги для воды, они тянутся между деревьями и спускаются по стволам равномерными кольцами. Я прогуливаюсь между древесных шеренг: в первом ряду растения высокие, а листья у них – ярко-зеленые, невзирая на легкий слой пыли. С веток свисают плоды авокадо – я протягиваю руку и касаюсь шероховатой кожуры. Позади растут деревья пониже – манго. Я притрагиваюсь к кожуре их плодов – гладкая, зато тверже, чем у авокадо. Дальше идут ряды банановых деревьев, а за ними сад заканчивается. Меня встречают последние лучи солнца, струящиеся между огромными листьями. Побродив туда-сюда, я останавливаюсь и ложусь на спину, не отрывая глаз от тусклого, тоскливого, бледно-синего неба и купаясь в слабом вечернем свете, который сочится сквозь листья бананов. Лежа на песке, я отдаюсь ощущению усталости, и оно ведет меня к чувству одиночества. Я здесь абсолютно напрасно. Я не нашла совершенно ничего из того, что искала, и это путешествие до настоящего момента ни капли не прибавило к тем знаниям о происшествии, которые у меня уже были. Свет угасает, вечер уже готов опуститься, и чувство одиночества постепенно превращается в тревогу. Нужно подниматься и возвращаться в машину. Я отталкиваюсь от земли, вскакиваю и бегу так быстро, как только могу, среди деревьев. Они словно обречены вечно стоять здесь, замерев, будто их застали врасплох. Наконец оказавшись у машины, я падаю на водительское сиденье. Надо немедленно покинуть это место. Схватив израильскую карту, лежавшую рядом, я смотрю, как вернуться в Рамаллу. Улица 232, потом улица 34, по ней – налево до шоссе 40, оттуда – направо до улицы 443, а дальше я помню. Бросив карту поверх других в пассажирском кресле, я завожу машину и трогаюсь.

Стоит отъехать от места событий, как я немного успокаиваюсь. На самом деле, если я проведу здесь побольше времени, может, что-нибудь и узнаю: найду ниточку, ведущую к новым подробностям, связанным с тем случаем, а они позволят понять, что перенесла девушка. Более того: глядя на закат, я задумываюсь, не переночевать ли здесь. Почему бы и нет? Вопрос только где – и его я задам первому же встречному. Некоторое время я кружу по узким прямым улочкам, которые пересекаются друг с другом и окаймляют лоскуты желтого песка. Наконец, вскоре после заката, я выезжаю к автозаправке. Прежде всего надо заполнить бак – там после путешествия длиною в день почти ничего не осталось. Впервые в жизни я заправляюсь сама и по неловкости капаю бензином на руку и брюки. Пока я иду к продавцу заплатить, запах бензина обгоняет меня. Но продавец оказывается приятным молодым человеком и, конечно, не замечает исходящего от меня запаха: он же здесь почти всё время. Я спрашиваю, есть ли поблизости место, где можно остановиться, и он советует мне заглянуть в Нирим: некоторые жители там сдают квартиры туристам вроде меня (я представилась туристкой). Значит, теперь в Нирим. Судя по карте, он недалеко от заправки, и доехать нетрудно, так что я немедленно направляюсь в поселение и вскоре торможу у входа, но охранника нет. Тогда я выбираюсь из машины, открываю ворота сама, снова сажусь за руль, проезжаю через ворота, вылезаю, закрываю ворота, снова сажусь в машину и направляюсь в центр поселения. Проезжая мимо хижин, где, как я полагаю, совершили преступление, я смотрю на них безразлично. Волнение и отчаяние, охватившие меня, когда я увидела эти постройки впервые, полностью меня покинули. Следуя по улицам поселения, я только теперь замечаю, что назвали их по именам цветов. На Жасминовой улице перед автомобилем стоит молодой человек, другой мужчина, перегнувшись, копается в кузове. Я выхожу, здороваюсь и спрашиваю, где можно переночевать. Второй мужчина поднимает голову от кузова, бросает на меня взгляд и снова ныряет внутрь, занявшись содержимым машины. Отвечает молодой человек: обычно он сам сдает комнаты, но сегодня, к сожалению, свободных нет. Я разочарованно интересуюсь, не знает ли он других мест для ночлега. Парень советует мне вернуться на улицу, с которой я приехала, и в конце ее свернуть налево, на Нарциссовую. Там слева сразу же будет гостиница – возможно, там найдется номер. Однако тут же молодой человек со словами «одну минуту» достает из кожаного чехла на поясе телефон и кому-то звонит. Оказывается – хозяину гостиницы на Нарциссовой, и «мне повезло»: у него действительно остался последний свободный номер. Я благодарю столь приятного молодого человека и направляюсь, куда он указал, – уже темнеет. Добравшись до гостиницы на Нарциссовой улице, я обнаруживаю, что хозяин уже ждет меня на тротуаре. Он спрашивает, кто я, и мне приходится назвать то же имя и причину визита, что и смотрителю музея. Вызывать у окружающих подозрения мне не хочется. Хозяин ведет меня через небольшой садик в хижину напротив дома – она оказывается чистой и аккуратной. Я плачу за одну ночь (которая началась только что), мы возвращаемся ко входу, и нас встречает кромешная тьма. Хозяин идет в дом, а я – к машине. Достав сумку и карты, я запираю дверь и, зайдя в хижину, ставлю сумку на кухонный стол. Заметив холодильник, вспоминаю: последнее, что было у меня во рту, – жвачка. Да что там – я с утра ничего не ела, только жвачку и жевала. Открыв холодильник, я нахожу внутри торт и два йогурта. Я беру небольшой кусок – непонятно, можно мне есть этот торт или нет. Возможно, его оставили предыдущие постояльцы. Я ем еще немного, выхожу из кухни, включаю свет над входом в хижину и жду. Через некоторое время глаза привыкают, и я различаю очертания гамака, натянутого между двумя карликовыми пальмами: его я заметила еще при входе. В бархатной ночи я направляюсь к гамаку, ложусь и начинаю следить за слабым светом далеких звезд, рассыпанных по всему небу. Я не двигаюсь так долго, что тело покрывается тонким слоем росы. Вдруг черное облако подплывает по траве к гамаку и там останавливается. Собака. Ее присутствие немедленно приводит меня в страх. Я пытаюсь ее отогнать, но, что бы я ни делала, она остается на месте. Страх растет и ширится, в конце концов я спрыгиваю из гамака и иду в хижину. Остановившись у двери, оглядываюсь на собаку – ее нет. Она словно исчезла без следа.

Я очень устала и совершенно не хочу мыться, но всё же решаю пойти в ванную – от меня несет бензином. Задвинув занавеску, я отворачиваю кран, и тело щедро обдает сильная струя воды. Я вспоминаю, что сейчас не в Рамалле и здесь не надо, купаясь, торопиться закрыть кран, чтобы не израсходовать всю воду в канистре и не обделить соседей. Затем я густо намыливаюсь, чтобы избавиться от прилипших ко мне пота, пыли и запаха бензина. Снова открыв кран, я позволяю обильной струе смыть плотную мыльную пену. У меня дома в Рамалле вода течет скудной струйкой, и от этого закрывать кран и вылезать из ванны еще труднее. Наверное, только что я вылила столько же воды, сколько обычно расходую дома за неделю, моясь каждый день. Я вытираюсь, заворачиваюсь в полотенце и наконец выхожу из ванной с одеждой в руках – от нее еще доносится слабый запах бензина и пота. Рубашку я вешаю на спинку стула у кухонного стола, а брюки – на спинку другого, чтобы проветрить – в надежде, что вонь развеется. Обувь задвигаю под стол. Я уже была готова лечь, но замечаю небольшую полку с немногочисленной коллекцией книг. Среди них оказываются путеводители по здешним краям, книги по кулинарии и искусству. Выбрав одно из художественных изданий, я направляюсь в спальню, ложусь в постель с ровным матрасом, обещающим немедленный покой и отдых, и открываю толстый увесистый том, который прихватила. На первых страницах я вижу портрет мужчины с красноватым лицом, в черном костюме и белой рубашке – он спокойно сидит в кресле. Книга посвящена искусству экспрессионизма, которое (так уверял автор) проникнуто темами гибели, хаоса и разрушения – всего, что испытали немецкие художники во время Первой мировой войны. Из-за этого они от методов академического искусства перешли к таким, которые отражали бы, насколько искажен, изуродован облик человека и мира вокруг. Действительно, линии на многочисленных картинах в книге резкие, дерганые и неестественные. Листая страницы, я натыкаюсь на отрывки из писем одного экспрессиониста к жене. В письме, датированном 8 июня 1915 года, говорится: «Вчера проходили мимо кладбища, полностью разрушенного при бомбардировке. Могилы взорваны. Видно, что мертвецы в них лежат в различных неудобных позах. Бомбы явили свету дня обитателей гробов: видны кости, волосы, обрывки одежды на трупах в этих могилах, открытых настежь».

Из другого письма от 21 мая 1915 года: «Траншеи тянутся ломаными линиями, точно шрамы; из темных убежищ выглядывают белые лица. Многие по-прежнему готовят себе место: здесь и там убежища превращаются в могилы, куда складывают тела, оставшиеся вокруг. Сами солдаты сидят рядом с убежищами, среди мешков с песком. Всё это похоже на сон: один жарит картошку рядом с могилой возле бункера. Жизнь здесь – сплошной смехотворный фарс».

На репродукции с другой страницы голая девушка лежит на песке на животе, словно упала. Тело желтое, короткие взъерошенные волосы – черные. Я захлопываю книгу, кладу ее рядом, гашу свет и засыпаю. За несколько часов до рассвета меня будит плотный хлопок взрыва, через несколько секунд раздается еще один, и еще, и еще. Это не сон. Я прислушиваюсь к звукам обстрела и определяю по их насыщенности, что взрывается весьма далеко отсюда – за стеной. В Газе, может быть, в Рафахе. Между взрывом, раздавшимся поблизости, и взрывом, раздавшимся вдалеке, – большая разница. Этот был совсем не громким, не резким, но очень густым, будто неторопливый удар по великанскому барабану. К тому же от взрыва, породившего этот звук, не затряслось здание, в котором я находилась (деревянное и легкое), а стеклянные окна (закрытые) не разбились. А когда я встаю с постели и распахиваю рамы, внутрь не влетает облако крупной, мерзкой пыли – только слабая волна воздуха. Я внимательно прислушиваюсь к повторяющимся взрывам, и они пробуждают во мне слабое ощущение близости к Газе, более того – желание слышать их вблизи, осязать пыль от разнесенного здания. Отсутствие всего этого заставляет меня понять, что я бесконечно далека от всего привычного – и не могу вернуться. Но, прежде чем тревога полностью овладевает мной, а нервная паника возвращается, я ложусь в постель и снова засыпаю.

Поднявшись рано утром, я одеваюсь – запах пота, в отличие от бензина, немного выветрился. Я подхожу к машине, сажусь за руль, захлопываю дверь, завожу машину и уезжаю, так и не увидев хозяина гостиницы. Я двигаюсь к месту преступления, так как не знаю, куда еще направиться. На этот раз дорога кажется намного короче, чем впервые, – меня ведут не карты, а изгибы холмов и фруктовые сады с авокадо, манго и бананами. Оказавшись на месте, я обнаруживаю, что со вчерашнего дня ничего не изменилось. Разве что сейчас не так жарко: день только что начался, а восходящее солнце скрыто за тонкой дымкой облаков. Подойдя к бетонному зданию, которое в прошлый раз встретило меня девизом «Победит не автомат, а человек», я карабкаюсь на крышу. Оттуда виден Рафах, заслоняющий горизонт. Сегодня от него бесшумно поднимается дым от бомбардировки и растворяется в бледно-голубом небе, которое почти сливается с серой стеной, скрывающей большинство домов Рафаха. Некоторые коллеги на моей новой работе – очень приятные люди – родом из Рафаха или других мест в Газе. Ради этих коллег, которые многие годы ждали указа, разрешающего им поехать в Рафах, я стою, смотрю и впитываю всё, что вижу.

Спустившись с крыши, я устраиваюсь в тени камфорного дерева на песке и достаю йогурт, который прихватила из холодильника в гостинице вместе с ложкой. Его белизна иногда режет глаза, и я осторожно скольжу взглядом по рутинным подробностям, замеченным вчера: стволы деревьев, поднимавшиеся из песка, небольшая восстановленная траншея, девиз на бетонном здании, лагерь на противоположной стороне улицы. Закончив есть, я опираюсь рукой о землю, поднимаюсь и вдруг замечаю рядом с собой на песке отчетливые следы собачьих лап. Они расходятся в разные стороны. Во мне снова шевелится страх, я очень осторожно двигаюсь к машине – возможно, за мной с вышек в лагере наблюдают солдаты. Неловко ковыляя, я оглядываю стволы деревьев, почти засохшие листья, деревянные скамейки для тех, кому пришла бы охота здесь гулять, мешки с песком вдоль траншеи. Однако ноги не хотят скорее нести меня к машине, чтобы я немедля покинула это место, и тогда я вспоминаю про жвачку. Вынув из сумки упаковку, я бросаю в рот две пластинки, остальное убираю в карман и начинаю жевать. Поднеся к глазам стаканчик из-под йогурта (который по-прежнему держу в левой руке), я читаю надписи на нем, пока не добираюсь до машины. Открыв дверь, я ставлю сумку на пассажирское сиденье, стаканчик из-под йогурта засовываю под ручной тормоз, неторопливо завожу машину и еду вдоль ограды лагеря. На нее я стараюсь по возможности не смотреть, а вместо этого разглядываю местность вокруг парка. Я веду машину в направлении, противоположном тому, откуда приехала, и через несколько метров оказываюсь в конце улицы, где она раздваивается. Одна из дорог ведет направо – в Рафах. Там выстроились многочисленные военные автомобили и танки, их окружили десятки солдат. Некоторые переговариваются, покачиваясь на носках туда-сюда. По-видимому, готовятся к атаке на Рафах. Я поворачиваю налево – прочь, подальше от Газы и ее окрестностей, и того, что там вот-вот произойдет. Потом – на восток. Теперь я бесцельно кружу, точно испуганная муха, среди холмов и лоскутов песка, иногда разреженных рядами кипарисов и камфорных деревьев. Время идет, а я так и не могу решить, что делать. Наконец, притормозив у обочины, я достаю с заднего сиденья карты и открываю израильскую в поисках номера улицы, на которой нахожусь. Ага, значит, вот куда я доехала. Скольжу взглядом на восток и на севере замечаю несколько населенных пунктов с арабскими названиями, сосредоточенных на клочке земли, вокруг которого улицы образовали треугольник. За пределами треугольника большая часть земли на юге Негева выглядит пустой: только кое-где выделена территория под военные учения, поселения или одинокое поле с израильским урожаем. Я возвращаюсь к треугольнику – эти арабские названия я вижу впервые. Наконец я бросаю карту на пассажирское сиденье рядом, вынимаю изо рта жвачку и кладу ее в пепельницу, а потом направляюсь на север. Движение на улицах постепенно оживляется, а местность кажется уже не такой заброшенной. На плоскогорьях появляется больше камней и скал: они отбрасывают на бледно-желтый песок, переходящий в белую пыль, резкие тени. Вдруг я замечаю проселочную дорогу, уходящую от улицы влево, – вроде по ней машина должна проехать. Немедленно включив левый поворотник, я сбавляю скорость и сворачиваю на грунтовку. На ней много гальки – ехать нетрудно, однако, несмотря на всю мою осторожность, из-под колес взвивается плотное облако пыли и, словно ореол, скрывает всё позади. Зато впереди прекрасно просматриваются сплошные унылые бесплодные холмы. Они кажутся еще более суровыми под предполуденным солнцем и россыпями крупных камней. Вскоре я вижу крыши нескольких хижин – они тут же скрываются за холмами, а потом снова выглядывают, и так всю дорогу, пока я не оказываюсь всего за несколько метров от строений: тут уж они вырастают передо мной полностью. Рядом с ними появляется собака. Она бросается навстречу машине и отчаянно лает. Я стараюсь объехать ее, чтобы не сбить, но собаке всё равно. Она так и бежит вслед за мной, а когда я притормаживаю, начинает кружить вокруг капота, не переставая лаять. Поэтому я остаюсь в машине и жду, пока собака не успокоится и не убежит или пока из хижин не выйдет кто-нибудь, чтобы избавить меня от нее. Ничего подобного. Я оглядываю дома в поисках хоть кого-нибудь: некоторые хижины жестяные, некоторые кирпичные, покрыты листами жести или пластиковыми крышами, на которых лежат камни – наверно, чтобы не унесло ветром. Помимо хижин, есть тут и несколько сараев без скота, с открытыми дверями. Люди как будто покинули это место. До сих пор никто не вышел ни встретить меня, ни посмотреть, что за машина тут шумит и поднимает клубы пыли и почему после этого пес не перестает лаять. Я разворачиваю израильскую карту – посмотреть, что это за населенный пункт, но там и следа его нет: место, где я предположительно нахожусь, заливает сплошная пустая желтизна. Должно быть, это одна из тех непризнанных деревень в Негеве, о которых я постоянно слышала. Свернув карту, я кладу ее рядом и принимаюсь разглядывать цистерны для воды, стоявшие повсюду, и старые автомобили – их растащили в разные стороны. Место шин заняли камни, то же самое произошло с дверями, рулями, сиденьями и фарами. В автомобиле становится невыносимо жарко – непонятно, сколько еще я выдержу внутри. Лай вроде бы затих, но собака по-прежнему вьется вокруг меня и тут же снова яростно лает, как только я попыталась открыть окно машины и впустить воздух. Тогда я немедленно закрываю его, оставив лишь небольшую щель, и начинаю изучать детали. Насчитав шесть хижин, в дверях одной из них я вдруг замечаю очертания чьей-то головы – возможно, девушки, – но, прежде чем я успеваю открыть окно, высунуться и громко закричать «здравствуйте», она вмиг исчезает. Тем не менее я опускаю стекло – собака заливается безудержным лаем. А я снова и снова пытаюсь кричать так громко, чтобы мой зов через небольшую щель, оставшуюся в окне, достиг темного дверного проема, в котором скрылась тень. Но никто не отвечает – только лает собака, заглушая мой голос. Потеряв всякую надежду на ответ, я покоряюсь тишине, которая постепенно заставляет меня сомневаться: действительно ли я видела девушку или она мне только почудилась. Лай смолк, но собака не отходит от машины, а лежит перед ней на бесцветном песке. Тогда я очень осторожно тянусь ко второму окну у пассажирского сиденья и медленно опускаю стекло, стараясь не привлекать внимания собаки. Возможно, так войдет немного воздуха, и он развеет жару, установившуюся в салоне. Однако ожидания не оправдываются: со всех сторон меня облепила страшная духота, а над деревней по-прежнему висит тишина. Я сижу в водительском кресле, думая, что теперь делать – по правде говоря, никаких идей у меня нет. Вскоре я выпрямляюсь и снова смотрю на собаку, а она смотрит на меня. Я опять оглядываюсь на проем хижины, где только что заметила девушку, но оттуда на меня таращится одна только тьма. Должно быть, девушка мне померещилась. Я изучаю двери и закрытые окна других домов в надежде, что оттуда покажется хоть кто-нибудь. Затем перевожу взгляд на цистерну возле одной из хижин – прямо под краном стоит синий чан, кажется, полный воды. Значит, место не такое уж и заброшенное. Я смотрю на сараи для скота, сколоченные из жестяных листов и всякого хлама, и старые машины меж сараев и хижин. Их изготовили из целиком искусственных материалов, однако эти автомобили достигли полного единения с природой. Наконец я протягиваю руку к ключу, завожу машину и поворачиваю в сторону дороги, по которой приехала. Собака подскакивает, опять заходится лаем и кидается за мной. Всё это я наблюдаю в зеркале заднего вида, но тут облако пыли поднимается и закрывает от меня и пса, и холмы, и хижины позади. Прибыв на главную улицу, я снова поворачиваю направо, к юго-западному разлому в Негеве, не имея определенного повода – просто я как будто больше не могу покинуть это место. Дорогу обступают бесплодные холмы, почва которых превращается в бледно-желтый песок, а машин становится всё меньше и меньше, пока их скудный поток не иссякает совсем. Теперь здесь двигается только мираж, из-за которого улицы и холмы нервно дрожат. Вокруг мелькают призраки, но стоит посмотреть на них прямо, как они вмиг исчезают. Вдруг я вижу очень старую женщину – на обочине, возле одного из поворотов. Я тут же останавливаюсь рядом, открываю окно и спрашиваю, могу ли я чем-нибудь помочь или куда-нибудь ее отвезти.

Старушка забирается в машину, садится в пассажирское кресло, и мы едем дальше. Обе мы молчим и смотрим в разные стороны. Я – перед собой, на улицу, которая пронзает плавные изгибы холмов, начавших менять цвет с бледно-желтого на светло-коричневый. Старушка глядит влево, отвернув от меня голову, замотанную платком – таким же черным, как и платье. Время от времени я украдкой кошусь на свою попутчицу, и мне удается кое-как разглядеть ее лицо, исполосованное глубокими морщинами, и руки, что спокойно лежат на коленях, закрытых черным платьем. Это самые огрубевшие руки, что я видела в жизни. Их покрывает сетка синих вен. Эта сетка походит на линии на картах, которые я бросила на заднее сиденье, когда подобрала женщину. Ей, скорее всего, за семьдесят. Если бы девушку не убили, наверняка ей было бы сейчас столько же. Возможно, эта старица слышала что-то о том происшествии: слухи о подобном разошлись бы среди всех жителей Негева и страшно бы их напугали, а услышав о таком, уже не забудешь. Пожалуй, для начала стоит спросить ее о здешних краях и узнать, давно ли эта женщина живет здесь. А потом можно постепенно перейти к расспросам о том случае. Однако слова не желают выходить у меня изо рта, и между нами по-прежнему висит тишина, такая же бесконечная, как безмолвный пейзаж вокруг. Молчание властвует над нами, пока женщина вдруг не просит меня остановиться, что я и делаю. Она выбирается из машины, но перед этим смотрит мне прямо в глаза. Затем она молча удаляется по проселочной дороге, забирающей влево, – если ехать по асфальтовому шоссе, эту тропинку и не заметишь. Невозможно представить, чтобы она куда-нибудь вела. Старушка идет по тропе и без следа пропадает среди песчаных холмов, а я отправляюсь дальше, остро ощущая ее отсутствие на пассажирском сиденье. Меня охватывает сожаление: я так и не осмелилась спросить ее о происшествии. Какая же я неловкая! Ведь это же она – не армейские музеи, не поселения и архивы. Старушка могла знать подробности. Они помогли бы мне узнать события такими, какими их пережила девушка, и приблизиться ко всей правде. Чем больше я удаляюсь от женщины, тем лучше понимаю свое положение и тем больше сокрушаюсь. Вдруг я торможу и разворачиваюсь туда, откуда ехала. Достигнув места, где старушка вышла, я останавливаюсь на обочине и ищу в картах, есть ли в конце дороги, уходящей влево, какие-нибудь поселки или деревни, куда могла бы направиться женщина. Однако я не нахожу там никаких населенных пунктов. На израильской карте далеко за этой улицей изображена только россыпь одиноких точек – они указывают, что там площади для военных учений и стрелковый полигон. Выбравшись из машины, я пересекаю дорогу и встаю на проселочную тропу, по которой побрела старушка. Я надеюсь обнаружить хоть что-то, что приведет меня к ней, но, пройдя несколько шагов, вижу за холмами только новые возвышенности. Тогда я пытаюсь прикинуть, проедет ли по этой тропе моя машина – наверное, я справлюсь, если вести очень осторожно. Вернувшись на шоссе, я веду машину по проселочной дороге среди песчаных холмов, и вскоре она приводит меня к месту, совершенно не похожему на всё, что я видела прежде. Посреди желтых склонов вдруг явились акации, терпентинные деревья и тростник – без сомнения, здесь находится водный источник. Меня тянет к нему, и я не сопротивляюсь этому желанию, хотя знак поблизости и предупреждает, что это военная территория. В секторе B такое часто видишь. Приблизившись к деревьям, я останавливаюсь, вылезаю из машины и подхожу к ним. Кругом царит жаркая гробовая тишина. Однако стоит ногам коснуться песка, меня охватывает страх, и я стараюсь идти как можно осторожнее, ступать как можно тише, не в силах замечать ничего вокруг – только то, что под ногами. Вдруг я замечаю что-то на песке, подхожу ближе и наклоняюсь: это патронташ. Подняв с земли, я подношу его к лицу, чтобы разглядеть как следует, и вдруг в нескольких метрах от меня среди деревьев показываются верблюды. Они замирают и смотрят на меня, и я тоже замираю, не понимая, что верблюды делают здесь, на полигоне. Два верблюда справа отворачиваются и бегут к ближайшим кустарникам с таким изяществом, будто они составляют с песком одно целое, и исчезают среди растений. Оставшиеся четыре верблюда тоже удаляются по песку, который заглушает их шаги. За теми же деревьями я вижу еще несколько спрятавшихся животных. Я поднимаюсь и, по-прежнему не выпуская из правой руки патронташ, направляюсь к машине – пусть верблюды пасутся в покое. И тут среди этих просторов я замечаю солдат. Они молча стоят и смотрят на меня. Меня обдает горячей волной, и по телу начинает струиться пот. Нужно немедленно успокоиться. Волнение ничего не изменит. К тому же у меня в руке патронташ. Я разжимаю пальцы, и он бесшумно падает на песок. Нужно спокойно, без паники вернуться к машине, не обращая внимания на военных, – но тут один из них кричит, приказывая стоять на месте, а другие целятся в меня. Сердцебиение яростно отдается эхом в голове, тело немеет. Наверное, когда моя маленькая белая машина въехала на военную территорию, она не могла не вызвать подозрений. Военные, наверное, позвонили в полицию, а у тех есть право получать какие угодно данные – например, установить личность владельца маленькой белой машины; вот они и узнали, что автомобиль принадлежит палестинскому прокатному агентству в секторе А и арендовал его мужчина тоже из сектора А, а не женщина, в которую они сейчас целятся. Надо успокоиться. Я всё преувеличиваю. Да, преувеличиваю – как всегда. Жвачка. Где она. Надо успокоиться. Я тянусь рукой к карману, чтобы достать жвачку.

И вдруг руку и затем грудь словно ожигает пламя, и следом раздаются далекие звуки выстрелов.

Content

Адания Шибли
Незначительная деталь

1

2